Дайана Койл

ВВП. Краткая история, рассказанная с пиететом

Copyright © 2014 by Diane Coyle

© Оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2016

Введение

«В Греции заниматься государственной статистикой – все равно что выйти на ринг». Так отреагировал Андреас Георгиу на новость о возбуждении против себя уголовного дела и начале парламентского расследования. Георгиу, этот выдающийся человек, к тому моменту проработавший много лет в Международном валютном фонде в Вашингтоне (округ Колумбия) мог бы стать хорошим героем для Джорджа Клуни в каком-нибудь фильме о европейской экономической катастрофе. В конце 2010 г. с подачи Европейского союза и МВФ он внезапно очутился в кресле главы нового государственного статистического органа Греции, Elstat. Не прошло и несколько недель, как его электронная почта была взломана, и спустя какие-то месяцы бывшие работники старого статистического органа публично обвинили его в пренебрежении национальными интересами Греции. В ходе судебного дела, вызвавшего в греческом обществе ожесточенные споры, прокуратура предъявила ему обвинения в неисполнении служебных обязанностей, даче ложных показаний и фальсификации государственной статистики[1]. В чем же он провинился? В том, что старался сообщать миру правдивые цифры об экономике Греции, вместо того чтобы продолжать подтасовывать их в угоду политикам, как это десятилетиями делала официальная статистика. На кону стояло очень многое: ведь получение греческим правительством финансовой помощи для спасения экономики от полного краха зависело от того, сможет ли оно снизить государственные расходы и заимствования до жестких целевых показателей. Эти целевые показатели выражались как отношение бюджетного дефицита к валовому внутреннему продукту, который является общепринятой мерой величины экономики страны. Термин «ВВП», несмотря на свое специальное происхождение, звучит тут и там, хотя для большинства людей его смысл не ясен. Эта книга повествует о том, как этот статистический показатель оказался в центре внимания.

Как следует из результатов официального расследования, опубликованного Европейской комиссией немного спустя после назначения Георгиу, греческая статистика фальсифицировалась на протяжении многих лет. Ранее в том же 2010 г. глава Национального статистического ведомства Греции (НСВГ), предшественника Elstat, уже обращался к еврочиновникам в Брюсселе, сообщая не без доли отчаяния, что «в подготовку официальной статистики вмешиваются должностные лица». Как заключило расследование, официальные цифры неоднократно искажались, греческое правительство все равно не было способно следить за своими расходами и под очень большим вопросом была «ответственность греческой институциональной структуры», что в переводе с бюрократического языка означало неспособность правительства контролировать или даже вести счет своим затратам в целом ряде областей, включая национальную оборону[2].

На самом деле можно было обойтись и без официального расследования. Любой статистик, бросив лишь один взгляд на предоставляемые цифры, мог бы сказать комиссарам из Брюсселя, что греки «химичат». Один тревожный звонок прозвенел в 2006 г., когда НСВГ объявило, что ВВП Греции на 25 % выше, чем ранее предполагалось – новая цифра была получена после учета теневой экономической активности, укрывавшейся от налоговых органов. Конечно, Греция была не единственной страной, где в официальные данные о ВВП включалась оценка так называемого неформального сектора экономики (подробнее об этом будет рассказано ниже), однако внезапный рост ВВП пришелся как нельзя кстати: нужны были новые займы, а размер ВВП – это главное, на что ориентируются инвесторы, оценивая способность заемщика вернуть долги.

О сфабрикованности цифр можно было судить, не только наблюдая за внезапным скачком экономики и за тем, как европейские статистики регулярно возвращают назад данные, отсылаемые из Греции на утверждение. Статистические ряды ВВП, как и других экономических переменных, имеют весьма специфические закономерности, трудно поддающиеся фальсификации. Они не имеют случайной природы. В частности, если ВВП был бы случайной величиной, то первая цифра равнялась бы единице (или любому другому целому числу до девяти) в каждом девятом случае. Однако с ВВП это не так: он начинается с единицы в 6 раз чаще, чем с девятки, и в 3 раза чаще, чем с тройки, и т. д. Этот математический рисунок подчиняется так называемому закону Бенфорда. В детективном телесериале 2006 г. «Numbers» в эпизоде под названием «Бегущий человек» доктор Чарли Эппс, гениальный математик, которого сыграл Дэвид Крамхолц, пользуется этим законом для раскрытия краж[3].

Вердикт Европейской комиссии был написан на редкость прямым и откровенным языком: греческое министерство финансов давало указания государственным органам статистики рисовать цифры дефицита и ВВП, необходимые для получения новых займов. Совет директоров НСВГ, возглавлявший управление до 2010 г., должен был знать о подлоге; а если он не знал, то трудно признать за ним эффективное руководство органом национальной статистики. Так совпало, что моя хорошая подруга Паола Субакки (Paola Subacchi), ныне возглавляющая экономический отдел в уважаемом международном аналитическом центре Chatham House, в 2002 г. приезжала в НСВГ. Она приземлилась в Афинах и, сев в такси и поехав по указанному ей адресу, оказалась где-то в жилом пригороде. Она рассказывала: «Это была площадь, усыпанная какими-то простенькими магазинчиками, и мне пришлось потрудиться, чтобы отыскать вход в дом 1950-х годов постройки, где вверх по лестнице, в пыльной комнате меня ждали несколько человек. Я не могу припомнить ни одного компьютера. Это было удивительное зрелище, ничуть не похожее на работу специализированного органа». Неудивительно, что МВФ и Европейская комиссия хотели, чтобы г-н Георгиу создал новое статистическое агентство, прежде чем продолжить оказание помощи греческому правительству. Возможно, новые удивительные обстоятельства нам еще предстоит узнать. «Меня преследуют за нежелание подделывать статистику», – сказал Георгиу после того, как его обвинили в предательстве национальных интересов, за что полагается наказание вплоть до пожизненного заключения.

Я рассказала эту гнусную историю о манипуляциях со статистикой, чтобы подчеркнуть, насколько важен показатель ВВП в каждодневной жизни политического и финансового мира. В принципе, г-на Георгиу имели право посадить в тюрьму только за то, что его агентство выпускает цифры, не соответствующие данным прошлой статистической службы. Уровень жизни миллионов греков – будет ли у них работа или им придется встать в очередь за раздачей бесплатной еды – зависел от этих цифр.

ВВП – это способ измерения и сравнения того, насколько хорошо или плохо обстоят дела в экономике той или иной страны. Но это не то же самое, что с большей или меньшей точностью измерять природные свойства, такие как масса земли или средняя температура. ВВП – это продукт человеческого ума. Само понятие возникло не так давно, в 1940-х годах. В следующей главе пойдет речь и о других использовавшихся ранее концепциях, позволявших узнать, насколько хорошо работает экономика; но и они появились лишь пару столетий назад. Если г-н Георгиу все-таки попадет в тюрьму (это маловероятно, ведь следствие все тянется и тянется), то он потеряет свободу из-за теоретической абстракции, которая складывает вместе буквально все – от накладных ногтей до зубных щеток, тракторов, пар обуви, стрижек, консультаций по управлению, уборки улиц, занятий по йоге, тарелок, бинтов, книг и миллионов других услуг и товаров, существующих в экономике, а затем сложным образом корректирует эту сумму на сезонные флуктуации, величину инфляции и приводит все показатели к единому стандарту для достижения пусть и грубой, но все же сопоставимости с показателями других стран, которые опять-таки корректируются в соответствии с довольно умозрительными обменными курсами. Суть должна быть уже ясна: речь пойдет об абстрактном статистическом показателе, получаемом крайне извилистыми путями, но имеющем чрезвычайную важность.

Так почему же нечто настолько искусственное, запутанное и абстрактное приобрело такое значение для экономической политики, влияющей на жизни греческих граждан? Правильно ли, что ВВП определяет ключевые политические решения в судьбах этих людей и в наших судьбах? В конце концов, от этого единственного показателя «состояния экономики», как правило, зависят исходы политических баталий, а вероятность того, что правительство останется у власти, растет или падает, стоит только показателю квартального роста ВВП смениться с положительного 0,2 % на отрицательный 0,1 % или наоборот. Новостные сводки пестрят спорами экономистов и политиков о состоянии экономики – под ним они понимают ожидаемые темпы роста ВВП, – и действиях, которые должно предпринять в этой связи правительство.

Однако положение, что ВВП должен оставаться главным критерием экономических успехов все чаще оспаривается – и не столько политиками или экономистами, сколько людьми, уверенными, что капиталистическая рыночная экономика, олицетворением которой они видят ВВП, ведет нас куда-то не туда. К примеру, защитники окружающей среды считают, что ВВП ведет к чрезмерному увлечению роста в ущерб нашей планете; сторонники измерения «счастья» полагают, что ВВП нужно заменить на ряд показателей, отражающих действительное благосостояние, а активисты таких движений, как Occupy, доказывают, что в погоне за ВВП упускаются из виду неравенство и назревающий раскол в обществе.

Несомненно, некоторые критические аргументы в адрес ВВП и его роли в экономической политике содержат рациональное зерно. Оно присутствует и в вопросе о том, не слишком ли запутанным стал этот статистический показатель и имеет ли такая сложная абстракция на самом деле какой-то смысл. Но, как будет показано в настоящей книге, ВВП – это еще и важная мера свободы и человеческих возможностей, создаваемых капиталистической рыночной экономикой. ВВП отражает, хотя и не без изъянов, уровень инноваций и возможностей, открывающихся перед человеком. И измеряя с его помощью экономику, все больше состоящую из услуг и нематериальных товаров, мы измеряем наш творческий потенциал и взаимную заботу друг о друге. В 2000 г. Бюро экономического анализа США объявило ВВП «одним из величайших изобретений XX столетия»[4]. Это хотя и преувеличение, но вполне понятное.

В настоящей книге рассказывается о том, что такое ВВП, какова его история, в чем его недостатки, и все-таки признается, что пока он должен оставаться главным ориентиром для экономической политики. Вне всяких сомнений, он лучше, чем некоторые модные альтернативы (такие, как уровень «счастья» населения), предложенные на сегодняшний день. Кроме того, отвечая на вопрос, является ли ВВП по-прежнему достаточно хорошей мерой функционирования экономики, книга говорит «нет». Этот показатель был разработан для экономики XX в., где главную роль играло массовое материальное производство, а не для современной экономики со стремительными инновациями и нематериальными, все чаще цифровыми, услугами. В каждодневной политической жизни всегда будет важно знать, насколько хорошо идут дела в экономике, и нам нужен более подходящий показатель «состояния экономики», чем сегодняшний ВВП.

* * *

В основу этой книги легло мое выступление в аналитическом центре Policy Exchange в 2011 г. Оно очень понравилось Питеру Доэрти из издательства Принстонского университета, который вдохновил меня расширить его до книги. Я хотела бы поблагодарить за предложения и комментарии к наброскам книги Саймона Бриско, Венди Кэрлин, Бретта Кристоферса, Тони Клэйтона, Боба Хана, Эндрю Холдейна, Джонатана Хэскела, Харольда Джеймса, Эндрю Келли, Стивена Кинга, Роба Меткалфа, Питера Синклера, Паолу Субакки и Ромеша Вайтилингама. Кроме того, мне очень помогли отзывы коллег по факультету и студентов, посещавших мои лекции в университете Восточной Англии в феврале 2013 г., а также участников круглого стола в Legatum Institute, состоявшегося в июне 2012 г.

Как всегда, я в неоплатном долгу перед моим литературным агентом Сарой Менгук и многострадальными домочадцами – Рори, Адамом и Руфусом, а также перед своим псом Кэббиджем – он незаметен для ВВП, зато как повышает мое благосостояние!

I. От конца XX века до 1930-х годов: война и депрессия

Война – мать изобретений. Многие виды новых технологий, в конце концов поставленные на службу гражданским потребностям, появились на свет благодаря военным нуждам и финансировались военными. Среди таких изобретений, в одном ряду с Интернетом и тефлоном, радаром и программируемой электронной вычислительной машиной, стоит и валовый внутренний продукт. ВВП – одно из многих новшеств Второй мировой войны.

Его название как будто бы говорит само за себя. Продукт: вещи, которые производятся. Внутренний: внутри страны. Валовый: до всяких вычетов, противопоставляется «чистому» (если взять пакет с крупой, то ее «чистый вес» означает только содержание, но не упаковку). ВВП – это лишь одна из цифр, из которых состоит система национальных счетов, полное статистическое описание экономики. Подробнее мы поговорим об этом чуть позже. Чтобы лучше понять смысл идеи ВВП, сначала не помешает познакомиться с краткой историей развития национального счетоводства.

Заря национального счетоводства

История гласит, что первые систематические попытки измерения экономики как целого тоже начались после войны, но другой, более ранней. В 1665 г. Уилльям Петти, британский ученый и государственный деятель, предпринял оценку доходов и расходов, населения, размера территории и других активов Англии и Уэльса с целью выяснить, насколько страна способна вести войну и финансировать ее за счет налогов (теперь мы редко вспоминаем об этой Англо-Голландской войне, длившейся с 1664 по 1667 г.). Петти хотел доказать, что Королевство не просто могло справится с более тяжелым налоговым бременем, но и что оно готово бросить вызов своим могущественным соседям – Голландии и Франции[5]. По мнению Петти, Англии для победы не было нужды захватывать новые земли или увеличивать население, поскольку даже имеющуюся землю, капитал и труд можно было использовать более эффективно. Эта мысль таила в себе глубокое экономическое прозрение. Не менее существенным достижением Петти было применение метода двойной записи для ведения статистики всей нации в целом. Еще один ранний пример крупной статистической оценки – работа Чарлза Девенанта 1695 г. Она называлась «Эссе о путях и средствах снабжения войны» – заголовок прекрасно говорит о намерениях автора. Слово «статистика» имеет то же происхождение, что и слово «государство» (state), и первоначально оно означало сбор количественных данных о государстве в первую очередь о налогах. Как оказалось, Англия получила большое преимущество. Сведя воедино статистику национального дохода, она могла оценить, насколько можно увеличить выпуск и налоговые сборы, тогда как у ее более крупного и, на первый взгляд, более могущественного соседа, Франции, подобных сведений не было. Такие стратегически важные экономические и финансовые данные появились у французского короля лишь в 1781 г.: его министр финансов Жак Неккер составил знаменитый compte rendu au roi, или доклад королю, повествовавший о богатствах французской экономики. Статистика позволила королю привлечь новые заимствования, но, конечно, не спасла от Французской революции 1789 г.

На протяжении XVIII в. целый ряд первопроходцев-статистиков предпринимали новые попытки измерения, помня об этих первых пробах сил в Великобритании, хотя каждый раз объект немного отличался. На первый взгляд, понятие «национальный доход» не оставляет места какой-то двусмысленности, но чтобы измерить его на практике, нужно решить, что включать в расчет, а что – нет, а это, как ни странно, головоломная задача. В отличие от дня сегодняшнего, в те времена не было ни стандартизации, ни общепринятого определения, и измеряемый показатель имел мало общего с современным ВВП. Объединяло все эти ранние примеры национального счетоводства общее представление о национальном доходе как о показателе, который определяется величиной средств, доступных для текущего расходования и для увеличения национального фонда основных активов.

Этот общий подход с течением десятилетий претерпевал изменения[6]. Каждый последующий автор выдвигал на передний план какую-то новую сторону экономической жизни. Некоторые из авторов – например, романист и памфлетист Даниэль Дефо – полагали, что решающее значение для процветания страны имеет торговля, как внешняя, так и внутренняя. Эпоха сменилась, и обитателей кофеен и журналистов начала занимать другая тема: национальный долг. Данные о котором часто публиковались в конце XVII – начале XVIII в. Опять же государство делало это, поскольку было озабочено финансированием войны.

Затем произошло важное интеллектуальное открытие. В своем «Богатстве народов», опубликованном в 1776 г., Адам Смит ввел разделение между «производительным» и «непроизводительным» трудом. В 1746 г. анонимный автор писал: «Под национальным доходом я подразумеваю все, что поступает всему нашему народу от земли, торговли, искусств, мануфактуры, труда или каким-либо другим путем; под годовыми расходами я понимаю все, что они тратят или потребляют». Но у Адама Смита, спустя 30 лет, речь уже идет не «о всем нашем народе». По его мнению, лишь те, кто участвует в производстве реальных товаров, сельском хозяйстве и промышленности, создают национальный доход. Как считал Смит, чем больше оказывается в экономике услуг, тем больше в ней издержки. Слуга был тратой для своего хозяина и ничего не создавал. Следует заметить, что, согласно Смиту, деньги, истраченные на ведение войны или на выплату процента по государственному долгу, также расходовались непроизводительно. Богатство нации, по его мнению, равняется фонду физических активов за вычетом национального долга. Национальный доход – это то, что извлекается из национального богатства. Как замечает Бенджамин Митра-Кан: «В “Богатстве народов” возникает новая экономическая идея и, благодаря усилиям учеников и последователей Адама Смита, она практически сразу же завоевывает себе признание».

Говоря словами самого Смита:

Один вид труда увеличивает стоимость предмета, к которому он прилагается, другой вид труда не производит такого действия. Первый, поскольку он производит некоторую стоимость, может быть назван производительным трудом, второй – непроизводительным. Так, труд рабочего мануфактуры обычно увеличивает стоимость материалов, которые он перерабатывает, а именно: увеличивает ее на стоимость своего содержания и прибыли его хозяина. Труд домашнего слуги, напротив, ничего не добавляет к стоимости… Человек становится богатым, давая занятие большому числу мануфактурных рабочих; он беднеет, если содержит большое число домашних слуг[7].

Представление, что все виды деятельности делятся на производительные и непроизводительные, характерное для Адама Смита, господствовало в экономических дискуссиях и статистической практике до самого конца XIX в. Карл Маркс повторил Смита, и это представление оказалось краеугольным камнем статистики в странах с плановой экономикой вплоть до падения коммунизма в 1989 г. К примеру, в Советском Союзе в выпуске учитывалось материальное производство, но в него не включалась большая часть услуг, а значит, многое упускалось из виду, ведь к концу 1980-х годов в западных капиталистических странах на сферу услуг приходилось до двух третей ВВП.

И все-таки подобный взгляд на экономику как в первую очередь на материальное производство был в целом общепринятым в XIX в., пока новый подход не пришел ему на смену. Новое поколение «неоклассических» экономистов (противопоставлявших себя «классическим» экономистам, к числу которых принадлежал Адам Смит) отказалось от разделения видов деятельности на производительные и непроизводительные. Альфред Маршалл, такая же колоссальная фигура в истории экономической мысли, что и Смит, говорил, что «богатство состоит из материального богатства и личного, или нематериального богатства». Отныне услуги должны были включаться в определение национального дохода. Работа по статическому измерению экономики, проделанная в конце XIX – начале XX в., после того как Маршалл в 1890 г. вынес свой вердикт в «Принципах экономической науки», обычно относится к «первому этапу» в истории национального счетоводства[8].

Рождение современных национальных счетов

Этот краткий экскурс в ранние этапы истории национальных счетов и работы предвосхитивших ВВП авторов показывает, что определение национального дохода постепенно изменялось и уточнялось. Способ его интерпретации зависел от интеллектуального климата и политических и военных нужд, существовавших на данный момент. И, соответственно, определение не оставалось одним и тем же. Некоторые экономисты заключили, что до начала XX в. статистического измерения экономики в полном смысле вообще не существовало. Энгас Мэддисон, под руководством которого была проделана выдающаяся работа по построению статистики мирового ВВП начиная с XI в., писал: «До начала XIX в. экономический рост был настолько медленным, что не казался чем-то важным и интересным»[9]. И не без некоторой надменности он добавлял: «Хотя все время появлялись оценки национального дохода, заметного улучшения в их качестве и взаимной сравнимости не было. Они были довольно бесполезны для серьезного анализа экономического роста и по своему охвату и методологии имели мало общего между собой». Ранние работы разных лет определенно нельзя было сравнивать как друг с другом, так и с нашими современными определениями. Но заманчива и другая интерпретация: причина, по которой с наступлением XIX в. люди принялись пересматривать подходы к измерению экономики, состояла как раз в ускорении роста, что было следствием промышленной революции и расцвета капитализма.

Определения, которыми мы пользуемся сегодня, вытекают из двух главных событий, потрясших мир в XX в.: Великой депрессии 1930-х годов и Второй мировой войны 1939–1945 гг.[10]

Когда «Принципы экономической науки» Альфреда Маршалла вышли в свет, множество исследователей уже во всю трудились над усовершенствованием сбора статистики и измерения национального дохода. Самые крупные успехи на этом поприще в Великобритании принадлежали Колину Кларку, который на всем протяжении 1920–1930-х годов следил за национальным доходом и расходами и впервые рассчитал их не с годичной, а ежеквартальной периодичностью, а также повысил точность и тщательность измерений. К примеру, он осуществил детальную разбивку производства и расходов по разным категориям и, кроме того, подготовил доскональные отчеты о государственных финансах. Его занимал вопрос правильного учета инфляции, а также проблема распределения дохода между различными группами населения. В 1930 г. на Кларка возложили обязанность по обеспечению статистикой только что созданного Национального экономического экспертного совета, самого первого органа формальной экономической экспертизы, созданного британским правительством. Опыт Великой депрессии создал запрос на статистику, с помощью которой правительство могло понять, как лучше всего выбираться из этого беспрецедентного экономического кризиса.

На другом побережье Атлантики, в Соединенных Штатах, те же устремления двигали Саймоном Кузнецом. Правительство Франклина Делано Рузвельта хотело тщательней разобраться в состоянии экономики, попавшей в тиски бесконечной, как тогда казалось, депрессии. Национальное бюро экономических исследований получило задание оценить величину национального дохода. Кузнец, удостоившийся впоследствии за свою работу премии памяти Альфреда Нобеля по экономике, взялся за улучшение методов Кларка и стал их прилагать к экономике США. Он собирал и группировал данные с необычайной щепетильностью, внимательно следя за условиями получения того или иного показателя и выявляя недостатки, которые могут от этого возникнуть[11]. Его первый отчет, направленный в Конгресс в январе 1934 г., говорил, что национальный доход Америки в период 1929–1932 гг. сократился вдвое. Хотя вокруг была депрессия, отчет прекрасно расходился при цене 20 центов за штуку: первый тираж в 4500 тыс. экземпляров был моментально распродан[12]. Президент Рузвельт цитировал цифры отчета, оглашая новую программу восстановления, а обновленные и доведенные до 1937 г. данные он использовал, когда в 1938 г. представлял в Конгресс поправки в бюджет. Как отмечается в одном из обзоров по истории национального счетоводства, наличие оценок национального дохода для всей экономики в целом открывало для экономической политики совершенно новые возможности. Президент Герберт Гувер был ограничен неполной картиной, которую рисовала статистика промышленного сектора: котировки ценных бумаг, объемы портовых отгрузок и т. п. Сигнал к действию не звучал достаточно разборчиво, пока не вышла официальная цифра, согласно которой за считанные годы совокупный выпуск национальной экономики сократился вдвое.

Тем не менее Кузнец видел свою задачу более конкретно – не просто подсчитать выпуск, а найти способ измерения экономического благосостояния нации. Он писал:

Было бы чрезвычайно полезно иметь оценку национального дохода, откуда исключалось бы все, что в рамках более просвещенной социальной философии, противоположной философии наживы, скорее представляется ущербом, нежели услугой для общества. Такая оценка вычитала бы из текущего национального дохода все затраты на вооружение, почти все расходы на рекламу, громадную долю расходов на финансовые и спекулятивные цели и, что, наверное, самое важное, расходы, которые мы обречены нести только потому, что нужно смягчить тяготы, порожденные нашей экономической цивилизацией. Гигантские затраты на наш городской образ жизни, линии метро, дорогое жилье и т. д., которые мы обычно оцениваем по рыночной стоимости их чистого продукта, не обязательно представляют чистую выгоду для индивидов, составляющих нацию, а являются, с их точки зрения, злом, неизбежным для всякого, кто вынужден зарабатывать своей хлеб в поте лица[13].

Эти размышления частично предвосхищают критику ВВП, которую можно услышать в наши дни: ВВП не предназначен для того, чтобы отражать благосостояние или благополучие граждан (подробнее об этом речь пойдет в гл. V и VI наст. изд.).

Такая постановка задачи у Кузнеца не отвечала запросам эпохи. Посреди войны думать о благосостоянии не приходилось. Процитированный отрывок был написан в 1937 г., когда первая серия национальных счетов Кузнеца была представлена в Конгресс. Вскоре президенту потребовался новый способ измерения экономики, который показывал бы совокупный производственный потенциал, но не вычитал бы дополнительные государственные расходы на войну из совокупного выпуска. Довоенные определения национального дохода в таком случае были неуместны: метод их построения предполагал, что экономика сжимается всякий раз, когда доступный для потребления частный выпуск сокращается, даже если при этом рост государственных расходов вел к увеличению выпуска в других секторах экономики. Предложение по увеличению государственных расходов, которое было выдвинуто Управлением по регулированию цен и гражданскому снабжению, созданным в 1941 г., было отклонено именно по этой причине. ВВП в отличие от концепции национального дохода, более близкой к первоначальному замыслу Кузнеца, устранял это препятствие.

Кузнец отстаивал правоту своего подхода в жарких спорах с другими экономистами, особенно с Милтоном Гилбертом из Министерства торговли США. Дискуссия касалась узкоспециальных вопросов, однако ее значение было громадно: решался вопрос, что понимать под экономическим ростом и зачем заниматься его статистическим измерением. Гилберт и его коллеги были уверены, что цель статистических измерений – помочь государству осуществлять фискальную политику. Один из авторов концепции ВВП сформулировал эту мысль довольно бесхитростно: «Было бы удобно, если бы поступления и расходы государственных органов по организации и обеспечению таких общественных услуг, как национальная оборона, правопорядок, образование и медицина, рассматривались как часть одной большой потребительской корзины, ведь они есть нечто иное, как работа государства от лица потребителей как целого»[14]. Официальная американская история национального счетоводства предлагает следующее описание:

Прежде чем возникло понятие ВНП (валового национального продукта), планируемые расходы на оборону ошибочно вычитались из планируемой величины национального дохода, а полученную в результате величину трактовали как выпуск, приходящийся на долю невоенных товаров и услуг… Картина выглядела довольно мрачно, поскольку национальный доход отставал от совокупного выпуска товаров и услуг, частью которого были расходы на оборону…

Начав рассматривать все государственные траты как часть национального продукта, статистика ВНП признала, что государство тоже конечный потребитель, т. е. приобретает товары и услуги для конечного пользования[15].

Первые данные об американском ВНП вышли в 1942 г. Расходы там были разбиты по категориям и в том числе выделялись расходы государства, что позволило экономистам оценить способность экономики к военному производству. «Благодаря учету косвенных налогов на бизнес и амортизацию в составе ВНП (в рыночных ценах), можно было получить оценку производства, наиболее подходящую для анализа военной нагрузки на экономику»[16]. Кузнец не соглашался: «Он доказывал, что метод Министерства торговли тривиальным образом гарантирует более высокие показатели роста экономики вследствие увеличения бюджетных расходов, даже если на деле они не идут на пользу благосостоянию индивидов»[17]. Кабинетная борьба в Вашингтоне кончилась для Кузнеца поражением, а для сторонников военной real-politik – триумфом.

Это решение стало поворотным в истории национального счетоводства, и оно означало, что с переходом к ВНП (а позднее ВВП) концепция экономической жизни резко изменилась по сравнению с тем, какой она была на заре современного промышленного развития, в период с середины XVIII по начало XX в. На протяжении многих веков, говоря об «экономике», имелся в виду частный сектор. Экономическая роль государства была незначительной, и о ней вспоминали только из-за постоянных налоговых сборов на ведение войн. Но со временем экономические границы государства постепенно расширялись. В викторианскую эпоху государство стало обеспечивать общество целым рядом благ, которые мы теперь воспринимаем как данность, – строить дороги и заниматься водоснабжением, наряду с давно привычными обороной и правосудием. К моменту, когда военные условия заставили экономистов разработать современное понятие ВВП, государство уже играло гораздо бо́льшую роль, чем прежде. Вычитание военных расходов из национального дохода, построенного согласно старой концепции, создало бы ложное впечатление, что война – это огромная жертва для частных потребителей. Безусловно, самодержец, взимающий подать на ведение войны, и демократическое правительство, складывающее вместе доходы своих граждан для обеспечения услуг и организации социального страхования, – это совершенно разные вещи. В рамках этого демократического перехода стало считаться, что государство увеличивает национальный доход, а не уменьшает его.

В Великобритании, которая уже с 1939 г. находилась в состоянии войны с Германией и ее союзниками, власти пришли к тому же выводу раньше, чем в США. Блестящий Джон Мейнард Кейнс, опубликовавший в 1940 г. свой памфлет «Как платить за войну», подхватил и расширил в нем подход Колина Кларка. Кейнс был зол на статистику за то, что она не давала ему подсчитать производственный потенциал Великобритании, обеспеченный наличными ресурсами, и размер средств, необходимый для мобилизации и войны, а также оценить, какая сумма останется населению для потребления и насколько может упасть его уровень жизни. Планирование военных действий само по себе требовало усовершенствовать статистику, чтобы знать, что и из каких материалов производится в каждой из отраслей. Кейнс писал: «Нет ни одного правительства, которое бы со времен последней войны не доказало своей враждебности науке и знанию и не смотрело бы на сбор самых базовых сведений как на пустую трату денег»[18].

Над концепцией ВВП и способами его учета в 1930-х годах независимо друг от друга работали и несколько других стран. Среди первопроходцев были Голландия, Германия, а также Советский Союз. Но, несомненно, решающим событием стала война. Уэсли К. Митчелл, возглавлявший Национальное бюро экономических исследований, говорил: «Лишь тот, кто лично участвовал в военной мобилизации экономики, способен оценить, насколько великую и многообразную помощь для победы во Второй мировой оказали статистики, собравшие данные о национальном доходе за 20 лет и классифицировавшие их несколькими способами»[19].

Высокопоставленный служащий Министерства финансов Великобритании, Остин Робинсон, был настолько впечатлен доводами, озвученными в работе Кейнса, что назначил двух молодых экономистов – Ричарда Стоуна и Джеймса Мида – для разработки первой в истории системы национальных счетов и ВВП. Они были обнародованы вместе с государственным бюджетом Великобритании на 1941 г. Кейнс не занимал никаких официальных постов, но получил право посещать Министерство финансов и следить за его работой, а также участвовать в создании нового статистического органа – Центрального статистического бюро. В 1984 г. Стоун был награжден Нобелевской премией по экономике за свой вклад в разработку концепции ВВП и системы национальных счетов (Мид получил премию раньше за свою работу по теории торговли). Особенно большое влияние Стоун оказал на согласование и стандартизацию определений и методов учета ВВП в послевоенный период. Этот процесс начался с дискуссии между британскими и американскими экспертами. В мае 1946 г. в Хантерском колледже в Нью-Йорке для подготовки рекомендаций по сбору национальной статистики для ООН был созван Комитет экспертов по статистике.

Экономическое планирование, вызванное потребностями войны, сохранялось и после войны, так как было необходимо для перестройки экономики. Джордж Маршалл, занимавший должность государственного секретаря, выступая в Гарвардском университете 5 июня 1947 г., возвестил об американском плане помощи послевоенному восстановлению. Он произнес:

Помимо деморализующего влияния на мир в целом и возможных волнений, вызванных отчаянным положением, в котором оказались люди, последствия для экономики Соединенных Штатов должны быть очевидны для всех. Логично, что Соединенные Штаты должны сделать все, что в их силах, чтобы помочь в стабилизации мировой экономики, без которой не может быть никакой политической стабильности и никакой уверенности в мире. Наша политика направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса. Ее целью должно быть возрождение мировой экономики, чтобы с ее помощью создать такие политические и социальные условия, в которых могут существовать свободные учреждения[20].

Президент Гарри Трумен доказал, что это не пустые слова, предоставив в период с 1946 по 1952 г. помощь на сумму около 148 млрд долл. (в ценах 2004 г.)[21]. Для опустошенных стран Европы помощь по плану Маршалла была шансом на выживание и экономическое восстановление. На протяжении этого периода ощущалась нехватка буквального всего и приходилось тщательно отслеживать пути использования ресурсов. А вскоре задача выработки международных стандартов статистических измерений была возложена на ООН, в результате чего возникла так называемая Система национальных счетов (СНС).

Теперь, когда статистические данные обо всей экономике в целом были под рукой, им можно было найти новое применение. Изначальной целью Кейнса было получение цифр для военного планирования экономики. Но кроме того, незадолго до начала войны он выпустил книгу, приобретшую громадную известность, – «Общая теория занятости, процента и денег». Ключевые теоретические идеи этого классического текста по экономической теории сформулированы на языке соотношений между различными экономическими переменными, такими как приращение национального дохода, личное потребление, инвестиции и занятость, процентная ставка и уровень государственных расходов. Теория Кейнса устанавливала связи между имевшимися в распоряжении правительства инструментами политики и уровнем производства в экономике. На ее основе начиная с 1940-х годов оформился новый подход к экономической политике. Согласно ему, если государство хочет достичь более высоких и устойчивых темпов экономического роста, оно должно сочетать фискальную политику (она задает уровень налогообложения и расходов) и монетарную политику (определяет процентную ставку и доступность кредита). После того, как в апреле 1946 г. Кейнс скоропостижно скончался, за усовершенствование этих методов регулирования взялись другие экономисты. В памяти людей, ответственных за экономическую политику в послевоенную эпоху, еще были живы воспоминания о Великой депрессии, и, стремясь не допустить повторения подобного кризиса, они ухватились за теорию Кейнса и его последователей. Но самую знаковую роль в ее судьбе сыграл ВВП: после того, как появилась эта концепция, а в особенности после того, как в нее были включены государственные расходы, вопреки мнению Кузнеца, которого больше беспокоило благосостояние, кейнсианская макроэкономическая теория стала фундаментом послевоенного государственного регулирования. Смена концепции статистического измерения позволила государству занять новое место в экономике. Концептуальная природа ВВП и кейнсианская макроэкономическая политика взаимно усиливали друг друга. Начиная с 1940 г. история ВВП совпадает с историей макроэкономики. Благодаря появлению национальных счетов, стало казаться, что можно не просто управлять экономикой, но и управлять ею научно.

Это ощущение управляемости усиливалось за счет параллельного развития методов эконометрического оценивания «моделей» экономики с использованием статистики национальных счетов. Первопроходцем в этой области был нидердандский экономист (и первый в истории лауреат Нобелевской премии по экономике) Ян Тинберген, чья родина не уступала Великобритании и США по скорости внедрения ВВП в национальный учет. Макроэкономической моделью называют систему уравнений, представляющую определенные соотношения, скажем, между процентными ставками и инвестициями или потребительскими расходами и доходом. Инструментарий эконометрики – это статистические методы, которые применяются, чтобы численно оценить подобные соотношения на основе прошлых статистических данных. На их основе можно давать некоторые прогнозы; например, что если личный доход вырастет, то потребители потратят 40 % увеличения на потребление. С помощью моделей, основанных на оценках средних значений из прошлого, таким образом можно предсказывать будущее, в частности, выяснять, что произойдет, если правительство изменит свою политику, скажем, повысив налоги на доходы физических лиц. К примеру, если государство сократит расходы на 1 млн долл. (или сократит налоги на ту же сумму), то у налогоплательщиков высвободится часть располагаемого дохода, и они смогут приобрести больше товаров и услуг. Дополнительные заказы вызовут рост доходов у другой группы людей, и они сами смогут больше потратить. Главный вопрос в том, насколько велик будет итоговый прирост ВВП. А это зависит от ряда факторов: насколько много действительно тратится, а не сберегается; насколько сильно увеличатся процентные ставки – это произойдет из-за повышения спроса на кредит; насколько сильно возрастет инфляция из-за превышения спроса над тем, что может быть предложено на рынке в краткосрочной перспективе. Как сказали бы экономисты, дополнительные государственные расходы могут либо «подтолкнуть», либо «вытеснить» частные расходы. В первом случае бюджетный «мультипликатор» превышает единицу, во втором – он меньше единицы или даже, как показывают некоторые оценки, отрицателен. Мультипликатор – это мера изменения ВВП вследствие изменения государственных расходов (или налоговых сборов).

Хотя сам Кейнс крайне скептически смотрел на эконометрические модели, они стали ключевым элементом системы активного регулирования экономики, возобладавшей с конца 1940-х годов и до экономического кризиса конца 1970-х годов. На практике число моделей возрастало и возникла целая отрасль по составлению прогнозов, дорогу для которой проторили такие люди, как Отто Экстейн, основатель компании Data Resources, Incorporated (DRI)[22]. Сейчас читатель прямо-таки утопает в огромном количестве макроэкономических моделей и прогнозов, которые выпускают государственные органы, центральные банки, инвестиционные банки, мозговые тресты и отдельные исследователи, а также появившиеся вслед за DRI коммерческие организации. Представление об экономике как о механизме, который можно регулировать, дергая за нужные рычаги, прочно осело в сознании. И настолько прочно, что экономист Олбан Уильям Филлипс, в прошлом инженер, даже построил машину, показывавшую циркуляцию доходов в экономике и каналы, через которые государство способно ее усиливать (см. рис. 1). Теперь университетские музеи демонстрируют эти машины как причудливый экспонат, но «инженерное» мышление до сих пор правит экономической политикой.

Все потому, что макроэконометрические модели по-прежнему в широком хождении, хотя за десятилетия, прошедшие с 1940-х годов, былая вера в полный контроль ослабла. В конце концов правительствам все равно нужно знать, какое воздействие окажут их вмешательство и возможные изменения в экономической политике. Современные макроэкономические модели гораздо сложнее и искуснее своих предшественниц (частично это объясняется тем, что сама экономика усложнилась) и, что немаловажно, они учитывают влияние ожиданий о будущем на текущие связи между экономическими переменными. Тем не менее финансовый и экономический кризис, начавшийся в 2008 г. и не предсказанный представителями экономического мейнстрима, вызвал оживленные споры: насколько обоснованно агрегировать индивидуальное поведение и ожидать, что между агрегированными показателями (т. е. статистическими показателями из национальных счетов) существуют устойчивые связи. Предмет особенно жаркого спора – величина мультипликатора, поскольку от нее зависит, приведет ли расширение государственных расходов или сокращение налогов (иначе говоря, «пакет стимулирующих мер») к увеличению роста ВВП. Если эта величина больше единицы, стимулирование способствует росту, а меры жесткой экономии – вредят ему. Вопрос, какова эта величина на самом деле, – яблоко раздора среди макроэкономистов, особенно сейчас, когда политики ожесточенно спорят, какой размер фискального стимулирования должно предпринять государство для ускорения роста экономики. И что неудивительно, существует тесная связь между тем, как макроэкономист отвечает на сугубо технический вопрос о величине мультипликатора и его политическими пристрастиями. В начале 2013 г., через несколько лет после запуска мер жесткой экономии в Европе и Японии, главный экономист МВФ сделал вывод, что бюджетные мультипликаторы в начале кризиса были существенно выше единицы, а значит, жесткая экономия была скорее вредна, чем полезна для краткосрочного роста ВВП[23]. Но вместе с тем из его статьи ясно следует, что мультипликаторы варьируют по странам и с течением времени (хотя их оценки, как правило, больше единицы), а потому механический подход к макроэкономическому моделированию, шедший рука об руку с современным понятием ВВП и национальными счетами, остается сомнительным.

РИС. 1. Машина Филлипса

ИСТОЧНИК: Library of the London School of Economics and Political Science, IMAGELIBRARY/6.

Что такое ВВП

Читатель, вероятно, уже убедился, что у попыток измерения национального дохода богатая история и что сами представления о нем менялись с течением времени. Как выразился Ричард Стоун, национальный доход – это не «голый факт», а «эмпирический конструкт». «Чтобы определить национальный доход, необходимо сначала выстроить теорию, которая дает определение дохода, а затем связать это определение с некоторым объемом первичных фактов»[24].

В реальном мире нет никакого объекта под названием ВВП, который терпеливо бы ожидал, пока экономисты подойдут к нему с линейкой. Это абстракция, причем она достигла крайней степени сложности, поскольку на протяжении 50 лет международная дискуссия не прерывалась, а статистические стандарты продолжали усложняться. Пособия для статистиков насчитывают сотни страниц, и чтобы разобраться в национальных счетах хоть сколько-нибудь подробно, требуются существенные затраты сил и времени. Но сейчас подошел момент поговорить о самых основах.

С чем же мы имеем дело? Определения

Дать определение ВВП, не предполагая никаких предварительных знаний, на удивление трудно. Поэтому данный раздел покажется сложным для тех, кто ничего не знает о ВВП, а у специалистов по национальным счетам, наоборот, вызовет чувство непозволительного упрощения. Проникая в тайны ВВП, мы как будто играем в компьютерную игру, сложность которой с каждым новым уровнем возрастает.

Система измерения ВВП и его компонентов также постоянно усложнялась. Причина тому – неуклонное совершенствование применяемых статистических методов и все возрастающее многообразие самой экономики. К примеру, все большая часть экономики приходится на сектор услуг, где измерить выпуск неминуемо сложнее, чем, скажем, в производстве тракторов или хлопчатобумажных тканей. Первое издание руководства ООН по СНС, обязательное для всех стран, вышло в свет в 1953 г. и содержало менее 50 страниц. Издание 2008 г. содержит 722 страницы. Широко используемый комментарий к СНС занимает 400 страниц[25]. Профессиональное сообщество статистиков, разобравшихся с ним во всех подробностях, довольно узко. Иными словами, лишь немногие действительно понимают, что стоит за регулярно выходящими цифрами ВВП, и в их число не входит масса экономистов, комментирующих эти цифры в прессе. Итак, прежде чем окунуться в материал следующих страниц, сделайте глубокий вдох.

Первый и самый основной принцип заключается в том, что измерить ВВП можно тремя, в общем эквивалентными, способами. Можно суммировать либо выпуск по всей экономике, либо расходы по всей экономике, либо доходы. Таблица 1 показывает эти три способа измерения и соответствующие компоненты, а также их доли в экономике США в 2005 г.

Вся оставшаяся часть данного раздела будет посвящена ВВП, хотя прежде следует заметить, что существует и другой показатель, позволяющий определить выпуск данной страны, и он называется валовым национальным продуктом. В ВВП учитывается весь экономический выпуск, созданный внутри национальных границ данного государства. ВНП ведет счет экономическому выпуску, создаваемому резидентами данной страны, в том числе за рубежом. Иными словами, главное различие между двумя показателями в том, что ВНП также включает выпуск или доходы, создаваемые за рубежом. Для нескольких небольших стран (таких, как Ирландия и Люксембург) эта разница огромна. Для большинства стран она незначительна, но все же в некоторых случаях используется ВНП, а не ВВП. Далее, ВВП является «валовым» показателем, т. е. не учитывает амортизацию основных активов (иными словами, износ, который со временем уменьшает их стоимость); после вычета данной величины получается чистый внутренний продукт. По целому ряду причин этот показатель более интересен (почему – речь пойдет в гл. VI наст. изд.), однако его редко используют в повседневных экономических дискуссиях.

ТАБЛИЦА 1. Три способа расчета ВВП

ИСТОЧНИК: Landefeld J. S., Seskin E. P., Fraumeni B. M. Taking the Pulse of the Economy: Measuring GDP // Journal of Economic Perspectives. 2008. Vol. 22. No. 2. P. 193–216.

Но вернемся к ВВП.

Иногда произносят несколько загадочную фразу «кругооборот ВВП». Именно он изображен на рис. 2, а кроме того, таится за многочисленными трубками и пробирками машины Филлипса.

Этот термин, собственно, означает, что в системе национальных счетов, как и в любой системе учета, сумма доходов и сумма расходов с необходимостью равны. Расходы отдельно взятого потребителя – это выручка некоторой фирмы. Если взять сумму по всей экономике, то денежные расходы и доходы должны уравниваться.

РИС. 2. Схема кругооборота ВВП

Когда на страницах газет или телеэкране вы видите цифру ВВП, то чаще всего это ВВП, рассчитанный по расходам. Экономические комментарии в прессе часто сообщают о потребителях, наконец-то распахнувших свои бумажники, или фирмах, придерживающих инвестиции. Уравнение

ВВП = C + I + G + (X – M),

т. е. расходы на потребление плюс инвестиции плюс государственные расходы плюс экспорт за вычетом импорта (активное или пассивное сальдо торгового баланса) – известно всякому, кто прослушал вводный курс экономики.

Таким образом, идея кажется простой. ВВП – это сумма всего, что было израсходовано внутри национальной экономики. Расходы делятся на несколько категорий. Вслед за Кейнсом выделяют: потребление частных индивидов и домохозяйств (С); инвестиции компаний (I); расходы государства на товары и услуги, не включая трансферные выплаты, такие как социальные пособия и пенсии (G); экспорт минус импорт (X – M)[26]. Каждую из групп можно разбить на несколько дополнительных категорий, таких как расходы на продовольствие, инвестиции в строительство или государственные расходы на образование.

На практике подсчет ВВП чрезвычайно запутан и требует предельного внимания к деталям. К примеру, как на деле получается величина C? В одной из методических статей по составлению ВВП говорится:

Согласно методу товарных потоков, исходным пунктом являются совокупные продажи (или поставки) производителями конечных товаров и услуг. Затем, к данной оценке конечных продаж статистический орган прибавляет (1) транспортные расходы, (2) оптовую и розничную торговую наценку, (3) налоги на производство, (4) импорт. Затем вычитаются (1) изменение запасов, (2) экспорт, (3) продажи фирмам (так как они отражают движение промежуточных товаров), (4) продажи государству. Данный метод позволяет получить корректную оценку стоимости конечных продаж потребителям[27].

К тому же иногда очень трудно провести четкие границы – к примеру, следует ли считать покупку индивидом автомобиля со сроком службы в 10 лет «потреблением» или «инвестициями»? Куда относить приобретение фирмой программного обеспечения, устаревающего за два года? Изменение запасов или основных активов рассматривается как инвестиции, хотя оно может возникать под действием обстоятельств без сознательного решения фирм. Некоторые составляющие расходов представляют из себя оценочную стоимость услуг, прямо не приобретаемых на рынке. Пример таких расходов – стоимость проживания в собственном жилье.

Производственный метод расчета (по добавленной стоимости) имеет еще более простую схему, как это видно из табл. 1, но опять же на практике требуется много усилий по вычислению его отдельных составляющих. Общая сумма складывается из производства всех видов товаров и услуг во всех секторах экономики. Однако практически каждая фирма использует в своем производстве выпуск какой-то другой фирмы. Поэтому во избежание двойного счета эти расходы на «промежуточные» товары и услуги необходимо исключить из конечных продаж. На первых порах нужно было немало хитроумия, чтобы соединить разрозненные источники данных. Но в 1950-х годах Василий Леонтьев (еще один лауреат Нобелевской премии по экономике) изобрел систему таблиц «затраты – выпуск», которые позволяли отследить покупки и продажи промежуточных товаров по экономике и рассчитать произведенную «добавленную стоимость». С середины 1960-х годов этот метод стал использоваться в производственной части национальных счетов. (В СССР Госплан, центральный плановый орган, перенял тот же метод – в 1959 г. он опубликовал первые советские таблицы «затраты – выпуск».)

Еще одна важная практическая задача – корректировка сезонных колебаний. Мало, если мы знаем, что за четвертый квартал потребители потратили больше, чем за третий, поскольку новогодние праздники – это уже достаточная причина для ежегодного превышения. Важно понимать, насколько превышение в этом году велико или мало по сравнению с другими годами. Для этого существуют статистические методики «сезонной корректировки», очищающие цифры от типичных превышений или понижений относительно среднего по году. Именно такие сезонно скорректированные цифры анализируют экономисты и публикуют СМИ. Статистическая служба берет первоначальные данные и корректирует их в соответствии с «нормальным» сезонным рисунком. Однако иногда сезонные колебания выбиваются из нормального рисунка: например, лето выдается особенно жарким или какие-то выходные необычно растягиваются из-за того, что праздник выпадает на четверг. Тогда стандартный метод корректировки оказывается бессильным.

Каждая трансакция, входящая в ВВП, должна оцениваться по ее рыночной стоимости (если она известна). Но взять хотя бы расходы государства – они по определению носят нерыночный характер. Поэтому их приходится оценивать либо в соответствии с заработной платой, которую государство выплачивает служащим, либо в соответствии со стоимостью аналогичной частной услуги на рынке. Другая альтернатива – измерять ВВП по факторным ценам, которые получаются путем вычета из рыночных цен НДС или налога с продаж и добавления всех государственных субсидий[28]. Разница между двумя величинами ВВП называется «поправкой на факторные цены» (factor cost adjustment).

Как уже отмечалось несколько выше, прилагательное «валовой» в термине ВВП означает, что расходы приводятся до вычета затрат на износ и устаревание оборудования. В некоторых случаях такой тип расходов может возникать у домохозяйств, но чаще всего это касается инвестиционных расходов фирм на приобретение активов, нуждающихся в поддержании и ремонте или полной замене по истечении определенного срока. После того, как из ВВП вычтена оценочная величина амортизации, получается чистый внутренний продукт.

Слово «счетоводство» в понятии «национальное счетоводство» подразумевает, что сумма всех расходов по экономике по определению должна равняться сумме всех доходов[29]. Эти доходы делятся на различные виды: доходы наемных работников, доходы самозанятых, доходы от дивидендных и процентных платежей, от прибылей фирм, от операций за рубежом и т. д. На практике, поскольку данные о расходах и доходах собираются из совершенно различных, причем многочисленных, источников, они никогда не совпадают. Иногда статистическое расхождение может достигать больших величин. В США и Великобритании статистические службы специально публикуют это расхождение.

До сих пор речь шла о «номинальных» величинах, т. е. выраженных в долларах или фунтах стерлингов. Для проведения экономической политики необходимо знать расхождение между инфляцией и «реальным» экономическим ростом. Если в экономике более высокий рост (номинального) ВВП достигается лишь методами повышенной инфляции, то экономическим властям нечем похвалиться. Именно это происходило в середине 1970-х годов, когда во многих странах правительствам не удавалось справиться со всплеском нефтяных цен, и в итоге они добивались лишь медленного или отрицательного роста реального ВВП в сочетании с высокой инфляцией – так называемой стагфляцией. Номинальный ВВП продолжал расти на фоне падения уровня жизни и роста безработицы. Таким образом, для подсчета реального ВВП статистикам приходится собирать данные о ценах и сводить их в общий индекс цен – дефлятор ВВП.

Существует много различных способов построения индекса цен и нахождения инфляции. Поэтому неудивительно, что очищение от инфляции – чрезвычайно запутанная, пожалуй, самая трудная для статистики проблема. Формула ценового индекса включает цены и физические объемы каждого из видов выпуска за базовый и отчетный период, а также веса, отражающие структуру выпуска товаров либо в первом, либо во втором периоде. Иначе говоря, каждый вид выпуска взвешивается пропорционально его значимости в экономической деятельности за данный год. Цифра, которая получается в итоге, принимается за 100 пунктов в году, выбранном в качестве базового. Индекс следующего года находится путем применения тех же весов к ценам, увеличившимся по сравнению с предыдущим периодом. В результате получается цифра вроде 102,5 или 104,3. Если она меньше 100, это означает падение уровня цен. На нее делится ВВП в денежном выражении соответствующего года, и в итоге получается «реальный» уровень ВВП, выраженный в денежных единицах базового года. Почему важно учитывать влияние инфляции мы еще увидим.

Надеюсь, читатель уловил смысл процедуры.

Увы, инфляцию можно посчитать десятком разных способов, и результат каждый раз будет отличаться[30]. И в зависимости от выбранной методики нахождения инфляции – а без этого определить реальный экономический рост невозможно, – выводы о «реальных» величинах также могут быть совершенно разными.

Африка – бедный континент?

Может показаться, что ответ на этот вопрос очевиден. В конце концов понятия «Африка» и «бедность» в западном сознании стали синонимами. Но это не такой простой вопрос, и при попытке дать на него ответ высвечивается неимоверная важность технических тонкостей, существующих при расчете ВВП и затронутых выше. Попробуем, к примеру, ответить на вопрос: принадлежит ли Гана к числу бедных стран? Чтобы определить размер дотаций и дешевых кредитов бедным странам, международные организации используют классификацию стран, разработанную Всемирным банком. В основу этой классификации положена величина реального ВВП в расчете на душу населения. В зависимости от его размера, выделяют страны с «низкими» и «средними» доходами. До ноября 2010 г. Гана относилась к странам с «низкими» доходами, т. е. считалась бедной. Но в ночь с 5 на 6 ноября 2010 г. ее ВВП вырос на 60 %, в результате чего она официально перешла в разряд стран с доходами «ниже среднего». Экономическая реальность в отличие от величины ВВП не изменилась ни на йоту. Отгадка кроется в том, что статистический орган этой страны впервые с 1993 г. обновил веса, используемые при расчете индекса цен, и, как следствие, величина реального ВВП изменилась. Нигерия, Уганда, Танзания, Кения, Малави и Замбия в настоящее время готовятся совершить ту же процедуру. Согласно одной из оценок, если Нигерия, уже сейчас входящая в число крупнейших экономик Африки, учтет бурный рост таких отраслей, как мобильная связь и кинематограф (Нолливуд), то ее ВВП в 2014 г. может разом подскочить на 40 %, и по величине своей экономике она вплотную приблизится к ЮАР[31]. Ближайшая цифра нигерийского реального ВВП, которая выйдет в начале 2014 г., по-видимому, покажет, что предыдущие оценки были так же сильно занижены, как и в случае с Ганой. Это означает, что, вероятно, Африка в целом не настолько бедна, как принято считать, хотя безусловно и не сопоставима по богатству с Великобританией и США.

Трудности с использованием старых весов возникают потому, что со временем структура экономики кардинально меняется. Методика расчета ВВП во многих странах Африки, Азии и Латинской Америки не учитывает таких явлений, как глобализация или бурное распространение мобильной связи в развивающемся мире. Страны-доноры прилагают усилия, чтобы усовершенствовать расчет реального ВВП в бедных странах-реципиентах. К примеру, существует инициатива PARIS21 (аббревиатура для Партнерства в области статистики для целей развития в XXI в.)[32]. Но утвержденные ею изменения вступят в силу не раньше 2020 г. Кроме того, в бедных странах отсутствуют надежные первичные данные о том, какие фирмы осуществляют деятельность, какова номенклатура отпускаемой ими продукции, а также каковы статьи расходов у домохозяйств. Опросы для сбора этой информации проводятся без должной регулярности. Как выяснило одно недавнее исследование, в базе данных, чаще всего используемой экономистами для международных сопоставлений, полностью отсутствуют данные опросов о ценах в 24 из 45 стран[33]. Ряд стран использует те же самые веса, что и в 1968 г., и лишь 10 стран в Африке южнее Сахары меняли веса за последние 10 лет[34]. Использование весов десятилетней давности неизбежно означает, что после их обновления произойдет большая переоценка реального ВВП в сторону повышения. В результате привычный для нас образ этих стран, представление об их экономической силе или слабости могут полностью измениться. Согласно одной из оценок, в последние 20 лет Африка южнее Сахары росла втрое быстрее, чем следует из официальных данных[35].

По этой причине сегодня для расчета реального ВВП развитые страны, как правило, используют в своих национальных счетах индексы цен с переменными весами; т. е. веса, с которыми отдельные цены входят в общий индекс, от года к году постоянно меняются. В противном случае, как говорилось выше, веса, взятые в определенном базовом периоде, все дальше и дальше отрывались бы от действительного развития экономики. Главный подвох такого подхода заключается в том, что отдельные компоненты ВВП в «реальном» выражении больше не складываются в сумму: уравнение C + I + G + (X – M) = ВВП перестает быть справедливым для величин, скорректированных на величину инфляции посредством переменных весов (chain-weight inf ation-adjusted f gures). (Это происходит из-за того, что всегда существует остаток – чаще всего, хотя и не всегда, маленький, – возникающий при большом изменении некоторых цен, а следовательно и весов.)

Использование переменных весов, как и периодическая смена базового периода, способны резко менять панораму экономики. К примеру, исторические данные по ВВП, в частности, те, что разработал Энгас Мэддисон для Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), не были пересчитаны с помощью переменных весов. Такой пересчет мог бы изменить привычную картину международных траекторий экономического роста. Согласно замечанию Мэддисона: «Если пересчитать ВВП США за период до 1950 г., то это привело бы к существенному пересмотру американской истории». Так, производительность в США в 1914 г. оказалась бы ниже, чем в Великобритании, а темпы роста и уровень ВВП за 1929 г. были бы намного ниже британских[36]. Тогда представления, принятые среди историков экономики, безусловно, пришлось бы пересматривать, а вслед за ними и старые исторические объяснения причин экономического роста, без которых не обойтись при разработке экономической политики, ведь тогда они не соответствовали бы «реальным» фактам из истории экономики в XIX и XX вв. Как и сегодня в случае с развивающимися странами, изменение подхода к учету индекса цен привело бы к иному взгляду на экономический рост. Поэтому на первый взгляд технический вопрос о наилучшем способе расчета индекса цен имеет огромное значение. Говоря коротко, выбор формулы способен полностью изменить даже самые общие представления об истории экономического роста.

Головная боль для статистиков из Кремниевой долины

Кремниевая долина вызывает настоящую мигрень у статистиков. Цена, которую вам приходится платить за ноутбук, за последние годы, возможно, несколько уменьшилась; но в то же время цена в расчете на единицу вычислительной мощности сократилась на порядки. То же самое касается и других товаров и услуг, таких как камеры, мобильные телефоны или доступ в Интернет. Это еще одна трудная проблема, с которой мы сталкиваемся при попытках подсчитать инфляцию в ценах на конкретный вид товаров. Иногда повышение цены отражает улучшение качества, и если это обстоятельство не принимать во внимание, величина реального ВВП окажется заниженной. В течение многих лет этот вопрос обходили стороной. Но поразительно быстрое усовершенствование компьютеров и бытовой электроники в середине 1990-х годов поставили его ребром. В США для его рассмотрения была создана специальная комиссия Боскина. В 1996 г. в своем докладе комиссия заключила, что из-за недоучета улучшений в производительности труда уровень инфляции за предыдущий год оказался переоценен (а реальный экономический рост, соответственно, недооценен) на 1,3 процентных пункта, из которых половина приходилась на появление новых товаров и улучшение качества[37]. В дальнейшем статистические службы большинства стран стали использовать так называемый гедонический метод учета цен при расчете индекса цен на товары и услуги подобного рода. Этот метод позволяет вычислить, как фактическая цена товара зависит от тех или иных его качественных характеристик. Это еще одно обстоятельство, затрудняющее получение надежной статистики ВВП. К этому вопросу мы вернемся в последней главе.

Великобритания-1976: кризис, которого не было

В 1970-е годы с экономикой все было ужасно (а еще с модой и прическами). Рост был низким, инфляция – высокой. У Великобритании дела шли особенно плохо; торговый дефицит взмыл вверх и достиг такой доли ВВП, что было неясно, хватит ли у страны иностранной валюты, чтобы оплатить импорт. Финансовые рынки потеряли доверие, и курс фунта рухнул. Министр финансов Дэнис Хили был на пути в аэропорт, готовясь вылететь в Вашингтон, когда ему неожиданно пришлось вернуться и прямиком нестись на пресс-конференцию: Соединенное Королевство попросило у МВФ срочной помощи. Ее предоставили при условии, что правительство кардинально урежет бюджетный дефицит в процентном отношении к ВВП. Правительство лейбористов приступило к жесточайшим сокращениям. Три года спустя Маргарет Тэтчер ворвалась во власть, встав во главе правительства консерваторов. Чуть позднее и величина займа, и цифры ВВП были пересмотрены, и выяснилось, что «кризис» был вовсе не таким уж страшным. Прошли годы и, размышляя о кризисе, Хили сказал: «Мы бы никогда не обратились за кредитом, будь у нас верные цифры»[38]. Кто знает, быть может и миссис Тэтчер не одержала бы такой убедительной победы на выборах, если бы ее предшественники не призвали МВФ…

От статистиков всегда требуют предоставить данные как можно скорее, поэтому неизбежно, что потом, когда появляется больше данных о компонентах ВВП за предыдущий квартал, его оценка пересматривается. Коррективы в результате пересмотра могут быть существенными, что очень раздражает политиков. Они ума не могут приложить, что нужно делать – и нужно ли что-то делать – в той или иной фазе делового цикла. Хотя идея о «тонкой настройке» экономики посредством налогов и расходов или регулирования процентных ставок сегодня не внушает экономистам особого доверия – и виной тому ужасающие результаты этого подхода в 1970-х годах, – политики и руководство центральных банков до сих пор испытывают огромное давление и вынуждены стимулировать рост ВВП, как только наступает рецессия. Период вялого роста, наступивший после финансового кризиса 2008 г., как раз из таких. Даже несмотря на то что снижение квартального ВВП, скажем на 0,2 %, вполне вероятно, будет исправлено на ноль или положительную цифру через несколько недель, и будут обнародованы новые оценки, от правительства, по-видимому, все равно будут ждать немедленных действий.

И на практике это далеко не единственное важное по своим последствиям затруднение при составлении цифр ВВП. Проблемы существуют со сбором практически каждого элемента статистики. Используется огромное число разнородных источников информации: это и широкомасштабные экономические опро сы, такие как пятилетний ценз, проводимый Бюро экономического анализа; и ежемесячные данные о выпуске отдельных товаров, предоставляемые отраслевыми ассоциациями или выборками предприятий через статистические формы; и выборочные обследования цен, проводимые службами статистики; и данные налоговых органов, и многое другое. Повторюсь, существует множество практических трудностей. Предмет постоянных хлопот – как собрать данные для измерения сектора услуг, важнейшей на сегодняшний день части ВВП. Стандартные методы получения информации посредством опросов бизнеса не покрывают большей части сектора услуг. Еще одна забота – как уследить за постоянно меняющимися привычками потребителей. Потребители постепенно перешли от покупок в маленьких магазинах у дома к большим супермаркетам, включая огромные торговые центры, также приспособленные и для мелкого опта. Теперь торговля переходит в Интернет. Третий пример – как оценить доход, получаемый в форме отсроченных платежей по опционам на акции, когда-то занимавший в общем вознаграждении незначительное, а теперь весомое место.

Цифра ВВП, которая получается в итоге, – это результат соединения великого множества статистических лоскутов и изощренной обработки сырых данных с целью придать им концептуальное единообразие.

Граница сферы производства

Помимо всего этого, существует еще и ряд важных концептуальных вопросов при определении ВВП (о некоторых из них речь пойдет в следующих главах). С годами определения менялись, и сегодня есть несколько областей, где эксперты по национальным счетам ведут оживленные споры.

Основная часть ВВП – это, как и говорилось выше, выпуск, или расходы, частного сектора, измеряемый в рыночных ценах. Но высокая доля выпуска не представлена на рынке. Сюда относятся все услуги государства. Для них приходится искать иные способы оценки, например по размеру зарплат, выплачиваемых государственным служащим. Часть государственных расходов нужно исключать, поскольку они составляют промежуточное потребление: точно так же, как покупка гвоздей производителем мебели вычитается во избежание двойного счета. Не следует учитывать и такие виды государственных расходов, как уборка мусора или пожаротушение, поскольку они – часть промежуточных трат в производстве конечного продукта. Но этого не делают главным образом потому, что разделить конечные и промежуточные государственные услуги на практике невозможно.

Еще один нерыночный компонент – это ценные услуги, получаемые домовладельцами от своего жилья, которым не приходится платить за аренду; статистики «вменяют» ценность услугам жилья, ориентируясь на рыночные ставки. Но некоторые нерыночные составляющие выпуска (такие как неоплачиваемая работа по дому) не входят в ВВП просто потому, что их слишком трудно измерить. Отсюда возникает парадокс (к нему мы вернемся в гл. V наст. изд.): вдовец, который женится на своей горничной и перестает платить ей зарплату, снижает ВВП.

Во всех этих случаях мы сталкиваемся с понятием «границы сферы производства» (production boundary). Она отделяет, что следует относить к экономическому выпуску, от того, что не следует. Государственные расходы и услуги внутри домохозяйств (например, уборка дома или огородничество) – это лишь два очевидных примера, когда границы расплывчаты. Вот что пишет об этом методическое руководство ОЭСР: «В общем существует консенсус, что в ВВП следует включать услуги, предоставляемые правительством. Хотя эти услуги не продаются на рынке, они участвуют в национальных счетах и вносятся в выпуск (добавленную стоимость) под названием нерыночных услуг, оказываемых правительством. Эта величина добавленной стоимости очень значительна, и в разных странах ОЭСР она составляет от 15 до 20 % ВВП»[39]. Но как мы увидим, этот «общий консенсус» оформился лишь недавно.

Существует не менее общий консенсус, что услуги внутри домохозяйств не нужно включать, хотя их учет (см. гл. VI наст. изд.) добавил бы к ВВП, по оценкам, порядка 50 %, т. е. намного больше, чем вклад правительства.

Здесь возникает более широкий вопрос о так называемом производстве для собственных нужд (ownaccount production). Точно так же, как домохозяйства должны решить при приготовлении пищи, будут ли они сами выращивать овощи или же купят их, предприятия решают, купить им элементы затрат, такие как комплектующие или бухгалтерские услуги, или же произвести их самостоятельно. Если они решают произвести их самостоятельно, эти комплектующие и услуги не входят в ВВП, поскольку потребляются в процессе производства. Если же отдается предпочтение аутсорсингу, то эти комплектующие и услуги попадают в выпуск, на основе которого рассчитывается ВВП. Поэтому национальные органы статистики руководствуются понятием добавленной стоимости, которое не зависит от организационных границ между фирмами. Это стоимость, которую фирма добавляет к потребляемым ею промежуточным товарам. Добавленная стоимость равняется выпуску (продажи плюс прирост запасов) за вычетом расходов.

Кроме того, не всегда понятно, какие расходы учитывать в качестве промежуточного потребления, а какие – в качестве инвестиций. До 2008 г. национальные счета рассматривали расходы на НИОКР так же, как расходы на сырье или моющие средства в качестве промежуточных товаров, не входящих в конечный выпуск. В этой области произошли изменения: теперь НИОКР рассматриваются в качестве инвестиций. В 1993 г. схожее категориальное изменение коснулось расходов бизнеса на программное обеспечение; тогда уровень ВВП был пересмотрен на 1–4 % вверх. Но изменения остались больше в теории. На практике их трудно закрепить, потому что многие фирмы не записывают расходы на ПО в качестве инвестиций.

Наконец, еще одна сфера экономики, где возникают большие трудности для национального счетоводства – это финансы. Эта тема будет обсуждаться подробно далее (см. гл. V наст. изд). Финансовый кризис со всей очевидностью показал, как важно иметь правильные методы учета финансовых слуг, чтобы выяснить, действительно ли они вносили тот вклад в экономику, который, как мы все предполагали, имел место до 2008 г.?

И последнее и самое важное: нужно хорошо понимать, что ВВП не является мерой благосостояния. Как известно, он включает услуги адвокатов и другие, не всегда полезные с точки зрения общества, компоненты. А также записывает прирост, когда после стихийных бедствий вроде ураганов Катрина и Сэнди или наводнений начинается восстановление мостов и жилья. ВВП измеряет выпуск, а не уровень социального благополучия людей. Об этом также пойдет речь после небольшого исторического экскурса.

II. Период с 1945 по 1974 год: «золотой век»

Обратимся к истории ВВП после окончания Второй мировой войны. Война разрушительна по многим причинам. Всеобщий конфликт, завершившийся в 1945 г., унес громадное число жизней и уничтожил огромную массу физических активов. В особенности это относилось к проигравшим странам, чьи города, заводы, мосты, дороги и жилые дома были разрушены на заключительном этапе войны. Экономики Германии, Японии, Испании и Италии по итогам войны оказались в руинах. Великобритания и Франция, хотя и вышедшие победителями, находились в не намного лучшем состоянии и были должны Соединенным Штатам большие суммы. После Первой мировой вой-ны победители решили, что поверженная Германия должна будет выплатить им репарации за понесенный ущерб. Эти репарации настолько истощили Германию, что вызывали в ней политическую и экономическую дестабилизацию на протяжении 1920– 1930-х годов, проложив Гитлеру путь к власти. Многие предвидели такой исход еще в июне 1919 г., когда чернила на Версальском мирном договоре, устанавливавшем меры финансового наказания, еще не успели высохнуть. В сущности, Кейнс стал известен миру благодаря своему блестящему памфлету «Экономические последствия Версальского мирного договора», где он в пух и прах разносил договор. «Мирный договор не сделал ничего для экономического восстановления Европы», – предупреждал Кейнс[40].

Видя, что Германия и ее бывшие союзники не в состоянии даже прокормить собственное население, страны, вышедшие победителями из Второй мировой войны, избрали более здравомыслящий подход, символом которого стал план Маршалла. Не желая, чтобы история повторилась, они также заложили основы международных институтов-предшественников современных ЕС и ОЭСР. Второй из них, до 1961 г. известный под названием Организации европейского экономического сотрудничества, стал служить и до сих пор остается для стран-членов своего рода экономическим мозговым трестом. Первоначально в него входили страны Западной Европы, а позднее к ним присоединились Япония и другие страны, поднявшиеся до статуса «развитых» экономик. Помимо распределения средств по плану Маршалла ОЕЭС взяла на себя работу по сбору и составлению данных национальных счетов стран-членов. В настоящее время международные организации, в первую очередь Всемирный банк, публикуют сравнения по данным ВВП для всех стран мира. Предполагается, что эти цифры должны помочь ответить на вопросы, такие как «Превысила ли китайская экономика размеры экономики США?» и «Является ли Гана бедной страной?» Но, как мы уже видели, ответить на эти вопросы отнюдь не так просто, как кажется.

Тем не менее темпы роста реального ВВП – это важнейший показатель состояния экономики и особенно важен он был в послевоенное время. Сработал ли план Маршалла?

Он не только сработал – он запустил 30-летний период высокого роста и низкой инфляции. Правительствам казалось, что они могут ловко управлять экономикой, а многие из них продолжили экономическое планирование, развернутое в период войны и мобилизации. Безработица находилась на низком уровне. Хотя, очевидно, не обходилось без трудностей – например, в Великобритании жилья не хватало, а дефицит продовольствия заставлял сохранять талоны еще много лет после войны, – основы для процветающего общества потребления современного типа были заложены. В англоязычной экономической науке за этим периодом закрепилось название послевоенного «золотого века». Во франкоязычной – «славного тридцатилетия». Как и подобает «золотому веку», некоторые люди тщетно смотрят в прошлое с ностальгией и не могут понять, почему бы нам не вернуться в ту эпоху, когда ВВП вел себя послушно в руках экономических властей.

Послевоенный взлет

Может быть, говорить об этом цинично, но всякое массовое разрушение прямо означает высокие темпы роста ВВП в будущем. Дело в том, что он измеряет не запас активов на балансе у нации, а лишь поток доходов, расходов и производства в течение года. Стоит части активов исчезнуть в результате природных катаклизмов или рукотворной катастрофы, и деятельность по их восстановлению и замещению поднимет темпы роста ВВП. Именно это и случилось после Второй мировой войны. В таблице 2 показываются темпы роста реального ВВП в странах – членах ОЕЭС в послевоенную эпоху в сопоставлении с последующей четвертью века. Если дополнительно рассмотреть еще и новейший период первой половины 2000-х годов, который историки экономики относят к подъемам, то на его протяжении средние ежегодные темпы роста реального ВВП в странах – членах ОЭСР составляли 2,5 %.

И хотя в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов деловой цикл, т. е. периодические совокупные спады и подъемы экономики, возобновился, рост ВВП оставался более высоким, чем в предшествующий период. В США средние ежегодные темпы роста ВВП равнялись 4 % в период с 1950 по 1973 г. по сравнению с менее чем 3 % в год в период между двумя мировыми войнами. В Великобритании послевоенные темпы равнялись 2,93 % в год и были на один с небольшим процентный пункт выше, чем в период с 1913 по 1950 г.[41]

ТАБЛИЦА 2. Средние ежегодные темпы роста реального ВВП (%)

ИСТОЧНИК: Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective / Organization for Economic Cooperation and Development. Paris, 2000.

Трудно было придумать какое-то простое объяснение этому благополучному 30-летнему периоду. Согласно одной из гипотез, выдвинутой в 1969 г. Ференцом Яноши, в послевоенный период экономика возвращалась к своему тренду, действовавшему до 1914 г., а после того, как она к нему подтянется, начнется замедление роста. Его прогноз оправдался[42]. Однако большинство экономистов предпочитают менее фаталистичные объяснения и среди причин долгосрочного роста выделяют увеличение доступных ресурсов (факторов производства), главным образом труда и капитала, а также повышение эффективности их использования, т. е. рост производительности. «Золотой век» экономического роста был обязан обоим элементам. Особенное значение имело постоянное повышение уровня образованности рабочей силы. Помимо этого, одна за другой появлялись и входили в широкое применение новые технологии. Многие из них изначально были созданы для военных нужд. Так появились материалы вроде синтетического каучука и пластика. А кроме того, воздушное сообщение, электронная вычислительная техника, различные улучшения в радиосвязи и многие другие нововведения. В 1963 г. Гарольд Вильсон, вскоре ставший премьер-министром Великобритании, сравнил научно-техническую революцию со сталеплавильной печью, из которой выкуется неузнаваемая страна, – настолько прочно и быстро изобретения проникали в повседневную жизнь.

Пожалуй, не меньшее значение имело постоянное увеличение доступности потребительских благ, а также благоприятный цикл, когда друг друга взаимно усиливали рост потребительских расходов, выпуск потребительских товаров, увеличение занятости и рост доходов. Мысль о том, что для создания успешного рынка потребительских товаров важно, чтобы потребители преуспевали, а значит, получали высокие доходы, впервые озарила еще Генри Форда, который в 1915 г. запустил производство «автомобиля для широкого употребления»[43]. Однако массовым общество потребления стало только в послевоенные годы. Все большее число домохозяйств обзаводилось самыми разнообразными потребительскими новинками, и к 1970-м годам их доступность стала практически всеобщей: автомобили, радиоприемники, холодильники, стиральные машины, телевизоры, видеокамеры, газонокосилки, телефоны… Этот список можно было бы продолжить. То же касалось и кратковременных экономических благ: все больше людей могли позволить себе купить модную одежду, музыкальные звукозаписи, книги с рецептами от Элизабет Дэвид и Джулии Чайлд или устроить вечеринку для друзей. Подростки и молодежь также приглашались к празднику потребления. Теперь, когда нас окружает такое богатство товаров, взгляд в прошлое приводит к удивительному выводу – насколько молодо явление потребительской культуры (consumerism). К примеру, лишь в 1950 г. доля американских домохозяйств, имеющих стиральную машину, достигла 75 %; в Европе та же доля была достигнута лишь в 1970 г. Автомобилями та же доля американских домохозяйств обзавелась лишь к 1960 г. В 1970 г. лишь половина домохозяйств Великобритании и Франции имела телефон; в Америке в 1970-х годах эта доля составляла 94 %, однако европейские страны догнали США по этому показателю лишь в конце 1990-х годов. В случае с более новыми технологиями процесс ускорился: всего за десятилетие большинство жителей западных стран стали владельцами мобильных телефонов, а распространение смартфонов с доступом к Интернету произошло еще быстрее.

Насколько велико наше благосостояние?

В июле 1957 г. Гарольд Макмиллан, премьер-министр Великобритании, в общении с избирателями произнес: «Большинство нашего народа еще никогда не жило так хорошо». Вскоре, когда дела в экономике начали идти не так благополучно, о его правоте закрались сомнения, но на тот момент он не ошибался. Уровень жизни был самым высоким за всю историю, открылся доступ к самым разнообразным видам новых товаров, а инфляция и безработица были низкими. Когда на памяти у каждого еще была война, это утверждение выглядело самоочевидной истиной. Но что можно было сказать, например, о Германии или даже Франции, находившейся под оккупацией большую часть войны? Да та же Великобритания – разве, несмотря на успешные 1950-е годы, она не выиграла войну только для того, чтобы проиграть в мирное время? Ведь как велики были ее долги и наследие, оставшееся после того, как она вынуждена была поставить свою экономику на военные рельсы, вместо того чтобы заниматься нормальным инвестированием.

Но и над США небо не было безоблачно. Америка времен Эйзенхауэра переживала еще более счастливый бум потребления, чем европейские страны: в 1950 г. появилась первая кредитная карта Diner’s Club, наступала заря телевизионной рекламы, открывшая эпоху «Безумцев»[44]. Однако на место Второй мировой войны пришла война холодная, сопровождавшаяся гонкой вооружений между США и Советским Союзом, который заперся вместе со своими союзниками за железным занавесом. Против Америки и Запада были направлены не только войска, танки и ядерные боеголовки, но и идеологическое оружие. Западная потребительская культура, напротив, была вызовом советской промышленности и технологиям[45].

Экономика в коммунистических странах была подчинена центральному плану и не была рыночной. Министерства в Москве устанавливали цифры, на какую сумму должно было быть произведено того или иного вида продукции, а затем эти цифры спускались вниз и превращались в конкретные производственные квоты для отдельных предприятий и заводов. Оглядываясь назад, теперь мы можем видеть, что представление, будто бюрократы могут иметь достаточно информации о большой, сложно организованной экономике и осуществлять успешное централизованное планирование, смехотворно. В начале 1950-х годов, когда экономика была устроена гораздо проще, чем сейчас, это не было очевидным. Америка испытала настоящий шок, когда Советский Союз в 1961 г. одержал победу в первом раунде космической гонки и советский гражданин Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе.

Какая из стран на самом деле была впереди – США или СССР? Всегда, когда требуется провести сравнение между несколькими экономиками, необходим единый стандартизированный критерий. Очевидный критерий такого рода – ВВП. Еще до 1940 г. в ряде стран был организован учет национального дохода, хотя при этом использовались разные определения и методы корректировки. Сразу же после войны США и Великобритания взяли на себя координирующую роль в процессе стандартизации учета, опираясь на недавно оформившуюся концепцию ВВП и национальных счетов. Опосредующая роль была отведена Организации Объединенных Наций. В 1947 г. ООН выпустила доклад, в котором содержались методические рекомендации по ведению учета; приложение к докладу со всеми необходимыми подробностями принадлежало перу Ричарда Стоуна из Министерства финансов Великобритании. Следующий шаг был сделан ОЕЭС, выпустившей в 1951 и 1952 гг. дополнительные рекомендации, которые в особенности касались учета средств по плану Маршалла, а затем, в 1953 г. ООН обнародовала первую официальную Систему национальных счетов (она получила аббревиатуру СНС-53). Страны коммунистического блока последовали общему примеру и в 1969 г. приняли новую версию собственного стандарта, так называемой системы балансов народного хозяйства[46]. Как отмечалось в гл. I, его существенное отличие состояло в том, что в расчет входило только производство материальных благ, а услуги исключались; однако в остальных отношениях это был тот же подход, что и при учете ВВП.

С течением времени все большее число стран присоединялось к системе национальных счетов, совершенствуя свою статистику и повышая ее детализацию. «Тем не менее, – заметил Фритц Бос, – до сих пор существуют громадные различия в степени охвата, подробности, качестве и частоте статистики национальных счетов, которые публикуют разные страны»[47]. На самом деле, в подробности вдается лишь небольшое число статистиков и экономистов. Обеспечить максимальную сопоставимость данных – это забота международных организаций. В случае развитых стран это прежде всего ОЭСР, для остальных – Всемирный банк и МВФ. Именно их цифры используют большинство экономистов, когда пытаются сравнить экономические достижения разных стран.

Обменные курсы и покупательная способность

Но еще одно важное препятствие остается даже после того, как уточнены все технические детали, связанные со сбором первичной статистики и построением национальных счетов. Как мы должны сравнивать фунты или франки с долларами? Ответ, который лежит на поверхности: использовать обменные курсы, преобладавшие на рынках в соответствующие периоды.

Но простота этого ответа обманчива. Многие обменные курсы стали определяться в результате торговых сделок на валютных рынках лишь после 1973 г., а некоторые курсы, например, китайского юаня, до сих пор определяются иначе. В период до 1973 г., в рамках Бреттон-Вудской системы управления международными финансовыми отношениями, курс доллара к фунту стерлингу был фиксированным. Он постепенно девальвировался с 4 долл. за фунт во время Второй мировой войны до 2,80 долл., а затем до 2,40 долл. Представьте себе, что американцы пользуются преимуществами снижения цен на определенный товар, скажем на автомобили, которые для британских потребителей остаются слишком дорогими. В условиях, когда обменный курс свободно меняется, валюта страны с более высокой инфляцией будет обесцениваться по сравнению с валютой страны, где инфляция ниже.

Если курс фиксирован, то при конвертировании ВВП из фунтов в доллары по старому курсу произойдет переоценка покупательной способности Великобритании, страдающей от более высокой инфляции. Со временем государствам становилось не по силам сохранять курс прежним, и слабые валюты, такие как фунт, подвергались периодической девальвации. В настоящее время многие обменные курсы находятся в свободном плавании и успели нащупать свой уровень на валютных рынках. Но это означает, что они уязвимы для внезапных мощных колебаний, которые вызваны не фундаментальными экономическими изменениями, а капризами финансовой торговли.

Следующая хитрость заключается в том, что лишь часть выпуска данной страны торгуется на международном рынке. Высокая доля выпуска имеет форму услуг и товаров, обращающихся только внутри страны. К ним относятся обширные категории расходов, такие как основные продукты питания, услуги вроде парикмахерских, розничные продажи, водоснабжение, образование, ритуальные услуги, развлечения и т. п. В бедных странах цены на услуги такого рода крайне низки по сравнению с западными странами, в чем может убедиться лично любой путешественник. Если ВВП, куда, разумеется, входят все эти неторгуемые товары и услуги, перевести в другую валюту по рыночному обменному курсу, который складывается исходя из торговли между двумя странами, то можно впасть в заблуждение, особенно если речь идет о странах с низким уровнем дохода, отправляющих на внешний рынок лишь малую часть своего национального выпуска. Таким образом, требуется найти такой курс, который учитывал бы эти существенные различия в покупательной способности и наличие неторгуемых товаров и услуг.

Появление данных о ВВП для все большего и большего числа стран в 1950–1960-х годах позволило статистикам и экономистам достаточно рано сформулировать эту проблему. Ее решением стало построение более реалистичных обменных курсов на основе паритета покупательной способности (ППС), в которых данные о всех существующих в экономике ценах используются, чтобы скорректировать фактический обменный курс на уровень жизни. С помощью этих обменных курсов ВВП каждой страны затем переводится в доллары по ППС и включается в таблицы для международных сопоставлений. Идея паритета покупательной способности относится к началу XX в., а первые расчеты обменных курсов по ППС были осуществлены Колином Кларком в 1940 г. Эта работа была продолжена в процессе развития национального счетоводства в послевоенный период. В 1954 г. ОЕЭС, основываясь на работах Милтона Гилберта и Ирвинга Крэвиса, впервые опубликовала цифры ВВП, измеренные в валюте по ППС. Крэвис решил рассчитать курсы по ППС для более широкого круга стран и в 1968 г. основал Программу международных сопоставлений. В дальнейшем совместно со своими коллегами, Аланом Хестоном и Робертом Саммерсом, он в 1978 г. создал всемирную базу данных Пенсильванского университета (Penn World Tables). Эта база, содержавшая сопоставимые данные о ВВП разных стран, стала использоваться практически всеми экономистами, которые желали сравнить темпы роста и другие макроэкономические показатели в нескольких экономиках. Она была признана важнейшим статистическим источником. На первоначальном этапе ее поддержкой занималась ООН, а затем Всемирный банк в рамках перешедшей под его крыло Программы международных сопоставлений.

Тем не менее концепция курсов по ППС, применяемая большинством экономистов без особых размышлений, весьма спорна. По сравнению с подходом, когда ВВП каждой из стран переводится в единую валюту посредством рыночного обменного курса, использование ППС повышает относительный уровень ВВП для стран с низким доходом, где неторгуемые товары и услуги относительно дешевы. В этом в конечном счете и состоит замысел концепции паритета покупательной способности. Однако некоторые ее критики полагают, что ППС завышает доход бедных стран. Недавние исследования подтверждают гипотезу, что подход на основе ППС занижает международные различия в уровне жизни[48].

Правительства стран с низким доходом обеспокоены этим, ведь каждый раз, когда их счета показывают более высокий уровень ВВП, вероятность получить помощь и дешевые кредиты от Всемирного банка снижается. Если выражать их уровень ВВП или ВВП на душу населения при помощи ППС, а не при помощи рыночных обменных курсов, то создается впечатление, что они не так уж нуждаются в помощи. Важность этого вопроса помогает оценить один пример: говорят, что в 2000 г. правительство Китая смогло убедить Всемирный банк снизить оценки китайского ВВП на душу населения, чтобы не пересечь порог, дающий право на концессионные займы[49].

Есть и еще один пункт, по которому экономисты и представители других социальных наук критикуют ППС. Это выборочные обследования цен, на основе которых рассчитываются курсы. Одно дело корректировать ВВП богатых стран, где есть развитые статистические службы, собирающие данные о ценах для нужд собственных правительств. В бедных странах, где качество статистики вообще довольно низкое, ситуация совершенно иная.

К тому же многие критики концепции ППС утверждают, что статистическая процедура идеологически пристрастна, хотя чаще всего исследователь этого не осознает. Тот, кто принимает за чистую монету данные о сопоставлениях ВВП на основе ППС, таким образом, подвержен чрезмерному и безосновательному оптимизму, когда речь идет об уровне бедности и распределении доходов в мире. Ведь если, как свидетельствуют международные сравнения, уровень бедности стремительно падал, а разрыв в доходах между странами не рос, а скорее снижался, то нет причин беспокоиться о последствиях глобализации международной торговли и инвестиций, бурно протекавшей в 1990-е и 2000-е годы. Очевидно, что это вопрос первостепенной важности. Становятся ли беднейшие страны менее бедными или нет? До некоторой степени ответ на этот вопрос очевиден, если посмотреть на города Китая, где повседневная жизнь разительно изменилась. Несомненно, уровень жизни большой части китайского городского населения значительно повысился, и этого достаточно, чтобы повлиять на общемировую картину. Но вместе с тем ответ на поставленный вопрос зависит от того, каким образом ВВП разных стран приводится к единому стандарту.

Спор между статистиками имеет громадное практическое значение, поскольку паритет покупательной способности используется по всему миру для измерения и сопоставления уровней жизни и экономических показателей. Эта концепция лежит в основе практически любого сравнительного экономического исследования по экономическому росту. От нее зависит, какую политику выберет то или иное национальное правительство или международная организация.

Чтобы углубиться в эти вопросы, нужно еще раз посмотреть, каким образом находятся коэффициенты конвертации валют по ППС (PPP conversion factors). Во-первых, существует несколько различных, хотя и не сильно отличающихся, способов получить коэффициенты конвертации из первичной статистики цен. Первый способ состоит в том, что независимо находятся парные коэффициенты конвертации для каждой из валют по отношению к доллару; второй способ – посчитать курсы всех стран одновременно с помощью системы уравнений. Во втором случае веса для каждой из стран можно взять либо одинаковыми, либо взвесить по размерам экономики. Кроме того, нужно решить, следует ли осуществлять какие-либо более сложные процедуры, помимо корректировки ценовых индексов, чтобы достоверно сравнить уровни жизни в разных странах. Наиболее распространенный в настоящее время метод расчета коэффициентов по ППС использует дифференцированные веса для разных стран и перемножает их на ценовые индексы, получаемые на основе опросов домохозяйств; этот метод называется методом Джири – Хэмиса.

За что критикуют этот стандартный подход? Тому есть несколько причин практического и технического плана.

Во-первых, нет уверенности, что обследования цен в странах с низкими доходами достоверно отражают действительность. Курсы по ППС получаются исходя из широкомасштабных международных статистических наблюдений, предназначенных для сверки цен в разных странах. Самые свежие из таких исследований относятся к 1985 г. (в 60 странах), 1993 г. (в 110 странах) и 2005 г. (в 143 странах). Китайское правительство отказалось принимать участие в двух первых обследованиях, и поэтому статистикам пришлось строить догадки, исходя из известных данных, покрывающих отдельные китайские городские агломерации. Правительство Индии отказалось принимать участие в обследовании 1993 г.; как следствие, цифры по Индии были экстраполированы на основе данных 1985 г. Поэтому, несомненно, в цифрах ППС за 1985 и 1993 гг., построенных благодаря статистическим уловкам, содержится доля ошибки. То же касается и международных сравнений, на них основанных[50]. В 2005 г. и Китай, и Индия впервые приняли участие в обследовании, благодаря чему охваченными оказались 95 % населения мира. Остается практическая проблема – качество данных, предоставляемых разными странами; существует довольно много пробелов, которые приходится восполнять оценками. Оставив это обстоятельство за скобками, специалисты Всемирного банка пришли к ошеломляющему выводу: в своем исследовании китайской экономики 2007 г. они снизили оценку ВВП республики по ППС на 40 %. По утверждению авторов исследования, новые оценки превосходят предыдущие. «Это первый раз, когда Китай принял участие в Программе международных сопоставлений. Предшествующие оценки были результатом экстраполяций. Экстраполируя, нельзя учесть изменения в структуре цен и их повышение с течением времени». Но экономист Сурджит Бхалла обратил внимание, что в обследовании 2005 г. данные по целому множеству стран претерпели огромные изменения: «Для 21 страны пересмотр ВВП в отрицательную сторону составил более 40 %. Среди них есть несколько стран с высокой численностью населения, такие как Гана (–52 %), Бангладеш (–44 %), Непал (–44 %), Филиппины (–43 %) и Уганда (–42 %). ВВП Индии снизился на 36 %». Вместе с тем: «В странах ОЭСР, как и в большинстве неазиатских стран, ВВП практически не изменился»[51].

Поэтому естественно, что расчеты ППС вызывают недоверие. Экономисты не пришли к единому мнению, каким образом следует использовать индексы цен, взятые из опросов, для корректировки валютных курсов и дальнейшего расчета коэффициентов конвертации. Вопрос, который возникает при обращении к первичным данным, звучит так: «Насколько нужно увеличить среднюю величину расходов в данной стране, чтобы ее среднестатистический житель мог позволить себе тот же уровень жизни, что и среднестатистический житель более богатой страны?» Если следовать стандартному методу, ответить на этот вопрос нельзя. Экономист Николас Оултон воспользовался теми же данными, что и Всемирный банк в своей Программе международных сопоставлений, чтобы посредством эконометрических методов рассчитать «истинные курсы по ППС». С их помощью он показал, что «уровень жизни в беднейших странах на сегодняшний день составляет лишь около половины от оценки, полученной Всемирным банком на основе его методики ППС»[52].

Таким образом, на первый взгляд технический вопрос, как привести ВВП двух стран к одному ППС с целью их сопоставления, оказывается вопросом первостепенной важности. В зависимости от того, какой способ приведения применяется – рыночный обменный курс, стандартный ППС с разными весами в корректировочном индексе или «истинный ППС», – итог получается совершенно различным. Возьмем для примера следующую задачу: сравнить ВВП США и Демократической республики Конго (ДРК). В 2005 г., если благосостояние среднего жителя ДРК оценивалось бы по рыночному обменному курсу, то его следовало бы увеличить в 396 раз, чтобы достичь уровня жизни среднего американца. Если оно оценивалось бы по стандартам ППС Всемирного банка, то множитель составил бы 236; для прочих распространенных оценок по ППС, разница колебалась бы от 190 до 236 раз; а в соответствии с «истинным ППС» он лежал бы между 380 и 502. Известно, что ДРК является чрезвычайно бедной страной и поводом для радости было бы даже самое малейшее сокращение этого разрыва с богатыми странами. Насколько велика дистанция, не ясно; но, возможно, это и не так важно, поскольку у нас имеются и другие свидетельства огромной разницы в уровне жизни между двумя государствами.

И Программа международных сопоставлений, и альтернативные подходы к сопоставлению ВВП разных стран, как и сам учет статистики ВВП, включают обширную работу с крупными базами данных, скроенными из первичной статистики пестрого качества и временного охвата. Но это не все: на следующем шаге содержание баз данных подвергается изощренным манипуляциям. Едва ли экономисты откажутся от цифр ВВП, предоставляемых Всемирным банком и построенных на его методологии паритета покупательной способности. Слишком малое число экономистов обладает достаточными навыками и временем, чтобы искать другие методы. Подобные сопоставления отнюдь не бесполезны и информативны. Но не следует забывать, что эта информация не позволяет делать однозначные выводы.

О чем говорили международные сравнения?

Проще всего было бы воспользоваться преимуществом ретроспективного взгляда на историю и совместить, с одной стороны, сегодняшние знания экономистов о международных траекториях экономического роста в послевоенный период, а с другой – изложенные выше особенности сбора первичных данных, на основе которых строятся сопоставления.

Однако даже в 1970-е годы, когда теория экономического роста находилась на ранних этапах своего развития, данные имелись лишь для небольшого числа наиболее развитых экономик. Что уж говорить про 1950-е годы, когда появились первые модели, исследовавшие экономический рост и механизмы экономического развития. Тогда у их авторов (таких, как Рой Харрод, Евсей Домар, Роберт Солоу, Пол Розенстейн-Родан и др.) не было нужных эмпирических данных для проверки.

Поэтому вполне естественно, что эти теории, хотя и не лишенные математической красоты, столь ценимой современными экономистами, были простыми. Модель роста Солоу оставалась базовой вплоть до 1980-х годов. Она утверждала, что темп роста выпуска данной страны раскладывается на темпы роста факторов производства – земли, труда и капитала, – а остающийся при этом остаток относился на счет «технического прогресса». Когда эта теория была опробована на реальных данных ВВП, результаты были довольно досадными, так как выяснилось, что наибольшая доля темпов роста ВВП в послевоенную эпоху «объясняется» именно «техническим прогрессом», т. е. той частью теории, которая сама нуждалась в экономическом объяснении. Технический прогресс в этой модели казался каким-то даром небес. Новый производственный капитал создавался за счет инвестиций фирм. Количество труда увеличивалось за счет роста численности работоспособного населения, а в более совершенных моделях, за счет повышения образованности и квалификации рабочей силы. Оба фактора вносили определенный вклад в экономический рост, но «технологический» фактор оказывался решающим.

Казалось, что эти простые теории соответствуют известным фактам о росте ВВП в разных странах в недавнем прошлом. Траектории роста в странах ОЕЭС/ОЭСР четко показывали, что проигравшие войну стремительно нагоняют победителей, в то время как Великобритания переживает относительный упадок (хотя и для нее, как впоследствии выяснилось, этот период был «золотым веком»).

Если сравнивать Соединенные Штаты и их соперника в холодной войне, СССР, то еще в течение нескольких десятилетий слабые показатели роста плановой модели экономики укрывались от глаз. Власти коммунистических стран не располагали надежной статистикой, поскольку у каждого управляющего заводом имелись мощные стимулы, – иногда над ними нависала угроза исправительно-трудового лагеря, – чтобы отчитываться о блестящих результатах или по крайней мере не нарушать нормативы, спущенные центральным планирующим органом. Дело в том, что Москва диктовала показатели производства буквально для каждого из товаров всей советской экономики, которые затем спускались на уровень заводов и сельскохозяйственных предприятий страны. Эти нормативы производства были довольно общими: произвести столько-то пар обуви, столько-то тонн стали разных сортов и т. д. Происходили подтасовки. К примеру, иногда норматив можно было выполнить, положив внутрь телевизора кирпич, чтобы отчитаться по весу отгрузок с данного завода. Количественные нормативы позволяли не следить за качеством. В конце концов, даже официальная статистика стала регистрировать низкие темпы роста, что свидетельствовало против центрального планирования; между уровнем жизни западных потребителей и населением, жившим за железным занавесом, разверзлась пропасть. Еще хуже дела обстояли в Китае, где маоизм своим безумством навлек массовый голод и пресловутый гнет однообразия в одежде и образе жизни.

Для экономик, не испорченных центральным планированием, модель Солоу объясняла, как экономические успехи – значительные в одних странах и не слишком впечатляющие в других – обусловлены различным использованием факторов производства. Средства плана Маршалла, направленные на инвестиции, дали богатые плоды. Главная цель была достигнута, и еще недавно враждовавшие и истерзанные бедностью страны превратились в миролюбивых и процветающих торговых партнеров. План Маршалла, осуществленный Соединенными Штатами, и по сей день остается эталоном дальновидности в вопросах государственного управления. Благодаря ему послевоенное восстановление подпитывало само себя, появился кругооборот положительных обратных связей, соединявший инвестиции, технологические открытия и экономический рост. Экономисты пребывали в уверенности, что знают, как использовать государственные расходы и налогообложение для управления ВВП, следя за экономикой через экран национальных счетов как через измерительный прибор. Но «золотой век» уже подходил к концу.

III. Наследие 1970-х годов: кризис капитализма

Ах, Гертруда, беды,

Когда идут, идут не в одиночку,

А толпами.

Уильям Шекспир. Гамлет

Послевоенный подъем окончился, и в жизни западного капитализма началась темная полоса. К 1970-м годам экономическая наука столкнулась с четырьмя вызовами, каждый из которых отражал события, нарушившие прежний ход экономической жизни.

Во-первых, благополучное сочетание уверенного экономического роста и устойчивых цен сменилось обескураживающе медленным ростом и даже рецессией (ситуация, когда ВВП снижается в течение длительного периода, за который обычно принимаются два квартала подряд), а также высокой и все ускоряющейся инфляцией. Этот неприглядный феномен получил такое же неблагозвучное имя – стагфляция. Становилось очевидно, что привычные инструменты управления экономикой не просто не улучшают, но только усугубляют положение вещей. По всей видимости, иного способа сократить инфляцию до приемлемых значений, кроме серьезной рецессии, не существовало. Когда в 1973 г., а затем еще раз в 1975 г. страны – производители нефти, входящие в ОПЕК (где тон задают Саудовская Аравия и другие ближневосточные государства), резко подняли цены на нефть, рецессия стала неизбежной.

Вторым вызовом было обострение холодной войны. Сегодня мы понимаем, что 1950-е годы были ее высшей точкой, вспоминая при этом политический конформизм эпохи маккартизма, войну в Корее и параноидальную, но, как оказалось, вполне рабочую теорию взаимного уничтожения. Но современники, хотя и надеялись, что противостояние вот-вот кончится, все же видели, что оно тянется, не утихая, уже больше 20 лет, и они не знали, чего ждать от будущего. Хотя для диссидентов в коммунистических странах было ясно, что плановая экономика на краю пропасти, ее катастрофические результаты не были поняты на Западе еще в течение десятилетия, и причиной тому служила фиктивная статистика, выпускаемая Советским Союзом.

Третий вызов бросало нарождающееся природоохранное движение. В 1972 г. свет увидел влиятельный доклад «Пределы роста», где рисовалась мрачная картина последствий экономического роста и увеличения численности населения. В докладе содержался правдоподобный, но, как оказалось, фактически неверный вывод о том, что экспоненциальный рост ВВП вскоре упрется в границы природных ресурсов. Он предсказывал, что почти все минеральное сырье и источники энергии будут исчерпаны к 2070 г. Концепция «устойчивого роста» вошла в поле более широкой дискуссии по проблемам экономической политики. Самые мрачные прогнозы защитников окружающей среды того времени не сбылись, поскольку фаталисты не принимали в расчет, что цены подвижны, и возникают инновационные способы использования природных богатств, но представление, что между экологическими и экономическими целями может существовать противоречие, прочно закрепилось в сознании благодаря природоохранному движению 1970-х годов.

Наконец, к 1970-м годам большая часть бедных, развивающихся стран уже 10–20 лет была свободна от колониального правления, и их правительства успели получить в качестве иностранной помощи многие миллионы долларов (или рублей, если они находились в орбите влияния стран советского блока). И все-таки специалисты в области экономики развития, пребывавшие в уверенности, что механизм экономического роста им хорошо понятен, оказались неправы. Неудачи в экономическом развитии имели множество причин, в том числе превращение холодной войны в «горячие» военные конфликты на территории бывших колоний и повсеместную коррумпированность их правительств. Кроме того, возникло понимание, что экономическое развитие – это более тонкая материя, нежели просто ВВП и входящие в него компоненты. На первый план вышли ожидаемая продолжительность жизни, детская смертность и доступ к образованию и таким техническим достижениям, как электричество и средства связи; иными словами – уровень благосостояния, а не размер выпуска. Этот факт также стал неизменным источником затруднений для ВВП.

Едва ли возможно сказать, где среди этих четырех вызовов причина, а где следствие, но со всеми ними послевоенной экономической модели пришлось познакомиться одновременно – в начале 1970-х годов. Они слились воедино в капиталистический кризис, уступавший по глубине только Великой депрессии и великому финансовому кризису наших дней.

Стагфляция

1968 год стал знаковым. На улицах городов США, Франции и Чехословакии молодежь вступила в столкновения с полицией и войсками. По всему миру начался бурный рост национально-освободительных движений. В современном мире революции стали делать не отчаявшиеся бедняки, а люди, вкусившие плоды экономического процветания. Пропустить лекции, а вместо них пойти бросать камни в полицию и бегать от слезоточивого газа – это роскошь, доступная только тем молодым людям, которых жизнь не заставляет отчаянно искать работу. Схожим образом эксперименты с наркотиками, свободная любовь, освобождение себя как личности, самопознание – все это возможно лишь в процветающей экономике. К 1968 г. необычайно высокие темпы роста продолжались уже в течение четверти века.

Цифры ВВП позволяют оценить масштаб изменений: уровень жизни в западных странах утроился по сравнению с 1950 г.[53] Как следствие, безработица упала до рекордно низких значений. Найти работу мог каждый, стоило ему только захотеть. Мужчина мог прокормить семью в одиночку, имея достаточно стабильное, хорошо оплачиваемое рабочее место и гарантированную пенсию. В 1970 г. в странах ОЭСР уровень безработицы составлял от 0,5 до 4 % (можно сравнить это с 4 % в Швейцарии и 25 % в Греции и Испании в 2012 г.).

Но одни цифры ВВП не позволяют оценить благополучие, достигнутое по итогам послевоенного периода. Период с 1945 до конца 1960-х годов изобиловал открытиями: были найдены новые способы борьбы с некогда смертельными или тяжелыми по своим последствиям заболеваниями, такими как полиомиелит и оспа; изобретены пероральные контрацептивы; стали доступными гражданские перелеты и отдых за границей по выходным, цветное телевидение, телефоны, современная бытовая техника; были изобретены синтетические волокна, текстильные застежки, нейлон и т. д. Даже самые, казалось, мелкие вещи приводили к значительному повышению благосостояния потребителей. К примеру, фирма DuPont продала почти 8 тыс. пар нейлоновых колготок в первый же день их появления на рынке, 15 мая 1940 г., а к концу первого года продаж – 64 млн пар. Когда в следующем году запасы нейлоновой пряжи были пущены на потребности военной промышленности и колготки исчезли с прилавков, женское население было вне себя от ярости[54].

Трудно переоценить, насколько сильно повлияли научно-технические открытия на повседневную жизнь того периода. Возможно, один пример даст более цельную картину. Пенициллин был лабораторно открыт в 1928 г. Александром Флемингом. В течение 1930-х годов были осуществлены его медицинские испытания. В 1942 г. спасительный антибиотик впервые поступил на рынок благодаря компании Merck: драгоценная доза в 5,5 г (что составляло половину от всего запаса препарата в США на тот момент) была использована для лечения пациента со стрептококковым заражением крови. К 1950 г. пенициллин вошел в массовое производство, и его цена упала до 4 центов за дозу, что было равно цене одной шестнадцатой галлона молока[55]. Дело было не только в том, что инновации хлынули потоком, они становились доступными для большого числа людей. Как подметил историк экономики Дэвид Лэндес, в 1836 г. Натан Мейер Ротшильд был богатейшим человеком мира, но это не спасло его от смерти в результате заражения – антибиотиков тогда еще не изобрели[56].

Вот это и были последствия роста ВВП.

Так что же случилось в конце 1960-х годов? Почему это десятилетие завершилось столкновениями студентов, бросавших камни и самодельные коктейли Молотова в полицию, забастовками рабочих и ажиотажным спросом на продовольствие среди населения?

Как это часто бывает, причины бед кроются в природе предыдущих достижений. В некотором смысле, мир объелся экономического роста. Инструменты управления спросом стали выглядеть слишком зазывно, и их стали применять для стимулирования экономики всякий раз, когда надвигался экономический спад. Снижение процентных ставок и дополнительные бюджетные расходы (или снижение налогов) стали привычными средствами для смягчения спадов и поддержания занятости на высоком уровне. Политики и чиновники представляли себе экономику в качестве механического аппарата, сродни машине Филлипса, которую экономист построил, чтобы на физической модели отразить кругооборот дохода в системе национальных счетов (см. гл. I наст. изд.). Мощный послевоенный рост, казалось бы, подтверждал их выводы; однако они не учли, что показатель ВВП по определению должен повышаться, по крайней мере в краткосрочном периоде, под действием этих рычагов экономической политики. Определение ВВП было построено в соответствии с моделью работы экономики, описанной Кейнсом. А вместе с тем – уж такова человеческая природа и устройство политики – инструменты управления макроэкономикой гораздо реже применялись с обратной целью, чтобы сдержать экономический подъем, зато их сразу же доставали при первых же признаках экономического кризиса. Люди все больше привыкали к экономическому росту и отвыкли от мысли, что могут остаться без работы. Они ожидали ежегодного повышения зарплаты, и эти ожидания только укрепились, когда инфляция начала расти. В странах и отраслях экономики с сильным профсоюзным влиянием, объединения работников действовали в соответствии со своими задачами, а именно: требовали повышения оплаты труда для своих членов. В некоторых странах, в том числе Великобритании, начались яростные схватки между профсоюзами, с одной стороны, и правительством и работодателями – с другой. Ожесточенные забастовки приводили к нехватке продовольствия (включая хлеб, когда работу прекращали хлебопекарни), горам мусора на улицах и частым отключениям электроэнергии. До тех пор, пока экономика чувствовала себя уверенно, у работодателей не было серьезных причин отказывать в повышении зарплат, поскольку они могли переложить более высокие затраты на рабочую силу посредством повышения цен на своих потребителей, что влекло за собой новые требования повышения заработной платы. Цепочка положительных обратных связей, связывавшая уверенность среди экономических агентов, инвестиционный спрос и рост ВВП, превратилась в порочный круг зарплатных ожиданий и цен, низкого роста или даже рецессии. Повышение цен на нефть, объявленное ОПЕК после арабо-израильского конфликта 1973 г., тоже подстегнуло цены на различные товары и еще больше накалило стагфляцию. Формула сложных процентов подразумевает, что эффект от замедления средних темпов роста быстро накапливается. Если ВВП растет на 4 % в год (темпы роста в США в 1960-х годах), то его удвоение произойдет через 17 лет; если на 3 % в год, то через 24 года; если на 2 %, то лишь через 35 лет. Следовательно, если среднегодовые темпы роста замедляются на один процентный пункт, как это произошло в 1970-х годах, эффект быстро дает о себе знать.

Необычайно резкий разворот экономической ситуации в западных демократических странах можно выразить с помощью статистического соотношения, называемого экономистами кривой Филлипса – в честь открывшего его Уильяма Филлипса. Помимо изобретения своей знаменитой машины, он был автором следующего статистического наблюдения: в Великобритании в период с 1861 по 1957 г. существовала обратная зависимость между инфляцией и безработицей[57]. Этот эмпирический факт, как оказалось, был справедлив и для других стран. Стали думать, что это твердый экономический закон, который политики могут использовать также гладко, как закон мультипликатора расходов при определении политики бюджетных трат и налогообложения. Казалось, что всегда можно выбрать желаемое сочетание безработицы и инфляции. Многие правительства, особенно в преддверии выборов, естественно, отдавали предпочтение чуть большей инфляции, но зато более низкой безработице. Хотя инфляция не приносит избирателям ничего хорошего, поскольку она снижает их покупательную способность, создание дополнительных рабочих мест ценой небольшого прироста инфляции манит слишком сильно. Проблема заключалась в том, что, как только правительство начинало выбирать одну из двух альтернатив – инфляцию или безработицу, издержки выбора начинали расти. К концу 1970-х годов экономисты пришли к выводу, что единственным долгосрочным результатом манипуляций с кривой Филлипса является более высокая инфляция, тогда как безработица в конце концов повышается до первоначального уровня. Они заключили, что существует некий «естественный» уровень безработицы, который зависит от того, насколько у предприятий велики стимулы для найма большего числа работников[58]. Любая попытка опустить безработицу ниже этого уровня посредством дефицита бюджета приведет к росту инфляции.

Плачевный экономический опыт 1970-х годов привел к революции не только в экономической мысли, но и в экономической политике. Среди специалистов по экономической теории доверие к простым кейнсианским инструментам управления спросом, вроде дефицита бюджета, было утрачено. Теперь среди экономистов утвердился новый консенсус: правительство должно сосредоточить усилия на создании благоприятной атмосферы для ведения бизнеса, т. е. обеспечить низкие и устойчивые налоги, освободить от регулирования рынок труда, пойти на приватизацию некогда государственных корпораций (Великобритания была первой страной, пошедшей по этому пути, а за ней последовали и другие). А кроме того, необходимо держать в узде инфляцию, а для этого центральный банк должен ограничивать темпы роста предложения денег. Но новый консенсус устоялся не сразу. В 1970-е годы среди профессиональных экономистов отсутствовало согласие по вопросам макроэкономической политики. В 1975 г. инфляция в Великобритании составляла 24 %, а темпы роста реального ВВП равнялись нулю; наряду с этим дефицит платежного баланса разросся настолько, что в следующем году МВФ пришлось оказывать стране финансовую помощь, точно такую же, как на наших глазах получили Греция и Исландия. Впервые в истории одна из ведущих промышленно развитых стран мира вынуждена была обращаться за помощью к финансовым институтам. В США ситуация была лишь немногим лучше, поскольку уже целое десятилетие американское правительство было вынуждено тратить гигантские средства на ведение войны во Вьетнаме и на гонку вооружений с Советским Союзом. В 1975 г. ВВП США сократился, в то время как уровень инфляции превысил 10 %. Почти во всех странах – членах ОЭСР возникла стагфляция, и впервые за два или три десятилетия экономисты оказались в растерянности, не имея надежных ответов.

Коммунистический блок

Каждая эпоха полна политических противоречий, но иногда по прошествии времени трудно бывает понять, в чем же они заключались. В ноябре 1989 г. Берлинская стена пала. Это событие стало символом внезапного, непредвиденного и полного краха коммунизма и его системы экономического планирования. Для нас это факт из прошлого, и сегодня может казаться, что такой исход был неизбежен. Но до того как это произошло, все выглядело иначе – никто не предвидел этого ни в 1979, ни в 1981 г., когда Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган одержали победу на выборах, ни уж тем более в 1970-е годы. В 1970 г. мир уже знал о преступлениях Сталина против своего народа, но о преступлениях Мао Цзэдуна еще не было известно. Что касается экономики, то даже эксперты, работавшие в разведывательных органах над анализом статистики стран коммунистического блока, не представляли, насколько сфальсифицированы имеющиеся у них данные о выпуске. Махинации с цифрами пронизывали все уровни экономики. Отдельные фабрики получали задания по выпуску от планирующих министерств. Эти задания были выражены количественно – столько-то штук телевизоров и пар обуви – и даже в килограммах и тоннах. Планы такого рода было легко выполнить. Неважно, что это будет за обувь, будет ли она прочной, удобной, подходить по размеру большинству людей или модно выглядеть. Неважно, сломается ли телевизор через шесть недель или у него будет постоянно отваливаться задняя панель. Поэтому при высоких инвестициях в тяжелую промышленность, военную отрасль и всякого рода престижные проекты, амбициозные экономические планы позволяли показывать впечатляющий рост выпуска. Для его измерения использовался не ВВП, а национальный доход (на момент распада СССР он составлял три четверти ВВП).

Официальная советская статистика показывала, что национальный выпуск растет быстрее, чем на Западе – на 5,7 % в год в первой половине 1970-х годов, на 4,3 % в год во второй; в 1960-х годах она изображала еще более высокий рост[59]. С Запада за железный занавес, а особенно в Китай, мало кто мог попасть и лично испытать колоссальную разницу в уровне жизни. Хотя было известно, что люди в Восточной Европе мечтают о голубых джинсах и пластинках с популярной музыкой, ставших воплощением западной потребительской культуры, но психология удивительным образом противилась сделать естественный вывод о состоянии экономики коммунистических стран. Возможно, причина была в кризисе, который назрел в капиталистической экономике. Когда умоляешь о помощи МВФ, как это пришлось делать Великобритании, начинаешь ощущать, что Западу нечем особенно гордиться.

Вместо этого в 1970-е годы стал шириться раскол на правых и левых. Движения, добивавшиеся свободы, расстались с индивидуализмом предыдущего десятилетия и становились все злее, порой переходя к насилию. Революционная политика была в моде: не ослабевал спрос на черно-красные плакаты с Че Геварой, который стал иконой для многочисленных студентов-почитателей. Профессора с головой ушли в критическую теорию, вдохновленную марксизмом. Она завела их в тупик и только теперь начала выветриваться с университетских кафедр. Профсоюзы становились гораздо агрессивнее. Забастовки происходили все чаще и чаще, даже в непривычных для этого США. В 15-ти промышленно развитых странах, не включая США, количество рабочих дней, потерянных из-за забастовок, в расчете на одного занятого, равнялось 1641 в 1960-х, 2586 в 1970-х, 1632 в 1980-х и 658 в 1990-х годах[60]. Это способствовало победе Рейгана и Тэтчер и последующему ужесточению политики, в том числе суровому ограничению права на забастовку. Но опять же, так видится ситуация из сегодняшнего дня. Тогда в течение целого десятилетия казалось, что капиталистическая система больна.

Движение в защиту окружающей среды

Зелено-голубая Земля посреди черного космоса – это одно из самых запоминающихся и прекрасных изображений в человеческой истории. Впервые эта фотография была сделана в 1968 г. астронавтом Уильямом Андерсом с корабля «Апполон-8». Пробудил ли в нас новый взгляд на планету чувство ответственности, опекунства? Может быть и так.

В период с 1945 по 1970 г. мировой ВВП с поправкой на инфляцию вырос в 3 раза. В тот же период население мира выросло с 2,5 млрд до 4 млрд. Произошел потрясающий рост среднего уровня жизни, хотя в основном он был ограничен клубом богатых стран. В 1970 г. их было 22 (сейчас в ОЭСР входит 34). Впервые стали возникать опасения, что экономический рост вредит окружающей среде и планете в целом.

В ряде случаев у этих опасений были локальные поводы. К примеру, в 1962 г. в США вышла книга под названием «Молчаливая весна», где описывались последствия использования пестицидов для популяций птиц. Ее автором была Рэйчел Карсон, которую считают провозвестником природоохранного движения. В 1969 г. произошел случай на реке Кайахога, когда из-за загрязнения маслами и другим горючим мусором река загорелась. Был принят целый ряд мер по защите окружающей среды, в том числе закон 1972 г. о чистоте рек (он не имел значительного эффекта, как показал скандал в Лав-Канал[61]). Но и в других западных странах увеличивалась обеспокоенность глобальной экологией. Космос позволил по-новому взглянуть на Землю. Возможно, процветание как таковое толкнуло к размышлениям о последствиях роста. В конце концов лишь после того, как люди достигают достаточного уровня дохода, чтобы обеспечить себя пищей, жильем и одеждой, получают достаточно свободного времени, чтобы читать и спорить, вопросы, выходящие за рамки сугубой повседневности, становятся предметом общего беспокойства.

Неистовый рост численности населения и потребляемых им ресурсов побудили Пола Эрлиха написать свой знаменитый памфлет – «Популяционная бомба». Он вышел в 1968 г. и вызвал настоящую бурю своими мрачными предсказаниями. Но впоследствии Эрлих проиграл свой спор с экономистом Джулианом Саймоном из Университета Мэриленда. В 1980 г. Саймон и Эрлих заключили пари: эколог мог выбрать на свое усмотрение любые пять товаров, а экономист гарантировал, что в течение 10 лет произойдет снижение их цен (с учетом инфляции). Саймон опирался на обычную для экономистов логику: если некий предмет становится редким из-за высокого спроса, его относительная цена вырастет, и люди постараются сократить его потребление и найти замену. Как следствие, рыночный механизм автоматически, путем ценовых ограничений и инноваций, ликвидирует дефицит ресурса. Эрлих выбрал пять видов металлов, которые, на его взгляд, должны были кончиться быстрее всего, а значит, их цены должны были вырасти быстрее всего. Но он проиграл: к концу десятилетия цены на каждый из товаров действительно упали. Этот известный пример высвечивает разницу между двумя типами анализа, на основе которых дается разный ответ на вопрос, опасен или нет экономический рост для окружающей среды. Люди, которые видят противоречие между более высоким ВВП и экологией, как правило, экстраполируют текущие неблагоприятные тенденции. Экономисты вроде Джулиана Саймона полагают, что люди, наблюдая ценовые сигналы, подстраивают свое поведение таким образом, что неблагоприятные тенденции исправляются. Подвести черту под эффектом, который за два с половиной века экономический рост оказал на глобальную экологию, – задача непростая; безусловно существенные изменения произошли по многим направлениям, от состава воздуха, до биологического разнообразия, загрязнения и использования ресурсов. В последней главе я вернусь к вопросу, отражает ли ВВП экологическую устойчивость роста.

Окончательный итог спору между Эрлихом и Саймоном подведет только время. Очередная волна интереса к экологической устойчивости, которая поднялась после «Пределов роста» и других влиятельных книг, оказалась не слишком сильной. В 1970-е годы у всех на слуху был экономический кризис, и, как следствие, экономические власти обращали на природоохранное движение мало внимания. Экологическое движение тесно смыкалось с радикальными и левыми политическими течениями, было практически еще одной разновидностью политики идентичности. Гигантский скачок цен на нефть обусловил постоянное повышение энергоэффективности промышленного производства, внедрение лучшей теплоизоляции в строительстве, а также пробудил интерес к возобновляемым источникам энергии. Кроме этого, избиратели были гораздо больше озабочены тем, как возобновить рост ВВП, чем неосязаемыми для них угрозами экологии. Законодательные требования к чистоте воздуха и топливной эффективности автомобилей для большинства людей были вполне достаточны, в то время как экономический рост означал рабочие места и повышение уровня жизни.

Тем не менее в 1970-е годы на свет появилось понятие устойчивого экономического роста и с тех пор его значимость неуклонно росла; в качестве важных сведений о человеческой деятельности и благосостоянии к экономическим показателям стали добавляться разные показатели качества экологии.

Развитие человека

В странах, не входивших в ОЭСР, в период с 1945 по начало 1970-х годов ВВП на душу населения вырос не так сильно. Разумеется, кого-то постигла более, а кого-то менее счастливая судьба. Япония, первое время после окончания Второй мировой войны находившаяся под оккупационной администрацией генерала Дугласа Макартура, пережила головокружительный взлет после военной разрухи. Особенных успехов она добилась в производстве электроники, изначально ориентированной на массового, еще неискушенного потребителя. Надпись «Сделано в Японии» в начале 1960-х годов звучала примерно так же, как «Сделано в Китае» в 1990-х. К 1964 г. японская экономика окрепла достаточно, чтобы вступить в ОЭСР, и продолжала развиваться, создавая высокотехнологичную промышленную базу, с которой не могло теперь поспорить большинство западных стран; в настоящее время по своей мощи с японской промышленностью может сравниться разве что Германия. Подобным путем прошли еще несколько стран, в 1970-х годах принадлежавших к числу бедных. В Европе Италия, а затем Ирландия, Испания, Португалия и, наконец, Греция шаг за шагом перебрались из группы с низкими доходами в число стран экономического центра. (Правда, недавний финансовый кризис поставил вопрос, насколько прочны и долговременны результаты этого догоняющего развития.) Список стран – членов ОЭСР расширился с изначальных 11 стран, входивших в ОЕЭС, до 34.

Конечно, при таком подходе за скобками остается большое число стран, так и не прошедших через бурный экономический рост, который кажется нам чем-то само собой разумеющимся. В 2011 г. средний уровень ВВП на душу населения среди входящих в ОЭСР стран с высокими доходами составлял 41 225 тыс. долл., а в странах с низкими доходами, пользуясь определением Всемирного банка, – всего 569 долл. (по ППС). Но можно ли считать показатель ВВП на душу населения наилучшим способом сравнения между богатыми и бедными странами? Ответить на этот вопрос тем более важно, что в течение целых десятилетий делалось все возможное, чтобы повысить рост ВВП в развивающихся странах. Оценить общую сумму помощи, оказанной правительствами развитых стран из карманов своих налогоплательщиков бедным странам, – это не самая многообещающая затея, однако счет должен идти на триллионы долларов. Сюда нужно добавить еще одну большую сумму – средства, пожертвованные частными лицами через международные негосударственные организации, занимающиеся борьбой с бедностью. И все-таки в Африке южнее Сахары в послевоенное время существенного роста ВВП не наблюдалось, а бедность оставалась повсеместной.

Пакистанский экономист Махбуб-уль-Хак, в 1970– 1980-х годах работавший во Всемирном банке, а затем – в ООН, предложил альтернативный подход к измерению бедности и благосостояния. Разработанный им показатель, индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП), основывался на идее соизмерения возможностей людей, а не их доходов. Экономист Амартия Сен, впоследствии получивший Нобелевскую премию, вызвал переполох среди специалистов по экономическому развитию, заявив, что голод является результатом не низких доходов и бедности, а невосприимчивости правительств к нуждам своего населения, которая, в частности, возникает тогда, когда отсутствуют достаточно независимые от государства СМИ, выступающие с критикой правительственной политики. В демократических странах, вне зависимости от уровня ВВП на душу населения, случаев массового голода не наблюдалось[62]. Кроме того, Сен утверждал, что, хотя показатель дохода на душу населения и важен, он дает недостаточно полную картину возможностей людей. Последние определяются не только доходом или доступом к экономическим ресурсам, но зависят также от уровня здоровья, образованности, эмансипации женщин, доступа к основополагающим технологиям, таким как электроэнергия и транспортная инфраструктура[63]. ИРЧП сводит все эти компоненты воедино. Программа развития ООН (ПРООН) публикует его ежегодно. Из раза в раз наверху рейтинга оказывается одна и та же группа стран: Норвегия, Австралия, Новая Зеландия, Соединенные Штаты, Канада, остальные скандинавские страны и Нидерланды. Аналогично, в хвосте находятся страны с постоянно тлеющими военными конфликтами или попавшие в ловушку бедности: Демократическая Республика Конго, Нигер, Чад и Бурунди. Но показатель ВВП на душу населения не полностью определяет величину этого индекса. Моя родная страна, Великобритания, имеет высокий показатель ВВП на душу населения, но по ИРЧП она находится на 28 месте в мире, рядом с Грецией и Словакией, ВВП на душу населения которых гораздо ниже.

Между ВВП и другими компонентами ИРЧП существует положительная корреляция. Более богатые страны могут позволить себе более высокие расходы на здравоохранение, большее количество лет обучения детей в школе и университетах и т. д. В свою очередь, население с более высокими показателями здоровья и образования вносит больший вклад в экономический рост. Возникающие вследствие этого эффекты положительной обратной связи очевидным образом отражаются в значении ИРЧП. Однако корреляция между уровнем ВВП на душу населения и человеческим развитием далека от совершенной. Причина в том, что они измеряют разные явления. ВВП измеряет выпуск и доход, которые, несмотря на многочисленные практические трудности при их статистическом учете, достаточно хорошо определены. Развитие человеческого потенциала является показателем благосостояния. Это различение нужно иметь в виду всегда, когда мы оцениваем предложения заменить ВВП тем или иным показателем. Как это ни парадоксально, но те, кто с наибольшим упорством настаивают на замене ВВП другими показателями при рассмотрении развитых стран, в случае развивающихся стран склонны ограничиваться лишь показателями дохода и бедности.

От того, проводится или нет различие между ВВП на душу населения и уровнем человеческого развития, зависит, как оценивать результаты помощи развивающимся странам и потраченных на нее триллионов долларов. С точки зрения ВВП эти результаты неутешительны. Разрыв в уровне душевого дохода между наиболее бедными и наиболее богатыми странами за последние полвека взмыл вверх. Но в других отношениях – на это указывают показатели, включенные в ИРЧП, – картина выглядит не так мрачно. Разрыв между богатыми и бедными странами по уровню продолжительности жизни и детской смертности существенно снизился, несмотря на бедственное положение с заболеваемостью ВИЧ в тропической Африке. Доступ к образованию в бедных странах также существенно улучшился. Хотя о доступе к технологиям нельзя судить однозначно, в некоторых сферах произошел явный прорыв: хотя 47 % из 246,6 млн индийских домохозяйств до сих пор не имеют удобств внутри дома, равно как и чистой водопроводной воды, все же 63 % имеют доступ к мобильной связи, что позволяет людям легче осуществлять трудовую деятельность и получать бо́льшую выгоду от торговли своей продукцией. Уровень продолжительности жизни в разных странах постепенно сближается и во многих странах с низким уровнем дохода он уже достигает 70 лет. По всему миру произошло снижение детской смертности, и в бедных странах оно было гораздо более быстрым, чем в богатых[64].

Но не будем забегать вперед. Пока достаточно подчеркнуть, что концепция, лежавшая в основе ИРЧП, высветила дополнительные проблемы, связанные с показателем ВВП и его применением в экономической политике. Общепринятая картина мира в развитых странах уже была разрушена вследствие стагфляции десятилетием ранее; теперь она терпела явную неудачу в странах, по-прежнему называемых третьим миром, поскольку вливания финансовой помощи явно не приводили к ускорению экономического роста и повышению ВВП. И как раз в тот момент, когда обветшал каркас послевоенного процветания, – большинство стран мира, правда, его так никогда и не увидело, – на первый план стали выдвигаться экологические издержки роста ВВП.

IV. 1995–2005 годы: новая парадигма

Вполне ожидаемо кризис, постигший капитализм в конце 1970-х годов, привел к пересмотру устоявшихся в период «золотого века» представлений – и в умственной, и в политической сфере. Самым ярким примером этого процесса является революция Тэтчер и Рейгана, произошедшая в Великобритании и США. Рейган и Тэтчер призывали покончить со всевластием организованных в профсоюзы рабочих, освободить от регулирования экономику, чтобы стимулировать бизнес, и приватизировать государственные корпорации и другие виды активов (в том числе передать жильцам жилой фонд, принадлежавший в Великобритании муниципальным властям). Чередующееся повышение и понижение государственных расходов и налогов больше не рассматривалось как действенный способ управления экономическим ростом. Считалось, что это приносит лишь краткосрочные результаты ценой более высокой инфляции и низких инвестиций в долгосрочном периоде. Для более долговременного повышения роста и уровня доходов требовалось, согласно такой точке зрения, повысить эффективность «стороны предложения» в экономике, убрав избыточное регулирование. Подобный подход к экономической политике отражал новый консенсус в экономической теории, который сместил акцент с энергичной бюджетной политики в пользу денежной стабильности как главной цели центрального банка. После того как стало ясно, что кривая Филлипса заняла неблагоприятное положение и издержки снижения безработицы растут, а также после пережитого опыта стагфляции, экономисты пришли к выводу, что пора менять взгляд на работу экономики в целом.

Довольно скоро непримиримое противостояние между кейнсианцами и монетаристами, присущее неспокойным 1970-м годам, уступило место более или менее монетаристскому консенсусу. Какие бы грехи не водились за экономистами, но они не глухи к эмпирическим фактам. Дело в том, что до недавнего времени, было слишком мало фактов, на основе которых экономисты могли объяснить процесс экономического роста. Число стран, для которых имелась статистика ВВП, увеличивалось медленно и лишь к 1985 г. оно достигло 60. Для многих из этих стран, качество статистики было низким. Очень небольшое число стран могло похвастаться непрерывными статистическими рядами ВВП, начиная с 1950-х годов. И даже в тех странах, где сбор данных о национальном доходе был налажен довольно давно, эти данные не были сопоставимы во времени вследствие серьезных изменений в определениях. Годовая статистика с охватом в 30 лет и 60 стран – не такой уж богатый набор фактов, если речь идет о выдвижении каузальных объяснений экономического роста, особенно если разброс данных от года к году не так велик (а ВВП и его составляющие, как правило, меняются не резко – обычно на 1–3 % в год).

Что такое экономический рост?

И все же с появлением статистики ВВП для все большего числа стран, теория экономического роста совершенствовалась по сравнению с моделью Солоу, придававшей большое значение технологиям, но вместе с тем их объяснявшей. Новое поколение моделей роста, которые начали разрабатывать с 1980-х годов, позволило объяснить, как появляются технологии, вместо того чтобы смотреть на них как на загадочный «черный ящик». В этих теориях «эндогенного роста» технический прогресс усиливался по мере роста ВВП, поскольку более быстрый рост вызывал инвестиции и инновации. «Технологии» имеют разную форму: это и идеи в головах у людей, и образование и навыки, и идеи, уже воплощенные в оборудовании и новых товарах. Когда решили прямо оценить переменные, измеряющие уровень образования и инноваций, такие как количество патентов у предприятий, подтвердилась их важность для объяснения различий в темпах роста между странами.

Эти эмпирические исследования опирались на статистику послевоенного периода, но были дополнены изучением данных о ВВП для целого ряда стран, начиная аж с 1000 г. Энгас Мэддисон, работавший в Университете Гронингена в Нидерландах, посвятил свою жизнь экономической истории. Он возглавлял выдающийся Проект по международным сравнениям (International Comparisons Project), в рамках которого он осуществил титаническую работу, собрав первичные данные из огромного числа исторических источников, чтобы для разных исторических периодов построить ВВП согласно современным определениям. Мэддисон, умерший в 2010 г., не был известен за пределами своего профессионального круга. Но не будет преувеличением сказать, что составленные им данные являются теперь незаменимым источником для экономистов, изучающих макроэкономику и рост. В конце концов, должно пройти много лет, прежде чем новые технологии превратятся из блестящей идеи, родившейся в лаборатории или во время симпозиума, в жизнеспособный продукт, доступный для широкого применения; как утверждает историк экономики Пол Дэвид, срок может превышать 50 лет. Он приводит пример электрического мотора, который преобразил заводское производство и позволил внедрить конвейер. Фундаментальные открытия в сфере электричества относятся к 1870-м годам, но лишь в 1920-х годах большинство фабрик в США перешло на электрическую энергию[65].

Изучать динамику инноваций невозможно, не имея длинных рядов экономической статистики. Именно их Мэддисон и создал. Он начал публиковать их в 1999 г.[66] Это значит, что еще 10 лет назад экономисты, пытаясь объяснить рост, блуждали в потемках. Нужно сказать, что сегодня многие используют статистику Мэддисона неряшливо, без должной разборчивости. В конце концов, чтобы построить ВВП за 1000 лет, нужно было сделать множество допущений, предположений и хитроумных догадок. Как мы уже видели, до Второй мировой войны понятие национального дохода было иным, поэтому Мэддисону пришлось брать данные самой различной природы. Некоторые историки резко расходятся с ним во мнениях относительно отдельных периодов и стран. Таким образом, данные Мэддисона – большое подспорье и для тех, кто хочет сравнить закономерности роста в разных странах и в разное время, и им нет подходящей замены, но они не святыня.

По счастливому стечению обстоятельств, эмпирические данные, позволяющие узнать, как технологии вызывают экономический рост, появились как раз в то время, когда новый вид технологий начинал распространяться настолько широко, что, казалось, экономический скачок неизбежен. Речь, конечно, идет о компьютерах и революции Интернета. Это хороший пример растянутости во времени, описанной Полом Дэвидом. Программируемая ЭВМ была одним из основных изобретений времен Второй мировой войны. Она появилась благодаря работе по дешифровке немецких кодов в Блетчи-парк в Великобритании, а также блестящим концептуальным прорывам, сделанным Аланом Тьюрингом. На другом берегу Атлантики в военное и послевоенное время шла работа по созданию атомной бомбы, в которой участвовал Джон фон Нейман и др. Изначально компьютеры служили военным и научным целям, затем их стал использовать крупный бизнес, а в 1980-х годах они, наконец, стали достаточно компактными и дешевыми, чтобы проникнуть в офисы и со временем в дома. Параллельно в 1970-е годы в США шла разработка протоколов передачи данных между компьютерами – ею занималось Агентство по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам (Defense Advanced Research Projects Agency, DARPA) и другие группы. Первые компьютерные сети, начиная с 1970-х годов, появлялись в научной среде, и вплоть до 1980-х годов Интернет требовал от пользователей довольно высокого уровня специальных знаний. Общедоступным Интернет сделал Тим Бернерс-Ли, изобретший Всемирную паутину во время своего сотрудничества с лабораторией ЦЕРН (CERN) в Женеве. В 1991 г. лаборатория первой обзавелась собственным веб-сайтом. «Интернет принадлежит всем», – объявил позднее Бернерс-Ли[67]. Рядовые пользователи начали подключаться к Всемирной паутине в середине 1990-х годов, а 20 лет спустя доступ к ней стал повсеместным в развитых странах и стремительно проникал в развивающиеся. Эта новейшая тенденция во многом обусловлена появлением мобильных телефонов и смартфонов. Ведь телекоммуникации пережили собственную технологическую революцию благодаря таким инновациям, как оптоволоконные кабельные сети и другие виды беспроводной связи. Революция в коммуникациях и информации растянулась на 40 лет.

Бум «новой экономики»

К середине 1980-х годов стало ясно, что уже очень многие предприятия купили и начали использовать компьютеры, но какой это эффект окажет на экономику, было не так очевидно. В 1987 г. Роберт Солоу написал статью в «New York Times Book Review», на которую потом много ссылались. Он утверждал: «Эпоха компьютеров видна повсюду, кроме статистики производительности»[68]. На самом деле, прежде чем появится хоть какая-то выгода для ВВП или производительности, требовалось, чтобы воедино слилось целое множество независимых тенденций: технологические инновации, инвестиции в компьютеры и другое коммуникационное оборудование, а также реорганизация бизнеса сообразно новым машинам. Возьмем, например, Wal-Mart. Это компания-первопроходец, добившаяся поразительного роста производительности с помощью новых технологий. В McKinsey подсчитали, что на один Wal-Mart пришлась львиная доля роста американского подъема производительности в конце 1990-х годов[69]. Чтобы этого достичь, компания разработала модель сначала поставки товаров из Китая и других стран с низкими издержками через крайне запутанную логистическую сеть, а затем их продажи в огромных торговых центрах за чертой города. Розничная торговля родилась заново. Исследования, посвященные вложениям предприятий в компьютеры и средства связи в 1990–2000-х годах, показали, что без перестройки бизнеса, повышение производительности оказывается незначительным. Но те компании, которые перестраиваются, достигают внушительного роста производительности[70].

Через 10 лет после скептических слов Солоу экономические последствия компьютерной революции начали проявляться, по крайней мере в США. Рецессия начала 1990-х годов уступила место самому длительному расширению ВВП за всю историю капитализма в Америке. За весь период с 1991 по 2007 г. только в течение двух кварталов (в 2001 г.) ВВП испытывал легкое снижение. В других странах началось похожее длительное расширение, хотя и не такое зрелищное, как в США. Темпы роста ВВП от года к году постоянно колеблются, но можно абстрагироваться от этого, если рассмотреть средние величины за длительные периоды времени. Одна из забот экономистов – найти потенциальные темпы роста ВВП, исходя из скорости, с которой расширяется предложение труда и капитала, и степени производительности их использования. Среднегодовые темпы роста производительности в США увеличились с 1,38 % в 1972–1996 гг. до 2,46 % в 1996–2004 гг.[71] По оценкам, потенциальные темпы роста выросли еще больше – с менее чем 2 до 3 % (кто-то склонен полагать, что меньше). Если этот прирост кажется не таким уж большим, нужно вспомнить о формуле сложных процентов: при росте, составляющем 2 % в год, ВВП удваивается в течение 35 лет; при 3 % – за 24 года. Стало казаться, что если также пойдет и дальше, то новые технологии превзойдут послевоенную «золотую» эпоху.

Внезапно, о «новой экономике» и «новой парадигме» заговорили все. Казалось, что новые технологии принесут длительное повышение производительности в экономике. Особенную эйфорию испытывал Алан Гринспен, к тому времени уже старожил на посту председателя Федеральной резервной системы. Его суждения о потенциальном росте экономики приковывали пристальное внимание, поскольку именно он заведовал процентными ставками и монетарной политикой, с помощью которых обычно стимулируют спрос, впрочем, ценой усиления инфляции. Но об инфляции не приходилось беспокоиться, ведь благодаря новым технологиям у экономики образовался потенциал к ускоренному росту, а следовательно, дополнительный спрос мог быть легко удовлетворен. В своих воспоминаниях под заголовком «Эпоха потрясений» Гринспен рассказывает, как в 1995 г. он впервые вступил со своими коллегами по ФРС в дискуссию: они предупреждали, что экономическая «парадигма может смениться». «Я наблюдаю за циклами деловой активности с конца 1940-х годов. Ничего подобного еще не было, – отвечал Гринспен. – Такая глубина и постоянство технологических изменений отмечается раз в 50–100 лет»[72].

Он одновременно был прав и не прав. Сегодня, после финансового кризиса, видно, что «новая экономика» – это почти что мираж. В США и других странах в последние пять лет произошло замедление или даже обнуление роста ВВП, и соответственно упали темпы производительности. Тем не менее в течение десятилетия с середины 1990-х по середину 2000-х годов все свидетельствовало о том, что в экономике накапливаются длительные положительные изменения; это можно было увидеть даже в официальных данных о ВВП. И было множество причин думать, что эти данные недооценивали действительный рост, возможно очень существенно.

Как измерить услуги?

Еще до того, как на фоне новой технологической волны возникли сомнения относительно того, насколько верно ВВП отражает инновации, существовал ряд трудностей при измерении отдельных сегментов экономики. Сюда относилась большая доля сектора услуг. Нельзя забывать, что ВВП возник в эпоху, когда главной заботой было измерение потребления и производства материальных ресурсов, на тот момент предельно скудных. Хотя и здесь не обходится без подводных камней, измерить материальный продукт достаточно просто. Первичных данных о секторе услуг всегда не хватало. Как говорилось выше, Адам Смит считал, что услуги по своей природе непроизводительны, а потому не видел нужды в том, чтобы их считать. Колин Кларк в своей ранней работе о ВВП, написанной в 1930-е годы, в период младенчества показателя, сетовал на трудности со сбором первичной статистики об услугах. В наследство от промышленной революции досталось огромное количество данных о выпуске хлопка и угля, но практически ничего об услугах. Но все-таки даже в 1937 г. в Великобритании, как и в США, в секторе услуг было занято менее половины работников[73].

По сей день специалисты по национальным счетам, рассматривая услуги, сталкиваются с серьезными затруднениями. Денежная оценка ВВП показывает, на какую сумму приобрели товаров и услуг конечные потребители по рыночным ценам, выраженным в долларах или фунтах. С услугами в частном секторе все ясно, но иначе дело обстоит с услугами в государственном секторе. Если государственные услуги прямо конкурируют с частным сектором, тогда для их оценки иногда можно привлечь цены в частном секторе. Но если в частном секторе их сравнить не с чем или же если на рынке нет настоящей конкуренции, единственное, что остается, – оценивать эти услуги по размеру заработной платы, выплачиваемой государственным работникам, их предоставляющим. В итоге получается цифра, которую можно прибавить к ВВП, однако остается загвоздка: в таком случае услуги по определению не могут показывать никакого роста выпуска в расчете на одного государственного занятого. Правительства часто озабочены низкой производительностью в сфере государственных услуг, но в ряде случаев это результат подобного статистического подвоха.

Вместе с тем за проблемой измерения производительности в государственных услугах кроются более глубокие вещи. Как следует из названия, производительность связана с производством. Она измеряет натуральный объем выпуска в расчете на единицу затрат. Главный элемент затрат у предприятий в сфере услуг – это рабочее время, затраченное работниками на выполнение своих обязанностей. Но что можно назвать выпуском учителя? Может быть, это число детей, закончивших школу? Или средний балл за выпускные экзамены? Может, нужно смотреть, сколько из них в среднем поступает в университет или же на их средние заработки? А может, важна степень удовлетворенности жизнью среди выпускников, ведь школа должна была снабдить их навыками к содержательной работе, подготовить к счастливым семейным отношениям, привить им вкус к музыке и спорту? Можно ли сказать, что медсестра более производительна, если она обслуживает в течение дня больше пациентов? Или же важен только уровень здоровья пациентов, измеренный тем или иным образом? Считать ли, что производительность парикмахера – это лишь количество стрижек, или учитывать наценку за качество его работы или престижность салона?

Разумеется, на эти вопросы нельзя ответить. Концепция производительности явно не подходит. Однако в странах ОЭСР услуги составляют более двух третей в ВВП. Еще множество спорных вопросов возникает, когда речь заходит о финансовых услугах (см. гл. VI наст. изд.).

Фонтан разнообразия

Существует на первый взгляд несколько иная, но не менее насущная проблема: способ измерения ВВП не позволяет полностью охватить эффект инноваций. Инновации происходят постоянно, но в 1990-е годы экономику внезапно захлестнул поток новых товаров и услуг, основанных на информационных и телекоммуникационных технологиях, и их количество в распоряжении предприятий и потребителей стремительно выросло.

Так почему ВВП не слишком хорош для измерения инноваций? Брэдфорд ДеЛонг из Калифорнийского университета в Беркли, историк экономики по профессии, привел в качестве примера непрерывных инноваций освещение в домах. В доиндустриальную эпоху применяли дорогие сальные свечи; их редко зажигали из-за низкой яркости и сильного дыма. Им на смену пришли керосиновые светильники, затем газовые, а в современную эпоху – электрические лампочки. В 1500-х годах большинство людей ложились спать, как только стемнеет, настолько дорого стоили для них низкокачественные источники света. Если вы живете в 1990-е годы и, отправившись в поездку на выходные, забыли выключить лампу, то, осознав ошибку, скорее всего просто недовольно вздохнете. В течение десятилетий и веков стоимость освещения снижалась необычайно. В то же время качество освещения значительно улучшилось[74]. Первичная статистика, используемая для оценки ВВП, – сколько продано свечей или лампочек и люстр – никогда не сможет отразить ни падение цены света, ни улучшение его качества. Как утверждает Уильям Нордхаус в своем знаменитом исследовании, традиционные методы измерения недооценивали стоимость осветительных приборов и переоценивали их реальный выпуск с начала XIX в. как минимум в 900, а как максимум – в 1600 раз. Если это относится к другим видам технологий, где наблюдался стремительный прогресс, то в сумме получается существенная недооценка реального роста ВВП в статистике.

Что справедливо для этого конкретного предмета потребления, касается и всей экономики в целом. В современную эпоху рост ВВП неизменно сопровождался нововведениями и бурным расширением разнообразия товаров. Многие стали даже заявлять, что выбор «чересчур велик». Однако эмпирические исследования говорят об обратном. Эконометрические оценки показывают, что если расширяется продуктовая линейка, скажем, сухих завтраков или книг или даже в кашу быстрого приготовления добавляются такие мелочи, как новый вкус яблок и корицы, то для потребителей это очень важно[75]. До чего же велика будет суммарная ценность, если сложить все нововведения – от малых, как в случае с сухими завтраками, зубной пастой и ароматами чая, до более очевидных, вроде застежек для одежды, гибридных автомобилей и, наконец, таких образцов высоких технологий, как смартфоны, планшетные компьютеры, лекарственные препараты, разработанные с учетом генетических особенностей пациента, и новые материалы, например, графен.

Вопрос, как учесть в ВВП разительное изменение качества и снижение цен, особенно остро встал в 1990-е годы с распространением компьютеров. Если вначале лишь малая доля продвинутых пользователей могла купить себе компьютер Apple модели Lisa или Macintosh, то через 10 лет машина превосходящей мощности в домах уже не была редкостью, как и Интернет и – все чаще – мобильная связь; в следующее десятилетие в обиход вошли ноутбуки, а затем планшеты и смартфоны. С каждой новой волной информационные и коммуникационные технологии поднимались до новых отметок. Оборотной стороной стремительного расширения доступа было стремительное падение цен. Уильям Нордхаус вычислил скорость, с которой падала цена на единицу вычислительной мощности: «Технологическая отдача на один доллар затрат в постоянных ценах или на единицу затраченного в производстве труда выросла с 1900 г. в трлн или 5 трлн раз, что соответствует ежегодным темпам роста в 30 или 35 % в течение столетия». По мнению экономиста, государственная статистика недооценивала степень падения цен, поскольку она должным образом не отражала технологическое усовершенствование компьютеров[76].

Изучением этого вопроса озаботилась группа экспертов из США, известная как комиссия Боскина. Как уже было сказано выше, в своем докладе 1996 г. комиссия заключила, что вследствие недооценки роста качества таких товаров, как компьютеры, камеры, телефоны и т. д., индекс потребительских цен в США завышал уровень инфляции на 1,3 процентных пункта в год, а значит, занижал рост реального ВВП в пользу иллюзорного повышения цен. То, что представлялось ростом цен (или их недостаточно быстрым снижением) на самом деле свидетельствовало об улучшении качества и дополнительных выгодах, которые получали потребители благодаря таким товарам. Выводы комиссии Боскина убедили Алана Гринспена и ФРС в том, что у экономики есть потенциал для роста. Доклад комиссии произвел еще один эффект: статистические службы в США и по всему миру стали все чаще применять так называемый гедонический индекс цен при нахождении реального ВВП.

Слово «гедонический» в переводе с греческого означает «связанный с удовольствием». Назначение гедонического индекса – учесть изменение качества товаров, чтобы выяснить истинную цену приносимой ими полезности для потребителя. Чтобы отыскать гедоническую цену компьютера, нужно разложить ее на цены отдельных характеристик, объединенных в данной машине. Для этого статистики собирают данные о рыночных ценах на все возможные виды компьютерной техники, а также информацию о различных характеристиках приобретаемых машин: сколько у них оперативной памяти, каков тип экрана и высота разрешения, имеют ли они встроенный беспроводной доступ к Интернету и т. д. Затем строится регрессия рыночной цены на различные характеристики; так определяется уравнение для оценки коэффициентов, связывающих уплачиваемую цену и каждый из видов опций. Повышение цены на компьютер, которое не обусловлено улучшениями того или иного рода, отражает инфляцию – иными словами, повышение цен, не связанное с повышением качества. Такая процедура используется при учете некоторого числа высокотехнологичных товаров. Как следствие, была получена более высокая оценка ВВП США и его темпов роста за целый ряд лет, хотя было показано, что другие страны в конце концов наверстывают разницу, внедряя те же самые технологии. Постепенно к применению гедонических индексов цен на подобные товары пришли и другие государства: Великобритания, Канада, Япония.

Схожим образом воздействовало на ВВП и второе новшество, которое американская статистика внедрила в тот же период. Приобретение программного обеспечения компаниями перестало считаться промежуточным потреблением и перешло в разряд инвестиций. Иными словами, программное обеспечение больше не рассматривалось подобно комплектующим или канцелярским товарам, которые одна фирма покупает у другой и которые в конце концов должны быть исключены из итоговой суммы ВВП. Теперь его приравняли к машинам или новому заводу, который изнашивается, но с течением времени приносит доход. Это методологическое нововведение вызвало споры. Так как программное обеспечение, как правило, устаревает гораздо быстрее, чем станки в производстве – возможно за два года, но не за 10 лет, – речь идет о несколько ином типе долгосрочных товаров. Иногда бывает трудно понять, кто покупает тот или иной вид программного обеспечения – фирмы или потребители для домашнего пользования. Скажем, многие мелкие и средние предприятия могут прийти в магазин офисной техники или крупный торговый центр, чтобы приобрести там программу для бухгалтерского учета, тогда как крупная корпорация отправится к поставщику. Поэтому собрать нужные первичные данные непросто. Наконец, есть тесное переплетение между программами, установленными на компьютер, и его характеристиками производительности, поэтому существует опасность, что одновременное применение гедонического индекса и классификация ПО как инвестиций ведут к повторному учету улучшений в качестве. Тем не менее подобная точка зрения на покупку программ уже упрочилась среди государственных статистических служб.

Благодаря внесенным статистическим изменениям, в конце 1990 – начале 2000-х годов сложилась картинка бурного роста реального ВВП. Нельзя, конечно, сказать, что она была ложной, ведь в экономике происходил циклический подъем. Однако вполне вероятно, изменившиеся методы учета ее чрезмерно приукрашивали. Более того, поскольку США первыми стали строить гедонические индексы цен для подобных товаров, несомненно, создавалось впечатление, что американская экономика превосходит своих европейских и японских конкурентов. На другом берегу Атлантики экономические власти недоумевали: почему, если вычислительная техника доступна для фирм по всему миру, компьютерная революция приносит свои дары производительности только американцам? В США между тем вовсю чествовали свое первенство – «новую парадигму» экономики, ее главных героев из Кремниевой долины и безудержный биржевой рост. Экономические шоки, конечно, никуда не исчезли: в 1995 г. Мексика оказалась на грани дефолта, в 1997–1998 гг. в Азии случился финансовый кризис и разорился Long Term Capital Management. Однако после принятия кратковременных антикризисных мер они быстро угасали; это касалось даже шоков 2001 г., когда рухнул пузырь высокотехнологичных компаний и произошли террористические атаки 11 сентября. Казалось, экономика настолько сильна, что справится с любыми препятствиями, и после короткого и мягкого спада 2001 г. ВВП продолжил расти.

Период «новой экономики» поставил несколько вопросов об измерении ВВП, и они отрыты до сих пор. Во-первых, ВВП всегда плохо отражал сферу услуг, в то время как доля услуг в расходах продолжала увеличиваться. Во-вторых, используя ВВП, невозможно уловить самую яркую и важную черту современного капитализма, как «машины инноваций»[77]. Возможно, более показательным является не масштаб экономики, а разнообразие товаров и услуг. По оценкам исследования, вышедшего в 2001 г., скорость увеличения товарного разнообразия в США за последние 40 лет была поразительной – 1 % в год, причем рост усиливался[78]. ВВП был придуман до того, как начался этот интенсивный рост, и преимущества товарного изобилия от него ускользают (за исключением товаров, для которых считают гедонические индексы цен).

Эти два недостатка при учете ВВП наложились друг на друга, поскольку существенная часть роста сферы услуг после 1980 г. приходилась на деловые и профессиональные услуги, в том числе совершенно новые виды деятельности, принадлежащие информационно-телекоммуникационному сектору. В своей книге, вышедшей в 1996 г., я отмечала, что хотя ВВП рос уже целое десятилетие, его буквально нельзя было пощупать, ведь прирост добавленной стоимости полностью приходился на те или иные виды нематериальных товаров[79]. Лекало, рассчитанное только на материальные товары, плохо подходит для национальной экономики, которая становится все менее осязаемой.

Из всего вышесказанного следует вывод: ВВП не служит и никогда не предназначался для измерения уровня благосостояния. Он измеряет производство. Как мы уже видели в гл. I, создание меры экономического благосостояния было одним из устремлений Саймона Кузнеца, одного из первопроходцев национального счетоводства. Но потребности военного времени отодвинули эту задачу на второй план, так как главной целью было измерение производства и производственных возможностей, необходимое, чтобы достигнуть максимальной эффективности в использовании скудных материальных ресурсов и труда. Если цель – разработать меру экономического благосостояния нации, то ВВП не следует брать за отправную точку. А следовательно, любой, кто пытается исправить ВВП – путем гедонических индексов или более решительные мер вроде тех, что выдвигают критики ВВП (их мы рассмотрим в следующей главе), – идет против изначального смысла этого показателя.

V. Наше время: великий обвал

Античная трагедия: хюбрис, ате и немезис

Античная трагедия строится вокруг трех элементов: гордыни (hubris, хюбрис), умопомрачения (ate, ате) и возмездия (nemesis, немезис). В 2008 г. старый сюжет разыгрался в новой постановке, и сценой для финансового кризиса стал весь земной шар.

Сначала была гордыня: господствующую модель экономического роста провозгласили верхом совершенства. Несомненно, у этой модели была почва в виде новых технологий; но свою роль сыграли и финансовое дерегулирование, и идеология «свободного рынка», и глобализация финансов и торговли. В 1990–2000-е годы глобализация захватывала все новые сферы и страны и одновременно с этим множилось число ее противников, считавших, что она создает слишком сильные и неблагоприятные побочные эффекты. Главную пищу для критики дал рост глобального неравенства – уровень ВВП на душу населения в богатейших странах вырвался далеко вперед по сравнению с самыми бедными странами, по большей части расположенными в тропической Африке. Большинство экономистов (включая автора этой книги) считали, что, хотя критики глобализации исполнены лучших побуждений, они заблуждаются, так как экономические силы, которым они противятся, на деле улучшают жизнь во многих развивающихся странах, в особенности в Индии и Китае, хотя при этом сохраняется меньшинство бедных стран, совершенно отрезанных от международных потоков финансов и торговли вследствие внутренних конфликтов или безобразного политического руководства. Основная часть экономистов были уверены, что глобализация, включая растущий объем международных инвестиций, несла положительные изменения. Свое убеждение они обосновывали главным образом тем, что в Индии и в особенности в Китае, стремительно включавшихся в глобальный рынок, бедность сокращалась. Это осталось верным и после кризиса. К категории формирующихся рынков (emerging markets) присоединился ряд новых стран: Индонезия, Нигерия, Гана, Мозамбик.

Но рост ВВП в развивающихся странах в течение 2000-х годов, а также головокружительный подъем в странах БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) и в несколько меньшей мере в странах с формирующимися рынками таил в себе угрозу, воспитав у биржи гордыню. Тут и там гласили о «новой парадигме» экономического роста, будто бы возникшей благодаря технологиям и росту производительности. День ото дня на прилавках книжных магазинов появлялись книги вроде «Индекс Доу – 36 000» или «Иррациональный оптимизм» (термин, изобретенный Аланом Гринспеном)[80]. Некоторые экономисты поспешили предостеречь: если пузырь лопнет, катастрофы избежать не удастся[81]. Но большинству было спокойнее верить, что финансовые рынки как-нибудь выплывут, чем пророчествовать о катаклизмах, рискуя навлечь на себя гнев. Идти в разрез с мнением остальных и делать резкие и неприятные прогнозы решались только самые смелые. Кроме того, были веские основания полагать, что даже если рынки покатятся вниз, американская ФРС найдет выход из ситуации, поскольку после 1987 г. в период председательства Гринспена такой сценарий повторялся неоднократно. На монетарную политику смотрели как на надежное средство стимулирования экономики, способное спасти биржу, если ей потребуется помощь. По сути дела, сам председатель ФРС был одним из наиболее горячих приверженцев «новой парадигмы».

Теперь мы хорошо знаем то, чего не знали до 2008 г.: финансовые рынки порождают не только иррациональный оптимизм, но и массовое мошенничество, обман (включая самообман) и манипулирование рынком. Не говоря уже о полной потере нравственных ориентиров, которая затронула и финансовый, и корпоративный мир, вызвав отвратительные проявления алчности. Даже теперь большинство представителей финансовой и деловой элиты искренне не понимают, насколько дико выглядят их нравственные стандарты. Многие недоумевают, почему их так несправедливо третируют, обвиняя в финансовом и экономическом кризисе. Этот ход мысли – что есть только несколько «гнилых яблок», а в целом система управления финансовой отраслью и большими компаниями исправна, – тоже не лишен заносчивости.

Ну и как в классической трагедии, за гордыней последовало безумие. Приступов безумия хватало. Бонусы в миллионы долларов и фунтов стерлингов, которые элита выплачивала сама себе (ведь комитеты по вознаграждениям, в свою очередь, состояли из тех же самых людей). Токсичные финансовые инструменты, наплодившие риски и ставшие источником заражения. Успокоительный самообман и бездействие регулирующих органов, слишком близко сросшихся с представителями делового мира, которых они должны были опекать. Но прежде всего, утрата целеполагания – чему должен служить бизнес? Максимизации краткосрочной прибыли или даже акционерной стоимости своих инвесторов? Или же все-таки производству товаров и оказанию услуг потребителям на взаимно выгодной основе, пусть и неведомым для самих потребителей образом? Ведь увеличение прибыли и стоимости акций – это побочный эффект, а не самоцель[82].

Сюжет трагедии близился к развязке, и настал черед Немезиде появиться на сцене. В середине 2000-х годов, несмотря на недавний опыт финансового краха в Азии и взрыв пузыря доткомов в 2001 г., так называемая англо-саксонская версия капитализма выглядела безупречной. Ее величие прославляли такие публицисты, как Томас Фридмен, автор книг «Лексус и олива» и «Плоский мир»[83]. Их главный посыл можно выразить так: пускай начатое путешествие не доставляет вам большого комфорта, но обратной дороги нет, ведь капитализм победоносно проникает во все уголки мира. И все-таки сомнения в правоте подобной точки зрения начали копиться еще до окончания 2007 г., когда наступил финансовый кризис.

В частности, было видно, что страны БРИК не только успешно развиваются, но и угрожают затмить Запад. Аббревиатура БРИК пришла в голову Джиму О'Нейлу, экономисту Goldman Sachs. В 2001 г. он опубликовал доклад, где отмечалось, что экономики с формирующимися рынками стремительно растут и вскоре могут потеснить ведущие развитые страны по уровню ВВП. Исторические оценки, данные Мэддисоном, указывали, что по уровню ВВП и ВВП на душу населения в 1800 г. Китай был близок к ведущим экономикам того времени – Великобритании, Франции и Нидерландам. На самом деле, как полагают историки экономики, Китай был даже богаче, пока не наступила промышленная революция[84]. Затем в Китае начался застой, в то время как Запад стремительно рос и вырывался вперед. Затем высокую цену – не только человеческую, но и экономическую, – Китаю пришлось уплатить за коммунистический период: после Второй мировой войны произошло снижение душевого ВВП. По оценкам Мэддисона, в 1970 г. среднестатистический житель Китая находился на том же уровне благосостояния, что и в 1000 г. Но уже в 1981 г., когда Дэн Сяопин предпринял первые осторожные шаги по направлению к либерализации, экономика начала нестись во всю прыть. И хотя уровень ВВП на душу населения в Китае все еще далек от западного, совокупный объем ВВП страны уже превышает или скоро превысит ВВП США[85]. При текущих среднегодовых темпах роста ВВП, составляющих чуть более 9 %, ВВП Китая удваивается каждые восемь лет.

Едва ли такие темпы роста удастся сохранить. Не только потому, что наиболее легкий этап догоняющего развития будет пройден, но потому, что Китай столкнулся с новыми демографическими и социальными вызовами: стремительно стареющее население, превышение численности мужчин над женщинами из-за политики одного ребенка в семье, низкий доступ к общественным благам и пенсионному обеспечению и, возможно, полоса политической нестабильности. Сюда же можно добавить и долговой навес, образовавшийся вследствие пузыря на рынке недвижимости. Несмотря на все это, Китай бесспорно возвысился на политической и экономической арене мира. Экономический успех Китая во многом обусловлен его интеграцией в международные торговые и инвестиционные потоки, его активным экспортом в западные страны и инвестициями за рубеж. Огромное число товаров, используемых в производстве или потреблении на Западе, полностью или частично сделаны в Китае. В глобальных логистических цепочках китайские порты – это ключевые звенья. Как бы ни были велики опасения на Западе потерять рабочие места в пользу Китая и других стран Восточной Азии, любая попытка вернуть прежний облик целому множеству глобальных промышленных отраслей принесла бы один вред. Попросту говоря, мы зависим от Китая, где находятся производства большой доли товаров обрабатывающей промышленности. Зависимость Америки станет еще нагляднее, если учесть, что Китай держит более триллиона долларов в казначейских бумагах США, благодаря чему американское правительство способно финансировать дефицит бюджета (хотя такая зависимость носит двусторонний характер).

Таким образом, с тех пор, когда Запад безраздельно господствовал в мире, ситуация в корне изменилась. В Китае о глобальном финансовом кризисе говорят как о «северо-атлантическом кризисе». В период с 2008 по 2012 г. реальный ВВП стран ОЭСР в среднем рос всего на 0,9 % в год, тогда как в Китае он рос на 9 %. И хотя нельзя с уверенностью сказать, что ждет Китай в будущем, ясно одно: финансовый кризис имеет не только экономические, но и длительные геополитические последствия.

В данной главе я остановлюсь на двух фундаментальных вопросах об измерении экономического выпуска, поднятых кризисом. Первый вопрос очевиден и относится к роли финансового сектора. Долгое время перед 2008 г. и даже после него политики не скупились на похвалы в адрес финансового сектора и его значения для экономики. Но если вспомнить, какую бурю поднял финансовый сектор – безработица, банкротства, огромные потери для налогоплательщиков, – то встанет очевидный вопрос: как это получается, что он одновременно насколько важен, настолько же и губителен для ВВП? Вторая тема, которой я коснусь, – это более глубокий пересмотр роли экономического роста, о котором заговорили после масштабного кризиса рыночной экономики, а также пересмотр экономической теории, лежавшей в основе экономической политики последних десятилетий. Возможно, все эти годы мы гнались за ложной целью? В заключительной главе книги, посвященной будущему ВВП, развиваются вопросы, поднимаемые здесь.

Добавленная стоимость и отнятая стоимость

Финансовый кризис заставил задуматься о нескольких основополагающих вопросах: для чего существует финансовый сектор и в особенности как его следует учитывать в ВВП. Всплыло столько нелицеприятных черт этого мира – начиная от безрассудства и заканчивая мошенничеством, – что стало непостижимо, как вообще можно говорить о его положительном влиянии на экономику. В США и Великобритании, где доля финансов велика, на протяжении десятилетий считалось, что финансовые рынки оказывают чрезвычайно благоприятное влияние на ВВП, занятость, размер налоговых поступлений и платежный баланс. Но миллиарды фунтов прямой помощи из карманов налогоплательщиков, которые потребовались для спасения банков от краха, и еще многие миллиарды в форме субсидий от центральных банков внушили подозрения относительно фискальных и экономических достоинств финансового сектора. Согласно существующим оценкам, издержки от кризиса, в том числе потери в экономическом выпуске вследствие рецессии, составляют от одной до пяти величин мирового ВВП[86]. По словам Эндрю Хелдейна, председателя Банка Англии: «Пока затянутся раны от текущего кризиса, по всей видимости, успеет смениться целое поколение»[87].

Так можно ли утверждать, что финансы учитываются в экономической статистике должным образом? Нет, нельзя.

Один из изъянов можно обнаружить, если взглянуть на статистику британского ВВП за последний квартал 2008 г. – тогда произошел крах банка Lehman Brothers, а глобальные денежные рынки пришли практически в полное бездействие. В том квартале статистика показывала, что финансовый сектор Великобритании рос рекордно быстрыми темпами. Если верить цифрам, то вклад финансов в экономику сравнялся с вкладом обрабатывающей промышленности. Валовая прибыль финансовых корпораций[88] (gross operating surplus) выросла на 5 млрд фунтов стерлингов и достигла 20 млрд фунтов, а доля финансового сектора в экономике поднялась до 9 %, а в следующем 2009 г. еще выше – до 10,4 % (доля обрабатывающей промышленности составляла 11 %). Этот рост был обязан усилиям государства, которое вливало в финансовый сектор деньги и обращало компании в свою прямую собственность. Но тогда какой же это рост? И что это тогда за статистика?

Как измерить финансовый сектор – это давняя головоломка для специалистов по национальным счетам. Национальные счета Великобритании показывают, что в период с 1850 г. финансовый сектор этой страны рос вдвое быстрее чем экономика в целом. Большая часть этого роста приходится на два периода глобализации: между концом XIX в. и Первой мировой войной и в промежуток с 1970-х по 2007 г. В период с 1980 по 2008 г. реальный ВВП удвоился, а реальная добавленная стоимость в финансовом секторе утроилась. Схожие тенденции наблюдались и в США, где доля финансового сектора в ВВП выросла с 2 % в 1950-х годах до 8 % в 2008 г., а также в Европе. Однако, по мнению Эндрю Хэлдейна, виновницей «экономического чуда» была лукавая статистика.

Все объяснялось особенностями учета выпуска в финансовом секторе. В большинстве случаев компании взимают с потребителей за оказываемую услугу определенную плату, и данные об их выручке служат для статистиков исходным шагом при измерении выпуска. Однако в сфере финансов услуги, за которые установлена фиксированная плата или комиссия, – это сравнительная редкость. Чаще всего банки продают услуги, за которые такой платы не предусмотрено. Большая доля их прибыли происходит из разницы между процентной ставкой, которую они уплачивают своим вкладчикам, и ставкой, взимаемой с должников. Второй источник – торговля ценными бумагами. Как гласит статистическое руководство ОЭСР по ВВП: «Если бы при учете ВВП использовалась та же формула, что и в общем случае, добавленная стоимость оказалась бы слишком низкой, а то и отрицательной. То есть как ни удивительно, но промежуточное потребление банков превысило бы их выручку»[89].

И поскольку статистики не могли себе представить, чтобы деятельность банков высасывала стоимость из экономики вместо того, чтобы создавать ее, они стали искать способы измерить доходы от финансового посредничества. Поэтому в течение долгого времени действовало правило, согласно которому финансовые услуги учитывались как отрицательный выпуск особого фиктивного сектора экономики. Ситуация становилась «все страньше и страньше», как говорила Алиса, оказавшись в Стране чудес. В ходе 1980-х годов, с ростом отрасли финансовых услуг, подход к их учету снова поменялся, и в 1993 г. ООН в своей системе национальных счетов ввела понятие «косвенно измеряемые услуги финансового посредничества», сокращенно FISIM (f nancial intermediation services indirectly measured). Согласно этому новому подходу, из ставки, которую банк уплачивает по заемным средствам или взимает со своих должников, вычитается безрисковая «базисная ставка» (reference rate), а разница затем умножается на величину непогашенных обязательств или наличных активов. На практике этот метод сопряжен с громадными трудностями, особенно когда дело доходит до нахождения реальных, или скорректированных на инфляцию, величин[90]. Но в принципе, как метод, призванный измерить услуги, сопряженные с принятием банками на себя рисков, он не лишен смысла.

Правда, тогда получается, что любые действия, связанные с принятием дополнительных рисков, отражаются как реальный рост финансовых услуг. Помимо всего прочего, как заметили Эндрю Хэлдейн и его соавторы, не совсем ясно, чем же риски, с которыми сталкиваются банки, отличаются от всех остальных рисков?

Из того факта, что банки принимают на себя риски, еще не следует, что они что-либо производят. Любое домохозяйство или корпорация, вкладывая в рискованный долговой инструмент, принимает на себя кредитный риск и риск ликвидности. Инвестирование капитала в рискованные активы – это черта, характерная для рынков капитала как таковых, а не только для банковской деятельности. Поэтому, в сущности, если некий поток дохода сопряжен с риском, совсем не обязательно следует относить его к выпуску банковской сферы[91].

Что представляет ценность для остальной экономики – это не принятие банком на себя рисков как таковое, а работа по управлению ими. Кроме того, по мнению Хэлдейна, прибыли банков приукрашивались, и это опять же происходило потому, что банки, энергичнее применяя кредитное плечо, автоматически повышали свои риски, а статистика этот эффект не могла вычистить. Такие прибыли являлись статистической иллюзией в отличие, конечно, от бонусов топ-менеджмента.

И подобная иллюзия присуща статистике ВВП любой из стран. Как отмечается в одном из исследований, посвященных США, «по самым скромным оценкам, в период 1997–2007 гг. метод учета, принятый в настоящее время официальными статистическими службами, завышал размер выпуска коммерческих банков не менее чем на 21 % (например, в четвертом квартале 2007 г. он равнялся 116,8 млрд долл.), а ВВП – на 0,3 % (52,9 млрд долл. в тот же период)»[92]. Схожим образом если учесть завышенный риск в банковском секторе стран еврозоны, то окажется, что выпуск в их финансовом секторе ниже на 25–40 %. Если такую же процедуру произвести со статистикой Великобритании, то выяснится, что на долю финансового сектора приходится не 9 % ВВП, а 6–7,5 %[93]. Разница между этими цифрами потрясающая: из них следует, что размер финансового сектора в последние годы был переоценен по крайней мере на одну пятую, а то и на половину.

Так чем же примечателен тот факт, что экономический вклад финансовой отрасли на самом деле ниже, чем можно судить из цифр ВВП? Дело в том, что первые лица политического руководства, вырабатывая экономическую политику, берут в качестве ориентира несколько основных отраслей. В период финансового кризиса лоббисты финансового сектора оказали существенное влияние на политиков, протолкнув нужную им реформу регулирования. Это произошло не только потому, что инвестиционные банки – крупные спонсоры политических партий, но и благодаря искренней вере политиков, что благоденствие финансовой отрасли – ключ к рабочим местам и экономическому росту[94]. «Наша экономика нуждается в финансовой отрасли», – писал Алистер Дарлинг, министр финансов Великобритании, в своих мемуарах, посвященных кризису. И это несмотря на то, что едва успела миновать его самая острая фаза, а финансовая система чуть не утащила всю экономику под воду[95]. Алан Гринспен, председатель Федеральной резервной системы, совершенно недвусмысленно заявил, что экономическое благосостояние, т. е. уровень ВВП, будет тем выше, чем крупнее и сложнее финансовый сектор: «В послевоенный период степень сложности финансовой системы, по всей видимости, росла вместе с глубиной разделения труда, уровнем глобализации и совершенством технологий. Один из признаков, указывающий на усложнение системы, – бурный рост доли финансов и страхования в валовом внутреннем продукте. Если взять США, их доля выросла с 2,4 % в 1947 г. до 7,4 % в 2008 г. и до 7,9 % в 2009 г., в период тяжелого спада»[96].

Подобная точка зрения на финансы как на сектор, стратегически важный для экономики, укреплялась вместе с изменениями в статистической методологии. Первоначальный вариант СНС 1953 г. показывал, что финансовые услуги вносят отрицательный, либо небольшой положительный вклад в ВВП. Финансовая деятельность была более или менее «непроизводительной», поскольку процентные потоки средств, сегодня включаемые в понятие FISIM, в общем рассматривались в качестве промежуточного потребления финансового сектора и, как следствие, вычитались из стоимости, добавляемой данным сектором к ВВП. В США в период с 1947 по 1993 г. чистые процентные платежи за финансовое посредничество (иначе называемые «вмененными платежами за банковское обслуживание», IBSC) трактовались как затраты, потребляемые в остальных секторах экономики. С таким подходом согласились все страны мира, принявшие СНС в редакции 1968 г., где ISBC

рассматривались как полностью состоящие из промежуточного потребления, а точнее, как затраты или расходы особого фиктивного сектора, не имеющего собственного выпуска. Вы все верно прочитали: вымышленного сектора, не производящего товаров или услуг, но выдуманного специально, чтобы выступать номинальным «покупателем» услуг банковского посредничества. Это означает, что «услуги» финансовых посредников по-прежнему считались частью производительного выпуска, однако теперь было невозможно проследить, в каком из реальных, осязаемых секторов национальной экономики они потребляются. Вместо этого они, в сущности, испарялись внутри «черного ящика», полностью фиктивной отрасли, производящей отрицательную добавленную стоимость, равную по величине вмененным платежам, взятым с обратным знаком[97].

Великобритания приняла этот стандарт в 1973 г., Франция в 1975 г. Благодаря этому изменению финансовый сектор постепенно начал превращаться из непроизводительного в производительный. Новая редакция СНС 1993 г. усилила тенденцию к пересмотру роли финансов. В своем исследовании, посвященном международному банковскому делу, Бретт Кристоферс пишет: «Вместо того чтобы рассматривать займы и кредитование банками как единое целое, как единый портфель услуг, ценность которого можно отыскать, вычтя из процентов, полученных по портфелю, проценты, уплаченные по нему, СНС 1993 г. разделяет две функции и определяет каждую из них в качестве независимой и производительной, имеющей отдельный, поддающийся измерению выпуск»[98]. По иронии судьбы, впервые эта концепция FISIM была полностью реализована лишь в 2008 г. Национальной статистической службой Великобритании[99]. Масштаб нововведения было трудно переоценить. Теперь финансы представали типичным видом экономической деятельности: точно так же, как промышленное предприятие использует сырье и превращает его в продукцию с возросшей ценностью, банки превращают безрисковую ставку в рискованную, принимая на себя риски и оказывая услуги конечному владельцу денег – кредитору, равно как и их получателю – заемщику. Но это полнейший абсурд – за окном бушевал крупнейший за десятилетия финансовый кризис, а статистика ВВП уверяла, что финансовые услуги цвели буйным цветом. Ошибочность подхода бросалась в глаза. Экономисты бросились придумывать, как скорректировать FISIM так, чтобы учесть в нем увеличение рисков, принимаемых на себя банками. Несомненно, последуют и другие рекомендации по исправлению этой концепции.

Но сущностные вопросы остаются нерешенными – нужно ли вообще включать финансы в ВВП и что подразумевается под «производительной» деятельностью. В заключительной части данной главы рассматриваются некоторые проблемы, связанные с «производительностью» и, что более важно, задается вопрос, что же такое экономическая ценность. Финансовый кризис заставил многих усомниться в важности исключительно денежных величин, измерению которых и служит ВВП. В их глазах финансовый сектор – это символ того избыточного внимания, которое уделяется обществом развитию одних видов деятельности в ущерб другим. Кризис способствовал возобновлению старой дискуссии о том, нужно ли полагаться на измерение ВВП и обращающегося на рынке выпуска или же вместо этого следует искать способ измерить благосостояние и благополучие общества.

Граница сферы производства

Как говорилось в гл. I, Адам Смит считал все виды услуг «непроизводительными», в том числе, разумеется, и банковские. В своей книге о роли финансового сектора в экономике Бретт Кристоферс пишет: «Главная проблема не в том, что имеющиеся способы измерения производительности несовершенны, а в самой нашей одержимости вопросом, что является производительным, а что – нет»[100]. В сущности, показатель ВВП позволяет уйти от этого противопоставления производительного и непроизводительного, поскольку включает все, за что люди платят деньги, и их готовность платить служит оценкой производительности (хотя, конечно, можно вообразить и другие способы оценки, отличные от денежных). Но в таком случае, как и в других аналогичных, когда статистики и политики стремятся отнести к числу экономических виды деятельности, напрямую не оплачиваемые людьми, – например, финансовые услуги или же услуги государства, финансируемые из налогов, – возникает целый ряд практических трудностей. В XVIII и XIX вв. экономисты не ломали себе голову, раздумывая, как включить в национальный доход государственные расходы и банковскую сферу; сегодня же необходимость их учета не вызывает сомнений у экономистов.

Ричард Стоун, один из отцов-основателей национального счетоводства, предельно откровенно высказался о произволе, на котором основано включение или невключение того или иного вида деятельности в ВВП: «Метод, при котором коммерческие товары оцениваются по рыночной цене, государственные услуги – на основе издержек, а деятельность домохозяйств оставляется без внимания, принят не по каким-то принципиальным соображениям, а только из практического удобства. Следовательно, аргументы в его защиту должны носить всецело практический характер»[101].

Воображаемая черта, отделяющая производительную деятельность от непроизводительной, называется «границей сферы производства». В реальном мире четкого разделения мы не найдем, поэтому, решая, где провести границу, мы действуем произвольно, и часто тут главный довод – это удобство. Но надо понимать, что, проведя границу, мы наделяем одни сферы высоким статусом «производительных», включенных в ВВП, а другие лишаем этого статуса. По наблюдению Кристоферса, «статистика национальных счетов, придающая экономическому выпуску численное измерение и, что еще важнее, позволяющая расположить сектора на ступеньки относительного рейтинга – “такой-то сектор составляет половину экономики, а такой-то всего лишь четверть”, – загоняет нас в плен наших собственных пристрастий»[102].

Существует несколько дискуссионных тем вокруг понятия «граница сферы производства». Одна из них – «неформальная», «теневая», или «скрытая», экономика (я буду говорить о «неформальной»). В силу того, что эта экономическая деятельность спрятана от налогов и законодательства, о ней нет надежных статистических сведений. В рамках этой темы есть один частный вопрос – так называемое производство в секторе домохозяйств, т. е. неоплачиваемая работа внутри семьи. Известный парадокс возникает, если вдовец женится на своей домработнице и, переставая платить ей зарплату, сокращает ВВП.

Вторая тема для споров среди статистиков – следует ли включать в выпуск или в ВВП виды деятельности, положительно не влияющие на уровень благосостояния (на сей раз речь не о банковских услугах, а, скажем, об услугах адвокатов, торговле оружием, загрязняющих экологию отраслях и т. п.). Те, кто дают отрицательный ответ, наряду с этим, как правило, выступают за измерение уровня благосостояния или «счастья» населения методом опросов.

Третий повод для дискуссий дают критики ВВП, утверждающие, что богатые страны Запада больше не нуждаются в экономическом росте. Как и их предшественники поколением ранее, современные сторонники «нулевого роста» опираются на данные о состоянии окружающей среды в качестве главного аргумента[103]. Рассмотрим последовательно каждую из тем.

Неформальный сектор экономики

Одним весенним утром 1987 г., проснувшись и включив радиоприемник, итальянцы услышали, что ВВП страны внезапно резко вырос. Дело в том, что накануне официальные статистические органы впервые включили в свои данные оценку теневой экономики. Как следствие, экономика разом увеличилась почти на 20 %, выбив Великобританию с места пятой по величине экономики в мире и расположив Италию сразу после Франции, стоявшей на четвертом месте. Этот случай получил название «il sorpasso» («обгон»). Как писала газета «New York Times», «страну окутала эйфория после того, как экономисты переналадили свои статистические приборы и вытащили на белый свет подпольное царство неплательщиков налогов и незаконно занятых»[104].

Идея о неформальной экономике и сам термин принадлежат антропологу Киту Харту, исследовавшему жизнь Ганы в конце 1960 – начале 1970-х годов. Впоследствии было признано, что неформальная экономическая деятельность – широко распространенное явление. Она означает, что предпринимательская деятельность осуществляется без уплаты налогов, получения специальных разрешений или при неполном соблюдении государственной регламентации, в том числе требований законодательства об охране труда и здоровья. В этом есть свои плюсы и минусы. Неформальная экономика расширяет свободу предпринимателей и создает множество рабочих мест. В некоторых странах она возникает либо потому, что государственное регулирование слишком обременительно (например, в развивающихся странах это могут быть слишком дорогие таможенные пошлины на ввоз товаров обрабатывающей промышленности, а в развитых странах – бесчисленные правила, без соблюдения которых нельзя установить полку или провести канализацию в магазине), либо потому, что население настолько бедно, что стремится заработать любыми возможными способами.

Определенный объем экономической деятельности ускользает от законодательства в любой стране, и существует несколько способов его оценки: посмотреть на потребление электричества, на использование наличных денег и т. п. Оценке подлежат как очевидно криминальные сферы, в том числе организованная преступность, так и сферы, не являющиеся законными или зарегистрированными, но в целом безопасные. В развивающихся странах существенная доля ВВП укрыта от налогов и регулирования; объемней всего «неформальная экономика» в бедных странах, где большое число людей работает в качестве самозанятых предпринимателей, фермеров или поденных рабочих. В развитых странах эта доля колеблется от 7 % ВВП в США и 8 % в Швейцарии до 20 % в Италии и 25 % в Греции (оценки за 2012 г.). В среднем она составляет 15 % ВВП. В бывших коммунистических, «переходных», экономиках, как правило, доля теневой экономики составляет 21–30 %, а в еще более бедных странах – 35–40 % ВВП. С течением времени рост неформальной экономики происходил по всему миру. Как утверждает Фридрих Шнайдер, «сопоставительные исследования по ряду стран указывают, что главной движущей силой, определяющей размер и развитие теневой экономики, является рост налогового бремени и отчислений на социальное страхование, наряду с ужесточением регулирования на рынке труда»[105].

Решение Италии скорректировать ВВП на размер неформальной экономики сначала вызвало споры, но они быстро утихли. Сегодня целый ряд стран осуществляет аналогичную корректировку. Несмотря на все трудности измерения, теневая занятость, в основном опосредованная наличными расчетами, скрытая от налогов и регулирования, но создающая продукт, была помещена внутрь границы сферы производства. Это сделали потому, что она имеет форму рыночных денежных трансакций.

Другие виды экономической деятельности, наоборот, не включаются главным образом потому, что деньги при этом не переходят из рук в руки. Экономисты называют их «собственным производством», или «производством в секторе домохозяйств». Сюда относятся все типы работы, осуществляемые внутри семьи для собственных целей: приготовление пищи, уборка, уход за детьми, огородничество, починка одежды и мебели и т. д. Многие, но отнюдь не все виды подобных работ могут быть приобретены за пределами домохозяйства. Главная причина, почему неоплачиваемая работа по дому не учитывается, а оплачиваемая учитывается, заключается в сложности сбора необходимой статистики. Правда, это не совсем точно: ведь если бы статистические службы действительно были этим озабочены, они бы могли привлечь на помощь опросы, как это делают в других разделах экономической статистики. Но может быть этого не происходит потому, что домашнюю работу чаще всего выполняют женщины?

Время от времени ряд стран проводит среди семей «исследования бюджета времени», цель которых – выяснить размер производства в секторе домохозяйств и его стоимость (при допущении, что труд оплачивался бы исходя из нормальной ставки заработной платы на рынке). В США такие исследования уже носят непрерывный характер, в Австралии, Канаде, а также в ряде других стран они проводятся с достаточно высокой частотой. Но многие страны этого не делают. Так, в Великобритании последнее большое исследование такого рода датируется 2000–2001 гг.[106] Было выявлено несколько долгосрочных тенденций, таких как активное вовлечение женщин в оплачиваемую работу, начиная с 1960-х годов, а также увеличение свободного времени во многих богатых странах. Определенные изменения происходят и в течение делового цикла. Например, во время рецессии люди экономят на услугах по уборке, а также меньше посещают кафе и рестораны. (Из-за распространенности натурального хозяйства в бедных странах картина иная, и поэтому неоплачиваемая работа в неформальном секторе экономики играет там неизменно бо́льшую роль.) Но и когда дела в экономике обстоят хорошо, доля неоплачиваемого труда довольно велика: на него приходится более половины всего времени, затрачиваемого людьми на работу. Если этот труд оценить по денежным ставкам заработной платы за аналогичную работу, то в Великобритании за 2000 г. выйдет величина, равная 1,85 уровня национального продукта, измеренного по стандартному методу[107]. И хотя где-то эта цифра больше, а где-то – меньше, везде этот вид деятельности играет большую роль, хотя общепринятая, но оттого не менее произвольная статистическая практика учета ВВП его игнорирует.

Экономический выпуск и благосостояние

Рассуждая о том, нужно или нет принимать в расчет такие виды домашней работы, как приготовление пищи или воспитание детей, мы приходим к вопросу, насколько мы хотим знать не просто уровень выпуска, а уровень благополучия, или, говоря языком экономистов, «социального благосостояния». Доля времени, затрачиваемого на производство внутри домохозяйства, на протяжении последних лет увеличивалась, а на оплачиваемый труд – сокращалась. И все-таки, даже если уход за детьми и приготовление еды – это, несомненно, разновидность труда, они в равной степени способны приносить удовольствие, и на этом основании некоторые призывают включить их в состав досуга, а не работы, а следовательно, и не причислять к экономической деятельности. Я думаю, что этот аргумент ведет по ложному следу, ведь многие люди точно так же получают удовлетворение и от наемного труда, пусть это происходит и не всегда. Так нужно ли поэтому исключить его из ВВП? Очевидно, что нет. Довольно любопытно, что этот спор об определениях недавно обнаружился в ходе политической полемики. Я вспоминаю одну британскую радиопередачу, которая была посвящена планам новой правящей коалиции ввести налоговый вычет для поддержки работающих матерей, чтобы те могли оплатить услуги по уходу за детьми. В студию позвонила женщина, юрист, по имени Лора Перринс, и обрушилась на Ника Клегга[108]: «Я не могу понять, почему правительство дискриминирует женщин, которые так же как я, самостоятельно, занимаются уходом за детьми? У меня такое ощущение, что это делается, чтобы раздуть ВВП, потому что если бы я смотрела за чужими детьми, то это бы входило в ВВП. По-моему, наше Министерство финансов беспокоит только эта тема»[109].

Этот вопрос отнюдь не праздный. Может быть, вместо ВВП нам следовало бы оценивать степень удовлетворенности людей, их чувства счастья или благосостояния? Об этом идут оживленные споры. Одно из следствий финансового кризиса – рост скептицизма относительно достоинств рынка, а также экономической науки. К огорчению многих экономистов, склонных делать вид, что к ним критика не относится, экономическая наука попала под обстрел. В нее сыплется шквал обвинений в том, что это она воспитала интеллектуальный пиетет перед рынком и породила финансовые крайности и вообще возвела краткосрочную прибыль в ранг закона во всех сферах жизни. Как говорит Майкл Сэндел, «пора подвергнуть переосмыслению один из постулатов, незыблемых для рыночного мышления. Это постулат, что все товары соизмеримы, что все блага можно беспрепятственно свести к единой мере ценности»[110]. Итак, для тех, кто хочет уйти от измерения экономического роста и взять за точку отсчета «счастье», настал звездный час.

Военный поход против ВВП начался с известной статьи экономиста Ричарда Истерлина. Он приметил один парадокс – правда, как оказалось, только кажущийся. Если сравнивать несколько стран в один и тот же момент времени, то в богатых государствах люди в среднем чувствуют себя более счастливыми, чем в бедных. Однако если на протяжении времени следить за одной и той же страной, то нельзя сказать, что при высоком уровне душевого ВВП люди более счастливы[111]. Ряд экономистов обратили внимание, что этот парадокс видимый и возникает просто потому, что уровень ВВП по своей статистической природе не имеет верхней границы, тогда как чувство счастья, измеряемое в соответствии с ответами людей в опросах и их самонаблюдениями, такую границу имеет. Взаимосвязь между этими двумя величинами такая же, как между уровнем ВВП и, скажем, средним ростом населения или продолжительностью жизни; они тесно сопряжены, но во времени их уровни не обязательно пропорциональны[112]. На самом деле, было бы нелепо отрицать, что при более высоком уровне ВВП люди чувствуют себя счастливее, ведь стоит ВВП немного снизиться в фазе рецессии, и люди впадают в уныние. Более того, если с течением времени производительность растет, то без увеличения ВВП занятость бы падала, а потеря работы – тоже причина чувствовать себя несчастным.

Вот и получается, что, казалось бы, несомненный эмпирический вывод – это результат недопонимания статистических свойств индекса, с помощью которого определяют связь между чувством счастья населения и ВВП. Уровень счастья находится методом опросов, где респонденты оценивают свое мироощущение по трехбалльной или десятибалльной шкале. Он никогда не поднимется выше потолка, даже через столетия наблюдений. А вот ВВП это такой показатель, который по определению может расти безгранично. Если на одном графике начертить кривую, растущую с течением времени очень плавно, и кривую, ежегодно растущую на 2–3 %, будет создаваться ложное впечатление, что они не связаны. В действительности, как показывает целый ряд недавних исследований, ежегодные темпы роста ВВП и ощущение счастья населения тесно связаны между собой.

Вместе с тем это не умаляет законности аргументов о том, что темпы увеличения ВВП как индикатор экономического роста не подходят для измерения благополучия, или социального благосостояния. В детской сказке под названием «Лев, колдунья и платяной шкаф» Белая Колдунья с помощью заколдованного рахат-лукума подчиняет себя мальчика Эдмунда. Однажды получив угощение, он хочет еще и еще. Общество потребления тоже околдовано. Психологи внимательно изучили такие явления, как «крысиные бега»[113] и потребительская культура. Их эксперименты показывают, что люди стремятся повысить свой статус в обществе, а поэтому их больше волнует не абсолютный, а относительный уровень дохода. «Демонстративное потребление», как окрестил этот феномен Торстейн Веблен, – это своего рода гонка вооружений в погоне за статусом, и гигантский рост зарплат топ-менеджмента в корпорациях, происходивший в последнюю четверть века, эту гонку только подхлестывал. Более того, удовлетворение, которое мы получаем от роста дохода и новых приобретений, быстро сходит на нет, и мы, как мальчик Эдмунд из сказки, требуем новой порции. Для этого явления был придуман красноречивый термин – «беговая дорожка гедонизма».

А раз деньги являются наркотиком, то некоторые, само собой, полагают, что общество нуждается в лечении. Такие экономисты, как Роберт Фрэнк и Ричард Лэйард, выступают за введение налога на приобретение предметов роскоши. Еще одно предложение, снискавшее больше поддержки, – отказаться от измерения ВВП в пользу измерения счастья. В Великобритании даже развернулась целая общественная кампания «За счастье». Правительство поспешило к ней примкнуть и распорядилось, чтобы Национальная статистическая служба учредила национальный опрос с целью выявить, насколько счастливым чувствует себя население[114]. Как это ни курьезно, но король Бутана, одной из беднейших и самых авторитарных стран в мире, удостоился громких похвал, когда заявил, что видит свое призвание в увеличении валового национального счастья своего народа.

Исследования счастья делятся на две группы по тому, какой тип статистической взаимосвязи они рассматривают. Первая группа следует первоначальному подходу Ричарда Истерлина и изучает агрегированные экономические данные. Другие исследования пытаются определить, какие частные обстоятельства влияют на ответы людей, счастливы они или нет: какое влияние оказывают супружество, наличие места работы, уровень здоровья и т. п. Результаты согласуются со здравым смыслом. Люди счастливее, если у них есть работа, если они в браке, не болеют и религиозны. Людям приятнее проводить время со своими друзьями, а не с начальником, и они не любят тратить много времени на дорогу до работы. В ответах вырисовывается некий цикл: как правило, наименее счастливы мы в среднем возрасте («средний возраст» варьирует в разных странах от 36 лет в Великобритании до 66 в Португалии)[115]. Женщины, как правило, счастливее мужчин, но эта разница, похоже, уменьшилась за последние десятилетия. Тем не менее практическая польза этих наблюдений для экономической политики сомнительна. Нет ничего нового в знании, что с ростом безработицы растет и недовольство избирателей. Правительство едва ли может обязать кого-либо жениться и ходить в церковь, чтобы сделать их счастливее. Пожалуй, наиболее важный новый факт гласит, что важная причина того, что люди чувствуют себя несчастными, – это психические расстройства, а их лечению до сих пор уделялось мало внимания почти во всех системах государственного здравоохранения.

В последнее время очень популярной стала мысль, что после определенного уровня достатка, стране больше не нужно стремиться к экономическому росту. Однако важно понимать, что ВВП не является мерой благосостояния нации и не задумывался в таком качестве. Экономисты без устали повторяли, что нужно быть осторожными и не смешивать два понятия. Так, Мозес Абрамовиц, признанный специалист по деловым циклам и экономическому росту, в 1959 г. писал: «Крайне настороженно следует относиться к заявлениям, что повышение темпов роста выпуска хотя бы в грубом приближении соответствует ускорению роста благосостояния». Но несмотря на подобные предостережения, экономисты и политики часто ведут себя так, как будто ВВП и благосостояние – это в целом одно и то же. К чему должны стремиться авторы экономической политики, так это к повышению благосостояния или благополучия, а не ВВП как такового. «Экономисты это прекрасно знают, – замечают Уильям Нордхаус и Джеймс Тобин, – однако ВНП не сходит с их уст, как молитва с уст фанатиков»[116].

Больше того, как говорилось в гл. I, еще на самой заре введения ВВП разгорелись споры о том, нужно ли вместо него измерять благосостояние, – и они тянутся и по сей день. Вспомним, что Саймон Кузнец, размышляя в 1930-х годах над вопросом об измерении национального дохода, хотел исключить из него расходы на вредные товары или виды деятельности, например, вооружения, рекламу и финансовые спекуляции, а также на то, что он называл «неизбежным злом» («линии метро, дорогое жилье»), которые делают возможным другие виды деятельности. Он добавляет:

Очевидно, что при всей сложности этой задачи исключение таких позиций из измерений национального дохода сделало бы итоговые данные о национальном доходе гораздо лучшим средством оценки объема произведенных услуг и межвременных и межстрановых сравнений[117].

На самом деле, уже давно звучит идея о необходимости разработать индекс благосостояния в отличие от ВВП, измеряющего только выпуск. Один из таких индексов, широко используемых экономистами, особенно при изучении развивающихся стран, – это Индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП), о котором речь шла в гл. III. Устройство индекса приводит к тому, что наверху рейтинга оказываются не США, а Скандинавские страны, в то же время ряд стран со средними доходами, такие как Индия, опускаются ниже своего места в рейтинге душевого ВВП из-за массовой бедности и плохих показателей здоровья. ИРЧП был впервые опубликован в 1990 г. и с тех пор вошел в широкое применение среди экономистов в качестве полезного собирательного индекса национального благосостояния.

Кроме того, было предложено немало альтернатив, чаще всего для учета экологических факторов, главным образом с целью показать, что повышение ВВП так или иначе вредит окружающей среде. К примеру, ВВП выше и в том случае, когда фирмы устанавливают очистительное оборудование, и когда они производят инвестиции в добычу нефти и природного газа. В итоге ВВП не отражает ни вреда от загрязнения, ни ущерба от исчерпания природных ресурсов.

Один из известных примеров индекса, призванного разрешить эту проблему, это Показатель экономического благосостояния (ПЭБ; Measure of Economic Welfare, MEW), предложенный в 1972 г. Уильямом Нордхаусом и Джеймсом Тобином, которые постарались учесть доводы эколога Пола Эрлиха. Они взяли за отправную точку ВНП вместо ВВП и преобразовали его трояким образом: классифицировали все виды расходов на потребление, инвестиции и промежуточные расходы; прибавили ценность досуга, производства в секторе домохозяйств и доходы от инвестиций потребителей в капитальные блага, а также учли так называемые убытки от урбанизации (disamenities of urbanization)[118]. Согласно их расчетам, в США в послевоенные годы ПЭБ отставал от роста ВНП. Правда, они пришли к выводу, что ВНП – достаточно хороший показатель. «Экономический рост – это прошлый век? Мы думаем, что нет. Хотя ВНП и другие совокупные показатели национального дохода не самая идеальная мера благосостояния, в целом они дают верную картину долгосрочного прогресса, которая сохраняется и после того, как мы исправим их наиболее явные недостатки».

Этот вывод не убедил защитников окружающей среды, и попытки создать альтернативу продолжились. Самая популярная из них – Индекс устойчивого экономического благосостояния (ИУЭБ; Sustainable Economic Welfare, ISEW), разработанный в 1989 г. Германом Дэйли и Джоном Коббом-младшим. В 1990-х годах он развился в Индекс подлинного прогресса (ИПП; Genuine Progress Indicator, GPI). При расчете обоих показателей из ВВП берутся цифры, отражающие расходы на потребление, затем к ним прибавляется семейное производство и вычитается ряд элементов, в том числе военные расходы, потери от преступности, ущерб окружающей среде и истощение ресурсов. Эти индексы, рассчитанные для нескольких стран, в том числе США и Великобритании, по определению растут медленнее, чем реальный ВВП. В этом можно самостоятельно убедиться, если зайти на один из интернет-сайтов, позволяющих скомпоновать собственный ИУЭБ на основе весов, отражающих личные предпочтения пользователя. Я перепробовала массу весов и не смогла построить показатель, который бы успевал за ВВП[119]. К тому же, наверное, полезно, если каждый может выбрать собственный целевой показатель в зависимости от того, насколько его волнует преступность или чистота рек, чтобы знать, за кого голосовать на следующих выборах, однако официальная государственная статистика не должна зависеть от личных пристрастий.

Остальные альтернативные показатели страдают той же однобокостью – они получены в основном путем уменьшения ВВП. Следовало бы скорректировать его и в сторону повышения, добавив не только ценность производства в секторе домохозяйств, но и выгоды от инноваций. Правда, измерить их нелегко. Как вообще можно оценить рост общественного благосостояния вследствие изобретения новых товаров, например, появления антибиотиков в 1940-х годах или центрального отопления, кондиционирования воздуха, или же Интернета и мобильной связи? Выше уже говорилось, насколько трудно учесть в ВВП изменения в качестве отдельных товаров. В гл. VI я вернусь к трудностям, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь измерить инновации или рост разнообразия товаров и услуг. Пока лишь приведу слова историка экономики Брэда ДеЛонга: «Скорость современного экономического роста зашкаливает»[120].

Хотя ВВП прямо не отражает уровня благосостояния, он, конечно, повышает его и тесно коррелирует с факторами нашего благополучия, такими как продолжительность жизни и детская смертность. С помощью ряда детально проработанных корректировок, можно было бы получить показатель, гораздо лучше отражающий благосостояние, нежели ВВП в его нынешнем виде. Экономист Мартин Вайцман предложил использовать чистый национальный продукт (ЧНП; Net National Product, NNP), который отражает доход от запаса основного капитала в экономике и потому показывает максимальный устойчивый размер потребления. Если фактическое потребление выше этого уровня, общество живет не по средствам и проедает свой капитал. Николас Олтон считает, что следует не отбрасывать ВВП, а улучшать его, и предлагает ряд дополнительных изменений. Самое важное из них – учет экологического капитала. «К примеру, британские национальные счета рассматривают открытие новых месторождений нефти в качестве валовых инвестиций, однако истощение нефтяных и газовых запасов не входит в амортизацию, и поэтому ЧНП завышен», – подчеркивает Олтон[121]. Кроме того, замечает Олтон, национальные счета в традиционной форме упускают, что инновации и повышение производительности увеличивают размер капитала – финансового, физического или же природного, – который может потребляться устойчиво. Устойчивость роста становится все более и более важным аспектом, и при разработке нового подхода к измерению экономики необходимо стремиться учесть его.

Вместе с тем один из альтернативных подходов к измерению прогресса уже завоевал некоторый авторитет: это концепция «панели показателей». Бывший президент Франции, Николя Саркози, обратился к двум экономистам – лауреатам Нобелевской премии (Дж. Стиглиц и Амартья Сену), а также их французскому коллеге Жану-Полю Фитусси с просьбой осуществить кардинальный пересмотр экономической статистики. Комиссия под их руководством тщательно взвесила все упомянутые выше доводы о необходимости найти замену ВВП. Она пришла к выводу, что лучше всего не пытаться соединить многочисленные типы показателей в одном-единственном индексе, а собирать и публиковать целый набор индикаторов, которые наверняка влияют на социальное благосостояние[122]. Ряд национальных статистических служб уже взял этот подход на вооружение. Пример Австралии, где ежегодно выходит отчет «Об измерении прогресса Австралии», мне особенно по душе, потому что в решении, какие цифры в него включить, участвуют рядовые граждане. Но этот пример не единственный. Самый зрелый образец «панельного» подхода – это Индекс лучшей жизни ОЭСР (Better Life Index <http://www.oecdbetterlifeindex.org/>), в наглядной форме представляющий относительный рейтинг стран по 11 составляющим, начиная от дохода и заканчивая балансом работы и отдыха у людей, их жилищными условиями и состоянием экологии. Веса легко изменять, и каждый может проследить, как разные страны расположены друг относительно друга в зависимости от того, какой из компонентов весит больше. Индекс лучшей жизни нельзя использовать для макроэкономической политики, однако он очень ярко показывает дилеммы, существующие между разными компонентами. Это важная подвижка в сторону общественной дискуссии об экономической политике, где будет приниматься во внимание не только краткосрочный рост экономики, но и ее устойчивость. К сожалению, говорить, что панели показателей вытесняют рост ВВП из политических дискуссий, пока рано.

VI. ВВП в XXI веке

В этой книге рассказана история происхождения и эволюции ВВП – экономического индикатора, который не сходит со страниц СМИ и вокруг которого вращаются все дебаты об экономической политике. ВВП – это сравнительно современный способ измерения экономического выпуска, имеющий по сравнению со своими предшественниками ряд важных отличий. К примеру, более ранние определения «национального дохода» не включали государственные расходы, поскольку до конца XIX – начала XX в. роль государства была очень узкой. Считалось, что расходы на ведение войны, равно как и на судебную систему, – неизбежное зло, уменьшающее национальный доход, а не увеличивающее его.

И хотя непосредственно современное определение ВВП возникло из задач финансирования военных расходов с началом Второй мировой войны, важно подчеркнуть, что уже с 1930-х годов государство стало активнее осуществлять коллективное потребление и инвестиции, тратя деньги налогоплательщиков на оказание услуг и социальное перераспределение, возводя дороги и прочую инфраструктуру. Совершенно естественно, что пережитый опыт Великой депрессии поместил в фокус политического внимания вопрос, насколько быстро растет или не растет выпуск экономики, и государство захотело знать его величину и влиять на него. Система сбора статистики ВВП и национальных счетов развивалась рука об руку с макроэкономической политикой, посредством которой государство воздействовало на рост, изменяя налоги, расходы, регулируя деньги и процентные ставки.

Чтобы построить ВВП, равно как и собрать необходимую для этого первичную статистику, всегда требовалось большое напряжение усилий, хотя тогда экономика была гораздо проще, чем сейчас. Прошли десятилетия, прежде чем горстка стран смогла похвастаться национальными счетами, а экономисты и статистики – разработать и довести до ума методы сравнения ВВП во времени и по странам. Одна из громадных задач – правильно скорректировать долларовый, или номинальный, ВВП на размер инфляции, чтобы узнать реальный ВВП. Постоянное улучшение качества благ, а также постоянное расширение разнообразия товаров и услуг делает подсчет осмысленного общего индекса цен еще более сложным делом: сегодняшний ноутбук – это совсем другая машина, нежели купленный всего несколько лет назад за ту же самую цену, а несколько десятилетий назад цена вычислительной мощности вообще была немыслимой, поскольку компьютеров не существовало. Ухватить эту трансформацию в единственном индексе цен затруднительно. Еще одна непростая задача – как перевести ВВП из одной валюты в другую, имея в виду громадные различия в экономической структуре разных стран и видах расходов потребителей. Поэтому международные сравнения экономической деятельности затруднены (хотя экономисты все равно их проводят), и вполне возможно, что наши выводы относительно роста разных стран на разных промежутках времени попросту ошибочны.

Специалисты по национальному счетоводству на протяжении десятилетий пытались улучшить свои методы, чтобы учесть эти и другие проблемы. В частности, вниманию к новым индикаторам способствовал рост экологической обеспокоенности и явная заторможенность экономического прогресса, т. е. роста душевого ВВП, во многих бедных странах. Оживились старые споры, а именно: не стоит ли заменить ВВП в качестве ориентира экономической политики некой мерой благосостояния?

Еще одним толчком к поиску альтернатив были экономические кризисы. Великая депрессия, а за ней и Вторая мировая война произвели на свет ВВП и поставили его на место прежних представлений о том, что такое «экономика» и как ее измерить. Кризис середины 1970-х годов наряду с нарождающимся экологическим движением подняли волну интереса к новым типам показателей, хотя прошло около десятилетия прежде, чем они достигли зрелости. Текущий кризис вдохнул жизнь в ряд альтернативных подходов, таких как измерение «счастья», индексы благосостояния и «панели показателей», но прежде всего он, конечно, подорвал доверие к стандартным методам учета финансового сектора.

Может быть, наконец, настал момент расстаться с ВВП и перейти к какому-нибудь новому способу осмысления и измерения экономики? В настоящем разделе я постараюсь обосновать, что отказываться от ВВП пока рано, хотя эпоха этого показателя, очевидно, прошла. «ВВП рассчитан на массовое производство. Это простой подсчет – сколько единиц было произведено. Измерить неосязаемые выгоды он не может. Но кто сказал, что прелесть жизни в количестве?» – задается вопрос в отчете Федерального резервного банка Далласа[123]. Итак, я хочу остановиться на трех темах, которые, по-видимому, побуждают нас когда-нибудь принять новый подход. Образ экономики меняется, и методы ее измерения тоже должны измениться, хотя как именно будут выглядеть очертания нового подхода, пожалуй, слишком трудный вопрос для данной книги.

Три темы следующие:

• рост сложности экономики, проявляющийся в инновациях, неумолимой скорости внедрения новых товаров и услуг и глобализации, а также возникновении глобальных производственных цепочек, все более запутывающих методы производства товаров;

• рост доли услуг и «нематериальных» товаров – в отличие от товаров физических – в экономике развитых стран, в том числе доли интернет-деятельности, не имеющей рыночной цены, вследствие чего становится невозможным разделить количество и качество или даже вообще говорить о количестве;

• животрепещущие вопросы устойчивого развития, которые требуют, чтобы мы учли истощение ресурсов и активов, ущемляющее потенциальный рост ВВП в будущем.

Сложность

В 1985 г. в США было 185 телевизионных каналов, 141 вид обезболивающего, отпускаемого без рецепта, и 87 марок прохладительных напитков. Это огромный рост разнообразия по сравнению с 1970 г., когда каналов было пять, обезболивающих тоже пять, а напитков 20. В 1998 г. на полках было 340 видов сухих завтраков и 50 наименований бутилированной воды, тогда как в 1970 г. их было 160 и 16 соответственно. За 28 лет число типов персональных компьютеров выросло с нуля до 400, а число интернет-сайтов – с нуля до почти 5 млн[124]. Выше я уже упоминала о росте разнообразия товаров, составляющих ВВП в развитых странах; приведенные примеры показывают, насколько оно выросло. По сути, разнообразие можно рассматривать как один из главных признаков экономического развития. Бедность равносильна узкому выбору, а увеличение возможностей – одна из важнейших черт преодоления бедности. С такой точки зрения экономическое развитие – это, с одной стороны, рост способностей и навыков индивидов, позволяющий им пользоваться новыми возможностями, а с другой – расширение этих возможностей и допустимого выбора. Экономическое развитие немыслимо без расширения свободы. Один из аспектов свободы – разнообразие товаров и услуг, которые можно приобрести в экономике, от мелочей до жизненно важных[125].

Как ни странно, найти численные данные о разнообразии видов продукции, довольно трудно. Ежегодный отчет Федерального резервного банка Далласа за 1998 г., откуда взяты приведенные выше цифры, – один из немногих доступных источников с оценками. Главная причина скудности цифр проста: государственные статистические органы не собирают подобной статистики. Статистические формы, рассылаемые по предприятиям, спрашивают о размере выпуска – сколько пар обуви выпустила обувная фабрика и т. п. – и о назначаемых ценах, но не о количестве фасонов. В официальной статистике есть только одна укрупненная категория: «обувь». В ней никак не отражается, выберу я высокотехнологичные ботинки для трекинга, кроссовки с амортизацией для коленей и лодыжек или ботинки, позволяющие тренировать бедра во время ходьбы, или же кеды, которые я самостоятельно спроектировала на сайте продавца.

Но несмотря на отсутствие учета ясно, что разнообразие потребительских товаров и услуг, покупаемых нами каждый день, постоянно растет. Более того, все чаще у потребителя появляется возможность модифицировать товар под себя, начиная от обуви и заканчивая известным примером компьютеров Dell; таким образом, разнообразие достигает высшей точки, когда каждый экземпляр уникален. Есть даже надежда, что в будущем появятся медицинские средства против рака и других заболеваний, приспособленные к генетическим особенностям каждого отдельного пациента. Существуют эмпирические данные, свидетельствующие, с одной стороны, о расширении ассортимента отдельных товаров (таких, как книжная продукция или виды сухих завтраков), а с другой – о связанном с этим ростом благосостоянии потребителей.

Но для ВВП разнообразие безразлично. Представьте себе столовые приборы. Я увеличиваю ВВП на одинаковую величину, независимо от того, произвожу я набор из ножа, вилки и ложки или же только три ложки. ВВП учитывает только количество предметов.

ВВП недооценивает рост, поскольку не может полностью учесть обогащение товарной номенклатуры в экономике. Это не лучший способ измерить нововведения и приспособление к потребностям заказчика, и размер недооценки предельно высок. Кроме того, ВВП не способен принять во внимание другой важный эффект новых товаров, а именно, профилактику потенциального ущерба. Возьмем для примера беспилотные автомобили. Один такой автомобиль увеличивает ВВП на ту же самую величину, что и любой другой вид автомобиля, или, быть может, немного больше, если статистики подсчитают гедонический индекс цен, учитывающий улучшение качества, ведь в конце концов в беспилотном автомобиле человеку остается только спокойно сесть и расслабиться. Но ВВП не может учесть выгод от сокращения числа аварий, которое произойдет с распространением беспилотных автомобилей (при условии, что надежды на такой эффект оправдаются).

В гл. V я отмечала, что ВВП и благосостояние – это разные вещи, хотя между ними есть тесная связь. Тенденция к расширению выбора или даже приспособлению товаров под конкретного клиента только углубляет разрыв между двумя концепциями. Экономисты ФРБ Далласа рассуждали в 1998 г.[126]:

Может быть, мы не видим головокружительного роста производительности, но массовая персонализация товаров окупится для Америки сполна. Ресурсы расходуются, чтобы выяснить потребности конкретных клиентов. Когда продукция им отвечает, никто больше не пускает деньги на ветер, чтобы купить костюм, который будет пылиться в шкафу, потому что плохо сидит, или на компакт-диски всего с одной или двумя интересными для человека композициями. И товары больше не задерживаются на полках магазинов. Удовлетворяя более высокие запросы за счет меньшей растраты природных и трудовых ресурсов, мы снизим цены, а значит, удастся сохранить низкую инфляцию, достигнутую в этом десятилетии.

Перспективы «массовой персонализации», соблазнявшие читателя со страниц доклада в 1998 г., уже материализуются: это и телепередачи, вставляемые в сетку вечернего вещания по желанию телезрителя, а не редакции; и сшитая на заказ одежда, которая теперь доступна рядовому покупателю, а не только зажиточным слоям населения.

Усложнение экономики создает для статистиков головоломки и несколько иного рода, поскольку большинство товаров теперь изготовляются в глобальных производственных цепочках. Производство компонентов разбросано по разным странам, затем они собираются на каком-то отдаленном конце планеты и отправляются назад, на свои рынки потребления. Это касается как простейших на первый взгляд товаров вроде футболок, так и образчиков технического прогресса наподобие iPhone[127]. В этих производственных цепочках Китай, разумеется, главное место сборки, но и другие азиатские страны, а также их конкуренты, Бразилия и Мексика, набирают обороты.

Однако ценовые индексы не отражают большого снижения цен, происходящего при аутсорсинге производственных функций, поэтому цены импорта сильно завышены, а объемы импорта – занижены[128]. К тому же торговая статистика не выделяет промежуточных стадий производства, и, как следствие, стоимость аппаратов iPhone, поставляемых из Китая, полностью входит в текущий счет платежного баланса США. «Традиционный подход к учету торговли не показывает истинного распределения внутри цепочек ценности и рисует искаженную картину двусторонних торговых отношений. Дисбаланс в двусторонней китайско-американской торговле чрезвычайно раздут», – утверждается в одном из статистических исследований[129]. Появляется статистика внешней торговли на основе цепочек добавленной стоимости (value-added trade) и вскоре она изменит наши представления о том, как выглядит мировая экономика.

Производительность

Если экономисту предложить игру на ассоциации, то первое, что придет ему на ум при слове «производительность» будет «загадка». Я уже упоминала про известное высказывание, которое в 1987 г. сделал Роберт Солоу про загадку производительности: «Эпоха компьютеров видна повсюду, кроме цифр производительности». Как говорилось в гл. V, в эпоху «новой экономики», продолжавшуюся с середины 1990-х по 2001 г., официальные статистические показатели производительности действительно заметно росли, хотя в посткризисный период снова началось торможение. Очередную «загадку» подбросила статистика производительности Великобритании: несмотря на практическое отсутствие роста ВВП после 2008 г., занятость продолжала расти. В силу определения, это означает, что производительность в лучшем случае должна была остаться прежней[130].

Так почему с производительностью связано столько парадоксов?

Дело в том, что с каждым годом экономика все меньше состоит из материальных объектов. И для ВВП это серьезное затруднение[131]. Измерить экономический выпуск сравнительно несложно, если для этого достаточно учесть количество автомобилей, холодильников, гвоздей или пищевых полуфабрикатов, выходящих с конвейера. Но как измерить выпуск, связанный с трудом медсестер, бухгалтеров, специалистов по садово-парковому дизайну, музыкантов, разработчиков программного обеспечения, санитаров и т. п.? Единственный способ – посчитать их численность и численность клиентов, пользующихся их услугами, но тогда полностью ускользает качество услуг, а оно имеет огромное значение.

Но если верно, что «выпуск» – это концепция, лучше всего подходящая для экономики, состоящей из товаров, а не услуг, причем товаров одинаковых, массового производства, то же самое касается и производительности. В обыденном понимании это синоним эффективности или результативности. Экономисты вкладывают в него более узкий смысл: сколько выпуска произведено в расчете на единицу затрат. К затратам относятся труд, капитал, земля и материальные ресурсы. Обычно экономисты говорят о производительности труда, поскольку число работников легко поддается измерению, тогда как измерить капитал гораздо труднее. При таком определении производительность – это количество выпуска на одного работника, или ВВП на одного занятого (точнее, на один человеко-час рабочего времени).

Эта концепция прекрасно подходит для стиральных машин или сухих завтраков. Но лишь малая доля ВВП в экономике США или стран ЕС состоит из физических продуктов. Для каждого, кто, как и я, является офисным работником, очевидно, что измерить нашу производительность трудно, но совершенно точно, что ее нельзя вывести из выручки нашей организации, если воспользоваться подходом ВВП, т. е. привести выручку в реальное выражение, скорректировав на прирост оплаты труда, и разделить на число занятых. Качество нашей работы совершенно неотделимо от «выпуска». Или возьмем медсестру: в каком случае она более производительна – когда принимает больше пациентов за день или когда тратит больше времени на одного пациента? Это зависит от содержания ее работы в данный конкретный день (занята ли она сбором крови для анализов или же интенсивной реабилитацией больных) и от результатов ее работы (выздоравливает ли пациент быстрее; чувствуют ли он больше внимания к себе). Еще один пример: традиционный подход к статистике предполагает, что музыкант в 2 раза производительней, если он играет концерт Моцарта в 2 раза быстрее и проводит в 2 раза больше выступлений[132]. Преграды, которые стоят перед измерением производительности в художественном творчестве, равно как и в других сферах услуг, например здравоохранении, были давно выявлены экономистом Уильямом Баумолем.

То же самое верно и для отраслей электронной экономики, требующих все возрастающей креативности. Вот что пишет эксперт по технологиям Кевин Келли:

Никому бы и в голову не пришло требовать от Пикассо писать картины быстрее, чтобы увеличить индивидуальное и национальное богатство. Не существует какого-то уровня производительности, максимизирующего ценность его картин для экономики. Вообще мы были бы не прочь, чтобы всякая задача, допускающая измерение производительности, т. е. выпуска на единицу времени, выполнялась роботами. Короче говоря, производительность – это про роботов. Что лучше всего умеют люди – это тратить время, экспериментировать, играть, создавать, исследовать. Ничто из этого не умещается в узкие рамки производительности. Вот почему так трудно определить, сколько денег нужно выделять на науку и искусство. Но именно они – фундамент долгосрочного роста[133].

Как бы там ни было, производительность остается неоднозначным понятием. Для Келли перспектива, что в будущем все больше человеческой работы будут выполнять роботы, выглядит привлекательно. Некоторые экономисты, напротив, обеспокоены растущей автоматизацией. Пол Кругман ворвался в полемику, разгоревшуюся по следам книги «Гонка против машин», написанной двумя экономистами из Массачусетского технологического института, Эриком Брайнджолфсоном и Эндрю Макафи. В своей колонке в газете «New York Times» Кругман написал:

Самое поразительное в их примерах – это сокращение большого числа высококвалифицированных и высокооплачиваемых рабочих мест; от технологического прогресса страдают не только чернорабочие. И все-таки часто, когда я задаю вопрос, следует ли признать, что нововведения и прогресс могут приносить ущерб большому числу работников, может быть работникам в целом, мне отвечают «нет». Но по правде говоря, это возможно, и серьезные экономисты указывали на такую возможность еще два столетия назад[134].

В сущности, впервые это произошло в эпоху промышленной революции, когда квалифицированные ремесленные рабочие оказались главной жертвой механических прялок и паровых машин. Поэтому, когда мы размышляем о сокращении рабочих мест, ничего хорошего в повышении производительности нет.

Сегодня роботы оказывают тот же самый разрушительный эффект на рабочие места и распределение дохода, что и паровые машины XIX в. Роботы – это новый вид капитального оборудования, и их распространение в первую очередь принесет выгоды их владельцам. С течением времени, однако, каждый работающий человек будет вооружен большим размером капитала, точно так же, как ткач мог производить с ткацкой машиной больше, чем раньше с ручным ткацким станком у себя дома. Это уже приводит к более высокой производительности труда, а в конечном счете, если работники могут приобрести необходимые навыки, а общество – выработать необходимые механизмы перераспределения дохода, то и к росту зарплат. В механизации, или роботизации, нет ничего нового и необыкновенного, какими бы внушительными и замысловатыми ни казались нам роботы. Они не что иное, как новейший вид капитальных инвестиций, и для рабочих выгодно иметь больше капитала, умножающего результаты их труда. В конце концов производительные инвестиции толкают вперед долгосрочный экономический рост, а значит, повышают доходы. Как будут распределены этих доходы – вопрос социальный и политический. С долгосрочной точки зрения хорошо, что машины, или роботы, перехватывают у людей те или иные задачи, освобождая их для деятельности, на которую только они и способны. Это делает саму работу гораздо более желанной для очень многих людей.

Однако мы до сих пор не очень хорошо представляем себе, что значит рост производительности или как будут распределены его выгоды в случае, когда нельзя говорить о каком-либо «продукте». Росту производительности, связанному с цифровыми технологиями, сопутствовало усиление неравенства доходов – выходит, что до сих пор выгоды распределялись не слишком равномерно. Обо всем этом экономисты говорили не раз в ходе дискуссии о противоречивых последствиях, которые может иметь для рабочих мест и доходов, в том числе и для неравенства, текущая волна инвестиций в цифровые технологии и оборудование.

Связанный с этим вопрос – как измерить ценность ряда нематериальных товаров и услуг, чисто цифровых продуктов, таких как музыкальные онлайн-сервисы, поисковые системы, приложения, электронные энциклопедии и программное обеспечение, создаваемые силами добровольцев, и т. п. Часто они имеют нулевую цену и поэтому, не обращаясь на рынке, не попадают в статистику ВВП. Как выразились Эрик Брайнджолфсон и Адам Сондерз, перефразировав известные слова Роберта Солоу о компьютерах: «Мы видим информационную эпоху везде, кроме статистики ВВП»[135]. Так, к примеру, доходы звукозаписывающей отрасли в долларовом выражении упали, но можно не сомневаться, что музыку стали слушать больше, а не меньше. Разница между тем, что платит покупатель, и ценностью, которую он получает от товара, называется «излишком потребителя», и распространение онлайн-товаров и услуг, не имеющих цены, скорее всего, увеличивает этот излишек[136]. Это еще одна причина полагать, что разрыв между ВВП и совокупным экономическим благосостоянием расширился до непозволительных масштабов. Что еще хуже, данные о ВВП искажают истинное лицо экономики. К примеру, американское Бюро экономического анализа подсчитало и заключило, что начиная со второго квартала 2011 г. американцы пользуются доступом в Интернет в реальном выражении все меньше и меньше. Но в это невозможно поверить. Эрик Брайнджолфсон из MIT обратил внимание, что сегодня информационный сектор, куда включается программное обеспечение, телевидение, радио, кинематограф, связь, обработка информации и издательское дело, занимает в официальных цифрах ВВП ту же самую долю, что и 25 лет назад – 4 %. Он вместе со своим соавтором Чжу Хи О подсчитал, что за десятилетие потребители получали выгоду, равную в среднем 300 млрд долл. в год от пользования такими бесплатными интернет-сервисами, как Facebook, Wikipedia, Craigslist и Google[137]. Хэл Вэриан считает, что бесплатный поиск Google приносит пользователям 150 млрд долл. в год. Конечно, трудно было бы ожидать от главного экономиста Google других оценок, но эти цифры выглядят вполне разумно. Экономист Майкл Мэндел уверен, что данные, или информацию, следует добавить в качестве третьей категории к товарам и услугам. Его скорректированные цифры показывают, что в 2012 г. реальный ВВП рос на 0,6 процентных пунктов быстрее – разница довольно существенная, ведь не стоит забывать, что по формуле сложных процентов малые изменения через несколько лет превращаются в большие[138].

Государственным статистическим органам пора задуматься над улучшением методов измерения производства и потребления «информации», или цифровой продукции, очевидно, доставляющей ценность для потребителей. Поскольку ВВП охватывает только денежные трансакции, новые «свободные» бизнес-модели не поддаются точному измерению, как и новые виды услуг, бесплатные, но приносящие большую ценность для потребителей. Бесплатные, но ценные для потребителя услуги – не новое явление; это и государственные библиотеки, и прогулки на природе; разница в том, что теперь не опосредованная деньгами деятельность тесно вплетена в бизнес, из-за чего понятие границы сферы производства, лежащее в основе ВВП, становится неизбежно размытым.

Устойчивое развитие

Третий злободневный факт, ослабляющий доверие к ВВП и не менее каверзный, чем первые два, состоит в том, что ВВП, измеряя сегодняшний рост товаров и услуг во времени, упускает возможный ущерб будущему росту. Конечно, ВВП включает меру амортизации физических активов – так называемое потребление капитала. Но оно охватывает далеко не все. Оно отражает, насколько использование капитала для потребления сегодня уменьшает потребление завтра, но не принимает во внимание то обстоятельство, что запас основного капитала (машины, транспортное оборудование, строения) должен прирастать на бо́льшую величину, чем требуется просто для возмещения существующего капитала вследствие амортизации. Сверх этого необходимы дополнительные инвестиции, чтобы с ростом населения душевое потребление оставалось постоянным. В конце концов, важно именно оно, а не абсолютный размер ВВП. На техническом языке экономистов это называется «экстенсивное увеличение капитала» (capital widening). Кроме того, если мы хотим учесть инновации и технический прогресс, разве не нужно ввести некий показатель добавочных инвестиций в новый капитал, без которых инновации не смогли бы воплотиться физически?

Озвученный принцип (экстенсивного увеличения капитала – Д. К.) легко соблюсти, когда единственный источник роста – это прирост населения и рабочей силы. Но если в экономике происходит технологический прогресс, простота принципа улетучивается. По правде говоря, в таком случае само понятие национального дохода расплывчато. Следует ли тогда понимать принцип экстенсивного увеличения капитала таким образом, что капитал должен успевать за ростом выпуска и технологий, а не только рабочей силы?[139]

В экономике с высокой долей инноваций этот вопрос особенно актуален.

В новейшем международном стандарте национальных счетов, СНС-2008, предпринята попытка учесть некоторые из этих проблем. США стали первой страной, где на практике серьезно подошли к предлагаемым улучшениям и, среди прочего, стали расценивать расходы на исследования и разработку в качестве инвестиций, а не текущих затрат, а также учитывать стоимость инвестиций в художественные произведения, такие как голливудские фильмы или музыку. Первые оценки показывали, что после пересчета на основе новой статистической методологии ВВП за 2007 г. должен был быть выше на 2 %. А в середине 2013 г. было озвучено, что разница еще выше – 3,4 %. Методическое руководство по СНС-2008 разъясняет: «Многие из этих активов, часто воспринимаемые как символ “новой экономики” – это знания в том или ином виде, приобретшие форму собственности».

Однако правильный учет инвестиций в активы – лишь одна из составляющих проблемы устойчивости. Есть и другие. Чаще об устойчивости говорят, когда хотят понять, как ежегодный рост ВВП истощает природные ресурсы или же как-то иначе вредит природе. Самая важная поправка, которую нужно внести в существующие национальные счета, – это найти разницу между инвестициями в новые активы и исчерпанием, или амортизацией, наличных активов. Без этого, при всех знаниях о текущем темпе экономического роста, у нас нет никакой информации, можно ли будет его соблюсти в будущем. Преимущество подхода Вайцмана и Олтона в простоте и понятности исправлений, вносимых им в имеющуюся статистику. Путь к более радикальным изменениям и в то же время путь более тернистый лежит через понятие «полного», или «инклюзивного», богатства (comprehensive wealth), которое отражает все активы нации, а также их ежегодный прирост. Оно усиливает акцент на экологические показатели, без которых нельзя достоверно судить об устойчивости[140].

Нужно сказать, что государственные органы статистики все внимательнее относятся к экологическим показателям, будь то выбросы углекислого газа, чистота воды или убыль ископаемых. В 2012 г. Статистическая комиссия ООН ввела новый международный статистический стандарт, приравняв его по статусу к СНС, – Систему комплексного экологического и экономического учета (System of Environmental Economic Accounting, SEEA). В последние годы ряд стран стал публиковать так называемые сопроводительные счета, освящающие состояние экологии, хотя трудно выявить, оказало ли это хоть какое-то прямое влияние на ход дебатов об экономической политике. До тех пор пока политическая конкуренция вращается вокруг экономического роста, а я думаю, что так будет всегда, на данные под заголовком «сопроводительные» вряд ли будут обращать много внимания.

Хотя национальные статистические службы многих стран стали гораздо тщательнее собирать статистику об окружающей среде, и люди, обеспокоенные ее состоянием, могут к ней обратиться, для большинства людей это не настолько интересно, чтобы возиться с огромными массивами цифр. Если мы не хотим, чтобы политики и дальше не замечали воздействия роста на окружающую среду, его издержки для будущего роста, то амортизацию природных ресурсов следует включить в ВВП точно так же, как в нем присутствует амортизация машин и дорог.

Устойчивость означает, что представители последующих поколений должны наследовать условия по крайней мере не худшие, чем их предшественники. Можно перечислить целый ряд активов, которые надлежит рассматривать, оценивая, является текущее увеличение ВВП устойчивым или нет. Первый очевидный вид активов – физические, включая инфраструктуру; именно о них и говорят как об «инвестициях», согласно определениям ВВП (если иметь в виду вопрос об экстенсивном расширении капитала). Второй вид – природные активы, включая такие очевидно ценные ресурсы, как нефтяные запасы, а также менее очевидные вроде чистого воздуха или устойчивости климата.

Третий вид активов – это то, что экономисты называют «человеческим капиталом», или, пользуясь языком экономики развития, уровнем «способностей», – насколько люди подготовлены, чтобы использовать остальные виды активов, находящиеся в их распоряжении? Каков их уровень образования и практических навыков, их способность создавать и осуществлять нововведения? Еще один, возможно связанный с предыдущим, вид актива – это «социальный капитал». Это трудноопределимое понятие выражает, насколько существующие политические и иные институты способствуют росту экономики. Оно пересекается с другими понятиями, такими как культура. Хотя границы культуры нелегко очертить и тем более дать ей численное выражение, безусловно, она влияет на экономический рост. Приведу лишь один пример: бывшие колонии, унаследовавшие английскую правовую систему, росли быстрее и имеют более высокий душевой доход, чем колонии с французской правовой системой. Правовая традиция – это один из факторов, определяющих социальный капитал. Ни один из этих видов инвестиций – ни в человеческий, ни в социальный капитал – не учитывается в общепринятой статистике ВВП, хотя некоторые виды затрат (например, на образование) и подлежат учету. Это объяснимо, когда точный смысл понятий настолько трудноуловим. Но от этого они не становятся менее важными. Правительства должны всячески стремиться повышать человеческий или социальный капитал в будущем, даже если эти инвестиции требуют пожертвовать некоторой долей роста ВВП сегодня.

Некоторые правительства, правда их число невелико, прогнозируют особые счета поколений (generational accounts), пытаясь понять, сколько в будущем им придется тратить и будет ли налоговых поступлений хватать для этого, имея в виду возрастную структуру населения. Всемирный банк начал практически применять понятие «полного» богатства, которое охватывает природные активы, человеческий капитал (уровень навыков и способностей людей), а также материальную инфраструктуру. Альтернативный подход, упоминавшийся в гл. V, – это чистый национальный продукт, предложенный Мартином Вайцманом. Он получается из ВВП и связанных с ним показателей и учитывает, каков максимальный размер устойчивого потребления, доступный для данной страны[141]. Он не включает вложения в природу или ее истощение: например, национальные счета Великобритании учитывают разведку нефти как часть валовых инвестиций, но не вносят истощение нефтегазовых запасов в амортизацию, а потому и ЧНП оказывается завышенным. Но ЧНП может быть скорректирован на соответствующую величину[142].

Заключение: какая статистика национальных счетов нужна в XXI веке?

ВВП всегда на слуху – во всех дискуссиях по экономике. Этот термин настолько вошел в привычку, что мы часто и не задумываемся о его содержании. Многочисленные сложности и препятствия при построении ВВП укрываются от наших глаз. Мы привыкли с его помощью емко описывать ход дел в экономике.

С тем, что экономический рост имеет первостепенную важность, спорить бессмысленно – это и подчеркивалось в настоящей книге. В первую очередь благодаря ему, хотя и не только ему, повышается благосостояние населения. По этой причине политикам и приходится за ним пристально следить. Без экономического роста не было бы достаточного количества рабочих мест и, как следствие, безработицу нельзя было бы удержать на приемлемом уровне. Перераспределение дохода невозможно осуществить, если экономический пирог не увеличивается. В отсутствие роста уязвимым становится само демократическое устройство общества[143]. И пока иных способов измерения экономического роста, кроме ВВП, нет.

Несомненно, у этого способа полно недостатков. В последних главах настоящей книги перечислены некоторые их них, а также ряд показателей, которые можно использовать в дополнение или вместо ВВП. В таком замещающем качестве можно использовать индекс развития человеческого потенциала, охватывающий широкий круг явлений, или же целые «панели» статистических индикаторов. А кроме того регулярные обследования бюджета времени домохозяйств, которые позволяют выявить объем производства в этом секторе и оценить величину неформальной экономики. Наконец, можно включить амортизацию хотя бы части природных активов, например, нефтегазовых запасов.

Со всеми оговорками, ВВП – это по-прежнему хороший способ измерения скорости, с которой расширяется или не расширяется выпуск экономики, а рост ВВП тесно связан с уровнем общественного благосостояния. При исчислении ВВП с трудом поддаются измерению технические инновации, качество продукции и размер нематериальных активов, но лучшего способа это сделать на данный момент нет. Предложено несколько альтернативных способов измерения благосостояния взамен выпуска, но эти два понятия различны и их не нужно путать. Некоторые экономисты обеспокоены тем, что снижение бюджетного финансирования статистических служб затрудняет разработку адекватной статистики национальных счетов, и огорчены тем, что ресурсы направляются на более модные индикаторы, такие как «уровень счастья»; они наверняка будут против того, чтобы и дальше отвлекать силы от работы над ВВП и связанными с ним показателями.

Статистика требует массы более насущных нововведений, чем довольно отвлеченные опросы о том, насколько хорошо чувствует себя население. ООН в своей формулировке ВВП, принимаемой за стандарт, должна отказаться от обманчивой концепции FISIM и вернуться к простейшему способу учета финансового сектора.

Национальные статистические агентства должны регулярно собирать информацию о бюджетах времени, чтобы мониторинг за неформальной экономикой стал возможен.

Нет нужды выдумывать новые способы измерения «счастья» или новые показатели вроде ИУЭБ (ISEW) и GPI (ИПП) (хотя нельзя исключать, что когда-нибудь удастся дать более точные определения «счастью» и «благополучию», и эти индикаторы можно будет использовать для экономической политики). Уже сейчас достаточно хороших методов измерения благосостояния и каждого из компонентов, входящих в расчет показателей, альтернативных показателям ВВП. Индекс развития человеческого потенциала не вызывает особенных вопросов. Различные формы Индекса устойчивого экономического благосостояния явно не подходят, так как веса для его составляющих произвольные, и нет единого мнения относительно того, какие из них следует использовать.

Вместе с тем жизненно необходимо выбрать какой-то официально признанный критерий устойчивого развития. Пока правительства не знают, наносит ли их политика экономического роста ущерб будущему выпуску и уровню жизни. Любые сравнения между отдельным лицом и нацией в целом страдают неточностью (а может быть, вводят в заблуждение), но так же, как бизнесмен не может без бухгалтерской отчетности знать свои прибыли и убытки, вести учет своих активов должна и вся нация. Страна в целом может влиять на величину и стоимость своих активов, в отличие от отдельного предприятия или домохозяйства. Но и ее возможности не безграничны, и правительства должны делать все возможное, чтобы будущие поколения жили как минимум не хуже, чем нынешние, а для этого нужно избегать чрезмерного истощения природных ресурсов и загрязнения воздуха углекислым газом, а также не допустить слишком большого увеличения пенсионных выплат и взносов на медицину в будущем.

Система сбора статистики также нуждается в обновлении. Как говорилось в гл. I, национальные счета и прочая государственная статистика собираются из массы источников, но первооснова – это выборочные опросы предприятий и домохозяйств. Стандартный метод опросов, когда фирмы заполняют рассылаемые им формы отчетности, а сотрудники госстатистики обходят магазины и фиксируют данные о ценах, совершенно не способен угнаться за стремительно меняющейся структурой экономики. Приведу очевидный пример: с появлением крупных торговых центров и онлайн-торговли информацию о ценах больше нельзя собирать по-старому, поскольку там цены, как правило, ниже, чем в иных местах. Все время возникают новые области экономики: старт-ап-компании в сфере информационных технологий, мобильная телефония и т. д. А значит, собирая статистику, мы будем получать устаревшие данные о занятости и инвестициях.

Время обратиться к новым технологиям сбора данных. Возможно, особенное значение они приобретают в развивающихся странах, где проникновение мобильных телефонов дает беспримерные возможности для измерения экономики. Точно так же, как «пользовательский контент» стал большим подспорьем для властей в преодолении чрезвычайных ситуаций, для социальных предпринимателей и СМИ данные, собираемые самими пользователями, могут в будущем оказаться быстрым и достоверным статистическим источником. Однако до сих пор его редко пытались задействовать: есть всего несколько примеров из статистики здравоохранения. В развитых странах национальные статистические органы уделяли не слишком много внимания экспериментам со сбором первичной статистики через Интернет или мобильные устройства. Как минимум они могли бы серьезно сократить свои расходы, а вполне вероятно, приобрели бы более свежую и точную картину экономической деятельности.

Но хотя реформы такого рода важны и заслуживают внимания, остаются более важные вопросы. Может быть, образ экономики изменился настолько, что настала пора отказаться от ВВП? Используемые в национальных счетах определения стали слишком сложными и запутанными, и на их обновление уходит львиная доля бюджетов, выделяемых на статистику (если, конечно, не считать Грецию, где цифры просто брались из воздуха, или страны Африки, где отсутствует необходимая первичная информация). Огромные базы данных, содержащие ВВП для множества стран за протяженные периоды времени, создают видимость, что ВВП – это естественный объект, доступный для сколь угодно точного измерения. Но это иллюзия точности, ведь «объект» этот лишь умозрительный, а не что-то существующее независимо от нас, что остается лишь найти и посчитать.

По мнению специалистов из министерства торговли США, ВВП – одно из главных изобретений XX в., и они совершенно правы. Пока замены ему не видно. Но вместо того чтобы и дальше двигаться по накатанной траектории, придумывая все более сложные определения и коррективы, статистикам и экономистам следовало бы всерьез задуматься над тем, что же мы имеем в виду под «экономикой» в XXI в.

За десятилетия роста структура и характер экономики изменились чрезвычайно. «ВВП главным образом измеряет рыночное производство», говорится в отчете «По ту сторону ВВП», в котором авторитетная комиссия Сена – Стиглица – Фитусси ищет ему замену. Но ход рассуждений должен быть обратный: ВВП как раз и дает определение рыночному производству, которое затем и попадает в фокус служб статистики. Но не существует безусловного, подходящего на все времена определения «экономики», от которого потом можно было бы замерять расстояния до ее «спутников» – окружающей среды или сектора домашнего производства. Скорее, «экономика» – это подвижное понятие, которое можно и, наверное, нужно определять заново. Это невозможно без существенной перекройки ВВП или без его замены на новый показатель или, что более вероятно, на панель показателей, более подходящих к изменившемуся определению того, что составляет экономику.

Что заставляет предвидеть более радикальный пересмотр определения «экономики» в будущем? Выше озвучивались четыре причины. Прежде всего экономика становится в меньшей степени материальной и все в большей – неосязаемой. Всегда было трудно разложить ВВП как сумму стоимости на физический «объем» и «цену», если иметь в виду повышение качества товаров и их разнообразия. В этом нет большого смысла, когда качество и персонализация и есть самое главное в товаре или услуге. С этим экономическим изменением связано и то, что граница между оплачиваемым трудом на рынке и неоплачиваемой работой размылась: все больше людей создают стоимость на безвозмездных началах (Wikipedia и Linux стали хрестоматийными примерами), используют свой досуг для пользы работы (представьте себе, что на отдыхе с друзьями вам приходит блестящая идея), либо же совмещают то и другое (садовник, который придумывает новые дизайны ландшафта в своем саду, прежде чем предлагать их клиентам). Финансовый кризис стал еще одним тревожным звонком, оповестившим, что пора сменить концепцию экономической ценности. В заключительной главе я перечислила несколько тем, требующих пристального внимания, но, конечно, это не последнее слово в вопросе, что такое «экономика» сегодня.

Тем временем важно не путать ВВП и социальное благосостояние. Произошедшие экономические изменения увеличили и так существовавший зазор между ВВП и благосостоянием. Убыстряется рост разнообразия товаров, их персонализация; у тех, кто по своей профессии или призванию занят творческим трудом, стирается граница между досугом и работой – все это приводит к тому, что ВВП все сильнее недооценивает повышение благосостояния. И хотя обычно кажется, что он приукрашивает рост нашего уровня жизни, верным может быть обратное.

Сегодня мы блуждаем в статистическом тумане, не имея необходимых сведений ни об отрицательных сторонах роста, когда он подрывает устойчивость и крадет природные – и не только природные – ресурсы у будущего, ни о его положительных сторонах, когда он пробуждает инновации и творчество. И ВВП, при всех своих грехах, по-прежнему остается ярким лучом света в этом тумане.

Примечания

1

Greece’s Statistics Chief Faces Criminal Probe // Financial Times. 27 November 2011; Greek Statistics Chief Faces Charges over Claims of Inf ated 2009 Def cit Figure // Ekathimerini.com. 22 January 2013.; Numbers Game Turns Nasty for Greek Stats Chief // Reuters. 14 March 2013.

2

Report on Greek Government Debt and Def cit Statistics // European Commission. January 2010. К 2008 г. Греция поднялась на пятую строку в мире по величине импорта вооружений.

3

См.: Harford T. Look out for Number 1. <http://timharford. com/2011/09/look-out-for-no-1/>; McCullogh A. Beware of Greeks Bearing Stats // Signif cance.; а также The Curious Case of Benford’s Law // WolframAlpha Blog. 13 December 2010. <http://blog.wolframalpha.com/2010/12/13/the-curious-case-of-benfords-law/>.

4

Landefeld J. S. GDP: One of the Great Inventions of the 20th Century // Bureau of Economic Analysis, Survey of Current Business. January 2000. <http://www.bea.gov/scb/account_articles/ general/0100od/maintext.htm>.

5

Bos F. Uses of National Accounts: History, International Standardization and Applications in the Netherlands. MPRA Paper No. 9387. 30 June 2008. <http://mpra.ub.uni-muenchen.de/9387/>.

6

Mitra-Kahn B. H. Redef ning the Economy: How the ‘Economy’ Was Invented, 1620. Ph.D. dissertation. City University London, 2011. <http://openaccess.city.ac.uk/1276/>.

7

Smith A. The Wealth of Nations. 1776. Book II. Ch. 3 (Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 338–339).

8

Tily G. John Maynard Keynes and the Development of National Accounts in Britain, 1895–1941 // Review of Income and Wealth. 2009. Vol. 55. No. 2. P. 331–359.

9

Maddison A. The World Economy: Historical Statistics / Organization for Economic Cooperation and Development. Paris, 2003. См. также: Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2012.

10

США вступили в войну в декабре 1941 г. после нападения на Перл-Харбор.

11

См.: Fogel R. W., Fogel E. M., Guglielmo M., Grotte N. Political Arithmetic: Simon Kuznets and the Empirical Tradition in Economics. Chicago: University of Chicago Press, 2013.

12

Lacey J. Keep from all T oughtful Men: How US Economists Won World War II. Annapolis: Naval Institute Press, 2011. P. 43.

13

Цит. по: Mitra-Kahn H. Op. cit.

14

Stone R. The Role of Measurement in Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 1951. P. 43.

15

Carson C. S. The History of the United States National Income and Product Accounts: The Development of an Analytical Tool // Review of Income and Wealth. 1975. Vol. 21. P. 153–181.

16

Lacey J. Op. cit. P. 47.

17

Kane R. Measures and Motivations: U.S. National Income and Product Estimates during the Great Depression and World War II. Munich Working Paper. February 2012. <http://mpra. ub.uni-muenchen.de/44336/>.

18

Keynes J. M. How to Pay for the War // Essays in Persuasion. Basingstoke: Macmillan for the Royal Economic Society, 1989 [1940].

19

Цит. по: Landefeld J. S. Op. cit.

20

<http://www.oecd.org/general/themarshallplanspeechatharvarduniversity5june1947.htm>. Цит. по: Внешняя политика США. Хрестоматия. Благовещенск: Благовещенский гос. пед. ун-т, 2014. С. 311.

21

23 млрд долл. в ценах 1952 г. См.: Lewarne S., Snelbecker D. Economic Governance in War Torn Economies: Lessons Learned from the Marshall Plan to the Reconstruction of Iraq. USAID Report. December 2004. <http://www.oecd.org/derec/united-states/36144028.pdf>.

22

Теперь входит в Global Insight. <http://www.ihs.com/products/globalinsight/index.aspx?pu=1&rd=globalinsight_com>. В конце 1980-х я на протяжении двух лет занималась экономическим прогнозированием в лондонском отделении DRI.

23

Blanchard O., Leigh D. Growth Forecast Errors and Fiscal Multipliers. IMF Working Paper No. 13/1. January 2013. <http://www.imf.org/external/pubs/ft/wp/2013/wp1301.pdf>. См. также: Corsetti G. What Determines Government Spending Multipliers. IMF Working Paper. 2012. <http://www.imf.org/external/pubs/ft/wp/2012/wp12150.pdf>.

24

Stone R. Op. cit. P. 9.

25

Lequiller F., Blades D. Understanding National Accounts. Paris: Organization for Economic Cooperation and Development, 2006.

26

Для тех, кто хочет познакомиться с темой подробнее, см.: Landefeld J. S., Seskin E. P., Fraumeni B. M. Taking the Pulse of the Economy: Measuring GDP // Journal of Economic Perspectives. 2008. Vol. 22. No. 2. P. 193–216; Gutierrez C. M. et al. Measuring the Economy: A Primer on GDP and the National Income and Product Accounts / Bureau of Economic Analysis, U.S. Department of Commerce. September 2007. <http://www.bea.gov/national/pdf/nipa_primer.pdf>; Lequiller F., Blades D. Op. cit.

27

Landefeld J. S. et al. Op. cit.

28

Строго говоря, статистическая процедура, описанная автором в тексте, определяет понятие основных, а не факторных цен. Для получения ВВП в факторных ценах из полученной величины ВВП в основных ценах следует вычесть также налоги на факторы производства, к примеру на землю, имущество и т. п. и прибавить субсидии на производство. См., например: The Economist Guide to Economic Indicators: Making Sense of Economics. N.Y.: John Wiley & Sons, 2010. P. 38. – Примеч. пер.

29

В английском языке термин «национальное счетоводство» (national accounting) представляет собой кальку с понятия accounting, т. е. бухгалтерский учет. Здесь автор имеет в виду метод двойной записи как главный принцип бухгалтерского учета. – Примеч. пер.

30

Основные формулы можно найти в Википедии: <http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_price_index_formulas>.

31

Xan Rice. Nigeria Statistics Chief Has Almost Figured out the Economy // Financial Times. 22 May 2013.

32

<http://paris21.org/nsds-status>.

33

Young A. The African Growth Miracle. LSE Working Paper. 2009. <http://eprints.lse.ac.uk/33928/>.

34

См. также: Jerven M. Poor Numbers! What Do We Know about Income and Growth in Sub-Saharan Africa / School for International Studies, Simon Fraser University. <http://www.cgdev.org/doc/17-NOVCGD-Poor%20NumbersJerven.pdf>.

35

Young A. Op. cit.

36

Maddison A. Op. cit. P. 79.

37

Toward a More Accurate Measure of the Cost of Living. 4 December 1996. <http://www.ssa.gov/history/reports/boskinrpt. html>. См. также: Gordon R.J. The Boskin Commission Report and Its Af ermath. <http://faculty-web.at.northwestern.edu/economics/gordon/346.html>.

38

Цит. по: The Guardian. 3 December 2006. <http://www.guardian.co.uk/business/2006/dec/03/past.interviews>.

39

Lequiller F., Blades D. Op. cit. P. 98.

40

Keynes J. M. Economic Consequences of the Peace. N.Y.: Harcourt, Brace and Howe, 1920. Ch. 6 (Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: Эксмо, 2007. C. 582).

41

Все приведенные цифры см.: Maddison A. Op. cit.

42

Janossy F. The End of the Economic Miracle. White Plains (NY): International Arts and Sciences Press, 1969.

43

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. Киев: Грайлык, 1993. C. 68. – Примеч. пер.

44

«Mad Men» (англ.) – популярный американский телесериал об индустрии рекламы. Название сериала является сокращением от Madison men – «люди с Мэдисон-авеню», где исторически располагались штаб-квартиры крупных рекламных компаний. – Примеч. пер.

45

Яркий образ тех лет см.: Spuf ord F. Red Plenty. L.: Faber, 2010.

46

Речь идет о правилах составления БНХ, выпущенных постоянной комиссией Совета экономической взаимопомощи в 1969 г. – Примеч. пер.

47

Bos F. Uses of National Accounts: History, International Standardization and Applications in the Netherlands. MPRA Paper No. 9387. 30 June 2008. <http://mpra.ub.uni-muenchen. de/9387/,29>.

48

Oulton N. The Wealth and Poverty of Nations: True PPPs for 141 Countries / Centre for Economic Performance. London School of Economics. March 2010.

49

Wade R. H. Is Globalization Reducing Poverty and Inequality // World Development. 2004. Vol. 32. No. 4. P. 567–589.

50

Wade R. H. Op. cit.

51

Bhalla S. World Bank – Peddling Poverty // Business Standard. 22 December 2007. <http://www.business-standard.com/article/opinion/surjit-s-bhalla-world-bank-peddling-poverty-107122201086_1.html>.

52

Oulton N. Op. cit.

53

Цифры реального ВВП на душу населения в странах Западной Европы и США приводятся в ценах 1990 г. Maddison A. Op. cit.

54

A Woman Complains // Business Week. 3 October 1942. <http://invention.smithsonian.org/centerpieces/whole_cloth/ u7sf/u7images/act4/complains.html>.

55

Mukherjee S. The Emperor of All Maladies. L.: Fourth Estate, 2011. P. 21–22 (Мукерджи С. Царь всех болезней. Биография рака. М.: АСТ, 2013. C. 46).

56

Landes D. The Wealth and Poverty of Nations. N.Y.: W. W. Norton, 1998.

57

Phillips A. W. The Relationship between Unemployment and the Rate of Change of Money Wages in the United Kingdom 1861–1957 // Economica. 1958. Vol. 25. No. 100. P. 283–299.

58

Позднее его назвали «уровнем безработицы, не приводящим к ускорению инфляции» (NAIRU). Прочитать о нем можно в любом учебнике по макроэкономике. См., например: Carlin W., Soskice D. Macroeconomics: Imperfections, Institutions and Policies. Oxford: Oxford University Press, 2005.

59

International Monetary Fund, World Bank, Organization for Economic Cooperation and Development, and the European Bank for Reconstruction and Development. A Study of the Soviet Economy. Paris: Organization for Economic Cooperation and Development, 1991.

60

Piazza J. A. Globalization Quiescence: Globalization, Union Density and Strikes in 15 Industrialized Countries // Economic and Industrial Democracy. 2005. Vol. 26. No. 2. P. 289–314.

61

Несуществующий ныне населенный пункт близ города Ниагара-Фоллз, штат Нью-Йорк. В 1970-е годы вследствие загрязнения местного канала выбросами произошел резкий всплеск заболеваемости жителей раком и другими болезнями. По распоряжению президента Джимми Картера был расселен. – Примеч. пер.

62

Sen A. Poverty and Famines: An Essay on Entitlements and Deprivation. Oxford: Clarendon Press, 1982.

63

Sen A. Development as Freedom. Oxford: Oxford University Press, 1999 (Сен А. Развитие как свобода. М.: Новое издательство, 2004).

64

Эти и другие примеры см.: Kenny Ch. Getting Better. N.Y.: Basic Books, 2011.

65

David P. A. The Dynamo and the Computer: An Historical Perspective on a Modern Productivity Problem // American Economic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 355–361.

66

Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: Organization for Economic Cooperation and Development, 1999.

67

Tim Berners-Lee’s Message at the Opening Ceremony of the 2012 London Olympic Games.

68

Solow R. We’d Better Watch out // New York Times Book Review. 12 July 1987. P. 36.

69

Lewis B. et al. US Productivity Growth, 1995–2000 / McKinsey Global Institute. October 2001. <http://www.mckinsey.com/ insights/americas/us_productivity_growth_1995-2000>.

70

Brynjolfsson E., Hitt L.M. Beyond Computation: Information Technology, Organizational Transformation and Business Performance // Journal of Economic Perspectives. 2000. Vol. 14. No. 4. P. 23–48.

71

Gordon R. J. Is US Economic Growth Over? Faltering Innovation Confronts the Six Headwinds // CEPR Policy Insight. 2012. No. 63. <http://www.cepr.org/pubs/PolicyInsights/CEPR_Policy_Insight_063.asp>.

72

Greenspan A. The Age of Turbulence. N.Y.: Allen Lane, 2007. P. 167 (Гринспен А. Эпоха потрясений. М.: Юнайтед Пресс, 2010. C. 170).

73

Broadberry S. Britain’s 20th Century Productivity Performance. Warwick University Working Paper. 2005. <http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staf/academic/broadberry/wp/ labmkt5.pdf>.

74

DeLong J. B. How Fast Is Modern Economic Growth? <http:// www.j-bradford-delong.net/Comments/FRBSF_June11.html>. Он цитирует работу: Nordhaus W.D. Do Real-Output and Real-Wage Measures Capture Reality? The Price of Light Suggests Not. Cowles Foundation Discussion Paper No. 1078. September 1994. <http://cowles.econ.yale.edu/P/cp/p09b/p0957.pdf>.

75

Hausman J. A. Valuation of New Goods under Perfect and Imperfect Competition. NBER Working Paper No. 4970. December 1994.

76

Nordhaus W. D. The Progress of Computing / Department of Economics. Yale University. August 2001.

77

Baumol W. J. The Free-Market Innovation Machine. Princeton (NJ): Princeton University Press, 2002.

78

Bils M., Klenow P. J. The Acceleration in Variety Growth // American Economic Review. 2001. Vol. 91. No. 2. P. 274–280.

79

Coyle D. The Weightless World. Oxford: Capstone, 1996.

80

Glassman J., Hassett K. Dow 36,000. N.Y.: Three Rivers Press, 1999.

81

Shiller R. Irrational Exuberance. Princeton (NJ): Princeton University Press, 2000 (Шиллер Р. Иррациональный оптимизм. Как безрассудное поведение управляет рынками. М.: Альпина Паблишер, 2013).

82

См.: Kay J. Obliquity. L.: Prof le Books, 2010.

83

Фридмен Т. Лексус и олива. Понимая глобализацию. М.: ИГ «Весь», 2003; Он же. Плоский мир. Краткая история XXI века. М.: АСТ, 2007. – Примеч. пер.

84

Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton (NJ): Princeton University Press, 2000.

85

Has China Already Passed the U.S. as the World’s Largest Economy? // Washinton Blog. 5 April 2012. <http://www.wash-ingtonsblog.com/2012/04/has-china-already-passed-the-u-s-as-the-worlds-largest-economy.html>.

86

Haldane A. The $100 Billion Question. Speech. March 2010. <http://www.bankofengland.co.uk/publications/Pages/ news/2010/036.aspx>.

87

Haldane A., Brennan S., Madouros V. The Contribution of the Financial Sector: Miracle or Mirage? // The Future of Finance: The LSE Report. L.: London School of Economics and Political Science, 2010. P. 87–120.

88

Валовая прибыль равна валовой добавленной стоимости за вычетом оплаты труда работников и иных налогов на производство.

89

Lequiller F., Blades D. Op. cit.

90

Дополнительная трудность возникает из-за того, что финансовые услуги входят в промежуточное потребление и предприятий, и домохозяйств, но не существует ясного способа разнести их между двумя группами.

91

Haldane A. et al. Op. cit.

92

Basu S., Inklaar R., Wang J.Ch. The Value of Risk: Measuring the Services of U.S. Commercial Banks // Economic Inquiry. 2011. Vol. 49. No. 1. P. 226–245.

93

Colangelo A., Inklaar R. Banking Sector Output Measurement in the Euro Area: A Modif ed Approach. ECB Working Paper Series No. 1204. 2010.

94

Конкретные истории о деятельности лобби см.: Edwards H. S. He Who Makes the Rules // Washington Monthly. March 2013. <http://www.washingtonmonthly.com/magazine/march_april_2013/features/he_who_makes_the_rules043315. php?page=all>.

95

Darling A. Back from the Brink: 1,000 Days at Number 11. L.: Atlantic Books, 2011.

96

Greenspan A. Dodd-Frank Fails to Meet Test of Our Times // Financial Times. 29 March 2011.

97

Christophers B. Banking across Boundaries: Placing Finance in Capitalism. Chichester (West Sussex): Wiley-Blackwell, 2013. P. 143.

98

Christophers B. Op. cit. P. 192.

99

Akritidis L. Improving the Measurement of Banking Services in the UK National Accounts // Economic and Labour Market Review. 2007. Vol. 1. No. 5. P. 29–37.

100

Christophers B. Op. cit. P. 239.

101

Stone R. The Accounts of Society. Nobel Memorial Lecture. 8 December 1984. <http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/ economic-sciences/laureates/1984/stone-lecture.pdf>.

102

Christophers B. Op. cit. P. 105.

103

Среди классических книг: Jackson T. Prosperity without Growth: Economics for a Finite Planet. L.: Routledge, 2009; Ehrlich P. R. The Population Bomb. N.Y.: Ballantine, 1968.

104

Haberman C. For Italy’s Entrepreneurs, the Figures Are Bella // New York Times. 16 July 1989. <http://www.nytimes. com/1989/07/16/magazine/for-italy-s-entrepreneurs-the-figures-are-bella.html?pagewanted=all&src=pm>.

105

Schneider F. Size and Development of the Shadow Economy of 31 European and 5 Other OECD Countries from 2003 to 2012: Some New Facts. Johannes Kepler University. December 2011. <http://www.econ.jku.at/members/Schneider/files/publications/2012/ShadEcEurope31.pdf>. См. также: Schneider F., Enste D. Hiding in the Shadows: The Growth of the Underground Economy. International Monetary Fund. March 2002. <http://www.imf.org/external/pubs/f /issues/issues30/index.htm#3>.

106

<http://www-2009.timeuse.org/information/studies/>.

107

Gershuny J. Time-Use Surveys and the Measurement of National Well-Being / Centre for TimeUse Research, Department of Sociology. University of Oxford. September 2011. <http://www.ons.gov.uk/ons/rel/environmental/timeuse-surveys-and-the-measurement-of-national-well-being/article-by-jonathan-gershuny/index.html>.

108

С 2011 г. – заместитель премьер-министра Великобритании, лидер Либерально-демократической партии. – Примеч. пер.

109

Цит. по: The Observer. 24 March 2013. <http://www.guardian.co.uk/money/2013/mar/24/poorer-familes-deserve-childcare>.

110

Sandel M. What Money Can’t Buy: The Moral Limits of Markets. Tanner Lectures on Human Values, delivered at Brasenose College (Oxford), 1998.

111

Точнее, в своей первоначальной работе Истерлин обнаружил, что если рассматривать каждую из стран по отдельности, то богатые люди чувствуют себя счастливее, чем бедные. Однако при сопоставлении средних уровней дохода и счастья для бедных и богатых стран эта связь выражена гораздо слабее. И она вообще не наблюдалась, если сопоставлять средние уровни удовлетворенностью жизнью в одной стране (в частности, США) с течением времени. Дальнейшие исследования с помощью иных методов показали, что во всех трех случаях имеет место схожая положительная взаимосвязь. Подробнее см.: Stevenson B., Wolfers J. Economic Growth and Subjective Well-Being: Reassessing the Easterlin Paradox // Brookings Papers on Economic Activity. Economic Studies Program. The Brookings Institution. 2008. Vol. 39. No. 1. P. 1–102. – Примеч. пер.

112

См.: Coyle D. The Economics of Enough. Princeton (NJ): Princeton University Press, 2011.

113

Rate race (англ.) – бессмысленная конкуренция в погоне за богатством, успехом. – Примеч. пер.

114

Подробнее см.: <http://www.ons.gov.uk/ons/guide-method/user-guidance/well-being/index.html>.

115

Blanchfower D. G., Oswald A. G. Is Well-being U-Shaped over the Life Cycle? // Social Science and Medicine. 2008. Vol. 66. No. 8. P. 1733–1749.

116

Nordhaus W. D., Tobin J. Is Growth Obsolete? // Economic Research: Retrospect and Prospect. Vol. 5. Economic Growth / ed. by W.D. Nordhaus, J. Tobin. N.Y.: National Bureau of Economic Research, 1972. <http://www.nber.org/books/nord72-1>.

117

Kuznets S. Discussion // Studies in Income and Wealth. Vol. 1. N.Y.: National Bureau of Economic Research, 1937. P. 37.

118

Nordhaus W. D., Tobin J. Op. cit.

119

См.: <http://www.foe.co.uk/community/tools/isew/makeown.html>.

120

DeLong J. B. Op. cit.

121

Oulton N. Hooray for GDP! / Centre for Economic Performance. London School of Economics. June 2012. Paper submitted to the LSE Growth Commission.

122

Report of the Commission on the Measurement of Economic Performance and Social Progress.

123

The Right Stuf: America’s Move to Mass Customization. Annual Report. Federal Reserve Bank of Dallas. 1998. <http://www.dallasfed.org/assets/documents/fed/annual/1999/ar98.pdf>.

124

The Right Stuf…

125

См.: Sen A. Development as Freedom. Oxford: Oxford University Press, 2001 (Сен А. Развитие как свобода. М.: Новое издательство, 2004).

126

The Right Stuf…

127

Чтобы узнать, насколько запутанным может быть производство даже самого простого вида товара, см.: Rivoli P. Travels of a T-shirt in the Global Economy. Hoboken (NJ): Wiley, 2005.

128

Houseman S. N., Ryder K. F. (eds). Measurement Issues Arising from the Growth of Globalization. Conference Papers. Upjohn Institute, 2010. <http://www.bea.gov/papers/pdf/bea_2010_conference%20papers_f nal.pdf>.

129

Yuqing Xing. How the iPhone Widens the US Trade Def cit with China // Vox. 10 April 2011. <http://www.voxeu.org/index. php?q=node/6335>.

130

Walker A. UK Productivity Puzzle Baf es Economists // BBC World Service. 17 October 2012. <http://www.bbc.co.uk/news/ business-19981498>.

131

Coyle D. Op. cit.

132

Baumol W. J., Bowen W. G. On the Performing Arts: The Anatomy of Their Economic Problems // American Economic Review 55. 1965. No. 1/2. P. 495–502.

133

Kelly K. The Post-Productive Economy // The Technium. 1 January 2013. <http://www.kk.org/thetechnium/archives/2013/01/ the_post-produc.php>.

134

Krugman P. Robots and Robber Barons // New York Times. 9 December 2012. <http://www.nytimes.com/2012/12/10/opinion/krugman-robots-and-robber-barons.html?_r=0>.

135

Brynjolfsson E., Saunders A. What the GDP Gets Wrong // MIT Sloan Management Review. Fall 2009. <http://sloanreview.mit. edu/article/what-the-gdp-gets-wrong-why-managers-shouldcare/>.

136

См., например: What Good Is the Internet? // The Economist. 8 March 2013. <http://www.economist.com/blogs/freeexchange/2013/03/technology>.

137

Brynjolfsson E., JooHee Oh. The Attention Economy: Measuring the Value of Free Digital Services on the Internet. MIT Working Paper. July 2012. См. также краткое изложение: Net Benefits // The Economist. 9 March 2013. <http://www.economist. com/news/finance-and-economics/21573091-how-quantifygains-internet-has-brought-consumers-net-benefits>.

138

Mandel M. Beyond Goods and Services: The (Unmeasured) Rise of the Data-Driven Economy / Progressive Policy Institute Policy Memo. October 2012.

139

Nordhaus W. D., Tobin J. Op. cit.

140

Coyle D. The Economics of Enough. Princeton (NJ): Princeton University Press, 2011.

141

Weitzman M. L. On the Welfare Signif cance of National Product in a Dynamic Economy // Quarterly Journal of Economics. 1976. Vol. 90. P. 156–162; Weitzman M. L. Income, Capital, and the Maximum Principle. Cambridge (MA): Harvard University Press, 2003.

142

Oulton N. Op. cit.

143

Friedman B. The Moral Consequences of Economic Growth. N.Y.: Alfred A. Knopf, 2005.

Content

Дайана Койл
ВВП. Краткая история, рассказанная с пиететом

Введение

I. От конца XX века до 1930-х годов: война и депрессия

Заря национального счетоводства

Рождение современных национальных счетов

Что такое ВВП

С чем же мы имеем дело? Определения

Африка – бедный континент?

Головная боль для статистиков из Кремниевой долины

Великобритания-1976: кризис, которого не было

Граница сферы производства

II. Период с 1945 по 1974 год: «золотой век»

Послевоенный взлет

Насколько велико наше благосостояние?

Обменные курсы и покупательная способность

О чем говорили международные сравнения?

III. Наследие 1970-х годов: кризис капитализма

Стагфляция

Коммунистический блок

Движение в защиту окружающей среды

Развитие человека

IV. 1995–2005 годы: новая парадигма

Что такое экономический рост?

Бум «новой экономики»

Как измерить услуги?

Фонтан разнообразия

V. Наше время: великий обвал

Античная трагедия: хюбрис, ате и немезис

Добавленная стоимость и отнятая стоимость

Граница сферы производства

Неформальный сектор экономики

Экономический выпуск и благосостояние

VI. ВВП в XXI веке

Сложность

Производительность

Устойчивое развитие

Заключение: какая статистика национальных счетов нужна в XXI веке?

Примечания