Валерий Гусев

Неуловимая коллекция

Глава I

НА ПАПУ НАЕХАЛИ!

После Нового года мама уехала на несколько дней навестить бабушку, и дисциплина в доме сразу упала.

Посуду мы стали мыть раз в день, поздно вечером, через два дня на третий. Пылесос заперли в шкаф. А спать ложились чуть ли не под утро. Все втроем на одной тахте, в большой комнате, где стояла елка.

В темноте она загадочно мерцала своим убранством, отражая свет уличных фонарей, и пахла хвоей, когда из форточки на нее налетал холодный ветерок. Он слегка шевелил игрушки, раскачивал шары, и тогда казалось, что елка оживает и что-то тихонько шепчет. Должно быть, рассказывает о том, как хорошо в зимнем лесу…

А когда мы забирались под одеяло, папа нам тоже иногда что-нибудь рассказывал о своей нелегкой и опасной работе. Правда, рассказывал почему-то не страшное, а смешное. Будто он не в милиции, а в цирке работает.

И вот в ту самую ночь, когда все началось, он вспомнил очередную историю про «Из шкафа выпал…».

Это было давно. Папа тогда еще не в Интерполе работал, а в уголовном розыске.

…Случилась квартирная кража. Сработала сигнализация. Милиция приехала очень быстро, но вора уже не застала.

В квартире все было перевернуто, но ничего особенного не пропало. Ну там, килограмм долларов, охапка золотых изделий и еще что-то по мелочи.

Опергруппа стала осматривать квартиру, искать следы. Сняли везде отпечатки пальцев, опросили хозяев и соседей, разработали план розыска преступника. И вот уже к вечеру, когда все устали и стали собираться по домам, вдруг распахнулась дверца шкафа и оттуда выпал… грабитель.

Оказывается, когда приехала милиция, он понял, что удрать не успеет, и от страха спрятался в шкафу. Он сидел и сидел там в полной темноте и в конце концов заснул. А во сне потерял равновесие и вывалился из шкафа. Вместе с долларами и золотыми изделиями. И нарушил весь план розыска.

– С тех пор, – сказал папа, зевая, – когда кому-нибудь из нас удавалось без особого труда или просто случайно задержать преступника, мы всегда говорили: «Ну да, он из шкафа выпал». Все, братцы, спать.

Спать… Я задремал, а тут Лешке (он по молодости лет спал у стенки) понадобилось… И он полез по нас своими острыми коленками. Я опять задремал, а тут он вернулся и полез обратно по нашим животам. Засыпая, я подумал: хорошо, что мне не надо… Но через пять минут в моей голове уже поселилась мысль: ничего мне так не надо, как тоже встать и…

В общем, как только я окончательно уснул под утро, на тумбочке, прямо над головой, зазвонил телефон. И папа спросонок перепутал трубку с моим ухом, а потом, когда по-настоящему проснулся, то послушал, что ему говорят, и спросил:

– Что, где, когда? Машину выслали? – И стал быстро одеваться. А на пороге сказал: – Помоете посуду – давно пора. И на ужин что-нибудь приготовьте. Только, умоляю, не пельмени. – Он поморщился. – И, ради бога, не яичницу.

Мы согласились, у нас уже тоже аллергия на эту еду.

Вернулся папа очень поздно и очень усталый. Но мы его порадовали: встретили чистой посудой, в убранной квартире и таким вот классным ужином. Салатик отменный, супчик с грибочками, картошечка жареная с корочкой и маринованные огурчики. И компот из сухофруктов.

Папа очень обрадовался, что мама приехала, привезла от бабушки все эти деликатесы и приготовила их. Ну а мы ей, конечно, помогли. Пылесос в шкафу разыскали и помойное ведро три раза вынесли.

Когда папа поужинал, мы сели с ним пить чай, и он рассказал нам (что можно, он всегда рассказывает), что у известного московского художника Собакина украли необыкновенную коллекцию старинного оружия. Эту коллекцию он давно, уже лет двадцать, собирался передать в музей, в дар государству. А теперь есть опасность, что она навсегда скроется за рубежом, попадет в частные руки богатого коллекционера. А ведь в ней, как сказал папа, собраны уникальные образцы оружия всех веков и народов. И даже какая-то редчайшая шпага каких-то французских королей.

Папа достал из «дипломата» фотографии этих редчайших творений великих древних мастеров и разложил их (фотографии, а не мастеров) на кухонном столе.

Чего там только не было! Пистолеты – с одним, с двумя, с шестью стволами, все украшены гравировкой, с фигурными курками. Кинжалы – кривые и прямые, со всякими драгоценными камнями на рукоятках. Сабли в разноцветных ножнах. А красивее всех была та самая шпага. С эфесом в виде черной чешуйчатой змеи, с красными рубинами вместо глаз. Она обвила рукоятку, и из ее распахнутой пасти, как острое жало, выбегал длинный блестящий клинок. Так и хотелось взять эту шпагу и помахать над чьей-нибудь вражеской головой.

Когда мы налюбовались этой красотой и попереживали, что она попала в воровские руки, папа собрал фотографии, а затем чуть не уснул прямо за столом.

И с этого вечера несколько дней мы его почти не видели. Он приходил очень поздно, усталый и мрачный, и ему часто звонили по ночам. Но потом папа повеселел, а в субботу вообще пришел очень довольный и радостно сообщил:

– Все, ребятки, разыскали мы и похитителей, и коллекцию! На днях их задержали, а уникальные произведения великих мастеров изымем и вернем владельцу. Обрадуем старика Собакина!

Только вот не получилось. Ни задержать, ни изъять. Ни тем более обрадовать.

Получилось все наоборот. И даже хуже!

На следующий день, утром, мы с Алешкой собирались на каток, а папа спустился к почтовому ящику за своей любимой газетой «Петровка, 38». И вернулся мрачный, как волк в зоопарке. Газета торчала у него под мышкой, а в руках был какой-то небольшой конверт.

Он вручил нам газету, взамен забрал мой плейер и закрылся в кабинете. Потом вышел и спросил:

– Куда это вы собрались?

– В магазин, – сказала мама.

– На каток, – сказали мы.

– Придется отложить, – распорядился папа таким милицейским тоном, что спорить с ним, поняли мы, бесполезно. И даже опасно. – Всем оставаться на местах. До особого распоряжения. Дверь никому не открывать. – И уехал на работу.

– Господи! – воскликнула мама, снимая пальто. – А ведь я за бухгалтера могла выйти. – И добавила, снимая сапоги: – Или за моряка дальнего плавания.

А мы с Лешкой не очень сильно расстроились, потому что уже привыкли: такая у папы служба. Я пошел в кабинет забрать свой плейер. Думал, погоняю сейчас «Доктора Ватсона» и посмотрю по видаку «Шерлока Холмса».

Только вот и это не получилось. Вернее, и Шерлок Холмс, и доктор Ватсон – они как раз получились. В одном флаконе. Криминальном…

Плейер лежал на папином столе рядом с пустым вскрытым конвертом. Я надел наушники и уже хотел было заменить кассету, но почему-то машинально нажал на «плей». И сначала ничего не понял: в наушниках зазвучал какой-то ровный, будто даже равнодушный, мужской голос. А потом у меня от страха подкосились ноги, и я плюхнулся в кресло. Мне стало ясно: в конверте, который папа достал из почтового ящика, лежала эта ужасная кассета. И папа, прослушав ее, сгоряча забыл вынуть кассету из плейера.

Я перемотал запись на начало и позвал Алешку.

– Беда, – шепнул я ему. – На батю наехали!

– Что, где, когда? – машинально выпалил он, вытаращив глаза.

– Слушай. – И я дал ему один наушник.

«Господин полковник, мы с вами заочно знакомы, и потому я не представляюсь. Тем более что мы с вами занимаемся общим делом: вы со своей командой ищете, а мы со своей – прячем. И кажется, вы сели нам на хвост. Более того, я располагаю данными, что все нити розыска вы держите в своих руках. Поэтому предлагаю вам два варианта дальнейшего сотрудничества.

Первый, самый подходящий для вас: вы придерживаете ваших бравых сыщиков и не мешаете нам довести дело до конца. А мы, со своей стороны, берем вас в долю и выплачиваем вам любую сумму, которую вы назовете. В разумных, конечно, пределах. Вариант второй, нежелательный: если вы не принимаете наши условия, то за вашу жизнь я не дам и дохлой сухой мухи.

Для убедительности сообщаю ваш домашний адрес и номер вашего телефона. – И тут он вправду назвал наш телефон и адрес, даже код на домофоне. – А в заключение нашей заочной беседы сообщаю вам, что принял все меры личной безопасности и ничего не боюсь. – Тут голос добродушно рассмеялся и добавил: – Кроме, конечно, зубных врачей.

Жду вашего сообщения в виде сигнала из окна вашего кабинета. Ровно в полночь вы трижды мигнете светом настольной лампы в знак согласия. Если вы этого не сделаете, я включаю в действие вариант „два“. Уважающий и себя и вас Карабас-Барабас».

Алешка внимательно прослушал и спросил:

– А кто этот?.. Ну… господин полковник?

Вот наивная душа!

– Батя наш! Ты понял?

Но тут в кабинет вошла мама.

– Что это вы такие сердитые? – удивилась она.

– Хорошо, что ты за бухгалтера не вышла, – проворчал Алешка.

Мама ничего не поняла и пожала плечами. А я понял, что он хотел сказать. И конечно же, с ним согласился. Потому что если бы мама в свое время вышла замуж за бухгалтера или капитана дальнего плавания, то кто бы сейчас бросился на помощь нашему папе?

Мама еще раз на всякий случай пожала плечами, напомнила, что сегодня наша очередь мыть посуду, и пошла на кухню. Мыть эту самую посуду.

– Ну, – как змея прошипел Алешка, – я этому Карабасу… – И выскочил из кабинета.

Я догнал его только в прихожей, где он стоял, уже вооруженный хоккейной клюшкой.

– Погоди, – сказал я. – Его сначала надо найти.

– А чего искать? – Алешка решительно тряхнул головой, отчего у него на затылке вскочил хохолок. – Спустимся в полночь во двор – он же там стоит, на наши окна смотрит, – подкрадемся сзади и… Ты его подержишь, а я как вмажу ему клюшкой по башке!.. И будет ему третий вариант.

– Леха, – охладил я его пыл, – а если он не во дворе, а за два квартала отсюда, на чердаке высотного дома, с биноклем?

– И на чердаке найдем! – не унимался Алешка. – Ты его подержишь, а я как ахну!

Однако я его все-таки убедил, что сначала нужно еще раз послушать кассету: может, что-нибудь нам подскажет, где искать этого Карабаса, чтобы его клюшкой по башке… Но прежде всего необходимо переписать кассету – ведь папа наверняка ее хватится.

Так и случилось. Послушать кассету мы не успели. Успели ее только переписать, потому что вернулся торопливый папа и сразу – в кабинет, за кассетой. Хорошо, мы сообразили снова вставить ее в плейер и оставить его на столе.

– Никто не звонил? – спросил папа, появляясь в дверях и направляясь в прихожую. – Я скоро буду. К обеду. Или к ужину.

– Или к завтраку, – вздохнула мама, – через три дня. А ты поставь свою клюшку, – сказала она Алешке, который так и расхаживал с ней по квартире. – Тут тебе не каток.

Папа как-то подозрительно посмотрел на него, потом на меня. Но мы напустили на себя полнейшее равнодушие, и папа, успокоившись, ушел.

Вернулся он действительно скоро. Видно, чтобы не оставлять нас одних. И мы заметили, что на этот раз пиджак у него в районе подмышки как-то топорщится. А раньше он оружия никогда домой не брал. Видно, плохо дело!

Папа опять закрылся в кабинете и все время разговаривал по телефону. Особенно ближе к вечеру. Мы, конечно, подслушивали под дверью. Но понимали только половину разговора: что говорил папа. И все же кое-что полезное уловили.

Во-первых, никаких сигналов из окна папа подавать не собирался – ни в полночь, ни на рассвете. Впрочем, мы в этом и не сомневались. Во-вторых, на кассете, кроме папиных, обнаружили отпечатки пальцев еще одного человека. И сейчас его устанавливают по картотеке. Но это вряд ли получится, потому что моих отпечатков в картотеке МВД нет. А в-третьих, во всех местах, где возможно подсматривание за нашими окнами, рассредоточены засады оперативников. Но никаких результатов пока нет.

Мы с тревогой ждали полночи.

Мама, которая ни о чем не догадывалась, прогнала нас спать. В большую комнату. Мы притворились усталыми и сделали вид, что быстро уснули, потому что знали – мама еще пару раз к нам заглянет.

После ее проверок Лешка на цыпочках в темноте прокрался в прихожую, к параллельному телефону, а я подошел к окну и, чуть сдвинув штору, стал смотреть на улицу. Хотя, честно сказать, мне больше всего хотелось забраться с головой под одеяло или спрятаться под елку.

Без двух минут двенадцать… Ничего подозрительного. Во дворе все уже спало, укрытое снегом. Только въехала чья-то запоздалая машина и притулилась в уголке, за гаражами.

И тут раздался телефонный звонок. Я вздрогнул от неожиданности, кажется, даже подпрыгнул и сразу нырнул под одеяло. А через полминуты рядом со мной оказался Алешка и прошептал мне на ухо дословно следующее: «Я обиделся на тебя, полковник, до слез. Только плакать буду не я, а твои родственники. Попрощайся с ними».

Глава II

ЧТО, ГДЕ, КОГДА?

В синем небе медленно и плавно кружились снежные хлопья. А вокруг фонарей, как бабульки на вокзале, суетились снежинки – то ли хотели погреться, то ли боялись опуститься на холодную землю.

Снег все падал и падал. А мы раз за разом прокручивали и прокручивали эту ужасную кассету. Хоть бы за что-нибудь зацепиться, найти тот кончик, с которого можно было бы начать разматывать эту загадку. Однако никакой полезной информации, как говорит папа, снять с пленки не удавалось.

Обычная кассета «ТДК». На девяносто минут. На одной стороне – группа «Дизайн», а на другой – ровный и спокойный голос диктует нашему папеньке жесткие условия.

А жизнь за окном шла своим чередом. Вот взревел во дворе мотор, и, как всегда, с визгом рванул с места шикарный «мерс» крутого Вадика-Гадика – он отправился по своим крутым ночным делам. Вот яростно затявкала крошечная дворовая шавка по имени Атос. Папа говорит, что песик страдает комплексом неполноценности: считает, что такое звучное имя ему дали в насмешку, а потому разражается оскорбленным брехом всякий раз, когда его так называют. Вот скоро зазвенят на лестнице пустые бутылки в авоське – наш сосед Фролякин отправится обменивать их на одну полную.

В общем, привычные, знакомые звуки родного двора, которые ни с чем не спутаешь. У бабушки, например, звуки во дворе совсем другие. Но тоже характерные: то цепь на колодце зазвенит, то соседская корова замычит, то петух на заборе заорет…

И тут-то меня вдруг осенило. Ведь кассета записывалась явно не в студии, а в какой-то обычной обстановке. И на ней тоже есть посторонние звуки. А что, если их проанализировать? Может, догадаемся, где она хотя бы была записана. А там уж доберемся и до ее автора. И такое этому творцу устроим – мало не покажется! Обе клюшки об него обломаем.

– Леха! – закричал я так, что он вздрогнул. – Слушаем еще раз!

– Двадцать раз уже слушали, – буркнул он.

– Крути в двадцать первый. И слушай внимательно не голос, а фон. Понял? И запоминай.

Прослушали. Запомнили.

Ворона каркала. Петух кукарекал. Свистки парохода звучали над водным простором. Колокольный звон вдали слышался. Часы пробили четыре раза. И два каких-то голоса бормотали – мужской, хриплый, и женский, визгливый. Как будто в соседней комнате. Или в коридоре:

«– Ща на крышу полезу, добры люди. Там конь загнулся.

– Успеешь, Ваня. Сперва кран почини».

Я еще раздумывал над услышанным, а Алешка уже выдал свою версию:

– Это у нас на даче записывали, – уверенно сказал он.

– Бред кошачий, – не менее уверенно отреагировал я.

– Да? А вороны? Ты слышал, они каркали?..

– Вороны и здесь каркают, – возразил я. – Вон они, послушай утречком, – и показал за окно, на помойку.

Но Лешка это возражение проигнорировал.

– А петухи? Тоже орут?

Петухи – да. В Москве их маловато.

– Помнишь, – продолжал гнуть свое Лешка, – у нас сосед справа, полковник такой военный? У него петух в сарае живет…

Я промолчал – возразить было нечего. И полковник есть, и Генерал – так сосед своего петуха называл. Наверное, у него тоже комплекс. Из-за того, что сам до генерала не дослужился.

– А слева сосед, – напористо аргументировал младший братец, – он от «Дизайна» тащится. Понял? А по реке пароходы ходят, забыл? И церковь в Васильевском звонит. Все ясно! – Но тут он вдруг оборвал сам себя, и хохолок у него на затылке спрятался.

– Ты чего?

– Думаю! Как они дохлого коня на крышу затащили? И зачем?

Да, действительно. Все вроде сошлось, а конь не вписывается.

– И пароход тоже, – сник Алешка. – Какие зимой пароходы?

Мы растерянно посмотрели друг на друга. Так все гладко шло, а тут вдруг конь вмешался. И пароход…

– А может, это не пароход, а тепловоз? – задумчиво проговорил Лешка.

Я подумал немного и покачал головой. Нет, тепловоз совсем не так гудит – он гудит густо, долго, напористо. А этот свистит прерывисто и, можно сказать, легкомысленно. На что-то похоже…

А, вспомнил! Так свистел электровоз на детской железной дороге в Кратове.

– Во! – Лешка поднял большой палец. – Все сошлось. И церковь там есть. И вороны каркают. И петухов там навалом!

– И дохлых коней на крыше полно, – добавил я.

– А что? – яростно уперся Алешка. – Не бывает, что ли, такого? По телику показывали – тетка корову в ванной держит!

Да, корова в ванной – это еще круче, чем конь на крыше.

– Поехали. – Алешка решительно соскочил с тахты. – На месте проверим, что там за конь такой у этих бандитов завелся!

Поехали… У нас даже на метро денег нет.

– У соседа займем.

– Когда это ты у него деньги видел?

– Да не деньги – машину!

Это мысль. Наш сосед Фролякин двадцать лет назад (нас еще и в помине не было) купил машину. И ни разу на ней не ездил. Во-первых, у него не было прав, а во-вторых, он никогда трезвым не был. Сядет иногда за руль, покрутит его, пофырчит вместо мотора, побибикает губами – и все, вся его поездка. Но зато нашим ребятам давал покататься по двору. Взад-вперед. От помойки до помойки…

– А кто ее поведет?

– Ты, – сказал Алешка. – Ты же два раза водил машину, сам говорил.

Ага, водил. Электрическую. На аттракционе, в парке культуры. Но я об этом не сказал. Меня беспокоило, не кто ее поведет, а кто ее заведет. В настоящее время машина Фролякина стояла под драным брезентом на спущенных шинах.

– Здрасьте, Иван Василич, – вежливо сказали мы в два голоса, когда Фролякин, ничуть не удивившись столь поздним гостям, открыл нам дверь.

– Ну и что? – спросил он.

– Можно покататься на вашей машине? По двору.

– Можно. – Он икнул и захлопнул дверь.

– А ключи? – заорали мы.

– Щас! – прокричал он из глубины квартиры.

Сначала мы стояли под дверью, потом посидели на ступеньках лестницы, а потом пошли домой и легли спать…

В пять утра нас разбудил суматошный звонок в дверь. Хорошо еще, что накануне мама опять уехала к бабушке, а папа отправился в аэропорт кого-то там задерживать – то ли рейс, то ли преступника.

Я вскочил и прямо босиком бросился в прихожую:

– Кто?

– Я! – радостно ответил сосед Фролякин. – Отпирай!

Я открыл дверь, и он показал мне ключи от машины.

– Во! Нашел! Всю ночь искал!

– Спасибо, – сказал я, зевая во весь рот.

– Только это… – Фролякин высоко поднял ключи, чтобы я не достал. – Это… Залог давай. А то угонишь…

Ее угонишь! Если только лошадей в нее запряжешь…

– А какой залог?

– Какую-нибудь ценную вещь. Равную по стоимости. По рыночной.

– Бутылки возьмете? – нашелся Алешка, оказавшийся за моей спиной. Тоже босиком и тоже зевая.

– Сколько? – деловито уточнил Фролякин.

– Балкон, – сказал я.

Это была чистая правда. Когда папе отмечали сорок лет, было очень много гостей. И родственники, и друзья, и с работы… Мы тогда весь балкон заставили пустыми бутылками. И все время обещали маме, что сегодня их обязательно сдадим. Уже два года. И уже два года на балкон нельзя было выйти. Звенели они себе там потихонечку и звенели. А когда задувал западный ветер и попадал в их горлышки, бутылки выли, как голодные собаки на холодном дворе…

Молодец братишка! Дипломат великий! Двух зайцев сразу убил.

Мы стали перетаскивать бутылки с балкона на лестничную площадку. Теперь сосед Фролякин будет весь день звенеть по лестнице набитой авоськой. Менять старое на новое. Пустое на полное. А мы начали готовить машину к пробегу Москва – Кратово.

Содрали брезент. Прогнали из машины кошек. Накачали шины. Вернее, я накачивал, а Лешка интенсивно консультировался у других владельцев машин. Они охотно делились с ним опытом.

– Не бойся, – сказал он, садясь рядом со мной на переднее сиденье. – Я все узнал, буду тебе подсказывать. Заводи!

Вдруг в стекло кто-то постучал. Я распахнул дверцу. Еще один сосед.

– Когда заведешь, – сказал он, – прогрей хорошенько.

– А как же! – важно согласился Алешка. – Обязательно! Заводи!

Но ключ никак не лез в замок. Я присмотрелся к нему, к ключу, – он явно был не от машины, а от шкафа.

Помчались опять к соседу Фролякину. Высказали претензии.

– Не, ну вы капризные, соседи, – проворчал он, набивая очередную авоську. – Все вам не так. Щас посмотрю.

– Пошли обедать, – вздохнув, предложил Алешка. – Пять раз успеем.

Но на этот раз ключи нашлись быстрее.

– Если и эти вам не понравятся… – начал было Фролякин, но мы уже гремели каблуками вниз по лестнице.

Этот ключ вошел в замок. Я повернул его, и машина завелась! Дергалась, стреляла, воняла черным дымом, но – работала!

– Так, – сказал Алеха, – выжимай сцепление, включай задний ход.

Я повиновался, тем более что впереди, почти вплотную, стояла другая машина. А сзади почти ничего не было. Кроме мусорных баков.

Но где эта задняя скорость?

– Вот, – ткнул пальцем Алешка, разглядывая цифры на набалдашнике рычага: – Вот: первая, вторая, а вот буква З – задняя. Врубай!

Я врубил.

– Плавно отпускай сцепление и прибавляй газ.

Машина почему-то дернулась вперед, едва не поддав под зад другую машину, и распахнула во всю ширь свои задние дверцы. Оказывается, они не запирались. Мы вылезли и связали дверцы между собой веревкой за ручки. А тут опять сосед подошел:

– Рокер! – сказал он мне. – Кто же с третьей скорости трогается?

Он объяснил, что буква З – это не задний ход, а цифра «три». И показал, как включить заднюю передачу.

Я снова завел машину, включил заднюю передачу и отпустил сцепление…

Машина опять заглохла. Но не сразу. Сначала она опрокинула мусорные баки. Из них высыпался мусор, и брызнули во все стороны кошки – наверное, те, которых мы прогнали из машины.

– Резко стартуешь, – сказал Алешка, когда мы поставили баки на место. – Включай первую, и выбираемся со двора. А то тут тесно, машин полно. И мусора.

Ага, а на улице машин не полно! Но мне уже интересно стало. И я включил первую скорость.

Поехали! Прямо на чужую машину.

– Влево! – закричал Алешка.

Я послушался: я старался изо всех сил.

– Вправо! – тут же заорал он. Потому что машина полезла на газон и нацелилась на фонарный столб.

Я вывернул вправо, и мы, виляя из стороны в сторону, поехали, дымя и кашляя, вдоль машин. Только почему-то сильно громыхали. Будто разваливались на ходу.

Алешка обернулся и заорал:

– Стоять!

Я нащупал педаль тормоза и резко вдавил ее в пол, так что мы чуть не вышибли лбами ветровое стекло.

Выбрались из машины. Оказывается, один из мусорных баков не захотел с нами расставаться. Зацепился за задний бампер и, гремя крышкой, катился за нами на своих маленьких кривых колесах. Вроде прицепа.

Мы отцепили его, откатили на место и снова уселись в машину.

Теперь дела пошли куда веселее. Мы объехали весь двор – машина нас слушалась. Она не врезалась в экскаватор, который пригнали рабочие, чтобы опять расковырять весь газон. Она не зацепила трансформаторную будку. Не трогала больше мусорные баки. И послушно остановилась на своем месте.

– Ты чего? – удивился Алешка. – Поехали в Кратово.

– Не поехали, – буркнул я и постучал пальцем по приборному щитку. – Бензин кончился.

И неудивительно: за двадцать лет Фролякин заправлял ее один раз.

– Поедем на электричке, – предложил Алешка.

– А деньги? – спросил я, сразу решив, что без билетов не поедем – не так воспитаны.

– Что-нибудь придумаем, – пообещал Лешка.

И я понял, что он уже придумал, но ни за что не скажет. Чтобы я его не отговорил.

Глава III

КОНЬ, ПАРОВОЗ И ПЕТУХ…

До вокзала мы добрались пешком – недалеко было. Выбрали в расписании подходящую электричку. Вошли в вагон. И тут… Не успел я ахнуть, как Алешка сорвал с головы шапку и жалобно заныл:

– Граждане пассажиры, извините, что обращаемся к вам. Сами мы не местные, проживаем в поселке Кратово. Папочка наш в тюрьме, а мамочку лишили родительских прав. Помогите, чем можете, бедным сироткам… – И пошел меж рядов сидений, приговаривая: – Спасибо! Спасибо! Спасибо!..

Больше всего мне сейчас хотелось взять его за шиворот и вытащить на платформу, но он так артистично исполнял свою роль, что я сам начал шарить по пустым карманам, чтобы чем – нибудь помочь «сиротке».

В тамбуре я не успел его поймать – он мышкой юркнул в следующий вагон, рассовав по карманам собранную мелочь. И еще один вагон успел обобрать. А потом выскочил на платформу.

– Все, – довольным голосом сказал он, – на билеты хватит. Побежали в кассу!

Я молча смотрел на него. Изо рта у меня рвалось пламя, а из ушей валил дым.

– Ну, чего ты? – проскулил Алешка. – Скажешь, не честно, да? Я ж не на мороженое собирал. А чтобы папе помочь.

Такая вот честность. Своеобразная. Но возразить было нечего.

Мы пошли за билетами. И вдруг сзади на наши плечи легли тяжелые руки. Я подумал – милиция, но оказалось еще хуже. Это был здоровенный верзила в распахнутом полушубке и с загасшим окурком папиросы в углу рта.

– Слышь, пацаны, – с заметной угрозой прохрипел он, – вы от кого работаете?

Тут я все понял и испугался еще больше, особенно из-за Алешки. Папа рассказывал нам, что вот такие верзилы заставляют беспризорных малышей ходить по вагонам, потом отбирают у них все деньги, оставляя только на какую-нибудь пепси и какой-нибудь «Сникерс». И у них все поделено, каждый поезд, а тому, кто влезет на чужую «территорию», бывает очень плохо. И по-видимому, от страха я сразу сообразил, что нужно сказать.

– У нас «крыша», – важно проговорил я. – В Малаховке. Нас Стасик пасет.

– Какой еще Стасик? – заревел верзила. – Это моя зона! В натуре.

Если бы я знал, какой Стасик! Я его только что придумал.

– Ты что, Стасика не знаешь? – испуганно удивился я. И стал наворачивать: – Ну, он такой… да ты его видел небось. Стриженый. Куртка у него такая… черная, кожаная. Штаны широкие. Золотая цепь на шее. Шрам на щеке. – Я фантазировал все увереннее, потому что мысленно срисовал облик «Стасика» с нашего дворового Вадика. – «Мерс» у него голубой. Он еще всегда на заднем сиденье двух качков возит. Отморозки еще те! В натуре.

По мере моего повествования рука верзилы на моем плече становилась все легче. Он уже не держал меня, а дружески похлопывал по плечу. А с Алешкиного плеча вообще руку убрал.

– Так бы, блин, и сказал! Все путем, пацаны. Действуйте, типа, дальше. А если кто наедет – прямо ко мне. Меня Гошей кличут, в натуре. Стасику привет!

– А Карабаса ты знаешь? – спросил Алешка.

– Ну, пацаны, вы воще! Крутые! – Он, похоже, боялся нас теперь больше, чем мы его. – Держите! – Верзила подарил нам по доллару и исчез. Вместе со своим окурком.

– Он, типа, воще, – сказал Алешка, когда мы сели в электричку. – Пальцы веером. Но он нам еще пригодится.

А я подумал, что этот Карабас, должно быть, большой авторитет в криминальной среде, как говорит папа, если всякий жулик его знает и боится.

Мы вышли на заледенелую скользкую платформу и пошли искать дом, где фанатеют по «Дизайну», где какой-то Ваня чинит краны и жалеет коня на крыше.

Нужный дом мы нашли сразу. На нем все сошлось. Кроме коня, правда. Но мало ли что могло случиться за это время? Зато все остальное было при доме. И вороны каркали, и церковь была видна. И петухов кругом хватало в соседней деревне. Оставалось проверить наличие музыкального центра и часов с боем…

Мы отворили калитку и пошли к дому. Окна его снаружи заледенели, а изнутри были закрыты шторами, так что разглядеть интерьер со двора нам не удалось. Придется проникать внутрь.

Мы поднялись на крыльцо, веником, который стоял у двери, обмели сапоги от снега, и нажали кнопку звонка.

Нам отворила добродушная пожилая женщина.

– Что вам, сиротки? – участливо спросила она. И мы догадались, что она видела нас в электричке, когда Лешка занимался поборами.

– Водички попить, – сказал Алешка.

– Заходите. – Женщина посторонилась и пропустила нас в дом. – А пообедать не хотите?

Мы переглянулись. А почему бы и нет? Время самое подходящее, да и аппетит на морозе разыгрался не на шутку.

– Проходите в кухню.

В доме было тепло и уютно. А на кухне – еще лучше: на столе стояло целое блюдо с пирожками, и они так пахли… А на стене висели часы.

Мы пообедали по полной программе, чересчур вежливых («спасибо, не надо, мы уже сыты») из себя не строили. Только все время поглядывали на стрелки, чтобы услышать бой часов. Но стрелки нас не радовали – двигались очень медленно.

– Да они стоят, – сказала женщина, заметив наши взгляды. – Батарейка кончилась.

– Плохо в доме без часов, – посочувствовал я.

– Почему без часов? – удивилась женщина. И похвалилась: – У нас другие есть, в зале. С боем.

Мы опять переглянулись, а она поняла нас по-своему и взялась за половник:

– Добавки хотите? Борщец мне сегодня удался.

Отказываться мы не стали, хотя и были сыты до отвала. Нам нужно было услышать бой часов, чтобы окончательно убедиться: именно в этом гостеприимном доме надиктовывалась та ужасная кассета.

Боя часов мы дождались. Правда, он был совсем не такой, как на кассете, гораздо мелодичней. С последним ударом на кухню вошла девочка с наушниками на голове и с плейером на поясе. Она поздоровалась с нами, взяла два оставшихся пирожка и тоже села за стол.

Алешка дожевал пирожок, проглотил его и сказал задумчиво:

– А я люблю группу «Дизайн».

– А я не люблю, – отозвалась девочка, вслушиваясь в свою музыку.

– А лошадь у вас есть? – так же неожиданно спросил он.

– Есть, – сказала девочка, нисколько не удивившись. – И не одна.

– На крыше? – обрадовался Алешка.

Вот тут девочка удивилась, даже наушники сняла.

– Почему на крыше? В конюшне, на папиной работе.

– А где он работает? – спросил я.

– В милиции. Он начальник конного отряда.

– Спасибо, – сказали мы. Быстренько встали и быстренько пошли.

– А чай? – огорчилась женщина.

– Спасибо, спасибо, мы на электричку опаздываем.

Вот это облом!

Но неудача нас не обескуражила. Тем более что мы хорошо пообедали да еще так удачно избежали встречи с представителем конных правоохранительных органов. Не хватало еще, чтобы он пришел домой пообедать, разобрался в ситуации и сообщил полковнику Интерпола о том, что его дети побираются в электричках!

И мы с новыми силами возобновили поиски.

Обошли почти весь поселок, но так и не нашли дом со всеми необходимыми признаками. Все время чего-нибудь да не хватало. Главным образом коня на крыше.

В конце концов эта затея показалась нам совсем дурацкой. Не ходить же по всем домам, вопрошая: а кто здесь, добрые люди, зубного врача боится? К тому же ближе к вечеру мы устали и опять проголодались.

Гошины доллары мы обменяли еще на вокзале, поэтому смело зашли в маленькое кафе, чтобы перекусить и погреться.

За соседним столиком сидела молодая толстая мама с толстым ребенком. Ребенок капризничал и отказывался есть, а мама сердилась, но жрала за двоих. Даже страшно было, когда она раскрывала рот, чтобы откусить от гамбургера. Работая челюстями, как бетономешалка – так же настойчиво и шумно, она, набив рот, сказала своему сыну:

– Если не будешь кушать, Левушка, станешь вот таким худеньким, – и показала на Алешку.

– А если будешь кушать, – проворчал Алешка, – станешь таким же, как твоя маменька.

И тут этот Левушка сказал одну такую фразу, что мы чуть не подавились.

– Хочу к Карабасу!

А мама ему ответила:

– Никаких Карабасов, пока не доешь йогурт.

Алешка толкнул меня ногой под столом.

– Это их родственник, – шепнул он. – Этот Карабас.

«Похоже, – подумал я. – Вот мы и взяли след».

Наконец мамаша наелась, вытерла Левушке перемазанное лицо, взяла его за руку и потащила на улицу. Там он вырвался и, припрыгивая, побежал к центру поселка. Мамаша, переваливаясь на ходу, поспешила за ним. К Карабасу.

Мы выскользнули из кафе и пошли по следу.

Мальчишка знал, куда идти. Скоро мы услышали пронзительную музыку, смех и веселый крикливый голос. В конце улицы в большом доме был детский магазин «Золотой ключик» с витринами, заставленными и заваленными игрушками. Одних Буратин там было штук двести.

У входа в магазин между развалов всяких игрушек стоял дядька в драной шляпе, в клетчатых штанах и в подтяжках поверх куртки и крутил ручку одноногой шарманки. Шарманка визжала, а дядька, который изображал собой папу Карло, весело приглашал зайти в магазин.

В самом магазине было еще веселее. Кишмя кишела всякая мелюзга с родителями. Гремела музыка про «Поле Чудес в Стране дураков». На одной стене был нарисован очаг с бараньей похлебкой. На другой – Буратино, сидя на листе кувшинки, таращился вроде как на змеиную голову с золотым ключиком в зубах, торчащую из воды. На третьей – Карабас-Барабас с черной бородой до пола размахивал плеткой-семихвосткой, а вокруг него плясали деревянные человечки.

Продавщицы были одеты под Мальвин – все в голубых париках. За кассами сидели черепахи Тортиллы.

Все было завалено игрушками. И все на них глазели, но никто ничего не покупал. Из-за цен. Похоже, здесь самая обычная ерунда стоила не меньше пяти золотых монет.

У нас глаза разбежались. И сразу захотелось что-нибудь купить. Но Гошины доллары мы уже проели. Хорошо еще, что на Лешкину милостыню мы взяли билеты сразу в оба конца.

В общем, в этом магазине было все для детского счастья. Не было только Карабаса. Тот, что на стене, не считается.

Немного ошалев от шума, впечатлений и слегка приустав, мы отошли в сторонку, к отделу косметики, над которым висел рекламный плакат: «Откройте для себя продукцию „Роз-Мари“». Возле этого отдела детей не было. Были только женщины.

– Нравится у нас? – спросила, пробегая мимо, одна из Мальвин. – Здорово, да?

– Не очень, – буркнул Алешка.

– Это почему? – От удивления Мальвина даже затормозила и чуть не выронила коробки, набитые Арлекинами и Пьеро с Артемонами.

– А Карабаса-Барабаса нет. И Дуремара.

– А вот и есть! – Мальвина поддала подбородком сползающую коробку. – И Дуремар есть. Это наш бухгалтер. И Карабас – директор магазина. Съел? – И поспешила дальше, даже не догадываясь, какую ценную информацию обронила на ходу.

Мы вышли на улицу – посоветоваться и наметить план действий.

– Надо его выследить, – сказал Алешка. – Я сейчас к нему зайду, посмотрю на него, чтоб запомнить, а потом мы пойдем за ним. До его дома. Небось, коллекцию он там прячет. Заберем – и все. К папе претензий нет. И художника Кусакина обрадуем.

– Собакина, – поправил я.

– Какая разница! – отмахнулся Алешка.

На улице уже темнело. Пошел снег. И как – то неуютно стало. Я люблю, когда снег падает за окном теплого родного дома. А здесь, вдали от него, вблизи от врагов… Не, не нравится. И Алешка стал мерзнуть. Вот-вот зубами застучит.

И вообще – домой пора. Может, это совсем не тот Карабас. Может, это очень милый человек, который любит детей и устраивает им праздник в своем магазине… где и с пятью золотыми делать нечего.

Мы вернулись в магазин, и Алешка шмыгнул за прилавок. Потом он рассказал мне в подробностях, что произошло в кабинете директора.

…Он вежливо постучал в дверь, за которой слышалась тихая музыка, и вошел.

Директор сидел за столом, тыкал пальцем в калькулятор (наверное, доходы подсчитывал) и был не очень похож на Карабаса. Правда, черная борода у него была, но короткая.

– Чего тебе? – спросил он Лешку.

– Я маму потерял, – захныкал тот. – Скажите по радио.

– Подожди, – отмахнулся директор. – Сбил ты меня. Снова начну. Посиди вон там. – И он показал на стул в углу комнаты. Там стоял на столике магнитофон и тихо мурлыкал.

Алеша сидел смирно, положив руки на колени. Только глаза бегали по полке с кассетами: искали «Дизайн». Но не нашли. Не было его тут. Хотя директор был, кажется, аккуратным человеком – на корешках всех кассет виднелись ровные подписи.

– Ну, – сказал директор, – как зовут?

– Маму?

– Тебя.

– Стасик.

– А фамилия?

– Иванов. – Ничего пооригинальнее Алешка не успел придумать.

Директор снял со стойки микрофон, щелкнул клавишей, и на весь магазин хрипло прогремело:

– Гражданка Иванова, ваш сын Стасик ждет вас в кабинете директора.

Он отложил микрофон.

– Все. Сиди жди. Сейчас прибежит.

– А еще раз можно? – попросил Алешка. Ему хотелось опять услышать голос директора по микрофону, чтобы вернее сравнить его с голосом на кассете. – Погромче.

– Она у тебя что, глухая? – недовольно спросил директор.

– Крутая! – обиделся Алешка.

Директор оглядел его и, буркнув: «Не похоже что-то», все-таки еще раз обратился к гражданке Ивановой.

Но безуспешно.

Директор снова углубился в свои подсчеты, а Лешка завел провокационный разговор:

– А «Доктор Ватсон» у вас есть? Я бы послушал. Пока мама придет.

– Старье. Не держу.

– А «Дизайн»? Тоже не держите?

– Барахло. Была где-то кассета, да кому-то ее отдал. – И он вдруг моргнул, тряхнул головой и подозрительно посмотрел на Алешку. – Как, говоришь, твоя фамилия?

– Петров. – Алешка забыл про маму Иванову.

– А ты говорил – Иванов! – Директор приподнялся в кресле.

– Это мама Иванова, – мгновенно выкрутился Алешка. – А я Петров. Что, не бывает?

– Бывает. – Директор опять опустился в кресло. – Где ж твоя Иванова, Петров?

Алешка понял, что дальше сидеть здесь нет смысла, встал и, вздохнув, сказал:

– Наверное, ее похитили рэкетмены. Пойду выручать…

– Это он, – объявил Алешка, когда мы вышли из магазина. – И зубных врачей боится.

– Откуда ты знаешь? Он тебе жаловался? – спросил я недоверчиво.

– У него все зубы золотые. И голос похож.

Насчет голоса – не знаю. Я, например, из этих динамиков почти ничего не разобрал. Кроме «гражданки Ивановой».

– Будем ждать, – решил Алешка. – Он скоро выйдет.

– С чего ты взял?

– У него пальто на кресле висело. Значит, домой собрался.

Алешка оказался прав. Вскоре из магазина вышел человек с черной бородкой и в желтой дубленке. С золотыми зубами во рту.

– Вот он! – шепнул Алешка.

Директор подошел к красивой машине – она была уже вся в снегу, пикнул сигнализацией и стал счищать снег метелочкой.

Вот этого мы не учли! Сейчас он сядет в машину и уедет. А мы что? Побежим за ним, увязая в снегу: «Дяденька, подожди, не так быстро! А то мы за тобой следить не успеваем!»

Почти так и получилось. Директор сел в машину, закурил и поехал под крышу дома своего. На которой конь загнулся. А мы жалобно посмотрели, как мигают в падающем снегу красные габаритки, как исчезают они за поворотом, и побрели на станцию.

– А знаешь, – сказал я Алешке. – Я где-то эту машину уже видел. Кажется, это она въехала в наш двор, когда папа должен был сигнал лампой подать.

Родителей еще не было. Мы быстренько разделись, поели и сделали вид, что с головой поглощены всякими домашними делами.

Первой пришла мама.

– Как жизнь? – спросила она. – Чем занимались?

– Посуду мыли, – вздохнул Алешка.

– Целый день? – ужаснулась мама с улыбкой.

– Ну да, – сказал Алешка. Он за сегодня здорово врать научился – практика большая была. – А как же! Поедим – помоем, поедим – помоем.

Мама сняла сапоги и понесла сумки на кухню. Мы ей помогли. Потом переложили продукты в холодильник.

– Папа не звонил?

– Может, и звонил, – дипломатично ответил я, – да мы не слышали.

– Музыку крутили? На всю катушку? Соседей донимали?

– Не, мы спали, – ляпнул Алешка. – Поедим – поспим…

– Посуду помоем, – продолжила мама. И строго спросила: – Где шлялись?

Но тут папа пришел. Избавил нас от допроса.

– Как дела? – спросили мы, выходя в прихожую.

– Нормально, – сказал он, переобуваясь. – Мне не звонили?

– Может, и звонили, – отозвалась мама, – но они не слышали: посуду мыли и спали.

– Так!.. – произнес папа. – Где шлялись?

– Фролякину помогали посуду сдавать, – «признались» мы.

– А, понятно. – И папа пошел на кухню.

Что-то мы сегодня врем много. А завтра опять врать придется.

Глава IV

Я БОЮСЬ СВОЮ БАБУШКУ!

Я понял, насколько прав был папа, когда жаловался, что успешно бороться с преступностью невозможно из-за нехватки денежных средств и слабого технического оснащения. Мы испытали это на себе, на своих шкурах. Нам не хватало (вернее, их совсем не было) денег, и нам нужно было транспортное средство. Без этого Карабаса не выследить.

Между тем ситуация складывалась так, что создавался благоприятный момент для нашего вмешательства в папины дела. Оперативным путем (методом подслушивания) мы получили интересную информацию. Один сотрудник сообщил папе, что, по сведениям из надежного источника, преступная группа Карабаса на время затаилась, и сейчас самое время, «чтобы негласно продолжить ее разработку». И еще он сообщил, что полночный телефонный звонок был сделан с мобильника, из машины, «которую, несмотря на оперативно введенный по городу и области план „Перехват“, задержать не удалось».

Еще бы! Если все время, пока ее перехватывали, она стояла в нашем дворе.

А мы с Алешкой были парализованы отсутствием денежных и транспортных средств!

От безвыходности Лешка даже предложил ограбить банк. Чего проще? По телевизору все время показывают, как это можно сделать.

– Ты что! – заорал я. – Соображаешь?

– Временно, – с ясными глазами пояснил Алешка.

– Как это? – удивился я.

– Ограбим, а деньги потом вернем. Когда дело закончим.

Ну да, мы ж не на мороженое…

Вошла мама.

– Чего вы так орете? – спросила она и стала поливать цветы, о чем-то глубоко задумавшись.

– Лешка банк хочет ограбить, – настучал я, рассчитывая на мамин авторитет.

– Да? – рассеянно переспросила мама, отщипывая засохший листок. – Взаймы дашь? А то у нас за квартиру два месяца не плачено.

Алешка показал мне язык и поспешил обрадовать маму:

– Я лучше новую куплю. Без всяких долгов.

– Чем банк грабить, – сказала мама, – позвонили бы лучше бабушке. Она скучает.

Решение пришло сразу. Простое и гениальное. Удивительно, почему мы раньше не додумались? Ведь от той станции, где живет наша бабушка, до Кратова – рукой подать.

– А лучше мы ее навестим! – закричал Алешка в восторге. – Даже поживем у нее. До конца каникул. Здорово?

Мама с сомнением покачала головой:

– Вам-то здорово, а бабушке? Впрочем, я посоветуюсь с папой.

Папа, когда мама позвонила ему, похоже, даже обрадовался. Наверное, решил, что за городом мы будем в большей безопасности. Вот что значит отсутствие информации. Знал бы он, зачем мы рвемся к бабушке, он бы нас в шкаф посадил и запер, чтобы случайно «не вывалились».

Конечно, если бы не оперативная обстановка, мы по доброй воле ни за что к бабушке не напросились бы. Нам у нее хорошо, но мы ее боимся. Потому что наша бабушка – зубной врач. Правда, уже на пенсии. Но она очень скучает по своей незаменимой работе и даже дома завела себе зубоврачебное кресло, в котором рвет и лечит зубы всем соседям. Бесплатно. И по-моему, без наркоза. Во всяком случае, как орут ее пациенты, мы сами слышали прошлым летом, еще когда со станции шли.

Мама быстро собрала гостинцы для бабушки, дала нам денег на дорогу и наказала сразу же позвонить, когда мы приедем.

– А клюшка тебе зачем? – спросила она Алешку.

– Там на пруду хоккейная площадка есть, – соврал Алешка, не задумываясь – что значит практика.

Для отвода маминых глаз и возможных подозрений я решил еще и лыжи взять.

– Стоп! – сказала мама, когда мы уже щелкали дверными замками. – Сначала ведро вынести.

Мы не стали спорить, а то еще про посуду вспомнит. Я схватил ведро и выскочил на лестничную клетку, к мусоропроводу.

И тут, этажом ниже, раздался негромкий хлопок. Я замер от страха. Такие хлопки всегда звучат на экране, когда в подъезде кого-нибудь подкарауливают киллеры. Бросив ведро, я помчался вниз. Лешка с клюшкой за мной…

На площадке нижнего этажа сидел человек в странной позе – прижавшись спиной к батарее и уронив голову на грудь. В руке его что-то тускло блестело. Но на папу он не был похож.

Затаив дыхание мы подобрались поближе.

Это был сосед Фролякин. Что-то блестевшее в его руке оказалось откупоренной бутылкой шампанского. Вот откуда этот напугавший меня хлопок!

– Спит? – шепотом спросил Алешка.

Фролякин приподнял тяжелую голову.

– Устал, – объяснил он нетвердым языком.

Мы подхватили его под руки, помогли подняться и довели до квартиры. Фролякин поставил бутылку на пол и стал медленно шарить в карманах, разыскивая ключ и бормоча:

– Вы еще будете гордиться, что жили в одном доме с пьяницей Фролякиным. Мемуары будете писать – какой он человек. Я вас еще покатаю на самом длинном «Мерседесе». – И грозно спросил: – Понятно?

Мы ничего не поняли, а переспрашивать не стали, о чем потом горько пожалели…

Доехали мы благополучно. И даже встреча в электричке с Гошей нас не расстроила. Тем более что он, завидя нас, дружески помахал рукой. Типа, приветствую коллег по бизнесу. То ли Стасика крепко испугался, то ли Алешкиной клюшки. Он даже подсел к нам, и мы немного поболтали, но долларами больше не одаривал. Да мы бы и не взяли. Больно нам нужны грязные бандитские деньги…

Бабушка нам очень обрадовалась. Сразу стала поить нас с дороги чаем с вареньем и рассказывать новости. Новости мы пропустили мимо ушей, но на варенье обратили внимание. И на мамины гостинцы тоже.

– Ну вот, – сказала бабушка, закончив подборку новостей, – а теперь пойдемте, покажете свои зубки.

Но мы в один голос браво соврали, что зубки мы показывали перед каникулами школьному стоматологу, а лучше мы пойдем покатаемся с горок.

Горки у бабушки хорошие. И санки тоже – большие, прочные, с изогнутыми полозьями. Старинные. Бабушка в молодости на них дрова из леса тайком возила. Воровала, можно сказать. Словом, не санки, а сани. В них можно лошадь запрягать.

Катались мы до самого вечера. Потом оттащили домой санки, отряхнулись от снега – и на дежурство.

Короткой тропкой, через небольшой заснеженный лес, мы, как народные мстители, пробрались в поселок.

На этот раз мы не стали ждать директора у магазина «Золотой ключик», а пошли к тому месту, где в последний раз мелькнули на повороте габаритки его красивой машины. И пришли вовремя. Едва мы заняли свой пост, как меж сугробов, вытянувшихся по обочинам дороги, показались яркие фары. Машина проехала мимо нас и свернула в проулок.

Мы пошли по ее следам – они были хорошо видны на свежем снегу.

Добравшись до окраины, мы прошагали мимо застывших над лунками рыбаков в тулупах и валенках и по деревянному мостику перешли маленькую замерзшую речку. Один из рыбаков, спрятавшийся от холода под прозрачную пленку, был похож на вмерзшее в лед привидение. А другой… на нашего батю. Во всяком случае, одеждой. Впрочем, зимой у всех рыбаков одежда одинаковая. Как форма у солдат. Поэтому мы не обратили внимания на то, каким долгим взглядом проводил нас этот рыбак и как быстро он начал сматывать удочки.

На другом берегу начинался дачный поселок, весь в коттеджах и виллах. Но больше всего было разных заборов. И мы пошли вдоль них, заглядывая в щели, чтобы не пропустить комплекс примет: знакомую машину, крик петуха, гудок детского тепловоза и коня на крыше. Да, еще бой часов в доме. И карканье ворон.

Про группу «Дизайн» мы больше не думали. Раз Карабас сделал запись на эту кассету, значит, не такой уж он фанат этой группы. Скорее наоборот.

Темнело по-зимнему рано, но в поселке горели фонари, красиво подсвечивая падавшие на землю хлопья. Снег скрипел под ногами. Каркали вороны. Пропел невдалеке сонный петух. А вот и железный забор из острых пик. За ним вползала в подземный гараж знакомая красавица-иномарка.

Все совпало. Только не было на крыше загнувшегося коня.

– Прокололись, – вздохнул Алешка. И тут же вскинулся: – А вот и нет! Вон он, конь на крыше!

Сколько я ни вглядывался, никакого коня на крыше не нашел. Только в глазах зарябило от падающего снега.

– Выше смотри, – подсказал Алешка. – На трубу!

Я присмотрелся. И точно: есть конь на крыше. На трубе был такой фигурный железный колпак в виде шахматного коня. Сидел он немного криво, кренясь набок. Потому, наверное, и сказал невидимый Ваня на кассете: «Конь на крыше загнулся».

Ну вот, полдела сделано. Теперь остаются самые пустяки, зачистка, как говорит папа. Забраться в дом, проверить, есть ли там часы с боем, и выведать у Карабаса, где хранится коллекция, а потом клюшкой его по башке – и в милицию. И мы с сознанием выполненного долга пошли домой пить чай с вареньем, весело поскрипывая по свежему снегу.

Навстречу нам шел рыболов с реки. Когда мы поравнялись, он поднял воротник тулупа и отвернулся. Видно, стыдно было за свой улов.

По дороге мы с Лешкой обсуждали, что уже сделано, и соображали, как сделать остальное. Вспомнив еще раз содержание кассеты, я предложил очень хороший план.

– А это законно? – спросил Алешка. – Мы не ущемим права человека?

Законник! Правозащитник! Пассажиров обманывать и деньги у них вымогать – можно. Банк временно ограбить – тем более. А бандита справедливости ради припугнуть – это нельзя, да? Тоже мне – права человека! Да какой он человек? Он Карабас, в натуре! Террорист, типа.

Все это я высказал Алешке на повышенных тонах. И он согласился.

Наконец мы подошли к бабушкиной калитке, на которой висела грозная табличка: «Зубной врач. Круглосуточно. Бесплатно», – и поднялись на крыльцо. Смахивая веником снег с сапог, я почему-то оглянулся и увидел, что на той стороне улицы идет человек в тулупе с поднятым воротником, в больших валенках, с рыбацким сундучком и пешней за спиной.

Опять все тот же рыболов!

После ужина мы позвонили домой, рассказали маме, как провели день, сказали, что бабушка очень нам рада и просит, чтобы мы погостили у нее подольше, тогда она приведет в порядок все наши зубы.

Мама ответила, что мы молодцы, что нужно слушаться бабушку, и передала привет от папы, который уехал с друзьями на рыбалку.

Бабушка постелила нам на старом, с гудящими пружинами диване и ушла спать, а мы стали топить печку. Принесли из сарая побольше березовых поленьев – они были сухие, твердые и звонкие, – набили полную топку, разожгли огонь и долго сидели у печи, глядя, как вокруг дверцы танцует жаркое пламя.

Разговаривали мы шепотом, под уютный стук веселых ходиков – в виде забавной кошачьей мордочки, у которой в такт маятнику туда-сюда стреляли шкодливые глазки.

Алешка пошуровал кочергой в печи и сказал:

– Сначала нужно пробраться в дом и все там обыскать. И часы послушать.

– Сам знаю. А как?

– Очень просто. Пожар устроим. – Видно, на эту ясную мысль его навела печка. Агрессор какой-то. – Не настоящий, не бойся.

Ну да, временный. До приезда пожарных.

– Ты у них за задним забором разведешь костер. Дымный. И заорешь: «Пожар! Горим!» Они все выбегут тушить, а я – в дом. Пока они разберутся, я все разведаю. Они вернутся и…

– И за уши тебя схватят. Не пойдет. Давай лучше мирным путем.

– Мирным? – удивился Алешка. – Это как? Придем и спросим: «Куда вы спрятали коллекцию художника Кусакина?»

– Собакина, – поправил я.

– Какая разница!

Я не ответил, подошел к вешалке и выгреб из карманов наши финансы. Пересчитал.

– Подкупить хочешь? – заинтересовался Алешка. – У меня еще три рубля есть. Хватит?

– Хватит, – сказал я. – Слушай, что мы сделаем…

Глава V

ВСЕ НАОБОРОТ. И ДАЖЕ ХУЖЕ

Утром мы напились чаю с вареньем, взяли санки для отвода бабушкиных глаз, спрятали их в соседском сарае и пошли лесами в Кратово.

Машина директора стояла у магазина. Значит, он здесь, а не дома. Это способствовало осуществлению нашего плана.

В газетном киоске я купил несколько разных авторучек, недорогой блокнот и красивый пластиковый пакет. Сложил в него авторучки. Потом мы пошли по торговым рядам и нашли лоток, где торговали именными значками. Я выбрал какой поярче, это был «Витя», и прицепил его к куртке на самое видное место.

Алешка отступил немного, осмотрел меня критически, склонив голову к плечу, и сказал:

– Годится! Похож.

И мы пошли знакомой дорогой к дому с железным конем на крыше.

Со вчерашнего дня ничего вокруг не изменилось. Такой же снег на дороге, на деревьях и крышах. Те же рыбаки на речке. Может, они и в самом деле превратились в ледяные призраки, а никто об этом не догадывается? Вот и знакомый дом с конем на трубе, из которой сочится в небо белый дымок.

– Ты с ними построже, – напутствовал меня Алешка, – понахальнее.

Я отворил калитку, расчищенной дорожкой прошел к дому, деловито помахивая пакетом, поднялся на широкое крыльцо и длинно позвонил.

Дверь почти сразу распахнулась. На пороге стояла высокая женщина в переднике и с щеткой от пылесоса в руках. Типичная домомучительница, как говорит Карлсон.

– Чего тебе? – рявкнула она, смерив меня с головы до ног недовольным взглядом.

– Здравствуйте, – вежливо сказал я. – У вас дети есть?

– Что? – Она так удивилась, будто впервые услышала это слово.

– Дети, – доходчиво разъяснил я. – Школьного возраста.

– Нет. – Домомучительница взялась за ручку, собираясь захлопнуть дверь.

– А взрослые? – поспешил я.

– Школьного возраста? – растерялась она.

Но я не дал ей опомниться, мельком показал на свой значок и затараторил:

– Я представитель фирмы «Витя-плюс». Мы проводим благотворительную акцию в рекламных целях.

Вот тут она немного заинтересовалась. Кто ж халяву не любит, в натуре?

– У меня есть образцы первоклассных авторучек. Вы можете выбрать из них три, и в количестве десяти экземпляров каждый мы представим вам сегодня же в качестве приза. Согласитесь, что авторучка – это предмет первой необходимости. Их всегда не хватает, – частил я, – или они отказывают в нужный момент. А ручки нашей фирмы никогда не отказывают, и их всегда хватает… И они всегда под рукой.

– Ну, покажи, – перебила меня домомучительница и посторонилась, пропуская в дом.

Я вошел в прихожую, по-ихнему – холл, достал несколько ручек и стал черкать в блокноте.

– Обратите внимание, какой густой цвет у наших стержней. Как у хорошего фломастера. Линия равной толщины по всей длине. Одна ручка рассчитана на десять километров непрерывной строки…

– Постой, – прервала она меня. – Котлеты горят. – И, отложив щетку, помчалась на кухню.

Что мне и было надо!

Я побежал за ней, продолжая болтать на ходу и зыркая глазами по сторонам.

Так мы проскочили весь дом насквозь, но ничего особенного я не заметил. Кроме того, что в большой комнате на одной из полок теснились аудиокассеты. Все, как одна, марки «ТДК». Но это еще не улика. Даже не косвенная.

Перевернув котлеты, мы стали возвращаться к исходной позиции. Но я, будто машинально или заблудившись, свернул в большую комнату и, сразу пристроив блокнот на столе, стал рисовать в нем подряд всеми ручками, расхваливая каждую, будто сам их сделал. На уроке трудового воспитания.

И тут раздался бой часов. Точь-в-точь, как на кассете.

– Ой! – сказал я с восторгом. – Какие красивые часы! – И подошел к ним поближе.

Часы стояли между двух окон. А над ними висела какая-то странная картина, изображающая знаки препинания.

– Старинные! – похвалилась домомучительница – как я ручками. – Им двести лет, а все ходят. Только бьют невпопад.

Это верно. Стрелки показывали десять, а часы пробили тринадцать раз. Час дня, значит, по-ихнему.

– У нас дома такие же, – сказал я, – только попроще. И врут по-другому: бьют правильно, а показывают наоборот. И даже хуже.

Что я такое сказанул – и сам не понял. Потому что был занят другим – незаметно качнул на окне штору. И тут же, по этому тайному знаку, ударил в стекло крепкий снежок. За ним – другой, третий… Молодец, Алеха! Снайпер, в натуре.

Домомучительница взревела, подхватила кочергу, стоявшую у камина, и ринулась на улицу. А я – к полке с кассетами. Пробежал ее глазами. Вот! Четкая, ровная строчка: «Дизайн». Я выдернул коробочку и распахнул ее – она была пуста!

Еще бы. Кассета из этой коробочки лежит сейчас где-нибудь в МУРе, на столе эксперта, который мудрит над моими отпечатками.

Я уже было поставил кассету на место, но в глубине полки что-то блеснуло. Я не удержался и выхватил несколько кассет. За ними прятался очень симпатичный старинный предмет.

Не раздумывая, я сунул его в карман, поставил кассеты на место и вернулся к столу, к своим авторучкам.

Вернулась и домомучительница, тяжело дыша и яростно негодуя.

– Хулиганец отпетый! Злыдень! Ишь, моду взял – в окошки кидать. Догоню – все уши оборву!

Догнать Лешку – это утопия.

– Какие берете? – Я рассыпал авторучки по столу.

Но ее мысли были далеко. Они мчались по снежной дороге за мелькающими Алешкиными пятками.

– А берите все, – расщедрился я. – Чтобы мне к вам больше не заходить. И покажите своим соседям.

Домомучительница сгребла ручки и высыпала их в карман передника. Хотела было опустить туда и блокнот, однако я мягко, но настойчиво воспрепятствовал этому – не хватало еще оставить здесь свои улики в виде почерка.

– До свидания, – вежливо попрощался я. – Спасибо за внимание к нашей фирме.

Я сунул блокнот в пакет и направился в прихожую. Домомучительница заперла за мной дверь.

Я неторопливо пошел к мосту, хотя мне хотелось побежать со всех ног. Потому что я беспокоился за Алешку – раз, мне не терпелось поделиться с ним великим открытием – два, и я боялся погони – три. Но, сдерживая свои эмоции, я шел себе и шел, помахивая пакетом. До самого моста, под которым меня ждал Алешка. Целый и невредимый.

– Здорово, да? – похвастался он. – Все три снежка в десятку! Блеск!

Он, кажется, забыл, что наша цель – не соревнование на меткость по стрельбе снежками по чужим окошкам. Но когда мы пришли домой, я напомнил ему об этом.

– Директор – это Карабас, – сказал я уверенно. – Коллекция у него.

– Часы есть? – уточнил Алешка, требуя доказательств.

– Часы есть. Только врут здорово. И есть еще пустая коробка от кассеты с надписью «Дизайн».

– Не слабо! – выдохнул Алешка.

– А вот это? – спросил я и достал из кармана симпатичный старинный предмет. – Не слабо?

На моей ладони лежал маленький двуствольный пистолет…

– Дим, а ведь ты его украл, – беззаботно укорил меня Алешка, размахивая пистолетом и подпрыгивая на диване, который от возмущения гудел всеми пружинами.

Подумать только! Это говорит человек, который собирался ограбить банк и устроить пожар за забором!

– Украл? – возмутился я. – Не украл, а изъял вещественное доказательство.

– А если это его собственный пистолет? Может, он его от глаз милиции прятал?

Может. На фотографиях, которые папа показывал нам, этого пистолета не было. Правда, художник Собакин не все свои экспонаты фотографировал.

Я сказал об этом Алешке и добавил:

– Думаю, это все-таки пистолет из коллекции. Просто Карабас отложил его для себя. Чтобы со своей бандой не делиться. Он ему понравился, и все.

Пистолет и вправду был хорош. Без всяких украшений – только синеватая сталь стволов и потемневшее от времени дерево рукоятки. Да курки в виде собачьих головок. Но была в нем какая-то особая красота. Просто, надежно, по-деловому. Такому пистолету – не столик в спальне украшать, а обеспечивать хозяину безопасность – точный выстрел в минуту опасности.

– И чего будем делать?

– Сначала нужно точно узнать – собакинский это пистолет или нет, а уж потом что-то делать.

– А как узнать? Спросить, что ли, Карабаса?

– Зачем Карабаса? – удивился я такой наивности. – Собакина спросим. И если он скажет: да, пистолет его, тогда возьмемся за Карабаса. Его спросим, по полной программе.

Алешка засмеялся. И я тоже. Мы знали, над чем смеемся.

Правда, как оказалось, рановато…

Глава VI

И Я ТАК МОГУ, ПОДУМАЕШЬ…

Мы вернулись в Москву. С клюшкой и с бабушкиными гостинцами. И папа тоже вернулся с рыбалки.

– Как улов? – спросили мы.

Папа молча показал большой палец, а мама незаметно хмыкнула. (Потом мы заглянули в холодильник: там лежали две сморщенные жалкие рыбешки, неопровержимо – любимое папино словцо – похожие на мелкую мороженую треску).

– А вы чего так быстро отгостили? – спросил он нас в свою очередь. – Нагулялись уже?

– Варенье у бабушки кончилось, – немного приврал Алешка. – Но мы к ней опять съездим. Не оставлять же старого человека без присмотра.

– Скажите, пожалуйста, – удивился папа, недоверчиво качая головой. – Какой ты стал сознательный… И заботливый. Знать, варенье-то у бабушки еще осталось.

– И рыба тоже, – отомстил Алешка. – Очень большая и свежая. Не как у нас, в семье рыбака.

– А ты попробуй хоть такую поймать, – завелся папа. – Это тебе не клюшкой махать.

– Поймаю, – многозначительно пообещал Алешка. – Очень крупную рыбу поймаю. Клюшкой. Посмотришь!

И они стали спорить о том, кто бесполезнее проводит время: рыбак на реке или хоккеист на льду.

Оба хороши, решил я и пошел в папин кабинет полистать газеты – вдруг через какое-нибудь объявление или рекламу удастся выйти на художника Собакина. Однако мне не повезло. Нигде не упоминалось о персональной выставке «оригинального мастера современной кисти». И я вернулся к нашим спорщикам.

Дискуссия была в самом разгаре. Как на экране телевизора перед самыми выборами. Папа с Алешкой стояли друг против друга, оба красные и взъерошенные, а мама, словно ведущая программы, пыталась их растащить и направить полемику в мирное русло.

– …и еще неизвестно, от кого вреда меньше, – аргументировал Алешка. Даже не аргументировал, а просто орал. – Вы со своими удочками скоро всю рыбу выловите! А наши природные ресурсы и так оскудели!

– Это кто же тебе сказал? – удивился папа.

– Фролякин!

– Ну, это, конечно, авторитет…

– Руки мыть! – вмешалась в их спор мама. – Обедать пора.

– Я эту дохлую рыбу есть не буду, – нанес Алешка решающий удар.

И папа неожиданно согласился:

– Я тоже. Не рискну.

А мама вообще сказала:

– Я ее уже выбросила. – И всех этим примирила.

Только я остался в сомнении. Мне почему-то показалась странной и подозрительной эта дискуссия. Будто оппоненты старались скрыть друг от друга истинную причину спора. Ну, Алешка – это понятно, маскирует наши дела. А папа? Честное слово, мне кажется, он знает о них гораздо больше, чем… мы сами. А если так, то почему он не вмешивается? Почему не запирает нас в шкаф своей твердой милицейской рукой?

Ответ на это был. Но он пришел мне в голову гораздо позже. Когда уже был не нужен…

За обедом я с поразительной ловкостью перевел разговор на нужную тему. Когда мама поставила на стол селедку, украшенную зеленым луком, я сказал:

– Вот это да! Ма, это просто натюрморт! – И сразу, вполне логично, спросил папу: – Кстати, как твои дела? Скоро художника обрадуешь?

– Скоро, – буркнул папа, разрушая вилкой «натюрморт».

– А у него хорошие картины? Красивые?

– Сходите посмотрите. – Папа пожал плечами. – У него постоянная экспозиция на Кузнецком Мосту.

– И я с вами, – сказала мама. – Возьмете меня с собой?

Мы с Алешкой похолодели – сорвалась разведка. Но тут пришла помощь. От папы.

– Не советую, – заботливо проговорил он. – Ты этого не переживешь.

В какой-то степени папа оказался прав.

Вся экспозиция Собакина разместилась в трех небольших разгородках: «Ранний период творчества», «Прозрение» и «Озарение».

Ранний период нам понравился. Там висели всякие нормальные пейзажи, стройки пятилетки, трудовые будни, симпатичные портреты людей труда и артистов.

В разделе «Прозрение» висело что-то не очень понятное. Например, лохматая волчья голова с раскрытой зубастой пастью и подписью: «Звериный оскал коммунизма». Или – лошадиное копыто с подковой, из-под которого жалобно пищит раздавленный суслик. Это творение называлось «Под железной пятой тоталитаризма».

А в третьем разделе, самом современном, сначала было скучно: одни пятна и кляксы на полотнах. Зато потом мы здорово прибалдели. То селедкин хребет или раздавленный окурок в рамке, то ржавый гвоздь, и на нем ржавая консервная банка, то старое сиденье от унитаза, а в нем перегоревшая лампочка, то еще какая-нибудь гадость с помойки. Эти картины не были подписаны, наверное, чтобы каждый понимал их по-своему, в меру своей зрелости. Один дядька так и пояснял одной тетке: «Созерцая эти шедевры, мы становимся соучастниками творческого процесса».

Но нас привлекло не «соучастие», а маленькие бирочки, пришпиленные внизу на рамах. На них были проставлены цены. В долларах. Мы присмотрелись и ахнули! А Лешка очень заинтересовался таким простым источником таких больших доходов:

– Подумаешь! И я так могу. За один вечер на миллион баксов натворю. Из одного помойного ведра.

Не сомневаюсь…

Самой последней картиной был «Автопортрет художника». Очень оригинальный. На черный холст была выплеснута белая краска. Будто молочный пакет лопнул. Мне кажется, по такому автопортрету очень трудно судить о духовном мире его творца. Да и по другим творениям тоже.

Впрочем, нас интересовали не творения, а их автор. Мы подошли к седой женщине в синем халатике с белым воротничком и поинтересовались, где найти художника Собакина.

– А зачем? – подозрительно спросила женщина.

– У нас есть информация о местонахождении его украденной коллекции, – шепотом ответил я.

Женщина тут же подбежала к внутреннему телефону и, прикрыв ладонью трубку, что-то кому-то сказала вполголоса, а потом нам в полный голос:

– В конце зала, последняя дверь за голубым стендом.

Мы вошли в маленькую комнатушку, где нам обрадовался художник Собакин. Он и вправду был похож на старого сенбернара: отвислые щеки, добрые глаза и мохнатый пятнистый свитер.

– Сколько вы хотите? – сразу спросил он нас.

– Чего – хотите? – не поняли мы.

– Сколько я должен заплатить вам за информацию? Ваша цена. Только не фантазируйте.

У Лешки загорелись глаза и поднялся хохолок на макушке. Но я сразу сообразил, что мы сможем получить от художника кое-что поценнее денег, и сказал:

– Нисколько. Простой обмен. Мы вам – свою информацию, вы нам – свою.

– Согласен, – ответил художник. – Выкладывайте.

И я выложил. Пистолет на столик. А Лешка ткнул в него пальцем и спросил тоном следователя:

– Вам знакома эта вещь?

Глаза художника заблестели, и руки задрожали, когда он бережно взял пистолет.

– Это пистолет из моей коллекции. – Голос его тоже дрожал. – Капсюльный, середины XIX века, работы тульского мастера Саввы Анохина.

– Чем докажете? – тоном следователя спросил я.

– Вот, пожалуйста. – Собакин снял с полки большой красивый альбом. – Вот мой каталог, смотрите. – Он разыскал нужную страницу и нужную строку. – Номер сто двадцать, читайте!

Все правильно. Под сто двадцатым номером шло точное описание пистолета.

– Где вы его нашли, дорогие мои?

– Вопрос преждевременный, – солидно сказал я. – Но мы ответим: там же, где находится и вся ваша коллекция.

Знать бы самому, где она находится!

– Так что же мы сидим! Поехали! – Художник вскочил и начал собираться. – Надо скорее забрать ее!

– Это не так просто, – многозначительно проговорил я. – Этим займутся компетентные органы. Мы поставим их в известность.

– Понимаю… – Собакин стянул с головы шапку и снова сел. И вдруг спохватился:

– А вы, дорогие мои, кто вы такие? Кого, так сказать, представляете?

Хорошо бы ответить на этот вопрос словами строгого следователя: «Вопросы здесь задаю я!» Но мы не стали этого делать и произнесли нечто уклончивое и загадочное:

– Помогаем следствию на общественных началах…

И на родственных, можно было бы добавить.

– А чем же я, в свою очередь, могу вам помочь?

– Среди ваших знакомых нет человека с черной бородкой? – И я описал возможно ближе к оригиналу внешность Карабаса.

– Постойте, постойте!.. – стал припоминать художник Собакин. – Кажется, есть. Это поклонник моего таланта. Я даже писал его портрет.

Это хорошо: теперь у нас будет настоящий фоторобот. Хотя смотря в какой манере этот портрет выполнен. И я спросил об этом.

В ответ художник гордо произнес что-то такое, что не только запомнить, но и повторить-то невозможно. Вроде как: «Сюрреалистический абсурдизм в стиле раннего постмодернизма».

Все ясно. Я даже вздохнул, не сдержавшись. По такому описанию можно и помойный контейнер обвинить в краже коллекции.

– А вы не покажете нам этот портрет? – на всякий случай попросил я.

– К сожалению, – он развел руками, – я подарил его оригиналу.

– А вы не вспомните, как он выглядит?

– Оригинал?

– Нет, портрет.

– Очень просто и очень талантливо: на белом фоне черный вопросительный знак и красный восклицательный…

Я чуть со стула не упал. Все сходится! Именно этот шедевр из знаков препинания висел над часами в особняке с кривым конем на крыше.

– Я как бы задаю вопрос, – пояснил Собакин: – Кто вы такой? И звучит ответ: «Вы меня еще не знаете!»

А ведь что-то в этом есть.

– А фамилию его вы не помните?

– Как же! – обрадовался художник. – Фамилия простая и хорошо запоминается: Толстой.

– Лев Николаевич? – уточнил Алешка, показывая свои литературные познания.

– Вовсе нет, – почему-то обиделся Собакин – то ли за графа, то ли за жулика. – Константин Борисович.

«К. Б., – подумал я, – Карабас-Барабас».

– А где он живет?

Художник обиделся еще больше:

– Откуда мне знать? Он меня в гости не звал.

– А где же он вам позировал? – спросил Алешка.

Позировал, внутренне усмехнулся я. Срисовал небось Собакин эти знаки с «Букваря», вот и все.

Но художник сказал:

– У меня дома.

Следующий вопрос не мог не вырваться одновременно и у меня, и у Алешки:

– И он видел вашу коллекцию?

– Еще бы! Даже предлагал кое-чем обменяться. Он ведь тоже оружие коллекционирует.

Ага, а потом решил, что лучше и проще всего коллекцию украсть.

– А почему вы так живо интересуетесь этим человеком? Он ваш родственник?

Ну да! Только этого нам не хватало! Таких родственников.

– Папа хотел купить его портрет, – не моргнув глазом, пояснил Алешка. – А мы его отговариваем.

Интересно, папе тоже приходится так много врать на своей работе, чтобы добраться до истины? Наверное. Ведь не зря же один философ сказал: «Хочешь знать правду – побольше лги».

В общем, ничего особо нового мы не узнали. Только получили подтверждение фактам и уликам, собранным нами на Карабаса. Ясно, что он откуда-то узнал про коллекцию, напросился в дом художника, разнюхал там все, а потом послал своих бандитов ее украсть. И прячет драгоценное оружие где-нибудь в темном углу на чердаке своего дома под поломанным конем. Вот это нам и предстоит выяснить. Ну и некоторые другие детали. Второстепенные.

Художник между тем все время приглядывался к Алешке.

– У вас, юноша, очень смышленое лицо, – сказал он, когда мы стали прощаться. – Хотите, я напишу ваш портрет? Бесплатно.

– Спасибо. Я лучше сфотографируюсь, – чистосердечно признался Алешка с ноткой испуга в голосе и поскорее взялся за ручку двери.

Художник не обиделся. Видно, уже привык к такой реакции граждан на его предложения, и любезно пошел нас проводить, предварительно запрятав и заперев пистолет в ящик стола.

Алешка, вредина, когда мы проходили мимо автопортрета, ткнул в него пальцем и сказал Собакину тоном большого знатока:

– Знаете, я бы на вашем месте чуточку прищурил левый глаз.

Где он там глаз разглядел, в этом белом разливе?

Но художник, довольный замечанием, ответил:

– Вы правы, мой юный друг. Я уже давно подумываю об этом. Такая деталь придаст моему образу еще большую выразительность.

– А это чей портрет? – спросил я, показывая на картину, составленную из россыпи латинских букв. – Вашей жены?

– Не угадали. Это мой добрый приятель, француз из Парижа. Владелец косметической фирмы.

За что же вы его так, хотелось мне спросить. Но я не решился. А Собакин, словно почувствовав вопрос, дал неожиданный ответ:

– Месье Робер тоже пострадал из-за этой кражи.

– А у него что украли? – спросил Алешка.

– У него-то пока ничего. Дело в том, друзья, что он очень просил меня продать ему одну редчайшую в своем роде шпагу. Уверял, что это семейная реликвия их древнего рода. Якобы она попала в Россию в 1812 году и осталась в ней как трофей Бородинского сражения…

Мы насторожили уши. Кажется, мы узнаем сейчас намного больше, чем надеялись.

– …и я уже был готов пойти ему навстречу – мы, правда, еще в цене не сошлись, – как вдруг эта кража. И оба мы остались без шпаги.

– Ну, у него-то ее и не было, – рассеянно проговорил я, утешая художника: мысли мои побежали совсем в другом направлении, и я отпустил их на волю: – Мы, кажется, видели этого француза по телевизору. «Л'Ореаль», да?

– «Ведь я этого достойна?» – подхватил Алешка, уловив, к чему я гну.

Сколько же мы врем! Знала бы мама…

– Может быть, и достойна, – улыбнулся Собакин, – но не этого. Фирма месье Робера называется «Роз-Мари»…

От неожиданности я споткнулся и чуть не опрокинул стенд с картиной об унитазе.

«Роз-Мари»! А в магазине Карабаса был отдел этой фирмы. Значит, между ними есть связь. Очень подозрительно…

– Он назвал свою фирму по имени своей бабушки. Она, кстати, здесь, рядом. В доме напротив.

– Бабушка? – спросил Алешка.

– Фирма, – сказал художник. – Давайте я все-таки сделаю ваш портрет.

– Как-нибудь в другой раз. Мы очень торопимся. – И мы выскочили на улицу.

– Этот Робер, – прошептал Алешка, – он заказчик. (Будто я сам не догадался!) Он хотел купить эту шпагу, а денег не хватило. Понял? И он нанял этого Карабаса. Французу ведь неудобно в чужой стране в чужие квартиры лазить. Пошли к нему, разберемся!

Разбираться будем позже, а посмотреть можно и сейчас.

Но в это время вышел на улицу и сам Собакин и подошел к своей машине – точно такой же старый «жигуленок», как у Фролякина. Только цветом отличается.

– Вас подвезти, друзья мои? – вежливо предложил художник.

– Спасибо, не надо, – поторопились мы отказаться. Знаем мы эти машины.

Художник пожал плечами и стал заводить мотор.

Мы перешли брусчатую мостовую, протиснулись между книжными и фруктовыми лотками, где мерзли под пленкой книги и фрукты, и остановились перед красивыми зеркальными дверьми. Похоже, они были очень прочные, из пуленепробиваемого стекла. А еще перед ними стоял такой же прочный швейцар, в такой форме и такого роста, что мы сразу поняли – нет, эту крепость «Роз-Мари» без долгой осады не взять.

Мы вздохнули над очередной задачей и пошли к метро. А художник Собакин все еще заводил свою машину.

Глава VII

ОСАДА «РОЗ-МАРИ»

Кольцо улик вокруг Карабаса неумолимо сузилось. За чертой этого круга оставались его соучастники. Но их выявлять мы не собирались – пусть этой мелочью папенька занимается. А вот с заказчиком – месье Робером – нам предстояло серьезно поработать. А для этого надо было каким-то хитрым путем проникнуть в его фирму.

Два дня мы вертелись возле непробиваемых дверей, ловили подходящий момент, чтобы прошмыгнуть внутрь. Придумывали разные предлоги – и все бесполезно. Ни швейцар, ни дверь не поддавались нашим уловкам.

Мы даже применили наш старый добрый трюк. Проходя мимо швейцара, Алешка нахально швырнул в него снежком, показал язык, сказал: «Э!» – и не спеша побежал вдоль тротуара в расчете, что швейцар бросится вдогонку, а я в этот момент прошмыгну в дверь.

И это не сработало. Швейцар отряхнул свою шинель с золотыми пуговицами, подобрал фуражку, погрозил Лешке кулаком и… остался на месте. Ну и дисциплинка во Франции!..

Усталые и разочарованные, мы вернулись домой. А за ужином нас ожидал сюрприз. Не из очень приятных, мягко говоря.

Папа, посмеиваясь, рассказал, что к его сотруднику приходил потерпевший художник Собакин и сообщил, что какие-то пацаны интересовались его коллекцией.

Настучал Собакин!

Лешка хотел незаметно толкнуть меня ногой под столом. Но попал не по моей ноге, а по ножке стола. К тому же не очень удачно. И сам взвыл, и со стола чуть графин с морсом не свалился.

– Что с тобой? – спросил папа, поймав графин.

– Иголка от елки в тапочку попала, – соврал Лешка. (Сколько же мы врем!) – И в палец впиявилась.

– Бедняга, – пожалел его папа и, поставив графин на место, продолжил свой рассказ: – Он даже оставил портреты этих пацанов.

Папа достал из кармана и положил на стол два небольших рисунка, сделанных карандашом.

– Вы случайно не встречали таких в нашей славной столице? – Он улыбнулся.

Как хорошо, что в среде художников существуют эти… как их… ранние постмодернизмы. В этих каракулях, которые могла сделать только пьяная обезьяна, опознать нас с Алешкой не смог бы даже самый умный компьютер Интерпола.

– Вы вверх ногами смотрите, – заметил папа.

Я перевернул рисунки…

Влипли!

Алешка заерзал на табуретке, сполз с нее и улизнул, буркнув на пороге:

– Спасибо, все было очень вкусно. – И предоставил мне возможность выкручиваться одному.

А я, как прикованный, пялился на рисунки. Да, это были какие-то черточки, геометрические фигурки, замысловатые линии. Но чем дольше я смотрел, тем яснее проступал среди них Алешкин образ: распахнутые глаза, полные любопытства, решимости, упрямства; худенькие плечи, хохолок на макушке, который то есть, то его нету… Наверное, и в моем «шарже» Алешка сразу же признал меня. Потому и слинял, поганка.

– Бред кошачий, – с трудом выдавил я под пристальным папиным взглядом. – Впервые вижу. – Я чувствовал себя подозреваемым, который вот-вот станет обвиняемым, а затем и осужденным. К бессрочному, до конца каникул, содержанию в платяном шкафу. Или до задержания преступной группировки Карабаса-Барабаса.

Но я собрался с силами и попытался отвлечь его внимание:

– А что за пацаны? Они ему чем-то помогли?

– Да чем они могут помочь? – вздохнул папа (мне показалось, с облегчением, а может, с разочарованием).

Ага, значит, про пистолет Собакин промолчал. (Вредный хитрец, сказал потом про него Алешка.) А мы, дураки, для него стараемся!

Но тут мама отошла от мойки, вытерла руки и взяла Алешкин «фоторобот» работы постмодерниста Собакина. Посмотрела внимательно, прищурилась, нахмурилась, припомнила…

Я тоже приготовился слинять.

– Где-то я эти каракули видела… А, вспомнила! Алешка точно так же рисовал, когда ему два года было. В такой же творческой манере.

Я с облегчением вздохнул, а тут, очень кстати, вернулся Алешка с телефонной трубкой:

– Пап, тебя.

Папа послушал, что ему говорят, и поучительно сказал в трубку:

– Коля, если невозможно проникнуть в логово зверя, нужно выманить его оттуда. Ты понял? – И отдал Алешке трубку.

Алешка ее взял и незаметно подмигнул мне: ты понял?

Я понял. Понял, как нам выйти на месье Робера. В его логово проникнуть невозможно. Значит, надо отлавливать его на воле. А для этого нужна приманка. Очень соблазнительная.

Мы быстренько разработали очередной план. Главное в этом плане – ошарашить противника, но не клюшкой по башке, а информацией. Условно говоря: подкинуть ему соблазнительную приманку.

Для осуществления этого плана нам требовалось некоторое материальное обеспечение. И я послал Алешку в ванную, где в стенном шкафчике мама держала всякую свою бытовую химию. Ну там, запасную тушь для ресниц, кремы дневные и ночные, моющие средства для посуды, кафеля и окон…

Алешка задание выполнил, но не на «отлично». Когда он схватил аэрозольный окномой, мама догнала его в прихожей и спросила:

– Куда потащил?

Алешка, не моргнув глазом, тут же ответил:

– Мы сегодня в классе окна моем. – И мы выкатились на лестницу.

– Сколько же можно врать? – вздохнул я, когда мы выходили из подъезда.

– Сколько нужно, – спокойно отрезал мой младший брат. А я еще раз вздохнул и подумал: стыдно обманывать таких наивных людей, как наши близкие. Ведь маме даже в голову не пришло – какое может быть мытье окон в разгар зимы?

На Кузнецком Мосту мы рассредоточились и заняли свои позиции. Лешке отводилась основная роль, мне предстояло прикрывать его от возможных опасностей и в случае чего обеспечить ему успешное отступление (бегство, например). Путем подставления своей ноги под ноги преследователям.

Ждать пришлось недолго. Месье Робер вышел из стеклянных непробиваемых дверей, кивнул швейцару и сел за руль своей красивой машины.

Едва он тронул ее с места, откуда ни возьмись выскочил худенький проворный мальчуган и прыснул на ветровое стекло из аэрозольного стекломоя «Секунда». Стекло мгновенно покрылось обильной пеной. Месье Робер нажал на тормоза.

Лешка же – это, конечно, был он – стал усердно тереть тряпкой стекло.

– Эй! – высунулся через боковое окошко француз. – Эй! Не надо мыть. Я не просил тебя. – Он хорошо говорил по-русски.

– Как же не надо! – завопил Алексей. – Стыдно с такими стеклами ездить по нашему городу.

Француз безнадежно улыбнулся. Алешка шмыгнул к нему, зыркнул глазами по сторонам и заговорщически шепнул:

– Дядь, шпага нужна?

– Что? – вытаращил глаза месье Робер. – Какая шпага? – И тоже зыркнул глазами по сторонам.

– Длинная такая, железная. Со змеей на рукоятке, – шепнул Алешка.

Француз снова глянул по сторонам и тоже шепнул:

– Садись в машину.

Тут уже подключился и я и нахально уселся на заднее сиденье.

– Это со мной, – пояснил Алешка. – Охрана.

Месье Робер покосился на меня в зеркальце, но промолчал.

– Будем ехать, – по-московски сказал он.

Но ехать сразу не получилось: все ветровое стекло было покрыто белоснежной непрозрачной пеной. Алешка, наглец, протянул мне тряпочку и, кивнув на стекло, коротко приказал:

– Разберись!

Я покорно выбрался из машины и протер стекло, а когда вернулся, в салоне уже шел оживленный и заинтересованный диалог.

– Наш папа, – вещал Алешка, – из очень древнего рода. Все в нашем роду были воинами. Со всеми воевали: и с татарами, и со шведами, и с турками. И с вами.

– Со мной? – вздрогнул француз.

– А как же! В двенадцатом году, на Бородинском поле. Мы там вашим так…

– Не увлекайся, – перебил я его, предостерегая от международных осложнений.

Алешка недовольно фыркнул. Очень уж ему хотелось продемонстрировать свои исторические познания! Лучше бы в школе это делал, на уроках.

– И вот на Бородинском поле один папин предок взял в плен одного вашего предка и отобрал у него боевую шпагу. С тех пор она хранится в нашем доме как боевая реликвия. Как свидетельство ратной славы наших предков…

Во наплел! Импровизатор.

– И какая же это шпага? – Француз несколько потускнел. Неужели подобные шпаги встречаются на каждом шагу, подумал он, наверное.

– Во такая! – Алешка махом развел руки, насколько позволяла ширина салона, и едва не заехал при этом Роберу в глаз. – Поехали, посмотрим.

Это уж слишком!

Но француз оказался, к счастью, умнее, чем мы думали. И осторожнее.

– В другой раз, – уклонился он. – Я сейчас спешу. Мне нужно заехать в одно место, а потом погулять с собакой. И необходимо еще кое-что уточнить. А потом я поговорю с вашим отцом.

– Зачем? – насторожились мы одновременно.

– Ну это же не ваша вещь.

– Папина, – признали мы. – Но он давно хочет от нее избавиться. Мама все время говорит ему, что держать в доме оружие, где растут бедовые мальчишки, очень опасно.

– Бедовые мальчишки, это кто еще? – забеспокоился осторожный француз.

– Это мы! – с гордостью ответил Алешка. – Давайте вашу визитку, мы вам позвоним. Остановите, пожалуйста, у метро.

И мы вышли из машины, оставив главу шикарной фирмы «Роз-Мари» в смятении и растерянности. Оказывается, в этой стране России полным-полно уникальных, единственных в своем роде шпаг. Ими торгуют даже малые пацаны. Но какая из них настоящая – бог весть…

Едва отъехал от бровки один бизнесмен, как за спиной прозвучал знакомый сигнал другого. Мы обернулись – из своего «мерса» улыбался и махал нам наш дворовый крутой Вадик.

– Эй! Земляки! Домой собрались? Забирайтесь ко мне, подброшу.

Из одной шикарной тачки мы перебрались в другую, еще шикарнее.

– Кто это вас катал, друганы? – спросил Вадик по дороге.

– «Роз-Мари», – сказал я. – Фирмач французский.

– В натуре? – обрадовался Вадик, нахально выскакивая на встречную полосу и не обращая внимания на шарахающиеся от нас встречные машины. – У вас с ним базар был?

– Типа того. На работу меня берет.

– Гендиректором? – заржал Вадик, как конь.

– Не, начальником охраны.

Вадик заржал еще веселее и громче, как два коня, и едва не врезался в светофор. Обругал его, вывернул руль, взвизгнул шинами и помчался дальше.

– А я эту Розу с Мари знаю. Он рядом с нами живет. В шестом доме. Он, типа, квартиру там снимает. Тупой, блин, и жадный.

Тупой – ладно. А что жадный – эта оценка необъективная. Я сразу понял, что Вадик со своими качками наезжал на него, да, видно, много не выжал. Потому и жадный. Специфическая такая логика, бандитская.

Мы въехали в наш двор, поблагодарили Вадика и помчались обедать.

Родителей дома не было. Была записка от мамы с указанием вымыть посуду. Вот тут я и отыгрался за стекло, отомстил Алешке:

– Разбирайся! – И указал на раковину, битком набитую грязными чашками и тарелками. – Твоя очередь.

Но Лешка и тут вывернулся:

– Я знаю, что нам дальше делать. Придумал.

– Ну? – заинтересовался я. Мне казалось, что мы зашли в тупик. Но у Алешки, надо признать, балбешка здорово работает. Когда надо.

– Сейчас эта розовая Мария будет звонить Карабасу, факт?

– Уже позвонил, – согласился я.

– Карабас к нему должен приехать. Факт?

– Факт, факт, – нетерпеливо согласился я. – Дальше что?

Вместо ответа Алешка так недвусмысленно взглянул на раковину, что я взвыл. А он равнодушно пожал плечами: мол, выбирай.

Шантажист! Вымогатель!

Я с такой злостью повернул кран, что струя воды с силой ударила в верхнюю тарелку и швырнула остатки рисовой каши в потолок. Утешило меня немного лишь то, что досталось не только потолку. Но Алешка хладнокровно вытер лицо рукавом и сказал:

– Сейчас мы домоем посуду и… потолок и поедем следить за домом номер шесть.

«Мы домоем»! Хорошо сказано. А «поедем» – еще лучше. Во-первых, зачем ехать, если этот дом – соседний? И во-вторых, – на чем? На лифте? Или на попах со снежной горки?

Все это я бормотал сквозь зубы, злобно терзая мочалкой засохшие тарелки. Скорей бы каникулы кончались!

– Все! – мстительно сказал я, поставив последнюю тарелку в сушилку. – Поехали! Вызывай карету к парадному подъезду.

– Потолок, – поднял палец Алешка.

Я схватил швабру и смел с потолка прилипший рис вместе с побелкой. Хотя мне гораздо больше хотелось хватить этой шваброй по балбешке одного маленького нахального воробья.

Знал бы я, что еще этот воробей мне приготовил!

– Ключи от машины возьми, – сказал он, когда мы оделись.

– Зачем? Она же не заправлена.

– Из машины удобнее следить, – авторитетно заявил Алешка. – Во всех кино так показывают.

– Интересный ты у нас, – ехидно заметил я, – только глуповатый. Что мы на таком расстоянии разглядим? От нашего дома.

Алешка холодно взглянул на меня. Он этому взгляду у мамы научился. Она им на папу смотрит, когда ему зарплату задерживают. И так же, как мама, холодно пояснил:

– Мы до шестого дома доедем.

– Как?

На что он с полной уверенностью заявил:

– Очень просто, – и захлопнул дверь.

Глава VIII

АНОНИМКА В СОБАЧЬЕЙ ШАПКЕ

Мы подошли к машине. Сгребли с крыши и капота снег, отперли передние дверцы.

Я ухмылялся. О, знай я, что он задумал, я бы не смеялся, а рыдал.

– Садись за руль, – деловито распоряжался Алешка. – Сними с тормоза. Сними со скорости. Вылезай. – Он уселся на мое место и сказал, вцепившись в баранку: – Поехали.

Я насмешливо зафырчал, как Фролякин, когда он садился за руль. Да еще и побибикал на весь двор. А зря…

– Давай, давай, – настаивал Алешка. – А то опоздаем.

Мне эта дурацкая шутка уже надоела, но я не стал его огорчать и сел в машину рядом с ним, на правое сиденье.

– Ты куда? – завопил Алешка. – Сзади толкай!

И тут до меня дошел его коварный замысел. Во всей гнусной полноте…

До шестого дома по прямой было не так уж далеко – метров двести пешеходной дорожки. Она была небрежно расчищена, вся в раскатанных ледяных проплешинах да еще заметно шла в горку.

До сих пор не понимаю, почему я не хлопнул дверцей и не вернулся домой. Нет, дверцей я все-таки хлопнул (отчего она жалобно повисла на одной петле), а домой не пошел. Вместо этого я обошел машину, уперся руками в багажник и заскользил подошвами по утоптанному снегу.

Машина не дрогнула. Дрогнул багажник. Крышка его отперлась и взвилась вверх, едва не зацепив мой нос. Я вернулся на место и с облегчением сказал:

– Машина примерзла.

– Ну и что? – Алешка высунулся в окошко. – Ты ее раскачивай, раскачивай…

Уж я ее раскачивал, раскачивал… Пока мои ноги не поехали назад, и я опять едва уберег свой нос – теперь уже от бампера.

– А ну-ка, взяли! – Проходящий мимо парень уперся в багажник.

Я встал, отряхнулся, пристроился рядом.

– Взяли! – командовал он. – Еще раз! Пошла, родимая!

«Родимая» пошла: выползла со своего места и покатилась к дорожке. Поскрипывая и позвякивая. А у дорожки опять встала. Потому что парень свернул в сторону и махнул нам рукой:

– Пока, пацаны. Счастливо доехать!

– И все? – заорал я ему вслед. – А дальше?

– А дальше сами! – И он побежал к автобусной остановке.

Метров десять я еще осилил. Потом остановился и вытер шапкой пот со лба. Хватит!

Машина тем временем задним ходом медленно, но верно вернулась на исходную позицию.

Алешка вышел, смерил меня ледяным маминым взором и задумался. Но ненадолго.

– Ищи буксир.

– А что скажем?

Действительно, как можно объяснить: зачем два пацана перегоняют чужую машину из одного двора в другой?

Алешка и тут нашелся:

– Скажем, что с буксира пробуем завести. Понял? Иди.

Я вернулся в наш двор. В него уже возвращались на ночевку машины. Владельцы выходили из них, хлопали дверцами, поднимали капоты, пикали сигнализациями.

Кого просить?

После недолгого раздумья я подошел к дяде Феде Копытину. Он был из тех автолюбителей, которые не столько сами ездят, сколько всем помогают и советуют. Он вообще был добрый человек. И весь двор звал его дядей Федором. Хотя он больше был похож на Шарика, особенно зимой, когда носил свою старую зимнюю шапку из собачьей шерсти, у которой одно ухо загибалось кверху, а другое печально висело вниз.

– Дядь Федь, – попросил я жалобно, – не дернешь нас? Никак не заводится.

– Зажигание проверял? Искра есть? Топливо подает? Пересосал, значит. Трос есть? Поехали.

Чтобы взять нашу машину на буксир, ему пришлось проехать весь квартал: машина стояла на узкой дорожке так, что ее не объедешь.

Я достал трос. Прицепил. Трос оказался такой же гнилой, как и вся фролякинская машина, – лопнул после первого же рывка. Дядя Федор почесал под шапкой затылок и решил:

– Сзади толкану. Как заведется, сразу давай прогазовку, понял?

Этот совет я пропустил мимо ушей – точно знал, что не заведется.

Чтобы «толкануть сзади», дяде Федору опять пришлось объехать весь квартал. Он объехал, уперся своим передним бампером в наш задний и крикнул:

– Давай!

Я сел за руль, Лешка рядом.

Поехали. Довольно резво. Проскочили всю дорожку, въехали во двор шестого дома.

– Как думаешь, – спросил сияющий Алешка, когда мы поравнялись с подъездом, – может, хватит? Хорошее место.

Я согласился, затормозил и, высунувшись в приоткрытую дверцу, замахал дяде Федору:

– Хорош!

Потом вышел из машины и подошел к нему:

– Спасибо! Бесполезно.

– Наверное, пробка воздушная в топливопроводе. Давай посмотрим.

Этого еще не хватало! Какова будет реакция добродушного дяди Федора, когда он выяснит, что в баке нет ни капли бензина? Неадекватная, как папа говорит.

– Ну че, поехали обратно?

– Не надо обратно. Она нам еще здесь пригодится, – проговорился Алешка.

– Не понял, – заморгал добрыми глазами дядя Федор.

– Ну, это… Здесь папин знакомый механик живет, – выкрутился Алешка. – Он посмотрит.

– Ага! Тогда лады! Пока.

И он опять поехал через весь квартал – еще кому-нибудь помогать… А мы забрались в машину и стали наблюдать за подъездом.

Сначала это было интересно: все время кто-то входил или выходил. А потом надоело. Столько входило и выходило, а «наших» – ни Карабаса, ни француза из Парижа – все не было.

Совсем стемнело. Снег пошел. Мы мерзнуть стали. Наконец с улицы блеснули фары знакомой иномарки. Она плавно вплыла во двор и причалила к подъезду. Мы пригнулись.

Из машины вышел Карабас, настороженно осмотрелся, почиркал пальцами по кнопкам домофона и нырнул в подъезд. В руке у него был длинный тонкий сверток. На одном конце он заметно утолщался. Никакого сомнения – он привез французу шпагу.

Мы переглянулись.

– Надо бате сообщить, – сказал Алешка. – А то уедет этот француз на историческую родину и шпагу увезет.

– Ага, сообщить! Чтобы он нам уши надрал? Или в шкаф запер?

– А мы тайно, анонимку напишем. – И схватил меня за руку: – Прячься, идет!

Из подъезда вышел Карабас, опять огляделся и сел в машину. Длинного свертка в руках у него уже не было. А в кармане, наверное, лежала пачка баксов.

– Поехали в МВД, – решительно сказал Алешка. – Батя наверняка еще на работе.

– А если проколемся? – поосторожничал я. – Может, он ему не шпагу, а какую-нибудь кочергу старинную продал? Или вообще не к нему приезжал?

– А к кому? – Лешкин вопрос, можно сказать, срезал меня наповал: где я на него ответ возьму?

– Все равно нужно проверить, – стоял я на своем. – Давай подождем, он скоро с собакой должен выйти.

– Ага, – съязвил Алешка. – И со шпагой на боку, да?

Я не успел ответить. Дверь подъезда распахнулась, и из нее с суматошным лаем вырвался радостный спаниель. Будто это была первая его прогулка за всю жизнь.

За спаниелем вышел француз, спокойно, без лая. Закурил сигарету и пошел вдоль кустов, засыпанных снегом. А в кустах вовсю шуровал его шустрый пес. Ровно кошелек там потерял. С последней десяткой.

Нас будто что-то одновременно толкнуло. Мы вышли из машины, заперли дверцы и, прогуливаясь, пошли вслед за месье Робером.

Дойдя до угла дома, он повернул назад, и мы столкнулись нос к носу.

– Какая встреча! – сказал я.

– Добрый вечер, – сказал Алешка.

Француз тоже что-то сказал. По-французски. Наверное: «Так не бывает».

– Мы здесь живем, – пояснил я и показал рукой на дом напротив. Не на наш, конечно.

– Очень приятно, – соврал француз.

– Дядь, – прервал Алешка наш светский обмен любезностями, – вы нам за помывку окна не заплатили. Пожалуйте десять баксов.

– Очень дорого, – сказал француз и дал пять.

Алешка сунул их в карман и шепнул на весь двор:

– Берете шпагу?

– Нет! – злорадно улыбнулся г-н Робер. – Не нуждаюсь!

– Гуд бай, май лав! – пропел не менее злорадно мой младший братишка. – И мы удалились в сторону чужого дома.

Под первым же фонарем Алешка остановился, достал заработанную пятерку и стал ее рассматривать.

– Фальшивая небось, – заключил он тоном знатока-валютчика.

– Почему это? – заступился я за честь француза.

– Потому что белая. А баксы должны быть зеленые!

Разбирается…

Алешка сунул деньги в карман и сказал:

– Тебе нужно замаскироваться.

– Это еще зачем?

– Батя наверняка дежурного спросит: кто анонимку передавал?

А ведь он прав. Дежурный опишет меня с ног до головы. И батя сразу сообразит, кто эту анонимку принес.

А как маскироваться? Бороду наклеить? Или маску надеть? Да меня тогда из министерства вообще не выпустят, заметут как подозрительную личность.

Но Лешка и тут оказался на высоте.

– Нужно на тебя какую-нибудь особую примету навесить. Чтобы их с толку сбить.

Я задумался и на манер дяди Федора почесал макушку под шапкой. Это помогло: у меня тут же появилась идея. И Лешка ее одобрил.

Дядя Федор был еще во дворе. Помогал какому-то таксисту выбраться из сугроба, куда тот зачем-то загнал свою желтую «Волгу».

– А ну, братцы, выручайте, – радостно и бодро заорал нам дядя Федор. – Теперь ваша очередь.

Мы втроем приналегли и вытолкнули буксующую машину из снега.

– Хорош! – бросил таксист в окошко. – Привет семье!

– И вашей также, – вежливо ответил Алешка.

А я сказал:

– Дядь Федь, давайте с вами шапками поменяемся, на вечерок.

Он посмотрел на мою шапку, снял свою, повертел в руках, пытаясь, видимо, понять, чем она мне приглянулась.

– А зачем?

– Маму напугать, – брякнул Алешка.

– А она у вас чего, шапок боится? – удивился дядя Федор.

– Не всяких, конечно, – увильнул Алешка.

Похоже, дядя Федор его правильно понял и уже другими глазами, с опаской, еще раз посмотрел на свой собачий треух.

– Ну берите. До вечера. До программы «Время».

Он, наверное, эту программу почему-то в шапке смотрит.

Мы забежали домой, достали с антресолей папину старую пишущую машинку и напечатали на ней «Докладную записку» – анонимку:

«Товарищ полковник, разыскиваемая Вами шпага из коллекции художника Собакина находится в настоящее время на квартире директора фирмы „Роз-Мари“ г-на Робера. Не подписываемся из-за опасения мести вышеозначенного лица».

По дороге мы разменяли баксы (они оказались настоящие, хоть и белые), купили конверт и вложили в него свою анонимку.

Перед входом в подъезд МВД я нахлобучил собачий треух, а Лешка придирчиво осмотрел меня и похвалил маскарад, показав большой палец:

– Здорово, Дим. Вылитый Шарик.

– Ну, я пошел, – тявкнул я и вошел в министерство.

Прапорщик на пропускном пункте был со мной вначале не очень вежлив.

– Передайте, пожалуйста, это письмо полковнику Оболенскому, – сказал я, протягивая ему конверт.

– Я не курьер, – высокомерно заметил великий чин, с интересом поглядывая на мою шапку. – К тому же у нас этих полковников…

– Он у вас один, – по-собачьи рыкнул я, разозлившись. – Служит в Российском отделении Интерпола.

Видя подобную осведомленность человека в такой шапке, прапорщик присмирел и взял конверт.

– Личное? – уточнил он для порядка.

– Оперативная информация, – важно сказал я. – По делу о краже коллекции оружия. Полковник Оболенский… – И я остолбенел: по направлению к нам быстро шагал в группе сотрудников… сам полковник Оболенский. Мне захотелось тут же залезть в эту дурацкую шапку. Вместе с ногами.

– Передайте прямо сейчас, – успел я приказать прапорщику. – Вон он, сюда идет, – и слинял.

Выскочив за дверь, я схватил Алешку за руку и шмыгнул вместе с ним за угол:

– Батя идет!

– Куда? – не понял он.

– Сюда! Замри!

Но батя немного задержался в здании, видимо, из-за нашего письма.

Он вышел из подъезда, читая его на ходу. Остановился, что-то сказал своим ребятам, и вся группа побежала к машине, которая тут же сорвалась с места и помчалась, я думаю, к дому номер шесть по нашей улице.

Я успел только разглядеть, как папа, сев рядом с водителем, схватил трубку телефона и что-то стал в нее говорить. Наверное, согласовывал с начальством свой предстоящий визит к иностранцу.

Мы с завистью проводили глазами машину и переглянулись.

– Может, успеем? – спросил Алешка с надеждой. – Очень хочется посмотреть, как его арестуют.

И мы побежали к метро.

Успели. И, запыхавшиеся, уселись в свой наблюдательный пункт. Даже еще ждать пришлось.

Но наконец из подъезда вышла вся компания: папа со своими сотрудниками и француз со своим спаниелем. Они все вместе уселись в машину и уехали. С мигалкой и сиреной. И лающим в окошко спаниелем. И с длинным свертком с заметным утолщением на конце.

– Наша работа, – с гордостью проговорил Алешка. А я сказал устало:

– Все, на сегодня хватит. Пошли домой.

– Может, поедем, а? – заныл Алешка. Понравилось ему без мотора кататься. – Попросим опять дядю Федора, все равно надо ему шапку занести.

– Садись за руль, – сказал я вздохнув. – До программы «Время» успеем.

Шапка шапкой, но ведь и машину надо на место поставить. А то заявит ее Фролякин в угон.

Попробую откатить, решил я, теперь ведь под горку.

Сначала машина сопротивлялась, но, когда я вытолкал ее со двора, она пошла полегче. В начале пешеходной дорожки я остановился передохнуть.

Алешка распахнул дверцу и крикнул:

– Садись, подвезу! Теперь сама пойдет.

Я устало плюхнулся на сиденье. Алешка снял машину с тормоза, она постояла, словно в раздумье, и, не спеша набирая скорость, покатила к нашему дому. Все быстрее и быстрее. И так разрезвилась, что доехала аж до своего места на стоянке – между двумя помойными баками.

– Давай еще разок, – с надеждой в голосе предложил Алешка.

– Чего – разок? – не сразу врубился я.

– Прокатимся.

– Давай, – сразу согласился я. – Только на горку ты ее толкать будешь. Согласен?

Вопрос отпал.

Мы заперли машину и пошли домой, совсем забыв про шапку. Но мама напомнила. Открыв нам дверь, она испуганно вскрикнула и сделала шаг назад. Так ее все-таки напугала шапка дяди Федора.

– Кто это? Что это? Зачем это? – заговорила она. – Где ты подобрал это чудище? Да еще на голову напялил!

– Дядя Федор подарил, – выручил меня Алешка. – Мы ему помогли – он нам и подарил.

– Не выйдет, – сказала мама, придя в себя. – Дари обратно.

Я вздохнул и поплелся в соседний подъезд. Тетя Люся, жена дяди Федора, заметно огорчилась, когда я принес шапку. Она так надеялась…

Когда я вернулся наконец домой, то даже ужинать не стал. Сразу завалился спать. И сквозь сон услышал, как папа, вернувшись с работы, говорит кому-то по телефону:

– Отдай записку экспертам. По этому шрифту мы разыщем машинку, на которой она напечатана. И найдем этого анонимщика в собачьей шапке…

Я улыбнулся сквозь сон. Как же, найдете! Кто догадается искать машинку в квартире полковника Оболенского? Да еще на антресолях. В лучшем случае дядю Федора найдете. Если тетя Люся его шапку не выбросит…

Глава IX

ПОХИЩЕНИЕ КАРАБАСА

Утром, когда родители разошлись по своим делам, мы с Алешкой обсудили свои дела.

Картина преступления в общем и целом прояснилась.

Француз из Парижа, не договорившись о цене с художником Собакиным, навел на него Карабаса. Карабас, не будь дурак, вместо одной шпаги хапнул всю коллекцию. Шпагу он отдал французу, пистолетик припрятал на полке с кассетами, а вся остальная коллекция… Вот именно: где она?

– Дома она у него, – уверенно сказал Алешка. – Под диваном. Или в шкафу.

Конечно, дома. И разыскать ее мы не сможем. Потому и вспомнили про свой план под названием «Зубоврачебное кресло». Это, конечно, было жестоко. Но ведь он же бандит и жулик. И на его черной душе много грехов. Пусть теперь на собственной шкуре почувствует, что такое шантаж и рэкет! И угрозы! И страх! Он сам как миленький расскажет нам, где прячет коллекцию. И сам принесет ее художнику на блюдечке с голубой каемочкой!

Мы похохотали от души над нашей придумкой, позавтракали и, оставив маме записку, поехали к бабушке.

Бабушка нам страшно обрадовалась. Наверное, потому, что у нее давно не было пациентов и она скучала без своего любимого дела. Без всяких разговоров и безо всякого чая она усадила нас по очереди в свое страшное кресло.

Но мы это все стерпели. Ради дела. Нам нужно было освоить новую специальность. Пусть хоть на собственных зубах.

Правда, ничего с нами в этом кресле не случилось. Лечить и удалять было нечего, о чем бабушка с сожалением вздохнула. А мы – с облегчением. Потому что даже просто находиться в ее рабочем кабинете было страшно. Это кресло с подлокотниками и подголовником… Этот стеклянный шкафчик с угрожающими инструментами и лекарствами… Этот специфический запах… Эти клещи на поддончиках, которые, казалось, вот-вот лязгнут своими зубами и вопьются в наши зубы… Но страшнее всего была бабушкина бормашина. Бабушка гордилась тем, что она досталась ей от ее дедушки, который дырявил зубы этой машиной еще в прошлом веке. Она была похожа на отбойный молоток и приводилась в действие от ножной педали. И при этом так страшно гудела…

Бедный Карабас!

Алешка выбрался из кресла и поскорее отошел от него подальше. Можно даже сказать – отпрыгнул. Бабушка засмеялась, очень довольная впечатлением, а потом сказала:

– Теперь это все ерунда. Мне достали такое чудненькое средство для анестезии… – Она показала на яркий флакончик с таблетками. – Одна таблетка – и пациент сладко засыпает с открытым ртом. А затем просыпается и…

– И во рту у него – ни одного зуба, – проворчал Алешка.

– Ни одного больного зуба! – с гордостью поправила бабушка. – Пошли чай пить.

В дверях я загородил бабушку, чтобы она не видела, что делает Алешка. А он сделал то, что надо: откупорил флакончик с сонными таблетками и спер две штуки.

Напившись чаю, мы принесли из сарая дрова и стали топить печь. Нам это очень нравилось. Уютно так – дрова потрескивают, дымком попахивает, ходики стучат и глазками стреляют. Бабушка что-то рассказывает про свое детство, а Лешка шурует в печи кочергой или громадными каминными щипцами. Бабушка все время с гордостью напоминает, что эти щипцы она помнит с детства, когда в их доме был большой камин с часами на мраморной полке.

Нам нравится у бабушки. Она никогда не просит нас похвалиться успехами в школе и не заставляет мыть посуду. И мы себя очень свободно чувствуем. Раскованно, как мама говорит. Хочешь – топи печку, не хочешь – не топи. Хочешь – прыгай на диване, не хочешь – не прыгай…

Когда печка прогорела, мы пошли погулять. А на самом деле – на разведку. Потому что в нашем плане было еще много темных мест и белых пятен.

Не буду долго рассказывать, как мы мыкались по поселку, следили за Карабасом, дежурили возле его дома. Скажу только, что за два дня мы изучили его привычки лучше, чем таблицу умножения. И наш план созрел окончательно и бесповоротно. Оставались кой-какие пустяки: претворить его в жизнь и при этом не подвергнуть опасности свои жизни.

Второе нам казалось важнее. Потому что Карабас – это не безобидный пьяница Фролякин, которого нам даже жалко было, – все его бросили, и никому он не нужен. Карабас – это настоящий преступник. Но как бы мы ни боялись его, а бороться с ним все равно надо…

И вот настал решающий день.

С утра мы растопили печку, и бабушка напекла блинов. Мы их все съели и стали ждать.

Скоро бабушка глубоко зевнула и сказала:

– Что-то, ребятки, меня в сон клонит. Пойду-ка вздремну чуточек.

В сон ее клонит… Еще бы! Я ей в чай целую таблетку булькнул.

– Иди, бабуля, конечно, – залебезил Алешка. – Вздремни чуточек. Или два.

– Что – два? – Бабушка вскинула сонную голову. Но ответа ждать не стала и ушла в свою комнату.

Первая часть операции прошла удачно. Мы приступили ко второй.

Вытащили из сарая санки и зашагали в поселок. Денек был славный – солнечный, искристый. Небо – синее, снег – белый, а елки в лесу – зеленые. И по ним с веселым треньканьем прыгали разноцветные синицы. Время от времени Алешка плюхался в санки, а я поддавал ходу. Когда же лесная дорожка шла под уклон, мы оба садились в санки и с визгом и хохотом мчались вниз.

Несколько раз санки опрокидывались на поворотах и выбрасывали нас в снег – мягкий, приветливый и совсем не холодный.

Здорово было! Мы чуть не забыли, что совершаем партизанский рейд. Идем за добычей. Вернее, за «языком». А еще точнее – за его зубами… Что-то я заболтался. Наверное, с непривычки. Еще ни разу не приходилось брать врага в плен. Да еще такого злобного и хитрого.

Войдя в поселок, мы направились, волоча за собой санки, прямо к кафе под названием «Трактиръ». Оно стояло невдалеке от дороги, в сторонке от других объектов. Но это не главное. Главное, что в этом кафе по имени «Трактиръ» сегодня с четырнадцати до пятнадцати часов будет обедать Карабас, потому что его любимый ресторан вчера закрылся на ремонт.

Надо сказать, нам это было на руку. Потому что в «Трактире» его никто не знал, а в любимом ресторане его знала каждая собака.

Снаружи «Трактиръ» был похож на деревенский дом, только с вывеской. А для рекламы во дворе стояла заснеженная лошадь с санями и жевала сено. И был колодец с «журавлем», и декоративный плетень, на котором вверх дном торчали глиняные кувшины. И бродил по двору белый петух с красным гребешком. Словом, очень похоже на картину забыл какого художника середины XIX века.

Мы вошли во двор и со своими бабушкиными санками очень удачно вписались в его старинный интерьер. Мы уселись рядышком на санки и, наверное, со стороны были очень похожи на двух крестьянских мальчиков середины XIX века, отдыхающих после зимних забав.

Белый петух очень скоро подошел к нам и стал, дергая головкой, просить подачку. В карманах у нас ничего не нашлось, да и не до него стало – у ворот остановилась машина Карабаса. И сам он неторопливо выбрался из нее на белый свет, потянулся, вдыхая свежий морозный воздух, – нагуливал аппетит перед сытным обедом, захлопнул дверцу и пикнул сигнализацией. Потом проскрипел мимо нас по снегу своими сапогами, и дверь за ним громко захлопнулась.

Когда вся эта история с коллекцией закончилась, я задумался: а что, собственно, самое главное в работе сыщика? Кулаки с пистолетом, голова с мыслями, смелость с храбростью, сила с выносливостью?..

Не-а. Самое главное – терпение. Умение ждать. Как быстро мы придумывали свои планы, как мгновенно выстраивали версии – и как долго приходилось ждать, чтобы в нужный момент сделать нужное движение.

Итак, мы терпеливо ждали, отсчитывая про себя секунды и минуты. Вот Карабас снял шубу. Вот уселся за стол. Намазал хлеб горчицей. Вот ему принесли закусочки. Вот он их схавал. Придвинул поближе глубокую тарелку с каким-нибудь борщом по-киевски. Похлебал, похвалил, отставил. А вот перед ним шампуры с горячим мясом и золотистым поджаренным лучком…

– Пора, – сказал я и, достав остатки наших денег, передал их Алешке.

Он поморщился:

– Только на квас хватит.

Так выявилось и еще одно важное качество настоящего сыщика: умение довольствоваться малым.

Когда Алешка скрылся в «Трактире», я прильнул сбоку к окошку, слегка затянутому ледяным пальмовым узором…

Интерьер «Трактира» мне тоже понравился: столы из толстых досок, лавки, а на стене висит лошадиный хомут. Народу в кафе было мало.

Алешка подошел к стойке и взял бутылку с квасом и кружку вроде пивной. Огляделся и, хотя кругом было полно свободных столиков, уселся за соседний с Карабасовым.

Тот, запивая шашлык, покосился на него, припомнил и буркнул:

– Что, Иванов, опять мамашу потерял?

Алешка чуть не прокололся: обернулся посмотреть – где этот самый Иванов, который опять мамашу потерял. Но вовремя сообразил, что Карабас обращается к нему.

– Не, – беззаботно ответил он и стал наливать в кружку квас.

– Что «не»? Не потерял? – После сытного обеда Карабас был в хорошем настроении, и ему хотелось поболтать. Все равно с кем. – Молодец, Иванов.

– Не Иванов, – сказал Алешка. – Петров. – И приготовился врать дальше.

Но в это время иномарка Карабаса запричитала на всю улицу – сигнализация сработала. (Это я бросил в машину снежок из-за угла.)

Карабас обернулся к окну: с его места машину было хорошо видно. Рядом с ней – никого. И он вернулся к своему шашлыку.

– У нас сосед есть, – сказал Алешка, глотнув квасу.

– Ну и что? У меня тоже.

Тут опять сработала сигнализация. Карабас проглотил кусок, выругался и опять обернулся. И опять – возле машины никого.

– У нас сосед есть, – повторил Алешка.

– Хвалился уже…

– У него вот так машину угнали.

– Как? – Карабасу стало интересно.

– За ужином. – Алешка уже с трудом вливал в себя осточертевший квас. – Он только ложку возьмет, сигнализация срабатывает. Он – к форточке, у машины – никого. Вот как у вашей. И так раз сто. Он и перестал к форточке бегать.

– Ага! – сообразил Карабас. – Здорово! Молодцы ребята! Измором взяли. Толково.

За окном опять завыла машина.

Карабас под впечатлением Алешкиного рассказа, с грохотом отодвинув скамью, бросился к окну и стал оглядывать улицу. Вдоль и поперек. Но и на этот раз ничего подозрительного не обнаружил.

Подозрительное случилось, пока он стоял, глядя в окно: этот Иванов по фамилии Петров подскочил к его столику и что-то незаметно бросил ему в стакан.

Карабас вернулся к своему обеду.

– Не нравится мне это, – проворчал он, выпивая стакан до дна. – Как думаешь, Иванов?

– Я думаю, у вас сигнализация очень чуткая.

– Во! Хай класс!

– Я думаю, птичка пролетела, капнула на крышу – и все, сигнализация сработала.

Карабас зевнул, блеснув золотыми зубами.

– Что-то в сон клонит…

– А вы вздремните чуточек, – иронически посоветовал Алешка. – Или два.

Карабас откинулся назад, забыв, что сидит не на стуле со спинкой, а на скамье без спинки, и чуть не грохнулся на пол. Тут вошел я. Остановился в дверях, посмотрел на Карабаса и укоризненно покачал головой.

– Знакомый ваш? – с надеждой спросил парень за стойкой, протирая стаканы.

– Еще хуже, – вставил Алешка, – папаша его.

Мы подошли к Карабасу с двух сторон и, взяв его под мышки, повели к дверям. Знай я, что он такой тяжелый, придумал бы другой план, покруче.

– Эх, папашка, папашка, – жалостно приговаривал я для конспирации, – опять ты за свое…

Парень за стойкой сочувственно смотрел нам вслед, а немногочисленные посетители – с осуждением в спину Карабаса.

Во дворе, на свежем воздухе, Карабас немного взбодрился и деловито спросил:

– Куда идем?

– Вперед, – решительно ответил я.

– Правильно, – одобрил он и уронил голову на грудь.

Мы сбросили его на бабушкины санки и укрыли шубой, за которой сбегал Алешка. Чтобы не замерз – дорога-то дальняя.

– Слушай! – вдруг предложил Алешка. – А давай его на лошади отвезем. Он же тяжеленный.

– Ты что! – Я еще не совсем отдышался от переноса тяжести. – Человека похитили, да еще и лошадь угоним!

А похищенный человек тем временем сладко спал в санках, тихонько похрапывая.

– Поехали, – сказал я. – Его еще обратно везти.

Я тянул санки за веревку, Алешка толкал сзади.

Везти Карабаса оказалось легче, чем тащить. Зато дальше. И на середине дороги, в лесу, мы остановились передохнуть.

Лес уже готовился ко сну. Он как-то посерел, потерял краски, затих. Синички в нем уже не тренькали. Вместо них скандалили вороны, рассаживаясь на деревьях, – прилетели из поселка ночевать. Скоро стемнеет, а путь неблизкий. Надо спешить.

Но тут нам повезло. Хотя – как сказать. Сначала нам совсем наоборот показалось…

Впереди на тропинке появилась знакомая фигура. Гоша! Тот самый, с командой которого мы конкурировали в электричке и которого запугали Стасиком.

– Здорово, мальки! – обрадовался он нашей встрече. – Чего везете? Где сперли?

– В «Трактире», – честно признался я, прикидывая, в какую сторону нам лучше удирать.

Гоша нагнулся над санями:

– Ого! Карабас! – сказал он с уважением. – Где вы его подобрали?

Положение спас Алешка. Он насупился и горестно произнес:

– Папаша наш. Опять набрался.

Эффект был поразительный. Гоша отступил назад, прижал руку к груди и выдохнул с трепетом:

– Мальки! Карабас ваш батя? В натуре? Ну, вы даете! Круто! Что ж вы раньше не похвалились? А я вам, как нищим, бакс отжалел. Вы уж, типа, не серчайте. Не знал, в натуре.

– Теперь знаешь, – строго сказал Алешка. – Помоги.

– Нет проблем! – Гоша ухватился за веревку. – Что ж вы на санки ничего не подстелили? Замерзнет человек, намается. – Он быстро скинул с себя дубленый полушубок, скатил Карабаса в снег, подстелил, закатил обратно и заботливо укутал в шубу. – Поехали, в натуре!

Нам оставалось только бежать за санками – так резво, словно борзый конь, погнал их преданный Гоша.

И вдруг он затормозил. Будто голодного волка на дороге увидел.

– А куда ж мы бежим-то? Ведь дом ваш там, – и махнул рукой назад.

Мы замерли, готовые стрельнуть в лес. Алешка с надеждой посмотрел на меня. Мол, теперь твоя очередь выкручиваться.

И я выкрутился.

– Батя давно этим делом страдает. – Я щелкнул себя по горлу. – Лечиться пробовал. Все без толку. А тут, в поселке, ворожиха одна живет. За один сеанс вылечивает. Ты только не говори никому.

– Что вы, братаны, в натуре! Молчок на век. Гоша – с понятием. Взяли!

И мы снова помчались по лесной дороге так, что только деревья мелькали. Думаю, если бы нам пришло в голову тоже усесться в сани, Гоша нам бы не отказал. Правда, он немного перестарался. На крутом повороте опрокинул-таки санки. И испугался так, словно не в снег Карабаса свалил, а в пропасть. Стал его снова укладывать, приговаривая:

– Вот так! Ловчее, ловчее. Бережно. Вот так. Теперь одеялком укроем. С личика снег сметем. Поехали!

– Думаю, – сказал я ему, – батя оценит твою заботу.

Гоша просиял и так наддал ходу, будто я его не добрым словом, а хорошим кнутом подстегнул.

Когда мы выбрались из леса, я стал решать другой вопрос. Вовсе ни к чему подставлять бабушку. А потому Гоше необязательно знать, куда мы доставим Карабаса. Даже совсем наоборот. И что теперь делать?

Видно, сыщику нужно иметь не только терпение, но и хорошую смекалку. В критической ситуации.

– Стоп! – сказал я. – Дальше мы сами.

– А чего? – расстроился Гоша. – До места доставлю.

– Ворожиха велела, чтоб никто не видал. Она ментов опасается.

– А! – догадался Гоша. – Без лицензии пашет. Как я.

– Типа того, – сказал я.

– Лады. Двигайте сами. Не опрокиньте только. А если что – Гоша тут как тут. В натуре, блин.

– Надо, – не упустил я такую возможность. – Мы его часам к семи обратно к «Трактиру» подвезем. Он под наркозом… то есть под гипнозом будет. Там тачка наша стоит. Ты отгони ее домой, ладно? Вместе с батей.

– Нет проблем.

– Только – ни слова. Ты ничего не знаешь. Увидел в машине, пьяного. Решил помочь. Он тебя отблагодарит. Особенно, если молчать будешь.

Гошу это устраивало. Еще бы – самому Карабасу услугу оказать! Такая великая честь! И выгода.

Мы пожали друг другу руки, Гоша виновато забрал свой тулуп, и мы расстались большими друзьями.

Проверили Карабаса. Он дрых «с улыбкой на устах». Мы подкатили санки вплотную к крыльцу.

– А дальше как? – спросил Алешка.

– Кантовать будем. Как бочонок. Сходи бабушку посмотри – не проснулась?

– Спит, – сказал Алешка, вернувшись.

– Взяли? – Я кивнул на раскинувшегося на крыльце Карабаса. – Дружно. На раз-два.

И мы начали переваливать Карабаса с боку на бок. Потом закатили его на шубу и за ворот перетащили через порог, втащили в кабинет и общими усилиями усадили в кресло.

Ему понравилось. Он улыбнулся во сне, откинул голову и захрапел так, что мы испугались – еще бабушку разбудит. Но бабушка нас успокоила – тоже отозвалась из своей комнаты добротным похрапыванием. Будто Карабасу подпевала.

Мы прихватили к креслу его ручки и ножки скотчем, зафиксировали и голову – это мы тоже не раз в кино видели.

– Пойдем чаю попьем? – предложил Алешка. – А то я уже устал эту тушу по лесам таскать.

– И по полу, – хмыкнул я. – Как ты думаешь, что он скажет, когда проснется?

– Описается.

Мы еще похихикали и пошли пить чай. А после чая наступила пора решительных действий.

Глава X

ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС

Мы вернулись в «зубодробительный» кабинет. Карабас безмятежно спал, еще не зная, что пришел к нему час расплаты за многие черные дела. Сейчас он на собственной шкуре испытает то, чему подвергал других.

У нас не было никаких сомнений в правоте наших действий. Зло должно быть наказано. Справедливость должна восторжествовать.

Мы достали из шкафчика бабушкины белые халаты и надели их. Нацепили марлевые маски. И если я в этом халате смотрелся еще туда-сюда, то Алешка, утонувший в нем целиком, до самых пяток, да еще со страшными каминными щипцами в руках, выглядел жутковато. Как маленький ангел мести или дьявол, не знаю точно.

– Начнем, пожалуй, – сказал он сурово.

– Приступим, – кивнул я, открыл пузырек с нашатырем, намочил ватку и сунул ее под нос Карабасу.

Тот сморщился, чихнул, начал отворачивать свой нос, а потом открыл глаза. При виде нас они расширились и снова закрылись. Как форточка под ветром.

– Приснится же такое, – проворчал Карабас и опять чихнул. А я опять поднес к его носу ватку с нашатырем.

На этот раз Карабас глаза не закрывал. Долго молча смотрел на нас по очереди. И глаза его будто щелкали: туда-сюда, туда-сюда – как у кошки в бабушкиных ходиках.

– Что это? – выдавил он наконец из себя глупый вопрос.

– Сейчас узнаешь, – ответил я и раскрутил ногой зверскую бормашину. Она загудела, побежали по шкивам ремешки, завертелось в моей руке страшное победитовое сверло.

Лешка тоже не стоял без дела. Он поднял повыше свои клещи и звонко ими клацнул.

Но вот что делать, если Карабас пересилит свой страх и откажется отвечать? Не рвать же ему в самом деле зубы? Это ведь он бандит, а не мы…

С глазами Карабаса творилось что-то невероятное. Одним он косился на мой турбобур, другим – на Алешкины клещи.

– Откройте рот, больной, – деревянным голосом сказал я.

В ответ Карабас изо всех сил сжал свои губы и зубы. Но на это у меня был свой ответ. Я достал из кармана халата тугую бельевую прищепку и нацепил ее на Карабасов носище. Рот тут же открылся.

– Как считаете, коллега, – обратился я к Алешке, как профессор к ассистенту, – сначала просверлим, а потом подергаем, да?

«Коллега» не согласился, у него было свое мнение.

– Чур, я первый, – сказал он и засунул Карабасу в распахнутый рот свои страшные клещи.

Но Карабас, надо отдать ему должное, был деловым человеком. Он сразу все понял, вытолкнул клещи языком и спросил с готовностью:

– Что надо? – Получилось очень гнусаво из-за прищепки на носу.

Мы не стали ломаться и выпендриваться и требовать невозможного, например, чемодан долларов и самолет до Майами.

– Где оружие? – спросил я.

– В подвале. Забирайте все. Только уберите это. – И он показал одним глазом на клещи, другим на бур. – Или расстреляйте меня.

Интересно – чем? Сосновыми шишками? Или снежками?

– Надо проверить его показания, – сказал я.

– А как? – спросил Алешка. – Клещами?

– Сейчас спросим. – И опять обратился к Карабасу: – В доме охрана есть?

– Нет. Только домработница. Но она в подвал никого не пустит.

Алешка многозначительно пощелкал щипцами.

– Туда есть другой вход, – заторопился наш пленник, – из бани. Она не заперта.

– А дальше?

– В предбаннике поднимите коврик. Под ним люк. Спуститесь, там будет железная дверь с кодовым замком.

– Код?

– Мой год рождения.

Во самоуверенность какая! Будто весь мир должен знать, когда он родился! И я не удержался от подковырки:

– А, знаем, конечно. Одна тысяча восемьсот двенадцатый.

Но Карабасу было не до иронии.

– Вы что! Неужели я так плохо выгляжу? – Выглядел он и вправду не очень. Пожалуй, Алешка прав, как бы с ним конфуз не случился. – Шестидесятый год. – И уточнил: – Двадцатого века, конечно.

– Все, – сказал я. – Спать, больной. А мы проверим ваши показания. Если что соврали – будем лечить. По полной программе. Без наркоза.

Карабас покивал головой: да – он согласен, и покачал: нет – не соврал, и послушно закрыл глаза.

Вообще он мне стал противен. Этот человек держал в страхе многих людей, причиняя им боль, унижал, а когда сам попал в опасность, оказался тряпкой. Папа когда-то говорил, что самые жестокие люди – самые трусливые. Теперь я в этом убедился.

Я быстро собрался, проведал спящую бабушку, взял лыжи и помчался на разведку, оставив Алешку стеречь Карабаса.

Операция затягивалась. Нужно было спешить. И я спешил. В школе я так на уроке физкультуры никогда не бегал. И никогда не побегу, даже за пятерку.

Я промчался уже сумрачным лесом, миновал поселок, выскочил к реке и скатился с берега на заснеженный лед. Все так же тоскливо сидевшие здесь рыболовы с удочками проводили меня завистливыми взглядами. Окоченели бедные.

Взобравшись «елочкой» на берег, я у первого же особняка свернул в поле и здесь, по целине, по глубокому и рыхлому снегу, добрался до задней стороны забора Карабасовой дачи.

Здесь заборчик был пожиже и пониже, чем фасадный, – обычный штакетник, даже не окрашенный. И в нем была калитка на вертушке. От калитки протоптанная в снегу тропочка вела прямо к бане. Я оставил лыжи за забором, просочился в калитку и, согнувшись в три погибели, побежал к бане. Хорошо еще, что на этой стороне дома не было окон.

Дверь в баню была не заперта, как и говорил Карабас. Но она здорово примерзла и сильно заскрипела, когда я отодрал ее. В предбаннике было темновато – всего одно окошечко, маленькое и замерзшее. Но коврик был хорошо виден.

Я сдвинул его к стене. В полу никакого люка не оказалось. Только небольшое железное кольцо, втоптанное в пол.

Неужели соврал наш трусливый пациент?

Я все-таки это кольцо подцепил, покрутил и подергал. Никакой реакции. Тогда я подобрал у печной дверцы кочергу, всунул ее в кольцо, упер в пол и приналег на нее по совету Архимеда, кажется. А может, Пифагора.

Закон рычага сработал безупречно: крышка люка приподнялась – она была так подогнана, что совершенно сливалась с досками пола. Я поднял ее повыше и опрокинул на пол. Внизу автоматически вспыхнул свет. Это, конечно, здорово, но, надеюсь, сигнализация здесь не установлена. И в доме не звенят сейчас тревожные звонки, и домомучительница не мчится сюда с другой кочергой в руке.

По приставной лесенке я спустился вниз. Тут было холоднее, чем наверху, промозгло как – то. Но главное – я увидел зеленую железную дверь с кодовой коробочкой и сразу нащелкал нужные циферки – 1960. Внутри замка звякнуло. Я потянул ручку, и дверь недовольно распахнулась. Будто чувствовала, что открывает ее чужая рука. Свет за дверью тоже включился сам.

Я вошел внутрь. И прибалдел немного. Это был сводчатый бетонный подвал. Вроде как бункер у Гитлера. Здесь даже тахта стояла, и туалет был оборудован – в виде ночного горшка. Магнитофон. Телевизор с видаком и кассетами. Телефон. Я тут же снял трубку и поднес к уху – гудит. И всюду – ящики и коробки, как на хорошем складе.

Я огляделся: где тут коллекция? Мне почему-то казалось, что все украденное оружие будет красиво развешано по стенам с пояснительными бирочками. Но потом я понял: не такой человек Карабас. Ему важно не развесить, а продать. Не развесить красиво, а продать подороже. И я стал вскрывать все коробки подряд. Оказалось, это запас продуктов: консервы, водка, минеральная вода, чипсы, «Сникерсы» и прочее.

Значит, здесь прятался Карабас от милиции, отсиживался, когда грозила опасность. А в это время его адвокат развивал бурную деятельность и доказывал его невиновность.

Вскрывая коробки, я наткнулся на одну, битком набитую пачками денег. Считать я их не стал, а на вид – килограммов десять.

Раскидав все коробки, я добрался наконец до главной. Это был большой деревянный зеленый ящик, похожий на сундук, с навесными замками. Я отщелкнул их и с замиранием сердца откинул крышку… Сейчас во всей красе и многообразии предстанет передо мной старинное оружие из уникальной коллекции великого модерниста Собакина.

Предстала!

Это точно была коллекция. Коллекция оружия. Но далеко не старинного. Скорее очень современного. В ящике аккуратными рядками лежали бок о бок укороченные автоматы, матово поблескивающие смазкой. Рядышком пристроились пистолеты. Вперемешку с гранатами. В отдельном уголке торчали магазины к оружию, набитые патронами, и коробки с запалами для гранат.

Вот это коллекция! В натуре, как сказал бы «наш друг» Гоша. Но мы ведь совсем не это искали. Где же настоящая коллекция?

Не останавливаясь на достигнутом, я обшарил каждый уголок подвала, даже тахту перевернул. И горшок заодно.

Ничего.

В расстройстве чувств я сел на поваленную тахту, подавленный и изрядно уставший. А ведь казалось, мы были так близки к заветной цели!

И тут мне в голову пришла страшная мысль. Что, если эти деньги в коробке Карабас не раньше награбил, а за коллекцию Собакина получил?

Захлопнув крышку ящика, я подумал немного и, сняв телефонную трубку, набрал папин рабочий номер. Он отозвался сразу, будто ждал этого звонка. Я не стал маскироваться (семь бед – один ответ) и сказал открытым текстом:

– Товарищ полковник, пришлите своих людей на дачу Карабаса-Барабаса.

– Что? – переспросил он. – Какого Карабаса?

– Константина Борисовича Толстого, директора универмага «Буратино».

– А… а зачем?

– Изъять десять килограммов наворованных денег и партию огнестрельного оружия в количестве двадцати пяти стволов. И боеприпасы к ним.

– Вот так, да? – не с благодарностью (на что я мог справедливо рассчитывать), а с угрозой произнес наш батя. – Откуда ты звонишь?

– Оттуда.

– Чтобы через минуту ноги твоей там не было! – Это он мне сказал. И тут же, то ли в другой телефон, то ли в рацию, закричал: – Васильев, задержите начало операции на десять минут! – И опять мне: – Где Алешка? С тобой?

– С бабушкой, – успокоил я его.

– Что?! И бабушка с вами? Васильев, задержите операцию на тридцать минут! Дима, уводи бабушку! И Алешку тоже!

– Да нет, ты не так понял. Она дома. И Лешка с ней. – Про то, что и Карабас с ними, я, естественно, не сказал: это уже не семь бед, а гораздо больше.

– Все, уходи! И дома не появляйтесь, пока я не остыну, – честно предупредил он. Крутой у нас папочка.

Я положил трубку и покинул бункер Карабаса, беззастенчиво прихватив для Алешки пару шоколадок. Выбрался в поле, приметил в сторонке стайку кустиков и свернул за них. Уходить в самое интересное время я не собирался.

Наблюдая из-за кустов, я не заметил ничего особенного. Улица была пуста и безлюдна, не считая ворон на ветках и замерзших рыбаков на реке. Я был разочарован: должно быть, папа вообще отменил операцию.

Но вот прошло десять минут, и по какому-то незаметному сигналу все мгновенно изменилось. На счет «три» у рыбаков на реке вместо удочек оказались автоматы, вместо лохматых малахаев – черные маски. Вороны разом снялись с веток и, промелькнув черной тучкой, скрылись в лесу. Перед домом воплотился из ничего микроавтобус. И вскоре в него погрузили ящик с оружием, коробку с деньгами и ругающуюся домомучительницу с кочергой.

Автобус уехал, но в доме еще остались сотрудники. Они проводили обыск и ждали хозяина.

И мне к нему пора. Надо довести допрос до конца.

Когда я вернулся, Алешка доложил:

– Все спокойно. Коллекцию привез? Показывай скорее.

Я рассказал ему о результатах обыска в подвале. Алешка поскреб макушку:

– Наврал он нам, что ли? В другом месте спрятал?

И мы продолжили перекрестный допрос.

– Не стыдно детей обманывать? – спросил я.

– Привыкли там, в своем магазине, – добавил Алешка.

– Где оружие? – наседал я, давая понять: нам все известно.

– Разве его там нет? – испугался Карабас.

– Есть, да не то. Мы разыскиваем оружие из коллекции художника Собакина.

– Так бы сразу и сказали. – Нам показалось, что Карабас вздохнул с облегчением. – У меня его нет.

– Как это нет? – растерялся я.

– Это недоразумение, – сказал Карабас. – Уберите ваши инструменты. А то я сознание потеряю.

– Как потеряешь, так и найдешь, – разозлился Алешка. Он, похоже, уже забыл про коллекцию и сейчас видел перед собой только человека, который угрожал нашему бате. Я был с ним полностью солидарен. С Алешкой, конечно, а не с Карабасом.

– Нет у меня коллекции, – тупо уперся Карабас. – Была, а теперь нету.

Мы еще ему поугрожали, и наконец он сознался: коллекцию у него украли. Оказывается, он так упорно молчал об этом (даже под страхом зуболечения) потому, что ему было стыдно. У него, крутого жулика и бандита, украли!

– Кто украл?

– О, если бы я знал! – гнусаво завыл Карабас и скрипнул зубами.

– Когда?

– Примерно неделю назад.

А, вот почему он затих со своими угрозами. И вот почему папин отдел приостановил его разработку.

– Кто из посторонних бывал у вас дома?

– Никто. Только свои люди.

– Конкретно.

– Коллеги по бизнесу, например. Но это все порядочные, честные люди…

Ага, вроде тебя.

– …да они и не знали об этой коллекции.

Потому и не украли.

– Кто еще?

– Какой-то паренек приходил с авторучками…

Этого я знаю. Как самого себя.

– Еще?

– Молочница была. Бабка одна из соседней деревни. Она мне парное молоко носит. Но она тоже ничего не знала.

– Еще?

– Все. А, еще мужик какой-то, Ваня. Сантехнику мне чинил. И дымник на крыше.

Ага, это тот, кто коня хромого заметил. Не густо.

– Отпустите меня, – попросил Карабас миролюбиво. – Я на вас зла не держу. Разойдемся по-мирному.

Конечно, разойдемся. Потому что как только Гоша доставит его домой, он тут же попадет в руки милиции. За незаконное хранение оружия.

И мы его отпустили. Даже глаза завязывать не стали и прищепку с носа снимать. Ничего он теперь не сделает. Ни нам, ни папе.

Мы проводили его до калитки, показали дорогу, и он потрусил вдоль заснеженной улицы, засунув одну руку в карман, а другой потирая уши. А потом сорвал прищепку и зашвырнул за чей-то забор. И правильно сделал, а то Гоша напугается.

Когда Карабас скрылся вдали, мы заглянули к бабушке. Она все еще добротно спала. Старинный чепчик ее сполз на нос, и его кружавчики мерно вздымались от ровного дыхания.

– Спящая красавица, – хихикнул Алешка.

Глава XI

ВОТ ЭТО ДА!

Итак, каникулы стремительно приближались к концу, а наше следствие по делу о краже оружия окончательно зашло в тупик.

Утром мы позвонили домой и спросили маму:

– Как там папа? Остыл?

– Думаю, можете возвращаться, – сказала мама. – Но он обещал вас выпороть.

– Когда?

– Он не сказал точно. Думаю, при встрече. Чего ты молчишь?

– Думаю, – ответил я.

– Раньше надо было думать, – отозвалась мама. – Ладно уж, возвращайтесь. Я вас прикрою.

Мы разбудили бабушку, поблагодарили ее за гостеприимство, забрали лыжи и пошли на станцию. По дороге Алешка задумчиво проговорил:

– Что-то мы с тобой упустили.

– Что?

– Не знаю. Но что-то потерялось в самом начале.

– Вспоминай.

Он достал из кармана плитку шоколада, освободил ее от обертки и фольги, разломил на три части. Одну мне, другую себе… А третью?

– Папе подарим.

– Не поможет, – вздохнул я. – Он взяток не берет.

Грустные и задумчивые, мы добрели до станции и остановились у табло с расписанием.

– Мальки! – раздался за спиной шепот. – Ходи сюда!

Мы обернулись – никого. То есть люди на платформе были, но никто к нам не обращался.

– Сюда, сюда, – послышалось снова, и из-за табачной палатки замахала чья-то рука.

Мы подошли – настороженно, готовые в любую секунду бросить лыжи и дать деру.

Это был Гоша. Он прятался.

– Мальки, – зашептал он трагически, – батю вашего менты повязали.

– Фиг с ним, – беспечно отозвался Алешка, позабыв о конспирации.

Но Гоша не обратил внимания на его реакцию. Он был в шоке.

– Сам видел, в натуре. Токо подвез, они и навалились. Я-то оторвался, а его так под гипнозом и увезли. – И с сочувствием посмотрел на нас. – Кто-то его ментам сдал.

– С чего ты взял? – с невольным испугом спросил я.

– У меня на ментов нюх. Даже на переодетых. Я их за сто километров чую. – Гоша говорил и все время вертел головой. Наверное, переодетых ментов в толпе высматривал. – Видал я в поселке одного подозрительного. Все бродил, высматривал, выспрашивал… И к вам на дачу заходил.

– Да мало ли кто к нам заходил, – «подогрел» я Гошу – что-то меня в его словах заинтересовало.

– Не, в натуре, вылитый мент переодетый. Пальтишко такое на нем неказистое. И главное – авоська с пустыми бутылками. Для отвода глаз.

Слышал бы его сейчас наш папочка. Надо будет у него спросить: он, когда на задании, авоську с бутылками таскает для маскировки?

– А может, он просто бутылки по домам собирает? – предположил Алешка.

– Мент? – обалдел Гоша. – Бутылки? Ты что гонишь, в натуре?

Совсем он нас запутал своей логикой. Но что-то в его словах есть. Только я никак не мог понять – что именно? Сидит что-то в памяти, как маленькая заноза – и не разглядишь ее, и не выдернешь.

Подошла наша электричка. Она была почти пустая, и нам удалось сесть у окошка. Что-то прохрипел динамик, зашипели то ли двери, то ли отпускаемые тормоза, и мы прильнули к стеклу. Электричка тронулась.

Гоша помахал нам и, все так же озираясь, побрел по платформе. У следующего табачного киоска его остановили два патрульных милиционера, что-то сказали, и дальше они пошли уже втроем. Как три неразлучных друга: Гоша – в центре, а непереодетая милиция – по бокам. Не учуял ее Гоша за сто километров.

– И чего они все воруют и воруют?.. – с недоумением спросил меня Алешка. – Жили бы спокойно.

Что тут ответишь?

– Они по натуре такие. Типа того.

– Елка сыпаться начала, – сказала мама, отворив нам дверь. – Мне уже пылесосить иголки надоело. Мойте руки, ужинайте и разбирайте елку.

Руки мыть мы не стали, а поужинали с удовольствием, надеясь, что про елку, глядя на наш аппетит, мама забудет. Но она не забыла, опять напомнила.

Мы заныли. И ныли до тех пор, пока мама не напомнила нам кое о чем:

– Забыли, что вам отец обещал? Не знаю, за что, но уверена – за дело.

Деваться некуда. Маму, мы знали по опыту, лучше иметь союзником, чем противником.

Я слазил на антресоли, достал коробку для игрушек, и мы стали разбирать елку. Я снимал украшения, а Лешка укладывал их в коробку.

Не люблю я это занятие. Оно грустное и какое-то нехорошее. Срубили елочку, привезли из родного леса в город, нарядили и украсили. Столько радости она принесла в дом. А мы ее за это выбрасываем на помойку, навсегда. Что-то в этом есть очень неправильное.

К тому же разбор елки означает конец каникул. Конец длинного, самого сказочного праздника. Никакой Женский день с ним не сравнится. Разве что день рождения. Но в день рождения ты один получаешь подарки, и как-то неловко перед остальными. А в Новый год подарки получают все. И все им радуются. А от этого и самому веселей.

Наконец мы сняли все игрушки, дождь, мишуру и бусы и отправили коробку на антресоли до следующего Нового года. Теперь предстояло самое неприятное – вынести елку во двор. Но тут мама нас выручила.

– Папа вынесет, – сказала она, – когда приедет. Поздно уже. Я вас и так все каникулы почти не видела. Соскучилась. – И доказала это очень просто: – Берите пылесос и начинайте уборку, вся квартира в иголках.

Ничего себе – соскучилась.

– Я пылесос достаю, – поспешил Алешка, – а ты пылесосишь.

Но тут пришел папа.

– Отроки дома? – спросил он с порога.

– Дома, – ответила мама. И немного солгала: – Посуду помыли, елку разобрали, пылесосить сейчас будут.

– Это не поможет, – заметил папа, переобуваясь. – Даже если они за хлебом сходили.

Он вошел в комнату и грозно вопросил:

– Ну?

– Здравствуйте, папенька, – учтиво произнес Алешка фразу из какого-то сериала о старинной жизни. – Как почивали?

– Он издевается? – Папа повернулся к маме. – Он что, намекает, что я на работе сплю, да?

– Не выдумывай, – сказала мама. – Лучше елку вынеси.

– А раньше ты не могла сказать? Когда я еще не разделся и не переобулся?

Мама ловко переключила его гнев на себя.

– А что это ты так со мной разговариваешь? – Она сделала вид, что обиделась. – Когда ты за мной ухаживал и уговаривал стать твоей женой…

Алешка включил пылесос – дальше слушать не было смысла. Мы этот мамин монолог наизусть знаем. Вплоть до бухгалтера и моряка дальнего плавания. И папа тоже. Поэтому он быстренько вытащил елку в прихожую, быстренько оделся и быстренько хлопнул дверью. Мама подмигнула нам и улыбнулась:

– За это будете всю неделю мыть посуду. И всю четверть носить из школы одни пятерки.

– Обязательно, – переорал я пылесос.

– Непременно, – постарался и Алешка.

Все это мы тоже не раз слыхали и научились с этим бороться.

Мы кое-как пропылесосили квартиру, даже вынесли к мусоропроводу ведро, но папа, когда вернулся с помойки, все равно пригласил нас в кабинет. Мама сделала было попытку принять участие в «разборке», но папа со словами: «Будешь подслушивать – и тебе достанется», – закрыл перед ней дверь.

– Рассказывайте, – строго сказал он, когда мы уселись на тахте.

Мы начали в два голоса нести всякую чушь, но папа умел допрашивать – на работе научился. И волей-неволей мы рассказали ему почти все. Не сказали, конечно, что побирались в вагоне, что катались на фролякинской машине, что украли у Карабаса собакинский пистолет, что похитили Карабаса и подвергли его «жестоким пыткам».

– Так… – сказал папа, выбираясь из кресла. – Если вы, паршивцы, еще хоть раз сунете свои любопытные носы не в свое дело, я посажу вас под домашний арест…

– В шкаф? – уточнил Алешка.

– В холодильник, – отрезал папа.

– Но мы же тебе помогали, – напомнил я.

– Помогали? – возмутился папа. – Да вы мне чуть операцию не сорвали. Думаете, мы не знали про это оружие? Прекрасно знали. Карабас приготовил его к продаже, и мы планировали задержать не только его самого, но и покупателя, а вы его спугнули.

– Ушел? – спросил глубоко огорченный Алешка.

– Не совсем, – смягчился папа. – Его задержали у другого торговца оружием. Но это не значит, что вы вели себя правильно…

– Мы больше не будем, – соврали мы в один голос. И мудро перевели разговор на другие рельсы: – А коллекция?

– Будем искать, – сказал папа. – Не до нее было. Оружие – это важнее.

– Пап, – осмелел Алешка, – а ты с авоськой когда-нибудь на задание ходил?

– С какой авоськой? – удивился папа.

– С пустыми бутылками. Для маскировки. У вас так бывает?

Папа засмеялся.

– Бывает. С бутылками – не знаю, а вот один наш сотрудник целую неделю водил по городу слона на веревочке. Чтобы преступников выследить. – И тут до него дошла суть вопроса. И он снова стал грозным и крутым: – Почему ты спрашиваешь? Опять за свое?

Он, видно, решил, что мы будем таким способом разыскивать коллекцию. С бутылками или слоном на веревочке.

– Мать! – грозно закричал папа.

Мама, конечно, подслушивала за дверью, чтобы вовремя прийти нам на помощь. Но она вошла не сразу, а сделала вид, что долго идет из кухни.

– Что случилось? – Она даже полотенце посудное в руках держала. Вот конспиратор-то.

– Мать! Выбрасывай из шкафа вещи и найди от него ключ.

– Ты обещал – в холодильник, – напомнил Алешка.

– Да, – согласилась мама. – Это лучше. Он все равно пустой. И она многозначительно посмотрела на папу, которому опять задерживали зарплату. И тут пошел обычный разговор про бухгалтера и моряка. Поэтому мы спокойно отправились спать.

Утром мы встали с испорченным настроением. Во-первых, без елки в доме стало очень пусто и грустно. Во-вторых, из головы не шла мысль о вторично украденной коллекции. Но если с елкой ничего до следующего Нового года не придумаешь, то с коллекцией надо было что-то предпринимать, не откладывая.

Дома никого не было, и поэтому мы решили обсудить этот вопрос на кухне, за завтраком.

– А может, он все-таки наврал? – высказал предположение Алешка, хладнокровно счищая со своей тарелки манную кашу в мойку – он ее терпеть не мог. – И лежит эта коллекция спокойненько где-нибудь в другом месте. Дожидается, когда Карабас из тюрьмы вернется.

– Нет, – сказал я. – Ведь насчет оружия он сознался. А это для него еще опаснее, чем коллекция. Статья выше.

– Кто же ее мог украсть? – Алешка подпер щеку кулаком и задумался, глядя в пустую тарелку. А подумав, сам себе ответил: – Кто угодно.

– Едва ли, – опять возразил я. – Карабас – хитрый и осторожный жулик. Никому он про коллекцию не говорил.

– А эти? Которые по его приказу ее украли? Они же все знали!

– Знали. Но ведь их очень быстро поймали. Папа говорил, не помнишь?

И мы опять задумались над своими тарелками. Над пустыми. Потому что свою кашу я тоже спустил в унитаз. По той же причине. Потом я в раздумье сказал:

– Кто-то мог случайно ее обнаружить. Зашел в подвал – и увидел.

– А в подвал, – напомнил Алешка, – есть вход из дома. Не только из бани.

Правильно. Но кто? Молочница – нет. Что ей в подвал лазить? Домомучительница – свой человек у Карабаса. Оставался мужик с авоськой. Гоша про него говорил. А Карабас сказал, что кто-то ему сантехнику чинил.

– Ага! – завопил Алешка. – Попался! Если сантехник, значит, в подвал лазил, воду перекрывать.

– Ага! – завопил и я. – А что, если мужик с авоськой и сантехник – одно и то же лицо?

Зашел, например, на дачу за пустыми бутылками, стал их на кухне в авоську складывать…

И тут у меня в голове возникла такая картина:

«Звенит мужик бутылками, доставая их из-под мойки, и говорит: „Чтой-то, хозяин, у тебя краны текуть? Некому сделать?“ – „Да все никак сантехника не позову, некогда“. – „Делов-то… Струмент есть? Прямо ща и налажу. И возьму недорого“».

– Тащи кассету! – закричал я Алешке, а сам побежал за плейером.

Кассету мы прятали в своей комнате. На полке, среди других записей. А плейер все время прятался сам, в самых неожиданных местах. Однажды мама нашла его в холодильнике. А сейчас он почему-то обнаружился под креслом. Правда, далеко не сразу.

Мы воткнули в него кассету и схватили по наушнику.

…Знакомый голос Карабаса. Воронье карканье. Бой часов…

Вот! Издалека, из глубины комнаты, два голоса:

«– Ща на крышу полезу, добры люди. Там конь загнулся.

– Успеешь, Ваня. Сперва кран почини».

Один голос – визгливый женский – принадлежал домомучительнице. Алешка сразу его опознал. А другой – хриплый мужской… «Добры люди»…

У меня глаза на лоб полезли. У Алешки хохолок на макушке дыбом встал.

– А помнишь, он еще хвалился, что будет катать нас на самом длинном «мерсе», а мы будем вспоминать про него мадригалы?

– Писать мемуары, – машинально поправил я.

От такой неожиданности у меня в голове все перемешалось. Фролякин, дядя Ваня, добродушный пьяница…

Мне стало его жалко. Но, между прочим, и художника Собакина тоже. Всю жизнь человек собирал свою коллекцию, деньги на нее тратил, дрожал над ней, как Скупой рыцарь. А тут появляется жулик и ее крадет. А у него крадет другой жулик, Фролякин.

А кстати, как ему это удалось?

Ну, допустим, узнал он об этой коллекции случайно. Бродил по дачному поселку, выпрашивал пустые бутылки. Зашел к Карабасу. Вызвался починить краны. Спустился в подвал перекрыть воду, а там… А там, конечно, пошарил по углам – вдруг еще где пыльные бутылки завалялись.

Но как он вытащил оружие из дома? И куда его потом девал? Домой притащил? На себе? Да его бы любой милиционер остановил, для проверки… А может, это вовсе и не он? Просто совпадения такие?

Да, в этой криминальной мозаике оставалось много пустых мест. И чтобы получилась полная картина, нужно их заполнить фактами. А факты где-то добыть.

– А мы бате что обещали? – напомнил Лешка.

– Мы обещали не связываться с бандитами. А какой же Фролякин бандит?

– Да мы и не лезем в чужие дела, – добавил Алешка. – Мы просто ищем утерянную коллекцию. Верно?

Мы еще поубеждали друг друга, что ничего плохого делать не собираемся, и решили зайти к Фролякину. Вдруг увидим там коллекцию? Прямо посреди комнаты, на полу. Если только он еще не обменял ее на самый длинный «Мерседес». Впрочем, это вряд ли – у нас во дворе новые машины пока не появлялись.

Только вот нужен повод, чтобы к нему зайти да еще и по квартире пошляться. Папе в таких случаях проще: возьмет у какого-нибудь прокурора какое-нибудь постановление на обыск – и привет. А нам?

– Скажем, чайку попить зашли, – предложил Алешка.

– Он чай не пьет, – возразил я, – только водку.

– Бутылки! – сообразил он. – Занесем ему бутылки. Он их начнет считать, а мы в это время все высмотрим.

Это мысль. Но где их взять? Ведь с балкона мы все наши запасы уже ему перетащили. По квартире пройтись? Бесполезно. Тот же Фролякин весь дом регулярно обходит, подчистую гребет.

Вот задачка.

– По обмену жилплощади зайдем, – ляпнул Алешка. – А что? Скажем, один знакомый парень хочет свою большую квартиру на меньшую поменять. Или наоборот. Хотим посмотреть.

– Опять врать? Не надоело?

– А я уже привык, – безмятежно отозвался Алешка. И успокоил меня: – Мы же для пользы дела врем, а не так просто.

В общем, он меня уговорил. Он это умеет. Мама как-то сказала, что Алешка обладает даром убеждения. Это когда он убедил ее, что двойки получать гораздо полезнее, чем пятерки. Когда человек плохо учится, доказывал Алешка, он стремится учиться хорошо. А когда человек хорошо учится, то ему уже стремиться некуда…

Через минуту мы звонили в квартиру Фролякина. Он долго не открывал дверь.

– Коллекцию перепрятывает, – шепнул мне Алешка. – Вот увидишь.

– Ну? – спросил заспанный Фролякин, открыв наконец дверь.

– Здрасьте, дядя Ваня, – поздоровались мы.

– Здрасьте, добры люди, – ответил Фролякин и захлопнул дверь. Наверное, подумал, будто мы пришли только для того, чтобы с ним поздороваться.

Мы опять позвонили. И опять:

– Ну?

– Мы вашу квартиру хотим посмотреть, – сказал я.

– Смотрите, – и пропустил нас внутрь.

Вот уж не ожидали, что так просто получится.

Мы вошли и сразу поняли: коллекции здесь нет. Потому что спрятать ее было негде. Фролякин жил в абсолютной пустоте. В комнате у него была только раскладушка, больше похожая на гамак, такая же провислая и дырявая, и один стул, на котором умещалось все имущество хозяина: пиджак – на спинке и книга без обложки – на сиденье. А в кухне была одна плита и две табуретки. На одной он, наверное, сидел, а на другой, наверное, обедал. Когда было чем.

Оставались антресоли. Но дверцы их были распахнуты, будто специально, чтобы показать, что и там ничего нет. Кроме одной сиротливой лыжи.

Фролякин за нами по квартире не ходил. Он сидел на раскладушке, уперев локти в колени, а подбородок в ладони, и вид у него был задумчивый. Я бы даже сказал, мечтательный. И в затуманенных мечтой глазах вспыхивал порой радостный огонек.

– Посмотрели? – очнулся он.

Мы кивнули.

– Нравится?

Мы помотали головами.

– А то берите, добры люди. Дорого не прошу. Я себе котеш покупаю. На днях. Потому и квартиру продаю.

Мы переглянулись. Еще одна улика. Вдобавок к «мерсу».

– А где котеш, дядь Вань, за городом?

– В Кратове приглядел. За речкой. Я тама краны чинил, понравилось. Дом хороший, воздух кругом. И посуды по дачам навалом.

Во дает Фролякин! Квартиру продает, «Мерседес» покупает, дом приглядел, но и от посуды не отказывается. Бизнесмен.

Мы попрощались и ушли.

– Заходите, если надумаете, – сказал Фролякин и, захлопнув дверь, пошел мечтать дальше о богатой жизни. В «котеше» с «мерсом».

Но где же он прячет коллекцию? И кому собирается ее продать? Мне опять стало его жалко. И даже страшно за него. Это такой «бизнесмен», что и коллекцию у него отберут, и без квартиры он останется. Да еще и в тюрьму угодит. А он ведь незлой человек.

– И машину нам свою отдал, – прочитав мои мысли, грустно заметил Алешка.

Глава XII

НАШЛИ!

Когда мы вернулись, мама стояла у дверей с сумками и вовсю пыталась прозвониться в квартиру. Даже ногой стучала. Уже соседи стали выглядывать.

– Я думала, вы спите, – сказала она, увидев нас. – Где были?

– К дяде Ване ходили, – сознались мы, не успев ничего придумать. Да и устали уже врать-то.

– Нашли себе товарища. Забирайте сумки. Завтракали? Ты – в прачечную, за бельем. Ты – в магазин, за тетрадками. Можете наоборот.

Мы выбрали третий вариант: и туда, и сюда пошли вместе. А когда возвращались, во дворе нас окликнул Вадик. Он сидел в машине, выставив ноги в открытую дверцу, и курил сигарету.

– Здорово, кенты! Как охранная служба, начальник? Слыхал, шефа твоего, Розу с Марией, менты замели? Теперь и вас потянут. – И он, как всегда, заржал.

А мы уж и забыли, что ему тогда наплели. И на всякий случай тоже посмеялись.

– Ладно, не падайте духом, поручик Голицын, – пропел Вадик, выщелкнул в сугроб окурок и вышел из машины. – А вы, корнет Оболенский, не пейте вина. – Он сдвинул Алешке шапку на нос.

Алешка поправил шапку и сказал с обидой:

– А я и не пью. Что я, Фролякин, что ли?

– Не скажи. – Вадик захлопнул дверцу, пикнул сигнализацией. – Фролякин теперь крутой. За ум взялся.

– Что-то незаметно, – возразил я.

– Ну как же – новую жизнь начал. – Вадик не спеша пошел к подъезду. Мы – за ним. – Где-то запчасти к своей тачке спер. Решил ее ремонтировать. Чтоб до ближайшей свалки доехала. – Он опять жизнерадостно заржал. Как конь на рассвете.

– Это что-то новенькое, – небрежно бросил я, хотя внутри у меня все похолодело от такой удачи. Вот он – след коллекции! Теперь его бы не потерять. И я умышленно засомневался: – Как-то не очень верится…

– Ха! – Вадик гулко стукнул себя в распахнутую грудь. – Да я сам его железяки подвозил.

– Из магазина? – наивно спросил хитрец Алешка.

– Да говорю же, – Вадик уже взялся за ручку двери и бегал пальцами по кнопкам кодового замка, – спер где-то. В Кратове. Я туда к корешам заезжал. Вдруг он из сугроба вываливается: помоги, говорит, по случаю запчасти надыбал, захватишь, мол? Чего же не взять, сосед ведь по дому. Вот такой вот чемодан и сверток длинный. Видать, кардан, тяги рулевые. Спер, ханыга. – И Вадик исчез в подъезде.

– А куда он их дел? – без всякой надежды на ответ крикнул я ему вслед.

– Кому-то в «ракушку» свалил. А тебе-то зачем? – И дверцы лифта захлопнулись.

Вот это удача! Даже не верилось. Хотя папа говорит, что в работе сыщика – пятьдесят процентов труд, пятьдесят – удача. И Фролякин молодец. Кому придет в голову, что прямо во дворе, в ржавой «ракушке» валяется чемодан со старинными пистолетами? А в свертке никакой не кардан и никакие не тяги, а шпаги и сабли великих оружейников древности?

Только вот в чьей «ракушке»? У нас во дворе их двадцать штук. Вот тут уже не удача нужна, а труд. Причем самый тяжелый – умственный.

И мы пошли домой – думать. Но как только мама открыла нам дверь и увидела, что мы с пустыми руками, пришлось опять бежать во двор. Потому что белье и пакет с тетрадками мы оставили на капоте Вадикина «Мерседеса».

Все оказалось в целости и сохранности. Еще бы: прохожие старались обойти машину подальше стороной, видимо, боялись, что взорвется, – мало ли что бывает в таких свертках.

Мы их забрали и опять вернулись домой. Мама принялась разбирать белье и возиться на кухне, а мы включили погромче телевизор, чтобы она не подслушала, и стали спорить. Ведь в спорах, кто-то сказал, рождается истина. Правда, еще кто-то сказал, что в них она и гибнет. Но мы надеялись на лучшее.

– Надо бате сознаться, – сдался Алешка. – Приедет он со своими орлами-сыщиками, обыщут они все гаражи и…

– Здорово, – усмехнулся я. – Примчатся с мигалками и вопилками, со спецназами и собаками, обыщут все гаражи, а там ничего нет. Может, он в соседнем дворе спрятал.

– И в соседнем обыщут, – уперся Алешка.

– И по всей улице, да?

Тут вошла мама и приглушила телевизор.

– Я от него на кухне глохну, а вам хоть бы что? Идите обедать. А после обеда один за телефон пойдет платить, а другой – посуду мыть. Можно и наоборот.

– Телефон помыть и за посуду заплатить, – вполголоса пошутил Алешка.

– Давай рассуждать логически, – предложил я, когда мы вышли во двор и направились в сбербанк. – Фролякина все знают, так?

– Так, – согласился Алешка, подумав. – Логично.

– Значит, пустить его в свой гараж может только тот, кто его не знает. Логично?

– Очень.

– А тот, кто его не знает, тот его и не пустит. Логично?

Алешка промолчал. Видимо, упустил нить моих рассуждений, прервалась в его голове логическая цепочка. Он даже остановился:

– Ну и что?

– А то, что предоставить ему свой гараж для хранения запчастей мог только хорошо знакомый человек. Из наших «ракушек». Это понятно?

Алешка потряс головой:

– Ты же сам сказал: кто его знает, тот его не пустит…

– За одним исключением. Это мог сделать только очень отзывчивый человек. А кто у нас такой? Самый добрый и отзывчивый? Кто всегда лезет ко всем со своей помощью?

– Ты? – неуверенно предположил Алешка.

Тут уже я остановился. У этого ребенка начисто отсутствует чувство логики. Зато, подозреваю, чувства юмора с избытком.

– Кто нам машину помогал завести? На буксире таскал? Шапку напрокат давал?

– Дядя Федор Копытин.

– Наконец-то! Прозрел! – И мы, не сговариваясь, развернулись у самого входа в сбербанк и пошли к дяде Федору.

Он, к счастью, оказался дома. Иначе бы мы не пережили своего нетерпения.

– Не заводится? – спросил он сразу, едва открыв дверь. – Сейчас, только оденусь.

– Нет, дядь Федь. Мы не за этим. – И безупречно соврали: – Нас дядя Ваня Фролякин просил ему карбюратор принести. Он его чистить собрался. – И мы замерли в ожидании ответа. Сейчас он скажет: какой еще карбюратор? Мой, что ли?

Но логическая цепочка оказалась прочной. Она выдержала испытание действительностью.

– А, – сказал дядя Федор и снял с гвоздя ключи от «ракушки», – только запереть не забудьте. Чемодан в правом углу.

Но я никакого восторга от победы логики не испытал. В голове засела одна-одинешенька мрачная мысль: скоро мы вообще разучимся говорить правду. И даже если кто-то спросит: сколько времени или какое сегодня число, мы машинально соврем – четко и безупречно…

Отперев «ракушку» дяди Федора, мы сразу же увидели у задней стенки чемодан и длинный сверток, похожий на скатанный ковер. Сверток раскатывать мы не стали, а чемодан раскрыли…

Ну и что?

А вот и то! Чемодан до самой крышки был набит старинными пистолетами и кинжалами. Необыкновенной красоты. И многие из них мы уже раньше видели на фотографиях, которые показывал нам папа.

Украденная коллекция найдена!

Мы выполнили свою историческую миссию. Оставалось только передать коллекцию ее счастливому владельцу…

– И за телефон заплатить, – напомнил Алешка.

Логично!

В это время около гаража послышались шаги и мелькнула чья-то тень. Мы поспешили закрыть чемодан, хотя нам этого очень не хотелось. Потом опустили ворота «ракушки» и тщательно заперли ее на все два замка.

Отнесли ключи дяде Федору. Зашли в сбербанк, заплатили за телефон, вернулись домой, ответили на все мамины вопросы и сели к телевизору. На экране что-то мелькало, суетилось, а у нас перед глазами стояло одно: распахнутый чемодан и в нем необыкновенные сокровища. Вот обрадуется Собакин. И его можно понять…

Пришла с кухни мама и выключила телевизор.

– Надо папе позвонить, – сказал я, когда она вернулась на кухню к своим обязанностям. – Пусть приезжает. Тоже порадуется.

Алешка вздохнул. Я подумал, что он опасается за себя. И за меня. Ведь мы свое обещание – не совать нос – не сдержали. Но он сказал:

– Фролякина жалко. Его же посадят, а ведь не он первый начал.

– А что делать? – спросил я, надеясь, что Алешка нашел выход.

– Надо что-то придумать.

Это я и сам знаю. Но, честно говоря, придумывать мне уже надоело. В последнее время мы только этим и занимаемся.

Алешка опять включил телевизор и сказал с сожалением:

– Надо со старшими посоветоваться. С опытными профессионалами.

– С батей, что ли?

Алешка вздохнул: что ж делать, не хочется, но надо.

– Опасно, – заметил я.

– А мы – намеками. Он не догадается.

Пришел папа. Переоделся и сразу на кухню. Мама перед ним ужин поставила, а мы все вокруг стола собрались и смотрели, как он ест. Ему это понравилось. Даже загордился таким вниманием со стороны семьи, которая сочувственно вздыхала над каждым его глотком.

Алешка нашел момент подходящим.

– Пап, а вот если один жулик что-то скрадет, а другой у него это стащит, ему что-нибудь будет?

До этого папина вилка бодро ходила одним давно проложенным маршрутом: тарелка – рот. А тут вдруг она зависла над тарелкой. Под открытым ртом.

– Не понял, – сказал папа. – Выражайся яснее. Приведи пример.

Алешка фыркнул: что тут неясного, но сдержался и пояснил:

– Вот Карабас украл коллекцию, так? А другой вор у него эту коллекцию опять стащил…

Вилка опустилась в тарелку, рот закрылся. Молчание. Угрожающее, я бы сказал.

– Так! – Папа обрел дар речи, отодвинулся от стола, скрестил руки на груди. – И что вы опять натворили? Мать, где ключи от шкафа?

– Ничего мы еще не натворили, – вступил я в разговор. – Мы теоретически спрашиваем.

– Что значит «еще»? – прицепился папа к случайному слову. – Значит, все еще впереди и мне нужно принять профилактические меры?

– Знаешь что? – вмешалась мама. – Дети к тебе с вопросами, а ты к ним – с допросами. Это непедагогично. Вот если бы ты был…

– …матросом дальнего плавания, – мечтательно продолжил за нее папа, – я бы сейчас стоял себе спокойно на палубе среди штормов и бурь, среди рифов и скал, и не мучили бы меня всякими вопросами и упреками непослушные дети и неуправляемая жена. – Он опять подхватил вилку и, сдаваясь, спросил: – Что вас интересует?

– Будет ему, второму жулику, что-нибудь за это?

– Будет, – сказал папа. – Еще как!

– А если он дурак? – уточнил я. – Если он не нарочно?

– А какая разница, умный вор или глупый? – удивился папа. – Если умный, то придет с повинной. Все расскажет, и суд это учтет. Особенно, если он вернет краденое. Тогда ему ничто не грозит. – И, не меняя тона, продолжил: – Вы что-то знаете?

– Догадываемся, – уклонился я.

– Поделились бы своими догадками, – попросил папа.

– Поделимся, – сказал Алешка, вставая. – В свое время. Нам спать пора.

Папа посмотрел нам вслед, и мы долго чувствовали, что он задумчиво и беспомощно качает головой. «Вот если бы я был бухгалтером», – наверное, думал он…

Я долго не мог уснуть. Все прикидывал, как нам и коллекцию Собакину вернуть, и чтобы глупый Фролякин не пострадал. И перед самым сном нужная мысль все-таки пришла. Я разбудил Алешку и поделился с ним.

– Бред кошачий, – проворчал он, отворачиваясь к стенке. – А вообще – здорово.

Мы, конечно, волновались, когда шли к Фролякину со своим предложением. Кто его знает, что ему в голову придет? Вдруг он так зациклился на этих деньгах, которые собирался получить за украденную коллекцию, что устранит нас как малозначительное препятствие.

Сейчас бы нам очень пригодился тот пистолетик из коллекции Собакина. Или хоть один автоматик из коллекции Карабаса. И мы на всякий случай вооружились чем смогли. Я взял баллончик с «Секундой», а Лешка свою любимую клюшку.

– Ну? – традиционно спросил Фролякин в дверях.

– Мы все знаем, – сказал я негромко, но значительно. А Лешка поднял клюшку.

– Молодцы! – похвалил Фролякин. – Хорошо вас в школе учат. – И приготовился закрыть дверь.

– Мы все знаем про старинное оружие в «ракушке»! – отчаянно прокричал я в дверную щель.

Дверь тут же распахнулась. Я вскинул баллон с «Секундой». Но Фролякин не думал воевать.

– Я с вами поделюсь, добры люди, – торопливо сказал он. – Сколько хотите? Какой процент возьмете?

– Мы не за этим пришли, – поспешил я успокоить его. – Мы вам покупателя нашли.

Фролякин широко распахнул дверь и поклонился нам в пояс:

– Прошу в мои апартаменты.

Он выпрямился и гостеприимно повел рукой.

Затем усадил нас на раскладушку, а сам остался стоять посреди пустой комнаты. Алешка выставил клюшку как копье. На всякий случай.

– Вы, значит, посредник? – уточнил Фролякин. – Пятнадцать процентов – ваши. И машина в придачу, насовсем. Идет? По рукам?

Я покачал головой.

– Двадцать? – с готовностью предложил Фролякин. – Тридцать пять?

Поторгуйся мы еще немного, я уверен, он бы нам все сто процентов отжалел. По-моему, он только рад был избавиться от коллекции.

– Не надо нам денег, – сказал я. – Мы сведем вас с покупателем, а вы за это расскажете нам, как коллекция попала вам в руки.

– Согласен! Нет вопросов! Всегда готов. А покупатель надежный? Отвалит сумму?

– Отвалит. Еще как! – заверил я его, хотя план у нас был совсем не такой. И я незаметно включил в кармане папин диктофон, чтобы записать показания подследственного Фролякина.

Вот что он рассказал:

– Гостил я как-то у одного примерного жулика…

– Примерный – это как? – перебил его я. – С которого пример надо брать?

– Которого наказать надо примерно, – назидательно поправил меня Фролякин. – Чтоб другим неповадно было… Вот, значит, так. Погостил, домой засобирался. И говорю: «Чтой-то, Костик, у тебя непорядок такой в дому, краны текуть». А он: «Ваня, друг сердешный, починил бы, а? По дружбе». – «Ладно, – говорю, – уважу». И в подвал – вентиля перекрыть. Тама на эту коллекцию и наткнулся. Ну, думаю, богачество какое пропадает. Я ж с него всю свою непутевую жизню поправлю: пить брошу – раз, машину новую куплю – два, жена вернется, детки навестят. Такой-то я им рази нужен? А с богачеством – другое дело. Уважать станут, заботиться начнут. Вот жизня и пойдет! Стал думу думать – как половчее этот чемодан выволочить. Через дом-то не потащишь, громоздко. Да еще и сверток на нем лежит, а в нем сабли золоченые звякают, так и сияют красотой. Пригляделся – в другом конце подвала дверь железная. Но не поддалась. Тогда гляжу, под самым потолком – окошко, решеткой забратое. Самому-то не пролезть, не кошка. А чемодан пройдет. Взял, значит, кинжал покрепче, расковырял решетку и чемодан, а за ним сверток в окошко и вывалил. А под окошком – овраг вроде, летом по нему ручей бежит, а сейчас все снегом завалено…

– Вам не стыдно было чужое красть? – с интересом спросил Алешка.

– Не, – легко признался Фролякин и убежденно пояснил: – У вора украсть – доброе дело сделать. Ну, решетку, как мог, поправил, воду перекрыл, в кранах прокладки поменял. Хозяин доволен. «Теперь, – говорит, – заходи, Ваня, в любое время. Ты у меня будешь самый важный гость. Забор поправишь, в баньке половицы заменишь, коня на крыше на место вернешь». – «А как же, – говорю, – всегда готов». А сам думаю про себя: «Нет, Костик, как бы теперь тебе на моей даче не пришлось заборы починять». А тут уже вроде как и стемнело. Самое удобное время. Вышел со двора – и в овраг. Выволок добычу на дорогу, дай, думаю, левака словлю. И – на тебе! Вадик нарисовался на «мерсе» своем. Даром довез.

– Все ясно, – сказал я. – Сейчас договоримся с дядей Федором и отвезем оружие покупателю. Он обрадуется.

– Вот и ладно, добры люди, – начал собираться Фролякин. – А уж я вас добром не забуду.

Мы сбегали за Копытиным. Ничего, конечно, объяснять ему не стали. Попросили только отвезти нас на Кузнецкий Мост вместе с Фролякиным и его «запчастями».

– Делов-то, – сразу согласился дядя Федор, даже не удивившись, зачем запчасти надо везти на Кузнецкий Мост, в выставочный зал.

Когда мы подошли к его «ракушке», возле нее деловито прохаживался Фролякин, примеряя на себя новую жизнь.

Дядя Федор раскрыл гараж, выкатил свою машину и распахнул багажник.

– Грузитесь, – сказал он. – Да поедем потихоньку.

Настал торжественный момент. Мы с Алешкой даже заулыбались, представляя обрадованное лицо постмодерниста Собакина. И Фролякин тоже улыбался. И с этой довольной улыбкой вошел в гараж.

И вышел из него все с той же улыбкой, но… без чемодана. И даже без свертка.

Мы обежали Фролякина с двух сторон – он словно превратился в столб. Потом влетели в гараж. И тоже остолбенели.

Ни чемодана, ни свертка…

Глава XIII

ТРЕТИЙ ВОР

Хорошо, что дома никого не было. Мы в отчаянии повалились на тахту и уставились в потолок.

Это была катастрофа. Сокрушительная. Непоправимая. С вершины торжества мы сверзлись в бездну поражения. Доигрались!

Ну, что ж, натворили делов – надо отвечать. Так уж нас воспитали.

Я встал и взялся за телефон.

– Папе? – спросил Алешка.

– А кому же еще? – Я стал набирать номер.

– Ты не прав, – убежденно произнес он.

– Это еще почему? – Я в растерянности положил трубку.

– Потому, – коротко и убедительно пояснил Алешка. – Мы напортили, а ему исправлять, да?

– А кто же будет исправлять? – удивился я.

– Тот, кто напортил. – Он вздохнул и тоже поднялся. – Дима и Алеша.

Легко сказать! Поди догадайся, в чьи жадные руки попала коллекция. В Москве народу – десять миллионов. Их только пересчитать – целый год уйдет. Я так и сказал Алешке.

– А зачем их считать? Делать нам больше нечего?

Да, одурели мы немножко от этих криминальных проблем. А ведь есть люди, которые всю жизнь ими занимаются.

– Помнишь, – сказал Алешка, – мы какой-то детектив читали. Там в одной комнате шесть подозреваемых собрались.

– Ну и собрались…

– А сыщик что сделал? Разобрался: этот не мог украсть потому-то, другой – потому-то, третий – потому-то, и так далее. Пока один не остался. Вспомнил?

– Метод исключения называется, – сказал я, еще не понимая, куда он клонит.

– Ну вот, все очень просто. Фролякин мог украсть?

Не мог, какой смысл у самого себя красть?

– Дядя Федор?

Ну, это вообще не такой человек. Он скорее все свое отдаст, чем чужое тронет.

– Мы с тобой не брали?

– Не брали.

– Здорово я придумал. – Алешка даже подпрыгнул от радости.

– Здорово, – серьезно сказал я. – Теперь посчитай, сколько осталось. От десяти миллионов.

Алешка открыл было рот, но смущенно промолчал. Однако не угомонился и пару минут спустя сказал, явно из какой-то книжки:

– Нужно искать человека, на которого падает тень подозрения.

Вот тут-то и я подпрыгнул. Потому что вспомнил, как мелькнула за спиной чья-то тень, когда мы балдели над раскрытым чемоданом.

Теперь остаются сущие пустяки: установить, чья это была тень. Конечно, это была тень не каждого из десяти миллионов, а, скажем, одного из ста человек. Уже легче. Вот что значит логика. И мы пошли дальше по ее пути. Стали вспоминать, что мы видели и слышали в этот момент.

Не видели ничего, кроме красавцев пистолетов. А слышали? И постепенно, перебивая и дополняя друг друга, мы восстановили в памяти все звуки того критического периода.

Торопливые шаги мимо гаража. Мелькнувшая тень.

«Танька! – кричала в форточку моя одноклассница Ленка. – Ты что, дура?»

Завелся двигатель чьей-то машины.

«А у нас, Петровна, нынче горячую воду опять отключили», – жаловалась одна бабулька из нашего дома другой бабульке из другого дома.

Зверски взвизгнули шины, буксанув на скользком асфальте.

Вслед понеслась приглушенная брань:

«Рокер чертов! Надо участковому сказать». – «Вот и скажи». – «Больно надо. С ним только свяжись, с этим бандюгой».

Алешка еще что-то вспомнил, но это было неделей раньше. И совсем в другом месте. Но и того, что было, нам вполне хватало.

Что за бандюга, который, как рокер, рвет машину с места с визгом и ревом? И с которым не стоит связываться? И который промелькнул тенью за нашими спинами? Он вполне мог увидеть содержимое чемодана и сообразить, что к чему. А уж вскрыть незаметно «ракушку» – ему как в воду плюнуть.

Тут кто-то позвонил в дверь. Мы даже вздрогнули. Подумалось, что Вадик узнал о наших предположениях и зашел их развеять. Кулаками. Но это оказался не разгневанный Вадик, а расстроенный дядя Федор.

– Как же он в гараж влез, а? – спросил он нас задумчиво.

– Кто?

– Да Вадик этот.

Мы просто онемели.

– А почему? – тупо спросил я после долгого молчания. – Почему Вадик?

– А кто ж еще? – изумился дядя Федор. – Больше некому.

Нас поразило, как легко и быстро вычислил он из десяти миллионов подозреваемых одного преступника. Мы головы ломали, версии всякие строили, а дядя Федор – раз! – и готово: Вадик-Гадик.

– Я чего зашел? Вы замки тот раз хорошо закрыли? Не забыли?

– Нет, не забыли, – заверил я его, потому что хорошо помнил, как мы закрывали «ракушку». – Мы не дети малые.

– Да? – Он будто не поверил, что мы не дети. – Пошли еще посмотрим, вашим свежим глазом. Может, я чего не разглядел?

Дядю Федора очень интересовало, как все – таки Вадик открыл гараж? И это понятно. В гараже ведь у него не только «запчасти» Фролякина хранились, но и собственная машина.

До чего у нас насыщенные каникулы получились! И непривычно длинные, мы даже устали от них…

«Ракушка» дяди Федора стояла на месте, плотно запертая на все два замка. Мы их внимательно осмотрели, потрогали петли, но не обнаружили никаких следов взлома. Даже посторонних царапин на металле не было.

Дядя Федор недоуменно пожимал плечами, разводил руками и скреб под шапкой затылок.

На всякий случай мы с Алешкой обошли «ракушку» со всех сторон – вдруг обнаружим какие-нибудь следы или в стенке гаража найдем какие-нибудь щели, о которых не знал дядя Федор.

Но сначала никаких таких полезных следов мы не обнаружили. Снег здесь был сильно вытоптан, потому что за «ракушку» частенько забегали по своим личным делам собаки (и не только собаки) и оставляли там совсем другие следы, от которых толку было мало, только экология страдала.

Единственное, что мне бросилось в глаза на относительно белом снегу, – это окурок абсолютно черной сигареты. Такие сигареты в нашем доме курил только Вадик и повсюду их разбрасывал. Обычно на самых видных местах. Но чтобы он полез за «ракушку» выбросить окурок – факт совершенно нереальный. Что нас и насторожило, и заставило продолжить поиски в этом районе.

Поиски увенчались успехом. У задней стенки гаража мы увидели непримечательный на вид обломок доски. Он почему-то не был присыпан снегом. Значит, появился здесь совсем недавно. Логично?

Я поднял эту доску, перевернул и понял, что она может стать вещественным доказательством: на доске была средних размеров вдавлинка, запачканная машинным маслом. Алешка, похоже, раньше меня сообразил, что к чему. Он пошарил глазами по сугробу и показал на вмятину. Похоже, будто в сугроб с силой швырнули что-то тяжелое, и оно ушло в снежную глубь.

Я ткнул туда носком сапога и почувствовал что-то твердое. Когда мы его, это твердое, раскопали, оно оказалось обрезком водопроводной трубы длиной метра полтора.

– Эй! – позвал нас дядя Федор. – Чего вы там застряли? Подкоп ведете?

«Не подкоп, дядя Федор, – подумал я, – тут все проще».

Мы вышли из-за гаража и показали ему обломок доски. Дядя Федор взглянул на него, на вдавлину со следами масла и сразу же сказал:

– Пятка домкрата отпечаталась.

Тогда Алешка протянул ему железяку, извлеченную из сугроба.

Дядя Федор взял ее в руки, покачал увесисто и еще увереннее высказался:

– Вот теперь все ясно. Этой бы трубой да кому-нибудь по башке. – Подумал, поскреб под шапкой затылок и решил: – Пошли-ка проверим. Проведем этот… как его? Следственный эксперимент.

Следственный эксперимент удался. По закону Архимеда. Или Пифагора.

Дядя Федор подсунул железяку под заднюю стенку гаража, крякнул, приналег – и она, скрипя и похрустывая, приподнялась настолько, что я без труда вставил в образовавшуюся щель домкрат, а Лешка втиснул под его пятку тот самый обрезок доски.

– Давай! – скомандовал дядя Федор.

Он отошел на два шага в сторону и стал там, волнуясь так, будто руководил первым испытанием свечи Яблочкова.

Я завертел ручку домкрата, и задняя часть гаража начала послушно подниматься.

– Хорош! – остановил меня дядя Федор. – Вполне достаточно.

Да, вполне достаточно, чтобы вытащить в эту дыру чемодан и сверток. И вообще все, что подвернется под жадную руку.

Удовлетворенный экспериментом дядя Федор сдвинул на затылок свой малахай с ушами и почему-то задумался.

– Вы чего, дядь Федь? – спросил я. – Расстроились?

– Думаю, – ответил он не сразу. – Рассуждаю о правах человека.

Мы одновременно открыли рты и навострили уши. Какой-то неожиданный поворот намечался в сложившейся ситуации.

– У меня Степка из восьмой квартиры канистру масла занимал, – продолжил задумчиво дядя Федор. – Два года уже прошло, а все не отдает.

Алешка подмигнул мне и незаметно, как он думал, постучал себя пальцем по виску.

– Не, – сказал дядя Федор, уловив его жест или услыхав стук. – Не в этом дело. Канистра с маслом у него есть, я знаю. В его «ракушке» стоит. А сам Степка – в отъезде. Имею я право ее забрать? Как думаете?

Ах, вот при чем здесь права человека. Особенно такого, как дядя Федор.

– Ну, вообще-то… – неуверенно высказались мы. – При определенных условиях…

Дядя Федор этот жалкий лепет принял за одобрение и согласие.

– Пошли! – сказал он решительно. – Честно! Заберем масло! Имею право! Ведь не отдаст добром! Поможете?

Мама часто говорит, что дурные примеры заразительны. Теперь я с ней согласен. Из-за этой злосчастной коллекции какая-то цепочка воровства получается. И главное, в нее включаются и честные до этого люди. Мы, например, профессионально врать стали. А добряк дядя Федор готов кражу совершить.

– Сейчас мы с вами, – он вовсю размечтался, – подберемся к Степкиной «ракушке», приподнимем сзади ее и – раз!

Мы промолчали, глядя себе под ноги.

– И – раз! – напористо повторил дядя Федор, пытаясь заразить нас своим энтузиазмом и сделать соучастниками. – Поняли?

Мы еще ниже потупили очи и переступили с ноги на ногу.

– И – два! – подсказал дядя Федор, несколько обеспокоенный нашей вялой реакцией. – «Ракушку» поднимаем, масло изымаем. Здорово?

Я подумал – сколько мы уже наврали за это время… Но воровать не будем. Эту грань мы не перейдем. А Лешка, прочитав мои мысли, так сказал, использовав Гошину лексику:

– В натуре. Типа того. Блин.

Невнятно, но по существу. И дядя Федор его понял. По интонации, наверное.

– Вот так, да? – горько обиделся он. – Как что – помоги нам, Федя. А как не так, так ну его на фиг, да? – Он сдернул с головы шапку и ударил ее оземь.

Что слова, что действие – достаточно выразительные.

И тут нам стало совестно. Ведь верно: дядя Федор – бескорыстный человек. Всем помогает, даже когда его не просят. А мы… Словом, мы переглянулись и согласились. К тому же масло ведь ему Степан из восьмой квартиры должен. Два года уже.

На дворе меж тем сгустились сумерки. Ранние, зимние. Солнце упало за дальние дома, а в ближних зажглись окна. Там уже «добры люди» пили чай и включали телевизоры. И о проблемах криминала узнавали только с их экранов. Не то что мы, окунувшиеся в самую гущу преступных событий.

Дядя Федор поднял шапку, смахнул с нее снег и вернул на прежнее место. На голову то есть, а не на землю. Вроде как бы подал сигнал к действию.

Мы взяли трубу, доску, домкрат и перенесли эти воровские инструменты к соседней «ракушке» Но дядя Федор все еще таил обиду, она обжигала его доброе сердце.

– Совестливые больно, – ворчал он, устанавливая домкрат. – Как ихнюю машину с пустым баком гонять, так вот они, нарисовались. А как Федору помочь – так их нету.

Из-за этой обиды он задрал гараж Степана так, что чуть не перевернул его на спину. Теперь не то что канистру можно было вытащить, а и саму машину задним ходом выгнать на простор. Конечно, я немного преувеличил. От страха, наверное.

Дядя Федор стал на четвереньки и, как ящерица в норку, дрыгая ногами, шмыгнул в темное нутро гаража.

– Посветили бы, соучастники, – глухо проворчал он и задним ходом выбрался обратно, волоча за собой алюминиевую канистру.

– Вот она, родная, – довольно сказал дядя Федор. – Теперь в расчете. – И вдруг нахмурился: – А это что?

«Это что» оказалось зацепившейся за горлышко канистры веревкой. Она тянулась внутрь гаража и где-то там, наверное, кончалась. И где-то в другом месте мы ее уже видели.

Лешка толкнул меня в бок и, подмигнув, приложил палец к губам. Но я уже и без его сигналов вспомнил, где эту лохматую веревку видел. Ею был обмотан сверток с саблями. С теми самыми, которые всю жизнь, не отходя от мольберта, собирал Собакин. Которые украл у него Карабас по фамилии Толстой. Которые спер у него пьяница по фамилии Фролякин. У которого похитил их бандит Вадик. А у Вадика – кто?

Мне захотелось плюнуть изо всех сил, сесть на снег и тоскливо завыть в полный голос. Так мне это все надоело! Да пропади она пропадом, эта коллекция! Вместе со всеми этими жуликами. Воруют, воруют – и все им мало. Ненасытные! Когда же это кончится? Когда они наворуют столько, что скажут с облегчением: все, хватит?!

Никогда! Всегда будут люди, которым все время чего-нибудь мало. И всегда будут люди, которые будут бить их по жадным рукам. Вроде нашего папочки и его орлов-сыщиков. А мы что, хуже, что ли?

В Алешкиных усталых глазах я прочел те же мысли и торопливо сказал дяде Федору:

– Постойте, я сейчас ее отцеплю, – и скрылся в гараже.

Там было темно. Но не настолько, чтобы не увидеть: чемодан и сверток лежат себе за кормой Степанова «Москвича». На всякий случай я щелкнул замками и поднял крышку чемодана. Да, оружие было там и блестело в темноте так же, как в былые времена блестело, наверное, на поле битвы.

На душе стало светло и легко. Как после контрольной.

Я дал задний ход, выполз на волю и, ожидая взволнованного Алешкиного вопроса, стал отряхивать колени. Но вместо него услыхал за спиной жесткое и грубое:

– Стоять! Руки за голову!

Сказано было так, что мои руки сами подскочили к затылку.

– Ты дурак? – послышался звонкий и дрожащий от возмущения Алешкин голосок. – Мы же для вас стараемся.

– За дурака особо ответишь, – пообещал тот же голос, уже с обидой. – В отделении.

Я несмело обернулся.

За моей спиной с пистолетом в руке стоял наш молоденький участковый, которого все наши окрестные бабульки ласково называли Сынком. И всеми силами оберегали от столкновения с преступным миром. Они его жалели: такой худенький, вежливый, интеллигентный… И никогда ему не жаловались на нарушителей общественного порядка. Видимо, поэтому наш Сынок возомнил, что кривая правонарушений на его территории не идет вверх только благодаря профилактической работе участкового.

Но для полного счастья ему не хватало служебного подвига. И тут-то! Вот! Он задерживает с поличным на месте преступления группу вооруженных злоумышленников «при попытке незаконного проникновения в гараж гражданина С. А. Иванцова с целью хищения принадлежащего ему автомобиля марки „Москвич“ госномер такой-то»! Премия – раз, очередная звездочка на погоны – два, скачок авторитета – три! И все в одном флаконе.

– Оружие – в снег! – последовала очередная команда.

Дядя Федор отбросил железяку, а нам с Алешкой выкидывать в снег было нечего. Кроме козырной карты:

– Наш папа – полковник милиции, – гордо сказал я.

Но вместо того чтобы задуматься, наш Сынок еще больше обрадовался. Выхватил из нагрудного кармана рацию и заорал в нее:

– Первый, я Пятнадцатый. Задержал на своей территории вооруженную группу при взломе гаража и попытке угона автотранспорта. При разработке группы по горячим следам установил признаки коррупции в правоохранительных органах. Прошу поддержки.

Что там ему ответил Первый, мы не разобрали. Но через несколько минут после того, как в динамике рации что-то прохрипело во двор ворвались три машины со всем, что надо: с мигалками и вопилками, со спецназом в масках и ОМОНом с собаками. Нас окружило кольцо автоматов: коррупция в органах – дело серьезное.

Но это кольцо вдруг прорвал старичок в наброшенном на плечи пальто, из-под которого торчали ноги в пижамных штанах и домашних тапочках. В руке он держал стакан с чаем.

– Это я сообщил о готовящемся преступлении, – гордо заявил он, ища глазами видеокамеру. Видно, очень хотелось попасть на экран в «Дорожный патруль». Хотя, с другой стороны, может, он и прав: увидел нашу возню около гаража и, как честный гражданин, сообщил в милицию.

Однако дядя Федор был другого мнения. Прямо противоположного. Он наорал на пижамного деда, сказал, чтобы тот лучше у телевизора сидел, а не в окошко подглядывал, а потом попытался объясниться с милиционерами, но ничего не добился. Тогда он сорвал с головы шапку и, утирая ею то ли пот со лба, то ли слезы из глаз, стал причитать, громко, на весь двор:

– Ну дураки! Ну долбаки! Ну идиоты!

Но и тут успеха не имел. «Дураки, долбаки, идиоты» не обиделись. Они, наверное, и не такое слыхали. От настоящих преступников. Только Сынок рассердился и спросил его:

– А вы кто такой?

– Дядя Федор, – ответил тот.

Все засмеялись, а один омоновец, который, забросив автомат за спину, разворачивал «Сникерс», кивнул на Алешку:

– А это кот Матроскин?

Все опять засмеялись. А я подумал: хорошо, что на мне нет сейчас лохматой шапки, а то уж точно Шариком бы обозвали.

Обстановка немного разрядилась, но тем не менее нас обыскали и вывернули все наши карманы, а начальник сказал своим подчиненным:

– Молодцы, ребята. Доставьте их в отделение. – И про себя, наверное, добавил: – Готовьтесь к награждению за проявленное мужество при исполнении служебного долга.

А дядя Федор положил руки нам на плечи и проговорил:

– Эх, ребятки, мне бы вас дальней стороной обходить, а я…

Но тут его речь прервалась, потому что во двор, раздвинув толпу зрителей, въехала еще одна машина. Достаточно скромная, черная, без всяких прибамбасов. Однако начальник отделения, лишь глянув на нее быстрым взглядом, вытянулся в струнку и сказал вполголоса:

– Ого, кто прибыл! Подтянись, ребята. Ордена привезли.

Из скромной черной машины вышел полковник Оболенский в штатском, и начальник быстро подошел к нему. Папа что-то шепнул ему. Сначала в одно ухо, потом в другое. Потому что начальник завертел головой, будто не верил своим глазам. То есть ушам.

– Обязательно, – сказал он. – Ошиблись. Бывает. – И подмигнул своим бойцам.

А те, молодцы, вот только что были здесь и диктовали нам свои угрожающие условия, и вдруг их уже как не бывало. Только у Лешки во рту торчал очищенный от обертки «Сникерс» – что-то вроде взятки.

Когда вокруг нас поредели ряды любопытных и образовалась пустота, папа подошел к нам, заложил руки за спину и сказал:

– Спасибо за помощь.

Но эти слова прозвучали как-то странно. Я бы сказал, даже двусмысленно. Вроде как: государство вас благодарит, а лично я с вами дома разберусь. По полной программе. Но Алешка не растерялся, даже после всех этих острых событий он сохранил присутствие духа. Шагнув вперед, мой братец проговорил скромно, но с достоинством:

– Товарищ полковник, поручите вашим людям изъять коллекцию Собакина. – И показал себе за спину, где находилась «ракушка» гр. Иванцова.

Папа вздрогнул, улыбнулся от всей души и приказал подошедшему сотруднику:

– Пригласите понятых. И владельца гаража. Оформляйте протокол изъятия.

– Владельца нет, – пояснил я. – Он куда-то уехал. Иначе бы мы к нему в гараж не полезли.

– Понятно, – сказал папа. – Обойдемся без него.

Пригласили понятых – двух старушек с двумя собачками на руках. Из тех зрителей, кто еще не разошелся по домам, решив досмотреть спектакль до конца.

– Уважаемые гражданки, – начал объяснять понятым их обязанности папин сотрудник, пристроив папку с бланками протоколов на капоте чьей-то машины, – сейчас в вашем присутствии сотрудниками правоохранительных органов из гаража типа «ракушка», принадлежащего гр. С. А. Иванцову, будет произведено изъятие похищенных в январе текущего года уникальных образцов старинного коллекционного оружия, а также произведена их подробная опись. Прошу вас внимательно наблюдать за процедурой.

Из папиной машины вышли еще двое, ловко вскрыли гараж, шагнули внутрь. Задержались там довольно долго и вышли… с пустыми руками.

Папа еще не успел задать им вопрос, а мы уже были в гараже.

Ну ничего! Никаких чемоданов, никаких узлов и веревок. Никаких пистолетов, шпаг и сабель. Ни пушек, ни танков.

Я сел на старую покрышку и спросил Алешку даже с некоторым внутренним облегчением:

– Хватит?

Алешка ковырнул носком сапога какую-то вросшую в пол железяку, вздохнул и согласился:

– Хватит.

А потом со слабой надеждой в голосе спросил:

– Это не ты?

Я покачал головой. И тоже спросил его со слабой надеждой:

– Это не ты?

– Не я! – заорал вдруг Лешка, не обращая внимания на вошедших в гараж сотрудников компетентных органов во главе с папой. – Но я его найду! Клянусь! – И поднял вверх сильно сжатый кулак.

Глава XIV

ПОБЕГ С ПОЖАРОМ

Учитывая громогласную Алешкину клятву, папа запер нас в доме при полном мамином согласии.

– Отныне и до веку, – сказал он, – каждый ваш шаг, «бедовые мальчики», будет жестко контролироваться силами вверенного мне подразделения.

Мы выслушали приговор молча, стараясь понять, какое подразделение он имел в виду. Если своих сотрудников, то дело плохо. А если маму, то еще не все потеряно.

Потом папа позвонил на работу и спросил, как дела с экспертизой? Ему нужно было убедиться, что на доске отпечаталась пятка домкрата из Вадикина «Мерседеса». Это стало бы весомым доказательством его вины. Но, как выяснилось, экспертизу провести не удалось. По очень простой причине: в багажнике Вадика не оказалось никакого домкрата.

– У меня его никогда и не было, – сказал он на допросе.

– А как же вы ездите без домкрата?

– Осторожно. Все гвозди на дороге объезжаю. Чтобы шину не проколоть.

Ясно было, что Вадик, когда поднялся шум вокруг гаражей, предусмотрительно выбросил свой домкрат. Скорее всего в Москву-реку.

Это нам рассказал папа и ушел на работу – разрабатывать план розыска коллекции.

– Невидимка какая-то, – сказал Алешка. – Может, ее вообще нет?

– Ага, нет, – возразил я. – Приснилась она нам, да?

Дома было скучно. Все эти дни мы постоянно находились в самой гуще событий, которые менялись одно за другим. И привыкли к такой наполненной жизни. А сейчас чувствовали себя как колесо, которое остановили палкой на самом ходу.

Со скуки мы пошли на кухню и пообедали. Со скуки помыли посуду. Не читалось, не игралось, не смотрелось. Я выключил телевизор и сказал:

– Подведем итоги?

– Рано еще, – ответил Алешка. – Как ты думаешь, кто оружие в другую «ракушку» переложил? Вадик?

– Конечно. Не захотел рисковать, подстраховался. Наверное, знал, что этот Иванцов из восьмой квартиры уехал. Думал, заберу-ка я эти сокровища, когда удобный случай подвернется и весь шум уляжется.

– Какой шум? – не понял Алешка.

– Ну, Фролякин, если бы узнал о пропаже, он бы поднял шум, верно?

– Поднял бы, он непосредственный. – Алешка помолчал и задал самый сложный вопрос: – А потом? Когда мы коллекцию нашли, куда она делась?

– Я думаю, Вадик на всякий случай следил за гаражами. Мало ли что могло случиться? И когда вся эта омоновская суматоха началась, подшустрил, забрал коллекцию.

– И куда ее дел? – поинтересовался Алешка.

– Здрасьте! А я откуда знаю? Уложил в багажник – и был таков.

– Наверное, на дачу увез, от греха подальше, – рассудил Алешка. – Съездить бы туда, обыскать…

– Хватит уже, – отмахнулся я. – Наездились. Да мы и не знаем, где его дача.

– Выследим, – уверенно проговорил Алешка.

– Из окна, что ли? – рассердился я. – И чего за ним следить? Может, это и не он. Может, еще какой-нибудь очередной шустряк объявился.

Алешка подошел к окну, прижался лбом к стеклу, посмотрел во двор и сказал:

– Народу было много, так? Все сбежались. Я даже не знал, что в нашем доме столько людей. Обязательно кто-нибудь что-нибудь видел. Только не догадывается об этом.

– Когда-нибудь, где-нибудь… – передразнил я. И затормозил. Потому что вспомнил старичка в пижаме под пальто. Вот кто самый бдительный и внимательный.

Я сказал Алешке о своих соображениях.

– Давай к нему сходим, – сразу предложил он.

– На веревочке из окна спустимся?

Как не вовремя папа свои репрессии произвел! И еще по телефону нас проверяет – дома мы еще или уже удрали.

А что, если этому старичку в пижаме по телефону позвонить? Только по-умному. Психологически точно, как папа говорит. И опять у нас созрел и вылупился план. Уже двадцатый за это время. Впрочем, мы их не считали. Некогда было, мы их претворяли в жизнь. В основном.

Сначала мы позвонили дяде Федору. Он уже успокоился и рассматривал наши с ним приключения как досадный, но не критический эпизод. Это он нам так сказал. А мы у него спросили про старичка. Нам повезло: дядя Федор знал его, потому что недавно ремонтировал в его квартире звонок, по доброте душевной. И назвал нам номер его телефона.

Я набрал этот номер твердой рукой и взрослым голосом сказал:

– Здравствуйте, Виталий Кузьмич. Это с телевидения говорят. Съемочная группа «Дорожного патруля».

– Очень приятно, – обрадовался Кузьмич.

– Насколько нам известно, вы присутствовали во время…

– Еще как! – перебил Кузьмич. – Ведь это я вызвал милицию, потому что все-все видел. – И пояснил: – Я чай у окошка пью, так интереснее. И за порядком во дворе наблюдаю…

Наблюдатель… Склочник он, видно, порядочный и сплетник, подумал я. Но это как раз то, что нам нужно.

– Мы бы хотели подъехать к вам, взять у вас интервью…

– С удовольствием, молодой человек! Я вам такое расскажу!.. Я все про жильцов наших знаю!

– А скажите, пожалуйста, когда все это случилось, вы больше ничего особенного не заметили?

Он задумался припоминая.

– Да нет, знаете ли, ничего особенного и не было. Ну, милиция приехала. Это всем известно. Две собаки подрались. Без намордников, кстати. Жилец из сорок второй квартиры ковер выносил, снегом почистить. Бандит наш куда-то уехал. Видно, надолго, к счастью. С чемоданом и со свертком…

– Какой бандит? – Мы с Лешкой рвали друг у друга трубку, поняв, что пошла нужная информация.

– Есть у нас такой. Да их сейчас везде с избытком. А этот – прямо типичный. На киллера похож. И главное, все вокруг гаражей столпились, интересуются, а ему хоть бы что. Появился откуда-то с вещами, уложил их в багажник и уехал. Даже не спросил, в чем дело. Ну, я-то скорей пальто накинул – и во двор…

– А как его фамилия? – не выдержал я.

– В том-то и факт, – посетовал старичок, – что не знаю. Все его по кличке зовут – Владик, кажется.

Вадик, так и хотелось мне поправить старичка.

– Ну, хорошо, – поторопился я. – Мы к вам приедем и запишем ваш рассказ на пленку, – и бряк трубку.

– Увез Вадик оружие на дачу, – пояснил я то, что было и так ясно. – Спокойненько найдет покупателя, какого-нибудь миллионера, получит с него полный чемодан баксов и слиняет за рубеж.

– А вот фиг ему! – возмутился Алешка. – И так все уже повывезли из страны, Фролякин говорил. А эту коллекцию художник давно уже государству завещал. И мы с тобой…

– Мы с тобой, – напомнил я, – под домашним арестом. Батя каждые полчаса нас по телефону проверяет.

– Побег устроим, – успокоил меня Алешка. – И никто не узнает. Помнишь, какая-то сказка была, как один человек убежал от врагов, а вместо себя то ли слюнки, то ли капельки крови оставил. И они за него стражникам отвечали: здесь я, здесь, не волнуйтесь, не убежал…

– А к нам-то это как относится?

– Дим, ты что-то плохо соображать стал. – И Алешка на всякий случай отскочил от меня подальше.

Но я не обиделся, я с ним согласился. И тогда он развил наш план до фантастических размеров.

– Устраиваем побег. Заправляем машину и едем за Вадиком, когда он помчится на дачу проведать коллекцию. Понял? – В тоне моего братца прозвучала какая-то жалость ко мне.

А я и в самом деле не понимал, как мы устроим побег, где возьмем денег на бензин и как угонимся на фролякинской колымаге за мощным «Мерседесом».

– Ладно, – смилостивился младший брат и все мне объяснил.

На первый взгляд его замысел казался безнадежным. На второй – еще хуже. И тем не менее я согласился – даром убеждения он, безусловно, обладает, и организатор прекрасный, как говорит мама. А папа добавляет при этом, что он любит делать добрые дела чужими руками. С учетом всех этих факторов я дал свое согласие на очередную авантюру. И очень скоро очень сильно об этом пожалел.

Первое, что мы сделали, – переворошили все свое барахло и отыскали в нем автоответчик и старый папин мобильник. Автоответчик послужил нашей семье недолго – как-то не прижился. Да и папа был против: ему не нравилось, когда неизвестно кому он сообщал, что «в настоящее время никого нет дома».

Второе, что мы сделали, потренировались и записали на кассету Алешкины и мои ответы. Примерно так:

«Ой, папочка-мамочка, извини, сейчас такой фильм показывают! Перезвони попозже!»

Мы сделали несколько таких заготовок с интервалом, рассчитывая, что на проверочный звонок кого-нибудь из родителей они получат безобидный и успокаивающий ответ своих детей, которые в это время находятся довольно далеко от дома.

И третье. Без особого труда мы отыскали и запасные ключи от квартиры. Родителям давно пора бы знать, что тайное всегда становится явным и что аптечка, которая висит в туалете на стене и в которой никогда не было никаких лекарств, кроме старых горчичников, – вовсе не самое надежное место для хранения запасных ключей.

Мы подключили автоответчик, захватили мобильник и помчались на улицу.

Машина Фролякина нам явно обрадовалась. Ей, видно, тоже надоело стоять на месте, приключений хотелось. Скоро будут.

Я сел в машину, а Лешка вышел со двора на улицу отлавливать подходящего водителя. Вскоре он попался. На обочину свернул «жигуленок» со спустившим колесом, и его владелец стал доставать запаску.

Алешка заглянул в багажник машины. То, что надо! В багажнике стояла канистра с бензином. Десятилитровая.

– Дядь, – обратился Алешка к водителю, который уже снял колесо и подкатил запаску, – давай меняться?

Тот заинтересованно поднял голову.

– Вы мне бензин, у вас есть…

– А ты мне что? – клюнул водитель.

– Вот это годится? – Алешка достал из кармана мобильник. – Только он без батарейки.

Водитель зыркнул глазами по сторонам – нет ли свидетелей этой нехорошей сделки – и молча кивнул.

– Вы мне только помогите канистру донести, – попросил Алешка. – А то мне тяжело.

– Нет вопросов, только колесо сменю.

Через пять минут водитель поднес к нашей машине канистру с бензином, быстренько перелил его в бак, получил мобильник и довольный такой выгодной сделкой постарался побыстрее смыться. Еще бы: наколол простодушного малыша, который за десять литров бензина отдал дорогую вещь своего отца.

Да, сделка выгодная. Тем более что в этом мобильнике не было не только батарейки – в нем вообще ничего не было, кроме корпуса. Алешка давным-давно выпотрошил его внутренности для своих изобретений…

Мы завели машину и сделали пробную поездку по пешеходной дорожке. До шестого дома.

Машина ехала. Сама. Но очень дергалась на ходу.

– Прогреть забыли! – вспомнил мой штурман советы бывалых автомобилистов.

О том, как прогревают машину, мы имели смутное представление, но все-таки сообразили: сбегали домой за миской и уложили в нее тряпки из багажника. Потом нацедили из бульдозера, который прибыл на помощь экскаватору и вторую неделю безмолвно стоял во дворе, солярки, подожгли и сунули под двигатель.

– Ну вот, – сказал довольный Алешка. – Сейчас прогреем как следует и поедем за Вадькой следить.

…Когда уехали пожарные, мы поняли, что ехать за Вадиком нам больше не на чем.

Подошел Фролякин.

– Ничего, – сказал он, – фиг с ней. Найдете коллекцию – куплю себе крутой «мерс», почище, чем у Вадьки. А эту вам насовсем подарю.

А чего там дарить-то теперь?..

(Кстати, в это время родители разговаривали по телефону:

«Ты ребятам звонил?» – «А как же! Все в порядке, кино какое-то смотрят». – «Вот и хорошо. Пусть лучше кино смотрят, чем цирк устраивают».)

«Устроив цирк», мы поспешили укрыться дома, пока не пришел на место происшествия наш Сынок-участковый. Некоторое время мы высматривали его в окно, но очень скоро позабыли о нем. Потому что на горизонте появился «объект» нашей слежки – Вадик собственной персоной.

Он подошел к останкам фролякинской машины, полюбовался на них, покачал головой и направился к своему «мерсу». Снял его с сигнализации, открыл все дверцы и багажник с капотом, а потом стал вытряхивать прямо на дорогу коврики, окурки из пепельницы, копаться в багажнике, что-то ковырять в моторе… Словом, явно готовился к дальней поездке.

А мы в волнении бессильно приплясывали у окна. Ясно, что Вадик собирается на дачу, возможно, даже повезет туда покупателя, а мы ничего не можем сделать. И в конце концов я не выдержал.

– Продолжай наблюдение, – сказал я Лешке и бросился в прихожую – одеваться.

– А ты?

– Попробую с ним поболтать. Может, узнаю, где его дача. – И я выскочил за дверь.

Глава XV

ЧЕЛОВЕК В БАГАЖНИКЕ

Через двор я шел будто по своим важным делам, хмуро и озабоченно. Вадик сам меня окликнул.

– Здорово, командир, – сказал он, доставая свои знаменитые сигареты. – Это ты пожар устроил?

– Нет, – сказал я, – кто-то взрывное устройство подложил.

Вадик чуть не подавился смехом, весело ему, видите ли.

– А чего ее взрывать-то? Она бы сама развалилась, – прогоготал он.

– Слыхал, – я круто сменил тему разговора, – у Фролякина запчасти стырили?

– И кому это барахло нужно? – не моргнул глазом Вадик.

Я погладил его «мерс» по крылу и заметил:

– Хорошая машина. Классная.

– Ну! – вскинулся Вадик. – Барахла не держим. Я до дачи за час на ней долетаю. Кто полтора едет, кто два, а я за час, понял? Самолет, в натуре.

– За час? – восхитился я. – Здорово! Хотя это смотря сколько километров. Если, к примеру, сорок…

– Ну ты даешь, в натуре. Сорок! А сто двадцать не хочешь? Это по трассе. Да еще двадцать в сторону, по бетонке. Усек? Какая средняя скорость получается? В школе учили?

– Сто сорок километров в час? – изумился я, зная прекрасно, что он врет. Или преувеличивает, в натуре. – Вот это да! – Чтобы разговор наш был естественней, я взял из багажника тряпку и стал протирать боковые стекла. – Но это еще смотря по какой дороге. Не везде же с такой скоростью пойдешь, верно?

– В натуре. Я-то по плохим не езжу. Я по Симферопольскому шоссе чешу. Только ветер свистит. Да «чайники» на телегах шарахаются.

Ну вот, уже кое-что: Симферопольское шоссе, сто двадцатый километр, поворот на бетонку и по ней еще двадцать километров.

В этот момент у Вадика запищал мобильник:

– Ну чего шумишь? – спросил он в трубку. – Ковер? Вспомнила! Ладно, сейчас поднимусь.

Он сунул телефон в карман, запер машину и пошел к подъезду, даже не попрощавшись. А я побежал домой сообщить Алешке полученные данные.

– Родители звонили? – спросил я, когда он открыл дверь. – Ты автоответчик убрал?

– Убрал, убрал, – успокоил он меня. – Родители звонили, все в порядке. А ты чего узнал?

Я рассказал, чего узнал.

– Да, – протянул Алешка, – без машины плохо. Сейчас бы… Эх! Прогрели, называется.

Мы опять прилипли к окну.

– На дачу едет, точно, – сказал я, когда Вадик появился во дворе с ковром на плече, свернутым в трубку.

– А может, чью-нибудь машину угоним? – предложил Алешка.

– На время, да? – усмехнулся я. – А потом вернем.

– Ну что делать-то, а?

И тут я решился. И сказал Алешке – на что. Глаза у него стали круглые.

– Ты что? Он тебя растерзает.

– Не успеет, – уверенно заявил я, хотя вовсе не был в этом уверен. Но уж очень хотелось поскорее со всем покончить. – Ну, пока. Родителям не проболтайся. Скажешь, что я к Семену пошел, за расписанием. У него телефона нет, значит, не проверят.

– Пока, – упавшим голосом произнес мой младший брат.

Когда я спустился во двор, Вадик уже уложил в багажник свернутый ковер и собирался опять идти домой еще за чем-то. Мне он обрадовался:

– Слушай, погляди за машиной, пока я домой сбегаю. Надоело отпирать-запирать.

Это мне и надо было.

– Нет проблем, – сказал я. – До пятницы я совершенно свободен.

Вадик заржал и пошел к подъезду. Я дождался, когда за ним хлопнула дверь, чуть сдвинул ковер в сторону, рыбкой нырнул в багажник и притулился между ковром и спинкой заднего сиденья.

Багажник у Вадика был комфортабельный. Вроде купе в вагоне. И, лежа за ковром, я чувствовал себя вполне уютно. Только страшно было.

Вскоре Вадик вернулся с очередной поклажей.

– Эй! – окликнул он меня. – Вот шпана! Ничего нельзя доверить. Машина нараспашку, а он удрал. Ну, попадись теперь. Начальник охраны! Блин!

Под это злое бормотание Вадик загрузил в багажник какие-то кастрюли (я их не видел, но слышал, как они гремели крышками), не заметив, что ковер несколько изменил свое местоположение. Он только поплотнее придвинул его к спинке сиденья, отчего я чуть не икнул. Но сдержался.

Вадик захлопнул багажник, закрыл остальные дверцы, и машина ощутимо качнулась, когда он сел за руль. Зашумел двигатель, и мы поехали. Кто – за рулем, а кто – в багажнике. Каждый на своем месте.

В багажнике я ехал первый раз в жизни. Так, ничего особенного. Попахивало немного бензином и пыльным ковром, позвякивали кастрюльки и инструменты. Темновато немного. И тесновато. Но я поворочался, устроился поудобнее и, не поверите, постепенно задремал. От страха, что ли?

Проснулся я от того, что машина затормозила и стала. Донеслись голоса: Вадика и, видимо, инспектора ГИБДД.

– Не, ну в натуре, командир, – бубнил Вадик, – ну в чем дело-то?

– Обычная проверка. Ваши документы.

Короткая пауза. Потом опять голос Вадика:

– Держи стольник, командир, и разбежались.

Но «командир» не поддавался:

– Откройте багажник.

Я съежился до минимальных размеров.

Сейчас меня с позором выудят из-за ковра, задержат «до выяснения», сообщат отцу…

Скрипнули петли, поднялась крышка, блеснул в глаза свет – я чуть не чихнул, но успел зажмуриться и стиснуть нос пальцами.

Секунды казались часами…

– Все в порядке, товарищ водитель, – послышался самый добродушный голос на свете. – Продолжайте движение. Счастливого пути.

Обычная проверка.

Я перевел дыхание и… чихнул.

– Будьте здоровы, – в один голос пожелали друг другу Вадик и инспектор.

– Спасибо, – сказал каждый из них.

Обошлось. Хлопнула крышка багажника, взвизгнули шины. Поехали!

Через какое-то время я снова услышал голос Вадика. Он говорил с кем-то по мобильнику:

– Слышь, Бидон, – распоряжался он. – Ко мне сейчас на дачу клиент приедет. Дело у меня с ним. На миллион баксов. Возьми пару ребят, подстрахуете. Мужик из крутых. Если приедет с охраной, парней на территорию не пускать. Пусть за забором загорают. Врубился? Действуй.

Вот это информация! Все теперь ясно. Вадик нашел покупателя и сегодня совершает сделку. Обмен по бартеру: ты мне чемодан оружия, я тебе чемодан баксов.

Хорошая информация, ценная. Только вот что с ней делать?

Я так глубоко задумался, что опять задремал. А когда проснулся, машина сделала крутой поворот, куда-то въехала и остановилась. Так ничего и не придумав, я решил: как будет, так и будет. Все равно жизнь постоянно вносит свои коррективы в наши планы.

Вадик, судя по всему, вышел из машины и пошел в дом. Теперь и мне надо как-то выбираться. Не оставаться же в багажнике.

Я поднял руку и на всякий случай толкнул крышку багажника. Она не дрогнула – заперта. Но вот хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги, застучали ботинки по ступенькам крыльца, а потом заскрипел снег – и багажник раскрылся.

Теперь не чихай, Дима!

Звякнули кастрюли, забираемые из багажника, опять послышались шаги, снова хлопнула дверь.

Я сдвинул немного ковер и выглянул из-за него. Машина стояла у большого красивого дома из полированных брусьев. Кругом были заснеженные деревья и высокий забор. В заборе – решетчатые ворота. У самого крыльца – собачья будка. Пустая. Видно, в ней давно никто не живет. Идея вспыхнула сразу – забраться в будку, проследить из нее за клиентом, который приедет за коллекцией, что-нибудь важное подслушать, а там будет видно.

Но идея так же быстро и угасла. Все дорожки на усадьбе были тщательно расчищены от снега, а перед будкой лежал ровный чистый снег. Хорошо еще я вовремя сообразил: пробираясь в будку, я оставлю за собой такие следы, что каждому, кто их увидит, сразу захочется посмотреть и на меня. В будке. А там уж лай не лай – не поможет. Останется только кусаться.

Что делать? В доме послышались голоса, они приближались к двери.

Я выскочил из багажника, еще раз огляделся – ну некуда бежать! Никуда не скроешься. А дверь уже открывалась. Я шмыгнул за машину, присел на корточки. На крыльце появился здоровенный парень в свитере с пистолетом на боку – наверное, тот самый Бидон. Он и вправду был похож на бидон: круглый со всех сторон, а головка маленькая, и уши торчат, как ручки.

Бидон сошел с крыльца и направился к машине. Похоже, обратно в Москву мне опять ехать в багажнике. Только в наручниках на руках и со скотчем на губах. Но тут я заметил, что задняя дверца машины не заперта, даже приоткрыта. Я нырнул в машину и улегся на полу между сиденьями.

Кажется, обошлось.

Я услышал звук закрываемого багажника и чуть высунул голову. Бидон отошел немного в сторону и расстелил ковер на снегу – чистить будет. Он действительно забросал ковер снегом и вернулся к машине. Сел за руль, включил двигатель и поехал за угол дома. А там машина скользнула по наклонному пандусу, миновала железные ворота и очутилась в подземном гараже.

Бидон вышел из машины, выключил свет, но было все-таки видно, потому что над самыми воротами теплилась слабенькая желтая лампочка. Послышались его удаляющиеся шаги. Опять хлопнула дверь, и я остался один. В тишине и полутьме. На полу красивого «Мерседеса».

Я выбрался из машины. Теперь оставалось выбраться из гаража. В его воротах была калиточка. Запертая, конечно. На ней коробочка с кнопочками – кодовый замок. Но я не решился его тронуть – вдруг что-нибудь не так наберешь и сработает сигнализация. Оправдывайся потом!

Но ведь Бидон как-то отсюда вышел… Значит, должна быть еще одна дверь, которая скорее всего ведет в дом.

Я обошел весь гараж, спотыкаясь о старые покрышки и еще обо что-то – не больно-то в полутьме разглядишь, – и нашел эту дверь. Она приветливо светила слабым светом в какую-то свою щель и была не заперта. Правда, немного скрипнула, когда я осторожно открыл ее.

Я остановился на пороге, прислушался и присмотрелся. Прямо от двери шли ступени наверх, в комнаты. Там была еще одна дверь, неплотно прикрытая. Из-за нее доносились разные звуки: голоса, шаги, звяканье посуды…

Я осторожно поднялся по ступенькам, заглянул в щель. Передо мной был коридор, он вел на кухню, где звенела посуда и откуда доносились вкусные запахи, и в большую комнату с широкими распашными дверями. За ними Бидон и еще один парень в белом пиджаке накрывали праздничный стол. У окна, рядом с пылающим камином стоял Вадик и курил черную сигарету.

В дальнем углу комнаты на небольшом столике были разложены некоторые предметы из коллекции Собакина. Рядом стоял знакомый чемодан и лежал знакомый сверток. Словом, все было готово для деловых переговоров.

На улице послышался мелодичный гудок автомобиля. Вадик повернулся к окну:

– Прибыл, – сказал он. – Тачка у него классная. Длиннее моей. Пойдем встретим.

Они вышли из комнаты, прошли мимо моей засады к выходу. А парень в белом пиджаке поторопился на кухню.

Я выскочил в коридор и влетел в большую комнату. Лихорадочно осмотрелся. Где бы мне спрятаться? Чтобы меня не видели, а я бы все слышал.

Комната была большая, вся заставленная техникой и заваленная по стенам картинами в золотых рамах и звериными рогами. И еще здесь стоял длинный шкаф на фигуристых лапах. Я распахнул одну его створку – полки с посудой, со всякими полотенцами и скатертями, сюда не влезешь. А за другой створкой плотными рядами висели костюмы Вадика. Их было столько… А я ни разу не видел его ни в чем, кроме кожаной куртки и спортивных штанов с лампасами.

Я втиснулся между пиджаками и потянул на себя дверцу шкафа. Она прикрылась, но не полностью, щелочка осталась.

Только я притянул дверцу, в холле послышались голоса и топот отряхиваемых от снега ног.

Они вошли в комнату: Вадик, Бидон и приезжий коммерсант. Разглядеть его мне не удалось – щелочка не позволяла. Мелькнул только костюм с жилетом, на нем по животу – цепочка с часами, а в руке – красивая витая трость. Похож на старинного важного барина. Я бы еще подсмотрел, но тут Бидон, проходя мимо шкафа, заметил непорядок и плотно прикрыл дверцу. Шкаф погрузился во мрак. Но слышно было хорошо.

– Садитесь, Виктор Палыч, – услышал я голос Вадика. – Откушаем, в натуре. А потом переговорим. Побазарим.

– Откушаем, откушаем, – заговорил этот Виктор Палыч барским голосом. – С дороги, с морозца неплохо и рюмочку пропустить. За взаимное удовлетворение.

Странным мне показался этот голос. Знакомым. Где-то я его уже слышал. Но говорил он совсем не те слова, будто роль какую-то играл.

Задвигались стулья, звякнули рюмки и приборы. Потом Вадик сказал:

– Бидон, ты, типа, на кухню сходи – как там жаркое? А нам побазарить надо.

Протопали по полу тяжелые шаги Бидона, потом шаги Вадика – к дверям и обратно, видно, дверь поплотнее прикрывал.

– Прежде чем говорить о цене за товар, уважаемый Вадим Петрович, – сказал барин, – предпочитаю узнать, откуда у вас такие сокровища? Мне не хотелось бы иметь в дальнейшем неприятности с милицией, если вдруг всплывет что-то…

– Обижаешь, Витя, – фамильярно перебил его Вадик, заметно охмелев. – Все путем. Это мне от деда досталось. А ему – от его деда. Все фамильное.

«Вот уж не думал, – усмехнулся я в темноте шкафа, – что Фролякин Вадику дедом приходится».

– Хорошо, я вам верю. – Судя по голосу, решил я, Виктор Палыч сидит, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, тростью поигрывает и на золотые карманные часы поглядывает. Но вот слова… Тот знакомый голос не такие слова произносил. Как-то попроще, к Вадику поближе.

– Давайте, милейший, ознакомимся с каждым предметом поближе и составим калькуляцию.

– Нет проблем, Витек, – отозвался Вадик. – Займемся.

И какое-то довольно долгое время – меня даже в сон начало клонить – я почти ничего не слышал. Так, какие-то звяки и бряки, хмыканье и бормотание.

– Ну что ж, – произнес Виктор Палыч довольным тоном, – я удовлетворен. Распорядитесь, голубчик, пусть ваши люди упакуют это все поаккуратнее. Да моих ребят покормите на кухне. И передайте, чтобы деньги из машины захватили.

– А ты осторожный, Витек, – заржал захмелевший Вадик.

– Деловой, – поправил его Виктор Палыч. – Так сколько вы хотите за весь товар?

– В баксах? – алчно уточнил Вадик.

– Разумеется, – снисходительно ответил Виктор Палыч.

– «Лимон» двести! – брякнул Вадик, будто тяжелый пистолет на стол бросил.

– Согласен. Товар того стоит. Да еще часть его я поштучно, так сказать в розницу, толкану – в накладе не останусь. Ну-с, голубчик, по обычаю, поднимем по рюмочке за обоюдно удачную сделку. – В голосе его прозвучала явная насмешка, которую Вадик, конечно, не уловил, думая о своем желанном миллионе.

Он позвал Бидона, распорядился насчет гостей, насчет денег и добавил:

– Выгоняй машину, я тоже сейчас отваливаю.

Вадик и покупатель еще о чем-то пустяковом поговорили, и тут в дверь постучали. Вошел Бидон и еще кто-то.

– Посчитаете? – спросил покупатель, видимо, раскрыв перед Вадиком чемодан денег.

– Посмотрю, – ответил Вадик.

Через некоторое время Виктор Палыч сказал:

– Ну что ж, позвольте откланяться, уважаемый. Приятно было познакомиться с таким деловым человеком. Если еще что-нибудь вам дедушка вашего дедушки предложит, вспомните обо мне. – И опять чуть заметная усмешка в интонации.

– В натуре, – отозвался Вадик.

И тут что-то произошло. Непонятное. Я даже собирался дверцу приоткрыть. Послышались еще шаги, еще голоса – повелительные, но посторонние. Затем – полная тишина. И в этой тишине изумленный голос Вадика:

– Вы, типа того, вообще?..

Но мне некогда было разбираться в ситуации. Я думал только о том, что сейчас Виктор Палыч, очередной жулик, заберет коллекцию и увезет ее в своей длинной машине уже навсегда.

На что я рассчитывал – не знаю. Но я с треском распахнул дверцу шкафа и ворвался в комнату. И на секунду остолбенел.

Вадик, Бидон и парень в белом пиджаке стояли с поднятыми руками. Напротив них стояли с автоматами двое посторонних и Виктор Палыч. Но даже не это привело меня в состояние неподвижности. Виктор Палыч был вовсе не Виктор Палыч, а наш старый друг Гоша. Вот почему мне все время казался странным его голос. Ведь я привык, что он говорит как шпана, а мне в шкафу слышалось – как барин.

Гоша чуть повернул голову в мою сторону и… подмигнул мне с улыбкой. Но я уже пришел в себя и не стал фамильярничать с бандитами. Схватил чемодан и швырнул его в окно. Оно сразу посыпалось водопадом стекол. За чемоданом в окно вылетел узел с саблями. За узлом – сам Дима.

В следующие секунды я уже швырнул в фырчащий Вадикин «мерс» коллекцию, бросился за руль и, сделав лихой вираж, вздымая тучи снега и визжа шинами, погнал машину к воротам. Терять мне было нечего. Кроме отбитой у врагов добычи. И поэтому я со всей скоростью ударил «Мерседесом» по воротам. Они рухнули на землю, и я вырвался на простор.

Почти вырвался. Потому что за воротами, поперек дороги, стояла другая машина. Черная такая, не очень видная. Из нее вышел и, распахнув руки мне навстречу, пошел, улыбаясь, наш папочка – полковник Оболенский.

Я резко затормозил и выскочил из машины ему навстречу.

– Ты откуда? – засмеялся он.

– Он из шкафа вывалился, – догадался Лешка, который поспешал за папой с клюшкой в руках.

Глава XVI

«МЕРСЕДЕС» ДЛЯ ФРОЛЯКИНА

Там, на даче, – быстро начал я, – бандит Вадик с Бидоном…

– А в бидоне что? – перебил папа, все так же улыбаясь. – Взрывчатка?

– Бидон – это его охранник. И там еще Гоша Кратовский со своими кентами, – торопливо докладывал я. – А коллекцию у них я отбил! Она в машине! А этот Гоша…

– Это не Гоша, – спокойно поправил меня папа. – Это Георгий Иванович, наш лучший сотрудник.

Все смешалось в моей бедной голове. Как в доме Облонских. Вот тебе и переодетый мент с бутылками на веревочке и со слоном в авоське.

Но постепенно все улеглось по своим полочкам. Будто стих буйный ветер, и все, что он взбаламутил, опять оказалось на своих местах. И вернулось то, что казалось утерянным. И прояснилось все, что было неясным. Я увидел, что дача окружена нашими людьми. Что из дома в наручниках выходят Вадик со своей компанией, а выводит их бывший Гоша (и бывший Виктор Палыч) со своей компанией.

Вадик все время поворачивался к Гоше и кричал:

– Да нашел я ее! Нашел! В заброшенном гараже! Она там валялась в антисанитарных условиях! А я ее спас от разрушения!

Но его не слушали, а только нежно подталкивали в спину.

Вадик поравнялся с нами и обрадовался:

– Во, гражданин полковник, объясните вы им как сосед по дому. В натуре, это получилось недоразумение, типа ошибки. Я эту коллекцию спас, а меня за это… – И он потряс руками в наручниках.

– Не только за это, гражданин Майоров, – сказал папа. – Коллекция – это так, незначительный эпизод в вашей боевой биографии профессионала-рэкетира. На вас имеется материал посерьезнее.

– И много? – спросил Вадик упавшим голосом.

– Во! – папа показал руками, какая стопка материалов накопилась на бандита Майорова. Наконец-то хоть его фамилию узнали.

– Зато детки у вас хорошие удались, – польстил Вадик, надеясь на снисхождение, когда его сажали в машину. – Вот этот, – указал он на меня обеими руками, – начальником охраны будет. А этот, – на Алешку, – гендиректором. Здорово я вас на машине катал, помните? Добро надо помнить. – И скрылся в машине.

Гоша о чем-то переговорил со своими помощниками и подошел к нам:

– Ну, здорово, блин, дети Карабаса-Барабаса, типа, в натуре.

И мы все засмеялись так, что с деревьев со страху взлетели вороны, обрушив на нас пласты снега.

Мы отряхнулись и пошли смотреть коллекцию. Ее к этому времени папины сотрудники перенесли в дом, распаковали, разложили на столах, фотографировали и оформляли протоколами и описями.

Мы вдоволь налюбовались всеми образцами коллекционного оружия художника Собакина, все перетрогали, перехватали, помахали шпагами и саблями. А между делом, прислушиваясь к разговорам оперативников, до конца разобрались во всех сложностях, проблемах и загадках.

Оказывается, папин отдел уже давно разрабатывал группу Карабаса. И вовсе не из-за коллекции художника. Карабас ворочал большими делами, но главное – торговал оружием. За ним и его клиентами постоянно следили, потому что нужно было выявить все его связи и прихлопнуть разом всю эту бандитскую свору.

– Пап, – спросил Алешка, – а рыбаки на речке тоже были наши люди?

– Не все, конечно, но в основном.

– Кажется, я тебя там видел, – сказал Алешка.

– Кажется, я тебя – тоже, – улыбнулся папа.

Но больше всех потрудился Гоша. Он сумел проникнуть в преступные круги района, стал там своим человеком и знал о каждом шаге и вздохе Карабаса. Но вот как Фролякин утащил коллекцию, Гоша не заметил.

– Кто же знал, что он такой мастер своего дела? – улыбнулся Гоша. – Мы его в расчет не брали.

– А что, Фролякин тоже оперативный работник? – удивился я, вспомнив «мента с бутылками в авоське».

– Вот уж нет, – сказал папа. – Скорее совсем наоборот.

Мы с Алешкой переглянулись.

– А что, его могут… тоже…

– Могут, – сказал папа.

– Но ведь коллекция нашлась!..

– Ну и что? Кража-то была. А вам объявят благодарность. В министерстве. А я вас накажу. Дома.

Тут Алешка пошел в атаку:

– Па, а можно нам вместо благодарности что-нибудь другое выпросить?

– Из этого? – Папа указал на оружие, которое уже складывали в чемодан. – Нет, этого нельзя. Это вещественные доказательства.

– Нет, – сказал Алешка, – совсем другое. Иди сюда.

Он отозвал папу в коридор и что-то горячо стал ему шептать. Что именно он шептал, я не слышал, а папины ответы улавливал:

– Нет… Не выдумывай… Ну как это можно… Да, я понимаю… Это очень сложно… Не всегда… Ну хорошо, попробуем.

Они вернулись в комнату. Алешка сияющий, папа замученный. Алешка шепнул мне: он согласился, а папа достал из кармана телефон:

– Надо маме позвонить, скоро домой поедем.

Он набрал номер, присел к столу и стал просматривать протоколы, ожидая соединения.

– Что? – удивленно сказал он в трубку. – Что такое? Какое кино? – Он отнял от уха телефон и уставился на него: – Я что, номером ошибся? – И снова набрал номер.

Алешка шепнул мне:

– По-моему, это я ошибся. Когда уходил, опять, кажется, автоответчик включил. Машинально. Сказать, что ли, ему?

А по-моему, папа уже сам догадался. Он встал из-за стола и грозно пошел на нас. Мы выскочили на улицу и заперлись в Вадикином «мерсе».

Алешку можно понять. Когда он увидел, как я уезжаю в чужом багажнике, да еще в бандитском, он все-таки немного испугался и позвонил папе. Чистосердечно рассказал ему все и сообщил, где, по нашей оперативной информации, нужно искать дачу Вадика. Но папа это и без нас знал. И гораздо точнее. Дача уже была «блокирована силами правопорядка», Вадика там уже ждали, а Гоша под видом коммерсанта уже ехал туда на длинной машине.

На всякий случай папа позвонил на трассу и попросил проверить Вадикину машину.

– Порядок, – сообщил ему инспектор ГИБДД. – Чихает. И сапог из-за ковра торчит…

Через несколько дней, когда все формальности, связанные с успешным розыском коллекции, были завершены, мы с Алешкой позвонили в дверь Фролякина.

– Ну? – традиционно встретил он нас.

– Все в порядке, шеф, – бодро сказал я. – Готовьте тридцать процентов.

– Кому? – Фролякин искренне старался понять, что нам от него надо.

– Мы разыскали твои «запчасти», – разозлился Алешка. – Ты понял, в натуре?

Фролякин отступил в глубь квартиры и развел руками.

– А зачем мне запчасти? У меня все при мне. – Он, наверное, имел в виду свой организм.

Мы вошли в квартиру, я закрыл за собой дверь.

– Дядь Вань, ты оружие в Кратове с дачи спер?

– Спер. – Он кивнул. – И у меня его сперли.

– Мы его нашли. И нашли тебе покупателя. Врубился?

– Так бы сразу и сказали. – Он начал собираться: перевесил свой пиджак со спинки стула на плечи, накинул шубейку. – Скока мне с него брать?

– Побольше, – буркнул Алешка. – Чтоб на длинный «Мерседес» хватило. Поехали. А то передумает еще.

Мы спустились во двор. Там нас ждала машина, черная, неприметная. В машине лежала коллекция и сидели водитель и сопровождающий – рисковать коллекцией никто не хотел.

Мы сели в машину, Алешка, конечно, впереди.

– На Кузнецкий Мост, – важно сказал он водителю.

– Слушаюсь, – ответил водитель.

Когда мы выезжали со двора, я увидел у второго подъезда Виталия Кузьмича, того самого, который сообщил в милицию о нашей попытке угнать чужую машину. Он сидел возле дверей на скамейке и терпеливо ждал, когда к нему приедет съемочная группа «Дорожного патруля». Очень хотелось ему посмотреть на самого себя в телевизоре. Посмотрел бы лучше в зеркало.

Художник Собакин был грустен. Он, как мы потом узнали, переживал творческий кризис. Его постмодернистские изделия, творения его шаловливой кисточки, почему-то не пользовались успехом у публики. Их смотрели, высоко оценивали, но никто их не покупал. Да в самом деле, зачем покупать то, что можно без всякого труда сделать самому. Из любых бытовых отходов.

На переживания творческого характера накладывались угасшие надежды на возвращение коллекции. И это было, пожалуй, еще хуже. Ведь картины он мог написать новые, сколько хочешь, мусора у нас хватает, а вот такое собрание древних предметов уже не создать.

Тоскливо было Собакину, похожему в своем лохматом свитере на грустного сенбернара, которого вдруг забыли покормить.

Мы оставили в машине коллекцию и всех сопровождающих и вошли к Собакину только вдвоем. Я и Алешка. Нужно было подготовить художника к столь ошеломляющей радости. А он нам и в самом деле обрадовался.

– О! – сказал он, вставая. – Юные друзья мои! Наконец-то вы решились. Я все время думал о вас и понял, что мне нужно создать ваш групповой портрет. Вы отлично дополняете друг друга. Наивность во взоре младшего с остротой восприятия… Некоторая инфантильность старшего… А вместе – это портрет нового поколения, на которое мы возлагаем все наши надежды…

Прямо симфония. Но мы ее не дослушали и стали подготавливать художника к радостным вестям.

– Вы помните, мы вернули вам пистолет? – спросил я, стараясь поскорее перейти к существу дела.

– А как же! Сердечно, сердечно признателен.

– А вам еще не сообщали, что найдена ваша шпага? Французская, со змеей?

– Да что вы говорите? Не может быть! Какое счастье! Она ведь – гордость моей пропавшей коллекции.

– Не пропавшей, – вступил в разговор Лешка, которому вся эта подготовка надоела. – Мы нашли вашу коллекцию. В целости и сохранности.

Собакин упал в кресло и замахал руками, будто от вампира отбивался.

Я налил ему воды. Он торопливо пил, и вода текла по его подбородку за ворот свитера.

– Где? – перевел дыхание Собакин. – Где она?

– Сейчас она будет здесь. Но вы должны поблагодарить человека, который принял самое непосредственное участие в ее розыске.

– Два человека! – воскликнул Собакин, имея в виду нас с Алешкой. – Да хоть десять!

Я подошел к окну и помахал рукой – мол, запускайте Фролякина.

Тот вышел из машины и исчез на входе. И скоро мы услышали деликатный стук в дверь. Фролякин стал на пороге, стянул с головы шапчонку. Он совсем не был похож на вымогателя.

И тут я сказал речь, как адвокат Плевако.

– Вот этот скромный человек, – я сделал жест в сторону смущенного вымогателя, – в силу разных житейских обстоятельств попав в дом гнусного похитителя ваших сокровищ и обнаружив их там, решил во что бы то ни стало восстановить справедливость. С риском для жизни он вынес (было бы правильнее сказать – выкрал) коллекцию, надежно спрятал эти бесценные вещи и стал разыскивать их владельца, чтобы безвозмездно вернуть их ему…

– Их ему… – как эхо повторил Собакин.

А Фролякин во время моей речи вдруг стал распрямляться во весь рост и хорошеть на наших глазах. И в своих глазах тоже. Он понял, какой он, оказывается, самоотверженный и бескорыстный человек.

– …Наши пути случайно пересеклись, – продолжал я. – И вот сегодня мы пришли к вам, чтобы вручить…

Собакин не выдержал, он прослезился и бросился на грудь Фролякину. Тот тоже заплакал от собственного благородства, которого никак не ожидал в себе. А может, он плакал, прощаясь с мечтой о длинном «Мерседесе».

Я опять подошел к окну и подал знак. В комнату вошли официальные представители и передали на опознание художнику его исторические ценности.

И когда мы увидели лицо Собакина, то поняли, что наши усилия не пропали даром. Они этого стоили. Правда, коллекция, пока длится следствие, будет вещественным доказательством, и художнику ее не оставят.

Потом, когда мы ложились спать, Алешка сказал мне:

– Я понял, что такое цель в жизни. Это чтобы кто-нибудь у кого-нибудь украл что-нибудь очень нужное. А ты это найдешь и ему обратно вернешь! И будет здорово!

Своеобразно он понял главную цель в жизни…

На следующий день мы уговорили дядю Федора отбуксировать машину художника Собакина к нам во двор. Дело в том, что счастливый художник из чувства благодарности подарил ее нам. А мы подумали и решили передарить ее Фролякину, который остался без длинного «Мерседеса».

Фролякин осмотрел машину, согласился принять ее в дар, но заметил:

– Не мой цвет. Я к другому причастен.

Дядя Федор не сразу поддался нашим уговорам, поломался немного, потому что тоже пострадал в этой истории. Ведь канистра, которую мы сперли из «ракушки» Иванцова, оказалась не с маслом, а с самогоном. Не разобравшись, дядя Федор бухнул его в двигатель.

– Однако ничего, – сказал он, – даже полезно оказалось. Промыл движок – как новенький стал…

Мы благополучно перегнали машину к нам во двор, только гаишники в пути провожали нас подозрительными взглядами и поводили нам вслед носами. Потому что от машины дяди Федора все еще сильно пахло самогоном.

А художник Собакин все-таки написал наш групповой портрет и сумел передать в нем нормальными художественными средствами наши с Алешкой характеры и мечты. Теперь этот портрет висит в музее МВД, а под ним написано, что эти юные граждане оказали содействие правоохранительным органам в разоблачении и привлечении к ответственности группы опасных преступников. Если хотите, можете сходить в этот музей и полюбоваться портретом. Если вас туда пустят.

Вот так и закончилась эта история. Вместе с зимними каникулами. А когда мы утром пошли в школу, у второго подъезда все еще сидел неугомонный дед Кузьмич в пижаме, торчащей из-под пальто, – ждал съемочную группу Центрального телевидения.

Надежды он не теряет. Потому что во дворе, где живут такие «бедовые мальчишки», все время что-нибудь случается.

Content

Валерий Гусев
Неуловимая коллекция

Глава I НА ПАПУ НАЕХАЛИ!

Глава II ЧТО, ГДЕ, КОГДА?

Глава III КОНЬ, ПАРОВОЗ И ПЕТУХ…

Глава IV Я БОЮСЬ СВОЮ БАБУШКУ!

Глава V ВСЕ НАОБОРОТ. И ДАЖЕ ХУЖЕ

Глава VI И Я ТАК МОГУ, ПОДУМАЕШЬ…

Глава VII ОСАДА «РОЗ-МАРИ»

Глава VIII АНОНИМКА В СОБАЧЬЕЙ ШАПКЕ

Глава IX ПОХИЩЕНИЕ КАРАБАСА

Глава X ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС

Глава XI ВОТ ЭТО ДА!

Глава XII НАШЛИ!

Глава XIII ТРЕТИЙ ВОР

Глава XIV ПОБЕГ С ПОЖАРОМ

Глава XV ЧЕЛОВЕК В БАГАЖНИКЕ

Глава XVI «МЕРСЕДЕС» ДЛЯ ФРОЛЯКИНА