Гусев Валерий

Не стреляй первым

Валерий Гусев

Не стреляй первым

Неприятно… Будто идешь себе вдоль глухого, но щелястого забора, а по ту сторону скользит чья-то внимательная тень, кто-то перебегает следом от столба к столбу и морозит тебе спину холодным взглядом через очередную щель. Хорошо, что пока не через прорезь прицела. Да ведь и до этого, стало быть, недалеко.

Нет, явной угрожающей слежки еще не было – я постоянно проверялся. Но какое-то болезненное ненавязчивое внимание издалека – беспокоило. Стало неприятно подходить вечером к окну, когда в комнате горит свет. Вынимать из почтового ящика пустые конверты без адреса. Неприятно от случайного ночного телефонного звонка, когда кто-то либо ошибся номером, либо вообще молчит в трубку. Или произносит матерно и пьяно нелепую угрозу…

Нет, нет, пора в норку забиваться, пересидеть, переждать. Чтобы шкурку оберечь от алчного охотника. А может, махнуть у него перед носом пышным хвостиком, подразнить, вызвать на действия, чтобы успеть перехватить занесенную руку с ножом, а то и броситься на землю за мгновение до выстрела, перекатиться в сторону и ответить из двух стволов.

Впрочем, и не надо ничего – от судьбы не уйдешь, тем более если так нагло ее искушать. Но ведь не жить же теперь с оглядками да одними короткими перебежками от укрытия к укрытию?

– Леша? – Это рыжая бестия Женька позвонила. – Шеф тебя видеть мечтает. К пузу прижать. Сегодня от двух до четырех. Между моими горячими поцелуями. Приедешь? Или у тебя опять медовый месяц?

Сначала я тяжело вздохнул. А потом обрадовался. Иван Федорович наверняка что-нибудь придумал. Когда я, в светлую память Андрюши Ростовцева, развалил группу Руслана и сделал четыре трупа, шеф поднял на ноги все свои резервы, мобилизовал всех ветеранов сыска и розыска – и вытащил меня не только из петли, но и из дерьма. Отделался я в тот раз легко. С одной стороны (наши) лишили меня лицензии частного детектива, с другой (не наши) отчетливо пояснили, что моя песенка спета и теперь никто не даст за мою жизнь и дохлой сухой мухи. Щаз-з! – как говорит в минуты вдохновения рыжая Женька. Как же!..

Я не стал уточнять, кого из нас она собиралась горячо целовать от двух до четырех, сунул за пояс под свитер пистолет (нищему собраться – только подпоясаться) и отправился в контору.

В подъезде, на площадке между вторым и третьим этажами, меня уже ждали. Точнее, ждал какой-то тупой жлоб. Судя по количеству одинаковых окурков на полу, лужице в углу и смятой обертке от «Сникерса», он, бедолага, маялся здесь уже давно, И нетерпеливо сделал шаг мне навстречу: сейчас застрелит меня и побежит в сортир. Или здесь обделается.

– Простите, вы Сергеев? Алексей Дмитриевич?

Как говорит Женька, я и бровью не моргнул, и глазом не повел. Тем более что он, как придурок, уже тянул правую руку из кармана. Сделать его было нетрудно, например, выбросить в окно за его спиной. Но, во-первых, это недостаточно эффективно, потому что невысоко и козырек над подъездом, а во-вторых, еще рано. Федорыч давно мне наказал, чтобы я ни в коем разе первым не стрелял – нельзя мне, беречься надо.

– Сергеев? – переспросил я, припоминая, наморщив недовольно лоб. – На шестом, по-моему. Да он вроде и выехал недавно. – И я пошел, дальше, закуривая на ходу, не оборачиваясь, не изъявляя желания врать в ответ на дальнейшие расспросы. Ведь я немножко честный. И денек-другой выгадал для себя.

В родной конторе Женька так отчаянно бросилась мне на шею, будто я не вернулся, а попрощаться зашел. Стало быть, так оно и есть, уж Женьке-то все известно, наперед за месяц. Даже то известно, чего и на самом деле нет.

– Ты так и знай, – горячо шептала она мне в ухо, когда мы в обнимку ввалились в кабинет шефа, – как только твоя прекрасная Яна наконец-то совсем тебя бросит, я первая на очереди. Я тебя сразу приму. Любого. Хоть пьяного, хоть раненого.

– Отлепись от него, – устало сказал шеф. – Садись, Леша. А ты нам кофе сделай.

– Я с вами посижу, – потребовала Женька.

– Ладно, – миролюбиво согласился шеф. – Посидишь. Только за дверью. Плотно прикрытой.

– Вы жестокий человек. – Она демонстративно, закатив в артистическом любовном экстазе свои зеленые глазищи, поцеловала меня в щеку, окутав облаком золотых волос и царапнув ресницами, и направилась к дверям. – Я ведь за ними так соскучилась.

– Хлопнешь дверью – уволю, – успел предупредить Федорыч. – А будешь подслушивать – застрелю. Ну что, Леша? Как дела? Не совсем ли худо?

Я рассказал ему о встрече в подъезде. Он нахмурился.

– Рановато охота началась. Я думал, у нас еще время есть.

– Да они давно уже примериваются. Ноосторожничают.

– Не гордись. Просто они еще не знают, что у тебя за спиной никого уже нет. Наши тебя враз сдадут при случае. Неудобный ты теперь человек. Для многих.

Я пожал плечами. Что тут возразишь? Вошла Женька с подносом, пяткой захлопнула дверь и восторженно пропела, как прожженная подхалимка:

– Кофе, Иван Федорыч, получился!.. Как юная мулатка…

– Не развивай, – оборвал ее шеф. – Опять краснеть заставишь.

Женька подмигнула мне, расставила и наполнила чашки. Три, между прочим. По рассеянности. С легким намеком. Выудила откуда-то сигареты, щелкнула зажигалкой и сделала такой безумно утомленный вид, бессильно упав в кресло, что выгнать ее из кабинета мог теперь только безжалостный палач, закаленный кровавыми десятилетиями своего нелегкого труда. И то – со слезами на глазах из-под красной маски.

– И не мечтай, – пресек Федорыч ее заходы. – Бери свой кофе и оставайся в приемной, на стреме. Кстати, где это ты так ловко сигареты прячешь?

– Бесстыдники вы, – Женька потупилась, шало блеснув глазами, и так вздохнула, что у шефа поднялись дыбом остатки волос и так и стояли, волнуясь, пока не закрылась за ней дверь.

– Вот что, Леша, – осторожно начал Федорыч. – Есть два варианта. Первый я тебе уже предлагал. Повторю, для меня он самый любезный. Ты знаешь, есть одна туристическая фирма, которой мы оказали очень крутую услугу – из таких, что не забываются. Тем более и сейчас мы у них охрану не сняли. Они сработают для тебя все: отправят хоть завтра в любую точку на глобусе, сделают билет, валюту, пансион хоть на год. Причем, имей в виду – при любых документах. Все за их счет, по их каналам. Я прорабатывал с ними этот вопрос.

– В эмиграцию, стало быть? Не много ли чести?

– Знал, что ты откажешься. Поэтому имею еще одну заготовку. По предложению областного управления. Не скрою, мне этот вариант не люб. Но я хочу, чтобы ты спрятался. А где надежнее всего притаиться?..

– За спиной у того, кто тебя ищет.

– Верно рассуждаешь… Так вот. Управление работает над одной группировкой. Давно. И пока без особого результата. Потому что…

– Потому что в управлении есть человек, который…

– Вот-вот, который. Ты ведь любишь в Штирлица поиграть. И это у тебя получается. Убедительное вхождение ребята тебе обеспечат, дверцу чуть приоткроют – тебе только шмыгнуть туда…

– И она захлопнется. – Не хотел я этого говорить, само как-то выскочило. Но я не остановился и добавил: – И все довольны. Никаких хлопот.

Шеф встал, прошелся по кабинету с чашкой в руках, помолчал. Но не обиделся. Знал, что совсем не его я имел в виду.

– Нет, Леша, не думаю. Более того – уверен, что не так. Разрабатывает группу Светлов. Ты его знаешь…

Я кивнул и щедро улыбнулся. Шеф поставил чашку на стол.

– Он мужик злой. Но честный. Тебя не любит, это правда. Но никогда не подставит. Чего тебе? – Он обернулся к дверям.

– Светлов по городскому, – доложила Женька.

– Видишь, как кстати. – Федорыч взял трубку.

Очень кстати. Небось еще вчера с ним этот звонок уточнял.

– Коля, привет, родной. – Шеф сделал Женьке сигнал бровями – «на выход». – Да, он у меня. Мало ли что не нравится. Своими же ребятами ты не станешь так рисковать? И лучшей кандидатуры мы не найдем. – Он говорил так, будто в президиум общего собрания меня предлагал. – Профессионал, он им точно ко двору придется. А наша задача – дать ему возможность сразу себя показать, при внедрении и чуть позже, для закрепления и подстраховки… Вот сейчас я с ним еще кое-какие детали обговорю, и он к тебе подъедет.

– Тут вот еще что, Леша, – продолжил шеф, с облегчением положив трубку. – В этой группировке у нас уже есть свой человек. Он будет немного играть на тебя. Но задача у него другая, и ты его не ищи. Надо будет – он сам на тебя выйдет. Твое дело только одно – вычислить, кто в управлении на них работает. Но никаких личных репрессий. Только вычислить и сообщить. Ты понял меня? И ни в коем случае не стреляй первым…

– Кстати, ты мне патронов к «вальтеру» подбрось, девятимиллиметровых.

– Утаил?

– Скажи, что я, не прав?

Шеф улыбнулся.

– Эх, ты, немножко честный… Ладно, езжай к Светлову, ждет. Получишь у него инструкции и все необходимое.

– Оружие, конечно, не даст?

– А то?

Я встал и пошел к дверям. Федорьгч смотрел мне вслед, как Тарас Бульба на Андрия.

Светлов принял меня сухо, сдерживая раздражение. Ни разу не потерял делового тона, словно собирал меня на рынок, за картошкой и огурцами. Авоську взял? Ну и чего ты еще ждешь? Давай, давай, очень кушать хочется.

Мы обговорили детали моей легенды, каналы связи. Прикинули возможные и невозможные повороты. Он передал мне документы на машину и ключи от нее. Сказал, где она сейчас находится. Назначил день и час.

А затем традиционно:

– Вопросы есть?

– Есть. Жизненно важный. Для меня. Кто еще в управлении осведомлен о предстоящей операции и моем внедрении?

– А зачем это вам?

– Чтобы знать, с кого спросить в случае провала.

– В случае провала вам не придется это делать, – откровенно ответил Светлов. – Но вопрос не праздный, согласен. Кроме меня и начальника управления, посвященных в нашем подразделении нет. Остальные задействованные люди – из других структур и организаций. Так что возможные неудачи списывайте только на себя. – Подстраховался.

Светлов встал, тяжело подумал и, пересилив себя, протянул мне руку:

– Желаю удачи.

– А ствол? – снахальничал я.

– Вам не положено. Из органов вы уволились, лицензии вас лишили – так на каком же основании? Да и еще после этой истории…

– Можно подумать, что я в «этой истории» невинных старушек в богадельне положил.

– Кроме всего прочего, – это было сказано презрительно-ледяным тоном, которого я ему никогда не прощу, – из-за вас погиб посторонний человек…

– Еще одно слово, – тихо сказал я, – и из-за меня вот здесь, сейчас погибнет еще один… человек. – И вышел из кабинета.

Единственное, что мне понравилось в этом задании, – место его выполнения. Это был крохотный городок в области, где я когда-то проводил беззаботное пионерское лето.

Выйдя от Светлова, я пробежался по управлению (когда-то здесь я стажировался и позже достаточно тесно сотрудничал с его ребятами), кое-кого повидал, кое с кем посекретничал, «поручкался» и даже обнялся, а кое-кто отвернулся при встрече и поглядел мне вслед, укоризненно, украдкой качая головой. Попробовал бы этот «кое-кто» выразить свои чувства более определенно!

Мимо многих дверей я прошагал не задерживаясь, а уж в комнату с загадочной для посторонних табличкой «В. В. Мышелов» не удержался погромче стукнуть.

Фамилия, у Славы была такая странная, что ему все время приходилось поправлять невнимательное начальство: не Мышелов, а Мышелов. Впрочем, фамилия его употреблялась только в официальном обиходе, и в глаза и за глаза его называли совсем по-другому. Ничем особо не проявив себя на оперативной работе (как говорится, мышей не довил), Слава нашел свое призвание как создатель стенной печати управления и руководитель политического семинара. Он так вдохновенно, убедительно и аргументированно доказывал нам преимущества социализма, так талантливо, горячо и ярко живописая героические достижения нашей партии и государства, что на него обратили внимание в райкоме и даже пытались переманить к себе в штатные пропагандисты.

Понятно, что иначе, как Слава-КПСС, мы его не называли. Понятно к то, что в пору «демократических» – перемен эта кликуха приобрела несколько иной оттенок – Мышелов поначалу взялся выступать в печати со статьями на тему перестройки правоохранительных органов в сторону демократии, гласности и высокого профессионализма, а позже смело расширил свое творческое поле ж стать же талантливо и убедительно, как прежде социализм, стал славить рыночные отношения, капиталистическую экономику, частную собственность. И столь же вдохновенно и аргументированно мазать густым дерьмом все то, что со слезами гордости прославлял в былые времена,

– Слава КПСС! – громко приветствовал я Мышелова, войдя в его кабинет и подняв сжатую в кулак руку.

– В какой-то степени, – натужно пошутил он, тревожно покосившись на телефонный аппарат.

– Над чем трудишься? – сочувственно поинтересовался я. – Над разрушением основ марксизма-ленинизма? Ты поосторожнее с этим. До основания-то не разрушай. Вот наши придут – накажут. И опять тебе перестраиваться придется. Не запутаешься?

– Зато ты у нас – несгибаемый большевик, – оскорбился Мышелов.

– Как говаривал Петр Первый, тоже, кстати, великий реформатор: которому знамени единожды присягая, под оным и умереть должно. Я своих убеждений не меняю, не могу.

– По глупости и догматическому упрямству, коммунисты разорили великую страну, уничтожили кулаков – цвет российской деревни, на вашей совести кровь миллионов невинных жертв. Мировой пожар раздули…

– Пошел черт по бочкам, – улыбнулся я. – Тех коммунистов, что страну и народ разоряли и обманывали, я лично не знал. Не общался с ними. А знал других – деда, что с третьей своей войны на Родину не вернулся, дядей своих, что пахали и строили впереди всех, отца-милиционера, на посту погибшего, товарищей, которые и в бой, и на овощную базу безупречно ходили. Так что ты конспекты по истории партии не выбрасывай пока, побереги, может, понадобятся.

Яна была уже дома, когда я, забрав машину, заскочил за вещами, – и сразу все поняла. Но вначале сдержалась. Хотя при ее характере это было очень непросто. Она вообще в последние годы не разговаривала со мной спокойно. Даже в постели ругалась, в моих объятиях. Иногда это получалось очень забавно. Она азартно предавалась любви и одновременно не менее страстно занималась моим воспитанием. Ее горячие эротико-педагогические монологи вспоминались мне в самые, как правило, неподходящие моменты.

Подобрав свои прекрасные ноги, Яна сидела на тахте, постукивала торцом авторучки в кнопки калькулятора, делала какие-то пометки и потихоньку заводилась, поглядывая на мои нехитрые сборы.

Я кидал в сумку носовые платки, бритву, зубную щетку, нож, отмычки. Подумал – и туда же бросил пистолет, гранату. Всыпал две горсти патронов.

Яна пока еще добродушно, но уже сквозь зубы рассмеялась:

– Ты будто борщ готовишь. Посолить не забудь. И помешай хорошенько.

Я послушно встряхнул сумку, задернул «молнию», бросил между ручками ветровку.

– И вновь продолжается бой? – не выдержала Яна. – Не надоело? Сколько человек ты уже убил?

– Сколько надо, – буркнул я. – Но не человек.

– Они тебе не снятся?

– «Сколько раз ты встретишь его, столько раз и убей», – сказал любимый когда-то тобою поэт.

– Он сказал о фашистах.

– И я о них же. От кого мы с тобой удирали из резиденции Руслана, забыла? И что бы они с нами сделали, если бы догнали, знаешь?

Яна вскочила – с колен густо посыпалась и разбежалась по полу вся ее канцелярия – и заорала, топнув ногой:

– Если ты спас мне жизнь, это еще не дает тебе права распоряжаться ею! Может, хватит уже воевать? Нельзя жить одной ненавистью.

– Отчего же? Мне такая жизнь, стало быть, по нраву: наполненная, глубокая, острая… – На всякий случай я приготовился отражать летающие объекты.

Мне совсем не хотелось объяснять Яне, что, оставаясь дома, я снова подвергал ее опасности. После того что мы пережили, даже Яне было бы трудно это повторить. И мне не хотелось расставаться с ней добром. Если мы опять поссоримся, это будет очень кстати: пусть запомнит меня злым, глупым, упрямым и жестоким. Без сердца. Ей же будет легче, если что… Вот поэтому я безжалостно провоцировал ее на скандал. Впрочем, она в этом и не нуждалась, и я бы спокойно выслушал все, что она выдала обо мне, моих товарищах, о моей работе и принципах, но то, что она бросила под занавес… Это уже перебор.

– Чего ты добился? Убил четырех негодяев. Но погиб Полковник. Из-за тебя…

Удивительно, как может самый близкий и самый чужой человек безошибочно определить больное место в душе и одинаково жестоко ударить в него. Правда, с разными целями.

Я шагнул к Яне, обнял ее – она неверно поняла меня и уткнулась мне носом в шею. Я высоко поднял ее и посадил на шкаф.

Подхватил с пола сумку и закрыл за собой дверь, в которую грохнулась мгновением позже уродливая керамическая ваза, мирно стоявшая до того рядом с Яной на шкафу.

Эту дверь мне уже не откроют.

До отъезда мне нужно было сделать еще одно дело. Без этого я не мог уехать. Мне сегодня дважды об этом напомнили. Без излишней деликатности. И я поехал в свое «Имение», бывшую дачку моей доброй тетушки, которая отписала мне ее в своем завещании.

Мне не очень хотелось появляться хам, где совсем недавно мы со старым Полковником дали бой людям Руслана, и этот бой стал для Полковника последним. Но это было нужно – почему, я и сам не знаю…

Я оставил машину на шоссе и прошел до «имения» пешком. Мой домишко еще стоял – упрямый, побитый пулями. А дома Полковника уже не было. Вместо него возвышался почти готовый двухэтажный особняк под черепицей, а рядом с ним ковырялся в земле ревучий экскаватор. Копал как раз в том месте, где Полковник, готовясь к бою, по всем правилам военного искусства отрыл траншею и где упал, сбитый пулей врага. Здесь новые хозяева сооружали бассейн. Ну что же, ребята, резвитесь в голубой водичке, да не удивляйтесь, если время от времени она будет красной…

Я беспощадно винил себя за то, что принял помощь Полковника в том бою. Но я не мог ему отказать. Он всю жизнь боролся с врагами – на войне, на партсобраниях, на митингах, он сам выбрал свою судьбу по долгу, чести и знамени – «под оным и умереть должно». Он не мог иначе. Он сам предопределил свою гибель – если не в бою с Русланом, то на митинге от руки провокатора или сапога омоновца.

Но от этой мысли не становилось легче. Скорее – наоборот. Потому что я любил его. Потому что потерял уже слишком много своих верных людей. По разным причинам… Я постоял напротив того места, где пал мой старший товарищ по оружию. Казалось, что здесь еще пахнет сгоревшим в стволах порохом, И этот запах не может перебить даже вонь вовсю работающего экскаватора – строителя «новой жизни». Беззвучно подошла тетя Глаша, стала рядом. Она все еще была в черном – в платке, в старенькой плисовой жакетке – и держала в руке узелок, будто заранее знала о моем приезде.

– Здравствуй, Леша, – сказала она, отерев щеки концами платка. – Приехал? На могилку проводить? Пойдем, милый, помянем светлую душу.

По дороге Даша подробно рассказала, как хоронили Полковника, кто был и кто не был. Что говорили над гробом. И что сказать забыли. Были его однополчане, фронтовые друзья, родни не было. Полковник порвал с ними, с самыми близкими по крови, потому что верность долгу оказалась сильнее родственных уз. Сыновья и внуки Полковника уверенно врубились в рынок, успешно занимались «коммерцией», наживаясь на людской беде, глупости и растерянности. Легко и даже злорадно отказались от прежних идеалов и принципов. Он не мог этого принять. И простить. И ему его непрощения не простили тоже.

– Леша, – жалобно попросила Глаша, когда мы подходили к кладбищу. – Забрал бы ты Поручика, пропадет бедный. Все на могилке сидит. Исхудал, облез, а не уходит, погибнет кот. Я его сколько раз к себе относила, все удирает. Ты забери его, приласкай.

Могилу Полковника я узнал издалека, хотя до этого на ней не был: сперва меня держали, а после сидел по подписке. Даже на похороны, сволочи, не отпустили.

Среди ветхих и свежих крестов стояла железная пирамидка с красной звездой, заваленная до портрета высохшими цветами. Среди них сидел, собрав лапки в одну точку, Поручик и смотрел на меня огромными глазами обиженного, непонимающего ребенка.

Я присел перед ним, он взобрался мне на плечо и стал тереться головой о шею, будто шептал на ухо свои обиды.

– Сегодня приберу цветы, – сказала Глаша, – все жалела. Да уж посохли совсем.

Мы собрали цветы, вынесли их за ограду, и я положил свои красные гвоздики. Глаша развязала узелок, расстелила его на скамеечке. Поручик свернулся у меня на коленях.

– Давай помянем, Леша, хорошего человека, – она приподняла стакан, – пусть знает, что мы его не забудем.

Мы выпили, стали молча закусывать.

– Он тебя любил, – сказала Глаша, утирая глаза, – скучал без тебя, все говорил про тебя, что… – Она не сдержалась и закрыла заплаканное лицо руками. – А какие песни мы с ним, бывало, пели. Он все больше старые любил, совецкие… с душой песни… Да ты знаешь. – Она снова наполнила стаканы. – Ты не мучай себя, Леша, не казни. Он ведь по своей воле за тобой пошел. Не мог он не пойти. Очень за страну терзался, предателей ненавидел. Мы ведь привыкли за счастье Родины жизни свои отдавать. Немало уж отдали… А счастья все нет.

– И не было? – спросил я, смахивая со скамьи упавший с дерева лист.

– Только сейчас и поняла, что было. Когда лишилась. А до того не задумывалась – что это такое? Да ладно, ты-то как? С женой-то замирился?

– Ненадолго. Сегодня опять ушел. Видно, уже насовсем.

– Вот и я думаю – не сладится у вас. Бывает, беда и тревога сдружат навек, а бывает, что и наоборот. Через все уже вы с ней прошли. Больше нечего вам вместе ждать, все пережито – и радость, и горе. Порозно вам теперь ищи. Ты уж не серчай на нее. Нет тут виноватых. Вы свою чашу общую до дна уже осушили…

– Меня тут никто не спрашивал? – переменил я разговор.

– А как же! Раза два уже был мужик, все вокруг дома ходил, в окошки заглядывал…

– Какой мужик, Глаша?

– Обычный. В пиджаке. Говорит. Сергеев-то тут бывает?

– А ты что?

– Говорю, бывает…

Аи да молодец, Глаша!

– Говорю, седьмого числа обещался приехать.

Аи да умница!

– Теть Глаш, я у тебя переночую, а?

– А то! Мы еще и выпьем с тобой, Только Поручика забери. Полковника наследство. Небогато нажил – кота да медали.

– Вы забрали их?

– Не беспокойся, все прибрала. Им-то не надо никому. Им главное – участок. Чужие они ему хоть и родня – а чужие! Он-то совецким был, а они совсем другие, сейчас дом ставят. Да ведь ты и видал его. Старый-то уж не поправить было, весь в дырках от пуль…

Правильно, сперва кулями разнесли, а потом бульдозером сровняли. Один процесс.

– Да и ни к чему им такой – простой больно, без затей, стыдно им в таком дому гостей принимать. Да и медали им ни к чему. Все прибрала, тебе хотела отдать, по обычаю – память будет. И мундир с орденами, и документы.

– А бинокль?

– И его прибрала – опять про тебя вспомнила. При твоих делах – тебе нужная вещь. Ну, пойдем, темнеет уже. Не заметили, как и осень подобралась…

Глаша собрала свой узелок, низко поклонилась могиле, что-то прошептала и перекрестилась, Я расстегнул куртку и сунул Поручика за пазуху. Он благодарно прижался ко мне теплым худеньким тельцем, но не мурлыкал. Теперь уж, наверное, и не будет.

Утром я распихал по карманам фляжку с водой, пару бутербродов, сигареты, повесил на шею бинокль и пошел к церкви. Ее высокая колокольня стояла еще облезшая, без кровли, но колокола уже висели полным комплектом. Звонил в них, разгоняя грачей и собирая прихожан, бывший председатель бывшего колхоза «Васильки» Петька Просвирин, далеко не старый еще мужик. Звонил не худо, в лад, в тон и, как говорится, точно по теме. И дивиться тут нечему – наш человек на все горазд: что в колокол бить, что народом руководить. Как-то я спросил его, как ему удалось освоить такое забытое и непростое дело.

– Это не задача, – ухмыльнулся Петро. – Дочка с городу пластинку привезла, «Ростовские звоны» называется. По ней и освоился. Могу и «Камаринскую» вдарить, да батюшка не велит.

Он сидел на каменной приступочке, в щелях которой билась уже засыхающая травка, тянулась напоследок к чистому небу. Запрокинув голову, щурясь от солнца, тянул из горлышка молоко, смахивал с небритого подбородка белую струйку, никак не мог оторваться.

– Привет, Петро!

– Здорово, Леха. – Он поставил пустую бутылку на камень, привстал, сунул навстречу холодную ладошку. – Чего не спится-то?

– Уезжаю сегодня.

– Далеко ли? Небось за рубеж? Сейчас все туда повадились. Бегут. Натворили делов – и бегут. Стало быть, попрощаться заехал?

– Стало быть, так…

– Полковника-то навестил? Ну-ну. Глаша приходила по нем панихидку заказывать, а батюшка говорит: а то сами не знаем! Отслужил.

– Сегодня звонить будешь?

– Не, чего звонить…

– Можно я на колокольню поднимусь?

– Оглядеться пристало? Попрощаться? Да погляди, коли такой нежный, не жалко. Только взбирайся осторожно, ступени не меняли еще, дерево все погнило без кровли. Смотри не оборвись, держись к стенке поближе, на середку не ступай. Покурить-то найдется?

Он порылся в карманах, вытащил большой ключ, отпер скрипнувшую петлями кованую дверь в сводчатом проеме. Отдал мне ключ.

– Потом сюда, под этот камень, положишь.

Я поднялся на верхнюю площадку. Колокола негромко, по-шмелиному густо гудели от верхового ветра, веревки, спадая с языков, чуть заметно шевелились, волнисто уходили вниз. Сгнившую и обвалившуюся кровлю заменяла негустая крона березки, вцепившейся в серые влажные кирпичи карниза. Вокруг колокольни чертили небо ласточки.

Я подошел к перилам, поднял бинокль. «Вот моя деревня, вот мой дом родной», вот проселочная дорога среди деревьев, ведущая к шоссе; виден его кусочек, быстрый промельк машин на трассе… Все как на хорошей, рельефной карте. И если муха навозная по ней поползет, ее и нарочно не проглядишь. Думаю, и ждать долго не придется…

Рассчитал я верно – около семи с трассы свернула иномарка, нырнула под кустик, спряталась. Мужик в пиджаке, с сумкой через плечо, постояв на дороге, пошел не торопясь к моему дому. Постучал для порядка в запертую дверь, потоптался вроде бы растерянно на крыльце, обошел дом, заглядывая в окошки. Вновь поднялся на крыльцо, незаметно огляделся, вынул из сумки отмычки, ковырнул в замке и шмыгнул, как крыса, в дом.

Управился он быстро. Опять постоял на крыльце и огляделся, запер дверь и, пройдя недалеко по дороге, свернул в кусты. Конечно, он ведь не уедет, пока не убедится, что дело сделано, и сделано чисто.

Я хорошо рассмотрел его в бинокль, когда он устраивал свой НП (расстелил камуфляжную накидку, улегся на нее животом, вырвал перед собой мешавшие наблюдению травинки, выложил сигареты), – лицо незнакомое, неприметное. Да мне-то что до его лица? Я первым стрелять не буду, не велят. Но если назойливая муха рассчитывает прогуляться по моему лицу – бледному, с запавшими глазами и приоткрытым ртом, – не грех ее прихлопнуть. Хоть самую малость, но чище станет. Кто меня за это осудит?..

Ладно, мужик в пиджаке, ты свой ход сделал, мой черед пошел. Я спустился вниз, обошел церковь и через заросшее кладбище вышел на болота. Давно знакомой тропкой подобрался к дому сзади и огородом – к любимому в юности окошку, шпингалет которого, чтобы не будить по утрам тетушку, приспособился поднимать снаружи.

Открыв окно, я подтянулся, спрыгнул внутрь и направился к входной двери. Осмотрел ее, особо не приближаясь, и вначале ничего не заметил – сделано было чисто: над дверью, за верхней доской коробки, пряталось что-то вроде гранаты, от нее тянулась к верхней части двери прозрачная леска, закрепленная чуть заметной скобочкой. Просто и надежно. Когда я открою снаружи дверь, взрыватель станет на боевой взвод. Когда я войду и закрою дверь за собой, он сработает, и сзади, чуть выше моего затылка, разорвется граната,

Я еще раз осмотрел устройство, прикинул, что нужно и как именно сделать, чтобы оно сработало в другую сторону, осторожно отсоединил леску, выбрался из дома и кружным путем вышел на трассу, где терпеливо дожидался меня мой нынешний, от щедрот Светлова, «жигуленок», никак не радующий глаз потенциального угонщика.

Так, теперь маленький провокационный спектакль. Для одного зрителя, в пиджаке.

Свернув с трассы к дому, я поехал проселком. Вон, в кустиках» присела иномарочка, а вот где-то там, возле разлапистого дуба, следит за мной мой верный киллер. Которого через несколько минут примут в свои нетерпеливые руки его прежние жертвы. Стало быть, так.

Подогнав машину к дому, я быстро, показывая, что тороплюсь, взбежал на крыльцо, отпер дверь – и прямо всей кожей затылка почувствовал, как за моей спиной всплывает из травы голова с нетерпеливо прищуренными глазами… Я вхожу, закрываю за собой дверь – и нетерпение сменяется удивлением, досадой, недоумением, лихорадочным поиском ошибки и выхода.

Я тем временем, не огорчаясь последними переживаниями мужика в пиджаке и не испытывая из-за того, что доставил их ему, ни малейших угрызений совести, снова набрасываю на скобочку леску, перекидываю через вколотую в дверь кнопку и дважды оборачиваю вокруг нее. Вот и все. Можно выходить, а войти уже безнаказанно нельзя.

Теперь хватай, Сергеев, авосечку и изо всех сил поспешай в село, в магазин, надо же харчишками в дорогу запастись. Покажи-ка всей округе, что ты скоро вернешься (даже дверь не запер), но за время твоего отсутствия опытный человек в пиджаке вполне успеет проверить устройство и исправить не сработавший узел. Он бросится к дому, но не сразу, конечно, вдруг я за чем-то забытым вернусь, рванет незапертую дверь – и все, стало быть…

Главное, чтобы вместо этого не рванул за мной иным путем исправлять техническую ошибку – место вполне подходящее, глухое. Но, думаю, не захочет, догадается, что и я в этом месте дремать на ходу и на цветочки пялиться не буду. Да к тому же очень мне хотелось, чтобы он из своего же горшка стряпни отведал, сам того варева нажрался, что для меня готовил…

Я вышел на крыльцо, остро взглянул на часы и затрусил к селу за покупками. Никто по моим следам не бросился.

Взлетев на колокольню, я успел увидеть салют в честь и память Полковника: дверь моего дома в сполохе огня плавно поднялась над землей вместе с распластанным на ней пиджаком. Потом долетел грохот взрыва, шевельнула над головой ветками и листвой потревоженная березка.

Ну и ладно. Стало быть, мне и здесь больше не ночевать. И эту дверь мне никто не откроет.

Я спустился вниз, повернул в скважине ключ и положил его куда было указано.

Все, вот теперь можно ехать с легким сердцем – долги отданы. Да вместо одного доброго дела два получилось. Еще одна зарубка на прикладе, как сказал бы Полковник, Но, видит Бог, я не стрелял первым,

Через полчаса мы с Поручиком ехали в город. Он свернулся на моих коленях и спал.

Я рассчитывал застать Женьку дома и сдать ей кота. Конечно, мне хотелось бы взять его с собой – проверенный в бою товарищ, хлопот с ним не будет, но кто знает, как у меня сложится? Кто первым выстрелит?

Не знаю, мне такое положение вещей не по нраву – отвечать предупредительными выстрелами на прицельные. Или отстреливаться, когда загнали в угол. Не считаю зазорным упреждающе выстрелить в негодяя, поднимающего преступную руку на жизнь, честь или достоинство человека.

– Женя, – твердо сказал я, когда он радостно открыла мне дверь. – Ты обещала принять меня любого и всякого – прими с котом. Приласкай его, он многое пережил.

– А ты с ним останешься? – с лукавом надеждой в голосе отозвалась Женька м погладила Поручика, который ревниво сидел у меня на руках. – Или будешь его навещать? С ночевкой.

– Я не скоро вернусь…

– Я знаю, – сказала Женька (ей бы не знать!). – Но мне очень жаль, у мамы аллергия на кошачью шерсть, она заикаться начинает… Давай я его в контору заберу.

– Нет, тосковать будет. Возьму с собой. Закрывай дверь, мы поехали.

А может, это и к лучшему? Кто же видал, чтобы мент на задание с котом ездил?..

В назначенный день и час Серый сидел в машине с беззвучно работающим двигателем и ждал условного сигнала.

Смеркалось. Наступало самое время для задуманного. Но ничего не происходило.

Вдали, в новом центре городка, зажигались огни, вставало и разливалось красно-зеленое трепещущее зарево, доносился оттуда глухой вечерний шум. А здесь» в Старой слободе, было тихо и уже почти темно. Размытые глыбы низеньких пузатых, вроде древних комодов, купеческих домов, ряд лип, сухо, по-осеннему шелестящих листвой, трогательные лавочки у ворот и калиток – все начинало исчезать, теряться в спускающемся мраке. Только яснее пробивался свет через щели ставен (как же нынче без них!) и резче выделялся в светлом еще на западе небе силуэт церкви, много лет безуспешно охранявшейся государством.

Заморосил по листьям деревьев дождик, сбрызнул брусчатку мостовой – лучше не придумаешь для предстоящего. Серый потянулся было включить щетки, но их шум мог бы помешать – нужно было не только смотреть, но и слушать.

Однако все было пусто и тихо. Он начал нервничать, злиться, тоскливо подумал: что-то у кого-то сорвалось, где-то не сработало.

Но тут раздался испуганный, отчаянный крик, и из темноты переулка рванулась женщина в распахнутом плаще. За ней с руганью гнались трое.

Ни о чем уже не думая, Серый включил дальний свет, одновременно газанул и, бросив машину вперед, отрезал ею женщину от преследователей. Расчетливо тормознул, чуть довернув руль, и вскользь ударил одного из них задним крылом – он покатился по булыгам, оставляя на них клочки одежды.

Машина еще скользила по маслянистой брусчатке, а Серый уже выскочил из нее и принял на себя пьяных, разгоряченных погоней ребят, озлобленных его попыткой отбить у них жертву.

В любом случае Серому нужно было беречь руки. Поэтому он сделал всего два удара ногами – по одному на каждого. После таких ударов только в кино вскакивают и бьются дальше, а в жизни либо не встают вовсе, либо долго лечатся.

Парни беззвучно, мешками свалились на дорогу. Женщина уже догадливо сидела в машине. Серый хлопнул дверцей, переключил свет на ближний и резко взял с места, коротко глянув на свою пассажирку.

Женщина была еще молода, очень красива, прекрасно сложена, изящно и очень дорого одета. От нее пахло какими-то волнующими духами, которые заставляют вспоминать грешную юность. И почему-то чем-то неуловимым она показалась ему знакомой.

Женщина тоже бросила на него искоса быстрый взгляд, удивленно вскинула голову, же ничего же оказала, только на мгновение

Благодарно положила на его руку длинные вздрагивающие пальцы. Потом достала сигареты и щелкнула зажигалкой.

Серый гнал машину в центр, женщина курила, роняя пепел на круглые коленки, нахально торчавшие из распахнутого плаща и сбившейся короткой юбки. Она удивительно бистро пришла в себя.

– Ну, привет тебе, – задорно сказала она, загасив сигарету.

Ему почудилось вдруг, что и голос ее он когда-то, очень давно, слышал. И этот голос когда-то, очень давно, тревожно волновал его маленькое сердце.

– Ловко у тебя получилось. Ты не артист?

Серый возмущенно покрутил головой.

– Но из крутых, да?

– Вроде того…

– На кого же ты работаешь?

– На себя, стало быть. Волк-одиночка. Рыщу мо дорогам и гостиницам. Похищаю красивых женщин. Отбиваю добычу. Либо наоборот. Что сути не меняет.

– Ты врешь, все, я чувствую.

– Конечно, вру, – легко согласился Серым. – А кто не врет женщинам? Я тебя еще вчера, в гостинице срисовал, И с дружками все подстроил. Чтоб неотразимо представиться, без осечки. Сейчас доставлю тебя в номер, вернусь за ребятами, и мы к тебе завалимся. Погудим малость, а потом я…

– Вот так вот? – Она взялась за ручку дверцы, – Тогда – привет тебе! Притормози.

– Сиди, – усмехнулся Серый. – Привезу в отель, а там как знаешь. – Вздохнул: – Мне чужого не надо. Своего добра девать некуда.

К подъезду гостиницы он соваться не стал, остановил машину в сторонке, под кронами лип – светиться номерами теперь не стоит.

Выходя из машины, женщина бросила:

– Меня зовут Лариса. Гридина.

– Леня, – ответил он, снимая щетки. – Фамилию все равно не запомнишь.

– Ну, Леня так Леня. Чего не бывает, – загадочно согласилась она. – Часов в десять сделай столик в ресторане. Надо же тебя отблагодарить.

– Тогда лучше поужинаем в номере.

– Вообще-то мне наглецы нравятся, с ними проще. Но тебе это не идет, – сказала Лариса, запахивая плащ. – Сволочи, какие пуговицы оборвали! Привет тебе.

Столик я сделал. И ужин заказал. Ничего себе благодарность! Спаси ее от насильников да еще и накорми…

Дожидаясь Ларису, я с удовольствием выпил, покурил и даже сплясал с какой-то юной начинающей путаной, накрашенной до ушей и в стоптанных туфлях – наверняка девица сбежала с молочной фермы ближайшей деревеньки. Она на мне повисла, как хомут на плетне, я еле от нее отделался, сославшись на плохое здоровье. Что уж она подумала – не знаю, но живо шарахнулась и даже смотреть в мою сторону боялась.

Лариса, как я и рассчитывал, пришла не одна. Ее сопровождал поживой мужичок – крепкий, добротный, уверенный, но с тревожным блеском в глазах.

– Гридин, – назвался он, протягивая сильную широкую ладонь. – Отец этой шалавы.

Официант принес еще один прибор и еще одну бутылку.

Гридин, тяжело хлопая меня по плечу, называя «сынком», горячо, трогательно и утомительно долго благодарил за спасение чести, а может быть, и жизни его единственной дочери. Сетовал, что в наше время таких молодых людей почти не осталось и что он постоянно тревожится за Ларку.

– А ты, батя, возьми его на службу, в мою охрану, – посоветовала Лариса, болтая соломинкой в фужере. – Он здорово дерется. Положи ему оклад в «зеленых» и аккордно в рублях – за каждую вражескую челюсть.

– Ларка, не хами, – нежно осадил ее Гридин. – И юбку одерни – заголилась до пупка.

– Батя, не мешай Ленечке – видишь, как он на мои коленки уставился. Надо же отплатить человеку добром.

Гридин повертел шеей в тесном воротничке.

– А ты, сынок, кто по профессии будешь? Не спортсмен?

Не от себя вопрос задал, это ясно. И пришел уже не от Лариски.

– Был когда-то и спортсменом. Потом кое-кого единоборствам обучал. В охране помаялся, Сейчас на свободной охоте. Думаю свое дело открыть, Это у меня, видимо, в крови, Зов предков. Они до октября крупные заводчики были. – Мы чокнулись и выпили. – И меня теперь тянет, время уж очень подходящее…

– Но «капитал не дозволяет»? – догадался Гридин.

Я вздохнул и развел руками.

– Батя, да ты сведи его с «Билдингом», – опить вмешалась Лариса.

– Не встревай. – Гридин украдкой оглянулся, промокнул лоб краем скатерти. – Не распускай язык-то. Ишь завелась.

– А что? Мне там нравится. Правда, попахивает чем-то…

– Лариска! – В глазах Гридина уже не тревога плескалась, а тоска, да не зеленая даже – черная.

Я пригласил Ларису на танец, давая ему прийти в себя. Он, благодарно глянув на меня, облегченно хлопнул рюмку водки, навалился на салат.

– Батя, а он меня прижимал к себе, – злорадно пожаловалась Лариса, когда мы вернулись к столику.

– И правильно делал, – одобрил Гридин. – Знаешь, Леня, я о тебе поговорю на президиуме фирмы…

Ну да, если есть президент, должен быть и президиум.

– Может, найдем тебе хорошее место, чтоб ты на ноги стал. Гридин зла не простит, но и добра не забудет, – Он снова налил и выпил. – Ну} детки, погуляйте, а я еще посижу.

Мне очень хотелось остаться в ресторане, где-нибудь в дальнем уголке, и посмотреть, с кем он еще «посидит». Но, пожалуй, это было бы глупо, элементарно неграмотно.

И еще мне хотелось вспомнить – на кого же все-таки похожа Лариса, в каком давнем сне я ее видел?

Проводив Ларису (в номер она его не пригласила, да он, наверное, и сам бы не пошел), Серый отправился к себе.

Было поздно. Тихо. И почти темно в гостиничном коридоре. В конце его, у двери в номер, где поселился Серый, стояли четверо парней. Они не разговаривали, не курили. Ждали. И наверняка ждали его, опять, вздохнул Серый.

Двое из них пропустили Серого мимо себя и оказались сзади, а двое других шагнули навстречу…

Гридин (в прежнее время) был толковый хозяйственник – мудрый, прижимистый, расчетливый и осторожный. Честный – вертеться приходилось по-всякому, но закон уважал. Хотя дога пользы дела и приходилось лавировать между расплывчатым «можно» и категорическим «нельзя», между указаниями «верхов» и интересами «низов». Решая экономические вопросы, с ювелирной точностью останавливался у запретной черты, за которой грозно торчал недремлющий палец неумолимого закона.

Словом, ухитрялся и государство не обманывать, и своих колхозников не обделять. А вот как задули шалые ветры непонятных перемен, малость растерялся, ориентиры потерял и искренне соблазнился «человеческим фактором», как он его понимал: возможностью с помощью первого в округе кооператива под заманчивым названием «Сельский клуб» решить извечную проблему села – благоустроенное жилье и культурное благоустройство.

С этого и началось. Организаторы кооператива, напористые ребята – двое с юга, двое с востока, двое из средней полосы, – за дело взялись круто: за полгода отстроили центральную усадьбу, правда, колхозную кассу при этом до дна выскребли. Дальше – больше: подсобные промыслы пошли с расчетом на зарубеж, закупили, наладили и пустили линию по производству «поп-корна», а затем и два колбасных цеха, какие-то СП возникли да холдинги с трастами, валютой запахло, колхоз вдруг акционерным обществом стал, а кооператив – строительной фирмой с загадочным названием «Билдинг», которая, естественно, оказалась владельцем контрольного пакета акций. Расширила поле деятельности, взялась за строительство частных коттеджей на землях колхоза и отчасти на его средства в счет будущих дивидендов. И пошло-поехало: по форме предпринимательство, а по содержанию форменный разбой. Многое такое развернулось, что Гридин уже под контролем держать не мог. Да ему и не давали. Откровенно не отстранили, делали вид, что «прислушиваются и учитывают», а на практике все решалось без него. Дело-то, правда, неплохо шло. Денежка текла и даже «зелененькая», да вот где оседала?..

Чем больше расширяла фирма свою деятельность, тем смурнее становилось на душе председателя и члена президиума. Многое стал Гридин понимать, о еще большем догадывался, а главное – знал, что увяз по самую маковку в нечистом болоте, из которого одна ему дорога – сначала за барьер, а потом за проволоку. Самые плохие документы были на его имя оформлены или его рукой подписаны. Ему и отвечать. Потому что стал честный когда-то труженик Гридин жуликом – другого места ему в «демократическом» обществе не нашлось.

Об одном теперь заботился – успеть бы Ларку на ноги поставить. Потому и допустил в фирму, где оформили ее референтом, по сути секретарем. На «презентациях» коленками сверкает, коктейлями балуется. Может, действительно этого Леню поддержать да к дочке приставить. Глянулся он чем-то Гридину, совсем не похож на тех, кто жадно вокруг нее вьется и облизывается. Да и для дела сгодится. Паренек-то, видно сразу, не простой, многое умеет. Давно его Рустам просил вот такого подыскать… Надежного…

В кабинете начальника районного УВД время шло медленно, толчками. В напряженном ожидании били по нервам щелчки прыгающей стрелки настенных часов. В черном окне металась от ветра и скребла по стеклу сухая ветка.

Начальник курил и барабанил по столу пальцами. Сидящий напротив коллега из Москвы в штатском костюме бегающими пальцами перебирал карандаши в пластмассовом стаканчике. Трое молодых людей молча застыли на стульях у стены – в ряд, как на опознании. На лице и руке одного из них белели свежие пластыри.

Начальник воткнул окурок в пепельницу, повернулся к селектору и нажал кнопку:

– Коля, ничего от Серого?

– Ничего, товарищ полковник, – послышался сквозь треск и шипение деревянный голос дежурного. – Я сразу сообщу, если что будет. И происшествий никаких.

– Об этом происшествии, если, не дай Бог, оно случится, мы не скоро узнаем, – ворчливо вздохнул начальник и опять потянулся за папиросами. – Курите, ребята. И отдыхайте пока. Вы свое дело сделали, чего сидеть-то?

– Да не волнуйтесь, товарищ полковник, – сказал тот, что с пластырями. – Все было путем. По нотам. И в гостиницу они пошли.

– Путем, – несправедливо буркнул полковник. – Сунули парня в волчье логово… По нотам! Шопен, соната номер три. – И суеверно постучал костяшками пальцев по столу.

– Ты его знаешь, что ли? – спросил Светлов, катая карандаш.

– Нет, откуда.

– Ну и не волнуйся. Этот парень не то что логово – две берлоги разнесет, если его не придержать. Он вам скучать не даст… Какой у тебя московский? – И, притянув аппарат, стал накручивать номер: – Иван Федорыч, у тебя есть что-нибудь?

– Нет. Да я и не жду пока.

– Вот так вот, да?

– Первую информацию он району даст, так условлено. Ты же знаешь.

– А чего же тогда у телефона сидишь?

– А ты чего мне названиваешь?

– Ну, мало ли…

– Ну и я – мало ли…

В кабинет заглянул еще один сотрудник. Все повернули к нему напряженные ожиданием лица. Но он виновато покачал головой и в свою очередь спросил усталыми глазами: ничего?

Истерично завизжал зуммер. Полковник схватил трубку.

В конце коридора я увидел четыре мужские фигуры, слабо освещенные отблесками уличной рекламы, и сунул руку в карман куртки.

Двое пропустили меня, словно не замечая, и оказались сзади. Двое подошли ко мне. Один из них был в форме и с автоматом.

– Лейтенант милиции Митрохин, – представился тот, что в штатском, показал раскрытое заранее удостоверение. – Пройдемте в ваш номер.

– А в чем дело? Я милицию не вызывал.

– Пройдемте, сейчас все объясним.

Я вытащил руку из кармана – они чуть было не вцепились в нее, но вовремя усекли, что в ней не миномет, а деревянная болванка с ключом от номера.

Я отпер дверь, вошел первым и чуть замешкался – показалось, что в комнате еще кто-то есть. Но это мелькнуло мое отражение в зеркале трюмо.

Двое остались в коридоре – уже легче. Да и окно приоткрыто, этаж всего лишь второй, под окном газон.

Поручик мягко спрыгнул с кресла и подбежал ко мне.

– А это что такое? – почему-то удивился Митрохин.

– А это кот, – пояснил я. – Мужеского пола.

– Кто вам позволил держать в номере животное?

– А я никого и не спрашивал.

– Предъявите, пожалуйста, документы, – вежливо сказал лейтенант.

– На кота? – нахально не понял я.

– Ваши, – сдержался он. – И на машину.

Его коллега с автоматом снял трубку телефона, стоящего на полочке трюмо, очень плотно прижал ее к уху, набрал номер и понес наивную туфту:

– Товарищ майор. Голубков докладывает. Мы на месте. Да, здесь. Пока без обыска? Хорошо, понял. – Еще что-то послушал, покивал и опять сказал: – Понял!

– А в чем все-таки дело? – недовольно спросил я, доставая документы.

– Совершено дорожно-транспортное происшествие…

– И вы меня подозреваете?

– Почему же обязательно подозреваем? Просто ведем проверку. Служба. Не вам объяснять, – добавил он многозначительно-доверительно.

Но я – ухом не моргнул, глазом не дернул. И лейтенант тоже. Он изучил мои документы, вздохнул:

– Ваша машина здесь, внизу?

– Вам это хорошо известно.

Он усмехнулся.

– Придется пройти осмотреть ее. В вашем присутствии. – Он засунул документы в карман. – Пойдемте.

Я пожал плечами и подхватил Поручика.

– Кота с собой возьму, раз уж у вас такие порядки. – Я уже знал, что сюда не скоро вернусь.

К машине мы подошли втроем. Двое остались у входа в гостиницу. Умные…

Митрохин с Го лубковым – деловые! – ходили вокруг машины, приседали, осматривая крылья и колеса, посвечивали фонариком и вполголоса неразборчиво переговаривались.

А я скромно стоял рядом с котом на руках и почесывал его за ушком.

Мне этот затянувшийся провинциальный цирк стал уже надоедать. Но они сами прервали первое отделение.

– Отоприте багажник, – сказал Алехин.

Щаз-з! Как же! Может, и ширинку расстегнуть?

– Там нет ничего, только запаска, – наконец-то я проявил явное беспокойство.

– Тем более. Откройте, откройте.

– Хорошо, – я опять пожал плечами. – Только секретку отключу.

Голубков стоял у багажника, лейтенант у левой дверцы. Я легонько отстранил его, опустил Поручика на правое сиденье и, ныряя в машину, с силой ударил Митрохина носком в голень. Врубил заднюю скорость – Голубков отлетел в сторону: то ли я его задел, то ли он сам среагировал, меня это не волновало, – рванул по газону и с визгом вырулил на проезжую часть.

Выстрелов вслед не последовало, как я и предполагал. Погоняв машину по городку, я тихо пристал к церкви, где еще днем приметил исправный телефон-автомат.

Лариса мгновенно сняла трубку, словно с нетерпением ждала звонка. Уж не дура ли она?

– Привет тебе, – сказал я. – Это Леня. Выручишь меня? Должок отдашь?

– Прямо сейчас? Ты с ума сошел, парень? Я сплю уже давно…

– Головой на телефоне, что ли?

– Да нет. Какой-то тупой мент разбудил. Майором меня обозвал. Про обыск трепался. Я ему говорю – ты что, оглох, не слышишь, что с тобой баба говорит – какой я тебе майор? А он дальше какую-то чушь несет, понял?

– Не расстраивайся, познакомиться хотел. Ты вот с ментами заигрываешь, а они уже на меня вышли. Видно, кого-то из твоих поклонников слишком приложил. Выручай, Лариса!

– Какой ты зануда! – через фальшивый зевок протянула она. – Что надо, говори, пока не заснула.

– Твой благодарный батя может мне номера сделать на машину? На пару дней всего. И документы приличные.

– Откуда я знаю? Спрошу.

Господи! Она спросит. У бати.

– И переночевать мне где-то надо. Я б к тебе напросился, да в гостиницу соваться нельзя.

– Где ты сейчас?

– У церкви.

– Езжай по Скобяной, к реке. За мостом старая гостиница, она закрыта на ремонт. Обойдешь кругом – там дверь в подвал, спросишь Максимыча…

– Кого, кого? Максимыча?

Вот так! Становится все интереснее жить.

– Максимыча. Он там один, за сторожа. Скажешь, от Лариски. Накормит, напоит и спать уложит.

– Учти, я не один.

– Успел уже девку подхватить. Востер!

– Не, со мной животное.

– Корова, что ли?

– Сама ты корова. Маленький черный тигр.

– А, – поняла Лариса. – Он тебе кстати придется.

– Не понял, – признался я. – Да все равно. А ты тоже туда подъедешь? Спокойной ночи мне сказать. Давай, я тебя здесь подожду. Обвенчаемся. Церковь рядом.

– Привет тебе!

– Ах ты поганка неблагодарная!

Она помолчала. Как мне показалось, пораженная какой-то неожиданностью.

– Как? Как ты меня назвал? – удивленно, неуверенно, откуда-то издалека это прозвучало.

– Как ты заслуживаешь, стало быть.

– Ладно, езжай. Завтра увидимся. Скорее всего. Привет.

Я спустился по ступеням и остановился перед дверью в подвал. Щель внизу ее светилась, доносилось глухое бормотание – не то песня, не то молитва. Звяканье бутылки о стакан.

Толкнул дверь. Прямо напротив нее, под голой лампой, свисавшей на проводе со сводчатого потолка, стоял стол, накрытый к позднему ужину. За ним – здоровенный мужик с огромным пузом, с круглой бодливой головой.

– Максимыч? – спросил я.

Он повел себя очень гостеприимно. Вскочил, едва не опрокинув стол, вначале толкнул меня громадной ладонью в грудь, поймал другой рукой, не дав опрокинуться на спину, прижал (уже обеими руками) к брюху и стал восхищенно орать – так что закачалась и замигала под потолком лампочка:

– Ленька, друг! А ведь мы же с тобой ни разу не выпивали!

Наконец-то я врубился. Еще бы – не выпивали; конечно, не выпивали: мы виделись последний раз, когда нам по двенадцать лет было.

Наш пионерский лагерь «Юный дзержинец» недалеко от городка был, в сосновом бору, на песчаном берегу чистой речки. С местными ребятами мы жили дружно, взаимовыгодно. Мы их проводили в свой пионерский кинозал, делились булочками и конфетами с полдника, они нам открывали самые уловистые места на речке, самые обильные ягодные поляны и малинники в лесу.

Но больше всего нас влекли загадочные Пещеры в крутой каменистой горе на противоположном берегу реки, куда однажды и на. все лето привел нас Максимыч – уже тогда крепенький, плотный, основательный мужичок.

В Пещерах мы проводили почти все свободное от линеек, кружков, костров, самодеятельности и других пионерских забот время.

Самозабвенно играли в партизан, пиратов и казаков-разбойников, в рискованные прятки. Иной раз кто-нибудь из нас так хорошо прятался, что искать его приходилось спасателям. По трое суток. Естественно, после таких событий снова забивались досками, забирались ржавыми стальными решетками, заливались цементом все известные входы в подземелье. Но ведь мы ими и так почти не пользовались, нам хватало своих, неизвестных.

С неизмеримым любопытством, со страхом, загнанным в самые пятки, в знобкой тишине мы часами бродили с фонариками и свечами бесчисленными подземными ходами и переходами, спускались и поднимались, терялись и находились в ожидании небывалых открытий, бессознательно очарованные древними тайнами.

Здесь в стародавние времена брали белый камень для строительства Москвы и других городов русских. Вырубленные в толще горы тоннели хранили следы работы камнеломов, за каждым поворотом нас могла подстерегать радостная неожиданность в виде какой-нибудь древней находки – едва узнаваемого под слоем ржавчины засапожного ножа с рукоятью из окаменевшей бересты, обрывка кованой цепи с кандальным кольцом на конце, а то и горного железного подсвечника с острием для вбивания его в стену.

Мы изучили Пещеры вдоль, поперек, в глубину и высоту. Знали их как свои карманы: где сокровище в медный пятак величиной завалилось, а где и вечная дырка. Основательный Максимыч даже составил их схему, похожую на развесистое дерево, от главного ствола которого разбегались в стороны бесчисленные ветви. И среди них будто висело на черенке однобокое яблоко. Это был большой зал, прозванный нами за его форму «чайником». Попасть в него можно было только через «носик» – узкий в самом начале лаз, в который даже мы протискивались с трудом, а дальше скользили на животах, набирая скорость, и. плюхались на песчаное дно «чайника».

Здесь держалось непонятное тепло, водилось необыкновенно отзывчивое эхо, был совершенно ровный пол. И самое удивительное – постоянный спокойный свет исходил от безупречно полукруглого, странно мерцающего свода…

Но сюда мы забирались редко и долго не задерживались. Внутри «чайника» было загадочно, необъяснимо неуютно, даже страшно от явного присутствия какой-то незримой, может быть, и не очень злой, но неумолимой и чем-то ощутимой силы. Здесь кружилась и болела голова, что-то жгло в ней. Точнее – не в самой голове, а немного выше, но это место ощущалось как очень чувствительная часть собственного тела. Оно будто тяжело нависало над макушкой и жарило ее невидимыми лучами.

Один Максимыч чувствовал, себя здесь как рыбка в родном аквариуме. Больше того – после каждого посещения «чайника» ему начинало как-то по-особому везти в жизни. Он легко побеждал нас в борьбе и беге, никогда не ошибался – в какой руке «загадка», находил давно и безнадежно утерянные вещи, без часов знал время с точностью до минуты. Иногда он показывал странные, диковатые фокусы – то вдруг по скамейке поедет сам по себе спичечный коробок, то сама по себе вспыхнет свеча, то подброшенный его рукой мяч зависнет в воздухе – всего на мгновение, но мгновение вполне ощутимое. Камешком из рогатки Максимыч мог выбить глаз летящей мухе.

Но он никогда не радовался этим победам, становился после них молчаливым и встревоженным. И как-то странно иногда поглядывал на нас, будто мы открывались ему с какой-то неизвестной стороны.

Я очень сдружился с Максимычем. И расставание с ним было первой трагедией в моей жизни. И я все время чувствовал, что мне не хватает его в трудную или веселую минуту. Таким теплом, такой надежностью не одаривал меня никто, даже любимая женщина. Даже любимые женщины.

Максимыч поволок меня, обхватив за плечи, к столу, усадил. Одной рукой хлопал по колену, другой наполнял стаканы и радостно, гулко хохотал. Я понял, что сегодня ночью нам предстоит наверстать все то, что мы не выпили вместе за эти годы.

Мы просидели за разговором до утра. Иногда только Максимыч, поддергивая штаны, упрямо сползающие с круглого брюха, брал свою РП, и мы выбирались на поверхность и обходили охраняемый им объект, пугая уснувшие окрестности дурацкими «А помнишь?..». Потом снова садились за стол. Максимыч грузно вертелся на стуле и словно не мог наглядеться на меня: то приближал ко мне счастливое лицо с влажными глазами, то отстранялся, оглядывая общим планом, – будто режиссер, выбирающий наиболее выигрышный ракурс для любимого актера.

– Ай да Лариска, умница! Ай да Поганка! Праздник сердца мне устроила.

Еще один сюрприз!

– Какая поганка? – насторожился я.

– Да Ларка же! Ты что, не вспомнил ее? Санитарка наша. Милицейская дочка. В тебя влюбленная была, забыл, сердцеед безжалостный?..

И опять пошла в солнечное детство, мелькая эпизодами, лента памяти. Стоп-кадр: худенькая девчушка, помладше нас, которую мы поначалу не больно-то баловали вниманием. Она добросовестно перевязывала наши «раны», рыдала над «погибшими», мстила за них врагам. Но однажды, видимо почувствовав свою робко зарождающуюся будущую власть над нами, выплыла из дома в огромной выходной маминой шляпе с обвислыми полями, тонконогая – вылитая поганка. Так Поганкой и осталась, даже когда выросла в красавицу…

Узнала меня Лариса или нет? В любом случае требуется срочная корректировка моей легенды и предстоящих действий. Лариска, Максимыч… Инкогнито мое теряет четкость и густоту, расползается, бледнеет, как клякса на промокашке.

– Да, прокололся немного, стадо быть, – двусмысленно признался я вслух. – Но ведь я даже фамилии ее не знал – Ларка да Поганка.

– А я-то думал, вы распознались, потому она тебя сюда и направила.

Я постарался легонько, по касательной, навести разговор на ее нынешний статус. Но с Максимычем темнить бесполезно, даже после долгой разлуки. Правда, мой интерес он истолковал несколько превратно.

– Живет нормально. Развелась. Свободная. Детей нет. Сейчас в какой-то темной фирме служит. Но себя не роняет, в блуде не замешана. Однако часто ей томно бывает. Тогда ко мне в подвал бежит: хорошо у тебя, Максимыч, посижу немного, душой оттаю. А что? – Он встал, поддернул брюки, гордым взором окинул свои владения. – Не слабо? Даже печка есть, – кивнул в сторону чугунной «буржуйки», за дверцей которой яростно рдели жаркие угли. Когда разоряли гостиницу и она переходила в частные руки, Максимыч стащил к себе в подвал все необходимое. Здесь стояли потертые и мягко продавленные плюшевые кресла, деревянная двуспальная кровать с шикарным пружинным матрацем, платяной шкаф с незакрывающимися дверцами, трюмо с мутным зеркалом, драные пуфики и банкетки. Все это было собрано в одно место напротив двери, а по обе стороны тянулся нескончаемый подвал, начиненный ржавыми трубами с громадными вентилями, уложенными вдоль стен на кронштейны кабелями всех сортов и качественного состояния. На трубах и кабелях были расставлены заряженные мышеловки.

– Ты надолго к нам? – поинтересовался Максимыч. – Или проездом?

– Еще не знаю, – не соврал я. – Как получится.

– Поживи, – Максимыч оживленно потер руки. – Мы с тобой в Пещеры слазаем. В «чайнике» посидим. Детство безоблачное вспомним. Я тоже там давно не был. Теперь небось туда и не пролезу, – похлопал себя по брюху. – Но одно время там жил, в «чайнике». Когда бомжем стал. Меня ведь соседи из квартиры выжили, умело – как потомственного алкоголика. Площади им маловато было. Но, правда, – он усмехнулся и виновато поскреб макушку, – не долго радовались, сами съехали. Когда от квартиры ничего не осталось.

– Не понял.

– А у них там какой-то этот… полтергей начался. Стулья стали летать по комнатам, да все больше в окна, лампочки в сортире взрываться, горшки цветочные запрыгали… по постелям. А потом самовозгорание случилось… дотла. – Максимыч опять виновато усмехнулся.

– Как это тебе удалось? – с интересом одобрил я.

– У тебя не получится. – Глаза его хитро блеснули. – Ты в «чайнике» подолгу не сидел. А я думаю, все от него началось, заразился чем-то. Помнишь, как я все, что хошь, отгадывал, вещи находил. Потом заметил, что чувствую, когда человек врет. А потом вообще стал людей внутри видеть. А если пригляжусь – и вовсе все внутренности различаю. И где темное пятно, уж знаю – там болезнь гнездится.

– Максимыч, – сказал я, закуривая, – ты в детстве такой серьезный был, практичный, совсем не фантазер. И куда все это делось? В «чайнике» осталось?

Ночь длилась. Прекрасная чистая дружеская ночь. Без гнева, без ненависти, без страха и душевной боли. Такая ночь дает новые силы. Для завтрашнего дня, о котором не хотелось думать. И не надо. Всему свой черед, свое место.

– Не веришь? Правильно делаешь. – Глаза Максимыча как бы потухли, остановились на мне и словно задернулись туманом. Он и говорить стал медленнее, с растущими паузами между фразами и словами. Будто безнадежно засыпад, сидя за столом. – Все правильно. Сейчас этих экстрасексов развелось… Одни шарлатаны… Дурачат людей… А больной человек, он отчаянный… он всему поверит… Ему надежда нужна… – И вдруг воспрял, забормотал быстро, каким-то цыганским говорком: – А я тебе всю правду скажу. Правое легкое у тебя пулей пробито. Касательное по спине прошло. На левой руке шрам от ножа – от локтя почти до кисти. И на сердце какой-то след червонная дама оставила…

– И не одна! – Я восхищенно кивнул. – Откуда ты разнюхал?.. Тебе только Ларка могла рассказать, но она меня еще…

Максимыч поднял палец, перебивая, и деловито добавил:

– Левое плечо тоже поранено, но кость цела, оцарапана только, по дождю мозжить станет.

– Вот и врешь! Вот этого нет!

– Значит – будет, – доброжелательно уверил он меня (и не ошибся). – Атак – вообще – здоровый. Кури поменьше, ревнивых мужей опасайся – и сто лет проживешь.

Вот почему он в детстве на нас так посматривал – он нас насквозь видел,

– А ты говоришь – полтергей! Это для меня – как чайник на плиту поставить. Смотри сюда, Леня. – Максимыч опустил ладони ребрами на стол по обе стороны от тяжелого кухонного ножа. – Смотри сюда. Только не ахай, а то спугнешь.

Нож вдруг шевельнулся и, когда Максимыч стал медленно отрывать ладони от стола, дрогнул… и завис между ними в воздухе. Максимыч остановил руки перед лицом. Нож, висящий между ладонями рукояткой вниз, вдруг стал, дергаясь, поворачиваться и замер горизонтально, острием вперед.

Максимыч сделал резкое движение – будто коротко дернулись руки, – и тяжелый нож, сработанный, похоже, из австрийского штыка, словно вырвавшись, мелькнул вдоль всего подвала и глухо воткнулся в дальнюю торцевую дверь.

Максимыч выдохнул и вытер пот со лба.

– Закрой рот, – сказал он, – кишки видать. Давай-ка еще тяпнем по махонькой. Да в обход пора – самое разбойное время настает.

– Максимыч, мы перепились, что ли? Или ты мне голову морочишь?

– Думай как знаешь, я так полагаю, что это меня «чайник» наградил. Говорят, там в старину русские колдуны силы набирались. Вроде он какую-то энергию выделяет, и, видно, она во мне собралась.

– Слушай, Максимыч, ты же ведь такую карьеру можешь сделать. Озолотился бы. Квартиру купил…

– Ничего я не могу, – отрезал Максимыч. – И не буду. Раз и навсегда сказал. И не спрашивай. Обход пора делать.

По разбитым ступеням мы выбрались, бережно и заботливо поддерживая друг друга, на поверхность. Максимыч вдохнул полным брюхом, поддернул штаны:

– Месяц-то какой! Как в детстве. Жалко, что оно кончилось. Так было чисто и светло вокруг. И пошалить еще хочется.

– Пошалишь еще, – пообещал я, отпирая машину, чтобы забрать Поручика.

– Пошалил уже, – сознался Максимыч. – В твоей машине. Когда мы в подвале сидели. И ты мне не верил.

Я заглянул в салон: Поручик, вздыбив шерсть, с ненавистью смотрел на пачку сигарет, которая валялась на заднем сиденье. А оставил я ее на полочке, у ветрового стекла.

Я взял кота на руки.

– Вот это кстати, – похвалил меня «шалун», покачиваясь. – У меня мышей полно. А я никаких диких зверей, кроме мышей, не боюсь. Ладно, аттракцион закончен, занавес упал, свечи задулись. Иди, ложись, у тебя трудный день сегодня будет. – Он взял у меня кота. – Напугался, бедный. Я ж не знал, что теперь менты на задание с котами ездят.

Я сделал вид, что не услышал этих нахальных и неосторожных слов.

Мы вернулись в подвал. Максимыч опустил Поручика в кресло и придвинул его поближе к еще горячей печке.

– Ну, давай по махонькой, на сон грядущий. Ты куда? Туалет у меня в том краю.

– За ножом.

– За каким ножом? За этим? – невинно спросил Максимыч, беря со стола тот самый кухонный нож из австрийского штыка. – И дырку в двери не ищи, нету ее там.

– Ах ты, фокусник! Ну-ка дай его сюда.

Я взял нож и снизу, от бедра, бросил его в дверь.

– Вот теперь там будет дырка, если ты сможешь его выдернуть. И без всякого полтергейста с «чайником». Наверняка, стало быть.

И я лег спать. И спал как в далеком детстве – спокойно, безоглядно, с предвкушением очередного счастливого и удивительного дня.

После завтрака Максимыч погладил Поручика, сказал: «Пускай поживет у меня», поддернул брюки и отправился на базар купить ему рыбы.

Я занялся помятым вчера крылом.

– Эй, шеф! – раздался за спиной придурковатый голос. – А Максимыч где?

Я обернулся: обильно конопатый парень опасливо косился на подвальную дверь.

– На рынок пошел.

– Давно?

– Только что.

– А!.. Тебе, что ли, номера-то?

– Мне. Давай сюда.

Он подошел и положил на капот жестянки номеров.

– Как обращаться к вам, сударь? – спросил я, вытирая руки.

– Чего? А… Юриком зови, не ошибешься.

– Кликуха?

– Чего? – обиделся Юрик. – По паспорту.

– А мне привез?

– Во, держи. – Он протянул мне грязный, трепаный паспорт на имя Кюхельбекера. С отставшей усатой фотографией. Я вздохнул и с мрачным предчувствием посмотрел номера – кустарщина, да еще с придурью.

– Тебя что – в дурдоме делали? Машина в розыске, номера правительственные, давно такие уже не ходят, и к тому же ксива липовая. Ты бы еще вместо паспорта справку об освобождении привез. Козлы!

– А я при чем? Мне сказали – я сделал, старые номера давай, велено забрать. А сам ехай сейчас на Выселки, шестой километр. Там направо. Крайний от леса котеш. Спросишь Рустама.

– Лариса тоже там?

– Чего? А… Там, там. Все там будут. Ехай, не тяни. – Я заменил номера (правила игры надо соблюдать, даже если играешь с шулерами и каталами), оставил Максимычу записку и поехал на шестой километр искать «крайний от леса котеш».

От шоссе к Выселкам шла хорошая грунтовая дорога, ровная, с глубокими кюветами, обсаженная прутиками будущих деревьев. В самом конце проселка, на краю леса, завершая ряд разнотипных новеньких, еще не заселенных домов, стоял, окруженный деревьями, красивый особняк, очень похожий на деревенскую корчму или кабачок. Видимо, по замыслу застройщика здесь планируется культурно-бытовой центр, где обитатели нового поселка могли бы по вечерам вольготно пообщаться – выпить по рюмке, перемигнувшись с крутозадой официанточкой, перекинуться в картишки, погонять шары по зеленому сукну, попариться в баньке вместе с… Размечтался…

Вокруг дома, по стриженому газону, бегал и диким козлом скакал черноволосый парень в спортивных брюках, нанося удары кулаками по стопке газет, прикрепленной к стволу сосны, и сбивая ногами высоко подвешенные к ветвям спичечные коробки.

Получалось у него ловко, картинно. Но далеко не профессионально. Самоучка, он работал не в едином стиле, а выполнял произвольный набор приемов из нескольких видов восточных единоборств. Причем в его системе не было ни одного элемента зашиты, все только для нападения на неподготовленного противника.

Я остановил машину у ворот, на которых блестела золотом вывеска «ТОО «Биддинг» и чуть пониже – уточняющая табличка «Временная резиденция», посигналил.

Парень набросил на плечи полотенце, разрисованное под старую сторублевку, и пошел к воротам. Кинул взгляд на передний номерной знак, одобрительно кивнул, вышел в калитку и наклонился к опущенному стеклу. Он тяжело дышал, от него остро пахло потом и вчерашним вином. Вином, наверное, и от меня пахло. И кошкой к тому же.

– Салям, – сказал он.

– Боржом, – ответил я.

– В чем дело? – Он отступил на шаг. – Что ты говоришь?

– Обычно – что думаю. Ты такой же Салям, как я Боржом. Не придуривайся.

– Слушай, человек. – Он положил руку на крышу машины и опять нагнулся ко мне. – Ты просил у нас помощи…

– Я у вас ничего не просил. Где Лариса?

Он ухмыльнулся золотым зубом.

– Здесь, все здесь. Приехал вовремя, к завтраку. Будешь гостем. Идем.

– Куда машину поставить?

– Оставь здесь, в нашей зоне не тронут.

По дорожке, мощенной диким камнем, Серый и Рустам направились к дому и вошли в просторный будущий холл. Интерьер его разочаровывал: наспех, неаккуратно обитые дешевым пластиком стены, мебель, собранная из канцелярских отходов, чуть ли не старинных времен вокзальный диван с выжженными буквами «МПС» на спинке, голые лампочки… А воображение рисовало бра в виде факелов, под потолком с открытыми дубовыми балками – тележные колеса на цепях со свечами, тяжелый стол, скамьи под грубыми цветными покрывалами, камин, мерцающий алыми углями.

Правда, на окнах уже висели тяжелые резные ставни. И стол был, накрытый изобильно: дорогие, благородно потемневшие приборы, салфетки в кольцах, деревянное ведерко со льдом и шампанским (с утра-то!). «Ну вот я и в Хопре!» – усмехнулся про себя Серый,

Во главе стола сидел узбек или таджик – смуглое узкоглазое лило, стрижен наголо, одет в хороший европейский костюм, но в тюбетейке. Он с восточной улыбкой смотрел Серому в глаза. Еще четверо, повернувшись к двери, тоже бесцеремонно разглядывали его.

Двоих Серый узнал – «милиционеры» Митрохин с Голубковым – и весьма убедительно застыл на пороге, даже попятился чуток, пока его не остановил толчок твердой ладони Рустама, все время остававшегося за спиной.

Узкоглазый встал, назвался Сабиром Абдукаримовичем и широко повел рукой от сердца:

– Прошу к столу, уважаемый. Мы всегда рады гостям. И ты извини, дорогой, за проверку. Предосторожность. Время такое: не сразу узнаешь – кто друг, кто враг. Кого за стол посадить, а кого и к стенке поставить,

– Не надо было деру давать, – угрожающе упрекнул Митрохин. – Успеешь еще.

– У меня в багажнике, – попытался смущенно оправдываться Серый…

– Что у тебя было в багажнике, нам хорошо известно. И что будет – тоже, – напористо заметил Сабир, щуря глаза до щелочек. – А вот что сам ты за человек – надо узнать. Гридин за тебя просил.

– Еще бы, – усмехнулся Серый.

Рустам, включив свет, плотно закрыл ставни.

– Так уютнее, – с улыбкой пояснил Сабир. – И не помешает никто. Так что ты за человек, Сергеев? Чем живешь?

– Живу сам по себе, – ответил Серый, разворачивая салфетку. – Никому не должен. Ни перед кем не отчитываюсь. Свободный художник.

– И что же ты рисуешь, художник?

– А за что хорошо платят, то и рисую. – Ел и пил Серый с аппетитом, чему и сам немало дивился. – Там срисовал, еще где-нибудь. Глядишь, и пригодилось. Только не понимаю, зачем Гридин беспокоился. Ведь вам…

– Узнаешь, – прервал его Сабир, вытирая рот и руки. – Засиделись мы. Который час набежал, Сергеев?

Серый привстал, довольно резко, но сидевшие по обе стороны от него Митрохин с Голубковым удержали его, зажали руки. Рустам отщелкнул браслет часов, снял их с руки Серого и протянул Сабиру.

– Прочти сам, Рустамчик, – вежливо попросил Сабир. – По-русски я тяжело читаю.

Рустам повернул часы циферблатом вниз и с выражением прочел: «Капитану Сергееву А. Д. за отличную службу по охране правопорядка от МВД СССР».

Двусмысленная надпись, что ни говори.

Держали меня крепко. Голубков даже обхватил горло сгибом руки. Сабир улыбался – закрыв глаза, открыв зубастый рот. Рустам злорадно покачивал перед моим лицом часы:

– А казачок-то – засланный.

В голове промелькнула почти забытая фраза: «Врешь ты все, я чувствую». Не эти ли ушки из-за пенька торчат? Отблагодарила, Поганка. Первая любовь.

– Ну, последнее твое слово, человек, – сказал Рустам. – Объяснись. Если сможешь.

Не люблю врать, все-таки я немножечко честный. Тем более и нужды сейчас в этом нет. А уж если врать, то желательно ближе к истине. Тогда ложь будет убедительнее, да и предпочтительнее.

– Отпусти, – хрипло проговорил я. – Чего вцепились? Мои часы, не трофейные.

– В ментовке служишь, значит? Художник! Срисовать нас задумал?

– Служил, – прохрипел я. – Погнали.

– Что же сразу не признался? – ещесильнее улыбнулся Сабир.

– И вы бы меня сразу полюбили?

Сабир перестал улыбаться. Голубков ослабил хватку.

– А за что тебя выперли? – спросил он.

– За измену Родине.

– Шутить потом будешь. Если сможешь.

– По служебно-политическому несоответствию.

– Не иначе – коммунист? Смотри-ка, Сабир, товарищ по партии тебе объявился! – злобно обрадовался Рустам. Он вообще с Сабиром довольно развязно себя вел. Непонятно. – Соратник боевой. Только чином пониже: ты же в секретарях райкома ходил, верно?

Меня отпустили. Напряжение спало. Потеплело за столом. Митрохин распахнул ставни, и в комнату хлынуло осеннее солнце. Рустам опустил часы в карман:

– Поношу пока. Такими часами от гаишников хорошо отбиваться. Разорили совсем, справедливые поборники.

– Они ж именные, – напомнил я.

– Так и документы твои у меня, – усмехнулся Рустам. – А где ты потом трудился? Не скрывай. Чистая совесть – крепкий сон.

– Частным розыском занимался…

– По чужим постелям шарил? – осклабился Рустам.

– Случалось… Потом в охране. – Они переглянулись. Я назвал несколько фирм, где могли дать обо мне соответствующие отзывы. – Надоело кусочничать. Больших денег хочу. И сразу.

– Я тоже, – усмехнулся Сабир.

– Все вы такие – коммуняки, – презрительно проворчал сквозь зубы Рустам (розовый демократ в душе). – Вам – все и сразу.

С верхнего этажа, беззаботно стуча каблуками по ступеням лестницы и мелькая коленками, спустилась Лариса.

– О! Какой гость! Привет тебе! Как спалось?

– Прекрасно. Такую поганку во сне видел. По лесу бегает и стучит.

– Лара, – беря ее под руку, указал на меня Рустам, – коллега твой, тоже мент. Только ты – будущий, а он – бывший. – И опять стал заводиться. – Команда подбирается – менты, коммуняки красные… Ничего, кончилось ваше время, и тех, и других. Наше настало!

– Все, друзья, – мягко прервал его Сабир, поднимая бокал. – У нас гость – отдыхаем, веселимся, поем песни.

– Вот что, дорогой, – сказал Сабир Рустаму, когда Сергеев и Лариса уехали, – запроси Котяру об этом сером художнике. Подробнее пусть сообщит. Не верю я ему. Но это хорошо. Может быть, даже очень хорошо. – И улыбнулся ледяной восточной улыбкой.

В гостиницу я вернулся поздним вечером, усталый, злой. Что-то не то получается. И я совсем не тот, каким должен быть. А может, это хорошо? Даже очень хорошо?..

Я позвонил Ларисе и предложил ей погулять немного,

– Погулять? – радостно удивилась она. – Просто так? Так поздно? Бегу.

В коридоре я столкнулся с придурком Юриком.

– О! – приятно удивился я. – Привет тебе! Ты чего тут делаешь?

– Чего-чего? Живу здесь. На законных обоснованиях. Пусти, я спать хочу.

Я притянул его за ухо к себе, конспиративно огляделся и прошептал:

– Ты деревянный сортир у автобусной станции знаешь?

Юрик тоже огляделся, насколько ему позволяло зажатое моими пальцами ухо, и тоже шепотом признался:

– Знаю.

– Будешь меня пасти – я тебя в нем утоплю.

– А я при чем? Мне сказали – я сделал, – почти заорал он. – Пусти, дурной.

– И у меня так же: сказал – сделал, понял? Спокойной ночи, стало быть.

Мы встретились в холле и вышли на улицу. Был хороший вечер – безветренный, свежий, холодный. Лариса взяла меня под руку.

Гостиница, старое здание еще тех времен, замыкала центральную площадь. Напротив стройной чередой своих квадратных колонн тянулись старинные Торговые ряды, обезображенные наглыми латинскими вывесками и рекламными щитами, киосками и ларьками с изобильными завалами примитивных «видеошедевров», сигарет и сладостей для употребления вне страны-производителя, сверкающей стеклом и этикетками импортной бормотухи, которую стыдятся и боятся пить даже ихние бомжи. До тошноты загадив столицу, и сюда добралась западная культурка со своим мусором, вся Европа у нас свалку нашла.

– Как оккупация какая-то, – зябко пробормотала Лариса.

– Так и есть, – зло согласился я.

– И все это схвачено, все это крутится, все это – деньги и кровь… Почему?

– Потому что зло алчно и активно. У него всегда ясная цель. А добро первым не стреляет…

Лариса иронически усмехнулась:

– Ну да, оно ждет, когда перебьют половину лучших его бойцов, а уж потом…

– Потом отстреливается. До последнего патрона.

Мы пересекли площадь, замусоренную банками из-под пива, порожними бутылками, раздавленными пачками сигарет, обертками жвачек, пошли вдоль рядов. Киоски подгоняли нас дурной, бесформенной музыкой, усиленными динамиками голосами торговцев всякими «беспроигрышно-безвыигрышными» лотереями,

– Помнишь, – тихо спросила Лариса, когда мы свернули за угол, – мы здесь бублики с маком воровали?

– Ты меня с кем-то путаешь, – отказался я. – Я даже в детстве не крал.

– За это я тебя тогда и полюбила. Потому» что ты был честным.

– Немножко, – уточнил я. – А откуда ты знаешь?

– Не придуривайся, Леша.

Мм углубились в узкую темную улицу, которая круто, стремительно издала вниз, к реке.

– Запомни, – тихо и раздельно сказал я Ларисе, – Мы попали в миленькую компанию. И о чем бы мы с тобой ни говорили, мы теперь будем говорить так, будто рядом с нами всегда есть еще третья пара ушей, настороженных и внимательных до предела. И так везде – в стенах, на улице, в машине, по телефону, во сне, в постели…

– Разбежался, – засмеялась Лариса. – В постели…

Чем дальше мы уходили от центра, тем становилось лучше, чище, тише и спокойнее. Оставались позади пьяные песни, кассетная музыка, буханье бас-гитары на дискотеке, визги девиц у входа в ресторан.

Мы вышли к реке и сели на скамейку. Лариса, как кошка, прижалась к моему боку, разве что не замурлыкала.

– А с тобой хорошо, – сказала она, глядя на черную воду, в которой блестели редкие фонари набережной. – Руки распускаешь только в драке. – Она взяла у меня сигарету. – Мне что-то беспокойно. Не слишком ли сильно ты этих ребят приложил?

– Ничего, жить будут, – беспечно ответил я. – Да и, похоже, они привычные.

Она как-то странно, подчеркнуто взглянула на меня.

– Ты что?

– Так… приглядываюсь.

– И где же ты мои часы приглядела? Или подсказал кто?

Она улыбнулась, хотя я этого и не видел.

– В твоей машине. В тот вечер. Они на полочке лежали. Ты что же, заранее их снял? На случай…

– Не увлекайся, – оборвал ее я и подумал: сейчас спросит – неужели ты меня не узнал?

– Леша, я иногда не знаю, о чем можно с тобой говорить…

– Обо всем. Но в соответствии с моими рекомендациями. Больше напоминать не буду.

– …Ты не помнишь меня? – Похоже, она все пропустила мимо ушей.

– Такую очаровательную Поганку как можно забыть?

– Комплимент? – Она повернула ко мне лицо, осветила его затяжкой сигареты.

– Комплимент, стало быть, – согласился я.

– А почему же ты тогда за мной не ухаживаешь? Обиделся? Но по-другому мне нельзя.

– У тебя и так поклонников хватает.

– Ага, – с омерзением проговорила она. – Даже Сабир, старый верблюд, лапы тянет.

– Неудивительно…

– Опять комплимент? Второй за вечер. Учти – бедная девушка считает. – Помолчала, дожидаясь реакции. Не дождалась. – Как тебе Максимыч показался? Его тоже не признал?

– Максимыч в порядке. – Я улыбнулся. – Фокусы мне показывал.

– Он из-за этих фокусов чуть за решетку не угодил.

– Что так? Банк пытался взять? Гипнозом?

– Он целительством занялся. К нему девятым валом страждущих несло. Ну и деньги потекли. На него, конечно, наехали. Он одному гвоздь-сотку прямо в лоб загнал, без рук. Мотали его долго. Но все-таки признали самооборону правомерной. Что у нас редко бывает. – Это прозвучало слишком профессионально. – Теперь его боятся… Потом его кагэбэшники охмуряли. Он и их послал. И бросил это дело.

– А кто наезжал на него?

– А то некому! – Она опять повернула ко мне лицо. – Что-то ты все расспрашиваешь? Да все про одних и тех же… – Я припомнил, как боязливо озирался Юрик, когда передавал мне номера.

– А этот придурок…

– Он не придурок. Он опасный человек. Юрик своих, кто не в чести оказался, убирает. Специализация…

– Я думал – Рустам.

– Этот бережется, за ним далекий следтянется… Он и телохранителем у «больших» людей побывал, все они теперь покойники. Наказывал, кого укажут… Повоевал на Юге и Востоке, не сам, конечно, – его дело развязать, первую кровь пролить…

Я поставил мысленную галочку, чтобы потом переправить ее на крестик.

– Сейчас он руки больше к коньяку и девкам прикладывает. А в деле – только головой, Сабир придумывает. Рустам организует. Сабир его боится.

– Заметил уже.

Из-за большого дерева на том берегу вышел на небо разбойник месяц. В воде что-то плеснуло, побежали круги, в них задрожало, поломалось его отражение, заплескали осенние звезды.

– Неужели рыба? – удивился я.

– Как же, – усмехнулась Лариса. – Тут и лягушку уже не найдешь. А ведь в этой реке меня батя плавать учил, она такая светлая была, дно солнечное, каждую песчинку видно. И вся в зелени по берегам. Тогда вообще все светлое было, даже люди…

– Я помню, – тихо согласился я.

– И батя мой. Он…

– Я кое-что знаю.

– Я не об этом. Он ведь один меня вырастил. И пионерская организация. Мама в милиции служила, погибла при исполнении служебного долга. Наверное, я поэтому и поступала в милицейскую школу…

Наверное, не только поэтому. Совершенно случайно я видел результат психологического тестирования Л. Гридиной, где была выделена строка, характеризующая ее «обостренное чувство справедливости».

– А ведь ты разведчиком хотел стать, я помню.

– Да ведь и ты в бандиты не метила. Вот и сошлись наши пути-дорожки.

– Я и не сомневалась в этом. – Она встала. – Пойдем, поздно уже. Юрик заждался.

Мы вернулись в гостиницу. У дверей своего номера Лариса остановилась.

– Ты поосторожнее, Леша, ладно? – И вдруг протянула руку. – Возьми на счастье, – и положила мне на ладонь теплый красный камешек.

– Что это?

– Не помнишь? Мы с Максимычем пришли проводить тебя, когда закончилась смена, я расплакалась, и ты меня утешил, подарил этот камень. Ты в Пещерах его нашел.

– Надо же, – меня это неожиданно и вовсе уж ни к чему тронуло, – сберегла.

– Кстати, это рубин.

– Вот как? Знал бы наперед, нипочем бы не отдал.

– Государству бы сдал, самую малость честный?

– Стало быть, так. – Я положил камешек в карман. – Спасибо тебе. Порадовала. Как бы мне свои номера от машины выручить?

– Господи, ну и зануда бессердечный. Тебе бы все дела. А женщина…

– А женщина потом. Так что с номерами?

– И не мечтай, – мстительно отрезала Лариса, отпирая дверь. – Завтра ты сам от них откажешься.

Информация от Котяры: «Сергеев А. Д. – профессиональный опер. Уволен из органов в связи с отказом исполнить свой служебный долг во время октябрьских событий. Не скрывает своих симпатий к коммунистам. Решителен, смел, опасен. Работал в системе охраны коммерческих структур, в частном розыскном агентстве. К правоохранительным органам взаимная неприязнь. Настоящее местонахождение и место работы неизвестны».

В отношении номеров Лариса оказалась права.

Утром ко мне пришел Рустам, плюхнулся в кресло и, доставая из «дипломата» коньяк и закуски, заявил:

– Такое дело, человек. Большая неприятность. – Он разлил коньяк по стаканам. – Какой-то пьяный лихач сбил на шоссе человека. Говорят, даже малого ребенка. И бабушку.

– Стало быть, всю семью, – возмутился я. – Жестокий какой.

– Пьян был. Слушай дальше: свидетели записали его номер, и цвет, и все другое.

– Номера, конечно, мои? – ужаснулся я. – И все другое – тоже? Даже размер моей обуви…

– …В точности совпадает…

– …И паспорт с правами в милицию отнесли?

– Так, человек, все так. Но мы тебя не дадим обидеть, если…

– Поиграли – и довольно. – Я сменил тон. – Зачем этот примитивный шантаж? Я дал согласие работать. Правда, мне не совсем ясно, в каком качестве. Я не строитель, не коммерсант…

Рустам встал, подошел ко мне и тихо, злобно, блестя золотом зубов, сказал:

– Потому что я тебе не верю.

Я пожал плечами.

– В чем же проблема? Я тебя тоже не люблю. Разлука будет без печали.

– Так просто? Ты позавчера родился, а вчера детсад кончил? – Он снова сел в кресло, откинулся на спинку. – Вот условие. Очень простое. Вот «дипломат». Вот адрес. Завтра тебя там встретят хорошие добрые люди. Угостят и положат что-то в «дипломат», пока ты будешь кушать. Привезешь «дипломат». Отдашь Сабиру – получишь зарплату. Потеряешь «дипломат» – потеряешь жизнь. Но не сразу. И не легко. Все хорошо понял, я вижу. По твоим глазам.

Стало быть, есть над чем подумать, да, Серьги? Спасибо тебе, Рустам, спасибо, человек. Хотел я тебя об этом просить, а ты сам предложить догадался. Это тебе зачтется при окончательном расчете, так и быть. Я ведь не только немного честный, но и чуточку добрый.

Хорошую комбинацию можно проиграть, многоплановую. Проверить сам факт утечки оперативной информации из управления, а значит, и возможный и вероятный каналы, и от придурка избавиться, да с большой перспективной пользой.

Я вышел из номера и важно сказал тоскующему в коридоре Юрику:

– Поехал кота проведать. Можешь не сопровождать. Отдыхай.

– Максимыч, – задушевно сказал я, спустившись в подвал и принимая на руки обрадованного Поручика, – в честь старой дружбы – не посмотришь зажигание? Еле добрался до тебя. – Сбить зажигание я сумел, но перестарался и действительно чудом доехал.

– Хороший кот, – сказал Максимыч, подтягивая брюки. – Мышелов. Не мурлычет только. А ты бы просто сказал: выдь, Максимыч, бабе позвонить надо, замужней, по интиму. – Он взял у меня ключи от машины. – А вот чем ты сейчас занимаешься, кроме баб, ты мне так и не рассказал.

– Дератизацией.

– Потому и кота с собой привез?

– Нет, потому сам приехал.

Максимыч усмехнулся и вышел.

Я связался сначала со Светловым, сообщил место и время акции, его задачу,

– Ты с ума сошел! Ты же раскроешься!

– Нет, посади вот на этот номер, – я назвал ему телефон, – толкового парня. Пусть его зовут Петя. Все, привет тебе – враги окружают! А ты мне ствол пожалел…

Федорыч тоже был на месте и, похоже, прослезился.

Передав суть разговора со Светловым, я попросил его открыть первый канал, пустить информацию.

– Нащупал?

– Щупаю, кое-что есть. Да, посоветуй Светлову хорошенько потрясти Кузьменкова Юрика, когда возьмут. Расколется, за свою шкуру семь чужих, не моргнув, отдаст. И пусть, Светлов поднимет нераскрытые убийства в среде наших клиентов.

– Как ты там? – не выдержал Федорыч.

– Блеск. Пятизвездочный отель. Охрана. Круглосуточная. Бесплатный стол. Телки крутейшие. Да, поцелуй Женьку, скажи, что я ее простил.

– Не плачь, Серый, мы за тебя отомстим. – Видно, Женька вырвала-таки трубку. Но я свою уже положил.

Дорогой я не скучал, Думал о Лариске, о Гридине, с которым уже несколько раз побеседовал доверительно и по душам, о чем Лариса, конечно, не догадывалась, думал, как обычно, еще вот о чем: кто, каким образом и что я с ним сделаю, когда получу ответ на первый вопрос.

Вычислить его я смогу в том случае, если сведу (если успею свести) в одну точку три линии. Там, где они пересекутся, там он и сидит, ждет. Дождется.

По первой линии я еще и еще раз проанализировал структуру управления, доступ определенных должностных лиц к конкретной информации, пунктиром ее обозначил. Второй пунктир – поочередно открываемые каналы утечки сведений, простой метод исключения. А третий – самый достоверный по моему мнению и самый несерьезный по мнению официальному – пунктир психологический. Предатель – он всегда и везде предатель. Это болезнь такая, неизлечимая. Мания. Ему обязательно надо кому-то изменить, все равно кому – хоть женщине, хоть Родине. Кое-что тут у меня тоже складывается.

Стало быть, так. Завтра, надеюсь, одна линия из пунктирной станет сплошной.

А пока нужно решить простую и конкретную задачу: благополучно добраться до придорожного кафе «Усталый путник», позавтракать там с милыми людьми и получить от них набитый деньгами «дипломат». Потом вручить его Сабиру…

В зеркальце заднего вида все время раздражающе мелькал знакомый ободранный «каблучок». На одном из перекрестков я cделал неожиданный маневр у светофора и вынудил его водителя стать рядом; он круто отвернул голову и принялся плевать в окошко. Вот наглец! Распустился! Никакой диcциплины! Что же, я свое слово привык держать. Завтра ты, Юрик, будешь в таком дерьме, что долго не отмоешься.

Где-то на полпути меня остановил гаишник. Юрик тоже затормозил, включил аварийки и полез в багажник – поломка, видите ли. И еще ему, наверное, показалось, что милиционер, даже не спрашивая документов, получил от меня мзду и, удовлетворенный, неторопливо пошел в свою будку. Теперь можно не беспокоиться – на следующем посту Юрика остановят и придержат ровно столько, сколько мне надо.

Ну а пока резвись, Юрик, на свободе, побегай за мной. Резко увеличив скорость, я оторвался от него, свернул под указатель «Колхоз «Пахарь» – 3 км», проскочил придорожный лесок, снова свернул и спрятался за какие-то развалины.

Выйдя из машины, я услышал, что в развалинах мычат коровы, а затем скрипнули щелястые ворота, и пожилая женщина в платке, синем халате поверх ватника и резиновых сапогах выкатила тележку с навозом.

– Здравствуйте, мамаша, – задушевно сказал я. – Молочком не порадуете?

– Да сдали уже, раньше было б тебе спросить. Помоги-ка мне тележку опрокинуть.

– Ну и механизация у вас, как при царе-батюшке.

– А ведь так и есть. Коровник-то, говорят, еще барин строил.

– И неплохо построил, если до сих пор стоит.

Как было приятно поговорить о том о сем с нормальным человеком! Не контролируя ни слова, ни мысли.

– Да уж не как нынче. Вона, на горушке, видишь, какие стоят, залюбуешься. А все не заселяют.

– Почему же?

– Чего-то там не подвели, то ли трубы, то ли провода. Говорят, все налево ушло – на особняки для новых господ. Теперь уж и не надейся. Денег нет, все дорогое, молоко за копейки берут. – Она поправила платок, вздохнула. – А ты не из газеты, милок? А то бы прописал про эти безобразия…

– Писано уже, сверх меры. Тут не пером надо, а топором.

– И то…

Ворота снова скрипнули. В щели появилась сперва голова в пилотке до ушей, а затем и весь солдатик, путающийся в великоватом для него белом халате.

– Я пошел, теть Дунь?

– Давай, давай, милок, – ласково сказала женщина, помогая ему снять халат.

Он прошел мимо меня строевым шагом.

– Доярка наша – Федюня. Соседская часть их присылает: мы им молочко, они нам рабочую силу. Во до чего дожили, работать некому – кто в цеха подался, кто в торговлю. В поле никого не выгонишь. А парнишка хороший, ласковый. Хоть про это-то пропиши.

К «Усталому путнику» я приехал до назначенного времени, надо было изучить обстановку, осмотреться. Кафе расположилось в стороне от шоссе, в уютном местечке среди деревьев, И что мне сразу не понравилось – около не было ни одной посторонней машины. Припарковались только четыре одинаковые «девятки», принадлежащие, судя по всему, нашим «данникам». Издали бросалось в глаза белеющее на стекле входной двери объявление, наверное, санитарный день или еще что-то, такое же невинное.

Я покурил, не выходя из машины, затем взял с заднего сиденья «дипломат» и не спеша направился к входу в кафе, почему-то чувствуя себя мишенью в зрачке оптического прицела, Двух прицелов…

Серый вошел в кафе и прикрыл за собой дверь. В зале была пусто и тихо, Столики разогнаны по стенкам, на них торчали вверх ножками легкие стулья. Какой-то парень в клеенчатом фартуке, вытянув ленту из кассовой ширинки, просматривал ее и что-то выписывал, рукава его рубашки были завернуты до локтей. Коротко стрижен. Нос придавлен, скорее всего давнишним соприкосновением с перчаткой соперника.

Он даже не вопросительно, а как-то утвердительно взглянул на Сергеева.

– Я от Рустама, – сказал Серый, ставя «дипломат» на пол.

Парень кивнул на дверь за стойкой бара:

– Заходи. – И вошел вслед за ним, остался у дверей, сложив голые волосатые руки на груди. В этой позе с этим взглядом он больше походил не на боксера, а на мясника.

В комнате находились еще трое. Они вольно сидели за столиком и делали вид, что спокойно пьют кофе. И нисколько не волнуются, полны решимости и мужества,

– Привет, – шутливо и нагло сказал Серый. – Я за алиментами. От Рустама.

И тут же почувствовал всей шкурой, как изменилась после этих слов атмосфера. Его наглость укрепила их решимость. Они одновременно встали, и в руках «хороших, добрых людей» появились арматурные прутья.

– Вот что, – сказал тот, что был постарше, – мы тут посоветовались и решили…

– Так деловые люди не поступают, – с угрозой перебил его Серый, стараясь, однако, не переиграть, не перегнуть палку, а то потом их уже не остановишь. – Была договоренность. Вам грозят большие неприятности…

– Неприятности будут у тебя. Для начала…

Что-то, вероятнее всего здоровый инстинкт самосохранения, заставило Серого сделать шаг в сторону. Мимо него пролетел, зацепив рикошетом, «мясник» и опрокинул столик, Зазвенели чашки, забулькал кофе из горлышка упавшего кофейника, Серый тоже не удержался на ногах.

– Вася, врежь ему тубареткой, – скомандовал старший.

Серый оценил приказ, откатился в сторону, а на его место грохнулся и разлетелся на куски тяжелый дубовый табурет.

Серый вскочил и перемахнул через письменный стол, отделившись им от противников.

Трое молча пошли на него, увесисто помахивая прутьями, примеряясь.

Серый толкнул на них стол, отступил к стене и вскочил на подоконник. Правда, окно было забрано снаружи решеткой, но если они начнут опять швыряться «тубаретками», то наверняка разобьют стекла и привлекут внимание. А прутьев Серый не больно-то боялся.

Но тут «мясник», который все это время поднимался с пола, встал наконец на ноги, нагнулся, пошарил за опрокинутым столиком в «кофейном бое» и вытянул дерьмовый одноствольный дробовик. Щелкнул курок. С ружейного цевья звучно в наступившей тишине падали на пол густые кофейные капли…

– Слазь с окна, паскуда! – заорал «мясник» и прижал приклад к плечу.

– Подождите, ребята, – сказал я. – Может, еще договоримся?

– Поговорили уже. Слазь!

Двое стали приближаться ко мне. «Мясник» остался на месте, держа меня под прицелом. Это хорошо, потому что глупо: когда я схвачусь с ними, он не сможет стрелять без риска зацепить кого-нибудь из своих.

Но тут кто-то спутал чьи-то карты. За моей спиной раздался звон разбитого стекла и между прутьями решетки просунулся короткий ствол автомата. Одновременно распахнулась (мягко говоря) дверь, вошли двое, тоже с автоматами.

– Оружие на пол, – сказал один из них, с пластырем на щеке. – Сами к стене. Живо!

Другой передал мне «дипломат», очень похожий на тот, которым снабдил меня золотозубый Рустам. Я взвесил его в руке:

– Маловато будет. Расписка нужна?

Он усмехнулся:

– Я же сказал, что мы договоримся.

«Усталые путники» переглянулись в недоумении.

На обратном пути я чуть не столкнулся с Юриком. Он, с квадратными глазами, мчался мне навстречу и, как собака, вновь обретшая хозяина, не скрываясь, визжа колесами от радости, развернулся и успокоенно пристроился мне в хвост. Бедняга, побегал-таки, поволновался… Отдохнешь скоро.

Я устало сел в кресло, положил «дипломат» на колени.

Сабир молча улыбался. За его спиной стояли Оганес с Асланом – усатые неразлучники, Один из солнечного Баку, другой из не менее солнечного Еревана. Их народы периодически воюют друг против друга, а эти всегда дружат, вместе «работают», вместе, видимо, сядут. Если до суда доживут.

Вообще же, не контора, а интернационал какой-то, стало быть. И ходят парами. Митрохин с Голубковым, Аслан с Оганесом. Серый с Ларисой. Сабир только в одиночестве, бедняга. Но улыбается.

– Ну, художник, – спросил Аслан, – нарисовал дело?

– Не совсем…

– Что такое? – Улыбка настолько физически ощутимо поползла с лица Сабира, что на голове его зашевелилась тюбетейка,

– Да нет, – успокоил я его. – Просто не успели всю сумму собрать, две трети вручили, а за остальное извиняются, Обещают завтра, оно к кстати – купюры у них нынче мелкие, еле «дипломат» застегнул. Вся сумма и не вошла бы.

Сабир опять улыбнулся:

– Не грубили тебе? – Он радостно смотрел на ссадину на моей щеке.

– Нет, хорошие, добрые люди. Угостили кофе… Точнее, кофейником. Но потом мы поладили. Завтра в два ждут меня на шашлык. Из телятины.

– Ты не поедешь, – Сабир подозрительно ткнул в меня пальцем. – Они тебя не полюбили. Пусть Юрик едет.

– Пусть Юрик, – равнодушно согласился я и передал Сабиру «дипломат».

– Считал?

– Пачками считая. Не каждую же купюру.

– Э! – недовольно крякнул Сабир, – Ты не деловой человек. Сегодня никому нельзя верить, считай. А потом будем опять весело ужинать.

Вернувшись в гостиницу, я позвонил Ларисе.

– Пойдем, погуляем. Я тебе песенку новую спою. Про любовь.

– Не могу, у меня гость.

– Я его выкину, стало быть. В окно.

Гость действительно был. В распахнутых дверях номера застрял пьяный Рустам, упираясь расставленными руками в косяки, в глубине комнаты, у окна, стояла бледная Лариса.

– Подвинься, – сказал я дружелюбно.

– А зачем? – Он с трудом повернул голову.

– Так надо.

– Кому? – Пьяная логика его была безупречна.

– Мне.

– А ты кто такой? – Это прозвучало уже угрозой.

– Ференц Лист.

Он так резко, с таким удивлением повернулся, что чуть не упал.

– А… Это ты? Не нравишься ты мне.

– Взаимно, – вежливо подчеркнул я.

Облизывая губы, покачиваясь, Рустам долго смотрел мне в глаза, пьяно обдумывая, как бы пожестче ударить, но что-то сдержало его. Он оттолкнулся от двери и пошел по коридору, строго по ковровой дорожке, обернулся:

– Ларка едет с нами на юг, А ты останешься здесь. Тебе дело есть. Сабир скажет. Все понял? Иди.

Я вошел в номер.

– Он приставал к тебе?

– Не очень. На юг звал. У них командировка. У него и у Оганеса с Асланом. Какое-то очень важное дело.

– Все разбегаются, – пожаловался я. – Некоторые даже на юг. Чего их туда несет? Там же сейчас опасно. Война.

– Вот именно.

– И Юрик завтра едет трактирщиков щипать.

– Надо же! И этот туда же. Небось с самого утра попрется? С первым лучом солнца? Халявщик.

Я поднял два пальца.

Действительно, всех одолела охота к перемене мест. Застоялись, что ли?

Сабир отправился в Москву на переговоры, как он важно объявил, с зарубежными партнерами. Митрохин с Голубковым поехали «инспектировать подведомственные предприятия» – заводик, где выпускался малый сельхозинвентарь для арендаторов, фермеров, и садоводов, и цех, где налаживалась линия по производству «лучших в мире фруктовых и овощных соков». Юрик собирался на встречу со строптивыми «путниками». Рустам и Оганес с Асланом в самом деле отбыли на юго-восток страны «с миротворческой миссией». Разбежались…

Что-то затевалось интересное. И хотелось, чтобы меня взяли в долю. Уж я бы постарался… оправдать доверие…

Лариса попросила отвезти ее к отцу – соскучилась. Я подвез ее к конторе «Пахаря», проводил до кабинета председателя и, ожидая ее, от нечего делать поболтался по зданию, познакомился с инженером-строителем, с бухгалтером, гл. экономистом, с другими интересными людьми.

Наконец столкнулся в коридоре с Ларисой. Она уже искала меня.

– Ты меня не жди, – сказала она. – Я дома останусь. Батя тоже в какую-то командировку собрался. Вечером позвоню. Привет тебе.

Привет так привет. Я поехал в город. По дороге заглянул на знакомую ферму. Тети Дуни не было, а Федюня таскал в грузовик порожние молочные фляги. Проходя мимо машины, он узнал меня и дисциплинированно отдал честь. Или просто попытался прикрыть ладонью синяк под правым глазом. Видать, «деды» навесили.

Наверняка этот парнишка мне пригодится – родственные души: у него синяк, у меня ссадина. Найдем общий язык, стало быть.

Лариса Серому не позвонила. Позвонил вернувшийся из Москвы Сабир и пригласил в «котеш» на какой-то серьезный разговор.

По дороге Серый позвонил куда-то по автомату, достал из тайника газовый пистолет и сунул его в карман.

Волновался он не напрасно. Правда, опасность выскочила совсем не из-за того угла, откуда он ее ждал…

Сабир привез целый портфель каких-то бланков и проспектов. Откуда он их взял, установить не удалось. Скорее всего давно таскает в портфеле, И с кем он встречался в Москве – тоже мимо. Он оказался неплохим конспиратором и ушел из-под наблюдения. Это было обидно. Сотрудник, который умел на слух определять цифры набираемого на диске телефона номера, уловил только три первые – в самый неподходящий момент рядом с автоматом начал газовать дизельный грузовик. Очень обидно, потому что именно с этих цифр начинались телефонные номера управления…

– Ты хвалился, что по-английски можешь? Посмотри, дорогой, эти бумажки. Переведи, а Лариса потом отпечатает. Большое дело получается, хорошее. – Сабир сощурил глаза, оскалил зубы и потер руки.

Серый сложил проспекты в «дипломат»,

встал…

Ударилась в стену входная дверь, и в холл ввалились Митрохин с Голубковым.

– Юрика взяли! – крикнул Митрохин и выкинул в сторону Серого руку так, будто держал в ней пистолет: – Ты навел! Насквозь вижу: Я тебя сразу не полюбил…

– Не поторопились мы с Кузьменковы? – выразил сомнение Светлов. – Не подставили Серого, а? Группу не спугнем?

– Ему там виднее, – резонно заметил Иван Федорович. – Правда, судя по его информации, Серый немного ушел в сторону от основной задачи.

– Вот, вот, совершенно неуправляемый… На него уже несколько заявлений в милицию поступило. Вот, полюбуйся, – Светлов раскрыл папку, – Кооператив «Незабудка» (ритуальный), «Семья» (служба знакомив), «Весенний аромат» (цветочный магазин), «Белочка» – все в один голос просят оградить их от наглых посягательств рзкетмена Сергеева. А сколько не заявили?

– Хорошо! – улыбнулся Иван Федорович. – Молодец! Плотно в доверие вошел. Растет. Глядишь, и возглавит весь «Биядинг» и строем приведет их сдаваться.

Светлов не выдержал и тоже улыбнулся:

– Твоя школа, старый хрен.

– Не обижай его, – неожиданно заступился Сабир. – Он не виноват, что Юрик глупый.

– А если он расколется? – закричал Митрохин, падая в кресло,

– Юрик? – искренне удивился Сабир. – Юрик глупый человек, но даже сильный дурак не враг себе. Он знает, что лучше жить на нарах, чем не жить на воле.

– Ас тебя я все равно глаз не спущу, – сказал мне Митрохин. – Что ты молчишь?

– А что говорить, если я ничего не знаю?

– Узнай, – подсказал Сабир,

Я пожал плечами;

– Попробую. Этот московский? – указал на телефон.

Митрохин настороженно, готовый вскочить, наблюдал за мной.

Сабир закрыл глаза. Я набрал номер:

– Петя? Сергеев тебя обнимает. Узнал? Почти по-прежнему. Конечно» для того друзей и держим. Помоги по старой памяти, посмотри сегодняшнюю сводку. Да, по области. Кузьменков Юрий. Отчества не знаю. Перезвоню.

Я положил трубку:

– Подождем. Правда, сегодня он мог еще в сводку не попасть. Тогда завтра утром наверняка. Когда мне наконец Рустам часы отдаст?

– Если с «Белочки» деньги получишь, я тебе золотые подарю, – пообещал Сабир, поглядывая на телефон. (Какого черта?) – И тоже надпись сделаю…

Я снова набрал «Петин» номер.

– Ну что? Секунду. – Я поманил пальцем Митрохина и дал ему возможность прослушать сообщение моего старого друга. – Спасибо, родной. Обязательно. Хоп!

– Сука! Придурок! – взорвался Митрохин и заходил вдоль стены, злобно задевая стулья.

– Скажи толком, дорогой, – остановил его Сабир.

– Управление автотранспортным средством в состоянии алкогольного опьянения – раз! Дерзкое хулиганство – два! Сопротивление сотруднику ГАИ – три! Вот три и получит, не меньше. – Повернулся ко мне: – А тебя я все равно достану.

– Не ссорьтесь, дети, – примирил нас Сабир. – Дела предстоят большие и трудные. Давайте жить дружно, – и засмеялся, блеснув ослепительными зубами на смуглом лице.

В день приезда Рустама и К° ко мне зашла Лариса. Взяла за руку и вывела на балкон, под которым шумела центральная площадь.

– Привет тебе, – негромко сказала она. – Ты что-то не то делаешь, паренек. Беги отсюда!

– Куда? – спросил я. – К тебе в номер?

Она слабо улыбнулась. Оперлась локтями на перила, посмотрела вниз, где сидели на скамейке Митрохин с Голубковым, пожаловалась:

– Плюнуть хочется. Или вазу уронить.

– Ну и урони. Чего ты?

– Мы первыми не стреляем. – Она помолчала. – Сегодня у Сабира «сбор всех частей». На втором этаже. В его кабинете. Тебя не зовут.

– Переживу, – сказал я. – А за тебя обидно.

– Я там уже сегодня побывала.

– Привет тебе! – прервал ее я. – Пойдем погуляем.

Мы вышли из гостиницы и традиционно пошли к реке – все равно больше некуда. Митрохин с Голубковым вскинулись было нам навстречу. Лариса демонстративно положила голову мне на плечо. Я обвил рукой ее талию. Стало быть, так!

Работа оперативной группы Светлова по ТОО «Билдинг» вступала в решающую фазу. Лаконичные сообщения Серого, словно короткие вспышки фонарика в ночи, указывали направления поиска и розыска, давали ход многочисленным следственным мероприятиям. По его скупым информациям рассылались запросы и ориентировки, разъезжались люди, изучались, пока еще негласно, официальные и иные документы, банковские счета, выявлялись и осторожно привлекались свидетели и потерпевшие.

Все это, из деталей и эпизодов, постепенно формировалось в обитую картину преступной деятельности группировки Сабира, давало надежный следственный материал, который мог в скором времени безупречно лечь в основу развернутого обвинительного заключения. Руководство опергруппы отлично понимало, что только неопровержимые доказательства смогут сломить предстоящее сопротивление преступников, не дать ИМ уйти от ответственности с помощью самого разного рода и широкого диапазона «адвокатов» и покровителей в государственных сферах.

Более того, задержание и нейтрализация многочисленной, хорошо организованной и вооруженной, по-своему дисциплинированной группы даже с чисто технической стороны представлялись сложной и опасной задачей.

Было ясно, что арестовать преступников нужно одним ударом, накрыть враз частой сетью. Иначе вспорхнут стаей напуганных ворон, размечутся по свету – и где осядут, в каких лесах, Бог весть! И дело не только в том, что кто-то уйдет от наказания. Оставшиеся на свободе смогут эффективно организовать сперва оборону, а затем ответное выступление, сумеют поднять мутную волну активной защиты, которая вынесет подсудимых из зала суда на свободу без особых потерь в «личном составе». Такое уже случалось. И не раз.

Все это было ясно. Неясно только одно – как завершить операцию? Правда, Серый предлагал использовать в этих целях какую-то очень крупную акцию, планируемую, по его мнению, «Билдингом». Эта акция, если подтвердятся догадки Серого5 потребует концентрации всех основных активных сил группы Сабира.

Заманчиво, конечно, провеете такую разовую дератизацию, захлопнуть крышку сундука, когда в него жадно заберется полакомиться сыром вся крысиная стая. Заманчиво, Но трудно и опасно, особенно для самого Серого. Тем более что основное свое задание он пока не выполнил.

И уже долго молчит…

«Котеш» из леса был хорошо виден. Я терпеливо за ним наблюдал, приглядывался, чтобы не напороться на неожиданность. Возле него уже стояли две чужие машины. И при мне подъехали еще две. Пора, а то опоздаю, самое интересное пропущу.

Иномарки гостей меня не беспокоили, в поле зрения их водителей я не попаду, тем более что они вели себя хорошо – дисциплинированно сидели в машинах, в кустики не бегали, и если выходили размять ноги, то от своих тачек не удалялись.

А вот Митрохин с Голубковым явно несли сторожевую вахту. Один гулял по дорожке, другой топтался у входа, изредка заворачивал за угол и поглядывал в сторону леса.

Смеркалось. Митрохина позвали в дом, и Голубков перестал показываться, – видимо, плотно осел на крыльце. В окнах зажегся свет, с крыльца донесся храп.

Я стал подбираться к дому. Последние метры, когда остались позади деревья, а впереди только открытое пространство, пришлось ползти. Не здорово, конечно: если меня увидят на брюхе – все, уже не выкрутишься. Удрать-то я смогу, да дело испорчу, опять же – Светлов расстроится. Но и ждать, пока позовут, мне нельзя. Я все время должен идти хотя бы на шаг впереди, чтобы мне, не догадываясь о том, диктовали те условия игры, которые я смогу использовать в своих интересах…

Все, я добрался до задней стены дома, поднялся на ном и прижался к ней. Ближайшее окно, как я и рассчитывал, было не заперто. Более того, под ним вверх дном стояла бочка, да не гулкая железная, а дубовая, устойчивая. Привет тебе!

Я сел на подоконник и разулся. Спустился на пол – хорошо бандюги строят, ни одна доска не скрипнула.

Поднялся через холл на второй этаж, беззвучно миновал кабинет Сабира, где проходило «заседание», и скользнул в соседнюю комнату. Она, как и холл, была еще не отделана, более того, в нее сложили остатки материалов – обрезки досок, куски пластика, рулоны обоев, чуть ли не строительный мусор. Но свет сюда уже подвели, даже была телефонная розетка. Свет-то мне сейчас вовсе ни к чему, а вот розетка может пригодиться.

Я подошел к окну, растворил его. Голоса из кабинета доносились слабо, неразборчиво, иногда их совсем заглушал шум ветра в деревьях, зван посуды, но суть разговора удалось уловить:

«…Котяра сообщает, что у нас где-то мент окопался… Депеши (нрзб.) шлет… Не художник ли этот, мать его (нрзб.)… Пусть Котяра узнает… Не может… не вхож куда надо… все перекрыто (нрзб.)… тоже готовятся… А этим (нрзб.) займитесь посильнее… Ваши проблемы… Нет, это наши проблемы… Уточняем – что берете?.. Все, что будет… нужда крайняя… «Калаши», «макарки», патроны, гранаты, взрывчатка, жилеты, каски, все возьмем… большие дела начинаем… Цена… Цена хорошая… Все честно… Главное, чтобы взять это чужой рукой… На этом человеке все должно оборваться… в любом случае. Хоп! Есть такой человек (нрзб.)… Ему так и так – один финиш… Согласится – глаз (нрзб.) не спускать… Но Котяра пусть постарается… Обещай побольше…»

Внизу затопал по лестнице отоспавшийся Голубков. Я затворил окно, скользнул к двери и стал так, чтобы она прикрыла меня, если Голубков спросонок сюда сунется.

Но он деликатно постучал в дверь приемной и неделикатно спросил, видимо, внутреннюю охрану:

– Ну, скоро там наши парламентарии разберутся? Продрог уже. – И нагло соврал: – Спать хочется.

Я, как бабочка, не касаясь ступеней, спорхнул с лестницы и вылетел в окно, Короткими перебежками добрался до леса. И только в лесу, напоровшись пяткой на острый сучок, заметил, что до сих пор еще не обулся. Хорошо, что туфли там не оставил, им ведь мой размер известен, в милицию заявят, за ту самую бабушку…

Повезло мне отчаянно – не иначе Ларискин волшебный камешек помог. И больше всего в том, что подвернулся Сабиру «такой человек, которому так и так финиш». Это Серый, стало быть. Который, как дурак, первым не стреляет.

Ладно, с Серым все ясно. Я его знаю – не подведет. А вот кто такой Котяра? Клички с потолка не берутся, это известно, они обязательно привязаны к конкретным деталям либо биографии, либо внешности человека, да мало ли к чему. Но обязательно к чему-то.

Так что есть котяра?

Мартовский кот, бабник – годится.

Любитель потаскать рыбку из мутной водички – тем более.

Ворюга, охочий до сливок – вообще горячо.

Гнездышки разоряет, яички крадет – тоже неплохо.

Индивидуалист, сам по себе – это не пойдет, надо Киплинга знать.

Охотник на мышей. Мышей ловит. Мышелов – в точку!

Господи, как просто! И все на нем сходится. Только не путать с Поручиком. Этот никогда не предаст, проверенный в бою товарищ. Шкурку свою в угоду очередному хозяину не меняет.

Интересно, как оценит Светлов этот мой вклад в суровые будни вверенного ему управления? И что он сделает с Мышеловом? Или Мышеловым? Запутаешься с ними, стало быть…

На тринадцать часов, форма одежды – произвольная, г-н Сабиров пригласил меня к себе. Оказывается, свою недоделанную корчму они называют офисом. А ты. Серый, – все «котеш» да «котеш». И сами они никакие не ворюги и не бандиты, а коммерсанты и предприниматели. Деловые люди. Бизнесмены, стало быть.

И все у них почти как у людей. Ну, кроме, наверное, совести, чести и другой подобной ерунды, не из вечных ценностей. Тогда почему же я так их ненавижу? Ненавижу настолько, что совершенно не боюсь. Знаю, что в любую минуту, если понадобится, успею выхватить дедов «вальтер» и… – никаких моральных трудностей, как воду в туалете спустить.

Но Сабира я сейчас, поднимаясь на второй этаж «офиса», очень любил. За то, что не верит мне, за то, что выдвинул мою кандидатуру. За то, что не собирается оставлять меня в живых после выполнения его «задания» (стало быть, конспирация ослабнет, проговариваться при мне будут, мол, все равно – что разнюхает, далеко не унесет). За то, что он дает возможность посмотреть его кабинет.

Впрочем, совершенно обычный. Приемная, в которой за секретарским столом сидела Лариса – вся из себя деловая и сосредоточенная. Тамбурочек двухдверный – сказалась привычка к райкомовской атрибутике. Сам кабинет – тоже в ретросоветском стиле. Вдоль стены ряд стульев. Хороший сейф. К огромному письменному столу приставлен торцом еще больший, под зеленым сукном, – прямо для заседаний бюро райкома. Телефонный столик, заставленный разноцветными аппаратами. Может, и не все они подключены, но душу хозяина радуют. Не хватало только великого символа – правительственной «вертушки» и портрета вождя на стене. Тут, видно, Сабир растерялся, не определился еще, не смог решить – какого именно повесить над собой. Я бы ему посоветовал Ф. Э. Дзержинского или Ю. В. Андропова (но не генсека, естественно). Как-то больше по теме…

Когда я вошел, Сабир встал и, сделав приглашающий жест, направился в угол кабинета, где стоял журнальный столик – бутылка легкого вина и ваза с фруктами.

Мы сели, Сабир наполнил бокалы, я закурил.

– Что, дорогой, как переводы? Уже удалось?

Я поморщился:

– Не стоило и возиться. Все это старье, низкого качества, никаких шансов на спрос. Кто это вам подсунул?

Сабир развел руками:

– Всякие люди есть. Но забудем об этом…

– Не забудем, Сабир Каримович. Уверен, вы навели обо мне справки и знаете – я человек мстительный, жестокий, обид не прощаю. Вся эта липа – рустамовская с бабушкой и ваша с «ценными» бумагами, которые не годятся даже на…

Сабир поднял руку:

– Остановись, не говори лишнего. Давно понял – ты человек не простой. Работаешь четко. За тебя трех Рустамов отдам. Хочешь?

– Не хочу. Куда я их дену? И вообще… – Я выпил вино, отщипнул от кисти виноградину и встал. – Я так больше не играю. Салям!

– Сядь! Ты опять прав, давай играть так: ты выполняешь мое поручение, я дарю тебе много денег, свободу и жизнь.

– Не слишком ли щедро за одно поручение?

– Сейчас скажу, сам решишь. Мне поручили заказ. От солидной организации. На партию оружия. – Он спокойно, маленькими неторопливыми глотками отпивал вино в паузах. – Оно здесь, дорогой, совсем рядом. В воинской части. Ты его вывозишь. Как – твое дело. Я знаю – ты справишься. Сдаешь его нам. Берешь деньги и живешь дальше. Очень хорошо живешь. Где хочешь, там и живешь.

– Только-то? – Я направился к дверям. – Давай грузовики, сейчас привезу. Где сваливать, во дворе?..

– Боишься?

– Нет, – я покачал головой, – ~ Но этого я делать не буду,

– Почему?

– Не хочу,

– Моральные соображения? – улыбнулся (оскалился), спрятал веселые глаза между веками «соратник по партии, старений товарищ».

– Скорее политические, – улыбнулся и я. И подумал – сколько он еще будет меня уговаривать? Не переиграй. Серый. Операция без меня, конечно, не сорвется, но может принять неуправляемый характер, это опасно.

Сабир хорошо чувствовал партнера, но козырь придерживал.

– Повторяю: не сделаешь, будет очень плохо

– Выговор объявишь?

– Еще хуже.

– Из партии исключишь?

– Ларису Рустаму отдам. Прямо при тебе.

Я сжал в кулаке камешек. Не переиграй, Серый, Вернулся к столу, сел, налил полный бокал, выпил залпом, снова закурил. Выдержал паузу.

– Но мне нужно время. Неделя,

– Три дня, – поправил Сабир. – Больше нельзя, момент удобный. Часть передислоцируется. И люди ждут. Подумай, как будешь делать?

– Уже подумал. Знаю там одного хорошего паренька, первогодка, Его «деды» сильно обижают. Если их наказать, он все сделает. Совсем дошел парень.

Сабир опять прищурился в улыбке:

– Скажи Рустаму, он сделает. А с парнем что? Потом? Оставлять нельзя.

– Почему?

– Подумай.

– Подумаю.

– Ты неглупый. Я тобой доволен. И ты будешь рад. Лариса горячо любить будет. Чем больше денег, тем горячей любовь. Хоп?

– Хоп! – Я.сунул в карман банан и вышел в приемную.

Серый вышел в приемную. Лариса, вытянувшись в струнку, поправляла штору на окне.

– Это чья же такая славная фигурка? – спросил Серый,

– Моя, – гордо согласилась Лариса. – И больше никовойная. Ты что сияешь? Зарплату получил?

– Премию, – и Серый отдал ей банан, украденный у Сабира.

В эту горячую и тревожную пору отмочил шуточку Гридин. Явился в РУВД с повинной, практично захватив с собой в толстом мятом портфеле некоторые бумаги, изобличающие его как расхитителя, туалетные принадлежности, табачок и пижаму в розовых цветочках, к которой приучила его Лариска.

В «собственноручном» заявлении, обдуманном и предельно искреннем, Гридин указал побудительные причины, толкнувшие его как на сознательные, так и вынужденные преступные действия, выразил «искреннее раскаяние и готовность оказать всяческую помощь правоохранительным органам в разоблачении сообщников, потерявших всяческую совесть».

«Что я сделал, – писал дальше Гридин, – в чем виноват, что нарушил для блага людей, за то отвечу полной мерой по закону. Но быть пособником матерых преступных волков больше не желаю».

Далее он сообщал важные сведения о деятельности этих волков, существенно дополняющие общую картину следствия. Конечно, Гридин не был глубоко посвящен в махинации и другие дела, которыми занимались люди Сабира, – его использовали как прикрытие, но о многом он догадывался.

Особо обращал внимание Гридин в своем заявлении на нового члена «бандитского формирования» Сергеева. «Парень он хороший, не до конца испорченный, нужно его вовремя остановить, пока он не замарал себя и не увяз окончательно в болоте преступности».

И в заключение Гридин просил строго наказать его, «чтоб другим дать хороший урок на моем примере и чтоб им неповадно было хозяйствовать таким неправильным манером».

О Ларисе в заявлении не было ни слова.

Своим покаянием Гридин, однако, поставил опергруппу в сложное положение. Задержать и арестовать его – значит рискнуть всей предварительной работой, тотчас же лягушки брызнут во все стороны. Подписка о невыезде как мера пресечения тоже не годилась.

Поэтому прямо из райотдела Гридин, по распоряжению областной администрации, отправился в командировку-(благо портфель уже был собран) и в скором времени пересекал границу с дружественной Беларусью, где намеревался изучить передовой опыт местных «бульбоводов».

Около полуночи Серый начал собираться. Взял фонарик, отмычки, отвертку, нож.

Садясь в машину, он сразу почувствовал, что кто-то посторонний здесь побывал. «Ну и напрасно. Во-первых, не там ищете, а во-вторых, ничего не найдете. Честному человеку нечего прятать, стало быть».

Настроение у него было отличное, он включил приемник, покачивал головой в такт музыке, поглядывал в заднее зеркальце.

В небе сияла полная луна (нигде больше такой нет, только в городе детства), близился конец операции. «Выпью тогда с Максимычем, заберу Поручика, отдохну немного и снова женюсь», – мечтал Серый, поглядывая в зеркальце.

Вот и они, провожатые. Сколько же с ними пустых хлопот! Даже сейчас приходится ехать совсем не в ту сторону, куда ему надо.

Серый свернул под указатель «Колхоз «Пахарь» и поехал к воинской части. Провожатые, посветив ему вслед фарами, успокоились. На всякий случай он все-таки не вернулся той же дорогой, а выскочил на шоссе южнее и поехал обратно. Так и есть, у поворота на «Пахарь», приткнувшись к обочине, дежурила «шестерка». Митрохин с Голубковым, не иначе. На него не обратили, естественно, никакого внимания – не с того края едет.

У поста ГАИ Серый остановился, ненадолго зашел в будку. Поговорил по телефону. Потом с инспектором. И поехал дальше. А инспектор вышел на шоссе – и теперь «шестерка» с известным ему номером раньше срока мимо него не пройдет.

До Выселок Серый не доехал с километр-полтора, загнал машину в кустарник и дальше пошел пешком.

Ночь была ясная, лежали на земле тени деревьев, над головой они сонно шелестели еще не опавшей сухой листвой. А палый лист шуршал под ногами. И славно так пахло началом осени…

Луна освещала заднюю сторону сабировского «офиса». Фасад был в тени. Окна во всем доме – черные. Тишина.

Серый долго осматривался, выжидал. Ни шороха кругом, ни звука в доме.

Он поднялся на крыльцо, достал отмычки. Дверь тихо отворилась. Прислушался. Шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Лунный свет из окон квадратами лежал на полу. Мягко стучали настенные часы.

Серый поднялся наверх, рассчитывая каждый шаг.

Дверь в угловую комнату – рабочий кабинет Сабира. Она была не заперта, и Серый знал – по чьей «оплошности». Он пересек приемную, полную лунного света – можно было и не брать фонарик, – остановился перед тамбуром, поковырял в замке – эта дверь тоже послушно и беззвучно отворилась.

Серый постоял на пороге, прислушался, разулся – вполне вероятно, что как раз под ним, в нижней комнате, добротно похрапывает Сабир или еще кто-нибудь из его команды.

Кабинет тоже был обильно залит луной. И, может быть, из-за этого Серому казалось, что кто-то внимательно, настороженно и враждебно наблюдает за ним.

Он обошел стол и опустился на пол около телефонной розетки. Положил рядом носовой платок, чтобы не стукнула ненароком отвертка, вскрыл розетку, отсоединил один проводок – аппарат на столе коротко звякнул, подсоединил то, что ему нужно, и поставил крышку розетки на место…

Задумку Серого в общем-то одобрили. Ну, не то чтобы одобрили – вариантов других все равно не имелось, – а были вынуждены принять ее за основу.

Суть ее была проста: Серый выводит машины с оружием, и в момент его перегрузки в транспорт Сабира вся его группа блокируется значительными силами. Задержание фактически с поличным. Ну а дальше – полная раскрутка по имеющимся материалам следствия.

Слабые места, как и в любом плане, здесь, конечно, были. Особенно в том, что касалось личной безопасности Серого. В то же время его непосредственное участие в акции Сабира давало возможность контролировать и, если потребуется, корректировать ее ход.

Правда, никто не догадывался, что у Сабира были свои соображения на этот счет и свои планы.

Теперь пора подумать и о себе. Я свернул на Никольскую и остановился напротив бывшей гостиницы, которую новые владельцы перестраивали то ли в «шоп», то ли в «супермаркет». Мне пора было забрать у Максимыча пистолет, свой жидкий арсенал я хранил в его подвале. Думаю, для Максимыча это не было секретом.

Некоторое время я посидел в машине наблюдателем – почему-то стал осторожничать.

Весь нижний этаж гостиницы был уже отделан и застеклен по всему фасаду практически сплошной витриной. Все было тихо и спокойно, луна зашла, и я уже собрался выйти из машины, как вдруг в глубине здания возник огонек и двинулся вдоль витрины.

Я вылупил глаза, я видел все это как на широком экране – странное шествие: впереди по воздуху плыла горящая свеча, пламя ее не колебалось, за ней, немного отстав, шел Максимыч – руки за спиной, голова в задумчивости уронена подбородком на брюхо. Достойно завершал этот торжественный выход мой бравый Поручик.

Правда, самого его видно не было – росточком не вышел, просто над подоконником проплывал его торчащий распушенный хвост. ' Так они, медленно и важно, прошли вдоль всей витрины и скрылись в другом конце здания…

– Максимыч, – сказал я, спустившись к нему в подвал, – как тебе не стыдно?

– Ты про что?

– Кто-нибудь увидит – с ума сойдет. Раскрой секрет.

– Самое трудное было – Поручика приучить. Очень он свечи в воздухе боялся. Консерватор он у тебя. Думает, что свеча обязательно должна на чем-нибудь твердом стоять. А если ей больше нравится в воздухе висеть, а? Об этом никто не думает. А ты чего ночью явился? Добрые люди в эту пору спят с любимыми женщинами. Заскучал, что ли, по нас?

– Пистолет возьму…

– Понадобился?

– Стало быть, так. Ты на эти дни Ларку приюти у себя, ладно?

– Конечно, у меня здесь тайничок найдется, не беспокойся. А сунется кто…

– Гвоздь ему в лобешник.

– Непременно.

Я достал пистолет, патроны, начал набивать вторую обойму.

Максимыч, внимательно глядя на рассыпанные среди стаканов патроны, обидчиво сказал:

– А меня не зовешь? У меня тоже с ними счеты.

– Повоюем еще, Максимыч, обязательно.

– Не забудь. Если что, я готов – «спина к спине у мачты», Игрывали мы в партизаны-то, игрывали.

Накануне акции Сабир собрал у себя ее руководителей, «малый Совмин».

– У тебя все готово? – Вопрос ко мне.

Я кивнул.

– Задача тебе ясна, но хочу немного повторить. Выводишь машины из части, гонишь к мосту. За мостом – поворот налево, к дому отдыха строителей. Он давно закрыт, место глухое, лесное. Два рефрижератора. Сдаешь товар. Твоя «шестерка» тоже будет там. Номера тебе переставили. Садишься и едешь в офис. Рустам с тобой рассчитывается – и ты свободен. В помощь тебе придаю Аслана с Оганесом – хорошие водители…

Бравые джигиты подкрутили усы.

– Ночевать сегодня будешь здесь. Из офиса ни шагу. Ключи от машины отдашь Митрохину. Вопросы есть?

– Есть. Мне хотя бы короткий ствол… – Судьба моя, видать, такая – оружие выпрашивать, то у друга, то у врага.

– Не хитри, Серый, есть у тебя ствол. Еще вопросы? Свободен.

Из кабинета вышел только я. Все «приглашенные» остались.

Я обиделся и шмыгнул в смежную комнату. Заперся изнутри. Достал из кармана наушники от плейера, воткнул в телефонную розетку – халтура, конечно, самодеятельность, но кое-что несущественное слыхать.

В частности:

«– Машины с товаром пойдут не к мосту, а к Лесной поляне. Там, на дороге, рассредоточить транспорт. В основном легкий. За организацию перегрузки отвечаешь ты. Остальные указания – на месте.

– А Серый? – заботливо, точнее, опасливо спросил кто-то.

– Что Серый? Он все равно до Лесной поляны не доедет. Верно, Аслан?»

Стало быть, подстраховался Сабир, умница. Стало быть, блокировка у моста – пустое дело. Обознатушки-перепрятушки. Ах, ты ж…! Жомини да Жомини, а об водке – ни полслова: какой дальнейший путь оружия, от Лесной поляны? Ну, да это и неважно, хотя базу их не худо бы знать, да и куда стволы нацелены – тоже. Важно успеть (и суметь) сообщить Светлову «последние новости».

Я снял наушники и сунул их в ведро с цементом. Мне бы телефонный аппарат, есть куда подключить, да где его взять? Разве что из кабинета Сабира. Но туда теперь не сунешься, я понял, что в нем тоже кто-то ночевать остается.

За ужином много людей собралось. Кое-кого из них Серый знал по прежней работе. Один бывший клиент даже поздоровался с ним дружелюбно, ничуть не удивившись его присутствию в «стане врага».

Разгулялись здорово. Много пили, пели песни – каждый свою, потом танцы затеяли. Из дам одна Лариса была, так что Серый своей очереди дожидаться не стал – первым ее пригласил. И танцевал с ней нежно, близко прижав к себе, улыбаясь, что-то на ушко нашептывал. Лариса тоже заметно таяла в его руках. Даже голову ему на плечо клала, смеялась звонко и радостно; Хорошая пара, подначил Сабир.

А Рустам у пластиковой стены кулаки сжимал. Но Серый-то здесь остался, а Ларису в гостиницу Рустам повез.

И не знал Серый, что его больше тревожит – сумеет ли Лариса от Рустама отбиться или сумеет ли его «депешу» передать?..

– Совершенно ясно, что после передачи «товара» Серого попытаются ликвидировать, – сказал Светлов. – Предлагаю все-таки вывести его из операции.

– Вы что, не знаете Серого? И потом – каким образом?

– В расположении части есть наши люди. Они…

– Серый только что сообщил, – сказал вошедший сотрудник, – что он под жестким контролем. И что Сабир изменил место перегрузки «товара».

– Черт возьми! Не слабо!

– Кроме того, он просит задействовать Мышелова…

– Что?

– Пустить через него подтверждение, что наша операция намечена к проведению именно у моста…

– Ребята, а ведь действительно неслабо!

– Но ведь мы не успеем провести передислокацию сил. Одна маскировка чего стоит!

– Этого не потребуется, надо знать Серого. Что он конкретно предлагает?

– Минуточку. Он ставит условие: не брать Мышелова.

– Наглец! – сказал Светлов.

Никто ничего не понял. Только Иван Федорович догадливо улыбнулся.

Недалеко от Лесной поляны, на дороге, зажатой лесом, вытянулась вереница автомашин, в основном – микроавтобусы и несколько пикапов. Габаритные огни были погашены. Каждый водитель стоял у своей машины. Только в хвосте колонны собралась группа из нескольких человек. Все они как заведенные то и дело подносили к глазам часы. Ждали.

Вдруг тревожно завыла сирена, взвилась где-то за лесом и вспыхнула ракета, голубой трассер прочертил обесцвеченное ею небо.

Воинская часть была готова к завтрашней передислокации. Колонна машин выстроилась вдоль казарм, выползала за ворота, два крытых грузовика, груженные ящиками с оружием и боеприпасами, стояли в отдельном боксе.

Мы подъехали со стороны леса, вышли из машины. Водитель, мрачный парень в дурацкой бейсболке, увязался было с нами.

– Отвали, – сказал я. – Давай, давай отсюда, вместе с тачкой. Не светись.

– Мне велено…

– Мне на…. что тебе велено! Вали отсюда!

– Мне велено за вами ехать, – упрямился он.

– Тогда выезжай на шоссе и жди нас.

– Верно сказал, – согласился Аслан. – Делай.

Я отодвинул доску в заборе, через которую «деды» бегали в самоволку, и через несколько секунд мы уже прятались в боксе, заваленном старыми покрышками и заставленном бочками из-под бензина.

Аслан первым делом забрался в кузов одного грузовика, другого, посветил фонариком и остался доволен.

В калитку ворот постучали тихим условным стуком, Я вынул задвижку. Вошел Федюня: с автоматом, патронной сумкой и в каске.

– Время, – сказал он. – Пора. Все готово.

Аслан незаметно поймал мою руку, сжал ее и легонько подтолкнул в спину, кивнув на Федюню.

– Федя, – сказал я. – Спасибо тебе за помощь. Не поминай лихом. Пойдем, я покажу, где деньги. Ты сразу их не трогай – пусть шум уляжется,

И мы пошли с ним в дальний угол бокса. Вернулся я один, без Федюни, но с его автоматом.

– Оганес, в машину, живо. Аслан, отворяй ворота.

– Сейчас, – сказал он, посветил фонариком и шагнул в тот угол, где лежал, раскинув ноги и руки, Федюня.

Только бы он не захихикал или не чихнул. Во сне. Ведь я его не ножом; а иголочкой.

– В машину! – заорал я, ткнув Аслана автоматом в бок. – Завалить дело хочешь?

Аслан распахнул ворота и на ходу вскочил на подножку моего грузовика, который я сразу тронул с места.

Не включая фары, я подогнал грузовик к забору, где была слабая секция, толкнул ее бампером. За забором – овраг, но склон достаточно пологий, и я удачно спустил машину вниз, прогнал ее по дну оврага и, выскочив на дорогу, резко взял скорость, Оганес впритирку шел следом.

– Придержи, – сказал Аслан, – пусть Оганес пойдет первым, а «жигуль» замыкающим.

Что и требовалось…

Сзади вдруг взвыла сирена, пыхнула ракета и простучал автомат.

Кабина у грузовика была удобная, свободная. На первом же повороте, когда Оганес смотрел, конечно же, вперед, а не в заднее зеркало, я врезал Аслану ногой в бок. Сорвав своим телом дверцу с замка, он с коротким воплем вылетел из кабины. Ничего, подберут кому надо.

Одновременно я резко тормознул и с наслаждением почувствовал, как «жигуль» с бейсболкой жестко нагнал меня.

Следующий крутой поворот – у развилки. Как только за ним скрылись Оганесовы габаритки, из темного массива леса, со стороны охотхозяйства, выскочил точно такой же, как и мой, грузовик. Левая дверца его распахнулась. Притормозив, я выскочил из кабины, догнал умело подставленную мне машину и вспрыгнул на подножку. Ее водитель выпустил руль и подвинулся, с интересом взглянул на меня.

Я «ударил по хазам», успев заметить, что мой прежний грузовик уже убрали с дороги.

До Лесной поляны десять километров, вполне можно покурить… Выбросив окурок в окно, я сел на хвост Оганесу, врубил непрерывный сигнал – он машинально шарахнулся к обочине – и пошел на обгон.

Поравнявшись с ним, я посмотрел в его сторону. Мой сосед предусмотрительно отвернул лицо. Оганес опустил стекло и что-то крикнул. Я показал ему большой палец и завершил обгон…

Сабир нервничал. В части продолжала выть сирена, над лесом бегали лучи прожектеров – неужели сорвалось? И тут же с облегчением услышал шум двигателей. Увидел приближающиеся грузовики.

Немного сбавив скорость, первый пошел вдоль колонны, и из него посыпались на шоссе люди в бронежилетах и касках, с короткими автоматами. Вспыхнул ослепительный свет, раздалось несколько коротких очередей и резкий мегафонный голос:

– Всем бросить оружие! Лечь на землю! Огонь открываем без предупреждения.

Тишина. Злобный мат, железное бряканье на асфальт пистолетов.

«Вот и все», – подумал Серый, устало спрыгнув с подножки грузовика, наблюдая, как лихо, жестко работают омоновцы, вяжут людей Сабира…

И тут вдруг откуда-то вырвалась темная-фигура, бросилась на землю, пропустив над собой автоматную очередь, и нырнула в кустарник. Сабир!

Серый, забыв, что автомат Федюни он оставил в грузовике, метнулся за ним.

Сабир рванул вначале в глубь леса, чтобы затеряться в нем и оторваться от погони. Потом, сообразив, что гонится за ним только Серый, откровенно побежал к его «шестерке», надеясь успеть ею воспользоваться.

На шоссе они выбежали почти одновременно. Сабир приостановился, выкинул назад руку. Короткие вспышки выстрелов только разозлили Серого. «Устал, как собака, бегай за ним, да еще под пулями».

Не надо было Сабиру останавливаться. Серый в три прыжка догнал его, нырнул под очередной выстрел и свалил Сабира ударом наручников. Защелкнул одно кольцо на его руке, другое на лодыжке.

Подобрав Сабиров пистолет, быстро пошел к машине.

Сабир застонал, попытался приподняться:

– Все равно ты долго не проживешь сегодня.

– Мне сто лет обещано, – бросил, не оборачиваясь, Сергеев.

Теперь я должен, как славный рыцарь, прискакать в последнюю минуту и подхватить Ларису на седло, вырвав ее из рук озверевшего злодея.

Под истеричные свистки гаишников я пролетел весь отрезок шоссе до Выселок, затормозил у «офиса» так, что машина развернулась, едва не задев Рустамову «Вольво», носом к воротам. Оно и ладно.

Света в окнах не было. Взбежал на крыльцо, рванул дверь. Рустам отступил на шаг, опустил руку в карман.

– Ты что? – возмутился я. – Не узнал?

– Как там? – справился с неожиданностью Рустам, включая свет. И что-то стал соображать.

– Порядок. Где деньги? Сабир сказал – ты слышал – рассчитывайся.

– Хоп! – улыбнулся Рустам. И поднял с пола «дипломат». – Здесь на двоих. Сюда приедет человек. Фамилия Мышелов, знаешь его?

– Знаю, работали вместе когда-то.

– Поделитесь. Любая половина – твоя. – Опять улыбнулся. – Не обмани хорошего человека.

– Обижаешь, я ведь немного честный. – Я взял «дипломат»; по весу – то самое.

И не только честный, но и не жадный. Пожалуй, все ему отдам – по заслугам и честь. И мне это наградой будет. За хорошую работу.

– Проверю? – спросил, я, поставил «дипломат» на колено и тронул замки. – Посчитаю? Сами учили…

Рустам – молодец – даже не вздрогнул:

– Не раскрывай – потом не закроешь. Еле умял деньги, купюры мелковатые.

– Ладно, – согласился я. – Где Лариса?

– В гостинице.

Ну что было делать? Стрелять первым нельзя, а возиться с ним некогда.

– Ну, будь. Еще увидимся.

И опять он улыбнулся. Дурак…

В гостинице Ларисы не было. Выписалась. В «Пахаре», на квартире – тоже, хотя я долго держал палец на кнопке звонка. Похолодев, я опять помчался в «офис».

Еще на шоссе я увидел впереди и немного в стороне зловещее зарево. Потом меня стали обгонять пожарные машины.

К «офису» я подъехал, когда он уже рухнул, объятый пламенем, вздымая тучи искр, головешек, дыма. Рустамовой машины здесь уже не было, зато света было достаточно.

Я развернулся и медленно поехал к Максимычу.

– Тебе покушать надо, – сказал Максимыч. – Сейчас картошки пожарю. Селедочка есть. Лучок. Поручик рыбкой поделится. Полежи пока.

Я лег и уснул.

И мне ничего не снилось.

Максимыч разбудил меня.

– Утро уже, Леня. Оно вечера мудренее. Умывайся, покушаем и что-нибудь придумаем.

Я сел к столу. Максимыч поднял стакан:

– Давай. Лучше нет – с этого день начинать.

Я выпил, в голове действительно прояснилось. Навалился на жареную картошку. Хрустел луком. Отламывал ломтями хлеб. Максимыч с удовольствием смотрел на меня.

– Хорошо ешь – люблю.

– Где она может быть, Максимыч? Жива ли?

– Сейчас поищем. Ее вещь какая-нибудь нужна. Или фотография. Нет у тебя?

– Откуда?

И тут я вспомнил!

– Вот! – положил на ладонь Максимыча красный камешек.

– Годится, – сказал он и сжал кулак, закрыл глаза. – Не смотри на меня.

Но я не мог не смотреть.

Лицо его побледнело. Надулись на лбу жилы. Он все сильнее сжимал веки.

– Не могу, – прошептал Максимыч. – Не вижу. Почему? Не вижу… Но чувствую. – На висках стали собираться капли пота, покатились вниз, как слезы. – Да… Она… Она под землей… Высоко под землей. – Выдохнул, открыл глаза, разжал кулак – камешек с легким стуком упал на стол.

Я подхватил его, он был горячий как уголек, сунул в карман.

– Высоко под землей, – шепотом повторил Максимыч.

– Почему под землей? – закричал я. – Что ты мелешь?

– Не знаю. Откуда мне знать?..

– Глупость какая-то: высоко под землей. Стой, Максимыч! Пешеры ведь в горе – высоко и под землей!

– Вперед! – Максимыч встал и поддернул брюки.

– Я один туда пойду, – мне вспомнился Полковник.

– Ты не проберешься без меня, заблудишься.

Довод, стало быть.

– Только особо не высовывайся: Рустам, сволочь, наверняка там скрывается.

– Я тебе говорил, – проворчал Максимыч, – что никаких диких зверей, кроме мышей, не боюсь.

– У тебя оружие какое-нибудь есть?

– Вот мое оружие, – он ткнул себя пальцем в лоб.

– Держи, – я вынул из сумки гранату и бросил ему.

Максимыч поймал ее, покатал на ладони – она казалась в его лапе грешим орехом.

– Бросай только из укрытия.

– Да знаю я. Игрывали в партизан. – Он взял со стола свой знаменитый тесак, вложил в чехол и пристегнул его к поясу.

– Вот еще, – я протянул ему Сабиров пистолет. – Только в нем два патрона всего осталось.

– Вот и ладно. Остальное в бою добудем…

… – Этот лаз никто не знает, – пыхтел Максимыч, пытаясь пролезть в черную дыру, которую мы еле отыскали в крутом склоне. – А дальше – еще хуже будет. Застряну ведь. Ползи за мной и делай все, как я.

Я нырнул за ним в отверстие, нора эта была настолько, узкой, что Максимыч своим телом ее, как бутылку пробкой, закупоривал – даже свет фонарика не пробивался.

Довольно долго мы передвигались ползком, ощутимо вниз. Становилось все холоднее. Но и просторнее. Наконец мы встали на ноги. Максимыч раз за разом уверенно сворачивал то в один, то в другой проход. Я же почти сразу потерял ориентировку. Ну, может быть, верх от низа еще мог отличить, Не больше.

– Не вспоминаешь? – спросил Максимьхч. – Вон там, за выступом, ты кинжал нашел, помнишь? А вот в том зале, что мы прошли, ты заблудился. Там посередке такой столб каменный стоит, ты вокруг него три часа ходил, пока я тебя не нашел; осторожно ближе к стене прижимайся. Тут дна нету.

По узенькому карнизу, вплотную к стенке, мы миновали какой-то бездонный провал, откуда тянуло таким тяжелым зловещим холодом,, что я чуть глаза не закрыл. Камешек, сорвавшийся с карниза, похоже, так до дна и не долетел.

– Вез, – сказал Максимыч, нагибаясь. – Теперь опять ползком. Застряну ведь.

Проход становился все уже. Я полз за Максимычем, задевая плечами стены, стукаясь затылком, все ниже пригибая голову.

Каково же бедному Максимычу? Он пыхтел все сильнее и прерывистей. Приостановился, засучил ногами, пролез, видимо} самое узкое место. Мне даже почудился звук, с которым штопор выдергивает упрямую пробку.

Я двинулся следом, и вдруг мне под руки попало что-то мягкое.

– Что за черт? Тряпье какое-то.

– Ты сказал! Тряпье. Штаны это мои. Содрались штаны. Давай их сюда, – он протянул в отверстие руку.

Теперь мы оказались в довольно широком, сводчатом и бесконечном, коридоре. Где-то далеко впереди виднелся слабый свет.

Максимыч натянул брюки, подпоясался.

– Ты бы потуже ремень затягивал, – серьезно посоветовал я. – Так вот на улице потеряешь штаны и не заметишь.

– Замечу, – успокоил меня Максимыч. – Как холодно станет, сразу и замечу. Пошли, Теперь тихо надо. Самое гнездо должно быть впереди.

– Что это за свет? – спросил я.

– Там щели есть наружу. Хорошо видать.

Мы шли все осторожнее. И не зря. Коридор расширился, а там, где он снова сужался, была деревянная дверь. Это бы ничего, но перед ней маячил, прохаживался человек – в десантном комбинезоне, с автоматом на плече.

Мы подобрались поближе, залегли за какой-то выступ, вроде порожка.

– Здесь без боя не прорвемся, – шепнул мне прямо в ухо Максимыч и достал нож. – Но по-тихому пока,

– Ты или я? – одними губами спросил я.

– Ты. Мне потом подзаряжаться долго надо. Поберегусь.

Я переложил пистолет в левую руку, взял нож, примерился. Охранник теперь стоял к нам спиной. Это не очень здорово.

– Чего ты ждешь? – нетерпеливо ткнул меня в бок Максимыч.

Я привстал, оперся на колено. Легонько стукнул рукояткой пистолета о камень – охранник резко повернулся на звук, я бросил нож – он вошел хорошо – в шею, чуть повыше ключицы. Ему словно ноги подрубили, рухнул на землю.

Мы подбежали к двери, Максимыч подхватил автомат. Я толкнул дверь, она распахнулась. За ней оказался, на беду свою, еще один клиент. Максимыч срезал его короткой очередью.

Здесь было совсем светло, по стенам висели лампы. Неплохо устроились. А вот и они!

Навстречу бежали несколько человек, ударили без разговоров из автоматов. Мы прижались к стенам. Максимыч бросил гранату и крикнул ей вслед: «За наше счастливое детство!» Она упала, поскакала по полу, стуча, как бильярдный шар, и наконец взорвалась. От стены отделился человек, рухнул на пол – в осадок выпал. Остальные снова врезали со всех стволов. Становилось жарко. Грохот, вспышки, лопающиеся лампочки, чмоканье в стены и визг рикошетящих пуль. И пыль. Густая, противная.

Один из охранников рванулся нам навстречу под прикрытием огня, но попал, кажется, под пули своих, упал. К нему подбежал здоровенный амбал, наклонился, но уже не выпрямился – так, согнувшись, и ткнулся лбом в стену.

Двое оставшихся кинулись назад. Мы их догнали, пулями. Перескочили через их тела. Еще одна дверь. Ударились в нее разом – чуть не убились. Она даже не дрогнула.

– Эх, граната у нас одна была… – пожалел Максимыч. – Может, у этих есть, – он кивнул назад и снова ударился в дверь.

– Погоди, – сказал я. – Тут умом надо. – И потянул дверь за ручку. – Она в эту сторону открывается, стало быть.

Максимыч засмеялся:

– Это ты нарочно?

За дверью был небольшой зал, обжитой, уютный. Даже ковер синтетический на полу. И кровать. И другая мебель.

Среди этой мебели стоял Рустам, обняв Ларису и прижав к ее виску дуло пистолета.

– Бросайте оружие, – сказал он. – Бросайте, бросайте.

Мы переглянулись, положили оружие на пол.

Рустам навел пистолет на меня:

– Руки!

Мы подняли руки над головой… И вдруг под сводами зала, многократно усиленный эхом, раздался панический вопль Макса:

– Мышь! – Его остановившийся в ужасе взгляд уперся в штанину Рустамовых брюк, по которой карабкался серый мышонок.

Рустам вздрогнул, на мгновение скосил глаза. Лариса, взвизгнув, ударила его локтем в живот и одновременно коленом в пах. Он выронил пистолет, согнулся. Лариса подхватила его оружие, бросилась к нам и вцепилась в меня – тоже мышки испугалась.

– Привет тебе, – сказал я. – Только не плачь. Краска потечет.

Мы подняли свое оружие. Рустам смотрел на нас злобно, испуганно, но непримиримо.

– Это он на тебя насылал своих людей, – сказал я Максимычу. – Обрушь на него своды.

– Много чести, – проворчал Максимыч, поддернул штаны и нажал на спуск.

Мы собрали оружие и самым коротким путем выбрались на поверхность.

Нас ослепило осеннее солнце в синем небе. Под нами лежал красивый старинный город нашего детства. Отсюда он казался чистым, светлым и мирным. Купола церквей, сияя золотом, взбегали в небо. А еще дальше начинались поля и леса, моя земля родная, которую нам еще чистить и чистить от всякой скверны – до скончания нашего века.

– Все, – сказал Максимыч. – Теперь пошли ко мне в подвал водку пьянствовать. Поручик заждался.

– Нет, – сказал я. – У меня еще одно дельце есть. Я быстро.

Я отвез Ларису и Максимыча в подвал и поехал на Выселки.

Котяра был уже там, потерянно бродил по пепелищу.

– Эй! – окликнул его я. – Денежки ищешь? Вот они – и поднял повыше «дипломат».

– Опять шутишь, Серый? – недоверчиво подошел Котяра.

– Какие шутки? Рустам просил тебе передать. Держи, Можешь не считать, все твое, заработал.

Он схватил «дипломат» и побежал к машине, нырнул внутрь. Что-то заставило меня броситься на землю. Я не думал, что он такой нетерпеливый.

Над машиной полыхнуло пламя, грохнулось и разлетелось во все стороны. По заслугам и честь.

Видит Бог, я не стрелял первым. Я в него вообще не стрелял. Я эту сволочь и пальцем не тронул, стало быть…

Подъезжая к старой гостинице, я увидел Ларису. Она шла с огромной сумкой, из которой торчали горлышки бутылок, палка колбасы, батон хлеба и баллон с «Пепси»,

Мы спустились к двери подвала. На ручке болтался клочок бумаги. Я снял его, показал Ларисе: «Ночую в Пещерах, вернусь завтра. Макс».

– Фокусник! – пробормотал я, отпер дверь, включил свет и поставил сумку на пол. И что-то капнуло рядом с ней.

– Боже! – вскрикнула Лариса. – Ты ранен!

Опять этот фокусник. Рукав куртки был порван. Видимо, зацепило какой-то железкой от машины Мышелова,

– Сейчас ты меня перевяжешь, как в детстве, – сказал я. – Оторвешь подол от своей любимой нижней юбки. Но сначала я сделаю один звонок.

– Здесь Серый Штирлиц, – представился я, – Федорыч передай Женьке: пусть на меня не рассчитывает и выходит поскорее замуж. А Светлову скажи, что все путем, я – в отгуле, И добавь, мол, у Серого арсенал теперь богатый – автоматов навалом и патронов без числа. Пусть он тот ствол, что пожалел для меня, себе в… Ты верно понял, Федорыч. И еще скажи, что личный состав под моим флагом покруче будет, чем у него в управлении, надежные бойцы. Один даже в звании Поручика, из старой гвардии. Так что Серый трубку мира надолго закопал и на тропу войны выходит, стало быть.

– Не надо его дразнить, Леша. Он сказал, что ты поумнел, – обрадовал меня Федорыч.

– Заблуждается. Он не все еще знает. Но первым я не стрелял, – и положил трубку.

Лариса подошла ко мне. Обняв ее, я почувствовал, что Яка, пожалуй, права – одной ненавистью жить нельзя.

А вот насчет того, кому стрелять первым, это еще надо подумать.

– За тобой должок, – крикнула Яна. – Я жду!

Content

Гусев Валерий Не стреляй первым

Валерий Гусев Не стреляй первым