Валерий Гусев

Салон недобрых услуг

Все совпадении случайны; все события, описанные в книге, выдуманы ее автором.

Глава I

Собачий тополь

Недалеко от нашего дома, возле детской площадки, стоит высоченный, в три обхвата, старый тополь. Вообще, в нашем микрорайоне много деревьев, он считается самым зеленым в Москве. У нас даже свой парк есть и своя речка, заросшая по берегам кустарником, а между домами и во дворах толпятся березы, липы, всякая сирень-черемуха, зеленые елочки у подъездов и даже развесистые каштаны.

Но этот тополь почему-то у всех – самый любимый. Особенно весной. Он выбрасывает свою клейкую пахучую листву самым первым среди наших деревьев и сбрасывает ее, побуревшую и сухую, самым последним, уже на пороге зимы. И никто на него не сердится, когда он начинает зацветать и легкий ветерок заносит в открытые окна легкий тополиный пух. Как летний снежок.

Под этим тополем любят посидеть на скамейке наши бабули с вязаньем, наши дедули с газетами и наши молодые мамаши с колясками.

Несколько лет назад над тополем нависла угроза. Рядом начали строить новый дом, и строители решили, что тополь им мешает, а будущие жильцы решили, что он будет загораживать их окна от солнечных лучей и к тому же скроет прекрасный вид на загазованный проспект.

К тополю ухватисто подошли мужички в пластмассовых касках с надписью «Экология», в красных комбинезонах и с бензопилой.

Но не тут-то было! На защиту любимого дерева (от этой «Экологии») поднялись все наши жильцы: бабульки со спицами, дедульки с газетами, мамаши с колясками и дядя Федор с топором.

Мужички отступили. Правда, в одну из ночей они снова подкрались к тополю, но кто-то (по-моему, мой младший брат Алешка) вылил на них из окна кастрюлю холодной воды. Хорошо еще, не из детского горшка плеснули…

Тополь мы отстояли. И он нас благодарит своей шелестящей листвой, клейким ароматом после дождя, своей тенью в жаркий день, своим молчаливым участием… Не знаю почему, но когда у меня плохое настроение или какие-нибудь неприятности, я люблю посидеть возле тополя. Он меня как-то успокаивает, даже утешает. «Это все пустяки, Дима, – словно говорит он наподобие Карлсона, – дело житейское». И мне становится легче и спокойнее. Появляется надежда, что мои невзгоды и неприятности уже остаются позади. А впереди ждут одни «взгоды и приятности», как говорит мой младший брат Алешка.

Но вот в этот весенний вечер я долго не мог успокоиться. Наступила тишина, даже птички в кроне тополя не чирикали – улеглись спать, угомонились в своих гнездах. В домах разноцветно светились окна. «Особаченные» жильцы уже завершили свои вечерние прогулки – нигде ничего не лаяло, только иногда мяукало возле помойки.

Я прижался спиной к теплому стволу. Он чуть ощутимо подрагивал – то ли в легкой дреме, то ли от вечернего ветерка. И казалось, словно он легонько, дружески подталкивает меня в плечо: «Пустяки, дело житейское».

Вот именно. В нашей семейной жизни такое житейское дело на моей памяти случилось впервые: мама поссорилась с папой. Такого у нас никогда не бывало. Они никогда даже не хмурились друг на друга. А если и спорили, то сразу же кто-нибудь из них уступал в споре. Чаще всего – папа.

Но в этот раз он не уступил. Мама надулась, насупилась и ушла на кухню сердито брякать посудой. А папа ушел в кабинет, громко хлопнув дверью.

Мы с Алешкой притихли. Как мышки после землетрясения. Потом Алешка пошел к маме, а я – к папе.

Алешка сказал маме:

– Да не сердись ты на него, мам. Зато он умный.

– Вот и пусть сидит в своем кабинете, – отвечала мама, едва не разбив в мойке тарелку, – раз уж он такой умный!

А я сказал папе:

– Пап, да не сердись ты на маму. Зато она в нашей школе самая красивая.

– Вот и пусть ходит в свою школу, – буркнул папа, – раз уж она такая красивая!

Маме, в самом деле, очень часто приходится бывать в нашей школе – наш директор очень часто ее вызывает. Наверное, он в нее влюбился. Или он не может без нашей мамы с нами справиться, особенно с Алешкой.

Мама приходит из школы немного расстроенная и немного сердитая и говорит папе:

– Ну и дети у тебя! Оба в папочку!

– Я горжусь этим! – отвечает папа. – И еще тем, что оба они красивые в мамочку.

Тут мама улыбается и говорит:

– А еще они в меня очень умные!

– Не замечал, – отвечает папа и прячется за газету.

Я тоже не замечал за нами ни особого ума, ни особой красоты. Правда, Алешка в самом деле похож на нашу маму – такие же длинные ресницы, немного курносый, задорный нос и большие наивные глаза. Но если наша мама и в самом деле немного наивная, то об Алешке я бы этого не сказал. За наивностью его взгляда скрываются и хитрость, и внимательность, и наблюдательность. Скоро вы в этом сами убедитесь…

В общем, в тот памятный вечер Алешка остался дома – ходить из кабинета на кухню и обратно, уговаривая по очереди маму и папу, а я пошел во двор, посидеть под нашим добрым тополем.

Но что-то в этот раз мне под ним как-то не очень сиделось.

Я не сказал, что наш тополь любят не только наши жильцы, но и все окрестные собаки. Они то и дело возле него «отмечаются». Оставляют полезную информацию, как говорит наш сосед дядя Федор. Но сегодня эта «полезная информация» особенно сильно попахивала. И от этого мне становилось как-то еще более одиноко. Я чувствовал себя брошенной собакой.

Я, конечно, из-за их ссоры сильно расстроился. Тем более что, в общем-то, ссора была, на мой взгляд, из-за пустяков, на ровном месте. И началась она довольно дружелюбно.

Мы ужинали в большой комнате, за телевизором. Мы, вообще-то, его редко смотрим, интересного там мало, а всякой пакости много. Но папа всегда просматривает все криминальные новости. Это ему нужно по его работе. Конечно, ему на службе предоставляют всякие сводки происшествий, но он говорит, что иногда кое-что полезно увидеть и со стороны, на экране.

Мама эти новости терпеть не может. Особенно, когда дают сообщения о жертвах преступлений и пострадавших работниках милиции. Она, хоть и никогда этого не показывает, очень боится за папу. Наш папа, полковник, не всегда сидит в своем кабинете. Он часто выезжает на место происшествия и даже участвует в задержании опасных преступников. Правда, никогда об этом дома не рассказывает. Но мы все равно об этом как-то узнаем. Чаще всего, когда подслушиваем папины разговоры по параллельному аппарату. Особенно Алешка в этом деле наловчился.

Правда, когда-то, уже давно, папа прервал свой разговор и строго сказал:

– Не сопи в трубку, Алексей.

По случайности папиного сотрудника, с которым он в это время разговаривал, тоже звали Алексеем. И он даже немного обиделся.

– Я не соплю, товарищ полковник. Это, наверное, ваш младший сын сопит.

Алешка, не удержавшись, хихикнул, но с тех пор стал осторожнее. В трубку не сопел и не хихикал.

И вот мы сегодня смотрели эти криминальные новости, а там как раз идет сюжет о том, как один майор задерживал пьяного угонщика. И ведущий весело завершил свой комментарий:

– Вооруженный угонщик задержан, а майор Крылов с полученными в схватке ранениями доставлен в больницу. Сейчас его жизни уже ничто не угрожает.

Мама встала и выключила телевизор. Майор Крылов оказался папиным хорошим знакомым, они вместе когда-то учились в школе милиции.

– Отец, – вдруг сказала мама, – ты уже не очень молод.

– Но еще и не очень стар, – гордо возразил папа.

– У тебя дети растут, – продолжила мама.

– Вот эти, что ли? – Папа с улыбкой кивнул на нас. – Симпатичные, на тебя похожие. И умные, почти как я.

Мама не откликнулась на эту шутку и сказала очень решительно:

– Тебе пора менять работу. – А потом мечтательно добавила: – Будешь в какой-нибудь солидной фирме юрисконсультом. Работа неопасная, зарплата немаленькая. Отдыхать будем, например, в Кордильерах.

– Почему в Кордильерах? – удивился папа.

– А я там ни разу не была.

– Мам, – спросил Алешка, – а ты где-нибудь еще ни разу не была? Или везде уже побывала? Кроме этих… Кондильер?

Алешка иногда такие вопросы задает, что не сразу поймешь – всерьез или в подначку.

– Не твое дело, где я не была, – мама так разошлась, что осадила Алешку довольно резко. – Кордильеры – это моя мечта, с детства. Это самые прекрасные острова на свете. Там золотые пляжи и зеленые пальмы! А на них щебечут розовые попугаи.

– Мать, – сказал папа с чуть заметной улыбкой, – а я-то, темный человек, всегда считал, что Кордильеры – это высокие горы. Там не зеленые пляжи и золотые пальмы, а мрачные скалы и белоснежные ледяные вершины.

– Ты мне зубы не заговаривай, отец! И не губи мою красивую мечту! Лучше скажи: когда поменяешь работу?

Глаза у папы блеснули, и он ответил сердито:

– Когда на золотых пляжах Кордильер зеленые пальмы вырастут, с розовыми попугаями.

Вот тут мама и пошла на кухню греметь посудой, а папа хлопнул дверью в кабинет.

Мы с Алешкой переглянулись. Алешка вздохнул и зачем-то полез в кладовку. Загремел там всякими нужными и очень полезными вещами. О которых мы вспоминали раз в десять лет.

– Чего ты там копаешься? – рассердился я.

– Лопату ищу. Нашу, дачную.

– Чего?!

– Того! – Алешка выбрался из кладовки. – Уеду я от вас.

– Куда?

– В Кондильеры! Пальмы сажать!

– Сажай, – вздохнул я. – Все равно папа со своей работы не уйдет. – И я пошел во двор, посидеть под тополем.

…Вечер кончался, ночь уже начиналась. Было как-то не по себе. То ли грустно, то ли скучно. В общем, невесело. Когда мы с Алешкой ссоримся, это пустяки, дело житейское. Двадцать раз в день. А вот мама и папа поссорились, кажется, первый раз за двадцать лет. И это было так неожиданно, так непривычно, что я даже растерялся. И никак не мог «собраться в кучку». Алешка ведь тоже не случайно в кладовку полез.

Впервые в жизни мне не хотелось идти домой. Но пришлось. У нашего подъезда остановилась черная машина, а из подъезда вышел папа и помахал мне рукой. Ясно – его вызвали на работу, произошло что-то серьезное.

– Иди домой! – крикнул мне папа.

– А вы помирились?

– Два часа назад! Беги скорей, мама волнуется! – И папа сел в машину и уехал. С мигалкой и сиреной.

– Ты где пропадал? – набросилась на меня мама.

– Во дворе. Посидел на скамейке. Нельзя, что ли?

– Можно! В солнечный полдень. А не в позднюю полночь.

– А в раннюю полночь? – спросил Алешка с хитрой улыбкой.

– А ты, такой умник, когда наконец свои кроссовки на помойку отнесешь?

(Ох уж эти старые Алешкины кроссовки! Он их доносил до того, что у них спереди отстали подошвы, и кроссовки стали напоминать двух голодных зверьков. И уже две недели стоят в прихожей, будто ожидая, что их покормят. Алешка все время про них забывает. А может, ему просто жалко их выбрасывать. Как старых верных друзей. Папа тоже ему все время о них напоминает. По утрам, когда об них спотыкается.

– И вообще, я их боюсь, – признается папа. – Так и кажется, что они меня за пятку тяпнут. Особенно вот та, правая. Ишь, ощерилась. Фу, зверюга! Место!

– Ладно, – проворчал Алешка. – Завтра выброшу.

– А ты почему с лопатой? – наконец-то заметила мама. – Куда собрался? Огород копать?

– В Страну Чудес, – сказал я. – Пальмы на пляже сажать. С попугаями. «Крэкс, фэкс, пэкс».

Мама рассмеялась. Но было видно, что она чем-то взволнована.

– У папы проблемы, – сказала она. – Один его друг попал в большую беду.

– Какой друг?

– Аркаша. На него наехали.

– Мам, – спросил Алешка, – а это какой Аркаша? Дядя Каша? Которого в детстве дразнили «Аркашка-какашка», да?

Мама вздрогнула и аж побелела от возмущения.

– Алексей! Что ты себе позволяешь?

Алешка невинно похлопал своими наивными глазками:

– Это же папа рассказывал. Ему можно, да? А мне нельзя, да?

С дядей Аркашей папа дружил в детстве. И немного в молодости. Потом папа стал работником милиции, а дядя Аркаша – работником торговли. Дядя Аркаша разбогател, а папа нет. Не знаю, как там дразнили Аркашу в детстве, но он был застенчивым и робким ребенком в очках. И папа всегда заступался за него, если его обижали. Обижали Аркашу часто. Потому что он был застенчивым. А сейчас он не застенчивый. Но все равно, как в детстве, готов спрятаться за папину спину. А еще дядя Каша долгое время был не только очень застенчивым, но и сильно невезучим. Он сам об этом часто говорил. Жаловался папе:

– Понимаешь, Серега, вот такой я человек, невезучий. В любой тарелке мне почему-то больше всех достается жесткого лаврового листа и жгучего перца…

– Даже в пирожных? – заинтересовался Алешка.

Дядя Каша только вздохнул:

– В пирожных и мороженых мне попадаются пуговицы. А однажды я ел хот-дог и сломал об десятицентовую монету свой любимый зуб.

– Какой? – подскочил Алешка.

– Вот, – дядя Каша показал свой золотой зуб.

Алешка явно позавидовал:

– Красивый. – И мне показалось, что он готов прямо сейчас помчаться за хот-догом, чтобы обзавестись таким же красивым золотым зубом. А если повезет, то и двумя сразу.

А дядя Каша вздыхал все горше.

– В прежнее время, когда я еще стоял в очередях, мне доставалась самая длинная очередь. А товар кончался прямо передо мной. Или начинался обеденный перерыв.

– Зато когда начался передел собственности, – усмехнулся папа, – ты без всякой очереди успел.

– Да, тут-то мне наконец повезло. – Дядя Каша самодовольно ухмыльнулся. – Теперь я в очередях не стою и лавровый лист не жую.

– Теперь ты своих подчиненных жуешь, – поддел его папа.

– Каждому свое, – засмеялся Аркаша. – Один жует, другого жуют. И выплевывают.

И вот теперь этого Аркашу самого «зажевали». Или, как выразилась мама, наехали.

Глава II

Аркаша, Мариша и Маргоша

Мы допоздна ждали папу. И переживали за Аркашу, хотя он и «жует» своих сотрудников. Но он, в общем-то, добрый и отзывчивый человек. Просто в его бизнесе свои законы, и он должен им подчиняться. У папы в его работе тоже ведь свои законы. И папа должен в любое время быть готовым помогать людям, попавшим в беду. И не важно – близкие они ему или совсем чужие. И кстати, хоть Аркаша и «жует» своих подчиненных, но никто из них от него не уходит, не ищет себе другого начальника. Это ведь неспроста, правильно?

В общем, ожидая папу, мы разговаривали только об этом нашем Аркаше. Тем более что не так давно он был у нас в гостях. Они с папой пили коньяк и вспоминали свое детство. И немного – свою юность. До той поры, когда их жизненные пути разошлись. А мы все слушали их воспоминания. Потом Аркаша порасспросил папу о его работе и вздохнул:

– Опасная у тебя служба, Серж.

– У тебя работа опаснее, – усмехнулся папа.

– С чего ты взял? – удивился Аркаша.

– Ну… Ты вот с охраной ездишь. А я – нет. Я сам себе охрана.

Мама стала внимательно прислушиваться к их разговору.

– Надо тебе работу менять, – настаивал Аркаша. – Возглавить, например, юридическую службу солидной фирмы. Лет десять назад…

– Эх, Аркаша, – с улыбкой перебил его папа, – как изменилась жизнь. Лет десять назад я бы тебя задержал, арестовал и посадил.

– За что, Серж? – смущенно посмеялся Аркаша, поправляя прыгающие на носу очки.

– За спекуляцию.

– Это не спекуляция, Серж, а коммерция. Свобода торговли.

А папа все его подначивал.

– Мать, – сказал он нашей маме, – он, знаешь, как торгует? Он во Франции скупает целые партии колготок по одному евро за пару, а продает их здесь по сотне. Коммерсант!

– А какие колготки? – заинтересовалась мама этой коммерцией.

– Отставить! – сказал папа. – Никаких колготок. Взяточница!

Аркаша подмигнул маме, поправил очки и поспешил переменить тему разговора. Он обежал глазами нашу большую комнату и вздохнул с сочувствием:

– Скучновато, Серж, живете. Квартирка у вас не «ах».

– У него и зарплата не «ах», – наябедничала мама. – И дача тоже.

– Зато детишки «аховые», – опять встрял Алешка. – Оба как на подбор.

– Отличники? – спросил Аркаша.

– Не каждый день, – уклонился Алешка.

– Иногда, – уточнила мама. – Раз в году. По физкультуре.

– С квартирой могу помочь, – щедро предложил Аркаша. – У меня этих квартир как грязи.

– Я мзду не беру, – усмехнулся папа. – Особенно квартирами.

– Да, – подтвердил Алешка, – мы нищие, но мы гордые. Мы квартиру не возьмем. А вот какой-нибудь джип…

– Отставить! – Папа шлепнул ладонью по столу. – Вымогатель!

Но все-таки, когда Аркаша распрощался и ушел, на тумбочке в прихожей почему-то осталось несколько пар колготок в красивой упаковке. По пол-евро за штуку.

Папа выбросил их в форточку со словами: «Оболенские взяток не берут».

– Правильно, отец, – громко сказала мама. И шепнула Алешке: – Сбегай подбери. Мы взяток не берем, но от подарков не отказываемся.

И вот теперь мы сидим и волнуемся. Мама толком еще ничего не знала и объяснить нам ничего не смогла. Мы стали ждать папу. Он приехал поздно – проводил оперативное совещание со своей группой.

– Странное дело, – сказал он маме еще в прихожей, опять споткнувшись об Алешкины кроссовки и даже не заметив этого. – Ничего определенного. Какая-то невнятная записка. Безграмотная к тому же. Вроде того: «Палажи пад каминь ва дваре мильён денег».

– Пацаны балуются? – предположила мама.

Папа пожал плечами:

– Мы тоже сначала так решили. Да вот только к этой записке добавилась еще одна. Вот, посмотри. – И он протянул маме сложенный листок.

Мама его развернула и стала читать. Мы с Алешкой тоже сунули в него свои носы.

Не понятно, что тут тревожного увидел папа. Это был какой-то список адресов. Самых разных. Фитнесс-клуб. Массажный салон. Салон красоты. Ветлечебница.

– Ни фига! – вырвалось у мамы. Она, видно, сразу поняла, что это значит.

– Да, – кивнул папа, – не слабо. Это все адреса, где бывает Мариша.

Мариша – это жена Аркаши, красивая тетя Марина, Мисс какой-то области.

– Она что, – безмерно удивился Алешка, – в ветлечебнице лечится?

– У нее собачка есть, Маргоша, – усмехнулся папа. – Понимаешь, мать, это явный намек. Мол, мы прекрасно знаем, где постоянно бывает твоя любимая красавица-жена, и у нее могут быть большие проблемы, если ты, Аркаша, не положишь «пад каминь мильён денег».

– И что будешь делать? – спросила мама с тревогой в голосе.

– Я на завтра пригласил Аркашу к нам домой. Здесь его допрошу. Так спокойнее. За ним могут следить. А его квартира и все его телефоны могут стоять на прослушке.

Мама усмехнулась и кивнула на нас с Алешкой:

– В нашем доме прослушек тоже хватает.

А я вот что скажу. Если бы мы с Алешкой не включили свои лопоухие «прослушки», эта история могла бы закончиться гораздо печальнее…

Утром папа, споткнувшись в прихожей о кроссовки, уехал на работу. Мы с Алешкой сбегали в школу и отпросились с четвертого урока. Алешка сказал, что у папы разболелся зуб, а я сказал, что у мамы разболелось ухо. Больным нужна наша помощь. Забота и внимание им тоже необходимы.

Вскоре приехал папа. А потом, к вечеру, Алешка, дежуривший у окна, сообщил:

– Прибыл дядя Каша. Целым составом.

Я тоже выглянул в окно. Напротив нашего подъезда остановились две машины: навороченный «мерс» и черный джип.

Сначала из них вышли охранники, осмотрелись. Двое остались у подъезда, а еще двое пошли в дом, прикрывая собой застенчивого Аркашу.

Ему и тут немного не повезло. Сначала он наступил в лужу, а потом охранник так быстро распахнул перед ним дверь, что едва не хватил Аркашу в лоб. И Аркаша прошмыгнул в подъезд, как серенькая мышка в очках. Мне даже немного жалко его стало.

Мама дала Аркаше теплые тапочки и сухие папины носки. И они сразу же скрылись в кабинете. Не носки, конечно, и не тапочки, а папа с Аркашей. В дверях папа обернулся и сказал маме, кивнув в нашу сторону:

– «Прослушки» наши заглуши.

– Марш на кухню! – сказала нам мама. – И дверь за собой закройте.

Мы не очень-то огорчились. Папа все равно потом все расскажет маме. А уж тут наши «прослушки» не откажут – технология подслушивания у нас с Алешкой отработана…

Разговор в кабинете продолжался довольно долго. Наконец мы услышали голоса в прихожей – Аркаша прощался с папой и застенчиво его благодарил. Мы тоже примчались из кухни, но дверь за Аркашей уже захлопнулась. А на тумбочке опять осталась пачка пакетов с колготками. Наверное, взамен папиных носков. Папа посмотрел на колготки, но ничего не сказал. Он был озабочен.

– Ну что? – спросила мама, тоже озабоченно. – Это серьезно?

– Похоже, что так, – кивнул папа.

– Идите на кухню, – приказала нам мама.

– Мы только что оттуда, – обиделся Алешка.

– А что вы там делали? – спросила мама невинным голосом.

– Ничего, просто так…

И вот тут-то мы попались!

– А теперь, – злорадно сказала мама, – не просто так, а с пользой.

– Посуду, что ли, помыть? – догадался Алешка и сделал вид, что очень огорчился. На самом деле именно это нам и было нужно.

Мама с папой остались в большой комнате, а мы пошли на кухню. Пустили в мойку воду так, чтобы она погромче журчала, разулись и на цыпочках пробрались в коридор. Дверь в комнату была прикрыта не плотно, и нам все было хорошо слышно. Время от времени мы по очереди бегали на кухню и громко брякали тарелками, ложками и кастрюлями.

– Что они там барабанят? – один раз спросила мама.

– Протестуют, – сказал папа.

– От таких протестов, – возмутилась мама, – мы скоро без посуды останемся.

– Они только рады будут, – усмехнулся папа.

В общем, мы прослушали весь их разговор и узнали много нового.

На дядю Аркашу в самом деле «наехали». Кроме этих записок, он получил ночью и телефонный звонок. Ему было четко и ясно сказано, что если он дорожит своими близкими – Маришей и Маргошей (Маргоша – это Маришина собачка по имени Королева Марго), то должен, следуя дальнейшим указаниям, выделить из своих доходов некоторую сумму для обеспечения их безопасности.

– Я сразу же спросил его, какие у него отношения с партнерами и конкурентами по бизнесу.

– Прекрасные, – сказала мама. – Он же такой застенчивый.

– Бизнес есть бизнес, – возразил папа. – Я поручил своим ребятам проверить всех, кто имеет к нему претензии. Но думается мне, что здесь что-то другое. Другие действующие лица, другая конечная цель.

– Рэкетиры? – прямо спросила мама.

– Возможно. – Тут папа прислушался. – Кажется, они последнюю тарелку грохнули.

– Нет, – возразила мама, – мою чайную кружку.

– Так ей и надо, – сказал папа. – Ей уже десять лет, и она вся в трещинах.

– Была в трещинах, – вздохнула мама. – Теперь она в осколках.

– В общем, мы поставили на контроль все Аркашины телефоны и выделили Марише свою охрану. От Аркашиных балбесов толку мало.

– А дальше?

– Будем ждать. Когда они назначат встречу для передачи денег, мы их возьмем.

Папа сказал это так просто, будто собирался не опасных преступников брать, а ложку со стола. Ну что ж, он свое дело знает.

– Видишь, – сказала мама, – как хорошо, что я отговорила тебя менять работу. От тебя ведь столько пользы.

Алешка зажал рот, чтобы не расхохотаться во весь голос. С нашей мамой не соскучишься.

Мы быстренько вернулись на кухню, обулись и взялись за посуду. Когда мама пришла к нам, она глянула в мойку и сказала:

– Бездельники. Чем вы тут занимались? О! Моя любимая кружка, оказывается, цела. А что же вы грохнули?

– Хрустальный кувшин, – успокоил ее Алешка. – И серебряные стаканы.

У нас их отродясь не было. Ни серебряных кувшинов, ни хрустальных стаканов. Но мама на всякий случай все-таки проверила помойное ведро. И очень удивилась (с приятностью), что никаких осколков (ни серебряных, ни хрустальных) в ведре не оказалось.

– Свободны, – сказала нам мама, когда мы домыли посуду. – Умываться и спать. Немедленно.

Через пять минут она вошла в нашу комнату:

– Алексей, умылся?

– Частично, – пробормотал Алешка.

– Это как? – удивилась мама.

– Нос и одно ухо, – объяснил я.

– Не ври, – возмутился Алешка. – Ухи я вообще не мыл. Это вредно.

– Кто сказал? – спросила мама. – Карлсон?

– Семен Михалыч, наш директор.

Тут мама немного растерялась. Наш директор был в большом авторитете у школьных родителей. Как бывший боевой полковник. И мама не стала спорить. Поправила Алешке одеяло, выключила свет, пожелала спокойной ночи и ушла.

И тут же вернулась:

– Про кроссовки утром не забудь.

– Не забуду, – сказал Алешка. – И что вы их так боитесь?

Когда мама ушла, мы с Алешкой стали обсуждать подслушанную информацию. Потом, когда прошло немного времени, я один раз задумался: как же так получилось, что наше с Алешкой бытовое, как говорит папа, любопытство привело нас к активной деятельности. Мы ведь не собирались вмешиваться в эти Аркашины проблемы, нам своих проблем хватало. Мы просто волновались за него и за его любимую Маришу. И как-то незаметно включились в борьбу за их безопасность. А когда включились, узнали такое! Что даже папа, когда мы ему об этом рассказали, безмерно удивился.

Так или иначе, но мы с большой пользой влезли в это дело. Хотя нас об этом никто не просил. Скорее – наоборот. Когда на следующее утро, за завтраком, Алешка с невинной мордашкой выразил пожелание навестить дядю Кашу в его доме («А то, пап, очень невежливо получается: он к нам все время шляется, а мы к нему – ни разу»), папа молча показал ему свой большой кулак. А потом добавил словами:

– И близко к его дому не подходить!

– Опасно? – спросила мама с тревогой в голосе.

– Очень, – сказал папа. – Они там всех вымогателей распугают. Ищи их потом по всему свету.

– Ладно, – смирненько пообещал Алешка, – не будем мы их пугать.

– Правильно! – похвалила его мама. – Молодец! В конце концов, отец, это твоя обязанность.

– Не знаю, не знаю, – папа чуть заметно усмехнулся. – Я все подумываю: а не поменять ли мне работу? Да и жена настаивает на этом.

– Какая еще жена? – возмутилась мама. – Твоя жена тобой гордится!

– Ладно, – сказал Алешка, вставая из-за стола, – вы тут погордитесь друг другом, а нам пора в нашу любимую школу.

– Кроссовки захвати, – напомнила ему вслед мама.

– Обязательно, – заорал Алешка из прихожей, заталкивая кроссовки подальше под тумбочку. Никак он с ними не расстанется.

Когда мы пришли в школу, Семен Михалыч участливо нас поприветствовал и спросил Алешку:

– Как у вашей мамы уши?

– Довольно чистые, – машинально ответил Алешка, позабыв о мамином «больном» ухе.

– А у папы зуб? – ехидно усмехнулся директор.

– Поправился, – сказал я.

– Ну-ну, – Семен Михалыч покачал головой. – Я проверю. Сегодня вечером.

До вечера еще далеко, что-нибудь придумаем. А вот что нам делать после уроков, мы уже знали. Поедем вымогателей от Аркашиного дома отпугивать.

Дядя Каша жил недалеко от нас, на окраине Москвы, где кончался город и начиналась природа, в большом новом доме (этажей в сто), окруженном железной оградой со шлагбаумом. Возле шлагбаума стояла веселенькая будочка, где нес свою вахту мрачный охранник в черной форме. Вооруженный до зубов пистолетом, наручниками, баллончиком и дубинкой. Он был очень вежлив с жильцами и очень груб с посторонними. Особенно с теми, которые не подъезжали к дому на клевых тачках, а подходили к нему пешком. Как мы с Алешкой.

Мы походили вокруг ограды – никаких в ней дырок, кроме «глазков» видеонаблюдения, не обнаружили и остановились у шлагбаума.

– Эй! – крикнул Алешка. – Нам к нашему дяде надо!

Охранник вышел из будочки, смерил Алешку взглядом и, коротко отозвавшись: «Иди отсюда!» – снова скрылся в будке.

Да, эту крепость нашими силами не взять. Я так и сказал Алешке. Он пожал плечами:

– Возьмем хитростью.

Глава III

Бетонный парус

Через пару дней мы снова вертелись вокруг Аркашиного дома. Он, кстати, назывался почему-то «Парус». Наверное, потому что в самом деле немного походил на надутый сильным ветром парус, из бетона. Стены у него были не плоские, как положено, а какие-то кривые: одна выпуклая, а другая вогнутая. Наветренная и подветренная.

Лешка посмотрел на этот «Парус», задрав голову, и пробормотал:

– Парус… Это, Дим, не парус, а какой-то надутый великан.

Лешка точно сказал. Этот странный дом будто гордился перед нормальными домами, что он сам не такой же нормальный. Будто изо всех сил выпятил брюхо: вот, мол, я какой, а вы все не такие!

– Дим, а внутри у него стены тоже кривые? Наветренные и подветренные? Как же они там мебель вешают? Мебель у них тоже кривая? Наветренная и подветренная?

– А я откуда знаю?

– Пойдем, у охранника спросим.

– А он откуда знает? Он в своей будке торчит, его внутрь не пускают.

Алешка взглянул на меня так, что я сразу понял: его нисколько не интересуют выпукло-вогнутые стены. Во всяком случае – не снаружи. В этом доме, как и во всей этой истории, Алешку гораздо раньше, чем меня, заинтересовало что-то другое. И это другое, таинственное и опасное, скрывалось в пузатом доме. Потому Алешка так и рвался туда. Он будто чувствовал, где скрывается тайна и где находится что-то, что поможет ее раскрыть.

Тут как раз к «Парусу» подъехала красивая машина, разрисованная по бортам розовыми леопардами в зеленых пятнах. Охранник мгновенно поднял шлагбаум, вышел из будки и вытянулся как стойкий оловянный солдатик. Только на двух ногах. Зато лицо у него при этом было по-настоящему оловянным.

Машина въехала на территорию «Паруса», шлагбаум опустился. И поскольку охранник был не тот, что в прошлый раз, Алешка сделал еще одну попытку.

– Дядь, – сказал он, – а нам туда надо. Нас в гости позвали.

– Кто? Фамилия? Квартира?

– Дядя Каша позвал. А фамилию я не помню.

– Вспомнишь – придешь. – И охранник повернулся к нам своей оловянной спиной.

– Дядь, – сказал в эту спину Алешка, – а в квартирах стены тоже кривые?

Этот охранник был гораздо вежливей того: ни слова не говоря, он просто скрылся в своей будке.

Мы еще немного потоптались возле шлагбаума, но ничего интересного и полезного так и не получили. Всего-то: приехала еще одна разрисованная машина, да из одного подъезда вышел пацан (постарше Алешки, помладше меня) с какой-то не очень молодой женщиной. Но это были явно не жильцы «Паруса». Наверное, какая-нибудь уборщица со своим сыном, одеты они были довольно просто и, я бы сказал, не по-московски.

Но охранник их знал: вытягиваться перед ними не стал, но выпустил беспрепятственно. Женщина на нас внимания не обратила, а пацан скорчил рожу и надул под носом пузырь жвачки. Пузырь лопнул и повис у него на носу.

– Ах, как он нас удивил! – хихикнул Алешка. – Какой способный мальчик.

«Способный мальчик» обернулся и опять состроил рожу. Еще глупее первой.

Алешка ответил ему тем же. Только с б́ольшим артистизмом. А потом сказал мне:

– Дим, давай еще поболтаемся вокруг дома. Может, все-таки какую-нибудь дырку в заборе найдем. Или сами проделаем.

Как бы в нас самих тут дырок не проделали. Охрана тут крутая.

Но мы все-таки еще раз обошли территорию «Паруса» вдоль всего забора. Дырок в нем так и не нашли, а проделать их можно было только газосваркой. Или гранатой. Ни того, ни другого мы не имели. «Парус» был надежно защищен от нашего вторжения. Да еще и наябедничал. Правда, мы об этом узнали только вечером. Когда папа пришел с работы.

– У тебя очень непослушные дети, – сказал он маме за ужином.

– А у тебя? – спросила мама.

– Бандюги! Я сегодня просматривал записи с камер наблюдения Аркашиного дома…

– И что?

– Подозрительных лиц не замечено. Кроме двух личностей. Одна лет пятнадцати, другая примерно десяти. Делали попытки незаконно проникнуть на охраняемую территорию. Пытались подкупить охранника.

– Интересно чем?

– Личным обаянием.

В общем, нам не так чтобы уж очень попало, но мы поняли, что за Аркашину проблему папины сотрудники взялись серьезно. Папа даже без всякой конспирации сказал, что завтра состоится передача денег.

– И знаешь, где? – спросил он маму.

– У нас на кухне? – мама улыбнулась.

– Почти. На школьном стадионе.

– Класс! – Алешка аж подпрыгнул. – А когда?

– Посмотреть хочешь? Все равно не увидишь. Они все хорошо продумали.

– А как? Ну, пап… Расскажи, а? Мы никому не скажем.

И что удивительно – папа рассказал. Мне это даже показалось не столько удивительным, сколько подозрительным.

– Все очень просто. Рано утром, когда дворник очистит от мусора урны, Аркаша должен положить в крайнюю от входа на стадион урну газетный сверток. Неряшливый такой, газета мятая, в пятнах. Аркаша тут же уходит, а какое-то неизвестное лицо в неизвестный час этот сверток заберет.

– И вы это неизвестное лицо в этот неизвестный час…

– Точно, – сказал папа. – Мы его… Ого! Там всюду будут мои ребята. Под видом совершенно случайных людей. Ну там, молодая мамаша с коляской, бабуля с вязаньем, дедуля с газетой…

– Дядя Федор с топором, – добавил Алешка.

– А ты откуда знаешь? – папа сделал вид, что страшно удивился. – Бабуля с вязаньем – чемпион Москвы по карате, дедуля – мастер спорта по бегу на всякие дистанции, мамаша с коляской – призер Олимпийских игр по стрельбе…

– А в коляске у нее пулемет? – догадался Алешка.

– Гранатомет. – Папа улыбнулся. – Вот такие у нас кадры. Так что вы, непослушные мамины дети, не суйтесь завтра на стадион.

– А то еще спугнем неизвестное лицо, да, пап? – деловито спросил Алешка.

Глаза его блестели от предстоящего. Было ясно: он сделает все, чтобы ничего не проглядеть. Папа это сразу понял.

– Мать, Алешку под замок на весь день.

– А Димку? – ревниво взвизгнул Алешка.

– Димку необязательно.

– Дим, тогда ты мне все расскажешь. Как старший брат.

– Димку тогда тоже под замок, – решил папа. – Оба хороши.

Мне, честно говоря, тоже хотелось бы посмотреть, как сработают папины «ребята» – мамуля и бабуля с дедулей.

– Ладно, – сказала мама. – Под замок я их сажать не буду. Я им, как Золушке, дам всякие задания на весь день.

– Щаз-з! – взвился Алешка. – Отделить чечевицу от черепицы? Я не умею!

– Научишься, – спокойно сказала мама. – К вечеру. И кстати, когда наконец ты выбросишь в мусоропровод кроссовки?

– Начинается… – проворчал Алешка.

– Начинается! – вспыхнула мама. – Добрые люди, которые иногда к нам заходят, при виде твоих кроссовок пугаются и подскакивают. Мол, что за звери живут в вашей квартире?

– Мне их жалко, – сказал Алешка. – Они были такие красивые.

– Ну, когда это было, – сказала мама. – Сто лет назад.

– Папа свои болотные сапоги, все в дырках, тоже не выбрасывает, – сказал Алешка.

– Ну! – папа покачал головой. – Эти сапоги…

– …У того, у кого надо сапоги, – продолжила мама. – Чтобы завтра утром твоих кроссовок в моем доме не было. Я хоть к ним и привыкла, но тоже побаиваюсь. И мне стыдно, что мой сын ходил в такой жуткой обуви. Значит, я плохая мать.

– Ты хорошая мать, – успокоил ее Алешка. – Только вредная. Иногда.

– А ты все время вредный, – сказала мама. – Иди спать. Но сначала умойся. И не частично. И не разными фрагментами. Я проверю!

Утром папа засунул в свою сумку газетный сверток. Газета была старая, немного драная, в пятнах.

– Денежки? – спросил Алешка.

– А то! – сказал папа. – Большие тыщи.

– Не потеряй, – сказала мама. – Чужие все-таки.

– Чужие не жалко, – сказал Алешка. – У Аркаши их много.

– Все, – сказал папа. – Пока.

И он ушел руководить операцией по задержанию вымогателей.

Мама нас под замок, конечно, не посадила. Зато загрузила по полной программе. Уборка, чистка картошки, мытье посуды, отделение чечевицы от черепицы и всякая другая ерунда. Никогда мы так здорово не хозяйничали.

– Молодцы, – похвалила нас мама. – Вот так бы каждый день.

Алешка зажмурился от ужаса. И с надеждой спросил:

– Мы свободны?

– Относительно, – сказала мама.

Мы сорвались с места, помчались в прихожую, переобулись.

– Кроссовки захвати, – крикнула из кухни мама. – А то я их в окно выброшу. Кому-нибудь на голову.

Но кроссовок почему-то в прихожей не оказалось.

– Может, папа их в окно выбросил? – предположил Алешка. – Кому-нибудь на голову.

– И ключи от квартиры тоже?

Ключей в двери, как и кроссовок под тумбочкой, тоже не оказалось.

Мама вышла в прихожую.

– Мы под замком? – спросил я. Сурово.

– Это случайность, – ответила мама. – Папа ключи забрал. Придется потерпеть.

– Эх вы! – горько сказал Алешка. – А я-то старался. Две тарелки помыл и ни одной не разбил. А вы…

– Насчет «не разбил» – у тебя еще все впереди. – Мама иногда бывает безжалостной. – Сам же сказал, что теперь будешь каждый день так здорово хозяйничать.

– Я? Это ты сказала! А я…

Не знаю, что он хотел сказать, потому что в дверях звякнуло и пришел папа.

– Как тут у вас? – спросил он. – Все в порядке? А ты чего такой надутый?

– А ты? – спросил в ответ Алешка.

– Я не надутый, я расстроенный.

– Операция сорвалась? – спросила мама с сочувствием.

Когда мы приносим из школы «двойки», она нас с сочувствием об этом не спрашивает.

– Сорвалась… – Папа вздохнул. – Подослали какого-то постороннего мальчишку. Мы от него ничего не добились. «Какие-то дядьки» его попросили. Пообещали. Обманули.

Алешка, ни слова не говоря, накинул куртку и помчался на стадион. Я – за ним. Тоже накинув куртку.

Догнал я Алешку возле той самой урны. Как раз в тот момент, когда он вытаскивал из нее знакомый газетный сверток.

– Вот они! – сказал он торжествующе. – Денежки! – И нетерпеливо развернул сверток.

И захлопал глазами. И даже немного взвыл.

Вместо денег в этом газетном свертке находились… старые Алешкины кроссовки. Которые мама уже целый месяц просила его выбросить на помойку.

Все стало ясно. Папа нас наколол, чтобы мы не вмешивались. А на самом деле операция проводилась совсем в другом месте.

– Хорошее начало, – сказал Алешка задумчиво. – Какой будет конец?

В тот же день к нам пришел Аркаша. Очень расстроенный и напуганный. Да и сердитый.

– Вы чего-то там испортили, – сказал он папе недовольным голосом. – Вы их спугнули. Хорошо хоть деньги не пропали.

– И кроссовки, – сказал Алешка. – Мне было бы жалко, если бы их какой-нибудь жулик забрал.

– И носил бы их по праздникам, – сказала мама.

– Какие еще кроссовки! – возмутился Аркаша. – Моя Мариша с ума сходит от страха. Вся такая нервная. Даже Маргоше забыла педикюр сделать – так расстроилась.

Папа молча все это выслушал, а потом сказал:

– Не волнуйся, тебя в ближайшее время никто больше беспокоить не будет.

– Точно? – обрадовался Аркаша и так тряхнул головой, что чуть не сбросил свои застенчивые очки с носа на стол. – А почему?

– В свое время узнаешь. – Папа как-то странно это сказал. Словно знал что-то не очень приятное, но говорить об этом не хотел. – И за Маришу не беспокойся, никто ее похищать не станет.

Аркаша даже фыркнул. Будто сильно обиделся, что его жену, такую красавицу, никто не хочет похитить.

– И вы охрану с нее сняли? – спросил он. – Теперь она беззащитная?

– Как и все мы, – сказал папа.

Дядя Каша сделал такое лицо, что было ясно – мы это мы, а они, Аркаша с Маришей, это совсем другое. Они намного дороже.

Я заметил, как папа и мама обменялись при этом легкими улыбками.

– Мариша мне очень дорога, – опять заладил Аркаша. – Она такая любящая. Такая нежная. Такая умница. – Он аж засветился. – Когда я впервые увидел ее на подиуме, в полном сиянии ее красоты, то просто обомлел от восторга. И до сих пор не могу понять, как эта неземная звездочка могла полюбить такого заурядного коммерсанта?

По маминой улыбке я догадался, что и она не может этого понять. А папа сказал:

– Так часто бывает в жизни, Аркаша. Она сумела разглядеть в тебе все твои внутренние достоинства.

– Глубоко скрытые, – вежливо добавила мама.

– А какие достоинства? – с удовольствием стал расспрашивать Аркаша. Видно, нечасто в нем кто-то обнаруживал достоинства. Или они так глубоко скрыты, будто их и вовсе нет. – Чем же я мог покорить Маришу?

– Скромностью, – сказала мама.

– Щедростью души, – сказал папа.

– А еще? – Аркаша сладко жмурился, как сытый кот у теплой печки.

– Красотой! – выпалил Алешка.

– Ну уж… – Аркаша смутился от такой откровенной лести. – Это уж ты… Ну какой там красотой? Хотя…

– Внутренней, – сказал Алешка. – Глубоко скрытой.

Аркаша слушал все это с большой серьезностью и не чувствовал нашей иронии. А Лешка вдруг как-то мечтательно проговорил:

– Как бы мне хотелось посмотреть на вашу Маргошу… То есть Маришу. Хотя бы издали.

– Чего проще! Заходи к нам в гости. Теперь можно, опасность миновала, осада снята!

– У вас там охраняемый забор. И шлагбаум как на переезде.

– Для моих друзей шлагбаум всегда поднят! – с пафосом сказал Аркаша. – Заходи. Только позвони заранее. – Он положил на стол свою золоченую визитку.

– А я бы к вам и на вашу дачу съездил, – нахально напросился Алешка.

– Запросто. Только она еще недостроена.

– Но хоть крыша-то есть?

– Крыша есть. А вот все удобства только во дворе. Они временные.

Алешку это не смутило. И несмотря на строгие мамины взгляды, он напросился в гости еще и на дачу. Удобства во дворе посмотреть.

Ну, в общем, все проблемы Аркаши как-то разрешились. Папа был спокоен. Он почему-то был уверен, что вся эта история с вымогательством – чья-то глупая шутка. Впрочем, папе виднее.

…Вскоре Аркаша стал прощаться, целовать маме руку и хлопать папу по плечу. А Лешка, нимало не смутясь, попросил его выбросить по дороге на помойку его старые кроссовки. Которые он зачем-то опять притащил домой.

Тут уж мама не выдержала и дала ему подзатыльник.

– А чего? – Алешка сделал большие удивленные глаза. – Все равно они мимо помойки поедут.

Мама выхватила у него кроссовки и засунула их под тумбочку. Алешка усмехнулся.

Глава IV

Как бы красавица

– Дим, – сказал мне Алешка, – нас в гости пригласили. На завтра.

– Кто?

– Тетя Мариша.

«Пригласили». Сказал бы уж – напросился.

– Тебе это надо?

– Очень надо. Я, Дим, еще ни одну королеву красоты живьем не видел, только по телевизору. – И Алешка посмотрел на меня такими ясными правдивыми глазами, что я сразу понял – врет! Не про телевизор, конечно.

Дело совсем не в том, что ему на Маришу хочется посмотреть. Совсем в другом дело. А вот в чем? Спрашивать его бесполезно, а самому догадаться – слабо. Да и не очень хочется, честно говоря. Меня больше беспокоило грозное обещание директора школы проверить наше вранье про папин зуб и мамино ухо. Об этом я и сказал Алешке.

– Ерунда, – отмахнулся он от проблемы. – Разберемся. И с зубами, и с ухами.

– Ушами, – поправила его вошедшая в комнату мама. – А что у тебя с ушами?

– Это не у меня, – сказал Алешка. – Это у тебя, мам.

– Не замечала, – удивилась мама.

– Ну, мам, ты ж их не видишь. А со стороны виднее.

– И что тебе виднее? – Мама насторожилась.

– У тебя одно ухо краснее другого. Оно не болит?

– Что ты врешь, Алексей? – Мама подошла к зеркалу. Внимательно стала разглядывать свои маленькие ушки. Легонько подергала их за мочки.

– Давай помогу, – предложил Алешка.

– Обойдусь! – сказала мама сердито. – Выдумываешь всякую ерунду. – И она еще раз внимательно всмотрелась в свои уши. С некоторым беспокойством. – Мойте уши… то есть руки, будем ужинать.

– Ушами? – удивился Алешка. – Я не умею.

– Брысь! – сказала мама. И пошла на кухню, накрывать ужин.

Тут как раз пришел с работы папа. И спросил:

– Как дела?

– Порядок! – весело отозвался Алешка. – Только у мамы что-то с ухами.

– Что такое? – забеспокоился папа.

– У нее одно ухо покраснело.

– Ну-ка, – папа стал разглядывать мамины уши. – Точно: правое краснее левого.

– Наоборот! – заспорил Алешка. – Левое краснее. И больше правого. Не болит? Давай «Скорую» вызовем, мам?

– Хватит! – сказала мама. – Я сейчас забинтую свои ухи… уши! И лягу спать. А вы ужинайте сами. Без моих ушей!

Мама не успела «забинтовать ухи» – зазвонил телефон. Она сняла трубку.

– Добрый вечер, Семен Михайлович, рада вас слышать. Здоровье? Мое? Спасибо, хорошо. Ухо? Да, конечно. Да, спасибо. – Мама позеленела. – Спасибо, обязательно. – И брякнула трубку: – Посоветовал непременно закапать в ухо. А что закапать, он, оказывается, забыл. Странная история… – И мама опять посмотрелась в зеркало. С каким-то недоверием к самой себе.

А назавтра уже Алешка застрял перед зеркалом, прихорашивался.

– Что случилось? – спросила мама.

– Мы в гости идем, – деловито сообщил Алешка, не сводя глаз со своего отражения.

– Это когда? – мама тоже взглянула в зеркало, улыбнулась. – Покушать успеете?

– Не знаю, сегодня идем. Средним вечером.

– Каким? – изумилась мама. – Каким вечером?

– Средним.

– Такой бывает? Это что-то новенькое.

Алешка возмутился:

– Интересные вы люди! Раннее утро у вас бывает? Поздний вечер бывает? Значит, и средний вечер тоже бывает!

Мама не стала спорить, а Лешка, пыхтя от возмущения, продолжил свое прихорашивание. Чтобы произвести впечатление на Королеву красоты какого-то района. Маминой щеткой для волос он пытался уложить свой непослушный хохолок. Но ничего у него не получалось: хохолок упрямо и задорно торчал на макушке.

– Сливочным маслом намажь, – посоветовал я.

– Что я, бутерброд, что ли? Может, мне еще и кусок сыра на макушку положить?

– Лучше колбасы, – сказала мама. – Аппетитней. А еще лучше заодно и руки помыть. – Мама с интересом наблюдала, как Алешка роется в шкафу в поисках своей любимой рубашки.

– Я, может, – пропыхтел он из глубины шкафа, – еще и шею вымою.

– Медведь в лесу сдох, – вздохнула мама, – не иначе.

– Какой медведь? – Алешка высунулся из шкафа. – С грязной шеей?

– Так говорят всякий раз, – объяснила мама, – когда какой-нибудь человек совершает необычный для него поступок. Например, помоет руки перед обедом. И оба уха перед сном.

– Это не про нас. – Алешка снова скрылся в шкафу и пробубнил оттуда: – Мы руки моем когда надо. А не всякий раз.

– Не поняла, – вздохнула мама. И без труда нашла на верхней полке любимую Алешкину рубашку.

В нашей семье эту рубашку только Алешка любит. Он сам ее выбрал, на рынке. В палатке, где продавали всякие уцененные вещи.

– Какой ужас, – сказала при этом мама. – У тебя вкус дикаря. Или артиста эстрады.

– Ничего, – успокоил ее папа, когда увидел Алешку в обнове, – зато не потеряется. «Вы не видели тут мальчика в яркой рубашке?» «Видели! От него и бежим».

Когда Алешка (со скандалом) явился в этой рубашке в школу, наш директор Семен Михалыч сперва от него шарахнулся, а потом строго сказал:

– Еще одно такое хулиганство, Оболенский, и я тебя переведу в другую школу. Или отдам в зоопарк, к павлинам и попугаям. Впрочем, мне их жалко – они все тогда поумирают…

– От зависти? – безмятежно спросил его Алешка.

– От ужаса.

В общем, Алешка принарядился по своему вкусу, и мы отправились с визитом к Марише и Маргоше.

На этот раз мы проникли в крепость по кличке «Парус» без особого труда. Охранник был предупрежден, молча пропустил нас, только недоверчиво покосился на Алешку (на его рубашку) и опустил за нами шлагбаум.

Дверь квартиры нам отворила сама Мариша. Она была почему-то босиком и в шортах красного цвета. И в красной прическе.

– Хай, – приветливо сказала она. – Проходите как бы в гостиную, я распоряжусь за чай и за кофе. И как бы приведу себя в порядок. – И она ушла, шлепая по паркету голыми пятками.

В гостиную из холла дверей не было, был просто такой проем в виде арки, завешенный шторкой из кусочков цветного бамбука. Когда эта шторка висела спокойно, она изображала из себя рыжего тигра в зеленых джунглях. А с другой стороны – обезьянку с бананом на пальме. «Кондильеры», словом.

В самой гостиной мебель была обычная, не вогнутая и не выгнутая, только очень блестящая. Почти всю комнату занимал «блескучий» угловой диван, по которому были разбросаны всякие цветные подушечки, разноцветные мобильники и игрушечные зверушки со следами острых зубов.

Алешка присел на диван и спросил меня:

– Тоже разуться, что ли? До босиком.

Тут вошла Мариша, она слышала его слова и сказала с гордостью:

– В нашем доме гости как бы не разувают обувь.

– В нашем доме тоже, – сказал Алешка. – Но вы-то босиком.

– Так надо. Все артистки как бы ходят дома босиком. Так положено. – И Мариша брякнула на столик цветной журнал. – Вот, посмотри. Гламурненько, культурненько.

На развороте было несколько фотографий, сделанных в загородном доме одного певца и одной певички. Дом тоже был весь «блескучий», а хозяева – босиком. И на всех фотоснимках на переднем плане сверкали их голые ступни с кривыми пальцами. И с крашеными ногтями.

Мариша тоже от них не отставала. Распорядившись «за чай», она привела себя в такой порядок, что мы от этого порядка немного онемели. Мариша переменила шорты на другой цвет и успела по новой раскраситься. Куда там до нее Алешкиной рубашке!

– Разноцветная индейка, – с восторгом шепнул мне Алешка, когда Мариша отошла к дальнему окну раздернуть шторы.

Да, лучше не скажешь…

На руках и ногах у нее были разноцветные – встречались черные – ногти. На голом животе – татушка в виде алой розочки с зелеными листочками и черными колючками. А рядом с пупком висел замочек с ключиком. Голубые ресницы так сильно были накрашены, что все время опускались от своей тяжести и чуть слышно щелкали, как у куклы с глазками. Губы у Мариши были разрисованы под цвет колючек, а щеки – под цвет розочки.

Нас Мариша тоже оценила. По мне она, правда, скользнула скучным взглядом, а на Алешке этот взгляд у нее оживился.

– Клевый прикид, – похвалила она его рубашку. И тут же вскочила. – Гламура не хватает. Нужен как бы штрих. – Мариша прошлепала босыми пятками за дверь, вернулась с галстуком-бабочкой – таким из себя ярко-красным в черный горошек. – Носи! Я тебе дарю! Это Аркашина. Он в ней на презентации ходил.

– А теперь не ходит? – как бы испугался (или расстроился) Алешка.

– Ходит! Еще как! И я с ним. Только сейчас на бабочки мода другая. Теперь черная с красным горошком. – И Мариша прицепила Алешке бабочку, отступила на шаг, полюбовалась. – Отпад! Все девчонки наши!

Вид у Алешки с этой бабочкой был глупейший. Но это его не беспокоило. Он явно вел какую-то свою игру, и, похоже, эта игра у него получалась. Когда у Мариши заиграл один из мобильников, разбросанных по дивану, Алешка коротко взглянул на меня, и в этом взгляде я четко, ясно прочел: «Дим, я так и знал!»

Что он знал? Отпад? Девчонки наши? Красный горошек на черном поле? Не знаю… Мне просто захотелось домой. От всего этого гламурненького и фигурненького.

А Мариша щебетала:

– Ну, Кашик, Кашенька, Аркашенька. Всего-то штучка баксиков для твоей любимой. Котик, не жадничай. Это колечко на моем пальчике… Ты же любишь мои пальчики.

Если бы мне приснились такие пальчики, с такими черными ногтями, я бы с тахты упал.

– …Умница, Кашик. Целую тебя сто раз. Приезжай скорей. С колечком.

Мариша отложила мобильник и посмотрела на себя в зеркало.

– Вот, пацаны, какая трудная у меня судьба – каждый раз его упрашивать приходится. Что-то он жадничать стал. А ведь я не просто так ему. Я ведь Королева красоты. «Мисс Лопушанская область». Я бы и «Мисс Вселенная» бы стала. Да вот за Кашку вышла замуж, и карьера моя кончилась. Сижу, как царевна в замке.

Тут царевна в замке опять начала копаться в подушках на диване, потому что откуда-то снова заверещал очередной мобильник. Мариша его так и не откопала, не успела.

– А зачем вам столько мобильников? – удивленно, даже с сочувствием спросил Алешка.

– А! – Мариша махнула рукой. – Я в этих кнопках как бы все время путаюсь, никак не запомню: какую и зачем, типа того, надо жать. Вот я и придумала: у меня для каждого моего человечка свой мобильник. Вот этот – в цветочках – это Маечка, собачий доктор. Этот черненький – Леночка, прически мне делает. Синенький – Милочка, педикюрша.

– А красненький? – спросил Алешка.

– Красненький? – переспросила Мариша. – А это… там, одного. Не помню уже.

Не знаю, мне кажется, что разобраться в кнопках одного мобильника гораздо проще, чем запоминать: который Маечкин, который Леночкин, который Милочкин. А который там, одного…

Тут распахнулась дверь, и пожилая женщина в белом фартучке вкатила столик со всякими вазочками, чашечками и кофейником. Эту женщину я сразу узнал. Мы ее видели, когда околачивались возле шлагбаума. С пацаном, который рожи корчил.

– Угощайтесь, детки, – сказала она добрым голосом. – Доченька, поухаживай…

– Доченька! – сердито фыркнула Мариша. – Идите-ка, мамаша, на кухню, занимайтесь делом. – Тут она что-то вспомнила: – А Шурка где?

– На дачку уехамши. Карасев ловить.

– «Уехамши… Карасев»! Так в городе не говорят. Учитесь культуре!

«Мамаша» не обиделась. Она погладила Лешку по голове, сказала: «Кушай, детка. Что-то ты такой худенький», переставила все вкусности со столика на колесиках на столик возле дивана, без колесиков, и ушла на кухню, заниматься делом.

– Это моя горничная, – объяснила Мариша. – Старенькая, конечно, нерасторопная. У меня до нее молоденькая была. Да она меня обокрала, колечко с камушечком сперла. Ну, я ее и посадила. Колечко, правда, потом нашлось, под тахту закатилось, но я все равно им не доверяю. Угощайтесь, пацаны. Леша, ты кофе пьешь? С молоком? Или с коньяком? – Она рассмеялась так звонко и радостно, будто на пол просыпались и разбежались по комнате разноцветные стекляшки.

Мариша тарахтела, как сорока на заборе. Но о чем бы она ни тарахтела, все, в конце концов, сходилось на ней, царевне в замке, «Мисс почти вся Вселенная». Она даже достала с полки бархатный альбом, где хранились вырезки из всяких местных газет и фотографии. И стала нам объяснять:

– Это вот я на подиуме. В короне, как бы хрустальной. А это вот тоже я, но в купальнике. А это я со слоном в Бирме…

– Бирма это такая одежда? – перебил ее вопросом Алешка. – Тоже вроде купальника?

По комнате опять покатились звонкие стекляшки.

– Ну ты даешь! Ну комик! Бирма – это город такой, на юге земного шара. Там много слонов. Как у нас коров. Вот я с ним и снялась. Правда, меня здесь не очень видно, я с той стороны слона. А это я с крокодилом. В Бразилии, это город такой…

– На юге земного шара? – уточнил Алешка.

– Ага, еще на одном юге. Но в другой стороне. Там живут бразильцы, они все футболисты, и крокодилы. Правда, крокодила тоже не видно, он в воде, а я в таком национальном наряде. Плащ такой, из птичьих перьев, с головы до ног. А вот мой дорогой Каша-Аркаша, мрачный такой. – Мариша опять зазвенела на всю комнату, даже занавески на ее смех отозвались, задергались и заколыхались. – Расстроился. Я с ним пошутила. Говорю: давай мне слоненка купим. Будет у нас на даче жить. Ведь недорого, всего-то десять штук баксов.

Мариша болтать болтала, но не забывала все время поглядывать сама на себя. То подойдет к настенному зеркалу (до потолка), то достанет из кармашка шортов кругленькое зеркальце и начнет в него рассматривать свое кукольное личико по всем его частям, а то и в кофейник поглядится. И все время сама себе улыбается. И подмигивает. Мне показалось, что ей все равно перед кем красоваться: передо мной, перед Алешкой, перед кофейником. У нее одна сплошная радость – на себя посмотреть. Со слоном или с крокодилом.

И все время Мариша щебетала по мобильникам. И как она в них не путалась? Они трезвонили отовсюду, из самых неожиданных мест. Я бы не удивился, если бы один такой трезвон раздался бы из кофейника.

– Привет, Валерик. – Мариша в этот раз говорила серьезно. По красному мобильнику. – Ты как бы не беспокойся. Все сорвалось. Не кисни, нас не догонят. Нет, что ты! Клиент? Будет! Договорилась. Клевая тетка, певчиха. Алка ее кликуха. У нее как раз ее «мерсуха» скис. Я ее как бы на ваш Альянец навела, жди. Чава-какава!

Мариша отшвырнула мобильник и принялась разливать чай по чашкам. Они были очень красивые, как бы изящные – будто из тонких лепестков роз, прямо прозрачные. И я все время боялся, как бы Алешка не уронил одну из них на стол. Или на пол. Мариша, наверное, тоже этого боялась.

– Саксонский фарфор! – то ли похвалилась, то ли предупредила она. – Десять штучек баксиков сервиз.

– В Кондильерах покупали? – спросил Алешка.

– Ну! Откуда знаешь?

Тут где-то под подушкой у нее опять замурлыкал мобильник. Мариша все на диване перерыла, нашла его и зачирикала, судя по разговору, со своей подругой.

– Ой, лапочка, сейчас не могу. У меня, милочка, сейчас как бы небольшой приемчик вроде фуршетика. Ага, режиссеры с телека. Хотят про меня клип снимать. А я как бы не согласная. Такова селяви. Я ж не дура с провинции за такие денежки. Штучка баксиков всего. Целую, киска, чава-какава!

Мариша опять отбросила мобильник и стала нас угощать, как заботливая хозяйка. Все время передвигала по столику вазочки и коробочки с конфетами.

– Вот хорошие конфетки, Леш, из Италии. А эти крякеры, они из Испании, на самолете доставлены, прямо с фабрики.

– Крякеры? – удивился Алешка. – Я их никогда не ел.

– Ой, какой ты темный! Покушай, покушай.

«Крякеры» оказались самыми обыкновенными крекерами. И вовсе не из Испании, а из нашей «Копейки».

– Почему крякеры-то? – не выдержал Алешка. – Крякают, что ли?

Опять веселый звон на весь микрорайон:

– Угадал! У нас, в Лопушанске, их выпускали в виде как бы таких миленьких уточек. Так и прозвали. А потом, они ведь по жизни хрустят во рту, будто покрякивают. – И Мариша снова взяла чашку, отставив мизинец с длинным черным ногтем. И пояснила нам, темным людям:

– У нас все культурные люди так чай пьют. С пальчиком и с крякерами. Но их у нас мало.

– Крякеров?

– Культурных людей. Это у вас здесь всякая элита собралась. Маникюрши, массажистки, артисты всякие. А у нас там как бы одна тоска, никакой элиты, одна шелупонь. Или козлы. Они даже кушать культурно не умеют. Как бы вилкой и ножом.

– А как же они едят? – Алешка вовсю распахнул свои синие глаза. – Руками, что ли?

– Такова селяви. Кто – руками, кто – ложкой. Люменевой.

– И мандарины ложкой? – Удивлению Лешки не было предела. Или его хитрости. – И конфеты?

– Ну! – И Мариша, взяв со стола нож и вилку, оттопырив мизинчики, стала в доказательство своей культуры «кушать» крякер ножом и вилкой.

У нее это здорово получилось. Раздался громкий сухой хруст, похожий на кряканье, и одна половинка «крякера» полетела в один угол комнаты, другая – в другой, а нож и вилка – со звоном на пол.

– Такова селяви! – рассмеялась Мариша. – Была я Маруськой, а стала Маринкой. Была королевой области, а стала королевой московских тусовок. Сплошь из всякой элиты.

В общем, мы не только познакомились с веселой Маришей, но и подружились.

– Заходите почаще, – сказала она, провожая нас до дверей, – я закажу вам постоянный пропуск. Ой, я как бы побежала.

И она умчалась обратно в гостиную, где вовсю верещали, звенели, журчали и визжали все ее мобильники разом.

Глава V

«Альянец»

– Как вам Мариша? – спросил папа за ужином. – Глянулась?

– Отпад! – Алешку просто распирало от впечатлений. – У нее такие классные когти! Разноцветные!

– Какие когти, Алексей? – ужаснулась мама. – Где когти?

– И на руках, и на ногах. Черные. А бывают и красные. И эти… пел… рамутовые. – Трудно с таким словом справиться.

– Перламутровые, – помогла ему мама. – Но, Алексей, у людей когтей не бывает. У них – ногти.

– У людей, может, и ногти, а у Мариши когти. Пел… ра… мутовые.

Папа незаметно хихикнул в чашку с кофе.

– И она, мам, так красиво мизинчик отклячивает, когда чашку держит. А крякеры ест ножом и вилкой. И конфеты тоже. Пап, а кто такая Селявия?

– Не понял, – папа вскинул брови.

– Ну, Мариша так говорит про нее часто: такова Селявия.

Папа расхохотался. Мама на него рассердилась:

– Нужно объяснить ребенку, если он не понимает, а не хихикать над ним.

– А я не над ним, – сказал папа.

– Над Селявией? – спросил Алешка. – Она смешная?

– Это Мариша смешная. Понимаешь, Алексей, есть такая, всем известная, французская фраза: «Се ля ви». Она означает – «Такова жизнь». Поэтому, когда не очень образованный человек хочет показать свою мнимую культуру, он говорит: «Такова селяви». И получается…

– Получается ерунда, – подхватил Алешка, – получается: «Такова такова жизнь». А не какая-нибудь Селявишка. А тетя Мариша, она…

– Не надо, Алексей, – мягко сказал папа. – Мариша всю жизнь жила в маленьком городке. И, видимо, плохо училась. А теперь она попала в Москву и хочет скрыть свою… ну, не очень высокую культуру. Тем более что ей приходится общаться с…

– С Элитой, она говорила. А это кто такая? Шибко культурная.

Тут засмеялся не только папа, мама тоже улыбнулась, но не весело, а с иронией.

– Элита, Алексей, это что-то самое лучшее среди, например, растений, животных, людей. Ученые отбирают, в частности, семена самых урожайных сортов и их культивируют. Чтобы это растение размножалось и заменило собой худшие сорта.

– И у людей, что ли, так? – недоверчиво спросил Алешка. – Вот эти манекенщицы и артистки – они, что, элита? И мы должны такими же стать? – В голосе Алешки появилось не только недоверие, но и какое-то опасение.

И мама его поддержала:

– И нам надо равняться вот на этих кривляк? – Она кивнула на экран телевизора. – Я не согласна.

– Я тоже, – папа пожал плечами. – Я считаю, что настоящая элита – это ученые, хорошие писатели, талантливые артисты и художники.

– Я все понял, – поспешил Алешка, готовый задать следующий вопрос. – А кто такой Альянец? Тоже элита?

– Альянец? – папа опять поднял брови, а потом вдруг нахмурился. – Наверное, не Альянец, а «Альянс». А к чему такой вопрос?

– Ну, так, интересно. Мариша по красному мобильнику с ним говорила.

– «Альянс» – это автосалон, который торгует престижными иномарками. Очень дорогими, для очень состоятельных людей. Но Аркаша никогда не имел с ним дел. Мариша – тем более.

– А чем он тебе не нравится? – вдруг спросила мама.

– Да как тебе сказать? – ответил папа задумчиво. – Я и сам не знаю. Магазин очень солидный. Торгует прекрасными машинами. Услуги предоставляет: техническое обслуживание, противоугонки, аэрографию…

– А это кто такая? – поспешил с вопросом Алешка.

– Ну, это когда машины разрисовывают всякими картинками по желанию владельца.

– А! Зелеными леопардами в клеточку!

– Ну и что? – спросила мама. – Хоть в линеечку.

– Да ничего. Только знаешь, как называют этот магазин? Мне пришлось беседовать с несколькими его клиентами. Они называют этот магазин не «Альянс», а «гиблое место».

– Почему? – Алешка чуть ли не кинулся к папе через стол.

– Да вот так, – сказал папа. – Невезучий такой магазин. Очень часто бывает: купит человек шикарный лимузин с немыслимыми навороченными противоугонками, а через два дня этот лимузин со всеми «неугонками» исчезает без следа.

– Угоняют? – ахнула мама.

– Это бы еще ничего. Мне пришлось работать с двумя бизнесменами, а потом еще с тремя – как только они приобретали в гиблом «Альянсе» дорогущие иномарки, на них тут же наезжали очень крутые рэкетиры. Невезучий, словом, магазин.

– Это покупатели невезучие, – заспорил Алешка. – А где этот магазин, пап?

– А тебе зачем?

– Он себе иномарку покупает, – сказал я. – Навороченную, с леопардами в клеточку.

– И близко к нему не подходи, – почему-то сказал папа. – Уши надеру.

Лучше бы он этого не говорил. Если Алешке кто-то скажет, например: «Не подходи к космической ракете», он уже через пять минут будет сидеть в ее кабине и нажимать подряд все кнопки – авось взлетит.

– В общем, какая-то муть, – сказал папа. – Магазин очень приличный, персонал квалифицированный. Я даже там одного менеджера знаю – профессионал в своем деле. Валерьян Павлович, что ли? Толковый специалист. Ты что на меня уставился? – спросил папа Алешку. – Я плохо выгляжу? Или у меня одно ухо краснее другого?

– А… Это… – Алешка как-то странно заерзал. – А другого менджера там нет? Валерика, например?

– Другого такого нет. Но Валериана часто называют Валериком. Ты что, с ним знаком?

– Не очень, – уклонился Алешка. – Один раз про него слышал.

– Это от кого же? – Папин взгляд стал очень внимательным.

– От Мариши. – Алешке некуда было деваться. – Она с одним Валериком по телефону трепалась.

– О чем? – Папа смотрел уже не просто внимательно, а строго и требовательно.

– Об одной артистке. Алка ее зовут.

– Алексей! – вмешалась мама. – Ты все-таки выбирай выражения. Что это такое: «трепалась, Алка, Мариша». Какая она тебе Мариша? Она вдвое старше тебя, жена уважаемого человека.

– Элита, – сказал Алешка вредным голосом. – Но она мне понравилась. А тебе, Дим? – Алешка явно уходил от опасной темы.

– Так себе. Болтушка и врушка.

– Так! – Мама раздула ноздри в гневе. – Еще один грубиян.

Ну не понравилась мне эта Королева районного масштаба. Что я, должен врать, что ли? Она, конечно, симпатичная. И носик у нее такой приятный. Только вот, когда она говорит, кончик носа неприятно дергается. Чуть заметно, но все-таки. Будто эта Мариша все время к чему-то принюхивается. Но я ничего этого не стал говорить. А сказал только, что она не болтушка и врушка, а говорливая фантазерка.

– Это совсем другое дело, – успокоилась мама. – Можешь ведь, если захочешь.

– Только у нее нос дергается, когда она говорит, – вдруг ляпнул Алешка. – Как будто она нюхает, где вкусный сыр лежит.

Мама бессильно посмотрела на папу, папа ответил ей таким же бессильным взглядом. Мама вздохнула:

– Пошли пить чай.

– С крякерами, – сказал Алешка. – Из элитной Испании. Приготовьте ножи и вилки.

Алешка, конечно, без труда раздобыл адрес этого гиблого «Альянеца» и уговорил меня туда съездить.

– А зачем? – спросил я. – Нас к нему и близко не подпустят.

– Ну и не надо. Издалека посмотрим. Интересно же.

А мне вот совсем неинтересно. Не люблю я на такие вещи смотреть. Нет, я не завидую тем, кто их покупает, на здоровье. Но я знаю, что такая покупка не светит мне в ближайшие сто лет. Так чего же я буду облизываться?

Все это я сказал Алешке. Не выбирая выражений. Алешка не обиделся.

– Дим, – сказал он. – Я вовсе не на машины хочу поглазеть. А на Валерика.

– Такое уж счастье! Ты уже на Маришу поглазел. Может, хватит?

– Дим! Ведь это «Альянец» на Кашу наехал! Мариша, она наивная, вроде тебя. Проболталась Валерику, что она элитная жена, вот и все!

– Вот так, да? Тогда нам вообще там делать нечего.

Алешка не стал спорить, не стал ничего доказывать, а сделал «ход конем», заявив, что тогда он поедет один. В это опасное, гиблое место. Где на него могут наехать рэкетиры. И отобрать у него копеечный плеер.

Этого я, конечно, допустить не мог. Скажу только, что Алешка очень здорово ошибся со своей версией…

«Альянс» расположился в центре города, недалеко от метро, на большой улице, которая сплошь состояла из богатых магазинов, солидных фирм, банков и всяких развлекательных центров. Название улицы я не скажу. Скажу только, что мы с Алешкой обнаружили здесь такой змеиный клубок и так его разозлили, что следствие по этому делу все еще не закончено…

Искать «Альянс» нам не пришлось. Мы, как только вышли из метро, увидели на крыше высокого старой доброй постройки здания его рекламу. Большие разноцветные буквы названия, по которым как бы бежал на вращающихся колесах старинного типа автомобиль. Эта реклама даже днем сверкала огнями и призывала состоятельных людей приобретать в «Альянсе» свои мечты. В виде шикарных новейших моделей автомобилей многих стран. И Германии, и Америки, и Франции, и Англии.

Сам «Альянс» занимал весь первый этаж дома. За широченными стеклами сверкали свежей краской и кристальными стеклами дорогущие иномарки. Большие, средние и маленькие. Зрелище было впечатляющим, но насладиться им в полной мере удавалось очень немногим. Потому что подойти поближе к окнам мешали выстроенные по тротуару невысокие столбики, стянутые между собой сверкающими цепочками. А проход между ними надежно загораживал здоровенный детина в форме охранника, с золотыми надписями «Альянс» на пузе и на спине.

Проникнуть в магазин-салон мы и не надеялись. Но разведка есть разведка. Информацию можно собрать по крохам, а потом из этих крох соорудить здоровенный камень достоверного знания. И мне тут припомнился бородатый анекдот на эту тему. Идет солдат по городу, навстречу ему шпион. «Эй! Парень! А сколько в вашей части солдат?» – «Ха! Нашел дурака! Это военная тайна». – «А на сколько человек у вас ужин сготовили?» «На тысячу».

Алешку, похоже, посетили такие же мысли. Он вовсю глазел на окна салона, приглядывался к каждому, кто входил в магазин и выходил из него, и наконец застыл перед красивым щитом, где красивыми буквами сообщалось, какие услуги «Альянс» оказывает своим клиентам.

Алешка почему-то вчитывался в эту информацию, как в увлекательный детектив. Даже водил пальцем по строчкам, чтобы ничего не пропустить.

– Что, господа, – насмешливо послышалось сзади, – выбираете себе подарок ко дню рождения?

Мы обернулись. Так себе дядька, мальчишеского типа, но со взрослой лысиной. В черном костюме, с бабочкой на шее и с бирочкой на груди. Что там у него было на этой бирочке, я не разобрал: не очень крупно, да и на английском языке.

– Выбираем! – непримиримо ответил Алешка, он от незнакомых людей насмешек не терпел. – На день рождения папе.

– О! У вас большой папа?

– Больше вас, – сказал Алешка, не моргнув глазом. – Наш папа министр внутренних дел. Генерал-лейтенант.

– Так генерал или лейтенант? – Судя по вопросу дядька не очень Алешке поверил. – И какая модель вас интересует?

Алешка пожал плечами:

– Надо посмотреть, характеристики изучить.

Дядька усмехнулся, взглянул на часы и сказал:

– В другой раз. У меня сейчас нет времени.

– Например, завтра? – спросил Алешка.

– Например, в четверг. Вас устроит?

– После дождичка?

– Можно и после дождичка.

«Обмен любезностями» завершился, мы отошли в сторонку, к витрине спортивного магазина, на которой красовались манекены в таких спортивных костюмах, которые больше годились для всяких элитных презентаций, чем для занятий спортом.

– Клевый костюмчик, – сказал Алешка. – Я бы такой маме купил, на 8 Марта. В нем посуду удобно мыть, непромокаемый. – А сам исподлобья, скосив глаза, наблюдал за дядькой.

Тот, хоть и пожаловался на нехватку времени, не очень-то спешил. Он достал из кармана изящный швейцарский ножичек, обрезал им кончик тонкой и длинной сигары и с таким удовольствием закурил, что даже мы почувствовали аромат противного горького дыма.

Дядька явно кого-то ждал. И дождался. Со стороны метро появился вприпрыжку тот самый пацан, который корчил нам рожи возле бетонного «Паруса». И они о чем-то стали трепаться. А пацан еще и достал из кармана пачку сигарет и тоже с важностью закурил.

Мы чуть-чуть подобрались поближе. И кое-что услышали. Не очень много. Но эти слова показались Алешке важными – я это сразу по его лицу понял.

– …И вот еще что, Рябчик, – сказал дядька с бабочкой и с бирочкой, – ты, как только Алка обозначится, звякни мне на мобилу. Номер мой знаешь?

– У сеструхи спрошу. Чава-какава!

И пацан, снова вприпрыжку, двинулся к метро.

– Дуй за ним! – скомандовал мне Алешка. – Скрытно!

– А ты?

– Я еще здесь побуду.

– Тебе это надо?

– Очень. Беги, Дим, а то ты его потеряешь.

Пацан – кажется, дядька с сигарой называл его Рябчиком – уже нырнул в метро и мелькал среди пассажиров. Пока я покупал карточку, след его затерялся. Я побегал по платформам, проводил пару поездов и вернулся обратно к «Альянсу». Мне почему-то не хотелось оставлять там Алешку одного. Как-то тревожно за него было.

Когда я примчался к «Альянсу», Алешка был не один. Вернее, его там вообще не было. Не было и дядьки с бирочкой, сигарой и бабочкой. Был только полусонный громила-охранник.

Я осмотрелся, заглянул в соседние магазины – Алешки нигде не было. Я чуть было не заскулил, как собака, потерявшая след любимого хозяина. И с отчаянием спросил охранника:

– Извините, а вы не видели тут пацана с хохолком на макушке.

– С хохолком? – Охранник с трудом оторвался от дремы. – Вертелся он тут, с Палычем калякал.

– Ну?

– А потом уехал. На двух машинах. Генерал за ним заехал. Или лейтенант. Вроде министра.

– К-куда уехал? – У меня подкосились ноги и отказал язык.

– Туда, – охранник махнул вдоль улицы.

Вот тебе и «Кондильеры!..»

Глава VI

«Надысь – это намедни»

Улица была большая. И вообще, весь мир был слишком велик для одного малого пацана с хохолком на макушке. Затеряться в этом мире – пара пустяков. Особенно в наше беспокойное время. Особенно, когда вашего младшего брата увозят незнакомые люди на неизвестной машине в неведомом направлении.

Можете себе представить, с какими чувствами я возвращался домой. Первая моя мысль – не напугать маму. Вторая – позвонить папе. Он Алешку где хочешь разыщет. Хотя… Хотя не зря он предупреждал его держаться от «Альянса» подальше.

Мне, конечно, здорово влетит. Как старшему брату. Да пусть сто раз влетит, только бы Алешка нашелся со всеми своими хохолками.

На ватных (или на чугунных) ногах я подошел к родному дому. Позвонил в дверь. Мама быстро мне открыла и тут же умчалась на кухню, откуда здорово пахло чем-то приятным. Кажется, пирогами. Наверное, будут гости. И вот сейчас у мамы пригорят (или вовсе сгорят) пироги, папа всю ночь будет возглавлять Алешкины розыски, голодные гости разъедутся по домам и будут там переживать за нас после ужина, а я буду сидеть у окна или у телефона с тяжелым сердцем, в тревожном ожидании.

Несколько минут я думал: кому раньше сказать о нашей беде – маме или папе. И поплелся на кухню.

Мама вся была в творческом экстазе. Заглядывала в духовку, что-то переворачивала на сковороде, звякала крышками кастрюль и время от времени отмахивала от лица разбежавшиеся из-под косынки локоны. Одно ухо у нее было краснее другого. Которое к плите поближе.

На столе стояли две чашки с чаем и блюдо с пирожками.

– У нас сегодня Каминские, – не отрываясь от дел, сообщила мама. – Быстренько перекусите и сотрите пыль в большой комнате. – Мама выхватила из плиты противень и брякнула его на стол. – Да что он там, заснул что ли, в ванной?

Ну вот, у нас к тому же еще и кто-то в ванной спит.

– Кто заснул? – вяло спросил я.

– Кто-кто? Ленька, конечно. Сказала же: быстренько мой руки и пей чай.

– К-какой Ленька?

– У нас их много, что ли? – рассердилась мама. – Не мешай мне!

Тут дверь на кухню растворилась, и в ней появился Алешка. В мамином халате. Свеженький такой и сияющий. Видно, не только руки помыл, но и лицо частично. Фрагментами.

– Хай! – на манер Мариши приветствовал он меня. – Ты где как бы шляешься?

– Иди отсюда! – сказала ему мама. – Пей чай и уходи! Глаза б мои на тебя не глядели! Вон что натворил! – И она кивнула растрепавшимися локонами на шкварчащую сковороду, булькающую кастрюлю и недорезанный салат.

Это было уже выше всякого понимания. Мало того, что Лешка нашелся, так он еще и пироги испек, и чего-то наварил и нажарил. Так не бывает, устало подумал я, хватит с меня, буду вытирать чай и пить пыль в большой комнате. Точнее – немного наоборот.

Пока мы пили чай, кое-что прояснилось. Оказывается, Лешка, ни слова не сказав маме, пригласил в гости на ужин Каминских – Маришу и Аркашу. Вот маме и пришлось срочно этот ужин обеспечивать.

– Сотрете пыль, – сказала она, когда мы составили пустые чашки в мойку, – сходите в магазин, что-нибудь к чаю возьмете. Тортик там или пирожные. На ваш вкус.

– На вкус Мариши из Лопушанска, – поправил маму Алешка. – Она все-таки гостья. А мы уж как-нибудь.

– Дим, – сказал Алешка, когда мы начали уборку в большой комнате, – мне – в магазин, тебе – пыль, ладно?

– Ты мне лучше скажи, как ты дома оказался? Тебя ведь похитили.

– Никто меня не хитил, ты что? Меня домой подвезли, на попутке.

– На какой еще попутке? – Я машинально водил тряпкой по одному и тому же месту.

– Дырку протрешь, – усмехнулся Алешка. – На попутке в виде «мерса». Так классно получилось!

Получилось в самом деле классно. На глазах у изумленного дядьки с сигарой возле салона притормозил «Мерседес» в сопровождении джипа. И кто-то очень важный проговорил из салона:

– Прошу вас, Алексей.

Алексей помахал дядьке ручкой и сказал: «Это за мной, из министерства, генерал приехал. До четверга».

И Алешка уехал. На «Мерседесе» в сопровождении джипа с охраной. А дядька остался со своей бабочкой, бирочкой, сигаркой и с открытым ртом.

Конечно, это был не генерал из министерства, а наш застенчивый друг Аркаша. Он проезжал мимо, увидел Алешку и сообразил его подбросить до дома. Алешка в долгу не остался и пригласил Аркашу вместе с его Маришей на ужин. Но самое главное – не это. Самое главное Алешка приберег до прихожей. Переобувшись, он повернулся ко мне и сказал:

– Дим, а ты знаешь, кто такой Палыч? Не знаешь. Палыч – это тот мальчиковый дядька с бабочкой. А знаешь, как его зовут? Его зовут, Дим, менджер Валерьянка. То есть Валерьян. Ты все понял? Если понял, то подумай: а кто такой Рябчик?

И Алешка хлопнул дверью. Любит он эффекты.

– Кроссовки захвати! – запоздало крикнула мама из кухни.

– Уже! – крикнул Алешка с лестничной площадки. – Два раза!

Я смахнул кое-где пыль, на самых видных местах, подровнял безделушки и книги на полках, покидал в стенку всякие другие лишние вещи, вышел в прихожую и запихнул кроссовки подальше под тумбочку. Уже в который раз. У меня такое впечатление, будто они сами оттуда выползают. С распахнутыми голодными ртами. Не даром же в таких случаях говорят: каши просят.

В общем, порядок я навел и немного подумал: а кто же такой этот Рябчик? Что за курящая птичка?

Но додуматься не успел: вернулся Алешка. И с порога:

– Догадался? – И успокоил: – Бывает. Думай дальше. – И понес на кухню свою покупку к чаю.

– Сообразил! – донесся из кухни сердитый мамин голос. – Догадался!

– Она их обожает, мам! Я сам видел. Она на них выросла.

– Хорошо, что я пирожков напекла! Ничего тебе поручить нельзя!

– Поручи мне еще чаю попить. С пирожками. Я справлюсь.

Мама засмеялась и прогнала его с кухни.

Мариша, Аркаша и папа приехали вместе. Аркаша преподнес маме букет цветов в таком… ну, как бы сказать… вроде как бы в разноцветном абажуре или в фартуке и стопку пакетов с колготками.

– Он меня этими колготками завалил, – пожаловалась Мариша. – У меня и ног-то столько нет.

На этот раз она была не в шортах и не босиком. На ней были туфли и очень небольшое платье. Аркаша и наш Алешка были в бабочках. В черный и красный горошек.

Мариша была у нас в первый раз и с интересом осматривалась.

– Сколько у вас книжек, – сказала она. И похвалилась: – А у меня на даче тоже будут книжки. На третьем этаже, как бы библиотека.

– Ты к тому времени как бы и читать научишься, – улыбнулся Аркаша.

Мариша не обиделась, а звонко, на свой манер, рассмеялась. А мама ее поддержала:

– Красивым женщинам это необязательно, да, Марина?

И папа их тоже поддержал:

– Конечно. Главное, чтобы «книжки» с картинками были.

– И с большими буквами, – добавил Алешка. И получил мамин строгий взгляд.

Потом мы все сели за стол, и мама начала нас угощать. Особенно Маришу и Аркашу. Аркаша яростно наворачивал за троих. А Мариша за троих голодала.

– Это мне нельзя, это тоже. Это я боюсь. От этого плохо сплю…

– Чем же вы питаетесь, бедненькая? – посочувствовала мама.

– Крякерами, – подсказал Алешка. – Из Испании.

Мама встала и нерешительно произнесла:

– Крекеры у меня есть, Алешка купил. Но они не из Испании. Они из «Копейки». А чай вам можно?

– «Липтон» можно. Чуть-чуть.

Зато Аркаша не терялся. Пирожки метал в распахнутую пасть только так, веером. А потом еще и спросил:

– А в вашем гостеприимном доме борщи водятся?

– Вообще-то, водятся, – сказала мама. – Но сегодня водится куриная лапша.

– Я ее тоже обожаю, – признался Аркаша. – Я от нее не откажусь. Только вы мне пообещайте позвонить, когда в вашем гостеприимном доме заведется тарелочка борща. Или две.

Наконец он откинулся на спинку стула и перевел дух.

– Первый раз за многие годы нормально поел. А то все гамбургеры, всякие фуды и фасты.

– Да ты почти каждый день в ресторане ужинаешь, – сказала Мариша.

– Ужинаю. Но зато каждую ночь у меня от этих ужинов изжога.

– Ага! – выдала Мариша. – Он всю ночь икает.

– Зато не храпит, – вежливо вставила мама.

– Когда икает, не храпит, – кивнула Мариша.

– Зато когда храпит, то не икает, – догадался Алешка.

– Приятного всем аппетита, – сказал папа. – Нашли тему.

Они с Аркашей выпили еще коньяка и ушли в кабинет курить. А мы остались развлекать Маришу. Но сначала это было трудно. Потому что в прихожей, где она оставила свою сумочку, творилось безобразие, внутри сумочки без конца бесились мобильники.

Мариша принесла сумку в комнату, вывалила трубки на стол и стала методично их отключать. Кроме одной – красненькой. Но она, слава богу, все время молчала.

Маме развлекать Маришу было трудно. Обычно женщины за столом говорят о прическах, о рецептах салатов и жалуются на своих мужей, когда те выходят покурить.

Салаты Маришу не интересовали, свою прическу она заменила разными париками. Мама на своего мужа никогда не жаловалась. Поэтому Марише осталась одна тема: Аркаша. Мариша щебетала, мама с сочувствием кивала и изо всех сил сжимала зубы, чтобы не зевнуть.

– Нет, он, вообще-то, как бы хороший. Где-то, типа того, заботливый. Но все время как бы на работе. Нет, я, вообще-то, как бы не скучаю, некогда: собой занимаюсь, Маргошей, по бутикам бегаю. Но ведь иногда и мужем надо где-нибудь похвалиться. Я права?..

Мне было скучно. Я повернулся к Алешке и сильно удивился: ему скучно не было. Он не сводил глаз с Мариши, с ее дергавшего кончиком носа. Он слушал так, будто ожидал узнать что-то очень важное в этой пустой болтовне.

– …И я как бы думаю, бизнесом заняться, что ли? Королева из меня не очень получилась, не дальше района. Здесь у вас таких королев как бы целое стадо. Думаю дело свое открыть. Ни от кого не зависеть. Сама себе хозяйка. Все штучки баксиков – мои, делиться не надо. Надоело у Кашки выпрашивать.

– Да, – сказала мама, – бизнес – это здорово. – И больше не нашла, что сказать.

А Марише этого и не надо. Ей надо самой говорить, чтобы ее слушали.

– …Я как бы все придумываю – где бы для начала деньжат срубить. Кашка не даст, не твое дело, скажет. Но я все равно по-своему сделаю. Я уже попробовала, да как бы не получилось, опыта, типа того, маловато…

И вот тут-то мне показалось, что Мариша спохватилась. Поняла, что сболтнула лишнее. Она одним щелчком захлопнула свой болтливый ротик, похлопала ресницами и переключилась на другую программу:

– Детишки у вас клевые. И где вы таких взяли?

– Детишки нормальные. – Мама улыбнулась. – Во всяком случае, скучать не дают.

– Да и мой тоже… такой бандит.

– У вас разве есть дети, Мариша? Я не знала.

– Еще чего! Дети! Я для себя немного пожить хочу, лет до пятидесяти. Это я про брательника своего. Он на годик постарше вашего Алешки, а уже курит и… – Она придвинулась к маме и громко шепнула ей в покрасневшее ухо: – И ругается, паршивец, как бы по-черному. Но мы с ним дружим, мы с ним вместе…

– Вместе ругаетесь? – спросил Алешка. – И курите?

– Алексей! – прикрикнула мама. – Вот видите, совершенно неуправляемая личность.

А Мариша звенела своим смехом на всю комнату. Так звенела, что даже папа с Аркашей выглянули из кабинета.

– Над чем смеемся? – спросил папа.

– Над моим брательником, – смеясь, объяснила Мариша. – Как мы с ним вместе курим и ругаемся.

– У вас брат есть? – заинтересовался папа. – Младший?

– Младший, но шустрый. Вроде вашего Алешки.

Маме почему-то этот комплимент в Алешкин адрес не очень понравился. А папа все равно спросил:

– Он в Лопушанске остался, с вашей мамой?

– Как бы! Они обое здесь, куда от них денешься? Каша его в лицей определил. Теперь они там не знают, как от него избавиться. Ништяк, переживут – денежки на год вперед уплочены.

Странная она, эта Мариша. То из себя такую всю тусовочную даму строит, а то вдруг срывается на свое простонародное происхождение. Из нее так и сыпалось: намедни, вчерась, отпад…

– Надысь приходит к нам…

– А Надысь – это кто? – невежливо перебил ее Алешка. – Ваш водитель?

Мариша так рассмеялась, что на столе зазвенела посуда.

– Ну ты даешь! Надысь – это как бы вчерась или намедни. Недавно, типа того. У нас так в Лопушках говорят.

– Лопушки – это клуб такой? – опять врезался в разговор Алешка. – Шибко элитный, да?

Тут Аркаша не выдержал и объяснил, что родилась Мариша в селе Лопушки, недалеко от райцентра Лопушанска. Потом училась там, а потом они все туда переехали, и она стала Королевой красоты, «Мисс Лопушанск», а потом стала миссис Каминская.

А я все думал: валяет Алешка дурака или выуживает информацию?

– Там у нас хорошо, в Лопушанске, – вдруг с легкой грустинкой сказала Мариша. – Выпендриваться не надо, липы цветут. Я потому «Липтон» и обожаю. Каша правильно сказал – Лопушанск – это как бы город. А моя историческая родина – деревня Лопушки. Но это неправильно. Так ее называют не очень культурные люди. А правильно будет: Л́апушки. Такое ласковое название. И меня бабушка так называла в детстве. У нас в деревне петухи поют, коровки мычат и липы тоже как бы цветут.

– А у нас как бы тополь цветет, – похвалился Алешка. – Белым снегом.

– Тополь не цветет, – назидательно поправила его Мариша. – Он пушится.

– А ваши липы лопушатся.

– Так, – сказала мама. – Все дети встали и понесли всю посуду на кухню. Заваривают чай.

«Все дети» послушно стали переносить посуду и складывать ее в мойку. Точнее – не все. Один ребенок все время вертелся в прихожей и прислушивался к разговору в комнате. А потом прибегал ко мне, и глаза его становились все больше и больше. Как бы он не лопнул от обилия собранной информации. Как старый мешок с картошкой.

За чаем Мариша наконец-то съела несколько крекеров. Без ножа и вилки. Она манерно брала крекеры из вазочки длинными голубыми ногтями и отправляла их в ротик, стараясь не смазать с губ помаду.

– Мне фигуру надо беречь, – в который раз сообщала Мариша. Да еще таким важным тоном, будто ей надо не фигуру, а Родину беречь.

– Да, – солидно кивнул Алешка, – такую фигуру надо беречь.

– Мерси, – оценила комплимент Мариша.

– А одна тетка в Америке, – сообщил Алешка, – застраховала свою фигуру на миллион баксов. А потом бросилась под поезд.

– Зачем? – безмерно изумилась Мариша.

– Чтобы фигуру испортить и страховку получить.

– Интересно, – призадумалась Мариша. – Получила?

– Не совсем, – уклонился Алешка. – Фигура кончилась.

И примерно на этой «веселой» ноте наш дружеский вечер завершился.

Глава VII

Мормышка

В общем, мы очень скоро стали в доме Каминских своими людьми, особенно Алешка. Правда, общались мы в основном с Маришей. Дядя Каша появлялся очень редко: он был сильно занят делами и озабочен своим бизнесом. Маргошу мы тоже ни разу не видели. То она спала в своей кроватке после каких-то процедур, которые ей проводила собачий доктор Маечка, то Маришин водитель возил ее на массаж, в зал какой-то загадочной релаксации, а то на элитную собачью площадку – там Маргоша общалась с себе подобными элитными шавками.

Зато мы были в курсе всех Маришиных дел и проблем. А дела ее и проблемы были такие. Когда ей удавалось выпросить у Аркаши «штучку евриков или баксиков», она моталась по всяким магазинам и покупала всякую ерунду. Которой перед нами хвалилась. То это был браслетик с камушками, то «косметик» из заморских стран, то шляпка, которая не держалась на голове, то туфельки, которые немилосердно жали ей ноги и уже в день покупки отправлялись в кладовку или в шкаф.

В свободное от бутиков время – маникюр-педикюр, прически и фитнес-клуб, из которого Мариша возвращалась усталая, но очень радостная. И сообщала нам, кого она там из элитных знаменитостей видела, с кем пообщалась.

Остальное время она тратила, как сказал мне Алешка, на обслуживание своих мобильников. Но, надо заметить, ей звонили не очень часто, зато сама Мариша поминутно хватала то розовую, то голубую, то черную трубку и болтала всякую ерунду, врунишка. То она хвалилась, что спела вместе с Алсу, то она на какой-то презентации сидела за одним столиком с Ксюшей Собчак, то она провела чудесный уик-энд в загородном доме Лени Якубовича. Бедная врушка…

Похоже, у нее никого нет ближе ее любимой Маргоши. Однажды Мариша даже показала нам ее комнатку. Я не знаю, что почувствовал Алешка, потому что он и глазом не моргнул и рот не разинул. А у меня к жалости примешалось еще и возмущение.

Это была не какая-нибудь собачья будка с подстилкой из старого ватника. Это была комната маленького ребенка, в котором родители души не чают и ни в чем ему не отказывают.

В углу этой светлой комнаты стоял настоящий игрушечный домик. С окошками, с дверкой, с мебелью. Настоящая кукольная кроватка, застеленная меховым изящным одеяльцем. Рядом с домиком – беговой собачий тренажер.

– Это, как его… – стала объяснять Мариша. – Забыла как называется. В общем, от этой, от какой-то как бы динамии. Собачка ведь должна как бы бегать. Но ведь не по грязным улицам, правда? Вот Маргоша и как бы бегает по этой дорожке. – Мариша распахнула детский шкафчик. – А это ее личные вещи: шубка, шапочка. Правда, славная? Шарфик. А это ее ожерелочка. Жемчужная. Ошейничек для тусовочек. Миленький? Из змеиной кожи. Пижамка. Не какая-нибудь там синтетика, натуральненький как бы шелк! А это вечернее платье, шляпочка. Клево, да?

Мариша открыла еще одну дверцу в шкафчике.

– А вот ее парфюмчик. Правда же, худо, когда от собачки псиной воняет?

– А чем должно от собачки вонять? – наивно спросил Алешка. Так ли уж наивно? – Кошечкой?

– Французскими духами! – Мариша сказала это так гордо, будто сделала открытие, что Земля вращается вокруг Солнца. А вовсе не наоборот.

Мариша еще долго хвалилась личным имуществом своей Маргоши, вплоть до ее ночного горшочка с собачьей мордочкой на боку.

– Вот такой теперь прогресс у культурных людей.

Прогресс, подумалось. Это не прогресс, это маразм какой-то. Даже вроде подлости. Мне вся эта «детская» комнатка с собачьим горшком еще гаже показалась, когда я вспомнил крохотный чуланчик без окна. Мы проходили мимо него по пути в апартаменты Маргоши.

– Здесь моя горничная обитает, – небрежно пояснила Мариша. – Скромненько, но как бы со вкусом.

Скромненько… Это да. Жалкая раскладушка, хроменькая тумбочка и фотография Мариши, приколотая к стене кнопкой. И я подумал: у кого в доме собаки живут лучше людей, тот сам не очень добрый человек. А ведь тогда мы еще не знали, что эта горничная, пожилая тетка, которая ласково называла Маришу доченькой, в самом деле ее мама. Мариша забрала ее из Лопушанска, чтобы в ее элитном доме все было как у культурных людей. Ведь без горничной какая ты элита? Так, третий сорт…

К тому же горничные нынче дорого стоят. А мамаша доченьку бесплатно обслужит. Да еще и ее фотку над раскладушкой прикнопит.

Вообще, нам в этом доме было интересно. Как в зоопарке. Есть на что посмотреть, и себя показывать не надо.

Я уже вроде говорил, что стены в их квартире были обыкновенные, не надутые и не сдутые. Только все разного цвета. Белая, черная, красная, а четвертая – вся полосатая, всех цветов радуги.

– Клево? – похвалилась Мариша. – Это я сама придумала. Из одного журнала про одну как бы звезду, у нее вся дача такая. Аркаше очень понравилось. Он как бы так и сказал: «Ты вошла в мою жизнь, как солнечный луч».

Алешка прищурился (он всегда щурился, когда хотел немного соврать) и поправил Маришу:

– Как разноцветная радуга.

– Отпад! – Мариша даже взвизгнула от удовольствия: – Ты как бы поэт!

– Он как бы художник, – сказал я. – И как бы артист.

– Художник? – Мариша с недоверием покачала головой. – У нас есть знакомый художник, сейчас принесу. – И Мариша выпорхнула за дверь, шлепая розовыми пятками.

– Ща она нам художника принесет, – буркнул себе под нос Алешка. – На завтрак. И артиста на обед.

Но запыхавшаяся Мариша принесла не художника, а картину в тяжелой золоченой раме.

– Вот! – Она торжественно развернула картину к нам лицом. – Он мне подарил свой оригинал.

Это был знаменитый «Черный квадрат» Малевича. Мы, конечно, знали, что эта картина хранится в музее, и люди ходят на нее посмотреть и погадать – что же она означает, какую глубокую мысль вложил в нее художник? Правильно кто-то сказал, что она изображает выключенный телевизор. Впрочем, я не знаток живописи и не уверен, что во времена Малевича были телевизоры. Но вот то, что эту картину на разных выставках нередко вешали вверх ногами или боком и ничего от этого в ее восприятии не менялось, об этом знал. Может, именно такая мысль и была заложена художником? Мол, как ни вертись, а все ерунда получается.

Алешка похлопал ресницами и тоже похвалился:

– А у нас дома еще лучше есть. «Красный шар» называется.

Никакого «Красного шара» у нас дома никогда не было.

– А кто художник? – раскрыла ротик и дернула носиком Мариша.

– Алексей Оболенский, – небрежно ответил Алешка.

Мариша стала сосредоточенно хмурить лобик, припоминая, потом сообразила и расцвела:

– Ты, что ли? Как бы сам нарисовал? Ну ты герой!

– Я и вам могу что-нибудь нарисовать. С автографом. «Синий треугольник», например.

Я понял, чего он добивался. Он очень хотел понравиться Марише и вызвать к себе ее доверие.

Но вот зачем?

Разноцветные стены, разноцветная мебель… Все очень непривычное, неожиданное и блескучее. Будто все это создавалось не для удобства хозяев квартиры, а для того, чтобы удивить других людей.

И хотя Мариша собиралась завести на даче библиотеку, в комнате у нее была всего одна книжная полка. Зато какая-то странная. Нет, сама полка как полка, это книги на ней Мариша странно расставила. Наверное, как у них в Лопушанске культурные люди делают.

– Утюгом каким-то книги стоят, – шепнул мне Алешка.

– Ледоколом, – шепнул ему я.

И в самом деле – средняя книга вовсю вылезла вперед, до самого края полки; две по бокам от нее вылезли поскромнее, отстали немножко. И остальные отставали все больше и больше. Углом таким книги выперли. Наверное, Мариша думала, что так очень красиво и оригинально. И мне опять стало немного ее жаль.

Да, книг у нее было мало, наверное, десять. Зато было много телевизора. Он как бы заменял одну стену, черную. Как бы домашний кинотеатр. Как бы черный квадрат во всю стену. И Мариша начала им хвалиться. Как людоед с далекого острова хвалится ржавой консервной банкой.

Когда Мариша включила этот телевизор, мы даже от него немного шарахнулись. Очень непривычно было. Все люди на экране были в натуральную величину. И нам показалось, что Мариша не включала никакой телевизор, а просто отдернула штору в соседнюю комнату.

– А вот мой триумф, – сказала она и вставила в видак кассету. – На подиуме в Лопушанске.

Триумф… На подиуме… Нашла что показывать. Мало того что съемка явно любительская, так и зрелище было довольно жалкое. Самодеятельность.

Но Мариша все-таки выглядела. Особенно в хрустальной короне набекрень и в красной ленте через плечо.

– А сейчас меня Аркаша поцелует. Он там как бы в жюри был. И прямо с подиума меня в церковь потащил. Венчаться. Клево, да? Как в сериале.

Запись была очень короткая, но Мариша уже разошлась вовсю. Достала свой любимый альбом и стала хвалиться газетными вырезками со своей особой. Эти фотографии тоже были с конкурса «Мисс Лопушанск». Алешка с большим вниманием разглядывал их, а потом ткнул пальцем в один из снимков:

– А это разве вы?

– А то кто же? – рассмеялась Мариша с ноткой обиды. – Ты даешь! Не похожа? Как бы постарела, да?

– Да вот же написано: «Мисс Лопушанск – 2007 Маруся Рябая».

– Так я как бы и есть та Маруся!

– И рябая?

Опять звонкий смех. Я подумал, что так часто может смеяться человек, которому на самом деле хочется плакать.

– Я тогда была по фамилии Рябая. Это теперь я как бы Каминская, по Аркаше. И была я Мария, а не Марина.

– А зачем? – Алешка опять наивно защелкал ресницами.

– Ну… Мария, Маруся, Машка – очень уж простые имена, для звезды не годятся. Я теперь Марина стар!

– Да вы еще и не такая уж старая, – наивно польстил ей Алешка.

Не знаю, как там Мариша ходила по подиуму, но что она умеет хорошо делать, так это звонко смеяться.

– Да не старая! – стала она объяснять Алешке. – А стар! Звезда по-английски. А Марина с иностранного как бы морская. Морская звезда, типа того.

Алешка приоткрыл рот, похлопал ресницами и сказал:

– А давайте я ваш портрет в виде морской звезды нарисую. С автографом. И со всякими щупальцами.

Ну вот теперь еще и этот малец над ней подшучивает. Я никак не мог понять, почему Мариша так часто и с таким удовольствием приглашает нас в гости. А потом вдруг догадался. Перед кем ей еще хвастаться? Она в Москве, в общем-то, чужой человек из какого-то Лопушанска. Кому она тут интересна и нужна? Какой такой элите? Вся ее элита – это маникюрша, ветеринарша и звезды на журнальных страницах и обложках. Даже какой-то нелепый художник над ней посмеялся.

Жалко мне ее. И Аркашу тоже. Я случайно услышал мамин-папин разговор, что у Аркаши дела идут не очень. Что он очень скоро может разориться. А все потому, что много денег тратит на охрану и на Маришу.

– Мариша, Мариша… – сказал папа, постучав пальцем по столу. – «Мисс Мормышка».

– Как-как? – удивилась мама. – Ну-ка, повтори, отец. Что за кличка такая?

Наш папа в молодости был заядлым охотником и рыболовом. До тех пор, пока не женился на нашей маме. Наша мама, конечно, не возражала против рыбалки и охоты, но наш папа решил, что проводить время рядом с нашей мамой гораздо приятнее и полезнее, чем на рыбалке или на охоте. Ну, может, не папа так решил, а мама – это неважно. Рыбалка и охота у него закончились, но воспоминания о них остались. И папа объяснил маме:

– Мормышка это, мать, такая приманка на зимней ловле. На крючок цепляется кусочек блескучей фольги. Не настоящая приманка в виде хлебушка, мотыля или червячка, а яркая штучка. И рыбка на нее клюет. И попадается. Вот так попался и наш Аркаша. Клюнул на блестящую безделушку.

– А ты? – вдруг спросила мама.

Папа усмехнулся и ее успокоил:

– Не волнуйся, мать, я клюнул на настоящего добротного червячка.

– Спасибо, – сказала мама. – А на кого я клюнула-то?

– Ты не клюнула, – сказал папа. – Ты попала в сети моего обаяния.

Мама засмеялась и поцеловала папу в лоб.

Самое интересное: когда я Лешке рассказал об этом разговоре, он ничуть не удивился. Он удивился моей наивности:

– Ты что, Дим, ничего еще не понял?

Я понял только то, что на мормышку никогда не клюну. В нашем классе их, наверное, сто штук.

Глава VIII

Следственный эксперимент

В прихожей, из-под тумбочки, опять вылезли кроссовки.

– Проголодались, – сказал Алешка.

– Ты их покорми, – сердито посоветовала мама. – Крякерами.

И больше ни слова не говоря, взяла кроссовки, прошла в комнату, распахнула окно и – только мы их и видели.

– Круто! – восхитился Алешка. – А если они вернутся?

– Тогда я сама выпрыгну в окно, – пообещала мама. – Идите мыть посуду.

– Мы сегодня чай заваривали! – упрекнул ее Алешка.

– Устали, бедняжки?

– Ага, – признался Алешка. – Прямо ноги отваливаются.

– Это хорошо, – вздохнула мама. – Хорошо, что я не знала, что вы чай ногами заваривали. Кто там еще? – Это она на дверной звонок отозвалась.

На пороге стоял дядя Федор. Дядя Федор очень хороший человек, я уже как-то о нем рассказывал. Он очень добрый и любит всем помогать, даже когда его об этом не просят. У него, говорят в нашем дворе, золотые руки и золотое сердце. Он умеет все. А дядей Федором его зовут, потому что и летом, и зимой он ходит в теплой шапке, одно ухо которой торчит, а другое висит. И он немного похож на симпатичного дворового пса. Но прозвали его почему-то не Шариком, а дядей Федором. Наверное, из уважения.

…На пороге стоял дядя Федор и протягивал маме Алешкины кроссовки:

– Вот… подобрал. Прямо на машину упали.

– Спасибо, Федор Иваныч, извините. Я поставила их на подоконник, просушить, а они случайно упали.

– Их починять надо, – сказал дядя Федор. – Могу. Всего делов-то.

– Не стоит, – сказала мама. И взяла кроссовки. – Я их утоплю в ванне. Чтоб наверняка.

– И то дело. А то – починю.

– Не надо, – сказал Алешка, вышел на площадку, прикрыл дверь и стал о чем-то шептаться с дядей Федором. Потом вернулся, очень довольный. А я услышал, как дядя Федор, спускаясь по лестнице, добродушно бормотал:

– Всего делов-то. Исделаю. Как скажешь, так исделаю. А могу и башмаки починить. Всего делов-то.

– Чего задумал? – спросил я Алешку.

Он пожал плечами и небрежно бросил в ответ:

– В Лопушанск съездить.

Всего делов-то! А можно и в Париж.

Наш Алешка – пацан удивительный. Но я ему уже не удивляюсь, привык. Он за один день столько на меня удивительного обрушивает, что другому и за год не собрать. Я уже приспособился. Адаптировался, как говорит наш директор, когда его спрашивают, как он выдерживает напор почти тысячи оголтелых учеников. Поэтому, когда у Алешки возникают дикие, но симпатичные идеи, я просто покорно выполняю его команды. И мне так спокойнее, и ему раздолье. В Париж так в Париж. А что мы там забыли, я узнаю позже, в свое время.

Надо сказать, что эта история с Аркашей у меня стала забываться. Дурацкая, неумная шутка. Однако, как потом выяснилось, за этой «шуткой» Алешка открыл совсем не шутливые дела, преступные очень.

Мама говорит, что у Алешки очень острый внимательный взгляд. И чуткое ухо. Сразу замечает что-нибудь новенькое, неожиданное; всегда услышит то, что для его ушей не предназначено.

Папа говорит, что Алешка прекрасный аналитик. Увидел, подслушал – и сделал вывод. Часто очень неожиданный, часто прямо противоположный фактам, но всегда верный.

Когда он был еще меньше, папа рассказывал нам, что в одной квартире обнаружили на полу отпечатки пальцев квартирных жуликов. «О чем это говорит?» – спросил сам себя папа. Алешка тут же ответил: «Они там на четвереньках ходили, дураки такие».

Вот и сейчас… Когда мы улеглись, Алешка прошептал:

– Ну, Дим, ты все понял? Там целая банда работает. Эта, как ее… организованная группировка. Лопушанская.

– С чего ты взял?

– Догадался. Смотри: папа говорил, что этот магазин – гиблое место, так? Купит какой-нибудь богач классную машину, а она без проблем исчезает. Никакая неугонка не помогает. Так? Спишь, что ли? А на этом стенде, Дим, у «Альянса» написано, что у него имеются филиамы во многих областях, так?

– Филиалы, – сонно поправил я.

– Без разницы, ты дальше как бы слушай.

А я подумал: как заразительны эти сорные словечки. Даже взрослые культурные люди так ими и сыплют – как бы, типа того, по жизни… И чаще всего не к месту.

– Дим, не спи! Самое главное рассказываю. И вот там один филиам, знаешь где? В Лопуханске!

– В Лопушанске, – сонно поправил я. – Там «крякеры» производят. Из Испании.

– Сам ты «крякер»! Сонный притом! В Лопуханске – филиам, так? А Мариша откуда? Из Лопуханска! А Валерьянка Палыч? Я узнал. Он тоже из Лопуханска! И Рябчик! Они все оттуда.

– Ну и что? А мы все из Москвы. Тоже банда? И папа, и мама, и мы с тобой?

– Ладно, Дим, ты мне не веришь. Тогда скажи: как у тебя дела в школе?

Этот вопрос он задал маминым тоном. Я и ответил как обычно:

– Нормально.

– Ты там постарайся, поучись как следует. Хотя бы недельку. А потом как хочешь.

– Не понял.

– Мы, Дим, будем с тобой проводить, как папа говорит, следственный экскремент.

– Я не буду, – сразу ответил я.

– Почему? Ты мне старший брат – обязан по жизни. Этот экскремент…

– Может, эксперимент, Лех? Экскремент – это совсем другое. Это какашки.

Лешка хихикнул:

– Я и не знал. Какой ты умный, Дим. Какие слова знаешь. А еще что-нибудь выдай, а? Я запомню.

Пошел черт по бочкам, как говорит в сердцах мама, когда Алешка принимается молотить всякую чушь. Но тут он довольно быстро стал опять серьезным.

– В общем, Дим, проводим следственный экс… перимент. Несколько дней, после уроков. Так что учись хорошо, уроки делай вовремя. Потому что после эксперимента поедем в одно место.

– Все! – сказал я и отвернулся к стенке. – Поедем. Хоть в Париж. Или в «Кондильеры». Поспим – и поедем.

Только при чем здесь какой-то рябчик?

Пару дней Алешка куда-то линял после уроков. «Я наблюдаю», – объяснил он. Коротко и, главное, понятно. А потом вдруг он примчался домой, весь в азарте, как ищейка, которая взяла след, пахнущий колбасой.

– Эксперимент! – закричал он с порога. – Завтра в пятнадцать часов по московскому времени. Ты готов? Уроки сделал? На всю неделю вперед? Молодец! Ты как бы настоящий брат!

– Ага. По жизни. Типа того.

И на следующий день, в нужное московское время, Алешка скомандовал:

– Дим, на выход! Машина у подъезда!

Он выдал это таким тоном, что я был уверен: у подъезда нас ждет «Мерседес» с сопровождением. Но нас ждал дядя Федор на своей машине.

Она у него старенькая. Старше его самого. Но бегает вполне прилично. На вид она, конечно, как бы сказать… Будто только что со свалки. У дяди Федора, хоть и золотые руки, но пенсия далеко не золотая. Поэтому обеспечивать свою машину настоящими запчастями он не может. Скажу по секрету: кое-какие детали у него подвязаны веревочками и проволочками. А некоторые проводочки держатся обыкновенными бельевыми прищепками.

Конечно, такой машине появляться на улицах города (да и за городом) нельзя. Но дядя Федор появляется.

Дело в том, что гаишники его не останавливают. Они боятся, что если такая машина остановится, то уже никогда не стронется с места. И из-за нее будет пробка на дороге от Москвы до Питера. Поэтому, когда дядя Федор проезжает мимо инспектора, тот панически машет ему палкой: «Проезжайте, проезжайте, водитель! Не создавайте помех дорожному движению!»

– Садитесь, будем ехать, – сказал дядя Федор. – Только дверьми не хлопайте.

– Отвалятся? – спросил Алешка.

– Как нечего делать. У них вместо петель резинки от трусов. Но зато очень новые.

На капоте тоже было что-то новенькое – вмятины от Алешкиных кроссовок.

– На скорость не влияет, – махнул рукой дядя Федор, когда я об этом ему сказал. – Дыркой больше, дыркой меньше…

– Вентиляция лучше, – сказал Алешка. – Поехали.

Дядя Федор, видимо, уже знал, куда надо ехать, и уверенно вырвался на проспект. На оперативный простор.

Ехали мы очень хорошо. В Москве уже никто так не ездит – теснота на дорогах страшная, машины идут (а больше стоят) вплотную. А мы ехали свободно. Ни спереди, ни сзади нас никто не теснил. Передние водители, завидев нас, спешили поменять ряд и освободить нам пространство. Они были уверены, что у такой старушки и тормозов-то настоящих нет. А те, кто ехал сзади, боялись, что у нас что-нибудь отвалится и ахнет их новую красавицу в радиатор или в ветровое стекло.

Дядя Федор все это учитывал и мастерски этим пользовался. Я и не заметил, как мы припарковались… напротив «Альянса».

– Конечно, – сказал Алешка, – сегодня не четверг после дождичка, но все равно – наблюдаем. Во все глаза. Приметы: лысый дядька и толстая тетка. Будут машину покупать.

– Наблюдаем, – кивнул дядя Федор, – всего делов-то. А лысый дядька по-украински значит черт. Во как!

– А толстая тетка? – спросил Алешка. – По-украински.

– Кто ее знает, – дядя Федор поскреб под шапкой макушку в раздумье. – Может, и никак, а может, ведьма.

Очень содержательный разговор. Можно еще поварьировать: лысая тетка и толстый дядька.

Разговор разговором, а с «Альянса» мы глаз не сводили.

– Красивый дом, – сказал дядя Федор. – В раньшее время в ём гастроном был, агроменный. В Москве его любили. Колбаски ста сортов, сырок – хошь с дырками, хошь без дырок. Напитки всякие. И, главное дело, никаких перебоев. Всегда в ём полный ассортимент. А почему? А потому что под ним – складской подвал на цельный кв́артал. Весь день туда и рефрижераторы, и хлебные фургоны, и молоковозы так чередом и шли.

– А как же они заезжали? – заинтересовался Алешка.

– Вон, слева, возле «Спорттоваров», ворота железные. Тогда-то их не было, арка была, и все. А под аркой – спуск. Всего делов-то. Раньше вообще лучше было. И крали меньше, и озорничали. А щаз – сплошной разбой. Лешк, он, что ли? Тетка с ним толстая.

– Они, – Алешка чуть лбом в стекло не врезался. – Лысый дядька.

Из такси напротив входа в «Альянс» выбирались пассажиры: лысый дядька вытаскивал толстую тетку.

– Во раскормил! – одобрил дядя Федор. – В дверь никак не пролезет.

Охранник поприветствовал их, кинув ладонь к фуражке.

– Ты еще поклонись до земли, – усмехнулся дядя Федор. – Да ручку барину поцелуй.

Клиенты «Альянса» скрылись в салоне.

– Теперя недолго ждать, – уверенно сказал дядя Федор, будто он каждый день покупал себе по иномарке. – Нынче это быстро делается.

Он оказался прав. Ворота возле «Спорттоваров» медленно поползли в сторону и скрылись в стене. Из проема на белый свет плавно вышла красавица-машина, даже не знаю, какой страны и какой марки.

Она остановилась, слева опустилось стекло, к нему пригнулся подошедший Валерьян Палыч из Лопушанска и что-то сказал с улыбкой счастливому владельцу. Наверное, пожелал доброго пути, мягкого асфальта, парковки без проблем.

Иномарка скользнула на проезжую часть и влилась в поток машин.

– Не потеряем? – забеспокоился Алешка.

– От нас не уйдет! – Дядя Федор скинул ушанку мне на колени. – Всего делов-то!

Он легко догнал иномарку, пользуясь своими преимуществами («Старость надо уважать!») и повис у нее на хвосте. Иномарка заметно кренилась на тот бок, где сидела толстая тетка. Хорошая примета, не потеряем.

Я, конечно, не запомнил, где мы ехали, но хорошо запомнил дом, возле которого остановились. Он стоял на набережной, массивный такой, с громадным двором и со множеством арок. На всех его стенах висели памятные доски о тех замечательных людях, которые когда-то жили в этом доме. Интересно, а прибавятся со временем еще какие-нибудь доски о тех людях, которые живут здесь сейчас? Чем они прославятся сами и чем прославят свою страну?

Мы въехали следом за иномаркой в одну из арок и остановились. Иномарка проехала дальше и припарковалась возле освещенного подъезда с высокими дверями. Пассажиры вышли, дядька провел рукой по капоту, пикнул брелочком – машина ему подмигнула фарами, а тетка чмокнула лобовое стекло. И они скрылись в подъезде.

Дядя Федор без слов вывел машину со двора, и мы поехали домой. У нашего подъезда (без высоких и освещенных дверей) мы вышли, а дядя Федор спросил Алешку:

– В ноль часов, командир? Самое время. Всего делов-то. А как родители? Что скажем? Не оплошать бы.

– Не оплошаем. Они сегодня в гостях у сказки.

– Это как?

– У дяди Каши в гостях.

– У! Тогда дело верное. Будем ехать.

Мама была дома. Она красила глаза и губы.

– Как твое ухо? – спросил Алешка.

– Сейчас и у тебя что-то заболит, – пригрозила мама. – Пониже спины.

– Пониже спины у меня пятки. А у тебя?

Мама хихикнула и мазнула его помадой по лбу. Алешка взглянул на себя в зеркало.

– Здорово. Разноцветная как бы индейка. Я завтра умываться не буду – прямо так в школу пойду.

– Я тебе пойду, типа того! Садитесь за уроки. В нашей семье второгодников никогда не было.

– Неполная такая семья, – вздохнул Алешка. – Что-нибудь придумаем.

– С улицы приведешь?

– Сам постараюсь.

– Какой ты стал нахальный, – сказала мама. – Как воробей.

– Потому что вы мне много позволяете.

– Вот именно. – Мама еще раз осмотрела себя в зеркале. – Как выгляжу?

– Папа правильно сделал, что на тебе женился.

– Спасибо. Я, по-моему, тоже не ошиблась. И работа у него хорошая. Очень нужная людям.

Мы с Алешкой переглянулись и улыбнулись. Мама это заметила.

– Чего вы хихикаете? Вот некоторые просиживают штаны во всяких юридических конторах, а наш папа всегда на переднем крае борьбы с преступностью.

Вот это да!

– Откуда ты знаешь?

– Из газет. Сегодня про папу статья напечатана. С его фотографией. Он там такой красивый.

Мамино прекрасное настроение объяснилось. Поход в гости тут ни при чем. Маме приятно гордиться папой. Мы с Алешкой тоже своими родителями довольны. И даже как-то совестно их обманывать. Особенно ночью.

А статью мы сразу же прочитали. Вдоль, поперек, по диагонали. Там про папу здорово было написано. Как бы лучший сыщик по всей Москве. И семья у него очень хорошая. Особенно – дети. Они, оказывается, оба отличники, моют руки перед едой и примерно спят после обеда. Алешка даже спросил у мамы – нет ли у нашего папы еще каких-нибудь детей? Мама рассмеялась, накормила нас, усадила за уроки, а сама стала выбирать себе гостевой наряд. Ну, там особенно выбирать-то нечего. Но маме все идет. Она даже в старом папином халате прекрасно смотрится. Конечно, в этом халате она вряд ли к Каминским поедет, хотя сейчас элиточка наша в таких нарядах перед народом красуется – все дикари на всех островах завидуют.

Мама еще долго хлопала дверцами шкафа и вертелась возле зеркала. Но тут снизу, из машины, позвонил папа и сказал ей, чтобы она спускалась в подъезд. Мама в это время была в джинсах и в кофточке. В таком виде она и помчалась в гости к миллионерам.

До ноля часов было еще много времени. Оно тянулось и тянулось.

– А чего мы там будем делать? – спросил я Алешку.

– Посмотрим, как машину угонят.

– А зачем?

– Чтобы знать, куда ее угонят.

– И что? Папе сообщим?

– Конечно. Только не сразу. А то он со своими ребятами всех там распугает.

– Где там?

– Узнаешь. Ты лучше подумай, как нам прикрыться. Родители наверняка звонить будут. Спокойной ночи будут желать каждые полчаса.

– Трубку снимем. Всего делов-то.

И мы сняли трубку с аппарата в прихожей. И опять стали ждать. Глухой полночи.

Но вот она наступила. И вот ее стало на пятнадцать минут больше. На полчаса. А дядя Федор все не обозначался.

Звонок в дверь заставил нас подпрыгнуть – неужели родители так рано вернулись? Тогда пропал эксперимент. Один экскремент от него останется!

Но это были не родители.

– Уснули никак? – спросил дядя Федор. – Звоню вам, звоню, а у вас все занято. С кем болтали-то?

Трубка! Поспешили мы с ней. Я схватил ее и машинально положил на аппарат.

– Будем ехать, – сказал дядя Федор. – Как бы не опоздать.

Глава IX

Классический угон

Было уже прилично за полночь, но Москва еще не спала. Она была вся в огнях, особенно в центре. По улицам шастали машины и даже прохожие.

Дядя Федор ехал круто. Я даже не знал, что он так может. Но при этом он был спокоен, как Шарик в будке.

До нужного дома мы доехали за десять минут, влетели под арку, остановились.

«Наша» иномарка стояла на месте.

– Успели, – сказал дядя Федор. – Теперь замерли.

Постепенно в окнах дома стали гаснуть огни. А вот несколько окон на шестом этаже светились вовсю, там мелькали силуэты людей, слышались веселые голоса и так называемая музыка.

– Веселятся, – сказал дядя Федор. – Не слабо. Ща угонщик возникнет.

– Почему «ща»? – спросил я. – А не завтра, не послезавтра?

– Такая у них манера. Они знают: как человек купил тачку, так в тот же день покупку «обмывает», банкет делает, друзей зовет, чтобы позавидовали. Самое время угонять. – Дядя Федор говорил так обстоятельно, будто не только каждый день покупал иномарки, но и угонял их каждую ночь. – Но спешить им нельзя. В первое время хозяин с гостями выходит к машине, приласкать ее, полюбоваться, водочки на капот плеснуть. Тут ждать надо. А вот попозже, когда и хозяин, и гости уже забудут, чего ради собрались, тут уж самое время.

– Вот оно и наступило, – прошептал Алешка.

Во двор тихо, с одними слабыми подфарниками, въехала машина. Остановилась неподалеку. И замерла.

– «Копейка», – определил дядя Федор тоже шепотом. – Старее моей. Интересуюсь, как они работать будут.

Да очень просто, как оказалось. Из «копейки» вышел человек, подошел к несчастной иномарке, ничего особенно делать не стал – пикнул брелочком, сел за руль и тихо отъехал. «Копейка» тоже выехала со двора.

Дядя Федор выждал немного и поехал следом за угнанной (или угоняемой) машиной. Она не мчалась как сумасшедшая, ехала осторожно, со всеми правилами. Ей нельзя было привлекать внимание.

И мы так же спокойно ехали за ней. Хотя поджилки у нас тряслись. У меня уж точно.

Дядя Федор держался в отдалении. Нам тоже нельзя привлекать внимание: поймут угонщики, что мы за ними следим – мало не покажется. Дядя Федор даже один раз свернул в какой-то двор и через него выехал совсем на другую улицу.

– Потеряем! – испугался я.

– А то мы не знаем, куда ехать, – спокойно ответил дядя Федор.

Алешка вообще промолчал.

Вскоре мы оказались на той самой большой центральной улице, где и начинался наш следственный эксперимент. Иномарка шла впереди, все так же неспешно. Потом она развернулась, стала напротив железных ворот, мигнув фарами. Ворота послушно уползли в стену, машина нырнула в проем и исчезла в длинном, на целый «кв́артал», подвале. Домой как бы вернулась. Погуляла и послушно вернулась.

– Всего делов-то, – сказал дядя Федор. И повернулся к Алешке. – Ну что, командир, заявлять будем?

– Подождем, – сказал Алешка. – Нам надо всю банду вычислить и побольше машин спасти.

Что ж, эксперимент удался. И мы поехали домой.

Когда мы подошли к своим дверям, за ними истошно трезвонил телефон.

– Отпирай скорей, – поторопил меня Алешка, – родители звонят.

Как назло (в спешке так всегда бывает), я никак не мог отыскать в карманах ключи. Попадалось все, что угодно, только ключи не попадались.

И не попались!

Я повернулся к Алешке:

– У тебя ключи?

– Здрасьте, типа того! Ты же дверь запирал!

Но Алешка все-таки проверил и свои карманы. Ключей и у него не оказалось. А телефон трезвонил, не останавливаясь.

– Интересные люди, – проворчал Алешка, садясь на ступеньку.

– Кто?

– Наши родители. Знают, что сейчас глубокая ночь. Что мы с тобой спим глубоким сном.

– Ага, очень глубоким, на лестнице, перед запертой дверью.

– А они, Дим, трезвонят на всю квартиру, чтобы нас разбудить. Безжалостные они!

Ну вот, оказывается, родители во всем виноваты.

– Ну, Лех, они волнуются, хотят убедиться, что с нами все в порядке, что мы спим в своих постелях глубоким сном.

– Ага! Чтобы убедиться, что человек спит глубоким сном, его нужно для этого разбудить. И спросить: «Ты спишь? Глубоким сном? Ну спи, спи, не буду тебе мешать».

Где-то он, конечно, прав. Отчасти. А с другой стороны, родители, наверное, звонят уже не в первый раз. Что-то почувствовали.

Телефон смолк. Но ненадолго. Через пять минут снова затрезвонил. Меня всего передернуло. А Лешка был спокоен. Он зевнул и сказал:

– Сейчас примчатся. Взволнованные. Ты поспи пока, Дим. Как бы, типа того, глубоким сном.

Ага, как бы в постели. На холодной каменной ступеньке.

Мы поднялись на один пролет и уселись на батарее. Немножко поудобнее. Но батарея такая же холодная, как ступеньки. И не менее жесткая.

Я думал, как нам выкручиваться, а Лешка непрерывно зевал. С повизгиванием и лязгом зубов. В лестничной полутьме казалось, будто собака ловит мух своей зубастой пастью. Сейчас еще и почесываться начнет.

Но до этого не дошло. Внизу прошумела машина и замерла у подъезда. Алешка зевнул и выглянул в окно.

– Наконец-то, – с упреком проворчал он. – Явились. Бедные дети сидят на холодной батарее, а они по гостям разгуливают.

Умеет он, как говорит папа, сместить акценты. С больной головы на здоровую. Ну, сейчас будет! Но только не нам, а родителям.

Загудел лифт, остановился, родители вышли из кабинки и подошли к дверям. Папа вставил ключ в замок. Мама шепнула ему:

– Отец, там какие-то люди.

– Это наши люди, – папа обернулся. – Они страшно соскучились, вышли нас встретить и сейчас бросятся в наши объятия.

– Я сейчас им такие объятия устрою! – воскликнула мама.

– Ты их удуши в объятиях, – посоветовал папа.

– В чем дело? – напала на нас мама. – Почему на лестнице в два часа ночи? Что натворили?

– Это ты во всем виновата, – тихо сказал Алешка.

– Как это? – опешила мама.

Сейчас пойдет черт по бочкам.

– А кто ж еще-то? Сама всегда говорила: когда выходишь к мусоропроводу, не выпускай ключи из рук, а то дверь захлопнется, и будешь на лестнице куковать.

– Ну. Правильно говорила.

– Вот мы и кукуем на лестнице. – Алешка зевнул и клацнул зубами. – По твоему совету.

– Так-так, – мама немного растерялась. – А дальше?

– Сама говорила: выбрось и выбрось кроссовки…

– Ну? А ты вместо кроссовок выбросил ключи?

– Не вместо, – Алешка опять зевнул. – А вместе!

– Прекрати зевать, когда с матерью разговариваешь.

Тут за соседской дверью послышались недовольные голоса.

Женский: Вась, чего-то там на лестнице?

Мужской: Оболенские базарят. С банкета приехали.

Женский: А еще полковники…

Тут и папа спохватился:

– Друзья, а не продолжить ли нам взаимные претензии в более подходящей обстановке? Например, в родном доме?

Он отпер дверь и загнал нас в квартиру.

Мама села на тумбочку, стала разуваться:

– Ну? Алексей, я жду объяснений.

Тут Алешка начал плести:

– Я все сделал, как ты велела. Взял кроссовки, вынул ключи, подошел к мусоропроводу…

– Покороче нельзя? – Мама вдруг тоже зевнула.

– Нельзя. Сейчас самое главное начинается… Вот. И я бросил кроссовки в мусоропровод, а ключи держал в той же руке. Они туда и рухнули. Сама виновата.

– Отец, он выкрутился.

Но папа не зря в свое время следователем работал.

– А как Дима на лестнице оказался? Отвечать быстро!

Алешка не растерялся:

– Дим, как ты на лестнице оказался?

Я поскреб, на манер дяди Федора, макушку.

– Я это… типа того… вместе с ним вышел.

– Помочь ему, да? – спросил папа с ехидцей. – Кроссовки большие, тяжелые. Вы пока их дотащили до мусоропровода, то… совсем заврались.

– И ничего не заврались. – Алешка незаметно подтолкнул выползшие из-под тумбочки кроссовки. – Димка одну нес, а я другую. И я ему еще сказал…

– Все! – сказала мама. – Я хочу спать. Отец, ты сдаешься?

Папа усмехнулся и поднял руки.

Несмотря на поздний час (или уже ранний), несмотря на усталость от ночных волнений, я долго не мог заснуть. Все думал об этом деле, о нашем следственном эксперименте.

Картина, в общем и целом, была почти ясная. Какая-то группировка создала шикарный автосалон для очень обеспеченных людей. Человек выбирает себе дорогущий автомобиль. Все сотрудники ему помогают советами и консультациями. Очень вежливо, внимательно и заботливо. Во время этих доброжелательных бесед из доверчивого клиента «вынимают» всю необходимую информацию. И его оценивают с точки зрения жертвы. Если клиент подходит, у него просто-напросто угоняют купленную машину, возвращают ее в салон и продают ее другому клиенту.

Насчет техники угона я тоже кое-что сообразил. Благодаря перечню услуг, приведенному на щите возле входа в салон. Магазин обеспечивал клиенту не только оформление всех документов, регистрацию машины в ГАИ, но и установку уникальных противоугонных систем. С полной гарантией безопасности. И вот клиент получает такую систему и брелочек для ее управления. Пикнул раз – машина наглухо закрылась, пикнул два – срабатывают все защитные устройства. Просто и надежно. Вот только в салоне на все установленные системы имелись брелочки-дубликаты, настроенные на проданные машины. Эти брелочки вручались членам группы угонщиков.

В нужный момент угонщик пикнул раз – машина открылась, пикнул два – устройство против угона отключилось. Просто и надежно. Садись и езжай в салон «Альянс». Там специалисты меняют номера на двигателе и шасси, снимают гаишные номера, и машина, стоимостью три миллиона, снова выставляется на продажу.

В общем, все это понятно. Непонятны три момента. Как Алешка об этом догадался? Почему обманутые клиенты редко обращаются в милицию? И почему эти бандиты не боятся, что какой-нибудь обобранный клиент снова придет к ним в салон?

Ну, конечно, он попытается «покачать права», побазарить насчет «самой надежной в мире» противоугонки, почешет репу и – что делать? – оформит новую покупку. А вдруг он среди выставленных в залах салона машин узнает свою, только что угнанную?

Такое может случиться. Маловероятно, конечно, но вероятно вполне…

За окном уже совсем посветлело, птички зачирикали, старый тополь распрямил свои старые ветки и тряхнул листвой, освеженной ночным воздухом. Зашаркала по асфальту метла нашего дворника. Загремела контейнерами мусоровозка. Залаяли первые, самые нетерпеливые собаки, заворковали на подоконниках голуби.

Я подумал, дернул Алешку за ухо и задал ему все три вопроса.

– Я тебе завтра отвечу, – пробормотал он.

– Сегодня уже завтра.

– Как быстро. – Алешка зевнул, потер кулачками глаза. – То его не дождешься, а то вдруг откуда ни возьмись. Выскакивает. – Он опять зевнул. – Чего тебе? Ключи нашел? В заднем кармане.

Я снял со спинки стула свои джинсы и сунул руку в задний карман. Ключей там, конечно, не было.

– Хватит зевать. Как ты обо всем догадался?

– Элементарно, Ватсон. У тебя все? – И он отвернулся к стенке, натянул одеяло на ухо. – С добрым утром.

– А почему они в милицию не сообщали?

– Еще проще. Кто боялся бандитов, а кто боялся самой милиции. Дай поспать, а?

– Успеешь. Лех, вот я купил машину в салоне, ее угнали, я снова пришел в этот салон за другой машиной…

– Я бы не пришел, – зевнул Алешка.

– Но вдруг… И вот я пришел, а там стоит моя угнанная машина.

Лешка сунул голову под подушку и приглушенно пробубнил оттуда:

– Она там не стоит.

– А где она стоит?

– На Кондильерах.

И Алешка вырубился. Единственное, что мне стало ясно, это то, почему Алешка не спешил заявить в милицию. Конечно же, угнанную машину быстренько перегоняли в другое место, безопасное. На «Кондильеры». Или в Лопуханск… то есть в Лопушанск. Только все-таки при чем здесь Мариша и Аркаша? Аркаша в «Альянсе» не «светился», а Мариша… На этом месте я тоже заснул.

Утром мама никак не могла поднять Алешку.

– Ну что пристали, – ворчал он из-под одеяла. – Поспать человеку как бы не дают. То Димка, то ты…

– А что Димка? – спросила мама, пытаясь стянуть с него одеяло.

– Икал всю ночь. Как дядя Каша.

– Кстати, – сказала мама, – Аркаша пригласил нас на выходные осмотреть его дачу. С шашлыками.

– Класс! – Алешка вскочил.

– Вовсе не класс, – сказала мама, – едем без вас.

– Потому и класс! – вырвалось у Алешки.

– Так… – протянула мама. – Что еще нас ждет? Ключи в мусоропроводе? Кроссовки под подушкой?

– Пальмы на пляжах Кондильер.

– Ну-ну. Иди умывайся. Комплексно.

– Иду. А как твои уши после сна? – И Алешка ловко увернулся от подзатыльника.

До ванной он дошел не сразу. Отвлекся на дверной звонок.

– Кто там еще? – недовольно спросила мама. – В такую рань.

– Наверное, дядя Федор опять кроссовки принес, – предположил Алешка, отпирая дверь.

На площадке и в самом деле стоял дядя Федор в своей ушанке и вертел на пальце… наши ключи. И надо сказать, что дядя Федор не растерялся.

– Вот, – сказал он. – Ваши?

– Наши, – обрадовалась мама. – Где вы их нашли?

Мы-то знали – где. В своей машине их дядя Федор нашел.

– Всего делов-то. В мусоросборнике. – Вот так угадал! – Дворнику помогал мусор выносить. Нашел, значит. Всего делов-то.

Мама не удивилась – дядя Федор помогал всем. В том числе и дворнику. Только вот от радости, что нашлись ключи, она не сообразила: а откуда дядя Федор знает, что это ключи от нашей квартиры. Ведь он их ни разу не видел.

– Спасибо, Федор Иванович, – сказала мама. – А кроссовки вам там не попадались?

– Щас поищу, – дядя Федор с готовностью рванул к лифту. – Мусорка еще не ушла.

– Упаси бог, – мама прижала руки к вискам. – Если они вам встретятся, убейте их!

– Всего делов-то! – И будущий киллер пошел выполнять заказ.

Алешка догнал его и шепнул:

– В субботу едем в Лопухи.

– А кроссовки?

– Потом, не убегут.

Алешка захлопнул дверь и пошел умываться. Закрылся в ванной, потом высунул голову и невнятно (во рту торчала зубная щетка) проговорил:

– Хорошо бы у папы пистолет стащить. Сделаешь?

Всего делов-то…

Глава X

Москва – Лопушки

Родители собирались ехать на дачу к Каминским в субботу. В пятницу мама начала красить глаза и выбирать одежду. Желательно дачного типа. Алешка посоветовал ей надеть папин комбинезон, в котором он пытался строить нашу дачу.

Мама возмутилась:

– Я еду шашлыки кушать, а не канавы копать!

– Как знать, – глубокомысленно заметил папа. – Дачники, они существа непредсказуемые.

– Не пугай меня, – сказала мама. – Лучше подумай, как нам обезопасить квартиру на время нашего отсутствия.

– Да чего там? – Папа легкомысленно махнул рукой. – Ключи они больше не потеряют, кроссовки не вернутся, они давно уже на свалке. Что там еще? Больших денег в доме нет…

– И не будет, – добавила мама.

– …Мой пистолет в сейфе, в моем рабочем кабинете…

– А ключи от сейфа?

– У моего зама.

– Может, газ отключить? – предложила мама.

– Хорошая мысль. И свет, и воду.

– Вы нас лучше в туалете заприте, – мрачно посоветовал Лешка. – Накормите селедкой и не давайте пить.

– Можно еще к батарее наручниками прихватить, – добавил и я.

– Отец, они явно что-то затеяли.

– Я знаю, – сказал наш полковник. – Они поедут на загородную свалку, разыскивать кроссовки.

– Ну и пусть! – сказала мама. – А мы с тобой поедем на загородную свалку… то есть на загородную дачу кушать шашлыки и запивать их кетчупом.

– И заедать крякерами, – добавил Алешка.

За что и получил щелчок в лоб. На что только усмехнулся и сказал:

– Передайте Марише наш как бы горячий «хай». Или типа того.

Тут папе позвонили с работы и сообщили, что у популярнейшей эстрадной певицы Аллы Романовой неизвестные злоумышленники похитили новенький джип стоимостью три миллиона рублей. Машину певица приобрела в салоне «Альянс».

Лешка сначала открыл рот, а потом подмигнул мне: вот тебе и Алка. Попала певчиха…

Родители уехали. Все для нас устроилось как нельзя лучше. Мы получили свободу действий и отправились в самую гущу бандитского логова. Так, во всяком случае, сказал Алешка, когда мы уселись в боевую машину дяди Федора.

– Как будем ехать, командир? – спросил дядя Федор, когда мы выбрались из города на шоссе.

Алешка, устроившись на заднем сиденье, ответил так:

– Не привлекая внимания. Водитель наблюдает за движением, Димка наблюдает в задничное зеркало – нет ли за нами погони, а я наблюдаю за указателями. Чтобы нам не проскочить эти самые Лопухи. Где цветут липтоны. То есть липы.

Машина дяди Федора шла по трассе хорошо, уверенно так, с приличной скоростью. Только посвистывал в ржавых щелях встречный ветер да похлопывали дверцы на бельевых резинках. И немного чувствовалось какое-то подпрыгивание. Так что зубы во рту немного постукивали.

– Дорога неровная, – сказал я дяде Федору.

– Дорога нормальная. Просто у ей все колеса разные, вот и скачет. За то обои фары одинаковые, обои не светят. Однако доедем и обратно вернемся, всего делов-то.

За разговором я не спускал глаз с «задничного» зеркала. Погони как таковой за нами вроде бы не замечалось. Иногда, правда, возникала сзади подозрительная машина. Она долго шла за нами вслед, на приличном расстоянии, а потом, выбрав подходящий момент, делала рывок, резко обгоняла нас далеко стороной и быстро исчезала за горизонтом. Пассажиры при обгоне глазели на нас, как на новый бандитский сериал.

Никто нас не преследовал. И мы ехали довольно долго. Все дольше и дольше. Утро кончилось, начался день. Он длился и длился, а мы все ехали и никак не могли доехать до этого самого Лопушанска. Я даже подумал, что, может, его вообще нету на земле. Может, это легенда, как про град Китеж. Или про Атлантиду. Дядя Федор тоже забеспокоился.

– Однако пост ГАИ впереди. Надо бы спросить.

Однако на посту не спросили. Инспектор, важно стоящий на обочине, широко расставив ноги и помахивая жезлом, едва нас увидел, тут же замахал этим жезлом, и мы услышали:

– Проезжайте, водитель! Освобождайте проезжую часть.

– Боятся они меня, – довольно хмыкнул дядя Федор.

Я бы тоже такой машины испугался. Тем не менее ехал в ней и надеялся не только доехать, но и вернуться. В родной дом.

Мы проехали еще с десяток километров, и тут дядя Федор сказал:

– Во! Тут мы информацию получим.

На обочине стояла машина с поднятым капотом. Под капотом торчали попа и ноги водителя. Мы остановились. Дядя Федор вышел и тоже исчез под чужим капотом. Через пять минут машина зафырчала, капот вернулся на место. Всего делов-то.

– Слышь, – спросил дядя Федор обрадованного водителя, – до Лопушанска далёко еще?

– Лопушанск? Да вы не в ту сторону едете. Лопушанск там, – и он махнул туда, откуда мы приехали. – Верст с полсотни будет.

Тут из машины вылез сонный Алешка. И спросил:

– А чего мы стали? Приехали?

– Переехали, – сказал я. – Ты указатель проспал.

– Ничего я не проспал!

И тут пошел черт по бочкам. Алешка начал молотить, что Лопушанск – секретный город, что указателя на дороге не было, а вовсе он его не проспал.

Короче говоря, мы развернулись и поехали обратно. Так как с той стороны погоня не ожидалась, я на этот раз смотрел вперед, а не в «задничное» зеркало. И примерно через пятьдесят километров мы одновременно воскликнули:

– Лопушанск!

Это было написано на указателе; под «Лопушанском» – стрелочка и приписка – «12 км». Очень секретный город!

Дорога здесь тоже была неплохая, и она отличалась тем, что за эти 12 км нас три раза обогнали новенькие сверкающие иномарки.

– Однако верно идем, – сказал дядя Федор. – Эти машинки в отстойник стремятся.

– Отстойник – это что? – спросил я. – Стоянка такая?

– Стоянка, – хмыкнул дядя Федор и пояснил: – Тайная стоянка, секретная. Там прячут на время угнанные машины. Там у них номера меняют, иногда перекрашивают. В общем, готовят ко второй продаже.

Ох, этот дядя Федор. Все-то он знает. Да и Лешка насчет Лопушанска не ошибся – секретный город. Только секретный по-другому. Не потому, что там находится какое-нибудь масштабное военное предприятие, а потому, что там совершаются масштабные преступления. И нам это надо?

– Лопушки! – вдруг закричал Алешка. – Или Лапушки!

И правда, мелькнул мелкий указатель с названием Маришиной исторической родины. И скоро мы по этой родине немного проехались. Она небольшая была, деревенька такая. Не очень веселая, со старенькими домами. Правда, с липами и скворечниками на них.

– А вон Маришина горничная, – как-то тускло произнес Алешка.

От колодца с двумя ведрами шла та самая пожилая женщина, которая называла Маришу доченькой.

– Притормозить? – спросил дядя Федор. – Знакомая ваша? Подмогнем?

Но женщина уже скрылась в покосившемся домике с крышей набекрень. Чего уж тут тормозить, и так все ясно. Не прижилась Маришина мама в ее богатом доме.

– Командир, – сказал дядя Федор, когда на горизонте показался секретный городок Лопушанск. – А дальше-то что? Где мы этот отстойник найдем? Дело-то не простое.

– Всего делов-то, – отмахнулся Алешка от такого пустяка. – Как бы в засаду сядем.

– Типа того, – понятливо кивнул дядя Федор.

Вот и поговорили. Главное, все всем понятно… кроме меня.

А Лопушанск приближался. Показались купола церкви, зеленые верхушки деревьев (лип, наверное), замелькали первые дома – одноэтажные, за заборами.

– Вот тута подходяще, – решил дядя Федор и свернул на проселок, обсаженный по обочинам старыми деревьями. Липами, наверное.

Это и была наша как бы засада. Долго в ней сидеть не пришлось. Мы пропустили несколько неинтересных машин, телегу с лошадью, два мотоцикла – один с коляской, другой сам по себе, а потом дядя Федор уверенно произнес:

– Наша!

По дороге шла и немного пылила новенькая иномарка. Без номеров. Вернее, номера у нее были – бумажки на ветровом и заднем стекле. На бумажках – слово «транзит» и еще какие-то цифры и буквы.

– Преследуем, командир? – И дядя Федор вывел свою машину из засады, пристроился за «транзитной» иномаркой на приличном расстоянии.

Мы проехали весь городок. Он был небольшой. Старенький такой, уютный. Весь в зелени. И почти весь одноэтажный. В окнах домов пламенели всякие комнатные цветы, за заборами лаяли собаки, а иногда кудахтали куры и кукарекали петухи. Может, и свиньи хрюкали, но нам их слышно не было.

Все это я видел мельком, все внимание было приковано к идущей впереди иномарке. Мы волновались, побаивались, но упорно не отставали от нашей цели. Больше всего я боялся, что эта иномарка не укроется в каком-нибудь отстойнике, а остановится возле домика с геранями на окнах. Из дома выбегут радостные детки и завопят: «Мамка, мамка, папка машину купил! Бежи скорей поглядеть!»

Хотя, конечно, это было бы и неплохо. Но ведь тогда нам пришлось бы начинать все сначала.

Но не пришлось. Иномарка свернула, пошла по узенькой бетонке. Недалеко пошла, мы даже за ней не поехали, просто остановились – все и так было видно.

Серый бетонный забор. За ним – серые приземистые здания. В заборе – ворота, на которых сохранилась красная звезда с серпом и молотом. Иномарка, как корова, которая пришла домой с пастбища, остановилась перед воротами и коротко «промычала». Ворота распахнулись, мелькнул за ними парень в камуфляже и с автоматом на плече. Иномарка проехала внутрь, ворота запахнулись.

Вот и все. Приехали. Как бы типа того.

Дядя Федор сдвинул ушанку на лоб, поскреб в раздумье затылок.

– Однако убираться отсюда надо. Как бы нас не засекли.

– Постоим еще, – предложил Алешка. – Вот под этим дубом. Он симпатичный.

Симпатичный дуб оказался кленом. Но дело не в этом. А в том, что из-под этого клена мы заметили еще одну новенькую длинную машину, которая бесследно исчезла за воротами со звездой с серпом и молотом. А что дальше-то?

– Надо достопримечательности города осмотреть, – неожиданно заявил Алешка.

Логично. Раз уж мы сюда приехали. Однако у Алешки были совсем другие соображения. И дядя Федор его сразу понял.

– На базар схожу, – предложил он. – На базаре больше всего информации.

– А мы по городу походим, – сказал Алешка.

Мы оставили машину под кленовым дубом… или дубовым кленом и пошли собирать информацию. По зернышку. Дядя Федор так и сказал: «Курочка по зернышку клюет, а потом яичко несет».

– Не простое, а золотое, – добавил Алешка.

Городок, и правда, был очень приятный. Сонный такой. Будто дремал под развесистыми липтонами… то есть липами. В нем почти не было новых зданий, все старенькие и старинные. Но раз уж здесь проводился конкурс на звание «Мисс Лопушанск», значит, городок не отставал от общественной жизни всей страны. Только вот где этот конкурс проходил, не на базаре же.

Вскоре мы разделились: дядя Федор пошел на базар, а мы с Алешкой – в центр года. Здесь Лопушанск был больше похож на город, чем на деревню. В самой его середке, на площади, мощенной булыжником, над двухэтажным зданием развевался российский флаг – это понятно, городская администрация. Напротив – еще одно двухэтажное здание, на фронтоне которого красовались две театральные маски. Здесь, наверное, и проходят всякие шоу.

А вот на другом конце площади – маленький сюрприз: вполне современное здание с вывеской во всю стену: «Альянс – автосалон». Перед салоном на бетонной подставке красовалась машина, обвешанная искусственными гирляндами цветов.

– Здрасьте, – сказал Алешка, – давно не виделись.

– Только вас нам и не хватало, – добавил я.

Алешка взглянул на меня и похвалил:

– А ты, оказывается, умный, Дим.

– А ты что думал? – насторожился я.

– А я ничего не думал, – увильнул Алешка. – Заглянем, Дим, в салон, выберем себе по иномарочке? По доступной цене.

Почему бы и нет? Тем более что нас туда все равно не пустят. На состоятельных покупателей мы не очень похожи.

Но я ошибся. Когда мы подошли ко входу в салон, охранник, правда, сперва заступил нам дорогу. Он был вежливый.

– Вы не ошиблись, молодые люди?

– Привет от Валерьяныча, – небрежно бросил Алешка.

Если бы он передал привет от президента, охранник, наверное, изумился бы меньше. Он даже вздрогнул немного.

– Он что, здесь?

– Нет, это мы здесь.

– А вы…

– Племянники.

Безошибочно объяснил. У человека может не быть своих детей, а племянники всегда найдутся. Тем более что Алешка не уточнял: чьи мы племянники. Валерьяныча или президента.

– Он нам разрешил ваши машины посмотреть.

Охранник шагнул в сторону.

– Прошу! Только постарайтесь руками не трогать.

– Постараемся. – И нахально соврал: – А вообще-то, у нас руки чистые.

В салоне было как в салоне. Только поменьше стояло машин, штук пять или шесть. Возле каждой машины – столбик с табличкой. Какая марка, какая страна и сколько стоит.

Цены были доступные. Не нам, конечно. Но гораздо ниже, чем в Москве.

Алешка, как состоятельный покупатель, внимательно осмотрел каждую машину. Очень придирчиво. И неторопливо, не обращая внимания на «менджера», который ходил за ним по пятам. Он, наверное, боялся, что Алешка оттолкнет его, сядет за руль и, выбив стекла витрины, угонит дорогую машину в неведомую даль.

Что ж, каждый судит по себе.

Машины были новенькие. Но что-то мы все-таки замечали: легкая царапинка в незаметном месте, мелкие камешки в щелках протектора, а в одном месте, на ветровом стекле, – чуть заметный липкий след. Наверное, бывший владелец успел налепить какую-нибудь картинку.

«Менджер» стал терять терпение.

– Ну что, выбрали? – спросил он с усмешкой. – Будем оформлять? А то у нас скоро обеденный перерыв.

– Мы лучше в Москве купим, – вздохнул Алешка. – Какие-то они у вас несвежие.

«Менджер» вспылил:

– Это не помидоры! И не рыба!

Но тут он поймал какой-то знак, который ему сделал от двери охранник, и взял себя в руки.

– Ваше право, ваш выбор. Но все машины – прямо с конвейера страны-производителя.

Ага, прямо! Даже мне известно, что такие машины с конвейера своим ходом не идут, особенно по грунтовке, а доставляются к месту продажи на трейлерах.

– Спасибо, – сказал я. – Вы очень любезны.

– Мы скажем об этом Валерьянычу, – пообещал Алешка.

Когда мы отошли от салона на приличное расстояние, я обернулся. Охранник и «менджер» стояли у входа, смотрели нам вслед, а один из них что-то быстро бормотал в мобильник.

Да, наследили мы все-таки…

Дядя Федор был уже в машине. Он накрыл на заднем сиденье стол. Не зря по рынку шлялся. На чистой фанерке красовались нарезанные огурцы с помидорами, бутерброды с колбасой и сыром, пирожки с начинкой и две бутылки с водой.

– Прошу откушать, – сказал он. – Всего делов-то.

– Да, – подхватил Алешка. – У нас обеденный перерыв.

– Давно пора, – сказал я, почувствовав, что очень проголодался.

Алешка живо набил рот всем подряд, схватил стаканчик с водой, не забыв оттопырить мизинчик по местному обычаю, и стал расспрашивать дядю Федора.

– Погодь, – сказал тот. – Не след два разных дела путать. Заправься сперва. Отощал, поди.

– Поди, отощал, – пробубнил Алешка. И проводил взглядом еще одну иномарку, скользнувшую в ворота, как змейка в норку. Прямо конвейер у них.

– Дело такое, – сказал дядя Федор, когда мы заправились. – Тама в раньшее время была воинская часть секретного направления. Потом все это дело прикрыли. Секретов у нас теперя нет, денег тоже и воинские частя не требуются. А кусочек лакомый. И кто-то его схавал. Тама всякие здания остались и, главно дело, мастерские со всеми оборудованиями. Там не то что номера на машинах перебить, там можно из самолета транвай исделать. Это мне все одна бабка изложила. Она не темная, она в этой части машинисткой служила.

Дядя Федор помолчал, смахнул с фанерки в ладонь крошки, отправил их в рот и спросил:

– Что будем делать? Бате вашему сообчим?

– Сообчим, – кивнул Алешка. – Но потом. Мы еще одну достопримечательность не осмотрели.

– Это какую же?

– Самую высокую. Чтоб с нее было видно.

Объяснил!

– Дядя Федор отдыхает, – распорядился наш командир, – а мы, Дим, идем искать высокую достопримечательность.

– А вона она, – показал дядя Федор. – Церква. С нее далеко видать.

– Нас туда не пустят.

– Пустят. Она брошенная. Тама одне голуби.

Глава XI

«Все видно!»

До церкви мы добрались легко. Она была видна отовсюду. Ее, наверное, начали восстанавливать и реставрировать, но бросили это дело. Наверное, денег не хватило.

Купола и кресты на ней успели позолотить, а стены так и остались обветшавшими. Штукатурка вся обвалилась, из-под нее выступили уже не красные, а седые от старости кирпичи. Вокруг, среди громадных лопухов, валялись всякие обломки и прочий мусор. И даже могильные кресты и камни с буквами, которые прочесть уже было невозможно.

Мрачновато как-то.

– Тут, наверное, и гробы где-нибудь валяются, – шепотом сказал мне Алешка. – Не споткнись. И как они тут венчались?

Заботливый такой. Таскает меня по всяким развалинам, да еще и запугивает.

Мы сначала вошли в саму церковь. Внутри она была очень красивая, лучше сохранилась, чем снаружи. Все стены и потолок были расписаны всякими святыми с эпизодами из их святой жизни. Под куполом, на мощной ржавой цепи висело что-то вроде громадной люстры с медными чашечками для свечей. А вот иконы все, конечно, были украдены. Это мы умеем. Как говорит папа, чтобы построить, нужно много ума, а чтобы поломать, совсем ума не нужно.

Мы немного походили внутри, прислушиваясь к собственным гулким шагам, и снова выбрались наружу.

– Надо на колокольню лезть, – сказал Алешка.

– Кому надо?

– Нам с тобой.

– Мне не надо.

– Дим, оттуда все видно!

– Давай купим воздушный шар. С него еще больше видно.

Я отбрыкивался всякими неубедительными словами, но тем не менее, спотыкаясь об обломки, мы добрались до колокольни. Дверь в нее тоже была распахнута, вернее, ее вообще не было – один сводчатый проем. И лестницы наверх тоже не было. Вернее, она была, но без первого пролета. Его, наверное, специально сняли, чтобы такие, как мы, не лазили наверх, откуда все видно.

Алешка не растерялся.

– Дим, я там железную кровать видел, тащи ее сюда.

– Ночевать здесь собрался?

– Вместо лестницы приставим.

Я вздохнул и пошел за железной кроватью, изуродованной так, будто на ней топтался бульдозер. Мы приставили кровать к стене.

– Маловато будет, – сказал Алешка. – Еще чего-нибудь тащи.

– Кроватей там больше нет. – Я разозлился: – Одни угловые диваны остались. Как у Мариши. И мобильники по ним гуляют.

Лешка тоже разозлился:

– Тащи что есть!

Я притащил две сплющенные консервные банки. Лешка взял одну, повертел ее в руках и чуть не запустил ее в мою голову. Я сдался.

Нашел ломаные носилки и две доски, сколоченные рейками вроде трапа. Соорудили мы из этого хлама подобие лестницы и добрались до второго пролета. Дальше дело проще пошло. Пролет за пролетом, старые ступеньки постукивают и покряхтывают, а над головой нарастает какой-то непонятный гул.

– Ветер гудит, – предположил Алешка. – Наверху, наверное, шторм.

Шторма наверху не было. Но когда мы вступили на последний пролет, над нами раздался страшный треск, непрекращающийся. Мы даже присели от неожиданности. Хорошо еще вниз не ссыпались. По старым ступеням.

Но треск оказался довольно безобидным – мы подняли в небо громадную стаю голубей. Они так и метались над верхушкой колокольни. Как белое курчавое облако. Из которого на нас сыпалось что-то вроде дождика. Но это были не перья. «Эксперименты», – сказал Алешка.

На верхней площадке колокольни не было никаких колоколов, только дубовые балки крест-накрест для них и сплошные перильца из витого ржавого железа, все покрытые, как и площадка, голубиными… следами.

А вид открылся чудесный. Неоглядные дали под синим небом. Отсюда был виден каждый дом, каждый дворик, все улицы в курчавых липах. Но пуще всего было видно бандитское гнездо. Теперь его не скрывал от нас сплошной бетонный забор.

За этим забором стояли в три ряда одноэтажные здания – прежние казармы, наверное. Между зданиями, тоже в ряд, сверкали боками и стеклами почти новенькие машины. Между ними, как муравьи, озабоченно сновали люди. Самые разные. Одни – в рабочих комбинезонах, другие – в строгих костюмах с галстуками. А третьи – в камуфляже с автоматами на плече и с пистолетами на поясе. Но самое главное – прямо напротив ворот стояло небольшое приземистое здание из серого бетона. Без окон и дверей. Только из одной щели угрожающе торчал ствол пулемета. Прямо ДОТ какой-то.

Нам стало неуютно. Вот куда мы ввязались! Это целая бандитская армия. Вооруженная до зубов. А у нас с Алешкой даже рогатки нет. Надо срочно сообщить папе. Пусть принимает меры. И я уже было открыл рот, чтобы сказать об этом Алешке, но призадумался.

И вот почему. Мы, конечно, со слов папы знали, как готовятся и проводятся такие операции по захвату крупных бандитских группировок. Это целое дело, да еще надо получить одобрение начальства. А за это время бандиты могут пронюхать о готовящейся операции, они ведь тоже информацию собирают. Ворвется на территорию наш бравый ОМОН, а там ничего нет – ни угнанных машин, ни оружия. Но может быть еще хуже. Может при захвате разгореться настоящий бой, и тогда неизбежны гибель улик и потери личного состава, как говорит папа. Что это такое – объяснять не надо.

Вот об этом я и сказал Алешке. Он подумал и согласился:

– Ты правильно, Дим, разобрался. Ты молодец. А я тогда что-нибудь придумаю.

Вот в этом я не сомневался.

– Во! – вдруг сказал Алешка. – Он уже здесь! Что-то тащит.

– Кто? Дядя Федор?

– Дядя Рябчик!

– Какой еще опять рябчик?

Алешка усмехнулся:

– Мой бывший друг.

Неужели тот самый?.. Впрочем, меня это не заинтересовало: на колокольне было хорошо. Вокруг красиво, и вольный ветер освежал наши буйные головы.

– Зря я краски не взял, – вдруг пожалел Алешка. – Пейзажик бы сделал.

Умел бы я рисовать, как Алешка, я бы тоже пейзажик сделал. «Вид с Лопушковой колокольни», например. Этот вид того стоил. Он очень красивый был. Лесочки кругом зеленели. Речушка блестела вдали под майским солнцем. Пригорки цветастые разбегались. А по ним кое-где задумчиво бродили пестрые коровы. В небе мелькали легкие ласточки и тяжелые вороны.

Алешка все-таки не вытерпел и достал из кармана (у него в карманах все есть, на все случаи жизни) клочок бумаги и огрызок карандаша. И начал что-то черкать. При этом он пыхтел так, будто не набросок делал, а живописное полотно создавал, размером три на четыре метра. Вроде красного круга…

До сих пор жалею, что не заглянул тогда в этот «набросок». Да мне и не хотелось. Я любовался окружным привольем.

Но спускаться с колокольни все же пришлось, пора настала. Вот только не получилось…

Когда мы оттоптали все сто ступенек, то с удивлением увидели, что нашей баррикады, то есть самодельной лестницы, нет. Она не исчезла совсем, нет. Все ее фрагменты – ржавая кровать, деревяшки и носилки – были в наличии, но в разрозненном виде. И не сама по себе она развалилась – землетрясений в округе за последние триста лет не наблюдалось. Кто-то специально ее разрушил.

Но зачем? Просто из вредности?

– Это менджер из салона приказал, – уверенно сказал Алешка. – Он хочет нас здесь задержать.

– Ему это надо?

– Он нас заподозрил. Он вызвал сюда Валерьяныча. Чтобы Валерьяныч нас опознал. И надавал по шее.

Если не хуже! Все это мне очень не понравилось. Нужно поскорее смываться. И перебираться поближе к папе. Был бы у нас мобильник…

– Дим, я придумал, – сказал Алешка. – Давай найдем какой-нибудь крючок с веревкой и на этот крючок поймаем кровать. Затащим ее сюда.

– И что?

– Как что? Нам надо на чем-то спать!

Как все просто!

– Я не буду здесь спать. Я буду спать дома.

– Давай тогда поорем погромче. Кто-нибудь услышит и спасет нас.

– Ори.

– А ты?

– Я не буду.

– Тебе стыдно? Ладно, тогда давай поднимемся наверх и будем размахивать твоей рубашкой. Кто-нибудь увидит и спасет нас.

– А давай твоей рубашкой махать?

– Не, моей не надо. Вдруг мы ее уроним. – Он задумался на секунду. Придумал: – У тебя зеркало есть?

– Я что тебе, Мариша? Во всех карманах зеркала таскать.

– Жаль. А то бы мы, знаешь, что бы сделали? Стали бы пускать солнечных зайчиков.

– Кому до них дело?

– Как кому? Водителям. Будем им светить прямо в глаза. Они разозлятся и спасут нас.

Только сначала по шее надают.

– Дим, ты спать хочешь?

– Здесь? Нет.

– А есть хочешь?

– Хочу.

– Тогда думай.

Мы уселись рядышком на ступеньке и стали думать.

Прыгать? Высоко. К тому же внизу обломки кирпичей, железяки.

– Я придумал, Дим, – сказал Алешка. – Когда мы отсюда выберемся, я этому менджеру в витрину кирпичом запущу. Вон тем, у кровати.

– Ты не об этом думаешь.

– Ерунда, Дим. Дядя Федор нас выручит. Он ведь знает, куда мы пошли. Подождет до двенадцати ночи и пойдет нас искать.

Не слабо! До двенадцати ночи.

– Тебе скучно, Дим? Тогда пошли наверх.

– Что я там не видел?

– Голубей погоняем, вниз поплюем.

Я подумал и согласился. Чего здесь сидеть? Там хоть можно окрестности обозревать.

Мы опять поднялись наверх. Я немного успокоился из-за того, что Алешка не паниковал и не унывал. Стоит себе, облокотившись на перила, и поплевывает вниз. Так и будет плевать до двенадцати ночи.

– Есть! – воскликнул Алешка. – Попал!

– Куда попал? – Я ничего не понял.

– В банку, Дим. Я там внизу выбрал консервную банку и тренируюсь. Попробуй, плюнь. Слабо? Вон дядя Федор идет. Эй! Мы здесь!

Дядя Федор поднял голову, помахал нам.

– Спускайтесь! Будем ехать. Пора, однако.

– Лучше вы к нам поднимитесь, – крикнул Алешка. – Здесь так здорово!

– Всего делов-то.

Мы скатились вниз. Дядя Федор вскоре появился в проеме двери.

– Ишь ты! – Он увидел нас и удивился. – Как же вы забрались?

– А вы догадайтесь.

– Всего делов-то! – Дядя Федор живо соорудил временную лестницу из кровати, двух досок и носилок.

И через минуту мы снова были наверху и опять обозревали окрестности.

Дядя Федор глянул на отстойник и поскреб макушку прямо поверх шапки.

– Крепость… Такую взять – много сил нужно. Опять же – потери могут быть.

Мы с Алешкой переглянулись. Значит, мы правильно рассудили.

– Ничего, – пообещал Алешка. – Силой не возьмем – возьмем хитростью.

Глава XII

Гробы с номерами

– Однако, заправиться надо, – сказал дядя Федор. – Вы погуляйте еще чуток, а я на заправку заскочу. Всего делов-то.

Алешку почему-то это обрадовало. Будто он в кармане пряник нашел.

Я, вообще, удивляюсь Алешкиной энергии. Конечно, у него много талантов. Я это знаю и не завидую. Меня это радует, и даже я немного этим горжусь. Он здорово рисует, например. У него прекрасное взаимопонимание и взаимоуважение со всеми животными, которые встречаются на его пути. От мышки до крокодила. Они, мне иногда кажется, понимают не только его слова, но даже настроение, взгляд и мысли. Лешка и артист прекрасный.

И я не удивлюсь, если он когда-нибудь в будущем станет таким же талантливым и беспощадным сыщиком, как наш папа.

Но вот когда Алешка сказал мне, что нам обязательно нужно слазить в подвал под церковью, я сильно удивился.

– Ты там что-то потерял? – съехидничал я. – Или деньги спрятал?

Алешка задумчиво взглянул на меня. И кивнул:

– Спрятал. Но не я. И не деньги. Пойдем, Дим, сам увидишь. Не зря же здесь мой бывший дружок шнырял.

У меня не было, конечно, ни малейшего желания лазить в подвал заброшенной церкви. Мало ли на что мы там наткнемся. Тем более что вокруг церкви находилось кладбище, тоже заброшенное. Но Лешкина уверенность в том, что сделать это нужно, убедила меня. Даже не в этом уверенность, а в том, что он все равно не отвяжется, да еще, не дай бог, отправится туда один.

День уже немного клонился к вечеру, когда мы вернулись к церкви. Все старое кладбище возле нее было в тени. Оно зеленело зарослями крапивы и лопухов, скрывавших печальные холмики могил и остатки всяких надгробий.

– Дим, как ты думаешь, – беспечно спросил Алешка, – здесь привидения водятся?

– Они везде водятся, – буркнул я.

– Здесь-то уж точно. Это ведь они дорожку протоптали.

Верно. А я и не заметил, что мы идем среди зарослей диких трав довольно заметной тропкой. Которая вела к двери подвала. Такое впечатление, словно кто-то частенько сюда наведывался. Но вряд ли это были невесомые привидения, они таких следов не оставляют. По правде сказать, я здесь предпочел бы встретиться с безобидным привидением. А не с каким-нибудь подозрительным человеком.

Вот и вход в подвал. Несколько разбитых ступеней, огороженных ржавой решеткой. Внизу, где кончались ступени, находилась деревянная дверь, схваченная тоже ржавыми стальными полосами. Никакого замка на двери, конечно, не было. Но и никакой ручки – тоже.

Мы осторожно спустились вниз. Каменные ступени подрагивали под ногами, будто им очень не хотелось, чтобы мы попали в подвал. Мне, честно говоря, и самому этого не хотелось.

Я нащупал какой-то выступающий гвоздик и потянул за него дверь на себя. Она не поддалась.

– Дим, – шепнул мне в спину Алешка, – а вдруг там какие-нибудь гробы. Или покойники.

– Вот и хорошо, – сказал я с облегчением, – не будем им мешать.

– Нет будем, – упрямо сказал Алешка и тоже подергал за гвоздик. С таким же результатом.

Меня этот результат порадовал. Алешку – нет. Он в сердцах пнул упрямую дверь ногой. И она… со скрипом, недовольно отворилась. Она, оказывается, открывалась внутрь. Алешка хихикнул. И присел от неожиданности – из мрачной глубины подвала ему ответило эхо. Будто кто-то передразнил его. Несколько раз.

Мы заглянули. В подвале было полутемно. Немного света из двери и немного из узких щелей под самым сводом, даже на окна-то непохожих.

Мы тихонько вошли, осмотрелись. Покойников и гробов вроде бы не было. Было много всякого хлама. Старые бочки, ржавые куски оград, полусгнившие кресты с могил, обломки лопат, какая-то скамья без ножек, ломаные ящики и жестяные венки с истлевшими лентами, на которых уже ничего нельзя было разобрать.

– И что тебе здесь надо? – шепотом, чтобы не тревожить эхо, спросил я Алешку. – Выбирай, тут всего полно.

– Мне здесь клад нужен, – тоже шепотом ответил Алешка. – А точнее – склад.

Я тоскливо осмотрел сырой, в лохматой паутине и зеленой плесени кирпичный свод, грязные стены со всякими дурными надписями и весь хлам, которым был завален подвал. Ни клада, ни склада я не обнаружил.

– Посмотри, Дим, – не унывал Алешка, – как будто дорожка получилась.

Я пригляделся. Действительно, среди этого непроходимого хлама и мусора было узенькое пространство вроде тропки среди камней и деревьев. Будто кто-то специально эту тропку проложил, расчистив необходимое пространство. Тропка вела к дальней, противоположной от двери стене.

Что оставалось делать? Мы осторожно пошли по ней. Дошли почти до стены и остановились в страхе. Было, конечно, не очень светло, но вполне достаточно, чтобы увидеть на полу… крышку гроба. Она была старая, с нее свисали какие-то грязные ленты.

– Пошли отсюда, – сказал я. – Пока не поздно.

– Ты что? – зашипел Алешка. – Только что склад нашли – и уходить. Давай хоть посмотрим.

Посмотрим… А если под этой крышкой не клад, а покойник? Очень весело!

– Поднимай, Дим, – скомандовал Алешка. – У тебя сил больше. Ты старший брат.

Вспомнил! Про мое старшинство. А как тащить меня сюда, так сам был за старшего. Ладно…

– Отойди подальше, – предупредил я.

– Думаешь, выскочит? – спросил Алешка. – И чего-нибудь заорет?

Я вздохнул и поднял крышку гроба.

Никто не заорал и не выскочил. Никакого покойника под ней не оказалось. Зато оказался железный ящик с ушками для замка. Правда, замка в ушках не было.

– Открывай, не бойся, – сказал Алешка.

– А я и не боюсь, – соврал я и решительно поднял железную крышку.

Сокровищ в этом ящике не было. Там были улики. Ровными стопками сложены автомобильные номера.

– Ни фига! – присвистнул Алешка. – Это с украденных машин. Дим, а зачем они их здесь прячут? А не у себя?

– Они же жулики. У них в любую минуту могут провести обыск. Зачем им такие улики?

– Бросили бы их с моста в реку – и все.

– Они им, наверное, нужны. Может, кому-нибудь продают. Ладно, пошли отсюда поскорее. А то еще застрянем, как на колокольне.

Я закрыл ящик, опустил крышку гроба. Вообще, они надежное место выбрали. Никто сюда не полезет, а уж под крышкой тем более шарить не станет.

И мы пошли назад, к двери. Но она повела себя странно. Едва мы подошли к ней, снаружи мелькнула какая-то тень, и дверь закрылась. Потом еще какой-то неясный звук. И тишина. Только чьи-то легкие удаляющиеся шаги.

Влипли! Застряли почище, чем на колокольне.

Внутри у двери тоже не было никакой ручки, только торчали кончики и шляпки ржавых гвоздей. Конечно, мы за них подергали, но дверь держалась глухо. Доигрались.

– И чего будем делать? – спросил Алешка старшего брата.

И старший брат вспомнил, что он старший.

– Выберемся, не бойся.

– А я и не боюсь. Только мама опять долго волноваться будет. Я ведь опять телефонную трубку снял.

Когда дверь захлопнулась, в подвале стало еще темнее, только светились узкие окошки наверху, под самым сводом.

– Действуем! – сказал я тоном старшего брата. И показал пример младшему – стал подтаскивать к стене, под одно из окошек, развалившуюся скамью.

На нее мы взгромоздили два шатких ящика, и я довольно «уклюже», как сказал потом Алешка, взобрался наверх. Уклюже-то, уклюже, но без особой пользы. В окошко едва пролезла моя голова.

– Давай дальше! – подбодрил меня Алешка. – Если голова пролезла, все остальное запросто пройдет. Главное – попой не застрянь.

Но все остальное запросто пролезать никак не хотело. Больше того – я еле-еле вернул свою голову обратно.

– Теперь я попробую, – сказал Алешка. – Ты не бойся, я тебя не брошу. Я вылезу и тебя освобожу. Там, снаружи.

Но он меня не освободил. Потому что и сам не вылез. Даже для Алешки эта щель оказалась маловатой.

Мы присели на что-то отдохнуть. И подумать. Алешка тут же придумал.

– Дим, у тебя спички есть? Все очень простенько. Мы разожжем возле двери костер.

– Погреемся? – горько усмехнулся я, потому что в подвале стало ощутимо холодать.

– Не понял? Дверь сгорит – и мы на свободе. Ну, заодно и погреемся, если хочешь.

– Прежде чем дверь сгорит, мы с тобой здесь задохнемся от дыма.

– Тогда давай чем-нибудь тяжеленьким ахнем в нее.

– Бесполезно. Она внутрь открывается.

– Тогда сам чего-нибудь придумай, – обиделся Алешка. – Все тебе не нравится.

От нечего делать, да и стемнело в подвале еще больше, я зажег спичку и, глядя на ее огонек, принялся думать. И опять Алешка перебил мои мысли.

– Дим! – Он ткнул пальцем в огонек. – Она у тебя в бок горит!

Сначала я не понял, что он хочет сказать. Потом догадался: огонек спички не тянулся, как ему положено, вверх, а сильно клонился набок, в сторону.

– Сквозняк, Дим! – Алешка крикнул это так, будто мешок с золотом нашел. – Сквозняк!

– Ну и что?

– Он, Дим, дует! От окошка к той стене.

Я посмотрел на ту стену. Стена как стена. Облезлая, обшарпанная, исписанная всякой пакостью. Да еще к ней прислонены какие-то доски.

– Дим! В этой стене дырка! Давай ее найдем. Может, она побольше, чем окошко.

А что? Это правильная мысль. Я загасил почти догоревшую спичку и взялся отбрасывать от стены доски. Они были тяжелые, сырые, вообще противные на ощупь. Но я их полюбил – за досками, и вправду, была дырка. Куда там окошкам до этой дырени.

Это был дверной проем, за которым угадывались ступени лестницы. Они шли куда-то наверх. И там было темно.

– Здорово, Дим! – ликовал Алешка. – Подземный ход! – Его нисколько не смутило, что этот подземный ход взбирался наверх. – Пошли скорей! Мы там еще чего-нибудь найдем!

Я лично надеялся там найти не клад, не склад, а выход на свет божий. Чиркнув еще одной спичкой, я первым вступил на ступени. Они были крутые и тоже расшатанные. Лешка пыхтел за мной. Кладоискатель…

Спичка погасла. Но зажигать другую не пришлось – впереди было светло.

– Ура? – спросил Алешка. И сам себе ответил: – Еще как ура-то!

Мы вышли на белый свет. И оказались… в церкви. В каком-то ее боковом помещении. Оно было ярко освещено заходящим солнцем. Алешка чихнул. И засмеялся. Отважный он все-таки пацан. Другой бы на его месте изнылся бы, скулил бы и плакал от страха. Мне захотелось погладить его по голове в качестве старшего брата. Но я не успел.

– Стой, Дим! А улики? Они их могут перепрятать. Раз уж они знают, что мы эти номера нашли.

Во дает! Вместо того чтобы чесать отсюда без оглядки, он из-за улик слезы льет. А мне уже захотелось не погладить его по головке, а влепить по этой головке увесистый подзатыльник. Тем более что он прав. Но так не хотелось возвращаться в этот подвал, с гробами и покойниками!

Но мы все-таки спустились в него, перетащили ящик с номерами в церковь, засунули его в какую-то нишу и забросали каким-то тряпьем.

И наконец-то выбрались к солнцу.

Алешка первым делом подбежал к этой злосчастной подвальной двери.

Точно – кто-то замотал вокруг гвоздей кусок проволоки. И этот кто-то знал, что мы находимся в подвале.

Я невольно огляделся, но ничего, кроме крапивы, лопухов и покосившихся, позеленевших надгробий, не обнаружил.

– Пошли отсюда, – сказал я.

И Алешка со мной согласился.

На обратном пути я все время думал: кто же развалил нашу баррикадную лестницу? Кто запер нас в подвале? А потом устал думать и спросил у Алешки.

– Дим, Шурик – это Рябчик, брат Мариши. – Не совсем понятно объяснил тот. – Она была Рябой, а стала Каминской. А Шурик так Рябым Рябчиком и остался.

Папа как-то сказал, что многие трудности возникают из-за недостатка информации. Мне этой информации сейчас как раз и не хватало: я не знал, что Алешка уже давно «законтачил» с этим балбесом Шуриком. И выведал у него кое-что очень важное. И давно уже имеет трудности не от недостатка, а от избытка информации.

Многое в этой истории, как и в любом детективе, стало известно гораздо позже. Для меня, по крайней мере. А Лешка запомнил, что Шурика Мариша отправила обратно в Лопушанск. Он и тут пришелся кстати. И когда мы нарисовались в пределах Лопушанского «филиала Альянеца», ему поручили на всякий случай за нами приглядеть. А Шурик не только приглядел, но и перевыполнил задание. Всего делов-то…

…В Москву мы вернулись почти засветло. В «средний» вечер. Поблагодарили дядю Федора.

– Всего делов-то, – сказал он, нагнулся и стал что-то шарить на полу машины. Подобрал и подал нам… ключи от нашей квартиры.

– У тебя дырка в кармане, что ли? – прошипел Алешка. – Голову не потеряй.

– Я голову в кармане не ношу, – прошипел я в ответ.

Дядя Федор тут же вмешался, чтобы мы не поссорились:

– И куда завтра будем ехать?

– Кроссовки выручать.

– Всего делов-то…

Первым делом, войдя в квартиру, я положил телефонную трубку на аппарат. Телефон тут же зазвонил. Это была рассерженная мама.

– Опять не могу дозвониться! Чем вы там занимаетесь? С кем трепались целый день?

– Димка трубку мимо шмякнул. Разозлился, – ответил Алешка.

– На кого?

– Семен Михалыч звонил. Он вспомнил, как ушные капли называются. Только мы все равно забыли.

Я забрал у него трубку и спросил маму:

– А как ваши шашлыки?

– Еще не знаю, – вздохнула мама. – Мы пока на грядках.

– Клубнику собираете?

– Сажаем.

– А потом? – спросил я. – Будете шашлыки поглощать?

– Потом будем воду носить в бочку. Издалека. Для душа. А вы чем занимались? Кроме болтовни по телефону?

Алешка выхватил у меня трубку:

– Мам, мы в церковь ходили. Так здорово. Мы даже немного заблудились.

Мама ошарашенно молчала. А Лешка вдохновенно врал дальше. Нет, не врал, он говорил почти правду:

– Голубей покормили. Лестницу починили.

– В нашем подъезде? – упавшим голосом уточнила мама.

– Нет, в соседнем, недалеко от нас. Железную такую. На кровать похожую.

Мама, наверное, взялась одной рукой за висок. И сказала:

– Все! Хватит. Я позже перезвоню.

– Мам! – успел посоветовать Алешка, – ты воду не ведром, а кружкой носи! Самой маленькой. А ведрами пусть дядя Каша таскает. И тетя Мариша.

– Ей нельзя, – длинно вздохнула мама, – она фигуру бережет. – И положила трубку.

– Ты чего ей наплел? – набросился я на Алешку.

– Ничего особенного, все по правде. – Похвалился: – Я ей еще про палец не сказал.

– Про какой еще палец?

– Указательный, Дим. Я его немного зашиб, когда по кровати спускался, об кирпич.

– Покажи!

– Разуваться не хочется.

– Не понял.

– На ноге, Дим.

Указательный палец на ноге! Это что-то новенькое!

– Какие вы все странные, – проворчал Алешка. И стал подробно объяснять: – На руке большой палец есть? Есть. А рядом с ним какой? Указательный. На ноге большой палец есть? Есть! А рядом с ним тогда какой? Как называется?

Это называется средний вечер. Или ранний день. А может, и поздний.

У меня и так уже от всех сегодняшних событий голова гудела. Мне хотелось только одного – лечь в постель и отвернуться от всех проблем к стенке.

Я так и сказал Алешке. Он согласился:

– Правильно, Дим. Утро вечера мудренее. Так всенародный опыт говорит.

Едва моя голова коснулась подушки, как перед моими закрытыми глазами побежала лента дороги, закурчавились кленовые липы, замелькали красивые краденые иномарки. А потом все закружилось и ухнуло в темноту…

– Дим! Я все придумал! – ворвался в мой сон радостный Алешкин голос. – Вставай.

Я открыл глаза. Утро вечера мудренее, как говорит «всенародный» опыт.

Мудрое утро было очень яркое. Прямо в лицо мне светило вовсе не солнце, а наша люстра. Не сразу до меня дошло, что это не раннее утро, а все еще поздняя ночь.

– Ты что! – Я вскочил. – До утра не мог потерпеть?

– Я хотел тебя поскорее обрадовать, – виновато, но с хитринкой сказал Алешка. – Я операцию придумал. Мы их тепленькими возьмем.

Мне они и холодненькими на фиг не нужны. Особенно ночью, после утомительного дня. Но Алешка начал нашептывать мне такое, что я сразу как бы проснулся. И сначала хотел сказать: «Ни за что!», потом – «В этом что-то есть!», а еще потом – «Блеск!»

Алешка, дитя Шерлока Холмса, полковника милиции, конечно, неплохо разбирался в некоторых деталях оперативной работы. И он знал, что такое внедрение в преступную группу. В этой группе появляется новый бандит (сотрудник милиции), входит в доверие и начинает развал банды изнутри. Узнает про ее планы, про все, что она натворила. А самое главное – дает главарям неправильную информацию, чтобы эта банда, в конце концов, так влипла, чтобы уже не выбралась…

Вот и Алешка задумал что-то похожее. Что-то вроде внедрения и неправильной информации. Чтобы они влипли. И не как бы, и не типа того, а по полной программе.

Но это было очень опасно. Поэтому я и хотел сразу же сказать: «Ни за что!» Потом мне эта идея понравилась, и я согласился ее протолкнуть. Но только собственными руками, а не Алешкиными.

– Ты что! – Алешка вытаращил глаза. – Дим, у тебя не получится. Ты врать не умеешь. А там, знаешь, сколько врать придется.

Да, я врать еще не научился. А у Алешки это здорово получается. Очень естественно и правдоподобно. Наверное, потому что он врет очень близко к правде. И с очень ясными глазами. И ресницами при этом щелкает очень убедительно. Но надо сказать в его пользу, что для своей выгоды он никогда не врет. Он врет либо для врагов, либо для того, чтобы не огорчать папу и не пугать маму.

– И ты не волнуйся, Дим. Ты же будешь почти рядом. И если надо, разнесешь их всех вдребезги.

Я бы с удовольствием, вот только чем?

– Дим, ты не знаешь, где газета, в которой про папу писали, как про героя-полковника?

– Мама ее куда-то спрятала.

– Под подушку, наверное.

– Ну, конечно! Под подушку! Как ты свои кроссовки! Она у нее в любимой шкатулке.

У мамы есть такая заветная шкатулочка. Вообще-то, это коробка от конфет. Железная такая, с Дедом Морозом и Снегурочкой на крышке. Эти конфеты маме подарили на работе. Конфеты она отдала нам, а коробку, как Алешка на нее ни облизывался, оставила себе. И стала в нее складывать свои драгоценности. Счета за квартиру, папины письма, некомплектные пуговицы, рассыпанные бусы и другие прищепки.

Газета оказалась в шкатулке. Очень аккуратно сложенная. Мы еще раз перечитали эту статью, а Лешка взял красный фломастер и аккуратно подчеркнул в ней несколько фраз.

– Зачем? – коротко спросил я, ткнув пальцем в газету.

– Это, Дим, как бы пароль будет.

Я, конечно, не понял, что за пароль, но спрашивать не стал: Алешке виднее.

И мы легли спать до утра. Которое завтра вряд ли будет мудренее вечера. Зато опаснее – это точно…

Глава XIII

Контрольный диктант

Мы спали довольно долго. Потом еще поболтали, лежа в постелях. Потом позвонила рассерженная мама. Но она сердилась не на нас. Она сердилась на шашлыки, которые не состоялись. Мы с Лешкой слушали ее одновременно: я – из прихожей, Лешка – из папиного кабинета, по параллельному аппарату.

– Этот Аркаша, – жаловалась мама, – это ходячее несчастье. Даже три. Или больше. Сначала, открывая бутылку с водой, облился с головы до ног. Пошел переодеваться. Потом стал вываливать кетчуп на тарелку. Не рассчитал. Весь обделался. Пошел переодеваться. Потом угораздило его – сел прямо в миску, где мариновались шашлыки.

– Переоделся? – спросил Алешка с интересом.

– Переоделся! В мокрые штаны. Сейчас мы провожаем его в больницу.

– Простудился?

– Нет, ухитрился в мокрых штанах сесть на шампур. Ах да, его еще сначала Мариша… то есть Маргоша тяпнула. Везем его в больницу, чтобы ему сделали укол, на всякий случай.

– Куда укол?

– В то место, которым он на шампур сел! Наверное…

– Как мне его жалко, – Алешка чуть не всхлипнул.

– Правильно Мариша говорит: это не дача, а какая-то Горгона. Мы там воды целую бочку натаскали и три грядки вскопали. И ни одного шашлыка не съели.

– Аркаша их все раздавил, да?

– Тебе смешно, Алексей…

– Мне грустно, мам.

– В общем, мы скоро будем дома. Надеюсь, у вас-то все в порядке?

– В порядке. На шампуры не садились, водой не обливались, кетчупом друг в друга не бросались.

– Как я рада! Пока.

Мы положили трубки.

– Дим, – сказал Алешка, – как все-таки нашим родителям трудно живется. А тут еще мы с тобой.

– Ну и что?

– Давай им сюрприз сделаем. Вроде шашлыков.

– На шампуры сядем?

– Ну, если тебе очень хочется… У тебя деньги есть? Давай в магазине купим шашлык и на сковороде его поджарим. Они как приедут, а мы как их удивим! Давай?

Я согласился. Родителям трудно живется. А тут еще мы с Алешкой.

Мы быстренько оделись. Сбегали в магазин. Купили шашлык и бутылку кетчупа.

– А как его жарить? – спросил Алешка. – Ты знаешь?

– На плите.

– Какой ты умный. А я думал – на пылесосе. Вот и жарь, если ты такой умный.

Я достал самую большую сковороду, разложил на ней кусочки мяса и засунул в духовку. Алешка повертел в руках бутылку кетчупа. Вздохнул.

– Дим, а мне дядю Кашу жалко.

– Да, он очень невезучий.

– А знаешь, Дим, какая у него самая главная невезуха?

– Шампур в попе, знаю.

– Мариша в доме.

Я как бы немного обалдел. Типа того. Алешка любит эффекты.

– Эх, Дим, какой ты невнимательный. Ты что, до сих пор не догадался, кто тогда на Аркашу наехал? Я об этом давно узнал. Хочешь, что-то тебе покажу?

Мы сделали себе по чашке чая, проверили в плите шашлыки и пошли в комнату. Алешка порылся у себя в столе и достал клочок бумаги, вырванный «с мясом» из школьной тетради.

– Почитай, – сказал он. – Тебе полезно.

– А что это?

– Диктант. Экспертиза такая.

Я прочел: «Казел! Палажи каминь на место…» Что-то знакомое.

– Врубился? «Палажи пад каминь…»

Не слабо. Очень похоже на ту записку, которую получил не так давно неудачник Аркаша.

– Дим, – сказал Алешка. – И ошибки одинаковые, и почерк тоже. Знаешь, чей? Рябчика!

– Брательника Мариши?

– Угадал! Не с первого раза, правда. Это я ему диктовал, Дим. Специально. Чтобы сравнить обе записки.

– Когда ж ты успел?

– Помнишь мой фингал под глазом?

– Ну…

– Это когда Семен Михалыч десант направил в лицей. «Людей посмотреть, себя показать». Лучших отличников отобрал.

– А ты-то как в отличники попал?

– Как козел, Дим.

Еще одна фишка!

– Какой еще козел?

– Из обрывка… то есть, из отрывка.

О господи! Козел из отрывка!

– Щас расскажу. Ты только шашлыки проверь, не пора? А то очень есть хочется. – Он уже забыл про добрый сюрприз.

Да, Алешка, оказывается, многое успел сделать. Вот что он мне рассказал…

Семен Михалыч, наш директор, должен был отобрать наших лучших учеников для встречи с лучшими учениками лицея. «Это будет наш интеллектуальный десант! – гордо говорил директор. – Мы должны показать, что и в обычной школе бывают способные ученики и талантливые учащиеся!»

Наш Алешка ни в тех, ни в других не числился. И этот «десант» ему на фиг не был нужен. Но когда он узнал, что это именно тот лицей, в котором учится брательник Мариши, он поднял такой «хай», что Семен Михалыч сдался. Но не сразу.

В состав «десанта» он отобрал математиков, поэтов, одну пианистку и наш школьный квартет под названием «Проказница мартышка».

– А ты кто такой? – сказал Алешке директор.

– Я – козел! – гордо ответил Алешка.

Семен Михалыч от такого признания даже немного смешался.

– Ну уж, Оболенский… Так уж сразу… Ты вполне приличный мальчик. И родители у тебя достойные.

Тогда Алешка напомнил ему новогодний утренник в первом классе. Они там ставили обрывок… то есть отрывок из «Чука и Гека», где они на станции воевали с козлом. Чука и Гека играли близнецы, ничуть друг на друга не похожие – толстый и тонкий, их маму играла учительница Любаша (так ее прозвали за миниатюрные размеры), а роль козла досталась Алешке. Он для этой роли нарисовал маску – козлиную рожу. И когда в этой маске он появился на сцене, успех был оглушительный. Чук и Гек, их мама, как и положено по роли, удрали за кулисы. Малышей из первого ряда тоже как ветром сдуло, а весь остальной зал повалился под стулья от хохота.

– А что, – осторожно спросил Семен Михалыч, – эта маска еще цела?

– Я еще лучше нарисую.

– Может, не надо?

– Может, не надо. Я могу стишок прочитать.

– Вот только не это! – Семен Михалыч даже вскочил со стула.

Тоже была история! На каком-то школьном празднике, где присутствовала какая-то комиссия из отдела образования, Алешка громко прочел стишок. Там были такие слова: «Дождь покапал и прошел». Алешка по ошибке выдал: «Дождь покакал и пошел». Только вот по ошибке ли?

– Вот что, Оболенский, от тебя не отвяжешься. – Алешка кивнул. – Я тебя включу в группу поддержки.

– А чего поддерживать? – на всякий случай уточнил Алешка. – Штаны?

– Наших выдающихся и талантливых. Аплодисментами.

– Это я могу. Могу и свистеть. Как восторженные зрители.

– Вот это тоже не надо. Просто похлопаешь – и все.

– Два раза?

– Сколько надо. Иди в класс.

В общем, попал Алешка в состав «десанта», а вместе с ним и в лицей. Там он без труда отыскал в зале Рябчика. Вошел к нему в доверие. Похлопал и посвистел. А потом доверительно попросил Рябчика:

– Я ща смоюсь, а если моя учителка спросит, скажи, что только что в туалет вышел и ща придет. Понял? А если мент спросит, ваще скажи, что я на сцене. Догнал?

Это Рябчику понравилось, особенно про мента. Интересно стало.

– А ты куда?

– Дело секретное. Одному дядьке во дворе надо мозги вправить.

– Обнаглел?

– Типа того. – И Алешка охотно пояснил: – У нас во дворе детская площадка для мелюзги. А он туда привык свою тачку ставить. Наш дворник даже такой здоровенный камень притащил, въезд загородил. А он все равно камень сдвигает и свой драндулет возле песочницы ставит.

– Хочешь ему колеса проколоть? Помогу.

– Не, мы пока решили ему записку под «дворник» сунуть. Культурно.

– Покажь.

Алешка к этому был готов. Достал листок. Там было написано печатными буквами: «Уважаемый водитель! Пожалуйста, не ставьте свою машину на детской площадке. Иначе мы примем строгие меры».

Рябчик прыснул в кулак:

– Ты что! Это ему по барабану. Надо круто написать.

Алешка сделал вид, что задумался. Потом предложил:

– А вот так годится? «Козел! Положи камень на место. А то твоя тачка во дворе припухнет».

Как видите, Алешка вложил в текст «ключевые» слова: положи, камень, во дворе. И пошел дальше:

– Слушай, Рябчик. Напиши, а? Чтобы мой почерк не узнали.

Рябчик охотно написал.

– Вот, Дим, – сказал Алешка, – сам видишь. Эту записку Аркаше писал он.

– Так их две было.

– Это уже другая история. Еще интереснее. Потом расскажу.

– А фингал?

Алешка поморщился:

– Ну… это так, по пути. Потом расскажу. Ну, ладно, только шашлыки проверь.

…Шурка Рябчик – парень озорной. Хулиган даже. Но, как оказалось, не умнее Мариши. Алешка его враз «расколол». Вся эта придуманная история с нахальным водителем мгновенно расположила их друг к другу, как мелких хулиганов-заговорщиков.

Шурка еще повертелся, понадувал жвачные пузыри, а потом, не удержавшись, похвалился:

– Мне эти записки писать, что раз-два плюнуть. Опыт имею. – И он значительно взглянул на Алешку, ожидая расспросов.

Но Шурка не знал, с кем имеет дело. Алешка изобразил на своей мордахе полное безразличие к его опыту. Шурка не мог больше сдерживаться.

– Я, знаешь, с какими крутыми тусуюсь? Одному лоху я, знаешь, какую записку кинул? Чтобы бабки под камень положил. – Это Шурка сказал вполголоса, почти шепотом в Алешкино ухо. – Меня за это в долю обещались взять. На штуку баксов.

– Да врешь ты все! – Алешка сменил безразличие на недоверие, а потом на плохо замаскированную зависть. – И где эта штука? В банк положил?

Тут подошел к ним Семен Михалыч, навис над ними и грозно пошевелил усами. Ребята примолкли.

Директор положил руку Алешке на голову и участливо спросил:

– Как ухо?

– Дергать будете? – «догадался» Алешка.

– Я не про твое ухо, про мамино.

– Я не знаю. Я вашу маму никогда не видел. – Алешка умеет под дурачка работать.

– Я про твоей мамы ухо спрашиваю. – Так нескладно Семен Михалыч еще свои фразы не формулировал. Похоже, достал его Алешка.

– Одно как бы прошло, – вспомнил Алешка, – а другое как бы началось.

Семен Михалыч тоже вспомнил:

– Камфарное масло. Нужно закапать, а потом ухо – в тепло.

– На печку, что ли? – заморгал Алешка. – А как? Оно же с головой вместе.

Тут на сцене закончилось очередное выступление, и Алешка, как руководитель группы поддержки, яростно захлопал в ладоши, а Шурка засвистел и завизжал. Ну как на всяких ток-шоу в телевизоре.

Семен Михалыч отпрянул от них и сказал:

– В семнадцать ноль-ноль в моем кабинете.

– Есть! – сказал Алешка. А когда директор отошел, снова спросил Шурика: – И где эти баксы? В сбербанке?

Шурка нахмурился, надул пузырь:

– Сорвалось дело, менты попутали. Меня сцапали. Я клево отбрехался. И никого не сдал.

– Жалко, – вырвалось у Алешки.

Шурик от неожиданности чуть не подавился жвачкой. Нахмурился:

– Чего тебе жалко? Что кентов своих ментам не сдал?

– Ты что? Я про баксы. Жалко, что обломилось.

Шурка поскреб макушку.

– Это да. Но всеж-ки отблагодарили. Классный ножик подарили. Швейцарский.

– Покажи.

– А я его уже забодал. Прямо сразу. В один ларек сдал. Полштуки отвалили. А ножик классный, даже жалко. Знаешь, в нем сколько всяких прибамбасов? – И Шурка начал перечислять: – Два лезвия, штопор, открывалка, ноженки, пинцетик, шило, зубочистка…

Но Лешка уже потерял интерес и к Шурику, и к его ножику. Поэтому он машинально повторил:

– Жалко.

– Что жалко? Ножик?

– Жалко, что клизмы в нем нет.

– В лоб захотел?

В семнадцать ноль-ноль Алешка явился в кабинет директора. Директор поднял голову от бумаг:

– Ты что, Оболенский?

– Вы велели. За лекарством к вам зайти. Которое в ухи – и на печку.

– А! Вспомнил! Я не за тем тебя позвал. Я тебе вот что скажу, Оболенский. Мне очень не нравится твоя дружба в этим Рябым Александром. Держись от него подальше.

Тут он разглядел у Алешки под глазом фингал, удовлетворенно кивнул:

– Кончилась дружба?

Алешка потрогал синяк кончиками пальцев.

– Она и не начиналась.

Все это Алешка выложил мне одним духом. Но я все-таки не все понял.

– А ножик с клизмой здесь при чем?

– Эх ты! Вспомни, возле «Альянеца», каким ножиком свою сигару Валерьян обрезал? Швейцарским. Со всякими прибамбасами. Дошло? – Тут он вдруг спохватился: – Дим, глянь в окошко, там пожара на помойке случайно нет?

Мы выглянули в окно. Наша помойка почему-то часто горит. Наверное, те, кто из нее вывозит мусор, считают, что проще его сжечь на месте. Но в этот раз она не горела.

– Что-то на лестнице горит, – предположил Алешка. – Или у соседей. Пошли посмотрим.

Ни на лестнице, ни у соседей ничего не горело. Горели наши шашлыки в духовке.

Я распахнул окно, выхватил мокрой тряпкой сковороду.

– Ты их будешь есть? – спросил Алешка.

– Я не паровоз, углями не питаюсь.

И мы отправили наш сюрприз в помойное ведро.

– Пошли, – сказал Алешка.

– Куда? – удивился я.

– В магазин, за шашлыками.

– Нет уж! Больше ничего жечь не будем.

– Тогда давай хоть кетчуп съедим.

И мы съели кетчуп. Алешка ел его столовой ложкой с хлебом. Я – чайной, без хлеба.

Про другую историю Алешка мне рассказать не успел – приехали родители.

– Как там Аркаша? – спросил я.

– Жить будет? – спросил Алешка.

– И очень долго, надеюсь, – сказала мама и понесла на кухню букет полевых цветов.

– Шампур-то из… него выдернули? – заинтересованно спросил Алешка.

– Выдернули, – сказала мама, наливая в вазу воду.

– А что ж вы так долго?

– А у него в попе игла сломалась. Когда ему укол делали.

– Какой же он невезучий, – вздохнул Алешка.

– Да, – вдруг сказал папа. И почти дословно повторил Алешку: – Но самое большое его невезение – Машка Рябая.

– А это кто? – спросила мама, любуясь букетом. – Его секретарша?

– Это Мариша, – объяснил Алешка. – Мормышка.

– Мария Рябая – это ее девичьи имя и фамилия, – объяснил папа, с подозрением глянув на Алешку.

– Рябая? – Мама пожала плечами. – Оригинальная фамилия. И зачем она ее поменяла?

– Она вместе с фамилией поменяла и свой имидж. – Это папа сказал, с оттенком грусти. – Была простая девушка Маша, а стала…

– Как бы элитная жена, – подсказал Алешка.

– И где ты только этого нахватался? – рассердилась мама.

– С телевизора. Там все так говорят. Пап, а кто такая Горгона?

– Чудовище такое. Из древней мифологии.

– На Кашину дачу похожа?

– При чем здесь Кашина дача?

– Так Мариша маме сказала: «Я на эту Горгону больше не поеду!»

Папа улыбнулся:

– Мариша Горгону с Голгофой спутала.

– А Голгофа?..

– Голгофа, Леш, это древняя гора, где Христос принял свои муки.

Объяснил, называется. Теперь Алешка будет долгое время, до полной взрослости, думать, что Голгофа – это дача, на которой надо без конца копать грядки и носить воду в бочку для душа.

Но, похоже, Горгона с Голгофой Алешку не больно-то увлекли. У него совсем другое на уме было.

– Пап, а как у вас дела с этими угонщиками? Ты скоро там порядок наведешь?

– Помочь хочешь? – усмехнулся папа. И серьезно объяснил: – Там все не так просто. Группировка большая, очень опасная, но прищемить ее пока не получается. Захватить их можно, но доказать их преступления очень сложно. Их надо брать с поличным. Мы знаем несколько их точек, где они накапливают угнанные машины, но наши разведчики утверждают, что на этих точках хорошее прикрытие. К тому же эти объекты – частная собственность. Такой шум поднимется, самые сильные адвокаты бросятся их защищать.

– А вы их спугните, – посоветовал Алешка. – У них настанет паника, они начнут свои следы заметать, тут вы их и сцапаете.

– Хорошая мысль, – кивнул папа. – Спасибо. Мы подумаем.

Но Алешка не отстал.

– А вы, пап, спугните их, знаешь где, в Лопушанске. В этом… отстойнике.

– А ты откуда про него знаешь? – насторожился папа.

– А он про все знает, – сказала мама. – Даже про Кордильеры.

Алешка не стал спорить и доказывать: он просто сунул папе под самый нос… знаете что? – пейзаж, который он рисовал на колокольне.

Конечно, это был не пейзаж, а четкая схема бандитского гнезда. Алешка там все обозначил, даже ДОТ напротив ворот. И даже написал сбоку число охранников.

Вот тут и папа икнул:

– Это что? – хотя он прекрасно понял – что это. – Где взял?

– С натуры, – усмехнулся Алешка. – Только, пап, я вам штурмовать эту крепость не советую. Ее нужно хитростью взять. Панику надо устроить.

Что оставалось папе? Только еще раз икнуть.

– Это все? – спросил он дрожащим голосом. И сам себе ответил: – Это не все.

На Алешку было приятно смотреть. Он был небрежен и даже как-то ленив.

– А в церкви, пап, в одной дырке, под чьими-то старыми штанами, спрятан ящик с номерами от машин.

Что стало с папой, я повторять не буду. Скажу только, что мама испуганно на него посмотрела и прошептала:

– Лучше бы ты храпел, отец.

И тут же мама переключилась.

– А что со сковородой? – спросила она, испуганно разглядывая ее в мойке. Осторожно приподняла ее, осмотрела. – Что за стихийное бедствие?

– Она с кроссовками подралась, – хихикнул Алешка.

– Что?! Они опять вернулись? Непобедимые! Отец, я тебе доверяю. Завтра, когда поедешь на работу, я вручу тебе сверток.

– В нем будут сковорода и непобедимые кроссовки? – догадался папа, постепенно приходя в себя.

– Да, и ты сбросишь их с моста в реку. Сковорода утонет и утащит за собой на дно кроссовки.

– Или кроссовки всплывут и спасут сковороду, – дал свой вариант Алешка.

Мама замахнулась на него сковородой.

На следующий день Алешка позвонил Марише и с сочувствием поинтересовался здоровьем Аркаши.

– Она так расстроилась из-за того, что тяпнула Аркашу, – Мариша то ли не расслышала, то ли переживала, – у нее на нервной почве поносик открылся. Я ее на диету посадила.

– А как дядя Аркаша? – повторил свой вопрос Алешка.

– А что ему сделается? Прихрамывает немного. А вот Маргоша вся в нерве. Кушает плохо…

– Зато какает хорошо, – подхватил Алешка. – Без проблем.

Мариша рассмеялась и пригласила Алешку проведать Маргошу.

Вот так Алешка начал осуществлять свой план. Расчетливый и коварный.

Меня он с собой к Марише (проведать Маргошу) не взял, очень тактично пояснив:

– А тебя звали? Вот и сиди дома. Я тебе потом все расскажу.

И вот что он потом мне рассказал…

Мариша, как обычно, была босиком и в шортах. Вся, как обычно, разноцветная.

– Тише, – предупредила она Алешку. – Маргоша уснула. Иди в гостиную, а я распоряжусь за чай.

– С крякерами, – сказал Алешка. – Я их полюбил.

В гостиной Алешка огляделся – все блестит по-прежнему. Но «блескучесть» его не интересовала. Его интересовали, как обычно, разбросанные по дивану мобильники. Особенно – красный.

Вернулась Мариша, почему-то сама толкая перед собой сервировочный столик.

– Я ее прогнала, – объяснила она Алешке. – Обратно в деревню. Темная женщина. Я ей говорю: «У Маргоши нервный стресс!» Она мне отвечает: «Обожралась твоя псина!» – И без всякого перехода: – Родителям наша дача понравилась?

– Еще нет, – осторожно заметил Алешка. – Удобств не хватает.

– А зато какая вода! Я там душ принимаю из родниковой воды. Молодею от нее на глазах. А так – Горгона и есть.

– Горгона – это чудовище, – Алешка немного подправил ее познания.

– А дача? Даже два чудовища! Никакой элиты вокруг. Вращаешься сама по себе.

– В Лопушанске лучше, – притворно вздохнул Алешка. – Липы цветут. Голуби гадят. Такое раздолье…

– А что ты там делал? – оживилась Мариша.

– Достопримечательности оглядывал. – И добавил: – Папа тоже туда собирается.

– Отдохнуть? Там такая природа!

Алешка сделал вид, что немного растерялся – врать неудобно, а правду сказать нельзя.

– Ты чего застеснялся? Чай-то пей.

Алешка послушно похлюпал чай. Поерзал в кресле. Так, чтобы Мариша наконец-то обратила внимание на торчащую из его кармана многократно сложенную газету.

– А чего ты ее таскаешь? – без интереса спросила она. – Там про кого?

– Про нашего папу. Какой он настоящий полковник.

– Ой! Дай посмотреть. Он ведь у вас крутой мент, Аркаша мне говорил.

Алешка без особого хвастовства протянул ей газету. Мариша стала читать, шевеля губами и носиком.

– Клево! – сказала она, сложив газету. – Какие люди рядом с нами! Живые герои!

– Ага, – кивнул Алешка. – И рядом с нами.

– А вот это как? – спросила Мариша и показала длинным когтем подчеркнутые Алешкой строки.

«Сейчас полковник Оболенский руководит группой, которая занимается мощной преступной группировкой, специализирующейся на вымогательстве и угоне дорогих машин. В ближайшее время мы расскажем на наших страницах о результатах этой работы».

– А я знаю? – удивился Алешка. – Это служебный секрет.

– В Лопушанске?

Алешка наивно похлопал глазами. Покачал головой.

– Врунишка. Сам только что сказал, что твой дэд собирается в Лопушанск.

– Это я случайно. – Алешка опустил голову. – Проговорился.

В глазах Мариши явно вспыхнуло: «Проговорись еще, простофиля!» Но сказала она совсем другое:

– Твой дэд как бы клевый мен. Как он круто этих гадов разогнал. Которые на Кашку наехали. Они и не пикнули.

– Типа того, – согласился «польщенный» Алешка. – Он крутой.

– А мой Аркашка – манная кашка.

– А он мне нравится. Такой застенчивый. Все время кажется, будто он очки потерял.

– Как же! Потерял! Меня-то он в Лопушанске враз углядел.

– Повезло, – вздохнул Алешка с легкой завистью.

– Кому? – насторожилась было Мариша.

– Дяде Аркаше. Я бы на вас тоже женился. Лет через десять.

Мариша «рассыпала по полу стекляшки»:

– С тобой не соскучишься. – Она сделала вдруг грустное лицо. – Я так по Лопушанску грущу. Прямо папе твоему завидую. Он надолго туда едет?

Алешка замялся.

– Ну мне-то ты можешь сказать. Я как бы свой человек.

– На один день. У него там объект.

– Какой объект?

– А я знаю? – Алешка таинственно огляделся. – Ему один друг звонил, на рыбалку звал. А папа говорит: «В среду не могу – оперативное задержание. В Лопушанске. Там у нас один объект под наблюдением. Шторм будет».

– Шторм? – Мариша вдруг стала совсем другой. Сосредоточенной и взволнованной. – Он так и сказал: шторм? Может, штурм?

– Может, штурм. – Алешка пожал плечами. – Я плохо подслушал.

Тут Мариша засуетилась. Завертелась.

– Ой, Лех, тебе пора. А то опоздаешь. А мне надо Маргоше клизмочку сделать. Заходи в другой раз.

Алешка послушно поднялся, сунул в карман газету. И ни взглядом, ни словом не дал понять, что он заметил в словах Мариши. Во-первых, он никуда не спешил, а во-вторых, у Маргоши понос, а не запор, зачем ей клизмочка?

Зато он сразу засек, что, провожая его в прихожую, Мариша уже сжимала в кулаке красный мобильник.

Сработала Лешкина задумка. Сейчас Мариша сообщит об опасности Валерьянычу, тот свяжется с Лопушанском и прикажет срочно убрать все следы преступлений, перегнать машины на запасной объект. А вот в дороге будет очень удобно захватить всю колонну. Без документов, с явно угнанными машинами. Никакие адвокаты не помогут.

Мы, правда, не знали, что папина агентура уже проделала такую работу, только лучше нас. Птичку спугнули с веточки, и она помчалась, теряя перышки.

Глава XIV

Захват на дороге

Все, что произошло в среду на шоссе невдалеке от Лопушков, мы узнали от папы. Он нам долго об этом не рассказывал. Зато, когда стало можно, показал нам некоторые эпизоды оперативной съемки. Оказывается, весь путь колонны машин контролировался от первой до последней точки. И снимался в определенных местах скрытыми и не скрытыми камерами.

Одна из них работала даже, как нам показалось, с колокольни той самой церкви, которую мы с Алешкой выбрали для наблюдения. Так интересно было. Сначала показана панорама «объекта»: казармы, ДОТ, ряды машин – спокойная работа. И вдруг будто в муравейник вляпался медведь. Сначала все замерли: и работники, и охранники. А потом вдруг все забегали, как в ускоренном кино. Конечно, это была паника. Но паника, как бы сказать, организованная и дисциплинированная. Как будто в воинской части объявили боевую тревогу. Всё засуетилось, замельтешило, но в этой суете был свой порядок. Охранники разбежались по джипам. Всякие слесари вообще куда-то исчезли. Из всех гаражей вылетали машины, выстраивались в колонну, и она вытягивалась за ворота. Складно у них все получалось. Через несколько минут объект опустел. Остались распахнутые двери, распахнутые ворота, метались на ветру какие-то бумажки, катились и падали на бок покрышки, потом все успокоилось и улеглось. А по территории забродил сонный сторож – старичок с охотничьим ружьем. Зато из городка вытянулась и стройно двинулась по шоссе автоколонна. Довольно большая, наверное, из тридцати новеньких иномарок, в сопровождении мрачных джипов. Она пошла на запасную точку. Конечно же, никаких документов на такой транзит в голове колонны не было – их просто не успели сфабриковать, но и остановить такую массу охраняемых машин ни одному посту ГАИ было не по силам.

Следующий эпизод, наверное, был снят каким-то образом с вертолета. Отрезок шоссе, идущий по лесу. Хорошо видно, как следуют машины одна за одной: пять иномарок – джип, пять иномарок – джип. Джип впереди, джип замыкающий. Прямо армия на марше.

Но самое интересное было в самом конце. Неожиданно прямо из леса вырвался поперек шоссе, перед первым джипом, груженый лесовоз.

Колонна стала и заволновалась. Из первого джипа выскочили вооруженные люди в камуфляже и бросились к лесовозу. Оттуда ударила грозная автоматная очередь.

В колонне началась сумятица, машины стали бестолково разворачиваться на узком шоссе. Но без толку: в хвосте колонны уже стоял поперек шоссе громадный трейлер.

А потом вдруг откуда ни возьмись помчался вдоль колонны грузовик под тентом. Задний борт у него был открыт, и из него сыпались на шоссе и занимали боевые позиции ребята из ОМОНа. Это было так неожиданно и так красиво! Особенно, когда на шоссе брякалось оружие, которое бросали бандиты, и когда им защелкивали на руках наручники и вталкивали в автобус с темными стеклами – тоже откуда ни возьмись.

И последний кадр. Спокойное лицо нашего папы, который что-то говорит растерянному Валерьянычу.

Вот и вся история с… «Кондильерами».

В общем, не зря Алешка с таким вниманием слушал болтовню врунишки Мариши. Я-то не прислушивался и не вникал – болтушка она и есть болтушка, мне было неинтересно, мне даже было ее немного жалко. А вот Алешка, оказывается, в ее легкомысленном и глуповатом щебете все время что-то вылавливал полезное. И он раньше меня поэтому понял, что Мариша не так проста. Она глуповата, но хитра.

Став женой богатого человека, она меньше всего собиралась стать ему верным другом, надежной опорой в житейских «взгодах и невзгодах». Она хотела побольше от него, от его состояния, получить для себя. Она все время наращивала свой аппетит на всякие покупки. Говорят, бывает такая болезнь – чем больше человек ест, тем больше ему хочется кушать. И если он вовремя не остановится, то, в конце концов, просто лопнет.

Марише, простенькой дурочке, оказавшейся в Москве женой богатого человека, все было мало. И ей стало казаться, что она заслуживает большего. И сама себе она тоже стала казаться умной, энергичной и способной на большие дела. И у нее зародилась мысль самой стать бизнесменом, надоело выпрашивать у мужа «штучки евриков и баксиков». Но для начала, чтобы открыть свое дело, ей нужны были деньги. Вот она и решила повымогать их у Аркаши. Дурацкое дело – нехитрое. Тем более что во всех фильмах и во многих книгах очень подробно показывают и описывают этот способ.

Мариша, чтобы не подставить себя и навести Аркашину охрану на ложный след, использовала своего младшего брата Шурку. Он написал записку, а она пообещала ему сколько-то денег, на жвачку, наверное.

Но тут вовремя подшустрился еще один родственник, тоже из Лопушанска, двоюродный Маришин брат Валерьян, которому она подбрасывала «элитных» покупателей (певчиху Аллу, например). И Мариша с ним посоветовалась, а он, уже имея подобный опыт с клиентами «Альянса», внес свои, более грамотные коррективы.

Ничего у них не вышло. И мы еще тогда подумали, что и у папы все сорвалось. Не удалась операция по задержанию вымогателей. Это было не совсем так. Вернее – совсем не так.

Наш папа – профессионал, он очень опытный полковник милиции. Он сразу «просчитал» всю эту дурацкую и преступную авантюру, сразу выявил ее заказчика, исполнителя и организатора. Но, оказывается, папина группа уже давно подбиралась к «Альянсу», и было важно не спугнуть раньше времени Валерьяна и его многочисленных и опасных сообщников.

Валерьян, конечно, в этой банде был не самым главным. Самым главным был, вы только не удивляйтесь, один депутат Госдумы, бывший бандит, который стал бизнесменом и депутатом.

Папа его знал – он не раз в прошлом задерживал его и сажал на скамью подсудимых. Папа позвонил ему, напомнил об их «боевых встречах» и сказал, чтобы его друга Аркашу оставили в покое. Иначе он, папа, доберется как следует и до Валерьяна, и до самого депутата.

Тот, конечно, здорово испугался и врезал Валерьяну по мозгам. А папа тем самым выиграл время и лишний раз убедился, что его оперативники идут по правильному следу.

Аркаша уговорил папу, чтобы Маришу не привлекали к ответственности. Он все-таки любил ее. Но прогнал из своего дома вместе с Маргошей.

Мариша решила вернуться в родные Лопухи, к своей маме. Которую она бесстыдно и бессердечно называла своей горничной. Перед отъездом она заехала на Аркашину дачу кое за какими своими вещичками.

Мы в это время тоже были там, гостили и отдыхали после всех этих проблем и волнений.

Мама сначала не хотела туда ехать, но папа ее уговорил. Он сказал, что Аркаше нужна наша поддержка в трудную минуту. Что ему сейчас одиноко, нельзя его оставлять без нашего участия.

– Да, – согласилась мама. – И колготками он меня завалил. До самой старости не сносить.

– Сносить, – успокоил ее Алешка. – Тебе до старости еще далеко.

– Поехали, – сказала мама. – Только я там грядки копать не буду и воду таскать тоже.

– Димка накопает и натаскает, – пообещал Алешка.

– А ты? – возмутился я.

– Я буду всякие пейзажи писать на свежем воздухе. – И он уложил в сумку набор гуаши и стопочку бумаги.

– А я на свежем воздухе пейзажи писать не буду, – сказал папа. – Я на свежем воздухе буду шашлыки есть.

Дачка у Аркаши, в общем-то, была так себе. Совсем не миллионерская. И недостроенная. Все удобства во дворе. А душ – простая бочка на деревянной будочке. И нам с Алешкой пришлось поработать – я таскал воду ведрами, поднимал их по лесенке наверх, а Лешка опрокидывал ведра в бочку.

Потом были шашлыки. И Аркаша на этот раз на шампурах не сидел. И даже минералку открыл нормально. Правда, за столом он опять завел разговор о том, что папе надо поменять работу – на менее опасную и более денежную.

– Вот еще! – сказала мама с возмущением. – А кто тогда будет выручать из беды своих друзей детства?

На этот вопрос Аркаша не сумел ответить, только уронил под стол вилку.

– Сейчас чужая тетка придет, – со знанием дела сообщил Алешка. – Примета такая. Как бы.

И тут же возле дачи остановилось такси, из него вышла Мариша с Маргошей под мышкой. Наконец-то мы увидали эту легендарную собачку, имеющую свою норковую шубку, спаленку и унитазик. И своего собачьего доктора. И ничего особенного – глуповатая мордочка, слезливые глазки и противный голосочек. И носик у нее дергается, как у хозяйки.

Мариша была совершенно спокойна и сказала, подергивая носиком:

– Каша, ты не передумал? Нет? Тогда я как бы заберу свои вещи. И приму родниковый душ. На дорожку.

Она с этим душем всех достала. Почему-то вбила себе в голову, что из ржавой водопроводной трубы на окраине дачного поселка течет родниковая вода. «Она меня омолаживает».

– Омоложайся, – не стал возражать Аркаша. – Тебе пригодится. Есть будешь?

– Я бы шашлычку обрадовалась, – согласилась Мариша. – И Маргоша тоже.

– А вот фиг вам! – отомстил за все Аркаша. – Крякерами обойдетесь.

Мариша фыркнула и пошла собирать вещи. Они уместились в небольшой пакет.

– Ты круто с ней, – папа покачал головой.

– Да она почти разорила меня.

– Это твоя самая большая неудача, – сказала мама и успокоила его: – Надеюсь, последняя.

Мариша тем временем отнесла свой «багаж» в машину и отдала Маргошу Аркаше:

– Присмотри за ней, пока я душ принимаю.

– Если она меня опять тяпнет…

Во время всех этих интересных разговоров мы не заметили, что Алешка куда-то исчез, потом опять появился – мрачный и сосредоточенный. И шепнул мне:

– Щас кто-то визжать будет.

– Маргоша или Аркаша?

Завизжала Мариша. Она вылетела из душа, едва прикрывшись полотенцем. Мы все шарахнулись от нее, даже Маргоша завизжала от страха. А потом и Аркаша.

Это была в самом деле разноцветная индейка. Мариша была покрыта пятнами и разводами разных цветов. Видно, что-то случилось с «родниковой» водой.

Но, оглядев себя, Мариша успокоилась и даже немного загордилась:

– А что? Довольно клево. Как бы элитно.

Но если Мариша успокоилась, то Аркаша продолжал скулить, держась за нос: напуганная разноцветной хозяйкой Маргоша тяпнула его на этот раз удачнее – за нос. Хорошо еще, у нее от стресса поносик не случился на колени Аркаше.

Я сбегал еще раз за водой, и мы окатили Маришу с ног до головы.

– Ну вот, – как-то странно сказала она, – я теперь не Марина Каминская, а обратно Манька Рябая из Лопушков.

Мне даже опять ее жалко немного стало.

Много дней спустя Алешка признался мне, что это он намешал в бочке свою гуашь. Я постучал его пальцем по лбу.

– А что? – возмутился он. – Я для нее, что ли, воду таскал?

Конечно, дело не в воде. Просто Алешка, с его любовью к справедливости, не мог оставить Маришу безнаказанной. Она, конечно, глупенькая и болтливая, но хорошего в ней мало, плохого больше. А такая болезнь лечится только наказанием…

Я заметил, что когда в нашей жизни происходит какое-то событие и остается в прошлом, то всегда становится после этого немного грустно. Я даже весной, когда наступают каникулы, уже с их первого дня начинаю грустить по школе. И вспоминать все, что произошло за учебный год, – и плохое, и хорошее. И вот странно – плохое уже не видится таким уж плохим, а хорошее становится еще лучше. И одинаково жаль, что и то и другое невозвратно ушло и никогда не вернется. Конечно, что-то будет вспоминаться, но все реже и все, я бы сказал, тусклее.

И вот сейчас, когда вся эта история с «Альянсом», с Маришей, с дядей Кашей завершилась, мне стало как-то не по себе. Я слонялся по дому и не находил себе места. Мне было немного жаль Аркашу, немного меньше жаль Маришу, даже Маргошу было жаль. Я был полон благодарности одинокому дяде Федору, который без лишних слов («всего делов-то») помогал нам в нашем расследовании. Я очень сочувствовал маме, которая никак не могла дозвониться нам по телефону, которая никогда не побывает на «снежных пляжах Кордильер» и которая безнадежно воюет с Алешкиными кроссовками.

Алешка… Это вообще особый случай. Я вот все думаю, откуда в нем, в этом малом пацане, столько упорства и настойчивости, когда он изо всех своих сил старается помочь чужим людям, наказать зло, добиться справедливости. И ведь он не думает, что он какой-то герой вроде супермена. Когда он разобрался в этом деле, он мне сказал странную фразу: «Ты думаешь, Дим, зачем мы с тобой это сделали? Чтобы нас с тобой забросали цветами и коробками от конфет? А вот фиг! Совсем не для этого!» Вы поняли? Я – нет. И вот сидит он сейчас за своим столом, пыхтит – что-то рисует. Наверное, картину под названием «треугольный квадрат». Которую, вполне возможно, подарит Марише со своим автографом. Если они, конечно, когда-нибудь еще встретятся.

Младший брат… Одна щека испачкана синей краской, другая – красной, нос – и той и другой. Хохолок на макушке. Пыхтит и носом шмыгает.

Нет, я все-таки пойду, пройдусь немного по улице.

– Ты куда? – спросила мама.

– Страдать под тополем, – ответил за меня Алешка, не поднимая головы. – У него такая привычка. Он, мам, когда что-нибудь натворит, то ходит под тополь, жаловаться. Пусть идет, никуда он не денется. Пострадает и вернется.

…Когда я «пострадал» и вернулся, мама расстелила на полу в прихожей газету, завернула в нее непобедимые Алешкины кроссовки, бабочку в горошек и его дикую рубашку. Перевязала сверток бечевкой и сказала:

– Я сама иду на помойку! С этими гадостями!

И мама так и сделала. И не выпускала Алешку из дома, пока не услышала, как у нас во дворе загрохотала мусоровозка.

– Слава богу! – сказала мама. – Они все трое уехали.

Уехали, конечно. Но не все трое. Если вы вдруг как-нибудь зайдете к нам в гости, то, пожалуйста, не пугайтесь, если в прихожей, из-под тумбочки, на вас оскалят голодные рты старые Алешкины кроссовки…

Content

Валерий Гусев
Салон недобрых услуг

Глава I Собачий тополь

Глава II Аркаша, Мариша и Маргоша

Глава III Бетонный парус

Глава IV Как бы красавица

Глава V «Альянец»

Глава VI «Надысь – это намедни»

Глава VII Мормышка

Глава VIII Следственный эксперимент

Глава IX Классический угон

Глава X Москва – Лопушки

Глава XI «Все видно!»

Глава XII Гробы с номерами

Глава XIII Контрольный диктант

Глава XIV Захват на дороге