Богдан Сушинский

Гнев Цезаря

* * *

© Сушинский Б. И., 2015

© ООО «Издательство „Вече“», 2015

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2015

Часть первая

Ни для одного солдата война не завершается с ее завершением. Она до конца дней вновь и вновь загоняет его на минные поля собственной памяти.

Автор

1

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион» на побережье залива Аугусты

Линкор «Джулио Чезаре» уходил из военной гавани Аугусты на закате.

Огромный корабль – один из мощнейших «плавучих фортов» мира – покидал последний в своей истории итальянский порт стоянки, униженно опустив зачехленные стволы орудий главного калибра, с почерневшими и словно бы уменьшившимися от позора башнями – некогда грозными и, как представлялось членам его команды, несокрушимыми.

Да, побывав в свое время на борту линкора, дуче Муссолини так и назвал его – «плавучим фортом на подступах к Италии». А потом добавил: «Я хочу, чтобы мои моряки знали: благодаря таким „фортам“ наше правительство намерено сделать берега Апеннин неприступными. Мы создадим такой флот, что ни одна вражеская эскадра не посмеет врываться в наши священные воды!»

И «фюреру итальянцев» верили: таких кораблей действительно будет много; и дуче в самом деле вернет их родине былое величие Древнего Рима. Во всяком случае, лично он, Умберто Сантароне, тогда еще лейтенант Королевского флота, не сомневался в таком будущем Италии, как не сомневаются в пророчествах Священного Писания.

Намерения дуче действительно казались благими, однако он попросту не успел: слишком уж фюрер Германии поторопился со своим «наполеоновским» походом на Россию, перечеркнув своим безумными планами историю не только Третьего рейха, но и Новой Римской империи. Впрочем, это уже высокая политика, над превратностями которой, как и над превратностями собственной судьбы, Сантароне задумываться не любил.

Яростный поклонник военного величия Древнего Рима, его славы и традиций, он и самого себя воспринимал не просто солдатом, но… легионером. Поэтому-то во время войны каждое задание он выполнял с таким настроем, словно шел в бой в составе увенчанного славой Седьмого легиона, которым, по преданию, когда-то командовал его предок; или же выходил на гладиаторскую арену.

Кстати, как раз теперь он вспомнил: именно после этого посещения Муссолини у линкора – в развитие давней флотской традиции римлян – появился боевой девиз: «Чтобы выдержать любой удар!..»

– А ведь в эти минуты линкор напоминает легионера, приговоренного к казни по канонам децимации[1], – мрачно и теперь уже вслух проговорил корвет-капитан[2] Сантароне, напомнив своему собеседнику барону фон Шмидту, что начинал-то он в свое время морскую службу именно там, на борту гордого и непобедимого «Джулио Чезаре»[3].

– В этом сравнении что-то есть, – мрачновато поддержал его оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт, с вызывающей суровостью следивший за тем, чтобы и сейчас, спустя несколько лет после роспуска «охранных отрядов партии»[4], к нему все еще обращались, прибегая к эсэсовскому чину и, конечно же, без уточнения «бывший». – А если учесть, какое имя он носит на борту… Нет, судьба к нему явно несправедлива.

– Но мы всегда должны помнить: этот корабль сражался, как подобает легионеру и римлянину; как нам завещано было предками, – воинственно потряс Сантароне поднятыми вверх кулаками. – И не его вина, что…

Захлебнувшись так и не произнесенными словами, старый моряк вскинул подбородок и, поиграв желваками, попытался сдержать набежавшие слезы. Вот только устоять перед ними все же не удалось.

Тем временем линкор, эта стальная громадина, с единственной и кажущейся совершенно бесполезной мачтой, медленно проплывал вдоль скалистого мыса, протяжными гудками прощаясь с сицилийским побережьем.

Для корвет-капитана не было тайной, что теперь, уже с представителями международной миссии по репарациям, взятыми на борт в Аугусте, «Джулио Чезаре» предстояло пройти мимо берегов Калабрии; точно такими же заунывными гудками попрощаться со смотрителем маяка на мысе Санта-Мария-ди-Леука и, не заходя больше ни в один итальянский порт, покинуть территориальные воды страны в районе пролива Отранто. Подчиняясь международному соглашению о компенсациях за потери победителей в прошедшей войне, итальянские власти передавали этот корабль русским, команда которых должна была принять его на нейтральной территории – на албанской военно-морской базе во Влёре.

Сантароне мысленно проложил курс корабля по воображаемой карте, как делал это всякий раз, когда узнавал о новом походе «Джулио Чезаре», и представил себе, с какой оскорбленной гордыней итальянским офицерам придется спускать на линкоре флаг королевской Италии и присутствовать при поднятии флага коммунист-имперской России.

В эти минуты Сантароне был признателен судьбе, что испить сию горькую чашу унижения ему позволено здесь, а не на борту бывшего флагмана итальянского флота, преданного и «проданного» новым режимом по сволочным «условиям репарации». Если бы ему, Умберто, довелось оказаться сейчас на линкоре, для него это было бы невыносимо.

– Кажется, вы служили на «Чезаре» еще во время его введения в строй? – спросил оберштурмбаннфюрер, не отводя взгляда от удаляющейся корабельной кормы.

– Это не совсем так. На воду корабль спустили весной 1914-го, однако в Первой мировой участвовать ему не пришлось. Я же появился на его борту лишь в конце 1922 года; чтобы уже через каких-нибудь семь месяцев принять участие в первой боевой операции линкора – блокадном обстреле греческого острова Корфу, а затем – и в огневой поддержке нашего десанта.

– Насколько мне известно, в этой войне он тоже не особенно прославился, понеся серьезные потери еще задолго до русской кампании.

– Принимать в расчет трудную морскую войну с Англией мы уже не будем? – вскинул белесые, словно бы вылинявшие брови корвет-капитан.

Если по чертам его грубого, широкоскулого лица – с толстыми губами и небрежно отесанным мясистым носом – и можно было определить, что перед вами – римлянин, то лишь при условии, что представать он будет в роли плебея, чьи предки долго и губительно впитывали в себя генетическое наследие варваров. Умберто и сам понимал, что как «римлянин» внешностью он не вышел, однако связанные с этим терзания развеялись вместе с юношескими грезами.

– Если учесть, что речь идет о боевом корабле, а не о танковом корпусе, то, пожалуй, придется… – неохотно признал тем временем фон Шмидт.

– Согласен, «Джулио Чезаре» крупно не повезло, поскольку еще в сороковом году, в первом же бою, он принял в борт один из снарядов ушлого «англичанина», потеряв при этом более сотни своих моряков и едва справившись с пожаром.

– Ну а потом, – не собирался барон щадить самолюбие бывшего морского легионера «Джулио Чезаре», – на одной из верфей его снова с трудом привели в боевое состояние. Но только для того, чтобы уже в январе 1942 года, в самый разгар Великой войны, превратить в плавучую казарму, а затем – и в плавучий госпиталь, в ипостаси которого, прикрываясь крестом милосердия, линкор так и пребывал, вплоть до завершения боев.

– То есть до падения Рейхстага и полной капитуляции рейха, – мстительно напомнил Сантароне фон Шмидту, никогда особо не отличавшемуся ни манерами, ни словесной деликатностью.

– Впрочем, – невозмутимо пробубнил барон, – все эти обстоятельства ничуть не умаляют главного достоинства нашего могучего ветерана «Джулио Чезаре» – представать перед взорами таких дилетантов, как я, символом морского величия Италии. Но лишь таких дилетантов, как я.

Грустные, едва уловимые улыбки, которыми офицеры осенили свои лица, напоминали улыбки пистолетных дуэлянтов после обмена «промахами».

2

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт флагманского крейсера «Краснодон»

К албанским берегам конвой под командованием контр-адмирала Ставинского приближался на рассвете. Преодолев пять морей[5], на каждом из которых их терзали лютые штормы, крейсер «Краснодон», эсминцы «Удалой» и «Бойкий», морской буксир «Керчь» и лишь недавно спущенная на воду субмарина «К-112» держали теперь курс на северо-западную оконечность албанского полуострова Карабуруни.

Оставив позади себя бурные воды Ионического моря и зеленовато-серые скалы греческого острова Отони, они яростно вторгались в просторы залитой лучами утреннего солнца Адриатики. При этом черноморцы были приятно удивлены, убедившись, что пролив Отранто, который им следовало прочертить форштевнями своих кораблей, прежде чем оказаться под защитой прибрежного хребта, в самом деле, как и предвещали синоптики, предстает перед ними на удивление тихим, не по-февральски теплым и заманчиво лазурным. Каковым, собственно, и должен выглядеть пролив, омывающий земли никем из команды конвоя не виденной, однако же такой романтически знойной Италии.

– Справа по курсу – Карабурунинский маяк, впереди – остров Сазани, стратегически прикрывающий вход во Влёрский залив, – лишь на минуту оторвавшись от бинокля, доложил штурман Штадов, стоявший на командном мостике слева от контр-адмирала.

– К слову, очень удобно островок этот расположен, – заметил начальник службы безопасности конвоя подполковник контрразведки Дмитрий Гайдук[6], давно смирившийся с тем, что, с легкой руки адмирала, офицеры крейсера называли его просто «флотским чекистом». – Стратегически удобно. Прикрыть бы албанцам бетонными колпаками да зенитками пару размещенных на нем береговых батарей, и держаться можно, как на мощной морской твердыне.

– Вполне очевидный факт, – охотно поддержал его капитан третьего ранга Штадов. – Классика береговой обороны. Любая военно-морская база могла бы позавидовать существованию у входа в залив такой природной крепости, или форта – что не так уж и важно.

– Вот только прикрывать ему в заливе этом нечего, – заметил командир крейсера Канин. – Ты ж подумаешь: военный флот Албании! – иронично осклабился он. – Штабная суета накануне трибунала – и только…

Контр-адмирал в очередной раз намеревался поднести бинокль к глазам, однако, услышав это, окатил «комкрейса», как называли Канина во все том же «суетном предтрибунальном штабе», уничижительным взглядом. Но, похоже, капитан первого ранга не заметил, или же демонстративно не придал значения, реакции командира конвоя, и, с трудом сдерживая раздражение, Ставинский какое-то время вновь, теперь уже не прибегая к цейссовским линзам, молчаливо всматривался в медленно, прямо из воды вырастающую горную гряду полуострова Карабуруни.

– Интересно, есть ли у албанцев на вооружении хотя бы один миноносец, – все еще пребывал в плену собственной иронии Канин, – не говоря уже о крейсерах и линкорах?

– Я бы попросил вас, капитан первого ранга… – запоздало попытался осадить командира крейсера адмирал, однако неожиданно как-то смягчил тон и столь же неожиданно произнес: – Впрочем, не только вас, но и весь офицерский состав конвоя попросил бы помнить и твердо усвоить: народная Албания – наш союзник. Поэтому любая ирония по отношению к флоту или к армии этой крохотной страны будет расцениваться как политическая незрелость. – Адмирал прокашлялся и еще суровее уточнил: – Незрелость – это в лучшем случае, поскольку существует еще и такое понятие, как политическая провокация.

– Ну, это понятно, – оскорбленно вскинул подбородок комкрейс. – Да и молвлено мною было к слову и для прочего сравнения…

«Старый, закоренелый негодяй, – почти по слогам, хотя и мысленно произнес контр-адмирал, словно диктовал штабному писарю очередной приказ. – Ведь никогда ни в чем не раскаивается; даже сомнениям неправоту свою не поддает… Зато как складно научился признавать свои ошибки и покаянно соглашаться с мнением командования!»

Причем озлобленности в непроизнесенных словах командира конвоя не было, скорее, в них просматривалась некая злорадная полудружеская мстительность; именно так – полудружеская… Потому как особой неприязни между ним и Каниным никогда не возникало; другое дело, что при всех мыслимых и немыслимых закидонах характера своего командир крейсера всегда умудрялся вовремя «осознать, покаяться и заверить».

Он же, Ставинский, хотя и слыл «человеком умеренных нервных расстройств», как однажды охарактеризовал его командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, однако, провинившись, предпочитал «сопли не жевать, а сполна получать свое».

Для офицеров крейсера не было тайной, что в свое время контр-адмирал Ставинский служил на одном из эсминцев под началом Канина. Причем будущий адмирал пребывал всего лишь в звании старшего лейтенанта, а будущий командир крейсера – уже щеголял нашивками капитана третьего ранга. Однако со временем что-то там, в «штабной суете накануне трибунала», пошло не так, и командир крейсера получил капитана первого ранга лишь накануне албанского похода, а Ставинский уже со дня на день ждал второй адмиральской звезды.

– …Кстати, напомню, что в свое время албанцы сумели освободиться от турецкой оккупации, а в эту войну самостоятельно изгнали гитлеровские войска, – продолжил свои нотации командир конвоя.

Офицеры молча переглянулись. Адмирал явно повторял то, о чем они недавно читали в розданных перед походом «политагитках», но признали, что это его… командирское право.

– Тут многое сказалось, – вдруг воодушевился их вниманием командир албанского конвоя, – упорство албанцев, ненависть к врагу, умение вести партизанскую войну в горах, наконец, сплоченность нации… Кстати, контрразведка… Албанцы что, в самом деле, по-настоящему укрепили этот остров? – обратился к начальнику службы безопасности.

– По имеющимся данным, на Сазани расположена стационарная береговая батарея. Кроме того, здесь несут службу зенитная батарея, пограничная застава и отдельный егерский батальон, или, как они его здесь называют, «батальон горных стрелков», которые считаются наиболее боеспособными солдатами албанской армии.

– Вы информируете меня о гарнизоне острова с такой тщательностью, словно получили приказ блокировать этот клочок суши и высадить на него десант.

– Никак нет, приказа не последовало, – густым сипловатым басом уведомил его подполковник Гайдук. – К тому же в моем распоряжении всего горстка бойцов.

– Что значит «всего горстка»? – проворчал контр-адмирал и только теперь внимательно присмотрелся к подполковнику контрразведки, который за все время перехода почему-то старался не очень-то светиться ни на палубе, ни в кают-компании крейсера, предпочитая проводить время в отведенной ему каюте, вместе с двумя другими офицерами своего подразделения. – Перед походом меня упорно заверяли, что именно контрразведка является чуть ли не элитой нашего флота. Похлеще горных стрелков – в рядах непобедимой албанской армии.

– Надеюсь, в определении достоинства албанской армии вы обошлись без свойственной всем прочим офицерам иронии? – сдержанно улыбнулся Гайдук.

Контр-адмирал мгновенно побагровел, однако вовремя взял себя в руки и, уже приблизив бинокль к переносице, с наигранным укором заметил:

– На слове пытаешься ловить, флотский чекист? Ну-ну…

– Всего лишь констатировал, что в оценке достоинств армии наших союзников, как и по большинству остальных вопросов, расхождений у нас нет.

– Вот это правильная резолюция, подполковник. – Забыв на какое-то время о бинокле, командир конвоя повернулся к Гайдуку лицом и смерил его долгим, тяжелым взглядом.

В эти мгновения Ставинский видел перед собой крепко скроенного рослого мужчину, которому уже было за сорок и скуластое худощавое лицо которого, с характерно поджатыми губами, представляло собой не лик живого человека, а некий слепок гипсовой маски, с хорошо отпечатавшимися на ней волевыми чертами.

– Что же касается моих флотских чекистов, то заверяли вас, товарищ контр-адмирал, справедливо. В конечном итоге все они – капитан Конягин, старший лейтенант Выдренко, старшина Выхохлев, сержанты Колобов и Залесов… проверенные бойцы, фронтовики, а главное, почти все проходили службу в морской пехоте и не раз принимали участие в десантных операциях. Пятеро из них прошли подготовку боевых пловцов. Еще четверо имеют квалификацию водолазов-ремонтников.

– Значит, подбирали все-таки не в штабной суете, а вполне осознанно и с определенным расчетом, – проворчал Канин, явно пытаясь оправдаться в глазах контр-адмирала.

– Когда дело дойдет до приема линкора «Джулио Чезаре», – проигнорировал его рвение Ставинский, – вашим бойцам, подполковник, придется тщательнейшим образом обследовать не только все закутки этого огромного корабля, но и его корпус, особенно днище. Словом, головой отвечаете за все, что может произойти нештатного при проводке линкора в район Севастополя.

– Многострадальная моя голова, товарищ контр-адмирал, – парировал Гайдук. – За что только она не отвечала в годы войны!

* * *

Услышав его ответ, командир крейсера мстительно улыбнулся. Он недолюбливал выскочку Ставинского и даже не пытался скрывать это. Там, в Севастополе, он втайне рассчитывал, что командиром албанского конвоя назначат все же его, соединив эту должность с должностью командира крейсера.

Поначалу в штабе Черноморского флота так и решено было, однако в ситуацию вмешался давнишний покровитель Ставинского, заместитель министра Военморфлота вице-адмирал Левченко[7]. Вместе с двумя направленными из штаба флота СССР инженер-капитанами второго ранга, специалистами по техническому оснащению и вооружению военных кораблей, в Севастополь прибыл и приказ министра о назначении командира конвоя. Вот только красовалась там фамилия не его, Канина, а контр-адмирала Ставинского, уже около года числившегося на должности инспектора береговых подразделений Черноморского флота, то есть по существу – в резерве его командования.

С того времени прошло уже немало дней, однако досаду из своей души командир крейсера по-прежнему вытравить не сумел. Так что теперь слова флотского чекиста, как в самом деле называли на корабле Гайдука, показались ему «бальзамом на оплеванную душу».

– Вас, наверное, забыли уведомить, подполковник, что в моем присутствии никакие ссылки на былые фронтовые чины и заслуги не принимаются?

Гайдук мельком переглянулся с командиром крейсера.

«А я тебя о чем предупреждал?! – вычитал он в глазах Канина. – Я же говорил, что всякое упоминание о фронте этот на тыловой базе Каспийской флотилии благополучно отсидевшийся адмирал воспринимает как оскорбительный намек, а потому и реагирует на него со всей мыслимой агрессией».

– Так точно, не уведомляли, – признал подполковник. – Да в этом и не было смысла, поскольку в данном вопросе мы с вами единомышленники.

Контр-адмирал недоверчиво окатил его взглядом с ног до головы и проворчал:

– Ну-ну, посмотрим, как оно со службой сладится…

3

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Пока линкор находился на военно-морской базе в Таранто, корвет-капитан Сантароне еще кое-как поддерживал в себе ощущение того, что, собственно, пока что не все потеряно и что такие «плавучие форты», как «Джулио Чезаре», «Конте-ди-Кавур» и «Литторио», способны стать основой возрождаемого итальянского флота. Но теперь у него были все основания сказать себе: «Возможно, когда-нибудь Италия и добьется некоего возрождения военно-морского флота, но произойдет это уже не при твоей жизни».

Да, войну Умберто завершал командиром подразделения морских диверсантов-подводников «Десятой флотилии MAС»[8] под командованием самого Валерио Боргезе. Однако начиналась его флотская карьера все же в составе команды «Джулио Чезаре», где он, тогда еще молодой лейтенант, командовал аварийно-водолазной службой.

Вроде бы и находиться в составе команды «Чезаре» ему довелось недолго; и ничего такого особенного с его участием на корабле не происходило. Но, как бы потом ни складывалась его судьба, он всегда гордился, что некогда принадлежал к «морским дьяволам Цезаря», как называли себя моряки линкора, и что первое боевое крещение принимал на борту этого гиганта. Со временем этот же термин – «морские дьяволы» – Умберто внедрил и в школе морских диверсантов.

Вспомнив об этом, Сантароне тут же машинально повторил:

– …Кто бы мог предположить, что кораблю этому не суждено будет не погибнуть в бою, не стать учебной плавучей базой морской академии, как это планировалось в конце войны, а что его низведут до статуса некоего заложника военно-политического торга? Именно поэтому линкор и напоминает мне сейчас легионера, обреченного на децимацию.

Они проследили за тем, как надстройка корабля медленно заходит за растерзанную ветрами прибрежную скалу и растворяется в предвечернем мареве. Пронизывающе холодный, влажный ветер, который резким порывом ударил им в спины, мог зарождаться только на материке, на теперь уже заснеженном высокогорье Калабрийских Апеннин. Мужчины поежились, подняли воротники утепленных армейских плащей и тоскливо, как способны смотреть на море лишь окончательно списанные на берег моряки, устремили свои взоры в сторону выхода из бухты.

– Все мы теперь подлежим децимации, корвет, – возобновил прерванный разговор оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт, всегда именовавший Сантароне только так – «корвет», опуская вторую часть его чина «капитан». – Через которую рано или поздно обязан будет пройти каждый из нас, солдат последней великой войны.

– Если согласиться с той мыслью, что в роли опозорившегося легиона выступает весь итальянский народ, – обронил Умберто, направляясь к видневшейся чуть выше, на краю кремнистого плато, вилле, с очень удачно, по теме, «подобранным» названием – «Центурион». – Впрочем, германский народ выступает сейчас в той же роли.

– Ни щадить, ни тем более уважать побежденных в этом мире не принято, – развел руками барон, пропуская корвет-капитана мимо себя, на широкую, брусчаткой выложенную дорожку, неспешно петлявшую по склону горы. – И не нами это заведено.

– Речь идет не о пощаде. Важно, чтобы это поражение стало уроком и для наших штабистов, и для будущих фюреров.

– И для «будущих фюреров»? – поползли вверх брови фон Шмидта.

– Ибо создается впечатление, что трагедия Второй мировой так ничему и не научила их.

– Но вы все же произнесли это: «Для будущих фюреров»…

– Произнес. И что? – с вызовом поинтересовался корвет-капитан.

– Да, в общем-то ничего особенного. Если не иметь в виду, что со времени окончания войны мне впервые пришлось услышать подобное пожелание. Даже офицеры СС не решаются предполагать, что в будущем в рейхе или, скажем, в Италии, может появиться новый фюрер.

– А почему бы и не предположить нечто подобное? Кто нам может запретить?

– Принято считать, что «эра фюреров» завершилась и что в будущем нас ждет или монархия, или… буржуазная демократия.

– Но в России по-прежнему правит фюрер, которого они называют «вождем всех времен и народов», – по-русски произнес это сугубо русское определение Сантароне. – А кто стоит во главе Испании, Китая, Югославии, наконец?..

Барон не сомневался: Умберто прекрасно понимает разницу между вождями названных им стран и фюрером рейха, в том облике, в котором его воспринимали сейчас во всем мире.

– Если бы случилось невозможное и к власти снова пришли бы те, кого коммунисты с ненавистью называют фашистами…

– Вот только следует ли подобное событие считать таким уж и «невозможным»?

– Хорошо, воспримем наше предположение как некую вводную… Кто, по-вашему, мог бы претендовать на роль фюрера, то есть дуче, новой Великой Италии? Лично я такого деятеля не вижу, вы, наверное, тоже.

– Он существует, независимо от того, видим мы его или нет.

– Но если все же не ссылаться на волю Господа, а попытаться исходить из жестких политических реалий?

– Князь Валерио Боргезе – вот за кем могли бы пойти армия, флот, а также значительная часть ветеранов из числа ныне «гражданствующих»…

– Боргезе – да, – задумчиво взвешивал шансы крестного отца итальянских боевых пловцов. – Известный диверсант…

– Причем за ним могли бы пойти не только мы, итальянцы, – утверждался в своей вере Сантароне, – но и значительная часть германцев, особенно ветеранов.

– Смелое предположение, но… Боргезе всего лишь диверсант, а не политик. С таким же успехом я мог бы назвать в качестве претендента на фюрерский жезл Отто Скорцени, куда более знаменитого в стране и во всей Европе, нежели ваш разведывательно-диверсионный князь. Но даже у грозного «человека со шрамом» в политике шансов немного.

– А вам не кажется, что «время политиков» развеялось над полями сражений минувшей войны и что теперь настало время диверсантов? В том числе и диверсантов от политики?

– Как только начинается война, так сразу же выясняется, что все политики – всего лишь окопное дерь-рьмо, – хрипловато взорвался фон Шмидт, хотя уже не раз давал себе слово не употреблять это именно в годы войны прилипшее к нему выражение – «дерьмо».

– Вот и я того же мнения.

– Но «время диверсантов от политики»?.. Вы поражаете меня своей логикой, корвет. Уверен, что Скорцени вы пришлись бы по душе.

– Считайте, – расплылся в снисходительной ухмылке Сантароне, – что только что вы назвали имя будущего фюрера Германии, оберштурмбаннфюрер СС. Того самого, взлелеянного в мечтах германцев, фюрера Четвертого рейха, о котором даже мечтать германцы решаются пока что подпольно.

Барон метнул взгляд в сторону корвет-капитана, хмыкнул и покачал головой.

– В таком случае нам останется лишь каким-то образом убедить моих приунывших соплеменников, что ломать голову над кандидатурой на лавры духовного преемника Гитлера им уже не стоит.

4

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт крейсера «Краснодон»

Крейсер еще только приближался к скалистому материковому основанию полуострова Карабуруни, когда на командном мостике появился вахтенный офицер и сообщил, что с шедшего замыкающим эсминца «Удалой» докладывают о появлении слева по курсу четырех кораблей. На подлодке тоже обнаружили шум двигателей и объявили боевую тревогу.

Ставинский вышел на открытую часть мостика и направил бинокль на юго-запад. Корабли, судя по всему, итальянские, действительно шли, выдерживая кильватерный строй, параллельным курсом. Во главе колонны находился линкор, остальные, скорее всего, были миноносцами.

– Уж не объявить ли нам боевую тревогу? – проговорил командир конвоя, как бы размышляя вслух.

– Объявить, конечно, можно, – в том же тоне отреагировал Гайдук. – Однако всякое шевеление орудиями способно спровоцировать противника. Нападать здесь, у албанских берегов, итальянцы или англичане вряд ли решатся. Тем более что командование и контрразведки обоих флотов уведомлены о нашем конвое.

Обстоятельства сложились так, что в начале сорок третьего Гайдук оказался в особом отделе береговой базы Волжской флотилии, а к осени был переброшен на Черное море, где командовал одним из отделов контрразведки, обеспечивающим безопасность морских конвоев. И хотя он так и оставался в общевойсковом звании, однако и в боях за Крым, и в рейдах к берегам Одессы участвовал в составе флота. Именно в его составе подполковник подрывался на мине неподалеку от румынской Констанцы, тонул у болгарского мыса Калиакры, а сообщение об окончании войны встретил на подходе к Бургасу.

– Согласен с подполковником, – поддержал его командир крейсера, останавливаясь рядом с контр-адмиралом. – Пусть пристраиваются к нам в кильватер или же выступают в роли почетного караула.

– Я внимательно изучал фотографии «Джулио Чезаре», – продолжил Гайдук, тоже выходя на галерею мостика и поднося бинокль к глазам. – С такого расстояния определить класс корабля трудно, тем не менее… Уж не траурная ли это процессия по случаю сдачи нам итальянцами своего линкора, который пока что идет в роли флагманского корабля?

– А что, вполне может быть, – поддержал его командир крейсера. – Роль флагмана в виде последних почестей линкору с именем Юлия Цезаря на борту…

– Вот только из штаба флота сообщили, что в залив Влёры линкор-итальянец прибыл еще вчера, – обронил контр-адмирал. – Это я так, к вашему общему сведению.

Еще немного поежившись на ветру, который в проливе дул, как в аэродинамической трубе, Ставинский потерял всякий интерес к «иностранцам» и, увлекая за собой офицеров, вернулся в закрытую часть мостика. А еще через несколько минут по внутрикорабельному переговорному устройству вахтенный офицер доложил, что скорость кораблей противника остается прежней; подводный объект на сближение не идет.

– Запросите по радио принадлежность этой воинственной эскадры, – приказал контр-адмирал, не скрывая своей иронии.

Вахтенный ответил: «Есть запросить», но как раз в это время из-за оконечности полуострова начал выползать корпус корабля. Судя по размерам и очертаниям надстроек, это был пограничный сторожевик, вслед за которым появился и нос морского буксира.

– Отставить запрос, – отменил свое распоряжение контр-адмирал, заметив, что вахтенный офицер задержался: вдруг последует еще какое-то распоряжение. – С этой минуты мы исходим из того, что пребываем не только в территориальных водах братского социалистического государства, но и под защитой его флота.

– Ну да, отныне мы – под защитой всей мощи албанского флота!.. – саркастически, хотя и вполголоса проговорил Канин, все-таки не сумев отречься от своих предубеждений относительно воинской силы «братского государства». И тут же приказал по внутрикорабельной связи уменьшить скорость.

Как бы то ни было, а сторожевичок, флагшток которого украшало багровое знамя, с распятым на нем черным двуглавым орлом, в самом деле подошел к «Краснодону» со стороны неизвестной эскадры, словно бы пытаясь прикрыть его от вражеских орудий. Корабли легли в дрейф, и вскоре на палубу крейсера ступил капитан второго ранга Карганов со своим адъютантом. Отдав честь контр-адмиралу, этот наполеоновского росточка офицер представился командующим Влёрской военно-морской базой, причем сделал это на вполне отчетливом русском, лишь слегка «припудренном» каким-то резким гортанным акцентом.

– Так, вы что… из албанских русских? – тут же поинтересовался Ставинский, отослав от себя всех, кроме начальника контрразведки конвоя.

Собственно, Гайдук тоже хотел покинуть ходовой мостик, но командир жестко сжал его локоть.

– Оставаться, подполковник, – вполголоса, но суровым тоном приказал он. – И неотступно быть при мне. Во время всех бесед-переговоров с иностранцами. Дабы не возникало потом… вопросов.

– Благоразумное решение, товарищ контр-адмирал. Приму к исполнению.

Несмотря на разницу в званиях и свою высокую должность, контр-адмирал все же по-прежнему, по старой компартийной привычке, опасался флотского чекиста. Это был страх человека, в памяти, в самом генетическом подсознании которого все еще – до кровавых рубцов, до инстинкта самосохранения – восставали ужасы и расстрельных чисток вооруженных сил в тридцатых годах, и жесткие проверки на волне шпиономании в преддверии войны, и, наконец, скорые на расправу «дела-объективки» Смерша…

– Из русских, но балкано-черногорских, следует признать, господа, – уточнил тем временем Карганов. И контр-адмирал сразу же обратил внимание, что командующий базой пользуется обращением «господа», хотя во всех штабных установках конвоя употреблялось сугубо пролетарское – «албанские товарищи».

Однако одергивать Карганова контр-адмирал не стал. За время перехода он успел привыкнуть и к такому обращению, которое много раз приходилось слышать от турецких и греческих пограничников да лоцманов.

– То есть попали вы сюда после Гражданской войны в России?

– Значительно раньше, господа. Следует признать, что Балканы – моя родина.

Ставинский и Гайдук непонимающе переглянулись и почти синхронно качнули головами.

– Что ж, пусть так, – решил завершить это спонтанное «дознание» контр-адмирал, не считая возможным понуждать русского албанца к каким-либо уточнениям.

Однако командующий базой вдруг сам решил внести ясность:

– Если конкретнее, то следует признать: вас, господа, интересует, из каких именно я русских – «керенских», «власовских», «белогвардейских» или еще тех, царско-имперских?

И только теперь Гайдук уяснил, что свое «следует признать» командующий базы привык употреблять по любому поводу, поскольку без него русской речи он себе попросту не представлял.

– В принципе, это не столь важно, – замялся контр-адмирал, не ожидавший такой прямолинейности. – Принимать линкор нам выпало у итальянцев, а не у вас. Так что уточнять вы не обязаны.

– И все же уточню, что следует признать: мои дед и отец – не из белых, иначе мне вряд ли приказали бы опекать вас, красных, – обнажил он два ряда пожелтевших, и каких-то слишком уж крупных для его комплекции, что называется «лошадиных», зубов – длинных, редких и показательно неровных. Когда он улыбался, то в улыбке его усматривалось нечто хищное.

– Вы правы, – решил контр-адмирал предстать в ипостаси дипломата, – во время контактов с иностранцами мы предпочитаем иметь дело именно… с иностранцами, а не с бывшими подданными русского царя.

Командующий базой отдал приказ капитану сторожевика продолжить движение, подождал, когда такой же приказ отдаст командир конвоя, и только потом, заметно приосанившись, решил продолжить свое знакомство с посланцами земли предков.

– Следует признать, господа, что перед вами – один из потомков русского подданного времен царя, – попытался приосаниться Карганов. – И вам придется смириться с этим.

– Прошу прощения, господин-товарищ Карганов, – решил начальник службы безопасности Гайдук, что самое время вмешаться в их разговор, который явно угрожал с самого начала пойти «не так». – Адмирал имел в виду тех подданных, которые не просто служили в рядах белых, но и все еще враждебно настроены против своей родины. Чего не скажешь о вас, гражданине Албании, офицере ее флота. И вообще, это не тема для обсуждения…

– Нет, почему же?.. – вскинул подбородок русский албанец. – Следует признать, что в свое время, еще задолго до Первой мировой, мой дед, и тоже морской офицер, руководил Сербским отделением Дунайского представительства Военно-морского министерства России в Австро-Венгерской империи.

– Вот оно как… – старался, но так и не сумел скрыть своего удивления подполковник. Ощущение было такое, словно перед ним из учебника Военной академии, в которой Дмитрий сейчас заочно обучался, предстал один из персонажей «Истории царской России».

– По вполне понятным причинам, представительство это базировалось в Белграде, – продолжал тем временем русский албанец. – А поскольку у деда, который по отцу был черногорцем, не просматривалось намерения возвращаться в Россию, то он позаботился, чтобы его сын получил военно-морское образование в Италии и стал офицером австрийского флота, базировавшегося на Адриатике. И наконец, случилось так, что женился мой отец на черногорской аристократке, княжне, имевшей албанские корни…

Адмирал и флотский чекист выдержали уважительную паузу, и лишь после этого, окончательно потеряв родословную нить Карганова, командир конвоя признал:

– Убедительно, как я полагаю.

– Причем по стечению обстоятельств один из родственников вашей матери оказался в числе соратников нынешнего вождя, командующего Албанской освободительной армией Энвера Ходжи, – неожиданно, голосом школьного учителя истории, подсказывающего ответ своему ученику, продолжил рассказ албанского капитана подполковник Гайдук.

– Значит, вам известны даже такие факты, – без особого удивления констатировал Карганов. – Хотя стоит ли удивляться, когда перед тобой – начальник службы безопасности конвоя.

– Так вот, – повел себя флотский чекист, как ученик, которого пытаются лишить возможности продемонстрировать свои знания, – этот повстанческий командир, ныне уже генерал, принимал участие в изгнании из страны сначала итальянских, а затем и германских оккупантов и является одним из героев освободительной борьбы.

– Какая поразительная осведомленность! – с погрустневшим лицом констатировал капитан второго ранга.

5

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Чем выше они поднимались по прибрежному склону, тем ветер и прохлада становились ощутимее, напоминая мужчинам, что даже на солнцелюбивой Сицилии декабрь – это все же декабрь.

– Вам письмо, господин Сантароне, – встретил их у входа на территорию поместья дворецкий. Ажурная металлическая ограда, окружавшая старый сад, пролегала по самому краю плато, в отдельных местах буквально зависая над обрывом, стенка которого уже вовсю подвергалась ливневой эрозии. – Только что доставили.

– Обычно почту доставляют в первой половине дня, – проговорил Умберто, стараясь укротить свое откровенно взбесившееся дыхание. Видно, не так уж и часто решался он спускаться по этой тропе, да и физическую подготовку тоже подзапустил.

– Оно – из тех писем, которых государственной почте не доверяют.

– Вы знакомы с его содержанием? – насторожился корвет-капитан.

– Что вы, как можно?! Просто синьор, вручивший его, так и объяснил свой поздний визит – исключительной важностью письма. При этом добавил: «Только не вздумай затерять его или вскрыть. Там – рука очень большого человека».

Отец дворецкого был тунисским сарацином, мать – итальянкой из Сардинии; но даже этот смугловатый цвет лица позволял корвет-капитану именовать его «африканером», как обычно именовали мулатов из Южной Африки, особенно обитателей Претории.

– Странно все это, африканеро, не находишь?

– Не нахожу, синьор очень большой капитан.

– Корвет-капитан, – поморщился Умберто.

– Теперь много странностей вокруг нас происходит, – не отреагировал на его уточнение сарацин.

– Однако самая необъяснимая странность – что ты все еще числишься в моих дворецких, – проворчал хозяин поместья, принимая из рук африканеро конверт без положенных штемпеля и марки, но с исчерпывающим адресом: «Корвет-капитану Сантароне». Впрочем, дело было не в адресе; почерк – бисерно-готический, с резким наклоном влево, – показался ему очень знакомым, вот что интриговало.

– Ничто так не взбадривает нашу жизнь, как человеческие странности, – умудрился изречь тем временем слуга.

Корвет-капитан вскинул брови, демонстрируя полное недоумение столь глубокомысленным высказыванием дворецкого, но, прежде чем эта демонстрация завершилась, африканеро успел откреститься от него:

– Это ваши слова, синьор очень большой капитан. Я всего лишь повторяю некогда сказанное вами.

– В последнее время ты все чаще пугаешь меня, африканеро, – укоризненно покачал головой бывший «морской дьявол».

Лишь усевшись за гостевой столик в каминном зале виллы, на котором офицеров уже дожидались бутылка вина и бутерброды, корвет-капитан вскрыл конверт и сразу же, по обращению: «Вы – первый, с кем я решил поделиться своими планами, морской дьявол Децимы», понял, что это, никоим образом не подписанное, послание составлено самим Валерио Боргезе. Тем более что только он в личных письмах менял свой почерк, прибегая к этой бисерной готике с резким левым наклоном.

«Когда вы, корвет-капитан, получите это письмо, гордость нашего флота линкор „Джулио Чезаре“, уже, возможно, покинет территориальные воды Италии. Навсегда и под вражеским флагом…»

«Как же вовремя вы поспели со своим пророчеством, князь! – мысленно и не без легкой иронии прокомментировал эти строчки Умберто. – Правда, из Аугусты линкор ушел пока еще под своим флагом, но лишь для того, чтобы уже через несколько суток оказаться под чужим».

Фон Шмидт внимательно всмотрелся в лицо итальянца, ожидая, что тот поделится своими впечатлениями от прочитанного, однако торопить не стал.

«Стоит ли пространно рассуждать о том, – продолжил чтение Сантароне, – что передача русским столь мощного корабля – акт национального унижения, который до конца дней будет задевать нашу воинскую честь и нашу мужскую гордость?»

– Не стоит, но вы-то, Черный Князь, как раз и ударились в подобные рассуждения, – не удержался Умберто, чтобы теперь уже не высказаться вслух.

Именно по этому прозвищу оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт и понял, что автором письма оказался фрегат-капитан Валерио Боргезе.

«За тем, с какой болью истинные итальянцы прощаются с линкором „Джулио Чезаре“, вы могли проследить по публикациям в прессе[9]. Однако не нам с вами предаваться запоздалым сантиментам, как, впрочем, и суесловным проклятиям. Поэтому объявляю большой военно-диверсионный сбор „Децимы МАС“[10]!»

– Наконец-то я слышу голос истинного офицера, голос командира боевых пловцов, – пробормотал Умберто, отрываясь на несколько мгновений от чтения письма.

– Ну-ну, хотелось бы верить… – многозначительно поддержал его фон Шмидт. – Теперь это важно: услышать голос командира.

– Особенно если голос этот – командный.

«Поднимайте, – вернулся к чтению хозяин виллы, – старую гвардию „морских дьяволов“, в первую очередь тех, кто в годы войны базировался в районе Севастополя и кто хорошо помнит как особенности расположения военных причалов в его бухтах, так и особенности операций в окрестностях крымских портов и военно-морских баз.

Четырнадцать – пятнадцать „дьяволов“, таких как лейтенант Антонио Капраре или унтер-офицер Ливио Конченцо, будет вполне достаточно, чтобы совершить рейд к крымским берегам и освежить воспоминания молодости. Сам план операции „Гнев Цезаря“ обсудим позже. Но сразу же договоримся, что гнев этот должен оказаться таким же впечатляющим, как и гнев богов. Жду ваших предложений, Сантароне, пусть даже самых немыслимых.

Уверен, что к осени следующего года мы сумеем встретиться, однако уже сейчас формируйте группу и возобновляйте тренировки. Мы не позволим русским унижать имя великого римлянина. Наша месть настигнет их на любой военно-морской базе. Чем больше средств и труда вложат русские в модернизацию линкора, тем болезненнее окажется его потеря.

Узнав о передаче линкора „Джулио Чезаре“ русским, я поклялся отомстить им за наш позор. И клятву свою сдержу. В том числе – и с вашей помощью, Сантароне. Во всяком случае, очень на это надеюсь. Жаль, что не могу приступить к осуществлению этой акции прямо сейчас, немедленно, что значительно упростило бы операцию. Впрочем, к сложным заданиям нам тоже не привыкать.

Считайте, корвет-капитан, что моего „напутственного пинка удачи“[11] вы уже удостоены».

Наткнувшись на слово «пинка», Умберто многозначительно хмыкнул и улыбнулся. Только «морские дьяволы» знали о существовании у боевых пловцов этой традиции, скорее, даже некоего ритуала. Перед выходом на задание, которое для многих оказывалось последним, каждый из них удостаивался благословения «напутственным пинком удачи», на который обычно расщедривался сам Валерио Боргезе.

Сантароне уже не смог бы припомнить, когда и как именно зарождался этот ритуал, однако пройти через него каждому из «морских дьяволов» представлялось делом почти святым – «пинок удачи» считался неотъемлемым атрибутом их воинского везения.

– Если мне не изменяет догадливость, это письмо – от фрегат-капитана[12] Боргезе? – спросил барон, смакуя налитое дворецким вино и закусывая его ломтиками сыра.

– От него, причем довольно неожиданное.

– От Боргезе… Да к тому же «неожиданное»… – повертел между пальцами ножку бокала оберштурмбаннфюрер СС. – А чего еще можно ожидать от таких людей, как он или Скорцени, кроме очередной диверсионной неожиданности? Так, о чем это он в письме?..

– Даже пребывая в тюрьме, командир боевых пловцов остается неплохо осведомленным по поводу того, что происходит на свободе.

– А посему, даже пребывая за решеткой, он, конечно же, не мог не откликнуться на сдачу линкора «Джулио Чезаре».

– На этот акт уже даже не военной, а нравственной капитуляции Италии, – протянул Умберто письмо барону, помня, что тот не только свободно говорит на итальянском, но и сносно владеет навыками чтения на этом языке.

– Ничего не поделаешь: каждая поверженная страна проходит через две фазы капитуляции – военную и нравственную, – по обыкновению своему, пробубнил фон Шмидт, уже пробегая взглядом текст письма, но тут же спохватился и, пытаясь оставаться справедливым, уточнил: – Кстати, Германии это тоже касается. Выражусь конкретнее: Германии это касается в первую очередь.

6

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт крейсера «Краснодон»

Стоило командующему Влёрской базой произнести свое: «Какая поразительная осведомленность!», как Гайдук тут же мельком взглянул на контр-адмирала.

Внешне тот вроде бы никак не отреагировал, зато, воспользовавшись его замешательством, контрразведчик решил окончательно дожать этого несостоявшегося «черногорского Бонапарта». Как-никак, а в перечне лиц, ориентировки на которых Гайдуку пришлось вызубрить еще перед выходом конвоя в море, этот супруг наследницы черногорского престола, лишь по чистой случайности оказавшийся в должности командующего базой военно-морского флота Албании, значился первым.

Мало того, начальник контрразведки службы береговой обороны флота генерал Шербетов[13], так и не отважившийся перейти во «флотскую иерархию», настоятельно советовал подполковнику сделать все возможное, чтобы как можно поближе познакомиться с этим влиятельным офицером. И не только потому, что, как предполагали в управлении разведки, со временем Карганов мог стать командующим албанским флотом.

Дело в том, что уже сейчас этот «проходимец мафиозного типа» почти официально командовал целой флотилией контрабандистов, действовавших на итальянских и греческих коммуникациях. И в связи с этим тоже представлял немалый интерес для советской разведки. Причем не только флотской. Иметь на этих коммуникациях, да с базированием на берегах дружественной Албании, свой надежный «контрабандистский» разведывательно-диверсионный канал… это дорогого стоило.

– Если не ошибаюсь, теперь этот генерал, ваш родственник, является заместителем военного министра народной Албании, ведающим, среди прочего, еще и возрождением флота. В чем мы – в возрождении вашего флота, – как союзники по борьбе и социалистической идеологии, тоже заинтересованы. Кстати, вам повезло, что офицерский диплом вы получали во Франции, которую в Албании воспринимают как недавнюю союзницу в борьбе с фашизмом, а не во «вражеской Италии времен дуче Муссолини».

– А вы, стало быть, не простой флотский офицер…

– Было бы странно, если бы начальник службы безопасности конвоя представился простым корабельным плотником или хлебопеком.

– Вот и я так полагаю. – Предаваясь ироническому настроению, Карганов имел обыкновение отклонять туловище чуть назад и в сторону, словно бы желал рассмотреть собеседника издалека и всего сразу. – А если вы еще и представитесь…

– Подполковник Гайдук, что приравнивается к капитану второго ранга, – по-белогвардейски щелкнув каблуками, склонил голову контрразведчик. – Отвечаю за безопасность конвоя.

– Ваша фамилия Хайдут? Вы что, венгр?

– Не имею чести, – процедил подполковник.

– Первоначально у них так именовались погонщики скота, – решил просветить его Карганов, а затем на Балканах «хайдутами» или «хайдуками» стали именовать и повстанцев, действовавших против турок, а то и просто горных разбойников.

– Моя фамилия – Гайдук, – жестко уточнил подполковник. – В повстанчестве и в горном разбое ни я, ни ближайшие предки мои, смею заверить вас, не замечены.

– Охотно верю. Тут вопрос анкеты «личного дела». У вас этого опасаются не меньше, чем у нас.

– Хотя, если верить молве, кто-то из моих предков все же имел то ли сербские, то ли валашские корни.

– Вот оно как: корни у нас – «то ли сербские, то ли валашские…»! Следует признать, мы, русские, всегда легкомысленно относились к своим истокам, своим родословным, – благодушно констатировал Карганов. – А что касается безопасности конвоя… На вверенной мне морской базе вашим кораблям ничто угрожать не сможет, – горделиво заверил он.

– Если уж зашла речь о безопасности… – решил контр-адмирал Ставинский, что пора завершать вмешательство контрразведки в его вотчину. – Чей это флот? – кивнул в сторону медленно проходивших на фоне едва виднеющегося горного хребта кораблей.

Через своего адъютанта командующий базой отдал приказ командирам сторожевика и лоцманского буксира сменить курс: идти не в бухту острова Сазани, а, проходя Влёрский залив, следовать на территорию базы. Лишь выждав, когда соответствующие команды прозвучат из уст командира конвоя, он вспомнил о его вопросе.

– Вы имеете в виду эти суденышки, адмирал?.. Всего лишь очередной утренний променаж англичан, – саркастически ухмыльнулся он. – Раз в неделю они совершают его на виду у итальянцев, югославов и моей базы. Английскому адмиралу Оутсу все еще кажется, что его базирующаяся частично на Мальте, а частично – на юге Италии эскадра способна наводить ужас на всю Адриатику.

«Однако этого не происходит, поскольку англичанам противостоит „мощный“ флот Албании», – мысленно, хотя и с той же долей сарказма парировал Гайдук.

Они все трое проводили ироничными взглядами «посудины» адмирала Оутса, и Карганов прокричал в рупор капитану лоцманского катера, чтобы тот, заняв место сторожевика, начинал проводку русского конвоя на базу.

– Значит, линкор «Джулио Чезаре» в самом деле уже находится в порту Влёры? – спросил контр-адмирал Ставинский.

– Эта громадина заняла половину акватории морской базы. Еще бы: «Джулио Чезаре»! Гордость «непобедимого итальянского флота». Во время захвата муссолинистами нашей страны[14] этот линкор появился в заливе Влёры во главе целой эскадры, которая поддерживала высадку в порту итальянского десанта.

– Представляю, с каким чувством албанцы воспринимают его нынешнее появление в своей бухте.

– Если речь идет об откровенной враждебности по отношению к итальянцам, то это в прошлом. Мы всегда понимали, что причина нашествия этих торгашей-итальяшек не в их враждебности, а в политическом маразме Муссолини. Другое дело – враждебность по отношению к немцам, которых албанцы побаиваются и недолюбливают точно так же, как и австрийцев.

– Значит, вам приходилось видеть линкор «Джулио Чезаре» в действии? – попытался контр-адмирал вернуть его к разговору о нравах кораблей, а не нравах нацистских союзников.

– Лично мне – не довелось. Но, исходя из рассказов, итальянцы даже не открывали огня, дабы древняя Влёра, бывшая столица Албании, досталась им в первозданном виде. Само появление таких кораблей, как «Джулио Чезаре», один залп которого способен был разрушить половину города, уже служило актом устрашения. Однако все это – в прошлом. Теперь вот весь свой флот итальяшки вынуждены без боя сдавать победителям. Настоящая «аукционная» распродажа некогда могучего итальянского флота – разве не в этом величайшая из превратностей судьбы?!

– Весьма предположительно, – отделался своим любимым выражением адмирал.

– А ведь сейчас уже мало кому известно, что к началу германо-русской войны дуче обладал самым большим подводным флотом в Европе.

– В самом деле?! – вырвалось теперь уже у Гайдука. – В Италии был самый большой флот субмарин?!

– Восторженный факт итальянской пропаганды. Дуче как-то официально похвастался, что у него было больше субмарин, чем у России, у рейха и даже у Великобритании; не говоря уже о Франции или Испании!

– Что весьма предположительно, – проговорил адмирал с такой расстановкой, словно каждое слово пережевывал.

– Возможно, это всего лишь пропаганда? – в самом деле предположил Гайдук.

– Никак нет, господа! После войны это было официально подтверждено англичанами. К слову, при всей артистической напыщенности речей дуче он свято придерживался фактов, не в пример фюреру.

– Вы говорите о нем как о своем кумире.

– В свое время он был кумиром фюрера. Это уже во время войны с Россией в его кумирах оказался Сталин.

– Что весьма и весьма предположительно, – почти болезненно поморщился адмирал. – И вообще, я бы попросил вас, капитан второго ранга, подобные высказывания в присутствии моих офицеров…

– Кстати, надводным флотом своим итальяшки тоже могли гордиться, – не позволил окончательно осадить себя албанский капитан. – Так что теперь даже странно, что итальянцы вообще согласились отдать такой линкор вам, коммунистической России.

– А куда им было деваться? – склонился адмирал над Черногорским Бонапартом, как решил называть его про себя Гайдук, словно великан – над провинившимся гномом. – Пусть молятся своему папе римскому, что легко отделались. Впрочем, им предстоит передать нам еще несколько, да что там – почти целую эскадру кораблей.

– Знаю-знаю, уведомлён, – выбросил вперед растопыренные ладони Карганов. – Но… Вот именно… Вам приходилось что-либо слышать о князе Валерио Боргезе, адмирал?

7

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Умберто опустошил бокал, вальяжно потянулся к бутылке и вновь наполнил его.

– Кто именно принес это письмо, африканеро? – спросил он у зазевавшегося дворецкого.

– Фамилии своей этот гонец не назвал, однако сказал, что зовут его Ливио и что когда-то он был вашим сослуживцем.

– Что значит «когда-то был сослуживцем»? Разве нас уже расформировали и отправили в отставку? Да, приказано затаиться, переждать, самостоятельно поддерживая при этом спортивно-боевую форму[15], – уточнил он уже исключительно для германца. – Но до расформирования, как, впрочем, и до Нюрнбергского трибунала, дело так и не дошло. Хотя русским очень хотелось такого исхода.

– Это был приказ князя Боргезе – поддерживать форму? – позволил себе поинтересоваться сарацин.

– Тебе известно, кто такой Боргезе?

– Конечно, это же… сам князь Боргезе!

– Так, может, тебе известна и фамилия его курьера? – вклинился в их разговор фон Шмидт.

– Фамилия? Нет, неизвестна.

– Уж не Конченцо ли это был? – вопросительно взглянул Умберто на своего дворецкого. – Унтер-офицер Ливио Конценцо – смуглолицый такой; узкий, с едва заметной горбинкой, нос; рассеченная и как бы распухшая верхняя губа?..

– Позволю себе напомнить, господин корвет-капитан, что лично я к боевым пловцам не принадлежал, а всего лишь служил в охране морской диверсионной базы в Сан-Джорджио. Естественно, вы вряд ли могли запомнить меня, однако вас я припоминаю. Правда, на службу сюда был принят уже после ареста Боргезе.

– Как, ты что, в самом деле… служил в охране нашей базы?! – удивленно уставился на него Умберто.

Всего полгода назад эта вилла досталась ему в наследство от дяди, который в годы войны, в чине полковника, являлся начальником гарнизона Сан-Джорджио. К тому же переселился сюда Сантароне совсем недавно и близко познакомиться с африканеро не успел. Но поскольку на окраине Сан-Джорджио действительно располагались и секретная база «штурмовых плавсредств», и школа пилотов управляемых торпед, в которой готовили боевых пловцов, то ничего странного в том, что один из бывших солдат оказался в должности дворецкого начальника гарнизона города, корвет-капитан не узрел. Другое дело, что сам тот факт, что африканеро служил в охране базы, оказался для Умберто полной неожиданностью.

– Так точно, служил; рядовой первого взвода второй охранной роты. База Сан-Джорджио.

– Почему же до сих пор скрывал этот факт?

– Не спрашивали, господин очень большой капитан.

– А к чему это твое обращение «господин очень большой капитан»?

– У племени, из которого происходит мой отец, таким способом принято выражать свое почитание человеку высокого чина.

– Но я – не человек из твоего племени, – поиграл желваками Сантароне.

– Кстати, – как ни в чем не бывало продолжил свое сообщение дворецкий, – гонец сказал, что завтра, в одиннадцать ноль-ноль, он позвонит. Если к тому времени у вас будет готов ответ князю, он подъедет за ним и отвезет куда следует. То есть вручит письмо человеку, способному передать его в камеру князя.

– Ответ будет подготовлен сегодня же.

– И еще… Мне удалось возродить в памяти лицо этого парня. Относительно рассеченной губы – это вы точно заметили. И нос – тонкий, с горбинкой. Немного смахивает на сицилийского пирата, какими их рисуют в старинных книгах.

– Не самая худшая рекомендация, если учесть, что в войну наших боевых пловцов англичане тоже называли «сицилийскими пиратами».

– Но, с вашего позволения, мы все же предпочтем называть их «морскими дьяволами».

– Что, конечно же, предпочтительнее, – безразлично признал Сантарино и, задумчиво посмотрев в окно, за которым поднебесье сливалось с морским горизонтом, вернулся к тому вопросу, который в самом деле интересовал его: – Значит, приходил все-таки унтер-офицер Конченцо… Он и в самом деле родом из Порто-Эмпедокле, который издревле славился рыбаками и, конечно же, пиратами, промышлявшими в Сицилийском проливе, в основном в районе острова Пантеллерия. К слову, боевым пловцом он был отчаянным.

– Не мешало бы встретиться с этим парнем, чтобы основательно обсудить некоторые вопросы, – заметил фон Шмидт, вспомнив, что и прибыл-то он в Аугусту именно для того, чтобы с помощью Сантарино наладить связи с людьми Боргезе.

– Вряд ли Конченцо способен что-либо решить в этом деле, – скептически ухмыльнулся Умберто.

– Но ведь встретиться с самим Боргезе нам с вами возможности пока что не представляется. И, даже судя по оптимистическим предположениям самого Черного Князя, не скоро представится. Зато месяца через два у меня наверняка появится возможность увидеться со Скорцени. Во всяком случае, меня предупредили, что первый диверсант рейха намерен встретиться со мной, как только окажется в Италии.

– Ну, если бы к этой операции «Гнев Цезаря» подключился Скорцени, я, возможно, поверил бы в ее осуществимость.

– Даже на территории России?

– Даже. Если, конечно, привлечь к делу разведку наших нынешних союзников. Нужно будет отслеживать перемещение линкора «Джулио Чезаре», а главное, знать его точное месторасположение в день диверсии. Вот почему без Скорцени, с его законсервированными кадрами, нам и впрямь не обойтись. В свое время операция по освобождению Муссолини представлялась не менее трудной, тем не менее…

– Ну, допустим, пока что Отто больше интересует исход другой операции… Впрочем, – едва сдержался барон, чтобы не проговориться, что во время встречи с ним первого диверсанта рейха будет интересовать вовсе не судьба плавающей груды итальянского металлолома под названием «Джулио Чезаре». Но вовремя попридержал язык.

Да, оберштурмбаннфюрер помнил, что теперь Скорцени больше всего интересуют перспективы поиска «африканских сокровищ фельдмаршала Роммеля», невольным хранителем которых он, барон фон Шмидт, оказался. Во время последней встречи, состоявшейся ранней весной сорок пятого, начальник отдела диверсии СД так и сказал ему:

– Вы, дружище, ни на минуту не должны забывать, что сокровища фельдмаршала, которые вы так некстати предали волнам Средиземного моря, принадлежат не потомкам Роммеля, не вам и даже не мне.

– В общем-то я догадывался, – мрачно пробубнил в ответ фон Шмидт, – что принадлежать они должны не кому-то из нас конкретно, а Третьему рейху, вот только…

– Что «вот только»? Какие сомнения вас все еще гложут, хранитель самой романтической из тайн гибнущей Германии?

– …Только хотелось бы знать, кому позволено будет представлять наш рейх в ходе поисков этих сокровищ. Поскольку стаи кладоискателей уже формируются, причем сразу в нескольких странах.

– Вы же специально умудрились затопить их на таком «перекрестке» территориальных вод, этнических конфликтов и государственно-политических интересов, на котором Третья мировая война способна возродиться сама собой, как лавина из жерла вулкана.

– Ничего не поделаешь, обстоятельства складывались таким образом, что не оставляли нам выбора…

– Не надо скромничать, барон фон Шмидт, – сталью зазвенел гортанный баритон обер-диверсанта. – Признайтесь, что специально заложили эту «глубинную мину» под изжившую себя европейскую цивилизацию, и в мире о вас заговорят как о внебрачном сыне князя Талейрана.

– Я всего лишь выполнял приказ фельдмаршала Роммеля: во что бы то ни стало вывезти сокровища из Северной Африки, чтобы они достались будущим поколениям германцев. Все, что происходило потом у берегов Корсики, определялось рулеткой войны.

– «Рулеткой войны», говорите, барон. Прекрасно сказано. Однако замечу, что списывать дальнейшую судьбу сокровищ на рулетку войны нам уже никто не позволит.

– Страсти накаляются, это уже чувствуется.

– Они пока еще только формируются, эти страсти, но для вас важно запомнить одно, – придал жесткости своему голосу обер-диверсант, – сокровища фельдмаршала предназначены для той части элиты СС, что сумеет уцелеть в «миротворческой мясорубке», которую в скором будущем устроит нам вся эта свора победителей.

– Но в чреве этой мясорубки от меня уже мало что будет зависеть. Если только не окажусь в нем одним из первых.

– Именно поэтому от вас требуется одно: скрыться, затаится и постоянно помнить, что жизнь ваша оценивается теперь на вес золота… Роммеля. И не вздумайте пускать себе пулю в лоб! – пророкотал Скорцени, странным образом переходя со своего вибрирующего баритона на зычный камнедробильный бас. – Из могилы извлеку и тогда уже пристрелю окончательно.

«Улыбка Квазимодо», которую личный агент фюрера по особо важным делам попытался изобразить на своем холодном, изуродованном шрамами лице, должна была заверить оберштурмбаннфюрера, что, несмотря ни на что, умение шутить «самый страшный человек Европы», как писали о нем впечатлительные французы, все еще сохранил. Если только находились люди, по-прежнему способные оценивать его «диверсионные», в подвалах СД отшлифованные шуточки.

…Отрешаясь от нерадостных воспоминаний, барон признал, что таких подводных пловцов, как Умберто Сантароне, к поискам сокровищ в любом случае привлекать придется. Однако же понимал и то, что обсуждать с корвет-капитаном план поисковой операции пока что рано. В том числе и в целях собственной безопасности. И был поражен, когда вдруг услышал:

– Не сомневаюсь, что с трудом вырвавшемуся из ловушки американского правосудия Скорцени куда престижнее будет заниматься поисками хранящихся у берегов Корсики сокровищ «фельдмаршала пустыни», чем поисками стоянки у берегов Крыма линкора «Джулио Чезаре». Но все же само участие Отто, пусть даже символическое, в этой операции сразу же придало бы уверенности всем ее участникам.

– Все эти устаревшие ржавые линкоры, конечно же, дерь-мо, – проворчал барон. – Однако не забывайте, что Скорцени, как и ваш Черный Князь, – профессионал, для которого престиж диверсионного ремесла имеет свою, особую ценность.

– Пожалуй, вы правы, барон. Помню, с какой гордой яростью уходили на задания наши пилоты управляемых торпед. Понимали, что идут на верную смерть, но… как же воинственно они держались!..

8

Январь 1949 года. Албания.

Борт крейсера «Краснодон»

Поняв, что албанец пытается провоцировать его на разговор о каком-то именитом фашисте, Ставинский вновь болезненно, словно при печеночной колике, поморщился, нахмурил брови и лишь после заминки, в которую Гайдуку по чину не положено было вторгаться, проворчал:

– Боргезе, говорите? Тот самый, со своими «людьми-торпедами»? Что-то вроде «итальянского Отто Скорцени»?

– Мы достаточно хорошо осведомлены об этом морском диверсанте, – тотчас же попытался укрепить реноме адмирала-знатока подполковник.

– Ну, уж вам, господин подполковник, это по службе положено, – согласился с Гайдуком командующий Влёрской военно-морской базой. – Все же самый грозный диверсант Второй мировой войны.

Но даже это сомнительное признание его информированности не помешало флотскому чекисту тут же произнести:

– Бог с ним, со Скорцени, меня сейчас больше интересует Боргезе. Это правда, что в войну князь какое-то время служил в Крыму, в Севастополе?

– Что касается службы самого князя, – утверждать не стану. Но что там находилось подразделение итальянских боевых пловцов – факт. Об этом открыто писали римские газеты, командование бравировало своим «крымским вторжением». Дело в том, что боевые пловцы Боргезе прославились атаками на английские конвои и базы; их, не раскрывая до поры до времени имен, прославляли как национальных героев. В том числе и за подвиги на Черном море.

– Что-то не припоминаю ни одного их подвига, – отрубил адмирал, вопросительно взглянув при этом на подполковника.

– Возможно, кое-что за ними все же числилось, – пожал тот плечами. – Знать бы, что именно?

– Словом, не исключено, – продолжил свой рассказ командующий базой, – что Черный Князь, который в это время действительно занимался подготовкой морских диверсантов на своей базе в Италии, тоже побывал в Крыму. С инспекционной поездкой, естественно, для поддержания духа. Наверное, ваша разведка слишком мало знала, а пресса – слишком мало писала о морских диверсантах и вояжах Боргезе.

– Припоминаю, на Каспии ходил кое-какой слушок, – неуверенно как-то парировал контр-адмирал. – В том духе, что нужно усиливать антидиверсионную бдительность на флоте и в береговых подразделениях. Дескать, противник развернул подготовку диверсантов в Крыму и на Дунае, а значит, следует ожидать высадки десантов. Однако слухов было много, а дел и без итальянских пловцов хватало. Тем более что самих итальянцев как вояк никто всерьез не воспринимал. Особенно после битвы под Сталинградом.

Албанец не догадывался, что всю войну Ставинский «отсиживался» далеко от линии фронта, в штабе Каспийской флотилии, поэтому о том, что происходило на Черном море и в Крыму, имел такое же представление, как всякий гражданский, внимательно следивший за событиями в том регионе по сообщениям в прессе.

– Кое-какой информацией о школе боевых пловцов Боргезе мы теперь уже обладаем, – вступился за честь разведки подполковник. – Но если вы, господин капитан, поделитесь своими… ну, так сказать, сведениями или хотя бы впечатлениями…

– У нас еще будет возможность пообщаться… – как-то слишком уж поспешно отреагировал Карганов. – А после Сталинградской битвы – да… Для дуче «разгром на Волге», как называли это сражение итальянцы, да и албанцы – тоже, стал погребальным звоном. Мне же она помнится еще и тем, что накануне Сталинграда вместе с группой подпольщиков, действовавших во Влёре, я ушел в партизанский отряд, в горы.

– И как долго продержались там?

– Окончание войны моя бригада встретила уже на севере страны, в Северо-Албанских Альпах, на границе с Черногорией. Причем замечу, что сражались мы здесь, на берегах Дрины[16], не хуже, чем вы на своей Волге.

– Что весьма предположительно, – едва слышно проворчал командир конвоя.

– На нашей с вами Волге, – вежливо улыбнулся подполковник, не столько напоминая албанскому морскому офицеру о его этнических корнях, сколько сглаживая некорректность контр-адмирала.

– Вынужден признать, что время от времени я вспоминаю об этом, – мечтательно запрокинул голову Черногорский Бонапарт.

– Теперь получается, что народы всех стран сражались с фашистами долго и отчаянно… Правда, в таком случае непонятно, почему основные силы германцев приходилось перемалывать именно нам, в России, – скептически проворчал контр-адмирал, вновь направляя бинокль в сторону проходившей мимо английской эскадры.

И подполковник почувствовал: Ставинскому очень не хотелось бы, чтобы албанец поинтересовался его собственными фронтовыми подвигами. Он уже был предупрежден своими коллегами: если не желаешь нажить себе в лице контр-адмирала врага, старайся как можно реже заводить в его присутствии разговор о морских сражениях на Черном море и вообще о былых боях. Только вспомнив об этом напутствии, Гайдук обронил:

– Насколько нам известно, князь Боргезе все еще пребывает в тюрьме, кажется, на одном из итальянских островков, но под усиленной охраной англичан.

– А вот это уже – восторженный факт английской пропаганды. Многим хотелось бы, чтобы Черный Князь никогда больше не увидел свободы.

– …В то время как его кумир Отто Скорцени уже на свободе и даже осмеливается посещать Италию.

Подтекст этого замечания Карганов уловил, однако не стушевался. Яростный приверженец диверсионного таланта Боргезе, он решил отстаивать его до конца.

– Где бы он ни сидел и кто бы его ни охранял, Черный Князь, этот истинный моряк, будет оставаться за решеткой лишь до тех пор, пока сам этого пожелает. – В голосе албанского капитана вдруг явственно послышались нотки гордости за своего итальянского коллегу, которому, возможно, стремился подражать.

– Что весьма предположительно, – не изменил своей манере общения адмирал.

– Вы сказали «пока сам пожелает»? – ухватился за важную для себя нить разговора контрразведчик. – Конкретизируйте мысль, если это возможно.

– Да все очень просто. Боргезе решил раз и навсегда, причем самым законным образом, перевернуть военную, точнее, «муссолинистскую», страницу своей биографии. Чтобы затем окончательно легализоваться и вернуться на флот, к своим боевым пловцам, к флотилии Decima MAS.

– У наших зэков это называется: «На свободу с чистой совестью», – расплылся в улыбке Гайдук.

– Может, и так. Важно другое: по моим сведениям, он уже якобы заявил, что если бы находился на свободе, то вместо линкора «Джулио Чезаре» русские получили бы груду металла, да и то – лежащую на дне.

– Мы привыкли к бахвальству врагов, – чопорно заметил командир конвоя. – Немцы вон как пыжились, а чем это завершилось – вам известно.

– Следует признать, что подобные высказывания Боргезе в самом деле смахивают на бахвальство. Но два дня назад в прессе появилось еще одно его заявление. Черный Князь объявил, что боевые пловцы диверсионной «децимы» сумеют достать и уничтожить линкор даже на Севастопольской базе русских. Причем дал слово, буквально поклялся, что пловцы неминуемо достанут свой бывший флагман, свой «Джулио Чезаре».

– Достанут? В бухте Севастополя?! – изумился контр-адмирал такой наглости князя. – Да пусть только приблизятся к берегам Крыма! Что тоже… весьма предположительно.

– Нет-нет, это уже – не бахвальство. Боргезе, как и Скорцени, не из тех диверсантов, которые бросают слова на ветер. Каждое его «слово» – это слово аристократа.

– В том-то и дело… – окончательно портилось настроение командира конвоя. – Аристократы, мать их…

9

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Офицеры опустошили свои бокалы и поминально помолчали, бессловесно благодаря всех павших, а следовательно, принесших себя в жертву смерти во имя спасения тех, кому суждено было выжить.

– И все же почему вдруг вы заговорили о сокровищах Лиса Пустыни, – нарушил барон этот скорбный ритуал, – хотя наверняка знаете, что Скорцени никоим образом к ним не причастен?

– Я заговорил бы о них, даже если бы люди Скорцени и не пытались выйти через меня на бывших боевых пловцов.

– То есть они уже связывались с вами? Странно, я этого не знал. И давно это произошло? – машинально как-то спросил фон Шмидт.

– Еще в августе.

– В августе, значит… – На сей раз барон повертел ножкой бокала, даже не пытаясь оторвать ее от стола. Оберштурмбаннфюрера не могло не задеть, что к Сантароне некие «люди Скорцени» обратились значительно раньше, нежели к нему. Такое казалось непростительным, даже если речь шла об обер-диверсанте рейха. – Уточните: разговор сводился к каким-то конкретным действиям или хотя бы к планам? Или же эти люди ограничивались общими рассуждениями?..

– Можно сказать и так: пока что – общими… Однако не будем забывать, что офицеры Скорцени – не те люди, которые способны вторгаться к вам в дом для отвлеченных дискуссий. Тем более что одним из этих двоих визитеров являлся гауптштурмфюрер Родль.

– Бывший адъютант Скорцени, – кивнул фон Шмидт, стараясь не выдавать своего изумления. И тут же попытался возродить в памяти худощавое, по самой природе своей бледно-серое лицо этого офицера.

– «Наш бессмертно преданный, непотопляемый Родль», – как выразился один из заместителей Боргезе по поводу его преданности первому диверсанту рейха.

– Надеюсь, господина Родля интересовали не окрестные виноградные плантации и не виды на будущий урожай?..

– Интересовался гауптштурмфюрер, причем довольно придирчиво, только одним объектом – судьбой базы пилотов управляемых торпед.

– Вот это уже интригует!

– Речь шла о судьбе основной базы, которая располагалась в устье реки Серкио, что неподалеку от Специи, между этим городом и Пизой, точнее, рядом с Лигурийской военно-морской базой.

– Мне приходилось слышать о ней, – подбодрил своего собеседника барон. – И какова же в действительности судьба этой базы боевых пловцов?

– Как и всей Италии.

– Исчерпывающе. Или все-таки существуют некоторые нюансы?

– Она по-прежнему располагается там же, поскольку окончательно не ликвидирована. Но во время встречи у меня возник естественный вопрос: разве Родль, этот бывший офицер СС, имеет какое-то отношение к военно-морским силам, не говоря уже о морских диверсантах? Я так прямо и спросил его.

На сей раз Умберто основательно приложился к бокалу с вином и, судя по всему, на какое-то время потерял нить разговора.

– Ну, сам Родль всегда имел «какое-то отношение» и к войскам СС, и к диверсионным подразделениям, да и вообще к самой армии как таковой, – иронично заметил барон, пытаясь активизировать его воспоминания.

– Вот и гауптштурмфюрер тоже ответил весьма уклончиво. Настолько уклончиво, что его можно было бы послать к черту, если бы он не дал понять, что, собственно, базой и пловцами интересуется не он, а… Скорцени.

– Уверен: если бы к вам прибыл сам обер-диверсант рейха, он, приличия ради, все же поинтересовался бы вначале видами на урожай винограда. А вот как бы он повел себя после традиционной дани любопытству, этого не способен был бы предугадывать даже фюрер, не говоря уже о Господе. Кстати, вы говорили о двух гонцах. Кем оказался второй?

– Это была женщина, – снисходительно передернул щекой Сантароне.

– На такие встречи офицеры СД стали приходить с местными красотками? Конечно, иногда в целях глубинной конспирации…

– Какая конспирация, оберштурмбаннфюрер? Война-то давно завершилась.

– Согласен, прокол. Но тогда – ваши соображения?

– Понятия не имею, зачем эта фрау понадобилась адъютанту Скорцени во время визита.

– Ладно, спишем на удручающую недальновидность Родля. – Барон резко вздернул подбородок и, сладострастно проскребывая его ногтями, задумался. – Все же возникает вопрос: коль уж фрау побывала в вашем поместье… Она что, присутствовала при разговоре? Что вообще вы могли бы сказать о ней?

– Порой даже закрадывалось подозрение, что она чувствовала себя старшей. Если не по чину, то по должности.

– А с виду она какая?..

– Худощавая, подтянутая, волосы светло-русые, не знаю, крашеные ли. Стрижка? Стрижка короткая, под гимназистку; взгляд холодный и жесткий, тон повелительный. На лицо так себе, малоприметная… Точнее, была бы малоприметной, если бы не это ее аристократическое высокомерие.

– А не показалось ли вам, что, судя по тому, как эта красавица вела себя, а также по выправке, она тоже из СС?

Сантароне задумался, но по отсутствующему взгляду барон понял, что до сих пор подобное предположение его не посещало.

– Может быть, может быть… Правда, никогда раньше видеть эсэсовок мне не приходилось. К тому же Родль представил ее как свою «мальтийскую попутчицу». Просто попутчицу – и все, без имени, без чина или должности. Однако на мальтийку она смахивала еще меньше, чем на итальянку. Типичная германка.

– Неужели сама гауптштурмфюрер Лилия Фройнштаг объявилась?! Вот уж кого не ожидал встретить на итальянских берегах.

– Ваша старая знакомая?

– Скорее, знакомая Отто Скорцени, причем пока еще далеко не старая.

– Это меняет ситуацию, – озабоченно ухмыляясь, почесал затылок Умберто, явно размечтавшийся было по поводу иллюзий следующей встречи. Появление рядом с женщиной тени обер-диверсанта рейха сразу же уменьшало его шансы.

– Поэтому-то все прочие мужчины старались держаться от нее на пушечный выстрел, – подтвердил опасения итальянца фон Шмидт.

– Воспринимаю как дружеское предостережение.

– Поверьте, это лучше, чем услышать предостережение от самой Фройнштаг. Она – из когорты тех диверсантов, которые сначала стреляют, а потом уже решают: стоило ли удостаивать пули именно этого человека? Правда, был один офицер, к которому, как мне говорили, она относилась почти с таким же благоговением, как и к первому диверсанту рейха.

– Очевидно, кто-то из команды Скорцени?

– Естественно. Барон фон Штубер. Штурмбаннфюрер, то есть майор СС. Такой же отпетый диверсант-проходимец, как и его шеф, «человек со шрамом». Фамилию советую запомнить, не исключено, что в скором будущем придется работать с ним.

– В каком смысле… работать? Он что, из морских диверсантов?

– Из сухопутных. Но, очевидно, именно он окажется личным представителем Скорцени при отряде боевых пловцов, тем более что теперь фон Штубер числится по ведомству итальянской военной контрразведки.

– Создается впечатление, что итальянская военная разведка давно уже стала неким побочным продуктом абвера.

– То есть хотите сказать, что итальянская разведка является сборищем отходов деятельности абвера? Понятно. Но точнее будет грешить не на абвер, а на СД, службу имперской безопасности рейха. Сам барон вряд ли решится совершать рейд в Севастополь, поскольку никаким опытом морских диверсий не обладает, но стать консулом первого диверсанта рейха – не откажется. К тому же он воевал в России, бывал в Одессе и в Крыму и, конечно же, прекрасно владеет русским.

– А его подруга, фрау-СС Фройнштаг?

– О, фрау-СС!.. Тоже опытная, хорошо подготовленная диверсантка, принимавшая участие в нескольких сложнейших операциях.

– Как, например, операция по аресту венгерского правителя адмирала Хорти?

– Неужели делилась воспоминаниями? – не поверил фон Шмидт собственному предположению.

– Просто в свое время наш Черный Князь с восхищением рассказывал об этой будапештской операции Скорцени, приводя ее в качестве примера профессионализма истинных диверсантов.

– С его стороны выглядит благородно.

– Кстати, среди прочего, он отметил, что первый диверсант рейха «с деловой активностью» использовал во время этой операции «женский фактор». Не в ходе самого ареста Хорти, а до него, на этапе налаживания отношений с правящей венгерской элитой.

– Тогда он и в самом деле имел в виду гауптштурмфюрера Лилию Фройнштаг.

– Как командир боевых пловцов, Черный Князь часто прибегал к анализу операций Скорцени, так сказать, в виде наглядного пособия. И чувствовалось, что он по-настоящему восхищается подвигами первого диверсанта рейха.

– Значит, и впрямь считал себя учеником Великого Отто. В диверсионном деле, естественно.

10

Январь 1949 года. Албания.

Борт крейсера «Краснодон»

…Подполковник метнул в сторону командира конвоя мимолетный, но явно осуждающий, взгляд, на который командующий Влёрской базой обязательно должен был обратить внимание. Меньше всего Гайдуку хотелось сейчас, чтобы Ставинский поссорил его с албанцем, которого он уже наметил для «активной разработки».

– Насколько мне известно, – заметил тем временем адмирал, – Скорцени не имел обыкновения заранее объявлять о своих планах и уж тем более – угрожать противнику какими-либо операциями. Вспомните хотя бы, как он переиграл итальянцев и их союзников во время похищения из-под ареста дуче Муссолини.

– Как же, операция «Дуб»!.. Название, конечно, неудачное, откровенно дубовое. Но именно эта операция с момента своего завершения стала диверсионной классикой. В таких сложнейших условиях, не потеряв во время самого похищения дуче из горного отеля «Кампо императоре» ни одного бойца, по существу, избежав какого бы то ни было кровопролития…

– Мне понятен ваш восторг, капитан; как понятно и ваше стремление по достоинству оценить опыт и мужество противника, но…

– Это не восторг, – пренебрежительно взмахнул рукой капитан второго ранга. – Обычный анализ действия профессионала. Истинного профессионала. Это восторженный факт!

Карганов ожидал, что советский контрразведчик возмутится по поводу его «коленопреклонения» перед обер-диверсантом рейха, но вместо этого подполковник неожиданно спросил:

– Вам что-либо известно о том, где именно находится сейчас бывший «личный агент фюрера по особым поручениям» Скорцени и что он замышляет?

– Толком этого не знает никто. «Человек со шрамом» обычно возникает буквально ниоткуда, причем в самых неожиданных странах и краях, под самыми неожиданными именами. «Демократическая общественность», как всегда, в шоке. Но, что странно: все эти «антифашиствующие патриоты» почему-то оживают лишь после того, как бывший личный агент фюрера по особым поручениям убывает из страны.

– Существует еще одна странность. Чего стоят все его подложные паспорта и такие же подложные имена? Какая уж тут, к черту, конспирация при его-то почти двухметровом росте и исполосованной шрамами физиономии?

– В том-то и дело! Восторженный факт. Человек с такими внешними данными вообще не должен служить ни в разведке, ни в диверсионных подразделениях. А ведь Скорцени не просто служил, а сумел стать легендой диверсионного мира.

– Все же в войну было проще. Тем более что, как офицер Главного управления имперской безопасности, Отто всегда находился на вершине диверсионной пирамиды. Но как он умудряется вояжировать в наши дни? При какой такой конспирации?

– Он, собственно, и не конспирируется, поскольку понимает всю бессмысленность этого занятия.

– Не утомляйте меня загадками, капитан.

– Псевдонимы, национальности и подданства, которые до сих пор значились в его паспортах, – всего лишь дань приличию. Да-да, господин подполковник, – всего лишь дань благопристойности, которую эсэсовец Скорцени, как бывший офицер СД и личный агент фюрера, старается соблюдать в отношениях с пограничными службами, таможенниками и антифашистски настроенной прессой тех стран, которые он удостаивает своими визитами.

– Причем вряд ли он опускается до подкупа пограничников и миграционных чиновников.

– Какой, к дьяволу, подкуп?! Все очень просто. Мило улыбаясь, Скорцени нагло подсовывает пограничникам свои фальшивые паспорта, они же в свою очередь, мило улыбаясь, нагло делают вид, что представления не имеют, кто перед ними на самом деле стоит. Восторженный факт!

– Вы в самом деле воспринимаете это как «восторженный… факт»? – процедил контр-адмирал, набыченно уставившись в командующего военно-морской базой. Не нравился ему этот чмырь, принципиально, идеологически не нравился.

– Признаюсь, господин адмирал: в свое время я тоже мечтал стать морским диверсантом.

– По-моему, вы до сих пор не отказались от этой затеи.

– Но уже в том смысле, что мечтаю создать в Албании такую же школу боевых пловцов, какие в свое время существовали в рейхе, в Англии и в Италии. Да и в России, очевидно, тоже? – вопросительно взглянул на подполковника.

– Серьезные намерения.

– Особенно на фоне того, что партия Энвера Ходжи осознала, насколько внушительными должны стать наши вооруженные силы. Тем более что мы – морская держава. Пусть не великая, как Россия или Италия, но все же морская.

В этот раз подполковник и контр-адмирал переглянулись, уже едва сдерживая улыбки.

– Я правильно вас понимаю: вы хотите создать у себя школу боевых пловцов, морских диверсантов?

– Иначе я не интересовался бы тем, имеется ли подобная школа у вас, в Крыму?

– Не будем уточнять, где именно она находится, поскольку это военная тайна. Но кто способен усомниться, что она существует? И не одна. Если уж вы заговорили об албанских боевых пловцах… Решение создать школу по их подготовке созревает пока что только в вашей голове, или это уже решение высшего руководства страны?

Капитан замялся, пытаясь выразиться как можно деликатнее:

– Решения высшего руководства пока что нет. Высшего командования – тоже. Но идея создания подобной диверсионной школы витает давно.

Оценив дипломатичность его ответа, флотский чекист как можно официальнее произнес:

– Когда вопрос о создании такой школы высшим командованием албанской армии будет решен, думаю, нам удастся организовать для вас некое подобие стажировки в школе советских боевых пловцов. Исходя, ясное дело, из того, что мы как-никак союзники, – добавил он исключительно для слуха контр-адмирала Ставинского.

11

Декабрь 1948 года.

Сицилия. Вилла «Центурион»

Поеживаясь, они, все еще с бокалами в руках, несколько минут постояли на открытой лоджии второго этажа.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы сотворять иллюзию ясного, теплого дня, однако ветер, прорывавшийся из арктических широт через гибралтарский пролом тверди земной, упорно напоминал, что даже на Сицилии декабрь – это все же декабрь.

– Все забываю спросить, – произнес фон Шмидт, отслеживая маневры двух буксиров, старавшихся подвести большой теплоход к причальной стенке порта. – Каково происхождение этого прозвища князя Боргезе – Черный Князь?

– Не вы первый из иностранцев, кто задается подобным вопросом. Фрегат-капитан по-настоящему гордился этим прозвищем, хотя на самом это вовсе не прозвище.

– Имеются в виду некие ассоциации, связанные с причастностью Валерио к итальянскому фашистскому движению?

– В таком случае его бы именовали «коричневым». Так уж исторически сложилось, что дворяне, принадлежащие к родам, которые когда-либо возводили своих представителей на папский престол, формируют «черную знать Италии».

– Хотите сказать, что в свое время княжеский род Боргезе тоже подарил католическому миру главу Ватикана?

– Это же известный факт, – укоризненно развел руками Сантароне. – Им оказался папа Павел V, в миру – Камилло Боргезе, чье имя вы можете прочесть на базилике Святого Петра в Риме. Правда, отзывы об этом понтифике церковников, как и слухи о нем, не совсем лестные.

– А назовите мне папу, отзывы о котором отличались бы лестностью, – проговорил барон в фужер, словно в микрофон. – Что, однако, не мешает Ватикану править лучшей половиной мира.

– Как объяснил мне один местный священник, именно Павел V подписал декрет папской конгрегации об «Индексе запрещенных книг», исходя из которого сотни трудов ученых различных стран были запрещены и сожжены. Достаточно сказать, что именно этот папа предал осуждению труд Коперника «Об обращениях небесных сфер», а также благословил процесс инквизиции против Галилео Галилея, которого, если не ошибаюсь, лично убеждал отречься от своих взглядов и покаяться. Публично отречься и покаяться.

– Вполне достаточно, чтобы до конца дней своих европейская цивилизация с презрением относилась ко всем его потомкам, – проворчал фон Шмидт.

– Тем не менее в семействе князя «своего родового папу» чтут. И за основание самого рода Боргезе признательны, поскольку Камилло принял сию фамилию, кажется, вместе с титулом кардинала, отрекшись при этом от своей древней родовой фамилии Каффарелли. Словом, именно этот папа навечно ввел огромную родню в круг элитарной «черной знати»[17].

Барон всегда с иронией относился к церковной суете и не особенно скрывал тот факт, что в сознании своем взрастил воинственного безбожника. Вот и сейчас его так и подмывало высказаться по поводу стараний этого папы как галилеоненавистника, однако вовремя сдержался: как-никак за расплывчатой тенью папы Камилло Каффарелли угрожающе вырисовывалась вполне реальная и зримая тень ныне здравствующего Черного Князя.

– Полагаю, на этом наше вторжение в сферу Престола Божьего исчерпало себя, – примиряюще подытожил он сей «божественный экскурс» корвет-капитана.

Да и Сантароне тоже прекрасно уяснял для себя ситуацию.

– Вот именно: исчерпало. Как в свое время – наше союзное наступление под Сталинградом, – охотно согласился он. – Так что вернемся к предполагаемой операции «Гнев Цезаря».

– Вряд ли в ходе проведении что-либо будет зависеть от нас. Другое дело – операция «Золото Роммеля», где без меня никаким боевым пловцам Черного Князя не обойтись.

– В ходе самой операции «Гнев Цезаря» – не будет, согласен. Однако вскоре Боргезе потребует изложить свои соображения по поводу того, как воплощать ее в жизнь.

Произнеся это, Сантароне вопросительно взглянул на фон Шмидта. Боевой пловец понимал, что отныне – они в одной команде.

– В таком случае ход рассуждений должен быть четким. Первое: на заключительном этапе подготовки нам не обойтись без надежного источника в Севастополе, куда, скорее всего, и будет перебазирован линкор… К тому же он может оказаться на судоремонтном заводе, в плавании, посещать другие русские порты…

– Принимается: без агента в Севастополе, точнее, без надежной резидентуры в Крыму нам не обойтись. Вряд ли русские станут оповещать мир о перемещениях «Джулио Чезаре», и вряд ли следует рассчитывать, что береговая охрана линкора окажется бездарной и беспомощной.

– Но, как вы понимаете, архивы законспирированных агентов, слава богу, достались не мне. Слишком уж рискованное наследство.

– Не сомневаюсь, что с вас достаточно тайн, связанных с сокровищами фельдмаршала Роммеля.

– Представьте себе, предостаточно, – не стал оправдываться оберштурмбаннфюрер. – В сорок пятом один полковник контрразведки времен Первой мировой пророчески изрек: «Только не надейтесь, что с завершением этой бойни война для вас действительно завершится. На самом же деле она до конца дней станет цепляться за вас, как, впрочем, и вы за нее, вновь и вновь проходя по минным полям собственной памяти». Возможно, я не сумел воспроизвести дословно, однако что-то в этом роде.

С минуту они отвлеченно, бездумно молчали, а затем корвет-капитан вдруг произнес:

– Во время войны мне несколько месяцев пришлось послужить в Севастополе, на итальянской подводно-диверсионной базе.

– Вот оно что?! – оживился барон. – А как у вас со знанием русского?

– Никак. Но даже если бы и владел, засылать меня в Крым в качестве агента бессмысленно.

– Понятно, что это не вариант. Однако рано или поздно нам придется выискивать пути проникновения в Севастополь, если только Боргезе всерьез намерен исполнить свое клятвенное обещание.

– Севастополь – город сравнительно небольшой, и если учесть, что оставляли мы сплошные руины… Словом, при том засилье военной контрразведки, службы безопасности и полиции, которое наверняка наблюдается сейчас, там вряд ли сумел уцелеть хотя бы один наш агент. Если только нам, румынам или вашему СД удалось пристроить там хотя бы одного своего «разведробинзона».

Фон Шмидт промолчал. В сознании барона все явственнее зарождалось ощущение того, что его пытаются втянуть в обсуждение проблемы, которая никоим образом касаться его не должна. К тому же он прекрасно понимал, что даже самая надежная крымская агентура сама по себе ничего не решает. Остается масса других проблем: как доставить на полуостров группу боевых пловцов и десятки килограммов взрывчатки; где создать базу диверсантов, как обеспечить им доступ к линкору и как обеспечить пути отступления? К тому же итальянцам наверняка понадобится субмарина, скорее всего, миниатюрная…

В размышления его рев двигателей ворвался настолько неожиданно и стремительно, что барон не сразу понял его происхождение. Шестерка штурмовиков надвигалась из глубины острова, со стороны горного массива Иолен, на военно-морскую базу Аугусты. Разбившись на пары, с ведущими и ведомыми, они по очереди принимались утюжить все, что только способно было поддаваться огню и осколкам на берегу, у причалов и на ближних рейдах бухты. Затем уходили в море, уступая место коллегам, а также для того, чтобы, развернувшись над холмами мыса Санта-Панаджа, вновь зайти на штурмовку, только теперь уже как бы со стороны моря.

– Дармоеды из авиабазы в Катании разминаются, – почти с откровенным сарказмом наблюдал за их маневрами корвет-капитан Сантароне. – И что странно: ни разу не слышал, чтобы зенитки прикрытия открывали по ним огонь, хотя бы холостыми; как не помню и того, чтобы командование напустило на них эскадрилью истребителей. А то ведь эти бездельники так и дослужатся до полковничьих погон, не уяснив для себя, почему в годы войны после каждого штурмового налета потеря в машинах и людях порой достигала пятидесяти процентов.

12

Январь 1949 года. Албания.

Борт крейсера «Краснодон»

Никаких признаков зимы на крутых скалистых склонах залива не просматривалось. Даже трудно было понять: снег на этих прибрежных скалах и сопках уже сошел или все еще не выпадал? Город представал перед ними в облике двух в наследие от турок доставшихся минаретов; нескольких крепостных башен, увенчивавших небольшое, слегка наклоненное к морю плоскогорье; и однотипных серых домиков, с красными, но почти плоскими черепичными крышами, которые теснились на приморских террасах, словно огромные, неким шутником разукрашенные гнезда.

Как только с линкора заметили в бухте острова Сазани итальянский фрегат «Санта-Апполинари», контр-адмиралу сразу же бросилось в глаза: не только верхнюю палубу, но и всевозможные корабельные надстройки моряки превратили в некое подобие стадионных трибун. Причем вели себя итальянцы как болельщики, замершие перед исполнением пенальти, – они молча, напряженно всматривались в очертания проходивших мимо советских кораблей, которых, очевидно, видели впервые.

– Этот фрегат прибыл из итальянской базы в Таранто чуть позже «Джулио Чезаре», – объяснил Карганов.

– Тогда почему он здесь, а не в порту? – сурово поинтересовался контр-адмирал, причем вопрос его прозвучал так, словно командир конвоя решил отчитать командующего базой за неуважение к иностранному визитеру.

– Естественно, фрегат тоже хотел войти в военную гавань Влёры, но я счел, что для его команды слишком много чести стоять у причалов нашей морской твердыни.

– О да!.. – подыграл ему подполковник Гайдук. – Нечего «итальянцу» оскорблять своим присутствием священное стойбище непобедимого албанского флота.

– …Вот только, в отличие от вас, я воспринимаю этот девиз без свойственной вам иронии. Кстати, хочу уточнить: фрегат пришел сюда в качестве корабля сопровождения. Так сказать, в виде эскорта. А репарационная миссия прибыла к нам на канонерской лодке «Корона», которая обычно используется командующим итальянским флотом в виде представительской яхты, для приема членов парламента, министров, а также иностранных высокопоставленных гостей. Понятно, что она более комфортабельна, нежели обычный строевой фрегат.

– Главное, что «Джулио Чезаре» уже в порту, – умиротворил их обоих начальник конвоя. – А то ведь существовали опасения, что итальянцы попытаются тянуть с отправкой корабля в Албанию.

– Вряд ли они решились бы на такое, – усомнился Карганов. – Римляне все еще пребывают в глубоком шоке от проигранной войны. В России они потеряли всего лишь несколько отборных дивизий, а вне ее – Эфиопию, Албанию, Грецию… Словом, все территории, из которых фашисты Муссолини мечтали соткать Вторую Римскую империю. Уверен, что теперь итальянцы в состоянии будут прийти в себя разве что в следующем поколении.

– С канонерской лодкой «Корона» все ясно. А какова цель появления здесь фрегата? Он призван охранять линкор?

– Формально он прибыл сюда, чтобы после передачи линкора снять с него итальянскую команду во главе с контр-адмиралом Рассеро. После чего фрегат немедленно покинет территориальные воды нашей страны.

– А если «неформально»? – непраздно полюбопытствовал подполковник.

– Об этом вам лучше поговорить со своими албанскими коллегами, – сухо парировал капитан второго ранга. Но потом вдруг оттаял и, как человек, которому не терпится поделиться исподтишка доставшейся ему новостью, пробубнил: – Ходят слухи, что на его борту прибыл какой-то важный чин итальянской разведки. Из бывших эсэсовцев, который раньше числился по диверсионному ведомству самого Скорцени.

– Солидная рекомендация. Фамилия не запомнилась?

– Кажется, Шварцвальд. Точно, барон фон Шварцвальд. – Произнеся это, командующий уставился на флотского чекиста, но по выражению лица понял, что фамилия германского диверсанта ему ни о чем не говорит. – Возможно, – передернул он плечами, – этот диверсант выступает под вымышленным именем; в наши дни так поступают многие бывшие эсэсовцы и чиновники Третьего рейха. Но интересно, что он забыл во Влёре?

– Потому и говорю: важно знать, с какой целью он увязался за линкором «Джулио Чезаре». Ведь сейчас он наверняка находится на его борту.

– В этом можно не сомневаться.

Командир конвоя слышал этот их разговор, однако диалог по поводу формальных и неформальных целей пребывания у албанских берегов итальянского фрегата и некоего германца-контрразведчика он попросту проигнорировал. Вся его реакция свелась к запоздалому уточнению:

– Значит, вы, капитан, утверждаете, что контр-адмирал Рассеро уже находится на базе? – При этом Ставинский поджал нижнюю губу так, что верхние зубы его вонзились чуть ли не в обожженный ветрами, вечно шелушащийся подбородок. – Меня готовили к тому, что придется иметь дело с каким-то капитаном первого ранга, уж не помню его фамилию.

– В данном случае итальянцы решили придерживаться паритета чинов. Кстати, направляясь сюда, я предложил адмиралу…

– Контр-адмиралу, – бесцеремонно перебил албанца командир конвоя, напоминая ему о необходимости блюсти субординацию.

– Вот именно, я предложил контр-адмиралу, – невозмутимо уточнил Карганов, – отправиться вместе со мной. Однако он сделал вид, что оскорблен самой мыслю о подобном поступке.

– И каким же образом он это мотивировал?

– Ничем, кроме собственных амбиций. «Вы предлагаете мне, итальянскому адмиралу, выходить в море для встречи русских?! В ситуации, когда мы слабонервно отдаем этим самым русским бывший флагман своего флота?.. И поставьте в известность их адмирала, то есть он имел в виду „контр-адмирала“, – не без ехидства уточнил албанец ранг командира русского конвоя, – что переговоры с ним я буду вести только…»

– Это ж какие еще переговоры?! – возмутился Ставинский, вновь перебивая командующего базой.

– О передаче линкора, естественно.

– Никаких переговоров между нами происходить не может. Все давно решено там, – указал командир конвоя пальцем вверх. – На всех уровнях и при полной дипломатии. При полной, так сказать… дипломатии, – решительно расчертил контр-адмирал воздух перед собой, словно бы уже ставил размашистую канцелярскую подпись на акте приема-передачи корабля.

13

Январь 1949 года.

Военно-морская база во Влёре.

Борт линкора «Джулио Чезаре»

Появление русского конвоя в створе залива, между северной оконечностью полуострова Карабуруни и южными отрогами скалистого острова, барон фон Штубер встречал, стоя на ходовом мостике «преданного линкора». Широко расставив ноги, как это обычно делают люди, которые еще только осваиваются на коварно раскачивающейся палубе, и буквально втиснув окуляры бинокля в глазницы, он осматривал кильватерный строй с таким напряжением, словно выжидал момент для нанесения удара.

Сейчас он был похож на командира поврежденного, поставленного на якорь корабля, команда которого решила принять бой против целой вражеской эскадры, хотя понимала, что шансов уцелеть у ее неподвижного, с пробитыми бортами линкора никаких.

– Что скажете, мой Нельсон? – вызывающе поинтересовался барон, заметив появление рядом с собой капитан-лейтенанта Морару. – Сколько вражеских кораблей мы отправим на дно, прежде чем отправимся туда сами?

– «Главное, ввязаться в драку», как говаривал в таких случаях другой, сухопутный Нельсон.

– Вот только ввязаться в эту самую драку нам тоже не позволят. Судя по всему, русские рассматривают наш линкор лишь в качестве морской мишени для стрельб.

– Важно не то, как воспринимают наш корабль враги, важно, как мы сами его воспринимаем. Только это имеет значение сейчас, капитан-лейтенант, а не ваши сентиментальные размышления о численном превосходстве противника и его боевой мощи.

Штубер владел какой-то особой манерой общения и с подчиненными своими, и с врагами. Любую банальщину он произносил каким-то по-особому внушительным, не допускающим никаких возражений тоном высокопоставленного начальника, генерала, трибуна, вождя нации, наконец. Любого представавшего перед ним человека он воспринимал как априори виновного и, даже если тот и рта открывать не осмеливался, общался с ним, как с прохиндеем, пытающимся доказать свою правоту, навязать свое мнение, убедить в том, что не подлежит восприятию на веру.

И нужно было хорошо знать и самого барона, и его манеру общения, чтобы вовремя уловить, что за этим словесным напором, за обвинительным тоном скрывается всего лишь артистический блеф. И что нахрапистая уверенность его – некая ролевая игра, основанная на манере поведения офицера-контрразведчика, привыкшего подавлять волю подследственного, запутывать его, выводить из себя, заставлять оправдываться даже по поводу того, чего он никогда не говорил и не совершал.

– А мы, конечно же, воспринимаем его, исходя из канонов чести морских офицеров.

– Да, капитан-лейтенант, именно так, исходя из канонов. И мне бы не хотелось, чтобы вы оглашали этот вердикт хотя бы с малейшей долей иронии.

Какого-то особого впечатления крейсер «Краснодон» не производил; поставленный рядом с гигантом «Джулио Чезаре», он покажется вспомогательным сторожевым судном, которому не по-флагмански вести конвой, а шастать в районе плавания в поисках вражеских кораблей.

– Нет, господин Шварцвальд, – перешел Морару с итальянского на немецкий, – нам с вами не дано покрыть себя победной славой в морской битве под Влёрой.

– Не судьба, – опустил бинокль барон, – это уж точно. Только давайте условимся, – криво ухмыльнулся он, – упомянутый вами Шварцвальд остался на итальянских берегах и для итальянских чиновников.

– Все исправимо в этом мире, господин Штубер, точнее, штурмбаннфюрер СС фон Штубер. Кроме одного: видно, не взошли еще наши с вами флотоводческие звезды.

– И все-таки пять-шесть торпед сейчас не помешали бы, – с армейским азартом в глазах проговорил барон.

Еще несколько минут они наблюдали за тем, как русский флагман отделяется от рассредоточивающихся по дальнему рейду кораблей конвоя и направляется к бухте, отведенной для военно-морской базы. При этом он внимательно прошелся биноклем по палубе крейсера, по ходовому мостику и старательно навел резкость на группу офицеров, стоявших на открытой площадке. Он хотел рассмотреть на ней фигуру Гайдука, но обнаружил, что определить ее на таком расстоянии не может. В лицо он бы, конечно, узнал, поскольку оно ему запомнилось, тем более что только прошлым вечером рассматривал его на фотографии. Но понял, что с «опознанием» придется потерпеть.

– Господин майор, – появился за спинами офицеров вестовой, молоденький, по комплекции своей похожий на еще не сформировавшегося подростка матросик, – вас желает видеть синьора Лукания. Сказала, что она – из итальянского посольства в Тиране.

По выражению прыщеватой рожицы вестового, барон понял, что «версию с посольством» тот воспринимает как обычную хитрость портовой девки.

– Да ну?! Неужто Розанда Лукания собственной персоной?! – Барон метнул озорной взгляд на капитан-лейтенанта, как бы говоря: видишь, какая женщина разыскала меня на этих задворках Европы, но по ответному взгляду определил, что тот представления не имеет, о ком идет речь. – Передай синьоре, что видеть ее на борту «Джулио Чезаре» – большая честь для всей команды «преданного линкора».

– Ну, если для всей команды… – расплылся в ухмылке матросик. – Ладно, так и передам.

– Кстати, она уже на корабле?

– Нет, пока еще. Но если вы пригласите и позволите пропустить ее… Женщина сама по себе изумительная. Заявила, что по какому-то очень срочному делу.

– Так проведи ее на палубу, бездельник. И перестань маслить глаза, как мартовский кот.

– Она отказалась подниматься. Ждет вас на причале, в офицерском баре «Одиссей».

По матери Розанда происходила из какого-то древнего то ли сербского, то ли черногорского княжеского рода; по отцу – из итальянского княжеского семейства, восходящего своими корнями к роду, связанному с династией сардинских королей. Притом что отец и мать были дипломатами в третьем поколении, умудряясь оставаться на плаву при всех итальянских правительствах и режимах. Впрочем, сейчас штурмбаннфюрера СС меньше всего интересовало происхождение Лукании. Другое дело – ее загадочная внешность.

Достаточно было взглянуть на эту черноволосую, белолицую красавицу, чтобы понять, что вместе с родовыми титулами она вобрала в себя всю мыслимую красоту предков. Будь его воля, барон запатентовал бы прелесть этого словно бы выточенного из отбеленной слоновьей кости личика как эталон женской красоты всех времен и народов и поместил в Лувре для всеобщего почитания.

– Для меня большая честь видеть вас здесь, княгиня.

– Еще бы! В этом стойбище необъезженных меринов, – презрительным взглядом обвела женщина низкие дубовые потолки «Одиссея», под которыми чернели грубо сработанные, навечно пропитанные пивными и винными парами столы. – Дышать этим стойлом столь же омерзительно, как и созерцать его. – И статуэтное личико Лукании исказила такая гримаса брезгливого невосприятия не только этого кабачка, но и всего окружающего ее мира, что барон фон Штубер и себе невольно поморщился.

– Но вы сами избрали этот кабачок, княгиня, – попытался он оправдаться, как только официант поставил перед ними по стакану сухого вина и по небольшой шоколадке; однако ничего, кроме еще более яростного омерзения в восприятии этой красавицы, не вызвал.

Лукания оставалась единственной женщиной, которую в аристократических кругах Генуи, где располагался ее родовой дворец, называли только так – «княгиня». Притом что даже в этих кругах генуэзцев родовые титулы были не в чести. Куда больше здесь ценилась принадлежность к древним купеческим династиям, восходящим своими предками ко временам «великих генуэзских колонизаций».

– Ибо пришлось снизойти, майор, – процедила Розанда, и на лице ее вновь проступила такая брезгливость, что фон Штуберу стало муторно.

14

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Унтер-офицер Ливио Конченцо появился на вилле еще до заката солнца. Анемичного вида человек этот – ниже среднего роста, предельно тощий, с запавшими бледно-серыми щеками, да к тому же облаченный в такой же безликий бледно-серый костюм, – производил какое-то удручающее впечатление. Во всяком случае, он с куда большей естественностью смотрелся бы в эти минуты в палате городской больницы для неимущих или в туберкулезном диспансере, нежели в «легионерском», то есть в древнеримском стиле обставленном, зале «Центуриона».

Умберто Сантароне встретил его дружески, как давнего знакомого; они даже сугубо символически обнялись. Но как раз в это время Ливио обратил внимание на сидевшего за «винным» столиком незнакомого тучноватого господина с багровым скуластым лицом. Перебросившись еще несколькими фразами с Конченцо, курьер теперь уже настороженно взглянул, вначале на германца, затем – на корвет-капитана, явно требуя объяснений. Он считал свою миссию слишком важной, чтобы не позаботиться о собственной безопасности, а главное, о безопасности Валерио Боргезе.

Когда же Умберто представил ему СС-барона, унтер-офицер лишь вызывающе передернул тощими плечиками и с воистину патрицианским достоинством объявил, причем с таким видом, словно бы самого фон Шмидта в помещении не было:

– Не имею чести знать такого. Ни в школе боевых пловцов, ни в отряде «Гамма» он себя не проявлял.

– Он – сухопутный германец, оберштурмбаннфюрер СС, – укоризненно объяснил Сантароне, – человек Скорцени.

– Скорцени – так Скорцени, – продемонстрировал унтер-офицер полное пренебрежение к славе обер-диверсанта рейха. – К тому же не сам он лично…

– В том-то и дело, что мы хотим видеть в этих стенах лично его, Скорцени.

– Это ж как следует понимать – что германцы тоже намерены принять участие в нашей операции? И вы уже смирились с этим?

– Мы по-прежнему остаемся союзниками, – напомнил ему Умберто, прекрасно понимая: все, что услышит сейчас этот курьер, вскоре станет известно Черному Князю.

– Причем более доверительными союзниками, – уточнил фон Шмидт, – нежели представали в сорок первом. Так уж ложится наша фронтовая бубновая карта.

– В сорок первом, – поморщился Конченцо. – Черт бы его побрал, этот сорок первый. О нем лучше не вспоминать.

– Уже хотя б потому не вспоминать, – с улыбкой похлопал его по предплечью Сантароне, – что именно в этом году тебя, дружище, выставили из военно-морского училища, буквально за два месяца до его окончания.

– Вашего гостя эти подробности интересовать не должны.

– Почему же, господину барону не мешает знать, что, вместо вожделенного офицерского чина, командование одарило тебя погонами унтер-офицера.

– Нисколько не жалею об этом. Что-что, а покуролесить я любил. Хорошо еще, что обошлось без военного суда. Однако в историю Италии, как вы помните, корвет-капитан, сорок первый вошел не только моим изгнанием из благородного курсантского семейства.

– К сожалению, не только.

Не дожидаясь приглашения, унтер-офицер уселся в одно из двух свободных кресел, осмотрел на свет чистый бокал и по-свойски налил себе красного вина из стилизованного под старинную амфору кувшина. И хозяину виллы не оставалось ничего иного, как усесться напротив него.

«Итальяшки, – мысленно поморщился фон Шмидт, как не раз морщился при встрече с „итальяшками“ во время войны. – Офицеры или не офицеры, но как вояки… И вообще, все они – великосветское дерьмо».

Произнеся это про себя, барон столь же «великосветски» улыбнулся Конченцо.

– Вам, лично вам, в последние дни приходилось встречаться в Боргезе? – спросил он бывшего боевого пловца.

– Никак нет. Перед вами – всего лишь заключительное звено эстафеты, у истоков которой находится один из адвокатов князя, фамилии которого я решил не запоминать. Свидание с князем позволяют только адвокатам и его супруге.

– Кстати, это правда, что супруга князя – из русских дворян?

– Общеизвестный факт. Дарья Олсуфьева. Графиня. Кажется, из тех, из белых русских, бежавших в Европу во время красного террора, – объяснил Сантароне, заметив, что унтер-офицер явно не ожидал подобного вопроса. – В свое время князь женился на ней, не получив разрешения короля, что в довоенной Италии считалось страшным проступком, после которого следовал арест. Однако Черного Князя это не остановило, он венчался без согласия короля и бежал вместе со своей избранницей, чтобы какое-то время скрываться от родительского гнева и королевского суда[18].

– Почти шекспировская история.

– По нынешним временам – да. Но по тем – еще и криминальная.

– Князь опасался, что монарх не позволит ему жениться на русской?

– Счастье Валерио, что он решился на этот брак за десять лет до русской кампании, – уклончиво ответил Сантароне. – В сорок первом его уже судили бы, причем не королевским судом, а «судом народа», точнее, «судом дуче». Но и тогда, в тридцать первом году, от «карающей руки закона» его спасало только то, что офицеры отказывались арестовывать его или просто выдавать место укрытия.

– История в самом деле романтическая, однако мы, господа, отвлеклись, – холодно напомнил им о своем присутствии Ливио. – Я охотно присоединился бы к вашим воспоминаниям, если бы не время. Вы подготовили письмо? – обратился он к Сантароне.

– Естественно. – Корвет-капитан извлек из ящика старинной конторки запечатанный конверт и протянул его гонцу.

– Хотите что-либо передать на словах? Нечто такое, что нельзя доверить бумаге?

– …В таком случае возникает вопрос: а какого уровня тайну можно вам доверить? – поинтересовался фон Шмидт.

– Любого, причем не опасаясь, оберштурмбаннфюрер.

– Все, что было необходимо, я сказал в письме, – заверил унтер-офицера хозяин виллы. – В том числе и то, что операцию «Гнев Цезаря» в одинаковой степени считаю и патриотичной, и безумной. Тем не менее готов принять участие в ней на любой стадии и в любом качестве.

Внимательно выслушав его, Конченцо перевел вопросительный взгляд на барона.

– С текстом письма корвет-капитана я не знаком, а потому считаю важным сообщить, что в ближайшее время об этой операции будет извещен Отто Скорцени. Я сделаю это лично и уверен, что обер-диверсанта рейха бредовая идея Боргезе заинтригует точно так же, как и меня.

– «Бредовая идея», говорите? – вдруг расплылся в ухмылке Конченцо. – Я могу донести ваше мнение до Боргезе?

– И даже кое-что добавить от себя, – вальяжно взмахнул кистью руки фон Шмидт. – Несомненно, бредовая, что, однако, не лишает её той авантюрной заманчивости, которая только и способна вызвать сейчас интерес у первого диверсанта рейха.

Конченцо ухмыльнулся еще раз, давая понять, что оценил этот логический зигзаг барона, и только тогда прямо спросил:

– Следует полагать, что Скорцени уже в Италии?

– Пока что нет, но очень скоро появится. Как совершенно недавно и неожиданно появлялся в Германии, Австрии или во Франции.

– Понимаю: он – «везде и нигде».

– Не в этом дело. Хотя в любую страну Скорцени обычно въезжает под чужим именем, это всего лишь дань официальному приличию, поскольку представителям властей хорошо известно, кто перед ними на самом деле. Так что для нашего национал-социалистического движения важен сам факт: несмотря на неправедные приговоры Нюрнбергского трибунала и пафосные истерики коммунистов, один из наиболее известных ныне офицеров СС демонстративно появляется в любой из стран Европы, точнее, там, где он пожелает.

15

Январь 1949 года.

Военно-морская база во Влёре.

Офицерский бар «Одиссей»

В свое время, когда Розанде пришлось оставить кабинет в муссолинистском Министерстве иностранных дел и какое-то время потрудиться в генуэзской мэрии, Штубер имел неосторожность влюбиться в нее. И поначалу барону даже показалось, что незамужняя, раскованная в своих суждениях княгиня готова была ответить ему, «германцу на итальянской службе», взаимностью. Однако идиллия длилась недолго. Во время первого же свидания в восприятии Штубера произошло то же самое, что и со всеми прочими мужчинами, которые так или иначе пытались подступиться к этой «завидной невесте», – некое эстетическое отторжение.

Как только Лукания открывала свой четко очерченный чувственными выразительными губками рот, красота ее тут же развеивалась. Разговорная манера и внешность этой женщины были так же несовместимы, как и смоль волнистых волос ее с неестественной белизной лица и с голубизной подернутых белесой паволокой глаз.

– Кажется, вы хотели мне что-то поведать, княгиня?

– Вообще-то я прибыла сюда в качестве официального представителя итальянского посольства на церемонии передачи линкора.

– Это понятно. Правда, лично я к этому официозу никакого отношения не имею.

– Зато имеете прямое отношение к кое-чему такому, что в сути своей не терпит официоза. Поступило сообщение по линии известного вам департамента Министерства иностранных дел. Несмотря на все усилия дешифровщика, до конца оно может быть расшифровано только вами, – повела Розанда перед лицом Штубера зажатым между пальцами листиком бумаги. – К тому же мне объяснили, что перед выходом в море на «Джулио Чезаре» вы очень ждали этой радиограммы.

– Если только передо мной действительно то, чего я ждал. В любом случае для меня важно, что вы решили доставить ее лично.

– Дипломатам иногда приходится заниматься самыми неприятными поручениями, – произнесла княгиня с такой брезгливостью, словно они находились не в баре, а в морге судмедэкспертизы.

– Лучше признайтесь, княгиня Лукания, что для вас это еще и прекрасный повод встретиться со мной.

И вновь Розанда восприняла эти слова штурмбаннфюрера с такой гримасой на лице, словно ее вот-вот должно было стошнить. Рука ее застыла где-то на уровне груди мужчины, пальцы разжались, и сложенная вчетверо радиограмма упала на край столешницы.

«Южный Странник уже в Иерусалиме, – прочел фон Штубер на итальянском. – Он в нужной форме. Наладил связь с Грешницей. Ждут прибытия паломников».

Конечно же, дешифровщик сделал все, на что был способен, однако открыться ему мог только первый слой шифровки. Второй способен был вскрыть только Штубер, который помнил, что под Иерусалимом подразумевался Севастополь. А под кодовым псевдонимом Южный Странник в агентурном досье значился Николай Безроднов, он же Георг Доланд, который, получив форму лейтенанта, оставлен для службы в Севастополе. Кроме того, он наладил связь с агентом Грешницей и теперь ждет прибытия группы итальянских диверсантов.

– Вижу, чтение этой разведывательной индульгенции доставило вам определенное удовольствие.

Выслушивая эти слова, барон старался не видеть выражения лица Лукании. Мало того, у него даже появилась догадка, что в результате какого-то психофизиологического сбоя эта женщина не в состоянии владеть своей мимикой.

– Даже если бы вы вручили мне в этих стенах смертный приговор, я все равно воспринял бы его с благоговением, – заверил её фон Штубер в духе лучших рыцарских традиций.

– Прежде чем вы приметесь творчески развивать эту благостную мысль, сообщу то, о чем просили сообщить вам устно. Грешница работает председателем райсовета в городке неподалеку от Севастополя и, естественно, находится вне подозрения.

– Странная вещь: все мои агенты прекрасно устроились в послевоенной жизни, если только «предварительно» их не повесили за измену родины. Только я, несчастный, все никак не устрою свою приближающуюся старость.

– Все ваши неудачи, штурмбаннфюрер, порождены вашей страстью к суесловию. Тем не менее продолжаю информировать. По каналам, налаженным через Польшу и Западную Украину, в указанный ею тайник без личного контакта с Грешницей, что очень важно, связник-таможенник доставил две крупные суммы денег, для нее и Южного Странника. Сам Южный Странник, как оказалось, служит в Севастополе, в какой-то водолазной школе, но в то же время числится офицером ГРУ, то есть Главного разведуправления Генштаба, внедренным в береговую структуру флота. А еще – он готовится к поступлению в военную академию. Очевидно, на заочное отделение. Ну а Грешница числится не только его нештатным агентом-осведомителем, но и достаточно засвеченной любовницей, что позволяет им встречаться вполне легально и оправданно.

Выслушав эту информацию, барон облегченно вздохнул. Первую часть многолетней операции «Южный Странник» можно было считать завершенной. А ведь когда в сорок втором году он предложил идею своей акции «Странник», в Главном управлении имперской безопасности встретили её почти агрессивно. Жаль, что теперь уже некого упрекнуть в этом, поскольку не существует и самого СД.

Нет, в общем-то замысел – приступить к подготовке нескольких будущих резидентов из числа детей русских белоэмигрантов и прибалтийских немцев, взращивая их на разведывательно-диверсионной практике и на идеях гитлерюгенда, – был воспринят, как ему объяснили, «с профессиональным пониманием». Но в том-то и дело, что само по себе появление идеи «Странника» предполагало глубокое неверие в то, что в войне на Востоке рейх способен одержать победу. Ведь что ни говори, а юных неофитов «плаща и ножа» следовало готовить для работы уже… в послевоенной, а значит, непобежденной России.

…В течение следующих двух-трех минут Розанда несколько раз подносила к губкам свой бокал с вином, но всякий раз на лице ее вырисовывалась такая гримаса, словно бы в руке у нее находилась ритуальная чаша с ядом. Поняв, что барон слишком занят собственными рефлексиями, вызванными шифрограммой, она мельком взглянула на ручные часики и поднялась.

– Провожать меня не нужно, майор, – предупредила поспешно поднявшегося барона. – Оставайтесь здесь; я так понимаю, что вам следует побыть наедине. Возможно, увидимся завтра, в отеле «Иллирия».

– Но, может, все-таки мне следует проводить вас? – начал медленно и неохотно выбираться из-за стола фон Штубер.

– Не имеет смысла. У въезда в порт меня ждет машина. – Она выдержала небольшую паузу и, оскорбленно поджав губы, проговорила: – Все равно ведь никакого особого желания видеться со мной у вас не возникало, иначе…

– …Иначе я приехал бы к вам в Тирану? Исключено, я – на службе, синьора.

– Может, вы мне объясните, дела какой такой службы заставили вас прервать отношения со мной еще там, в Генуе? Причем сделать это сразу же, как только, подключив все свои связи, а также связи отца, я добилась того, чтобы вы попали на службу в контрразведку?

Гримаса, которая мгновенно превратила ангельское личико Розанды Лукании в застывшую маску некоего сатанинского отродья, заставила диверсанта внутренне содрогнуться. А лишь на мгновение представив себе, как бы он почувствовал себя, увидев подобную гримасу на лице женщины, оказавшейся рядом с ним в постели, барон еще и внутренне перекрестился. Да и каблучками о паркет княгиня отстучала так, словно расстреляла его очередью из пулемета, заставив при этом отказаться от нахлынувших было робких сомнений: «Может, все-таки следовало затащить ее там, в Генуе, в постель? Вдруг оказалось бы, что в объятиях мужчины эта мегера способна перевоплощаться?»

Правда, существовал еще один фактор, который сдерживал барона в его отношениях с Розандой. Сразу же после знакомства с Луканией его предупредили, что она – женщина князя Валерио Боргезе. Несмотря на то что Черный Князь находится в тюрьме, они продолжают поддерживать отношения, и Розанда употребляет все мыслимые связи, чтобы как можно скорее вытащить Валерио из-за решетки.

…Наверное, идея операции «Странник», – возвращался фон Штубер к своим воспоминаниям, вновь усаживаясь за стол, – так и оказалась бы похороненной, если бы слух о ней не дошел до шефа абвера адмирала Канариса. Как человек, который априори не сомневался в том, что против стольких врагов на востоке и западе Германии не выстоять, он тут же поручил полковнику Сиверсу, курировавшему подготовку агентуры на оккупированных территориях Союза, связаться с бароном.

Их встреча произошла в Подольске, в старинной крепости, которая буквально со дня взятия города была отдана разведывательно-диверсионному отряду фон Штубера с условием, что тот поможет в борьбе с партизанами, с опасной быстротой размножавшимися по окрестным лесам. Полковник не только поддержал план Штубера, но и предложил рассредоточить таких юных агентов по регионам. На первом этапе это должны быть: балтийский (в районе Ленинграда), крымский, московский и киевский регионы. Мало того, он заявил, что специалисты абвера уже работают над подбором этих кандидатов, разрабатывают основы сотворения их легенд и условия подготовки. Правда, их готовят для разведывательной работы в тылу русских уже сейчас, во время войны, в качестве несовершеннолетних агентов. Но ведь ничто не мешает изменить предназначение этих курсантов.

Взамен, от имени Канариса, он просил Штубера о внедрении в состав его отряда СД «Скиф» двух агентов абвера, которые бы не только оперативно давали сведения о ситуации в ближних тылах войск, но и создавали сеть «оккупационной» агентуры военной разведки. Причем о присутствии этих агентов в «Скифе» не должны были знать ни в самом отряде, ни в руководстве Главного управления имперской безопасности.

Именно тогда, в ходе общения с полковником Сиверсом, барон сумел уяснить для себя, насколько глубоки и опасны разногласия, существовавшие между Гиммлером и Канарисом, между разведывательно-диверсионной службой СД и абвером[19].

Впрочем, все это – уже детали. Важно, что буквально месяц спустя человек Сиверса доставил в Степногорск, в который отряд барона перебазировали в виде десанта, четырнадцатилетнего Георга Доланда, выступавшего под именем Николай Безроднов.

* * *

Отряд Штубера забросили в этот городок ночным десантом, чтобы захватить узловую железнодорожную станцию со всеми скопившимися на ее запасных путях эшелонами. Таким образом, диверсанты «Скифа» должны были вывести из строя линию, связывавшую центральную часть Украины с Николаевским морским портом, а также дезорганизовать и проредить гарнизон города, облегчая захват его частями вермахта.

Во время этого ночного десанта Штубер, облаченный в форму советского офицера, был легко ранен в ногу. Причем случилось это как раз в те минуты, когда он приближался к дому давнего агента абвера Фонюргиной, чтобы укрыться в ее доме. Кто знает, как бы сложилась его судьба, поскольку как раз в это время русские принялись прочесывать городок, истребляя бойцов воздушного и танкового десантов, но рядом оказалась семнадцатилетняя санитарка местного госпиталя, представившаяся Евдокимкой и принявшая барона за своего. Она-то и помогла Штуберу уцелеть во время прочесывания, перевязала и, по его просьбе, довела до дома агента.

С хозяйкой дома Евдокимка была знакома плохо. Нелюдимая, всегда неопрятная с виду, Фонюргина появилась в городке года два назад, чтобы присмотреть за больной родственницей, от которой и унаследовала этот небольшой, как и сама хозяйка, неухоженный домик. В городке ее считали «полоумной сектанткой», которой, по слухам, такие же сектанты помогали одеждой и едой. Общаться же она пыталась только с преподавателем педагогического училища Анной Жерми, да и то крайне редко.

Вот и сейчас она встретила незваных гостей, стоя лицом к иконе в углу комнаты, и, кажется, даже не оглянулась.

– Наверное, вы немного знаете меня. Я – Евдокия Гайдук. Моя мать была завучем, а в последнее время – и директором школы, которая здесь неподалеку.

– Не знаю такой, – угрюмо ответила Фонюргина. – Ни тебя, ни матери. Чего тебе?

– Раненого командира нужно на несколько часов приютить, пусть отлежится. Фашистов уже отогнали, так что бояться нечего.

– В соседнюю комнату его, там лежанка, – сухим и жестким, почти мужским, голосом ответила старуха, усердно крестясь при этом. – Что фашисты, что коммунисты, все вы – отродье сатаны.

Когда, усадив раненого на лежанку в маленькой комнатушке, санитарка уходила, Штубер попридержал ее за руку и вручил кинжал, которым она несколько минут назад распаривала его штанину.

– Это тебе, на память от старшего лейтенанта Волкова. У пленного немецкого офицера отнял. Кстати, на конце рукояти – родовой герб его бывшего хозяина, барона фон Штубера.

– Даже так, барона?!

– Не забудь – фон Штубера. Возможно, когда-нибудь этот кинжал спасет тебе жизнь, красноармеец Евдокия Гайдук.

– У нас, в полевом госпитале, мы называем друг друга «госпитальерами».

– Чудное наименование. Вы хотя бы знаете, что «госпитальерами» называли себя рыцари-крестоносцы, основавшие в Иерусалиме свой первый в мире рыцарский орден? И что назывался он именно так – Орденом госпитальеров?

Лишь со временем, когда его отряд «Скиф» уже базировался в Степногорске, барон выяснил, что Евдокия не однофамилица, а племянница майора-энкавэдэшника Гайдука. И что вскоре после отхода ее госпиталя Евдокимка станет бойцом батальона морской пехоты. Здесь же фронтовая рулетка свела его и с «подпольной» графиней Анной фон Жерми. Но это будет со временем, а пока что…

Как только санитарка ушла, Фонюргина восстала в освещенном утренним солнцем проеме двери и, ни слова не произнося, сурово уставилась на привалившегося к стене офицера.

– Честь имею представиться: оберштурмфюрер СС…

– Вы уже представились, барон фон Штубер, – процедила старуха, переходя на немецкий. – Во время обмена любезностями с этой юной коммунистической стервозой.

– В таком случае приведите себя в порядок, баронесса фон Юрген, – слегка улыбнувшись, окинул оберштурмфюрер фигуру женщины иронично-презрительным взглядом. – Спектакль с переодеванием и преждевременным старением окончен.

– Он будет окончен, когда германские войска войдут в город, – вскинула подбородок баронесса. – А пока этого не произошло – поскольку десант ваш разбит, а основные силы вермахта топчутся у западных окраин, – моя внешность служит лучшей защитой от всякого, кто вознамерится войти на территорию усадьбы. Могу напомнить вам, оберштурмфюрер, что в перечне конспиративных приемов этот называется «щит брезгливости».

– По-моему, на сей раз вы со своим «щитом брезгливости», баронесса, явно переусердствовали.

– Зато я до сих пор здесь и служу рейху, а сотни моих коллег-чистоплюйчиков давно кормят червей или же томятся, от неволи и безысходности, по чекистским подвалам.

А на следующий день, когда в город уже входили передовые подразделения вермахта, барон определил для себя: именно она, «стойкая абверовка» баронесса фон Юрген, – с ее жильем, настоящими документами, специфическим имиджем и нацистскими убеждениями, – способна создать ту базу, на которой предстояло взращивать Южного Странника. Разве что стоило привести ее в более или менее божеский вид. Как раз об этом решении фон Штубер тут же уведомил радиограммой полковника Сиверса.

Реакция была немедленной: уже через неделю на ближайшем полевом аэродроме приземлился гонец из Берлина, который, вместе с солидной суммой в советских рублях, германских марках и трофейных золотых изделиях, привез жесткий приказ: баронессе фон Юрген не рассекречиваться, оставаться в роли, вести внутреннюю разведку на оккупированной территории, ждать гостей. Силами активизировавшихся местных сектантов и привлеченных ими мастеров, дом Фонюргиной был отремонтирован, расширен за счет пристройки и просторной «зимней» веранды. Еще через какое-то время они же восстановили флигельную летнюю кухню и обвели усадьбу каменной оградой.

В городке все эти работы особого удивления не вызывали, поскольку сорокашестилетняя «старуха» сразу же объявила, что завещает свой дом «Церкви Христовой», да и мастеровой люд был рад хоть какому-то приработку. Причем никто не заподозрил, что все эти работы оплачивались из фондов абвера. Как не удивились и появлению в ее доме прибившейся из Каменец-Подольского, что на границе с Западной Украиной, заместительницы директора детдома, с единственным его уцелевшим тринадцатилетним воспитанником-заикой Николашкой Безродновым.

Остальные воспитанники, педагоги и работники погибли – кто во время бомбежки детдома, кто при попытке эвакуироваться; или же были расстреляны карателями. Детдом-то выдался необычным: основную часть его воспитанников составляли дети погибших армейских командиров, офицеров-чекистов и милиционеров, а также направленных до войны в Западную Украину партийных работников. А все сотрудники были отставниками или членами семей военнослужащих.

Перед самой войной девятнадцатилетняя Людмила Савельева – дочь майора НКВД, выпускница педагогического училища и студентка-заочница учительского института, в самом деле была назначена заместителем директора детдома. Причем назначение это «странным образом» совпало по времени с присвоением ей звания младшего лейтенанта НКВД.

Ну а в Степногорск она прибыла, уже будучи завербованной абвером, с агентурной кличкой Грешница и квалификацией разведчицы-радистки, основы которой получила еще в педучилище, сначала на курсах ДОСААФ, а затем и на спецкурсах при НКВД. Идти работать в открывшуюся школу «беженка» отказалась, устроилась рабочей на овощной базе, чем очень «огорчила» местное гестапо. Зато до конца хранила при себе спасенную папку с «личными делами» воспитанников детдома. Среди которых было и «дело» того, настоящего, Николая Безроднова, мальчишки-подкидыша, которого каратели расстреляли вместе с группой учителей.

Среди прочего в этом досье значилось, что на самом деле Безроднов приходится внебрачным сыном местному партийному работнику, погибшему от рук мстительного мужа соблазненной им партийной активистки. Которую муж-ревнивец тоже застрелил. Стоит ли удивляться, что именно этого мальчишку, с почти идеальной для будущего разведчика биографией-легендой, абверовцы спешно подменили Георгом Доландом, сыном погибшего где-то на Балтике лейтенанта, представителя абвера на флоте, Карла Доланда, происходившего из русифицированного рода латышских немцев? Тем более что внешне они были чем-то похожи.

В Степногорской школе новый ученик особых способностей не проявлял, хотя учился настойчиво. Труднее всего давался ему немецкий, которым на самом деле Николай-Георг владел почти в совершенстве. К тому же от притворного заикания своего избавлялся очень медленно, точнее, по мере того, как избавлялся от немецко-латышского акцента в своем русском. И только Фонюргина знала, что, прежде чем оказаться под ее крышей, Николай-Георг – не по годам рослый, плотного телосложения, русоволосый крепыш – вместе с Людмилой Савельевой почти три месяца проходил подготовку в абверовской разведшколе под Кёнигсбергом. А продолжал ее уже с помощью поселившегося по соседству инструктора, который выдавал себя за легализовавшегося автомеханика-окруженца, ухажера Людмилы.

Приглашая парнишку в кабину своей крытой «аварийки», механик обычно выезжал за город, где не только обучал его «автоделу», но и работе на рации, приемам рукопашного боя, обращению с оружием, то есть постепенно Доланд-Безроднов совершенствовал все те основы, которые получил в разведшколе.

Когда же осенью сорок третьего стало ясно, что через месяц-другой русские уже будут в Степногорске, инструктор, прежде чем исчезнуть из города, помог Савельевой и повзрослевшему Николаю Безроднову создать небольшую партийно-комсомольскую – фиктивную, естественно, – подпольную организацию. Причем всем им очень повезло, что в нее оказалась вовлеченной супружеская пара старых, еще ленинской закалки, местных большевиков Половцевых, лишь «по чистой случайности» не расстрелянных в годы оккупации. Именно у них и скрывались от ареста перешедшие на «нелегальное» положение руководители организации вплоть до прихода Красной армии.

Когда же красноармейцы все-таки вошли в город, то на стол местному руководителю Смерша сразу же легли недавно расклеенные по всему городу и окрестным селам листовки с обещанием щедрого вознаграждения за головы «красных бандитов» Савельевой и Безроднова. Причем эти двое старых проверенных большевиков как раз и стали главными свидетелями активной деятельности руководителя молодежного подполья Николая Безроднова и молодого коммуниста-педагога Людмилы Савельевой. Это их рекомендация да еще сохраненное агентом Грешницей личное «дело» помогли Безроднову после сдачи экстерном экзаменов за десятый класс поступить по направлению военкомата в военно-морское училище береговой обороны.

Правда, Степанида Половцева была крайне возмущена тем, что однажды, еще «в подполье», застала Людмилу и рослого, но тогда все еще несовершеннолетнего Николая в объятиях друг друга. И даже хотела «поставить вопрос о ее моральном облике» перед возрождающейся парторганизацией отдела образования горисполкома. Но Людмила жестко напомнила пуританке Половцевой, что из местной тюрьмы, где они с мужем почти месяц провели в качестве заложников, их выпустили только после того, как ее супруг подписал бумагу о сотрудничестве с гестапо. А ведь пришедшая в ужас коммунистка считала, что никто в городе об этом факте не знает.

Впрочем, даже страх перед провалом не помешал старой большевичке вновь, как и в день разоблачения, прочитать молодому педагогу Людмиле нотацию о том, как это безнравственно – соблазнять несовершеннолетнего. И была возмущена, что во время воспитательной беседы Людмила как-то загадочно ухмылялась. Если бы Савельева могла быть откровенной с ней, то призналась бы, что впервые она соблазнила этого парнишку еще во время учебы в разведшколе под Кёнигсбергом. И тогда же впервые попалась. За что и получила агентурный псевдоним Грешница, а в наказание вынуждена была стать любовницей начальника школы.

Однако все это в прошлом. Теперь же к «направлению», с которым Безроднов прибыл в училище, была приложена «записка-характеристика» начальника местного отдела НКВД, одного из тогдашних ухажеров Савельевой, в которой «особому отделу» учебного заведения рекомендовалось использовать Безроднова для агентурной разработки. Просто обаятельная сотрудница городского отдела образования, пышная ржановолосая красавица Савельева, которой не было еще и тридцати, ненавязчиво объяснила «своему энкавэдэшнику», что ее бывший воспитанник Безроднов, которого официально она объявила племянником, с детства мечтал стать контрразведчиком и что именно эта мечта привела его в свое время в подпольную организацию.

И в «особом отделе» сразу же обратили на этого крепыша, с идеальной биографией и с партизанской медалью, самое пристальное внимание. Уже со второго курса училища Безроднов посещал секретные вечерние курсы контрразведки, а после получения диплома сразу же направлен в Москву, в школу контрразведки.

* * *

После войны фон Штубер на несколько лет не только потерял Южного Странника из виду, но и забыл о его существовании. Во всяком случае, СС-барон представления не имел о том, как сложилась его судьба. И вот теперь радиограмма, доставленная ему Розандой Луканией, не только породила в его сознании вихрь воспоминаний, но и, казалось, повернула вспять само течение времени.

16

Январь 1949 года. Албания.

Военно-морская база во Влёре

Несколько суденышек, стоявших рядом с итальянским фрегатом, поприветствовали советские корабли гудками. Албанский конвой ответил им салютом из осветительных ракет.

Солнце поднималось все выше, и воздух защищенной от северных ветров бухты стал прогреваться как-то не по-январски быстро. Скалистые, усеянные кварцевыми вкраплениями берега то в одном, то в другом месте вспыхивали мириадами искристых лучиков, поражая странников своим немыслимым каким-то разноцветием, способным порождать в душах морских бродяг иллюзию южного зноя и вечного праздника души.

– Быть или не быть переговорам – это решать вам, – нарушил иллюзорную балканскую идиллию голос командующего военно-морской базой. – Я же всего лишь хотел известить вас, господин контр-адмирал, что Рассеро намерен встречаться с вами в отеле «Иллирия», который в свое время считался правительственным и принимал в своих стенах всевозможные делегации и конференции. Так вот, Рассеро готов беседовать с вами только там и только в присутствии представителя международной комиссии по репарациям, английского полковника сэра Джильбера.

– То есть представитель комиссии уже в городе? Это принципиально важно. Для приемки линкора, а также для подготовки его и всего конвоя к переходу мне отведено не более двенадцати суток.

– Всего лишь двенадцать суток?!

– В штабе главкома флота сочли, что их вполне достаточно.

– Возможно, этого вполне достаточно, чтобы принять корабль под свое командование, однако явно недостаточно, чтобы по-настоящему воспринять прекрасный старинный город Влёру, который вот-вот откроется вам.

– Что весьма предположительно. И вообще, у нас другие задачи, капитан.

– Не смею усомниться, – прибег Карганов к сугубо русской дворянской формуле извинения. – Корабль, конечно, огромный, но пятеро суток… Уверен, что вы привезли с собой целую команду инженеров и всевозможных специалистов, – вежливо предположил он. – А что касается встречи с этим самым контр-адмиралом Рассеро…

– Да мне один черт, с кем и где встречаться, – опять прервал его командир конвоя. – Однако же возникает вопрос: а почему наша встреча не может происходить на борту линкора «Джулио Чезаре»? Чтобы сразу же, на месте, осмотреть хотя бы основные узлы корабля, его вооружение…

– Очевидно, на линкоре не осталось ничего такого, что вызывало бы у Рассеро обеспокоенность его техническим состоянием.

– Тем не менее… Комиссия оговорила уровни технического состояния линкора, степень готовности его ходовой и прочих частей, – старался Ставинский использовать выражения, запомнившиеся ему по русскому экземпляру договора. – Потому и спрашиваю: почему встречаемся не на «Цезаре»?

Командующий базой слегка замялся; ему явно не хотелось повторять слова, которые совсем недавно произнес итальянский адмирал. Только поэтому он сначала посмотрел вслед английской эскадре, неспешно, чопорно уходящей в сторону итальянского порта Бриндизи, заставив туда же перевести взгляды Ставинского и Гайдука, затем натужно прокашлялся и только тогда объяснил:

– Видите ли, этот старый пират объявил, что не желает находиться на палубе бывшего флагмана итальянского флота вместе с русским адмиралом, вообще с кем бы то ни было из русских, к которым пока что не способен питать никаких иных чувств, кроме ненависти и презрения. И что «легкость, с которой нынешние власти страны отреклись от линкора „Джулио Чезаре“ и с которой предали этот гордый корабль, – приводит его в ярость. Именно так – в ярость». Пардон, господа, всего лишь передаю слова итальянца, которые возмутили меня точно так же, как только что – вас.

– Он, Рассеро этот, что, совсем обнаглел? – уставился контр-адмирал на своего флотского чекиста.

– Предложите пустить его на дно вместе с «преданным властями линкором»?

– Если бы мог, то не предложил бы, а приказал.

– Но поскольку позволить себе этого мы не можем, то пока что… ориентируемся по ситуации, – невозмутимо отреагировал подполковник, настроившийся на любые мыслимые провокации с итальянской стороны.

17

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Еще несколько минут они посидели за «гостевым столиком», однако посвящены были эти минуты воспоминаниям двух бывших боевых пловцов. Все это время фон Шмидт оставался безучастным, хотя воспоминания диверсантов касались службы обоих в Крыму, захват которого итальянцы, как, впрочем, и румыны, считали одной из самых блестящих операций своих «непобедимых» вооруженных сил.

Порой барон вообще чувствовал себя лишним на этом «высоком диверсионном собрании». Сам он к племени диверсантов никогда себя не причислял, в Крыму побывать не успел, на Восточном фронте ни одного дня не воевал…

Шмидт и в самом деле считал, что само его появление на вилле «Центурион» привлечет внимание к сокровищам Роммеля. И если он и проявлял хоть какой-то интерес к истории с линкором «Джулио Чезаре», то лишь потому, что на волне патриотического гнева по поводу «акта национального унижения», как римские журналисты называли теперь передачу русским бывшего флагмана, ему удастся сформировать группу поиска из прославленных боевых пловцов «Децимы».

Причем оберштурмбаннфюрер прекрасно понимал, что формирование этой группы, ее базирование, экипировка и финансирование, как и сами поисковые работы, должны вестись узким кругом людей, в полной секретности, без какой-либо, даже завуалированной, утечки информации. «Если верно, что деньги любят тишину, – изрек фон Шмидт собственный афоризм, – то верно и то, что сокровища фельдмаршала Роммеля требуют гробового молчания». И кто, как не диверсанты Черного Князя, могли бы такое молчание обеспечить? Тем более что работы придется вести неподалеку от Корсики, во французских территориальных водах, а значит, нелегально, пиратским образом.

Поиски сокровищ Роммеля – вот та благородная цель, которой фон Шмидт готов был посвятить остаток своей жизни. К тому же барон ревниво заботился о том, чтобы именно он оказался во главе команды поисковиков.

«Уникальный все-таки случай, – подумалось барону уже здесь, на вилле „Центурион“, – возглавлять поиски морского клада вознамерился человек, который сам же этот клад в пучину морскую и погрузил. Хотелось бы знать, известно ли историкам всех времен и народов нечто подобное в мировой практике?»

Барон подлил себе в бокал вина и только теперь вновь обратил внимание на боевых пловцов Черного Князя. Гонец как раз начал прощаться, когда Сантароне неожиданно поинтересовался:

– И все же… Вы, лично вы, как опытный боевой пловец, как диверсант, служивший в Крыму, верите в осуществимость подобной операции?

– В осуществимость верю, – четко, без какой-либо заминки, ответил унтер-офицер. – Но только в осуществимость.

– Но не в успех?

– В успех – с очень небольшой долей вероятности. Крайне небольшой. Но вот во что я совершенно не верю – что хотя бы одному из диверсантов удастся вырваться из Севастопольской бухты живым.

Корвет-капитан вздохнул, и молчание его теперь уже показалось до безысходности угрюмым.

– Какими бы мрачными ни были наши с вами пророчества, унтер-офицер, – с трудом пробивался он сквозь собственное неверие, – не думаю, что найдется хотя бы один боец «Децимы», который откажется войти в отряд добровольцев.

– Что ж, «отряд смертников» – это похвально, – со свойственной ему вальяжностью провел перед собой опустошенным бокалом фон Шмидт.

– Вы забыли, оберштурмбаннфюрер СС, – отчеканил гонец уже из проема двери, – что имеете дело с боевыми пловцами «Децимы МАС», которых и готовили-то по программе «человекоторпед», а значит, смертников. Причем каждый из нас избирал свою стезю смертника добровольно и осознанно.

– Он прав, господин фон Шмидт, – задумчиво потупив глаза, подтвердил слова Ливио корвет-капитан. – Это была необычная флотилия. Кстати, в свое время Скорцени, вместе с князем Боргезе, инспектировал базу подготовки наших подводных диверсантов, так что он поймет, что я имею в виду.

Все еще высоко поднимая бокал, барон артистично склонил голову, отдавая дань мужеству всех тех парней, которые составляли штурмовую диверсионную флотилию.

– Еще фюрер как-то высказался по поводу того, что всякое самопожертвование во имя родины следует воспринимать не просто как ту или иную акцию, а как пример для подражания. Дословно не помню, но общий смысл именно таков. Мне приходилось встречаться со многими итальянскими ветеранами; все они удручены не столько поражением Италии в этой войне, сколько той бездарностью, которую их армия проявила на полях сражений.

– И это следует признать, – хрипловато пробормотал Сантароне. – Хотя осознавать слабость и небоеспособность своей нынешней армии нам, потомкам римских легионеров, очень тягостно. Тем более – на фоне сразу нескольких могучих европейских армий и держав.

– Тогда в чем дело? – с явно провокационной иронией спросил барон. – Теперь у итальянских диверсантов есть возможность повлиять на эти пораженческие настроения.

– Вам, германцам, не мешало бы позаботиться о пораженческих настроениях на своей собственной земле, – неожиданно взъярился унтер-офицер. – Хотя бы на той части, которая все еще считается германской и пока еще оккупирована не коммунистами, а войсками союзников.

Возможно, фон Шмидт и сумел бы каким-то образом парировать этот выпад, если бы хлопнувший дверью гонец Черного Князя позволил ему сделать это.

– Вот и я считаю, – примиряюще произнес Сантароне, когда унтер-офицер, в сопровождении дворецкого, оказался за пределами здания, – что, независимо от ее исхода, операция «Гнев Цезаря» преподнесет итальянцам истинный образец для подражания.

18

Январь 1949 года. Албания.

Военно-морская база во Влёре

Разместиться в сравнительно небольшой акватории порта весь конвой не мог, да Ставинский и не стремился к этому. Приказав своим кораблям веером охватить вход во Влёрский залив, он назначил начальником этого дозорного отряда командира эсминца «Удалой» капитана третьего ранга Филонова. И только командиру субмарины Горовому велено было «неусыпно рейдировать» между островом Сазани и входом в акваторию порта, подстраховываясь на случай подводной атаки итальянских боевых пловцов.

Что же касается эсминца «Бойкого», расположившегося напротив «Санта-Апполинари», то адмирал – как выяснилось, заядлый болельщик – возложил на него задачу: «жестко опекать итальянца, как бомбардира противника – на его же половине футбольного поля».

Сам «преданный властями линкор» находился у края военной бухты, прямо у входа, так что корма его стала открываться советским морякам сразу же, как только «Краснодон» достиг скального припортового выступа.

Внешний вид корабля впечатлял. Даже внушительный русский крейсер казался рядом с ним каботажной шхуной.

– Получить такой мощный корабль… – прищелкнул языком Карганов, – который сам Муссолини назвал в свое время «плавающим фортом»… Ради этого стоило выигрывать войну.

– За победу в такой войне мы должны были получать все корабли «макаронников», вместе с их базами и прочими портами, – как всегда, эмоционально взорвался командир «Краснодона».

– А что получила Албания, которую оккупировали сначала итальянцы, затем немцы? – удрученно спросил командующий военно-морской базой.

– Она получила независимость, – жестко рубанул с плеча Канин. – И получила ее благодаря Красной армии.

– Хорошо, хоть нам достался этот сторожевик, – указал Карганов биноклем в сторону «Скандербега», но обращаясь при этом к контр-адмиралу и демонстративно игнорируя нахрапистого командира крейсера.

– На этом этапе – даже такой кораблик вполне может служить олицетворением мощи возрождающегося албанского флота.

– Кстати, этот «итальянец», именовавшийся тогда «Сан-Антонио», только потому и достался нам, что во время бегства оккупантов получил пробоину в ходе воздушной атаки английского торпедоносца. Спасая людей, командир каким-то чудом сумел выбросить свой корабль на прибрежную мель у Сазани, после чего оставшиеся в живых члены команды и солдаты-беженцы ушли на катере и шлюпках в сторону Италии, ну а местные партизаны тут же взяли «Сан-Антонио» под свою опеку.

– Вполне приемлемая фронтовая история, – утверждающе повел выпяченным подбородком флотский чекист.

– Поначалу опасались, что итальяшки опомнятся и вернутся за сторожевиком, но командованию римского флота уже было не до него. А со временем греки «Скандербега» нашего по-братски подремонтировали на каком-то из своих заводов, и вот – перед вами первенец послевоенного албанского флота.

– Можете записать его в линкоры, – иронично посоветовал Гайдук. – Для внушительности и полного устрашения врагов.

– Молите бога, подполковник, что дуэли в среде русских офицеров нынче не в моде, – не сдержался Карганов, – иначе мы стрелялись бы на вершине вон той возвышенности, – указал на невысокий, небольшим безлесным плато увенчанный холм, – на которой до сих пор еще, время от времени, устраивают кинжально-ножевые поединки местные Ромео.

– Как только у нас появится романтический предмет раздора, непременно предложу возродить эту благородную традицию.

Командующий базой отреагировал не сразу. Он проследил за тем, как крейсер лихо, почти борт в борт, проходит мимо «Джулио Чезаре» и швартуется на указанное албанским лоцманом место. Затем перевел взгляд на трап линкора, по которому, в сопровождении итальянских офицеров, спускались двое – мужчина и женщина – в штатском, и, выдержав небольшую паузу, неожиданно произнес:

– А ведь не исключено, что предмет подобного романтического раздора в самом деле появится, – кивнул в сторону сошедшей на берег женщины, в фигуру которой подполковник тут же вонзился с каким-то особым пристрастием. Что-то слишком уж знакомое почудилось Гайдуку в облике этой синьоры.

Сама женщина даже не пыталась скрывать, что с любопытством рассматривает не столько корабль, сколько группу офицеров, подошедших к тому месту, где матросы крейсера готовились к спуску трапа.

– Кто она? – тут же спросил Гайдук, забыв о традициях кинжально-ножевых поединков и преддуэльной стычке с русским албанцем.

– Женщина, судя по всему, возраста неопределенного. И даже не бальзаковского. Тем не менее мужчинам все еще, должно быть, нравится. Холеная, импозантная, с аристократическим апломбом.

– Я не о возрасте, – ужесточил тон подполковник. – Вы с ней встречались?

– Личной встречи не удостоился, но сведений о ней достаточно.

– Потому и спрашиваю: кто эта женщина?

– Насколько мне известно, она – дочь одного русского, царских времен, естественно, генерала, некогда приближенного к императорскому двору Николая II.

Пока он произносил все это, начальник контрразведки конвоя поймал себя на том, что «точеная», словно бы гениальным скульптором вырезанная фигура этой женщины в самом деле кажется ему удивительно знакомой. Причем это уже не грезы.

– Как она представилась? – В порыве чувств подполковник чуть было не спросил: «Уж не Анной ли Жерми?», однако вовремя сдержался: вдруг эта синьора стала известной албанцам под каким-то другим именем? И был рад, когда Карганов, пусть и не совсем уверенно, произнес имя, которое в его устах прозвучало как «Анна Зереми».

– То есть вы хотели сказать «Жерми»?

– Вот-вот, вспомнил: графиня Анна фон Жерми, – благодушно признал Карганов.

– Боги морские, неужели я действительно вижу перед собой Анну Жерми?!

– Замечу, однако, что она не француженка. Как объяснил начальник местной полиции, появились сведения, что она – дочь известного на Балканах русского генерала, адъютанта императора Николая II. Отцом её был – уж не знаю, жив ли он сейчас, – генерал-адъютант Подвашецкий. Польских аристократических кровей. Впрочем, уверенности в этих данных у него пока что нет. Кроме, как я уже сказал, одного факта – она не француженка.

– Да знаю, черт возьми, знаю! – внутренне возликовал Дмитрий. Еще бы, встретить здесь, на этом «диком бреге», Анну Жерми! – Речь и в самом деле идет не о француженке.

– Так вы знакомы с ней, господин подполковник?!

– Немного. Очень поверхностно. Как говорится в подобных случаях, романтический бред юности.

– Ходят слухи, что из Совдепии, точнее, из Украины она бежала уже во время германской оккупации, осенью сорок первого.

– Возможно-возможно, – попытался флотский чекист уйти от этой строки из биографии агента советской военной разведки. – Кстати, Жерми – это ее фамилия по несостоявшемуся «русскому французу» и столь же несостоявшемуся мужу. А вот сейчас она предстает под фамилией?.. – умышленно запнулся на полуслове, давая возможность командующему базой блеснуть своими познаниями. К тому же Дмитрий не исключал, что теперь у графини может быть другая фамилия, уже по новому мужу.

– Если мои данные верны, перед нами – преуспевающая в бизнесе и в светской жизни графиня фон Подвашецки.

– Вот именно – Подвашецкая, – слегка на русский лад подкорректировал фамилию Гайдук, вспомнив, что за линию фронта разведчица младший лейтенант Красной армии Анна Альбертовна Жерми уходила уже «графиней фон Подвашецкой», дочерью генерал-адъютанта, графа Священной Римской империи фон Подвашецки. Да, русского, но не белогвардейского эмигранта, «борьбой против советской власти себя не запятнавшего», – как значилось в «личном деле», действительно дочери генерал-адъютанта и действительно графини фон Подвашецки[20]. – Подданного княжества Лихтенштейн, владельца внушительного поместья Лихтенвальд, раскинувшегося почти у самой швейцарской границы.

– Из Совдепии графиня ушла вместе с каким-то вермахтовским полковником-аристократом, австрийцем по национальности. А вскоре стала не только владелицей швейцарского имения своего отца, но и высокопоставленной сотрудницей швейцарского, а затем и Международного Красного Креста. Притом что за ней прочно укрепилась репутация аристократки – агента всех мыслимых разведок – русской, германской, английской, и даже, пардон, швейцарской, что вообще представляется анекдотическим.

– Почему же «анекдотическим»? – сухо возразил Гайдук, все еще задумчиво, почти мечтательно осматривая Анну Жерми (впредь он так и решил воспринимать ее под привычной фамилией Жерми) и ее спутника. – У швейцарцев вполне сформированная разведка, со всеми полагающимися ей структурами и достаточно подготовленными кадрами.

– Вот уж не смел бы предположить, – явно смутился командующий базой.

– Другое дело, что в этой «напрочь нейтральной» стране и разведка тоже должна оставаться в меру нейтральной.

– Как профессионалу, вам, подполковник, виднее…

– Но, поскольку ни одна контрразведка мира неоспоримых доказательств явного шпионажа Анны Жерми-Подвашецкой так и не получила, – подсказал ему ход дальнейшего изложения подполковник, – то…

– …Как видите, графиня спокойно дождалась окончания войны, умудрившись при этом получить ордена и медали нескольких стран за свой вклад в спасение пленных и беженцев.

– Считаете их незаслуженными? – все еще решал для себя Гайдук: идти на открытый контакт с Жерми или пока что следует выждать?

– Наоборот. Если эта жрица любви и разведки действительно всю войну проработала на несколько стран и сумела уцелеть, специально для нее следует учредить международный орден, нечто вроде Золотого Креста Диверсий и Шпионажа.

– Гениальная мысль. Осталось внушить ее руководителям держав. Но, как представителю соцстраны, да к тому же страны-союзницы, сразу же предлагаю: о нашем разговоре по поводу появления здесь графини фон Жерми забыть. Иначе может случиться так, что орден «Золотой Крест Диверсий и Шпионажа» под номером один вручать будет некому.

– Никогда не простил бы себе этого, господин подполковник.

19

Слегка замешкавшиеся вахтенные матросы наконец-то спустили трап, протерли тряпочками его влажные, покрывшиеся крупицами морской соли поручни и стали навытяжку у нижних ступеней, готовясь приветствовать своих командиров уже на чужом берегу.

Приближаясь к его ступеням, контр-адмирал Ставинский, только что облачившийся в парадный мундир, предупредил подполковника Гайдука: во время переговоров с итальянским командованием тот обязан присутствовать в роли консультанта.

– Благодарю за доверие, товарищ контр-адмирал, – не особо тянулся в струнку начальник службы безопасности.

– Меня благодарить нечего, – кисловато осклабился командир конвоя. – Исхожу из предписания штаба флота. Хотя итальянским вы явно не владеете, правильно понимаю?

– Так точно, не владею. Впрочем, знание немецкого и румынского языков позволяет мне свободно понимать речь итальянцев, особенно северных, германизированных.

– Что весьма предположительно.

– Переводчиком с итальянского, – объяснил контр-адмиралу Карганов, – вам будет служить этот господин в штатском, который является военным атташе советского посольства в Югославии.

– Так он атташе в Югославии или в Албании?

– В Югославии и в Албании, так будет точнее, поскольку, являясь военным атташе в Белграде, господин Волынцев одновременно исполняет обязанности атташе в Тиране. Если понадобится, то в качестве переводчика могу выступить и я, поскольку так или иначе вынужден буду представлять на церемонии передачи албанскую сторону.

– Волынцев? – непроизвольно уточнил Гайдук, вспомнив о полковнике разведуправления, который в сорок первом непосредственно занимался вербовкой Жерми и переброской ее в тыл врага. – Полковник Волынцев?

– Только позавчера, буквально перед отлетом из Белграда, он получил сообщение из Москвы о присвоении чина генерал-майора. Что и было основательно отмечено уже во Влёре, в отеле «Иллирия». Теперь мы так и называем Волынцева «атташе-генерал». Кстати, не забудьте поздравить его, подполковник.

– Запоздало как-то его…

– Что значит «запоздало»? – скабрезно ухмыльнулся Карганов, давая понять, что тоже являлся участником этого празднества. – Поздравлять никогда не…

– Я не о поздравлениях, – прервал его Гайдук. – В сорок первом он уже пребывал в чине полковника. Еще в сорок первом… Некоторые умудрялись из капитанов до конца войны в генералы выйти.

– Так ведь не воевал же, а следовательно, грудь не в крестах. Лучше задайтесь вопросом, как он вообще уцелел, – вполголоса проговорил Карганов.

– Что значит «как он вообще уцелел»?

– Из «бывших-то» царских офицеров будучи, при той чистке, которая проходила у вас в тридцатых.

– Ну, у нас половина генералитета – из «бывших», – передернул плечами Гайдук и тоже едва слышно уточнил: – Включая маршала Жукова.

– Бывшего унтер-офицера царской армии, – утвердительно кивнул Карганов, вновь, уже в который раз, продемонстрировав свою осведомленность. – Сначала присягнул царю, затем Временному правительству и, наконец, коммунистам… Это я по поводу постулата о «верности присяге». И ничего, дослужился до Маршала Советского Союза.

Они встретились взглядами, и подполковник уловил в глазах командующего военно-морской базой Влёры классический блеск заговорщика.

– Я так понимаю, что вы до сих пор поддерживаете кое-какие отношения с белым офицерским зарубежьем?

– Хотя при нынешнем, коммунистическом, руководстве Албании подобные связи расстрельно не приветствуются, – вполголоса и сквозь зубы процедил Карганов. – Не вам, офицеру, прибывшему оттуда, объяснять, на каком риске замешаны подобные связи.

– Не мне, – сдержанно подтвердил Гайдук.

И лишь после этого признания Карганов уже вполне нормальным, громким голосом, исключительно для командира конвоя, добавил:

– Ну а прибыл сюда генерал-майор Волынцев из Белграда вместе с госпожой Жерми. Российской дворянкой, графиней, которая будет присутствовать при передаче линкора «Джулио Чезаре» как представительница Международного Красного Креста.

– Какого еще Международного Красного Креста?! – напыщенно изумился контр-адмирал. – При чем тут сие благородное учреждение, когда речь идет о приеме боевого корабля по репарациям?! Нам его в виде благотворительности подают, что ли?!

– Вместе с правительством Албании оно будет гарантировать неприкосновенность как итальянских, так и советских моряков. То есть вся эта процедура спуска итальянского флага, передачи линкора и мирной смены его экипажа проходит как бы под гарантией и опекой Красного Креста.

– О своих моряках я сам как-нибудь позабочусь, – в свойственной ему нахрапистой манере отрубил Ставинский. – Что же касается итальянцев… Хотя, что, собственно, их теперь может касаться? Все свое они получили еще на полях войны. Пусть молят Бога, что наши войска не дошли до Рима.

«Может, и хорошо, что не дошли, – мысленно усомнился флотский чекист. – Во всех западноевропейских учебниках по истории писали бы потом, что в мае сорок пятого под стены Рима подступили полчища варваров. И пойди потом доказывай, как и почему они там оказались!»

– Такова традиция, – терпеливо и предельно вежливо просвещал тем временем контр-адмирала русский албанец. – Все послевоенные международные акции проходят под эгидой Красного Креста как европейского гаранта. И таковы же условия международного договора.

– Тоже мне хрень придумали: «под опекой Красного Креста»! – все еще пытался бузить контр-адмирал, но, встретив полное непонимание со стороны флотского чекиста и командующего базой, махнул рукой с таким отчаянием, словно решался на какой-то невероятный поступок. – Впрочем, черт с ними, если уж так положено…

– Без участия госпожи Жерми, – все же не упустил возможности объяснить ему смысл участия графини в этой действе, – миссия может быть сорвана.

– Это ж кем и каким макаром?

– Не секрет, что в этом заинтересована сейчас не только итальянская сторона, которой проще открыть кингстоны и затопить этот свой «плавучий форт», нежели отдавать его в руки коммунистической России. Но и ее западные союзники, прежде всего Британия.

– Разве англичане тоже претендовали на наш линкор «Джулио Чезаре»? – удивленно уставился Ставинский на начальника контрразведки конвоя.

– Никакими сведениями по этому поводу не обладаю, – сухо отчеканил подполковник.

– Они не на линкор ваш претендуют, – назидательно объяснил командующий военно-морской базой. – Они претендуют на господство в Средиземном море и в Мировом океане. Следовательно, усиление мощи русского флота на Черном море им ни к чему.

20

Не успел контр-адмирал приблизиться к трапу, как к нему подбежал вахтенный офицер и попросил разрешения обратиться к начальнику контрразведки.

– Произошло что-то из ряда вон?.. – насторожился командир конвоя.

– Шифрограмма для подполковника Гайдука. Срочная. Из разведуправления флота.

– Кажется, началось, – проворчал Ставинский. – Пошли зарубежные эксцессы. Ну, вручай, лейтенант, вручай…

Расшифровка, которую дал ему вахтенный, состояла всего из двух предложений, смысл которых способен был понять только тот, кому они адресованы: «Операция „Поцелуй Изиды“ продолжается. Подробности – у самой Изиды и Корнета».

«Иными словами, – разъяснил себе подполковник, – тебе дали добро на встречу с Анной Жерми, по-прежнему проходящей в Главном разведуправлении под агентурным псевдонимом Изида. Вспомнить бы еще, кто зашифрован под агентурным псевдонимом Корнет. Судя по всему, Волынцев».

– Сугубо между нами, – подался к нему контр-адмирал, – что-то касающееся конвоя?

– По конвою, товарищ контр-адмирал, у меня, а значит, и в Центре, замечаний нет и, надеюсь, не будет, – проговорил в ответ Гайдук, пряча радиограмму во внутренний карман армейской шинели. – Но, кроме задач, связанных с передачей линкора, у меня появятся дела на берегу.

– Неужто местная контрразведка помощи попросила?

– Вскоре попросит. А пока что известно, что резко активизировалась итальянская диверсионная служба.

– Получается, что этот русский албанец Карганов был прав? Князь Боргезе в самом деле попытается поднять по тревоге своих боевых пловцов.

– Нашу задачу облегчает только то, что он все еще сидит в тюрьме. Но агентура его уже в Албании. Как, впрочем, и наша. Предполагается несколько встреч. Однако мои люди в командах конвоя дело свое знают, так что корабли под охраной.

– Так даже лучше, подполковник, что тебя привяжут к берегу, – расплылся в иронической ухмылке командир конвоя. – Меньше будешь мельтешить перед глазами.

Улыбка, которой одарил контр-адмирала флотский чекист, таила в себе столько же иронической вежливости, что и снисходительная ухмылка Ставинского.

Само появление здесь, на далеких албанских берегах, Анны Жерми, «женщины его молодости», казалось подполковнику неким подарком судьбы, причем подарком, которого он, по бесшабашности своей, не заслуживал.

Дмитрий, конечно же, помнил, что именно заброской в немецкий тыл Анны начиналась «фундаментальная», как называл ее генерал Шербетов, то есть рассчитанная на много лет, операция «Поцелуй Изиды». Но помнил и то, что сам он, лично, и втравил в эту разведывательную игру дочь царского генерала Подвашецкого, которая могла спокойно дождаться конца войны, пребывая где-нибудь в тылу. Так что невыясненным оставался вопрос: насколько глубинно не забывает об этой истории сама графиня? Каковой видится в ней роль мужчины, которого в свое время она по-настоящему обожала.

А еще предстояло понять, почему никаких инструкций ни относительно Изиды, ни относительно Корнета, под которым в самом деле имелся в виду Волынцев, он не получил еще там, в разведуправлении штаба. Почему даже упоминание о них ни разу не проскользнуло? Не были уверены, что фон Жерми действительно окажется в составе репарационной комиссии? Что албанцы с пониманием отнесутся к появлению на их земле международной авантюристки, за которой тянется шлейф всевозможных «резидентурных» легенд?

В конце концов, напомнил себе подполковник, конвой идет уже несколько суток; за это время можно было не только оживить старую, образца сорок первого года, разведоперацию «Поцелуй Изиды», но и запустить несколько новых. Ну, хотя бы операцию «Корнет», используя кодовый псевдоним Волынцева, укоренившийся за ним – как окончательно вспомнил Дмитрий – еще во времена Гражданской войны.

– Будет любезно с вашей стороны, капитан, – обратился он к командующему базой после того, как сошел на пристань, – если представите меня графине фон Жерми.

– Но ведь только что вы убеждали, что давно знакомы с этой госпожой.

– Вот именно, слишком давно и слишком поверхностно. Вряд ли ей запомнилась моя унылая физиономия. Да не тушуйтесь, капитан, – подбодрил он командующего базой, уловив, что тому не очень-то хочется сближения пришлого русского с этой красавицей вне национальности и возраста. – Я не собираюсь становиться на вашем пути к сердцу этой мадам.

– Кажется, мы уподобляемся двум высоким договаривающимся сторонам.

– С моей стороны компромисс будет заключаться в том, что я готов отказаться от претензий на графиню в обмен на какую-нибудь захмелевшую от восторга местную красавицу – не очень-то запятнанную, медицински чистую и в местной службе безопасности не засвеченную.

– Никакой проблемы это не составит, – мгновенно заверил его Карганов.

– Тогда в чем дело, капитан флота?!

– Вынужден признаться: за те двое суток, которые Анна фон Жерми томится в двадцатом номере отеля «Иллирия», она явно приглянулась мне. – Произнеся это, капитан первого ранга вопросительно взглянул на начальника контрразведки.

– Все мыслимые гарантии вам уже даны, капитан, – развел руками Гайдук, как можно искренне улыбаясь при этом. Однако заметил, что, всячески отстаивая свое право на эту женщину, русский албанец тем не менее «неосторожно» назвал номер, в котором томится в ожидании очередного романа неувядающая Анна Альбертовна.

21

Едва ступив два десятка шагов по албанской земле, подполковник Гайдук тут же, за пределами пирса, оказался в компании атташе-генерала и фон Жерми.

Хотя одет был Волынцев в штатское, тем не менее подполковник отдал ему честь, поздравил с присвоением генеральского звания, и лишь после этого они вежливо, но слишком уж официально пожали друг другу руки. В какую-то минуту флотскому чекисту показалось, что атташе-генерал порывается обнять его, но в последнее мгновение тот сумел дипломатично воздержаться от «непозволительного панибратства».

– О генеральском звании узнал уже в походе, из шифрограммы? – хитровато прищурившись, поинтересовался Волынцев.

Худощавый, с грубоватым, изрезанным глубокими морщинами лицом, на котором резко выделялся тонкий, слегка изогнутый нос; одетый в дешевенькое, далеко не дипломатического кроя и качества, пальто, он вполне мог бы сойти за местного крестьянина. И только стройная – все еще хранящая в себе остатки «царско-юнкерской», как принято было называть в контрразведывательных кругах, выправки – фигура выдавала в нем офицера старой закваски.

– Из шифрограммы, да и то в завуалированной форме, стало известно лишь о вашем с Анной Жерми появлении здесь да о продолжении операции «Поцелуй Изиды». Собственно, по названию операции я сумел определить, с кем имею дело. Тем более что в шифрограмме был указан и ваш псевдоним – Корнет.

– Неужто до сих пор числюсь у них под этим агентурным псевдо?! – искренне удивился атташе-генерал, не меняя при этом ни тона, ни выражения лица. – Вот уж не ожидал…

– Расчет был на то, что лично мне вы известны именно под этим псевдонимом. Потому и употребили… Впрочем, все это – канцелярская канитель, о которой сейчас не место и не время… С Жерми своей пообщайся; не дождется, когда подойдешь.

Сама Анна в это время отступила на несколько шагов и даже отвернулась, демонстрируя полное отсутствие интереса к разговору мужчин.

– Нет, это из какой-то другой жизни, – решительно покачала она головой, как только Гайдук приблизился к ней, и, пытаясь улыбнуться, зажала губками кончик языка.

«Годы и в самом деле обходят эту женщину, как нетленную святую. Или, наоборот, как проклятую грешницу», – понял Дмитрий, убедившись, что возраст по-прежнему никак не накладывается ни на прекрасный лик графини фон Жерми, ни на её утонченную фигуру.

Даже из девичьих лет доставшаяся ей ужимка – кончик язычка, зажатый зубками, – по-прежнему выражала почти весь спектр ее чувств; в том виде, конечно, в каком она их воспринимала.

– Вы правы, Анна, в принципе наша встреча способна была состояться только в прошлой жизни или же в ином мире, в ином, совершенно недоступном всем прочим обитателям планеты нашей измерении.

– Причем самое фантастическое, что она все же состоялась, – продолжила их диалог Жерми, воспользовавшись тем, что Волынцев специально отвел подошедшего контр-адмирала Ставинского чуть в сторонку. Генерал знал о привязанностях этих двоих людей и позволил им провести хотя бы первые минуты этого неожиданного свидания наедине. – Даже если мы не станем уточнять при этом, где именно это свидание происходит.

– К черту какие-либо уточнения! – с азартом влюбленного первокурсника подыграл ей подполковник. – Главное, что судьба все-таки свела нас. Пусть и самым дичайшим образом.

Они мельком взглянули на Волынцева и контр-адмирала, которые что-то неспешно, с дипломатической степенностью, обсуждали, глядя при этом не друг на друга, а на итальянский линкор. Сейчас эти военные вели себя как коммерсанты, которым предстояло покупать эту груду старого, но все еще удерживавшегося на плаву железа.

– Но коль скоро мы все-таки встретились… – вновь заставила обратить на себя внимание Жерми. – Можно, я поцелую вас? Исключительно от избытка чувств.

– Ни в коем случае! – выбросил вперед ладони с растопыренными пальцами Гайдук. – Мне известны «ваши поцелуи Изиды».

– Значит, все еще помните… – ничуть не смутилась Жерми. – Даже о давно забытых мною «поцелуях Изиды».

– Забытых?! Вами?

– Помилуйте, подполковник. Мы же сейчас не в России.

– Это ничего не меняет.

Они прохаживались вдоль кованой металлической ограды, сотворенной кузнецами из орнаментов, очевидно, позаимствованных из османских или персидских ковров. Фоном им служила голубовато-бирюзовая рябь Влёрского залива, фрагменты которого ажурно очерчивались замысловатыми изгибами узоров и надстройками судов.

– Мир, в котором я стараюсь проводить оставшиеся годы, представления не имеет, что такое красные и белые. Исключая страны так называемой «народной демократии», конечно, попадать в которые стараюсь как можно реже.

– И все же никогда не поверю. Причем не только я, – сдержанно проворковал подполковник. – Буквально только что о «причудах Изиды» мне напомнили даже из Москвы, радиограммой.

– Не ври, Гайдук, – неожиданно обратилась к нему в том духе, в каком обращалась во времена их довоенного общения. – Ни о каких причудах моих из Центра не напоминали; речь наверняка шла о кодовом названии операции.

– Только это, графиня, ваш покорный слуга и имел в виду.

– А вы, подполковник, что, – сразу же изменила тему и тональность разговора Анна, – всерьез уверовали, что вам когда-нибудь позволят забыть о бедной графинюшке фон Жерми? Какая неискоренимая наивность!

– Мысли не допускал, что напоминать станут самим вашим появлением на набережной Влёры.

– Ну, напоминать о себе, допустим, пришлось самой, – вновь зажала она зубками кончик язычка. – Мне стоило немало усилий сначала добиться, чтобы в состав «репарационной миссии», как мы ее называем, был включен представитель Красного Креста. А затем уже – отстаивать свое право на то, чтобы представителем этим была назначена именно я, а не волонтеры из Италии, Англии или Швеции, которые, видите ли, вдруг воспылали желанием «внести свою лепту в обустройство послевоенного мира». К тому же отстаивала я это право с самыми серьезными намерениями, потому как знала: платой за мои старания станет рандеву с любимейшим из моих мужчин.

– Просто не ожидал, что напоминание настигнет меня именно в этой части света.

– Я уже не единожды ловила себя на мысли: мир слишком изменился для того, чтобы мы с вами все еще имели право на существование в нем.

Глядя на сие «исчадие греха и соблазна», в принципе невозможно было поверить, что у этой хорошо вышколенной диверсантки изначально не существовало ни «своих», ни «чужих»; что она давно уже воюет только за себя, а значит, против всех. И что при первой же возможности Жерми готова пристрелить каждого, кто встанет на ее пути. Притом что в действиях ее замечена некая странность: стрелять, к тому же с непостижимой меткостью, она старается только в солнечное сплетение.

Если же приходится добивать – тоже не важно, своего ли, чужака, – предпочитает сопровождать этот акт убиения ритуальным поцелуем в лоб, «поцелуем прощания и прощения», который сама же нарекла «поцелуй Изиды». В сорок первом, во время их исхода из Степногорска, Гайдук сам был свидетелем воплощения этого самого «поцелуя» в жизнь, точнее, в смерть.

– Мне почему-то вспомнился наш дивный «отступленческо-беженский» драп от Степногорска до Днепра[21].

– Было бы странно, если бы не вспомнили о нем. Как раз во время этого драпа вы и познали, что такое «поцелуй Изиды» в реалиях войны.

– Ничто из моих собственных военных реалий не врезалось в память с такой поразительной четкостью, как события этого рейда.

– Еще бы, – многозначительно как-то отреагировала Анна. И, лишь выдержав небольшую паузу, заметила: – А ведь в те дни мы оба были если не на краю беженской гибели, то, уж точно, на пороге следственного отдела НКВД. Однако сумели выстоять. Прежде всего благодаря вам, подполковник.

– Просто обстоятельства складывались удачно.

– Э, нет! Не смейте преуменьшать свои заслуги, подполковник. Все эти обстоятельства хитроумно создавали и всячески подминали под себя вы.

22

Подполковник и фон Жерми помолчали, давая понять друг другу, что философская прелюдия встречи завершена и самое время переходить к сугубо практическим вопросам.

– Если я верно воспринимаю ситуацию: у вас имеются какие-то сообщения для Центра, графиня?

– Имелись. Большинство из них уже переданы военному атташе Волынцеву и переправлены в Центр по дипломатическим и прочим каналам.

– Все-таки Главное разведуправление при штабе Вооруженных сил не просчиталось, полагаясь на ваш профессионализм и ваши возможности, Изида. Прошло столько лет, а вы все еще в строю, к тому же по-прежнему на передовой. А ведь многих профессионалов едва хватало на два-три месяца. В каком чине пребываем?

– Всего лишь старшего лейтенанта.

– Уже старшего лейтенант, если учесть, что отправляли вас за линию фронта младшим лейтенантом. И награды наверняка имеются?

– Орден и две медали. Для маршальского иконостаса, как видите, маловато. Кстати, в последнее время особая необходимость в моих услугах у разведки отпала. В свою очередь, я тоже не очень-то усердствую.

– Главное, что Центр это все еще не раздражает.

– Для Москвы достаточно того, что у меня есть доступ ко всей информации, связанной с оставшимися за рубежом красными военнопленными, беглыми коллаборационистами и прочими бывшими гражданами Союза.

– Которой вы время от времени делитесь с резидентурой советской разведки.

– Поверьте, в моих глазах сведения эти уже ровным счетом ничего не стоят. Для западных разведок тоже особого интереса теперь уже не представляют. Дело в том, что в руки английской секретной разведывательной службы перешло столько еще той, абверовской, агентуры, а также агентуры СД, пребывающей на территории социалистического лагеря, что особой потребности в вербовке новых членов не возникает. Добытчиков слегка засекреченных сведений в общем-то всегда хватало.

– В армейской разведке того же мнения, – признал Гайдук. – Однако и там удивляются, каким это образом вам, Изидушка вы наша, удалось столько лет продержаться на плаву. Неужели не было попыток раскрыть вас, изобличить?

– Попытки, естественно, были. Причем какие! Объявился тут, в Югославии, один особо борзый, который собранный на меня компромат пытался сплавлять и своим хозяевам, и нашим с атташе-генералом. К счастью, зная нравы энкавэдэшников, Волынцев быстро сообразил, что вслед за мной обязательно уберут его. В свое время он и так лишь чудом спасся от казематов Берии; кто-то из друзей, то ли в правительстве, то ли в ЦК сидевших, вовремя отправил его в сорок пятом в роли атташе в Грецию, где о нем на какое-то время попросту забыли…

– И Волынцев, естественно, помог убрать этого энкавэдэшника? – уточнил подполковник, почувствовав, что Жерми теряет нить своего повествования.

– Зачем же Волынцев? – удивилась и даже слегка оскорбилась Анна. – Я бы ему этого не позволила. Он всего лишь слегка намекнул, что появился некий серб Гражич, потомок некогда осевших на Украине сербов.

– Целый регион, расположенный неподалеку от земель Запорожского казачества, именовался когда-то Новой Сербией, – согласно кивнул подполковник.

– Словом, одного намека нашего Корнета оказалось вполне достаточно. Полковник – в то время Волынцев все еще пребывал в полковниках – уже знал, что я успела создать свою собственную, небольшую, но в высшей степени профессиональную «придворную гвардию». Поэтому после первого же намека мои «чистильщики» с этим сербом разобрались, как любили выражаться у нас до войны, «по всей строгости революционной дисциплины».

– Из кого сформировали гвардию, если не секрет? Из бывших белых, из нынешних власовцев? И что она представляет собой, эта ваша гвардия?

– Ну, люди там разные, и сформировать ее оказалось непросто. Кроме двух телохранителей, – демонстративно указала Жерми взглядом на одного из своих гвардейцев, рослого, плечистого детину, маявшегося у небольшого, на стапель водруженного катера, в нескольких шагах от них, – в эту «старую гвардию» входят люди, ведающие моими, частными, заметьте, разведкой и контрразведкой, а также отделом диверсий и дезинформации.

– Что, в самом деле «частными»? Ну, этими – «разведкой, контрразведкой и отделом… дезинформации»?! – очумело уставился подполковник на фон Жерми.

– По численности они небольшие, зато с исключительно разветвленными связями. Кстати, формировать ее помогали люди из службы безопасности Ватикана; естественно, лепили ее тоже «по образу и подобию», формируя соответствующий круг осведомителей.

– Как же вам удается содержать это своё НКВД?

– Благодаря состоянию, частью доставшемуся мне от трех уже здешних, зарубежных, мужей…

– Неужели… от трех?! – еще больше изумился Гайдук.

– Своим наивно-восторженным любопытством, подполковник, вы сбиваете меня с мысли. Так вот я и говорю: состояние, сформировавшееся частью из наследства от трех покойных мужей, а частью – переданное мне в управление отцом, генерал-адъютантом российского императора графом фон Подвашецким, все еще, слава богу, ныне здравствующим…

Уже после сообщения о трех покойных мужьях подполковник не удержался и принялся некстати и до неприличия громко смеяться. Однако это не помешало Жерми стойко довести свою мысль до логического завершения.

– …Это состояние вполне позволяет без особых проблем содержать этих коммандос, каждый из которых признателен мне уже хотя бы за то, что проявляю к нему хоть какой-то профессиональный интерес. Ведь после завершения войны многие из них оказались или вообще за бортом, или же в погибельном резерве. К слову, значительную часть средств я получаю за услуги моей службы безопасности приватного, так сказать, характера и в виде пожертвований.

– Источники мне ясны. И все же… Частная разведка! Представить себе нечто подобное не могу.

– А вам и не нужно представлять все это, – сухо, не скрывая своего превосходства, напомнила ему графиня. – Просто примите к сведению. Не исключено, что в недалеком будущем в числе этих коммандос окажетесь и вы, любезнейший.

Жерми выжидающе взглянула на подполковника.

– Вот это уже исключено, – решительно покачал головой начальник контрразведки.

– Кстати, в мой отряд коммандос входят представители разных национальностей, но в обязательном порядке обладающие опытом подобной работы. В его рядах – бывшие служащие и абвера, и СИС, советской и власовской разведок, и даже один из ближайших «соратников от контрразведки», как он себя величает, известного вам белого генерала от инфантерии Кутепова.

– И все же при любых моих и ваших раскладах – исключено, – настоял на своем начальник контрразведки конвоя, прекрасно понимая, при каких житейских передрягах он, пусть даже предположительно, мог бы оказаться в числе коммандос мадам фон Жерми.

– Не зарекайтесь, подполковник, не зарекайтесь, – снисходительно улыбнулась Анна. – Особенно сейчас, когда волна событий выплеснула вас за пределы Совдепии.

И начальник контрразведки понял: графиня явно чего-то не договаривает. Причем касается это вовсе не личных отношений и уж тем более – не женских предрассудков.

23

Весна 1949 года. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

Первый сбор своей группы коммандос-мстителей, которых сам Боргезе предложил называть «морскими дьяволами», Умберто Сантароне решил провести на базе штурмовых плавсредств Сан-Джорджио, на территории которой размещалась и школа пилотов управляемых торпед.

Вот уже в течение нескольких лет и школа, и сама база бездействовали. Однако рота морских пехотинцев, почти вся сформированная из мотористов, механиков и бывших боевых пловцов, делала все возможное, чтобы любая международная комиссия могла подтвердить: да, условия капитуляции выполняются, база боевых пловцов-диверсантов и школа морских пилотов-смертников бездействуют. Но чтобы, в свою очередь, командующий военно-морской базой в Специи контр-адмирал Солано, в чьем ведении пребывала теперь и база пловцов-смертников, в любое время мог доложить командующему флотом или военному министру: база законсервирована, имеющиеся в наличии сооружения и плавсредства охраняются и поддерживаются в надлежащем виде.

Сообщение об этом тайном сборе адмирал Солано – приземистый, некстати располневший сицилиец, с неизменно добродушным выражением лица и точно так же – с неизменно скверным расположением духа – получил даже не от Сантароне, а от самого Валерио Боргезе. Это слегка умиротворило его. Для «берегового адмирала», которого злые языки называли «флотоводцем, никогда не командовавшим даже рыбацким баркасом», лестно было осознавать, что в его помощи нуждается сам командир легендарных морских коммандос.

И ничего, что Черный Князь пока еще находится в тюрьме. Теперь уже всем было ясно, что освобождения ждать недолго и что с возвращением на флот Боргезе многие моряки-ветераны связывают надежды и на возрождение подводного флота страны, и на формирование новой когорты боевых пловцов-диверсантов, когда-то прекрасно зарекомендовавших себя в операциях против кораблей вражеского флота и английских баз на Средиземном море.

– Вчера базу посетил заместитель командующего флотом Сильвио Камайоре, – сообщил контр-адмирал, неспешно вышагивая по прибрежной, петляющей между соснами тропе, подковой огибавшей небольшой, фьордоподобный залив.

– Своевременный визит, – признал Сантароне. Он только что встретил адмирала на контрольно-пропускном пункте и, сопровождаемый комендантом базы, капитан-лейтенантом Уго Ленартом, вел его к казарме курсантов школы.

– Очень своевременный, если учесть, что вице-адмирал Камайоре полностью поддержал идею возрождения и школы боевых пловцов, и базы штурмовых плавсредств. Я передал им план восстановления этих подразделений и уже сегодня получил сразу два приятных известия. Во-первых, план командующий флотом одобрил, а во-вторых, отныне база штурмовых плавсредств и школа морских диверсантов будет находиться под попечительством все того же Камайоре.

– Что значительно облегчит наше общение со штабом флота, – теперь уже по-настоящему воспрянул духом корвет-капитан.

Комендант базы держался в двух шагах позади них и старался не вмешиваться в их разговор. Правда, ему все же предстояло обратиться к адмиралу с письменной просьбой позволить присоединиться к команде, которую формирует Боргезе. Но лишь после того, как Умберто выполнит свое обещание, то есть сам переговорит с командующим.

Он еще не знал, что, когда три дня тому Сантароне побывал в кабинете адмирала, намереваясь обсудить идею создания группы «морских дьяволов», командующий базой встретил его холодно и до истеричности нервно. Он говорил о «преданном итальянскими политиканами» линкоре «Джулио Чезаре» и еще шести крупных боевых кораблях, которые нужно будет отдать русским; о том, что база штурмовых средств Сан-Джорджио превратилась в свалку ржавеющих, дырявых и давно уже неуправляемых торпед и что вскоре флот останется не только без боевых пловцов, но и вообще без боевых офицеров, большинство из которых давно выродились в завсегдатаев портовых пивных.

И корвет-капитану понадобилось немало нервов, чтобы убедить его дать добро на формирование отряда как раз на базе Сан-Джорджио, а не в ближайшей портовой пивной. Он потому и был так приятно удивлен вестями Солано, что расстались они в состоянии людей, так и не понявших друг друга, а значит, рассчитывать Умберто было не на кого и не на что. Но сейчас, после встречи с контр-адмиралом, он понял: это его день, который можно будет считать и днем основания команды «морских дьяволов», и днем возрождения флотилии «штурмовых плавсредств».

По пологому склону берега они спустились к устью небольшой, впадающей в бухту речушки и поднялись на соединяющий ее берега каменный арочный мостик. Вид отсюда открывался изумительный: две окаймленные корабельными соснами и заползающие далеко в залив гористые косы; скалы, восстающие по оконечностям этих кос в виде то ли «геркулесовых столбов», то ли изуродованных маяков; парусные яхты и лодки, возникавшие в створе каньона, словно бы на кадрах кинохроники, и россыпи замшелых валунов по берегам, которые издали казались бетонными, но уже основательно искореженными осколками снарядов, колпаками дотов… Не зря же в свое время Боргезе предлагал командованию базы привлечь специалистов из саперной роты, которые бы с помощью взрывчатки превратили пространство между валунами в своеобразные блокпосты.

– Недавно здесь побывал один из военных промышленников, – сказал контр-адмирал, всматриваясь в очертания «геркулесовых столбов». – Некий Эрдинг, этнический германец из Швейцарии, скупивший половину предприятий нашей Ломбардии. Так вот, ему очень понравилась местность.

– С чего вдруг столь сентиментальная любовь к дикой природе здешних краев?

– Выяснял, каким бы образом выкупить ее у нашей базы, вообще у военного ведомства. Решил, видите ли, перенести часть своего бизнеса на юг Италии.

– На самом деле, – вмешался в их разговор комендант базы, предварительно извинившись, – этот Эрдинг мечтает построить здесь туристический центр, а заплыв на управляемых торпедах превратить в аттракцион.

– Даже так? – вскинул брови адмирал. – Странно, в подробности своих планов он не вдавался.

В искренность его заверения Сантароне не поверил: адмирал был не из тех, кто довольствовался бы недосказанностью в разговоре с крупным промышленником. Да и прибыл сюда этот Эрдинг, очевидно, по чьей-то рекомендации из штаба флота. Однако подвергать сомнению искренность адмирала – во благо общего дела – не решился.

– Сразу же после визита к вам, он, ссылаясь на ваше разрешение, побывал в школе пловцов, – окончательно сдавал командующего рубака-парень Уго Ленарт. Очевидно, он уже чувствовал себя под крылом всесильного князя Боргезе, и не очень-то заботился о том, как воспринимает его в эти минуты «береговой адмирал».

– Посадить бы эту сволочь в настоящую боевую торпеду, – поддержал его Сантароне, – да с полным зарядом взрывчатки…

– И где-нибудь там, в Черном море или на Балтике, – развил его мстительную фантазию Ленарт, – направить эту управляемую торпеду на русский эсминец…

– Вот и моя мысль пошла тем же курсом, – недовольно проворчал адмирал, стараясь вовремя отвести от себя подозрение в сговоре с промышленником.

– А ведь это не первый случай, когда всевозможные предприниматели пытаются скупать земли, на которых располагались военные базы и части, – насупленно ворчал Уго Ленарт. Выходец из заводской окраины Неаполя, он никогда особенно и не скрывал своей социалистической нелюбви к буржуа. И спасало его в годы правления Муссолини только то, что нелюбовь эта у него, полугерманца, всегда оставалась… национал-социалистической.

24

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

Внешне отель «Иллирия» представлял собой большое, несуразное в архитектурном облике своем строение, возведенное в некоем то ли псевдовосточном, то ли псевдовенецианском стиле – под красной, однако же давно позеленевшей черепицей, с квадратным, мощенным брусчаткой двориком, витиеватой аркой и крытыми двухъярусными галереями.

В таком же стиле были выдержаны и его неуютные, холодные в это время года номера, влажноватые стены которых, сложенные из почти необработанного камня, оставались совершенно невосприимчивыми к теплу каминов. Очевидно, предполагалось, что источаемые ими холод и сырость будут поглощаться обилием восточных ковров и ковриков, свободными от которых оказались разве что потолки.

И лишь небольшой конференц-зал, с овальным, окаймленным просторными креслами столом совещаний, возвышением для президиума и невысокой кафедрой из красного дерева, выглядел вполне по-европейски. Только он и напоминал участникам сегодняшней встречи, что в свое время «Иллирия» представала перед нечастыми иностранными визитерами чуть ли не главным атрибутом стольного града Влёры.

Контр-адмирал Рассеро, который был уполномочен итальянским правительством передать советским представителям линкор «Джулио Чезаре», оказался предельно худощавым и столь же предельно приземистым, как и положено бывшему подводнику, мужчиной, в смугловатой коже и чертах лица которого четко просматривались отблески мавританского наследия. Вел он себя с вызывающей холодностью и непозволительной в его положении амбициозностью. Однако никакого впечатления эти сеансы психогипноза на Ставинского и Гайдука не производили. Не говоря уже о военном атташе Волынцеве, который, почти не отводя глаз, испепелял итальянца таким взглядом, словно вот-вот должен был выхватить пистолет.

– Итак, – молвил Ставинский, едва контр-адмирал Рассеро успел опустить свое тельце в слишком глубокое для его фигуры кресло, в котором тут же почувствовал себя неуютно, – вы уполномочены передать линкор «Джулио Чезаре» Советскому Союзу, под флаг его военно-морского флота.

Это был не вопрос. Начальник конвоя проговорил эти слова таким тоном, словно поторапливал итальянского коллегу: коль уж мы тут собрались, то чего тянуть? Пора приступать к формальностям.

Рассеро перевел взгляд куда-то под потолок, он словно бы все еще пребывал в раздумье: передавать или не передавать русским этот линкор, и только после этого со снисходительностью диктатора что-то пробормотал.

– Господин контр-адмирал не видит причин, которые бы помешали осуществлению этого акта, – тут же воплотил его бормотание в некую членораздельную речь прибывший вместе с Рассеро лейтенант-переводчик. Впрочем, Гайдуку, прекрасно владевшему румынским языком и успевшему, на базе его латинского словарного запаса, поднатореть и в итальянском, переводчик, собственно, и не требовался.

Со слов Жерми, которая, сидя рядом с Волынцевым, о чем-то едва слышно перешептывалась с ним, подполковник уже знал, что лейтенант этот самый, по фамилии Ланевский, – из русских эмигрантов.

– Причем самое любопытное, – известила его перед заседанием репарационной комиссии Анна, – заключается в том, что Ланевский этот самый приходится родственником супруге князя Валерио Боргезе, некоей русской аристократке.

– Даже так? У Боргезе жена из русских и лейтенант очень близок к ней? Какой расклад! Неплохо было бы потолковать с ним о бытии нашем безутешном, – тут же заинтересовался его личностью Гайдук.

– И конечно же, не о родственнице лейтенанта, поскольку на самом деле вас интересует сам капитан второго ранга Боргезе.

– С годами, Жерми, ваша прозорливость стала обрастать еще и… мудрой дальновидностью.

– Ничего, кроме вежливой гадости, от вас, господин солдафон, конечно же, не дождешься.

– Пардон, графиня, не обучены-с.

– Не бравируйте своим казарменным воспитанием, подполковник. Старший офицер, как-никак, пора бы уже…

– Тем не менее лейтенанту Ланевскому, по старой дружбе, вы меня все же представите? Чтобы, как говорится, накоротке.

– Исключительно из своего неистребимого чувства человеколюбия, – согласилась фон Жерми. Подполковнику и в былые годы не всегда удавалось понять, когда она говорит всерьез, а когда словесно дурачится. Тем более что из всех женских недостатков менее всего Анна была подвержена капризности.

…Однако воспоминания воспоминаниями, а встреча в конференц-зале «Иллирии» шла своим чередом. Вот и сейчас два полковника – англичанин Джильбер и американец Остенен, – представлявшие здесь международную миссию по репарациям, перебросились несколькими словами, закурили, не обращая внимания на даму, сигары, и лишь после этого один из них пододвинул к Рассеро все три экземпляра акта о передаче корабля.

– Господин военный атташе, – тут же вступила в игру фон Жерми, согревавшая теплом своего тела генерала Волынцева и адмирала Ставинского, – интересуется, готова ли итальянская сторона вместе с кораблем передать русскому командованию и соответствующую техническую документацию.

Рассеро выслушал переводчика, подписал все три экземпляра акта передачи «Джулио Чезаре» и мстительно ухмыльнулся:

– Лейтенант, передайте господам русским папку с теми бумажками, которыми нас снабдили на базе в Таранто.

Но прежде чем выполнить эту просьбу контр-адмирала, лейтенант сам открыл это тощее вместилище военно-морской канцеляристики и, бегло просмотрев бумаги, удивленно уставился на Рассеро.

– Вас это не касается, лейтенант, – неожиданно по-русски проговорил контр-адмирал. – Передайте то, что велено.

Ставинский даже не стал изучать бумаги, на которых все было написано на итальянском, а, едва взглянув на них, сразу же отодвинул к своему переводчику, старшему лейтенанту Корхову, который сидел между ним и подполковником.

– Ну-ка, что они там понаписывали?

– Мне переводить все подписи под схемами? Все, что здесь написано? – растерянно уточнил переводчик, которого лишь недавно ввели в отдел, возглавляемый Гайдуком.

В свое время Корхов изучал молдавский в школе, затем окончил курсы итальянского, чтобы работать с представителями итальянского посольства, однако на самом деле совершенствоваться в языке пришлось в расположенном где-то в приволжских степях лагере итальянских военнопленных.

– Ты в общем оцени, в общем… – потребовал командир конвоя.

В ту же минуту Гайдук перехватил бумаги, полистал их и потянулся через стол к итальянскому контр-адмиралу.

– Обращаю внимание, что здесь всего лишь общий чертеж корабля и перечень штатного корабельного вооружения. Однако к этим бумагам должен быть приложен целый пакет технической документации. Причем документации по отдельным корабельным блокам: ходовая часть, машинное отделение, энергетический и пищевой блоки, корабельный арсенал и продовольственные трюмы, со всеми их механизмами…

Корхов пытался поспевать за своим командиром, творя почти синхронный перевод, однако Рассеро одним взмахом кисти прервал их обоих и вновь на вполне сносном русском объявил:

– Никаких других документов у меня нет.

– Но это черт знает что, – вальяжно возмутился командир конвоя, адресуя свой гнев не столько итальянскому коллеге, сколько офицерам союзных армий.

– Прежде чем отправиться сюда, я специально изучил несколько комплектов корабельно-технической документации, принятой во всех флотах мира, – дожимал Рассеро начальник контрразведки конвоя. – Следовательно, такие же комплекты имеются и в штабе вашего флота.

– Их нет, – невозмутимо парировал итальянский контр-адмирал.

– В подписанном и вашим правительством, и командующим вашего флота международном соглашении особо отмечается, что передачу кораблей следует сопровождать всей имеющейся документацией, – медленно, между яростными затяжками сигарным дымом, поддержал его полковник Остенен.

– Да, именно так, – напыщенно подтвердил Джильбер.

Однако Рассеро оставался непробиваемым, как броненосец, мощь бортов которого была усилена стальными защитными плитами.

– Там действительно говорится: «Сопровождать всей имеющейся документацией», однако документации, касающейся «Джулио Чезаре», построенного, как вы знаете, чуть ли не во времена самого Юлия Цезаря, у меня нет. На корабле и в штабе флота ее тоже не обнаружили[22]. Если советскую сторону это не устраивает, она может отказаться от приема линкора. Итальянская сторона подыщет какой-нибудь другой корабль, скажем эсминец или тральщик, зато снабженный всей полагающейся документацией.

– Да, именно так, – со свойственной ему напыщенностью подтвердил американский полковник. – Это право русской стороны.

Ставинский сжал обветренные багрово-серые кулаки.

– Нет, ты видел этих союзничков, подполковник? – поиграл он желваками.

– Похоже, бывших союзничков, – едва слышно проговорил Гайдук.

– А ведь в штабе флота спрашивать будут с меня.

– В рапорте мы, конечно, укажем на условия, продиктованные итальянцами… – попытался «утешить» его флотский чекист, однако Ставинский уже был слишком раздражен, чтобы выслушивать его убаюкивание.

– Ты все-таки переведи ему, лейтенант, – обратился к Корхову. – Только старательно переведи, чтобы до него лучше дошло. Мы – люди военные, люди долга и приказа. И коль уж в соглашении, подписанном нашим командованием, указано, что корабль должен быть передан с технической документацией, – стукнул кулаком по столу, – значит, он и должен быть передан с этой самой документацией.

– Если советская сторона будет настаивать, мы можем открыть кингстоны и затопить линкор. Прямо здесь, у берегов Албании, на ваших глазах, – упираясь руками о столешницу, подался Рассеро к своему советскому коллеге. – Чтобы ни вам, ни нам. Вы ведь не в бою его добыли, правда, контр-адмирал?

– Именно в боях этого самого «Джулио Чезаре», как и все прочие корабли, которые будут переданы нам итальянской стороной, мы и добыли, – вмешался доселе дипломатично отмалчивавшийся атташе-генерал Волынцев.

– Вот, слышал мнение дипломата? – только теперь справился с нахлынувшей на него яростью командир конвоя. – Так что ни фига у тебя не выйдет, контр-адмирал.

– Однако принимать линкор все же надо, – напомнил им обоим Гайдук. – Как приказано. Иначе в штабе флота… сами понимаете.

Атташе-генерал и командир конвоя вопросительно переглянулись. Они прекрасно понимали, что скрывается за этим «сами понимаете».

– Я по своим каналам обращусь к командованию военно-морской базы в Таранто, – пришла им на выручку фон Жерми. – Один из моих коммандос займется этим уже завтра. В крайнем случае мы выкупим эту документацию или хотя бы ее фотокопии. Только бы она существовала в природе.

– Как выяснилось, – подал голос Ланевский, – линкор длительное время находился в одной из бухт Мальты, где одно время исполнял роль плавучего госпиталя и где его постепенно ремонтировали после обстрела англичанами. Не исключено, что техническая документация находится где-то там, у местных ремонтников.

– То есть вы отказываетесь принимать линкор в том техническом состоянии, в котором он есть, и без документации? – уже явно наседал контр-адмирал Рассеро. – Это ваше право, мы сделаем перерыв, составим соответствующий протокол.

– Никакого перерыва, – встрепенулся атташе-генерал. – Под дверью отеля толпа журналистов, – жестко, хотя и на ухо Ставинскому, напомнил он. – Им только намекни на какие-то трения.

– Господин Волынцев прав, – молвила фон Жерми. – Это вам не советская пресса, здесь все раздуют так, что потом наши дипломаты год будут разбираться, что к чему и кто не прав.

– Ну и ладно, черт с ней, – по-мужицки махнул рукой командир конвоя, – с этой документацией. В Севастополе специалисты-ремонтники и без ваших бумажек разберутся, что к чему.

– Тогда будем считать, что со всеми бумажными формальностями по поводу передачи линкора покончено, – пожал плечами адмирал-итальянец и резко поднялся, почти выпорхнул из своего кресла. – Через два часа, – взглянул он на фуршетный столик, который официантки отельного ресторана сервировали в дальнем углу зала, у камина, – жду вас на корабле, господа, – решительно направился к выходу, демонстративно давая понять, что «на чужом пиру веселье» делить не намерен.

25

Весна 1949 года. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

После настораживающего сообщения адмирала – не хватало еще только, чтобы какой-то там ломбардиец скупил территории базы и школы боевых пловцов с молотка! – Умберто Сантароне уже не хотелось ни любоваться пейзажами, ни предаваться воспоминаниям. Он с тревогой осмотрел просторную долину, в которой по одну сторону речушки располагались ангары для хранения и ремонта управляемых торпед, по другую – казарма и учебные классы школы пилотов.

Однако больше всего Сантароне привлекала бухта Сан-Джорджио. Узкая, извилистая, скрытая от любопытствующих глаз и отгороженная от залива изгибом скалистой косы, она словно бы самой природой создана была для расположения на своих берегах секретной школы диверсантов-смертников и базы не менее секретных управляемых торпед. Тем более что, густо усеянная металлическими буями, якорная цепь, которой она была отгорожены от остальной части залива, делала бухту еще и неприступной со стороны моря.

– «Морские дьяволы» ждут нас в кают-компании курсантской казармы, – напомнил Умберто о цели их появления на Сан-Джорджио.

– Какой численности будет ваша команда, корвет-капитан?

– Конечный ее состав станет определять сам Черный Князь.

– Это понятно. Список коммандос он приложит к рапорту на мое имя, и если у меня не возникнет замечаний к его персоналиям…

Услышав это, Умберто въедливо улыбнулся. Он помнил, как болезненно сначала капитан первого ранга, а затем и контр-адмирал Солано воспринимал любое проявление хоть какого-то непослушания со стороны «вечно младшего по чину» Боргезе. И все сходилось к тому, что за послевоенные годы болезненность эта у «берегового адмирала» – кстати, мстительную кличку эту дал ему именно Черный Князь – так и не развеялась.

– Пока что мне удалось собрать десять бывших пилотов управляемых ракет, которые готовы приступить к осуществлению операции «Гнев Цезаря».

– То есть вам удалось сформировать группу из десяти диверсантов-смертников, – понимающе кивнул адмирал.

Солано уже знал, в чем заключался смысл задуманной Боргезе диверсионной операции. И не сомневался в том, что фрегат-капитану сообщили его личное мнение: «Это самая бессмысленная авантюра, на которую только способна была сумбурная фантазия нашего Черного Князя». Во всяком случае, адмиралу очень хотелось, чтобы эту его мысль довели до сознания узника римской тюрьмы в дословном изложении.

Тем не менее мешать подготовке к операции командующий базой не намерен был. Зачем выставлять себя в роли врага известного героя войны Боргезе, патриота «возрождающейся после тяжелого поражения Великой Италии»? Какой в этом смысл? Наоборот, он готов услужливо помогать патриоту-мстителю Боргезе, невзирая на то что даже в самые светлые времена взаимоотношений ничего, кроме личной неприязни друг к другу, их не объединяло.

Другое дело, что это была услужливость самозваного палача, который старательно поправляет петлю на шее самоубийцы. И чем позже до этого сноба из «чернокняжеского» рода дойдет смысл стараний командующего базой, тем лучше; главное, довести его до «точки невозврата».

– Хочу заметить, господин контр-адмирал, что четверо из этих добровольцев служат в роте охраны базы, – молвил Уго Ленарт.

– Что вы хотите этим сказать, к какой мысли подвести? Что этих служащих следует заменить? Но они пока еще никуда не уходят. А команда, которую формирует корвет-капитан, пока еще не является подразделением какой-либо флотской или разведывательно-диверсионной структуры. Мало того, я не уверен, что высшее командование согласится узаконить ее в виде специального подразделения, поскольку это значило бы, что в случае провала штаб флота, военный министр, да и все правительство вызвали бы огонь русской и всей прочей дипломатии на себя.

– Что же в таком случае делать? – смущенно пробормотал Ленарт, – ведь когда начнутся тренировки и потом, когда…

– Пока еще неизвестно, когда именно начнутся эти тренировки и когда наш Черный Князь будет готов к осуществлению операции. И вообще, состоится ли она. Так что мой вам совет, капитан-лейтенант: не пытайтесь поднимать паруса при полном штиле, не дождавшись хоть какого-то ветерка. Это бессмысленно.

– Понял, господин контр-адмирал.

– Сомневаюсь в этом, поскольку уверен, что вы и сами уже попросили корвет-капитана зачислить вас в состав команды «морских дьяволов». Не слышу утвердительного ответа, Уго Ленарт!

– Так точно, господин контр-адмирал. Кажется, я был первым, кто отозвался на его призыв.

– Во всяком случае, среди первых, – подтвердил Сантароне. Но во взгляде, которым тот одарил коменданта базы, четко прочитывалось: «Дернул же тебя черт лезть со своими вопросами!»

Впрочем, не прошло и полминуты, как корвет-капитан уже готов был поблагодарить Ленарта за его вопрос. И все то время, которое понадобилось им, чтобы дойти до здания школы и преодолеть гулкий коридор (в конце его, рядом с кабинетом коменданта базы[23], находилась комната для совещаний, на флотский манер именуемая кают-компанией), Сантароне пытался смириться с одной мрачной и почти «неутешной» мыслью: что, возможно, до конца всей этой международной аферы их команде «морских дьяволов» так и придется прозябать, никем официально не признанной и не финансируемой, пребывающей на полуподпольном положении.

Он вдруг понял, что наверняка вся эта операция по уничтожению линкора «Джулио Чезаре» с самого начала будет проходить по древним как мир диверсионным канонам. «Все, что вы совершаете, – скажет им высокое командование, – вы совершаете на свой страх и риск. Если задание выполните, будете щедро вознаграждены. Если же потерпите провал, мы от вас попросту отречемся – и на уровне разведки, и на уровне правительства! Ибо таковы правила игры».

Когда они вошли, все девять морских гладиаторов, неохотно, с демонстративной ленцой людей, которые, избрав для себя судьбу смертников, получили право ничего больше в этом мире не бояться, поднялись из-за стола.

– Унтер-офицеры Николо д’Аннуцио и Джино Корвини, – принялся представлять своих боевых пловцов Сантароне. – Они испытывали все конструкции управляемых торпед и диверсионных катеров. У берегов Франции они сумели навести управляемую ими торпеду на германский эсминец, а когда тот ушел на дно, еще два часа держались на специальных поплавках, пока их не подобрал бронекатер сопровождения. Ливио Конченцо, унтер-офицер, который первым вызвался войти в состав нашей команды и который в свое время был инструктором школы пилотов управляемых торпед по подводным диверсиям. Лично принял участие в шести диверсионных морских операциях. В том числе – в нашумевших акциях в районе Гибралтара и Александрии.

– Мне приходилось слышать об этих операциях, Ливио, – похлопал парня по предплечью контр-адмирал. – Странно, что до сих пор вы так и не удостоены офицерского чина.

– С вашей помощью, господин контр-адмирал, это нетрудно будет исправить, – воспользовался случаем Сантароне. И, не дождавшись реакции командующего, тут же представил двух невысоких коренастых парней, очень похожих друг на друга. – Обер-лейтенанты Марк фон Гертен и Элио фон Штаубе. Двоюродные братья, из итальянских немцев. Прежде чем, по личной рекомендации Отто Скорцени, попасть в нашу школу, прошли обучение во Фридентальской диверсионной школе под Берлином, где специализировались на минировании мостов, судов и портовых сооружений. В сорок втором дважды высаживались в тылу русских и после выполнения задания возвращались через линию фронта.

– Ценнейший опыт, – благодушно признал береговой адмирал. Если бы он решился быть откровенным, то признался бы, что даже представить себя не мог ни в роли диверсанта во вражеском тылу, ни тем более в роли «человекоторпеды». – Насколько я понимаю, в боях за Италию прославиться они не успели?

– Нас готовили к тому, чтобы, вернувшись в рейх, мы организовали такую же школу боевых пловцов в Восточной Пруссии, – объяснил фон Гертен, лоб которого наискосок перечеркивал неглубокий, по касательной, осколочный шрам. – Но когда мы объявили о готовности основать свою школу, командованию в Восточной Пруссии уже было не до нас. Вот мы и продолжили службу под командованием князя Боргезе.

– Кстати, – дополнил его рассказ фон Штаубе, – после высадки союзников на юге Италии, нашу школу перевели на север, на ту часть побережья, которая находилась под контролем войск Муссолини[24].

– Мне известны особенности этого периода, – поспешно заверил его контр-адмирал.

Ни для кого не было секретом, что, даже во времена «торжества великого дуче», Солано оставался убежденным роялистом. И не потому, что слишком уж недолюбливал выскочку Муссолини или слишком уж полагался на военный гений короля; просто все и всегда в его офицерском роду оставались яростными монархистами.

– Тогда самое время представить наших технических гениев, механиков – младшего лейтенанта Луиджо Кирассо и вольнонаемного Витторио Абруццо. Водолазы-спасатели и ремонтники. В нашей новой команде мы очень рассчитываем на них при подготовке диверсионного снаряжения. Как и на лейтенанта Антонио Капраре, специалиста по взрывчаткам, инструктора по саперному делу. И наконец, военфельдшер Винченцо Гардини, – представил корвет-капитан самого «пожилого» из этой в общем-то младовозрастной команды. – В довоенном прошлом призер первенства Европы по плаванию, который в школе соединял в себе ипостаси инструкторов по плаванию и по оказанию первой медицинской помощи.

Контр-адмиралу явно не понравилась профессорская бородка на худощавом аскетическом лице Гардини. Никакого иного лика своих офицеров, кроме старательно, до синевы, выбритого, он не признавал, поэтому для всякого, кто знал об этом требовании, достаточно было пристального, насмешливого взгляда командующего. Точно таким же взглядом Солано попробовал одарить сейчас и Винченцо Гардини, вот только капрал-военфельдшер позволил себе не уловить его смысла.

26

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

После третьего тоста, когда, «пригревшись» у пылающего камина, контр-адмирал Ставинский и генерал Волынцев уже вовсю эксплуатировали английского переводчика, Жерми отторгла от них Ланевского и подвела к поджидавшему его Гайдуку.

– Кажется, вы хотели сообщить господину подполковнику нечто важное, – напомнила ему, великосветски представив их перед этим друг другу.

– «О чем-то важном» с вами желает поговорить ваш коллега, который отвечает за безопасность линкора «Джулио Чезаре», – тут же объяснил гренадерского вида лейтенант. – В мои обязанности входит лишь уведомить вас о заинтересованности этого офицера во встрече с вами.

– Может, ему лучше встретиться с командиром конвоя, то есть с нашим контр-адмиралом? Или же с капитаном первого ранга Каниным, которому надлежит принять командование вашим «Юлием Цезарем»?

– Никакого интереса к названным вами господам этот офицер не проявлял. Его интересуете только вы.

В знак тоста Гайдук слегка приподнял бокал с вином, немного отпил и, хитровато прищурив глаза, произнес, слегка подаваясь к лейтенанту:

– Понятно, вашего итальянца интересует офицер, который отвечает за безопасность русского конвоя.

– Он – этнический немец. Хотя и находится теперь на службе в итальянской контрразведке.

– Это существа дела не меняет.

– Меняет, господин подполковник, меняет. Точнее, предопределяет саму подоплеку вашей встречи. Кстати, итальянская контрразведка, как, впрочем, и разведка, значительно усилила свои ряды за счет легионеров из абвера и СД.

– Разве только итальянская? Англичане и испанцы тоже не брезгуют кадрами адмирала Канариса и оберштурмбаннфюрера Скорцени.

– С той же смелостью можете причислять сюда португальцев, американцев и даже французов, этих, казалось бы, закоренелых германоненавистников. Слишком уж расточительно – отпускать такие кадры на вольные пастбища.

Пока лейтенант упражнялся в красноречии, Гайдук успел перехватить взгляд Жерми и едва заметным движением подбородка указать ей на Волынцева. Он прекрасно понимал, что решаться на подобные встречи без благословения генерала… это выглядело бы как попытка самоубийства. Во всяком случае, именно так расценят их «милую беседу» с германским контрразведчиком у него на родине, в ведомстве Берии.

– Генерал уже в курсе, – невозмутимо заверила его Анна. От вина она отказалась, пила исключительно коньяк, причем явно неженскими дозами. Она так и прохаживалась по залу с бокалом в одной руке и бутылкой итальянского коньяка – в другой. – Считайте, что ваши руки развязаны.

– Уж не собирается ли этот ваш германец сообщить своему русскому коллеге о секретном минировании линкора? – едва слышно поинтересовался Гайдук.

– Предполагаете, что такое возможно? Имею в виду, минирование.

Подполковник не сомневался, что переводчик ответит именно так, однако для него сейчас важны были не сведения, а доверительность тона.

– Вы не хуже меня знаете, как отнеслись к передаче линкора итальянские фашисты. В том числе и «первый гладиатор-диверсант Рима», как его называли некоторые итальянские журналисты, – князь Боргезе.

– Боргезе никогда не был фашистом в известном нам смысле, то есть в привычном понимании, – возразил представитель русско-польской аристократии. – Конечно же, он пребывал на службе в армии времен дуче, но лишь как профессиональный военный, как истинный солдат.

– Мы опять отклоняемся от сути разговора, господин Ланевский.

– Что вас настораживает? Прежде чем принять корабль, ваши люди обшарят все его закоулки.

– И нельзя допустить, чтобы итальянская команда оставила корабль, прежде чем этот ваш досмотр будет завершен, – процедила Жерми. – Пусть их моряки остаются в качестве заложников.

– Мудрый совет мудрой женщины, но… Чтобы пустить на дно такой плавучий форт или хотя бы всерьез повредить его, понадобилось бы немало взрывчатки. Да и вряд ли итальянцы решились бы на диверсию здесь, в албанском порту, где сразу же стало бы ясно, чьих это рук дело.

Гайдук сдержанно поиграл желваками. Он считал, что задал достаточно много наводящих вопросов, чтобы Ланевский получил возможность проговориться относительно цели его встречи с таинственным германцем.

– Итак, единственное, о чем вы хотели поведать мне, так это о желании некоего германца встретиться со мной? – с предельной сухостью попытался завершить их разговор Гайдук. И «белогвардеец», как прозвал его про себя начальник контрразведки, готов был с этим смириться, однако в ситуацию вновь вмешалась Жерми.

– А почему вы не сообщили о своих подозрениях, мой подпоручик?

– О каких таких подозрениях идет речь? – переспросил подполковник, заметив, что «белогвардеец» явно стушевался.

– О тех наваренных судоремонтниками носовой и килевой частях, которые довольно отчетливо просматриваются на корпусе линкора и которые просто не могут не показаться подозрительными.

– От кого вы узнали об этом? – встрепенулся Ланевский.

– Своих глаз нет, что ли? Хотя не скрою, мое внимание все же обратили. Кто именно – не имеет значения. Так вы не ответили на мой вопрос, подпоручик, – со свойственной ее голосу светской томностью молвила Жерми. – Только не пытайтесь убедить меня, что лично вам сие обстоятельство неизвестно.

– Потому и не сообщал о нем, что это всего лишь подозрения, – отвел взгляд в сторону лейтенант. – К тому же я консультировался с опытным корабельным специалистом. Ничего подозрительного он не находит. Итальянцы не знали, что придется распрощаться со своим недобитым «Цезарем», а потому провели на портовой мальтийской верфи его основательный ремонт.

– И все же советовала бы присмотреться к этим сварным швам[25], подполковник.

– Я, конечно, выясню, сколько взрывчатки следует заложить, чтобы отправить такой «плавающий форт» на дно, – тоже усомнился Гайдук. – Не думаю, что такую массу можно расположить в пространстве между стенками корпуса. Тем более что штатных боеприпасов, которые бы сдетонировали во время взрыва, на линкоре нет…

– Не факт, что коммандос Боргезе намерены привести взрыватель в действие прямо здесь и сейчас. По радиоволне его вполне можно запустить уже в Севастополе.

27

Весна 1949 года. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

Усевшись во главе Т-образного стола, контр-адмирал Солано с минуту внимательно осматривал все еще стоявших лицом к нему морских гладиаторов, затем предложил места по обе стороны от себя коменданту базы Сан-Джорджио Уго Ленарту и корвет-капитану Сантароне и только тогда позволил сесть всем остальным.

– Вы что, действительно решились ввязаться в авантюру с уничтожением линкора «Джулио Чезаре» уже в территориальных водах России? – Адмирал произнес эти слова с таким угрожающим непониманием, словно в подтексте хотел спросить: «И вы, идиоты, что, в самом деле не понимаете, во что вас втягивают?!»

– Курсантом я проходил практику на линкоре, – первым пришел в себя от этого вопроса лейтенант Антонио Капраре. – И всегда гордился этим, гордился самим кораблем. Наше правительство не имело права жертвовать линкором, который дуче Муссолини назвал «самым мощным плавучим фортом Италии», или что-то в этом роде.

– С вашего позволения мы не будем прибегать к авторитету Муссолини, – глядя куда-то в сторону, предупредил командующий военно-морской базой. – Не то время, не те реалии.

– В течение почти двух часов мы обсуждали мотивации каждого из нас, господин контр-адмирал, – поднялся со своего места обер-лейтенант фон Гертен. – И пришли к согласию, что отныне «Гнев Цезаря» – наша общая операция, а все мы теперь – диверсионная группа «морских дьяволов», командование над которой, по крайней мере, до прибытия сюда князя Боргезе, принимает корвет-капитан Сантароне.

– Таково наше общее решение, – поддержал его рыжеволосый увалень Витторио Абруццо.

Командующий встретился взглядом сначала с Ленартом, затем с Умберто Сантароне и демонстративно пожал плечами, как бы говоря, «что ж, вы сами этого хотели».

– В таком случае будем считать, что одну просьбу фрегат-капитана Боргезе, с которой он обратился ко мне письменно, через гонца, я выполнил: позволил сформировать на базе Сан-Джорджио отряд боевых пловцов. Кстати, комендант, вы говорили, что четыре члена этой команды уже зачислены в состав охранной роты базы. Кто эти служащие?

– Командиры взводов лейтенант Антонио Капраре и младший лейтенант Луиджи Кирассо, а также командиры отделений унтер-офицеры Джино Корвини и Николо д’Аннуцио.

– То есть с вами все-таки пятеро.

– Получается, что так, пятеро.

– Так потрудитесь быть точным: четверо или пятеро? – сжал Солано выставленные над столом кулаки.

– Пятеро, господин контр-адмирал. Я имел в виду, что четверо – это исключая меня.

– Вот и мне так представляется, – жестко заключил Солано, словно изобличил коменданта в вопиющей лжи, – что пятеро.

В кают-компании воцарилось гнетущее молчание. Сантароне почти с ужасом ожидал, что сейчас контр-адмирал объявит о том, что всех пятерых отправляет в отставку или же переводит в какое-то другое подразделение, подальше от Сан-Джорджио. И победно улыбнулся, когда вдруг услышал:

– Пару дней назад у меня состоялись беседы с начальником штаба и с заместителем командующего флотом. Признаюсь, это было непросто, тем не менее мне удалось убедить их, что школу пилотов и базу штурмовых плавсредств следует возрождать, поскольку это послужит возрождению славы всего итальянского флота. Оба адмирала крайне озабочены тем, что методом репараций наши вчерашние противники приносят итальянскому флоту куда больший урон, нежели принесли все потери в ходе военных действий. И никому не позволительно не соглашаться с таким выводом, господа! – резко повысил голос командующий базой.

– Мы полностью согласны с мнением командования флотом, – заверил его корвет-капитан на правах старшего по чину в этой аудитории.

– Так вот, исходя из этого, я принял решение. Отныне вы, капитан-лейтенант Ленарт, назначаетесь начальником школы пилотов управляемых торпед.

– Для меня это большая честь, господин командующий, – воссиял Уго, который никогда и не скрывал, что тяготится своими обязанностями коменданта.

– Вот именно, капитан-лейтенант, немыслимо большая честь, – все еще сохранял суховатую жесть в тоне Солано. – Вами явно не заслуженная. А комендантом базы Сан-Джорджио назначается, как мы уже с ним предварительно решили, корвет-капитан Умберто Сантароне.

Произнося это свое «как мы уже… предварительно решили», командующий явно блефовал. С Умберто он этот вопрос не обсуждал и мнением его по поводу предстоящего назначения не интересовался. Но таковым уж был стиль решения кадровых вопросов контр-адмирала.

Едва Сантароне, как водится, поблагодарил за оказанную честь, как все боевые пловцы одобрительно загудели. Медлительный, чуждающийся каких бы то ни было хозяйственных забот, Ленарт был явно не тем комендантом, который способен по-настоящему возродить базу. Другое дело – любимчик Черного Князя Сантароне, который, собственно, и собрал их здесь.

– Как быть с остальными пятью «морскими дьяволами», – тут же стал оправдывать их надежды корвет-капитан, – Винченцо Гардини, Витторио Абруццо, – принялся он перечислять, исходя из того, как пловцы сидели за столом, – фон Гертен, фон Штаубе, Ливио Конченцо?

– Распределите их между школой, собственно базой и охранной ротой, которая во главе с обер-лейтенантом Элио Фернадо подчиняется теперь лично вам. Рапорт о назначениях подать мне сегодня же, до моего отбытия.

– Есть подать до отбытия, господин контр-адмирал, – окончательно воспрянул духом Сантароне.

– Только мне бы как механику получить назначение на «свинарник», – робко подал голос Абруццо. – Да заполучить нескольких мастеровых помощников. Там сейчас будет много работы.

– О какой такой «свиноферме» идет речь? – воинственно набычился контр-адмирал, взглянув сначала на Ленарта, затем на Сантароне. И был крайне возмущен тем, что вслед за этими офицерами все боевые пловцы дружно рассмеялись.

– Дело в том, – все еще сквозь смех объяснил Умберто, – что свои управляемые торпеды боевые пловцы традиционно называют «свиноматками».

– Как?! Боевые управляемые торпеды – «свиноматками»?!

– Такова традиция, господин контр-адмирал. Вы же знаете, весь флот мира держится на традициях. А поскольку торпеды называют «свиноматками», то причальный ангар, в котором они сохраняются и в котором их ремонтируют, как-то сам собой превратился в «свинарник».

– Позволю себе напомнить, господин контр-адмирал и господа офицеры, – сказал механик Абруццо, – что название это прижилось еще со времен испытаний первых управляемых торпед.

– Вам известны подробности? – оживился Сантароне.

– По-моему, я даже причастен к ним. Дело в том, что, выйдя из строя, один из таких аппаратов начал уходить на дно, причем как раз в то время, когда им управлял Ферраро. Тот самый Луиджи Ферраро, ставший впоследствии знаменитым. Так вот, когда парню с трудом удалось выбраться из пилотской «кабины», он разозлился и назвал торпеду «свинским механизмом». Однако при этом очень жалел, что торпеда все-таки легла на дно, а когда ее достали с мелководья, оказалась неисправной. Вот тогда, чтобы утешить пилота, я как механик и пообещал ему: «Не волнуйся, Луиджи, максимум через сутки мы твою „свиноматку“ отремонтируем». С тех пор управляемые торпеды так и называют «свиноматки». Мне и в голову не пришло, что такое определение способно понравиться пилотам.

Умберто впервые слышал версию о появлении этого названия, поэтому выслушал её с большим интересом. Что же касается Солано, то он лишь болезненно поморщился, прикрыл свою седеющую плешину форменной фуражкой и, поднимаясь из-за стола, пригрозил:

– Чтобы впредь в моем присутствии никто не смел называть грозные боевые снаряды «свиноматками», а портовый ангар – «свинарником». Кстати, где он находится этот ваш… «свинарник»?

– В двухстах метрах отсюда, на восточном берегу бухты.

– Вот и ведите меня туда. Хочу взглянуть на эти ваши «свино…», тьфу ты, – осадил самого себя, – на управляемые торпеды и прочие штурмовые средства, в каком они теперь состоянии.

28

Январь 1949 года. Албания.

Военно-морская база во Влёре

Когда контр-адмирал Ставинский, генерал Волынцев и Гайдук прибыли на линкор, там уже вовсю хозяйничал капитан Канин со своими людьми. Осматривая ту или иную часть корабля, они тут же брали ее под контроль, вытесняя оттуда итальянцев, и, таким образом, из трюмных отделений постепенно поднимались к верхней палубе и к надстройкам. В некоторые отсеки советские моряки попросту врывались и уже не уходили, самым наглым образом вытесняя оттуда итальянцев[26].

С помощью переводчика адмирал и начальник службы безопасности поговорили с несколькими итальянскими офицерами и матросами, однако на вопрос по поводу «наваренной» носовой части все они отвечали с полным безразличием и, судя по всему, искренне. Смысл их ответов сводился к тому, что это судоремонтники решили укрепить носовую часть линкора, обещая: в таком виде он прослужит еще столько же, сколько уже прослужил. Причем задавал эти вопросы только Гайдук, и, как бы между прочим, маскируя его в потоке других, для него куда менее важных.

Что же касается начальника конвоя, то с самого начала он воспринял подозрения корабельного чекиста в подобном способе минирования «Джулио Чезаре» как «контрдиверсионный бред». В выражениях своих умозаключений контр-адмирал, как обычно, не стеснялся, чем уже не раз ставил в неловкое положение подчиненных.

– И все же я просил бы проверить эту контрдиверсионную версию, – попытался упорствовать подполковник, как только старшие офицеры, во главе со Ставинским и Волынцевым, причастные к приему корабля, собрались в кают-компании линкора.

– Каким образом?

– Не знаю, каким именно: методом простукивания, измерения и вычислений, благодаря нюху бригады наших ремонтников… Там может обнаружиться пустота, которой вполне хватит, чтобы заложить в нее часовую или радиоуправляемую мину, хорошенько припудрив её тротилом.

– Так что прикажете прямо сейчас и здесь «отварить» нос и часть днища линкора?! – взъярился контр-адмирал.

– Моя бы воля…

– К счастью, она не ваша.

– И все же подозрения подполковника имеют основание, – вступился за коллегу генерал Волынцев.

– Если имеют, тогда ищите, доказывайте.

– В том-то и дело, – вмешался в их обсуждение инженер-корпусник Колесов, решивший, что вопрос напрямую касается его парафии, – что, извините за бред, в правдивости наших подозрений трудно убедиться прямо здесь, в чужом порту. Особенно при наличии на борту корабля вражеского экипажа.

– Вы еще в присутствии итальянцев брякните что-нибудь эдакое по поводу «вражеского экипажа»! – возмутился контр-адмирал. – Забыли, что война давно кончилась? А что касается поисков мины, тротила или атомной бомбы под частью наваренного корпуса…

– Поэтому-то прошу определиться: мы что, извините за бред, выдвигаем перед итальянцами версию о заложенной под наваренный участок корпуса мины? Или же напрочь отказываемся от нее?

Специально мобилизованный в состав бригады ремонтников из Николаевского судостроительного завода, Колесов не только предпочитал оставаться в гражданском одеянии, но и продолжал чувствовать себя человеком сугубо гражданским. Притом что в начале похода контр-адмирал лично приказал инженеру появляться на палубе в офицерской форме, которая хранилась в каюте, в рундуке Колесова.

Но когда однажды этот предельно близорукий пятидесятилетний человек, с запавшей грудью и узкой, костлявой «спиной-подковой», появился в кают-компании в неподогнанной, обвисающей форме старшего лейтенанта, тот же адмирал недовольно покряхтел, тяжело вздохнул и, по обыкновению своему, кирпично побагровев, произнес: «Согласен, весьма предположительно. Впредь, товарищ инженер, разрешаю появляться в кают-компании в штатском. В виде, так сказать, исключительного исключения, а также из уважения к морской форме».

Даже командир крейсера Канин, который появление на палубе гражданского воспринимал как личное оскорбление, впредь старался Колесова не замечать. И только однажды, обратив внимание на этого не по-армейски худосочного человека, проворчал: «А ведь адмирал прав: само появление на этом мужеподобном существе офицерского мундира следует воспринимать как некое издевательство над смыслом и сутью военного обмундирования».

Вот и сейчас Ставинский вновь побагровел и, постукивая кулаком по столу, почти по слогам произнес:

– Лично у меня создается впечатление, что вы хотите, чтобы вся Европа воспринимала нас как идиотов. Итальянцы вон не зря привезли с собой четверых журналистов из разных европейских газет. Я не прав, а, флотский чекист?

– Еще троих газетчиков они приняли на борт уже здесь, – уточнил Гайдук, помня о пофамильном списке представителей зарубежной прессы, составленном для него графиней фон Жерми. – Плюс два английских журналиста и несколько местных борзописцев.

– Вот-вот, а теперь вся эта крысиная свора, которая, кстати, неплохо владеет русским, шастает по кораблю, шагу ступить морякам нашим безнадзорно не позволяет. Еще и на крейсер «Краснодон» пытались прорваться. Только там их и не хватало.

На какое-то время в кают-компании воцарилось неловкое молчание. Все понимали, что и флотский чекист, и командир конвоя по-своему правы, однако никто не знал, как из этой обоюдной правоты извлечь если не истину, то хотя бы приемлемое решение.

– Понятно, что «потрошить» корабль прямо здесь нам никто не позволит: ни свои, ни албанцы, – наконец взял слово инженер-капитан второго ранга Реутов, возглавлявший военно-ремонтную бригаду, которой надлежало не только провести проверку готовности линкора к длительному плаванию, но и во время всего похода заниматься «доводкой» отдельных узлов. – Да и технически это невозможно.

– Разве что, извините за бред, завести его на стапеля одного из итальянских судоремонтных заводов, – поддержал инженер-корпусник. – Ибо завода, способного принимать на ремонт корабли подобной тоннажности, в Албании пока что не существует.

– Здесь и стапелей, «извините за бред», пока еще не существует, – неожиданно вмешалась в сугубо мужской разговор графиня фон Жерми, слегка спародировав при этом Колесова. – Не удивляйтесь, господа офицеры, мои люди специально интересовались этим вопросом.

«Опять она ссылается на „своих людей“, – не укрылось от внимания флотского чекиста. – Хотелось бы знать, сколько их вообще и сколько на самом деле сопровождают тебя во время вояжа во Влёру». Гайдук уже пытался выяснить это, однако в ответ фон Жерми лишь загадочно ухмылялась: «Достаточно, чтобы в любой стране и в любой ситуации я чувствовала себя хозяйкой положения».

– Даже если бы и существовал, – проворчал тем временем контр-адмирал, – кто бы нам позволил оставаться ради ремонта итальянского линкора в этой миниатюрной «странушке», под носом у итальянских диверсантов?

– Кстати, на нашем заводе уже появилась своеобразная рентгеновская установка, – спокойно продолжил излагать свою позицию Колесов, – способная просвечивать недоступные части корпусов и механизмов. Вынужден признать: она все еще несовершенна, рассчитана в основном на выявление серьезных трещин, тем не менее попытаемся понять, что скрывается за этими швами.

– Если итальяшки в самом деле заложили там взрывчатку, они приведут её в действие задолго до нашего подхода не только к Севастополю, но и к Дарданеллам, – парировал только что назначенный командиром линкора Канин, вместо которого крейсер «Краснодон» принял под командование его заместитель капитан второго ранга Богодухов. – То есть в тех водах, где тактическое приближение корабля диверсантов к линкору особых трудностей не представляет, и в то время, когда еще не существует угрозы разминирования.

Все дальнейшее обсуждение этого вопроса ни к чему не привело. «Военсовет», как назвал его командир конвоя, остановился на том единственно возможном решении, с которым, собственно, каждый из его участников переступал порог кают-компании: линкор следует принимать, никаких откровенных подозрений по поводу «наращенной» части его не высказывать; прибудем в Севастополь, тогда и станем разбираться…

Уже закрыв совет, командир конвоя и атташе-генерал Волынцев попросили Гайдука остаться, чтобы «подвести итоги заседания в командном кругу». Пока подполковник тешил свое самолюбие осознанием того, что его причислили к командному кругу конвоя, контр-адмирал и атташе-генерал настоятельно требовали от него усилить бдительность, дабы не только не допустить диверсии, но и вообще каких-либо провокаций.

– Но в таком случае мне и еще как минимум одному офицеру лучше находиться на берегу. Естественно, остальные чекисты, под командованием капитана Конягина, будут оставаться на крейсере и линкоре.

– Что значит «на берегу»? – поморщился контр-адмирал.

– С базированием в отеле «Иллирия».

– Но у меня приказ: во время пребывания в чужих портах весь личный состав обязан оставаться на борту. Это вам не туристический лайнер, подполковник, и вы не в круизе.

– Очевидно, имелось в виду: все, кроме флотских чекистов.

– Никаких исключений приказ не предполагает.

– Тогда поинтересуйтесь у тех, кто его издавал, какой толк от начальника службы безопасности, вынужденного в чужом порту, при угрозе диверсии, дефилировать по палубе или просиживать в своей каюте?

Контр-адмирал несколько раз возмущенно взмахнул руками, однако с сутью своего возражения так и не определился.

– В принципе подполковник прав. Очень важно, чтобы какое-то время он действительно побыл на берегу, – здраво оценил ситуацию атташе-генерал. – Так нужно для дела. Правда, никакого второго офицера на берег отправлять смысла нет, пусть этот человек занимается линкором. Достаточно моего адъютанта. С командованием вопрос о пребывании подполковника на берегу я улажу.

– Но тогда вся ответственность ложится на вас, генерал-майор.

– Когда генерала от контрразведки начинают пугать ответственностью за его решения, – поморщился Волынцев, покачивая при этом головой, – тем более – за рубежом… Сие, господин контр-адмирал, выглядит нелепо. Другое дело, что пребывание в таком отеле, как «Иллирия», – удовольствие не для залетных командированных.

– Уверен: моя давнишняя знакомая графиня фон Жерми в состоянии оплатить эту мою блажь.

– Именно этот фактор я как раз и имел в виду, когда давал согласие на вашу увольнительную, подполковник, – вежливо склонил голову атташе-генерал. Дипломатический этикет явно разрушал в нем образ вышколенного белогвардейского офицера, каковым Волынцев представал перед Дмитрием во времена их фронтового знакомства.

– Если уж речь зашла о вашей давнишней знакомой, которая поселилась в том же отеле, тогда понятно, какой толк будет от ваших контрразведывательных стараний, господа флотские чекисты, – пробубнил начальник конвоя, решительно оставляя кают-компанию. Однако уже в проеме двери все-таки предупредил: – Черт с вами, делайте что хотите, только меня в эти ваши бредовые мечтания не вмешивайте.

29

Весна 1949 года. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

Каждого, кто впервые видел с близкого расстояния управляемые торпеды, поражало буквально все: и солидные размеры этих аппаратов, способных двигаться и в надводном положении, и, подобно субмарине, на определенной глубине; и то, что, оказывается, экипажи некоторых из девяти ржавеющих здесь снарядов, состояли из двух бойцов. Однако больше всего поражал тот факт, что плавательные средства не имели никаких рубок для пилотов, вообще никаких укрытий, кроме лобовых щитков, благодаря которым диверсанты кое-как укрывались от встречных потоков.

И хотя адмирал Солано уже не раз бывал в этом секретном ангаре, тем не менее, подойдя к одной из торпед – на борту которой еще видна была наведенная белой краской, но основательно пожелтевшая аббревиатура SLC[27], – он какое-то время с интересом осматривал ее. Когда же к невысокому стапелю подтянули передвижную стремянку, взобрался сначала на место первого пилота, который отвечал за наведение на цель, выполняя обязанности минера и штурмана; затем – второго, чтобы иметь возможность посидеть за штурвалом…

– Но все же у них оставался шанс на спасение, – то ли спросил, то ли попытался убедить самого себя командующий, возвращаясь на землю. При этом он напомнил корвет-капитану, что даже после недавнего формального подчинения школы боевых пловцов его военно-морской базе, правом свободного доступа в этот ангар пользовались только ее комендант и старший механик.

– Да, пилоты наводили торпеду, с зарядом в триста килограмм взрывчатки, на цель, а сами покидали ее, – объяснил Сантароне. – Ну а дальше кому как повезет. Если торпедирование происходило в порту или неподалеку от берега, у них, поскольку они были в легком водолазном снаряжении, оставались кое-какие, пусть и очень призрачные, надежды на спасение. Какие? То ли сумеют затаиться где-то на берегу, то ли своя субмарина, которая доставляла эти заряды к месту атаки, подберет или спасательный катер с ближайшего судна. Половина из тех, кого вы видите сейчас рядом с собой, – это бойцы, которым посчастливилось выполнить задание и вернуться на субмарину, а затем и на базу. А Ливио Конченцо, – указал он на держащегося чуть в сторонке худощавого унтер-офицера с изуродованной верхней губой, – умудрился вернуться трижды.

– Если помните, одно из таких «чудесных возвращений» состоялось из атаки на турецкий порт Александретта, – молвил Ливио. – Где вместе с Ферраро и другими коммандос мы два вражеских корабля пустили на дно, один – серьезно повредили.

– Это важно: оставлять бойцу хоть какой-то шанс, – едва слышно проговорил береговой адмирал. – Но, даже помня о таком шансе, мне не хотелось бы оказаться на месте кого-либо из этих пилотов.

– Именно поэтому, господин контр-адмирал, – сурово заметил Конченцо, – во флотилию «Децима МАС» зачисляли только добровольцев. Причем слабонервные имели возможность в любое время отказаться от своего права на атаку и вообще на пребывание в отряде. Только что-то я не припоминаю слабонервных пилотов, которые бы в последнюю минуту струсили.

– Наоборот, мы рвались в бой, – угрюмо дополнил его рассказ Джино Корвини, парень, на левой скуле которого багровели небольшие ожоговые шрамы. – Если случалось, что субмарина не обнаруживала цели и нам приходилось возвращаться на базу, мы огорчались.

– Чувствовали себя так, словно потому и не потопили вражеский корабль, что струсили, – поддержал его Луиджи Кирассо, рослый золотоволосый красавец, в котором что-то было от Аполлона, а что-то от рафинированного арийца. – Казалось бы, радуйся: судьба дарит тебе еще несколько дней, а может, и недель жизни, но…

– Кстати, о собственном спасении заботились в самом начале создания флотилии, – вновь вернулся к своему рассказу Сантароне. – Со временем же, когда поняли, что вопросы выживания занимают слишком много ресурсов и времени, пилоты сами обращались к командованию с просьбой не заботиться об их спасении. И тогда их начали готовить как смертников, как морских камикадзе. Уходя на задание, пилоты должны были понимать, что билет у них только в один конец, а значит, думали только о том, как бы отправить на дно вражеский корабль.

Словесно командующий никак не отреагировал на это уточнение, однако Сантароне заметил, что всю войну отсидевшийся на одной из тыловых баз на Адриатике «береговой адмирал» чувствует себя в кругу этих вчерашних смертников довольно неуютно. Даже внешне он заметно изменился, и вместо грозного контр-адмирала к отдельно стоящим на стапелях трем «катерам-торпедам» подходил уже основательно подрастерявшийся дилетант.

– Через одного своего знакомого я поддерживаю связь с князем Боргезе, – попытался хоть как-то развеять его угнетенность Сантароне. – Мы обмениваемся короткими письмами, которые фрегат-капитан умудряется передавать и получать. Обещаю, что в ближайшем же письме отмечу вашу благосклонность к его идее операции «Гнев Цезаря», как и то, что вы помогли части «морских дьяволов» определиться со службой на базе, да и впредь тоже намерены всячески помогать нашей команде. Уверен, что это взбодрит «королевского узника», как именует его кое-кто из газетчиков.

Корвет-капитан произнес это, улучив момент, когда остальные коммандос немного отстали. И ничуть не удивился, услышав, как контр-адмирал взволнованно произнес:

– Только обязательно доведите это до сведения Черного Князя, комендант; да-да, теперь уже сообщите ему как новоназначенный комендант. Боргезе должен знать, что в моем лице нашел такого же единомышленника, как и в вашем. Пока князь сидел в тюрьме, наша милитаристская пресса превратила его в настоящего национального героя.

– В общем-то он и во время войны… – попытался утвердить истину Сантароне, однако адмирал не позволил ему этого.

– Во время войны у нас было много храбрых парней, но для вознесения в национальные герои им не хватает послевоенного мученичества, а Боргезе с сорок пятого года томится за решеткой. Так что очень скоро, поговаривают, уже через месяц, он выйдет на свободу – по-прежнему богатый, именитый, при чинах и наградах, да к тому же в ореоле славы.

И корвет-капитан понял: Солано панически боится, что, оказавшись на свободе, фрегат-капитан Боргезе сделает все возможное, чтобы отстранить его, бесславного «берегового адмирала», от командования Лигурийской базой и самому занять эту должность. Осознав это, Сантароне тут же сказал себе: «В таком случае нужно максимально прессовать и шантажировать адмирала; с пользой для операции „Гнев Цезаря“, естественно». Однако тут же поспешил перевести разговор в другое русло:

– Начальником причального ангара разумнее всего будет назначить механика Витторио Абруццо.

– Возражений не последует.

– В помощники ему определю кого-то из пилотов. Однако понадобится еще несколько специалистов, которые помогли бы отремонтировать двигатели и восстановить боеспособность хотя бы пяти управляемых торпед. Разумеется, лучших специалистов, нежели те, что занимаются торпедным вооружением и моторами боевых катеров в ангарах вашей базы, нам не найти.

– Сколько их потребуется и на какой срок?

Сантароне подозвал механика, и тот, понимая, что наглеть особо не стоит, попросил четверых мотористов и одного оружейника, специалиста по торпедам, который бы мог оценить их состояние и помочь разобраться, что к чему.

– Они прибудут завтра же, – уведомил командующий базой. – Но командировать их могу не более чем на неделю. Через неделю мы ставим на ремонт подводную лодку, так что люди понадобятся.

– Думаю, этого хватит, чтобы они как специалисты оценили состояние всех наших управляемых торпед, – заверил его Умберто, вопросительно посматривая при этом на Абруццо.

– Если только у нас появятся настоящие специалисты, – выставил свое условие механик, – а не какие-то ученики-новобранцы, представления не имеющих о том, что такое наши «свиноматки».

Абруццо уже было под пятьдесят, и, как всякий вольнонаемный, да к тому же ценный специалист, он держался особняком, независимо, а порой и достаточно вызывающе. Вот и на сей раз корвет-капитан так и не понял: то ли этот воистину тщедушный мужичишка, с запавшей грудью и буквально истощенным – так что по нему можно было изучать все анатомическое строение – лицом, эта «керосиновая душа», попросту забыл о выдвинутом командующим условии – никогда не называть управляемые торпеды «свиноматками»; то ли нарочно хотел подразнить его?

– Извините, ветеринаров у себя не держим, – сухо парировал контр-адмирал, явно недовольный тем, что его запрет проигнорировали. – Кстати, – остановился он уже у мостика, по ту сторону которого располагались корпуса школы, – фрегат-капитан Боргезе интересовался подводной лодкой.

– Он убежденный подводник. После окончания военно-морской академии в Ливорно князь начинал свою офицерскую карьеру на субмарине.

– Это лирика, Сантароне. У нас базируется восемь обычных боевых субмарин, однако фрегат-капитана интересовала всего одна, но… мини-субмарина.

– Мини? И что, таковая у вас тоже имеется?

– Строительство затянулось, на воду ее спустили только в сорок третьем, когда воевать Италии уже было некогда и не с кем. Предполагалось, что использовать ее будут для ближней разведки, минирования портов, а главное – для высадки небольших диверсионных групп на вражеском побережье. Экипаж состоит всего из четырех человек. Вооружение – две торпеды и четыре мины. Первоначально на палубе надстройки планировалось установить крупнокалиберный пулемет на турели, для ближнего боя, но потом от этой затеи отказались в виду ее бессмысленности.

– Но у нее, очевидно, слишком маленький запас автономного плавания.

– У нас были две субмарины чуть покрупнее, которые затем перебросили на завод, для ремонта. Так вот запас их автономного плавания составлял тысячу четыреста миль.

– Не так уж и мало, если учесть, что создавались они не для дальних плаваний.

– Вот и я говорю: трудно предположить, что «Горгона», как именуют этот шедевр миниатюрного субмаринного мастерства, в честь известного вам крохотного островка[28], способна доставить князя Боргезе и его диверсантов отсюда, из базы Сан-Джорджио, в Севастополь.

– Но еще труднее предположить, что Черный Князь рассчитывает на столь длительную одиссею вашей малютки. Понадобится корабль, который бы каким-то образом доставил субмарину к берегам Крыма, спустил на воду и был готов снова поднять на борт.

– Ну, хлопоты с возвращением мини-субмарины на корабль наверняка окажутся излишними, поскольку на задание пойдут смертники, не имеющие никаких шансов на спасение. Тем не менее согласен: этот вариант тоже следует отрабатывать. Я выяснял у наших специалистов подводников. У «Горгоны» очень тихий дизель, работающий значительно, скажем так, «утонченнее», нежели в предыдущей серии мини-субмарин[29], и значительно мощнее электродвигатель, благодаря которому к кораблю эта малютка способна приближаться почти бесшумно.

– Думаю, что осматривать вашу «Горгону» мы уже будем вместе с фрегат-капитаном Боргезе, когда выработаем четкое представление о том, как будет происходить диверсия в русском порту и какая именно малютка нам нужна.

30

Январь 1949 года. Албания.

Военно-морская база во Влёре

Когда они поднялись на палубу, по-зимнему неяркое пока еще солнце одаривало склоны окрестных гор последними лучами своей холодноватой благодати. Ветер, прорывающийся из моря сквозь скальный створ залива, не то чтобы усиливался, а становился все более влажным и пронизывающим, при первых же порывах которого начинаешь мечтать о теплой печке и вожделенных стенах дома; или хотя бы о костре и каком-либо укрытии.

Осмотревшись, Гайдук обратил внимание, что Жерми с лейтенантом-переводчиком Ланевским стоят у носовой орудийной башни, рядом с группой итальянских офицеров. Однако эти двое держались особняком, и подполковник понял, что встреча с таинственным германцем, о котором говорил «белогвардеец», опять откладывается.

– Я сам переговорю с графиней фон Жерми по поводу вашего поселения в отеле, – упредил Дмитрия атташе-генерал. – Мне это сделать будет проще, да и вам, подполковник, лишняя отговорка уже там, в управлении контрразведки, не помешает.

Как оказалось, Гайдук напрасно терзал себя сомнениями: просьбу Волынцева графиня восприняла как само собой разумеющееся:

– Именно такой вариант пребывания во Влёре я и собиралась ему предложить. Скажу больше: на всякий случай я уже заказала подполковнику номер в отеле.

– Похвальная предусмотрительность.

– Только не вздумайте ревновать, атташе-генерал.

– В голову такое не приходит. Сугубо служебная поездка.

– Мы ведь уже достаточно отдали «дань уважения друг другу», разве не так? – загадочно, по-девичьи запрокидывая голову, улыбнулась Жерми, беря Волынцева под руку и совершенно не обращая при этом внимания на своего верного «подпоручика».

– Напрасно ты волновался, Гайдук, – пригласил генерал Дмитрия присоединиться к ним. – Как говорят в таких случаях дипломаты, все решилось в духе взаимопонимания.

– У каждого из нас возникают проблемы, которые со своими знакомыми лучше обсуждать устами друзей. Или командиров и просто старших по званию, – тут же спохватился Дмитрий, понимая, что никаких оснований причислять к кругу своих друзей генерала Волынцева у него нет. Как, собственно, не существует и самого этого «круга», не сформировался почему-то. Не сложилось.

– В таком случае тебе, подполковник, повезло вдвойне, – заверил его атташе-генерал с присущей ему грустной миной на лице. – Мне приходится выступать как минимум в двух из трех названных тобой ипостасей. Так что пользуйся моим особым расположением.

Уже вчетвером они направились к трапу линкора. Вооруженный карабином вахтенный итальянец проводил их таким уничижительным взглядом, словно они спускались не на пирс, а в братскую могилу. Таким же взглядом он «отстреливал» и две машины, взятые напрокат людьми фон Жерми, на которых русские отправились к «Иллирии», хотя и пешком до нее можно было добраться менее чем через десять минут.

– И куда же девался ваш хваленый германец? – сквозь зубы процедил Гайдук, оказавшись на заднем сиденье рядом с Ланевским.

Он специально уселся так, оставив место рядом с водителем свободным, чтобы удобнее было общаться с лейтенантом. Однако тут же пожалел: проходя мимо таксиста – рослого широкоплечего крепыша со смугловатым лицом и по-орлиному изогнутым носом, – Дмитрий явственно почувствовал, как от этого парня повеяло ничем не скрытой силой и некоей нравственной агрессией. Словом, чем-то таким, что обычно источали фигуры и взгляды старых опытных следователей НКВД и военной контрразведки, то есть людей, по характеру, по жизни своей, а не только по профессии нацеленных на то, чтобы подавить уверенность допрашиваемого, дезориентировать его, сломить волю…

– Вообще-то германец обязан был находиться на линкоре. И наверняка должен был подойти, мы с графиней специально поджидали его.

– Может, вы слишком рано оставили корабль?

– Не думаю. Что-то наш эсэсовец темнит.

– Так он что, бывший эсэсовец?

– Формально – да, бывший, хотя, как вы понимаете… К тому же наколки с эсэсовскими номерами на руках не смываются и вообще удалению не подлежат. Говорят, их наносили особыми иголками-шприцами, из которых тушь впрыскивалась, доводя татуировки до костной ткани.

– Не уверен. Мне приходилось видеть эти клеймления на руках пленных эсэсовцев. Предполагаю, что речь идет об обычной лагерной татуировке, извести которую тоже непросто. Кстати, вам приходилось видеть наколки этого германца?

– Нет, конечно. Даже его самого я видел только один раз, да и то издали. Мы общались через посредника, одного из унтер-офицеров из команды «Джулио Чезаре». Напомню, что во время перехода линкора из Аугусты во Влёру на борту меня не было, я прилетел сюда самолетом вместе с графиней фон Жерми.

– Жаль, мне казалось, что ваше приглашение на встречу с этим эсэсовцем подкреплено более тесным знакомством с ним.

Гайдук в очередной раз взглянул на водителя, однако тот внимательно следил за дорогой и на взгляды пассажира не реагировал. Одет он был приблизительно так же, как бывают одеты в эту пору года большинство таксистов Европы, – в потертую кожаную куртку, под которой виднелась рубашка из плотной ткани и с расстегнутым воротом, в давно не знавшие глажки и почти бесцветные брюки и в черную фуражку с черным, обтянутым кожей козырьком.

– Кстати, он не просто бывший эсэсовец. Как выяснилось, мы имеем дело с офицером СД, из диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности.

– Во время прошлой встречи вы утверждали, что он прекрасно владеет русским. Следовательно, – вслух размышлял подполковник, – ему пришлось повоевать в Союзе. К тому же в Главном управлении СД его наверняка считали неоценимым специалистом по диверсионным операциям в России.

– Знание вражеского языка в соединении с диверсионной подготовкой и фронтовым опытом… Таких людей ценили во все войны и во всех армиях мира.

– Из этого следует, что на начальном этапе войны наш общий знакомый наверняка числился офицером диверсионного полка «Бранденбург-300», состоявшего в основном из русских белогвардейцев и представителей зарубежных националистических центров.

Произнося это, флотский чекист боковым зрением следил за реакцией лейтенанта. Тот уже понял, что Гайдук желает получить от него те сведения, на которые вряд ли расщедрится сам коммандос СД. Как понял и то, что в эти минуты подполковник, по существу, пытается вербовать его, сына белогвардейца, итальянского офицера.

– Как вы уже поняли, по многим вопросам удовлетворить ваше любопытство я так и не смогу.

– От вас требуется только одно: свести меня с этим СС-коммандос.

– Чувствую, личность эсэсовца вас заинтриговала.

– А вы способны вообразить себе профессионала, которого подобный тип оставил бы равнодушным? К тому же кое-что вы все-таки не договариваете.

– Разве что самую малость.

– Не томите, лейтенант. К чему запирательство? Вы ведь пока что не на допросе.

– Пока что? – иронично поджал нижнюю губу Ланевский. – Известно только, что во второй период войны этот германец даже входил в состав особой диверсионной группы коммандос Отто Скорцени. Во всяком случае, точно известно, что он лично принимал участие в операциях по освобождению Муссолини и аресту венгерского правителя адмирала Хорти.

– Это уже рекомендация. Чувствую: этот тип действительно способен представлять для нас интерес.

– Для вас – да, возможно. До сих пор мне казалось, что мы с вами работаем в разных организациях.

– Вы правы, в таких делах обобщения непозволительны, – попытался исправить свою ошибку Гайдук.

– О том, что вы ему небезразличны, эсэсовец понял сразу же, как только узнал, кто возглавляет группу корабельных чекистов.

– Хотите убедить, что вашему германцу знакома моя фамилия?

– Судя по всему.

– Хотя в операциях, подобных освобождению дуче и аресту адмирала Хорти, я участия не принимал.

Забыв на какое-то время о руле и дороге, водитель резко оглянулся, и Гайдук успел заметить, как из-под козырька фуражки, очень напоминающей своим фасоном фуражку офицера вермахта, блеснули черные, буквально пронизывающие своим взглядом глаза. Подполковнику вдруг показалось, что албанец, итальянец, или кем он там был по своему происхождению, не случайно оглянулся как раз в то время, когда речь зашла об операциях Отто Скорцени. Он словно бы хотел остепенить русского: «Уж тебе-то, подполковник, и мечтать об операциях подобного уровня не суждено!»

Остепенить, конечно, не получилось, зато в памяти барона фон Штубера, входившего в эти минуты в роль таксиста, всплыли не такие уж и далекие события сорок первого года, в ходе которых судьба свела его с флотским чекистом…

31

Август 1941 года. Украина.

Секретная запасная военно-воздушная база «Буг-12»

Палатки десантного отряда «скифов» располагались у истоков ручья, рядом со «Станом охотничьего хозяйства». Сама охваченная высокой каменной оградой территория этой усадьбы состояла из большого, выстроенного из дикого камня двухэтажного особняка, трех компактных одноэтажных построек и двух армейских «вагончиков». Причем все они располагались таким образом, что формировали внутри усадьбы некое подобие форта, в пределах которого удобно было держать круговую оборону.

Вот только барону фон Штуберу доподлинно стало известно, что ни одно из подразделений красных оборону здесь не держало. Да об этом свидетельствовало и состояние построек. Русское командование явно рассчитывало перемолоть части вермахта во время форсирования Южного Буга, отсиживаясь при этом на левом берегу реки. Однако ничего путного из замыслов этих наполеоновских не вышло.

Местность здесь была пустынная, однако выбор ее начальником отделения СД и самим Штубером объяснялся очень просто – неподалеку, окруженный защитными лесополосами, небольшими рощицами и колючей проволокой, располагался некогда секретный полевой аэродром русских. Один из тех запасных, замаскированных под пустыри, аэродромов, которые никогда не знали плуга и грунтовые, хорошо утрамбованные взлетно-посадочные полосы которых скрывались под нетолстым слоем дерна. Да и стан этот, несмотря на соответствующую надпись на арке, никогда таковым не был.

Штубер уже знал, что смотрителями-егерями его выступали члены семейства лесничего Дмитрия Гайдука. Однако оба сына были призваны в армию, а жену и двух невесток лесничий переправил к родственникам на тот берег. Сам же несколько дней отсиживался в подземном тайнике, надеясь, что немцы уйдут со стана точно так же быстро, как ушли недолго квартировавшие здесь румынские кавалеристы[30].

Однако понял, что отряд немцев покидать стан не собираются, а незаметно выйти ночью за территорию не сумел. Или, может быть, не захотел? Теперь, находясь в плену, он, бывший офицер, с досадой размышлял о том, как бездарно попался и как не по-мужски встретил свой военный час.

– Сколько лет вы охраняете этот секретный аэродром? – по-русски спросил Штубер, усаживаясь верхом на стул у массивного стола, по другую сторону которого томился «лесничий».

Барон видел перед собой крепкого жилистого мужчину, которому уже хорошо под сорок. Опекавший лесничего фельдфебель Зебольд успел «приукрасить» его худощавое, слегка удлиненное лицо, тем не менее оно все еще оставалось достаточно выразительным и волевым.

– Какой еще аэродром?! – иронично и несколько высокомерно переспросил майор НКВД.

– Полевой, запасной и, ясное дело, секретный, – отчеканил Штубер.

– Да нет здесь никакого аэродрома и при памяти моей никогда не было.

Оберштурмфюрер развернул перед лесничим карту и ткнул пальцем в то место у реки, которое было обведено коричневым карандашом.

– Вот он, аэродром «Буг-12», рядом с которым мы находимся и который вам поручено было охранять.

– Впервые слышу о таком, господин СС-офицер, – усталым голосом, глядя себе под ноги, проговорил Гайдук. – Это обычное армейское – «генеральское», как мы его называли, – охотничье угодье, ведомственность которого не очень-то афишировалась. Он охватывает несколько перелесков, часть ближайшего леса, шесть оврагов. Если вы – охотник, могу порекомендовать: заяц здесь водится, перепел, лисы, волки нередко забредают.

– Время от времени в здешних местах генералы и партийные работники в самом деле устраивали некое подобие охотничьих забав. Однако все это – лишь прикрытие. На карты абвера аэродром нанесен еще в 1936 году, когда во время учений парашютно-диверсионных подразделений здесь впервые садились ночные бомбардировщики.

– Что-то вы путаете, господин СС-офицер, – пожал плечами лесничий.

В ту же минуту Штубер метнул взгляд на ожидавших своего «выхода на арену» фельдфебеля Зебольда и специалиста по пыткам шарфюрера СС Лансберга.

Мгновенно подхватив русского за руки, за ноги, они резким броском «посадили» его на пол, затем швырнули спиной о стенку. Позволив ему немного прийти в себя, Лансберг, известный в отряде под кличкой Магистр, в течение пяти минут отрабатывал на нем удары ребрами ладоней, каждый из которых при более сильном исполнении мог завершиться для «подопечного» переломом или своеобразным каратистским «нокаутом».

Буквально вырвав лесничего из рук шарфюрера, могучий, горилоподобный Зебольд захватил его за волосы, прижал лицом к шершавой каменной стене и по-русски, с характерным германским акцентом, спасительно проворковал на ухо: «Правду говори, идиот, иначе мой напарник сейчас начнет шкуру с тебя сдирать, причем с живого, он у нас мастер на выдумки… Тем более что барону и так почти все известно».

– Поскольку до войны неподалеку, по Днестру, проходила румынская граница, – как ни в чем не бывало продолжил допрос оберштурмфюрер СС, когда Гайдука в полуобморочном состоянии вернули на его место за столом, – то в стратегических планах «Буг-12» рассматривался в качестве одного из так называемых «аэродромов подскока», на котором пилоты дальней авиации могли дозаправляться, отдыхать или брать на борт парашютистов. То есть, по существу, это уже не просто запасной аэродром, а секретная военно-воздушная база.

– Возможно, и так, в тридцать шестом меня здесь еще не было.

– Знаю, вы прибыли сюда осенью тридцать седьмого, после того, как весь предыдущий состав военизированной охраны, тоже маскировавшийся под егерей, был коммунистами расстрелян. Но ведь последние учения проводились в сороковом году, уже в разгар нападения Советского Союза на Финляндию. Вы были назначены заместителем начальника базы и начальником ее службы безопасности. Можно сказать и так – вы были начальником особого отдела гарнизона базы.

Гайдук снова намеревался разубеждать барона, однако, ощутив на своем загривке волчью хватку Зебольда, пробормотал:

– Осенью сорокового здесь действительно проходили ночные учения. Затем всех парашютистов перебросили куда-то под Ленинград. – Майор был уверен, что никакой ценности для германской разведки информация эта уже не представляет.

– Кстати, – без какого-либо интереса воспринял его признание фон Штубер, – один из тогдашних охранников аэродрома в самом деле был завербован нашим агентом абвера. Всех остальных коммунисты расстреляли так же, как и десятки тысяч других офицеров и генералов. То есть просто так, – улыбаясь, вальяжно развел руками барон, – на всякий случай. Вдруг среди тысяч невинно убиенных и впрямь затесался все еще невыявленный «враг народа».

– Это уже политика, – проворчал Гайдук.

– …От которой вы пытаетесь откреститься? И это вы – кадровый чекист?

– Я никогда не принадлежал…

– Отставить! – буквально прорычал Штубер. – Нам прекрасно известно, что вы – майор НКВД.

– Бывший майор, с вашего позволения.

– Сомневаюсь, что бывший, хотя по документам вы и числитесь майором в отставке, уволенным из органов то ли по состоянию здоровья, – иронично осмотрел он рослую, кряжистую фигуру Гайдука, – то ли… А те двое молодых егерей, которые представали перед миром вашими сыновьями, на самом деле таковыми не были, зато пребывали в чинах НКВД. Такими же служащими являлись и три женщины, две из которых, будучи радистками, выступали в роли ваших невесток. Жена – тоже «фальшивая», ибо настоящая умерла.

– Ладно, излагайте свою версию, я не собираюсь оспаривать каждое ваше утверждение.

– Это уже не версия, майор, а жесткая констатация неоспоримых фактов.

– Предположим, – устало, с неистребимым безразличием в голосе, согласился Гайдук.

– Признаю, держитесь вы пока что достойно.

– На этом этапе допросов – да… На этом этапе… – подчеркнул майор, давая понять, что к героям, способным без стона восходить на костер инквизиции, он себя не причисляет.

– Пока что вы не даете повода переходить к более изощренным методам. И потом, мы ведь не в гестапо и не в НКВД. – Эсэсовец несколько мгновений напряженно всматривался в лицо украинца, пытаясь уловить какие-то нюансы его внутренней, душевной реакции. Однако тот оставался невозмутимым. – В вашем подчинении находились еще шестеро вооруженных егерей, так называемых «объездчиков», из местных жителей-партийцев. Четверо из них, оставленных здесь для подпольной работы, уже оказались в наших руках.

– Как я и предполагал, – проворчал майор. – Судя по имеющимся у вас сведениям…

– Нет-нет, – тут же отреагировал барон. – Результаты их допросов мне пока что неизвестны. Я оперирую старыми данными. Из них как раз и следует, что в двух километрах отсюда, по ту сторону леса, то есть на отдаленном расстоянии от аэродрома, чтобы не привлекать внимания, располагался отдельный автомобильный батальон, который по сигналу тревоги немедленно прибывал сюда, на объект.

– Хотите сказать, что все вокруг буквально напичкано было вашими разведчиками?

– Так вот в действительности, – не стал полемизировать с ним барон, – именно этот батальон и являлся секретным подразделением охраны аэродрома. Вы же вместе с вашим «лесничеством» служили всего лишь своеобразным прикрытием, являясь эдакими гражданскими сторожами.

– Обычная практика режимных объектов, которые не должны представать в облике… режимных, – пожал плечами Гайдук.

32

Обо всех этих воспоминаниях барона фон Штубера флотский чекист, ясное дело, не знал. И все же с той минуты, когда барон столь резко и неосторожно отреагировал на его слова, Гайдук уже не сомневался, что водитель этот явно подсадной и что он достаточно хорошо владеет русским, чтобы понимать, о чем говорят его пассажиры. А еще лицо этого «шоферюги»… Слишком уж знакомым представлялось оно подполковнику.

Конечно, для Балкан, где проживает множество смуглолицых темноволосых людей с ястребиными носами, оно может показаться довольно типичным. Да только он, Гайдук, впервые оказался на этих берегах, вообще впервые на Балканах, а значит, ни в болгарском Бургасе, куда флагманский «Краснодон» заходил с дружеским визитом, ни в греческом порту, на рейде которого отдыхал и приводил себя в порядок албанский конвой, встречаться с этим человеком он не мог. Разве что этот водитель подсажен атташе-генералом резидентом Волынцевым из своей зарубежной агентуры; или же направлен сюда разведуправлением Генштаба? Но тогда, какой смысл засвечивать его перед иностранными разведками в контактах с советскими моряками? Абсолютно бредовый ход.

Впрочем, никакие гадания по поводу того, кем подставлен ему этот водитель, не способны были ответить Дмитрию на самый важный вопрос: почему его лицо показалось знакомым? Где и при каких обстоятельствах они могли пересекаться?

– Будем исходить из того, – словно сквозь полудрему донесся до него голос Ланевского, – что хлеб свой разведка все еще отрабатывает. Причем, как выясняется, и в Крыму – тоже. Несмотря на то что полуостров прочесывается чекистами, в особенности флотскими, с особой жесткостью.

– Однако до сих пор вы не назвали ни имени его, ни чина.

– В итальянской контрразведке у него чин майора, и числится он под именем Генриха Шварцвальда, уроженца северо-итальянской области Трентино-Альто-Адидже, как известно, сильно германизированной.

– Вы сказали: «числится под именем». А кто он на самом деле?

– Свои сведения уже перечислил: Генрих Шварцвальд, майор, германец на итальянской службе, начальник отдела безопасности штаба военно-морской базы в Таранто… Извините, это пока что все, что мне известно.

– Тоже немало. Однако графиня фон Жерми может знать намного больше?

Ланевский скептически передернул плечами:

– Вряд ли. Обычно ей известно то, что известно мне и моим людям.

– Станете утверждать, что это вы возглавляете частную разведку графини?

– Этот факт, господин подполковник, не имеет смысла ни подтверждать, ни тем более опровергать. Он сам по себе – истина.

– Если уж наш разговор выдался столь откровенным… Каким же образом вы оказались в разведке? И в какой именно? В итальянской, что ли? Словом, каков ваш разведывательный опыт?

– У меня это наследственное, – невозмутимо объяснил «белогвардеец». – Мой отец, полковник Ланевский, возглавлял тайную службу при генерале от инфантерии Кутепове, в том числе и во время, когда наследник русского престола назначил этого генерала «главнокомандующим всех зарубежных русских воинских сил».

– Сегодня мне уже приходилось слышать о белом генерале Кутепове. Оказывается, в русских кругах он все еще популярная личность.

– С оговоркой, что и известность эта начинает просматриваться лишь после ставок Белого движения, сделанных на Деникина, Краснова и Врангеля…

– И чем же увенчалась верноподданническая служба вашего батюшки, господин лейтенант?

– Как любит выражаться сам отец: «В свое время я был начальником секретной службы Русской Империи Зарубежья. Жаль только, что время службы, как и время существования самой Зарубежной Империи, оказались предельно ограниченными».

33

1949 год. Италия. По пути к вилле «Витторио»,

что на Лигурийском побережье,

в окрестностях Виареджо…

В любое другое время жизни эта предгорная дорога к побережью – из Флоренции, через Прато, Пистою и Луку, – могла бы показаться князю Боргезе утомительной. Однако теперь, после четырех лет заключения, он все еще пребывал в той стадии эйфории, в состоянии которой само это странствие, сама возможность перемещаться в не ограниченном четырьмя стенами и решетчатым окошком, пространстве, воспринимались им в качестве высшего проявления свободы.

Почти три недели, проведенные им в княжеском поместье на окраине Сиены, которое всегда воспринималось представителями семейства Боргезе в образе «неопалимого» родового гнезда, тоже стали неделями своеобразного заточения, только уже семейного. В эти дни он не совершал никаких поездок, не наносил визитов сам и никого не принимал.

Постепенно – кто на учебу, кто к родственникам на море – разъехались все четверо детей, давая возможность родителям хоть несколько дней побыть наедине друг с другом. Но в то же время в «книжке деловых записей», которые вела княгиня Дарья, выполняя роль его референта и личного секретаря, накапливалось все больше имен, телефонов и почтовых адресов, за каждым из которых вырисовывались встречи с бывшими сослуживцами, военными и гражданскими чиновниками, политиками и представителями «черной знати» Ватикана, которые всячески напоминали ему о том, что они помнят о храбром воине Валерио Боргезе, чтут его подвиги и ждут, когда он вернутся на флот, в высший свет, в политику.

«На фоне всей той пораженческой апатии, которая царит в нашем обществе, – писал ему заместитель министра обороны генерал Леонтини, – особенно в армии и на флоте, ваше скорейшее возвращение в вооруженные силы Италии могло бы способствовать возрождения в них духа римских легионеров. По данному вопросу я готов встретиться с вами в любое удобное для вас время. Само собой разумеется, что наша встреча будет согласована с синьором министром».

И фрегат-капитан понимал: генералу понадобилось немало мужества, чтобы обратиться к нему с этим предложением. Причем обратиться как раз в то время, когда несколько римских, флорентийских и прочих изданий, особенно левого толка, уже выступили с публикациями, осуждающими «освобождение черного князя Боргезе, одного из самых яростных последователей дуче и германского фюрера; подручного обер-диверсанта рейха Отто Скорцени».

«Встречу служащих Десятой флотилии МАС, – телеграфировал ему корвет-капитан Сантарино, узнав из радио-интервью с бывшим командиром этого подразделения коммандос, что он направляется в свое поместье в Сиене, – предлагаем провести на территории базы Сан-Джорджио. Укажите дату прибытия».

«Политический совет Итальянского социального движения, – каким-то грудным, бархатистым голоском ублажала по телефону его слух исполнительный секретарь этой организации Розанда Лукания, – рад, что его усилиями, как и усилиями других патриотических организаций, вас удалось освободить. Теперь мы надеемся видеть вас в руководстве нашего движения. Я только что прибыла из Албании и вместе с одним из наших единомышленников из Пизы нахожусь во флорентийской штаб-квартире партии. Предложение, которое желает высказать этот синьор, может по-настоящему заинтересовать вас…»

С Розандой фрегат-капитан познакомился незадолго до своего ареста в Риме, на собрании представителей «черной знати». Он так и не выяснил, по линии которого из римских пап эта женщина причисляет себя к «черным княгиням», однако понял, что она принадлежит к роду итальянских дипломатов и юристов, словом, интеллектуалов, знатность которого не мешала ей почти благоговейно воспринимать всякого высокородного аристократа. Зато эта удивительной красоты женщина успела поделиться с ним своей идеей фикс – возродить новую Римскую империю на основе единения аристократии разных народов, притом что все дворянские роды станут придерживаться всемирного кодекса чести, составленного на основе британского «кодекса поведения в обществе истинных леди и джентльменов».

Восприняв эту идею с покровительственной иронией видавшего виды фронтовика, Валерио тем не менее слегка подыграл ей. Будучи абсолютно далеким от мыслей о подобном единении, он все же причислил себя к единомышленникам Лукании. И лишь со временем, уже находясь в камере, князь не раз возвращался к размышлениям Розанды, воспроизведенным ею в одной из переданных статей в газете: «Наша цивилизация будет спасена только в том случае, когда мы перестанем делить мир по национальному, классовому или религиозному признакам и, наконец, окончательно признаем, что все цивилизационные процессы в нем происходят в вечном противостоянии небольшой, но отборной когорты духовных аристократов и неисчислимых легионов духовного плебса. Разве понимание этих процессов не способно стать основой международного единения аристократии?»

– И все же признайтесь, что не раз задумывались над моими словами о единении аристократов и нашего противостояния плебсу? – словно бы сумела окунуться в течение его мыслей Лукания. Она сидела рядом с водителем и владельцем машины, бароном фон Шмидтом, и, любуясь смолистыми локонами на ее плече, фрегат-капитан одновременно мог видеть открывающиеся на изгибе шоссе зеленые отроги Лигурийских Апеннин.

– Где, как не в тюрьме, я мог по-настоящему убедиться в том, насколько прореженными и ослабленными предстают перед миром когорты аристократов и насколько сплоченнее и агрессивнее выглядят все эти «неисчислимые когорты духовного плебса»?

– Считайте, что вступительная фраза статьи для будущего журнала «Мир глазами аристократа» уже сформирована, – повернула Розанда свое личико так, чтобы вальяжно развалившийся на заднем сиденье князь мог видеть его овал и уловить некие проблески улыбки. – Причем заметьте, что речь идет не столько о родовом, или, как теперь модно говорить, геральдическом, сколько о духовном аристократизме…

– Что в самой идее своей открывает доступ к старой геральдической когорте молодой интеллектуальной крови. Особенно в США, где аристократическая исключительность приглушается конституционно.

Доселе упорно молчавший германец что-то проворчал, однако Валерио так и не понял, стоит ли считать это реакцией на их философские изыскания или же на опасный финт обгонявшего их «опеля». Вчера вечером, после организованной Розандой на флорентийской штаб-квартире импровизированной встречи с князем местного актива Итальянского социального движения, свое собственное отношение к философским полемикам барон определил предельно ясно:

– Все, что мы только что слышали здесь, – это, да простит нас госпожа Лукания, великосветское дерьмо. Другое дело – операция «Гнев Цезаря», или поиски сокровищ Роммеля; вот во что вам, фрегат-капитан, по-настоящему стоит ввязываться сейчас. Это я вам говорю, оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт, солдат, привыкший не только отдавать приказы, но и четко выполнять их.

– В таком случае будем считать, что наше с вами знакомство состоялось, – с той же ясностью и без какой-либо полемики впустил барона в круг своих избранных Черный Князь. – И что никакой недосказанности между нами больше нет.

– Об остальном поговорим на вилле «Витторио», куда, как мне сказала Лукания, мы завтра же утром и отправимся, – завершил это краткое общение фон Шмидт. – Там, на берегу моря и совсем рядом с базой штурмовых плавсредств Сан-Джорджио, нам будет над чем подумать.

– Удачное место вы избрали для своей виллы, оберштурмбаннфюрер.

– Что вы… У меня всего-навсего одно родовое поместье, да и то находится оно в Баварии. Хорошо, хоть не в Восточной Германии. «Замок Витторио», как я называю эту виллу, принадлежит Розанде Лукании. Я всего лишь временно обитаю в нем, то ли в роли квартиранта, то начальника охраны, в которой состоит несколько моих парней, некогда служивших в дивизии «Викинг».

Пока, вспоминая об этом разговоре, Боргезе, сконцентрировав свой взгляд на стекле бокового вида, молчал, княгиня украдкой подглядывала за ним с помощью висевшего над лобовым стеклом зеркала. Коль уж речь зашла об аристократизме, то внешность этого сорокатрехлетнего офицера могла служить неоспоримым образцом того, что он принадлежит к геральдическим патрициям: худощавое, с тонкими чертами лицо; холодная вежливость в подернутых пеленой слегка завуалированного, прирожденного высокомерия глазах; предельная сдержанность в жестах и мимике…

– Для такой физически крепкой и страстной женщины, как вы, князь Валерио, конечно, хрупковат, да, пожалуй, и холодноват, – позволила себе резюмировать горничная-австрийка Маргрет, узнав, что хозяйка отправляется на встречу с Боргезе. – Нам с вами, – передернула гренадерскими плечами, – больше подходят такие мужчины, как Отто Скорцени.

– Ну, Скорцени – твой земляк, австриец, венец. А вот что касается Черного Князя… Ты что, знакома с ним?

– Вы ведь еще не забыли, что на работу нанимали меня в Ливорно. И что рождена я была не горничной. Так вот, князь Боргезе пытался ухаживать за мной еще в те времена, когда я уже была дочерью владельца – по наследству – трех судов, одно из которых отец водил в море сам. А Валерио представал всего лишь в образе курсанта военно-морской академии, довольно хилого и невзрачного на вид, если только не засматриваться на его смазливое личико. Как назло, мне всегда нравились мужчины рослые, крепкие и слегка грубоватые; правильно, как мой земляк из Вены, из которой меня увезли еще в детстве. Ну а потом отец запил и разорился; мой принц-воздыхатель Валерио стал распускать свои алые паруса под окнами других девиц… Словом, дальше все происходило так, как происходило…

34

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

По узенькой извилистой улочке, булыжник которой помнил еще топот ног янычар, водитель подниматься не решился, слишком уж она показалась ему крутой и «необъезженной», поэтому повел свой трофейный, судя по всему, «опель» в объезд, по горному серпантину, то и дело предательски зависавшему над скалистым прибрежьем.

Пейзажам, которые открывались из-за стекла бокового вида, не хватало разве что лучей яркого солнца Адриатики да белых яхт с распущенными парусами в ее заливах – именно такими представлялись подполковнику Гайдуку албанские морские пейзажи с того дня, когда он узнал о предстоящей романтическо-контрразведывательной командировке в составе черноморского конвоя.

– Спасибо, что подарили нам эту поездку, – с несвойственной его жесткой натуре вежливостью произнес подполковник, оставляя салон машины.

– Считайте, что я действительно подарил вам, но не поездку, а… еще одну спокойную ночь, – многозначительно бросил в ответ водитель, не глядя на него и не оставляя своего места за рулем.

При этом флотского чекиста удивило не то, что таксист прекрасно понял, что именно произнес русский подполковник, а то, что ответил-то он по-румынски. Хотя никакого повода для использования этого языка Дмитрий ему не давал.

– Может, вы еще и потрудитесь объяснить смысл своих намёков? – вновь спросил он по-русски.

– Их истинный смысл откроется вам завтра, – ответил водитель, не желая менять язык общения и при этом разворачивая машину на узком пятачке, посреди которого стояла позеленевшая от времени статуя рыцаря. – А пока что наслаждайтесь встречей с графиней фон Жерми и видами Адриатики.

В словах водителя явственно слышалась неприкрытая угроза и просматривалось некое высокомерие. Но чем именно они были вызваны, этого он пока что понять не мог. Хотя и начал подозревать, что за рулем сидел или сам германец, о котором говорили переводчик и графиня, или же подосланный им человек.

Когда подполковник вошел в просторное, заставленное по углам и закутками журнальными столиками фойе, атташе-генерал уже стоял в компании двух женщин и троих мужчин, которых представил флотскому чекисту как «группу товарищей из местного партийно-государственного аппарата». Причем Дмитрию сразу же бросилась в глаза рослая статная женщина лет тридцати, со спадающими на плечи волнистыми черными волосами, правильными, почти эллинскими чертами лица, высоким лбом и лебединым разлетом бровей. Именно ее атташе-генерал и назвал первой – Розанда Лукания.

К Волынцеву она держалась ближе всех и явно «предназначалась» ему во время застолья, намечавшегося в ресторане, рядом с которым они стояли. Однако на Гайдука Розанда тоже взглянула с вызывающим интересом. Это был взгляд, который обычно легко улавливается и прочитывается не только тем, кому адресован.

Похоже, что атташе-генерал уловил его, потому-то и приглашение присоединиться к компании, с которым он обратился к Гайдуку, прозвучало без какого-либо энтузиазма. Даже несмотря на то, что графиня фон Жерми успела спуститься по неширокой мраморной лестнице и взять подполковника под руку.

– О нет, присоединяться к вам я не стану. Вы с госпожой фон Жерми люди почти что гражданские, да к тому же защищенные дипломатическим иммунитетом. А я – человек военный, и притом, заметьте, безвалютный. Бутерброды и фляга с чаем – у меня в портфеле.

– На ваше усмотрение, подполковник, – тут же смирился с его решением Волынцев.

– Не помогли бы вы, господин лейтенант, – обратился Дмитрий к Ланевскому, – выяснить у администратора гостиницы, где находится мой номер?

– Так точно, господин подполковник, помогу.

– В данном случае вам проще обратиться за помощью ко мне, – погасила фон Жерми пылкую реакцию лейтенанта.

– Что было бы слишком бестактно.

– Ясное дело, мой милый подпоручик всегда к вашим услугам, тем более что мы поселили его в соседнем номере, но… Словом, можете воспринимать его как своего временного, берегового адъютанта. Ланевский, естественно, не против. Ведь вы же не против, лейтенант? – спросила таким суровым тоном, что новоиспеченному адъютанту и в голову не пришло отказываться от столь «высокой чести».

– Пусть это станет моей платой за возможность общения с господином Гайдуком.

– Видели, как элегантно вывернулся из этой ситуации? – назидательно произнесла Анна. – Учитесь, любитель «вежливых гадостей». Кстати, вас такое решение вопроса не удивляет?

– Вами было так много сказано, что трудно понять, по поводу чего мне позволительно удивляться.

Розанда, все это время внимательно следившая за «обузданием» Гайдука, наверное, понимала русский, потому что, иронично изогнув брови, сочувственно улыбнулась: дескать, «ну и вляпался же ты, подполковник».

Все еще удерживая флотского чекиста под руку, Анна круто развернула его и повела к стойке, за которой стоял располневший господин с турецкой феской на голове, очевидно, принадлежавший то ли к отуреченным албанцам, то ли к «съалбанившимся», как называл их Ланевский, туркам.

– Я поднимусь к вам, подполковник, часа через два, как только осуществлю в ресторане традиционный ритуал вежливости.

– Кто тот амбал, который восседал за рулем нашей с лейтенантом машины?

Жерми что-то проворковала администратору по-итальянски, получила от него ключ, но, прежде чем положить его на ладонь подполковника, спросила:

– С каких пор вы стали интересоваться именами и происхождением таксистов?

– С тех пор как стал ощущать себя офицером известной вам службы. Этот парень – не таксист и вообще не профессиональный водитель.

Жерми вопросительно взглянула на лейтенанта. Это был взгляд, в котором не составляло труда вычитать грозное предупреждение: «Совсем обленились, подпоручик! Разжалую и изгоню!» Но вслух Анна деликатно поинтересовалась у флотского чекиста:

– И что же, с этим албанцем что-то не так?

– С ним все не так, – неожиданно отрубил подпоручик. – Во-первых, он не албанец.

– Это не самый большой грех. Здесь наблюдается такая смесь рас, племен и народов, господа…

– Впрочем, признать в нем арийца тоже трудновато.

– К тому же этот ваш «германизированный албанец» подозрительно хорошо владеет русским, – дополнил его наблюдения Гайдук.

Глядя на них, как на несмышленышей, графиня умиленно улыбнулась.

– Зная, что у него в машине заболтались двое русских, не важно, какого окраса, этот человек сразу же открылся со своим знанием языка? В этом вы хотите убедить меня?

– Не в машине, а только во внутреннем дворике гостиницы, – уточнил Гайдук. – Да еще и продемонстрировал это странным образом: пытался завязать разговор со мной по-румынски.

– В таком случае я действительно прозевала нечто важное. Что же касается местной службы безопасности, то в ход операции по передаче итальянцами своих кораблей она старается не вмешиваться, помня о международном характере акции, а также о том, что за участие в ней страна получает определенную компенсацию от международного фонда.

– Предчувствую, что этот тип – и есть тот самый загадочный германец, которым вы, графиня и лейтенант, уже пробовали интриговать меня.

О том, что сам водитель тоже старался интриговать его, снисходя до элементарного шантажа, подполковник промолчал. Вместо этого он попытался описать внешность водителя. И хотя из-за нежелания водителя засвечиваться он мало что запомнил, тем не менее Жерми согласилась: «Похоже, что речь идет о Шварцвальде, который на самом деле является бароном фон Штубером, офицером СС». Однако прозвучало это признание слишком уж неуверенно.

– Неясно, правда, с какой такой блажи он вдруг решил поиграть с нами в шпионские страсти? – добавила она. – Хотя, согласитесь, в самом его интересе именно к вашей персоне уже заложена была определенная степень шпиономании.

– Скорее, разведывательно-диверсионного шантажа, – предположил флотский чекист.

– Можно сказать и так, однако…

Закончить свою мысль Жерми так и не успела, нетерпеливый окрик атташе-генерала, словно призывный клич вожака, заставил ее, даже не извинившись перед мужчинами, направиться к двери ресторана, из которого уже доносилась негромкая, по-восточному заунывная оркестровая музыка.

35

Август 1941 года. Украина.

Секретная запасная военно-воздушная база «Буг-12»

«Интересно, вспомнил ли меня Гайдук? – размышлял барон фон Штубер, распрощавшись со своими пассажирами. Машину штурмбаннфюрер СС тут же вернул настоящему таксисту, у которого арендовал ее за немалую сумму итальянских лир и который ждал свои „колеса“ неподалеку от отеля. – А если вспомнил, то возрождает ли в памяти подробности нашей встрече на базе „Буг-12“, а особенно подробности своего побега?»

Парням из диверсионного отряда барона все-таки удалось пройти теми же ходами, которыми уходил от них русский чекист, и вплоть до самого тайного выхода к Южному Бугу восстановить подробности этого дерзкого побега. Итак, тогда, в сорок первом…

…Уже первые десятки метров, пройденные бетонным подземельем, убедили барона, что на самом деле здесь возводили не подземный командный пункт полевого аэродрома, а по архитектурно-инженерному замыслу своему нечто грандиозное. Несмотря на то что работы были давно прекращены, этот бункер имел свое аварийное освещение, свой колодец, пункт связи, склады и подземную электростанцию.

Правда, некоторые ответвления и отдельные помещения уже перекрывались массивными – бетон и железо – дверями, перед большинством из которых Гайдук лишь виновато разводил руками. Ключей у него не было; о том, что скрывается за этими дверями, он представления не имел.

Иное дело, что строительство было прекращено внезапно. И явно не месяца два назад, а значит, не в связи с началом войны. Тут и там все еще встречались покрытые ржавчиной инструменты, металлические конструкции и какие-то механизмы. А в шахтных выработках и просто под ногами с сугубо славянской безалаберностью были свалены в кучи строительный материал, мотки проволоки и мусор.

– Так что же здесь строили на самом деле? – заинтригованно спросил Зебольд, когда в одном из тупиков они наткнулись на очередную массивную дверь, открыть которую можно было разве что мощным фугасом.

– Если бы я узнал об этом, – проворчал Гайдук, – меня бы здесь уже не было. Как и всех тех, кто в свое время зарывался в эту землю.

– Следует полагать, что все они были арестованы и расстреляны? – попытался уточнить барон фон Штубер.

– И даже арестовывать не нужно было, потому как работали они здесь уже в арестантских телогрейках. Сам не видел, местные говорили. Но только шепотом и только по большой пьяни.

– Так-так, и что они еще говорили?

– Толком ничего такого… Слухи какие-то бредовые. Одни утверждают, будто здесь планировалось разместить целый подземный гарнизон, который бы в случае войны мог наносить удары по вражеским тылам, используя подземелья как базу. Другие – что готовилась подземная ставка для самого Верховного главнокомандующего. Но именно потому, что Верховный отказался от планов создания здесь своей ставки, строительство и прекратилось. Впрочем, все эти слухи уже, очевидно, дошли до местных агентов гестапо и абвера.

– Вы сказали «местных». Сами вы разве не из этих краев?

– Не из этих, ясное дело. А поскольку все равно узнаете, то скажу: из-за Ингула. Есть там, неподалеку от реки Ингул, казачий городишко такой, Степногорском называется.

– Так вы родом из Степногорска?!

– Что вас так удивило, господин СС-офицер? Вам знакомо это название? Приходилось бывать в самом городке?

– Бывать не приходилось, однако с некоторых пор название в самом деле знакомо.

– Понятно, через город проходит и шоссейная дорога к Днепру, и железнодорожная колея; там ведь крупная железнодорожная станция. – Майор хотел добавить еще что-то, но вовремя сдержался.

– Да вы не тушуйтесь, все это нам уже известно, – обронил барон.

«Потому и не тушуюсь, что уверен: обо всех этих фактах агентура докладывала вам задолго до начала войны, – заметил про себя майор. – Зато теперь уже нетрудно догадаться, где именно собираются выбрасывать парашютный отряд, которым командует СС-офицер фон Штубер и который сегодня и завтра будет тренироваться на аэродроме „Буг-12“. Но, после того, как ты узнал все, что можно было узнать о возможном использовании в ближайшее время противником этого аэродрома, пора уходить».

– А вон в том закутке, господин СС-офицер, – указал он влево от основного прохода, – находится то, что может заинтересовать если не вас лично, то, уж точно, германских инженеров.

Свет тусклых аварийных светильников закутка этого не достигал, и солдаты, сопровождавшие подполковника Ранке, направили туда лучи своих фонариков. Там явственно просматривалась небольшая металлическая дверь.

– И что же за ней скрывается? – недоверчиво поинтересовался барон.

– Какие-то механизмы. Странные такие… механизмы, назначение которых не совсем понятно. Во всяком случае, мне. Правда, я заглянул туда только однажды, как раз во время инспекционного блуждания того самого «генерала в штатском», которого мы уже упоминали. Именно заглянул, поскольку меня тотчас же выставили за дверь, которая, кстати, открывается с помощью какого-то тайного, замаскированного в стене рычага. Правда, я знаю, где приблизительно его нужно искать.

– А вы уверены, что там не заминировано? – встревоженно спросил ефрейтор-минер, которого Штубер специально взял с собой для осмотра проходов.

– Как я уже говорил, – без переводчика понял его Гайдук и ответил по-немецки, – здесь все усеяно взрывными зарядами, однако до взрывов дело не дошло. – Лучом своего фонарика он обвел несколько ниш, которые виднелись под потолком выработки. – То ли в спешке командование не захотело высаживать весь этот подземный рай в воздух, то ли попросту не успело заняться этим. Разрешение, очевидно, должно было поступить из Москвы, откуда-то из Генштаба, а там сейчас не до бугских катакомб.

– Вот именно, – саркастически ухмыльнулся барон.

– Но, скорее всего, красные командиры были уверены, что очень скоро вернутся сюда.

Произнося все это, Гайдук решительно направился в глубь выработки, к двери. Немного замешкавшись, Штубер приказал двоим солдатам следовать за ним. Однако, воспользовавшись тем, что сумел оторваться от конвоиров, майор неожиданно метнулся куда-то в сторону и исчез в узкой выработке, которую добытчики камня обычно называют между собой «лисьи лазы».

Пока конвоиры поняли, что произошло, пока добежали до лаза, «лесничий» успел на четвереньках проползти несколько метров, чтобы оказаться в довольно просторной выработке, где у него в вещмешке, кроме нескольких сухих пайков, хранился целый арсенал: пистолет с запасными обоймами, обрез карабина и четыре лимонки. Там же находилось удостоверение, выданное майору контрразведки Дмитрию Гайдуку.

Этот лаз и этот арсенал как раз и представляли собой тот «секретный запасной аэродром», о сотворении которого опытный чекист позаботился еще до начала войны. Причем рассчитан он был на уход не от немцев, а от тех, кто, как ему представлялось, рано или поздно должен был прийти за ним с ордером на арест, дабы причислить к «врагам народа». Гайдук давно решил для себя, что не позволит превратить себя в жертвенного барана; что «десять лет без права переписки» он уготовит каждому, кто попытается украсить его именем списки изобличенных «агентов мирового империализма». Но, как оказалось, пришли за ним как раз из недр того самого «мирового…».

…Вооружившись, контрразведчик прислушался к возмущенным голосам немцев, которые доносились сквозь щель. Второй лисий лаз, уводивший отсюда в сторону реки, до следующей выработки, тянулся метров пятьдесят. Майор знал, что преодолевать его будет трудно, поскольку в нем тесно и душно, а главное, на первом, ровном, участке немцы могли иссечь его пулями своих «шмайсеров».

Чтобы не допустить этого, Гайдук затаился чуть в сторонке от выхода из лаза и, дождавшись, пока после густой автоматной очереди один из солдат решился втиснуться в проход и проползти несколько метров, послал в него две пули из пистолета. Немец вскрикнул и тут же затих. Фонарик выпал у него из рук и покатился по наклонному проходу так далеко, что Дмитрий рискнул дотянуться до него: в скитаниях по подземельям он еще ох как мог пригодиться.

Беглец подождал, пока немцы за ноги вытащат своего убитого солдата, выслушал угрозы Штубера, который обещал поджарить его на медленном огне, и, лишь убедившись, что оберштурмфюрер и все прочие убрались из выработки, начал пробираться по лазу в сторону реки.

На одной из «полок» крутого берега он отодвинул корневище куста шиповника и вытащил четыре неплотно, с помощью брезентовых ремней и гвоздей, соединенных бревна, которые представляли собой небольшой, свернутый в рулон, плот. Два весла, якорек-«кошка» на веревке, топорик и две широкие дощечки были прикреплены к нему бечевками.

Несколько минут Дмитрий Гайдук осматривался, вдыхая напоенный вечерней речной влагой воздух, который после затхлого духа катакомб казался пьяняще чистым и озонно свежим. Впрочем, наслаждаться красотами бугских берегов и степным благородством воздуха майору Гайдуку было некогда. Окончательно стемнеет еще нескоро, но переправляться на ту сторону нужно уже сейчас, иначе барон может послать на берег реки свои патрули.

Тем временем поблизости не наблюдалось ни одной живой души. База «Буг-12» располагалась недалеко, однако она оставалась за грядой прибрежных холмов и за рощей, а потому оттуда видеть его не могли. Убедившись, что барон до сих пор не организовал прочесывание прибрежной полосы, контрразведчик победно ухмыльнулся: очевидно, немцы все еще подстерегают его в бункере.

«Если майор вышел на поверхность „лесхоза“ один раз, – должны были рассуждать враги, – следовательно, выйдет и во второй; куда ему деваться? Если бы он знал выход к реке, то воспользовался бы им сразу же, не сдаваясь в плен. А значит, посидит-посидит в своем подземелье и снова попытается прорваться, причем опять-таки через территорию базы; но, как и прежде, безуспешно…»

36

1949 год. Вилла «Витторио»

на Лигурийском побережье, в окрестностях Виареджо

Наверное, вилла потому и приглянулась когда-то Лукании, а затем и германскому барону, что архитектурно напоминала нечто среднее между рыцарским замком и укрепленным монастырем, если только то и другое воспринимать в крайне уменьшенном виде.

Барон сразу же повел своих гостей на галерею, с трех сторон охватывавшую квадратную сторожевую башню. Галерея была открытой, если не считать того, что сверху она прикрывалась покатой черепичной крышей, да по периметру своему разделялась дубовыми перегородками на три балкончика, но с таким расчетом, что переходить из одного в другой можно было по узеньким проходам, проложенным вдоль стен.

В морской бинокль, тут же предложенный бароном фрегат-капитану, тот мог любоваться пологими буро-зелеными склонами предгорий, а также многоцветными коврами приморской низины, словно огромными грибами усеянной красными черепичными крышами строений, и прибрежными отмелями, уходящими на северо-западе в сторону Ривьеры-ди-Леванте, а на юго-западе – до скалистого мыса у Марины-ди-Пизы.

Боргезе прекрасно помнил, как во время учебы в военно-морской академии в Ливорно, возле этого мыса, над которым, на стыке горной и морской стихий, между двумя заливами, вечно веют ветры, он, вместе с другими курсантами, проходил на баркасах «проверку парусом». Нельзя сказать, чтобы он блистал тогда силой и бесстрашием, однако испытание прошел. Кстати, именно тогда он впервые по-настоящему понял, каким мужеством должны были обладать моряки минувших столетий, чтобы на деревянных суденышках под парусами уходить в океан.

– Остаток жизни я хотел бы провести, сидя в кресле-качалке, на этой галерее, с биноклем в руке, – проговорил он, усаживаясь в обычное плетеное кресло, за столик, который служанка – рослая дородная австрийка Маргрет – уже облагородила бутылкой корсиканского вина и тарелочками, на коих лежали кусочки брынзы, колбасы и жареной говядины.

– Возможно, я и пожелала бы вам воплотить подобные мечтания в жизнь, – ответила Розанда, усаживаясь за стол вслед за бароном, – если бы не понимала, что вы не можете и не имеете права прибегать к подобному способу существования. Не ваш стиль, не ваш характер.

– И Лукания права, – однотонно пробубнил барон. Валерио уже обратил внимание, что фон Шмидт всегда называет ее именно так, по фамилии, без привычных «синьора» или «госпожа».

– Сорокатрехлетний фрегат-капитан Боргезе, дни напролет просиживающий, укутанный пледом, в кресле-качалке, на галерее виллы «Витторио»! Да любого газетчика, который осмелиться хотя бы предположить нечто подобное, я лично вызову на дуэль.

– Лукания, замечу, прекрасный стрелок, – все так же однотонно пробубнил германец.

– Здесь у вас могут быть только два занятия, – объяснила Розанда. – Вы должны дописать и привести в надлежащий вид свою книгу мемуаров и в деталях разработать план операции «Гнев Цезаря». Само собой, на вилле вы будете свободны от семейных хлопот и суеты.

Произнося все это, Розанда с лукавинкой во взгляде проследила за тем, как статная «гренадёрка» Маргрет демонстративно подходит к столу и отходит от него так, чтобы проносить свои бедра буквально под носом у князя, и как тот, забывая о присутствующих, пытается присмотреться к лицу женщины. Он уже понимал, что встречался с этой гувернанткой, однако не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. И счастье его, что с фон Шмидтом отношения у австрийки не сложились, а значит, ревности со стороны барона проявляться не должно. Другое дело, что, сидя в кругу аристократов, заводить знакомство с прислугой с его стороны было бы неосмотрительно.

– По существу, Лукания решила, что вы достаточно надышались свободой, чтобы на сей раз превратить в тюрьму собственную виллу, – бесстрастно прокомментировал ситуацию фон Шмидт. – Причем советую принять ее условия.

– Вот именно, в тюрьму, – так же безучастно подтвердила Розанда, – военно-морскую, диверсионную. Которая лишь чуть комфортабельнее, нежели та, в которой вам пришлось коротать дни с сорок пятого.

– Диверсионно-морская комфортабельная тюрьма «Витторио»! – хохотнул оберштурмбаннфюрер, наполняя вином бокалы женщины и фрегат-капитана.

Боргезе в очередной раз взглянул на Маргрет, вдохнул запах духов, которыми овеяло его массивное бедро австрийки, и, покряхтев, непонимающе покачал головой. «Исчезни пока что, – в свою очередь повела подбородком Розанда, как только гувернантка оказалась за спиной моряка. – На сегодня хватит. Твое время еще придет».

– К сожалению, я смогу пробыть здесь не более двух дней, – с грустью в голосе поведала она вслух, – поскольку снова нужно отбывать в Албанию. Но за это время позабочусь, чтобы вам, князь, были созданы все условия для работы и чтобы вы могли встретиться с боевыми пловцами своей «Десятой флотилии МАС».

– Лукания, конечно же, имела в виду, что встречи будут проходить при моем содействии, – уточнил барон.

– Мне и в самом деле нужно встретиться кое с кем из коммандос. Их воспоминания и всевозможные житейские истории помогут оживить мои мемуары.

– А мне почему-то кажется, что эти встречи не ограничатся только «думами о былом», – лукаво стрельнула глазками Розанда. – Уже сам замысел операции «Гнев Цезаря» способен породить у коммандос-ветеранов веру в будущее вашей флотилии.

– Лукания, как всегда, права, – пробубнил фон Шмидт, на сей раз даже не отрывая бокала от губ. – Ветераны, а тем более такие молодые ветераны, как боевые пловцы диверсионной флотилии, не могут жить только воспоминаниями о былых подвигах, да к тому же – о подвигах проигранной войны. Они устали от пораженческой апатии и ждут появления нового Юлия Цезаря, Ганнибала, Наполеона…

– А возможно, и нового дуче, – вполголоса, как бы размышляя вслух, произнесла княгиня. – Так что, возводя вас в свои лидеры, Итальянское социальное движение дает вам уникальный шанс взойти на вершину политического олимпа послевоенной Италии. То есть мы взаимовыгодны друг другу. Вы ведете нашу партию в парламент, мы ведем вас к премьерскому креслу, а возможно, и к лаврам нового дуче.

– Разве вопрос уже стоит о моем лидерстве? – взметнулись вверх брови Боргезе. – На эту тему со мной пока еще никто не говорил.

– Считайте, что уже поговорили. С этого дня вы должны ощущать за собой ту политическую силу, которая кровно заинтересована в сотворении из удачливого морского диверсанта Валерио Боргезе образа истинного национального героя. Лично мне совершенно безразлично: будет ли эта ржавчина, именуемая линкором «Джулио Чезаре», ходить под советским флагом или же покоиться на дне. Но это мое сугубо личное восприятие. Что же касается восприятия общества, то в его сознании ничто не способно так вознести вас, как удачная операция по уничтожению линкора. Кстати, барон, вы обещали организовать встречу князя Боргезе с адмиралом Солано.

– Предварительный разговор по телефону с ним уже состоялся, – живо откликнулся фон Шмидт. – Завтра он прибудет сюда. Правда, особым почетом у моряков, а тем более у морских диверсантов этот адмирал не пользуется, однако…

– Даже мне известно, что морские офицеры уничижительно именуют Солано «береговым адмиралом», «сухопутным флотоводцем» и тому подобное, – перебила его Лукания. – Но обстоятельства таковы, что именно он является сейчас командующим военно-морской базой в Сан-Джорджио и именно ему подчиняется база флотилии, на которой располагаются и эти самые штурмовые средства, и школа боевых пловцов.

– Вот и мне кажется, – не позволил барон смутить себя жесткостью тона, – что мы приглашаем сюда не Солано как личность, а командующего крупнейшей военно-морской базой.

– Дело в том, что контр-адмирал уже дал принципиальное согласие на то, чтобы один из моих офицеров сформировал диверсионную команду, – спокойно уведомил своих собеседников Черный Князь. – Командующий сообщил мне об этом в письме, переданном в камеру.

– Жест, достойный уважения, – признала Розанда.

– Будет правильно, если Солано станет первым, кто явится сюда с визитом. После этого легче будет общаться с парнями, готовыми ввязаться в нашу крымскую авантюру.

– Тогда будет еще правильнее, – молвил фон Шмидт, – если сегодня же я отправлюсь в Сан-Джорджио, переночую там у знакомой, а завтра, часам к десяти утра, доставлю адмирала сюда. Заодно постараюсь прихватить и кого-то из боевых пловцов. Скажем, корвет-капитана Умберто Сантароне, если, конечно, тот окажется в зоне моей досягаемости.

– Ваша мудрость и расчетливость не знает границ, барон, – умиленно прищурив глазки, повела своим точеным подбородком Розанда. У нее уже возникли свои особые планы на эту ночь, и присутствие на вилле барона в них явно не вписывалось.

* * *

Окна их спальни на втором этаже выходили на галерею, и сквозь приоткрытую дверь в небольшую спаленку врывался влажновато-теплый августовский ветерок, словно бы нагнетаемый в нее морским прибоем.

Любовную оргию эту они затеяли еще на первом этаже, в душевой, затем, комично путаясь в полах длинных халатов, продолжили на скрипучей деревянной лестнице… Ну а завершали уже здесь, только не на кровати, а на покрытом толстым персидским ковром полу, но все еще оставаясь в халатах, влажных теперь уже не столько после купания в душевой, сколько от праведного пота.

– Впредь, где и когда бы мы ни встречались, любовью будем заниматься только так, на полу. Никаких диванов, никаких кроватей и прочих излишек.

– К этому тебя приобщила твоя русская?

Боргезе давно обратил внимание, что жену его, графиню Дарью Олсуфьеву, княгиня называла только так: «твоя русская». Однако раньше ему приходилось слышать эти слова не в минуты объятий с Луканией; к тому же был уверен, что на сей раз княгиня вообще могла бы обойтись без упоминания о его супруге.

– В вопросах секса Дарья всегда оставалась закоренелой пуританкой, или, как теперь принято выражаться в некоторых кругах, сексуальной традиционалисткой, – словом, как тебе будет угодно. До суровости сдержанное домашнее воспитание – вот что лежит в основе поведения «моей русской».

– Хотите сказать, что в этом – стиль личной жизни русских?

– К сожалению, в постели я знал не так уж и много русских женщин, чтобы прибегать к подобным обобщениям.

– Какая жалость! Но ведь пока еще все поправимо, разве не так? Сорок три года – только-то и всего…

– Зато знаю, что секс русские называют «половой жизнью», – рассмеявшись, произнес Валерио это выражение по-русски, а затем – в переводе на итальянский.

– Действительно, «половой жизнью», вы не ошиблись, князь, – признала его правоту Лукания, переходя на русский. – На всех прочих языках, кроме русского, смысл этого понятия звучит комически. Но мы-то с вами достаточно хорошо владеем языком нашего идейного врага, чтобы понимать его этимологию. Так что давайте условимся, что время от времени мы с вами будем вести не только «половую», но и «кроватную», «диванную», «лестнично-балконную» и даже «дичайше-природную», то есть, извините, на дикой природе резвящимися, сексуальные жизни.

Они хохотали так, что прислуга, обитавшая в полуподвальном этаже, не только услышала их смех, но и занервничала. Один за другим послышались скрипы дверей, голоса охранника-немца, из бывших охранников лагеря военнопленных, и Маргрет, переговаривающихся между собой. И только после этого австрийка прокричала:

– У вас там все нормально, господа? Вы смеетесь или взываете о помощи?

– Рыдаем от смеха! – грудным, почти мужским голосом, ответила Лукания. – Спите и не обращайте на нас внимания! – А потом уже вполголоса проговорила: – Слышимость здесь такая, что скрип кровати на третьем этаже доносится до первого, полуподвального.

– Поэтому-то мы и занимаемся сейчас нашей «половой жизнью» на полу?

– Вам Маргрет нравится? – ответила вопросом на вопрос.

– При чем здесь Маргрет?

– У меня создалось впечатление, что когда-то вы уже встречались. Во всяком случае, лицо этой женщины показалось вам знакомым.

– Возможно, и показалось, но у меня есть правило: служанок и отельных номерных в постель не затаскивать.

– Какой аристократически выверенный принцип! – томно проговорила княгиня, склоняясь соском груди к лицу мужчины. А затем уже с закрытыми глазами, мысленно, корвет-капитан проследил, как налитая, по-спортивному мускулистая нога Розанды медленно, сладострастно протискивается между его ног. – Что же касается Маргрет, то она не всегда была гувернанткой, просто так легла карта ее судьбы. Мало того, когда в курсантские годы вы увлекались ею, Маргрет фон Кренц была завидной невестой, дочерью известного в Ливорно судовладельца Германа фон Кренца.

– Господи, а я все пытаюсь вспомнить: кто такая, где встречались?!

– У вас еще будет возможность вспомнить все, что только способны вспомнить из истории своих отношений с Маргрет. А пока что, на время, вам придется забыть о ней.

– О женщинах больше ни слова, – клятвенно заверил фрегат-капитан.

– Вообще-то, как мужчина, вы не в моем вкусе, – проговорила она, ощущая, что постепенно Валерио все же возбуждается. При этом Розанда опускалась все ниже и ниже, постепенно наэлектризовывая по-девичьи упругими грудяшками своими его грудь, живот…

– Опасное признание. Почему же мы все еще в объятиях друг друга?

– Потому что мне невыносимо было бы осознавать на склоне лет, что так никогда и не побывала в постели с самим черным князем Боргезе.

– Это так важно для вас, Лукания?

– Даже не представляете насколько.

– Не то что не представляю, а даже не догадываюсь, не предполагаю.

– Не иронизируйте, фрегат-капитан. Вы говорили о своих постельных принципах. У меня тоже есть принцип: с некоторых пор я подпускаю к своему телу только аристократов. Такая вот великосветская слабость. Или прихоть.

…Проснулся Боргезе с тем же ощущением, с которым и засыпал, – низ его живота согревало дыхание женщины. Пытаясь погладить ее, Валерио вдруг ощутил, что волосы не длинные, как у Лукании, и не шелковистые. Стрижка была короткой, а волосы густые, жесткие и слегка вьющиеся. С трудом приподняв голову, он увидел у себя на животе шлем из рыжих курчавых волос, которые могли принадлежать только… Маргрет. Господи, а ведь как же страстно мечтал он когда-то оказаться в постели с этой женщиной и какой недоступной она казалась ему тогда! Сбылось! Но каким же странным образом!

– Все-таки проще, когда женщины-соперницы враждуют между собой, – философски заключил моряк, осторожно опуская голову на подушку, чтобы не разбудить безмятежно спящую баронессу фон Кренц. – Потому что когда они вступают в сговор, то становятся непредсказуемо опасными!

37

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

Около десяти вечера, когда флотский чекист уже собирался отходить ко сну, он по телефону был вызван в номер генерала Волынцева.

«Атташе настолько рано оставил ресторан, что теперь мается в номере без женщины?! – удивился Гайдук. – Интересно, что могло заставить этого генерала, никогда ранее не отказывавшегося от удовольствия „вдрызг измять“ очередную юбку, довести свое существование в „Иллирии“ до полумонашеского аскетизма? Что-то рановато он начал сдавать позиции, ра-новато…»

– Вы уже в курсе, что вами, в лице бывшего германского офицера, заинтересовалась итальянская контрразведка? – канцелярским тоном спросил генерал, как только Дмитрий переступил порог.

– Лишь несколько часов назад узнал об этом. Но из того же источника, из которого получили сведения вы сами, то есть со слов графини фон Жерми.

Произнеся это, подполковник выдержал паузу, чтобы понять, действительно ли у генерала Волынцева тот же источник, или же у него какие-то более основательные сведения. А поскольку Волынцев никак не отреагировал на этот «пробный информационный шар», заключил: «Слава богу, из того же. И хорошо, что судьба послала мне сюда Волынцева, а кого бы то ни было другого. Все-таки мы знакомы с этим человеком с сорок первого».

– И что, есть предположения по поводу того, почему пытаются выйти именно на вас? – Генерал, очевидно, попросил сделать в номере кое-какую перестановку мебели, и теперь он был похож на небольшой кабинет – с массивным, обращенным к двери столом, слева от которого стояла небольшая книжная этажерка, а справа – домашний бар. Кровать же была отделена ширмой. – Возможно, вы уже знаете или хотя бы догадываетесь, о ком идет речь?

– О бароне Генрихе фон Шварцвальде, как утверждает наша общая знакомая.

– И какие суждения по этому поводу? – Резким движением руки указал флотскому чекисту на один из двух стульев по ту сторону стола.

– Пока никаких. Впервые слышу об этом… бароне фон Шварцвальде.

– Ну, фамилия может быть изменена.

– Скорее всего… Потому и говорю: нужно видеть человека. Впрочем, никакого желания встречаться с ним, или с кем бы то ни было другим из тайных агентов итальянской контрразведки, у меня нет. Хотя еще в Севастополе, во время инструктажа, нас – командира конвоя, меня и нескольких других офицеров – предупреждали, что попытки завязать знакомство с нами или даже вербовки не исключаются.

– Ну, чтобы прибегать к подобным предупреждениям, особые, секретные инструктажи не нужны, – нахмурясь, проворчал атташе-генерал. – Тем более что речь идет о профессионалах.

– И все же хотел бы получить инструкции, как вести себя с этим германцем и вообще нужно ли идти на контакт с ним.

– То есть имеешь страстное желание прикрыться моими генеральскими погонами?

– Даже скрывать не стану: да, такое желание у меня имеется.

– Вот, подлец, даже не оправдывается! – незло проворчал Волынцев, причем с такими интонациями, словно обращался к кому-то третьему.

– Одно дело – выполнять приказ, другое – встречаться с вражеским агентом по собственному желанию. Меня потом года полтора будут таскать по «особым отделам» да упражняться на мне в выбивании признаний. Притом что германец-итальянец этот нам и на фиг не нужен.

– И это я слышу от офицера контрразведки и начальника службы безопасности конвоя! – устало покачал головой атташе-генерал.

– Поэтому и слышите.

Атташе взял с небольшого подноса рюмки, наполнил их русской, из домашних еще запасов, водкой и, лишь когда под «тост молчания» они выпили, признал:

– В принципе, ход мыслей у тебя правильный: идти на такие контакты, не поставив в известность Центр, – решение самоубийственное. Поэтому я сразу же подстраховался, то есть еще позавчера связался по своим каналам с Главным управлением военной разведки и получил добро.

– Это сразу же меняет ситуацию, – степенно оживился подполковник.

– Мало того, наши кадровики попытались выяснить, с кем нам предстоит иметь дело, и оказалось, что ни по каким картотекам, ни «германским», ни «итальянским», этот самый Генрих Шварцвальд у нас не проходит. Предполагают, что под этим оперативным псевдонимом скрывается кто-то из людей Скорцени. Или же на тебя возжелал выйти кто-то из агентов британской разведки.

Гайдук почти не сомневался, что под личиной итальянского контрразведчика Шварцвальда скрывается немецкий диверсант фон Штубер, однако спешить с изобличением не стал. Нужно, чтобы эсэсовец сам назвал свое имя, иначе придется объяснять, когда и при каких обстоятельствах они познакомились. И вот тогда уже… Рассуждать на тему того, что именно последует за этим «тогда уже…», подполковнику не хотелось. Прекрасно понимал, что никакое объяснение того, почему он скрыл от органов свое кратковременное пленение, его уже не спасет, слишком поздно. Ну а вслух произнес:

– Уверен, что гадать, кто на самом деле этот Шварцвальд, теперь уже придется недолго.

– И что существенно: теперь мы уже обречены на эту встречу с итальянским контрразведчиком по воле Центра. Раскручивается полномасштабная операция.

– Вы сообщили, что этот германец желает встретиться именно со мной, подполковником Гайдуком?

– А разве есть основания считать, что он стремится выйти именно на тебя? – хитровато ухмыльнулся генерал, предложив закусить вместе с ним ломтиками своей любимой, щедро начесноченной конской колбасы. Даже в годы войны Волынцев умудрялся каким-то образом доставать ее, то ли из Калмыкии, то ли из Башкирии. Судя по всему, остался верен своему гастрономическому пристрастию и здесь, на Балканах.

– По-моему, нет, – решительно повел подбородком флотский чекист. – Жерми уверяет, что германец на итальянской службе тоже в ответе за безопасность своего конвоя, вот и решил пообщаться с коллегой.

По застывшему на какое-то время взгляду генерала Дмитрий понял, что сама Анна докладывала об интересе Шварцвальда именно к персоне Гайдука, но отступать он уже не собирался.

– Вот и я высказал графине фон Жерми те же соображения. Иначе сразу же возникает масса ненужных вопросов о том, откуда германцу известна фамилия начальника службы безопасности конвоя. И как давно… известна? – вновь взялся за бутылку атташе-генерал. – Уж не со времен ли войны? Или все-таки со времен, а, подполковник?

Гайдуку не так уж и часто приходилось встречаться с ним за бутылкой водки, но к конской колбасе пристраститься он все же успел. Вот и сейчас он с удовольствием разжевал кусок приятно пахнущей, по-настоящему мясной, без каких-либо сальных и прочих жировых добавок, колбасы и только тогда проговорил:

– Подождем до завтра. Как только я увижу этого барона, сразу же определюсь: встречался с них когда-нибудь, скажем, во время допросов пленных, которых передавали нам в разработку, или нет? И вообще, все прояснится.

– То есть вы еще не виделись с ним? Имею в виду здесь, в Албании?

Гайдук так и не понял, что именно скрывается за этим вопросом: то ли банальное уточнение, к которым обычно прибегают при размышлениях вслух, то ли упрек по поводу сегодняшней встречи со странноватым таксистом, о которой флотский чекист решил не упоминать. Появление таксиста он вообще намерен был вынести за рамки всей этой словесной сутолоки по поводу мифического германца.

– Но меня это не огорчает: есть надежда, что увидимся.

И тут в сознании подполковника всплыла первая встреча с немцами во время захвата ими летом сорок первого еще недостроенной авиационной базы «Буг-12». Ни фамилии эсэсовца, который допрашивал его тогда, во время кратковременного пленения, ни его лица долгое время Гайдук вспомнить не мог. А если бы и вспомнил, тут же постарался бы забыть, как забывают подробности кошмарного сна. И лишь когда Анна сообщила, что на самом деле Шварцвальд – это барон фон Штубер, память его словно бы взорвалась от эмоций и воспоминаний. Крайне неприятных для него сейчас… воспоминаний.

Другое дело, что совсем рядом находился тот единственных из его соотечественников человек, который был извещен о происшествии на базе. И человеком этим стала графиня фон Жерми. Правда, раньше она не знала ни фамилии офицера СД, ни его лица, но о самом факте ей было известно. К счастью, к числу его врагов Анна не принадлежит; к тому же они были связаны тайной гибели энкавэдэшника Вегерова[31], однако женщина могла просто элементарно проговориться. Или же специально для того и прибегнуть к утечке взрывоопасной информации, чтобы и самой подстраховаться, и его, подполковника, подстраховать. На тот случай, естественно, когда бы Шварцвальд вздумал шантажировать флотского чекиста, пытаясь нейтрализовать его сведениями, переданными советской разведке через дипломатов или через того же генерала Волынцева.

– Подождем, конечно, – вновь наполнил рюмки атташе-генерал, предупредив при этом, что пьют по последней. Не донося спиртное до губ, он неожиданно спросил: – Что-то начал припоминать, подполковник? Ну-ну?! По глазам вижу: что кое-что в твоей памяти просветляется. Кто такой этот Шварцвальд? Когда и где вы с ним виделись раньше? Уже завтра утром я мог бы сообщить в Центр его имя и хоть какие-то сведения из прошлого, что значительно усилило бы наши позиции.

«А ведь резиденту Волынцеву явно не хватает участия в какой-нибудь крупной, солидной операции, которая как раз и могла бы отсрочить его возвращение в Союз. Только операция, равная по масштабам „Поцелую Изиды“, способна развеять в Центре мнение о „стареющем и теряющем боеспособность“ генерале, который еще кое-как смотрится в роли атташе, но совершенно беспомощным выглядит в роли резидента».

– Судя по всему, вы неплохой психолог, товарищ генерал: действительно, кое-что из прошлого просветляется. Но не из военного. Не дает мне покоя угроза Черного Князя, бывшего командира боевых пловцов Валерио Боргезе, потопить линкор уже на севастопольской базе, – попытался подполковник увести Волынцева от опасной для себя темы. – История минувшей войны подсказывает, что, как и Скорцени, этот человек слов на ветер не бросает. Понятно, что ему понадобятся союзники. Так, может, предположить, что и барон Шварцвальд – его человек?

– Думаешь, барон станет вербовать тебя именно в связи с операцией «Гнев Цезаря», или как они ее там называют?

– Наверняка попытаются привлечь и к ней. Хотя слишком уж демонстративно они это делают.

– Ну, графиню фон Жерми они считают своей. Уверены, что меня в ход операции она не посвятит. Ты же возглавляешь службу безопасности конвоя, так что сам вне подозрения. Уверен, они все просчитали.

– И все-таки слишком уж демонстративно… – покачал головой флотский чекист. И не ради того, чтобы возразить атташе-генералу, а как бы потакая собственным сомнениям.

– Слушай меня внимательно, Гайдук. – Генерал облокотился на стол и всем корпусом подался к подполковнику. – У итальянцев и фрицев своя игра, у нас – своя. И там, – указал он пальцем в пространство над собой, – все это уже выстроено в виде зарубежной операции, главную роль в которой отводится тебе. Не сомневайся, там уже даже папочку специальную завели, на которой начертано: «Операция „Черный Князь“».

– В самом деле операцию так, «Черный Князь», назвали?

– Как всегда в подобных случаях, сварганить название предложили мне. А ты знаешь: долго раздумывать я не люблю. Но операция «Черный Князь» – это для внутреннего пользования. И касается она только событий, связанных с походом албанского конвоя. Не мог же я предложить название «Гайдук».

– Почему не решились? «Гайдук». Очень даже «говорящее» название, тем более что начало свое операция берет здесь, на Балканах, где гайдуки всегда были в почете.

– Когда станешь таким же известным, как князь Боргезе, одну из твоих операций так и назовем.

– Если только не поснимают нам головы за провал «Черного Князя».

– Только во множественном числе загадывать по поводу провала не надо, – решительно помахал перед собой указательным пальцем атташе-генерал. – В этом дерьме каждый вываливается сам по себе. Но мы слегка увлеклись. Словом, дело обстоит таким кавардаком: все согласования пройдены, операция запущена, а посему облачайся в шкуру не очень сговорчивого, знающего себе цену предателя и бултыхайся между двумя контрразведками, нашей и итальянской, вплоть до окончательного завершения операции «Черный Князь», точнее, плавного перехода ее в полномасштабную операцию «Гнев Изиды». Причем в доверие втирайся надежно, основательно. Мы должны знать обо всем, что замышляют Боргезе и Скорцени.

– Несмотря на то что Боргезе все еще томится в камере.

– Можешь не сомневаться, вскоре он тоже окажется в одном из своих имений. Но вопрос не только в нем; не исключено, что этот барон Шварцвальд выведет нас на агентуру в Севастополе, хотя трудно поверить, что в этом насквозь «простреливаемом» нашими смершевцами и прочими разведками-контрразведками городке хотя бы один агент способен продержаться больше месяца.

– Очевидно, мне суждено стать первым, – мрачно изрек Гайдук.

Возможно, генерал и оценил его шутку, но допил остававшуюся в рюмке водку, задумчиво посмотрел куда-то в пространство и только тогда произнес:

– Не так уж и часто контрразведке флота удается выходить на такой уровень борьбы с разведкой противника, какой вырисовывается в операциях «Черный Князь» и «Поцелуй Изиды». И в управлении разведки, и во флотских штабах это прекрасно понимают. Так что шансы твои, подполковник Гайдук, высоки. Тем более что речь идет о линкоре, которому суждено стать флагманом Черноморского флота и, как мне уже сказали, самым крупным кораблем советского военно-морского флота.

38

1949 год. Вилла «Витторио»

на Лигурийском побережье, в окрестностях Виареджо

Когда утром раздался телефонный звонок и фон Шмидт сообщил, что адмирал Солано и командир группы Сантароне готовы отправиться с ним в Виареджо, князь все переиграл.

– Ждите меня на базе, – сказал он. – Сейчас я попытаюсь позаимствовать у синьоры Лукании машину, потому что мою должны пригнать после ремонта только завтра, и тотчас же выезжаю.

– Мы приедем вместе, – обронила Розанда. Она все еще сидела в домашнем халате и благоговейно опустошала огромную чашку кофе. – Сейчас прикажу охраннику приготовить машину к выезду.

– Проблема транспорта уже решена, – тут же уведомил князь своего собеседника. – Мне сообщали о заманчиво выглядящей мини-субмарине «Горгона». Поинтересуйтесь, она все еще в ангаре Сан-Джорджио?

– Уже поинтересовался. Все еще там. Сантароне даже попросил специалистов-подводников осмотреть ее. На плаву она, может, какое-то время и продержится, однако нуждается в ремонте и в надлежащем техническом уходе.

– Хотел бы я видеть хотя бы одну ныне действующую итальянскую субмарину, которая бы не нуждалась в техническом уходе и ремонте.

Положив трубку, «обер-диверсант Римской империи», как в свое время назвала Валерио германская «Фёлькише беобахтер» в статье, посвященной сотрудничеству разведывательно-диверсионных служб двух стран, самодовольно потер руки. Само наличие миниатюрной подлодки, пусть и списанной, выведенной из флотского штата, но которую командующий базой хоть сейчас готов предоставить в его распоряжение, побуждало его к действиям. Со дня появления замысла Боргезе всегда считал: «Была бы карликовая субмарина, все остальное мы организуем».

– До Специи неблизкая дорога. Да и на базе вам будет неинтересно, – проговорил князь, садясь за руль. – Если вы согласились на эту поездку из солидарности, то считайте себя свободной от данного обязательства.

– У меня создается впечатление, что вы стремитесь высадить меня из моей собственной машины.

– Боже упаси, как можно?! Разве что пытаюсь уберечь вас от тягостей горных дорог.

– А что мне делать одной на моем отдаленном горном хуторе?

Боргезе аккуратно вывел машину из внутреннего двора виллы-замка, провел ее по кремнистой горной дороге до асфальтового въезда на трассу и только потом ответил:

– Что делать? Странный вопрос. Как минимум половину дня у вас уйдет на обсуждение с Маргрет фон Кренц подробностей ночного розыгрыша. Еще бы! Такой поворот банального постельного романа!

Лукания снисходительно рассмеялась.

– Поворот и в самом деле неожиданный, это я поняла только после того, как уложила жаждущую женщину рядом с вами. Для меня эта тайная ночная подмена стала всего лишь великодушной шуткой, а для фон Кренц – осуществлением юношеской мечты. Впрочем, как теперь выяснилось, не только юношеской. Узнав, что я решила пригласить вас на виллу, Маргрет в порыве душевном призналась, что до сих пор с содроганием вспоминает 30 сентября 1931 года. Лично вам эта дата ни о чем не говорит?

– О чем, собственно, она должна говорить?

– День вашей скандальной, без разрешения короля, женитьбе на своей русской, на графине Дарьей Олсуфьевой.

– Мы с супругой забыли внести этот день в семейные святцы. А вся эта ночная диверсия с Маргрет… Согласитесь, по отношению ко мне это было не совсем тактично и, я бы даже сказал…

– Бросьте, князь: одной женщиной больше, одной меньше. А если уж так сложилось, что две новенькие в течение одной ночи, тогда вообще… Ни в одном коллективе собутыльников не поверят в правдивость этого случая. Надо же, какое прекрасное определение – «ночная диверсия». Такое могло появиться только в сознании лучшего морского диверсанта Европы.

– Ну-ну, надо бы оценивать мои подвиги скромнее.

– Кстати, как она, наша ночная диверсантка, показалась вам в постели?

– Да в общем-то никак. Сексуальный утренний бред, который уже мало что способен был добавить ко всему тому бреду, коим мы занимались весь вечер и всю ночь.

«Все-таки мои данные и мои способности оцениваются князем выше, – самолюбиво определила для себя Лукания. – Это вдохновляет».

– Не отчаивайтесь, князь, – решила заодно утешить и мужчину, – за то время, которое вы вместе проведете в «Витторио», ночная постельная диверсантка еще проявит себя. Главное, не будьте с ней строги, как со мной. И чрезмерно требовательны, как по отношению ко мне.

Последняя фраза озадачила князя настолько, что на какое-то время он забыл о руле и дороге, чтобы удивленно, выжидающе уставиться на сидящую рядом с ним женщину. «А ведь, несмотря на бурную ночь, выглядит она достаточно свежо, – с удивлением отметил про себя старый моряк. – Не то что ты. Отмытая, подкрашенная, благоухающая свежестью, приятно настоянной на каких-то утонченных духах. Правда, она схитрила, подставив тебе „ночную постельную террористку“. Хотел бы я видеть, как бы она выглядела, если бы ей тоже пришлось…»

Договорить эту фразу он так и не решился, даже мысленно. Подумать о том, что в прошлую ночь эта аристократка могла оказаться в постели еще с каким-то мужчиной… О нет, только не это. Никаких ночных диверсантов подсылать ей в постель он не решился бы.

– Эту ночь нашей «половой жизни», – проговорил Валерио вслух и по-русски, – я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь – вот что я все утро порывался сказать вам, княгиня, но никак не решался.

– Тогда уж и я выскажусь: честно говоря, думала, что уже не дождусь этого вашего признания.

Они мило улыбнулись друг другу, и Боргезе подумалось: «Господи, как же мне легко с этой женщиной!»

Хотя машины в это ранее время появлялись на шоссе крайне редко, тем не менее фрегат-капитан выводил свой «опель» очень осторожно, резко посматривая по сторонам. Он и раньше не считал себя классным водителем, а теперь, после четырех тюремных лет, вдруг почувствовал, что основательно утратил навыки вождения. Но как только они выбрались на шоссе и проехали первые километры, Валерио почувствовал себя за рулем увереннее и теперь даже решался время от времени бросать взгляды в сторону Лукании.

В эти минуты князь сожалел, что утро встретил в постели с Маргрет; это мешало ему теперь выказать все то восхищение, которое вызывали в нем упругое тело, нежность, сама манера поведения, а главное, неутомимость Розанды.

39

1949 год. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

Как Боргезе и предполагал, встреча с контр-адмиралом Солано получилась натянуто сдержанной и предельно краткой. Для князя не было тайной, что командующий базой опасается его возвращения, поскольку в главном штабе флота не нашлось бы офицера, которому бы не захотелось услужить национальному герою самым простым и доступным способом: назначив его командующим военно-морской базой в Специи вместо засидевшегося в ней «берегового флотоводца». Но именно поэтому в первые же минуты пребывания на базе Черный Князь с предельной ясностью изложил свои житейские планы на ближайшее время, в которые никоим образом не входило намерение взять на себя командование базой. Это сразу же сняло некий налет напряженности в их отношениях.

Зато в ангаре боевые пловцы встречали фрегат-капитана построением в пространстве между субмариной «Горгона» и тележками, на которых все еще ждали своего часа управляемые торпеды. Создавалось впечатление, что коммандос только для того и построились, чтобы выслушать боевой приказ своего храброго командира и занять места в «штурмовых плавсредствах Десятой флотилии МАС». Даже рапорт Сантароне, в нарушение устава, отдал фрегат-капитану, а не старшему по чину, контр-адмиралу.

Боргезе, конечно, сделал ему замечание, однако сам Солано воспринял рвение корвет-капитана с пониманием и списал ошибку командира группы на его волнение и торжественность момента.

– Лейтенант Антонии Капраре, унтер-офицер Джино Корвини, старший лейтенант Элио фон Штаубе, – представлялись коммандос, по мере того как Боргезе обходил их небольшой строй. И фрегат-капитан сразу же отметил, что одна из традиций коммандос – игнорировать во время построения и выполнения заданий чины друг друга – по-прежнему сохранялась. Он знал всех этих пловцов, поэтому после отдачи чести каждого из них тут же по-дружески обнимал.

– Когда я наконец получу ваш ритуальный «пинок под зад на удачу», командир? – спросил унтер-офицер Ливио Конченцо вместо представления.

– Вот именно, когда? – поддержал его Николо д’Аннуцио.

– Сам вижу, что застоялись вы тут без меня, как рысаки на коновязи, – улыбнулся фрегат-капитан.

– Ржавеем вместе с управляемыми торпедами, – последним, уже как начальник школы боевых пловцов, представился капитан-лейтенант Уго Ленарт.

– Ничего, как только возобновим тренировки, сразу же начнете освобождаться от ржавчины, и вы, и ваши «свиноматки».

– Кстати, господин контр-адмирал, – обратился Уго к командующему военно-морской базой, – спасибо за доверие, но я готов уступить свой пост начальника школы фрегат-капитану Боргезе как старшему по чину и опыту.

– Как и я – свой пост коменданта базы боевых плавсредств, – объявил Сантароне.

Адмирал Солано вопросительно взглянул на князя.

– Нахожу, что посты коменданта базы и начальника школы занимают достойнейшие из моих коммандос, – мгновенно отреагировал тот.

В мини-субмарину Валерио спускался с таким трепетом, словно возвращался в молодость. В последний раз такое волнение он ощущал в тот день, когда ему, тогда еще молодому офицеру, приказали командовать субмариной «Аметист».

С собой он взял только механика Абруццо, иначе в этой малютке было бы не протолкаться. Как два профессионала, они довольно быстро определили не только общее состояние субмарины, но и составили перечень узлов и деталей, которые подлежат капитальному или поточному ремонту. И хотя подготовленный механиком список оказался внушительным, тем не менее осмотром фрегат-капитан остался доволен.

– Главное, что корпус цел, остальное ремонтники наладят, – заключил он, усаживаясь в кресле в миниатюрной, как и все на этой подлодке, командирской рубке.

– При внешнем осмотре – да, – мрачновато согласился механик, что-то дописывая карандашом в своем блокнотике, – корпус «Горгоны» кажется целым и прочным. Но какова его прочность на самом деле, – это мы узнаем только при ходовых испытаниях.

– На какую максимальную глубину способна погружаться эта «валькирия морей»?

– Как я понимаю, вам никогда не приходилось управлять подобной субмариной? – оторвался от своих записей Абруццо.

– Подобной – нет. А вот осматривать одну из тех двадцати двух мини-субмарин, которые были приняты нашим флотом на вооружение, посчастливилось. Однако та, кажется, была поменьше. К сожалению, все они базировались не здесь, команды для них тоже готовили не здесь, а на базе Таранто.

– У нас было двадцать две такие малютки?! Целая флотилия! Этого я не знал.

– Правда, некоторые, из первых, вскоре вышли из строя. Многие погибли в сражениях. Шесть субмарин, сведенных в отряд особого назначения, были погружены на платформы и доставлены в румынский порт Констанца, где участвовали в патрулировании и в диверсионных атаках на советские суда. Если верить румынским сводкам, они вроде бы потопили две советские дизельные лодки «С-32» и «Щ-203». Еще как минимум три подлодки такого типа действовали в районе Крыма. Но лучше всего они проявили себя при патрулировании устьев рек – Дуная и Днестра. Но я увлекся. Кажется, вы, Абруццо, хотели ознакомить меня с техническими характеристиками этой конкретной субмарины?

– Как раз это я и намерен сделать, – полистал он свою записную книжку. – Длина корпуса – двадцать четыре метра. Максимальная глубина погружения – сто метров, однако рисковать испытанием такой глубиной судостроители не советуют. Подводное водоизмещение – сорок пять тонн. Автономное плавание – в пределах тысячи четырехсот миль.

– Это немало, Абруццо, – оживился Боргезе. – Очень даже немало. Понятно, что идти на ней до Крыма никто не рискнет, однако такой запас живучести позволит по нескольку суток сидеть в засаде, преследовать цель и уходить от вражеских кораблей в дружественные порты или хотя бы в нейтральные воды.

– Что само собой подразумевается.

– Вооружение у малютки, конечно, скромное?

– Всего два 450-мм торпедных аппарата. Есть также внешние блоки, позволяющие прикреплять в их углублениях два контейнера, каждый из которых, как указано в этой фотокопии, содержит по две тонны бризантных взрывчатых веществ.

– Что уже внушает уважение.

– Как и два двигателя, – подхватил его мысль механик, – дизельный, с «приглушенными шумовыми данными», как написано в документации, и электрический. Почти бесшумный. Скорость – до девяти узлов, однако рабочая – в пределах шести. Высота отсеков – полтора метра. Высота перископа – шестьдесят пять сантиметров.

– Маловато.

– Сам говорю, что в этой «малютке» конструкторам еще есть над чем поработать.

– То же самое можно сказать обо всех тех настоящих, линейных субмаринах, на которых мне приходилось служить или хотя бы изучать их.

– Кстати, техническая документация «Горгоны» в суете военной затерялась то ли где-то на базе в Таранто, то ли на судоремонтном заводе, на котором она побывала в начале сорок четвертого. Мои данные – из копии краткой технической характеристики, которые мне продиктовали по телефону.

– Поскольку строилась субмарина в Италии, документацию нужно найти и доставить сюда.

– Корвет-капитан Сантароне уже просил об этом адмирала Солано, и тот вроде бы обещал…

В это время с палубной надстройки донеслись приглушенные шаги, а еще через несколько секунд из верхней ходовой рубки послышался голос Умберто Сантароне:

– Господа мореплаватели! Если вы решили, что ваша субмарина уже вышла в открытое море, то жестоко ошибаетесь. Вы все еще находитесь посреди «свинарника», рядом с диверсионными «свиноматками».

– С трудом, но мы все же поняли, что все еще пребываем на берегу, – ответил Боргезе, дождавшись, пока корвет-капитан спустится в центральный отсек. – И как раз подбираем просоленных «джентльменов удачи», которые бы составили команду.

– Считайте, что в моем лице вы уже видите будущего командира «Горгоны», – объявил Сантароне. – Притом что вам, князь, рисковать на этом челне непозволительно. В лучшем случае вы будете находиться на корабле-носителе, который перебросит малютку в Черное море, то есть будете осуществлять общее командование операцией.

– Окончательного решения по этому вопросу я еще не принял.

– Поэтому-то настоятельно прошу помнить, что командир диверсионной «Горгоны» у вас уже есть, – ужесточил тон корвет-капитан.

– Это он явно о себе, скромнике, – вполголоса, но вполне подколодно подсказал Абруццо.

– Исключительность момента, – в тон ему проворчал Боргезе.

В Десятой флотилии Сантароне уважали, что, однако, не мешало ее коммандос по любому поводу подтрунивать над ним. Очевидно, потому и подтрунивали, что и сам Умберто не упускал ни малейшей возможности поехидничать по поводу промаха любого из боевых пловцов.

– В конце концов, я единственный в группе, – кроме вас, фрегат-капитан, естественно, – кто в свое время почти год прослужил на субмарине.

– Это серьезный довод, – признал Боргезе.

– А возможно, даже «исключительность момента», – не забыл капитан-лейтенант ткнуть командира лицом в его же любимые словечки.

– Кстати, команда, судя по всему, состоит из четверых моряков, – ушел от завершения этого разговора фрегат-капитан.

– Так точно, – вновь включился в разговор механик. – Командир подлодки, старший помощник, который располагается на посту ручного управления, механик и водолаз-подрывник.

* * *

Боргезе еще раз, теперь уже основательнее, осмотрел центральный отсек, затем расположенный за ним отсек ручного управления, кубрик механика, водолазный и грузовой отсеки…

– Надеюсь, вы понимаете, господа офицеры, что с подбором механика проблем у вас тоже не появится, – воспользовался случаем Абруццо. – Пока будет вестись ремонт, я изучу на этой субмарине каждый винтик. К тому же никто в группе, кроме меня, не способен наладить двигатель и прочие механизмы в управляемых торпедах.

– Что тоже следует считать серьезным доводом, – остался верен своей рассудительной манере обер-диверсант империи. – А если старшим помощником командира мы назначим лейтенанта Антонио Капраре, который зарекомендовал себя отличным боевым пловцом, пилотом управляемой торпеды, то получим второго водолаза-подрывника. При недальних рейдах, а также находясь в засаде во вражеской бухте, командир субмарины вполне сможет обойтись без первого помощника.

– То есть стоит нам определить в водолазы-подрывники инструктора по морским диверсиям унтер-офицера Ливио Конченцо, – артистично развел руками Сантароне, – и на поверхность мы поднимемся, имея полный список команды «Горгоны».

– Полный список основного состава команды, – уточнил Боргезе, – в котором также окажутся опытные боевые пловцы: обер-лейтенант Марк фон Гертен и унтер-офицер Джино Корвини. Таким образом, диверсионный состав команды будет состоять из шести коммандос, четверо из которых – водолазы-подрывники.

– Если мы сейчас же объявим этот состав команды, остальные, не осчастливленные списком, боевые пловцы поднимут бунт.

– Вот уж в этом сомневаться не стоит, – признал его правоту Абруццо.

Фрегат-капитан понимал, что оба они правы, поэтому, задумчиво помолчав, объявил окончательный вердикт:

– Мы пока еще не знаем, какое судно и каким образом будет транспортировать нашу диверсионную «Горгону». Над этим еще придется думать. Но я постараюсь сделать все возможное, чтобы на этом судне, пусть даже в качестве членов команды, пошли остальные члены группы – Винченцо Гардини, Луиджи Кирассо… Кто там у нас еще?

– Элио фон Штаубе, – подсказал ему Сантароне, – и Николо д’Аннуцио.

– Вы забыли о капитан-лейтенанте Уго Ленарте, господа офицеры, – напомнил им механик.

– Но он уже решил свою судьбу, – возразил Сантароне, – дав согласие стать начальником школы боевых пловцов.

– Однако не раз напоминал, что согласие это имеет силу до начала операции «Гнев Цезаря».

– Исключительность момента: если мы внесем в список еще и Ленарта, – рассудил их Боргезе, – то получим второй, резервный, состав команды субмарины. Во главе которой как раз и окажется этот капитан-лейтенант.

– …Командовавший в начале войны вспомогательным кораблем, – напомнил Сантароне.

– Кажется, я уже могу поздравить нашего корвет-капитана с назначением на должность командира этой грозной субмарины? – воспользовался ситуацией Абруццо.

– Почему только ты? Мы поднимемся наверх, я с палубы субмарины объявлю о своем решении группе, после чего предложу командующему базой похлопотать о соответствующем приказе. А что за нашим Умберто остается небольшое дружеское застолье – это само собой.

Фрегат-капитан снял фуражку, вытер с лица пот, словно только что выполнил трудную и ответственную работу.

– Как сложатся обстоятельства в будущем и кто из нас дотянет до заключительной фазы операции, жизнь покажет. Но во время переговоров с представителями любой организации, на любом уровне, мы уже можем объявлять, что команда мини-субмарины, как и полная диверсионная группа, готовая действовать в рамках операции «Гнев Цезаря», сформированы.

– Прежде всего, мы со спокойной совестью можем сообщить это боевым пловцам, которые ждут нас за корпусом «Горгоны», – поддержал его Сантароне. – Они ведь до сегодняшнего дня так и не были уверены, что эта операция в самом деле будет разворачиваться. В некоторых римских и местных газетах уже написали, что «за угрозами князя Боргезе ничего не последует – не то время, не та Италия, да и сам обер-диверсант империи уже далеко не тот».

– Кое-какие из этих писаний я успел прочесть, – спокойно заметил фрегат-капитан. – У журналистов есть право сомневаться в реальности наших намерений. Скажу больше: нам даже на руку, что после подобных публикаций, на которые я никак не намерен реагировать, советская военная разведка и командование флотом станут относиться к нашим угрозам с иронией. Понятно, что поначалу русские будут прикладывать максимум усилий для охраны линкора, но и мы тоже не станем торопиться с диверсионным ударом. Тем более что севастопольский рейд требует определенной технической подготовки.

– «Севастопольский рейд»… – как бы «посмаковал» этим определением корвет-капитан. – Именно так мы и станем называть наш налет на черноморскую эскадру русских. Правда… – вдруг замялся он. – Вряд ли об этом стоит говорить сейчас, но…

– Не темни, Умберто, – настороженно взглянул князь на новоиспеченного командира «Горгоны». Он уже стоял у люка, ведущего в верхнюю рубку, однако, услышав слова корвет-капитана, задержался.

– Буквально вчера контр-адмирал обмолвился, что, мол, кое-кто из высших чинов в главном штабе флота, а также в правительстве и в парламенте, где полно всевозможных коммунистов и сочувствующих им, уже обеспокоены тем, как бы вы и в самом деле не решились на диверсионный акт против русского флота. Солано опасается, как бы против нас, а значит, и против него не ополчились не только в штабе флота, но и в военном министерстве, в парламенте.

Боргезе задумчиво помолчал. Диверсанты ждали, что он попытается успокоить их, объявит, что сумеет повлиять на высших чинов через старых друзей и тех, кого патриотическая пресса называет «не сложившими оружие». И были немного разочарованы, когда фрегат-капитан вдруг рассудительно произнес:

– В общем-то опасения контр-адмирала вполне обоснованны. Как и некоторых политиков и чиновников. Одни опасаются всеевропейского политического скандала, другие – ответного удара русских диверсантов по нашим базам, третьи – гнева вчерашних военных союзников России…

Командир субмарины и механик недоуменно переглянулись, и почти синхронно покачали головами, отгоняя от себя одно и то же страшное предположение.

– И что из этого следует? – напрягся корвет-капитан. – Что нас испугают страхи наших вечно перепуганных политиков?

– Из этого следует, что впредь мы будем осторожнее, не прибегая к таким публичным выпадам, к какому умудрился прибегнуть, сидя за решеткой, ваш командир. Спишем это на эмоциональную слабость политического узника и заречемся повторять его ошибку. Все, к чему мы станем отныне прибегать, мы постараемся совершать в полной секретности.

– Главное, чтобы страхи и предубеждения наших политиков и «береговых адмиралов» не поколебали вашей решимости, – пожелал ему старый механик.

Первое, что Боргезе увидел, когда вышел на палубу надстройки, – все диверсанты восседали на управляемых торпедах, словно ждали приказа ринутся в атаку на вражескую эскадру. Причем на ближнем к субмарине снаряде одна – за штурвалом двухместной «убийцы кораблей» – восседала княгиня Розанда Лукания, которая в своем брючном, военизированного покроя, костюме выглядела довольно воинственно. Хотя и столь же экзотично.

– Теперь вы смогли убедиться, фрегат-капитан, как много потеряли, не пригласив в свой отряд боевых пловцов меня?! – озорно поинтересовалась она.

И Боргезе твердо решил, что именно она и подала идею оседлать эти застоявшиеся орудия смерти.

– Теперь я понимаю, – в том же озорном тоне заверил ее Валерио, – что если бы я решился включить вас в состав своей флотилии, она была бы деморализована в самом начале своего существования и расформирована еще до совершения первой атаки.

40

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

Судя по всему, ни малейшим представлением о канонах возраста и вызываемой им степенности эта женщина так и не обзавелась. Во всяком случае, тело ее так и не познало ни тлена старения, ни свойственного в ее годы сексуального безразличия, не говоря уже об элементарном пресыщении. Сейчас, когда любовный пыл основательно угас, мыслями Дмитрия овладело одно-единственное осознание: «Как же эта женщина бесподобна! Как она по-прежнему горяча и… женственна!»

Лишь ощутив в объятиях упругое, причем не молодящееся, а по-настоящему молодое тело графини фон Жерми, подполковник и сам неожиданно начал избавляться от стыдливого ощущения старости. Точнее, от того комплекса ощущений, в котором все еще находится место для жгучего полового влечения, но уже нет места ни влюбленности в ложащуюся рядом с тобой женщину, ни уверенности в том, что и на сей раз тебя хватит на все те любовные утехи, без которых настоящая «постель» – уже не «постель», а испытание нервов.

– Если честно, я опасалась, что ты уже не «в строю», – едва ощутимо провела Анна ладонью по его груди, при этом пальцы ее производили некие «щипательные» движения, словно владелица их нервно обрывала ягоды на клубничной плантации. И хотя на самом деле захваченными у нее оказывались седоватые волосики подполковника, она всякий раз пропускала их между пальцами с такой деликатностью, что тот ни разу не почувствовал боли.

– Списала, значит, изменщица? – артистично вздохнул Гайдук. – Из перечня любовников вычеркнула.

– Да в самых сумасбродных мечтаниях не могла предположить, что еще когда-либо увидимся. У нас ведь как принято считать? Если знакомый тебе человек оказался по ту сторону советской границы, считай, что на другой планете. Во всяком случае, так сей факт воспринимается здесь, в Западной Европе.

– И все же вспоминала, думала, сумасбродила…

– Ну, сумасбродила, допустим, не я, сумасбродила плоть. – Графиня потянулась за лежащей на тумбочке пачкой сигарет, закурила и только тогда решилась продолжить: – Всегда считала: беда не в том, что сама я старею, а в том, что мужчины, которые добиваются моей взаимности, становятся все… ну, скажем…

– Старее и старее.

– Солиднее, мой подпоручик, солиднее, – игриво провела пальчиками по губам Дмитрия. – И засвидетельствуй: я – человек воспитанный.

– Мне-то казалось, что в «подпоручиках» у тебя здесь ходит лейтенант Ланевский, кстати, особой «солидностью» не отличающийся.

Анна погасила сигарету, – Гайдук помнил, что и в былые времена в постели ее обычно хватало на две-три затяжки, – навалилась на него грудью, все еще на удивление маленькой, упругой, совсем не похожей на грудь женщины ее возраста, и с нескрываемой страстью просунула ногу между его ног.

– В моем представлении в постели все мужчины превращаются в юных, пылких «подпоручиков». Мысленно я всегда и всех близких мне мужчин называю «подпоручиками». И если сейчас время от времени избегаю этого определения, то лишь потому, что боюсь оскорбить кое-кого из вас понижением в чине. Вот так-то, «мой пылкий подпоручик».

– Подпоручик – так подпоручик… Со мной можешь не церемониться.

– И все же кое-что забывать, упускать детали начали-с. Непростительно-с, господин контрразведчик, непростительно-с…

– О том и речь: годы, госпожа графиня. Кстати, проще всего тебе общаться в постели с генералом Волынцевым. Он ведь до сих так и остается под агентурным псевдонимом Корнет. Получается, что «подпоручик» – для него еще и повышение.

– О нет, Волынцева я всегда называла «мой генерал»; даже когда он все еще оставался полковником.

В течение еще нескольких минут Анна то обхватывала ногами ногу мужчины, то наваливалась всем телом, пытаясь при этом подносить к его губам то один, то другой сосок, и, лишь убедившись, что все ее попытки бесплодны, откинулась на спину рядом с ним:

– Ты прав, кажется, и впрямь стареем. – И подполковнику очень хотелось, чтобы этот ее вывод касался только того, что непростительно для контрразведчика, а не того, что непростительно для мужчины, оказавшегося в постели со столь блистательной женщиной. – Однако хватит посыпать по этому поводу голову пеплом. Отправляемся в душ. Когда я поселялась сюда, то очень опасалась, что о душе у албанцев такое же представление, как у нас об общественной бане, но поди ж ты!.. Все, подъем, идешь первым.

Сама Анна появилась в дверях душевой как раз в тот момент, когда мужчина потянулся за полотенцем.

– Если ты решил, что я отправила тебя в душ только для того, чтобы после телесного омовения ты улегся спать, то ошибаешься, – иронично объявила графиня, опираясь о дверной косяк и шаловливо покачивая оголенной ножкой.

– Именно эта мысль меня и посетила.

– Когда я рядом, посещать тебя должны не мысли, а страсти. – Причем слово «страсти» она произнесла, изо всех сил имитируя эту самую страсть. И тут же, погасив свет, вошла в комнату, оживила душ, и, толкнув мужчину под струю, присела, обхватив руками его мясистые бедра.

– Посещают, но все реже и реже, – пробормотал Дмитрий, явно смущенный ее напором.

– Это исправимо, мой пылкий подпоручик, – произнесла женщина с томным французским прононсом.

– Теперь уже вряд ли, – едва слышно обронил подполковник, давая понять, что никаких иллюзий относительно своей мужской силы не питает.

– Ничего, наконец-то я поучу тебя, как на самом деле сотворяется секс, – воинственно произнесла она, поводя губами по его плоти. – И только попробуй что-нибудь вякнуть после этого по поводу своей старости.

– Теперь уже и не подумаю вякать, – отрешенно покачал головой подполковник, со сладострастием убеждаясь, что и в любовных делах графиня фон Жерми остается изысканной аристократкой.

…Вот уже в течение нескольких лет он встречался с «надежной», во всех отношениях проверенной женщиной, «кадровым», как она называла себя, партийным работником. Строгая, чопорная, Настасья Игоревна и в постель шла, словно к шефу на ковер. Даже попытку мужчины обнять ее сзади Настасья пресекала в самом зародыше страсти, решительно и жестко, всякий раз напоминая, что она – не дама легкого поведения, а следовательно, «никакого и тому подобного извращения» по отношению к себе не допустит.

Стоит ли удивляться, что уже во время пятого или шестого свидания Дмитрий открыл для себя: их, с Настасьей Игоревной, постельные «возлежания» превратились в некое подобие партноменклатурного ритуала. Приходить к ней, в однокомнатную служебную квартиру, он мог не чаще чем дважды в неделю, в строго указанное время, и на встречу, включая два – до и после возлежания – душа, отводился ровно час. При этом еще во время их первого свидания Настасья выдвинула два условия:

– Во-первых, запомни: ни женой, ни любовницей, ни твоей «девкой легкого поведения» я не стану.

– А что, существует некая четвертая ипостась? – попробовал съязвить Дмитрий и сразу же понял, что слишком плохо представляет себе, с каким типом женщины свело его случайное знакомство во время одного из флотских партактивов, куда Настасья Косташ прибыла в качестве представительницы горкома.

Едва услышав о «четвертой ипостаси», эта рослая, гренадерского телосложения дама отчитала его, хоть и не повышая голоса, но с такой жесткостью, с какой вряд ли позволяла отчитывать кого-либо из подчиненных. После чего изволила продолжить свою мысль:

– …И во-вторых, никаких опозданий, никаких цветов и комплиментов, а главное, никакой болтовни в постели, точнее, вообще никакой болтовни. Возлежали – и разошлись.

Это слюнявенькое какое-то словцо – «возлежание» – Гайдук воспринял с таким омерзением, что впредь не только постельные страсти, но и сами их встречи, где бы они ни происходили, называл только так – «возлежанием». Вот и сейчас, вспомнив это словцо, Гайдук спросил:

– Может, все-таки перенесем наше возлежание в постель?

– Ни в коем случае, – лишь на какое-то время прервала свое сладострастное занятие фон Жерми. – В постели – это уже будет совершенно не то. Здесь, под теплыми струями воды… Словом, чувствуешь себя так, словно вкушаешь запретный плод в душевой студенческого общежития. И не употребляй больше это гадкое словцо – «возлежание».

– Ладно, уговорила.

– Как только оно могло прийти тебе в голову? – явно устроила себе передышку фон Жерми. – «Воз-ле-жа-ние», тьфу ты господи!..

– Не все так безнадежно, Анна, как тебе кажется. Просто существует женщина, которая его обожает.

– Представляю себе, какова она в постели во время своего дурацкого «возлежания»…

– Не спорю, нечто подобное представить себе нетрудно.

В течение всей войны юная Настасья, выпускница продовольственного техникума, прослужила заместителем начпрода в штабе пехотного корпуса. Свой фронтовой путь она, как выяснилось, завершила в звании капитана, с ранением и контузией, полученными уже в начале сорок пятого где-то в Польше. Случилось это во время нападения на колонну с продовольствием, которой она командовала. Кто нападал – то ли германские диверсанты, среди которых были власовцы, то ли подразделения партизанской Армии Крайовой[32], то ли залетная банда дезертиров – установить так и не удалось. Зато документально засвидетельствованы были некоторые подробности этого боя. Как объясняла потом смершевцам сама Настасья, она, отстреливаясь, ушла в болотистый кустарник, оттуда – в лес, а добравшись до россыпи лесных валунов, сумела подстрелить из засады увязавшегося за ней преследователя, уже третьего по счету в ходе этого налета, и только тогда потеряла сознание.

Обнаружили ее смершевцы лишь в конце четвертых суток, в нескольких километрах от места нападения, в полуразрушенной хижине лесного хуторка, во время прочесывания местности. Все это время она питалась обнаруженными в руинах каморки лесными орехами да крошками, остававшимися под мешковиной, в кошелке для сухарей.

Колонну, конечно, сожгли, охрану и водителей диверсанты перебили, но лучшей рекомендацией начальнику колонны послужило ее – пусть и легкая, пустячная осколочная царапина в ногу – ранение в бою. А еще тот факт, что неподалеку от хуторка действительно обнаружили одного из скошенных ею из автомата преследователей, который все никак не мог угомониться. Этот же факт, свидетельствовавший о сопротивлении Анастасии Косташ врагу «до последней возможности», и послужил основанием для награждения ее самой почитаемой среди фронтовиков наградой – медалью «За отвагу», а затем и зачисления курсантом в школу разведчиков-радистов. Кроме этой медали, в Анастасии еще были орден и три медали, однако непышную, почти незримую для мужского ока грудь ее украшала только «Отвага».

Погружаясь в воспоминания, Дмитрий не сразу сообразил, что графиня вновь предалась своей усладе, и с сожалением подумал, что, очевидно, так никогда и не решится предложить своей руководящей даме заняться такими же развлечениями. Сама мысль о каких-либо «и тому подобных извращениях» по-прежнему казалась ему актом самоубийства.

Когда подполковник появлялся, Настасья тут же, как рядового – в наряд вне очереди, отправляла его в душ, после чего, не стесняясь, словно собачонка, обнюхивала от шеи до ног. И если находила, что «жеребцовый дух оказался изгнанным», строго командовала: «Все, отбой, возлегаем!» И ложилась посреди постели, словно павший на плацу перед генералом новобранец, – ноги вместе, руки по швам.

«Зато, – утешил себя подполковник, – в запасе у тебя остается секретное средство, позволяющее в любое время прервать отношения с секретарем горкома Косташ по ее инициативе – пусть и не совсем красиво, зато без каких-либо дальнейших упреков и вообще проблем».

Из душевой – по просьбе Анны – подполковник вышел один, оставив женщину «покаянно отмываться». Он чувствовал себя так, как обычно чувствуют себя моряки дальнего плавания, которым кажется, что одной ночи, проведенной с портовой красоткой, вполне хватило, чтобы судьба отблагодарила его за все то вынужденное многомесячное воздержание, которому он подвергался в океане.

Вот и сейчас, вспомнив о Настасье Косташ, флотский чекист жертвенно пообещал себе, что обязательно попытается склонить ее к «грехопадению в душевой», но затем мысленно представил себе реакцию руководящей дамы и, беззвучно рассмеявшись, так и уснул с блаженной улыбкой, дополняемой шумом воды в душевой.

41

1950 год. Рим. Аэропорт Чампино

Пока самолет, постепенно снижаясь, приближался к римскому аэропорту Чампино и разворачивался над остроносым мысом в районе Остии, фрегат-капитан, прильнув лбом к стеклу, любовался залитыми солнцем холмами Римской Кампаньи и долинами Понтийской низменности. Он с интересом первооткрывателя всматривался в хаотическое нагромождение вилл и загородных дворцов, за которым должна восставать невидимая с его высоты резиденция папы римского в Кастель-Гандольфо, и пытался определить типы трех военных кораблей, стайкой отдыхающих посреди залива, на дальнем рейде рыбацкого поселка Пало.

Боргезе не любил авиационные перелеты, но поскольку ни одно судно мира не способно было доставить его из глубоко сухопутного предгорного Милана к предместьям Рима, то сейчас он утешал себя, что дальнее перемещение в поднебесном пространстве заняло всего пару часов, сэкономив ему уйму времени. И забавлялся тем, что, потакая низменным солдатским инстинктам, в какие-то мгновения, особенно при заходе на посадочную полосу, представлял себя не в салоне рейсового самолета, а в кабинке пикирующего штурмовика.

Из Милана он с куда большим желанием отправился бы на свою виллу на Сардинии или на виллу Розанды Лукании под Виареджо, где ему по-прежнему всегда рады, однако «дела службы», как он обычно именовал подобные хлопоты, настойчиво звали его в столицу. В Милане он пробыл всего две недели, но за это время супруга несколько раз сообщала ему о потоке всевозможных приглашений и запросов, которые письменно и по телефону поступали на их домашние «координаты» из самых различных организаций и государственных инстанций. Порой таких неожиданных и почти экзотических, как рыцарские ордена, масонские ложи, «Комитет влиятельных деятелей по формированию правительства мира», «Сообщество искателей морских сокровищ» или «Конгресс возрождения Римской империи».

– Оказывается, – с нотками грусти в голосе подытожила последнюю телефонную сводку подобных информаций княгиня Дарья, – тебя жаждет видеть в своих рядах такое немыслимое количество всевозможных объединений и адептов тайных обществ, что я удивляюсь, как это они не разнесли твою тюрьму по кирпичику, еще за три месяца до твоего освобождения. Ты не знаешь, с чего это все они вдруг возжелали тебя, странника морей?

– Всем им не хватает героев. Если не нации, то хотя бы подводного флота.

Князь произнес это с явной долей иронии, однако Дарья, которая вообще редко проникалась ироническим настроем супруга на «послевоенную, посттюремную жизнь», восприняла его предположение со всей мыслимой серьезностью.

– Им действительно не хватает героев. Всем нам, всему обществу, не хватает не только героических иллюзий и мифов, но и вполне реальных героев. Так что возвращайся, возрадуй толпу, собирай вокруг себя «не сложивших оружие», начинай свой собственный марш на Рим[33].

– Только учти: если я действительно совершу свой «марш на Рим», толпа потребует новой войны. Вспомни древнюю историю: всех великих героев рождали великие войны.

Это был запрещенный удар, пусть и сугубо философский. Валерио знал, как Дарья устала от войны. Даже от той, которая поначалу рождала в ее русском патриотическом сознании надежду на гибель коммунистической империи и возрождение империи этнически российской.

– Жаль, правда, что для рождения одного героя той или иной нации человечеству приходится ставить на грань гибели добрый десяток других наций, возводя бескровные международные конфликты в ранг кровавых мировых войн.

Теперь, встречая его у кромки взлетного поля, Дарья прежде всего обратила внимание на книжку, которую он держал в левой руке, инстинктивно прижимая к груди. Она знала, что пребывание Валерио в Милане было связано с выходом в свет его первого, из цикла задуманных, томика мемуаров – «Десятая флотилия МАС»[34].

Поцеловав мужа и потершись щекой о его щеку, женщина тут же изъяла у него книжку и любовно погладила рисунок на обложке, словно омывала его, благословляя при этом автора и его творение.

– Для тебя это, наверное, как для женщины – рождение ребенка?

– То же самое в порыве чувств я попытался изречь в издательстве, на что мой редактор проворчал: «Мысль истоптанно-банальная, но именно то, что словесно она истоптана тысячами таких счастливчиков, как вы, свидетельствует, что она правдива и праведна».

– Вот и будем считать его слова благословением твоего «первенца», – подытожила обмен мнениями Дарья. В машину, рулем которой завладел бывший военный юрист, а ныне референт князя Марио Кардони, она, как всегда, опустилась на заднее сиденье. – Кстати, по радио уже сообщили о двух твоих успешных презентациях книжки в Милане и что расходится издание на редкость быстро.

– Еще бы! – Голос у толстяка Марио был негромким и каким-то переливчатым, он словно бы не говорил, а ворковал, подделываясь под женский голос. – Военные мемуары самого князя Боргезе! Уверен, что после презентации в Риме продажа книжки превратится в прибыльный бизнес.

– Кстати, как у нас дела на финансовом фронте? – тут же воспользовался случаем Валерио.

Референт оказался готовым к этому вопросу, поэтому в течение нескольких минут убеждал фрегат-капитана, что в военной промышленности, в которую были вложены основные акции семьи Боргезе, наметилось оживление; банки для вложения капиталов тоже были выбраны удачно. Есть проблемы с мануфактурной фабрикой, совладельцем которой является князь, но и она понемножку выходит из экономического застоя, поскольку в этом году получила заказ на ткань для флотского обмундирования. Ну и, конечно, не следует сбрасывать со счетов прибыли от сданных в аренду латифундий…

– Если так пойдет и дальше, из боевого офицера я постепенно превращусь в самодовольного капиталиста, крупного буржуа.

– Поверьте, это не самый худший итог ваших послевоенных блужданий, – заверил его Марио. – Следующая война грянет не скоро, так что о своем доблестном офицере Валерио Боргезе на военном флоте тоже вспомнят не сразу.

– Давно переродился бы в буржуа, но опасаюсь, как бы у моей русской жены и «инфицированных» русской кровью детей не взыграли – по принципу «грабь награбленное» – марксистские гены революционеров. – Оглянулся на безмятежно вчитывавшуюся в текст его мемуаров русскую графиню.

– Какими бы экономическими выкладками ни убаюкивал тебя синьор Кардони, – проговорила она, не отрывая взгляда от страницы, – все равно от должности, которую тебе предложат в военном ведомстве, отказываться не советую. Не столько ради семейного, сколько ради твоего же личного блага. Так или иначе, а получается, что на базе Сан-Джорджио, или где-то вблизи нее, ты чувствуешь себя намного уютнее, нежели дома. – Причем от Валерио не скрылось, что это свое «где-то вблизи» Дарья произнесла с едва припудренным женской заботой коварством.

К счастью, она не принадлежала к ревнивицам, в большинстве житейских случаев вела себя как подобает жене моряка. Но в то же время никогда не отказывала себе в удовольствии съязвить по поводу его амурных увлечений.

– У тебя появились сведения, что мне будут предлагать какую-то должность? – счел возможным не реагировать на ее намек относительно виллы «Витторио».

– Не думаю, что это будет пост министра или его заместителя, уж очень тебя не любят наши коммунисты и социалисты. Не зря же одна из газетенок уже сравнила твой мемуарный триумф в Милане с подобным триумфом Муссолини, начинавшим свой пропагандистский «поход на Рим» тоже, по странной случайности, из все того же Милана.

– Жаль только, что, в отличие от Бенито, я не получал телеграммы, подобной той, которая подписана была 29 октября 1922 года генералом Читтадини: «Его Величество Король просит Вас немедленно прибыть в Рим, так как он желает предложить Вам взять на себя ответственность сформировать Кабинет».

– Надеюсь, ты не цитируешь ее в своих мемуарах.

– Только потому, что не пребывал в рядах фашиствующих «сквадристов» Муссолини, а значит, и вспоминать нечего.

– Тем не менее тебя по-прежнему считают любимчиком дуче.

– Сие прегрешение, – оскалил зубы в воинственной улыбке, – итальянская нация как-нибудь простит… и мне, и дуче.

42

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

Проснувшись утром, подполковник не только не обнаружил у себя в номере самой графини, но и ничего такого, что напоминало бы о пребывании в нем женщины – окурки, как и салфетки, которыми снимала помаду, она унесла с собой; пепельницу некурящего постояльца этого номера старательно промыла; полотенце, которым пользовалась, замочила, небрежно выжала и столь же небрежно, по-мужски, забросила на трубу, прямо у душевого распылителя.

«Что ж, – признал контрразведчик, – уходила эта бестия так же профессионально, как и преподавала тебе уроки студенческого секса. Упрекнуть ее не в чем». Правда, тут же вспомнил об обещанной ему встрече с германцем Шварцвальдом и признал, что с оценкой явно поторопился.

Он уже облачился в мундир, когда в дверь негромко постучали, и, возникнув в ее проеме, лейтенант Ланевский доложил, что графиня ждет его внизу, в ресторане.

Дмитрий представил себе выражение лица Анны – уже напомаженного, благопристойного – и, едва слышно простонав, покачал головой, словно хотел отрешиться от какого-то убийственного видения.

– Передайте фон Жерми, что завтракать, как и обедать, я намерен на крейсере. И вообще, хватит соблазнять меня прелестями ресторанно-заграничной жизни.

– Это ваше право, господин подполковник, однако графиня настоятельно просит вас разделить с ней этот скромный, недолгий завтрак, после которого или даже во время которого вас ожидает встреча.

Конечно, графиня подарила ему прекрасную ночь, однако Гайдук принадлежал к тому типу мужчин, которые предпочитали утром не встречаться с женщинами, одаривавшими их подобными «любовными бреднями». Именно поэтому он никогда не оставался ночевать у случайных женщин; и точно так же никогда, без самых крайних обстоятельств, не оставлял женщин в своей холостяцкой квартире.

Однако ни к воспоминаниям, ни к жеманничанью фон Жерми прибегать не стала. Она окинула его спокойным деловым взглядом жены, провожающей мужа на торжественное мероприятие, признала, что выглядит он вполне пристойно, и только тогда пригласила подполковника к столу, на котором уже стояли яичница с ветчиной, бутерброды с брынзой и большие, кувшиноподобные чашки с чаем.

Впрочем, подполковник сразу же обратил внимание, что, расположенный в своеобразной нише, стол их накрыт на три персоны, причем свою порцию яичницы графиня уже доедала, а лейтенант уселся за столиком у входа.

– Только не вздумайте интересоваться моим самочувствием и бисером рассыпать комплименты, – сухо предупредила графиня. И как же она напоминала в эти минуты Анастасию! – Как всегда, я чувствую себя превосходно, и тему нашей вчерашней встречи будем считать исчерпанной.

– Как прикажете, графиня, – с вежливостью клерка на услужении склонил голову Гайдук.

– И не паясничайте, – тут же одернула его Анна.

– Просто вживаюсь в западноевропейский этикет.

– Только не в Албании это делается. Вводить вас в высший свет мы начнем во время следующей встречи, и, скорее всего, в Женеве или в Париже.

Гайдук грустновато ухмыльнулся: «Интересно, как она себе представляет мое появление в Женеве или в Париже, когда и в качестве кого? Видно, совсем уж „сдипломатилась и обуржуазилась“ наша фон Жерми; забыла, с кем сидит за столом и каким ветром меня занесло в эту самую Влёру».

– Помните наш вчерашний разговор о человеке, которому очень не терпится пообщаться с вами?

– Кажется, припоминаю, – медленно растягивал слова подполковник, демонстративно осматривая при этом стены, потолок, соседний, пустующий столик.

– Мои люди проверили: подслушивающих устройств обнаружено не было, – успокоила его Анна. – Да албанская контрразведка технически пока еще не настолько хорошо оснащена, чтобы…

– Речь ведь идет не об албанской контрразведке, как вы понимаете, госпожа фон Жерми.

– Как я понимаю… – задумчиво согласилась с ним Анна. – Он – майор, и зовут его Генрих Шварцвальд. Барон фон Шварцвальд.

– Возможно, он и в самом деле майор, вот только имя его вызывает сомнения.

Забыв о стараниях своих парней и собственном заверении, Анна тоже обвела взглядом стены и приложила к губам указательный палец: дескать, о бароне фон Шмидте ни слова!

– Сегодня Генрих намекнул, что вы встречались с ним в начале войны. Что же касается его настоящего имени, то барон сам назовет его, когда сочтет это необходимым. Важно, чтобы сам… – многозначительно постучала ноготком по столешнице.

Гайдук криво ухмыльнулся и кивнул. Условия игры обеими «высокими сторонами» были оговорены и одобрены.

– Неужели кто-то из чудом уцелевших пленных немецких офицеров, диверсантов или разведчиков, которых мне приходилось не только допрашивать, но и отлавливать? – и дальше пытался темнить флотский чекист.

Графиня закурила и внимательно просверлила взглядом глаза подполковника. Дмитрий только потому и сумел выдержать этот психологический натиск, что, не отводя глаз, буквально набросился на еду.

– Вряд ли этот эсэсовец – из бывших пленных. По роду службы в Красном Кресте мне приходилось встречаться со многими пленными или вернувшимися из плена. У тех особая, лагерная, психология, да и вообще психика, как правило, разрушена. Нет, на бывшего пленного-лагерника барон фон Шварцвальд не похож, – решительно заключила графиня.

– Это не он вчера оказался за рулем машины, в которой мы с лейтенантом добирались сюда?

– Он, естественно.

– Почему же не предупредили? – Гайдук поймал себя на том, что они с Анной разговаривают так, словно бы ни прошлой, ни вообще каких-либо других романтических ночей у них не случалось. А ведь когда-то, в юности, ему казалось, что ночь, проведенная в одной постели с женщиной, – это навсегда; что это – узы, крепче ЗАГСа и венчания. Какая наивность!

– Во-первых, – возразила Анна, – мне и в голову не приходило, что в последнюю минуту Шварцвальд может занять место водителя, с которым, кстати, я уже немного была знакома. Во-вторых, для меня важно было, чтобы вы присмотрелись друг к другу. Вдруг барон фон Шварцвальд поймет, что ошибся. Или же, наоборот, убедится в своей правоте, вспомнит все, что ему хотелось бы вспомнить, и тут же откроется вам.

– И какие же грезы дней прошедших гложут вашего майора, Анна?

– По моим предположениям, шпионские. Уверена, что барон попытается вербовать вас, используя все методы подкупа и шантажа. Точно так же уверена, что все эти страсти вам ни к чему. – Она вдруг наклонилась, вспахала грудяшками скатерть и только тогда, почти шепотом, спросила: – Вы ведь не намерены оставаться здесь, точнее, уходить в одну из западных стран?

– А вы допускали и такой вариант?

– Вполне. Это мой принцип: исходить из того, что в этой жизни может случиться все что угодно. Так вы намерены, как это принято говорить в России, «уходить на Запад»?

– Нет, конечно. И встречный вопрос: почему вас это интересует?

– Не только потому, что как можно чаще хотелось бы видеть вас рядом с собой. Просто я хочу знать ваше истинное настроение, ни в коем случае не склоняя вас при этом к измене. А вот каковы истинные намерения барона Шварцвальда – этого я и сама толком не знаю. Хотя и догадываюсь.

– Хотелось бы наконец увидеть вашего легендарного барона.

Едва он произнес это, как швейцар открыл дверь и в зале появился мужчина средних лет, одетый в строгий костюм-тройку, в котором он так же мало смахивал на офицера контрразведки, как и на водителя такси.

– А вот и барон фон Шварцвальд, – с почти искренней улыбкой, тоном управительницы дома, представляющей входящих гостей, произнесла Анна. – Что же касается ваших планов и намерений, подполковник, то мы еще вернемся к ним в более подходящей обстановке.

43

Барон поцеловал фон Жерми ручку, выждал, пока она, напомнив флотскому чекисту, что завтраки оплачены, удалится, и лишь после этого уселся напротив русского, на стул, который только что занимала графиня. Сама она опустилась за столик, занятый лейтенантом Ланевским; артистично откинувшись на спинку кресла, закурила и, казалось, совершенно потеряла интерес к тому, что происходит вокруг нее.

– Вот вам доказательство того, господин подполковник, – произнес майор на чистейшем русском языке, который в устах графини фон Жерми именовался «языком петербургских салонов», – что даже от многоопытных офицеров СД кое-кому все же удавалось уйти, но уйти от судьбы пока еще не удавалось никому. Разве наша встреча в богом забытом уголке богом забытой Албании – не пророческий перст судьбы?!

– На эти темы, уважаемый, – мрачно парировал флотский чекист, – вам лучше поговорить с местным пастором, если только в богом забытом уголке сем таковой имеется.

– Сразу же вношу ясность. Во-первых, за этим столиком, в этом уголке ресторана, мы можем говорить, не опасаясь быть подслушанными. Во-вторых, разрешите представиться, господин флотский чекист: перед вами – штурмбаннфюрер, то есть майор войск СС, барон фон Штубер. Тот самый, который… – Немец выждал, пока официант уберет прибор Анны и поставит на его место тарелки с нетронутой едой, и только тогда продолжил: – Который в сорок первом, если помните, в чине тогда еще оберштурмфюрера, то есть старшего лейтенанта, командовал диверсионным отрядом «Скиф» при штабе группы армий «Юг»…

– Я успел вспомнить вас, майор, – кротко попытался прервать его представление Гайдук. – Скажу больше, мне удалось получить кое-какие сведения о вас. Не о легендарном бароне фон Шварцвальде, нет, а именно о вас, барон Вилли фон Штубер.

– Все это мне известно. Тем не менее долг вежливости требует, чтобы я официально представился. Итак, перед вами барон фон Штубер. Тот самый, который в не таком уж и далеком сорок первом имел честь пленить вас.

– Странные какие-то у вас воспоминания, штурмбаннфюрер, – едва заметно поморщился Гайдук.

– Странность их заключается только в том, что пленение произошло на секретной базе «Буг-12». Нужны еще какие-то факты?

– Ну, формулировка «пленение» – слишком громкая и неубедительная, – проворчал флотский чекист. – Так, короткая встреча двух офицеров-фронтовиков в ходе затишья между боями…

– Однако же факт своего пребывания в плену и допроса, проведенного сотрудниками СД, от командования вы все же скрыли.

– Можно подумать, что в своих рапортах командованию вы буквально изощрялись в описания того, каким образом упустили начальника службы безопасности базы, русского майора-чекиста.

Барон отведал яичницы; затем, проследив, как русский священнодействует над кувшиноподобной чайной кружкой, заказал бутылку красного вина и только тогда признал:

– Не скрою, кое-какие подробности, да и то со временем, пришлось упустить, кое-какое детали приукрасить.

– Представляю себе, насколько вы их приукрасили.

– Впрочем, изюминка заключается в другом. Мне, господин подполковник, оправдываться уже не перед кем, поскольку ни СД, ни самого рейха уже не существует. У вас, оказавшегося в лагере временных победителей, ситуация значительно сложнее.

– Обычно я обхожусь без ваших сочувствий, – сухо обронил Гайдук.

– Но не сможете обойтись без моих напоминаний. Дело в том, что в моей личной агентурной картотеке вы, как видите, остались. Кстати, замечу, что уже тогда мне позволено было иметь личную картотеку, с именами только мне известных агентов, добровольных помощников и просто людей, ненавидящих энкавэдэшников и советский строй. Вы же все эти годы со страхом ждали, что ваше пленение и допрос сотрудниками СД вот-вот всплывут и тогда уже перед военным трибуналом придется отвечать на целый перечень самых нежелательных вопросов. Причем на основной из них – «Почему вы скрыли сам факт нахождения в плену?» – сколько-нибудь внятно ответить так и не сможете.

– Почему же, на него ответить как раз просто – потому что был убежден: некий германский барон, забыв об элементарной пристойности и офицерской чести, из кожи лезть будет, чтобы «настучать» на меня советскому командованию или хотя бы местному партийному руководству. Ничего более позорного, чем германский аристократ – в роли провинциального энкавэдэшного стукача, представить себе не мог.

– Признаю, это был не самый благородный поступок офицера-аристократа. Но… шла война. А тут как раз мне сообщили, что штабные связисты умудрились вклиниться в пока еще тыловую телефонную линию русских и дозвониться до городского руководства пока еще тылового украинского Степногорска. Словом, каюсь, не устоял. Позвонил, информировал бургомистра города.

– И начальника районного отдела НКВД.

– Насколько я теперь понимаю, оба они сразу же были нейтрализованы вами.

– Как-то уж так сложилось в условиях войны, что эти люди какое-то время молчали. Наверное, молчали, хотя, кто знает, может, и проговорились, да только за все прошедшие годы тот, осведомленный, никоим образом не проявил себя. А затем оба исчезли в водовороте войны. Хотите выпить за упокой их душ, штурмбаннфюрер?

– Персонально за их души – нет. Однако тему тоста вы подсказали.

Официант наполнил два бокала, один из которых поставил рядом с русским подполковником, и Штубер тут же предложил помянуть всех погибших в прошлой войне. Всех без исключения, независимо от того, под чьими флагами и на чьей стороне они воевали.

Гайдук едва пригубил бокал, да и то лишь во имя христианской памяти о павших, теперь уже в самом деле независимо от того, на какой стороне линии фронта их погребали.

– Но, очевидно, вам тоже есть в чем покаяться? – тут же спросил его барон фон Штубер.

– Все мы, фронтовики, в грехах человеческих, как в господнем дерьме, – холодно заметил Гайдук, прекрасно понимая, к чему клонит этот эсэсовец.

– Хотите сказать, что к смерти тех двоих – чекиста и бургомистра Степногорска – вы не причастны?

– Кто способен усомниться в этом?

– Признаюсь, когда я узнал, что вы не только не сгинули в подвалах НКВД или не полегли от пули смершевца, то очень удивился. «Почему, – размышлял я, – ни этот их чекист Вегеров, ни бургомистр Степногорска, уж не припомню его фамилию, так и не выдали майора Гайдука?» Кстати, как именно они погибли? Станете утверждать, что не интересовались их судьбой? Не поверю.

– Они оба полегли во время бомбежки вашими самолетами колонны беженцев. Это произошло неподалеку от одной из днепровских переправ, куда добирались в машине, как вы называете его, бургомистра.

– То есть они погибли без вашего участия? Не успев доложить о вашем сотрудничестве с германской разведкой, о вашей вербовке офицерами СД? Причем ушли в мир иной оба сразу? Какое удивительное везение! Ваше… везение!

– Даже если бы они остались живы, то доносить не торопились бы.

Барон удивленно вскинул брови. Смугловатое лицо, темные глаза, черные, слегка вьющиеся волосы и темно-синяя тройка делали его похожим на болгарина или югослава, придавая к тому же облик «человека от искусства». Возможно, в этой личине подполковник и воспринимал бы его, если бы не знал, какого рода «искусством» овладевал большую часть своей жизни этот диверсант.

– Впрочем, вы правы, – неожиданно признал он, вернув брови на природой отведенное место. – В таком случае им неминуемо пришлось бы объяснять, откуда эта информация, а значит, объяснять, почему, когда и при каких обстоятельствах они позволяли себе говорить по телефону с вражеским диверсантом, да к тому же – с офицером войск СС. Но, как бы ни складывалась после доноса судьба этих двух идиотов, ваша участь, подполковник Гайдук, была бы предрешена.

– Внутренне я к этому готовился.

– И не пытайтесь убедить меня, что вы все-таки доложили об этом происшествии своему непосредственному начальнику.

Подполковник демонстративно, не прикрывая рта ладонью, зевнул, допил остатки чая и артистично развел руками.

– Во-первых, тому, кто курирует меня в Москве, я доложил, а во-вторых, нам обоим инцидент показался настолько незначительным, что придавать его дальнейшей огласке не было смысла. Единственным следствием моего письменного рапорта куратору стало то, что мне было приказано время от времени запрашивать все лагеря военнопленных относительно появления там оберштурмфюрера Штубера. И хотя в лагеря для пленных офицеры СС, особенно если они служили в СД, попадали крайне редко, все же решено было подстраховаться. Как видите, появления в нашем тылу барона фон Штубера никто особо не опасался.

Германец задумчиво помолчал, и Дмитрий вдруг понял, что слегка перестарался, убеждая эсэсовца в том, что попытка вербовать его бессмысленна. Он вполне согласен был с атташе-генералом и теми, кто утверждал план операции «Черный Князь», что иного способа подобраться к Валерио Боргезе, в том числе и к команде его боевых пловцов, может и не представиться. И что лучшего способа помешать осуществлению диверсии на линкоре «Джулио Чезаре», а возможно, и на других кораблях, изыскать невозможно.

– Вы, конечно, блефуете, подполковник, однако делаете это уверенно, наступательно, а значит, красиво. Хотя прекрасно понимаете: если сегодня на стол любого из генералов контрразведки ляжет копия протокола вашего допроса и письменное воспроизведение всех тех обстоятельств, в которых вы оказались в плену, реакция будет молниеносной. Даже если вас и не расстреляют, то ради двадцати пяти лет для изменника родины прокуратура обязательно постарается.

– Можете выкладывать свой протокол. Хотя я очень сомневаюсь, что таковой существует в природе.

– Опять блефуете, – устало как-то проговорил фон Штубер. – Протоколов несколько, и под каждым из них красуется ваша подпись.

– Не существует графолога, который бы не усомнился в этом. Но если уж продолжить тему блефа… Все зависит от того, как моя «карта судьбы» ляжет. Впрочем, не только моя. Наши люди могут затеять скандал вокруг того, что офицер итальянской контрразведки, некий Генрих Шварцвальд, на самом деле является офицером СД, военным преступником бароном фон Штубером, «отличившимся» в свое время в ходе карательных операций против мирных жителей на Украине, Польше, и не исключено, что и в других странах. Этим уже займутся следователи.

Германец понял, что кавалерийский наскок не удался, однако постарался не выдавать своего смятения.

– Вы прекрасно понимаете, что все проверки я уже прошел, доказательств моего участия в операциях у вас нет, а само пребывание в войсках СС преступлением не является, поскольку преступной организацией СС не признана. И потом, как бы ни сложилась моя судьба, результаты наших разоблачений окажутся несопоставимыми с тем вредом, который ваши спецслужбы способны нанести мне.

«Он, конечно, прав, – признал про себя Гайдук. – К тому же получается, что цели командования барона и моего начальства одинаковы: втянуть меня в операцию „Черный Князь“. Хочешь не хочешь, а придется сыграть в поддавки. Самое время».

– Впрочем, дело не в том, чей компромат окажется убедительнее и кто из нас представляет большую опасность для своего собеседника. Поэтому оставим подобные полемики юристам и дипломатам, к коим ни я, ни вы не относимся, и давайте вернемся к существу нашей встречи.

– Вы сказали «вернемся»? Но ведь вы даже намеками не определили это самое «существо».

– Согласен, это мой просчет, замечание принимается, – вскинул штурмбаннфюрер руки так, словно последовала привычная для него команда: «Руки вверх!» – Я сразу же понял, что разговор наш с самого начала складывается как-то не так.

– У меня такое же впечатление.

– Считаю, что нам стоит взять тайм-аут, передохнуть, а затем с самого начала выстроить его по-другому. – Штурмбаннфюрер немного помолчал, а затем с наигранной грустью в голосе произнес: – Странная вещь: война давно закончилась, а мы, солдаты удачи, все еще никак не можем покончить со своими фронтовыми разведывательно-диверсионными разборками.

Часть вторая

Само величие нашей цивилизации свидетельствует только об одном: все великие герои человечества неминуемо рождались в его великих войнах, тоже… неминуемых!

Автор

1

Осень 1950 года. Рим.

Главный штаб Военно-морского флота

Заместитель начальника главного штаба флота вице-адмирал Роберто Гранди сумел удивить князя Боргезе с первых же минут встречи. Получив от него, с автографом, только что изданную книгу мемуаров «Десятая флотилия МАС», адмирал сразу же, не открывая, поинтересовался:

– А «морские дьяволы» ваши, то есть те, о ком и для кого создавалось это «бессмертие», книгу уже читали?

– Пока еще нет, но как только доберусь до базы Сан-Джорджио…

– Доберетесь, не сомневайтесь. Только помните: что бы ни говорили о вашей книжке сухопутные друзья и недруги, это ничто в сравнении с тем, какое мнение создадут о ней боевые пловцы, элита нашего флота, наши… «морские дьяволы».

Прозвище «морские дьяволы» явно нравилось адмиралу, и Боргезе был рад, что в название одного из разделов своей книги он вынес именно эти слова. «То-то Гранди будет доволен, наткнувшись на них, – самолюбиво подумалось Боргезе. – Если только он и в самом деле когда-нибудь… откроет мои мемуары».

В непосредственном ведении Роберто Гранди находились все военно-морские базы страны, а значит, и флотилии штурмовых плавсредств, а также школы боевых пловцов, которые там базировались. Поэтому Боргезе понимал: многое в его дальнейшей жизни будет зависеть именно от этого человека; и ход операции «Гнев Цезаря» – в том числе.

– Сам понимаю, что более суровых критиков, нежели коммандос моей флотилии, найти невозможно.

– А чтобы вы долго не искали их, фрегат-капитан, предлагаю принять должность заместителя командующего Лигурийской военно-морской базой. – Адмирал дождался, пока адъютант поставит на стол перед ним поднос, на котором стояли рюмки с коньяком, окаймленные двумя плитками шоколада, и выйдет. – Мог бы, конечно, назначить вас комендантом базы Сан-Джорджио, но понимаю, что любая «должность первого лица» потребует много времени, ответственности и всевозможной чиновничьей суеты. А вы – офицер боевой, так что кресло заместителя адмирала Солано – как раз то, что не будет отягощать вас. С другой стороны, вам ведь все равно какое-то время понадобится служить рядом со своими боевыми пловцами и управляемыми торпедами, разве не так?

Широкоплечий, вальяжный, с благородной сединой, которой была подернута его короткая стрижка, Гранди производил впечатление человека уверенного в себе и предельно решительного.

– То есть о задуманной мною операции по уничтожению линкора «Джулио Чезаре», об операции возмездия, вам уже известно?

– Никогда не слышал о таковой, – не меняя ни позы, ни интонации, заверил его Роберто.

Боргезе удивленно взглянул на него, не поверил, тем не менее предложил:

– Могу коротко информировать. Речь идет о том, чтобы…

– Вы не поняли меня, фрегат-капитан. Ни о самой этой операции, ни о замысле ее лично мне слышать так и не довелось. Во всяком случае, пока что. – Он метнул на Боргезе один из тех взглядов, которые должны были сказать моряку больше, нежели самые веские словесные аргументы. – К сожалению, вы слишком рано объявили о своих намерениях.

– О тех намерениях, с оглашениями которых нельзя было запаздывать, – напомнил ему обер-диверсант империи. – Это было бы непатриотично. В этой ситуации молчание фрегат-капитана Боргезе было бы воспринято как малодушие и предательство.

– Согласен, именно так и было бы воспринято. Я ведь не утверждаю, что вы поступили необдуманно, а всего лишь констатирую факт: ваше заявление активно используется теперь вашими же врагами.

– Скорее, врагами Италии.

– Что не вызывает сомнений. – Адмирал поднял рюмку, дождался, пока фрегат-капитан поднимет свою. Они помянули всех тех, кому уже никогда не суждено сойти на берег. – Вам известно, что, кроме линкора «Джулио Чезаре», мы вынуждены были передать русским легкий крейсер, девять эсминцев, четыре субмарины и не менее десятка всевозможным вспомогательных кораблей и катеров?

– До меня доходила такая информация.

– Мой помощник может передать вам полный список этих плавсредств, с указанием прежних, итальянских, названий или номеров и с техническими характеристиками.

– Господи, да в Европе можно насчитать немало стран, в которых весь флот по численности плавсредств меньше того, что мы передаем русским!

– Пальцев на руке не хватит, чтобы пересчитать их. Однако возникает вопрос: вы намерены уничтожать все корабли, переданные нашими властями русским, или только линкор «Джулио Чезаре»?

– Естественно, не все. Однако ваша ирония, господин вице-адмирал, мне понятна.

– Дело не в моей иронии, к которой я, по самой природе своего характера, не склонен, а в том, что в верхних эшелонах есть люди, которые даже слышать не желают «ни о каком, – цитирую прессу и высказывания в кабинетах правительства, – задуманном морским чудовищем Боргезе, рейде возмездия, ни о какой диверсии чести».

– Из этого следует, что у моего плана появятся серьезные противники, – вновь пригубил свою рюмку Валерио.

– Некоторые из них проявятся уже сегодня. С вами желают встретиться некоторые чины из министерства иностранных дел, внешней разведки и службы безопасности.

– Какое пристальное внимание к моей скромной персоне!

– По мере подготовки к севастопольскому рейду оно будет усиливаться, – невозмутимо пообещал вице-адмирал. – Нельзя сказать, чтобы те люди, которым поручили встретиться с вами, в самом деле не желали гибели линкора, который, несмотря на непрерывные ремонты и модернизации, уже объявлен самым крупным советским кораблем и флагманом Черноморского флота. Наоборот, узнав об успехе ваших диверсантов из утренних газет, они даже возрадуются. Но возрадуются настолько скрытно, чтобы в любое время иметь возможность откреститься от вас и ваших коммандос, а если понадобится, то и вновь отправить вас за решетку как международного диверсанта, террориста, словом, преступника. Вот такая вот хитрая философия высокой дипломатии.

Адмирал вопросительно взглянул на Боргезе, и по губам его расплылась победная ухмылка.

– Себя вы тоже относите к плеяде хитрецов от дипломатии?

– Как младшего по чину, я мог бы одернуть вас. Но, коль уж разговор у нас откровенный, признаю: да, перед вами один из них. Но пока что мне всего лишь приказано провести с вами беседу и подготовить приказ о вашем назначении на пост заместителя командующего базой.

– Благодарю за доверие, синьор вице-адмирал. Это я о назначении.

– При этом сразу же предупреждаю: ваше возвращение на флот афишировать мы не будем, превратим в тайну главного штаба.

– Мало того, если операция «Гнев Цезаря» провалится, вы тут же отправите меня в отставку, причем задним числом, – спрогнозировал дальнейшую реакцию штаба.

– Поскольку на офицеров в отставке власть главного штаба флота не распространяется, – еще раз удивил Роберто Гранди своей невозмутимостью, граничащей со словесным садизмом. – Как и его ответственность за действия отставников. Единственное уточнение: в случае удачи наверняка тоже отправим. Русским ведь нетрудно будет догадаться, кто снарядил эту экспедицию.

– Нетрудно, конечно. Хотя официально причастность к этой операции своих коммандос я буду отрицать.

– И лучше всего делать это из-за рубежа. Скажем, с территории Испании, находясь под крылом у генерала Франко. Кстати, – презрев необходимую в данном случае смысловую паузу, спросил он, – когда вы планируете удивить русских и весь диверсионный мир своей храбростью?

– Вам поручено выяснить сроки подготовки операции?

Вице-адмирал допил остатки коньяка, поднялся и, движением руки разрешив фрегат-капитану сидеть, прошелся по кабинету.

– Я ни с кем не собираюсь делиться этой информацией. Она важна для меня. Ведь, согласитесь, вы всячески будете втягивать меня в ее подготовку. Субмарина-малютка, которая пока еще нуждается в заводском ремонте, управляемые торпеды, взрывчатка, корабль доставки в русские территориальные воды, снаряжение боевых пловцов… Вы в самом деле решили, что способны справиться с подготовкой операции без нашей поддержки? Не слишком ли самонадеянно?

Фрегат-капитан резко поднялся, одернул китель и стал по стойке «смирно».

– Исходя из всех, только что перечисленных вами, этапов подготовки, назвать точную дату операции я не готов. Могу доложить, что на сегодня сформированы: команда субмарины «Горгона» и две – основная и резервная – диверсионные штурмовые группы. Они проходят подготовку по программе подводников и восстанавливают навыки боевых пловцов. Пока что это все. Дальнейшие наши действия будут зависеть от времени ремонта и ходовых испытаний субмарины, подготовки корабля доставки и, что очень важно, от налаживания разведсети в Севастополе, с внедрением агентов в штаб флота, а еще лучше – в команду линкора.

– Вот теперь-то, наконец, я вижу перед собой морского офицера, а не облаченного во флотский мундир штатского обывателя. Доклад принят, фрегат-капитан, вольно.

– Нам следует подключать к операции разведку, – напомнил Боргезе, уже понимая, что прием окончен.

– И не только нашу. Понадобится помощь англичан и американцев. Румын мы, естественно, потеряли.

– Зато в Крыму могли остаться «консерванты» абвера или СД.

– Эти службы работали серьезно. Насколько мне помнится, в войну вам тоже пришлось сражаться у берегов Севастополя и Керчи.

– Если вас интересует, синьор вице-адмирал, оставил ли я на этих берегах свою агентуру, то вынужден огорчить: не сумел. В силу своего тогдашнего служебного положения – не мог.

2

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

…Штубер говорил негромко, причем все время посматривал на столик, за которым сидела графиня фон Жерми. И совершенно не обращал при этом внимания на тех нескольких посетителей, которые, входя в ресторан, чинно занимали столики у трех окон, из которых отсюда, с высоты плато, открывался вид на невысокий скалистый полуостров и на цепочку прибрежных островков.

К тому же взгляды, которые барон бросал в сторону Анны, становились все призывнее, как будто хотел, чтобы графиня вернулась за столик, или же пытался обратить внимание на то, как он старается при словесной обработке русского. Самому же Гайдуку тоже порой казалось, что в действительности всей этой операцией по «вербовке флотского чекиста» руководит не кто-то там, в Риме или в Лондоне, а именно она, графиня фон Жерми.

– Считаю, что на этой благожелательной ноте нам и стоит попрощаться, – сделал подполковник вид, что намерен отказаться от общества фон Штубера.

Первой на его демарш отреагировала Жерми. Она отвлеклась от разговора с лейтенантом, встрепенулась и тут же развернулась таким образом, чтобы, выходя из зала, подполковник мог встретиться с ней взглядом.

Возможно, эта стычка взглядов и характеров действительно произошла бы, но в это время в проеме двери появился полицейский патруль. Еще в порту Дмитрий обратил внимание на странность экипировки местных стражей порядка: какие-то несуразные, с широкими, задранными носками ботинки; мешковатые, зауженные книзу и очень смахивающие на перешитые турецкие шаровары брюки; короткие курточки-френчи, дополненные красными «гарибальдийскими» косынками, и серые шапочки, очень смахивающие на неудачно скопированные фески. Более неуместного соединения армейского стиля Западной Европы со стилем завсегдатаев восточного базара даже трудно было себе представить.

– Присядьте, подполковник, – жестко посоветовал ему барон. А когда Гайдук опустился на свое место, объяснил: – Здесь полицейские ведут себя с той же дикостью, с какой обычно ведут себя вооруженные люди в африканском бантустане – их никто не контролирует и ничто не сдерживает. Обратите внимание: сейчас этот евнух направится прямо к нам.

Подполковник снова взглянул на полицейских: они и в самом деле напоминали евнухов, словно бы сошедших с экрана, на котором отражалась история очередного османского правителя.

Окинув зал ястребиным взглядом, офицер полиции – приземистый, щуплый, похожий на несформировавшегося угловатого подростка, – подошел к столу, за которым сидели Анна Жерми и лейтенант Ланевский, представился, галантно поцеловал ручку графини, и какое-то время они общались на итальянском.

– Выясняется, что этот евнух способен оказывать кое-какие знаки внимания женщинам, – проворчал себе под нос барон. – Причем каким женщинам! Тем, к которым он и доступа не должен иметь. В приличном обществе подобная беспардонность совершенно недопустима.

И взглянул на подполковника с таким упреком, словно отказывался понимать, почему тот до сих пор терпит ухаживание евнуха – флотский чекист так и решил называть его про себя – за графиней, почему не бросает ему в лицо перчатку.

А тем временем Гайдук, со своим знанием румынского языка, старался улавливать смысл отдельных фраз, долетавших от столика Анны. И кое-какие из них все-таки открывались ему, однако окончательно тема их общения стала понятной, когда офицер полиции подошел и, громко произнося, почти выкрикивая, каждое слово, на ломаном русском известил… Не спросил, а именно так, известил:

– Вы – русский офицер. Крейсер «Краснодон».

– Так точно, русский офицер из русского крейсера «Краснодон», – не счел необходимым подниматься Гайдук. Из вежливости он предложил полицейскому стул, однако тот, решительно жестикулируя, отказался.

– Капитан Доноглу, – представился он затем. – Известно, что бабушка моя по материнской линии была русской, и хотя в жилах моих точно так же нетрудно отыскать кровь албанцев, сербов и турок, лично я всегда считал себя русским, и только русским.

– Смелое заявление, капитан, – по-русски произнес фон Штубер, – но опрометчивое.

– Скорее дальновидное, – все с той же поразительной невозмутимостью возразил капитан.

– Не опасаетесь, что пройдет немного времени и оно станет строчкой в направленном против вас обвинительном заключении суда? По моим данным, все идет именно к этому. Отношения с Москвой, как, впрочем, и с югославским правительством Тито, складываются у вас не очень-то благоприятно.

Гайдук представления не имел о том, на что намекает итальянский контрразведчик, но понимал: капитану албанской полиции подобное заявление может не понравиться. Поняла это и Анна Жерми. И хотя капитан невозмутимо признал, что о такой возможности его уже предупреждали, тем не менее графиня тут же приблизилась к столику офицеров.

– …И потом вы забываете, что во время войны Албания и Россия стали союзниками, – продолжил свое самоутверждение Доноглу. – А это надолго. Если не ошибаюсь, вы – германец, однако служите в итальянской контрразведке, – без паузы и не меняя ни выражения лица, ни интонации, вновь продемонстрировал он фон Штуберу свою информированность, переходя на язык Данте и Петрарки.

– Как верно и то, что я возглавляю службу безопасности линкора «Джулио Чезаре», – холодно дополнил его сведения германец. – А также напоминаю, что мы находимся здесь под контролем международной комиссии по репарациям.

– Я знаю об этом. О «Джулио Чезаре» знаю, о комиссии знаю. Об угрозе диверсии на линкоре, которую высказал князь Боргезе, – тоже знаю.

– Ваша информированность поражает воображение, – не удержался Гайдук, хотя и попытался максимально замаскировать свой сарказм.

А ведь и в самом деле создавалось впечатление, что все свои мужские комплексы этот невоинственный с виду человечек восполнял осознанием собственного всезнайства. Сама вера в то, что он стал обладателем каких-либо важных сведений о том или ином человеке, возносила его в собственных глазах, превращая в вершителя судеб.

– Однако никаких диверсий мы не допустим. Мы не допустим их никогда. – В своей энергичной, прерывистой жестикуляции албанец чем-то напоминал дуче Муссолини. Во всяком случае, такого, каковым Гайдуку приходилось наблюдать его во время просмотра трофейных документальных лент. – В вопросах репараций Албания должна пользоваться такой же репутацией, как и Швейцария.

– Хочу отрекомендовать вам: господин Александр Доноглу, – выбрала Анна момент, чтобы вклиниться в их разговор.

– Мы уже познакомились, – проворчал фон Штубер, недовольный тем, что графиня и албанец мешают его вербовочной беседе.

– Пока что вы знакомы лишь с Доноглу-полицейским, – фамильярно взяла она албанца под руку. – Однако это его последнее патрулирование в качестве местного стража порядка. Уже с завтрашнего дня он становится… – Анна артистично осмотрелась по сторонам, нагнулась, приглушила голос и только тогда сообщила: – Начальником службы госбезопасности Влёрского региона. С повышением в чине, естественно. Из этого следует, что майор, да-да, теперь уже майор Доноглу становится ну очень уважаемым и влиятельным человеком во всей Южной Албании.

Гайдук и фон Штубер одновременно склонили головы в знак признания его влиятельности.

Анна тут же стала увлекать полицейского офицера, а вместе с ним – и его подчиненных то ли к своему столику, то ли вообще к выходу из ресторана, и контрразведчики уже намеревались возобновить свою беседу. Однако в это время в ресторане появились атташе-генерал Волынцев и три офицера союзнических армий. Это были полковники Джильбер и Остенен, которые входили в состав репарационной комиссии, в сопровождении лейтенанта-переводчика.

– Вам не кажется, что здесь сквозит и становится слишком неуютно? – передернул плечами барон, исподлобья наблюдая за тем, как атташе объясняется с официантом.

– По-моему, здесь очень неуютно, – согласился с ним подполковник.

В этой ситуации они оба вдруг почувствовали, что начинают вести себя как заговорщики.

– В таком случае в шесть вечера встречаемся на линкоре, в моей каюте, – проговорил фон Штубер сквозь салфетку, которой промокал губы. – Вахтенный будет в курсе, он проведет.

3

Наконец-то настал день, когда официальный прием моряками-черноморцами линкора «Джулио Чезаре» практически был завершен. Ремонтники, осматривавшие различные узлы и механизмы корабля, от состояния их приходили в тихий ужас, однако создавалось впечатление, что на командира конвоя Ставинского доклады и письменные рапорты подчиненных никакого впечатления не производили. Исходя из почти библейской мудрости относительно того, что «дареному коню в зубы не смотрят», адмирал, одессит по происхождению, почти каждый такой доклад прерывал уже заученной в команде приемщиков фразой: «Весьма предположительно, что так оно и есть. Только интересуюсь любопытствовать: а чего вы от этого „дареного беззубого коня“ ждете и куда, извиняюсь, ему при этом заглядываете?»

Вот и сейчас, уже в присутствии флотского чекиста, выслушав очередной доклад, командир конвоя устало произнес:

– Ты мне, старший механик, прямо скажи: мы до Босфора на двигателях этих дарованных дотянем?

– Должны дотянуть, – слегка замявшись, молвил капитан-инженер второго ранга Чертогов, числившийся старшим инженером-механиком албанского конвоя.

Располневший, сутулый, до сумбурности суетный и бестолковый, он на любом плацу, при любом корабельном построении, мог бы прослыть показательным образцом того, каким, по самому определению своему, не может, просто не имеет права выглядеть офицер, тем более – флотский.

Однако на каждом корабле знали: если с двигателем начинается какая-то «форменная дребедень», на помощь следует звать старшего штабной ремонтной бригады флота Чертогова. Ибо так уж заведено было считать, что большего знатока двигателей всех марок и систем в Севастополе попросту не существует. И то, что даже на него контр-адмирал Ставинский позволял себе «свысока покрикивать», вызывало у офицеров конвоя чувство неловкости и осуждения.

– «Должны» – это не ответ; это так, весьма предположительно! – буйствовал тем временем командир конвоя. – Сам знаю, что «должны». Ты мне как инженер-специалист подтверди, что на этих двигателях мы не только дотянем до Босфорного пролива, но и пройдем его.

– Да при чем тут пролив?! – не понимал его мотивации инженер-капитан. – Кстати, не Босфорный, а Босфор. Мы, конечно же…

– А притом что дальше, за Босфорным, нам уже ни черта не страшно. За Стамбулом – там уже свои буксиры придут и отбуксируют. Но за «позориться перед всем миром на траверзе султанского гарема…» ты мне, капитан инженерный, лично ответишь.

– Да точно, пройдем. А в случае чего, и без штатных буксиров «Цезаря» этого на буксир взять можем.

– А ты мне так всю механику подгони, чтобы я не только без штатных буксиров, но и без нештатных ситуаций конвой до Севастополя довел, красивым, парадным кильватерным строем. Ты понял меня?

– Кильватерным – так кильватерным. В чем вопрос, товарищ адмирал? – суетно елозил растопыренными пальцами по низу кителя капитан-инженер второго ранга. Как делал всякий раз, когда представал перед высоким начальством. Словно бы намеревался что-то там извлечь из брючных карманов, однако никак не мог найти их.

– Тогда смотри! Если что пойдет не в ту степь, лично на рее вздерну. Лично! На виду у ядрёного базар-Стамбула; под песнопение всего конвоя, на мотив: «Не нужен мне берег турецкий!..»

И уже в который раз Гайдук с умилением вслушивался в речь контр-адмирала. Сугубо одесская манера высказывать свои мысли, причем манера, от которой Ставинский не только не собирался избавляться, но и, совершенствуя словесные обороты, откровенно бравировал ею.

– Мы ведь уходим не завтра, правда? – Произнося эти слова, инженер-капитан втянул голову в плечи и медленно, натужно повертел ею, словно уже болтался под реей. – Кораблям нужно пополнить кое-какие запасы и провести техосмотр, да и командам кораблей, которые находятся на рейде, нужно позволить хоть пару часов подержаться ногами за сушу.

– Хоть пару часов – да, – подтвердил контр-адмирал.

– Ну вот, а моя ремонтная бригада все это время использует для подготовки к походу «Джулио Чезаре».

– К завтрашнему вечеру корабль должен быть полностью принят, с соответствующими актами о состоянии всех узлов. И завтра же, выставив за борт последнего итальянца, мы поднимем на нем советский флаг.

– Да какие могут быть сомнения? Мы обязательно поднимем наш флаг, – благоразумно поддержал его оптимизм Чертогов и тут же поспешил удалиться.

Контр-адмирал посмотрел ему вслед, пожал плечами и, ни к кому конкретно не обращаясь, возмущенно проговорил:

– Нет, вы видели? Еще и фамилия у него какая-то чертовская… А вы принимайте линкор, капитан, принимайте, – тоже направляясь к трапу, избрал Ставинский своей очередной жертвой только что назначенного им командиром «Цезаря» капитана первого ранга Канина, который до сих пор молчаливо следил за его словесной дуэлью с инженер-капитаном.

– Так точно, принимаем.

– Нет, вы все-таки принимайте его, – в очередной раз прибег к своей словесно-психологической ловушке командир конвоя. – Чтобы таки да!..

– Только так и принимаем, товарищ контр-адмирал.

– И запомните: в случае чего, вы, лично вы, тонуть будете вместе с этим доходягой-«итальянцем». Привязавшись к мачте. – Произнеся это, адмирал демонстративно вскинул голову, будто бы уже выбирал место на застроенной со всех сторон мачте линкора. – Словом, как полагается по традиции.

– Есть, как полагается по традиции. – А как только Ставинский направился к трапу, процедил ему вслед: – И даже готов разделить эту участь с вами, «мой адмирал».

* * *

Едва командир конвоя скрылся из глаз, как рядом с Гайдуком, словно из-под земли, вырос вахтенный итальянский офицер. На хорошем румынском он произнес:

– Германец ждет в условленном месте, господин подполковник. Я, капитан-лейтенант Морару, с вашего позволения, проведу вас.

– Вы валах? – тут же поинтересовался Гайдук, увидев, что перед ним – светлолицый, русоволосый тридцатилетний крепыш.

– Этнический, по давней материнской крови своей, да, валах. Странно, вы – первый, кто за пределами Румынии сумел так точно, с первого взгляда, определить меня… в валахи. Потому что на самом деле я давно предстаю в образе чистокровного англичанина.

– Причем определил, не будучи даже этническим молдаванином, – укрепил свое реноме знатока румынских этносов флотский чекист.

– Хотя бессарабцы, как правило, черноволосые и смуглолицые, то есть вы вполне могли бы сойти за одного из молдаван.

– Иногда я пользуюсь этим по своей воле, иногда меня попросту «назначают в молдаване», поскольку родом из молдавского Заднестровья.

– Из Транснистрии, знаю. Получается, что по происхождению мы почти земляки, поскольку родом я из Кагула. Впрочем, для итальянского командования Морару – «румынский морской офицер, оставшийся верным Антонеску и не пожелавший переходить на сторону русских вместе с королем-предателем Михаем».

– Думаю, что такое реноме не мешает делать в Италии карьеру морского офицера.

– И даже карьеру контрразведчика, – вполголоса уточнил итальянский офицер, увлекая за собой подполковника по трапу в бездонное чрево огромного корабля.

4

Лето 1954 года. Италия.

Лигурийское побережье.

База штурмовых плавсредств Сан-Джорджио

Припарковав машину под навесом, сооруженным неподалеку от штаба, Боргезе вышел из машины и сразу же обратил внимание на командующего базой. Тот стоял на покрытом сочной зеленой травой берегу Серкио и всматривался в ее устье. Валерио помнил, что всякий раз, когда контр-адмирал нервничал или был чем-то расстроен, он обязательно выходил на это миниатюрное плато, с которого просматривалось устье реки при самом ее слиянии с морским заливом, и какое-то время простаивал там, не желая никого ни видеть, ни слышать. Что бы ни происходило в это время на базе, командующий делал вид, что никого не слышит и ничего не замечает, а все подчиненные вели себя так, будто на территории базы его нет.

Подчиняясь этому неписаному правилу, Боргезе тоже хотел пройти по устланной каменными плашками тропинке до штабного подъезда, однако забыл о еще одной особенности поведения Солано: какой бы неподвижной ни казалась его фигура, командующий каким-то образом умудрялся видеть все, что происходило у него за спиной и по бокам, всех замечая и любое движение фиксируя.

Вот и сейчас, не оборачиваясь и, казалось бы, даже не пошевелив головой, он как можно громче распорядился:

– Не торопитесь в штаб, фрегат-капитан. Подойдите ко мне. Есть о чем поговорить.

Все немногочисленные обитатели штаба, как и командиры кораблей, знали, что на кабинет свой командующий не полагается. Потому что был убежден, что с некоторых пор то ли в главном штабе, то ли в контрразведке ему основательно не доверяют, а потому прослушивают – и телефоны его, и сам кабинет. Причем недовольство свое этим фактом он всегда выражал громко и демонстративно, при каждом удобном случае бросая куда-то в пространство, в котором спецслужбы могли установить свои прослушки, одну и ту же фразу: «И пусть те, кто тайно желает знать мое тайное мнение, действительно знают его, но тоже тайно…»

Согласно представлениям «берегового адмирала» и «сухопутного флотоводца», эта фраза должна была восприниматься присутствующими как проявление его оскорбленного самолюбия и отчаянного бунтарства. Но, пафосно произнося её, Солано тут же выводил посетителя на крыльцо, а то и приводил сюда, на плато, на котором позволял себе выговориться, побеседовать по душам, а собеседника еще и ненавязчиво, деликатно спровоцировать на откровенность.

– Что такого особенного происходит сейчас в России, на Черном море, в российско-итальянских отношениях? – решительно поинтересовался контр-адмирал, едва Боргезе взошел по тропинке на плато и остановился рядом с ним. При этом сам командующий даже не повернул к нему лицо.

Боргезе чуть было не переспросил: «А что такого там происходит?», однако вовремя вспомнил, что командующего бесит, если кто-то позволяет себе отвечать вопросом на вопрос.

– Прошу прощения, синьор контр-адмирал, не понял, что вы имеете в виду.

– Но все-таки? Что-то же происходит. Вы же знаете, что я терпеть не могу политиков и политиканства, к тому же в последние годы почти вся жизнь моя протекала на базе, в которую вложил столько сил и которую, может, только потому и не ликвидировали после войны, да под горячую руку, что я всегда высказывал свое твердое мнение. Нет-нет, речь идет не об этой Лигурийской базе, куда меня перевели сравнительно недавно; я имею в виду еще ту базу, на Адриатике…

– Мне известна ваша преданность флоту, синьор контр-адмирал. Как и ваши усилия по спасению базы боевых пловцов Сан-Джорджио, – как можно проникновеннее заверил его князь, помня, что, когда речь заходила о спасении военно-морской базы, а значит, и пристанища штурмовых плавсредств, в Солано тут же вселялся дух Цицерона. – Но хотелось бы вернуться к вашему вопросу, связанному с событиями в России. Очевидно, я чего-то не знаю…

– Вы много не знаете, фрегат-капитан. Из «черной знати», высокородный, состоятельный, храбрый и удачливый, не то что я, сын погибшего в бою флотского унтер-офицера, чудом пробившийся до чина «берегового адмирала», вы позволяете себе много чего такого, чего не может позволить себе ни один ретивый служака вроде меня.

Пока он все это говорил, Валерио метался между желанием сочувственно погладить его по плечу или, на волне озверения, рявкнуть что-нибудь эдакое, не при адмиралах произносимое… Но вместо этого он, поигрывая желваками, осматривал гроздья малых боевых катеров, которые после загрузки в них взрывчатки, по существу, превращались в те же управляемые торпеды, только движущиеся по поверхности, видимые, а потому из всех видов оружия расстреливаемые. А чуть дальше, в окаймленном скалами заливе, вмерзали в голубовато-серое пространство свинцово-серые силуэты тральщиков, миноносцев и сторожевиков…

В послевоенные годы Лигурийская военно-морская база в самом деле теряла и свои, частью отданные по репарации победителям, а частью отправленные на ремонтные стапеля или на переплавку, корабли; и свою значимость, сам смысл своего существования. Прав был вице-адмирал Роберто Гранди, когда во время своего последнего визита с грустью произнес: «Как только речь заходит о сокращении военных расходов и переброске армейских средств на социальные нужды, первым объектом, на который депутаты набрасываются, становится ваша Лигурийская база, и, в частности база боевых плавсредств. От наших парламентариев труднее отбиваться, чем от наседающего противника. А все потому, что кое-кто из промышленников и банкиров уже присмотрел себе этот участок побережья под туристический центр».

– Вы позволяете себе по неделе не появляться на службе, фрегат-капитан.

Это было правдой, в последнее время, поняв, что совершить рейд на Севастополь ему не позволят, Боргезе действительно потерял всякий интерес к службе. Если его что-либо и связывало теперь с базой Сан-Джорджио, то разве что желание поддержать своих боевых пловцов, каждый из которых понимал: как только Черный Князь подаст в отставку, отряд тут же расформируют, а базу штурмовых плавсредств «изведут».

– Не сомневаюсь, – продолжил после небольшой паузы свой монолог контр-адмирал, – что время, отнятое у службы отечеству, вы используете рационально, поскольку сидите над рукописью новой книги мемуаров. Но, когда вы станете известнейшим мемуаристом Европы, обнаружится, что ни мне, ни обо мне вспомнить уже будет нечего.

– Пришел приказ о вашей отставке? Готов протестовать. Что конкретно я могу сделать для вас?

Судя по всему, слово «отставка» способно было воздействовать отрезвляюще даже на Солано. Внутренне содрогнувшись, он мгновенно взял себя в руки и впервые взглянул на Боргезе трезво и вполне осмысленно.

– Я не об этом, фрегат-капитан. Еще неделю назад никто и слышать не хотел о вашем рейде на Севастополь. При любом упоминании об операции «Гнев Цезаря» на меня смотрели как на городского сумасшедшего. Признайтесь, что и сами вы за прошедшие годы отчаялись когда-либо приблизиться к осуществлению своей мечты…

– И что же произошло? – нетерпеливо перебил его фрегат-капитан.

– Сам хотел бы знать, что именно… Первым позвонил вице-адмирал Гранди, которого ничего, кроме ваших намерений относительно русской базы, не интересовало. Поначалу я решил, что нас с вами в очередной раз хотят убедить в бесполезности этой затеи. – «Нас с вами», отметил про себя Валерио, сознание «берегового адмирала» явно прогрессировало. – Но в завершение Гранди неожиданно сказал: «Когда ваш заместитель все-таки соизволит появиться на службе, попросите, чтобы он проработал свой план и севастопольского рейда, и самой диверсии в деталях».

– Но мы с ним уже обсуждали…

– Это было несколько лет назад, – резко взмахнул Солано руками перед своим лицом. – И тогда речь, очевидно, шла об идее, а не о плане. Важно, что Гранди потребовал эти проработки. Но… что бы это могло значить?

– Пока не знаю. Звонил еще кто-либо?

– В тот же день со мной связался начальник службы внешней разведки генерал Миноре. Тот прямо, без обиняков, спросил: «Ваш фрегат-капитан все еще оттачивает свое мемуаристское перо на вилле „Витторио“, под покровительством княгини Лукании?» А получив утвердительный ответ, объявил, что во вторник, то есть завтра, хотел бы видеть вас. И заодно – ознакомиться с базой Сан-Джорджио.

– То есть он прибудет сюда?

– Даже представить себе не могу, кто способен отговорить его от этой затеи. Но самое удивительное произошло вчера. Неожиданно позвонил главный инженер судоремонтного завода, того самого, в ангаре которого уже третий год ржавеет ваша субмарина «Горгона». У него сразу две новости. Первая – еще в начале месяца субмарину официально исключили из действующего плавсостава военно-морского флота и передали в ведение Академии наук в качестве научно-исследовательского судна, якобы для изучения прибрежной фауны.

– Это еще что за новости?! Это уже удар ниже пояса.

– Не торопитесь с выводами, Боргезе, все не так уж и плохо. Сугубо формально передав субмарину благородному гражданскому ведомству, правительство тут же выделило значительную сумму денег на полное восстановление и модернизацию «Горгоны», в том числе на обновление корпуса и… боевого оснащения, – многозначительно произнес адмирал последние слова. – Объяснили, что, дескать, в случае войны субмарину могут вернуть в резерв флота.

– Достаточно грамотная аргументация, – вскинул брови Боргезе, начиная улавливать ход мысли тех чинов и чиновников, которые стоят за данной авантюрой.

– Но и это еще не все. После столь радикального переподчинения на завод вдруг зачастили военные спецы по подводным аппаратам, а ремонтникам поставили жесткие условия: все работы завершить до конца марта будущего года, после чего субмарину вернуть на базу Сан-Джорджио.

Услышав это, обер-диверсант империи победно улыбнулся.

– Причем здесь, на базе, она обязана находиться вплоть до особого распоряжения о переводе на исследовательскую базу Академии наук.

– Неожиданный поворот событий, неожиданный, – подытожил Боргезе, но, почувствовав, что контр-адмирал еще кое-что не договаривает, спросил: – Больше никаких сведений не поступало?

– С вами что, действительно никто в эти дни не связывался?

– Уже хотя бы потому, что на вилле стоит обычный городской телефон, а не линия секретной связи, соединяющая римские кабинеты со штабом базы.

– Тоже верно. Ко всему сказанному добавлю: меня попросили всячески способствовать подготовке вашей команды боевых пловцов.

– И вы пытались утаить от меня этот факт, синьор контр-адмирал?!

– Разве без их просьб и напоминаний я каким-то образом препятствовал подготовке ваших людей? – пожал плечами Солано. – Теперь они все почему-то засуетились, знать бы, с чего вдруг. А где они были раньше, когда при одном упоминании о «команде Боргезе» или операции «Гнев Цезаря» все чины изображали на своих лицах испуг или праведный гнев?

И фрегат-капитан вынужден был признать, что командующий по-своему прав.

5

Январь 1949 года. Албания.

Влёра. Отель «Иллирия»

По аскетизму своему каюта фон Штубера вполне могла бы сойти за корабельную келью скитальца-монаха: привинченный к палубе столик, два привинченных стула и два, тоже намертво прикрепленных к стенке, металлических распятия, над изголовьями двух застеленных коричневыми одеялами лежанок.

– Я могу остаться, господин штурмбаннфюрер? – несмело спросил Морару на ломаном русском.

– Позже, капитан-лейтенант, позже.

– Как прикажете, – сухо обронил этот «полурумын».

– Нам предстоит короткий, но трудный разговор, – все же счел необходимым объяснить свое решение штурмбаннфюрер. – Впрочем, все, что вы, господин Морару, могли бы почерпнуть из него, вам уже известно.

Русский в устах барона казался Гайдуку почти безупречным. Другое дело, что всякий «истинный русак», который беседовал с самим подполковником, тут же выявлял в нем «южнороса», поскольку постичь все тонкости истинно русского произношения он так и не сумел.

– Вполне допускаю, – отвесил короткий поклон вежливости капитан-лейтенант, однако удаляться по-прежнему не торопился. Сделал вид, что ищет что-то взглядом на полочке под низеньким потолком каюты и над лежанкой, которая, очевидно, ему и принадлежала.

Тем временем Штубер движением руки указал Гайдуку на стул напротив, спинка которого почти упиралась в лежанку капитан-лейтенанта, и тут же пододвинул к нему тощую папочку. Придерживая ее пальцами, словно картежный шулер – только что извлеченную из рукава карту, барон с каким-то едким сладострастием в голосе предложил:

– Наслаждайтесь фронтовыми воспоминаниями, подполковник. Если после ознакомления с материалами этого досье вы решите и дальше блефовать, убеждая меня, что ваше руководство отмахнется от них, мы сейчас же прекратим нашу встречу.

– Вообще-то мы можем прервать ее, даже не приступая к переговорам, – как можно спокойнее проговорил флотский чекист, однако понял: он, как никогда раньше, оказался на грани катастрофы, трагедии, гибели.

– Можем и не начинать, согласен. Однако уже завтра такая же папочка будет отослана по дипломатической почте в Москву. Как относятся к предателям, скрывшим свои контакты с сотрудниками разведывательно-диверсионной службы СД, да к тому же затесавшимся в органы советской контрразведки, вам известно не хуже меня. Тем более что речь идет о контактах со мной, штурмбаннфюрером СС фон Штубером, одним из сподвижников Отто Скорцени.

– С тем самым фон Штубером, который принимал участие во всех основных операциях личного агента фюрера по особым поручениям, как то: похищении Муссолини, аресте венгерского правителя адмирала Хорти, подавлении офицерского путча после покушения на фюрера полковника фон Штауфенберга, – предъявил плоды своей любознательности флотский чекист.

– Эти сведения, полученные из уст графини фон Жерми, никаких преимуществ вам, подполковник Гайдук, не дают. Ни в отношениях с вашим командованием, ни тем более в отношениях с итальянской контрразведкой, для которой каждая из названных и неназванных вами операций – еще один аргумент в пользу сотрудничества со мной.

Только в эту минуту, победно хмыкнув, Морару оставил каюту. Причем сделал это настолько демонстративно, словно уходил из комнаты казино, в которой только что «разделал под орех» своего личного врага. Впрочем, соперникам было не до него: они все еще пребывали в пылу азарта. И подниматься из-за рулеточного стола тоже пока что не собирались.

Наоборот, на несколько мгновений взгляды контрразведчиков скрестились, и «спасти лицо» Гайдук мог, только переведя глаза на папку. Барон был прав: сейчас он находился не в том положении, чтобы и дальше блефовать.

Конечно, благословение атташе-генерала Волынцева на эту встречу и даже на игру в поддавки он получил. Однако ни Волынцев, ни генерал Шербетов понятия не имели о том, в какой ситуации он оказался в подземельях базы «Буг-12». И какое фронтовое прошлое связывает его с одним из соратников Отто Скорцени. Подполковник знал, что губительное прошлое обладает свойствами бумеранга. Но даже в кошмарном сне не мог предположить, что бумеранг настигнет его именно здесь, в Албании, поход в которую представлялся всего лишь милой зарубежной командировкой.

Еще несколько минут назад он чувствовал себя признательным Анне фон Жерми за сведения о Штубере. Но теперь он уже не исключал, что утечка этой информации организована была самим бароном. Задумываться над тем, кому же на самом деле служит дочь графа Подвашецкого, бывшего генерал-адъютанта Его Императорского Величества, ему не хотелось.

Открыв папку, подполковник тут же поразился ее содержимым. Перед ним лежала фотография, на коей он рядом со Штубером и фельдфебелем Зебольдом, отличавшимся во время допроса особым рвением, стоял на фоне конторы лесничества, под которое контрразведка пыталась маскировать базу «Буг-12». Потом еще один снимок: он – в окружении германских офицеров, у входа в подземелье базы. И несколько фотографий со сценами допроса.

Причем никаким монтажом все это не являлось: Дмитрий легко мог вспомнить каждый из эпизодов, запечатленных на всех шести фотоснимках. В те недолгие часы плена он находился в таком полушоковом состоянии, при котором не обращал особого внимания на суетившегося рядом эсэсовского унтер-офицера с фотоаппаратом. Причем безразличие Гайдука к стараниям фотографа объяснялось не столько тем, что воздействовать на «фотоаматора» он в любом случае не мог, сколько осознанием того, что шансов на спасение у него почти не оставалось.

А дальше следовали фотокопии протоколов трех его допросов. Причем все они велись на русском языке, и под каждым из них четко просматривались его подписи. Упорствовать при подписании их не имело смысла. Во-первых, все равно его принудили бы оставить эти автографы под жесточайшими пытками, а во-вторых, уже в конце первого допроса Гайдук вспомнил о тайном ходе к Южному Бугу и решился на роль Ивана Сусанина в подземельях базы. Однако для побега ему нужны были целые ребра и ноги, не говоря уже о почках.

Единственная возможная хитрость, к которой он прибег тогда, – предельно изменил почерк и столь же предельно исказил конфигурацию своей подписи – все, что он мог сделать в те роковые минуты, если не для самого спасения, то хотя бы для сотворения иллюзии о нем.

– Ничего нового в этой папке не нахожу, – проворчал сейчас Дмитрий, отодвигая досье.

– Как и я для себя, – заметил фон Штубер, отодвигая бумаги еще дальше, к стенке каюты. – Но ведь и рассчитана она не на наши с вами воспоминания.

– Тоже верно. Должен признать: уже тогда, на базе «Буг-12», вы неплохо подготовились к тому, чтобы шантажировать меня.

Штубер извлек из папки фотографии, снова бегло просмотрел их, заметив при этом, что фотограф из унтер-офицера, забавлявшегося тогда фотоаппаратом, всегда был никакой, и только тогда отреагировал на слова русского:

– После того как мы захватили базу, лично вы никакого интереса для нас уже не представляли. Вот если бы вы оказались в плену хотя бы за две недели до того, как мы вышли к Южному Бугу… А так… Сама эта недостроенная, с русской небрежностью сварганенная база оказалась совершенно ненужной; изучить ее подземелья мы смогли и без вашей помощи, причем в течение всего лишь часа. Что мы и продемонстрировали после вашего – тут уж следует отдать вам должное – хитроумного побега.

– Тогда к чему все это? – указал Дмитрий на папку.

– Видите ли, без ложной скромности сообщу вам, что уже в годы войны я опубликовал в научных журналах несколько работ, обобщенно говоря, по психологии «человека на войне». В частности, по психологическим аспектам действий наших войск на оккупированных территориях, в условиях партизанского сопротивления и диверсий. Далеко не всем в СД и в Генштабе вермахта нравилось то, какие факты я использую в своих работах, как преподношу их и к каким выводам прихожу, но…

– Хотелось бы знать, к каким именно, – попытался иронизировать Гайдук, однако барон иронии не внял.

– Но… – повторил он, – уже в сорок втором году в определенных кругах в Берлине о бароне Вилли фон Штубере – сыне известного со времен Первой мировой германского генерала фон Штубера – больше говорили не как о диверсанте, выпускнике разведывательно-диверсионных Фридентальских курсов особого назначения, а как… о «психологе войны».

– Неожиданный поворот, – признал флотский чекист, вновь беря в руки фотографию, на которой он стоял у входа в подземелье базы «Буг-12».

– К сорок четвертому году я стал автором двух книг, а после войны к ним прибавилась еще одна, которую я назвал «Психологией поражения». Именно она буквально месяц назад представлена была на соискание сразу двух докторских степеней в двух разных университетах Италии – доктора психологии и доктора философии. Впрочем, мы слегка отвлеклись.

– Просто вы забыли уточнить, что первоначально все материалы этой папки предназначалась не для отчета перед Главным управлением имперской безопасности и даже не для моей вербовки, а исключительно для работы над вашей «Психологией поражения».

– «Психологией победителей». Вторая книга называлась именно так. Однако ни в нее, ни в последний свой фолиант связанные с вами материалы я не вводил. Точнее, из последней книжки я их попросту изъял, поскольку стало известно, что вы не только уцелели в прошлой войне, но и занимаете солидный пост в контрразведке флота. Возможно, я использую их в следующей книге, которая увидит свет в виде психологических записок фронтового контрразведчика. И вот здесь вырисовывается предмет для сделки: если мы с вами договоримся о сотрудничестве, ваша фамилия будет изменена. В конечном итоге дело ведь не в фамилии того красного командира, с которым судьба свела меня на одной из советских авиабаз. Разве не так?

Не дожидаясь ответа, фон Штубер извлек из специальной ниши на полке бутылку коньяку и два стограммовых металлических стаканчика. Тост «За нас, истинных солдат, для которых война никогда не завершается», обращенный к советскому офицеру, прозвучал в устах штурмбаннфюрера с воинственной двусмысленностью. Другое дело, что сам коньяк оказался великолепным.

– Как вы представляете себе наше сотрудничество? – спросил Гайдук, все еще наслаждаясь коньячным букетом.

– Я так и понял, что в нашем разговоре не хватает двух-трех рюмок корсиканского коньяка, – вновь наполнил стаканчики барон. – Поскольку всякое благородное дело начинается с бумажных формальностей, вы подпишете некое «долговое обязательство» о сотрудничестве с нами.

– С германской разведкой?

– О нет, в вопросах разведки Германия, имеется в виду западная часть бывшего рейха, пока что взяла тайм-аут. Не то время, не та ситуация.

– С итальянской, значит? – грустновато ухмыльнулся Гайдук: дескать, «ну ты и дожил, подполковник!..».

6

Хотя флотский чекист и настраивал себя на то, что, перевоплощаясь в роль разведчика-двойника, всего лишь выполняет приказ командования, в душе он чувствовал себя омерзительно. Как, очевидно, чувствует себя каждый, кто оказывается в сетях предательства. Несмотря на свою контрразведывательную многоопытность, он все же надеялся, что пленение на «Буге-12» так и останется одним из эпизодов прошлой войны, потерявшим в послевоенные годы всякий смысл. Но, как оказалось, ошибался!

– Мы с господином Морару, конечно же, числимся сотрудниками итальянской контрразведки. На самом же деле служим британской секретной разведывательной службе.

– Важное признание.

– Во всяком случае, хлопоты по созданию агентурной сети в Севастополе взяли на себя англичане. К слову, ваши «преданные союзники», – рассмеялся фон Штубер, вальяжно откинувшись на спинку кресла.

– Да уж, британцы – еще те союзнички.

– Они же будут финансировать операции по уничтожению, или выведению из строя, советских кораблей. И за Ла-Маншем, и за океаном, не говоря уже об итальянцах, заинтересованы, чтобы в Средиземном море ваши линкоры и фрегаты появлялись как можно реже. Все, – повелительно постучал он пальцем по отпечатанным на машинке на английском и русском языках «долговым обязательствам», – в дальнейшем этого блока вопросов касаться не будем. И так сказал вам больше, чем следовало.

«Зато именно этого „блока“ множество раз будут касаться там, в Севастополе и в Москве…» – мысленно проворчал подполковник, берясь за протянутую ему авторучку.

– Не тяните, время агент Корсар, подписывайте, – жестко подстегнул его фон Штубер. – Кстати, вы ничего не имеете против того, чтобы за вами закрепился именно этот оперативный псевдоним – Корсар?

– По-моему, вполне соответствует духу вашей операции.

– Прежде всего, – воинственно осклабился барон, – он соответствует вашей фамилии, поскольку «Гайдук» в переводе означает «разбойник». Понятно, что «корсар» – из той же морской терминологии, из которой происходит ваш другой псевдоним – «флотский чекист».

С минуту Гайдук изучал четыре коротких пункта своего «долгового обязательства». Это был стандартные фразы, которые наверняка составляли основу вербовочного договора любой разведки мира. Агент – в данном случае он, агент Корсар, его кличка уже была вписана в заготовленный текст, – обязывался беспрекословно выполнять порученные ему задания, а Центр обязывался обеспечивать его связью и явками, а также финансово поддерживать, компенсируя транспортные и прочие издержки.

Сверив оба экземпляра и еще несколько мгновений бездумно просидев над ними, подполковник пожал плечами и подписал их с тем безразличием, с каким подписывают уже оглашенный, не подлежащий обжалованию смертный приговор. С которым и сам обреченный успел столь же обреченно смириться.

– Поскольку агент вы подготовленный, никакой возни с вами не понадобится. Пока что основная ваша цель – сведения о местонахождении – место на стоянке, на стапеле ремонтного завода, в походе – линкора «Джулио Чезаре» и других крупных кораблей Черноморского флота. А еще – фамилии и характеристики офицеров командного состава штаба и кораблей; наличие и типы новейших вооружений, которые поступают на борт того или иного крупного корабля, и прежде всего – наличие у них ракетно-ядерного вооружения. Как вы понимаете, это особый пункт, за сведения по которому платить вам тоже будем по-особому.

– Еще бы! – мрачно признал Гайдук.

– Кстати, наши встречи не останутся незамеченными вашим командованием.

– Да уж, наследили вы основательно. Впрочем, и я – тоже. Прежде всего довожу до сведения, что уже известил кое-кого, что пытаюсь наладить сотрудничество с агентами итальянской разведки, в том числе и с вами. Это было необходимо, поскольку между нами суетится «агент всех разведок мира», как я называю ее, графиню фон Жерми.

На удивление, Вилли Штубер воспринял это признание совершенно спокойно.

– Вполне приемлемый упредительный выпад, коллега. У нас с графиней своя, особая игра, которая, уверен, навредить вам не сможет. К слову, и итальянской, и английской разведками вести вас поручено мне. Так что, кроме официальной игры, у нас с вами намечается и своя, собственная, сугубо на двоих и сугубо доверительная. – Произнеся это, штурмбаннфюрер выжидающе уставился на агента Корсара.

– Так или иначе она возникнет. – Подполковнику нетрудно было вспомнить о такой же игре, которая в свое время возникала между ним и Анной Жерми, ним – и ныне уже генерал-майором Шербетовым…

– Вот и хочется верить, что мы с вами, подполковник Гайдук, достаточно мудрые люди, чтобы не подставлять друг друга перед своими боссами. В конце концов, я, германец, с такой же неохотой служу итальянцам и англичанам, как и вы, украинец, – кремлевским коммунистам. И потом, вы ведь и сами не прочь заполучить в качестве агента барона фон Штубера, разве не так?

Гайдук утомленно вздохнул. Морскую качку он вроде бы переносил неплохо, но почему-то все время перехода страдал бессонницей. Усталость, накапливавшаяся в нем, теперь проявлялась со всей возможной очевидностью.

– Мои потуги, штурмбаннфюрер, никого не удивят, ибо предусмотрены были изначально. Другое дело, что попытки завербовать вас окажутся безуспешными, а такой исход никогда не вызывает восторга у командования любого резидента.

– Ну, почему же «безуспешными», подполковник?! – изумился Штубер, радушно раскинув руки. – Слишком рано сдаетесь, флотский чекист. Барон фон Штубер хоть сейчас готов составить с вами джентльменское соглашение. Возможно, это будет первый случай в истории секретных служб, когда два высокопоставленных чиновника двух враждующих контрразведок лихо завербовали друг друга. Случай, который, конечно же, войдет в пособия всех разведшкол мира, хоть и в виде курьеза, но вполне допустимого в вербовочной практике. Так что валяйте, дружище!

– Считайте, что такое соглашение уже составлено.

– Правда, существуют особые условия: во-первых, я – агент очень дорогой, а во-вторых, потребую, чтобы значился у вас под оперативным псевдонимом Фюрер. Как вам такой разведывательно-диверсионный пасьянс?

– У моего командования он вызовет восторг, мой Фюрер.

– На это и рассчитываю.

Уже намереваясь подняться из-за стола, подполковник иронично поинтересовался:

– Я так понимаю, что какое-то время мы с вами будем работать на имидж первого диверсанта Италии Валерио Боргезе?

– Как и на имидж обер-диверсанта рейха Отто Скорцени, который уже проявляет живой интерес к операции «Гнев Цезаря» и ждет выхода на свободу своего коллеги-итальянца.

– Вы всерьез рассчитываете, что мне удастся затащить на тщательно охраняемый линкор полтонны взрывчатки, установить ее там?..

– Знаете, почему мы, германцы, обладатели самой сильной на то время армии мира, проиграли прошлую войну, подполковник? Прежде всего потому, что недооценивали вас, русских. В том числе и вашу контрразведку, ваш Смерш. Так не повторяйте же наших ошибок, коллега.

– Попытаюсь оценивать как подобает, – пробубнил Гайдук. – Я так понимаю, что черновой диверсионной работой будет заниматься кто-то другой?

– На первый случай от вас всего лишь потребуются сведения о том, где в избранный диверсантами день будет находиться «Джулио Чезаре». Если понадобятся еще какие-то данные, вас об этом уведомят.

– Каким образом?

– Обычным, шпионским. В нужное время к вам подойдет человек и, назвав пароль, не только изложит наши предложения, но и станет вашим связным. В дальнейшем связь будете поддерживать через этого агента.

– И что, он настолько проверен, что могу быть уверенным в нем?

– Насколько вообще можно быть уверенным в любом из нас после того, как он окажется в подвале контрразведки.

– Вот уж не поверил бы, что в Севастополе, где, кажется, всякая дворняга проверена энкавэдэшниками до десятого колена, работает целая сеть иностранной агентуры.

– Вы не ошиблись: именно так, целая сеть, во главе с резидентом. Она так и проходит у нас, как севастопольская, то есть отдельная от общекрымской, резидентура.

– Не могу поверить в такое, – поджав нижнюю губу, покачал головой Гайдук.

– От вас никто и не требует особой веры в правдивость этих фактов, – спокойно осадил его барон. – Однако замечу, что на связь с приставленным к вам агентом резидент выходит через «почтовый ящик», так что, убрав его, в случае угрозы неминуемого провала, вы одним ударом разорвете агентурную цепь, которая связывает вас со своим шефом. И не столь уж важно, кто осуществит эту акцию – вы или резидент. Важно, что она предусмотрена нами.

– Прибегнуть к такой зачистке тоже будет непросто.

– Увы, господин Корсар, никакого иного способа обеспечить безопасность агента мировой шпионаж пока что не изобрел. Это должно быть ясно даже вам, контрразведчику сугубо кабинетному.

* * *

Штубер уже поднялся, давая понять, что не смеет больше задерживать подполковника, когда тот неожиданно спросил:

– А если бы я не оказался в составе советского конвоя и не появился в Албании, вы все равно решили бы привлечь меня к операции «Гнев Цезаря»?

– Несомненно. Единственное, что меня огорчило бы в такой ситуации, – это невозможность пообщаться с вами еще раз, господин начальник службы безопасности базы «Буг-12», – вернулся штурмбаннфюрер СС на свое место за столиком каюты. – Поверьте, не так уж и часто приходится встречаться с людьми, с которыми судьба сводила меня еще там, в России, да к тому же в начале войны.

– Случай и в самом деле любопытный, если бы только не касался моей судьбы.

– Помилуйте, Корсар: в чем же тогда заключалась бы его «любопытность», то есть исключительность?

– Считаете, что вам удастся приблизить своего агента ко мне настолько, что наши встречи не станут вызывать подозрения у севастопольских чекистов?

– Нет необходимости внедрять его, он уже внедрен. Со временем сами сможете убедиться, что наш агент достаточно давно находится рядом с вами, давно отслеживает ваше служебное и холостяцкое бытие. Так что передача России линкора «Джулио Чезаре» и ваше непредвиденное появление на флагмане конвоя – всего лишь неожиданное и лично для меня приятное стечение обстоятельств.

– Хотелось бы знать, кто этот человек, – не спросил, а всего лишь задумчиво пробормотал Дмитрий.

– Узнав, кто этот агент, ваш покровитель генерал Шербетов наверняка решит, что пора уходить в отставку, если только сгоряча не воспользуется «выстрелом чести» из своего личного оружия.

«Ну, узнать, что моим покровителем является генерал Шербетов, – попытался Дмитрий объяснить всезнайство германца, – очевидно, было бы не так уж и сложно, если бы речь не шла о Севастополе, одном из самых закрытых не только для иностранцев, но и для советских граждан городе Союза. Тем более что о нашей дружбе с Шербетовым, как и о самом существовании такого генерала, знает очень ограниченный круг людей».

– Да и вы тоже будете приятно удивлены, – решил окончательно добить его фон Штубер, – узнав, кто же этот агентурный связник.

– После встречи с вами у меня надолго исчезнет способность чему-либо удивляться.

– Именно на такой шоковый эффект и была рассчитана наша встреча, – победно улыбнулся барон.

– И по-моему, зря вы подключили к операции еще и этого румына Морару. Ненадежный тип. Опять же – румын. Придет время, и он сдаст нас обоих.

Штубер задумчиво посмотрел куда-то в сторону и пожал плечами.

– Лично я опасаюсь другого – что именно Морару и его людям итальянцы – или англичане, такой вариант тоже не исключается, – поручат убрать нас обоих, когда убедятся, что мы намерены играть по своим собственным правилам.

Они встретились взглядами, и Гайдук понял, что штурмбаннфюрер не шутит.

– Получается, что я забыл святое правило контрразведки: «Никогда не знаешь, с кем имеешь дело», – признал флотский чекист.

7

Выводил его из каюты все тот же капитан-лейтенант Морару. Он несколько раз порывался начать разговор с флотским чекистом, однако всякий раз почему-то сдерживался и, лишь когда они поднимались по трапу на главную палубу, благодушно поинтересовался:

– Надеюсь, встреча оказалась достаточно деловой?

– И как говорят в подобных случаях дипломаты, плодотворной. Мы с фон Штубером просто-таки восхищены сходством взглядов по интересующим нас вопросам. Такой ответ вас устроит, господин капитан-лейтенант?

– Тем не менее свидетельствую: исходя из тех сведений о вас, которыми обладает барон, он прибег к самому щадящему плану информационного шантажа и кадрового истребления противника.

– Да, и «кадрового истребления» – тоже? Прекрасная формулировка, придется ее позаимствовать, если, конечно, не возражаете.

– Разве от вашей контрразведки подобных заданий агенты не получают? – искренне удивился «румынский итальянец».

– Я всего лишь отметил глубокомыслие самой формулировки, – уклонился от прямого ответа флотский чекист.

– Мой ответ оказался бы таким же, – улыбнулся Морару. – У выхода из порта, в машине, вас ждет графиня фон Жерми. Можете воспринять появление этой женщины как приз.

– Скорее как утешительный бокал шампанского «за счет заведения». Судя по всему, в лице графини итальянская контрразведка обогатилась прекрасным приобретением.

Капитан-лейтенант помолчал и, только спустившись вслед за Гайдуком по береговому трапу, изрек незабываемую фразу:

– Несомненно, обогатилась бы, если бы сумела заполучить ее.

Гайдук удивленно взглянул на Морару и покачал головой. Румын решил, что подполковник не поверил ему, и даже слегка возмутился.

– Кому-то же она все-таки служит по-настоящему? – упредил его флотский чекист.

– Итальянцы считают, что русским.

– То есть лично вы, капитан-лейтенант, иного мнения?

– Дело не в моем особом взгляде на графиню фон Жерми, а в том, как ее воспринимают в резидентурах европейских разведок. Вот и получается, что в итальянской разведке уверены: как и ее отец, графиня фон Жерми с аристократическим высокомерием презирает коммунистов. В то же время в Швейцарии ее воспринимают как бывшую сотрудницу абвера, ведь в Европу она попала из оккупированной германцами территории России. Правда, своей деятельностью на ниве Красного Креста, направленной на помощь жертвам фашизма, графиня вроде бы попыталась развеять это предубеждение. Что же касается англичан, то они уверены: фон Жерми давно завербована американцами, хотя и сами не прочь воспользоваться ее услугами.

– А как все выглядит на самом деле?

– Если она на кого-то и работает, то настолько чисто, что предъявить ей что-либо трудно. Да, предполагать можно все что угодно. Вопрос: кто способен предъявить ей хоть какие-то реальные обвинения?

– Как же она умудряется до сих пор держаться на плаву?

– Порой мне кажется, что исключительно благодаря своему умению покорять сердца европейских монархов, правящих и отрекшихся. Во всяком случае, точно известно, что деятельность Анны отмечена всевозможными наградами, которые ей лично вручали коронованные особы или же члены правящих семейств Швеции, Британии, Италии, Бельгии, Нидерландов, Лихтенштейна… Румынский король Михай, кстати, тоже не удержался от приема графини и проявления монаршей милости к ней. Ну и сам тот факт, что она входит в высшее руководство Красного Креста и нескольких международных благотворительных фондов; наконец, ее аристократическое происхождение, которое здесь, в Европе, все еще ценится. Словом, в умении формировать имидж общественной деятельницы международного масштаба ей не откажешь.

– Не знал, что фон Жерми действует с таким размахом.

Морару увидел в нескольких метрах от ворот, у машины, саму графиню и понизил голос:

– Никто не сомневается, что она – авантюристка, но… высокого класса. В конце концов, самые известные авантюристы происходили именно из аристократической среды.

– То есть загадка международной авантюристки фон Жерми пока что так и остается неразгаданной, – подытожил их разговор подполковник. – Это взбадривает.

Впечатление, которое произвел на Дмитрия этот рослый подтянутый «румынский англичанин», оказалось совершенно несовместимым с тем впечатлением, которое несколько минут назад высказал фон Штуберу. Но, вспомнив о предубеждении относительно Морару самого барона, подполковник вновь вынужден был прибегнуть ко все той же древней мудрости, давно ставшей главной заповедью контрразведки: «Никогда не знаешь, с кем имеешь дело».

Он попрощался с румыном и приблизился к безмятежно улыбающейся графине.

– Поздравляю, подполковник, теперь и вы причислены к плеяде агентов мировой разведывательной элиты.

– Боюсь, как бы в Союзе мне не оказаться причисленным к печально известной плеяде «врагов народа», приговоренных к высшей мере наказания.

– Если уж честно, – произнесла графиня, отдаляясь от такси, – то, зная дикий нрав подручных «вождя всех времен и народов», я тоже этого опасаюсь. Именно об этом мы и поговорим сейчас с атташе-генералом Волынцевым. Кстати, в разговоре будет участвовать и его коллега из Италии, полковник Рогов.

– Волынцев решил подключить к операции еще одного агента?

– Точнее, итальянского резидента. А еще точнее, атташе-генерал здесь ни при чем. Подключить итальянского атташе полковника Рогова – это моя затея. И каяться по этому поводу не собираюсь.

– Но каков смысл? Лишний «ствол» всегда предполагает лишний шанс провала.

– Ваш будущий провал в Италии никого здесь не интригует. Другое дело, что мы должны сделать все возможное, чтобы не опасаться провала в России. Потому-то я и втянула Рогова в сию авантюру, дабы не выглядело так, будто игра в поддавки с фон Штубером, – всего лишь ваша с Волынцевым сомнительная затея. Придадим ей вид массированной зарубежной операции. Чем больший круг людей – в пределах разумного, естественно, – будет вовлечен в эту муть, тем она будет казаться внушительнее. И тем беспечнее вы как основной исполнитель будете чувствовать себя во всем этом международном разведывательно-диверсионном балагане.

– С какой стати такая забота обо мне?

– О том, что я хоть сейчас готова обеспечить ваш «уход на Запад», мы уже говорили. О том, что особой пылкой любви друг к другу ни я, ни вы уже не ощущаем, тоже молвлено.

– Извините, ничего подобного я, насколько помнится…

– Не отвлекайтесь на сентиментальные изъяснения, подполковник. Лично вам они – ни по сану, ни по чину… Я всего лишь хочу сказать, что принадлежу к той породе людей, которые способны жестоко мстить врагам.

– В этом я имел возможность убедиться.

– А зря старались. Лично для вас важно убедиться, что графиня фон Жерми не способна предавать друзей. Поверьте, для женщины это редкое свойство характера. Так что, решаетесь бежать на Запад прямо сейчас?

– Исключено. К измене склоняете, госпожа фон Жерми, к самой банальной измене.

– А если удариться в бега ночью, из отеля? – пропустила Анна мимо ушей его обличение. – Существует и такой вариант, при котором о вашем исчезновении узнают лишь через семь-восемь часов, когда вы будете за пределами псевдонародной псевдостраны Албании.

– Вы что, успели организовать в этой стране свой пограничный коридор?

– Запрещенный прием, подполковник Гайдук. Не тот случай, когда позволительно отвечать вопросом на вопрос. Однако я вам отвечу. Мне пришлось немало потратиться, чтобы уже известный вам полицейский офицер Доноглу с сегодняшнего дня возглавил службу безопасности Влёрского региона. Зато теперь ничто не помешает нам, под прикрытием этого «наполеончика местного разлива», отправиться хоть в Грецию, а хоть сразу в Швейцарию, а оттуда – в мой спасенный Богом Лихтенштейн. Но желательно бы, конечно, в Италию, на борту эсминца сопровождения, который завтра выйдет в море с итальянским экипажем «Джулио Чезаре». А уже оттуда – в Швейцарию.

– Хотите, чтобы барон фон Штубер пристрелил нас обоих прямо там, на борту?

– Он покинет Албанию раньше. На пароме до итальянского Бриндизи, оттуда – самолетом в Вену. Не исключено, что там его будет ждать Отто Скорцени.

– Спасибо за разъяснение, теперь многое проясняется. Но за мной станут охотиться и германцы с итальянцами, и наши, той есть и белые, и красные.

– Если окажетесь под моей опекой, мы до поры до времени пересидим в таком райском закутке мира, куда ни те, ни эти обычно не добираются. К тому же под охраной. А со временем все уладим. – Графиня в очередной раз умолкла, чтобы позволить Дмитрию прийти в себя, а потом ошарашила: – Впрочем, бежать вы все равно не решитесь.

– Предавать не решусь.

Услышав это, Анна Жерми загадочно как-то ухмыльнулась. И, по выражению ее лица, подполковник понял: она обладает теми же сведениями о его пленении на базе «Буг-12», что и штурмбаннфюрер СС фон Штубер.

– Где нас ожидают Волынцев и Рогов? – сухо поинтересовался он. – Мне бы хотелось как можно скорее встретиться с ними.

– Они ждут нас в отеле.

– Ждут… нас?

– В отличие от вас, атташе-генерал Волынцев по достоинству оценил мое участие в операции «Пленение Цезаря».

– Впервые слышу о таковой.

– Потому что не были привлечены и удостоены… Операция продолжается уже несколько месяцев. Видят Бог и Центр, к прибытию во Влёру вашего албанского конвоя я сумела подготовить благодатную почву.

– Поверьте, госпожа Жерми, я тоже готов оценить ваши старания.

– Он, видите ли, «готов оценить» мои старания! – откровенно передразнила его Анна. – Давно обязан был. Словом, дай вам Всевышний никогда не жалеть о том, что не прислушались к моему совету относительно побега, господин флотский чекист, – незлобно, без какого-либо раздражения, подвела итог их разговора фон Жерми, уже направляясь к автомобилю.

На всякий случай Гайдук присмотрелся к водителю. Нет, не фон Штубер. За рулем ютился некий худощавый, подросткового вида «турко-албанец», как называли здесь албанцев, принявших ислам, в невысокой алой феске.

– Жалеть не стану. Исключено, – последовал вслед за ней Гайдук. – При любом раскладе дальнейших событий – исключено. Другое дело, что тосковать по тебе, Анна, буду. Время от времени, конечно.

– Вот не можешь ты, Гайдук, обойтись без какой-нибудь вежливой гадости. «Время от времени», видите ли!

8

Лето 1954 года. Италия.

Лигурийское море.

Борт яхты «Калабрия»

Причина столь неожиданного, почти паранормального, проявления интереса к субмарине «Горгона» и к «команде боевых пловцов Боргезе» прояснилась довольно быстро. Как-то утром в бухте, на рейде Лигурийский базы, появилась роскошная парусно-моторная яхта начальника главного штаба военно-морского флота «Калабрия». Черный Князь уже был предупрежден о прибытии, и, как только яхта вошла в пределы бухты, катер командующего базой тут же доставил его и контр-адмирала Солано к ее голубому, под цвет волны выкрашенному, борту.

Поскольку паруса оказались убранными, нетрудно было определить, что яхта шла на моторе. А массивный шестиугольный стол был установлен прямо на верхней палубе, под бирюзовым тентом, из-под которого хорошо просматривались и устье реки, и корпуса базы, и даже строения какого-то пригородного поселка Специи. Погода стояла жаркая, без малейшего дуновения ветерка, а прибрежное марево плавно сливалось с подернутой штилем, словно первым синеватым льдом, поверхностью бухты.

Когда Солано и Боргезе поднялись на палубу, за щедро украшенным винами и яствами столом, в глубоких креслах уже восседали вице-адмирал Роберто Гранди и двое не знакомых прибывшим мужчин лет сорока пяти, в штатском. Один из них – невзрачный мужичишка, с заметно удлиненным, подернутым гипертоническими жилками лицом, – оказался начальником службы внешней разведки генералом Миноре. Представляя своего коллегу-англичанина, вальяжного здоровяка, с грубоватым, полусонным лицом, генерал произнес:

– Позвольте представить, господа: подполковник Эдгар. Просто Эдгар, – уточнил генерал, давая понять, что оперирует псевдонимом англичанина. – Кстати, ваш, фрегат-капитан, коллега. В начале войны он от службы безопасности курировал легендарную Двенадцатую флотилию ВМС Великобритании.

– …Которой командовал не менее легендарный морской диверсант, капитан второго ранга Лайонелл Крэбб[35], – склонил голову в вежливом поклоне князь Боргезе. – Признаю, это был достойный противник.

– При этом важно помнить, – поспешил сгладить неловкость момента адмирал Гранди, – что мы уже давно не враждуем и что у всех у нас появился общий противник.

– Именно это я и намерен был подчеркнуть, говоря о заслугах достойного противника, – перешел на английский Черный Князь.

Стюард в белоснежном одеянии незаметно как-то появился, с непостижимой быстротой наполнил бокалы вином и так же незаметно удалился. «Надо бы взять этого парня в группу подводных минеров, – подумалось Боргезе. – С такой-то ловкостью рук и с таким умением ниоткуда появляться и в никуда исчезать!..»

Увлекшись этой мыслью, князь не обратил внимания, что сам англичанин никак не отреагировал ни на его слова, ни на слова адмирала Гранди. Всем своим видом он как бы говорил: «Вы тут выясните все между собой, а я присоединюсь к разговору, когда сочту нужным».

– Вы, фрегат-капитан, очевидно, удивлены, почему вдруг интерес к задуманной вами операции возник одновременно – у итальянского и английского командований, а также в спецслужбах обеих стран?

– В принципе я мог бы сказать, что значительно больше был удивлен в сорок девятом году, когда, выйдя на свободу, обнаружил, что мой план никого не заинтриговал, а судьбы линкора, как и судьба значительной части итальянского флота, мало кого волнуют.

Гранди и Миноре мрачновато переглянулись, как бы говоря друг другу: «Этого следовало ожидать».

– Глубокомысленное заявление, фрегат-капитан, – неожиданно взял слово англичанин. По-итальянски он говорил хотя и с заметным акцентом, но вполне сносно. – Однако нет оснований возвращаться к прошлому, к старым обидам и стереотипам. Это непродуктивно.

– В таком случае вдохновенно обратимся к будущему, – охотно пошел ему навстречу Боргезе.

– Что вполне приемлемо. Из разведывательных источников стало известно, что русские намерены снабдить артиллерийские системы некоторых кораблей снарядами с ядерными боеголовками. В частности, среди кораблей Черноморского флота пригодными для стрельбы этими снарядами признаны орудия главного калибра флагмана, линкора «Новороссийск», то есть бывшего итальянского линкора «Джулио Чезаре».

– Так вот оно в чем дело! – непроизвольно вырвалось у Валерио. – А я-то мучаюсь в догадках и предположениях!..

– Сведения, конечно, перепроверяются. Но, хотя пресса русских еще не скоро заговорит о своем проекте усиления огневой мощи флота, донесения нашей агентуры выглядят вполне правдоподобными.

– Над созданием снарядов с тактическим ядерным оснащением в полной секретности, естественно, работают и американцы, – утвердил их в правдивости агентурных сведений начальник итальянской службы внешней разведки.

– Как вы понимаете, – продолжил изложение сути проблемы подполковник Эдгар, – никто из стран западного мира не заинтересован в том, чтобы в Черноморском бассейне появлялся этот «плавучий Армагеддон», которым русские будут шантажировать наших союзников – Турцию и Грецию, держать в страхе и повиновении Румынию и Болгарию.

– Понятно также, что после ядерного перевооружения, – проговорил Солано, – русские значительно усилят охрану и самого линкора, и места его базирования.

Поскольку это само собой подразумевалось, никто на его уточнение не отреагировал.

– В связи со всем выше изложенным возникает закономерный вопрос… – Англичанин отпил немного вина, прикурил от золоченой зажигалки сигару и лишь после этого продолжил: – Готовы ли вы, господин фрегат-капитан, сотрудничать в ходе этой операции с отделом диверсий британской военной разведки?

Все так же непроизвольно Боргезе метнул взгляд на Миноре и адмирала Гранди.

– Нет-нет, – поспешил развеять его сомнения подполковник, – не в качестве нашего агента, а в качестве представителя отдела диверсий итальянской разведки. С вашим командованием, как вы понимаете, акция согласована.

– Когда речь идет о противостоянии русским варварам, – развел руками генерал Миноре, как бы оправдываясь за то, что успел «сдать» своего офицера вчерашним врагам-англичанам, – каждый из нас обязан подумать о собственной миссии в деле спасения мира от ядерной катастрофы…

– Глубокомысленное обоснование, – признал англичанин, не меняя выражения «ничего не выражающего» лица.

– Однако мы не намерены включать в диверсионную группу боевых пловцов вашей Двенадцатой флотилии, – не поддался генеральскому пафосу Боргезе.

– По-моему, так вопрос и не стоял, – посмотрел Роберто Гранди на проходящий мимо сторожевой катер сквозь розоватый омут вина. – Речь идет о сугубо итальянском «рейде группы Боргезе».

Подполковник Эдгар вновь пригубил бокал, блеснул массивным золотым перстнем с чеканным родовым гербом на безымянном пальце…

– Справедливое условие, фрегат-капитан, глубокомысленное. Только знаете, коллега, если бы в нашей флотилии нашелся хотя бы один боевой пловец, который бы, как вы со своими коммандос, служил в свое время в Севастополе, мы наверняка создали бы собственную диверсионную группу. Исключительно британскую. К тому же речь идет об итальянском флагмане, а значит, о чести итальянского флота. Согласитесь, мощный моральный стимул, которого английские морские диверсанты тоже лишены.

– Как бы сказали в этом случае вы сами: глубокомысленное обоснование.

– Мало того, мы даже не претендуем на право считать эту операцию… Кстати, как вы ее именуете?..

– «Гнев Цезаря».

– «Гнев Цезаря»? Глубокомысленно.

– Помня о первичном наименовании линкора «Джулио Чезаре».

– Тем более. Так вот, мы даже не претендуем на право считать эту операцию совместной. Славой еще труднее делиться, чем сокровищами. Особенно боевой славой, оплаченной риском и кровью. Просто по мере необходимости мы подключаем свои технические, интеллектуальные и финансовые возможности. Кстати, совместно с американцами мы готовы в значительной степени финансировать эту операцию.

– Выходит, американцы тоже присоединяются к нам?!

– Если бы вместе с якорем линкора «Новороссийск» вы доставили им образец опытного снаряда, уже изготовленного на одном из русских заводов специально для испытательных стрельб в Черном море, памятник вам появился бы рядом со статуей Свободы.

– Сага о походе за якорем линкора «Джулио Чезаре» звучит заманчиво.

– В частности, американцы готовы взять на себя определенное денежное вознаграждение всех участников этой севастопольской экспедиции. Особенно пловцов-минеров. Суммы будут оговорены не сейчас и не здесь, но будут. Другое дело, что принципиальное согласие мы должны получить сейчас.

Произнеся все это, англичанин долил в свой бокал вина, поглубже опустился в кресло – того и гляди, на американский манер выставит ноги на стол, – и, попивая благородный корсиканский напиток, вприкуску с сигаретным дымом, безмятежно перевел взгляд на склон ближайшего прибрежного холма.

9

Январь 1949 года. Албания. Влёра

Встреча должна была происходить в небольшой кофейне, в которой, кроме атташе-генерала и полковника Рогова, больше никого из посетителей не обнаруживалось. Разве что у входа медленно прохаживался коренастый мужичок в штатском, который, завидев графиню, вежливо приподнял бесцветную, изрядно потрепанную кепку, метнув при этом холодный взгляд в следовавшего за ней Гайдука.

«А вот это уже „наполеончик местного разлива“ с охранником подсуетился, – понял Дмитрий. – Причем по настоянию самой фон Жерми».

– Вы все правильно поняли, подполковник, – буквально считала его догадку Анна, остановившись у входа в небольшой коридорчик. – Это заведение находится под контролем начальника местной службы безопасности Доноглу. Естественно, поэтому у входа дежурит его борзый, а помещение не прослушивается.

– Да вы и в самом деле становитесь профессионалом международного класса, графиня.

– Если бы не это сомнительное «становитесь», восприняла бы ваши слова в виде комплимента, – обронила фон Жерми, уже погружаясь в пропитанный кофейным запахом полумрак подвальчика.

– Всего лишь хотел согласиться с мнением о вас генерала Шербетова, высказанным задолго до выхода конвоя из Севастополя.

– Попробовали бы не согласиться, – озарила его графиня слишком яркой для ее возраста улыбкой.

Судя по тому, что Волынцев потребовал воспроизвести ход встречи с фон Штубером в присутствии Анны, он действительно полностью доверял этой авантюристке. Во всяком случае, вынужден был делать вид, что доверяет.

Отчет подполковника все трое выслушивали молча, и, лишь когда Гайдук завершил его, атташе-генерал азартно потер руки:

– Итак, что мы имеем? Позиция первая: нам точно известно, что итальянцы, при поддержке своих нынешних союзников, настроены уничтожить линкор «Джулио Чезаре». Позиция вторая: в качестве одного из источников информации, а возможно и участника диверсионной группы, князь Валерио Боргезе и барон фон Штубер намерены использовать нашего сотрудника.

– Вы забыли уточнить, – как можно деликатнее напомнила фон Жерми, – что обе эти позиции прояснились именно благодаря контактам подполковника Гайдука с известным германским диверсантом бароном фон Штубером, который в свое время был правой рукой личного агента фюрера по особым поручениям Отто Скорцени.

– …И что операция противника под кодовым наименованием «Гнев Цезаря», – поддержал ее полковник Рогов, – будет в значительной степени находиться под контролем графини фон Жерми, а также моим как атташе при посольстве в Италии.

– Но будет правильно, – тут же воспользовалась моментом Анна, – если оба вы по своим каналам сообщите, что подполковник Гайдук подставился под вербовку сотрудника итальянской контрразведки с вашего общего благословения. Только это поможет нашему флотскому чекисту избежать излишних подозрений, проверок, недоверия…

Рогов и генерал многозначительно переглянулись и почти дуэтно согласились, что чего-то подобного ни в коем случае допустить нельзя.

– Об этом же я уведомлю севастопольское командование в лице генерал-майора Шербетова, – в свою очередь заверила их «законспирированный полным отсутствием конспирации» агент Изида.

– А все же каким образом этот самый германский диверсант умудрился выйти на вас, подполковник? – по-охотничьи прищурился Рогов. – Почему избрал именно вас, а главное, почему доверился?

– Кажется, началось, – проворчал Гайдук, исподлобья посматривая на генерала.

Впрочем, это была игра на публику. Подполковник ждал этого вопроса и прекрасно понимал: в идеале ответ на него должен проясниться в докладах в Москву этих двух атташе-разведчиков. Тогда перед ним будет стоять одна задача: даже «на костре инквизиции» придерживаться во время допросов указанной ими версии. Потому как, правдиво, почти дословно воспроизводя недавний разговор со Штубером, он даже намеком не коснулся истории, связанной с базой «Буг-12», с его пленением и, по существу, с еще той, давней вербовкой.

Боковым зрением Дмитрий проследил за поведением графини. Она старалась держаться непринужденно, тем не менее подполковник заметил, что лицо ее напряглось и как бы застыло, как застывало всякий раз, когда злилась или ощущала опасность. Как оказалось, Гайдук все еще прекрасно помнил особенности не только манеры ее поведения, но и жестикуляции, и даже мимики.

– Я все понимаю, но и в Москве, и в Севастополе наши службы прежде всего заинтересуются именно этим моментом, – объяснил тем временем свою придирчивость Рогов.

– Очень хорошо, что вы задали этот вопрос, господин полковник. – Анна оставляла за собой право ко всем советским обращаться именно так, «господин», и офицеры прекрасно понимали: проколоться где-нибудь в разведывательно-аристократической среде этим своим обращением «товарищ» – для нее гибельно. – Это я навела «германского диверсанта на итальянской службе» Штубера на начальника службы безопасности конвоя. Ясное дело, согласовав начало этой операции с нашим уважаемым атташе-генералом, – отвесила легкий поклон в сторону Волынцева.

– Вот и возникает вопрос: как же вам удалось убедить этого эсэсовца? – упредил Рогов реакцию генерала. – Какой такой антисоветский грех за душой у нашего подполковника, который позволяет вам и вашему СС-покровителю держать флотского чекиста, как именуют Гайдука в конвое, на классическом «крючке предательства»?

– Во-первых, я уже давно ни у одной разведки мира покровительства не ищу. Мой аристократический титул, мои деньги и мое прикрытие в виде руководящей должности в Международном Красном Кресте ставят меня в такое положение, когда уже агенты некоторых разведок, как и в случае со Штубером, ищут моего покровительства. Во-вторых, мы со Штубером знакомы еще со Степногорска, то есть того городка, в который меня десантировали для проникновения в структуры врага.

– И произошло это еще осенью сорок первого, – поддержал ее Гайдук.

– Уточню также, что именно подполковник, – вклинился в их разговор атташе-генерал, – стал тем человеком, который в свое время, как бы это сказать поделикатнее?..

– Обычно вы использовали термин «привлек», – подсказала Анна.

– Вот именно. В том же сорок первом году майор Гайдук привлек графиню фон Жерми, как оказалось – дочь генерал-адъютанта Российской империи, к сотрудничеству с контрразведкой, – степенно просветил своего коллегу Волынцев, задумчиво поверчивая между пальцами рюмку с коньяком. – Он же, как водится, и назначен был ее куратором, головой за нее отвечающим.

– Я же, – поддержала фон Жерми атташе-генерала, – со своей стороны уточню, что барон фон Штубер как раз и стал тем офицером СД, который несколько раз, причем основательно, допрашивал меня все в том же Степногорске. А со временем, возможно, сам того не желая, оказал мне огромную услугу: по своим каналам проверил мою родственную связь с графом Подвашецким, генерал-адъютантом, гражданином Лихтенштейна, позволив тем самым отцу узнать о моей судьбе, а мне, естественно, о реальной судьбе отца.

Рогов удивленно покачал головой, откинулся на спинку кресла и, опустошив коньячную рюмку, взволнованно произнес:

– Даже предположить не мог, что истоки операции «Поцелуй Изиды» следует искать в далеком сорок первом. И что все вы настолько давно и тесно связаны между собой. Понимаю, что в контрразведке могут найтись горячие головы, которые в самом деле начнут изматывать вас, подполковник, излишней нервотрепкой. Поэтому в своем докладе я тоже изложу подоплеку всей этой истории с «поцелуем Изиды». Особенно если вы, графиня, объясните мне мифологический смысл этого самого «поцелуя».

– Это отдельный разговор, – завораживающе улыбнулась ему Анна.

«Поди ж ты, эта старая распутница все еще не разучилась покорять сердца мужчин, – про себя ревниво заметил Гайдук. – Впрочем, тебе тоже пока что грех жаловаться», – тут же одернул себя, вспомнив крутые бедра и вздернутые ягодицы своей Анастасии Косташ.

– А вы не пытались по-простецки, банально завербовать самого этого Штубера? – разлил Рогов остатки коньяка в рюмки всех сидящих за столом. И тут же провозгласил тост: – За достойное пополнение советского флота еще одним трофейным кораблем разгромленного, однако же окончательно не добитого противника.

– Возможно, во время войны подобная попытка имела бы какой-то смысл, – пригубила свою рюмку Анна, а ведь Гайдук еще помнил, как в былые времена эта женщина способна было достойно вести себя и после четырех рюмок, причем явно большей вместительности. – Но тогда мне было не до вербовок; самой, пардон, следовало подставляться на нашей с вами разведывательно-диверсионной панели. Словом, теперь же это уже не имеет смысла. Главное, создать у покровителей Штубера иллюзию удачной вербовки нашего флотского чекиста.

– …Вот и я тоже думаю: неужели барон фон Штубер, этот многоопытный разведчик и диверсант, соратник Скорцени, легко поверил, что кадровый русский контрразведчик с первого захода, без каких-либо компрометирующих его обстоятельств, поддался на вербовку? – Произнося это, Волынцев ни к кому конкретно не обращался. Он глядел куда-то в пространство между Роговым и фон Жерми и словно бы вслух размышлял. Однако подполковник прекрасно понимал: только что генерал озвучил еще один коронный вопрос, который неминуемо будет возникать у всякого, кто окажется причастным к операции «Гнев Цезаря». – Какая-то невероятная доверчивость поразила этого эсэсовца.

– Точнее, подозрительная, – барабаня пальцами по столу, пробубнил Рогов, опять давая понять, что всего лишь экзаменует Гайдука и фон Жерми.

10

Подполковник и графиня обменялись вопросительными взглядами, определяясь, кому следует отвечать первым.

– Есть два варианта ответа, – молвила Анна Жерми. – То ли у фон Штубера нет альтернативных способов наладить разведку в Севастополе. То ли ему безразлично, чем завершится эта операция итальянцев; главное – создать видимость бурной деятельности. Возможно, барон так до конца и не уверен, будет ли вообще эта операция по уничтожению линкора проводиться.

– Ну, относительно безразличия – это вряд ли? – попробовал усомниться флотский чекист. – Нужно помнить, что барон – профессиональный диверсант, к тому же офицер СД. Такие обычно дорожат своей репутацией, которую считают основным проявлением офицерской чести.

– В общем-то подполковник прав, – поспешил с признанием Рогов.

– Однако следует знать и то, с каким презрением этот эсэсовец относится к итальянцам вообще и к итальянской армии в частности, чтобы понять его общий настрой, – только теперь завершил свою мысль подполковник.

Все молчаливо перевели взгляды на Гайдука. Тот благодушно развел руками: дескать, извините, удивить вас нечем, но затем вдруг произнес:

– Вы правы, существует и третий, наиболее правдоподобный вариант. Что мы наблюдаем? Барон демонстративно вербует меня и столь же демонстративно втягивает в операцию «Гнев Цезаря». Кстати, давайте будем именовать ее так же, как именует противник, чтобы не возникало путаницы и разночтений. Так вот, что мешает предположить, что таким образом разведка противника пытается создать ложную агентурную сеть. Цель? Убедительно отвлечь внимание нашей контрразведки от той, давно созданной или еще только создаваемой, сети, которая как раз и будет заниматься этой и другими операциями по подрыву боеспособности Черноморского флота.

– А что, – оживился атташе-генерал, – наконец-то я слышу вполне приемлемую рабочую версию. Итальянцы, вместе со своими союзниками, создают фиктивную, но вполне «убедительную» агентурную сеть, чтобы отвлечь внимание нашей контрразведки…

– …Задача, которая при этом сразу же осложняется, – заметил полковник Рогов.

И только Анна фон Жерми, откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову, мысленно парировала: «Но, скорее всего, барон фон Штубер как раз и рассчитывает на то, что агентурное звено Гайдука вы воспримете как подставное. Не ведая, что завербован был подполковник еще в далеком сорок первом и что теперь его всего лишь „расконсервировали“, чтобы намертво подцепить на шантажистский крючок».

Они выпили еще по рюмочке, за непобедимую Красную армию и ее Верховного главнокомандующего, и, завершая встречу, генерал Волынцев вполголоса произнес:

– Предлагаю считать, что рейд албанского конвоя удался. Все дальнейшие события – согласно плану операции.

– Рейд конвоя исключительно удался: это даже не подлежит сомнению, – поддержал его полковник.

– Что же касается морских чекистов, то они не только обеспечили выполнение основного задания – приемку итальянского линкора «Джулио Чезаре», но и здесь же, на земле наших албанских союзников, вступили в серьезную, перспективную игру с одной из разведывательно-диверсионных организаций противника.

– О чем и будет сегодня же доложено Центру, – вновь, не столько в целях конспирации, сколько по исконной привычке своей, пробубнил Рогов. – Уж извините, подполковник, – обратился к Гайдуку, не отводя при этом взгляда от графини, – но в рапорте позволю себе отметить и мой скромный вклад в эту операцию.

– Ваша поддержка принципиально важна для меня, товарищ полковник, – тут же отреагировал морской чекист. – Причем не только сейчас, но и в будущем.

– Словом, формирование еще одной стаи «тайного общества масонов-диверсантов» будем считать завершенным, – с загадочной улыбкой подвела свой легкомысленный итог фон Жерми. – К слову, напомню, что по-настоящему уверенно чувствует себя в современном обществе только тот, кто действует в стае.

В ответ мужчины сдержанно улыбнулись, по зову самой природы отдавая первенство в стае опытной, уверенной в себе самке.

После выхода из ресторана «расстановку сил» Анна определила предельно просто: она взяла подполковника Гайдука под руку и, вслух, для чужих ушей, напомнив об обещании показать красоты «адриатических берегов», увела в сторону небольшого скалистого мыса. Это был один из тех немногих уголков, где ни рыбачья хижина, ни минареты, которых в городе все еще оставалось многовато, не мешали людям, стоящим на вершине прибрежного плато, полюбоваться морским прибоем.

Оставшись «не у дел», полковник и генерал многозначительно переглянулись. Но если Волынцев оказался вполне подготовленным к такому повороту событий, то подполковник оскорбленно поджал губу: графиня обещала этот вечер ему. Естественно, он не позволил бы себе пожаловаться на ее легкомыслие атташе-генералу, но и скрыть разочарования тоже не смог.

Впрочем, Рогов даже не догадывался, что Волынцеву уже известно об этом обещании, причем известно из уст самой Анны, которая свято придерживалась слова, данного ему еще в Женеве: не предпринимать никаких шагов, предварительно не согласовав их. Конечно, как женщина фон Жерми не обязана была согласовывать, с кем из мужчин проводить вечер, однако графиня решила оставаться верной своему обещанию во всем, даже в делах сугубо интимных.

Когда же атташе-генерал напомнил ей о личной свободе, старая разведчица в свою очередь напомнила ему, что «в разведке признается только один вид интима – разведывательно-диверсионный».

– Разведывательно-диверсионный интим – это нечто новое в теории нашей службы, – заметил Волынцев.

– Новым может показаться разве что термин, – парировала фон Жерми. – Сама же идея стара как мир, эту разведывательно-диверсионную службу породивший.

– Если бы графиня избрала вас, это было бы и понятно, и объяснимо, – проворчал теперь, глядя вслед удаляющейся паре, полковник Рогов. – Но чтобы вот так, беспардонно избирать подполковника Гайдука…

– Утешайте себя тем, что подполковника она избрала задолго до появления на Адриатике и даже задолго до нашего с вами появления в Европе.

– То есть еще до войны, – уточнил Рогов, помня, что из Союза она уехала в годы оккупации. – Но мало ли как складывались тогда обстоятельства…

– И потом, это выбор женщины, – прервал его рассуждения генерал, демонстрируя свое нежелание общаться на подобные темы. – К тому же вечер еще только начинается.

– Разве что… – все еще раздосадованно согласился с ним Рогов, хотя глаза его при этом блеснули.

– А в общем… – Волынцев взглянул на часы, затем долгим взглядом проводил уходящую пару и, самодовольно как-то покряхтев, заключил: – Все идет согласно плану операции. Кстати, через час у меня самолет, возвращаюсь в Тирану, оттуда – в Белград.

– Я считал, что вы задержитесь здесь до отхода «Джулио Чезаре» и всего конвоя.

– Мне тоже казалось, что имеет смысл помахать платочком вслед конвою, но ситуация резко изменилась.

– Что-то непредвиденное? – напрягся полковник.

– Серьезные осложнения у нашей резидентуры в Югославии. Двум агентам уже пришлось уйти из Белграда, еще одному из Загреба. Точнее будет сказать: не «пришлось», а «удалось», поскольку троих югославские чекисты уже арестовали, и стандартные доводы относительно того, что на территории этой страны они пытались противостоять буржуазной агентуре, теперь им уже вряд ли помогут.

– То есть у нас уже и в Югославии осложнения… – поразился его сообщению полковник, имея в виду тот факт, что в последнее время советской агентуре не везло все чаще и чаще. Но уже в следующее мгновение осадил себя: – Впрочем, этого следовало ожидать. Как-то предательски быстро забыв о том, кто спасал его армию от гибели, наш досточтимый Иосип Броз Тито пытается бунтовать по любому поводу. Только бы продемонстрировать свою независимость от Москвы да все настойчивее предлагать себя в роли лидера всего западноевропейского коммунистического движения.

– И не только западноевропейского, судя по его амбициям.

– Именно на этой почве у него усложнились отношения с албанским и болгарским руководством, не говоря уже об отношении с венграми и румынами.

– Нетрудно предвидеть, что этот «партизанский маршал», с его травмированным самолюбием, доставит нам еще немало хлопот, – задумчиво, в такт каждому слову, кивал атташе-генерал.

– Вот именно, «с травмированным самолюбием…».

11

Лето 1954 года. Италия.

Лигурийское море.

Борт яхты «Калабрия»

Если фрегат-капитан Боргезе и задержался на какое-то время с реакцией на предложение британского диверсанта, то пауза эта была скорее данью самоуважению, нежели данью раздумьям.

– Не нахожу ни одного разумного аргумента, – оживленно произнес он, – который бы позволил отказаться от сотрудничества с вашей и американской спецслужбами.

Едва Черный Князь произнес эту фразу, как оба адмирала и генерал-лейтенант Миноре облегченно вздохнули. Дело сделано, на этом этапе севастопольской авантюры они свою миссию выполнили.

– Глубокомысленное решение, – все с той же невозмутимостью одобрил согласие Валерио подполковник Эдгар. – А теперь, – старательно уложил он в пепельницу окурок сигары, – обратимся к деталям операции «Гнев Цезаря». Вам слово, фрегат-капитан…

В течение нескольких минут Боргезе рассказал о выборе, который пал на мини-субмарину «Горгона», о двух экипажах ее и двух группах боевых пловцов-минеров, которые постоянно поддерживают физическую форму, но, увы, с годами стареют, так что с операцией следует поторопиться. Если подполковнику Эдгару угодно, он хоть сегодня может встретиться с задействованными в операции «морскими дьяволами».

Уточнив у вице-адмирала Роберто Гранди сроки готовности субмарины, англичанин заметил, что сегодняшняя встреча с диверсантами будет преждевременной, скорее всего, она состоится следующей весной. И, нагнувшись к предварительно приоткрытому портфелю, стоявшему рядом с боковиной кресла, Эдгар жестом факира извлек оттуда две военно-морские карты, которые тут же разостлал на втором из двух имеющихся на палубе столе. Это были карты Южной Европы, а также Севастополя, с указанием названий и глубин всех его бухт.

– Вот Лигурийская военно-морская база Италии, а вот – Севастополь. Сейчас линкор находится на одном из стапелей севастопольского Севморзавода, именуемого так потому, что расположен в бухте Северной. Военные спецы русских занимаются модернизацией его вооружения, совершенствованием системы управления огнем и прочими техническими изысками, ударяться в которые мы не станем.

Лишь оторвав взгляд от карты, Эдгар обратил внимание на то, с каким удивлением, да что там, просто-таки с умилением смотрит на него обер-диверсант Римской империи.

– Похоже, у вас есть свежая информация из Севастополя?

– Глубокомысленное предположение, фрегат-капитан.

– То есть, – простил ему ироничность тона Боргезе, – сведения о том, где в то или иное время находится линкор «Новороссийск», вы получаете регулярно?

– Не настолько регулярно, как хотелось бы, – вновь склонился над картами британец. В эти минуты он был похож на флотоводца, который решает для себя, к каким берегам повести свою «непобедимую армаду» на этот раз. – Однако же и линкор тоже не каждый день меняет места своего пребывания. Он месяцами находится на стапелях или точно так же, месяцами, простаивает в одной из севастопольских бухт. К сожалению, их там несколько.

– И все же… Это совершенно меняет дело. Если вы сумеете обеспечить мне доступ к этому источнику информации…

– До начала следующего года она вам не понадобится. А вот на заключительном этапе операции – да. Предусмотрено, что контактировать с вами будут два наших сотрудника, которые выйдут на связь чуть позже. Достоинство их в том, что оба знакомы с конструкцией линкора, оба побывали на нем еще во времена его длительной стоянки на Мальте и присутствовали на борту в Албании, в ходе передачи корабля русским. Со временем я тоже постоянно буду на связи с вами.

– Мы условились, что господин Эдгар будет координировать подготовку операции с британской стороны, – уточнил вице-адмирал Гранди. – И прошу запомнить, фрегат-капитан, что с этого дня операция, которая задумывалась чуть ли не как частная акция мести, как самовольный рейд группы бывших диверсантов, перерастает в международную акцию противостояния русским агрессорам. Да к тому же – в акцию, направленную на сдерживание гонки ядерных вооружений.

– Это, господин адмирал, я уже уловил. И постараюсь довести до сведения моих коммандос.

– В одном из интервью вы называете их «морскими дьяволами», – проявил свою осведомленность подполковник Эдгар.

– Именно так. «Морские дьяволы», возможно, и будет называться моя вторая книга мемуаров. Причем одна из глав может представлять особый интерес, поскольку именуется: «Десятая флотилия в Черном море. Участие в осаде Севастополя».

– Уверен, что третья книга фрегат-капитана, сюжет которой уже начал созревать здесь, на Лигурийской военно-морской базе, будет полностью посвящена операции «Гнев Цезаря», – объявил контр-адмирал Солано с такой гордостью, словно книги мемуариста рождались под его личным патронатом.

– А вот с этим сюжетом я бы не торопился, – процедил британский диверсант, исподлобья взглянув на Боргезе. – Если вдруг такая рукопись и появится, то глубокомысленнее будет позволить ей отлежаться в каком-нибудь надежном сейфе. Для прочтения будущими поколениями.

– Подполковник прав: секретность акции обязывает, – согласился с ним генерал Миноре.

– Однако вернемся к предварительному плану операции, – тут же попытался забыть о сложностях мемуаристики англичанин, – который, на мой взгляд, будет состоять из четырех этапов. Первый, сугубо подготовительный, этап нами прояснен. Что же касается второго… Как я уже сказал, вот перед нами Лигурийская военно-морская база, а вот – Севастополь. Чтобы выйти на исходную позицию, которая обязана располагаться где-то здесь, в территориальных водах неподалеку от Севастополя, вашу «малютку» следует каким-то образом перебросить через несколько морей, в том числе через проливы Дарданеллы и Босфор.

– Само собой разумеется, – уточнил генерал, – что переброска должны происходить скрытно, в режиме полной секретности. Откровенно говорю: для государственных кругов Италии диверсионно-политический скандал страшнее атомной бомбы. Причем в высших эшелонах власти этого никто и не скрывает.

То же самое английский офицер Эдгар мог бы сказать о руководстве своей страны, однако счел это излишним.

Какое-то время оба диверсанта посматривали то на карты, то друг на друга. Они понимали, что очевидного решения не существует и что вырабатывать стратегию придется вместе.

– Вариант с тысячемильным самостоятельным переходом нашей «малютки», – как и положено, первым заговорил Боргезе, – отпадает сразу же по нескольким известным нам причинам.

– Начало обсуждения – глубокомысленное, – с присущим ему «глубокомыслием» согласился британец.

– Способ переброски субмарины в один из черноморских портов на железнодорожных платформах, к которому наше командование прибегло в годы войны, теперь, в мирное время, при таком количестве границ, тоже неприемлем. На первой же границе субмарину рассекретят и будут вести под наружным наблюдением до порта назначения, а потом и дальше отслеживать каждое передвижение.

– К тому же ни одна из стран Черноморского бассейна идти на самоубийственный военный конфликт с Россией не согласится, – вслух размышлял подполковник.

– Остается два варианта. Мы устанавливаем нашу «Горгону» на палубу надстройки какой-то большой подводной лодки и перебрасываем в Черное море. Другой вариант – маскируя под спасательный катер или обычный контейнер, закрепить ее на палубе какого-нибудь судна. Но сами понимаете, что оба плана вызывают много вопросов.

– Знаю, – подтвердил Боргезе. – Во-первых, через проливы эта громадная субмарина должна будет проходить в надводном положении, и нечто такое, замаскированное на ее палубе-надстройке, сразу же привлечет внимание всех, кто только узнает об этом проходе.

– И потом, согласно международному договору о намерении любого военного корабля страны, не имеющей портов на Черном море, правительство этой страны обязано уведомить Турцию и Россию, объяснив причину его появления в этом районе. Переброска на палубе сухогруза более реалистична. Но ведь затем в территориальных водах эту субмарину нужно спустить на воду, а потом, после завершения операции, опять поднять на борт. И это в ситуации, когда после мощного взрыва все имеющиеся в районе Крыма корабли, вся авиация и гарнизоны береговой обороны будут подняты по тревоге.

– В принципе этот, четвертый, этап операции мы можем свести к самоуничтожению диверсионной группы, – мрачно объяснил Боргезе. – Все бойцы нашей флотилии были добровольцами, и на многие задания они выходили, зная, что взяли билет в один конец. Словом, добровольцев из команды «морских дьяволов» диверсионным актом «с самоуничтожением» тоже не запугаешь. Так или иначе, а на задание пойдут смертники.

– И все же хотелось бы, чтобы у боевых пловцов оставался шанс на возвращение, – молвил адмирал Гранди. – К тому же крайне нежелательно, чтобы кто-нибудь из диверсантов оказался в руках русской контрразведки.

Едва он произнес это, как генерал Миноре взглянул на часы и произнес:

– Кстати, господа, с минуты на минуту должен появиться наш гость, обладающий своими, особыми сведениями. В телефонном разговоре он намекнул, что имеются кое-какие конкретные соображения по поводу плана операции.

12

Январь 1949 года. Албания. Влёра

У выхода из отеля появился «сотрудник по особым поручениям» советского посольства в Швейцарии Кожин, который на самом деле, в звании старшего лейтенанта, являлся адъютантом и телохранителем генерал-лейтенанта Волынцева. В руках у него было по небольшому саквояжу, своему и генеральскому. Немного помедлив, дабы обратить внимание шефа на свое появление, он направился к стоявшей неподалеку машине.

Атташе-генерал, конечно же, заметил его, но бросил взгляд на часы и, пробормотав что-то там по поводу «нескольких минут, которые у них пока еще есть», предпочел продолжить разговор с Роговым. Тем более что происходил он на улице, а закрытым помещениям он в последнее время не доверял все больше и больше, даже если его убеждали, что они тщательно проверены и чисты.

– …Теперь – по поводу наших провалов в Испании, Италии, Франции и в некоторых других резидентурах… Среди прочего, они напрямую связаны с тем, что в последнее время контрразведки противника активно вбирают в себя не только агентурный, но и технический, а также командно-инструкторский состав абвера, СД, германской фронтовой разведки… И даже малоизвестной нам «разведки Геринга».

– Честно признаюсь: с агентами «разведки Геринга» пересекаться не приходилось, – молвил полковник, напрочь забыв об Анне фон Жерми, удачливом флотском чекисте и мелочной сексуальной зависти, с которых, собственно, и начался их разговор. – Относительно же всех прочих служб… Достаточно пройтись по составу «линкоровской команды» бывшего офицера СД барона фон Штубера, как и по составу всех прочих подразделений итальянской разведки, чтобы стало ясно: германскими кадрами теперь не брезгуют, и не только бывшие союзники фюрера.

– …А между тем «разведку Геринга», – постучал мундштуком сигареты о крышку серебряного портсигара Волынцев, – мы явно недооценивали. Почему? Да потому, что исходили из мнения общевойскового фронтового командования – причем и нашего, и германского, – которому деятельность геринговских «разведорлов» казалась малозаметной и столь же малоэффективной.

– Об этой разведке действительно мало кто слышал и точно так же мало кто воспринимал ее всерьез. Во всяком случае, за всю свою службу в Смерше мне ни разу не приходилось сталкиваться с агентами из «лавочки Геринга». Или хотя бы выходить на их след.

– В абвере и СД над «разведкой Геринга» тоже посмеивались, а Канарис даже пытался прикрыть ее с помощью фюрера и Гиммлера, естественно. Вот только добиться этого было непросто, все-таки рейхсмаршал являлся официальным преемником фюрера. А в это время Геринг упорно собирал под своим крылом представителей технической элиты. Причем не только авиационной. Не зря же зубры из английской секретной разведывательной службы еще в те времена «узрели» в их методах работы основы «технократической разведки будущего». К слову, значительная часть этих технократов хотя и оказалась под колпаком у американской разведки, но формально служит в рядах своих бывших союзников, итальянцев.

– Считаете, что барон фон Штубер каким-то образом связан с разведкой Геринга?

– Вряд ли. Да в этом качестве он и не представлял бы для нас какого-то особого интереса.

– Как, впрочем, и в связи с возможной диверсией на линкоре «Джулио Чезаре», которая вряд ли когда-нибудь последует. И подставлять ради этого своего флотского чекиста… Как-то слишком уж мелковато.

Волынцев понял, что полковник запускает пробный шар и жаждет более или менее приемлемого объяснения. Однажды между ним и Роговым уже произошла стычка. И причиной послужило веское обстоятельство. Дело в том, что как итальянский резидент полковник о каких-то операциях, которые проводились под тайным руководством «шефа западноевропейских резидентур», как порой именовали швейцарского атташе-генерала, узнавал то ли случайно, то ли слишком уж запоздало. В свое время старый смершевец на собственной шкуре познал, во что обходится в их рядах хоть малейшая тень подозрения, а значит, и недоверия. Посему довольно резко и болезненно реагировал на любое проявление «хотя бы тени этой самой… тени».

– К разведке Геринга барон отношения не имел и иметь не мог, поскольку являлся одним из подручных Скорцени, – отчеканил генерал. – В некоторых операциях он не просто был правой рукой личного агента фюрера по особым поручениям, но и рассматривался командованием СД как возможный преемник Скорцени в случае его гибели или немилости фюрера.

– Вот как? Этого я не знал. Правда, сейчас «кровавый Отто», как называла его наша пресса, отошел от дел и бродит по Европе, как цепной пес, лишившийся хозяина…

– Хорошее сравнение. Подарите корреспонденту «Известий», в редакции его оценят. Однако в данном случае Скорцени нас тоже мало интересует, – снисходительно поморщился Волынцев. Лично он никогда не позволял себе пренебрежительно отзываться о коллегах из вражеского стана. Особенно когда речь шла о профессионалах такого класса, как Скорцени. – Важно, что Штубер все теснее сближается с вашим любимчиком, полковник, с князем Боргезе.

– Князь все еще числится военным преступником, – мужественно проглотил задиристый Рогов неосторожно приклеенного ему генералом «любимчика». Терпеть не мог подобных ярлыков, пусть даже прилепленных в шутку. – И отбывает наказание.

– Но очень скоро освободится. Не думаю, что так уж всерьез следует относиться к его угрозе взорвать линкор, причем сделать это прямо в Севастопольской бухте.

– Правильно, в войну Боргезе бывал в Севастополе, где служили его боевые пловцы, поэтому понимает, что претворить свое бахвальство в жизнь будет непросто.

– Зато хорошо известно, что кое-кто из людей Боргезе, то есть из его боевых пловцов, всерьез заинтересовался известными вам «сокровищами Роммеля».

По инерции полковник начал было демонстрировать свое «знание предмета», напоминая себе и генералу, что речь идет о контейнерах с африканским золотом фельдмаршала, затопленных неподалеку от Корсики, где-то между этой французской территорией и итальянским островом Капри… Однако на самом взлете информационного вдохновения вдруг умолк и непонимающе уставился на Волынцева.

– В том-то и дело, – оценил мудрость его удивления атташе-генерал. – И намекаю тебе на сокровища фельдмаршала только потому, что так или иначе, а непосредственно заниматься этой операцией – с нашей стороны, естественно, – придется тебе и твоим итальянским смершевцам.

– То есть подполковника мы внедряем только потому, что появился выход на группу Черного Князя, которая всерьез способна заняться поисками «золота Роммеля»? – попытался, хотя и все еще неуверенно, развивать замысел Центра старый чекист. – А вся эта история с линкором – всего лишь прикрытие?

– В Центре мне уже дали понять, что, по всем военно-морским критериям, «Джулио Чезаре» – всего лишь груда все еще плавающего лома. Защита которого – вопрос не столько безопасности флота, сколько политического престижа нашей контрразведки. Ну и державы – тоже.

– И с нашей стороны подступается к этим сокровищам пока что только новоиспеченная графиня фон Жерми.

– Она – потомственная аристократка, полковник, – сухо заметил атташе-генерал. – В Европе это имеет принципиальное значение. Это во-первых. А во-вторых, поиски сокровищ фельдмаршала князь Боргезе намерен организовать в частном порядке.

– И Жерми рассчитывает внедриться в его окружение с помощью барона фон Штубера?

– Барон понадобился нам, чтобы под его прикрытием втянуть в игру подполковника Гайдука. Причем не исключено, что придется командировать нашего флотского чекиста в Швейцарию в качестве невозвращенца и официального жениха графини.

Произнеся это, генерал почти сочувственно взглянул на Рогова.

– Личная жизнь этой женщины за пределами отеля «Иллирия» меня не интересует, – обронил тот, скабрезно ухмыльнувшись. – Зато интересует другое: каков смысл нашего вторжения в операцию по поискам золота Роммеля? Мне понятны порывы соплеменников фельдмаршала, считавших награбленные драгоценности военными трофеями; можно понять также итальянцев и французов, у чьих берегов следует вести поиски награбленных сокровищ. Но в чем заключается наш интерес? Кому-то пришло в голову не позволить этим драгоценностям всплыть со дна моря? В таком случае сразу же отмечу: сомнительная затея.

Волынцев с грустью взглянул на часы, затем на машину и вновь на часы.

– Как я уже сказал, – произнес он тоном человека, вынужденного объяснять элементарные вещи, – поиски будут вестись частным порядком, втайне от властей, итальянской мафии и конкурентов. Так вот наша задача – сделать так, чтобы эти сокровища частью вернулись туда, где они награблены, то есть на север Африки, в арабский мир, и были использованы для поддержки освободительных движений, а частью были направлены на поддержку европейского коммунистического движения.

– Размах, однако… В таком случае все приобретает совершенно иной окрас! – искренне, почти восхищенно признал полковник. – Ну а связь с представителями арабского освободительного движения попытается наладить все та же Анна фон Жерми.

– Ее люди над этим уже работают. Однако ничего подобного ты от меня, полковник, не слышал.

– Естественно, – поскреб зубами нижнюю губу Рогов.

– Все, я убыл. Махать платочком вслед линкору «Джулио Чезаре» и вслед уезжающей графине, естественно, тебе, полковник, придется в одиночестве. Кстати, конвой, как и планировалось, уйдет из Влёры через двое суток.

13

А тем временем ни терзания отвергнутых мужчин, ни собственные терзания по этому поводу самой Анне были неведомы.

Она первой взошла на небольшое, почти квадратное, метров пять на пять, плато и остановилась над самым обрывом. С опаской пристроившись рядом с ней, подполковник вдруг ощутил, что побаивается высоты, и лишь слегка выглядывавший из-под скальной крутизны уступ, расположенный в виде полки метрах в полутора ниже верхнего карниза, немного успокоил его.

Вид отсюда открывался прекрасный. Справа от них просматривалась часть острова Сазани, на юго-западной оконечности которого под лучами предзакатного солнца пылала черепичная крыша сторожевой башни, венчавшей старинный форт. Слева, на высокой каменистой косе, красовался миниатюрный замок, в рыцарском стиле, с ажурными сводами, явно принадлежавший в свое время кому-то из итальянских аристократов. К тому же у подножия косы, в двух уютных бухтах, нежились у теплых берегов корпуса прогулочных яхт, рыбачьих шаланд и целой стаи парусных лодок.

– Знаешь, Гайдук, что мне чаще всего ностальгически вспоминается здесь, в эмиграции?

– Даже не пытаюсь угадывать, поскольку самому находиться в шкуре эмигранта пока еще не приходилось.

– Пока еще, – подловила его на словах Анна. – Но поскольку ты тоже ввязался в профессиональную разведывательно-диверсионную драчку, к исходу за рубеж тоже советую готовиться всерьез.

– По этому поводу мы уже все друг другу сказали, – недовольно напомнил ей подполковник.

– Ну, допустим, далеко не все, – по-прежнему сохраняя радужное выражение глаз, усомнилась Жерми. И, вновь пройдясь взглядом по окрестным красотам, почти томно добавила: – Но и разговор сейчас не об утерянных вами возможностях. Так вот, в сознании моем все чаще всплывает тот «карточный домик» в Степногорске, в котором я обитала до начала своего собственного исхода из этого милого, безалаберного в своей хуторянской разбросанности – по принципу «только бы подальше от соседа» – городка.

– Причем здесь «карточный домик» Степногорска, графиня? Насколько мне известно, сейчас вы обитаете в настоящем графском замке, одном из лучших в Лихтенштейне, к тому же в Швейцарии у вас…

– Перестань паясничать, Гайдук, – резко и вовсе не шуточно прервала его рассусоливания Анна фон Жерми. – Ты прекрасно понимаешь, что никакие замки и особняки, доставшиеся мне по «зарубежьям» под одинокую старость, не способны вытравить из памяти тот, первый домишко, который стал по-настоящему моим и который мог, просто-таки обязан был, стать нашим с тобой общим.

– Стоит ли сейчас предаваться подобным воспоминаниям? – с легким укором усомнился подполковник. – Тем более что об этом тоже немало говорено.

– Стоит, Гайдук, стоит; если только вообще все наши самые трогательные юношеские воспоминания чего-нибудь да стоят в этой жизни. Кстати, в Степногорске, как, впрочем, и в Одессе, меня прозывали Бонапартшей. Хотя бы это ты помнишь?

– Как же можно забыть такое прозвище? – мило соврал мужчина, открывая для себя, что ведь и в самом деле забыл о нем. Даже о нем.

– Вот и не пытайся уходить от них, от наших общих воспоминаний, – сделала женщина вид, что поверила ему, – ибо кто знает, удастся ли нам свидеться еще раз. Во всяком случае, в этой жизни.

– Извини, – пробубнил Дмитрий, только теперь по-настоящему осознав, что женщине нужно позволить высказаться, поскольку она давно ждала такой возможности. А еще потому, что не могла, считала пошлым, предаваться подобным воспоминаниям в их отельной «постели на двоих».

– Так вот, возвращаясь к «карточному домику»… Он и в самом деле мог стать нашим общим, но так и не стал им, хотя мне этого очень хотелось. Любой эмигрант способен признаться, что, если по горестной правде, предавать можно все, даже армейскую присягу и не очень-то любящую тебя родину; то есть буквально все, кроме чувственных воспоминаний далекой юности, ни предать, ни просто, под старческий маразм, отречься от которых еще никому не удавалось.

Анна все говорила и говорила – о своих чувствах к нему, о тщательно скрываемых страданиях молодой ревнивицы и затаенных женских обидах… Даже не догадываясь в эти минуты, что Дмитрий уже в самом деле возродил в памяти тот миниатюрный – странновато выглядевший посреди местечково простоватого, пыльного районного городка – особнячок, в котором действительно вплоть до прихода гитлеровцев обитала Анна Жерми. Как вспомнил о то, что когда-то домик этот располагался в обширной усадьбе городского архитектора и промышленника. И действительно, по слухам, служил ему, заядлому преферансисту, «карточным домиком», в котором при каждом удобном случае собирались местные бездельники.

О самом двухэтажном доме архитектора долгое время напоминали разве что руины; старинный парк погиб, а Бонапартше горсовет, от щедрот своих, выделил для временного проживания этот еще в Гражданскую войну пострадавший от пожара домик. Поначалу пошел слух, что принято было такое решение по ее собственной просьбе. Но со временем все поняли, что на самом деле – по протекции ее воздыхателя из «большого города».

Тогда никто и предположить не мог, что с помощью какой-то наемной строительной бригады, которая работала у нее даже по вечерам и выходным, Анна Жерми в течение двух месяцев умудрится восстановить на домике крышу, с небольшим мезонином, в котором обустроит свой домашний кабинет, а также охватить фасадную стену обширной застекленной верандой. Спустя еще месяц она привела все помещения «карточного домика» в жилое состояние, чтобы через какое-то время превратить их в уютное, увешанное бессарабскими коврами и уставленное старинной мебелью дворянское гнездышко, которое в погрязшем в архитектурной безвкусице городке тут же стали преувеличенно именовать «замком Бонапартши».

Но для Дмитрия Гайдука не было секретом, что помогал ей во всех этих трудах и стараниях некий Трояновский – состоятельный родственник из Одессы, который в свое время представал в роли очень удачливого нэпмана, а теперь в ипостаси партийного работника курировал всю торговлю области. Как помнил особист и прощальные слова Анны, которые она произнесла в завершение их непродолжительного, но бурного романа:

– Когда вы, господин капитан, – тогда он еще пребывал в этом звании, – решите, что вся та кровь, которую как чекист должны были пролить во имя революции, уже пролита, можете рассчитывать на приют в «замке Бонапартши». Точно так же, как в свою очередь я буду рассчитывать на вашу защиту от вами же сотворенного пролетарского идиотизма… То есть от местных властей. Причем желательно, чтобы к тому времени вы дослужились хотя бы до полковника.

– Запросы у вас, однако! – возмутился Гайдук ее «чинопочитанию».

– Вы же знаете: я всегда отдавала предпочтение мужчинам из высшего света. И потом, я ведь могла остановить свои претензии на чине генерал-майора.

Вряд ли подполковник способен был воспроизвести этот их диалог дословно, однако надеялся, что восстановить дух и смысл ему все же удалось.

Ну а покровитель фон Жерми – которого так и называли в Степногорске Нэпманом – трижды проведывал Анну Альбертовну, появляясь в городе в сопровождении целого кортежа машин; и всякий раз городской голова встречал его как дорогого гостя. Вот только из всех мнимых достопримечательностей этого архитектурно убогого города Нэпмана почему-то интересовали только руины архитекторского особняка. Даже пошел слух, что именно он, этот покровитель Анны Жерми, является родовым, хотя и не узаконенным, наследником всей этой усадьбы[36].

– И можете не сомневаться, подполковник, – попыталась выхватить его из потока воспоминаний фон Жерми, – что порой мне хочется авантюрно поменять свой, так и не ставший мне родным лихтенштейнский замок на убогую степногорскую «богаделенку», именуемую «карточным домиком».

– Мне всегда большим чудом казался сам тот факт, что эта «богаделенка» вам все же досталась. Не без помощи влиятельного покровителя товарища Трояновского, естественно.

– Лучше признайтесь, что тень крыла его не раз касалась и вашего благополучия, мой служивый. Особенно в период нашего бурного одесского бытия, где без его поддержки и спали, и питались бы на помойке…

– Разве я когда-нибудь пытался отрицать это?.. – слегка смутился Гайдук.

– И даже не пытайся, – воинственно предупредила его женщина. – Как не забывай и то, что прощание с нашим городком состоялось летом сорок первого именно там, в нашем «степногорском замке».

– Извини, но впервые по-настоящему вспомнил об этом прощании в дни, когда пришлось рекомендовать тебя нашим чинам от разведки. Потому что не мог забыть, как, решаясь оставлять город, в котором тебе, с твоим знанием немецкого и твоими родовыми корнями, в общем-то нетрудно было бы найти общий язык с оккупантами, ты неожиданно объявила: «Вряд ли мне удалось бы мирно ужиться с германскими властями. Во-первых, германская культура мне, истинной франкоманке, чужда, а во-вторых, нацистов я ненавижу точно так же, как и, пардон, коммунистов».

– Тебя и твоих покровителей от разведки насторожило мое презрительное отношение к коммунистам?

– Да нет, когда на кону была засылка такого перспективного агента, такого «подкидыша имперского прошлого», как назвал тебя однажды Волынцев…

– Ты ничего не путаешь, назвал меня так именно он, атташе-генерал? – удивленно вскинула брови Анна.

– Времена были такие, госпожа графиня. В той ситуации его высказывание о «подкидыше» прозвучало как безоговорочное одобрение твоей кандидатуры. Так вот, когда на кону стояла засылка в стан врага «подкидыша» с такой безупречной «легендой», на твое высокомерное отношение к пролетарским «изыскам» готовы были закрыть глаза. Тем более что в немецком тылу подобное высокомерие лишь поощрялось бы.

– Если честно, именно естественность моего презрения к коммунистам не раз помогала во время допросов в абвере, гестапо и особенно в СД, от имени которого мной занимался не кто иной, как теперь уже известный тебе барон фон Штубер.

– Потому и свидетельствую, что лично меня как куратора больше волновало твое столь же высокомерное, сугубо «франкоманское» отношение к германцам. Вот что реально могло погубить тебя. Я помнил, как ты разоткровенничалась по поводу бегства за рубеж.

– Я тоже припоминаю. «…Если бы можно было обосноваться во Франции, – брякнула я тогда, наивно доверившись некоему чекисту, – я бы, конечно, рискнула. Мысль об этой стране была взращена в моем сознании давно, еще моим покойным мужем. К тому же в раннем детстве мне посчастливилось какое-то время пожить в Париже. Но теперь по Елисейским Полям тоже разгуливают оккупанты, там – тоже война. Словом, по крови своей я – славянка и предпочитаю оставаться в родном и понятном мне славянском мире. Меня вполне устроило бы вот такое, – обвела я руками комнату, – тихое дворянское гнездо, которое чудом удалось свить даже во времена кровавого пролетарского бедлама. И вот теперь, из-за нашествия германцев, меня этого гнезда лишают».

– Вот эта-то неприязнь к германцам и настораживала меня, госпожа франкмасонка.

– Франкоманка, мой неотесанный чекист, франкоманка; то есть приверженка всего французского – от любви к стране до способа мышления и самой внутренней культуры. Правда, существует и другой термин: «галломанка», но он мне не по душе. Как и термин «галлицизмы», то есть французские слова, употребляемые в русской речи. К тому же на Украине существует своя Галиция и свои «галлицизмы», что вносит сумятицу в умы филологов-славистов.

– Вот именно, – смиренно проворчал Гайдук, – вносит смуту.

– А что касается масонского братства и вообще масонства… Не скрою, меня в самом деле подталкивали к сближению с некоторыми масонскими ложами, но показное фарисейство этой братии мне почему-то претит.

14

Лето 1954 года. Италия.

Лигурийское море.

Борт яхты «Калабрия»

Гостем, которого втайне ждал на яхте начальник службы внешней разведки генерал Миноре, оказался… Отто Скорцени. Как только из-за мыса появился катер, который сразу же свернул в сторону «Калабрии», генерал решил повиниться перед присутствующими. Подойдя к столику, на котором, специально для участников этого «тайновечернего» завтрака приготовленные, лежали три морских бинокля, генерал взял один из них и, едва поднеся к глазам, произнес:

– Господа, у меня не было полной уверенности, что этот человек действительно прибудет сегодня. Но теперь ясно, что через пару минут он уже будет на яхте. Ни один суд преступником его не признал, но по известным причинам он предпочитает появляться в разных странах мира с разными паспортами и, естественно, под разными именами. В Италию он прибыл с паспортом испанского подданного и под именем Пабло Лерно[37]. Однако в нашем кругу мы вполне можем обращаться к нему так, как следует обращаться к этому оберштурмбаннфюреру СС, то есть господин Скорцени.

– Что-что, я не ослышался?! К нам присоединяется Отто Скорцени?! – мгновенно сорвал с себя маску чопорной невозмутимости подполковник Эдгар. – Вот так… сюрприз!

Когда этот почти двухметрового роста[38], плечистый сорокашестилетний германец, облаченный в серый штатский костюм, поднялся по трапу на борт яхты, все присутствовавшие на ней поневоле подтянулись и приняли стойку «смирно». Он не стал пожимать каждому руку, а, поздоровавшись со всеми сразу, забросил светлый плащ, который нес в руке, на спинку кресла и тут же направился к столику, на котором лежали карты.

– Когда встал вопрос о переброске вашей, господин Боргезе, субмарины к берегам Крыма, – без какого-либо вступления продолжил он совещание, – мне пришлось вспомнить об одной разработке морского инженера, который занимался в рейхе вопросами производства «человекоторпед», так у нас именовались ваши управляемые торпеды. Отыскать его чертежи мне, конечно же, не удалось, поскольку никто не способен сказать, где теперь хранятся архивы этой флотилии и вообще, сохранилась ли хоть какая-то документация по интересующему нас вопросу.

Скорцени взял из рук стюарда протянутый ему бокал с вином, решительно, чуть ли не одним глотком опустошил его, вернул стюарду и тем же решительным, «камнедробильным», как характеризовали его сослуживцы, голосом продолжил:

– Да, господа, техническая документация не сохранилась, однако я прекрасно помню суть замысла этого инженера-судостроителя, которая кажется мне вполне приемлемой. В корабельных чертежах я не силен, поэтому попросил специалиста. Как вы понимаете, в данном случае важна идея, а конкретные технические чертежи рано или поздно будут составлены инженерами-судоремонтниками.

– Естественно, оберштурмбаннфюрер, об этом мы позаботимся, – заверил его Боргезе.

Скорцени достал из внутреннего кармана лист бумаги, разложил его на карте Севастополя и буквально пронзил указательным пальцем.

– Насколько я помню, князь, длина вашей субмарины-малютки всего шестнадцать метров?

– Так точно. К апрелю следующего года она будет полностью отремонтирована и технически оснащена.

– Прекрасно. Мои агенты выяснили, что в следующем году сразу три итальянские судоходные компании намерены совершать рейсы в порты Николаева, Херсона и Одессы, чтобы перевозить в Западную Европу пшеницу и прочие зерновые. Это специальные суда, трюмы которых рассчитаны на десятки тонн сыпучих грузов. Так вот, ваши подчиненные, господин генерал, – обратился бывший личный агент фюрера к Миноре, – подбирают судно покрупнее и, в лучших традициях сицилийской мафии, делают его владельцу предложение, от которого тот не сможет отказаться.

– Мои парни это умеют, – едва заметно улыбнулся начальник службы внешней разведки.

– Это судно ставят на стапель, вспаривают ему днище и сооружают некий стальной шлюз-бункер, герметические створки которого автоматически открываются и закрываются. Лодка подныривает под днище, заходит в это укрытие, после чего вода откачивается, и моряки «малютки» становятся членами экипажа судна. Это позволит диверсантам в максимально комфортных условиях преодолеть расстояние до нейтральных черноморских вод, сохранив запасы топлива и жизнеобеспечения. Оказавшись в территориальных водах русских, этот зерновоз выпускает из чрева вашу «Горгону», о существовании которой мне уже известно, и направляется к устью Днепра, в порт назначения. В свою очередь, субмарина, с подцепленными к ней контейнерами, наполненными взрывчаткой, направляется в Севастопольскую бухту[39]. Как именно будет проходить минирование и производиться взрыв, это уже решать вам, Боргезе. Полагаю, у ваших боевых пловцов достаточно опыта, чтобы отважиться на подобную диверсионную дерзость.

– Мне не хотелось бы на этом высоком собрании прибегать к воспоминаниям об операциях, проведенных в свое время моими «морскими дьяволами» в различных портах Средиземноморья, – едва заметно кивнул Боргезе в сторону англичанина, давая понять, что направлены были эти операции в основном против судов английского флота. – Поэтому скажу кратко: тоже уверен, что квалификацию мои коммандос не потеряли. К тому же непосредственно перед выходом в рейд мы обязательно проведем несколько учений, максимально приближенных к боевым.

– И наконец, заключительный этап. Когда уничтожение объекта будет завершено, субмарина направляется в заданный район в территориальных водах и ждет судна-носителя, чтобы вернуться в свой тайный шлюзобункер. – Скорцени умолк и выжидающе осмотрел присутствующих.

– А вот обсуждение этого плана, – на правах хозяина яхты произнес вице-адмирал Гранди, – следует перенести за стол с вином и только что поданными бутербродами.

– На мой взгляд, это единственно приемлемый вариант доставки «Горгоны» на подступы к русской военно-морской базе, – первым пришел в себя подполковник Эдгар, как только они приняли предложение адмирала и взялись за бокалы с красным вином.

– Хотелось бы оспорить его, – отреагировал Боргезе, – но для этого следовало бы предложить более оригинальное решение, например доставка субмарины в заданный район на дирижабле. Как вы сами понимаете, лично я этот вариант отбросил еще во время зарождения самой идеи уничтожения «Джулио Чезаре». Словом, ваш план принимается, господин оберштурмбаннфюрер.

– Со своей стороны, как командующий Лигурийской базой, я сделаю все возможное, чтобы группа боевых пловцов была подготовлена, – не совсем удачно вписался в общий контекст совещания контр-адмирал Солано. Впрочем, никто и не придал значения его словам.

15

Январь 1949 года. Албания. Влёра

Какое-то время они с любопытством наблюдали за тем, как из-за мыса медленно выходит небольшой парусник. Поначалу, когда фон Жерми заметила его оснастку, вырисовывающуюся еще по ту сторону гряды, суденышко показалось ей романтической бригантиной, с алеющими на предзакатном солнце парусами. Графиня даже возмечтала увидеть себя на ее палубе, в объятиях какого-нибудь пиратствующего аристократа. А вслед за этим взгрустнула по поводу еще в Одессе зародившейся мечты – обзавестись когда-нибудь своей собственной яхтой. Пусть даже небольшой, почти крохотной, но вполне приспособленной для жизни на ней, для того чтобы стать ее морским пристанищем, ее домом.

И ничего, что, появившись по эту сторону мыса, почти у ног мечтательницы, бригантина в окулярах ее мощного, хотя и сработанного под театральный, бинокля оказалась обычной рыбачьей шаландой, с серыми, латаными парусами. Все равно эта селедочная «Ассоль» оставалась в восприятии Анны видением из юности, порождавшим желание все же обзавестись наконец своей собственной капитанской каютой.

– Когда я узнала, что ты продал меня разведке, как цыган – ворованную лошадь, то поначалу готова была убить, – явно не по теме воспоминаний произнесла фон Жерми. – Но потом поняла, что, наверное, это был единственный способ спасти меня от ареста, к тому же он открывал путь на Запад.

– Правильно поняла: единственный. И вообще, чем ты недовольна? Ну-ка, признайся, в каких таких грезах тебе снилось, что вместо прозябания в пыльном Степногорске ты получишь возможность вести беспутную жизнь свободной аристократки? Да к тому же – вольной птицей носиться по поверженным столицам поверженной Европы. Как на духу: возникала такая надежда или нет?

– Не возникала, – буднично, умиротворенно признала фон Жерми. – Поверженные столицы поверженных империй – зрелище, конечно, впечатляющее. Как и «стойбища» поверженных монархов и высокородных аристократов. Помнишь, я рассказывала тебе об архитекторе Трояновском, которому когда-то принадлежал наш «карточный домик» в Степногорске?

– На твоем месте я повесил бы на стену своей «кельи» мой небритый лик и молился на него, как на ангела-спасителя, – по инерции продолжил Гайдук, проигнорировав ее упоминание о столь же беспутном степногорском архитекторе.

– Как только представится возможность, я повешу тебя на стене своей «кельи» целиком, в физическом, так сказать, натуральном виде, при всех твоих мужских достоинствах, только предварительно побрив, – процедила графиня, оскорбленная его невнимательностью. – Кажется, я задала тебе прямой вопрос.

– Понял, осознал. Так почему вдруг ты вспомнила об архитекторе Трояновском?

– Историю его появления в Степногорске помнишь или нет?

Да, эту историю подполковник помнил: архитектор Трояновский приходился Анне прадедом по материнской линии и представал в ее рассказах в образе любопытнейшего субъекта. Получив архитектурное образование в Петербурге и в Париже, буквально помешанный на венецианской и флорентийской школах барокко, Глеб Трояновский прибыл в Степногорск по приглашению городского казачьего атамана-романтика, которому захотелось возвести посреди городка величественный собор Бугского казачества. Да только, увы, не сложилось у них. Атамана этого вскоре разжаловали и вынудили бежать от суда в Бессарабию. А новоизбранный атаман, со своим окружением, прокутил и те немногие деньги, которые удалось собрать предшественнику.

Однако архитектор Трояновский так и остался в местечке, погрязая в созидании своего имения, в нехитрых заказах скупых окрестных помещиков и в мечтах о превращении захолустного Степногорска в величественную столицу не только Бугского, но и вообще всего степного казачества.

Объясняя этот поступок, из-за которого он, по существу, похоронил свой талант, архитектор Трояновский записал в дневнике: «Степной Париж в видениях Степногорска явился мне с оживших чертежей». Кстати, подобных поэтических высказываний у него набиралось немало. Как выяснилось, Глеб Нилыч принадлежал к той небольшой плеяде петербургских архитекторов, которые причисляли себя к «поэтам в архитектуре».

Приблизительно из тех же романтических видений-чертежей явился Степногорск и Анне Альбертовне Жерми, блудной правнучке архитектора, прибывшей в этот городок в поисках дворянских корней и «гнездовьих» руин. К ее величайшей радости, ныне здравствующий родственник «товарищ» Трояновский, в миру Нэпман, принялся ей всячески помогать. Не из каких-то особых родственных чувств, а ради спасения родовой усадьбы, чтобы если уж не сам он, то хотя бы внуки…

– Как ты понимаешь, я не зря подвела нас к воспоминаниям о маявшемся посреди Степногорска владельце «карточного домика».

– Осмелюсь надеяться.

– Дело в том, что капитан-лейтенант Морару, он же – только что произведенный в чин подполковника английской разведки Эдгар Рейджен, – тоже один из его наследников, а значит, из моих родственников.

– Морару – твой родственник?! – изумленно уставился на Анну флотский чекист.

– Что в этом неестественного? Старинные дворянские роды, как правило, имеют свои ветви во многих европейских странах.

– И как же он здесь оказался?

– Это я в сорок пятом помогла моему молодому шалапутному родственничку попасть на службу в итальянскую разведку, а затем и сблизиться со Штубером. Который, конечно же, всячески будет подталкивать его поближе к стану князя Боргезе. Правда, воспринимая Эдгара как бедного родственничка, я даже не догадывалась, что он является основательно подготовленным офицером СИС.

– Почему же ты сразу мне об этом не сказала? Штубер тоже молчит, как партизан.

– Штубер о нашем родстве не знает. Как и о том, что я патронирую этого капитан-лейтенанта. Единственное, что ему известно, – что румынско-британского итальянца что-то связывает со мной.

– А я всячески пытался отдалить его от себя, от разговоров с бароном. Вообще не мог понять, какого дьявола он ошивается рядом со Штубером, а значит, и рядом со мной.

– Теперь ты знаешь почему, Гайдук. Всему свое время.

– Лихо ты его пристроила, к тому же с дальней перспективой.

– Среди европейских политиков бытует такая байка. На одну из военных баз в Африке прибыл с инспекцией старый французский генерал. Стояла жуткая жара, а на краю плаца, где он ждал смотра, не было никакой тени. Тогда он подозвал командира части и приказал: «Вот здесь, на этом месте, немедленно посадить эвкалипт!» Когда же удивленный офицер заметил, что эвкалипт дает тень лишь через сорок лет, генерал отрубил: «Именно поэтому посадить его следует немедленно!» Не знаю, какова судьба генерала и его эвкалипта, зато дипломатам этот «плацовый философ» подарил термин «эвкалиптовая политика», а разведке и диверсионной службе – выражение «по принципу эвкалипта», то есть взращивание во вражеской среде агентов и диверсантов для будущих операций; и даже термин – «эвкалиптовый агент».

– Следует предположить, что в качестве одного из ростков такого «эвкалипта» как раз и предстает сейчас капитан-лейтенант Рейджен-Морару, который уже наводит определенную «тень» в вашей, частной по форме, но всемирной по размаху, разведсети. К тому же наверняка числится среди первых и наиболее перспективных?

– Не берусь утверждать, что среди первых, поскольку под моим началом есть и настоящие зубры. Но что перспективен – с этим не поспоришь. Иначе зачем бы я брала на себя хлопоты по его устройству в этой жизни? – передернула плечиками Анна. – Впрочем, дело не в моем «румынизированном макароннике».

– …Которого вряд ли кто-либо, при здравом уме, решится засылать сейчас в Крым.

– И я к тому же. Не исключено, что по возвращении на севастопольскую базу вы сразу же столкнетесь с тайной агента, который по все тому же принципу неожиданно «прорастет» рядом с вами из военного прошлого.

– А возможно, с тайной не только агента разведки, но и диверсанта, – уловил подполковник ход ее мыслей.

– Так вот, приступая к разгадке его появления, прежде всего вспомните о разведывательно-диверсионном «принципе эвкалипта». Уже в сорок втором руководство абвера понимало, что войну Германия проиграет, что крах рейха – вопрос времени, причем не такого уж и далекого. Причем не важно, как это произойдет: то ли Берлин капитулирует после антигитлеровского переворота, то ли враги заставят фюрера отказаться от его замыслов по захвату России. При любом исходе об «эвкалиптовой диверсионной поросли», как считали Канарис, Шелленберг, Кальтенбруннер и иже с ними, заботиться нужно было уже сейчас.

– И во что же вылились их заботы в нашем конкретном случае?

– В данном конкретном – пока не знаю. Зато известно, что в свое время была разработана совершенно секретная операция «Странник», в качестве «исходного материала» в которой были «задействованы не только члены гитлерюгенда, а также надежно завербованные и подготовленные отпрыски прибалтийских немцев, власовцев и полицаев; но и в первую очередь потомки незапятнанных советских офицеров, партработников, гражданской интеллигенции». Почти дословно цитирую по одному из секретных циркуляров, составленных в Главном управлении имперской безопасности.

Поблагодарив за «информацию к размышлению», Гайдук и в самом деле задумчиво помолчал, мысленно пытаясь пройтись по своему севастопольскому окружению.

– А не сведется ли разгадка ко все тому же отсидевшемуся в годы войны в какой-то снабженческой части «товарищу Трояновскому»?

– О нет, среди статей уголовного кодекса, по которым можно судить этого человека, статьи о шпионаже быть не должно. Вам откроется кто-то другой, – задумчиво поднесла к глазам свой миниатюрный бинокль Анна, словно бы собиралась разглядеть с его помощью очередного «эвкалиптового агента».

– Знать бы наверняка, кто именно? – боковым зрением проследил подполковник за поведением фон Жерми. Но та по-прежнему безмятежно обшаривала взглядом водную гладь между материком и островом.

– Пока не знаю, – запоздало отреагировала агент Изида. – Кое-какие предположения появились, однако делиться ими не стану. А вот совет дам. Причем такой, который поначалу может показаться тебе, подполковник, не совсем понятным.

– Объясни понятливо.

– В том-то и дело, что вся ценность этого совета – в муторности, с которой он преподносится. Когда агент, то ли сам, то ли через связного, выйдет на тебя, раскрывать этого самого связного не спеши; выход на связь с ним тоже афишировать не торопись, потяни какое-то время. Понимаю, рискованно… Тем не менее…

– Но сдавать все равно придется. Или связника сдавать, или самому сдаваться, вариантов не так уж и много.

– В том-то и дело… Может, сложиться так, что до самой диверсии ни его сдавать, ни самому сдаваться надобности не появится. Сначала надо выяснить, кому и зачем там, в Центре, понадобилось подставлять тебя Штуберу под вербовку.

– Как?! Но ведь это же ты сама навела барона…

– Не следует казаться большим идиотом, чем ты на самом деле есть. Фон Штуберу имя твое назвала, конечно же, я. Однако возникает вопрос: из каких таких источников я могла знать, что начальником службы безопасности конвоя будешь назначен ты? Причем ясно, что назначение это произошло только после того, как завершилась разработка операции «Поцелуй Изиды».

– А наш атташе-генерал?

– К сожалению, тоже ничего толком не разведал, хотя и пытается надувать щеки. Одно неоспоримо: вся эта возня вокруг тебя и линкора – всего лишь прикрытие для какой-то более серьезной операции.

Мысленно Гайдук с ней не согласился. Диверсия против линкора, который еще до его передачи итальянцами был определен во флагманы Черноморского флота, представлялась достаточным основанием, чтобы рисковать десятками таких «гайдуков», как он. Однако вслух парировал:

– Кажется, мы уже пришли к выводу, что основой такой операции могут оказаться поиски затонувших сокровищ фельдмаршала Роммеля.

Жерми на несколько мгновения задумалась, а затем решительно покачала головой.

– Конечно, поиски сокровищ Лиса Пустыни[40] тоже могут возникнуть, но лишь в качестве еще одной отвлекающей операции.

16

Лето 1954 года. Италия.

Лигурийское море.

Борт яхты «Калабрия»

Они выпили за «новые союзнические отношения между западноевропейскими странами и боевое содружество их армий» и с минуту были увлечены бутербродами с ветчиной, шпротами и брынзой. Штиль незаметно как-то сменился едва уловимым бризом, и теперь яхта неохотно, лениво предавалась легкой килевой качке, которая, однако, не влияла ни на самочувствие гостей, ни на их аппетит.

– Напомню, – нарушил затянувшуюся гурманскую паузу Скорцени, – что в самом рейхе эта, в сорок четвертом году появившаяся, инженерная разработка ни в одном реальном «судовом шлюз-бункере» воплощена так и не была, а значит, в операциях не проверена.

– Вот мы и проверим ее, – решительно парировал генерал Миноре. – Причем самым действенным образом.

– Замечу также, – продолжил обер-диверсант рейха, – что рассчитана она была на доставку в нужный район управляемых торпед, а не мини-субмарин, что, однако, существа идеи не меняет.

– Завтра же мы начнем подбор нужного «зерновоза», – ожил доселе молчавший за столом адмирал Гранди, – после чего поручим нашему инженерному отделу разработать проект судового бункера. Ясное дело, и фрахтовка судна, и его реконструкция потребуют определенных средств… – вопросительно взглянул он на генерала Миноре.

– Деньги – это проблема, способная погубить любую, даже самую гениальную, идею, – грустно вздохнул тот.

Скорцени дожевал очередной бутерброд, запил его несколькими глотками вина и осмотрел сидевших за столом. При этом шрам – исполосовавший его левую щеку, от мочки уха до уголка губ, а затем, раздвоившись, изувечивший его подбородок и дотянувшийся одним концом до того места, где челюсть соединяется с шеей, – задергался в едва заметном нервном тике.

– Я предвидел, что все упрется в финансовую основу операции. Конечно, мы могли бы публично заставить американских и европейских бизнесменов платить за свою собственную безопасность, как это делают некоторые наши экологи и защитники всевозможных диких тварей. Но мы-то с вами, к счастью, не экологи. Предварительно я уже обсуждал этот вопрос с одним из франко-итальянских судовладельцев, своим земляком, германцем с австрийскими корнями. Так вот, он может выделить одно из своих судов, уже зафрахтованных для перевозки зерна из советского Херсона в Италию. И даже готов отказаться от платы за ваш диверсионный фрахт.

– Таким образом, мы еще на шаг приближаемся к осуществлению операции! – не удержался Боргезе.

– Разговор пока что был предварительным, и договоренность достигнута в общих чертах. Однако уверен, что мы придем к нужному пониманию.

– И каковы же условия нашего благодетеля-судовладельца? – на удивление сдержанно поинтересовался Гранди.

– Они заключаются в том, что название судна, как и имя владельца, хранится в строгой тайне. Сооружение бункера ведется за счет организаторов экспедиции, цель которой, замечу, ему неизвестна. После операции «Горгона» или, в случае ее гибели, аналогичная субмарина, с такими же характеристиками, должна быть сроком на один год предоставлена в его распоряжение. Причем тоже в режиме особой секретности. Гарантией выполнения этого пункта договора он будет считать вывод за два-три месяца до рейда субмарины «Горгона» с территории военно-морской базы, а также из боевого состава флота.

– Этот вопрос уже отрабатывается. Субмарина может быть списана и передана некоей частной фирме для проведения, скажем, экологических исследований. Такого подхода требуют от нас в верхах, дабы откреститься от «Горгоны» и ее команды в случае провала операции или ее дальнейшего рассекречивания. Дескать, группа итальянских патриотов, на частной субмарине, на свой страх и риск… Логика дальнейшей аргументации вам известна.

– Вот и мне кажется, – прогромыхал своим «камнедробильным» басом Скорцени, – что пока что все у нас складывается довольно удачно.

– Так, может быть, этот же судовладелец и приютит субмарину у себя? – предположил Миноре. – И сделает это еще до начала экспедиции?

– Исключено, – решительно повел подбородком Скорцени. – Он владеет некоторым количеством частных судов, но не частным морским портом, места у причальных стенок он всего лишь арендует.

Получив такой решительный отпор, генерал, а вслед за ним и оба адмирала перевели взгляд на Боргезе.

– Одобряю ход ваших мыслей, господа, – неспешно отозвался князь. – На Сардинии есть наше родовое поместье, известное под названиями «Пристанище Боргезе», или вилла «Ольбия». Еще со времен моего ватиканского предка это поместье находится под патронатом Святого престола, и время от времени Ватикан использует его для отдыха нужных ему людей, а точнее, для их временного укрытия. Причем важно, что на охраняемой территории виллы находится миниатюрная морская бухточка, приютившая папскую яхту и прогулочные катера, а также грот, вполне достаточный для того, чтобы укрыть в нем субмарину.

– Когда я говорил о необходимости спрятать субмарину, то прежде всего имел в виду вашу виллу «Ольбия», князь, – признался обер-диверсант рейха. – К любимцам папы римского я никогда не принадлежал, тем не менее после побега из плена какое-то время отсиживался в ней.

– Если бы вы сами не сообщили об этом, – поднял вверх только что наполненный стюардом бокал Боргезе, – я так и хранил бы этот эпизод из наших с вами отношений в глубокой тайне.

– Теперь и не такие тайны из нашей жизни проясняются князь. Однако умение хранить тайну у нас, в СД, не при англичанине будь сие сказано, всегда ценилось.

– Мы всего лишь солдаты, – определил свою позицию подполковник Эдгар. – Будь у меня другие взгляды, я не сидел бы рядом с вами на палубе этой прекрасной яхты.

– В таком случае не вижу препятствий для того, чтобы начать конкретные переговоры с нашим судовладельцем.

– Простите прямолинейность моего вопроса, – вдруг проговорил адмирал Гранди, – но хотелось бы знать, каков ваш личный интерес в осуществлении этой экспедиции.

– Действительно, слишком прямой вопрос. Однако вы имели право задать его.

– Потому что рано или поздно его зададут мне, причем не только в главном штабе флота. Да и генералу Миноре – тоже.

– Скажем так, мой личный интерес, как и мои условия, полностью совпадают с интересом и условиями, выдвинутыми судовладельцем, господином Крафтом, – то ли проговорился, то ли умышленно назвал своего партнера, дабы упредить появление следующего вопроса. – Будучи неисправимым морским романтиком, господин Крафт решил, что благодаря судовому шлюз-бункеру и субмарине-малютке, может, не привлекая излишнего внимания, заняться поисками останков некоего судна, которое принадлежало его предку и погибло еще во времена Австро-Венгерской империи. Естественно, в добыче предусмотрена и моя доля. Такой ответ вас, господин вице-адмирал, устроит?

– Будем считать его исчерпывающим.

– Во всяком случае, вполне правдоподобным, – заверил его генерал Миноре.

А ведь на самом деле условия, касающиеся статуса «Горгоны» и ее базирования, сформулированы не судовладельцем Крафтом, а самим Скорцени, неожиданно осенило Боргезе. Скорее всего, подлодка и судно понадобились ему для организации собственной экспедиции, только уже связанной не с мифическим австро-венгерским судном, а с затопленным где-то неподалеку Корсики золотом фельдмаршала Роммеля. Он и судовладельца Крафта только потому заставил расщедриться, что в воздухе запахло легендарными сокровищами.

Впрочем, не исключено, что и некая «золотая галера предков» тоже взывает к крови этих двух спевшихся австрийцев.

Однако на нее искатели набросятся уже после сокровищ фельдмаршала. Золотую лихорадку, очевидно, следует считать такой же благородной болезнью, как и сифилис, поскольку в обоих случаях заражение проходит в порыве волнующей страсти.

«Послушай, – одернул себя Боргезе, – да ты начал изрекать афоризмы, пусть и странноватые, с клиническим душком, но все же… Лучше задумайся над тем, что Скорцени нацелился на груду сокровищ, которую можно добыть без особого риска для жизни, в то время как ты, рискуя жизнью, нацелился всего лишь на груду металла, которому суждено потом ржаветь на морском дне. Вот и прикинь, какая разница и в риске, и в стоимости „утешительного приза“. И еще… Почему бы тебе не позаботиться о членстве в этой артели подводных золотоискателей? Чем ближе будет подходить время экспедиции, тем в рядах ее будет становиться теснее. Кстати, что-то долго не появлялся на орбите мятежный барон фон Шмидт, с чьей „легкой руки“ и были затоплены сокровища фельдмаршала. Без него вряд ли обер-диверсант рейха и судовладелец решились бы на серьезные поиски. Наверняка Скорцени каким-то образом держит барона при себе, скрывая от таких же авантюристов, как и сам, и перекрывая все подступы к нему. Он содержит его втайне, как шулер – козырную карту в рукаве, и выжидает…»

– Почему бы вам, Скорцени, не обратиться в своих поисках к опыту известного нам обоим барона фон Шмидта? – рискованно запустил пробный шар фрегат-капитан.

– Мне нравится ход ваших мыслей, князь, – снисходительно улыбнулся оберштурмбаннфюрер СС. – Действительно, куда нам без этого прожженного авантюриста, с его извращенческим опытом не искателя, а гробовщика кладов? Однако об этом, – взглянул на часы, – мы как-нибудь на досуге поговорим за бокалом вина в благословенном всеми богами «Пристанище Боргезе».

И хотя Скорцени тут же поднялся из-за стола и стал прощаться, фрегат-капитан не сомневался, что намек Отто понял, а значит, основание для дальнейших переговоров заложено.

– Я по-прежнему восхищен вами, Боргезе, – молвил оберштурмбаннфюрер, наблюдая за тем, как рулевой осторожно подводит катер, который до сих пор держался на расстоянии от яхты, к спущенному трапу. – Затеять такую боевую операцию против русских, да в их же, как любят выражаться они сами, «логове», почти через десять лет после окончания войны!.. На такое способен решиться только настоящий «морской дьявол».

Валерио так и подмывало признаться, что уж он-то никогда и не переставал восхищаться «диверсионным гением Скорцени», но решил, что после похвалы, прозвучавшей из уст самого обер-диверсанта рейха, это прозвучало бы комично.

– Помнится, все прошлые наши встречи вы, оберштурмбаннфюрер, завершали словами: «Держитесь, Боргезе. Пусть наши враги помнят, что мы еще вернемся в этот мир, мы еще пройдем его от океана до океана».

– Считайте, что уже произнес их, – слегка прикоснулся Отто предплечья фрегат-капитана. А спустившись по трапу на катер, весело заметил: – Я ведь не знал, князь, что для вас эти мои слова значат то же самое, что для ваших подчиненных – «пинок удачи под зад от самого Боргезе»!

17

Январь 1949 года. Албания. Влёра.

Отель «Иллирия»

Прощание их происходило вечером, в номере Гайдука, однако выдалось оно недолгим. Появившись, уже после душа, в коротеньком халатике, Анна, без приглашения и каких бы то ни было интимных понуждений, со всей мыслимой грациозностью, улеглась в постель флотского чекиста и, закрыв глаза, молчаливо дождалась, пока, пройдя через душ, тот окажется рядом с ней.

Отдавалась она тоже чопорно и томно, с той великосветской негой, с которой способны были отдаваться на брачном ложе королевы и благовоспитанные инфанты, не разрешавшие ни себе, ни мужчинам никаких излишних страстей, способов и поз. Ибо уверены были, что позволенного мужчинам на этом престоле грехопадения доступа к «лепесткам любви» самого по себе вполне достаточно, чтобы они возомнили себя в раю.

– Ты почему такая?.. – попытался было выяснить Дмитрий, когда с недолгими «сексуальными познаниями друг друга» было покончено.

– Холодная? – подсказала ему женщина, призывно прогибаясь и поводя ладонями по удивительно сохранившимся, почти девичьим грудяшкам.

– Во всяком случае, скованная.

– Опять ты все не так понял, подполковник, – без обиды, с едва просматривавшимся укором заключила фон Жерми.

– «Опять»?! До сих пор мне казалось, что мы с тобой были отчаянно страстным, достойными друг друга любовниками.

Женщина коротко, с оскорбленной безнадежностью в голосе хохотнула.

– А по моим представлениям, любовниками мы с тобой так никогда и не стали. Не сумели возвести наши отношения в столь высокий ранг, не удосужились.

– Что же тогда было? – Приподнявшись на локте, Дмитрий искушающе провел ладонью по ее волосам, по груди, но, когда добрался до низа живота, попал в ловушку женской ладони.

– Именно на этот вопрос – «что же между нами происходило?» – я и пыталась найти ответ в течение многих лет. Причем разгадка оказалась до обидного банальной: да все что угодно, кроме искренней любви! Поначалу, по своей девичьей наивности, я пыталась перевоплотить тебя из сексуально страждущего мужлана – в своего жениха.

– Что было, то было, ты даже не старалась скрывать своего натиска.

– Но, как только я осознала всю бессмысленность этого «натиска», ты решил переждать у меня под боком не самые лучшие для себя времена. Когда же бытие твое более или менее наладилось, вообще черт-те знает что пошло: встретились – потянуло на секс, а как только попрощались – тут же позабыли о существовании друг друга.

Гайдук понимал, что упрек женщины адресовался прежде всего его собственной забывчивости, тем не менее ни возражать, ни оправдывать свое поведение некими обстоятельствами не стал.

– Однако все это о былом… Меня же интересует, что произошло между ложем, которое мы делили вчера, и ложем сегодняшним. У меня создалось впечатление, что в постели моей побывали две совершенно разные по характеру своему женщины.

– Так, может, тебе следует довериться собственным впечатлениям? Вполне допускаю, что они касаются какой-то другой женщины, которая тоже успела осчастливить эту келью своим посещением.

Мужчина недовольно покряхтел и потянулся за папиросами. К заядлым курильщикам Гайдук не принадлежал, порой мог обойтись одной папироской в день, и на этом основании даже причислял себя к некурящим. Но сейчас был именно «тот» случай.

– Понимаю, что дальнейший разговор на эту тему не имеет смысла. Извини, что вообще брякнул что-то там по поводу холодности и страсти. Просто нутром понимаю, что эта нечаянно дарованная нам судьбой встреча завершается. И хотелось, чтобы прощание здесь, на далеких чужих берегах, выдалось каким-то особенным. А получилось как-то так, обыденно…

Анна поднялась, набросила на себя халатик и, уже стоя у входа в ванную комнату, возразила:

– Опять ты ничего не понял, Гайдук. А не понял, потому что представления не имеешь, что такое эмигрантская ностальгия. Стоило мне впервые увидеть атташе-генерала Волынцева, совершенно чужого мне человека, и то я чуть было не расплакалась. А знал бы ты, как я ждала встречи с тобой – мужчиной из своих снов, из девичьего бреда и всех моих, не менее бредовых, мечтаний о будущем.

– Вот теперь кое-что проясняется, – неуверенно пробормотал Дмитрий, тронутый признанием женщины. Если бы он позволил себе представать таким же сентиментальным, как Анна, то объяснил бы, что его «семейное одиночество» ничуть не краше и не легче ее эмигрантской ностальгии.

– А еще постарайся уяснить, что сегодня я вела себя точно так же, как вела себя в ту, первую нашу ночь, если ты еще помнишь ее. То есть хотелось, чтобы все это выглядело красиво, аристократично. Тем более что тогда, в насквозь пролетаризированной, плебейской стране, рассуждать об аристократизме вообще, как и моем личном, в частности, было глупо. Но теперь-то, теперь уже никто не посмеет возразить, что я действительно принадлежу к сонму европейской аристократии. Да и ты, как всякий старший офицер любой европейской армии, тоже успел хоть каким-то боком приобщиться к касте избранных.

– Если считать таковой касту флотских чекистов, – обронил Гайдук.

– Напрасно ты высказываешь это предположение с такой иронией. Разведка, как и контрразведка, у аристократов всегда была в чести. Что ни говори, а наши собратья, рыцари кинжала и яда, благословлялись даже в предбанниках папских покоев Ватикана. Ну а все прочие примеры тебе известны, в том числе из истории минувшей войны.

– Почти убедила, – проворчал подполковник; настроение в эти минуты у него явно было не рыцарским. Хотя от яда, возможно, и не отказался бы; если бы сгоряча, под настроение…

– Так что сегодня я была не холодна, – завершала свое «нравоучение» графиня фон Жерми уже под звуки водяных струй. – Сегодня, как и тогда, в далекие времена нашего бурного знакомства, я была аристократически грациозной и по-королевски величественной.

18

Не прошло и часа с момента «исхода» графини, как сладостную дрему подполковника взорвал резкий стук в дверь. После прощания с женщиной Гайдук благоразумно закрыл врата своего «эдема», но, как только стук повторился, понял, что сотрудники отеля так не стучат и что для тех, кто привык стучаться в гостиничные номера и в квартиры таким образом, замков и запоров не существует.

Мгновенно, по-солдатски облачившись в галифе и сапоги, подполковник открыл защелку, и тут же, грубо оттолкнув его, в комнату ворвались трое рослых крепких парней в штатском.

– Вы – русский подполковник. Ваша фамилия Гайдук, и вы пойдете с нами, – резко проговорил самый «хилый» из них – брюнет, ростом под метр восемьдесят, с мощными, хорошо накачанными предплечьями и необъяснимо худощавым, болезненным лицом, с бледноватыми, почти запавшими щеками.

– Первая часть вашего предположения верна, – попытался сохранять присутствие духа морской чекист. – А вот желание лишить меня сна – в корне неправильное и даже непростительное. Кто вы такие?

– Ваши бывшие коллеги, – ответил тот самый тип, которого Дмитрий так и назвал про себя «Хилым», перекладывая пистолет русского из кармана его кителя – в свой. – Из всё той же контрразведки.

– Почему «бывшие»? Вас уже уволили «по профнепригодности»?

– Потому что с того момента, как вы продались итальянской разведке, вы уже не наш коллега. Независимость от Турции наша страна получила только в 1912 году, а в Первую мировую Албанию уже оккупировали итальянцы. И во Вторую мировую – те же итальянцы. Уяснили, подполковник?

– Уяснил. Теперь, посматривая на Италию через залив Отранто, вы со дня на день с ужасом ждете третьей мировой войны.

– И еще запомните, подполковник: юмор в албанской контрразведке обычно вырывают вместе с языком. – По-русски офицер-албанец говорил почти правильно, но почему-то шепелявил даже на тех звуках, которые к подобному произношению не располагали.

– В этом вы тоже не оригинальны, коллега.

– Кстати, со мной как раз находятся специалисты по этим процедурам, – кивнул в сторону самого мощного амбала, с ранней проседью на висках, – лейтенант Корфуш и его ассистент сержант Эндэр.

Лейтенант это светское представление пережил безучастно, а сержант, мужчина лет под пятьдесят, с оспенными отметинами на лице, резко и почти подобострастно склонил голову в лакейском поклоне: дескать, всегда к вашим услугам.

– Доходчивое объяснение, – мрачно признал подполковник. – Наверное, удивлю вас, сообщив, что в русской контрразведке обычаи и нравы те же.

Как только Гайдука вывели из номера, он применил свой давно отработанный прием: с силой, в мощном рывке, оттолкнул плечом контрразведчика, шедшего слева; в этом же порыве, ударом ноги в бедро, повалил на пол пристраивавшегося справа и затем уже врубился головой в живот развернувшегося к нему Хилого, который намеревался шествовать первым.

Подполковник понимал, что уйти ему не удастся, зато, яростно сопротивляясь, успел прокричать, что является советским офицером, что на него напали грабители, и требовал вызвать полицию. Этим Дмитрий сумел привлечь внимание и сотрудников отеля, и некоторых других людей, в числе которых, как он рассчитывал, должен был оказаться и человечек графини фон Жерми.

Явно не рассчитывавшие на такое буйство русского, албанские коллеги смогли угомонить его только с помощью еще двух подоспевших сотрудников, которые подстраховывали акцию задержания у выхода. Лишь после этого его вывели во внутренний двор гостиницы, грубо усадили в машину и уже через несколько минут затолкали в одну из следственных камер контрразведки.

Уже связанного, подполковника несколько минут избивали, однако он обратил внимание, что удары, которые албанцы наносили в основном по корпусу, были расчетливыми и явно щадящими.

Начиная допрос, Хилый представился, однако подполковник даже не пытался повторить про себя труднопроизносимую, на тюркский лад, фамилию этого контрразведчика, запомнил только, что пребывал он в чине майора.

Осмотрев при тусклом свете лампы лицо Гайдука, тот обнаружил, что у русского рассечены надбровная дуга и губа, прижал платочком собственную кровенившую губу и только тогда, въедливо ухмыляясь, предупредил:

– Как вы понимаете, последнее слово все-таки будет за мной и за этими парнями, которых вы пытались изувечить, – кивнул он в сторону своих волкодавов, которые только и ждали его сигнала, чтобы снова наброситься на русского. Тем более что теперь подполковник сидел со связанными спереди руками, да к тому же – привязанным к спинке массивного стула.

– Но вы хотя бы отдаете себе отчет, – попытался ослабить веревки Гайдук, – что наш морской конвой находится здесь под эгидой международной комиссии по репарациям? И что мой арест вызовет не только протест Москвы, но и международный скандал, которого вашей стране сейчас, при ее международном положении, как раз и не хватало?

Майор уселся верхом на стул напротив Гайдука и какое-то время сидел так, глаза в глаза, гипнотизируя его не столько взглядом, сколько оскалом узких, длинных и предельно неухоженных зубов.

– Нет, подполковник, Москва раздувать скандал не станет. Как только мы передадим вас русской контрразведке, вас и допрашивать долго не станут, а тут же расстреляют.

– Так, может, решитесь не выдавать? – оскалился подполковник, подражая Хилому. – Каков ваш интерес в моем разоблачении, как, впрочем, и в гибели?

– Как минимум буду отмечен начальством за разоблачение группы иностранных разведчиков, действовавших на территории Албании.

– Вы имеете в виду меня и моих подчиненных? Но мы официально представились вашим властям как группа флотских контрразведчиков, обеспечивающих безопасность конвоя. Поинтересуйтесь у своих пограничников.

– Не волнуйтесь, уже поинтересовались.

– Тогда в чем дело? Не хотите же вы повеселить всю Европу, доказывая, что русские шпионили во Влёре, пытаясь определить численность плавсредств албанского военного флота и мощность его береговой базы?

Майор поиграл желваками и тяжело вздохнул, как человек, вынужденный прощать иностранцу, надругавшемуся над его патриотическими чувствами.

– Мы следили за вами и вашими контактами с тем германцем, который выдает себя за итальянского контрразведчика, – ушел майор от прямого ответа.

– Причем слежка велась настолько примитивно, что не заметить ее было попросту невозможно.

Один из охранников ринулся к арестованному, но майор выбросил вперед руку.

– Ваша очередь, лейтенант, еще придет. Говорите, заметили слежку? – вновь обратился к русскому. – Так вот, спешу огорчить: мои люди не очень-то и маскировались. Как и вы с этим итальянским офицером контрразведки. Но вряд ли вы знаете, кто на самом деле скрывается под этим именем.

– Проверкой его документов я не занимался. Вы, насколько мне известно, тоже.

– Тем не менее сегодня, от информаторов из Италии, нам доподлинно стало известно, что на самом деле…

– …Под этим именем скрывается барон фон Штубер, – криво улыбнулся Гайдук.

Услышав это имя, майор вопросительно взглянул на лейтенанта. Тот ответил ему по-албански, но распознать в потоке незнакомой речи имя барона было несложно. Судя по всему, лейтенант подтвердил, что фамилия барона именно такова: Штубер. К тому же стало ясно, что русский язык лейтенант тоже понимает.

А еще морской чекист отчетливо вспомнил, что именно этот тип увязался за ним во время прогулки по городу и он же прохаживался в отеле у его номера.

– Значит, вы знали, что встречаетесь не просто с итальянским морским офицером, а с бывшим офицером вермахта?

– Если бы ваши информаторы относились к своим обязанностям серьезнее, то выяснили бы, что на самом деле в годы войны барон фон Штубер служил не в вермахте, а в чине штурмбаннфюрера СС числился за Главным управлением имперской безопасности рейха, – решил Дмитрий окончательно добить майора, – то есть был офицером СД. Мало того, он считался вторым диверсантом Германии после Скорцени; во всяком случае, именно он принимал участие в операции «человека со шрамом» по освобождению Муссолини, аресту адмирала Хорти в Будапеште и в ряде других операций. Причем фамилию барон-диверсант сменил только ради приличия, поскольку суд, которому его пытались предать союзники после войны, признал: барон фон Штубер являлся солдатом, который честно выполнял свой долг, и не более того.

Майор что-то пробормотал на своем шепелявом албанском и вновь вопросительно взглянул на лейтенанта. Но тот лишь пристыженно пожал плечами.

– Только не пытайтесь убеждать меня, майор, что вам эти факты из биографии фон Штубера были известны.

– Для меня куда важнее убедиться, что они были известны вам.

– Как и моему командованию, – осенил подполковник своего собеседника саркастической ухмылкой, – которому вы намерены меня выдать.

* * *

Не успел Хилый, вместе с двумя своими подручными, провести первый допрос, как Анна уже знала о происшествии в отеле «Иллирия» и тут же позвонила на домашний телефон полковнику Доноглу, недавно назначенному начальником службы безопасности Влёрского региона.

– Сделайте все возможное, чтобы немедленно освободить подполковника, – решительно потребовала она.

– Но это не мои люди, никто из моих не решился бы без моего приказа…

– Если бы Гайдука взяли ваши люди, я бы уже звонила не вам, а вашему шефу в Тирану, – резко парировала Анна. – И утром подполковника освобождал бы уже другой начальник службы безопасности.

– Хорошо, я свяжусь с полицией…

– Я понимаю, что вы то ли пьяны, то ли не успели проснуться, но все равно должны понять: полиция в этом не замешана. Иначе подполковник не призывал бы вызвать полицию, которую, кстати, никто из персонала гостиницы так и не вызвал, ибо сообразили… Кроме того, понятно, что Гайдука взяли не бандиты, которым он и на фиг не нужен. О бандитах он кричал только для того, чтобы привлечь внимание к своему аресту, поскольку понимал, что оставить отель без своих «инспекторов» я не могла.

– То есть сами вы находитесь сейчас не в отеле?

– Вы еще поинтересуйтесь, не находилась ли я в постели с подполковником в момент его ареста.

– Из этого следует, что номер господина Гайдука вы оставили как минимум за час до появления там людей, арестовавших его.

– Поздравляю, появляются первые проблески…

– Но где в таком случае вы пребываете в эти минуты?

– В арендованной мною квартире, в пяти кварталах от вашего дома. Уже вызвала такси.

– И, как я понимаю, находитесь вы вместе с полковником Роговым?

– Что нетрудно было предположить, – сухо огрызнулась Анна. – Из деликатности могли бы и не уточнять.

– При чем здесь деликатность, черт возьми?! Вы даже не представляете себе, как это кстати! Судя по всему, подполковник Гайдук находится сейчас в руках нашей военной контрразведки. А полковник Рогов – русский атташе в Италии, то есть дипломат. В отсутствие господина Волынцева он единственный, кто может выступить сейчас в качестве представителя советских властей.

– Поди ж ты, я об этом почему-то не подумала. То ли старею, то ли рассчитывала на ваши, полковник Доноглу, связи и служебное всесилие, при которых никакие представители советской дипломатии не понадобятся.

Албанец недовольно покряхтел, однако к попытке облагоразумить Анну прибегать не стал.

– Жду вас обоих у своего дома. Сейчас я вызову служебную машину. Кстати, вмешиваюсь в эту ситуацию только из уважения к вам.

– Разве я могла усомниться в степени вашего уважения? – томно произнесла Анна, стараясь перебороть волнение.

Арест, точнее, исчезновение Гайдука оказалось для нее полнейшей неожиданностью. И теперь, кроме сугубо женской чувственности, в сознании фон Жерми явственно зарождалась обеспокоенность ходом операции «Гнев Цезаря».

19

Август 1955 года. Сардиния.

Вилла «Ольбия». Временная база диверсионного отряда «морских дьяволов»

Вот уже месяц, как местом базирования диверсионной мини-субмарины «Горгона» стала горная усадьба князя Боргезе «Кондоре-ди-Ольбия», территория которой вобрала в себя частный причал в крохотной бухте Кондоре, неподалеку от мыса Гольфо-Аранчи, небольшую двухэтажную виллу «Ольбия» и несколько хозяйственных построек.

Еще с довоенных времен эта островная усадьба формально принадлежала местному монастырю Сен-Себастьян, расположенному в двух милях от скалистых берегов залива Ольбия, и, пребывая под патронатом Ватикана, по существу, пользовалась правом экстерриториальности. Однако ни для кого в округе не было секретом, что на самом деле она являлась собственностью рода Черного Князя и что, по специальному договору с Ватиканом, тот всего лишь передал поместье «Кондоре-ди-Ольбия» во временное пользование местному монастырю. Но с условием, что на время действия договора Ватикан берет ее под свою юрисдикцию, а также, в отсутствие хозяина, силами и средствами монастыря обеспечивает уход за территорией усадьбы и усиливает его частную охрану.

Условия договора подтверждались тем фактом, что до сих пор всю усадьбу окружали дорожные указатели, предупредительные знаки и просто оградные вывески. Они-то как раз и отпугивали всяк любопытствующего сообщениями о том, что «Кондоре-ди-Ольбия» является государственной собственностью Святого Престола. И что любая попытка проникновения на территорию усадьбы посторонних лиц, без особого на то разрешения, преследуется по государственным законам Ватикана и Италии.

Возможно, поэтому, да еще потому, что вместе с частной вооруженной охраной князя в течение всей войны в усадьбе находился гарнизон прекрасно владеющих оружием монахов, «Кондоре-ди-Ольбия» сумела уцелеть. Причем сохранила для истории и потомков только две фронтовые отметины: в бухте её, на каменистом мелководье, разорвалась авиабомба, а в парке, на приморском склоне, мощь скального грунта попытался нарушить шальной снаряд небольшого калибра, выпущенный с десантного корабля во время высадки на остров бригады морской пехоты союзников.

Несмотря на то что от северной калитки поместья к бухте вела извилистая и довольно живописная тропинка, Скорцени предпочел избрать другой путь. Вместе с бароном фон Шмидтом он спустился в подземную часть виллы, в тот самый «бункер Боргезе», о котором среди жителей ближайшего местечка ходило так много легенд, и уже оттуда, в сопровождении одного из охранников, добрался до стоянки водолазно-спасательного бота «Сизиф».

Причем барон, которые оказался здесь впервые, обратил внимание обер-диверсанта, что недолгий путь их пролегает по прекрасно освещенному, комфортабельно оборудованному тоннелю, с двух сторон и посредине перекрывавшемуся бронированными люками. А еще он заметил, что тоннель этот имеет несколько резких изгибов, которые охраняются пулеметными амбразурами, нацеленными как в сторону бункера, так и в сторону бухты. К тому же в нескольких местах боковые ходы уводили куда-то в сторону, причем в конце каждого из этих небольших ответвлений виднелись бронированные двери. Куда именно они ведут, Скорцени тоже не знал. Несмотря на то что в свое время – в отсутствие самого князя – он около двух недель затворником прожил во флигеле виллы, в подземелье он был допущен только один раз, да и то всего лишь на несколько минут. Когда возле виллы остановилась армейская машина, с кузовом, забитым карабинерами, и старший охранник решил, что они прибыли, чтобы арестовать таинственного гостя хозяина.

– Фрегат-капитан, как и строившие эту виллу предки, прекрасно понимает, – холодно объяснил Скорцени, – что двух выпущенных с рейда снарядов главного калибра вполне достаточно, чтобы превратить всю показушную мощь виллы и ее красоту – в банальные живописные руины. В то время как в подземельях его защитников не способны достать ни ядерные заряды ракет, ни «бомбы Хиросимы».

– То, что происходило в Хиросиме, – это уже не война, – проворчал барон, – это великосветское, или окопное, дерь-мо. – Вслед за обер-диверсантом рейха он остановился возле дота, возникшего на развилке ходов, один из которых уводил куда-то вниз, в глубь скального массива. – В войне у солдата должен существовать шанс, должны действовать разведчики и диверсионные отряды. А то, что происходило в Хиросиме, – дикая бойня.

Прежде чем подняться по ступеням на причал, Скорцени обратил внимание на небольшой грот, расположенный справа от тоннеля. Вход в него перегораживала толстая якорная цепь с металлическими буями, а со стороны суши маскировал нависавший кустарник. Поскольку в бухте «Горгоны» не было, оберштурмбаннфюрер догадался, что мини-субмарина скрывается именно в этой подводной базе.

На водолазном боте их уже ждали Боргезе и барон фон Штубер, который теперь являлся представителем не только Скорцени, но и судовладельца Крафта, а также подполковник диверсионного отдела английской разведки Эдгар.

– Сегодня наконец-то должно свершиться то, чего мы так долго ждали, – объявил Боргезе, как только завершился ритуал приветствия друг друга. – Сейчас мы выходим на боте в море, переходим на борт сухогруза «Умбрия» и становимся свидетелями первого, экспериментального, захода субмарины «Горгона» в шлюз-бункер парохода. До этого судоремонтники имели дело только с макетом нашей «малютки».

– Вся диверсионная группа уже в субмарине?

– Четыре члена экипажа и два водолаза-подрывника. Пароход «Умбрия» ждет субмарину и нас в десяти милях к юго-западу отсюда. Запасная диверсионная группа, а также аварийно-ремонтная группа механика Витторио Абруццо уже на его борту.

– Тогда чего мы тянем волынку, фрегат-капитан?! – буквально взревел Скорцени. – Приступаем к операции «Гнев Цезаря».

– Именно это мы и делаем. Через десять минут корвет-капитан Сантароне выведет свою «Горгону» из боевого грота и направит к пароходу. Субмарина в подводном положении дойдет до «Умбрии», войдет в шлюз-бункер, и пароход, вместе с нами на борту, отправится к одной из пустынных бухт к северо-западу от Гольфо-Аранчи.

– Вы не поняли меня, Боргезе. К черту маневры! Идем к берегам Крыма!

– Не время пока что, оберштурмбаннфюрер, – задумчиво улыбнулся князь, внутренне разделяя его нетерпение.

– Самое время, Боргезе, самое!.. Пусть «Горгона» заходит в свой шлюз-бункер, и курс – на Севастополь.

На палубе бота произошла заминка. Скорцени произносил свои призывы с таким серьезным и почти свирепым выражением лица, с такой агрессивной решительностью, что трудно было понять: шутит он или же бравирует своим гневом.

– Я помню ваш армейский девиз: «Мы еще вернемся в этот мир, мы еще пройдем его от океана до океана», – первым нашелся Черный Князь, – но это произойдет попозже. А пока что мы проводит первое из запланированных учений. На траверзе Гольфо-Аранчи субмарина выйдет из шлюз-бункера и возьмет курс на известную ее командиру Сантароне пустынную бухту, в которой «Горгону» и нас с вами будет ждать эсминец, с адмиралом Гранди и генералом Миноре на борту.

– Ба, какие экзаменаторы! – пафосно воскликнул Скорцени. – Подключаем к операции эсминец, закрепляем на борт «Умбрии» снятые с корабля пулемет и пушчонку; и вот уже целая эскадра, в составе эсминца, милитаризованного парохода, субмарины и водолазного бота, да к тому же – под командованием настоящего адмирала, угрожающе движется в сторону русской военно-морской базы.

– Мне понятен ваш диверсионный азарт, Скорцени, – точно так же азартно улыбнулся князь, – однако вернемся к плану наших учений. Эсминец, конечно, не линкор, тем не менее наши боевые пловцы получат возможность провести учебное минирование, а также отработать элементы заключительного этапа операции – возвращение минеров на «Горгону», а самой «Горгоны» – в лоно «Умбрии». Замечу, что в течение ближайших двух месяцев мы планируем провести как минимум шесть таких учений; в том числе и с участием в них резервной группы диверсантов.

– Ладно, убедили, Боргезе. Ничего удивительного в том, что вы обладаете способностью убеждать всех вокруг, в принципе нет. С вашей-то обаятельностью. Странно только, что уже в который раз вам удается убеждать меня, человека, которого редко удавалось убеждать даже моим шефам, Кальтенбруннеру и Гиммлеру, не говоря уже о Шелленберге.

– Зато с фюрером вы, говорят, неплохо ладили, – не смог не съязвить в этой ситуации англичанин Эдгар, единственный на борту океанского бота офицер, который во время войны пребывал по другую сторону фронта.

На палубе воцарилась неловкая, тягостная пауза. Никто не знал, как отреагирует на этот выпад Скорцени. Успокоились, только когда оберштурмбаннфюрер спокойно, с грустинкой в голосе произнес:

– Кто-то из командной верхушки рейха сказал: «Когда говорит фюрер, то это действует как благословение». Я же скажу проще: фюрер не убеждал, фюрер приказывал. Но приказывал так, что, сколь бы абсурдным ни был его приказ, мы, германские патриоты, всякий раз убеждали себя, будто и на сей раз он сумел убедить нас в своей правоте.

Все итальянцы и немцы деликатно промолчали. Заметили: Скорцени отвечал голосом человека, который так и не решился парировать вопрос англичанина словами: «Ну, зачем же касаться пусть и прошлого, но сокровенного?!» И только подполковник Эдгар как ни в чем не бывало улыбнулся и вызывающе обронил:

– Глубокомысленное признание, оберштурмбаннфюрер, глубокомысленное…

20

Январь 1949 года. Албания. Влёра.

Штаб-квартира контрразведки

Албанец откинулся на спинку и, опустив подбородок на грудь, впал в раздумье. Обвинять русского морского офицера в том, что тот занимался разведкой на территории военно-морской базы, в самом деле казалось безумием, а выдавать его русским как итальянского шпиона значило выставить себя идиотом и перед русским, и перед своим собственным командованием, не говоря уже о дипломатах обеих стран.

– Уверен, вам будет легче думаться, – подбодрил его Гайдук, – если освободите меня от веревок и угостите стаканом красного итальянского вина, никакого отношения к разведке не имеющего.

Теперь уже лейтенант вопросительно взглянул на Хилого, но кивнуть в знак согласия тот решился, только после обещания русского не «буйствовать».

– Сержант, вина! – сразу же воспользовался своей властью лейтенант Корфуш.

Привалившись к спинке стула, Гайдук запрокинул голову и блаженственно закрыл глаза, почти мгновенно впадая в легкую дрему. Подполковник не переигрывал, он и в самом деле чертовски хотел спать, но понимал, что именно эту его «слабинку» и начнут использовать сейчас албанцы во время допроса. Пытки бессонницей ломали и не таких крепких, как он. Чтобы не доводить до этого, но хотя бы чуточку передохнуть, Гайдук решил тянуть время.

– Вино прелестное, компания – тоже, самое время поговорить «за жизнь». Готов внимательно выслушать вашу версию всего того, что здесь происходит, – произнес он, когда от пут его наконец-то освободили и на столе в самом деле появились два бокала вина.

– Мы пока еще не выслушали ваши версии, – попытался осадить его майор. – Подкрепитесь вином, и начнем наш второй, более предметный допрос.

– А по-моему, все уже было сказано во время первого.

– Итак, с какой целью вы установили контакт с офицером германской разведки?

– Итальянской, если уж оставаться точным.

– С германской, – сжал в руке бокал с недопитым вином раздраженный майор, – с разведкой ФРГ, с бывшим офицером СД, вот с кем вы спутались, господин Гайдук! И в России, и в Албании за такие связи ставят под стенку.

– Не понимаю, с чего вдруг вас огорчила моя встреча с бароном фон Штубером. Всего лишь дружеская беседа с коллегой – и не более того. Война давно закончилась, вчерашние страны-враги становятся союзниками, и наоборот, некоторые бывшие союзники вдруг возомнили…

В этот раз Гайдук не успел заметить ни взгляда, ни жеста, которым майор позволил своим подручным ринуться на него. Но это произошло. Один из них напал сзади и сильными, отточенными ударами в темя и затылок отправил его в нокдаун, второй ударом ноги в грудь поверг на пол вместе со стулом. Однако уже на полу подполковник сумел развернуться и, захватив носком сапога пятку лейтенанта, ударом в голень сбить его с ног. Вот только сержант и поспешивший ему на помощь майор подняться ему все же не дали. Удары были несильными, даже с явным налетом ленцы, но расчетливыми и методичными.

Пока вернувшийся к столу майор опустошал очередной бокал, его подчиненные избивали русского так, словно ударами ног пытались обмолачивать снопы скошенной ржи.

– Уж не собираетесь ли вербовать меня для работы на албанскую разведку, майор? – поинтересовался Гайдук, когда, подчиняясь команде начальника, Корфуш и Эндэр прекратили свое скучное занятие, помогли ему подняться и даже услужливо пододвинули стул.

– Почему вдруг вы так решили?

– Слишком уж старательно ваши люди «уговаривали» меня.

– Не спорю, немного перестарались, – осмотрел майор его лицо с таким умилением, словно пытавшийся оценить собственную работу театральных гример. – А что поделаешь? Работа нервная. С дисциплиной у моих подчиненных тоже ни к черту, словом, их лучше не злить.

– Да я не в претензии; сам иногда позволяю себе поразмяться, – с христианским всепрощением покаялся подполковник.

Майор одобрительно кивнул, «освежил» вино в его бокале и, подождав, пока собеседник утолит жажду, как бы между прочим поинтересовался:

– Так что вы там говорили о своем желании сотрудничать с разведкой Албании?

– С великой разведкой великой Албании, – уточнил Гайдук, не считая нужным скрывать своего сарказма.

– Свое «великой Албании» вы решитесь произносить с большим уважением, когда убедитесь, что у нас возникают вполне обоснованные территориальные претензии на большой район Косово в Сербии, а также на значительные части земель Македонии и Греции.

– Прежде чем вы сумеете убедить меня в этом, советовал бы отвезти в отель и позволить хотя бы пару часов поспать; я настолько устал, что слишком плохо соображаю.

– Кстати, – проигнорировал его предложение майор, – Греция, в свою очередь, склонна претендовать на всю Македонию, а болгары безуспешно пытаются выступать в роли союзников и покровителей македонцев. Что же касается итальянцев, то, как я уже объяснял, наши отношения с «макаронниками», как недавними нашими оккупантами, ни для кого тайны не составляют.

– Согласен, тема для дипломатического форума существует, – пробормотал Гайдук, теперь уже демонстративно, артистически «расклеиваясь». – Однако продолжить рекомендовал бы утром, после сна и душа, в номере отеля…

– Не наглейте, подполковник. Что бы вы здесь ни говорили, с возвращением мы пока что повременим, – взглянул майор на часы. – Тем более что по принципиальным вопросам общего языка мы так и не нашли.

Едва были произнесены эти слова, как появился дежурный и, как понял Гайдук, сообщил майору, что его срочно требуют к телефону.

– Кто посмел, сержант? – набыченно поинтересовался тот по-русски.

– Начальник управления службы безопасности полковник Доноглу… посмел, – извиняющимся тоном уточнил дежурный, и тоже на неплохом русском.

Бокал с вином замер у подбородка начальника контрразведки. Он медленно, тяжелым взглядом через плечо, смерил молоденького сержанта, по-лошадиному как-то помотал головой и только потом прошепелявил:

– Ты ему не напомнил, что уже ночь? Не спросил, что ему нужно?

– Если бы я решился задавать подобные вопросы господину Доноглу, то поинтересовался бы, почему он звонит посреди ночи к вам на службу. Кто мог сообщить ему, что в такое время вы все еще находитесь в управлении?

– Почему же не поинтересовался?

– По чину не положено задавать такие вопросы полковникам, особенно начальникам службы безопасности.

– А ведь сержант прав, – угрюмо, почти в полудреме, поддержал дежурного Гайдук. – Не исключено, что господину Доноглу уже позвонили из советского посольства и потребовали объяснений. Следовательно, и там, и там уже знают, где именно я нахожусь, и следующий звонок последует из Москвы и поднимет с постели вашего вождя Энвера Ходжу.

21

Майор затравленно взглянул на флотского чекиста, нервно стукнул обоими кулаками по столу и направился к выходу. Потянулись минуты ожидания.

– Как вам удалось собрать под одной крышей стольких знатоков русского языка, лейтенант? – нарушил молчание Гайдук, понимая, что поспать все равно не получится, да и самое время начать собственное расследование.

Очевидно, на лейтенанта произвело впечатление то, что подполковник заговорил с ним, не тая обиды, спокойно и даже как-то буднично.

– Так ведь мы из русского, точнее, из славянского отдела контрразведки.

– Но откуда кадры русскоязычных? Мне почему-то казалось, что в албанцев русский язык не в чести.

– Правильно казалось: не в чести. Поэтому все мы по происхождению – из русских; то ли из тех, что оказались в Албании еще с царских времен, когда здесь действовала торговая миссия, то ли из тех, чьи родители или же сами они, как наш майор, появились здесь во времена исхода Белой гвардии.

– А лично вы?

– Мой отец служил во врангелевской контрразведке. Причем пришел сюда из Болгарии, чтобы оказать помощь албанцам в подготовке национального восстания, в их борьбе за независимость. Кроме всего прочего, он помог повстанцам создать подпольную офицерскую школу, в которой был старшим инструктором, а затем и заместителем начальника школы.

– Благородный порыв.

– За который в конечном итоге ему пришлось поплатиться жизнью.

Из вежливости подполковник сочувственно помолчал.

– Такова уж наша солдатская судьба. Если честно, впервые встречаюсь с контрразведчиком во втором поколении.

– В третьем.

– Это уже по-настоящему любопытно…

– Мой дед отлавливал вражеских разведчиков еще в Японскую, а затем в Первую мировую. Отец сержанта тоже из врангелевцев, лихой подъесаул из эскадрона личного конвоя командующего.

– Однако фамилии у вас не из русских.

– Почти все русские служат в местной контрразведке под вымышленными именами.

– Почему вдруг? Чтобы никто не догадывался, кто они по происхождению? Неужто нам, русским, здесь уже не доверяют?

– По-разному, кому как. Албанцы все-таки не русские и даже не славяне, как, скажем, сербы или болгары. Отсюда и тонкости отношений. Словом, пока что ходим под теми же именами, под какими сражались в рядах албанских партизан против итальянцев и немцев.

– Получается, что в эту войну, в отличие от Гражданской, мы с вами, врангелевцами, представали в роли союзников.

– Выходит, что так, – признал Корфуш.

– Перевести разговор в человеческое русло мы с вами тоже сумели довольно быстро. Все-таки у русского к русскому отношение должно быть какое-то особое.

– Не тешьте себя историческими иллюзиями, господин подполковник.

– При чем здесь иллюзии, да к тому же исторические?

– Никогда, ни к какому иному врагу русские не относились с такой беспощадной жестокостью, как в годы Гражданской красные русские относились к русским белым. Впрочем, белые тоже в жестокости своей не отставали.

Гайдук с усталой грустью взглянул в расположенное где-то там, под самым потолком, окошко подвала и, не отрывая от него взгляда, с уставшим видом парировал:

– Любая гражданская война, в конце концов, утопает в крови и жестокости. Без этого нельзя, лейтенант. Вся история России выстроена на этих самых «исторических иллюзиях», и никто уже не способен установить, какие из них лживы, а какие праведны. Кстати, коль уж разговор у нас выдался откровенным… Может, все-таки объясните мне, как русский русскому, офицер офицеру, почему я оказался в этом подвале? Кто и в каком бреду решился на это?

– Я всего лишь выполняю приказы.

Гайдук снисходительно поморщился, затем столь же снисходительно улыбнулся и с укором покачал головой:

– Лейтенант, я ведь не требую от вас изменить присяге. Не подталкиваю к тому, чтобы освобождали меня и чтобы мы вместе громили албанскую контрразведку. Просто объясните, как русский офицер – русскому офицеру… Что стоит за всем этим спектаклем? Или кто… конкретно, кто именно стоит?

Корфуш встревоженно взглянул на сержанта.

– Все-таки мне лучше остаться и быть свидетелем вашего разговора, господин лейтенант, – мгновенно отреагировал тот. – Чтобы не вызывать подозрения. А со слухом у меня всегда было плоховато, особенно в те минуты, когда приходится слышать то, что лично мне слышать не положено.

– Учитесь, лейтенант! – укоризненно молвил Гайдук, указывая рукой на сержанта. – У нас, в России, сказали бы: «С таким бойцом можно идти в разведку». Так что же произошло в действительности? Почему я здесь?

Посматривая то на сержанта, то на дверь, Корфуш еще несколько мгновений мялся, но затем все же сказал:

– В годы войны майор Шмагин – кстати, это его настоящая фамилия, от псевдонима он отказался, – командовал партизанской разведротой.

– Но, представляясь, майор назвал другую фамилию.

– Свой псевдоним, причем в искаженном виде, запомнить который славянское ухо почти не в состоянии. Так вот, однажды во время рейда Шмагин попал в плен к итальянцам, базировавшимся здесь неподалеку, возле порта. Как потом выяснилось, это были морские диверсанты из группы капитана Боргезе.

– Уже кое-какая связь прослеживается, – как бы про себя произнес подполковник.

– Из рук этих фашистов майор вырвался только чудом, уже полуживым, под личную ответственность бургомистра города, который являлся родственником его жены, и был искренне убежден, что никакого отношения к партизанам Шмагин и в самом деле не имеет.

– Причем так и не ясно: то ли бургомистр просто, по-родственному, взял его под личную ответственность, – счел необходимым уточнить сержант Эндэр, – то ли сделал это за выкуп, в надежде, что со временем Шмагин тоже спасет его от расправы партизан.

– И тот действительно сумел спасти…

– Говорят разное. Но хорошо известно, что на какое-то время бургомистр исчез, а затем объявился в Италии, откуда вылетел то ли в Аргентину, то ли еще в какую-то «заокеанщину».

Лейтенанту явно понравилось, что Эндэр тоже подключился к разговору; это было гарантией того, что не донесет на него начальнику. Именно поэтому, не дожидаясь вполне естественного вопроса флотского чекиста, он объяснил:

– Вас, господин подполковник, конечно же, заинтересует, при чем здесь вы.

Гайдук радушно развел руками: дескать, в самом деле, при чем…

– Поначалу мы и сами не могли понять, почему вдруг Шмагин решил пустить хвост по вашим следам. Почему его заинтересовали именно вы, а не барон фон Штубер. А потом вспомнили, что в свое время майор прилюдно объявил Боргезе и его морских пловцов-диверсантов своими личными врагами. Никто в партизанской бригаде всерьез этой угрозы не воспринял, однако же никто и не насмехался над командиром разведчиков; все мы ненавидели тогда итальянцев, у всех были свои личные счеты.

– То есть хотите сказать, что через меня майор намеревался выйти на князя Боргезе и его горлорезов?! – изумился Гайдук. – Но это же бредовая идея. Это абсолютно бредовая идея, лейтенант!

– О чем я, боясь остаться без погон и должности, так прямо и заявил майору.

– Это происходило при мне, – пробубнил сержант уже в ту минуту, когда из подвального коридора стали доноситься шаги и громкие голоса, среди которых Гайдук сразу же распознал голос Анны фон Жерми.

– Причем как раз в тот день, – уточнил Корфуш, – когда стало известно, что начальник албанской контрразведки намерен перевести Шмагина в Тирану, с явным повышением.

– Еще что-нибудь о причинах моего ареста вам известно, коллеги? – поспешно спросил Дмитрий, поскольку шаги и тюремщика, и спасателей приближались.

– Больше ничего, – заверил его лейтенант.

– При мне ничего такого майор не говорил, – покачал головой Эндэр.

22

Август 1955 года. Сардиния.

Борт парохода «Умбрия»

Субмарина вышла из своего убежища в надводном положении, причем появилась она как-то неожиданно, будто бы вдруг материализовалась из ничего. Зато вполне реальный, в парадном флотском мундире «материализованный» корвет-капитан Сантароне, который стоял в открытой миниатюрной рубке, словно в люке танка, поприветствовал находившихся на борту «Сизифа» офицеров отданием чести. Во время прохождения от подземной базы до выхода из бухты он вел себя так, словно субмарина находилась в кильватерном строю, а Боргезе, Скорцени и другие офицеры, стоя на импровизированной прибрежной трибуне, принимали парад военно-морских сил.

Как и было обусловлено планом учений, сразу же после выхода за пределы бухты субмарина скрылась под водой, и вскоре радист бота, поддерживавший связь с диверсантами, доложил, что она ушла на глубину восемьдесят метров при аварийно-критических ста.

– Передай, – тут же отреагировал Боргезе, – что этого достаточно. Пусть продержатся на такой глубине минут двадцать, постоянно тестируя при этом состояние корпуса и работу механизмов. Затем поднимаются на тридцать метров выше; вскоре «Горгона» понадобится нам для более серьезных испытаний.

На удивление быстроходный бот выскользнул из бухты вслед за субмариной и теперь шел за ней по невидимому «следу», словно миноносец, командир которого решил окончательно покончить с подводным кораблем противника. Впрочем, самого Боргезе интересовал не столько след субмарины, сколько вид на виллу «Ольбия» с моря.

При этом его вполне устраивал тот вывод, что теперь уже, с моря, строения виллы оставались невидимыми, поскольку часть главного корпуса скрывал от любопытствующих взглядов большой, с растерзанной плоской вершиной холм, а часть – кроны значительно подросших за последние годы деревьев. Вот если бы еще можно было искусственной насыпью расширить восстававшую на выходе из бухты скалу. Да засадить ее соснами, чтобы таким образом окончательно скрыть от проплывавших мимо зевак сам факт существования здесь бухты…

Боргезе вдруг поймал себя на том, что стремление к мирной, открытой и почти беззаботной жизни, после военных лишений и тюремной неволи, опять отходило в его восприятии мира на задний план. Вместо этого фрегат-капитан все больше погружался в восприятие мира «глазами и чутьем диверсанта», при котором все вокруг оценивалось степенью опасности и возможностью собственного выживания. И Валерио не был уверен, что это увлечение навязано ему только длительной подготовкой к операции «Гнев Цезаря». Нет, объяснил он себе, в этом начинает проявляться нечто глубинное, из области психологии, а то и психиатрии.

– Капитан Мадзаре, – сдержанно представился всем гостям сразу рослый сухопарый синьор, с солидным набором орденских планок на белом форменном кителе. – Командую «Умбрией» с осени сорок седьмого.

– С той поры, как подали в отставку, – понимающе кивнул Боргезе. – Где и в каком чине служили?

– Канонерская лодка, на которой я пребывал в должности заместителя командира, потоплена была американскими «летающими крепостями» весной сорок четвертого. Меня подобрала всплывшая неподалеку английская субмарина. Только меня одного. Судьба, знаете ли… До конца сорок шестого находился в плену, – сообщил он таким тоном, словно докладывал на совещании главного штаба флота.

– Биография, вполне достойная такого легендарного парохода, каким станет вскоре ваша «Умбрия», – отметил Боргезе.

– Только мой вам дружеский совет, – вклинился в их разговор обер-диверсант рейха. – Когда пойдете в Россию, все это разноцветье орденских планок оставьте в Италии. Русским ведь нетрудно будет догадаться, когда и каким образом были заслужены ваши награды. Еще чего доброго решат, что вы добывали их на черноморских коммуникациях.

– Я учту ваши пожелания, оберштурмбаннфюрер. Рад, что на склоне лет судьба свела меня с таким воистину боевым офицером, как вы, господин Боргезе, и ваши коммандос. А также с вами, господин оберштурмбаннфюрер СС, – вновь обратился к Скорцени, переходя на немецкий язык, – о подвигах которого столько наслышан.

– Вот я и решаю для себя, – оживился обер-диверсант рейха, – не отправиться ли в севастопольский рейд вместе с вами и «Горгоной»?

– Исключено, русские поднимут все свои войска на юге России, как только вы покажетесь на палубе в ближайшем иностранном порту. Или, может, еще в порту Таранто, где у нас будет первая остановка перед уходом за пределы итальянских территориальных вод. Что уж говорить о русской таможне в херсонском порту?

– Ваша правда, капитан, – помассажировал Скорцени свои шрамы кончиками пальцев, – слишком уж узнаваемый тип. Демаскируют меня эти шрамы. Увидев меня впервые в Главном управлении имперской безопасности, Шелленберг был ошарашен: диверсант с такими шрамами, с такими классическими «особыми приметами»?! На такое кадровое «приобретение» мог решиться только закоренелый шутник Кальтенбруннер! Разве что на сей раз мне просто взять и отсидеться в субмарине?

– Лично вам, господин Скорцени, при вашем росте, пришлось бы там отлеживаться, – заметил Мадзаре, утаивая в уголках губ ироническую ухмылку.

– Согласен на любые лишения, капитан. «Итальянская» фамилия обязывает.

– Только боюсь, что с вами на борту субмарина пошла бы прямо на дно, без предусмотренного технического погружения. Словом, теперь уже вы примите мой дружеский совет: это не ваша авантюра, господин оберштурмбаннфюрер, ограничьтесь лаврами свидетеля чужой славы.

– Глубокомысленный совет, – в свою очередь резюмировал подполковник Эдгар.

– А теперь вас двоих, господа офицеры, – обратился капитан к Боргезе и Скорцени, – прошу взойти на мостик. Специалисты позаботились, чтобы там у нас появилась прямая радиосвязь с командиром «Горгоны».

Но прежде чем подняться вслед за ним по трапу, руководители диверсантов проследили за тем, как в полукабельтове от правого борта судна появился перископ субмарины. Боргезе знал, что теперь командир «Горгоны» сверит ее положение с расположением двух спасательных шлюпок. Вход в корабельный шлюз-бункер расположен между кормой задней шлюпки и носом передней.

– Зачем ему это нужно? – пожал плечами капитан. – Боком, бортом то есть, он ведь все равно поднырнуть не сможет. Он должен зайти с носа и, сверяясь со специальными радио– и магнитными маячками, подойти прямо под стальные створки, которые мы именуем «вратами рая».

– Чудесное название, – согласился Боргезе. – Именно так он и поступит. Просто в эти минуты в нем срабатывает инстинкт подводника, инстинкт боевого пловца. Мне, как бывшему командиру боевой субмарины, эти порывы хорошо знакомы. Представляю себе, сколько раз в эти минуты корвет-капитан Умберто Сантароне мысленно отдавал приказы, вмещающиеся в такие емкие и такие вожделенные для души подводника слова: «Первый торпедный аппарат – пли! Второй торпедный аппарат – пли!»

– У него на борту действительно боевые торпеды? – встревоженно спросил Мадзаре.

– А также два контейнера со взрывчаткой и начиненная двумя адскими машинками боеголовка в специальной нише в носовой части субмарины. На тот случай, когда командир «Горгоны» примет решение пойти на таран, превратив ее в управляемую торпеду.

– Вы с ума сошли! – сдавленным голосом проговорил капитан парохода. – Это же пока еще учения? Зачем?.. Если у Сантароне что-то пойдет не так, мы все можем взлететь на воздух.

– Такая перспектива тоже не исключается. Однако я принял решение придерживаться чистоты эксперимента.

– Какая, к дьяволу, «чистота эксперимента», Боргезе?! – изумленно воскликнул капитан. – Кому она нужна?

– Когда сдают в эксплуатацию только что построенный железнодорожный мост, во время пуска по нему первого состава проектировщик и начальник строительства обязаны стоять под ним. Чтобы погибнуть вместе с эшелоном и мостом. Такова традиция, которой отныне будем придерживаться и мы с вами.

– Но я вам не проектировщик, – проворчал капитан судна. – Это для вас «Умбрия» – всего лишь пароход, а для меня – дом, вилла, вся моя жизнь.

– Не волнуйтесь, – беззаботно успокоил его Скорцени, направляясь вслед за Боргезе к трапу, ведущему на капитанский мостик. Высшая справедливость в том и состоит, что на дно вы отправитесь вместе со своей «Умбрией».

– И с вами, господа безумцы, – огрызнулся Мадзаре. – Меня убеждали, что это всего лишь учения.

– Тогда считайте их «максимально приближенными к военным условиям». Совсем недавно вы уверяли меня, – ткнул князь пальцем в колодку орденских планок, – что все еще являетесь боевым офицером. Так не разочаровывайте же нас с обер-диверсантом рейха!

23

Январь 1949 года. Албания. Влёра.

Штаб-квартира контрразведки

Откинувшись на спинку стула, Гайдук закрыл глаза. Поначалу замысел майора вроде бы начал проясняться, однако до конца понять его ни он, ни подчиненные Шмагина так и не смогли.

Тем временем шаги приближались, и теперь Дмитрий уже отчетливо слышал цокот женских каблучков.

«Странно: вместо того чтобы поднять меня наверх и дать возможность привести себя в порядок, майор ведет фон Жерми сюда?! – вновь удивился Гайдук. – Уж не попытается ли этот „великий албанский контрразведчик“ и ее арестовать?!»

– Ну, что вы смотрите на меня, Шмагин? – развеял его опасения чей-то густой баритон. – Открывайте! Не исключено, что завтра вас самого будут допрашивать в этом же каземате.

– Так ведь ничего страшного не произошло. Обычная беседа с иностранцем, замеченным в связях…

– В каких еще связях, идиот?! – взъярился Доноглу, уже стоя в проеме двери.

– С бывшими нацистами. С офицером СД, штурмбаннфюрером фон Штубером, одним из сподвижников Скорцени…

Прежде чем отреагировать на это его оправдание, начальник службы безопасности потребовал от подчиненных майора оставить камеру и только потом, почти срывающимся голосом, прорычал:

– А вам не приходило в голову, майор, что из-за своей тупости вы чуть не сорвали важную антидиверсионную операцию, в исходе которой заинтересованы не только Советы, но и мы здесь, в Албании?

– Так, значит, это была операция?! – встревоженно переспросил Шмагин. – Я… не мог знать этого!

– О том, что во благо нашей страны идет все, что нацелено на подрыв могущества Италии, и прежде всего – на ослабление ее диверсионного потенциала; и что никто так не способен ослабить его, как наши союзники из России, вы тоже не знали?

Пока Доноглу продолжал отчитывать не в меру ретивого майора на своем родном, албанском, стоя у входа в просторное подземелье, Анна тенью проскользнула к флотскому чекисту.

– Чудно выглядите, подполковник, – едва слышно проворковала она, мельком осматривая лицо все еще сидевшего за столом арестанта. Только теперь он по-настоящему почувствовал, что тело его ноет от боли, а всякое движение вызывает болезненное неприятие всего организма.

– Вам проще. А мне несколько дней придется отпугивать видом своего личика всю команду линкора.

– Ну, не так уж оно и выглядит, чтобы отпугивать всякого встречного, но без легенды о пьяной драке явно не обойтись. Это я виновата, нужно было увести вас из номера к себе.

– Не лгите, фон Жерми, – кисло улыбнулся Дмитрий. – Вы этого сделать не могли, поскольку мое место в вашем обиталище уже было занято, – кивнул в сторону полковника Рогова, который, как и положено дипломату, демонстрировал невозмутимость, стоя в двух шагах от «албанских товарищей».

– Я должна была увести вас, чтобы сдать вахтенному на линкоре, – не позволила сбить себя с толку Анна. – Просто обязана была предвидеть любую провокацию. Хотя мне казалось, что последовать она должна была со стороны итальянцев, а то и местного профашистского или протурецкого подполья.

– Никакими сведениями о подобных организациях не владею.

– Тем не менее они действуют. А что касается полковника… – едва слышно прошептала на ухо, неосторожно опираясь на почти изувеченное плечо Дмитрия. – Полковник – всего лишь дань сугубо профессиональным контактам. И вообще, подвал контрразведки, тем более – албанской, не место для шекспировских постановок с отелловскими ревнивцами в заглавных ролях.

– Признаю, не место, – вскинул руки флотский чекист. – Мы что, так и будем выяснять все обстоятельства моего задержания здесь, в подвале?

– Пардон, это я потребовала, чтобы майор повел нас сюда, а не приводил в свой кабинет.

– И какова же цель?

– Она уже просматривается, – кивнула в сторону албанцев. – Хотелось окончательно ввести в гнев местного энкавэдэшника. Самое время убрать из контрразведки этого Шмыгина-Шмагина, или как там его на самом деле, и поставить своего, надежного человечка. Ведь, кроме «Джулио Чезаре», итальянцам придется передавать нашему флоту по репарациям еще как минимум пять-шесть кораблей. И все они наверняка будут переправляться в Крым через Влёру.

– Насколько я понимаю, албанские господа-товарищи, – повысил голос атташе-полковник Рогов, предупреждая тем самым Дмитрия и Анну, что время, отведенное им для консультаций, завершается, – инцидент с невольным участием нашего флотского офицера можно считать исчерпанным?

– Вы правы, он полностью исчерпан, – с готовностью поддержал советского дипломата Доноглу.

– Словом, вступает в силу все тот же разведывательно-диверсионный кадровый «метод эвкалипта»… – проворчал Гайдук, однако адресовалось это замечание только Анне.

– Как об ученике, я почему-то была о вас худшего мнения, – с учительской поощрительностью погладила его Анна Альбертовна по макушке головы.

– Мало того, инцидента как такового не было, – вел свою дипломатическую партию в этой контрразведывательной оперетте атташе-полковник. – Просто наш флотский офицер-контрразведчик был приглашен в гости своими коллегами из союзной нам, братской албанской контрразведки. Только-то и всего! Разве не так, господин-товарищ Шмагин?

– Именно так все и было, – мрачно подтвердил майор. – Ваш флотский чекист побывал у нас в гостях. Знакомясь с камерами временного содержания заключенных, споткнулся о порожек. Неосторожным гость наш оказался, к сожалению…

И все трое выжидающе посмотрели в сторону с трудом поднимающегося из-за стола подполковника Гайдука, от которого Анна из деликатности тут же отошла.

– Можете считать, что мы, контрразведчики двух братских социалистических стран, делились опытом работы, – оправдал их доверие «неосторожный гость».

Напоминание о том, что инцидент произошел на территории братской социалистической страны, оказалось очень кстати. Во всяком случае, полковник Доноглу тут же ухватился за него.

– В самом деле, мы ведь представители двух братских спецслужб, – казенно как-то пробубнил он, словно выступал на партийных политзанятиях, – у которых общий враг, капитализм, а следовательно, общие задачи…

Однако, завершив эту почти заученную фразу, тут же грозно обрушился на майора, разве что теперь угрозы его посыпались на ретивого армейского контрразведчика на языке албанском.

– И не забудьте подчистить за собой следы, оставленные во время «пьяного дебоша» в отеле «Иллирия», – властно напомнила им обоим графиня фон Жерми.

– Займемся этим сейчас же, – заверил не столько ее, сколько полковника Доноглу переусердствовавший майор. – В отель подполковника доставлю лично.

– А к девяти утра перевезете его из отеля к трапу линкора «Джулио Чезаре», – все с той же властностью дожимала его фон Жерми. – Во избежание новых инцидентов.

– Само собой разумеется, – даже не пытался возмутиться ее настойчивости начальник контрразведки.

24

Август 1955 года. Тирренское море.

Борт парохода «Умбрия»

Первое вхождение в «райские врата» выдалось долгим и суетным. Скрежеща металлом, субмарина упиралась в днище судна своей ходовой рубкой, цеплялась за край бункера носом или кормой, словно щепка, разворачивалась поперек входа… Когда же Сантароне наконец удалось завести ее в шлюз-бункер, он сам еще до того, как были включены насосы, которые бы откачали воду, попросил у Боргезе разрешить ему повторить эксперимент.

– Сам понимаю, фрегат-капитан, что субмарина топталась под днищем, как тюлень на лежке, – покаянно подвел он по рации итог этого «вхождения». – Прикажите уйти в море и повторить заход.

– То, что ты вел себя во время захода как неопытный любовник под телесами роскошной женщины, это очевидно. Только сейчас не время размениваться на ученические потуги. Как только закроются створки и насосы откачают воду, выходите из субмарины. Пусть все происходит в том порядке, в каком предусмотрено планом операции.

Вместе с другими офицерами Боргезе спустился в трюм и дождался там, когда прозвучит условный стук гаечным ключом в стенку запорного люка и матросы откроют его.

– Мне сказали, что во время ремонта стенки рубки, носа и кормы субмарины усилены стальными насадками, – первое, что виновато произнес командир «Горгоны», когда при тусклом свете трюмных лампочек предстал перед фрегат-капитаном.

– Как и днище парохода. Но из этого не следует, что его можно вспарывать субмариной, как гарпуном – брюхо акулы, – жестко осадил корвет-капитана Боргезе.

– Слишком уж непривычный «подход к причальной стенке». Но постепенно освоюсь.

– Вам будет предоставлено не так уж и много попыток, корвет-капитан. Однако после нынешнего учебного «уничтожения» эсминца вы все же получите возможность повторить эту операцию дважды. А может, и трижды.

– Спасибо за доверие, фрегат-капитан. Постепенно отработаем и этот финт.

– Да только я решительно протестую против двух, а тем более троих заходов, – грубо возразил капитан «Умбрии», когда они уже поднимались по трапу на палубу. – Дай бог вам, корвет-капитан, хотя бы один раз войти в бункер без аварии.

– Но вы же видите: мы действуем предельно осторожно.

– Пока что не вижу. И вообще, что за прихоть – отрабатывать с экипажем такие сложные подводные маневры, когда вся субмарина буквально начинена взрывчаткой?! Я сейчас же радирую судовладельцу и заявляю, что отказываюсь участвовать в подобных военных игрищах. Я говорю это вам, господин Эдгар, как человеку, с которым у меня существует договоренность.

– Благодарю хотя бы за то, что не забываете о нашем контракте, – со свойственной ему вальяжностью напомнил капитану подполковник, когда они чуть поотстали от ушедших вперед Боргезе и Скорцени. – Но в таком случае вы должны помнить, что до завершения операции «Гнев Цезаря» вы не имеете права разрывать его. Без особых на то оговоренных в контракте причин.

– Да плевал я на ваш контракт.

– Какое юридическое легкомыслие! Не говоря уже о том, что вы еще и связаны обетом молчания.

– Постойте, господа, постойте! – не удержался Сантароне. – Я что-то не пойму: о какой взрывчатке вы говорите?

– О той, которой буквально напичкана ваша субмарина, – объяснил капитан.

– Об этом нас предупредил сам Боргезе, – с легкой тревогой подтвердил англичанин.

– Нашли кому верить! Боргезе! – буквально расхохотавшись, отреагировал корвет-капитан. – Да он, как всегда, дурачится! И всех вокруг дурачит. Нет сейчас на «Горгоне» ни одного боевого заряда. Торпеды подвешены учебные, в контейнерах для взрывчатки – обычный балласт. Кстати, было предусмотрено, что перед выходом в рейд боевым оснащением субмарины мы займемся уже здесь, в бункере. Исходя из все тех же мер безопасности, которых потребовал именно он, фрегат-капитан Боргезе.

– Это… правда? – неуверенно спросил Мадзаре, чувствуя себя человеком, над которым бестактно, почти грубо пошутили. – Кто из вас, в конце концов, дурачится?

– Действительно, хотелось бы знать, – заметно стушевался подполковник.

– В нашем отряде смертников, господа, словесно дурачиться позволено только одному человеку, – назидательно объяснил Сантароне, – черному князю Боргезе. Все остальные привыкли дурачиться со смертью.

– И поверьте, господин Мадзаре, он прав, – только теперь выдал себя Валерио, который слышал всю их полемику. – В отряде «морских дьяволов» обычно дурачатся только со смертью, – умиленно рассмеялся он, наблюдая при этом за сдержанной ухмылкой Скорцени. – Прихоть у них, видите ли, такая.

* * *

Прежде чем экипаж снова вернулся в субмарину, Боргезе отвел ее командира чуть в сторонку.

– Понимаю, у линкора «Джулио Чезаре» другие параметры, нежели у эсминца «Торнадо». Тем не менее постарайтесь действовать предельно скрытно и предельно точно, помня о том, что магнитные контейнеры с зарядами должны оказаться под передней частью эсминца, то есть в той части днища, над которой у линкора находятся артиллерийские погреба. Не нужно быть пиротехником, чтобы предвидеть: если сдетонируют погреба со всем их содержимым, погибнет не только их так называемый «Новороссийск», но и несколько других, стоящих рядом кораблей.

– Да уж хотелось бы, чтобы фейерверк удался, – процедил Сантароне. – Как последний привет из минных полей войны.

– Кстати, бухта, в которой находится сейчас эсминец, чем-то напоминает Северную бухту Севастополя, у одной из причальных стенок которой обычно отстаивается «Новороссийск». Знакомый морской картограф специально подобрал такую у побережья Сардинии. Так что вы уж старайтесь, отрабатывайте. У борта «Новороссийска» все должно быть рассчитано по секундам.

– Так точно, фрегат-капитан, отработаем.

– Завтра мастера должны перегнать из бухты Лигурийской базы дебаркадер, по форме и размерам напоминающий днище «Умбрии», с имитацией ее «райских ворот». Так что какое-то время этот макет будет служить своеобразным морским полигоном и для субмарины, и для пловцов-минеров.

– Тогда последний вопрос: когда выходим в севастопольский рейд?

– Сроки выхода будут продиктованы не только нашей готовностью, но и ситуацией, связанной с линкором. Мы должны точно знать, когда он стоит в бухте и где именно.

25

Январь 1949 года. Албания. Влёра.

Штаб-квартира контрразведки

В своем небольшом, безалаберно обставленном кабинете майор достал из сейфа бутылку корсиканского коньяка и, пока Гайдук облачался в собственную, висевшую в углу на вешалке шинель и приводил в порядок портупею, принялся наполнять рюмки.

Выпили они стоя, причем исключительно за пролетарскую дружбу между албанским и советским народами. Хотя все прекрасно понимали, что за этим благопристойным тостом просматривалась совершенно иная подоплека: такие рюмки обычно опустошали под примирение, или, по-простонародному, под мировую. Сразу же после нее Дмитрий напомнил «братской контрразведке» об изъятом у него пистолете. Шмагин неохотно полез в то же отделение сейфа, из которого только что извлек бутылку коньяку, и отдавал оружие с такой тоской в глазах, словно, разоружаясь, сдавал свое собственное.

Поскольку лишний раз майор засвечиваться не хотел, доставлять подполковника в отель на машине шефа, а значит, еще раз, теперь уже не по телефону, объясняться с администрацией, выпало лейтенанту Корфушу. Узнав об этом, Гайдук извинился перед своими спасителями и объявил, что хотел бы на несколько минут остаться наедине с начальником славянского отдела контрразведки.

– Тогда, может, вам лучше отдать пистолет мне? – предложила фон Жерми. – Коньяк никогда не становился надежным «предохранителем».

И хотя Дмитрий попытался заверить ее, что беседа будет состоять из нескольких слов, причем исключительно дружеских, фон Жерми ловко выхватила его пистолет из кобуры, почти в мгновение ока изъяла обойму, проверила, нет ли патрона в стволе, и вернула пистолет на место. Присутствовавшие при этом почти цирковом номере мужчины, кто про себя, кто вслух, конечно же, восхитились ловкостью рук этой амазонки. Но только не Гайдук.

Когда на несколько мгновений пистолет оказался в руках Анны, подполковник вдруг вспомнил о фронтовом «поцелуе Изиды», к которому, на его глазах, прибегала в свое время эта фурия. А еще о том, с каким непостижимым чутьем и с такой же меткостью эта женщина обычно умудрялась попадать жертве в солнечное сплетение, именно – в солнечное…

Как только их оставили вдвоем, Гайдук уселся на стул у приставного столика майора и теперь уже потребовал:

– Ну-ка, расщедрись, майор, еще на рюмочку. Только на сей раз – по-русски, под разговор.

Майор пожал плечами и, на мгновение раскинув руки, дескать, за этим дело не станет, охотно наполнил рюмки.

– А теперь, пока мы будем смаковать этот корсиканский напиток, говори то, о чем не успел сказать во время нашего милого разговора в подвале. Только так, без балды, с учетом того, что вся информация – для личного сведения.

– Лейтенант уже успел кое-что «накаркать»?

– Я в самом деле пытался разговорить его. Но впечатление такое, что ни «накаркать», ни «начирикать» он так ничего и не смог бы, поскольку и сам толком не понял, что произошло. Так сказать, не понял всей глубины командирского замысла.

– И не поймет.

– Так, может, все-таки объяснишь, в чем его смысл? Не сомневайся, как я уже сказал, вся информация – для сугубо внутреннего пользования.

Майор допил коньяк, с тоской взглянул на пока еще не опустошенную бутылку, но тут же, сугубо по-русски, ограничил себя, накрыв рюмку ладонью.

– Мы, конечно, рассчитывали, что из отеля извлечем вас, господин подполковник, по-тихому, почти что по-дружески, не привлекая особого внимания, но…

– Подобные детали никакого значения уже не имеют, – медленно процеживал Гайдук сквозь зубы горячительный напиток. – Этот сумбурный этап отношений мы уже, считай, прошли. Поэтому ближе к сути, майор.

– В годы оккупации я побывал в плену у боевых пловцов князя Боргезе.

– Сие, сударь, мне известно.

– Значит, кое-что лейтенант все же накаркал-начирикал… – подытожил Шмагин не столько для подполковника, сколько для самого себя.

– Самую малость, – признал Дмитрий, – причем насквозь несущественную, ничего в данной ситуации не решающую. Что в основе замысла? Хотите жестоко отомстить князю Боргезе, его боевым пловцам, всей Италии?

– Я объявил князя Боргезе своим личным врагом.

Заявление выдалось настолько одиозным, а главное, произнесено было с таким пафосом, что флотский чекист не выдержал и хохотнул.

– Черный Князь хотя бы догадывается о вашем решении, майор?

– Это уже не важно.

– Почему же? Это принципиально важно. Вы послали ему перчатку с вызовом на дуэль или сразу же «черную метку»? Это от вашего гнева некогда бесстрашный морской капитан-диверсант, используя один из способов самосохранения мафии, до сих пор прячется в камере-одиночке итальянской тюрьмы?

– Напрасно иронизируете, подполковник. С итальянскими спецслужбами у нас свои, давние счеты, поскольку они по-прежнему считают Албанию сферой своих разведывательно-диверсионных интересов.

– Я не иронизирую, майор. Вообще-то мне сейчас не до иронии. – По армейской привычке подполковник хотел подняться быстро и решительно, однако пронизывающая боль в ребрах и, как ему казалось в эти мгновения, во всех без исключения суставах заставила его умерить свой пыл. – Я всего лишь пытаюсь понять, какое отношение к вашей албано-итальянской вендетте причастен я, простой флотский чекист из Севастополя? И поскольку понять этого я не способен, то позвольте откланяться.

Он все-таки поднялся, но понял, что о солдатской подвижности своей, как, впрочем, о любых резких движениях, на какое-то время придется забыть. А еще лучше – сегодня же утром показаться корабельному хирургу «Краснодона», который одновременно являлся и главным врачом конвоя.

– Повремените еще пару минут с уходом, – решил Шмагин, что подполковник и в самом деле намерен сразу же, немедленно покинуть его кабинет.

– Меня ждут люди. Если вам есть что сказать, только так, без суесловия, по делу, тогда говорите, – старательно поправлял подполковник ворот кителя, шинель, портупею…

Майор понимал, что тянуть время уже никак нельзя, потому что и время, и сами им же созданные обстоятельства – работали сейчас против него. Тем не менее понадобилось еще несколько мгновений, чтобы он все же собрался, не так с мыслями, как с духом.

– Несмотря на то что совсем недавно мы были смертельными врагами, многие в Албании начали смотреть на итальянцев как на великую, высокоразвитую нацию, с которой не время сейчас затевать вражду. Врагов у албанцев и так хватает – турки, греки, сербы, по-прежнему оккупирующие албанские земли в Косово; а еще черногорцы, македонцы… Со славянами у албанцев давняя вражда, не во все времена откровенная и мстительно-кровавая, но живучая.

– Сами вы, майор Шмагин, уже не чувствуете себя ни русским, ни славянином?

– По матери я – албанец, – сухо известил его майор.

– То есть такой себе албанорос. Для меня это, конечно, новость, однако…

– Дело даже не в соотношении крови; как и мой отец, я сражался за свободу этого народа, служу ему, принимал присягу…

– Прошу прощения, что увел вас от темы разговора, – тут же повинился Гайдук. – Вопрос прозвучал явно не по теме; считайте, по горячности сорвалось…

– Почему же, вполне по теме. На вашем месте я тоже не удержался бы от соблазна задать его. – Майор уловил в движении и в жестах Гайдука явное нетерпение и тут же упредил его. – Понял: на этом все предварительные объяснения завершаются. Мое командование всячески избегает конфронтации с итальянцами. Но со дня на день меня должны перевести в Тирану и повысить в должности. Серьезно повысить. Понятно, что и там всякое действие на итальянском фронте будет оставаться под жестким контролем не только военного, но и высокого партийного руководства. Все они не прочь увидеть голову Черного Князя у своих ног, но не готовы поддержать хоть какую-то операцию по ее отсечению.

– Знакомая ситуация, – исключительно из профессиональной солидарности признал Гайдук.

– А тут еще некстати возникла вся эта диверсионная история с возможной атакой боевых пловцов Боргезе на уже переданный России линкор «Джулио Чезаре». Действительно, некстати. Но от слова своего – сразиться с самим Черным Князем – я не отрекаюсь. Как и от завета – до конца дней своих считать Боргезе и его «лягушатников» своими личными врагами.

– В таком случае мы вновь возвращаемся к тому же, с чего начинали разговор: что мы – союзники, – оперся руками о край столешницы Гайдук и подался к албаноросу с такой решительностью, словно намерен был вытащить его из-за стола, чтобы поквитаться за бесцельно погубленную ночь.

– Тем более что не нам с вами, подполковник, это решать.

– Решают, ясное дело, наверху. Но мы-то с вами понимаем, что у нас общие идеологические платформы и общие враги. Какого же черта вас понесло прошлым вечером в отель «Иллирия»?

– Вы наладили связь с бароном фон Штубером, а значит, уже нащупали тропу, ведущую к Боргезе. Я готов всячески сотрудничать с вами в ходе операции по обезвреживанию итальянских диверсантов, только бы получить реальный доступ сначала к СС-барону, а затем и к Черному Князю. Резидентура в Южной Италии, по уже известной вам причине, у нас пока еще слабая, однако очень скоро я смогу усилить ее.

– Стоп-стоп, еще несколько минут назад я был уверен, что, избивая и шантажируя, вы «классически» готовите меня к вербовке в ряды албанской контрразведки. На это указывало все ваше поведение. И что же в итоге?

– А что в итоге? – удрученно переспросил майор. – В итоге мы получаем изощренный идиотизм.

– В общем-то да, изощренный… идиотизм. Однако он требует расшифровки. Оказывается, – даже саркастическая улыбка, к которой попытался прибегнуть Гайдук, потребовала от него болезненных усилий, – что, предавая меня, русского чекиста, пыткам, вы таким образом деликатно подставляли себя для вербовки советской контрразведкой?! Ничего себе! Оригинальный метод, о котором до сих пор история резидентур пока еще не знала.

– Сарказм никогда не способствовал трезвому взгляду на ситуацию, – с явной досадой напомнил Шмагин своему советскому коллеге тривиальный канон из пособия для будущих резидентов. – Предполагалось, что так или иначе, а вы будете работать на нас. Мы же будем снабжать вас такой информацией, которая вела бы к почти полному истреблению старых кадров «Децимы МАС», используя коих в качестве и диверсантов-мстителей, и военных инструкторов, Боргезе намерен формировать новую когорту своих боевых пловцов – «людей-торпед», «людей-субмарин» и прочих смертников.

– То есть цель ваша предельно ясна: истребляя итальянских морских диверсантов руками диверсантов русских, подрывать военную мощь не только итальянского флота, но и всех итальянских вооруженных сил?

– Как прекрасно вы только что сформулировали, – схватился за карандаш русский албанец. – Только, ради бога, не подумайте, что иронизирую. Мне в самом деле нужно будет составлять рапорт, который бы легализовал всю эту операцию. Как вы только что сказали: «Истребляя итальянских морских диверсантов руками диверсантов русских…»? Прекрасная заключительная фраза, которая сразу же все всем объяснит. Увы, со «словесной гладью» канцелярских бумаг у меня никогда не ладилось.

– При этом себе вы отводите роль разработчика планов текущих операций и своеобразного «кукловода»?

Однако обличительный тон этих выводов уже не способен был выбить Шмагина из седла. Не отрываясь от своей настольной записной книжки, он благодушно произнес:

– Но ведь наши с вами личные амбиции не способны погубить саму идею подобного разведывательно-диверсионного сотрудничества двух союзных спецслужб? Ни амбиции, ни политические догмы. Кстати, эту фразу я тоже запишу. Под вашим влиянием меня и самого повело на изысканную служебную канцеляристику. Впрочем, по этому поводу предлагаю встретиться отдельно. Скажем, после обеда, когда все, что приключилось с вами прошлой ночью, станет казаться забавным сновидением.

26

Несмотря на то что, вернувшись в «Иллирию», подполковник с трудом сумел подняться на свой третий этаж, сон ему был дарован глубокий и предельно освежающий.

Проснувшись уже в первом часу дня, он принял бодрящий душ; с трудом, стараясь не особенно всматриваться в свой зеркальный лик, побрился и, кое-как обработав ссадины солдатским одеколоном, начал поспешно собирать вещи. Флотский чекист окончательно решил, что береговую увольнительную, которую с одобрения атташе-генерала Волынцева он предоставил самому себе, следовало немедленно прервать и возвращаться на корабль. Пока еще на крейсер «Краснодон». Хотя выходить в море он, вместе с группой своих чекистов, решил на «итальянце», чтобы еще раз антидиверсионно обследовать весь огромный корабль.

Подполковник уже намеревался покинуть номер, когда в дверь постучали и на пороге появилась Анна фон Жерми. Она уже успела побывать в своем номере, поскольку явилась пахнущей шампунем, с прической, закрепленной белой вуалью, и в ослепительно-белом брючном костюме, на лацканах пиджака которого рубиново переливались золотые броши, изготовленные в виде лавровых ветвей на кителях.

– Как тебе мой «маршальский вицмундир»? – поинтересовалась она, проверчиваясь перед Дмитрием, пока стюард заталкивал в номер столик с бутылкой вина и обедом на двоих. Всем своим поведением она явно упреждала те ненужные вопросы, которыми способен был разродиться в эти минуты подполковник.

– Ныне живущим маршалам придется срочно перешивать свои кителя, подлаживаясь под твой манер, – нервно переводил Гайдук взгляд с женщины на столик и снова на женщину. – Но мне давно пора находиться на борту крейсера.

– Не спорю, давно пора было. Но ты-то все еще здесь, в «Иллирии», так что давай из этого и будем исходить.

– Легко тебе говорить, а мне еще нужно предстать перед контр-адмиралом.

– Не нуди, Гайдук! – иронично поморщилась графиня. – У тебя в номере стол с бутылкой прекрасного вина и с еще более прекрасной женщиной в роли собутыльницы, а ты что-то там бормочешь о своем адмирале и топчешься у двери с чемоданом, набитым домашними тапочками и прочим барахлом. Так ведь я и оскорбиться могу, хотя помню, что ты всегда отличался какой-то особой занудностью.

– Но мне действительно нужно появиться на крейсере, а затем и на линкоре «Джулио Чезаре»; поинтересоваться, как работает группа моих «контриков»…

– …А главное, во что бы то ни стало явиться пред светлые очи адмирала, – умиленно завершила его объяснение графиня. Затем решительным жестом выпроводила из номера замешкавшегося стюарда и только потом продолжила: – Твоя саперная группа во главе со старшим лейтенантом Выдренко еще раз по-собачьи обнюхала всего «итальянца» и никакой взрывчатки не обнаружила. Выведение из строя кое-каких приборов и приспособлений – это налицо, но занимаются этим люди из будущего экипажа «Джулио Чезаре». Связь со всеми офицерами, отвечающими за безопасность кораблей, твой доблестный заместитель капитан Конягин поддерживает. Никаких попыток диверсий или провокаций не наблюдалось.

– Конягин докладывал об этом тебе лично? – все еще не мог избавиться от налета занудности Гайдук.

Анна решительно уселась за стол, жестом хозяйки указала место напротив себя подполковнику. Лишь дождавшись, когда он решится оставить в покое чемоданчик и приобщиться к трапезе, она объяснила:

– Полковник Рогов пригласил контр-адмирала Ставинского в ресторан, где они так же мирно обедают, как сейчас будем обедать мы с тобой. Для командира албанского конвоя полковник Рогов – человек атташе-генерала Волынцев, с которым адмирал успел основательно познакомиться. А вместе они – высокопоставленные чины из органов, которых наш бесстрашный флотоводец опасается сильнее любого вражеского фрегата или шторма.

– Прости это адмиралу, поскольку не он один…

– И на то есть свои причины: во время сталинской чистки военных кадров он только чудом вырвался из рук энкавэдэшников Каспийской флотилии. Тебя, кстати, он тоже опасается, поскольку ты – единственный, кто по прибытии на базу способен хоть как-то омрачить лазурные впечатления от его албанского похода.

– У Ставинского – «лазурные впечатления»? – недоверчиво взглянул флотский чекист на фон Жерми. – С какой стати?

– О нет, к его лазурным грезам я не причастна, если ты имеешь в виду именно это. С меня достаточно служебных секс-романов с атташе-генералом и полковником Роговым. Так что пользуйся их плодами, Гайдук, безбожно пользуйся ими. И хватит пялиться на меня, разливай вино. Кажется, наши с тобой отношения давно достигли того уровня бесшабашности, когда мы можем откровенничать друг с другом на любую тему.

– Можем, естественно. О том, что произошло сегодня ночью, адмирал уже уведомлен?

– Ты будешь очень удивлен, однако об этом я тоже позаботилась. Устами все того же полковника Рогова, естественно.

– Когда ты рядом, Анна, я перестаю чему-либо удивляться. Просто-напросто отвыкаю от этой способности, честно говорю.

– До сведения адмирала, под большим секретом, доведено, что на берегу ты выполняешь особое задание органов, которое стоит на контроле в самых верхах. И что после возвращения тебя уже ждут повышение в звании и орден. – Она встретилась с недоверчивым взглядом подполковника и пожала плотно сбитыми плечиками своего кителя. – Ну, полной убежденности нет, однако задача такая перед атташе-генералом и полковником поставлена.

– Надеюсь, они восприняли твои слова как приказ, который не подлежит обсуждению? – все-таки не сумел удержаться от улыбки флотский чекист.

– Сразу оговорюсь: в возможностях Рогова не уверена, потому и воспринимаю его как «вспомогательный калибр». А что касается генерал-лейтенанта Волынцева, то его связи, авторитет в сферах контрразведки, а главное, напористость тебе известны. В то же время полковник старательно выполняет свою миссию здесь, на берегах Адриатики. Так что все при деле.

Бутылка все еще хранила на запотевшем стекле незримые остатки льда. Само же красное вино – с какой-то незнакомой этикеткой и замысловатым названием, то ли на французском, то ли на итальянском, – воспринималось не только организмом, но и самой душой Гайдука как божья роса – у иорданских источников.

– И все же хочу уточнить: о ночном инциденте адмирал уведомлен?

– В самых общих чертах и под тем соусом, что тебе даже пришлось вступить в схватку с вражескими агентами.

– Так оно, по существу, и было, – мрачно заметил флотский чекист. – Это была схватка, во всех смыслах.

– Тем не менее сцены с подземельями местной контрразведки и чаепитием у гостеприимного майора Шмагина нами благоразумно упущены. Завтра, в тринадцать ноль-ноль, в присутствии представителей международной репарационной комиссии на «Джулио Чезаре» состоится официальный спуск итальянского флага, после которого весь итальянский экипаж перейдет на борт своего корабля сопровождения, уж не помню, как там его именуют. Кстати, я тоже буду присутствовать на этой церемонии, по линии Международного Красного Креста. А послезавтра утром состоится общее построение советской команды «итальянца», с поднятием флагов вашей страны и Черноморского флота. И тоже – в присутствии членов репарационной комиссии. Таков порядок.

Они выпили и какое-то время молча расправлялись с лангетом, щедро окаймленным посреди большой тарелки жареным картофелем, пересыпанным тонкими волокнами говядины, судя по вкусу, извлеченной из банки с тушенкой. Это приправленное острым пряным соусом блюдо, как и вино, которым он, мелкими глотками, запивал почти каждую порцию, показались Дмитрию настолько вкусными что не хотелось отрываться от них даже на светскую беседу с дамой, которая столь щедро угощала.

– Общий расклад понятен, – все же проворчал он сквозь набитый рот. – Однако остается еще один, последний по этой теме, вопрос.

– Связанный с твоей предстоящей встречей с бароном фон Штубером…

– Как нетрудно было догадаться.

– Два часа назад мы должны были встретиться с бароном, однако он не явился. И уже вряд ли выйдет на связь.

– Не верю, что он отречется от желания шантажировать меня и вообще откажется от такого «троянского коня» в самом логове вражеской контрразведки.

– Мне тоже в это не верится. Штубер прекрасно понимает, что идти с повинной по поводу плена в сорок первом тебе поздно и крайне невыгодно. Поэтому так или иначе, а до конца засвечиваться перед своей же контрразведкой тебе не захочется. Не исключено, что он узнал о твоем аресте местной контрразведкой и не решится сходить на берег, дабы не оказаться в тех же подвалах. На борту итальянского линкора, все кубрики которого уже приняты нашей командой, а большинство еще и опечатаны, засвечивать тебя во второй раз тоже не хочет, поэтому и затаился на итальянском эсминце сопровождения.

– Убрать бы его, что ли? – Гайдук вопросительно взглянул на Анну и тут же отвел взгляд. – Понимаю, что я должен был сделать это прямо здесь, во Влёре.

– Только не надо казнить себя; ты же знаешь, что здесь это было невозможно, если, конечно, ты не самоубийца. К тому же не исключено, что этой информацией владеет кто-то из подручных Штубера, наверняка он таким образом подстраховался, прежде чем выйти на связь с тобой. Конечно, я могу пустить по его следу своих «гончих», есть у меня несколько парней, которые терпеть не могут эсэсовцев и нажимают на курок, не терзаясь никакими сомнениями. Но пока что не время. Выводить барона из игры сейчас, когда намечается большая диверсионная операция с участием самого князя Боргезе, а возможно, и Скорцени… Операции, в которую уже втравлены несколько наших сотрудников, в том числе атташе-генерал, Рогов и я, и которая уже получила благословение Москвы… Нет, это было бы неразумно.

– Согласен, исходя из интересов контрразведки, убирать Штубера прямо сейчас – неразумно, – задумчиво согласился подполковник, так и не решившись напомнить графине, что в данном случае он еще и обязан позаботиться о своих собственных интересах.

27

Они выпили немного вина и снова принялись за еду. Чувствовалось, что Анна тоже голодна, а за свою на удивление стойкую, казалось, раз и навсегда сформированную талию она не опасалась.

– Есть еще один аспект. Я, конечно, держу форс и всячески хорохорюсь, однако в Центре чуть было не определили меня в предательницы, заподозрив в работе на вражескую агентуру.

– На вражескую агентуру ты тоже работаешь, но с пользой для советской. И в Центре это знают. Причем это было известно с первых дней твоего укоренения в германском тылу. Тогда в чем дело?

– В Центре тоже меняются люди, а вместе с ними меняются взгляды и обстоятельства, при которых меня там все еще терпят.

– Все настолько серьезно? – оторвался от еды Гайдук, застыв с не донесенной до рта вилкой. Очень уж его насторожило это фон Жерми оброненное «все еще терпят».

– В Италии разоблачены сразу трое наших агентов. Причем одного достали уже в Швейцарии. Подозрение пало на меня, и если бы не заступничество атташе-генерала Волынцева… – Анна взглотнула сгусток слюны. Чувствовалось, что она волнуется, хотя это было так не похоже на нее. – Словом, если бы не его заступничество, вряд ли я дожила бы до того момента, когда выяснится, что все трое оказались из числа итальянских коммунистов, бывших то ли подпольщиков, то ли партизан. И первого из них арестовали как коммуниста, выступавшего против действующей власти. И лишь во время допросов выяснилось, что он еще и русский агент. Он же и выдал своих товарищей.

– Ты была связана с ними?

– Лично – нет. Однако один из моих людей доставлял их резиденту некую сумму денег и посылку, присланную из Москвы. Пока шло расследование, люди из Центра начали копаться в моих операциях и донесениях, выяснять, почему я создала свою собственную агентурную сеть, никому, кроме меня, не подчиняющуюся, кто тот агент, который выходил на связь с резидентом. Получилось, как в старом анекдоте: хотя ложек сосед и не крал, однако осадок на душе все же остался. Конечно, я позаботилась о создании собственной сети, у меня неплохая охрана, но, как ты сам понимаешь, если уж решено ликвидировать агента, никакая осторожность и никакие телохранители его не уберегут. Тем более что уходить в глубокое подполье, прячась ото всех сразу, не хотелось бы.

– Следует понимать, что для тебя участие в операции «Гнев Цезаря» – способ окончательно реабилитироваться.

– А для атташе-генерала – вернуться в Центр, в должности начальника западноевропейского отдела, то есть моего непосредственного шефа.

– В свою очередь полковник Рогов…

– Правильно мыслишь, Гайдук, в свою очередь полковник Рогов может получить генерала и занять в Швейцарии место Волынцева. О чем Рогов уже давно мечтает и ради чего так старается здесь, в Албании.

– Как в шахматной партии, все просчитано на три хода наперед.

– На четыре, Гайдук, на четыре.

– Я опять просчитался?

– Тебе это так свойственно, что даже не вызывает удивления.

– И каков же четвертый ход?

– Не все сразу. О нем чуть позже. Давай еще понемножку вина, после чего я чищу зубки и направляюсь в душ. Ты последуешь за мной?

– В душ? Мне казалось, что мы отправимся в порт.

– В душ, в порт… Какая разница куда? Если тебя завлекает такая женщина, как я, ты должен безропотно следовать за ней, хоть в ад. И еще… Почему всякий раз, когда я приглашаю тебя в душ, у тебя почему-то начинают краснеть кончики ушей. Странная какая-то реакция, не находишь? Обычно в таких ситуациях у мужчин возбуждается совершенно иной орган.

– Не выдумывай, – стушевался Дмитрий. – С ушами, как и со всем прочим, у меня полный порядок.

Стеснительным он себя никогда не считал. Однако интимная прямота, к которой и в былые времена фон Жерми тоже не раз прибегала, почему-то всегда заставала его врасплох и действительно заставляла тушеваться.

– В общем-то я шла сюда с твердым намерением ограничить нашу встречу банальным светским «обедом на двоих». Но то ли вино сделало свое дело, то ли предчувствие долгого расставания… Словом, до постели дело все равно доводить не будем, поскольку времени у меня не так много, как хотелось бы. Но совместное, теперь уже ставшее для нас ритуальным, греховное омовение душ и телес – это мы себе еще можем позволить. Только не задерживайся.

– Какое благостное словосочетание – «греховное омовение душ и телес»! – едва слышно, то ли вслух, то ли про себя, проговорил Гайдук, решив еще несколько минут почревоугодничать над остатками еды и вина.

Когда он добрался до священных струй воды, атмосфера в душевой уже была разогрета теплыми радиаторами, парами горячей воды и вожделенной страстью женщины – опытной, зрелой, лишенной каких-либо возрастных и сексуальных предрассудков.

Свой интимный марафон Анна начала с того, что присела на краешек ванны и, лаская плоть, в течение нескольких минут доводила себя и мужчину до исступления, преподнося ему очередной урок оральной нежности. Затем, то сжимая друг друга в объятиях, то изощряясь в позах, они, со старательностью прилежных учеников, возрождали впечатления от студенческого любовного сумбура и «походных солдатских вариантов».

– Только не молчи, милый, – чередовала женщина словесные звуки с азартным, порой исступленным постаныванием. – Взбадривай себя и меня любыми греховодными призывами, только не молчи. Это ведь все еще праздник любви, а не ее поминки. Так что бери меня, милый; по-мужицки грубо, яростно… бери!..

…Ну а завершалось все это неспешное, выверенное безумие уже во время «третьего захода», в те помутненные мгновения, когда, обхватив ногами бедра мужчины, Анна, буквально повизгивая от шального ребячества, зависала на его крепкой, жилистой шее.

Нет, ни тело, ни эротические фантазии этой женщины тлену возраста или его усталости не поддавались. Гайдук и сам чувствовал себя так, словно только что прошел через курсантское безумие «любовной подворотни» – случайной, горячечно-бредовой в своей неосознанности, а поэтому райски неповторимой.

До кровати они все-таки добрались, но лишь для того, чтобы (он – укутанный после душа во влажное полотенце, она – в отельный халат) обессиленно улечься поперек этого внебрачного, видевшего виды ложа.

– Это было изумительно, Анна, – с трудом проговорил Гайдук, едва справляясь с разлаженным ритмом дыхания.

– Вообще-то наше давнее, еще довоенное условие «В постели, в порыве страсти – все что угодно, а после нее – без комментариев!» по-прежнему остается в силе, – томно напомнила ему фон Жерми, поглаживая его все еще влажные волосы.

Гайдук помнил, что Анна всегда была сторонницей таких отношений, при которых вне постели в любви следовало объясняться нежно и самыми трогательными словами, а в постели – «возбуждать друг друга самыми грубыми народными выражениями и призывами», не стесняясь и не заботясь о чувстве такта. И что уж тут греха таить, такой подход ему нравился. В начале постельного знакомства с Анастасией он тоже попытался внедрить этот метод в их отношения, однако та жестко прервала его: «Как всякая женщина, я, конечно, падшая, но не настолько, чтобы меня вываливали в словесном навозе, порождаемом каким-то грязным быдлом».

Дмитрий тут же принял ее условия и мысленно даже подтвердил, что она имеет право на такое отношение к его прихоти, но от этого душевнее отношения их не стали. Анастасия так и воспринимается им как «партийная дама».

– Ты что-то там говорила о четвертом, до сих пор засекреченном для меня, ходе в задуманной тобой комбинации.

– Помню, – вздохнула фон Жерми, одновременно вспомнив и о том, что пора одеваться и уходить.

– И в чем же он заключается, ход этот таинственный, хотелось бы знать?

28

Анна облачилась в свой брючный костюм, обула короткие сапожки и только тогда ответила:

– Мог бы и сам догадаться.

– Возможно, и догадываюсь, но хотелось бы из твоих уст.

– Если предыдущие ходы окажутся удачными, сделаю все возможное, чтобы ты стал атташе-полковником в Италии вместо Рогова.

– Ты это – всерьез?! – внимательно присмотрелся Дмитрий к выражению ее лица. – Но ты же понимаешь, что это невозможно.

– Если не в Италии, то в любой другой европейской стране.

– Вопрос не в названии страны. Это вообще, в принципе невозможно. Атташе – это все-таки ближе к дипломатии.

– Дипломатический корпус любой страны – всего лишь более или менее удачное прикрытие ее разведки. Неужели это не ясно? Ну а что такое, исходя из этой логики, мировая дипломатия в целом – сообрази сам.

Гайдук широким мерным шагом прошелся по комнате, остановился у окна и несколько секунд стоял там, покачиваясь на носках своих флотских ботинок. После резкого потепления, которым встретило их албанское побережье Адриатики, над ним теперь снова кружили снежинки, и если бы Гайдук мог отрешиться от мыслей, охвативших его в ходе разговора, то, наверное, признал бы, что климат Влёры мало чем отличается от климата Севастополя. Разве что зимняя влажность здесь казалась не такой пронизывающей и въедливой. Впрочем, Гайдуку это могло только казаться. Все равно лучшим в мире он считал сухой климат приингульских степей, в которых прошло его детство.

– Конечно же, вся эта комбинация окажется возможной только после завершения операции «Гнев Цезаря».

– Само собой разумеется.

– Только учти, что в ходе операции тебе сначала подсунут какого-то жертвенного барана. Если ты поторопишься и позволишь своим коллегам тут же пустить его на шашлык, то следующим жертвенным бараном станешь сам. Причем с согласия обеих контрразведок.

– Партия выдастся сложной и нервной, я это уже понял.

– Вот именно. А я хочу видеть тебя, Гайдук, не просто живым, но и благоденствующим здесь – в Италии, в Швейцарии, на Лазурном Берегу Франции, словом, в Европе. Мы сумели уцелеть в той идиотской войне, в которую нас с тобой ввергли, и теперь имеем право «ввергать» себя в путешествия, в красивую жизнь, в загул, в разврат, да во что угодно…

– Волынцев об этой шахматно-диверсионной «многоходовке», с моей персоной в эндшпиле, знает?

– Если бы я не заручилась его поддержкой, вряд ли стала бы обнадеживать. Шутка ли, Волынцев, с его связями!..

– А ты со своими – здесь.

– Это великое счастье, что мы с ним все еще союзники. Я так и сказала ему: «Пока мы с вами, атташе-генерал, вместе, мы непобедимы».

– Именно в этом духе я и хотел выразиться. Непонятно только, на кой дьявол понадобился вам некий подполковник Гайдук.

– Будем считать этот вопрос риторическим и произнесенным тобою мысленно.

– Твой роман с полковником Роговым на отношения с Волынцевым не влияет? – тут же попробовал реабилитироваться флотский чекист, однако сразу же понял, что и этот «забег» не удался.

– Какой же ты мерзопакостный, Гайдук! Жить не можешь, чтобы не изречь какую-нибудь вежливую гадость. И все же я отвечу. Мне известны две жены атташе-генерала, московская и женевская, и две постоянные любовницы. Со мной же он всего лишь время от времени отводит душу. Только душу, а не все прочее, о чем ты, исходя из греховоднического способа мышления своего, только что подумал.

– Вот как?! – удивленно повел подбородком Гайдук.

– Причем отводит эту самую «душу» и в ангельском, и в греховном понятиях. Ты уж извини, но в смысле постели я – женщина непривередливая, если, конечно, этого требует профессия. Негулящая, но и неприхотливая.

– Стоп, – расплылся в изобличительной ухмылке Гайдук, – а как же быть с греховодническим способом мышления? Только что ты утверждала, что…

– То и утверждала, что, даже если он ложится со мной в постель, все равно отводит только душу. Хотя как на исповеди признаюсь: из всех мужчин предпочтение отдала бы тебе. Если бы, конечно, речь шла о семейной жизни. Просто так, любителей поразить меня в постели своими мужскими достоинствами, хватает и без тебя.

– Достаточно откровенно.

– Ну, уж нам-то с тобой что скрывать друг от друга? И вообще, в этой жизни есть только одна страсть, которая по-настоящему захватывает меня.

– Почему я о ней не знаю?

– Да прекрасно знаешь…

– Сомневаюсь. До сих пор ты представала передо мной женщиной без особых увлечений.

– Моя страсть – и есть эта самая разведка, контрразведка, словом, все то, что связано с великосветскими интригами, постижением тайн и риска…

– Точнее, все то, что в конечном итоге завершается «поцелуем Изиды».

– Если быть предельно краткой, – согласилась Анна.

Гайдук немного помолчал и, лишь когда фон Жерми чопорно чмокнула его в щеку и, попрощавшись, направилась к двери, проговорил:

– До сих пор мне почему-то казалось, что на самом деле вы – всего лишь жертва, бедная женщина, которая волею судьбы запуталась в сетях всех этих контрразведывательных игр белых, красных, коричневых… Слов нет, держались вы при этом с достоинством, однако трагизма вашего положения это не снимало…

Графиня снисходительно улыбнулась.

– Ваше счастье, что я не догадывалась о жалости, с которой вы меня воспринимали, подполковник. Почему до сих не выдавали своих чувств, а, признайтесь?

– Каждому ясно, что вы – не та женщина, которую позволено жалеть.

– Во всяком случае, высказываться по этому поводу вслух.

– Дабы не оскорбить.

– Возможно, когда-то меня и впутали в эту игру, дальновидно взвесив особенности моего характера. Но, во-первых, жертвой я себя никогда не чувствовала, а во-вторых, после того степногорского случая ваша досточтимая графинюшка фон Жерми сама умудрилась стольких впутать в эту сумбурную, кровавую историю и стольких, со всепрощающим «поцелуем Изиды», окончательно и навечно «выпутать» из нее, что пенять на кого бы то ни было смысла уже нет.

29

На церемонии спуска итальянского флага барон фон Штубер все-таки появился. Увидев его в парадной шинели итальянского морского офицера, Гайдук и фон Жерми многозначительно переглянулись. Именно этим взглядом графини была поставлена точка во вчерашнем кратком обмене мнений с Гайдуком, который начал подозревать, что барон заблаговременно оставил пределы Албании, опасаясь то ли ареста, то ли банальной пули снайпера.

Для бывшего офицера СД не было секретом, что на этой части адриатического побережья все еще действуют «группы истребителей нацистов», которые по-прежнему устраивают расправы над затаившимися предателями и прячущимися в горных селениях и на хуторах чиновниками-коллаборационистами.

– Исходя из мер безопасности именно так барон и должен был бы поступить, то есть бежать из Албании, – согласилась вчера фон Жерми во время прощального, как они оба считали, разговора. Графиня не планировала принимать участие в церемонии спуска итальянского флага, но полковник Рогов настоял на этом, воспринимая ее чуть ли не как представительницу некстати убывшего Волынцева. – Да только вряд ли этот эсэсовец уберется из Влёры, не оказав вам, изъясняясь языком аристократов, «прощальных знаков своего неизменного внимания».

– Прежде всего, хотелось бы знать, каким образом его связной намерен выйти на меня. Понимаю, что пароль – дело наживное, но все же…

– Причем именно его станут добиваться от вас крымские энкавэдэшники, как только вы окажетесь в поле их досягаемости, – озорно как-то признала его правоту Анна. – Так что мой вам совет: ищите встречи с бароном фон Штубером, навязывайтесь ему, буквально набивайтесь на тайную связь с ним, прибегая к этому куда напористее, нежели набивались на тайную связь со мной. Все равно связи ваши официально засвечены, вы – коллеги из стран, пребывающих в мире…

– Словом, терять мне уже нечего, – подытожил Гайдук ее аргументы. – Знать бы только, где сейчас пребывает «объект моего вожделения». Недорабатывают в этом вопросе ваши профессионалы, графиня фон Жерми, явно недорабатывают.

– Вам ли оценивать работу моих абвер-чекистов, подполковник? – деликатно огрызнулась старая контрразведчица. – Хотя взбучку они, само собой, получат. И помните о нашем сицилийском бароне. Вдруг он все еще во Влёре и завтра объявится.

И барон действительно объявился. Увидев его на палубе «Джулио Чезаре», подполковник мгновенно взбодрился. Главное, что «правая рука Скорцени» пока еще здесь, значит, появился шанс «пожать» ее.

…И все же, как ни пытался теперь Гайдук перехватить взгляд фон Штубера, ему это не удавалось. Тот демонстративно игнорировал попытки своего русского неофита, что при его умении сохранять маску великосветского сноба и презирающего весь мир аристократа особого труда не составляло. Зато сразу же после церемонии, вежливо улыбаясь, к флотскому чекисту приблизился член комиссии англичанин Джильбер.

– Сейчас полковник будет произносить общие слова о том, как его радует, что обязательства свои Италия выполняет, – вполголоса предупредил Гайдука остановившийся между ним и английским полковником переводчик. – Вы же в ответ улыбайтесь, вежливо склоняйте голову и даже не пытайтесь вникать в смысл сказанного им.

– А на смысл сказанного вами, капитан-лейтенант? – въедливо поинтересовался Гайдук.

– Только к моим словам вам и следует прислушиваться, – невозмутимо посоветовал ему Морару, почему-то представавший перед ним сегодня в шинели не итальянского, а британского морского офицера, с эмблемами подводника в петлицах и на шевроне. Если лицом он и смахивал на англичанина, то лишь на рослого, крепкого парня-простака из пригорода или отдаленной деревушки. Немудрено, что и русское произношение его было соответствующим. – Другое дело, что смотреть на меня при этом не обязательно.

Джильбер тут же напыщенно произнес несколько фраз, понятых Гайдуком и без стараний капитан-лейтенанта, который в это же время, словно бы верша синхронный перевод, говорил:

– Барон к вам так и не подойдет. Поэтому не пытайтесь ловить его взгляды, а тем более – искать встречи с ним.

– Жаль, он и в самом деле неплохой собеседник.

– Вас, конечно же, волнует вопрос контакта со связником.

– На появлении которого абсолютно не настаиваю.

Еще во время встречи со штурмбаннфюрером Гайдук избрал своей манерой поведения эдакую развязность бесшабашного рубаки, которому безразлично, кто там из зарубежных коллег пытается выйти на него и какое он произведет впечатление на этих людей. К тому же его, собственно, не интересуют ни деньги, ни возможность бежать за границу, поскольку настроен бороться против коммунистов, исключительно за «русскую идею». А значит, любых «гонцов» Запада воспринимает лишь как временных союзников.

Флотский чекист помнил, что свое сотрудничество с гитлеровцами в годы войны многие русские эмигранты оправдывают именно таким подходом, так что фон Штубера и его команду насторожить подобное поведение не должно. У него же взамен оставалась возможность для маневра.

– Однако связник все же появится. Неминуемо появится. И пароля вам следует запомнить два: настоящий, который существует только для вас, и ложный – который спокойно можете «сдавать» графине фон Жерми, атташе-генералу Волынцеву и всем прочим.

– Предусмотрительно.

– Запомнить их будет нетрудно. Настоящий: «Кажется, мы с вами виделись на базе „Буг-13“». Ответ: «Вы ошиблись номером базы». Продолжение пароля: «Извините, я имел в виду „Буг-12“». Ключевые слова, как вы уже обратили внимание, «Буг-13» и «Буг-12». О том, что такая база существовала, знает только очень ограниченный круг людей, разве не так? В этом-то и гарантия вашей безопасности.

– Хотя мог бы знать еще меньший круг, – проворчал Гайдук.

– Меня в расчет можете не принимать, – сухо уведомил его Морару. – Повторить весь пароль?

– Благодарю, запомнил, – продолжал время от времени склонять голову Гайдук, выслушивая гортанные, рубленые фразы, которыми одаривал его британский полковник.

– Повторяю, это был настоящий пароль, который известен только вам. Ложный же пароль выглядит еще более понятным и правдоподобным: «Вам привет из Степногорска». – «Извините, в этом городе у меня знакомых не осталось».

– Глупее придумать не могли?

– Чем пароль глупее, тем правдоподобнее вплетается в разговор, – обиженно парировал переводчик, выдавая тем самым автора обоих паролей. – А в данном случае Степногорск вполне естественно привязывается к вашей биографии, что нетрудно проверить.

– Впрочем, да, некая логика просматривается, – вынужден был признать флотский чекист.

– К тому же графиня фон Жерми легко поверит в него, поскольку знает о пребывании оберштурмбаннфюрера фон Штубера в этом городке во время войны. Нет, вы явно недооцениваете Штубера.

– Или же вы со своим Штубером недооцениваете графиню фон Жерми…

После этих слов оба они скосили глаза на барона, который как раз приблизился к Анне, стоявшей у орудийной башни. В компании с ними оказались полковник Рогов, два офицера из комиссии и теперь уже бывший командир линкора «Джулио Чезаре». Штурмбаннфюрер ощутил эти взгляды, как опытный фронтовик ощущает на себе прицел снайпера, оглянулся на них и тут же мгновенно отвел взгляд.

– «Недооценивать» – и «не доверять» – понятия неоднозначные, – пытался преподнести Гайдуку еще один урок контрразведывательной логики капитан-лейтенант. – Впрочем, не стоит отвлекаться. Ложный пароль вы немедленно сообщите графине-шпионессе фон Жерми, которая тут же сольет его полковнику Рогову. Не сомневайтесь, именно он, этот пароль, станет одной из ключевых проверок вашей преданности русской контрразведке.

– Мне казалось, что у барона с фон Жерми достаточно доверительные отношения. Но получается…

– Да-да, мы подстраховываемся, – жестко прервал его капитан-лейтенант. – Но, таким образом, даем вам шанс достойно вести двойную игру, вне которой вы погибнете еще до весны.

– То есть рано или поздно с этим лжепаролем у меня появится некто, кого я смогу сдать советским чекистам и тем самым обеспечить себе надежное прикрытие?

– Иначе зачем бы мы вводили этот пароль и этого связного в условия игры? Уверен, у ваших чекистов хватит ума не торопиться с арестом этого жертвенного барана. Точно так же вы можете быть уверены, что ваша любимая женщина, графиня фон Жерми, и дальше будет охраняться нами «как ценнейший канал дезинформации ваших коллег из Москвы и Севастополя». Извините, в данном случае я всего лишь цитирую барона фон Штубера.

Гайдук поиграл желваками, но промолчал. Возражать в каком-либо виде этому капитан-лейтенанту было бессмысленно.

Очевидно, уловив, что разговор с флотским чекистом у него не заладился, англичанин прикурил гаванскую сигару, пожелал ему – по словам переводчика – счастливого возвращения к родным берегам и отошел в сторону.

– Интересно, зачем вы сообщаете мне о графине как о «канале дезинформации»? – попытался Гайдук задержать возле себя англо-итальянского румына.

– Вы ведь рассчитываете на гарантии безопасности этой женщины с нашей стороны? – хитровато ухмыльнулся Морару. – Или, может, мы ошибались?

– От чьего имени вы сейчас говорите, кого представляете, капитан-лейтенант? Английскую разведку или, может быть, разведку Западной Германии, итальянцев? Нет, лично Скорцени?

– Для вас так важно знать это? – одарил его почти по-мальчишески доверчивой улыбкой Морару.

– До сих пор мне казалось, что вы – человек графини фон Жерми и даже числитесь в ее частной контрразведке.

– Это не вам, господин подполковник, это графине так казалось. Всякого человека, который оказал ей хоть малейшую услугу в известной вам сфере, Анна Альбертовна тут же, по прихоти своей, зачисляет в свою «частную контрразведку».

– Насколько мне известно, вы – не «всякий». Не знаю, какую услугу вы сумели оказать графине, но что в свое время графиня буквально выдернула вас из какой-то трясины и помогла устроиться в итальянскую контрразведку – это мне известно хорошо.

Морару мрачно помолчал. Разговор приобретал совершенно не тот смысл, на который он рассчитывал.

– Вы с графиней правы, – точно так же неожиданно признал он. – В свое время фон Жерми очень помогла мне. Просто в какой-то момент мне все же захотелось вырваться из-под ее опеки.

Гайдук сочувственно рассмеялся:

– Вырваться из-под опеки фон Жерми можно только в том случае, если она сама очень захочет этого. Но давайте не будем углубляться в анализ ее характера. Повторяю вопрос: от чьего имени вы сейчас говорите?

– Какой бы ответ вы от меня ни услышали, все равно умозаключение окажется неизменным: «Учуяв крупную добычу, шакалы собираются в стаю…»

– Вы приятный собеседник, капитан-лейтенант. Хотя закалку наверняка проходили еще в абвере, да и чин, которой у вас значился там, наверняка был повыше, все-таки вам уже не менее тридцати.

– Не вы первый подозреваете во мне – кто внебрачного сына шефа абвера адмирала Канариса, кто бравого выпускника знаменитой Фридентальской разведывательно-диверсионной школы, действовавшей под конец войны под патронатом Скорцени[41].

– Так развейте же наши сомнения и домыслы! – попытался внаглую спровоцировать его подполковник.

– Извините, сэр, в нашем кругу разбрасываться визитками не принято, – деликатно осадил его капитан-лейтенант.

– Тоже верно.

– Да, совершенно забыл: под слово чести дворянина барон фон Штубер обещает, что после завершения операции «Гнев Цезаря» он попросту потеряет к вам какой-либо интерес, так что двойную игру с русскими у вас есть смысл вести до последней возможности. А слово свое барон, как правило, держит, даже когда одаривает им закоренелых врагов.

Капитан-лейтенант уже простился и, судя по всему, намеревался отойти, но Гайдук снова вынудил его задержаться:

– Так, может, вы еще и намекнете, когда приблизительно ваши диверсионные патроны намерены проводить эту операцию? Хотя бы ориентировочные даты…

– Это будет зависеть от многих факторов, например, от готовности группы боевых пловцов, финансирования операции, тайного согласия разведывательно-диверсионных служб или… от характера переданных вами сведений…

– Общие слова, капитан-лейтенант, – недовольно заключил Гайдук. – Сами по себе вроде бы убедительные, но слишком уж обобщенные, не несущие никакой нужной информации.

30

Как только итальянцы покинули линкор, полковник Рогов извинился перед Анной и членами комиссии и тут же направился к флотскому чекисту. Тот остановился на корме, у фальшборта, и с романтической тоской осматривал видневшиеся в голубоватой дымке залива очертания острова Сазани. Черневшие на одном из его мысов стены старинного форта наверняка казались давнишним завоевателям внушительными и неприступными. Но почему они уцелели в прошедшей войне, под стволами корабельных и береговых орудий, – для всякого любителя здешней экзотики это навсегда останется загадкой.

«Могло ли тебе, советскому „невыездному“, когда-нибудь пригрезиться, что увидишь берега Турции и Греции? – самолюбиво поинтересовался у самого себя Дмитрий, жалея, что не прихватил с собой бинокль, оставшийся в его каюте на „Краснодоне“. – Что сможешь любоваться красотами Адриатики и фортом Сазани с борта итальянского линкора, стоящего в албанском порту?»

О разговоре, который только что произошел, он старался не вспоминать. Гайдук понимал, что оказался в эпицентре какой-то международно-диверсионной авантюры, но пока еще не осознал, насколько она способна изменить размеренный послевоенный ход его жизни в насквозь проутюженном смершевцами, энкавэдэшниками и флотской контрразведкой Севастополе.

– Если я все правильно понял, – словно бы подтверждая это, ворвался в его размышления голос полковника Рогова, – на прямой контакт с вами барон пойти так и не решился. Такой вот фармазон получается.

– Почему же, вышел, можно считать, что на самый прямой.

– Неужто через полковника-англичанина из комиссии?

Прежде чем ответить, Гайдук отвел взгляд от редутов форта и скосил его на атташе-полковника: неужели тот действительно решил, что гонцом барона стал этот английский полковник, а не его переводчик? Или же это ловушка, с которой, собственно, Рогов решил начать его проверку?

– Полковник здесь ни при чем, его использовали вслепую. Человеком то ли фон Штубера, то ли самого князя Валерио Боргезе предстал передо мной переводчик.

– Капитан-лейтенант Морару?! – искренне вскинул брови атташе-полковник.

– Что вас так удивило? Разве не он постоянно ошивался рядом со Штубером?

– Меня – нет, а вот фон Жерми это сообщение наверняка удивит. И даже заденет. Только что она сама высказала предположение, что штурмбаннфюрер вообще не пойдет на контакт. А если и пойдет, то лишь подставляя своего коллегу, полковника Джильбера, в разговорах с которым провел вчера в расположенной здесь «Английской торговой миссии на Балканах» более двух часов. Переводчик при этом оказался вне подозрения.

– Так, может, мы с вами переоцениваем степень прозорливости нашей «Изиды»?

– Тут вопрос не прозорливости, а доверия.

– От переводчика Морару фон Жерми тоже намерена потребовать доверительности?

– Как ни от кого другого. Имеет все основания. Дело в том, что, как мне вчера сообщили из нашего посольства в Албании, на самом деле капитан-лейтенант Морару – это майор Рейджен, сотрудник английской секретной разведывательной службы. Мало того, он приходится племянником мачехе Анны Альбертовны. Кстати, сама эта мачеха, баронесса Элизабет фон Рейджен – порождение русской эмигрантки и английского морского офицера, который в свою очередь рожден немкой, точнее, саксонкой. Кстати, по возрасту своему баронесса является почти ровесницей фон Жерми.

Выслушав его монолог, флотский чекист резко повертел головой, пытаясь хотя бы таким образом привести полученную информацию в некую систему.

– В таком случае – да, наша графиня вправе рассчитывать на искренность Морару-Рейджена, – едва подавляя растерянность, пробормотал Гайдук. Он, конечно же, был признателен полковнику за информацию, но если бы тот знал, насколько она усугубляла положение! Единственная надежда была на то, что даже если история с утаенным «вторым паролем» – всего лишь проверка его, флотского чекиста, на откровенность отношений с Анной, то делиться ее результатом Изида ни с кем не станет.

– Но самое любопытное, – решил окончательно добить его своей информированностью полковник Рогов, – заключается в том, что какой-то ветвью своего рода баронесса фон Рейджен соприкасается с родом черного князя Валерио Боргезе. А, чувствуешь, какой фармазон закручивается?!

– Вот оно в чем дело! – даже присвистнул от удивления подполковник. Такого зигзага династических связей он и в самом деле не ожидал. – Теперь многое проясняется. Теперь действительно многое…

– Например? – тут же навострил уши атташе-полковник.

– Например, становится понятным, почему графиня оказалась в самом эпицентре операции «Гнев Цезаря». И почему Штубер столь терпеливо и деликатно обходился с итальянским капитан-лейтенантом Морару, который на самом деле оказывается британским майором Рейдженом.

«Как понятным становится и то, – добавил флотский чекист уже мысленно, – что фон Штубер намерен использовать „русскую Изиду“ в качестве канала дезинформации».

– Неужели Анна даже не намекнула вам на эту родственную связь, подполковник?

– Следует полагать, что вам графиня доверяет больше, нежели мне. И наверное, правильно поступает, поскольку считает меня человеком идеологически зацикленным и маниакально правоверным.

– Признаю, – проворчал Рогов, – что нечто подобное она высказывала, причем со всем свойственным ей сарказмом.

«Все-таки эта женщина не по-женски умна, – подумалось Дмитрию. – Или же, наоборот, исключительно по-женски коварна. В любом случае было бы намного сложнее, если бы каким-то образом Анна дала понять атташе-полковнику от разведки, что в идейную непорочность твою не верит».

Едва он подумал об этом, как полковник взглянул на часы, затем на опустевшую палубу линкора и заторопился…

– А теперь о главном, флотский чекист. Капитан-лейтенант уже сообщил, кто и каким образом должен выйти на тебя? Связник, пароль?.. Словом, все, как в кино…

– Кто именно должен выйти на связь – об этом речь не шла. А вот «каким образом»… Почему я обязан говорить об этом с вами, товарищ полковник? Имею ли право? Другое дело, когда меня спросят в Севастополе…

– Глуши мотор, Гайдук, – резко осадил его Рогов. – В Севастополе, несомненно, будут спрашивать: и тебя, и с тебя… Причем жестко. Но и я ведь тоже интересуюсь не из чистого любопытства. Моего сообщения ждет атташе-генерал, а его сигнала, соответственно, там, где положено ждать и требовать. И тот факт, что ты сразу же пошел на контакт со мной – дорогого стоит. Конечно, если ты больше доверяешь графине фон Жерми…

– Только не в таких вопросах.

– Правильный ход мыслей. Пароль тебе назван?

– Так точно, имеется.

* * *

Только теперь атташе-полковник оторвал взгляд от сторожевого катера, словно цепной пес метавшегося между островом и материковой косой, пытаясь таким образом создавать видимость надежной охраняемости военно-морской базы, и перевел его на флотского чекиста.

– Так вот, ты, подполковник, назовешь пароль мне, но при этом не станешь называть Анне, которую он попросту не должен интересовать. Оба этих решения – в твоих интересах, такой, значится, фармазон раскручивается.

Гайдук великодушно пожал плечами и назвал тот, второй пароль, который представал в роли отвлекающего, радуясь при этом, что в нем нет упоминания о базе «Буг-12».

– Это дословно? – уточнил Рогов.

– Дословно.

– Никаких дополнительных слов, знаков, звуков, предметов в руке? – словно бы учуял недосказанность этого пароля старый разведчик.

– В том-то и дело: абсолютно никаких.

Атташе-полковник недовольно поморщился, нервно подергал щекой.

– Это не аргумент. Значит, никаких дополнительных вешек-фишек? Как и намеков на то, кто и когда заявится к тебе с этой дребеденью?

– Я пытался выяснить, когда хотя бы приблизительно следует ждать связника. Или же в каком отрезке времени, по датам, планируется операция «Гнев Цезаря».

– Ну, это ты напрасно так, напрямую… И вообще, простовато все как-то выглядит, простовато. Такое впечатление, что в поддавки с нами Скорцени играет.

– Думаете, Скорцени в самом деле связан с этой операцией?

– Что тебя смущает, подполковник? Магия имени этого германского диверсанта? Его слава «самого страшного человека Европы»? Не тушуйся, служивый: не такой уж он и борзый. Хотя операция такого уровня сложности в самом деле должна проходить под патронатом Скорцени.

– Пока что на горизонте вырисовывается только князь Боргезе.

– Замысел, скорее всего, князя, не спорю. Это его гонор, его как флотского офицера амбиции. И задействованы в операции будут его боевые пловцы – тут сомневаться не приходится. Но уже сейчас, то есть пока еще находясь за решеткой, Боргезе попытается втянуть в игру Скорцени, само имя которого для Черного Князя предстает в роли талисмана. К тому же на Скорцени он и попытается переключить гнев – только уже не Цезаря, а Москвы – после операции. Если только она удастся.

– А гнев будет страшным, если, конечно, мы допустим уничтожение линкора.

– Сами под гильотину шеи подставляем, служивый.

– У меня такое впечатление, – обреченно проворчал Гайдук, – будто я никогда и не вынимал свою голову из-под этой самой гильотины. Даже успел свыкнуться с таким положением, с такой судьбой.

– И все же просматривается в ходе этой операции некая наигранность, – не обратил внимания на его последние слова полковник. – Словно бы Скорцени, вместе с Боргезе, собрался играть с нами в поддавки.

– Или в открытую. Как в свое время играл с итальянцами, готовясь к похищению дуче Муссолини.

– Нет, он со своим Штубером действительно пытается играть с нами во что-то непотребное. С чего бы вдруг? Не кажется ли тебе, подполковник, что на самом деле весь этот канал, с тобой во главе, – всего лишь ложный след?

– Только так все эти попытки западных служб втянуть меня в свою авантюру я и воспринимаю, – охотно поддержал его Гайдук. – И с радостью вышел бы из игры, если бы не приказ генерала Волынцева да настоятельное требование из Центра.

– Этот момент я, признаться, упустил, – вновь недовольно поморщился Рогов. – Упустил, такой вот фармазон… Кстати, о каком таком Степногорске там идет речь? И с какой стати?

– Это название города, в котором до войны обитала фон Жерми. Именно в этом городе после заброски в тыл врага она познакомилась с офицером СД бароном фон Штубером. Если точнее, он допрашивал ее, и, судя по всему, с «пристрастием».

Гайдук хотел добавить, что в этом же городке жил его брат-ветеринар, который погиб на фронте, но воздержался: всякая лишняя информация провоцирует новые вопросы.

– То есть привет из Степногорска ты должен будешь воспринимать как привет от графини фон Жерми? К тому же название его мало кому известно.

– Очевидно, расчет на это, – согласился Дмитрий.

– Логично, – вновь задумчивым взглядом провел полковник сторожевой катер, разворачивавшийся под стенами островного форта. – Как бы привет из-за рубежа, от хорошо известного тебе человека… Вроде бы все под параграфом…

– «Вроде бы»? Сомнения все же появляются?

– Контрразведка как раз там и заканчивается, где заканчиваются сомнения. Неужели не подозревал об этом, а, флотский чекист? Хотя какая там, на флоте, контрразведка, какая ЧК? Так, сплошной фармазон…

31

Из залива военный конвой уходил ранним утром, когда малиновое солнце Адриатики едва поднималось над штилевой гладью умиротворенного моря.

Флотский чекист стоял у правого борта «Джулио Чезаре», который шел в кильватерном строю вслед за флагманским крейсером «Краснодон». Он понаблюдал за тем, как по правому борту к «итальянцу» приближается английская канонерская лодка «Уэльс» из состава эскадры, базировавшейся на Мальте, на которой территориальные воды Албании покидала международная репарационная миссия.

Параллельным курсом корабли двигались всего несколько минут, но этого было достаточно, чтобы подполковник заметил на палубе женскую фигурку, которая могла принадлежать только графине фон Жерми. Едва он поднес к глазам бинокль, как Анна медленно, грациозно помахала ему высоко поднятыми руками. Это были движения русалки, которая, грациозно погружаясь в пучину моря, призывно, гипнотически звала за собой.

Впрочем, затянутая в черное, приталенное пальто с погончиками, с черной пилоткой на голове, эта «русалка» почему-то больше смахивала на юного франтоватого гардемарина, который, пресытившись романтической жаждой океана, теперь с вожделенной тоской смотрел на удаляющийся берег.

Эта женщина, над которой оказались невластными ни годы, ни войны, ни политические ураганы, всегда оставалась для Дмитрия Гайдука тайной. Она то врывалась в его жизнь, внося в нее, на волне сексуальной нежности, и коварную недосказанность своего прошлого, и дворянское высокомерие, не говоря уже о смятении чувств и сумбуре бытия; то исчезала, унося с собой частицу его мятежной души и порождая бурные симфонии расстроенных чувств и мятежных предположений.

Вот и сегодня она уходила, оставаясь для подполковника такой же загадкой бытия, какой предстала когда-то во время их первого знакомства. Только на этот раз уходила навсегда. Хотя кто знает… Когда в сорок первом вместе с полковником Шербетовым он готовил Анну фон Жерми к переброске в тыл врага, тоже считал, что там, на аэродроме, видит ее в последний раз, ибо кто мог предвидеть, что следующая встреча их произойдет на берегу Адриатики?

– Только что пришла шифрограмма из штаба флота, – услышал он над своим плечом голос капитана третьего ранга Филонова. – С флагмана, после расшифровки, нам переадресовали. Вас касается.

Лишь мельком взглянув на вахтенного офицера, флотский чекист взял у него сложенный вчетверо лист бумаги, однако знакомиться с текстом не торопился. Словно бы опасаясь развеять охватившие его сентиментальные грезы, Гайдук прощально взглянул на канонерскую лодку, вновь поднес бинокль к глазам и, в последний раз увидев стоявшую у борта женщину, еще с минуту наблюдал за тем, как, уходя на юго-запад, «Уэльс» берет курс на итальянский порт Отранто. Вряд ли Анна видела его с такого расстояния, тем не менее она вскинула вверх руку и, прежде чем фигура ее скрылась за кормовой орудийной башней, стояла так, напоминая морячку, которая, застыв на причале, прощается с уходящим в море любимым.

Только теперь, развернув шифрограмму, Гайдук прочел: «Операция „Гнев Цезаря“ получила добро. Налаживайте контакты. Поздравляем с присвоением звания полковника. Подробности на базе. Штаб флота. Шербетов».

32

Осень 1954 —лето 1955 года. Крым.

Поселок Перевальный

В обитель председателя райисполкома Людмилы Савельевой эта явно стареющая, но все еще воинственно бодрящаяся женщина вошла с той неспешной решительностью, с какой властный начальник обычно входит в кабинет провинившегося чиновника. И лишь когда неожиданно твердым, гортанно-баритонным голосом посетительница произнесла: «Не пугайтесь, товарищ председатель, никаких особых требований и просьб я выдвигать не стану», Людмила Аристарховна с тихим ужасом осознала: да ведь перед ней же сама Фонюргина, она же, в своем буржуазном прошлом, баронесса Марта фон Юрген собственной персоной! Но как раз в момент осознания этого немка приложила палец к устам и многословным взглядом обвела помещение, намекая, что в нем наверняка установлена прослушка.

– То есть вы пришли с какой-то просьбой, – с легкой дрожью в голосе уточнила Савельева. Ей-то казалось, что все ее прошлое уже… в прошлом и что все, кто мог быть заинтересованным в ее и Безроднова агентурных услугах, то ли ушли в небытие, то ли переместились в высокие кабинеты советских чекистов, из которых уже давно никакой особой опасности для нее не исходило.

– Правильно, с просьбой, причем с самой пустяковой – помочь в моем трудоустройстве. Я – человек заслуженный, несколько лет проработала завхозом в профтехучилище, а затем комендантом общежития; имею несколько грамот и всяческих поощрений по прежнему месту жительства. Одна беда: климат наш, степногорский, врачи посоветовали сменить на… крымский. Даже документ медицинский имеется.

Фонюргина замолчала, давая понять, что все сведения о себе она озвучила, и выжидающе уставилась на агента Грешницу. А та повела себя так, как и положено вести себя госслужащей ее провинциального полета. Последовало много общих слов по поводу того, что как же не помочь заслуженной работнице, которая, даже пребывая на пенсии, готова трудиться во благо Родины? Но уже после того, как формально разговор в кабинете был завершен, женщины продолжили его на небольшой видовой площадке, у пешеходного мостика, переброшенного через горную речушку.

– С рейхом, насколько я знаю, давно покончено, – сразу же дала понять Савельева, что не рада появлению гостьи. – Тогда в чем дело? Откуда вы и с какой миссией?

– Это всего лишь империи появляются и гибнут, а диверсионная служба, однажды явившись миру, остается в нем на века, – спокойно, с достоинством вставила сигарету в длинный, инкрустированный мундштук старая абверовка. – И вообще, при чем здесь рейх, если мы с вами служим теперь в английской разведке?

– Что значит «мы с вами служим теперь в английской разведке»? Возможно, вы и служите, что же касается меня…

– У нас нет времени на пустые разговоры. В свое время я вывела для себя убийственное по простоте своей правило: «Пока агент живет – он служит, если же он не служит, значит, не живет». – Баронесса выдержала паузу, достаточную для того, чтобы агент Грешница прониклась глубиной ее мысли, и продолжила: – Что же касается английской разведки, то она теперь считается лучшей в мире. К тому же она достаточно щедра, – тут же извлекла из сумочки пачку денег и, вместе с медальоном на золотой цепочке, ткнула в карман мешковато сидевшего на Людмиле пиджака. – Но и столь же требовательна.

– Лично вам все эти игры в шпионы-диверсанты не надоели? – сухо спросила Грешница, когда, пока еще не раскрывая сути операции «Гнев Цезаря», резидент «вводила ее в круг флотских интересов английской разведки», связанных нынче с агентом Южным Странником.

– Когда вы, наконец, осознаете, – осуждающе упрекнула ее Марта фон Юрген, – что мы с вами – профессионалы? Причем в Лондоне нас воспринимают как профессионалов высокого класса. Кстати, берегите этот медальон. Именно он, вместе с выгравированным внутри по-латыни девизом «Люби, рискуя», является ключом-паролем к вашему счету в одном из швейцарских банков, который в свое время вам укажут. Каждый месяц на него будут перечислять такую же сумму, какую вы получили сегодня, только в фунтах стерлингов, то есть по курсу получается намного больше. На этот же счет уже переведены и те деньги, которые лежали у вас на абверовском счете.

– С таким же успехом эти деньги можно было положить в сейфе на Луне, до которой мне тоже не добраться.

– Все не так безнадежно, как вы считаете. Тем более сейчас, после смерти Сталина. Что же касается лично меня, – величественным движением руки поправила Марта пышную витую укладку крашеных волос, – то, видят боги викингов, я уже просто не могу без риска. Как не могут без него, скажем, альпинисты или саперы.

Выглядела сейчас баронесса вполне привлекательно – модно одетая, ухоженная, благоухающая соцветием духов… Ни намека на тот образ, который Фонюргина столь артистично навязывала степногорцам не только в довоенные годы, но и в период оккупации.

– А я вот почему-то расклеилась, – задумчиво молвила Савельева.

– Относитесь к этому как относятся к менструальным паузам, – поразила ее «ошеломляющим», но сугубо женским советом баронесса. – Кстати, о менструальных циклах. Со старшим лейтенантом Безродновым вы все еще встречаетесь?

– Теперь уже редко. Он занят, да и мне при этой должности…

– Что редко наведывается – это мы исправим, – воинственно улыбнулась какой-то своей мысли Марта, всматриваясь при этом в виднеющийся невдалеке хребет Крымских гор. – И не нужно скрывать свои отношения. Зачем прятаться? Наоборот… Вы – благопристойная вдова, он – засидевшийся холостяк. Ни одной провинциальной чиновнице любовные отношения с офицером-чекистом номенклатурную биографию еще не подмочили. А что кто-то там, в поселке, тявкает по этому поводу… Кого это интересует? Впрочем, наиболее активных сплетников всегда можно убрать, есть опыт.

– В этом я убедилась, – пробормотала Людмила, и на какое-то мгновение взгляды их встретились.

«А ведь она догадывается, кто убрал ее мужа, – поняла Марта фон Юрген. – Давно догадалась, однако вида не подает, опасается, как бы вслед за „консервником“ – как Людмила называла своего супруга – не убрали ее саму».

Еще в конце сорок шестого Людмила вышла замуж за начальника межрайонного строительного управления, бригады которого занимались возведением в степи крупного консервного завода. Все бы ничего, но однажды Севельева ночью стала выкрикивать фразы на немецком языке. И хотя утром она попыталась оправдаться тем, что заочно учится в университете на факультете германской филологии, познаний ее мужа – «консервника» вполне хватило, чтобы понять: выкрикивала-то женушка военные команды. Диверсантке еще крупно повезло, что он не знал: команды эти Людмила заучивала еще в те времена, когда в течение трех месяцев являлась старшей женской группы курсанток разведывательно-диверсионной школы абвера.

Нисколько не сомневаясь, что муж-служака неминуемо сдаст ее, Савельева пала к ногам баронессы: что делать?! Та недобро блеснула глазами, но вместо грозной тирады тоном настоятельницы монастыря посоветовала: «Как всегда в подобных случаях, диверсантка должна терпеть, таиться и молиться». А на следующий день баронесса встретилась со своим подручным, агентурная кличка которого совпадала с его довоенной профессией – Мясник. Будучи засланным в сорок третьем в партизанский отряд, этот рослый, бычьей силы громила, проходивший там под кличкой Митька-Трибунал, утверждался в той же роли «исполнителя приговоров», карающего полицаев, предателей и местечковых «прислужников оккупантов», в которой активно использовался абвером.

Еще два дня спустя заслуженный орденоносный партизан Дмитрий Терпухов – он же в миру Митька-Трибунал, трудившийся теперь шофером мясокомбината, – заблокировал на дороге служебный автомобиль «консервщика», который сам был за рулем, удушил его и сжег вместе с машиной. «Что коммунисты – не люди, а мерзкое гадье, это я еще в тридцать седьмом, репрессивном, усвоил, – поспешил он того же дня доложить своей „патронессе“. – Возрадуйся же, Мария, – именно так именовали Фонюргину по паспорту, настоящее имя ее было известно только Савельевой, – одним гадом сегодня стало меньше». Так, в одночасье, Грешница стала и безутешной вдовой, и владелицей большого частного дома «с полной чашей», и солидного счета в Сбербанке…

– Не робей, Грешница, – отмахнулась от своих праведных воспоминаний баронесса фон Юрген. – Настоящая авантюра еще только начинается, поэтому-то впереди у нас много захватывающих дней и событий.

* * *

Должность коменданта двух общежитий местного комбината железобетонных изделий Марту фон Юрген устраивала как нельзя лучше. Заполучив в свое распоряжение два больших пятиэтажных здания, в которых какое-то количество комнат обычно пустовало и в которых всегда обитало не менее двух десятков всевозможного командированного люда, она теперь, не привлекая особого внимания, могла принимать здесь любых «диверсионных гонцов».

Однако же первым, кого баронесса поселила в одном из общежитий, стал срочно вызванный из Степногорска Митька-Трибунал, ее любовник и, во всех смыслах этого слова, телохранитель. Устроив этого живодера водителем небольшого грузовичка, обслуживавшего общежития и детсадик, диверсантка теперь без особых проблем могла добираться до основного тайника в предгорье, в котором хранилась рация, и, отстучав где-то в облюбованном месте радиограмму, прятать ее в тайнике запасном. Чтобы после следующего сеанса вернуть аппарат на облюбованное место. Но главное, что с помощью Грешницы и Марта, и Митька-Трибунал получили пропуск для проезда в закрытый город Севастополь.

– Я так поняла, что готовится какая-то крупная серьезная операция? – поинтересовалась Савельева у Марты фон Юрген в сентябре 1955 года, обратив внимание, что Митька-Трибунал зачастил в Севастополь.

– Лично от вас потребуется немногое. В течение последующих двух месяцев постарайтесь несколько раз встретиться с Безродновым, а главное, пусть он как можно чаще звонит вам по телефону. Благо в комнате офицерского общежития, в которой он живет вместе с еще одним преподавателем диверсионной школы водолазов, наконец-то установили телефон. Со временем, в потоке любовной болтовни, из уст его может сорваться фраза, которую вы немедленно обязаны повторить в разговоре со мной. Как именно будет звучать эта фраза и когда она должна прозвучать – об этом вы узнаете в свое время.

– Мысль ясна. Те, кто будет подслушивать в эти дни меня и старшего лейтенанта, должны привыкнуть к более или менее регулярной телефонной болтовне любовников.

– Несмотря на свой многолетний диверсионный опыт, вы, товарищ Савельева, все еще по-прежнему мудры и догадливы, – заключила баронесса в духе своей иронической парадоксальности.

На следующий день Митька-Трибунал подошел в скверике к давно, на всякий случай, «прикормленному» пьянице, – облаченному в солдатское галифе, в тельняшку и замызганный морской китель, – и через несколько минут высадил его у дома Анастасии Косташ, которая как раз находилась в отпуске.

Услышав от источавшего зловонный перегар мужичишки: «Вам письмо от человека, который очень хочет встретиться с вами», Анастасия несказанно удивилась, однако запечатанный конверт без какой-либо надписи взяла. Но еще больше она удивилась, когда прочла большими печатными буквами начертанную фразу: «Настало время поработать, Отшельница. Завтра же сообщи Гайдуку (Корсару): „Вам привет из Степногорска“. Хотя он ответит: „В этом городе у меня знакомых не осталось“, не тушуйся, он наверняка поможет советом. Гонец, „старшина второй статьи в запое“, он же – Гаврилыч – человек надежный. Корсару откроешься после звонка на домашний телефон. Привет от Клима. Чаще заглядывай в почтовый ящик».

Резидент Клим, он же Климовский, скончался, как ей сообщили, еще полгода назад, и тогда она восприняла известие о его кончине как избавление от агентурных пут. Что произошло теперь: то ли Клим не умирал, то ли немцы, или кто-то там еще, попросту передали ее другому резиденту, этого она пока что понять не могла. «Привет от Клима» ей мог передать только бывший связной Василий Натенко, действовавший под агентурным псевдонимом Ротный.

Анастасия хотела ринуться вслед за гонцом, однако вовремя поняла, что это бессмысленно. А еще она вспомнила, что выделенное слово «надежный» означает: этот канал связи ложный, его можно сдавать. Пьяницу этого она уже не раз видела, но, скорее всего, его сегодня же уберут.

Косташ представления не имела о существовании баронессы фон Юрген и даже предположить не могла, что эта резидентша получила контроль и над уцелевшим, но «консервирующимся» Климовским, и над радистом Ротным. А теперь вот добралась и до нее. Но самое страшное скрывалось в том, что Баронесса прибегла к довольно редкому в агентурной практике приему: и саму Косташ, и весь ее канал она использовала в качестве ложной диверсионной цепочки, за которую и должна ухватиться контрразведка флота. Тем не менее стоявший во главе этой цепочки полковник Корсар служил дополнительным, или контрольным, источником информации о местонахождении линкора «Новороссийск».

По-королевски, прямо в кабинке, угощая морально опустившегося «старшину второй статьи в запое» граненым стаканом коньяку и куском домашней колбасы-кровянки, Митька-Трибунал пожалел, что не может выпить вместе с ним: «Извини, браток, за рулем, а то бы со всем нашим уважением и удовольствием».

Ну а тело «старшины в запое» дворник обнаружил только утром, в кустарнике за садовой лавкой, где тот «почил в бозе», уткнувшись лицом в собственную рвоту. Ни милиция, ни медики по этому поводу особо голову себе не морочили, отнеслись к событию как обычно относились к смерти очередного одинокого, окончательно спившегося отставника.

33

Октябрь 1955 года. Тирренское море.

Борт парохода «Умбрия»

На траверзе бухты пароход появился на рассвете. Субмарина ждала его в заданном квадрате, напротив Сторожевой скалы, так что уже через несколько минут, используя локаторы и специальные маячки, суда «нашли друг друга» и «Горгона» оказалась в отведенном ей шлюз-бункере. Причем на сей раз Боргезе решился рискнуть: подлодка уже пребывала в полном боевом снаряжении.

– То, чего мы так долго ждали и к чему готовились, начало свершаться, – произнес фрегат-капитан, построив основной склад группы прямо там, в трюмном отсеке. – Есть ли среди вас те, кто решил, что спокойнее будет отсидеться на берегу? Все готовы идти в этот рейд и до конца выполнить свой воинский долг?

– Так точно, все, – поспешил заверить его Сантароне, однако фрегат-капитан скомандовал: «Отставить!»

– Я решил задать этот вопрос каждому в отдельности. Пока у борта «Умбрии» болтается на волне катер, любой из вас может отказаться от рейда и через несколько минут, без какого-либо осуждения со стороны остальных членов группы «морских дьяволов», высадиться на берегу. Подчеркиваю: без какого-либо осуждения. Всем ясно?

«Так точно». «Ясно». «Мы давно все решили», – раздались голоса боевых пловцов, однако, резко поведя перед собой руками, князь потребовал тишины, давая понять, что этих «хоровых» ответов он не слышит.

По «судовой роли» парохода «Умбрия» князь, под вымышленным именем, проходил как старший помощник капитана. Из прежней команды были оставлены только мотористы и старший механик, все остальные были заменены на боевых пловцов и военных моряков, в основном бывших служащих германского военного флота. В течение последней недели все они старательно осваивали свои новые судовые должности, дабы в порту погрузки не вызвать никаких подозрений у русских пограничников и таможенников.

– Корвет-капитан Сантароне, вы, лично вы, готовы?

– Готов, синьор фрегат-капитан.

– Механик Витторио Абруццо, вы окончательно решились участвовать в операции?

– И нет смысла сомневаться в этом, синьор князь.

– Вы, лейтенант Капраре?

– Так точно, готов. Это мое твердое решение.

– Боевые пловцы, обер-лейтенант фон Гертен, унтер-офицеры Оливио Конченцо и Джино Корвини, на вас возлагается особая надежда. Именно вам придется покинуть субмарину, приблизиться к днищу линкора и установить взрывчатку.

– И мы ее установим, – угрюмо проговорил фон Гертен. – С русскими у меня особые счеты.

– И все же задаю прямой вопрос и ожидаю такого же прямого и честного ответа. Кто-то из вас сомневается в том, что способен на этот подвиг, который, несомненно, войдет в историю не только итальянской, но и мировой истории диверсионных служб?

Когда все трое твердо и решительно подтвердили свое участие в операции, Боргезе приказал еще раз проверить основное и запасное водолазное снаряжение, после чего всем предоставлялись сутки отдыха. Но уже здесь, на судне, которое возьмет курс на Мессинский пролив, с дальнейшим выходом в Ионическое море. Точно так же Боргезе опросил и членов резервной диверсионной группы, которую возглавлял резервный командир субмарины капитан-лейтенант Уго Ленарт.

В это утро на «Умбрии» оказалось только два человека, которые должны были воспользоваться катером, чтобы уйти в сторону Ольбийского порта. Ими были недавно повышенный в чине до подполковника Эдгар Рейджен, он же Морару; и штурмбаннфюрер фон Штубер, который представлял на судне Скорцени.

– …А теперь мы с подполковником Рейдженом решили дать вам последние вводные, – начал фон Штубер совещание в узком кругу, которое было созвано в кают-компании парохода. – Наша агентура сообщает из Севастополя, что как раз в эти дни Россия проводит крупные флотские учения, в которых принимает участие и линкор «Новороссийск». Этому выходу в море «Джулио Чезаре» придается особое значение, поскольку завтра он должен проводить учебно-боевые стрельбы по плавучим мишеням. Они будут вестись из орудий главного калибра, снарядами особой конструкции, специально созданными для того, чтобы их можно было наполнять ядерной начинкой. То есть коммунисты активно готовятся к ведению боевых действий с применением тактического ядерного оружия, базирующегося на кораблях.

– Как и следовало ожидать, – непроизвольно как-то обронил Боргезе.

– К тому же снова избрали нашего «Джулио Чезаре», – покачал головой Сантароне.

– По данным агентуры, учения завершатся двадцать седьмого октября, а двадцать восьмого линкор уже должен стоять вот здесь, – ткнул пальцем в карту Севастополя фон Штубер, – у Госпитальной стенки Северной бухты.

Первым со своего места поднялся унтер-офицер Оливио Конченцо, которого Боргезе назначил командиром группы подрывников, несмотря на то что в группе находился обер-лейтенант фон Гертен. Унтер-офицер был единственным в группе, кто в свое время служил в Крыму, в составе Десятой флотилии; бывал в Севастополе и даже немного владел русским языком.

– Нам ведь пришлось полюбоваться этой бухтой, синьор фрегат-капитан, – напомнил он Боргезе, склоняясь над большой, расстеленной посреди стола картой.

– Именно там, в бухте Северной, мы планировали создать со временем основательную базу нашей флотилии, – дополнил его командир «морских дьяволов». – Мне еще пришлось конфликтовать из-за этого с румынским флотским командованием, которое тоже планировало перебросить туда часть своего флота, в основном сторожевиков. Оно ведь рассчитывало, что в конце концов фюрер отдаст Крым под юрисдикцию Великой Румынии.

– Мнениями обменяемся потом, господа, – снова взял бразды правления в свои руки барон фон Штубер. – Из всего сказанного мною следует, что в район, прилегающий к Крымскому полуострову, вам, капитан Мадзаре, надлежит привести свое судно в полночь с 27 на 28 октября. В детали атаки на линкор вникать не стану, это заботы офицеров Боргезе и Сантароне. Но замечу, что, как водится, после всяких больших учений часть огромной команды линкора сойдет на берег. Среди них, очевидно, окажется и командир корабля. Словом, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое на линкоре останутся только младшие офицеры, команда расслабится, бдительность будет утеряна. Скорцени считает, что именно в эту ночь и следует нанести ваш диверсионный удар.

На какое-то время за столом наступило молчание.

– Предложение принимается, – по праву старшинства нарушил его Боргезе. – Кстати, вчера мне попалась в руки газета, в которой речь шла о «римском марше», или «походе на Рим», осуществленном в 1922 году Бенито Муссолини, об этом триумфальном «походе к власти». Так вот, автор напомнил нам, что начинался этот «марш дуче» в двадцатых числах октября, так что мы вполне можем приурочить свой «марш на Севастополь» к тридцатитрехлетию «марша дуче на Рим».

– Не сомневаюсь, что журналисты, левые и правые, неминуемо ухватятся за эту диверсионно-политическую авантюру, – холодно заверил его англичанин Эдгар, которому принципиально не нравилась любая увязка диверсии на «Новороссийске» с именем дуче или возрождением фашизма в Италии.

– Наш агент, которому удалось внедриться в командный состав Севастопольской базы, – не стал вмешиваться в их «отвлеченную беседу» барон фон Штубер, – несколько раз наведывался в Северную бухту. Он предлагает такой план. Субмарина должна войти в бухту еще утром. Боевые пловцы быстро создают на одной из имеющихся там банок или в проеме между причальными бочками свою подводную базу, в которой оставляют взрывчатку, гидробуксиры, магнитные часовые мины и запасные кислородные баллоны, после чего через водолазный шлюз-отсек возвращаются на «Горгону». Выполнив эту часть задачи, субмарина отходит за пределы бухты или же ложится на дно, что предпочтительнее. Как только линкор становится на якоря, пловцы бесшумно возвращаются на свою базу, затем, сориентировавшись на поверхности, подбираются к нему со взрывчаткой на гидробуксирах… Установив заряды, они возвращаются на субмарину и по рации активируют свои «адские послания» русским, которые должны сработать в те же мгновения, что и часовые мины.

Боргезе, Сантарино и командир водолазов-взрывников переглянулись. Все трое прекрасно понимали, что без предоставленных фон Штубером агентурных сведений их операция не имела бы смысла, поэтому каких-то особых замечаний к плану не возникало. Во всяком случае, он представлялся диверсантам достаточно реалистичным, а значит, приемлемым.

– Эти ваши агенты славно поработали, штурмбаннфюрер, – молвил Сантароне. – Можете так и передать им. Что же касается деталей операции… Будем ориентироваться на месте, исходя из ситуации.

В течение нескольких минут, склонившись над картой, диверсанты обменивались мнениями по поводу плана. А когда Боргезе решил, что тема исчерпана и можно приниматься за принесенное матросом вино, неожиданно заговорил подполковник Эдгар. Коммандос продолжали называть его именно так, «подполковник Эдгар», хотя уже знали, что перед ними Эдгар Рейджен, работавший одно время в Румынии, а затем и в Италии под фамилией Морару.

– Могу поделиться кое-какой информацией, которая до этого времени разглашению не подлежала. Еще в албанском порту Влёра, во время приема линкора, русские обратили внимание, что носовая часть корабля наварена. Тогда они слегка занервничали, но вспарывать стальную обшивку не стали, а потом, судя по всему, попросту забыли о проблемном участке. Никаких сведений о том, что во время ремонтных работ на севастопольском заводе на линкоре была обнаружена взрывчатка, заложенная нашими умельцами еще в те времена, когда он находился на Мальте, не поступало.

– Так линкор что, уже тогда был заминирован?! – удивился Конченцо. Он являлся одним из тех двух водолазов, которых списали с «Джулио Чезаре» на берег как раз в дни, когда поступила весть о включении его в репарационный список. – Еще столько лет назад? Вами, англичанами?!

– Я хотел сказать, что взрывное устройство было заложено еще в те времена, когда стало известно, что корабль передадут русским, – сухо уточнил Эдгар, давая понять, что диверсия была направлена не против мощи итальянского флота. Поэтому и пускать его на дно наши спецы планировали уже после того, как он станет собственностью русских.

– Иначе вместо взорванного нами линкора пришлось бы отдавать коммунистам другой корабль, – уточнил Боргезе.

– Короче, на дно линкор планировали пустить уже после того, как его проведут через Дарданеллы и он окажется в Мраморном море, то есть в этом внутреннем турецком озерце. Наш агент должен был активировать заряд, находясь на турецком острове Мармара; тогда эту диверсию можно было списать на турецких водолазов-диверсантов или на кого угодно.

– В том числе и на военно-политическую провокацию самих русских, – проникся логикой его повествования фрегат-капитан.

– Но, как вы понимаете, фокус нашему факиру-взрывнику не удался. Поэтому желательно, чтобы ваша взрывчатка, коллеги, оказалась в носовой части линкора. Почти стопроцентно, что тогда сработает и наш «мальтийский презент».

– Но в таком случае достаточно, чтобы под днищем и на борту ниже ватерлинии сработало несколько часовых магнитных мин. Из тех, которые мы понесем с собой к линкору в поясных подсумках.

– У линкора восемь палуб, три из которых бронированные. Вряд ли этих ваших «фейерверков» хватит, чтобы пустить такой «плавучий форт» на дно, – усомнился подполковник. – В бухте русские затащат корабль на отмель и спасут. Разве что при этом взорвутся артиллерийские погреба. Что тоже сомнительно.

– То есть, по существу, план остается прежним, – попытался прервать эту дискуссию Боргезе. – Мы подводим к днищу магнитные контейнеры со взрывчаткой и…

– Но если там, в бухте, что-то пойдет не по плану, – заупрямился унтер-офицер, – я в одиночку прорвусь к линкору со своими минами в подсумке.

Фрегат-капитан понимающе покряхтел.

– Никто не сможет помешать вам пойти к кораблю налегке и в одиночку. Никто не смеет помешать вам идти на прорыв, сквозь любые заслоны. Но только в том случае, когда все действительно пойдет… не по плану и корабль нужно будет взрывать ценой жизни.

Спустя несколько минут подполковник Эдгар и штурмбаннфюрер фон Штубер сошли по трапу на поджидавший их катер, который тут же помчался к берегу. Они оказались единственными, кто провожал в этот рейс пароход «Умбрия», и единственными на острове Сардиния, кто знал, куда и с какой целью уходит судно в это свинцово-серое осеннее утро.

34

Октябрь 1955 года. Севастополь

В тот воскресный день полковник Гайдук пришел к Анастасии с твердым намерением просить ее руки. Поскольку сама Косташ никогда в жены к нему не набивалась, то Дмитрий заметно волновался: вдруг его пуританку вполне устраивает роль любовницы, а проблемы одинокого мужского бытия совершенно не интересуют?

Решив, что предложение лучше всего делать в постели, он повел себя, «как всегда в подобной ситуации», и вскоре, слегка утомленные «грубым сексом» – ибо ни к каким особым нежностям «партейная дама» его не прибегала и от мужчины своего таковых не требовала, – они уже неподвижно лежали на спинах, закрыв глаза и слегка прикасаясь друг к другу влажноватыми от пота бедрами.

– Ты ничего не хочешь сказать мне? – неожиданно поинтересовалась Косташ, не открывая глаз и не меняя позы.

– Странно, ты никогда не задавала мне подобных вопросов. Неужели догадалась? Не знаю, как ты к этому отнесешься, но, наверное, нам уже в самом деле пора как-то сходиться…

– Э-э!.. Ты что, собрался делать мне предложение, полковник? – спросила Анастасия таким уничижительным тоном, что всякое желание заикаться об этом самом «предложении» у Дмитрия тут же исчезло.

– Да, в общем-то пора, наверное, – неуверенно пробормотал он, смущенно скосив глаза на высокую оголенную грудь женщины, – что-то решать и на что-то решаться.

– Нашел время, господи! – в том же тоне процедила Косташ. – Решать нужно, только не в том русле, в какое тебя вот так вот вдруг занесло.

– Тогда что ты имела в виду, когда спрашивала, что я намерен сказать тебе? – насторожился Гайдук, покаянно вспомнив, что недавно у него случился нечаянный постельный роман с молодой, напористой медсестрой из портовой поликлиники.

– Хотела, чтобы ты объяснил, почему вдруг я должна передавать тебе привет из какого-то дурацкого Степногорска?

– Привет? Из Степногорска? – не сразу сообразил полковник, что именно происходит в эти мгновения в их с Анастасией внебрачной постели.

– Только не нужно чудить, не тот случай, – пошла в наступление Анастасия, решив окончательно войти в роль случайной жертвы, через которую, используя втемную, пытаются подступиться к начальнику отдела флотской контрразведки. – Я должна сказать тебе: «Вам привет из Степногорска». А ты обязан ответить: «В этом городе у меня уже давно никаких знакомых нет», или что-то в этом роде. Я не очень-то смыслю в терминах, но похоже на… – как это у вас там называется? – артистично пощелкала пальцами. – Словом, на какие-то условные фразы.

– На пароль, – дрогнувшим, упавшим голосом уточнил флотский чекист. Он ожидал услышать его от кого угодно, только не от Анастасии.

– И что, в ответ ты действительно должен произнести такую фразу?

– Считай, что уже произнес.

– Да мне-то безразлично, я всего лишь уточнила. Лично мне этот ваш пароль, или как его там, слышать от тебя не обязательно. Лучше скажи, что это значит; с каких пор ты пытаешься втянуть меня в какие-то там свои контрразведывательные, а то и просто шпионские игры?

– Это не я втягиваю. Тебя втянули без меня, – мрачно бубнил полковник, поспешно, словно по тревоге, одеваясь. – Остается выяснить, кто, с какой целью и когда именно это произошло. Во время войны? Конечно же, во время войны. Ты все-таки побывала в плену?

И вновь реакция Анастасии поразила его. Вместо того чтобы убеждать его, что в плен она не попадала, что это уже не раз доказано следствием, Косташ вдруг закинула руки за голову, сладострастно потянулась и спокойно ответила:

– Побывала, естественно. Приблизительно столько же, сколько лично ты, агент Корсар, побывал в руках офицеров СД на некогда вверенной тебе авиабазе «Буг-12», – направила против него те факты, которые были изложены в брошенном вчера в ее почтовый ящик письме без подписи и адреса. – О том, что в Албании тебя вербовали, генералам Шербетову и Волынцеву известно. А вот что касается вербовки на базе в сорок первом…

Когда Анастасия входила в душевую, у полковника возникла страстное желание войти туда же и задушить ее.

– Даже не вздумай, – упредила его намерение Отшельница. – Если со мной что-то случится, сразу четыре письма, с изложением всех твоих, агента СД, похождений, разойдутся по разным влиятельным адресам. Да и штурмбаннфюрер СС фон Штубер основательно постарается.

Пауза, которую Гайдук попытался выдержать, напоминала молчание самоубийцы, который, употребив яд, прислушивался теперь к реакции своего организма: подействует или не подействует?!

– Кто передал тебе пароль? – остановился он у входа в ванную, наблюдая за неспешно двигающейся тенью за занавеской, отгораживающей душевую от унитаза и умывальника. До этого Дмитрий уже дважды, в разное время, пытался прорваться за эту занавеску, чтобы предаться любовным утехам под душем, однако всякий раз Анастасия жестко осаждала его.

– Известный тебе пьяница, «старшина второй стати в запое», которого уже следующим утром нашли мертвым. Он появился на пороге, передал письмо и ушел. Я восприняла переданную мне писанину как идиотскую выходку какой-то из своих соперниц и, естественно, порвала в клочья. Но вчера вечером нашла в своем почтовом ящике сразу два письма. В одном от тебя требуется уточнить дату возвращения линкора «Новороссийск» на базу и место его стоянки. Ответное письмо я должна опустить в почтовый ящик погибшего флотского «старшины в запое».

– Словом, всего этого следовало ожидать… – начал понемногу приходить в себя флотский чекист, нервно прохаживаясь у двери ванной комнаты. – Причем единственная ниточка обрывается на тебе.

– Не на мне, а на полученном мною письме. Но, как я уже сказала, существует и другое письмо, анонимное, в котором мне открывают глаза на твой роман с медсестрой, давней своей воздыхательницей Нинкой Солодовой, живущей в соседнем доме. Замечу, что пришло это подметное письмецо как нельзя кстати. Оно способно оправдать несерьезность моего отношения к двум предыдущим письмам.

Пока после душа Анастасия приводила себя в порядок, полковник сидел за столом и угрюмо молчал. Он понимал, что условия, в которых оказался вместе с этой диверсионной жрицей, неравные. Косташ известно о нем все, причем давно, в то время как он только-только начинает постигать, кто находился рядом с ним все эти годы.

– Получается, что наше знакомство тоже было неслучайным, – удрученно проговорил он, когда увидел хозяйку квартиры перед собой, в коротеньком шелковом халатике и с чалмой из полотенца на голове.

Если бы она захотела по-настоящему раскрыться перед этим мужчиной, то сказала бы, что давно шпионила за ним и что в течение нескольких лет у нее, через офицера-снабженца Климовского, был выход на радистку. А еще посетовала бы, что теперь она представления не имеет, почему на нее вдруг вышли в обход этого подполковника, с которым ее связывала еще фронтовая служба, как и фронтовые любовные утехи, в тыловой снабженческой части. И что письмо это, из женской солидарности, чтобы уличить ухажера, написано под ее диктовку женщиной-завмагом, которую в свое время она спасла от верной тюрьмы. Причем писала эта женщина в перчатках, дабы не оставлять пальчиков, печатными буквами.

Да, она могла бы многое порассказать своему полковнику, но вместо всего этого, широко, по-мужски, расставив ноги, уселась на диван и въедливо процедила:

– Не случайным, конечно. Что-то туговато прозреваем, полковник. Мне приказано было подставиться тебе, и, как видишь, подставилась. Не о том ты сейчас рассуждаешь, флотский чекист. Шкуры спасать нужно. И выбор у нас теперь небольшой. То ли мы продолжаем работать в одной диверсионной связке, скрывая всю ту цепочку, которая следует за доверенным тебе паролем…

– Не получится. Скрывать – уже не получится. Мое командование знает, что ко мне должен прибыть связник, и знает, что людей, которые его послали, будет интересовать линкор «Новороссийск». А еще ему известно, что человек, явившийся ко мне с этим паролем, замыкает ложную агентурную цепочку, которую моими зарубежными вербовщиками позволено сдать контрразведке. Если не сдам тебя добровольно, сдам под пытками, выдержать которые не смогу, не той геройской породы.

– В таком случае завтра же подаю в органы вчерашним числом датированный донос вместе с обоими письмами. Ты, в свою очередь, тоже заявляешь о появлении связного, но при этом всячески поддерживаешь легенду о том, что меня попросту использовали, чтобы выйти на тебя. Других вариантов не вижу, да их и не существует.

35

Октябрь 1955 года. Черное море.

Борт парохода «Умбрия»

Холодный, пронизывающий ветер, который сопровождал «Умбрию» от самого Босфора, к вечеру начал стихать. Волны, которые он порождал, постепенно угасали, и белые пенистые гребни их, словно гребни ледяных заструг, таяли под лучами предзакатного солнца.

– На каком минимальном расстоянии сможем пройти от мыса Херсонес? – появился на капитанском мостике Валерио Боргезе.

Качка не помешала князю проспать около трех часов и уж тем более не помешала развеять сладкий сон стопкой крепкого рома. Теперь, чувствуя себя выспавшимся и взбодренным, он опять готов был авантюрно предаться диверсионному течению операции «Гнев Цезаря».

– Нам ведь нужно не просто пройти вблизи этого мыса, но и не вызвать подозрения у русских, – напомнил ему капитан Мадзаре.

– Любое судно, которое отдаляется на десять миль от северной оконечности пролива Босфор, уже вызывает болезненное подозрение русских пограничников. Даже если оно направляется в Болгарию или в Румынию.

– Именно поэтому мы пройдем в пятнадцати милях от Херсонеса. Что скажешь на это, штурман?

– Думаю над тем, – ответил Марио Каноссе, пятидесятилетний седобородый сицилиец, который, по семейной легенде, являлся седьмым штурманом в своем древнем роду мореплавателей, – как станем оправдываться перед русскими, если вдруг поинтересуются, какого дьявола мы оказались в такой близости от их военно-морской базы. Исходя из нашего курса мы должны пройти как минимум в ста милях западнее Херсонеса, нацеливаясь на северо-западную оконечность Тендровской косы, чтобы потом войти в Днепровский лиман.

– Зачем оправдываться? Объясним, что у нас неопытный штурман, из-за нерасторопности которого капитан вынужден был повести судно на Херсонесский маяк, – то ли в шутку, то ли всерьез выдвинул свою версию событий капитан.

– Причем настолько неопытный, – поддержал его в том же духе Боргезе, – что умудрился перепутать мыс Херсонес с портом Херсон.

– Но вообще-то они не имеют права интересоваться этим, поскольку двенадцатимильную зону территориальных вод России мы не нарушаем, – напомнил капитан судна.

– Напрасно вы напоминаете об этом, капитан. Не следует забывать, что все предки нашего синьора Каноссе были штурманами на судах сицилийских пиратов, которые всегда свято чтили международные морские законы и традиции.

Пока они пытались зубоскалить, появился вахтенный офицер, в руках которого были шифрограммы. В первой сообщалось: «Капитану „Умбрии“. Замедлите ход. Пропустите „Венецию“. Еще два зерновоза прошли Босфор. Сухогруз-итальянец, идущий из Николаева под греческим флагом, остановится для ремонта на траверзе Херсонеса. Диспетчер». Вторая радиограмма оказалась короткой, но очень важной: «Капитану. В полночь. В пятнадцати милях. Груз доставят двадцать восьмого, по ранее указанному адресу. Курс тот же. Диспетчер».

Пройдясь взглядом по тексту, Мадзаре тут же отдал обе радиограммы командиру диверсантов и вопросительно уставился на него. Под «грузом», который обязаны были «доставить по указанному адресу», оба они подразумевали прибытие в Севастополь, в бухту Северную, линкора «Новороссийск».

– По-моему, пока все идет по промыслу Господнему? – произнес он, когда фрегат-капитан поднял на него глаза. – С целой эскадрой сухогрузов тоже мудро придумано.

– И пусть никто не сомневается, что именно так, мудро, все и было продумано, – решительно объявил Боргезе.

Для фрегат-капитана не было секретом, что под кодовым псевдонимом Диспетчер выступает штурмбаннфюрер фон Штубер, который мается сейчас в итальянском торговом представительстве в Стамбуле. И что, в свою очередь, тот поддерживает постоянную связь со Скорцени, осуществлявшим общее руководство операцией, находясь на радиостанции военно-морской базы Сан-Джорджио.

Мадзаре вскинул руку и красноречиво взглянул на часы, сверившись после этого с корабельным хронометром.

– Рассчитайте ход судна таким образом, – понял его молчаливый вопрос Боргезе, – чтобы на траверзе Херсонеса мы оказались в полночь. Тогда же и приступим к очередному этапу операции.

– Как прикажете, фрегат-капитан. Главное, чтобы не сорвалось.

– Только о предчувствиях и морских приметах сейчас ни слова! – неожиданно жестко отреагировал князь.

В двадцать сорок он приказал Сантароне объявить в диверсионной группе «тревогу», спуститься в бункер и еще раз проверить на субмарине все, что только поддается проверке.

– Но ведь сегодня утром мы обследовали… – попытался напомнить ему корвет-капитан, однако Боргезе резко прервал его:

– Я приказал проверить. Тщательнейшим образом. Особое внимание уделить работе механизмов и водолазному снаряжению. Давно не выполняли боевых заданий, Сантароне. Группа совсем разболталась. Как, впрочем, и вы лично.

Командир субмарины явно был не согласен с его оценкой. Все диверсанты вели себя сдержанно и любые приказы выполняли точно, сосредоточенно. Однако препираться не стал.

– Еще раз опросите каждого члена основной группы. Никто ли из них не передумал. Мне нужны только добровольцы.

– Утром я опрашивал.

– Но сейчас уже девятый час вечера, корвет-капитан. К тому же я приказал: опросить! Лично. Каждого. Колеблющихся пловцов немедленно заменить добровольцами из резервной группы. Без упреков и комментариев – заменить!

– Что-то пошло не так? – встревожился Сантароне. – Я знаю, что пришли какие-то радиограммы.

– …Благодаря которым нас убедили, что все в порядке, Умберто. Никаких излишних волнений. Просто сейчас нужно предельно сосредоточиться на задании. В двадцать два тридцать общий сбор в кают-компании. Все это время я буду находиться там, олицетворяя штаб операции.

36

Октябрь 1955 года. Севастополь.

Военно-морская база

На аэродром морской авиации Бельбек Ставинский прилетел утром. После промозглой от октябрьских дождей и ночных заморозков столицы солнечное крымское прибрежье показалось адмиралу райским уголком, на котором он мог отогреться душой и телом.

– А здесь все еще бархатный сезон! И вокруг – все еще божественная красота, – раскинул руки навстречу нежаркому, ласковому солнцу адъютант, как только освободил их от своего походного чемоданчика и увесистой кожаной сумки заместителя командующего флотом. – Все-таки нам повезло, товарищ контр… прошу прощения, товарищ вице-адмирал, что служить выпало на Черноморском, а не где-нибудь на Северном или Тихоокеанском флоте.

– Что весьма предположительно, старший лейтенант, – с мрачной многозначительностью отреагировал Ставинский.

И адъютант, рослый детина, в прошлом командир взвода морских пехотинцев, с плечами циркового гиревика, тут же попытался уловить в этой излюбленной – «что весьма предположительно» – фразе именно тот смысл, который был заложен его патроном на сей раз. При этом Коршунов не мог не вспомнить случайно услышанное им ироническое замечание флотского чекиста Гайдука по поводу того, что Ставинский «умудряется придать своей фразочке больше смыслов, чем самый выдающийся актер – сакраментальной фразе „Кушать подано“».

– И вообще, оставьте свои телячьи восторги, адъютант. Не до них сейчас.

– Виноват, товарищ… вице-адмирал, – на сей раз тоже едва совладал с привычным словосочетанием Коршунов, с острасткой решив, что второго прокола со званием заместитель командующего ему бы не простил.

Сам Ставинский, немного потоптавшись у выделенной ему начальником аэродрома начальственно-разъездной «Победы», увлек адъютанта назад, в приемную. И уже через несколько минут Коршунов звонил начальнику контрразведки генералу Шербетову и полковнику Гайдуку с просьбой прибыть к новому заместителю командующего флотом по очень важному вопросу.

Появившись в штабе, Ставинский, блюдя устав, прежде всего решил представиться в новом звании и новой должности командующему флотом вице-адмиралу Пархоменко, но тот, с усталым безразличием махнув рукой, прервал его рапорт:

– Знаю, вице-адмирал. Поздравляю. Кабинет ваш предшественник освободил, приступайте. Но запомните: при всяком новом руководстве страны чины и должности получают легко и быстро, но при последующих изменениях в верхах так же быстро и мучительно теряют их.

Еще вчера узнав о неожиданном возвышении Ставинского, командующий флотом воспринял его как суровый кадровый намек. И тот факт, что, решая вопрос о заместителе, самого его в столицу не пригласили и даже не посоветовались с ним, тоже свидетельствовал не в его пользу. Просто таким образом ему дали понять: в штабе флота появился человек, в любое время способный заменить его на должности, на которой он якобы засиделся.

– Также обязан доложить, что в продолжение общего учения флота мне, совместно с контрразведкой флота и другими службами, приказано приступить к проведению в бухте Северной секретных антидиверсионных учений, о которых имеет право знать крайне узкий, заранее определенный круг лиц. С привлечением к ним линкора «Новороссийск», кораблей из дивизии охраны рейдов, шумопеленгаторной станции и группы курсантов водолазно-диверсионной школы.

– Тоже в курсе, – проворчал командующий, слегка поморщившись. – Уведомили. Словно бы особым доверием уважили. Впрочем, это так, к слову… Приступайте к организации учений.

Ставинский уже намеревался оставить кабинет, когда буквально у порога командующий остановил его:

– Насколько мне известно, вас принимал главком флота Кузнецов…

– Так точно, принимал. Правда, встреча выдалась очень короткой. Адмирал флота СССР не смотрел ни в мое «личное дело», ни на меня, а куда-то в пространство. И задал-то всего один-единственный «вопрос по существу»: «Вы тоже считаете, что численность кораблей флота нужно сокращать?» На что я ответил: «Сокращать численность нельзя. Просто, пользуясь мирной ситуацией, нужно заменить морально и физически устаревший плавсостав на корабли нового типа». Он угрюмо так, исподлобья взглянул на меня и сказал: «Ну да, ну да… Ладно, возвращайтесь в Севастополь. Служите».

– И больше ни слова?

Ставинский понял, что командующего интересует, не вспоминал ли тот о нем, однако так, прямо, ответить, что, мол, «о вас не вспоминал», было бы некорректно.

– Весь наш разговор я передал дословно.

– Ну а в общем?.. – налег грудью на стол вице-адмирал. – Что слышно по поводу Кузнецова? Все-таки в течение недели ты вращался в штабе ВМС? Правда ли, что тучи над главкомом действительно сгущаются?

– Извините за прямоту, товарищ командующий, но тогда вам следовало бы спросить о беседе со мной секретаря ЦК КПСС, ведающего делами флота.

И тут Ставинский понял, что о собеседовании с ним секретаря ЦК командующий не знал. Услышав об этой встрече, Пархоменко взметнул брови, медленно отклонился от стола и уперся руками о край столешницы с такой силой, словно пытался взломать ее. Всем своим видом он как бы вопрошал: «Так какого же дьявола ты молчишь?! Почему я должен по слову из тебя выдавливать?!»

– Тебе было приказано держать этот разговор в секрете? – спросил уже вслух и только теперь указал рукой на кресло у приставного столика.

– Никак нет, – передернул плечами Ставинский. – Никто никаких условий мне не ставил. Саму беседу можно было бы считать кадровой формальностью, если бы не один факт. Перед встречей один из работников ЦК дал мне возможность ознакомиться с выдержками из предложений по развитию флота, направленных Первому секретарю ЦК и Председателю Совмина Хрущеву. Так вот, к этим материалам была приложена копия выводов специальной совместной комиссии ЦК и Совмина. Выводы эти строго секретные, – демонстративно замялся Ставинский, явно набивая себе цену, – возможно, вам предоставят возможность ознакомиться с ними.

– Мне, как «ставленнику» главкома Кузнецова, – уже вряд ли, – сухо отрубил командующий. – Но все сказанное вами, Ставинский, – только теперь перешел он на «вы», хотя ко всем подчиненным предпочитал обращаться на «ты», – останется в этих стенах.

– Если кратко, выводы комиссии разгромные. Главком запросил несколько миллиардов рублей на поддержание существующего плавсостава и строительство новых миноносцев, линкоров, фрегатов, а также дизельных подводных лодок. А комиссия, резко раскритиковав предложения главкома как приверженца устаревших взглядов на развитие флота, предложила более сотни корабельных единиц различных флотов, как технически и физически устаревших, переплавить на металл. А сэкономленные на их поддержании в боевой готовности миллиарды направить на строительство новейших кораблей, в том числе авианосцев, подлодок и ракетоносцев, оснащенных тактическим ядерным вооружением. Ну а дальше пошли резкие критические замечания по флотам, которые меня уже мало интересовали. Тем более что к нашему, Черноморскому, особых претензий не было, в отличие, скажем, от Тихоокеанского и других.

Командующий надолго впал в мрачные раздумья. Замечания по вверенному флоту его сейчас явно не интересовали, поскольку все свои «командные проколы» он знал и без словесного воспроизведения их новым заместителем.

– После таких «выводов» комиссии ЦК недалеко и до «принципиальных оргвыводов», а значит, и до кадровых решений, – наконец произнес он, выжидающе глядя на новоиспеченного вице-адмирала.

– В кулуарах штаба ВМС только и говорят о том, что с новым главой государства главком явно не сработался. Однако Хрущев знает, каким авторитетом пользуется Кузнецов не только на флоте, но и в армии, в высшей партийной среде, в портовых городах, вообще в народе…

– А кроме того, считает его закоренелым сталинистом и даже бериевцем. Но это уже так, к слову пришлось…

– Кстати, среди подлежащих списанию линкоров назван и наш флагман «Новороссийск». Правда, не в числе первых, тем не менее…

– Да ну?! Даже флагман «Новороссийск»?! После многих лет восстановительного ремонта и всевозможной модернизации; после стольких миллионов, угробленных на него бюджетных денег?!

Однако, произнеся это, Пархоменко вдруг запнулся. Он понял, что, по логике «высокой комиссии», за эти деньги вполне можно было построить новый, современный корабль, скажем, тот же ракетоносец.

– Партии и командованию оно как-то виднее, – ненавязчиво помог ему выйти из этого логического ступора Ставинский.

– Будем надеяться, – проворчал командующий. – Очень будем… надеяться.

37

Октябрь 1955 года. Черное море.

Борт парохода «Умбрия»

Боевые пловцы уже начали подтягиваться к месту сбора, когда перед Боргезе вновь предстал вахтенный матрос. Если две предыдущие шифрограммы свидетельствовали о том, что под понятием «все идет по плану операции» подразумевался и весь тот риск, который в данном плане содержался, то шифрограмма, которую ему вручили сейчас, способна была насторожить кого угодно.

– Текст депеши, которая только что поступила, я хочу зачитать вслух, – мрачно проговорил князь, как только коммандос расселись по своим местам. – Но сразу же предупреждаю: то, что вы сейчас услышите, вы никогда не слышали.

– Естественно, фрегат-капитан, – ответил за всех Сантароне, артистично разводя руками. – Это уж как водится. В эти минуты он старался выглядеть весельчаком, подбадривая, таким образом, остальных коммандос.

– А дальше текст: «Торговому агенту, – мне то есть. – Внешний рейд будет чист. Кораблей охраны не будет. Сетевые ворота открыты. Шумопеленгаторы отключены[42]. У русских учения. Действуйте. Диспетчер».

На какое-то время в кают-компании воцарилось напряженное молчание. Коммандос переглядывались, вопросительно смотрели на фрегат-капитана и снова заинтригованно переглядывались. Они вели себя как люди, которым только что «на полном серьезе» сообщили такую новость, которую иначе, как шуткой или неудачным розыгрышем, они назвать не могли.

– Но мы все же услышали это, – первым опомнился командир группы водолазов-подрывников Ольвио Конченцо. – Лично я должен был бы тут же возрадоваться, да только что-то мне не до восторга. Как это возможно, чтобы вся система защиты – вот так вот вдруг «не сработала»?

– Он прав, господин фрегат-капитан, – произнес обычно отмалчивавшийся в подобных случаях обер-лейтенант фон Гертен. – Очень уж похоже на вежливое приглашение в ловушку.

– Точнее, в ад, – мрачно обронил механик Абруццо.

Реплик остальных «морских дьяволов» Боргезе, по существу, не слышал, поскольку эти двое высказали все то, что можно было высказать в данной ситуации. Он вспомнил, как во время последней встречи барон фон Штубер произнес загадочную фразу: «Крымский агент озадачил нас. У него закралось подозрение, что русское командование каким-то образом подыгрывает нам».

– В нашем деле, барон, – ответил фрегат-капитан, – подыгрывают только в одном случае – когда хотят заманить диверсантов в ловушку.

– Если в самом деле хотят заманить в ловушку, не прибегают к соответствующим действиям настолько демонстративно, как это происходит сейчас.

– Но агент хотя бы понимает, что его рассекретили?

– Откровенно об этом не говорит, однако догадывается. Вообще-то создается впечатление, что кое-кто в Севастополе, а скорее всего, в Москве заинтересован в гибели этого плавающего старья, линкора «Новороссийск».

– И не думаю, что своей целью они ставят ослабление военно-морского флота, – подключился Боргезе к логическому осмыслению версии штурмбаннфюрера СС. – Скорее всего, линкор стал «жертвенным бараном», на приношении которого пытается сыграть, ну, скажем, какая-то группа молодых политиков, опирающаяся на своих людей во флотской контрразведке. Причем логика подсказывает: если они позволят вам пустить линкор на дно, то позволят и уйти. А гибель корабля и людей спишут на германские мины, что, однако, не помешает высшему руководству расправиться с командованием не только Черноморского, но и всего советского флота.

Впрочем, весь этот разговор так и остался в его мысленных воспоминаниях. «Морским дьяволам» незачем знать о догадках и сомнениях барона фон Штубера и его крымских агентов. В какую-то минуту Боргезе даже пожалел, что зачитал им эту радиограмму. «На смерть идущие сомнений ведать не должны», – произнеся про себя эти слова, Черный Князь тут же решил, что ведь они составили бы предельно точный по смыслу родовой девиз обер-диверсанта Италии. Или же девиз разведывательно-диверсионной школы боевых пловцов.

Находясь под впечатлением от него, фрегат-капитан и сказал, словно отрубил:

– Чтобы ни ждало вас в этой распроклятой бухте, вы должны пойти и уничтожить линкор. «Месть Цезаря» должна настигнуть и корабль, и всех, кто пребывает сейчас на его борту. – Он внимательно осмотрел членов штурмовой группы и, хотя не обнаружил признаков ни страха, ни сомнений, со всей возможной суровостью объявил: – Если кто-то из вас решил, что еще не поздно соскочить из этого дьявольского поезда, несущего вас к славе через гибель, я готов лично заменить его.

С минуту Боргезе молчал, ни на кого не глядя. Когда же вновь обвел штурмовую группу взглядом, понял, что никто не дрогнул, его коммандос готовы идти до конца.

– Все мыслимые варианты предусмотрены. У вас есть взрывчатка в магнитных цилиндрах с часовыми механизмами, есть магнитные мины в подсумках, есть две торпеды и четыре гидробуксира, а также личное оружие на тот случай, если путь в открытое море будет перекрыт и придется высаживаться на берег, чтобы уходить в горы. И еще – десятидневный запас сухих пайков.

– Среди нас я знаю только одного обжору, – съязвил унтер-офицер Корвини, выразительно взглянув на механика Абруццо, – но даже под пытками не назову его имени.

– Наконец, корвет-капитан Сантароне, – простил князь эту шуточку Джино, – вы можете использовать в качестве управляемой торпеды саму субмарину, активируя перед этим заряд, имеющийся в ее носовой части.

– Такой вариант мы с парнями тоже обсуждали, – молвил Умберто. – И сочли его вполне приемлемым.

– Это важно. Решение принимаете на месте, самостоятельно. Во время операции сохраняете режим радиомолчания, но внимательно ждете трижды поданного радиосигнала SОS-8, который является сигналом к атаке.

– Трижды поданный радиосигнал SОS-8, – то ли переспросил, то ли вслух повторил Сантароне. Об этом сигнале атаки он слышал впервые. Не дождавшись реакции фрегат-капитана, который вообще не любил, когда его переспрашивали, решил проявить сообразительность: – Понятно, пока русские будут ломать головы, что это за странный SOS-сигнал такой и кто его подает, мы уже приступим к атаке.

– Как только «Горгона» выползает из бункер-шлюза, «Умбрия» тут же берет курс на порт погрузки. Квадрат встречи с пароходом в нейтральных водах вам, командир Сантароне, указан.

– Ну, до счастливого возвращения дело, очевидно, не дойдет, – проворчал унтер-офицер Корвини.

– Вот сейчас ты, Джино, не прав, – возразил механик, – счастливого завершения операции морские боги пока не отменяли.

– Контрольное время – пять суток, – продолжил Боргезе, выждав, пока его «морские дьяволы» угомонятся. – Если в этот срок «Умбрия» не появится, скажем, произойдет поломка или же русские арестуют судно, что в нашем случае вполне вероятно, вы самостоятельно идете в сторону европейской части Турции. При этом связываетесь по рации с Диспетчером, или, в крайнем случае, с итальянским консульством в Стамбуле. Дальше действуете, исходя из ситуации. Вопросы?

– Их нет, – заверил командир субмарины.

– Тогда какого черта расселись? Чего ждете? Все – в трюм! Штурмовой группе приготовиться к посадке. В двадцать три тридцать уходите в рейд.

Уже в шлюз-бункере, когда настала пора погружаться в субмарину, у стремянки, которая служила «морским дьяволам» трапом, возникла небольшая заминка. Все выжидающе смотрели на Боргезе.

– Что-то случилось? – сурово спросил тот, не понимая, что, собственно, происходит.

– Традиции наши забывать стали, синьор фрегат-капитан, – с упреком произнес унтер-офицер Конченцо. – Хотите отправить на задание без «благословенного пинка под зад ради удачи»?

– Вот вы о чем?! – облегченно вздохнул Боргезе, который уже заподозрил, что штурмовики его попросту взбунтовались. – Виноват. Мигом исправлюсь. – Взбежав на палубу надстройки, он остановился и несильно, но с явным удовольствием пнул поднявшегося вслед за ним командира субмарины. Такой же ритуал он повторил и с пятью остальными коммандос, всякий раз приговаривая: «Только вздумай не вернуться с задания, разгильдяй! Разжалую до рядового и уволю с флота».

38

Октябрь 1955 года. Севастополь.

Военно-морская база

Когда вице-адмирал Ставинский вышел из кабинета командующего, начальник контрразведки флота уже степенно, сопровождаемый настороженным взглядом адъютанта Коршунова, прохаживался по его приемной. В восприятии обычных флотских офицеров контрразведка все еще ассоциировалась с организацией Смерш и вызывала трепетное уважение.

– Это секретное предписание, – извлек он из сейфа засургученный пакет, – мне приказано вскрыть в вашем присутствии, генерал-майор Шербетов. А после прочтения – сжечь. Тоже в вашем присутствии.

– Обычные меры предосторожности, которых нам очень часто не хватает, – хищновато сощурил по-азиатски суженные глаза генерал.

– Что я и делаю, – взялся заместитель командующего за ножницы, – вскрываю.

Пока Ставинский читал, генерал-майор внимательно следил за выражением его лица. По нему нетрудно было предположить, что ничего нового для себя, а тем более шокирующего новоназначенный заместитель командующего в этом предписании не находит.

– Руководить проведением учения поручено мне, – сообщил он, прежде чем передать листик с печатным текстом главному контрразведчику флота. – С командующим, товарищем Пархоменко, вопрос уже согласован.

В приказе речь шла о проведении с 20 октября по 20 ноября секретных учений по антидиверсионной подготовке спецгруппы контрразведки флота. При этом организаторам их, вице-адмиралу Ставинскому и генерал-майору Шербетову, «позволено и приказано» привлекать к проведению «антитеррористической операции» линкор «Новороссийск», а также всех тех военнослужащих, все технические средства, надводные и подводные корабли, которые понадобятся для организации полноценных учений.

А как только Шербетов дошел в своем чтении до фразы о том, что Ставинскому предписывается принять все те меры служебно-организационного характера, которые потребуются начальнику контрразведки флота для проведения строго секретной фазы учений, вице-адмирал тут же упредил его:

– Я обратил внимание на дух и букву последнего предписания этого приказа, генерал-майор. Поскольку мне, как человеку далекому от контрразведки и диверсионной службы, трудно будет определить круг ваших потребностей, то я во всем буду полагаться на ваш опыт.

– Мне и самому далеко не все ясно. В частности, почему приказ подписан не главкомом флота, а его заместителем Локтевым?

– Главкома Кузнецова к организации этих учений решено не привлекать. Как и командующего нашим флотом вице-адмирала Пархоменко, который всего лишь… поставлен мною в известность.

– Уже кое-что проясняется, – удивленно качнул головой генерал от контрразведки.

– Еще больше прояснится, когда уведомлю, что учения находятся на особом контроле военного отдела ЦК и даже одного из секретарей ЦК, а также вручу вот этот пакет, – вновь потянулся Ставинский к сейфу, – переданный генерал-лейтенантом ГРУ Волынцевым. Его содержание предназначено только для вашего сведения, однако советую ознакомиться с ним прямо здесь, возможно, оно заставит нас продолжить разговор.

«Совершенно секретно. Генерал-майору Шербетову, – пробежал взглядом главный контрразведчик флота. – Срочно приступайте к операции „Гнев Цезаря“. Стало известно, что ваш „условный противник“ использует мини-субмарину и группу боевых пловцов. Примите все меры, чтобы эта группа беспрепятственно проникла в бухту Северную, беспрепятственно провела „учебное минирование“ избранного ею корабля, а также беспрепятственно осуществила его подрыв».

«Что-что?! – лишь большим усилием воли заставил генерал сдержаться настолько, чтобы не прокричать это вслух. – Что значит „беспрепятственно проникнуть, минировать, подорвать“?! Они там, в своем штабе ГРУ, все с ума посходили?! Это же… форменное предательство! Измена. Диверсия против собственного флота!»

Оторвав удивленный взгляд от бумаги, Шербетов инстинктивно перевел его на адмирала.

– Э, нет! Увольте! – выбросил перед собой руки с растопыренными пальцами Ставинский. – Мне уже известно, что с приходом к власти нового руководства страны в штабах происходит много чего такого… – повертел правой кистью. – Но того, что предписывается совершать вам, лично я знать не имею права и категорически не желаю.

«…Вам приказано, – продолжил чтение сего странного документа генерал Шербетов, – исходить из того, что все ваши действия в рамках операции „Гнев Цезаря“ продиктованы высшими политическими, кадровыми и военно-стратегическими интересами флота, армии, партии и государства. Они согласованы с самым высоким руководством, которое и принимает на себя всю ответственность за последствия операции.

Привлеките к акции полковника Гайдука. Используйте его балканские связи и балканский опыт. Поручите старшему лейтенанту, офицеру ГРУ Николаю Безроднову сформировать, под видом участия в учениях, небольшую группу минеров, которая в случае неудачи группы „нашего условного противника“ обязана, в состоянии полной секретности, заминировать известный вам корабль.

Передайте упомянутым офицерам, что их участие в операции, как и ваше, генерал Шербетов, будет отмечено высокими наградами и другими поощрениями. Генерал-лейтенант Волынцев». И внизу, от руки, приписка: «После прочтения – сжечь!»

«А вот это уж черта! – взъярился главный контрразведчик флота. – Сожгу только после завершения операции, а точнее, после появления уверенности, что подрыв линкора не будет истолкован как акт предательства со стороны ее участников».

– Вы правы, товарищ вице-адмирал, – удовлетворил он угасающее любопытство Ставинского, – вам лучше не знать, чего требует от контрразведки флота этот приказ.

– Что весьма предположительно, – нервно отбарабанил тот пальцами по столу.

– Ну а письменный рапорт по поводу принятия необходимых мер представлю завтра же.

– У меня тоже создается впечатление, генерал, что нас втягивают в какую-то грандиозную авантюру.

– Хотя и делают это со всем возможным благородством. Во всяком случае, пока что…

39

О вызове к начальнику контрразведки Шербетову полковник Гайдук узнал от его адъютанта буквально за пять минут до того, как сам намеревался идти к нему. Флотский чекист был в курсе, что донос Анастасии уже находится на столе у генерала, и прекрасно понимал, что разговор ему предстоит трудный. И если сам факт выхода на него иностранной разведки еще можно было объяснить санкционированным участием в операции «Гнев Цезаря», то многолетняя любовная связь с германской шпионкой, продажной, британской секретной разведывательной службой перевербованной абверовкой Косташ никакому оправданию не подлежала.

Конечно, он попытается доказывать, что женщину попросту использовали для того, чтобы наладить связь с ним, однако понимал, что эта версия будет действовать лишь до тех пор, пока саму Анастасию не возьмут в обработку спецы по допросам, оттачивавшие свое мастерство еще в бериевские времена НКВД. Никогда флотский чекист не чувствовал себя столь близким к провалу, как сегодня. И мелкая, холодная дрожь в коленках тоже появилась у него впервые после того, как в сорок первом он оказался в руках костоправов СС-барона фон Штубера.

– Признайся: сам надоумил эту «партейно-профсоюзную мадам» подать донос прямо мне? – постучал Шербетов пальцем по лежащим перед ним, женским бисером исписанным, листикам.

– Понятное дело, – покаянно развел руками полковник.

– Думаешь, наша старая дружба спасет тебя от арестантских подвалов контрразведки, если окажется, что вот уже несколько лет ты крутил шашни с вражеской агенткой?..

– Понятное дело, – проговорил, словно на заунывной волынке проиграл, Дмитрий.

– Ты хотя бы понимаешь, что в недавние времена одного этого доноса вполне хватило бы, чтобы заподозрить, осудить и тут же, во дворе трибунала, расстрелять?

– Понятное…

– Заткнись! – неожиданно прорычал Шербетов. – Еще раз произнесешь свое «понятное дело», пристрелю прямо здесь, в кабинете, минуя дознание и трибунал. И давай садись. Пока что сюда, – указал на стул, – а не сразу на скамью подсудимых.

Отодвинув листики в сторону, генерал несколько мгновений с хищной ухмылочкой на лице смотрел на поверженного полковника. С такой же хищностью, очевидно, смотрели монгольские ханы, их наместники и военачальники на русских князей, припадающих к стопам ради заветного ярлыка на княжение.

– Ни одному слову этой твоей «финтиклюшки» я не верю. Почти как по Станиславскому: – «Не верю!»

– Вы допрашивали ее?

– После двадцати минут допроса она оголила бы передо мной не только свои бренные телеса, но и свою гнилую агентурную душу. Но пока что вопрос на засыпку: агентурная цепочка, которая связывает эту профуру с радистом, а значит, и с людьми Скорцени – Боргезе или кого-то там еще, у Косташ есть?

– По-моему, она оборвалась с гибелью этого флотского пропойцы-старшины.

Резким движением генерал отодвинул к краю стола чистописание Косташ, извлек из ящика пакет и пистолет, после чего вопросительно посмотрел на полковника.

– Слушай меня внимательно, «хренов Ромео от контрразведки». С этой минуты, – стучал он теперь уже по пакету не пальцем, а дулом пистолета, – мы будем говорить исключительно «тет-а-тетно» и не по писульке твоей фифы, а по этому, генералом Волынцевым подписанному документу. Стало известно, что князь Боргезе намерен направить, или уже направил, к нашим берегам субмарину со своими боевыми пловцами. Предполагаю, что доставят итальяшки эту лодку на одном из своих пароходов. И что диверсию против линкора «Новороссийск» люди Черного Князя намерены совершить не в открытом море, где это почти невозможно, а здесь, в Севастопольской бухте.

– То есть готовим ловушку?

– Готовим их атаку на линкор и его гибель.

На какое-то время Гайдук застыл с приоткрытым от удивления ртом. Такого поворота беседы с Шербетовым он не ожидал.

– Что, по-настоящему гибель?.. Мы допустим, чтобы итальянцы?..

– Если его не пустят на дно итальянцы, то вынуждены будем пустить мы.

– Мы должны пустить линкор на дно?! Или позволим сделать это боевым пловцам Боргезе?! Это ж как понимать?

– Мы будем делать то, что прикажут. А в данном случае приказ нам спущен из самого верха, исходя из высших государственных интересов. Старший лейтенант Безроднов – такая фамилия тебе известна?

– Инструктор водолазов. Близко не знаком, однако…

– Я тоже как-то не замечал его, стервеца. Как оказалось, подсаженный к нам и строго засекреченный офицер ГРУ. Уже через час он предстанет передо мной, а значит, будет ознакомлен с приказом о срочном создании им, этим офицером Главного разведуправления, небольшой группы водолазов-диверсантов. После чего она поступит в твое подчинение.

– Есть ли нам с вами смысл вмешиваться? Мудрецы из ГРУ задумали эту авантюру, пусть и доводят ее то ли до ума, то ли до безумия. Наше дело – ознакомить их «безродного подкидыша» с приказом и сутью операции.

– Относительно офицера ГРУ Безроднова в нашем семействе как о «безродном подкидыше» – это остроумно. Время от времени тебя прорывает прямо-таки на афоризмы. Однако авантюру эту Волынцев задумал в виде антидиверсионных учений, пусть даже и лже… А поскольку с этой минуты начальником штаба учений являетесь вы, полковник Гайдук, то отмашку по поводу минирования тоже будете отдавать вы. Подкидыш, как мы и станем называть его впредь, приказ этот охотно выполнит, ибо этого требуют его московские командиры. А в ГРУ парни серьезные и, в отличие от некоторых наших офицеров, не сентиментальны.

Услышав это, Дмитрий недовольно покряхтел.

– При таких-то делах не только сентиментальным, но и психом станешь.

– Давно мечтаю заполучить справку из психушки, чтобы раз и навсегда попасть в плеяду неосудных и неподсудных придурков. Но, пока мы такими справками не обзавелись, будет проще, если ты сам прочтешь этот приказ-послание Волынцева. С условием, что ты его в глаза не видел и с содержанием его не знаком.

После того как Гайдук намеревался перечитать приказ в третий раз, генерал потянулся через стол и вырвал бумагу из его рук, словно документ, случайно попавший в руки ребенка. Все еще не понимая толком, что происходит, полковник ошалело повел взглядом по стенам и потолку кабинета. Генерал истолковал это по-своему и попытался успокоить его, заявив, что кабинет не прослушивается, это жестко проверено. Подождав какое-то время, пока, пережив шок, полковник придет в себя, он продолжил:

– К деятельности группы Безроднова, которую нужно сформировать уже к завтрашнему вечеру, мы еще вернемся. А пока что снова обратимся к Анастасии Косташ, поскольку теперь, после ознакомления с приказом Волынцева, нам проще воспринимать намерения друг друга. Допрашивать, а тем более арестовывать эту руководящую профсоюзную даму никто не будет. Следить за ней тоже не будут. Мало того, мы с тобой считаем, что доноса Косташ у меня на столе никогда не появлялось. Но твоя задача – убедить Анастасию, что мы ей не верим, однако готовы забыть о ее существовании, если она любым путем выйдет на связного или прямо на радиста и сообщит итальянцам, что 28 октября их «Джулио Чезаре» уже будет стоять у Госпитальной стенки в бухте Северной. При этом будут приняты все возможные меры, способствующие операции «Гнев Цезаря».

– Думаете, Боргезе поверит в подобную всесильность его севастопольской агентуры?

– Если не поверит, значит, откажется от операции. Но если толково объяснить, что в это время русские будут проводить свои антидиверсионные учения, да приплюсовать к этому традиционное русское разгильдяйство, уверен, фрегат-капитан Боргезе способен клюнуть. В крайнем случае князю можно намекнуть, что в Москве есть люди, готовые, ради политической борьбы, принести в жертву итальянцам их же, итальянский, линкор, который так или иначе порежут на металлолом. Для нас важно знать, будут ли здесь итальянцы и когда именно они прибудут; какой условный сигнал ожидает получить радист их субмарины, чтобы последовала команда атаковать линкор. Не зря же они со своей стороны, а мы – со своей проводим одну и ту же операцию под одним и тем же названием «Гнев Цезаря».

– Но ведь после диверсии неминуемо начнут искать крайних, полетят головы.

– В том случае, когда операция «Гнев Цезаря» будет провалена, в самом деле чьи-то головы полетят, не исключено, что и наши. Извини, полковник, издержки профессии. Если же все пойдет по плану, гибель корабля спишут на донную германскую мину, которая вдруг всплыла и сработала. То есть нам выгодно провести операцию так, чтобы итальянцы убрались отсюда восвояси и чтобы никому из Главного штаба ВМС или из членов правительственной комиссии, если таковая будет создана, даже в голову не пришло заподозрить в гибели «Новороссийска» каких-то там диверсантов. Если же кто-то из этих «членов» решит заподозрить, ему укажут на его место.

– Но при гибели корабля неминуемо погибнут люди.

– Опять в сантименты ударяешься, полковник? Под списание в отставку напрашиваешься? О том, что при любом войсковом учении предусмотрен процент потерь живой силы, тебе до сих пор известно не было? К тому же корабль будет находиться у причальной стенки. И потом, ты в каком таком «благотворительном обществе» до звания полковника дослужился, Гайдук? Или, может, мне в самом деле дать ход доносу твоей мадамы, да основательно поковыряться в твоих фронтовых похождениях? Ты же понимаешь: даже если ничего и не нащупают, кровушки столько попьют… Все, полковник, все! – прервал он попытку флотского чекиста что-то там возразить. – Иди и действуй, сострадающий ты наш! Завтра доложишь о ходе операции «Гнев Цезаря».

40

Как только полковник добрался до своего кабинета, он тут же позвонил Анастасии и самым спокойным голосом, на какой только был способен, попросил через тридцать минут принять его.

– Ты приедешь… один? – вкрадчиво поинтересовалась женщина, что в ее случае означало: «Ты приедешь один или с кем-то, чтобы арестовать меня?»

– Один и с неожиданно приятными новостями.

– Что тоже настораживает. В любом случае обо всем остальном поговорим при встрече.

Еще два года назад Косташ удивила и подчиненных, и некоторых руководящих горкомовских партработников тем, что, «перейдя в профсоюзы», отказалась от своего просторного кабинета и такой же приемной в пользу общего отдела, а сама, вместе с секретаршей, перебралась в две комнатки этого отдела. Никому и в голову не приходило, что в новом кабинете грозную начальницу, бывшего секретаря горкома, привлекла глубокая ниша, в коей наглухо заколоченная дверь отгораживала маленький тамбур, благодаря которому легко можно попасть в небольшой, некогда служивший «стихийным ведомственным» архивом подвал.

Уже в следующее воскресенье в кабинете появились знакомые Косташ ремонтники, которые со знанием дела «оживили» этот выход и вставили замок, а со временем саму дверь так замаскировали обоями и навесной полкой, что постепенно люди попросту забыли о существовании тамбура. А вместе с ним – и подземелья, в котором с давних времен имелись и электропроводка, и паровое отопление, и, что больше всего поразило Косташ, даже туалет. Причем все это было приведено теперь во вполне приемлемое, обитаемое состояние.

Похожую реставрацию ремонтники проделали и с маленькой наружной дверью запасного черного хода. После чего Анастасия могла прямо из своего кабинета попадать в закуток бывшей купеческой усадьбы, образовавшийся между силовой подстанцией и задней стеной какого-то заброшенного полуразрушенного здания.

В этом новом кабинете полковник был впервые, и показался он флотскому чекисту провинциально непрезентабельным и столь же безвкусно обставленным. Впрочем, Анастасии было безразлично, какое впечатление и кабинет, и сама она производит в эти минуты на Дмитрия. Она отпустила секретаршу, закрыла приемную на ключ и тут же извлекла из сейфа бутылку коньяку, рюмки и заранее заготовленные бутерброды с колбасой и шпротами.

– Вся эта авантюра с паролем и линкором, – быстро покончил гость с осмотром обиталища Косташ и подсел к столу, – завершилась неожиданным, сногсшибательным поворотом.

– Вообще-то нас втянули в две разные авантюры, – сдержанно парировала владычица не только кабинета, но и всего этого, раздутого по штатам, совета профсоюзных организаций. – Поэтому излагай четко и предельно правдиво. По-моему, скрывать друг от друга нам уже нечего.

Гайдук, по существу, ничего и не скрывал. Не ударяясь в подробности, он изложил суть операции «Гнев Цезаря» в интерпретации ГРУ и попросил немедленно связаться с резидентом или радистом и передать основные сведения: двадцать восьмого октября «Новороссийск» уже окажется у Госпитальной стенки Северной бухты. А начиная с двадцать седьмого октября корабли охраны рейда будут отвлечены учением и усилением охраны других бухт; шумопеленгаторная станция окажется на профилактическом ремонте или же будет выведена из строя другим способом. Если все пойдет по плану, ваши радисты должны передать условный сигнал на субмарину итальянских диверсантов. Пусть определят текст и смысл этого сигнала.

Изложив все это, Гайдук под особым секретом уведомил Анастасию, что после совершения диверсии итальянцы будут уничтожены, а сам акт диверсии использован в пропагандистской борьбе с Западом.

– Но это же совершенно меняет ситуацию! – воспрянула духом Косташ. – Становится понятно, что высшее руководство пытается использовать диверсию во внешних и внутренних политических целях.

И флотский чекист почувствовал, что именно этого вывода и не хватало Анастасии, чтобы понять всю глубину замысла севастопольской авантюры. Убедившись, что никто не намерен арестовывать ее и что контрразведка пытается превратить ее в двойного агента, Анастасия наполнила рюмки коньяком и по-мужски, залпом, выпила, хотя никогда раньше в «алкогольном усердии» замечена не была.

– Что ты намерена предпринять? – спросил флотский чекист, когда на правах хозяйки она вновь наполнила рюмки.

– Может, для успокоения совести тебе не стоит знать, каким образом я буду выходить на связь?

– Тебе уже сказано: никто не будет отслеживать твои каналы связи. Но поскольку ты объявила, что этот «флотский старшина второй статьи в запое» был твоим единственным известным тебе звеном, то уже завтра мне могут задать такой же вопрос: «Что предпринято?» И еще. Прежде чем ответишь, уполномочен почти официально уведомить: твое участие в секретной операции будет преподнесено высокому начальству как помощь нашей контрразведке ее нештатного агента; мало того, мы с генералом даже попытаемся представить тебя к награде.

– Сегодня же составлю подробнейшее донесение, один экземпляр которого брошу в свой домашний почтовый ящик, а другой – в ящик агентурный, вне моего дома. Из домашнего послание изымают по пятницам, то есть завтра, из агентурного – не знаю. Причем сошлюсь на то, что сведения получены «из очень надежного и проверенного источника», – воинственно оскалила редкие, узкие, клыкоподобные зубы. – Разве не так? Какой из отделов нашей разведки может похвастаться появлением такого источника у его зарубежной агентуры?

– Да, – многозначительно покачал головой полковник от контрразведки. – Вот они, чудеса-парадоксы холодной войны с Западом… И когда же последует ответ или подтверждение того, что связь сработала и что сведения оказались в зарубежном центре?

– По этому поводу ничего конкретного ответить не могу. Через неделю, через месяц… Сроки не оговорены.

– Прямого, более надежного, выхода на резидента у тебя нет? Это не допрос, в данном случае меня интересует всего лишь канал связи.

– Прямого выхода нет, – уверенно глядя ему в глаза, солгала Анастасия. – Но указанные мною каналы достаточно надежные, проверенные.

– Не верю, – медленно обвел взглядом комнату Гайдук.

– Что они надежные?

– Что роскошный кабинет на эту конуру ты поменяла только из заботы о благоустройстве общего отдела. Как только я узнал об этой рокировке, тут же запросил в партийном архиве засекреченный план этого здания. Вот тогда-то и обнаружилось, что ты стала обладательницей раздвоенного черного хода, одна ветвь которого уводит в запущенную часть старого купеческого парка, а вторая – в подвал, соединенный аварийным люком с бомбоубежищем. Но… есть еще один люк, за которым начинается ход, ведущий в местные катакомбы, коими можно добраться и в сторону моря, и в сторону предгорья. Дело в том, что когда-то в этом здании располагался военный отдел горсовета. Следовательно, строили его, как и многие другие административные здания, в конце двадцатых в «белогвардейско-татарском» Крыму с расчетом на… «оборонительную выживаемость» в условиях войны и внутренней контрреволюции.

– Я догадывалась, что именно такова история его происхождения. Слишком уж «военизированная» архитектура.

– Как и происхождения расположенного рядом здания воинской части, в котором находится школа радистов морской пехоты, а точнее, школа радистов-десантников. Помнится, именно эту школу в конце сорок четвертого года, уже будучи женой капитана второго ранга, закончила и ты. Правда, располагалась она в районе Феодосии, как правда и то, что вскоре капитана комиссовали и перевели в Севастополь, на работу в советских органах, в которых нашлось место и для тебя. – Высказав все это, Гайдук, не прибегая к паузе и не меняя интонации, спросил: – Как тебе удалось столько времени продержаться со своей рацией почти в центре Севастополя?

И полковник немало удивился, когда в том же тоне, не выказывая ни страха, ни колебания, Анастасия объяснила:

– В основном благодаря стечению обстоятельств. Скажем, использовала для выезда за пределы города служебную машину мужа. Пока он не перетрусил и не решил идти с повинной.

– Вот тогда ты его и убрала. С помощью укола.

– Во-вторых, – никак не отреагировала на его предположение Анастасия, – моя рация всегда оставалась резервной. Основная же, резидентурная, находилась, по-моему, где-то за пределами полуострова. К тому же в последнее время, потеряв по каким-то причинам своего резидента, я какое-то время оставалась вне игры.

– Но теперь-то связь с резидентом восстановлена. – И Косташ поняла, что это не вопрос. – Когда ты выходишь на связь?

– Контрольное время, – взглянула на часы, – наступает через двадцать минут. И действует в течение часа.

– Значит, нам еще нужно добираться до рации?..

– Считай, уже добрались.

Женщина допила остававшийся в рюмке коньяк, достала из-за книжной стенки связку ключей, которые наверняка числились утерянными, и отправилась в подвал, двери которого оказались бутафорно «заваленными» этажеркой и несколькими старыми стульями. Зато сам подвал при свете двух электрических лампочек вполне мог бы сойти за личный бункер Евы Браун: аккуратно застеленный серыми солдатскими одеялами топчан, несколько стульев, радиоприемник и два металлических ящика, заполненные рыбными и мясными консервами, винными бутылками и мешочками с сухарями.

– Кстати, этот засекреченный подвальчик точно так же, засекреченно, оформлен в нашем особом отделе в виде персонального бомбоубежища, – объяснила Анастасия, отодвигая книжную этажерку с томами классиков марксизма. Как оказалось, именно за ней и скрывался умело замаскированный деревянной обшивкой бункера люк, открывающий путь в катакомбы.

Прошли не менее десяти минут, прежде чем она вернулась из подземелья, но уже с рацией в руках. Быстро заперев металлическую дверь на засов, она деловито отсоединила антенну от приемника и подсоединила к рации.

– Вообще-то я могу работать и в катакомбах, у одной из щелей, которые местные называют «лисьими лазами», но здесь комфортнее.

– И тебя до сих пор не запеленговали?!

– Какая пеленгация, агент Корсар? – пристыдила полковника, налаживая рацию. – Пеленгаторщики предупреждены, что как раз в течение этого часа вся старшая группа радиокурсантов начинает перестукиваться с курсантами керченской школы и с некоторыми подшефно-учебными кораблями. Словом, в местном эфире такая «какафония» разгорается!.. К тому же долго на ключе не сижу. Связь, считай, односторонняя. Отстучала короткое сообщение – и свернулась. Ответ, как и дальнейшие инструкции, получает уже радист резидента.

– Вот оно в чем дело!

– Коль уж ты сидишь рядом, то получается, что на сей раз я работаю на своих?

– Что ты уже давно работаешь на своих, – успокаивающе уточнил полковник.

Появившись на следующий день у генерала Шербетова, флотский чекист доложил:

– Сообщение ушло сразу по трем каналам.

– Неужели в нашем, насквозь «продуваемом» спецслужбами, городе возможно и такое?

– Возможно. Лично проконтролировал. Тут случай особый. Понятно, что она же должна будет послать условный радиосигнал на субмарину.

– Само собой подразумевается, – мрачно подтвердил Шербетов, так и не сумевший окончательно смириться с тем, что московские покровители заставили генерала Волынцева втянуть его в политическую муть, связанную с послесталинской борьбой за власть.

– Что должно случиться с Косташ, когда операция будет завершена? Бесследное исчезновение? Автокатастрофа?

Начальник контрразведки угрюмо помолчал.

– Признайся, что жалко такие ляжки в расход пускать.

– Признаюсь.

– Еще одно подтверждение того, что все мы, в сути своей кобельей, бабники. Впрочем, сейчас важно не это. В общих чертах, намеками, я обсудил вопрос ее судьбы с Волынцевым. Он просил попридержать твою Анастасию. Во-первых, через группу наших итальянских агентов-коммунистов и еще одну твою любовницу, графиню фон Жерми, мы начали подступаться к тайне сокровищ фельдмаршала Роммеля. Не исключено, что по крайней мере значительная часть золота окажется в руках наших «гарибальдийцев», как они себя называют, и пойдет на развитие зарубежного коммунистического движения, спасая советский бюджет от разорительных дотаций его.

– Согласен, стоит рискнуть.

– К тому же она может понадобиться и для внутреннего потребления, ибо совершенно ясно, что руководство разделено сейчас на убежденных сталинистов, не менее убежденных хрущевцев и на довольно мощную плеяду антихрущевцев, которых в окружении Никиты Сергеевича уже пытаются оформить в «антипартийную группу». То есть мы должны быть готовы к любым вариантам исхода этой схватки, в которой своя, надежная радиосвязь никогда не помешает.

– В таком случае использование Анастасией письменного канала мы для подстраховки спокойно можем объяснить тем, что зарубежная агентура вышла на нее под нашим контролем. О чем и свидетельствует ее письменное заявление. Вопрос: как быть с «чуждой нам» рацией? Кто-то же должен был доставить ее, а значит, мы обязаны были проследить цепочку…

– Рация у нее появится наша, оформленная задним числом. В конце концов, готовили-то Анастасию в нашей, а не в зарубежной школе радистов. Ну а если уж возникнет острая необходимость… Убрать Косташ поручим тебе. В виде особого поощрения. Причем сделать это потребуем основательно и деликатно.

– Да уж, спасибо за доверие.

– На что на что, а на «особое доверие» в нашей «флотской богадельне» не скупятся. Кстати, группа Безроднова уже сформирована и проинструктирована. Парнем он оказался сообразительным, так что долго втолковывать суть задачи не пришлось.

– Сообразительным, потому что проинструктирован и «озадачен» по линии ГРУ.

Шербетов и Гайдук встретились взглядами и понимающе помолчали.

41

Октябрь 1955 года.

Севастополь. Бухта Северная

Корвет-капитан завел мини-субмарину в бухту и, осмотрев местность в перископ, припарковал свое судно в миниатюрном заливе, за изгибом береговой линии. Теперь подлодка находилась почти на поверхности, и при мерцающем лунном свете командир мог видеть в перископ несколько расцвеченных огнями кораблей, которые отстаивались у обоих берегов этого неширокого залива.

Сверяясь с переданной ему картой-схемой причалов, корвет-капитан легко определил, что Госпитальная стенка находится в западной части бухты и что бочки, к которым должен был пришвартоваться линкор, оказались крайними, располагаясь ближе к выходу. Командование понимало, что такому гиганту, как этот линкор, «причально» маневрировать в тесноватой бухте, между разнотипными кораблями, будет непросто, поэтому решило свести риск до минимума.

– Я навел перископ прямо на вашу Госпитальную стенку, – проговорил Сантароне, обращаясь к командиру водолазов-взрывников, однако все еще не отрываясь от окуляра. – Внимательно осмотри ее. Где-то неподалеку вам и нужно заложить свою базу. Берега здесь каменистые, так что, может быть, отыщешь в них какую-нибудь полку, а еще лучше – грот. Только старайтесь не шуметь, как на сицилийской свадьбе.

– Ни слова о свадьбе! – возмутился Конченцо, внимательно осматривая изгибы достаточно хорошо освещенного фонарями портового берега и световые силуэты кораблей. – У меня их было три, и все неудачные.

– Не зря же во флотилии все считают тебя счастливчиком.

– А что касается шума… Гидробуксиры у нас на аккумуляторных двигателях, да и винты работают в воде почти бесшумно. Притом что на каждом корабле шумят собственные двигатели. Кстати, в войну я бывал в этой бухте.

– О своих минерских подводных и наземных похождениях в Севастополе расскажешь после уничтожения линкора. После удачной диверсии любое «геройское вранье» воспринимается убедительнее. По себе знаю.

– И все же… В страшном сне не могло привидеться, что вернусь в бухту Северную спустя десять лет после войны.

Конченцо, который «отшлюзовался» от субмарины первым, повезло: уже через несколько минут при свете прожектора он обнаружил то, что искал, – довольно широкую полку, представлявшую собой пласт ракушечника, рядом с которой просматривалась изрезанная впадина, в самом деле чем-то напоминающая грот. Положив в нее привезенные в специальных «неводах» небольшой цилиндр со взрывчаткой и запасной дыхательный баллон, он отплыл чуть в сторонку и стал использовать прикрепленный к гидробуксиру прожектор в роли маяка. На него и сориентировался лейтенант Капраре, вслед за которым пришел фон Гертен.

Последнего, унтер-офицера Корвини, командир группы взрывников похлопал по плечу, показав при этом рукой на запасной фонарик и на грот. И Джино понял напоминание: нужно было оставить этот аккумуляторный «светлячок» в гроте, в виде ориентира.

Когда последний магнитный контейнер со взрывчаткой был доставлен, диверсанты всплыли на поверхность и внимательно осмотрелись. Метрах в десяти от того места, где они заложили свою базу, в предрассветной дымке виднелся небольшой, на стапеле-тележке установленный катерок. Лучшего наземного ориентира придумать было невозможно.

– Все запомнили? – спросил Конченцо. – Во время операции будем работать без фонарей и маячков. Неподалеку от стенки, у которой пришвартуется линкор, виднеется двухэтажное здание с башенкой.

– Если нас засекут, – проговорил фон Гертен, – придется пробиваться к нему и принимать последний бой.

– Главное, чтобы мы сумели дать русским бой здесь, в бухте. В этом – смысл операции, и в этом же заключается теперь смысл нашей жизни.

Последним, прихватив оставленный на базе маячок, уходил командир группы. Чтобы не создавать лишнего шума и очереди у шлюза, они подплывали к субмарине с интервалом в пять минут. Конченцо еще только снимал с себя гидрокостюм, а Сантароне, распорядившись: «Всем свободным от вахты – отдыхать!», уже разворачивал «Горгону», стараясь как можно быстрее увести ее в открытое море.

В течение дня командир трижды поднимал субмарину на поверхность, чтобы продуть застоявшийся воздух и запастись, как выражался больше всех задыхавшийся механик Абруццо, «свежим морским кислородом». Даже наличие на борту двух лишних людей уже сказывалось на этой мини-субмарине, рассчитанной на более или менее нормальное существование только четверых членов экипажа.

К счастью моряков, сила юго-западного ветра была небольшой, но даже при нем волны достигали почти вершины ходовой рубки, постоянно перекатываясь через палубу. Буквально в миле от субмарины тускло-свинцовое небо сливалось точно с таким же тускло-свинцовым морем. Но именно поэтому Сантароне считал погоду по-настоящему диверсионной – ни патрульных самолетов морской авиации, ни сторожевых кораблей, не говоря уже о прогулочных катерах и яхтах.

Единственное, что донимало в тот день «морских дьяволов», – это время. Оно тянулось убийственно медленно. На полу кубрика, в котором находилось два гамака, расстелили еще и походный матрац, так что вся группа уже успела отоспаться, и теперь бойцы с нетерпением ждали, когда наконец старший помощник командира, он же радист, Антонио Капраре сумеет поймать в эфире условный сигнал агента.

– Но если сигнал все же не поступит, мы что, так и уйдем отсюда, не совершив нападения? – подошел к командиру «Горгоны» Джино Корвини, который оказался наиболее нетерпеливым.

– Вы уже спрашивали об этом, унтер-офицер, – сухо напомнил ему Сантароне.

– Значит, не получил внятного ответа. Мало ли что может произойти у наших агентов: рация выйдет из строя, кого-то из них задержит контрразведка…

– Отвечаю со всей возможной внятностью, – отчеканил корвет-капитан, в очередной раз оставляя свой командный отсек, чтобы подняться наверх. – Если сигнала не будет, мы вернемся в бухту без него. Мы вернемся туда при любом исходе. Даже если небо упадет на землю. В крайнем случае пустим на дно несколько других кораблей, так сказать, в качестве мести за потерю нашего «Джулио Чезаре». Понимаю, эффект уже будет не тот. Но если и завтра линкор тоже не появится в бухте, мы ударим по всей военно-морской базе русских! – произнес он таким тоном и с такой яростью, словно в его распоряжении находилась как минимум вся Десятая флотилия штурмовых плавсредств. Стоит ли удивляться, что диверсанты слушали его завороженно.

Когда командир поднялся по трапу наверх, лейтенант Антонио Капраре, все еще пребывая под впечатлением от его угрозы, произнес:

– Синьоры, когда я слышу речь нашего «непобедимого флотоводца» Сантароне, я чувствую себя последним офицером старой гвардии, выслушивающим речь Наполеона после битвы при Ватерлоо.

Едва он произнес это, как командир субмарины заметил: небо на северо-западе неожиданно прояснилось настолько, что на горизонте появилось некое подобие солнечных проблесков. И как раз под этими проблесками, на фоне постепенно багровеющего небосклона, начал медленно проявляться силуэт корабля, потом еще одного, еще… Издали их кильватерная колонна напоминала караван каких-то странных животных, которые, словно бы зарождаясь из небытия, медленно, но упрямо двигались по свинцово-синей поверхности почти застывшего моря к едва видневшимся вдалеке гористым берегам. Корвет-капитан взглянул на часы: было всего лишь двенадцать пятнадцать дня, а казалось, что с момента их ночного рейда в бухту Северную прошла целая вечность.

Возможно, он и дальше любовался бы этим зрелищем, прижав к лицу окуляры мощного бинокля, если бы из находящегося рядом внутрисудового переговорного устройства не донесся голос штурмана-радиста Антонио Капраре:

– Вижу на локаторе эскадру русских кораблей. Прямо по курсу. Направление движения: норд-ост, курсом на мыс Херсонес.

– Уже наблюдаю визуально, – успел обронить в ответ корвет-капитан и тут же, испугавшись, что субмарину тоже заметят, принялся закрывать входной люк. – Тревога. Механик, идем на погружение. Глубина двадцать метров.

– Как предполагаете, командир, среди этих кораблей есть и линкор?

– Визуально определить не мог. Однако не следует забывать, что теперь «Новороссийск» – флагман Черноморского флота русских. Лейтенант, внимание на рацию.

– Готов уловить любой сигнал, синьор командир.

Произнося это, лейтенант не знал, что условного сигнала придется ждать еще почти три часа.

* * *

…Как не мог знать штурман-радист субмарины «Горгона» Антонио Капраре и того, что среди нескольких офицеров базы и штаба флота, издали наблюдавших за швартовкой линкора «Новороссийск» у отведенной ему стенки, оказались два почти не знакомых друг с другом человека. Одним из них был полковник Гайдук, известный германской, английской и советской контрразведкам под агентурным псевдонимом Корсар. Другим – старший лейтенант, «в миру» – инструктор боевой подготовки школы водолазов-минеров Николай Безроднов. Вот только по картотекам германской и английской разведок он проходил под псевдонимом Южный Странник, а по картотеке Главного разведуправления армии – под псевдонимом Мичман.

При этом вербовщикам и кураторам из ГРУ даже в сонном бреду не могло примерещиться, что их молодой, подающий надежды сотрудник чуть ли не «с младых ногтей» значился в числе перспективных «эвкалипт-агентов» абвера. А начиная с 1944 года, то есть в пятнадцатилетнем возрасте, уже проходил по сверхсекретному списку «эвкалипт-агентов» отдела диверсий Главного управления имперской безопасности, больше известного под аббревиатурой СД.

42

Октябрь 1955 года. Севастополь.

База военно-морского флота. Бухта Северная

Долгожданный сигнал SOS-8 поступил ровно в двадцать один ноль-ноль, когда нервы у всех диверсантов уже были на пределе. В течение всего времени, предшествующего этому сигналу, они чувствовали себя как солдаты перед атакой; когда даже самые трусливые успели подавить в себе страх смерти, а условная ракета все не взлетала и не взлетала.

– Абруццо, – мгновенно ожил голос командира «Горгоны», – прекратите, наконец, мысленно тискать в объятиях свою бордельную Кларету и беритесь за штурвал. Лейтенант Капраре, курс на мыс Херсонес, возвращаемся на место нашей прежней стоянки. В то же время следите за рацией, через какое-то время должен прозвучать условный сигнал, состоящий из аббревиатуры «КПСС».

– «КПСС»?! Впервые слышу о нем. Таким образом радист продублирует свой прежний условный сигнал? – не понял штурман-радист.

– Это сигнал поступит из другого источника, он будет передан другим радистом.

– Даже так?! Раньше меня об этом не предупреждали.

– Вас еще о многом не предупреждали, лейтенант. Кстати, переключитесь на запасную волну. Напоминаю, что КПСС – аббревиатура наименования партии русских. Но, думаю, германцы избрали ее ради удовольствия втиснуть в сигнал милые их сердцу звуки «СС».

– Хотите сказать, что вся эта агентурная сеть, заброшенная в самое логово русского флота, досталась нам от германцев? – поинтересовался Капраре, принимаясь за настройку на другую волну.

– Увы, нам, итальянцам, она так никогда и не достанется. Но совершенно очевидно, что начиная с сорок первого года адмирал Канарис уже был озабочен тем, на каком «агентурном материале» придется работать его абверу после сокрушительного поражения… рейха.

– Не может такого быть! – удивленно качнул головой лейтенант, и в ту же минуту рация вновь взорвалась азбукой Морзе. – Кто бы ему в те годы позволил?

– А ему никто и не позволял. Вы же помните, что по приказу фюрера он, если не ошибаюсь, еще в сорок четвертом был арестован, а в сорок пятом казнен. Как предатель, как враг рейха.

– Его судьба чем-то напоминает судьбу дуче, если только… – начал было развивать свою мысль штурман-радист, но тут же прервал себя: – Есть сигнал. Радист отстукивает именно эту аббревиатуру – «КПСС»! Идет повтор и еще повтор…

– Вот теперь уже можно не сомневаться, что линкор действительно пришвартовался у заранее отведенной ему стенки, – буквально возликовал корвет-капитан. – Курс на Севастополь, «морские дьяволы»! – обратился к экипажу и группе взрывников. – Приготовиться: ваш выход на арену!

Подняв перископ, командир наблюдал за тем, как с каждой минутой изгиб Херсонесского мыса становился все ближе. Над Севастополем взлетали разноцветные осветительные ракеты; город-база салютовал вернувшемуся с учений флоту, взрывался эмоциями многих тысяч свиданий и встреч. В такие часы, подумалось Сантароне, никому и в голову не приходит, как близко находится не условно-учебный, а вполне реальный и крайне опасный враг.

– Молитесь, чтобы и на сей раз мы сумели прорваться к нашей подводной базе, – обратился Умберто к сгрудившимся у его командной рубки диверсантам.

– Да, прорвемся, корвет-капитан! – ответил за всех Конченцо. – Другое дело, как пройдет само минирование.

– То-то же и оно… – задумчиво поддержал его Сантароне. – Вопрос: как оно все пройдет? Эй, бездельники, а вы чего теряете время? Слушай приказ: всем боевым пловцам облачиться в гидрокостюмы и приготовиться к высадке!

Перископ он решил не убирать. Не резон было пробираться сейчас на ощупь. Если в этой суете кто-то из русских и заметит его «глазелку» – решит, что в бухту заходит своя субмарина. Ничто так не опасно для солдата, как уверенность в собственной безопасности.

При обходе мыса Сантароне различил в предвечерних сумерках силуэт какого-то корабля, судя по очертаниям, сторожевика, появившегося на дальнем рейде. Наверняка это проявлял бдительность один из кораблей дивизии охраны рейда. Несмотря на то что наступал осенний вечер, здесь, на юге, он выдался не таким уж и сумеречным, как можно было ожидать. Небо все еще оставалось просветленным лучами незримого солнца, а в самой бухте уже один за другим зажигали бортовые огни русские корабли.

– Конченцо, командир группы, взгляни: вот он, наш «Джулио Чезаре», униженный переименованием русских! Почти рядом, во всей своей красоте.

На несколько мгновений унтер-офицер прильнул к окуляру перископа, окинул взором надстройку линкора и, решив, что этого достаточно, объявил остальным боевым пловцам:

– Уверен, что наземный ориентир подводной базы вам известен, то есть вы его помните, – а получив утвердительный ответ, продолжил: – Я ухожу первым. Сбор на базе. К линкору я тоже пойду первым. И буду поджидать вас. Действуем, как условились. К субмарине возвращаемся поодиночке, притом что я проверяю надежность минирования и прикрываю отход.

– Жертвенно, унтер-офицер, – признал обер-лейтенант фон Гертен. – Впрочем, ты ведь командир группы. – Однако в словах обер-лейтенанта Конченцо не уловил ни обиды, ни зависти. Офицер признавал, что, назначая старшим группы унтер-офицера, Боргезе определял старшинство не по чину, а по опыту.

– Кстати, корвет-капитан, кажется, мы не определились со временем подрыва линкора, – вдруг вспомнил унтер-офицер Джино Корвини.

– В самом деле, – всполошился Умберто, наблюдая за тем, как, экипируясь, его «морские дьяволы» превращаются в диверсионных «людей-лягушек». – На всех часовых минах выставить время: час тридцать одна минута ночи. Комиссию, которая попытается разгадать тайну гибели корабля, именно эта минута будет сбивать с толку, наводя на мысль, что это была не диверсия, а взрыв некстати всплывшей донной германской мины. Радиосигнал на дистанционные взрыватели контейнеров поступит в это же время.

– Только не забудьте активировать их, – дополнил Конченцо решение командира субмарины, – поворотом боеголовок, как сотни раз проделывали это на макетах.

– Я ухожу вместе с ними, корвет-капитан, – напомнил о себе штурман-радист Капраре, который, как боевой пловец, начинал вместе с Конченцо и Корвини. В штурманы-радисты он переквалифицировался только потому, что не хотели зачислять в экипаж человека со стороны, не имеющего диверсионной подготовки. – В случае чего, до заданного квадрата доберетесь и без такого морского «волка-штурмана», как я.

– Что ты, Антонио! – возразил механик. – Без тебя мы будем блуждать у крымских берегов, как по безбрежному океану.

Собравшись при свете выставленного командиром маячка на базе, диверсанты, с помощью специальных карабинов, пристегнули магнитные цилиндрические контейнеры к гидробуксирам, которые между собой коммандос называли «осликами», и, включая самые малые обороты, на максимальной глубине, почти по дну, пошли в сторону линкора.

Первым поднырнув под «Новороссийск», Конченцо магнитно «приклеил» оба своих контейнера к днищу, рядом установил привезенные в подсумках две магнитные мины и включил сигнальный маячок. Вторым, как и условились, подошел Капраре. Пристегнувшись к «ослику», чтобы не потерять его, командир помог лейтенанту отсоединить магнитные цилиндры, чтобы «приклеить» их почти рядом со своими. Затем они вместе расставили между контейнерами мины. Когда Конченцо с силой похлопал лейтенанта по предплечью, тот понял: это приказ уходить. Однако, выполняя его, Антонио чуть не врезался своим буксиром в буксир Джино Корвини. Поняв, к каким плачевным последствиям это могло привести, оба коммандос осторожно развели своих «осликов», вовремя заглушив при этом их аккумуляторные двигатели.

Теперь осталось дождаться фон Гертена, однако тот почему-то задерживался: то ли сбился с курса, то ли «заупрямился ослик». Минута, вторая…

«Наименее опытного боевого пловца ты поставил последним – вот в чем твоя ошибка», – укорил себя Конченцо, хотя и понимал, что никакое самобичевание ситуацию изменить не может. А тем временем на линкоре продолжали работать основной двигатель, а также всевозможных «движки» и механизмы, которые обеспечивали плавучесть и жизнедеятельность этого стального монстра, вобравшего в свое нутро более тысячу моряков. Корпус корабля содрогался и вибрировал, как тело какого-то неизвестного науке морского животного, и, ударяясь время от времени дыхательным баллоном о его «чрево», Конченцо с ужасом думал о том, что в любую минуту какой-то из зарядов может сдетонировать от самой этой тряски. И тогда гибель его окажется не только глупой, но и губительной для субмарины, для всей группы.

Когда же фон Гертен наконец проскрежетал своим баллоном по носовому острию линкора, Конченцо тут же бросился навстречу, протянул его, вместе с «осликом», подо всем минным снаряжением и принялся разоружать. Обер-лейтенанту еще очень повезло, что в эти минуты водолаз Конченцо просто физически не способен был разразиться словесными громами и молниями. Когда эта экзекуция завершилась, унтер-офицер оттолкнул фон Гертена от себя и, подталкивая, снова направил к носу линкора…

– Вы же не на морской прогулке, унтер-офицер! – полусерьезно взорвался Сантароне, когда Конченцо в конце концов прошел внутренний шлюзовой люк и оказался в таком теплом, в сравнении с леденящим холодом октябрьской воды, и таком по-райски уютном общем отсеке субмарины. – Я понимаю: виды ночного Севастополя, звездное небо над Графской пристанью… Но черт побери!..

Командир группы понял, что нервы корвет-капитана напряжены так же, как и его собственные, но решил, что никакие объяснения-оправдания сейчас не к месту, тем более что пришлось бы выяснять причину разгильдяйства помощника командира субмарины, а не ко времени это было сейчас. По всем статьям их диверсионного бытия во вражеском тылу – не ко времени! Поэтому он как можно спокойнее сказал:

– Дело сделано, корвет-капитан. Пиратский привет-приговор в виде «черной метки» командиру линкора «Новороссийск» я вручил собственноручно. Теперь самое время драпать отсюда, пока нас не повязали.

– «Пиратский привет-приговор» весом в тысячу двести килограммов тротила… – смягчил тон Сантароне. – А что, солидная «весточка» о «гневе Цезаря»! – И, отдав приказ механику: «Полный вперед!», взглянул на часы. До взрыва оставалось тридцать семь минут.

Невзирая на опасность, «морские дьяволы» из «Горгоны» дождались заданного времени на дальнем рейде военно-морской базы, подали радиосигнал… И лишь когда эхолот новейшей британской конструкции засвидетельствовал мощный взрыв, который показался диверсантам извержением подводного вулкана, Сантароне под разноголосый рев восторга своих коммандос приказал уходить в нейтральные воды, держа курс на заданный район встречи с «Умбрией».

* * *

Спустя несколько дней после гибели линкора «Новороссийск» заместитель начальника Главного штаба флота вице-адмирал Роберто Гранди пригласил князя Боргезе и корвет-капитана Сантароне к себе.

– К сожалению, мы не можем ни протрубить на весь мир о подвиге наших боевых пловцов, наших бесстрашных «морских дьяволов»; ни даже опубликовать сообщение о том, что вы, синьоры офицеры, как и все прочие участники операции «Гнев Цезаря», награждены боевыми наградами за выполнение особо секретного задания. Однако настанет время, когда мы заговорим о вашем подвиге во весь голос, и тогда вы станете гордостью не только итальянского флота, но и всей возрожденной Римской империи.

– В таком случае мы терпеливо подождем, – расплылся в самодовольной улыбке Валерио Боргезе. – И вообще, временное умалчивание нашего подвига нас мало волнует. Высшей наградой всем нам стало осознание того, что столь немыслимую операцию мы все же осуществили, постояв таким образом и за честь линкора «Джулио Чезаре», и за честь военно-морского флота Италии.

– Вы того же мнения, корвет-капитан Сантароне?

– Разве что хочу озадачить вас вопросом, синьор адмирал. Нельзя ли в списки награжденных за участие в этой операции втиснуть и несколько имен русских контрразведчиков? Все-таки они тоже по-своему «старались». Просто на удивление!

– Надеюсь, их подвиги неминуемо отметит НКВД, Смерш или как они там называют себя, – рассмеялся вице-адмирал вместе с «морскими дьяволами». – Сейчас в приемной мой адъютант позволит вам ознакомиться с секретными материалами, – положил он ладонь на подборку сводок, словно на Библию, – посвященными гибели «Новороссийска». Причем составленными не только по сведениям наших источников, но и по агентурным данным союзников. Кстати, князь Боргезе, и вы, корвет-капитан… Вы ведь оба воевали в России…

– Похоже на то, – пожал плечами князь.

– И все еще продолжаем воевать во все той же России.

– Тогда, может, вы способны просветить не только меня, но и все командование итальянского флота? Чем объяснить такой до дикости странный факт: вместо того, чтобы немедленно спасать моряков гибнущего линкора, высокое командование приказало им построиться на верхней палубе? А части из них еще и велело возвращаться свои кубрики и на боевые посты, чтобы потом, в течение еще двух суток, выслушивать, как моряки мучительно погибают под корпусом перевернувшегося линкора. К тому же, говорят, перед смертью русские моряки еще и распевали какие-то героические песни. Как вообще можно было умудриться потерять что-то около шестисот человек – кроме ста пятидесяти, погибших во время взрыва, – на корабле, который тонул медленно, да к тому же находился не в открытом море, а в порту, у причальной стенки?!

Офицеры вопросительно переглянулись и пожали плечами.

– Разве действия русских в подобных ситуациях когда-нибудь поддавались разумному объяснению? – ответил вопросом на вопрос князь Валерио Боргезе.

– Причем попомните мое слово: сами же русские обязательно спишут эту военно-командную дикость свою на… «загадочность русской души», – дополнил его корвет-капитан. – Еще и посмертно наградят тех, кто наверняка распевал под перевернутым днищем линкора «…Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», – процитировал по-русски строчку из песни, заученной когда-то давно, еще в Крыму, со слов пленных русских моряков.

Одесса – Севастополь – Арона (Италия) – Немиров

Примечания

1

По существовавшей в армии Древнего Рима традиции легион, который без приказа оставил свои позиции или же просто проявил трусость в бою, подлежал децимации, то есть казни каждого десятого легионера

2

Корвет-капитан – капитан третьего ранга; фрегат-капитан (capitano di fregata) – капитан второго ранга.

3

То есть «Юлия Цезаря».

4

Напомню, что первоначально части СС формировались в виде «охранных отрядов партии», почти в точности копируя функциональные обязанности своих организационных предшественников – революционных отрядов Красной гвардии.

5

Имеется в виду, что, выйдя из Севастопольской базы, конвой преодолел Черное, Мраморное, Эгейское, Критское и Ионическое моря и теперь входил в воды Адриатики.

6

С этим литературным героем мой читатель встречался на страницах романа «Флотская богиня».

7

Вице-адмирал Гордей Левченко (1897–1981). Участник Первой мировой и штурма Зимнего. В 20-х годах командовал крейсером «Аврора». После войны, пребывая в должности заместителя министра Военно-морского флота СССР, возглавлял правительственную комиссию по приему, согласно договорам о репарациях, кораблей побежденных стран, в том числе и линкора «Джулио Чезаре».

8

Речь идет о подразделении Decima MАS – «Десятой флотилии штурмовых средств», готовившем морских диверсантов – «человеко-торпед», «людей-лягушек» и пр. и пребывавшем под командованием князя Валерио Боргезе.

9

В то время в нескольких праворадикальных газетах Италии появились призывы не допустить передачи линкора «Джулио Чезаре» Советскому Союзу; препятствовать этому, вплоть до затопления корабля прямо на военно-морской базе в Таранто.

10

Существует несколько расшифровок аббревиатуры MАS: Motoskafo Armato Silurante (вооруженные торпедные катера); Mezzi d’Assalto (штурмовые средства); и в виде цитаты из поэзии Д’Аннуцио Memento andire simper! («Помни: ты всегда должен быть дерзок!»).

11

В подразделении «Децима МАС» в самом деле существовал ритуал «напутственного пинка удачи». Он засвидетельствован не только в книге самого Валерио Боргезе «Десятая флотилия МАС», первое издание которой появилось в Милане еще в 1950 году, но и в воспоминаниях нескольких других уцелевших боевых пловцов.

12

В современной документалистике Валерио Боргезе часто называют «капитан-лейтенантом». На самом же деле войну он завершил в чине фрегат-капитана, то есть капитана второго ранга.

13

С этим литературным героем читатель имел возможность познакомиться на страницах моего романа «Флотская богиня».

14

Италия оккупировала Албанию еще в 1939 году, а в 1943 году страну захватили германские войска.

15

В течение первых послевоенных лет формирования боевых пловцов существовали в Италии в полуподпольном состоянии, поскольку, по условиям капитуляции, их обязаны были расформировать. Однако командование флота сумело сохранить кадры своих морских диверсантов. А в 1949 году, после выхода князя Боргезе из тюрьмы, их подготовка еще и резко активизировалась.

16

Дрина – горная река на севере Албании.

17

Определение «черная» подчеркивает тот факт, что добиваться высоких церковных титулов в христианстве могут только представители «черного», то есть монашествующего, прошедшего через обряд монашеского пострига, духовенства.

18

Венчание с графиней Дарьей Олсуфьевой, с которой Боргезе познакомился на одном из балов, состоялось 30 сентября 1931 года. После чего князю в самом деле какое-то время, вплоть до официального разрешения короля на эту женитьбу, пришлось скрываться. Но и после королевского позволения он был наказан дисциплинарным армейским арестом.

19

Напомню, что противостояние между ведомствами Гиммлера и Канариса привело к тому, что военная разведка (абвер) была подчинена Главному управлению имперской безопасности, а Канарис в 1944 году арестован и как предатель весной 1945 года казнен по личному приказу фюрера. Кстати, этим событиям посвящен мой роман «Гибель адмирала Канариса» (М.: Вече, 2010).

20

С этой героиней странной судьбы, Анной Жерми, читатели могли познакомиться на страницах моего романа «Флотская богиня» (М.: Вече, 2013, 2014).

21

Эти события описаны в моем романе «Флотская богиня».

22

Исторический факт: вопреки договоренности, линкор «Джулио Чезаре» в самом деле был передан советской стороне без соответствующей технической документации. Впоследствии это порождало определенные трудности и в ходе обследования корабля, и во время его ремонта.

23

Имеется в виду, что, в отличие от Лигурийской военно-морской базы, во главе которой находился командующий, подчиненной ей базой штурмовых плавсредств Сан-Джорджио командовал комендант.

24

Речь идет о том периоде, когда, освобожденный диверсантами Скорцени из-под ареста, осуществленного по приказу итальянского короля, Муссолини снова вернулся в Италию.

25

Реальный факт: во время приема советскими моряками линкора «Джулио Чезаре» обнаружилось, что конфигурация его носовой линии корпуса изменена. Поэтому до сих пор бытует предположение, правда, весьма неубедительное, что взрывное устройство могло быть заложено итальянскими диверсантами именно в этой части корабля.

26

По воспоминаниям участников этой операции, именно таким образом моряки-черноморцы захватили значительную часть корабля, подстраховываясь на случай возможного срыва передачи линкора.

27

Эту аббревиатуру составляли первые буквы слов Siluro a lente corsa, то есть «управляемые торпеды». Такая аббревиатура красовалась на всех торпедах подобного класса.

28

Речь идет о крохотном итальянском островке Горгона в Лигурийском море, неподалеку от Ливорно.

29

Согласно официальным сведениям, до 1943 года в Италии были спущены на воду 22 субмарины-малютки, различных размеров и модификаций, экипажи которых составляли од одного до четырех человек. Весной 1942 года отряд из шести малюток был переброшен из Италии на Черное море, в Констанцу, на железнодорожных платформах. Именно его субмарины рейдировали затем в районе Крыма и базировались неподалеку от Севастополя.

30

Напоминаю читателям, что вся территория между Днестром и Южным Бугом, под наименованием «Транснистрия», была объявлена территорией Румынского королевства, здесь действовали законы Румынии и в течение всего периода оккупации по правобережью Южного Буга стояли румынские пограничные заставы.

31

Подробности этой истории – на страницах уже упомянутого мною романа «Флотская богиня».

32

Армия Крайова – боевая подпольно-партизанская организация, которая подчинялась расположенному в Лондоне польскому правительству в эмиграции и бойцы которой сражались и против фашистов, и против коммунистов.

33

О «марше на Рим» здесь упомянуто по аналогии с «маршем на Рим», организованным в октябре 1922 года Бенито Муссолини.

34

Книга мемуаров князя В. Боргезе «Десятая флотилия МАС» действительно увидела свет в 1950 году в Милане. Со временем появилась и его книга «Морские дьяволы», одна из глав которой была посвящена боевым действиям флотилии в годы войны, на Черном море, в том числе ее участию в осаде Севастополя.

35

Двенадцатая флотилия ВМС Великобритании была аналогом Десятой флотилии штурмовых плавсредств Италии. Командовал британскими морскими диверсантами капитан второго ранга Лайонелл Крэбб (Крабб), по прозвищу Кутила, который вместе со своими боевыми пловцами прославился несколькими удачными операциями против германских и итальянских баз и кораблей. Следует помнить, что во Вторую мировую флотилии Боргезе и Крэбба противостояли друг другу в районе Гибралтара, в Средиземном и Лигурийском морях

36

В сюжетных деталях эта история, как и фрагменты некоторых других воспоминаний, воспроизведены в моем романе «Флотская богиня». – Авт.

37

Исторический факт. В 50-х годах в Италии, Франции и Швейцарии Отто Скорцени появлялся с паспортом на имя Пабло Лерно, в Германии – на имя Рольфа Штайнера, в Испании – Роберта Штайнбауэра, в Австрии – Антонио Скорбы…

38

Известно, что рост Скорцени составлял 196 сантиметров.

39

В основу этого диверсионного плана положена одна из давно обсуждаемых в прессе неофициальных версий гибели «Новороссийска». В то время как, по официальной версии, гибель линкора была вызвана взрывом случайно всплывшей донной немецкой мины. Существует и третья версия – сработала взрывчатка, заложенная в корабль еще во время его ремонта на Мальте. Естественно, все три версии имеют своих сторонников и противников.

40

Прозвище фельдмаршала Роммеля, приклеившееся к нему во время боевых действий германских войск в Ливийской пустыне.

41

Речь идет о школе, скрывавшейся под благовидной вывеской «Курсы особого назначения Ораниенбург». Базировались эти курсы в усадьбе охотничьего замка Фриденталь, неподалеку от Берлина. Кроме переподготовки немецких диверсантов, курсы готовили руководителей повстанческих движений и полевых командиров «пятых колонн» многих стран мира, что неизменно привлекало к ним представителей местных национальных элит.

42

Исторический факт. Согласно выводам правительственной комиссии, именно в таком состоянии и пребывали средства защиты бухты Северной в ночь гибели линкора: шумопеленгаторы не работали, корабли из дивизии охраны порта, которой командовал контр-адмирал Галицкий, рейд бухты не прикрывали, заградительные сетевые ворота оказались открытыми. Тем не менее комиссия не решилась однозначно признать, что гибель «Новороссийска» стала следствием атаки диверсантов.

Content

Богдан Сушинский
Гнев Цезаря

Часть первая

Часть вторая

Примечания