Валерий ГУСЕВ

СОКРОВИЩА СТАРОЙ ЦЕРКВИ

Лихолетье. Семьсот лет назад

Солнце чуть поднялось над лесом, скользнуло длинными лучами по облакам, раскрасило купола церкви, погнало утренний туман во мрак сырых заречных чащоб. Проснулось Синеречье для трудов и забот.

И вдруг мирные утренние звуки села накрыл, как тяжелой шапкой, густой, далекий и тревожный набатный гул.

За рекой, над хмурым бором, расползался, потянулся к алым облакам обильный дым большого пожарища.

– Татары! Татары идут! – взвился над селом отчаянный женский крик.

Бросив дела, кинулся сельский люд к церкви; обогнув ее высокую кольчатую ограду, столпился на крутом травянистом откосе, сбегавшем к песчаному берегу Плесны.

– Спас-Темни горят, не иначе, – проговорил кто-то обреченно.

– Оне, братцы, оне, – пробасил, отзываясь, кузнец в блестящем кожаном фартуке и с ремешком на черных, подпаленных местами кудрях. – Сейчас здеся мамайцы будут. – Подкинул в руке тяжкий молот. – Оружайтесь, братцы!

Мужики, парни, отроки бросились за ним в кузню, выхватывали друг у друга мечи, копья, рогатины.

Оставшиеся на откосе видели, как от кромки леса отделились и заспешили к реке свои ратники. Впереди на неровно ступающем коне, сильно кренясь в седле, с рукой, подвязанной к шее, сидел жестоко битый всадник; двое ковыляли по бокам, держась за стремена. Сзади подтягивались пешие мечники – пять ли, шесть ли воинов – все, что осталось от малого дозора в Заречной стороне.

Ратники – посеченные саблями, колотые стрелами, в кровавой пыли – тяжело поднялись на откос.

Верхового сняли с коня, уложили на траву.

– Татары грянули, – тяжело выговорил воевода обступившему люду. – Большим числом… В Темнях мужиков до одного порубили… Иных в избах вживе пожгли… Баб с детишками в полон увели… скот погнали… Скоро здесь будут…

– В церкву, в церкву собирайтесь, православные! – крикнул батюшка – огромный, гривастый, со сверкающим каменьями крестом на цепи тяжелого золота. – Обережет храм Божий от супостата мирных христиан.

– Идут! – завопил мальчишеский голос. – Скачут! Вона – из леса вылились!

По селу засновали, забегали, ровно наседки при клекоте ястреба. Кто в дом, кто из дому. Кто хватает и тут же бросает. Кто свое же брошенное вдруг, вернувшись, подбирает, тащит за собой или на себе…

Бежали к церкви простоволосые женщины. Мчались, прискакивая, босоногие ребятишки. Поспешали, как могли, седые деды.

Крик, плач, вой, ругань. И над всем этим тяжко загудел набатом уже свой колокол со своей звонницы: то раскачивал пудовый язык сельский охотник Завид, оповещая округу о черной беде.

Втянулся мирный люд в церковную ограду. Батюшка запахнул решетчатые, дубового бруса ворота. А по ту их сторону сгрудились те, кто стоять будет насмерть, до погибели, чтобы в живых остался старый, слабый да малой.

А татары – вот они! Взмелись над бугром конские морды – косматые, взмыленные, храпящие.

– Раздайся, мужики! – обозленным медведем взревел кузнец. – Не зацепить бы друга-ратника!

И закипела лютая, мигом одним, кровавая сеча. Много в ней татар полегло. А наши все до единого. Один кузнец не пал – так и остался стоять прибитый к тыну тонким копьем через сердце. Только голову кудлатую на грудь уронил. А молот любимый из рук не выпустил.

Спешились татары, загомонили, стали ломиться в ворота – не ладится. Огляделись, приметили у ближайшей худой избы заботливо сложенные бревна на новый сруб. Выкатили одно – толстое, тяжелое. Схватили в двадцать рук в охапку, стали дружно раскачивать – ухнули первым ударом. Дрогнули ворота – выстояли. Пошли долбить с ладным вскриком удар за ударом.

Треснула одна стяжка. За ней другая. Хрустнуло под ударом перекрестье брусьев – пробило бревно дыру с бочонок. И тут же в этой дыре появилось узкоглазое лицо с кисточками усов по краям ощеренного белыми зубами рта.

На все это терпеливо смотрел со звонницы Завид – в левой руке лук, в правой стрела на тетиве.И лишь сунулась в дыру оскаленная морда, растянул Завид тетиву до самого уха.

Взвыли мамайцы, снова застучали бревном в ворота: не выдержала одна створка. Верхняя петля сорвалась, скособочилась решетка и пошла внутрь под напором татарской силы.

Ворвались во двор – сперва спешенные, за ними – верховые. Укрываясь щитами, разбежались. Одни бросились к дверям храма, другие натянули тетиву. Хищно свистнули в воздухе злые тростниковые стрелы, стайкой стремительных стрижей метнулись в самый верх звонницы. Пошатнулся Завид, рухнул на землю. Приподнял разбитую голову, глянул, как ломятся мамайцы в церковь, прошептал: «Искать вам, проклятые, – не найти», – и успокоенно затих.

Выбив дверь, с воем, визгом вбежали татары в храм. Рассыпались по сторонам – ан нет тут никого. Стоит только у аналоя батюшка поп и держит над головой, грозя, золотой крест с каменьями:

– Стой, нехристь поганая! Вон из храма святого!

Подбежали к нему сразу двое. Один стал крест из руки рвать, другой батюшку саблей тыкать.

Батюшка тоже не оплошал: левой рукой подняв тяжеленный кованый напольный светильник, ахнул в затылок одного – чуть голову из плеч ему не выдернул, а другому в лоб угодил – тоже славно получилось. И сам пал следом.

И тихо стало во храме.

Ни всхлипа женского, ни вздоха старческого, ни плача ребячьего.

Куда народ исчез? – и спросить некого.

Ушла главная добыча, ради чего в храм пробивались всею силою.

Опомнились – опять разбежались: было что взять. Ризы, красиво шитые, золото-серебро да камни дорогие.

А людей так и не нашли. Укрыл их от лютой беды храм Божий. «Искать вам, проклятые, – не найти».

И крест золотой, дивной работы, в жадной сумятице позабыли, телом его своим порубленным укрыл батюшка.

А за поругание храма ответ еще впереди…

Глава I

ШЕРИФ

Cинереченская сторона – особая. Леса здесь славные, дремучие, полные зверя, птицы и ягоды. Луга заливные, раздольные. Холмы зеленые. Небо синее. А в нем – облака белые, легкие, насквозь светятся.

И реки хороши. Немного их, правда, всего-то две. Но так они задумчиво бродят средь лесов, лугов и болот, так неторопливо ищут друг друга, пока не сольются, что кажется, их не две, а великое множество. Потому и звался этот край Синеречьем.

Речки те – мелкие, узенькие, вертлявые, но в весеннее половодье или от летних ливней разливаются широко и обильно, надолго и надежно отрезая Синеречье ото всего остального света…

…Ратникова разбудил заполошный голос церковного сторожа Силантича, бессонного старика:

– Андрей Сергеич! Сергеич! Вставай, беда на дворе!

Участковый открыл глаза, повернул голову к светлевшему окошку, за которым виднелось бледное лицо в седой бороде и метался тревожный крик.

Ратников включил свет, мигом набросил камуфляж и вышел во двор.

Дед Силантич схватил участкового за плечо, едва не сдернув с крыльца.

– Андрюша, бежи скорей к Дачникам. Неладное дело там.

Ратников на ходу плеснул в лицо из кадушки и, вытираясь платком, быстро зашагал на дальний конец села. Силантич поспешал сзади, шаркая спадающей с ноги калошей, и, дергая участкового за рукав, пояснял:

– Дверь на крыльце снаружи клюкой подпертая. Стал хозяев окликать – молчат… Что-то с ними худое стряслось.

Дачниками звали на селе Сергачевых. Они несколько лет назад купили здесь дом со всем подворьем, привели в порядок, начали хозяйствовать. И все время мечтали насовсем перебраться в деревню, очень им здесь нравилось. Но чтобы прочно стать на ноги, обзавестись скотом, птицей, инвентарем, нужны были деньги. И Сергачевы решились – продали городскую квартиру…

Подошли к дому Дачников: в окнах темно. Окна в кухню вовсе не было: рама высажена ударом шеста – он лежал тут же, возле дома. Прав дед Силантич – недоброе дело!

Андрей взбежал на крыльцо, ногой откинул от дверей шест, взяв пистолет в обе руки стволом вверх, рванулся в сени.

Никого.

Ногой же распахнул дверь в комнату, заорав страшным голосом:

– Стоять! Руки!

Некому стоять.

Андрей включил свет, окинул взглядом комнату. Нехорошо, типичный разбой.

Все опрокинуто, разбросано. Ящики комода и стенки выдвинуты, содержимое вывалено в беспорядке на пол. Сброшены с полок книги, вспорота мебельная обивка, дверца гардероба косо висит на одной петле, платья, костюмы – все брошено на пол. У пиджака и брюк вывернуты карманы, даже детская кроватка разорена.

Осмотревшись, Андрей прошел в кухню – и здесь никого. Опрокинутый стул, битое стекло на полу.

Очень тихо. Но не совсем. Участковый прислушался, затаив дыхание. Казалось, будто где-то вдали, на дальней околице, скулит маленький щенок.

Ратников прошелся по комнате, сдвинул к стене половик. Под ним – крышка погреба. Отбросил ее, включил фонарик, заглянул вниз.

Сначала увидел сброшенную на пол приставную лестницу, потом мужчину в одних трусах, привязанного к стеллажу, рядом с ним – женщина в ночной рубашке, тоже привязанная, но сидя – на ее коленях корчится малый ребенок, жалобно, устало плачет.

Это были Сергачевы, всем семейством.

Участковый спрыгнул вниз. Осторожно снял с губ женщины пластырь – Нина судорожно, прерывисто всхлипнула. Разрезал веревки, сохранив узлы. Нина прижала ребенка к груди, пытаясь его согреть.

Андрей освободил Петра, выбрались в кухню.

– Спали уже, – дрожа от озноба и пережитого, рассказывал Петр, – вдруг на кухне – грохот, звон. Не успел вскочить – ворвались в комнату, трое, в масках. С фонариками. Деньги давай, говорят, не то всех уроем. Нету, говорю, денег. Не ври, знаем. На сберкнижке, говорю, вам не снять. Снимем, где она? Не помню, говорю. Сейчас вспомнишь, пригрозили.

Затащили нас в кухню. Нинка трясется, Вовчик плачет. Меня к стулу привязали. Двое пошли в комнате шарить, один стал меня бить. Я молчу. – Петр перевел дыхание, вновь переживая этот ночной ужас. – Зло такое меня взяло – молчу, и все.

К тому времени все на кухне собрались. Тут я хитрость надумал. Покивал, чтобы рот освободили. Ладно, говорю, скажу, где деньги. Развяжите. В подполе они, говорю. А сам думаю: сейчас они в подпол свалятся, а я крышку – бряк, попались, голубчики! Да не вышло. В подпол один полез: где, кричит, спрятал? В кадушке, говорю, что в углу стоит. Пошарил он в кадушке, вылез. Думаю, все, убьет теперь. А он у Нинки дите вырвал и над люком держит: считаю, мол, до двух. Своих детей, мол, у меня нету, а твоего мне не жалко. Сказал я сразу же, они деньги забрали, в погреб нас спустили…

– Приметы какие-нибудь заметил? – спросил Андрей.

– Да где там! В масках все. Да и темно было.

– Среднего роста они, не очень высокие, – сказала Нина. – Один в тельняшке. На него свет от фонарика попал – я и заметила.

– А голоса? – снова спросил Андрей.

– Да одинаковые все, – досадливо отмахнулся Петр. – У них маски из шапок, до подбородка натянуты. Бубнят и бубнят, разве разберешь голоса.

– А друг к другу они как обращались? Имена, клички называли?

– Не, не называли. «Ты» да «ты», все обращение.

– Это твоя? – Андрей показал Петру маленькую блестящую зажигалку, которую он подобрал в погребе.

– Не, ихняя, значит.

– Деньги в каком виде хранил? Какая сумма?

– Четыре вот такие пачки, резинкой стянутые. Завернутые в газету «Голос Званска».

– Ладно, ребята, – Андрей встал. – Попейте валерьянки, поспите. Днем разговор продолжим.

Уложил в пакет обрезки веревок с узлами, а зажигалку в кармане оставил. Попрощался, вышел на крыльцо, где терпеливо дожидался его Силантич.

– Посиди здесь, дед, ладно? Не подпускай никого к дому.

– Об чем речь, – согласился Силантич.

Ратников вернулся к себе, позвонил в район, сообщил дежурному по отделу о происшествии, попросил прислать группу.

– Пошлю, Сергеич, – пообещал дежурный. – Они на вызове в Оглядкине. Как вернутся, к тебе направлю.

Участковый погасил свет, который так и горел с его ухода, распахнул окно, поставил чайник и стал оформлять протоколы, прикидывая в уме, кто из односельчан мог сотворить такое черное дело? А о том, что у Дачников деньги появились, все село знало.

Перебирал одного, другого, третьего, а были на селе всякие. Пьяницы и хулиганы, чудаки и склочники, драчуны и ворюги. Словом, есть из кого выбрать.

Андрей полистал свой рабочий блокнот, нашел нужную запись:

«Геннадий Шухов (Шпингалет). Отбывал наказание за нанесение тяжких телесных повреждений. Злобен. Жесток. Истеричен. В возбужденном состоянии способен на непредвиденные поступки. Злоупотребляет алкоголем. При проведении профилактических бесед на контакт не идет».

Но Генки нынче ночью в селе не было, а Игоряшка, первый его собутыльник, трусоват по натуре, нагадить старался исподтишка и на откровенный разбой вряд ли пошел бы.

К тому же нападали на Сергачевых трое. Невысокие. Один из них в тельняшке. Вот что тревожило участкового. Вот чего он больше всего боялся. Потому что в селе тельняшку носил только пятнадцатилетний хулиган Колька Морев, Челюкан по прозвищу. Он в мореходку после школы собирался, морские узлы вязать умел. В точности как на потерпевших. И два дружка верных у него было: Мишка Куманьков да Васька Кролик. Невысокие.

Андрей, едва в должность заступив, ребят этих на заметку взял. Он, конечно, не считал, что из каждого малолетнего хулигана обязательно великовозрастный бандит получится, но справедливо полагал, что чаще всего именно так и бывает.

Терпеливо преодолевал участковый их недоверие, выручал не раз, справедливо разрешая конфликты со взрослыми. И многого сумел добиться.

А теперь вот такое подозрение. Впрочем, еще одна версия возникла…

От этих мыслей Ратникова оторвал большой шум со стороны магазина. Даже не просто шум – скандалище, если по шкале Рихтера.

Завернув по дороге к себе и захватив с собой зачем-то коробку из-под обуви, набитую старыми газетами, Андрей пошел разбираться.

Магазинчик этот торговал когда-то от сельпо, но в последнее время государство от него отказалось – невыгодно и хлопотно, продукты порой приходилось доставлять на лодках. Перешла «торговая точка» в ловкие руки расторопного пришлого парня, которого все называли Матросом или Матросиком. У этого ловкача дела пошли веселее. Взял себе в помощь еще двоих дружков, тоже со стороны, одного оформил грузчиком, другого – водителем. Дела пошли – ассортимент Матросик расширил, торговал весело, с прибаутками…

Шум и гвалт в магазине – как на старой ветле, где собирались по утрам горластые окрестные галки.

В центре возбужденной толпы Матрос и его команда держали, вывернув руки, троих подростков – Челюкана, Кролика и Куманькова. Андрей обратил внимание, что все шестеро – примерно одного роста, только «морячки» в плечах покрепче. Заметил и то, что у Кольки Челюкана разорвана рубаха и начинает заплывать левый глаз. Напротив него топтался разъяренный Дачник Петя.

– Это они, Андрей Сергеич! – заорал он, увидев участкового. – Во! – и Петя еще шире рванул на груди Челюкана рубашку. – Видал? Тельник на нем. У, зараза сопливая!

Мальчишки затравленно озирались, испуганные, непонимающие.

– Прекратить! – рявкнул милиционер. – Сейчас разберемся. Посторонним – покинуть помещение.

Андрея слушались, даром, что молод был и второй год всего участковым служил, многие односельчане его еще мальчонкой помнили. Гуськом, по-детски подталкивая друг друга в спины, народ выбрался на улицу, тут же прильнул к окошкам.

– Ну-ка, отпустите ребят, – приказал Андрей Матросу и поставил свою коробку на прилавок.

Коммерсант неохотно повиновался.

– Посидите пока здесь, – Андрей указал мальчишкам на амбарные весы возле стенки. Ребята послушно присели, прижавшись друг к другу. Участковому их жалко стало, хоть и хулиганистые пацаны были.

– Приглядите за ними, – сказал он «морячкам» и кивнул Матросу: – Пойдем в подсобку, мне в район позвонить надо.

Хозяин с готовностью откинул крышку прилавка. Андрей, захватив коробку, шагнул за прилавок, легонько тронув Матросика за поясницу, будто отстраняя с прохода.

Войдя в подсобку, Андрей сделал вид, что подобрал что-то с пола, и, снимая трубку телефона, протянул руку Матросику:

– Твоя? На полу валялась.

– О, блин! – обрадовался зажигалке Матросик. – А я обыскался.

Андрей набрал номер. Дожидаясь соединения, попросил Матросика, кивнув на коробку:

– Обвяжи ее какой-нибудь бечевкой. Найдешь?

– Вещдоки? – понимающе усмехнулся Матросик. – Сейчас сделаю.

– Калошу кто-то из них обронил, под самым окном, – доверительно пояснил Андрей. – Алло. Саня? С начальником соедини. Товарищ подполковник, участковый Ратников докладывает. Да, но опергруппа уже не нужна. Да, уже задержал. Знаю, что молодец, товарищ подполковник, – усмехнулся. – Не один, граждане помогли. – При этих словах Матросик, завязывая узел на коробке, ухмыльнулся, довольный. – Хорошо. Высылайте «уазик» за подозреваемыми. Трое, товарищ подполковник. Есть. – И Андрей положил трубку. Бросил взгляд на заднюю дверь, затянутую ржавой стальной решеткой:

– Слабовата у тебя эта дверь. Не опасаешься?

– Что ты, шериф! – Матросик обхватил ладонью толстый прут, потряс. И тут же на его руке и на железке защелкнулись наручники. – Ты что, ментяра, не выспался? – заорал Матросик, дергая руку.

– Не ори, – Андрей задрал ему сзади свитер, выдернул из-за пояса пистолет. – Ключи давай.

– Какие такие ключи?

– От сейфа.

– На, подавись!

Андрей сунул ключи в карман. Выглянул в торговый зал, поманил грузчика. Когда тот вошел, ткнул пистолетом в живот, подвел к Матросику и пристегнул к двери теми же наручниками, перекинув цепочку через прут. Надо было задержать и водителя, но наручников у Андрея всего одна пара была.

Тогда участковый отхватил кусок бечевки от бобины, кликнул водителя. Сунул ему в руки коробку прямо в дверях – подержи, мол. Тот машинально ее взял, и Андрей мгновенно накинул ему на кисти петлю, рванул ее, затягивая. Про этот способ Ратникову рассказал один старый сыщик. Так вязали преступников в те далекие годы, когда наручников еще не было. Петля затягивалась мгновенно, а узел развязать – никак не получится, он с секретом был.

– Побудьте здесь, парни, – бросил Андрей, выходя в торговый зал.

Мальчишки одновременно вскинули на него бледные лица. С надеждой.

– Вы можете идти, ребята. – Андрей впустил в магазин народ. Можно было бы обойтись понятыми, но Ратников считал, что поставить точку в этой истории нужно при всем честном народе.

Андрей объяснил понятым их задачу. Срезал и узлы с коробки, показал для сравнения с ними узлы с места преступления, убрал в пакет. Выдвинул ящик тумбочки, достал из него… скатанную тельняшку. Размотал – в ней были три маски-шапочки и рулончик скотча. Продемонстрировал понятым.

Все внимательно, с интересом наблюдали за его действиями.

Андрей отпер кассовый ящик, достал газетный сверток, раскрыл его, показал понятым деньги, посадил их пересчитывать. Сам устроился рядом оформлять протокол.

– Вот и все! – обрадованно вздохнул Петя-Дачник, когда понятые расписались и Андрей вручил ему сверток с деньгами.

– Нет, не все, гражданин Сергачев, – холодно возразил участковый и метнул взгляд в сторону мальчишек, которые все так же сидели на весах.

Дачник недоуменно вскинул брови. Спохватился, подошел к ребятам.

– Ты прости меня, парень, – обратился он к Челюкану, протягивая ему руку. – Не держите на меня зла, пацаны. Уж чего я натерпелся в эту ночь. Поседел даже.

При этих словах все дружно рассмеялись. Потому что поседеть Дачник никак не мог – он был абсолютно лыс.

– И вот что, – Петр распотрошил сверток, достал несколько бумажек, положил их на прилавок, набрал с полок бутылки с водой, шоколадки, протянул ребятам: – За моральный ущерб.

Челюкан улыбнулся.

У магазина резко взвизгнули колеса: приехала машина из отдела.

Когда уводили задержанных, Матросик отыскал глазами Андрея:

– Смотри, ментяра! Отмотаю срок, вернусь – посчитаемся!

Это был уже не приветливый шутник-продавец, а злобный бандюга.

Участковый чуть заметно усмехнулся:

– Я не боюсь. Когда ты вернешься, я уж генералом буду, мне охрану дадут.

И все опять засмеялись.

Глава II

ВОРОНОК

В этой хулиганистой компании, которую на селе то мушкетерами называли, то шпаной синереченской, Колька Челюкан за главного был, в атаманах ходил. Прозвали его Челюканом по деду. Тот юнгой воевал в морской пехоте, разведчиком был. С войны в село вернулся израненным и всю оставшуюся жизнь прихрамывал – челюкал, по-уличному. Так и звался Челюканом. А когда Кольке два годика исполнилось, кто-то из односельчан приметил: во, мол, пацан-то весь в деда пошел, вылитый Челюкан. Так и прозвали, хотя Колька не хромал, а напротив – в любой драке крепко на ногах держался. Вообще, парень был самолюбивый, решительный и на расправу скорый: кулаки в ход пускал не раздумывая.

Рос Колька без отца, при больной матери. На людях к ней заботы не проявлял, суров был до грубости, а на деле все домашнее хозяйство вел – в пятнадцать-то лет.

От деда Кольке не только прозвище и характер достались, но и несбывшаяся мечта о море, о дальних плаваниях. Из-за хромоты деда на флот не взяли, а Колька его мечту подхватил.

В терраске, где Колька обитал по летнему времени, висела на стенке дедова фотография – лихой пацан в бескозырке и тельнике, с автоматом на груди. А вокруг деда – выдранные из журналов картинки с парусниками всех типов. С ними вперемешку развешаны обрывки веревок, вязанные разными морскими узлами, – тренировался Колька, загодя себя к морю готовил.

В углу на столике – почти готовая модель парусника. Грубо, конечно, сделана – руки-то у пацана больше к топору и лопате привычны, – но с любовью и охотой.

У Кольки и лодка была. В Синеречье она в каждом дворе, а то и две – без них как без рук. Местные лодки особенные – легкие, верткие – по росной траве как по воде идут. А Колька с дружками из своей лодчонки пароход устроил. Установил две пары велосипедных педалей, а на корме дрель, где вместо сверла – пароходный винт. Забавно получилось: как на педали Васька с Мишкой сядут, а на руль Колька – лодка словно с мотором летит, на веслах за ней не угонишься. Правда, вскорости этот «двигатель» разобрать пришлось и дрель на место вернуть, в колхозную мастерскую, откуда она и была «позаимствована».

Тогда Колька оснастил лодку мачтой с парусом, который из старого байкового одеяла пошил, и в половодье, когда Аленкину пойму заливало и она больше иного озера разбегалась, гоняли по ней пацаны под зеленым парусом, как настоящие пираты…

Васька, хоть и Кроликом его прозвали, вылитый поросенок был – лицо розовое, ресницы белые и нос пятачком. А Кроликом стал из-за папашки своего. Тот все мечтал разбогатеть по-быстрому, завел как-то на усадьбе кроликов, мол, тут тебе и мясо, и шкурки на рынок. Но быстро к этому охладел, надоело – заботы много. Васька от него это дело принял. Его вообще зверушки и животные любили. Даже куры за ним чередой ходили. А петух, когда Васька совсем еще мал был, охранял его пуще собаки.

Васька даже крысу, здоровую и хвостатую, приручил. Она из рук его ела, за пазухой у него спала, а при опасности приучилась с пола ему в штанину шмыгать. Добро бы только к нему – к любому, кто в брюках. И многим это почему-то не нравилось, особенно учителям – Васька ведь крыску свою и в школу таскал, расстаться не мог.

Больше всех на него химичка Мария Петровна обижалась (она в брюках и кроссовках уроки проводила) и однажды, в истерике, чуть не прибила крыску веником. За что Кролик прозвал свою хвостатую подружку Машкой. А крыса-то тогда не виновата была нисколько. Она же не знала, когда выбралась из Васькиной сумки и шмыгнула в штанину учительницы, что Мишка Куманьков уже ухитрился, будто уронив ручку на пол, привязать шнурок Марь-Петровниной кроссовки к ножке стола.

Когда Мария Петровна вскочила с диким визгом, упало все: она сама, ее стул, ее стол и все, что на нем было. Попадал от хохота и весь класс.

Ваську и Мишку исключили из школы на неделю, до педсовета. Они, конечно, ужасно переживали. Особенно Васька, который всю неделю без помех возился со своими кроликами.

Они тоже Ваську любили. Он им всем имена дал, так они откликались. Бывало, навалит им Васька в загончик капустных листьев – сидят себе, хрумкают. А как Васька какого по имени покличет – тот сразу столбиком станет, ушками стрижет, глазками блестит и тут же веселым скоком под Васькину ласковую руку.

Но недолго это счастье длилось. Когда сообразил папашка, что весь двор у него добычей полон, так прямо на глазах у Васьки всех кроликов забил и шкурки снял. Как Васька это пережил – никто не знает. Из дома ушел, в лесу обитал вместе с Мишкой Куманьковым.

Этот в своем роде личность. Лесовичок такой. В лесу – как дома, даже лучше. Всегда знает, где какую ягодку снять, под каким кустиком в ненастье укрыться. Пуще всякого индейца лес знал.

Соорудили они на дальнем приветливом островке уютный шалашик, ловили себе рыбку, собирали грибы, шишки лущили. А Колька Челюкан на своем бывшем пароходе подвозил им картошечки с сальцем, всякий припас, в лесу необходимый.

В общем, жили друзья своей жизнью. Врагов наживали, а дружбы им своей хватало, особенно когда Галка Серегина к ним прибилась. И взяла на себя сугубо женские обязанности: одежонку им небогатую починить, подкормить домашними запасами, а иной раз и вину на себя взять, чтобы ребятам меньше досталось…

Дверь в терраску распахнулась и ударилась в стену. Колька недовольно вскинул голову, отложил пинцет, которым протягивал на своей модели штаги от бушприта к фок-мачте.

– Колян! Сентя Воронка продал! – И Васька-Кролик опустился на порог, спрятал лицо в ладонях. Страшно, когда плачет взрослый человек. А еще страшнее, когда плачет мальчишка.

– Не ной! – Челюкан вскочил, опрокинув табурет. – Говори толком.

– Сентя покупателя на Воронка нашел. На колбасу его продал!

Сентя – это директор школы Арсентий Ильич. Ребята его не всегда любили.

Воронок – старый буланый коняга, который много лет безропотно отработал на дальней ферме, возил непроезжими для машин дорогами бидоны с молоком. А как состарился и в колхозе с кормами плохо стало, председатель отдал его в школу – на пенсию. Здесь Воронку полегче пришлось – пару раз в неделю бочку с водой доставить: своего колодца в школе не было. Да и пацанва школьная Воронка не обижала, ни один малец к нему без корочки хлеба или кусочка сахара не подойдет. Воронок на ласку по-своему отвечал – на каждой перемене степенно ходил по двору, катал на широкой спине всадников.

А особо выделял, конечно, Ваську Кролика. Еще издали увидит, ушами прядает, копытами, стоптанными, как опорки у Силантича, переступает в нетерпении. Иногда заржет – тоненько, радостно, нетерпеливо. А как подойдет Васька, Воронок ему все лицо мягкими губами потрогает, пофыркает в ухо, будто что-то шепчет секретное – для двоих, а потом глубоко вздохнет, положит голову на плечо и замрет, счастливый.

Сентя поначалу тоже доволен конем был. Работящий, смирный, а главное, навоз от него очень полезный для огорода. Директор лично его тачками возил себе на усадьбу. Да перестарался – отчего-то огурцы странные у него пошли: один винтом загибался, другой крючком, третий вообще круглый. И все горькие, как редька. Соседка Полинка пояснила: перекормил их директор навозцем, слишком много внес.

Вот тут интерес к Воронку у Сенти пропал: выгоды никакой, одни заботы. Хотя заботы эти на себя ученики полностью взяли: и сено для коня на зиму готовили, и кормили-поили, и чистили. Воронка не узнать было: светился конь. А ну как на ногу кому наступит? Директор виноват.

Тут, кстати, и подвернулся этот Тулиген, казах залетный какой-то или киргиз, который в Дубровниках магазинчик держал и шашлычную. Соблазнился директор хорошей суммой. Да и как не соблазниться. Глазом не моргнешь, а уж осень на дворе, новый учебный год. А в школе двенадцать окон битых, крышу менять надо, столярку красить. А где деньги возьмешь? То-то! И продал директор Воронка на колбасу…

– Не ной, – опять оборвал Колька Кролика. – Откуда знаешь?

– Галка сказала, – всхлипнул Васька. – Подслушала, как Сентя с казахом по телефону договаривался.

Если Галка сказала, значит, так и есть – подслушивать она умела, чутким девчоночьим ухом улавливала тайное и болтливым язычком превращала в явное.

– Завтра с утра этот киргиз за Воронком приедет.

Колька прикусил губу, позыркал глазами, нахмурил лоб – нашел решение.

– Пошли!

– Куда?

– К «тарзанке».

Кролик обиделся: такая беда настигла, а лучший друг вместо помощи развлекаться зовет.

(Кто не знает, что такое «тарзанка», поясним – стоит на берегу реки дерево, к толстому суку привязана толстая веревка. Цепляешься за ее конец, разбегаешься и летишь над водой. В самый момент разжал руки – и с высоты в воду – бух! Весело!)

Но Кролику не весело. А Колька будто не видит. Командует:

– Держи! – и бросил уже во дворе, на ходу, Кролику мешок, снял с жердины косу. – Пошли!

Наконец дошло до Васьки, что неспроста все это, – видно, придумал Колька, как Воронка выручить. Схватил Кролик косу, побежал за другом узкой крутой тропкой к реке.

Забрались в лодку, отчалили. Колька на веслах, Васька на руле.

Тихо плещут весла, разбегается от них рябь по чистой воде, журчит за кормой светлая струя. Известными протоками, где низко над водой склонились деревья, купают в ней листья, где порой темно, как в зеленом тоннеле, где взлетает неожиданно со скрипучим кряком вспугнутая утка, где плеснет мощным пятнистым туловом столетняя щука и блестят при ветерке солнечные пятна на темной воде – быстро добрались ребята до старой ветлы с «тарзанкой». Здесь по берегу как раз дорога в город бежит, по которой киргиз завтра Воронка погонит. На убой.

Причалили к берегу. Колька за косу взялся, Ваське велел траву за ним собирать и набивать ее плотно в мешок.

Накосил быстро, смотрел, как Васька охапки в мешок впихивает и ногами уминает.

– Плотней, Васек, плотней уминай. Чтоб потяжельше получилось.

Набили мешок втугую, еле вдвоем подняли, под ветлу отнесли.

Колька, как матрос по вантам, шибко наверх забрался, сбросил конец веревки вниз, а другой на соседнюю ветку перевязал, поближе к дороге. Скомандовал Кролику:

– Привязывай мешок!

Дождался, когда Кролик обхватил горловину мешка петлей, стал изо всех сил веревку, через сук перекинув, подтягивать – мешок вверх пополз, остановился вровень с поднятой Кроликом рукой.

Колька прикинул – хватит. Закрепил веревку. Мешок, покачиваясь, висел над дорогой. Ну так примерно на высоте всадника. Позвал Ваську на дерево. Вдвоем они мешок совсем подняли, на толстую ветку уложили. Теперь, если его столкнуть, полетит тяжелый мешок, как громадный маятник громадных часов, прямо поперек дороги. Может и в киргиза попасть. Или в казаха.

Васька расцвел, шлепнул Кольку в восторге по спине – едва с дерева не грохнулись.

– Это мы с Михой сделаем, а ты на Выселках сарай для Воронка приготовь, там его спрячем, – сказал Колька, спускаясь на землю и подбирая косу. – Не проспать бы.

– Не проспим, – заверил Кролик. – Наш Петруха ровно в пять кукаречит, как по часам.

Глава III

РАЗБОЙНОЕ НАПАДЕНИЕ

Утром, с первым светом, еще коров не выгоняли, вывел директор Воронка из конюшни, повел за собой на край села.

Конь послушно ступал за ним, мотая головой в густой гриве, оставлял на росной траве дымчатый след.

За околицей, в густых кустах, вложил Сентя влажный повод в жадную руку Тулигена.

Тот узкими блестящими глазами осмотрел коня, поцокал от удовольствия языком – будто не на колбасу его брал, а на скачки по цветущей степи.

Ловко вспрыгнул на спину Воронка, разобрал поводья, вложил в директорскую руку пачку денег: считай.

Пересчитал Сентя деньги, вздохнул, убрал в карман поглубже и хлопнул Воронка ладонью по крупу. Тот обернулся, вроде как с укором посмотрел, тоже вздохнул и, повинуясь всаднику, глухо зашлепал старыми копытами по мягкой дороге…

Едет Тулиген на лошади. Впереди дорога, слева лес густой – в нем уже птички утренние щебечут, справа, меж деревьев и кустов, река блестит.

Хорошо Тулигену, доволен. Песню сам сочиняет и сам поет.

Ай, какой мудрый батыр Тулиген!

Ай, какого толстого коня купил.

Сколько из него колбасы сделаю.

Сколько бастурмы приготовлю.

Придут к Тулигену черноглазые девушки.

Станут кушать, станут Тулигена хвалить.

Ай, какой Тулиген храбрый батыр!

Будем Тулигена любить.

Будем ему песни петь.

И пляски плясать.

Ай да Тулиген, мудрый батыр!

Поравнялся мудрый батыр с большой ветлой. Поет-заливается.

И краем глаза увидел вдруг, будто метнулось на него с дерева что-то большое.

А больше батыр ничего не увидел – ударило это большое его прямо в бок, сбросило ударом с коня. Рухнул батыр на землю, и темно ему стало…

Андрей в это утро в район собрался, вызывали его в отдел, на совещание участковых.

Выехал рано, чтобы к нужному часу поспеть. Проехал не спеша селом, выбрался за околицу. И тут, на лесной дороге, что к трассе вела, послышалось ему конское ржание. Короткое такое, будто вскрикнул конь, да чья-то ладонь ему морду зажала.

Не обратил внимания. Дальше поехал. Вдруг – навстречу ему прыгает по дороге человек, будто конь стреноженный, и руки перед собой держит.

«Что за чудо?» – удивился участковый.

Остановил мотоцикл, прошел вперед несколько шагов.

Батюшки! Да это Тулиген, городской шашлычник. Руки у него впереди по кистям связаны, ноги – по щиколоткам, глаза испуганные – щелочками. Скачет так усердно, что потом обливается.

– Ай, началник! – заорал навстречу. – Такой беда! Такой большой беда на Тулиген упал! Злой шайтан напал с дерева. С коня батыра сбросил. Дикий зверь совсем.

– Что за зверь? – спросил участковый, срезая с киргиза веревки.

– Вот такой! – широко развел Тулиген затекшие руки. – А наверху у него хвост длинный. Совсем из дерева растет. С коня меня сбросил…

– И руки тебе связал?

Тулиген остолбенело замолк. Подумал. В затылке почесал.

– Садись. – Андрей отстегнул фартук в коляске. – По дороге разберемся, что за зверь такой… Совсем шайтан большой.

Чем ближе подъезжали к месту событий, тем глубже прятался отважный батыр под фартук коляски. У самой ветлы только курносый нос торчал да два напуганных глаза.

Андрей прошелся вокруг дерева, рассмотрел обрывок веревки на ветке, а на дороге следы конских копыт, уходящие в глубь леса, нашел в кустах ворох свежескошенной травы – и все ему стало ясно. Он вернулся к мотоциклу, поискал глазами исчезнувшего Тулигена, отдернул фартук:

– Сколько ты за коня заплатил?

– Совсем мало, началник.

– Денег жалко?

– Как не жалко, ай? Три раза жалко.

– А мальчишек? Жалко? – И Андрей рассказал киргизу всю историю про Воронка.

– Ай, ай! – Тулиген прижал ладони к щекам, стал раскачиваться, причитая. – Совсем плохо получается.

Да, совсем плохо получается. Пацаны совершили преступление, тяжкое притом. Понять их можно по-человечески, даже похвалить бы стоило. Но вот поймет ли их суд?

Честно говоря, Андрей растерялся. По долгу службы он обязан задержать ребят, сообщить о нападении в райотдел милиции. Расследование.

Суд. Из колонии ребята выйдут либо сломленными на всю жизнь, либо настоящими бандитами. Что же делать? Как поступить?

Выход подсказал Тулиген:

– Я придумал, началник. Давай никому не скажем. И всем хорошо будет.

– А деньги?

– Пусть у меня денег не будет, – философски рассудил батыр. – Это лучше совсем, чем у мальчишек свободы.

Андрей молча пожал ему руку.

– А ты меня за это в город отвезешь, – расплылся Тулиген в улыбке, глазки-щелочки совсем исчезли. – Якши будет?

Совсем якши, подумал Андрей и завел мотоцикл.

Тулиген нахлобучил мотоциклетный шлем, покачал головой:

– А конь добрый был. – Вздохнул от сердца. – Много колбасы Тулиген из него сделал бы. Совсем много…

Вернувшись в село, Андрей сразу же заехал к Челюкану. И не ошибся. Друзья сидели на терраске, совещались так тайно, что на улице было слышно.

– Дураки вы! – зло кричала Серега. – Ратников вас посадит!

Серега – это Галка Серегина.

Андрей не стал подслушивать, толкнул дверь. Разговор сразу прекратился. Только раскрасневшаяся Галка сердито пыхтела, сдувая со лба прядь волос. А лицо у нее было такое: ну вот, что я говорила!

Андрей достал из планшетки обрезки веревок с узлами, присмотрелся к стене, выбрал похожие и повесил свои рядом, повернулся к пацанам.

– Это шкотовый узел, Коля? – спросил спокойно. – Правильно? А это шлюпочный, так?

Челюкан машинально кивнул.

Андрей сел за стол, поставил на него локти, опустил подбородок в ладони.

– Что же вы натворили, ребята? – спросил не зло, не сердито – устало спросил. – Вы же преступление совершили.

– А чего он?.. – начал было Кролик, но пустил петуха, захлопал белыми ресницами и опустил голову. Себя считал самым виноватым.

– Это я все придумал, – буркнул Челюкан. – Схулиганил.

– Это не хулиганство, Николай, – пояснил участковый ровным голосом. – Это разбойное нападение. Совершенное группой лиц по предварительному сговору. С применением насилия. В целях завладения чужим имуществом. Наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет.

Повисло молчание.

– Андрей Сергеич! – громким воплем нарушила паузу Галка. – Никакой не разбой. Я случайно мешок столкнула. А ребят там вовсе не было!

– Серегина, выйди из класса, – очень похоже скопировал Мишка противного Сентю.

– Выйди, выйди, – согласился и Андрей.

– А я все равно подслушивать буду! – уперлась Галка, тряхнув кудрявой головой.

– Подслушивай. Но молча.

– Тогда я здесь помолчу. Можно?

– Где лошадь?

Помолчали. Потом Васька буркнул:

– На Выселках. Мы его в лодке перевезли.

Хорошо придумали, одобрил про себя Андрей. На Выселках когда-то была дальняя летняя ферма, где телят выращивали. Там еще кое-какие строения сохранились.

– А дальше что?

– Не отдадим мы его на колбасу, – мрачно отрезал Колька. – Это наш конь.

– Он почти двадцать лет в колхозе работал, – добавил Васька, хлопая влажными ресницами. – Вам, дядя Андрей, его не жалко?

– Жалко, – улыбнулся участковый.

Ну никак он не мог их наказывать. Ведь доброе дело пацаны сделали. Хотя и злым путем.

– Ладно, ребята. – Андрей встал, пошел к дверям. – С Тулигеном я уладил, он вас простил. А если кто дознается, что ваш конь на Выселках живет, Тулиген скажет, что Воронок от него по дороге сбежал.

Ребята так заулыбались – сначала неуверенно, а потом во всю ширь, – что у Ратникова от сердца отлегло.

– Но уговор: с этой минуты по селу на цыпочках ходить – это раз. Тулигену по его списку собрать в лесу и засушить нужные травы – это два. А три – вы уже догадались: к директору школы никаких репрессий не применять, – и участковый шагнул за порог.

– Честно, дядя Андрей!..

– Ни за что, дядя Андрей!.. – завопили радостно вслед.

«Так я вам и поверил», – усмехнулся про себя участковый.

И оказался прав.

На последнем перед каникулами уроке истории Арсентий Ильич подводил итоги второго полугодия. Класс вел себя странно: хихикали, перемигивались, шептались. Пришлось сделать замечание:

– Серегина!

– А? – вскочила Галка.

– Бэ! – подхватил кто-то. И так пошло дальше, по всему алфавиту. За исключением мягкого и твердого знаков.

Насилу успокоил директор класс, повел заключительное занятие, почему-то поерзав на стуле и поморщившись.

Но не успел он и слова сказать, поднял руку Куманьков:

– Арсентий Ильич, а мне Ираида Пална тройку за сочинение поставила. Говорит, неграмотно. Я написал: «У дороги росли две ивы: одна сосна, а другая береза». За это тройку, да?

Директор покраснел, еще сильнее заерзал на стуле. Но не от коварного вопроса, хотя сразу вспомнил, что эту фразу произнес сам, лично, на перемене. Что-то другое сильно его беспокоило. Даже привстал ненадолго. Даже стул ненароком осмотрел и ладонью по сиденью провел.

По классу загуляли сдерживаемые из последних сил смешки. Опять посыпались вредные вопросы.

Не отвечая на них, директор вдруг выскочил из класса, оттопыриваясь ниже пояса, побежал в свой кабинет.

Тотчас весь класс бесшумно сорвался и выбежал на улицу. Все, кто поместился, взобрались на цоколь и прилипли к директорскому окну.

А картина там была загадочная: бедный Сентя, спустив брюки, яростно чесал себя двумя руками пониже спины…

– На три дня хватит, – удовлетворенно заметил Куманьков, спрыгивая с цоколя и уступая место очередному зрителю. – Пока портки не сменит…

Когда этот случай дошел до Андрея, он знал, с кого спросить, и в удобный момент поймал Куманькова за ухо:

– Твоя работа?

– Моя, – не стал отпираться Мишка. И пояснил честно: – Это трава такая, почесуха называется. У нее семена с маленькими крючочками – как в штаны или в рубаху попадет, так все глубже в кожу впивается. Я ее на стул подсыпал…

– Не стыдно?

– Нет, – смело посмотрел мститель прямо в глаза милиционеру. – Он плохо поступил…

Ну что тут возразишь?

Глава IV

РАЗВЕДКА

Неприметный пыльный «жигуленок» свернул с шоссе под указатель «Музей-усадьба «Шувалово», проехал длинной аллеей, мощенной стершимся булыжником, на котором играли солнечные зайчики, пробившиеся сквозь обильную листву старых громадных лип. Остановился у здания музея – бывшей загородной графской усадьбы.

Здесь все дышало ароматом старины: пузатые колонны на фасаде дома, узкие высокие окна, литые фонари в ряд, широкое ажурное крыльцо с полукруглым подъездом и пандусом для неповоротливых карет.

Из машины вышел мужчина в хорошем костюме и с тростью в руке, бросил вокруг быстрый незаметный взгляд и поднялся по широким, выбитым временем ступеням. Потянув на себя массивную, с бронзовым кольцом вместо ручки дверь, он еще раз неприметно оглянулся, вошел внутрь и поднялся по лестнице, огражденной, как стражами, мраморными статуями, в кабинет директора музея.

На пороге он чуть склонил голову и представился:

– Петр Великий.

Директор музея – худенький старичок с узкой бородкой – вздрогнул и поднял голову от большой растрепанной книги.

– Не пугайтесь, – улыбнулся незнакомец, – я не сумасшедший. Вот мои документы.

– Действительно, – подивился такому совпадению директор. – Великий. Да еще и Петр Алексеевич. – Привстал, протянул над столом узенькую ладошку, назвался: – Староверцев. Слушаю вас.

Петр Великий сел на стул, поставил между колен трость, осмотрелся:

– Я, видите ли, сотрудничаю в одном столичном музее. Возглавляю отдел… – Приблизился к директору и продолжил вполголоса: – Возглавляю отдел в некотором роде закрытый. Занимающийся старинными кладами.

– Это и привело вас в наши края? – живо поинтересовался Староверцев.

– Именно. Хочу предварительно на месте проверить некоторые данные.

– Интересно – какие же?

– Да вот, к примеру. – Таинственный пришелец достал из кармана записную книжку в кожаном переплете. – К примеру: недалеко от города, в бывшей усадьбе графа Клейнмихеля, рядом с садовой беседкой лежит огромный камень, на котором выбиты некие знаки и письмена. В летописи говорится, что под «камнем сим упокоен злой тать Воронец в золотой оружейной справе, в головах же разбойника котел медный всклень полон каменьями да монетой да два бочонка вина». – Мужчина улыбнулся: – Вино, полагаю, уже скисло, а вот монеты с каменьями заждались своего часа… Или вот еще, тоже неподалеку: башня в селе Кривое на берегу Стремиловки. В башне провал над тайным ходом, а ведет тот ход под курган, где зарыты сокровища князей Заостровских: древнее оружие, древние рукописи, личная печать моего тезки Петра Первого… – Великий перевернул еще страничку. – А вот храм Спаса на Плесне, это уж совсем у вас под боком, в Синеречье… Так, – прочитал про себя. – Здесь тоже какой-то тайный ход…

– Минутку, – остановил его Староверцев и крикнул в приоткрытую в соседнюю комнату дверь: – Олечка, найди, пожалуйста, розовую папку «Синереченская церковь»!

– Сейчас, Афанасий Иванович, – отозвался женский голос.

– Что-то я про это читал. – Староверцев нахмурил лоб, припоминая. – Про клад-то ничего не слышал, а предание о тайном подземном ходе мне попадалось.

– Вот, Афанасий Иванович, – в кабинет вошла девушка и положила на стол толстую папку, – нашла.

Староверцев стал торопливо перебирать подшитые бумаги. Их много было: и пожелтевшие от времени, и новые, совсем неизмятые.

– Ага! Нашел! – Он вынул из зажимов ксерокопию листа из старинной летописи. – Слушайте, Петр Алексеевич. «И бысть тогда сеча быстра и кровава. И падали вои русичи яко рожь под серпом. А кои успеваха бежать меча и копья ордынскова спасались во храме Божием. И вошед в храм тамо исчезахо. Понеже бысть в стене оного тайна дыра. И открываха ея и оттоле тишина велика и хлад земной и ступени во чрево земное. И престаше татарове воевати да почали искать пропавшего люда. Тако не найде…»

Великий напряженно вслушивался в древние слова, едва сдерживаясь, чтобы не вырвать листок из рук Староверцева.

– А точнее там ничего не сказано? Где эта «тайна дыра», в какой стене? Каким волшебным словом открывается?

– Нет, к сожалению, – вздохнул директор и вложил листок в папку. – Это единственное упоминание о подземном ходе. Да вы поезжайте туда, стариков, мальчишек поспрашивайте…

– А это что такое? – Великий вытянул из папки несколько машинописных страничек, скрепленных скобочкой.

– Ну, это вам не интересно. Не ваш, так сказать, профиль. Это опись церковного имущества. Церковь-то в Синеречье богатейшая. Там собрались за века и сохранились уникальнейшие предметы культа и старины.

– Можно взглянуть? – попросил Великий, а сам уже бегал внимательным взглядом по страницам, фиксируя в памяти описания сокровищ. Нехотя вернул листы директору, вздохнул: – Да, это мне ни к чему. А вот подземный ход я найду, вместе с кладом, – шутливо пообещал тезка царя. – И вам малую толику золотую для музея выделю.

– Ох, кстати было бы, – поддержал шутку Староверцев. – Мы бы тогда здание отремонтировали, потолки вон второй год текут. А средств нет. За осмотр мы денег не берем – музей народным считается, – Афанасий Иванович, подровняв бумаги в папке, закрыл ее, завязал тесемки, вздохнул. – Да народ-то сейчас по музеям не ходит, о прошлом не думает. Его больше будущее, завтрашний день тревожит.

Что там народ тревожит – Великого не интересовало.

– Ну, что ж. – Он поднялся, протянул через стол руку. – Спасибо за информацию. На обратном пути заеду – кладом поделюсь.

– Не откажемся, – улыбнулся Староверцев. – Всего доброго.

Он проводил Великого взглядом, потрогал папку, задумался. Что-то беспокойное шевельнулось в душе. Какая-то неясная тревога вспыхнула. Почему? Не потому ли, что запало в память, как дрогнули пальцы Великого, когда он взял реестр с описанием церковного имущества.

Афанасий Иванович перевел взгляд с розовой папки на черный телефон, потеребил бородку, пожал плечами и звонить не стал…

А Великий тем временем сидел в машине и что-то старательно записывал в свою красивую книжку. Останавливал быстрый бег авторучки по листам, хмурил лоб, вспоминая, и снова быстро писал что-то очень для себя важное.

Затем он убрал книжку в карман, завел двигатель и пробормотал:

– Старик прав – пацанов надо пощупать…

С утра нехотя, будто кто его силой заставил, побрызгал дождик – освежил запыленную травку, чуть сполоснул листву на деревьях, смочил слегка крыши – и спрятался.

Скользкой, петлявшей по горушке тропкой участковый поднимался к церкви.

Церковь в Синеречье была очень красивая. Стояла она, как и положено, на горушке, в кольце речной излучины, отовсюду видная, радовала глаз и душу свежим золотом сквозных крестов, легкостью затейливой, в два цвета, кладки – белым и ярко-красным, чуть ли не алым, кирпичом. Издалека, как смотришь на село, то будто плывет над ним, сверкая, белое облако, окрашенное солнечными лучами, и сбегаются поглядеть на это чудо маленькие домишки, толпятся под ним, с наивным восхищением задирая неказистые крыши.

Но кроме красы неописуемой была замечательна церковь своею древней тайной. До сего времени нет-нет да и вспомнится седая легенда о том, что из церкви ведет за реку подземный ход, которым скрывались в дремучие леса наши предки при набегах жестоких татар. Спроси любого деда: мол, когда мальцом был, искал подземелье? Покрутит старик седой головой, взъерошит седую бороду и признается: было такое, однова даже на ночь в церкви прятался, весь подвал излазил – ан не нашел…

Да и участковый Ратников помнит со своего детства, как пытался с друзьями проникнуть в закрытый ржавой решеткой склеп, откуда, старики говорили, можно в подземелье пробраться. Как за тем же лазили в разрушенную заречную часовню. И как однажды, после весеннего разлива, отошла ненадолго речка от своего русла в сторону Степанова лужка, и в речном песке обнажилась сводчатая кладка из почерневшего узенького кирпича. Потом река вернулась в свое ложе и снова запрятала-затянула свою тайну на своем дне мелким желтым песком.

Да вот и недавно, года два назад, случилось в селе загадочное происшествие, опять напомнило былую тайну. На крайней усадьбе, старика Мокея, вдруг за одну ночь исчез, как его и не было, старый пруд. Еще с вечера, на зорьке, сидели в ивняках пацаны с удочками, а утром… Утром один ивняк и остался, а вместо пруда – илистая чаша с воронкой посередине, да бьются в иле золотые караси. Не успел народ сбежаться, а уж и той воронки нет, сравнялось дно расползшимся илом, затянувшим дыру, а к осени оно и вовсе травами заросло. Такие вот дела. Загадочные…

Настоятель храма, отец Леонид, тоже Андрею как-то признался, что спускался в холодные церковные подвалы, обошел вдоль и поперек все лабиринты, даже нашел в одном месте пробитый мечом ли, саблей ли съеденный, ржавчиной боевой шлем, но тайного входа в подземелье так и не сыскал…

– А чего ты там забыл, батюшка поп? – спросил его тогда Андрей.

– Прискорбное событие позвало. Еще до вашей службы, Андрей Сергеич, заперся в храме окаянный пьяница и выкуп потребовал в виде ящика с водкой. А спустя малое время таинственно исчез, следов за собой не оставив.

– Подумаешь, событие – пьяница исчез.

– Не в том прискорбие. А в том, что в один час исчезла вместе с ним дорогая реликвия – наперстный крест золотой с каменьями. Со времен татарского лихолетья в храме благоговейно сохраняемая. Надеялся сыскать. Не сподобил Господь…

Отец Леонид был молод, носил красивую бородку и волнистые кудри до плеч. Ровный характером, всегда с приветливой улыбкой и добрым словом, бывал, однако, крут. Застав как-то Мишку Куманькова (это еще прошлым летом случилось), когда тот царапал на церковной ограде гадкое слово, отец Леонид сломил хлыст орешника, перекинул Мишку через колено и на глазах его дружков провел справедливую экзекуцию.

Мишка сдуру батяньке своему нажаловался, но тот ему со своей стороны нещадно добавил.

Тут уж мушкетеры ощетинились, злую шкоду задумали. Сперли с фермы здоровенный брикет кормовых дрожжей да и плюхнули его в сортир служителя культа. Дело было в самую жару и, кто понимает, привело к натуральной экологической катастрофе. Чтобы ликвидировать ее последствия, пришлось вызывать пожарную команду. Пожарные посмеялись, постояли с наветренной стороны, брезгливо поморщились и уехали.

Отец Леонид тоже посмеялся. Потому что Куманьковы были по селу его «нижними» соседями, и все забродившее содержимое выгребной ямы неудержимым зловонным половодьем затопило их усадьбу. Просчитались мстители. И пришлось Мишке снова скрываться в лесах. И батянька его, опять намотав ремень на руку, безуспешно рысил по окрестностям в поисках сына.

Вот с той поры вспыхнула и по сей день не гаснет вражда между православной церковью и Мишкой Куманьковым, который отца Леонида иначе как мракобесом не называет. В последнее время вражда притихла, в подполье ушла, но не растворилась в деревенских буднях. Ждала своего часа…

Проходя вдоль церковной ограды, Андрей помахал отцу Леониду. Священник, высоко задрав подол рясы, складывал в карман звенящую связку ключей и сделал участковому знак: подожди, мол, разговор есть. Подошел, улыбаясь, охотно показывая ровные чистые зубы. Они с Андреем были одного возраста, относились друг к другу с симпатией.

– Я в недоумении, Андрей Сергеевич, – сердито, сбросив улыбку, начал батюшка.

– Я тоже, – искренне удивился в ответ Андрей.

– Вы прискорбно невнимательны к церкви!

– Как это? – опешил участковый. – Посты, что ли, не соблюдаю?

– Я имею в виду ваше профессиональное внимание, – не принял шутки отец Леонид. – Да, да. Вы обязаны добиться организации у церкви постоянного милицейского поста. Или какого-то другого вида охраны. Для верующих это храм, а для всех остальных – музей. Музей с бесценными, невосполнимыми при утрате произведениями искусства. Ведь у нас почти все иконы старинного письма, есть Дионисий, есть школы Феофана Грека. А книги? Евангелие в чеканном по меди футляре – ему поистине нет цены, нет равного. Впрочем, в Дубровническом музее имеется подробная опись – вы бы ознакомились с ней при случае, если моя тревога вас не убеждает…

– А что такое? – обеспокоенно перебил Андрей. – Есть какие-то сигналы?

– Да нет, сигналов пока нет. Есть просто вполне естественное беспокойство о судьбе бесценных сокровищ.

Вообще-то, подумал Андрей, он прав. Конечно, дверь запирается надежными запорами, решетки на окнах – трактором не сорвешь, есть звонковая сигнализация. Сторож Силантич в церкви ночует. Все так. Но для умелых воров это не преграда. Сторож всю ночь мышей храпом пугает, запоры для опытной руки – одна забава, а звонки сигнальные – вообще для пьяных дураков.

– Я понимаю, – согласился Андрей. – Ну, может быть, самое ценное домой заберешь? Книги там, подсвечники, Евангелие… в этом, в футляре…

– Что вы, Андрей Сергеевич! Дом у меня деревянный, на окнах даже ставен нет – это риск еще больший. Да и не положено нам.

Милиционер сдвинул фуражку на лоб, поскреб пальцем затылок:

– Да, батюшка поп, задачка есть. Надо решать.

– Вы, батюшка участковый, – назидательно передразнил отец Леонид, – решайте, пожалуйста, побыстрее. На днях мне предстоит быть в отъезде. Хотелось бы иметь спокойное сердце.

– Ладно, Леня, буду думать…

Тревога священника затронула участкового. Но что предпринять в этом деле, он пока не знал. Действительно, налетят какие-нибудь бандюки залетные, ограбят церковь и в лесах скроются – ищи их там. Засела, словом, опаска в сердце. Как заноза.

Андрей обогнул церковь, поглядывая на ее окна – беззащитные, теперь казалось, – направился к школе.

Директор Арсентий Ильич сидел на подоконнике своего кабинета и по утренней поре пил чай на свежем воздухе. Завидев Ратникова, скрылся в глубине комнаты и появился со стаканом чая в красивом подстаканнике, протянул Андрею в окошко. Глаза у директора были хитрые и настороженные. Как у школяра, подложившего учителю кнопку на стул.

– Как дела, Арсентий Ильич? – поздоровался Андрей, принимая стакан с чаем. – Все ли в порядке?

– Да вот, – забегал Сентя глазами по сторонам, – вот коняка наш со двора ушел. Не иначе в лесу заблудился. Да и сам я приболел чуток… Неможется что-то… – и директор незаметно почесался.

Андрей потренькал ложечкой в стакане, отпил глоток, скрывая улыбку, – он давно приметил, что на школьном турнике висят директорские штаны, а рядом прислонена выбивалка для ковров.

– Хороший у тебя чай, Арсентий Ильич. – Директор улыбнулся в ответ. – А ребят ты зря обижаешь. – Тут Сентя нахмурился.

– Ребят… Бандиты они малолетние. Хулиганы.

– Твоя вина. Ты воспитатель.

– А ты знаешь, что они мне выпускное сочинение сорвали? Сами с урока ушли, а за ними чуть весь класс не разбежался.

– А какая тема была? – невинно поинтересовался участковый.

– Хорошая! «За что я уважаю своего отца?» Понял?

– Понял, – вздохнул Андрей. – Потому и сорвались пацаны. Что они могли про своих отцов написать? У одного его нет и не было, у другого – в тюрьме, у третьего – пьяница.

– Мне что, из-за них школьную программу менять?

– Программу не надо. Отношение к ним надо менять. Нельзя, чтобы у пацанов взрослые врагами были.

– Сергеич, – взмолился директор, – у меня о другом голова болит: где денег на школу брать? В классах ни одного целого стола нет! Крыша течет! За свет три месяца не плачено!

– Ильич! – в тон ему воскликнул Андрей. – Ведь брошены ребята. И родителями, и школой брошены. А что брошено, то кто-то чужой подобрать может. – Ратников поставил в сердцах стакан на подоконник, стукнув донышком. – Плохой у тебя чай. Веником отдает. – И зашагал прочь, по своим делам милицейским. А их у него невпроворот. Не зря говорят знающие люди, что участковый на селе – это по обязанностям целое отделение милиции…

Глава V

ДРАКА

Когда Андрей подходил к своей «резиденции», навстречу ему попался въезжающий в деревню запыленный «жигуленок». Сидевший за рулем небрежно бросил к седому виску руку – поприветствовал местную власть, – усмехнулся, сжимая в уголке рта длинную сигарету.

Надо проверить, кто такой, машинально отметил про себя участковый, входя в комнату.

Где-то часа два он просидел за оформлением разных бумаг, просидел бы за этой бесконечной канителью еще дольше, но тут в дверь поскреблась вздорная бабуля Чашкина. Прикрыла за собой таинственно дверь, оглядываясь, подобралась к столу.

Андрей вздохнул. Народ в Синеречье особый был, со странностями. Но даже среди своих суматошная бабка Чашкина отличалась детской фантазией и умением попадать во всякого рода переделки. То у нее на огороде НЛО сядет, то ее корова с прилавка в магазине батон колбасы сопрет, то лесной медведь за бабкой ухаживать станет: рассказывала, что он ей «цельный улей с медом притащил» и воды с колодца «полну кадку залил». А что сейчас?

– Хочу помочь тебе, участковый, – бабка потянулась шептать, снова опасливо оглядевшись. – Жилец-то мой…

– Какой жилец? – Андрей терпеливо приготовился к долгому и глупому разговору.

– Нешто не знаешь? – удивилась Чашкина. – Нынче приехал. Я его в горнице поселила. А ребята говорят – не наш человек, вражеский. Шпиен! Они его на речке захватить хотели и к тебе доставить, да он их всех раскидал и вырвался… Да ты не переживай, я его в горнице заперла. Пойдем, арестуешь. А про тебя в газете за то пропишут, орден дадут… Бежи веселей, пока он мне дом не раскидал…

Выяснилось: договорившись со стариками Чашкиными о проживании и разобрав вещи, приезжий пошел по селу – осмотреться, познакомиться. При шляпе и трости, с плащом через руку, прогулялся улицей, заглянул в магазин, постоял у афишки клубной, походил и вокруг церкви, осмотрел ее с большим вниманием. Затем спустился к реке, оглядел окрестности, покуривая длинную сигаретку.

Здесь его и застали дружки-мушкетеры. Колька как раз отвалил заветный камешек, под которым они от участкового сигареты прятали, развалился на травке, закурил. Тут и прошел мимо них приезжий нижней тропочкой. И чем-то он Кольке не глянулся. Шляпой, наверное. Директор Сентя тоже такую носил, по праздникам.

– Кто такой? – Колька привстал. – Чего тут ходит? Кролик, разберись.

– А чего я-то? – заныл Кролик, хлопая белыми ресницами. – Как что, так сразу – Кролик! – Но поднялся, пошел.

И скоро вернулся, одной рукой отряхиваясь, другой зажимая оплывающий глаз.

– Вперед! – скомандовал Колька, расстегнул куртку, сдвинул ее немного с плеч.

Нагнали незнакомца, пошел разговор для разгона. Приезжий не пугался, слушал угрозы снисходительно.

Кролик, пылая местью, подкрался сзади, лег за его спиной. Старый фокус не прошел: мужчина, не снимая с лица улыбки, ударил назад ногой. Кролик откатился, скорчился, взвыл. Приезжий резко перехватил Мишкину руку, вывернул ее и коротко влепил противнику в челюсть. Тут же Колька Челюкан почувствовал, как две сильные руки взяли его за ворот куртки и как ноги его отрываются от земли. Крутанувшись в воздухе, он тяжело, пузом, шлепнулся на землю, полежал ошалело, встал на четвереньки, мотая головой.

Приезжий неторопливо поднял с земли плащ, аккуратно встряхнул его, вновь перебросил через руку и оперся на трость, как мушкетер на шпагу.

– Ну, обормоты, продолжим наши игры? Или перейдем к мирным переговорам? Надеюсь, вы уже поняли, что объект для атаки выбрали крайне неосмотрительно. – Незнакомец достал сигареты, угостил побитых, щелкнул зажигалкой. – А вообще-то хвалю. Действовали смело, нахально, а главное – дружно. Но, – приезжий брезгливо поморщился, – примитивно, грубо.

– Да уж, – проскулил Кролик, икая, – приемов не изучали.

– И напрасно. Мужчина – это прежде всего воин. Во все времена. – Друзья и не заметили, что идут, слушая во все уши и открыв все рты, за незнакомцем, как цыплята за наседкой. – Ладно, обормоты, в свободное от отдыха время поделюсь с вами опытом. В дни моей бурной молодости, находясь в спецкомандировках за рубежом, – незнакомец доверительно, как равным, подмигнул ребятам, – я многому научился. Не откажусь дать вам пару уроков. – И легко зашагал тропкой в горку, скрылся за церковной оградой.

– Во мужик, да? – покрутил головой Мишка. – Штирлиц, в натуре. Небось в разведке работал!..

Снимая эту информацию, Ратников все время прислушивался к какому-то далекому, дома за три, равномерному стуку: словно кто-то, отчаявшись, безнадежно дубасит в запертую дверь. Участковый вопросительно посмотрел на бабулю Чашкину.

Старуха кивнула:

– Он, милок, он. Да ты не печалься, не вырвется: я его на ключ закрыла и лавкой приперла. Не уйдет!

Андрей сердито покачал головой, поднялся из-за стола:

– Ну, пойдемте, гражданка Чашкина, посмотрим, что за шпиона вы приютили.

– И то – пора, – поднялась, поскрипывая, и бабуля. – А то ведь дом разнесет. Ишь как колотится!

Вошли в сени, под грохот, уже усталый, редкий. В открытую дверь Андрей увидел, что бабкин дед сидит за столом, пьет молоко и косится в окошко: гремит-то давно, а дождя все нет.

Чашкина отодвинула скамью, повернула ключ и с криком: «Спасайся, Андрюша, сейчас как выскочит!» – резво отпрыгнула в сторону.

И точно – дверь распахнулась, ударила в лавку, грохнулись с нее на пол пустые ведра и, дребезжа, разбежались по углам.

– Извини, шериф, я сейчас! – Приезжий, оттолкнув участкового, вылетел во двор. Затихли вдали торопливые шаги, хлопнула дверца уборной.

– Опять упустили, – прошептала старуха, прикрывая в испуге ладонью рот. – Теперь там запрется!

Не заперся. Вернулся. Облегченно отдуваясь, попенял бабке:

– Ты, бабуся, если уж содержишь кого под стражей, так хоть парашу в угол ставь или горшок под кровать – чуть не лопнул!

Чашкина сконфузилась, шмыгнула в комнату, шуганула деда, загремела посудой.

– Участковый инспектор Ратников, – представился Андрей. – Надолго к нам? С какой целью?

– Цель, шериф, примитивная – отдохнуть после трудов праведных и боев жарких, – ответил приезжий, протягивая паспорт. – Искусствовед, историк. Изучаю памятники старины.

– Хорошая у вас фамилия, – улыбнулся Андрей, возвращая документы.

– А я и в натуре – великий, – не стал скромничать историк. – Заходи как-нибудь вечерком. Посидим, оттянемся.

Андрей на эти слова ничего не сказал, поднял руку к фуражке:

– Желаю хорошего отдыха.

– Благодарю, шериф. Если какие по службе проблемы, обращайся, всегда поддержу. Мы ведь с тобой коллеги.

«Коллеги, – усмехнулся про себя Андрей, – в натуре».

Андрей присел на скамейку, сняв фуражку, положил ее рядом.

В селе было тихо. Изредка гремело ведро, падая в колодец, где-то на дальнем конце деловито стучал топор. Брякнет чья-то калитка, звякнет велосипедный звонок, ответит ему петушиный ор…

Неспокойно что-то на душе у Ратникова. Неуютно как-то. Будто отложил на завтра важное дело. А завтра может поздно стать.

Из калитки Серегиных выскочила Галка. Андрей вспомнил, что надо бы зайти к ним, сказать хозяину, чтобы побыстрее оформлял лицензию на охотничье ружье.

Дом у Серегиных был на селе одним из лучших – хозяин на все руки горазд. Семья вообще была крепкая, непьющая, дружная. Все у них в лад делалось. Непонятно, почему Галка так задружилась с мушкетерами-хулиганами. Наверное, потому, что сама хулиганкой росла – видать, из-за семейной скуки и порядка.

Вот и сейчас – поскакала шальной козой вдоль штакетника. Шуганула разлегшегося на дороге кота, поддала ногой выкатившийся за калитку мячик, подпрыгнула, сорвала с ветки и прикусила молоденький липовый листок.

Что-то напевала, головой вертела, как любопытная птаха, увидела Андрея – смутилась. На две секунды.

– Здрасьте, Андрей Сергеич, – улыбнулась всеми веснушками. – Вы к нам? А папка к Профессору пошел, ружьем хвалиться. – Профессором на селе заглазно Великого назвали. – А вы у него еще не были? Ой, как интересно! Мальчишки от него не вылезают. Он им рассказывает, как в разведке работал, приемы показывает, ножом кидается…

Галка, сверкая глазами, зубами и веснушками, скрывая смущение девчоночьей болтовней, трещала как сорока обо всем подряд, что приходило в ее шальную от первой любви голову.

Она влюбилась в Андрея в прошлом году. Сразу и, разумеется, на всю жизнь. Было это в клубе, на танцах. Вдруг оборвалась музыка, завизжали девчонки, расступились ребята, и в центре остался стоять забуянивший проезжий шофер: с синяком под глазом, в порванной на груди рубахе и с ножом в руке. Он мутным, злобно-тупым взглядом водил по сторонам, кого-то высматривая. Андрей – он стоял у окна – машинально шагнул вперед, поймал идущую с ножевым ударом руку, заломил ее, рубанул парня ребром ладони в шею. Шофер рухнул как подкошенный, и Ратников застегнул на нем наручники.

– Бросьте его в кузов, – сказал он подбежавшим на помощь мужикам. – Утром в район отправлю.

Вот тут Галка и влюбилась. Потому что как раз мечтала-ждала своего единственного – самого смелого, самого сильного и красивого. Никто не знал ее тайны. Только иногда перехватывал ее мечтательный (в спину участкового) взгляд Колька Челюкан, странно как-то перехватывал – то ли задумчиво, то ли грустно…

– А еще они надумали в поход на лодках пойти! Ты не слушаешь, дядя Андрей?

Не замечал Андрей ее блестящих глаз, ее смущения, но слушал очень внимательно. И о своем думал. И решение принимал.

– Скажи отцу, я вечером зайду. Мне сейчас в район надо. – И он быстро пошел к себе, завел мотоцикл.

В горотделе милиции Ратников зашел в дежурную часть, о чем-то там пошептался, что-то поспрашивал. Потом написал какую-то бумагу и оставил ее у следователя Платонова.

– Не беспокойся, – сказал следователь, – сделаю. Я как раз по этой линии работаю. Ты пока ничего не предпринимай. Наблюдение установи. Поглядывай. И вот еще что. Заверни сейчас в музей. Поговори с директором – оттуда сигнал был. Похоже, не случайно к вам гость заехал.

Из музея Андрей вышел еще больше встревоженным. Надел шлем и помчался в село короткой дорогой.

Молодежи у Великого собралось много – интересно было. Он, вообще, за короткий срок своим человеком в селе стал. Уважаемым. Старикам нравилось, что он о здоровье их спрашивает, отец Леонид с удовольствием беседы о древнерусской живописи поддерживал, а молодежь так та за «Штирлицем» табунком бегала, его рассказы о боевой засекреченной службе слушала…

Великий выставил щедрое угощение, врубал на полную катушку веселую музыку, приглашал девчонок на танцы, бренчал, мурлыча, на гитаре. А к полуночи, когда все разошлись по домам, оставил своих «приближенных» – Кольку Челюкана и Мишку с Васькой.

– Скучно вы живете, лоботрясы. – Великий пробежал пальцами по струнам, отложил гитару, потянулся. – Без огонька.

– Ага, – согласился Кролик. – Пойти некуда. Даже кино теперь не возят.

– Дураку и в кино скучно. – Великий встал, прошелся по комнате, выглянул в окно. – Ладно, парни вы крутые – подскажу вам дело. Сложное и опасное.

Ребята все, как один, подались вперед.

– Но для этого дела большая смелость нужна.

– А кто трус-то? – вскочил Мишка.

– Не трус? – усмехнулся Великий. – Проверить?

Мишка кивнул, но на всякий случай отшагнул назад.

Великий, все еще усмехаясь, достал колоду карт, умело, как фокусник, перебросил ее длинной пестрой лентой из ладони в ладонь. Выбил щелчком даму пик и отдал Кольке:

– Ну-ка, приколи на дверь. Нет-нет, чуть повыше. Вот так.

Великий снял со стены тяжелый десантный нож, вынул его из чехла, обхватил ладонью лезвие. Не сводя глаз с пришпиленной к двери карты, покачал нож, словно взвешивая, и резко взмахнул рукой. Сверкнув через всю комнату, нож глухо ударился в дверь, пробил карту в самой середине и задрожал часто-часто.

Ребята переглянулись. Великий с усилием выдернул нож.

– Становись, – кивнул он Мишке. – Проверка на смелость.

Тот, еще не понимая, послушно прижался спиной к двери. Нижний край карты едва ли на два пальца был выше его макушки.

– Не шевелись! – Великий снова взмахнул рукой – Мишка зажмурился и присел. Великий засмеялся, подкидывая нож на ладони.

Мишка выпрямился, вытаращил глаза и закусил губу. Нож снова сверкнул в воздухе и пробил карту. Но на этот раз чуть выше.

– Молодец, – похвалил Великий. – Следующий! Ты, Кролик?

– Чуть что – так сразу Кролик, – привычно проныл Васька, но к двери стал. Правда, глаза закрыл сразу и долго не открывал. Великий уже и нож из двери выдернул, а Васька все стоял зажмурившись. Но «разведчик» и его похвалил.

А Колька неожиданно отказался.

– Правильно! – одобрил Великий. – На это тоже смелость нужна. Но я бы на твоем месте все-таки прошел испытание: надо знать, на что годен.

Про себя «Штирлиц» решил, что с Колькой, пожалуй, будет труднее всего – характерный парень.

– Ну, все – к делу. Слушайте, хлопцы. – И Великий повел рассказ: – Года два назад был я со спецзаданием вон там, – он многозначительно ткнул большим пальцем за спину, где за окном скрывалось в лесу вечернее солнце.

– В Оглядкине, что ли? – глупо хлопнул глазами Кролик.

– Ага, – согласился Великий с усмешкой. – Чуть подале только. В Париже. Знаешь такой славный город? Так вот, на одной из конспиративных квартир встретился я с нашим осведомителем, потомком российского эмигранта. А этот самый эмигрант, граф Шувалов, ваш земляк. Музей знаете? Это его усадьба была, до революции. И вот что он мне рассказал… – Великий понизил голос.

Ребята придвинулись к нему, чуть головами не столкнувшись.

– Этот граф, когда бежал в Европу, надеялся все-таки вернуться и все фамильные драгоценности спрятал здесь. А там чего только нет: и украшения из камней и золота, и монеты царской чеканки, и много старинного парадного оружия – шпаги, пистолеты, кинжалы… – Великий прервал рассказ, достал сигареты, бросил на ребят изучающий взгляд: как, мол, реагируют? Зацепило?

Реагировали правильно. Зацепило: глаза загорелись, рты раскрылись. Дышать перестали.

– И еще он мне сказал: я не надеюсь вернуться на родину, сделай для нее доброе дело – разыщи эти сокровища.

– Разыскали? – выдохнул Кролик.

– А зачем я сюда приехал? – усмехнулся Великий.

– Так они… эти сокровища?..

– Вот именно. Правильно поняли. Они здесь, у вас под ногами. Граф побоялся, что усадьбу начнут грабить, везде будут лазить – и найдут в конце концов. Поэтому и спрятал их не в усадьбе, а здесь, в подземном ходу.

– А где? – деловито спросил Колька.

– Точно не известно. То ли где-то в подземелье, то ли прямо под церковью, в подвалах.

– Лазили мы там, – отмахнулся разочарованный Мишка. – Никаких кладов там нет. А ход завален, и вода в нем стоит, тухлая.

– Плохо лазили. Да я бы и сам полез, но неудобно мне: скажут, дурак здоровый… У меня такие сведения: искать надо не от часовни, а от склепа. Не побоитесь? Ночью, скрытно, на кладбище.

– А если найдем? – спросил Мишка. – Сколько нам полагается? От государства.

Великий выразительно постучал себя пальцем по виску.

– А как же?..

– А так же! Ты что от этого государства имеешь? Оно тебе даже кино не возит. Оставите себе по шпаге, по пистолету – какие же вы мушкетеры без оружия? – а остальное я сдам надежным людям, они вам за это машину баксов пригонят, на троих.

– А вы?

– А мне, – Великий усмехнулся, – мне подарите зажигалку какую-нибудь, не обижусь. Ну что, решили?

Еще как решили-то!

– Все делать тайно. Никто не должен знать. Особенно поп – этот сразу лапу наложит, потому что в кладе том старинные иконы есть. И этот ваш… околоточный. Его больше всех опасайтесь. Он хотя и ванек по сути, но дотошный ментяра.

– Достал уже, – пожаловался Мишка. – От него только и слышишь: то нельзя, это нехорошо. Надоел, как репей на свитере. – Он взглянул на Челюкана: – Да, Коль?

Колька ничего на это не сказал. И Ваське, похоже, Мишкины слова не понравились. Великий это уловил, снова пошел с козыря: достал из-под кровати камуфляжный мешок, распустил шнуровку, вывалил на пол содержимое:

– Это вам, парни. Снаряжение.

Тут ребята совсем поплыли…

Три ножа в чехлах, фонарики ручные, фонарики на голову, как у шахтеров, блестящий топорик, тоже в чехле, саперная лопатка со складной ручкой, моток тонкого капронового шнура с карабинами…

– Фонари аккумуляторные, – инструктировал ошалевших мальчишек Великий, – ночью работаете, днем ставите на подзарядку. Снаряжение беречь. Если что потеряете, – «разведчик» снова усмехнулся, – при дележе сокровищ стоимость вычту. Задача ваша – в церковные подвалы попасть. Ищите проход сначала от часовни, потом, если не найдете, от склепа.

– Он решеткой закрыт, – напомнил Колька.

– Откроете. – Великий протянул, выдернув из чехла, ярко-красные ножницы. – Любой металл как бумагу берут. Не потеряйте… Да, дома вас не хватятся ночью? Паники не будет?

Вопрос был риторический: тезка первого русского императора еще и потому этих ребят выбрал, что никто их не хватится. Ни днем, ни ночью. А когда хватятся, он уже далеко будет.

Великий проводил ребят на крыльцо, постоял, вслушиваясь в деревенскую ночную тишину, напомнил вполголоса:

– О результатах докладывать каждое утро. Все, по коням, мушкетеры!

Утром Андрей уже за дверь было вышел – телефон зазвонил.

– Ратников? – послышался голос дежурного райотдела. – Подъезжай по-быстрому. Материал для тебя поступил. У Платонова возьмешь.

– Выезжаю, – ответил Андрей.

Он завел мотоцикл, подъехал к дому священника и посигналил.

Отец Леонид, одетый в скромный черный костюмчик, заслышав сигнал, вышел на крыльцо и приподнял в приветствии шляпу, отчего старательно забранные под нее кудри снова рассыпались по плечам. Он опять терпеливо заправил их под шляпу и спустился с крыльца, прихватив небольшой чемоданчик.

– Что это ты, батюшка поп, так налегке? – усмехнулся Андрей.

Отец Леонид охотно улыбнулся в ответ, молвил, наставительно подняв палец:

– «И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе…»

– Ладно, садись, командированный по делам Божиим, – Андрей перегнулся с сиденья, откинул в коляске фартук и достал второй шлем: – Меняй головной убор.

Объезжая клуб, Андрей обогнал приезжего, который прохаживался под липками в обычном сопровождении мушкетеров.

Великий вежливо раскланялся, а вредный Мишка, подражая Остапу Бендеру, коротко свистнул и крикнул им вслед:

– Эй, мракобес, почем опиум народу продаешь?

Андрей, не останавливаясь, погрозил ему кулаком и заметил в зеркальце, как Великий начал что-то строго выговаривать Мишке, а тот стал смущенно оправдываться.

– Не докучают они тебе? – спросил он священника, когда выехали за околицу и углубились лесной дорогой в чащу.

Отец Леонид покачал головой:

– Нет, какая тут докука. Они ведь без злобы. По молодой глупости. Поумнеют, выправятся. Петр Алексеевич на них благотворное влияние имеет. Бог ему в помощь.

Андрей хмыкнул. Его давно уже беспокоило, что с приездом Великого ребята сильно изменились. К участковому настороженно стали относиться, с заметным холодком. Дерзкие опять, задиристые. Все, что наладилось, прахом пошло. Другой у них авторитет теперь.

– Такое влияние, батюшка поп, при случае как угодно использовать можно. В своих целях.

– Ну что вы, Андрей Сергеевич. В вас милиционер сейчас говорит, прискорбная привычка к недоверию. Петр Алексеевич худому их не учит.

«Откуда ты знаешь, – сердито подумал Андрей, – чему он их учит?»

В горотделе Ратников прошел сразу к следователю Платонову.

– Хорошо, что ты приехал, – поздоровался тот с Андреем. – Вот, посмотри, тебе интересно будет.

Андрей пробежал глазами бумажку, согласился:

– Интересно. Только проверить нужно.

– Проверяй, – одобрил Платонов. – А что касается пропавшего креста, то не прихватил ли его вместе с водкой Федя-террорист? При нем не обнаружили.

Андрей вздохнул:

– Может, и прав батюшка поп, всюду мне враги мерещатся.

Глава VI

СОЛОВЬИНЫЕ БОЛОТА

Ночь. Деревня спит.

Челюканова терраска. Окна завешены.

– Вот этот пастух, что в церковь забрался, – начал Колька, – его потом в Оглядкине поймали. Как он туда из церкви попал – никто не знает.

– Его разве не посадили? – спросил Мишка.

– Не. Он вроде как рехнулся после этого. Полечили в дурдоме и выпустили. Ну что, пацаны, весла на воду? Чего нам вслепую по подвалам лазить? За день обернемся. Расспросим мужика, а ночью разведаем.

– Да ну его, – махнул рукой Кролик. – Чего с психом связываться?

– А мы тебя и не возьмем. Ты здесь останешься, с Серегой.

– Еще чего! – взвыли в один голос Галка и Кролик. Галка – от души, Васька – притворно.

– Нельзя нам всем линять: Андрюха просечет.

– Вы будете это… как его… эффект присутствия создавать, – прибавил Мишка.

Где-то когда-то попались ему эти умные слова – понравились, запомнил, наконец-то случай выпал в деле применить.

– Вот ты и создавай свой эффект! – выпалила Галка.

– Миха со мной поплывет, он дорогу лучше всех знает, и тетка у него в Оглядкине живет, – подвел черту Челюкан. – А вы за Воронком приглядывайте и почаще перед Андрюхой мелькайте. – Подумал и добавил: – А кто будет спорить, тот в лоб получит. Два раза, – уточнил Колька.

Галка возмущенно фыркнула, Кролик отодвинулся с опаской. И спросил обидчиво:

– Почему сразу два-то?

– Ну три, – легко согласился Колька.

На том совещание и закончилось.

Кролик в душе был страшно рад, что его не взяли в Оглядкино. Самый короткий путь туда по воде – краем Соловьиных болот.

Болота эти Соловьиными звались вовсе не потому, что сидел в них когда-то Соловей-разбойник, хотя ему тут самое место было, а потому, что действительно свистели и щелкали в них по весне голосистые птахи свои звонкие песни. Собственно, соловьи звенели не в самом, конечно, болоте, а в густом ивняке, которым заросла Ведьмина протока. Уходя от реки, она постепенно раздавалась вширь, скрывалась в ядовито-зеленых травах, превращалась в бездонную трясину.

Место это не любили, считали нечистым. Многие верили, что в болотах водится какая-то темная сила, ходили про них худые слухи. Старуха Чашкина – уж она-то все знает – и та очень туманно поясняла: «Тама по ночам лешак с кикиморой хороводятся. Лешак-то поводит, поводит огоньками по кочкам, да и столкнет в омут. А нет – так кикимора защекотит».

Не любили синереченцы Соловьиные болота, боялись их и без крайней нужды туда не заглядывали, хотя ягода там водилась знатная и дичь хорошая пряталась.

А травы – яркие, коварные, обманчивые. Деревья – кривые да корявые, поросшие, как грязным клочкастым волосом, космами путаного и рваного мха. И часто сидит на таком дереве черный ворон и каркает хрипло, зловеще – аж мороз по коже.

Все было в болоте том. И пузыри вырывались с шумом из черной глуби, и туманы бродили меж скрюченных деревьев, будто души утопленников беспокойные, и огоньки плавали над бездонными пучинами. А безлунными ночами доносились с болота вроде как тихие стоны, и жалобный шепот шелестел над кочками, и даже говор слышался – глухой, нелюдской, тревожный…

Нет, плыть ночью черной водой мимо этих страшных болот – это не для Кролика. Он лучше днем будет перед участковым мелькать, создавать этот… эффект, словом…

Ночь выпала темная, месяц невысоко еще стоял, то за ветками, то за облачком прятался – неохотно, словом, светил, неярко.

В деревне и вокруг нее все спало. Даже собаки. Только лягушки квакали да дергач где-то в лужке скрипел. Ну и комары, конечно, позванивали.

Колька бросил на корму телогрейку, сумку с припасами, оттолкнул лодку от берега. Мишка, чуть пошевеливая веслами, вывел ее на стрежень. Подхваченная течением, она пошла легко и охотно – оставалось только подправлять ее ход, чтобы не жалась к берегу.

– Протоку не проскочи, – шепнул Колька. – А то всю ночь искать будем.

– Вот ты и поглядывай, мне несподручно, – ответил Мишка. – Там ветла кривая стоит, приметная.

Плыли еще около часа, протоку не пропустили – глаза уже пригляделись, привыкли к темноте, да и месяц заметно поднялся, блестел по реке дорожкой, путь указывал.

Свернули в протоку – как в темный тоннель вошли. Она по берегам сильно заросла, ветки над ней густо смыкались сплошным сводом. Иные склонялись к самой воде, купали в ней свою листву. Здесь и днем-то сумрачно, а сейчас совсем черно было.

Поменялись ребята местами: Колька за весла взялся, Мишка на носу вперед смотрел, тихонько командовал, вглядываясь во тьму: «Правым табань, еще чуток. Так держать».

Плыли медленно, в тишине, – даже слышно было порой, как шуршат по бортам круглые листья кувшинок, – пригибались, когда наплывали над головами низкие ветки; чувствовали на щеках прикосновения влажных холодных листьев.

Осторожно плыли. Но без приключений не обошлось. Не углядел вовремя одну коварную ветку Мишка, и она его сбросила в воду, едва не опрокинув лодку.

Мишка вынырнул, как пробка, уцепился за борт.

– Хорошая у нас река, – сказал он, отфыркиваясь.

– Это почему? – засмеялся Колька, помогая ему забраться в лодку.

– А крокодилы не водятся.

Пристали к берегу, все равно пора было отдохнуть. Колька быстро развел костер, Мишка снял с себя мокрое, развесил на колышках у огня, набросил на плечи телогрейку.

Месяц потускнел чуть – знать, его солнышко уже заметило. Посвежело сильно, предутренне. Мишка зубами лязгнул.

– Зря ты на Андрюху бубнишь. – Колька поворошил прутиком в огне.

– Надоел. – Мишка закутался поплотнее, протянул босые ноги поближе к костру. – Зануда он. Мент.

Колька коротко взглянул на него, бросил прутик в огонь, откинулся на спину, заложив руки за голову. Вслух ничего не сказал, а про себя подумал, что Мишка за отца на участкового злится…

Где-то рядом в лесу послышалось какое-то тявканье.

– Лисичка, – сказал Миха. – Зайчишку гонит.

И не ошибся. В ту же секунду вылетел к костру ошалевший от страха заяц, перемахнул через огонь и, не рассчитав, всеми четырьмя лапами бухнулся Кольке на живот.

Оттолкнулся и снова исчез.

Колька взвыл.

Мишка заржал, как Воронок перед ужином:

– Хорошие у нас леса.

– Это почему? – Колька, задрав рубаху, осматривал повреждения.

– А бегемоты не водятся.

– Одевай портки! – сказал Колька. – Скоро светать будет.

– Они мокрые еще.

– На себе досушишь.

С Колькой не поспоришь. Особенно после зайца.

…Протока кончилась, опять в реку вышла, в ту же самую – она петлю делала. Теперь недалеко уже: мимо Ведьминой протоки прямо в речку Светлую, а по ней, вниз, через полчаса – Оглядкино.

Светало уже. Над водой парок потянулся, за ветки цепляясь. Рыба заиграла. Птичий щебет осмелел. Пронеслась бесшумно над лодкой желтоглазая сова – домой, в дупло, после ночной охоты спешила.

Где-то не так уж далеко – не в Оглядкине ли? – петух заорал, еще хриплым спросонок голосом.

Теперь шли ходко – вода гладкая, лодка легкая, да и холодок утренний подгонял, заставлял сильнее веслами работать.

– Вона, – вполголоса, боязливо проговорил Мишка, – Ведьмина протока.

Ребята вглядывались в сумрак, различая вдали низко клубящийся над болотом туман. Оттуда тянуло каким-то нездоровым холодом, от которого не столько знобко, сколько страшно.

– Гляди! – вдруг схватил Колька товарища за руку. – Видишь?

Вдали над болотом дрожал низкий желтый огонек, едва различимый в предрассветной полутьме.

– Поганое место, – вздрогнув, прошептал Мишка. – Старики говорят, такой огонек над утопленником стоит.

– Брешут, – отмахнулся Колька. Правда, особой уверенности в его голосе не чувствовалось. – Там, где-то в середине болот, островок есть, на нем со старых времен лесная сторожка осталась. Может, кто живет в ней? Сейчас бродяг по лесам много шляется. А может, ведьма вернулась.

– Какая ведьма?

– Дед рассказывал, тоже в старое время там ведьма жила. Вредила всем: кого сглазит, на кого порчу напустит. Ее утопить хотели, а она сбегла. – Челюкан улыбнулся. – Видать, обратно прибегла.

Мишка в ответ приналег на весла: поскорее миновать страшное место. А Колька все вглядывался в даль Ведьминой протоки, пока зловещий огонек не скрылся за деревьями…

В Светлой речке бросили весла, лениво поплыли по течению, по прозрачной воде, вдоль приветливых песчаных берегов, на которых стройными рядами вытянулись к небу золотоствольные сосны, уже освещенные свежим утренним солнцем.

За излучиной показалось село. И словно приветствуя мореходов, заорал уже чистым голосом главный петух. А за ним, по всем дворам, как по команде подхватили его задорное кукареканье остальные.

Колька разобрал весла и в два сильных гребка подогнал лодку к мосткам, влажно блестящим утренней росой.

Андрей возвращался с птицефермы. Птичницы жаловались, что стали пропадать несушки, не иначе лисичка повадилась.

…Андрей осмотрел помещение, площадку для выгула. В углу ее, в сетчатом заборе, где снаружи бушевал самый густой бурьян, обнаружил дыру. А за ней – заметную тропку, сбегающую в заросший кустарником овраг.

Пригляделся к дыре, снял с проволоки несколько прядей мешковины; подумал, улыбнувшись, что хитрая лисичка за курочками с мешком ходит. И в резиновых сапогах. Примерно сорок четвертого размера – именно такой след хорошо отпечатался на влажной земле.

Спустившись тропой в овраг, Андрей прошел по нему до дороги, где к следам сапог добавились следы протектора от «Нивы». Сапог сорок четвертого размера в селе было много, а «Нива» одна – у Игоряшки Петелина.

Ну, что ж, подумал Андрей, все вроде ясно. Надо брать его с поличным. А когда? Не сидеть же каждую ночь в засаде. Каждую ночь не надо. В субботу в Дубровниках базарный день. Значит, в ночь с пятницы на субботу надо лисичку в сапогах ждать…

У калитки Чашкиных Андрея окликнул Великий. Он сидел в машине, вытянув в открытую дверцу ноги, помахивал опущенной рукой, в которой держал метелочку из цветных перьев.

– Что не заходишь, шериф? Общение с умными людьми обогащает мозговую оболочку, не знал?

С первого дня знакомства Великий держался с участковым дружески, чуть покровительственно, с едва уловимым оттенком превосходства и даже – легкого презрения. Андрею иногда казалось, что это неспроста, что Великий такой формой обращения пытается как-то влиять на него, в чем-то подавлять его волю, но резко осадить такого солидного и откровенно добродушного человека не решался. Но как-то все-таки сказал ему: «Не зовите меня шерифом, не надо». – «Обижаешься? – искренне удивился Великий. – Ладно, буду сенатором звать». И весь разговор.

– Ты свободен? – Великий выбрался из машины, мощно, с удовольствием потянулся, разминаясь. – Зайдешь?

Андрей будто бы подумал, будто бы прикинул, есть ли у него время, – и согласился.

Войдя в горницу, которую старики Чашкины выделили своему жильцу, Андрей понял, почему сюда тянется молодежь. Захудалая комнатенка преобразилась «дизайнерскими» стараниями постояльца. Великий даже старую печь не поленился оклеить яркими винными этикетками и красотками из цветных журналов. А в устье печи поблескивали разноцветные бутылки – это как бы домашний бар получился. Не поленился постоялец и на чердак слазить – там у стариков старые вещи пылились, он и их по местам приладил: что на стенку, что на окно. Книжную полку устроил, на ней – книги по древнему искусству, в основном, как отметил мысленно Андрей, музейные каталоги – где что есть знаменитое. А посреди простого стола, выскобленного до белизны охотничьим ножом, красовался подсвечник из коряги с оплывшими свечами. Сам нож, в кожаном чехле, висел на стене рядом с массивным газовым револьвером. И тут же гитара – с бантиком, как в старых фильмах.

Необычно все это выглядело, красивенько. Но было что-то в этом интерьере фальшивое. Будто не жилье, а декорация к спектаклю, где главную роль играет чудаковатый любитель и знаток старины. Такой прозрачный намек: мол, вы не подумайте, что я какой-то там злодей – нет, я очень мирный и увлеченный человек. Не пугайтесь, мол, меня, даже если встретите с ножом на большой дороге, темной ночью.

Так или не так, но эта бутафория Андрея еще больше насторожила.

– Садись, шериф, – пригласил Великий. – По рюмочке выпьем.

– Я на службе, – скучным голосом отказался Андрей.

– И не надоело тебе? – Великий развалился на лавке, закурил. – Молодой, красивый, ехал бы в город…

– Нет, – усмехнулся Андрей, – я деревенский житель. Здесь родился, здесь и жить буду.

– Здесь и помрешь, – как-то зловеще буркнул Великий и загасил окурок.

– Надеюсь, не скоро, – опять с усмешкой ответил Андрей.

Что подумал Великий, неизвестно, но ничего на это не сказал. Снял с плитки закипевший чайник:

– От кофе тоже откажешься?

– Не откажусь, устал немножко. Целый день на ногах.

– На хрена тебе это надо? – Великий подвинул гостю чашку. – Сколько ты получаешь?

– Не много…

– …И не часто. Могу тебя на хорошее место определить, в охрану. Через год про свой драндулет забудешь – хорошую тачку справишь.

– Обойдусь, – отмахнулся Андрей.

– Если насчет жилья беспокоишься, то и в этом помогу. Возможности есть.

– И невесту найдешь? – Андрей поставил чашку. Пустую, как и весь этот странный разговор.

– Сколько хочешь. Прямо с подиума буду снимать. Хоть каждую неделю.

– А чего ты так обо мне печалишься?

– Свой интерес имею. Хочу открыть охранную фирму. Будем богатеньких, – он постучал костяшками пальцев по столу, – буратин оберегать. Такие парни, как ты, мне в самый цвет.

– Я подумаю, – пообещал Андрей.

Подумать было о чем. Не случайно этот разговор приезжий завел.

– Тихо! – вдруг шепнул Великий и снял со стены револьвер. – Еще одна!

– Кто? – удивился Андрей, машинально покосившись на оружие в руке, пусть и духовое.

– Мышь, – едва не дрожащим голосом ответил Великий, поднимая револьвер. – Я, шериф, ничего не боюсь: ни ствола, ни ножа. Только мышей.

И правда – на цветочном горшке суетился мышонок.

Великий выстрелил. Мышонка шмякнуло в стену.

– Мерзость, – передернул плечами Великий, смел мышонка в совок и бросил в глубину печки. – Нашел бы ты мне квартиру почище, без этих тварей.

– Подумаю. – Андрей встал.

– Подумай, подумай. – Великий проводил его до крыльца. – И о моем предложении – тоже.

Андрей сбежал по ступенькам, вышел за калитку.

Встревожил его этот разговор. Что-то за ним стояло темное. Неясное. А с другой стороны – никаких особых оснований для тревоги или подозрений нет. Что, собственно, дурного? Ну предложил добрый человек свои услуги, спасибо скажи. Так-то оно так, да только предложение какое-то напористое. За ним виделось: или делай, что я говорю, или говорить с тобой буду по-другому…

– Здрасьте, Андрей Сергеич! – обогнала участкового Галка, заглядывая в лицо, улыбаясь. – Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулся Ратников в ответ.

– До свидания, Андрей Сергеич! – И Галка свернула к клубу.

Андрей коротко взглянул ей вслед и чуть не вздрогнул, когда за спиной снова раздалось:

– Здрасьте, дядя Андрей!

Это был Васька Кролик.

– Привет.

– До свидания, дядя Андрей.

Так… Кто следующий? Челюкан или Куманьков?

Ни тот, ни другой. Второй на карусели круг пошел. Участковый уже подходил к сельсовету, как его опять догнала Галка и что-то вежливо спросила.

Ратников не успел ответить. Зазвенел велосипедный звонок, взвизгнули на тормозе колеса. Едва не налетел на него Кролик – уже на чьем-то велосипеде.

Андрей посмеялся, заглянул в свой кабинет, взял список дворов и отправился раздавать знаковые таблички. Это в сельсовете придумали возродить старый обычай на случай пожара. Таблички были разные: на одной ведро нарисовано, на другой багор, на третьей – топор, на четвертой – валерьянка, погорельцев отпаивать. Такую табличку прибивал хозяин на фасаде дома, чтобы знать, с чем ему на пожар, если случится, бежать. Мудрый обычай, одобрил Андрей, только надо проследить, чтобы таблички эти не завалялись в дальнем ящике или не заигрались детишками, а нашли свое место…

Обходил село до самого темна, объяснял, убеждал, грозил даже, и до самого темна мелькали перед глазами то Галка, то Кролик – то по очереди, то вместе.

Неспроста это все, подумал Андрей и тут же разозлился на себя за дурацкую подозрительность.

Глава VII

ВЕДЬМА

Тетка встретила ребят хорошо: усадила завтракать, суетилась вокруг стола, подкладывала, подливала, расспрашивала.

Колька ретиво жевал, помалкивал. Мишка разливался соловьем.

– Как в школе-то? – Тетка села напротив, уложила лицо в ладони.

– Порядок! Вон Колька, – кивок в сторону товарища, – «четверочник».

Это почти правда. Была у Кольки четверка. По физкультуре. За то, что по канату хорошо лазил, будущий матрос.

– А я чуть отличником не стал!

Тоже не оплошал. Почти отличник. Если не считать трех двоек за четверть и двух за полугодие. И всех остальных трояков.

– Колхоз-то живет еще? – вздохнула тетка.

– Процветает. Скоро миллионер будет. Нам председатель жеребца подарил. Племенного. За хорошую успеваемость… – Мишка подумал и решил врать до конца: – И за отличное поведение.

– Учитесь, учитесь, детки. – Тетка стала собирать со стола. – Неучам плохо. Только что в пастухи идти. Вроде Федьки.

Мишка мастерски навел разговор на нужную тему.

– Это какой Федька? – вроде без интереса спросил он. – Наш, синереченский?

– Он самый. Да отказали мы ему. После больницы забывчивый стал. Коров выгонит, а пригнать забудет. Сидит под кустом, что-то вспоминает и про каку-то железку бормотит. И про крест святой, животворящий. Прутиком по земле чертит. Совсем чудной. Нынче опять лечится. У ведьмы.

Мишка со стула не упал, но картошку изо рта выронил.

– У какой ведьмы?

– Все у той же. Что на болотах поселилась.

– Правда, что ль?

– А ты не знал? – удивилась тетка. – Она с Беларуси, что ль, сбегла. Гадает. Ворожит. Ну и болезни всяки знает. Федька-то у ней и живет. Кто-то сказывал – говорить начал. Раньше-то все плямкал, одно слово и разберешь: «Жалезка, жалезка».

Ребята переглянулись. Поежились.

– А как же он к ней добрался, по болоту-то? – спросил Колька.

– Так раньше там егерь жил, он и гать настелил хорошую. На мотоцикле проедешь. – Тетка убрала в шкафчик посуду, повесила полотенце. – Ну-ка, давайте на сеновал. Небось всю ночь не спамши. Ишь, раззевались.

Ребята забрались на сеновал, завалились на слежавшееся, прошлогоднее сено. Тетка забросила им цветные подушки.

– Отец-то как? Пишет?

– Пишет, – опять соврал Мишка. И добавил в сердцах: – Телеграммы шлет. И посылки. Велосипед прислал, с мотором. И с крыльями. Лети, пишет, Миха, ко мне, вместе зимовать будем.

– Неладно так-то про батьку родного, – укорила тетка. – Он ведь все ж таки тебя ростил. А что непутевый, не вина его, а беда. Да и участковый ваш больно строг к нему оказался. Мог бы до тюрьмы не гнать братца мово… – Тетка всхлипнула и пошла в дом.

Мишка глянул на друга со значением. Колька отмахнулся. Другое его захватило.

– Ну? – прошептал он, когда затихли теткины шаги. – Ты понял? Мы у этого Федора все узнаем! Ничего искать не надо. Он же прутиком план чертит, вспоминает.

– Ты что, Колян, с коня упал? – Мишка аж подскочил.

– Боишься?

– Не. Не хочу.

– А в лобешник хочешь?

– И в лобешник не хочу. – Мишка помолчал и вздохнул: – Но лучше в лобешник.

– Дурак! Если он говорить начал, он все нам расскажет. Ты думаешь, от чего он тогда ошалел? От страха? Ни хрена – он там сокровища видел. И рехнулся от радости. – И добавил по-хитрому: – Как бы нас не обогнал…

Мишка задумался. Пожалуй, верно. Обидно будет целой машины баксов лишиться.

– Ладно, – нехотя согласился он. – Только не ночью.

– Ночью я и сам бы не пошел, – признался Колька. – Ведьма да псих…

Они повалялись еще для отвода глаз и скатились с сеновала.

– Что мало погостили-то? – расстроилась тетка.

– Жеребца надо холить, – деловито и озабоченно пояснил Мишка.

– Не по-людски все у вас, – вздохнула тетка. – Ладно, плывуны, сейчас соберу вам поесть на дорожку. Пирожков испекла.

Она пошла проводить ребят. Мальчики забрались в лодку: Колька на весла, Мишка устроился на носу, положив узелок с пирожками на колени.

Тетка оттолкнула лодку и заговорила вслед:

– Приветы там передавайте. Родне, знакомцам. Чашкиных не забудь. Огородниковых. Полинке скажи, чтоб навестила…

Ребята уже плыли излучиной, заворачивая вдоль выгнутого песчаного берега, а над спокойной и тихой водой все доносилось:

– …Волошиных с внучкой поздравь. Степану особо кланяйся, скажи, валенкам его сносу нет. Рыбкиным напомни, чтоб мешки возвернули…

– «Поле чудес», – проворчал Мишка с набитым ртом. – Всю деревню обходить придется. С приветом… – покрутил он пальцем у виска.

Колька вначале греб сильными длинными рывками, но по мере приближения к Ведьминой протоке все больше сникал, все чаще поглядывал за спину, словно боялся, что там вот-вот появится что-то страшное.

Мишка, наоборот, успокоился, жевал пироги, вертел головой, командовал.

Но вскоре смолк. Сглотнул и робко доложил:

– Протока по курсу. Суши весла.

Колька приподнял лопасти над водой, с них звонко шлепались капли, и только этот звук нарушал вдруг окружившую ребят тишину. Да вдали, где-то над болотами, слышался мощный вороний грай.

Лодка плавно прошла еще немного и замерла под засохшим корявым деревом у самого устья протоки. Колька придерживал ее, взявшись за сухую низкую ветку.

День был в самом разгаре света. Блестела под солнцем вода, чуть слышно журчала меж стволов ближайших деревьев. В протоке белели головки кувшинок среди глянцевитых листьев, укрывших всю поверхность воды. На них грелись молчаливые зеленые лягушки.

Было светло. И почти не страшно.

– А чего мы скажем? – спросил Мишка.

– Поздороваемся. Скажем – заблудились. Ты будешь ведьму отвлекать, а я с Федькой поговорю.

– Давай наоборот.

– Ладно, – вздохнул Колька, – как получится. Весла на воду.

Очень скоро протока стала расширяться. Деревья и кусты отступили. Вместо кувшинок вода покрылась тяжелой ряской, которая висла на лопастях, мешала грести. Лодка с трудом пробиралась, словно в холодной каше.

Наконец стукнулась носом в полузатонувший ствол, к сучку которого был привязан долбленый челнок.

Отсюда начиналась егерева гать. Она шла почти прямиком в глубь болота, и в конце ее, на островке, среди низких, но очень густых и широких елей виднелось что-то вроде хижины.

Ребята вылезли из лодки, и тут вдруг из-за леса взмыла оглушительно горластая стая ворон, покружила, поднимаясь все выше и выше, и, вытянувшись острым клином, пошла в атаку. Как тысяча маленьких пикирующих штурмовиков.

Колька среагировал первым.

– Хватай весло, Миха! – отчаянно заорал он. – Отбивайся!

На ребят обрушился злобный гвалт – хриплое карканье, треск и хлопанье крыльев. Колька размахивал веслом, Мишка отмахивался телогрейкой, но ощутимого урона врагу друзья не нанесли ввиду его явного численного превосходства. Вороны кружили над ними, будто кто-то командовал атакой – одна стая сменялась другой…

– Удирать надо! – крикнул Мишка, весь залепленный грязно-серыми «бомбами». – Заклюют!

Удирать-то надо… Но как? И куда?

Противник тем временем изменил тактику. Вороны поднялись вверх, выстроились кругом и ринулись вниз воронкой, острие которой было направлено на ребят.

Мишка не выдержал и сиганул в болото. Колька следом. И зеленая ряска сомкнулась над ними.

Вороны, словно этого и добивались, взмыли вверх и нестройной толпой, галдя, довольные, ушли за край леса.

Первым высунул нос Мишка. Отбросил со лба шматок ряски, отфыркался. Так же осторожно всплыл Колька. Ухватились за бревно, отдышались. Осмотрелись.

– Не боись, хулиган, – крокодилы здесь не водятся, – сказал Мишка. – Одни бегемоты с крыльями.

– Пошли к ведьме, – добавил Колька. – Теперь врать не придется. Мы теперь для них свои. Ты – леший, я – водяной.

Ребята выбрались на гать, сбросили с себя, как могли, болотные травы, кое-как выжали одежду, смахнули липкую грязь. Побрели к избушке.

Гать была хорошая, надежная. Где из стволов, где из жердей и хвороста. Идти по ней можно было без опаски, только хлюпала под ногами и брызгала вонючая болотная жижа. Но это – мокрых и грязных – уже не смущало.

Дошли до островка, густо заросшего доброй травой, темным ельником. Прямо перед ними – избушка на курьих ножках: бревенчатая, на старых пеньках. Малое оконце, щелястая дверь. Тесовая крыша сплошь заросла мхом, из которого торчат на длинных тонких ножках мухоморы и поганки. На коньке уставились друг на друга ворона и кошка, обе черные. Из трубы идет, вьется дымок.

Перед избушкой на чурбачке тешет колышек дед – в длинной бороде, в длинной, до колен, рубашке навыпуск, босой. Тот самый террорист Федя.

– Здрасьте! – заорал Мишка, растерявшись. – Мы с Синеречья, рыбалили здесь! Водички напиться дадите?

Колька зло сунул его локтем в бок: вот уж кто в самом деле с коня упал. Водички ему! По реке плывет и от жажды мрет.

– Мы заблудились, – поправил дружка Колька. – В болото попали. Нам бы обсушиться.

Дед послушал одного, другого и что-то негромко сказал в окно.

Дверь заскрипела, и на пороге показалась… баба-яга. С клюкой, согнутая в пояснице, из-под платка падают на впалые щеки седые космы, нос словно нюхает подбородок, острые глазки совсем затерялись среди обильных морщин и бровей.

Мишка шагнул назад и оказался у Кольки за спиной.

– Здрасьте, бабушка, – выдавил с трудом Колька. – Мы…

– …Заблудились, – продолжила баба-яга скрипучим голосом.

– Да… Нам бы…

– …Обсушиться. – Голова старухи заметно тряслась, и непонятно было – то ли это от старости, то ли она просто кивала. – Заходите. Обогрейтесь, – бабка посторонилась в дверях. – Как раз печку растопила.

Вошли гуськом, с опаской, – но что делать, сами напросились. Сокровищ захотелось!

Осмотрелись. Изба как изба. В Синеречье и победнее были. Печь большая, хорошая. По стенам – лавки, стол (на нем что-то прикрытое влажным полотенцем) да буфетик с синими стеклами, разрисованными цветами. Под потолком – пучки сушеных трав, от них по избе дух идет, как от свежего сена с лесной опушки, богатой разнотравьем.

На буфете сидит неподвижно сова – не то чучело, не то живая птица. Рядом с ней – опять черная кошка.

«Надо же, – подумал Мишка про кошку, – прыткая какая. Только что на крыше была, а уж сейчас здесь».

– То другая кошка, – пробормотала Ведьма, – там Мурка, а здесь наоборот – Васька.

И Мишка сразу сообразил, что вслух он про кошку ни слова не сказал.

«И впрямь колдунья», – чуть было не подумал, да спохватился – как бы она и эти слова не угадала.

Ведьма опять что-то бормотала в углу, разбирая травы, потом сказала:

– Раздевайтесь. Вот на печку одежу разложите.

Раздеваться не хотелось, удрать хотелось, в мокром и грязном.

Сняли куртки, рубашки, штаны, разложили на печке, присели на краешек лавки у окна.

Ведьма все время что-то делала, поглядывала на гостей, будто примеривалась, бормотала.

Колька в окошко смотрел – прикидывая, как в него сигануть, если что. А Мишка прислушался к бормотанию Яги и похолодел, расслышав.

– По одному, что ль, их в печку сажать? – бубнила колдунья, поглядывая на ребят. – Иль каждого в свой черед? Оба-то сразу влезут ли?

Колька не слушал, не замечал; он что-то за окном рассматривал, а Мишка уже все понял, когда баба-яга открыла печную заслонку, пошуровала кочергой, разгребла жаркие угли.

«Сейчас она нас в печку. Как братца Иванушку». И стал лихорадочно вспоминать, чем нужно в таком случае отговариваться. Да плохо вспоминалось – забыл он эту сказку.

А Ведьма тем временем взяла из угла большую деревянную лопату…

Мишка в голове все просчитывал: «Она нарочно ворон на нас наслала, чтоб мы окунулись и обсушиться зашли. Разделись – она нас в печку. Во влипли-то. Гуси-лебеди».

Ведьма положила лопату на стол, взяла ржавый железный лист, стала его чем-то смазывать.

«Ну точно – жарить будет, на масле».

Мишка преодолел слабость в ногах и стал потихоньку перемещаться по скамье к двери, подавая Кольке знаки глазами и бровями. Но тот как вперился в окно, так не оторвать его никакой опасностью… Еще, еще чуток. Вот она – дверь, рядом, распахнута во всю ширь…

Мишка вскочил… И тут дверь сначала заскрипела, а потом с грохотом захлопнулась перед самым его носом.

Мишка заорал и начал дергать ручку – дверь не открывалась. Он орал и дергал, всей спиной ощущая, как тянутся к нему из угла длинные костлявые руки, становятся все длиннее и длиннее и вот-вот сомкнутся на его худой шее…

(Забегая вперед, скажем: здесь-то никакого колдовства не было; дверь захлопнулась сквозняком, а не открывалась потому, что Мишка со страху не в ту сторону ее дергал.)

– Ты что? – услышал Мишка удивленный, но спокойный голос Кольки. – Пчела в зад укусила?

Мишка медленно обернулся.

Никаких длинных костлявых рук. Ведьма уложила на лопату два белых хлеба (это они лежали под полотенцем на столе) и садила их в печь. «Оба сразу и влезли».

– Я… это… задремал… сон приснился…

Баба-яга закрыла заслонку, поставила лопату в угол.

– Ему приснилось, что я его в печь сажаю. А потом на его косточках валяюсь-катаюсь. – Она засмеялась и стала совсем другой – добродушной старушкой, догадливой и умудренной долгой жизнью. – Одевайтесь, ребятки, да садитесь чай пить. Я вам с хорошей травой заварила, чтоб не простыли.

Мишка с таким облегчением вздохнул, будто экзамен по химии отменили. А Колька все глаза прижмуривал, словно старался что-то важное хорошо запомнить. Даже когда чай пил, жмурился и молчал. Молчал даже тогда, когда Мишка навел разговор на деда Федора.

– Да он ничего. – Ведьма присела рядом, тоже взяла чашку. – У него только ум от вина помутился. Ведь он, когда из церкви бежал, ящик водки с собой уволок. И пока его не арестовали, поспешил всю ее выпить. Ну и сдвинулся маленько. Я его травками отпаиваю. Легчает ему. Он так-то уже непьющий, но умом еще не посветлел. Все силится вспомнить, как из церкви выбрался, да не может. Извелся весь. Уж я ему говорю, говорю: и чего ты там забыл? Какой такой клад? Отвлекаю, значит. Подсказываю: разве так клад ищут?..

– А как? – перебил Мишка.

– Да по-разному. Я уж и забыла… На всякий клад – свой обряд. Свои слова… Заговорные, наговорные…

– И ничего не помните? – Мишка отхлебнул из чашки, отщипнул от лепешки, будто ничего важнее для него не было. А клад – это так, для вежливой поддержки разговора.

Бабуля улыбнулась, показав все свои два зуба.

– Вот помню: надо взять свечу незажженную и в полную луну три раза обойти с ней вокруг церкви. И не просто, а так, чтобы третий круг замкнуть ровно в полночь. Если так-то подгадаешь, свеча вспыхнет и из рук твоих поплывет прямо к кладу. Ты за ней иди. Где она зависнет – в том месте рой…

– И сколько идти за ней? – Мишка толкнул под столом Кольку, который, занятый своими мыслями, совершенно не прислушивался к разговору. – До самой пенсии в городе Париже? Да еще полночь угадай. Да в луне не ошибись.

– Клады не просто ищутся. Иной человек свой клад всю жизнь найти не может…

Простились со стариками дружески.

– Вы только, бабушка, ворон своих на нас больше не натравливайте.

– Да я их и не гнала. Они сами свою службу знают.

Колька молчал почти до самого дома: «да», «нет», «отвянь», – вот и все его слова по пути к селу.

На берегу он выскочил из лодки и помчался к себе. Мишка догнал его уже в терраске, где Колька сидел над листом бумаги с какими-то каракулями.

– Вот! – удовлетворенно шлепнул по листу ладонью. – Запомнил!

– А что это? – Мишка умело сделал глупое лицо.

– Когда тебя пчела в зад кусала, я в окошко видел, что дед Федор на земле колышком чертил, понял?

Мишка взглянул на рисунок, оторопел немного:

– Он тебе начертит, с похмелья-то. Планеты Солнечной системы. В разрезе.

– Не спеши, Миха. Я когда в голове эту схему держал, тоже ничего понять не мог. А когда нарисовал, все ясно стало.

– Тебя, по-моему, дед заразил. У тебя тоже крыша поехала.

– А в лоб? Враз поумнеешь. Смотри: вот этот большой квадрат с крестом – церковь; маленький, в стороне, – склеп, а дальний – часовня заречная, что на бывших Выселках. Видишь, они по очереди линией соединены – это подземный ход. И линия входит прямо в большой квадрат. – Помолчал, не дождался реакции и спросил голосом Сенти: – Так что это означает, по-вашему, юноша? – И тем же тоном ответил: – Это означает, что подземный ход идет в церковь. Он там начинается. И по этому ходу дед и удрал от ментов.

– С ящиком водки, – добавил Мишка. – Значит, искать надо не из склепа, а изнутри церкви. Правильно, Арсентий Ильич?

– Садись, Куманьков, пятерка!

– Только вот это мне непонятно, – Мишка показал на схеме четыре маленьких квадрата внутри церкви. У одного из квадратов и начиналась линия подземного хода. И около стояла буква «Ж».

– Надо на месте посмотреть. А «Ж» я знаю. Это «железка». Какая-то штуковина, которая открывает подземный ход. Засов или ручка…

Тут в терраску ворвались Серега и Кролик. Обменялись новостями.

– Нас не искали?

– Не. Великий только все спрашивал: не вернулись?

– А Андрюха?

– Мы все время перед ним вертелись, – сообщила Серега. – Он Кролику даже пинка дал – так надоел.

– Врет она все, – заныл Васька. – Это она все возле него вертелась, ненаглядного!

Две затрещины слились в одну: Галка ему – подзатыльник, Колька ему – в лоб. Кролик замолчал надолго.

– Пошли к Великому, да? – предложил Мишка.

– Сначала в церковь, – сказал Колька. – Посмотрим на эти квадраты, они в полу, что ли?

– Там служба сейчас идет, – напомнила Галка. – Народу много.

– Ничего. Постоим со всеми, а потом немного задержимся. Рассмотрим все – и к Великому.

– Он в школу переехал, – сообщил Кролик все еще обиженным голосом. – Я ему помогал. А Сентя доволен, денег с него сдерет на починку крыши.

– Клад найдем, – сказала Галка, – новую школу построим.

– Еще чего! – взвыл Мишка. – Может, и тюрьму?

– Новую школу строить не будем, – деловито решил Колька, – а на старую денег Сенте дадим. Пусть подавится.

Тут пошли мечтанья. Каждый высказался. По мечтам этим получалось, что клад размером должен быть примерно со школу. И весь чистого золота.

– Все сказали? – подытожил Колька. – Пошли в церковь.

– Заодно и помолимся, – сострил осмелевший Кролик.

– Я из тебя шапку сделаю. – Колька сложил листок со схемой и сунул в карман. – Пошли.

Служба подходила к концу. Ребята нерешительно потоптались на паперти, Колька заглянул в открытую дверь, поскреб макушку и махнул рукой: мол, что мы, не люди?

Вошли, стайкой притулились, толкая друг друга локтями, у свечного ящика.

Отец Леонид завершал службу. Торжественно и величаво плыл под гулкими сводами его неспешный красивый голос. Ладно и красиво вторили ему прихожане, крестились, кланялись.

Мерцали свечи, затаенно светили огоньки лампад, грустью и мудростью были полны божественные лики.

Казалось, что все происходящее собирается здесь, под сводами, во что-то доброе, единое, чистое и неудержимо устремляется ввысь, уходя, зарождает надежду, укрепляет веру, вселяет любовь…

Ребята, очарованные происходящим, забыли, зачем пришли. Они вслушивались в неясные им слова молитв и, казалось, начинали понимать их глубинный смысл…

Служба закончилась. Все стали не спеша расходиться, опять крестились и кланялись.

Отец Леонид увидел ребят, подошел к ним.

– Здравствуйте, батюшка, – за всех сказал Колька.

Священник приветливо улыбнулся, осенил всех крестным знамением.

– Мы некрещеные, – смутился Колька.

– Ничего, – отец Леонид опять улыбнулся, – не повредит.

– Посмотреть зашли, – пояснил Челюкан. – Послушать.

– Кто ж возбраняет? – Отец Леонид стал собираться. – Приходите и впредь.

Ребята обошли церковь, не столько пытаясь найти загадочный квадрат, сколько любуясь красотой, которая им вдруг открылась.

Пришел сторож – старик Силантич. Мягко шаркая валенками, стал собирать огарки свечей, а потом взялся за уборку, недовольно и недоверчиво поглядывая на ребят.

Друзья неохотно вышли на паперть, постояли молча. Направились к школе. Никаких квадратов в полу или в стенах они не разглядели. Не было их. Из квадратного – только мощные колонны, облицованные камнем. Колонны поддерживали громадный свод, расписанный голубым, белым и розовым. Он был очень высок и снизу напоминал светлое, ранним утром, небо – солнечные лучи, белоснежные облака, бесконечная небесная синь…

Вышел из церкви, шаркая валенками, Силантич, загремел недовольно ключами.

– Что слетелись, басурмане? – спросил, обернувшись. – Других мест вам нет хулиганничать?

– Помолиться зашли, – с вызовом сказал Мишка. – Нас батюшка благословил.

– Благословил… – проворчал сторож. – Я бы вас благословил – лопатой повдоль спины. Вам едино, где глотки драть да охальничать. Этот храм наши предки собою обороняли, а вы тута…

– Чего мы тута? – не выдержал Колька. – Твой, что ли, храм? Он – Божий! А мы все под Богом ходим, понял? Вот скажу батюшке, что ты нас из церкви гонишь – будет тебе… повдоль спины.

– Фулюган, – добавил Мишка для комплекта. – Старый.

К школе шли с неохотой. И не потому, что не выполнили задания, не смогли обнаружить секретный вход в подземелье. Что-то другое смущало. Почему-то казалось, что они кого-то обманывают. Будто впустили их добрые люди в свой теплый дом переночевать, а они в этом дому высматривали, что бы такое в нем украсть подороже и поценнее. Или какую-нибудь пакость сделать.

Но Великий, устроившийся в одном из классов, встретил ребят дружелюбно, без насмешек, усадил пить чай и с расспросами не спешил. А когда Колька с Мишкой стали рассказывать о своем путешествии, слушал так заинтересованно, так искренне переживал с ними нападение стаи ворон, что ребята растаяли и поплыли.

– Был бы у вас дробовик с собой – шарахнули бы дуплетом, и вся недолга. Они птицы умные, надолго бы запомнили. Человеку с ружьем всегда лучше, чем без ружья.

– Да уж, – проворчал Мишка, – хорошо, только обгадили, могли бы заклевать.

– Я бы дал вам ружье, – сказал Великий, – была такая мысль. Да побоялся – наедет ваш участковый надзиратель, не отмотаешься потом. Вам – за незаконное ношение, мне – за небрежное хранение. Горазд он у вас с пацанами воевать.

– Не, – неожиданно для себя самого возразил Колька. – Он мужик крутой. Недавно троих повязал, не пикнули.

– Ладно, – отмахнулся в сторону Великий, – давай о деле. Где у тебя эта картиночка, покажи.

Колька пошарил по карманам, но листок со схемой не нашел.

– Дома, наверное, оставил.

Тень пробежала по лицу Великого. Но ничего такого, в упрек, не сказал.

– Нарисуй-ка.

Колька взял мел, на классной доске изобразил квадратики.

Великий посмотрел, взялся рукой за подбородок, задумался.

– Ни хрена не понятно… Надо вам было этого Федора покрепче допросить.

– Да он больше ничего не помнит, – стал оправдываться Мишка. – У него временное лунное затмение.

– Врезать разок в лобешник – сразу вспомнит, – подсказал Великий.

– Да он старый, – пояснил Колька с некоторым удивлением.

– Ну и что? Не помер бы. А мозги бы прочистил. – Великий взял тряпку и тщательно стер с доски рисунок. – Ладно, братцы, валите по домам. Отдыхайте до ночи. А я пойду прогуляться перед сном. Надо бы и мне в церковь заглянуть, грехов что-то накопилось.

Ребята улыбнулись в ответ. Великий прошелся с ними до школьных ворот, попрощался, напомнил, чтобы наутро пришли с докладом, и бросил Кольке вслед:

– А бумажку-то найди.

Вечер Великий провел в церкви. О чем-то расспрашивал сторожа, рассматривал пол и стены, во весь голос хвалил роспись храма, а вернувшись к себе, опять нарисовал на доске схему, хмурился на нее, губы жевал в раздумье и снова сердито стер ее с доски.

Глава VIII

ЗАСАДА

Вечер выдался прохладный. Андрей поддел под камуфляж свитер, сунул в карман пистолет и наручники, подвесил к поясу фонарик.

В одиннадцать часов погасил в доме свет – будто лег спать после трудного дня. Сидел в простенке, меж приоткрытых окон, прислушивался. Немного мешали гомон у клуба, музыка, но вскоре вечерние гуляки перебрались за село, под ветелки – настала полная тишина. Только стучали в избе ходики, да жужжали за окном комары.

И вот наконец в этой тишине, уже во втором часу, стукнула на дальнем конце села дверца машины. Звонко всхлипнул в тишине стартер, приглушенно забормотал двигатель.

Андрей выскользнул из дома и задней тропкой вышел к огородам. Он не спешил, ему тропка на ферму – не дальняя, а машине пилить в объезд.

Спустился к реке, перешел ее вброд, вышел на проселок и нырнул в темное нутро оврага. Возле дырки в заборе Ратников еще загодя присмотрел удобное для засады местечко – за большим дубом, меж его корней. Подложил телогрейку, лег на живот, стал ждать.

Ночь была не только тихая, но и темная. И росная.

Вскоре вдали, за деревьями, мелькнул свет фар, потом погас – дальше машина шла по-темному. Приблизилось ровное урчание движка – и смолкло.

Вместо него – осторожные шаги от дороги, по оврагу, к дырке в заборе.

Андрей опустил лицо, чтобы не белело во тьме, слушал.

Треск ветки под ногой. Шуршание листвы по одежде. Пыхтение – значит, взбирается по склону оврага к ферме.

Прошла «лисичка». В резиновых сапогах. С большим мешком.

И, надо сказать, сработала мастерски – ни звука с фермы не донеслось. Ни одна курочка не всполошилась.

За время, что лежал в засаде, Андрей уже пригляделся во тьме и, когда послышалось у забора пыхтение, смог различить плотного человека с мешком за спиной. Когда незнакомец прошел мимо, Андрей бесшумно встал и так же бесшумно пошел следом, сжимая в руке фонарик.

На дороге, у машины, он негромко сказал Петелину в спину:

– Здорово, жулик!

Игоряшка вздрогнул, выронил мешок, обернулся. В толстое растерянное лицо ударил яркий луч.

– Объявляю вам, гражданин Петелин, – официальным голосом произнес участковый, – что вы задержаны с поличным при попытке хищения. Протяните руки!

Испуганные, жмурящиеся от яркого света глаза Игоряшки вдруг приняли совсем другое выражение. Какое – некогда было оценивать. Андрей сразу все понял. Он рванул Петелина на себя и развернулся вместе с ним. В темноте что-то глухо ударило, кажется, точно Игоряшке по затылку.

Андрей выпустил его – тот кулем рухнул на землю.

– Стоять! – рявкнул Андрей в темную фигуру еще одного мужика. Вот это уже неожиданность!

Незнакомец снова взмахнул рукой с зажатым в ней тяжелым черенком лопаты. Андрей мгновенно шагнул вперед, поднырнул под удар, захватил руку и резко вывернул ее назад. Мужик взвыл.

– Пусти! Пусти, падла! – По голосу Андрей узнал Генку Шпингалета.

Еще круче, до хруста, вывернул ему руку и уложил на землю, лицом вниз, защелкнул наручники и подобрал фонарь.

Генка бешено катался по земле, брыкался, пытался ногами достать участкового, ругался и орал. Потом вдруг вскочил и бросился бежать.

Андрей проводил его равнодушным взглядом и занялся Игоряшкой: оказал ему первую помощь, вытянул из его брюк ремень и связал руки. Спереди. Чтобы было чем штаны поддерживать.

Усадил его в машину, туда же забросил мешок с курами. Сел за руль.

Когда выехали на шоссе и проехали немного, из придорожных кустов выскочил Генка, стал на обочине.

Андрей остановил машину, приоткрыл дверцу:

– Набегался?

– Тварь гадючая! Ментяра позорный!

– Садись. – Андрей вышел, открыл заднюю дверцу. – Будешь материться – пешком за машиной побежишь. На аркане. До самого райотдела. Все понял?

Генка скрипнул зубами, но промолчал.

…В село Андрей вернулся под утро.

На скамеечке у его калитки уже терпеливо сидела старуха Чашкина, дожидалась.

– Что скажешь, Евменовна? – вздохнул Андрей. Ему хотелось спать, а не выслушивать очередные бредни.

Бабка тоже вздохнула. Начала с комплимента:

– Камуфлет у тебя какой ладный. И идет тебе.

– Камуфляж, – машинально поправил Андрей. – Чем порадуешь?

– Хотела бы чего-то хорошее сказать, да негде его взять. – Старуха понизила голос до шепота. – Неладное что-то у нас в селе назревает. Что-то нечистое завелось… К ночи спина у меня разболелась, так и ломит, аж стреляет…

– Это к доктору надо, – отмахнулся было Андрей и попытался проскочить в калитку. Не вышло, бабка за рукав ухватила.

– Ты дослушай сперва, а потом распоряжайся… Вот ломит спину со всех сторон, ни уснуть, ни забыться. Вертелась, вертелась с боку на бок. Не стерпела. Дай, думаю, на крыльце посижу, авось полегчает. Вышла. Ночь темная, ни звезд, ни месяца кругом нет. Глядь, а на кладбище светится. Будто меж могил свеча плавает. Аккурат в самую полночь. И тут же как филин гугукнет! А за ним собака завыла. Испугалась я. Спине-то враз полегчало, да ноги отнялись. К тебе побежала. Ой, смотри, Андрюша. Неладное на селе таится. Нечистое. Большой беды бы не случилось…

– Спасибо, – сказал Андрей, похолодев от предчувствия. – Не беспокойся. Я тебя в обиду не дам. До дому-то проводить?

– Дойду. – Бабка с кряхтением поднялась. – Светает уж, теперь не страшно.

Андрей вошел в дом, распахнул окна, бросил взгляд на часы, стал расстегивать куртку… И вдруг за окном послышался шорох. В окне появилась рука, пошарила по подоконнику и исчезла.

Андрей и не заметил, как в руке его появился пистолет. Выскочил на крыльцо. Где-то в кустах за огородами прошуршало в утренней тишине – и все стихло. Пропел петух.

Ну и ночка…

Андрей вернулся в дом, взглянул на подоконник – там что-то лежало.

Лист бумаги, сложенный несколько раз. Развернул – какие-то каракули.

Присмотрелся повнимательнее, положил лист на стол, расправил, зажег лампу.

Три квадрата: большой, средний и маленький, соединенные прерывистой линией. Возле каждого квадрата нарисован крест. Внутри большого квадрата – четыре совсем небольших, в одном из них кончается линия. Или из него начинается…

И сон куда-то ушел. И усталость сняло.

Андрей задумался…

А Колька Челюкан так и не нашел свой рисунок…

Спать Андрей так и не ложился. Просидел над загадочным рисунком до позднего утра. Сложил листок, в карман спрятал, карман на пуговицу застегнул. Что-то в этой кривой и корявой схеме стало проясняться. Но главное – не ясно. Кто ее подбросил и зачем? Права бабка Чашкина, неладное что-то назревает…

Андрей вышел из дома, подошел к окну. Осмотр ничего не дал. Немного примятая трава, никаких видимых следов. Ратников осмотрелся, прикинул, куда бы вероятнее всего мог скрыться таинственный ночной гость? Пошел в ту сторону, осторожно, стараясь не наступать на замятую траву, которая уже начала подниматься.

За садом, на узкой глинистой почве заброшенного огорода, обнаружил-таки четкий отпечаток. Не резинового сапога сорок четвертого размера. А небольшой аккуратный след кроссовки. Левый. Чуть подальше – еще один. Правый. Вот и комплект.

Сделать слепок было нечем. Да, в общем-то, и ни к чему. Но на всякий случай Андрей сбегал домой, разыскал в сенях старый ящик от посылки, отодрал от него две фанерные стенки, прикрыл ими следы, а сверху заложил сломленными стеблями бурьяна.

Покончив с этим, пошел в церковь. Она была еще закрыта, и Андрей постучал в окошко каморки сторожа.

Силантич отворил дверь, вышел, зевая, спросил:

– Сергеич, ты? Чего так рано? Или на душе смурно?

– Когда батюшку ждешь?

– Да денька через три.

– Пусти-ка меня внутрь.

Вошли в притвор. Слева – каморка, где ночевал сторож. Справа, за обитой железом дверью, – еще одна.

– Ключи от нее есть?

– А как же. – Силантич выпростал из кармана обильную связку больших ключей, выбрал нужный и отпер дверь.

За ней было что-то вроде кладовки. Аккуратно составлены старые скамьи, в углу – швабра, лопаты, метла, ведра.

Андрей внимательно осмотрел помещение, особенно пол. И ничего интересного не углядел. Пол выложен каменными плитами, подогнанными одна к одной так, что в щель и муравей не пролезет. Не то что мужик с ящиком водки.

Вошли в теплый храм. Андрей обошел его по стенам, по часовой стрелке, остановился в центре, меж колонн.

– Ты скажи, что ищешь-то? – спросил сторож. – Может, вместе найдем?

Андрей молча показал ему схему. Силантич посмотрел, пожал плечами.

Перешли в летний храм. Остановились перед иконостасом.

– А за ним что?

– Алтарь. Самое главное место в храме. Туда, милок, ходить не след. Только служителям положено.

– И милиционерам. – Андрей шагнул к резным и позолоченным царским вратам.

Силантич схватил его за рукав:

– Через них никак нельзя. Через них сам Господь незримо проходит ко святым дарам. Вот здесь иди, милок, через диаконскую дверь.

В алтаре, как ни приглядывался Андрей под строгим взором сторожа, тоже ничего не обнаружил. Вернулись в теплый храм.

– Ну-к, милок, дай-ка твою бумажку подержать, – попросил вдруг старик. – Еще чуток гляну.

Взял листок, повертел так и сяк, на обратную сторону заглянул.

– Чудно. Вишь ты, как чудно-то, – покрутил головой. – Аккурат мы с тобой меж этих квадратов стоим.

– Не понял, – признался Андрей.

– Ты не в пол, ты на колонны гляди, – подсказал Силантич. – Оне ведь квадратные. Все четыре и есть.

А ведь прав старик. Андрей все больше полы рассматривал, надеясь обнаружить что-то вроде квадратного замаскированного люка. О колоннах и не думал. Они же и впрямь квадратные. И в одной из них, вот в этой, начинается на схеме прерывистая линия подземного хода. И верно – чудно!

Андрей внимательно осмотрел колонны, обошел со всех сторон. Самые обыкновенные. Облицованы камнем. Абсолютно одинаковые меж собой. Расписаны только по-разному, на разные религиозные сюжеты.

Однако одно отличие участковый все-таки разглядел. «Обнаружил при внешнем осмотре», как принято писать в протоколах.

В каждую колонну на высоте поднятой руки было вмуровано стальное кольцо. В каждую, кроме той, откуда начиналась незримая линия. Там вместо кольца чуть торчал над поверхностью камня металлический обломок.

– А это что за штуки?

– Гляди-ка вверх, милок.

Под куполом, высоко над головами, висели на тяжелых цепях и чуть раскачивались огромные люстры со множеством лампочек.

– Ну вижу – люстры…

– Паникадила, – укоризненно поправил Силантич. – Это сейчас в них электричество, а раньше, в старые годы, в них свечи были. – Старику очень нравилось объяснять такие вещи уважаемому в селе человеку. – Вот тебе и задача: как их вставлять, затепливать, гасить, огарки вынимать, а?

– Теперь понял. Цепи перебрасывали через блоки.

– То-то, милок! – обрадовался Силантич. – Надо опустить – за милую душу! Поднять – тоже нет труда.

– А через эти кольца удерживали цепь в нужном положении. Так, дед?

– Правда твоя, милок. В нужном звене на каждой цепи крючок был. Его за кольцо и цепляли. Прежние люди не глупее нас с тобой были, верно?

Андрей согласился.

– А почему на этой колонне кольца нет?

– Обломилось. Схулиганничал кто-то.

– Когда это было?

– Хулиганствие? Дай припомнить. – Дед задумался. – Годика три тому.

Андрей чуть не подпрыгнул от приближающейся догадки. Годика три… Как раз когда здесь террорист Федор окопался. Только не хулиганил он, а пытался спастись.

– В то время, годика три назад, – уточнил нетерпеливо у старика, – в люстрах этих свечи были?

Силантич кивнул.

Ну вот, кое-что ясно. Когда Федор понял, что натворил, стал искать путь к спасению. И, видно, решил забраться по цепи наверх – там, по краям купола, балюстрада шла. Затаиться хотел, переждать или выбраться незаметно на крышу…

Так! Ухватился Федя за кольцо… И что, оно обломилось? Семьсот лет не ломалось, а тут вдруг не выдержало? Нет, тут что-то другое произошло. Совсем-совсем другое…

Андрей внимательно осмотрел колонну. Камень, из которого торчал обломок кольца, был так же ювелирно подогнан, как и все остальные.

– Принеси-ка мне табуретку, что ли, – попросил участковый Силантича. – И швабру.

Встав на табуретку, Андрей изучил место разлома кольца. Вероятно, по кольцу сильно и тяжело ударили. Или же этот камень вдруг выпал со своего места и свалился вниз.

Андрей замерил шваброй расстояние от пола до места излома кольца, соскочил с табуретки и отложил такое же расстояние от колонны – в нужном месте в полу оказалась заметная щербинка. Что и требовалось доказать.

Ощупал камень, потолкал его – тот стоял недвижимо. Простучал его, прислушиваясь, – убедился по звуку, что за камнем, внутри колонны, – пустота.

Ладно, подумал Ратников, пойдем с другого конца.

– Я слышал, в церкви подвал есть. Как в него попасть?

– Отсюда никак. Только снаружи.

Вышли из церкви, обошли ее, спустились по разрушенным ступеням. Здесь была дверь из металлической решетки. Сторож отпер ее. Она отворилась с визгом и ржавым скрипом. Вошли в подвал.

Андрей включил фонарик. Да, чтобы здесь что-то найти, нужен бульдозер. И экскаватор. Помещение до полукруглого свода было завалено старыми могильными крестами, обломками памятников со стершимися надписями, битым кирпичом.

Луч фонарика обежал мохнатые от пыли стены, скользнул немного вверх и наткнулся на отверстие размером с форточку.

– Что за дыра? – спросил Андрей.

– А это, милок, дымоход был. Прежде тут печь стояла, и, чтобы лучше грела, дымоход пустили внутри стен. Он всю церкву обходит. Очень толково придумано.

Андрей вскарабкался по груде битого кирпича к отверстию, пустил в него луч фонарика. Тот пометался меж закопченных камней и затерялся вдали. Вполне возможно, что где-то там дымоход соединяется с пустотой в колонне. Но пролезть туда может только кошка. Очень глупая притом. Или пацан, худенький. И тоже глупый.

Силантич будто прочитал мысли участкового:

– Тута вчерашним днем пацанва крутилась. Тоже в церкви все разглядывала. Шепталась. Шуганул я их.

– Какая пацанва?

– Челюканова банда. В полном, милок, составе. И картинка эта, – старик указал пальцем на Андреев карман, куда Ратников спрятал листок со схемой, – картинка эта пацаном рисована.

Андрей промолчал. Он сразу понял, что рисунок сделан ребячьей рукой, да и листочек был из школьной тетради вырван.

Только вот как и почему он оказался у него на подоконнике? Кто его подбросил? Друг или враг? И зачем?

– Ты вот что, дед, – предупредил Андрей сторожа, – о наших делах, о разговорах – никому ни слова.

– И батюшке?

– И батюшке.

– Не сомневайся, Сергеич. Службу знаю.

Глава IX

ДЕД ФЕДОР БОРМОЧЕТ

Полный сомнений, тревог и опасений, почти бегом вернулся Андрей к себе и схватился за телефон:

– Платонов? Это Ратников.

– Привет, Андрюша. Что скажешь? Опять кого повязал?

– Слушай, ты ведь допрашивал того террориста, помнишь, пастуха нашего, что в церкви забаррикадировался?

– Было дело.

– Протоколов, конечно, у тебя нет?

– Конечно, нет. Они в деле, дело в архиве.

– А ты чего-нибудь помнишь? – Нетерпение Андрея начало передаваться следователю.

– Смеешься? Он такую чушь тогда лепил, захочешь – не запомнишь… А что случилось-то?

– Пока не случилось. Но вот-вот случится. Наверное. – И жалобно, как малый пацан, Ратников попросил: – Митрич, может, хоть что-то припомнишь? А? Вот так вот надо.

– У тебя всегда – вот так вот, – усмехнулся Платонов. – Ладно, приезжай. Я два допроса на диктофон писал, кассеты у меня остались. На твое счастье.

– Плохо работаете, лоботрясы, – вроде шутливо, но со злой ноткой выговаривал Великий ребятам.

– Вы даете нереальные сроки, – попытался отбрехаться Куманьков.

Друзья сидели за партами, как первоклашки – смирно и внимательно. Великий прохаживался по классу, останавливался у доски, водил по ней указкой. На доске – схема. Уже не такая простая, как вначале. Уже обросшая некоторыми подробностями.

Великий оставил Мишкины слова без внимания. Постучал, как Сентя, указкой по спинке стула и обвел на схеме изображение склепа.

– Подведем первые итоги операции «Клад». Рекогносцировка на местности практически ничего не дала. Обследованы объекты: склеп, часовня, церковь. По склепу доложит Челюкан.

Колька встал, громыхнув стулом.

– А чего докладывать? Нет там ничего.

– Подробнее! – снова указкой по стулу.

– Ну что… Вскрыли калитку в решетке, вскрыли вторую решетку, где вход в склеп. Спустились вниз… А там ничего нет. Каменный пол. На полу – такой вроде комод из мрамора. На нем – гроб вроде как из меди, что ли. И все.

– Саркофаг вскрыли?

Колька промолчал.

– Так. Побоялись покойника? – презрительно констатировал Великий. – Сколько раз говорить вам: мертвые не кусаются. А если этот саркофаг только для видимости установлен? Если под его крышкой – вход в подземелье? Плохо работаете. Непрофессионально.

Говорил Великий шутливо, но было заметно, что он злится и нервничает. И было от чего – время идет, а результата нет.

– Далее. – Указка ткнулась в изображение часовни. – Здесь вы чего испугались? Ты туда лазил, Миха?

– Так точно! – бодро отрапортовал Мишка. – На данном объекте, кроме всякого мусора, ничего дорогостоящего не обнаружилось. Ни входов, ни выходов – также…

Миха врал бодро, привычно, легко. В часовню он не лазил. Только заглянул, присвистнул и с чистой совестью вернулся к реке, где у него были заброшены удочки.

В часовне ему не глянулось. Там действительно было мусорно, запущено. Но главное – по всем ее подвальным стенам висели прикрученные медными винтами мраморные доски с указанием старинными буквами: кто и когда захоронен за ними в мрачной глубине холодных ниш, чей истлевший прах там покоится.

Больно надо Михе среди покойников лазить. Поэтому он наврал с чистой совестью в три короба. Как на педсовете.

– Даю последний шанс, – сказал Великий. – Сегодня вскрываете саркофаг. И если в нем пусто, завтра шарите в часовне. Двое суток вам осталось до богатства. – «Любитель старины» усмехнулся. – Или до нищеты. – Стер схему с доски, повернулся к «классу»: – Все свободны.

Платонов нашел Андрею свободный кабинет, принес ему чашку кофе, диктофон и две кассеты.

– Тут часа на четыре наговорено, – сказал он. – А информации – ноль.

– Все дело в том, с какой стороны слушать. Тебя одно интересовало, а меня – другое.

– Ну-ну, работай.

Андрей гонял кассеты несколько часов. Перематывал, начиная сначала, что-то выписывал, снова гонял. Даже батарейки пришлось менять.

К вечеру зашел Платонов, пожалел его:

– Ты похудел даже, парень. Нашел что-нибудь?

– Вроде, – осторожно ответил Андрей и показал свои выписки из длинного, сложного, путаного разговора следователя с подозреваемым.

Надо сказать, дед Федор и до этого события ни разговорчивостью, ни внятностью речи, ни ясностью мысли не отличался. А уж после вообще в полном затмении находился. Так что разобраться в его ответах было на грани невозможного. Однако то, что терпеливо выбрал Андрей, о чем-то все-таки говорило. Мутно, смазанно, но говорило.

«Следователь : Что было дальше, гражданин Кузякин?

Кузякин : Ничего.

Следователь : Напоминаю ваши показания. «Я схватил ящик с водкой и стал искать, где спрятаться…»

Кузякин : Вспомнил! Туда, сюда – некуда. В дверь стучат и в матюгальник пугают, сдавайся, мол, Федор, не су… не гу… не угу…

Следователь (подсказывает): «Не усугубляйте свою вину».

Кузякин : Во-во! Похоже. Ты тоже там был, что ли?

Следователь : Нет, я это слово раньше слышал. Продолжайте.

Кузякин : Бегаю с этим ящиком – хоть на стенку лезь. Глядь – и вправду, цепь висит, на колонне. Я ее хвать…

Следователь : Продолжайте.

Кузякин : Все. Дальше забыл».

Но Платонов был следователь въедливый, терпеливый. Вцепится – не оторвешь.

«Следователь : Давайте вспоминать. Ухватились за цепь…

Кузякин : Опять вспомнил! Тут стена на меня рухнула. Еле отскочил. А за ней – дыра. И холодом из нее несет. В дыре – ступеньки. Битые все, шатаются…

Следователь : Спустились по ступеням, так?

Кузякин : Спустился…

Следователь (подсказывает): Пошел дальше…

Кузякин : Нет. Назад вернулся.

Следователь : Не понимаю…

Кузякин : За водкой. Забрал ящик. На ступеньки поставил. Тута сверху еще одна цепь шевелится, ржавая вся, обрывок такой. Дернул ее, потянул – и стена на место стала…

Следователь (нетерпеливо): Продолжайте, продолжайте.

Кузякин : Дальше ничего не знаю. Темнота. Холодно. Ящик на плечо – и вниз. Ступеньки под ногами прыгают. Потом вода захлюпала. Ощупью шел. А то и вплавь. Ден восемь плыл. Или поболе… На второй день свет появился. И выбрался я на свет совсем в другом государстве. За границей, значит.

Следователь : Почему вы так решили?

Кузякин : У них язык другой. Обликом вроде на наших людей похожи: в фуфайках, в сапогах, а по-нашему не понимают».

Да и где ж тебя, Федя, понять, если ты всю дорогу водкой подкреплялся. Поди ни слова выговорить толком не мог. А то и совсем язык родной позабыл.

«Кузякин : Ну, а потом меня менты взяли и сюда, стало быть, обратно на родину доставили».

– Все понял? – спросил Андрей, когда Платонов дочитал выписки и положил листы на стол.

– А как же! Еще как! «Стена упала. Стена встала. Водку на плечо. И в Париж, прямо в фуфайке».

– Зря зубоскалишь, – усмехнулся Андрей. – Смотри, – он стал рисовать на листе какое-то техническое устройство. – В церкви четыре колонны. Вот эта – полая, с секретом. Один из облицовочных камней закреплен на оси, может вокруг нее вращаться. Причем ось расположена ниже центра тяжести. Фиксируется камень наверху вот этим кольцом. Повернул его – камень освобождается и ложится на пол. Можно заходить. Внутри, я так предполагаю, тоже цепь, перекинутая через блок. Вошел, потянул за цепь – камень встал на место. Просто, как все гениальное.

– Стена упала, стена встала, – подхватил Платонов.

– Какой ты умный, – иронически протянул Андрей. – А вот Федор чуть глупее. Секрета этого не знал, плиту не придержал, она на пол ахнулась – кольцо сломалось, механизм повредился.

– Значит, на место он плиту поставил, но теперь ее со стороны входа, из церкви, не открыть. А вот изнутри…

– Вот-вот! В том и беда. Если лихой человек найдет подземный ход, то темной ночью проникнет в церковь, вынесет из нее все самое ценное – ищи его тогда хоть до пенсии.

– Думаешь, есть такой человек? – прямо спросил Платонов. – Подозреваешь?

– Подозреваю. А сделать ничего не могу.

– Потряси его как следует. С пристрастием.

– И что? Что я ему могу предъявить? Преступный умысел? А доказательства? Он посмеется надо мной и в прокуратуру заявит. А ты на меня уголовное дело заведешь.

– Наблюдаешь за ним?

– Наблюдаю. Но дело сложнее. Он, мне кажется, на это хищение пацанов наших нацеливает, а сам до конца в сторонке останется.

– С чего ты взял?

– Ребята стали в церковь захаживать. По кладбищу ночами рыщут. И, кстати, – Ратников кивнул на кассеты, – есть сведения, что к деду Федору плавали, на разведку.

– Это серьезно. Пацаны ведь из-за этого негодяя срок могут отхватить. И немалый. Жаль. Ты ведь только-только контакт с ними наладил.

Андрей вздохнул с обидой.

– У них сейчас другие контакты.

– Постой, а может, это все фантазии? От чрезмерной твоей бдительности?

– Это тоже фантазии? – и Андрей положил перед следователем листок из школьной тетради со схемой церкви.

Платонов присвистнул.

– Отдать на экспертизу?

– А я и без экспертизы эту руку знаю. Не знаю только, как этот листок ко мне попал?

– Подбросили…

– Подбросили. – Андрей встал. – Поеду, поздно уже. А ночь сегодня будет трудная.

Но в село участковый поехал не сразу, завернул по дороге в музей, к обаятельному директору.

Староверцев уже собирался уходить. Он церемонно поздоровался и заметил:

– Меня начинают тревожить ваши визиты, Андрей Сергеевич.

– Я позже все вам расскажу, – пообещал Ратников. –

И, надеюсь, вы узнаете очень много интересного. И я отвечу вам на все ваши вопросы. У вас их будет много. А сейчас…

– Да, да, – засуетился Староверцев. – Я отчасти выполнил вашу просьбу. – Он переворошил бумаги на столе, нашел нужную. – Просмотрел все наши архивы, чтобы найти хоть что-то, относящееся к данному вопросу. Сведения очень скудные. Но интересные. Вот отрывок из семейной переписки Шуваловых. К сожалению, ни автора письма, ни адресата установить не удалось – письмо без начала и без конца, – но это значения в данном случае не имеет. Важен факт…

«Как бы его вежливо остановить, – думал Андрей, – он так до ночи не доберется до сути».

– … А факт, голубчик, вот какой. Я вам процитирую этот отрывок. «Папинька теперь покоен. А что до меня, то эта его идея, казавшаяся прежде смешной и нелепой, согласись со мной, нынче представляется и остроумной, и своевременной. Времена настают беспокойные, и такого рода убежища, такого рода хитрость, как пустотелый постамент под саркофагом, становятся не токмо полезными, но и необходимыми устройствами…» – Староверцев поднял на Андрея глаза, произнес значительно: – Надеюсь, вы понимаете, что речь идет о склепе на кладбище вашего села? И вполне возможно, что не только сам постамент пуст изнутри, но под ним тоже пустота…

– И никому это за много лет не пришло в голову? – не без сомнения поинтересовался Андрей.

– Друг мой, да как можно! Громадный мраморный монолит на львиных лапах! Кто может подумать? А между тем… Я полагаю, что этот склеп, так сказать, врезали в подземный ход на его изгибе, в непосредственной близости к церкви. И через полый постамент спускается в подземелье что-то вроде отвесного колодца. Но, подчеркиваю, это только мои предположения.

– Надеюсь, Афанасий Иванович, что вы ни с кем больше не делились этими предположениями?

– Ну что вы, голубчик! Как можно!

– А если вдруг кто-то заинтересуется…

– Я отговорюсь незнанием, – подхватил директор, – и тут же сообщу вам.

– Спасибо, Афанасий Иванович. Надеюсь скоро порадовать вас.

– Постойте, – вдруг спохватился директор. – Не знаю, будет ли вам это полезно, но вчера нас посещала очень милая девочка. Девушка, – подумав, поправился он. – И тоже интересовалась этими вопросами.

– Кто такая? – спросил Андрей, уже догадываясь об ответе.

– Знаете, – растерялся Афанасий Иванович, – она не назвалась.

– Как выглядит?

– Прекрасно, я бы сказал!

– Конкретнее, Афанасий Иванович, – улыбнулся Андрей.

– Веснушки. Ямочки, когда улыбается. Волосы вьются. В брюках и кроссовках.

Глава X

НОЧЬЮ НА КЛАДБИЩЕ

– Пойдешь с нами, Кролик?

– Чуть что – так сразу Кролик, – привычно заныл Васька. – Я вас здесь подстрахую.

– У него над жадностью страх возобладал, – важно изрек Мишка.

– Вот пусть на шухере и постоит, – решил Колька. – За могилкой спрячется.

– У меня сегодня ухи болят, застудил.

– Полечить? – деловито осведомился Колька. – Или лучше в лоб?

– Право выбора за тобой, – подначил и Мишка.

– Выбирай в лоб, – посоветовала Галка. – В лоб – один раз, а в ухи – два. Если по разу в каждое. – И, не дожидаясь Васькиного решения, сказала: – Я вместо него с вами пойду. Только домой забегу. А Васька пусть здесь посидит. Если кто зайдет, скажет: ребята на рыбалку ушли, с ночевкой.

– Ладно, – с удовольствием согласился Колька. – Встречаемся у церкви. Миха, собирай инструмент.

Галка выскочила на улицу. И никто в наступившей темноте не видел, что она пробежала мимо своего дома и скрылась где-то в проулке. Недалеко от дома участкового.

По кладбищу пробирались в темноте, почти ощупью, не решаясь включать фонари, – по деревне уже поползли слухи.

Поеживались, вздрагивали то ли от обильной холодной росы, покрывшей все кусты и травы, капающей с деревьев, то ли, что скрывать, от страха.

Покосившиеся кресты, кривые оградки, за которыми, кажется, кто-то прячется, могильные холмики – и тишина. Какая бывает только на кладбище ночью. Мертвая, словом. Будто на всем свете все замерло и нет нигде жизни.

И все время ждешь, что эта тишина вдруг взорвется либо страшным воем, либо хрустом костей, либо замогильным стоном.

Колька шел первым, и Галка с Мишкой все время жались к нему с двух сторон, чувствуя в нем более храброго, инстинктивно подбираясь под его защиту.

Тихо. Так тихо, что даже слышно, как шлепаются капли росы на могильные плиты.

Очень тихо. Только далеко-далеко тоскливо воет собака.

И вдруг над кладбищем пронесся заунывный одинокий звон колокола.

Ребята аж присели от неожиданности.

– Птица в темноте зацепила, – шепотом успокоил их Колька.

И тут же над ними пронеслась бесшумная тень и хрипло захохотала, заухала.

Мороз пробежал от затылка по спине до самых пяток и там остался – даже ноги отнялись.

– Филин, – так же едва слышно объяснил Челюкан.

– Не к добру, – лязгнул ему в ухо Мишка. Чуть ухо не откусил. – Пошли назад.

– Поздно, – как-то странно проговорил Колька и пригнул друзей к земле.

Невдалеке бесшумно возникла средь могил черная фигура с черным лицом.

– По-покойник, – простучал зубами Мишка и зажал рот рукой. Галка схватила Кольку за плечо. Все трое так и застыли.

Покойник невесомым шагом подошел к склепу, неподвижно постоял у его ограды, словно к чему-то прислушиваясь.

Самым страшным было его лицо. То есть никакого лица не было. Чернота одна. Иногда только холодно поблескивали глаза.

Вот скрипнули ржавые петли ограды, и покойник вошел в нее. Так же оцепенело постоял у входа в склеп. Опять раздался ржавый скрип – и мертвец скрылся в гробнице.

Ребята окаменели.

– Он к себе вернулся, – простонал чуть слышно Мишка. – Во, свет зажег…

Действительно, внутри склепа забегал слабый огонек. И через мгновение послышался какой-то неясный визг.

– В гроб ложится, – выдохнул Мишка.

– Ща в лоб, – прошептал Колька. – Комментатор.

Свет исчез.

Мишка и тут не удержался:

– Крышкой накрылся. Все, я домой. У меня волосы дыбом стоят, потрогай.

Колька встал, шагнул к склепу. Галка схватила его за руку, удерживая.

И тут опять низко-низко – ребята даже присели – пронеслась с уханьем тень филина, а немного погодя вновь заунывно простонал колокол на звоннице.

Это уже перебор. Пятясь, медленно, не сводя глаз со склепа, ребята начали отступать. Потом повернулись разом, как по команде, и побежали, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как ветки кустов стараются остановить их бег, задержать до подхода главного страха.

Одним махом вылетели с кладбища, одним духом пронеслись и влетели на Колькину терраску. Остановились, перевели дыхание.

Кролик деловито спал на Колькиной койке. Во сне он лицом еще больше был похож на поросенка. Нос пятачком, ресницы белые, и сопит-похрюкивает.

Мишка сдернул его с кровати на пол. Кролик сел, потер глаза, сладко зевнул:

– А где Колька?

Галка с Михой переглянулись: и правда, а где же Колька?

Послышались ровные шаги по ступеням, вошел Колька. Спокойный. Не запыхавшийся. Он, оказывается, не мчался, подгоняемый страхом, а шагом прошел весь путь.

– Испугались? – спросил он без злорадства.

– А ты не испугался? – выпалил Мишка. – Что ж не остался?

– С вами остался бы, – честно сказал Колька. – Одному страшно. – Взглянул на Мишкины руки, осмотрел терраску. – А где инструменты, Миха?

Мишка так и разинул рот.

– Там, – выдавил он через некоторое время.

– Оставил? – Колька сжал зубы. – Забыл?

Мишка понурил голову.

– Серега, – распорядился Колька холодным голосом, – ты ставь чайник, а ты, – это Мишке, – иди за инструментами.

– Это бесчеловечно, – прошептал Мишка и обессиленно сел мимо табуретки. Рядом с Кроликом. И крыска Машка, из-под подушки выбравшись, села рядом.

– Правда, Коль, – заступилась Галка, – утром сходим, как рассветет. – Или… – Серега коварно улыбнулась. – Или Кролика пошлем. Где ты их оставил, Миха?

– Возле могилки, где мы стояли, под скамеечку убрал, – соврал Мишка. Инструменты он бросил на самой дорожке. Ну кто их найдет? – Утром, Коль, пойдем. Все равно надо дело доделать. По свету быстрее управимся. И не страшно. Да, Коль?

Колька молча повернулся и направился к двери.

Но тут сорвалась с места Галка и стала на его пути.

– Не пущу, – сказала она. – Мы не знаем, кто там был. Но не покойник. Нельзя сейчас туда идти, Коля. Утром сходим, все вместе. А сейчас чай будем пить. И Кролику все расскажем. Только пусть Мишка рассказывает. Он здорово врать умеет. Да, Миха?

Андрей решил осмотреть склеп этой же ночью, не откладывая. Во-первых, чтобы его не опередили. А во-вторых, чтобы никто из односельчан не увидел, засмеют потом. Или в психбольницу сообщат.

Около полуночи он надел черный камуфляж, натянул маску-шапочку, чтобы не белеть лицом во тьме, взял монтировку и фонарик. Батарейка в нем уже подсела, не очень-то он светом радовал, да, может, оно и к лучшему – со стороны не так приметно будет.

Вышел за околицу, далеко полем обогнул село, добрался до кладбища. Жутковато было. Что-то ему все время чудилось: то шаги, то шепот, то будто чьи-то зубы лязгали. А потом вдруг колокол на звоннице ожил, филин заухал. Словом, самая подходящая обстановка, чтобы по кладбищу бродить и в могилы заглядывать…

Первая неожиданность – болт, которым была завинчена дверца ограды, ровно срезан хорошим инструментом. Вторая – замок на входе в склеп висит на обрезке дужки. «Неужели опоздал?» – мелькнула обидная мысль.

Спустившись в склеп, Андрей включил фонарик, осмотрелся. На пыльном полу – следы ног.

Постамент – это было видно – стоял на своем месте. И на своем месте стоял на нем медный саркофаг. В него Андрей заглядывать не стал – зачем тревожить чей-то прах, если он там есть.

Подсунул под постамент меж двух львиных лап монтировку, чуть приподнял ее и нажал. Каменный, на вид тяжеленный монолит неожиданно легко сдвинулся по полу – заскользил. Лапы оставили на пыльном полу свои следы.

Андрей поднажал еще, еще – и сдвинул постамент в сторону. Под ним было квадратное отверстие в полу – не большое, но достаточное, чтобы пролезть в него.

Наклонился над ним – словно ледяным ветром повеяло. Посветил фонариком – крутые, никем не хоженные ступени. Идут в самую глубь и холод.

Вздохнул и начал спускаться. Оказался будто в маленькой каморке. Из нее вправо и влево шли два сводчатых, низких прохода. Свет фонаря терялся в них.

Направо пойдешь… Налево пойдешь…

Андрей прикинул, в какой стороне церковь. Пошел правым ходом. Пригибался, иногда касаясь плечами холодных, влажных, заплесневелых стен.

Шел, осторожно ступая, стараясь не шуметь, но все равно его шаги гулко отдавались в узком затхлом пространстве, и этот звук убегал вперед, будто звал за собой, затихая.

Шел медленно, оглядывая стены, иногда замечая вбитые в них крюки и кольца для факелов или свечей, ниши – для ламп-коптилок, наверное.

Под ногой что-то звякнуло, Андрей нагнулся, сверкнул туда фонариком. Поднял длинный, изоржавленный наконечник копья. Посветил кругом – еще находка. Окаменевший деревянный гребень.

Дохнуло на него холодом давних времен. Будто под этими древними сводами, где скрывались от беды предки-славяне, сохранились и навсегда запечатлелись временем их горе и боль, ненависть и надежда…

Андрей уложил находки в одну из ниш, чтобы захватить на обратном пути и порадовать директора музея.

Пошел дальше, и странно ему казалось: его шаги, его дыхание – первые за сотни лет.

Устланный камнем пол начал заметно подниматься. Впереди показались ступени. И тут Андрей вспомнил, что первый-то не он, а пьяный дед Федор с ящиком водки на плече здесь перся.

Андрей стал подниматься по ступеням – они играли под ногами, постукивали, будто предупреждали об опасности. И вот он оказался внутри чего-то вроде квадратного сечения колодца. С одной из стенок его свисал обрывок проржавевшей цепи. На полу валялся другой обрывок.

Андрей внимательно осмотрел предполагаемую дверь – выход в церковь – и понял, что она замкнулась навечно. Обломок кольца застрял где-то внутри и надежно заклинил плиту в закрытом положении. Ни отсюда, ни из церкви эту дверь не открыть.

Что ж, оно и к лучшему. Одной заботой меньше.

Фонарик откровенно садился. Пора возвращаться.

Андрей спустился вниз, теперь уже быстро прошел по подземному коридору. Добрался до развилки и решил глянуть все-таки другой проход, который, судя по всему, уходил за реку. Выключил фонарик, дал ему отдохнуть и немного восстановиться, пошел вторым коридором.

Он был заметно шире. И очень заметно спускался вниз. Вскоре пол стал уже не сырым, а мокрым, потом на нем появилась вода, все глубже и глубже. Камни под ногами утратили твердость, будто покрылись под водой густым илом.

Андрей шел уже по колено в воде, а что там дальше – может, и по пояс будет – не видно: фонарик застенчиво светил себе под нос.

Но вскоре обстановка изменилась – воды стало меньше, а земли больше. Еще через несколько метров она поднялась и сформировалась во что-то, похожее на горку, вершиной своей дотянувшуюся до пролома в своде.

Прикинув в уме, где он находится, Андрей догадался: вот он – Мокеевский пруд, вернее, его остатки. Здесь он за долгие годы проточил свод, пролился в подземелье, растекся, просочился глубже, а дыру в своде опять затянуло илом и глиной.

Притиснувшись вплотную к стене, Андрей обогнул горку и через какое-то расстояние впервые за это время услышал звуки. Мерные, настойчивые. Это капала со свода вода. Уже не Мокеевского пруда, а речки, которая находилась прямо над головой. Разглядев в своде источенные водой камни, Андрей понял, что вот-вот речка окончательно проложит себе путь в подземелье и хлынет в него неудержимым потоком. Зальет его полностью. Уже сейчас мерные капли порой сменялись журчащими струйками.

Дальше Ратников не пошел. Фонарик совсем потускнел и погас. Возвращался Андрей ощупью, благо заблудиться было некуда.

Выбравшись из подземелья, Андрей сдвинул на место постамент, как мог в неясном свете начинающегося утра, «уничтожил следы преступления» и осторожно, в обход, вернулся домой…

Когда он проснулся, на подоконнике опять лежал сложенный листок бумаги, придавленный камешком. На листке – знакомая схема, но уже дополненная новыми штрихами и надписями. Но рука совсем другая, более аккуратная. И листок другой – тот был в клетку, а этот в линейку.

Глава XI

ХМУРОЕ УТРО

Оно и впрямь началось хмуро. Небо затянулось какой-то пеленой, воздух застыл в безветрии, было как-то сонно, тягостно, будто день никак не хотел начинаться. Он словно не выспался.

И у ребят было такое же настроение. Хотя утром, даже хмурым, на кладбище все выглядело по-другому. И если не весело, то во всяком случае – не страшно…

Мишка торопился к склепу примерно так же, как ночью от него. Ему не терпелось поскорее подхватить с земли мешок с инструментами, потрясти им в воздухе и торжественно заявить Кольке:

– Ну, что я говорил!

Не пришлось. Мешка не было. Ни на дорожке, ни под скамеечкой, ни у самого склепа. Нигде его не было.

– Он нас убьет за эти железки, – сказал Колька.

Мишка покорно ждал жестоких упреков, неминуемого наказания. Но Колька благородно посчитал вину общей. Он, вообще, за последние дни сильно изменился. Стал немногословен, более сдержан. Он будто почувствовал свою ответственность за ребят. Раз уж он ими командует, раз уж они ему подчиняются, значит, за все их ошибки и неприятности главный спрос с него, с Кольки Челюкана.

Ребята присели на скамеечку, пригорюнились и были похожи на неутешных родственников усопшего. Усопший, естественно, это мечта о таинственном кладе. Да ладно с этим кладом. Жили без него, проживут и дальше. А вот как с Великим рассчитываться? Мужик он, вообще-то, добрый, отзывчивый, но и силу его злую ребята исподволь чувствовали. Особенно когда речь об участковом заходила. Чем-то ему Андрей не глянулся, мешал, что ли?

– Удирать надо, – вздохнул Мишка. – Опять в леса уходить. В партизаны. – И на всякий случай отодвинулся.

– Я больше убегать не буду, – отрезал Колька. – За свои дела отвечать надо. Трусом не был – и шкурником не стану. Пошли к Великому, чего тянуть?

– Давай хоть в склеп заглянем. Ведь спросит.

Колька помолчал. Нехотя согласился.

– Не люблю я в гробах копаться. Плохое это дело.

– А вдруг клад найдем? Тогда и с Великим рассчитаемся. Помнишь, он сам говорил…

Огляделись – никого кругом, одни кресты на могилах, деревья недвижно стоят, листвой не трепещут.

Шмыгнули за ограду, нырнули в склеп.

– Постой-ка, – Колька придержал друга за рукав. – Видишь?

– Вижу. Это он здесь лазил. Этот… с черным лицом.

На пыльном полу остались заметные следы. Особенно две дорожки, которые прочертили львиные лапы.

Обошли постамент со всех сторон, переглянулись. Колька пригнулся, заглянул под низ, а львиные лапы разве что не обнюхал.

– Ты понял, Миха?

– Еще бы! – по привычке соврал тот.

И Колька по привычке не поверил, объяснил:

– Лапы снизу – полукруглые. Чтобы скользили лучше. Чтобы этот комод можно передвигать.

– А зачем? – удивился Мишка.

– А я знаю? – Колька забыл про свою апатию, был уже деловит и решителен. – Дуй, Миха, домой, захвати какую-нибудь железяку и свечку.

– Да ладно, Колян… Мы лучше…

– А в лоб?

– Понял. Я мигом. Одна нога здесь, другая еще больше.

Пока он бегал, Колька попытался сдвинуть камень, упираясь в него руками. Не получилось – ноги скользили по гладкому, хотя и в пыли, каменному полу.

– Во! – ввалился Мишка, потрясая ломом. – Годится? Я его у Корзинкиных спер. Он им все равно до зимы не понадобится.

Колька взял лом, подсунул под постамент, налег. «Комод» легко сдвинулся с места, открыв отверстие.

– А вдруг он там? – предостерег Мишка, увидев, что Колька в азарте уже готов спуститься вниз.

– Ага. Там. Забрался и задвинулся. Чтобы свет не мешал. Полезли. – И Челюкан зажег свечу…

…– Да нет, что вы говорите, Петр Алексеевич, – рассуждал Сентя, зашедший навестить Великого, – отпетая шпана. Никаких интересов, ни проблеска светлой мысли, ни капли фантазии, кроме как чего-нибудь натворить. На пакости они имеют редкую изобретательность. – И незаметно почесался, сморщившись от воспоминаний.

«Насчет натворить ты прав, скоро они такое вам натворят – долго не забудете», – подумал Великий, а вслух сказал:

– Вы несправедливы к ним, Арсентий Ильич. Ребята одинокие и потому отзывчивые. Их надо понять. И они добром ответят.

– Да, вы имеете на них влияние, – согласился Сентя. – Боюсь только, что уже поздно. На доброе дело у них потенциал исчерпан. Не будет в них проку. – Он отставил пустую чашку, подошел к окну. – Дожди скоро зарядят. Реки разольются. Опять нас водой от мира отрежет.

– Почему вы уверены? – чуть встревоженно спросил Великий, вставая.

– У нас тут свой климат, – вздохнул Сентя. – Свои приметы. Вон тот краешек неба старики «гнилым углом» называют. Как только там начинает сереть, облачка собираются, – значит, жди затяжного дождика. Тоска…

Стукнула, сильно распахнувшись, дверь – на пороге возникли взъерошенные, перемазанные Колька с Михой.

Сентя нахмурился:

– Это что такое? Ну-ка, юноши, выйти и войти как положено.

Дверь послушно затворилась, в нее раздался стук, и прозвучали два голоса:

– Можно войти?

– Войдите, – отозвался Сентя и посмотрел с важностью на Великого: вот, мол, как я с ними.

«И дурак же ты, братец», – подумал Великий, а вслух сказал:

– Они уважают вас.

Сентя важно кивнул и… почесался.

Затем директор откланялся. Великий вежливо улыбнулся ему, закрыл за ним дверь и повернулся к ребятам.

Они не узнали его. Это был совсем другой, чем секундой назад, человек. Взгляд его был холоден и жесток. Даже злобен.

Мишка на всякий случай будто ненароком приблизился к окну. За окном – школьный двор, за ним Сентин огород, роща, дремучие леса – никакой, даже самый Великий, не найдет беглеца в их глуши.

– Где инструменты? – рявкнул Великий, наступая на ребят.

Они молча переглянулись – откуда он знает?

– Делись куда-то, – пробормотал Мишка, чувствуя свою личную вину. – Вот прямо в руках были – и исчезли. Наверное…

– Волк унес, – продолжил за него Великий. – Знаю я этого волчару. Сейчас мои инструменты в коляске мотоцикла едут в город, на экспертизу. Такое дело, сопляки, сорвали. Ни хрена не умеете.

Великий раздраженно расхаживал по классу, делая вид, что собирает вещи к отъезду.

– Сроку даю вам два месяца. Что хотите – продавайте, где хотите – воруйте, но чтобы деньги за инструменты выслали. Вот адрес, – черканул на клочке бумаги несколько слов.

– Мы подземный ход нашли, – буркнул Колька.

Великий осекся, бросил недоверчивый взгляд:

– И что?..

– Он в две стороны ведет. За реку и в церковь. Наверное…

– Что значит – наверное? – снова повысил голос Великий.

– Мы вот так вот спустились, – вступил с объяснениями Миха, показывая руками, – потом вот так вот прошли, – изобразил ладонью – будто рыба хвостом махнула, с крючка сорвавшись, – обратно поднялись – и все. Дальше хода нет…

– Как это нет?

– Стена глухая. Железки ржавые кругом. Скелеты. Которые с зубами, которые без зубов. А один – воще!..

– А крокодилов там нет?

Мишка не успел соврать. Колька его перебил:

– Будут. Заведутся. Туда все время вода подтекает. Наверное, река себе ход моет.

– Рисуй! – Великий кивнул на доску. Колька взял мел.

Увлеченные, они не заметили, как на подоконнике бесшумно раздвинулись цветочные горшки и блеснули между ними чьи-то большие любопытные глаза. Среди веснушек.

– Должен тут проход быть, – сказал Великий. – Надо мне самому посмотреть.

– Вы не пролезете, – поспешил предупредить Мишка, опасаясь, что за вранье насчет скелетов ему добавка будет. – Там вот так вот узко. И костей полно.

– Ты меня испугал. – Великий переоделся в спортивный костюм, переобулся в кроссовки. – Пошли.

– Прямо днем?

– Вот именно.

Великий плавно шествовал, будто корабль плыл, по селу, раскланиваясь, кивая по сторонам, помахивая рукой.

Мишка с Челюканом, чуть приотстав, сопровождали его, как два бравых адъютанта боевого генерала.

Встретив Корзинкина, Великий стал навязчиво пояснять, придерживая его за рукав:

– Вот, хочу кладбище ваше осмотреть. Говорили мне: много там интересных памятников есть, произведения искусства, так сказать, шедевр печального ваяния.

Корзинкин слушал невнимательно, перебирая ногами, топчась на месте. Наконец не выдержал:

– Пусти, Лексеич, некогда мне – за ломом к Серегиным бегу. Вишь, старый погреб разбирать надумал, а лом свой никак не найду. Табличку, что участковый дал, прибил да лом рядом поставил. И куда он делся?

– Крокодил его съел, – вполголоса уронил, не удержавшись, Мишка.

– Чего? – вылупился на него доверчивый Корзинкин.

– Крокодил в реке появился. Участковый говорил: из зоопарка приплыл. От голода спасаться. Вот и сожрал.

Корзинкин был не только доверчив, но и туповат.

– Как же? Он ведь в реке, а лом…

– В реке, – хмыкнул Мишка. – Это он днем в реке, а ночью по дворам шастает. Подъедается.

– Да как же? Железка-то длинная. Как же он ее заглотил-то?

– Вдоль, – ответил Мишка и, подумав, прибавил: – Молча.

– Ща в лоб, – шепнул Колька, давясь от сдерживаемого смеха.

– Ишь ведь. – Корзинкин побрел дальше, разводя руками.

– Лом, надо полагать, – высказался Великий, когда бормотание Корзинкина затихло вдали, – в склепе остался?

– Надо полагать. – Мишка, как гусар перед дамой, склонил голову.

Сбрехнул он машинально, по привычке. Но сообразил, что польза от этого крокодила будет. Корзинкин, конечно, поделится новостью, все село узнает. И значит, любопытная Чашкина по ночам в огород не выйдет, приглядываться к огонькам на кладбище побоится. И так ведь деревню слухи тревожат, что меж могил привидения бродят.

И Мишка похвалился своей находчивостью. Великий одобрил, а Колька усмехнулся, он приятеля лучше знал. Мишка такой: ляпнет что-нибудь, а потом выкручивается.

Пришли на кладбище. Великий так и шел впереди, оглядывая надгробия, останавливаясь, иногда громко высказывая свое восхищение творениями древних кладбищенских камнерезов.

Колька несколько раз сунул Мишке локоть в бок. Тот непонимающе смотрел на него. А Колька думал о том, что не они Великого ведут к склепу, а он их. Значит, дорогу-то и без них знает! Странно…

Спустились в склеп.

– Саркофаг вскрывали? – Великий кивнул на взломанные застежки гроба. – Что обнаружили?

– Тряпки какие-то, – начал перечислять Мишка, загибая пальцы, – кастрюлька ржавая без дна, пряжка от ремня, пустая бутылка и две дохлые мыши.

– Фу! – передернулся Великий. – Гадость какая! Нигде от них спасения нет!

Откатили в сторону «комод».

– Вы на шухер, братаны, – скомандовал Великий. – Снаружи.

– А чего там делать?

– Комаров отгонять. Любопытных. – И Великий, включив фонарь, довольно проворно спустился в дыру.

Вскоре затихли его шаги, исчез свет фонарика. «Опрокинуть бы сейчас этот комод на дырку, – подумал Челюкан, – и ну его в болото со всеми кладами. Без проблем». Мишка, похоже, размышлял примерно о том же.

Ребята выбрались наверх, уселись на ближайшем камне.

– Узнает Андрюха про наши дела, – вздохнул Колька, – он нам все припомнит.

– Откупимся, – беспечно отмахнулся Мишка, – если клад найдем.

– От него не откупишься. Он шибко честный, – Колька хотел это сказать с иронией, а получилось против воли с уважением.

– Нет, ну скажи, чего он батяню моего в тюрьму упек, а?

– Толку тебе от твоего батяни… Неделями сидеть не мог!

– Все-таки – отец, – рассудительно проговорил Мишка, – родная кровь.

– Пьяница и жулик, – подвел Колька итоги дискуссии. – У своих же крал.

– Так ты за кого? – Мишка возмущенно привстал. – За меня или за Андрюху? За мента? Которому Серега глазки строит?

В ту же секунду Мишка исчез. Правда, не полностью. Из-за камня торчали вверх его ноги. Оттуда же доносилось бормотание, но слов было не разобрать. Мишка благоразумно изображал возмущенную речь, стараясь не брякнуть лишнего, чтобы не схлопотать по второму разу.

…Из склепа выбрался Великий, сощурился от света, очень довольный чем-то.

– Клад нашли? – вскочил Мишка.

– Почти, – ответил тезка царя, отряхиваясь. – Еще несколько штрихов – и мы у цели.

– А в каком месте? – не отставал Мишка. – Мы ведь там все обыскали.

– Под скелетом. У которого два зуба всего.

– Чего ж не забрали-то? – съехидничал Мишка. Видно, мало ему попало от Кольки, еще захотелось.

– А он челюстью щелкает, кусается, – весело ответил Великий, противореча сам себе. – А если всерьез, то поработать немного надо. Но это я сам. Только вот чем? Инструменты…

– Подберем чего-нибудь, – торопливо пообещал Мишка. – В кузне стырим. У Корзинкина. Да, Коль?

Колька молча пожал плечами.

Вернувшись в школу, Великий зашторил окна, открыл стенной шкаф, где под грудой старых учебников, драных карт и глобуса с пробитым в Тихом океане боком прятался десантный мешок с инструментами и снаряжением. Тот самый, который «потеряли» ребята.

Покопавшись в мешке, он что-то отобрал, добавил бесшумную дрель на батарейках, два фонаря. Уложил в сумку, а мешок опять спрятал в шкафу. Раздернул шторы, присел на подоконник, закурил.

В «гнилом углу» клубились облака, лезли друг на друга. И среди белого все чаще стало мелькать черное – облакам не терпелось собраться в тучи.

«Надо торопиться, – думал Великий. – Пойдут дожди – я отсюда не выберусь».

Вечерело. Великий собрался на традиционную прогулку по селу. Он взял за правило посидеть вечерком с Силантичем на скамеечке перед церковными воротами, обсудить деревенские новости, покурить на вольном воздухе, угостив старика хорошей сигаретой.

Переодевшись, взяв свою любимую трость, он сделал странную вещь. Достал из внутреннего кармана плоскую коробочку, а из нее вынул сигарету и вложил ее в пачку. Причем так, чтобы кончик немного выступал над другими сигаретами. Поправил перед зеркальцем галстук, сдвинул немного набекрень шляпу и вышел из школы.

Силантич уже ждал его. Великий присел рядом.

Село затихало. Кое-где еще звенели подойники у запоздалых хозяек, слышались смех и магнитофон у клуба. Полинка гремела колодезной цепью – добрые люди уже кто спать, кто к телевизору, а ей приспичило на ночь глядя по воду пойти. Ну, с нее станется. Она могла на ночь глядя и пироги затеять. Характер такой – всегда спешит и никогда не успевает. В одно место идет, а совсем в другом окажется. Пойдет в лавку за солью, а купит кружку…

Посидели, помолчали. Великий угостил Силантича сигареткой. Той самой, что больше других торчала из пачки. Дед с удовольствием закурил, прибил комара на шее, начал молодость вспоминать. Какой он был лихой, умный и красивый. Как без него ни одно дело в селе не ладилось. И во всей стране тоже. Но все чаще дед прерывал рассказ сладкими зевками, несмотря на то, что Великий слушал его вежливо и не перебивал.

После очередного зевка исключительной глубины Силантич шлепнул себя ладонью по губам, смущенно проговорил:

– Во раззевался старый, к дождю, что ли? Небось кишки видать, да?

– Не все еще, – успокоил его Великий. – Да и мне, однако, пора. Будь здоров, дед.

Сторож с облегчением, но с явным усилием поднялся и побрел в церковь, споткнувшись на ступенях паперти.

Великий проводил его внимательным взглядом: как дед выписывает ногами кренделя, как, хоть ты тресни, не может поймать рукой дверную ручку – все промахивается мимо. Удовлетворенно кивнул, усмехнулся, подобрал дедов окурок и зашагал неторопливо к школе.

Глава XII

ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

Вечером Ратникова вызвали в райотдел: проводился общегородской рейд по ликвидации нескольких группировок, занимающихся рэкетом на колхозном рынке и автовокзале, а людей не хватало, потому привлекли даже участковых.

Андрей быстро собрался, помедлил на крыльце, вглядываясь в вечернее небо. В «гнилом углу» копошились пока еще серые облака. Они, словно натыкаясь на стену, расползались, мешая друг другу, пытались обойти ее по сторонам, поднимались вверх, сколько могли, опускались все ниже и ниже. И все это беспокойное месиво набухало, росло, раздувалось, пыхтя и сердясь. Белое, синее и серое смешивалось, чернело на глазах. Деревья в панике, суетливо и бесполезно, стали размахивать ветвями, словно хотели разогнать низкие, уже до крон опустившиеся тучи. И вроде бы там, где доставали до них, им это удавалось – клубились, кипели белые барашки. А вот выше все уже было черно до самой середины неба…

Очень некстати этот вызов в город. Ох, как нужно именно сейчас быть в селе, чтобы контролировать ситуацию, чтобы не опоздать. Не простишь потом себе опоздания…

«Если зарядят дожди, – с тревогой думал Андрей, заводя мотоцикл, – то через день-два Великому придется удирать, иначе не проедет. Значит, в ближайшие ночи нужно ждать его действий. Да не его, сам он на ограбление не пойдет, не зря же пацанов столько времени обрабатывал. Не опоздать бы».

Когда Андрей выехал за село, навстречу тучам, ветер донес до него и бросил в лицо первые, еще редкие капли будущего долгого дождя…

Великий серым волком пробрался в церковь, внутрь колонны, закрепил один фонарь на подставке, а другой на лбу и приступил к работе. Тихо жужжала дрель, тихо постукивал молоток, позвякивало чуть слышно железо. И через некоторое время он сказал себе вслух, негромко: «Вот и все. Сим-сим, откройся». Потянул легонько конец цепи, что-то щелкнуло, и верхний край плиты стал медленно опускаться вниз, уходить в помещение и наконец мягко лег на пол.

Великий выключил фонари и бесшумно вступил в храм. В руке его была большая сумка. Он быстро, стараясь, чтобы не отдавались под сводами шаги, прошел за алтарь. Через какое-то время вернулся. Остановился перед образом Божией Матери с младенцем Христом, затеплил свечу и перекрестился.

Поднял с пола тяжелую сумку и шмыгнул в колонну. Ощупью нашел цепь, натянул, дернул. Плита пошла вверх своим краем, что-то опять щелкнуло – встала на место.

Великий включил фонарь, собрал инструменты, еще раз оглядел плиту, потрогал натянутую цепь и стал спускаться по подрагивающим ступеням…

В школе он вновь задернул шторы. Достал из того же шкафа купленный накануне чемоданчик. Свет не включал. В темноте, аккуратно и беззвучно, переложил содержимое сумки в чемодан, защелкнул замочки. Поставил чемодан в изголовье раскладушки. Вздохнул с облегчением, закурил, включил свет. Раздернул шторы… – у меня секретов нет…

Андрея назначили патрулировать автовокзал. Получив жезл и бронежилет, он пошел к машине. В дверях столкнулся с Платоновым.

– Андрюша, – сказал вполголоса следователь, подкидывая на плече автомат. – А ведь у меня кое-что для тебя есть. Утром передам. Интересная информация. Похоже, твой Великий и впрямь большая фигура. Только очень черная. Так что ты с ним поосторожнее, не спугни. И сам не подставляйся. Если ситуация обострится, один его не вздумай брать. Я кое-что еще проверю, доложу начальству. Как он себя ведет?

– Понимаешь, нет у меня к нему ничего. Чувствую, что все неспроста, а предъявить нечего, даже вовлечение несовершеннолетних в совершение преступлений. Пока нет, во всяком случае.

– Это мелочи, Андрей. Если это он, за ним такой след тянется… Ладно, днями разберемся. Удачи тебе.

…Прошла трудная и тревожная ночь. Вернувшись в горотдел, Андрей узнал, что Платонов тяжело ранен в перестрелке, находится в реанимации, без сознания.

Еще полдня Ратников провел в отделе – работы здесь было много. Разбирались с задержанными, оформляли необходимые документы, и только после обеда он смог выехать в село. К этому времени Платонов так и не пришел в себя…

Великий торжественно объявил о своем скором отъезде и собрал у себя всю свою гвардию «бездельников и лоботрясов».

– Не скрою, друганы и братаны, что меня постигло глубокое разочарование. Оттого, что вы, други мои и кореша, не состоялись в качестве удачливых кладоискателей. И это глубокое разочарование сменилось не менее глубоким унынием, когда я лично убедился, что розыски клада придется отложить до следующего раза. – Великий не выглядел глубоко разочарованным и говорил о своем глубоком унынии весело, скаля в улыбке зубы. – Необходимо уточнить сведения, систематизировать результаты и упорядочить поиск. Не журитесь, добры молодцы. Все еще впереди! – И он высоко поднял бокал с лимонадом. – Как говорил мне один мудрец, безмерное наслаждение настоящим есть разумная забота о будущем. Последуем его совету.

И Великий, выпив до дна, снял со стены гитару.

Сначала он спел какой-то блатной романс, но, почувствовав, что это не произвело особого впечатления, застучал по струнам на манер банджо. Зазвенела веселая, просторная мелодия, были в ней синее небо, яркое солнце, широкие прерии. И слышался дробный стук копыт:

Эта песня для сердца отрада,

Это песня лазурных долин.

Колорадо мое, Колорадо

И мой друг – старина карабин.

Ребят разобрало. Повеселели, стали притопывать ногами, подмигивать в такт, прищелкивать пальцами – такая заводная была песня. И слова в ней, хоть и не очень понятные, но какие-то притягательные. Даже

Галка стала подпрыгивать на стуле.

Если враг – встретим недруга боем

И в обиду себя не дадим.

Мы ковбои с тобой, мы ковбои,

Верный друг, старина карабин.

– Сенька эту песню любил, – вздохнул Челюкан, когда Великий резко прижал струны ладонью.

– Да, – презрительно поморщился Великий, – укатал ваш шериф своего друга.

Стало тихо.

– А что… – осторожно проговорил Васька Кролик. – Он же человека убил. Хоть и не нарочно.

– Нарочно – не нарочно, – раздраженно передразнил Великий. – Знаешь ты, что такое мужская дружба? Это святой закон. Выше него ничего нет на свете: ни родства, ни любви, ни долга. Поняли?

– Поняли, – проворчал Колька. – Только не совсем, – и отодвинулся на всякий случай подальше от тяжелой и умелой руки Великого.

– Сейчас совсем поймете. – В голосе царева тезки прозвучала угроза. – Вот пришел к тебе друг. Ночью, раненый. И говорит: я человека убил, меня милиция ищет. Что ты ему ответишь? Васька, твое слово.

– А чего сразу Васька?.. Других, что ли, нет?

– Не виляй. Отвечай честно.

– Ну, это… Я б его убедил, что это… сознаться, раскаяться, что ли…

– Васька сам бы в милицию побежал, – засмеялась Галка. – Он у нас честный.

– Так, – отчеркнул Великий. – Челюкан, твой вариант.

– Мой такой, – брякнул Колька. – Иди ты, откуда пришел. Чтоб я тебя больше не видел.

Великий дернул щекой, встал, прошелся вдоль доски – как строгий учитель.

– Слушать сюда, лоботрясы. Есть у задачки единственный ответ, честный, мужской: «Мой дом теперь твоя крепость. А придут за тобой менты, вместе будем отстреливаться. До последнего патрона». Ясно? Вот так поступают настоящие мужчины. А этот ваш околоточный сам выследил друга, сам его взял и за решетку привел. А все из-за чего? Девку не поделили. Гляди, Челюкан, как бы он и тебя не посадил при удобном случае, – и стрельнул в Галку намекающим взглядом.

– Это неправда! – Галка вскочила и выбежала, хлопнув дверью.

…Галка, как все девчонки, любопытная была, подслушивать любила. Вот бы ей и сейчас под окошком затаиться – от большой беды мальчишек уберегла бы. Но умчалась, разгневанная, упустила возможность…

– Да, – протянул Великий, – учить вас, лоботрясы, и учить. Жаль, времени нет, уезжать пора. Слабаки вы, парни. Девка вами командует, поп вас подставил, директор за людей не считает, шериф репрессирует… А вы все терпите, как козлы безрогие. Запомните навсегда: никогда не прощайте обид. Одному спустишь, другие всю жизнь в тебя плевать будут. Согласен, Кролик?

– А чего опять Кролик?..

– А того! Как говорил мне другой мудрец, мщение есть радость богов. И если они оставляют это право за собой, значит, это слишком ценный дар для простых смертных…

– Точно! – подхватил Мишка. – Надо Леньке что-нибудь такое сотворить…

– Дом мы ему поджигать не будем, – притормозил его Великий, – и окна бить – тоже. Нужно придумать что-нибудь интересное, загадочное. Припугнуть его, чтобы знал и помнил, как мушкетеров обижать.

– Ага! – выскочил Кролик. – Попугать его. Вечером или ночью. Он идет, а тут как выпрыгнуть, как заорать! Он и…

Великий прервал Ваську выразительно-презрительным взглядом.

– Стоп! – сказал он после минутного раздумья. – Есть идея! Вы одной операцией сведете счеты со всеми тремя. Недаром же подземный ход нашли. Слушать сюда: поп все за свои церковные сокровища дрожит, так? Днем трясется и ночью не спит. Пока его нет, пробираетесь в церковь подземным ходом – я догадался, как он открывается, – похватаете там что под руку попадет и прячете в сарае вашего Сенти. Ленька с ума сойдет, шериф с ног собьется. А вы через недельку все это вроде как бы разыщете и шерифу доставите. Попу – шило, шерифу – гвоздь от начальства, Сентю менты потаскают как подозреваемого. А вам – почет и слава.

– Здорово! – разошелся Кролик. – А в церкви записку с черепом оставим: «Черные мстители»!

Мишка в восторге поднял большой палец, а Колька ничего не сказал.

Глава XIII

ЗАСТРЯЛИ!

Моросило второй день. Деревня ежилась под мелкими холодными каплями, нахохлилась мокрыми крышами.

В магазин на случай половодья завезли запас продуктов. Приводили в порядок лодки. Готовились, как к осаде.

И Великий был готов к отъезду. Посоветовался с Челюканом, каким путем надежнее выбираться, собрал вещи. Особо заботливо – не в багажник, а в салон – уложил чемоданчик. Раскланялся со всей деревней, посетовал, что еще не вернулся отец Леонид, зашел попрощаться к Ратникову.

– Прощай, шериф, – протянул сильную ладонь. – Не поминай лихом. Надеялся с тобой подружиться, да, знать, не судьба.

Андрей с облегчением подумал, что тревоги его оказались ложными.

– Зря вы с вечера едете, – сказал он. – Дорога сложная. Забуксуете или заплутаете.

Они стояли на крыльце. Великий озабоченно глянул в небо, затянутое мокрыми облаками.

– Боюсь, за ночь развезет. Да и дела торопят. И так уж задержался.

– Приезжайте еще, – вежливо пригласил Андрей.

– Обязательно. Глянулось мне у вас – спокойно, мирно. Душа отдыхает.

Разговор обычный, простой. Но что-то вдруг опять задело Андрея за больное место. Почудилось ему сквозь доброжелательные слова Великого какое-то скрытое торжество. Но тут же одернул себя.

– Ладно, счастливой вам дороги.

Сбежал Великий с крыльца, сел за руль:

– Мой привет отцу Леониду.

И снова почудилась Андрею в этих словах скрытая, торжествующая насмешка.

Он опять подавил в себе сомнения, машинально отметил, что на переднем пассажирском сиденье лежит чемоданчик, который Великий купил здесь, в селе. «Что он его в багажник не убрал? – подумал мельком. – Ну, может, места там нет. Так сзади бы положил…» И опять одернул себя за подозрительность – так ему захотелось глянуть в этот чемодан. На каком основании? Может, там у него бутерброды и термос в дорогу…

Великий посигналил, как отчаливающий пароход, и резко тронул машину, будто угадал желания и сомнения участкового.

Выехав на шоссе, Великий присмотрел подходящий съезд, свернул в лес и спрятал машину в кустах.

Глянул на часы, откинул спинку сиденья, устроился поудобнее и, покурив, закрыл глаза…

В полночь он вышел из машины, запер дверцу и лесом, спрямляя путь, вернулся в село. Сторожко, невидимо и неслышно пробрался на кладбище и исчез в склепе.

Колька лезть в церковь отказался.

– И вам не советую, – жестко сказал он Кролику и Мишке.

Но ребята загорелись идеей мести, особенно Куманьков – у него больше всех было претензий ко взрослым. К тому же… интересно, заманчиво. А Кролику надо же было наконец показать, что он не хуже других, не трусливее. А то – чуть что, так сразу Кролик!

Великий объяснил им, как открыть колонну и как закрыть ее за собой. Не предупредил только о том, что второй раз ее уже не открыть, механизм больше не сработает.

Мишка раздобыл где-то старый керосиновый фонарь, Васька запасся мешком для добычи. На кладбище пошли без опасения – Мишкина «деза» о крокодиле сработала, бабка Чашкина разнесла ее по всему селу, и теперь кто и страдал бессонницей, то дома, а не на крыльце.

Кролик трусил отчаянно. Мишка не так заметно. Но когда в склепе он чиркал спичками, зажигая фонарь, пальцы его подрагивали.

– Волнуюсь, – объяснил он. – Стресс у меня. Или шок. Полезли?

Ребята откатили все тем же ломом «комод» и, чтобы не передумать, быстро нырнули вниз.

Васька был здесь впервые. И вскоре страх сменился интересом. То еще приключение!

Мишка уверенно шел впереди, размахивая фонарем. По влажным стенам мелькали тени. Шаги гулко отдавались под сводом, убегали вперед, и звук их затихал где-то вдали.

Поднялись по стучащим под ногами ступеням в колонну. Постояли, изучая механизм, вспоминая инструкции Великого.

Мишка взялся за цепь:

– Гаси фонарь.

Васька приподнял стекло, дунул на фитиль. Стало черно и сильно запахло горелым керосином.

– Давай, – сказал Кролик. Ему уже не терпелось вернуться назад.

Раздался щелчок, затем тихий скрежет. Сначала оказались в полной темноте, потом появился слабый свет. В церкви тоже было темно, но не так, как здесь.

Плита плавно легла на пол. Мальчишки вошли в храм. И сразу же остановились – так гулко прозвучали их шаги в ночной церковной тиши.

– Силантича не разбудить бы! – шепнул Миха. – Тогда не отмотаемся.

– Убежим, закроемся. Не найдет, да?

– Кончай стонать, давай за дело. Хватай чего-нибудь.

– А чего я-то? Чуть что…

– Заткнись, грешник! – Мишка схватил первый попавшийся подсвечник, самую толстую книгу и какую-то красивую чашу.

Васька помогал с неохотой. Ему было не по себе, неуютно. Казалось, кто-то невидимый с укором наблюдает за ним. В темноте не различались лики на иконах, но Васька всем существом ощущал их строгие взоры.

Завязали мешок, заспешили обратно. Мишка, натянув цепь, вернул плиту на место – что-то опять щелкнуло, но как-то по-другому. Как-то зловеще. Будто лязгнул тюремный засов.

Зажгли фонарь, спустились вниз, прошли коротким проходом к склепу и уже дошли до ступеней, как вдруг сзади раздался какой-то резкий шум.

Ребята вздрогнули. Кролик – он шел впереди с фонарем – взлетел по ступеням и… со всей дури ахнулся темечком во что-то, чего не могло здесь быть.

– Пацаны! – взвыл он в голос. И тут же сорвался на шепот: – Закрыто…

– Что закрыто?

– Этот… дырка. Чем-то закрыта.

Шум сзади не прекращался, нарастал и близился, словно кто-то гнался за ребятами.

– Пусти! – Мишка вырвал у друга фонарь, поднял над головой.

Выхода не было. Ни щелочки, ни дырочки. Мишка сразу понял, что произошло. «Комод» завалился набок и наглухо закрыл отверстие. Сдвинуть его – и не пытайся.

Но Мишка попытался. Бесполезно. Пальцы скользили по гладкому мрамору, зацепиться было не за что. Да если бы и было – разве сдвинешь такую махину.

– Рвем назад! – Мишка сунул фонарь Кролику, подхватил на плечо мешок.

– Да брось ты его, – завопил Кролик.

– Как же! Имущество!

Сбежали вниз по ступеням. Кролик поднял над головой фонарь: вот он, загадочный шум, бежит навстречу. Подземелье заливала вода. Видимо, где-то не выдержал свод речного напора, усиленного дождями, и провалился, хлынула река.

Спасение одно – колонна. Там высоко, там выход.

– Ходу, Кролик!

В нижнюю ступень уже плескалось.

Побежали малым проходом, спотыкаясь, разбрызгивая холодную воду.

Поднялись по ступеням в колонну. Мишка с маху дернул цепь…

Вверху глухо хрустнуло, цепь грохнулась на пол. Плита не дрогнула.

Мишка ударился в нее плечом – никакой надежды.

– Кина не будет, – уронил он, садясь на верхнюю ступеньку. – Но билеты все проданы.

Васька опустился рядом на корточки.

Мальчишки с ужасом смотрели, как одна за другой исчезают под ненасытной водой ступени.

– Фонарь пригаси, – тихо произнес Мишка.

– Чего расселся? – заорал Кролик. – Спасаться надо! На помощь звать. – Васька выдернул из мешка подсвечник и стал колотить им в плиту.

– Дурак, – спокойно проговорил Мишка. – Хочешь, чтоб нас здесь, как воров, застукали? Тебе это надо?

– А чего делать?

– Я знаю? Ждать. Может, вода спадет.

– Сколько ждать?

– Не боись, хулиган, от жажды не умрем.

– А от голода?

Мишка решил подбодрить друга:

– Я не умру. Я тебя, Кролик, съем, как проголодаюсь. Прямо с ушами. Сырого.

– Чуть что – так сразу… – слабо улыбнулся Васька.

Одна надежда оставалась – на Кольку. «Хорошо, что он с нами не пошел», – подумал Мишка.

Глава XIV

ПОГОНЯ

Когда Великий уехал, Андрей позвонил в район, узнать, как Платонов. Операция прошла нормально, ответили ему, сейчас раненый в реанимации, под наркозом, состояние удовлетворительное.

Андрей положил трубку и почувствовал, как сильно он устал, сутки уже на ногах. Присел на тахту, взглянул на часы.

И не заметил, как уснул…

– Андрей Сергеич! Дядя Андрей! – разбудили его крики за окном. – Скорее, дядя Андрей! Ребята застряли!

В голосах было столько тревоги, даже страха, что Андрей мгновенно оказался на крыльце. К нему подскочили Галка и Челюкан.

– Ребята застряли в подземелье! – кричали они. – А там вода вытекает! Скорее, дядя Андрей!

– Тихо! – оборвал их Ратников. – Говори ты! – и ткнул пальцем в грудь Кольку.

Челюкан коротко и толково рассказал обо всем. И все Андрею стало ясно.

– Когда они туда пошли?

– В двенадцать…

– Так, – прикинул вслух Андрей, – значит, Великий…

– Великий далеко не уедет, – сказал Колька. – Я его самой далекой дорогой послал. Через Выселки. Верняк, что застрянет.

– Молодец! Ладно, Великий – это потом. Пошли!

Они пошли, потом побежали к кладбищу. Скользя по раскисшим тропам, путаясь в высокой мокрой траве.

Галка два раза падала. Андрей и Колька подхватывали ее на ходу и ставили на ноги. Когда она упала в третий раз – на спину, задрав ноги, Андрей узнал подошвы знакомых кроссовок, следы которых он видел возле своего дома. Но думать об этом было некогда. Сейчас он лихорадочно соображал: если река прорвалась в подземный ход, то к церкви она высоко не поднимется, ребята, наверное, догадались, где им спасаться. Ой, как хотелось в это верить. Андрей весь холодел, когда представлял, что с ними там творится и что может произойти…

Дело дрянь, подумал он, когда спустились в склеп. Пол его был залит водой. Отверстие закрывал поваленный постамент, саркофаг, раскрывшись, валялся в стороне. Из него вывалились какие-то тряпки, дырявая кастрюля.

Андрей присел, опустил руки в воду, стал ощупывать края постамента, ища хоть малую щелочку, куда можно было бы просунуть хотя бы кончик лома, – напрасно. Постамент лег плотно на ровный пол, и подсунуть под него можно было разве что лезвие ножа.

Андрей поднял голову – ребята с надеждой смотрели на него.

– Коля, лом!

Сильными ударами Андрей начал бить острым концом лома в нижний край постамента, пытаясь сколоть его, выдолбить хоть луночку.

Дело пошло, мрамор поддавался отчаянным ударам участкового, кололся, отламывался от кромки.

– Хорош! – Андрей сколько мог просунул конец лома в отверстие. – Навались, ребята!

Втроем они нажали – постамент заметно сдвинулся. Повторили – пошло дело.

«Не уронить бы лом в дыру, – опасливо подумал Андрей, – тогда плохо будет».

Наконец удалось просунуть лом под постамент почти наполовину.

– Взяли! – скомандовал Андрей. – Дружно!

Налегли так, что сместившаяся глыба почти полностью открыла дыру, до верха залитую водой.

Андрей скинул куртку, бросил ее на постамент, на куртку положил пистолет. Разулся, пристегнул сзади к поясу наручники, вывернул карманы брюк – он знал, что когда они зальются водой, то потянут вниз, как гири.

– Дядя Андрей, – подал голос Колька, – веревку бы надо – вдруг не доплывете. Мы вас вытащим.

– Я под водой тридцать метров проплываю, – успокоил его Андрей, – а здесь всего двадцать восемь.

Участковый сел на край дыры, продышался как следует, скользнул вниз. Уже под водой перевернулся и, цепляясь за ступеньки, устремился в подземелье. То есть теперь уже в «подводье».

Главное, чтобы воздуху хватило, билась в голове мысль. А еще главнее – не заблудиться под водой, не уплыть к реке. Для этого нужно все время держаться правой стенки.

Андрей резко загребал руками, толкался ногами, иногда касаясь стены, иногда ударяясь затылком в поверхность свода.

Грудь уже распирало – неудержимо хотелось вдохнуть, сердце тряслось мелкой дрожью, руки немели…

Ступени! Цепляясь за них, Андрей как пробка вылетел на поверхность.

Шумно, резко вдохнул, продышался.

Ребята были здесь! Они вначале испуганно шарахнулись от него, потом обрадованно бросились к нему.

Андрей стоял, упершись рукой в стену, дышал часто, глубоко – с наслаждением. Соображал, как говорить с ребятами, чтобы не напугать их предстоящим подводным путешествием.

Шутливо надо говорить, будто они не в подземелье, залитом водой, а на лавочке у клуба.

Фонарь еле светил, керосин, видимо, почти весь выгорел.

– Проголодались? – спросил Андрей.

– От жажды гибнем, – весело подхватил Мишка. – Последнюю каплю вчера поделили.

Вообще, тянуть особо нельзя – уже сейчас чувствовалось: воздух тяжелый, сжатый, нечистый, тут керосиновый фонарь свою роль сыграл. Но сначала надо все-таки попробовать выйти через колонну.

Андрей поднялся наверх, прихватив фонарь, поднял его повыше.

– Васька, ты самый легкий, становись мне на плечи.

Мишка подсадил, Васька забрался.

– Что видишь, говори.

– Штырек какой-то торчит, обломанный. И вроде подпиленный на месте слома.

– Слезай, надоел, – сказал Андрей. – Любите вы на чужой шее кататься.

– А я и не напрашивался, – обиделся Васька. – Дядя Андрей, – он указал на мешок. – Тут это… Что-то в нем собралось…

– Я знаю, – перебил Андрей. – Колька рассказал, как Великий вас обдурил.

– Выберемся, – мрачно пообещал Мишка, – я этому Великому морду набью. – И уточнил: – Втроем.

– Он далеко. Буксует где-то у Выселок. Так, ребята, погостили здесь – и будет. Пора выбираться. Слушайте внимательно. Оба. Особенно Васька – ты первый со мной поплывешь. Видишь? – Андрей повернулся спиной, показывая пристегнутые к поясу наручники. – Хватайся за это кольцо одной рукой, другой подгребай. Только не выпускай его, что бы ни случилось. Крокодил нападет, воздуху не хватит – кольцо не выпускай. Если захлебнешься, я тебя наверху откачаю. Сделаю тебе искусственное дыхание, ремнем. Все понял?

– Я боюсь, – пробормотал Васька.

– Я тоже, – признался Андрей. – А вместе не страшно. Пошли.

Они спустились по ступеням, стали по грудь в воде.

– Дыши, – приказал Андрей. – Глубоко дыши. Старательно. Готов?

Кролик вцепился в кольцо наручников, зажмурился.

– Вперед!

Андрей нырнул и сразу почувствовал, что обратный путь будет нелегким. Кролик вел себя правильно, руками за него не хватался, но тащить его на буксире было тяжело.

«Господи, неужели я его не вытащу?» Стало на мгновение страшно за пацана. Но бояться нельзя. Все силы на это уйдут.

Андрею казалось, что плывут они долго-долго. Что конца этому тоннелю нет. И не будет. Организм яростно требовал кислорода. Андрей сжал зубы, чтобы непроизвольно не сделать жадный вдох под водой – тогда все, и пацана погубит, и сам здесь останется. Грудь лопалась, в закрытых глазах бесились желтые и зеленые круги, в висках стучало, сердце бешено колотилось.

Андрей почувствовал, как сзади задергался Васька, – и в этот момент наткнулся на ступени. Ратников вылетел на поверхность, уцепился за край дыры, рывком подтянулся, а Колька уже подхватил Кролика под мышки.

Андрей и Васька лежали на полу, в воде.

Глаза у Кролика были закрыты.

– Утонул? – испугалась Галка.

– Притворяется, – махнул рукой Колька. – Дышит вовсю.

– Ты молодец, Василий, – сказал Андрей.

Васька открыл один глаз.

– Отважный парень. И воля у тебя есть.

Теперь уже оба глаза моргали.

– Только отпусти меня, – попросил Андрей.

– Не могу, – признался Кролик. – Пальцы сжались.

Колька попытался разжать его ладонь. Не вышло.

– Коля, возьми в левом кармане куртки ключик, отомкни меня от него.

Светало. Андрей с тоской думал, что сейчас надо плыть за Мишкой. Ну, с ним проще, он хорошо плавает, воды не боится. Нужно только быть с ним рядом.

– Так, Васька, домой. Разотрешься, переоденешься – и в постель, под два одеяла.

– Чуть что, так сразу… – начал было Васька. – Я подожду. Мишку. И вас.

Не пришлось. Из дыры вырвался фонтан брызг, и, как дельфин, вылетел Мишка.

– Заблудился, – выдохнул он. – Не в ту сторону поплыл. Вынырнул в часовне, метров двести под водой проплыл. Там гробы плавают.

– И крокодилы, – добавил Колька. – Где твоя правая нога?

– Все, – сказал Андрей, – порезвились. По домам. Отдавай, Васька, наручники. Они мне нужны.

– Вы за ним? – спросил Колька.

– За ним.

– Вы поосторожнее. Он дерется здорово. И ножи кидает… Я с вами.

Андрей покачал головой.

– На мотоцикле вы уже не проедете. Я отвезу вас на лодке на Выселки, а там – на Воронка. И вы его у Семеновского перехватите.

«Пожалуй, он прав, – подумал Андрей. – Другого пути нет».

– Хорошо. Только зайдем ко мне, я переоденусь.

– А мы? – раздался обиженный хор.

– А вам задача уже поставлена.

Дома Андрей попытался прозвониться в райотдел. Линия молчала. Такое и раньше бывало в дожди. Где-то что-то подмыло, где-то что-то замкнуло… Да и чем ему могли бы сейчас помочь? Машина не пройдет, вертолет не допросишься. Великого надо самому задерживать. Теперь есть за что.

Андрей переоделся, взял запасную обойму. Пошли к реке.

По тропке, что спускалась с горы, бежала мутным ручьем дождевая вода. Разлилось уже сильно. Вместо реки распласталось под горой широкое озеро.

– Ты дорогу лучше меня знаешь, – сказал Андрей, разбирая весла, – садись на руль.

Плыли известными одним мальчишкам протоками, извилистыми и такими узкими, что порой весла приходилось вынимать из уключин и грести, как на каноэ. А иной раз сильно мешали ветки деревьев – вода поднялась, и плыли, будто по лесу.

Между гребками Андрей короткими фразами, чтобы не сбить дыхание, не выйти из ритма, рассказывал Кольке:

– Сначала он хотел ограбить церковь вашими руками. Остаться в стороне. Потом понял, что вы на это не пойдете. И придумал подставу. Взял из церкви самое ценное. И подстроил ребятам ловушку.

– Это он «комод» опрокинул?

– Он. Правда, он не знал, что вода хлынет. Расчет простой. Ребят рано или поздно обнаружат – с крадеными вещами. Станут разбираться: а где остальное? «Мы не брали». Не сразу поверят. Пока разберутся – он уже далеко будет. Может, в другом полушарии. На наши предметы старины за границей охотников много.

– А колонна?

– Он сумел ее открыть. Тут моя промашка. Знал он или не знал, что после второго раза она закроется навсегда, – не так важно. Даже если ребята выбрались бы в церковь, она заперта, там сторож – все равно их заподозрили бы.

Лодка ткнулась в берег. Андрей сложил весла.

– Мне он сначала понравился, – признался Колька, привязывая лодку к дереву. – Врет – заслушаешься. А потом, – Челюкан замялся, – он стал на вас наезжать. Особенно, что вы Сеньку посадили и Куманькова. Стал нас учить мужской дружбе…

Про намеки насчет Галки промолчал.

Они подошли к сараю. Колька распахнул одну створку ворот.

Воронок встретил их радостным ржанием, заиграл ушами, застучал по полу копытами – соскучился. На Андрея косил сторожко большим глазом: он не очень взрослым доверял.

– Не скакун, конечно, – вздохнул Колька, выводя Воронка из сарая. – Особо не гоните его. Он как ход наберет, идет ровно, не остановишь. Понужайте его поводом или коленками, только не шлепайте – обидится, вообще станет.

– Коля, у меня еще просьба, – сказал Андрей, доставая деньги. – Купи в лавке чемодан, желтый такой…

– Какой Великий купил?

– Точно. И положи в него что-нибудь для веса, – Андрей улыбнулся. – Ну, к примеру, весь мусор, что из саркофага вывалился. Пару камней добавь.

– И мышку дохлую? – догадливо улыбнулся Колька.

– И мышку. Чемодан никому не показывай, у себя спрячь.

Колька кивнул.

– А насчет Сеньки, – проговорил Андрей, садясь в седло, – он письмо мне прислал. Знаешь, что пишет? «Смотри за нашими парнями построже. Многих я испортить сумел своим примером, не дай им по моей дорожке до конца пойти».

– Я понял, дядя Андрей.

Воронок нетерпеливо затоптался, Ратников тронул повод.

– Ребята ничего не хотели красть! – крикнул Колька вслед. – Он их обманул.

– Говорили уже об этом, – обернулся Андрей.

Колька стоял, нахохлившись, под дождем. Вроде уже большой, но такой еще маленький.

Но теперь Андрей был за него спокоен.

Воронок шел ходко. Сочно, с удовольствием чавкал копытами по размокшей земле. Дождь кончился, и, когда пересекали луговину, залитую водой, из-под ног коня веером разлетались брызги, играла в них, зажигаясь, веселая радуга.

Вскоре в просветах редколесья показалась дорога на Семеновское. Андрей придержал Воронка, пригнувшись к его шее, осмотрелся. Потом погнал коня тропой, вдоль дороги. В одном месте срезал поворот и, как и ожидал, увидел невдалеке брошенный, по брюхо увязший в глубоких глинистых колеях, белый «жигуленок».

Он теперь богатый, подумал Андрей, привязывая Воронка к дереву, – что ему «жигуль».

Расстегнул клапан кобуры, понаблюдал немного со стороны и подошел к машине. Она несла на себе, как пишут в романах, «следы поспешного бегства». Дверцы распахнуты, багажник и даже капот раскрыты. Чемодана, конечно, нет.

Андрей тщательно обыскал машину, но ничего полезного не обнаружил, кроме завалившегося за спинку метательного ножа.

Забрав его, участковый прошел по дороге, внимательно рассматривая следы, благо на грязи их отпечатки были хорошо заметны.

Великому, городскому человеку, не хватило ума не месить грязь, а свернуть в лес, на боковую тропочку, бегущую вдоль шоссе, – там и идти легче, и следы не так заметны.

Когда на дороге появились следы гусениц, выползшие с проселка, а следы Великого исчезли, Андрей вернулся к Воронку. Тот встретил его уже как хорошего приятеля, потянулся губами к руке, рассчитывая на кусочек хлеба или сахара. Андрей потрепал коня по холке, вскочил в седло. Воронок вздохнул разочарованно, и они углубились в лес, срезая поворот.

Рассчитал Андрей точно – едва они вновь выехали к шоссе, невдалеке послышался шум трактора. Приглядевшись, Андрей убедился, что в кабине один человек и это не Великий. Погнал Воронка навстречу, остановил у кабины.

Тракторист приглушил двигатель, открыл дверцу кабины, высунулся из нее:

– Что случилось, командир?

– Ты кого сейчас подвозил?

– Мужика. Крупный такой. С вещами. Чемодан у него и рюкзак. И палка.

– Где он сошел?

– У просеки. По ней и двинулся.

Какого хрена ему там надо, подумал Андрей. Просека вела к Соловьиным болотам.

– Спасибо! – Он толкнул Воронка коленями, и тот, перемахнув в прыжке кювет, полный воды, старательно зачастил к болотам. Будто понимал, что седок его торопится.

К реке они выбрались у старой крохотной деревушки в три двора. Она так и звалась – Дворики. На берегу спал над удочкой мужичок в телогрейке и брезентухе с капюшоном.

Андрей тронул его за плечо. Рыболов сперва выдернул удочку, осмотрел наживку, удивился и снова забросил, а уж потом обернулся:

– Чего?

– Чужие у вас были?

– Мужик был. На лодке уплыл. Чемодан погрузил и уплыл.

– Кто ему лодку дал?

– А никто не давал. Сам взял. Кол вывернул, сел в лодку – и нет его.

– Куда он поплыл?

– Так не сказал. А по-видимости, к болотам.

– Я тебе оставляю коня, ты мне даешь лодку. Мотор есть?

– А как же?

– Отлично!

– Бензина только нет.

Участковый скрипнул зубами.

– А я виноват? – резонно возразил мужичок.

Андрей вложил ему в руку повод:

– Тащи весла.

Рыболов поднялся, повел Воронка к ближайшему двору. Там основательно, не спеша, по-хозяйски расседлал лошадь, снял уздечку, шлепнул ладонью по крупу – и Воронок послушно скрылся в коровнике.

Так же не спеша мужичок вынес из сарая весла, вскинул на плечо, пошел к реке. Два раза по пути останавливался: один раз – папиросы доставал, другой – прикуривал.

Нет, злился Андрей, он не только над удочкой – он и на ходу спит.

Мужичок отдал Андрею весла – почему-то по одному, – оттолкнул лодку.

– Чисто лебедь, – уважительно крякнул он. – Не плывет – летит.

«Лебедь» оказался головастиком – вертелась лодка в воде, виляла, но никак не хотела идти прямо, будто никогда не умела. К тому же весла были разные – одно длинное, другое короткое. Не столько «летела» лодка, сколько вертелась на месте…

Глава XV

ЗАЛОЖНИКИ

Великий был доволен собой. Добычу он взял. Ложный след кинул. Времени в запасе много. Пока лоботрясы выберутся, пока их раскручивать будут, он доберет остатки, навсегда заметет следы.

Одно не давало покоя, одно гнало его в глубь болот, в Ведьмину протоку.

Тщательно обыскав алтарь, Великий не нашел там главного. По его сведениям, церковь владела великолепным по исполнению и стоимости золотым наперсным крестом, усеянным драгоценными камнями. Одна опись этих камней занимала две страницы убористой машинописи. Из разговоров с простодушным отцом Леонидом Великий понял, что крест исчез именно в тот день, когда в церковь забрался сельский террорист пастух Федя. Только он мог утащить эту бесценную реликвию. И где-то ее спрятать.

Великий вошел в избушку на курьих ножках, распахнув дверь ударом ноги.

Ведьма лежала на печи: застудилась. Дед Федор пил чай. По светлому лицу его было видно, что он вполне оправился от всех своих бед и нездоровья. И не догадывается, что черед настал другим бедам.

Великий молча шагнул за порог, поставил в угол чемодан и трость.

– Ты не с добром пришел, – послышался слабый голос с печки. – Уходи по-доброму.

– Уйду, – кивнул Великий, но уточнил: – Не по-доброму, а с добром! – и, шагнув к столу, схватил Федора за бороду, притянул к себе и, ткнув пистолетом в шею, рявкнул: – Я из милиции! Где крест, который ты из церкви спер?

– Ка-какой крест? – Старик вытаращил глаза.

– Зо-золотой!

– С камешками? – обрадовался Федор. – Он тама и остался. Я его спрятал. Хотел по первости с собой взять, чтобы путь мне указал и от лиха оборонил на том пути, да одумался – грех большой из церкви красть.

– Этот грех не замолить, – донеслось с печи с явным намеком.

– Где спрятал? – Великий дернул Федора за бороду. Дед вскрикнул от боли.

– Под аналой положил…

– Брось пистолет, – послышалось за спиной Великого. – Не оборачивайся.

Великий не обернулся:

– Не брошу, шериф. Ты не успеешь с выстрелом, – и ввинтил ствол в шею старика. – А потом всю жизнь переживать будешь.

– Что ты хочешь?

– Другой разговор. Сейчас ты вернешься в село, возьмешь в церкви под аналоем крест и привезешь сюда. А до этого сообщишь своему начальству, что Великий взял заложников. Требования: вертолет и мегафон. Все. Миллион долларов просить не стану. Ты полетишь со мной. По пути я тебя где-нибудь сброшу с борта. С небольшой высоты. Метров с двухсот. Принимаешь? – И Великий опять дернул деда за бороду так, что тот взвыл.

– Что ж, – согласился Андрей, – условия приемлемые. Особенно насчет двухсот метров. Боюсь только, начальство возражать будет.

– Ты уж постарайся убедить. На твоей совести две души невинные.

– Наглец ты, Великий. Великий наглец.

– Не возражаю, шериф. Ладно, конец связи. Жду ответа.

Андрей молча вышел, но тут же обернулся:

– Ты заложников не обижай. Неизвестно еще, как дело обернется. – В голосе его прозвучала угроза.

– Вот-вот, – прохрипел дед и попробовал воспроизвести знакомое слово: – Не это… не угусу… не сугубляй вину. – За что и получил по ребрам.

Андрей забрался в лодку Великого, а своего «лебедя» взял на буксир. В Двориках разбудил рыбака, обменял лодки на коня и поскакал в райцентр.

Дежурный, увидев в окно Ратникова на лошади, сначала остолбенел, поморгал, а потом по внутренней связи оповестил всех сотрудников отдела.

На крыльцо вышел даже начальник.

– Что ж без шашки-то? – спросил он Андрея, когда тот спрыгнул с коня.

Но улыбки тут же погасли и завяли, едва участковый кратко доложил о происшествии.

Собрались в кабинете полковника. Связались с ребятами из ФСБ. Создали штаб по освобождению заложников.

– Так, Ратников, давай свои соображения, – сказал полковник, начальник штаба.

Андрей встал:

– Нужно выполнить его требования, пусть летит. Чем дальше, тем лучше.

– Я полагаю, у лейтенанта есть дальнейший план?

В этот момент в кабинет вошел еще один офицер, протянул полковнику запечатанный конверт, что-то вполголоса сказал. Полковник бросил взгляд на Андрея, так же тихо переспросил: «Платонов?.. Ратникову?..» – Просмотрев бумаги, передал их Андрею:

– Ознакомьтесь и проинформируйте товарищей.

Андрей пробежал глазами документы. Здесь был в том числе и ответ на его запрос по Великому. Выборочно прочитал вслух самое существенное:

«Великий Петр Алексеевич, бухгалтер леспромхоза „Четвертый“, в настоящее время находится в бессрочном отпуске и местонахождение его не установлено».

Сделал паузу.

«Сычев Петр Алексеевич, бывший сотрудник подразделения спецназа, уволенный как дискредитировавший звание работника правоохранительных органов, в течение неустановленного срока состоял членом Званской преступной группировки. Исполнял заказные убийства, в связи с чем объявлен в розыск… Приметы: „Рост 180 см, плотного телосложения. Волосы русые, с сединой на висках, глаза голубые, нос короткий, прямой, на двух передних резцах коронки желтого металла“.

«…В совершенстве владеет всеми видами огнестрельного, холодного и метательного оружия, приемами рукопашного боя. Жесток и коварен. При задержании соблюдать особую осторожность».

– Вот оно что, – припомнил полковник. – Не тот ли это парень, что на операции по обезвреживанию террориста на воровстве попался? Вот где он объявился. Кто, товарищи, детали помнит?

– Разрешите? – спросил офицер, что принес бумаги Платонова.

…Сычев, он же Великий, когда-то служил в спецназе. Три года назад его взвод направили в Синеречье повязать местного террориста, захватившего двух заложников.

Террорист этот – упившийся до полного изумления колхозный пастух – укрылся в церкви, затащив с собой двух малых девчушек. И потребовал за них, угрожая ружьем, смешной поначалу выкуп – ящик водки да два батона копченой колбасы.

Получив от местного участкового, который вел с ним переговоры, желаемое, Федя-пастух вдруг немного пришел в себя, сообразил, что натворил. Испугался. Потребовал «уазик» с двумя канистрами бензина, автомат с патронами в четырех рожках и миллион долларов – решил удирать в Америку.

Участковый пообещал, но попросил время – деньги, мол, больно большие, враз такую сумму не собрать, в район ехать надо. И заверил Федьку, что за деньгами послали. Послали, правда, не за деньгами, а за спецназовцами.

Они прибыли, осмотрелись. Церковь взять было трудно: стальные двери, на окнах – узорные решетки из прутьев в палец толщиной. Да и опасно штурмовать из-за девчонок.

Поступили просто. По летнему времени многие окна в храме были раскрыты. И снайперы покидали в них спецружьями бесшумные ампулки с хорошим газом. Выждали и вломились в храм.

Девчушки мирно спали в уголке, рядом с колбасой, к которой уже подбирались бедные церковные мышки – на них усыпляющий газ не подействовал, а террорист… Террорист бесследно исчез. Вместе с ящиком водки.

Тщательно обыскали весь храм, но никаких следов Федьки не обнаружили.

Сычев во время обыска внимательно оглядывал храм. Было на что посмотреть. Иконы в золотых окладах, напольные светильники резного серебра, книги в тяжелых, осыпанных дорогими каменьями переплетах… В свое время, до армии, он успел немного поучиться на искусствоведа, немного поторговать стариной – и цену всему этому убранству хорошо понял. Понял, что цены ему нет!

И не удержался: сунул под бронежилет небольшую, богато убранную иконку в золотом окладе красивейшей работы. Ребята заметили, иконку отобрали, от души отметелили мародера и выкинули его с позором из своих боевых рядов. Пришлось ему из правоохранительных органов перейти в криминальные. Вошел в преступную группировку, стал выполнять заказные убийства…

А церковь та, с ее богатствами и роскошью, неизмеримыми даже в баксах, знать, запомнилась. Особенно еще и тем, как бесследно исчез из нее незадачливый террорист Федя. Все просто и понятно: раз можно незаметно оттуда исчезнуть – значит, можно туда и незаметно попасть. Взять, что нужно, и опять испариться. Фединым путем.

– Это совершенно меняет дело, – сказал полковник. – Преступник прекрасно осведомлен о наших приемах и методах борьбы с террористами. Хорошо подготовлен. Риск возрастает многократно. Нужен какой-то неожиданный ход. Что вы скажете, Ратников?

– Я согласен с вами. Неожиданный ход с учетом психологии Великого… Извините, Сычева. Два его слабых места – крайняя самоуверенность и…

– Продолжайте, продолжайте, Ратников.

Андрей чуть заметно улыбнулся:

– Он мышей боится, товарищ полковник. Панически.

Все расхохотались.

– Напрасно смеетесь, – прервал веселье полковник. – Знаете, как мы однажды в похожем случае террориста из квартиры выкурили? – Полковник тоже улыбнулся. – Ужей в нее запустили. Вылетел как миленький. Причем в окно… Так что конкретно, Ратников?

Андрей изложил свой план. В целом он не встретил возражений. Сомнения вызывали два пункта: участие в акции подростка и роль Ратникова как заложника. По первому пункту Андрей возразил, что парень очень надежный, а полковник добавил, что примет дополнительные меры по обеспечению его безопасности. По второму пункту неохотно сошлись на мнении участкового, что в ходе операции конкретные условия могут измениться, в том числе – и в благоприятную для него сторону.

– Что с вертолетом?

– Есть у нас хорошая машина, – вставил офицер ФСБ, – вполне подойдет. Ее и готовить не надо. Так, – он улыбнулся, – кое-что по мелочи. В частности, дверцу. Для вас, – он обратился к Ратникову, – в нужном месте на ней мы поставим метку.

Обсудили все другие детали операции, еще и еще раз «покрутили» их со всех сторон, чтобы по возможности предусмотреть все неожиданные повороты.

– Ну, Ратников, – полковник встал, протянул участковому руку, – действуй. Главная задача – твоя. Удачи тебе.

– Спасибо.

Полковник взглянул на часы:

– Всем: тридцать минут на подготовку. К восемнадцати часам полностью скрытно блокировать объект. – И пошутил вслед: – Ратникову коня к подъезду!

Глава XVI

ОПЕРАЦИЯ «БОЛОТО»

Подъехав к дому, Андрей в буквальном смысле упал с коня – так устал.

Тут же откуда-то, как воробьи с забора, свалились на него ребята.

– Поймали? – прочирикали в один голос.

– Нет, он Ведьму с Федором в заложники взял. Завтра будем их освобождать.

– А сокровища?

– И сокровища отберем, – уверенно сказал Андрей и подмигнул Кольке. Тот чуть заметно улыбнулся в ответ.

– Нет, вы полюбуйтесь на них! – возмутился Мишка, указывая на Кролика и Воронка.

Все обернулись.

Кролик гладил коня по щеке и что-то бормотал ему в ухо, а Воронок от радости рыл копытом землю, а потом положил голову Ваське на плечо и замер, время от времени вздыхая.

А Миха процитировал фразу из собственного сочинения, над которой потешалась вся школа:

– «Конь подбежал к хозяину, обнял его и стал что-то шептать на ухо».

Все засмеялись. Но Кролик не обиделся.

– По домам, ребята, – сказал Андрей.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – ревниво указал Мишка на Челюкана.

Ратников кивнул и дал Кольке ключ:

– Я зайду в одно место, а ты принеси сюда чемодан. И подожди меня.

И Андрей, превозмогая усталость, пошел в церковь. Разбудил Силантича. Тот почему-то не удивился. Впустил участкового и долго наблюдал, зевая, как он пошарил рукой под аналоем, как потерянно бродит по церкви, заглядывая во все углы и щели.

Креста нигде не было.

Наверное, дед Федор здорово поумнел и просто соврал Великому. Это все осложняло. В разработанный план, где каждая деталь точно приходилась к своему месту, придется вносить коррективы. Согласовывать, перестраивать всю операцию.

А сил уже не было. И времени тоже.

Андрей извинился за беспокойство и побрел домой. Утро вечера мудренее.

Ребята, оказывается, еще не разошлись, сидели на ступеньках его крыльца, как воробьи на заборе. Щебетали, перебивая друг друга, но, завидев Андрея, замолчали, переглядываясь.

«Что они там еще придумали?» – мелькнула и тут же утонула вялая мысль.

Галка встала и протянула Ратникову какой-то сверток:

– Это вам, дядя Андрей.

Недоумевая, участковый развернул бумагу.

Неудержимо блеснуло в темноте. Золотой крест, усеянный переливающимися камнями.

– Что это? Откуда?

– Его Миха нашел.

– Где?

– В подземелье. – Мишка небрежно пожал плечами, словно такие находки его повседневная будничная обязанность. – Там в стенах дырки такие…

– Ниши.

– Вот в одной он лежал. Я его забрал. Но Великому мы отдавать его не собирались. Отца Леонида решили дождаться.

– Ребята, – растроганно проговорил Андрей. – Как же вы меня выручили! И не только меня. Вы не обижайтесь, сегодня я ничего не могу вам рассказать, не имею права. А завтра, когда возьмем Великого, приходите ко мне. Обо всем поговорим. Ведь нам есть о чем поговорить, да?

– О профилактике правонарушений в подростковой среде, – сказал Мишка.

И выдержал без слов Колькину затрещину.

– Тогда о влиянии личного обаяния Кролика на процветание местной фауны. Он подобрал бездомного котенка, и тот стал его пернатым другом.

– А что Кролик? Чуть что – так сразу Кролик, – очень похоже проныла за Ваську Галка, потому что Кролик в это время уже баюкал своего Воронка.

– Коля, зайди на минутку, – сказал Андрей Челюкану. – На два слова.

– Коля, – начал Андрей издалека, – Великий это не Великий. Это совсем другой человек. Профессиональный убийца. Завтра проводится операция по освобождению заложников и его задержанию. Есть в ней одна деталь, которую лучше тебя никто не сделает. Не скрою – это опасно. Тебя будут подстраховывать очень надежные и опытные люди. Но риск все равно есть.

– Я согласен, – сказал Колька.

– Тогда слушай… Но сначала ответь: Великий в самом деле мышей боится?

Ранним солнечным утром Андрей и Колька встретились на берегу. Ратников принес чемодан, Колька весла и небольшую картонную коробку с дырочками.

Гребли по очереди, почти не переговариваясь. Обо всем договорились вчера.

Оба волновались. Андрей за Кольку, Колька за поручение. Но ни тот ни другой не боялись. Андрей – по службе своей, Колька – потому что знал: за его спиной профессионалы, в обиду, если что не сладится, не дадут. И дядя Андрей рядом.

У начала Ведьминой протоки их ждали в лодке двое милиционеров.

– Все в порядке, Андрюха, – сказал один из них. – Удачи вам.

Ратников и Колька поплыли дальше. Челюкан шарил глазами по сторонам.

– Не старайся, – улыбнулся Андрей, – ничего и никого не увидишь. Здесь тридцать человек да еще и всякая техника.

Поверить в это было трудно. В протоке шла своя жизнь: лягушки, цветы, птицы – все вели себя так, словно никого подозрительного и ничего постороннего в их обиталище не было.

Причалили к бревну. Вышли из лодки. Оставив в ней чемодан.

– Жди здесь, – бросил Андрей и зашагал к избушке на курьих ножках, чувствуя всем телом настороженный встречный взгляд Великого и десятки внимательных глаз товарищей, готовых в любую секунду прийти на помощь.

Андрей остановился у двери.

– Входи, – послышался голос Великого.

Бандит стоял в проеме, косил взглядом в окно, проверял, не привел ли Андрей подмогу.

Ведьма так и лежала на печи, Федор сидел на скамье, в дальнем углу.

– Сейчас я тебя обыщу, – сказал Великий, забрал у Ратникова мегафон и брызнул в лицо из баллончика. Андрей потерял сознание. Великий надел на него наручники.

Очнулся, когда Великий тряс его за воротник и кричал в лицо:

– Где крест, ментяра злобный?

Андрей поморщился – болела голова и тяжело дышалось.

– Я не нашел его. Нет его там.

Великий выпрямился, пошел угрожающе на Федора – тот сжался в комок, втянул голову в плечи.

– Подожди, – остановил Андрей бандита. – Он не виноват.

Великий резко повернулся к нему:

– Играть задумал? Где вертолет?

– Будет. С вертолетами у нас не густо. Но будет. В одиннадцать ноль-ноль. Крест я действительно не нашел. Тебе предлагают за него деньги.

– Какое благородство! – покривился Великий. – За что же такая честь?

– На тебя ориентировка пришла, Сычев.

Великий вскинулся, жестко ухмыльнулся:

– По твоей наводке?

– По моей, – не стал отпираться Андрей, это входило в его планы. – Учитывая твой «послужной список», твою социальную опасность, принято решение руководства удовлетворить все твои требования во избежание кровопролития и жертв.

– Испугались? – оскалился Великий. – Поняли, дурачье, с кем вы дело имеете?

– Испугались. Скажу больше: не будет никаких попыток перехватить тебя в пути. Если потребуешь, откроют границу. Но, конечно, с зарубежной полицией последует договоренность о твоей выдаче.

Великий хмыкнул. Он, и правда, считал себя великим. И как всякий «великий» сильно заблуждался на этот счет.

– Это все?

Андрей кивнул:

– Но есть встречная просьба. Вернее, условие.

– Ну? – насторожился Сычев.

– Не выбрасывать меня из вертолета.

– Дать честное пионерское?

– Принять к сведению: если ты меня сбросишь, вертолет взорвется.

Сказав это, Андрей улыбнулся, подумав, что врать – легко, прямо-таки играючи – он научился не иначе как у Михи Куманькова. Но, как ни странно, именно эта улыбка убедила Сычева в его правдивости.

– И последнее: еще раз предлагаем тебе добровольно отказаться от террористической акции, сдаться властям и вернуть похищенные предметы. В этом случае можешь рассчитывать на некоторое смягчение приговора суда.

– Вот это ты врешь, шериф. Я сам никого не щадил, и мне пощады не будет. И я лучше проведу оставшиеся мне годы не на нарах, а на Канарах. – Убийца подошел к окну. – У тебя все? Кто это там маячит? – насторожился бандит.

– Парламентер, – усмехнулся Андрей.

– Ты достал меня, – признался «великий» Сычев. – Я готов рискнуть… вертолетом. Кто это?

– Дружбан твой. Колька.

– Челюкан? Ему-то что надо?

– Не знаю. – Андрей как мог небрежно пожал плечами.

– Зови. Послушаю.

Андрей поднялся на ноги, встал в дверном проеме и свистнул.

Великий вел наблюдение через окно, не столько, конечно, смотрел на Челюкана, сколько вокруг. Подмечал сторожким взглядом – не дрогнет ли где ветка, не блеснет ли на солнце оптика бинокля или снайперского прицела.

– Что он тащит?

– Чемодан, – опять усмехнулся Андрей. – Наверное, харчишки тебе в дорогу собрал. Или в тюрьму.

– Ты не забывайся, шериф. – Великий сильно ткнул, почти ударил его стволом в печень.

Колька, оставив чемодан у входа, за окном, нерешительно вошел, поздоровался.

– Попрощаться пришел? – спросил Великий насмешливо.

– Мне надо с вами поговорить. – Колька кивнул в сторону Андрея. – Без него. Пусть отойдет.

– Отвали, шериф. В угол. Что тебе? – насмешливо бросил бандит Челюкану. – Клад нашел?

– Ребята нашли. Я у них забрал. – Колька сунул руку за пазуху, достал газетный сверток, развернул.

Блеснуло в бедной избе, засверкало: на мятой газете радостно сиял необыкновенной красоты крест.

Великий непроизвольно шагнул вперед, протянул руку. Колька шагнул назад, спрятал крест за спину.

– У меня условие.

– Шерифа отпустить? – оскалился Великий.

– Возьмите меня с собой, – твердо проговорил Колька. – Меня все равно посадят. Обузой вам не буду. Отработаю.

– Нет вопроса, – великодушно бросил Сычев. Он мог смело обещать что угодно. Особенно пацану. – Дай сюда!

Преступник взял крест едва ли не дрожащими руками, внимательно осмотрел. Бережно завернул в бумагу, отдал Кольке:

– Положи в чемодан.

Колька поднял чемодан Великого на скамью у окна, щелкнул замками, откинул крышку. Крест положил сверху. Снова поставил чемодан на пол. Не совсем, правда, туда, где он стоял до этого. Гораздо ближе к окну.

Андрей изготовился, хотя внешне ничем этого не показал. Так же равнодушно и послушно, как наказанный малыш, стоял в углу. Внутренне примеривался к прыжку почти через всю избу. Конечно, он не надеялся свалить Великого, справиться с ним одними ногами. Да и задумка была не в этом. Но попытаться не грех, стучала в висках беспокойная мысль, вдруг повезет. Тогда все проще окажется…

Колька снова подошел к Великому.

– Я вещи собрал, матери записку оставил. – Он, волнуясь, теребил нижнюю пуговицу рубашки.

Оторвалась пуговка. И что-то серое, хвостатое шлепнулось из-под рубашки на пол, испуганно шмыгнуло в штанину Великого.

Раздался истерический визг. Бандит запрыгал, завертелся, принялся трясти штанину, колотить себя по бедру.

Андрей взвился в воздух, метя ногой ему в шею. Попал, но не очень удачно – в плечо. Преступник и сыщик грохнулись на пол, сплелись в яростный, рычащий клубок. Машка, не будь дурой, шустро покинула негостеприимное убежище, вернулась в надежное и привычное. Колька, машинально поглаживая ее через рубашку, с ужасом смотрел на жестокую схватку и выбирал момент, чтобы ахнуть Великого по башке хотя бы табуреткой. Забыты были категорические наказы участкового: что бы ни случилось, ни за что не вмешиваться. Впрочем, Челюкан и не смог бы этого сделать: в этой схватке ему не было места. У него другая задача была. И он ее выполнил.

Андрей попытался, блокируя удары Великого скованными руками, сгибом колена захватить его шею, но бандит резко вывернул ему стопу, с маху ударил носком ботинка в живот и тут же рукояткой пистолета в висок. Теряя сознание, Андрей еще несколько мгновений чувствовал, как трещат ребра под ударами озверевшего громилы…

Тяжело дыша, Великий подскочил к окну. Но схватка прошла мгновенно, за окном опасности не было.

– Мотай отсюда, – переводя дыхание, с трудом проговорил он Кольке.

– Я не нарочно, – пробормотал Челюкан. – Она сама.

– Если бы нарочно – рядом с ним валялся бы, – и Великий, не удержавшись, снова пнул безжизненно лежащего Ратникова. – Мотай, мотай. Пока я добрый.

– Надо помочь ему. – Колька не мог отвести глаза от Андрея.

Великий без слов развернул пацана и пинком вышиб за дверь.

Но Колька не был бы Челюканом, если бы ушел просто так.

– Вы хороший друг, Петр Алексеевич, – обернулся он, – надежный. С вами хорошо от врагов отстреливаться.

Великий откровенно расхохотался. Но, едва заслышав шум вертолета, тут же прервал смех и взглянул на часы. Схватил мегафон.

Вертолет завис рядом с домом. Медленно опустился на траву, разгоняя винтом зеленые волны.

Великий, прячась в простенке, поднес к губам микрофон:

– Эй, пилот! Движок не глуши! Сбавь обороты! Вот так! Свободен!

Летчик спрыгнул на землю, догнал Кольку, взял у него чемодан, обнял за плечи.

Великий вернулся к Андрею, приподнял его за ворот, стал шлепать ладонями по щекам. Потом плеснул водой из кружки.

Андрей застонал, открыл глаза.

– Собирайся, шериф. Дилижанс у крыльца. Живо, живо! – Бандит приподнял Андрея, поставил на ноги, забросил его руку себе на плечо.

У двери Великий обернулся к Федору:

– Ты, коллега, возьми чемодан. Услужи гостю: проводи до экипажа. – И пригрозил: – Шаг в сторону – пуля в лоб. Это понятно?

– Была бы я здорова, – проскрипела с печи Ведьма, – я бы тебе услужила. Воронью бы отдала, чтобы тебя, злодея, на мелкие кусочки растащили.

Великий даже не обернулся.

Превозмогая боль, стараясь не стонать и не дышать глубоко, Андрей шел к вертолету и с облегчением думал о том, что нет худа без добра – избитого, без сил, Великий вряд ли станет пристегивать его наручниками к сиденью.

Прикрываясь Андреем, Великий остановился у дверцы, приказал Федору:

– Чемодан в вертолет. Рядом с сиденьем. Не туда, дурак, слева. Вот так. Теперь стань здесь. Стой, пока не скажу.

Пятясь, Великий стал на ступеньку и принялся спиной вперед забираться в вертолет, все так же прикрываясь Андреем. Бросил его на пол, захлопнул и запер дверцу. Запор был хитроумной имитацией, спасением для Андрея.

Великий сел в кресло пилота, чуть сдвинул боковое стекло, вывалил динамик мегафона на шнуре наружу:

– Федор – свободен! Все свободны, господа! Благодарю за службу! От винта! – и выкинул мегафон за борт.

Взревел двигатель, вертолет качнулся, оторвался от земли, стал набирать высоту.

Все, подумал Андрей, пора. Ударил ногой по дверце – в то самое место, где краснел на ней мазок кистью. Она с готовностью распахнулась – и Ратников вывалился за борт.

В кустах скрывался небольшой катер на воздушной подушке, готовый подлететь и выхватить Андрея из трясины.

Но все получилось не так. Вертолет в это время находился на высоте десяти-двенадцати метров, но над гатью. Конечно, не мягкое болото, не жидкая грязь, но для бывшего десантника – не проблема. Однако в том состоянии, в каком находился Андрей, – со сломанными ребрами, со скованными руками, – сгруппироваться и безопасно приземлиться ему не удалось. Он тяжело рухнул на бревна и опять потерял сознание.

В этот момент уже весь остров был полон невесть откуда взявшимися людьми. К Андрею тут же подбежали спецназовцы, пилот вертолета, Колька, врач.

А Великий кругами поднимал вертолет все выше и выше.

– Вот дурак-то, – сказал полковник.

Он задумчиво смотрел ему вслед. Рядом приплясывал от нетерпения снайпер с гранатометом:

– Срежу, товарищ полковник? Уйдет ведь.

– И не проси. Береги патроны для другого раза.

– Да уйдет! – в отчаянии завопил стрелок.

– Ты думаешь? – спокойно спросил полковник. – Кто тебе сказал?

А вертолет вдруг повел себя странно: винт стал вращаться все медленнее и наконец совсем заглох. Тяжелая машина резко пошла вниз. Лопасти стали лениво вращаться в другую сторону, замедляя падение.

Вертолет плюхнулся в болото, стал неудержимо погружаться в него. Дверца распахнулась. Великий, с чемоданом в руке, суетливо, как крыса, вскарабкался на капот, стал махать рукой. Потом поднял над головой чемодан, затряс его: что вы, мол, делаете, вместе со мной уйдут в трясину такие ценности…

От тряски чемодан распахнулся, и на голову Великого обрушились эти «ценности»: старая кастрюлька без дна, какие-то тряпки и две дохлые мышки. И все это вместе с ним погрузилось в болото, вспучился на этом месте и лопнул громадный пузырь, разбросав в стороны лохмотья ряски, – и снова сомкнулась трясина, скрыв в своей бездонной глубине жестокость, жадность и вероломство, укрылась ровным зеленым ковром…

– Вертолет жалко, – сказал кто-то.

– Не жалко, – ответил сотрудник ФСБ. – Он свое отлетал, сегодня его списывать должны были. – Эфэсбэшник с интересом вертел в руках знаменитую трость Великого, вытягивая и вновь загоняя блестящий клинок.

Андрея уложили на носилки. Ногу зажали в лубки, грудь обхватили бинтами прямо поверх куртки.

Обезболивающий укол неудержимо тянул его в сон. Но, увидев полковника, Андрей сделал знак глазами, чтобы тот подошел поближе, – говорить громко он не мог.

Полковник склонился над ним.

– Крест… – прошептал Андрей, – надо, чтобы… ребята вернули… сами… – и уснул, уронив голову.

– Правильно решил, – согласился полковник.

Солнечное утро. За окном больничной палаты – свет, бегающие тени листвы, птичьи голоса.

Андрей лежит в повязках. Нога – в гипсе и задрана высоко над кроватью какими-то механизмами с подвешенным грузом.

Скрипнула дверь. Просунулась одна голова, другая над ней, еще две с боков. Втянулась, смущенно и немного напуганно, команда Челюкана.

Андрей улыбнулся, помахал рукой, приветствуя. Ребята окружили кровать, Галка положила на тумбочку букет цветов.

– А ты, Васек, – спросил Андрей Кролика, чтобы поскорее помочь ребятам преодолеть возникшую неловкость, – надеюсь, без Машки?

– Не надейтесь, Андрей Сергеич, – огорчил Миха. И в подтверждение его слов в коридоре раздался пронзительный женский визг. Миха спокойно пояснил: – Он ее в тумбочку спрятал, где медсестра сидит.

– А вы, Андрей Сергеич, – приободрила больного Галка, – хорошо выглядите.

– На экскаватор похожи, – добавил Миха, – на поломанный.

И получил подзатыльник от Кольки.

– Ну, какие новости? – спросил Андрей, когда все отсмеялись.

– Сентя чуть с перепугу школу не поджег, когда узнал, какого гада он приютил, – сообщил Колька.

– Корзинкин мужиков уговорил сети в реке поставить, – доложил Миха. – Крокодила отловить.

– Ага, – подхватила Галка, – все на деревне говорят, что это он нашему участковому ногу откусил.

– А Воронка, – поспешил Кролик, – снова в школу приняли.

– В первый класс, что ли? – усмехнулся Андрей.

– Нам бы его вместо директора, – хмыкнул Миха.

– Распустили языки, – прервал шуточки Челюкан.

В это время в палату вошел врач:

– Все, артисты, брысь отсюда. Идите свою крысу отлавливать, а то у меня весь персонал на столах сидит, ноги поджав.

Ребята послушно поднялись, стали прощаться.

– А можно, мы завтра придем? – спросил Челюкан в дверях.

– Даже нужно, – сказал Андрей.

Все вышли, только Галка чуть задержалась, устраивая цветы в банке.

– Серега, – тихо произнес Андрей, – ты зачем мне записки подбрасывала?

– Я раньше ребят все поняла. Испугалась за них. И вам помочь хотела. Потому что… – Галка подошла ближе, – потому что я…

– Не там ты свое счастье ищешь, – остановил ее Андрей. – Оно рядом с тобой. Подумай, девочка.

Галка покраснела и выскочила за дверь. И сейчас же оттуда послышались гомон, смех и Васькин голосок: «Чуть что – так сразу Кролик…»

В тот же день в село вернулся отец Леонид. У церкви его перехватили ребята.

– Батюшка, – сказал Челюкан, протягивая бесценный сверток. – Вот, возьмите. Это мы в подземелье нашли.

Отец Леонид потерял дар речи. Благоговейно принял крест, поцеловал его.

– Дети мои, – произнес он растроганно и торжественно, – знаете ли вы сами, какое доброе дело сотворили?

– А то! – гордо откликнулся Миха. – Не басурмане, чай!

Улыбнулся батюшка, потрепал его вихры. И сказал не назидательно, но проникновенно:

– Не тот праведен, кто, начав хорошо, худо окончил, но тот, кто до конца совершил добродетель…

– Мы поняли, – просто ответил Колька за всех.

Content

Валерий ГУСЕВ
СОКРОВИЩА СТАРОЙ ЦЕРКВИ

Лихолетье. Семьсот лет назад

Глава I ШЕРИФ

Глава II ВОРОНОК

Глава III РАЗБОЙНОЕ НАПАДЕНИЕ

Глава IV РАЗВЕДКА

Глава V ДРАКА

Глава VI СОЛОВЬИНЫЕ БОЛОТА

Глава VII ВЕДЬМА

Глава VIII ЗАСАДА

Глава IX ДЕД ФЕДОР БОРМОЧЕТ

Глава X НОЧЬЮ НА КЛАДБИЩЕ

Глава XI ХМУРОЕ УТРО

Глава XII ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

Глава XIII ЗАСТРЯЛИ!

Глава XIV ПОГОНЯ