Ежи Сосновский

Ночной маршрут

…можешь мне все сказать.

И ты можешь мне все сказать.

Я буду об этом помнить, камень.

Рышард Крыницкий

* * *

Остановка

Солнечным сентябрьским днем на пороге квартиры моих родителей возник Марек с женой и сыном. Меня дома не было, но мама всегда радовалась Басе, только отец смотрел удивленно, будто увидел их впервые. Мальчик сразу же занялся коллекцией железных машинок, которая с давних пор стояла на полке над моей кроватью. Придя с работы, я повесил в прихожей куртку, поставил портфель и вдруг увидел их всех за круглым столом, недавно вернувшимся на свое место после реставрации; они сидели, склонившись над чашками ароматного кофе. У ног взрослых играл маленький Томек, У-у-у-у, говорил он автомобилям, «принц Генри Уоксхолл»[1] преодолевал край вытертого ковра, а сзади, на светло-бежевой стене, давно требующей покраски, луч замершего над парком солнца рисовал длинный светлый узор. Не знаю, почему они вдруг замолчали; над чашками с золотым ободком потихоньку поднимался пар, я прислонился к косяку, и так мы глядели друг на друга с невыразимой нежностью, как в бездарном фильме с музыкой Мориса Жарра, впрочем, может, это продолжалось недолго, луч солнца, слегка выщербленный снизу зубчатой тенью парковых кленов, продвинулся самое большее на миллиметр, когда мать встала; о, Анджей, как-то уж чересчур поспешно бросился ко мне Марек, привет, старик, и давай меня обнимать; поднялся шум, все говорили одновременно, даже всегда молчаливый отец что-то пробурчал: мол, какие у меня симпатичные приятели в этой Пиле; да, кофе, с удовольствием, сказал я и добавил, выдержав обычную свою малодушную паузу, я сам сварю, но мама уже была на кухне, что поделываете, спрашиваю, большой какой парень. — А это наш сын, сказала Бася, и у меня возникло странное ощущение, что она повторяет это уже в третий раз. Можно я возьму его себе? — Томек размахивал перед носом Марека моделью «роллс-ройса», помню, я получил его от бабушки на Рождество в тысяча девятьсот семидесятом, а через год ее не стало, мне иногда кажется, что, если хорошенько присмотреться, в зеленоватом кузове автомобиля мерцают елочные гирлянды, нехорошо, Томек, объяснял Марек, это дядин автомобиль, а я на это: пусть берет, послушай, Томек — тебя ведь зовут Томек? — я его тебе дарю. — Ну что ты, сказала Бася. В ту же минуту я почувствовал на себе взгляд отца, и мне стало его жаль, он был безумно привязан к старым вещам, ко всяким там памятным сувенирам, любым следам того, что ушло. Но Томек уже благодарил дядю, повис у меня на шее, я похлопал его по плечу, вместо того чтобы обнять, он чмокнул меня в щеку, у него были липкие губы, будто он сосал леденец, и мне стало немного неловко — не умею себя вести с маленькими детьми. Мама принесла мне кофе.

На Басю я всегда смотрел с удовольствием, у нее такие смеющиеся глаза, светло-карие, почти желтые, а из-за короткой стрижки она со своей стройной фигуркой похожа на озорного мальчишку. Когда-то… да, ведь это я когда-то их познакомил: мы поехали тогда с Басей к морю, и там был Марек, потом они уехали, интересно, что они наговорили родителям в мое отсутствие? Мы лишь обменивались открытками по праздникам. Приятели из Пилы? Но я любил их обоих, да-да — обоих, и уже столько лет, не о чем вспоминать. Рядом возвышался Марек, уже лысоватый, с бородой, как у раввина, закрывавшей смешной маленький рот, который я помнил еще по школе, теперь его не было видно в гуще вьющихся волос. Мы ехали мимо, сказала Бася, и зашли, чтобы захватить всех вас с собой: у наших друзей — ты с ними, Анджей, когда-то у нас познакомился, Рыбаковские, что? не помнишь? они живут на Жолибоже — будет концерт, они там организовали студию и пригласили парня, который играет на кейборде, говорят, делает фантастические вещи. Вы тоже должны, непременно, и моя мать, которая начала уже было отнекиваться: это только вы, молодые, вдруг улыбнулась в ответ на Басину улыбку и сказала: хорошо, только я должна переодеться. Что-то было странное в этой готовности, ведь она всегда отказывалась, всегда предпочитала сидеть дома, сомневаясь, нуждается ли кто-нибудь в ее присутствии. Особенно в компании моих ровесников. А тут вскочила, как молодая, солнце было все на том же месте, а она уже стояла между нами в цветастом платье, которое не надевала много лет, и ты, муж, сказала отцу, который беспокойно ерзал на стуле, я достала твой костюм, тот, серый. Мы правда не помешаем? — Бах, бах! — Томек сталкивал миниатюрные машинки, они сцеплялись бамперами, «Форд-Т» перевернулся от удара «бентли», Томек, сломаешь, Бася стала поправлять сыну штанишки, по краю сахарницы шествовала муха.

Отец, хочешь не хочешь, тоже встал и поплелся в другую комнату, где стоял большой платяной шкаф. А потом бочком прошмыгнул в ванную, чтобы мы не успели разглядеть его в просвете коридора, будто стеснялся своей наготы, хотя ему не хватало только галстука и запаха «Old Spice», им он пользовался еще в те времена, когда это был дефицит из «Певекса».[2] В ванной пшикнул дезодорант, мне не хотелось переодеваться, мы все вместе поднялись и вышли в прихожую, слишком тесную для пятерых взрослых и ребенка, и отец попятился обратно в ванную, говоря Басе: прошу, с этой своей подкупающей уже полвека учтивостью, но Бася тянула за руку Томека, который застрял между дверью в столовую и моей полнотелой мамой, а я, в свою очередь, не мог открыть входную дверь: с одной стороны мне мешал портфель, а с другой — Марек с дорожной сумкой, возник затор, и отец опять отступил в ванную, почти сел на стиральную машину, за ним туда втиснулся Марек, наконец я вышел на лестничную площадку, а за мной остальные — и последним отец, смущенно улыбающийся, будто он был во всем виноват.

Вообще-то мы приедем слишком рано, сказал Марек уже во дворе.

Солнце стояло над парком как зачарованное, предзакатное солнце позднего лета, думал я, вдыхая теплый воздух, может, пройдем одну остановку, хорошо на улице, сказала мама. И мы степенно двинулись, как когда-то ходили всей семьей в костел, когда еще жива была бабушка, — той же дорогой: мимо портняжной мастерской, где сейчас открыли компьютерный магазин, потом мимо кондитерской, как и всегда распространяющей запах какао, потом под железнодорожным мостом. Бася вела за руку Томека, как она чудесно выглядела в этой роли, серьезно кивая в ответ на его детские рассуждения об автомобильчике, который он гордо сжимал в кулаке, а Марек тем временем о чем-то расспрашивал отца: наверное, о том, давно ли он тут живет и как все это выглядело раньше. Для отца не было лучшей темы, он оживился и, если бы не поддерживал под руку мать — то ли помогая ей, когда нужно сойти с тротуара или плита вдруг качнется под ногами, то ли за нее держась, — могло показаться, что, разглагольствуя, он не обращает на нее внимания. Я шел чуть сзади, потому что для меня уже не хватало места, и мне было так спокойно… будто завтра суббота, будто завтра начнутся каникулы, а я — мальчишка, и самое страшное, что может случиться: я забуду в раздевалке после урока физкультуры спортивные трусы. Может, это оттого, что так неподвижно темнеющее небо? Или из-за присутствия Баси (и Марека)? (Марека и Баси.) Или из-за сладковатого привкуса ветра? (со стороны посеревших домов?) (фруктовый сад?)

Остановка была у магазина игрушек, в витрине которого сейчас зияла дыра размером со взрослого человека. Томек хотел сразу пролезть через нее в витрину, но Бася крепко держала его за руку. У-у-у-у/ Мне стало жаль малыша, трамвай придет только через десять минут, кроме нас, на улице никого не было, в магазине тоже, а может, я хотел произвести впечатление на Басю? — и я протиснулся между острыми краями стекол внутрь. Лавировал среди осколков и разбитых кукол, между перевернутой детской коляской и лошадкой-качалкой, лежащей вверх полозьями, и раздумывал, что же сделать, чтобы отсюда выбраться (буквально) с честью. Я ведь ничего не хотел украсть, но Томек смотрел с такой надеждой. На полке лежала коробочка со складным автомобильчиком, на ней была цена, я достал из кармана кошелек, отсчитал нужную сумму и совершил обмен. Такая вот покупка, объяснил я плюшевой обезьяне, на меня уставившейся. Самообслуживание. Мне пришло в голову проверить, все ли части на месте, — и вдруг я услышал крик матери: трамвай идет, трамвай, из моих рук выпало колесико и покатилось в угол, я бросился за ним, увидел сквозь стекло, что они переходят через дорогу к остановке, только отец из солидарности еще стоит на тротуаре, встревоженно на меня глядя. Трамвай подъехал, двери открылись; мама, Бася с Томеком и Марек, оглядываясь, вошли во второй вагон; я поднял колесико, вылез через дыру в витрине, миновал отца, который поковылял за мной, вскочил в вагон, но водитель не стал ждать; закрыл двери, и мы поехали. Почему никто не дернул звонок? Марек объяснял матери, что сейчас, около почты, мы выйдем и там встретимся с отцом, который, конечно же, приедет на следующем трамвае, а я смотрел на удаляющуюся фигуру, смотрел на уменьшающегося на глазах отца: он седел с каждой секундой, ветер вдруг резко распахнул полы его пиджака, сверху донизу, что такое? Я прижался лбом к стеклу, и стекло расступилось, как водная гладь, я оглянулся на них, непонимающих, несуществующих, они беззвучно шевелили губами, потом я уже не мог повернуться, что-то не давало мне пошевелиться, и отца нигде нет, и мы не встретимся больше, как я мог забыть, что он умер, как я мог его так оставить.

Партнет

Помню, как я увидел их впервые. Это было на улице, по-моему, около «Маркс энд Спенсер», а может, у «Кэш энд Кэрри», во всяком случае, у входа в большой универмаг. Сначала мое внимание привлек статный мужчина в металлическом шлеме, откуда торчали какие-то провода. Он был очень оживлен, прямо-таки извергал энергию и бурно жестикулировал. Разговаривал он, наверное, со своей знакомой, но к ним присоединились еще несколько человек, и, глядя на эту небольшую группу, я понял, что передо мной не просто странный тип в экстравагантном головном уборе. Проводки тянулись за ним и соединяли его с другим субъектом в таком же шлеме; это был маленький человечек дебильного вида, лицо которого излучало неземное блаженство. Он пребывал в самом настоящем мистическом экстазе: со слезами на глазах рассматривал что-то на небе, в немом восторге полуоткрыв слюнявый рот.

Я не мог не рассказать об этом на работе и, помню, Богдан объяснил мне, что же именно я увидел. Сейчас все новое быстро входит в обиход, сказал он, не далее как на прошлой неделе я читал о такой штуке в «Internet Explorer». Называется «Партнет». Черт знает — то ли благотворительная деятельность, то ли паразитирование. Если у тебя в семье есть кто-то с низким уровнем IQ, можешь подключить его к своему мозгу — такая локальная сеть. Отсюда и название. Используешь чужой ум как приставку: твой мозг — процессор, а его — сопроцессор. У тебя на время подключения увеличивается объем памяти, скорость обработки информации и так далее, как если бы ты был гением. Ну, может, я преувеличиваю — уровень IQ у тебя возрастает на 70 % за счет потенциала партнера. Тот взамен получает поток мыслей из твоего мозга, скорее всего не вполне их понимая, но хотя бы частично участвуя в деятельности более высокого разума. Может, бедняга с этого что-то имеет, не знаю; говоришь, он выглядел счастливым?

Да, я точно помню, это было счастье; теперь я отлично представлял, как оно достигается: вторжение психологической «начинки» высшего существа в самую глубь разума ребенка, благоговейный восторг, вызванный потоком блестящих мыслей, непонятных, но зачаровывающих. С тех пор подобные пары стали встречаться все чаще: больницы, приюты, комнаты, до недавнего времени стыдливо скрываемые от мира, пустели, люди объединялись в интеллектуальные пары, поражающие ближних неожиданными ассоциациями, меткостью bon mot,[3] легкостью, с какой решались проблемы. Сайт supermarket@zatrudnienie.pl[4] был засыпан объявлениями о работе для партнетских пар, а исследовательские центры больших предприятий практически отказались от одиночек. Слоган рекламной кампании фирмы АО «Партнет», монополиста на рынке, «Воспользуйся умственно отсталым родственником», вскоре утратил актуальность: уже не требовалось документально подтверждать родство, чтобы объединить в локальную сеть два мозга. Достаточно было согласия официальных опекунов или — в простых случаях — наиболее заинтересованного лица. В печати, правда, сообщалось о злоупотреблениях, критики открыто называли это явление разновидностью торговли живым товаром, но реклама в ответ на такие обвинения выдвигала в качестве убедительного аргумента альтруистический аспект изобретения. Несколько раз я и сам натыкался на сайты, где описывались случаи своеобразного исцеления: приводились интервью с теми, кому участие в программе «Партнет» дало возможность повысить интеллектуальный уровень и приблизиться к полноценным людям. Каждый раз, выходя из Интернета, я чувствовал омерзение — не могу точно объяснить, но мне казалось: во всем этом есть что-то нечестное и крайне неприличное.

Между тем АО «Партнет» расширяло сеть своих услуг, внимательно отслеживая спрос на рынке. А так как, несмотря ни на что, немалая часть общества высказывалась против нового слогана фирмы «Продвинь ближнего своего», была введена модель замаскированного соединения: шлем прикрывался шерстяной шапочкой, а провода тянулись из-за уха, под рубашкой или курткой, через рукав к ладони, где помещался разъем; партнет-пары стали менее заметны, издалека казалось, что люди просто держатся за руки. Когда однажды я увидел трех человек, идущих таким образом, до меня не сразу дошло, что начался новый этап кампании. Отныне к процессору подключали сразу по нескольку менее умственно развитых ближних; все рекорды побил человек, который разгуливал по улице Новый Свят с целым классом спецшколы, и я чуть не принял его за обычного учителя, куда-то ведущего своих воспитанников. Но вообще-то меня трудно было обмануть, потому что я всегда был начеку. Казалось, я окружен со всех сторон, на работу теперь почти все приходили с партнетами, в одиночку я справлялся с работой гораздо хуже них, мне уже грозили увольнением, и тем не менее я по-прежнему из этических соображений не хотел становиться электронным паразитом.

Однажды вечером я получил е-мэйл от Богдана. Это рано или поздно должно было произойти: грубо, хотя и по-дружески, он обрисовал мою ситуацию в фирме и спросил, не соглашусь ли я все-таки подключиться к локальной сети. Я понимал, что он предлагает мне это по доброте душевной, но раздражение слишком давно нарастало: я ответил ему длиннющим письмом, которое — я это отчетливо осознавал — будет распространено по всем порталам. Я апеллировал к совести, гуманности, цитировал сообщения о продаже умственно отсталых детей, а закончил тем, что не мог бы смотреть на себя в зеркало, если бы своим профессиональным уровнем был обязан использованию интеллектуального потенциала кого-то более слабого, чем я. Ответ Богдана был лаконичен: «Извини, но это недоразумение. Я не предлагал тебе стать в локальной сети процессором. Я хотел, чтобы ты подсоединился ко мне». Я не ответил.

На следующий день я получил уведомление об увольнении и потом долгие месяцы безработицы с мстительным удовлетворением наблюдал, как безумная затея с партнетами постепенно угасала. На улице все реже попадались цепочки держащихся за руки людей. У меня не было денег, чтобы оплатить подключение, я лишился Интернета, но догадывался, что, несмотря на старания партнетского лобби, в конце концов победили критики изобретения. За свое упрямство, за свою нравственную стойкость я заплатил высокую цену: лучшие годы провел на пособии и знаю, что уже никогда не догоню молодых, которые пришли на мое место. Но я чувствую, что мир освободился от страшного безумия. Нельзя так просто уничтожить христианскую этику европейца.

* * *

(Я смотрел на него с сочувствием и насмешкой. Он и впрямь полагал, что технический прогресс можно остановить? Неужели он не понимал: за эрой телеграфа всегда приходит эра беспроволочного телеграфа?

Я тряхнул головой, соединение прервалось. Открыв глаза, я резко сел на кровати.)

Все для Баси

Никто никогда не волновал меня так, как она. Я часто говорил ей о любви, но, по правде сказать, мне не хватало смелости объяснить, что стоит за этими словами: умиление, нежность, какая-то меланхолия на грани слез — ведь того, что она заслуживала, в чем нуждалась, не было даже в раю, а тем более здесь! Басе подобные чувства вряд ли пришлись бы по вкусу. Она безумно хотела, чтобы к ней относились всерьез, хотела вызывать восторг, а не нежность, ждала восхищения, а не улыбки, которая растягивала мои губы, когда я на нее смотрел. Ты не относишься ко мне серьезно, упрекала она меня, когда я, гладя ладонью ее щеку, старался, чтобы мои прикосновения были чувственными, — а ведь я ласкал ее, как ребенка, как маленького зверька. Бася ошибалась: она была для меня всем — невестой, дочкой, кошкой и домом. Я старался выполнять все ее желания, играл роли, которых она от меня ожидала. Могло ли быть что-либо серьезнее? И только тайком за ней подглядывал: как она с забавной старательностью кладет на стол руки, рядышком, словно лапки; как во время романтической прогулки по парку подталкивает ногой каштан, неожиданно упавший на асфальт аллеи; как (совершенно по-кошачьи) наклоняет набок голову, когда замечает что-то, ее удивившее; как во время светского приема, думая, что ее никто не видит, осторожно касается плюшевой портьеры, такой приятной на ощупь.

Бася изучала зоологию, что, конечно, страшно все осложняло: говоря ей нежные слова, я не имел права даже упоминать о фауне — не только банальные «песик» или «киска», но и более редкие: «тюленик», «львенок», «зайчик» — вызывали протест: я изучаю жизнь животных, а не одна из них. Когда я попытался объяснить, что нежные прозвища мы с давних пор заимствуем у природы, в ответ услышал: можешь называть меня Летучая Мышь. Мог ли я назвать Летучей Мышью ту, которую мне хотелось спрятать в карман на груди? Я капитулировал. Главное, чтобы Бася была счастлива.

Но стоило мне узнать, что в рамках практических занятий она взяла домой маленького крокодильчика, я впал в панику. Напрасно она успокаивала меня, что крокодил — несмышленыш, что она держит его в аквариуме под лампой и отдаст обратно в зоопарк, когда животное подрастет, — мысль, что она может пропустить момент, что крокодил может ее укусить, сделать ей больно, даже изуродовать, не давала мне покоя. Я потребовал, чтобы аквариум сверху был закрыт решеткой, хотя поначалу то, что ползало там по дну, было похоже на головастика-переростка. Однако тварь росла (а я не знал, с какой скоростью). Единственным аргументом, заставлявшим меня помалкивать, была счастливая улыбка Баси, с которой она глядела на своего подопечного. Я не хотел ее огорчать, но ежедневно при встрече допытывался, какова длина крокодила. Как только он достигнет двадцати сантиметров, думал я, сам отвезу его в зоопарк, даже насильно. Но пока в нем было пятнадцать.

Тем временем Басю вызвали к больной бабушке. Ей предстояло уехать на неделю-другую, и история с участием пятнадцатисантиметровой животины приняла новый оборот. А именно: Бася обратилась ко мне с неожиданной просьбой. Послушай, сказала она умоляюще, я обещала, что подержу его у себя до конца марта, не могу же я всех подвести, помоги мне. Присмотри за ним, пока меня не будет, я тебе все объясню. Что мне оставалось делать? В конце концов, две недели моя любимая будет в абсолютной безопасности. А ее глаза уже готовы были наполниться слезами. Все, только не это! — и я сказал: хорошо, получил ключ от ее квартиры и… стал опекуном маленького крокодила.

В тот день у меня кончился картридж, и я поехал на Гоцлав, на оптовый склад, чтобы купить сразу два и дешевле. Я немного поболтал с продавцом — с тех пор, как уехала Бася, я старался как можно чаще разговаривать с людьми, чтобы заглушить тоску, — а потом решил еще пройтись вдоль Вислы. В начале нашего знакомства мы тут часто бродили, и Бася показывала мне разную живность, которая водится в прибрежных камышах. Разную живность… я спустился с дамбы, и вдруг мне стало страшно: я попытался вспомнить, когда в последний раз кормил крокодила. После отъезда Баси я заходил к нему один раз, а потом, чтобы отвлечься, сел разрабатывать давно задуманную программу. Я с ужасом подумал, что, наверное, потерял счет времени, и меня бросило в жар. Какой сегодня день? Четверг? Понедельник? Бася уехала в субботу. Пожалуй, понедельник? Хотя нет, продавец что-то говорил про четверг. И что четверг — о Господи! — был позавчера. Я должен был кормить крокодила каждые два дня. Если четверг был позавчера, то сегодня суббота. Может ли крокодильчик прожить без еды неделю? Что делать, если я уморил его голодом?

Мне уже не хотелось гулять по берегу Вислы, я резко повернул и выбежал на улицу. Денег на такси не было, и я стал высматривать ближайшую остановку автобуса, но ни по левой, ни по правой стороне ничего не увидел и пошел по направлению к центру, пытаясь понять, как могло случиться, что я подвел мою любимую, и лихорадочно вспоминая, что я знаю о крокодилах и нет ли у них, случайно, обыкновения долго, как у змеи, переваривать пищу. Вдруг за углом в нескольких сотнях метров я увидел остановку, и тут мимо проехал автобус, обдав меня грязью из какой-то забытой лужи. Я побежал, но автобус не остановился; когда, задыхаясь, я добежал до красного навеса остановки, то увидел на табличке мелкие буковки «по требованию». Расписание движения было сорвано, и я не знал, как долго придется ждать. Решил идти дальше, но едва двинулся, услышал за спиной шум мотора. Я стремительно повернул назад, готовый броситься под колеса, чтобы на этот раз остановить автобус. На мое счастье, водитель увидел меня издалека, а может, приехал чуть раньше времени — так или иначе, он остановился и ждал с открытыми дверями.

В автобусе было совершенно пусто. Я сел и закрыл лицо руками, пытаясь отдышаться. Меня охватила паника; в каком-то жутком замешательстве я стал думать, смогу ли купить другого крокодила, если этот, за которым в отсутствие Баси должен был ухаживать, все-таки сдох. Мои размышления прервал неожиданный поворот автобуса направо: вместо того чтобы ехать в сторону Лазенковского моста, мы отдалялись от Вислы. Я вскочил: Что случилось?! — заорал в ярости, объезд, лаконично бросил водитель. Мы ехали по улочкам Саской Кемпы, а время шло. Я старался успокоиться, парой минут раньше или позже — какая разница, коли уж животное голодало неделю, но самое худшее было впереди: на Парижской улице автобус остановился, и водитель объявил, что нарушил расписание и возвращается на конечную остановку. Я пробовал его убедить везти меня дальше, в центр; увы, безуспешно. Начался дождь; под струями воды я пешком добрел до площади Вашингтона, и тут оказалось, что на Иерусалимских Аллеях движение перекрыто, потому что въезд с моста Понятовского заблокирован какой-то демонстрацией. Я сел в трамвай, идущий по Зеленецкой, вдоль реки, но поскольку плохо ориентировался в движении транспорта по Праге,[5] трамвай привез меня — о ужас! — в район Восточного вокзала. Там я пересел на автобус и чуть не расплакался, когда уже внутри, внимательно изучив маршрут, понял, что вместо того, чтобы ехать на Беляны, где жила Бася, направляюсь в Тархомин. Почему мне никак не удается пересечь Вислу? — думал я. — Сколько это продолжается? Час? Два? Три?

Мне было душно, я двигался страшно медленно, а время неслось как сумасшедшее. Из Тархомина нужно было вернуться на уровень Гданьского моста, что заняло еще час. В городе начались предвечерние пробки. Когда в сумерках, потный и насквозь промокший, я влетел в квартиру, у меня уже не оставалось никаких надежд. С порога я почувствовал этот запах, вонь разлагающейся рыбы. Я не оправдал Басиных надежд. Вся моя любовь не стоила ломаного гроша и тем более трупа маленького крокодила.

Он лежал там. Лежал на дне аквариума, не шевелясь. Я склонился над ним и с удивлением подумал, что плачу над рептилией, присутствие которой в квартире еще неделю назад вызывало у меня такую тревогу. Но ведь я плакал не над ним, я плакал, представляя Басины глаза, когда она узнает, что я сделал. Нет-нет, дело вовсе не в том, что она знать меня не захочет; я готов отказать себе в праве видеть ее, подсматривать, как она в парке подталкивает ногой каштан, как старательно кладет на край стола руки, будто лапки. Если бы можно было все вернуть назад, чтобы эта странная, нелепая история не случилась! А может, мне это снится? — думал я с дурацкой надеждой, может, это всего лишь жуткий кошмар; ведь не мог же я ни с того ни с сего потерять целую неделю, уморить голодом животное, ухаживать за которым поручил мне самый любимый, самый главный человек на свете?… Я потрогал почерневший трупик: нет, это был не труп, всего лишь пустая оболочка, высохшая шкурка лежала в теплом свете лампы. Я осмотрелся, еще на что-то надеясь. Запах разлагающейся рыбы усилился. Ковер под моими ногами шевельнулся, он был красным и влажным. С потолка, закрывая широкое, во всю стену окно в конце комнаты, свешивались какие-то странные украшения: ряд узких острых треугольников. Я оглянулся. Почему не видно входной двери? Только стремительно сужающаяся зубастая пасть?

Ковер опять зашевелился, будто толкая меня в аквариум, в смердящую бездну. И я понял, что слышу его мысли:

— Я был маленьким крокодильчиком. Теперь я — голодный крокодил. Я ждал. Теперь уже не жду. Если не проглочу тебя, умру с голоду. А Бася больше плакала бы обо мне, чем будет плакать о тебе.

Я понял, что он прав. Становилось все темнее, потолок опускался все ниже. Красный язык обвил мои ступни.

Стэн Лаки

Я ведь знал, как будет оформлен этот сад, однако, когда около трех пополудни занял условленное место, несколько минут не мог прийти в себя. Одно дело увидеть такой дизайн на бумаге, а другое — воочию! Я говорил себе: спокойно; говорил: сосредоточься, но как я мог сосредоточиться, прохаживаясь под деревом, где, подобно плодам, висели истекающие соусом жареные птички, которых официант снимал красиво украшенным багром. Еще я видел два фонтана, из одного била струя рейнского, а из второго, на фоне марципановых кустарников, — сангрии. Под ногами постепенно собирающихся гостей скользили заводные ежи с насаженными на иглы яблоками. Наше агентство с самого начала было против этих ежей: если покушение на нашего клиента действительно готовилось, подбросить еще одного радиоуправляемого ежа, начиненного взрывчаткой, было бы отличным решением. Но ежи должны остаться, сказали нам, как и дурацкий полутораметровый вулкан из творога — в его кратере варились клецки и, выскакивая каждые пятнадцать минут, скатывались по творожным склонам в мисочки у подножия. Мы только настояли на том, что в последний момент проверим ежей и снабдим их специальными чипами, которые будут подавать постоянный сигнал каждому из нас в ухо. Ежа, передвигающегося под ногами гостей, не подавая сигнала, мы сможем перехватить и, не проверяя, выбросить за территорию сада.

По правде говоря, было очевидно, что клиент рано или поздно обратится к нам: мы занимались охраной много лет, никогда не участвовали в незаконном выбивании долгов, а если контракты на сопровождение знаменитостей и перепадали нам слишком часто, шеф умел устроить так, чтобы к агентству никто не предъявлял претензий. Тем не менее звонок от ассистентки Стэна Лаки произвел в фирме впечатление. Одно дело противодействовать издержкам популярности, другое — когда речь идет о реальной опасности покушения. К тому же этот бизнесмен и филантроп своей оригинальностью вызывал интерес даже у самых равнодушных из нас.

Стэн Лаки родился в Польше как Станислав Лакицкий. В семидесятом окончил Политехнический — больше об этом периоде его жизни ничего не известно. Через десять лет он уже был в Америке и имел собственный бизнес — так, во всяком случае, значилось в его официальной биографии; характер деятельности не уточнялся.

Он скорее всего не собирался возвращаться на родину, иначе выбрал бы другую фамилию, которая не вызывала бы двусмысленных ухмылок у тех, кто знал, что Лаки по-английски «счастливчик». В Польше он появился примерно в 1995 году. Вкладывал фантастические суммы в развитие туризма, регулярно участвовал в благотворительных акциях, оказывал материальную поддержку печатным изданиям различных направлений и наркологическим диспансерам, а поскольку великолепно держался перед камерой, не заметить Лаки было невозможно. Его средства казались неограниченными, жесты — подозрительно широкими, стратегия — рассчитанной на десятилетия, хотя, пожалуй, чересчур рискованной. Тем не менее люди, попавшие в контролируемые им фирмы, превозносили его до небес, и вскоре стало ясно, что как самый популярный человек в Польше он обладает политическим потенциалом, который не использует исключительно по своей прихоти. С ним заигрывали политики и церковники, но он демонстрировал свою независимость: каждый жест, который можно было расценить как поддержку кого-либо, молниеносно уравновешивался подобным жестом по отношению к противной стороне. И это, вероятно, положило начало его проблемам. Он мог чересчур много: необходимо было либо прибрать его к рукам, либо устранить. По словам референта Лаки, ходили неопределенные слухи, что в ближайшие дни будет совершена попытка его физического устранения. Впрочем, утверждала она, слухи не настолько конкретны, чтобы обращаться в органы. Быть может, бизнесмен не желал официально признавать, что у него есть враги? А может, не доверял государственным институтам, которые так щедро поддерживал?

Клиент есть клиент, и, несмотря на шуточки по поводу его фамилии, скрывавшие наше восхищение личностью Стэна Лаки, мы действовали как положено. Никто не сомневался, что главное событие наступающей недели — прием на полторы тысячи человек по случаю дня его рождения, запланированный на субботу в одном из роскошных комплексов под Варшавой, где обычно проводились конференции. Не исключалось, что на карту поставлена жизнь нашего клиента; зато со всей определенностью можно было сказать, что на карту поставлено существование нашей фирмы: ведь если такую известную особу хотя бы поцарапают, несмотря на наше присутствие, конкуренты в охранном бизнесе нас просто сожрут. Из отпусков были отозваны все сотрудники, реализация текущих заказов на этот день сведена к минимуму, а совещание аналитиков над картой окрестностей больше чем всегда походило на совет штаба армии. Десятки людей должны были охранять территорию, более десятка — раствориться среди гостей в непосредственной близости от нашего клиента, несколько агентов, в том числе и я, — бродить по саду, чтобы вмешаться, если возникнет какое-нибудь, хоть малейшее подозрение. Затеряться среди полутора тысяч гостей для профессионального киллера проще простого. Поэтому особый расчет делался на ежей.

Я ходил в толпе гостей, воздух густел от весеннего солнца и запаха вин, источаемого разбросанными тут и там фонтанами. Все здесь было искусственным: огромные муравейники на самом деле были пирамидами из мака, смешанного с медом; роль ульев на пасеке, издали казавшихся деревянными, играли десять тортов; маленькие прудики наполнены лимонадом, садовые скульптуры сделаны из марципана. То и дело мое внимание привлекал чей-то возглас, но не страх, а радость или восхищение заставляли вскрикивать вновь прибывших гостей.

Лаки кружил среди собравшихся с американской улыбкой человека, которого все время фотографируют; останавливался, чтобы пожать руку или внимательно выслушать обращенные к нему слова, заботился, чтобы никто из гостей ни на минуту не оставался один. Иногда ласково трепал по голове детей, которых было не меньше дюжины. Они использовали все, что находилось в саду, на полную катушку и вскоре были от макушки до пяток перемазаны глазурью, шоколадом, кремом. Более благовоспитанно вела себя рыженькая девочка-подросток, прелестная в белом простом платье, с маленькой сумочкой через плечо; еще слишком худая, слишком громко смеющаяся, с чересчур резкими движениями, но уже (как мне показалось) сознающая, какое впечатление производят ее огромные черные глаза и алые губы, яркие, будто впитавшие послеполуденное солнце. Я на мгновение задумался, как поведет себя с ней наш клиент: в имидже, который он себе создал, было что-то от Деда Мороза, от добродушного дедушки, а ведь, несмотря на раннюю седину, он вряд ли мог остаться равнодушным к этому запретному искрящемуся очарованию расцветающего тела. Но он не подошел к ней, или я этого не заметил. Я на минуту потерял его из виду. Приближалось время официального вручения подарков — возможно, он отошел в сторону, чтобы сосредоточиться перед выступлением, которого все ждали.

И тогда я подумал, что все идет слишком гладко, слишком просто. Никто не вызывал подозрений, в наушнике монотонно попискивали проезжающие неподалеку ежи, территория была проверена. Но ведь ассистентка Лаки не сомневалась, что ее шефу грозит опасность, и даже подумывала отказаться от мероприятия. Я был недостаточно внимателен, мысленно обругал я себя, все мы были недостаточно внимательны, не определили степени гипотетической опасности со стороны отдельных персон, которые сейчас приблизятся к юбиляру с поздравлениями. И я стал все быстрее оглядывать гостей: есть ли среди них преступник, а если есть, то каким, черт подери, оружием он располагает и как собирается убежать? А может, он настолько одержим, что готов дать себя схватить, лишь бы реализовать план? Мимо проходили женщины в длинных платьях, пожилые и молодые мужчины, все необычайно веселые: ничего похожего на скованность движений, подозрительную напряженность во взгляде я не замечал. Многих из них я не раз видел по телевизору, но это не было гарантией их аутентичности; не исключено, что каждый искусно загримирован; даже почтенный министр иностранных дел не оставался вне подозрений.

Лаки появился снова. И вдруг внезапно, оглядывая пространство, отделявшее его от высокой живой изгороди с южной стороны сада, я ощутил тревогу, причину которой сам сначала не мог определить. Вокруг Лаки начали собираться гости, окружая его, как металлические опилки, притягиваемые магнитом; и только одна особа не поддавалась общему порыву, обходя толпу по краю, и это было странно — ведь не может у четырнадцатилетней девчонки быть преступных намерений. Однако в ее взгляде — а я то и дело натыкался на него среди множества голов — было то, что я искал: опасное напряжение; кроме того, она рылась в своей сумочке, что-то из нее вынимала — что именно, я не видел, какой-то предмет. Я стал проталкиваться между гостями, ничего не говоря в микрофон, спрятанный за отворотом пиджака — ведь я скорее всего ошибался, — но она вела себя действительно странно. Нас разделяло еще метров десять, может, восемь, толпа становилась все плотнее, я повторял: извините, мои коллеги куда-то пропали — в такой момент! Никого нет, один я, и я решил преградить ей дорогу к Стэну Лаки, просто с ней заговорить, нельзя же без конкретного повода броситься на ребенка, это еще ребенок, повторял я про себя, но именно поэтому никто не проверил ее сумочку, не пригляделся внимательно, она слишком молода и слишком красива. Лаки был слева от меня, она вдруг высунулась из-за высокой старухи справа, и я инстинктивно достал нож (в этой тесноте пистолет был бесполезен), повернулся к девочке всем телом, люди подтолкнули нас друг к другу, импульсивное движение — и обнаженное лезвие ножа в моей руке коснулось ее шеи… и в тот же момент я почувствовал сквозь рубашку, как острие ее ножа уперлось мне в грудь. Обучена, подумал я, точно знает, где сердце.

И так мы стояли, а вокруг веселилась толпа, сосредоточившаяся на Стэне Лаки, не обращающая на нас внимания. Я не хотел убивать, ее нежная кожа прогибалась под кончиком моего ножа, глубже, я знал, была артерия, глубже была ее смерть, а может, и моя: я нажимал сильнее, и натиск ее ножа усиливался, он, наверное, уже прорвал мою рубашку — я почувствовал на груди поцелуй холодной стали. Не выдержав напряжения, она, как, впрочем, и я, могла нанести удар — мы вошли в клинч, ситуация тупиковая, необходимо было найти какой-то выход. Мы смотрели друг другу в глаза, ее темные зрачки то сужались, то расширялись, она, видимо, оценивала свои шансы. Медленно — только не спровоцировать! — я склонился к ее уху, кокетливые локоны щекотали мой нос, от нее странно пахло, как от ребенка и как от женщины: душистыми травами и молоком. Я хотел дать ей шанс. Шепнул:

— А я уже так кого-то убил.

И отстранился, ожидая результата. Минуту ничего не происходило, а потом я почувствовал, что нажим острия ее ножа на моей груди ослабевает. Это могло мне только показаться, но в ответ и я на долю миллиметра отодвинул свой нож. Опять ничего и вдруг — я уже не чувствую холода на груди. Сдалась. И я убрал руку. В ее глазах что-то изменилось, будто она проснулась, что-то сверкнуло, может, даже нежность: она встала на цыпочки и поцеловала меня в уголок рта, а потом в губы — робко и осторожно. В этом первом поцелуе была сладость проступка, запах трав и молока и тайная мысль, что невинность не в соблюдении запретов, а в том, что запреты нас не касаются. Потому что мы — избранные. Мы целовались все жарче, а люди вокруг тактично отворачивались. Понимали ли они, что мы сейчас, мы оба, за пределами добра и зла? Я оторвался от ее губ, мы по-прежнему смотрели друг другу в глаза. Она потянулась к моему уху.

— А я уже кого-то так целовала, — услышал я и почувствовал, как нож вонзается в мое сердце.

Разговор с…

Узнав, что он еще жив, я долго не мог в это поверить. Второе потрясение за день! А мне хватило бы и одного, чтобы почувствовать себя вконец психически опустошенным. Все началось с объявления в Интернете: Музей современной истории предлагал встретиться с любым на выбор военным преступником — разумеется, в сопровождении конвоира. Осужденные на пожизненное заключение или приговоренные (что можно было вычитать между строк) к смертной казни, они неофициально, как особую милость, получили право встречаться с обыкновенными людьми: себе в назидание, а людям — как предостережение. Большинства самых известных преступников, которые когда-то, как сообщалось в объявлении, значились в коллекции музея, конечно, уже не было в живых. Впрочем, подумал я, это может быть рекламный трюк — что им мешало внести в длинный список Адольфа Гитлера с пометкой, как возле других фамилий: «неактуально»? Однако доверие ко всему предприятию вызывали прежде всего цены — сногсшибательные! Сидя перед монитором, я проглядывал список: там были какие-то бандиты с Балкан, два морских пехотинца, осужденных за изнасилование во Вьетнаме, и почти два десятка столетних гитлеровцев. Они конечно, заинтересовали меня больше других. Вдруг я увидел среди них известную фамилию, да и цена меня, пожалуй, устраивала. Ну, подумал я, волнуясь, на него бы мне хватило. С минуту я колебался, а потом торопливо, будто боясь, что промедление сделает эту встречу невозможной, настучал на клавиатуре заказ: «Карл Понтер, убийца Бруно Шульца[6]».

И вот передо мной сидит старик, по пояс укрытый клетчатым пледом. Несколько минут назад его привез в инвалидном кресле конвоир в мундире цвета хаки, стилизованном под форму американской военной полиции образца 1945 года. Конвоир уселся на складной стульчик снаружи у входной двери в квартиру, предварительно проверив высоту окон со стороны улицы (даже он вряд ли остался бы в живых, если бы выпрыгнул, не говоря уж о старике, — подумал я). Я разглядывал изверга, сидящего с полузакрытыми глазами, плохо выбритого, узкогубого; в уголке рта постепенно набухал пузырек слюны. Только теперь я задумался, о чем же все-таки хочу с ним поговорить и — впрочем, об этом стоило бы подумать раньше, — не оказываю ли я ему незаслуженную честь, принимая его у себя, пусть даже в унизительной роли экспоната. Эта мысль заставила меня вскочить из-за письменного стола: я заходил широкими шагами по комнате, а потом, не спрашивая позволения и не угощая старика, закурил. Хотел этим подчеркнуть, что не считаю его равным себе, что он недостоин уважения, но тут мне вспомнились фильмы о войне, которых я насмотрелся в детстве: именно так, как я сейчас, вели себя офицеры гестапо, прежде чем криками и истязаниями вырывали у своих жертв признания. Смущенный, я уселся в кресло. Все это время Гюнтер — если это Гюнтер, пронеслось у меня в голове, — сидел неподвижно, полузакрыв глаза, будто его уже не было в этом мире и все происходящее его не касалось. Что ж, если так, он, в сущности, прав.

— И что, часто вас приглашают в гости? — наконец спросил я.

Молчание. Старика можно было принять за мертвеца, если бы не пузырек слюны, тихо лопнувший в уголке рта.

— Вы что-нибудь помните? — задал я другой вопрос, а поскольку он по-прежнему молчал, продолжал: — Вы будете говорить? Если нет, я отошлю вас и не заплачу ни гроша. А у меня, пожалуй, лучше, чем в камере, так ведь?

Гюнтер медленно открыл глаза. Когда-то зеленые, сейчас мутные, водянистые, едва заметные в провалах глазниц. С минуту взгляд его блуждал где-то над моей головой, потом он посмотрел на меня без выражения, как если бы перед ним было пустое кресло.

— Вы слышите меня? — спросил я.

Никакой реакции. Я вспомнил цену, которую обязался уплатить после визита, — а, да ну его к черту! Встал, чтобы позвать конвоира, но, проходя мимо гостя, услышал какой-то шелест. Гюнтер что-то бормотал, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.

Я наклонился над ним.

— Слушаю?

— Все из-за Юргена. Я говорил ему, чтобы всегда смотрел, есть ли в чайнике вода, прежде чем ставить на плиту, а он, каналья, ноль внимания, и, когда пришли меня навестить, вся комната была в дыму, а как могло хорошо сложиться, я тогда вовсю старался, но у меня никогда ничего толком не выходило, это другие продвигались по службе, у других были красивые женщины и прекрасное положение, а мне всегда доставалась грязная работа, сраная жизнь, никакой справедливости, мне часто снится, что я ночью встаю и иду в уборную, а потом просыпаешься обгаженный или мокрый, и кто за мной уберет, все брезгуют стариками, а охранник охотнее всего подавал бы мне суп на лопате, говорит, от меня воняет, от него бы тоже воняло, если бы он в таком возрасте остался один, знаете, мне уже девяносто восемь, это возраст, правда? Не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, всегда любил свежие овощи; овощи, знаете ли, и прогулки на свежем воздухе — это гарантия здоровья…

— Я хотел бы поговорить с вами о Шульце, — заорал я ему в ухо.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем и туда немного лимонного сока, у меня когда-то была одна такая, умела это готовить, хорошо управлялась на кухне, и бифштекс никогда не пережаренный, но уже много лет это не для меня, если забудусь и съем все, что дают, меня потом пучит, а охранник рад бы подавать мне суп на лопате…

— Дрогобыч! — рявкнул я. — Вы помните Дрогобыч?

Он замолчал и очень медленно повернул голову в мою сторону. Посмотрел трезво, впервые на меня, не сквозь меня. Рассматривал меня внимательно, напряженно, будто хотел прочесть на моем лице, чего ему ждать.

— Еврей? — спросил он наконец.

Я махнул рукой, подавив соблазн ответить. Не ему, не такому, как он.

— Вы помните Дрогобыч?

Он задумался, а потом снова пристально взглянул на меня.

— Еврей?

— Пусть будет еврей. Вы помните Дрогобыч?

Он кивнул.

— Я знал, что так будет. Мне много раз снилось, еще в детстве. Надо верить снам. Я только теперь понял, но сон тот помню совершенно отчетливо, сущий кошмар: сижу в комнате, не могу пошевелиться, и меня допрашивает еврей.

— Да нет же, какой там еврей! — вырвалось у меня.

Я все больше злился, понимая, что вся эта затея была идиотской, что теперь мне придется полдня проветривать квартиру, да и сам я погружаюсь в то, от чего будет трудно отмыться.

— Меня интересует Бруно Шульц. Вы его знали, верно?

— Но глаза у вас какие-то такие… — Он продолжал изучать меня. В его взгляде было что-то отвратительное, что-то, заставившее меня тряхнуть его за плечо.

— Вы помните, как было в Дрогобыче?

Он скривился. Вытянул из-под пледа руку, она была бледная и исхудавшая, напоминала куриную лапку за стеклом холодильника в нашем мясном магазине. Дотронулся до плеча, зашипел, закашлялся.

— Не надо меня трясти. Мне девяносто восемь лет, это ведь возраст, да? Не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, очень любил свежие овощи…

Я схватил его за эту мерзкую руку и сжал. Мне показалось, что под моими пальцами что-то хрустнуло.

— Ты убил Шульца, мерзавец, и рассказываешь мне тут об овощах! — заорал я.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем, и немного лимонного сока…

Я ударил его. Да, ударил ладонью по лицу. От удара каталка отъехала и опрокинула столик с книгами, и, чтобы избежать дальнейших разрушений, я поймал Гюнтера за полу рубашки. Мне не пришло в голову, что он такой легкий и я стащу его с кресла; ткань треснула в руке, я с отвращением выпустил рубашку, и тело с глухим стуком осело на пол. Я подумал, что не отмоюсь от этого никогда, и в ярости пнул старика ногой, потом еще раз, но тотчас же поднял его, злой и пристыженный, а как только почувствовал на руке слюну, тонкой струйкой стекающую из полуоткрытого рта, оттолкнул в глубь комнаты, лишь бы подальше от меня; он отлетел по инерции, упал на свалившиеся со столика книги, а там лежала «Санатория под клепсидрой»,[7] это взбесило меня еще больше, я набросился на него и начал лупить кулаками, я не понимал, что со мной происходит, чувствовал подступающую к горлу тошноту, отскочил назад и налетел на юнца в мундире «Military Police», которого привлек шум в квартире. Мне стыдно было смотреть ему в глаза. Он поддержал меня, я вырвался и отошел к столу. Закурил. Это невозможно, это бред, подумал я, глядя в окно. Почувствовал за спиной какое-то движение.

Охранник склонился над телом, равнодушно его рассматривая.

— Всегда одно и то же, — сказал он. — Люди иначе не реагируют. Как вы думаете, какую следует установить доплату, чтобы нам не портили экспонаты? Гляди-ка, вы, поди, его прикончили. — Он перевалил Гюнтера в инвалидное кресло и не спеша двинулся к выходу.

Я не отвечал. Ждал — хотелось поскорее вымыть руки.

— Во всяком случае, — послышался бас конвоира, — вместе со счетом мы пришлем вам каталог. Приглашаем воспользоваться нашей коллекцией. У вас есть ключ от лифта? Внизу ручка, а здесь ключ. Лифт старый, даже страшно входить.

«Сдирать здесь»

Желто-синяя лента дыма с грохотом исчезла в туннеле, и перед нами открылись спокойные в этих местах воды Попрада. Река неторопливо текла, чтобы лишь через несколько сотен метров, в излучине, отдаться во власть водоворотов, разрывавших ее как будто на две руки, которыми она печально обнимала скалистый островок. Холмы были пологие, а за нашей спиной, на словацком берегу, они величественно вздымались, ощетинившись рыжеватыми елями. Лес рассекало шоссе, каким-то чудом прилепившееся к отвесному склону, над туннелем закручиваясь в завитки горного серпантина. Над шоссе тарахтел невидимый отсюда трактор, заслоненный зданием станции, — я вспомнил, что мы миновали его, пересекая площадку перед водолечебницей, где остановились на секунду с тем характерным ощущением преувеличенного триумфа, которое охватывает человека, когда после нескольких километров утомительной ходьбы он оказывается у цели. Лидуся не спрашивала, а я не признавался, почему безошибочно нахожу правильную дорогу к железнодорожной станции — несколько десятков метров влево по шоссе, а потом по ступенькам вниз, к реке, мимо разросшейся теперь купы деревьев. Как подобает начинающему журналисту, она сразу же купила газету и теперь в ожидании поезда до Старого Сонча погрузилась в чтение. Я не хотел так быстро возвращаться к цивилизации, во всяком случае, к нашей, сегодняшней. У меня здесь были другие дела.

Вообще-то я не думал, что мы доберемся до самого Жегестува. Отправляясь утром на прогулку, мы собирались спуститься на шоссе раньше, в Верхомле; но путешествие оказалось славным, августовское солнце приятно грело, и это Лидуся, а не я, предложила продлить маршрут. Наверное, когда я кивнул, у меня на лице промелькнула улыбка, а она, очевидно, приняла ее за выражение общего удовольствия от того, что мы вместе, что вдруг потеплело и что мы каким-то чудом не встретили ни одной группы шумных туристов. Да, это тоже на меня подействовало, но не только. Даже Лидусе я до сих пор не рассказывал своих снов.

Из газет в киоске оказался только «Суперэкспресс», который она взяла со вздохом. Я запротестовал, когда она попыталась прочитать мне репортаж об очередном зверском убийстве, тем более — когда перешла к зарубежным новостям. Сейчас — я видел ее с перрона — она сидела на лавке, с разочарованием откладывая последние страницы. Мне стало немного жаль ее: во время отпуска, вдали от дома, ритуал чтения прессы был и для нее лишен глубокого смысла; другое дело, если бы она могла увлечь им меня, соучастника по делам того мира, который мы покинули на две недели. А я оставил ее наедине со всем этим. Не в первый раз, глядя на ее хрупкую фигурку, на вечно растрепанные волосы, резкие движения — она всегда была готова к игре, к радостному познаванию мира, словно молодой пес, — я уяснил для себя, что, по сути, мы не подходим друг другу. Что делал рядом с ней этот молчаливый парень, почему она хотела быть со мной? Самые сильные мои проявления эмоций казались рядом с ней живостью пня, по которому прыгает белка.

— Ничего нет, — сказала она, заслоняя рукой глаза от солнца. — Самое интересное, похоже, лотерея. Смотри — «сдирать здесь». Проверим? Вдруг мы выиграем машину? Ну что, Анджей?

Я покачал головой и скрылся в зале ожидания. Меня удивило, как мало он изменился с тех пор, когда я приезжал сюда каждый год в детстве. У меня осталось ощущение тоски по тому времени, смутное, но постоянно усиливающееся и тем не менее легко преодолеваемое в сновидениях: какие-то танцы на террасе дома отдыха под шелест юбок страшно высоких женщин, Петр Шчепаник, ревущий из динамиков «Никогда больше не смотри на меня таким взглядом», четыре старика, целый день играющие в бридж над рекой в тени ольшаника, — и все солнечней, ярче, чем в воспоминаниях из менее древних пластов яви. Явь, юра, триас. И отец, ищущий поезд на Крыницу в больших листах расписания, которыми оклеены толстые деревянные балки в здании станции. Эти балки были тут и сейчас, прикрепленные к деревянной раме напротив билетной кассы, но теперь они показались мне меньше и в то же время толще. Я машинально завернул бумагу на одной из них и убедился, что глаза меня не обманывают: старые расписания не сдирали с балок каждый год, а наклеивали одно поверх другого, поэтому древесину покрывал толстый слой пожелтевшей бумаги, бумажный нарост. Я попробовал подцепить его ногтем — с краю бумага поддалась довольно легко. Я улыбнулся: представил себе, как на глазах у кассира срываю слой за слоем, стараясь добраться до тех, тридцатилетней давности. Если бы я умел смеяться так громко, как Лидуся, может быть, я бы решился на это. Но по телу пробежала дрожь, точно перед большим соблазном.

Не уверенный в том, что устою, я отошел от расписаний и провел ладонью по облупленной тускло-зеленой стене. Краска посыпалась от моего прикосновения, обнажив предыдущий, желтый слой. Я поскреб раз, другой: глубже стена оказалась розовой — да, в те времена, когда мы приходили сюда всей семьей, зал ожидания был, кажется, розовым. Тот зал ожидания был скрыт под этим, картины прошлого дремали под видом новых. Я уже не мог остановиться — сперва украдкой, а потом открыто начал отдирать зеленые и желтые клочки, а потом встал возле окна и протер его решительным движением: следуя за моей рукой, по рельсам проехала дрезина, переделанная из горбатенькой «Варшавы», я хорошо ее помнил. Взбудораженный открытием, я принялся действовать энергичнее: погружал руки в воздух и разгребал, как ряску, обнаруживал каких-то людей, оглядывавших зал ожидания, только что проснувшихся, — женщин в смешно изогнутых, как кошачьи глаза, солнечных очках, в цветастых расклешенных платьях, мужчин, несущих советские транзисторы, комплекты для игры в серсо, лимонад в бутылках с фарфоровыми пробками.

В зал ожидания заглянула выведенная из терпения Лидуся. Она встала передо мной, и я вдруг почувствовал страх. А если бы я вытянул руку и содрал Лидусю с Лидуси? Я молчал и смотрел с интересом. Она легкомысленно нахмурила брови, не чувствуя опасности, открыла рот, чтобы что-то сказать. И это произошло (Боже, это не моя вина, подумал я): ее фигура заколыхалась, как отклеивающийся от стены плакат. А потом она уплыла вниз, открывая пустое пространство. Я проводил ее взглядом: землистую тряпочку, оторвавшийся кусок обоев. Я поднял ее, она тлела у меня в руках, нужно было быстро что-то предпринять, ведь я себе мира без Лидуси не представлял. Того мира, но и этого тоже. Прилепить ее куда-нибудь, прилепить, подсказывало мне что-то внутри, что-то мудрое и паническое; отдыхающим, которые были вокруг, мне пришлось бы слишком многое объяснять, впрочем, они волной хлынули к выходу, как будто к перрону подошел поезд, а время завершало акт уничтожения, оно было против меня, двинулось вспять, повернуло к смерти, поэтому я приложил растрепанную внешность Лидуси изнанкой к себе — она была там серая, как содранный со стены плакат, — и начал обертывать ею собственное тело, заворачиваться в нее, как женщина, примеряющая у портного материал для вечернего платья. Я разглаживал складки на груди и бедрах, задыхаясь, наложил ее себе на лицо, приложил к щекам, прижал волосы, которые были длиннее моих, прижала их, вечно непослушные… Я огляделась. Анджея нигде не было. Куда он подевался? Ведь уже подошел пассажирский поезд до Сонча, а кроме того — я рассмеялась, представив себе его мину, — я должна была ему показать: если глаза меня не обманывали, мы выиграли в лотерею и нужно было как можно скорее позвонить в редакцию и узнать, правда ли, что по возвращении мы можем получить новый «опель».

Ксендз

Это было под Ополе: там на пустыре стоит небольшой неоготический костел, а рядом маленький дом ксендза, возведенный на фундаменте какой-то старой постройки. Может быть, здесь неподалеку когда-то была деревня, но история разрушила ее; может, полвека назад хаты рассыпались в прах и теперь только пылью стелятся по полям, по узкому шоссе, с которого, прилипнув к шинам автомобилей, позволяют умчать себя в другие места, другие миры… не знаю, во всяком случае, тамошний ксендз жил, отдалившись от домов своих прихожан, обитателей опольского пригорода, на добрых пять километров, и ксендзом этим был мой одноклассник Ирек. С тех пор, как он тут поселился, я приезжал к нему каждой весной на несколько дней, а потом еще раз в июле; мы беседовали за стаканчиком вина, он рассказывал мне о своей работе, а я ему — о своих религиозных сомнениях, безуспешно провоцируя его начать наставлять меня на путь истинный, он не поддавался, наверное, интуитивно чувствуя, что это самый действенный способ, поскольку за отсутствием контраргументов мои аргументы слабели, теряли привлекательность вызова, и в конце концов, за второй бутылкой, я готов был признать, что сотворенный Богом мир не так уж плох.

В тот год я отправился к нему, как обычно, 30 апреля и незадолго до наступления сумерек повернул свой красный «Фиат-500» на проселочную дорогу, ведущую прямо к купе раскидистых деревьев, скрывающих в своей тени дом ксендза и костел. Поддеревьями я заметил толпу людей, взволнованно жестикулировавших. Выключив двигатель, я услышал, что они говорят, перебивая друг друга, а словом, которое повторялось чаще других, было «ксендз».

— Что случилось? — спросил я, выходя из машины.

При виде меня они притихли; только пани Мария, убиравшая дом ксендза и потому знавшая меня в лицо, протянула ко мне руки:

— О Боже, может, вы поможете. Мой уже поехал за полицией, но тут, видать, по-другому нужно. Поговорите — наверное, вам удастся по-хорошему.

— Но что случилось? — снова спросил я, чувствуя охватывающий меня страх. Эти ветви над головами, сгущающийся сумрак, пустошь, которая — с тех пор, как я ее впервые увидел, — казалась мне жутковатой, почти из фильма «ужасов»… И теперь эти взволнованные люди, слишком уж хорошо вписывающиеся в окружающий пейзаж.

Пани Мария схватила меня за локоть и, понизив голос, сказала:

— Кто-то вселился в нашего ксендза.

— Да какое, к черту, вселился. Свихнулся он, — сердито прервал ее один из мужчин. — Так всегда бывает, когда мужик без бабы живет.

Все заговорили наперебой, и я долго не мог ничего понять. В конце концов я крикнул: «Люди!» — и наступила тишина.

— Люди, — повторил я спокойнее. — Если нужна моя помощь, я должен понять, что случилось. Где ксендз Ирек?

— Закрылся с детьми в подвале, — объяснил мужчина, который прервал пани Марию. — Они пришли к нему в воскресную школу. Один убежал. Он не хочет их выпускать. У него оружие, обрез, что ли, который он здесь нашел.

— Мы пробовали войти, но он сказал, что всех детей поубивает, — добавил другой.

— Может быть, вы попробуете? — Пани Мария смотрела на меня с надеждой.

Я кивнул раньше, чем успел подумать, но у меня просто не укладывалось в голове, что Ирек способен на что-то подобное. Люди тотчас расступились, образуя коридор до самого дома. Вдруг я понял, что если мой друг сошел с ума — а похоже, это так, — то здесь нужен специалист, а не я; но отказываться было поздно.

— Когда приедет полиция? — спросил я нерешительно.

— Скоро, но у вас лучше получится. Друга он послушает. За дверью сразу налево, там вход в подвал. Попробуйте, — ответили мне несколько голосов.

Очень медленно, осторожно я поднялся на крыльцо. Нажал дверную ручку, заглянул внутрь. Почувствовал знакомый запах вощеных полов, старых стен, варенья, приготовленного пани Марией, — ничто не вызывало беспокойства. В доме царила тишина. Тем не менее у меня по спине побежали мурашки.

— Ирек? — позвал я.

Никто не ответил.

— Ирек? Это я, Анджей, — повторил я.

Молчание. Лесенка слева, ведущая вниз, уходила в темноту. Ступенька за ступенькой я погружался в нее, держась рукой за грязную каменную стену, чтобы не упасть. Глаза постепенно привыкали к сумраку. Подвал оказался глубже, чем я предполагал — я никогда раньше сюда не заглядывал, — только после трех поворотов я попал в просторное помещение, разделенное несколькими рядами толстых столбов. В глубине что-то шевельнулось.

— Ирек, это я, — сказал я (надеясь, что успокаивающе). Голос у меня дрожал.

Снова тишина, если не считать то ли шорохов, то ли вздохов, которые долетали из темноты. Я обо что-то споткнулся: под ногами лежали какие-то железки. Думая о том, как это ужасно, я наклонился и поднял толстый прут. Поблизости раздалось глухое ворчание; я выпрямился и в панике стал размахивать своим оружием, рассекая со свистом густой черный воздух.

— Уходи, — глухо прорычал кто-то. Это не мог быть голос Ирека. — Уйди и оставь нас.

— Ирек, — повторил я неуверенно. — Отпусти детей. Люди волнуются.

Мне начало казаться, что я вижу их: какие-то едва различимые тени, сгрудившиеся в дальнем углу подвала, несколько маленьких фигурок и одна большая, возвышающаяся над ними. «Если он на самом деле вооружен…» — промелькнуло у меня в голове, и я на всякий случай спрятался за столб.

— Умру, умрут, умрешь, — послышалось бормотание. — Лучше теперь, чем потом. Когда я этого хочу, а не когда Он нас призовет.

— Ирек, не дури, — отозвался я. — Это не смешно. И у меня есть оружие.

— Тебе так кажется? — Я с трудом понял, что он сказал. Это было скорее рычание, а не голос.

Рубашка у меня прилипла к спине. Я надеялся, что ответивший мне (Ирек?) видит в темноте не лучше меня. Перебежал к следующему столбу, прижался к нему, как будто это была моя мать. Он все еще не стрелял; зато четко стало слышно его хриплое дыхание. Четко, очень четко; где-то совсем рядом со мной.

— Я здесь, — зашептало мне что-то на ухо.

Я махнул прутом и ударил по чему-то мягкому. Дети, бегите! — закричал я, услышал, как что-то упало на глинобитный пол подвала, вокруг нас затопали, чьи-то ногти царапнули меня по щеке, что-то потянуло меня за руку, я упал на колени и выронил свое оружие, ища опору, почувствовал под пальцами холод ствола; перекатился на спину, схватил пистолет, чье-то тело придавило меня к земле, я чувствовал его дыхание, вонючее, как выгребная яма, мы боролись, он уже вцепился мне в горло, я выстрелил, выстрелил в друга, надеясь, что не попал, и в то же время надеясь, что не промахнулся, выстрел оглушил нас обоих, мне удалось столкнуть его с себя, я вскочил и, не сумев удержать равновесия, снова упал и откатился назад. В видневшуюся далеко наверху дверь выбежал мальчик. Мы остались одни. Хуже всего было то, что я теперь не знал, где он.

— Здесь, — шепнуло что-то слева, как будто прочитав мои мысли. Недолго думая я выстрелил в ту сторону. Это не Ирек, убеждал я себя. Мне на голову осыпалась штукатурка.

— Здесь, — шепнуло что-то справа.

Я начал стрелять наугад, бросившись вдогонку, а оно уворачивалось, скрывалось за столбами, я боялся и ненавидел его, и было совсем черно, потому что в воздухе клубилась пыль, осыпающаяся штукатурка и пыль, мне стало нечем дышать, я метался из стороны в сторону, зная: или он меня, или я его, а он мог быть где угодно — за моей спиной, возле самого затылка, под ногами, он был повсюду, повсюду, не было такого места, где я бы почувствовал себя в безопасности, темнота ожила, тянула ко мне руки, по щеке у меня текла кровь, вдруг я увидел его в светлом прямоугольнике двери на лестницу: он убегал наверх, у меня кончились патроны, я остался один; но почему меня не покидает страх?

Я тяжело дышал, послышались какие-то голоса, это крестьяне заглядывали вниз и кричали:

— Есть! Есть! Мы его поймали! Вы живы? Можете выходить!

А я, рыча, пятился от этих голосов в темень подвала. Я хрипел, возможно, от пыли, да, наверняка от пыли, и не мог выдавить ни слова, только все еще чувствовал этот страх, да, я их боялся, я всего боялся, и себя боялся тоже, да: себя я боялся больше всего и, не в силах вынести того, что я один, и не в силах вынести того, что за мной придут, и себя не в силах вынести, я наконец выдавил хрипло:

— Только попробуйте сюда спуститься! Попробуйте! Только попробуйте!

Сосед

В новую квартиру мы с Эвой переехали в мае, и, наверное, уже тогда, в самом начале, возясь с креслом, которое не хотело проходить в дверь, мы увидели на лестничной площадке Антека. Да, скорее всего именно тогда: он наблюдал за нами из глубины коридора — его дверь была слева в самом конце, — а потом направился к нам раскованной и вместе с тем словно бы тщательно рассчитанной, заученной походкой и, глядя на Эву, сказал, форсируя голос: давайте я вам помогу, так будет легче. Все произошло в какую-то долю секунды, в следующий момент мы уже налегли вдвоем, и эта борьба с неподатливой материей объединила нас, Эва оказалась в стороне, она стояла возле стены и весело поглядывала то на меня, то на него; когда подлокотник вдруг перестал цепляться за выступ задвижки — для этого пришлось поднять кресло на высоту плеч, — мы торжествующе закричали: Есть! — и тогда Антек деликатно ушел, мы, кажется, даже не спросили, как его зовут. Но на протяжении всей следующей недели мы встречались в лифте и в конце концов представились друг другу; то, что меня зовут Анджей Вальчак, а его Антек Вильчик, всех нас немного рассмешило. Эва заметила, что мы — его должники, в ответ он запротестовал: пустяки, это всего лишь кресло! — а поскольку он держал в руках «Любовь во время чумы» Маркеса, начался разговор о книгах, Эва обожала «Сто лет одиночества», но этого романа не знала, Антек обещал, что одолжит ей, как только дочитает, и несколькими днями позже постучался к нам во время новостей. Я был не слепой и видел, что Эва произвела на него впечатление, но его отточенное обаяние плюс запах шикарной парфюмерии обволакивал всю нашу тройку, так что я покорился, нет, не покорился, я сам хотел, чтобы он бывал у нас, я даже любовался им, когда он пожирал глазами Эву, потому что я видел это именно так: он пожирал красоту, которая принадлежала мне.

Он часто приносил с собой книги, которые его заинтересовали или возмутили; он хотел о них говорить, а поскольку и у нас была довольно большая библиотека, в результате сложилась традиция обмениваться книгами. Только когда Антек обмолвился, что мы, собственно, могли бы договариваться о покупках, чтобы не обзаводиться одинаковыми экземплярами, я решил, что это уже чересчур: он был нашим соседом, даже, допустим, другом, но уж точно не членом семьи. Эву тоже несколько смутило его предложение, поэтому он быстро пошел на попятный, отпустив какое-то ироническое замечание в свой адрес. Он всегда был на высоте, что и говорить. За глаза мы называли его Читатель.

В тот день Эвы не было дома, а я сидел над проектом, который должен был вечером сдать, и поэтому, когда раздался звонок в дверь, долго колебался. Отношения с Антеком охладели, книгами мы обменивались, как и прежде, но совместные вечера за чашечкой кофе вдруг прекратились, может, именно из-за того предложения насчет общих покупок. С другой стороны, нужно было расплачиваться за квартиру, поэтому я вовсю брал халтуру, и у меня совершенно не оставалось времени на книги, даже Эва уже не ворчала, что я глупею: ясно, что кто-то должен зарабатывать, но ведь не она же, учительница французского. Итак, я ждал, не вставая из-за письменного стола, когда незваный гость уберется прочь, в первую минуту мне и в голову не пришло, что это может быть он, я скорее ожидал свидетелей Иеговы или коммивояжеров, сновавших в последнее время по нашему дому со странным упорством, но когда звонок раздался во второй раз, решил: а вдруг это кто-то по важному делу, к тому же я все равно упустил мысль, так что чем раньше я открою дверь, тем скорее смогу снова сосредоточиться, перестав гадать, кто там был и почему уже ушел. За дверью стоял Антек, он рассыпался в извинениях и уверял, что Эве необходимо получить эту книгу до вечера, поэтому возьми — и не буду тебе мешать, — он исчез, виновато улыбнувшись мне на прощание. Книга была в кожаном переплете, таких теперь не делают, я даже понюхал ее, запирая дверь, и потом еще раз, вернувшись в большую комнату, две стены которой занимали полки. Машинально взглянув на титульный лист, я долго смотрел на него, не понимая, что случилось с моим зрением: знакомые слова из букв не складывались, это была какая-то абракадабра, совершенно незнакомый язык, который Эва тоже не могла знать. Я заглянул дальше: все то же самое, страницы бессвязных букв, даже без знаков препинания между словами, иногда начинало казаться, что слова содержат какой-то смысл, но текст тут же превращался в строчки хаотичных знаков, как будто автор стучал по клавиатуре, которой не знал, при том с завязанными глазами.

Заинтригованный, вместо того чтобы вернуться к проекту, я листал дальше, соображая, зачем моей жене такая странная книга; мне пришло в голову, что это может быть какой-то шифр, я перескакивал взглядом со строчки на строчку, пробуя отсчитывать каждую вторую, десятую, пятнадцатую букву, «чтобы избежать опасности, я отправился на север», — удалось мне прочитать, но потом, видимо, поменялся ключ, «это не король Сьель придумал» — гласила последняя строка текста, прочитанная задом наперед, еще где-то было: «что-то произойдет, верьте в паркового сторожа». Что за король Сьель? Я спохватился, что не слышал о таком короле. В середине книги торчал сложенный пополам листок бумаги, я посмотрел: в этом месте шрифт пересекала виньетка, узор которой, на первый взгляд абстрактный, мне показался настолько непристойным, что я почувствовал нахлынувшую на меня волну непонятного возбуждения. С отвращением я отложил книгу на полку, но она там не удержалась и грохнулась на пол, как только я отвернулся. При этом из нее выпала закладка, и когда я перелистывал страницы, чтобы засунуть ее на место, краем глаза заметил, что внутри сложенного пополам листка Антек накарябал несколько фраз:

«Я не могу забыть твое обнаженное тело. Вкус твоих плеч. Запах твоих бедер. Я хочу тебя, любимая, ты, наверное, даже не можешь себе вообразить, как сильно».

Я стоял и таращился на это письмо-не-письмо, потому что Антек, конечно, мог написать его по какой угодно причине, хотя проще всего было бы признать, что он написал это Эве, рассчитывая, что она прочитает записку. Но именно это не укладывалось в голове. Я вдруг почувствовал холод, машинально сложил листок и сунул его в книгу, не выбирая куда; это выглядит правдоподобно, подумал я — занятый чем-то другим Антек случайно оставил черновик письма, адресованного какой-то женщине, в книге, которую принес, а я поступил бестактно; поэтому, чтобы отвлечься, а заодно и успокоиться, я начал думать, как положить книгу, чтобы она не упала на пол второй раз, и вместе с тем — чтобы о ней вспомнить, когда вернется Эва. В задумчивости я снял со средней полки Кортасара, поставил на его место кожаный том и только тогда заметил, что из «Игры в классики» торчит сложенный пополам листок в клеточку. Я вытащил его, охваченный страшным предчувствием:

«Моя любимая, как трогательны твои веки, пушок на твоей шее и то место на спине пониже шеи, где косточки выглядят так, будто ты прячешь под кожей распятую птицу. Я обожаю тебя, Эва».

Теперь уже сомнений не осталось, и у меня задрожали руки. Слева стояло полное собрание Достоевского. Я бросил Кортасара на пол и схватил первый том «Братьев Карамазовых». Так и есть, здесь я тоже нашел листок:

«Эва, я знаю, это ужасно. Я понимаю твои мучения. Но что-то произошло между вами, если нашлось место для меня. Приди ко мне еще сегодня, умоляю».

В «Преступлении и наказании»:

«Эва, от твоих поцелуев у меня кружится голова. Будь что будет, я все готов отдать еще за один поцелуй. Не наказывай меня тем, что не приходишь, умоляю».

Но ведь «Бесов» я недавно держал в руках! Тем временем и здесь был листок, неизвестно зачем оставленный, и в «По ком звонит колокол» Хемингуэя, и в «Тошноте» Сартра, и в «Конопельке» Редлинского. Книги летели на пол, письма — по одному, по два, по нескольку — сыпались из них, как снег, в иных томах, казалось, было больше писем, чем страниц, не имело смысла это читать, и так все было ясно. Я бросился к двери, готовый его убить, это правда: в последнее время я не уделял Эве много внимания, но она была моя, моя, и никто не имел права вмешиваться, я хлопнул дверью и вдруг, уже в коридоре, с подозрением присмотрелся к ее поверхности. Под глазком рукой Эвы было написано: «Я живу здесь, Эва», — я помню, как она выводила буквы моим черным фломастером, мы оба смеялись, но кому адресовано это сообщение? Мне? А через несколько шагов, уже на стене, разрисованной, как мне казалось, любителями граффити, я увидел слова: «Я люблю Антека» — и разве почерк не был похож на Эвин? Теперь, вместо того чтобы быстро направиться к его квартире, я еле плелся, замедляя шаг, разглядывая произведения местных художников, «жду в три часа» — кричали разноцветные буквы, «приходи сегодня утром, он выходит в восемь», а дальше: «я дам тебе все, что пожелаешь, у тебя красивая жопа, обожаю, когда ты меня ласкаешь, почему ты не пришла, сука, сладкий хуй». Невозможно, чтобы это были они, сопротивлялось что-то во мне, но надпись у самого выхода на лестницу показалась мне однозначной: «Умоляю, перестань притворяться и брось его раз и навсегда. Антек». Я часто проходил здесь и ни разу не нашел времени присмотреться к этой настенной пестроте; как в музее, переходил я теперь от экспоната к экспонату, скользя взглядом по этим пятнам и линиям. Длинная красная черта, о которой (помню) я говорил Эве, что нужно бы попросить дворника замазать ее, потому что она исключительно уродливая, оказалась вытянутой на полкоридора крышечкой над «т» в надписи: «Твоя навсегда Эва». чем ближе к двери Антека, тем тексты становились непристойнее, точнее (если попробовать быть объективным), более интимными, как будто любовники записывали свои крики страсти, вырывавшиеся со стоном заклятия, непонятно зачем фиксируя их на серой стенной панели. А дальше снова: «я дома весь вечер» и «не могу дождаться пяти часов». Незаметно я дошел до его квартиры, через секунду мне предстояло наброситься на него с кулаками — хотел ли я этого в действительности? — и вдруг я ни с того ни с сего посмотрел на свою футболку, которую Эва привезла мне из Парижа, надпись на ней гласила: «Oh, oui! maintenant!»[8] И тут Антек открыл мне дверь, как будто ждал меня.

Я глубоко вздохнул и вдруг услышал, как говорю: «Я получила твое письмо, меня тоже возбуждает твой запах». Я зажал рот, но язык напирал, протискивался между зубами, душил меня, я вынужден был уступить, и из меня понеслось дальше: «Любимый, муж сегодня вечером отвозит проект, его не будет около двух часов. Я могу прийти к тебе, если хочешь. Дай мне знать. Твоя навсегда Эва».

«Здрасьте!»

Я проснулся от ужасного кошмара: мне снилось, будто я уже взрослый и моя жена изменяет мне с соседом, договариваясь с ним о встречах при помощи записок, вложенных в книги, которыми они обмениваются. Взглянув на часы, я оторопел: почти девять, в школе уже час шли уроки — видимо, мама, уходя на работу, забыла меня разбудить. Но чтобы моя мама забыла о чем-то, связанном со мной? После смерти отца она всю свою энергию направила на меня, это было приятно, но в то же время мучительно. И я, конечно, давно взбунтовался бы, если бы не боялся причинить ей боль. Я тоже тяжело пережил внезапный уход отца и, хотя прошло много месяцев, все еще ловил себя на том, что думаю, как он отреагирует на то или иное событие, успех или поражение, и с опозданием понимал, что никогда уже этого не узнаю. Вместо него мама дарила мне безоговорочную любовь, неустанно мной восхищалась, что — я знал это — вызывало у моих одноклассников сочувственные улыбки, как и вынутые из ящиков дипломы со всевозможных конкурсов (рисунок, декламация, олимпиада по истории и так далее), которыми она украсила стены моей комнаты. Тем не менее я чувствовал себя более зрелым, чем они, и понимал, а может, интуитивно ощущал ее потребности, а также то, что не могу такого понимания ждать от них. Сегодня, видимо, я спал слишком сладко, особенно трогательно, и мама решила устроить мне внеочередной День ребенка. Я не мог вспомнить, предстояла ли мне в школе какая-нибудь контрольная, но — я был уверен — в случае чего мама написала бы убедительную записку учителю, так отчего же не воспользоваться неожиданными однодневными каникулами. Потому-то я и застилал спокойненько постель, бессмысленно пялясь на надпись: «Анджею Вальчаку за первое место в конкурсе на плакат, посвященный Дню учителя», потом мимо стеллажа с кубком «Анджею Вальчаку за первое место в межшкольных соревнованиях по плаванию» прошествовал на кухню. Завтрака я не нашел: может, мама все-таки сама проспала и выходила второпях? Я направился к входной двери, чтобы проверить, закрыла ли она по крайней мере замок. Нет: дверь поддалась, стоило нажать на ручку. Я уже собирался вернуться в переднюю, когда мое внимание привлек наш сосед, пан Вильковский: он сидел у своей двери на полу, прислонившись к серой стене, как будто чего-то ждал. Не выпуская ручки, я шагнул в его сторону, но не спросил, как он себя чувствует, вдруг заметив, что коридор, проходящий через весь корпус, заполнен людьми — сидящими прислонившись к стене или на корточках; все соседи вышли наружу и молча чего-то ждали. Один или двое посмотрели на меня без интереса, а потом отвернулись, не проронив ни слова. Надо спросить, что случилось. Я хотел было спросить, но мне стало страшно.

Я вернулся в квартиру. Все это было слишком странно, и с внезапным ужасом я подумал, что не знаю, где теперь мама. Может, она сидела где-то там, с другими, а я не заметил ее в полумраке коридора? Но я боялся снова выйти на лестницу; с другой стороны, почему она должна там оказаться; и, в конце концов, я уже почти взрослый, соседи скорее ведут себя странно, но нужно позвонить маме на работу — может, она знает, в чем дело. Ко мне вернулась смелость, я снова почувствовал себя мужчиной, хотя и не без дрожи набирал номер. Подойди, подойди быстрей, шептал я сквозь стиснутые зубы, пока сигнал в трубке ритмично урчал.

Вдруг что-то обнадеживающе щелкнуло. Слушаю, раздался в трубке оживленный голос мамы. Меня потрясла эта безмятежность в ее тоне, как будто, пока я спал, она вдруг вышла из тени, преодолела боль того дня, когда ушел отец. И стало светлее в это тревожное утро, так что: доброе утро, мама, с облегчением сказал я, это Анджей. Хорошо, что ты здесь. А моя мама ответила: Анджрей? Здрасьте! Не знаю я никакого Анджея, и положила трубку.

Храм любви

Осенний вечер, в квартале одно за другим зажигались окна, словно сигнальные огни на боевых постах, объявляющие о готовности к большой тайной облаве. На стенах повыше, медленно погружающихся в темноту, — по восемь огоньков в одном ряду, всего — шестнадцать рядов. На тех, что поменьше, — по двенадцать огоньков в одном ряду, всего — четыре ряда. Внизу все реже мелькали машины и пустеющие автобусы; они обшаривали светом фар тротуары, точно в поисках беглецов. Одинокие фигурки спешили укрыться от них в глубине бетонных домов. Холодный ветер пробирался сквозь бурую щетину вытоптанных днем газонов. Отсеки лестничных клеток вспыхивали и гасли в неопределенном, едва заметном ритме. Вблизи низких гаражей пурпурным пламенем полыхал мусорный контейнер.

Окно Эвы и Антека ничем не выделялось, может, только светилось ярче, потому что лампа у них стояла прямо на подоконнике, освещая кресло с высокой спинкой. Рядом — скамья и еще одно кресло, пустое. Эва отложила книгу. Прислушалась. Из соседней комнаты поносилось монотонное щелканье компьютерных клавиш: муж готовил презентацию отдела на конференции в Кракове, куда собирался завтра. Когда он работал, телевизор был выключен, чтобы ничто его не отвлекало, впрочем, Эва все равно предпочитала читать. Она всегда любила читать, любила тишину, нарушаемую шелестом страниц, едва ощутимый аромат жасминового чая, который остывал в чашке, стоящей рядом, и чтобы из другой комнаты доносились неясные звуки, свидетельствующие, что она не совсем одна. В конце концов, пусть доносятся из-за стены. Из коридора. И она не смогла понять, почему именно сегодня, за новым романом Варгаса Льосы «Записки дона Ригоберто», ей стало не по себе. Что-то было не так, хотя, как всегда, монотонно стучали клавиши, хотя она могла быть уверена, что муж через два часа, не позже, высунется из своего кабинета, с обычной своей улыбкой подойдет к ней и скажет: как хорошо, что ты здесь. А она насмешливо ответит: я как раз собиралась уйти. А он поцелует ее в Щеку и вздохнет, словно немного преувеличивая серьезность момента, но все еще продолжая шутить: когда-нибудь пойдешь. А у меня глаза болят. Эва переживала из-за того, что он много работает. Но каждый раз, когда она об этом говорила, он отмахивался: ты же знаешь, иначе не получается.

Они познакомились в Греции на экскурсии; в первый раз поговорили в Метеорах. В здании монастыря на высокой скале остановились перед фресками с изображением демонов, и Антек бросил, как ей показалось, в пространство: они отделились от жестокого мира, чтобы смотреть на него. Эва, стоявшая у него за спиной, поразилась, что подумала о том же. В храме не должно быть места дьяволам, прошептала она. Он оглянулся, но тут же сосредоточил взгляд на стене. Можно и иначе сказать, в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку, и дьявол славит Господа Бога на свой лад. Уж если все, так все. Минуту спустя они уже рассуждали о жестоком местном пейзаже, красивом и страшном, бесчеловечно насыщенном солнцем, об удивительной мудрости скульптур с пустыми глазницами, о «Мухах» Сартра и дикости мифов, которые не рассказал Парандовский.[9] Садясь в автобус, Антек признался, что изучает информатику, и Эва не смогла скрыть удивления: взглянув на ее лицо, Антек рассмеялся. Вы, похоже, не слишком жалуете людей моей профессии. Она быстро взяла себя в руки: просто вы хорошо разбираетесь в искусстве. — Компьютеры — это инструмент, ответил он, нужно также знать то, чему они могут служить. Через неделю, выходя у Дворца Культуры, Антек попросил номер ее телефона. Когда часом позже она стояла перед дверью квартиры — родители как всегда летом были на даче, — внутри послышался телефонный звонок.

Поначалу они говорили друг другу «вы»; Эве такой стиль общения казался смешным, но он точно сочетался с обстоятельностью Антека, его милой старомодностью; Антек же смущался из-за ее изысканности, в которой она не отдавала себе отчета. Они перешли на «ты» только после первого поцелуя, а может, несколькими секундами раньше. Перед Новым годом они поехали в горы с друзьями Антека и тогда впервые спали рядом, всего только прижавшись друг к другу на узкой кровати в шестиместной комнате. Эва прислушивалась к ровному дыханию мужчины и вдруг подумала с уверенностью, ее удивившей, что она хочет всегда слышать это ровное дыхание, что все любови, которые ей случилось пережить, не имеют никакого значения. Только слышать этот ровный ритм и иногда делать так, чтобы он ускорялся и становился гуще от страсти. Запах деревянных стен смешивался с кедровой туалетной водой Антека и теплым запахом его пота, большая рука мужчины придерживала ее за талию, в полумесяце его тела она свернулась, как кошка, как мягкая морская звезда, и, лежа к нему спиной, чувствовала, что он хочет ее. Но они не сделали ни одного движения, ни одного жеста, который открыл бы Другим их общую тайну, только утром уже иначе смотрели друг на друга, и у Эвы почти закружилась голова, когда она поняла, что они оба этого хотят и что мужчина не спешит: он протянет руку именно тогда, когда наступит подходящий момент. Она была счастлива, что нашла наконец кого-то, кто способен внушить уважение, кто импонирует ей знаниями, характером, стилем. К тому же глаза Антека были все время полны тепла и удивления, Антек восхищался каждым кадром фильма о ней, как он говорил, а когда наконец она стала перед ним обнаженная — это было в феврале, — он с минуту водил дрожащей рукой по ее плечам и животу, точно убеждаясь, что все это ему не приснилось.

Она была старше на год и как раз писала диплом; они решили, что сразу после защиты поженятся. Я буду содержать тебя эти несколько месяцев, смеялась она, потом заплатишь. Она не говорила прямо, но думала о том времени, когда родит ему ребенка, и Антек должен будет обеспечивать семью. А пока они хотели поехать еще раз куда-нибудь далеко, в том числе мечтали об Италии и Израиле, нужно посмотреть те места, откуда мы происходим, говорил он, там наше начало, добавила она, и кто знает, может, именно тогда впервые заметила, что Антек не узнал цитату. Во всяком случае, говоря о будущем, они поймали себя на том, что опять, как в Метеорах, думают одинаково, потому что обоим виделся салон самолета, уносящего их солнечным днем за Атлантический океан. И оба, когда выяснилось, о чем они думают, рассмеялись: мы как дети, сказал Антек, ведь взрослая жизнь должна выглядеть иначе.

Они поженились в августе и поселились у Антека, в квартире, оставшейся от его родителей, втроем — с его младшей сестрой. Эва не слишком любила золовку — распущенную, как она считала, лицеистку, но подавляла это чувство, успокаивая себя тем, что Антек считал естественным опекать сестру после смерти матери. Через год сестра получила аттестат, а Антеку предложили стипендию в Женеве. Они не могли поехать вдвоем, но Эва убедила мужа, что для его карьеры нужно пойти на риск нескольких месяцев разлуки; продолжать жить с новоиспеченной студенткой у нее большой охоты не было, и она вернулась на это время к родителям. Это были последние годы ПНР, и Антек по возвращении смог купить квартиру. Вскоре после 1989 года ему предложили работу в компьютерной фирме; теперь я отдам тебе свой долг, он радовался как ребенок, а Эва с беспокойством думала, что не совсем это имела в виду.

Конечно, он быстро продвигался по службе, окружал ее комфортом и даже несколько раз заводил речь о том, что она, если хочет, могла бы бросить школу и центр изучения французского, где преподавала. Но Эва решила, что начнет скучать: детей у них по-прежнему не было по разным причинам, а Антек возвращался домой поздно вечером или — если хотел сделать ей приятное и вырывался пораньше — брал работу на дом. По сути дела, ей нравилась такая жизнь — без особых обязанностей, в безмятежности, ощущение которой давала крепкая дружба, не требующая слишком много времени проводить вместе. В тишине, в ровном ритме сменяющих друг друга дней, таком же ровном, как его дыхание. Раза два она с сожалением подумала о том, что картина перелета вдвоем через Атлантический океан странно померкла, но достаточно было вообразить, что она летит точно так же, только одна, чтобы недавно купленная квартира на двенадцатом этаже представлялась салоном «джамбо»; впрочем, солнечным утром в их квартире действительно было что-то от воздушного лайнера, который уносил их в путешествие. Собственно говоря, им наверняка было бы по карману поехать в отпуск на другой конец земного шара, но Антек три года подряд в июне занимал новую должность и ему приходилось приводить в порядок дела после своего менее квалифицированного предшественника, а на четвертый год у фирмы возникли проблемы, и какое-то время казалось, что придется искать новую работу. В конце концов Эва начала испытывать угрызения совести из-за своих занятий в школе, потому что именно по ее вине они могли отправиться в поездку только летом. А чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что поездка им необходима.

Итак, теперь для Эвы все это похоже на фильм, который, догадываюсь, она вспоминает специально для меня. Тем временем Антек вдруг выходит из своего кабинета. По его глазам видно, как сильно он устал, но при виде Эвы все же улыбается и говорит: как хорошо, что ты здесь. — Я как раз собиралась уйти, отвечает Эва, тут же становясь участницей известного обоим ритуала. Антек садится на подлокотник кресла и целует ее в лоб: когда-нибудь и правда уйдешь. А когда он начинает касаться губами ее век, Эва ловко выскальзывает из-под него и идет на кухню: мы что-то засиделись, я приготовлю ужин. Только теперь, нарезая хлеб, она задумалась, почему повела себя так, ведь они могли этим вечером заняться любовью, что в конце концов и сделают, но в кресле было бы не так, как обычно. Антек стоит в дверях кухни и вопросительно смотрит на нее. Эва начинает рассказывать о «Записках дона Ригоберто», объясняет, что это вторая часть «Похвального слова мачехе», но Антек не читал ни одного, ни другого. У меня сейчас ни на что нет времени, говорит он с виноватой улыбкой. Эва прикасается к мочкам ушей, как будто пробует вставить стетоскоп: ну так брал бы напрокат аудиокниги в Институте Слепых, фыркает, вскакивает и идет в ванную. Зачем я это сказала? — думает она, запираясь изнутри. Наполняет ванну водой и откуда-то знает, что, когда выйдет, Антек уже будет спать.

Свернувшись, я ждал, что произойдет дальше. Но час спустя она еще сидела в ванне. Когда ей становилось холодно, открывала кран с теплой водой, смотрела, как струя бурит в пене колодец, а когда вода переставала течь, прислушивалась со смешанными чувствами грусти и ярости к тишине в квартире. Что именно ее злило? Что он слишком мало читает? Ведь он и так знает больше, чем она, к тому же в Метеорах она полюбила мужчину, а не книгочея. Что он отказался от университетской карьеры, чтобы обеспечить ей комфортную жизнь? Глупость — и то, и другое. Что их вечера уже давно похожи один на другой? Но к этому она и стремилась, к ровному дыханию, в ритме которого они жили. Она взяла с полочки зеркальце и с минуту разглядывала свое лицо, немного припухшее от горячей ванны. Скоро я стану старой, прошептала она и зажала рот ладонью, испугавшись, что Антек может ее услышать. Это прозвучало как обвинение, потому что, хотя она никогда и не сказала бы вслух такой нелепости, тем не менее почему-то ждала, что он защитит ее и от бега времени. Потом опустила руку, провела ею по шее, груди, животу. Сосредоточенно ждала реакции тела. Но оно молчало, молчало уже много дней, недель, а может, даже и месяцев.

Я поднял голову, пытаясь понять, каким образом вижу все это, откуда подглядываю за ней. А потом пополз в ее сторону: мое длинное желто-зеленое тело скользило, извиваясь между ножками шкафчика для полотенец, касаясь животом холодящей фарфоровой белизны биде. Я не хотел ее напугать, поэтому очень медленно заполз на стиральную машину и только оттуда — на край ванны. Ласково посмотрел ей в глаза. Она не закричала. Шло время, мы не отводили глаз друг от друга, ее изумрудные погрузились в мои бронзовые, а мои бронзовые погрузились в ее изумрудные, и были только они — изумрудные и бронзовые круги с черными точечками в самой середине, то близко, то снова глубоко и далеко, неуловимо пульсирующие: нежностью и завороженностью. Мы оба затаили дыхание, только пена медленно оседала с тихим шелестом, исчезала в зеленоватой воде, растворяясь в ней навсегда. Я понял, что женщина ждала здесь меня. Ведь мы встречались так не в первый раз. Как теперь должны были прозвучать мои слова? Я сосредоточился, от напряженного раздумья по моему длинному телу от кончика хвоста до раздвоенного языка пробежала дрожь. В конце концов я прошипел с нежной грустью:

— Ваш муж… он, наверное, необыкновенный мужчина?

Я тебя тоже

За воздушной кисеёй, за преградой липкой кожи, в клетке плоти — там тебя нет. Наверное, ты где-то поблизости. Посмотри на меня. Но я не знаю, куда смотреть. Передо мной прозрачность, вихрящаяся и подвижная; завораживающая пустота, кишащая белыми тенями, рассеиваемыми пристальным взглядом, — тенями призрачными, сулящими прикосновение. Предвкушение необъяснимой нежности. Зыбкой. У меня позади так немного: лениво текущая вода, вместо неба — листок с выцветшими буквами, свидетельство о рождении, хранящееся много лет, и еще — пустая память, первое смятение, предсказания будущего; вязкий холод. Я на расстоянии вытянутой руки. Но с какой стороны. Но как тебя найти. Как узнать, что это ты, не иллюзия, не истома чувств. Окутанный воздухом, внутри липкой плоти: все время только я. Завистливое время летит, опережает нас на пути друг к другу. Сдирает, отменяет. Перед нами самый простой лабиринт: пространство до горизонта, испещренное следами давно замерзшего дыхания.

Не тело меня возбуждает, а ты в нем: puella intacta[10] une dame fragile,[11] нежность тряпичных кукол, изящество тонкой руки, на которой только вчера я, исполненный уважения, осмелился запечатлеть поцелуй; сегодня навязанная тебе невинность отброшена ради меня — когда ты обнажаешься передо мной, ведешь мою руку вверх по бедру, в жесткую шерстку, мягкую влагу. Твое горячее дыхание, полураскрытые губы, которыми ты когда-то первый раз захватывала облатку, в белом платье, в венке из маргариток. Я святотатствую над твоей чистотой, дерзкий свидетель перемены: ты остаешься прежней, принимая меня в себя со стоном? Да, это по-прежнему твой запах. Твой живот. Он мягко поддается мне, в пупке скапливается капля пота, похожая на жемчужину. Твои пальцы путешествуют по моим плечам, ароматные скаты. Только что ты могла оттолкнуть меня взглядом, а теперь твои глаза закрыты. Ты позволяешь уводить себя в темноту, словно животное. Вдруг — как долго я ждал — познаю форму твоих грудей, вожу языком по твоим плечам, онемевший. Ослепший. Допущенный. Я оставляю мокрую дорожку на твоей странно горькой шее, на лепестках ушей, которые приглашают внутрь, маня нежным запахом. А волосы разметались, а висок пульсирует, шепчет ритмично, что ты такая, что и так, что так тоже. Ты оплетаешь меня, твои бедра колышатся, еще не совсем слившиеся с моими, мы плывем в танце, потные и упоенные. Но еще слишком мало обнажены наши тела, слишком близок стыд, что мы потерялись друг в друге, что уже никогда не будет, как раньше, когда ты мечтала о красавчике принце, а я — о сказочной разнузданной принцессе. Ты не должна была ею стать, я не должен был завладевать твоими ягодицами, точно это мое собственное тело. Не должен был метить наше тело каплями слюны, потеками спермы, вызывать из глубин твоего живота переливающийся под кожей пурпур, который сейчас заливает твою грудь руки шею щеки, вырывается из губ надрывным криком: так, еще, так… Мы кричим что-то вместе, и уже нет слов, нет значений, запретов, нет зазора между нашими существами, так что даже если ты слышишь, как я стираю последний след тебя прежней, шепча тебе на ухо, что ты шлюха, ты понимаешь, это только заклинание, чтобы ты никогда не вернулась к себе изысканной и недоступной, чтобы мы навсегда остались вместе в этой минуте, в этом вечном и мимолетном единении, в этом блеске, который открывает и закрывает последний удар общего сердца.

А потом темнота, в которой ты начинаешь рисовать рукой мое тело. Ты должна нарисовать меня заново. Прежний я утонул в тебе, его уже нет. От него осталась соленая липкость, горячее острое воспоминание в мягком коридоре плоти. Я чувствую твои пальцы на груди и дышу. Я чувствую твои пальцы на губах и говорю. А теперь — смотрю. Дотронься до меня еще раз, пожалуйста; разбуди заново, пожелай.

Тебя слишком много во мне. Слишком много вокруг меня. Куда делась моя неповторимость, моя свобода, везде только ты, в волосах, под кожей, в газете, на экране, на плакатах, на рекламных листках, твой голос просачивается из громкоговорителей, твоим запахом пропитаны духи, офисы, туалеты, я хочу наконец освободиться от твоих чар. Я хочу отойти от тебя. Я когда-то читала, как в джунглях путешественник заметил на ветке двух поедающих друг друга богомолов. Они умирали от боли, брюшки медленно исчезали в зеленоватых челюстях, но ни один из них не смог перестать. Ни один не смог умереть. Они исчезали вместе. Ты ранишь меня. Это ты меня ранишь. Ты чудовище. Позволь мне уйти. Это ты чудовище. И куда ты пойдешь, огромное чудовище? Что ты делаешь, маленькое, ядовитое чудовище. Иногда мне хочется тебя ударить. Так ударь, если сможешь. А ты дай сдачи, если хочешь. Я ведь могу тебя убить. Попробуй. Попробую. Ну, давай! Я не могу тебя выносить. Я не могу жить без тебя. Я тоже не могу жить без тебя. Сопротивляйся. Я ненавижу тебя. И я тебя ненавижу. Я люблю тебя. Но ты же меня ненавидишь. Все равно. Я тебя тоже. Сопротивляйся. Вот мое тело. Вот я. Сопротивляйся. Не убегай, сопротивляйся.

Маленькая пушистая смерть

Был март, а может, конец февраля: никакое время года, мокрое и слякотное, когда ничто еще не предвещает весеннего пробуждения, а от Рождества не осталось даже воспоминаний. Мы с Лидусей ужинали, глядя в телевизор. Говорить не хотелось — мне уж наверняка, но и ей вроде тоже, хотя между спортом и погодой я поймал краем глаза ее обиженный взгляд. Рот у меня был набит кусками бутерброда с сыром и паприкой, собственно, лучше всего сейчас было бы пойти спать, но ведь еще рано — кто же ложится в такое время? — а следующие несколько часов пугали своей пустотой. Я потянулся за газетой, спросил: что после новостей? Лидуся ответила: ничего, я уже проверяла. Понятное дело, не было ничего, что хотелось бы посмотреть, ничего, что хотя бы можно было уговорить себя посмотреть. Потом мы выслушали, что завтра ожидается дальнейшее выпадение осадков в виде дождя со снегом, что в Сувалках температура минус четыре, в центральном районе около нуля, ветер восточный, слабый до умеренного — и когда началась реклама, я со вздохом выключил телевизор. В наступившей тишине слышались только тихое позвякиванье наших колец о ручки чашек, хруст разгрызаемой паприки, негромкое бульканье заглатываемого чая. А вообще, как прошел день? — спросил я наконец деревянным голосом: это должно было означать, что в принципе я жену люблю, но не жду от нее ни исчерпывающего ответа, ни каких-либо откровений. Тихо! — ответила она.

Я удивленно поднял голову — странно, что вопрос, который я, в конце-то концов, задаю уже много вечеров кряду, именно сегодня вызвал столь резкую реакцию, — но Лидуся, склонившись над столом, смотрела, нахмурив брови, мимо меня, в темноту прихожей, а значит — понял я — там происходит нечто интересное — и тоже стал прислушиваться. На фоне монотонного гула машин с ближайшей улицы и кряхтения лифта что-то жалобно пискнуло. И еще раз. Ребенок? — попыталась угадать Лидуся. Не лучшая тема для возможной беседы. Ребенок? — переспросил я. На лестнице? — И пожал плечами: наверное, живность какая-нибудь. Лидуся посмотрела на меня; кажется, впервые за сегодняшний день мы встретились взглядами; какая живность, не то спросила, не то просто сказала она, ведь плачет же.

Я понял, что, если буду сидеть так и дальше, очень скоро меня сочтут бессердечным чудовищем, а потому встал и направился к двери. Вероятность того, что нам на половичок подбросили новорожденного младенца, была невелика, требовалось как можно быстрее с этим разобраться и вернуться к бутерброду с сыром. Я отодвинул задвижку, повернул ручку и, поскольку на площадке царила темнота, шагнул к выключателю. Осмотрелся. Было пусто и тихо, только где-то далеко отдавались эхом позывные рекламного блока первой программы.

Я уже собрался вернуться в квартиру — и тут увидел его. Он стоял посреди прихожей, гипнотизируя взглядом Лидусю, которая всматривалась в него с недоверием и восхищением. Черный хвост трубой легонько подрагивал, рыжее правое ушко — торчком, черное тельце напряжено: то ли дать деру, то ли идти вперед. Кот оглянулся на меня — и сел, аккуратно обернув хвостом передние лапки. В груди у него что-то урчало — то ли от удовольствия, то ли он был болен.

— Ты чей? — спросила Лидуся каким-то странным голосом: сладким и мелодичным.

Наш уже, мысленно ответил я. Тогда я еще не знал, кого мы на самом деле пустили в дом.

Он был слабенький, но быстро оправился. Утром мы без особой охоты развесили у лифтов объявления о находке: Лидуся смотрела на меня с укором и следующие несколько дней вопреки обыкновению не спешила отвечать на телефонные звонки; с другой стороны, для бездомного кот вел себя слишком доверчиво, а значит, следовало соблюсти хотя бы видимость приличий. Проявив героическое упорство, кот уже на третью ночь завоевал право спать в ногах кровати; я говорил, что это негигиенично, что у нас заведутся глисты, но когда закрывал дверь в спальню, он столь немилосердно скребся с другой стороны, что я вынужден был уступить. Впрочем, ветеринар, к которому сразу же побежала Лидуся, вроде бы (я не особенно ей верил) сказал, что кот на удивление чистенький. Вернее — чистенькая: девочка! — торжествующе сообщила Лидуся, когда на следующий день я вернулся с работы; правда, я не сразу сообразил, о ком речь. Хозяин кошки так и не позвонил, а через неделю я сам тщательно отодрал развешанные у лифтов объявления, потому что мне все это даже стало нравиться. В любом случае мы уже не были котокрадами. По утрам кошечка мурлыкала, терлась холодным носом о щеку (баталия за право спать на подушке началась на четвертую ночь и завершилась молниеносной победой) и хотя делала это, несомненно, в корыстных целях — речь-то шла о завтраке, — подобное поведение можно было в какой-то мере считать проявлением симпатии. Приступы неуемного буйства, случавшиеся каждый вечер после ужина, оживили наш дом — и только первые несколько дней мне казалось, что это меня утомляет. Из окон по-прежнему дуло, но холод перестал досаждать мне, ведь где бы я ни садился, у меня на коленях тут же оказывалась кошка — и грела. Черную шерстку так и тянуло погладить, и в моих руках внезапно пробудилась почти забытая нежность. С тех пор мы все чаще проводили вечера втроем, сидя на диване: я в середине, по одну сторону кошка, которой я чесал рыжее ушко или гладил спинку, по другую — Лидуся, как-то вдруг очень похорошевшая. А когда однажды ночью нас разбудил шум — следствие удачной охоты в кухне на таракана, — кошка обрела в нашем доме законный статус. Я тогда вручил ей в награду кусочек вырезки — и она приняла его с достоинством, так, будто бы вполне осознавала свою заслугу. Прошло полгода. Однажды, вернувшись с работы, я застал Лидусю бледной и встревоженной. С ней что-то случилось, жалобно сказала она, ее полдня рвет. Кошка сидела под шкафом и поглядывала на меня круглым глазом, а я говорил ей какие-то ласковые слова. Вскоре она выползла и, сотрясаясь в судорогах, оставила на полу маленькую желтую каплю. Ничего с ней не случилось, сказал я без особой уверенности, но, заметив гримасу жены, молча оделся и понес кошку к ветеринару. Отравилась чем-то, услышал я. Вы отраву дм крыс не раскладывали? — Для крыс? В квартире? — Ну, не знаю, сделаю ей укрепляющий укол, если лучше не станет, приходите завтра. Потом я ехал в лифте, за пазухой у меня сидела кошка — у нее даже не было сил пугаться незнакомых запахов. У меня тогда мелькнула мысль, какой будет наша жизнь без кошки, но она вдруг замурлыкала, и я, обрадовавшись, решил, что просто поддался панике. Когда же она прямо от двери бросилась к мисочке с водой, я с облегчением выдохнул, и даже в покрасневших глазах Лидуси появился блеск.

Но утром — была суббота — мы обнаружили кошку на пороге кухни: она лежала неподвижно и, только завидев нас, тихонько мяукнула. Было ясно, что это конец. Лидуся не хотела оставаться дома одна, мы вместе пошли к ветеринару. Он сделал кошке укол и предложил нам пока прогуляться, а он решит, как быть дальше. Мы молча бродили между домами, а когда через час вернулись, ветеринар развел руками: Как вы, надеюсь, уже поняли, в таких случаях я отправляю хозяев на прогулку, чтоб успокоились. В конце концов, при этом вы не нужны. Поверьте, это была легкая смерть. Мы покивали и вернулись домой.

Что-то сдавливало мне горло, но я сказал себе, что не стану оплакивать кошку, а потому с каменным лицом вытащил пылесос и приступил к уборке. И только когда задвигал за шкаф мисочки, не сдержался. Мы с Лидусей сели на диван и так и сидели, прижавшись друг к другу, шмыгая носом.

В тот вечер мы не могли оставаться в квартире — слишком пусто здесь стало без нашей пушистой подруги, — поэтому я потащил Лидусю в кино. Не помню, о чем был фильм; обратно мы шли пешком, не хотелось спешить в неуют, где все внезапно пробуждало трогательно-смешные воспоминания. И все же мне казалось, что наша жизнь вернется в норму, что бы это ни значило; незадолго до появления кошки я начал с неопределенными целями навещать Эву, соседку по этажу, мы часто говорили о книгах — она, как и я, любила Маркеса, — и хотя между нами ничего такого не произошло, я вдруг со странным трепетом осознал, что давно у нее не был. Тем временем мы вошли в лифт, но лифт почему-то не захотел останавливаться на нашем этаже, и мы поехали выше. Лидуся спускалась впереди меня; внезапно она застыла как вкопанная, я налетел на нее, едва не столкнув с последней ступеньки, и уже собирался сказать что-то резкое, когда услышал: О Господи.

И ее уже нет, она уже бежит к нашей двери, наклоняется, берет с коврика что-то живое, и вот уже на руках у нее как ни в чем не бывало мурлычет черная кошка с рыжим ухом. Посмотри, точь-в-точь такая же, сказала Лидуся, но мы оба прекрасно понимали: не такая же, а та же самая; много ли, в конце концов, черных кошек с рыжим правым ухом? И когда, уже в спальне, погасив свет, я почувствовал, как осторожно ступают легкие лапки по моему животу, то не удивился, услышав голос Лидуси: неужели ветеринар нас обманул? Я не шелохнулся, ощутив у лица что-то теплое, пушистое и урчащее — в голове мелькнуло, что пахнет от нее чуть иначе, — и ничего не ответил. Только немного погодя пробормотал: могу завтра пойти его спросить. Долго стояла тишина, нарушаемая лишь негромким шорохом утаптываемой подушки. А, собственно, зачем? — ответила Лидуся. С этим мы и уснули.

Когда я рассказал все Эве, она рассмеялась, явно не поверив ни единому слову. Ты ж ведь знаешь, у кошки девять жизней, она погладила меня по руке. Я задержал ее кисть, возбуждающе гибкую. Думаешь, я сошел с ума, прошептал я, размышляя, что будет дальше. Просто ты очень увлекательно врешь, мне нравится тебя слушать. В замке звякнул ключ — муж Эвы вернулся с работы. Он предложил вместе выпить кофе, но я отказался, почему-то испытывая раздражение. Успокоился я, только когда в темной прихожей Эва подставила на прощание щеку; я наклонился, а она слегка повернула голову, и я нечаянно поцеловал ее в самый краешек губ. Это было приятно, хотя, возвращаясь к себе в квартиру, я подумал, что мы, пожалуй, приблизились к грани, за которой уже есть чего стыдиться.

Но Лидуся не заметила моего смущения. Вообще с того дня мне стало казаться, что кошка заняла в ее жизни главное место. Если у нее не было дежурства на радио, она сидела в кресле, напряженно всматриваясь в кошку; когда я возвращался, только и говорила: привет, не сводя с нее глаз, будто надеялась, что длительное наблюдение поможет ей разгадать тайну того уик-энда. Кошка отяжелела, неохотно гонялась за серебряными шариками, которые я, как прежде, делал из шоколадных оберток, а однажды вечером даже не пришла ужинать на кухню, лишь благосклонно позволила себя накормить, лежа на кресле. Я пытался протестовать. Боюсь, как бы она снова не ушла, ответила Лидуся. Я боюсь. Мог бы и сам догадаться.

Я убеждал себя, что кошка обленилась, потому что близится осень, но с наступлением ноября забеспокоился всерьез: что, если опасения Лидуси обладают свойством самоисполняющихся пророчеств? Кошка, перекормленная — как мне казалось — моей женой, все время лежала на батарее — на шерстке отпечатывались полоски, будто бы ее завивали щипцами, — или на диване, или на пороге кухни. Не раз мы замечали, как она тяжело дышит, высунув во всю длину розовый язычок. Порой, когда я брал ее на руки, она предостерегающе мяукала. Лидуся бегала с ней в лечебницу за парком — пойти к тому ветеринару нам не хватало мужества, — кормила какими-то таблетками, завернутыми в ломтики вырезки, но лечение не давало результатов. В доме воцарилось уныние; как-то раз я проворчал, что устал жить в кошачьем приюте, но Лидуся даже не ответила — стало быть, я обидел ее сильнее, чем намеревался. Что еще хуже, я как будто накаркал: через три дня, собираясь на работу, мы обнаружили кошку в ванной, около кюветы с песком, недвижную и холодную. Я без слов положил черные останки в пластиковый пакет и вынес в мусоропровод. Что ты с ней сделал? — спросила Лидуся дрожащим голосом, когда я открывал дверь квартиры. Отдал дворнику, чтобы закопал, ответил я. Что ж, это звучало лучше — а впрочем, я ведь не впервые обманывал жену.

* * *

Когда через день за ужином мы услышали под дверью мяуканье, я посчитал, что открывать не надо. Но Лидуся встала, и буквально через минуту я увидел ее на пороге комнаты с кошкой в объятиях. Эта тоже была черная, с рыжим пятном на правом ухе. Лидуся улыбалась — на мой взгляд, довольно глупо. Как ты это сделал? — спросила она, будто все было моей шуткой. Я не ответил, продолжая жевать, упорно глядя в телевизор. Даже если это так, я в это не верю, только и сказал я перед тем, как лечь спать.

К счастью, мне было о чем еще подумать, иначе дальнейшие размышления над многократными смертями нашей кошки, несомненно, привели бы меня в кабинет психиатра. Тем временем муж Эвы уехал на несколько дней в командировку, и — что ж — оставалось только одно: примириться с фактом, что я изменил жене. Я пытался внушить себе, что предпочитаю бывать у соседки потому, что там нет полуживого создания, — но ведь я сам знал, что эта отговорка неприемлема ни для кого, даже для меня. Впрочем, моя любовная история очень скоро переплелась с историей кошки. Как-то раз, выходя от Эвы, я увидел в дверях нашей квартиры Лидусю. Не успел я пробормотать унизительное объяснение, как выяснилось, что от сквозняка распахнулось окно, и кошка, воспользовавшись случаем, совершила самоубийственный прыжок с двенадцатого этажа. Лидуся рыдала всю ночь, вероятно, сама не до конца понимая, что оплакивает: кошку или мою измену. С тех пор каждый раз, когда я перехватывал ее взгляд, в нем читалось отвращение, будто это я убил проклятую тварь.

Неделя прошла в полном молчании. Потрясенный случившимся, я перестал ходить к любовнице, а когда однажды она заговорила со мной на автостоянке, ответил довольно резко. Дома лучше не стало, и я начал понимать, что в таких случаях мужчина ищет, где бы снять квартиру. На работе спрашивали, почему я так плохо выгляжу. Я уклончиво отвечал, что у меня проблемы.

Однажды вечером, вернувшись домой, я не застал Лидуси. Я не представлял себе, куда она могла пойти, и забеспокоился всерьез, все более ясно отдавая себе отчет: события развиваются наихудшим образом, и виноват в этом — увы — я сам. Я кружил по пустым комнатам и в конце концов, чтобы собраться с мыслями, надумал принять ванну. Сквозь шум льющейся воды мне почудилось, будто кто-то стучится. Может, Лидуся забыла ключи? Я в одних трусах выскочил из ванной, отодвинул задвижку. За дверью — никого, по крайней мере на уровне глаз. Опустив взгляд, я увидел ее: она сидела на коврике и смотрела на меня с наглой доверчивостью.

— Брысь! — решительно сказал я и захлопнул дверь.

Навсегда

Я вваливаюсь в комнату, захлопываю за собой дверь, прислоняюсь к ней, тяжело дыша. Склонившаяся над столом Лидуся глянула на меня мельком, продолжая заворачивать младенца в одеяло. Ребенок вроде бы спал. Надо хоть что-то сказать, но при виде такой бедности, облупившихся стен и женщины, которую некогда любил, я забыл все слова. Помнил только, что обещал проводить ее к матери. На Лидусе уже было ее серое пальтецо, словно она специально его надела: ведь именно такой я увидел ее впервые. Если бы она обратилась ко мне, я, возможно, еще нашел бы в себе силы что-нибудь изменить. Но она молчала уже много дней. Не беспочвенно, но малодушно.

— На улице неспокойно, — вырвалось у меня.

Уже с ребенком на руках она снова взглянула на меня, будто бы с презрением. Я отодвинулся, Лидуся вышла в коридор, я за ней. На лестнице встретили соседку, она, наверное, уже обо всем знала — поглядела на меня подозрительно. Я почти что слышал ее голос: А я о вас лучше думала. Эти слова мне были не в новинку, я сам уже не первую неделю их себе повторял. Мы спускались медленно, Лидуся впереди, на две ступеньки ниже, такая маленькая, нежно прижимает к себе ребенка. Все-таки я должен о ней заботиться, мелькнуло в голове. Буду о них заботиться. Даю слово.

Мы вышли во двор, а потом печально зашагали по улице Свободы, мимо нашей булочной, нашего парикмахера, нашей аптеки. К чему все это? На перекрестке Лидуся вдруг остановилась. Хватит, сказала сухо. Если бы сказала что-нибудь другое… но она сказала только это, и я покорно замер, лишь смотрел, как она удаляется. Ждать было нечего, но, уже поворачиваясь, я увидел, что она стоит и глядит на меня.

У Лидуси были серые глаза, большие, серьезные, всегда полные нежности, а сейчас только переполненные удивлением. И слезами. В то же мгновение я понял, что она ждала от меня чего-то — но ведь и я ждал — и теперь смотрела на меня с немым вопросом, на который уже не было ответа, ведь она захватила меня врасплох, я, словно ничего не чувствуя, просто хотел вернуться в опустевший дом. Так мы мерялись взглядами, совсем недолго, но когда я сделал движение, чтобы к ней приблизиться, она повернулась и пошла прочь. Я видел ее уменьшающийся силуэт, у неба был цвет ее глаз, все обвиняло меня, даже я сам. Я побрел в сторону нашего дома — уже не нашего, уже снова только моего — и тогда увидел тех пьяных солдат, которых (мне показалось) встречал раньше. Один из них сорвал с плеча автомат и выпустил очередь в воздух, а его товарищ загоготал и тоже начал стрелять — по стенам домов, по окнам. Какой-то прохожий рядом со мной упал, почему он, а не я? Ведь так было бы лучше, но я все-таки припал к земле и пополз к нашему подъезду. Я уже был на ступеньках, что-то хлопнуло рядом, и меня осыпало штукатуркой — а на стене обозначился узор: десяток щербинок, горизонтально в ряд. Хоть бы на этом и кончилось, прошептал я, но все равно бросился внутрь, взлетел на второй этаж, нажал дверную ручку. Наша квартира была не заперта.

Вваливаюсь в комнату, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, тяжело дыша. Склонившаяся над столом Лидуся глянула на меня мельком, продолжая заворачивать младенца в одеяло. На улице неспокойно, вырвалось у меня. Она молча взяла ребенка на руки и взглянула на меня снова, будто бы с презрением. На лестнице повстречали соседку по этажу, потом зашагали печально: мимо нашей булочной, нашего парикмахера, нашей аптеки. Хватит, сказала Лидуся, когда мы дошли до перекрестка, я покорно замер, лишь смотрел, как она удаляется. Ждать было нечего, но, уже поворачиваясь, я увидел, что она стоит и глядит на меня.

Ее большие глаза, огромные, серьезные, всегда полные нежности глаза, переполненные сейчас только удивлением и слезами, смотрели на меня с немым вопросом, на который уже не было ответа. Ведь она захватила меня врасплох. А когда я сделал движение, чтобы приблизиться к ней, повернулась и пошла прочь. Я побрел в сторону нашего дома, и тогда — эти солдаты (которых, как мне показалось, я уже встречал) начали стрелять — по стенам домов, по окнам. Какой-то прохожий рядом со мной упал, почему он, а не я? В панике дополз до нашего подъезда. Что-то хлопнуло рядом, меня осыпало штукатуркой — а на стене обозначился узор: десяток щербинок, горизонтально в ряд. Хоть бы на этом и кончилось, прошептал я, но вместо того, чтобы позволить себя убить, бросился внутрь, взлетел на второй этаж, нажал дверную ручку. Наша квартира была не заперта.

Вваливаюсь в комнату, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, тяжело дыша. Склонившаяся над столом Лидуся глянула на меня мельком, продолжая заворачивать младенца в одеяло. На Лидусе уже было ее серое пальтецо. На улице неспокойно, вырвалось у меня, но она ничего не ответила, только взглянула на меня снова, с презрением. Я отодвинулся, она вышла в коридор, я за ней. Мы печально зашагали по улице Свободы, на перекрестке Лидуся вдруг остановилась и сказала: хватит, и я покорно замер, лишь смотрел, как она удаляется. Ждать было нечего, но, уже поворачиваясь, я увидел, что она стоит и глядит на меня своими незабываемыми серыми глазами.

Дети

Я помню все до мельчайших подробностей, однако же не могу сказать, к какому времени относится это воспоминание, знаю одно: я наверняка был очень маленьким. Я даже спрашивал родителей, и они подтвердили, что тогда в больнице, на операции по удалению миндалин, мне было два года — итак, все сходится, и все же я не могу поверить, что двухлетний ребенок способен в таких подробностях запомнить свои переживания. Так или иначе, я иногда приглядываюсь к двухлеткам, и мне не кажется, чтобы они хоть что-нибудь запоминали надолго. Навсегда.

Итак: была ужасно высокая комната с кроватями по правой стороне, семь или восемь раскрашенных конструкций из дерева. А может, из металла. Нет, скорее из дерева. Вроде бы на тех кроватях валялись плюшевые мишки, собачки, тигрята. Слева — место для игр, в углу картонные коробки с игрушками, там всегда гвалт, ссоры, рыдания, потому что всем нам хотелось одновременно взять одни и те же кубики, одни и те же машинки, одни и те же куклы. Разумеется, побеждал сильнейший. Кажется, где-то поблизости сидела в засаде какая-то женщина, статная и душистая (о ней говорили: сестричка), она била всех погремушкой по головам, а меня драла за уши. Кто-то мне объяснил, что она меня очень любит и выражает так свою нежность, но для ушей это ничего не меняло: после ее нежностей они горели, как от постоянных укоров. Хотя, честно говоря, чтоб мне доставалось погремушкой, не помню. Дети менялись часто, только одна девочка, крохотная и черноволосая, пробыла там все время. Мне видится, как мы сидим с ней за маленьким столиком на складных креслицах, под таинственным окном, высоким и огромным, за которым летают птицы. Черные и белые. Нет, не так: потемнее и посветлее. Точно: голуби и крачки. В наших краях крачки появляются из заречных далей осенью и улетают обратно ранней весной, а стало быть, это осень или зима. Но что-то здесь не сходится, ведь мать утверждает, что в больницу меня отдали в мае. Да и то всего на три дня, а я помню, что пробыл там ужасно долго.

Сидим, значит, мы с черноволосой за столиком под окном — подоконник нависает где-то над нашими головами, как козырек веранды, — сидим и разговариваем. В воспоминаниях мы беседуем, как взрослые, но разве двухлетки так беседуют? Мне нравится с ней сидеть, потому что здесь самое спокойное место: других детей поблизости нет — а впрочем, во время того разговора их в комнате вообще не было. Словно бы всех куда-то убрали и оставили нас одних. Я чувствую себя в безопасности, потому что, хотя и сижу спиной к двери, знаю, что, если войдет эта-по-мои-уши, черноволосая меня предупредит. И я еще, может, успею удрать, например, спрятаться под кроватью. Я признаюсь, что мне скучно и хотелось бы отсюда уйти. Но отсюда невозможно уйти, объясняет мне девочка, а я отвечаю, что все равно попытаюсь.

К действительно, иногда пытаюсь. За дверью — серый коридор, там суматошно носятся дядьки и тетки в белых халатах; обычно они не обращают на меня внимания, но иногда вдруг заметят и кричат: а этот здесь зачем? И тогда появляются знакомые сестрички (та, что с погремушкой, или другая); я боюсь, что сейчас мне влетит, но они только похлопывают меня по спине и этим похлопыванием загоняют обратно в палату с кроватями. В сущности, оно и к лучшему, потому что, если меня не перехватят, я, верный своему намерению, которым поделился с черноволосой, вынужден буду идти дальше; а в конце коридора открывается анфилада помещений со стеклянными шкафчиками, в которых лежат какие-то страшные инструменты, и это еще не худшее. Хуже всего то, что дальше — я начинаю бояться, что не найду ни выхода, ни пути назад, — здесь начинается еще один коридор, с зеленоватыми стенами, который упирается в лифт.

И этого лифта я боюсь по-настоящему. Когда я стоял перед ним в первый раз, он посмотрел на меня круглыми окошечками в стальной двери, посмотрел с таким безразличием, что я удрал и — кто знает, может, даже с рыданиями — побежал к кроватям, чужим игрушкам, к тетке с погремушкой и черноволосой девочке. Кажется, именно после этого мы и сидели под большим окном, и я говорил, что еще вырвусь отсюда. Наберусь мужества и пойду. А черноволосая скептически качала головой и скептически грызла куцую косичку, интуитивно чувствуя, что это как раз то, что мне нужно. Неверие в собственные силы, которое придется преодолеть. Но главная трудность была не в этом — надо еще справиться с лифтом: если бы только он не был такой стальной и холодный, если бы в его огромных дверищах были прямоугольные окна, а не круглые, будто глаза: глаза без выражения глаза осьминога, глаза совы, глазницы черепа. Кто рискнет померяться с ними взглядом, войти самостоятельно, когда никто не заставляет, в глубь черепа, в глубь хищного клюва совы, протиснуться между щупальцами, которые непременно где-то там извиваются (глаза ведь уже есть)? И не столь важно, что я не мог отыскать на стальной двери ручку, что лифт сжимал отвесную пасть, не желая впускать меня, — лестницы-то нигде не было, а я ведь искал лестницу, теплую, приветливую, с обычными деревянными перилами. Я чувствовал, что где-то должна быть лестница, по которой можно уверенно ступать, где нет бездны, отверзающейся под ногами, под гремящим, ненадежным металлическим полом. Но лестницы не было. Иногда я сворачивал из коридора то влево, то вправо, в разные двери, но за каждой скрывался белый великан в халате, и ни один не спрашивал: тебе куда надо, малыш? — только всё то же: а этот здесь зачем?

Не помню, чтобы меня везли на операцию, помню только тоску бесконечно тянувшихся часов, помню детей, постоянно сменявшихся, кроме черноволосой, о которой я временами думал как о своем друге; друзей не бросают, но я собирался ее покинуть, чтобы вызвать у нее уважение, чтобы доказать ей, что это возможно, а впрочем — обещал я себе, — потом я ее отыщу. В какой-то раз я снова пошел к страшному лифту, уверенный, что сейчас у меня все получится: я выдержу взгляд стеклянных глаз, и он в конце концов откроется, и я войду и окажусь где-то совсем в другом месте. И вот когда я так стоял — от страха на глаза у меня навернулись слезы, — я внезапно почувствовал позади чье-то присутствие. Я обернулся: меня разглядывал мужчина в белом халате, белых брюках, кремовых ботинках со смешными острыми носами, страшно, страшно большой. На свет хочешь? — удивленно спросил он. Да ты ведь только что оттуда вернулся.

И пошел своей дорогой, а я (да, помню это отчетливо, Уверен, что не ошибаюсь) увидел, что по его плечам будто струятся огромные — похожие на лебяжьи — крылья.

Смирившийся

Я не могу смириться с тем, что ты ушла, и поэтому все слежу за тобой, прячусь в подворотнях, за деревьями, под навесами остановок, делаю вид, что читаю газету или рассматриваю новинки в витринах книжных магазинов, а потом бегу к трамваю или ловлю такси, иногда не получается, и я на какое-то время теряю тебя из виду, но потом снова беру след, а ты меня не видишь или делаешь вид, что не замечаешь, в знак сочувствия к моему безумию, или наоборот, показывая, что тебе на меня наплевать; в любом случае сам я никогда не открыл бы это место, сначала я не мог понять, что влечет тебя в этот мерзкий район, зачем ты рискуешь заляпать грязью свои черные лодочки — на тропинке, виляющей по пустырю между заброшенными складами, умирающими заводиками, далеко от конечной остановки автобуса, что ты делаешь здесь в своем элегантном пальто, воротник которого я постоянно тебе поднимал, а ты говорила мне: не надо, я не в том возрасте чтобы строить из себя взбунтовавшуюся девчонку, а я в ответ, что ведь так красивей, тогда купи себе куклу, говорила ты, и сейчас твое пальто мелькает в двухстах метрах от меня, я выжидаю, потому что в таком пустынном месте ты уже не можешь прикидываться, что не замечаешь меня, и я снова бегу, боясь, что могу совсем потерять тебя из виду, именно здесь, где тебе действительно может понадобиться моя помощь, и когда я оказываюсь у больших ворот, у меня уже нет времени прочесть надпись на красной вывеске — а там ангар со стеклянными дверями; за ними я замечаю знакомую фигуру в обществе двух мужчин в белых халатах, с которыми ты проходишь дальше, и я после минутного колебания проникаю внутрь и, пригибаясь, иду вслед за вами, прячусь за большими белыми столами, а мужчина постарше дает тебе платок, за что ты благодаришь его изысканным кивком — мне безумно нравится, как ты это делаешь, ничего похожего я в жизни не видел, — и ты наклоняешься и, наверное, смахиваешь пыль со своих черных туфель, чтобы все было как надо, все продумано, аккуратно; вы идете дальше, я боюсь, что меня выдаст учащенное дыхание, но в этой части помещения царит пронзительный, все заглушающий свист, монотонное гудение генератора, вы сворачиваете налево к лестнице, и я не знаю, что мне теперь делать, с того момента, как ты ушла, я так близко к тебе не подходил, тут всего-то несколько метров, наконец я решаюсь и следую за вами, здесь темнее, неровные бетонные ступеньки, грязновато-серая стена, один пролет, поворот, следующий пролет, поворот, все ниже, давно уже под поверхностью земли; мне кажется, что я слышу ваши возбужденные голоса, ты говоришь: да — да, именно это мне и нужно, поэтому я осторожно выглядываю и вижу большой ангар, заполненный людьми, заполненный женщинами, заполненный тобой: вы стоите перед целой толпой женщин в пальто, черные волосы, зеленые глаза, которые я высокопарно называл изумрудными, хотя, по-моему, никогда не видел настоящего изумруда, эти твои глаза, твое выражение вежливого удивления, с которым ты принимала все, что с тобой случалось, мужчина помоложе говорит: встаньте, пожалуйста, к ним, я хочу возмутиться, но тогда я бы выдал свое присутствие здесь, поэтому только беспомощно наблюдаю, как ты смешиваешься с толпой своих двойников, минуту ты еще заметна, поскольку у всех остальных подняты воротники, но ты озираешься вокруг и тоже поднимаешь воротник, а потом меняешься местами со своей соседкой справа и еще с одной; ты смешиваешься с толпой, тот, что постарше, спрашивает: вам нужно было именно это? И тогда уже я не выдерживаю, выскакиваю на середину и кричу: что это такое?! — и тогда хор голосов, все вместе вы говорите мне: это для тебя, дорогой, наконец ты сможешь поделиться мной со всем миром и перестанешь в конце концов мне надоедать, мужчины одобрительно хлопают в ладоши и отходят к лестнице, о чем-то переговариваясь, очень довольные, а на меня сейчас смотрят несколько десятков пар зеленых глаз, одно и то же лицо, как будто отксерокопированное во множестве экземпляров, грустное, почти без выражения, и я не знаю, где ты, но хочу тебя отсюда вытащить, я страшно ненавижу этих узурпаторш, которые присвоили себе твое лицо, твои движения, твои жесты, твое пальто, духи, манеру открывать сумочку, чтобы проверить, взяла ли ты проездной, а одна подходит ко мне и говорит: это для тебя, милый, и я внезапно достаю из кармана нож и отмахиваюсь от нее, сам не знаю, с отвращением или страхом, я только не учел, что она не отступит, минуту я ощущаю легкое сопротивление, а потом острие снова колет воздух, женщина падает с почти отрезанной головой, и уже другая говорит: я люблю тебя, и протягивает ко мне руки, я должен найти тебя в этой толпе, поэтому ее я тоже убиваю, и следующую, зову тебя по имени, я здесь, отвечают все и плотно меня окружают, тебя здесь нет, понимаю я, ты была той первой, которая сказала, что это для меня, и я ведь уже не перестану орудовать ножом.

Я не могу смириться с тем, что ты меня бросила, поэтому, когда ты сказала мне, чтобы я к тебе зашел, я недолго думая надел серый пиджак, о котором ты всегда говорила, что он такой приятный на ощупь, и впервые после нашего расставания побрызгался водой «Арамис», которую ты мне купила, и, вырядившись так, я поднимался по ступенькам твоего дома, а гипсовый ангел-хранитель в разноцветных бликах от остатков оконного витража улыбался на лестничной площадке, и я подумал, что это хорошая примета; в воздухе стоял запах хлорки после недавнего мытья лестницы, как будто недостаточно бледно-зеленой кафельной плитки на стенах, я всегда смеялся, что ты живешь в бане, и снова я почувствовал возбуждение, как всегда, когда приходил к тебе, уверенный, что, как только ты откроешь мне дверь, мы будем целоваться и раздеваться в спешке, мне кажется, что я никогда не смог бы пойти в общественную баню, потому что хлорка и кафель действуют на меня как афродизиаки, но на этот раз мне открыла твоя мать, окинула недовольным взглядом, недовольным, а может быть, всего лишь грустным, и сказала: ну, я пошла к себе, дети, и ушла, и то, что она так к нам обратилась, придало мне бодрости — сейчас все как-то само собой утрясется, ты вышла встречать меня из глубины квартиры, не глядя мне в глаза, дерганая, нервная, проходи, тихо сказала ты и вернулась в комнату, окна которой выходили на улицу, а на противоположной стороне, ненормально близко, стоял другой дом с большими лоджиями на четвертом этаже; тут я сообразил, что пришел без цветов, а они бы не помешали, почему я забыл цветы, понять я не мог и сказал что-то насчет этих цветов, а ты, мол, не важно, и начала теребить край скатерти, не подымая головы, как дела? — спросила ты, так себе, говорю и придвигаюсь к тебе, и осторожно начинаю играть твоими волосами, а ты внезапно ко мне прижимаешься, и хотя мне следовало бы сохранять спокойствие, хотя это могло все испортить, я не в силах сдержаться и зарываюсь лицом в твои волосы, этот запах, я не осознавал, что так по нему скучаю, что много недель я дышал только верхушкой легких, неглубоко, неохотно, а сейчас наконец дышу как надо, так и должно быть, а ты поднимаешь лицо для поцелуя, и твои губы, влажные и горячие, больше, чем на самом деле, более горячие, более сладкие, чем в моей памяти, и в то же время такие, как всегда, я чувствую твой язык, блуждающий между моими губами, я дышу твоим дыханием, мы медленно поворачиваемся, ты прислоняешься к стене, прямо рядом с окном, расстегиваешь мне рубашку, и я только не знаю, вместе ли мы опять или это еще одно прощание, я боюсь, что таким образом ты со мной прощаешься, поэтому я отрываю твои ладони от себя и распинаю тебя, как будто так мне удастся предотвратить то зло, которое еще случится, а ты вдруг вырываешься и вызывающим жестом задираешь платье, под ним ничего нет, войди, шепчешь ты, и твои тонкие пальцы касаются ширинки, и ты обвиваешь меня ногами, я поддерживаю тебя, чтобы ты не упала, и чувствую, как ты впускаешь меня, влажная и ненасытная, я не могу жить без тебя, кричу я, и я, и я не могу жить без тебя, отвечаешь ты, сжимая колени на моих бедрах, мы вместе, слиты, слеплены, лихорадочно колышемся, я вхожу в тебя, молясь, чтобы ты открыла глаза и я услышал твой крик, резкий, пронзительный, возбуждающий даже больше, еще больше, чем твое тело, вспотевшее, отвечающее на мои удары, и вдруг я вижу на другой стороне улицы какое-то движение, это старая женщина неуклюже карабкается на край лоджии на четвертом этаже, это твоя мать, а ты стонешь все громче, твоя мать бросается вниз, а я изливаюсь в тебя, хотя хочу сдержаться, и вот он, этот единственный крик, в нем наслаждение и отчаяние, так как я знаю, что это конец, что раз твоя мать лежит там, мертвая, что раз около недвижного тела собираются люди, задирают головы и показывают на окна на той и другой стороне, показывают пальцами на нас, да, раз они показывают на нас пальцами, сейчас мы расстанемся уже навсегда.

Я не могу смириться с тем, что ты ушла, поэтому каждую неделю я сажусь в лохмотьях на твоем пути в костел, хотя и знаю, что ты пройдешь мимо, с ним, и все равно я протягиваю руку, прошу милостыни, и иногда мне кажется, что ты смотришь, но я смиренно опускаю голову и только вслушиваюсь в твои шаги, все замедляющиеся, как будто ты догадываешься, что это я, но не уверена, радоваться ли тебе нашей встрече, или злиться, или нервничать, а потом ты ускоряешь шаг, и в моей ладони иногда блеснет мелкая монетка, а иногда и нет; а когда тебя нет — и такое бывает, — тогда я не иду ночевать домой, а остаюсь на том же месте и так сижу всю неделю, считая часы до того единственного момента, когда снова услышу твои шаги, — так я и сижу четырнадцать дней и уже не опускаю голову, а с нетерпением тебя высматриваю и благодаря этому наконец вижу тебя — сегодня в обществе нескольких мужчин: вы громко разговариваете, ты какая-то другая, куришь сигарету, раскрасневшаяся, глаза блестят, вы подходите ко мне, ты враждебно на меня смотришь, да, враждебно, я отчетливо это ощущаю и хочу встать, но один из мужчин останавливает меня тяжелой рукой и обливает чем-то густым; и когда вы уходите, а ты бросаешь в мою сторону окурок, я вспыхиваю внезапным огнем, превращаюсь в пылающую рану, шипящее мясо, оборвавшийся крик, и когда я так темной полосой дыма копчу ясное небо, и когда уже ничего наконец не болит, вообще ничего, я думаю, смирившись, что мир хотя бы одну проблему сумел решить как надо.

Как стать королем

Теперь расскажу вам, как я стал королем. Такие сведения любому когда-нибудь пригодятся. Мало кто никогда не мечтал об этом. Что касается меня, то в государстве, которое я выбрал для восшествия на престол, король уже, строго говоря, имелся. Но в прошлом году, осенью, отправился охотиться на лосей и так до сих пор и не вернулся. А стало быть, возникало опасение — да что я говорю, имелась надежда! — что королевскую корону носит теперь в чаще какой-нибудь лось.

После фундаментального анализа ситуации я увидел перед собой два пути. Один вел в лес, где следовало настигнуть лося-цареубийцу — и прикончить, не слушая оправданий, что, мол, корону он нацепил себе на рога случайно, обнаружив ее бесхозно болтавшейся на кустике. Другой путь вел прямиком во дворец. Его-то я и избрал — как выяснилось впоследствии, это спасло мне жизнь, — облачившись по такому случаю в парадные черные доспехи.

Как я и предполагал, во дворце уже несколько месяцев шло разгульное пиршество. Началось оно с тризны еще в декабре, однако в связи с продолжительным отсутствием как мертвого владыки (наличие коего бы эту тризну оправдывало), так и владыки живого (появление коего тотчас превратило бы тризну в торжество благодарения за его счастливое возвращение) — с наступлением марта окончательно перешло в чествования блаженной памяти короля Иммануила Оксигения. Похоже было, что уже пропит весь государственный бюджет на следующий год. В огромной зале во множестве клубились гоблины, хоббиты, дождевые, летучие змеи и прочие страхолюдины, не знаю, как их там звать, некоторых матушка-природа одарила хвостами, плавниками, перепончатыми крыльями — и крыльями, покрытыми перьями; рылами и пастями, некоторых — не одарила ничем. Дивожёны с огромными бюстами окунали свои обвислые груди в кубки с вином и спрыскивали им тех участников торжества, которые, склонивши головы и безвольно откинувшись на спинки стульев, уже не в состоянии были пить; большинство, впрочем — вынужден признать, — сохранили достойную восхищения силу духа и держались прямо, изливая напитки, принятые сверх всякой меры, в жбаны, спрятанные под столами и тактично прикрытые свисающей до самого пола грязной скатертью. Толпы подозрительно всклокоченных слуг сновали по зале, вовсю имитируя бурную деятельность; изрядно было и гостей, которые проталкивались к открытым окнам, чтобы глотнуть свежего воздуха, или же, наоборот, пытались вернуться к оставленным ненадолго чашам; тех, что без чувств валялись на полу, легко можно было затоптать тяжелыми сапогами, когтистыми лапами или копытами; и правда, как раз, когда я попробовал разобраться в этой кутерьме, обросший рыжей щетиной лакей сметал к выходу какое-то пурпурное месиво — должно быть, останки тугодума, который некогда сполз со стула чуть-чуть подремать и почил навеки.

Если хочешь стать королем, не следует злоупотреблять состраданием. А потому, быстро проговорив «requiestatet in pace»,[12] я сразу же принялся искать взглядом стул, освобожденный тем — или той, — что обрел вечный покой на золотом совочке лакея. Мне повезло (если я хотел стать королем, мне должно было везти): среди леса голов, окружающих стол, я разглядел брешь совсем недалеко от трона, на котором покоился Оксигений. Туда-то я и направился, решительно рассекая черной кирасой колышущуюся толпу, аки пучину морскую. Кажется, к стоящему в зале гомону добавились крики задетых мною чудовищ, а моя кираса даже засверкала разок от направленного на меня магического проклятия; гоблины — а может, и хоббиты (никогда не мог запомнить) — мастера на подобные штучки; к счастью, царившая здесь неразбериха помешала колдуну как следует сосредоточиться.

Главное — я уже довольно скоро оказался за столом. По левую руку от меня покачивался какой-то монах с морщинистым лицом; проблема Бога — наша общая большая проблема, бросил он мне вместо приветствия; жаркое он закусывал черствым хлебом. Возможно, он хотел продолжить беседу, начатую не со мной, может, с тем, кого смели на золотой совок (ну, он-то эту проблему уже решил). Справа — трубадур с длинными оттопыренными ушами меланхолически поглаживал деревянный предмет. Это был — как я вскоре догадался — гриф мандолины, отломанный или скорее отгрызенный со стороны резонансной коробки, весь изгвазданный и без струн. Сидящий напротив меня типчик в пурпурном жабо, чьи выдающиеся челюсти, огромные зубищи, а прежде всего — дым, вылетающий из ноздрей, и впрямь не вызывали доверия, гавкнул в мою сторону: вы музицируете, доблестный рыцарь? Я покачал головой. Это хорошо, а то я жуть как не люблю музыку. Ответить я не сумел, ибо нечто другое привлекло в этот момент мое внимание.

Глаза: сверкающие, изумрудные, ободряюще мне подмигивающие. Я знал ее когда-то, в какой-то прежней жизни, еще немного — и я провалился бы в бездну иного мира, где я не был рыцарем, мира без дивожён и престолов, без пиршеств и огромных замков; к счастью, я Успел судорожно ухватиться за стол, и опасность миновала. Обладательницу глаз — откуда-то я это знал — звали Эва, но здесь, как я вскорости выяснил, ее ласково именовали Овечкой. Золотистые кудряшки обрамляли маленькое личико подобно нимбу на изображениях святых. Но не на Иерусалим, а на Вавилон указывали ее губы, полные и красные, когда она облизнула их, проглотив последний кусок истекающего соком жаркого. Она снова подмигнула мне. Я понял это как приглашение к беседе. В конце-то концов, нужно же было выяснить хоть какие-то подробности о том, кто занимал мой трон.

Глядя на него — надо признаться, — я решительно не знал, как приступить к делу. Ведь я рассчитывал, что моим соперником будет человек. А пора уже сказать, что Иммануил Оксигений не был не только человеком, но даже существом родственного нам биологического вида, как, например, дождевой или вампир, который, претендуя, как известно, на кровное родство с Ричардом III мог бы требовать, чтобы к нему обращались «ваше вам пирство». Подобного рода слабости противника всегда можно использовать на пути к трону; дождевой, к примеру, плохо переносит установку в замке центрального отопления, из-за которого воздух становится чрезмерно сухим, а хоббит мгновенно удаляется, отрясая прах со своих сандалий, стоит только прочесть ему вслух отрывок из работ Людвига Витгенштейна. Возмечтавшего о короне монаха можно сломить, подсунув ему на пиршестве по случаю восшествия на престол отваренную в бульоне икру (если выживет, вернется к себе в келью), кентавры начинают откидывать копыта на пятой минуте прослушивания додекафонической сюиты. Но как же мне справиться с объектом, развалившимся аккурат во главе стола?

Иммануил Оксигений имел форму шара. Точнее, это и был блестящий металлический шар с небольшим репродуктором на макушке. Его окружали проволочные кольца в количестве четырех или пяти штук, пересекающиеся под различными углами, и на каждое такое кольцо были нанизаны ярко-зеленые бусинки. Короче, властитель сей напоминал модель атома Бора, стоявшую на шкафу в физической лаборатории в школе, где я когда-то учился. В одно мгновение я понял, сколь велика трагедия страны, в которой был так опрометчиво устроен пир: будучи не в состоянии сквозь гул голосов вызвать носилки, король в то же время не мог самостоятельно встать из-за стола, и таким образом государство оказалось обречено на разоряющее казну пьянство — пиру не суждено было закончиться никогда. Я решил запомнить этот весьма устраивающий меня аргумент. А пока спросил у Овечки: Оксигений что-нибудь пил? — Да нет же, ответила она, еще шире распахивая изумрудные глаза. А он ест? Она засмеялась, продемонстрировав ослепительно белые зубки: Чем же ему есть? О прекрасный рыцарь, у него нет рта, и сладострастно облизнулась. Если так, то чем же питается наш повелитель? — продолжил я допрос уже дрожащим голосом, повторяя себе, что, поставив цель заполучить корону, не должен так вот сразу поддаваться обаянию женщины, пусть даже столь умелой в облизывании и поглощении мясных блюд, как это предвещают дивные губы. Он питается нашими мыслями, прекрасный незнакомец, ответила она, проведя рукой по гладкой коже в вырезе платья. А потому у тех из нас, кто пробыл здесь слишком долго, в голове абсолютная пустота, практически — ничего. Ежели не желаешь, Черный Рыцарь, чтобы он пожрал все твои мысли, ступай за мной. — Что ж, пошли. Ну, мы и вышли.

В благодарность за спасение моего разума (если хочешь стать королем, необходимо верно оценивать противника, я же поначалу этим пренебрег) я позволил провести себя по коридорам замка до самого будуара Овечки. В моем рыцарском теле было множество отверстий от неприятельских пуль, отчего, снявши панцирь, я слегка напоминал швейцарский сыр, а потому я побаивался, не помешает ли это дальнейшем} развитию событий; однако богатое воображение Овечки обратило мои изъяны ко взаимному благу. Прильнувши к прорехам моего тела, засунув туда руки и ноги, она соединилась со мной прочнее, нежели женщина способна соединиться с мужчиной; когда же мы, ближе к вечеру, усталые, провалились в сон, то почувствовали себя неразлучными навек, как бывает только в сказках, да и то не всегда.

Тем страшнее оказалось пробуждение: я проснулся в пустой постели, сбитые, запятнанные простыни подтверждали реальность сладостных воспоминаний, однако внутренняя растерянность подсказывала: вот сейчас-то и начнутся неприятности. Облачившись в доспехи, я осторожно выглянул в коридор: там суматошно носились шерстюхи, хлопая полами розовых пеньюаров, некоторые ужасно растрепанные, некоторые — с бантиками на голове, на груди и на бедрах, завязанными, впрочем, с подозрительной поспешностью. У окна разговаривали два солдата и уже знакомый мне монах — последний, очевидно, слишком долго пробыл в обществе Оксигения, а потому был не в состоянии сосредоточиться на теме разговора и то и дело возвращался к началу. Я навострил уши. Проблема Бога — наша общая большая проблема. — Но это не Бог, это мятежный муравьиный народец. — Если точнее, в замок вторгся Леший Кривое Рыло. Он-то ее и умыкнул. — Но Бог допустил такое, и это наша общая большая проблема. — Так ведь ультиматум-то объявил муравьиный народец. — Бог, увы, никогда не объявляет ультиматумов. Обо всем приходится догадываться самому. Это наша общая большая проблема. — Ну допустим, ему и не понадобилось ее умыкать. Наверняка сама захотела, чтобы он ее трахнул. Она ж постоянно твердила, что представить себе не может, каково это с Кривым Рылом. — Бог сотворил женщину. Зачем он это сделал? Это наша общая большая проблема. — Ш-ш-ш! Только тут они заметили меня и уставились, будто на какую невидаль. Воцарилось неловкое молчание. Овечку похитили, проговорил наконец солдат. Учитывая, милостивый государь, что ты выглядываешь из ее покоев, тебя это должно бы интересовать. На рассвете она сбежала с Лешим, плохо, видать, ты ее ублажил. — Это наша общая большая проблема, снова произнес монах. Порывшись в складках своего облачения, он извлек наконец — по всей вероятности, из кармана, — соленый огурчик, обросший какой-то бурой бахромой. Тем не менее он схрупал его с таким аппетитом, что солдаты — как, впрочем, и я — с омерзением содрогнулись. Ты опозорен, Черный Рыцарь. И что ты думаешь делать? — поинтересовался один из них.

До меня в мгновение ока дошло, что вот сейчас-то и настал переломный момент: либо я сделаюсь посмешищем двора и потеряю все шансы на престол, либо безумной отвагой завоюю признание тех, чьи мысли еще не высосал Иммануил Оксигений, а потому я заявил: Организую спасательную экспедицию. Кто со мной? — Шерстюхи, прислушивавшиеся к нашему разговору, бросились врассыпную. Это будет наша общая большая проблема, пробормотал монах, слизывая с пальцев огуречный рассол, а второй солдат пожал плечами: ты, чужеземец, видать, сам не понимаешь, что говоришь. В лесу полно скелетов тех, что не поладили с муравьиным народцем. — Превосходный сюжет для песни! На чем бы только ее исполнить? — раздалось позади меня. Вот что значит связываться с людьми в первом поколении. Отец дракон, дедушка дракон, я в итоге непременно дым из ноздрей повалит. Я оглянулся: там стоял ушастый трубадур. Я уже собрался было его прогнать, но разум, словно в озарении, подсказал мне, как надо действовать. Чтобы стать королем, следует прислушиваться к внутреннему голосу — вот почему я сурово произнес: У тебя больше нет инструмента, и как музыкант ты человек конченый. Точнее, я только открыл рот, а слова потекли сами. Когда трубадур поднял на меня мокрые от слез удивленные глаза, я добавил: А коль скоро терять тебе нечего, пошли со мной. Ты, сударь, повернулся я к молчавшему солдату, ничего не говоришь, стало быть, хочешь принять участие в экспедиции, тем более что со мной отправляется такой недотепа, как он. Гордость не позволит тебе остаться. Как тебя звать? — Фердинанд. — Ты прославишься, Фердинанд. А ты, это уже монаху, разрешишь наконец нашу общую проблему. Мы победим! В путь!

Не прошло и четверти часа, как мы оседлали коней. Тронулись шагом; мне показалось, что из окон пиршественной залы на нас смотрят сотни глаз. Весть о похищении Овечки должна была дойти даже до высосанных Оксигением умов. На окраине нас окружили толпой немытые, но хорошенькие горожанки и грязные мужики с плотно сжатыми губами. У ворот, ведущих к лесу, нищий плаксиво завел молитву Пресвятой Богородице. Здесь я придержал коня. Ты Лешего с Овечкой видел? — спросил я его. Может, и видел, господин хороший, ответил он. Радуйся, тьму разрушившая и мрачные бесы отнюдь отгнавшая… Я бросил в чашку, стоявшую у его ног, золотую монету (если хочешь стать королем, необходимо быть щедрым). Как давно это было? — Да часа три как. Радуйся, тьму разрушившая и мрачные бесы отнюдь отгнавшая… — Видел, куда они потом поехали? — Я почувствовал тяжелый взгляд на своем кошельке и выразительно побренчал им. Да, господин хороший, с неожиданной поспешностью сказал нищий. Они поехали в сторону леса, туда, к горизонту. Она страшно так закричала, он убежал, а она вошла в лес будто зачарованная. Только платье отряхнула. — Хорошее у тебя зрение, с сомнением буркнул трубадур. Ах, господин хороший, Лешего природа одарила кривым рылом, тебя — слухом, а меня — зрением. Как же иначе я мог бы выжить, ежели б еще издаля не умел золотой от золотаря отличить? — Лешего природа одарила не только кривым рылом, — донесся до меня вздох монаха, и это — наша общая большая проблема. Мне не хотелось это слушать; я бросил нищему весь кошелек, и мы отправились в путь.

Обнаружить, где в лесу расположился отряд мятежников, было проще простого. Фердинанд оказался умелым следопытом, впрочем, мятежники и не думали прятаться, полагаясь на крепость своих челюстей, хоть и маленьких, но зато многочисленных. Посреди поляны, у края которой мы затаились в кустарнике, сидела Овечка в расстегнутом платье, обхвативши руками колени, и в ужасе озиралась по сторонам. У ее ног кружился муравьиный народец с маленькими штуцерами, косами, копьями и саблями. Некоторые — я не поверил собственным глазам — наводили микроскопические пушки; в каждую запряжены по два навозных жука — этакие бронированные волы. Я прикинул, сколько шагов отделяет меня от похищенной; про эффективность муравьиных жвал мне, правда, ничего известно не было, но валяющиеся тут и там добела обглоданные кости свидетельствовали, что она весьма значительна. Желая собраться с мыслями, я оперся о поросший желтовато-бурым мхом валун — и в то же мгновение почувствовал, что валун вздохнул. Я так и подскочил, рискуя быть обнаруженным мятежниками. Тихо, произнес валун, ты мне мечтать мешаешь. И с этими словами, распрямившись, явил себя во всей красе. Я — муравьед-мечтатель, сказал он, мне недостает храбрости, а потому я каждый день прихожу сюда и мечтаю о пире. Мои товарищи понимающе закивали, я же толкнул его носком сапога и прошептал: А чего тут бояться? Ты ж больше их. Грозным взглядом приказав замолчать трубадуру, который хотел было что-то сказать, я продолжил искушать муравьеда: Послушай, они ведь такие маленькие. И очень вкусные. Ну иди, полакомись, что тебе стоит. А кстати, чем ты вообще питаешься? — В основном хвоей, проговорил он понуро. Муравьед, не позорься! Негоже оно, хвоей питаться. Муравьеды едят муравьев. — Они меня искусают. — Ну разве только самую малость. Зато что съешь, то твое… Я уже почти чувствовал, как под доспехами шевелится хвост, отрастают рога и дьявольское копыто. Но иного выхода не было. От него зависело все. Не я устроил этот мир. В конце концов муравьед позволил себя убедить. Захрюкал — и ринулся на поляну.

То, что творилось в следующие несколько минут, будет сниться мне до конца дней. Атака была совершенно неожиданна, и муравьед в мгновение ока засосал с полмиллиона мятежников. Но вскоре его облепили миллионы других, с ужасающим хрустом хитиновых жвал состригая щетину, обнажая сухожилия, извлекая на свет божий легкие и печень, открывая сложную конструкцию ребер. Воспользовавшись сумятицей, я ворвался на поляну, закинул на плечо Овечку и бросился назад. Пробегая мимо содрогающейся туши, я оказал муравьеду последнюю милость, вонзив меч между меркнущих глаз. Я стольким был ему обязан! Мы поспешно вскочили на коней и пустились галопом. Позади раздавался устрашающий топот маленьких ножек. Лишь у городских ворот мы перешли на шаг. Девка ты, а никакая не дама, внезапно подал голос монах. Последствия пребывания в обществе Оксигения явно начали сходить на нет. Что за мысль, трахаться с Лешим? Мы чуть было из-за тебя не погибли. Потом посмотрел на меня и добавил: А ты — свинья, никакой ты не рыцарь. При покойном короле я вел с муравьедом философские беседы. Каждый вечер. На пиру Оксигения его не было, потому что у него аллергия на металл. А теперь что?

А теперь начнутся приветствия, хотел огрызнуться я: и правда, завидев наш благополучно возвращающийся отряд, все предместье высыпало на улицы, все участники пира — во двор замка. Меня подняли на руки и понесли в пиршественную залу. Оксигений, восклицали они, Оксигений, этот рыцарь вызволил жертву муравьиного народца! Меня наконец опустили на пол, Оксигений пробренчал что-то, чего я не понял. Впрочем, мне было без разницы, что он говорит. Мечом, еще теплым от крови муравьеда, я пронзил его насквозь, а потом повернул рукоять, и на пол посыпались транзисторы. Сорвав одно из проволочных колец, я водрузил его себе на голову. Толпа позади смолкла, все уставились на меня, широко раскрыв глаза, как будто не ясно было, что я делаю и зачем, одна только Овечка выступила вперед и припала к моим коленям. О господин мой, шепнула она, я вовсе не собиралась трахаться с Лешим, брось клеветника-монаха в подземелье, он оскорбил твое величество, а в лес я пошла насобирать для тебя трав, нарвать любисток, чтобы ты никогда меня не покинул. Я осторожно отодвинул ее ногой: позже, тихо сказал я (если хочешь быть королем, следует сохранять благоразумие). Теперь королем здесь буду я, — провозгласил я. Трубадур и Фердинанд, ко мне, назначаю вас министрами. Они поспешно подбежали, все стали кланяться, монах — так даже усерднее остальных, как я с удовольствием отметил. Впрочем, ничто не избавит его от наказания, решил я, обещая себе продумать перед сном возбуждающий набор пыток. Будем наблюдать за этой сценой вместе с Овечкой, не уверенной до конца, останется ли она только зрителем, или ей предстоит сыграть свою роль в этом спектакле…

Так я стал королем. Ну вот, теперь вы все знаете.

Сила каменного деда

Это произошло в тысяча девятьсот девяносто втором.

А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом.

Во всяком случае — давно.

У входа в дом лежал валун: серый, с черными крапинками, пожелтевший с одной стороны от собачьей мочи. Большой камень, которым, возможно, еще до войны коренастый сторож подпирал створку ворот, когда надо было впустить во двор телегу. Теперь ворота были распахнуты настежь — об их давней неприступности напоминали только обломки ржавых петель, торчащие из каменной ограды на уровне моего плеча. Я разглядывал их, упиваясь уродливой картиной. Тянул время. Мне совсем не хотелось идти дальше. Но повернуть назад было неловко.

Мимо меня все время проходили какие-то люди. Некоторых я знал. Иду-иду, говорил я и продолжал стоять. Еще минутку, вот только докурю. Дурацкая отговорка: там, внутри, курение не могло быть запрещено. Однако люди и впрямь верили и исчезали в темном дворе, не пытаясь меня затащить с собой; а возможно, догадывались, что это всего лишь предлог, и из деликатности не расспрашивали, зачем я здесь стою. Или думали, что я кого-то жду? Пожалуй, так оно и выглядело. Я вздрогнул: этого еще не хватало.

Наконец я решился войти: прямо передо мной — дверь флигеля, крутая лестница, ведущая вниз. Справа — гардероб и туалет, слева — лабиринт залов и бар, поблескивающий посудой, темно-зеленые стены. Юбиляр в светлом костюме — бежевое пятно на фоне окружающих его теней. Гул разговоров, сливающийся с грохотом музыки. В глубине, за колоннами, танцевали: в ритмичных вспышках света я видел чьи-то плечи, головы, взлетающие кверху волосы и руки. Ударник как будто рубил их на части: ритм разрезал воздух и тела, «Герника» в стиле техно. И вот я уже улыбался, похлопывал кого-то по плечу, пожимал кому-то руку. Кто-то протянул мне бокал.

Все шло плохо, неправильно. Все было не так. Что я здесь делаю, думал я, в этой толпе радостных хищников, конкистадоров рынка. Карьера моего друга развела нас: хоть я и презирал в глубине души его way of life[13] (как он выразился несколько недель назад, а я чуть было не подумал, что он шутит), сам не мог ничего предложить взамен, у меня не было готового ответа, как жить и в чем смысл жизни, вообще ничего не было — одни лишь финансовые затруднения, кривая усмешка на губах и легендарные проблемы с женщинами, из-за которых я выглядел (я это прекрасно понимал) персонажем из водевиля. Молодая белокурая телка в черном платье с открытой спиной задела мой локоть и окинула меня удивленным взглядом. Такие штучки без труда сумеют распознать костюм из универмага в непроглядной темноте. Тем более здесь.

Лешек наконец меня увидел. Рад, что ты пришел, сказал он, пытливо глядя мне в глаза. Я подмигнул ему, мы чокнулись: За тебя. Этот его взгляд меня смутил. Не будь таким чертовски проницательным, заклинал я его в душе, ты ведь видишь, я, как всегда, рад твоим успехам. Не нужно так всматриваться, там, под оболочкой, я вовсе не подлинней, там вообще нет никакого «Я», только неопределенное ощущение, что я не знаю, в чем смысл этой жизни, зато знаю одно: уж точно не в том, что делаешь ты и что делаю я. К счастью, ему что-то говорили одновременно несколько человек, вдобавок оглушающая музыка и выпивка; впрочем, я уже давно был не в духе, так что, пожалуй, у меня было алиби для кислой мины, для рюмок, которые я опрокидывал одну за другой, и для хронической неспособности скакать под музыку. Лешек не должен был принять это на свой счет. Наконец он оставил меня. А я в поисках какого-нибудь тихого уголка ретировался в другой зал, с правой стороны, где на длинных столах стояли блюда с салатами и тарелки с горами колбасных деликатесов. Дальше была еще одна дверь, наполовину занавешенная портьерой. Раз уж пришел, надо чем-то себя занять — и я заглянул туда из любопытства.

Я увидел тускло освещенное несколькими свечами квадратное помещение, которое походило на старинный кабинет, предназначенный для тайных любовных свиданий. На стенах висели портреты полуобнаженных дам, лениво потягивающихся на пурпурных ложах под позолоченным балдахином. Картины, пожалуй, были не бог весть какие. В воздухе висел тяжелый аромат цветов, в которых утопала стоявшая в углу жардиньерка. Рядом с ней висело огромное зеркало в богато украшенной резьбой раме, потрескавшейся от старости, — я медленно подошел к нему, взглянул и неожиданно обнаружил, что здесь вовсе не один. Я обернулся пораженный — ведь было так тихо: у противоположной стены комнаты на старомодных стульях неподвижно сидели рядком четверо мужчин. Первый справа, в сером костюме, вздохнул, как будто сконфузившись, что минуту назад прятался от меня.

— Ярмарка тщеславия, не правда ли? — сказал он.

— Что?

— Ярмарка тщеславия, — он кивнул в сторону бара, из которого я убежал, — ужасные люди.

— Почему ужасные? — Я неуверенно улыбнулся. — Все свои. Корпоративная вечеринка. Родственники и друзья. Никого посторонних.

— Вроде бы говорят друг с другом, — продолжал тот, — но друг друга не слышат. А если и слышат, то ничего не запоминают. Пустая трата времени.

— Всегда можно уйти.

— А вы? — поинтересовался его сосед в свитере из верблюжьей шерсти. Первый мужчина замер, уставившись в зеркало.

— Что — я?

— Вы ведь думаете точно так же. Иначе бы сюда не заглянули. Столько знакомых…

— …а вы ищете одиночества, — добавил третий в ярко-зеленом галстуке. — Это по вам видно.

Я стоял перед ними, как на экзамене. Третий закинул ногу на ногу. Остальные сидели неподвижно, не глядя на меня.

— Я сегодня немного не в духе, — признался я. — Честно говоря, я уже давно не в духе. Но Лешека я очень люблю, в самом деле. Мы знакомы много лет.

— И вы ему ни чуточки не завидуете? — спросил четвертый. Я внимательно пригляделся: они паясничали, ломали комедию, поочередно то оживляясь, то снова погружаясь в молчание, в оцепенение. Рядом с жардиньеркой стояло кресло с высокой спинкой. Я сел.

— А вы? — спросил я, чтобы сменить тему. — Почему вы не с остальными?

Я наблюдал за их лицами: интересно, который из них сейчас заговорит. По-видимому, наступил черед первого; он покачал головой и снисходительно улыбнулся.

— Но я же здесь один, — сказал он.

— Как это?

— Вот так, — подхватил снова второй, в то время, как лицо первого застыло, превратившись в лишенную всякого выражения маску. — Просто перехожу из тела в тело.

— Перепрыгиваю, — оживился третий. Рука второго, которую он еще минуту назад поднял, чтобы подчеркнуть значительность своих слов, бессильно опустилась на колени. — Это вопрос сноровки. И удобно, что…

— …они сидят так… рядком. Это многое упрощает, — закончил четвертый.

Я подумал, что слишком много выпил. Неуверенно встал, приблизился к первому и заглянул в его безжизненные глаза.

— Я здесь, — услышал я рядом. Это говорил второй. Но, когда я взглянул на него, он внезапно побледнел и опустил веки; зато его сосед слева живо наклонился в мою сторону:

— А вы никогда не пробовали? Это вопрос сноровки. Самое главное — не дать себя поймать.

Я схватил его за руку. Она как раз остывала. Четвертый поднялся со стула:

— Принести вам что-нибудь выпить? А может, перейдем на «ты»?

Я на всякий случай рассмеялся. Они мастерски разыгрывали этот спектакль. Я решил не портить забавы ни им, ни себе. Вернулся в кресло. Четвертый тоже сел.

— С большим удовольствием, — ответил я любезно. — Что ты имеешь в виду, говоря «не дать себя поймать»?

Первый почесал в затылке.

— Если бы то тело, в котором я сейчас нахожусь, ты пронзил, например, ножом, вон тем, что лежит на столике…

Я взглянул на столик. А когда обернулся, говорил уже следующий:

— …ты бы пригвоздил меня к нему и убил меня в нем. Поэтому так важно…

— …не дать себя поймать, — подхватил тот, который предлагал мне выпить.

— Поэтому я двигаюсь очень быстро, — пояснил первый.

— Вдруг ты окажешься проворнее меня, — добавил третий.

Минуту мы все (или: мы оба) молчали. Дрожь пробежала по моему телу: я понял, что еще чуть-чуть — и я поверю в это чудо.

— Стало быть, существует загробная жизнь. — В своем голосе я услышал нотки триумфа. Второй поднял голову, будто внезапно проснувшись.

— Кто это сказал? — удивился он.

— Ну… — с минуту я колебался. Едва удержался, чтобы не кивнуть на его соседа. — Ну… ты.

— Я?

— Раз существуют души, независимые от тел…

— Да брось ты, — прервал меня с сочувствием тот, который сидел справа, — наши души изнашиваются быстрее, чем тела. Умрешь еще до смерти.

Воцарилась тишина. Мужчины сидели неподвижно, тупо уставившись в пустоту. Похоже, представление закончилось. Этот «кто-то» в них — если им поверить — куда-то ушел. Может, в другом зале у него было еще одно тело, запасное. Я подождал с минуту его возвращения и встал с кресла. В дверях еще раз обернулся. Свечи медленно догорали. Никто меня не окликнул — я вышел. У столов с закусками я увидел Лешека, накладывающего себе салат. Все еще оглядываясь назад, я чуть было с ним не столкнулся.

— А ты веришь в Бога? — спросил я ни с того ни сего. Что за глупый вопрос — ведь Лешек не присутствовал при том разговоре. Он потянулся за хлебом, как будто и не расслышал моих слов. Потом поднял глаза. У него были тяжелые веки; он сейчас пьян и ничего не будет помнить, подумал я с облегчением.

— Мне бы хотелось, чтобы он существовал, — пробормотал Лешек с полным ртом. Проглотил и добавил: — И хотелось бы, чтобы он был хороший. Ты пробовал салат? Вкусный.

Я вдруг почувствовал страшную усталость, а может, мне стало даже немного стыдно: я дал себя провести каким-то четырем шутникам, на вечеринке втягиваю пьяного приятеля в серьезные разговоры, какие во время учебы мы вели беспрерывно, — но это было давно, очень давно. Я что-то буркнул и оставил его одного. Около бара сделалось пусто, как будто гости успели разойтись, хотя с теми (с тем?) я сидел не дольше пятнадцати минут, ну, скажем: полчаса. На танцполе кружилась какая-то девушка в коротком платье в поперечные зелено-желто-розовые полоски, словно сошедшая со страниц журнала мод конца шестидесятых. Я пригляделся внимательнее, охваченный неопределенным пока еще чувством: она была уже не в том возрасте, чтобы так одеваться. Этот наряд молоденькой девушки (тинейджерки, сказали бы новые знакомые Лешека) скрывал тело взрослой женщины. Мне даже вдруг показалось, что она, как и я, затерялась в этом мире и тщетно пытается сопротивляться течению времени. Девушка остановилась, словно почувствовала, что я на нее смотрю. Подошла ко мне. На ней были белые туфельки, ресницы накрашены темной тушью. Нет — до меня вдруг дошло, — с ней все в порядке. Она не сопротивляется времени; она игнорирует его. Игнорирует все, кроме самой себя. И кроме меня, понял я по ее пристальному взгляду.

— Я уж думала, что не встречу тебя здесь, — услышал я.

Это было уже слишком, ведь я ее совсем не знал — а перед этим театр одного зрителя, и моя невольная неприязнь к Лешеку, и моя неудавшаяся жизнь, которая пронеслась у меня перед глазами, пока я курил на улице у входа в бар, да и вообще мне хотелось пойти спать. Но рядом с ней я вдруг почувствовал себя лучше, ее присутствие странным образом придавало мне силы: может, потому, что она смотрела так тепло, как уже давно никто на меня не смотрел, а может, этот допотопный наряд, веселая пестрота платья или миндальный запах ее духов, который в эту минуту усилился? Сам не знаю; так или иначе, хотя я был уверен, что вижу ее впервые, я поцеловал ее в щеку и в ту же секунду ощутил, что ко мне возвращается спокойствие, уверенность в себе; я знал: все еще как-то образуется.

— Ты понимаешь, что мы знакомы? — спросила она, как бы проверяя меня.

— О да, — улыбнулся я неуверенно. — Уже давно.

— Вот именно. Давно. — Она внезапно отстранилась. — Мне пора. Я думала, мы проведем этот вечер вместе. Но мы еще встретимся.

Меня вдруг обдало холодом. Опять все шло не так. Как и всегда.

— У меня ведь нет твоего телефона. И адреса нет.

— Ничего. Мы и так встретимся. — Легким шагом она направилась к лестнице. Я побежал за ней. Когда она поднималась по крутым ступенькам, я еле удержался, чтобы не схватить ее за щиколотку, прямо над белой туфелькой. Моя надежда — я не мог позволить ей так уйти.

— Подожди, — просил я. У меня кружилась голова, перехватило дыхание. — Ведь мы наверняка потеряем друг друга. У меня так всегда: если уж быть плохому, то непременно со мной. Я — не Лешек, этот счастливчик.

Она остановилась в дверях у выхода во двор, наблюдая, как я карабкаюсь вслед за ней. Ее лицо по-прежнему озаряла улыбка: обнадеживающая, спокойная.

— Идем, я кое-что тебе покажу, — проговорила она, когда я оказался с ней рядом. Мы пересекли двор, подошли к большим воротам с остатками ржавых петель и остановились у серого валуна при входе. На улице было пусто. Накрапывал дождь.

— Посмотри на него. Но очень внимательно. И медленно поднимай глаза.

Я еще не понимал, зачем это нужно, но сделал как она велела. Вгляделся в камень до боли в висках — и вдруг валун задрожал под моим взглядом, а потом… потом величественно поднялся. Он парил в воздухе. Я с трудом дышал, будто придавленный его тяжестью, которой на самом деле не ощущал. Ах вот что? Значит, вот оно как?! Я не мог понять, что происходит, почувствовал прилив невесть откуда взявшейся радости, переходящей в наслаждение; я сосредоточился, чтобы не потерять контроля над левитирующим камнем, и только что-то шептало у меня внутри: возлюбила душа моя Господа, ибо теперь меня называть счастливым будут все окрест, а по щекам текли слезы, и великое дело свершил для меня Всемогущий, который ниспослал мне силу десницы своей, коли я перемещаю предметы взглядом, стало быть, я увижу ее еще, и все будет хорошо, я нуждался, и Он осыпал меня дарами, я найду смысл, который когда-то Он мне обещал. Тот, чье Имя превыше всех имен. Я опустил камень на тротуар. Потом для проверки повелел взлететь двум окуркам, которые лежали там, где я их бросил. Они послушно закружились в воздухе.

— Мы еще встретимся, — повторила девушка. — Теперь веришь?

(Откуда мне было знать, что на следующий день Лешек будет мне втолковывать: ты слишком много выпил. Что с тех пор я всегда буду приглядываться ко всем камням, мимо которых прохожу, возмущенный их упрямой неподвижностью. Что в конце концов дети с нашего двора раскроют секрет моей одержимости и спустя годы назовут меня Каменным Дедушкой.)

— Верю, — услышал я свои слова. — Встретимся. Обязательно.

И так началось мое постепенное превращение в Каменного Деда.

Произошло это в тысяча девятьсот девяносто втором. А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом. Во всяком случае — давно.

— Идем, я кое-что тебе покажу, — проговорила она, когда я оказался с ней рядом. Мы пересекли двор, подошли к большим воротам с остатками ржавых петель и остановились у серого валуна при входе. На улице было пусто. Накрапывал дождь.

— Посмотри на него. Но очень внимательно. И медленно поднимай глаза.

Я еще не понимал, зачем это нужно, но сделал как она велела. Вгляделся в камень до боли в висках — и вдруг валун задрожал под моим взглядом, а потом… потом величественно поднялся. Он парил в воздухе. Я с трудом дышал, будто придавленный его тяжестью, которой на самом деле не ощущал. Ах вот что? Значит, вот оно как?! Я не мог понять, что происходит, почувствовал прилив невесть откуда взявшейся радости, переходящей в наслаждение; я сосредоточился, чтобы не потерять контроля над левитирующим камнем, и только что-то шептало у меня внутри: возлюбила душа моя Господа, ибо теперь меня называть счастливым будут все окрест, а по щекам текли слезы, и великое дело свершил для меня Всемогущий, который ниспослал мне силу десницы своей, коли я перемещаю предметы взглядом, стало быть, я увижу ее еще, и все будет хорошо, я нуждался, и Он осыпал меня дарами, я найду смысл, который когда-то Он мне обещал. Тот, чье Имя превыше всех имен. Я опустил камень на тротуар. Потом для проверки повелел взлететь двум окуркам, которые лежали там, где я их бросил. Они послушно закружились в воздухе.

— Мы еще встретимся, — повторила девушка. — Теперь веришь?

(Откуда мне было знать, что на следующий день Лешек будет мне втолковывать: ты слишком много выпил. Что с тех пор я всегда буду приглядываться ко всем камням, мимо которых прохожу, возмущенный их упрямой неподвижностью. Что в конце концов дети с нашего двора раскроют секрет моей одержимости и спустя годы назовут меня Каменным Дедушкой.)

— Верю, — услышал я свои слова. — Встретимся. Обязательно.

И так началось мое постепенное превращение в Каменного Деда.

Произошло это в тысяча девятьсот девяносто втором. А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом. Во всяком случае — давно.

Станция «Насельск»

Садясь в Колобжеге в поезд, я понял, что мне повезло: в спальный вагон, видимо, не продали всех билетов, и у меня был шанс провести это путешествие в одиночестве. После двухнедельного отпуска — в месте давних каникул — я должен был утром явиться на работу, свежий и отдохнувший, готовый к переговорам с клиентом настолько важным, что из-за него Шефиня даже уговаривала меня сократить пребывание на море и для верности прибыть в Варшаву уже в воскресенье. Я успокоил ее, сказав, что поеду в спальном вагоне, и, если встреча назначена в понедельник на десять, не стоит беспокоиться: по расписанию я должен быть на Центральном вокзале в семь, даже если поезд опоздает, мне оттуда до офиса десять минут на трамвае. У меня не было ни малейшего желания портить себе удовольствие: в Колобжеге мне всегда казалось, что время обращается вспять, что снова вся жизнь впереди и вот-вот появится шанс исправить накопившиеся за многие годы ошибки… Единственное, что вызывало у меня сейчас беспокойство, прямо-таки отвращение, — это необходимость всю ночь слушать чье-то похрапывание. И неизбежен неловкий момент, когда двое мужчин, снимая ботинки, раздеваясь ко сну в небольшом пространстве, невольно почувствуют запах друг друга. Я всегда считал, что женщины просто ненормальные, раз соглашаются иметь с нами дело: тела у нас безобразные, бесформенные, чрезмерно волосатые или покрытые какими-то родинками или веснушками, шершавые и немного липкие на ощупь. А еще брюки, всегда при снимании выворачивающиеся наизнанку, с белыми мешочками карманов, будто вырванных на дневной свет желёз, и до неприличия истертыми штанинами; а еще вечно пропотевшие рубашки… Поэтому, когда объявили об отправлении, начальник станции пронзительно свистнул и пол дернулся, а я все еще сидел один — я почувствовал себя так, будто мне удался рискованный блеф.

Вскоре, впрочем, я насторожился: мы еще останавливались в Устрони и в Кошалине, где могли бы подсесть отдыхающие из Мельно, — однако трое пассажиров, которые с шумом протиснулись мимо двери моего купе, пошли дальше. Около полуночи я мог спокойно лечь спать. Я открыл шкафчик с зеркалом, приподнял крышку столика, которая скрывала умывальник. Почистил зубы. В тусклом желтом свете пригляделся к своему лицу, которое смешно, почти до черноты загорело. Я хотел еще почитать, но меня охватила вдруг страшная усталость, нет, не усталость, скорее слабость. Лежа, я с минуту прислушивался к ритму своего сердца и не мог понять, это оно так учащенно бьется или вагон трясется на стрелках; стук в груди рифмовался с хриплым бормотанием вибрирующих стенок купе, и я уже собирался было встать, заказать у проводника чай, но очень уж не хотелось двигаться. Я погрузился в сон.

Проснулся я от духоты; со мной это иногда бывает на рассвете. Еще не до конца проснувшись, я встал и интуитивно почувствовал» что сейчас, должно быть, около четырех утра. Потянулся к боковому карману сумки за ингалятором, вдохнул два раза, соображая, как избавиться теперь от привкуса спирта, который, как всегда, остался от аэрозоля. И тут вспомнил, что в шкафчике с зеркалом видел минеральную воду. Открыв окно и набирая воздух в расслабленные ингаляцией легкие, я с минуту наблюдал за восходящим солнцем, которое в такт движению колыхалось низко над далекой рощей. Протянул руку к дверцам шкафчика — и оцепенел, пораженный. Правая рука была как будто не моя: она покрылась противными желтоватыми пятнами и дрожала, когда я ее осматривал. Раньше я воспринял бы это спокойнее: антиспазматические средства предыдущего поколения вызывали иногда тремор, внутримышечную дрожь, и мне с детства это знакомо, но мой беротек не должен оказывать побочных действий. Печеночные пятна, в конце концов, могли померещиться из-за плохого освещения, к тому же спросонья; я поднял руку, включил верхний свет и, подавляя растушую панику, постарался прийти в себя. В купе стало так светло, что я зажмурился, но свет помог мне вернуться к действительности. Я вспомнил, что утром перед отъездом опустил руки в соляной источник у реки — что ж, видимо, потом плохо их ополоснул, оттого и пятна, раньше я просто их не заметил. Минута паники, однако, отрезвила меня окончательно, и я понял, что теперь уже не усну. Под полом застучал какой-то мостик, потом железнодорожные стрелки. Ну, тогда выпьем воды, пробормотал я тихонько странно скрипучим голосом.

Я открыл шкафчик — и уставился в зеркало. На меня смотрело загорелое лицо, сплошь покрытое морщинами. Когда я натянул кожу на щеках, на месте морщин осталась белая сеточка, словно тонкий рисунок на дереве, источенном короедами. Страшно сушит это солнце, прохрипел я, потянувшись за бутылкой, сел и отпил глоток, стараясь отогнать возвращающийся страх. Это, наверное, отголосок какого-то дурного сна, успокаивал я себя. Только поэтому мне страшно, а на самом деле ничего страшного не происходит. Однако я готов был поклясться, что выглядел моложе, когда садился в поезд. Выглядел как всегда. А минуту назад тот, в зеркале, — это был кто-то другой, как будто мой старший брат.

Я опустил голову — и меня снова бросило в жар. Нет определенно происходило что-то странное. Пользуясь одиночеством, я спал так, как привык, в одних трусах — и сейчас ничто не мешало мне осматривать собственные икры с синими прожилками, внутреннюю сторону бедер, покрытую белыми волосиками. Черт побери, это ведь не мои ноги! Я отодвинул бутылку и начал осматривать свое тело со всех сторон — неужели я так похудел, проехав эту пару сотен километров? Еще раз взглянул на себя в зеркало: виски припорошила седина. Впрочем видел я сейчас хуже, чем минуту назад, как-то нечетко. Мне снова сделалось душно. Я начал искать ингалятор. Не мог вспомнить, куда его положил, — я всегда носил его в брюках, но… ах да, перед сном я сунул его в боковой карман сумки. Поезд начал сбавлять скорость, я посмотрел на часы; видел я плохо, кажется, было начало шестого. Я зашелся от мокрого кашля. На переезде дверцы шкафчика распахнулись, все еще кашляя, я невольно бросил туда взгляд: этот тип в зеркале сделался тем временем седым как лунь.

Мы остановились у какого-то перрона, желтые навесы из гофрированной жести с подпорками из металлических труб отбросили в нашу сторону ленивую тень. Собственно говоря, следовало позвать врача; что ж это за болезнь, думал я в ужасе, которая состарила меня за ночь на несколько десятков лет? Станция «Насельск», станция «Насельск», кто-то сонно гундосил по радио. Скорый поезд Колобжег — «Варшава Западная», отправление в пять двадцать, прибыл на вторую платформу четвертого пути. Вдалеке проехал грузовик, поднимая клубы пыли. Я открыл окно и тут вдруг понял, что со мной больше ничего плохого не происходит, процесс остановился — пока. Кажется, я даже стал видеть получше. Я снова посмотрелся в зеркало. Волосы у меня были белые, лицо старика, но вроде бы больше ничего не менялось.

Я торопливо принялся одеваться, понимая, что ехать дальше было бы слишком рискованно. Впрочем, даже если мое предположение о том, что этот кошмар как-то связан с поездкой, ошибочно, все равно надо найти врача. Но не выходить же из купе в одних трусах. Чтобы натянуть брюки, мне пришлось сесть, трясущиеся руки долго не могли справиться с пуговицами на ширинке. Когда я нагнулся, чтобы завязать ботинки, то почувствовал легкий укол в пояснице, вероятно, предзнаменование того, что меня ждет дальше. Сумку, к счастью, я не убирал на полку; схватил ее, открыл двери и медленно двинулся по коридору. Я слышал, как объявили об отправлении поезда, но все равно не мог ускорить шаг; когда я повернул ручку двери, поезд уже трогался — в эту самую минуту я почувствовал, что мне хочется писать и вряд ли я успею добежать до туалета. В панике я выкатился на перрон, еле устоял на ногах и ухватился за фонарный столб; женщина в форменной фуражке начала на меня кричать: Ты что, дед, раньше не мог выйти? Трупа мне еще тут не хватало!

Я ничего не ответил, почувствовав с облегчением, что мочевой пузырь угомонился, что на свежем утреннем воздухе мне стало гораздо лучше. Может, причиной тому было высокое небо над головой, розовеющие облака, но что-то мне подсказывало, что дело не в этом. Не только в этом. Я пошел вдоль перрона на север: да, сомнений не оставалось, моя болезнь была каким-то странным образом связана с географической широтой. Я не мог ехать в Варшаву. Мне нужно было вернуться к морю.

— Когда будет поезд до Колобжега? — прокричал я издалека железнодорожнице.

Она подошла ближе, с улыбкой вглядываясь в меня. Я повторил вопрос.

— В десять. А что? Забыли что-нибудь?

Дождусь. Справлюсь. Сяду под навесом и как-нибудь продержусь. Билет куплю у проводника — кассы слишком далеко к югу, метрах в двухстах отсюда, — я не могу подвергать себя даже такому небольшому риску. А потом, если мне станет хуже, я всегда могу поплыть в Швецию. Ну и Норвегия еще остается. На север, все время на север.

80-e. Эпилог

Мне не хотелось браться за такую тему, и я чуть было не ляпнул: кому это теперь нужно, — но вовремя прикусил язык, вспомнив, что шеф как-никак был видным оппозиционером и такого нахального выпада мог и не простить. Я лишь позволил себе ядовито рассмеяться, когда мне сообщили, что героиня моего репортажа живет по соседству с Ярузельским, в полусотне метров от его виллы, и что в 1988 году она вышла замуж за Зигмунта Е., экономиста, который с «Солидарностью» — вот уж точно — имел мало общего. Хватит болтать, поезжай, пресек возможные возражения главный. У Зигмунта Е. сейчас выходит книга, это будет событие, я видел верстку. В конце концов, каждый имеет право изменить взгляды. Халину не в чем упрекнуть, в свое время она была замечательная девушка, и ей есть что рассказать. На годовщину подписания «Соглашения» будет в самый раз. В крайнем случае представим ее как жену и точное определение моего положения были настолько неожиданны, что я только спросил, разыгрывая дурака: Вы… ты была журналисткой? Она кивнула: Я окончила журналистику. Но по специальности работала недолго. А сейчас, понимаешь, я нужна Зигмунту дома. Он делает карьеру. По-честному, по-настоящему, добавила она поспешно и с нажимом. Впрочем, не думаю, что сейчас я сумела бы найти себе место во всем этом… Как посмотришь на бывших товарищей, на то, что с ними стало… Довольно тягостное зрелище, даже по телевизору.

Я задумчиво потягивал из бокала. Она сказала: Поэтому спрашивай о том, что тебе действительно интересно. Не без колебаний я произнес: При каких обстоятельствах ты вышла из игры, почему ты пропала? Она пожала плечами: Я научилась отказываться от себя во имя чего-то большего. — Ты имеешь в виду карьеру мужа? — наверное, в моем голосе прозвучало слишком искреннее удивление, потому что она поджала губы, а потом сказала просто: Я не хочу этого касаться. Мы собирались говорить о прошлом… о далеком прошлом. Я понял, что настаивать бесполезно, поэтому заглянул в блокнот, будто у меня там и вправду были какие-то записи, и спросил: Когда ты начинала, в самом деле все было так плохо? Она помолчала, казалось, теперь настал ее черед разглядывать кота. Я уже собирался повторить вопрос, когда она отозвалась: Это зависит от того, что ты имеешь в виду. Если человек растет в определенных условиях, он воспринимает их как нормальные. Поэтому могу ответить — нет, так уж плохо не было. Не чувствовалось, что плохо. — Так зачем же… я на мгновение задумался, как тактичнее выразить свои сомнения. Так зачем было в это влезать? Жажда приключений? Она рассмеялась: Знаешь, когда ко мне первый раз пришли с листовками, это было сродни введению контрастного вещества. Ну, когда делают УЗИ брюшной полости. Внезапно я осознала, что всегда боялась. Позже мне приходилось испытывать страх гораздо чаще, но это был страх осознанный, а тот — нет, хотя родители, включая «Свободную Европу», всегда оставляли меня караулить, не подслушивает ли кто за дверью. До меня вдруг дошел смысл этой предосторожности, унизительной страшно, если уже соображаешь что к чему. Еще до меня вскоре дошло, что не существует такой обязанности — ходить на выборы, по конституции — нет. А мы всё равно ходили, чтобы потом проблем не возникало. Вдруг стало ясно, что мы множество вещей делаем по принуждению, непонятно откуда исходящему. Что все время живем с оглядкой на какой-то идиотизм, даже не отдавая себе отчета, что это идиотизм. Мои новые знакомые хорошо разбирались в таких вещах, а мне это было внове. Я перестала дергаться. Думать, как преуспеть в жизни и не замараться. Чувствуешь, что жизнь проходит зря, что везде красный свет, но тебе спокойно. Потому что уже не обязательно жить двойной жизнью, можно говорить то, что думаешь, делать то, что хочешь. То, что считаешь правильным. Это было прекрасно.

Теперь она казалась мне совсем другой, чем минуту назад; такой же энергичной, но как будто моложе, свежее, веселее. Глаза у нее заблестели, жесты стали оживленнее — любопытно, я почувствовал, что она начинает мне нравиться как женщина. Прекрасно, подумал я, воспоминания ветерана в качестве афродизиака… Только что-то вроде дежа вю мешало мне: подобные слова я где-то уже слышал.

— Я сделала выбор и ни разу не пожалела об этом, — продолжала она. — Наша деятельность означала для нас гражданскую смерть. Мы находились как бы вне закона, хотя ничего противозаконного не делали. Бывало тяжело, но и довольно забавно, когда привыкнешь…

— Забавно? — повторил я с сомнением.

Халина встала и принесла бутылку водки с пакетом яблочного сока. Я взял их у нее и стал разливать, а она закурила сигарету.

— Забавно, мой дорогой. Случались ситуации очень забавные. И при этом, не забывай, работаешь и общаешься с замечательными людьми. Забавно дурачить топтунов. Ничего не бояться — тоже приятное ощущение, просто кайф. Сидишь в обезьяннике и думаешь: «Ну что мне сделают? Не в тюрьму же посадят…».

То, что она говорила, а скорее — как говорила, — производило на меня большее впечатление, чем мне бы хотелось. И тут я вспомнил, откуда эти слова, почему с какого-то момента я стал их узнавать: недавно я смотрел «Человека из железа» Вайды, и — нет, ошибки быть не могло, — Халина повторяла сейчас аргументы Янды[14] в той сцене, когда Винкель приходит в камеру к Агнешке. Но какое это могло иметь значение? Я вдруг почувствовал, как под взглядом ее блестящих глаз чужая история становится моей, мне даже показалось, что я сразу стал старше. Она вдруг замолчала, настала моя очередь говорить, я начал подбирать слова, не зная, о чем, собственно, должен вести речь. Я не хотел показывать, что задет за живое. По многим причинам не хотел, вот не хотел, и все. Поэтому в конце концов, желая спрятаться за каким-нибудь понятным для нас обоих знаком, пробормотал:

— Знаешь, то, что ты говоришь, ужасно напоминает мне «Человека из железа».

Халина вскочила, будто получила пощечину, глаза наполнились слезами. Она быстро отошла от стола к стойке бара, разделявшей помещение пополам, оперлась на нее локтями, и по тому, как затряслись ее плечи, я понял, что она плачет. Халина… прошептал я. Она повернула ко мне покрасневшее от гнева лицо и начала кричать: я наглый молокосос, я решил, что она все это выдумала, и напрасно я возомнил, что чувство собственного достоинства есть только у таких вот молодых да ранних. Вали отсюда! — кричала она, вали отсюда! Чтобы я тебя никогда больше не видела, ну, давай! А я стоял перед ней, совершенно не зная, как реагировать на этот приступ бешенства, как повернуть время вспять на эти несколько секунд; в тот момент я готов был откусить себе язык, ей-богу. Я уже не думал о репортаже, лишь бы она меня поняла, поверила, что я не хотел, что она меня просто не поняла, я другое имел в виду. Я подошел к ней, но она, плача, бросилась на меня с кулаками, поэтому я невольно схватил ее за запястья и привлек к себе. Я поступил так инстинктивно, но сразу почувствовал, что, возможно, этот жест скажет больше, чем любые слова, раз уж словами я ее ранил. И, кажется, угадал, потому что, рыдая на моей груди, она явно успокаивалась. Ее волосы пахли, как опиум, она была прекрасна, и дело было не в словах, а в ее взгляде, в блеске внезапной свободы в светлых глазах; я наклонился и приблизил губы к ее виску, по-прежнему сомневаясь, надо ли что-нибудь говорить, и лишь скользнул губами по этому виску, на котором билась жилка. Она не пошевелилась, стояла, затаив дыхание, будто прислушиваясь к самой себе. Я поцеловал ее в ухо, потом в шею, нежно и ласково. Нет, я не собирался ее соблазнять, я не знал, чего хочу, но наверняка не этого. Мне хотелось, чтобы она поверила, что я на ее стороне.

— Прикоснись ко мне, — сказала она. А может, мне послышалось. Теперь уже я задержал дыхание, не зная, что будет дальше. И все же, подумал я, она прижимается ко мне скорее как старшая сестра, а не любовница. Этот шепот мне, наверное, почудился. А вдруг нет… Колеблясь, я отпустил ее запястья и вложил руку в ее ладонь. Пусть сама решает. Она взяла руку и дотронулась до нее губами. Я догадался об этом, почувствовав тепло на пальцах.

Почти в то же мгновение я ощутил, что она словно застыла в моих объятиях, глядя куда-то в сторону. Я медленно перевел туда взгляд. В дверях стоял седой грузный мужчина в сером плаще; на убека[15] похож — мелькнуло у меня в голове. Он посмотрел на нас без всякого интереса и вернулся в прихожую, чтобы снять плащ. Халина отстранилась от меня. Я видел ее мужа и раньше, по телевизору, но все равно удивился, что он настолько ее старше.

Он вернулся в комнату. Обошел меня, словно неодушевленный предмет, и, улыбаясь, подал жене отливающую глянцем фотографию.

— Привет, дорогая. Я пришел тебе показать, какой снимок в конце концов выбрали на четвертую страницу обложки. Не уверен, что он самый лучший. И еще, тебя кое-что ждет… там, на улице.

Я через его плечо невольно увидел эту фотографию: он стоял в каком-то парке под деревом, в рубашке с коротким рукавом, и бодро смотрел в объектив. Халина внимательно рассматривала снимок, словно той сцены что разыгралась минуту назад, не было вовсе, а я давно ушел. Что, безусловно, и следовало сделать, ничего другого не оставалось. Я отступил на шаг, взял свой диктофон, и тут у меня промелькнула мысль, что он мог бы послужить неслабой уликой, впрочем, между нами не произошло ничего предосудительного. Ну, почти ничего. Я отвернулся от супругов, но тут вспомнил ее шепот которого, правда, на пленке не могло быть слышно, это точно, но можно ли ручаться?… Меня это соображение настолько смутило, что я все-таки дернулся к двери. И снова остановился. Нет, я не мог так от нее уйти.

Прошу прощения, начал я. Оба посмотрели на меня с вежливыми улыбками, будто не они секунду назад делали вид, что меня нет. Я обязан сказать две вещи. Во-первых, я в самом деле так до конца и не понял, в чем там было дело, но благодаря вам, обратился я к Халине, мне удалось по крайней мере увидеть в прошлом какой-то смысл. Прозвучало это ужасно напыщенно, но я продолжал: А во-вторых, эта фотография пана Зигмунта очень удачная. До свидания. Халина широко мне улыбнулась, как бы с благодарностью за участие в игре, и ответила: Да, я тоже так думаю. Но Зигмунт, как все мужчины, избегает проявления эмоций. Поскольку ее муж не отзывался, глядя сквозь стекло на патио, и демонстративно ждал, когда я уйду, я повернулся и закрыл за собой дверь.

На улице меня охватили сомнения. Каким он был, этот мужчина, с которым она связалась неизвестно при каких обстоятельствах, который держал ее дома и способен был внезапно появляться, как в аттракционе с материализацией духов? Откуда мне было знать, не ударит ли он ее после моего ухода? Пусть даже просто устроит скандал, которого она не заслужила, потому что всего лишь растрогала меня своим рассказом, а потом впала в истерику, из которой должен же я был как-то ее вывести. Но, тут же подумал я с горечью, будь я ее мужем, я тоже вышел бы из себя, увидев, что какой-то тип, значительно моложе меня, обнимает мою жену. Поэтому я остановился на безопасном расстоянии от виллы, готовый вернуться по первому зову.

Прошло несколько минут, и супруги вышли на крыльцо: Зигмунт Е. первым, Халина за ним. В медленно темнеющем воздухе я увидел, как они спокойно стоят перед своим домом, богатым и солидным, в зеленоватой тени высоких деревьев. Откуда-то из-под их ног на лужайку притопало нечто сизое, должно быть, пушистый Милиционер. Мужчина обнял жену, и я услышал его голос — деловитый, но с нотками гордости, — прозвучавший глухо — ведь я стоял довольно далеко: Это, Халинка, тебе. На газоне перед гаражом, рядом с открытым красным «комби», стояла наполовину распакованная посудомоечная машина.

Вода

— Томаш…евский. Институт водного хозяйства, — сказал посетитель, и в его руках блеснуло удостоверение. — Пан Анджей Вальчак, не так ли? У меня к вам очень важное дело. В двух словах не объяснишь. Можете уделить мне минут пятнадцать, не больше?

Я со вздохом пропустил его в квартиру. Делать мне, в сущности, было нечего: я сидел, дочитывая газету после затянувшегося завтрака, — обычное бессмысленное времяпрепровождение в субботнее утро. Не хотелось быть невежливым, тем более что он знал мое имя. Было бы нелепо захлопнуть дверь у него перед носом. Поэтому я усадил его в кресло и, пробормотав какие-то извинения, унес в кухню тарелку с недоеденным бутербродом.

— Слушаю вас. — Я сел напротив, а он в это время доставал какие-то бумаги.

— В прошлом году, двенадцатого мая, вы были в Крацлаве.

Минуту я мерил его самым ледяным взглядом, на какой только был способен.

— Прошу прощения, — сказал я наконец. — Вы, кажется, говорили о водном хозяйстве, а не о слежке за мной.

— Я действительно работаю в Институте водного хозяйства, в отделе нетрадиционных методов, если быть точным. Я понимаю, у меня деликатная миссия, поэтому я не стал вам писать, а пришел сам. В прошлом году в Крацлаве было наводнение. Вы помните?

Я покачал головой.

— Наводнения как такового не было.

— Значит, вы все же были в Крацлаве? — Он улыбнулся с торжеством начинающего сыщика. — Хорошо, зайдем с другого конца. В данный момент мы проводим исследования по предотвращению стихийных бедствий, используя теорию хаоса. Наверняка вы слышали…

— Как не слышать.

— Наверняка вы слышали, — повторил он, его было трудно сбить с толку, — наверняка слышали об этой теории, вкратце ее можно выразить так: «Поскольку над Токио пролетает бабочка, в Нью-Йорке пойдет дождь». В случае взаимодействия таких сложных систем, как гидрометеорологические, малейший толчок, на первый взгляд не имеющий к ним никакого отношения, может оказаться решающим и повлиять на ход событий. Геометрическая прогрессия и эффект домино, вы понимаете… Так вот возникла идея, как влиять на эти случайные факторы. Образно говоря, научиться контролировать полет бабочки над Токио и тем самым защитить Нью-Йорк от дождя.

— Не понимаю, какое это может иметь ко мне отношение.

— Не верю, но объясню до конца. В прошлом году, как вы помните, двенадцатого мая Крацлаву угрожало наводнению, но поднявшаяся вода не причинила городку никакого ущерба. Уровень воды достиг почти края дамбы, тем не менее… Мы потом посчитали — конечно, приблизительно: Крацлав в принципе должен был быть затоплен.

Я, как мне показалось, выразительно посмотрел на часы.

— Уже заканчиваю. Так вот, в этом году мы снова ждем наводнения, прогнозы в высшей степени неблагоприятные. Крацлавка, может быть, и не поднимется так высоко, ко с прошлого года дамбы не успели укрепить, и на этот раз даже при более низком уровне воды возможен их прорыв. Поэтому в наш отдел обратились с просьбой, чтобы мы — хотя это, безусловно, еще преждевременно, — так сказать, из соображений высшей целесообразности, применили на практике наш метод. Мы берем на себя контроль над бабочкой, и поэтому вы нам нужны.

— Не понимаю.

— Будьте добры, посмотрите сюда. — Он разложил передо мной план города, пестрящий пометками с фамилиями. — С помощью полиции, муниципальных властей, дирекции санатория и так далее нам удалось составить полный список всех, кто двенадцатого мая прошлого года был в Крацлаве. К счастью, курортный сезон тогда еше не начался… И мы пытаемся собрать всех снова, чтобы они повторили то, что делали в прошлом году, — с максимально возможной точностью. Таким образом нам удастся, суммировав эти слабые воздействия, укрепить способность защитных сооружений противостоять наводнению. Поэтому я и прошу вас приехать на один день в Крацлав. Мы оплатим вам стоимость проезда, суточные и дадим официальное освобождение от работы. Уж пожалуйста, помогите нам предотвратить катастрофу.

Я покачал головой:

— Не может быть и речи.

— Вы любите этот город.

Я встал и пошел в прихожую. Он сказал мне вслед:

— Никакой опасности нет. Если что-то не получится, есть спасательная техника. Эвакуация — дело нескольких минут.

Я распахнул дверь на лестничную площадку. Он с расстроенным лицом собирал бумаги. Проходя мимо меня, вдруг поднял голову, и в его черных глазах блеснул огонь.

— Я ведь знаю, вы не из-за того, что там опасно, — сказал он с нажимом. — Но я уже говорил с пани Лидией. И она согласилась.

Сколько же раз мы с Лидусей бывали в Крацлаве, прогуливались под аркадами ренессансных домов, потягивали вино в подвальчиках ратуши, глядели с Сапожной башни на окружающие город холмы или валялись рядом с оградой церковного сада на лужайке за монастырем. В первые наши приезды мы останавливались в Доме туриста, возле автовокзала; позже нашли гостиницу «Парковая», к которой вела романтическая аллея старых дубов, словно целиком перенесенная из тех времен когда жили медленнее и любили сильнее. Впрочем, весь Крацлав был словно из другой эпохи, и мы часто, особенно когда приезжали сюда на Пасху, мечтали найти работу в местном доме культуры или областном музее и поселиться здесь навсегда, подальше от суеты. А пока что на свой лад переименовывали окрестности; холм с церковным садом мы назвали (уже не помню почему) Холмом Шутов, дорогу через лес от Сапожных ворот до старых каменоломен — Заячьим авеню, а Крацлавку окрестили «Потомук», кажется, подхватив случайно подслушанное на нашем любимом мостике смешное словцо какого-то ребенка.

Когда отношения между нами стали портиться, поездки в Крацлав прекратились, и я сейчас уже сам не знаю, что было причиной, а что — следствием. Помню, как-то я попросту бойкотировал зимнюю поездку, заранее зная, что мы будем там только ссориться. Мне не хотелось, чтобы разрастающийся конфликт уничтожил воспоминания о прошлых поездках, чистые и хорошие. Осознав наконец, что мы оказались в тупике и я больше не в состоянии поддерживать то, чего нет, и услышав от Лидуси: Поехали на выходные в Крацлав, я понял, что она бросает на чашу весов последний аргумент — воспоминания, и мне надо соглашаться: это ее право. Хотя я не находил в себе ни веры, ни даже, может быть, доброй воли, одну жалость — к ней, к себе, — и предчувствовал, что все выльется только в лишние два дня кошмара.

Предыдущая неделя тянулась в страшном напряжении — в бесконечных разговорах об одном и том же, только с каждым разом все более тихих, все более безнадежных; мы не читали газет, в телевизор смотрели невидящими глазами, словно умер кто-то близкий и еще лежал здесь, в квартире. И само собой, пропустили сообщение, что ожидается наводнение. Нас озадачили длинные вереницы машин, тракторов и подвод, тянувшихся по шоссе, — правда, когда мы уже почти были на месте. Регистраторша в «Парковой» три раза переспросила, знаем ли мы, что творится, и в самом ли деле хотим остаться. Лидия в конце концов достала свое журналистское удостоверение, а я лишь стоял и кивал, а может, и того не делал.

Был вечер, пятница, 10 мая. Утром мы бродили по Крацлаву, поддавшись настроению безлюдных улочек под низкими сизыми тучами, глядели на бурые воды Потомука и осмотрительно разговаривали только о том, что происходило вокруг. А происходило, к счастью, много чего. Грозящий катаклизм отодвигал на второй план перспективы нашего брака, и я даже повеселел: как ни ужасно это звучит, но мне эта тема уже до того надоела, что я согласился бы даже на потоп, лишь бы не возвращаться к ней снова. Лидуся с радостью подстроилась под мое настроение, и, хотя в тот день в Крацлаве всем было не до смеха (по городу ездила передвижная радиоустановка и без конца повторяла сообщение о приближении последней кульминационной волны), мы целое утро дурачились, как дети.

Но чем больше Лидуся верила, что наш союз спасен, тем сильнее она меня раздражала. Не стоило обольщаться: меня злило облегчение, которое читалось в ее глазах, а перспектива возвращения домой в компании друг друга казалась еще кошмарней, чем необходимость сказать «прощай».

Если бы она по крайней мере не чувствовала себя так уверенно. Но когда мы после ужина пошли к реке, и она, подпрыгнув, как молодая коза — так я подумал про себя, давая волю нараставшей злости, — понесла какие-то пошлости о половинках яблока, о союзах, скрепленных пережитыми испытаниями, и дальше в том же духе: о дереве, доме и сыне, — я подумал, поражаясь собственной низости: Боже, пусть разразится что-нибудь ужасное, только бы не слышать этого больше. Когда я очнулся, мы стояли перед мостиком, путь нам преграждала красно-белая лента, а я, должно быть, молчал уже очень давно, потому что Лидуся опять смотрела на меня со страхом.

И я ощутил внутри какую-то раздвоенность, словно одноклеточное, застигнутое в процессе деления: передо мной стояла женщина, которой я неоднократно искренне признавался в любви, особенно здесь, в Крацлаве, — тем не менее в ее глазах, испуганных и молящих, было что-то невыносимое, что-то, из-за чего мне хотелось ее ударить, но вместо этого я вдруг произнес:

— Уходи.

— Анджей, ты что? Зачем все разрушать?

— Уходи. Собирайся и уезжай, я не хочу тебя больше видеть, все, конец. Поняла? Сколько раз тебе говорить? Я тебя не люблю, уходи, оставь меня одного.

Она еще раза два повторила мое имя, и я вдруг ощутил жалость и страх и даже подумал: если она еще раз повторит: Анджей, то не знаю как, но как-нибудь я все откручу, верну назад. Однако она произнесла что-то другое, чего я в первую минуту не понял, пораженный горькой улыбкой, на мгновение исказившей ее лицо. А потом Лидуся повернулась и убежала, и только тогда до меня дошло, что она сказала: Потомук. Почему? Потомук. Я засмотрелся вниз, на Крацлавку, меня толкали какие-то люди, вода пенилась под брюхом моста, а когда спустя час опасность наводнения миновала, я уже знал, шагая по длинной дубовой аллее, что Лидуси больше не будет, что в нашей комнате остались лишь мои вещи.

— Пани Лидия согласилась, — повторил посетитель. Помолчал немного, оценивая произведенный эффект, и добавил: — Она это выдержит, а вы нет?

И вот она идет, подпрыгивая, со мной под руку, словно и в самом деле не знает, что, в соответствии со сценарием, нам придется сейчас разыграть, словно, умея жить одним счастливым мгновением, она забыла о том, как я поступил с ней год назад. Идет и рассказывает, что идеальных браков, которые бы ни разу не дали трещину, не бывает, что люди — как половинки яблока, но иногда поддаются ощущению безнадежности, раздражению, желанию сменить роли, да что там — сменить партнера. Но если через это пройти, говорила Лидуся, переплыть через это море, то откроешь берег и на другой стороне, а пережитое станет бесценным опытом, который скрепляет союз. А на новом берегу, продолжала она, придется заново выстраивать отношения, и наверное, это имеют в виду, когда говорят, что мужчина должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Зрелый мужчина, который со своей женщиной прошел через испытание и выдержал его. Так она говорила, а я тем временем подводил итоги минувшего года, соображая, чего я, собственно, добился, неужели пустая квартира с телевизором вместо живой души и ясное осознание, что мое присутствие в жизни друзей столь же приятно, сколь не обязательно, — именно то, к чему я стремился. Мы остановились перед красно-белой ленточкой у входа на мостик. Мне почудилось, что он дрожит под напором воды. Лидуся посмотрела на меня испуганными глазами, а я подумал со злостью, что этот вечер — ее звездный час, ведь до журфака она безуспешно пыталась поступить в театральную школу. А может, размышлял я, она все-таки вспомнила финал, предусмотренный сценарием? Я сам думал о нем с отвращением. Но и с облегчением. И с отвращением. Раздираемый этим противоречием, я набрал полную грудь воздуха и произнес — мне казалось, тише, чем год назад:

— Уходи.

— Анджей, ты что? Зачем все разрушать?

Будто я знал зачем — с пронзительной ясностью я ощутил, что не в состоянии повторить те слова: пусть этот эксперимент летит в тартарары вместе со всем этим кошмаром, в котором мы пребывали с самого утра. Я вспомнил умильную улыбочку сотрудника Института водного хозяйства из отдела нетрадиционных методов. А здесь рядом стояла и ждала моих слов женщина, которая была для меня важнее какого-то поганого метода борьбы с наводнениями — и почему именно она должна заплатить за то, что никто не позаботился об укреплении дамбы, заклокотало во мне, — и я схватил ее за руку и начал кричать, что нет, я был не прав, нам нужно начать все сначала. Лидуся вырвалась и сказала: что ты говоришь, ты должен был другое говорить, а я твердил, как в лихорадке: ты молодец, что согласилась поехать, но ни Крацлав того не стоит, ни этот хренов эксперимент, все, что я сказал тебе тогда, — неправда. — Анджей, Анджей, она пыталась меня перебить, мостик со стоном приподнялся и вдруг исчез, по склонам дамбы стекала вода, нас разделили какие-то люди, подхваченные течением лодки амфибии спасателей. В тучах застрекотал вертолет, шаря лучом прожектора по размытой земле, по улицам где все прибывала вода, и внезапно в снопе желтоватого света я увидел светловолосую голову Лидуси, уносимую потоком, как детский мячик, все дальше и дальше, между покосившимися фасадами домов в глубь обезумевшего каньона, впрочем, может, мне это показалось, наверняка только показалось, твердил я про себя, а чьи-то руки втаскивали меня на амфибию, заворачивали в одеяло. Вы все испортили, услышал я. Какой стыд. Какая издевательская усмешка на лице типа, подающего мне чай в алюминиевой кружке.

Singles collection

Когда у Рысека умер отец, все приняли это близко к сердцу, во всяком случае: Зося, секретарша директора; Томек, корректор; рекламщики Алек и Януш; и даже наша начальница, которую все звали Шефиня, ибо она сама так пожелала. Мы опубликовали некролог, приготовили к похоронам огромный венок от Фирмы, словом — пытались продемонстрировать коллеге, что его переживания нам не безразличны. И не только потому, что важнейшей составляющей имиджа нашей фирмы являлись неформальные связи между сотрудниками, для чего организовывались корпоративные вечеринки и свято соблюдалась традиция называть друг друга только по имени, — правда, за исключением новой начальницы отдела, но и та вскоре самолично придумала себе ласковое прозвище (как-никак она была здесь главной). В данном случае причина лежала глубже — многие из нас выросли на передачах одного старого музыкального редактора, который до конца восьмидесятых вел по воскресеньям свою знаменитую вечернюю программу, где крутил разные пластинки с хитами. Когда Рысек пришел к нам работать, мы сразу обратили внимание на его фамилию и при первом же удобном случае выяснили, что это не случайное совпадение. Его рассказ об отцовской коллекции синглов, которые мы так любили слушать и которые стояли у него дома на двух допотопных стеллажах в большой комнате, произвел на нас впечатление. С этого момента мы признали Рысека своим, хотя очень быстро поняли, что на самом деле упоминаний об отце он не любит. В комнате у дизайнеров даже произошел спор на эту тему — конечно, в его отсутствие. Одни говорили: кому понравится, что тебя воспринимают исключительно как сына своего отца, другие утверждали, что бывший ведущий музыкальной программы, уйдя в новом тысячелетии на пенсию, стал невыносим, и наконец, третьи считали, что пролить свет на сложное отношение Рысека к нашим славословиям в адрес передач двадцатилетней давности могли бы более точные сведения о его матери, которая, если верить пересудам, в 1982 году покончила жизнь самоубийством.

Сам я был сторонником последней версии. Мы жили с Рысеком рядом и не раз, желая как следует выпить на корпоративной вечеринке, оставляли служебные машины около дома или на служебной стоянке и вместе возвращались домой на такси. Меня поражало, что сослуживец, независимо от количества выпитого, ни разу не заговорил о матери, а когда я в самом начале нашего знакомства задал о ней совершенно невинный вопрос, замолчал и вышел у своего дома, даже не попрощавшись. Тогда я простодушно подумал, что ему стало нехорошо (после организованного и спонсированного нашим клиентом конкурса, кто больше выпьет пива, мы неосмотрительно перешли на виски) или — уже не простодушно, а язвительно — что таким образом он увернулся от платы за такси. Но назавтра он принялся настойчиво допытываться, сколько мне задолжал, и второе предположение отпало; а позже — в процессе обсуждения с дизайнерами — ситуация уже совершенно прояснилась, и я пришел к убеждению, что Рысек таит в душе обиду на отца, который во время траура пускал в эфир танцевальную музыку.

Так или иначе, но смерть отца, с которым они жили вдвоем много лет, должна была его потрясти, раз уж потрясла нас, — целую неделю до похорон мы выполняли его служебные обязанности, а Зося с согласия Шефини даже обзвонила похоронные бюро, чтобы убедиться, что с Рысека не взяли лишнего. Однако, когда наутро после похорон он не появился на работе, поначалу все почувствовали легкое раздражение (мы как раз боролись за контракт на проведение рекламной кампании универсального чистящего порошка, и дел было невпроворот) — этим, наверное, можно объяснить, что только в четверг к середине дня мы забеспокоились всерьез. Оказалось, что Зося уже много раз оставляла ему сообщения на автоответчике сотового, что телефон в квартире не отвечает, и вообще по-хорошему следовало бы поехать к нему и все выяснить на месте. Выбор пал на меня, поскольку Шефиня знала о наших с ним совместных возвращениях: сложилось впечатление, будто мы близкие друзья, что было не совсем так. Отнекиваться было неудобно, впрочем, под это дело она отпустила меня с работы на два часа раньше — значит в самом деле волновалась.

Делать нечего, я сел в машину и поехал. Имея опыт участия в переговорах, я по дороге представлял себе разные сценарии развития событий; наиболее правдоподобный вариант — дверь закрыта наглухо, никто не отвечает — меня напрягал, ибо не оставлял другого выбора, кроме как просто уйти, пожав плечами, или, рискуя показаться паникером, позвонить в полицию. Я включил радио, чтобы хоть немного отвлечься, но там как назло шла передача-воспоминание, и воспроизведенный в эфире со старых магнитофонных лент голос Рыськиного отца окончательно испортил мне настроение.

Начался дождь, зловеще рокотал гром, «дворники» на лобовом стекле едва успевали смахивать воду, капли дождя громко колотили по крыше. Для парковки около дома не нашлось места, там раскорячился, перегородив своей грязно-оранжевой тушей половину мостовой, какой-то мусоровоз, а может, поливальная машина. Ища, где остановиться, я чуть не сбил старушку, которой взбрело в голову неожиданно выйти из-за стоящих автомобилей. Я уже отъезжал, а она все еще продолжала меня честить: за неосторожную езду, за дождь, за плохих внуков, и синий платочек все плотнее облеплял ее седые космы. Наконец я свернул в боковую улочку и выключил мотор. Хорошо, что зонт у меня всегда с собой: отсюда до перехода было добрых двести метров, а ливень только усиливался. Сделав два глубоких вдоха, словно собираясь войти в холодную воду — по сути, так оно и было, — я выскочил из уютного салона машины в отвратительно мокрый мир. Тротуар представлял собой одну огромную лужу; сделав пару шагов, я почувствовал, что штанины стремительно впитывают воду, набухают и холодят ноги; ботинки, конечно, сразу промокли. Чертыхаясь, я добежал до подъезда. Толкнул дверь — домофон, к счастью, не работал. Я не стал вызывать лифт и помчался на третий этаж, словно хотел убежать от холода, который подбирался уже к бедрам.

На мой второй звонок Рысек открыл дверь, а я стоял и не знал, с чего начать. Но он, не дожидаясь моих слов, пошел обратно в глубь квартиры, на ходу бросив: Молодец, что пришел. Я направился за ним. В квартире стояла какая-то кислая вонь, словно здесь не проветривали месяцами, годами. Мебель по моде шестидесятых, с оббитыми углами, коврик в коридоре — настолько грязный, что невозможно различить узор, — все это совершенно не совпадало с моими представлениями о жилище перспективного руководителя проектов.

На кухонном столе стояло не менее десяти стаканов с недопитым чаем — похоже, Рысек решил не тратить времени на мытье посуды; дверцы буфета, впрочем, были полуоткрыты. Мы вошли в большую комнату, и под ногами у меня что-то захрустело. Осторожно, крикнул Рысек.

Казалось, по комнате пронесся ураган или там поработала команда на редкость зловредных агентов безопасности. Через всю столешницу шла глубокая, похожая на рану, безобразная царапина, ребро криво прислоненного к стене стеллажа потрескалось и облупилось, как от удара. На диване валялись разбитые полки, а пол был устлан сотнями маленьких черных пластинок, поцарапанных, раздавленных, в конвертах и без. В воздухе так сильно пахло ацетоном, что аж першило в горле, а на глаза наворачивались слезы.

— Может, поможешь, мне одному не управиться, — сказал Рысек и тяжело опустился на стул.

Я присел на корточки, по-дурацки опершись на зонт, как на трость, — от волнения я забыл оставить его в прихожей. Что случилось, в чем дело? Почему не появляешься на работе? — промямлил я. Отец меня убьет, буркнул он. Я решил прибраться, у этого стеллажа сзади горизонтальная планка, я хотел стереть с нее пыль, всунул руку между стеллажом и стенкой, и все грохнулось. Черт, пусть бы вон тот, там более новые пластинки, а здесь самая старая часть коллекции. Старые пластинки — это тебе не винил, все поразбивались. Нужно их склеить до его прихода. Слушать уже нельзя будет, но он и не станет, граммофон — тоже антиквариат, — главное, чтобы он ничего не заметил. Вот сижу здесь как дурак и складываю, видишь, он взял переломленный пополам черный диск и попытался сложить обе половинки. Знаешь, сколько на это уходит времени? Да еще следы остаются, он показал мне на пластинку, поставленную сушиться — вся ее поверхность была заляпана отпечатками пальцев. Давай вдвоем, а? Быстрее пойдет. Отец уже старый, не хочу его расстраивать. Он любит повторять, что время черной пластинки еще вернется.

Что я мог ему ответить? Я посмотрел в окно, там по-прежнему лило как из ведра, да и Шефиня на сегодня меня отпустила. Я взял со стола бутылочку с клеем, от нее пахло, как от Зоськиной жидкости для снятия лака, которую она хранила в я шике стола. Я отложил зонт, сел рядом с Рысеком и сказал:

— Давай

Пчелы

На лестничной площадке хозяйка вдруг остановилась.

— Вы пчел не боитесь? — спросила она.

Я задумался:

— Смотря сколько их.

Я говорил серьезно, но она лишь рассмеялась и повела меня дальше в мою комнату. Когда она распахнула дверь, я почувствовал, как внутреннее напряжение схлынуло. Наконец-то. Больше я не мог этого выносить: каждый день просыпался со спазмом желудка, все более утверждаясь в мысли, что каким-то загадочным образом отделился от своего «Я», а мой двойник, невыносимо правильный зануда, избавившись от моего утомительного общества, ведет где-то совершенно иную жизнь. Хуже всего, что я даже не мог себе представить какую. И вот, в этой пахнущей деревом комнате с видом на холмы, мне вдруг показалось, что я чувствую едва ощутимые, но несомненные признаки его присутствия. Лишь бы во всем этом разобраться. Две недели тишины должны мне помочь. Моя приятельница, Зузанна, советовала: соберись, приди в себя. И выписала больничный, где значилось, что у меня тяжелое воспаление легких, требующее госпитализации. Я еще спросил, не будет ли у нее из-за этого неприятностей, — явно лицемеря, потому что сам же попросил помощи. У меня было такое чувство, что еще один день на работе, еще одно возвращение в снятую квартиру — и я сойду с ума. Зузанна презрительно фыркнула и чуть ли не вытолкала меня за дверь, сказав вслед: это моя забота. Именно такие слова я хотел услышать. Никаких угрызений совести — чтобы со спокойной душой сесть в поезд.

— У мужа пасека, — услышал я. — Но с той стороны дома. И меду — сколько угодно. Завтрак в восемь вас устроит? Ванная комната рядом. Найдете. Чувствуйте себя как дома. — Хозяйка, блеснув золотым зубом, вышла.

Я сбросил рюкзак и со вздохом сел на кровать. Отсюда виден был луг, его пересекала покрытая гравием дорога, бегущая мимо островка деревьев с порыжевшими листьями, правее из окна уже ничего не было видно. Пейзаж, обезображенный остовом трактора по самому центру, замыкала волнистая линия холмов, расположенных примерно в километре отсюда. Золотое осеннее солнце заливало все окрест. Я вытащил из пачки сигарету и засунул ее обратно — вокруг была такая красота, что даже курить не хотелось. Несомненно, на этот раз я ближе всего подошел к своему второму, более совершенному «Я», чем когда бы то ни было за последние месяцы.

Я уже собрался встать и распаковать рюкзак, когда понял, что в тишину откуда-то просачивается чуть слышный женский голос. Каждое утро, едва взойдет солнце, в улей возвращаются пчелы, еще затемно отправившиеся на разведку, и улей облетает радостная весть, шептала женщина. Сегодня расцвели липы над каналом! Поле белого клевера у большака ждет сборщиц нектара! Донник и шалфей не позже полудня откроют свои венчики! Лилия и резеда полны пыльцы! Я с неприязнью подумал, что у хозяев есть раздражающая привычка громко включать радио. Настроение слегка испортилось: образовательная передача для работников сельского хозяйства — не то, о чем я сейчас мечтал; того гляди ее сменит какая-нибудь плясовая. При этой мысли я испытал приступ гнева, словно плясовая уже неслась из приемника. Но оттуда по-прежнему сочился голос: пчела, вслепую снующая туда-сюда в поисках медоносов, никогда не спутает цвет или сорт пыльцы. Каждый сорт и цвет методично раскладывается в отдельные ячейки. Я пожал плечами и начал вынимать вещи из рюкзака; неудобно с самого начала ссориться с хозяевами пансионата по поводу включенного на полную громкость радио.

Я спустился во двор, когда уже смеркалось. Воздух был холодней и влажным, обещали заморозки. Я вышел на шоссе, но, взглянув в сторону городка, лежащего все го в полутора километрах отсюда, понял, что мне не хочется никуда идти. Покрутившись по двору, я остановился в пятне света перед гаражом. Из открытых настежь ворот вышел хозяин: сын ремонтирует, с гордостью бросил он, показывая себе за спину, в глубь гаража, где молодой человек склонился над капотом красного «БМВ». На механика выучился, услышал я. Машины из Бундесов проверяет и чинит. Не себе, на продажу. Профессия что надо. Я вспомнил все, что слышал об автомобилях, которые пригоняют из Германии, и предпочел сменить тему. А пчелы? спросил я. Что «пчелы»? Пчелы теперь спят. Они холода не любят. Ну, как устроились?

В ту ночь мне приснился ужасный сон, от которого я проснулся в холодном поту. Мы были с Эвой в какой-то гостинице, занимались любовью; когда проголодались, я выбежал в ларек на противоположной стороне улицы. Я как раз покупал цыпленка-гриль, когда гостиница позади меня взорвалась. Пытаясь прийти в себя, я сел на кровати и в свете ночника разглядел, что уже четыре часа утра — самое время для кошмарных снов. Где-то далеко лаяла собака, а совсем рядом — нет, ошибки быть не могло — уже знакомая мне женщина тянула свой невыносимый монолог: пчелы, тесно прижавшись друг к дружке, образуют вокруг чужой пчелиной матки что-то вроде плотного вала из своих тел. Таким образом они создают как бы живую тюремную камеру, где жертва сидит иногда целые сутки, но обычно она погибает раньше — от голода или удушья. Я догадался, что это не радио: голос звучал слишком близко, прямо возле меня, буквально так, как если бы женщина прижалась ко мне сзади и шептала прямо в ухо. Если без этого не обойтись, я предпочел бы любовное признание, пробормотал я (в последние месяцы у меня появилась привычка разговаривать вслух, но я утешал себя тем, что это вполне безобидное чудачество). И был немало смущен, услышав: если после оплодотворения пчелиной матки стоит устойчивая теплая погода, рабочие пчелы настроены добродушно и еще какое-то время сносят присутствие самцов, которые доставляют им много хлопот и портят запасенный впрок мед. Но не бойся, любимый, пусть на дворе холод и утром все покроется кристалликами льда; благодаря эволюции человек стал чем-то большим, чем жалкая пчела, поэтому твоя жизнь для меня бесценна и я никогда тебя не покину. Не знаю, как объяснить, может, поздний ночной час тому причиной, но я громко спросил: Это вы мне, что ли?… А женщина прошептала: да, тебе, ненаглядный. Потому что ты мой, других для меня не существует. Мы с тобой как пчелы, что строят стенку, находясь по разные ее стороны, тем не менее, если пчела с одной стороны стенки сделает в ней углубление или, наоборот, добавит лишнюю капельку воска, то с другой стороны, как правило, появляется выпуклость или ямка в точном соответствии с первой. — Эва? — попытался угадать я. В голосе женщины появилась новая интонация, словно бы сарказм: любая гусеница рабочей пчелы в возрасте не старше трех дней, если ее специальным образом кормить, может превратиться в куколку пчелиной матки. Иное дело трутни, эти упертые и неуклюжие медолизы, вечно чем-нибудь озабоченные надо не надо, с кучей претензий, мерзкие лентяи, нестерпимо шумные, прожорливые, грубые, ненасытные, с такой огромной тушей, что места не напасешься. Я содрогнулся, подумав, что мне так и не удалось избавиться от кошмара, он просто сменился другим; делать нечего, я встал, включил радио, раздался треск, а потом его заглушил голос Кшиштофа Кравчика — яс облегчением услышал, как он поет: «На прекрасном пароходе мы с тобою парой ходим…» Потом запела, кажется, Ирена Яроцкая: «Уплывают кафешки», и под нее мне удалось опять заснуть, уже без всяких сновидений.

За завтраком в пустой столовой внизу хозяйка наклонилась ко мне с каким-то странным выражением лица. Извините, сказала она, это вы включали радио сегодня ночью? Знаете, здесь ужасная слышимость. А мы очень рано встаем. Я поперхнулся булочкой: это вы меня извините, такое больше не повторится. Просто мне почудилось, что кто-то за стеной слушает радио, и захотелось его заглушить. Она удивленно вскинула брови: слушает радио? Ночью? Нет. Мы спим, к тому же сейчас не сезон, и вы у нас единственный постоялец. Сегодня вечером приезжают одни, из Силезии, но они тоже очень спокойные. Чувствуя себя довольно-таки по-дурацки, я еще какое-то время оправдывался. Наконец хозяйка сказала, что ничего страшного, просто у новых жильцов маленький ребенок, ему нужен покой, это она о них заботится. Пристыженный, я поспешил к себе наверх.

Но не успел я войти в дверь, как снова раздался тот же голос: Из улья вылетает, а точнее сказать, выливается черная масса, течет плотным густым потоком и тут же рассыпается, расплывается в воздухе жужжащей дымкой, сотканной из тысяч прозрачных крылышек, которые взбивают воздух, вибрируя со страшной скоростью. Мне стало душно, захотелось открыть окно, и я начал дергать задвижку, которая не желала поворачиваться; наконец со стуком уступила, но оказалось, что нижнюю часть рамы что-то держит, только сверху образовалась щель, через которую дохнуло морозным воздухом. Я с нарастающей яростью тряс раму, дергая задвижку вверх-вниз, потом попытался закрыть створки окна до конца, чтобы повторить попытку еще раз. И тогда стекло со. звоном лопнуло. Стекло со звоном лопнуло, но звон не прекратился, лишь перешел в гудение, все усиливающееся, в нескончаемый треск, словно кто-то медленно разрывал наэлектризованную ткань, а из-за острых остатков стекла стали вылетать, направляясь прямо ко мне, разноцветные пчелы, которых я, видно, освободил: по одной, по десять, по сто. Сперва рассыпались деревья с ржавой листвой: маленькие рыжие создания, из которых они складывались, до сих пор терпеливо сидели на месте, но они-то и нашли быстрее всех путь на волю. Постепенно, словно под лучами солнца, стали таять холмы, и тучи пчел с зеленоватыми брюшками устремились одна за другой в комнату — под напором их телец последний кусок стекла откололся, и в мою сторону полетели гравийная дорога и луг, и озаренное утренним солнечным светом небо; лаже трактор, стоявший прямо напротив моего окна, с тарахтением дематериализовался, и пока я под ударами жужжащих снарядов пятился назад, за окном уже не было ничего, лишь белая пустота, морозный вакуум, пчелы же не любят холода, вот и несутся ко мне — сотни, тысячи пчел, Я споткнулся о стул, упал, а они садились на меня, они были везде: на глазах, волосах, под одеждой — свет померк у меня перед глазами, я уже не слышал никаких звуков, лишь этот металлический скрежет сталкивающихся, трущихся друг о друга телец, шелест складывающихся крыльев, и не чувствовал ничего, кроме щекотки от миллионов маленьких лапок, семенящих по моему телу в поисках удобного места. Твой двойник останется один, загудело у меня в голове, но может, это просто первые пчелы — таинственные элементарные частицы мироздания — проникли внутрь моего черепа, чтобы разбудить там своих сестер, чтобы разбудить мое тело, которое в любую минуту могло разлететься во все стороны. Стоит кому-нибудь просто открыть дверь, думал я в панике, пытаясь расслабить кипящие, жужжащие руки и тело. Боже мой, достаточно, чтобы кто-нибудь их спугнул.

Шкафчик под кухонным сливом

Вскочив как ошпаренный, я вылетел из квартиры. О, с какой же силой, рванув на себя, я шарахнул дверью. В порыве, можно сказать, злорадного наслаждения, упиваясь ролью палача, своей ненавистью, отчаянием, в каком-то сладостном бешенстве. Правда-правда, я даже ощущал что-то сладкое на языке, пока бежал по лестнице вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки, почти их не различая, — перед глазами плавала багрово-черная муть, причудливо искривленная линзами навертывающихся слез.

А можно было уйти красиво — холодно простившись. Но минутой раньше я вдруг представил ее шепчущей Антеку слова любви; вечереет, подстанция у трамвайного депо издает свое обычное однообразное гудение, а Эва в оранжевой подсветке закатных лучей из окна начинает перед ним раздеваться: сперва медленно расстегивает блузку, обнажая грудь, как бы безотчетно, словно блуждая мыслью по своей коже, персиковой, пахнущей травами, с темными кружками сосков, а он подходит к ней и целует; но ведь она же сидит передо мной, пришла ведь, а я так и не сумел избавиться от нарисованной воображением картины: она позволяет себя ласкать, становится на колени, потом ложится на кровать — рабыня, спящая красавица, раздвигает колени — для него, с силой притягивает его к себе и принимает в себя, стонет, кричит, переполненная извергнутым в нее семенем, — а потом, когда их дыхание успокаивается, гладит Антека по щеке и спрашивает, как они назовут будущего ребенка.

Вот потому я и выбежал, не в силах выдавить ни слова; потому и не откликнулся, когда она крикнула: ну, чего же ты, давай договаривай, что ты хотел сказать/На. самом деле мне просто не хватило мужества докончить сказанную с горечью фразу: наверное, это моя вина. Я виноват в том, что, однажды услышав «нет», ты была вынуждена вернуться домой и тут же…

Я произнес это сразу после того, как она спрятала лицо в ладонях. Не знаю, донесся до меня ее приглушенный голос, ты так странно действуешь на меня. Рядом с тобой я сама не своя. Что тебе от меня нужно? В жизни всегда так бывает. Тогда я хотела быть с тобой. Да, тогда хотела. Но ты сказал «нет».

В тот момент мы еще сидели напротив друг друга, в шкафчике под кухонным сливом что-то утробно урчало, и мне казалось странным, что Эва не обращает на это внимания. От многочасового напряжения сводило мышцы. Но срываться на крик я не хотел, пока еще не хотел, хотя голос, когда я спросил: зачем ты пришла? Чтобы мне это сказать? — предательски дрогнул. Спросил, потому что после невыносимо долго тянувшейся паузы она сказала: он же мой муж. Все это время я скользил взглядом по ее шее, видел пульсирующую на виске жилку, кокетливо загнутые ресницы, зеленую с прочерками голубизны радужку глаза; и надо признаться, мне легко было рассматривать Эву как какую-то затейливую вещицу, которую хотелось заклинанием навечно обратить в камень, а по существу — лишить жизни, лишь бы любоваться ею всегда, лишь бы она принадлежала только мне. Я догадывался, что смотрю так на нее в последний раз, и после моих слов: он хвастался, что у вас будет ребенок, в запасе у меня останется всего час, а может, даже несколько секунд. Эти слова я сумел выговорить, только мысленно приказав себе: вот сейчас! — увидев, как она подняла брови — движением заученным, но явно выразившим непритворное удивление, с каким она отреагировала на мой вопрос: разве Антек не говорил тебе, что мы встретились с ним в банке? — заданный самым естественным тоном. Настолько спокойным, каким это только было возможно. Неправда: спокойнее некуда.

А еще до этого ей пришлось вынуть из сумки гигиеническую салфетку и протереть залитый стол, а из буфета достать чистое блюдечко. Она села, покачивая головой. Видно было, как она старалась все обратить в шутку, улыбнуться — трусливая попытка спастись бегством, повторял я в душе, услышав, каким тоном она произнесла: не знаю, заметил ли ты, как вроде бы предложил мне выйти за тебя замуж.

Сомнений не оставалось — она трусит: за секунду до этого в моем взгляде мелькнуло нечто такое, от чего она в страхе отпрянула; со стола струйкой стекал горячий чай, а я сознавал, что меня выдают глаза, в которых дрожало злобное, перекошенное отражение моих слов: ну-ну, давай попробуем жить вместе, и клянусь, я устрою тебе ад на земле, ты будешь проклинать тот день и час, в который ответила мне согласием; все-таки у меня еще оставалась надежда, что она скажет «да», когда я шептал: давай жить вместе, однако она вынуждена была отскочить — из покачнувшегося стакана выплеснулся кипяток: моя рука, ставившая перед ней чай, дрогнула от неожиданности заданного ни с того ни с сего вопроса: ты еще меня любишь? — заставшего меня врасплох. Вот этого я не ожидал, во всяком случае, не сегодня, не в такой момент; ведь все время, пока я зажигал газ, ставил на конфорку чайник (который сразу же многообещающе заворковал), она сидела молча. Тогда я отчетливо понял: как бы мне хотелось, чтобы это был другой день, другая квартира, другая женщина, другая причина для свидания, чтобы это происходило по крайней мере не в этой кухне, где все (а особенно шкафчик под сливом) повергало меня в ужас. Чтобы все было иным, включая и меня самого. Во мне столько ненависти, в панике думал я, а ведь когда придется отсюда уйти, я буду жалеть. Поэтому, когда она попросила приготовить чай, я вскочил чуть ли не с радостью, ибо хотел оттянуть момент, когда надо будет покинуть эту квартиру, хлопнув напоследок дверью; а я знал, что в конце концов уйду, хлопнув дверью, и что все закончится именно этим. Ничто не обещало другого развития событий, хотя всякий раз, когда она открывала рот, я надеялся на чудо, но на сей раз она всего лишь попросила напоить ее чаем. До этого она смотрела на пустой стакан, над которым — так казалось в луче света — вился легкий парок; она наблюдала за ним, вероятно, желая выиграть время, собственно говоря, меня удивляло, почему она не спросила, что это за квартира и с какой стати мы встречаемся именно здесь, а не у меня. Минутой раньше я произнес: я такой, как всегда, про себя с отчаянием думая, что на самом деле разыгрывается тот единственный сценарий, осуществления которого мне меньше всего хотелось, во всяком случае — осуществления до конца, и как бы желая дать нам обоим еще один шанс, я попросил: давай все обсудим спокойно. Стала бы ты тащиться на другой конец города, если бы тебе было все равно.

А ведь видел же, как глаза Эвы то и дело загораются гневным огнем, и все, если не считать ее присутствия здесь, подтверждало: ни о чем больше речи быть не может — все кончено, стрелка на путях со скрежетом перескочила, и не было силы, которая бы вернула ее на место: нельзя так поступать с человеком, произнесла она скороговоркой — слишком уж поспешно. Когда тебе надоедала семейная жизнь, ты бросался ко мне. А когда захотелось сохранить семью, стал обращаться со мной как со шлюхой. Жена тебя выперла, и ты пытаешься снова вернуться ко мне. Кто ты такой, в конце концов, что ты за человек?

Наш разговор не задался с самого начала — может, у меня сдали нервы? — но она уже уловила, с какой обидой в голосе я воскликнул: это для меня у тебя нет времени? Для меня? А все потому, что сказала: у меня мало времени, что тебе от меня нужно? — едва переступив порог, сразу после того, как я крикнул: входи, открыто! При ее появлении я подумал, что иначе и быть не может — когда-то в детстве я это уже видел во сне, не понимая толком, что мне снится: пустая квартира, женщина и этот ходивший ходуном от чьего-то присутствия шкафчик под сливом. И что дальше все покатится, как на американских горках в парке аттракционов — по одной узенькой колее сверху вниз, исключая тот краткий миг шаткого равновесия, который, похоже, был у нас уже позади. Окончательно же я это понял, увидев ее в дверях с раскрасневшимся, точно после бега, лицом, как если бы давно миновал назначенный час нашей встречи, но пришла-то она раньше времени, и это могло означать только одно: ее муж говорил правду. Поджидая ее, я почти верил, что он мне солгал. Я глотал горячий чай, обжигая рот, не в силах потерпеть, пока он остынет, у меня было ощущение, что Эва появится только через четверть часа; ведь мы договорились на пять. Чайник на плиту я ставил, чтобы чем-то себя занять, чтобы справиться со страхом, державшим меня на кухне, откуда я не в состоянии был уйти, хотя именно здесь страх донимал меня больше всего. Как заколдованный, я нервно кружил по пятачку перед кухонной мойкой и не смел ни на шаг отойти, а все происходило совсем как в моем детском сне, хотя в тот момент я его еще не вспомнил отчетливо. Покорно захлопнув шкафчик под сливом, я знал: как ни крути, достаточно малейшего толчка, чтобы обе створки разом распахнулись; то, что забилось внутрь, в какой-то момент на моих глазах начало вспухать, словно побежавшее тесто, теплое и клейкое, непослушными еще губами нечленораздельно мыча свою угрозу: Только посмей уйти — я убью ее, а пока так и быть посижу здесь, и полезло из меня, и, как я ни пытался его сдержать, вырвалось наружу непомерно разросшимся насекомым, похожим одновременно на обезьяну и на медведя; студенистое и блестящее сперва, оно растеклось темной лужей густой жидкости, хлынувшей из-под моих ногтей на пол. Поначалу я не мог сообразить, что происходит. Ощущая только одно: как мне больно. Больно.

Ирек Марковский

Есть, я знаю, такие люди, которые способны обрастать друзьями, все равно что гусеница шелкопряда коконом. Всякий раз, попав к ним на день рождения, я слышу, как, представляя гостей, они не преминут добавить: с ним мы играли еще в песочнице; с ней сидели за одной партой; мой институтский товарищ… сослуживец с первой работы. Даже если случаются на их жизненном пути встряски и крутые виражи, круг друзей это никак не затрагивает. А вот у меня никогда так не получалось. Каждые пять-десять лет я полностью менял кожу; по каким-то причинам система дружеских связей, в которую я, казалось бы, прочно врос, рассыпалась в прах, друзья куда-то пропадали, будто исчезали вместе со старой, сброшенной шкурой, и приходилось снова и снова ткать нити новых знакомств, постепенно превращавшихся в более тесные и теплые отношения. Пока не подходило время очередной линьки, какое-нибудь землетрясение, переезд на новое место и радикальная смена окружения. Благодаря чему — если в этом изъяне характера, а вернее, моей биографии, вообще можно найти что-то положительное, — когда возникают затруднения с определением даты того или иного события, мне достаточно вспомнить, кто тогда был рядом со мной. Если всплывет Марек, то, вероятнее всего, дело происходило в летние каникулы, когда в него влюбилась моя тогдашняя пассия, Бася (они, кстати, сразу уехали в Пилу); если рядом крутится Лешек, значит, это было позже, но еще до того, как он ушел сперва в малый, потом в средний, а затем и в большой бизнес, где его стали окружать люди, зарабатывающие в месяц столько, сколько я получаю за год. И так далее: хронологией событий в моем прошлом заведуют друзья, которых я в дальнейшем растерял.

Единственное исключение — Ирек Марковский. Мы познакомились в выпускном классе лицея, когда он с родителями перебрался в Варшаву. Вместе начали посещать воскресную школу, бассейн, кружок любителей астрономии, куда он затащил меня чуть ли не силком: на занятия приходилось бегать на другой берег Вислы. Как знать, возможно, то, что мы познакомились только в последнем классе, помогло нам сохранить дружеские отношения после окончания лицея, хоть я и не поддался на его уговоры поступать на физический факультет (он тогда всерьез увлекся физикой). Как единственный представитель точных наук среди нас, гуманитариев, Ирек возбуждал немалый интерес в кругу моих университетских друзей, особенно тем, что много читал, ломая сложившийся у нас стереотип: «технари», дескать, способны самое большее полистать газету. По-прежнему оставаясь страшно религиозным, он с пониманием относился к чужим убеждениям, что делало его незаменимым оппонентом в мировоззренческих спорах, которые я вечно в ту пору затевал. Бросаясь из одной крайности в другую, я чувствовал себя попеременно то в лоне Церкви, то вне ее, из-за чего (как теперь вижу) был неосознанно жесток к Иреку: постоянно задевал его религиозные чувства, то выискивая в католических догматах заведомо трудный для истолкования отрывок, то заходясь в восторге от еретической интерпретации какой-либо из книг Библии, то зачитываясь апокрифами Нового Завета. Ирек часто разделял мои увлечения, однако — чего я никак не мог уразуметь — не делал из этого далекоидущих выводов, а продолжал придерживаться своей веры. Чего ты так кипятишься? — однажды спросил он или по крайней мере должен был спросить, достижения человеческой мысли в познании нашего мира, бесспорно, впечатляют, но где-то там существует другое измерение, куда нам пока вход заказан. У нас просто-напросто нет подходящих инструментов. За исключением литургии. — А догматизм — это что, по-твоему? — подхватывал я (вполне возможно, что сейчас я соединяю в одно целое разные наши с ним разговоры). Он неодобрительно качал головой, разводя руками; неизбежные издержки. Если я начну тебе объяснять, что происходит в мире элементарных частиц, мне тоже придется пользоваться неадекватными терминами, чтобы ты хоть что-то сумел понять. Единственное, за что я могу ручаться, так только за точность своих математических расчетов. Литургия — это и есть математика религии. Я тут же набрасывался на эту его аналогию, и так мы могли спорить часами. Однажды мне приснилось, что он стал ксендзом. Когда я ему об этом рассказал, он рассмеялся, но на удивление сдержанно. И возможно, поэтому я не рассказал ему всего — во сне я его видел ксендзом, одержимым дьяволом. Мне всегда казалось: за его спокойствием и неколебимой верой скрывается еще нечто такое, что когда-нибудь сильно меня удивит.

Как-то весной Ирек охрип и, поскольку многонедельное самолечение от простуды не помогало, в конце концов обратился к отоларингологу. Я ему тогда позвонил: как ты? — спросил я. Он засмеялся и сказал беззаботным тоном: понимаешь — нашли самое поганое, что только может быть. — И что это значит? — А то и значит: рак, и когда врач заговорил об операции как о последнем шансе, у меня волосы на голове зашевелились. Если повезет, раскромсать горло мне еще успеют. Вскоре оказалось, что он не шутил, а когда я это понял, ему оставалось жить две недели, которые он промучился в немоте после удаления гортани. Как там, в том анекдоте, который он мне однажды рассказал? Одна благочестивая праведница молясь, вопрошает Бога: Боже, за что мне послано это несчастье? Господь отвечает: Я так испытываю самых верных своих друзей. А она ему: тогда не удивляйся, что их у Тебя так мало.

Зузанна с Кшиштофом — самая удачная из всех известных мне семейных пар, если не сказать единственная такая. У них прелестная дочурка, совершенно непохожие характеры, и периодически случающиеся финансовые взлеты и падения оба переносят с невозмутимым спокойствием. Кшиштоф — флегматичный, неразговорчивый, сдержанный; единственная его страсть — хеви-метал, дисками с этой музыкой забита половина полок в квартире. Другую половину составляют обожаемые Зузанной барды — ранний Турнау, Чижкевич, «Старые добрые супруги», что подтверждает мою догадку: вкус в их случае — контрастное дополнение характера, поскольку Зузанна — это ураган, торнадо, землетрясение. Деловая, четкая, с потрясающей энергетикой, она неоднократно ставила меня на ноги, когда я притаскивался к ним пришибленный очередным приступом хандры; ей не надо было ничего говорить, она просто носилась передо мной в таком темпе и излучала столько энергии, что я невольно от нее подзаряжался и начинал испытывать целительное отвращение к своему состоянию. Познакомились мы у одного моего сослуживца, а их друга детства; устав от набивших оскомину разговоров, я подсел к ним, и вскоре у меня появилось ощущение, что я отыскал своих зодиакальных близнецов. Они потом подвезли меня до дома, и по дороге я впервые имел возможность наблюдать Зузанну за рулем: зрелище потрясающее, хотя страшноватое, Зузанна — миниатюрная брюнетка — вела машину умело, уверенно, но лихачила и неслась на огромной скорости, как будто с самого детства участвовала в гонках Париж — Дакар. Кшиштоф, верно разгадав выражение моего лица, произнес: привыкай, она так всегда. — Бог не дал мне роста — не вижу мостовой из-за руля, вижу только облака, а они уплывают назад не так быстро, даже если я мчусь на большой скорости, пояснила Зузанна. Ничего не поделаешь, я привык; с тех пор не могу удержаться от смеха, когда кто-нибудь начинает утверждать, что женщины, как правило, водят машину медленно и неуверенно.

В тот день мы снова оказались в ее машине, но на сей раз вдвоем: я решил купить подержанный «опель», а поскольку хозяин по телефону назвал крайне низкую цену, я захотел немедленно его посмотреть. Ехать нужно было на Прагу Южную, на самую окраину города, и Зузанна пообещала меня подбросить. Асфальт кончился, и только кривовато торчавший в чистом поле указатель подсказывал, что мы едем в нужном направлении. Мы то и дело вязли в наполненных жидкой грязью колеях; тут надо бы ехать на самой малой скорости, не больше двадцати километров в час — Зузанна сбросила скорость до сорока, — но все равно временами нас заносило и разворачивало поперек дороги. На горизонте у кромки леса замаячили жилые постройки; это наверняка там, сказал я. По обочине навстречу нам брел какой-то путник; может, спросим у нега? — предложила Зузанна, а я в первый момент возразил: не надо, ненавижу спрашивать у незнакомых дорогу.

Но чем больше сокращалось расстояние между мужчиной и нами, тем пристальней я в него всматривался, не веря своим глазам. Он ступал нетвердо, глядя под ноги, возможно, потому, что не хотел окончательно загваздать грязью башмаки, а может, потому, что был не совсем трезв; в видавшем виды военном бушлате типа тех, какие носили лет двадцать назад, в жеваных коричневых брюках; давно не стриженные седые волосы падали ему на лоб. Что-то знакомое почудилось мне в его лице, которое я видел все отчетливее, что-то такое, от чего меня окатило жаркой волной. Да ведь он же умер несколько лет назад, лихорадочно думал я, правда, на похоронах в его родном городке я не присутствовал — обо всем узнал по телефону от какой-то женщины, назвавшейся его матерью. А что, если это неправда? Что, если (это была даже не мысль, а какое-то слабо различимое бормотание, от которого в первый момент я машинально отмахнулся, но все же не сумел притвориться, что не расслышал или могу спокойно пропустить его мимо ушей) Ирек вернулся, чтобы сказать мне что-то очень-очень важное? Мне тут же вспомнилась его религиозность, его упорное желание заразить меня своим спокойствием, то, как невозмутимо он выслушивал мои язвительные выпады в наших с ним спорах; кому, как не ему, по силам выпросить такую милость — для себя или же ради меня (и снова это была не мысль, а нечто смутное, вроде видения неслышно спустившегося с небес ангела). Притормози, закричал я Зузанне, когда мы с ним поравнялись, притормози, я спрошу дорогу.

Зузанна с присущей ей порывистостью нажала на педаль тормоза, я открутил окно, а мужчина взглянул на меня стеклянным, бессмысленным взглядом, будто был с похмелья или (так и вертелось на языке) словно его выдернули с того света. Идиотизм какой-то, пронеслось у меня в голове, но с другой стороны, если оставлю все как есть, меня долго еще будут мучить угрызения, что не воспользовался предоставленным шансом: была верная возможность получить подтверждение или опровержение, а я ее проворонил. В любом деле надо уметь разобраться до последней запятой, всегда следует проверять то, что поддается проверке, твердил я про себя свой жизненный принцип, который, если честно, приносил мне сплошные разочарования, потому что на поверку всё оказывалось иным, чем должно было быть. Все-таки я, смущенно прокашлявшись, высунулся в окно как можно дальше (не желая, чтоб меня слышала Зузанна), и спросил: извините, вы случайно не Ирек Марковский?

Поехали, сказал я, откидываясь на сиденье. Зузанна, ни слова не говоря, дала по газам, бродяга остался далеко позади, на фоне леса отчетливей проступили очертания строений — вероятно, это и было то место, куда мы стремились. Тебе не помешает, если я закурю! — спросила она. Нет, а мне можно? — Разумеется. — Ну тогда давай вместе покурим. Салон машины наполнился голубоватым дымом; сначала он медленно уплывал, а потом его стремительно вытянуло в открытое окно над головой Зузанны. Я начинаю за тебя опасаться, вдруг сказала она. Кричишь, чтоб я остановилась, цепляешься к какому-то пьянчужке, случайному прохожему, и спрашиваешь его, не твой ли он школьный друг, хотя друг давно умер. Что за дела?

А я был внутренне спокоен, потому что важнее всего было то, что я от него услышал. Все может быть, не исключено, во всяком случае — вполне возможно, забормотал он и шаткой походкой пошел дальше своей дорогой. Но я и не мог рассчитывать на большее. Ведь ничего такого не бывает, да и вообще случалось ли когда-нибудь — это еще вопрос. Но с другой стороны, мне не хотелось, чтоб моя приятельница сочла меня сумасшедшим. Поэтому я осторожно спросил:

— А ты, например, никогда не хотела разыскать настоящего Деда Мороза, а?

Зузанна молчала, сосредоточенно припарковывая машину в зарослях бурьяна возле полуразвалившихся ворог. — Конечно же, хотела, — наконец откликнулась она. — Но я завязала с этим еще в детстве, по крайней мере четверть века назад.

— Ну, видишь, — кисло улыбнулся я. — А я вот нет.

Дырки в сыре

В кафе-баре гостиницы «Парковая» стоял такой шум, что я быстро допил свой дринк и вышел на улицу. Вечер пятницы: смеющиеся лица людей, разгоряченных водкой, новыми курортными знакомствами, которые завязываются сразу же по приезде — вчера, сегодня утром, только что; музыка из огромных динамиков, в грохоте которой невозможно разговаривать, зато можно, случайно столкнувшись на столешнице руками, обменяться игривыми взглядами, а то и, нашарив под столиком коленку или бедро соседки, в свое оправдание шептать на ушко, касаясь губами мочки: не слышу, я тебя не слышу. А мне захотелось подумать о Басе. Потому я и сбежал в осеннее ненастье, в сумрачную тишину возле недействующего фонтана.

Бася однажды рассказывала, как отец, когда она была маленькой, внушил ей, что самое замечательное в сыре — дырки, только чтобы оценить их вкус, надо сперва подрасти. И я ему верила, смеялась она, и в тот вечер ее смех снова звучал у меня в ушах, а трава в парке цепенела в ожидании приближающихся первых заморозков, и немногочисленные листья на деревьях тихонько звенели на ветру, похожие на потемневшую от ржавчины жестяную стружку, и я ему верила. И представляла себе, как стану взрослой и сумею наконец ощутить их вкус, и это будет что-то необыкновенное, много лучше шоколадного мороженого, мандаринок, бананов и манго вместе взятых. В десять мне пришлось освободить свой номер в гостинице, и потом я весь день бесцельно слонялся по городку — единственный поезд на Варшаву отправлялся поздно, очень поздно. Спортивную сумку с вещами я оставил в камере хранения; до полудня гулял по окрестным холмам, потом вернулся в город пообедать, заглянул в местный музей, почитал в кафе газету, вышел на улицу, попытался посидеть на скамейке в парке, но было чересчур холодно, и тогда, кажется, подал голос мой мобильник — пришла эсэмэска. В сумерках курортное местечко выглядело получше: зазывно мигали неоновые рекламы, светящиеся надписи сулили развлечения, сомнительное качество которых скрывала темнота, заодно спрятавшая под своим покровом облупившиеся фасады еще прусских каменных особнячков, серость псевдосовременных бетонных коробок пансионатов четвертьвековой давности, пустыри заброшенных стройплощадок, где днем преспокойно бродили бездомные собаки. Когда-то областной, потом какое-то время районный, потом снова областной центр, городок будто оцепенел в каталептическом сне: редкие прохожие в клубах белесоватого пара изо рта понуро брели, то исчезая, то появляясь в пятнах света от тусклых фонарей. Словно хрупкие елочные игрушки, обложенные ватой и подготовленные к переезду в далекий край.

Мне тоже предстояло уезжать, но варшавский поезд уходил только в пол-одиннадцатого — поздно, очень поздно. Заметив, что у меня развязался шнурок, я присел на корточки, положив зонтик на тротуар, — и тут рядом затормозила машина. Я поднял голову и не поверил своим глазам: из машины выскочила Бася, а с другой стороны вылез Марек. Коль ты такая умная, сама садись за руль! — закричал он. Если я не буду гнать, до Пилы мы доберемся только к утру, ты этого хочешь?! — Не ори, ты его разбудишь! Забыл, что с нами ребенок?! Несешься как угорелый! — Ах так! Держи! — и он швырнул ей ключи, и пока ключи летели над крышей автомобиля — какие-то доли секунды, — я подумал, что они обязательно шлепнутся возле меня, но Бася, непроизвольно вскинув руку, поймала их на лету. С размаху хлопнув дверцей со своей стороны, она обошла капот — на мгновение фары выхватили из темноты ее синие брюки — и, отпихнув мужа, села за руль. Тот явно не ожидал, что двигатель заведется с пол-оборота, и, взбешенная, она сразу умчит, оставив его посреди мостовой. Запоздало ринувшись вслед, Марек пробежал несколько шагов и остановился, я хотел крикнуть, чтоб он не отпускал её одну за рулем, но спохватился: в таком случае мне пришлось бы признаться, что я подслушивал все это время, сидя на корточках в двух шагах от них. Вскочив, я все-таки рванул вперед, но туг вспомнил об оставшемся лежать на тротуаре зонтике и нагнулся, чтоб его подобрать. Когда я снова выпрямился, Марека нигде уже не было; он куда-то делся.

Случится же такое. Впрочем, иной раз на свете случаются вещи куда более невероятные, в которые и поверить-то трудно. Теперь я уже совсем не знал, куда себя приткнуть и что делать. Как неприкаянный бродил взад-вперед, а доносившаяся из «Парковой» музыка настигала повсюду; меня передернуло от отвращения. И тут я вдруг припомнил, что когда-то уже здесь бывал; воспоминания, три дня дремавшие под напластованиями реальности, несмело пробивавшиеся откуда-то из глубин памяти, теперь наконец вынырнули наружу и развернулись во всей своей яркости. Честно говоря, я недоумевал, почему эти воспоминания так долго не всплывали, почему я не сразу связал их с названием городка — мотался по разным учреждениям, а затейливый фонтан, белая колоннадка беседки на главной аллее, смешная башенка ратуши как-то ускользнули от моего внимания. Со стороны теннисных кортов показалась стайка молодежи — парни и девушки; один нес футляр с саксофоном — вот, наверное, почему тот давнишний вечер окончательно высвободился из-под груды событий. Еще в лицее я как-то осенью принимал участие в конкурсе художественной самодеятельности, проходившем в нескольких километрах отсюда в старинном прусском особняке, где нашел себе пристанище районный дом культуры. Тогда-то спустя несколько дней, вместе с остальными участниками конкурса я и очутился в этом городке: после обеда в просторной столовой особняка, в шестом часу вечера, автобус подвез нашу группу к вокзалу, откуда нам предстояло разъехаться в разные концы Польши, а поскольку мы уже успели сдружиться, то решили еще хоть немного побыть вместе, гурьбой провожая друг друга на рейсовые автобусы, поезда дальнего следования и электрички, с огорчением глядя, как тает наша дружная компашка, и наперебой обещая, что будем держать связь по почте вплоть до самых каникул, которые намеревались обязательно — ну просто кровь из носу — провести все вместе. Когда я вернулся в Варшаву, у нас в классе появилась новенькая, ее звали Бася, и никто до этого меня так не зацепил, как она, — я полюбил ее за желтоватые глаза, за неудержимую потребность гонять по тротуару подвернувшиеся под ногу камешки, за вечные обиды на меня — дескать, я обращаюсь с ней как с ребенком, короче, я совершенно забыл о том, что каникулы должен обязательно — ну прямо кровь из носу — провести со своими новыми приятелями; впрочем, тут надо сказать, что листок, на котором в тот вечер они старательно забывали свои адреса, я благополучно потерял. Другой вопрос, что я не помню, чтоб от кого-нибудь получил хотя бы открытку: видно, там — в Кракове, Жешуве, Щецине — были свои Баси обоего пола.

Однако в тот вечер мы ощущали себя настоящими друзьями: шатались по городку в поисках какого-нибудь уютного кафе, но то была Польская Народная Республика двадцать пять лет назад — в одном кафе цен не выдержал бы наш ученический карман, еще в двух толклись в длинной очереди жаждущие заполучить освободившийся столик. Правда, мы набрели на «стекляшку», где можно было выпить пива, но это была такая убогая «пивнуха», как тогда выражались, что у нас не хватило смелости переступить ее порог. Из павильона курортной водолечебницы, где отдыхающие тянули через стеклянные трубочки минеральную воду, нас вытолкали — уж и не помню почему: то ли час был поздний, и они закрывались, то ли потому, что паренек из Щецина, кажется, его звали Адам, грянул «Summertime»[16] на своем саксофоне, и это сочли нарушением общественного порядка. Ба, вроде бы нас припугнули милицией.

Все это встало перед моими глазами, нет, не так — в голове словно бы прояснилось, когда я увидел очень похожую группку молодежи: семеро шли с рюкзаками за спиной, а один парень нес черный футляр с саксофоном. Они направлялись в сторону автовокзала, и я невольно пошел за ними. Вели они себя довольно шумно — девушка, которую все называли Королева, что явно ей льстило, то и дело затягивала песню, но после нескольких тактов, а то и сразу после первой строчки расстраивала хор и перекрикивая всех, спрашивала: а это вы знаете, а это г— и начинала новую, а я, глядя на нее с веселым любопытством, к своему удивлению обнаружил, что в их репертуаре есть и Качмарский, и пара-тройка харцерских песенок, которые мы когда-то распевали у костра и которые я хорошо помнил еще со школьных времен, ну и конечно же, несколько походных. Длинноволосая блондинка с косинкой во взгляде — легкое косоглазие (как я отметил про себя, на минуту поравнявшись с ними) придавало ее лицу какую-то порочную обольстительность — судорожно цеплялась за руку парня с наголо обритой головой; парочка плелась в хвосте компании с явным намерением незаметно шмыгнуть в переулок. Но Королева приставала и к ним; косоглазенькая помалкивала, паренек все же, хоть и без особого энтузиазма, что-то выкрикивал в ответ. Возле малого с саксофоном размашисто шагал самый высокий из парней с торчащими во все стороны волосами, создававшими вокруг его лошадиного лица подобие черного нимба. Над толстыми губами пробивались первые усики, щеки от мороза горели, и все это вместе делало его фигуру довольно забавной. Мне вспомнился снимок нашего класса — мы фотографировались незадолго до выпускных экзаменов, — где я стою рядом с Басей, и я вслух рассмеялся: чем-то парень смахивал на меня тогдашнего. Но тут же вынужден был остановиться, притворившись, будто с интересом разглядываю афишу на заборе: своим смехом я привлек их внимание, и, кажется, они догадались, что уже некоторое время я тащусь за ними.

Благо показалась остановка рейсовых автобусов, где рядом был киоск, к которому я самым естественным образом мог подойти, чтобы запастись чтивом на дорогу. Стоя у прилавка, я услышал за спиной, как они уговаривают приятеля что-нибудь сыграть на саксофоне: тот поначалу отнекивался, мол, пальцы одеревенели, мямлил что-то о влиянии мороза на мундштук саксофона, но в конце концов защелкали замки футляра, и под ритмичные хлопки всей компании паренек заиграл — ну конечно же, колыбельную из «Rozmary's baby». Теперь по крайней мере у меня появился повод обернуться. Мелодия для него была трудновата — раз-другой он дал петуха, но прямо напротив стояла та самая парочка: косенькая блондинка и бритоголовый, которые, прижавшись друг к другу, так восторженно слушали, что прервать игру было бы по отношению к ним жестоко, поэтому он играл дальше, раскачиваясь и притоптывая в такт ногой в грязной кроссовке, будто все лучше вживаясь в роль. Меня пробирал озноб: в моих черных ботинках было совсем не жарко.

Но тут к остановке подрулил автобус, и, похоже, его появление застало всех врасплох. Саксофонист вынул мундштук изо рта, слушатели сперва замерли, а потом стали беспокойно оглядываться, будто проснувшись и как бы не веря, что все уже кончилось. Королева — кто же еще?! — первой начала прощаться; я не сразу разобрал, кто собирается садиться в автобус, а кто остается на улице; крича наперебой, они обещали друг другу писать — речь шла, разумеется, о е-мейлах, мелькнуло у меня в голове, — тем временем в недрах автобуса исчезли две девушки и саксофонист, а Королева, довольно бесцеремонно оторвав от бритоголового косоглазенькую блондинку, сказала: Виолка, собралась ехать, так поезжай. У той носик совсем покраснел от плача, бритоголового же неожиданный взрыв эмоций (по крайней мере мне так показалось) несколько обескуражил. Двери со стуком захлопнулись, автобус тронулся, пыхнув черными клубами дыма, еще долго висевшими над мостовой в круге света от фонаря. И они остались втроем: Королева, бритоголовый и тот, с непослушными вихрами, который, как мне почудилось, напоминал меня в молодости. Во сколько у вас поезд? — спросил он, когда они проходили мимо меня. Ответа я не расслышал. А у меня попозже.

Троица потопала вперед, я двинул за ними; мне подумалось, хорошо бы они приняли меня в свою компанию — очень уж мне было тоскливо в тот вечер под черным пустым небом, без Баси, без ее сына, которого я никогда не видел. Но вместо меня с ними шагал, как бы моим представителем, долговязый, на которого я не мог глядеть без улыбки. А все-таки приключилось со мной что-то необыкновенное: я как будто посмотрел фильм со своим участием. От курортного парка мы уже отошли на приличное расстояние, впереди извивалась зажатая между каменными, довоенной постройки особнячками Железнодорожная улица. Дверь приземистого здания вокзала зевнула, пропуская их внутрь, а потом — еще раз (это уже меня). Я оставил их в зале ожидания, а сам пошел забрать вещи из камеры хранения. Вернувшись, сел к ним спиной и навострил уши. Да я знаю, туда сложно сдать экзамены, но режиссерша из драмкружка говорит, что у меня есть шанс, рассуждал мой двойник. Конечно, подам документы куда-нибудь еще, не знаю, может, на журналистику. — А у тебя там кто-нибудь есть? В театральное без этого и соваться нечего, подала голос Королева, Я-то мечтаю забраться в какую-нибудь глухомань, в деревню, поселиться в большом доме и устраивать что-то вроде арт-тусовок. К примеру, пленэры для художников: должен же кто-нибудь взять на себя их организацию. А я бы писала — для меня стихи самое важное, ну и пусть, что больших денег так не заработаешь, можно же ограничить потребности, кстати, вовсе не обязательно сразу обзаводиться «мерседесом» — «полонез» тоже сойдет, правда ведь? Но и пленэры какой-никакой доход принесут, а Яцек будет приезжать ко мне со своим театром и показывать спектакли, что скажешь, Яцусь? Скамейка у меня за спиной скрипнула — видимо, мой двойник помотал головой. Вот уж не уверен, что на такие средства можно прожить. На дом наверняка будет уходить уйма денег. Я имею в виду, на само его содержание. — Совсем не нужно, чтоб дом был огромный, оборвала его Королева, а бритоголовый добавил: Но ты же понимаешь — начинать нужно с высокой планки. Если есть мечты, есть из чего выбирать, потом кое-что отсеется, пока не остановишься на чем-то одном. А без мечты, брат, — зарез. Я 'хоть тресни, а буду играть. Железно.

Их беседу прервал голос из вокзального репродуктора, объявивший посадку на поезд до Катовице, — они стали прощаться, Королева сказала парню, чтоб не думал и нос высовывать на перрон, замерзнет, ведь они же будут переписываться, — и мой двойник остался в одиночестве. Мы сидели спина к спине, чуть ли не касаясь друг друга головами. И я подумал, что охотно влез бы в его шкуру, а потом подумал — нет, слишком уж мы похожи. А что, если сейчас, спустя годы, снова бы подвернулась возможность поехать на такой конкурс? — нет, ничего особо привлекательного в этом бы не было. Я взглянул на часы, а потом — с беспокойством — через стеклянную дверь на перрон, там стоял поезд, похоже, что мой, видно, я прослушал, как на него объявили посадку. Парень тоже поднялся. Неужели нам с ним по пути? Он тоже живет в Варшаве? Мне показалось это странным, еще более странным, чем все прочее. Парень забросил за спину рюкзак, я подхватил свою сумку. И тут наши взгляды встретились.

— Извините, вам тоже в Варшаву? — спросил я.

Парень хмуро сдвинул брови и только что не сплюнул.

— Чё те надо, педик? — рявкнул он. — Думаешь, я не видел, как ты за мной таскался?

— Извините. — Мне не без труда удалось изобразить на лице подобие улыбки; я понимал, что, если повышу голос, он только укрепится в своем идиотском подозрении. — Да нет, вы не подумайте, не в том дело. Это даже не «Смерть в Венеции», — вдруг вырвалось у меня.

— Ишь чего вздумал — мозги мне парить какой-то там смертью, а ну проваливай, пока цел, о'кей? — и, довольный, что сумел дать достойный отпор, долговязый направился к выходу на перрон.

Я в растерянности сделал несколько шагов; в стекле маячило мое отражение: мужчина с седеющими висками, в длиннополом пальто и черной шляпе. Ну и ну. Тем временем парень резво вскочил на подножку — совсем как я когда-то. И вдруг я осознал: мне не надо уже никуда ехать. Некуда и незачем. И сразу взбодрился. Мимо прошла уборщица с ведром, в котором плескалась грязная вода с хлопьями пены; откуда-то я знал, что у нее есть школьница-дочка, а сама она сильно рассчитывает на выигрыш в лотерее. Над вокзалом пролетали птицы — я это почувствовал. Минутой раньше они сорвались с дерева, стоящего на Железнодорожной улице: их спугнул кот по кличке Котик; хозяйкой его была пенсионерка из четвертой квартиры. В станционном буфете из теплого углубления в стене, где проходил стояк центрального отопления, в сторону кухни побежали два таракана. Путешествие переживет лишь один из них. За стеной в подсобке буфетчица заваривала чай для инженера из Валбжиха. Мое сердце, перекачивая кровь, билось ровно — пятьдесят восемь ударов в минуту. Край стенной панели, серой от пыли, на худой конец, мог бы сойти за линию горизонта, если смотреть с берега моря. Все было таким прекрасным. Таким бессмысленным. И таким прекрасным.

Мадам Не сегодня-завтра

Я должен был быть совсем в другом месте. Конечно же, эта фраза как минимум тянула на метафору, если б на сей раз речь не шла о вполне конкретной ситуации. Я опоздал. И это еще слабо сказано — позорно опоздал. Собственно, тут уже трудно говорить об опоздании: я просто-напросто не пришел на свидание; думал, с делом, которое надо было уладить в районе Вятрачной площади, управлюсь в какие-нибудь полчаса, а на него ушло все полтора. Да еще не учел, что могут возникнуть перебои с транспортом: то ли из-за аварии, то ли из-за несчастного случая по Гроховской перестали ходить трамваи. Я стоял в гуще толпы, перекочевавшей на автобусную остановку; люди были настолько взвинчены, что так и виделось, как из кончиков пальцев, из глаз и ушей вылетают зигзаги атмосферных разрядов, рассеивая предвечерние сумерки. И шипели они друг на друга совсем как змееподобные молнии. А у меня еще, как назло, кончились сигареты. В сущности, теперь это оставалось моей единственной проблемой — время встречи давно прошло, и я спокойно мог возвращаться домой. Ничего не поделаешь. Проехали.

Тут очень кстати на другой стороне улицы я высмотрел киоск — пойду, решил я, куплю пачку «L amp;M», черт с ним, с автобусом, даже если и пропущу. Все равно в первый, какой подойдет, мне вряд ли удастся втиснуться. И я поспешил к пешеходному переходу, но поскольку зеленый глаз светофора начал мигать, замедлил шаг. Мой взгляд упал на стоявший перед «зеброй» темно-синий «порше», капот которого едва заметно подрагивал от работающего на повышенных оборотах двигателя. За рулем сидела женщина. Сидела женщина. Женщина, которую я откуда-то знал. Боже мой, да мне это снится.

Однажды, а с того дня прошло уже лет двадцать, я случайно столкнулся с Петром на Краковском Пшедместье и сказал, что с удовольствием бы выпил. Значит, предлагаешь выпить? Вдвоем? Ну да, вдвоем с ним, хотя, поспешил я добавить, мне в общем-то все равно. Петр понимающе покивал. Кажется, он шел тогда из библиотеки. Он стоял и смотрел на меня, как всегда, внимательно, немного исподлобья, склонив голову под тяжестью каштаново-бурых лохм. Надо будет подсчитать наши капиталы — ага, так, ты на сколько рассчитываешь? — Да на все. — Где будем пить? — Ба, а вот где? У меня дома шагу ступить некуда от домочадцев и моральных принципов, а к Петру слишком долго тащиться. Наши размышления прервало чье-то приветствие, на которое откликнулся Петр. Привет, и мне: я уже знаю где.

Перед нами стояла девушка с длинными темно-рыжими волосами, привет, а следом ой-ой — молнией черной сумки ей защемило прядку волос, но почувствовала она это, только когда кивнула. Не хочешь с нами выпить у себя дома? — с места в карьер спросил Петр, высвобождая ее из западни. Можно, почему бы и нет.

Мне показалось это странным, но она и вправду привела нас к себе. Жила она неподалеку. Лучше места не придумаешь. Мансарда с огромным окном, из которого виднелись развевающиеся над Домом партии флаги, — похоже, переоборудованный чердак. Его еще муж перестраивал, а Петр мигнул мне, чтоб я не задавал лишних вопросов. Отсюда — пять минут до университета, иногда я досыпала прямо на лекциях. Ого, классный граммофон. Только шум с улицы сильный. — Поставь пластинку, сама знаешь какую, говорит Петр. Так ты здесь, оказывается, частый гость, а мы до сих пор не знакомы? — У нас с Петром отношения особого рода. — Понимаешь, старик, мы с ней заодно, в союзе, но тайном. Я ничего не понимаю. Это долгая история, я как-нибудь потом расскажу, не сегодня, девушка мотает головой, рассыпавшиеся волосы полностью заслоняют ее лицо. Петр нас еще не представил — меня зовут Анджей Вальчак. — А меня — Не Сегодня-Завтра. — Как?! — Мадам Не Сегодня-Завтра, поправляет Петр многозначительно. Королевское имя. Так ты дашь нам стаканы?

Какие-то другие сборища того времени: Лешек, упорно втолковывавший мне, что необходимо изучать «Родословные бунтарей» и письма Пилсудского, ксёндз Дельфин, ошарашивший меня тем, что в придачу к «Цветочкам святого Франциска» и «Исповеди» Августина дал мне книгу Адорно и в ответ на мой изумленный взгляд сказал: есть книги стоящие и нестоящие, а есть такие, которые прочитать необходимо, да простит нас Господь. Яцек, поставивший в студенческом театре суперавангардный спектакль — мы тогда собирали деньги для нашего любимого преподавателя, которого ночью замела милиция с ведром краски. Дорота, прокомментировавшая это так: он должен наконец определиться, кем хочет быть — духовным наставником или скаутом. И тот памятный монолог Мадам Не Сегодня-Завтра — не утром ли это было, когда я проснулся? а может, вечером следующего дня? — что все плохое в жизни с ней уже приключилось, и теперь ее ждет только хорошее, ты же знаешь, иначе и быть не может… И другой день, когда она мне призналась, что получила загранпаспорт и сваливает отсюда. У меня как раз в кармане оказалась пачка презервативов, геройски купленная в киоске гостиничного холла на Охоте. Не помню, как называлась та гостиница. По мне, так лучше уж торговать нелегальной литературой, чем покупать презервативы, — меньше треволнений. А Петр, кажется, обиделся на меня за этот номер с Мадам. У него были основания не хотеть, чтоб мы с ней познакомились.

* * *

Комната тонула в сизом полумраке от табачного дыма, к которому примешивался пар, поднимавшийся над кружками с чаем. От нашей одежды еще разило слезоточивым газом, но вонь уже теряла свою остроту, превращаясь в едва уловимый запашок подгнивших шампиньонов. Так по крайней мере определила его Бася: она изучала микробиологию, и мы ей безоговорочно верили. За окном темнело фронтальное крыло общежития; если смотреть с высоты, общежитие имело форму правильного четырехугольника и напоминало средневековую крепость — а сегодня и впрямь стало крепостью, в которой укрылись бежавшие с поля боя.[17] Мы с Петром пришли последними — заскочить предложил Петр: он обязательно хотел удостовериться, благополучно ли туда добралась его девушка. Они с ней потерялись у Дома партии, когда в толпу демонстрантов вклинился милицейский «газик» с установкой для метания петард со слезоточивым газом. Я бежал от университета и, когда уже взбирался по откосу, краем глаза заметил, что на лестнице станции «Варшава Повислье» вроде бы мелькнула Моника. Если так, она поступила весьма благоразумно — в тот день город превратился в настоящий лабиринт: улицы не вели больше к знакомым местам, а переплетались между собой по собственной прихоти, соединяемые моментально изменившимися маршрутами автобусов и трамваев: площадь Красинских ни с того ни с сего вырастала вдруг возле Нового Свята, трасса Восток — Запад уводила на Жолибож, а добираясь куда-либо по Вислостраде, можно было неожиданно оказаться у Колонны Зигмунта, Единственной артерией, объединяющей распадающееся пространство, сохраняя некое подобие порядка, оставались упрятанные под землю рельсы: если Моника хотела попасть на Охоту, трудно было найти лучший способ передвижения. О чем я и сообщил Петру, на которого наткнулся, когда он вовсю размахивал красным флагом, сорванным с какого-то здания. Ты что, обалдел? — Ох, и правда, что это я, опомнился он и наступил на древко, послушно треснувшее под его ногами, довели человека до исступления, ты на самом деле ее видел, старик? А поскольку приближались сумерки и было понятно, что толпы начнут редеть, мы с ним тоже спустились на перрон и потом пережили несколько страшных минут, когда в туннеле вдруг погас свет, поезд замедлил ход, и вагон стал заполняться едким дымом, просочившимся с улицы даже сюда. Мы рассказываем об этом наперебой, прихлебывая чай с молоком, которым предложила напоить нас незнакомая девушка в синей фланелевой рубашке (молоко нейтрализует).

Мне представляют ее как Мадам Не Сегодня-Завтра. Не Сегодня-Завтра? — изумляюсь я, откуда такое имя? — Мадам Не Сегодня-Завтра, поправляет Петр, королевское имя. Я по-прежнему в недоумении, но больше вопросов не задаю, потому что Лукаш начинает рассказывать: на площади Красинских такая каша заварилась: милицейский отряд врезался в толпу слишком стремительно, оставив часть людей за собой, а со стороны Длугой налетел второй отряд, и получилось так, что впереди неслась толпа, драпавшая от милиции, за ней по пятам — милиционеры, убегающие в свою очередь от другой толпы, а за той другой — опять милиция, в общем, слоеный пирог. — А на Тамке была тьма людей, поджидавших, пока успокоится на Свентокшиской, чтобы разойтись по домам, перебивает Марек, живущий с Басей в крыле общежития напротив, и только все собрались бежать в ту сторону, как туда полетела еще одна петарда, и я слышу, мужик говорит, о господи, мама дорогая, прям по нашим окнам пальнули, теперь спешить некуда. — Но это еще не все, снова вмешивается в разговор Лукаш, мы с Малгосей попали между двух отрядов милиции, я ее тяну за руку… — Я думала, он мне руку оторвет, подтверждает Малгося. А что было делать, иначе бы нам всыпали по первое число; чувствую, она у меня уже обмякла, и скорей — к ближайшему дому. Влетаем в подъезд, а там трое ментов никак не отдышатся — заплутали, убегая от толпы. Вот так влипли — стоим сопим впятером; хоть нас только двое, но на улице-то могут быть еще другие — менты к нам и не лезут. Опять оке, и нам на помощь звать глупо — если толпа уже пробежала, снаружи скорее всего милиция, тогда мы окажемся в меньшинстве. Полный клинч. Стоим пыхтим, друг на друга стараемся не глядеть. В конце концов по стеночке, по стеночке подкрались с Малгосей к дверям, на раз-два-три выскочили из подъезда и дунули в разные стороны, на счастье вокруг никого не было — как будто ничейная земля образовалась. — А какая-то старушка подскочила к молоденькому милиционеру — они тогда еще стояли цепочкой, — да как заорет: у-у, недоносок, сукин сын, лучше бы твоей матери аборт сделали! — смеется Моника. Это было еще на Старом Мясте, уточняет Петр. Бася слушает открыв рот — в тот день она в город не выходила, сидела с сыном, которого родила Мареку год назад. Я избегаю на нее смотреть, мне все еще досадно, что она не со мной. Хотя люблю их обоих. Однако что-то мне говорит — для ребенка вроде как рановато, но сегодня не только пространство, но и время свихнулось; они же должны были с Мареком уехать в Пилу? Да и познакомились только-только, на каникулах. Я их и познакомил. Тем временем Моника опять начинает рассказывать: а затем под мостом нам чуть от своих не досталось камнями. Петр качает головой: да нет, не потом, а до того, когда мы уносили ноги из университета; главные ворота заперты, пришлось выбираться через калитку возле Большой Аудитории. — Ну и что? Ну и что? — допытывается Бася. Как хорошо, что она пришла, мелькает у меня в голове, есть кому все это рассказать; но, положим, мне самому интересно, что там с ними под мостом случилось. Дело было так, говорит Петр, на Мариенштате до черта «воронков» стояло, тогда мы решили проскользнуть под эстакадой и взобраться на откос или около Замка, или со стороны Бжозовой. Ну, бежим, значит, а нам навстречу милицейская колонна, и мы одновременно с ней оказываемся под мостом, с которого народ начинает швырять тротуарную плитку — в одном «газике» все стекла выбили, а нам никак не выйти: плитки летают прямо перед носом. — А я только молюсь про себя, не дай бог те повыскакивают, добавляет Моника, кажется, сильно недовольная тем, что Петр не дал ей порассказать. — Ты-то где была? — спрашивает Лукаш у Мадам Не Сегодня-Завтра. Я? Да везде. И загадочно смеется. А я все думаю, кто здесь, кроме Петра, ее знает. И почему Петр меня с ней не познакомил. Есть в ней что-то до ужаса привлекательное: длинные темно-рыжие волосы, под рубашкой соблазнительно вырисовывается грудь, и, по-моему, она постарше нас. Я громко говорю, что вскипячу еще воды для чая, и иду за шкаф, откуда моргаю Петру. Ну-ка, колись, кто она такая? — Интересно, завтра будет продолжение или все сойдет на нет? — размышляет вслух Малгося. Это вам не Варшавское восстание, всего лишь уличные беспорядки, трезво замечает Марек. Она вдова, шепчет мне Петр. Вдова?! — Тихо ты, вот уже два месяца как вдова. Потом поговорим. — А еще два дня назад ничего не предвещало, это голос Моники. Вода в чайнике начинает закипать, заглушая слова остальных. Я спрашиваю, кто хочет еще чаю, — все тянут руки. Беру сушившиеся на батарее старые пакетики с заваркой.

Выхожу из-за шкафа с подносом, на котором дымится в кружках чай, расставляю их на столе, Мадам внимательно на меня смотрит, будто догадывается, что я о ней спрашивал, а Лукаш продолжает разглагольствовать: у Барбакана[18] одна улочка была почти целиком наша. Вдруг подъехала «скорая», люди расступились, а из окна высовывается мужик и кричит, что, мол, беспорядки и на Ерозолимских Аллеях, и на Сверчевского, то же самое творится во всех более или менее крупных городах, об этом сообщила «Свободная Европа»; потом показал растопыренные буквой «V» два пальца, и «скорая» с воем умчалась. — Должны же были люди наконец взбунтоваться, сколько можно, у меня такое впечатление, что Малгося это уже говорила. Моника мотает головой: Лукаш прав — завтра все покажет. Если утром снова не начнется, значит, сегодня еще не судьба. И я думаю, что не сегодня. Жутко щиплет глаза от этой гадости, она трет глаза, ни у кого нет каких-нибудь капель? — У нас, кажется, есть, Марек встает со стула, по пути бросает взгляд в окно и меняется в лице.

Я поворачиваю голову в направлении его взгляда. Прямо напротив, вровень с нами, окно их комнаты. И там, по карнизу, ползет на коленках их малец. Идиоты, вы что, оставили его без присмотра? — кричит кто-то из нас, и все вскакивают и бросаются к двери, Мареку, похоже, ближе всех, за ним Малгося, это она кричала, и Моника, и Петр, и Бася, и Лукаш, я их пропускаю и выхожу предпоследним, вижу, как они несутся по длинному мрачному коридору, но по каким-то причинам не могу за ними угнаться, иду быстрым шагом, нет, не так уж и быстро, потому что меня обгоняет Мадам Не Сегодня-Завтра, которая успела повернуть ключ в замке и теперь оглядывается на меня, манит рукой, и сворачивает куда-то раньше, чем они. Я иду следом за ней — может, ей известен более короткий путь, хотя все равно придется бежать вдоль всего двора; не лучше ли было остаться в комнате и наблюдать за тем, что происходит? чем тут поможешь? — и хотя я должен вроде бы беспокоиться за Васиного сына, на меня накатывает какое-то жуткое равнодушие, сковывающий тело холод, в душе я уверен, что ничего мы уже не сумеем изменить и стараться не стоит. Каждый следующий шаг кажется абсолютно бессмысленным и дается со все большим трудом. Мы с Мадам попадаем в какой-то подъезд, очень странный, где лестницы, пересекаясь на разных уровнях, отделены друг от друга перилами или преградами: на высоте груди передо мной вдруг возникает барьер, через который я неуклюже перелезаю, дальше ступеньки ведут все вниз и вниз, а Мадам Не Сегодня-Завтра по-прежнему маячит впереди. Куда мы, собственно, идем? — в конце концов, не выдержав, кричу я ей. Она останавливается перед низенькой дверью с засовом, долго возится с амбарным замком. Ты оке понимаешь, что там сейчас происходит, тихо говорит она. Мне чудится, я слышу вдалеке крики, завывание сирен, плач. Помещение, куда мы попадаем, напоминает склад: окон нет, только сплошь покрытая пылью рухлядь: шкафы, сломанные стулья, а посередине — кровать с грязным покрывалом. Споткнувшись о школьный глобус, я с размаху плюхаюсь на кровать. Откуда-то навстречу мне выскакивает жирный котяра с короткой голубоватой шерстью. Ложись, говорит мне Мадам Не Сегодня-Завтра, которая стоит, при-, валившись спиной к ветхому книжному шкафу, а вокруг, ее головы кружатся пылинки, потревоженные нашим дыханием.

Собственно говоря, это единственное, чего мне хочется, последние минуты почему-то до предела меня вымотали, и я понимаю, что мне необходимо отдохнуть, да и ничего тут не поделаешь, все давно уже произошло. Или не произошло, но все равно произойдет, не сегодня, так завтра. Поэтому я послушно ложусь, подавляя брезгливость — покрывало все в каких-то пятнах; и утешаю себя: ведь Бася с Мареком никогда не жили в общежитии; Бася ради него бросила учебу, и они вместе уехали; в тот момент я не могу вспомнить куда. Кот сидит в изголовье, и я ощущаю на себе его немигающий взгляд. Послушай, снова говорит Мадам Не Сегодня-Завтра, ничего этого на самом деле нет. Жизнь — только иллюзия из стекла и света, и теперь я уже точно знаю, что все это мне примерещилось, потому что из пасти кота тихим мурлыканьем вырывается, шепот: жизнь — это иллюзия из стекла и света.

Я принесу нам стаканы, говорит Мадам и уходит за шторку, отделяющую кухню от комнаты, а на синей обивке матраса, который служит диваном, остается эротичная впадинка от ее попки. Лить в такой день — преступление, бормочет Петр, перебирая пластинки. Какое небо… Такие времена, хором подхватываем мы с Мадам Не Сегодня-Завтра, а Петр вытаскивает из груды «Вертолеты» Портер-банда. Я поминутно прикрываю глаза, оставляя щелочки, чтоб подглядывать за Мадам, может, закуску какую-нибудь сварганить? Пойду сделаю бутерброды. На книжной полке — «Социология» Шацкого, «История цвета» (знаменитое издание с черно-белыми иллюстрациями, над чем мы одно время иронизировали, но как-то грустно), «Трилогия»,[19] три тома «Виннету».[20] Я беру старый номер еженедельника «Литература»: «Мой мир выпал у меня из рук медом в грязь, и никогда уже его не оторвать от земли», читаю я, тебе это знакомо? — Не-а, Петр мотает лохматой головой, я сейчас взялся за Библию. От корки до корки, как Господь Бог наказал. Мадам Не Сегодня-Завтра возвращается с бутербродами, на ней темно-синяя фланелевая рубашка, под которой вырисовывается грудь, притягивающая взгляд. Мой. И, кажется, Петра тоже. Ты что изучаешь? — спрашиваю я, а она: временно ничего, устроила себе передышку. Академку взяла, догадываюсь я. Синие носочки и лохматые тапки без задников — она села, поджав под себя ноги. Я перевожу взгляд на тапки, потом на голову Петра, снова на тапки.

Это не мои лохмы, говорит Петр, я бы ей все отдал, но скальп она у меня еще не просила.

Мы снова поднимаем стаканы, произносим тост: не за нее, только, ради бога, не за здоровье хозяйки, просит Мадам. О да, подтверждает Петр, в этом доме такой закон. — И часто к тебе так заскакивают? — Частенько. Мне это в кайф — тусовка с выпивоном, да еще с доставкой на дом. — А как давно вы знакомы? — мне это не дает покоя — чтобы закадычный друг и не познакомил с такой девушкой, эгоист чертов. Довольно давно, говорит Петр. Год, откликается Мадам Не Сегодня-Завтра.

Мы пьем. Мне все это видится по-другому, бормочет Петр, бывает, произойдет что-то, а мы не в состоянии врубиться. Этакие откровения истории и времени… с шипением. — С шипением? — удивляется Мадам Не Сегодня-Завтра. Мне пока не наливайте. — Пьем на равных, протестую я. На равных, на равных, поддерживает меня Петр. Ну да, с шипением, представь: когда время вдруг откупоривается… — Не лепи чепуху, Петрусь, съешь лучше бутербродик, советует Мадам.

Для машин зажегся зеленый свет, «порше» рванул с места. А я, завидев приближающийся к остановке автобус и отказавшись от покупки сигарет, припустил обратно. Кое-как втиснулся. Мадам Не Сегодня-Завтра была уже далеко, однако, думаю я себе, раз уж я ее опять встретил, видно, время откровений еще не кончилось. А может, и кончилось, но скоро начнется снова.

Докладная записка

Процесс, на который мне хотелось бы обратить ваше внимание, по-видимому, убыстряется. Я не знаю, когда он начался; данные, собранные мной, — результат исключительно моих личных наблюдений и поэтому далеко не полны. Более того, я не берусь утверждать, сколь глубоки и необратимы эти изменения. Сведения, которыми я располагаю, повергают в пессимизм, отчего возникает сомнение в смысле написания настоящего документа. Я затрудняюсь оценить, имеется ли хоть какая-то возможность эффективно противостоять злу, и тем не менее предпринимаю такую попытку. Быть может, еще не все потеряно.

Началось все с события, в котором угадывается связь с интересующим меня явлением и которое я только спустя много лет осознал надлежащим образом. Произошло это, должно быть, в 1965-м, а может, 1966 году. Моя тетка получила тогда квартиру в варшавском районе Воля.

По этому случаю у нее собралась многочисленная родня Мне было в ту пору не более десяти лет, я резвился среди огромных серых коробок и беспорядочно расставленной мебели. В какой-то момент мне захотелось наведаться в ванную комнату. Я дернул дверную ручку, и вот тогда из-за запертой двери раздался вопль дяди: партком!

Дядя членораздельно произнес: партком! — относительно этого у меня нет никаких сомнений. Я неоднократно анализировал свои воспоминания, сравнивал с другими ситуациями, запомнившимися с тех времен, размышлял, не ошибаюсь ли я. Нет, говорю с полной уверенностью: из-за двери прозвучал возглас: партком! — хотя контекст наказывал воспринимать его как: «занято!» или «не входить!» — собственно, так я и понял. Но звуки выстроились — совершенно однозначно — в слово: «партком!», обозначающее на тот момент «занято, не входить». Я был в том возрасте, когда еще учатся новым словам; однако ни о какой ошибке не могло быть и речи, в частности, именно потому, что сравнительно недавно освоенный ребенком словарный запас вынуждает его обращать особое внимание на нестандартное употребление слов.

Пробудившаяся тогда подозрительность, осмелюсь так выразиться, лингвистического или, точнее, лексикологического свойства заставила меня впредь вдумчиво изучать речь взрослых. В общем, я начал их жадно подслушивать, и это осталось во мне до сих пор. Довольно скоро меня поразило, сколь непостоянны значения слов, используемых чаще всего: уходи могло значить «покинь помещение» или же, ровно наоборот, «останься» и, возможно, еще «извинись передо мной». У меня все в порядке, как правило, означает «я не в духе». Но еще больше меня изумило — а школьная программа по родному языку вряд ли помогла бы найти определение этому явлению, — что иногда подмена смысла переводила высказывание в иную синтаксическую категорию, к примеру, когда вопросительная по форме фраза: Ты это о чем? — становилась утвердительным предложением, легко передающимся перифразой «У тебя ужасный характер».

Все мои наблюдения вполне обоснованны, и я сознательно начинаю с них: не только потому, что они предшествовали другим, но и по той причине, что — надеюсь — они подтвердят достоверность моих доводов. Так вот чем дальше, тем чаще мне приходилось слышать из уст своих близких абсолютно ошибочное употребление слов, на что один лишь я обращал внимание. Не дай бог было высказать свои сомнения вслух — а случалось это довольно часто, пока опыт не научил меня, что бесполезно таким образом бороться со злом, — меня в лучшем случае считали слабослышащим, чаще чудаком, в худшем же случае и как правило — грубияном. Благородное негодование и искренне невинное выражение устремленных на меня глаз вынуждали поверить, что я имею дело не с обманом, не с эрисгическим приемом или умышленной игрой слов, а с всеобщей болезнью языка, который под воздействием загадочного механизма видоизменяется одновременно во многих умах, и только моего этот процесс не коснулся.

Как мне кажется, едва ли не вчера слово «дружба» означало единственно возможную, особую связь, соединяющую людей одного и того же пола, и лишь за редким исключением — противоположного. Для определения менее задушевных отношений использовались существительные: знакомый, коллега, товарищ, приятель, кореш… В свою очередь для людей, связанных любовными отношениями, в словаре предусмотрены такие слова, как; жених, нареченный, кавалер, ухажер, любовник, сожитель, муж; и соответственно — жена, сожительница, любовница, пассия… Да, именно в этом ряду произошел сбой, когда еще в пору моего детства сексуальную партнершу начали называть «моя девушка», хотя слово «девушка» — всего лишь вошедший в наш обиход вариант архаичной «девицы, девственницы», имеющий на самом деле не много общего с тем контекстом, в котором она обычно упоминается. Я как-то попал впросак, когда поправил знакомого, представившего мне свою очередную пассию как подружку. Она отнюдь не походила на создание, с которым мог бы дружить мужчина мало-мальски интеллектуально развитый, однако совокупление, называемое нынче любовью, с этой дамой могло бы подарить любому из нас весьма сильные ощущения. Разразившийся скандал, теперь чаще именуемый «разборкой» или «выяснением отношений», положил конец нашему знакомству, которое я по-своему ценил. Дело, впрочем, и так было обречено на провал: все стали дружить, не оставив в словарном запасе ни единого слова для обозначения действительно сердечных уз и, с другой стороны, камуфлируя повальную свободу нравов.

Некоторое время я с жаром внимал — с позиции своих лингвистических интересов — выступлениям высокопоставленных лиц; однако отказался от этого занятия, Потому что каждый раз расплачивался за свое пристрастие головной болью и приходил к одному и тому же выводу: эти господа пользуются языком, только внешне напоминающим наш родной. Вчитавшись повнимательнее в последнее предложение, вы поймете, что таким образом я выявил очередное слово, первоначальный смысл которого стремительно утрачивается. Меня уже не удивлял жаргон, на котором изъяснялась молодежь, а также их педагоги; я принял, не без горечи, к сведению, что семантическая универсальность слов «блядь», «говно» и «хуй» (мне случилось однажды услышать: охуительное говно, бля — по отношению к омерзительно теплому пиву) — всего лишь наиболее яркое проявление процесса, изучением которого я занялся.

До сих пор не могу спокойно вспомнить, как предмет моих исследований вторгся в мою личную жизнь, полностью ее разрушив. Моя невеста оказалась исключительно восприимчива к заразной болезни (название недуга я умышленно умалчиваю из фаталистического убеждения, что термин этот, как и прочие, вскорости изменит свой смысл и, вместо того чтобы упорядочить действительность, лишь усугубит общий хаос). Я обнаружил, что несчастная женщина не понимает основного значения слова «ученый» и уж тем более «философ», которым я пытался объяснить первое. Она упорно соотносила их с понятием «чудак» или «задвинутый», а когда я ей задал вопрос по существу: задвинутый куда? — она хлопнула дверью, и больше я ее не видел. Себе же я взял на заметку, что для обозначения моих записей она ничтоже сумняшеся использовала слова из совершенно неподходящего лексикона, а именно: «мусор», «макулатура» и даже «дерьмо». Как и все люди, поврежденные умом, она с негодованием восприняла попытку ее вразумить, однако не сумела ответить на мой вопрос, как в таком случае она назовет оставшуюся после дефекации массу, ничем не напоминающую то, что я раскладывал вокруг своего письменного стола, на его поверхности и в четырех ящиках.

Между тем в магазинах начали снабжать этикеткой «мёд» субстанцию, в создании которой не участвовала ни одна пчела; о шоколаде, масле, джеме я и упоминать не желаю, а тем более об апельсиновом конфитюре, изготовленном из тыквы, который я храню в морозильнике. Телеконкурсы устраивались во время мероприятий, проходящих под открытым небом, не в телестудии; впрочем, не так давно я наткнулся на один конкурс, который хотя и транслировался из студии, но состязательностью там и не пахло. Ввиду такого положения дел я начал задумываться, почему на улицах нечасто услышишь крики переругивающихся людей, почему мне редко удается записать разговоры, в которых звучат термины, явно не соответствующие называемым объектам. Иногда, впрочем, удавалось: когда моя невеста за минуту до вышеупомянутого расставания клялась мне в любви; когда подчиненный, выражая почтение шефу, выказывал тем самым свое презрение. Или взять, например, любопытный анекдотический случай, о котором рассказала мне знакомая учительница: ее воспитанник обратился к ней на улице: Куда держишь курс, старая кошелка? — желая, несомненно, в такой форме отметить ее педагогические заслуги. Тем не менее, если учесть интенсивный характер описываемого здесь процесса, примеры эти весьма скудны. Так вот за ответом на поставленный вопрос далеко ходить не нужно: изменения в значении слов происходят во всех умах одновременно или почти одновременно, к недопониманию могут привести лишь изменения асинхронные! Наверное, каждое утро люди просыпаются дружно настроенными на новый лад, уже не помня, что некогда значили слова «клеить», «блин», «акция», «цирк», «голубой», «прогнуться». А сколь ничтожно меньшинство, к которому я сам принадлежу? Неужто я совсем одинок? Как бы там ни было, снижение интереса к чтению, отмеченное социологами, свидетельствует: единственное, чего мы действительно в связи с этим лишаемся, так это навыков правильного и автоматического понимания текстов, написанных в прошлом. Так стоит ли удивляться, что люди не хотят себя утруждать.

Сформулировав эту гипотезу, я стал проводить целые дни на улицах, пытаясь понять, о чем говорят встречающиеся мне прохожие. Те, кого я слышал. Возможно, вопрос: Давно проходил 167-й? — заданный на автобусной остановке неким молодым человеком, на недоступном только мне коде означает: «Как же мне устроить свою жизнь?» Или совсем иное: «Не желает ли кто-нибудь из дам заняться сексом прямо на остановке?» Может быть — поймите меня, пожалуйста, правильно, — афоризм: «Звездное небо над головой, нравственный закон внутри нас», мне следует закодировать в слова: Утром я слушаю радиостанцию «Серебряный дождь», а по вечерам «Эхо страны»? Как сказать «небо», «закон», «звезда», чтобы в умах читателей или слушателей выкристаллизовались соответствующие образы и понятия? Возможно, слыша слово «небо», люди сегодня увидят «брюки»? И следовательно, какой смысл писать сию жалкую бумагу?

Да, меня не покидает ощущение, что пишу я ее исключительно для себя. С содроганием вспоминаю одну молодую особу, в присутствии которой я употребил оборот «нормы морали»; она расхохоталась, а когда я попробовал выяснить, в чем дело, после долгих расспросов призналась, что ей послышалось «норы оральные», вызвавшие ассоциацию с сексом. Что нового найдет в моей писанине человек, вовлеченный в процесс, противостоять которому я пытаюсь? Советы о здоровом питании? Разбор футбольных матчей высшей лиги? Если так — то мы идем ко дну, дорогой читатель. Но и это утверждение ты истолкуешь превратно.

Более того, за последнее время процесс этот вышел за пределы чисто языковой сферы. Я вдруг осознал, что можно запросто заменить название одного цвета другим, без риска, что увечье языка будет обнаружено, — разве что люди начнут замечать многоцветье мира и то, что раскрашен он в соответствии с некой закономерностью. Если повсюду, где я обнаруживаю голубой цвет, мои ближние видят ярко-желтый, они будут желтизну называть голубизной, а мне никогда не убедить себя в том, что они гуляют под небом, которое я назвал бы лимонным. И как-то сразу, едва эта мысль озарила меня, я с тревогой заметил, что поверхности, которые, по моим предположениям, должны быть скользкими, оказались шероховатыми; что порой, прикасаясь к чему-то, вне всяких сомнений, теплому, я ощущаю пронизывающий холод. Опираясь руками на поверхность моего дубового письменного стола, я иногда чувствую, как он мягко прогибается от легкого нажатия пальцев. Я начал также с каждым днем все хуже видеть. Поэтому пошел к окулисту (теша себя надеждой, что дело исключительно в моем зрении), а поскольку он забыл поставить какую-то печать на рецепте, на что мне было указано в аптеке — опять же, правильно ли я понял слова провизора? — на следующее утро я отправился к нему снова. Да, именно это, второе, посещение врача подтолкнуло меня наконец к тому, чтобы изложить в письменном виде ужасающие факты, собранные за всю мою жизнь. Вхожу, смотрю: а там вместо блондина с пробором справа, румяного весельчака, сидит розовощекий лысоватый брюнет в очках в серебристой оправе. Я оторопело спрашиваю: Доктор Жуковский? — Да, отвечает он как ни в чем не бывало. Но ведь еще вчера вы вряд ли были доктором Жуковским? — допытываюсь я, приходя в отчаяние. И слышу, как приговор: Вчера, может, и не был.

Рождество

Снега не было и в помине, лишь поблескивающая влага оседала на тротуарах, на мостовой. Подступали заморозки: через час-другой они должны были превратить город в зловещий каток, в большую лотерею с фантами под названием: «А ну, кто первый!» Люди неуверенно семенили, как будто осваивали балансирующий шаг, который завтра утром, а возможно, уже и до наступления ночи облегчит им передвижение по городу. Да и кому бы вздумалось гулять в тот вечер: даже сейчас не так много нас было на улице. Над центром города колыхалась комета из розовых пляшущих на ветру лампочек, висящая между двумя высотными зданиями; я видел ее над парком. Трамвай, блокировавший пешеходный переход, наконец-то с грохотом покатил к остановке; я переложил в другую руку сетку с покупками, казалось, она вот-вот располосует мне ладонь надвое, и, насвистывая «О, мира мудрецы, цари, куда вы так спешите», направился к дому.

Вход в подъезд загородила гигантская елка, вокруг которой беспомощно суетился пожилой мужчина. Это для внуков, пояснил он, завидев меня, словно в благодарность за то, что хоть с кем-то может поделиться своей проблемой, хотел купить им побольше, чтобы знали, как прежде бывало, да вот не учел, что у нас здесь все так низко. Я оросил короткий взгляд на макушку ели, торчащей из дверного проема; бог знает, как деду вообще удалось дотащить такое дерево до дома и как он предполагал поставить его в какой бы то ни было из наших квартир. Немножко поздновато, откликнулся я, чтобы выиграть время, потому что заметил его полный надежды взгляд. Думал сюрприз сделать, невестка уже давно купила искусственную, во, такую, он пару раз проехался ладонью по животу, словно намереваясь добраться до своих внутренностей. Поможете? — Конечно, буркнул я. Только, знаете, я живу на втором, заброшу покупки и вернусь. И все равно мне пришлось отставить в сторонку кошелку (прислонив ее к клумбе, засыпанной окурками, заклиная, чтобы из нее ничего не вывалилось), потому что мужчина даже не попытался сдвинуть елку с прохода. Я нырнул в зеленую хвою, нащупал липкий от смолы ствол, на меня пахнуло Рождеством давних лет. Левее, левее, услышал я подбадривающий голос. Проход был свободен. Сейчас приду, заверил я старика, поглядывавшего на меня жалобно и недоверчиво, и, перепрыгивая через две ступеньки, понесся к себе. Не зажигая света, бросил свою поклажу в прихожей и тут же спустился вниз. Ой, как замечательно, что вы мне поможете, добрая вы душа. Я не стал его разочаровывать. На какой этаж? — На двенадцатый. Да мне лишь бы до лифта, он взглянул на меня обеспокоенно и добавил: думаете, не войдет?

Разумеется, не вошла; в подъезде нам даже не удалось поставить ее прямо. Мы развернулись к лестнице; я взялся за толстый конец ствола и поволок елку наверх, а этот навязавшийся на мою голову субъект — заметил я, ненароком обернувшись, — подхватил гибкую макушку так, будто вел на поводке огромную, неспешно идущую собаку. Идущую впереди него — благодаря мне. И только на площадках между лестничными маршами он действительно старался помочь, придерживая руками ветки и прижимаясь к стене, чтобы преодолеть поворот без потерь. На беду, старикан непрерывно ворчал: осторожно, осторожно, смотрите не сломайте, осторожно! Вы не могли бы поднять повыше? — не прошло и минуты, как он мне, ей-богу, осточертел.

Я не так уж и бескорыстен, убеждал я себя, все медленнее, ступенька за ступенькой, поднимаясь по лестнице, потому что, когда мы дойдем, деду в любом случае придется уполовинить свой подарочек, а я таким образом обзаведусь хвойными лапами. У меня будет елка, которую я не собирался ставить, а вернее, про которую в предпраздничной суматохе забыл. Но было то скорее желание найти некий смысл в этой с начала до конца идиотской затее. Ко всему прочему, сопровождая старика, я подвергался риску стать свидетелем семейного скандала. Так оно и вышло: отец, чего это вы приволокли? — спросила взмокшая женщина неопределенного возраста, которая открыла нам дверь. Гжесик, глянь, отец снова учудил! Моих слов: ну, я тогда пойду, никто даже не услышал, а я в итоге забыл попросить лапник. На восьмом этаже я хлопнул себя по лбу: ведь обратно можно было бы спуститься на лифте. Да не все ли равно, успокоил я себя. Какое это имеет значение. И зашагал дальше.

Когда я отпер дверь, меня осенило, что все происшедшее было тщательно обдуманным воспитательным актом, подстроенным мне судьбой. Переступая порог своей шестнадцатиметровой квартиры, я могу быть по крайней мере уверен, что не услышу никакого крикливого голоса. В конечном счете уже это приносило некоторое облегчение. Однако с подозрительным мне самому усердием, точно не желая дальше углубляться в эту тему, я принялся вынимать из сетки покупки: баночку селедки, две коробочки с разными рыбными салатами, Две банки горошка, замороженные вареники, пакетик свекольника «Кнорр», маринованные грибы, масло, майонез, черный хлеб, шарлотку, творожную массу с изюмом и толстую зеленую свечу. Все это я разложил на крышке газовой плиты, служившей мне столом. Для настоящего не было места, потому что кухня размещалась в нише, в прихожей размером два метра на метр. Мелькнула мысль о карпе, которого я все равно не сумел бы приготовить — а потому незачем было ни покупать его, ни убивать, — но я, передернув плечами, отогнал образ рыбы, ритмично разевающей рот. Следовало поторопиться, уже час как стемнело; не хватало еще, чтобы из-за стенки мне в уши полилось «Вот Христос родился, к нам пришел на землю» или что-нибудь в этом роде.

В комнате, где я жил уже несколько месяцев, центральное место занимала отполированная до блеска скамья с отломанным куском фанеровки. Я накрыл ее теперь белой салфеткой, вспомнив в последний момент, что к праздничному номеру газеты прилагался пакетик с сеном.[21] В магазине я подслушал, как люди судачили о том, что сено якобы из Чернобыля — тамошнее дешевле, — но поскольку после того, как я на миг выключил люстру, в комнате ничего не засветилось (кроме контрольной лампочки «stand by» на видеомагнитофоне), я в конце концов засунул сено под скатерть. Затем положил на стол крышку от банки, а на нее поставил свечу. Мне не терпелось поскорее ее зажечь, потому что надпись на магазинной полке заверяла: «ароматизированная свеча с запахом шампанского». Всему свое время, одернул я себя строго. А пока что на обнаруженное в кухонном шкафчике блюдечко с золотой каемочкой и щербатыми краями я положил облатку, потом переложил оба рыбных салата в салатницы, а поскольку запас посуды в квартире был не слишком богат, тут же выяснилось, что, кроме еще двух тарелок — одной глубокой и одной мелкой, — это, собственно говоря, все, чем я располагал. А раз так, то селедка осталась в стеклянной баночке, которую, впрочем, украшала симпатичная наклейка; грибы тоже остались в банке; шарлотка разместилась на доске для хлеба, одну тарелку я предназначил для горошка с майонезом. Вторая нужна мне была для свекольника. Вода для него как раз зашумела в электрическом чайнике. Из-за окна до меня все-таки донеслось «Ночью святою» — я заглушил пение, врубив радио («Don't worry, be happy»), и под его аккомпанемент закончил приготовления: осталось только включить газ, чтобы сварить вареники, ну и каким-то образом придать папоротнику на холодильнике вид рождественской елки (я собирался повесить на него цепочку из канцелярских скрепок — о других более подходящих к случаю украшениях я напрочь забыл). Без елки я обойтись не мог: надо ведь куда-то положить подарок, который я сам себе купил накануне, потребовав замазать цену и упаковать в красивую бумагу с ангелочками.

В семь трапеза была готова.

И лишь сев за стол, чтобы преломить с самим собой облатку, я сообразил, что это, должно быть, сон. С детства меня страшила такая картина: Рождество, проведенное в одиночестве, без карпа, без отца, без матери и мака, без жены — без никого. Ведь в реальной жизни не могло случиться, чтобы я уехал от Лидуси, чтобы моя мать, узнав об этом, изрекла парочку фраз об усугубляющейся растленности мира и укатила с группой паломников в Ватикан, и наконец, чтобы я не удосужился позвонить кому-нибудь из друзей: мол, не могу ли я на правах бездомного бродяги занять пустующий стул за праздничным столом (оставляемый по традиции для одинокого гостя). На самом же деле, думал я с растущим облегчением — а поскольку, надкусив облатку, я ощутил голод, то подцепил селедочку из банки, — у меня есть любящая супруга, квартира, машина, масса друзей и мать, для которой я свет в окошке. Чего-то не хватало к селедке: к счастью, в морозильнике я держал на всякий случай бутылку водки. Один рыбный салат был весьма недурен, зато второй горько меня разочаровал. Настроение я слегка поправил горошком. Свекольник получился — первый класс. И я уже было потянулся за шарлоткой, но остановил себя: может, все-таки сначала подарки. В нашей семье было принято разворачивать подарки «перед сладким». Кто-нибудь из домочадцев, чаще других я, склонялся над грудой свертков, извлекал по одному подарки и читал, кому они предназначались. Во сне, в котором я пребывал, вопрос решался проще: я сделал решительный шаг (один — комната была не велика) и протянул руку за свертком. Там оказались «Страсти по Матфею» Баха на трех компакт-дисках, выпущенных «Гармонией Мунди». Прекрасная запись, подумал я, давнишняя моя мечта. Включу немедленно. Правда, таким образом перепутаются праздники. Но коли я очутился так далеко от своего настоящего места обитания, стоит ли огорчаться, что ночь в канун Рождества будет смахивать на Пасху. Я вставил первый диск в проигрыватель. Меня всегда приводил в волнение этот хор: Kommt, ihr Tochter, helft mir klagen… Sehet/ Wen?., den Bräutigam. Sehet ihn! Wie?., als wie ein Lamm.[22] На миг мне стало любопытно, проникает ли из глубин моего сна это пение наружу, в пространство, гае должно пребывать мое ровно дышащее тело. И еще: останется ли подарок при мне, когда я проснусь. Скорее всего нет, констатировал я с грустью. А потому, чтобы не расстраиваться, решил сварить кофе. Кофе к сладкому.

И так неспешно проходил Сочельник из сна, который, возможно, был не так уж и плох, коли мне сопутствовали Бах и шарлотка — кстати, вполне сносная для приобретенного в супермаркете продукта. За окном вверх взметнулись разноцветные ракеты, первый диск «Страстей» подошел к концу, я поставил второй — разве кто-нибудь позволил бы мне услаждать свой слух Бахом в этот вечер, разве пребывание в обществе самого себя не является наиболее бесконфликтным? Da das sähe Judas, der ihn verraten hatte, dass er verdammt war zum Tode, gefeute es ihn…[23] — пел евангелист. По правде говоря, не помешал бы запах елки. Но — вспомнил я — обонятельные нервные окончания отмирают, начиная с семилетнего возраста, и взрослому мужчине, чтобы почувствовать запах, который некогда, казалось, заполнял всю квартиру, придется засунуть нос в самую гущу зеленой хвои. Как это случилось со мной там, у входа в наш дом. А значит, наверное, и жалеть было не о чем.

А ведь мне — я это чувствовал все отчетливее — хотелось бы проснуться, и как можно скорее. Я задыхался в этой квартире, на шестнадцати квадратных метрах, с окнами, выходящими на соседний, точно такой же панельный корпус, сверху донизу мигающий разноцветными гирляндами на елках за занавесками. Мне было — и не знаю даже — то ли слишком холодно, то ли слишком тепло. Может быть, я выпил под селедочку маловато водки, а может быть, совсем наоборот, перебрал. В любом случае что-то было не так. А что же происходило там, по другую сторону моего сна, пока я спал? Возможно, кому-то меня недоставало? Как, собственно говоря, проводила этот вечер Лидуся? Странно, что я только сейчас об этом подумал. Время шло к половине одиннадцатого. А что, если — меня бросило в жар — она тем не менее где-то меня ждала? И одиноко сидела под наряженным для нас двоих деревцем? Надо бы проверить. Я потянулся к телефону. Ведь мне был известен наш домашний номер. Однако на минуту заколебался: если я звоню из сна, это будет междугородный разговор. И потому набрал восьмерку. А может, международный? Еще раз восемь. Да, но если мой сон унес меня еще дальше? Третью восьмерку. Выход на Польшу. Код Варшавы. Наш домашний. Долгое ожидание. Длинные гудки. По-видимому, все-таки куда-то ушла.

Но теперь я уже осознал совершенно ясно, что мне необходимо с кем-нибудь перекинуться словом. С кем-нибудь реальным, не с фата-морганой, не с сонным миражом, которым могла бы оказаться моя собеседница. Сон есть сон, из него не так легко вырваться. Он мне порядком надоел. Я осмотрелся: папоротник, обвязанный гирляндой из скрепок, не стоил того, чтобы преданно под ним сидеть, не интересовало меня также то, что произойдет со мной во время рождественской мессы (на которую я, естественно, намеревался пойти), даже Бах перестал меня прельщать, хотя я и поставил уже третий диск — «Страстей» мне как раз жаль было больше всего. Тем не менее я решил проснуться, немедленно. Разве телефонный звонок не достаточный стимул, не освобождение, врывающееся извне? Я торопливо набрал цифры: номер телефона, с которого я звонил. Услышь, шептал я, встань. Но, наверное, я не спал, видно, болтал с кем-то, потому что было занято. Ах как досадно, подумал я. И что же это значит, кто распоряжается моим телом, пока сам я скован беспробудным сном? На фоне basso continuo тенор выводил: Und indem sie hinausgingen, funden sie einen Menschen von Kyrene, mit Namen Simon.[24]

Я подумал: вот было бы отлично, если бы позвонил тот сосед, с елкой.

Знает ли он, где я живу?

Неужели не мог догадаться, что он мне нужен?

Больше, чем карп, которого тоже не было.

Парк

В этот парк я всегда приходил инкогнито. Прогуливался вдоль глиняных карьеров в тени плакучих ив либо по кленовой аллее шел к подножию горы и взбирался наверх, где стояла деревянная скамейка. Дело в том, что парк разбит на территории одного из фортов, в девятнадцатом веке с севера, запада и юга окружавших левобережную Варшаву. Когда стены небольшой крепости за ветхостью рассыпались, здесь образовалась мусорная свалка, а потом, после многолетней рекультивации местности, вырос холм неправильной формы, который весной покрывался высокой остролистной травой. С моей лавочки были видны возвышающиеся тут и там уродливые жилые районы, церковь, взметнувшаяся из темного пятна православного кладбища — я не раз наблюдал, как за ее луковичный купол красным заревом закатывается солнце, — три костела, разбросанных по окрестностям, а вдали, на юго-западе, — серебристые трубы теплоцентрали, построенной в начале семидесятых. Совсем рядом, прямо за зеленоватой водной поверхностью последнего карьера, разместились маленький стадион и теннисные корты. Поздней весной на самое большое озерко спускали флотилию пестрых водных велосипедов. Но со временем уровень воды понизился, со стен павильона с надписью «Прокат плавательных средств» облупилась желтая краска, и мельчающая от года к году озерная глубь превратилась в пристанище лишь для стаи уток. А остов пункта проката вывезли, когда во время урагана в девяностые годы он с металлическим звоном сложился внутрь.

В парк частенько приводили учащихся из близлежащей школы-интерната, кроме того, по воскресеньям днем сюда заглядывали возвращавшиеся из костела семейства, а в летние каникулы, раскинув пледы на траве, тут располагались родители с маленькими детьми и огромными корзинами, доверху набитыми едой. Приходя сюда регулярно, я волей-неволей научился выделять из этой случайной толпы постоянных — как и я — посетителей парка. Уток ежедневно подкармливала старушка, которая осенью надевала облезлую каракулевую шубу и снимала ее только после Пасхи. Звали старушку Геновефа, в прошлом она была учительницей. Из деревни, где Геновефа учительствовала с 1929 года, в начале шестидесятых ее привез сын Рышард, сразу же после того, как мать, спускаясь в погреб, сломала ногу. Рышард как раз получил квартиру неподалеку от парка, а поскольку у него родилась вторая дочка, присутствие бабушки — когда нога зажила — сняло проблему яслей. Жена Рышарда, Алина; работала врачом в военной поликлинике. Сам Рышард был картографом. Прежде они ютились в однокомнатной квартирке в центре города, выкроенной из довоенных апартаментов. Ордер на квартиру в новостройке Рышард с Алиной приняли как подарок судьбы. Пани Геновефа, правда, считала, что железобетон в общем-то не безвреден для здоровья, но не хотела огорчать молодых. Близость парка стала для нее отрадой; это была как-никак природа — разумеется, изувеченная городом, — с которой она сроднилась за последние полвека.

Когда бывало не очень холодно, на карьерах появлялся также пан Мечислав, музыкант. Он руководил хором в ближайшем костеле и — в качестве подспорья к пенсии — подрабатывал уроками игры на аккордеоне. В нашем районе это был довольно популярный инструмент, и пан Мечислав радовался, что благотворно влияет на нравы, за падением которых он наблюдал с глубоким прискорбием. В теньке возле закрытого во внесезонное время пункта проката водных велосипедов целыми днями тусовалась компания молодых мужчин, число которых — пан Мечислав не сомневался — росло с каждым годом. Одни иногда где-то подрабатывали, правда, через месяц-другой их выгоняли за пьянку либо необоснованные прогулы; другие, более пронырливые, хвастали своими связями, позволявшими раздобыть больничный с записью о наличии у них хронических заболеваний, при которых необходим домашний режим. Все пили пиво, ласково называемое «лягушонком» из-за формы пузатых бутылок с зеленой этикеткой. Был среди этих забулдыг некий бедолага Сташек: дружки то ему сочувствовали, то подкалывали его — из-за его вздорной жены Рузи, которая, если заставала муженька возле пункта проката, поднимала крик на всю округу и пинками загоняла Сташека домой. Рузя заявляла, что отцу следует быть рядом с сыном, чтобы его воспитывать; когда сын впервые вернулся домой подвыпивший — было ему в ту пору одиннадцать лет, — она поняла, что не может рассчитывать на тяжелую руку супруга, ослабевшего после ночи, проведенной на обочине дороги между домами, и собственноручно ремнем свершила акт правосудия.

Сын Сташека и Рузи, Мачек, редко наведывался в парк; я видел его только иногда, когда он, срезая путь, напрямик направлялся на стадион. Тот скандал, который ему учинила мать из-за распитой с Робертом и Янушеком бутылки бормотухи, не произвел на него особого впечатления. Хуже было то, что со временем отец, мостовщик по профессии, стал прикладываться к денатурату; грязный, помятый, шатался он по дворам, как привидение, вызывая смех даже у своих давних дружков, не говоря уже о приятелях сына. В конце концов однажды из карьера выловили его тело: утонул он там, где воды было по колено, — корчась на берегу от рвоты, потерял равновесие и упал лицом в воду. Случилось это около одиннадцати вечера, когда парк совершенно опустел — и помочь ему было некому. Я знал точно, где это произошло, в каком месте, и горько улыбнулся, когда спустя много лет заметил именно там парочку робко целующихся подростков. После смерти отца Мачек неожиданно взялся за ум и вскоре начал ходить на репетиции хора пана Мечислава. Роберт в то время уже отбывал срок в исправительной колонии за то, что очистил продуктовый магазин в нашем районе. Янушек, сын милиционера, вместе с родителями переселился на другую сторону Вислы. Пани Геновефа чувствовала себя все хуже и теперь появлялась в парке только раз в неделю. Как правило, в сопровождении своей внучки Терески.

Особую категорию посетителей парка составляли владельцы собак. Их-то я видел чаще других — два-три раза в день, независимо от погоды, они покорно плелись за своими кудлатыми питомцами. Две суки колли, обе по кличке Лэсси, поспособствовали роману пани Ирены, жены кондитера, с паном Томашем, бывшим студентом, исключенным после мартовских событий 1968 года из института. Ирену я недолюбливал, хотя прекрасно понимал, почему Томаш не разделяет моих антипатий. У нее были рыжие волосы, забранные в высокий пучок, большие, ярко накрашенные губы и неплохая фигура; она носила демонстративно облегающие жакеты, великое множество колец и кулонов, которые мелодично, но призывно позвякивали, оправдывая мужские взгляды: привлеченные звуком, они неизменно упирались в ее пышный бюст. Томаш, вылетев в 68-м из института, подрабатывал в библиотеке Академии сельского хозяйства и пока не представлял, как устроить свою так «красиво» начавшуюся жизнь. Когда собаки стали возиться и кататься по весенней травке и оба хозяина разом выкрикнули одну и ту же кличку, приведя собак в полное замешательство, молодой человек окинул взглядом претенциозно подчеркнутые, но соблазнительные формы женщины, почувствовал на себе ее взгляд и не без удовольствия подумал, что готов стать ее жертвой. Ирена отличалась удивительно дурным вкусом, она изрекала потрясающе банальные фразы и приводила в восторг Томаша лицемерием, никогда не позволявшим ей назвать их отношения настоящим именем, — даже тогда, когда они, спустив с поводков собак, бежали в комнату, которую Томаш снял у глуховатого пенсионера, пана Болека, кстати, соседа Рузи и Сташека. Однако там бывшему студенту воздавалось сполна за его стойкое терпение: Ирена наконец замолкала, принималась целовать любовника, всовывала свои унизанные кольцами пальцы за ремень его брюк и проделывала это все, как и еще многое другое, столь умело, что, когда через год она с ним порвала, Томаш по меньшей мере три дня ходил как пришибленный, опасаясь, что уже никогда не пожелает другой женщины; впрочем, безосновательно.

В начале семидесятых парк пережил нашествие кокер-спаниелей; в восьмидесятые годы стали преобладать таксы. Само собой, повсюду было полно дворняг, причудливых метисов, из которых более других меня привлекал желтый пес с низкой посадкой, похожий на помесь немецкой овчарки с лисой. Его хозяин, тучный астматик по имени Игнаций, получал пенсию по инвалидности, на которую довольно-таки безуспешно пытался содержать жену, страдающую диабетом. Игнаций когда-то работал водителем на дальних рейсах, затем перешел на городские автобусы, не желая оставлять надолго жену, требовавшую постоянного ухода. В отличие от других завсегдатаев парка его ничуть не занимало созерцание природы: он покупал в киоске возле костела «Слово Повшехне», а после обеда «Вечерний Экспресс» и шагал, как робот, углубившись в чтение — медленно, чтобы не упасть, — а собака носилась повсюду, исчезала в густом кустарнике около стадиона, во дворах домов, убегала на другие улицы, чтобы вернуться обратно к хозяину, тяжело дыша, через час-другой, когда Игнаций высовывал из-за газеты нос, вспомнив, что на конце поводка, который он держал под мышкой, у него что-то должно быть. Его дворняга погибла в одну из таких прогулок под колесами микроавтобуса в полукилометре от парка. Пан Игнаций так ее и не нашел: службы по уборке города действовали оперативнее.

Пан Мечислав умер внезапно: на репетиции хора ему стало плохо, он попросил Мачека, чтобы тот проводил его домой, у двери собственной квартиры заметно повеселел, попрощался со своим подопечным, сказав, что ему намного лучше, — и больше никто не видел его живым. Приблизительно в то же время овдовел пан Игнаций (уже потерявший собаку), а Тереска, младшая внучка пани Геновефы, поступила на филологический. Она-то и целовалась у пруда в том самом месте, где утонул отец Мачека. Парень Терески, Янек, учился на философском факультете; оба большую часть времени проводили в библиотеках, но по субботам иногда прогуливались по парку, мечтая о том, как создадут небольшой авангардистский театр, и ведя политические споры. Янек был горячим поклонником Джиласа, а также Бакунина и Че Гевары — он утверждал, что политический кризис 1980 года, который как раз тогда разразился, — это, бесспорно, социальный конфликт между эксплуатируемыми рабочими и классом номенклатуры, чьего появления взамен капиталистов не предвидел даже старик Маркс. Тереска, усердно штудирующая только что увидевшую свет «Этику солидарности» Тишнера,[25] просила Янека помочь ей разобраться в умозаключениях автора на тему диалога и истины. После 13 декабря[26] Янек был интернирован, да и Тереска перестала появляться в парке, активно включившись в работу по оказанию помощи политическим заключенным. Вскоре она случайно забеременела от некоего издателя подпольной прессы, на квартире у которого ее застал комендантский час. Янек ей этого никогда не простил; выйдя на свободу, он сменил убеждения и в выборах 1989 года был доверенным лицом одного из кандидатов от ПОРП.[27] Тереса со своим внебрачным сыном Мареком жила с родителями и пани Геновефой, У которой появились признаки старческого слабоумия. Рышард с Алиной в то время как раз ушли на пенсию. Старшая сестра Терески была уже за границей: эмигрировала со своим женихом в 1985 году.

Мачек ушел в монастырь, но перед тем, как принести вечные обеты, покинул орден, не приемля — как он заявил — авторитарного стиля тамошнего начальства. Он похоронил мать и, поселившись в ее опустевшей квартире, нанялся на работу к Ирене, вдове кондитера. Если бы Томаш, который тем временем заочно окончил исторический факультет и стал журналистом, рассказал Мачеку о своем давнем романе с Иреной, тот не поверил бы: пани Ирена, которую Мачек помнил с детства, внушала ему робость и сейчас, когда он глядел на седовласую, преисполненную достоинства женщину с решительными движениями, когда слушал ее трезвые, горькие рассуждения о жизни.

В тот день в конце октября я, как обычно, сидел на скамейке. Пани Геновефа умерла всего несколько дней назад, к явному облегчению родни, в чем, конечно, никто не осмелился бы признаться даже самому себе. Семнадцатилетний Марек, сын Терески, стоял в том месте, где некогда располагался пункт проката водных велосипедов; у него была назначена встреча с каким-то типом, предложившим ему, как тот выразился, «хорошие и легкие башли», и потому Марек просто трясся от нетерпения, гадая, что бы это могло быть. Тереска не знала про эту встречу, хотя чувствовала, что сын отдаляется от нее, — так же в свое время ослабели ее связи с родителями. Мачек возвращался с работы, раздумывая, неужто его жизненный удел — продажа пончиков, хотя — проходя по краю парка, он невольно зацепился взглядом за берег пруда, откуда выловили тело его отца, — прекрасно знал, что кое у кого судьба и похуже. Он миновал скамейку, на которой покачивался, словно задремав, грузный мужчина; это был пан Игнаций, умирающий от сердечного приступа. По кленовой аллее в мою сторону шла Ирена с вечным своим загадочным выражением на лице, с поджатыми увядшими губами. Ей и в голову не приходило, что в шумной стайке учеников, отпущенных раньше времени из школы по случаю Дня учителя, был сын ее давнишнего любовника, Дарек. Она как раз думала о том, что всегда хотела иметь ребенка, и вновь и вновь спрашивала себя: почему этой самой сокровенной ее мечте не суждено было сбыться?

Я сумел бы им всем помочь, не сходя со своей скамейке на вершине холма. Хватило бы одного моего слова. Бог с ним, с инкогнито, да и вряд ли бы они меня узнали. Но осенью парк так прекрасен: эти листья, окрашенные в пурпур и золото, этот изысканный рисунок обнаженных веток — и хотя я, безусловно, всех их любил, но в тот миг желал лишь одного: чтобы они исчезли, оставили меня одного, наедине с красотой моих деревьев.

Ночной маршрут

Осень 1983 года. Я стою на остановке ночного маршрута 601, возле памятника «Четырем спящим»[28] на Праге. Поздний вечер конца октября. Я возвращаюсь. После отмены военного положения[29] я любил ездить так, возможно, потому, что уже не было комендантского часа, а может, мне казалось, что с наступлением темноты я стану не тем, кем бываю днем, и встречу иных людей, не тех, что обычно. В ночном автобусе царит атмосфера родственной близости, как если бы мы очутились в такси (только дешевле настоящего): ничто не напоминает будничных поездок с работы и на работу, круговорота одних и тех же событий. Для каждого пассажира ночное путешествие — приключение, временная передышка от забот, поскольку в Польше в это время, как правило, спят. Нас немного, и ни у кого нет уверенности, каким путем проследует наш автобус, да и город за окнами предстает в незнакомом обличье: сонный, мрачный, опухший от темноты. Никто не знает, где будет следующая остановка. Легко завязывается разговор, налицо единение изгнанников из нормальной жизни. Пьянчуги — и те в приподнятом настроении, они тоже принадлежат к этим ничтожным остаткам сообщества, ибо от большей его части не осталось ничего, кроме разрозненных темных силуэтов сограждан, развозимых по таинственному городу натужно пыхтящими автобусами, набирающими непривычную скорость на опустевших улицах.

Итак, я стою на остановке, возвращаюсь к себе. Все ночные автобусы съезжаются к Центральному вокзалу и оттуда потом, по сигналу, мчатся куда-то вперед, как стадо трубящих слонов; кроме одного, того, которого я жду: 601-й катит сам по себе, поперек города, за Вислу — одиночка, не идущий за стадом. Мне неизвестно, откуда он держит путь и куда, я ни разу не ездил на нем до конца; дело в том, что хоть я и любитель ночных поездок, но мой маршрут ограничивается двумя конечными пунктами: районом, где я живу, й остановкой, что возле «Четырех спящих». Ведь я как-никак — человек ответственный. И серьезный. А ехать дальше было бы чересчур далека

По улице наконец-то несется красно-желтое чудище, издающее жалобный рев. Я вхожу в темный салон, на ощупь нахожу компостер. Устраиваюсь на липком двухместном сиденье, визави — молоденькая девушка, остриженная наголо, до кожи. Во врывающихся на ходу пятнах света от уличных фонарей я вижу красивое лицо и подозрительные шишки, уродующие череп. Она пристально наблюдает за мной, я смело отвечаю на ее взгляд, на что не решился бы днем.

— Тебя как звать? — спрашивает она. Я едва различаю ее голос в шуме двигателя. Такие знакомства случаются в ночных автобусах. Я называю свое имя и отвечаю вопросом:

— А тебя как?

— Атак.

Удивляться было бы глупо, пусть зовется как ей угодно. И я одобрительно киваю и уже открыто разглядываю ее: ярко накрашенные губы — замечаю я в огнях светофора на площади Дзержинского; глаза, кажется, зеленые, соображаю я, когда мы трогаемся дальше; взгляд дружелюбный, прихожу к выводу рядом с костелом на улице Лешно.

— Здорово, — заявляет она чуть погодя. — Отлично, что ты не удивляешься. Но ты все-таки не понял.

— Чего не понял? — задаю я вопрос, потому что знаю, что теперь мой черед спрашивать.

— Имени не понял. Меня звать Атак. Ну, если хочешь — Атака. Серьезно. Не веришь?

— Нет, — смеюсь я. — Но звучит красиво.

— Атака — значит приступ, штурм: кто-то наносит удар, а кому-то — больно. А еще значит, что я постоянно готова к контратаке — только не подчиняться, быть не такой, как все. А как? А так! Вы — так, А-я-так. — Я начинаю испытывать неловкость, досаду: как она посмела вообразить, будто меня удастся втянуть в эту темную словесную эквилибристику, что особенно для меня оскорбительно, поскольку (ощущаю это кожей) кто-то нас подслушивает. — В конечном счете Атака — это агрессия, правда, в моем случае нереализованная, потому что я не намерена никого обижать, и в последнюю минуту мое имя сопротивляется: А-я-не-такая! Зовусь я Атака, А-такую — ты принимаешь?

Я смущенно озираюсь, не хочу отвечать, предпочитаю (вспомнив детскую настольную игру с фишками) пропустить свой ход. И вдруг обнаруживаю того, кто нас подслушивает: с сиденья по другую сторону прохода на меня смотрит в упор шикарно одетый пацан лет шестнадцати, словно сошедший с обложки престижного журнала мод, этакий маленький старичок. Пиджачок, галстучек, бежевый плащик. Я отвечаю ему нарочито долгим, надменным взглядом. Прежде чем я успел перевести глаза на Атаку, он что-то злобно бросил в мой адрес.

— Простите? — переспрашиваю я, задавая официальный тон. Это должно его осадить.

— Слушай ее. Коли уж с тобой заговорила — слушай. Не первый месяц с ней езжу и ни разу слова не услыхал. А сегодня она исчезнет.

— Он прав, — отозвалась Атака. — Завтра меня уже не будет. Проводишь?

— Твой ход, — подсказывает парень. — У тебя выпала шестерка. Ходи.

Это ночной маршрут, вспоминаю я. И потому послушно киваю и пытаюсь осторожно выяснить, что они имеют в виду, говоря об исчезновении девушки, но Атака пожимает плечами, а я внимательно рассматриваю ее бугристую голову, и меня внезапно охватывает страх. Нет, не желаю я ничего знать. Вместо ответа она протягивает руку, потную и липкую, в темноте мне вдруг померещилось, что я насчитал шесть пальцев, которыми она вцепляется в меня, как будто чего-то испугавшись. Хотя лицо спокойно. Впервые в жизни я не выхожу на своей остановке, 601-й везет меня куда-то далеко, в тревожную бездну окраин, парков и кладбищ, за которыми не так давно выросли панельные коробки нового микрорайона. Тот малый не спускает с меня глаз, оценивает, беспокоится за даму, которая избрала своим рыцарем не его, а меня. Автобус резко сворачивает, девушка встает, произнеся что-то невнятное, а ей под ноги валится толстуха с сумками, из которых сыплются помидоры.

— Сознание потеряла, — задумчиво констатирует какой-то пассажир.

— Пусть лежит, — вставляет другой.

Я бы помог ей, но Атака разворачивается к другому выходу, вынуждая меня отступить назад. Парень услужливо нажимает кнопку над дверью, у водителя перед носом загорается красная надпись: «По требованию». Автобус тормозит. Мы выходим.

Нас окружают одноэтажные хибары, над которыми торчат железобетонные корпуса микрорайона. Я беру Атаку под руку, мне кажется, что она вот-вот упадет. Мы осторожно шагаем по булыжным кругляшам улочки, мимо кирпичного здания с голубой неоновой вывеской «Отделение милиции». На ступеньках стоит милиционер, курит, провожает нас взглядом. Бдит. Мальчишка пытается подхватить Атаку с другой стороны, но она увертывается, и он поневоле вынужден плестись чуть позади. Слышу, как он все время бубнит, делая долгие паузы, о чем-то своем:

— Я нездешний. Я чужой. Я не согласен. Не понимаю. Придет время, уеду отсюда. Я не хочу. Я ее люблю…

Девушка выдергивает свою руку, останавливается, оборачивается к нему. Пробил его час, думаю я, наконец-то он удостоится чести, которой безуспешно добивался долгие недели, когда ходил за ней по пятам, вплоть до этой минуты; Атака решила с ним заговорить.

— Ты можешь, в конце концов, заткнуться? Отведешь душу, когда меня уже здесь не будет.

На миг она как будто рассвирепела, но вот снова смягчается и берет меня за руку, а я четко чувствую: у нее шестипалая кисть. Парень замедлил шаг; мне становится его жалко. Но приходится напрячь слух, потому что Атака что-то бормочет, почти не открывая рта, что-то о себе и обо мне.

— Все пошло наперекосяк. Не так. Ведь было другое время, когда мы встречались. И что нам мешало? — я могла бы ездить с тобой на море, на залитый солнцем пляж, совершенно пустой. Мы бы ходили на концерты в филармонию и по воскресеньям в костел, и я бы обожала болтать с тобой по вечерам, потягивая красное вино, но все перепуталось. Может, потому, что ты с такой легкостью говоришь «нет»? Сейчас мы вместе поднимемся на лифте на седьмой этаж, ты проводишь меня до самой двери, и больше мы не увидимся. Только запомни, пожалуйста, что и тебя нечто обошло стороной, не только меня, это я прошла мимо, разминулась с тобой, милый» слиняла, улизнула. А ты стой тут! — внезапно выпалила она, подходя к подъезду.

Но пацан и не собирался входить. Он приостановился в нескольких шагах от нас и как-то замедленно повернулся в сторону двора. Из песочницы выползал темный силуэт: собака на трех лапах, жалобно хромающая. Она миновала нас и заковыляла по газону.

— Какая гадость, — затрясся от возмущения пижон. — Здесь же днем играют дети. Что у вас, живодеров нет?

— А ты откуда такой взялся? — огрызнулся я.

— Ниоткуда. Издалека. Из теплых стран.

Атака пожала плечами и потащила меня к лифту. В кабине воняло мочой и табаком, я глядел на нее с нежностью и отвращением, потому что, несмотря на зеленые глаза и красные губы, в ней было что-то отталкивающее, что-то чужое, что-то, не позволяющее ее обнять. Может, решиться, переборов себя, унять ее заклинания? А она еле слышно, зловеще причитала:

— Ты мог бы стать великим путешественником… но без меня не станешь. Ты мог бы стать великим святым… но без меня не станешь. Помнишь наш разговор у огромного окна, за которым кружили птицы? А камни, мимо которых ты шел? А моего кота? Ты мог бы стать великим любовником… но без меня не станешь.

На седьмом этаже мы пошли по мрачному коридору, обклеенному пожелтевшими газетами: в них сообщалось о том, что американцы высадились на Луне, о визите Леонида Брежнева в Варшаву (ты мог бы стать великим музыкантом… но без меня не станешь), о подписании Соглашения,[30] о введении военного положения (ты мог бы стать великим ученым… но без меня не станешь), а затем замелькали какие-то другие, немыслимые заголовки, которые я бы понял, если бы смог разобрать, но Атака тянула меня за руку, пока мы не очутились в конце коридора, где я услышал:

— Мне сюда.

Поднявшись на цыпочки, она поцеловала меня в щеку (у нее были липкие, как от конфеты, губы) и исчезла, и вот ее уже не было. Я постоял с минуту, но коридор был слишком пуст — торчать в нем не имело смысла. А может быть, я пытался достучаться в закрывшуюся за ней дверь? А может, я стучался и в другие двери? С кем-то разговаривал? Ругался? Разносил молоко? Да, скорее всего разносил молоко, потому что, когда я вышел, светало. Мальчишка ждал, присев на краешек песочницы. Теребил в руках какой-то листок.

— Знаете, я написал стихотворение. Хотите послушать?

Мчатся откуда литвины? С ночного мчатся набега,

Пылью, кровью покрытые, сабли их притупились.[31]

Певучая меж плакальщиц плачь, скорби с тоскою!

Все светит на меня, и смертность тлеет мглою.[32]

— Нравится?

Ну уж извини, подумал я раздраженно.

— Чушь какая-то.

И я пошел, лишь бы подальше от него, и это было бегство, я понимал, бегство к себе, домой, а чтобы сократить путь, я зашагал напрямик, через газон, следом за той собакой, мне и в голову не пришло, что там может быть самая настоящая трясина. Увязая все сильней, я еще обернулся назад, хотел о чем-то спросить того малого, но он исчез, я остался один и погружался все глубже под ковер зеленоватой ряски, пока она с мерзким чавканьем не сомкнулась над моей головой. Я почувствовал, как гниет мой пиджак, как он преет, разлезаясь на части, как прошивают меня склизкие нити червей, которыми они тщетно пытаются пристегать материю к коже. Я линял, в муках терял свою плоть — продолжалось это недолго, — фаланги пальцев отдалялись от меня, как крохотные подземные кораблики, исчезли голени, куда-то пропали бедра; голова превратилась в незрячую и глухую скорлупу, в которой подобно ядру ореха болтался высыхающий мозг. Меня милосердно окутала теплая жижа, раздвинув челюсти, проникла внутрь, выпихнула раздробленные ребра, и они уплыли в густеющем месиве, оставив позади позвоночник, осиротевшую мачту. Моего «Я» уже не было. Стало прахом земным. Отпечатком на камне. Вот здорово (воскликнет когда-нибудь археолог).

И все могло бы начаться снова.

июль 1999 — декабрь 2001

1

«Принц Генри Уоксхолл» — первый английский спортивный автомобиль. — Здесь и далее примеч. пер.

2

«Певекс» — магазин, где вещи продавались за валюту, аналог советской «Березки».

3

меткое слово, удачное выражение (фр.).

4

Zatrudnienie — работа (пол.).

5

Прага — район Варшавы.

6

Шульц Бруно (1892–1942) — польский художник и писатель, еврей, убит в Дрогобыче во время немецкой оккупации эсэсовцем Карлом Гюнтером.

7

Б. Шульц. «Санатория под клепсидрой» (1937 г.).

8

«О да! сейчас!» (фр.)

9

Парандовский Ян (1985–1978) — польский писатель, историк культуры. Автор книг по античной культуре.

10

невинная девушка (лат.).

11

хрупкая женщина (фр.).

12

да упокоится в мире (лат.).

13

Образ жизни (англ.).

14

Кристина Янда — исполнительница главной роли в фильме «Человек из железа».

15

От аббревиатуры UB — Управление Безопасности.

16

«Летом» — джазовая композиция Джорджа Гершвина (1898–1937).

17

Имеются в виду мартовские события 1968 года, когда по всей Польше прокатились студенческие протесты против запрещения спектакля К. Деймека «Дзяды» и ужесточения цензуры. 8 — 11 марта в Варшаве проходили и столкновения студентов с милицией, за которыми последовали политические репрессии.

18

Оставшаяся с давних времен часть крепостной стены с круглой башней на Старом Мясте.

19

Имеется в виду историческая трилогия Г. Сенкевича «Огнем и мечом».

20

Приключенческие романы об индейцах популярного немецкого писателя Карла Мая (1842–1912).

21

По старой традиции перед праздничным рождественским ужином на стол под скатерть кладется сено, символизирующее место рождения Христа и сулящее урожай и изобилие.

22

Идите, о дочери, помогите мне оплакивать… Взгляните! Кого?… возлюбленного. Взгляните на него! Как?… как агнца (нем.).

23

Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, раскаялся (Евангелие от Матфея 27, 3) (нем.).

24

Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона (Евангелие от Матфея 27, 32) (нем.).

25

Юзеф Тишнер (1931–2000) — философ и священник.

26

13 декабря 1981 г. в Польше было введено военное положение.

27

Польская объединенная рабочая партия, правившая в Польше с 1948-го до 1990 г.

28

Так варшавяне называют памятник «Братство по оружию».

29

Летом 1983 года в Польше формально было отменено военное положение, введенное 12–13.XI 1.1981 г. для борьбы с нелегальным профобъединением «Солидарность» и подавления беспорядков в стране.

30

Речь идет о соглашении, подписанном в результате переговоров за «Круглым столом» 6. II — 5. IV. 1989 г. между официальными властями Польши и представителями «Солидарности».

31

Разрозненные строки из поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Перевод Н. Асеева.

32

Разрозненные строки из поэмы П. Б. Шелли «Адонаис». Перевод К. Бальмонта.

Content

Ежи Сосновский
Ночной маршрут

Остановка

Партнет

Все для Баси

Стэн Лаки

Разговор с…

«Сдирать здесь»

Ксендз

Сосед

«Здрасьте!»

Храм любви

Я тебя тоже

Маленькая пушистая смерть

Навсегда

Дети

Смирившийся

Как стать королем

Сила каменного деда

Станция «Насельск»

80-e. Эпилог

Вода

Singles collection

Пчелы

Шкафчик под кухонным сливом

Ирек Марковский

Дырки в сыре

Мадам Не сегодня-завтра

Докладная записка

Рождество

Парк

Ночной маршрут

1