Богдан Сушинский

Правитель страны Даурия

© Сушинский Б.И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Часть первая

1

Ливень, разразившийся в то июльское утро над Харбином, был настолько мощным, что в течение какого-нибудь часа Сунгари взбухла, словно поражённая тромбами огромная вена, и казалось, что потоки свинцово-черной «крови земли» вот-вот хлынут на окраины города. Но ливень утих так же неожиданно, как и начался, и река застыла на последней грани своих берегов, чтобы ещё через какое-то время обессиленно отступить в глубокое каменистое русло.

С балкона своего дома, который был уже не столько жильем, сколько штабом Белого движения и центром всей русской жизни в Маньчжурии, атаман Семёнов осматривал реку, словно рубеж, который его армии неминуемо придется форсировать. И какое-то странное предчувствие угнетало его душу – предчувствие того, что эта река будет последней, и даже если волны помилуют его, то на том берегу все равно ждет гибель.

«Такое же предчувствие, как у Наполеона на берегу Березины? – робко попытался он выяснить сущность этих предчувствий. Причем задавал этот вопрос не себе, а кому-то, кто, как генералу казалось, уже давно вел его по этой жизни: ангелу ли, сатане ли, потустороннему ли двойнику или еще какой-то там сущности. – Но пока что я не потерпел ни одного крупного поражения. Хотя и ни одного сражения тоже пока не выиграл, – с грустью заметил он, всматриваясь в рой приземистых фанз, постепенно вырисовывавшихся в глубинах редеющего тумана и все отчетливее обретающих свое истинное очертание. – Да, не выиграл, в соболях-алмазах! Ни одного по-настоящему крупного, важного сражения. И вообще, похоже, что это не твоя война, генерал-атаман, не твоя! Свой шанс ты упустил еще тогда, в гражданскую…».

Он взглянул на часы. До появления полковника Родзаевского оставалось сорок минут. Обычно полковник был по-немецки точен и по-японски вежлив. Он даже водки стал употреблять значительно меньше, дабы, как сам выражался, «вытравить из себя остатки русского свинства».

Ну, что касается этого самого «свинства», то тут Семёнов не возражал. Уж чего-чего, а этой «добродетели» у его казачков всегда хватало. И все же…

С того времени, когда Константин Родзаевский возглавил сначала Российский фашистский союз, а затем и Русскую фашистскую партию[1], он не считал возможным для себя и дальше скрывать то презрение, что накопилось в нём по отношению к русскому разгильдяйству, пьянству и особенно к «хамскому выражению способа мыслей», как витиевато изъяснялся по этому поводу сам полковник.

Это его «неприятие всего русского во имя Великой России» стало ещё более заметным, когда в 1937 году он оказался во главе Харбинской секретной школы[2], где пытался соединить техническую вооруженность немецких спецшкол с восточными методами физической и моральной подготовки японских самураев, а также современных разведчиков. То есть, как любил выражаться сам Родзаевский, «сабельную казачью удаль» он стремился «загнать в каноны европейской цивилизованности и восточной выживаемости».

Вспомнив это выражение Родзаевского, генерал снисходительно погасил презрительную улыбку. Полковник действительно обладал удивительным даром любую банальщину облачать в замысловатые словесные формулы. И следовало признать, это очень часто ему удавалось. Во всяком случае, на совещаниях командного состава армии «выраженьица» Родзаевского теперь уже нередко можно было слышать из уст других полковников и даже генералов.

Семёнов вошел в кабинет, обставленный в старинном дворянском стиле из всего, что удалось найти истинно русского, вообще европейского, в Харбине. Просторный, с двух сторон завершающийся большими полукруглыми эркерами, зал по существу уже был превращен в музей атамана Семёнова. Экспонаты красовались везде: вывешенными на стенах, выставленными на полках шкафов, которые по идее должны были бы заполняться книгами… На каждом из трех п-образно поставленных столов царили статуэтки его кумиров: Чингисхана, Наполеона, Колчака, а теперь еще и недавно подаренная ему русским фюрером Родзаевским – фигура Адольфа Гитлера.

Впрочем, все они пылились здесь лишь до той поры, пока не появится статуэтка его самого, атамана Семёнова, уже заказанная одному местному скульптору из семьи тех русских, что прибыли в Маньчжурию еще полвека назад. Генерал и сейчас старался никого не впускать в свой кабинет-музей, – для приемов у него существовал другой, рабочий, на первом этаже, – а тогда уж путь сюда вообще будет заказан кому бы то ни было.

«Когда вернемся в Россию, прикажу, чтобы этот кабинет, как он есть, перевезли в Читу», – решил Семёнов, садясь в удобное, обшитое зеленым бархатом, кресло. Именно в Читу, а не в заезженный Петербург, превращенный в сонмище интеллигентствующих предателей и масонствующих развратников, уж тем более – не в идеологически извращенную коммунистами Москву. Пусть для кого-то Чита кажется забытой Богом и людьми провинцией, но именно этот город будет объявлен когда-нибудь колыбелью Семёновского казачьего движения. «Освободительного, – подчеркнул генерал, – движения». Колыбелью и столицей Великой Даурии[3]. Она же станет первым городом, который атаман изберет для своей ставки.

«Даже если не удастся продвинуться к Уралу, – взглянул он на карту, – создам Забайкальскую казачью Русь. Великую Даурию. Именно так». Генерал склонился над планшетом и мысленно очертил территорию, которая, по его замыслу, должна составить основу этой страны. Получалась огромная природная крепость, рубежи которой на севере вырисовывались непреодолимым Байкалом, на востоке и западе – Становым хребтом и отрогами Восточных Саян, тылы же на юге граничили с Монголией и Китаем.

А ведь это идея: поднять забайкальское казачество, сформировать летучие отряды из бурятских, тувинских и монгольских ополченцев. Создать сеть фортов на перевалах и равнинных проходах! Да, похоже, что сам Господь перстом своим указывает ему на эту «землю обетованную», в соболях-алмазах! Вот только не слишком ли поздно озаряет?

Если бы в свое время Всевышний намекнул на неё адмиралу Колчаку, а тот увел войска за Сибирское море да хорошенько укрепился за ним – свободная казачья Великая Даурия могла бы держаться до сих пор. Однако Верховного правителя обуревала иная страсть: непременно владеть всем, от Урала до Тихого океана. Никак иначе.

Он, Семёнов, конечно, и сам был бы не прочь править этими землями, вспомнив, кстати, что является потомком Чингисхана[4], но в те смутные времена подобный территориальный разгул оказался невозможным. Непомерные расстояния, дьявольские морозы при абсолютном сибирском бездорожье; красные партизаны на коммуникациях, и постоянно натравливаемые на казаков шайки аборигенов…

Нет, удерживать такое пространство силами, которыми обладал тогда сухопутный адмирал Колчак, было просто невозможно. Не говоря уже о том, что представления о тактике и стратегии борьбы на фронтах у него как у мореплавателя были весьма приблизительными, а порой и странными. Поэтому атаман до сих пор считал себя правым, когда в ноябре 1918 года заявил о неподчинении адмиралу. И настаивал на том, несмотря на появление приказа «сибирского правителя» об отстранении Семёнова от всех должностей, а также предании суду за «грабежи военных грузов на железной дороге» и неповиновение. Это сильно ударило по его авторитету и в казачьей, и в военно-чиновничьей среде Сибири, вдохновило многих его врагов. Однако он выстоял, в соболях-алмазах, в тот раз все-таки выстоял!

Впрочем, не об этом сейчас, не об этом… Тем более что в какой-то период, по крайней мере, теоретически, истинным вождём всей Сибири оставался все же он, генерал-лейтенант Семёнов. Но и ему тоже не приходила тогда в голову мысль использовать в военно-государственных целях природную забайкальскую крепость – этот гигантский естественный форт. Во всяком случае, атаман ничего не предпринял для того, чтобы превратить этот край в некое подобие горного «форта».

2

Атаман оторвался от карты и перевел взгляд на покоящийся в золоченой рамке (наподобие тех, в которые обычно заключались семейные фотографии) приказ Колчака о передаче всей власти в Сибири ему, генералу Семёнову, изданный адмиралом позже: 4 января 1920 года.

«…Ввиду предрешения мною вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанту Деникину, – говорилось в нем, – впредь до получения его указаний, в целях сохранения на нашей Российской Восточной Окраине оплота Государственности на началах неразрывного единства со всей Россией, предоставляю Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа генерал-лейтенанту атаману Семёнову всю полноту военной и гражданской власти на территории Российской Восточной Окраины, объединенной российской верховной властью.

Поручаю генерал-лейтенанту атаману Семёнову образовать органы государственного управления в пределах распространения его полноты власти.

Верховный правитель адмирал Колчак, Председатель Совета Министров В. Пепеляев, директор Канцелярии Верховного правителя генерал-майор Мартьянов»[5].

«… Впредь до получения указаний»… Однако же никаких указаний Деникина не последовало, поскольку тогда ему уже было не до того. А коль так, значит, приказа Верховного правителя никто не отменял и не видоизменял. Он действителен до сего дня, утверждая и узаконивая его, генерала Семёнова, в титуле Главнокомандующего и в праве на всю полноту власти в Российской Восточной Окраине. И все же…

Сотни раз перечитывал Семёнов этот документ, но вновь и вновь приказ вызывал в душе атамана целую гамму противоречивых чувств, порождая множество раздумий, сомнений и вопросов. Атаман до сих пор так и не смог понять, почему Колчак считал вопрос о передаче власти генерал-лейтенанту Деникину «предрешенным»? Почему он, Верховный правитель, обладающий влиянием на огромной территории России, значительно большей, нежели та, которая была в руках Деникина, столь безропотно соглашался передать «всю полноту» какому-то бездарному генералу, терпящему поражение за поражением где-то там, в далеких донских степях?! И добро бы кому-то из членов царской семьи, наследнику престола, принцу по крови. Это еще можно было бы как-то понять. Но какому-то самозванцу Деникину, у которого прав на «Верховную Всероссийскую власть» было куда меньше, чем у самого Колчака. Или, по крайней мере, не больше.

Впрочем, он никогда не верил ни самому Колчаку, ни в Колчака как главнокомандующего и Правителя. На всех действиях адмирала, его взглядах на будущее своего войска, России и свое собственное будущее, – лежала печать некоей обреченности. Не было у него того куража, которым отличались и сам Семёнов, и большинство его генералов; не было той веры в удачу и той отчаянной удали, которая вела казаков в бой как в Первую мировую, так и в Гражданскую. И готова вести сейчас, в соболях-алмазах!

…Да, уже тогда, в первые дни «сибирского воцарения» Колчака, она прослеживалась, эта проклятая обреченность! И время безжалостно, со всей возможной жестокостью, подтвердило семёновское предположение. Даже арест Колчака получился каким-то нелепым, недостойным повелителя. Хотя все указывало на то, что он мог бы скрыться из эшелона вместе с группой преданных офицеров, а не сидеть и ждать, пока французы, чехи или кто-то там еще сдаст его отечественным коммунистам. Сдаст дёшево, пошло, словно беглого вора-каторжанина.

Тем не менее за приказ, копия которого хранилась сейчас на столе, атаман был признателен Колчаку. Как-никак, а во время Гражданской войны и после неё Семёнов использовал силу именно этого приказа. Собственно, эта штабная бумаженция стала основным аргументом в споре за власть с другими претендентами. Только она объясняла и оправдывала его претензии на атаманство над Забайкальским, Амурским и прочими казачествами. Только она позволяла генерал-атаману претендовать на «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Военной Окраины».

Но главное заключалось в другом. Как ни странно, именно этот приказ привыкшие к монархическому чинопочитанию японские генералы считали необходимым и достаточным, чтобы воспринимать Семёнова и как единоличного лидера русского белого движения на Дальнем Востоке, и как полноправного претендента на трон правителя Русского Сибирского Государства, союзного Японии. В ситуации, когда любой, собравший под своим началом полсотни земляков, объявлял себя атаманом, а всякий, наголову разбитый красными, тщился предстать перед заграницей в лике единственного, богоизбранного спасителя России, военно-политическое завещание Верховного правителя становилось уникальным юридическим подтверждением хоть какой-то правомочности амбиций одного из генерал-атаманов. Оно ставило право на верховенство в среде дальневосточной белогвардейской эмиграции, и даже среди её генералитета, вне всякой конкуренции.

Наконец, только приказ Колчака давал основание японской военной и гражданской администрации рассматривать генерала Семёнова в качестве единственного и полноправного представителя эмиграции на всех переговорах. Союзники отлично понимали: стоит атаману сойти с политической арены – и в стане белого офицерства начнется такой разброд, что вселить в него дух единства и воинственности будет уже невозможно. Как невозможно вселить его в те белогвардейские части, которые базируются сейчас в Европе и на американском континенте.

Кому положено было в штабе Квантунской армии и в правительстве Японии знать, знали, какими трудными были усилия объединить движение против коммунистов в двадцатых годах. В эти сумбурные дни Григорий Семёнов не раз вспоминал совещание, проходившее в апреле 1921 года в Пекине. Оно стало отчаянной попыткой атаманов Анненкова и Дутова, барона Унгерна, генералов Савельева, Бакича и Кайгородского, некоторых других казачьих и партизанских командиров создать общее командование и единые воинские силы для действий против красных на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири. Сколько надежд порождало тогда мнимое единодушие столь «высокого собрания»! Какие иллюзии политического единения и мощи армейской оно сотворяло!

Особенно контрастными идеи эти стали казаться спустя несколько дней, когда в станице Гродеково[6] Семёнов председательствовал на Съезде забайкальского, уральского, сибирского, иркутского, енисейского, семиреченского, оренбургского, уссурийского и амурского казачеств. Свели их всех на этом съезде обстоятельства, весьма прискорбные – гибель в Китае лихого, амбициозного атамана Дутова. Но как раз это открыло тогда возможность для сплочения всех под единой властной рукой. Избрание именно его походным атаманом казачьих войск Российской Восточной окраины воспринималось Григорием как уверенный шаг к развертыванию антикоммунистического движения в Приморье и в Восточной Сибири под общим командованием. Кое-кто даже поспешил объявить генерала «вторым Колчаком».

Еще более укрепилась эта вера в Семёнова-мессию на следующем совещании, проходившем уже в Порт-Артуре. Там представители не только казачеств, но и Всероссийского крестьянского союза, а также Национал-экономического союза и ряда других организаций окончательно постановили: после победы белых сил вся верховная власть будет сосредоточена в руках их главнокомандующего, генерала Семёнова, а вся законодательная – у Народного собрания.

Да вот беда: пока весь этот люд игрался в демократию, в Южном Приморье произошел переворот и к власти пришло Временное Приамурское правительство во главе с неким Меркуловым. В Порт-Артуре, Харбине и других эмигрантских центрах царило ликование: наступление белых сил началось «на всех фронтах». Каковым же было разочарование атамана, уже видевшего себя правителем огромного края, когда ему, без пяти минут диктатору, предложено было… не прибывать в край, поскольку приезд его, с политической точки зрения, нежелателен. Причем правительственное решение по этому поводу было принято, невзирая на то, что сам военный переворот осуществлялся в основном Семёновскими войсками да еще частями каппелевцев.

Подлым ударом в спину оказалось и предательство генерал-майора Юрия Савицкого, войскового атамана Уссурийского казачьего войска, который саму атаманскую нагайку получил только благодаря его, генерала Семёнова, поддержке. Ссылаясь на решение Съезда казачеств[7], Савицкий состряпал некое «открытое письмо» ко всем офицерам, оставшимся на службе у Семёнова, а также к офицерам забайкальского, енисейского и сибирского казачеств, призывая их, вместе с вверенными войсками, переходить на службу Временному Приамурскому правительству. Подобные прокламации подручные Савицкого стали рассылать по всем станицам. «Под корень рубили! – багровел атаман, вспоминая о тех тяжелых для себя днях. – Веру казаков моих вытравить хотели, в соболях-алмазах!! На кого руку подняли, христопродавцы?!».

Генерал тут же издал жесткий приказ, которым разжаловал Савицкого в подъесаулы, а генерал-майоров: атамана Енисейского казачьего войска Льва Потанина и заместителя атамана Сибирского казачьего войска Петра Блохина – в полковники. И отдал всех их под суд! Мало того, при поддержке верных ему людей, атаман решил сформировать в Гродеково свое собственное правительство, чтобы затем на вполне «законном» основании повести наступление на Владивосток.

Впрочем, до этого дело не дошло. За разжалованных и осужденных генералов сразу же вступилось Приамурское правительство. И тот же ненавистный Савицкий не только был восстановлен в генеральском чине, но и назначен начальником специально созданного Управления по делам казачьих войск при этом правительстве, заменив таким образом походного атамана. Мало того, сам Семёнов особым постановлением объявлялся государственным преступником.

Взъярённый такой несправедливостью, генерал-атаман рвался в Приморский край. Он попытался было проигнорировать не только происки Меркулова, но и советы японского командования, тоже требовавшего воздержаться от поездки на территорию, подконтрольную тому правительству. Однако всё закончилось откровенным конфузом. Против его вмешательства в дела выступили решительно все: и премьер Меркулов, и командующий Дальневосточной белой армией генерал Вержбицкий (вскоре назначенный командующим всеми вооруженными силами Приморской области), и войсковые атаманы, и, что самое унизительное, – весь иностранный консульский корпус.

Особенно возмутила Семёнова телеграмма Войскового правительства уссурийского казачества, которое всегда было его оплотом. Поддержав Меркулова, казаки вдруг объявили «о недопустимости в данное время возглавления атаманом Семёновым начавшегося в Приморье национального движения, ввиду неприемлемости его имени для населения».

«Это ж чье имя, в соболях-алмазах, «неприемлемо для населения?!», – впал тогда в бешенство атаман. – Это моё имя, генерал-лейтенанта, преемника адмирала Колчака, избранного теми же уссурийскими и прочими казаками походным атаманом, – теперь оказалось неприемлемым?! А кто это определил? В чьей голове, хотел бы я знать, подобная хрень вызрела?!».

Он, конечно же, поклялся вздернуть сочинителей подобных писулек на центральной площади Владивостока, зачитав их депеши вместо приговора суда. Он, конечно же, предрекал, что Меркулов со всеми прочими вскоре на коленях станут умолять его, атамана Семёнова, прийти и навести порядок в крае. Да только все эти угрозы оказались блефом и куражом, а на деле чувствовал он себя так, что в пору было пускать пулю в лоб. Хорошо еще, что Временное Приамурское правительство не решилось применить силу против по-настоящему верной ему небольшой группировки войск, располагавшейся в основном в Гродековском районе.

Впрочем, сам Гродековский гарнизон тоже взбунтовался и на устроенном офицерами митинге высказался за подчинение Приамурскому правительству, поскольку ни продовольствия, ни денег на содержание своего войска у Семёнова уже не было. Хорошо еще, что Меркулов, к его чести, согласился вступить в переговоры с главкомом (атамана на них представлял генерал-майор Иванов-Ринов). И даже заключить с ним соглашение.

Понятно, что конвенция эта оказалась унизительной: Семёнов вынужден был отказаться от должности главкома войск, находящихся на территории, контролируемой правительством, и, получив в виде «правительственной компенсации» сто тысяч иен отступных, согласился в течение пятнадцати суток покинуть пределы Дальнего Востока и вообще пределы России.

Нет-нет, внешне, отбытие его из Владивостока в Шанхай, состоявшееся 14 сентября 1921 года, на бегство не походило, всё, вроде бы, выглядело пристойно. Но и через много лет при мысли об этом дне на душе у Семёнова становилось муторно: слишком уж тяготили те иудины «отступные», за которые он отрекся от своих солдат, своей цели, своих полководческих амбиций.

Да, в годы революции и Гражданской войны происходило много чего такого, о чем вспоминать атаману не хотелось бы. Тем не менее он выстоял. И в конечном итоге даже победил! Пусть пока что в междоусобной борьбе, за лидерство в Белом движении, но все-таки победил.

Теперь генерал-атаман понимал, что поражение Германии в Великой Отечественной войне приведет и к краху Японии. С обвалом же последней неминуемо рухнет основа всего Белого движения в Китае и Маньчжурии. Он не знал, когда именно это произойдет и какой характер примет, но даже не пытался скрывать, что четко представляет себе масштабы очередной белой военно-политической катастрофы. Поэтому-то старался не злоупотреблять надеждами и расчетами своих покровителей. Иное дело – цену себе держал. Что-что, а это он умел. Это ему удавалось.

3

– Господин генерал, – появился в дверях полковник Дратов, – звонят из японской миссии.

Семёнов растянул рот в благодушной улыбке. Он всегда улыбался, не разжимая мясистых губ, совершенно беззвучно. Как правило, не произнося при этом ни слова, словно бы речь и улыбка никак вместе не соединялись. Ведь каждое слово его было… словом атамана Семёнова! Оно могло и должно было рождаться только из суровой необходимости.

Но сейчас радость его оправдана. Сообщение о звонке из японской миссии представлялось генерал-атаману похожим на появление духа, которого он вызвал своими раздумьями и воспоминаниями.

Семёнов спустился вниз, прошел в служебный кабинет и снял трубку.

– …И-господин генераль? – услышал он русскую речь, приправленную таким знакомым и совершенно неподражаемым японским сюсюканьем. – И-начальник японской военной миссии в Тайларе господин подполковник Таки почитал бы за честь видеть вас.

«Ишь ты, как вывернул, азиат объяпошенный: почитал бы за честь»! – обратил внимание Семёнов. Общаясь с русскими офицерами, этот Куроки зря времени не теряет. Правда, атаман прекрасно знал: переводчик штаба японской военной миссии не теряет времени еще и потому, что является кадровым офицером японской разведки. Однако сути отношений между ними это не меняло.

– Мне тоже приятно будет встретиться с господином подполковником, – еле удержался атаман, чтобы не добавить свою любимую присказку: «В соболях-алмазах». По опыту он знал, что в разговоре с японцами от какой-либо словесной эквилибристики лучше воздерживаться.

– А еще господин Таки почитал бы за очень большую честь, если бы вы нашли возможность встретиться с ним уже сегодня.

– Прямо сегодня? – мельком взглянул атаман на настенные часы. «К чему такая спешка, да еще и так не вовремя?!». Но вслух произнес:

– Признаться, несколько неожиданно.

– Господин подполковник не сомневался, что вы тоже стремитесь встретиться с ним, и что день, избранный для встречи, вас устроит, – поспешил со своими выводами переводчик. – И не ошибся.

«Во, азиат-япошка хренов! – изумился про себя генерал-атаман, вновь взглянув на часы. – Совсем обдипломатился и обнаглел, в соболях-алмазах!». Однако вновь проворчал:

– Устроит, конечно. Куда денешься?

– В таком случае господин подполковник был бы рад видеть вас у себя в миссии в то же самое время, в которое хотели бы встретиться с господином Таки вы сами. То есть в шестнадцать тридцать, – продолжал разводить свою дипломатию переводчик.

– По-моему, самое удобное время для деловых встреч, – поиграл скулами атаман, еле сдерживаясь, чтобы попросту, по-русски, не послать его.

– Господин подполковник также не возражал бы, если бы вместе с вами на встрече присутствовали господин Бакшеев[8] и господин Власьевский[9].

– Ему потребовались Бакшеев и Власьевский?! С какой такой хрени, пардон, кстати?

– С такой стати, да… – поспешил заверить его «азиат-япошка». – Господин подполковник не возражал бы…

Атаман терпеть не мог, когда вместе с ним японцы приглашали кого-либо из подчиненных. Мало ли о чем и в каких тонах может пойти разговор с этими азиатами, а перед казачеством своим он всегда хотел выглядеть человеком, в котором японское командование и чиновники, вплоть до самого императора, просто-таки души не чают. Да, вплоть до самого императора, в соболях-алмазах! Но тут же опомнился и произнес:

– Словом, передайте господину Таки, как лестно мне слышать из его уст имена своих боевых сподвижников, – улыбался и кланялся Семёнов. Пока вдруг не поймал себя на том, что, беседуя с переводчиком, он, боевой лихой казачий атаман, до омерзения обходительно и по-холуйски заискивающе, улыбается и кланяется… телефонной трубке!

«Совсем уже сам объяпошился, в соболях-алмазах! – поразился генерал такому дикому перерождению. – Это ж до какой такой низости, выслуживаясь, докатиться можно?!».

«Судя по всему, – сказал себе атаман, – сбываются твои самые мрачные предсказания. И среди них – наиболее безутешное: эти азиат-япошки до того заставят твое войско опуститься, что возвращаться с ним в Европу будет невозможно. За одичавшую орду принимать станут!». Но самое страшное заключалось в другом. Похоже, что этот прогноз начал сбываться в наиболее непотребной форме, потому что первым-то обгадился и «съазиатился» он сам, атаман Семёнов!

– Если господин Семёнов, – добивал его тем временем Куроки, – сочтет необходимым пригласить еще кого-то из состава своего генералитета, отступлением от списка приглашенных господин Таки это не сочтет. Господину атаману виднее, кого из штабных и командных чинов взять с собой для того, чтобы разговор о будущем его армии стал более обстоятельным.

– О будущем моей армии? – насторожился генерал. Это ж надо было Куроки умудриться изложить тему их встречи в такой «заушистой» форме! – А что мы можем знать о её будущем, если полмира уже охвачено мировой войной?

– Правильно, половина мира. Поэтому все со страхом думают, что произойдет с этим миром, когда война вдруг… завершится, – уклонился переводчик от каких-либо вопросов, касающихся предстоящей встречи.

– Почему «со страхом»?

– Потому что истинного воина страшит не война, а тот мир, который ему предстоит познать после её завершения. Фюрер Германии тоже говорит: «Радуйтесь войне, ибо мир будет ужасным!». Вы этого не знали? – вдруг на чистом русском, без сюсюканья и перевирания слов, произнес Куроки. Семёнов давно подозревал, что русский язык этот переводчик знает намного лучше, нежели демонстрирует. Однако не подозревал, насколько лучше. – И потом, позволю себе напомнить, господин генерал-атаман, что ветры перемен веют не только над Европой. Они всё чаще достигают окраин Великой Азии.[10]

– Лучше бы не достигали. Особенно ветры с пространства между Берлином и Римом, – ворчливо заметил Семёнов, суеверно открещиваясь от какой бы то ни было связи реформ в своем воинстве с тем, что происходит на германских фронтах. Хотя, если японцы действительно задумали относительно его частей что-то серьезное, то навеяно оно будет как раз-таки вихрями с Запада, – в этом азиат-япошка Куроки, пожалуй, прав.

* * *

Положив трубку, Семёнов еще несколько минут стоял, глядя на неё, словно колдун на волшебную шкатулку в ожидании очередного исчадия своего волшебства. Ему порядком надоела вся эта подколодная дипломатия, в которую вот уже, считай, более двух десятилетий играли с ним поочерёдно китайцы, маньчжуры, монголы, а теперь вот и японцы. Он все труднее понимал действия и расчеты императора и его Генерального штаба.

Атаман был убежден: лучшее время для своего наступления японцы уже упустили. Причём безнадёжно. Вторжение нужно было начинать еще ранней весной сорок второго года, когда немцы стояли в самом центре России, а их будущие победы, даже несмотря на проигранное наступление на Москву, казались неоспоримыми. Для него оставалось загадкой, почему император Хирохито и Гитлер не договорились. Что они не поделили, если амбиции вождя Великогерманского рейха, как и самого императора, дальше Урала не распространялись, в соболях-алмазах?!

А ведь миллионы красноармейцев, томящихся в германском плену, куда охотнее переметнулись бы в русские освободительные формирования, узнав, что из Страны восходящего солнца на большевистскую Россию двинулась еще одна мощная сила. Да и все, кто оставался преданным Белому движению, здесь, на Дальнем Востоке, восприняли бы появление войск атамана Семёнова на левом берегу Амура и на Байкале как естественное продолжение Гражданской войны. Только теперь уже к нему присоединились, наверняка, сотни тысяч крестьян, сытых тем, что ленинские жидо-большевички просто-напросто обманули их, не дав ни земли, ни воли, ни равенства. Ничего, кроме отнимающего братства нескольких сотен коммунистических концлагерей.

«Да, время упущено», – тяжело вздохнул генерал-атаман. – «Войска союзников все ближе подступают к границам рейха. Так на что теперь японцы рассчитывают? На то, что победят, начав войну с Россией в одиночку? Да к тому же, имея у себя в тылу огромный бурлящий Китай, а по бокам – оскорбленную перл-харборским побоищем Америку и десяток других стран, народы которых восстанут против них сразу, как только окончательно поймут, что Германия терпит поражение? И вскоре американцы вместе с англичанами и русскими примутся за Японию?»

Семёнов поднялся к себе в кабинет-музей и снова вышел на балкон.

Ливень наконец-то прекратился. Солнце выползло из предгорий Большого Хингана и теперь растекалось желтизной своих лучей по одному из склонов, словно огромное разбитое яйцо. Где-то там, за хребтом, синела другая река, Аргунь, за которой начиналась его родина. Семёнов готов был форсировать водную стихию хоть сейчас, даже зная, что идет на верную гибель. Ему опостылела бездеятельность, осточертело все это «великое маньчжурское стояние» его войск, осатанела заумная игра японских штабистов в черт знает какую политику.

Иногда атаману хотелось бросить все: резиденцию, войска, квартиру – и уехать в Европу. Он завидовал Краснову, Деникину, Шкуро. Даже Власову – и то временами завидовал, хотя не был уверен, что не пристрелил бы его при первой же личной встрече. Сразу же, без промедления. За то, что когда-то тот был большевистским генералом. И за то, что теперь стал антибольшевистским, но не признававшим при этом за Россией права на царя, не принимавшим толком ни монархических, ни белогвардейских идей.

– Прибыл полковник Родзаевский, – доложил адъютант, неслышно возникая у него за спиной.

– Прибыл наконец-то? Ну, зовите его сюда, этого Нижегородского Фюрера, в соболях-алмазах!

– Прямо сюда, к вам?

– Какое «сюда»?! Нет, конечно! – почти испуганно оглядел Семёнов свой сокровенный «музей». Он чуть не забыл, что не должен впускать сюда никого из посторонних, охраняя его, как некое тайное святилище. Впрочем, таковым этот кабинет и был.

4

– Что с группой, которую вы послали к Чите? – поинтересовался атаман Семёнов у Родзаевского, прежде чем успел предложить ему кресло. – Помнится, мы возлагали на неё не меньше надежд, чем японцы – на всю Квантунскую армию.

Было что-то демоническое в облике вошедшего тридцатисемилетнего полковника. Худощавое нервное лицо с утонченными, но совершенно не красящими его чертами. Узкие бескровные губы и красные воспаленные глаза. Султан редких седоватых волос, едва прикрывающих два ожоговых шрама на лбу.

– Мои оценки группы намного сдержаннее, – покрылся бледными пятнами Родзаевский, болезненно воспринимавший любые попытки иносказания, малейшее стремление свести разговор к шутке или подковырке. Всего этого он просто-напросто не понимал, да и терпеть не мог. – Хотя, не скрою, группу ротмистра Гранчицкого считаю лучшей из всего, что только можно было составить из нынешних курсантов.

– И что в результате?

Только теперь Нижегородский Фюрер достал из толстого золоченого портсигара гавайскую сигару. Внимательно осмотрел её, словно выискивал признаки, по которым возможно определить, отравлена ли она. Лишь после этого, испросив у генерала разрешения, закурил, с удовольствием и артистично вдыхая в себя горьковато-сладкий дым.

Семёнов знал, что это были особые, немыслимо ароматизированные сигары, которыми в Харбине наслаждался, очевидно, только Родзаевский, так что атаман с трудом, уже в сотый раз воздержался, чтобы не напроситься у того закурить. Сам полковник своих сигар никому и никогда не предлагал. Даже генералу. Для угощений он обычно имел в запасе папиросы, набитые тухловатым маньчжурским табаком.

– Из всей группы вернулся только один человек. Час назад я беседовал с ним. Убедился, что его информация в основном совпадает с данными, полученными от японских агентов.

– Только один – из всей группы?!

– Да, только один, и то по счастливой случайности. Слишком уж трудным оказался этот рейд.

– Дело не в трудностях, – возразил генерал-атаман. – Диверсионные походы в Россию легкими не бывают и быть не могут. Меня не это смущает. Но только что ж это за подготовка такая?! Мы что, готовим своих диверсантов для одного рейда? Целые группы – ради небольшой прогулки, во время которой диверсанты наши не достигают даже Читы?!

Полковник вскинул брови и взглянул на атамана, как на зарвавшегося юнкера, забывшего, что наука, которую ему преподают, соткана из опыта многих воинских поколений и круто замешана на кровавой окопной грязи.

– Следует учесть, господин генерал-лейтенант, что группа свинцово «прошлась» по всему Забайкалью. И при этом вела себя отлично, задание в основном выполнила. Если бы не излишний риск, чему едва ли не каждый день подвергал её командир, таких потерь не было бы.

– Неужели сам ротмистр Гранчицкий так оборзел?!

– Именно. Он, с его маниакальной потребностью красоваться на виду у врага и обязательно под пулями.

– Красоваться, говоришь, в соболях-алмазах? Этого у наших казачков не отнимешь, – проворчал атаман, понимая, что Родзаевский привел такой аргумент, возражать против которого уже нет смысла. – Особенно у бывалых офицеров. Они и в пехоте ведут себя так, словно несутся в сабельном аллюре.

– Но если для лихача-окопника это еще кое-как приемлемо, то для командира диверсионной группы, действующей в тылу врага… Позвольте возмутиться. Причём самое удивительное, что подобное поведение ротмистра оказалось для меня совершенно неожиданным. Потому что лично я знал его как человека, хотя и храброго, тем не менее крайне осторожного и осмотрительного.

Генерал-лейтенант Семёнов поднялся и неспешно, вразвалочку, как-то неуверенно ступая своими тонкими, по-кавалерийски изогнутыми ногами, прошелся по кабинету. Наблюдая за ним, полковник в который раз поймал себя на мысли, что в этом человеке действительно нет ничего генеральского. Казачий батька-атаман – еще куда ни шло, но строевой генерал?!

И дело не в том, что сам Родзаевский всё никак не мог дослужиться до этого ранжира. То есть не в зависти. Просто он всегда очень щепетильно относился к соответствию обладателя чина, титула и даже положения в обществе – его фигуре, выправке, внешности, манерам. Никакие заслуги, никакая родословная, никакие подвиги не могли смирить Нижегородского Фюрера с человеком, в отношении которого – то ли вслух, то ли про себя – полковник однажды изрекал нечто вроде: «И он позволяет себе носить генеральские эполеты?! И он смеет именовать себя бароном?!».

Что же касается генерала Семёнова, то вряд ли кто-либо другой из белого генералитета давал вождю Российского фашистского союза столько поводов для подобных восклицаний. Широкоплечий, коренастый, со скуластым худым лицом. На нём, в обрамлении плавных славянских линий, явно проступали резкие обветренные монгольские штрихи, столь близко роднящие Семёнова с великим множеством его земляков – казаков-забайкальцев… Тех, чьи предки осели здесь еще со времен казачьего исхода из разрушенной Запорожской Сечи, и которые за несколько поколений успели не только основательно обрусеть, но и порядочно «съазиатиться»… Во внешнем облике генерала, его грубоватых неинтеллигентных манерах действительно было мало чего-то такого, что напоминало бы о его потомственном офицерстве. О белой дворянской кости как таковой.

И если полковник Родзаевский, очень ревностно относящийся к расовой чистоте и голубизне воинской крови, все же искренне уважал Семёнова, то лишь потому, что видел в нем не строевого командира, а талантливого боевого атамана. Он как раз и не воспринимал главнокомандующего здесь, в кабинете, так как знал о бесподобных перевоплощениях этого человека в казачьем кругу, в седле. С воинственным кличем на устах «сабли наголо!», таким милым его душе.

– Посылать во главе диверсионной группы человека, крайне осторожного и осмотрительного? – хитро наморщил обожженные ледяными байкальскими ветрами брови атаман Семёнов, возвращаясь к своему креслу. – Ну, вы, полковник, оригинал!..

– Не такой уж оригинал, если учесть, что все вышесказанное относится к командиру, пусть и разведотряда.

– Тогда, что же следует понимать под термином «излишний риск»? Хоть бы и применительно к командиру диверсионного отряда? Это ж какой такой риск, по опереративным понятиям, следует считать излишним?

«Ох, не складывается у нас разговор», – с волнением отметил Родзаевский. Он притушил сигару и краем глаза следил за выражением лица главнокомандующего. Почему не складывается, под какие такие выводы генерал-атамана не подходит – этого полковник понять пока не мог.

– Вы задали трудный, я бы даже сказал философский, вопрос. Но если позволите…

– Кто этот вернувшийся? – резко перебил его Семёнов. – Кто таков?

– Ротмистр Курбатов.

– Кажется, припоминаю. Богатырский рост, медвежья сила.

– К тому же по-славянски, а может, и по-арийски – златокудрый, как Бог. И прозвище подходящее: «Легионер».

– Ну, кличку могли бы придумать повнушительнее, – проворчал генерал.

– Почему же? – вальяжно возразил Родзаевский. – Легионер. В Европе – это звучит. К тому же он сам выбрал её. Историей Древнего Рима увлекается. А посему любимое, можно сказать, словечко.

Семёнов сделал несколько глотков рисовой водки, к чему уже давно пристрастился из-за её слабости (вроде бы, зря не сидишь, пьешь, а не хмелеешь). Затем долго подкручивал пышные неухоженные усы.

– А то, что римлянин ваш, в соболях-алмазах, только один из всей группы вернулся – никаких сомнений не вызывает?! – недоверчиво, ещё больше сощурился атаман.

– На предмет того, что красные могли его перевербовать? Исключается. Почти исключается. Во всяком случае, никаких оснований не верить Курбатову у моего СД…

– У кого-кого?! – не понял генерал-атаман.

– Я сказал: «У моего СД». Так у германцев называется служба безопасности в составе СС. У меня же, как известно, существует своя. Так вот, никаких оснований подозревать ротмистра у моих службистов пока что нет. Курбатов сообщил, что последним, уже у самого кордона, погиб сам ротмистр Гранчицкий. Легионер тащил его на себе, сколько мог, до самого кордона.

– Это он так заявил: «Тащил до самого кордона…»? А что было на самом деле? Мы не знаем. Не исключено, что ваш Легионер сам вогнал себя в эту ситуацию. Мол, один вернулся – одному и слава.

Родзаевский хотел было резко возразить, но вовремя попридержал язык. Подозрительность атамана была общеизвестной. Он способен был душу вымотать, выспрашивая по поводу какого-либо, порой совершенно незначительного, события, добывая все новые и новые подтверждения правильности своих подозрений.

– Но других сведений не поступало, да и вряд ли поступит, – как можно вежливее заметил полковник, понимая, что его заверения показались Семёнову неубедительными.

– Кто знает? Может, еще и поступят.

Странная вещь: еще несколько минут назад он сам готов был заподозрить Курбатова в том, что тот умышленно сделал все возможное, дабы вернуться без Гранчицкого и других. Родзаевский знал, сколь честолюбив этот отпрыск казачье-княжеского рода Курбатовых. Но сейчас он забыл о своих подозрениях и приготовился отстаивать парня хоть перед всем генералитетом армии, как, впрочем, и перед японской контрразведкой.

– Кроме того, у меня, извините, нет оснований не доверять этому офицеру. Сила и звериная лють, слава богу, не лишили его обычной человеческой порядочности. Что у людей нашей профессии ценится не меньше, нежели в коммерции.

– Сравненьице у вас, однако, – брезгливо поморщился Семёнов. – Я так понимаю, что вы верите ему на слово, – все ближе и ближе наклонялся атаман к полковнику, размеренно постукивая по столу ножкой рюмки. – Всему, что он, единственный из группы оставшийся в живых и даже не раненый, рассказывает об этом походе.

– Я не могу посылать людей за кордон для диверсий, не веря им как самому себе, – внутренне вспылил Родзаевский. – И потом, не забывайте, господин генерал: в Совдепию он уходил по рекомендации руководства Российского фашистского союза, до сих пор еще ни разу не запятнавшего себя трусостью либо изменой своих воинов.

– Я так понимаю, что следующую группу вы собираетесь послать в Россию уже под началом ротмистра Курбатова?

– Во всяком случае, японцы требуют, чтобы мы активизировали разведывательно-диверсионную работу в Забайкалье и на Дальнем Востоке.

– Ну, если окажется, что и эту группу Курбатов сдаст красным, а сам вернется рассказывать вам байки, – вздёрну обоих. На одной поперечине!

– Еще раз повторяю, господин генерал, что лично у меня нет оснований сомневаться в правдивости рассказа ротмистра, – мгновенно побледнел Родзаевский, чувствуя себя крайне оскорбленным.

Полковник никогда не спорил, вообще старался не вступать в полемику. Однако генерал хорошо знал, что если у того побелела переносица, значит, самолюбие Нижегородского Фюрера задето до наивысшего предела. Впрочем, атамана такая реакция еще ни разу не охлаждала, скорее наоборот…

– Это у вас, полковник, нет оснований, да у вашего вшивого СД, – самодовольно ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла Семёнов. – А у меня, любезнейший, имеются.

Теперь затылок его покоился на бархатном подголовнике, между двумя большеголовыми, вырезанными из красного дерева драконами. «По соседству с этими тварями он и сам кажется таким же», – съязвил про себя Родзаевский, недолюбливавший атамана уже хотя бы за то, что тот на дух не переносил пропагандируемую им, полковником, фашистскую идеологию. – «Кстати, всегда садится только в это кресло, очевидно, чувствует себя в нем чуть ли не повелителем Поднебесья».

– Возможно, я и соглашусь с вами, господин генерал. Но не раньше, чем стану обладателем хотя бы одного неопровержимого факта измены князя Курбатова. Так что, вы уж извините.

– Если по правде, у меня фактов тоже пока что нет. Есть только сомнения, – продолжал по-драконьи щериться атаман. – Хотя то, что вернулся всего лишь он один, не получив, как я понял, ни малейшей царапины…

– Простите, атаман, но Курбатов и не сообщает ничего такого, что требовало бы нашего с вами особого доверия. Он всего лишь вернулся с опасного рейда по большевистским тылам, идти в который набиралось не так уж много желающих. Представ передо мной, доложил: «Вернулся. Задание выполнил. Группа погибла. Вот письменный рапорт о боях, операциях и потерях». И все. Никакого бахвальства. Рапорт скупой и, как я понимаю, написанный рукой человека, которому безразлично, как будут оценены его личные заслуги. Это истинный, прирожденный, если хотите, диверсант.

* * *

Какое-то время главнокомандующий иронично всматривался в лицо Нижегородского Фюрера. Однако настаивать на своих сомнениях уже не решался.

– Убедили, полковник, убедили. Но лишь потому, что мне самому хотелось, чтобы вы сумели уверить меня. Придётся завтра же посмотреть на этого ротмистра.

– Можно и завтра. Но в данную минуту он ждет приглашения во дворе. Я прихватил его, на всякий случай, в роли телохранителя. Прикажете своему адъютанту позвать?

– Если он здесь, это меняет дело. Это совершенно всё преображает, полковник. – Атаман прикрыл глаза и надолго задумался. Его поведение уже начинало интриговать Родзаевского. – Но, прежде чем Курбатов предстанет перед нами, я хотел бы объяснить, почему вдруг засомневался в этом офицере. Потому что с сего дня мне хочется доверять ему больше, чем кому бы то ни было на свете. – Семёнов выжидающе взглянул на Нижегородского Фюрера, но тот предпочитал выслушивать генерала, не задавая никаких наводящих вопросов. – Вот почему я еще раз позволю себе спросить: вы, господин фюрер, действительно всегда и во всем можете положиться на этого ротмистра?

– Я бы согрешил против Бога и истины, если бы стал утверждать, что он чист и безгрешен, аки апостол Павел после исповеди. Но теперь уж должен признаться: мне довелось хорошо знать его отца – есаула, князя Курбатова, больше известного под прозвищем «Курбат».

– Курбат?! Так этот ваш ротмистр – сын есаула Курбата?! – удивленно воскликнул Семёнов.

– Вот в этом уже, господин генерал, сомневаться не стоит.

– Да, я прекрасно знал этого есаула! В январе восемнадцатого на станции Маньчжурия он командовал сотней в отряде, вышедшим из Китая ради рейда по Стране Даурии. Курбат этот был человек-зверь. Я дважды лично видел куммуняк, которых тот в пылу боя разрубал от плеча до седла. Однажды, оставшись без сабли, князь выдернул из стремян какого-то красноперого сосунка и, захватив за грудь и ремень, несколько минут отражал им удары, словно щитом.

– А под станцией Храповской, – поддержал его повествование Нижегородский Фюрер, – Курбат выбрался из-под своего убитого коня и, поднырнув под жеребца красного партизана, поднял его вместе со всадником. Все сражавшиеся вокруг него на минутку прекратили схватку и очумело смотрели, как этот здоровяк, пройдя несколько шагов с конем и всадником на спине, бросил их оземь.

– Вот как?! Об этом случае я не знал. Верится, правда, тоже с трудом.

– Ничего удивительного. Когда слушаешь рассказы о Курбате, трудно понять, где правда, а где вымысел. Но смею заверить вас, атаман, эту сцену я наблюдал лично. И еще могу засвидетельствовать, что по силе и храбрости сын значительно превзошел отца. В свои двадцать три это уже проверенный в боях, испытанный походами воин.

– Получается, что родился он уже здесь, в Маньчжурии?

– Нет, еще за Амуром. Отец взял с собой двух станичников и перешел границу, чтобы увести жену и сына. Случилось так, что в перестрелке жену и одного сопровождающего убили, отца тяжело ранили. Но сын вместе с другим сумели отбить его и донести до ближайшего маньчжурского села, где тот и скончался.

– Вот видишь, полковник, об этом я тоже не слышал, – с грустью констатировал атаман. – Много их, есаулов, ротмистров, сотников да подпоручиков полегло при моей памяти. – и словно то, что отец Легионера погиб после тяжелого ранения при переходе границы, придало веры в его сына, приказал:

– Адъютант, ротмистра Курбата ко мне!

– Курбатова, – вежливо уточнил Родзаевский. – Для сугубо русского, так сказать, благозвучия.

– Чем «Курбат» не звучно? Тем более что происходит он из старинного рода Курбатов.

– Нам известно, что отец его – действительно, из древнего казачьего, однако ж и дворянского рода Курбатов. Они появились здесь еще с полком запорожцев, направленных на Амур для несения пограничной службы. Но с тех пор, когда ротмистр стал членом Российского фашистского союза, мы сочли, что с запорожскими корнями он порвал окончательно. Опять же, дворянин, князь…

– Князь – это очень даже к месту Если учесть, что ему, как я теперь подумал, предстоит очень важное задание…

Они оба умолкли и посмотрели на дверь, словно на театральный занавес, поднятие которого слишком затянулось.

5

Переступивший порог кабинета рыжеволосый гигант как-то сразу заполонил собой большую часть всего существующего там пространства. По-настоящему, почти по-женски, красивое лицо его, с четко очерченными губами и слегка утолщенным на кончике римским носом, казалось в равной степени и добродушным, и презрительно-жестоким. В то же время широкие, слегка обвисающие плечи словно были отлиты из сплошного куска металла, настолько они выглядели непомерно могучими и тяжелыми даже в соотношении с поддерживающим его мощным туловищем.

– Господин генерал, господин полковник… – твердым, чеканным слогом проговорил вошедший. – Ротмистр Курбатов по вашему приказанию явился.

Прошло несколько томительных секунд молчания, прежде чем Семёнов пришел в себя после созерцания этого пришельца и с заметным волнением в голосе произнес:

– Так вот ты какой, сын есаула Курбата?! – приподнялся со своего «трона» атаман. – Как тебе в моей армии служится?

– Как и должно служиться в армии, да к тому же на чужбине и посреди войны, – последовал ответ.

– Рад, что и положение наше, саму ситуацию правильно понимаешь. Вот она, кость какая, нынче пошла – нашенская, даурская! Любо, любо… Чего молчишь, полковник Родзаевский? Посмотри, какие у нас казаки нынче в строю!

– Об этом и речь, господин атаман, об этом и речь, – подхватился вождь Российского фашистского союза, с почтением глядя на молодого диверсанта. – Любая группа, уходящая за кордон, почтет за честь…

– Значит, это вы и есть тот самый ротмистр Курбатов, – задумчиво произнес атаман, с трудом сумев справиться с охватившим его вдруг оцепенением.

Сейчас, вернувшись в свое кресло, он вообще казался сам себе унизительно слабым и ничтожным рядом с этим человеком-горой.

– Не знаю, тот ли, батька, – с достоинством пробасил ротмистр. – Но что Курбатов – это точно.

Семёнов вновь испытующе осмотрел его. Пышные, слегка вьющиеся волосы цвета ржи. «Римско-русское», как определил его главнокомандующий, нежное лицо с выдающимся массивным подбородком и четким контуром полных губ. Омут голубых с зеленью глаз… Сквозило нечто презрительное и жестокое сквозь редкую и изнеженную красоту этого человека. Вырваться из-под власти его привлекательности и магии гипнотизирующего взгляда было бы трудно даже в том случае, если бы он явился в этот дом с миссией палача.

– А вы храбры, ротмистр. До дерзости храбры, – с каким-то легким укором произнес генерал.

– Как и положено быть даурскому казаку, – с усталостью и ноткой грусти в голосе пояснил князь.

Длинная драгунская сабля у ноги гиганта была похожа на неудачно прикрепленный кинжал. А двадцатизарядный маузер в грубо сшитой кожаной кобуре он носил на германский манер – на животе, только не слева, а справа. Да и шитая на заказ фуражка с высокой тульей также напоминала головной убор немецкого офицера. Атаман уже собирался съязвить по этому поводу, потребовать, чтобы ротмистр его армии придерживался установленной формы одежды, но, вспомнив, что Курбатов – один из активнейших штурмовиков Российского фашистского союза, запнулся на полуслове.

Подражание эсэсовцам в этом «Союзе» было делом заурядным. В свое время главком пытался пресечь этот «разгильдяйский манер», потребовать раз и навсегда… Но, поднаторевший на политике и геббельсовской пропаганде Родзаевский сумел умерить его командный пыл одной-единственной фразой: «Зато какое раздражение это вызывает сейчас у японских чинов! Диктовать нам, какую форму носить, они не могут, однако же и мириться с нашим пангерманизмом тоже не желают несмотря на то, что с германцам пребывают в союзниках».

И Нижегородский Фюрер был прав. Поначалу япошки зверели: возмущались, что содержащиеся на их средства белогвардейские офицеры – будущееий костяк военной администрации Страны Даурии, находящейся под протекцией «императора Великой Азии» – слишком демонстративно тянулись ко всему германскому или, в крайнем случае, предпочитали следовать традициям императорской армии России. Русские казаки с презрением, а то и насмешкой отвергали все японское: от военно-полевой формы одежды – нелепой и срамной, до японских винтовок – «непристреляных» и капризных, и потому слишком ненадежных. А также японские обычаи и традиции…

Но именно то, что в этих вопросах – хотя бы в этих – его казаки умудрились выстоять перед натиском квантунцев, как раз любо было их генерал-атаману. Причем Семёнов отлично понимал: наиболее стойкими по отношению и к просамурайской, и к прокоммунистической пропаганде являлись штурмовики Российского фашистского союза. Поэтому, при всем своем легкомысленном отношении лично к Фюреру Родзаевскому, эсэс-казакам его главком выказывал должное почтение.

– Я знал вашего отца, ротмистр.

– Он тоже вспоминал знакомство с вами, – сдержанно молвил Курбатов. – И с большим уважением относился.

– Хорошо, что ты произнес эти слова, энерал-казак. Именно такие порой и нужно произносить в наше гнусное предательское время, чтобы научиться верить и доверять… Нам нужно серьезно поговорить. О том, как жить, а значит, как воевать дальше.

– Да, надо бы поговорить, господин генерал-атаман, – с угрюмой твердостью согласился Курбатов, оценивающе осматривая собеседника, столь неожиданно переведшего беседу на сугубо гражданский тон.

– Только продолжим встречу в другой комнате, – поднялся Семёнов, кивком головы приглашая всех следовать за собой. – Здесь не совсем удобно и постоянно сквозит, – подозрительным взглядом обвел он свой кабинет. – К тому же воспоминания не терпят официальной обстановки.

«Неужели боится подслушивания? – удивился ротмистр. – Даже в своем доме?!»

В разведывательно-диверсионной школе ему приходилось слышать о неких хитроумных устройствах, появившихся у немцев и японцев, которые можно подсовывать в виде микрофонов, маскируя под какие-нибудь безделушки. Однако относился он к этим шпионским страстям с ироническим недоверием.

Все трое поднялись на второй этаж и вошли в уютную полукруглую комнатку. У одной из её стен стоял овальный столик, а перед ним, амфитеатром – широкий диван из темно-коричневой кожи. Здесь уже все было готово для беседы за стопкой рисовой водки. Призывно пахли бутерброды с балыком и окороком. Хозяин наполнил рюмки.

– За возрожденную Россию, господа! Где, в конечном итоге, не будут хозяйничать ни жидо-коммунисты, ни японский император, ни уж, конечно, фюрер Германии! При всем моем уважении к некоторым из них. Ура!

– Ура! – коротко, но зычно, поддержали генерала гости. Они выпили, молча закусили. Снова выпили. Дозы были небольшими: атаман понимал, что разговор должен быть серьезным, а значит, «натрезвую».

– Я не стану расспрашивать вас о подробностях рейда, ротмистр, – заговорил он вновь, когда рюмки коснулись стола. – Самые важные из них полковник уже изложил, а всей правды мы все равно так никогда и не узнаем. – Семёнов выжидающе уставился на Легионера: станет ли тот убеждать, что «ничего такого» во время этого рейда не происходило, или же заносчиво промолчит?

В ответ Курбатов лишь снисходительно улыбнулся своей грустновато-циничной улыбкой. «Глазом не моргнул, душа его эшафотная! – удивился атаман. – Хотя понимает: от ответа на мой вопрос зависит, станем мы ему впредь доверять или нет, позволим жить или сегодня же вздернем?».

– Меня интересует одно, – не стал устраивать ему допрос генерал, – готовы ли вы снова пойти в Россию? Не по приказу пойти, хотя приказ, ясное дело, тоже последует (без него в армии, да еще и в военное время, попросту нельзя), а как бы по собственной воле.

Атаман не сомневался, что Курбатов согласится. И был слегка удивлен тем, что ротмистр не спешит с ответом. Тот, не торопясь, с независимым видом, дожевал бутерброд, налил себе немного напитка из таежных трав, которым Семёнов всегда потчевал своих гостей, и секрет приготовления хранил как зеницу ока, и лишь тогда ответил:

– Пойти, конечно, можно. Хотя вы сами видите, как дорого обходятся нам подобные рейды. Какими потерями они оборачиваются…

– Но ведь и коммунистам тоже, надеюсь, обходятся не дешевле…

– Не дешевле, можете не сомневаться, на то она и война… Но я к тому, что людей в группу хотел бы подбирать сам, лично. Чтобы, если ошибусь, пенять мог только на себя.

– Не возражаю, в соболях-алмазах, сабельно…

– Еще одно условие: со мной пойдет не более восьми-десяти диверсантов. Да, группы в десяток штыков, полагаю, вполне достаточно. При этом я не должен буду взрывать какой-то там вшивый заводишко или убивать председателя облисполкома, которого коммуняки и сами со дня на день расстреляют. Подобных акций попросту не терплю, для их исполнения существуют другие.

– А для чего существуешь ты?

– Перед вами, господин атаман – вольный стрелок. Иду совершенно свободным в своем выборе, куда и как позволяют обстоятельства, но с боями.

– Требования у вас, однако… – недовольно поморщился Родзаевский. – Что значит «вольный стрелок»? Вы – офицер Добровольческой армии. И будет приказ.

– Я и веду речь о том, каким именно образом должен быть составлен этот приказ, – невозмутимо объяснил Курбатов.

– Непозволительное вольномыслие, – пробубнил полковник, вопросительно глядя на атамана.

– Считайте, что данные условия, ротмистр, приняты, – мрачно и в то же время заинтригованно согласился Семёнов. – Мало того, они мне нравятся. Отправляясь в подобный поход, отряд вы действительно должны подбирать сами, чтобы лучше знать людей, полагаться на них. Так что тут все сабельно. Но должен предупредить: рейд, в который я намереваюсь отправить вас на сей раз, будет необычным. Во время него можно делать все, что заблагорассудится. Вы и ваши воины в самом деле сможете чувствовать себя некими вольными стрелками.

– О, вот и название оперции: «Вольный стрелок», – оживился Родзаевский, забыв, как еще несколько минут назад само это выражение вызывало в нем негатив. – А еще лучше назвать её «Маньчжурские стрелки», и бойцов назвать группой маньчжурских стрелков. Так будет точнее, да и японцы воспримут всё с бо́льшим пониманием.

– А что, так, кодово, и назовем этот рейд: «Операция «Маньчжурские стрелки», – определил Семёнов[11]. Он давно поддался манере японцев: любому наскоку, пустяковой вылазке давать шифрованное название, позволявшее, во-первых, выделять эту акцию из прочих, а во-вторых, говорить о ней, в том числе в письмах и радиоэфире, не раскрывая её сути и назначения.

– Будем считать, что данная часть задания меня устраивает, – насторожился Курбатов, понимая, что должно существовать еще и «подводное течение», где и кроется разгадка такой диверсионной щедрости. – Непонятно, правда, какова же истинная цель данного рейда.

– Цель проста: вместе с группой маньчжурских стрелков вы должны дойти до Урала. Сможете?

Легионер удивленно взглянул на Родзаевского, но тот демонстративно пожал плечами, давая понять: для него это – такая же новость, как и для самого ротмистра.

– То есть, я так понимаю, границу мы перейдем в районе Казахстана, и оттуда нам надлежит пройти до Урала?

– Нет, границу вам надлежит перейти здесь, на Дальнем Востоке, – твердо произнёс генерал-атаман. – И прямо отсюда, через Даурию, пойдете к Уралу. Понятно, что сам Урал мне и напрочь не нужен. Ведь не собираюсь же я удерживать весь этот край небольшими силами. Тут для нас теперь другое принципиально важно.

Курбатов вновь посмотрел на полковника, как бы упрекая его в отсутствии даже намёка заранее о подготовке подобного рейда. Но опять нутром почувствовал: условия, выдвигаемые атаманом, в новинку и для того тоже.

– Эксперимент, господин генерал-лейтенант – так следует понимать? – неуклюже спросил он, убедившись, что от Нижегородского Фюрера разъяснений ждать бессмысленно.

– Скорее необходимость.

– Я так понимаю, речь идет о диверсионно-пропагандистском рейде, – Родзаевский решил: пора и ему подключаться к развитию атаманской идеи, поскольку в глазах ротмистра дальнейшее отмалчивание становилось неприличным. – Об акции, которая напомнила бы Совдепии, что армия атамана Семёнова все еще существует, а бойцы её ждут своего часа.

– Правильно толкуешь, полковник, – признал генерал. – Будем считать его еще и пропагандистским. Так что, ротмистр Курбатов, сможешь повести за собой группу? Совершая при этом диверсии, проводя беседы с людьми, которые нам еще верны, и в то же время истребляя на своем пути все враждебное? Совдепия нас давно похоронила, а мы – вот они, бойцы Добровольческой освободительной армии… Семёнова. Кстати, лучше все-таки говорить: «генерала, главнокомандующего», потому что атаманы в Совдепии теперь не очень-то в чести. Раз атаман, значит, что-то такое, вроде как банда… А мы с вами – армия. Освободительная! Так, сможешь ли, ротмистр? Или следует подыскать другого казака, более опытного и храброго?

С ответом Курбатов по-прежнему не спешил. Он понимал: Семёнов уже твердо остановил выбор на его кандидатуре и теперь откровенно пытается «брать его нахрапом», как говорят в станицах, то есть всячески провоцировать, задевая самолюбие. Но речь идет о слишком уж сложном рейде – из разряда тех, откуда не только не возвращаются, из которых и возвращение-то, в принципе, не предусматривается.

Впрочем, из похода, который Легионер недавно уже совершил, возвращение тоже не ожидалось. И факт, что он, единственный из группы, все же вернулся, – скорее, счастливая случайность. Зато еще во время подготовки ротмистр установил для себя незыблемое правило: все условия подобных рейдов следует оговаривать до того, как дашь согласие на них, поскольку потом окажется, что всем уже не до тебя и надо выполнять тот приказ и те условия, которые тебе продиктованы.

– То есть группе «маньчжурских стрелков» предоставляется полная свобода действий в пространстве и во времени? Без каких-либо особых покушений и диверсий? – задумчиво уточнял ротмистр, явно затягивая с решением, ожидая – может, в попытках уговорить его отцы-командиры всё же проговорятся и выдадут некий потайной замысел, который до сих пор от него попросту скрывали?

– Без особых, – заверил его Семёнов.

Курбатов исподлобья взвесил взглядом Родзаевского, будто чувствовал, что разгадка, а точнее, подвох, последует именно с его стороны. Но тот с деланным видом осматривал окурок своей заморской сигары.

– В общем-то, мне такой вариант подходит, – произнес наконец Легионер. – В условиях вольной охоты я принесу больше пользы Белому движению, чем если бы сунулся со взрывчаткой под какую-нибудь вшивую фабрику, у которой меня застрелил бы первый попавшийся охранник.

– Откровенно, – кивнул генерал и в этот раз наполнил рюмки всего лишь «по четвертинке». – Как вы уже поняли, никого другого, более достойного, во главе группы я пока не вижу. Поэтому выпьем за то, чтобы вы успешно провели своих «стрелков» от великого Амура, до величавого Днестра. Уверен, вы станете первым, кто совершит подобный диверсионный рейд.

– Простите, господин генерал-атаман, но мне казалось, раньше речь шла об Урале, от которого до Днестра…

– Мне прекрасно известно, сколько от Урала до Днестра, – мягко осадил его Семёнов, загадочно ухмыляясь. – Причем речь даже не о Днепре, а именно о Днестре. Просто не хотелось так сразу пугать вас.

– Ну, допустим. Произошло невозможное, и мы сделали привал на берегу Днестра. Что дальше?

– Вы правильно заметили, ротмистр. На берегу Днестра вам надлежит сделать всего лишь небольшой привал, в соболях-алмазах. Так сказать, маленько передохнуть. Поскольку основная задача ваша – пройти от Амура, а точнее, отсюда, от Сунгари, до германской реки Эльбы.

Полковник Родзаевский, услышав это, поперхнулся при очередной затяжке и нервно поерзал в кресле:

– Ну, знаете ли… – проворчал он, воспринимая это задание уже как откровенную издевку.

А Легионер поинтересовался:

– И с какой же такой целью?

Семёнов же опустошил свой бокал, по-крестьянски крякнул и, широко раскинув руки, произнес:

– Вот теперь мы и подошли к самому интересному. У вас, ротмистр, будет свое, особое задание: пробиться к небезызвестному «Венскому Фюреру», обер-диверсанту рейха Отто Скорцени.

– К Скорцени?! – ушам своим не поверил Курбатов.

Прежде чем ответить, атаман теперь уже сам вопросительно глянул на Родзаевского, и тот поспешно кивнул: мол, ничего не имею против общения Курбатова с указанным лицом. Тем более что в засекреченной диверсионной школе «Российского фашистского союза», готовившей руководителей будущих подпольных и разведгрупп (лучшим выпускником которой стал Курбатов), о нём как образце для подражания всегда говорили уважительно.

– А что вас так удивляет, ротмистр? Представляете себе снимки в берлинских газетах с подписью: «Встреча обер-диверсанта рейха Скорцени с лучшим диверсантом белоказачьей армии генерала Семёнова. Беспрецедентный рейд от Маньчжурии до Германии» или что-то в этом роде?! Что приумолкли, князь? Или, может, вам не хочется побеседовать с Отто?

– Просто я думаю, что моя беседа с человеком, спасшим Муссолини, конечной целью этого рейда быть не может.

– И правильно мозгуешь, энерал-казак, – вновь расплылся в улыбке атаман. – Потолковать со штурмбанфюрером Скорцени как коллега с коллегой – это уже приятно. Да, только ты используешь знакомство с этим человеком…

– Кстати, личным агентом фюрера по особым поручениям, как именуется сейчас одна из его должностей, – пришел на помощь командиру Родзаевский.

– Даже так теперь?! – возрадовался атаман. – Тем лучше, в соболях-алмазах! Через него ты и передашь мое личное послание Гитлеру.

6

Не сводя с командира широко раскрытых глаз, Родзаевский наполнил свою рюмку, только свою; не спросив разрешения, осушил её до дна и самодовольно крякнул, совершенно забыв, что это не застолье, а прием у командующего армией. Подобным поворотом беседы он был удивлен не менее Курбатова. Удивлен и слегка обижен: в конце концов, его могли бы поставить в известность заранее. Почему он, руководитель Российского фашистского союза и шеф разведывательно-диверсионной школы, должен узнавать о подготовке такого суперрейда одновременно с ротмистром?

– Я не вправе диктовать свою волю, господин генерал, – не скрывая этой обиды, сухо проговорил он. – Однако согласитесь: передавать письмо фюреру Великогерманского рейха через человека, которому предстоит пройти всю Россию по тылам противника?! Это, знаете ли, при всем моем уважении к ротмистру… Где гарантия, что уже через несколько дней после выхода группы это письмо не окажется на Лубянке?

– Уж не хочешь ли ты признать, что всё-таки твой маньчжурский стрелок?..

– Боже упаси! Своему офицеру я верю. Но, будучи ранен, он может оказаться в плену… Его могут, наконец, убить… Это война, а в диверсионном деле нашем следует предусматривать все возможные варианты. И потом, к чему такой риск? Существуют десятки иных, более безопасных способов доставки подобных посланий.

– Может, и существуют… – снисходительно хмыкнул в оттопыренные усы Семёнов.

– Например, можно передать через одно из консульств иностранных государств или через буддистов, которые в последнее время зачастили в рейх. А почему бы, например, не потревожить просьбой посольство Маньчжоу-Го в Германии? Зачем же исключать дипломатов, миссионеров или ученых нейтральных стран?

– Неужели не понятно, что легальные каналы исключаются? – вдруг резко среагировал Семёнов. – Японская разведка слишком хорошо контролирует их. Не говоря уже о «колпаке» над нами. Мне же не хотелось бы, чтобы в императорском генеральном штабе узнали о том, сколь упорно мы с вами ищем контакты с фюрером. Японцы, хотя и союзны германцам, но очень уж не доверяют им да и воспринимают излишне ревниво.

– К тому же в Токио еще помнят о вашем письме фюреру, направленном, если мне не изменяет память, то ли в марте, то ли в апреле 1933 года[12], – согласился полковник. – Уже тогда японцы отнеслись к появлению такого послания – тем более в тайне от них – с явным неудовольствием.

– Еще с каким «явным», – воинственно повел плечами генерал. В душе он гордился любым «неудовольствием», которое удавалось вызвать у «азиат-япошек», ибо не только не любил их, но и откровенно презирал. – Их командование буквально взбесилось!

– Хотя вы всего лишь приветствовали фюрера в связи с его приходом к власти, выражая готовность совместно выступить против общего врага – всемирного большевизма.

– Да вы, оказывается, прекрасно осведомлены об этом? – удивленно вскинул брови атаман.

– Профессиональный контрразведчик. По должности положено. Впрочем, вы не очень-то и скрывали свои симпатии. В конце концов, германцы и японцы – союзники. Правда, пока что Токио все еще выжидает у границ Совдепии, но это уже не нам решать.

– Преступно и подло выжидает, – поддержал его Семёнов. – Там, видите ли, сладострастно дожидаются, когда два тигра, Германия и Россия, упадут замертво или, по крайней мере, предельно обессилевшими. Но обязательно упадут. Чтобы они, японцы, могли затем величественно спуститься со своей святоглавой Фудзиямы и преспокойно овладеть всем тем, за что эти тигры столь долго и кровопролитно сражались. Однако же нам сие хорошо известно, разве не так, полковник?

– Понятное дело, – кротко согласился Родзаевский, поглядывая на Курбатова, который по-прежнему молча вертел между пальцами ножку хрустальной стопки.

– Наша армия – гнул своё тем временем атаман, – нужна японцам всего лишь для создания их Великоазийской империи, а не сражения вкупе с германцами за единую и неделимую Россию.

– Но в таком случае получается, что мы свое время упустили, господин командующий, – откинулся на спинку кресла Родзаевский. – Большевики и их сподвижники вот-вот окажутся у границ Германии, границ рейха. Каков бы ни был исход, наша помощь уже не понадобится никому – ни германцам, ни японцам, ни, извините, самим русским, там, в России. Кто же станет восставать против победителей: Германии и её союзников?! Или какая такая сила пойдет потом против сталинистов и антигитлеровской коалиции?

Генерал выслушал его спокойно, так как ожидал подобное возражение. У него было собственное видение того, что происходило сейчас в далекой Европе, к которой он хотя и стремился (подобно тому, как всякий провинциал мечтает хоть день-другой побывать в столице), но в то же время недолюбливал.

Здесь, в Сибири, все казалось немного иным. Совсем недавно в газете «Голос эмигранта» были опубликованы его слова: «Нам, русским националистам, нужно проникнуться сознанием ответственности момента и не закрывать глаза на тот факт, что у нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами «оси»[13] – Японией и Германией».

По части того, что идти надо «честно и открыто», Семёнов, конечно, слукавил. У него были свои виды и планы. Точнее всех сумел их предвосхитить Колчак, назначив атамана «правителем Восточной Российской Окраины». А еще раньше такую же «полноту власти» ему обещал Керенский – как плату за войска, которые он приведет из Забайкалья в помощь временному правительству. Однако тогда не сложилось. Ни войско, ни «полнота власти».

Со временем, уже в двадцать шестом году, кандидат в премьер-министры Японии Танаки тоже врал ему. Мол, когда возглавит правительство и с помощью армии сумеет добиться отторжения Восточной Сибири от России, то во главе буферного государства окажется он, генерал Семёнов-сан. Почти такие же обещания атаман слышит и сейчас. Правда, от совсем других людей, но суть-то, суть остается.

Конечно, давно уже стало понятным: ожидания эти пустые. Настоящим правителем Забайкалья, императором «Страны Даурии» он станет, только собрав здесь целиком имеющиеся войска и подняв на восстание против большевиков всё население монголо-бурятских аймаков[14]. Когда сам восстановит свою власть над этим огромным краем, сам провозгласит и сам утвердит себя на сибирском престоле силой собственного же оружия.

– Все не так просто, полковник… – заметил генерал вслух. – Думаю, именно сейчас, в момент подступа коммунистов к стенам рейха и утверждения в некоторых странах Европы большевизма, готового вот-вот разползтись по всему Старому Свету, англичане и американцы начинают понимать: пора попридержать коней! Потому что, как только они в аллюре ворвутся в Берлин – окажутся один на один с объединенной, некогда союзнической, ордой красных. И им противостоят дивизии, закаленные в боях и партизанских дымах не только России, но и Югославии, Болгарии, Румынии, Чехии, Польши. Дивизии, которые к тому времени будут обращены в иудейско-марксистскую веру, то есть полностью обольшевичены.

– Резонно, – кивнул Родзаевский. Даже Курбатов, до сих пор старающийся не вмешиваться в их диалог, выслушав атамана, что-то там одобрительно пробубнил.

– Конечно же, западные правители потребуют от своего, возможно, новоявленного союзника, Гитлера, освободить все территории, которые он занял в Западной Европе. Естественно, попросят и всяческих других уступок. Однако армию германскую сохранят. Да-да, сохранят! И всю, до последнего солдата, развернут против рус… Против Советов, – поправился главнокомандующий. Говоря о победах германцев, он из чувства патриотизма всячески избегал слова «русский».

Произнеся эту речь, Семёнов умолк, в ожидании более пространной реакции полковника на свои умозаключения.

– М-да-а, – осчастливил его ответом Родзаевский. – Если исходить из того, что немцы действительно проигрывают эту войну, и даже наверняка проиграют, то с вами, господин генерал-атаман, трудно не согласиться.

– Со мной трудно не согласиться уже хотя бы потому, что я, возможно, как никто иной из восточных военных и политиков, страстно не желаю их поражения. Пока германцы истощают силы красных, у нашей армии остаются шансы на возвращение. Если уж не в Питер, то, по крайней мере, в Страну Даурию. А, что скажете по этому поводу вы, наш сиятельный князь? – хищновато осклабился Семёнов, обращаясь к Курбатову.

– По поводу того, о чем вы сейчас спорите с полковником, вообще ничего не скажу.

– Как так?! – изумился его беспардонности атаман. – Да, не может такого быть!

– Просто голова моя занята другими мыслями. Обдумываю, как бы побыстрее дойти до Ла-Манша, поскольку чувствую, что, в конечном итоге, именно туда вы и направите меня, – не терял чувства юмора Курбатов, ухмыляясь себе в рюмку, которую очень умеренно, с наслаждением, выцеживал.

– А что? Исходя из того, как быстро изменяется ситуация, такой приказ тоже исключать не следует, – рассмеялся Семёнов, поняв его намек. – Однако вернемся к рейду маньчжурских стрелков. В письме, которое, верю, будет доставлено вами фюреру, мы заявим о готовности выступить против большевиков, предложив Гитлеру как следует нажать на своих союзников-японцев, решивших до конца мировой войны отсидеться на сопках Маньчжурии.

– Что уже почти очевидно, – презрительно вставил Легионер. – Японцы давно перехитрили самих себя, но так до сих пор и не поняли этого.

– А меня это приводит в бешенство, в соболях-алмазах! – подался к нему главнокомандующий. – Всегда раздражают политики, которые, стоя на поле брани, где гибнут их соратники, всё мудрствуют лукаво! Но японцы выглядят идиотами перед всем миром: не воспользоваться такой возможностью! Конечно, не хотелось, чтобы они становились хозяевами Дальнего Востока и Даурии. Вот если б передали власть моему правительству – то со временем тоже превратились всего лишь в наших партнёров. Надежных – и не более того.

– То есть рано или поздно мы сможем вымести их со своих земель, – поддержал его Курбатов. – А пока все идет к тому, что Советы вытеснят их даже из Маньчжурии и Китая да погонят к Желтому и прочим морям.

– Боюсь, так всё и случится, – с грустью признал его правоту Родзаевский.

– Поэтому я уже не раз говорил квантунскому командованию: выступать следует немедленно, – начал входить в привычную роль главнокомандующий. – Японцы должны двинуть свои дивизии и оттянуть часть войск красных на себя. Если же они не решатся на это…

– Так, может, мне со своим отрядом сразу же прикажете идти не к Берлину, а в сторону Токио? – не скрывая иронии, продолжил его мысль Легионер, хотя понимал, что прозвучало это едва ли не дерзко.

– И пойдете, когда прикажу, – набыченно уставился на него Семёнов, стараясь сбить с ротмистра спесь. – А не дойдете – вздерну. Ты меня, энерал-казак, знаешь. Если же японцы все-таки в ближайшее время не решатся, на этот случай у тебя, ротмистр, окажется еще одно мое письмо. – Генерал угостил офицеров сигаретами, совершенно забыв при этом о знаменитых сигарах Родзаевского, и, затянувшись сам, продолжил: – Только адресовано оно уже будет генералу Петру Краснову. Который, как вам известно, вместе с генералами Шкуро, Домановым и Султан-Гиреем, объединил сейчас под своим началом все казачьи части, находящиеся в Югославии, Италии, Германии и других странах. И в нем будет предложение выступить против красных самостоятельно, с запада и востока, навязывая партизанскую войну, в которой германцы в Совдепии так позорно проиграли.

– Рисковое мероприятие, – покачал головой Родзаевский.

– Рисковое, не возражаю. Однако сидеть и ждать непонятно чего, тоже хватит. В любом случае об этом документе не только японцы, но и германцы знать не должны. Вы поняли меня, ротмистр?

– Так точно, ваше превосходительство, – медленно, вальяжно заверил Курбатов. – Немцы о нем не узнают, поскольку передам его на словах. Иначе бумага обязательно попадет в руки гестапо или СД. При первой же встрече с германцами они устроят мне проверку, обыщут и даже попробуют пытать: вдруг я агент большевиков? Так что вы составьте текст, я его заучу и передам Краснову.

– Подумаем, ротмистр, подумаем, – недовольно проворчал генерал, которого покорежило столь прямолинейное растолковывание обычных шпионских истин. – В любом случае мы постараемся скоординировать наши действия с Красновым, – адресовался он уже к полковнику. – В случае поражения рейха или свержения фюрера – поскольку американцы и англичане могут выдвинуть и такое условие в качестве первого шага к сепаратному миру, – мы сможем выступить совместно с белой гвардией Краснова и Шкуро уже под покровительством англосаксов. И пока передовые части Советской Армии будут сражаться на полях Европы, попытаемся поднять народ в её тылах. Самое время рискнуть, все равно другого такого случая не представится.

– Не представится – это уж точно. Хотя совершенно очевидно, что более реальной и значительной силой, – напомнил полковник Родзаевский, – являются сейчас войска не Краснова, а Власова, большей частью сформированные из вчерашних красноармейцев. Вернувшись в Россию, каждый из них сагитирует на борьбу своих родственников, односельчан, словом, понятно… К тому же Власов знает ведущих нынешних командиров и бойцов Красной Армии, а также молодое поколение совдеповцев.

– Да, власовцы – более значительная сила, поскольку её возглавляет бывший большевистский генерал, кстати, из пролетариев, который у народа вызывает больше доверия, нежели любой из нас, царских генералов. Как видите, я тоже реалист, – едва заметно ухмыльнулся Семёнов, явно подчеркивая, что признавать эти факты ему не так-то просто.

– Из пролетариев, с этим придется считаться.

– Правда, сотрудничество с фашистами в глазах «героического советского народа» его тоже не очень украшает. Еще бы: сотрудничество «с проклятой фашистской нечистью»! – язвительно рассмеялся атаман, отдавая себе отчет в том, сколь неприятно сейчас выслушивать подобное обоим офицерам, особенно руководителю Российского фашистского союза.

– Пропаганда есть пропаганда, – невозмутимо подтвердил полковник, хотя далось это ему с большим трудом.

– Словом, извините, господа, но пока что я позволю себе делать ставку на «беляка» Краснова, – подытожил Семёнов. – В письме будет сказано, что вы, ротмистр, поступаете в его полное распоряжение.

– Впрочем, если Скорцени пожелает, чтобы вы закончили еще и германскую разведывательно-диверсионную школу, – молвил Родзаевский, – не противьтесь этому, ротмистр. Перенимайте и германский опыт, он нам тоже пригодится.

– То есть мне уже не придется возвращаться сюда? – удивленно уточнил Курбатов.

– Без особого моего приказа – нет, – ответил генерал. – В конце концов, вы понадобитесь мне и в Германии. Тем более что из письма Краснов узнает, что в скором времени я и сам появлюсь в Европе, дабы иметь возможность встретиться с ним, Шкуро и всеми прочими. Уже потом вместе вступим в переговоры с этим подлецом Власовым, а если удастся, то и с Деникиным, который, заметьте, пока что решительно не желает какого-либо союза с германцами. Вы не задаетесь вопросом: почему я столь подробно распространяюсь об этом, ротмистр?

– Нет, не задаюсь. Слишком высокая политика. Мое присутствие в ней ничего не решает. Я всего лишь – легионер, маньчжурский стрелок, и не более того.

– И радуйтесь этому, ротмистр, в соболях-алмазах, – угрюмо посоветовал ему Семёнов. – А ведь чертовски романтично звучит: «Легионер»!

– Зато я думаю о другом, – продолжил свою мысль Курбатов. – Если мой отряд или хотя бы один человек из его состава дойдет до Берлина, это сразу же заинтригует и немцев, и казаков – красновцев вместе с власовцами.

– Главное, заставить внимательно присмотреться к вам Отто Скорцени, – напомнил Нижегородский Фюрер. – Вот что немаловажно.

– Обязательно постараюсь встретиться с ним, господин полковник. Рейд к столице рейха должен вызвать уважение к нашей секретной школе. А в какой-то степени и поднять авторитет вашей армии, господин генерал, во всей Европе.

Родзаевский поморщился: последнее предположение показалось ему крайне неуместным. Каково же было его удивление, когда атаман Семёнов вдруг поднялся из-за стола, наклонился к не успевшему встать ротмистру, обхватил его голову и сверху по-отцовски поцеловал в лоб!

– Этот казак не только великолепный диверсант, полковник, – торжественно произнес он, когда его собеседники тоже поднялись, – но и политик. Несмотря на то, что всячески открещивается от этой науки. Он-то мне и нужен. Именно такого человека я и имел в виду, задумывая свой «крестовый поход» на рейх.

– Диверсионно-крестовый, с вашего позволения, – наполнил рюмки Родзаевский.

– Детали похода мы, ротмистр, еще обсудим, – сказал генерал-атаман, когда все трое выпили стоя. – Сейчас пока что одно могу сказать: в рейд – через неделю. В Чите, на квартире нашего агента, вы получите приказ о присвоении чина подполковника. А в миниатюрном пакетике, который вскроет генерал Краснов, Отто Скорцени или кто-то из высших чинов рейха, будет сказано, что… полковник Курбатов, – выдержал многозначительную паузу атаман, давая князю возможность прочувствовать важность момента.

– Полковник? – едва слышно переспросил князь.

– Все правильно: полковник Курбатов (вы, ротмистр, не ослышались)…является полномочным представителем главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, правителя Страны Даурии генерал-атамана Семёнова. На всей территории Великогерманского рейха. Кстати, если первым бумагу вскроет Краснов, все равно сделайте все возможное, чтобы с ним ознакомился и кто-либо из очень высоких чинов рейха, а затем доложил об этом фюреру. Лично Гитлеру. Тут уж скромничать не следует: ставки того стоят.

– Я дойду до Берлина, ваше превосходительство, – взволнованно проговорил Легионер. Этот гигант с гордостью возвышался теперь над генералом и полковником, словно детина-фельдфебель над щупленькими новобранцами. – Я дойду до него, даже если небо рухнет на землю.

– На весь поход вам отведено два месяца.

– Лучше три, – покачал головой ротмистр. – Если идти с боями, то никак не уложимся, какой бы транспорт мы там по пути не захватывали.

Семёнов взглянул на полковника, и тот одобрительно кивнул.

– Согласен, три. И ни дня больше, поскольку времени у нас с вами не так уж и много.

– Если я правильно понял, ваше превосходительство, задача заключается не в том, чтобы пройти Россию из конца в конец, а чтобы пройти её по-диверсантски.

– Конечно же, по-диверсантски, в соболях-алмазах! И тем не менее, – поморщился атаман, не видя причины для споров и возражений, – используйте всякий транспорт, идите любыми маршрутами. На эти три месяца Россия отдана на вашу милость, как на милость победителя. Вопросы?

– Никак нет. Пока что нет. Отряд маньчжурских стрелков, как вы и обещали, подбираю сам, – Курбатов мельком взглянул на Родзаевского, чувствуя, что полковнику все еще не нравится его своеволие. Но тот заверил:

– Подтверждаю, выбор исключительно за вами.

В этот раз атаман лично наполнил рюмки и вытянулся во фрунт:

– За представителя русской армии генерала Семёнова, атамана Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск, правителя Страны Даурии – в рейхе! – провозгласил он.

7

Проводив к крыльцу Родзаевского и Курбатова, главнокомандующий возбужденно осмотрел виднеющиеся вдалеке вершины горного хребта, за которым начиналась Россия. Замысел рейда заставил Семёнова внутренне взбодриться: еще не все потеряно, можно попытать воинского счастья на просторах Даурии! И в кабинет свой атаман возвращался с твердым намерением вновь обратиться к тексту незавершенного письма фюреру.

«Господин Гитлер! Вверенные мне русские казачьи войска, расквартированные в Маньчжурии, готовы переправиться в Грецию или Турцию, чтобы затем присоединиться к русским войскам, сражающимся на стороне рейха.

Местом дислокации Русской дальневосточной армии может стать Северная Италия, где уже расположены некоторые русские казачьи части, или какая другая страна, скажем, Югославия или Болгария, а также любая местность в Германии, которая будет Вами, господин фюрер, указана…»

Генерал вновь просмотрел еще незаконченное письмо Гитлеру и, отложив, наполнил стаканчик саке. Хоть и презирал он японцев за эту рисовую гадость, однако все чаще прибегал к ней как заменителю настоящей, крепкой русской водки, после употребления которой его все чаще преследовали дикие головные боли.

«…Поздно, слишком поздно ты понял, атаман, – вдруг отшвырнул Семёнов от себя этот образец дипломатического чистописания, – что сидеть в этой дикой Маньчжурии совершенно бесполезно. Запоздало ломишься в дверь рейхсканцелярии Германии с подобными писульками, в соболях-алмазах!».

Адресованное фюреру письмо валялось на письменном столе, в домашнем кабинете Семёнова, вот уже около трех месяцев. Атаман перечитывал его множество раз, все отчетливее сознавая: никакого реального смысла эта «казачье-фюрерская эпистолярия» уже не имеет. В последнее время он уже почти перестал задумываться над каналом пересылки этого послания в Берлин. Похоже было, смирился с тем, что сроки упущены, и Гитлеру с окружением сейчас не до каких-то там «недоносков» белой русской армии, к тому же наспех слепленных и несытно вскормленных японским военным командованием. Да и фигура самого фюрера, особенно после падения преданного ему, но бездарного соратника дуче Муссолини, казалась теперь суеверно призрачной.

А тут еще представитель японской военной миссии при штабе атамана русских войск полковник Куросава[15] вдруг стал щедро делиться с их верхглавкомом данными японской разведки, из которых прямо вытекало, что буквально у ворот рейхсканцелярии формируется мощная генеральская оппозиция Гитлеру[16]. Внутри её уже вызревают планы то ли смещения фюрера, то ли физического устранения его. Причем заговорщики явно настроены на сепаратный мир с англо-американцами, с коими японская империя уже пребывает в стадии войны. А значит, союз этот неминуемо будет направлен прямо против неё.

Рубака Семёнов никогда не считал себя великим политиком. Но уже после второго «заговорщицкого» сообщения японской разведки он стал опасаться того, что могло окрылять самого императора Хирохито и командование Квантунской армии: сближение немцев с англо-американцами неминуемо заставит Сталина искать союза с Японией, с которой, в общем-то, и войны как таковой еще не было. Причем можно не сомневаться: Хирохито пойдет на такой мир, поскольку иного выхода у него попросту нет. А в качестве «жеста доброй воли» император с легкостью пожертвует им, лютым врагом советской власти, атаманом Семёновым, равно как и его соратниками, а возможно, и всем белоказачьим войском.

…Наверняка, это послание фюреру так и осталось бы недописанным, но тут – ротмистр Курбатов, которому можно доверить операцию маньчжурских стрелков. Ведь время шло, а покушения на фюрера все не было и не было. Зато у Семёнова возникла задумка: пока дело не дошло до развязки, сговориться с германским командованием о переброске хотя бы элитной части своих войск, пусть даже только их офицерского корпуса, в Европу.

«Никакой уверенности в том, что вождь всей Германии станет суетиться у твоего эшафота, – жестко определил шаткость своей позиции атаман, – пока что нет, в соболях-алмазах. Однако терять тебе тоже нечего. К тому же сам факт появления такого письма Гитлеру хоть на какое-то время усмирит твою собственную офицерскую оппозицию. Как бы там ни было, а попытку изменить судьбу армии главнокомандующий её предпринял, значит, надо подождать. Нужно терпеливо, мужественно ждать».

Первое и единственное доселе свое послание Семёнов действительно направил фюреру еще в марте 1933 года. Тогда это имело смысл, жаль только, что у него самого, охмеленного идеей сотворения казачьей Страны Даурии, не хватило ума лично прибыть в Берлин и провести переговоры с новоявленным фашистским «мессией».

Нацистское окружение еще только взращивало из Гитлера настоящего вождя, оно еще только училось «играть фюрера» так, как в провинциальных театрах учатся «играть короля». Однако Семёнов провидчески ощущал, что Адольф – именно тот лидер, который способен поднять Германию на завоевание Европы, а значит, прежде всего, завоевание России. И время показало, что, в принципе, атаман не ошибся: никто иной, кроме Гитлера, на подобный «русский поход» попросту не решился бы. Как не отваживаются на него, даже в качестве союзников Германии, те же имперские японцы.

Другое дело, что на письмо генерала фюрер так и не ответил, хотя с его стороны это выглядело великогерманским свинством. Единственным оправданием главному фрицу могло служить только то, что в тридцатые годы он усиленно заигрывал со Сталиным.

«Братание двух непримиримых врагов во имя победы над общим недругом своим – Англией!» – только так и воспринимали тогда берлинско-московские реверансы в Японии и Маньчжурии. А ведь когда встал вопрос о войне с Великобританией, Семёнов готов был перебросить свои войска в Европу, пополнить их белоэмигрантами, в великом множестве гнездовавшимися на всем пространстве её, и сразу же заявить свои претензии на российский престол.

Именно так: немедленно возвестить о своем желании сотворить новую российскую династию. Атаман морально готовился к этому. Предложить себя русскому народу в роли основателя новой императорской фамилии – для него это имело принципиальное значение.

* * *

Главнокомандующий оставил кресло, подошел к огромному стеллажу и снял с полки с дневниками толстую общую тетрадь с надписью на корешке: «Атаман Семёнов. Дневники. 1941 год». Полистав её, отыскал одну из декабрьских записей: «Меня всегда раздражают политики, которые, стоя на поле кровавой сечи, где гибнут их союзники, пытаются мудрить и хитрить так, словно желают перемудрить и перехитрить самих себя. Что же касается японцев, то, похоже, эти действительно способны перехитрить самих себя. И если японцы немедленно, пока немцы все еще под Москвой…»

На последнюю фразу атаман обратил внимание: «А ведь уже тогда я предвидел, что города им не взять. И не взяли». На какое-то время он вдруг забыл, что речь идет о Москве, захваченной коммунистами, в эти минуты он чувствовал себя просто русским. – «Черт бы тебя побрал, старый служака, может, ты и свою собственную судьбу накаркаешь, в соболях-алмазах?!».

«…И если японцы немедленно, пока немцы все еще под Москвой, – продолжил он чтение, прополоскав горло и самолюбие очередной порцией саке, – не включатся в боевые действия на стороне Германии, то все закончится тем, что красные выметут их из Маньчжурии и погонят к берегам Желтого моря»[17]. Этому, последнему пророчеству, относительно Желтого моря, сбыться еще только предстоит, однако Семёнов уже не сомневался, что действительно будет так.

«А теперь посмотрим, что происходило дальше», – ударился атаман в очередные «стратегические маневры». – «Японцы так и не решились перейти Амур, а германцам не хватило прозорливости сразу же сформировать русскую белую освободительную гвардию, которая помогла бы им захватить Москву и другие города. Побоялись они, что царской России придется предоставлять хоть какую-то автономию. Правда, они делали ставку на наших. Сначала на атамана Петра Краснова. Но, во-первых, он и в Гражданскую-то показал себя полной, хотя и прогермански настроенной, бездарью, а уж в эту войну оказался вообще ни на что не способным. Во-вторых, за ним не было и до сих пор нет полноценной армии или хотя бы какого-то её костяка. А затем германцы пригрели красного генерала Власова, которому сами же теперь и не доверяют».

С недавних пор Семёнов все острее ощущал свою «маньчжурскую неприкаянность», явственно понимая, что для того, чтобы стать лидером всего русского антикоммунистического движения, ему всего лишь надо было оказаться «в нужное время в нужном месте». То есть в Европе, году, эдак, в тридцать девятом-сороковом. Эх, если бы фюрер тогда ответил ему, и атаману удалось бы завязать переписку! Возможно, его белоказачий штаб уже давно находился бы где-нибудь в Северной Италии или в Югославии.

«Понятно, что армию в Европу так просто не перебросишь. Нужны большие деньги, территория и договоренности с правительством, – вышагивал атаман по своему просторному кабинету. – И все же засиделся ты в своей Богом забытой Маньчжурии, Григорий, слишком засиделся! Теперь это очевидно даже япошкам, поскольку и в Токио о тебе тоже постепенно стали забывать».

…Из тягостных раздумий атамана вырвало сообщение адъютанта Дратова: генералы Бакшеев и Власьевский ждут его в ближайшем ресторанчике «Великая Азия», где обычно происходили их «внештабные» встречи. Бакшеев был заместителем главнокомандующего, командующим Захинганским казачьим корпусом и председателем воинского казачьего правительства Забайкалья в эмиграции. Власьевский имел должность начальника казачьего отдела штаба армии. Оба они передавали, что готовы предоставить господину атаману, а следовательно, и японскому командованию соответствующие отчеты о проделанной работе и своем видении будущего белой армии в Маньчжурии.

– Готовы, значит, мои энерал-казаки? – угрюмо уточнил Семёнов, и с минуту молча стоял перед адъютантом, уткнувшись подбородком в мощную борцовскую грудь.

Полковнику Дратову знакомо было это состояние генерала, очень напоминающее актера, которому через несколько минут предстоит выход на сцену. Когда кратких мгновений должно хватить, чтобы избавиться от мирских слабостей, перевоплотиться, окончательно войти в образ лихого полководца. Адъютант прекрасно знал: больше всего атаман боится быть уличенным своими офицерами в растерянности и безысходности, в которые он все чаще впадал, оставаясь наедине с собой.

8

…Натужно вскарабкавшись на плато, машина словно бы вырвалась из-под власти земного притяжения и легко устремилась к гряде мелких холмов, где медленно восходило рыжевато-красное, как песок в Гобийской пустыне, солнце.

Оглянувшись, Семёнов увидел, что мощный, хотя и неуклюже медлительный «остин», в котором следовали генералы Бакшеев и Власьевский, чуть поотстал и, словно огромный синеватый жук, еще только заползает на верхнюю ступень возвышенности. Однако поджидать спутников атаман не был намерен. Он вообще не любил появляться в штабе Квантунской армии или в японской миссии в сопровождении кого-либо из своих генералов. Предпочитал, чтобы содержание бесед с японцами для его командного состава оставалось великой тайной. Что позволяло трактовать их потом, как вздумается.

Эмигрантская армия есть эмигрантская армия. То и дело возникали все новые и новые проблемы в отношениях его воинства с японскими частями, местной администрацией и населением. И каждый раз Семёнов обращался к авторитету и власти японского командования, как правоверный иудей к Талмуду: успокаивая и стращая, взывая к мудрости и угрожая отлучением от довольствия, а значит, нищетой. Да, и нищетой тоже.

Как бы там ни было, а на содержание его войска японской казне ежемесячно приходилось выделять триста тысяч золотых иен. Японские интенданты по-прежнему занимались вооружением и обмундированием, довольно сносно снабжали продуктами и фуражом. И с этим приходилось считаться.

Была еще одна причина, по которой генерал-лейтенант Семёнов не любил бывать в японском штабе в чьем-либо сопровождении: каждый раз он являлся туда, как бедный родственник или приживалка, которых щедрый до поры хозяин в любую минуту мог вышвырнуть за порог. Процедура выпрашивания финансовой и прочей помощи всегда была крайне унизительной. К тому же атаман никогда не знал, какую из его просьб японцы удовлетворят, а в какой щекотливо откажут.

Да и то сказать: затраты, которые несла японская казна, нужно было как-то оправдывать и отрабатывать. А делать это невоюющей армии становилось все труднее. Правда, не воюющей по вине самих же японцев, но кого из высоких квантунских штабистов можно было в этом убедить, а тем более – упрекнуть? Вот и приходилось ему, боевому генералу, набираться монашеского многотерпения.

«Проклятый эмигрантский хлеб… – с досадой подумал Семёнов еще раз. – Когда ты ни в чем не волен! Каждый день тебе дают понять, что ты всего лишь марионетка, скорее даже тень марионетки в японском театре теней».

– Следи за дорогой, Фротов! За дорогой следи! – прокричал адъютант водителю, помахивая у его лица громадным маузером, который держал в руке с тех пор, как они выехали за черту города. В отличие от ротмистра Курбатова, невозмутимо восседавшего рядом с генералом, совершенно забыв о своей роли телохранителя, полковник Дратов не доверял безмятежному спокойствию маньчжурского безлюдья и предпочитал ощущать холодок рукояти, чтобы при малейшем недоразумении воспользоваться правом первого выстрела. – Ты же так ведешь эту машину, что вскоре души из нас повытряхиваешь!

– Если не успеем, душу вытряхнут из меня одного, – сосредоточенно, не отрывая взгляда от приближающегося серого зигзага дороги, проговорил водитель. – И, ради Христа, отведите ствол.

Семёнов откинулся на спинку сиденья и погрузился в воспоминания. Давненько не оглядывал он путь, приведший его на землю Маньчжурии. Обычно некогда было предаваться волнам памяти, поскольку жить следовало настоящим: ради идеи, ради цели, ради им же созданной армии. Тем не менее обойтись без этих экскурсов он тоже не мог. Они помогали избежать повторения ошибок из прошлого в дне сегодняшнем.

* * *

Февральская революция застала его, тогда еще есаула, в Петрограде. Убежденный монархист, он воспринял появление Временного правительства как предательство самих основ Российской империи. Царь Николай II тоже не вызывал в нем никакого иного чувства, кроме презрения. Конечно же, этот трус и разгильдяй не достоин был русского трона. Да, России нужен был иной император. Но император, а не какие-то там плебейские советы рабочих и солдатских депутатов.

План его был предельно прост, и, как он до сих пор глубоко убежден в этом, почти идеален. Семёнов готовился создать штурмовые отряды из юнкеров военных училищ, с их помощью овладеть Таврическим дворцом, арестовать и немедленно расстрелять членов Петроградского Совета. Перетрясти весь Питер, но «советчиков» выловить всех до единого и уничтожить.

Он собирался воссоединить юнкерские батальоны с верными Временному правительству частями, очистить от большевистских ячеек город, разогнать красногвардейские отряды, расформировать или, по крайней мере, заслать подальше от столицы неблагонадежные части.

Выдавая себя за простоватого, ни черта не понимающего казака-рубаку с далекой российской окраины, Семёнов побывал во многих точках города, толковал с командирами красногвардейцев, с офицерами еще не определившихся частей, и убедился: надежной воинской силы у красных в городе пока что нет. В то же время самой преданной монархии и самой дисциплинированной вооруженной массой оставались юнкера, о которых противоборствующие силы на первых порах просто-напросто забыли.

Да, у него был свой план спасения Отечества. Но… он не удался, в соболях-алмазах. Подвела его, главным образом, нерешительность военного министра Временного правительства полковника Муравьева. С ним Семёнов несколько раз консультировался, пытаясь заручиться поддержкой, а главное, получить мандат на формирование юнкерских штурмовых батальонов.

К вящему огорчению, он был всего лишь есаулом, которого, не разобравшись в сути его намерений, мог арестовать любой начальник училища, всякий подполковничишко. А Муравьев, эта штабная мразь, все тянул и тянул, не доверяя ему, то прибегая к бессмысленным отговоркам, то обещая испросить позволения у Керенского. И, вроде бы, даже беседовал с премьером по этому поводу, хотя беседовать там уже было не с кем. Уже не с кем было беседовать, по сути, тогда в Питере – вот в чем состояла трагедия России, в соболях-алмазах!

В конце концов, Григорий сам пробился к премьеру и почти в ультимативной форме потребовал мандата на право набирать отряды из забайкальских казаков и бурят-монгольских «батыров». Кажется, тогда удалось убедить Керенского, оставшегося, по существу, без верных ему частей, что Даурская будущая дивизия, – которая по пути из Забайкалья неминуемо обрастет другими частями и отрядами, – единственное спасение Временного правительства. Убедить и даже зародить надежду.

В рапорте, поданном на имя премьера в мае 1917 года, Семёнов умело сыграл на патриотических чувствах министра, заявив: появление на фронте частей, состоящих из монголов и бурятов, «пробудит совесть русского солдата» для которого инородцы, сражающиеся за Россию, станут живым укором. Только этот довод позволил добиться от Керенского удостоверения, в котором указывалось, что Временное правительство назначает его военным комиссаром Дальнего Востока, уполномоченного формировать воинские части и отправлять их на фронт.

Предчувствовал ли Керенский, как, собрав это войско и захватив столицу, Семёнов, этот честолюбивый и дерзкий, наполеоновского склада характера есаул, уже никогда не поступится властью ни в его пользу, ни в пользу кого бы то ни было другого? Очевидно, предчувствовал. Он не мог не уловить силы воли кряжистого сибирского казака, его неуемную жажду власти и мести, мести и власти. А всякого волевого, уверенного в себе офицера Керенский опасался, видя в нем претендента на мундир и жезл военного диктатора.

Впрочем, сейчас Семёнова мало интересовало, что думал премьер, благословляя его. Куда приятнее было вспоминать, с какими чаяниями добирался он тогда до родных краев, до станицы Дурулгуевской…

9

Привести свою освободительную казачью дивизию в столицу Семёнов так и не успел: как он и предвещал, Временное правительство к тому времени уже было разогнано. Возможно, поэтому атаман принял сие известие без особого огорчения: разогнали – и разогнали. Реальной власти в Забайкалье «времечко» все равно не имело, а сам факт его существования только сдерживал есаула, сковывал инициативу.

И хотя под натиском красногвардейцев есаулу-атаману вскоре пришлось увести свои отряды за границу, он все же почувствовал: никакой присягой, никакими обязательствами перед существующим режимом он теперь не связан. А долго отсиживаться за кордоном был не намерен.

Григорию вдруг вспомнилась январская ночь тысяча девятьсот восемнадцатого. Не запомнил, какое это было число, но с поразительной точностью, почти поминутно, мог воспроизвести всю ночь.

Он стоял тогда у самого кордона, в основании коридора, устроенного для его солдат китайскими пограничниками. А мимо все шли и шли эскадроны, исчезая где-то там, за сопками, в окутанной ночным мраком России. Войско его представлялось неисчислимым, а земля, лежащая по ту сторону кордона, – разоренная, истомленная кошмарами большевистских порядков родная земля, – ждала его, словно явления Христа.

Именно тогда, пропуская мимо себя ряды казаков, он окончательно решил, что отныне его отряды становятся освободительной казачьей армией, а сам он должен быть провозглашен вождем всего забайкальского и дальневосточного казачества. Каких-нибудь двести метров составлял последний переход, после которого он снова оказался в России. Начинал этот рубикон Семёнов никому неизвестным есаулом, а завершал вождем казачества, лихим атаманом, новой надеждой русского освободительного движения.

На рассвете станция Маньчжурия уже находилась в его руках. Рабочая дружина, красные отряды, Советы – все было разгромлено, разогнано, истреблено. Самым жесточайшим образом. Ни на что иное весь этот преступный сброд, нарушивший основные устои государственности российской, и рассчитывать не мог. И либеральничать с этим пролетариатом атаман не собирался.

Начальнику станции он лично приказал загрузить товарный вагон трупами и перегнать его в Читу[18]. Григорий умышленно прибегал к такой жестокости, чтобы сразу же морально сломить красных, показать, что за все их злодеяния придется держать ответ. И кара будет страшной, как в Судный день.

Когда вагон был готов к отправке, неожиданно позвонили из Читы, из областного Совета. Какой-то служака потребовал к телефону Семёнова и грозно поинтересовался, что там происходит на станции.

– Разве что-то произошло? – насмешливо переспросил атаман, вежливо представившись перед этим.

– Но мне доложили, что вы учинили расправу над местными большевиками.

– Ах, да, действительно произошла небольшая потасовка. Но теперь уже все спокойно. Везде абсолютно спокойно. А что, позвольте спросить, происходит у вас в Чите?

– Вы не ответили на мой вопрос, товарищ, простите, господин Семёнов! Как работник Читинского Совета я прошу объяснить, какая обстановка сейчас на станции Маньчжурия. У нас есть сведения…

– О, у вас даже есть какие-то сведения?! – сдержанно рассмеялся Семёнов. – У вас, оказывается, есть какие-то сведения! Кто бы мог предположить?! Слушай, ты, гнида краснопузая, доложи там своим, что на станции Маньчжурия восстановлена власть атамана Семёнова, власть верных императору казаков. Да, ваши красногвардейцы, советчики и дружинники пытались помешать этому. Но теперь они, как видите, мне уже не мешают.

– Как я должен понимать это? Я обязан доложить руководству, что вы их расстреляли?

– Расстрелял? Ни в коем случае. Патроны у меня ценятся дороже, чем жизнь предателей Отечества. Их жизни не стоят дороже веревок, на которых я их перевешал. Так и доложи своему Совету. И еще… Через сутки на ваш адрес прибудет вагон с ценным грузом. С оч-чень ценным грузом. Так что уж потрудитесь организовать встречу.

– С каким именно грузом? – уже совершенно иным, глуховатым, дрожащим голосом спросил «советчик».

– То есть как это «с каким»? С вашими товарищами. Не забудьте встретить их с оркестром. Как полагается во время официальных приемов.

– Но вы понимаете, что за это вам придется отвечать перед судом!..

– Причем очень скоро. Явлюсь на ваш «суд» вместе с войсками. Можешь забивать себе место в точно таком же вагоне, какой будет отправлен в Иркутск, товарищ, как тебя там…

Вспоминая о событиях тех, теперь уже далеких дней, атаман порой задавался вопросом: не слишком ли он зверствовал тогда? И признавал: да, лютовал. Точно так же, как и коммунисты. Семёнов и сейчас не отрекается от сказанного в свое время на офицерском собрании армии: «Большевики права на жизнь не имеют. Самый лучший большевик тот, который висит на виселице»[19]. При этом он не сомневался, что красные командиры такого же мнения о них, приверженцах монархии.

«Ничего не поделаешь: Гражданская война!» – утешал он себя в таких случаях, считая уже само это определение объяснением того, что происходило во время этой самой войны. В ней не признавались такие понятия, как «плен» и «лагерь для военнопленных». На плацдармах не действовали никакие международные законы и договоренности о методах ведения боевых действий, а также об отношении к мирному населению, к госпиталям и раненым. Мало того, атаман не раз ловил себя на мысли, что и сам он, и солдаты его в Гражданскую дрались ожесточеннее, чем на фронте. Ненависть к поверженному противнику была более обостренной.

В свое время Семёнову пришлось воевать в Восточной Пруссии. Однако он не помнил, чтобы, врываясь в захваченное прусское местечко, его казакам приходилось тушить пожар своей ярости в издевательствах над местным населением. Конечно, опустошали винные погреба, щупали девок, но к стенке ставили только в крайних случаях, когда хватали в своем тылу с оружием в руках. Причем почти ни разу не прибегали к виселицам.

«Да, – повторил сейчас генерал-атаман, предаваясь давним воспоминаниям, – шастали по домам, прихватывали мелкое золотишко, срывали юбки с пруссачек, – что было, то было, дело солдатское…». Но такого разгула ненависти, который выплескивался у его казачков, когда они захватывали совдеповские села; такой злости, которую порой не мог погасить даже он, атаман, раньше, на полях Польши, Пруссии, или на Буковине[20], ни сам он, ни его лихие уссурийские казаки[21] никогда не испытывали. Вот в чем загадка бытия!

«Во время той, негражданской, войны, – размышлял генерал Семёнов, – солдата по ту сторону ничейной полосы ты воспринимал как противника или обычного рекрута. Правительство бросило его на фронт так же, как тебя и твоих товарищей. Он был не лютый враг, а, скорее, собрат по гладиаторской арене. Там в любом бою кто-то должен победить, а кто-то сложить голову. Что же касается мирного населения, то к нему тем более никакой вражды не проявлялось: они-то, крестьяне да мещане эти из Восточной Пруссии, чем перед тобой провинились?

То есть ты относился к ним, как к недругам, но не как предателям. А в России ты врывался в село и сразу же узнавал, что добрую четверть его жителей большевики уже перестреляли как классовых врагов, четверть – как сочувствующих, а еще четверть зажиточных крестьян разграбили. Ты не успевал освоиться в какой-нибудь хате, как у крыльца уже собиралась толпа обделённых красными людей, многие из которых готовы идти на своих обидчиков хоть с винтовкой, а хоть и с вилами…»

Семёнов не помнил ни одного случая, когда бы его люди бросались с шашками на пленных германцев, пытаясь изрубить их. Даже по-доброму завидовали им, дескать: «Этим проще, уже отвоевались. В лагере отсидятся, а там, глядишь, и к своим бабам под подол…». А в совдеповских селах колонну пленных, даже под усиленной охраной, не всегда удавалось доводить до места казни. Не только казаки, но и местные требовали допустить их до расправы, чтобы собственными руками погубить…

– Подъезжаем к Чанчуни, господин генерал, – ворвался в поток его воспоминаний сонный голос адъютанта.

– Да вижу, вижу. Промчаться бы как-нибудь по его улочкам с полком да с шашками наголо. Погулять по ним, разнести, растерзать здесь все в клочья!

10

Впереди, по ту сторону реки, сплошной стеной представало хаотическое нагромождение изогнутых, словно французские треуголки, типично китайских крыш. Стен почти не видно было, сплошные кровли – чужой город, с чужой судьбой. Он подступал к самой кромке берега, загадочный и коварный, готовый в любую минуту ощериться на чужеземца своим азиатским двуличным оскалом.

– Возьмем-ка его на казачьи копья, а, полковник?! – обратился Семёнов к своему адъютанту Дратову. – Одним аллюром, аккурат на рассвете, лихим проходом…

– На кой черт она нужна, эта помойная яма? – проворчал тот, вытирая платочком не по годам испещренный морщинами, вечно потеющий лоб.

– Ничего, улочки подчистим, грязных маньчжур поразгоним, выстроим несколько особняков и превратим этот самый Чанчунь в столицу Российской Маньчжурии. А, ротмистр? – аппелировал атаман теперь уже к Курбатову, – как, звучит?

– Диковато как-то, – угрюмо проговорил тот, – все равно, что «Японская Россия».

– Вот именно, идрить его! – хохотнул Дратов.

– «Японская Россия», говоришь? Это ты к чему, ротмистр? Намекаешь на то, что я со своими казачками продам-пропью Родину японцам?

– Вряд ли вам это удастся, господин генерал, – храбро осадил его Легионер. – Даже если бы решились на такое. Но ведь не решитесь же, поскольку слишком уважаете свое Отечество, – тут же уточнил он, поймав на себе испуганно-осуждающий взгляд адъютанта, – чтобы отречься от него.

Замечание Курбатова действительно задело самолюбие Григория, однако он слишком ценил ротмистра, чтобы позволить себе разгневаться.

– Аллюрно мыслишь, в соболях-алмазах, – молвил Семёнов после минутного молчания, которое понадобилось ему, чтобы охладить нервы. – Этому, в самом деле, никогда не бывать! А вот тебе, ротмистр, в Российской Маньчжурии, глядишь, мог бы быть уготован трон правителя. После моего вознесения на небеса, естественно.

– Не смею претендовать.

– А ты посмей, посмей! Жить, как и мыслить, нужно аллюрно. Со дня твоего восхождения на престол история Маньчжурии исчислялась бы, как «период династии Курбатов».

– Скорее, «Курбаши». Для азиатского уха благозвучнее, – поддержал его полковник Дратов. Он привык к пропитанному скептическим юмором фантазированию атамана. Иногда Семёнов настолько увлекался, что уже трудно было определить грань, отделявшую реальное его стремление от «умственной забавы».

– А что, верно сказано: «правитель Курбаши». Звучит, а, в соболях-алмазах?!

– Будем считать это еще одним моим псевдонимом, – смирился Легионер. Так что, прикажете бросать на прорыв кавалерию, господин генерал-атаман?

– Валяйте. Сначала польских драгун, за ними конницу Мюрата.

– Завершать, как всегда, доверено будет старой гвардии, – молвил Курбатов, вливаясь в русло фантазий атамана.

– Эх, все бы так в моей армии думали, а главное, воевали… А тут еще эти чертовы самураи…

…Когда в тридцать первом году Маньчжурия оказалась захваченной японцами, никаких особых конфликтов с ними у атамана не возникало. При первых же встречах с командованием Квантунской армии он сумел убедить всех, что наличие его войск ни в коей мере не будет служить препятствием для нормальной деятельности их военной и гражданской администраций. В то время как для большевиков они станут постоянным напоминанием о том, что срок их правления истекает. А это уже политика.

Начальник второго отдела штаба Квантунской армии подполковник Исимура, в ведении которого оказались все белоэмигрантские войска, сам предложил увеличить численность отрядов и значительно улучшить их военную подготовку, чтобы они могли полноценно взаимодействовать с его частями. Особенно укрепилось доверие генерала к японцам во время боев у реки Халхин-Гол. Он не забыл, что те не бросили тогда его казачьи сотни под пулеметный огонь красных и монголов, не прикрылись ими, а расчетливо держали в тылу. Хотели использовать лишь тогда, когда войска перейдут границу с Россией и потребуется учреждать оккупационную власть.

Но, к сожалению, этого не потребовалось, в соболях-алмазах. Самураи оказались слишком нерешительными. Они не могут понять, что Россия – это не какая-то там Малайзия или Вьетнам. Если уж выступать против неё, то всей мощью, широким фронтом, предварительно заслав мелкой россыпью несколько тысяч диверсантов, которые бы деморализовали ближайшее приграничье. Да, их – в первую очередь.

Теперь, после удачного рейда группы, куда входил Курбатов, к диверсионной подготовке Семёнов стал относиться с особым уважением. Он отчетливее начал понимать, что время «аллюрных кавалерийских атак» отходит в прошлое. Дюжина хорошо подготовленных диверсантов может нанести противнику значительно больший урон, нежели брошенный на окопные пулеметы кавалерийский полк.

Конечно, в Первую мировую генерал со своими казаками-уссурийцами тоже порой действовал не хуже нынешних маньчжурских стрелков. Он до сих пор помнит, как всего с десятью своими «лампасниками» на подступах к польскому городу Сахоцену с ходу взял неплохо охраняемый германский обоз.

Со временем атаман множество раз прокручивал ход этого отважного наскока, и всякий раз приходил к выводу, что, в принципе, все они должны были в этой схватке полечь. Без единого шанса на успех. Но, лишь только вырвавшись из окутанных утренним туманом зарослей, его разъезд налетел на врага с яростной удалью – германским обозникам показалось, будто на них напало не менее эскадрона. Кто-то из них погиб на месте от казачьих пуль и шашек, кому-то в панике удалось позорно бежать. И каково же было удивление полкового командования, когда Семёнов со своими казачками привел в расположение части тот самый, ранее захваченный у казаков самими немцами, обоз! Одним из ценнейших грузов его было полковое знамя. К тому же на подводах германской части обоза обнаружились снаряды для ближайшей батареи, у которой зарядов-то оставалось на два залпа. Поэтому взяли ту батарею, что называется, голыми руками.

Именно за эту, никем не запланированную, совершенно удивительную не столько по замыслу, сколько по отчаянной авантюрности своей операцию, Семёнов был удостоин ордена Святого Георгия четвертой степени. Впрочем, куда большей наградой стала молва о его непостижимой храбрости, передающаяся фронтовиками из эскадрона в эскадрон, из окопа в окоп.

Еще более усилилась эта слава во время Второго вторжения русских войск в Восточную Пруссию[22]. Вместе с одиннадцатью казаками он был отправлен на рекогносцировку, после чего ожидалось очередное наступление его Уссурийской конной дивизии на позиции противника. Однако атаман не любил общих наступлений, когда растворяешься в гуще однополчан, а действия каждого отдельного человека остаются незаметными и мало что значат.

Ему претила стадность многих фронтовиков, привыкших жаться друг к другу, дабы в толпе подобных себе приглушить страх и породить в себе хоть какую-то уверенность в собственном бессмертии. Георгиевский кавалер Семёнов терпеть не мог атакующих конных лавин, предававших тебя воле мириад слепых «пуль-дур». В худшем случае он готов был отдаться стихии массовой сатанинской рубки, в которой действительно хоть что-то там зависело от бойца лично: от мастерства его фехтования и человеческого бесстрашия. Как теперь атаман определял для себя, уже в Первую мировую он предпочитал действовать методами малых групп. Это сейчас, будучи в должности главкома, Григорий привык мыслить масштабами полков и дивизий, наступлений и эшелонированных оборон, а тогда оперировал кучкой удальцов, то есть почти в одиночку, исходя из каждой конкретной ситуации.

Семёнов не раз вспоминал ещё одну операцию, благодаря которой слава его гремела на всю армию. Однако после неё он так и не смог ответить на вопрос, неоднократно задаваемый разного ранга командирами: «… И все же, какого дьявола, есаул, вы решились напасть на этот германский отряд?!».

Однажды посланный им в разведку казак-пластун обнаружил пехотную заставу баварцев численностью, как он сообщил, около двадцати штыков. Шел негустой, но холодный осенний дождь и продрогшие баварцы сгрудились в какой-то заброшенной конюшне, выставив всего одного часового и аккуратно поставив свои карабины в пирамидки. Семёнов лично снял согнувшегося под сосной в своей промокшей шинели дозорного и, оставив лошадей с коноводом, подвел десять своих казаков к щелям конюшни.

Уложив шквальным огнём сразу половину баварцев, они заставили уцелевших уткнуться лицами в сено и замереть. Упокоив еще одним залпом тех, что были поближе к оружейным пирамидам, Семёнов приказал остальным выходить из конюшни и садиться на землю. Он и сам был поражен, обнаружив в итоге более шести десятков пленных при двух офицерах.

Когда старший среди них, обер-лейтенант, выяснил, что оказался в плену у десятка случайно забредших в эту местность русских кавалеристов, он был потрясен.

– Это невероятно, – обратился немец к атаману, уже после того, как колонна прибыла в деревню, где располагался штаб полка и под рукой оказался штабной писарь-переводчик. – Как вы могли решиться напасть на мою роту, имея с собой всего десяток сабель? Ведь, подобравшись к конюшне, вы уже приблизительно могли определить, сколько нас.

– Именно это мы и сделали: определили.

– Тогда чем руководствовались, отдавая этот безумный приказ о нападении?

– Было бы со мной всего двое казаков, я и в этом случае сделал то же самое, в соболях-алмазах, – заверил его есаул. – Даже если бы понял, что под командованием у вас в разы больше штыков, чем оказалось сейчас.

– Но это противоречит самой теории боя, – пожал плечами германец, явно пытаясь оправдать свою собственную нерешительность и неудачливость.

– Зато не противоречит безумию войны, – возразил Семёнов.

Обер-лейтенант угрюмо помолчал, а затем вдруг произнес:

– Скорее всего, в штабе вашему рассказу, есаул, не поверят. Решат, что мы сдались сами или что вы застигли нас спящими. В таком случае обратитесь ко мне, я готов подтвердить каждое ваше слово, – проговорил обер-лейтенант.

– И подтверждать не стоит, в соболях-алмазах, – проворчал Семёнов. – Пленные – перед ними, все остальное пусть штабисты сами домысливают.

– Судя по вашей награде и нынешней операции, вы, есаул, талантливый офицер. Потому и воюете талантливо.

– Бросьте, обер-лейтенант: «Воюете талантливо!». Пока что – так себе, всего лишь учусь. Просто это вы, дражайший, воюете слишком бездарно.

Между тем обер-лейтенант оказался прав: на допросе в штабе у него действительно допытывались обо всех подробностях нападения Семёнова. И были поражены: «Не наврал-таки, стервец! А ведь рассказ его, по всему, смахивал на обычное солдатское вранье!».

11

…Да, японцы оказались слишком нерешительными. Но, с другой стороны, они немало потратились[23], чтобы в Маньчжурии могло функционировать созданное при семёновском штабе «Бюро по делам российских эмигрантов». Под их патронатом удалось наладить работу Союза казаков на Дальнем Востоке и сформировать отряд особого назначения «Асано», то есть «легион избранных», как назвал его любивший напыщенность Родзаевский. И, наконец, в прошлом году японское командование пошло на то, чтобы развернуть «Асано» в «Российские воинские отряды» армии Маньчжоу-Го.

Оно же довольно щедро оплачивало обучение и содержание почти шеститысячного Союза резервистов[24], члены которого продолжали находиться на государственном содержании и даже обмундировывались. Зачислялись в этот союз не только бывшие фронтовики, но и подрастающая эмигрантская молодежь.

Однако всего этого теперь уже было мало. Шли годы. Советы укрепляли свою власть по всей Великой и Неделимой, а Квантунская армия продолжала топтаться на берегах Амура и Аргуни. Пережидала она даже летом сорок первого, когда Красная армия находилась в отчаянном положении, и сам факт наступления японцев, пусть даже не очень успешного, мог поставить большевизм на грань гибели.

Именно тогда, в июне сорок первого, он, генерал-лейтенант Семёнов, все еще считавший себя главнокомандующим русскими вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, перестал понимать логику действий японского руководства. Несколько раз он прорывался к командующему Квантунской армией, пытался убеждать начальника её штаба, атаковал рапортами своего непосредственного шефа – генерала Томинагу[25] и начальника разведки Исимуру.

Однако все его усилия оказались бесполезными. Японцы продолжали вежливо улыбаться, кланяться, соглашаться со всеми его доводами и снова улыбаться. «Лучше уж материли бы, в соболях-алмазах! По крайней мере, это было бы доходчивее, а главное – по-русски».

Пытаясь как-то досадить самураям, Семёнов, рискуя не только карьерой, но и головой (ибо они слишком ревниво отслеживали, куда направляет свой взор будущий правитель Даурии, «глубокоуважаемый Семёнов-сан»), демонстративно выказывал восхищение действиями Гитлера. Одно время даже угрожал: мол, если Квантунская армия не начнет боевых действий, он через Персию уведет свои части в Турцию. Для того, чтобы с помощью турецких властей переправить их в Югославию, на соединение с казачьим станом генерала Краснова, пребывавшим под патронатом рейхсфюрера СС Гиммлера.

Это, конечно же, был откровенный шантаж, поскольку атаман понятия не имел, как поведут себя во время подобного похода правители тех земель, где предстояло передвигаться его воинству. Но даже эти военно-географические фантазии Семёнова заставляли японское командование нервничать настолько, что в штабе Квантунской армии начали всерьез поговаривать о необходимости заменить его кем-либо другим из русских генералов.

Сколько раз, поверив собственному блефу, Григорий взывал к своей полководческой судьбе: «О, если бы и в самом деле такая переброска оказалась возможной! Если бы наконец закончилось блуждание по диким степям Маньчжурии, и ты смог бы присоединиться к своим, для кого почти родными стали Белград, Рим, Берлин, Будапешт…». В конце концов, можно бежать и без и армии, чтобы потом, с помощью германского командования, добиться перевода на запад хотя бы отборной части войск.

Однако «европейский блуд» этот обычно продолжался недолго, поскольку на смену ему тотчас же приходил «ностальгический бред» по поводу Великой Страны Даурии, к сотворению которой атаман шел, как на самой судьбой отведенную ему Голгофу. И тогда вновь ясно осознавалось, что до конца дней своих Григорий обречен оставаться здесь, лишь у края Даурской земли, ибо такова его судьба. Такова планида.

Впрочем, теперь уже японцы не столь болезненно воспринимали его восхищение Гитлером и намерение «увести войска в Турцию», как это было раньше. Поэтому реагировать на подобные сомнительные угрозы стали с восточной невозмутимостью – факт, не менее оскорблявший генерал-атамана.

– А знаете, почему я взял вас с собой, ротмистр? – нарушил течение своих мыслей Семёнов, как только они вышли из машины у первого попавшегося ресторанчика.

– Извините, господин генерал, пока что не задумывался над этим, – спокойно ответил Курбатов, с высоты своего роста и как-то слишком уж мельком взглянув на генерала. Даже кряжистый Семёнов казался рядом с ним маленьким, худощавым и унизительно ничтожным. – Приказали ехать – еду.

– Зря не задумываетесь. Отныне вы не только диверсант, но и политик. В Берлине с большими чинами придется встречаться. До фюрера, возможно, и не дойдете, но до Кальтенбруннера, Шелленберга, а то и Гиммлера – вполне.

– Если надо, дойду и до фюрера, – уверенно ответил Легионер. – В крайнем случае, с боем прорвусь.

– Видал, Родзаевский, настоящий русский армейский кураж?! К самому фюреру с боем прорываться готов! Вот что значит истинно казачья кость! Этот парень очень напоминает меня самого, в моей фронтовой молодости.

– Ну, для начала ему нужно дойти до Берлина…

– И дойдет. Кто в этом может усомниться?! – возмутился генерал этим неверием Нижегородского Фюрера.

– Война, знаете ли, обламывает и не таких «куражистов», как наш, – кисло проворчал тот.

Да, Родзаевский сам рекомендовал Курбатова на роль командира группы «Маньчжурских стрелков», но слишком уж ротмистр уверовал в свои силы. И очень быстро поверил в него сам атаман. Полковник не заметил, как оказался подверженным самой низменной зависти.

– А я хочу, чтобы вхождение в высокие кабинеты, – развивал тем временем свою мысль Семёнов, – вы, Курбатов, начали уже здесь. Чтобы не боялись их, в соболях-алмазах. Когда в Берлине начнутся расспросы, что да как, сообщите в рейхе, как незадолго до перехода русской границы побывали на переговорах в штабе Квантунской армии вместе с самим главкомом Семёновым. Это сразу же придаст вашей особе веса. Тем паче при желании немцы легко смогут проверить эту информацию и убедиться: из Маньчжурии им прислали не кого-то там, а влиятельнейшего офицера белой армии!

– Когда пойдет рассказ о том, кто послал и где перешел границу, – германцы, конечно же, не поверят, – молвил Родзаевский.

– Мне тоже когда-то не верили, – опять вспомнил Семёнов ту историю из Первой мировой с захватом почти роты соперника. – Причем не столько фрицы, сколько свои. Так что не тушуйтесь, ротмистр.

– …Точно так же усомнятся и в реальном участии в переговорах с квантунскими штабистами, – не дал сбить себя с мысли Нижегородский Фюрер. – Гестапо, СД, армейская контрразведка или полевая жандармерия… В чьи бы руки вы, Курбатов, ни попали, вас сразу же начнут шерстить…

Семёнов азартно как-то извлек из кармана портсигар, и, не предлагая никому, закурил.

– Не поверят, да, – согласился он. – Первое дело, не поверят, в соболях-алмазах. Но со временем убедятся. Ведь должны же здесь промышлять их разведчики, – многозначительно взглянул он на фюрера Российского фашистского союза, словно ни минуты не сомневался, что в его лице видит резидента абвера. – Не может такого быть, чтобы самураев наших Гитлер совсем уж без присмотра оставил! И потом, вы ведь и в самом деле участвовали; тонкости всякие припомните.

– О деталях поговорим особо, – вполголоса обронил Родзаевский, вновь вклиниваясь в их разговор. – Легенда, подробности, умение выстраивать линию повествования, не путаться в названиях населенных пунктов… Всему этому в разведывательно-диверсионной школе вас готовили, но пройдемся по основам этой науки еще раз.

– …А главное, держаться следует уверенно: и здесь, в штабе, и в Германии, – поддержал его атаман. – В таком деле, как переговоры, всякая мелочь вес имеет. И с Красновым, с генералом Красновым на равных говорить! – помахал он перед лицом ротмистра увесистым, волосатым кулаком.

– Есть только на равных! – улыбаясь, заверил Легионер.

– Не тушеваться ни в коем случае! От имени самого атамана, верхглавкома Семёнова говорить будешь, в соболях-алмазах! Так пусть они перед тобой робеют.

– Очевидно, продвигаться к линии фронта с Германией следует с таким шумом, чтобы мы еще только до Урала дошли, а в Берлине о группе такой – «Маньчжурских стрелков», о славе её среди энкаведистов, уже знали, – определил свое собственное виденье пропаганды этого рейда Курбатов. – И можете не сомневаться, ваше превосходительство, именно так мы и будем прокладывать себе путь к победе.

– Вот, – ткнул ротмистра пальцем в грудь атаман и, обращаясь к Родзаевскому, подытожил – ты понял, полковник, как должна идти к границам рейха диверсионная группа генерала Семёнова? Любая из наших, семёновских групп.

Исподлобья поочерёдно поглядывая на собеседников, Родзаевский задумчиво кивал. Как показалось Курбатову, мысленно он уже был слишком далеко не только от этого разговора, но и от этих мест.

12

– Господин генерал Томинага знает, что доблестные русские казаки стремятся поскорее вернуться в родные места, господин генерал Томинага знает…

Иногда Семёнову казалось, что Томинага – слишком рослый для японца и почти европейского телосложения – вообще ничего не произносит. Просто не успевает что-либо произнести, поскольку думает, говорит и даже кивает вместо него – тщедушный, мальчишеского росточка переводчик. Страдальчески худой и хрупкий, он обеими руками поддерживал слишком большие для него, а потому несуразные очки. И все говорил и кланялся. Тараторил, кланялся и снова лапотал, словно побаивался, что встреча генералов кончится раньше, чем он сумеет выболтать весь запас русских слов. А знал их переводчик немало и по-русски изъяснялся, следует отдать ему должное, вполне сносно. Даже всевозможные выраженьица даурцев зазубрить успел, азиат – душа его некрещеная.

Атаману тоже не оставалось ничего иного, как почти после каждой фразы вежливо склонять голову.

– Для того и создана наша эмигрантская армия, чтобы рано или поздно вернуться в Россию, – степенно заметил он.

– И это оцень-то правильно. Господин Томинага понимает, как важно для казаков иметь свою армию, господин Томинага понимает…

– Надеюсь, господин генерал знает и то, что мы готовы добывать свою свободу оружием, а посему хоть сегодня согласны выступить против России. Вместе с Квантунской армией, конечно, – добавил атаман с некоторым опозданием.

Как ни странно, перевод на японский продвигался у маленького японца почему-то слишком медленно. Семёнов уже успел заметить, как тот так старательно подбирает слова, будто чужим для него является не русский, а… родной язык.

– Господин генерал говорит, что уже знает о «Российских военных отрядах» армии Маньчжоу-Го, состоящих из подразделений бывших 1-го и 2-го Маньчжурских стрелковых полков, Егерского батальона и 1-го Маньчжурского стрелкового дивизиона Вашей Особой Маньчжурской Атамана Семёнова дивизии[26]. Из той вашей прежней… – было вне сомнений, названия старых подразделений – явная отсебятина переводчика, поскольку вряд ли Томинага помнил об их существовании. Но атамана удивил сам факт, что япошка-лингвист всё знает – А также из других казачьих частей. Господин генерал говорит…

– Не нужно напоминать мне, из каких подразделений состоит мое войско, – как можно спокойнее предупредил прежде всего переводчика атаман, будучи уверенным, что толковать эти слова генералу тот не станет.

Привычка этого офицера завершать каждую фразу воспроизведением слов, которыми она начиналась, почему-то особенно раздражала Семёнова. Хотя всякий раз переводчик произносил это свое повторение очень учтиво, слегка разрывая тонкую кожицу губ на желтоватом оскале длинных и крепких, словно березовые кругляшки в деревенской ограде, зубов.

– Однако большинство казаков подчиняется разным командирам, большинство казаков… А иногда вообще никому не подчиняется. Поэтому было бы хорошо, если бы господин генерал-лейтенант Семьйонов, – фамилия атамана так до конца и не далась переводчику, и, наверное, только потому, что старался произносить он её особенно тщательно, – собрал все казачьи отряды под одним руководством, было бы хорошо…

– Мы, то есть я, а также генералы Бакшеев и Власьевский, – кивком головы представлял Семёнов сидевших по обе стороны от него офицеров, – уже работаем над этим. Предполагается организовать пять полков: два артиллерийских дивизиона и одну отдельную комендантскую сотню, объединив их под командованием генерала Бакшеева в Захинганский казачий корпус.

– Да, в Захинганский корпус? – с радостной, почти детской улыбкой уточнил переводчик. – Генерал Бакшеев возглавит? Он возглавит Захинганский?

В этот раз он толковал своему генералу столь долго и старательно, будто разъяснял ему тайную мудрость императорского послания. А когда тот, доселе невозмутимый, что-то коротко, грозно, и в то же время почти не открывая рта, прокричал в ответ своим, на удивление высоким пищащим голоском, переводчик снял очки, любезно, почти подобострастно поклонился, снова водрузил их на нос и, вцепившись в оправу костлявыми ручками, проговорил:

– И это оцень-то правильно. Господин генерал именно так и настроен был приказать. – Однако не успел атаман победно переглянуться со своими генералами, как тот продолжил: – А вот подчиняться ваш казачий корпус будет главе военной миссии в Тайларе господину подполковнику Таки, подчиняться… – показал он на дремавшего рядом с начальником разведотдела штаба Квантунской армии полковником Исимурой полнолицего чиновника в штатском.

Семёнов отреагировал на эти слова так, словно на него попали выплеснутые из окна помои.

– Простите, – приподнялся он, упираясь в стол, побагровевшими кулаками. – Я сказал, что корпусом будет руководить присутствующий здесь генерал Бакшеев, лучший из моих генералов.

– Вы так сказали, да, – ничуть не смутился переводчик, даже не пытаясь донести до сведения Томинаги возражение атамана.

– Потому что так решил мой военный совет.

– И оцень-то правильно. Корпусом будет командовать генерал Баксеев, – заставил он передернуться вышеназванного, когда тот услышал, как искажают его фамилию. – А вот генерал Баксеев будет повиноваться подполковнику Таки, генерал Баксеев, – снова последовало указание рукой на безразличного ко всему происходящему офицера в штатском.

– Но так не может быть. Смею заверить, в соболях-алмазах, что генерал Бакшеев как командир корпуса может подчиняться только главнокомандующему российскими войсками. То есть мне. И будет только мне, и никому другому!

– «В соболях-алмазах», да? – придурковато улыбнулся маленький японец. Похоже, эта присказка атамана совершенно сбила его с толку. – Генерал в соболях, да?

– Причем тут соболя?! – нервно отмахнулся Семёнов. – Это я так, по привычке, к слову. Смысл моего возражения в…

– Генерал Баксеев подчиняется главнокомандующему, да, – перебив, скороговоркой согласился переводчик и тотчас же несколькими словами передал своему шефу суть недоразумения. Тот набыченно опустил голову, что-то резко и зло проревел, и, сверкнув глазами в сторону Семёнова, заставил его вздрогнуть.

Так, по-самурайски, Томинага мог вести себя только в одном случае, – если бы решил тотчас же казнить обнаглевшего казачьего атамана. – Но вы как главнокомандующий отныне будете под началом у главы миссии подполковника Таки[27], главнокомандующий, да…

От неожиданности Семёнов даже приподнялся, и Курбатов понял, что переводчик довел его до крайней стадии внутреннего кипения. Ротмистр еле слышно кашлянул, решаясь: следует ли ему вмешаться или нет. Он знал, как болезненно и мстительно реагируют японские военные на малейшее нарушение субординации. На самое, казалось бы, на взгляд русского человека, незначительное проявление какого-либо неуважения к старшему по чину, должности или возрасту. Знал это и Бакшеев, поэтому тут же бросился спасать «лицо» верхглавкома:

– Я так полагаю, что имеется в виду подчинение на союзнической основе. – Он произнес это вполголоса, но его вечно багровое лицо приобрело при этом лиловый оттенок человека, задыхающегося от астматического приступа.

– Что значит: «подчинение на союзнической основе»? Что за хрень такая?! – ощетинился атаман против командира корпуса так, словно тот сам придумал подобную «хрень».

– Это значит, что господин Таки будет осуществлять оперативную связь между мною и штабом Квантунской армии. Я верно вас понял, господин офицер?

– И оцень-то правильно: союзническое подчинение, да, – избрал наиболее приемлемую для себя форму ответа капитан-переводчик. – Союзническое, да, – буквально смаковал он новое для себя словцо. Но вы оба подчиняетесь подполковнику Таки; союзническое подчинение, да…

Казачьи генералы многозначительно переглянулись. Однако им только казалось, что у них есть право не соглашаться с японцами, возражать и вообще демонстрировать какие бы то ни было формы протеста. Вид японского генерала Томинаги обоим ясно говорил, как тот только и ждет-недождётся, когда они сорвутся. Упершись руками о колени, самурай напряженно застыл в позе борца, готового в любую минуту броситься на врага.

– Соглашайтесь, атаман, – едва слышно обронил Курбатов. Семёнов оглянулся на него и понял: тот попросту не удержался, это у него сорвалось.

Однако, маленький лингвист тотчас же перевел взгляд на ротмистра. Вслед за ним тоже сделал и Томинага. Даже доселе дремотно «отсутствовавший» подполковник в штатском, и тот заинтригованно взглянул на рослого казачьего офицера, на погонах которого красовался вензель из букв «АС», то есть «Атаман Семёнов». Почти нечаянно оброненной фразы оказалось вполне достаточно, чтобы они «учуяли» в Курбатове не только влиятельного офицера, но и своего единомышленника.

Но именно данное обстоятельство заставило опытного интригана Семёнова насторожиться и сделаться уступчивее. Он знал, насколько опасно, когда японцы начинают ощущать за его, атамана, спиной присутствие человека покладистого, которого легко можно превратить в своего союзника, агента и, наконец, в безвольную марионетку.

Главком, ясное дело, мог дать волю своему гневу и поставить ротмистра на место. Только это уже совершенно некстати. Вот тогда самураи сразу же вбили бы клин в отношения между ним и князем Курбатовым. А реальность была такова, что в конечном итоге Семёнова те могли сменить в любое время, когда им заблагорассудится, или вообще убрать его.

– В таком случае передайте генералу, – поспешил он овладеть ситуацией, избавляясь от гнева и амбиций, – через две недели формирование корпуса будет завершено.

– И оцень-то правильно: через две недели, да. Ибо так приказал генерал Томинага, – мгновенно нашелся переводчик, хотя все русские видели, что генерал и рта не открыл. Впрочем, это уже были нюансы, на которые попросту не стоило обращать внимания.

– Мы проведем дополнительный набор добровольцев среди членов Союза казаков на Дальнем Востоке и местного славянского населения, переведем на действительную военную службу значительную часть Союза резервистов.

– Вы всегда должны иметь боеспособную армию, – высокопарно обронил Томинага. И Семёнов понял его без переводчика. Он разбирал многие слова, если только японцы не жевали их, а произносили спокойно и четко.

– Боеспособность её вне сомнений. – напомнил атаман. – Мы уже не раз демонстрировали это. Все мои казаки обстреляны, большая часть прошла через фронт. Поэтому сейчас речь идет о том, чтобы увеличить численность и таким образом…

– Вы должны иметь такую же боеспособную армию, каковой является Квантунская армия императора Хирохито, – еще более весомо выговорил Томинага. Семёнов ждал: может, генерал будет каким-то образом развивать эту мысль или аргументировать требования. Однако он столь же напыщенно умолк.

– Следует ли понимать ваше замечание так, что формирование нашего корпуса является подготовкой к решительным боевым действиям? – решил воспользоваться случаем атаман.

– Так точно, – небрежно обронил Томинага, резко кивнув головой.

– И как скоро можно ожидать их? Вы же понимаете, казаки с нетерпением…

– Скоро, – резко прервал собеседник, даже не выслушав до конца переводчика. Каждое слово генерал-квантунец произносил так, словно выплевывал изо рота полурасплавленные свинцовые слитки.

– Хотелось бы, чтобы скоро. Мне все труднее объяснять офицерам, почему мы упускаем самое подходящее для крупных боевых действий время, – решительно пошел в наступление Семёнов.

Коль уж его заставили тащиться в такую даль ради нескольких фраз, то он хотел бы выяснить, что, собственно, происходит там, в их японских верхах? Какими такими ганнибальскими расчетами они руководствуются, оставляя сейчас Германию наедине с ордами большевиков? И вообще, какого хрена ждут, отсиживаясь за маньчжурскими сопками, в соболях-алмазах?!

– Германия один на один с Россией, да… – глубокомысленно изрек японский генерал и вновь продемонстрировал умение держать театральную паузу.

– Вот и я говорю… – не удержался атаман. – Хотелось бы знать, что из этого следует, в соболях-алмазах.

– Когда Россия обессиливает в войне с Германией – это хорошо. Но очень скоро она еще заметнее будет изнемогать в войне с Америкой и Англией. Нельзя говорить, что день прошел, не дождавшись его заката, – изобразил Томинага некое подобие улыбки.

– Насколько нам известно, пока что ослабевает только ваш союзник Германия, – отрубил верхглавком. – Причем основательно и безнадежно, в соболях-алмазах. И поверьте: разделавшись с Германией, вся Тройка – русские, англичане и американцы – тут же примется за Японию. Скопом. А ведь было время, когда Россия казалась, по существу, парализованной победами германцев, а Штаты в это же время в ужасе отпевали свой Перл-Харбор.

– И оцень-то правильно, что вы вспомнили о столь великой победе императорской армии, что вы вспомнили, – вклинился в его монолог переводчик. – Перл-Харбор был атакован по плану императора Хирохито, был атакован…

– Так вот, стоило вам устроить еще небольшой «Перл-Харбор» во Владивостоке и Хабаровске – и все Забайкалье уже могло бы находиться под трехцветным флагом российской монархии, верной союзницы Японии. Переводите, господин капитан, переводите! – попытался привести в чувство замершего с приоткрытым ртом переводчика. – Все это принципиально важно.

– Не надо бы так горячиться, атаман, – вполголоса попытался урезонить Семёнова генерал Бакшеев, настороженно поглядывая на японского бонзу. – Тем более что подобные решения принимают не в Хайларе и не в Харбине.

13

Однако опасения казачьих генералов оказались напрасными. Выслушав всю эту тираду в переводе капитана, Томинага лишь кисло улыбнулся, словно благодарил за некстати высказанный комплимент. Он демонстративно не желал ссориться с господином «атьяманом Семьйоновым». Точно так же, как никто другой из генералов Квантунской армии и чиновников японской оккупационной администрации, еще ни разу не вступал с ним в открытый конфликт: не накричал, не пытался угрожать или каким-либо образом ставить на место. Наоборот, все было по-восточному вежливо, мило, но и… беспросветно бездеятельно. Это-то и приводило атамана в отчаяние – безнадёга….

«Немцы, – рассуждал он, хоть и проигрывали в этой кровавой «русской рулетке», но, по крайней мере, рисковали. Отчаянно и бесшабашно. А япошки обреченно ждали, когда Сталин покончит с вермахтом, развернет всю свою орду и начнет общипывать «Квантунскую непобедимую», как ястреб курицу».

– Кто этот офицер? – неожиданно поинтересовался Томинага сидевшим чуть поодаль от стола, за спиной Семёнова, молодым богатырем.

– Этот? – переспросил атаман, оглядываясь на ротмистра с таким удивлением, словно сам только что узнал о его существовании. – Так ведь ротмистр Курбатов, сын бывшего лихого казачьего офицера царской армии, потомственный князь, в соболях-алмазах. А теперь еще и лучший мой диверсант. Сам Скорцени позавидует, эшафотная его душа.

– Сам Скорцени, да? – почему-то впервые нахмурился переводчик.

– Ну, тот, германский обер-диверсант. Личный агент фюрера по особым поручениям, который похитил Муссолини, – напомнил главком. – Так вот, наш-то похлеще будет. К слову, он еще и мой телохранитель.

– Ротмистр Курбатов? – наконец-то оживился полковник Исимура. – Тот самый, который ходил в Читу в составе диверсионного отряда?

– Вы даже запомнили его, господин полковник?! – подобострастно удивился Семёнов, однако Исимура пропустил его замечание мимо ушей.

– Тот самый, – неспешно ответил сам Легионер.

– Мне говорили, что вы окончили разведывательную школу и прекрасно владеете искусством дзюдзюцу[28] и дзюдо.

– Самую малость… владею, – с восточной скромностью заверил его ротмистр, поняв, что главком не собирается вмешиваться в их диалог.

– И какая же школа дзюдзюцу, кто учитель?

– Этому искусству я начал обучаться еще в детстве, у нас, за Амуром. Моим первым учителем был охотник-китаец Дзянь.

– И вы навсегда предались его школе? – с еще большим интересом спросил Исимура.

Курбатов уже знал, что всякое увлечение восточными единоборствами воспринималось японскими офицерами как проявление лояльности к их режиму в Маньчжурии и вообще к Стране восходящего солнца. Даже то, что учителями оказывались в большинстве случаев китайцы, их не смущало.

– Для меня дзюдзюцу – не столько способ самозащиты, сколько образ жизни, – ответил Легионер в том духе, в каком увлечение борьбой воспринималось с наибольшим доверием и даже с восхищением.

– Приятно слышать, – вдруг по-русски, хотя и с очень сильным акцентом, искажая слова, проговорил Исимура. – Образ жизни, философия… Если вы так говорите, вы постигли суть дзюзюцу.

– Я всего лишь ступил на долгий путь постижения этой сути, – уточнил Курбатов.

– Именно это я и хотел сказать, – еще больше расплылся в улыбке полковник – Потому надо бы отдельно встретиться с вами. Наше командование предложит вам обучаться в особой разведывательно-диверсионной школе. Там вы постигнете все секреты борьбы и выживания в самых невероятных условиях. Это особая, Императорская самурайская школа разведки. Равной нет нигде в мире. Скорцени, о котором только что упоминал атаман Семёнов, тоже возглавляет особую школу «коршунов Фриденталя», но она не способна сравниться с Императорской, где выпадет счастье обучаться вам.

– Вы назвали её «самурайской», господин полковник? – вежливо акцентировал ротмистр.

– Конечно же. Но в ней будет сформирована русская группа, – точно расшифровал его удивление японский разведчик. – Возможно, даже казачья. Правда, до сих пор мы не знали, кто способен возглавить эту русскую самурайскую группу. Теперь знаем: ею будете руководить вы, князь Курбатов.

Семёнов снова оглянулся на Легионера. Взгляды их встретились. Ротмистру не нужно было слыть ни мудрецом, ни прорицателем, чтобы предугадать, какую реакцию вызовет у главнокомандующего его согласие вступить в эту школу. Ведь вслед последует срыв рейда группы маньчжурских стрелков, о подготовке к которому японское командование, судя по всему, еще не догадывается.

Но, с другой стороны, Исимура тоже не простит, если он откажется, пусть даже в самой деликатной и благодарственной форме.

– Я подумаю над очень лестным для меня и заманчивым предложением, господин полковник, – с надлежащим достоинством склонил голову Курбатов. – Думаю, командование русской армии не станет возражать.

– Нет, конечно, – проворчал атаман, давая понять, что тот не оставляет ему выбора.

– Но прежде, – пришёл ему на выручку диверсант, – мне нужно совершить еще один рейд через границу. По-настоящему самурайский поход. Для меня это очень важно, хотелось бы основательно проверить свои силы и дух.

– Проверить свои силы и дух, – отговорка явно понравилась японцу. – Это очень важно: проверить силы и дух. Такому учат каждого самурая.

– Именно поэтому… – заверил князь.

– Именно поэтому, – решительно прервал его Исимура, – вы проверите их, когда окончите нашу диверсионную школу.

Взгляды, которыми Семёнов и Легионер обменялись на сей раз, были куда красноречивее: «Хитрец, похоже, не отступит, нужно что-то предпринимать!».

– Ротмистр имеет в виду: ему еще следует закрепить знания, полученные в секретной диверсионной школе Российского фашистского союза, – осторожно пошел в наступление атаман.

– Мне известно, что господин Курбатов был самым способным выпускником этой «школы организаторов»[29], – вновь щедро улыбнулся Исимура. – К тому же он оказался единственным, кто вернулся с диверсионного рейда в Россию, – поразил он русских генералов своей осведомленностью, но уже перейдя на японский. Очевидно, не хотел, чтобы Томинага узнавал о смысле его беседы с ними через переводчика.

– Я сам попросил господина главнокомандующего дать мне особо важное задание, которое мог бы выполнить в глубоком тылу красных, – окончательно ублажил его Легионер, подготавливая в то же время почву к разговору с ним и для атамана Семёнова.

– Сам попросил, да? – хитровато прищурился полковник, даже не пытаясь скрывать при этом, что не поверил его утверждению.

– Он проведет специально подобранную группу почти до самого Урала, проверяя при этом нашу давнюю агентуру и закладывая новые посты, – поспешил уточнить Семёнов, побаиваясь, как бы некстати разговорившийся ротмистр случайно не выболтал истинную цель своего рейда, не назвал его конечный пункт – Берлин. Одновременно атаман понимал: представляется удобный случай легализовать подготовку к походу Курбатова, подключая к ней технические и финансовые возможности разведотдела штаба Квантунской армии. – Кстати, все собранные данные, как всегда, будут переданы лично вам, господин полковник.

На какое-то время Исимура впал то ли в раздумья, то ли в полудрему.

– Чего вы ждете от нас? – наконец нарушил он молчание.

– Нужно содействие в экипировке группы, – подключился к разговору Власьевский, – в её вооружении.

– Хорошо, – едва заметно кивнул Исимура, давая понять, что обменивает идею обучения Курбатова в диверсионной школе на сведения, которые получит его группа во время рейда. – Мы поможем вам провести эту операцию, вооружить и экипировать людей, дадим рацию. Сроки подготовки группы обговорим сразу же после встречи у господина генерала.

14

Войдя в номер, отведенный ему в отеле японской военной миссии в Тайлари, генерал Семёнов с удивлением обнаружил в нем юную японку, ту же самую, которая приносила им чай во время приема в миссии. При появлении генерала гейша поднялась с низенькой тахты и ступила ему навстречу. Под прозрачным шелковым кимоно угадывалось совершенно нагое тело. Теперь оно казалось даже более миниатюрным и изысканным, чем во время первого появления.

Рядом на столике стояли уже знакомые Семёнову чашечки с саке и тарелочки с бутербродами. Кроме того, источаемый большой пиалой приятный, хотя и несколько резковатый, запах свидетельствовал, что ужин их будет состоять из плошки риса с «черт знает какой рыбной приправой». Атаман никогда не был в восторге от японской кухни, но однообразие её прямо-таки угнетало. Все разновидности рисовых блюд воспринимались им как одно, которое именовалось у него: «Рис – с чёрт знает какой приправой».

Девушка располагалась по другую сторону столика. Озаряя комнату своей полуприкрытой, а потому еще более соблазнительной наготой, она как бы испытывала генеральский инстинкт: на что тот набросится раньше – на неё или на еду? Пятидесятичетырехлетний атаман понял её, улыбнулся и, подойдя к тахте, устало опустился на неё. Девушка поднесла ему чашечку саке и присела у его ног.

– И-ты осень-то устал, да, господина генерала?

– Чертовски.

– И-целтовски, да? – обнажила два ряда обворожительно белых, ровных, по-детски мелких зубов. Искрящиеся глазки её напоминали две созревшие сливы, а озорство улыбки восходило своими магическими корнями к первородному лукавству Евы.

Семёнову вдруг показалось, что, если бы соблазнительница не погасила улыбку, он так никогда и не смог бы отвести взгляд.

– Кто тебя прислал сюда?

– И-никто.

– Врешь, паршивка. Очевидно, капитан-переводчик постарался?

– И-нет.

– Тогда, может быть, полковник Исимура от щедрот своих? Хотелось бы, однако, знать, за что такой подарок.

– И-нет.

– Сама пришла, что ли? – ехидно ухмыльнулся Семёнов, отпивая из чашечки унизительно слабую, но божественно священную японскую водку.

– И-нет.

– Послушай, ты, чертяка узкоглазая, – добродушно покачал головой генерал. – Отвечай, когда тебя сам атаман Семёнов спрашивает. А будешь врать и морочить голову – нагайкой выпорю. Собственноручно, в соболях-алмазах.

– И-ты, атаман, и-выполес нагайкой?! – обворожительно провела язычком по верхней губе японка, и Григорий понял: рука бы его на это азиат-сокровище бабье не поднялась. – И-осень-то харасо!

Зачарованному её улыбкой атаману вдруг показалось, будто он вернулся к себе домой (Семёнов давным-давно жил один, считая себя роковым образом невезучим с женщинами), и там его, усталого, встречает вот эта девчушка. присаживается у ног, подносит чашечку… Воистину, божественное видение!

Что еще нужно от жизни человеку, которому давно перевалило за пятьдесят? Какие армии, войны, походы? Все, что мило ему под небесами – хрупкое, облаченное в полупрозрачный халатик, нежное создание с белозубым улыбчивым ртом и хитрыми темными глазенками.

«Но, чтобы получить все это, нужно было сначала стать главнокомандующим вооруженными силами Дальнего Востока, – напомнил себе генерал. – Лукавить позволительно гейше, но не тебе. Впрочем, похоже, что в последнее время япошки и на тебя смотрят, как на… гейшу. Только… военно-политическую», – презрительно прищурился атаман.

– Как хоть зовут тебя, в соболях-алмазах?

– И-нет, и не в соболях-алмазах.

– Зовут как, спрашиваю. Имя, имя, – проговорил он по-японски.

– Сото.

– Сото? Это у тебя имя такое – Сото?

– И осень-то харасо говорис, генерала. Совсем по-японски говорис: «Сото».

– Ты мне Лазаря не пой. Если это кличка ресторанная – так и скажи.

– И-лазаря? – непонимающе переспросила девушка. – И-осень-то харасо! Сото не «поет лазаря», господина генерала. И-японка не мозет назвать себя не тем именем, которым её и-нарекли родители, господина генерала, – сосредоточенно, сложив ладошки у подбородка, вымолвила Сото. – И-кто потеряет имя, и-тот потеряет лицо. Японка не может и-терять лицо.

– Относительно лица – это у вас всерьез, – признал атаман. – Только имя такое – Сото – слышу впервые. Хотя вас, япошек, повидал немало.

– И-впервые? И-да? И осень-то харасо! – Сото пригубила саке, поставила чашку на столик, поднялась и обхватила руками голову Семёнова. – Япосек много, а Сото одна. И-осень-то харасо!

– «Япосек» здесь уже действительно хватает, – рассмеялся генерал, выдавливая хохот из могучей гренадерской груди. Он казался настоящим богатырем: высокого роста, с широко развернутыми, хотя и заметно обвисающими плечами… И, конечно же, эта мощно выпяченная грудь, волевое скуластое лицо… Казалось, сама природа задумывала его как образец для подражания казакам.

Впрочем, сейчас генерал-атаману было не до демонстрации своей удали. Как-то само собой лицо старого рубаки оказалось на уровне груди японки. А еще через несколько мгновений он уткнулся в одну из «созревших лун», словно ребенок – в грудь матери.

Сото это не смутило. Она положила руку ему на шею, и Семёнов ощутил, как девушка настойчиво пригибает её, в то же время другой рукой приподнимая подол кимоно. Опьяненный дурманящим запахом французских духов и ангельской плоти, генерал обхватил руками её округлые бедра и, приближая к себе, почти оторвал Сото от пола.

Но как раз в минуту плотского экстаза в дверь главнокомандующего негромко постучали. «Неужели кто-то из японцев?! Они что – специально подстроили эту сцену?! – насторожился Семёнов, отстраняя девушку. – Скомпрометировать – и?.. Застать в номере, поднять шум, опозорить, и?.. Да нет, до такого не дойдут, офицеры как-никак, в соболях-алмазах!»

Уловив его растерянность и нерешительность, Сото сама направилась к выходу, дождалась повторного стука, а затем, прикрываясь дверью, осторожно выглянула из-за неё.

– Прошу прощения, господин командующий, – на пороге переминался с ноги на ногу водитель атамана Фротов. – Разговор на полсамокрутки.

– Какой еще «разговор», в соболях-алмазах?! – набычился Семёнов. – С какой такой хрени, ты сюда приперся? Нашел время: «на полсамокрутки», видишь ли!

Но Фротов уже вошел, причем не ожидая разрешения генерала и не обращая внимания на японскую гостью. Приблизившись к столику, он бесцеремонно взял чашку девушки, осушил её и, по-гусарски утеревшись, принялся за бутерброд.

– Я понимаю, что вам нужно играть роль пролетария-водителя, поручик, – вполголоса возмутился Семёнов, провожая взглядом удаляющуюся в соседнюю комнату Сото. – Но не кажется ли, очень уж заигрались, в соболях-алмазах?!

– Прошу прощения, господин командующий, – крякнул поручик. – Вышло так, что проголодался до собачьего воя. А что в роль вошел – так это точно. Водители-японцы давно за «своего» принимают.

– Что за дурь ты городишь? – снова перешел Семёнов на «ты». – Конкретнее давай.

Фротов оглянулся на дверь, за которой скрылась Сото. Оттуда не доносилось ни звука.

– Удалось выяснить, что за фраер дешевый – этот наш дражайший переводчик. Вот кто он на самом деле…

– Ну и кто же он на самом деле? – нетерпеливо спросил атаман.

Поручик взял кувшинчик с саке и повторно наполнил чашечку.

– С вашего позволения, господин командующий, – проговорил он вместо тоста.

– Короче, – уже почти прорычал генерал, еле сдерживая страстное желание выставить наглеца за дверь, предварительно разжаловав до рядового. Он не сделал этого только потому, что слишком ценил водителя как своего личного информатора.

– Никакой он не капитан и не переводчик, – почти шепотом проговорил Фротов, наклоняясь к уху атамана.

– Об этом нетрудно было догадаться.

– Не скажите, держался он неплохо.

– Конкретнее, давай, не тяни резину!

– На самом деле это не кто иной, как генерал Судзуки.

– Судзуки?! – не удержался Семёнов. – Не дури, Фротов! Что за чушь ты несешь, моча кобылья? Не может такого быть, чтобы японский генерал опустился до подобного «переодевания»!

– Мне тоже казалось: не может. Однако же факт. Оказывается, плохо мы знаем методы и психологию союзников, – взглянул поручик на атамана с таким превосходством, словно снизошел до растолковывания ему прописных истин.

– Будем считать, убедил. Это генерал Судзуки. Что дальше? Каковы его планы? По какому поводу маскарад?

– Судя по всему, нас инспектирует. Детали потом всплывут, когда, как надо, покрысятничаем. Пока же известно одно: пожаловал из Токио, является шефом Исимуры и служит, естественно, в разведуправлении Генштаба императорской армии.

– А как шифруется, стервец!

– Ничего необыкновенного, – криво усмехнулся Фротов. – Как и положено в разведке. Появление нового генерала вызвало бы слишком пристальный интерес у советской агентуры.

– Сабельно, сабельно…

– Мне, вон сколько уже маскироваться приходится! Кстати, пора бы уже и в штабс-капитаны произвести, ваше превосходительство.

– Придет время – произведу, – угрюмо пообещал Семёнов. – Ты, главное, служи-старайся, как подобает. – Ко всякому напоминанию о новом чине атаман всегда относился, как к ярмарочному торгу. Поэтому соваться к нему с подобными прошениями остерегались. Однажды, войдя в хмельной раж, он даже пригрозил, что лишит весь командный состав армии всех тех чинов, которые были дарованы им после падения колчаковского правительства. А некоторых старших офицеров вообще вернет к данным еще государем императором[30].

– Так ведь стараюсь же!

– И хватит об этом. Что еще пронюхал?

– Водитель этого генерала-переводчика родом с Сахалина и тоже по-нашенски лопочет. Возможно, благодаря общению с ним Судзуки и сумел облагородиться неплохим русским. Я слышал, как шофер Исимуры спрашивал у него: «Скоро там твой земляк отбывает? Дни и ночи приходится дежурить в гараже».

– Значит, генерал тоже с Сахалина? – атаман поднялся, наполнил чаши и выпил вместе с поручиком стоя. Потом еще по одной. – То есть русским языком он мог овладеть еще там?

– И, наверняка, возглавляет «русский» отдел разведки и контрразведки.

– Вы, Фротов, не подали вида, что понимаете, о чем они беседовали?

– Никак нет.

– Впредь ведите себя так же. Какую польку они на свой граммофон поставят, такую и станцуем, в соболях-алмазах.

– Было бы подо что танцевать, – брезгливо сморщился Фротов.

Поручик никогда не скрывал, что ненавидит всё, связанное с азиатами. Только верность «хозяину» да еще эмигрантская безысходность, вынуждали его оставаться в Маньчжурии.

– Подо что заставят, под то и будешь, – гневно блеснул глазами Семёнов. Любое недовольство подчиненных великим прозябанием на сопках Маньчжурии он ощущал, равно укор в свой адрес, намек на то, что Краснов, Деникин и прочие, по крайней мере, сумели привести свое воинство в Европу, а он – нет.

* * *

Как только Фротов удалился, генерал Семёнов сбросил с себя френч и вошел в соседнюю комнату, где его ожидала Сото.

– Иди ко мне, паршивка узкоглазая, кем бы ты на самом деле ни была, и кто бы тебя ни подослал, – хмельно предложил он, садясь на расстеленную посреди комнаты циновку и прислоняясь спиной к кушетке.

Девушка подошла к атаману, нежно обхватила руками его подбородок, приподняла.

– И-меня и-никто не подсылал, – негромко произнесла она. Слова её прозвучали, как любовное признание.

– Правду нам еще предстоит узнать. Но японцам остерегаться меня нечего.

– И-вам тоже не стоит опасаться их, господина генерала.

– Ты-то откуда знаешь? – хмельно икнул Семёнов и замер с полуоткрытым ртом. До него дошло, что Сото отлично поняла, о чем он говорил с Фротовым.

– И-вы не должны опасаться меня, господина генерала. – Гейша прислонила его голову к себе, и полы её одежды сами собой распахнулись, оголяя юное, уже знакомо пахнущее букетом парфюма и первородной чистотой тело.

– Тогда зачем тебя подослали ко мне? – попытался сдержаться атаман, понимая, что еще мгновение – и он окажется опутанным сладострастной паутиной восточных изысков.

– И-цтобы вы чувствовали себя спокойно, генерала.

– Я?! – озадаченно спросил Семёнов. Он отлично помнил, как несколько минут назад Сото доказывала свою независимость и невинность. А теперь вдруг спокойно признала обратное.

– И-вы, атаман, будусций правитель Страны Даурия.

– А яснее ты можешь, черти б на тебе смолу возили?! Точнее говорить, в соболях-алмазах!

Однако окрик его Сото не смутил. Даже то, что грозный рубака-атаман потянулся к лежащему рядом ремню с кобурой, не заставило её содрогнуться. На ангельски красивом, богоугодном личике девушки оставалась все та же неописуемо кроткая улыбка.

– И-цтобы я могла подтвердить перед самым и-высоким командованием, и-цто вы оставались преданным японской армии и императору. Разве это плохо, да, господина генерала?

– Вот оно что?! Ко мне уже приставили адвоката-соглядатая, – провел ладонями по бедрам девушки генерал. – Оч-чень даже недурственно. – Ему хотелось окончить выяснение раньше, чем уложит её рядом с собой, поскольку потом разговор может «не пойти». – Не мешало бы знать, кто это так заинтересован в непорочности моей репутации. Что вы молчите, моя неувядающая Орхидея?

– Орхидея? И осень-то харасо! И-так меня еще никто не называл. – Девушка запрокинула голову и задумчиво уставилась в потолок. – И-вы, и-конечно же, имели в виду императрицу Цыси?[31]

– Её, в соболях-алмазах, кого же еще?!

– И-значит, все-таки императрицу Цыси, – повторила Сото, явно довольная своей смекалкой. – И осень-та харасо.

– Не думал, правда, что поймешь-догадаешься.

– И-вы слишком высокого мнения обо мне, господина генерала. Я понимаю: и-вы подозреваете меня не в том, что я – подпольная китайская императрица, а в том, что являюсь обычной японской шпионкой.

– Причем настоящей профессионалкой. Скажешь, ошибаюсь?

Сото ответила не сразу, но генерал и не торопил её, понимая, в какую трудную, патовую ситуацию загнал девушку, которой одинаково сложно было решиться и на припудренную кокетливую полуправду, и на откровенную ложь.

– И осень-то харасо ошибаешься, атаман, – вдруг на удивление спокойно произнесла она.

– Опять врешь, в соболях-алмазах, – незло, скорее обиженно, констатировал генерал.

– Сото и-никогда не врет, – предупредительно, по-школярски уточнила девушка. – Сото иногда скрывает свои истинные намерения.

– Не один ли черт?! А ведь должна бы уже понимать, какое дохлое это дело – лгать атаману.

– Я всего лишь профессиональная любовница, и-господина генерала, – мило улыбнулась гейша, игриво забросив ножку за спину атамана. – Однако ошибка ваша не в том, что заставили меня и-выбирать между профессиональной шпионкой и профессиональной любовницей, а в том, что вам и-пришло в голову выяснять, кто я на самом деле. И-никогда больше не делайте этого, господина генерала, тем более – в постели, – добродушно посоветовала женщина.

– Ну вот, уже поучаешь!

– И-вы правы, атаман: «поучаешь»… – игриво заглянула ему в глаза Сото и, не уловив осуждения, обхватила голову мужчины, чтобы в следующее мгновение решительно усесться ему на грудь.

– Во паршивка узкоглазая! – восхищенно пробормотал Семёнов.

– И осень-то харасо! Вы правы, господина генерала, – вдруг охотно, хотя и запоздало согласилась Сото, томно изгибаясь. – Я действительно Орхидея-императрица и «паршивка узкоглазая». И осень-то харасо!

15

За два часа до отъезда Семёнова из Тайлари его водитель Фротов был задержан у гаража агентами японской контрразведки в штатском. Еще через некоторое время он оказался в той же комнате, где не далее как вчера главнокомандующий беседовал с полковником Таки. Правда, водителя полковник своим присутствием не удостоил. Вместо него в бамбуковом кресле восседал рослый, широкоплечий, с могучей фигурой борца, подполковник Имоти. В глазах его разгоралось что-то по-звериному свирепое. Лицо застыло, превратившись в посмертную маску императорского палача; в то время как в плотно сжатых мясистых губах созревали ненавистью убийственные слова.

Усадив водителя в кресло напротив, Имоти с минуту молча крушил его психику сверлящим взглядом белесо-огненных глаз. Казалось, еще мгновение – он прокричит по-японски что-нибудь воинственно нечленораздельное, и из-за двери выскочит человек с ритуальным мечом наемного дворцового убийцы.

Поручик испуганно поежился, зная о себе то, о чем пока что не догадывался ни его благодетель – белогвардейский фюрер Родзаевский, ни Семёнов: он был неисправимым трусом. Конечно, в их глазах «водитель» все еще представал в ипостаси непревзойденного разведчика-аналитика. Он способен был раскрыть любую интригу врага, выдвинуть десятки гипотез, нутром улавливал коварство, мог оказаться в первом ряду атакующей кавалерийской лавины. Но, оставшись с опасностью один на один, терял силу воли, лишаясь всякого мужества. Иногда в одиночку ему страшно даже было показываться на вечерних улицах Харбина… Офицер уже давно не скрывал от себя: он не выдержал бы не то что пыток – даже обычного допроса с легким пристрастием. Самообвинения в трусости, самобичевания уже не помогали.

– И ты, мерзавец, скрывал, что на самом деле являешься не рядовым водителем, а контрразведчиком? – наконец разродился леденящей свирепостью подполковник Имоти. – От кого ты, вша мерзопакостная, пытался скрывать это?! От разведки союзников? На деньги которых все вы, гнида белогвардейская, содержитесь здесь?!

«В мире нет существа страшнее, чем помесь русского с японцем, – дрогнул поручик. – Азиатское коварство, умноженное на русское «матерщинное хамство» – кто способен выдержать такое?!»

– Вы ошибаетесь, господин подполковник, – прерывающимся голосом заметил Фротов. Возмутиться по поводу столь грубого обращения с ним он не решался, так как прекрасно знал, к каким изощрённым методам пытки прибегают японцы.

– В чем? – схватился Имоти за бамбуковые подлокотники, которые, казалось, вот-вот выдернет из кресла. – В чем именно я ошибаюсь?!

– В том, что я контрразведчик.

– Вы считаете, я способен был отдать приказ о вашем задержании, не получив убедительного представления о том, с кем имею дело?!

– Нет, я так не считаю.

– Тогда что вы имеете в виду?

– Очевидно, вас ввели в заблуждение информаторы. Увы, такое порой случается.

– Какая наглость! – артистично изумился подполковник.

Имоти мельком глянул на безучастно сидевшего рядом капитана-переводчика, без которого он, свободно владевший русским, прекрасно обходился. Это был взгляд подчиненного, испрашивающего разрешения на более суровые способы допроса. И хотя переводчик и бровью не повел, разрешение, видимо, было получено. Имоти издал воинствующий клич, и произошло то, чего Фротов так опасался: в комнату ворвались двое дюжих японцев, подхватили его под руки, приподняли с кресла, уже на весу подсекли ноги и грохнули ягодицами об пол.

Поручик ощутил, как все внутренности его вдруг охватило жгучее пламя боли, и понял: еще два-три таких броска – и он станет если не покойником, то инвалидом.

– Остановите их! Остановите! – заорал Фротов во время третьего «вознесения».

– Зачем же так громко? – «ожил» вдруг капитан-переводчик, неодобрительно покачал головой, начальственным движением руки отсылая экзекуторов за дверь. – Вам известно, кто я такой? – обратился он к Фротову.

– Так точно, господин генерал, – простонал поручик, с трудом садясь в свое кресло.

– Вам ведь известен не только мой чин, но и фамилия.

– Так точно, если меня правильно информировали, вы – генерал Судзуки.

– А вас для того и пригласили сюда, чтобы услышать имя данного информатора.

– Мне удалось узнать об этом от вашего водителя.

Подполковник и генерал встревоженно переглянулись, и поручику почудился страх в глазах Имоти. Подполковник, наверное, нес личную ответственность за надежность этого человека.

– Вы утверждаете, что в роли информатора выступает мой водитель?

– Нет, он не предавал вас. Просто я стал свидетелем его беседы с водителем господина Исимуры.

Генерал и подполковник вновь многозначительно обменялись взглядами. Судьба обоих водителей, очевидно, была уже предрешена. Подтверждением тому прозвучала традиционная для подобных случаев фраза «надеюсь, у водителя хватит мужества искупить свою вину!», которую по-самурайски прокричал Имоти.

– То есть вы владеете японским? – вновь обратился генерал к Фротову, считая вопрос об информаторе закрытым.

– Немного понимаю. Но говорю с трудом, – объяснил поручик, моля Господа, чтобы и его тоже не превратили в «искупителя вины».

– Однако стремитесь постичь его в совершенстве?

– Мудрый язык великого народа. Почему бы и не постичь? – окончательно приободрился Фротов, понимая, насколько генералу выгоднее завербовать его, нежели отправлять к праотцам.

– В таком случае вам представится возможность изучить язык могучих самураев, – пообещал генерал, вежливо улыбаясь. – А пока что у вас мало времени. Вы должны своевременно оказаться за рулем автомобиля атамана Семёнова. Поэтому отвечайте очень кратко, а главное – не раздумывая.

– Будет исполнено, – Фротов с удивлением заметил про себя, что теперь генерал говорит почти без акцента. Во всяком случае, без того, каким он окаймлял свою речь, выступая в роли переводчика. (Поручику приходилось слышать его, когда они встречали главкома на территории миссии.)

– Отныне вы работаете на нашу контрразведку.

– Так точно.

– О нашем разговоре генерал Семёнов знать не должен.

– Ни в коем случае.

– Нам известно, что вы имеете определенное влияние на своего генерала. По крайней мере, значительно большее, нежели его адъютант – полковник Дратов.

– Не скрою.

– Так употребите же все свое влияние для того, чтобы девушка по имени Сото, с которой уже второй день развлекается генерал, так и осталась с ним.

– Од-на-ко… – только и мог произнести Фротов, пораженный этой просьбой японского генерала. – Я, понятное дело, постараюсь, хотя не знаю, в чем будет состоять моя роль. Видите ли…

– Мы приставили Сото к атаману, – резко перебил его Судзуки, – не столько в качестве своего осведомителя, сколько для его же личной безопасности.

– Простите, господин генерал? – напряженно сморщил лоб Фротов. – Вы сказали: «для его же личной безопасности»? А каким образом эта девушка способна предотвратить какую-либо попытку?..

– Не удивляйтесь, Сото неплохо владеет не только русским языком, но и пистолетом, ножом, не говоря уж о целом наборе ядов. Думаю, генералу Семёнову, за которым давно охотится советская контрразведка, это может пригодиться. Причем не единожды. Вы согласны с таким подходом к вопросу о безопасности, поручик?

– Не скрою, интригующе.

– Тогда можем считать, что мы договорились обо всем том, о чем следовало во время столь краткого знакомства, – сатанински растянул губы в улыбке Судзуки. – Дальнейшие инструкции будете получать от подполковника Имоти. Надеюсь, вы не в обиде за то недоразумение, которое только что произошло?

– Набросившиеся на меня парни просто не поняли подполковника, – почти простонал Фротов, испуганно посматривая на дверь и ощущая боль во всем позвоночнике.

– Именно так: они не поняли, – верный своей манере выкрикивал каждое слово Имоти.

* * *

Семёнов уже ждал водителя у машины.

– Как-то странно вы ступаете, поручик, – подозрительно заметил он, – словно юный кавалерист после первого ночного перехода.

– Да так, ногу слегка подвернул.

– … Или же после допроса в японской контрразведке отдышаться пытаешься, – усомнился в его искренности генерал-атаман, приводя Фротова в полнейшее изумление.

16

Прошло более двух месяцев. Из части, располагавшейся неподалеку от русской границы, генерал Семёнов возвращался под вечер. Он был задумчив и угрюм, а посему представавший перед ним мир достоин был только того, чтобы палить в него из небрежно чищеных орудий, у одного из которых он недавно выпорол плетью командира батареи.

Впрочем, с таким же успехом он мог высечь всех офицеров этого полка Захинганского казачьего корпуса. Едва ли не мятежного полка! Однако, несмотря на требования японцев сурово наказать виновных, никто никакого наказания не понесет, кроме командира батареи, – да и то совершенно по иному поводу.

Полк действительно пребывал на грани бунта, но это был праведный бунт. Вот уже на протяжении нескольких лет казаки изо дня в день ждали приказа перейти границу и начать боевые действия в Забайкалье. Там их родина, их станицы. Ради их освобождения люди и терпели все эти годы солдатскую муштру да пытку чужбиной. Поэтому все труднее становилось объяснять им, почему Квантунская армия, а также союзные ей русские, маньчжурские и китайские части столько времени простояли у российской границы, так и не предприняв ни одной попытки прорвать её, поднять на восстание против красных значительную часть местного населения.

Полковые офицеры уже тоже прекрасно понимали, что момент почти упущен, и, расправившись с германцем, Советы двинут свои войска сюда, на Маньчжурию. В то время как в тыл японцам, а следовательно, и белым, ударят красные китайцы и монголы. А возможно, еще и американцы.

Впрочем, рядовые казаки по простоте душевной признавать подобное положение вещей все еще отказывались. Однако их святое неведение ситуации не меняло.

– Неужели японцы так и не решатся перейти Амур, как считаете, господин главнокомандующий? – нарушил царившее в машине тягостное молчание командующий Захинганским казачьим корпусом генерал Бакшеев.

– Конечно же, нет! – буквально взорвался Семёнов. – Теперь уже совершенно точно.

– Но ведь они понимают, что силы красных основательно истощены, а главное – оттянуты на западные участки фронта.

– Хватит, энерал-казак, хватит! – все яростнее распалялся атаман. Употребление им любимой присказки уже свидетельствовало, как он нервничает. – Поздно, в соболях-алмазах! Эти кретины, эти азиат-идиоты, увязли в войне с Америкой. Войне, которую они не в состоянии выиграть ни при каких обстоятельствах! Ибо выиграть её можно, только высадившись в Штатах и сабельно пройдя их от океана до океана. Вы можете представить себе нечто подобное в исполнении японцев?

– Вы правы, это невозможно.

– Так разъясняйте же ситуацию своим казакам, командир корпуса, разъясняйте, в соболях-алмазах!

– Что тоже… почти невозможно. Слишком темные наши мужички, чтобы постигать подобную политику.

– Японцы, конечно, сволочи. Иметь такую армию и не ударить осенью сорок первого, когда у большевичков в Забайкалье не оставалось никаких серьезных резервов! Абсолютно! Или весна сорок второго – вот когда пробивал наш час! Красные стягивали под Москву, на Волгу последние силы, оголяли весь Дальний Восток. В некоторых воинских городках, сообщала агентура, вместо орудий и танков они оставляли макеты, а вместо полка по плацу маршировала рота охраны. Словом, «прокатили» нас япошки вдоль всех наших рубай-фронтов; сабельно, должен сказать, «прокатили», мать их!

– Мне тоже не понятны их планы, ваше превосходительство. На что они рассчитывают? Ведь это с их помощью мы развернули Российские воинские отряды[32] и сформировали несколько отдельных приграничных, создали Захинганский корпус и образовали неплохо обученный Союз резервистов[33]. Ради чего? Что японцам нужно? «Великая Азия?» Но тогда земли её следует добывать здесь, в Азии, а не на Гавайях.

– Им уже мало «Великой японской Азии». Им нужен «маленький японский мир», с Тихим океаном и с Токио посредине, в соболях-алмазах!

– …И в этом «японском» мире русские белоказаки очень скоро окажутся нежелательным элементом. Попомните мое слово, атаман, очень скоро!

Коренастый, малоподвижный Бакшеев напоминал некое «генералоподобное» изваяние, причем на удивление маленькая, заостренная к верху голова его была совершенно непропорциональна ни могучему туловищу, ни на английский манер пошитой фуражке с неописуемо высокой тульей.

– Может случиться и так. Но ведь нам бы только укрепиться в Забайкалье или в Приморье, а там, кто знает, возможно, чужеродным элементом окажутся наши друзья-японцы.

– Что лишь возвысило бы нашу национал-социалистическую фашистскую идею.

Машина въезжала в пригород Тайлара. Пыльная улочка с трудом пробивалась сквозь узорное крошево маленьких домишек, миниатюрных площадей-базарчиков и извилистых переулков – тёмных и запутанных, как сама суетная жизнь их обитателей.

– Бесова страна адовых правителей! – проворчал Семёнов, вытирая посеревшим платочком вспотевший подбородок и седовласую грудь под расстегнутым воротом теплого для местного климата кителя. – Как только они воцарятся в своей «Великой Азии», мы им и в самом деле не понадобимся. Мы нужны им не здесь, на сопках Маньчжурии, а там – за Амуром, в Забайкалье, на Урале… Ибо ту «Великую Азию» им без нас не осилить.

– Вот я и опасаюсь, как бы некоторые казачки сами за кордон не подались, – вдруг перегарно выдохнул в затылок водителю Бакшеев.

– То есть как это: «сами»?! – оглянулся на него атаман, поражаясь услышанному.

– Без приказа, значит.

– В армии, и без приказа?! Ты что это говоришь, командир корпуса?!

– В казачьей армии, господин атаман, – напомнил Семёнову его истинный «чин» Бакшеев. – А у нас испокон веков как заведено? Круг казачий собрали, решили и пошли. Кто не согласен – тех порубили, предварительно выпив за их здоровье.

– И куда… «пошли»? Сдаваться энкавэдистам, что ли?

– Да хоть сдаваться, хоть в Красную армию проситься, а хоть в партизанщину подаваться. Брожение – вон оно, сами видели, идет. Чувствуют мужики, что дни последнего шанса нашего – на исходе. А дальше может случиться так, что японца отсюда прогонят; императора Маньчжоу-Го свергнут красные маньчжуры, и придется нам бежать из этих мест то ли в Тибет, то ли в пустыню Гоби.

Главком натужно, сострадая собственной судьбе, молчал. Самое страшное заключалось в том, что Бакшеев был прав: и относительно все-таки казачьего войска, со своими традициями и внутренними законами; и относительно японцев.

– Так что ты предлагаешь, энерал-казак? – тихо, с трудом проталкивая слова через воспаленное, иссушенное жаждой горло, спросил атаман. – Конкретно?

– Не ждать, пока там, у себя в Токио, японцы решат, что им делать: соваться в Забайкалье или не соваться.

– Хорошо, ждать не будем: пошлем к черту не только командующего Квантунской армией, но и самого императора Хирохито. Считай, мы уже вышли из-под контроля их штаба. А дальше?

– Просачиваться небольшими отрядами в Россию, создавать собственные базы, формировать из местного населения боевые дружины, создавать подпольный «Союз казачества».

– Это пока что твое личное мнение, или уже с офицерами советовался?

– Не советовался, господин верхглавком, поздно советоваться. Они меня уже за грудки берут: веди, мол, а то, неровен час, нагайками за трусость отходим. И если б только нагайками обошлось. Боюсь, как бы и за сабли не взялись, господин войсковой атаман.

– Не посмеют, – поспешно как-то обронил Семёнов.

– Это раньше не посмели бы, хотя и раньше всяко бывало. А теперь они все «посмеют». У нас вон, самого царя так «посмели», что весь мир ужаснулся!

– Ужасать мир своими бунтами – это мы умеем.

И вновь в машине воцарилось тягостное молчание. Бакшеев понял, что, сбив с генерала спесь, поставил его в неловкое положение, однако изменить уже ничего нельзя было.

– То есть предлагаешь кровавить новую гражданскую войну, с самых её истоков? – произнёс Семёнов, и трудно было выяснить, поддерживает ли он идею своих офицеров или же относится к ней скептически. – Так прямо и говори, энерал-казак: будем или не будем кровавить её?

– Будем, – решительно рубанул ладонью воздух Бакшеев. – А иначе для какой такой надобности мы с вами держим под ружьем десятки тысяч бойцов? Армию сотворяют для войны, и живет она только помыслами о ней. Особенно такая армия, как наша, существующая без правительства, без государства и без народа.

Возразить атаману стало нечего.

– Однако развивать успех следует быстро, – подкидывал поленья в костер разгоравшихся надежд командир корпуса. – Перебрасывать крупные воинские части из-за Урала большевичкам сейчас не с руки. С мелкими же отрядами мои казачки как-нибудь разберутся.

– Допускаю, в соболях-алмазах. Излагай дальше.

– Постепенно мы сосредоточим между маньчжурской границей да реками Шилкой и Ононом пять-шесть полков. Географически треугольный район, компактный. На естественных рубежах – бурные реки, а в тылу – зарубежная база и японские резервы. Что еще нужно для начала? Пройдемся по забайкальским лагерям, в которых проклинают большевичков десятки тысяч заключенных; бросим клич по отрядам местной казачьей самообороны… Попробуем поднять бурятов, которые хорошо помнят, что вскормила-то атамана Семёнова не русская, а их землячка.

– Сабельно, сабельно… – задумчиво поддерживал его главком.

Он и сам все чаще просиживал над картой взлелеянной им в мечтах «Семёновской Страны Даурии», не раз очерчивал все мыслимые и немыслимые границы будущих плацдармов. Взять в клещи весь Байкал – пока попросту не осилить. А вот в предложенном треугольнике держаться и в самом деле можно. Да только Бакшеев все еще не понимает, что его, Семёнова, приказа на переход границы не последует.

– Не позволит нам японец вторгаться в Россию, энерал-казак, – тяжело вздохнул он. – Пока что не позволит.

– Но ведь другого времени не будет, атаман! – взорвался казачий комкор. – Япошкам действительно нужно было идти в наступление еще в сорок первом – сорок втором. Они что, решили отсиживаться до тех пор, пока красные войдут в Берлин?! Так ведь следующим будет их вонючий, изгрызенный крысами Токио.

– Очевидно, они боятся, что мы спровоцируем Советы на вторжение в Маньчжурию, и тогда уже поднимутся сами маньчжуры, Внутренняя Монголия, весь Северный Китай… Словом, поздно, энерал-казак: увязли япошки, где только могли – на Филиппинах, в Бирме, Индонезии; куда ни копни, везде у них хреново.

– Но если мы все же сумеем сконцентрировать кое-какие свои силы в Забайкалье, захватить хоть какой-то плацдарм, это может подтолкнуть квантунцев: вынудить просто втянуться в российскую драчку.

Семёнов выдержал паузу, недовольно покряхтел…

– Или же, наоборот, – проворчал он, – бросят свои полки на наши части. Дабы не смели сталкивать их со «сталинскими соколами».

– Неужели решатся?

– Боятся японцы войны с Россией. Панически боятся, энерал-казак, вот в чем дело. Особенно сейчас, когда на их глазах красноармейцы почти наголову разгромили «непобедимую» германскую армию. И потом, не забывай: у них еще должок перед американцами, за Перл-Харбор.

– Понятно, свои морские козыри в войне с Японией Штаты еще не выложили, – вынужден был признать Бакшеев. – Тоже, очевидно, ждут завершения войны в Европе, а пока суд да дело, наращивают своё вооружение. При любом раскладе появления рядом такой огромной империи под японским флагом они не допустят. Во всяком случае, попытаются. Но согласитесь, и японцы пока еще самурайского настроя своего не потеряли.

– И я о том же, в соболях-алмазах! Земли у самураев теперь много, половину Азии под себя подмяли, поэтому стратегия у них бесхитростна, как кобылий хвост: отсидеться, переждать, пока война завершится, добиться перемирия и с Москвой, и с Вашингтоном.

– А тут мы со своими амбициями, – безнадежно вздохнул генерал-майор, – причем совершенно не в масть!

– И у нас стратегия тоже незатейлива: во что бы то ни стало вернуться в свою Страну Даурию.

– И возродить там Независимое казачье государство – вот, что нам следует отстраивать заново на отцовских землях!

17

Атаман благоговейно снял со своей груди ухоженную головку Сото, осторожно, чтобы не разбудить девушку, оставил распутное отельное ложе и подошел к столу. Полрюмки рисовой водки не могли ни утолить его похмельную жажду, ни избавить от утренней «любовной одури».

Ночь, которую он только что прожил, относилась к тем его бурным, «налетным», как называл их Семёнов, ночам, что еще вполне были ему и по чину, и по карману, однако уже давно становились не по здоровью. И ничего тут не поделаешь. Осталось лишь смириться с этой прискорбной истиной. Вот только генерал не мог: казацкая удаль его все никак не усмирялась.

Он взглянул на безмятежно спавшую японку. На сей раз такую ночь делила с ним поистине потрясающая девушка. Это в какой-то степени оправдывало его, тем не менее… Пора бы попридержать коней, ох пора!..

Командующий прошелся взглядом по оголенному бедру девушки, по коричневатому соску, едва заметно проклевывавшемуся сквозь перевернутую вверх донышком пиалу груди, и решил, что, пожалуй, сегодня он слишком жесток по отношению к себе: еще четвертинка рюмки не помешает ни ему, ни его ангелу-хранителю. В конце концов, не зря же именно эту рисовую погань употребляют перед своим последним полетом их камикадзе.

Вершины горного хребта напоминали далекие лесные костры. Бледно-розовое пламя рассвета мерно полыхало в поднебесной синеве Большого Хингана, сливаясь в сплошное утреннее марево – холодное и безучастное ко всему мирскому. Не отводя взгляда от этого зрелища, генерал опустошил рюмку и, блаженно крякнув, вернулся к девушке.

Поцелуи его были едва ощутимыми, почти невинными. С трудом отрываясь от теплой нежной шеи с призывно пульсирующей сонной артерией, Семёнов припал в груди Сото, словно к священному источнику, и почувствовал, что нет ни силы такой, ни воли, которые заставили бы его прервать это душевное омовение.

Девушка сонно пошевелилась и, по-детски потягиваясь, перевернулась на спину, одну ногу откинув в сторону, другую изысканно подогнув. Это была одна из наиболее сексуальных поз, которые когда-либо приходилось видеть бравому покорителю женских юбок и сердец.

Прикосновения, которыми стареющий генерал покрывал фарфоровую кожу её живота, становились все более затяжными и отчаянными. У лобка мужчина взревел, как раненый зверь, и, обхватив дрожащими руками бедра девушки, приподнял их, приближая к себе…

Стук в дверь показался ему зовом из иного мира. Все еще поддерживая бедра, словно чашу Грааля, он затравленно оглянулся.

– Это не японцы присли, господина генерала, – сквозь сон произнесла Сото.

– Тебе откуда знать, паршивка? – едва слышно выговорил атаман.

– И-так стучат только русские.

– Да, чувствуется, что свои сермяжники.

Сото не ответила и, как показалось, опять уснула.

Стук повторился, но теперь ещё резче и настойчивее. Только после этого сдавленным голосом генерал прорычал:

– Какого дьявола, нехристи?!

– Ваше превосходительство, срочное сообщение, – услышал он голос адъютанта.

– Что еще за сообщение может быть, мерзавец?! – с укором прохрипел атаман, поглядывая на оголенное тело девушки с такой смертной тоской, словно его отрывали навсегда. – Какое сообщение, душа твоя висельничная? – Он и гаркнуть-то по-людски не мог, поскольку опасался разбудить Сото. Хотя чудилось, ангельский сон её уже не смогли бы прервать даже иерихонские трубы.

Прикрыв девушку легким одеялом, генерал надел брюки, набросил на плечи френч и тяжело прошлепал босыми ногами к двери.

– Будьте великодушны, господин командующий, – предстал перед разъяренным генералом полковник Дратов, не догадывающийся, что тот развлекается с женщиной. – Донесение от полковника Родзаевского.

– Тоже мне чин нашелся! – незло обронил Семёнов.

– В таких случаях вы просили докладывать незамедлительно.

– Не просил, а требовал, – мстительно огрызнулся генерал.

– Именно так, прошу прощения: требовали.

– Так что произошло? Японский император совершил священный обряд харакири?

Дратов был чуть выше Семёнова, что позволяло ему видеть через плечо генерала ложе, где раскинулась Сото. Атаман тоже поневоле оглянулся и удивился, как японка вновь ухитрилась оголиться, будто и во сне протестуя, чтобы её красоту прятали под покрывала.

– Однако, полковник… – ревниво вытеснил адъютанта командующий и закрыл за собой дверь. – Что там у Родзаевского? И вообще, какого черта?

– Прошу великодушия, господин генерал. Сообщение Родзаевского касается группы ротмистра Курбатова.

– Разве что Курбатова… – примирительно протянул Семёнов. – Хотите доложить, что наконец-то он выполнил приказ и дошел?

Когда речь заходила о Легионере, генерал позволял себе отрешаться от всех остальных людей и событий. С некоторых пор евразийский марш этой группы по красным тылам стал последней гордостью и надеждой атамана.

– Так точно, господин командующий: ротмистр уже в Германии!

Атаман как-то растерянно окинул взглядом адъютанта, обернулся к все еще спящей или, может быть, всего лишь притворяющейся Сото и вполголоса, недоверчиво переспросил:

– Неужто в самом деле?

– Японцы сообщили. На германского посла да на свои собственные источники ссылаются. Впрочем, тайны особой в этом нет, даже какая-то германская газета сообщить успела.

– Ну, если даже газета!.. У немцев с этим строго. Дошел, значит, пострел!

– Теперь это факт.

Главком победно улыбнулся и воинственно расправил плечи, как бы говоря всем, в квантунском штабе сидящим и низведшим его до положения обленившегося тыловика: «Я вам еще покажу, на что способны казаки-семёновцы, в соболях-алмазах!».

– Признаюсь, что, приказывая Курбатову достичь Берлина, самой рейхсканцелярии, я мало верил в такую возможность! А он, видишь ли!.. Похвально, ценю. Уважил атамана.

– Это же Курбатов! – Дратов тоже попробовал распрямить спину, однако у него это не получилось. Его плечи были столь костлявы и узки, что мундир обвисал на них, как на огородном чучеле. – Он же, прошу великодушия, не просто офицер, он же – настоящий архангел войны!

– Эко: «архангел войны». Мудрено, да точно сказано.

Они спустились на первый этаж Там размещался номер, отведенный Семёнову под кабинет, в котором он обычно принимал гостей и своих офицеров.

– Сколько же их добралось до Берлина?

– Курбатов и фон Тирбах, племянник генерала фон Тирбаха.

– Да помню-помню, чей он племянник.

– Выходит, из одиннадцати ушедших уцелеть сумели только эти двое.

– Как и следовало ожидать, – скорбно кивнул командующий. – Но очень неплохо, что вместе с князем дошел-таки как раз барон-германец. Легче будет входить в начальственные кабинеты. А все остальные, значит, в землицу полегли?

– Не все. Кое-кто остался, чтобы продолжать борьбу в России. Один на Волге, один, кажется, подался на Дон. Иных подробностей пока не знаю, следует уточнять.

– Уточняйте! О рейде маньчжурских стрелков мы должны знать все!

– Кстати, ссылаясь на сведения японцев, Родзаевский утверждает: эти двое прихватили с собой и какого-то германского офицера, которого, вроде бы, освободили то ли из лагеря военнопленных, то ли просто из-под ареста, когда того везли на допрос.

– Как взяли – это уже не суть важно. Но пройти всю российскую Евразию по тылам красных и заявиться в Берлин с германским офицером, вырванным из русского плена, однако… Какова визитка, Дратов?! Что бы ты ни думал о ротмистре и его людях.

– Самого высокого мнения, господин атаман, самого высокого.

– И все же ты не понимаешь, полковник, – не желал слышать его заверения генерал. – Так авантюрно пересечь тылы сталинских костоправов – не каждому дано!

– Но возвращаться из рейха Курбатов уже не захочет. Потому так или иначе, а мы, прошу прощения, диверсанта своего уже потеряли.

– Ну, и рассуждения у тебя всё-таки… – поморщился Семёнов, хрустя малосольными огурцами, заготовленными для него осевшей под Харбином семьёй отставного штабс-капитана Хрулева. – Мы не потеряли этого фронтового проходимца, мы его наконец-то обрели. Как идеал, образец воина-семёновца. Кто знает, когда-нибудь ото всей нашей задумки останутся лишь туманные воспоминания, а всё бело-маньчжурское движение войдет в историю Второй мировой войны благодаря в основном этому походу князя через полмира.

– Все может быть. Однако не хотелось бы, чтобы только этим. Мы с вами, господин генерал, заслуживаем большего.

– Могли бы заслужить, адъютант, заметь, – вновь взялся за графин Семёнов. – Если бы императ-япошки не перетрусили и позволили это нам.

Дратов не ответил. Когда речь заходила о квантунцах, он предпочитал помалкивать, считая, что отношения казачьих генералов со своими покровителями – не его ума дело. Атаман тоже не спешил продолжать разговор. Осчастливив себя еще одной рюмкой, он несколько минут молча закусывал.

– В каком чине Курбатов должен был прибыть в Германию, не помните, Дратов?

– Уже полковником, – вздохнул адъютант. Он всегда томился, узнавая, что кому-то посчастливилось дослужиться до того чина, в котором он столь долго пребывает, не имея почти никаких шансов на генеральские лампасы. – По вашему личному приказу повышен.

– Ну и что? – проворчал генерал. – По моему. Незаслуженно, считаешь, погоны эти ему как лучшему диверсанту достались, в соболях-алмазах?

– Я такого, прошу великодушия, не говорил. Курбатов их как раз достоин. Отчаянной храбрости офицер – наш князь. Чего не могу сказать о некоторых иных, нацелившихся в генералы. Сами, извините, знаете, о ком речь веду.

– Не нуди, Дратов, – грубо урезонил его командующий, прекрасно соображая, что имелся в виду, прежде всего, полковник Родзаевский, которого адъютант откровенно недолюбливал.

– Да я-то что? Я, прошу прощения, всего лишь высказываю свое мнение, – повинился тот.

– Интересно, как он там перед Скорцени предстанет, наш князь? – ушел от этого бесплодного разговора генерал-атаман. – Примет ли его первый диверсант рейха? Воспримет ли?

– Воспримет, куда денется. Ведь прошел же, факт. Да и Фон Тирбах подтвердит. Вся японская контрразведка и японское посольство – в свидетелях. Вот только затылки нам теперь следует чесать по другому поводу.

Семёнов вопросительно и с настороженностью взглянул на полковника.

– Именно это и имею в виду, господин командующий. Что всем нам, точнее, командному составу армии, пора направить стопы свои в том же, берлинском, направлении. Только маршрут избрать покороче и понадежнее. Похоже, делать на этой маньчжурской помойке, где мы уже никому не нужны, извините, нам больше нечего.

– Я потому и послал Курбатова в центр Европы, что хочу напомнить об атамане Семёнове и его войске, в соболях-алмазах!

18

Русский ресторанчик «Белый орел», принадлежавший потомку князей Куракиных, считался в Тайларе офицерским. Сейчас он томился своим обычным дневным бездельем. Два небольших зала его были обрамлены плотно зашторенными кабинками, куда без стука и разрешения официант не входил, и где всласть можно было наслаждаться нежностью состоявших при отеле юных китаянок, самой «престарелой» из которых едва перевалило за девятнадцать.

Однако сегодня генералам Семёнову и Бакшееву было не до «азиатской эротики», как именовали недорогие, но все еще вполне романтические кабинные попойки порядком обнищавшие казаки. Пропустив по рюмке и в сумрачном молчании закусив бифштексом с кровью, они решили, что разговор, начатый вчера по дороге до Тайлара, следует продолжить. Но уже более спокойно и основательно.

– Согласен, энерал-казак, – прервал тишину главнокомандующий. – Забрасываемся в тылы красных, создаем партизанские базы в Даурии, постепенно захватываем плацдарм… Но хотелось бы знать, как мыслите себе начало всей этой операции? Какой акцией следует всколыхнуть поостывших под красными репрессиями забайкальских казачков? Кто будет новоявленнвым атаманом повстанческих отрядов?

– И символическое возвращение в Даурию, и личность атамана должны быть эффектными, – пробасил Бакшеев.

Он понимал, что это пока еще не долгожданное согласие Семёнова, за которым последует приказ о переходе границы, а всего лишь предположение, своеобразный «штабной покер». Тем не менее оживился: вот уже месяца два, как атаман почему-то и слышать не желал ни о каком конфликте с красными. По этому поводу среди офицеров вверенного Бакшееву Захинганского казачьего кавалерийского корпуса уже гуляли самые мрачные предположения, в принципе сводившиеся к одному: «Похоже, отвоевался наш генерал-атаман. Не до России ему, окончательно объяпошился!».

Ясное дело, генерал-майор понимал, что причина более – в политическом курсе императорского правительства и в ситуации, сложившейся на тихоокеанской арене военных действий. Однако большинству корпуса такое объяснение казалось неубедительным.

– Начнем с просачивания мелких диверсионных групп. Благо, есть опыт ротмистра Курбатова.

– Теперь уже полковника, – вальяжно уточнил атаман.

Он очень возгордился тем, что казак его выучки сумел так красиво пройти по тылам и красных, и германцев, от Маньчжурии до самого Берлина, поразив контрразведки двух стран своей силой, храбростью и выучкой.

Когда (как сообщил вчера по телефону офицер кемпейтай[34] из штаба Квантунской армии) германские, румынские, итальянские и прочие газеты опубликовали рассказ о диверсионном рейде Легионера, вот тогда Европа наконец снова вспомнила о существовании где-то там, в Маньчжурии, его армии. Хотя до явления Берлину личности Курбатова даже белогвардейские центры делали вид, что такой русской воинской силы уже давно не существует, а сам Семёнов – всего лишь тень из прошлого, со времён Гражданской войны. Так что для пропаганды и самого имени атамана, и для славы его войска полковник сделал столько, что переоценить это просто невозможно.

– Полагаю, – молвил Бакшеев, – сейчас нужно срочно увеличивать набор в разведывательно-диверсионную школу, создавая группы, в которых готовили бы только командиров повстанческо-партизанских отрядов, безо всяких там шпионских страстей.

– Лихо заворачиваешь, энерал-казак, – проворчал Семёнов, наблюдая, как подчинённый в очередной раз наполняет рюмки из срамного на вид, похожего на соединенные женские ягодицы, графина. – Да только японцу, видишь ли, разведданные подавай: где советское войско, сколько его, откуда и куда передвигается, в соболях-алмазах.

– И какой им от этого прок, счетоводам хреновым? – генерал-майор презирал «самураев» настолько глубоко, что даже не пытался скрывать этого. Ко всему, связанному с ними, их армией и страной, он относился, как к чему-то примитивному, пошлому, совершенно не достойному уважения истинно русского человека. – Уверен, Советы специально гоняют туда-сюда эшелоны с парой запасных полков, подставляя их императорской разведке, чтобы сбивать её с толку, бестолковую.

– …А заодно и германца, поскольку часть собранной информации япошки отдают абверу. Но это уж пусть они там между собой разбираются, в соболях-алмазах. Иное дело – штаб Квантунской армии до сих пор не может простить нам Курбатова: почему, мол, ни в России, ни в Германии на их разведку не работает?

– И в Германии – тоже? Союзники ведь.

– За союзниками японцы привыкли шпионить тщательнее, нежели за врагами. По себе знаю. Однако Легионера я им не отдам.

– «Маньчжурских стрелков» они не получат, это уж точно! – неожиданно взревел Бакшеев, удостаиваясь при этом благодарного взгляда собеседника. Он вновь, без тоста, опустошил рюмку – помнил, что Курбатов и его группа, пусть даже погибшая, все еще оставались последней радостью атамана, одной из немногих рыцарских страниц истории его воинства.

Другое дело, что Семёнов уже не раз пожалел, что не приказал князю вернуться в Маньчжурию, где тот сразу бы возглавил разведшколу. А теперь и не известно, согласится ли новооиспеченный полковник вернуться в их «дикоазиатию». Вспомнив об этом, Бакшеев произнес:

– Не знаю, как японцам, а вот нам с вами Легионер пригодился бы. Хотя бы для поднятия духа наших погрустневших казачков. И потом, имея в своем распоряжении такого, самим фюрером – будем считать – обласканного обер-диверсанта, мы создадим прекрасный отряд, который будет действовать в Даурии. Может, связаться с ним по японским каналам и приказать возвратиться в ваше распоряжение?

– Еще один рейд через всю «единую и неделимую»?

– Подобрал бы группу офицеров – благо в Германии и в Италии наших ребят хватает, в том числе и сибиряков, – да прошелся еще раз, показав чекистам, кто они есть и чего стоят на самом деле.

– Вряд ли, в соболях-алмазах, – задумчиво, всей пятерней поскреб щеку атаман.

– Что, не подчинится приказу?

– Не в этом дело.

– Полагаете, не сумеет пройти?

– Подобные чингисхановские походы дважды в жизни не случаются. Зазря такого казака погубим.

– Погубим, так погубим, – не стал Бакшеев убеждать атамана в исключительности талантов князя. – Солдат – он и есть солдат.

– Осади коня, энерал-казак, – зло опустил кулак на стол, будто молот на наковальню, Семёнов. – Полковник Курбатов – это уже не просто солдат, это легенда всего нашего, «семёновского», если угодно, движения. Новейший его герой и последняя гордость. Самая яркая строка в его истории…

Комкор понял: атаман «пошёл в разнос». Поэтому он на какое-то время умолк, давая тому возможность успокоиться. Ясно было, что разговор угасал. Зашли в тупик не только полупьяные соображения, застопорился сам процесс их белого «брожения». И чтобы сдвинуться с места, нужно не плакаться друг другу в жилетку, а принимать жесткие решения. В том числе и относительно дальнейшей службы Легионера.

19

Бакшеев в очередной раз выплеснул содержимое рюмки себе в рот, поморщился, словно проглотил разжигающую внутренности кислоту, и набыченно, исподлобья проследил за выражением лица генерала. Тот сидел, запрокинув голову, с надменным видом полководца, только что выигравшего колоссальное сражение. Все остальное в этом мире уже кажется ему безразличным, не имеющим абсолютно никакого значения ни в его личной судьбе, ни в судьбе армии.

Уловив это, командир Захинганского казачьего корпуса грустно ухмыльнулся. Он давно замечал: главком уже не заботится ни о чём в достаточной мере. Единственное, что его по-настоящему занимает, так это размышления о том, каким он предстанет перед историей.

Натуру Семёнова генерал Бакшеев основательно познал еще во времена сибирского властвования Колчака. Уже тогда атаман стремился во что бы то ни стало вырваться из-под влияния и главенствующей тени Верховного правителя, намереваясь со временем то ли занять его место, то ли еще при жизни последнего сепаратно объявить себя правителем независимой Казачьей Страны Даурии.

Именно эта идея – создания такой страны – сроднила Бакшеева и с движением «семёновцев», и с самим атаманом. Мало того, командир корпуса настроен был настолько решительно, что, если бы генерал-лейтенант Семёнов вдруг решил отречься от своего замысла, он готов был сам подхватить знамя борьбы, но действовать уже более радикально. И в пропагандистском, и в стратегическом плане куда твёрже Семёнова.

Вот только пошёл бы на это Бакшеев лишь в том случае, если бы Семёнов отправился в мир иной или действительно отказался от своей, ныне символической, должности верхглавкома. А пока что они нужны друг другу. Комкор восхищался, как умело атаман налаживает отношения с представителями штаба да с японскими дипломатами, и очень ценил это, понимая: для столь утонченной науки у него, Бакшеева, не хватит ни гибкости, ни терпения. Семёнов же знал, как умеет держать дисциплину в войсках генерал-майор, и давно решил для себя в случае освободительного похода в Россию назначить Бакшеева походным атаманом, то есть по существу командующим войсками, оставив за собой пост Верховного правителя Даурии.

Было время, когда оба они оказались у самой грани своей мечты. Тогда Колчак издал указ о предоставлении генерал-лейтенанту Семёнову «всей полноты военной и гражданской власти на территории Российской Восточной Окраины»[35]. Но поскольку в указе не определялись: ни само понятие Окраины, ни её географические пределы, то атаман мог определять их по собственному усмотрению. Тем более что еще раньше тот же адмирал Колчак вдруг наделил его полномочиями «Главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа».

Для Семёнова не стало тайной, что Бакшеев не одобрял этого решения адмирала, считая, что вплоть до возрождения монархии тот сам должен оставаться Правителем всея Россия, в том числе и той её части, которая временно находится под контролем коммунистов. Причем первую вспышку его недовольства вызвал ещё более ранний указ Колчака передать «Верховную Всероссийскую власть, – как говорилось, – Главнокомандующему вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанту Деникину».

«С чего вдруг?! – изумлялся он на офицерском совете армии. – На каком основании?! Деникин что – коронован, объявлен наследником престола или хотя бы его регентом? Или, может быть, он кем-то назначен премьер-министром?».

Однако Семёнов знал, что благородно негодовал Бакшеев лишь на совете. На самом же деле его, самого претендующего на роль вождя сибирского Белого движения, это буквально бесило: прежде всего, по какому праву и исходя из каких таких побуждений адмирал, уже пользующийся огромным авторитетом у правителей Антанты и белого воинства, вдруг решил передать «всю полноту власти», в общем-то, совершенно безвестному генералу Деникину? Ну, добро бы еще Петру Краснову, а то ведь… К тому ж коль принял прежде одну резолюцию, то почему вдруг на Восточной Окраине пораждает таким образом третьего правителя?

Однако все это уже в прошлом. От данного постановления их отделяют теперь многие годы «великого маньчжурского сидения».

– Что задумался энерал-казак? – подозрительно взглянул Семёнов на своего заместителя и тут же поманил рукой официанта, чтобы вновь заказать водки и телятины.

– Да так, о своём, о личном.

– Не о своём, и не о личном, в соболях-алмазах, – незло возразил генерал. – Опять что-то замышляешь? Впрочем, можешь не исповедоваться, и так знаю: нет для тебя большей радости в жизни, нежели в очередной раз заклеймить атамана как сладострастного властолюбца, в которые записал меня давным-давно, со дня появления указа «сибирского адмирала».

Бакшеев поневоле вздрогнул. Он давно слышал о способности главкома угадывать помыслы недругов своих, но на сей раз тот воистину поразил его своей прозорливостью. Хотя это не помешало комкору артистично возмутиться и начать оправдываться:

– У вас, ваше превосходительство, нет оснований именно так истолковывать…

Однако Семёнов бесцеремонно, словом и пренебрежительным жестом, прервал его:

– Заклеймил, энерал-казак, заклеймил, – окончательно перешел он на «ты», что всегда служило Бакшееву тревожной приметой. – Но ведь я и не отрицаю. Да, я люблю власть и стремлюсь к полководческой славе.

– Это уже никого не удивляет, – проворчал Бакшеев.

– Но чего бы я стоил, если бы к этому не стремился? Я создал эту армию. Благодаря мне она существует. Спасибо скажи, что ты, Бакшеев, все еще генерал, а не цивильная обмотка на сапоге пьяного маньчжура.

– Я попросил бы вас, господин главнокомандующий… – побагровел генерал-майор.

С извинениями атаман, как правило, не спешил. Никогда. Даже когда прекрасно осознавал, что неправ.

– Если собираешься возражать, энерал-казак, то давай, как подобает, по существу, а не бабьими эмоциями. Но подозреваю, что ответить тебе нечего… Да, так уж сабельно сложилось, что числимся мы посреди всей этой всемирной грызни, вроде как бы, в запасе.

– Тыловые, пьянствующие крысы – вот мы кто!

– Я бы выразился мягче: эдакая невостребованная пока армия резерва…

– Только, черт знает, чьего «резерва»: то ли германского вермахта, то ли квантунцев, – саркастически заметил Бакшеев.

– А то и европейского белого движения, вкупе с нарастающим движением власовцев, в соболях-алмазах.

– Эта неопределенность меня и раздражает, – примирительно обронил Бакшеев.

– Думаешь, меня, полководца, забытого богом войны, такая судьба радует? Вокруг нас – бои-сражения, миллионы погибших, а мы с тобой так и остаемся «энералами», не удостоенными, как говаривали в старину, «чести поля боя». И, по всей вероятности, так и дождемся конца, ни разу не сразившись ни с одним из вероятных противников. А следовательно, не познав ни славы Аустерлица, ни горечи Ватерлоо.

«Забытый богом войны полководец, – не без ехидства повторил про себя Бакшеев. Определение явно импонировало ему. – Пожалуй, так оно и есть. С той только поправкой, что и тебя самого тоже следует причислить к нему. А посему грош вам цена теперь обоим». Вслух же он произнес:

– Нет, атаман, я так не думаю. Лично я – нет. Но из этого не следует, что так не думают многие наши старшие офицеры.

– Коим и думать по этому поводу не положено, – стукнул кулаком по столу главком. – Кто конкретно?

– С вашего позволения, обойдемся без имен, – нервно помахал руками Бакшеев. – Важна суть: они считают, что как боевой атаман вы себя уже исчерпали и в этой войне вы уже «пас».

– Почему они так решили? – недоверчиво прищурился Семёнов.

Он и в самом деле не верил, что офицеры поставили на нем крест. Однако, считая эти «слухи» всего лишь домыслами Бакшеева, генерал всё же жаждал аргументов.

– Исходят из того, что свою «большую игру» в освободительном движении вы завершили вместе с Гражданской войной.

– Значит, как полководец я так и «полег» где-то на полях её сражений?

– В определенном смысле – да.

– И что же, по-вашему, уготовано такому главнокомандующему, если он все еще обладает полной властью? Рискнете поднять бунт? Решитесь на заговор против своего казачьего атамана? Выкладывай, энерал-казак, выкладывай!

– О бунте речи не идет.

– Пусть те, кто решится помышлять о нем, знают: даже до расстрела не снизойду. Как собак, перевешаю.

– О, нет, в жестокости расправы никто и не сомневается.

– А вдруг кто-то решил усомниться, в соболях-алмазах?! – все агрессивнее становился Семёнов, словно уже сейчас готов был подписывать приговоры, кто осмелился…

Бакшеев умышленно выдержал небольшую паузу, дабы позволить атаману немного поутихнуть. Он прекрасно помнил, как легко можно его «завести» и скольких усилий стоит потом охладить пыл.

Облегчало жизнь комкору только то, что, в общем-то, окончательно успокаивать главкома он и не собирался. В нём давно созрела готовность подсунуть батьке-атаману пяток имен «зарвавшихся» офицеров, то ли на жестокую промывку их мозгов, а то ли на скорую расправу. Бакшеев понимал: месть генерала нескольким своим подчинёнными, если, конечно, правильно её потом преподнести и истолковать, могла бы послужить той последней каплей в чаше терпения, которая и так уже давно переполнена. Единственное, чего при этом нужно опасаться – что этот очередной «бессмысленный кровавый русский бунт» может смести и его самого.

Но сложность заключалась не только в этом. Кемпейтай внимательно следила, чтобы в число наказуемых атаманом не попадали офицеры, когда-либо оказывавшие услуги то ли ей, то ли… разведке советской. Для тесно сотрудничающих с японской разведкой это было проявлением опеки. А что касается замеченных в связях с коммунистами, то японцы опасались, как бы семёновская контрразведка не поспешила с ликвидацией тех, кто мог бы дать им ценные сведения. К тому же они желали знать, насколько глубоко и по каким каналам проникают красные в белоказачьи ряды «маньчжурских станичников». Поэтому квантунцы с немыслимой дотошностью разбирались с каждым попавшим в немилость казачьим офицером.

Задевать сейчас японцев не стоило: они и так были раздражены упорством русских, и не имело значения, что в основном – военными успехами… Советов. К тому же Бакшеев никогда не исключал: и свои казачки в отместку за его доносы тоже в спину могут стрельнуть.

– Пока нет смысла особо волноваться, господин атаман, – рассудительно пошел он на попятную. – Вы же знаете: как только войско долго засиживается в казармах, начинается мелкая буза. А коли так, тут и моей плетки достаточно.

Семёнов подозрительно воззрился на комкора, оставил в покое графин с водкой, за который в очередной раз было взялся своей, словно в печи обожженной, пятерней, и нервно постучал костяшками обеих рук по краю стола.

– И все же… – хитровато прищурился он, максимально приближая свое полное, потное, увенчанное лысеющей макушкой, лицо, к собеседнику, – что они пророчат мне в этой офицерской, смею полагать, «бузе», в соболях-алмазах?

– В офицерской. А значит, самой опасной. Без поддержки командиров здесь, на чужбине, казачки голов не поднимают. Знают, мстить будут все: и свои, и японцы, и даже множество раз обиженные маньчжуры.

– Так что именно предрекают?

– Разное, – пожал плечами Бакшеев, чувствуя себя в роли мелкого эскадронного «стукача». Сейчас ему хотелось как можно скорее уйти от этой темы, как-то замять её. Однако атаман оставался непреклонным:

– Это не ответ, энерал-казак, – решительно помахал он вновь зажатым в кирпичную пятерню водочным графином.

– Что теперь вас ждет «дорога дальняя» по маршруту: Токио – Рим – Берлин и негромкая слава последнего провинциального вождя беляков Сибири, – с неожиданной для самого себя жестокостью сформулировал это предсказание командир Захинганского корпуса – единственного по-настоящему боеспособного соединения казачьей армии атамана Семёнова.

20

Генерал Бакшеев ожидал, что в ответ на угрозы «буянов» атаман лишь иронично ухмыльнется, однако тот по-прежнему оставался предельно собранным и серьезным.

У портьеры генеральской кабинки появились две юные маньчжурские особы, однако Семёнов, которому обычно очень трудно было отказать себе в удовольствии хотя бы полапать очередное «подношение» владельца ресторана, на сей раз с отвращением отмахнулся от них.

– Предвижу «последним вождем», – заявил он, – историки казачества все-таки будут считать генерала Краснова, в соболях-алмазах. Неминуемо наступит время, когда в центре Москвы будет стоять памятник русским казакам, сражающимся сейчас под знаменами СС, и на нем будут выбиты имена его самого, Шкуро и других[36]. Причем воздвигнут монумент, независимо от того, победит ли Белое движение в России или нет.

Молвив это, атаман наполнил рюмки «семёновской», как её называли уже и казаки, и японцы, водкой, и с напряжением уставился в командира корпуса.

– Полемично, атаман, – охотно принял вызов Бакшеев, радуясь освобождению от дальнейших пыткок по поводу зачинщиков «офицерской бузы». – В роли одного из основателей русского казачьего движения времен Второй мировой, – да, приемлю Краснова. К таковым, действительно, его можно будет отнести. Но не более.

– Отчего столь категорично?

– Потому что от реальных дел Петр Краснов давно отошел. Конечно, он все еще служит в рейхсминистерстве восточных территорий Германии, возглавляемом Розенбергом, и время от времени даже напяливает германский мундир. Однако факт остаётся фактом: по-настоящему в эту войну ему не пришлось командовать даже казачьим полком. И вряд ли уже представится такая возможность.

Лицо Семёнова заметно просветлело. Чувствовалось, он и сам не раз искал доводы, хотя бы теоретические, для уничтожения Краснова на своем пути.

Впрочем, порой у него появлялись и более основательные идеи. Например, с помощью Легионера вообще устранить Краснова физически. Затем прибыть в Берлин в ипостаси единственного лидера Белого движения и самолетами германской транспортной авиации перебросить в Сибирь, где советских войск сейчас очень мало, несколько тысяч диверсантов. Те, сметая все на своем пути, двигались бы в сторону Даурии, где в это время уже орудовала бы основная масса его казачьей армии.

После рейда ротмистра Курбатова атаман начинал вообще приходить к мысли, что оперировать на передовой огромными массами войск уже нецелесообразно. (Небольшие, хорошо подготовленные подразделения способны нанести значительно больший урон в живой силе и технике и притом понести значительно меньше потерь, нежели массы свежемобилизованных и наспех обученных крестьян и торговцев.)

Семёнов настойчиво требовал бы от фюрера объединить его движение с движением власовцев, а затем высадить два десанта в Заполярье – в устьях Оби и Лены. Освобождая из коммунистических концлагерей тысячи заключенных, а следовательно, обрастая людьми, эти десантные отряды создали бы там еще два очага повстанческого сопротивления. Превратить всю Сибирь в сплошную стену отпора коммунистам, – вот что он готов был предложить Гитлеру, а также Муссолини, Антонеску, Хорти и, конечно же, японскому императору Хирохито.

Даже самому Семёнову все эти прожекты порой казались фантастическими. Но они уже были стремлением к действию, чего японцы так опасались, консервируя его движение, армию и полководческие амбиции. Так что теперь Бакшеев привел именно те аргументы, с помощью которых пытался полемизировать со сторонниками своего главного конкурента, генерала Краснова, и сам атаман.

Хотя, в конечном итоге, этот «полуэссэсовец» Краснов – не в счет: министерский чиновник не может претендовать на лавры полководца, а значит, и на титул вождя. Таковы законы военного времени.

Из этических соображений, но также не может притязать на это и вчерашний красный генерал, любимец Сталина, коммунист-перебежчик Власов.

– Я тебе вот что скажу, энерал-казак, – доверительно исповедался главком, – как бы они там, на Западе, ни мудрили, а все сходится на том, что атаман Семёнов – уже сам по себе «история России», летопись белоказачьего движения, пусть даже и на закате его… Никто не сможет оспорить тот факт, что имя моё уже принадлежит летописям, по крайней мере, пяти государств: России, Японии, Китая, Маньчжурии и Монголии. Так что недругам придется смириться.

– Но ведь никто и не собирается умалять вашу личную роль в становлении общего дела в Сибири и на Дальнем Востоке.

– Еще как собирались! В том числе и ты, энерал-казак. – свою присказку атаман употреблял и с другими старшими офицерами, однако Бакшееву почему-то казалось, что выдумана она было главкомом специально для него. Он терпеть её не мог.

– Я в подобную полемику не вступаю, – заявил комкор.

– Готов поверить. В то же время скажу: есть способное помирить нас, в соболях-алмазах. Как заместитель главнокомандующего[37] ты, энерал-казак, давно принадлежишь к тем же анналам, что и я. Так спрашивается: чего мы с тобой не поделили?!

– Извините, господин генерал-лейтенант, но меня больше волнует судьба России, нежели мое место в ней.

– Все это похвально, в соболях-алмазах, – снисходительно молвил Семёнов. – Но если разобраться, то, создав такую армию, как наша, пусть даже и не воюющую, следует подумать не только о том, чтобы, в конце концов, мы стали принадлежать истории своей страны, но и о том, чтобы отныне сама её история принадлежала нам. Как тебе такой поворот общественной мысли, энерал-казак?

– Но видите ли… – пытался возразить Бакшеев, однако генерал резко прервал его:

– Поэтому прекрати рассказывать мне байки о всяком там казачьем неудовольствии да наводи порядок в войсках и на вверенной тебе штабом армии территории. Сабельно, твердой, кровавой рукой наводи! – потряс он перед лицом генерала своим багровым волосатым кулаком. – Иначе вынужден буду задаться вопросом: «А на своем ли ты месте, энерал-казак?! Способен ли ты наладить этот самый порядок в нашей Казачьей Семёнии?!»…

Бакшеев не испугался. Он знал, как главком тщательно собирал в своём особняке все, что имело хоть какое-то отношение к его собственной персоне. Человек, так рьяно заботящийся об увековечивании личного имени, по его мнению, вряд ли будет по-настоящему ввязываться в уже проигранную его могущественными союзниками войну. А значит, скорее всего, найдет себе приют где-нибудь в Западной Европе.

Приходя к такому выводу, он всякий раз вспоминал о полковнике Курбатове и поручике фон Тирбахе, подозревая, что сейчас они как раз и готовят базу для появления в Европе своего покровителя. Причем появления вместе с архивом армии, её казной и всем прочим, дающим возможность безбедственно трудиться над своими полководческими мемуарами.

Но стоит ли в таком случае ждать, пока атаман сбежит со всеми атрибутами армии и с властью, данной ему еще Колчаком? Не лучше ли свергнуть его прямо сейчас и то ли казнить, то ли отпустить с богом, но уже в качестве отставного и разжалованного, а значит, безопасного и совершенно никому не нужного в Европе?

Задаваясь этим вопросом, генерал Бакшеев всякий раз останавливался на мысли, что Семёнова следует отстранить от командования, и сделать это нужно немедленно. Вот только на этой стадии своего бунта он и застревал, ни разу не сумев продумать хоть какой-нибудь более или менее действенный путь смещения. Слишком узким для такого оказывался его мозг.

21

– Разрешите, господин генерал-лейтенант, – появился в проёме ресторанной кабинки адъютант Семёнова полковник Дратов.

– Какого лешего?!

– Прошу великодушия, господин генерал-лейтенант, – Дратов был потомственным армейским кавалерийским офицером; к казачьей вольнице относился с недоверием и плохо скрываемым презрением, а потому всегда и везде предпочитал обращаться к главкому с употреблением его армейского чина, а не казачьего звания «атаман». – Но дело в том, что в штабе вас уже второй час дожидается полковник Родзаевский.

– И это позволяет вам, адъютанту, тревожить меня по столь мизерному поводу?! – налились кровью белесые глаза атамана.

– Я смею думать, господин главнокомандующий, – не дал выбить себя из седла старый кавалерийский рубака, – что Родзаевского давно можно было бы послать к черту.

– Так пошлите же его туда! – артистично воздел руки к небесам Семёнов.

– Но в таком случае, не получив вашего благословения, он не сможет послать в Россию группу диверсантов, отобранных из числа членов Русского фашистского союза.

Семёнов и Бакшеев переглянулись: атаман – победно, а его заместитель вопросительно, поскольку ему о подготовке диверсии ничего известно не было.

– Полковник решил, что группа уже полностью готова? – поинтересовался главком.

– Прошла все мыслимые и немыслимые в подобных случаях испытания. По крайней мере, так утверждает Родзаевский.

– Сабельно-сабельно! – расцвел атаман.

– По стопам ротмистра, князя Курбатова, значит? – растерянно молвил Бакшеев, чувствуя, как на данном этапе атаман явно переигрывает его, а главное, обнаруживая, что тот уже далеко не во всем доверяет своему заму.

Кстати, генерал-майор заметил: в последнее время полковник, этот новоиспеченный генсек своей партии, как-то слишком уж зачастил не только в штаб атамана, но и к тому в дом. А недавно адъютант Родзаевского и его личный секретарь поручик Ветров доставил в штаб Бакшеева целую библиотечку книжечек и несколько опубликованных генсеком статей, сопровожденных запиской автора: «Надеюсь, после прочтения моих книг придёт лучшее взаимопонимание. Поскольку, несмотря на кое-какие расхождения во взглядах, мы с вами всё же – единомышленники. К монархии – через фашизм! Слава Великой России! Генеральный секретарь Всероссийской фашистской партии, руководитель Русского фашистского союза полковник Константин Родзаевский»[38].

Бакшеев был яростным монархистом. Однако же он никогда не связывал возрождение монархии в России с утверждением в ней фашизма как явления в мировой политике временного, а для России еще и чужеродного.

Но самое сложное в их отношениях заключалось в другом: Бакшеев принципиально отказывался видеть в «поляке с еврейскими кровями» Родзаевском, в этой ничтожной, как он считал, личности, идейного лидера русского освободительного движения. Он не желал принимать его ни в качестве генсека, ни в качестве теоретика Семёновского белоказачьего движения. А ведь именно к этому полковник как раз и стремился. Ему уже мало было партии и военизированного Русского фашистского союза. Для начала ему хотелось стать фюрером всей Освободительной армии Семёнова и целиком русского населения Маньчжурии и Монголии. Но это – для начала!..

Бакшеев никогда не был любителем чтения, однако книжечки Родзаевского все же одолел. Уже хотя бы потому, что этого потребовал главком Семёнов. По «странному совпадению», на второй день после того как Ветров доставил книги своего патрона: «Монархия или республика?», «Фашистское мировоззрение», «Тактика Всероссийской фашистской партии», «Государство российской нации», «Наше оружие», «Лицом к России»[39] и несколько других, позвонил Семёнов и настойчиво посоветовал:

– Ты бы, энерал-казак, книженции эти, родзаевские, все-таки прочел.

– Действительно, чем мне еще заниматься, как не его книженциями? – возмутился Бакшеев.

– Не руби с плеча, энерал-казак. Это ведь не просто литература, это уже идеология.

– Какая уж тут рубка?

– Время такое: хочешь противостоять коммунистам – научись понимать, что такое фашизм. И не обязательно в германском его образце. Улавливаешь: фашизм можно сотворять и в сугубо русском виде. У меня вот на столе брошюрка с речью архиепископа Мелетия, который, если помнишь, в тридцать шестом выступал здесь, в Харбине, на торжествах по случаю годовщины Всероссийской фашистской партии.

– Да помню-помню, – поморщился Бакшеев.

– Тогда я как-то не очень прислушивался к нему, а сейчас вот прочел: «Ныне, когда Россия мечется в тяжелой болезни, создание партии фашистов – не только своевременное и желательное, но и продиктовано исторической необходимостью, нашими национальными интересами». Ведь сабельно говорит, а!

– Может, и сабельно, – уже не столь агрессивно проворчал Бакшеев. – Вот вашу книгу воспоминаний я прочел, и она действительно пришлась мне по душе. Сразу видно, написана настоящим солдатом, прошедшим Первую мировую, как подобает георгиевскому кавалеру.

– Ну, то война, а то – идеология, – явно стушевался атаман, не ожидавший, что Бакшеев примется расхваливать его мемуарное творение.

– Без идеологии начинать восстание в России невозможно – согласен.

– И не только в России. Без идеологии, как оказалось, вообще ничего путного ни в одной стране произойти не может, в соболях-алмазах. А смотри, что пишет сам Родзаевский: «Главной целью нашей партии является подготовка русской эмиграции к реальной национальной революционной работе, к проникновению в Россию и освобождению её от еврейского коммунизма любой ценой!».

– А еще он считает, что своей диктатурой Сталин подготовил благодатную почву для фашизма[40], – решил блеснуть эрудицией и Бакшеев. – Я читал составленный Родзаевским «План построения фашистской партии в СССР». Так он чуть ли не похлопывает Кровавого Кобу по плечу, видя в нем единомышленника, в отличие от многих других партработников жидо-коммунистов.

– Тогда в чем дело, энерал-казак?!

– Все это правильно: статейки, брошюрки… Но, признаться, фигуры вождя в Родзаевском не просматривается. Не тянет наш полковник. Нижегородский Фюрер – он и есть нижегородский фюрер.

Семёнов недовольно покряхтел: не любил, когда его втягивали в политические диспуты. Но на сей раз получалось, что затевал эту дискуссию сам.

– Хотя он всего лишь… Родзаевский, но ты читай-читай. Ульянов – Ленин тоже был всего лишь иудеем, а смотри ж ты…

– Да, уж: Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин… Священный Кремль Московский в синагогу превратили! К тому же в большинстве своем под псевдонимами да кличками попрятались. Видно, судьба наша с вами, атаман, такая, что еще цитаты из Родзаевского зазубривать придется, – вздохнул Бакшеев.

…Однако все это уже в прошлом. А теперь вот перед главкомом стоит его адъютант – полковник Дратов и докладывает о готовности очередных диверсантов к операциям в России.

– Задача этой группы значительно скромнее, – объясняет он, – разведывательно-диверсионным рейдом дойти до Иркутска, затем вернуться в район Читы и там организовать партизанский отряд.

– Допустим, – согласился Бакшеев, стараясь не смотреть при этом на главкома, хотя тот не сводил с него глаз. – И кто же командует группой?

Семёнов перевел взгляд на адъютанта.

– Поручик Живалов, господин генерал-лейтенант. Очень строгий боец, должен вам доложить.

– Во как: на сей раз – Живало! Курбатову этот казак-диверсант, возможно, уступает, – задумчиво произнес атаман, – однако рубака исправный. Любо мне, когда в Даурию уходят такие казаки. В Совдепии не должны забывать Семёнова, не позволю.

– Живалов, говоришь?.. – переспросил командир Захинганского корпуса. – Приходилось слышать о нем, как же… Из этих, из карателей-живодеров генерала фон Тирбаха.

– Точнее выражаясь, – молвил адъютант, – из его Черной карательной сотни. А бойцы там подобрались очень суровые.

– Да уж, этот щадить не станет, – утвердительно кивнул Бакшеев. – Никого и никогда.

– А я не для того посылаю его в эту массонскую Совдепию, чтобы он там кого-то щадил, – напомнил ему Семёнов. – Группа маньчжурских стрелков Живалова должна пройтись до Иркутска, подобно смерчу.

– Подобно урагану, – заверил его полковник Дратов. – Имею честь лично знать Живалова; кроме того, видел в боях. Оч-чень хорош!

– …Оставаясь при этом неуловимой и неистребимой, как группа князя Курбатова, – продолжал Семёнов.

«… Которая почти вся погибла, – отметил про себя Бакшеев, – Если только всерьез вести речь о ней, а не творить всевозможные легенды!». К тому же он всегда оставался сторонником более классических методов ведения войны.

– Значит, вы все же решили создавать партизанскую базу в Забайкалье? – обратился он к атаману.

– …И группе Живалова поручается создание первого повстанческого плацдарма.

– Лихо, атаман, лихо.

– Лучше скажи: уверен ли ты, что Живалов способен такую базу создать?

– Не знаю, никто не учитывал, что направляется группа для создания специальной базы. Речь шла всего лишь о рейде. Но коль уж вы, господин главком, наконец решились на такой шаг…

– А вы, мои энерал-казаки, что, в самом деле усомнились в том, что я намерен вернуться в свою Даурию? – заносчиво вскинул голову Семёнов.

– Не скрою, сомнения были.

– Создать Казачью Страну Даурию – смысл всей моей жизни. Ради этого я в свое время и прибыл из Питера в Забайкалье.

– В идеологическом плане вполне приемлемо, – лаконично прокомментировал Бакшеев. – Надо бы провести такую кампанию, при которой бы все казаки загорелись подобной идеей созидания.

– Живалов сейчас тоже находится в штабе? – спросил тем временем атаман у адьютанта.

– Никак нет. Но если есть такая необходимость…

– Есть. Вызвать. Срочно. Ко мне, в ставку. Я должен видеть его, в соболях-алмазах. Напутственное слово атамана еще никому не помешало.

– Для поручика Живалова это будет большой честью, господин генерал-лейтенант.

22

– Разговор на полсамокрутки, ваше превосходительство, – произнёс начальник личной охраны атамана штабс-капитан Фротов, как только Семёнов вышел из ресторана. Он знал, что три квартала, отделявшие ресторан «Белый орел» от отеля японской военной миссии, в котором за главкомом все еще сохранялся генеральский люкс, Семёнов предпочитает преодолевать пешком, и его как телохранителя это всегда беспокоило.

– Что там у тебя случилось, на твои «полсамокрутки», унтер-офицер? – уловил его нетерпение атаман.

Фротов все еще пребывал в роли водителя и носил унтер-офицерские нашивки. Лишь очень немногие белые офицеры, да еще – в отделе разведки Квантунской армии, помнили, что на самом деле он является офицером «семёновской контрразведки», довольно сносно владеющим японским и китайским. А недавно, всего месяц назад, Семёнов произвел его в штабс-капитаны.

– У меня – ничего. Считаю, что случилось у вас, поскольку объявилась Сото.

– Что ты сказал?!

– Говорю, японка ваша неожиданно объявилась.

Фротов не мог не заметить, как глаза генерала вдруг наполнились радостным изумлением. В принципе, это обветренное, огрубевшее, потерявшее способность преображаться под влиянием каких-либо эмоций лицо и на сей раз должно было бы сохранять суровую нордическую невозмутимость. Тем не менее оно изменилось.

– Где… она, в соболях-алмазах?!

– В отеле, ваше превосходительство.

– У меня в номере?!

– У неё теперь свой номер и тоже… почти генеральский.

– Тогда какого дьявола?! К отелю, – ворвался Семёнов в салон автомобиля. – Не тяни! Пристрелю, как собаку!

– Да, тут езды-то на полсамокрутки, господин генерал. Странно только, почему она опять появилась? – как бы вслух размышлял штабс-капитан, не рассчитывая на ответы главкома. – Когда в прошлый раз она исчезла, казалось, навсегда.

– Кому это казалось, что «навсегда»? – возбужденно спросил атаман. – Тебе, что ли?

– И мне тоже.

– Лично я даже мысли такой не допускал, штабс-капитан. Тебе не дано знать, какая она женщина, в соболях-алмазах!

– Достаточно того, что я уже знаю её как японскую контрразведчицу. Хотя слышно, якобы кемпейтай арестовала её за связь то ли с советской, то ли с английской разведкой, и даже вроде бы… Но потом вдруг появился другой слух…

– Так ведь они эти слухи сами и распускали.

– Как и следовало предположить.

– На самом деле её готовили в особой разведшколе, расположенной где-то на острове Осима, – жестко уведомил его Семёнов. И штабс-капитан был крайне удивлен его реакцией, поскольку до сих пор атаман ни разу не пытался хоть как-то развеивать ни один из самых мрачных слухов относительно судьбы этой японской красавицы.

– На Осиме, значит? – спросил Фротов, как будто место её подготовки имело сейчас какое-то принципиальное значение.

– А потом проходила спецподготовку на курсах при Токийском университете, уже в качестве сотрудницы министерства иностранных дел. Вот все, что пока удалось узнать о ней.

– Разведка под дипломатической крышей… Да, эта самурайка сумеет.

– Можешь не сомневаться, энерал-казак. – В словах атамана сейчас явно сквозила гордость за способности своей возлюбленной. – Она как раз многое сумеет, в соболях-алмазах.

– Но только она шпионит за вами.

– И за мной – тоже, коли велено, – спокойно воспринял это Семёнов. – Кстати, не забывай, японская контрразведка дружественна нам.

– Именно потому приходится работать против неё особенно старательно.

– Попридержи-ка язык, Фротов, а то потеряешь вместе с папахой.

Однако угроза атамана штабс-капитана не смутила. Прирожденный разведчик, он прекрасно понимал: именно в минуты, когда атаман возбужден, можно выжать из него все то, чего нельзя было узнать по поводу Сото за многие предыдущие дни.

– Насколько мне известно, до сих пор квантунцы, вроде бы, не очень охотно допускали к «дипломатической разведке» женщин. Тем более японки мало приспособлены к такой работе. Раскручивать своих клиентов на сексуальном поприще – в этом они, понятное дело, мастачки.

Семёнов недовольно поворчал.

– Они не только на это мастерицы.

– Особенно после разведшколы на Осиме.

Генерал не забыл, как упорно Фротов предупреждал его о постельно-шпионских наклонностях Сото, всячески стараясь оттеснить эту японку от атаманского ложа. Бывало, главком начинал ненавидеть своего тайного телохранителя и готов был пристрелить. И лишь память о тех случаях, когда Фротов действительно спасал ему жизнь или уводил от крупных неприятностей в отношениях с японской разведкой, не позволяли Семёнову слишком уж налегать на штабс-капитана.

– По-моему, её предназначают уже для той, послевоенной Европы, – предположил генерал. – Причем на сей раз готовят по-европейски, без азиатской наивности и восточного идиотизма. Словом, по-нашенски, сабельно готовят.

– Да понятно, что уже по-европейски. Но почему она опять здесь, в Маньчжурии? Какого дьявола её вновь подослали к нам?

– Ну, почему сразу «подослали»? – задели слова штабс-капитана самолюбие главкома. – И не к «нам», а ко мне. Забываешься, штабс-капитан.

– Не нравится мне всё это. Не сама же она подалась сюда! И, конечно же, опять не без ведома японской контрразведки.

– Мы уже обсуждали, Фротов. И знаешь, что я тебе скажу, казак? Офицеру, решившему подослать её ко мне, я готов поставить сто бутылок лучшего французского шампанского.

– Так благодарны? – искренне удивился Фротов, и в глазах его промелькнуло истинно мужское любопытство. – Знатно-знатно. Неужели настолько хороша?

– Эта женщина стоит любых щедрот… в соболях-алмазах!

– Только из уважения к вам верю и по этой же причине не смею завидовать. Даже белой завистью.

– Не из уважения ты не смеешь завидовать, в соболях-алмазах, – из страха, – пробубнил себе под нос генерал.

Остановив машину возле отеля «Сунгари», Фротов еще на несколько минут сумел задержать атамана. Перед ответственными встречами он всегда старался попридержать его возле себя и хотя бы в нескольких словах проинструктировать по поводу мер предосторожности. Поначалу это раздражало Семёнова, но со временем он смирился и стал принимать, как должное.

– Я так понимаю, что избавиться от опеки Сото мы пока что не можем, – молвил штабс-капитан, нервно сжимая руль.

– Уже хотя бы потому, что я этого не желаю.

– Хорошо, что эти слова произнесли вы. Мне было бы труднее решаться на них.

– Не томи душу, время уходит, – улыбаясь, произнес Семёнов. Хотя понятно было, что улыбка эта адресовалась не Фротову.

– Так вот, поскольку избавляться от японки-разведчицы мы пока что не желаем, следует максимально выжать из нее всё в свою пользу. Попытайтесь выяснить, в какую страну её могут послать. Наиболее предпочтительные из стран – это Германия, Италия, Венгрия. Сото могла бы стать нашим агентом по связям с белой эмиграцией. В частности, в Германии ей следовало бы связаться с полковником Курбатовым.

– С этим – обязательно надо связаться. Совсем от рук отбился, стервец!

– Однако мы будем делать вид, что ничего нежелательного не происходит. Тем более что во время рейда Курбатов свою миссию выполнил.

– Не спорю, молва пошла. Как, предполагаешь, мы могли бы использовать его дальше? Для начала – вернуть сюда, в Маньчжурию?

– Уже бессмысленно.

– Почему бессмысленно? Возглавил бы диверсионную школу. Или назначили бы его начальником отдела разведки и диверсий штаба армии.

– Вскоре сами вынуждены будем думать, куда деваться. Свернув башку германцам, красные примутся за япошек. И те побегут, это им не в лесах Малайзии с полудикими племенами, луками да кремниевыми ружьями вооруженными, воевать. В Россию его тоже посылать пока что бесполезно. Как диверсант он ничего. Но там ведь нужно будет легализоваться, жить под чужими документами, работать на разведку и вести игры с советской контрразведкой.

– А Легионер, думаешь, к этому не готов?

– Не готов. Да и не в этом характере – крысятничать где-нибудь на заводе, с поддельными документами в кармане.

– Считаю, что его следует срочно пропустить через германскую разведывательно-диверсионную школу, лучше всего – через «Фридентальские курсы» Отто Скорцени, на которых под Берлином готовят сейчас диверсионную элиту мира.

– Считай, что частично уже определились, – нетерпеливо подбодрил Фротова генерал.

– А затем превратить в респектабельного бизнесмена, который бы, поселившись в одной из нейтральных стран, готовил появление там генерала Сёменова и его ближайшего окружения, место в котором я уже забиваю.

– Оно там давно забито.

– Благодарствую. Понятно, что это запасной вариант, – поспешил уточнить Фротов, опасаясь, как бы Сёменов вновь не ударился в прожекты по поводу создания Казачьей Страны Даурии.

– То есть главное сейчас – ненавязчиво завербовать Сото в нашу агентуру, – подытожил их разговор атаман.

– С пользой для японской разведки, естественно, которой очень хочется заполучить Курбатова.

– Словом, основную линию мы определили. А там будет видно, – вновь, и теперь уже решительнее, заторопился Семёнов.

Идущего к отелю генерала Фротов проводил с ироничной улыбкой на устах: «Это ж надо, чтобы лихого атамана, и так, вот баба подкосила! Добро бы из русских какая, а то ведь япошка-япошкой! Хотя, ох, не гоже казаку такую вот к себе приближать…». Тем не менее он проверил пистолет и вышел вслед за верхглавкомом, намереваясь покрутиться в фойе, обстановку «пронюхать», к людям присмотреться. Ибо служба есть служба.

23

Семёнов так и не смог припомнить потом: постучал он в дверь номера или же ворвался без стука.

Сото сидела в низеньком плетеном кресле, за столиком, на котором стояла бутылка вина, блюдечко с закуской и две рюмки. Беглого взгляда было достаточно, чтобы определить: все это пока не тронуто, а женщина явно кого-то ждала.

– Паршивка! Как же я мечтал увидеться с тобой! – взорвался было генерал, простирая объятия и надвигаясь на неё, словно горная лава – на едва пробивающийся из скалы эдельвейс.

– И-господина генерала! Пришел! И осень-то харасо, – сдержанно улыбнулась гейша. Однако с кресла не поднялась, не поклонилась согласно нормам поведения всякой восточной женщины.

Облаченная в военный мундир со знаками различия лейтенанта, она и вела себя так, как подобает японскому офицеру, преисполненному самосознания самурая и гордостью вечного победителя.

Однако Семёнов не хотел замечать никаких перемен. Это его женщина! Она принадлежала ему. Не важно, по какому праву и каким заветам, но ему, и только ему! – генерал давно свыкся с этой мыслью. Разлука с Сото всегда терзала его как самая жуткая потеря, какая только случалась за все годы жизни.

Пока Сото предавалась самурайско-шпионским наукам, генерал познал немало женщин, но все они проходили через его постель и сердце всего лишь жалкой тенью той, кого он действительно желал видеть рядом с собой. Вот только она все не появлялась и не появлялась. Единственное, чем атаман мог довольствоваться, так это скудными сведениями, доходившими к нему от подполковника Имоти, да и то высказанными слишком неуверенно, с излишней иносказательностью.

– Откуда ты взялась, Сото? – пришлось немного попридержать коней удалому атаману, смущенному немыслимой для Сото сдержанностью.

– Из Токио, и-господина генерала, – оставалась она верной своей манере чуть ли ни перед каждым словом вставлять свое непреложное «и».

– Понятно, что из Токио, но как ты здесь оказалась?!

Поначалу Семёнов уперся руками в подлокотники кресла, в котором восседала Сото, затем опустился перед ней на колени и, обхватив за стан, уткнулся головой в грудь. Он чувствовал себя её рабом, однако сие ничуть не унижало его – настолько безумна была любовь к этой женщине, что безнадежность чувства его уже нисколько не угнетала.

Григорий, привыкший рубить сплеча, теперь сам чувствовал себя человеком, по которому сабельным следом – через тело и всю душу – прошла еще одна несправедливость войны, отобравшей у него любимую женщину. Правда, этот рваный, кровоточащий шрам отличался от множества других, но все же, все же…

– И-специально приехала к вам, и-господина генерала. И-вы ждали меня?

– Ждал, Сото, – похмельно повертел головой старый рубака. Семёнову показалось, что японка успела подзабыть русский язык, акцент её стал более разительным, но старался не придавать этому значения. – Не могу я без тебя, паршивка! Не терплю, когда меня вышибают из седла. Когда тебя нет, чувствую себя выбитым, как во время сабельной атаки.

– И-кто тебя вышибает из седла, и-господина генерала? – по-прежнему безмятежно улыбалась Сото, настойчиво выспрашивая, восприняв его сетование, как жалобу на конкретного недоброжелателя.

– Ты же и выбиваешь. Неужели не понятно. Плохо мне без тебя, потому и чувствую себя так. Это безумие, в соболях-алмазах!

– И-соболях-алмасах, да? – буквально расплылась японка в изумляющей своей непорочностью улыбке. Это выражение атамана всегда очень нравилось ей. Вот только истолковывать его девушка теперь пыталась по-своему. – И-осень-то харасо! И-скоро Сото будет ходить в русских соболях-алмасах? И-осень-то харасо!

– Скоро, Сото, скоро!

– И-как скоро, господина генерала?

– Ты будешь ходить в них, ибо ты этого достойна, – пафосно прорицал атаман, поднимаясь с колен и берясь за бутылку.

– И-почему тогда у меня нет соболя-алмасы? – в русском она так и не продвигалась, зато с каждым свиданием становилась смелее и коварнее.

– Если уж я сказал, что будешь, – яростно блеснул кровянистыми от бессонницы глазами Семёнов, – значит, будешь. Потому что так сказал атаман!

– И-нет, не будешь. У бедной Сото и-никогда не будешь столько богатства. Ты, атаман, сам будешь одевать Сото в соболя-алмасы… – еще звонче рассмеялась Сото. – И-ты этава хочесь, и-господина генерала?!

– Еще как хочу, да только…

– Сьто толька? – насторожилась Сото, вытягивая губки трубочкой. Как делала это всегда, когда пыталась предугадать мысли и дальнейшие слова своего атамана. – Вернуть бы мне золото, вывезенное из Сибири людьми адмирала Колчака[41]… – как-то совершенно непроизвольно вырвалось у Семёнова.

– И-золото и-белого адмирала Колчака, да?.. – охотно поддержала его японка.

– Белого, белого. Не о красном же адмирале речь. Тебе ведь кое-что известно о его судьбе? – с надеждой спросил главком. – Не адмирала, а его золота.

– И-осень-то харасо!

– Что «и-осень-то харасо»? – передразнил её атаман. – Лучше признайся, паршивка, что кое-что – он повертел у лица девушки своим огромным волосатым кулаком, – о золотом сибирском запасе тебе все же известно.

– Скажи: адмирала Колчака – русский адмирала? – сложила плечики-крылышки Сото.

– Не японский же, – разочарованно процедил атаман, не расставаясь со своими подозрениями: уж кому-кому, а ей кое-что известно.

– И-осень-то харасо! Тогда японца и-должен спрашивать у вас, господина белый русский генерала: «Где золото белый адмирала Колчака?». Японца у вас, а не вы – у японца.

– Ты бы поменьше умничала, – угрожающе посоветовал атаман.

Семёнов не раз получал возможность убедиться, что мало кто из околачивающихся здесь, в Маньчжурии, японцев знает об истории Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке столько, сколько эта восточная красавица. Она вполне могла быть консультантом по всем «русским вопросам» хоть у командующего Квантунской армией, а хоть у самого императора. Впрочем, вполне возможно, что именно к её советам время от времени прибегали и в штабе армии, и в самом Токио.

– И-японский адмирала не прячет золото императора от своего императора, – резко заявила Сото.

– Не прикидывайся. Прекрасно знаешь ведь, что адмирал Колчак прятал свой золотой запас уже после того, как русский император был свергнут и, по-моему, даже расстрелян.

– И-японский адмирала не свергают и не расстреливают своих императоров, – поучительно молвила Сото, облизывая губки кончиком языка, как старательная, довольная своим ответом школьница. Она и в самом деле с особой тщательностью выговаривала теперь каждое слово, понимая, насколько ответственным является их разговор.

– Подождем окончания этой войны, тогда и посмотрим: свергают или не свергают, – набыченно возразил генерал-атаман.

– Войну проигрывают и-полководцы императора, сам император войны не проигрывает. И-когда японский адмирала не желает служить императору, он делает харакири. Не императору делает харакири, а себе делает харакири.

– Ну, это у вас, в Японии, адмиралы-генералы падки на харакири, особенно на глазах у императора. У нас же, в России, всякая сволочь норовит дотянуться с ножом, если не до живота, то до горла императора. И так было всегда.

– И-русские генерала-адмирала не достойна иметь и-свой императора, – убежденно заключила Сото. – И-даже харакири русский адмирала-генерала не достойна.

* * *

Семёнов хмельно погрустнел и умолк. Разговор не получился, и лихой атаман, сам же сабельно «изрубивший» его, не знал теперь, как вернуть Сото к той теме, которая в самом деле интересовала его.

– Ты, паршивка узкоглазая, – нервно прошелся он по комнате, – то ли не понимаешь, то ли не хочешь понимать, что если бы у нас появилось золото Колчака, то вместе с ним появилось бы и все остальное. Были бы тогда и соболя, и алмазы, и Париж… На все хватило бы, все было бы у наших ног! Не скрою, кое-какое золотишко у меня имеется, на хлеб, как говорится, хватает, грех жаловаться. Но главный-то, главный государственный запас все еще остается где-то в тайге, а может быть, даже в этих краях.

В очередной раз умолкнув, генерал настороженно посмотрел на японку. Даже если бы, опустившись на колени, он клятвенно заверял, что не намерен был затевать разговор о золоте, женщина не поверила бы ему. Тем более – женщина из контрразведки.

– Так ты, господин генерал, хочешь, чтобы «паршивка узкоглазая Сото» искала для тебя золотой запас адмирала Колчака?! – вдруг сурово спросила японка. – Ты этого хочешь, господин генерал?!

И Семёнов замер посреди комнаты. Поразила его не прозвучавшая в голосе девушки обида, а то, что впервые за все время их знакомства Сото произнесла всю эту сложную фразу не «икая», не искажая слова и даже не шепелявя.

– Хотел, чтобы помогла мне в поиске сокровищ Колчака, – растерянно произнес атаман, думая теперь уже не о том, где может находиться золото Колчака, а о том, кто же сейчас пребывает перед ним на самом деле – в облике этой «орхидеи». (Появление в Тайларе японского генерала, выдающего себя за капитана-переводчика, стало для него серьезным уроком.)

И японка очень тонко уловила это. Она поняла, что сбилась с роли, а попытка безбожного коверканья русского языка, которым она владела почти в совершенстве, лишь изредка предаваясь сугубо японскому акценту, – привела её к провалу. Но это девушку не смутило.

– И-если мне удастся и-найти золото русский адмирала, что тогда?

– Вот это уже мужской разговор, – молвил атаман, устало опускаясь в стоявшее посреди комнаты плетеное кресло. – Поэтому отвечу тоже по-мужски: оно стало бы нашим, на любых предложенных тобой условиях.

– На любых условиях? И-осень-то харасо! И-можно называть эти условия?

– Похоже, ты торопишься. Но уж ладно, называй.

– И-если Сото удастся найти золото русского адмирала, – вновь хладнокровно загнала себя девушка в рамки роли, – то оно будет принадлежать не тебе, побежденный господина генерала, не сделавший себе харакири, а японский императора.

– Твоему императору будет принадлежать только та часть, которая достанется тебе, – поспешил уточнить атаман. – И вообще, рановато мы делить золотишко начали. Не находишь? Лучше давай подумаем, как организовать поиски адмиральского клада. Впрочем, порой приходится сомневаться: а существует ли он? Остались ли хоть какие-то его остатки и следы?

– Колчак увозил с собой и-двадцать девять вагонов золота, платины, драгоценностей из царской сокровищницы. Однако часть этих и-сокровищ стала исчезать прямо из вагонов, сначала и-целыми пудами – из ящиков, а перед самим арестом адмирала – и целыми ящиками.

– Так тебе известна даже эта бухгалтерия?! – теперь уже у главкома не оставалось сомнений, что разговор о золотом запасе России, о «золоте Колчака», возник у них неслучайно. – Тебе-то она зачем?

– Но, кроме «золотых» вагонов, находящихся в составе того же эшелона, в котором ехал адмирал Колчак, – не отреагировала на его вопрос японка, извлекая из кармашка своего кителя небольшую записку, составленную на русском языке, – существовали еще два, которые оказались угнанными во Владивосток.

– Известное дело, существовали, – осторожно признал Семёнов.

– И-осень-то харасо! Причем из Омска эти вагоны ушли раньше, чем тронулся в свой последний путь эшелон Верховного правителя, – все с той же старательностью считывала она со своей шпаргалки кем-то составленный для неё русский текст.

– Что совершенно естественно, – еще больше насторожился главком, чувствуя, как японская контрразведчица все ближе подбирается к тому барьеру, за которым заканчивается халатная нераспорядительность адмирала и начинается «расчетливая хозяйственность» его самого, генерал-атамана Семёнова.

– И-осень-то харасо! – буквально взвизгнула от восторга Сото, радуясь тому, что атаман не собирается оспаривать имеющиеся у неё сведения. – Эти два вагона, – с аккуратностью школьницы продолжала свое чтение девушка, – поступили под личную охрану атамана Семёнова и были приняты его офицерским конвоем.

– Это ж кто тебе такие данные состряпал, в соболях-алмазах? – подозрительно поинтересовался он.

– Управление контрразведки, – мгновенно отреагировала Сото.

– Это понятно. А кто информировал?

– О появлении этих вагонов известно было сразу, как они были выделены под загрузку золотым запасом, – явно пристыдила его за подобные вопросы японка. – О действиях «сибирского адмирала» японская разведка знала все. А еще она знала, что к тому времени, когда вы уходили из Владивостока, Американо-китайский банк не вернул вам около четырехсот тысяч рублей золотом, а в японских банках ваши вклады достигали десяти миллионов таких же рублей. У вас не было доступа к этим вкладам, поскольку их заморозили. Еще более шестисот тысяч рублей задолжал вам какой-то Русский беженский фонд. Ваш 1-й Забайкальский казачий полк потому и взбунтовался, что в течение полугода не получал жалованья. К тому же в станице Гродеково, которой в то время находилась ваша штаб-квартира, вы изъяли всю семенную пшеницу и более четырехсот пудов муки, поскольку ваши войска голодали. Но это продовольствие принадлежало местным уссурийским казакам, которые готовы были расстерзать вас. Разве не так? Японская разведка знает все. Хотя вы все еще и сомневаетесь в том, что это лучшая разведка мира.

Даже спустя несколько минут после того, как Сото замолчала, атаман все еще напряженно всматривался в её глаза, ожидая, что девушка вот-вот разразится новым словесным потоком. Он так и не понял: прочла она эту свою обвинительную речь по заготовленной кем-то бумажке, или же сочинила сама. Но успел заметить, что произносила её без своего привычного «икания», без шепелявости и деловито «выкая» ему. Потом вдруг Семёнов сорвался с места, прошелся по номеру и вновь опустился в кресло.

– С этой частью золотого запаса России мы с японскими властями давно разобрались, – жестко объяснил он. – Большая часть драгоценностей поступила в распоряжение Японии, в счет погашения долгов за известные поставки вооружения, снаряжения и всего прочего.

– Большая часть, да? И-осень-то харасо!

– Но какая-то часть осталась в распоряжении штаба моей армии, для его поддержки.

– И-какая часть? – тотчас же попыталась выяснить Сото.

– Я же сказал: «Незначительная», – резко ответил Семёнов. – К тому же изъята она была по согласованию с японским командованием.

– По согласованию, да? И-осень-то харасо. Сото узнает: «по со-гла-сова-нию», – с трудом далось японке это незнакомое слово.

– Что же касается «золотого эшелона» Колчака, то красные арестовали его в Иркутске, вместе с адмиралом. Не спорю, какое-то количество драгоценностей было разворовано в пути следования и перенесено сюда, в Маньчжурию. Или припрятано в монгольских степях.

– Какое-то количество, да?

– Не уточняй. Какое именно – не знаю. Тем более что часть запаса, наверняка, изъята была из омского банка еще до ухода Верховного правителя из «сибирской столицы». Где она спрятана? Знал бы, сам отправился на поиски, в соболях-алмазах. Но что спрятана, можно не сомневаться. То ли в самом Омске, то ли в каких-то таежных тайниках. Кого теперь спросить?

– Есть сведения, – вновь обратилась Сото к своим записям, – что в омском банке Колчак хранил более восьмидесяти тысяч пудов золота и драгоценностей царской казны[42].

– Более восьмидесяти тысяч пудов?! – потрясённо воззрился на неё атаман. – Неужели так много?!

– И-господина генерала не знал этого? – не столько удивилась, сколько не поверила ему Сото.

– Знал, что много, но, сколько именно – Семёнов упал на спинку кресла с такой мощью, что чуть было не разнес её, – об этом, пардон, знать не довелось, в соболях-алмазах!

Наблюдая, как, уставившись в потолок, генерал беззвучно шевелит губами и время от времени подергивает из стороны в сторону подбородком, Сото предположила, что он, очевидно, пытается перевести стоимость этого запаса то ли в золотые японские иены, то ли в фунты стерлингов.

– Не страдайте, господина генерала, – насмешливо посоветовала она, – пусть этими подсчетами занимаются японские финансисты. Они осень-то любят подсчитывать «русские прибыли».

24

Разговор о золотом запасе «Сибирской империи» Колчака, в самом деле, возник как-то сам по себе, на волне любовного пыла и атаманской щедрости. Но, поскольку он все же начался, то Семёнову интересно было знать, как Сото поведет себя в этой ситуации и дальше. А посему о чувствах и страстях на время было забыто.

– И-как и-предполагаете: часть адмиральского золота по-прежнему находится на территории Японии? – все еще невинно улыбалась Сото, старательно приставляя свое «и» чуть ли не к каждому слову.

Однако генерал уже почувствовал, как она уловила его кровный интерес к судьбе сокровищ «сибирского адмирала». Более того, ухватилась за него основательно и, судя по всему, тоже готова увлечься золотом Колчака надолго и всерьез. Теперь у Сото появился личный интерес к сибирским сокровищам, что в корне меняло её отношение к этому богатству.

– Скорее всего, часть его спрятана где-то здесь, в Маньчжурии, поскольку в этих краях много эмигрантов и в случае надобности к нему нетрудно будет подобраться.

– Это и есть «территория Японии», – назидательно объяснила Сото.

– Согласен: на территории, контролируемой сейчас японской армией, – неохотно объяснил Семёнов. – Больше увозить его было некуда. Знать бы только, кто здесь оставлен в роли хранителя – вот в чем вопрос.

– И осень-то харасо, господина генерала! Мы найдем хранителя, найдем и-золото. Чьим оно будет? И-все еще русским?

– Да в том-то и дело, что русским. Чьим же еще?!

– И-осень-то харасо! И оно принадлежит генерала Семёнова?

– Должно принадлежать ему, Сото. Это же награбленное армейское золото.

– И-награблено, да? – как-то безинтонационно произнесла Сото, то ли не понимая смысла слова «награблено», то ли не придавая ему особого значения.

– Но поскольку награблено оно было во время Гражданской войны, а при власти в России сейчас находятся враги Верховного правителя Колчака, то считай, что это мой военный трофей.

– Военный трофей? И-осень-то харасо! Есть такой японский закон, по которому русское золото, найденное на нашей территории, станет твоим, господина генерала?

– Ну, в законах Японии я, допустим, ни хр… пардон, не разбираюсь.

– И в законах России господина генерала и-тоже ни хрена, – поразила его «изысканностью» своего лексикона Сото, – не разбирайся?

– В России сейчас правят наши противники. К тому же, по законам чести, золото должно принадлежать моей армии, то есть тем, кто здесь, на территории, контролируемой японскими войсками, представляет Россию. А представлять здесь её имею право только я, и никто другой.

– И-осень-то харасо! И-толька ты, господина генерала, – покорно признала японка. – Но господина генерала будет представлять Россию тогда, когда он будет представлять золотой запас адмирала Колчака.

Семёнов по-бычьи повел головой из стороны в сторону и возмущенно прохрипел в ответ что-то злое и… нечленораздельное.

– А без сокровищ Колчака я, по-твоему, что, хвост кобылий?!

– И-хвост кобылий? – мило хохотнула Сото, поскольку приятно поражалась не только любому удачному сравнению атамана, но и самой его манере общения. – И-осень-то харасо! Хвост кобылий, да?! Без сокровищ ты, господина генерала, всего лишь… осень-то нищий русский генерала.

Главком отшатнулся так, если бы его хлестнули по лицу, и нервно поиграл желваками. Запрокинув голову, он с минуту сидел неподвижно, гася в себе приступ ярости. Лишь кадык его нервно подергивался, будто над ним уже затягивалась грабительская удавка.

– Ты можешь объяснить мне, что произошло? – с трудом возвращал себе атаман утерянный было дар речи.

– И-что произошло, господина генерала? – переспросила японка, глуповато осматриваясь при этом, словно речь шла о чем-то осязаемом.

– Почему ты заговорила со мной таким тоном? Почему вдруг ты позволила себе изъясняться со мной в такой вот хамской манере?

– И-осень-то неправда. Сото всегда говорит и-осень-то вежливо, господина генерала, – с покорной учтивостью склонила голову японка.

– …А главное, для меня важно знать: так заговорила только ты, или же твоими устами глаголет кто-то из генштаба, правительства или штаба Квантунской армии? Насколько я понимаю ситуацию, до сих пор ни они, ни даже ты, паршивка узкоглазая, о золотом запасе Колчака речи, в соболях-алмазах, не заводили, и вообще, вопросом этим не задавались. Так что происходит, кто за тобой стоит?

– И-вопросом этим задавались всегда, господина генерала, – мило улыбаясь, заверила его японка. – Разведка ждала, когда вы, господина генерала, выведете её на след, – мельком заглянула она в свою шпаргалку, – золотого запаса адмирала.

– Хочешь сказать, что та дождалась своего часа? – скептически улыбнулся атаман.

– Разведке также известно, – ушла Сото от прямого ответа, – что большая часть золота из тех и-двух «золотых вагонов», которые были изъяты лично вами, господина атамана, и где находилось более двух тысяч пудов золота, хранится сейчас в Гонконге, в английском Гонконг-Шанхайском банке. В сейфе, закупленном на имя одного китайского журналиста, который стал вашим доверенным лицом.

– И что, вам известна даже фамилия этого журналиста?

– Известна, – заглянула в свою шпаргалку Сото. – Его зовут Вен Ен Тан. Знаем мы и то, что банк отказал вам в доступе к этому золоту, поэтому все попытки получить хотя бы часть своего золотого запаса ни к чему не привели, – по слогам прочла она со своей бумажки. – В связи с этим вы уже обращались и к администрации банка, и к английской администрации Гонконга, и даже пытались заручиться поддержкой английской разведки. Хотите сказать, что у Сото сведения неточные?

– Да нет, сведения верные, – не стал юлить Семёнов. – Вот только осознавать это грустно. Выходит, что все годы моего пребывания в Китае японская разведка вела за мной постоянную слежку?

– Вы следили за теми, кто мог знать, где спрятано золото; японская разведка следила за вами, а русская разведка следила и за вами, и за японской разведкой. Все ждали, осень-то долго ждали, господина генерала. Зря ждали, генерала-атамана, зря! – разочаровано покачала черноволосой головкой Сото.

– И тебя тоже приставили ко мне для слежки?

– Сото приставили к тебе для того, чтобы ты любил её, господина-генерала больше, чем любишь золото. – В который раз озадачила его своим ответом японка.

Семёнов, конечно, помнил, что во время первых то ли допросов, то ли бесед с ним сотрудники кемпейтай долго и многотерпимо выспрашивали обо всем, что хоть каким-то образом помогло бы им приблизиться к сокровищам Колчака. Но, с одной стороны, разговоры эти велись довольно корректно, поскольку он и сам как атаман тоже ценен был для японского командования, а с другой – он действительно мало что знал о судьбе «золотого эшелона Колчака».

– То есть ты за мной следить, вроде бы, не собираешься, – не то спросил, не то констатировал главком.

– Сото будет следить за теми женщинами, которые следят за тобой, господина генерала, – четко произнесла японка. И генералу нетрудно было определить, что фраза эта, как, впрочем, и некоторые другие, явно была заучена девушкой наизусть.

– Даже так?! То есть тебя приставили для моей охраны от вражеских агенток.

– От очень вражеских, – уточнила лейтенант.

– Мне-то казалось, ты будешь принадлежать мне просто так, как женщина, – грустно улыбнулся генерал-атаман, прощаясь со своими наивными грезами.

– И-когда золото адмирала будет принадлежать тебе, господина генерала, Сото тоже и-будет принадлежать тебе. И-осень-то харасо?!

Эти слова Сото произнесла почти без запинок, лишь слегка искажая слова. Судя по всему, японская контрразведчица старательно зазубрила их. Иного объяснения у ошеломлённого Семёнова попросту не нашлось.

– И вся любовь, значит? Сабельно, сабельно…

Атаман хотел было продолжить разговор о золотом запасе Колчака, но, вовремя осмыслив всю подноготную услышанного, запнулся, словно наткнулся на раскаленную плиту. Он так и не заметил, когда именно обаятельная улыбка на лице женщины переплавилась в суровую, подернутую презрительной снисходительностью маску самурая.

Испугавшись этого выражения и устыдившись мечтаний о чужом богатстве, которым он предался было при встрече с такой женщиной, атаман залпом осушил бокал. Вновь наполнил его, поднес ко рту, но, встретившись с осуждающе-обреченным взглядом Сото, отдернул руку так, что часть вина выплеснулась на непокрытый скатертью столик.

– Но с золотым запасом Колчака у нас может и не получиться, – осторожно предположил он, уже наперед зная, каковой будет реакция японки.

Впрочем, реакции как таковой вообще не последовало. С минутку лицо Сото оставалось настолько непроницаемым. В пору было усомниться: а поняла ли она сказанное генералом? Сомнения развеялись только, когда генерал-атаман услышал.

– И-осень-то правильно: может не получиться.

– А без золота у нас с тобой, считаешь, тоже ничего не получится?

– И-осень-то правильно: не получится, – без выражения в голосе подытожила Сото.

– Как я уже говорил, у меня кое-что есть и из своих собственных запасов.

В ответ Сото едва заметно улыбнулась. Это была улыбка женщины, которая способна помочь мужчине только выражением своего сочувствия. Японка уже, очевидно, знала, какими скудными сбережениями обладает главком эмигрантской армии, давно содержащейся на подачки японской администрации в Маньчжурии[43], не брезгуя при этом грабежами самих маньчжуров да соседних монголов.

Немного поостыв, Семёнов понял, что первой своей цели – выведать у атамана, не напал ли он на след «колчаковского золотого запаса», японка достигла. И сразу же потеряла интерес к нему. Но, очевидно, не навсегда.

Осушив еще полбокала вина, он откровенно загрустил. Ему, конечно же, хотелось поскорее затащить женщину в постель, но время было упущено, а подступаться к ней, к такой вот, по-самурайски суровой и неприступной, атаман не решался. Уже не решался. И даже самоубийственное мысленное харакири в виде высказанной самому себе сентенции: «Стареешь, атаман, стареешь!», храбрости ему уже не придало.

– Говорят, ты обучалась в разведшколе?

– И-может быть, – вновь вернула себе ту, известную генералу, улыбку Сото. И тут же, без какой-либо запинки, возразила: – И-соверсенна неправильная информасия, господина генерала.

– Это ж почему?

– И-я училась быть и-европейская женсина.

– Ты?! Училась быть европейской женщиной?! Но зачем тебе быть европейской? Ты и японской – прекрасна.

– И-осень-то прекрасна, правда? – Сото поднялась и, не спеша, прошлась по комнате. – И-посмотри на европейская женсина глазами европейский музсина.

Этих нескольких шагов было вполне достаточно, чтобы человек, столько лет проживший бок о бок с японцами, немедленно уловил, что именно имела в виду Сото. Готовя её к тому, чтобы она чувствовала себя европейской женщиной, инструктора школы, прежде всего, старались отучить Сото от той семенящей – мелкими, шаркающими шажками – походки, к которой с детства приучали всякую их девочку; а еще – от вечно опущенных глаз с гаремно-покорным взглядом да от вечной склоненности головы.

Теперь у неё была короткая, очень напоминающая модную сейчас в Германии и России, стрижка, при которой волосы едва достигали плеч и завершались там вычурными завитками…

Зная о том, что приемам карате и владению оружием Сото была обучена еще до их первой встречи, генерал Семёнов не сомневался, что теперь перед ним сидит первоклассная шпионка и диверсантка. Способная в зависимости от «легенды», то ли на время затеряться в гуще японских эмигрантов, то ли сразу же войти в высший «европейский» свет, став женой богатого бизнесмена или дипломата. Предусмотрены, очевидно, все возможные варианты.

Однако теперь уже все это его абсолютно не волновало. Семёнов даже не поддался чувству ревности. Он согласен был владеть этой женщиной со всеми её грехами, не влезая ей в душу и деля её со всеми возможными тайнами и соперниками.

– И надолго ты приехала сюда, в соболях-алмазах?

– И-осень-то правильна, ненадолго.

– Но хотя бы дня на три?

– И-осень-то правильно, дня на три.

– Специально для того, чтобы повидать меня, в соболях-алмазах?

– И-стобы повидать, господина генерала.

Облегченно вздохнув, атаман возбужденно и в то же время покаянно повертел головой. Он был рад, что женщина ответила именно так. Если бы ответ оказался более жестким, это стало бы для него еще одним ударом.

– Я знал, что ты вернешься, Сото. Ждал и томился каждым прожитым днем.

– И-осень-то правильно, господина генерала, ты всегда должен ждать и томиться.

25

Поднявшись, атаман несмело приблизился к женщине, провел ладонью по её щеке… Убедившись в смиренном принятии его ласк, он уже смелее обнял её за талию…

– Ты ведь приехала сама, по своей воле, – бормотал он, не только успокаивая, но и услаждая свое самолюбие, – помня все, что между нами было…

– И осень-то правильно. Я прибыла сюда, чтобы поднять дух и-генерала Семёнов, – явно не по-европейски кивала каждому своему слову японка.

– Поднять дух?! – вновь опешил атаман. – Это ж, с какой стати, ядрена… в соболях-алмазах?

– И-осень-та правильна. Твой дух. И напомнить, что ты обязан подчиняться командованию Квантунской армии, японской администрации и военной миссии в Тайларе.

– И что, именно об этом ты должна будешь мне напоминать?! – буквально захлебнулся от удивления повелитель белых казаков в Маньчжурии. – Ты специально прибыла сюда, чтобы напомнить мне, кому и каким образом я обязан подчиняться?!

– И-осень-та правильна… И напомнить, что обязан подчиняться.

– А что, собственно, произошло, азиат твою мать?!

– Ничего не произошло. Ничего и не должно произойти. Ты не можешь и-допускать, чтобы руськие казаки бунтовали.

– Кто и где бунтует?! – ошарашенно воскликнул атаман, ощущая, что явно начинает оправдываться перед этой хрупкой, миниатюрной жеенщиной. – Кто посмеет бунтовать, пока атаманская нагайка в этой вот, – потряс кулаком Семёнов, – руке?!

– Император и-не велит казакам идти за руськую гранису. Император и-нежелает посылать свои войска на Сталина.

– Так ты что, – позабыл напрочь об объятиях и ласках атаман, – прибыла, чтобы объявить мне ультиматум?!

Он вновь наполнил бокал вином, но тот показался слишком маленьким и не достойным атамана, и Григорий пробежал взглядом по низенькому буфетному шкафчику в поисках чего-нибудь покрепче этого французского вина.

– И-да, и-прибыла ультиматума, – не меняла выражения лица Сото.

– Кто же послал, в соболях-алмазах? Неужели, сам командующий Квантунской армией генерал Умедзу?

– Генерал Умедзу? И-осень-то правильна! И-осень-то может быть…

– Значит, действительно, ультиматум?

– Ультиматум? – вдруг вновь мило улыбнулась Сото, как раньше блеснув двумя рядами мелких, ослепительно белых, как рисовые зернышки, зубов. – И-нет. И-зачем ультиматум?

– Но ведь ты же сама говорила, что ультиматум.

– Так было сначала – ультиматум.

Атаман несколько мгновений смотрел Сото глаза в глаза, однако девушка спокойно выдержала этот натиск.

– Хорошо, успокой свое командование: мои войска не станут нарушать границу, – недовольно процедил он.

– Почему не станут? – вдруг наивно округлила глаза Сото. – Ваши войска, господина генерала, станут нарушать граница.

– Не станут, сказано тебе. Хватит с меня ваших ультиматумов.

– Если атамана не послушаеца командования, и его казаки все-таки будут бунтовать и все-таки ходить за граница, ультиматума нашего командования и нашего императора Хирохито – не будет.

Услышав это, Семёнов передернул плечами и по-бычьи помотал головой.

– Что, точно, не будет? – неуверенно поинтересовался он, возвращаясь к японке.

– И-точно не будет, господина генерала.

– То есть командование сделает вид, что ничего не произошло? Что оно, вроде бы, никакого отношения к нарушению границы не имеет?

– И-осень-то правильно: командование и-не имеет отношения.

– Другими словами, – приосанился атаман, – мои части могут перейти кордон и начать боевые действия. Так что ли, в соболях-алмазах?

– Не так. И-командование Квантунской армии не разрешает твоим казакам переходить границу.

– Тогда так и говори, что оно запрещает мне переходить границу! – начал нервничать Семёнов.

– Не так. Командование Квантунской армии не запрещает армии атамана переходить границу.

Григорий нервно пожевал нижнюю губу, пытаясь понять, какого дьявола Сото опять пытается строить из себя идиотку.

– А по-человечески ты, паршивка, сказать можешь?! Что ты мне, в соболях-алмазах, антимонию разводишь?!

– И-могу.

– Так объясни, азиат твою мать!.. Что ты мне тут, со своими командир-япошками, валенки шьешь? Я хочу пойти рейдом за русскую границу. До Байкала с казаками дойти. Это тебе понятно?

– И-понятно, господина генерала, – нежно, почти преданно округлила свои сливовые глазенки Сото. – Пойти рейдом. И-осень-то харасо!

– Я уже не раз обращался с письмами к командующему Квантунской армией, к премьеру и к самому императору.

– И-писал письма, господина генерала? И-осень-то харасо!

– Так что там квантунцы теперь говорят: могу или не могу я уйти за границу России? И если могу, то с кем, конкретно, можно поговорить об этом: в штабе армии, в управлении разведки? Кто из генералов или полковников получил или способен получить добро из канцелярии императора?

– Разрешения нет. Японская генерала говорить с атамана о рейде в Россию не будет.

– В таком случае я опять ни хрена не понимаю.

– И-непонятливи, генерала! – лишь теперь слегка, да и то шутливо, возмутилась Сото. – Казаки твои сами ходить за граниса. Ты не разрешал, японский генерала не разрешал, император гневался, а казаки пошли.

– Без всякого разрешения? – уже откровенно нудил атаман, пытаясь окончательно подстраховаться.

– И-осень-то правильно. Конечно же, без разресения.

– Тогда в чем дело?! Сабельно! Мои казаки готовы хоть завтра! Истосковались. И по сабельным атакам, и по России, в соболях-алмазах. Так бы сразу и сказала, что япошки твои попросту хотят умыть руки, да только казачкам моим уже один черт.

Григорий бросился наполнять бокалы вином, однако плавным движением руки Сото остановила его.

– Если казаки станут ходить за граниса, и-осень-то харасо! Но Сталин будет сердиться на генерала Семёнов и писать письма императору Хирохито. Император будет сердиться на генерала Семёнов и будет писать письма командующему Квантунской армии. Командующий будет сердиться и вызывать генерала Семёнов. Что тогда должен будет сделать генерала Семёнов?

– Пардон, извиняться перед командующим и наказывать своих казачьих офицеров не стану.

– И-господина генерала не должен извиняться и наказывать своих казачьих офицеров! – не погашая улыбки, все так же жизнерадостно сообщила ему посланница Страны Восходящего Солнца. – Сразу же после разговора с командующим Квантунской армии господина генерала должен будет сделать себе харакири.

С минуту разудалый вояка сидел перед японкой с такой свирепо-жалкой миной на лице, словно ему только что прямо в глаза.

– Что ты только что сказала, азиат твою мать?! Какое еще, к чертям собачьим, хара?.. – умолк Семёнов на полуслове, словно глотку ему проткнули пикой. Даже последний вздох по-человечески испустить не получилось.

– И-если атамана не сделать себе харакири, генерала Умедзу приказет повесить его, – нежно обвила Сото пальчиком вокруг шеи. – В Харбине. На плосчади. Перед всеми русскими эмигрантами Харбина. Это и-осень-то больсой позор. Господина генерала не нужен и-осень-то больсой позор, поэтому господина генерала сделать себе харакири, правда? – с надеждой спросила японка, опять демонстрируя в улыбке свои изумительные зубки.

Семёнов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Не будь он казачьим атаманом, сейчас бы по-волчьи взвыл и… заплакал. От бессильной ненависти к презренным япошкам и жалости к самому себе. К неудавшейся судьбе своей. В последнее время за ним это водилось – слезливое сожаление за рюмкой водки. Стареть, очевидно, начал.

…Зато теперь все стало на свои места. В Токио хотят разыграть с Советами «карту атамана Семёнова» на самурайский манер: казачки уходят за границу, а сам главком остается в заложниках у командующего Квантунской армией или у кого-то там еще. Поход нескольких тысяч даурцев позволит выявить готовность красных к отражению более масштабного вторжения. То есть саблями и штыками казаков японцы хотят организовать себе полномасштабную разведку боем. Если же при этом Сталин выразит императору неудовольствие, – а «отец всех народов», конечно же, выразит его, – Хирохито заставит главнокомандующего русскими войсками сделать себе харакири или просто застрелиться. Сабельно продумано, азиат твою мать, сабельно!

– Значит, получается так, что мои казаки переходят советскую границу и ведут там бои, однако император и военное командование Японии никакого отношения к этому не имеют? – наконец нашел атаман в себе силы обратиться к Сото.

– И-осень-то правильно, не имеют! – сложила губки японка. И как же чертовски шла ей эта офицерская форма! Ни на одном мужике-японце так не сидела. – Не надо много войска. Нужно посылать две – выставила пальчики, – всего две тысячи маньчжурских стрелков полковника Курбатова. Обязательно полковника Курбатова.

– Нет уже в моих войсках такого полковника, – мрачно молвил Семёнов. – И в квантунском штабе прекрасно знают, что нет. В Германии остался.

– Прикажите ему вернуться, – пожала плечиками Сото.

– Поздно. Черта с два он теперь вернется: из Европы – да в Маньчжурию!

Сото подергала из стороны в сторону губками, как делала это всегда, когда требовалось основательно подумать, и вновь «нарисовав» на своем кукольном личике столь же деланную улыбку, произнесла.

– Не вернется, да? И-осень-то харасо! Пусть будет другой казачий офицера, но тоже… Курбатова.

– То есть назначить командиром другого офицера, который станет действовать под фамилией Курбатова? Вряд ли кто-либо из моих орлов согласится на такое: от имени своего, а значит, и славы воинской, отрекаться.

– Вы, господина генерала, прикажете, офицера согласится. Не согласится – пусть делает себе харакири.

– Да иди ты со своим харакири! – взорвался Семёнов. – Хотите, чтобы мои отряды действовали в Даурии до тех пор, пока красные не взъярятся? А чтобы доказать потом, что Япония была против этого вторжения, военное командование заставит меня и моих старших офицеров кончать жизнь самоубийством. Ни хрена у вас так не выйдет, господа самураи.

– И-правильно, заставит, – все так же лучезарно улыбалась Сото, словно не с жизнью покончить предлагала своему генералу, а объяснялась ему в любви.

– Какая же ты паршивка, Сото! – уже без какой-либо нежности сказал атаман.

– И-паршивка, да! – охотно согласилась японка. – И-осень-то харасо!

Семёнов схватил бутылку, заглянул в неё, чтобы убедиться, что она пуста, кликнул официанта, забыв, что находится в номере отеля, а не в интим-кабинке ресторана.

– Сабельно, азиат твою мать, сабельно! Я ожидал другой встречи… Сотник один, по имени Соломаха, незабвенной памяти, когда-то, еще в Гражданскую, служил у меня. Так он, когда в судьи его определили, свой, «соломахинский», закон в оборот ввел: «Если человека нельзя приговорить к расстрелу, то его следует расстрелять без приговора!». Я-то думал, что Соломаха один такой на весь Дальний Восток выискался, а японцы, оказывается, все давно «осоломатились»!

– И-не волнуйся, господина генерала. Сото поможет тебе и-правильна сделать харакири. Вот увидишь: у тебя получится и-лучсе, чем у всех твоих генералов и полковников, – ободряюще заверила его японка.

– По-твоему, им тоже приказано будет пойти под харакири?

– И-приказано. Генерала и полковника всей семёновский армия. Но это же харакири! И-осень-то харасо! Как истинные самураи, – ослепительно улыбалась японка, преисполненная важностью своей «приятной» миссии. – За непослушание императору. – И это мне, русскому казачьему атаману, предлагают сделать себе харакири?! – не удержался главком, все еще не в состоянии отвести взгляд от лучезарной улыбки Сото. – Мне, атаману Семёнову, азиат твою мать?!

* * *

Пока атаман, обхватив голову руками, думал над своей горькой казацкой долей, японка поднялась и, едва слышно прошелестев мундиром, исчезла в соседней комнатке. Там она разделась и легла, укрывшись полупрозрачным шелковым покрывалом.

Минут десять она ждала так, глядя в низенький потолок и блаженно улыбаясь. Время от времени слегка поворачивала голову и приподнимала крохотный точеный подбородок, прислушиваясь к тому, что происходит за тонким простенком. Она терпеливо ждала, когда мужчина придет в себя от услышанного, чтобы затем войти в её спальню.

Все это время атаман Семёнов неподвижно просидел в одной и той же позе: отчаявшись, упершись локтями в столик и обхватив голову руками. Он чувствовал себя оскорбленным, но понимал: извиняться перед ним никто не будет. Да и некому. Кроме разве что императора Хирохито, который, очевидно, еще никогда и ни перед кем не извинялся.

О женщине за стенкой он уже не вспоминал. В эти минуты её попросту не существовало, как, впрочем, и всех женщин мира. К тому же атаман не был в курсе, может ли он войти к Сото после состоявшегося только что разговора, и как японка отреагирует на его появление. Поэтому на несколько минут он как бы впал в полузабытье.

– И-пойдут ваши казаки за граниса, генерала? – неожиданно вернул его к действительности нежный голос Сото, которую еще полчаса назад он обожествлял.

Семёнов мог бы не отвечать. Он мог бы послать её к черту и хлопнуть дверью. Но атаман догадывался: она спрашивает сейчас не из любопытства. К тому, кто её прислал из штаба Квантунской армии, ей нужно вернуться с конкретным ответом.

– Не твоего ума дело! – грохнул он кулаком по столу. – Как решу, так и будет. Прикажу – и пойдут мои казачки, а не прикажу…

– И-осень-то харасо! – не дала ему договорить японка. – И-когда вы им прикажете, господина генерала?

– Завтра же и прикажу! – резко ответил Семёнов, хотя знал: никакого приказа не последует и последовать не может.

– И-осень-то харасо! Прикажешь завтра и харакири будешь делать завтра, а не сегодня. Или будешь делать харакири прямо сейчас? – уже откровенно издевалась над ним женщина, чего в Японии по отношению к мужчинам обычно никогда не позволяется.

– Разогнался! – проворчал Семёнов и, понимая, что на сегодня любовь исключена, поднялся, чтобы решительно уйти. Навсегда.

– И-осень-то харасо! И-что сейчас генерала делает: он делает себе харакири или идет в постель к Сото?

Эти слова остановили Семёнова уже у порога, как выстрел в спину.

– Сейчас я не себе, а тебе харакири делать буду, паршивка узкоглазая! – прорычал он, врываясь к Сото в комнату и чувствуя, как к нему возвращаются и вся его неуемная мужская сила, и вся его нерастраченная в походах любовная страсть.

26

Когда в дверь постучали, Семёнов осторожно, неохотно снял с груди голову уснувшей на нем женщины и, так и не открыв, поднялся.

– Прошу великодушия, ваше превосходительство, – проговорил адъютант, слегка приоткрыв дверь, но не заходя в проем. – Доставили поручика Живалова.

– Какого еще Живалова, и почему «доставили»? – спросонья ничего не поняв, ощетинился атаман.

Он явно был озабочен. Завтра утром Сото должна отбывать в Порт-Артур. Но если бы эта поездка ограничилась только Порт-Артуром, где атаман мог бы навещать её без особых проблем! Дело в том, что оттуда, самолетом, её могут переправить то ли в Токио, то ли сразу же в Анкару. Там какое-то время она должна стажироваться в качестве сотрудницы посольства.

Хотя никакой уверенности не имелось, что за то время, пока японка соблазняет русского атамана, планы её шефов не изменятся и они не решат, что благоразумнее сразу же перебросить её в Германию, Венгрию или в Северную Италию, под крыло Муссолини. Куда именно, безразлично; единственно важно – чтобы в Европу. Очень уж ей хотелось проверить себя в амплуа настоящей западной леди.

К тому же в перерывах между вулканическими извержениями страстей Семёнов сумел убедить Сото, чтобы она постаралась попасть в Германию, где могла бы встретиться с полковником Курбатовым.

– Объясни своим шефам, – урезонивал он, – это в ваших интересах: не упустить такого спецагента из виду. Не потерять влияния на него.

– И-осень-то харасо, – охотно соглашалась японка. – Объясню. – Найду полковника и прикажу, чтобы он вернулся в Маньчжоу-Го. От имени господина генерала или императора Хирохито прикажу.

– Ну, с Маньчжоу-Го – это уж как получится, поскольку у германцев на него тоже виды имеются. Однако обещаю, что, со своей стороны, тоже поговорю с кем надо, чтобы использовали тебя в Германии. Или, в крайнем случае, в Венгрии.

– И-осень-то правильно, я готова работать в Германии, где будет полковника Курбатов. Тогда полковника и-будет служить императору. Прикажу – и будет.

– Ты хоть видела когда-нибудь этого офицера?

– Нет, но мне дадут фотографию.

– Да я не о том. Фотография – это фотография, а тут перед тобой предстанет настоящий казак, мощный, красивый, настоящий князь… Влюбишься в него – пристрелю, – как-то на одном дыхании пригрозил атаман.

– Сото в полковника не влюбится. Это полковника влюбится в Сото, – на свой манер «успокоила» его японка, после чего вышла в соседнюю комнату и позвонила кому-то по телефону.

Семёнов слишком плохо знал японский, чтобы перевести весь её разговор, да к тому же говорила она негромко. Тем не менее он отчетливо уловил, как дважды прозвучала фамилия Легионера.

– Твоего начальника не удивило, что ни с того ни с сего ты вдруг заговорила о полковнике Курбатове?

– И-нет, не удивило, – спокойно ответила женщина.

– Странно.

– И-почему странно? И-меня специально прислали сюда, чтобы я выяснила, где находится полковника Курбатов. И-осень-то харасо: я выяснила. И получила задание от вас, господина генерала, установить контакт с полковника Курбатов. Я получила. И-осень-то харасо!

Пока атаман, осмысливая новый сюжетный поворот их встречи, приходил в себя, японка уже бережно уложила свою головку на низ его живота и в очередной раз принялась преподносить ему урок любовного таинства, которое она называла «поцелуй лепестка на рассвете». У генерала это случалось несколько раз с другими, однако ничего подобного тому, что он ощущал во время ласк губами Сото, не встречал. Впрочем, и какой-то особенности уловить тоже не сумел.

В конечном итоге, генералу было совершенно безразлично, куда именно забросят его женщину. Самое страшное для него начиналось с завтрашнего утра: Сото опять не будет рядом. Если бы недоброжелатели из штаба Квантунской армии и японской администрации в Манчжурии знали, сколь мучительна для русского атамана разлука с ней, они бы почаще устраивали их свидания, чтобы в конце концов извести его расставаниями. Не исключено, что тогда одно из них и в самом деле закончилось бы совершением священного обряда харакири.

Однако все эти терзания – эмоции. А пока что… Вот уже почти сутки генерал и Сото не поднимались с постели, стараясь не тратить попусту времени ни на выяснения житейских реалий, ни на размышления о будущем. Пока что им прекрасно жилось в дне насущном, где все еще хватало и хлеба, и греха.

Но, похоже, что и это уже в прошлом, страницу которого только что перевернул адъютант главкома полковник Дратов, чью голову в дверном проёме атаман сейчас с удовольствием прострелил бы.

– Поручик Живалов – это командир отряда диверсантов, прошу великодушия, – не унимался адъютант, стоя под дверью номера Сото. – Явился по вашему приказу. «Доставили» – это к слову. Но замечу, что речь идет о деле, не терпящем отлагательства.

Одеваясь, генерал с тоской поглядывал на остававшуюся в постели женщину. Чуть прикрытое лёгким пестрым халатиком тело её безмятежно разметалось по измятой белизне простыней, соблазнительно маня и вызывающе упрекая его. Пол рядом с постелью был заставлен подносами, пустыми бутылками и остатками блюд, которые им доставляли в номер. В воздухе витал запах плоти.

Было время, когда атаману казалось, что он всего лишь некстати привык к этой женщине; затем появилось ощущение, что влюблен… Когда же Сото вновь возникла в его бытии, генерал вдруг понял, что чувства здесь ни причем. Просто, находиться рядом ней, ощущать её близость, предаваться греховным усладам – это и есть то естественное состояние, при котором жизнь стоит именовать жизнью.

Застегивая китель, генерал вновь взглянул на Сото. Слегка приоткрыв глаза, она сонно и в то же время – всепонимающе улыбнулась и, вскинувшись всем телом, словно рыба-кета перед погибельным метанием икры, вновь умиротворенно уснула. Время шло, а генерал все стоял над женщиной, любуясь красотой её лица и восхищаясь изысканностью фигуры.

«А ведь, кажется, эта японка заявилась сюда, чтобы сказать, что лично готова помочь тебе сделать харакири, – удивленно повел подбородком Семёнов. – И когда ты услышал это, у тебя появилось страстное желание тотчас же покончить с ней, пристрелить. Вот только не решился. Не потому, что испугался генерала Умедзу. Оказывается, с женщиной страстям можно предаваться только в постели. Ибо только здесь, в постели, есть возможность наслаждаться их, страстей этих самых, погибельностью».

27

Машина, за рулём которой был Фротов, повышенный в чине, уже штабс-капитан, ждала атамана у подъезда отеля. Через несколько минут Семёнов был доставлен к штабу армии, размещавшемуся в небольшом двухэтажном особняке, неподалеку от управления японской военной полиции.

Командир новой группы маньчжурских стрелков поручик Живалов, томящийся ожиданием в приемной, буквально потряс главкома своей… незначительностью, если не сказать – ничтожностью. Ростом он едва дотягивал до среднего, лицо было до изможденности худое, а бесформенность узких сутулых плеч передавалась всей его нескладной фигуре.

– И куда ж это мы собрались, поручик, в соболях-алмазах? – даже не попытался скрыть своего разочарования генерал.

– Пока что – в Россию, а там – как прикажете-с, ваше превосходительство…

– Сабельно-сабельно. И что, в Россию идти, почти на верную гибель, сами изъявили желание, аль исключительно по приказу?

– В каждую атаку идем-с, как на верную гибель. Однако в ней не очень-то разгуляешься, а тут как-никак диверсионный рейд, где вольному воля-с.

– Значит, не только по приказу, – недовольно поморщился Семёнов, которого буквально покоробило от этого лакейского «идем-с» и всех прочих «есканий».

– Был бы приказ, ваше превосходительство, а желание у настоящего солдата обязательно появится, да-с, – лицо Живалова напоминало мордочку молодого бульдога: человеческие черты его обезображивались выражением слюнявой собачьей преданности.

«Нет, – проскрипел зубами атаман, – это не Курбатов! Не та силища, не тот вид, а главное, не тот размах. Чита и её окрестности – вот все, на что он способен, в соболях-алмазах. Да и то в самом счастливом случае», – мысленно определил он.

– В диверсиях ранее участвовали?

– Все больше по разведке-с, господин генерал. По казачьей, пластунской традиции.

Семёнов поморщился и предусмотрительно перевел взгляд на Дратова. До того медленно, стекающим холодком по спине доходило генеральское: «Кого ты привел сюда, черт бы тебя подрал?! Убери его с глаз моих!»

– Прошу великодушия, ваше превосходительство, – передернул плечами адъютант. Это был один из тех немногих случаев, когда просьба его соответствовала сути: от генерала действительно требовалось немалое милосердие, чтобы не выставить за дверь обоих. – За неимением под рукой Курбатова…

– О Курбатове отныне забыть. Японцы тоже на него глаз положили, а я и им сказал: «Забыть!». Теперь он мне в рейхе нужен больше, чем здесь.

– Есть: забыть!

– Я так понимаю, что разочарованьице какое-то у вас на мой счет появилось, – угоднически как-то произнес поручик, – поскольку сразу о ротмистре Курбатове речь зашла-с. Так, не извольте впадать в него, в разочарование-с это, господин атаман.

– Манера изъясняться у вас, Живалов, какая-то приказчицкая: «Да-с», «Извольте-с»! – уже не мог скрыть своего раздражения атаман. Хотя понимал, что в отношении человека, отправляющегося за границу, на верную смерть, подобные придирки неприемлемы.

– Прошу прощения, – невозмутимо парировал тот в духе Дратова, – исправлюсь.

– Сомневаюсь. Впрочем, особого значения это уже не имеет. Вы были знакомы с ротмистром?

– Так точно-с, ваше превосходительство. Одно время вместе учились в японской разведшколе. Не сочтите за нескромность, но я бы не сказал, что ротмистру Курбатову хоть в чем-то удавалось превосходить меня. Да-с, не удавалось, господин генерал-атаман, и многие курсанты тому свидетели.

– Что, даже в силе Легионер превзойти вас не мог? – насмешливо поинтересовался Семёнов.

– Вы о физической силе? – ухмыльнулся Живалов. – В диверсионной выучке она мало что значит, уж поверьте мне. Тем более что в выносливости я Курбатову не уступал. Нет-с, не уступал. Инструктора школы могут подтвердить это. Как, впрочем, и сам фюрер наш, полковник Родзаевский.

– В японской школе, говорите, в соболях-алмазах? – слегка изменил ход своих нервозных размышлений Семёнов. – Значит, вы знаете, что работать, в конечном итоге, придется на японскую разведку?

– Так точно-с, – все с той же подобострастной угодливостью отвечал Живалов. – Все под японцем ходим-с. Японец платит-с, а мы – служим-с! Таков порядок.

– Вот он, каков молодой казак нынче пошел! – назидательно молвил генерал, обращаясь к адъютанту. – «Японец платит-с, а мы служим-с!». И никакой тебе тоски по службе царю-батюшке. Никакого понятия об офицерской чести. О чести русского офицера, в соболях-алмазах!

– По поводу чести нашей сомневаться не извольте-с, – невозмутимо заверил поручик. – О ней мы завсегда-с…

Семёнов отошел к столу, налил себе водки, не предложив рюмки офицерам, выпил и, утерев усы и губы рукавом казачьего бешмета, процедил:

– Быть такого не могло, чтобы самого Курбатова превзошёл кто-то, в соболях-алмазах!

– Это уж, как изволите понимать, господин генерал, – и на сей раз ничуть не стушевался новоявленный командир маньчжурских стрелков.

– И никогда впредь не смейте утверждать, что вы когда-либо учились в одной разведшколе с Курбатовым, – пронзил его презрительным взглядом атаман. – Во всяком случае, в моем присутствии – не сметь.

– Это ж почему, господин генерал? Вместе по всему курсу прошли. Да-с, по всему.

– Именно поэтому впредь никогда не решайтесь утверждать сие. Ни в одном приличном обществе, особенно в офицерском. Вы поняли меня, поручик?

– Как прикажете-с, господин генерал, – Живалов поражал атамана своей невозмутимостью.

– И никогда, по крайней мере, при мне, – наливались кровью глаза атамана, – не сметь заявлять, что вы вообще были знакомы с Курбатовым!

– Как прикажете-с, господин генерал.

– Потому что Курбатов – это Курбатов. Именно с него началась слава маньчжурских стрелков.

– Как изволите считать, господин генерал.

– А теперь вон отсюда! Я сказал: вон! – в ярости заорал генерал, надвигаясь на командира разведывательно-диверсионной группы.

– Прошу извинений, ваше превосходительство, – Живалов без тени смущения поклонился главкому, демонстрируя, как давно привык к тому, что его пинают всегда, везде и кому не лень.

– Изъясняйтесь на своем приказчицком наречии с красными, – брезгливо проворчал Семёнов. – Им этот язык более понятен, нежели казакам! – метнул он уже вдогонку диверсанту, поспешно уходившему из кабинета под прикрытием Дратова.

28

– И-к вам и-женсина, господина генерала.

Теперь атаман старался бывать в отеле военной миссии в Тайларе как можно чаще, зная, что здесь его ждет постоянно отведенный для него номер и «узкоглазая паршивка» Сото. Её отъезд в Европу был отложен. Очевидно, командование сочло, что сейчас она нужнее здесь, под боком у русского. Причем Семёнов не без основания полагал: на решение это повлияла беседа с генералом Судзуки. То ли слишком подозрительным показалось японцу его стремление как можно скорее отправить Сото подальше от себя, то ли, наоборот, почувствовал, что он увлекся японкой, поскольку печется о её судьбе.

Впрочем, всё это не важно. Главное, Сото все еще здесь, в Маньчжурии, что она рядом с ним. Как только атаман появлялся в Тайларе, в его номере в «Сунгари» тотчас же начинала хозяйничать эта прекрасная японочка.

– Какая еще женщина, в соболях-алмазах? Какая женщина нужна мне здесь, когда у меня есть ты?

– И-это есть и осень-то красивая руськая женсина. – Ревность оставалась такой же недоступной для этой азиатской красавицы, как и чувство юмора. Из всего набора чувств и влечений, которыми, исключительно по неосторожности своей, Господь наделил женщину, Сото признавала только постельные ласки да ироничную покорность своему повелителю.

– Ну, если даже ты считаешь её красивой…

– И-осень-то красивой.

Сото поставила на стол перед Семёновым поднос с двумя чашечками саке, двумя плошками риса и мисочками, в которых благоухали восточными приправами куски жареной осетрины.

– Русская, говоришь? – заколебался генерал. – Кто же она такая, если русская? Ну-ка зови её сюда, в соболях-алмазах. Где мой адъютант, полковник Дратов?

– И-полковника куда-то усел, – пролепетала Сото. Её миниатюрные нежные губки напоминали розоватые лепестки цветков сакуры. Слова, что сюсюкающе слетали с них, Семёнову хотелось снимать обветренным ртом, словно росу с утренних вишенок.

Он только что прибыл, чувствовал себя слегка усталым после тряского маньчжурского бездорожья и жаждал только одного – немного отдохнуть в объятиях своей «паршивки». И ни одна русская женщина, при каких бы телесах и искушениях она ни предстала бы перед ним, не могла подарить и тысячной доли той необычной неги и изысканно-бесстыдных ласк, которыми награждала его юная возлюбленная.

– И-я и-могу позвать эта руськая женсина? – напомнила о себе Сото.

– Что тебе так не терпится, лейтенант? – вальяжно поморщился Семёнов. – Она тебе что, самой очень понравилась, а? Может, и в тебе созрела эта самая, – вычурно повертел он перед лицом растопыренными пальцами, – греховная бабья любовь? Тогда так и скажи, мол, красотой-добротой подкупила.

– И-нет, не подкупила, – потупив глаза, объяснила японка. – Но вы правы, господина-генерала: она и в самом деле, – точно так же вычурно повертела перед своим лицом растопыренными пальцами девушка.

– Приставала к тебе, что ли?! Так и скажи: тут же велю её по обычаю казачьему нагайкой выпороть.

– Выпороть – да, надо, – охотно согласилась Сото. – И-осень-то подлая женсина.

Генерал снисходительно рассмеялся.

– Потрясающая рекомендация! Ну-ка, введи её сюда, пока непоротую, но уже подлую.

Женщине было под тридцать – рослая, статная, с небольшой, но высоко вздернутой грудью, она попросту не могла не привлекать к себе внимание мужчин: настоящая русская красавица, о которых в станицах говорят: «Писаная», «кровь с молоком». Но поскольку такая не вызывать раздражения у соперниц тоже не могла, Григорий вполне согласился с Сото: выглядела она «и-осень-то подлой женсиной».

Налитые щеки её все еще сохраняли былую, девичью свежесть, а сам овал лица подтверждал ту истину, что некоторые коренные сибирячки действительно до седьмого колена не имеют в себе ни капли азиатской крови. Едва заметная ямочка на левой щеке, очевидно, досталась ей в наследство от той славянской девы, которая, уйдя в Сибирь вслед за своим воином, стала основательницей нового сибирского рода.

– Кто такая? – лениво поднялся атаман со своей низенькой тахты.

– Елизавета Власьевна. Вдова поручика Кондратьева, – взволнованно мяла платочек сибирячка.

– Какого еще поручика Кондратьева? Не припоминаю.

– Да вряд ли вы вспомните его. Муж мой служил как бы в личной охране адмирала Колчака. Но он знал вас с самой лучшей стороны, господин атаман, и как-то сказал мне, что если с ним что случится, то я могу обратиться к вам.

– Ах, да, Кондратьев! – вдруг освежил память генерал. – Казак-рубака. Неужели погиб? Хотя да, сколько их полегло… Что ж, сабельно-сабельно… Ну, садитесь, Елизавета Васильевна.

– Власьевна, – безо всякого кокетства уточнила неожиданная гостья.

Вся в чёрном: шаль, платье с изысканным декольте, прозрачная вуаль из тех, которыми все еще продолжали шокировать китаянок некоторые белогвардейские барышни… – она пришла сюда вдовой, и вдовой – во всей строгости своей одинокой безутешности – намерена была отсюда выйти. Поняв это, атаман сразу потерял к ней какой-либо сугубо мужской интерес. Он никогда не считал себя отпетым бабником и вполне допускал, что в жизни могут встречаться дамы со строгостями, но воспринимал их лишь до тех пор, пока они оставляли надежду. Женщина, не подающая абсолютно никаких надежд, сразу же переставала существовать для него.

– Садитесь же, вдова Елизавета, – не стал он повторять её отчества. И голос сразу же стал жестким. – Какая такая просьба ко мне?

Прежде чем ответить, Кондратьева проводила взглядом Сото, только сейчас решившую, что при разговоре атамана с дамой делать ей, собственно, нечего. Однако, уходя, японка вскользь, но довольно пристально осмотрела, буквально прощупала взглядом всю фигуру женщины. Семёнову почему-то показалось, что сделала она это не только из ревности.

– Я, господин атаман, только недавно перебралась сюда, в маньчжурские края.

– Откуда перебрались?

– Из Монголии.

– Если надеетесь получить финансовую поддержку, то на меня прошу не рассчитывать. Увы, штаб армии настолько стеснен в средствах, что почти не располагает какой-либо возможностью…

Кондратьева уселась в низенькое кресло-качалку и, шаловливо покачавшись, озарила атамана снисходительной улыбкой.

– Вы не так поняли меня, генерал. Благодаря поддержке и попечительству отставного полковника Жуховицкого.

– Не имел чести, – поспешил откреститься атаман.

– Вы невнимательны, – мило улыбнулась Елизавета, – я сказала, что речь идет об отставном полковнике, вместе с которым я держала довольно солидную факторию в Монголии и с кем прибыла сюда. Так что теперь перед вами сидит довольно обеспеченная женщина, – вальяжно расправила она белую кружевную бабочку, украшавшую вырез платья.

– Это другой фасон, – проворчал Семёнов, признательно вздохнув. Он устал от несметного количества просителей финансового вспомоществования, среди кого всегда появлялось немало казачьих, особенно офицерских, вдов. И, прежде всего, устал сочинять отказы.

– Так вот, до нынешнего дня я дожила достаточно состоятельной. Настолько, что и сама время от времени могу жертвовать. Правда, в довольно скромных размерах, тем не менее…

Полусонные глаза атамана несколько оживились. Однако не так, чтобы окончательно разогнать навеваемую присутствием вдовы убийственную скуку. Он с сожалением взглянул на дверь, за которой исчезла японка: до чего же зряшно уходит время!

– Не могли бы вы излагать свою просьбу короче и яснее, мадам? В чем, если конкретно, суть вашего прошения и цель визита?

– Как вдова офицера прошу ходатайствовать перед местной администрацией о содействии в некоторых моих деловых начинаниях. Мне приходилось слышать, что вы обращались с подобным ходатайством, касающимся других офицерских вдов.

– Я только тем и занимаюсь, что сочиняю всевозможные ходатайства, мадам, – кончилось терпение атамана. – В основном «вдовьи». Поэтому попрошу конкретнее: в чем ваша просьба? Где сама бумага?

– Она за дверью. В небольшом чемоданчике, рядом со шкатулкой, которую вместе с кое-каким содержимым хотелось бы преподнести вам в дар. Не сочтите за подношение. Исключительно в память о погибшем поручике.

– Разве что в память… – полусонно пробормотал атаман.

– Дело в том, что ваша японская подруга, сожительница или кем она приходится, потребовала, чтобы корзинку я оставила в прихожей. Теперь, с вашего позволения, я возьму её. Не надо что-либо сочинять, об этом позаботился мой юрист. Достаточно вашей милой подписи.

Семёнов посмотрел вслед вдове и похмельно повертел головой. Он отказывался что-либо понимать. А еще ему хотелось знать, куда девался адъютант, который в минуты свидания с Сото и на пистолетный выстрел не должен был подпускать к нему каких-либо просителей. И куда исчез водитель, он же штабс-капитан Фротов, на кого генерал полагался как на телохранителя. Какое ходатайство, какой полковник Жуховицкий, какая шкатулка, в соболях-алмазах?!

Впрочем, о шкатулке вдовы – вопрос отдельный, вначале её следовало увидеть. Вдруг и в самом деле?..

– И-я и-могу отдать женсина её весци? – появилось в просвете двери соблазнительное личико япошки.

– Можешь, Сото, можешь. Что вы тут затеяли? Не тяни время, его и так в обрез.

– И-осень-то харасо, атамана.

Несколько минут не было их обеих. Когда же Кондратьева наконец появилась, в руках у неё желтела небольшая кожаная сумка с аппликацией и металлическими заклепками – наподобие тех, которыми любили щеголять маньчжурские модницы, устроившиеся в какие-либо государственные учреждения.

– Как и обещала, я не займу у вас и пяти минут, – положила вдова перед атаманом два листика с отпечатанным на машинке текстом на русском и китайском. Причём легли они на украшенную серебряной вязью и резьбой деревянную шкатулку.

Пока атаман искал свои очки и, поднося прошение поближе к окну, разбирался в его сути, вошла Сото. Опустившись перед столиком на колени, она поднесла генералу и его посетительнице стоявшие на подносе ароматно дымящиеся чашки.

Семёнов знал пристрастие маньчжуров к чаю из трав, но, угощаясь им, каждый раз задавался непраздным вопросом: «На каком таком зелье настояли его в этот раз местные мастерицы отрав и всевозможных ядов?» Вот и в этот раз командующий на мгновение оторвался от чтения, чтобы взглянуть на Сото, и… замер: прямо на него смотрело дуло пистолета.

– Все, атаман Семёнов! – озарила свое лицо бледной улыбкой высокогрудая «вдова», поднимаясь со стула и отходя к двери. – По приговору народного суда, именем советской власти…

Нажав на спусковой крючок, террористка сразу даже не сообразила, что щелчок получился холостым. Заметив коварную ухмылку японки, она тотчас же перевела ствол на неё и вновь нажала на крючок – раз, второй… В третий не успела – в лицо ей полетела чашка с горячим чаем. И пока, ослепленная парящей жидкостью, женщина металась по комнате, пытаясь прийти в себя и найти дверь, Сото бросилась к ней, захватила руками ноги и, ударив головой в живот, сбила на пол.

На пронзительный визг, которым она вслед за этой атакой огласила половину отеля, в номер ворвались два маньчжура в штатском и вытолкали террористку сначала в другую комнату, а затем и в коридор.

– И осень-то испугался? – встревоженно поинтересовалась Сото, опускаясь на колени перед главкомом и кладя на стол перед ним пистолет Кондратьевой.

Атаман неловко вертел головой, глядя на японку ошарашенными покрасневшими глазами, и мычал что-то воинственно-нечленораздельное, усиленно пытаясь прийти в себя. Он был поражен тем, что только что произошло; как глупо, не по-армейски, оказался он на грани гибели. Недостойной его, рубаки-атамана, гибели – вот что прежде всего потрясло Семёнова.

– Я же говорила, господина генерала, что там – и-осень-то подлая женсина, – проворковала Сото, озаряя лихого генерала извиняющейся улыбкой.

Все еще не овладев собой, Семёнов, тем не менее, уже стоял у двери в соседнюю комнату, с пистолетом в руке, готовый к любому развитию этой трагикомической сцены.

– Кто эта стервоза недорезанная?! – рычал он, поводя пистолетом то в сторону Сото, то в сторону насмерть перепуганной горничной, которой выпало убирать осколки чашек. – Кто её подослал сюда?! И вообще, кто устроил весь этот бедлам, этот хреновый спектакль с незаряженным пистолетом?! Я вас спрашиваю!

– И-это не есть и-хреновый спектакль, – вежливо кланялась Сото.

– А что же, по-твоему?

– И-это было покушение. И-вы сейчас увидите.

Девушка степенно вышла в переднюю и спустя несколько секунд вернулась, держа на ладони россыпь патронов.

– Пистолета и-был зарязен. И-настоящий, боевой пистолета, атаман может осмотреть его, – указала она пальчиком на оружие террористки.

– Да вижу, что не игрушечный, – атаман и в самом деле взял в руки маузер, повертел его перед глазами, понюхал пахнущий ружейной смазкой ствол.

– Пока руськая женсина улыбалась вам, я украла все патроны, – ослепительно улыбалась Сото. – И предупредила охрану отеля.

– Так ты знала, что она пришла убить меня?

– И-нет, сначала не знала. А потом нашла пистолет – и знала. Вот… – вновь протянула атаману ладошку с патронами.

– Почему же ты её сразу не пристрелила? Или сразу же не сообщила мне?

– И-зацем? – безостановочно кланялась и улыбалась Сото. – Вы не верили Сото, что она подлая и-женсина. Если бы я вошла с пистолетом, эта женсина отказалась бы от него.

– Но у неё мог быть и второй пистолет.

– И-Сото не позволила бы подлой женсине достать второй пистолет, – решительно заявила лейтенант кемпейтай. Поэтому я и вернулась в комнату. А если бы эта подлая женсина достала пистолет или нож, то Сото сделала бы вот так… – едва приподнявшись, японка вдруг вскрикнула и, раскручиваясь на лету, продемонстрировала какой-то невероятный прыжок, в котором ударом ноги, очевидно, способна была не только выбить из руки «залетной вдовушки» пистолет, но и снести ей голову.

– Мать твою, в соболях-алмазах!.. – восхитился атаман со свойственным ему походно-казарменным аристократизмом. – Сабельно-сабельно!

Ему, конечно, приходилось видеть подобные приемы, им русских курсантов диверсионной школы пытались обучать японские мастера дзюдо и карате, но никак не ожидал увидеть один из самый сложных в исполнении этой хрупкой девицы.

– Я не позволила бы этой женсине стрелять. Сото не позволила бы мадам Кондратьевой убить атамана…

29

Полковник Дратов прибыл с тем небольшим опозданием, которое вполне позволяло командующему пристрелить его тут же, на месте, изложив в нескольких матерщинных словах и свое недовольство, и текст окончательного приговора.

– Что случилось, атаман? – ошалело торчал адъютант на пороге номера с саблей в одной руке и пистолетом в другой. – Там взяли бабу и водителя, который дожидался её. Говорят, эта гадина пыталась застрелить вас.

– Лучше скажи мне, где эта скотина Фротов? – поиграл стволом генерал, не желая возвращать его в кобуру. – Сюда его!

– Он у машины. С террористкой разбирается.

– Это я с ним сейчас разбираться буду. Сюда его!

Однако звать Фротова не пришлось. Он уже явился: растерянный, взъерошенный и тоже с оружием в руке. Завидев телохранителя атамана, Сото предусмотрительно прошмыгнула у него под локтем и молча покинула номер.

– Где вас носит, унтер-офицер?! – Хотя японская контрразведка уже хорошо знала, что собой представляет водитель командующего и каков его настоящий чин, штабс-капитан Фротов все еще прикрывался погонами унтер-офицера. Что всякий раз, когда командующий был зол, позволяло ему подчеркнуто низвергать своего телохранителя до чина, засвидетельствованного лычками.

– Даму только что увезли, господин генерал. Не думаю, чтобы она была подослана красными.

– А кем же?

– Подозреваю, что подослали сами японцы. – Штабс-капитан оглянулся, не появилась ли Сото, предусмотрительно оставившая их в сугубо мужской компании. – Слишком уж все подлакировано было…

– Ты что, Фротов? Думаешь, что говоришь?

– Именно потому, что думаю, а не полагаюсь на первую попавшуюся версию…

Семёнов сел за столик, пригласил к нему адъютанта и Фротова, и несколько минут молча, с нескрываемой брезгливостью, смотрел на чашку с саке.

– Что говорит сама вдовушка? Если только она, в самом деле, офицерская вдова, а не уличная подстилка.

– Пока ничего не сказала. Визжала и вырывалась. Но это пока, потом заговорит.

– Тогда какие у тебя основания винить японцев? – наконец поднял атаман глаза на своего телохранителя. – Какие основания утверждать, что эта сука хотела разрядить в меня весь магазин по заданию их разведки?! – стукнул он по столу рукоятью маузера.

– Но ведь я не утверждаю, что целью этой красотки было убить вас.

– Тогда что же ты утверждаешь?

Фротов нервно взглянул в сторону полковника. Он терпеть не мог, когда при их беседе с командующим присутствовал кто-либо третий, пусть даже адъютант.

– Сидеть! – приказал командующий Дратову, когда тот приподнялся, чтобы выйти. – А ты, штабс-капитан, шароварами перед нами не ерзай, и подозрений зряшных не разводи, в соболях-алмазах.

– Может, ошибаюсь… Но мне кажется, что эту бабенку подослали специально для того, чтобы укрепить ваше доверие к их агенту, к японке. К лейтенанту контрразведки Сото.

Брови Семёнова поползли вверх. Сюжет, который раскрутил перед ним Фротов, пока что совершенно не вписывался в его понимание того, что здесь только что произошло. Он, конечно, не сомневался, что Сото работает на японцев, да она и не отрицала этого. Но «укреплять доверие» таким способом! Тем более что он давно смирился с её присутствием.

– А если нет? – неуверенно спросил Семёнов. – Если все не так, и Сото действительно спасла мне жизнь? Тебя, штабс-капитан здесь не было, террористку эту ты проморгал, а Сото оказалась рядом, заставила её оставить свои вещи в «предбаннике», обшарила их и вовремя разрядила пистолет. Может, это тебя и задевает?

Пока продолжался это диалог, адъютант один за другим раскурочил три патрона и высыпал на стол порох, доказывая, что все они были боевыми.

– Не скрою, задевает. Но все же в спектакле, устроенном японцами, задействовано было две «крепостные актрисы» – Сото и Кондратьева, – повертел между пальцами одну из пустых гильз штабс-капитан. Даже после этой молчаливой демонстрации Дратова, отказываться от своей версии телохранитель не намерен был. – С той только разницей, что японка была посвящена во все тонкости замысла своих шефов, а Кондратьеву использовали «вслепую», не объяснив, кто такая Сото и как она может повести себя во время её визита к атаману.

– А я уверен, что японка здесь ни при чем.

– В таком случае прикажите своему адъютанту заказать портрет Сото у лучшего художника Маньчжурии, чтобы вывешивать его рядом с иконой Богоматери. Поскольку получается, что именно ей вы обязаны спасением своей жизни.

– А что, и придется заказать.

– Подсказать имя портретиста?

– Как думаешь, стоит мне официально обращаться по этому поводу в японскую контрразведку? – как ни в чем не бывало, сменил тему атаман.

– Бессмысленно. В любом случае нужно воспринимать события так, как они нам преподнесены. Подробности попытаюсь выяснить по своим каналам.

– А что если подослали её красные или свои же, беляки?

– Вряд ли. Хотя… все может быть. Долго вдовушка не продержится, заговорит.

– Но заговорит лишь в том случае, – напомнил штабс-капитану Дратов, – если её действительно подослали красные, китайцы, маньчжуры или кто-то из своих же завистников. Если же сами японцы, то она сегодня же «повесится» в камере, или же её заставят давать такие показания, какие будут выгодны японской контрразведке. Не надо было отдавать её их военной полиции.

– Ничего не поделаешь, нагрянул полицейский патруль.

– Что тоже подозрительно, – обронил адъютант.

– А по договоренности всех диверсантов мы обязаны передавать японской военной полиции, разве не так? – обратился штабс-капитан за поддержкой к атаману, пытаясь игнорировать замечание полковника.

– Может, и сам уже на япошек работаешь, в соболях-алмазах? – прохрипел Семёнов. – Лучше сразу сознайся.

– А все мы, вся армия, кому служим? Не японцам? – огрызнулся Фротов, и крысиное, узкоскулое лицо его покрылось багровыми пятнами. – Тогда что мы здесь пытаемся выведывать друг у друга? Кого изобличаем?

«Работает, – решил для себя атаман, поражаясь, однако, тому, сколь резко отреагировал штабс-капитан на его попытку такого полушутливого «удара в спину». – Верный знак, что продался, скотина…»

– Мы служим свободной России, – горделиво вступился за командующего полковник Дратов. – Японцы – всего лишь наши временные союзники, и не более того.

– Ответ, достойный адъютанта командующего, – осклабился Фротов.

– Вот именно: достойный…

– Зря теряем время, ваше превосходительство, – не снизошел Фротов до дальнейших объяснений с адъютантом. Он всегда считал, что полковничий чин Дратова нивелирован был его ничтожной, унизительной для боевого офицера должностью. – Как только эту даму возьмут в разработку следователи японской контрразведки, сразу все станет ясно. С вашего позволения, господин командующий, я буду докладывать каждые три часа.

– Не реже, поручик, – то ли оговорился, то ли умышленно вернул его к прежнему чину генерал-атаман, – не реже. Лично прослежу.

30

Однако ни опереточное покушение невесть откуда появившейся вдовы Кондратьевой, ни подозрение, нещадно падавшее на Сото, не могли заставить генерала отказать себе в том божественном удовольствии, которое дарило ему каждое свидание с японкой. Мало ли кто и сколько раз пытался убить его – и в Первую мировую, и во время революции, и в Гражданскую?! Стоит ли из-за этого ударяться в прострацию?! К тому же как только адъютант и Фротов ушли, вновь появилось ангельское личико мило улыбающейся Сото.

– И-звали меня, господина генерала?

– Еще как звал! – искренне ответил Семёнов, хотя имени её не произносил, даже мысленно.

– И-Сото цюствовала, что звали, – уселась она у ног атамана с покорностью рабыни, готовой подчиниться любой прихоти повелителя.

С той поры как командировка в Европу была отменена, женщина ни разу не появлялась перед ним в форме лейтенанта японской армии, и не только потому, что ей не нравилось ходить в мундире. Судя по всему, ей приказано было изображать верную традициям и своему повелителю японку, эдакую профессиональную жрицу любви. И Сото мужественно и умело вела эту роль.

Она и впрямь была неплохой любовницей, да к тому же старалась не переигрывать, как это любили делать русские проститутки. К тому же Григорий очень часто ловил себя на мысли, что девушка все больше привязывается к нему, и, надеялся, даже влюбляется. Сколько же искренности было при этом в чувствах к нему, где заканчивалась любовная игра и начиналось естественное влечение, – не знал даже Господь. Поэтому Семёнов пытался не предаваться сомнениям и ревности. Хотя он давно не жил со своей официальной женой, создавать новую семью не собирался, всякий раз говоря себе: «Не ко времени, в соболях-алмазах». Причём никогда не забывал, как быстро стареют японки, китаянки и прочие азиатки, и какими страшненькими они становятся уже после тридцати пяти. «Но ведь самой Сото до этого еще далеко», – успокаивал он себя. – «Да, и ты уже не первой молодости.»

– Пей, – не преминул воспользоваться своей властью над этим хрупким, но решительным созданием командующий. – Пей и молись, в соболях-алмазах.

Сото взяла чашечку с саке, смочила губки, показывая, что нет такого, в чем бы она решилась отказать генералу, потом ту же чашку поднесла ему.

– И-пей, да? Молись, в соболях-алмазах, да? – щурила шоколадки лукавых глаз. – И-видишь, Сото хоросая уцениса, в соболях-алмазах? Чай не отравлен.

– Теперь я и в этом не уверен. Значит, это ты вынула обойму из пистолета той стервозы, что хотела палить в меня?

– И-пока она показывала тебе свои о-о… – приставила растопыренные ладошки к почти крохотным грудкам Сото.

– Свою грудь, что ли?

– И-осень-то больсие груди.

– Тогда, ты еще не видела по-настоящему грудастых пышных казачек, – мечтательно сощурил глаза атаман. – И как эти бабы пьют, и как промеж собой дерутся, и как поют. Ты еще много чего не видела на своем веку.

– Пока ты смотрел на эти и-осень-то больсие груди, Сото смотрела её подарки. Если она и-хотела дарить пистолет, да, зачем было дарить его с патроном в патроннике, да?

– Значит, ты никогда раньше не видела этой «вдовы» и не знала, что она придет сюда?

– Не видела и не знала, – решительно покачала головой Сото, понимая, что, несмотря на всю свою влюбленность атаман все же решил устроить ей настоящий допрос.

Девушка знала и то, что настроил против неё генерала не кто иной, как штабс-капитан Фротов, противостояние с которым она до поры до времени облекала в форму деликатных намеков. Пока что – только намеков. Хотя ей не раз хотелось предстать перед своим белогвардейским коллегой с пистолетом в руке, без какого-либо налета театральности.

– То есть это был не спектакль?

– Это был не… спектакль, – с трудом смогла повторить новое для себя слово Сото, возможно, даже не догадываясь о его истинном смысле.

– Понимаешь, что я скажу, девка моя разлюбезная… Если ты действительно знала об этом покушении, или оно подстроено с твоим участием… Независимо от того, кто именно подсунул мне Кондратьеву, – лучше признайся. Это останется сугубо между нами.

– Я не знала и не могла знать об этом акте, – вдруг твердо, без «сюсюканья» и почти на чистом русском ответила Сото.

– Сознайся – и все. Отношения наши не изменятся. Просто для меня важно знать правду.

– Не знала и не могла знать. И-не спрашивайте меня больше об этом. Ответ будет тот же.

Семёнов угрюмо помолчал. Не нравилось ему все это. Дело даже не в пережитых неприятных минутах. У него было предчувствие, что сегодняшнее покушение, независимо от того, насколько серьезно его следует воспринимать, может стать началом некоей совсем черной полосы его «великого маньчжурского сидения». Что силы, которые не желают видеть его во главе русского эмигрантского движения на Дальнем Востоке, не только укрепились в своем стремлении, но и вплотную подобрались к нему.

– Неужели стервоза Кондратьева действительно направлена красными убрать меня? Но почему ставка сделана именно на эту истеричку? Не могли подослать кого-то посолиднее, а?

– И-стервоса, да. Хотела убить. Я могла пристрелить её сразу же. И-как только нашла пистолет. Но тогда и-вы не поверили бы, что она стервоса.

Григорий допил саке из своей чашки, затем из чашки, поданной ему Сото. Опустошил еще две… Но и после этого не ощутил ничего, кроме приторной тошноты, еще раз утверждаясь в своей давнишней мысли: выпить литр японской водки для русского человека – все равно, что переесть миску недоваренной рисовой каши.

– Ничего, я узнаю, кто подбросил мне эту тварь, – недовольно проворчал он, оставляя стол. – У меня и своих наемных убийц хватает, того и гляди какой-то доморощенный камикадзе выскочит.

– Теперь вы должны быть особенно осторожны, господина генерала.

– Да тут дело такое: осторожничай – не осторожничай.

– Но теперь рядом и-всегда будет Сото. Вы будете осторожны, господина генерала, и Сото будет осторожна.

– Все же я докопаюсь до правды, каковой бы она ни была, – проговорил атаман, думая сейчас не столько о безопасности своей, сколько о мести.

Женщина за руку увлекла его в соседнюю комнату. Здесь, едва переступив порог, японка сразу же начинала чувствовать себя императрицей Цыси – коварной в своей нежности и обольстительной в коварстве. Она становилась ненасытной в наслаждении, отдаваясь мужчине до капли, и жадной на всю ту буйную энергию, которой безоглядно лишала и его, и себя.

Усадив атамана на низенький топчан, Сото не сняла, а, извиваясь всем телом, буквально выползла из пестрого халатика, словно змея из собственной кожи, и, обхватив руками голову Григория, все тянулась и тянулась ввысь, приближая к его лицу чуть влажный «бутон тысячи утренних тайн», пьянящий восточными сладостями и чистотой изначально греховного тела…

– И-тебе не нужно ничего копать, атаман, – прошептала девушка так, словно вместе с «бутоном» доверяла ему еще и тайну своей судьбы. – И-это не япоски подослали к тебе женсину-камикадзе, как ты думаешь. Япоски подослали не её. Они подослали меня, япоску, – слово «япошка» явно нравилось Сото, не подозревавшей, что оно может восприниматься как унижение. В её произношении оно обретало какой-то особый шарм.

– Тебя, говоришь, в соболях-алмазах? Это для меня не новость. Но ты подослана вообще… А речь идет о том, что «вдова» подсунута была сегодня. Специально для покушения.

– И Сото тоже подослана сегодня, специально для покушения.

Атаман озадаченно посмотрел на возлюбленную: то ли он слишком устал, то ли чего-то не способен был понять. Он уже не удивлялся привычке Сото «попугайничать». Тем более, повторяя слова, девушка в то же время старалась придать им свой, особый смысл, порой совершенно противоположный тому, который вкладывал в них Семёнов.

– Что же ты молчала?

– И-чтобы ты знал, что умею молчать, – с особой тщательностью старалась выговаривать она звук «ч».

– Почему же теперь заговорила?

– И-чтобы ты знал: умею говорить.

– Не виляй хвостом, в соболях-алмазах! Зачем нужно было подсылать тебя? В штабе квантунцев мне уже не доверяют?

– Вам, господина генерала, доверяют. Не доверяют многим из тех, кто вокруг вас.

Семёнов откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, с минуту смотрел так в потолок. Японка помнила, это его традиционная, даже, возможно, ритуальная поза. В ней атаман впадает то ли в глубокие раздумья, то ли, наоборот, предается бездумной медитации.

– А ведь начальники твои прекрасно знают: если я начну подозревать свое ближайшее окружение, – мне конец, и всему штабу армии моей конец. Мы попросту перегрыземся, как стая взбесившихся волков.

– И-как стая волков, да, – лучезарно улыбнулась Сото, точно так же, как убеждала недавно атамана сделать себе харакири.

– Так почему тебя подослали сегодня? Ответа так и не услышал.

– И-в штабе знали, что вас хотят убить, господина генерала.

Григорий вновь запрокинул голову, пытаясь что-то ответить, однако Сото шаловливо, хотя и довольно настойчиво, привлекла его к своему телу.

– В «бутоне тайн» и-нет смерти, – назидательно объяснила она стареющему генералу, – там есть только жизнь.

– Спасибо за науку, но мы сейчас не о том говорим, – пытался атаман вырвать свою голову из цепких рук девушки.

– Не о том, да. Руськие присылает женсину, чтобы убить вас. Япоски присылает Сото, чтобы любить вас, да. И-что лучше, господина генерала?

– Ты не мудри, не мудри, в соболях-алмазах! Если в разведке Квантунской армии знали о готовящемся покушении на меня, то почему не предупредили? Союзники мы или уже не союзники? А теперь я в вечных должниках у тебя ходить должен.

Это был не вопрос. Это было признание мужчиной своего обречения на вечную любовь и безграничную признательность. Командующий сидел на тахте, по-восточному скрестив ноги, а Сото, всё более распаляясь его близостью, постепенно взбиралась на него, грациозно забросив ему за плечо вначале одну ножку, затем вторую, изгибаясь в неподражаемом инстинктивном танце живота.

В перерывах между встречами с ней Семёнов, чувствуя, как любое расставание становится все томительнее и невыносимее, не раз пытался определить место этой девушки в своей жизни. И каждый раз ловил себя на мысли о том, что японка давно перестала восприниматься им в пределах таких понятий, как любимая, подруга, наложница…

Их свидания становились для него наградой за все те поражения честолюбия и эмигрантское унижение здесь, на чужой земле. Изысканные ласки Сото открывали перед ним свои сокровенные таинства, словно великое вифлеемское озарение. Смиренная покорность их неминуемо перерастала в азартную игру неиствующей плоти, чему любовники предавались с обреченностью самоубийц, до полного изнеможения. Зато вслед за тем наступало истинное наслаждение собственным бытием, что сродни бытию внеземному.

31

В военной миссии ожидали начальник разведывательного отдела штаба Квантунской армии полковник Исимура и его переводчик – капитан Куроки.

– Нам стало известно, господин генераль, что вы проявляете все большую нетерпимость к политике японского правительства в Маньчжурии. Нам стало известно…

Презрительно опущенные уголки губ капитана застыли в оскорбленно-возмущённой мине, выражение которой на лице хозяина обязывало Семёнова вспомнить, кто есть кто. То есть кому казачок служит и кем оплачиваются все те загулы и увлечения, которыми он скрашивает свое великое маньчжурское безделье за спинами японских солдат.

– Не могу понять, о чем вы, господин полковник, – обратился командующий к Исимуре, поскольку капитан начал с перевода его слов.

– Ваши офицеры и вы лично постоянно возмущаетесь по поводу того, что Квантунская армия не начинает наступления и даже не собирается переходить русскую границу, – продолжал уже сам Куроки.

Ситуация с переодеванием генерала Судзуки была патовая: всем давно было известно закулисье, да и для «капитана» не оставалось секретом, что он давно раскрыт. Тем не менее тот предпочитал выступать в роли вежливого, чинопочитающего переводчика, давая понять, что игра эта предназначена для всех офицеров, политиков и коммерсантов, с которыми ему здесь приходится иметь дело. А еще он предпочитал демонстрировать полное пренебрежение к тому, известно ли командующему, кто перед ним, или не известно.

– Армия – на то и армия, господин капитан, чтобы жить с войны, а не с подачек, в соболях-алмазах, – переминался Семёнов с ноги на ногу, ожидая, когда восседавшие в плетеных креслах японцы великодушно предложат ему присесть.

– Воюет не армия, воюет император, – назидательно объяснил Исимура, прекрасно понятый Семёновым и без переводчика. – К тому же существует разработанный Генштабом и самим императором утвержденный план «Оцу»[44]. Вы знакомы с этим проектом?

– Знаком-то я знаком, но… – иронично подергал левой щекой Семёнов.

Он прекрасно помнил, что в соответствии с тем планом его пятнадцатитысячная к тому времени армия, которую поддерживали не только японцы, но и Чанкайши, должна была прорвать советскую границу в районе Могоча и повести наступление в направлении Якутска. Затем, перегруппировавшись и пополнившись людьми из русских поселений в верховьях Лены, он должен был бросить свои части на Байкал, полностью парализовав при этом байкальский участок Сибирской железной дороги.

Кроме того, в Якутии ему следовало создать отряды местных национальных сил, постепенно очищающих всю республику от красных и провозглашавших независимую территорию под протекторатом Японии. А в Прибайкалье – вобрать в состав армии отряды бурятов и монголов, с помощью которых ему позволялось создание Великой Даурии.

Этот план очень нравился барону Сухантону, в свое время одному из адъютантов императора Николая II. Он даже не прочь был стать правителем «независимой Якутии», которая бы со временем основала костяк Сибирской России, или возглавить её правительство. Причем тогдашний командующий Квантунской армией, генерал Тачибана, тоже был настроен решительно[45]. В Гражданскую он командовал японской группировкой войск в Сибири, неплохо знал Приамурье, а главное, стремился взять реванш у красных. Семёнов не сомневался, что именно этот генерал станет имперским наместником в Сибири, поэтому постарался наладить с ним самые тесные отношения.

Со временем его сторонником стал и начальник штаба Квантунской армии – полковник Итагаки, дружба с которым открывала атаману двери в офицерское общество японцев «Сакура-кай»[46]. Кстати, благодаря Итагаки атаману удалось познакомиться и с военным министром располагавшегося в Нанкине правительства Чанкайши, заместителем этого правителя Хо Иншином, который тоже обещал помочь, как минимум, десятью тысячами штыков. Хотя его германские советники были решительно против этого, поскольку участие в данной операции, даже в качестве советников, могло осложнить отношения между Красной Россией и Германией.

То есть атаман Семёнов делал все возможное, чтобы план «Оцу» хоть в какой-то степени начал осуществляться, но, увы!..

– Штаб Квантунской армии не может начать наступление, пока не будет получен приказ, – вновь перехватил инициативу Куроки.

– Но этого приказа, судя по всему, так и не поступит. А война с германцем вот-вот закончится, в соболях-алмазах, – ожесточился Семёнов. Коль уж эти япошки решили наступить на его душевные мозоли, пусть выслушают все, что он о них думает.

– Война может закончиться еще раньше, чем вы предполагаете, может закончиться…[47], – Судзуки-Куроки оставался верным своей привычке повторяться.

– Еще бы! Ваш министр иностранных дел Сигемицу постарается. Вместо того, чтобы навалиться на Дальний Восток и, пока большая часть советских войск увязла в сражениях на Западном фронте, диктовать здесь свою волю, господин Сигемицу все пытается убедить Гитлера, что ему во что бы то ни стало следует заключить с коммунистами почетный мир.

– Да, почетный мир… – Судзуки то ли подтвердил, то ли переспросил, главком так и не понял.

– Какой офицер Русской освободительной армии способен осознать такое? И как я могу объяснять это своему воинству? Но объяснять-то все равно должен, в соболях-алмазах.

Переводчик и полковник Исимура мрачно переглянулись, но лица их продолжали оставаться непроницаемыми. «Будь на их месте русские, они бы уже выматерили меня и выставили», – растолковал смысл их мрачности генерал. Однако это его не остановило.

– Кстати, мне хорошо известно, что в Германию со специальной миссией отбыл контр-адмирал Кодзима[48], – решил «добить» их своей информированностью Семёнов. – Поэтому я не удивлюсь, узнав, что он запросил унизительного мира.

Эти сведения контрразведчикам Фротова удалось заполучить из разговора под пьяную руку двух японских генералов. А потому Семёнов не сомневался, что информация секретна и должна произвести на квантунцев должное впечатление.

– Контр-адмирал Кодзима действительно был послан в Германию для переговоров с фюрером, – признал капитан, крайне удивляясь тому, что Семёнову известно об этой акции. – Почему это вас тревожит?

– Потому что японский контр-адмирал прибыл в рейх не для того, чтобы развивать военное сотрудничество с германским флотом, а для того, чтобы предлагать себя в качестве посредника в налаживании контактов между фюрером и премьер-министром Сигемицу.

– Для этого существует посол Японии в рейхе.

– Премьер-министр не желает вмешивать посольство в эти переговоры, они должны быть неофициальными. Причем смысл их заключается в том, как я уже сказал, чтобы убедить фюрера помириться с Россией. Это сразу же превратило бы в союзника России и саму Японию, превратив русско-маньчжурскую границу в мирный тыл.

Семёнов умолк, прекрасно понимая, что сказал слишком много лишнего. Но японцы по-прежнему смотрели на него невозмутимо, ожидая, может, он добавит что-то ещё. Прошло не менее двух минут, прежде чем Судзуки вновь заговорил:

– Контр-адмирал прибыл в рейх на подводной лодке еще в прошлом году, он прибыл… Теперь вы знаете все. Более того, знаете от нас, господин Семёнов. Нам бы нее хотелось, чтобы мы когда-либо возвращались к этой теме, нам бы не хотелось…

– Вообще когда-либо, – проворчал Исимура, оставаясь крайне недовольным претензиями командующего. Как шеф разведки Квантунской армии он чувствовал себя ответственным за то, чтобы русские генералы, нашедшие приют в Маньчжурии, всегда четко знали свое место и не смели того, чего вообще, в принципе, не имели права сметь.

– В этом мире не все происходит так, как хочется императору, – миролюбиво свел на нет остроту ситуации Судзуки. – Мы же должны молиться, чтобы императору всегда хотелось того же, чего хочется Богу…

– …В соболях-алмазах! – сорвалось в поддержку этого монашеского нравоучения у Семёнова.

– Советовал бы вам прочесть статью бывшего военного министра, генерала Араки, в армейском журнале «Кайдзо». Она называется «Миссия Японии в эпоху Сёва»[49]. Перевод её на русский будет предоставлен вам адъютантом господина Исимуры.

– Мне известно, что именно эта статья легла в основу современной военной доктрины Японии. Много слышал о ней, но, признаюсь, не читал, поскольку в иероглифах ваших все еще не силен.

– В основу военной доктрины она легла вместе с меморандумом известного дипломата Сиратори, – вежливо напомнил Судзуки-Куроки. – Кстати, текст его на русском языке вы тоже получите.

– Премного благодарен, – не без иронии процедил атаман, удивляясь тому, что союзники вдруг принялись просвещать его по военно-политической части.

32

Атаман так и не уловил, по какому хитрому знаку капитана полковник Исимура понял, что он здесь лишний. Но тот вдруг неожиданно поднялся и, вежливо откланявшись, оставил двух генералов тет-а-тет.

– Господин полковник Исимура утверждает, что его разведке не известны подробности похода ротмистра Курбатова, наиболее важные его факты и события.

– Уже полковника Курбатова, – уточнил Семёнов, все еще не мог простить укола по самолюбию, полученного в самом начале разговора.

Появилась официантка с подносом, сервированным для чайной церимонии. Мельком ощупав её взглядом, командующий самодовольно признал, что этой лошадинолицей далеко до его красавицы Сото. Но сразу же подумал о том, что еще одна ссора – и его «япошка» может исчезнуть навсегда.

«Когда же это кончится?! – мысленно возмутился он. И тотчас же объяснил себе: «Только, когда боги начнут сверять свои желания с желаниями его величества императора Страны Даурии Семёнова. Но тогда вновь возникает вопрос: когда же это настанет?».

– Скажите, атаман, – спросил Судзуки, – вам известны подробности рейда маньчжурских стрелков Курбатова: что за нападения он совершал, откуда и какие эшелоны пускал под откос, где отсиживался после операций и с кем контактировал?

– Сведения, поступавшие от наших агентов, засвидетельствовали лишь тот факт, что его группа с боями дошла до Байкала. О том, как именно он прошел Сибирь до самого Урала – можем лишь догадываться. Хотя то, что он и в самом деле прошел её – уже факт. Где он потом бродил по российским равнинам, сие мне, в соболях-алмазах, неведомо. Письменного отчета от него не поступало, да этого и не требовалось. А вот, как реагировали на его появление в пределах рейха германские газеты и власти – это нам, как и вам, господа, известно из газет.

– Мы знаем, газетчики были восхищены, – сухо признал Судзуки.

– Они все еще восхищены, – уточнил Семёнов. – Верится, что и Европу этот казак тоже со временем одолеет, а возможно, и Америку. Есть в нем что-то такое… не позволяющее поставить рядом с ним сотни других рубак, есть…

– В свое время и мы получили от одного из агентов сообщение, что появление Курбатова зафиксировано в Воронеже, в зоне действия нашей тамошней агентуры. Больше сведений не поступало, больше сведений… Но пока он странствовал, германцы отходили все дальше на запад. Возникало опасение, что переходить линию фронта Курбатову придется уже под Берлином. Это, знаете ли, сразу же свело бы на нет все наши усилия, свело бы на нет…

– Так что будем предпринимать, в соболях-алмазах? Послать еще одну группу, но уже через Казахстан? И чтобы маршем, без диверсий?

– Вам нужно послать несколько групп. Больших групп. Не в Германию, а туда, за Амур, – вновь заулыбался Судзуки. – Мы создали армию Семёнова здесь, а нужно было – за Байкалом и на Дальнем Востоке.

– Но нам не удастся создать там целую армию. Кое-какое подполье – да. Небольшие отряды могут просуществовать месяц-другой, да и то лишь в ожидании наступления. Что ни говори, а зимой в сибирских лесах долго не попартизанишь.

– Нужно формировать боевой корпус за Байкалом, – въедливо улыбался собеседник, указывая корявым пальцем куда-то в пространство, словно бы и не слышал объяснений командующего. – Когда начнет воевать корпус, армия Семёнова тоже пойдет за Амур. Вы ведь этого хотите, генераль? – слово «генерал» Судзуки так по-настоящему и не освоил, хотя в последнее время – очевидно, благодаря общению с белоэмигрантами, – русский его стал намного чище и богаче. Вот только слово «генераль» у него по-прежнему звучало на французский манер.

– И что мы там станем делать, позвольте вас спросить? Пока мы поднимем восстание, Советы разделаются с Гитлером и перебросят к Амуру столько дивизий, что те сапогами нас затопчут. Фронтовиков бросят, прошедших всю Европу, победителей! Какие силы я смогу противопоставить им, если ваша Квантунская до сих пор ни одного брода через Амур не прощупала?

– Мы вам поможем, господин генераль, мы вам… Мы дадим вам оружие. Вы сможете мобилизовать свой русский резерв…

«Да они же предают тебя, в соболях-алмазах! – вновь вспылил Семёнов, поняв, к чему клонит Судзуки. – Они вышвыривают тебя за дверь, как шелудивого пса – на съедение голодной волчьей стае. Вот чем они платят тебе за всю твою службу! Сабельно, азиат вашу мать, сабельно…»

– Коль уж выступать за Амур, то вместе, господин генерал, – впервые за весь разговор употребил Семёнов тот истинный чин, в котором пребывал мнимый переводчик.

– Генераль? – удивленно переспросил «переводчик».

– Да, вы – и есть тот самый генерал Судзуки. Мне это прекрасно известно. И впредь давайте говорить как генерал с генералом.

Какое-то время он оцепенело смотрел на атамана, не зная, как следует реагировать на такое признание. Затем неожиданно взорвался:

– Правильно, я – генераль Судзуки. Но впредь вы, генераль Семёнов, будете знать только то, что вам надлежит знать. Сейчас надлежало знать, например, что я – капитан-переводчик Куроки.

– Если передо мной все еще находится капитан Куроки, тогда разговора у нас не получится, – закусил удила и главком. – С капитанами японской армии, да к тому же с переводчиками, я подобные темы не обсуждаю и операции за Амуром тоже не планирую. Не положено. Ранг и полномочия у капитана-переводчика не те, господин Судзуки, Куроки или как вас там на самом деле. Тем более что беседа наша проходит тет-а-тет.

Японец понял, что русский атаман прав, однако еще какое-то время продолжал отрешенно всматриваться в пространство за окном, словно монах, входящий в глубинную стадию нирваны.

– Правильно, беседа проходит тет-а-тет, – наконец примирительно проворчал он.

– …Если же Квантунская армия, – продолжал выплескивать свой гнев Семёнов, уводя Судзуки от болезненной для того темы конспирации, – не собирается воевать с Советами, тогда не спешите изгонять нас, белое воинство. Куда нам теперь? На погибель, что ли? Мы еще понадобимся вам здесь, в борьбе против китайских и маньчжурских повстанцев. Нам еще вместе придется сражаться и на Амуре, и на Сунгари. И не надейтесь, генерал, что, разгромив германцев, большевики позволят вам, союзникам Гитлера, хоть полгода продержаться в Маньчжурии и вообще в Китае. Так что вы еще молиться будете на моих казачков-рубак, потому что ни в одной схватке с красной Россией вам не устоять. Это я вам говорю, русский казачий генерал Семёнов.

– Когда русские разгромят германцев, мы с ними уже заключим мирный договор, когда русские разгромят… – в улыбке Судзуки не осталось уже ничего, свидетельствующего о такте и традиционной сдержанности самураев. – Сталин не решится переходить Амур и начинать другую великую войну – теперь уже в Азии. Так же, как мы не переходили Амур, когда он отступал к Москве.

– Просто вы еще не поняли, господин генерал, что имеете дело с коммунистами, в соболях-алмазах. Для которых слово чести и верности договору абсолютно ничего не значит.

– То есть вы считаете, они нападут на нас в любом случае? – предельно сузились глаза японца. Перегнувшись через стол, он приблизил свое лицо к лицу атамана.

– Я в этом уверен, в соболях-алмазах. И не хотелось бы дожить до того дня, когда придется вспоминать о моем предупреждении, уже находясь в плену у красных. В одном лагере с вами.

Судзуки нервно рассмеялся и откинулся на спинку кресла. Предсказание относительно лагеря красных показалось ему на удивление забавным.

– В плену? – вальяжно переспросил он. – Мы с вами? Я не терплю подобных пророчеств, господин генераль.

«А ведь Куроки-Судзуки, мать его… все еще не желает понимать, что прорицание мое не так уж комично выглядит, как ему кажется», – с грустью подумал Семёнов. Зато в ходе этого разговора он окончательно убедился: и в штабе Квантунской армии, и в управлении армейской разведки, и даже в правительственных верхах Токио, так до сих пор и не уяснили для себя, какую непростительную глупость совершают, пытаясь в разгар великой войны отсидеться за Амуром, словно юродивые – на пепелище.

33

Когда Сото появилась в номере атамана, они бросились в объятия друг друга в таком порыве, в каком влюбленные обычно пытаются либо скрыть отчаяние близкой разлуки, либо возродить безнадежно угасшие чувства.

Японка всегда преподносила собственное тело с каким-то особым артистизмом; она не отдавалась мужчине, а одаривала его изяществом плоти, красотой, лаской и умом. Но сегодня она превзошла себя во всем, способном покорить атамана. А, главное, он, возможно, впервые поверил, что это уже не игра гейши и не профессионализм соблазнительницы от контрразведки. За каждым конвульсивным движением её бедер, томностью вздохов и полётом рук скрывается сокровенная чувственность. И теперь уже не было для генерала ничего запретного в таком «плоде» постельной любви и не существовало ни йоты, омрачающей физиологизмом самые возвышенные порывы и фантазии.

Поскольку все это время номер генерала оставался открытым, офицер военной полиции, явившийся уточнить кое-какие детали покушения на командующего, увидел на тахте опьяненные страстью тела любовников и, вежливо откланиваясь, попятился назад, выяснять, не оплошал ли. Убедившись, что ошибки не произошло, он вновь вернулся к предусмотрительно приоткрытой им двери генеральского люкса, однако постучать не решился. Но не отважился и уйти.

Усевшись на лежавшую у порога циновку, японец по-монашески склонил голову и, закрыв глаза, стал прислушиваться к пьянящим стонам девушки. Обхватив голову генерала ногами и свесив их за могучие плечи, она предавалась безумию обряда любви каким-то странным и не совсем понятным для молодого офицера способом. Однажды он даже не выдержал и вновь на мгновение заглянул в номер, но, так ничего и не поняв в сути этой мистерии, устыдился не столько необычности её, сколько собственной, непростительной для самурая, каковым он надеялся когда-нибудь стать, слабости.

– Я хочу задать вам вопрос, который интересует японскую военную полицию, – молвил он, когда страсти за стеной наконец угасли и ему позволено было войти в атаманскую «опочивальню».

– Задавай, коль пришел, – великодушно позволил хозяин, поудобнее устраиваясь на диване с бокалом вина в руке.

– Подтверждаете ли вы, господин генерал, что женщина, арестованная у гостиницы, пыталась убить вас? – хотя вопрос был обращен к Семёнову, однако смотрел гость на Сото. И не только потому, что она выступала в роли переводчицы. Юный лейтенант все еще не мог избавиться от впечатлений, вызванных созерцанием недавних эротических сцен.

– Подтверждаю. Она пыталась произвести несколько выстрелов в меня и в госпожу Сото. Теракт оказался неудачным только потому, что госпожа успела разрядить её оружие.

– Госпожа Сото – ваш телохранитель?

– Нет, это я тело хранитель, – раздельно произнес генерал две части этого слова, – госпожи Сото. Такой расклад вас, офицер, устраивает?

Атаман заметил, как японец подсматривал недавно за ними, и теперь воинственно, сугубо по-мужски, поддразнивал.

– Вполне, – поиграл скулами лейтенант, переведя взгляд на Семёнова, в то время как сама девушка, склонив голову и полностью скрыв лицо густыми волосами, то ли смеялась, то ли подавляла природную стеснительность.

Достаточно было атаману перехватить этот взгляд, чтобы понять: перед ним – молодой японский самурай, глубоко презирающий каждого, кто осмеливается на этой земле перечить японцу или хотя бы не соглашаться с его мнением. В Маньчжурии генералу уже не раз приходилось сталкиваться с подобными, поэтому он знал, сколь агрессивны и мстительны они обычно в своих имперских амбициях и юношеском максимализме.

– В таком случае доложите своему командованию, что оно поступит благородно, сообщив о бдительности и мужестве лейтенанта контрразведки Сото её непосредственному руководству.

– Лейтенанта контрразведки?! – не смог скрыть своего удивления офицер полиции. – Эта госпожа – из кемпейтай? – переспросил он, полусогнувшись в поклоне.

– Так, что вас еще интересовало в связи с террактом задержанной ранее дамы? – атаман не стал убеждать посетителя в армейской принадлежности своей возлюбленной, считая это унизительным.

Лейтенанту понадобилось какое-то время, чтобы уже во второй раз за время встречи прийти в себя. То, что с русским генералом столь раскованно может вести себя японская проститутка, с этим смириться он еще как-то мог. Но чтобы так вела себя офицер контрразведки!.. Это в сознании самурая-полицейского никак не укладывалось.

– Может ли полиция считать, что та женщина пыталась убить господина генерала из ревности? – с трудом приходил он в себя, искоса поглядывая на голые щиколотки Сото, полулежавшей на расстеленной у стены циновке.

– Нет, поскольку во время теракта я видел эту стерву впервые, – резко ответил Семёнов.

– Вы считаете, не может?

– Сей момент я заявил об этом со всей ясностью, – жестко отрубил атаман, заметив за собой попытку исподволь подражать манере японского начальства, произносящего каждое слово резко, словно выкрик армейской команды, вроде клича «Банзай!», поднимающего в атаку солдат.

– Но, может быть, та женщина тайно была влюблена в господина генерала? Или же вы встречались когда-то давно, в молодости.

– Не смейте задавать генералу дважды один и тот же вопрос! – вдруг гортанно прокричала молчавшая до сих пор Сото.

Никогда прежде Семёнов не видел её лицо столь суровым, если не сказать свирепым. Атаман не исключал, что столь резкая реакция была вызвана не настойчивостью полицейского, а подозрением, будто террористка действительно могла оказаться давней и тайной любовью генерала.

Прежде чем ответить на её замечание, лейтенант долго, соблюдая древние каноны национального этикета[50], кланялся и расточал извинения, а затем неожиданно сухо произнес.

– Я не стал бы уточнять у господина генерала, если бы не знал, что полицейское командование предпочло бы рассматривать стрелявшую в него женщину как решившуюся на это из ревности. Исключительно по данной причине.

Прежде чем перевести эти слова, Сото сочла необходимым выяснить у японца, правильно ли она поняла стремление его командования, и не сомневается ли в достоверности данного толкования сам лейтенант. А затем удивленно пожала плечами, давая знать, что не разделяет подобного мнения.

– Полицейское командование действительно хочет повернуть все дело таким вот образом? – удивленно переспросил, в свою очередь, атаман.

– Именно так, господин генерал.

– Это уже настораживает.

– Понимаю, что вас обеспокоило. К тому же я не обязан был прямо говорить об этом.

Последнюю фразу атаман понял и без перевода и многозначительно переглянулся с Сото.

– Мы не станем сообщать о том, что услышали от вас, – заявил Семёнов. – Поэтому хотелось бы знать: почему полицейское командование не желает видеть в этой женщине террористку?

– Отвечайте, не опасаясь, лейтенант, – мило улыбнулась ему Сото. – Вы будете очень щедро вознаграждены, – добавила она, и мужчинам оставалось лишь фантазировать, какой именно вид «награды» имела в виду эта красавица.

– Так моему командованию было велено, – коротко отчеканил лейтенант. – Больше я ничего не знаю, извините, извините, извините, – откланиваясь в такт каждому слову, пятился он к двери.

– Подождите меня на крыльце, лейтенант, – успела сказать Сото, прежде чем он вышел в прихожую. Она быстро обулась, поправила прическу и, предупредив атамана, что не знает, когда вернется, выпорхнула из комнаты. Однако через несколько секунд голова её вновь появилась в дверях. – Кстати, вы, господина генерала, почему-то никогда не вспоминаете о подпоручике фон Тирбахе.

– О ком?! О Тирбахе?! Пардон, а при чем здесь фон Тирбах?! – вскинул атаман в удивлении брови.

– Курбатов и-вам мало чем способен помочь, поскольку сам является эмигрантом. А фон Тирбах – германца, да, барон; у него теперь свой старинный рыцарский замка.

– Замок свой, что ли? – заинтригованно переспросил Семёнов, поднимаясь и подходя к окну.

– Большой замок, больсая усадьба, да. Надо крепко думать, господина-генерала.

– А по поводу чего тут «крепко думать». Дам задание, выяснят, какова судьба нашего барона. Наверняка, вместе с Курбатовым обучается в какой-то из диверсионных школ рейха.

– Искать надо фон Тирбаха, господина генерала, – сосредоточенно произнесла Сото, сгоняя с лица свою неизменную ангельскую улыбку, – искать и-осень-то крепко думать.

* * *

После разговора с лейтенантом полиции главком ожидал услышать от Сото что угодно, только не напоминание о фон Тирбахе, и впрямь всеми – и полковником Родзаевским, и Фротовым, и Бакшеевым… – забытом. А ведь, действительно, после войны барон, если только он, скотина, не зажрется и не зазнается, мог бы на какое-то время приютить его в своем замке, помочь с устройством. Странно только, что Сото неожиданно вспомнила о нем, причем сразу же после угрожающих намеков полицейского.

«А может, плюнуть на все, – с грустью подумал Григорий, – и податься вслед за Сото в Европу?» Тоскливо ему стало в этих краях; какая-то непреодолимая, тюремная тоска одолевала Семёнова всякий раз, когда он обращал свой взор в сторону пограничных высот и хребтов. Никто, вроде бы, свободы его не ограничивал, а чувствовал он себя так, словно давно смотрит на этот мир сквозь решетку камеры смертников.

Семёнов вернулся к столу, налил себе в рюмку коньяка и долго держал её у рта, словно в сосуде этом был не благородный напиток французов, а смертоносная отрава.

«Постой-постой, – вдруг догадался он, мужественно сопротивляясь коньячному искушению, – а не возник ли образ фон Тирбаха только потому, что японка сама намерена воспользоваться услугами барона, как только судьба забросит её в Германию? Так, может, замок новоявленного германца, если только он существует в природе, стал бы действительно на первых порах приютом и для Сото, и для тебя?»…

«Больсой замок, больсая усадьба, да, – вспомнились ему слова девушки. – Надо крепко думать, господина генерала!»…

34

В поисках родственников молодому барону Виктору фон Тирбаху помог сам Скорцени.

Узнав от Курбатова подлинную историю, «внебрачного» барона[51], обер-диверсант связался с кем надо в центральном руководстве гестапо (очевидно, с одним из заместителей Мюллера), и уже через два дня получил неоспоримые доказательства того, что немецкий барон Георг фон Тирбах имеет прямое отношение к тем Тирбахам, коих отец называл Виктору перед его отправкой из России. А самое главное, он дальний родственник «китайскому» генералу фон Тирбаху[52].

Не зная своей германской родни поименно, отец, тем не менее, составил для её представителей рекомендательное письмо, которое, конечно же, могло пригодиться молодому офицеру-диверсанту. Хотя о существовании барона Георга, с которым Виктор познакомился благодаря Скорцени, он то ли вообще не имел никаких сведений, то ли попросту забыл упомянуть его. Как оказалось, старый барон представлял одну из ветвей их рода.

– Гестапо знает все, – решительно заявил обер-диверсант, пригласив Курбатова и фон Тирбаха в свой кабинет во фридентальском замке. – Оно знает даже то, что все знает только оно. Вот данные о бароне Георге фон Тирбахе, – положил он перед Виктором листок с отпечатанным на машинке текстом. – Если говорить о нём с, в общем… Странноватая личность. Лишь по чистой случайности этого старого монархиста и хранителя родовых руин не отправили в концлагерь. Хотя доносов на него более чем достаточно.

– То есть не внушает доверия?! – посуровело лицо Виктора.

Он уже хорошо был ознакомлен с тем, как гестапо и СД расправлялись со всеми неблагонадежными, в том числе с генералами и даже фельдмаршалами, которые выявились в ходе недавно раскрытого заговора против Гитлера. И не желал, чтобы хоть какая-то частица тени пала на его имя.

– Можно выразиться и так, дьявол меня расстреляй, – признал Скорцени.

– В таком случае я не желаю знать этого человека.

Услышав заявленное, Скорцени снисходительно ухмыльнулся. Неужели этот русский германец решил, что его пригласили сюда, чтобы вселить в него недоверие к старому чудаку Георгу фон Тирбаху?! Оскорбительная недооценка!

– Нет, барон, «в таком случае» вы завтра же отправитесь по адресу, который указан на этом листике, – постучал он пальцем по бумажке. – Причем не один, а в сопровождении полковника Курбатова и майора фон Бергера. Надеюсь, что присутствие еще двух офицеров, один из которых является истинным германцем, – слегка резанул он слух и самолюбие барона акцентом на арийской крови, – укрепит доверие к вам со стороны владельца руин замка Шварцтирбах.

– Присутствие этих господ, несомненно, укрепит… – поддержал его оберштурмфюрер, мельком взглянув на безучастно стоявшего рядом князя. Хотя особого энтузиазма это предложение у него не вызывало.

Возможно, Курбатов и фон Бергер действительно согласятся составить его свиту, но охотно ли сделают это? К тому же барону не хотелось вмешивать в свои дела кого бы то ни было, особенно князя Курбатова. Ему казалось, не по-офицерски это, не по-дворянски.

– Что же касается репутации владельца старого замка, то пусть он вас не огорчает, – продолжил обер-диверсант рейха, не поддаваясь никаким сомнениям. – Считайте, что я великодушно взял его на себя. Такое уж у меня призвание в Третьем рейхе – брать на себя проступки и страхи врагов и недоброжелателей его.

– Благословенная Богом миссия, – признал барон. – Впервые слышу о таковой, но, судя по всему…

– Теперь на мне грехи стольких престолопреклонных графов, баронов, князей и даже несостоявшихся принцев, – заверил его Скорцени, – что беспокойство небес по поводу души фон Тирбаха мне тоже простится. Кстати, своим самым большим достоянием изрядно обедневший барон считает уже упомянутые руины допотопного замка. Не спорю, возможно, когда-нибудь вы, оберштурмфюрер, сумеете отстроить его. Но пока что нас больше интересует то обстоятельство, что старый монархист владеет отдаленным хутором, удачно расположенным в лесу, на берегу речки, рядом с изрытым пещерами каньоном, – Скорцени прервал объяснение и обвел своих слушателей многозначительным взглядом.

– Ясно, господин оберштурмбанфюрер. Барон, вместе с его лесными угодьями, еще может пригодиться нам для развертывания партизанско-диверсионной борьбы с оккупационными войсками, – уловил ход его мыслей Курбатов.

– Иначе какие же мы, дьявол меня расстреляй, диверсанты? – поддержал его Скорцени. – Можете не сомневаться: земли барона нам неминуемо пригодятся. К тому же, судя по развитию событий, довольно скоро. Но к этому разговору, господа, мы еще вернемся. К слову, – обратился он к Тирбаху, – вам нелишне будет знать, что первый донос на Георга фон Тирбаха сочинил, как это ни убийственно звучит, его родной сын.

– На какое только отступничество ни решаются люди, чтобы доказать свою лояльность, – смиренным голосом всепрощающего пастыря прокомментировал это сообщение новообращенный эсэс-барон. Он и сам всячески старался доказать преданность той идее, с которой пытался породниться, вступив в ряды СС.

– …За что старый Хранитель Руин тотчас же лишил своего отпрыска наследства, и, в частности, права на любимый замок Шварцтирбах. Улавливаете, к чему я клоню?

– Пока что только в общих чертах.

– А важно, чтобы вы осмысливали не только мои поступки, но и побуждения к ним.

– Но я не притязаю на наследство, – слегка зарделся Виктор, уловив в словах Скорцени явный намек на то, что путь к нему открыт.

– Притязаете, – жестко осадил его обер-диверсант, – еще как! И никаких церемоний по этому поводу, никаких! Тем более что от морально-этических терзаний вас избавляет смерть молодого Тирбаха, павшего от пули украинского партизана, где-то в северной части Волыни. Для общей информированности сообщу, что он служил квартирмейстером полка СС. Но теперь его нет, а никаких иных наследников у старого монархиста не имеется, мои люди проверили.

– То есть вы советуете стать официальным претендентом на развалины замка и всё прочее?

– Не советую, а приказываю. Причем вы вступите во владение наследством, независимо от того, пожелает этого отъявленный монархист Георг фон Тирбах или нет. Донос сына по-прежнему висит над ним ножом гильотины. И, если понадобится, ему напомнят об этом в любую минуту.

– Однако же будем снисходительны к Хранителю Руин, господа, – примирительно предложил Курбатов. – Хотя бы потому, что нам предстоит побывать у него в гостях.

35

– Прошу великодушия, господин командующий, – самым наглым образом вторгся в стратегические грезы генерала полковник Дратов.

– Что там еще? – недовольно проворчал Семёнов. Он терпеть не мог, когда врывались в его «императорские размышления» о будущем России и Европы.

– На проводе – генерал Судзуки.

– С чего вдруг?

– Сие пока что никому не ведомо.

– Кстати, он так и представился как «генерал Судзуки»?

– Как генерал и как Судзуки. Теперь, прошу великодушия, он уже не выдает себя за «капитана-переводчика Куроки», – уловил суть его вопроса адъютант.

– Почему это?

Такого вопроса адъютант явно не ожидал. К тому же оба они понимали, что ответ на него следует искать в ведомстве штабс-капитана Фротова. Тем не менее полковник решил рискнуть:

– А какой в этом смысл, прошу прощения? Теперь генерал предпочитает играть в открытую. И не только он один. Поняв, что война проиграна, многие азартно пойдут ва-банк, решив, что ни скрывать, ни терять им уже нечего.

– Вот и я не знаю, почему, в соболях-алмазах!.. – процедил Семёнов, поднимая трубку с зажатым микрофоном у себя в кабинете.

– Господин генераль Семёнов размышляет над картой боевых действий, господин генераль Семёнов? – услышал он в трубке вкрадчивый, с явной ехидцей, голос генерала.

– Над ней уже нечего размышлять, генерал Судзуки, – ответил атаман мужественным басом оскорбленного в своих лучших чувствах, соскучившегося по поединкам рыцаря.

– Господин генераль решил подать в отставку, господин генераль? – не отказал себе в удовольствии ёрничать японский контрразведчик, считая, что теперь он может позволить это себе откровенно и всласть.

– Над моей штабной картой самое время кончать жизнь самоубийством. Впрочем, как и над картой Квантунской армии, – сделал ответный выпад русский главком, облагораживая свой бокал щедрой порцией французского напитка.

– Генераль сегодня кончать жизнь самоубийством, генераль кончать? – все еще оставался Судзуки верен своей давнишней привычке: в конце чуть ли не каждой фразы повторять её начало, – знакомой атаману еще по общению с «капитаном-переводчиком».

– Да хоть сейчас.

– Лучше всего это делать в виде харакири. Как самурай, лучше всего.

Семёнов вспомнил клятвенное обещание Сото помочь ему сделать себе «правильное» харакири и мрачно ухмыльнулся. Попалась бы ему сейчас эта японочка в руки, он с превеликим удовольствием сделал бы ей такое!..

– Нет уж, спасибо, предпочитаю по-русски: пулей в лоб. Так оно приятнее и надежней, в соболях-алмазах! Но с самоубийством пока подождем. Какой у вас ко мне интерес, генерал?

С тех пор как Судзуки отказался от роли переводчика, выдавая себя за капитана Куроки, и превратился в генерал-майора разведки, Семёнов предпочитал особо не нянькаться с ним, всякий раз подчеркивая, что старше его по чину, и никоим образом от него не зависит. Похоже, что разведчик почувствовал это. Общаясь с русским атаманом, он, очевидно, всякий раз вспоминал времена, когда тот лебезил перед ним, тогда еще лжекапитаном, а потому задавался вопросом: «Что, собственно, произошло? Откуда вдруг такой гонор, такая наглая спесь?!».

– Говорят, генераль, вы опять отправили на ту сторону группу «гостей»?

– Отправили, – жестко ответил Семёнов. – Это свое решение мы согласовывали с полковником Исимурой и подполковником Имоти. Как положено.

– Как положено, – невозмутимо подтвердил Судзуки. Семёнов так и не научился различать: когда японец переспрашивает, а когда просто повторяет, как бы вслух размышляя. – И кто же возглавляет группу?

– Поручик Живалов.

– Господин генераль послал его в Берлин, к полковнику Курбатову, господин генераль?

– Эту группу я послал всего лишь до Иркутска. Полагаю, что повторить путь Курбатова поручику Живалову уже не удастся. До Берлина таким путем способны доходить только избранные, хранимые десницей Божьей, в соболях-алмазах. Однако этому, Живалову, даже под десницей не дойти.

– Даже под десницей Божьей, да? До Германии?! – неожиданно возмутился Судзуки. И хотя возмущался он обычно очень вежливо, тем не менее атаман научился улавливать его настроение. – Туда доходят только по велению императора Хирохито, туда доходят.

– Допустим, – сдержанно процедил атаман, еще не понимая, к чему клонит японский генерал.

– Поручик Живалов и его солдаты получат задание подполковника Имоти и будут выполнять его так, как повелит японская разведка.

– Теперь уже поздно раздавать задания, господин Судзуки.

– Почему поздно? С ними свяжется наш агент. Или, может, группа уже погибла?

– Но-но, генерал, что значит «погибла»?! Мы здесь, по-вашему, кого готовим, за кордон посылаем? Мы маньчжурских стрелков готовим. Вон, по поводу рейда Курбатова пресса германская до сих пор бурлит. Даже со Скорцени, с первым диверсантом рейха, полковника моего сравнивает. С самим Отто Скорцени! Это вам как?!

Атаман ожидал, что Судзуки разделит его восторг по поводу такого лестного сравнения, однако японец воспринял его с традиционной для своего «племени» индеферентностью. Тем не менее сам главком при упоминании о рейде, как всегда, приободрился: теперь у него в самом деле был козырь, которым он способен был прикрыться в любой ситуации, даже если придется предстать перед императором.

Все еще пребывая под впечатлением от удачи князя, главком считал необходимым постоянно напоминать о ней и японскому командованию, и своим собственным «бунтовщикам». Все-таки штаб его, командование армии, не просто отсиживаются, а кое-что предпринимают: налаживают разведку, ведут диверсионную войну, разворачивают разведывательные школы. Семёнов, конечно, понимал, что он всего лишь оправдывается, сугубо по-чиновничьи, но какими еще аргументами оправдать бездеятельность целой армии перед лицом страждущей России?

– Вы знаете, где находится управление военной полиции, господин генерал-атаман, вы знаете? – вдруг жестко спросил его Судзуки, буквально вырывая из потока ностальгических чувств.

– Знаю, естественно.

– И знаете, где в этом здании находится кабинет начальника контрразведки. Я готов принять вас через пятнадцать минут.

36

Хутор свой барон называл так же, как когда-то его предки называли замок – Шварцтирбах. Местность, на которой были разбросаны полтора десятка жилых и хозяйственных строений, представляла собой настоящую природную крепость: крутой скалистый берег реки на одном из своих изгибов соединялся с каньоном, а единственная лесная дорога едва протискивалась между обрывом и каменистой грядой.

На этом клочке земли площадью в пять-шесть гектаров не хватало разве что мощной глинобитной стены. Зато отсюда прекрасно видны были руины замка. Нависающие над противоположным берегом реки, они словно бы пытались прикрыть окрестности еще и от опасности, исходящей из поднебесья. Скорцени оказался прав – эта лесная глухомань в самом деле могла пригодиться им во времена, когда Германию наводнят войска союзников.

Два часа назад, когда Виктор фон Тирбах и его друзья прибыли сюда, старый барон никоим образом не выказал своего отношения к невесть откуда взявшемуся наследничку. Хотя сразу же дал понять, что достаточно хорошо информирован о гостях и знает о том, как Виктор появился в Германии, кто его отец и каким образом он стал обладателем родового титула. Тем не менее письмо, которое, по просьбе Скорцени, передал ему бургомистр Ораниенбурга, рекомендовавший молодого Тирбаха в качестве одного из достойнейших граждан города, было им внимательно прочитано.

Сидя в высоком, подобном трону, кресле, Хранитель Руин несколько раз перечитал содержимое письма, время от времени отрываясь от текста, чтобы взглянуть на стоявшего перед ним маньчжурского стрелка, словно не верил, что написанное в этом послании действительно касается данного молодого крепыша.

– Я так понял, это все, что вы можете представить мне? – иронично поинтересовался хозяин, положив наконец послание на краешек огромного орехового стола.

– Если не считать письма моего отца. Оно, может, заинтересует вас значительно больше чиновничьего словоизлияния бургомистра.

– Хотите сказать, это письмо тоже адресовано мне?

– Любому из встреченных мною в рейхе фон Тирбахов.

– Я знаю несколько семей Тирбахов, не имеющих никакого отношения ни к тому роду, который я представляю, ни к нашему баронскому титулу, – проговорил Хранитель Руин, гордо вскинув подбородок.

– Но ведь пришел я не к представителю одного из этих семейств, а к вам. И письмо отца адресовано носителям баронского титула фон Тирбахов.

– С него-то и следовало начинать наше знакомство.

– Хочу извиниться за его вид. Оно истрепано. Мне пришлось пронести его в подкладке через всю Россию, тылами большевиков.

– От этого слова в нем не стали ни благоразумнее, ни мудрее.

– Вы правы, барон, слова остались теми же, – Виктор протянул ему миниатюрный, с остатками сургучной печати, конвертик. – И даже родовой герб фон Тирбахов, тиснутый в конце письма, ничуть не изменился по отношению к тому гербу, которого когда-то удостоился наш общий далекий предок. Вот только воспринимаются они теперь, после моего путешествия из Маньчжурии в Германию, несколько по-иному. Более трепетно, что ли.

– По-иному они станут восприниматься только после войны. Когда вы сбросите мундир и научитесь зарабатывать себе на хлеб без оружия в руках, – поучительно молвил Хранитель. – Понимаю, господа, что по отношению к любому их фон Тирбахов «зарабатывать на хлеб» звучит оскорбительно. Но ведь и всё прочее, связанное с современной Германией и так называемым Третьим рейхом, тоже особой гордости не вызывает. Даже сейчас, когда они пока еще не поставлены на колени. Но ведь поставят же их, неминуемо поставят!

– Такой исход не исключается. Но, что бы ни произошло, я останусь верным своей присяге.

– Меня это должно растрогать? – иронично поинтересовался Хранитель Руин.

– Вам достаточно видеть, насколько растроган я – человек, который начал по-настоящему чувствовать себя представителем древнего саксонского рода, ответственным за сохранение родовой фамилии и чести.

– А вы, князь Курбатов, под присягой на Библии готовы подтвердить, что сейчас передо мной стоит именно фон Тирбах, отправившийся вместе с вами в рейд из Маньчжурии?

– В этом, господин барон, можете не сомневаться, – вежливо склонил голову Легионер.

Кажется, отеческое послание «маньчжурского Тирбаха» тоже никакого особого впечатления на старого барона не произвело. Дочитав его, он положил конверт вместе с остальными бумагами в секретер, закрыл на ключ и молча вышел из дома. То, что он удалился, не проронив ни слова, заставило Виктора и остальных офицеров угрюмо переглянуться. Однако вопросов за этим обменом взглядами не последовало.

Выйдя вслед за Хранителем Руин, офицеры остановились на высоком, просторном крыльце, охваченном фигурной решеткой и двумя мраморными лестницами. Хутор барона мало напоминал соседские. Георг фон Тирбах обитал в большом, двухэтажном, однако лишенном какого-либо архитектурного стиля и вкуса, каменном особняке, выстроенном на возвышенности. Все остальные каменные и кирпичные постройки ютились вокруг него, словно хижины вокруг храма. Поставлены они были так, что составляли четырехугольный замкнутый двор, пространство между некоторыми стенами заполнялось крепостного типа оградой.

– Вы правы, господа, – молвил Хранитель Руин, хотя никто из гостей не произнес ни слова, – мои предки возводили подворье по тому же принципу, по которому в колониальных странах возводились оборонные форты. Документы и родовые легенды свидетельствуют: его основатель, барон Герман фон Тирбах, француз по матери и германец по отцу, служил в колониальных французских войсках в Канаде, за проявленную храбрость был повышен в чине до майора и назначен комендантом центрального форта на острове Сен-Пьер. Если посмотрите на карту Канады, то найдете осколок суровой суши у южного побережья острова Ньюфаундленд. Это и есть Сен-Пьер. Кстати, замечу, он до сих пор составляет основу заморской французской территории Сен-Пьер и Микелон, и форт, возведенный моим предком, располагался неподалеку от нынешнего административного центра этой территории, тоже именуемого Сен-Пьером. Существует мнение, что и городок этот возник, и сама территория осталась за Францией, даже после того, как в 1763 году её метрополия вынуждена была признать верховенство в этой части света метрополии великобританской, только благодаря мужеству моего предка и его преданности французской короне. Хотя британские агенты и наемных убийц к нему подсылали, и пытались подкупить…

Хранитель Руин расправил плечи и, вскинув подбородок, победно осмотрел своих гостей. Виктор фон Тирбах обратил внимание, что старый барон по-прежнему говорит «мой предок», игнорируя факт нахождения рядом с собой еще одного представителя рода, но, пока, это не очень волновало бывшего маньчжурского стрелка.

– Я так понимаю, вы являетесь составителем родового древа семьи? – молвил Курбатов, желая подбодрить его.

– Вы правы: не только собственной родословной, но и всей истории рода, всех его ветвей, начиная с пятнадцатого столетия. Пока только с пятнадцатого, хотя, по легендам, он восходит к одиннадцатому столетию. И основателем его стал один из рыцарей-крестоносцев, пребывавший в свите, точнее, в личной охране Готфрида Бульйонского, которому в 1099 году удалось штурмом взять Иерусалим. Вернулся он в Саксонию уже довольно состоятельным рыцарем, членом Иерусалимского Ордена Святого Иоанна, больше известного у нас как орден госпитальеров[53]. Да, господа, крестоносцем! Увы, мне удалось восстановить лишь некоторые фрагменты истории рода, но и те свидетельствуют, что она по-настоящему древняя и захватывающая. Жаль, слишком мало у меня времени…

– Но теперь у вас есть молодой потомок, продолжатель дела, который тоже успел прославиться на полях войны, – напомнил ему Курбатов, взглядом указывая на эсэс-барона.

– Если только дело заинтересует вашего друга, – сдержанно заметил Хранитель Руин.

– Заинтересует, – заверил Виктор, радуясь, что своей репликой князь подарил ему уникальный шанс для сближения с Георгом фон Тирбахом. – Как только завершится война, я посвящу себя составлению хроники рода фон Тирбахов, используя для этого сведения, имеющиеся и в архивах, и в семье генерала Артема фон Тирбаха, пребывающего сейчас в Китае.

Владелец хутора внимательно, придирчиво всмотрелся в Виктора, как школьный учитель, заподозривший своего нерадивого ученика в очередной шалости. Но его собственное лицо после этой процедуры стало куда более приветливым.

– Вот они, развалины нашего замка, мой юный сородич, – указал старик скрюченным дрожащим пальцем на остатки сторожевой башни, чернеющей на вершине горы. – Тирбахи начинались там. Первоначально существовало укрепление, охваченное земляными валами. Затем появилась деревянная крепость и, наконец – настоящий, хорошо укрепленный бург[54]. Да, господа, Тирбахи начинались там, – еще решительнее подтвердил Хранитель. Погибали, в большинстве своем, тоже на стенах Шварцтирбаха. Сейчас мы направимся туда, чтобы осмотреть священные для каждого Тирбаха места. К тому же с вершины горы, особенно с остова Сторожевой башни, хорошо просматривается и территория замка, и другие наши владения.

37

Машину Семёнов вызывать не стал. Ворча и громко чертыхаясь, спустился на первый этаж и, неуклюже взобравшись в седло – «то ли основательно постарел, то ли разучился, в соболях-алмазах!», – неспешной рысью подался в сторону резиденции начальника местной военной полиции, во многом подменявшей собой и гражданскую полицию маньчжуров, и их администрацию.

Когда конь рысью вынес его на небольшой пустырь, откуда открывался вид на поросшее буйным разнотравьем предгорье, Семёнову вдруг захотелось развернуться и ускакать туда, к горным лугам, к гранитным жилам распадка, к испещренным валунами склонам хребта. Его кочевая казачья душа жаждала свободы и одиночества. Прежде всего – одиночества. Это был далеко не первый вольнолюбивый порыв Семёнова, но каждый раз что-то сдерживало его, цепляло обязанностями службы и долга.

С тех пор как атаман увидел Судзуки в облике «переводчика Куроки», внешне японец как будто бы не изменился: все та же тщедушная фигура подростка, такой же полевой офицерский мундир, даже знаки различия на погонах его по-прежнему соответствовали чину капитана. Тем не менее сейчас перед Семёновым восседал настоящий японский генерал-самурай: непроницаемое лицо, плотно сжатые губы и предельно выпяченные скулы человека, мужественно сдерживающего то ли ярость свою, то ли боль – во всяком случае, чувства, щедро приправленные презрением по отношению и к собственным слабостям, и к собеседнику…

– Итак, мы говорили о том, что группа поручика Живалова обязана оставаться в России столько, сколько позволят обстоятельства, и вести разведку в пользу Японии, мы говорили… – еще на пороге кабинета атаковал его Судзуки.

Атаман не припоминал, чтобы разговор шел именно в таком ключе, однако спорить с генералом не имело смысла.

– Но это не разведчики, господин генерал. Они мало подготовлены к разведывательной работе в тылу врага, особенно в мирное время, когда нужно каким-то образом легализовываться, вживаться в образы, добывать или подделывать документы и сочинять шпионские легенды.

– Кто же они, господин генераль?

– Живалов повел обычную группу диверсантов. Как в свое время – Курбатов. Мы называем их «маньчжурскими стрелками», что полностью соответствует подготовке и военному предназначению.

– Правильно, господин Живалов повел группу диверсантов. Но они станут разведчиками и будут выполнять все, что прикажет подполковник Имоти.

Семёнову уже знакома была эта сфабрикованная полу-идиотская манера общения Судзуки, как, впрочем, и полковника Исимуры. Поэтому он понял, что возражать, противиться, а тем более – вступать с ними в конфликт, совершенно бессмысленно. Ответ атамана был таким, каким его и ожидали услышать:

– Сабельно, генерал. Как только наладится связь с поручиком, прикажу заниматься разведкой.

– И Курбатову тоже прикажете, господин генераль, и Курбатову тоже… В Германию он пришел из Японии и должен служить японскому императору.

Григорий почувствовал, как в душе его закипает злость, и ему понадобилось мужество, чтобы сдержаться.

– Курбатов – русский офицер и служит нашему Белому движению.

– Правильно, генераль, он служит Белому движению в Японии и должен выполнять все, что ему прикажут представители императорской Японии в германском рейхе.

«В этом-то и заключается суть звонка Судзуки, – понял атаман. – Им позарез нужен Курбатов. Там, в Германии, в Италии, где бы он ни был. Что же касается рейда поручика Живалова – то это всего лишь повод для того, чтобы показать, кто истинный хозяин и школы, и уходящих в Россию групп диверсантов. На самом же деле они все еще не могут угомониться в связи с походом Легионера и простить мне появление такого аса в Европе в обход японской разведки. – А вы сами попробуйте-ка получить его, этого казака!» – мстительно предложил Семёнов про себя.

– В настоящее время полковник Курбатов находится в распоряжении Главного управления имперской безопасности Германии. Кстати, вашего союзника, генерал, – произнес он вслух, стараясь говорить как можно вежливее.

– Да, в распоряжении Имперской службы, – покорно согласился генерал.

– И выполняет то, что ему прикажет командование СД.

– Командование СД должно приказывать ему то, что прикажет японская разведка, – с той же вежливостью объяснил Судзуки виденье этой дилеммы из Токио.

– Ну, это уже по-вашему, по-азиатски, – не удержался атаман. – В Берлине, очевидно, мыслят по-другому. Там, смею предположить, вообще все по-иному видится. Так что, если вам понадобился полковник, обращайтесь в рейхс-канцелярию или прямо к нему самому. Вот только успех не гарантирую.

– Мы обратимся, господин генераль. Но сначала мы обратимся к вам, чтобы приказали своему полковнику. И вы прикажете…

– Сейчас приказать ему имеет право только известный вам штурмбанфюрер СС Отто Скорцени, первый диверсант рейха, – все-таки нагнетал пары Семёнов, давая понять, что терпение его не беспредельно. – Почему бы вам не обратиться со своими угрозами прямо к нему?

На месте Судзуки любой русский взорвался бы от негодования: слишком уж откровенна наглость атамана, забывшего, кому служит и кто содержит его штаб и армию. Однако японский генерал еще более вежливо, чем до этого, проговорил:

– Спасибо. Мы учтем ваш совет, генераль, мы учтем… Когда понадобится, мы разрешим вам связаться с господином Скорцени, чтобы вы могли передать через него приказ полковнику Курбатову, когда понадобится…

Григорий прекрасно понял, что скрывается за этой восточной учтивостью. Но как раз в данный момент он припомнил разговор с Сото, которая под видом сотрудницы дипломатической миссии обещала «окопаться» в Берлине. Теперь ему очень хотелось, чтобы её намерения осуществились. А еще он поразмыслил о намеке японки по поводу барона фон Тирбаха, дошедшего до рейха вместе с Курбатовым…

Насколько атаман понял, японец пока не был в курсе его разговора с Сото, а то бы не лез на рожон, как это он делает сейчас. А еще атаман уяснил для себя, что сам Всевышний предоставляет ему возможность как-то повлиять на назначение Сото. Ибо, кто знает реакцию генерала, если бы Григорий позвонил тому и попросил решить её судьбу.

– Кстати, господин генерал, недавно о полковнике Курбатове со мной беседовала известная вам сотрудница контрразведки Сото.

– Да, беседовала Сото?! – сразу клюнул на этот ход собеседник. – О чем же именно она с вами беседовала?

– Если случится так, что её направят на работу в посольство или какое-то иное представительство Японии в рейхе, то я передам приказ Курбатову наладить связь с японской разведкой. С помощью Сото, естественно.

– И тогда Курбатов станет работать на японскую разведку? – подозрительно легко воспринял эту версию и зажегся ею «самурай».

– Уверен, что тогда полковник подчинится.

– Он может получить чин полковника японской армии, с соответствующим финансовым обеспечением.

– То же самое ему уже, очевидно, предложили германцы, так что вам придется соблазнять его чином генерала.

Услышав это, Судзуки нервно прокашлялся и беспомощно поднял руки вверх.

– Добиваться присвоения ему чина полковника я еще решусь, добиваться присвоения… Но ходатайствовать о чине генерала! В Японии с этой просьбой нужно обращаться лично к императору. И потом, в его канцелярии и так считают, что война породила слишком много генералов.

– Смею заверить, что так считают в канцеляриях всех правителей мира. Но это не должно останавливать вас. И заметьте: если Сото удастся стать женой Курбатова, то в лице князя вы еще получите и своего верноподданного.

– Допускается и такой исход их знакомства?

Семёнов и сам удивился легкости, с которой «отдал» женщину, подарившую ему несколько изумительных ночей, бывшему командиру группы маньчжурских стрелков. Возможно, сработало то, что сам Курбатов о такой жертве не догадывается, или же князь неожиданно попал в число очень немногих людей, ради которых атаман способен был жертвовать не только гейшами от контрразведки, но и любимыми… – А что нам мешает это допускать? Тем более, что госпожа Сото умеет убеждать не только словом, но и лаской.

Генерал Судзуки сурово взглянул на своего собеседника и медленно, внушающе покачал головой:

– Никогда впредь вы не должны прибегать к таким доводам, господин генераль, никогда впредь!

– Понимаю, женщина, сотрудница кемпентай…

– Она не просто женщина, она – племянница члена Тайного императорского совета ненаследного принца Коноэ[55], а следовательно, принадлежит к императорскому роду, и вы обязаны…

– Сото – племянница принца Коноэ?!

– Что определяет её положение в военной иерархии контрраз… – Увидев, как исказилось от удивления лицо Семёнова, генерал запнулся на полуслове и, в свою очередь, уставился на него.

– Так она действительно приходится племянницей этого самого ненаследного принца Коноэ? – вновь мрачно попытался уточнить атаман, хотя знал, подобное японцы обычно воспринимают как проявление недоверия. Дело, конечно, не в доверии, а в том, что он пытался выудить у Судзуки кое-какие подробности.

– Неужели вы даже не догадывались о её родстве с принцем, господин генераль?

– Нет, пику мне в бок, не знал. Она никогда ничего о себе не говорила.

– Потому что – истинная японка. А вот, то, что вы не сказали о беседе с госпожой Сото по поводу командировки в рейх в самом начале нашего разговора, атаман, – это уже странно.

– Считал, что госпожа сама поговорит с вами об этом. Но, очевидно, она пока что не решилась на такой разговор, – постарался оправдаться атаман.

Только думал он сейчас не о «родственных откровениях» японской разведчицы. Принц Коноэ был его соперником. Именно этот принц увел от него жену Елену, урожденную Терсицкую, превратив её в свою любовницу[56]. И вот теперь судьба вновь сближает его с давним соперником.

– Ещё, я ведь знаю, что вы не в состоянии повлиять на назначение Сото в качестве сотрудницы дипломатической миссии, – прошелся атаман по самолюбию японского генерала.

Судзуки артистично выдержал паузу, а затем произнес фразу, сразу приободрившую Семёнова:

– Когда это надо в интересах разведки, наши министры понимают, что это надо… в интересах разведки.

– Прекрасно сказано, господин. Правда, я не уверен, что так и происходит на самом деле.

– Если так не происходит на самом деле, господин генераль, тогда надо спрашивать себя: «А нужно ли это было разведке?».

– Мудрый подход, достойный царя Соломона.

– Кроме всего прочего, – сурово, словно приговор зачитывал, отчеканил японец, – хочу напомнить, господин генераль, что еще в начале Второй мировой войны дядя Сото, принц Коноэ, был премьер-министром Страны восходящего солнца, но вместе со всем своим кабинетом вынужден был уйти в отставку в связи с делом русского шпиона-германца Рихарда Зорге.

Семёнову понадобилось какое-то время, чтобы свыкнуться с мыслью: он действительно услышал то, что услышал.

– Это имеет какое-то отношение к тому положению, в котором пребывает сейчас лейтенант Сото? – неуверенно спросил он.

– Никакого.

– Немного проясняется. А ко мне?

– Тоже никакого.

– А к отношениям, которые складываются между мной и?..

– Не имеет, – не дал ему договорить генерал Судзуки.

Атаман покряхтел и беспомощно, страждущим взглядом осмотрел стол и темневший слева от него секретер. Самое время было выпить, исключительно для прояснения мысли. Он прекрасно понимал, что теперь у него в резерве только один здравый вопрос: «Тогда зачем вы сообщили мне об этом?», однако задать его не решился. Вместо этого все так же неуверенно произнес:

– Согласен, существует информация, которая важна сама по себе, независимо от её толкования.

– Существует, – на одном выдохе, с самурайской твердостью подтвердил Судзуки.

* * *

Подполковник Имоти появился именно тогда, когда пришла его пора появиться. «Они вышколены, словно дворовые, и каждую сцену встречи со мной разыгрывают, как в домашнем театре провинциальной учительницы русского языка», – генерал Семёнов оттянул вспотевшими пальцами влажный ворот кителя, наблюдая, как рослый, статный, с могучими плечами циркового борца подполковник замер со склоненной головой, ожидая повелительного окрика или жеста.

Этот полукровка почему-то особенно не нравился командующему. Возможно, потому, что, соединив в себе русскую безалаберность и бесшабашность с азиатской хитростью и японской невозмутимостью, сей мерзавец оставался для атамана наиболее тяжелым в общении. Он лучше любого другого офицера штаба Квантунской армии воспринимал всю тыловую подноготную белого офицерства, одинаково презирающего и великого вождя Сталина со всей его энкавэдистской сворой, и императора Хирохито со всем его придворным самурайским полуидиотизмом.

– Подполковник Имоти занимается женщиной, которая стреляла в вас, генераль, подполковник Имоти… – представил офицера генерал Судзуки-Куроки, почему-то злорадно улыбаясь.

– Весьма тронут. – Атаман понимал, что расстаются они с Судзуки еще меньшими друзьями, чем встретились. Но что поделаешь: японцы сами загоняют его в угол.

– Подполковник Имоти знает, что вы хотите видеть эту женщину.

– Не было у меня такого желания, в соболях-алмазах, – отрубил атаман. Однако никакого впечатления его отказ не произвел.

– Господин Имоти говорит, что вы можете встретиться с ней, генераль, – не кланялся, а раскачивался, словно стебель на ветру, тощий Судзуки. – У подъезда вас ждет машина.

И как только «переводчик» произнес это, Имоти любезным жестом дворецкого указал на дверь.

«Они желают окончательно убедить меня, что убирать атамана Семёнова не в их интересах, – понял командующий. – Пока, до поры до времени – не в их… Но если уж они решили столь демонстративно отмежеваться от покушения, то отказываться от визита к этой даме-террористке было бы неразумно».

Во дворе их ждал некий драндулет, напоминавший американский джип, но явно азиатского происхождения. Прежде чем сесть, Семёнов подозрительно осмотрел машину, словно приценивался, не доверяя посреднику.

– Что-то японцы становятся раздражительными, – сочувственно проворчал подполковник Имоти, уступая Семёнову место рядом с водителем и с трудом втискивая свое грузное тело на заднее сиденье. – Полагаю, что это у них от неопределенности.

– Вы себя к японцам больше не причисляете? – удивился командующий, одновременно обратив внимание, что машины Фротова у здания нет. Очевидно, Имоти специально убрал её вместе с водителем и адъютантом, чтобы не путались под ногами.

– Меня постоянно раздирают противоречия, – Семёнов не раз ловил себя на мысли, что русский язык подполковника значительно чище его казачье-станичного говора, от которого он так и не избавился, даже дослужившись до генеральских эполет. – Та часть моей души, которая воспринимает меня как японца, начинает с подозрительностью посматривать на ту часть, которая все еще воспринимает меня как русского.

– Истинному русскому этой вашей заушистой словесности не понять, – улыбнулся Семёнов.

– Тогда я скажу проще, господин генерал. Я сочувствую вашему Белому движению, и в этом вы полностью можете положиться на меня, на мою поддержку.

– Сабельно, сабельно… – Имоти уже знал, что в этом «сабельно» заключен весь смысл высшей похвалы атамана.

– Но как полуяпонец я должен предупредить вас. Правительство Страны восходящего солнца давно решило: все, что способен переварить японский имперский желудок, мы уже проглотили. Русская Сибирь нам пока не по нутру.

– Бросьте, подполковник! Ваши генералы спят и видят себя – кто во Владивостоке, кто в Омске. И я совершенно не осуждаю их за это. Чего стоит генерал, который не видит себя у ворот чужой столицы? Ну а моя программа вам известна.

– Она нам не по зубам, – спокойно продолжал свою мысль Имоти, словно бы не слышал Семёнова. – Во всяком случае, в эту войну. Поэтому любое ваше возмущение «маньчжурским стоянием за Амуром» не вызывает у командования Квантунской армии ничего, кроме раздражения.

Вряд ли подполковник обратил внимание, насколько вдруг вытянулось лицо Григория, воспринявшего его предупреждение как ультиматум.

– Вам специально поручили разъяснить мне это?

– Есть время задавать вопросы, но есть и время осмысливать советы. Сейчас – время осмысливать.

– Осмысливать? Сабельно, подполковник, сабельно…

Семёнов оглянулся. Имоти сидел, упершись руками в колени, почти в «позе Будды», и смотрел прямо перед собой, в просвет между его плечом и плечом водителя.

«Значит, недовольство японцев и в самом деле находится на том пределе, когда злоупотреблять их терпением не стоит, – проскрежетал зубами главнокомандующий Вооруженными силами Дальнего Востока. – Слишком много предупреждений. И слишком настойчиво они звучат. Но в то же время… Будь у них кто-то на примете вместо тебя, хватило бы и одного намёка. После него Сото нежно одарила бы тебя порцией змеиного яда».

– В конце концов, армия должна проявлять готовность сражаться, – сказал он, наблюдая, как водитель сворачивает на небольшую тупиковую улочку, где находилась японская контрразведка. О подвалах её предпочитали не упоминать даже в среде прожженных белогвардейских контрразведчиков.

– Вы говорите о своей армии?

– О моей – тоже, в соболях-алмазах.

– Ваша армия должна проявлять готовность выполнять приказы штаба Квантунской армии. Любые приказы, в любое время.

– Таким образом меня пытаются поставить на место?

– Можете поверить, что я как отпетый полукровка делаю это самым деликатным образом. Не хотелось бы мне, чтобы вы хоть единожды стали невольным свидетелем того, как ставят на место обычно в ваше отсутствие.

– А почему вдруг такая откровенность со мной? – недоверчиво поинтересовался Семёнов. – Да к тому же такая отчаянная храбрость? – незаметно кивнул он в сторону водителя.

– Это мой шофер. Если внимательно присмотритесь к его лицу, поймете, что он тоже полурусский-полуманьчжур. Откровенность же моя происходит из сочувствия. Может, я не менее вашего желаю видеть Дальний Восток и всю Сибирь свободной страной. Свободной от большевиков и всей их прожидовской Совдепии. Если хотите, перед вами дальневосточный националист. Кстати, замечу: если бы вам, господин генерал, все же удалось стать правителем Дальнего Востока или хотя бы Забайкалья, более удобного для японцев военного министра в моём лице попросту не сыскать.

Семёнов оглянулся. Нет, Имоти не шутил. Всего лишь пользовался случаем высказать вслух то, что раньше почему-то не решался.

– Сабельно, подполковник. Предложение принимается. Но… так считаете только вы? Или же этот вопрос – о военном министре – уже обсуждался в штабе Квантунской армии?

– Японцы еще более пунктуальны и дотошны в своих планах, чем германцы. У них уже заранее разработано и предусмотрено все – вплоть до дипломатического протокола переговоров с Гитлером во время раздела Советского Союза по линии Урал – Каспийское море.

– Были бы они столь же дотошны в подготовке своей армии к войне с красной Россией. А то ведь на всю Квантунскую и двух автоматов не найдется, – довольно озлобленно парировал командующий. – Долго ли с карабинами против такой автоматики, как у маршала Жукова, навоюешься? Красные генералы в сорок первом хлебнули своё, трехлинейками воюя. Многие тогда же и захлебнулись.

– Господин генерал! – окрысился на него Имоти. – Вы забываетесь.

– Ну-ну… – признал свою горячность Семёнов. – Но ведь как военный с военным…

– В таком случае вернемся к посту министра… Вы назвали бы кандидатуру более подходящую? Если учесть, что японцы являются главным вашим союзником. Для меня это важно. Тут можете быть откровенным.

«Да уж!» – саркастически осклабился генерал.

– К разговору о союзничестве вернемся после свидания с мадам Кондратьевой, – сказал он.

– Мадам Лукиной.

– Лукиной? Ишь ты, соврала, значит, негодная, Господь её разопни на её же собственных грехах!

– На грехах её сейчас распинают офицеры контрразведки, – уточнил Имоти. И по-лошадиному заржал.

«Это в нем явно схамила душа полурусского», – сообразил Семёнов, уставившись на подполковника.

– Сейчас все поймете, – с истинно японской деликатностью склонил голову Имоти, считая, что выразился недостаточно образно.

– Где она, в тюрьме? Так стоит ли мне встречаться с этой мерзавкой?

– «Стоит – не стоит» – так вопрос уже не ставится. Вы обязаны встретиться.

– Как это понимать?

– Мы, японцы, говорим то, что говорим.

«Мы, японцы… – обиженно хмыкнул генерал, не привыкший, чтобы с ним говорили в таком категоричном тоне. – Это-то как раз не о японцах».

А видеть сейчас Лукину, или как её там, Семёнову крайне не хотелось.

38

Вся компания долго поднималась по основательно забытой, едва очерченной горной дороге, пока наконец не достигла равнины, на которой возвышались замшелые руины замка. Огромные каменные блоки, остатки оконной готики, обломки полуистлевших дубовых балок…

– Это он и есть – замок Шварцтирбах, названный так по названию самой возвышенности, – обвел морщинистой рукой каменное жертвоприношение вечности последний из древнего рода, Георг фон Тирбах, которого маньчжурскому стрелку, а ныне оберштурмфюреру[57] Виктору фон Тирбаху посчастливилось отыскать в Германии.

– Если говорить честно, я представлял его совершенно иным, – молвил предполагаемый наследник.

– Зато теперь образ этого пристанища древних рыцарей останется в вашем сознании на века.

– И давно он пребывает в таком состоянии? – поинтересовался Курбатов, обратив внимание, что возле замка нет воронок от бомб, а сами разрушения вызваны явно не взрывами и представляются довольно древними.

– Это как взглянуть на его летопись, – объяснил старик-хранитель. – Да, известно, что развалины взывают к небесам уже в течение восьмидесяти лет. Но ведь самому замку более шести столетий!

Приземистый, почти карликового роста семидесятипятилетний Георг фон Тирбах сумел сохранить аристократичную осанку и, сколь бы неуместной она ни казалась на фоне этих родовых руин, демонстрировал её офицерам с истинно королевским достоинством. Длинные седые волосы его все еще оставались достаточно густыми, чтобы шапкой покрывать благородно запрокинутую голову, а массивный, тщательно выбритый подбородок непреклонно свидетельствовал о былой силе воли.

– А это что за раскопки? – указал Курбатов рукой в сторону свежего бруствера, за которым открывалось некое подобие то ли подкопа, то ли огневой точки. – Бесплодные старания вечных искателей сокровищ?

– Здесь пытались установить зенитное орудие.

– Резонно, место выбрано удачно, – опытом бывалого офицера оценил полковник. – Почему же в конечном итоге не установили?

– Удалось уговорить начальника гарнизона не делать этого.

– Отказались от такого прикрытия?

– Не мог допустить, чтобы бомбы и авиационные снаряды англосаксов крушили останки моего родового гнезда. Пусть всего лишь руины… Должен признать, это стоило денег, но как видите, авиация союзников здесь особо не зверствовала.

– Война, в принципе, – очень дорогое развлечение, – заметил оберштурмфюрер фон Тирбах, осматривая развалины взглядом странника, добравшегося до родового пепелища.

Майор фон Бергер[58] и князь Курбатов, стоявшие чуть позади Тирбахов, понимающе переглянулись. Старый барон вызывал у них уважение. Виктору же, неожиданно ставшему без пяти минут обладателем почтенной древности, они попросту завидовали: что ни говори, а сегодня он по-настоящему обретал родословную, какое-никакое состояние и остатки древнего замка. Обретал родину. Если учесть к тому же, что жена фон Бергера, сын и две дочери погибли, а Курбатов находился в нескольких тысячах километров от родных мест, не имея ни состояния, ни родни, – это действительно стоило доброй зависти.

– Не скрою, я все еще далеко не нищий, – величаво повел узкими худыми плечиками старый барон. – Однако единственное, что я по-настоящему сумел сохранить в неприкосновенности, так это священное право нашего рода на руины Шварцтирбаха и всю возвышенность, где он располагается.

– А что, возникали и другие претенденты? – сурово поинтересовался Виктор фон Тирбах.

– Было бы странно, если бы их не оказалось. В свое время король Саксонии даровал гору и участок земли в долине одному из моих предков – за исключительную храбрость в сражении с викингами. Но как же давно это было: сколько правителей и алчущих наш Шварцтирбах сменилось! Да, подлых и хитрых. Но все же мы отстояли свое право… не только во имя возрождения рода Тирбахов, но и во имя возрождения истинно германской империи.

Курбатов уже догадывался, что под «истинно германской империей» Георг фон Тирбах имел в виду совершенно не то, на что молились Гитлер, Геббельс и их окружение. Престарелый барон все еще оставался яростным монархистом и мечтал о дне, когда на берлинский престол вновь взойдет император. Фюрер в роли правителя казался ему всего лишь жалким суррогатом монарха и, вообще, руководителя страны или вождя нации.

– Все еще верите в подобное возрождение? – усомнился фон Бергер не совсем тактично.

– А кто сказал, что наша страна проклята богами? Почему она должна мириться с властью какого-то там фюрера? Неужели не достойна короны императора, сильной и мудрой личности, способной вновь превратить Германию в Священную Римскую империю? Или, по крайней мере, в нормальное аристократически-европейское государство?

– Вы слишком резки в суждениях, барон, – мрачно, хотя и достаточно учтиво, обронил Виктор фон Тирбах. – Мои друзья, конечно, понимают, – повернулся он к офицерам, взгляды есть взгляды. Тем более – старого патриота-монархиста. И все же многих это коробит.

– Я достаточно пожил для того, чтобы позволить себе говорить что думаю, – с вызовом ответил хозяин, горделиво осмотрев каждого из троих гостей.

Виктор хотел было прокомментировать его слова, но появившийся в поднебесье гул заставил его вместе со всеми прислушаться к этому «зову небес».

– Снова англичане, – объяснил Георг фон Тирбах. – На Брауншвайг пошли. Они бомбят его пригороды с тупым упрямством и таким количеством взрывчатки, что руины Шварцтирбаха отзванивают, словно соборные колокола. Да, господа! Но лично я уже достаточно наслушался.

Он повернулся и молча пошел назад, к едва заметной, поросшей травой дороге. Оберштурмфюрер фон Тирбах и двое других диверсантов последовали за ним.

– Кажется, старик сразу же признал тебя в качестве наследника, – едва слышно проговорил Курбатов, выбрав момент, когда решительно вышагивавший барон оказался достаточно далеко от них.

– Еще бы. По поводу моего приезда ему звонили дважды: сначала адъютант Отто Скорцени…

– Я сам просил его об этом, – обронил Курбатов.

– …А затем кто-то там из штаба Гиммлера.

– Дело не в этом. Никакие звонки, даже если бы на том конце провода оказался сам Гиммлер, не способны были бы убедить такого типа. Тем более что у него своя точка зрения на гитлеризм и роль СС в этой стране. Мне кажется, он сразу же ощутил некую близость душ, почувствовал в тебе что-то родное, кровное.

– В этом его моральное спасение. Он ведь долго ждал духовной поддержки. Представьте себе человека, который сознавал себя последним из угасшего рода, а тут вдруг…

…На полпути к подножию возвышенности их ждал старый, видавший виды «опель» с измятым кузовом и осколочной пробоиной в заднем крыле.

Курбатов давно подозревал, что с помощью этой машины фридентальские курсанты уже два года обучаются дорожно-минерному делу, однако никакой другой машины под рукой у Скорцени не оказалось. И князь не удивился, что, когда час назад «опель» прибыл на подворье Хранителя Руин, тот осмотрел автомобиль и его пассажиров с таким сочувственным любопытством, словно они только что на его глазах прорвались через линию фронта. Возможно, сам вид этой фронтовой машины напомнил ему о гибели сына и обо всем том хаосе, который творится вокруг – а значит, сделал старика покладистее в отношениях с неожиданно и подозрительно объявившимся маньчжурским бароном.

Прежде чем сесть в эту машину после возвращения с вершины, они все четверо оглянулись на остатки древней башни, буквально нависавшей над пятиметровым обрывом.

– Замки и крепости – вот что остается после нас, представителей древних аристократических родов, на этой земле, – горделиво просветил всех Хранитель Руин. – Да, господа, замки и крепости. Всмотритесь в эти стены. В них, как написано было в одной мудрой книге, – наша родословная, наше прошлое и будущее. В них – бессмертие строителей и владетелей. Народ, возведший за всю свою историю хотя бы одну мощную крепость, уже бессмертен и принадлежит вечности. Да, господа, вечности!

– Несомненно, – пробормотал Виктор.

– Можете так и сообщить своему Скорцени, которого, с приближением русских, как я понял, обуяло желание превратить руины замка, скалы Шварцтирбаха и мои лесные угодья в еще одно пристанище германских диверсантов.

Гости многозначительно переглянулись: такой прозорливости в завершение их встречи они явно не ожидали.

39

Генерал Семёнов так и не смог понять, то ли их визит – его и подполковника Имоти – в отдел контрразведки Квантунской армии оказался совершенно неожиданным для следователя, занимающегося делом Лукиной, то ли все, что он увидел, – было именно на него и рассчитано. Дабы главнокомандующий Вооруженными силами Дальнего Востока не усомнился в том, что террористка, столь бездарно покушавшаяся на него, действительно была подослана НКВД.

Войдя в камеру, он увидел сидящую на покрытой циновками тахте совершенно обезумевшую женщину с выпученными невидящими глазами. Распухшее от побоев посеревшее лицо её было окаймлено слипшимися потными космами волос, платье истерзано, вся грудь испещрена кровоподтеками, и запах… запах в этой следственной келье стоял такой, словно несколько минут назад здесь одновременно занимались сексом, по крайней мере, сто беснующихся нечистоплотных пар.

– Совершенно верно, – вычитал его вопрошающий взгляд подполковник, брезгливо осматривая подследственную, в которой уже невозможно было узнать ту красавицу, что появилась недавно в номере командующего. – Она оказалась не из пугливых и могла выдержать любые допросы, в том числе и с пристрастием. Однако в отношении женщин мы иногда применяем такие методы, благодаря которым сохраняем их физически, но уничтожаем морально. Госпожа Лукина не учла этого.

– Сабельно, подполковник, сабельно, – понимающе кивал Семёнов.

– В отношении русских этот способ японские офицеры, как видите, применяют с особым рвением. К тому же вам хорошо известно: японцы обожают сибирячек-славянок.

– Тоже не новость, – проворчал атаман, почти с сожалением посматривая на Лукину, продолжавшую сидеть в позе крайне изможденного человека, совершенно безразличного к тому, что о нем думают и что с ним происходит. По тому, как Имоти в открытую говорил при Лукиной об «особых методах» кемпейтай, Семёнов определил, что судьба её решена.

«А хорошая была бабёнка, при ноге и всем прочем… – подумалось ему. О том, как эта «бабёнка» чуть не лишила его жизни, генералу вспоминать почему-то не хотелось. – Испохабили её эти азиаты, а можно было бы и самому «допросить»…»

– И что удалось выпытать у неё, подполковник?

– Что послана сюда со специальным заданием, извините, убить командующего белогвардейской армией. При этом действовать должна была, исходя из ситуации: застрелить, отравить, подложить мину, натравить на вас одного из офицеров. Я все верно изложил? К вам обращаются, мадам!

– Скоты, – едва слышно проговорила террористка. – Какие же вы скоты!

– Вы, сударыня, пока что не в состоянии понять, что если бы к вам начали применять сугубо национальные методы пыток: например, бить палками по пяткам, сажать на подрезанные ростки бамбука или на муравейник, растягивать на канатных подвесках, то обо всем, что с вами происходило до сих пор, вы вспоминали бы, как о райском сне.

– Он прав, мадам, – проворчал главнокомандующий. – Вы должны были знать, куда и с какой целью шли.

– А вы считаете, я не понимала этого? – едва выговаривала слова обреченная. Некогда красиво очерченные губы её распухли до предела, и просто непонятно было, как она умудряется владеть ими при попытке произнести что-либо членораздельное.

– Тогда что же вас возмущает?

– К своей гибели я шла совершенно осознанно. Убить вас вызвалась сама, и тоже вполне осмысленно.

– То есть хотите сказать, что сами попросили направить вас в Маньчжурию, чтобы убить меня? – тяжело опустился на один из двух стоявших здесь стульев генерал.

– Представьте себе… Другое дело, что НКВД давно искал такого человека. Вот я и подвернулась.

Семёнов устало, по-стариковски развел руками, давая понять, что в таком случае ничем не способен помочь ей. Даже не в состоянии посочувствовать.

– Хорошо, тогда как понимать ваше стремление? – вмешался в их диалог подполковник Имоти. – У вас были личные мотивы, заставлявшие прибегнуть к покушению на генерала Семёнова?

– Это уже допрос?

– Чисто человеческий интерес. Я не следователь. Обычный японский офицер, сопровождающий господина командующего.

– Личные тоже, естественно…

Имоти выждал несколько секунд, надеясь, что Лукина продолжит свое признание, однако она сочла его исчерпывающим.

– Следует понимать так, что кто-то из вашей семьи погиб в бою с семёновцами: отец, муж, сын? Хотя простите… С сыном я поторопился.

– Вся моя семья была расстреляна карателями фон Тирбаха. Особая карательная дивизия семёновской армии – позвольте вам напомнить.

Имоти с любопытством взглянул на генерала, словно он мог припомнить этот случай или же попытается отрицать его.

– Скажите, а коммунист-энкавэдисты никого из вашей родни не расстреляли, не посадили в тюрьму, не сослали? – все с той же вселенской усталостью в голосе поинтересовался Семёнов.

– Нет, – с вызовом ответила террористка.

– И никто из ваших близких, односельчан или горожан от них не пострадал? Что молчите, сударыня? Мне кажется, что, по крайней мере, миллион русских баб имеет теперь право вооружиться и двинуться на Кремль, чтобы отомстить Сталину, Берии и всем прочим за те репрессии, которые они чинят против своего народа.

– Только они?

– Не скрою, грешен. И на мне крови немало. Только ведь не я затеял всю эту бойню в октябре семнадцатого, товарищ Лукина, видит Бог, не я. И тот, кто затевал её, прекрасно понимал, что революция, а следовательно, и неминуемая в таких случаях гражданская война – дело кровавое, братоубийственное, а потому морально грязное, в соболях-алмазах… Попробуйте-ка возразить старому рубаке Семёнову.

– Отвечайте на вопрос генерала, – жестко приказал ей подполковник.

Террористка молчала, уронив голову на оголенную, еще не увядшую грудь, призывную прелесть которой Семёнов успел заметить даже в короткие минуты их «покушенческого» свидания.

– Кто конкретно прислал вас сюда? – спросил Семёнов, теряя интерес к этой даме. – И откуда: из Москвы, Читы?

Закрыв руками лицо, Лукина продолжала молчать.

– Заговорит, – пообещал Имоти. – Еще два-три часа сексуальной пытки, и она расскажет все. Предложил бы и вам, господин генерал, поразвлечься, но, боюсь, побрезгуете.

Семёнов метнул на Имоти гневный взгляд: как этот полуазиат вообще мог позволить себе думать такое, и решительно направился к двери.

– Может, вы все же облегчите душу свою грешную исповедью, госпожа наемная убийца? – спросил он, уже стоя в проеме двери. И лишь когда до него донеслось едва слышимое «Мне сказать нечего! Я своё уже сказала», вышел из камеры.

– Пока не трогать, – по-японски бросил Имоти ожидавшему их за дверью лейтенанту. – Никого к ней не впускать. Она еще пригодится.

– Так зачем вы приводили меня сюда, подполковник? – угрюмо спросил Семёнов, когда они вновь сели в машину. – Только откровенно. Чтобы убедить, что Лукину подослала не ваша контрразведка?

Несколько минут Имоти ехал молча, и генералу даже показалось, что он попросту не расслышал его слов.

– Вы с подозрительностью относитесь к Сото, господин командующий. Мы ведь уже не скрываем, что она является нашим агентом, но вы должны понять, что командование Квантунской армии обеспокоено вашей безопасностью. В течение двух лет это уже четвертая попытка покушения, разве не так?

– Какие конкретно предложения?

– Сото. Мы предлагаем вам Сото. В качестве служанки, любовницы, личного секретаря, телохранителя. Она сгодится на все случаи жизни. Кому придет в голову, что эта маленькая хрупкая японка прекрасно подготовлена в разведывательно-диверсионной школе, владеет множеством приемов джиу-джитсу и неплохо «читает» лица своих клиентов, то есть обладает даром предугадывания их мыслей и поступков?

– Так ведь можно же было сказать об этом попроще, в соболях-алмазах, а не подсовывать её, как подстилку.

– Мы «попроще» не можем, господин командующий, не умеем, – рассмеялся Имоти. Он смеялся впервые за все время их знакомства. – Иначе развеяли бы легенду о нашем особом, японском коварстве.

– Вы правы, – обреченно вздохнул генерал. – Я уже должен был смириться со всем. В том числе и с коварством.

– Для начала влюбитесь в Сото. Не грешите против истины, это ведь совсем несложно.

– Весь ужас в том, что сей этап собственного «усмирения» я уже, кажется, прошел.

– Почему же заявляете об этом столь неуверенно?

– Уже хотя бы потому, что слишком много здесь всего такого… неуверенного, – повертел рукой Семёнов. – Мне подсовывают какую-то бабёнку… Подкладывают нагло… И я должен молча и смиренно проглатывать, в соболях-алмазах!

– Когда вы собираетесь выразить какую-то очень важную мысль, господин командующий, вам не нужно тратить много слов. Достаточно произнести это свое «в соболях-алмазах». И всему штабу бессмертной Квантунской императорской армии все станет ясно, – рассмеялся подполковник.

– А ведь бывают случаи, когда больше и сказать-то нечего. Кстати, до меня… эта самая Сото… С кем она была?

– Ну, это уже откровенная ревность, господин генерал!

– И все же. Утешала генерала Судзуки? Нет?

– Успокойтесь, нет.

– Но она хотя бы замужем?..

– Её муж был истинным самураем. Служил на Филиппинах. Когда его попытались взять в плен, совершил обряд харакири.

– Ишь ты, вдова самурая, значит? А её родители?

– Теперь у неё уже не осталось никого. Последняя из древнего самурайского рода, но вам известно, что она племянница бывшего премьер-министра принца Коноэ.

– Коноэ?! – вновь воскликнул Семёнов.

– Почему вас так удивило это сообщение? Странная реакция на имя принца.

Прежде чем ответить, генерал-атаман пристально всмотрелся в выражение лица подполковника.

– А почему оно не должно удивлять меня?

Имоти промычал что-то нечленораздельное и непонимающе уставился на генерал-атамана. Только поняв, что вразумительный ответ последует нескоро, он пожал плечами и пробубнил:

– Понимаю, в глазах императора принц «потерял лицо», но…

– …Да мне наплевать на то, что Коноэ оказался замешанным в шумном шпионском скандале. О нём мне, кстати сказать, мало что известно.

– Ошибаетесь, генерал, скандал не был и не мог быть «шумным». Премьер-министр генерал Тодзио, пришедший на смену Коноэ, сделал все возможное, чтобы как можно меньшее количество людей узнало об истинной причине отставки принца, поскольку речь шла о члене императорской семьи. Он не мог допустить, чтобы вслед за Коноэ потерял лицо и сам император. Тодзио счел неудобным публично обсуждать создавшуюся ситуацию, хотя именно он яростнее всех добивался отставки принца. Замечу, что засекречиванием этой информации занимался сам главный адъютант императора генерал-лейтенант Сигеру Хондзио[59].

– Неужели кто-то посмел заподозрить принца Коноэ, премьер-министра Японии в связях с русским шпионом Рихардом Зорге? – скупо ухмыльнулся атаман, позволяя втягивать себя в обсуждение событий, которые на самом деле мало интересовали его в эти минуты.

– Нет, конечно. Просто уход принца в отставку с поста главы правительства был вопросом чести. Он ушел, и проблема была исчерпана. По крайней мере, для императорского двора, поскольку самому Коноэ пришлось ответить на несколько очень неприятных вопросов имперского следователя по особо важным государственным делам. Правда, тот навещал Коноэ уже в больничной палате, в которую принца буквально принудили лечь, но это уже не существенно. Если же быть точным, то русским агентом оказался его советник и личный секретарь Ходзуми Одзаки[60]. Именно он был завербован Зорге и в течение длительного времени оставался активным информатором «русского германца».

– Могу себе представить: в роли информатора русского шпиона выступает личный секретарь премьер-министра Японии! Кемпейтай было над чем задуматься. Кстати, никто из генералов от разведки и контрразведки к харакири прибегать не стал?

– Давайте договоримся, что я стал единственным японцем, к которому вы обращались с подобным вопросом, – сдавленным голосом предупредил его Имоти.

– Понимаю, подполковник, понимаю, – примирительно молвил атаман. – Но уверен, что принц Коноэ обязан был вспороть себе чрево. Обязан бы, в соболях-алмазах, – все жестче становился его голос. – Странно, что неприятности, которые пришлось пережить принцу Коноэ, никак не сказались на судьбе его племянницы, лейтенанта Сото, а?

Подполковник понял, что вопрос является откровенно провокационным, однако мудрить не стал:

– Во-первых, как мы уже выяснили, никаких особых последствий, кроме отставки, для принца эта история не имела. А во-вторых, не следует забывать, что Сото, рано оставшись без отца и матери, находилась до сего дня под личным, хотя и негласным, патронатом самого императора. Кстати, советую помнить об этом, господин генерал-атаман, – назидательно произнес он.

– Хорошо, что я не знал об этом при знакомстве с Сото, – как бы про себя пробубнил Семёнов, со всей серьезностью воспринимая предупреждение подполковника.

40

Ко времени их возвращения в доме барона уже был накрыт стол для продолжения знакомства. Колдовала над ним относительно молодая, рыжеволосая германка, которую Георг фон Тирбах так и не представил, хотя понятно было, что Роберта, как обращался к ней владелец хутора, чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой.

Осмотрев этот стол – коньяк, жареная дичь, яичница… – Курбатов не только оценил старание и кулинарные способности Роберты, но понял, что по этому местечку война пока еще не прошлась. И, кто знает, возможно, так и не успеет по-настоящему разгуляться здесь.

Но прежде чем усадить гостей за стол, старый барон открыл стеклянную дверь и предложил выйти на широкий, сотворенный из дуба балкон. Несколько минут они молча всматривались в руины замка, словно фанатики из лесной антихристианской секты – в идолов тайного храма. Их молчание было бессловесной молитвой своему божеству, своим идеям, собственной непоколебимости.

– Вы, очевидно, часто простаиваете здесь? – спросил Курбатов.

– Возможно, даже слишком. По-моему, это уже давно превратилось в своеобразный ритуал, – кротко объяснил Георг фон Тирбах то, что и так было понятно. – Причем в последнее время я совершаю его трижды в день, вглядываясь, причём не столько в руины, сколько в прошедшие над ними века.

– Это станет и моим церемониалом, – пообещал оберштурмфюрер фон Тирбах. – Лишь бы представилась возможность вернуться сюда когда-нибудь.

– Вернетесь. Коль вы умудрились пройти всю Россию, от Китая до польской границы, – значит, вернетесь. Это уже судьба.

– Мне тоже хотелось бы убедиться, что судьба.

– Да-а-а… через множество лет, вы вот так же выйдете на этот балкон, посмотрите на руины замка и вспомните нашу первую встречу. Она покажется далекой и почти невероятной.

– Только смотреть он уже будет не на руины, а на восстановленный замок, – уточнил Курбатов.

– Князь, как всегда прав, – едва заметно улыбнулся Виктор.

– Если для восстановления этого родового гнезда понадобится наша помощь, то мы с князем готовы подключиться, – обронил майор фон Бергер, предпочитавший во время визита отмалчиваться.

– Скорцени, думаю, будет вам более полезен в данном деле, нежели мы, – заметил Курбатов, – тем не менее… Надеюсь, когда-нибудь мы соберемся у камина Шварцтирбах, чтобы поднять бокалы за рыцарство наших предков и за нетленную память о нас самих – их потомков.

– Порыв, конечно, прекрасный – отстроить замок, посидеть у огня, только почему-то не хотелось бы мне дожить до этих дней, – с грустью произнес старый барон.

– Не хотелось бы?! – удивился Виктор. – Вам не хотелось бы пройтись по залам возрожденного бурга Шварцтирбах?! Или, может быть, я не так понял?

– Нет, не возражаю: увидеть плоды ваших стараний было бы неплохо. Во времена наполеоновских войн замок выдержал сначала осаду французов, затем войск прусского короля; он несколько раз горел и сильно пострадал от артиллерийского обстрела. Средств для восстановления у моего прадеда не было, их хватило всего лишь, чтобы заказать одному архитектору-фортификатору, специалисту, проект реставрации. А в конце девятнадцатого столетия род наш окончательно обеднел, почти разорился…

– Но тот реставрационный проект удалось сохранить?

– Удалось, естественно, если только не выяснится, что он неточен или безнадежно устарел. Однако речь сейчас не о нем. Когда замок будет реставрирован, он превратится в обычное, причем недавно отстроенное жилье, потеряв при этом всю свою таинственность: ту печать времён, святость, притаившиеся в старых камнях. Особенно же, – родовых, к которым я так привык и где столько раз предавался фантазиям и мечтам…

– То есть вы против того, чтобы Шварцтирбах был восстановлен? – все еще не мог постичь логику мышления старика маньчжурский стрелок фон Тирбах.

– Я бы так не сказал. Но развалины… В них таится какая-то особая привлекательность, и когда я поднимаюсь к ним… Впрочем, чувства, которые рождаются у меня рядом со сторожевой башней, словесно воспроизвести так же трудно, как и понять их сокровенный смысл.

– Вас не зря называют «хранителем руин».

– «Хранителем руин»? – удивленно повел бровью Георг фон Тирбах. – Не знал, не приходилось слышать.

– Во всяком случае, именно так называет вас Отто Скорцени.

– Скорцени знает о моем существовании?

– Кажется, я уже говорил, что обер-диверсант рейха помогал мне в поиске родственников. Допускаю, не он первый нарек вас этим титулом, но впервые услышал от него.

– «Хранитель руин», говорите? А ведь очень точно подмечено! Впредь, именно так я и стану именовать себя, поскольку именно так, наверное, меня и следует именовать.

41

Как только водитель остановил машину у отеля «Сунгари», подполковник Имоти вопросительно взглянул на Семёнова.

– Мне показалось, что наш разговор не завершен, – понял свою оплошность Семёнов. За все время пути назад, он ни единым намеком не дал понять подполковнику, что желал бы видеть его у себя в гостях. – Рад буду принять вас в своей резиденции в Харбине, а пока что приглашаю в свой отельный номер.

– Я гость ненадоедливый, – приободрил его подполковник. – Отказываться же от приглашения у нас, японцев, вообще не принято. Тем более что хозяйничает в этом номере все та же Сото.

– Это делает ваш визит еще более романтичным.

Водку и еду Сото заказала в ресторанчике отеля. Однако обслуживала сама. Семёнову доставляло удовольствие наблюдать, как грациозно она приближается к их столику и как маняще изгибается её стан, когда ставит на стол чашечки с рисом, рыбой и прочим, уже заранее доставленным официантами в прихожую.

– Пожалуй, я предложу ей отправиться со мной в Харбин, в соболях-алмазах, – молвил генерал, улучив момент, когда Сото вышла за очередной порцией снеди.

– На вашем месте я поступил бы точно так же, – подыграл ему Имоти, давая понять, что о навязывании главкому японской шпионки в роли телохранительницы напрочь забыто. – Нельзя упускать возможности заполучить этот тихоокеанский бриллиант. Если ваше решение окончательное, я позабочусь, чтобы там, где нужно, восприняли увлеченность нашей красавицей с должным пониманием.

– Только так, с должным пониманием, в соболях-алмазах.

Вопрос о том, согласится ли на переезд сама Сото, был демонстративно обойден. Её согласие предусматривалось как нечто само собой разумеющееся.

– К тому же для нашей службы уже не является секретом, что вы нравитесь друг другу, – несколько запоздало подстраховался Имоти…

Однако генерала волновало сейчас не это. Наполняя рюмки чистой, как слеза, саке, он с горечью думал: если план сепаратного мира Германии с Россией удастся и в одно туманное маньчжурское утро он вдруг узнает, что Россия, Япония и Германия уже союзники, – его воинство сразу же окажется слишком обременительным для Японии. Так как миллионы золотых иен, которые императорская казна ежегодно тратит на содержание белогвардейской армии, – слишком большая сумма для жадных самураев от политики. И при любых переговорах, первым условием – мира ли, перемирия – Сталин выдвинет: «Расформировать банды Семёнова и выдать их главарей советскому правительству». А японцы, с присущим им коварством, наверняка, пожертвуют своими ненадежными и к тому времени уже совершенно бесполезными союзнахлебниками.

– Как считаете, подполковник, возможно, есть смысл вновь встретиться с командующим Квантунской армией?

– Командующий будет весьма польщен вниманием к нему, – и бровью не повел Имоти. – Весьма. Чего не скажешь о генерале Судзуки, известым вам как капитан Куроки. Ему может показаться, что существуют какие-то вопросы, которые вы якобы не в состоянии решить с ним и полковником Исимурой. Что может кровно обидеть их обоих. Такого недоверия, перешагивания через головы японцы не терпят.

– Сабельно, подполковник, сабельно. Тогда, может быть, вы объясните мне, как теперь быть с идеей «Великой Азии», в пределах которой Восточная Сибирь замышлялась как буферное государство между Россией и Японией[61].

– Идея «Великой Азии» бессмертна уже хотя бы потому, что вечна в самой своей сути, – улыбнулся Имоти, предлагая выпить именно за это. – Но вы, господин генерал, должны понять: усиленное создание отрядов камикадзе еще не означает, что Япония собирается предстать перед разгневанной войнами планетой в роли государства-камикадзе. Это-то как раз не входит ни в планы императора Хирохито, ни в планы его правительства. Хотя выдвинутый военным министерством в качестве одного из основных канонов современного этапа «Кондо»[62] тезис о том, что «Война является отцом созидания и матерью культуры», по-прежнему остается в силе.

– Прекрасная мысль.

– Согласен, прекрасная, но многим европейцам кажется слишком спорной. Раньше ваша армия готовилась к нападению на Россию, теперь ей надлежит столь же усердно готовиться к обороне маньчжурских рубежей. Совместно с доблестными квантунцами, естественно. К тому же мы с вами, признайтесь, порой забываем о китайцах. Но из этого не следует, что китайцы так же упрямо забывают о нашем с вами присутствии в Маньчжурии, и что Чанкайши окончательно смирился с ним. А ведь у него миллионы неплохих солдат.

– Если утром мы переправимся через Амур и двинемся в глубь Сибири, то к вечеру может оказаться, что отступать нам уже некуда. Наши базы будут в руках китайцев. Как видите, я думал над этим, – согласился атаман.

– Было бы странно, если бы главнокомандующий не задумывался о стратегических последствиях подобных действий.

– Упустили вы свой шанс, подполковник. Еще тогда, в сорок первом.

– При дворе императора и в кабинетах генштаба придерживаются иного мнения, – сухо обронил Имоти, давая понять, что обсуждать эту тему не желает.

Однако генерал-атамана уже повело. Он должен был излить душу: если не перед премьер-министром и начальником генштаба, то хотя бы перед этим подполковником.

– Нужно было сразу же двигать войска вместе с германцами. Вместе, подполковник, вместе, в соболях-алмазах, – грохнул кулаком по столику главнокомандующий армией Российской Восточной Окраины.

– Я такого же мнения, господин генерал. Но подобным образом я размышляю лишь тогда, когда сижу за одним столом с вами.

Подполковник умело оперировал не только дипломатическими увёртками, но и обычными столовыми приборами. Палочками для еды он брезговал так же, как и все остальные пребывающие в эти дни в Маньчжурии русские и «полурусские». В сугубо японском ресторанчике отеля знали: генералу Семёнову и его гостям следует подавать ложки и вилки. Уже дважды случалось, что главнокомандующий лично вышвыривал официантов не только из своего номера, но и из ресторана. Вместе с японскими палочками.

– Это не делает вам чести, подполковник, – мрачно констатировал атаман, отирая кулак от крошек на столе.

– Последнее, что я вам скажу по этому поводу, – командование Квантунской армии не будет препятствовать засылке ваших отрядов в Забайкалье, считая, что продолжение Гражданской войны между русскими не может вредить японским интересам в этой части Азии.

– И на том спасибо.

– Да, и еще… Мы по-прежнему заинтересованы в успешном завершении операции «Великий странник Востока».

– Это еще что за операция?

– Вы не в курсе? Так называется в досье нашей разведки великий поход вашего легионера – полковника Курбатова. – И тут же уточнил: – В завершении теперь уже её берлинского этапа.

– Лихое название. Только следовало бы вам знать, подполковник, что операция эта, которая в моем штабе именовалась «Маньчжурские стрелки», уже завершена. Курбатову осталось разве что нанести визит фюреру, к чему он не очень-то стремится.

– Наша разведка долгое время вела ваших маньчжурских стрелков и восхищалась их действиями.

– Знаю. Особенно до тех пор, пока мои казаки шли по азиатской части России, – признал генерал. – Кое-какие отголоски ваших «проводов» до нас время от времени доходили.

– А вот группа поручика Живалова погибла, – напомнил ему японский офицер.

– По-солдатски, геройски погибла, – позволю себе уточнить.

– Не собираетесь ли послать еще одну группу?

– Если только благословите.

– В зависимости от того, в какой сумме золотых иен это наше благословение должно будет выразиться, – неуверенно ответил подполковник. И стало ясно, он как-то совершенно упустил из виду возможные финансовые проблемы. – Но я поинтересуюсь. И Курбатова, стрелка вашего маньчжурского, тоже попытаемся нащупать. Если только он все еще жив. Пусть даже в Германии. В нашей разведке весьма сожалеют, что вместе с его группой не пошел ни один японец.

– С русской группой, идущей в форме советских солдат?!

– Ничего страшного. Он пошел бы под видом русского азиата. С лицом уйгура или горного таджика.

– Понятно. В таком случае для вас это было бы делом престижа, – щедро улыбнулся Семёнов. – Все, что связано с подполковником Курбатовым, теперь выгодно. И напрасно ваша разведка так невовремя потеряла его из вида. Мне бы и самому хотелось знать, где он сейчас, в какой операции участвует[63].

– Видите ли, есть предположение, что он погиб, – неожиданно молвил Имоти.

– Вра-нье! – не задумываясь, возразил атаман. – Мне известно, что он проходит подготовку в особой разведывательно-диверсионной школе в замке Фриденталь, под Берлином.

– Проходил. Но в последние дни следы его затерялись.

– Это они для ваших агентов… затерялись, – иронично уточнил Семёнов. – На самом же деле СД, наверное, глубоко засекретила его дальнейшую подготовку. Знать бы только, к чему именно.

– Кстати, могу сообщить, что та часть группы Курбатова, которая осталась в России, погибла в бою, где-то на левом берегу Волги. Сведения об этом получены от нашего башкирского агента.

– А вот за эти факты спасибо. Очевидно, речь идет о группе подполковника Иволгина, мечтавшего поднять белое восстание на Поволжье.

42

Усевшись за стол, все подняли бокалы за священные руины и за души предков, вечно витающие над родовыми пепелищами. Затем выпили за Великую Германию, независимо от того, кто стоит и будет стоять во главе её. А потом – и за возрождение былого германского величия, независимо от того, на каких войнах оно добыто.

Шло время, а промежутки между тостами хозяин поместья по-прежнему заполнял многозначительным молчанием, хотя понимал, что гости не могут покинуть стены его дома, не услышав того главного, ради чего прибыли сюда из Фриденталя.

– Я остался совершенно безразличным ко всему тому, что написано в представленных вами письмах, господин оберштурмфюрер, – сразу же после очередного тоста, в самую неожиданную минуту, когда офицеры еще сидели с бокалами в руках, произнес Хранитель Руин.

Курбатов исподлобья взглянул вначале на него, затем, встревоженно, на Виктора фон Тирбаха. Он опасался, как бы наследник руин Шварцтирбаха не вышел из себя, не взорвался гневом прямо здесь, за столом. И был приятно удивлен, когда тот довольно благодушно ответил:

– Наверное, этого следовало ожидать. Незнакомый, невесть откуда взявшийся бродяга-диверсант, – пожал он плечами, – претендующий на этот благословенный Богом кусочек земли. Я и сам отнесся бы к такому человеку с недоверием.

Хранитель выслушал его с непроницаемым лицом, согласно кивнул, удовлетворённый реакцией маньчжурского стрелка, и в том же тоне продолжил:

– Скажу вам еще решительнее: я почти уверен, что вы не имеете никакого права на наследование поместья и замка.

– Но мой отец…

– Как не имеет его и ваш досточтимый отец, – прервал его хозяин. – Поверьте, в суде я доказал бы это очень просто.

– Тогда что же вас останавливает?

– Осознание того, что в этом мире не осталось иного фон Тирбаха, который бы принял из моих слабеющих рук родовой герб и рыцарский меч. Вот я и подумал, что, наверняка, хоть какая-то доля крови Тирбахов в вас все же бурлит. К тому же вы – офицер и, судя по всему, храбрый: представили самые отличные рекомендации, в том числе и от Скорцени.

– Как бывший командир группы диверсантов, в которую входил барон Виктор фон Тирбах, могу представить точно такую же письменную рекомендацию, – молвил Курбатов. – Настоящий воин, истинный диверсант, смелый и мужественный. Слово офицера и дворянина.

– Не утруждайте себя писаниной, князь, вашего слова достаточно. Завтра же я отправляюсь в город и надлежащим образом оформлю все необходимые документы.

– Решительный шаг.

– Хотя замечу, что со вступлением в СС вы, барон фон Тирбах, явно поторопились. Как, впрочем, и Скорцени, который к тому же оказался в составе руководства СД. Если мы окажемся на территории, занятой союзниками, это станет очевидным.

– Нам известно ваше отношение к войскам и, в частности, к СД и гестапо, – вклинился в их разговор фон Бергер. – Однако благоразумнее не продолжать разговор в подобном русле.

За столом воцарилось неловкое молчание. Речь ведь шла не только об отношении к опоре германского режима, но, прежде всего, к новообращенному эсэсовцу Виктору фон Тирбаху.

Когда прошло достаточно времени для того, чтобы о выпаде против СС было забыто, Хранитель Руин поднялся и, извинившись, вышел в соседнюю комнату. Вернулся же оттуда со старинным, до блеска начищенным рыцарским мечом. Офицеры поднялись и вытянулись по стойке смирно.

– Вот она, самая значительная реликвия нашего рода, – торжественно произнес владелец, останавливаясь перед вышедшим из-за стола Виктором. – И самое важное свидетельство его происхождения. Передаю этот меч вам, барон Виктор фон Тирбах как символ рыцарской чести рода фон Тирбахов и символ духа руин Шварцтирбаха. Пусть порука этих двух аристократов, – кивнул он в сторону, стоявших чуть в сторонке князя Курбатова и барона фон Бергера, – чье появление здесь большая честь для меня, станет залогом вашей верности традициям и наследию баронов фон Тирбахов.

«Скорцени, оказывается, не ошибся, посылая сюда Виктора не одного, а в нашем сопровождении, – подумал князь. – Точно рассчитал…».

– Мой дядя, генерал-майор русской армии барон Артем фон Тирбах, давно доказал, что умеет чтить воинские традиции своего рода. К сожалению, отец не стал воином, он всего лишь промышленник. У него нет боевых наград, а тыловая жизнь удостоила небольшой фабрикой, а также двумя отелями и рестораном в Харбине – только-то и всего. Но мне самой судьбой велено было вернуться на тропу войны.

– У вас есть брат или сестра?

– Сестер нет, перед вами – единственный сын барона.

– Барона, который не нашел ничего лучшего, как благословить своего единственного сына на погибельное хождение через полмира?! Непростительное легкомыслие!

«Кажется, Виктор добился всего, о чем только мог мечтать, – сказал себе Курбатов. – И самое странное, что свершиться такое могло во время войны. Теперь у него одна задача – уцелеть. Во что бы то ни стало, уцелеть! Но он пришел сюда, чтобы вернуться к руинам предков. А что ищешь на германских землях ты, украинец, ставший русским князем и надевший мундир вермахта? Славу? Но ты уже обрёл её, насколько это возможно было, там, в Совдепии. Так, может быть, чего-то такого, что олицетворяло бы рыцарский дух свободы?..»

– А вы, князь, – неожиданно обратился к нему старый барон, – тоже пришли сюда по зову германской крови?

– Славянской, с вашего позволения.

– Как это понимать?

– Историки утверждают, когда-то в старину большая часть нынешней Германии была общеславянской землей. И подтверждают это фактами. В частности, здесь еще до сих пор остаются потомки тех гордецов, которые именуются лужицкими сербами.

– Господин полковник шутит? – подозрительно уставился на него Георг фон Тирбах.

– Он всегда так шутит, – жестко подтвердил фон Бергер. – Но о лужицких сербах я действительно слышал, с одним из них даже учился в военной школе. Тот тоже заявлял, что его предки – местные аборигены.

– А вот я о них не слышал и слышать не желаю, – парировал старый барон. – И хватит об аборигенах. Где руины вашего родового замка?

– Где-то на Украине – родине моих дедов, – неохотно поведал Курбатов, не желая отвлекать владельца Шварцтирбаха от важных дел.

– «Где-то»? От вас ли я слышу это князь?! Хотите сказать, что даже не пытались выяснить, где именно?

– Не представлялось возможности. Такой ответ вас устроит? И потом, предки мои были казаками. Вам приходилось слышать о казаках?

– Я достаточно близко знаком с русскими казачьими генералами Красновым и Шкуро, – воинственно передернул плечами Хранитель Руин, давая понять, что более веского доказательства его познания истории казачества даже представить себе невозможно.

– Так вот, наши родовые «замки» – степные казачьи курганы. Насколько мне известно, они разбросаны по всем степям, начиная от Дуная до Урала. Мне предоставляется любой из них, на выбор.

Слушая его, старый барон задумчиво кивал головой.

– Степные курганы… В этом что-то есть. Впрочем, славяне всегда жили так, словно явились в этот мир первыми и оставить его должны последними, – усталым, остекленевшим взглядом впивался он в Курбатова.

– Так, может, в этом и заключается их величие?

– Это вы – о величии славян?! – с истинно германским пренебрежением уточнил Георг фон Тирбах, решительно покачав головой.

– Князь Курбатов прав, господин барон, – вмешался Виктор, опасаясь, как бы из размолвка не зашла слишком далеко. – Я имел честь лично убедиться, что князь действительно умеет жить так, словно он пришел в этот мир первым и уйти должен последним. Очевидно, это особое, рыцарское искусство жить.

– Вот именно: рыцарское искусство жить, – молвил Хранитель Руин. А вот мой сын погиб. На Восточном фронте.

– Знаю, меня информировали. Извините, что заставили вас вспомнить о тяжелой утрате. Примите наши…

– Я всего лишь хотел сказать, – хладнокровно прервал его Георг фон Тирбах, – что Карл погиб на третий день после того, как появился на Украине. От партизанской пули, так и не дойдя до передовой. Конечно, это тоже судьба, причем не только его, но и моя. Я вынужден признать, что и здесь, в Германии, такие понятия, как долг, порядочность, для него не существовали.

– Суровое признание, – молвил Курбатов. – Могу представить себе, каких нравственных усилий оно вам стоило.

– Поскольку Виктор все равно узнает о похождениях моего отпрыска, то пусть лучше от меня, а не от моих недоброжелателей, – объяснил ему Хранитель Руин. – Мне едва удалось вырвать своего беспутного сына из рук полиции, чтобы не доводить дело до суда. Он был неплохо устроен в одной из тыловых служб, однако отправка на фронт воспринималась мною как спасение не только его чести, но и чести всего рода фон Тирбахов.

43

– Сото, – позвал Семёнов, как только подполковник Имоти попрощался с ним.

Японка, находящаяся в прихожей, неслышно приблизилась к дверной портьере и, отвернув край, виновато заглянула в комнату. Было в её выходке что-то ребячье, и генерал поневоле усмехнулся.

– Тебе никогда не хотелось уехать со мной в Дайрен? Ты ведь знаешь, что у меня там свое небольшое поместье?

– И-никогда.

– И-это ж и-почему ж? – явно передразнил её атаман.

– Не знаю. И-не думала. Не хотелось.

– Ясно, что не хотелось. Но хоть бы соврала для приличия.

Сото все еще стояла, опершись плечом о дверной косяк и придерживая занавеску подбородком. Рожица её при этом была подчеркнуто серьезной, а потому откровенно шкодливой.

– И-мне и-сдесь харасо, господина генерала. Тебе пльоха?

– Зайди сюда, сядь рядом и прекрати эти подворотные бирюльки.

Сото покорно оставила свое убежище, приблизилась к столику и, по-восточному скрестив ноги, опустилась на циновку. В её глазах светилась истинно животная преданность.

«А ведь залетно играет, паршивка узкоглазая, – вынужден был признать Семёнов. – За-лет-но… Вышколили. А ты чего хотел, чтобы к тебе уличную девку подослали? Прими и смирись. Тем более что с таким «привеском» – мельком прошелся он по её талии, – и смириться нетрудно».

– Значит, так: ты поедешь со мной в Харбин. Будешь числиться секретаршей и переводчицей.

– У вас уже и-есть переводчик, господина генерала.

– Отныне переводчицей будешь ты. Заодно попытаешься охранять меня, – Семёнов хотел свести это предложение к шутке, однако Сото восприняла его всерьез.

– Охранять, да? И-осень-то харасо! А Фротов?

– У тебя это будет получаться лучше, чем у Фротова.

– И-лучсе, да, господина генерала?!

– Откуда мне знать? Надеюсь. Увидим.

– Лучше чем у Фротова, да! – теперь уже твердо заверила его девушка. И тут же без какой-либо паузы спросила: – Вы будете собирать деньги, да, господина генерала?

Поскольку атаман непонимающе уставился на неё, Сото вынуждена была повторить свой вопрос, однако сути его так и не прояснила.

– Это ж какие такие деньги я должен буду собирать?! – удивленно нахмурился атаман.

– Когда вашу армию разобьют, вы сможете уехать вместе со мной в Японию. Вам нужно будет и-осень-то много денег.

По тому, сколь старательно, почти без акцента и сюсюканья, произнесла все это Сото, атаман определил, что фразу японка заучила, буквально вызубрила. Но сочинила её не она, авторы остались в штабе Квантунской армии.

«По крайней мере, не забывают о твоем существовании, – успокоил себя командующий. – Это все, чем можно утешиться. Было бы куда хуже, если бы тот же подполковник Имоти, услышав твое имя, долго потирал лоб, пытаясь вспомнить, о ком речь. Так что не на кого пенять. У тебя нет права жаловаться на судьбу. У слуги существует только одно, Богом ниспосланное право – вечно благодарить своего хозяина. В принципе оно так. Но ведь ты-то пока что не в слугах-приказчиках числишься здесь, в соболях-алмазах!», – распалял себя генерал. Но тут же вспомнил о странном объяснении Сото, к которому стоило бы прислушаться повнимательнее.

– Думаешь, разобьют? – попытался он начать издалека.

Сото, радостно улыбаясь, кивнула:

– И-разобют, господина генерала. И-вы поедете со мной в Японию. Там нужно будет и-осень-то много денег. Дом купить, да? Рисовое поле купить, да?

– Так что, тебя уже сейчас готовят к тому, что придется увозить генерала Семёнова в Японию?

– И-готовят, – шаловливо улыбнулась японка.

– Но еще недавно, помнится, тебя готовили к поездке в Европу.

– И-осень-то правильно: готовили. И сейчас готовят. Но после Европы нужно будет и-возвращаться в Японию. Возвращаться уже после того, как армию твою, господина генерала, разобьют.

Семёнов в эти минуты не узнавал Сото. Девушку словно бы подменили. Все её поведение в данной ситуации можно было воспринимать лишь как грубое, совершенно неазиатское издевательство.

– Иных предположений у тебя, значит, не существует?

– А может, и не разобьют. Но когда война кончится, и-зачем всю жизнь жить на маньчжурской границе, да? Генерал, который храбро служил императору Японии, имеет право жить в Японии.

«А ведь, если разобраться, это просто-напросто намек, что меня могут убрать отсюда, дабы не мешал улаживать сепаратный мир с Россией, – с грустью расшифровал он для себя сюсюкающее щебетание. – Они уже задумываются и над таким концом атамана. И с помощью Сото даже подготавливают тебя к подобному исходу. Что ж, вполне в японском духе, в соболях-алмазах!».

Атаман вдруг остро ощутил неотвратимую потребность напиться. В хлам, вдрызг, в стельку. Сейчас же, до полусмерти. Мог ли он, создавая здесь, в Маньчжурии, свою армию, предполагать, что все его наполеоновские планы и приготовления завершатся таким вот диким осознанием собственной ненужности?

– Ладно, принцесса узкоглазая, – задумчиво проворчал он, уставившись в окно, – собирайся в дорогу. Завтра на рассвете отбываем в Харбин.

– И-я уже собираюсь.

– Уже?! Ночью не сбежишь?

– И-ночью японка должна вести себя так, чтобы к утру мусчина не передумал сделать то, что пообещал сделать вечером, – нежно склонила головку Сото, молитвенно сложив ладони у подбородка.

– Во как сфилософничала, паршивка! – удивленно покачал головой атаман, любовно погладив девушку по щеке. – Знать бы еще, что там у тебя на уме, – постучал он пальцем по её виску.

– Теперь вы уже знаете, и-что у меня на уме, – заверила его Сото.

– Кстати, почему ты ни разу не проговорилась, что принадлежишь к императорскому роду?

Семёнов предполагал, что Сото станет выяснять, от кого он получил эти сведения, но вместо этого девушка как можно четче и внушительнее объяснила ему:

– И-женщине не следует похваляться тем, что она принадлежит к императорскому роду. Ей следует вести себя так, чтобы все вокруг считали, что она принадлежит к роду императора, даже если она к нему никогда не принадлежала. Сото не сумела вести себя так, да? – встревоженно спросила она.

– Ну, я-то особо и не присматривался, – пожал плечами генерал-атаман.

– И-почему не присматривался? Возле тебя новая девушка появилась. Почему не присматривался? – уже откровенно укоряла его Сото. – Может, заметил бы, что из императорского рода.

– На лбу у тебя, что ли, написано, в соболях-алмазах!

– Нет, ты не виноват, это я виновата. Потому что невозможно вести себя, как подобает и-женщине из императорского рода, когда работаешь в контрразведке.

44

…Тем временем подполковник Имоти вновь вернулся в следственную тюрьму армейской контрразведки.

– Где Лукина? – спросил он дежурного лейтенанта, того самого, что во время прошлого визита помог ему и генералу Семёнову отыскать камеру террористки.

– Она там, – лицо офицера вытянулось и задеревенело. – В той же камере.

– В той же? Вы, может быть, не поняли, о ком я спросил?! – с холодной, вежливой улыбкой поинтересовался Имоти.

– Понял, – едва слышно проговорил лейтенант. – Она в той же камере, в которой вы, господин подполковник, беседовали с ней.

– Проведите.

– Но, видите ли…

– Я сказал: проведите.

– Мне приказано ни в коем случае не тревожить…

– Кого не тревожить? Кого, по-вашему, я не имею права тревожить – террористку Лукину?!

– Не Лукину.

– Тогда кого же?

– Вы имеете право тревожить кого угодно, это я не имею… Начальника тюрьмы майора Тосузи.

– Вот оно что! Я-то думаю, чего это вы так занервничали. Майор что, лично допрашивает террористку?

Лейтенант оглянулся на едва видневшуюся в конце коридора дверь, словно побаивался, что майор услышит его ответ и тотчас же накажет.

– Лично. Что случается не так уж часто, когда речь идет о заключенных-мужчинах.

– Любопытно было бы взглянуть, как это у него получается.

– Нужно ли? Господина майора это оскорбит. А у него большие связи. И в этом городе, и в штабе армии.

– Своими опасениями вы лишь раззадорили меня.

Небрежным движением руки отстранив лейтенанта, Имоти ринулся к камере. Препятствовать ему дежурный не посмел, предпочитая остаться вне этой схватки.

Дверь оказалась незапертой. Майор слишком понадеялся на личную охрану в лице дежурного лейтенанта. Остальных двоих охранников он попросту убрал из коридора, чтобы не суетились.

Ворвавшись в камеру, Имоти схватил тщедушного майора за загривок, стащил с молча сопротивлявшейся русской и отшвырнул к двери.

– Вам не кажется, майор, что эта женщина изначально предназначена не для вас? – почти прошипел он, едва сдерживая желание вышвырнуть начальника следственной тюрьмы за дверь, прямо вот так, со спущенными штанами, с которыми перепуганный разозленный майор никак не мог совладать.

– Как вы позволили себе столь недостойно унизить офицера? – задыхаясь от обиды, прошипел Тосузи.

– Вам бы уже пора смириться с тем, что в этом мире встречаются женщины, которые не могут и не должны опускаться до связи с вами.

– Но я прошу вас объясниться, господин подполковник! – брызгал слюной майор, осознав наконец: чин нападающего не так уж велик, чтобы тот мог вести себя подобным образом с самим начальником тюрьмы.

– Я ведь предупреждал вас. Всё, что эта женщина знала, она уже сообщила следователю. А все, что ей надлежало получить, – давно получила. И чтобы больше никто к ней не прикасался!

Майор испепелил Имоти мстительным взглядом, однако дальше пререкаться не стал. Что-то подсказало ему: о влиянии этого человека в штабе армии нельзя судить только по его чину.

– Господи, неужели весь этот тюрем-бордель закончился? – приподнялась со своих устланных циновкой нар Лукина, когда Тосузи в конце концов укротил свои штаны и вышел.

Вначале она было решила: подполковник тотчас же воспользуется возможностью самому «допросить» её. Однако произошедшая на её глазах потасовка позволяла предположить: что-то там у японцев не сработало!

– Вы правы: он прекратился, – подтвердил подполковник. – Помолитесь!

– Меня отпустят?

– Наоборот, расстреляют. Завтра на рассвете.

Лукина то ли простонала, то ли негромко вскрикнула и, поджав ноги, отползла по нарам к стенке, словно стремилась пройти сквозь неё, раствориться в камне.

– Расстреляют? Что вы такое говорите? Вы уверены?! То есть я хотела сказать, без суда?

– Какой еще суд? – нахмурил густые косматые брови Имоти. – Разве, стреляя в генерала Семёнова, вы исходили из решения суда?

– Но это атаман Семёнов. Его давно осудил весь советский народ, сама история.

– Очень убедительная ссылка, – признал Имоти. Выглянув из камеры, он увидел, что майор все еще стоит в коридоре и о чем-то вполголоса совещается с дежурным. – Господин Тосузи, прикажите принести арестованной какой-нибудь халат. Последние допросы мы проведем в присутствии высокого гостя из Токио.

Майору не нужно было объяснять, о ком идет речь. Он знал, в эти дни в Тайларе полуинкогнито находится генерал Судзуки. И все же затребовал письменное распоряжение о выводе террористки за пределы тюрьмы. Однако Имоти оказался готовым к этому. Он извлек из кармана штабной бланк с небрежно начертанными на нем иероглифами и, прежде чем начальник тюрьмы успел прочесть их, гаркнул:

– Я приказал принести заключенной халат, господин майор! Поэтому советую поторопиться!

Пока майор занимался поисками пристойной одежды, Имоти вернулся в камеру и был удивлен состоянием подследственной. Лукина уже выглядела довольно спокойной, словно сообщение о предстоящей казни вообще не произвело на неё никакого впечатления.

– Вы – мужественная женщина, – не удержался он.

Террористка иронично ухмыльнулась и, немного помолчав, вполголоса процедила:

– Таких женщин не расстреливают, господин подполковник, ни в одной контрразведке мира.

– Мне импонирует ваша самоуверенность. Но хотелось бы знать, чем она подкреплена.

– Неужели непонятно?

– Не пытайтесь убедить меня, что только вашей верой в свою неотразимость.

– Такие понятия, как «роль», «легенда», для вас, надеюсь, не новинка? – ехидно процедила Лукина, и подполковник уловил, насколько ей не хотелось упоминать о них. Потому, что нельзя было выходить из этой роли, из легенды.

– Мне уже многое в этом мире не в новость, госпожа Лукина. Время от времени сие навевает грустные мысли.

45

Атаман дочитал русскую эмигрантскую газету, недавно доставленную в Маньчжурию какими-то окольными путями из Стамбула, и с презрением отшвырнул её.

Только что он прочел статью о том, как где-то на Одере фюрер планирует создание оборонной линии под кодовым названием «Восточный вал», и рассвирепел: «Какой еще «Восточный вал» на Одере, в соболях-алмазах?! Восточные валы нужно было создавать здесь, на востоке России. Договориться с японцами да перебросить сюда хотя бы два-три отборных полка да сотни две хорошо обученных парашютистов!..».

«Ни хрена германцам теперь не поможет», – метался по своему штабному кабинету Семёнов. – «Никакие «валы», никакие «альпийские крепости». Теперь их зажали со всех сторон, а союзники разбегаются, как попавшее под облаву мелкое ворье. Иметь такую вымуштрованную армию, владеть такой мощной идеологией, забить танковые поля и летное поднебесье такой техникой – и все это так бездарно проср!.. На подобное способен только фюрер».

– Только фюрер был способен на подобный провал. Позор! – взревел в голос атаман, с такой решительностью подходя к окну, словно намеревался выброситься из него. – Как только он мог прийти к власти, – эта австрияцкая мразь, этот бесталанный ефрейторишко?!

Выдержав паузу, обессиленно, словно актер после «гамлетовского» монолога, главком опустил голову и страдальчески пробормотал:

– Но ведь пришел же он каким-то образом к этой самой власти! Добился, сумел, удержался! А ты, энерал-казак – нет! Наверное, потому и не смог, что слишком быстро потерял волю к победе, жажду её.

Теперь генерал-атаман прекрасно понимал: запах крови, настоянный на поту победы, – вот что ведет в эти дни красных! Вот что движет ими! Тем более, между ними и англо-американцами началась гонка за самый вожделенный приз войны – рейхсканцелярию фюрера, рейхстаг, центр Берлина.

И Сталин не уступит. О, нет, неистовый кавказец не сдастся. Он поставит под ружье все, что способно оставаться в строю. Всех славян в окопах сгноит, поскольку для него они такое же пушечное мясо, каковым для корсиканца Наполеона были французы[64]. И пока японцы по-прежнему будут трусливо прятаться за маньчжурскими холмами, Кровавый Коба погонит на Западный фронт всех годных к службе сибиряков и дальневосточников.

Остановившись подле окна, за которым суетился заплеванный, немыслимо опостылевший маньчжурский городишко, атаман изрыгал такие ругательства, что стены его штаба содрогались от ненависти и душевного бреда.

Полковнику Родзаевскому пришлось трижды натужно прокашливаться, прежде чем атаман пришел в себя и обратил на него внимание.

– Чего тебе, фашист, твою мать?! – проворчал он, исподлобья глядя на Нижегородского Фюрера.

Это матерщинное прозвище Семёнов уже не раз преподносил в виде полуиздевательской шутки, однако Родзаевский всегда воспринимал её с покорностью придворного шута, принимающего даже пинки своего повелителя как благодеяние.

– Поступило сообщение из-за границы, – напомнил о себе полковник.

– Из-за какой такой границы? – мрачно спросил атаман, усаживаясь за свой широченный ореховый стол, на правом конце которого всегда лежала шашка, а на левом – пистолет. И не потому, что Семёнов постоянно опасался покушения, а потому, что чтил оружие в качестве символов своей власти.

– Из-за советской, естественно.

– Не советской, а русской, в соболях-алмазах! – жестко поправил его атаман.

В последние дни отношения полковника и главкома резко ухудшились. Они и раньше были натянутыми, поскольку ни идей фашистских атаман не желал признавать, ни уж тем более – полковника Родзаевского в образе мессии. Семёнов всегда подозревал, что тот тайно готовит переворот в его «Маньчжурской Даурии», решив, что именно он должен стать во главе армии, так же, как и армия должна стать под знамена русского фашизма.

Теперь Родзаевский, понятное дело, приутих. Но в сорок первом, когда германцы подступали к Москве, он определенно мнил себя в роли кремлевского дуче. А как полковник жал тогда на атамана, добиваясь чина генерал-майора; как болезненно ощущал, что в Кремль он может попасть только во главе хоть какого-нибудь войска. Пусть даже после германского обоза.

Однако главком всегда прекрасно понимал степень опасности, грозящей ему из-за «фашизации белоказачества», к которой Нижегородский Фюрер так стремился.

– Увы, пока что – советской, господин генерал-лейтенант, – напомнил теперь полковник не столько с иронией, сколько с явным упреком.

– Так, пойди и отбей её! – огрызнулся Семёнов. – Ты ведь у нас теперь «великий фюрер Всея России». Вон, сразу два бездаря, Гитлер и Муссолини, – сунулись к Волге, а теперь, – продырявил он пальцем эмигрантскую газетенку, – в панике окапываются на Одере и где-то там, за Неаполем.

– Я неплохо информирован о положении дел в Европе, господин генерал-лейтенант.

– А если неплохо, тогда говори, что хотел.

Прежде чем изложить то, с чем пришел к главнокомандующему, полковник мстительно осклабился.

– Только что пришла весть от лазутчика, который сообщает, что все диверсанты поручика Живалова действительно погибли, а сам он раненым попал в руки красных.

– Однажды вы уже сообщали о гибели всей группы, включая командира.

– Вы правы, господин генерал: несколько дней назад у нас уже имелись сведения, что все погибли, но тогда это были непроверенные предположения. К тому же неизвестной оставалась судьба самого поручика Живалова.

Семёнов оставил в покое газетенку и молча, свирепо уставился на Нижегородского Фюрера.

– А что теперь вы знаете о поручике?! Что он ранен и попал в плен? Как это произошло, при каких обстоятельствах?

– Подробностей мы, возможно, так никогда и не узнаем, господин главнокомандующий. Но и того, что нам уже известно, вполне достаточно.

– Вся группа погибла, а сам поручик подался к чекистам – так следует понимать?

– Собственно, у нас нет оснований утверждать, что поручик сам сдался красным.

– Теперь у нас основания какие угодно, полковник! Сколько ж они там продержались, за границей, диверсанты ваши хреновы?

– Собственно в России – всего три дня. Несколько попыток перехода границы из Маньчжурии оказались неудачными, и пришлось переправлять наших стрелков через Монголию. Ранее вместе с группой Курбатова мы потеряли лучшего нашего проводника – поручика Радчука. Теперь в запасе ни одной надежной пограничной тропы.

Атаман подошел к шкафчику, извлек из него бутылку коньяка и две рюмки, однако так и застыл с ними в руках, словно не мог понять назначения этих предметов или же не решался отведать содержимого.

– Группу маньчжурских стрелков Курбатова мы не потеряли, полковник, – сухо произнес он.

– Но если исходить из потерь личного состава и перехода двух ведущих диверсантов на сторону немцев…

– Никто не смеет считать, что рейд Легионера – наша очередная неудача. Не по справедливости это, – исподлобья взглянул атаман на Нижегородского Фюрера, как бы прицениваясь: достоин тот рюмки напитка из атаманских запасов или нет.

– И все же лучшего проводника мы потеряли, – упрямо проворчал полковник, наблюдая за тем, как Семёнов ставит на стол бутылку, усаживается за него и жестом приглашает занять кресло напротив.

– Неужели всего три дня?! – недоверчиво покачал головой атаман, наполняя рюмки и считая вопрос о значимости рейда Курбатова закрытым.

– Неполных, – без сожаления уточнил Родзаевский, с удовольствием прибавляя про себя к перечню поражений собеседника еще одно.

– Но они хоть что-нибудь успели сделать? Хоть чем-то проявить себя: решительное нападение, диверсия на железной дороге?

– К сожалению, ничего и ничем! – это «к сожалению» было всего лишь данью приличия.

– Но как же так?! Их столько готовили! А поручик, поручик-то наш!.. Даже застрелиться не сподобился. Представляю, как теперь советские газеты распишут житье-бытье наше замухрыжное на подачках японских, причем – со слов «раскаявшегося и повинившегося беляка-семёновца».

– Это уж, как водится. Прецеденты известны.

– Но известны и другие примеры. Ротмистр Курбатов, например, вон сколько прошел…

– Оставим в покое Легионера, господин генерал. Не тот случай.

– Почему «оставим»? Почему «не тот»? Образца для подражания боимся?

– Теперь это уже не образец. Другие люди, иная военно-политическая ситуация. Кстати, наши агенты считают, что группу Живалова красные вели от самой границы, – Родзаевский подошел к висевшей на стене карте.

– То есть знали о ней еще до пересечения границы?

– Похоже на то.

– Значит, кто-то выдал её, а точнее – сдал.

– Не исключено. Маньчжуры отличаются исключительной продажностью, поэтому красные вербуют агентов не только в среде русской эмиграции, но и в среде оппозиционных маньчжуров, одинаково ненавидящих и китайцев в купе с японцами, и своих собственных монархистов.

– Хотелось бы знать, кто именно здесь у нас крысятничает.

– Попытайтесь подключить к этой операции вашу японку, Сото. Пусть хоть раз поработает на русскую освободительную армию.

– Сочту нужным, подключу, – резко парировал генерал-атаман, недовольный тем, что Родзаевский пытается диктовать ему, как вести себя с женщиной.

– Фротову, конечно, тоже следует поднапрячься, но все же японка могла бы…

– Своей навязчивостью, полковник, вы способны вывести из себя кого угодно, – сквозь зубы процедил атаман, инстинктивно хватаясь за лежащую на столе шашку и заставляя Нижегородского Фюрера отшатнуться. – И куда же её довели, эту вашу группу?

– Где-то вот здесь, в Бурятии, в районе горы Барун-Шабартуй, группу окружили и ликвидировали.

Атаман приблизился к карте, внимательно всмотрелся в горный рельеф в точке, на которую указал полковник, и вернулся к столу.

– Что-то здесь не так, – произнес он. – Какого же дьявола их так долго вели? Какой в этом смысл? Зачем нужно было зазря рисковать, вместо того чтобы провести ликвидацию у самой границы?

– Судя по всему, хотели заманить подальше и взять живьем. Всех до единого. К тому же рассчитывали пройтись по выпытанным явкам и базам. Но что-то там у них не получилось, что-то не сработало. При подготовке следующей группы следует учесть многое из выявленного во время рейда группы Живалова. Жаль только, что ни один из стрелков не уцелел, его показания были бы сейчас ценнее показаний доброго десятка русских агентов.

Оба отрешенно помолчали, и взялись за рюмки. Атаману коньяк показался таким же скверным, как и принесенная Родзаевским новость.

– Думаю, посылать еще одну группу пока что бессмысленно, – произнес он.

– Если прорываться, то значительными силами, – поддержал его полковник, в самом тоне своем закладывая основы временного перемирия.

– …К чему мы сейчас тоже не готовы.

– Поскольку не готовы и японцы. Каждое последующее поражение германских войск приводит их в состояние прострации. Недавно я встречался с начальником разведуправления Квантунской армии. Настроение у него такое, что, будь он русским, наверняка, запил бы от безысходности.

Семёнов воспринял это как намек или напоминание. С презрением взглянув на сосуд с коньяком, он достал из тумбочки бутылку «Русской водки» и гранёные стаканы. Молча налил себе и собеседнику. Не произнеся ни слова, выпил.

– Теперь уже очевидно: Германия войну проиграла, – мрачно проговорил он, подсовывая Родзаевскому кусок сухой конской колбасы. – Как дальше, полковник? Каков следующий ход? Что видится впереди нашим фашистским идеологам?

Фюрер отпил немного, а маньчжурскую колбасу, или, как её еще называли казаки, «кобылятину» – острую и жесткую, жевал с удовольствием. Он вообще очень быстро и прочно прирос к местному быту и национальной кухне.

– После этой войны в Европе и мире будет очень много кавардака. Уже по окончании её прольется море крови, ибо тяжкой и беспощадной будет месть победителей, как и сабельный передел границ, земель и всевозможных сфер влияния.

– Это понятно, – проворчал Семёнов, жуя. – Меня сейчас другое интересует: вот, лично ты со своими фашистами что делать собираешься?

– Мысль одна появилась.

– Мысль, – кивнул атаман. – Допустим. Какая ж такая мысль и под какую такую закусь?

– Хочу связаться со Сталиным.

Семёнов не то чтобы поперхнулся, а просто-таки застыл с набитым ртом.

– С кем, с кем ты хочешь связаться, Родзаевский?! – срывающимся голосом просипел он.

– Со Сталиным.

Взгляд, которым Семёнов одарил Нижегородского Фюрера, был достоин взгляда лучшего петербургского психиатра. Из него источались опыт, ученость, интуиция, словом, все что угодно, кроме обычного человеческого сочувствия.

– И от чьего имени, позвольте вас спросить, вы намерены вести эти переговоры? – въедливо поинтересовался генерал-атаман, мысленно сказав себе: «Если скажет: «От вашего», тут же, «не сходя с седла», пристрелю!».

По тому, сколь неуверенным был ответ полковника, атаман понял, что первоначально тот действительно порывался произнести именно это, но, предугадав реакцию главкома, поостерегся.

– От своего, понятное дело. Если, конечно, не последует возражений.

– Ага, от своего имени, говоришь? Уже немного проясняется. Любопытно было бы поприсутствовать при вашей беседе. И на какой же, позвольте спросить, предмет встречу планируешь, «Черчилль» ты наш мелкопоместный? Какие такие переговоры будут предшествовать протоколу к меморандуму «Сталина – Родзаевского», наподобие пакта «Молотова – Риббентропа»?

– На вашем месте я не стал бы иронизировать по этому поводу, господин генерал, – обиделся полковник.

– А как я должен вести себя на «своем месте», когда мой казачий фюрер приходит с подобной бредью? Под какое сопровождение должен слушать её? Излагай, коль уж начал!

– Хочу предложить свою идеологическую помощь в переустройстве послевоенной России. Если коротко, то смысл наших переговоров должен заключаться именно в этом.

– Кому… помощь?! Сталину, что ли?! – Семёнов хохотал так, что лицо его побагровело от напряжения, и казалось, он вот-вот вывалится из кресла. – Вождю мирового пролетариата?

– Позволю себе напомнить, что партия, возглавляемая фюрером, никогда фашистской не называлась, поскольку на самом деле она называется Национал-социалистической рабочей партией Германии. Обратите внимание: «социалистической» и «рабочей». А на чем основывается идеология нашего Кровавого Кобы?

– Считаешь, что до сих пор без тебя Сталин не справлялся?

– Его солдаты побывают в Европе. Многим из них придется задержаться там в составе оккупационных войск. В Россию они вернутся уже совершенно иными людьми. Вот я и хочу предложить идеологическую помощь в создании некоего уникального коммуно-фашистского строя для переустройства самой России.

– Ты что, Родзаевский?! Какая помощь, в каком переустройстве?! Ты же – фашист, мать твою!

– А он – коммунист. Анализ методов правления, наличие огромного количества концлагерей, жестокость в подавлении всякого инакомыслия, однопартийность, мощный напор моноидеологии и вся прочая атрибутика убеждают нас, что фашизм и коммунизм – явления одного порядка.

– Кого убеждают, в соболях-алмазах? Тебя, полковник? Или Сталина?

– Пока что только меня, да моих сторонников и последователей.

– Именно так оно на самом деле и есть, – после каждого слова ввинчивался атаман в стол указательным пальцем. – Вот тут у меня возражений не последует.

– Но я потому и хочу вступить в переговоры со Сталиным или с его доверенным лицом, что настала пора на многие вещи смотреть иначе. Не зря же Лев Троцкий говорил: «Без Сталина не было бы Гитлера, не было бы гестапо».

– Неужели так и сказал?!

– Дословно.

– Троцкий? О Гитлере и Сталине?

– И замечу: он знал что говорит. В то время как сам Иосиф Виссарионович пока еще не понимает, что победа над гитлеровской Германией – это будет победа не советского строя, а победа всемирного еврейства над европейскими народами. Рано или поздно ему придется вспомнить слова фюрера, который пророчески изрек: «Если бы еврею с помощью его марксистского символа веры удалось одержать победу над народами мира, его корона стала бы венцом на могиле всего человечества».

– И это все, чем ты надеешься расчувствовать Кровавого Кобу? Такими вот цитатками из Троцкого и Гитлера?

– И такими – тоже. Думаю, Сталин сам «расчувствуется», когда народы Советского Союза предъявят ему счет за массовые репрессии тридцатых годов, за все те сотни созданных в стране лагерей, за сотни тысяч расстрелов без суда и следствия, особенно за повальное истребление интеллигенции. И вот тогда он неминуемо вспомнит слова фюрера, известные теперь каждому германцу: «Евреи – естественные союзники большевизма, поскольку именно они претендуют на те места, которые освободятся после ликвидации нынешней интеллигенции». После ликвидации, добавлю, ими же, марксистами-ленинцами, организованной. Вот тогда наш Коба вынужден будет внимательнее присмотреться к национальному составу всех наркоматов, министерств и прочих ведомств за всю историю советской власти, особенно к составу партийных и карательных органов. Открытие, которое он сделает для себя, заставит его неприятно удивиться.

Семёнов опять пригубил стакан с водкой. С отвращением на лице, словно ломтики колбасы были начинены отравой, зажевал выпитое и вновь обратил свой взор на полковника.

– Но все, что ты, Цицерон в погонах, цитировал здесь, – говорил фюрер или этот «проститутка Троцкий». А что скажешь сам ты, наш маньчжурский дуче? Какую линию этому кремлевскому Дракуле предложишь ты?

– По существу, я предложу Сталину установить в стране русскую фашистскую монархию, основателем которой тот станет. В конечном итоге, памятуя о недавней оккупации, термин «фашизм» можно заменить каким-либо иным. Главное, идеи. Уверен, что мы нашли бы общий язык со Сталиным, как с личностью, тяготеющей к абсолютному диктату гитлеровского образца.

– Уже за одно твое, полковник, стремление податься к Сталину, я могу повесить тебя на площади как продавшегося коммунистам.

– Как, скажите на милость, человека, стремящегося превратить обер-коммуниста Сталина – в убежденного фашиста, можно обвинить в том, что он этому самому Сталину продался? – невозмутимо возразил Родзаевский.

– Еще как можно, – как-то неуверенно парировал атаман.

– И потом, позволю себе напомнить, что всякое преследование меня связано с определенным риском.

– Натравишь на меня своих фашистов?

– Сами понимаете, что мои люди с таким же успехом могут повесить вас, генерал, как продавшегося японцам или как труса, всю войну отсидевшегося за спинами Квантунской армии. – Родзаевский выдержал испепеляющий взгляд верхглавкома и спокойно продолжил: – Поэтому давайте оставим эту риторику. Завоевать скромными силами Россию, которая разгромила всесильную Германию, нам уже не удастся. Мало того, чтобы избежать конфликта с Советами, император Японии лично прикажет выдать нас всех Сталину на расправу как «предателей Родины».

– Считаешь, что такое возможно? – на удивление спокойно, примирительно спросил Семёнов.

– А что мы значим теперь для самураев? Какую ценность представляем? Да, пока что японское правительство все еще содержит нас. Однако с каждым днем акции наши становятся все мизернее.

– Вот так, жестоко, и без какой-либо надежды на успех?

– Уверен, что жизнь обойдется с нами еще жестче. Поэтому уже сейчас надо думать, как, где и на какие средства нам предстоит существовать после салюта победы над рейхом.

– Чтобы там ни произошло, но идти с тобой к Сталину я не намерен.

– А я и не приглашаю вас присоединяться. Мало того, мне безразлично, как вы отнесетесь к моим намерениям.

– Тогда к чему весь этот разговор?

Родзаевский поднялся, расправил свой черный, по эсэсовскому образцу сшитый френч, подпоясанный широким черным ремнем, поблагодарил за угощение и, уже выходя из кабинета главкома, ответил вопросом на вопрос:

– Если бы вы и решились податься к Сталину, то встал бы вопрос: а с чем? Что вы ему можете предложить? У вас есть какие-то идеи, тактические печатные труды, кроме книжицы воспоминаний; известность в Европе? Что у вас за спиной?

– Армия у меня за спиной, Родзаевский, армия! – грохнул кулаком по столу атаман.

– Это вы так считаете. Как только японцы прекратят содержать её, она тотчас же разбежится. Хотя я понимаю вас. Единственное, что теперь осталось у генерал-лейтенанта Семёнова, так это несколько тысяч казачков, которых он может сдать в сталинские концлагеря, как стадо баранов – на бойню.

– Я – сдать свою армию?! Как баранов на бойню? – ухватился атаман одной рукой за саблю, другой за пистолет.

– Но даже это массовое жертвоприношение в красной Москве вам уже не зачтется. – И, немного поколебавшись, Родзаевский с горечью добавил: – Впрочем, мне тоже.

* * *

Как только полковник вышел, атаман несколько раз нервно прошелся по комнате, а затем, остановившись по любимой привычке у окна, задумчиво уставился на виднеющуюся вдали вершину хребта. Никакого затаенного зла на полковника Родзаевского он не чувствовал. Чем ближе подходила к концу германо-советская война, тем напряженнее становились отношения у всех. Между маньчжурскими и японскими властями. Между штабами: семёновским и Квантунским. И, конечно же, между его подчиненными – одни из которых слишком тяготели к национал-социализму в лице идеологии Гитлера, другие же, наоборот, помышляли о том, чтобы как-то помириться с Советами.

Теперь уже мало кто сомневался в том, что коммунисты подступятся к стенам Берлина. Все прекрасно понимали, что Квантунская армия, расквартированная в Китае и Маньчжурии – не тот союзник, вместе с которым небольшая по численности и слабо вооруженная белая семёновская армия способна была противостоять мощной, закаленной в боях армии советской. И теперь красные неминуемо ворвутся в Маньчжурию, воспользовавшись при этом поддержкой дружественных им отрядов китайцев.

Как всегда в таких случаях, атаман наугад открыл книгу своих мемуаров «О себе». Он по опыту знал, что большинство описанных в ней случаев из жизни способны были умиротворить его.

«…8 или 9 ноября 1914 года мы подтянулись к местечку Сахоцин, – углубился он в чтение, прохаживаясь с книжкой, словно с Библией. – На следующий день я вновь ушел в разведку с разъездом в пятнадцать коней. Задача моя заключалась в том, чтобы войти в соприкосновение с противником в направлении местечка Остатние Гроши и выяснить его силы и намерения. Через сутки задача была выполнена, донесения своевременно посланы, и я решил потихоньку возвращаться к полку в Сахоцин.

…Не зная ничего о выходе бригады из Сахоцина, я с разъездом в десять коней, из оставшихся у меня казаков, переночевав в деревне в пятнадцати верстах от Сахоцина, возвращался туда. Приближаясь к местечку, мы услышали выстрелы… Я увидел скачущего всадника, который оказался моим конным вестовым. Казак мне доложил, что бригада ушла наступать на Цеханов еще вчера, а утром на оставшиеся в Сахоцине обозы напали немцы и захватили все, включая знамя и караул у него…

Времени терять было нельзя. Долг повелевал действовать немедленно. Я с разъездом в десять коней наметом пошел к местечку и, выскочив на площадь у костела, атаковал спешенную заставу противника. Смяв несколько человек и не давая времени оправиться другим, я бросился на спешенный эскадрон и привел его в полный беспорядок, обратившийся в панику… В голове колонны шли два эскадрона, которые быстро поддались хаосу и ускакали, бросив свои трофеи… Результат моего внезапного появления и атаки во много раз превосходящего меня силой противника был блестящий: действия моего разъезда заставили кавалерийскую бригаду противника, которая имела задачей действие в тыл нашей конницы, наступавшей на Цеханов, парализовать её помощь пехоте, оставить задачу незаконченной и поспешно удалиться, неся потери убитыми и пленными. Обозы всей нашей бригады и наше полковое знамя были отбиты и спасены.

Всего было захвачено немцами и отбито мною 150 обозных повозок; головные эшелоны артиллерийского парка 1-го конно-горного артиллерийского дивизиона и около 400 человек пленных, кроме того, наша бригада получила возможность закончить свою операцию по овладению городом Цехановым… За описанное дело я получил орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени, а казаки были награждены Георгиевскими крестами».

Отчитав этот хорошо знакомый ему текст, словно вечернюю молитву, атаман бережно положил все еще открытую книжку на бюро и, усевшись в глубокое кожаное кресло, на какое-то время то ли впал в забытье, то ли ввел себя в мемуарную медитацию.

Ту Великую войну, к фактам которой он сейчас обратился, Семёнов совершил не один подвиг, хотя целиком армия тоже, в конечном итоге, проиграла. Однако на нем, фронтовом казачьем офицере, ни капли вины за то поражение не было. Как, впрочем, и за поражение в войне Гражданской. А вот что касается нынешней войны, то оказывается, что главком белой русской армии проиграл её задолго до того, как хотя бы один его полк столкнулся с войсками противника. Он проиграл эту войну политически и чувствовал себя игроком на скачках, который опять поставил не на ту лошадь.

46

Оказавшись в машине, Лукина, с минуту молча посматривала на подполковника, словно пыталась определить, что на самом деле ему известно о ней и можно ли ему довериться.

– Вы сообщили майору о моей казни… Это правда? – несмело спросила она, так и не придя ни к какому выводу.

– Все зависит от того, как вы будете вести себя дальше. Только от этого.

Ответ показался Лукиной не только неубедительным, но и достаточно угрожающим.

– А как, на ваш взгляд, я вела себя до сих пор?

– По-моему, благоразумно.

– Это не ответ, господин подполковник, – неожиданно произнесла она по-японски.

– Вы владеете языком метрополии? – попытался тот удивиться. Однако далось ему это с трудом. – В тюрьме знали об этом?

– Нет, конечно, – вновь перешла Лукина на русский.

– Вы сумели скрыть этот факт ото всех? Даже от следователя?

– От вас, как видите, нет. Хотя знакомы с вами до сих пор не были.

– Обо всем остальном поговорим в моем кабинете, – упредил её Имоти, опасаясь, как бы Лукина и впрямь не разговорилась. Все же в машине находился водитель, которому он, конечно, очень доверял, но…

– Так, может, с разговора в ваших апартаментах и следовало бы начинать, господин подполковник? Тогда не понадобилось бы стадо всей этой грязной, дурно пахнущей солдатни?

Прежде чем пригласить террористку к себе в кабинет, Имоти предоставил ей возможность принять ванну и переодеться в заранее заготовленную для неё одежду. Такое отношение заметно взбодрило женщину.

– Вы решитесь овладеть мною прямо здесь, в своем кабинете, господин подполковник? – с наглостью поинтересовалась она, появившись через какое-то время перед Имоти почти в столь же привлекательном виде, в каком еще недавно представала перед генералом Семёновым.

– Для этого я слишком брезглив, – отомстил ей подполковник. – К тому же предпочитаю японок и китаянок. Но если той услады, которой вас удостоили в следственной тюрьме, вам показалось маловато, я отдам вас водителям и механикам штабного гаража.

Распухшее, вызывающе раскрасневшееся лицо Лукиной как-то сразу угасло, побледнело и покрылось тенью униженности и обиды. Она прекрасно понимала, что эту схватку проиграла начисто и щадить её, а тем более – извиняться за все, что происходило в следственной тюрьме, Имоти не намерен.

– Вы оскорбили меня, подполковник, – капризно фыркнула она, пытаясь спасти ситуацию. – О, как неосторожно и непозволительно вы меня оскорбили!

– У вас такой вид, арестованная Лукина, будто надеетесь чем-то удивить меня.

– Только не вас. Повторяю, вы оскорбили меня, подполковник.

– И вообще, ведете себя так, словно храните какую-то тайну. Желаете облегчить душу правдой о том, кто дал вам задание стрелять в генерала Семёнова? Могу я рассчитывать на право «первой исповеди»?

– Разве что в виде компенсации за утерянное право первой брачной ночи?

– На любых приемлемых для вас условиях.

– Все, что я могла, я уже рассказала следователю. Меня направили сюда из России. Как агента НКВД. С заданием убить атамана Семёнова.

Появился денщик Имоти с фарфоровым чайником и двумя пиалами. Подполковник предложил Лукиной подсесть к столу, и несколько минут они молча пили, стараясь не встречаться взглядами.

– Не правда ли, похоже на ритуальное чаепитие в истинно японском стиле? – спросил Имоти, когда террористка отказалась от очередной чашки, и с чаем было покончено.

– Что вы имеете в виду? – неожиданно насторожилась Лукина, хотя вопрос на первый взгляд казался совершенно безобидным. – Я не настолько хорошо знаю японские ритуалы. Да, по-моему, и сами японцы еще не до конца разобрались в них. Уж будьте добры, сориентируйте в тонкостях.

– Последнее чаепитие на этом свете – так это следует воспринимать. Как последняя чашка священного саке перед вылетом летчика-камикадзе.

– Вы опять пытаетесь запугать меня?

– Уже не пытаюсь, поскольку это бессмысленно. Сейчас вас уведут в подвал и расстреляют. Часовой!

– Но позвольте! – подхватилась террористка, прежде чем в кабинет успел войти откормленный, словно борец сумо в рассвете сил, рослый, медлительный солдат. – Вы что в самом деле хотите казнить меня?! Просто так, без суда?

– К чему суета? Почему вся Маньчжурия должна знать, что на генерала Семёнова покушались? Мы в такой огласке совершенно не нуждаемся. Часовой, увести!

– Но постойте же, подполковник! У меня действительно есть что сообщить вашему командованию. Я требую, чтобы меня представили начальнику разведывательного отдела полковнику Исимуре.

– Мало ли чего вы хотите.

– Любой приговоренный имеет право на последнее желание. Такова международная традиция.

– Я не собираюсь ни выслушивать, ни тем более исполнять ваше последнее желание.

– Но это же в интересах вашего командования!

– Вполне допускаю. Но полковника нет в городе.

– В таком случае вы должны дождаться его появления! Вы слышите меня, подполковник?! – вновь перешла женщина на японский.

Имоти это явно не понравилось. Он позвал еще какого-то унтер-офицера, и тот вместе с солдатом вытолкал арестованную за дверь.

– Остановитесь, что вы делаете?! – теперь уже взмолилась Лукина и, упав на пол, обхватила ноги унтер-офицера. – Вы не должны делать этого! Сообщите обо мне капитану Куроки. Он знает… Сообщите ему!

– Куроки тоже нет в штабе. Но, кажется, появился полковник Исимура.

Имоти остановил конвоиров, вернул арестованную в кабинет и связался по телефону с генералом Судзуки, все еще представавшим перед штабистами под видом некоего капитана, чем буквально поражал полукровку Имоти непостижимым чисто японским упрямством.

– Капитан Куроки считает, что ему нет смысла видеться с вами, – уведомил её подполковник, положив трубку на рычаг. – Его вполне удовлетворит доклад о том, что террористка, стрелявшая в генерала Семёнова, казнена.

Лукина упала на стул, обняла руками края стола и, припав к нему щекой, забилась в истерике.

– Вы огорчаете меня, арестованная, – искренне удивился Имоти. – К чему вас только готовили, отправляя на такое опасное задание? Неужели вы не понимали, что у вас почти нет шанса остаться в живых? Мы и так проявили снисходительность к вам. Вы уходите в иной мир без пыток, без страданий… Мечта любого камикадзе. Развлечение в камере – всего лишь сексуальное недоразумение.

Лукина подняла голову и с омерзением взглянула на расплывавшуюся в ухмылке рожу Имоти.

– Что вы отпеваете меня, как деревенский поп? Если уж вас не предупредили о том, кто я такая, тогда мне тоже осточертели все эти ваши азиатские забавы. – Террористка полой халата вытерла слезы и вновь с презрением и злобой уставилась на Имоти.

– Что вы называете «азиатскими забавами», арестованная? – скучающе уточнил подполковник.

– А то, что мне непонятно, откуда вы здесь взялись. И почему вас подключили к этому провинциальному спектаклю, предварительно не проинструктировав, – поднялась Лукина и, смерив Имоти вызывающим снисходительным взглядом, прошлась по кабинету. – Но даже не будучи проинструктированным, вы могли бы уже догадаться, что послали меня не красные русские, и не в качестве агента НКВД.

– Кем же тогда вы посланы?

– Если и являюсь чьим-то агентом, то, конечно же, китайской разведки, по поручению которой выполняла особое задание в Монголии.

Имоти коротко хохотнул, затем попросил повторить это «эпохальное», как он выразился, признание и вновь засмеялся. Он мог представить себе что угодно, но согласиться с тем, что русская террористка, покушавшаяся на атамана Семёнова, способна представать перед ним в роли китайской «агентки по особым поручениям» в Монголии! Ничего подобного вообразить себе он не способен был.

– Китайская агентка в Монголии, да? Поиздеваться решила, энкавэдистка недострелянная? – незло окрысился подполковник. – Ты еще скажи, что была агенткой тувинской разведки[65] в Австралии.

– Приказали – стала бы и тувинской. Но случилось так, что была китайской, в Монголии.

– С заданием подсчитать количество овец в личной отаре монгольского премьера?

– Какое именно задание я там выполняла, знать вам не обязательно. Куда важнее для вас, как недавно перевербована одним из резидентов японской разведки в Монголии.

– И в этом весь ваш секрет?

– Теперь уже, скорее, спасение, – недовольно проворчала Лукина, понимая, что должна была скрывать свою принадлежность к японской разведке до конца. До особого разрешения на правду. – Но не моя вина в том, что вы столь бездарно состряпали всю эту операцию.

– Что же вы до сих пор молчали? – развалился в кресле Имоти и теперь уже с особым интересом смотрел на фигуру русской. Словно прикидывал: а с какой стати я должен отказывать себе в том удовольствии, в каком не отказал себе ни один офицер тюрьмы? – Зачем нужно было терпеть все эти «интимные допросы» и сексуальные пытки? Сразу сказали бы…

– Кому? – въедливо улыбнулась Лукина. – И зачем? Чтобы сорвать всю операцию? Я-то, заметьте, ваши условия выполнила. А вот что касается вас, японцев… Мне непонятно, почему на меня напустили все это грязное тюремное отрепье?

– Предпочтительнее, чтобы вас сразу же пристрелили? А перед этим избивали бамбуковыми палочками по пяткам, швыряли оземь, отбивая почки? У нас еще есть время, мы легко можем заполнить все пробелы.

– Послушайте, вы, подполковник… – взъярилась на него Лукина. – Да вы лжете. Все вы прекрасно знали: кто я, почему оказалась в номере генерала Семёнова… Поэтому хватит мотать мне нервы. Немедленно свяжите меня с генералом Судзуки.

– А кто такой этот генерал Судзуки?

– Вы лучше меня знаете, кто такой генерал Судзуки! – взвизгнула Лукина, теряя самообладание. Но тотчас же попыталась взять себя в руки. – Хорошо, нет генерала Судзуки, есть капитан-переводчик Куроки. Свяжите меня с ним. Лично. Без посредничества полковника Исимуры.

– А вы уверены, что он пожелает разговаривать с вами? – холодно, хотя и предельно вежливо осведомился Имоти, по опыту зная, что ничто так не выводит из себя хамовито-истеричных по большей части своей русских, как самурайская вежливость японцев.

– Да, да, да! Уверена.

– А я сомневаюсь.

– Свяжите же, подполковник, – вновь навалилась грудью на стол террористка. – Умоляю вас. Успеете вы меня расстрелять, куда торопитесь? Я ведь уже объяснила: я – ваш агент, выполняю особое, секретное задание.

Пауза была томительной. Окончания её Лукина ждала, как избавления от пытки.

– Исключительно из уважения к господину генералу, – наконец изрек Имоти.

47

Лукина добилась этой встречи. Когда её наконец привели в высокопоставленный кабинет, она уверилась, что спасена, и даже подумывала об отмщении хотя бы начальнику тюрьмы, с позволения которого её камера была превращена в бордель.

Отношение к террористке в самом деле сразу же изменилось. Судзуки не только узнал её, но и возмутился: как могло произойти, что с госпожой Лукиной в тюрьме предварительного заключения обошлись столь грубо? И, словно бы вычитав её мысли, пообещал, что начальник тюрьмы майор Тосузи обязательно будет наказан.

– Почему ко мне стали относиться так, словно я работала против японской разведки, а не по её же заданию?

– Но ведь мы вынуждены были убедить атамана Семёнова, что покушавшаяся на него террористка – действительно является агенткой красных, – невозмутимо объяснил подполковник Имоти, нисколько не сомневаясь в том, что ни в каких убеждениях последний не нуждается.

Зато самой Лукиной признание Имоти было воспринято как еще один укус скорпиона. Выходит, он знал о ней все, что только можно было знать. Зачем же тогда ему понадобился весь этот спектакль с её признанием?

– Осень-то правильно, – поспешно согласился Судзуки. – Вынуждены были убедить, осень-то правильно.

– Но теперь-то вы убедились? – перехватило дыхание у Лукиной. Она понимала, что Судзуки – её суд высшей инстанции. Если генерал окажется безучастным, то за пределами этого кабинета – еще один круг ада и… гибель. – Я выполнила все, что от меня требовалось. Если бы мне было приказано застрелить Семёнова, я бы его в самом деле застрелила. В другом месте и по другому, как говорится, поводу, но застрелила бы.

– Теперь мы в этом не сомневаемся, – заверил её Судзуки.

– Если последует ваш приказ, я хоть сегодня готова исчезнуть из этих мест. Перебросьте меня назад в Монголию. Увезите в Японию. Зашлите агенткой в русскую эмиграцию в Китае. Да хоть в Россию – если уж на то пошло. И концы в воду…

– Консы в воду, да? Правильно, консы в воду, – не стал возражать Судзуки. – Мы отправим вас в Японию, а затем – в русскую эмиграцию в Югославию, мы отправим вас… Вы согласны?

– А что, действительно требуется мое согласие?

– Мы должны знать ваше мнение.

– Согласна. – Лукина недоверчиво взглянула вначале на подполковника Имоти, словно опасалась, что тот способен отменить решение генерала, затем вновь на Судзуки и яростно, безбожно перекрестилась. – Конечно же, согласна!

– Для нас это важно, – кивнул Судзуки, глядя себе под ноги, – очень важно.

– Значит, с этой минуты я свободна?

Задумавшись, генерал не слышал её. Подполковник Имоти стоял где-то у неё за спиной и тоже безмолвствовал.

– Простите, господин генерал, – напомнила о себе Лукина. – Что дальше? Меня освободят?

– Зачем же «освободят»? – вскинул желтокожие тощие ручонки Судзуки. – Теперь вас расстреляют, почему «освободят»?

– Рас-стре-ляют?! – побледнела Елизавета.

– Конесна, расстреляют. Генерал Семёнов должен знать, что террористка Лукина расстреляна. Все должны знать, генерал Семёнов… После этого вам дадут новое задание.

– Мать-заступница, так вам что, нужна была всего лишь имитация расстрела?

– Имитация, да.

– Так бы и сказали! Что ж вы, подполковник? – осуждающе метнула взгляд на Имоти.

– Я был уверен, что вы догадаетесь, о каком «расстреле» идет речь, – неуверенно подыграл своему коллеге подполковник.

Женщина взяла со стола генерала пачку сигарет, и Имоти обратил внимание, что руки её перестали дрожать, а лицо вновь начало приобретать былые краски, а с ними и надменность.

Подполковник знал, что Елизавета Лукина была дочерью русского полковника, осевшего некогда в Порт-Артуре, и в шестнадцать лет уже выполняла задания китайской разведки. Затем разведшкола, первая заброска в Хабаровский край, откуда она была вывезена в Китай одним из белых диверсантов. Потом кратковременные командировки в разные страны мира и наконец Монголия… Он многое знал об этой русской аристократке. Единственное, что до сей минуты было неизвестно ему, – каким образом генерал Судзуки собирался выводить её из игры. Но вот теперь все прояснилось.

– Правильно, нужна имитация, – в последний раз улыбнулся Судзуки. – Вас «расстреляет» подполковник Имоти. Завтра на рассвете. А сегодня вы получите деньги, которые мы обещали вам за операцию, сегодня получите…

– Под занавес пальнем холостыми – и вся провинциальная комедь, – успокоительно заверил её Имоти.

* * *

Вечером подполковник появился в камере Лукиной и положил на нары, на которых она сидела, обхваченную тонким шпагатиком пачку иен.

– Рассчитаться решили?! Похвально, – приятно удивилась террористка. Причем радовалась она не столько самим деньгам, сколько появившейся уверенности: раз принесли деньги, значит, взаправду казнить не собираются! Действительно, пальнут холостыми.

– Японская разведка всегда выполняет свои обязательства перед агентами. Как бы ни сложились обстоятельства. Вы готовы засвидетельствовать это?

– Перед кем… свидетельствовать, подполковник? Что тут с вами всеми происходит?

– Да хотя бы перед Богом. Так готовы?

– Что за чушь вы несете, досточтимый?! – удивила террористку сама постановка вопроса, однако возразить было нечего: до сих пор все свои обязательства перед ней японская разведка действительно выполняла, это факт.

– Сколько здесь?

– Как было условлено. Плюс небольшая сумма, которой разведка компенсирует неприятности, связанные с сексуальными развлечениями тюремной охраны и администрации.

– Да хватит уже об этом! – презрительно поморщилась террористка.

– …И с имитацией расстрела – тоже.

– Когда я решалась на это задание, об имитации расстрела речь не шла, – сухо напомнила Лукина. – Так что все справедливо: подобную выдумку чиновникам действительно следует искупать деньгами. Кстати, я так и не поняла, зачем вам понадобилась эта имитация, – пожала покатыми плечами Елизавета. – Что за блажь, какие такие обстоятельства появились?

– Обстоятельства меняют не люди, а боги. Люди всего лишь жалуются на них да иногда пытаются исправлять оплошность Всевышнего. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Тем более что сей промах уже оплачен.

– Вы, как я поняла, из русских? – только теперь оценивающе осмотрела террористка мощную, бычью фигуру подполковника.

– Возможно.

– Из маньчжурских или даурских казаков?

– Сейчас это уже не имеет значения.

– Ну, это всегда имеет значение, – игриво повела бедрами Елизавета. Хочется знать, кто рядом с тобой, на кого следует полагаться.

Подполковник был наслышан о сексуальной неутомимости и ненасытности этой дамы. Японская разведка всегда учитывала подобные особенности при выборе задания. Знал Имоти и о том, что специализировалась Елизавета Лукина-Александровская в основном по исполнению приговоров в отношении тех людей, которые мешали японской разведке, или же пробовали затевать двойную игру.

– Зря вы так, подполковник. Если мне как смертнице предложат на выбор: вино или мужчину – я предпочту мужчину, – кокетливо пригрозила ему Елизавета.

– Вы забываете, что на рассвете должны казнить вас, а не меня, – улыбнулся Имоти уже знакомой мстительной улыбкой. – Знаю, что вы казнили многих, очень многих, но, извините, когда-то же должен был прийти и ваш черед. И он настал.

Шея Лукиной по-змеиному вытянулась, пачка с деньгами шлепнулась на пол.

– Что-то я не поняла, что вы имеете в виду, – угрожающе прошипела она.

– Не сомневаюсь, что поняли, – вежливо возразил Имоти.

– Значит, меня действительно казнят?!

– Перед исполнением приговора смертникам лгать не принято. По крайней мере у нас, у японцев.

Неофициальная кличка, которую дали ей в зарубежном отделе японской разведки, переводилась на русский язык как Взбесившаяся Самка. Где бы она ни приводила в исполнение приговор – в Сингапуре, Болгарии, Югославии, куда прибывала как вдова белогвардейского офицера, – везде, при любых обстоятельствах она вначале старалась переспать со своей жертвой, а уж потом, доведя её до седьмого блаженства, мастерски убить ударом отравленного кинжала.

Таким же образом она планировала расправиться и с генерал-атаманом Семёновым, если б не Сото. Так что пытка, которую избрал для неё полковник Исимура, – имитация расстрела – являлась не случайной. Было в ней что-то от жалкой попытки удовлетворить сатанинскую «страсть палача» Взбесившейся Самки.

– Может, все же останетесь, подполковник? – продолжала Елизавета витать над Имоти, словно гюрза над парализованной ядом жертвой.

– Давайте ограничимся короткой инструкцией.

– Почему вы не сказали: «В другой раз»? Почему не сказали этого, подполковник? – с надеждой и страхом вопрошала Лукина, предчувствуя что-то неладное. – Потому что другого раза не будет? Потому что на самом деле это будет не имитация, а настоящий расстрел?

– Ваши эмоции и предчувствия, мадам Лукина, меня не интересуют. «Казнь» будет происходить так: мы отведем вас в подвал тюрьмы. Вас поставят к стенке. Я лично скомандую трем солдатам: «Пли». Как только прозвучат холостые выстрелы, вы упадете, притворившись убитой. Врач, не осматривая, подпишет заключение о вашей смерти. Но вместо вас похоронят другую женщину. Потом мы организуем утечку информации через врача и расстреливавших солдат. Люди Семёнова ознакомятся с заключением врача и смогут доложить генералу, что террористка казнена.

– Трудно бы мне пришлось, если бы вы не разъяснили мне тонкости всей этой процедуры, подполковник, – отблагодарила его Лукина едкой иронией. – В последний раз предлагаю подарить эту ночь вам. Больше такого случая не представится.

– Мне казалось, что вы потребуете предсказать вашу судьбу после расстрела.

Когда на рассвете подполковник явился за ней, женщина лежала поперек нар, упершись головой в стенку, свесив оголенные ноги на пол, и самодовольно улыбалась. В самой позе её прочитывался откровенный вызов подполковнику. Вызов с привкусом мести. Для этого у террористки были все основания. Имоти уже знал, что из четверых сменившихся у её камеры персональных часовых троих она сумела соблазнить.

Уходя на «казнь», Взбесившаяся Самка могла чувствовать себя вполне удовлетворенной. У неё было все, чего желала: красота, мужчины, деньги. Много денег, которые позволили бы ей в течение десятка лет жить вполне безбедно, если б только удалось скрыться от японской разведки. Лукина понимала: война завершается и вскоре Япония рухнет вслед за Германией. Самое время бежать и где-нибудь на год-два затаиться. Не в Китае, естественно, а в Европе. Лучше всего – во Франции. У неё был туда свой канал, своя «дорога в Париж».

Троих солдат-новобранцев, соблазненных русской красавицей, невозмутимый Имоти как раз и отправил расстреливать свою искусительницу. Но перед этим не отказал себе в удовольствии понаблюдать за тем, как Елизавета, абсолютно не стесняясь его, рассовывает деньги по самым интимным частям своего туалета. В этом созерцании заключалась отместка женщине, на которую, подполковник считал, он имеет право. В свою очередь Лукина мстила подполковнику полным игнорированием его персоны.

До последнего момента, покуда Имоти не скомандовал свое «пли», Взбесившаяся Самка все не верила, что патроны у солдат действительно холостые. Перед выводом из камеры она не забыла дважды напомнить подполковнику, чтобы лично проверил, чем именно заряжены их винтовки.

– О чем вам заботиться напоследок, мадам? – успокоил её Имоти. – Уж вы-то умели прожигать свою жизнь, как никто из нас. В чем я вам искренне завидую.

– Чужая жизнь особой ценности для меня тоже не представляла, – проговорила террористка, презрительным взглядом окинув подполковника.

О том, что патроны у них холостые, солдаты не знали. Но обратили внимание, что падала роскошная русская приговорённая как-то особенно медленно и артистично. Таким завораживающе красивым было это падение для женщины, тело которой должно быть растерзано сразу несколькими разрывными пулями! Правда, полюбоваться её конвульсиями солдатам-новобранцам не дали, поскольку тут же резкая команда «кругом!» выпроводила их из камеры, а над телом расстрелянной уже склонился сам Имоти.

Подполковник оказался единственным из присутствовавших на «казни», кто знал, что японская разведка все еще имела виды на Лукину как на агента, и уже в ближайшие дни ей предстояло новое задание. А еще он знал, что испытание предстоящей казнью было всего лишь очередным экзаменом для этой неподражаемой в своей жестокости и изобретательности женщины. Командование армейской разведки желало видеть, как будет вести себя русская, оказавшись на грани своего профессионального краха – на грани гибели.

…Зато расстрельная команда слышала, как, передавая тело Елизаветы Лукиной «могильщикам», подполковник приказал старшему из них проследить, чтобы ни одной иены у расстрелянной изъято не было. И на том свете Взбесившаяся Самка должна была удостовериться, что свои обязательства перед агентами японская разведка выполняет свято, как величайшую заповедь Будды.

Часть вторая

1

Вот уже более часа Сталин внимательно вчитывался в протоколы допросов «генерал-предателя», как он его называл, Андрея Власова, стараясь при этом понять сам мотив предательства, на что этот человек рассчитывал, а главное, каковой виделась ему будущая Россия.

Причем интересовали «вождя всех времен и народов» в основном те ответы командующего Русской освободительной армией (РОА), которые не вошли в официальные документы и не были подшиты к общему «Делу о предательстве генерала Власова». По приказу Берии они были отпечатаны на отдельных листах. На прошнуровке стоял гриф «Особо секретно», там же значилось предписание: «Выдается по особому кремлевскому списку», и лежало всё это в конце «дела».

Берия рассчитывал, что основные протоколы множества допросов командарма-предателя Коба[66] прочтет по диагонали, сосредоточив свое внимание лишь на «выдержках», содержащихся под «кремлевским грифом», в особом «разрешительном списке» которого значились только Сталин, Берия и председатель Военной коллегии Верховного Суда генерал юстиции Ульрих.

Правда, чуть в сторонке дописана была и фамилия маршала Жукова. Однако никакого интереса к «делу» Власова то ли из принципа, то ли из какой-то особой предосторожности маршал не проявлял. В отличие от Сталина, который вот уже третий вечер подряд изыскивал десять-пятнадцать минут, чтобы вчитываться в «официальные» показания предателя. При этом он лишь время от времени заглядывал в «особо секретные» документы, изумляясь, насколько разным вырисовывается в них обреченный генерал, и представляя себе, под какими пытками, угрозами и с какими увещеваниями выбивались показания, на которых должны будут со временем основывать свои обвинения его судьи.

«Мы не хотим коммунизма, но мы не хотим быть и немецкой колонией. Россия должна занять достойное место в новой Европе», прочел он выдержку из выступления Власова весной 1943 года в Луге. В той самой Луге, где, как утверждала местная русская газета и сами немцы, толпа устроила Власову прямо-таки восторженный прием. Она прорвалась через заградительный заслон полиции и попыталась поднять генерала на руки, как народного героя.

Саркастическая ухмылка на какое-то время превратила иссечённое морщинами и исклеванное оспой лицо «вождя народов» в некое подобии маски Квазимодо. Хотел бы он видеть сейчас перед собой тех сотрудников НКВД, которые, если верить официальным протоколам, то ли сумели заставить генерала произнести слова раскаяния, то ли попросту приписали их бывшему командарму РОА, чья участь уже была предопределена!

«Пожалуй, нигде так не сказалось пренебрежение Сталина к жизни русских людей, как на практике 2-й ударной армии, – вновь вернулся Коба к чтению «власовских» документов. – Управление этой армией было централизовано и сосредоточено в руках Главного Штаба. О её действительном положении никто не знал и им не интересовался. Один приказ командования противоречил другому. Армия была обречена на верную гибель. Бойцы и командиры неделями получали сто и даже пятьдесят грамм сухарей в день. Они пухли от голода, и многие не могли двигаться по болотам… Но все продолжали самоотверженно биться. Я до последней минуты оставался с бойцами и командирами армии. Нас оставалась горстка, и мы до конца выполнили свой долг солдат. Я пробился сквозь окружение в лес и около месяца скрывался в лесу и болотах»[67].

Прочтя эту исповедь, Сталин мысленно, а потому предельно цинично усмехнулся. Он представил себе, кем бы он, Берия, Жуков и все прочие выглядели в глазах народа, особенно фронтовиков, если бы эта правда о гибели 2-й ударной, якобы сданной генералом Власовым немцам, появилась в советской прессе или хотя бы в листовках!

Но больше всего поразили Сталина тексты донесений Власова из расположения штаба 2-й ударной: «Военному совету Волховского фронта. Докладываю: войска армии в течение 3-х недель вели напряженные бои с противником… и в течение 15 дней части получают лишь по 80 грамм сухарей и конину. В результате чего личный состав войск до предела измотан, увеличивается количество смертных случаев и заболеваемость от истощения возрастает с каждым днем.

Боевой состав соединений резко уменьшился. Пополнить его за счет тылов и спецчастей больше нельзя. Все, что было, взято. На 16 июня 1942 года в батальонах, бригадах и стрелковых полках дивизий осталось в среднем по несколько десятков человек. Все попытки восточной группы пробить проход в коридоре с запада успеха не имели. Причина – сильный огонь противника и необеспеченность войск боеприпасами, незначительных остатков которых едва хватает отбить ежедневные атаки противника с фронта обороны».

И наконец сообщение на имя начальника Генштаба и начальника штаба фронта, которое касалось заверений командования в том, что, якобы, на помощь 2-й ударной идут части 59-й армии: «Все донесения о подходе частей 59-й армии к реке Полисть с востока – предательское вранье. Несмотря на сделанный силами 2-й армии прорыв, в коридоре войска 52-й и 59-й армий продолжали бездействовать. 2-я армия своими силами расширить проход и обеспечить его от нового закрытия противником нашей территории не в силах. Войска армии четвертые сутки без продовольствия. Авиация противника, не встречая сопротивления, работает».

И еще через несколько дней: «Войска армии 3 недели получают по 50 грамм сухарей. Последние три дня продовольствия совершенно не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены. Наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет. Имеется до 1500 раненых и больных. Резервов нет. Военный совет просит немедленно принять меры к прорыву с востока до реки Полисть и подаче продовольствия. Командующий 2-й ударной армией Власов, член Военного совета армии Зуев. 21 июня 1942 г.».

Если Власов станет излагать все это в открытом судебном заседании, понял Сталин, то весь лживый миф, какой кремлевской пропаганде удалось накрутить вокруг гибели 2-ой ударной, мгновенно развеется. Поэтому судить предателя нужно закрытым судом и при этом строго следить, чтобы подобные сведения не выходили за пределы тюрьмы.

Дабы как-то успокоить себя, «вождь народов» вновь прочел несколько покаянных признаний Власова. Возможно, ухмылки его не были бы столь беспощадными, если бы не имевшийся в «тайном деле» отчет офицера, подсаженного к секретному «заключенному № 31»[68]. А в нем значилось, что все его старания, как и попытки других подсадных «уток», убедить генерала Власова признать на суде, что он является предателем Родины и искренне раскаивается, ни к чему не приводили. Хотя и Власову, и бывшему начальнику штаба РОА генералу Трухину, основным «отказникам», в случае признания и раскаяния было обещано сохранить за это жизнь.

Мало того, из его секретного доклада следовало, что Власов якобы заявил: «Изменником не был и признаваться в измене не буду. Сталина ненавижу. Считаю его тираном и скажу об этом на суде».

А когда через того же подсадного Берия предупредил Власова, что если тот не признает своей вины, то суда не будет, его попросту замучают пытками, командарм РОА ответил: «Я знаю. И мне страшно. Но еще страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут, придет время и народ добрым словом нас помянет».

Из-за этого упрямства бывшего командарма РОА, собственно, и решено было суд над всеми «власовцами» сделать закрытым.

Не меньше удивляли Кобу и беседы следователей вне камеры, «по душам и не для протокола», которые фиксировались в тайных стенограммах и звукозаписях. Из них вождь тоже почерпнул немало фактов для раздумий.

Но все же основной интерес вызывали у него давние, приложенные к «тайным протоколам» всевозможные документы и публикации: листовки, тексты выступлений Власова перед населением оккупированных территорий и солдатами РОА в бытность его командармом Русской освободительной. «Открытое письмо» Власова «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом»; «Смоленская декларация», ставшая главным программным документом организации Русское освободительное движение; выступление Власова на Пражском конгрессе представителей народов России, где был создан Комитет освобождения народов России (КОНР)[69], а также принятый конгрессом «Манифест» и многое другое. В том числе и сверхсекретная справка, в которой указывалась численность бывших советских воинов, которые в годы войны служили Гитлеру в вермахте, военно-морском и военно-воздушных флотах рейха.

Вчитываясь в их строчки, Сталин время от времени возмущенно кряхтел, поднимался, чтобы, нервно попыхивая трубкой, пройтись по кабинету, а затем вновь возвращался за стол.

– Лаврэнтий уже появился? – спросил он, когда, вызванный звонком, в кабинете возник дежурный секретарь.

– Так точно, товарищ Сталин. Вот уже тридцать минут он ждет вашего приглашения.

– Что-то слишком быстро прибыл.

– Товарищ Берия с самого утра находился в Кремле. Несколько раз заглядывал ко мне, интересуясь, не вызывали ли вы председателя Военной коллегии Верховного Суда товарища Ульриха или кого-либо из прокуроров в связи с «делом власовцев».

– Зови!

Сталин не стал выяснять, почему дежурный секретарь сразу же не доложил о появлении «товарища Берии». Тот прекрасно знал, что докладывать о прибытии вызванного можно только, когда Сталин произносил: «Будэт здэсь – даложышь». Однако в случае с Берией этой фразы произнесено не было.

– Послушай, Лаврентий, – нацелил на водшедшего маршала мундштук своей трубки «отец народов», – зачем ты вложил в «дело» Власова отчет этого своего подсадного офицера и копии донесений генерала Власова в бытность его командующим 2-й ударной армией? Прямо говори, как есть.

На несколько мгновений Берия застыл у стола, направив на вождя свинцово-тусклые стекла своих очков. Ему было от чего насторожиться: точно так же холодно и таким же вопросом Коба встречал его после прочтения «Дела о покушении на тов. И. В. Сталина», которое Лаврентий передал ему по материалам допросов группы немецких диверсантов, из русских военнопленных, засланных в Москву, чтобы убить вождя[70].

«Слушай, Лаврентий, зачем ты принес мне это «дело»?» – спросил тогда Коба по-грузински. Берия ожидал любого вопроса, но только не этого. Ответ, вроде бы, не составлял особого труда, именно поэтому Лаврентий встревоженно задумался. По своему опыту общения с Кобой он знал: самые подлые – такие вот, незамысловатые вопросы Сталина, ответы на которые давно лежат на губах, словно на гробовых досках. И еще Берию насторожило, что Сталин спросил это по-грузински. А он уже не помнил, когда в последний раз слышал, чтобы Коба говорил с кем-либо из членов ЦК или правительства на языке своих предков.

Так вот сейчас вождь задал почти такой же вопрос, и тоже по-грузински.

– Чтобы показать, как этот трус и предатель собирался вести себя на суде, какими доводами убеждать членов Военной коллегии, товарищ Верховный Главнокомандующий.

– И после такого заявления, – перешел Коба на русский, постукивая при этом мундштуком по папке, – подчиняясь требованию следователя изложить суть своего выступления на будущем суде, Власов будет не только раскаиваться, но и называть офицеров своей армии «охвостьем», «подонками» и всем прочим?[71]

– Мои люди сумели убедить его: пришла пора раскаяться в предательстве и повиниться перед народом. – С тех пор как Берия возглавил наркомат, о служащих НКВД он всегда говорил: «Мои люди…». Хотя прекрасно знал: Сталину это выражение не нравилось.

– И все же… Власов что, действительно изъяснялся такими вот… словечками?

– Кое-какие мои люди ему подсказывали, кое в чем подправляли, – заговорщицки ухмыльнулся Берия, как человек, понимающий, что беседует с единомышленником.

Сталин ещё несколько раз порывался переспросить о другом – почему он вложил в «дэло» копии донесений генерала Власова. Но так ни словом о них больше не обмолвился. Он прекрасно понимал, что, собранные воедино, эти доклады командарма 2-й ударной являются прямым изобличением и командования Волховским фронтом, и начальника Генштаба. Они доказывают, что ударная армия не была сдана врагу, а погибла из-за бездействия высшего командного состава. И вряд ли Жуков или кто-либо из маршалов и генералов, причастных к этой гибели, догадывается, какой компромат собрал на них нарком НКВД.

2

Невысокий, изрытый оврагами холм отдаленно напоминал оставленный на поле боя шлем самурая. Поднимаясь на него по едва приметной тропинке, генерал-атаман всякий раз пребывал в странном предчувствии, что перед ним действительно откроется поле будущей битвы, фигурно расчерченное пехотными каре, загаченное артиллерийскими редутами и усеянное грозным частоколом кавалерийских копий.

И ничего, что всякий раз его ожидало разочарование, поскольку открывалось ему не поле боя, а часть узкого, неглубоко врезающегося в Ляодунский полуостров залива, за скальным створом которого грохотало неустанным прибоем Желтое море. Потомок степных кочевников, он уже начал привыкать к близости этой, глубоко чуждой ему стихии и, всматриваясь в воды пролива Бахай[72], умудрялся впадать в некую ностальгическую прострацию, в видениях которой вновь и вновь возрождались события так и не сотворенных им битв и сцены давно проигранных сражений.

После возвращения генерала из последней, как он теперь понимал, поездки по Северной Маньчжурии, где ожидали своей участи поредевшие от дезертирства и безысходности русские казачьи отряды «Асано», «Пешковский»[73] и несколько других, более мелких, он по нескольку раз на день поднимался на этот, расположенный на меже его поместья холм, словно древний полководец – на командную высотку.

Ту войну, которая огнем и погребальными крестами прошлась по всей Европе и теперь подступала в границам Маньчжурии, он уже точно проиграл. Причем проиграл, не навязав противнику ни одного сражения. Однако сейчас он думал не о своем бескровном – пока еще бескровном – поражении.

Отрекшись от армейских дел, он вернулся сюда, под Дайрен[74], в отведенное ему японскими властями поместье Такахаси[75], чтобы вновь погрузиться в прошлое – в устные воспоминания и письменные мемуары; в осмысление всего пути, который воплощался в эти дни в страницы его новой книги.

Теперь генерал-атаман пребывал в состоянии такого же волнующего перевоплощения в публициста и политика, в каком ощущал себя осенью 1921 года, когда, вынужденный покинуть предавшее его «бело-красное» Приморье, отправился в Корею, чтобы встретиться в Сеуле с генерал-губернатором господином Ообой.

К чести японского генерала, он встретил Семёнова так, словно тот всё еще оставался «на коне». Словно этому его бегству в Корею не предшествовало унизительное плавание атамана из Порт-Артура во Владивосток на японском судне «Киодо-Мару», с борта которого французский консул запретил ему сходить на дальневосточный берег, чтобы таким образом не допустить его ареста представителями белого Приморского правительства. Словно не пришлось ему пережить ни разрыва с последними своими союзниками, капеллевцами, ни позорного бегства в Монголию, куда атаман пробирался в форме рядового казака Забайкальской казачьей бригады в надежде подчинить себе части генерала фон Унгерна.

– Черт возьми, этот барон Унгерн, в соболях-алмазах!.. – вслух пробормотал главком, теряя грань между живой и мысленной речью, что в последнее время случалось с ним все чаще. – «Жаль, что слишком рано ушел из жизни этот «демон степей монгольских», как назвал барона один из читинских пиитов, – продолжил Семёнов уже про себя. – Рано и нелепо, не по-солдатски»[76].

А ведь было время, когда атаман почти инстинктивно тянулся к нему, как язычник – к волхву, потому что и в самом деле чудилось ему в личности этого «отшельника» нечто демоническое, возносящее Унгерна над остальной воинской массой и роднящее с Распутиным.

Порой он так и представлялся атаману эдаким «Гришкой в генеральских погонах». Очень уж верилось в полководческую звезду этого азиат-барона, в ниспосланный дар провидца. Потому и стремился во что бы то ни стало объединиться с ним. Чтобы ударить затем остатками своих войск вместе с «монголоидными» частями Азиатской конной дивизии Унгерна то ли на «красный», но готовый восстать против большевиков Хабаровск, то ли на белый», но предательски ненавидящий его Владивосток.

Принял Семёнова японский генерал-губернатор Кореи и в самом деле вполне пристойно, но когда тот заговорил с ним о праве на жительство в Японии, о гражданстве, лицо Ообы тотчас же превратилось в ритуальную маску: «Мы, конечно же рады будем видеть генерала Семёнова в Японии, – заявил генерал-губернатор, – но лишь после того, как император решит, что мы должны радоваться его присутствию в Японии. Поскольку соседняя нам советская Россия будет очень недовольна этим». Тем не менее он способствовал тому, чтобы атаман получил право на въезд в Японию.

На пристань японского города Кобе атаман ступил в мешковатом гражданском костюме, чувствуя себя настолько неуклюже и неловко, словно вместе с армейским мундиром лишился и своей власти, и богатырской силы, и даже веры в собственное «я».

Приживался генерал в Стране восходящего солнца очень трудно, поскольку ни он не принимал её, ни она его. Каждый день атаман встречался то с какими-то русскими эмигрантами, волею судеб оказавшимися в Осаке и Киото, то с местными чиновниками, от которых зависела судьба составляемых им прошений. Но каждое последующее утро он просыпался в номере отеля с видом на залив Осака, мучительно решая, что ему делать: немедленно возвращаться в Маньчжурию, поближе к русской границе, либо сводить счёты с жизнью.

Генерал-губернатор Кореи оказался прав: в Японии его появлению обрадовались бы только в том случае, если бы ему обрадовался император. Точнее, если бы с этим смирились при дворе. Зато, когда в виде на жительство японцы по-восточному вежливо отказали ему, генерал облегченно вздохнул, хотя в сущности ему публично плюнули в лицо. С каждым днем пребывание в этой странной стране становилось для него всё более невыносимым.

Но и в Шанхае, куда он прибыл в двадцатых числа сентября 1921 года, китайские власти тоже не были в восторге по этому поводу. Там ему пытались мстить за поражения, которые китайские войска в Монголии терпели от русско-монгольских частей барона Унгерна. И никакие доводы относительно того, что части генерала Унгерна ему не подчинялись, на китайских чиновников не действовали. От ареста, а возможно, и «случайной» гибели его спасло только бегство. Он сумел незаметно покинуть отель и, перейдя на нелегальное положение, какое-то время скрывался на территории французской концессии. Жаль только, что представители её тоже постарались как можно скорее избавиться от него.

…Из ностальгических странствий в прошлое Семёнова вырвало появление открытой легковой машины, которая лишь на минутку остановилась у ворот его поместья Такахаси, а затем двинулась к «холму Бонапарта» по ухабистой полевой дороге, пролегавшей почти по краю скалистого приморского обрыва. При этом японец, восседавший на сиденье рядом с водителем, поблескивал стеклами бинокля, в который беззастенчиво рассматривал стоящую на вершине фигуру казачьего атамана.

– Теперь море увлекает вас так же, как степь увлекает всадника?! – прокричал офицер, как только машина остановилась у подножия склона. И лишь по басовитому голосу, совершенно не похожему на тысячи других японских голосов, атаман узнал в нем все того же «полурусского-полуяпонца из контрразведки», подполковника Имоти.

– Никуда меня уже не влечет, – прохрипел в ответ генерал-атаман, наблюдая, как солдат, сидевший на заднем сиденье, напяливает на голову наушники и настраивает рацию. – Устал я от странствий и всего этого мира.

– Так чувствуют себя все генералы, – прокомментировал подполковник, довольно прытко поднимаясь на вершину по едва заметной тропе, – когда их лишили войск.

– Которые лишились своих войск, – решил не щадить себя атаман, приближаясь к нему по пологому скату вершины.

– С каждым днем таких полководцев становится все больше, – сомнительно как-то утешил его Имоти, – причем теперь уже не только в Европе, но и в Азии.

– Как после всякой большой войны, – сухо обронил Семёнов.

По-японски низко поклонившись генерал-лейтенанту и двумя руками, в поклоне, пожав протянутую ему руку, подполковник остановился рядом с ним и вновь вскинул бинокль, всматриваясь в прибрежные скалы залива Даляньвань. Там, где-то за дымкой предштормовых вод Желтого моря, должны были скрываться берега Кореи. Несколько минут они стояли молча, напряженно вглядываясь в резные очертания берега, как двое соорудивших плот робинзонов, которым предстояло решиться теперь на далекое и почти безнадежное плавание.

– Что привело вас ко мне, подполковник?

– Будь я чистокровным японцем, то ответил бы, что прибыл специально для того, чтобы разделить с вами таинство чайной церемонии.

– Вот и отвечайте, как подобает истинно русскому.

– Как вы уже знаете, вчера советские войска развязали войну против государства Маньчжоу-Го, а значит, и против Японии, – в последнее время русский язык Имоти становился все более чистым, однако подсознательное стремление выкрикивать каждое слово в отдельности неистребимо выдавало в нем кадрового японского офицера. – Их армии устремились на Маньчжурию сразу с трех сторон: из Забайкалья, из района Благовещенск-Хабаровск…

– И, конечно же, со стороны озера Ханка, то есть из района Уссурийск – Владивосток, – совершенно невозмутимо добавил атаман, внешне ничуть не удивившись этому сообщению. Хотя в душе у него словно бы что-то надорвалось. – Причем без объявления войны.

– Никак нет, они решились объявить нам войну![77] – мрачно пробасил Имоти.

– Странно. Неужели до такой степени осмелели? Впрочем, после того, как им удалось войти в Берлин…

– Не столько осмелели, сколько окончательно обнаглели! – еще более густым басом прорычал увалень-подполковник. В последние годы маньчжурского безделья он откормился так, что теперь уже напоминал постепенно набирающего вес борца сумо. – Самые худшие ваши предсказания сбылись, господин генерал-атаман: едва расправившись с германцами, Советы тотчас же набросились на нас.

– Да, сбылись. И нынешние предсказания мои тоже сбудутся: не пройдет и месяца, как эти красные разнесут ваши квантунские части, не говоря уже о совершенно небоеспособных частях маньчжуров, – проговорил атаман, совершенно забыв о том, что наступление красных угрожает ему и его семье не в меньшей степени, нежели тем, кому он пророчит. – Для вас ведь не была секретом подготовка Советского Союза к войне с Японией и вы догадывались: основной удар придется на Маньчжурию. Но что-то я не заметил, чтобы ваше командование всерьез готовилось к отражению их натиска из-за Амура и Уссури, – уже не скрывал своего осуждения атаман. – Мои части тоже были лишены всякой инициативы, поскольку в последнее время вы не позволяли формировать даже диверсионные отряды.

Прежде чем ответить, офицер кемпейтай иронично ухмыльнулся. Это была снисходительная усмешка японского мандарина, непозволительно позволившего своему слуге высказываться по поводу того, что его совершенно не должно было касаться.

– Мы не могли позволить нашим казакам-союзникам провоцировать эту войну, – все с той же снисходительностью объяснил он.

– У меня даже создалось впечатление, что наиболее боеспособные свои части, особенно механизированные, вы уже успели перебросить на остров Хоккайдо, готовясь к высадке русских со стороны Владивостока, Сахалина и Камчатки.

– Мы ценим усилия вашей разведки, господин генерал, хотя люди штабс-капитана Фротова могли бы и не утруждать себя. Несколько основных частей мы действительно успели перебросить на исконные острова империи. Зажатые между русскими и китайцами, мы все равно не смогли бы удержаться здесь.

– Рад, что наконец-то вы поняли это, – проворчал атаман.

– Когда против Японии выступают три такие великие страны, как США, СССР и Китай со всеми своими союзниками, штабу императорских войск приходится думать уже не столько о защите Маньчжурии и прочих колониальных территорий, сколько о защите самой метрополии.

– Тогда какого дьявола вы, я имею в виду все эти ваши войска, все еще здесь? – поинтересовался Семёнов с таким презрением, словно не он находился под покровительством японцев, а те должны были видеть патрона в нем самом.

– Тем не менее мы развернули двадцать четыре новые дивизии, призвав более двухсот пятидесяти тысяч новобранцев, – как бы оправдываясь за действия всего генерального штаба Японии, удрученно произнес Имоти.

– Но призвали-то вы необученную молодежь да старичков из «временно и частично годных». Причем в армии вашей так и не появилось ни автоматов, ни противотанковых ружей, а подавляющее большинство артиллерийских дивизионов состоит в основном из 75-миллиметровых орудий, которые могут противостоять разве что пехоте да танкеткам. А ведь русские идут на вас, уже имея ракетную артиллерию, мощные танки и самые современные самолеты, не чета вашим, устаревшим. А недоученным камикадзе в битве против растерзавших небеса Европы русских асов и вовсе делать нечего.

– Понимаю, русский всегда остается русским, даже если самого его может ждать только виселица, – поиграл желваками Имоти, с трудом сдерживая раздражение.

– Уж извините, – развел руками Семёнов. – О примитивности вооружения Квантунской армии её командующему, генералу Оцудзо Ямаде, я говорил давно; лично и совершенно откровенно. Как, впрочем, всем его предшественникам: и генералу Тачибану, который в годы нашей Гражданской командовал японскими войсками в Сибири, и генералу Хаяси, и сменившему его генералу Хондзио, и его преемнику – генералу Уэда…

– …Смещенному после того, как наша 6-я армия потерпела поражение в боях с русско-монгольскими войсками на речке Халхин-Гол[78], – задумчиво вспомнил подполковник Имоти. – Кстати, я служил тогда в разведке 6-й армии, именно там начиналось моё солдатское «восхождение на Фудзияму».

– Это мне было известно, – не стал лукавить атаман. – Как знаю и то, что, несмотря на поражение в штабе Квантунской армии очень ценят офицеров, получивших закалку на озере Хасан и на реке Халхин-Гол.

– Опыт поражения куда более ценен, нежели опыт победы, – проговорил Имоти, уважительно склонив голову.

– Ах, эта восточная мудрость…

– Не восточная, а воинская. Потому, что опыт поражений куда более поучителен, нежели опыт побед. А еще он злит и взывает к реваншу, к мести!

– Трудно не согласиться, в соболях-алмазах… Замечу, кстати: с начальником штаба Квантунской армии полковником Итагаки[79] я тоже беседовал часто и подолгу. Попросту, по-солдатски, говорил с ним. Неужели за все эти годы нельзя было наладить хотя бы выпуск автоматического оружия?!

– Однако всех нас страшит не то, что может произойти здесь, в Маньчжурии, а то, что уже произошло на Окинаве, а главное, в Хиросиме[80], – еще резче поиграл желваками подполковник.

– О Хиросиме слышал. Не скрою, поражен. Чтобы одной бомбой стереть с лица Земли весь город?! – недоверчиво взглянул на Имоти Семёнов. – Это уже не война, а какое-то вселенское истребление.

– К сожалению, у нас не было в США разведчика, подобного Рихарду Зорге, которого ваши красные сумели подсунуть нам через Германию. Поэтому мы не знали, каким именно сверхмощным оружием стала обладать эта страна.

– Вы слишком многого не учли, готовясь к этой войне, – согласно кивал атаман.

– Именно поэтому нам пришлось оставить Индонезию и спешно вывести остаток войск из Индокитая. Причем вслед за Америкой и Англией нам объявил войну Китай, сломить который мы уже не смогли. Это ведь страна, обладающая неисчерпаемыми людскими ресурсами.

– Как человеку военному мне понятно положение, в котором оказалась ваша империя.

– А вместе с ней – и ваше Белое движение, генерал-атаман.

– То есть хотите сказать, что теперь наше движение обречено. Точно так же, как и ваша армия? – мстительно уточнил атаман.

– И все же, если бы мы бросили Маньчжурию и ушли, мы, все командование Квантунской армии, все офицеры, попросту потеряли бы лицо, – спокойно, как-то устало объяснил Имоти. – Но, что самое страшное – потерял бы лицо сам император. Так что сопротивление необходимо и обязательно. Наши самурайские части, как и подразделения воздушных и наземных камикадзе, окажут достойный отпор красным.

– Аллюрно мыслишь, подполковник. Тем не менее недели через две Советы уже будут здесь, на Ляодунском полуострове, под стенами Порт-Артура, – проворчал атаман, мрачно воззрившись на кончики своих запыленных сапог.

3

Сталин поднялся из-за стола настолько резко, что Берия поневоле отшатнулся. Однако вождь прошел мимо него и, остановившись у окна, стал долго, старательно утрамбовывать пожелтевшим большим пальцем едва дымящийся в трубке табак. Берии множество раз приходилось наблюдать за этим действием, но всякий раз оно казалось бывшему главному энкавэдисту страны своеобразным шаманским ритуалом.

– Ты, Лаврэнтий, назвал Власова трусом и предателем. Он действительно предал, но трусом он никогда не был.

Услышав это, Берия нервно передернул плечами, как делал всегда, когда чувствовал, что допустил промашку: этому Кобе не угодишь!

– Как же еще объяснить всё то, что произошло с его второй ударной армией?! Ни там, в Западной Украине, в районе Львова, когда со своим 4-м механизированным корпусом противостоял войскам фельдмаршала фон Рундштедта, – не стал выслушивать его доводы «вождь народов», – ни потом, когда, командуя 37-й армией, до последней возможности удерживал рубежи под Киевом. Ни когда со своей 20-й армией сдерживал натиск немцев на Москву и совершал первое контрнаступление… – трусом генерал Власов не был, – с каждым своим словом приводил он Берию во всё большее изумление. – На фронте, Лаврэнтий, трусость проявляется сразу. А Власова никто из его сослуживцев никогда не изобличал. К тому же донесения командарма второй ударной армии ты, Лаврентий, читал еще внимательнее, нежели я. Так что вторая армия – это одно, а предательство Родины и служба фюреру – другое. Не будем путать эти два понятия.

– Историки станут воспринимать Власова таким, каким он видится вам, – то ли заверил, то ли предупредил его Берия.

Но при этом подумал: «А ведь сейчас Коба пытается оправдаться за все то доверие, за чины и награды, которыми осыпал Власова, принимая его здесь, в своем кремлевском кабинете! Предвидит, что могут найтись такие, кто задастся вопросом: «А куда же смотрел товарищ Сталин, доверяя этому трусу и предателю, агенту мирового империализма оборону самой столицы?! Почему ни товарищ Сталин, ни остальные члены Политбюро не распознали врага в генерале, который и до войны, и еще в начале 1942 года, считался в генеральской среде «любимцем Сталина»?

– Однако «дэло» Власова уже принадлежит прошлому, Лаврэнтий, – вторгся Коба в его размышления. – Теперь уже – прошлому…

– Значит, суда над ним не будет? – как-то неуверенно спросил нарком НКВД, чувствуя в то же время облегчение: он-то предполагал, что реакция на «секретное дело» Власова окажется более бурной. – То есть до суда дело можно не доводить?

– Почему же, будэт суд, Лаврэнтий, будэт. Но я хочу, чтобы вслед за Власовым с его подручными мы судили атамана Семёнова со всем его генералитетом.

Берия удивленно уставился на Сталина. Такого поворота беседы он предположить не мог.

– Когда наши войска прорвутся в глубь Маньчжурии, атаман сбежит в Китай, к Чанкайши, или же окажется в Японии.

– Значит, твои люди, – сделал Сталин ударение на нелюбимом понятии «твои», – должны оказаться в Маньчжурии раньше, чем туда войдут войска. Твои люди, Лаврэнтий, должны войти в доверие к генералам и старшим офицерам из окружения атамана.

– Но все же легче спланировать покушение на него, чем пытаться достать в глубоком тылу врага и доставить на Лубянку.

– Мы специально не будем судить Власова, а также Трухина и прочих власовцев, пока в соседних камерах с ними не окажутся Семёнов, Власьевский и этот полковник… – тыкал он мундштуком в пространство перед собой, пытаясь вспомнить фамилию, – которого считают идеологом русского фашизма.

– Полковник? – переспросил Берия и тоже попытался напрячь память, хотя понимал, что это бессмысленно: он совершенно не был готов к разговору об атамане и не способен был вспомнить ни одного связанного с ним имени.

– Да, Лаврэнтий. Да, полковник. Тот самый, по приказу которого на маньчжурской стороне границы в течение многих лет светилась свастика из неоновых ламп. Я имею в виду Родзаевского.

И Берия понял, что Коба попросту проверял, владеет ли он информацией, занимается ли Дальневосточным регионом, отрабатывает ли разведка лагерь семёновцев, расширяется ли накануне вторжения советских войск дальневосточная агентурная сеть.

– Дальневосточное направление у нас разрабатывается, товарищ Сталин. Просто я не знал, что речь пойдет о Маньчжурии. В ближайшие дни туда, к атаману Семёнову, будет направлена специальная диверсионная группа.

– Правильно, Лаврэнтий. Она будет направлена. К тому моменту, когда наши войска подойдут к стенам Харбина, которую эмигранты называют «дальневосточной Москвой», группа уже должна подготовить переправку на нашу территорию самого атамана и нескольких генералов из его ближайшего окружения. Мы обязаны сделать так, чтобы один за другим прошли три судебных процесса над русскими генералами-предателями: генерала Власова, генерала Семёнова и генерала Краснова[81].

– Моя внешняя разведка займется этим вопросом, товарищ Сталин.

– Только запомни, Лаврэнтий: семёновцы нужны мне здесь, в Москве, живыми и раскаивающимися.

– Доставим, товарищ Сталин.

– Когда на фронтах война завершится, политически воевать с этими отщепенцами по-прежнему будет трудно, потому что от гитлеровцев они переметнутся к американцам.

– Сегодня же свяжусь с командующим Забайкальским фронтом маршалом Малиновским, – молвил Берия только для того, чтобы заручиться молчаливым согласием вождя на подключение к этой операции одного из фронтовых маршалов, которые – Берия все явственнее ощущал это – стали относиться к нему, нефронтовому, да к тому же замаранному, как они считали, кровавыми политическими чистками в армии, – с явным высокомерием.

4

«В начале сентября 1915 года у нашего Верховного командования, по-видимому, был план использования кавалерийских масс для рейда в глубокий тыл противника», – вслух, гнусавым голосом сельского дьячка читал генерал-майор Жуковский. Он, как обычно, восседал в глубоком плетенном кресле, на которое никто иной в доме Семёнова зариться не решался, и, покачиваясь всем туловищем, осваивал мемуары хозяина «О себе», как святое писание.

Жуковский перечитывал её множество раз, но всегда начинал именно с той главы, где атаман рассказывал об их совместных действиях в годы Первой мировой: «Насколько мне известно, план рейда на случай войны с Германией был разработан еще покойным М. Д. Скобелевым…»[82].

– Именно Скобелевым и был, – вслух подтвердил чтец, словно кто-то в этом опустевшем двухэтажном особняке мог услышать его. – И старик оказался прав: только во время рейдов по тылам врага наша кавалерия и проявляла себя по-настоящему. При фронтовых атаках, когда надо было прорываться сквозь минные поля, проволочные заграждения да убийственный батарейный и ружейно-пулеметный огонь, потери кавалеристов были слишком велики. Оно и понятно: с саблей против засевшего в окопах и штыками ощетинившегося германца не очень-то повоюешь.

Кресло стояло в тени, на деревянной галерее второго этажа, овеваемой влажный ветром, прорывавшимся через невысокие приморские холмы из глубин Желтого моря и чуть смягчающим августовскую жару. Этот закуток уже давно стал любимым местом в доме у генерала Жуковского. Потому что отсюда он мог часами созерцать и часть морского залива, и выгоревшие на палящем солнце рыжеватые вершины, и отрезок прибрежной дороги, извивающейся по склону, а затем раздваивающейся рядом с поместьем генерал-атамана.

«Кажется, к 3-му сентября 1915 года тридцать наших кавалерийских дивизий и две пехотные, – продолжал он уже про себя, – были сосредоточены в районе озера Дресвяты. Во главе этой грандиозной конной армии был поставлен генерал Орановский…».

– Один из самых бездарных в царской армии, – проворчал Вечный Гость, как называли про себя Жуковского дети атамана. – В лучшем случае он мог командовать полком, да и то желательно пехотным и тыловым.

«Пехота должна была прорвать фронт немцев и тем дать возможность коннице массой свыше десяти дивизий войти в глубокий тыл противника. Замысел поистине грандиозный, и осуществление его могло оказать существенное влияние на исход всей войны. Но, к несчастью нашему, генерал Орановский оказался совершенно несоответствующим возложенной на него задаче, и из блестящего плана не вышло ничего. По непонятным соображениям пехота совершенно не употреблялась в дело, прорыв же фронта был поручен нашей дивизии, которая должна форсировать Дресвятицу и в пешем строю атаковать окопы противника. По приказанию генерала Крымова первоначально спешились два казачьих полка: наш, 1-й Нерченский, и Уссурийский».

– Вот именно, ничерта из этого не вышло! – пробубнил Жуковский. – А тебе, атаман, так и следовало написать, что Орановский оказался генералом ни к черту не годящимся, а потому своей бездарностью и трусостью нашего брата кавалериста погубил больше, чем угробили его немцы, – с дотошностью придирчивого редактора делал Вечный Гость пометки на полях книги, словно бы готовил ее к переизданию. – Иное дело – генерал Крымов. Хоть и кутил по-гусарски, не раз раздражая этим штабистов, но дело свое командирское знал. Настоящий кавалерийский генерал – вот кем представал перед солдатами Крымов!

«На рассвете 4 сентября наш полк должен был внезапно форсировать р. Дресвятицу и сбить противника, окопавшегося на противоположном берегу реки. Река Дресвятица была неширока, но многоводна, с узким и глубоким руслом и чрезвычайно топкими берегами, что делало ее почти непроходимой. Во всяком случае, не представлялось возможным найти брод. Ил и глина на берегу буквально засасывали ноги…».

Генерал запрокинул голову на покрытую пледом спинку кресла и, закрыв глаза, возродил в памяти и речные берега, и сцену переправы, после которой его сотня в пешем строю ринулась на окопы противника. Почему-то именно это множество раз снилось ему, заставляя вновь и вновь мысленно возвращаться к водам той польской речушки.

«Только начала алеть утренняя заря, – вернулся Жуковский к той части фронтовых записей атамана Семёнова, что касалась лично его, – полк двинулся вперёд, имея в авангарде одну сотню… Сотник Жуковский, под прикрытием темноты разобрав какой-то сарай невдалеке от реки и устроив из досок импровизированную переправу, молниеносно перебросил сотню через реку и атаковал немецкую пехоту в окопах, совершенно для неё неожиданно.

Стремительность и внезапность атаки горстки забайкальцев во главе с доблестным сотником Жуковским вызвали поспешный отход противника на вторую линию укреплений, где он был немедленно атакован переправившимися тем временем через реку остальными сотнями нашего полка, поддержанными спешенными приморцами. Одновременно уссурийцы атаковали фольварк Столповчина и овладели им, выбив противника… Не будучи поддержаны ни пехотой, ни остальной конницей, полки наши остановились на достигнутых рубежах, где оставались в течение трех дней. Развития успеха с нашей стороны не последовало вследствие непонятной пассивности штаба генерала Орановского».

Гость положил книжку на низенький плетеный столик, подошел к перилам галереи и окинул взглядом ту часть сада, в которой резвились, перебрасываясь тряпичным мячиком, дочери атамана – двадцатилетняя Татьяна, которую в семье обычно называли Татой, и пятнадцатилетняя Елизавета, или Лиля, которую с раннего детства все называли Рирей. Просто так её называла японка-кормилица, поскольку в японском языке звука «л» не существует.

Жуковский, не имевший своей семьи и давно прижившийся в доме атамана на правах давнего сослуживца и фронтового друга, привязался к этим девчушкам, как к своим родным. И, конечно, радовался любому проявлению взаимности с их стороны. Вот и сейчас он с отцовской умиленностью наблюдал за их игрой, уже в десятый раз отмечая про себя, что Тата пошла в атамана – крепкая, плечистая казачка, скуластая и русоволосая, а Елизавета с каждым годом все больше становилась похожей на своего истинного отца, ненаследного японского принца, премьер-министра Фузимаро Коноэ…

Генерал-майор помнил, сколько боли и переживаний доставила главкому неприкрытая, публичная измена его жены Елены Викторовны с принцем, случившаяся осенью двадцать восьмого года. Адюльтер этот ровно через год привел к разводу. До неприличия разбогатевшая на подарках принца атаманша, ранее дочь священника, на разрыв согласилась с такой радостью, словно вырывалась на волю из тюремного заточения. Бросив детей, в том числе и крошечную Лизу, на попечение своих родителей, она уехала в Европу, чтобы предаться такому разгулу, который лихому атаману и не снился.

Где только ни блистала потом «атаманша Семёнова»: в салонах Парижа, Мадрида, Берлина, Копенгагена… Пока наконец не вышла замуж за богатого германского ученого, биолога Эриха Хайде. По воле судьбы его вскоре направили на работу в Южный Китай, в Кантон, где Елена Викторовна также вела жизнь безбедную и кутёжную…

5

На полевом аэродроме, расположенном неподалеку от Харбина, самолет с группой захвата появился уже на закате дня.

– Майор Петраков, – рослый сорокалетний офицер парашютных войск представился полковнику из разведотдела штаба Забайкальского фронта. – Со мной – капитан Ойконов и лейтенант Минаши.

Полковник Жолдак присмотрелся к лицам прибывших и, отметив их азиатские черты, одобрительно кивнул.

– Я так понимаю, кто-то владеет китайским? – обратился он к майору.

– Капитан Ойконов. Пять десантирований в тыл врага, два ранения и семь наград.

– Отец бурят, мать маньчжурка, – объяснил сам капитан, понимая, что полковника сейчас больше интересует его знание китайского языка и обычаев, а не заслуги и награды. Как и лейтенант, кроме пистолета он был вооружен автоматом и гранатами, словно прямо отсюда, с аэродрома, должен был идти в бой. – Кстати, родом из Забайкалья, земляк атамана Семёнова.

– И чуть ли не родственник, – то ли в шутку, то ли всерьез уточнил майор. – Ну а что касается лейтенанта Минаши, тут все ясно: сахалинец, почти из самураев.

– Вот именно, «почти», – подтвердил лейтенант.

Приземистый, не в меру широкоплечий, он стоял, широко расставив ноги и растопырив полусогнутые руки, в позе борца на татами. Два глубоких шрама – на левой щеке и подбородке – проступали, как две бойцовские отметины.

– Владеет японским, а также приемами дзю-до, джиу-джитсу и еще чем-то там.

– Что, и читать по-японски способен? – поинтересовался седовласый полковник, не обращая особого внимания на медали.

– Ну, с этим не все так просто, воспитывался-то я в русской семье, учился в русской школе. Тем не менее около трехсот иероглифов одолел.

– Неужели около трехсот?! – искренне поразился полковник. – Господи, чтоб меня стреляли, я бы и трех не одолел. У нас вон каких-то там тридцать букв – не иероглифов, а всего лишь букв, – и то полно безграмотных. Но такие хлопцы нам нужны. Ой, как нам нужны сейчас такие вот: чтобы и проверенные, и на этих самых закорючках ихних не сплоховали. Тут у нас пленные, документов всяких куча, а переводчиков толковых не хватает.

– Э-э, товарищ полковник, у нас в Маньчжурии своё задание, – напомнил ему майор. – Причем особое, по личному приказу Самого.

– Но я же не сей минут, я ж в перспективе, – успокоил его Жолдак, провожая группу к трофейному японскому грузовичку, под брезентовым покрытием которого виднелась еще и войлочная подстёжка, для утепления. – Вернетесь из рейда, сей минут и поговорим.

Окрестный пейзаж майору показался унылым: лоскутки выжженной степной равнины, охваченные невысокими, безлесыми возвышенностями. Между ними кое-где виднелись убогие хижины да ночные загоны для скота. Никаких особых отметин войны здесь не наблюдалось. Разве что на вершине одной из сопок майор успел заметить развороченный снарядом то ди дот, то ли наблюдательный пункт. Ни тебе заброшенных окопов, ни скопления выведенной из строя, или попросту оставленной в прифронтовой полосе техники… Словом, ничего такого, что обычно бросалось в глаза на освобожденных от врага территориях германского фронта.

– Не думал, что японцы станут так драпать, – словно бы вычитал его мысли капитан Ойконов, доселе задумчиво сидевший напротив него, у заднего борта. – Самураи как-никак.

– Просто нашему солдату все равно – что эсэсовцы, что самураи. Квантунцы эти самые до сих пор с кем воевали? С китайцами да индокитайцами, ну, еще с монголами, у которых ни современных армий, ни техники. А мы – вон через какую войну прошли.

– И все же… О самураях этих сколько было написано да говорено. А, что скажешь, внебрачный сын императора Хирохито? – обратился он к лейтенанту, задумчиво всматривавшемуся в багровый, растерзанный овал предзакатного солнца.

– К войне с нами японцы не готовы, это факт. В сорок первом – да, могли бы представлять серьезную угрозу. А вот почему они не решились тогда перейти Амур – это для меня загадка. Как, впрочем, и для нашего Генштаба.

Начальник разведки Забайкальского фронта генерал Лиханов уже был извещен о прибытии «маньчжурской группы»; он помнил, что с маршалом Малиновским беседовал сам Берия, а спланированная им операция «Ночной бросок» под контролем у Верховного Главнокомандующего.

– Правду говоря, я плохо представляю себе, как вы втроем рассчитываете захватить командующего белой армией в глубоком тылу квантунцев, – честно признался он.

– Мы и сами плохо представляем, – удивил его командир группы. – Но есть приказ, и его надо выполнять.

– Пристрелить атамана или забросать его пристанище гранатами – куда ни шло, но изъять Семёнова из этой маньчжурской глубинки в натуральном виде… – пожал плечами Лиханов, разворачивая перед офицерами группы оперативную карту Лаодунского полуострова, где находились некогда русские города Дальний и Порт-Артур.

– Только в натуральном, чтобы – как я понимаю – затем можно было повесить вместе с власовцами. Прилюдно и желательно на Красной площади.

– Осквернять святое для всех место?! – возмутился генерал, но тут же благоразумно добавил: – Впрочем, это уж решать не нам, наше дело солдатское. Так вот, по данным разведки, атаман находится сейчас в доме, которым его наделили японцы. Расположен он в дачном поселке, который патрулируется их полицией, однако у самого жилища охраны пока что нет или, по крайней мере, до вчерашнего дня не было, что само по себе очень странно.

– Неподалеку находится дача нашего консульства. В связи с этим сообщаю, что советник по вопросам безопасности консульства Ярыгин установил наблюдение за обиталищем атамана: наши агенты отслеживают все передвижения и встречи Семёнова. Личной охраны у того и в самом деле нет, если только не принимать во внимание, что в доме постоянно живет некий генерал-майор Жуковский, однополчанин по Первой мировой войне. Выполняет сейчас роль адъютанта.

– Странно… Насколько мне известно, Власов при аресте своем тоже оказался без охраны, – вклинился в их разговор полковник Жолдак. – Меня это всегда поражало. Почему атаман не выставил пару-тройку людей у дома? У него несколько тысяч боевых казаков, добрая сотня курсантов разведывательно-диверсионной школы в распоряжении. То есть сотня вышколенных головорезов. Что за беспечность или… полное безразличие?

– Скорее всего, обреченность, – предположил Петраков. – Ничем иным это не объяснишь.

– В любом случае два ствола в доме есть, – вернул их к разработке операции генерал Лиханов. – Кроме того, там имеется телефон, а возможно, и рация, поэтому при возникновении форс-мажора атаман может вызвать подкрепление.

– Но не следует забывать, что вместе с ним живут трое детей: две дочери и сын-инвалид, а также маленький внук, от старшей дочери. Семёнову они очень дороги, поэтому он вряд ли решится открывать стрельбу, рискуя их жизнями.

– Тоже верно, майор. Хотя, тем более непонятно его поведение в нынешней ситуации. Почему не бежит? Зачем не увозит детей в глубь Китая или на один из его островов, в Японию? Ну да понятно: ответить на все эти вопросы сможет только сам атаман. Сколько у нас в запасе дней?

– Завтра Ярыгин еще раз должен изучить обстоятельства дела, а главное, обязан подобрать площадку, где можно было бы посадить легкий, партизанский, самолет.

– Но между вашей высадкой, захватом и доставкой атамана на место посадки пройдет уйма времени. Чтобы не подпустить японцев к самолету, не дать повредить его, мне понадобится высаживать целый батальон. Да и то гарантии, что машину не заденут, – не будет. И потом, на подобную операцию, когда за голову Семёнова придется заплатить жизнями сотен наших бойцов, нужен специальный приказ. И готовить её следует не один день, поскольку понадобится огневая и воздушная поддержка.

Майор переглянулся с офицерами своей группы, однако те угрюмо молчали, ожидая решения командиров.

– Конечно, можно было бы десантироваться с помощью парашютов, – произнёс наконец Петраков, – но ведь переправлять атамана в наш тыл всё равно следует на самолете. Поэтому было бы логичнее, если бы сначала летчик посадил самолет с нами, а затем по радиосигналу вернулся на уже знакомую ему площадку.

– Атамана можно на время заточить в здании советского консульства, которое, насколько я понял, находится где-то рядом, – предложил капитан Ойконов.

– Недалеко находится всего лишь дача его сотрудников, а не само консульство, – ответил Жолдак. – Если казаки узнают, что их атамана похитили, они эту дачу разнесут в щепки. До самого консульства добираться далеко, и японцы, наверняка, остановят и проверят машину. Мы ведь в состоянии войны, а японцам терять нечего.

С минуту все молча смотрели на расстеленную на столе карту полуострова, как будто ответ мог таиться в хитросплетении её линий и обозначений.

– Вижу только один способ выйти из положения, – нарушил затянувшееся молчание всё тот же Петраков. – Убедить Семёнова, что ему и его детям будет сохранена жизнь. В конце концов, в эту войну он со своими войсками Красной Армии не противостоял. К числу военных преступников его не отнесешь.

– А зверства в годы Гражданской? – спросил полковник.

– Этой темы мы касаться не будем. Конечно же, придется лгать. Но ничего не поделаешь: все искусство разведки построено исключительно на вранье. Ну а там уж, как решит суд.

– Итак, – свернул карту генерал, – я докладываю командующему фронтом, что послезавтра на рассвете выделяю вашей спецгруппе самолет и троих бойцов прикрытия. Больше в него не поместится. Ну а дальше – молитесь богу войны.

– И начальнику штабного разведотдела Квантунской армии, – добавил полковник.

– А вот этой шутки не понял.

– Чтобы накануне нашего прибытия тому не пришло в голову в приказном порядке вывезти Семёнова за границы несостоявшейся империи Маньчжоу-Го.

6

…Когда на проселочной дороге появилась открытая легковушка армейского образца, генерал Жуковский прервал свои экскурсы в прошлое и проследил за тем, как, объехав дачу советского консульства в Дайрене, она сначала приостановилась у ворот поместья Такахаси, а затем неожиданно свернула к холму, где в это время должен был находиться атаман. Видеть со своей «сторожевой галереи» саму вершину сопки генерал не мог, однако появление автомобиля не очень-то встревожило его. На такой армейской машине могли передвигаться только японцы, а с ними Семёнов пока что ладил.

«Наверное, предложат перебраться в Японию. Или в Корею, – предположил он, проследив, как два звена советских штурмовиков на предельно низкой высоте пошли в сторону Порт-Артура. Очевидно, для того, чтобы бомбить порт. Глядя им вслед и крестясь, генерал заметил, что ни один японский самолет в воздухе не встретил русских, ни одно зенитное орудие на гул их мотора не отозвалось. – Неужто японцы запросили перемирия?! Да нет, на самураев это не похоже».

Детей атамана появление самолетов тоже не особо встревожило. Девчушки скорее с любопытством, нежели со страхом, проводили их взглядом и вновь предались своей забаве.

…Атаман прекрасно понимал, что на самом деле Лиза является кровной дочерью Коноэ, тем не менее не только признал её своей, но и сделал все возможное, чтобы она, не знавшая в детстве русского языка, обучалась теперь в русской гимназии и воспитывалась в истинно русском духе.

Рядом с ними, в кучке песка, играл маленький внук атамана, которого старшая дочь Елена назвала в честь деда Гришуней. Она с мужем жила в Харбине, то есть недалеко от русской границы, поэтому, предвидя приближение войны, отвезла сына на юг, к деду, где, как ей казалось, было теперь безопаснее.

Чуть в стороне от них, под сенью старой сливы, сидел сын атамана – двадцатидвухлетний Михаил[83]. Инвалид с детства, он большую часть времени проводил в тени этого дерева, то читая, то предаваясь дремоте и сновидениям. С возрастом парень все сильнее уходил в болезнь, внутрь себя, чувствуя ненужность никому и беспомощность. Поэтому даже с добродушным другом отца держался неприветливо. Старался пореже вступать с ним в разговор, все нетерпеливее и пренебрежительнее выслушивая фронтовые и прочие житейские байки, которые сестрам, особенно «самурайке» Лизе, почему-то очень нравились.

«Что с ними будет, когда сюда придут красные?!» – широко, глядя вслед самолетам, перекрестился георгиевский кавалер Первой мировой. – «Что с нами всеми будет тогда?!» Тягостно вздохнув и ещё раз набожно осенив себя крестом, генерал было вернулся к чтению атаманских мемуаров, но в это время в кабинете хозяина ожил телефон.

– Это хорошо, что трубку подняли именно вы, генерал, – услышал Жуковский чистую русскую речь, после того как представился. – Атаман, следует полагать, все еще не вернулся после встречи с представителем штаба Квантунской армии?

– Знаю только, что, да, не вернулся, – уклончиво ответил генерал, давно привыкший к тому, что его воспринимают в роли адъютанта Семёнова. – О встрече с представителем японской военной администрации мне ничего не известно. К тому же вы не представились.

– Прошу прощения, исправляю свою ошибку: сотрудник советского консульства Ярыгин. Новый сотрудник, только что прибывший, – упредил он дальнейшие расспросы. – Потому слышать обо мне вы не могли.

– И что я должен передать главнокомандующему, кроме сообщения о звонке сотрудника Ярыгина?

– Сообщите, что представители нашего Верховного главнокомандования намерены вступить с ним в переговоры. Буквально со дня на день японцы должны капитулировать, и, скорее всего, Дайрен, Порт-Артур и вообще вся Маньчжурия вновь окажутся под властью китайцев. Стоит ли удивляться, что не только с японцами – в Кремле хотели бы повести переговоры и с влиятельным генерал-атаманом Семёновым? Причем сделать это в присутствии иностранных представителей, скажем, тех же китайских властей, под их гарантии и при самом благосклонном отношении к храброму атаману.

– Уверен, что генерал-атаман это оценит, – расхрабрился Жуковский, молодецки расправляя порядком поникшие плечи.

– Как раз на это мы и рассчитываем.

– Но вам, наверное, стоит позвонить еще раз, чтобы поговорить с ним самим. Или же укажите телефон, по которому он сможет связаться с вами.

– Все правильно, господин генерал: я, конечно же, свяжусь с самим атаманом, и у него появится номер телефона, по которому он сможет связываться со мной практически в любое время суток. – У Ярыгина, или как там именовали звонившего на самом деле, был мягкий, почти вкрадчивый голос учителя младших классов или детского сказочника. Говорил он медленно, с едва заметным придыханием, и в каждом слове его чувствовалась сила убеждения. – Однако всё – со временем. А пока… Я потому и позвонил, чтобы побеседовать именно с вами и в отсутствие атамана. Памятуя о вашем влиянии на атамана, о давнишней фронтовой дружбе, мы рассчитываем, что вы сумеете убедить его и таким образом стать нашим союзником в переговорах. Поверьте, это будет способствовать не только вашей личной безопасности сейчас, но и решению дальнейшей судьбы.

Даже если бы в последних фразах тон Ярыгина не приобрел стальных нот, генерал все равно понял бы, что ему уже угрожают, его шантажируют, а следовательно, вербуют.

– И в чём же я должен убеждать атамана? – строго поинтересовался он.

– Прежде всего в том, чтобы он не делал глупостей и не вздумал бежать в Японию, Корею или в любую другую страну. Всё равно наши люди разыщут его. Но тогда уже бегство будет расцениваться как отказ от сотрудничества с советскими органами и нежелание помочь, а значит – искупить свою вину перед Родиной. Как вы понимаете, ни о каких переговорах с ним тогда уже речи не будет. Да и вы, генерал, тоже потеряете в наших глазах какое бы то ни было доверие.

– Но я не могу решать за атамана! – попробовал было возмутиться Жуковский. – К тому же я не знаю, какие переговоры он ведёт сейчас с японцами.

– Так узнайте же, генерал, узнайте! – все так же внушающе, вкрадчиво посоветовал таинственный сотрудник консульства. – Это ведь и в ваших интересах. Как же не знать об их сути, поскольку, в конечном итоге, решается и ваша судьба, разве не так?

– Не исключаю, – проворчал Жуковский.

– Кстати, поскольку разговор у нас пошел доверительный, могу сообщить: полковник Родзаевский даже не стал ожидать, пока мы проявим интерес к нему, и сам наладил связи с советской контрразведкой. И самые тесные отношения.

– Кто наладил? Полковник Родзаевский?! – хохотнул генерал. – Наш Нижегородский Фюрер? А он каким боком жеребцовым пытается приткнуться к вам?

– Куда он денется? – поучительно молвил Ярыгин. – Ну, бежал в Шанхай. Вместе с полковником – адъютантом атамана, а также с руководителем его контрразведки Фротовым. И что дальше? Попытка отсидеться в Шанхае – все равно, что желание погреться на раскаленной сковороде. Мы даже не станем охотиться за ним, а поручим это китайским товарищам. После их тюрем подвалы Лубянки покажутся ему раем. К слову, генерал Власьевский давно понял это.

– И генерал Власьевский?! – изумился Жуковский, поскольку к этому спокойному, рассудительному человеку относился с особым уважением. – Он-то что удумал, в соболях-алмазах? – прибег он к любимой «присказке» атамана.

– Уверен, что Семёнов очень удивится, узнав однажды утром, что за генералом Власьевским послан специальный самолет, который доставит его на переговоры в штаб командующего Забайкальским фронтом маршала Родиона Малиновского[84], а затем, возможно, и к главнокомандующему всей «Маньчжурской группировкой» советских войск маршалу Василевскому.

– Это ж какой такой потехи ради переговоры будет вести Власьевский?! – возмутился генерал. – Кто ему поручал, кто уполномочивал? При живом-то главнокомандующем Семёнове?

Прежде чем ответить, Ярыгин зло рассмеялся, давая понять, что весь предыдущий разговор как раз и затевался только из-за того сообщения, которым он осчастливит сейчас адъютанта главкома.

– Вот и Семёнов задастся тем же вопросом: а почему это советское командование вдруг начало переговоры не с ним, и даже не с его заместителем, генералом Бакшеевым, а именно с Власьевским?! С какой такой стати? – Говорил Ярыгин голосом проповедника, умеющего убеждать даже тех, кого, казалось бы, не способен убедить никто. Это был особый дар, которым старый рубака Жуковский никогда не обладал, но который умел ценить. – И очень скоро генерал-атаман поймет, что в советском Генштабе уже пытаются делать ставку не на него, главкома Семёнова, а на генерала Власьевского. Вспомните моё слово: вряд ли ваш друг сумеет пережить это без сердечного приступа.

– Вряд ли, – вынужден был согласиться старый служака.

– Вот и постарайтесь удержать его от необдуманных, поспешных решений, товарищ Жуковский, – произнес Ярыгин с явным ударением на слове «товарищ».

7

– Вы правы, господин генерал. Очень скоро красноармейцы и в самом деле будут здесь, – признал подполковник Имоти, ступая на ведущую вниз к ожидавшей машине тропинку.

Спину он держал ровно и даже по этой заросшей травой дорожке пытался идти, словно по ковру, ведущему к трону. Ноги у него были прямыми, мускулистыми, а не изогнутыми по-наезднически, как у атамана.

– Это уже неминуемо, – согласился Семёнов, заметив про себя, что в лучшие времена сделал бы все возможное, чтобы переманить Имоти в свой стан. – «У меня бы он уже давно получил чин полковника, – сказал себе атаман, – и возглавлял бы армейскую разведку».

– Мы имеем, к сожалению, сведения о том, с какой жестокостью расправились коммунисты с попавшими им в руки казаками и русскими интеллигентами на станции Маньчжурия, – подполковник послушал, как атаман то ли покряхтел, то ли простонал, и продолжил: – А также в Хайларе, Хэгане да во всемозможных станционных поселках КВЖД, где беженцы из России, как вы помните, расселялись еще после поражения Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке.

– У меня в Харбине старшая дочь, – сдавленным голосом напомнил ему атаман.

– Знаю, Елена, – показал свою осведомленность Имоти. – Мне близки ваши чувства, генерал.

– И пока что я понятия не имею, что с ней.

– Харбин, возможно, Советы еще не заняли. Но было бы благоразумно, если бы госпожа Елена как можно скорее исчезла оттуда.

– Вчера вечером я попытался дозвониться до нее, но…

– По всей Северной Маньчжурии уже вовсю действуют диверсионные отряды красных. К тому же, как оказалось, они подготовили несколько подобных групп и из числа ваших соотечественников – эмигрантов.

– У них теперь богатейший опыт войны с германцами. В том числе и партизанской. Только б идиоты не использовали его. Ну, а касательно диверсантов, навербованных из белоэмигрантов… Что ж, теперь таких, которые не ведают что творят, наберется немало.

– Своего Нижегородского Фюрера Родзаевского вы тоже относите к тем, кто «не ведает…»?

– Родзаевского? А почему вы вспомнили о нем, подполковник? – остановился атаман, заставив тем самым встать и японского контрразведчика.

– Да потому, что, хотя он и перешел границу Маньчжоу-Го, однако находится недалеко отсюда, в Китае, и ведет упорный диалог с советской агентурой. Который, кстати, начал еще в Харбине[85].

– Родзаевский?! – генерал переспросил, но не удивился. – Решил завербоваться в советские разведчики или податься в кремлевский СМЕРШ?

Имоти снисходительно смерил собеседника с ног до головы и сочувственно покачал головой, дескать, какая же ты святая простота, атаман!

– Завербоваться – само собой, не без этого. Удивляет другое: он решил вымаливать у коммунистов, у самого Сталина, право на возвращение в Россию. Причем не в виде пленного или арестанта, а в статусе журналиста одного из дальневосточных изданий.

– Неужели он думает, что ему, основоположнику русского фашизма, коммунисты простят создание Всероссийской фашистской партии, а затем Русской фашистской партии, Российского женского фашистского движения, Союзов юных фашистов и юных фашисток, и даже Союза фашистских крошек?!

– Он уверен в этом.

– Понимаю вашу иронию, господин Имоти.

– Это не ирония, а констатация факта и… моя личная убежденность.

– Разве что… – Атаман пожал плечами, вздохнул и понимающе посмотрел на подполковника. Тот истолковал его взгляд по-своему, считая, что русский генерал требует доказательств.

– Вот оно, – Имоти извлек из внутреннего кармана свернутый вчетверо лист бумаги.

– Что это?

– Письмо, вернее, копия его черновика, которое полковник то ли уже передал Сталину, то ли только собирается…

– Уму непостижимо, – притворно как-то рассмеялся атаман. – Откуда у вас эта писанина?

– Его раздобыл один наш китайский осведомитель, который с некоторых пор тенью следует за Родзаевским.

– Как и за каждым из русских казачьих командиров, – вставил атаман. – Это уж как водится.

– У нас давно сложилось мнение, – словно бы не расслышал его слов Имоти, – что полковник уже завербован коммунистами и работает на них так же, как в своё время русский немец Рихард Зорге, год назад казненный в токийской тюрьме. Набросок будущего письма, который нам удалось заполучить, лишь подтверждает наши опасения.

Семёнов зло выругался и буквально вырвал лист из руки Имоти.

– «Глубокоуважаемый товарищ Сталин! – вслух прочел он, нервно подергивая левым веком, «оживавшим» всякий раз, когда владелец его приходил в гневное волнение. – Не сразу, а постепенно мы пришли к тем выводам, которые изложены здесь…». Кто это «мы»? – заглянул он в конец письма, где значилась лишь фамилия самого Родзаевского.

– Пока не знаем, – проворчал японский контрразведчик. – Ответ сейчас не столь важен.

– Аллюрно мыслит наш маньчжурский дуче, в соболях-алмазах.

– Читайте дальше, у нас осталось не так уж и много времени.

– «…Но мы к этим выводам все же пришли и решили: сталинизм – это как раз то самое, что мы ошибочно называли «российским фашизмом». Это – наш российский фашизм, очищенный от крайностей, иллюзий и заблуждений».

– За одно только данное сравнение Коба готов будет лично вздернуть автора письма на стрелках кремлевских курантов, – заметил Имоти. – Потому что большей дискредитации идеологии страны «победившего социализма» и «спасшей мир от фашистской чумы» придумать попросту невозможно.

– «Я готов принять на себя ответственность за всю деятельность Российского фашистского союза и всех прочих фашистских организаций. Готов предстать перед любым судом. Готов умереть, если нужно»… Хм, храбрится, – по ходу прокомментировал атаман. – Хотя на самом деле труслив. Из страха и пыжится, в соболях-алмазах. Ну да, читаем дальше: «Если советской власти это надо – меня можно убить по приговору суда или без всякого суда. Но в интересах Родины и революции я прошу Великого Сталина и Верховный Совет СССР об издании гуманнейшего акта амнистии всем российским эмигрантам». А кто тебя просил клянчить от нашего имени, гнида?! – вскипел атаман.

– Не спорю, читать подобное – невыносимо. Для любого самурая это послание может служить примером нравственного падения, до чего ни один японский воин снизойти не должен. Тем не менее наберитесь мужества: еще несколько строк.

– «Смерть вне Родины и без Родины, – последовал его совету атаман, – сама жизнь без Родины или работа против Родины, теперь уже кажется нам адом. Мы хотим умереть по приказу Родины или в любом месте делать для Родины любую работу, выполнять любое задание…»[86].

Не дойдя до конца, атаман хотел было скомкать бумагу, однако Имоти с бойцовской реакцией перехватил его руку и вернул черновик себе.

– И что вы намерены предпринять? – с такой удрученностью поинтересовался Семёнов, словно автором этой позорной эпистолы являлся он сам.

– В отношении полковника Родзаевского? Ничего. Понимаю, черновой текст, наверняка, отличается от окончательного варианта, но тем не менее это письмо стоит публикации в большинстве русских эмигрантских изданий. Неизвестно, решится ли кто-либо из руководства НКВД вручить это послание своему вождю, и тогда получится, что труды Родзаевского пропадут зря. Мы же позаботимся, чтобы они нашли своего читателя. Не исключено: издание его совпадет по времени с извещением о смертном приговоре, вынесенном автору в застенках Лубянки. Вот будет урок для всех, кто еще питает иллюзии относительно примирения с кремлевскими коммунистами – наглядная и достаточно жестокая мораль! Однако прибыл я к вам вовсе не в связи с «любовным» посланием полковника Родзаевского своему новому вождю и учителю.

– Тогда в связи с чем же?

– Я договорился с командованием контрразведки нашей морской эскадры. Завтра вам будет предоставлен катер, который доставит вас вместе с семьей на восточное побережье Желтого моря, а точнее – в Южную Корею[87].

– Но там почти нет наших эмигрантов, нет ветеранов…

– Правильно, белых русских на корейских берегах вы вряд ли найдете. От генеральского мундира тоже придется отказаться. Уже хотя бы в целях конспирации. Зато там вы найдете свое спасение и очень влиятельных людей, готовых взять вас под свое покровительство. В Южной Корее коммунистическое влияние достаточно слабо. Главное, продержаться пять-шесть месяцев после поражения Японии Затем, надеюсь, вчерашние союзники – красные, с одной стороны, и американцы с англичанами, с другой, – основательно перегрызутся между собой, и международная ситуация резко изменится.

– Аллюрно мыслишь, подполковник. Именно так всё и произойдет, в соболях алмазах.

– Эвакуацию вашу проведем максимально скрытно, чтобы не докучать своей возней обитателям соседней дачи, из которой за вами ведется теперь каждодневная слежка. Катер станет ожидать завтра вечером, в одной из ближайших бухточек. К девяти вечера к дому подъедут две легковые машины. Количество вещей – минимальное.

– Это понятно, – проворчал атаман, вспомнив о содержимом своего любимого, «секретного» кабинета, перевезённом сюда из его харбинского предшественника.

– К тому времени наши люди распустят слух о том, что вас увозят в Японию. Когда Советы потребуют вашей выдачи, у японских властей будут все основания высказать свое крайнее удивление этим и заявить, что в пределах империи атамана Семёнова нет. А требовать вашей выдачи у южнокорейских властей будет бессмысленно. К тому же вы будете находиться там на одной из горных вилл под чужой фамилией.

– Мне нужно подумать.

– Здесь не над чем думать, господин генерал, – отрезал Имоти. – И незачем. Тем более что со своим командованием все вопросы я уже согласовал.

– И все же мне нужно основательно подумать, – настоял на своём атаман. – Ведь решается не только моя судьба, но и детей.

На какое-то время Имоти глубоко задумался, затем произнес:

– Хорошо, в таком случае я позвоню вам завтра, ровно в семнадцать ноль-ноль. И спрошу, готов ли текст телеграммы, которую вы собираетесь послать в Сан-Франциско. Если последует ответ: «Текст готов», мои машины прибывают за вами, если же будет сказано: «Текст не готов», их не будет. Но в таком случае мы снимаем с себя всякую дальнейшую ответственность за происходящее.

– Жестоко, но справедливо, – признал атаман.

– Советую собирать вещи, не дожидаясь моего звонка.

Имоти хотел сказать еще что-то, но в эту минуту радист прокричал:

– Господин подполковник, господин подполковник! Срочное сообщение из штаба армии! Вас просят подойти к рации!

Имоти несколькими прыжками преодолел пространство, отделявшее его от автомобиля, и взял из рук сержанта наушники. Атаман инстинктивно подался вслед за ним. По тому, как постепенно лицо подполковника превращалось в белую маску, он понял, что произошло что-то чрезвычайное.

– Хотите сказать, что император объявил о прекращении боевых действий? – поинтересовался атаман, наблюдая, как Имоти медленно опускается на подножку авто.

– Нет, – едва заметно покачал головой офицер, судорожно хватаясь за кинжал, висевший на поясе.

– А вот это всегда успеется, – атаман предупредил порыв самурая, заподозрив неладное и силой перехватив его руку. И тут же возбужденно проговорил: – Неужели полная капитуляции?

– Американцы только что сбросили еще одну атомную бомбу, – незнакомым голосом, трудно выговорил Имоти. – Города Нагасаки больше не существует. Как и Хиросимы. Ни городов, ни их жителей. Генеральный штаб и императорский двор охвачены ужасом.

Атаман снял фуражку и, запрокинув голову, чтобы видны были небеса, набожно перекрестился.

– Значит, они не продержатся и недели, – угрюмо констатировал он, все еще держа фуражку на изгибе руки. – Теперь только один путь – немедленная и безоговорочная капитуляция, как того требуют союзники.

– Генеральный штаб не пойдет на это. В его подчинении все еще находятся миллионы. Лучших воинов Азии! Иметь такую армию и капитулировать?!

– Иначе третья бомба падет на Токио. И тогда существование самой этой армии станет бессмысленным.

– Но так войну вести нельзя, генерал! Американцы не соблюдают военных традиций. Мы – храбрая нация, у нас уже тысячи камикадзе… – проговорил он, отрешенно глядя на виднеющуюся отсюда, с возвышенности, часть залива.

– Однако вся нация смертником стать не может, – прервал его рассуждения атаман. – Будем надеяться, император и его генералы понимают это. Хотя совершенно очевидно: крах Японии – это и кончина Белого движения на Дальнем Востоке да, пожалуй, и во всем мире.

– Я всегда считал: всякая война – это бумеранг, который неминуемо настигает того, кто неумело или неосмотрительно запустил его. Но даже предположить не мог, насколько жестоким станет возмездие, – промолвил подполковник Имоти, усаживаясь рядом с водителем.

– Возмездие всегда жестоко. Рас-пла-та…

– Но в любом случае вас, господин генерал, мы попытаемся спасти. Япония союзников не предает, это противоречило бы кодексу «Буси-до»[88]. Поэтому наша договоренность по поводу катера остается в силе.

8

Внимательно выслушав сообщение Вечного Гостя о звонке из советского консульства, атаман несколько минут нервно вышагивал по кабинету, затем вышел на галерею и, немного успокоившись, долго наблюдал за белыми барашками на серовато-голубой ряби залива.

– Что вы намерены предпринять, господин генерал-лейтенант? – остановился Жуковский рядом с хозяином. Несмотря на очень близкие отношения он всегда обращался к Семёнову на «вы» и оставался одним из немногих людей, помнивших, что тот – не просто генерал, а генерал-лейтенант, подчеркивая таким образом его старшинство по чину.

– Продолжу работать над книгой, – неожиданно ответил атаман, заставив адъютанта, решившего, что он просто не расслышал вопроса, недоуменно воззриться на него.

– Видел краем глаза вашу будущую книгу. Про нашу погибель называется. Но речь не о ней. Если я верно понимаю ситуацию, японцы предлагают вам отбыть на имперские острова?

– Не стану скрывать от тебя, предлагают. Настоятельно. Приезжал известный тебе подполковник Имоти.

– Из контрразведки, – кивнул Вечный Гость. – Но, как видно, Советы тоже заинтересованы в переговорах с вами, поэтому тщательно следят за каждым вашим шагом.

– И даже пытаются шантажировать, вступая в прямые переговоры с Власьевским.

– Не удивлюсь, если к схватке за ваше влияние подключатся и американцы.

– Не за влияние моё это идет схватка, а скорее за мою голову, – сокрушенно помотал поседевшей казацкой шевелюрой атаман.

Однако Вечный Гость с ним не согласился.

– Если бы красным нужна была только ваша голова, они получили бы её прямо здесь. Штаб ваш саморасформировался, оставшиеся части Захинганского корпуса, формально входящие в состав армии Маньчжоу-Го, деморализованы и большинство служилого люда разбежалось, охраны у вас никакой… Что советской разведке может помешать застрелить вас прямо здесь, в поместье?

– До сих пор, как видишь, не застрелили.

– Так что вы намерены предпринять?

– Сказал уже, в соболях-алмазах: за те дни, которые мне остались до появления здесь красноармейцев, хочу закончить рукопись. Передать её в надежные руки. Книга – вот то, что должно остаться после нас в море лжи, в котором и дальше будет топить нас коммунистическая пропаганда. По себе ведь знаешь: первое моё детище штудируешь чуть ли не каждый день. И не ты один. Надеюсь, что так же станут интересоваться и вторым.

Жуковский понимал, что в последние дни работа над книгой стала последним нравственным прибежищем главкома. Тем не менее он решил, что в данном случае атаман неискренен: «Неужели не доверяет? Или же воспринял мой разговор с Ярыгиным как вербовку красных? А может, решил драпануть в тайне от меня, поскольку к моей судьбе японцы остаются безучастными?».

Однако для самого генерала сомнения и страхи его Гостя остались неведомы. Открыв папку, он бегло просмотрел с десяток бумаг из тех, что не использовались при написании «О себе», и остановился на копии телеграммы, датированной 6 октября 1920 года: «Считаю долгом своим не только признать Вас как Правителя Юга России, но и подчиниться Вам, оставаясь во главе Российской Восточной Окраины. От имени своего, подчиненных мне войск и всего населения приветствую Вас в великом подвиге служения Отчизне. Да поможет Вам Бог! Генерал-лейтенант, атаман Г. М. Семёнов». Адресована бумага была барону Врангелю.

Конечно же, в предыдущей книге речь шла и о ней самой, и об обстоятельствах, которые, сразу же после расстрела коммунистами адмирала Колчака вынудили Семёнова обратиться с этим посланием к правителю Юга. Тем не менее сейчас атаману захотелось вернуться именно к этому документу. Уже через две недели после получения данной телеграммы Семёнову пришлось оставить Читу и с боями отходить на восток, к китайской границе, причем рассчитывать на помощь Врангеля или какого-либо иного русского генерала было бессмысленно. Как, впрочем, и на помощь иностранцев, помощь давно предавшей его Антанты.

В дни после гибели Колчака атаман явственно предчувствовал, что и его, «семёновское», движение японцы и китайцы предадут точно так же, как французы и чехи предали «сибирского правителя». А еще он тогда осознал, что именно ему, полубуряту, суждено стать последним русским генералом, противостоящим коммунистической чуме.

Теперь, работая над второй своей книгой, под условным названием «Гибель Белого движения», атаман как бы заново переживал многое, что уже давно было пережито. Причем, возвращаясь к некоторым событиям, на которых он останавливался в первой своей книге, Семёнов воспринимал их теперь с высоты прожитых лет и сложившихся реалий совершенно по-иному.

…Начало января 1918 года. Лютые морозы. В его «армии», насчитывавшей менее шестисот штыков и сабель, острейшая нехватка оружия, особенно артиллерии и боеприпасов. Бойцы страдают от отсутствия теплого обмундирования, и под угрозой массового дезертирства самое время распускать их по хатам, на зимовку, как это нередко делали командиры красных партизан. Но он сумел перехватить на железной дороге и бескровно переманить к себе трехсотенный отряд бывших военнопленных сербов, которым предписано было возвращаться на родину через Владивосток, а вместе с ними – двухорудийную батарею и около двух тысяч винтовок.

После этого бегство из его отряда почти прекратилось. Наоборот, он начал формирование элитного Семёновского пехотного полка и также эскадроны бурятских кавалеристов, в которые вошли те, кто пытался увидеть в атамане Семёнове бурятского батыра и будущего хана Великой Бурятии.

Однако в это время атаман вел переговоры с иностранными представителями в Китае и принялся формировать Временное Забайкальское правительство во главе с деятелем Белого движения Краковецким, с целью облачения самой идеи этого процесса хоть в какую-то форму государственности. Зря, конечно, что уже в августе он инициировал сложение этим правительством своих полномочий и подчинение колчаковскому временному Сибирскому правительству. Не хватило у него тогда державной воли и мужества формировать собственную, Даурскую империю.

Стоит ли удивляться, что сразу же после исчезновения Забайкальского правительства значительная часть его казачьих войск либо прямо переметнулась к красным, либо попросту разбежалась по домам. «Раз нет правительства, – гуторили станичные атаманы и старейшины, – то и войско уже как бы не войско, а то ли партизанщина, то ли шайки грабителей, что, почитай, одно и то же. А казачеству, краю всему, власть нужна».

…Апрель 1918 года. Затяжной бой у забайкальской станции Борзя. Разгромив отряд красных численностью до полка, он сумел остановить продвижение большевиков в глубь Маньчжурии, после чего стал обретать настоящую популярность в местных китайских кругах.

В качестве трофеев ему достались два орудия и два эшелона с боеприпасами и интендантским имуществом. Семёнов сумел обмундировать и вооружить значительную часть своего воинства и впервые по-настоящему почувствовал себя главнокомандующим. К тому времени у него уже было два конных и два пехотных (один из которых назывался «Семёновским») полка, две отдельные офицерские роты, служившие резервом для пополнения офицерского состава, четырнадцать орудий и два бронепоезда. И хотя общая численность этих частей составляла всего лишь семь тысяч – против тридцатитысячной группировки красных войск командарма Лазо, тем не менее он отважно вышибал «краснопёрых» более двухсот верст, пока не загнал их, полуразгромленных, за реку Онон.

…Однако хватит блужданий по терниям Гражданской. Основные бои, конфликты и операции её описаны в книге «О себе». «Успеть бы изложить всё то, что накопилось и памяти и душе за годы Второй мировой!» Уже сейчас атаман относился к своим, пока еще ненаписанным мемуарам, как к самому важному наследию, которое должно остаться в этом мире после его, к сожалению, бесславного ухода.

Примером в творческой работе ему служил бывший донской атаман Петр Краснов. Книги и статьи его присылались из Германии, через посольство Маньчжоу-Го. Семёнов считал политического соперника своим литературным учителем: о нём как о командующем имел мнение невысокое, а вот публицистическая манера Краснова – лишённая нарочитой витиеватости, но в то же время без традиционных для армейских воспоминаний сухости и канцелярщины – достойна была подражания.

9

…Однако в назначенное время группа захвата на задание не вылетела: не давала «добро» Москва. Предположения были разные.

По одним из них, в эти дни шла усиленная обработка атамана и его окружения. Агенты пытались не только склонить его к сотрудничеству с советской разведкой, но и выяснить, где находится припрятанный им еще тот, «колчаковский», золотой запас. Мало того, утверждали, что теперь уже Центр интересует не столько сам Семёнов, – в конечном итоге, черт с ним, и так сдохнет, – сколько его сокровища и валютные вклады в зарубежных банках.

По другим, и тоже вполне правдоподобным догадкам, со дня на день ожидалось, что Япония запросит перемирия и начнет эвакуацию своих войск в метрополию. Собственно, такая скрытая переброска наиболее боеспособных частей уже происходила, поскольку после высадки американцев на Окинаве вся японская пропаганда уже призывала население защищать свои острова до последнего солдата, до последней возможности.

Чтобы не терять зря времени, группа изучала полученные из консульства фотографии дома Семёнова и его окрестностей, отрабатывая все возможные подходы и также пути отступления. А по утрам и вечерам, под руководством лейтенанта Минаши, она овладевала приемами рукопашного боя, позаимствованными из восточных единоборств.

Команда из центра поступила только тогда, когда, казалось, в проведении операции уже не было никакого смысла, поскольку войска и так вскоре должны были подойти к полуострову Лаодунь, а затем к стенам Дайрена и Порт-Артура. В штабе фронта приказ получили в полночь, а в два ночи группу подняли по тревоге и доставили на полевой аэродром.

За ночь ни земля, ни воздух так и не успели остыть от августовской жары, и даже подернутый едва уловимой дымкой тумана рассвет не приносил ни прохлады, ни облегчения, угрожая с первыми же лучами солнца вновь преисполниться летним зноем.

– Кажется, вам неслыханно повезло, – выдал вместо напутственных слов полковник Жолдак, оказавшийся у самолета в последние минуты перед посадкой. – Поздно вечером стало известно, что командование Квантунской армии получило согласие на объявление перемирия. Оно будет предложено нам с часу на час, однако в японские подразделения уже поступил приказ: «Огня без крайней необходимости не открывать». Мы тоже пока попридержим коней, чтобы зря не терять людей и технику.

Десантники переглянулись и торжествующе подняли вверх кулаки. Новость о перемирии явно была в их пользу, поскольку дарила им реальный шанс на успех операции.

– Это что ж они так осрамились, да еще и после всех своих воинственных заявлений? – иронично заметил капитан-лейтенант Комов, который вместе с двумя другими бойцами морской пехоты, бывшими моряками Амурской военной флотилии, был введён дополнительно в группу захвата.

– Очевидно подействовало, что американцы ударили второй атомной бомбой, стерев с лица Земли Нагасаки. Две бомбы – два города. При таком раскладе генштаб любой армии в уныние впадет. А тут еще наши фронты с трёх сторон, со всей своей мощью… Многие тыловые позиции японцы уже оставили, и их срочно занимают китайские силы самообороны. Правда, царит неразбериха, поскольку одни отряды придерживаются прокоммунистической ориентации, другие подчинены Чанкайши. Однако ни те, ни другие в стычки с нашими стараются не вступать, для них главное – вытеснить японцев и застолбить территорию Маньчжурии.

– Вот именно: «застолбить территорию», – подтвердил Комов, который, как оказалось, трижды побывал в тылу японцев, выдавая себя за русского эмигранта, неплохо владеющего китайским. – Правда состоит в том, что и коммунисты, и чанкайшисты опасаются, как бы вместо прояпонской империи Маньчжоу-Го здесь не образовалась Маньчжурская Советская Социалистическая Республика в составе СССР.

Одобрительный смех, которым встретили это уточнение диверсанты, означал только одно: «А иначе и быть не должно!».

– И еще одна приятная новость, – сообщил полковник, – вместе с вашим самолетом пойдет такой же партизанский с шестью десантниками прикрытия. На всякий случай, если вдруг ваш не в состоянии будет взлететь. Ещё, для надежности, вас будут сопровождать три штурмовика под прикрытием троих же истребителей. Заодно летчики присмотрятся к Ляодунскому полуострову, которым в Кремле интересуются больше всего: как-никак – там бывшие русские земли.

– На будущее нам бы очень пришлись кстати Порт-Артур и порт Дальний, – согласился с ним майор Петраков.

– Вот и поговорите об этом с атаманом, майор, – обратился он к Петракову. – Как бы там ни было, а Семёнов все еще остается патриотом. Скажите, что с помощью его казаков мы могли бы вернуть эти города России. Поиграйте, так сказать, на национальных чувствах. Эмигрантов это, как правило, заставляет расчувствоваться.

* * *

К Дайрену десантные самолеты подходили со стороны Западно-Корейского залива, над которым шли, не опасаясь зениток и корабельной артиллерии, поскольку значительных военных судов японское командование в этом заливе уже не держало.

Они умышленно сделали круг над утопающим в зелени дачным поселком, и на посадку десантный самолет с группой захвата прошел как раз над поместьем атамана, ориентируясь по подступавшему к нему скалистому заливу-фиорду и по распадку между двумя приморскими сопками.

Неподалеку от Дайрена внизу из-за них была объявлена тревога. В иллюминатор Петраков видел, как зенитная обслуга бросалась к орудиям, а аэродромная охрана занимала свои места в окопах и на обозначенных мешками с песком блок-постах. Однако ни одного выстрела ни с неба, ни с земли произведено так и не было. И вскоре десантный самолет приземлился на небольшом плато, где группу уже ждало авто консульства, украшенное советским флажком на радиаторе. За рулём сидел облаченный в гражданское капитан Ярыгин.

Второй самолёт решено было не приземлять. Тем более что и тот пилот, который высадил их, тоже вынужден был сразу же взмыть в небо – к плато со стороны залива уже приближалось несколько грузовиков с какими-то вооруженными людьми. Возможно, это были союзные китайцы, решившие воспользоваться появлением советских авиаторов, чтобы показать японцам, кто здесь настоящий хозяин. Однако рисковать лётчики не стали. Всей эскадрильей проводив машину с группой до дачного поселка, они снова ушли в сторону Западно-Корейского залива, чтобы взять курс на северо-запад, на Харбин.

10

Семёнов занимался литературной правкой, когда с галереи, все еще с книгой в руке, к нему заглянул встревоженный генерал Жуковский.

– К нам незваные гости, атаман. Уже у ворот, целая группа.

– Опять японцы, в соболях алмазах?

– Если бы! Русские. Красные. Как только появились советские самолеты, я сразу заподозрил неладное. Похоже, они высадили десант. Это о нем намедни Ярыгин намекал, мол, представители Москвы хотели бы вступить с вами в переговоры… – И хотя атаман предупредил его «никакого оружия, никакой стрельбы!», адъютант метнулся к себе в комнату, чтобы вооружиться своим старым, еще с Первой мировой, верным наганом.

– Десант, говоришь? – вслед ему пробормотал атаман, с сожалением оглянувшись на оставленную на столе рукопись. О грозящей ему опасности он, казалось, совершенно забыл. Но как же ему не хотелось отрываться сейчас от работы! – Аллюрно мыслишь, энерал-казак, аллюрно мыслишь…

Выйдя на галерею, атаман увидел с неё, как старшая дочь уже приоткрыла калитку и четверо военных в сопровождении Ярыгина ворвались во двор. Трое, с автоматами наперевес, тотчас же рассредоточились по территории, осматривая все закоулки, а один из них, наверное, старший, принялся о чем-то расспрашивать Татьяну.

– Вы, очевидно, хотели видеть меня, господа офицеры?! – крикнул он, спасая растерявшихся дочерей от вторжения. – Я здесь! Прошу в дом!

Стволы трёх автоматов тотчас же нацелились на генерала, и только командир группы, который до этого держал пистолет наготове, как-то непроизвольно опустил его.

Парадную дверь, ведущую из просторного крыльца в зал, атаман открыл одновременно с Татьяной. Перед группой он предстал рослым, плечистым человеком, кремовые шорты и теннисная майка на котором никак не гармонировали ни с его большими седеющими усами, ни с его славой до жестокости сурового правителя Страны Даурии. Офицеры-красноармейцы на мгновение опешили.

– Позвольте официально представиться, господа: перед вами – генерал-лейтенант русской армии, казачий атаман Григорий Семёнов. Чем обязан?

– Майор контрразведки Петраков. Эти офицеры – со мной. Мы прибыли, чтобы побеседовать с вами.

– Рано или поздно эта встреча должна была состояться, – как можно спокойнее произнес генерал-атаман. – Прошу, – радушным движением руки пригласил он майора и его спутников.

– Кто еще в доме? – сурово поинтересовался майор СМЕРШа.

– Мой личный адъютант и давний фронтовой товарищ, генерал-майор Жуковский. Постоянно живет с моей семьёй. Больше никого. Да, есть еще повар, который занят на кухне.

– Хорошо, входите первыми, – с той же суровостью взглянул майор сначала на Татьяну, а затем на стоявшую у крыльца, чуть позади всех, Лизу. В гостиную они так и вошли, как бы прикрываясь ими и атаманом, держа наготове оружие.

Проигнорировав Жуковского, который успел набросить на себя генеральский китель и теперь, изнывая от жары, пытался представиться «господам офицерам», смершевцы метнулись по комнатам первого, затем второго этажа и вернулись в гостиную в полной растерянности.

– Вы что, действительно, не обеспечивали себя никакой охраной? – снисходительно ухмыльнулся Петраков, выслушав доклад своих подчиненных.

– Никакой, господин майор.

– За все то время, которое прожили в этом здании?

– Ваша агентура из консульства вас не обманывала, – только теперь атаман обратил внимание, что Ярыгин в дом так и не вошел, очевидно, вернулся к машине. – Сюда мог прийти любой и в какое угодно время, как вот вы сейчас.

– Расскажи кому – не поверят, – покачал головой единственный среди прибывших морской офицер. – Мне казалось, что видимое отсутствие бойцов – всего лишь ловушка и здесь обязательно окажется засада.

Пришла очередь Семёнова снисходительно осмотреть прибывших красных. Никак не отреагировав на замечание капитан-лейтенанта, он пригласил всех присесть. Петраков и оба генерала уселись за стол, офицеры же распределились по залу. Двое из них, с автоматами на коленях, расположились на стульях по обе стороны двери, а третий пристроился в углу, между книжным шкафом и камином. Уже по самому их поведению атаману нетрудно было определить, что нагрянула к нему боевая команда, за спиной у которой не только спецподготовка, но и фронтовой опыт.

С минуту все сидели молча, разговор явно не складывался. Ситуацию спас Петраков.

– Прежде всего, самый важный вопрос, господа генералы. О Гражданской войне многие вообще успели забыть, Вторая мировая, по существу, завершилась. Поэтому самое важное, что нас интересует сейчас – каких взглядов вы теперь придерживаетесь[89]?

Первым порывался что-то сказать Жуковский, но, взглянув на побледневшее лицо атамана, запнулся на полуслове, решив, что излагать их общие взгляды должен все же Семёнов как старший по чину и как хозяин дома. Да и вопрос, собственно, больше касался именно его, главкома и атамана. Теперь уже… бывшего.

– Мы – русские офицеры, – не заставил себя ждать Семёнов. – В Гражданскую остались верными присяге, данной царю и Отечеству, и сражались за то, чтобы сохранить веру им обоим.

– А главное, сберечь империю, – уточнил Петраков, – вернув на престол царя: не важно, Николая Второго или кого-то из его возможных преемников.

– Этих же взглядов мы придерживаемся и сейчас, – не позволил сбить себя с мысли атаман. – То есть преданы своей присяге. Революцию мы не восприняли, а посему, будучи кадровыми офицерами, боролись с большевизмом, как могли. До последней возможности.

Петраков задумчиво помолчал, а затем едва слышно, как бы размышляя вслух, произнес:

– Что ж, по крайней мере, вы честно признаете это, това… простите, господин генерал-лейтенант.

– Увы, как видите, мы, господин майор, придерживаемся тех взглядов, за которые у вас, красных, расстреливают, – все же не удержался Жуковский.

Вместо того чтобы как-то отреагировать на его замечание, майор подался через неширокий стол, чтобы получше присмотреться к странному незнакомому ордену на его груди, с какими-то инициалами на лучах.

– Мы могли бы, господин генерал-лейтенант, пройти в ваш кабинет? – неожиданно поднялся он, прерывая этот осмотр и давая понять, что к вопросу о политических взглядах белогвардейцев возвращаться не намерен. – Так, по описанию, я с ним знаком, но хотелось бы взглянуть.

«По описанию» – не прошли мимо внимания атамана эти вскользь брошенные слова. «Интересно, сколько агентов, тайно и явно, побывало здесь, в том числе и в мое отсутствие?» – подумал он.

– Нет ничего проще, господин майор. Прошу за мной, на второй этаж.

– Мне сообщили, что вы старались никого не впускать туда, даже очень близких людей.

– Очевидно, вам сообщил об этом мой зять, муж дочери Елены, живущей сейчас в Харбине, который…

– Мне не приходилось встречаться с вашим зятем, господин генерал, – вежливо, но жестко прервал его Петраков. – И давайте не будем выяснять источники тех или иных наших сведений.

– Пожалуй, вы правы, в соболях-алмазах, – признал свою поспешность атаман. – Я действительно, никого не впускал сюда. Это обитель дорогих для меня вещей. Здесь витают мои чувства и воспоминания; собственно, здесь я и работаю над своей книгой.

– Именно так я и воспринимал этот ваш запрет.

– Возможно, я был не прав, но даже моему лучшему другу, генералу Жуковскому, вход в кабинет был заказан.

– Даже тому, кого ваши домашние между собой называют Вечным Гостем, – вновь продемонстрировал свою осведомленность командир группы захвата.

– Не скрою, в первые дни проживания в моем доме генерала это немного обижало. Но что касается вас, господин майор… Можете ознакомиться со всем, что здесь имеется, тем более что вы вправе сделать это и без моего разрешения.

Петраков не ответил. Ступив несколько раз, он лишь вскользь прошелся взглядом по портрету императора Николая II, висевшему над письменным столом атамана. А затем с неподдельным интересом рассматривал талантливый список с иконы святого Георгия Победоносца в роскошно инкрустированном окладе. Да и лежавшую на небольшом приставном столике именную золотую шашку майор брал в руки с таким благоговением, с каким боятся дышать на бесценный музейный экспонат.

– Она что, действительно из золота? И наградил вас сам император?

– Мне вручили её от имени и как бы из рук императора, – уточнил атаман, все еще оставаясь у порога кабинета. – Но это высшая награда, которую способен был заслужить русский офицер из рук императора, – именное «Золотое Георгиевское оружие».

– За подвиги в Первой мировой, естественно?

– Тогда, как и вы сейчас, мы сражались против тех же германцев.

– Только теперь оказались по разные стороны фронта.

– По разные, так уж произошло, в соболях-алмазах. – Атаман с тоской в глазах взглянул в окно, на залитую солнечными лучами часть парка, и, старчески покряхтев, поспешил перевести разговор в иное русло: – В шкатулке, которая сейчас у вас под рукой, остальные четырнадцать боевых наград. Тоже за ту войну.

– Я имел возможность ознакомиться с книгой ваших воспоминаний «О себе».

– В России, насколько я знаю, она запрещена.

– Из этого не следует, что у нас ее нет и что с ней не дали возможности ознакомиться командиру группы, которая отбывает на встречу с самим автором, – заметил Петраков, знакомясь с содержимым большой шкатулки. – Припоминаю даже, что этим Георгиевским оружием вы награждены за бои на территории Польши.

– Как и тем орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени, который вы держите сейчас в руках, – подступил к столу атаман. – Его я получил за операцию захвата города Сахоцина. За эти же бои несколько моих казаков отмечены были Георгиевскими крестами[90], в том числе и тогда еще сотник, а ныне генерал-майор Жуковский. Ну а к именному Георгиевскому оружию я был представлен за операцию под Млавой.

– Кстати, что это за странный крест на кителе у Вечного Гостя? Очень смахивает на Георгиевский и с георгиевской же лентой?

– Я заметил, что он привлек ваше внимание, майор. Это Георгиевский крест «За храбрость», учрежденный мною в 1920 году. Казаки так и называют его – «Семёновским Георгием». Здесь, в шкатулке, он тоже имеется, я был награжден им по решению Военного совета армии. На лучах этого креста, – продолжил атаман, когда майор отыскал нужную награду, – изображение Солнца, а также инициалы «О.М.О.», что означает «Особый Маньчжурский отряд», который в то время был основой нашей Дальневосточной, или Забайкальской, Даурской белой армии.

– Наслышан о таком отряде, – вполне дружелюбно вставил майор.

– Мои офицеры и солдаты, а особенно казаки, очень дорожат этой наградой. Особый Маньчжурский отряд был создан из остатков трех моих дивизий, действовавших в Гражданскую в Забайкалье: Особой (а затем Сводной) Маньчжурской дивизии; 1-й казачьей Забайкальской, и Инородческой (позднее Азиатской) моего имени конной дивизии, сформированной из бурят, монгол, тувинцев, а также из китайских, маньчжурских и прочих добровольцев.

– Это о них вы писали, что «Земля держится на трех китах, а народная власть в Забайкалье – на трех дивизиях»?

– О них, в соболях-алмазах. Что это были за дивизии! Какие солдаты шли в бой под их знаменами! Наполеон завидовал бы им, даже стоя во главе своей старой гвардии.

11

При упоминании о Бонапарте майор погасил на губах скептическую улыбку, тем не менее с еще большим вниманием присмотрелся к «Семёновскому Георгию», к лику изображенного в его центре Георгия-Победоносца, поражающего копьем дракона; поинтересовался выбитым на обратной стороне ордена порядковым номером.

– Гордятся этой наградой, говорите? Что ж, как всяких солдат, их можно понять, – обронил Петраков. – Фронтовые награды всегда добываются кровью, потом и мозолями. – Генерал-атаман только теперь обратил внимание на то, насколько деликатно выражается и учтиво держится этот офицер. – А в этом старом походном кисете я вижу землицу. Полагаю, что набрана она не в Японии и не в Монголии?

– Это русская земля, вернее, горсть земли родной мне Даурии.

– Помню, что вы были очень привязаны к своей казачьей родине. В свое время то ли в Верхнеудинске[91], то ли в Чите вы даже провозгласили создание Бурят-Монгольской республики, которая, правда, просуществовала очень недолго. Не зря же вас называли её правителем – правителем Страны Даурии.

– И так – тоже называли, – признал Семёнов, слегка смутившись.

– В Забайкалье еще многие помнят об этом. И не только старики.

То, что генерал услышал сейчас из уст красного контрразведчика, елеем плеснуло на его поугасшую было душу. Пятидесятипятилетний атаман расправил плечи и выпрямился, словно вновь предстал перед строем своих давно погибших в боях соратников.

Еще несколько минут Петраков внимательно осматривал все, что имелось в кабинете, при том делал всё, чтобы это не походило на обыск: так, случайный гость, хозяин великодушно позволил ему ознакомиться со своим домашним кабинетом.

– Я ведь понимаю, прибыли вы сюда не для того, чтобы оценивать мои регалии и ценности, – негромко произнес атаман, решив, что исследование достопримечательностей его военно-творческого гнезда завершено – Давайте присядем и поговорим обо всем наиболее существенном наедине.

– Вы правы, господин генерал, не для того, – резко повернулся к нему лицом майор. – В далекие, да к тому же всё ещё воюющие страны, военные разведки и контрразведки десантные группы свои на экскурсию, как вы понимаете, не посылают.

– Итак, майор, вы прибыли, чтобы арестовать меня?

– Нам приказано доставить вас в Москву. Когда прибывают арестовывать, ведут себя немного иначе, согласитесь…

– Приказано, значит, доставить. Независимо от моего желания. Это и есть арест, батенька.

– Давайте не будем изощряться в определении терминов, господин генерал, – даже эту фразу майор попытался произнести мягко и вежливо. – Мы всего лишь выполняем команду свыше. Однако должен предупредить: ваше будущее, как и судьба детей, зависит от того, сколь откровенны вы будете в беседе со мной и насколько действенно окажете помощь советской России. Хочется, чтобы содействие было правдивым, я бы даже сказал, искренним.

– А какой другой может быть моя поддержка России?

– Советской России, – зачем-то уточнил майор.

– Как отца меня больше интересует, что будет с детьми.

– Этого вопроса следовало ожидать.

– Говорите прямо: их вы тоже арестуете?

– Зачем? По какому такому праву? – удивился контрразведчик. – Вам разве неизвестно: по нашей сталинской Конституции, дети за грехи родителей не в ответе. Мы строго придерживаемся этого положения.

– Сомневаюсь что-то я в соболях-алмазах…

– Каких еще гарантий вы требуете от меня, господин генерал? Все, что мог, я уже сказал: нам приказано доставить в Москву только вас. О детях речи не шло. И потом, вы сами сможете поговорить об их судьбе с товарищем Берией, а возможно, и с товарищем Сталиным. Уверен, они выслушают вас. Или хотя бы один из них, – неуверенно, а потому как-то неубедительно, уточнил майор. Он намеревался сказать еще что-то, но в это время ожил телефон. – Это мне, – бросил он потянувшемуся было к трубке генералу и буквально перехватил ее.

Звонили и в самом деле ему. На том конце провода ожидал капитан Ярыгин. Он сообщил, что аэродром, как и площадка, где приземлялся самолет десанта, заняты японскими войсками. Их командование готовит свои части к массовой эвакуации. Поэтому появление десантной эскадрильи невозможно, поскольку может истолковаться японцами как срыв перемирия, о наступлении которого командующий Квантунской армии генерал Оцудзо Ямада объявил два дня тому назад[92].

В создавшейся ситуации группе захвата предложено доставить Семёнова на машине Ярыгина к зданию консульства. Оно с сегодняшнего дня находится под охраной и японской, и китайской полиции. Отношение к атаману должно быть таким, чтобы и он сам, и другие командиры-семёновцы сочли его вполне доброжелательным и даже дружеским. Это поможет выманить весь семёновский генералитет на территорию Союза для дальнейшего суда над ним.

До отправки атамана в Москву Петракову необходимо «активно и настойчиво разрабатывать его на предмет выявления белой и японской агентуры в Забайкалье и на Дальнем Востоке», а главное, попытаться выяснить судьбу колчаковского золотого запаса и прочих капиталовложений атамана. Сам он, Ярыгин, прибудет с машиной под вечер, как только прояснится ситуация в отношениях с японскими военными властями.

Положив трубку, майор уселся рядом со столом и предложил прохаживавшемуся по кабинету атаману тоже вернуться в своё рабочее кресло.

– Ярыгин звонил, – не спросил, а скорее, констатировал Семёнов только для того, чтобы возобновить разговор. Сам майор, похоже, выбит был сообщением сотрудника консульства из седла.

– Ярыгин. Наш с вами вылет в Россию затягивается. Вас это не очень огорчает, господин генерал?

– Не очень. Предлагаю отужинать у меня.

– С благодарностью принимается.

– Замечу, что вы так и не задали мне те самые важные вопросы, которые должны были, думается, задать, господин майор.

Петраков взял Георгиевскую шашку, вынул ее из ножен, прочел «именную» надпись на лезвии и вновь вставил в ножны.

– На первый вопрос вы, собственно, уже ответили. Вы согласны сотрудничать с нами, помочь своей Отчизне. Я не ошибаюсь?

– Зависит от того, в чем будет заключаться моя помощь.

Ответ майору не понравился: слишком уж был уклончив.

– Давайте окончательно проясним ваше положение, господин генерал. Недавно, а точнее 18 августа, был арестован Пу-И, первый и последний император Даманьчжоу-диго[93], после чего это марионеточное государство, в составе армии которого числились ваши основные воинские силы, прекратило своё существование. Япония тоже капитулировала. Солдат у вас нет, покровителей тоже, даже личной охраны – и той не оказалось. Удирая, японцы оставляют вас на китайской территории, зная, что в большинстве своем китайцы относятся к ним как к ненавистным оккупантам, а к вам, атаман, как к их пособнику. Думаю, нет смысла объяснять, каково оказаться в китайской тюрьме: знаете, какие изощренные пытки и способы казни там используют.

– Понятно, – мрачно согласился атаман.

– Рассуждаем дальше. Воспользоваться личным оружием до нашего приезда вы, господин генерал, не пожелали. – Майор умышленно выдержал паузу, давая возможность генералу объяснить эту свою «оплошность», но увидев, как, осознав собственное малодушие, тот молча поник головой, продолжил: – Ну а теперь уж никакого баловства с ним мы вам и не позволим.

– Это мои стенания, господин майор, – угрюмо заметил Семёнов. Слишком уж больно задел его данный укор в слабоволии. Он и сам понимал, что детей давно необходимо был куда-то определить, а самому то ли бежать, то ли оказывать сопротивление при аресте и ставить «точку» пулей, оставленной для себя. – Зачем же так, в душу, в соболях-алмазах? Хотя согласен: не по-офицерски у меня все как-то пошло, не по-георгиевски.

– Спасаться бегством в Корею вы тоже не решились, – не стал щадить его самолюбие Петраков. – Впрочем, если бы вы оказались на территории самой Японии или другой страны, подконтрольной ей, наше правительство немедленно, в ультимативном порядке, потребовало бы вашей выдачи. И японцы вынуждены были либо сдать вас, либо предъявить для опознания ваше тело. Как видите, это западня. Положение катастрофично. Поэтому торговаться с нами не советую.

– Чего конкретно вы намерены добиться от меня?

Майор подошел к открытому настежь окну, постоял, подставляя лицо освежающему морскому ветру, и неспешно выкурил сигарету.

– Ответ вам известен лучше, чем мне или кому бы то ни было в Москве, – произнес он после того, как вдоволь налюбовался красотой вида, открывавшегося из генеральского кабинета. – Нас интересует все, что связано с похищенным из запасов Колчака золотом, а также со всеми счетами в банках, открытых на ваше имя или имя любого из известных вам в Белом движении людей.

– Видите ли, господин майор, никакого золота у меня уже нет, за годы войны…

– Я не требую немедленного ответа, – отказался выслушивать его майор. – Понимаю: следует подумать, собраться с мыслями, свериться по каким-то своим записям; возможно, с кем-то из своих подчиненных, находящихся неподалеку, посоветоваться. У вас будет время всё хорошенько обдумать и изложить письменно. Причем советую подать эти сведения в виде покаянного послания на имя товарища Сталина.

– Но, видите ли…

– Я ведь предупредил, – впервые за все время их встречи металлом зазвенел голос старого, опытного энкавэдиста, – что вам не следует торопиться с ответом. А тем более – впадать в амбиции и горячиться. Кстати, в другом письме на имя Сталина вы назовете всех своих генералов и старших командиров воинских частей, а также командиров карательных отрядов. Указав при этом их местонахождение, а также наличие родственников в России. Словом, все, что известно о них самих и их семьях. Опять же, в ваших интересах, чтобы эти сведения были как можно более полными и достоверными. Если только вам не безразличны ваша судьба и, главное, дети.

С минуту атаман нервно отбивал кулаками дробь по коленям, пытаясь погасить в себе нахлынувшую ярость. Слишком долго, в течение целых десятилетий, вживался он в роль главнокомандующего – вершителя судеб, чтобы теперь вот так, безропотно, принимать угрозы невесть откуда явившегося в его дом майоришки. Да к тому же краснопёрого.

– Хорошо, все, что я знаю – изложу письменно, в соболях-алмазах, – наконец произнес он, с огромным трудом утихомиривая нахлынувшую гордыню.

– Когда спустимся вниз, к этой теме возвращаться не станем. Как и к судьбе ваших детей. Там, за столом, будет протекать непринужденная, вполне дружеская беседа, в ходе которой вы поделитесь уроками своих побед в Первой мировой, а мы – своими во второй… Ничто так не объединяет офицеров разных армий, как общий враг. Разве я не прав?

12

Когда они возвращались к столу, Жуковский и офицеры-десантники напряженно наблюдали за их поведением и выражением лиц.

– Насколько я понял из книги «О себе», в Первую мировую вы, господа генералы, с боями прошли всю Польшу? – начал Петраков, посматривая то на атамана, то на Вечного Гостя.

Жуковский недоверчиво взглянул на атамана, но, даже уличив их обоих в игре на публику, наживку эту словесную все же проглотил:

– Именно так, почти всю Польшу, – медленно, неохотно произнес он. От природы серое, худощавое лицо его стало еще более бесцветным. На таком фоне неглубокий багровый рубец, пересекавший левую часть лба, казался еще более выразительным и зловещим.

– А каким образом в семнадцатом ваш полк оказался в Питере?

– Нас перебросили туда прямо с Румынского фронта, для охраны Временного правительства и подавления бунтов. Но еще до этой переброски Григорий Михайлович, – кивнул он в сторону Семёнова, – обратился с посланием к военному министру этого правительства Керенскому. В то время в распропагандированных большевиками фронтовых частях начались беспорядки: неповиновение, дезертирство, митинги по любому поводу. Вот наш командир сотни и предложил собрать полк из монгол и бурятов, превратив его в карательный. В принципе, никто, в том числе и полковник Муравьев, который занимался тогда формированием армии, подчиненной Временному правительству, не возражал. Другое дело, что в то время всем было не до бурят-монгольских возможностей. А затем, уже будучи в Петербурге, Григорий Михайлович предложил силами юнкеров двух военных училищ захватить Таврический дворец, арестовать всех большевиков во главе с Лениным…

– Арестовать и расстрелять, немедленно, – добавил атаман. – Всех, вплоть до Ульянова. Побывав в Петросовете и в Генштабе, я ознакомился со многими документами и убедился, что Петроградский совет до половины, как, впрочем, и вся революционно-большевистская верхушка полностью, состоит из дезертиров и вчерашних уголовников, недавно освобожденных из тюрем.

Майор исподлобья взглянул на стариков – казаков, затем прошелся взглядом по своим подчиненным и предупредительно прокашлялся, как бы призывая беляков не зарываться, помня, с кем беседуют и в каком положении оказались.

– Понимаю, что мы по-разному смотрим на политическую подоплёку революции и Гражданской войны, – попытался смягчить наскок атамана его Вечный Гость. – Поэтому скажу лишь, что всю власть в Питере и в стране Григорий Михайлович предлагал передать Верховному главнокомандующему вооруженными силами Временного правительства генералу Брусилову.

– Но, к сожалению, Муравьев поспешил поделиться моими планами с Брусиловым еще до того, как я сам успел обсудить с генералом этот вопрос, – вновь вклинился в его рассказ Семёнов. – Естественно, что главком испугался, как бы его не заподозрили в намерении совершить военный переворот, и категорически запретил Муравьеву поддерживать мои замыслы. А меня самого предложил удалить из столицы, от греха подальше. Вот тогда-то я был осчастливлен мандатом комиссара Временного правительства по Читинской и Иркутской областям с правом формирования добровольческих отрядов из инородцев, казаков и вообще, кого угодно, лишь бы они готовы были сражаться под знаменами Керенского и Брусилова.

Домашний повар – худенький смуглолицый мужичок в песочном фартуке; в отличие от генералов, безусый и тщательно выбритый – осторожно приблизился сзади к хозяину и, поклонившись, словно тот не арестован, а проводит совещание, поинтересовался, можно ли подавать ужин. Атаман мельком взглянул на напольные часы. Ужинать еще было рановато, однако повар все же подошел вовремя: дальше тянуть нельзя – неучтиво, да и самому можно остаться голодным, ибо кто знает, где и когда его потом накормят.

– Господа офицеры, прошу считать себя гостями и отужинать в моем доме, чем бог послал.

Основательно проголодавшаяся компания сразу же оживилась и вслед за атаманом перешла в столовую, посреди которой стоял большой «семейный» стол.

Еда оказалась по-крестьянски простой и по-солдатски неприхотливой. Однако никто этому не удивился, поскольку знал, что и здесь, в Маньчжурии, и, в частности, в Дайрене в годы войны было так же голодно, как и по ту сторону границы. Так что, судя по всему, атаман еще и не бедствовал.

От рюмки-другой японской рисовой водки десантники тоже не отказались, хотя сразу же признали: «Не то!». Их, русская, покрепче, «поуважительнее», как выразился капитан-лейтенант, будет. Да и кто стал бы по этому поводу возражать? Тем более что пили-то за Россию, и ничего, что белые генералы – за свою, монархически-белую, а десантники – за свою, сталинско-красную.

Офицеры еще чаевничали, когда атаман попросил повара пригласить к столу детей и особо проследить, чтобы поел внук. Как только дети принялись за еду, он увел взрослых в гостиную, однако разговор уже не клеился. Семёнов чувствовал, что майор нервничает. Смершевцу пора было забирать его, а он терпеливо ждал, когда арестованный попрощается с детьми. Хозяин сослался на необходимость переодеться, и майор кивнул моряку-амурцу, чтобы тот провел его и присмотрел за ним. Затравленно умолкнувший Жуковский тоже пошел к себе собираться, однако на него никто не обращал внимания.

Когда атаман вернулся, группа уже стояла у двери. Поняв, что настала пора прощаться, дочери заплакали и по очереди тыкались отцу в плечо.

– Все-все, – попытался успокоить их майор, – не надо плакать. Мы еще не окончательно расстаёмся. Через несколько дней я вам еще привезу вашего папу.

– Что, правда?! – с надеждой спросила Лиза, пока атаман прощался с сыном, по-казачьи сумевшим сдержать себя, и с не понимающим происходящее внуком.

– Обязательно привезу, вот увидите.

Жуковский появился с некоторым опозданием. Однако увидев, что он тоже направляется к двери, майор с улыбкой остановил его.

– Извините, господин генерал-майор: ваш черёд ещё не пришел. Приказ касался только генерал-лейтенанта Семёнова.

– Позаботься о детях, энерал-казак, – с грустью попросил Жуковского атаман. – Будь им вместо отца, вечный ты наш гость, в соболях-алмазах.

У ворот их поджидали два автомобиля. В первый из них, за рулем которого томился Ярыгин, уселись атаман, майор и лейтенант Минаши. Капитаны же разместились во второй машине, где уже сидели двое агентов советской разведки из числа белоэмигрантов. В случае какого-либо конфликта капитаны и их спутники обязаны были прикрывать уход или прорыв «майорского» автомобиля, вызывая огонь на себя.

Однако три патруля, которые встретились им по пути в город, а затем по дороге к комплексу зданий консульства, оказались составленными из китайских полицейских. И единственное, что их поражало в кортеже, так это то, что красноармейцы, которых они воспринимали как союзников, уже, оказывается, высадились на Ляодунском полуострове. А они об этом пока и не догадывались. Атамана Семёнова они тоже считали за красного генерала.

Сам консул общаться с «героем дня» не стал. Скорее всего, опасался, как бы ему потом это «не припомнилось». Жаркий и слишком влажный климат Ляодуна этому обрюзгшему, рано состарившемуся и страдающему одышкой дипломату был явно противопоказан. Войдя в зал приемов, куда завели атамана, он высокомерно взглянул на него и приказал Ярыгину:

– Во флигель его, как договорились. Под бдительную охрану, чтобы в Москву доставить тепленьким. – А уходя, презрительно проворчал: – Доигрался-таки, подлец. Повесить его – что рублем одарить. А ведь с ним еще станут цацкаться. Моя бы воля – на кол посадил. Прямо здесь, посреди двора.

Атаман гневно взглянул вначале на него, затем на майора и ожесточенно поиграл желваками. Только теперь он по-настоящему понял, в какой ситуации оказался. И то, что на агрессивность консула предельно вежливый майор ответил таким же максимально корректным молчанием, намекнуло атаману на неотвратимую враждебность, которая будет сопровождать его там, в России, вплоть до эшафота. Так что майор Петраков, возможно, последний из красных, который ведёт себя с ним обходительно, проявляя выдержку и интеллигентность. Вот только под опекой этого истинно русского офицера осталось ему быть недолго.

Впрочем, увидев такую реакцию консула, майор тоже на какое-то время замкнулся в себе, и лишь когда уже во флигеле Ярыгин попытался тут же, не теряя времени, устроить атаману допрос, хрипло обронил:

– Не сейчас, капитан.

– Но мне приказано начать расследование преступлений атамана немедленно.

– Вот и начнете его завтра, а пока что господину генералу Семёнову…

– Гражданину Семёнову, – попытался поправить его Ярыгин. – И какой он теперь, к черту, генерал?! Все, атаманство кончилось.

– Вы не поняли меня, Ярыгин. Я сказал, что сегодня генералу Семёнову нужно отдохнуть. У нас у всех был трудный и слишком жаркий день; к тому же о многом уже договорено. И еще. Довожу до сведения, что допросы-беседы с атаманом мы с вами будем вести вместе. Только вместе. И не взыщите, если в каких-то случаях придется охлаждать ваш пыл.

13

В течение последующих трех дней Ярыгин допрашивал Семёнова, связывался с кем-то по рации и вновь допрашивал. Причем с каждым днем вел себя этот худощавый, до истеричности нервный офицер все более нахраписто, срываясь на крик, угрозы и проклятия. Хотя повода для этого атаман ему не давал: на все вопросы отвечал спокойно, учтиво, с какой-то обреченной покорностью.

В первый день Петраков и в самом деле пытался сдерживать слишком ретивого дипломата, и даже совестил его. А затем, после одной из стычек, которую они продолжили уже в присутствии самого консула, притих. То ли устал от этих ссор, то ли попросту испугался. Нет, на допросах он по-прежнему присутствовал, за что Семёнов был очень признателен ему. Но когда Ярыгин начинал наглеть и откровенно хамить генералу, майор лишь недовольно ворчал и поспешно удалялся, якобы перекурить.

– Вы что, и в Лубянке опекать этого бандитского атамана собираетесь, товарищ майор? – наконец однажды взорвался по этому поводу Ярыгин, выйдя вслед за Петраковым в коридор. – Может, и на допросы, которые будет проводить генеральный прокурор или сам товарищ Берия, набиваться станете?

– Я только в одном случае напрошусь, хоть к прокурору, а хоть и к маршалу Берии: когда допрашивать там станут вас, – довольно громко, так, чтобы мог слышать сам Семёнов, произнес Петраков. – А допрашивать вас будут обязательно, поскольку своей невосдержанностью и грубостью вы по существу сорвали операцию государственной важности, которую мы с офицерами контрразведки выполняем по личному указанию товарища Сталина.

– Это я срываю вашу операцию?! – буквально взвизгнул высоким женским голоском Ярыгин. – Это ж каким таким макаром я вам мешаю?

– А тем макаром, что нам ведь не протоколы ваши нужны, Ярыгин. Нам – то есть контрразведке, партии, стране – нужны золотые запасы белой армии, доступ к которым можно получить, только войдя в доверие к атаману, а доверие это ещё завоевывать нужно. А вы своими жандармскими выходками его крушите. И именно об этом мы все четверо, члены десантной группы, и сообщим в своих рапортах на имя командования СМЕРШа.

Продолжение этого разговора Григорий не слышал, потому что офицеры вышли во двор, однако через какое-то время Петраков вернулся в комнату один и извиняющимся тоном произнес:

– Полагаю, вы всё слышали, господин генерал. Однако другого способа усмирить этого служаку не существовало. Уверен, теперь он станет осмотрительнее.

– Весьма признателен за сочувствие и содействие, господин майор. И коль уж так у нас сложилось… Вы обещали моим дочерям, что позволите увидеться со мной.

– Увидеться с вами?! – удивился майор, будто совершенно забыл об этом своем обещании. – То есть вы хотите побывать у себя дома?

– Хоть на несколько минут. Заодно и бельишко чистое собрал бы, поскольку, как я понимаю, завтра или послезавтра нам предстоит судная дорога в Россию.

– Да, судная. Поэтому о визите домой забудьте. Мало ли что может произойти в дороге, а мне за вас головой отвечать. Сидеть на Лубянке вместо вас или даже вместе с вами – радости, знаете ли, не много.

– Прошу прощения, господин майор, – удрученно извинился атаман. – Понимаю, что это непросто, однако я всего лишь позволил себе напомнить о вашем обещании. Под мое слово чести.

– Не уговаривайте, теперь я уже ничего не посулю, – поспешно молвил Петраков. – Вообще никаких обещаний. Вы же видите, как накаляется обстановка вокруг вас. К тому же операция на контроле у самого Верховного Главнокомандующего.

Каковым же было удивление атамана, когда рано утром, еще до завтрака, в его флигельной комнатушке-камере вдруг появился командир десантников.

– Три минуты на сборы, господин генерал, – с порога объявил он. – Едем к вам домой.

Атаман буквально опешил от этого сообщения, однако времени терять не стал.

– Едем только вдвоем, – сообщил майор, когда, усевшись рядом с ним, Семёнов осмотрелся в недоумении, почему они едут без охраны.

– Тогда вы действительно рискуете, – согласился атаман.

– Еще как! Но учтите, одно ваше непродуманное действие – и невинно пострадают все ваши дети, а также внук и зять.

Григорий грустно улыбнулся.

– Все действия, что мог, я уже совершил. И потом, мною дано слово чести офицера.

Уже при въезде в дачный посёлок генерал обратил внимание на запыленный черный «мерседес», который, вынырнув из какого-то закоулка, последовал за их открытым дипломатическим «остином».

– Я тоже обратил внимание на него, – уловил Петраков любопытство Семёнова. – Водитель прекрасно знает здешние места, поскольку появляется у нас на хвосте в третий раз, непонятно куда исчезая и так же откуда-то появляясь.

– За вами, как видите, следят. Кстати, местные консульства постоянно следят друг за другом. Разведки здесь не для того, чтобы любоваться морскими пейзажами.

– Только создается впечатление, что в данном случае следят за вами, господин генерал. Подозреваю, что слежка началась с того момента, когда мы вывезли вас с поместья, поскольку у советского консульства началось открытое дежурство японской агентуры.

– Думаете, японцы не захотят выпускать меня из рук?

– Трудно сказать, что у них на уме, но одно ясно: сегодняшняя наша поездка окончательно собьет их с толку. Они и так не могут понять, почему мы до сих пор держим вас в консульстве и вообще в пределах Маньчжурии. Возможно, думают: Москва захочет оставить вас здесь, чтобы вы вместе со своими казаками добивались перехода городов Дальний и Порт-Артур под юрисдикцию России. Правда, это уже была бы головная боль не столько японцев, сколько китайцев, тем не менее…

– Послушайте, господин майор, а ведь, действительно, мои казаки могли бы немало сделать для того, чтобы помочь русскому правительству и дипломатическому корпусу, – атаман всячески старался избегать термина «советский», – в передаче этих городов, а возможно, и всего Ляодунского полуострова, России. Может, мы так и развернем нашу дальнейшую совместную работу? Как вам эта идея, а, господин майор?

Петраков приостановился на развилке, чтобы сориентироваться, куда ехать дальше, поскольку атаман так увлекся, что забыл о своих обязанностях штурмана-проводника по лабиринтам поселка.

– Лично я не против, – ответил он, определившись с направлением. – Скорее даже «за», исходя при этом из национал-патриотизма. Во всяком случае, она кажется мне более благородной, нежели идея создания государства Восточная Российская Окраина или Страны Даурии.

– Я мог бы обратиться к казакам и к гражданским белоэмигрантам; мы перебросим сюда значительную часть их и прочего люда из Харбина и других районов Маньчжурии, – как-то по-мальчишески вдохновился этой мыслью несостоявшийся правитель. – С генералами Жуковским и Бакшеевым подготовим соответствующее воззвание. И пока продлолжается капитуляция Японии с переброской остатков её армии, а здесь царит военно-политическая неразбериха, мы могли бы объявить о создании некоего русского государства в Маньчжурии, союзного советской России. Скажем, русского казачьего государства, в соболях алмазах! Как вам эта аллюрная мысль, майор?

– Вот именно, опять «аллюрная». Впрочем, лично мне она кажется куда более патриотичной, нежели ваши намерения создать Белый интернационал, который стал бы инструментом борьбы с интернационалом коммунистическим, красным.

Атаман недовольно поморщился и отчаянно повертел головой, словно пытался заглушить неуемную зубную боль.

– Ясно, мою брошюру «План мировой борьбы с большевизмом» вы изучили внимательно, – недовольно проворчал он. – Однако заметьте, что план этот я составил еще в двадцать первом году, на волне Гражданской войны и представлений тех времен.

– Вы, генерал, составили его перед своим отъездом в Париж, где лихим кавалерийским наскоком решили возглавить все мировое Белое движение и, прежде всего, созданный вами Белый интернационал.

– Точнее, тот Белый интернационал, который еще только намеревался создавать. Причем очень жалею, что не хватило для этого ни мужества, ни элементарного политического опыта. Помощника-организатора надежного под рукой не оказалось – вот в чём беда.

– Добавьте к этому еще одну деталь: в Париже вам не очень-то обрадовались: ни красные, ни белые, поэтому вы постоянно опасались террористов. Вернувшись в Шанхай, вы пополнили свои оскудевшие финансовые запасы и отправились на судне в Канаду, чтобы затем из славного города Ванкувера перебраться в США.

– …Где меня чуть было не арестовали прямо на Пенсильванском вокзале, – проворчал атаман. – Гостеприимство по-американски, в соболях-алмазах…

– Я тоже решил бы, что неприятности ваши начались из-за скверности американского национального характера, если бы не знал, что тамошние власти всего лишь хотели получить от вас компенсацию за ту пушнину, которую самым наглым образом подчиненный вам генерал фон Унгерн конфисковывал у некой их фирмы. А также призвать вас к ответу за расстрелы Унгерном американских солдат. От наказания вы ушли только благодаря свидетельствам и заступничеству бывшего их представителя на Дальнем Востоке господина Нокса. Ему-то и удалось спасти вас.

– Заступничеству Нокса? О господине Ноксе вам тоже известно? Признаю: что было, то было. Да. Но Унгерн по существу не подчинялся мне. Впрочем, это уже частности, к которым в США никто прислушиваться не желал.

– В Москве они тоже мало кого заинтригуют, – заверил майор. – После судебных разбирательств в Нью-Йорке, а затем и в федеральном суде Вашингтона вы поняли, что покоя в этой стране вам не дадут. А потому вернулись в канадский Ванкувер, чтобы уже оттуда в панике бежать в Китай. Хотя делать этого вам, очевидно, не следовало. Признайтесь: жалеете, что не зацепились в США или Канаде?

– Вам приходилось когда-либо бывать за рубежом, майор? Я имею в виду – бывать там подолгу?

– Об этом говорить не принято, но вам скажу: только в Китае, в Монголии да еще в Туве, когда она была независимым государством. В качестве военного консультанта и в то же время в качестве стажера. После военной академии.

– Тогда вы можете понять, насколько это тяжко – оставаться за пределами Отчизны. Хотя оказывались вы там всего лишь в ипостаси командированного, а не изгнанника, а это, поверьте на слово, разные вещи. Кстати, вы упомянули о военной академии. Значит, юнкерское училище заканчивали еще в царские времена или в Гражданскую? Если, конечно, это не военная тайна?

– Какая тут может быть тайна? Образование у меня сугубо пролетарское. В двадцать четвертом закончил 5-ю Харьковскую школу красных старшин, в тридцать шестом – специальное отделение академии имени Фрунзе в Москве.

– Специальное, значит, разведывательное?

– Стоит ли так уточнять? А вот первую свою награду – орден Ленина, получил уже в тридцать восьмом, когда организовывал переправу оружия через Тянь-Шань и пустыню Гоби для китайских отрядов, воевавших против ваших японских союзников. То есть какое-то время мы с вами находились почти рядом, хотя союзники у нас были разные. Как и во Второй мировой. Ну а дальше – война с белофиннами и все такое прочее…

– С американцами сотрудничать не приходилось? – поинтересовался Семёнов почти из чистого любопытства.

– Все-таки не можете себе простить, что не остались в Америке. Как это предусмотрительно сделали сотни других белых офицеров и генералов… – улыбнулся Петраков. – К сожалению, в Штатах побывать не пришлось, хотя английский изучил почти досконально. Но могу похвастаться: буквально перед отправкой сюда отмечен американским орденом «Legion of merit»[94].

Сообщение об этом генерал воспринял так мрачно, что даже забыл поздравить майора. Возможно, потому и забыл, что офицер уже притормозил у ограды его поместья.

– Приятные воспоминания, майор, – запоздало пришел в себя атаман. – Мне тоже есть что вспомнить. Но так мы лишь отвлекаемся от идеи, которая способна объединить нас, если только вы настоятельно поддержите её. С вашего позволения, мы еще обсудим её, – произнес Семёнов уже у ворот, открывать которые бросились заранее предупрежденные телефонным звонком Вечный Гость и отставной армейский кашевар.

14

Когда атаман и майор выходили из машины, черный «мерседес» медленно, еле двигаясь, проехал мимо усадьбы. Семёнову вдруг показалось, что на заднем сиденье, прильнув лицом к стеклу, едет женщина. «Почудилось», – подумал он, открещиваясь от увиденного, словно от наваждения. Вот только у него это не получилось: Жуковский, улучив момент, когда майор чуть отошел в сторонку полюбоваться урожаем старой сливы, вполголоса сообщил атаману:

– Вам тут намедни женщина звонила. Японка. Та самая, ваша…

– Неужели Сото?! Это ж для меня как звонок из иного мира, в соболях-алмазах, – впервые за несколько последних дней мечтательно улыбнулся генерал-атаман, подкручивая седеющие, но все еще по-бойцовски торчащие усы. – Что она говорила?

– Интересовалась, как понимать ваш отъезд: как арест или как сотрудничество с коммунистами?

– Во как! Сразу же ясности требует.

– Я, понятное дело, ответил, что это арест.

– Ну, пока еще окончательно не ясно…

– Не мог же я сказать, что вы пошли на сотрудничество с коммунистами.

– Тоже верно. Хотя теперь уже сам черт не поймет: кто с кем. Сами-то коммунисты вон сотрудничеством с американским империализмом не брезгуют, хотя казалось бы!.. Мир нынче такой пошел, энерал-казак, что все со всеми – как в дешевом провинциальном бардаке.

– А еще японка эта интересовалась, почему вы отказались от переезда в Корею. Оказывается, она лично знакома с японским губернатором Кореи и даже успела поговорить с ним о вашем приезде и устройстве.

– Все еще заботится, паршивка узкоглазая, – самодовольно произнес атаман, поглаживая по головам несмело как-то приблизившихся к нему дочерей. – О её разговоре с губернатором я не знал.

– Очевидно, не успела сообщить или же решила сделать для вас сюрприз. Впрочем, если бы сообщила, разве это, Григорий Михайлович, изменило бы ваше решение?

– Вряд ли… – задумчиво покачал головой Семёнов, с любопытством наблюдая, как «мерседес» вновь проезжает мимо ворот, на сей раз – в сторону Дайрена.

Ему вспомнился силуэт припавшего к боковому стеклу женского лица. Тепер он приобретал четкие черты прекрасного личика Сото.

– Вот и я так думаю, – вздохнул Жуковский. – Чует моя душа, будем мы кровно жалеть о том, что упрямились предложению японцев уйти с Ляодуна. А ведь специально катер предлагали.

– Вот и беги, энерал-казак. Ночью беги. Никто тут тебя, бывшего фронтового разведчика, под мушкой не держит.

– Одному бежать, без вас? Куда и зачем?!

– Заходите в дом, а то жара начинается, – вместо ответа громко предложил атаман своему «гостю» – майору и тихо спросил у друга: – Э, ты сказал: «Та самая, ваша Сото». Ты что, давно знал о её существовании?

– Видеть не видел, но, понятное дело, знал.

– Странно. Я об этом не догадывался.

Встреча генерала с детьми[95] оказалась слишком трогательной, поэтому майор держался на расстоянии, стараясь оставаться незаметным. Лишь после завтрака офицер подошел к стоявшему в гостиной открытому пианино, неумело прошелся огрубевшими солдатскими пальцами по клавишам и поинтересовался, кто из дочерей владеет инструментом.

– Обе играем, – ответила Татьяна, – однако у Лизы это получается лучше.

– Главное, что получается. Тогда чего душу томить? Сыграйте что-нибудь, барышня.

Пока Лиза, заглядывая в ноты, играла «Баркаролу» Чайковского, майор стоял у пианино, положив на него руку, и все казалось, что он вот-вот запоет.

Иное дело – атаман. Семёнов в это время нервно прохаживался по залу, ожидая, когда дочь завершит музицирование. Не зная, сколько времени они с майором пробудут в поместье, он хотел поскорее вернуться к разговору о создании «Ляодунского русского казачьего государства». Эта идея казалась ему сейчас настолько важной, а главное, настолько спасительной, что атаман хоть сегодня готов был отправиться в Москву, чтобы поделиться её деталями со Сталиным, Берией, Калининым и, конечно же, с «маршалом Победы» Жуковым. Который, кстати, в Первую мировую служил унтер-офицером царской армии – Семёнов считал эту строку в биографии маршала очень важной и для себя в какой-то степени оправдательной.

Когда Лиза закончила свою «Баркаролу», майор сдержанно похвалил игру и пообещал после переезда в Советский Союз устроить их в одну из консерваторий, которых там довольно много, для продолжения образования. К тому же заверил: бояться им нечего. Дочери вопросительно взглянули на отца, и атаману не оставалось ничего иного, как утвердительно кивнуть. Девушки как-то сразу же оживились: майор все же привез его на встречу с ними, причем без конвоя – это вселяло в их души определенную надежду. Они привыкли, что в Маньчжурии с их отцом считались все: от белых генералов до командования японской армии; от маньчжурских жандармов – вплоть до самого императора Маньчжоу-Го. Так, возможно, и в России к нему отнесутся уважительно, особенно теперь, когда война уже завершилась?

После комплиментов майора в гостиной наступило неловкое молчание. Генерал испугался услышать распоряжение садиться в машину и возвращаться в консульство. Только поэтому, неожиданно даже для себя, он предложил майору:

– А пойдемте-ка искупаемся напоследок в Желтом море[96]. Здесь до него всего метров триста, а жара – вон какая, перед глазами все плывет.

– Действительно, стоит пойти, – охотно поддержал его Жуковский, намереваясь составить им компанию.

Однако красный офицер предупредительно вскинул руку:

– Если и пойдем, то только вдвоем с атаманом, – твердо молвил он.

– Извините, – стушевался Жуковский. – Просто обычно мы ходим вдвоем, и я как личный адъютант…

– Только вдвоем, – жестко прервал его Петраков. – Или вообще не идем.

– Понятно, понятно, – еще больше смутился Вечный Гость. – Если честно, не такой уж я и любитель плавания, поскольку плаваю неважнецки.

– И потом, поговорить нам с господином майором надобно б, – примирительно молвил Семёнов, крепко сжав плечо старого фронтового друга. – Причем желательно тет-а-тет.

Он быстро переоблачился в шорты и тенниску, предложил майору свои летние «прогулочные» штаны и рубашку. Тот же предпочел остаться в мундире и при оружии, что, впрочем, атаман признал вполне резонным. Уходя, он по-отцовски попросил Татьяну собрать его походный чемоданчик, положив в него все полагающееся в таких случаях. А выходя из дому, прихватил сумку с двумя небольшими полотенцами.

Только они вышли за ворота – как из-за ближайшей виллы донесся шум автомобильного мотора, удаляющегося в сторону моря. Никакого особого значения этому факту атаман не придал, однако майор насторожился. И, как вскоре стало ясно, – не зря.

Не преодолели они и ста метров дороги, ведущей к побережью, как из-за крайнего домика, типичной китайской фанзы, неожиданно появилась девушка в старательно приталенном европейском брючном костюме, напоминающем летнюю армейскую форму, в которой атаману не раз приходилось видеть американских военных летчиков. Единственно роднящей незнакомку со множеством других китаянок была сплетенная из рисовой соломки островерхая китайская шляпа на ней.

С минуту женщина шла впереди мужчин, так что видеть её лица они не могли, но каким-то особым чувством атаман уловил: «Это Сото! В соболях-алмазах, это же Сото!». Каково же было его изумление, когда, резко оглянувшись, женщина улыбнулась ему такой знакомой улыбкой и произнесла:

– И правильно, и осень-то харасо, сто вы узнали меня, господина атамана.

– Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, – растерянно пробормотал Семёнов, в тот же момент ощущая, как в подреберье ему упирается дуло майорского пистолета.

– И-вы действительно и-едете в Россию? – не обратила внимания Сото на выпад русского офицера.

– Теперь уж действительно.

– И осень-то харасо. И-посему вы не согласились уехать в Корею, как предлагал подполковник Имоти?

– Так надо было.

– И осень-то харасо. Кому «так надо было»?

– Это ты сумела уговорить подполковника заняться поиском катера для моего отъезда? – ушел атаман от ответа, который в любом случае оказался бы долгим и невразумительным.

– И-правильно, и-сумела. Потому сто не сумела договориться о самолете, – с сугубо японской услужливостью улыбнулась она. – Если вы и-согласитесь уехать и-сейчас, мои люди – метнула Сото взгляд в сторону фанзы, у стенки которой с пистолетами наготове стояло двое приземистых, худощавых японцев, смахивающих на подростков, – и-сумеют договориться с этим красным. Он вас тут же отпустит.

Генерал тотчас же обратил внимание, что из зажатого в руке женщины платочка на мир смотрит дуло миниатюрного пистолетика.

– Нет, Сото, поздно. Я для себя уже все решил. Спасибо тебе за все, но у нас с майором советской контрразведки свои, сугубо русские дела, в которые вам, японцам, вмешиваться не стоит.

– Это и-есть последнее ваше слово, и-господина генерала?

– Последнее.

– И-правильно, и осень-то харасо, – невозмутимо произнесла женщина, вежливо поклонившись ему. – Имоти мне говорил. Но я хотела услысать от вас, и-господина генерала.

Она что-то гортанно прокричала, взревел мотор и откуда-то из-за фанзы появился тот самый черный «мерседес», сопровождающий их сегодня утром.

Взгляд Сото, в последний раз подаренный своему «и-господина генерала», был преисполнен такого снисходительного презрения, на которое способна только жена самурая, узнавшая, что муж её оказался недостойным заповедей «Буси-до».

15

Мужчины молча прошли по пустынным, окаймленным фруктовыми деревьями переулкам, затем вышли на полого спускающуюся к кромке моря тропинку. Несколько минут постояли на ней, умиротворённо глядя на штилевую гладь, посреди которой врастал в горизонт корпус небольшого военного судна да серели паруса китайских джонок. Затем, постепенно обгоняя оживленно болтающих между собой на смеси из русско-китайско-японских слов рыбаков, стали спускаться к усеянному галькой пляжу, расцвеченному телами загорелых, шумливых мальчишек.

Чтобы не привлекать их внимание, атаман повел майора к небольшому утёсу, нависающему над миниатюрной бухточкой. Вода в ней всегда оставалась до глубинной прозрачности чистой и всегда заметно охлажденной двумя прибрежными родниками. Из-за холода мальчишки и прочий дачный люд предпочитали в этой бухточке не купаться, зато её давно облюбовал себе атаман.

– Так это и была та японка, лейтенант контрразведки, о которой докладывала в Москву наша агентура? – несмело нарушил молчание Петраков, только теперь окончательно придя в себя после пережитой засады.

– Она, – вздохнул атаман. – Только давайте забудем о том, что произошло.

– Как скажете, господин генерал. Мне и самому нет резона раздувать эту историю.

– Того же мнения, майор. Полагаю, нам следует вернуться к проекту, родившемуся у нас с вами по дороге к поместью, – предложил генерал, подходя к давно приглянувшейся ему башнеподобной скале. Местные называли её «сторожевой». – Имею в виду концепцию создания Маньчжурской России.

– Я ведь уже сказал, что воспринимаю её вполне нормально, – пожал плечами майор. – Вряд ли найдется хоть одна истинно русская душа, которая попыталась бы возмутиться против неё.

– Но просто так, силами оккупационных красных войск, основать на Ляодуне русское казачье государство не получится. Против этого выступят не только китайцы и японцы, но и французы, англичане, американцы. Никому не захочется мириться с длительным присутствием здесь советских войск. Однако тут всё еще остаются потомки тех русских, которые укоренились на нем со времен Русско-японской войны, обороны Порт-Артура. Добавьте к ним еще и нашу, белую эмиграционную волну. Так что полуостров, получается, – вторая родина русских маньчжур. Идеологических аспектов мы сейчас касаться не будем…

– Не будем, – миролюбиво согласился майор, и Семёнов не мог не обратить внимания на то, как до обидного безразлично относится сейчас красный офицер к его прожектам. Но это лишь подстегнуло атамана.

– В таком случае на первых порах от Москвы потребуется всего лишь финансовая и дипломатическая поддержка. И пока ваши войска будут находиться здесь на правах победителей-квантунцев, мы сумеем сформировать своё правительство и армию да собрать некое Учредительное собрание, которое бы провозгласило создание нового русского государства, союзного Советской России.

– Могу лишь повторить уже сказанное, господин генерал, – нервно откликнулся майор, – с моей стороны возражений не последует.

– И хорошо, и прекрасно. «И правильно, и осень-то харасо!», – вспомнилось ему жизнерадостное восклицание Сото. – Для меня это очень важно.

– Вот только решения принимаю не я, – поспешно напомнил ему Петраков. – И не уверен, что кто-либо там, в Москве, станет прислушиваться к моему мнению.

– Высказывать предложение буду я, господин майор. Ваше дело – активно поддержать его.

Майор застенчиво осмотрелся и, сняв кальсоны, вошел в воду нагишом. Генерал последовал его примеру.

Петраков всего лишь минут пять поплескался в прибрежном мелководье, у самых родниковых устьев. Семёнов же сразу нырнул и, пройдя под водой всю бухточку, выплыл у двух прибрежных скал. В сознании это казака море всегда порождало иллюзию какой-то особой раскованности и внутренней свободы. Будучи физически сильным, выносливым человеком, он всякий раз уходил в морскую стихию с той же безоглядной удалью, с какой, сидя в седле, множество раз отправлялся в степные пространства Бурят-Монголии. Вот и сейчас, прорвавшись через пенный прибой у подводных камней, он, широко взмахивая руками, грёб в сторону японского сторожевика, и казалось, не найдётся силы, способной остановить его.

Когда между кораблём и атаманом возникла еще и парусная джонка, майор откровенно занервничал, метнулся к кобуре, но лишь после того, как взвел курок пистолета, понял, насколько бесполезной может оказаться сейчас в его руках эта армейская игрушка. К тому же он обязан был придерживаться жесткого приказа командования: любой ценой воздерживаться от любой стрельбы на Ляодуне, дабы не спровоцировать на конфликт японцев или китайские силы самообороны.

Увидев на полпути к сторожевику это грузовое судёнышко с четырёхугольным парусом, Григорий и сам загорелся мыслью окликнуть хозяина. Попросить, возможно, даже заставить, этого рыбака подбросить его поближе к кораблю. Он был уверен, что и на сей раз имя и чин его сработают. А для капитана не составит труда связаться по рации со штабом Квантунской армии, с её контрразведкой. Но как раз тогда, когда рыбак направил свою лодку к рисковому пловцу, чтобы подобрать его, тот неожиданно вдруг повернул к берегу.

– Я вот о чем подумал, – проговорил атаман, едва ощутив ногами каменистое дно побережья. – Формирование правительства Маньчжурской России я готов начать уже завтра. Не дожидаясь указаний из Москвы. А в тот день, как к вокзалу Дайрена подойдет первый эшелон с красноармейцами, мы уже могли бы объявить об образовании союзного государства.

– Мне кажется, пока что вы слишком плохо представляете себе, в какой роли оказались, – мстительно молвил майор, не желая прощать атаману устроенной нервотрепки с самовольным заплывом.

– Вот я и пытаюсь определить эту самую роль, – спокойно заметил бывший главком – Причем не только свою, в соболях-алмазах.

– Всё еще полагаете себя в этом праве? – откровенно «завёлся» энкавэдист.

– Сами признали, что решаете это не вы, а те, в Москве, – с наслаждением растирал своё уставшее, пропитанное морской солью тело Семёнов.

Майор уже облачился в мундир и только портупею с расстегнутой кобурой все еще держал в руке. В какой-то момент ему показалось, что атаман еле сдерживается, чтобы не вырвать её и не выхватить пистолет. Он был крайне удивлен, когда Семёнов вполне благодушно заявил:

– Кстати, вы могли бы войти в состав моего правительства, в должности, скажем, министра внутренних дел.

Ответом ему стал нахрапистый смех контрразведчика.

– Это вы меня метите?! Нет, что, действительно вы метите меня в свои министры?!

– Можно даже по совместительству с должностью вице-премьера, – подрастерялся Семёнов, чувствуя, как неожиданно развеиваются его последние иллюзии.

– …Не вздумайте произнести нечто подобное в присутствии Ярыгина или любого другого сотрудника консульства! – угрожающе подался к нему командир десантников. – Услышу нечто подобное – лично пристрелю. Тотчас же, на месте! Мне только этого сейчас не хватало. В радиодоносах в Москву меня и так уже, наверняка, называют пособником белобандита. И купание это неожиданное, авантюрное – тоже аукнуться может.

Выслушав все, атаман на какое-то время застыл с широко разведенными руками. Он чувствовал себя так, словно его прилюдно выпороли или, что еще унизительнее, – на офицерской вечеринке плеснули в лицо остатками недопитого вина.

«А ведь ты, рубака, кажется, так ничего и не понял! – безнадёжно ухмыльнулся про себя майор. – Потерпи, при первом же допросе на Лубянке тебе быстро объяснят, кто ты есть на самом деле, тля лагерная!».

16

Москва, август 1946 года…

Григорий опустил голову на грудь и, сомкнув веки, вызвал в памяти берег моря и точеную фигурку Сото – последней женщины, которую ему суждено было видеть и ощущать рядом с собой. Как же гибельно он устал от всех этих допросов, обвинений и прокурорско-судебных мудрствований! С каким непростительным легкомыслием отдал он себя когда-то в руки этих энкавэдистских костоломов! И это он, боевой, несколько войн прошедший генерал!..

– Подсудимый Семёнов, вы признаёте, что в 1918 году по вашему личному приказу в городе Троицкосавске Забайкальской области была создана особая тюрьма, куда свозили «неблагонадёжных» арестованных – имеется в виду невнушающих доверия с вашей, белогвардейской точки зрения, – из районов Западной Сибири и Дальнего Востока?

Атаман устало взглянул на военного прокурора, ироничным взглядом прошелся по членам Военной коллегии Верховного Суда, восседавшим за столом во главе со своим председателем – Ульрихом. Склонив голову, по-самурайски упираясь кулаками о колени, он долго раскачивался всем туловищем из стороны в сторону, то ли отрицая услышанное, то ли сокрушенно размышляя о превратностях своей судьбы.

– Это была городская тюрьма, – ответил он, только когда прокурор повторил свой вопрос. – Возможно, она существовала там со дня основания города. Даже не сомневаюсь в том, что существовала.

– Но ваши подчиненные расширили её, используя казармы местного гарнизона. По приговору специального суда, возглавляемого сотником Соломахой[97], там было казнено свыше тысячи пятисот заключенных. И более трехсот пятидесяти человек умерло от голода и болезней.

– Насколько мне известно, когда городом овладели красные, там тоже была тюрьма, и за годы советской власти там было истреблено вдвое больше людей, чем за период временного пребывания в Троицкосавске моих частей, – спокойно ответил Семёнов. – В те годы было голодно. Возможно, кто-то действительно умер от голода, но в основном умирали от ран, тифа и прочих болезней.

Прокурор взглянул на секретаря суда и сидевших рядом с ним стенографистов, и те без слов поняли: «Этот ответ в протокол не заносить!». Сам же он оспаривать слова атамана не стал, а ровным, монотонным голосом продолжил допрос:

– Вы признаете тот факт, что на станции Андриановка военнослужащими ваших частей были расстреляны три тысячи человек? И что трупы их вывезли в сорока вагонах и закопали?

– Мне об этом ничего не известно.

– То есть вы не желаете признавать этот факт? Несмотря на то, что он засвидетельствован показаниями нескольких свидетелей.

– Я лишь сказал, что лично мне об этом ничего не известно. Не исключаю, что речь идет о захоронении погибших во время боев за эту станцию, причем допускаю, что в число погибших входили и мои солдаты, а также мирное население. В том числе и люди, которые были расстреляны коммунистами[98].

– Подсудимый Бакшеев, вам тоже ничего не известно по этому факту?! – набыченно поинтересовался военный прокурор, сорокапятилетний, с апоплексически багровой лысиной подполковник юстиции, с набором орденских колодок на кителе. Все замечания подсудимых обвинители попросту игнорировали.

– Мне не приходилось бывать на этой станции. Но знаю, что там велись бои, как, впрочем, и по всей Забайкальской железной дороге.

– Подсудимый Семёнов, какие конкретные меры вы предпринимали против мирного населения районов, которые оказывались в зоне действия ваших войск.

– Когда речь шла о враждебном нам населении, предпринимались меры, обычные в данной ситуации. В том числе и принудительного характера.

– Расстрелы применялись?

– Конечно же, применялись, – пожал плечами атаман. – Без этого борьба невозможна.

– И вешали тоже?

– В основном расстреливали.

– И многих расстреляли[99]?

– Я не могу сказать, сколько было расстреляно, поскольку непосредственно на казнях не присутствовал.

– А другие формы репрессий вы применяли? Если население оказывало вам сопротивление, ваши люди сжигали деревни?[100]

– Если население оказывало слишком яростное сопротивление… – пожал плечами атаман, – не исключаю, что кое-кто из моих подчиненных прибегал и к подобным методам устрашения. Жестокости гражданских войн и бунтов общеизвестны, в соболях-алмазах.

– На предварительном следствии, подсудимый Семёнов, вы не отрицали тот факт, что ваши войска финансировались японским правительством, – подключился к допросу Ульрих. Задавая какой-либо вопрос или выслушивая ответы, он всей грудью налегал, буквально ложился на широкий дубовый стол и, близоруко щурясь, без конца то снимал, то вновь надевал очки, небольшие свинцовые кругляшки стекол которых были похожи на ружейные стволы расстрельной команды.

– А какой смысл отрицать то, о чем было известно всей Маньчжурии?

– Как это осуществлялось на практике? Как поддерживалась связь с японской военщиной?

Атаман и генерал Власьевский хмуро переглянулись. Это в обязанности Власьевского входило – налаживание связей с командованием Квантунской армии, через него происходило получение из японских источников финансов, оружия, обмундирования и амуниции. Однако Семёнов не хотел прикрываться сейчас его именем, поэтому, исподлобья глядя на Ульриха, процедил:

– Для поддержания связей с тыловой службой Квантунской армии при моем штабе постоянно пребывал японский майор Куроки. Именно через него осуществлялось все снабжение моих частей. После того как Куроки был отозван японцами, финансирование и снабжение Захинганского казачьего корпуса и других моих частей осуществлялось через представителя японской военной миссии в Тайларе – подполковника Курасаву, который тоже числился прикомандированным к моему штабу.

– Согласно показаниям подсудимого Власьевского, на содержание вашей армии японцы отпускали свыше трехсот тысяч золотых иен в месяц. Вы подтверждаете это?

– У нас с вами нет оснований не доверять показаниям генерала Власьевского, – не скрывая горькой иронии, ответил атаман. – Ему это известно доподлинно. Я знаю лишь, что на содержание моей армии японское правительство выделяло что-то около четырех миллионов золотых иен в год.

Он вновь метнул взгляд на Власьевского. Тот предпринял попытку грустно и благодарно улыбнуться в ответ, однако это ему не удалось. Еще во время первого судебного заседания[101] атаман заметил, что Власьевский, по существу, сломился и теперь панически боится каких-либо обращенных к нему вопросов. Даже не приговора, а самих вопросов. Произошла эта «ломка» после того, как председательствующий на суде спросил:

– В материалах дела запротоколирован такой факт. Неподалеку от местечка Маковеево, где располагался штаб карательной дивизии генерала фон Тирбаха, группа насильственно мобилизованных казаков одной из станиц перебила своих офицеров и вернулась к семьям.

– То есть вы хотели сказать, что, нарушив присягу, эта часть казаков перебила своих командиров и дезертировала, – уточнил атаман, хотя обычно в полемику с обвинителями старался не вступать и в допрос своих подчиненных не вмешивался.

– Речь идет о насильственно мобилизованных, – жестко уточнил обвинитель.

– Они были призваны на службу в российскую армию по законам военного времени. По законам… военного времени, – подчеркнул он. – При этом я исходил из мандата Временного правительства на формирование воинских частей; то есть того законного правительства, в которое, насколько мне помнится, входили и большевики. И хочу обратить внимание: эти солдаты приняли присягу на верность Отчизне.

– Но вы же заставляли их воевать против армии рабочих и крестьян.

– Против субъектов той политической силы, которая совершила государственный переворот. Причем основная масса их бойцов тоже состояла из насильственно мобилизованных. В моих же частях сражались сотни людей, в свое время насильственно мобилизованных красными, но дезертировавших оттуда. Мы принимали их только потому, что они бежали из частей мятежников. Относительно же наших казаков-дезертиров, то, по казачьим традициям, станичные старейшины сами обязаны были пресекать подобные дезертирства. – Семёнов оглядел нескольких присутствовавших в зале офицеров, и все они постарались опустить головы или отвернуться. Как военные они понимали, что подобные преступления жестоко караются в любой армии мира. Вопрос заключался лишь в том, какими методами это происходит.

– Подсудимый Власьевский! Правда ли, что по вашему личному приказу, – проигнорировал обвинитель замечания атамана, – в станицу, откуда происходили эти казаки, прибыл карательный отряд офицера Чистохина? Приказав всем старикам станицы собраться, командир отряда запряг их в сани и заставил везти тела убитых офицеров на кладбище. Там стариков расстреляли на офицерских могилах, а станицу сожгли. И правда ли, что вы лично наблюдали за этой казнью?

Своё участие в этой карательной операции Власьевский, конечно, отрицал, но, что касается самого рейда… Сколько их, – горестно подумалось атаману Семёнову, – таких вот карательных акций, убийственно приправленных жаждой мести и пьяными причудами неотвратимо звереющих на пепелищах Гражданской войны офицеров, происходило в те годы! А ведь в Первую мировую ничего подобного, вроде бы, не наблюдалось. Воистину, всякая гражданская война ни пощады, ни пределов жестокости не знает!»

Что же касается Власьевского, он принадлежал к той когорте, «наполеоновской старой гвардии», с кем атаман начинал еще в семнадцатом. Они вместе формировали туземный монголо-бурятский полк, который должен был выступить на защиту Временного правительства. Вместе безуспешно пытались остановить распространение «коммунистической чумы», как Власьевский обычно именовал обольшевичивание Даурии. Чтобы таким образом, по глубокому убеждению, спасти империю, Отечество.

Поскольку армия их состояла и из казачьих, и из сугубо армейских подразделений, то Власьевский занимал пост начальника казачьего отдела главного штаба армии Семёнова. То есть, по существу, был заместителем главнокомандующего по казачьим частям. Он же руководил карательными экспедициями, которые осуществлялись специальными отрядами Фильшина, Чистохина, Унгерна, фон Тирбаха…

Во всем этом генерал Власьевский сам сознался во время допросов, по своей воле и чистосердечно. Даже теперь, в пропитанных горем и кровью лубянских казематах, он все еще наивно верил в те обещания спасти ему жизнь, что получил не только от офицеров-чекистов, но и от самого Маршала СССР Родиона Малиновского, командовавшего во время его ареста Забайкальским фронтом – одним из трех, принимавших участие в Маньчжурской операции[102].

– …На основании всего вышеизложенного, а также на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, – усталым, полусонным голосом прогундосил председатель Военной коллегии Василий Ульрих, – подсудимого Семёнова Григория Михайловича как злостного врага советского народа и активного пособника японских агрессоров… приговорить к смертной казни через повешение, с конфискацией всего принадлежащего ему имущества.

Между тем в «последнем слове», признав себя виновным по всем пунктам обвинения, поскольку не признавать их было попросту бессмысленно, атаман просил суд приговорить его не к повешению, а к расстрелу, чтобы позволить умереть, как подобает русскому офицеру.

– Вы ведь осуждаете меня как командующего войсками, как русского офицера, – молвил он, – так отнеситесь ко мне как к офицеру. Позвольте умереть по-солдатски.

Однако в ответ на эту просьбу члены Военной коллегии лишь мстительно ухмыльнулись, давая понять, что просить о каком-либо, пусть даже таком вот, снисхождении – бессмысленно.

17

…Заводя генерала в камеру, конвоир – из новеньких, которого раньше Семёнову видеть не приходилось, – попытался подтолкнуть его сзади рукояткой пистолета, но, уловив этот момент, осуждённый резко оглянулся, и оружие охранника так и зависло в воздухе. То ли вспомнил, что перед ним генерал-лейтенант, то ли сработало понимание того, что конвоирует смертника…

Здесь, на Лубянке, в общем-то, все были обречены, и все-таки к тем, кто уже выслушал свой окончательный приговор, отношение конвоя было особым. Если и не мягче по Уставу, то по каким-то едва приметным человеческим проявлениям – всё же более снисходительным.

Опустившись на нары, Григорий устало прислонился спиной к холодной, влажной стене и закрыл глаза, погружаясь в сладостную полудрему, в спасительное полузабытье.

– Вот и все, господин атаман, – донеслись до него через пригашенное сознание слова Родзаевского, – теперь и мы с вами тоже… у последней черты.

– Держаться, полковник. – Сквозь слегка приоткрытые веки Семёнов видел, как вошедший вслед за ним Нижегородский Фюрер опускается на пол, так, чтобы затылок его оказался на ребре лежака.

– Как же подло они поступили с нами, эти твари!

– Мы поступали бы с ними точно так же, – сквозь бессилие прорычал атаман, – по тем же законам военного времени. Исходя из той же чёртовой идеи классовой непримиримости. И вы, полковник белой армии, прекрасно знаете, что именно так мы и поступали, когда на то была наша… воля.

– Извините, генерал-атаман, но в ваших карательных экспедициях против красных я не участвовал, а посему, пардон, не осведомлен, – огрызнулся Родзаевский.

– Не забудьте уведомить об этом своих палачей. Одну пулю расстрельная команда на вас обязательно сэкономит, – незло, со смертельной усталостью в голосе, посоветовал ему Семёнов и рванул ворот до невозможности пропотевшего, почти полусгнившего кителя так, словно пытался скинуть с себя петлю висельника.

– Впрочем, этого и следовало ожидать, – сдавленным голосом произнес полковник. – Приговаривая хоть некоторых из нас к расстрелу, они еще оказали снисхождение. В начале августа здесь казнили двенадцать власовских генералов и старших офицеров, причем всех – через повешение[103].

В последние дни Родзаевский целыми часами просиживал сидя на полу, в той же позе, что-то раздраженно бормоча себе под нос и время от времени покаянно взрываясь: «Господи, какой же я кретин! Как я мог «купиться» на заверения каких-то там чекистов, на «слово чести» этих закоренелых мерзавцев?! Я ведь сам дался им в руки! Я мог скрываться в этом вонючем Шанхае столько, сколько захотел бы. И мог убираться оттуда, куда глаза глядят! Но я сам, по собственной глупости!..».

Сегодня до истерики пока что не доходило, но чувствовалось, что Нижегородский Фюрер очень близок к ней.

– Повешение – всего лишь один из способов казни, – пожал плечами атаман. – Причем не самый садистский.

– …Не о том я сейчас, господин генерал, не о том, – нервно пробубнил полковник, постепенно взвинчивая себя. – Они, эти закоснелые коммунистические нехристи, выманили меня под слово чести офицеров!

– Но ведь вы-то обязаны были знать, что у этих самых «закоснелых нехристей» ни самих понятий офицерства, ни чести не наблюдалось, в соболях-алмазах. Впрочем, никакого смысла все эти разговоры уже не имеют. Поэтому держаться. Во что бы то ни стало – держаться, – проговорил генерал с такой твердостью, словно бы, пригибаясь под пулями, обходил окруженный врагами редут, с засевшими в нем последними своими солдатами. – Как подобает истинно русским офицерам.

Несколько минут в воздухе царило тягостное молчание.

– Как думаете, казнить нас будут на рассвете? – нарушил тишину полковник. – По традиции, во всей Европе обычно казнят с восходом.

– Вы ведь сами уточняете, что это «по традиции, и в Европе», – процедил Семёнов, не желая больше терять времени на увещевание Нижегородского Фюрера. – А России, тем более – советской, это не касается.

Этот человек всегда был неприятен ему, причем вовсе не из-за его фашистских убеждений. Нет-нет, вовсе не из-за них… Тут вступало в действие нечто более глубинное, не поддающееся ни осмыслению, ни покаянию. И даже камера смертников подавить в нем это накопившееся отвращение к Родзаевскому, а тем более – примирить их, не сумела. Скорее, наоборот.

Атаман бросил взгляд на серевшее где-то высоко, под потолком, тюремное окошечко. Приговор им зачитали около шести утра[104]. Если не выведут на казнь прямо сейчас, то в запасе у него еще почти сутки… нервного, тягостного ожидания.

Крайне измождённый, опустошенный внутри, он воспользовался молчанием своего сокамерника, чтобы вновь откинуться на истекающую сыростью стену и…

…С высоты птичьего полета Семёнов вдруг увидел ламаистский монастырь, возвышающийся на небольшом плато, посреди зеленой, усеянной валунами равнины; цветущую лужайку подворья и монаха, молящегося у «Священного Камня Небес».

– Нет, Григорий, обычной смертью ты не умрешь! – словно бы не из уст монаха, в котором атаман без труда узнал предстоятеля Монгольской буддистской церкви Богдогэгена Джебцзун-Дамбу, а откуда-то из поднебесья, доносились до слуха слова этого Живого Будды, как именовали его монголы.

– Что же мне в таком случае суждено, жрец жрецов?

– Пули тебя минуют, сабли не коснутся, стрелы и копья пролетят мимо. Смерть свою, Григорий, ты позовешь сам! Ты сам накличешь её, смерть свою, атаман, сам! И будет она недостойной тебя – воина и русского офицера[105]!

– Что за дьявольские пророчества ты мне сулишь, жрец жрецов?!

– Не я пророчествую, хорунжий, пророчествуют Небеса.

– Но ведь твоими же устами, в соболях-алмазах!

– Я всего лишь черный гонец[106] этих сил небесных. Люди платят мне неверием, а Небеса – неблагодарностью…

– Как же ты прав был тогда, Богдогэген, – едва слышно, сквозь сон, пробормотал генерал, нервно поводя головой. – Как же прав ты оказался, Живой Будда! Кликал-кликал и накликал я смертушку свою, сам в руки палачу отдался. – И грезилось Григорию, что это он произносит, уже сидя на циновке, по-восточному скрестив ноги, перед «Священным Небесным Камнем», рядом с Живым Буддой.

– Служба в Монголии вспомнилась, господин генерал? – отозвался на его голос Родзаевский.

– Все вспомнилось, – неопределенно проворчал атаман, чтобы и не огорчать напоследок полковника, но и не поощрять его к болтовне.

– Почему вы не бежали в Монголию, а, генерал? Ведь это вы разоружили в свое время китайский гарнизон Урги. Перевели на монгольский язык «Устав кавалерийской службы русской армии», на основании чего Богдохан и оперировал своим войском. Способствовали освобождению страны из-под гнета китайцев, причем лично были знакомы чуть ли не со всей монгольской элитой…

Поначалу Григорий порывался прервать сокамерника-пустобрёха, ибо стоило ли тратить последние часы своей жизни на бессмысленные предположения, но затем вдруг вполне спокойно заметил:

– А что, если бы я со своими частями появился в Монголии весной 1921 года, когда Богдохан принялся формировать правительство и армию Автономной Внешней Монголии, так называемой Халхи, да к тому же назначил барона Унгерна Главнокомандующим вооруженных сил своего государства… Вполне возможно, что, объединившись с бароном, мы не допустили бы союза правительства Халхи с «красными монголами», то есть с Монгольским народным правительством Сухэ-Батора. И тогда, кто знает?..

– Ничего бы у вас в союзе с Унгерном не вышло, господин генерал. Вы бы ему не подчинились, как когда-то, после большевистского переворота в Питере, вам, низшему по чину, есаулу, подчинился командир Уссурийской дивизии генерал Хрещатицкий. Принял в вашем, тогда еще только нарождающемся, воинстве должность начальника штаба. Генерал-майор, принявший старшинство есаула! Согласитесь, дотоле ничего подобного в русской армии не случалось.

– Признаю: это было мужественное решение Хрещатицкого. Поучительный пример для многих офицеров-добровольцев, которые стекались тогда ко мне из Забайкалья, Урала, Дальнего Востока, да почти со всей Сибири. Многие из них тоже были выше меня по чину.

– В свою очередь, барон Унгерн не снизошел бы до подчинения вам.

– Почему вы так решили, полковник? – резко спросил атаман.

– Потому что слышал, как он откровенно заявлял: «Я признал Семёнова официально только для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на войска». То есть всего лишь прикрывался вашим именем, атаман, чтобы не выглядеть в глазах своих офицеров раскольником. Кстати, насколько мне известно, об этом он сообщил и перед своей казнью, во время допроса на заседании Сибирского ревтрибунала.

Григорий лихорадочно прошелся по камере, что-то бормоча себе под нос и чертыхаясь.

– Но напомню, что при всей своей гордыне адмирал Колчак, тогда уже Верховный правитель России, – произнес он, продолжая вышагивать по небольшому пятачку камеры, – приезжал ко мне на станцию Маньчжурия и ждал, когда я соизволю принять его в своем штабном вагоне.

– Да! После этого конфуза Правитель приказом отстранил вас от всех должностей и чуть было не предал суду. То есть, по существу, объявил вас вне закона.

– Подобные частности, полковник, сейчас неуместны, – осадил его Семёнов.

– Вообще-то, в нашем положении уже все, что выходит за пределы казематов – неуместно. Но ведь мы-то с вами еще живы. И живы не столько тюремным настоящим, сколько своим вольным прошлым.

– Да, вы правы, прежде всего – прошлым.

18

Действительно, приезд адмирала, как и стычку с ним, атаман вспоминал множество раз, до мельчайших подробностей. Колчак сначала прибыл в Харбин, где встретился с начальником Управления Китайско-Восточной железной дороги генералом Хорватом, и уже оттуда направил Семёнову телеграмму, извещая, что через трое суток он будет на станции Маньчжурия.

Как потом стало известно атаману, военный атташе при штабе Правителя генерал Накашима не советовал ему делать этого. Самому атаману японцы тоже намекнули, что союз с адмиралом неуместен, поскольку понимали, что, оказавшись в прямом подчинении Правителя, семёновцы выйдут из-под их контроля и влияния. При этом уведомили: правителем дружественной Японии «Русской Сибири» они хотели бы видеть его самого, генерала Семёнова.

Появившись на станции Маньчжурия, находившейся уже за пределами России, но в зоне влияния Китайско-Восточной железной дороги, Колчак тот час же потребовал, чтобы генерал явился к нему в вагон. Однако представитель семёновского штаба заявил: во-первых, атамана на станции нет, а во-вторых, есть инструкция из японской миссии в Тайларе ни в коем случае не входить в подчинение к Верховному правителю России.

Какое-то время адмирал пребывал в полной растерянности, понимая, что самим своим визитом сюда уже унизил себя, свой чин. А уж слух, как атаман Семёнов не пожелал принять его, – вообще выглядел бы пощечиной. Однако вскоре атамана удалось разыскать. Оказалось, тот тоже находится в своем штабном вагоне, который под надежной охраной стоит на запасном пути. И в данное время развлекается со своей походной женой, прозванной «Машкой-Шарабан»[107], в просторном, на полвагона, хорошо меблированном купе.

– Зная, что я уже здесь, на станции, он все еще отказывается встречаться со мной?! – не поверил Колчак.

Когда адъютант доложил генералу, что появился сам Верховный правитель, тот победно и в то же время язвительно улыбнулся:

– Ну, пусть поднимается в вагон, коль уж так настойчиво ищет встречи со мной.

Достаточно было взглянуть на вошедшего, чтобы понять: тот еле сдерживает ярость.

– В чем дело, господин атаман? – процедил Колчак с благородной ненавистью на утонченно-римском, исхудавшем, с запавшими щеками лице. Казалось, он вот-вот отстегает обладателя этого «салона» специально снятыми перчатками. – Как это понимать? Вы же были предупреждены о моем прибытии.

– Был и, как видите, – повел атаман рукой над столом, заставленным спиртным и едой, – жду вас. – И лишь из уважения к этикету, а не к посетившей его личности слегка приподнялся. Да еще, может, потому, что в двери, ведущей в соседнее, спальное отделение этого генеральского логова, все еще стояла рослая, под стать самому атаману, смуглолицая девица лет двадцати, с горделивым лицом цыганской баронессы. Перед ней даже распоясавшемуся и вконец обнаглевшему казачьему атаману варваром представать не хотелось. – Насколько я понял, вам не сразу удалось отыскать мой вагон?

Смерив его презрительным взглядом, адмирал оглянулся на двух сопровождавших его и смущенно опустивших головы офицеров и вдруг понял, что спасти ситуацию, а значит, и собственное «реноме», может лишь исключительная, в стиле английских лордов, выдержка. Поэтому он молча уселся на указанное ему кресло, провел взглядом медлительно растворявшуюся в проеме двери фигуру Марии Вотчер и, приказав своим офицерам удалиться, как можно спокойнее, словно бы по-отцовски журя есаула, наедине произнес:

– Как вы понимаете, я прибыл сюда не в качестве вашего начальника. Для меня, собственно, не это важно. Если я и преодолел столь неблизкий и небезопасный путь, то лишь для того, чтобы поговорить с вами о нашем общем деле – создании вооруженной силы, способной противостоять большевикам в этой Восточной Российской Окраине.

Сам тон и начало разговора тоже немного усмирили слегка захмелевшего атамана. Он поставил перед гостем чистый бокал, наполнил его красным вином, ритуально «освежил» свое собственное питье и только тогда благодушно ответил:

– Понимаю. Готов терпеливо выслушать ваши предложения.

– Прежде всего нам нужно договориться, каким образом и в какой степени я могу оказать вам помощь своими войсками и, в частности, прямо сейчас, силами сопровождающего меня отряда.

– Господину адмиралу хорошо известно о том, как бескровно мне удалось разоружить и отправить в глубь России распропагандированный большевиками гарнизон станции Маньчжурия.

– Это сделано силами полка, в действительности не существовавшего, – кивнул Колчак, отпивая слишком холодного и терпкого вина из трофейных запасов. – Наслышан, атаман, наслышан. Как слышал и о том, что вы слишком стеснены в средствах, необходимых для формирования реальных, полноценных и по-настоящему боевых частей. Поэтому я в какой-то степени способен помочь вам. А постоянный источник доходов у нас, как понимаете, один и тот же – это деньги Китайско-Восточной железной дороги, правление которой может полагаться на охрану вашей воинской силой.

– Если только засевший в Харбине управляющий дорогой генерал Хорват наконец поймет: все, что происходит сейчас в России, управления дороги тоже касается. И в китайской полосе отчуждения КВЖД ему не отсидеться.

– По-моему, он уже начал осознавать это, – поспешно заверил его адмирал, опасаясь, как бы атаман не стал втягивать его в местные конфликты и недоразумения. – Поэтому, действуя в зоне железной дороги, вы должны подчиняться или, по крайней мере, согласовывать свои действия с ее руководителем. А также прекратить проведение любых антикитайских акций и воздерживаться от чрезмерно дружеских отношений с командованием Квантунской армии и вообще с японцами.

– «Чрезмерно дружеских»? – иронично уточнил Семёнов.

– Вот именно, – жестко подтвердил Верховный правитель.

– Вы становитесь дипломатом, господин адмирал. Прекрасно сказано.

– Мы не для того встретились, чтобы обмениваться колкостями, есаул[108].

– Пока я лишь пытаюсь понять, какова истинная цель вашего пребывания здесь, господин адмирал.

– Мне как члену правления железной дороги чрезвычайно важно знать ваши желания и задачи, чтобы я мог правильно, соответствующим образом распределять те остатки имущества и ценностей, которые имеются в его распоряжении.

– И это всё? – с артистичной умиленностью улыбнулся атаман.

– Речь идет о поддержке вашего движения, – окончательно побледнело лицо Колчака. – Уже сейчас я привез вам из фонда КВЖД триста тысяч рублей, которые смогу передать сразу же после переговоров. Если у вас есть какие-то просьбы ко мне и к правлению дороги, то мы с генералом Хорватом готовы рассмотреть их.

Семёнов медленно цедил вино и демонстративно тянул время. Сумма, названная адмиралом, несомненно, пригодилась бы ему сейчас, но наряду с этим он не желал оказываться ни в подчинении Верховного правителя, ни в зависимости от начальства дороги.

– Для вас, очевидно, не является тайной, господин адмирал, – заговорил он лишь после того, как насладился своей собственной снисходительностью, – что я получаю достаточную финансовую поддержку, а также оружие, снаряжение и продовольствие от японцев. Поэтому в данный момент я не нуждаюсь в содействии правления железной дороги. Никаких просьб ни к вам, ни к генералу Хорвату у меня тоже пока что не возникает.

Слушая, Колчак сжимал бокал с такой силой, что, казалось, вот-вот раздавит его. Он уже понимал: жажда личной, неограниченной власти для Семёнова оказалась значительно сильнее той реальной подмоги, которую они способны предоставить атаману. И что пытаться «покупать» его в дальнейшем бессмысленно.

– Хорошо, – как можно внушительнее произнес он, – разбирать этот вопрос мы с вами сейчас не будем. Но имейте в виду, раз мы не смогли договориться и выяснить наши отношения, то я слагаю с себя всякую ответственность за ту помощь, которую могла бы оказать вам железная дорога. Что же касается её средств и ресурсов, то они будут направляться на поддержание тех частей, которые находятся под моим командованием[109].

Адмирал понимал, что его визит на станцию Маньчжурия не только не способствовал умиротворению атамана и налаживанию взаимопонимания с ним, а наоборот, предельно обнажил внутренний их конфликт. И подтверждение тому появилось очень скоро. Прибыв в Иркутск, он еще только обдумывал, каким образом поставить зарвавшегося атамана на место, как неожиданно от Семёнова пришла телеграмма, которая довела Колчака до грани бешенства.

Еще бы, оказывается, этот недоученный есаулишко требовал от него сложить с себя обязанности Верховного правителя России, передав их кому-либо из троих названных им претендентов: генералу Хорвату, атаману Дутову или генералу Деникину. При этом адмиралу не составило труда догадаться: кому бы из вышеуказанных он ни передал бразды управления, в конечном итоге они окажутся у этого коварного «монгола» Семёнова. Так как только в подобном случае тот удовлетворил бы свои амбиции.

К тому же выяснилось, что, предлагая свои кандидатуры, атаман даже не поинтересовался у этих уважаемых людей, а согласны ли они противостоять Верховному правителю, принимая эту высокую должность.

Ответом охамевшему есаулу как раз и стал приказ адмирала об отстранении его от всех занимаемых им должностей и о предании суду. Хотя заранее ясно было, что приказу этому атаман не подчинится, и никаких способов воздействия на него у Колчака не найдётся. Понимали положение вещей и Хорват, и Дутов, и другие генералы и атаманы, пытавшиеся как-то помирить двух влиятельных деятелей. Причем все названные Семёновым господа от поста Верховного правителя России тотчас же отреклись.

Особенно удивил и разочаровал нашего атамана резкий отказ генерала Деникина, хорошо известного тогда уже во всей бывшей империи. Атаман Дутов тоже обратился к Семёнову с открытым посланием, где призывал признать адмирала Правителем «во имя общего блага» и ни в коем случае не препятствовать прохождению по железной дороге военных грузов.

Вот тогда-то Семёнов и понял, что на сей раз проиграл Колчаку в самом важном – политическом турнире. Причем далеко не рыцарском.

Не спасла его репутацию даже специально написанная брошюра, в которой атаман давал свою оценку «конфликту с Омском», уличая при этом адмирала в неготовности к бремени полномочий Верховного правителя страны и в откровенном бонапартизме. Он «с удовольствием встретил назначение Колчака военным министром Директории», но не считает возможным для того становиться диктатором, «в силу его личностных особенностей».

Увы, «личностные особенности» адмирала тогда уже мало кого волновали. Все исходили из соображений, что теперь уже «не до жиру…», Отечество спасать надо. Причем несколько высокопоставленных в крае людей резонно заметили атаману: мол, именно такой «прожжённый бонапартист» и нужен сейчас растерзанной, деморализованной России.

…Казалось бы, дела минувших дней. Но именно сейчас, в последние часы жизни, обречённый атаман с особой скрупулезностью отслеживал и анализировал все более или менее важные события из той своей, прошлой, жизни.

19

Проскрежетала дверь камеры напротив. Прозвучали слова конвойного, и оба смертника прислушались, пытаясь понять, куда это: на допрос, на суд, на расстрел? Зная, что их ведут именно на казнь, многие отваживались кричать, прощаясь с теми, кто пока еще остается в застенках, а чаще всего называли свое имя, чтобы тот, кому чудом выпадет вырваться отсюда, сообщил его родным. Хотя и понимали, что на Лубянке чуда не случается, а конвойные эти крики души жесточайше пресекали. Впрочем, тот человек, кого выводили в данную минуту, стоически молчал…

– Мы еще достаточно молоды, но стоит оглянуться: Господи, сколько упущенных возможностей! Знать бы, какими они станут, послевоенная Россия и непокорённая Европа… – с тоской неискоренимого мечтателя в голосе произнес Родзаевский, запрокинув голову и глядя на светлый квадрат зарешеченного окошечка.

– Этого нам уже не дано, – раздраженно заметил Семёнов. – Прошу, ради всех святых, полковник, позвольте мне остаться наедине с самим собой.

В течение тех нескольких месяцев, которые они провели в одной камере, Нижегородский Фюрер держался с атаманом холодно, а порой и надменно. «Сокамерные» отношения между ними складывались так же трудно, как и деловые в первые годы восхождения Родзаевского на вершину эмигрантского фашистского движения. Еще бы, когда его партия достигала чуть ли не двадцати тысяч членов с отделениями в нескольких ведущих странах, он уже видел себя в одном ряду с диктаторами Франко, Гитлером и Муссолини. Поэтому считал, что Белое, в особенности казачье, движение, видевшееся ему всегда анархистско-партизанским, давно исчерпало себя и требует полной замены фашистским.

Подручные Берии, несомненно, знали о сложности их взаимоотношений. Потому и свели в одних стенах, чтобы самим присутствием Нижегородского Фюрера постоянно давить на психику Семёнова, все еще более или менее сохраненную и почти уравновешенную. И не ошиблись: всякое общение атамана с Родзаевским почти с первых же слов перерастало в схватку. В друг друге их раздражало буквально все: от политических взглядов – до манеры общения. А само присутствие этого человека вызывало у Семёнова психологическое отторжение. Воинственное какое-то неприятие.

– А ведь вам только что явился этот азиат-предвещатель, Живой Будда, – проговорил Родзаевский. Семёнов обратил внимание, что на сей раз в голосе его прозвучала не ирония, с которой он обычно обращался к прошлому атамана, а некая заинтригованность.

Григорий понимал, что полковнику тягостно и страшно оставаться наедине с собой, своими мыслями и душевными терзаниями. Поэтому, отбросив амбиции, он тянулся сейчас к старшему и более стойкому, как новобранец перед первой атакой к своему единственному покровителю – «всесильному и заговоренному от пуль» унтер-офицеру.

– Вы правы, полковник, – всепрощенчески благодушно признал атаман. – Он действительно явился, этот жрец жрецов. Я видел его перед собой, как вижу вас.

– Пожелал напомнить о своем давнем пророчестве?

– Очевидно.

– Простите за любопытство и назойливость, но давно порывался спросить вас: большевичок ихний, Ульянов-Ленин, в дни эти судные вам, случайно, не являлся?

– Издеваетесь, Фюрер?

– Всё ожидал: спросят ли прокурор или судья о том, встречались ли вы с вождём «мигового пголетагиата», – скопировал полковник речь Ильича. – Но они почему-то не спросили.

– Знают потому, что не встречались, – отрубил атаман.

– Хотя, по-моему, судьи, очевидно, упустили этот момент. Или же получили указание из Кремля: такое имя всуе не упоминать, а то, поди знай, какие подробности подобных переговоров могут всплыть.

– Указание, скорее всего, было. Однако с Лениным я действительно не встречался, – еще жестче проговорил Семёнов, раздражаясь неверием Родзаевского. – Как говорится, не имел чести.

– А легенды харбинских трущоб свидетельствуют о другом.

– Знаем мы эти байки. Сколько их ещё появится после нашего ухода – и правдивых, и лживо неправедных – да пойдёт гулять и по Даурии, и по всей Руси, полковник!.. Впрочем, в конце ноября 1917 года, незадолго до первого нашего отхода из Читы в Маньчжурию, мы действительно общались с ним.

– Уже кое-что проясняется.

– Но при посредничестве телеграфа. Его телеграфист тогда отстучал: «До меня дошли слухи, что вы расстреляли двух наших товарищей, членов большевистской партии, выполнявших поручение ЦК. Верно ли это? Ленин». Я ответил: «Нет, неверно! Мы расстреляли двух провокаторов и террористов, ставивших целью разложение армейских частей и препятствовавших их отправке на фронт». Вот, собственно, и все.

– И как же отреагировал «батенька»? – поинтересовался Родзаевский.

Семёнов не ответил. Однако полковник настойчиво, не скрывая иронии, повторил свой вопрос, только вместо «батенька» вставил «этот закоренелый мерзавец».

Предчувствуя, что реакция главного революционера Нижегородскому Фюреру все равно известна, генерал проворчал:

– Принялся угрожать. Отстучал: «Вы должны быть сурово наказаны за это. Помните, что вас ожидает виселица!»[110]. Или что-то в этом роде, дословно не припоминаю.

Произнеся эти слова, Семёнов вдруг встрепенулся, распахнул глаза и растерянно, хрипловато постанывая, осмотрелся, словно искал выход из западни. Черт возьми, а ведь «батенька» так и сказал тогда: «Помните, что вас ожидает виселица!». Если бы не назойливое любопытство Родзаевского, он, очевидно, так и не вспомнил бы о пророчестве этого «геволюцигонега», а ведь тогда, почти двадцать девять лет назад, оно действительно прозвучало, в соболях-алмазах!

– Следует понимать так, что Ульянов оказался куда прозорливее и конкретнее в своем предсказании, нежели Живой Будда?! – печально ухмыльнулся Родзаевский, словно на какое-то время забыл, что смертный приговор они с атаманом выслушивали вместе. – Кто бы мог предположить, что такой закоренелый кремлевский мерзавец – и вдруг окажется в пророках?!

– Это не они нам пророчат, полковник. Это пророчат Небеса. А все эти «земные Будды» – всего лишь черные гонцы судеб наших, Небесами начертанных.

– Впрочем, если вдуматься, предсказания эти как бы дополняют друг друга, – примирительно заметил Родзаевский.

– Вам-то самому смерть в подвалах Лубянки никто прорицать не удосужился, господин Нижегородский Фюрер? – устало спросил атаман и, закрыв глаза, вновь, казалось, забылся в полусне-полувидении.

– Увы, ни одно из касающихся меня прорицаний сбыться уже не сможет, – едва слышно проговорил вождь русских фашистов. – А ведь какими прекрасными, какими достойными они были!

– Вот только источались устами, недостойными их, – неожиданно густым, архиерейским басом изрек атаман.

* * *

По чьему-то приказу свыше, придерживаться традиции всех тюрем мира – казнить на рассвете – на Лубянке на сей[111] раз не стали: за приговорённым пришли около одиннадцати вечера.

– Все, полковник, – сухо произнес он, прощаясь с Родзаевским. – Мне сотни раз приходилось подниматься в атаку, ходить в разведку, отбивать натиск врага. А умирать приходится вот так. На виселице. Несправедливо, полковник, несправедливо.

– Я помолюсь за вас, господин генерал, – едва шевеля непослушными губами, произнес Родзаевский. Он стоял посреди камеры – с мертвецки бледным лицом, в предчувствии того, что через несколько минут после казни атамана палачи придут за ним.

– Да взбодритесь вы, – слегка коснулся его предплечья атаман и даже попытался улыбнуться. – Это всего лишь смерть, представ перед которой, у солдата есть только одно право: умереть по-солдатски.

– Я буду молиться за вас, – чуть увереннее проговорил Родзаевский, инстинктивно ступая за бывшим верхглавкомом и перекрещивая его вслед.

– Стоит ли утруждать себя, полковник? – услышал он в ответ. – И потом, молитва за меня… Из ваших-то уст!

Когда его подвели к установленной во внутреннем дворе виселице, атаман потребовал присутствия священника, чтобы, по христианскому обычаю, перед смертью облегчить душу исповедью.

– Исповедаться, атаман, нужно было на суде, – осклабился один из палачей. – А священники у нас не положены. К тому же их самих почти поголовно перевешали.

– Так что каяться будешь уже в петле, – напутствовал второй. – Специально по этому случаю веревку приказано не намыливать.

Окинув взглядом обоих исполнителей приговора и стоявших чуть в сторонке военных чинов, атаман перекрестился и, стараясь ступать как можно тверже, взошел на эшафот.

– Не по-людски это: в мирное время казнить без права на исповедь, – молвил он, обращаясь к прибывшим наблюдать за казнью. – Не по-людски, в соболях-алмазах. – Старательно застегнув китель на верхние пуговицы, генерал одернул его и по-армейски выпрямился, словно не под петлей висельника стоял сейчас, а под развернутым знаменем, принимая последний смотр своих солдат: – Но коль уж берете этот грех на душу… Честь имею, господа офицеры. Я готов.

– Ты ж посмотри, как заговорил: «Честь имею»! Мундир с него сразу ж после суда нужно было содрать и напялить рваную тюремную робу, – раздраженным начальственным тоном проговорил кто-то из эшафотной галерки. – А то ведь и на виселице все еще генерал-атаманом себя чувствует.

2008–2009 гг.

Примечания

1

Константин Родзаевский (1907–1946) – полковник, юрист, основоположник и идеолог русского фашизма. Член Российской фашистской организации, которая с мая 1931 года стала именоваться Русской фашистской партией. С 1934 года он был генсеком и заместителем председателя ЦИК этой партии. Вел переговоры с НКВД, поскольку не сомневался, что фашизм и русский национал-большевизм в идеологическом плане тождественны. Верил, что Сталин сумеет свергнуть правившее в СССР «еврейское правительство» и построить новую, коммунист-фашистскую Россию. Автор антисемитских книжек «Иуда на ущербе» и «Иудаизм современного мира, или Решение еврейского вопроса в ХХ столетии». Добровольно вернулся в 1946 году в СССР под гарантию неприкосновенности, полученную от высокопоставленных сотрудников НКВД, но прямо на границе был арестован, осужден и 30 августа 1946 года расстрелян. В 2001 году в России вышла книга К. Родзаевского «Завещание русского фашиста», ставшая популярной в среде современных русских фашистов. – Прим. авт.

2

Харбинская секретная (разведывательно-диверсионная) школа была создана в 1937 году для специальной подготовки русских фашистов. Немало её выпускников было переброшено на территорию Российской Федерации, где они вели разведывательную, террористическую и пропагандистскую деятельность. Однако расширять эту деятельность мешали сами японцы, опасавшиеся, что диверсии русских фашистов могут спровоцировать войну между Японией и СССР. Финансировалась школа японским военным ведомством. – Прим. авт.

3

Даурия (Даурская Земля, Страна Даурия) – историческая область, в которую входит большая часть Забайкалья, а до XII столетия входила и западная часть Приамурья. Территориально разделена на Приамурскую, Байкальскую, Нерчинскую и Селенгинскую Даурии. Название происходит от населявшего эту область некогда большого народа – дауров (дагуров), около 125 тысяч представителей которого проживают сейчас на севере Китая. – Прим. авт.

4

Атаман Григорий Семёнов действительно считал себя потомком Чингисхана, и это «родство», подтверждать которое так же бессмысленно, как и отрицать его, порождало в атамане стремление к власти, амбиции правителя Великой Даурии. – Прим. авт.

5

Данный приказ Верховного правителя адмирала Колчака цитируется по тексту, который имелся в распоряжении Военной коллегии Верховного Суда СССР, приговорившей в 1946 году генерала, атамана Григория Семёнова к повешению. – Прим. авт.

6

В годы Гражданской войны станица Гродеково на какое-то время превратилась в своеобразную столицу дальневосточного белоказачьего и повстанческого движения. Чтобы стереть из памяти россиян этот факт, советский режим в 1958 году переименовал Гродеково в Пограничный (хотя железнодорожная станция этого поселка до сих пор называется Гродеково). Расположен поселок в Приморском крае, неподалеку от Уссурийска, рядом с российско-китайской границей. – Прим. авт.

7

Речь идет о Съезде казачеств, который состоялся 4 июля 1921 года во Владивостоке. Большинством голосов представителей уральского, уссурийского, амурского, енисейского, сибирского, оренбургского и семиреченского казачеств Григорий Семёнов был лишен звания походного атамана объединенного казачьего войска. – Прим. авт.

8

А. П. Бакшеев, генерал-майор, заместитель атамана Семёнова, председатель воинского казачьего правительства Забайкалья (Страны Даурии, как называли её сами казаки), а затем председатель Союза казаков на Дальнем Востоке, командир Захинганского казачьего корпуса. В 1946 году Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорен к расстрелу. – Прим. авт.

9

Л. Ф. Власьевский, генерал-майор. В Гражданскую был начальником казачьего отдела семёновской армии. В Маньчжурии ведал поставками семёновским частям, а также их финансированием. Поддерживал связь между штабом Семёнова и командованием Квантунской армии. Осужден вместе с Семёновым и Бакшеевым и по приговору суда расстрелян. – Прим. авт.

10

Здесь и дальше термин «Великая Азия» употребляется не в географическом, а в политическом контексте. В конечном итоге имперское руководство Японии и военное командование её стремились к созданию новой империи – Великой Азии, в которую бы входили территории Китая, Кореи, Монголии, Маньчжурии, стран Юго-Восточной Азии, а также весь российский Дальний Восток и вся Сибирь, вплоть до Урала. При этом предусматривалось, что Великая Азия будет включать в себя несколько подвластных императору Японии национальных государств, одним из которых должен был править «генерал-атаман», как называли его казаки, Григорий Семёнов. – Прим. авт.

11

Некоторые подробности рейда ротмистра (а вскоре полковника) Курбатова отражены в романе «Маньчжурские стрелки». Привлекательность образа ротмистра Курбатова заключается в том, что он имеет в основе реальную судьбу человека и реальные события. Такой рейд действительно состоялся. В этом романе используются только те фрагменты, в которых одним из действующих лиц выступает сам атаман Семёнов. – Прим. авт.

12

Исторический факт. Атаман Семёнов действительно направил личное письмо Гитлеру, в котором предлагал ему самое тесное сотрудничество в борьбе с международным коммунизмом. Это письмо было датировано 29 марта 1933 года и воспринято японцами довольно болезненно.

13

Здесь цитируются слова Семёнова. Что же касается «оси», то имеется в виду «Ось Рим – Берлин – Токио», созданная по инициативе фюрера накануне Второй мировой войны для налаживания союзнических отношений между этими странами.

14

Аймак – у монгольских и сродных им племен: поколение, племя, колено, община однородцев под одним родоначальником.

15

Реальная личность. В описываемое время полковник Куросава был представителем японской военной миссии при штабе Семёнова, ведая при этом финансированием и всеми прочими видами снабжения, которыми занимались японское правительство и японское командование. На этом посту он сменил майора Куроки. – Прим. авт.

16

Речь идет о так называемом «заговоре генералов», апогеем которого стало покушение на фюрера, совершенное значительно позже, 20 июля 1944 года, полковником, графом Шенком фон Штауффенбергом в главной ставке Гитлера «Волчье логово». Кроме того, японская разведка могла обладать сведениями о других, еще менее удачных попытках покушения на фюрера, которые тоже заставляли официальный Токио заметно нервничать.

17

Эти дневники атамана Григория Семёнова легли в основу его мемуарной автобиографической книги «О себе. Воспоминания, мысли и выводы», которую он написал в 1938 году, пребывая в маньчжурской эмиграции.

18

В основу этого описания положены реальные события, которые произошли в январе 1918 года на железнодорожной станции Маньчжурия. Свое документальное подтверждение они нашли во время судебного процесса над атаманом Семёновым, организованного Военной коллегией Верховного Суда СССР в августе 1946 года.

19

Это высказывание Семёнова было подтверждено в ходе судебного процесса по его делу в августе 1946 года.

20

Историческая область с центром в Черновцах, ныне это Черновицкая область Украины.

21

В Польше и в Восточной Пруссии Григорий Семёнов воевал в составе Уссурийской конной дивизии.

22

«Второе вторжение» российской армии в Восточную Пруссию происходило в конце ноября 1914 года. В ходе этого вторжения казачий офицер Семёнов участвовал в удачной для российских войск Праснышской операции, в которой ему удалось особо отличиться в боях с германцами. – Прим. авт.

23

На заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР генерал Власьевский, непосредственно поддерживавший контакты с японским командованием, сообщил, что на содержание армии Семёнова японцы в среднем тратили до 300 тысяч золотых иен в месяц, что составляло довольно внушительную сумму.

24

При развертывании военных действий против Советского Союза каждый член Союза резервистов обязан был явиться по месту своей армейской регистрации в выданном ему обмундировании и поступить в распоряжение командования армии атамана Семёнова. – Прим. авт.

25

Находясь в советском плену, японский генерал Томинага был допрошен по делу атамана Григория Семёнова и даже давал показания на суде в качестве свидетеля. Именно из этих показаний стали известны многие нюансы сотрудничества японского правительства, а также командования Квантунской армии с «правителем Страны Даурии». – Прим. авт.

26

Во время Гражданской войны войско атамана Семёнова состояло в основном из трех дивизий: Особой Маньчжурской Атамана Семёнова, Инородческой (позже Азиатской) конной, основу которой составляли бурятские конники, а также 1-й Забайкальской казачьей. Известно, что Особая Маньчжурская Атамана Семёнова стрелковая дивизия состояла из двух Маньчжурских стрелковых полков, Маньчжурского артиллерийского дивизиона и отдельного Егерского батальона. В свою очередь, Азиатская конная дивизия состояла из 1-го Конного Атамана Семёнова и 2-го Уссурийского казачьего полков, а также из Маньчжурского артиллерийского дивизиона. Однако следует помнить, что первоначально формирование его войск началось с Особого Маньчжурского Отряда. Воины этого отряда носили желтые шевроны с абревиатурой «ОМО». – Прим. авт.

27

Захинганский казачий корпус, которым командовал генерал-майор Бакшеев, и в самом деле непосредственно, напрямую подчинялся начальнику японской военной миссии в Тайларе подполковнику Таки, что вызывало недовольство у генерал-атамана Семёнова. Что же касается самого атамана, то в его прямом подчинении оставались части, именовавшие себя «Российскими воинскими отрядами армии Маньчжоу-Го», и некоторые другие подразделения. – Прим. авт.

28

«Дзюдзюцу» – японское название системы самозащиты, известной в России и некоторых других европейских странах как боевое искусство «джиу-джитсу».

29

В ноябре 1937 года эта разведывательно-диверсионная школа была создана при Российском фашистском союзе именно как «школа организаторов» подпольно-повстанческого движения в России; как школа руководителей диверсионных групп. Непосредственным инициатором её создания и постоянным куратором был офицер разведотдела штаба Квантунской армии Судзуки.

30

По некоторым сведениям, именно так он и поступил под конец войны. Но эти сведения нуждаются в подтверждении и уточнении по персоналиям. – Прим. авт.

31

Цыси – маньчжурская императрица, которую придворные называли между собой Орхидеей. Эту жестокую и крайне циничную особу принято считать последней правительницей Китая. Кроме всего прочего, прославилась она своей почти идеально налаженной службой дворцового и государственного шпионажа; возможно, её так и следует считать создательницей первого в мире профессионально налаженного, тотального внутригосударственного шпионажа. Правила с 1861 по 1908 год. – Прим. авт.

32

Российские воинские отряды армии Маньчжоу-Го полностью были развернуты в ноябре-декабре 1943 года. До этого действовал ранее созданный отряд «Асано», штаб-квартира которого располагалась на станции Сунгари-2. Чуть раньше «Российских отрядов» был сформирован Захинганский казачий корпус (в составе пяти полков, двух отдельных артдивизионов и нескольких других подразделений). Этот корпус, которым командовал генерал А. Бакшеев, находился в прямом подчинении начальника японской военной миссии в Тайларе подполковника Таки. – Прим. авт.

33

Союз резервистов имел специальные отряды резервистов, прошедших службу в русских казачьих частях и обученных с помощью японских инструкторов. Зачисленные в эти отряды казаки и белогвардейцы обмундировывались по форме русских воинских частей времен Гражданской войны и получали денежное довольствие от японцев. Таким образом, уже в 1943 году японцы имели на границах с СССР довольно крупные русские воинские формирования, при поддержке которых вполне могли рассчитывать на оккупацию определенной территории России, в частности, Забайкалья, где проживало немало яростно недовольных большевиками «расказаченных» казаков. – Прим. авт.

34

Кемпейтай – японская контрразведка, русские агенты которой активно внедрялись во все русские эмигрантские организации.

35

Этот указ был издан адмиралом Колчаком 4 января 1920 года. Для генерала Семёнова он стал началом звёздного часа. В принципе, для Колчака, уже обладавшего тогда титулом Верховного правителя России, носителя «Верховной Всероссийской власти», то есть, по существу, обладателя полномочиями монарха, это был мужественный шаг патриота, решившего путем уступок и компромиссов сохранить единство Белого движения и единство Российской империи. Однако многие представители Белого движения, в особенности колчаковский генералитет и сибирское правительство, восприняли появление этого указа как своеобразное отречение адмирала от «престола» Верховного правителя, сопоставимое разве что с недавним отречением императора Николая II.

36

Пророчество атамана Семёнова сбылось. В 1998 году, почти в центре Москвы, на Ленинградском проспекте, 75, на территории храма Всех Святых, был сооружен «памятник вождям Белого движения и казачьим атаманам», в том числе и воинам 15-го кавалерийского Русского казачьего корпуса СС, которым командовал этнический немец, группенфюрер (генерал-лейтенант) войск СС Гельмут фон Паннвиц. Сам фон Паннвиц воевал против России и в Первую, и во Вторую мировую войны, а части, вошедшие в 15-й русский кавалерийский корпус СС, зверствовали в Белоруссии, в Польше и в Югославии. На плите памятника кроме имени группенфюрера СС фон Паннвица выбиты также имена белоказачьих генералов – командиров этого корпуса: П. Краснова, С. Краснова, А. Шкуро, Г. Доманова и других, многие из которых были повешены после войны в Москве, по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Однако текст на памятнике гласит: «Воинам русского общевойскового союза, русского корпуса, казачьего стана, казакам 15-го кавалерийского корпуса, павшим за веру и Отечество». – Прим. авт.

37

Генерал Бакшеев совмещал должность командира Захинганского казачьего корпуса с должностью заместителя верхглавкома. Но кроме этого он еще выполнял функции министра внутренних дел, то есть отвечал за наведение порядка на контролируемых войсками Семёнова территориях. Известно, что именно в его распоряжении находились специальные карательные казачьи дружины, подавлявшие мятежи, бунты и прочие выступления как в тылу войск, так и в самих войсках. В частности, особой жестокостью отличался карательный отряд под командованием некоего Фильшина, а также отдельные карательные сотни отряда генерала фон Тирбаха. – Прим. авт.

38

Всероссийская (Российская) фашистская партия – создана в 1931 году в Харбине, генеральный секретарь партии – полковник К. В. Родзаевский. В 1934 году в Иокогаме РФП и Всероссийская фашистская организация А. А. Восняцкого образовали Всероссийскую фашистскую партию (ВФП). С середины 1930-х годов ВФП стала самой влиятельной организацией в Манчьжоу-Го.

39

Здесь названы лишь некоторые из произведений основателя Всероссийской Фашистской партии и Российского фашистского союза полковника Константина Родзаевского. – Прим. авт.

40

В 1945 году К. Родзаевский добровольно прибывает в СССР, желая обратиться к Сталину с призывом о совместном построении в России фашистского строя. Чтобы явиться с таким предложением в страну, которая так настрадалась от агрессии фашистов, надо было потерять всякое чувство реальности. Как уже говорилось, в России он, конечно же, был арестован, осужден и расстрелян. – Прим. авт.

41

Речь идет о золотых запасах адмирала, исчезновение которых является одной из загадок Гражданской войны. – Прим. авт.

42

Исторический факт. В банке «сибирской столицы» Колчака хранилось более 80 тысяч пудов (более 1280 тонн) золота, платины и всевозможных драгоценностей из императорской сокровищницы. Кроме того, какая-то часть сокровищ хранилась в хорошо охраняемом особняке местного миллионера Злокозова, который был резиденцией Верховного правителя России. – Прим. авт.

43

Документально установлено, что на содержание русской армии атамана Семёнова японское правительство тратило в год два миллиона шестьсот тысяч золотых иен. Это была очень внушительная сумма. – Прим. авт.

44

План «Оцу» – это план войны с СССР, разработанный японским Генштабом еще в конце 20-х годов прошлого столетия. После начала Второй мировой войны японское командование придерживалось плана «Кан току эн», который условно можно было бы назвать планом «воинственного нейтралитета». – Прим. авт.

45

Существуют сведения о том, что тогдашний командующий Квантунской армией, генерал Тачибана, сам был инициатором налаживания связей с Семёновым и ратовал за совместный поход в Россию. – Прим. авт.

46

Общество «Сакура-кай» («Вишня») объединяло наиболее воинственно настроенных офицеров Квантунской армии, мечтавших о создании новой японской империи Великая Азия. – Прим. авт.

47

Реальные факты. Японцы не только предпринимали попытки уговорить руководство рейха заключить сепаратный мир с Россией, но и предлагали свои посреднические услуги. Эти дипломатические усилия японского правительства ставили в очень невыгодное положение штаб Семёнова. Атаман понимал, что предметом торга неминуемо станет и его армия. – Прим. авт.

48

Контр-адмирал Кодзима являлся командиром японского крейсера и прославился во время морского сражения за Сингапур. В Германию он прибыл в 1943 году и оставался там почти в течение года, но к фюреру допущен так и не был. Об этом сохранилось письменное свидетельство. – Прим. авт.

49

«Эпохой Сёва» в японской историографии именуется период правления императора Хирохито. Такая статья военного министра Араки в армейском журнале «Кайдзо» действительно была опубликована, а затем горячо поддержана японским офицерским корпусом. – Прим. авт.

50

Напомню, что одним из важнейших элементов этикета японцев являются поклоны, которыми обычно выражают свою признательность, подтверждают подчиненность, а также демонстрируют исполнительность, уважение к старшему по возрасту и должности, да и просто, свою воспитанность. Согласно канонам вежливости 15 отвешенных вами поклонов свидетельствуют всего лишь о невоспитанности, а также о пренебрежительном отношении к собеседнику и окружающим; 45 поклонов уже способны произвести на воспитанного японца неплохое впечатление; однако настоящее уважение должно быть засвидетельствовано не менее 90 поклонами, к которым, увы, поколения японцев ХХ – XXI столетий прибегают уже довольно редко. – Прим. авт.

51

Более подробно эта история изложена в моём романе «Маньчжурские стрелки», вошедшем в цикл романов «Война империй». – Прим. авт.

52

Речь идет о генерал-майоре бароне Артеме фон Тирбахе. Будучи в чине полковника, он в Гражданскую войну возглавлял контрразведку Забайкальского (Читинского) военного округа, которым командовал атаман Г. Семёнов, а затем командовал особой, карательной дивизией войск Семёнова. В 1920 году генерал-майор фон Тирбах был начальником Читинского, атамана Семёнова военного училища (до апреля 1919 г. оно называлось школой). Погиб в 1945 году. – Прим. авт.

53

Речь идет о рыцарско-монашеском ордене иоаннитов (он же Иерусалимский Орден Святого Иоанна), больше известном как орден госпитальеров. Этот орден дожил до наших дней, полное современное название его – «Иерусалимский, Родосский и Мальтийский государственный Орден Госпитальеров Святого Иоанна», и рыцари его носят белый восьмиконечный (мальтийский) крест на красном плаще (или на красном фоне), что знатоками мальтийской символики истолковывается, как подтверждение «безупречности рыцарской чести – на кровавом поле войны». – Прим. авт.

54

«Бургами» в западной Европе называли укрепленные замки, дополнительно обведенные крепостной стеной. Обычно рядом с таким замком-бургом возникали поселения с домами офицеров, торговыми лавками и всем прочим, которые со временем превращались в города. Именно поэтому названия многих европейских городов сохраняют в себе определение «бург»: Страсбург, Питсбург… По традиции, подобные названия начали появляться и в России, но не связи с существованием там бургов, а скорее как дань западноевропейской традиции – Оренбург, Петербург, в противовес традиции славянской, предполагавшей названия с частью слова «град», то есть «город», укрепленное городище… Впрочем, в основании этих русских городов-бургов тоже стояли некие крепостные сооружения. – Прим. авт.

55

Кроме принца Коноэ, членами Тайного императорского совета, на котором рассматривались все основные проблемы империи, являлись в то время военный министр Тодзио, начальник Генштаба Сугияма и некоторые другие высшие должностные лица империи. – Прим. авт.

56

Исторический факт. Жена атамана, Елена Семёнова (Терсицкая), дочь иерея челябинского и оренбургского, действительно покорила сердце ненаследного принца Коноэ из рода императора Хирохито. Атаман женился на Елене в сентябре 1920 года в Чите. Красавица Елена Викторовна окончила гимназию в Казани, сносно владела английским и немецким языками, музицировала и писала стихи. С принцем познакомилась осенью 1928 года в Китае на одном из устроенных им приемов. В сентябре 1929 развелась с атаманом, бросила детей и уехала покорять Европу. – Прим. авт.

57

Оберштурмфюрер СС – старший лейтенант (обер-лейтенант) войск СС. По статусу своему этот чин приравнивался к чину капитана вермахта. Во всяком случае, обер-лейтенант вермахта обязан был первым отдавать честь оберштурмфюреру СС и починяться его приказам. – Прим. авт.

58

Подробнее об этом и других героях главы читатель может узнать из романа «Маньчжурские стрелки», который тематически связан с данным романом. – Прим. авт.

59

Сам генерал Хондзио покончил жизнь самоубийством 20 ноября 1945 года, спустя три месяца после капитуляции Японии, в здании бывшей Академии генштаба, выпускником которой являлся. – Прим. авт.

60

Исторический факт: личный секретарь премьер-министра Японии Ходзуми Одзаки был арестован в 1941 году агентами тайной полиции (токкоко), незадолго до ареста самого Рихарда Зорге. В сентябре 1943 года, во время судебного процесса по делу советской разведывательной группы «Рамзай», он, вместе с Зорге, был приговорен к смертной казни. Еще трое членов этой группы были приговорены к пожизненному заключению. Самого Зорге, как известно, казнили 7 ноября 1944 года. – Прим. авт.

61

На суде генерал Семёнов признал, что некоторые японские политики, в частности, будущий премьер Тагами, обещали, что он будет назначен главой этого буферного государства. – Прим. авт.

62

«Кондо» – это «императорский путь», то есть своеобразная программа деятельности императора, в основном касающаяся завоевания материковых земель. – Прим. авт.

63

Ответ на этот мучивший атамана вопрос читатель найдет в романе «Маньчжурские стрелки». Из событий этого романа следует, что в это время Главное управление имперской безопасности Германии и сотрудники секретного института «Аннербе» готовили к походу в Тибет международную военно-научную группу во главе с полковником Курбатовым, в задачу которой входил поиск таинственной страны Шамбалы. – Прим. авт.

64

Сохранились записки Наполеона, из которых явствует, что до конца дней своих в душе он оставался корсиканским националистом и к этническим французам в своей армии действительно относился всего лишь как к пушечному мясу, как к средству для восхождения на вершину воинской славы. – Прим. авт.

65

Тувинская Народная Республика (ныне Республика Тува (Тыва) в составе Российской Федерации) была провозглашена в августе 1921 года. В 1941 году Тува объявила войну Германии. В годы войны передала СССР почти весь свой золотой запас, оказывала помощь в поставках кавалерийских лошадей, мяса, кожи и многого другого. На пожертвования тувинцев были приобретены десятки танков и самолетов для Красной Армии. До восьми тысяч тувинских добровольцев сражались в её рядах против нацистской Германии. В 1944 году Тува была лишена государственной независимости и включена в состав РСФСР на правах всего лишь автономной области. – Прим. авт.

66

«Коба» – одна из кличек Иосифа Джугашвили (Сталина), под которой он проходил по досье царской охранки как уголовник и тайный осведомитель жандармерии. Однако основной его кличкой была «Рябой». Именно под ней уголовник-грабитель, «экспроприатор» Коба, соратник другого известного «экспроприатора» банков, пламенного революционера Камо, еще в 1898 году был завербован в Тифлисе, и в течение многих лет тайно работал на Охранный отдел Департамента царской полиции. Обладая этими материалами, Берия постоянно держал Кобу в страхе быть публично разоблаченным. Подробнее об этом можно прочитать в романе «Странники войны». – Прим. авт.

67

Здесь и дальше публикуются тексты действительных сообщений командующего 2-й ударной армией генерал-лейтенанта Власова, которые в течение многих лет скрывались советским командованием и пропагандой в угоду лживому мифу о том, что Власов якобы сдал свою армию немцам. Хотя и Сталину, и Жукову, всему руководству Генштаба, а также командованию Волховским фронтом прекрасно было известно, что сдавать Власову уже было некого, его армия, оставленная без прикрытия с воздуха, без боеприпасов и продовольствия, а также без поддержки соседних армий, попросту погибла. – Прим. авт.

68

Именно под таким наименованием – «заключенный № 31», без указания фамилии, проходил по тюремным материалам секретный арестант внутренней тюрьмы НКВД (МГБ) на Лубянке генерал-полковник Власов. – Прим. авт.

69

Этот конгресс, начавший свою работу 14 ноября 1944 года в Праге, рассматривался его организаторами и, в частности, рейхсфюрером СС Гиммлером в качестве организационного начала борьбы «порабощенных народов» против коммунистического режима уже после Второй мировой войны, исход которой для всех был очевидным. – Прим. авт.

70

Подробнее об этой операции под кодовым названием «Кровавый Коба», которая осуществлялась под руководством Отто Скорцени, читайте в романе «Странники войны». – Прим. авт.

71

Именно так, если верить протоколам судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР по делу Власова, генерал и отзывался на суде о своих соратниках. Подробнее об этом в моей книге «Генерал Власов – отверженный и проклятый». – Прим. авт.

72

На самых современных картах пролив этот, по воле китайцев, именуется на наших картах Бахайхайся (на более давних – Бахай, Бохай).

73

Отряд «Асано» базировался на окраине Харбина, а «Пешковский» в Хайларе. Оба они были зачислены в состав японской Квантунской армии и выполняли в основном жандармско-полицейские функции. Часть казаков-семёновцев стала маньчжурскими полицейскими. – Прим. авт.

74

Дайрен – старое, маньчжурское название современного китайского города Далянь (он же, в русской интерпретации, Дальний), расположенного в «русской Маньчжурии», на полуострове Лаодун, неподалеку от Люйшуня, больше известного в России под своим историческим названием Порт-Артур. – Прим. авт.

75

Еще в 1932 году, когда было образовано маньчжурское государство Маньчжоу-Го, японское правительство действительно предоставило в распоряжение атамана Семёнова и его семьи небольшое поместье Такахаси, располагавшееся на берегу Желтого моря, рядом с Дайреном, и установило для него ежемесячную пенсию в 1000 иен. – Прим. авт.

76

Генерал-лейтенант Роберт-Николай-Максимилиан Унгерн фон Штернберг (он же – Роман Федорович Унгерн), германец по происхождению. По одним сведениям, родился в декабре 1885 года в Граце (Австрия), по другим – в январе 1886 года на балтийском острове Даго. Некоторое время учился в Морском кадетском корпусе, выпускник Павловского военного училища (С.-Петербург). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Отличался исключительной храбростью и в то же время – неуравновешенностью характера и известной эксцентричностью. С 1913 года служил в Монголии, принял буддизм, был командиром Конно-Азиатской дивизии, формально находившейся в составе войск атамана Семёнова. Способствовал освобождению Монголии от китайских захватчиков. В сентябре 1921 года расстрелян коммунистами в г. Новониколаевске (ныне Новосибирск) по приговору Сибирского ревтрибунала. Обвинителем на суде выступал небезызвестный Е. Ярославский (настоящая фамилия – Губельман, иудейского вероисповедования), «прославившийся» впоследствии маниакальной ненавистью к христианству и выступавший в роли главного идеолога коммунистического «воинствующего атеизма». – Прим. авт.

77

Вторжение в Маньчжурию советские войска начали 9 августа 1945 года, после того как 8 августа была объявлена война Японии. Крупномасштабные наступательные операции были предприняты силами трех – Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных – фронтов под общим командованием главнокомандующего, Маршала Советского Союза Василевского. Кроме того, с территории Монголии наступала 6-я гвардейская танковая армия генерала Кравченко. К моменту описываемых событий советские войска уже вклинились в оборону японских войск на десятки километров. – Прим. авт.

78

Напомню читателям, что речь идет о боях, которые происходили между японскими и монгольскими, а затем и советско-монгольскими войсками в мае-августе 1939 года на пограничной монголо-китайской речке Халхин-Гол. В ходе этих боев японцы потеряли около 60 тысяч убитыми, ранеными и попавшими в плен, около двухсот самолетов и множество другой техники. После этого поражения в отставку ушли не только генерал Уэда, но и военный министр Японии Итагаки, а затем и весь Кабинет министров во главе с премьером Хиранума. – Прим. авт.

79

В перечне представителей командования «квантунцев» речь идет о реальных личностях, названных своими именами. – Прим. авт.

80

К тому времени, после тяжелых боев, американским войскам удалось захватить южный японский остров Окинаву, а 6 августа американский бомбардировщик сбросил атомную бомбу на Хиросиму. В день, когда происходит этот разговор, американцы сбросили вторую атомную бомбу – на сей раз на город Нагасаки. Однако генерал Семёнов и подполковник Имоти об этом пока еще не знают. – Прим. авт.

81

Суд над генерал-лейтенантом белой армии и группенфюрером (генерал-лейтенантом) войск СС Петром Красновым, а также над группенфюрером СС фон Паннвицем; генералами белой армии и войск СС А. Шкуро, С. Красновым (племянником П. Краснова), Т. Домановым и адыгейским князем, генералом Султан-Гирей Клычем, состоялся в январе 1947 года, то есть уже после суда над атаманом Семёновым. Все проходившие по этому делу подсудимые 17 января 1947 года были повешены. – Прим. авт.

82

Здесь и дальше действительно цитируется книга мемуаров генерала Г. Семёнова «О себе. Воспоминания, мысли и выводы». – Прим. авт.

83

Вскоре после ареста агентами советской контрразведки атамана Семёнова были арестованы и его дети. Старший сын его, Вячеслав, а также три дочери – Елена (1921 г.р.), Татьяна (1925 г.р.) и Елизавета (1929 г.р.) – были приговорены к 25 годам советских концлагерей. Даже сына Михаила (1922 г.р.), инвалида с детства, коммунисты не пощадили: он был застрелен в Уссурийске, в марте 1947 года, во время конвоирования. – Прим. авт.

84

И такая встреча генерала Власьевского с маршалом Малиновским уже на территории Маньчжурии, контролируемой советскими войсками, действительно состоялась. Но дело не в этом. В течение многих лет исследователи «семёновщины» пытаются выяснить, каким же все-таки образом советским смершовцам удалось пленить атамана (существуют три основные версии). Я придерживаюсь наиболее вероятной из них, изложенной в воспоминаниях дочери атамана, Елизаветы Григорьевны, свидетельницы его ареста некими советскими десантниками. Однако слишком уж странным выглядит это действие, мало напоминающее настоящий арест или захват атамана небольшим советским десантом, – в восприятии современных исследователей. Поэтому я предлагаю свою версию. По моему мнению, так легко, безо всякого сопротивления, отдать себя в руки десантникам атаман мог, лишь уверовав, что с ним тоже будут вести переговоры, рассчитывая на его влияние в эмигрантской среде. То есть рассчитывал на такое же лояльное отношение, какое было продемонстрировано потом при первых переговорах с генералом Власьевским. – Прим. авт.

85

В Харбине, который эмигранты называли между собой «Дальневосточной (или Маньчжурской) Москвой», располагалась штаб-квартира Русской фашистской партии. – Прим. авт.

86

Здесь цитируется реальное послание лидера русских фашистов в Маньчжурии полковника К. Родзаевского «вождю всех времен и народов» Сталину. – Прим. авт.

87

Исторический факт: японское командование в самом деле настойчиво предлагало атаману Семёнову военный катер, который мог бы доставить его к побережью Южной Кореи, на территории которой он должен был какое-то время скрываться под патронатом японского командования и японской разведки. Однако атаман легкомысленно отказался от спасения, погубив этим самым себя и одного из сыновей, а также превратив в многолетний ад концлагерей существование остальных детей. – Прим. авт.

88

«Буси-до» – древний кодекс чести самурая. Переводится как «Путь воина». – Прим. авт.

89

В сценах ареста атамана Семёнова творчески интерпретируются (с сугубо литературными, ситуационными изменениями) сведения, изложенные в письме «Как был арестован атаман Семёнов» свидетельницы этого события, дочери атамана – Елизаветы Явцевой, урожденной Семёновой, ныне гражданки Австралии, опубликованном (в виде полемики с носителями иных версий ареста) в московской газете «Труд» 20 июня 2001 года. На мой взгляд, у нас нет оснований не верить фактам, изложенным в этом письме дочери атамана в редакцию, хотя у некоторых людей они и вызывают сомнения. Вместе с тем я предостерегаю исследователей жизни и деятельности атамана от стремления изучать их по этому моему роману, напоминая, что у них в руках – сугубо художественное произведение, со всеми присущими этому жанру канонами и свойствами. – Прим. авт.

90

Довольно часто современные авторы забывают (или же не осведомлены), что орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия (орден Св. Георгия) и собственно Георгиевский крест – это разные награды. – Прим. авт.

91

Нынешнее название Верхнеудинска – Улан-Удэ, это столица Бурятской республики в составе Российской Федерации.

92

Как утверждает в уже упомянутом мною письме в редакцию газеты «Труд» дочь атамана, отец был арестован 22 августа 1945 года, а 20 августа командующий Квантунской армией предложил советской стороне перемирие, которое советским командованием было принято. К концу августа советские войска, уже без всякого сопротивления со стороны японцев, вошли в Дайрен. И наконец, 2 сентября Япония объявила о всеобщей и полной капитуляции.

93

Даманьчжоу-диго – китайское название маньчжурского государства, которое в переводе с китайского иероглифического написания означает «Великая Маньчжурская империя». – Прим. авт.

94

Речь идет об ордене Почетного легиона. Кстати, в биографии этого героя использованы факты из биографии реальной исторической личности, в дальнейшем – офицера Главного разведывательного управления, генерал-лейтенанта. – Прим. авт.

95

Такая встреча, уже после ареста Семёнова, действительно состоялась. В упомянутом мною письме дочери атамана Елизаветы Семёновой-Явцевой в редакцию московской газеты сообщалось: «…Мы верили и не верили майору. Но на четвертый день рано утром увидели, что к нашему дому подъехал автомобиль. За рулем был тот самый майор, а рядом с ним наш отец. Больше никого с ними не было. Майор выполнил своё обещание – привез отца. И я до сих пор не понимаю и удивляюсь: зачем, почему он это сделал? Какими чувствами или соображениями был движим? Как бы то ни было, но весь этот день отец провел с нами». – Прим. авт.

96

Хочу упредить скептические ухмылки читателей. Несмотря на свою неправдоподобность, такой эпизод, как следует из письма дочери атамана, действительно имел место. После доставки арестованного атамана в поместье, майор-смершевец рисково отправился с ним к морю, чтобы искупаться. – Прим. авт.

97

Сотник Соломаха – личность вполне реальная. Возглавляя специальный суд в Троицкосавске (Троицко-Савске), он, если верить советским источникам, в частности, судебным материалам, прославился своей исключительной жестокостью, граничащей с самодурством. – Прим. авт.

98

Чтобы понять, как вели себя в Гражданскую войну коммунисты, достаточно процитировать циркуляры, подписанные самим Лениным: «Пенза. Губисполком. Необходимо… провести беспощадный массовый террор(!). Сомнительных (!) запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустить в ход. Телеграфировать об исполнении. Предсовнаркома Ленин. 9. VIII. 1918 г». «В Саратов. Пайкесу. Расстреливать заговорщиков и колеблющихся (!!), никого не спрашивая и не допуская волокиты. Предсовнарком Ленин. 22.VIII. 1918 г.». В январе 1919 года появляется не менее чудовищный коммунистический циркуляр об осуществлении «беспощадного массового террора по отношению ко всем казакам». – Прим. авт.

99

Демагогичность этих обвинений заключалась в том, что в репрессиях Семёнова и его офицеров обвиняли государственные обвинители, представлявшие коммунистический режим, который осуществлял жесточайшие, многомиллионные репрессии во всех республиках СССР и в 20-е, и в 30-е, и в 40-е годы, то есть уже через много лет после того, как завершилась Гражданская война, во время которой коммунисты, увы, отличались не меньшей жестокостью, нежели белоказаки Семёнова. Сохранился письменный доклад того же генерала юстиции Ульриха, поданный Берии, в котором говорится, что только с октября 1936 года по сентябрь 1938 года по приговору одной лишь Военной коллегии Верховного Суда (а ведь в каждой области действовали еще «тройки», суды и трибуналы) в СССР было казнено 30 514 человек «врагов народа», и еще 5 643 человека приговорены к длительным срокам заключения. И это в мирное время! – Прим. авт.

100

В этой главе использованы материалы судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР по обвинению атамана Г. Семёнова и других подсудимых, проходивших в августе 1946 года по этому делу. В частности, интерпретируется протокол одного из допросов, проводимого обвинителем. – Прим. авт.

101

Судебные слушания происходили с 26 по 30 августа 1946 года и их довольно широко, хотя и с исключительной тенденциозностью, освещала советская пресса, чего не наблюдалось при осуждении группы власовцев во главе с генералом Власовым и других групп государственных преступников, которые освещались крайне скупо. – Прим. авт.

102

В начале советско-японской войны, в августе 1945 года, генерал Власьевский оставил Харбин и укрылся в Китае, где с ним вели переговоры представители советского консульства и чекисты. Чтобы выманить не только его, но и других семёновцев из Китая, чекисты позволили ему слетать в занятую советскими войсками часть Маньчжурии и даже устроили коротенькую встречу с маршалом Малиновским. После этого Власьевский, Родзаевский, Бакшеев и ряд других семёновцев, наивно полагаясь на слово чести коммунистов, стали добровольно прибывать в Российскую Федерацию, где их тотчас же арестовывали. – Прим. авт.

103

Речь идет о казни в тюрьме на Лубянке командующего РОА генерал-полковника (последний чин присвоен приказом Гитлера) Андрея Власова, а также генералов и офицеров В. Малышкина, Г. Жиленкова, Ф. Трухина, Д. Закутного, А. Благовещенского и др. Все они были приговорены к повешению 1 августа 1946 года и тотчас же казнены. – Прим. авт.

104

По имеющимся данным, председатель Военной коллегии Верховного Суда В. Ульрих, прозванный политзаключенными за свою бесчеловечность «Кровавым Упырем», зачитывал приговор атаману Г. Семёнову, а также проходившим вместе с ним по процессу генералам А. Бакшееву и Л. Власьевскому, офицерам, активным участникам Белого движения К. Родзаевскому, Б. Шепунову (бывшему офицеру Дикой дивизии, а затем Закаспийской белой армии), И. Михайлову (бывшему министру финансов в правительстве Колчака), Л. Охотину и Н. Ухтомскому, 30 августа 1946 года, с 5 ч. 10 мин. – до 5 ч. 30 мин. Все подсудимые, кроме Л. Охотина и князя Н. Ухтомского, были приговорены к смертной казни. Охотин и Ухтомский умерли в лагерях. – Прим. авт.

105

Здесь интерпретируется пророчество, которое Г. Семёнов, тогда еще молодой хорунжий царской армии, услышал в 1913 году из уст хорошо знакомого ему главы Монгольской буддистской (ламаистской) церкви, Живого Будды Богдогэгена Джебцзун-Дамбы (встречается также написание – «Чжожен-гегена»), но смысл которого понял только после того, как, по существу, сам отдал себя в руки советских властей. Причем с боями пройдя всю Первую мировую и Гражданскую войны (кстати, войны, как и падение Российской империи, тоже были предсказаны тогда этим самым Живым Буддой), он ни разу не был ранен. – Прим. авт.

106

«Черными гонцами» на Востоке всегда называли гонцов, которым выпадало сообщать правителю о каких-либо трагических событиях – поражении войск, гибели полководца, бунте его подданных… По традиции, «черных гонцов» тотчас же казнили. – Прим. авт.

107

Речь идет о красавице Марии Вотчер, родившейся в мае 1897 года на Кавказе, в городе Темир-Хан-Шура. Получив от атамана солидное «откупное», Мария по кличке «Машка-Шарабан» впоследствии стала женой бывшего поручика Конной гвардии Георгия Нахичеванского (являвшегося сыном хана Гусейна Нахичеванского), с которым познакомилась в Бейруте во время паломничества на Святую Землю и получила титул ханумы. Со временем хан там же, в Бейруте, умер, а на много лет пережившая его ханума Мария Нахичеванская скончалась в январе 1974 года в Каире. Два её сына стали офицерами египетской королевской армии. – Прим. авт.

108

Внеочередной чин – полковника – есаул (капитан) Семёнов получил от Временного Сибирского правительства лишь в октябре 1918 года, после того как принял командование 5-м отдельным Приамурским корпусом, подчинявшимся этому правительству. В свою очередь атаман добился признания этим правительством полномочности всех производств и награждений, осуществленных им как командармом к тому времени. – Прим. авт.

109

В сцене переговоров Колчака с Семёновым интерпретированы сведения, имеющиеся в «Протоколе заседания чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака», точнее, в том стенографическом отчете, который имеется по результатам заседания указанной комиссии 28 января 1920 года, во время пребывания адмирала Колчака под арестом. – Прим. авт.

110

Исторический факт. Такой обмен телеграфными посланиями между Лениным и Семёновым в двадцатых числах ноября 1917 года действительно состоялся. Ленин пригрозил тогда атаману, что его ждет виселица. – Прим. авт.

111

Атаман Г. Семёнов был казнен 30 августа 1946 года, в 23-м часу.

Content

Богдан Сушинский
Правитель страны Даурия

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания