Иван Фирсов

Адмирал Сенявин

Дмитрий Николаевич Сенявин

1763–1831

Большая советская энциклопедия,

Том 23. Москва, 1976 г.

Сенявин Дмитрий Николаевич [6(17). 8.1763, дер. Комлево, ныне Боровского р-на Калужской обл., — 5(17).4. 1831], русский флотоводец, генерал-адъютант (1825), адмирал (1826). Двоюродный племянник Алексея Наумовича Сенявина. Окончил Морской кадетский корпус (1780). С 1783 г. — на Черноморском флоте. Во время русско-турецкой войны 1787–1791 гг. участвовал в сражении у мыса Калиакрия. Командовал линейным кораблем «Св. Петр» в Средиземноморском походе Ушакова 1798–1800 гг. Возглавлял отряд кораблей, в ноябре 1798 г. овладел французской крепостью на острове Святой Мавры, участвовал в штурме Корфу. В 1806 г. командовал русским флотом в Адриатическом море, который, не допустив захвата Ионических островов французами, овладел рядом важных крепостей (Каттаро и др.). Во время 2-й Архипелагской экспедиции 1807 г. русский флот в Эгейском море под командованием Сенявина осуществил блокаду Дарданелл, разгромил турецкий флот в Дарданелльском сражении 1807 г. и Афонском сражении 1807 г., в результате чего было обеспечено безраздельное господство русского флота в Архипелаге.

Сенявин развил тактику сил флота, выработанную Ф. Ф. Ушаковым, применив маневр и сосредоточение сил для удара по флагманским кораблям противника, а также согласованные действия тактических групп кораблей на главном и вспомогательном направлениях. Сенявин проявлял большую заботу о нуждах личного состава, гуманно относился к матросам и пользовался среди них большой популярностью. Проявил незаурядные дипломатические способности, особенно во время англо-русской войны 1807–1812 гг., когда русская эскадра попала в тяжелое положение в Лиссабоне. Однако Александр I остался недоволен самостоятельными действиями Сенявина в Средиземном море и его переговорами с англичанами, после которых русская эскадра была интернирована. По возвращении в Петербург был назначен на второстепенную должность командира Ревельского порта (1811), а в 1813 г. уволен в отставку. Демократические взгляды Сенявина привлекли внимание декабристов, которые намечали его в состав Временного правительства. В 1825 г. в связи с обострением русско-турецких отношений Сенявин был возвращен на службу и назначен командующим Балтийским флотом. Именем Сенявина названы группа островов в архипелаге Каролинских островов, мысы в заливе Бристоль Берингова моря и на юго-востоке острова Сахалин, а также ряд боевых кораблей русского и советского флота.

Соч.: Записки адмирала Д. Н. Сенявина, в кн.: Гончаров В. Адмирал Сенявин. М. — Л., 1945.

Лит.: Шапиро А. Л. Адмирал Д. Н. Сенявин. М., 1958; Тарле Е. В. Экспедиция адмирала Д. Н. Сенявина в Средиземное море (1805–1807). М., 1954.

Иван Фирсов

Адмирал Сенявин

Истинная слава не может быть отыскана; она проистекает из самопожертвования на пользу блага общего.

А. Суворов

Комлево

На Покров день[1] 1769 года в уездном городке Боровске Калужской губернии и его окрестностях подмороженную землю слегка припушило первым снежком. В тот день обедня в церкви села Комлева, соседнего с Боровском, несколько затянулась. Когда закончилась, выглянувшее солнце уже успело нагреть паперть и на ступеньках ее блестели зябкие лужицы. Первыми в распахнувшиеся створки дверей на паперть выбежали два мальчугана. Следом за ними степенно вышли с женами местные помещики Зенбулатовы и Сенявины. Раскланявшись, пары направились в разные стороны. Носившиеся по лужам мальчики — сыновья Сенявиных — чинно подошли к родителям. Старший, Сергей, взял за руку отца, а младший, Дмитрий, виновато спрятался за широкие юбки матери.

— И когда ты, Митя, успел сапоги в глине вымазать? — досадливо пробурчал отец. Вчерашняя неудача на полеванье[2] с борзыми еще неприятно томила сердце отставного подпоручика Николая Федоровича Сенявина. Охота была единственной его утехой в этой глухомани. В свое время он тяготился службой в гвардейском Измайловском полку. Едва вышел Манифест о вольности дворян[3], подал в отставку и зажил в своем небогатом имении, где вскоре родились сыновья. Тихая семейная жизнь, однако, его тоже мало привлекала, и он нет-нет да и подумывал — не возвратиться ли ему обратно на службу.

Минувшей зимой в Комлево заезжал его двоюродный брат — бывалый моряк, контр-адмирал Алексей Наумович Сенявин. По повелению императрицы он спешил на Дон, в Тавров и дальше в Таганрог.

— Турция, как ты знаешь, затеяла войну супротив нас[4] и мыслит с помощью крымского хана воевать Каменец, Киев, Смоленск, а нам, братец, потребно возвернуть исконные берега на Черноморье. — Адмирал оглянулся на притворенную дверь и понизил голос: — Ныне войска наши приступом взяли Азов и Таганрог. Государыня повелела мне самолично предводительствовать Донской экспедицией. Спешно будем сооружать там верфи, корабли строить, — Алексей Наумович откинулся, глаза его засверкали, — флот российский на Южных морях создавать!

Покидая Комлево, посоветовал:

— Оставь ты, брат, свою деревеньку да приезжай. Мне адъютант надобен. Ежели надумаешь, напиши…

Нынче у ворот своей неказистой усадьбы Сенявин увидел незнакомую бричку. Оказалось, приехал на побывку родной брат Иван, флота лейтенант. Пять лет не виделись они. Николай Федорович знал, что старший брат его еще гардемарином бывал в Северной Америке, окончив Морскую академию, долго плавал на кораблях Балтийского флота. В те годы российский флот походил на нелюбимого пасынка престола и служба там была малопривлекательна. Екатерина II поначалу лелеяла лишь армию, гвардию, тех, кто ее возвеличил. И все же обстоятельства заставили императрицу вспомнить о другой, не менее важной военной мощи государства, о флоте.

— Теперь еду в Воронеж, с особым поручением к вице-адмиралу Алексею Наумовичу, — начал Иван, а изумленный брат перебил его:

— Так он нынче в вице-адмиралах ходит?

— Государыня произвела его в заслугу скорой постройки отменных кораблей для флота. — И Иван рассказал, что нынче летом эти корабли спустились по Дону и надежно защитили отвоеванный у турок Азов.

Николай услышал и другие новости, но уже с берегов Невы. В июне из Кронштадта в Средиземное море для помощи восставшим против Порты грекам направится эскадра адмирала Спиридова[5].

— Слыхивал, — продолжал Иван, — в следующую кампанию туда снарядят еще эскадру, беспременно буду проситься.

Пока братья беседовали, в углу горницы на диване возились мальчики: примеряли шляпу гостя, с любопытством разглядывали висевший на стуле морской мундир и лежавшую рядом шпагу, с ними рядом устроилась маленькая сестренка.

Со двора донесся яростный клекот сцепившихся петухов.

— Да ты, братец, вовсе куроводом сделался, — пошутил Иван.

— Поневоле им станешь, — грустно усмехнулся брат, — звание-то дворянское, а на деле гол как сокол. Сам знаешь, чуть ли не однодворцы мы.

Сенявины и в самом деле жили скромно. Из шести десятков крестьянских дворов в Комлеве им принадлежало менее десяти. Остальные находились во владении дальних родственников Сенявиных и семейства Зенбулатовых. Крестьяне Комлева жили бедно, кормились хлебопашеством и в урожайный год собирали сам-четверт.

Установившуюся тишину за столом нарушила молчавшая до сих пор жена Николая, Мария Васильевна:

— Мы, любезный Иван Федорович, крестьян-то наших не забижаем, да и много ли с них возьмешь. А забот прибавляется, дитятки-то растут, уму-разуму учить их надобно.

Иван встал из-за стола, подошел к ребятам, усадил рядом с собой на диване и стал расспрашивать. Оказалось, что старший, Сергей, умеет читать, писать и смыслит немного в арифметике. Младший, Дмитрий, читал по складам и выводил буквы алфавита. Морская форма явно нравилась мальчикам, а когда дядя Иван начал рассказывать о происшествиях из морской жизни, они зачарованно притихли и лишь сияющие глаза выдавали их волнение…

Братья засиделись до вторых петухов, вспоминая детство, прожитые годы. Иван рассказывал о морской жизни. Еще в бытность гардемарином привелось ему немало плавать, побывать в далеких заморских землях, повидать английские колонии в Вест-Индии. Слушая его, Николай и сам стал подумывать о службе на флоте. Рутинная жизнь в деревне порядком ему надоела, к тому же Иван посоветовал:

— Сие верный путь послужить еще Отечеству, да и хозяйство подправишь. Ежели Алексей Наумович приглашал, не отказывайся.

В конце концов Николай решился, и брат взял с собой его рапорт вице-адмиралу Сенявину с просьбой определить на службу во флот.

За ночь подморозило. Тусклым утром редкие хлопья снега лениво опускались на застывшие во дворе лужи. После завтрака Николай Федорович заложил бричку и подвез брата до уездного города Боровска.

Прощаясь с ребятами, дядя взял с них слово, что они одолеют грамматику и арифметику, ежели имеют охоту учиться на флотского офицера. Накануне вечером, наслушавшись его рассказов, они промеж себя уговорились идти в моряки.

Расставаясь на почтовой станции в Боровске, Иван рекомендовал брату не мешкая везти ребят в Петербург и отдать в Морской кадетский корпус. Сам он отправился в Воронеж, чтобы затем следовать в устье Дона к крепости Святого Дмитрия Ростовского, где назревала борьба с турками на море…

Возвратившись в Комлево, Николай Сенявин, не откладывая, решил позаботиться о сыновьях. Сам он был все время в хлопотах по хозяйству, часто бывал в разъездах. Жена хотя и была сметливой и расторопной, но не обладала большими познаниями. В ту пору в округе обретался приходский священник отец Козьма, который добросовестно обучал грамоте помещичьих детей. Ему-то и предложил Сенявин взяться за дальнейшее образование сыновей. Приход у отца Козьмы был небольшой, даяния скудные, а потому он с радостью принял предложение Сенявина. Спустя три месяца Сергей освоил, с грехом пополам, два первых действия арифметики. Дмитрий продвинулся в чтении и вечерами по слогам читал матери сказки.

Зима уже переломилась, когда пришло известие из Петербурга о том, что Николай Федорович зачислен на службу во флот и ему надлежит не мешкая отбыть в распоряжение вице-адмирала Алексея Сенявина.

— Ну, вот и слава Богу! — обрадовался Николай Федорович и, не откладывая, стал собираться в дорогу.

Сборы были скорыми, поскольку он весть эту с нетерпением ожидал не одну неделю.

Дети помогали, а когда сложили вещи, Сергей смущенно сказал:

— Как же, тятенька, обучение нам обещанное на морских служителей?

Отец потрепал его по голове, хитро подмигнул и весело ответил:

— Что обещано, то и сбудется, чай, с вами матушка остается, она все знает.

Вечером он наставлял жену, чтобы весной, как только сойдет снег, ребят везла в Петербург. Там в разных ведомствах служат дальние родственники Сенявиных, у них можно остановиться, и они же помогут определить детей в Морской корпус.

После отъезда отца Сергей и Митя каждый день с нетерпением ждали отца Козьму, чтобы наверстать упущенное. Прежде тот добросовестно учил ребят, но вскорости начались разные церковные праздники, и он наведывался лишь раз-два в неделю. К тому же батюшка слыл веселым человеком и не прочь был погулять лишний раз.

В начале апреля 1770 года, как только сошел снег на проселках, Сенявины отправились в дальний путь в столицу. По дороге они заехали в Москву к родственникам, которые жили в Хамовниках. Мать и раньше, почти каждую зиму, подолгу гостила у них, но в этот раз Сенявины уехали на следующий же день, едва отдохнув с дороги. В Москве, в некоторых слободах, появилась неизвестная болезнь, и, боясь за детей, мать поспешила покинуть первопрестольную.

Спустя три недели через Московскую заставу въехали они в Петербург. Крытый возок переваливался на ухабах, брызгая грязью. Ребята с любопытством смотрели по сторонам, но кругом лежали унылые огороды, прикрытые почерневшим снегом, топорщились поваленные заборы, да изредка виднелись одинокие покосившиеся деревянные домики. Затем навстречу стали попадаться полосатые будки, торчали рогатки, потянулись дощатые тротуары вдоль невзрачных слободских улиц. В приоткрытую дверцу возка вдруг задул свежий ветер с каким-то странным, незнакомым прежде, бодрящим привкусом.

Остановились Сенявины недалеко от Мойки, у дальнего родственника, Федора Сенявина, служившего в полицейском ведомстве. Узнав о цели приезда, он захмыкал и покачал головой:

— Сие дело, матушка, многосложное и трудновыполнимое. Охотников ныне из дворянских детей для поступления в Сухопутный и Морской корпуса тьма-тьмущая, особливо в Сухопутный.

После долгих раздумий в дороге, несмотря на наказ Николая Федоровича, мать, наслушавшись рассказов о тяготах морской службы, надумала отдать в Морской корпус одного старшего сына, Сергея. Дмитрия же хотела определить в Сухопутный шляхетский корпус. Боялась, что с его непоседливостью и озорством натерпится Митя невзгод на море.

Чиновный служака пояснил, что в нынешние времена мало кто из дворян отдает своих сыновей в Морской шляхетский корпус, а больше норовят в Сухопутный.

— Суша — не море, — пояснил он. — Как говаривают, кто на море не бывал, тот и горя не видал. Балованные дворянские чада привыкли к земным благам, и жить без оных для них просто непостижимо. Главное же — в армии, особенно в гвардии, платят больше, чем на кораблях. Да и чины в армии поспевают намного быстрее. — Родственник почесал затылок и закончил: — Ну раз надумала, матушка, попытайся. Попыток — не убыток. Токмо прежде бумаг немало надобно изготовить казенных. В том я подсоблю тебе.

Для поступления в Кадетский корпус прежде всего требовалось подтверждение о принадлежности к дворянству. Чтобы получить его в Герольдмейстерской конторе, надо было потратить недели и даже месяцы. Однако прошло лишь два дня, и проворный родственник достал нужные свидетельства для Сергея и Дмитрия.

Сергея приняли в Морской кадетский корпус без особых проволочек. Это объяснялось тем, что директор корпуса вице-адмирал Голенищев-Кутузов хорошо знал родословную Сенявиных, а детей моряков брали туда в первую очередь. Да к тому же в ту пору в Петербург приехал с Азовской флотилии дядя, Иван Сенявин, уже в чине капитан-лейтенанта. Он привез письмо от брата, и все хлопоты по определению в Морской корпус Сергея он взял на себя. Спустя неделю Сергей уже в кадетской форме, сияющий и радостный, был отпущен на свидание с матерью и братом. Митя с завистью смотрел на форму Сергея и грустно сопел. Сергей знал, что Дмитрия постигла неудача.

В Сухопутном корпусе среди армейского начальства мало кто слышал о мелкопоместных дворянах Сенявиных. К тому же Дмитрий, которому не было еще и семи лет, на взгляд корпусного начальства, «не вышел ростом». Сергей не важничал, дружески хлопнул его по плечу:

— Не горюй, Митюха, поднатореешь в ученье, подрастешь малость — и айда к нам в морские кадеты.

Капитан-лейтенант Иван Сенявин обещал матери пока присматривать за Сергеем, а Дмитрия рекомендовал привезти через годик-два, но только определять его обязательно в Морской корпус, а не в Сухопутный.

— Негоже Сенявиным по иной тропке хаживать, — сказал он, ласково погладив Дмитрия по голове, — все родословие сенявинское славу Отчизне на морях добывало[6]. Вот и тятенька твой возвернулся на стезю морскую, стало быть, и тебе там надлежит пребывать.

Капитан-лейтенант рассказал матери, что на днях Адмиралтейств-коллегия наконец-то удовлетворила его просьбу и назначила на линейный корабль «Азия». Через месяц, в составе отряда кораблей, «Азия» отправлялась в Средиземное море на помощь эскадре адмирала Спиридова. Ребята прислушивались к рассказу дяди. Из Архипелага поступили первые известия об успехах. Среди турок, не ожидавших появления русской эскадры, начался переполох. Несмотря на превосходство в кораблях, на море они терпели поражения. На днях «Петербургские ведомости» сообщили о взятии крепости Наварин. Греки с восторгом встретили русских моряков. Повсюду создавались повстанческие отряды для помощи русским освободителям.

Братья, выслушав дядю, захлопали в ладоши, а Сергей закричал «ура!».

Как ни странно, меньше всех переживал неудачу с поступлением в Сухопутный корпус сам Митя. Он шалил, носился по комнатам. Перед отъездом дядя повел его посмотреть на Неву. По реке вверх и вниз плыли барки и небольшие шхуны. Пересекая их курсы, от одного берега к другому скользили гребные ялики и шлюпки. Некоторые из них шли под парусами, ловко лавируя под кормой проходивших судов. На Английской набережной Иван Сенявин подвел племянника к трехмачтовому купеческому бригу под голландским флагом. Расхаживая вдоль борта, рассказывал про устройство корабля, а затем, поговорив со шкипером, поднялся с племянником на судно. Мите все было здесь незнакомо и в диковинку. Аккуратно уложенные паруса, спущенные реи, скрученные в бухты просмоленные канаты, различные поделки на палубе, каюты, непохожие на обычное жилье, блестевший на солнце корабельный колокол — все манило чем-то новым и загадочным.

На мостике дядя подвел его к большому штурвалу, мальчик осторожно потрогал лоснившиеся рукоятки.

— Сие колесо руками матросов вращается, и оттого корабль по нужному румбу, сиречь направлению, следует, — объяснил Иван Федорович мальчику, затем повернулся к компасу: — А здесь устройство направление показывает, которым надлежит идти кораблю, дабы на подводные камни не наткнуться…

Мальчик поднялся на носки: под стеклом виднелся белый диск с таинственными знаками.

Вернувшись домой, он объявил матери:

— Беспременно, маменька, желаю, как Серега, на морского служителя выучиться.

Когда Сенявины возвратились в Комлево, мать позаботилась, чтобы сын возобновил занятия с приходским священником. Занятия со смышленым мальчиком вносили разнообразие в унылую рутинную жизнь. К тому же, кроме платы за обучение, хлебосольная хозяйка каждый раз приглашала батюшку отобедать, и, что было весьма не безразлично и вызывало его расположение, с непременным графинчиком.

К Рождеству Митя уже довольно бойко читал и сносно овладел письмом.

На Крещение в Комлево заехал отец.

Служба генеральс-адъютантом у вице-адмирала Сенявина требовала безотлучного сопровождения неугомонного начальника в его поездках по верфям Воронежа, Таврова, Павловска. Много хлопот вызвал и новый военный порт на Азовском море — Таганрог. За год он, бывший армейский офицер, увидел и понял многообразие и сложность флотской службы сравнительно с сухопутной. Что требовалось от солдата? Строевая служба, умение владеть штыком, стрелять из ружья или палить из пушки. Всем этим он занимался в мирное время и готовил себя к войне. Матрос же служил на корабле и должен был, кроме перечисленных навыков, ежечасно выполнять обязанности по обслуживанию корабля. Корабль снимался с якоря, матрос крутил вымбовку шпиля, выбирал якорный канат. Ставили паруса, и матрос быстро поднимался по вантам, бежал по реям, сноровисто орудовал со снастями и парусами. Когда корабль совершал маневр, то подчас от одного матроса зависело, будет он успешным или неудачным. Все это рассказал Николай Федорович сыну и похвалил его за желание учиться в Морском корпусе. Жену Сенявин пожурил за то, что не определила второго сына в Морской корпус тогда же, но Мария Васильевна жалостливо ответила:

— Мал больно еще Митяша, да и не сведущ в учении.

— Об этом я тоже поразмыслил, — ответил Сенявин, — потому завтра задержусь в Боровске. У полкового командира испрошу позволения определить его в полковую школу.

В то время в городках и местечках, где находились на постое полки, существовали гарнизонные школы для солдатских детей. В бытность службы в Измайловском полку Николаю Федоровичу не раз приходилось набирать рекрутов из таких школ, в которых учились дети, прижитые солдатами от местных девок во время долгой службы или после ее завершения.

Четверть века тянул лямку солдат. В местах, где квартировали полки и батальоны, в окрестных деревнях крепостные незамужние девушки нередко имели от солдат детей. Если же случалось солдату остаться после окончания службы невредимым, он нередко женился на ней. И в том и в другом случае дети этих солдат не являлись собственностью помещиков, как крепостные. Но по царскому указу, когда достигали семи лет от роду, шли в гарнизонные школы. Восемь лет учились они словесности и письму, арифметике, строевой службе, артиллерии и инженерному делу, а потом шли в рекруты.

Сенявин и раньше встречал в таких школах дворянских детей. В провинции в те времена не было учебных заведений, и дворяне побогаче старались найти для обучения своих детей гувернеров. Те, кто победнее, отдавали детей в гарнизонные школы.

Заручившись разрешением полкового командира в Боровске, Сенявин договорился со смотрителем школы поручиком Неследовым о том, что сын начнет обучение весной, и просил за ним приглядеть.

Боровск находился всего в версте от Комлева, а школа размещалась в тихом переулке на берегу речки Протвы, в нескольких больших рубленых избах. Солдатские дети жили здесь же при школе на казенном коште. Одевали их в серые грубошерстные куртки и такие же штаны. Когда мать привела первый раз Митю, ребятишки с любопытством окружили новенького из «барчуков», но, получив строгий наказ от унтер-офицера, не испытывали его, по традиции, тумаками.

Вскоре Митя понял, что солдатские дети такие же, как и он, озорные малолетки, любопытные и сметливые в учении. За всякие проступки, а иногда без них, ребят наказывали розгами.

Митя, в отличие от них, жил на родительском иждивении и почти каждый день бывал дома. Изредка, в непогоду, поручик оставлял ночевать его в школе. Это доставляло ему большое удовольствие. Можно было порезвиться с однолетками.

Наступило лето, и нередко учеников под командой унтер-офицеров водили купаться на реку Протву. В этом месте речка шириной саженей в двадцать текла неспешно, размеренно. После нудных строевых занятий ребята с визгом и шумом барахтались в воде, а унтер-офицеры тут же старались научить их плавать. К концу лета Митя проплывал без остановки десять — пятнадцать саженей. В свободное время он не избегал сверстников, носился по двору, играя в лапту и бабки. Преуспевал он и в учении, в то же лето освоил арифметику, действия с дробями и степенями чисел.

Отец, узнав об этом, прислал письмо жене — наказал привезти сына зимой в Москву. Ожидалась поездка с адмиралом Сенявиным в Петербург. Надо было определять дальнейшую судьбу сына, которому шел десятый год.

После той поездки с сыновьями в Петербург Сенявины избегали посещать Москву. Еще ранней весной 1771 года в Москве появилась моровая язва, занесенная из южных провинций, и вскоре вспыхнула во всем городе. Смерть косила жителей, вымирали целыми кварталами. Осенью в столице, покинутой правителями, началась паника, голод. Простой народ поднял бунт, убили нескольких чиновников и московского архиерея. Последствия эпидемии давали о себе знать и в следующем году. Однако постепенно она стала затухать и окончательно прекратилась глубокой осенью.

Получив в декабре письмо от мужа, Мария Васильевна отправилась в Боровск.

— Ну вот, Митенька, мы и дождались своего часа. Батюшка наш Николай Федорович велит нам в Москву отправляться. — Она погладила сына по голове и прижала к себе.

Как-никак он оставался последним мужчиной в семье.

В Никольские морозы ранним утром, едва тусклое солнце показалось из-за соснового бора, вплотную подступавшего к Комлеву, из усадьбы Сенявиных выехали сани с кибиткой. На повороте Митя выглянул. Длинный порядок единственной сельской улицы, обозначенный струйками дыма, замершими в студеном небе, постепенно скрывался за соснами. Оттуда, затихая, едва доносился лай потревоженных собак. Родное село он всегда покидал без грусти, потому что любил поездки в другие места и прежде, знал, что наверняка вернется в отчий дом. Что-то ожидает его в этот раз…

В эти же дни, сумрачным февральским вечером 1773 года, по накатанному Рязанскому тракту в сторону Москвы ехала запряженная тройкой кибитка. Когда ее встряхивало на ухабах, дремавший Николай Сенявин поневоле клевал носом и тыкался головой в прикрытые медвежьей полостью колени сидевшего напротив вице-адмирала Алексея Наумовича Сенявина. В отличие от своего генеральс-адъютанта, адмирал бодрствовал. Думы и заботы об Азовской флотилии не покидали его с момента выезда из Керчи. За время долгого пути не раз перебирал он в памяти события минувших двух кампаний.

…В мае 1771 года Алексей Сенявин поднял флаг на корабле «Хотин» и вышел с эскадрой из десяти вымпелов в Азовское море. Корабли были не столь мощными, как у турок, но выучку экипажи, особенно артиллеристы, имели высокую. Российский флот после семидесятилетнего перерыва, со времен Петра I, вновь появился в Черноморье. За эту кампанию предполагалось овладеть берегами Керченского пролива, ключом от входа в Черное море. Армии предписывалось через Перекоп направиться в Крым, а части ее — к Керченскому проливу. Корабли русской эскадры должны были не допустить турецкий флот к проливу, оказать содействие сухопутным войскам с моря. В середине июня эскадра Сенявина направилась к Еникальскому проливу. Утром 19 июня сигнальный матрос на «Хотине» крикнул с марса:

— Вижу неприятеля к зюйду!

Турки, воспользовавшись попутным ветром, направились в район действия русских войск, но, обнаружив русскую эскадру, пришли в замешательство. Только встречный ветер и сильное волнение моря помешали Сенявину немедля атаковать неприятеля. Спустя сутки, когда штормовой ветер утих, Сенявин устремился в атаку на видневшуюся вдали неприятельскую эскадру. Турецкий флагман имел явное превосходство, но боя не принял. Эскадра Сенявина блокировала побережье. Турки, оказавшись без помощи, вскоре отступили от Керчи и Еникале, Россия возвратила владения далеких предков[7]. Однако турки оставались хозяевами на Черном море и в Крыму. Алексей Сенявин знал — для разговора с ними на равных нужен сильный флот. Потому-то добрую половину прошлого года и провел он на азовских верфях. Там один за другим сходили со стапелей новые корабли. Адмирал готовил новую эскадру для действий на Черном море.

Нынче в Адмиралтейств-коллегии надобно доложить о своих планах на предстоящую кампанию. Нужны средства на строительство и вооружение новых кораблей, не хватает рекрутов…

Кибитка резко остановилась, прервав размышления адмирала.

Заскрипел шлагбаум у заставы, и заспанный будочник, торопливо перебирая промерзшую веревку, старался побыстрее пропустить путников и спрятаться в теплой избе. В кибитку заглянул ямщик.

— Куда изволите, ваше превосходительство? — спросил он.

— Поезжай на Пречистенку, — ответил адмирал.

Обычно он останавливался там у родственников жены.

Толкнув валенком еще не совсем проснувшегося адъютанта, он проговорил:

— В Петербург отправимся через денек-два. А ежели твой отрок, Николай Федорович, в Москве, завтра же привези его.

Сенявин-старший давно знал о несостоявшемся определении на учебу сына своего генеральс-адъютанта. Он не раз укорял его за намерение учить Митю в Сухопутном корпусе и теперь сам решил принять в нем участие. Директора Морского шляхетского кадетского корпуса вице-адмирала Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова он хорошо знал, но прежде чем просить за своего двоюродного племянника, хотел сам увидеть его.

Знакомство состоялось на следующий день несколько неожиданным образом. Перед обедом в передней раздались приглушенные вскрики, возня, обе створки дверей с треском распахнулись, и в гостиную влетел голубоглазый мальчик с торчащими вихрами. За ним бежал пунцовый от волнения Николай Федорович, который быстро схватил мальчика за руку и дал ему подзатыльник. Однако тот не особенно смутился, лишь виновато почесал затылок, озорно улыбнулся и с любопытством уставился на адмирала.

— Алексей Наумович, простите неслуха, несмышленыш он еще, — оправдывался смущенно Николай Федорович и укоризненно покосился на жену…

В последний год он всего дважды заезжал в Комлево на один-два дня, и его отсутствие сказалось на воспитании сына.

Однако адмирал, как будто ничего не заметив, поманил мальчика, а когда тот подошел, взял его за плечи и стал расспрашивать. Дима бойко отвечал, и, судя по лицам собеседников, они остались довольны друг другом. Задав еще несколько вопросов, адмирал удовлетворенно произнес:

— Отрок ваш благопристоен. В учении, видимо, вполне наторел, и мнится, резон есть нынче же в корпус его определять.

Николай Федорович облегченно улыбнулся, а мать, всплеснув руками, растерянно посмотрела на адмирала: как же, мол, вот так, сразу?

— На море, матушка, все скоротечно. Миг прозеваешь — жизнь потеряешь, — пояснил адмирал. — К тому же мы с господином будущим кадетом все обговорили.

Он слегка подтолкнул Митю к родителям и встал.

На другой день из Тверских ворот на Петербургский тракт выехала кибитка. Она надолго увозила Дмитрия Сенявина из родных мест в неизвестную и манящую жизнь.

В морском корпусе

Воскресным июльским днем 1774 года перезвон многочисленных церковных колоколов звучал над Петербургом. Столица праздновала успешное окончание войны и заключение мира с Турцией.

Толпы людей заполнили набережные Невы и Фонтанки. На Невском гремела медь оркестров гвардейских полков.

Армия и флот делили поровну триумф победы. В минувшей войне моряки первыми склонили победную чашу в пользу России, разгромив наголову турецкий флот в Чесменском сражении. Войска закрепили перевес успехами при Кагуле, Ларге, Селистрии.

Сбылись чаяния Петра I. Россия возвратилась, теперь уже навечно, на берега Черного моря, завладев ключами от него — Керчью и Еникале. Крым освободился от власти султана. Русские суда могли свободно плавать по Черному морю.

Торжества в столице по случаю мира завершились красочным фейерверком. Алый от заходящего солнца небосвод над Невой озарился мириадами ярких огней. Всполохи салюта были видны далеко над заливом, на Котлине[8], на кораблях, стоявших на Кронштадтском рейде. Матросы, забравшись на ванты и реи, размахивали шляпами и кричали «ура!». Звонкими голосами им дружно вторили кадеты Морского корпуса, забравшиеся на крепостные бастионы.

Три года назад сгорело дотла здание Морского корпуса в Петербурге на Васильевском острове. То ли не нашли подходящего места в столице, то ли решили, что морякам лучше быть ближе к морю, но Екатерина повелела перевести корпус в Кронштадт. Разместился он в Итальянском дворце, принадлежавшем когда-то Меншикову, на берегу Кронштадтской гавани. Порядки стали построже, чем в Петербурге. Обычно кадетов в город не отпускали, дабы оградить от дурного влияния матросов, мастеровых, рабочих, прачек и кухарок, наводнивших город. Исключение составляли праздники, подобные сегодняшнему.

У самого края крепостной стены, взявшись за руки, всматривались в далекие зарницы огней братья Сенявины. Сергей учился в первом, старшем кадетском классе. С трудом дались ему классы, в которых обучали «наукам ниже тригонометрии». Скоро должны присвоить звание гардемарина.

В прошлом году, наскоро распрощавшись с отцом, Митя переступил порог корпуса. Отец сдал его на руки майору Голостенову, и взрослые тут же отправились в трактир. В те времена было принято всякое дело «закреплять» хмельным застольем. Вечером, когда дежурный позвал к выходу успевшего переодеться в мундир Митю, у крыльца, изрядно выпившие, беседовали отец и Голостенов.

Николай Федорович обнял сына и сказал:

— Ну, Митюха, прощай. Спущен корабль на воду, отдан Богу. — Он подмигнул стоявшему рядом Голостенову, плюхнулся на овчинный тулуп, расстеленный в санях, и крикнул вознице: — Пошел!

Застоявшиеся лошади, захрапев, рванули с места и, скрипя полозьями, сани исчезли за углом.

Митя вздохнул и со смешанным чувством робости и любопытства отправился в ротное помещение.

Порядки в корпусе оказались совсем не похожими на те, к которым Митя привык в полковой школе Боровска. Подобно другим однолеткам-новичкам, испытывал он насмешки кадетов и гардемарин.

Однажды вечером в умывальной рослый белобрысый гардемарин из старших классов поманил его пальцем и, лукаво улыбаясь, попросил:

— Сгоняй-ка, братец, в первый гардемаринский класс, разыщи там гардемарина Хвостова и спроси для меня книгу: «Дерни об пол». Скажи ему, мол, Телятин спрашивает. — И он объяснил, где найти Хвостова.

Стоявшие поодаль кадеты загадочно ухмылялись.

Митя стремглав побежал в другое здание и в коридоре столкнулся с Сергеем. Узнав, в чем дело, тот отвел брата в сторону и объяснил злую шутку. Стоит ему сказать: «Дерни об пол», как он, подбитый ногою гардемарина, полетит на пол.

— А еще, — продолжал Сергей, — остерегайся, ежели пошлют вроде бы тоже за книгой — «Гони зайца вперед»: гоняют от одного к другому, пока кадет не выбьется из сил.

В ту пору нравы в Морском корпусе стали заметно ухудшаться. Когда два года назад корпус переводили из Петербурга, многие преподаватели и командиры не захотели расставаться со столицей и в Кронштадт не поехали. Правда, директором корпуса остался, как и прежде, вице-адмирал Голенищев-Кутузов[9], но он в Кронштадт наведывался один-два раза в год, а все дела по управлению вверил своему недалекому помощнику. Тот же все передоверил упомянутому майору Голостенову, «человеку средственных познаний, весьма крутого нрава и притом любившего хорошо кутить, а больше выпить…».

…Сумрачно и зябко в ротном помещении под утро. За ночь «северок» напрочь выдует остатки тепла. Кое-как застекленные оконца позвякивают под напором ветра. Калачиками съежились кадеты, укрывшись с головой под жиденькими одеяльцами… Однако и поспать лишку не давали. В шесть утра ударял колокол.

— Подымайсь! — хрипло голосил невыспавшийся дежурный фельдфебель.

В тот же миг Сенявина обожгло холодком. Одеяло лежало на полу, а рядом хохотал, прыгая на одной ноге, сосед по койке Алешка Владыкин.

— Ну ты, фефела, гляди — булку проспишь!

Быстро умывшись, на ходу застегивая зеленые сюртуки, толпясь в дверях, кадеты выскакивали из деревянных флигелей, стремглав бежали по свежевыпавшему снегу в главное здание. Длинный сумрачный коридор тускло освещали две масляные лампы. Толкаясь и галдя, кадеты строились во фронт. С появлением дежурного унтер-офицера гвалт мгновенно прекращался. Выпятив губу, сонными глазами тот придирчиво осматривал строй. За ним двое старших кадетов несли корзинку со свежеиспеченными булками и раздавали каждому в строю.

— Что, опять рожу не помыл? — распекал унтер второгодка. — А под ногтями черным-черно! Лишить булки!

Остановился перед Сенявиным, поддел пальцем нижнюю петлю на сюртуке.

— Нешто пуговицу пришить невмоготу? Без булки!

Митя шмыгнул носом, а стоявший рядом Вася Кутузов толкнул локтем, зашептал:

— Не горюй, половину дам.

Потом мчались в столовую, расхватывали кружки со сбитнем, норовили выбрать побольше… Наскоро позавтракав — бегом в классы. Не дай Бог задержаться, вскочить в класс после удара колокола. Вездесущий инспектор манил пальцем, ехидно спрашивал:

— Пошто, господин кадет, на ходу спите? Так и Богу не успеете помолиться, славу Отечества проспите.

На первый раз отводил к окну, увещевал, напоминал о великих мира сего, о Цезаре, о Ганнибале, о прилежании Аристотеля.

— А ведомо ли вам, что Великий Петр почти не спал, все бдел о благе матушки-России? Как же вы стыда не имеете, казенные деньги проживаете впустую?

Во второй раз инспектор брал кадета за шиворот и отводил в каптерку к боцману.

— Ведро и швабра на целый день — драить пол в коридорах.

Старшие кадеты, при всех строгостях, ухитрялись избегать карающей десницы начальства. Более того, некоторые из них скрашивали свое житье-бытье «непозволительными шалостями».

При корпусе состоял десяток-другой сторожей из отставных матросов. Жили они в отдельных каморках в пристройке. Когда у старших кадетов заводились деньги — присылали из дому, — они подговаривали сторожей купить вина. Много ли надо хмельного юнцам… Захмелев, кадеты резались в карты. Иногда их ловили унтер-офицеры. Попадало всем. Сторожам штрафы, а кадетам розги. Но старшие начальники, вроде майора Голостенова, смотрели на эти проделки сквозь пальцы.

Грешили и сами офицеры. Прапорщик Мусин-Пушкин спьяну заколол шпагой корпусного цирюльника. На следствии оправдался:

— Сам он на меня наскочил, на шпагу и напоролся.

Отделался за убийство двумя месяцами тюрьмы.

Глядя на начальника, ротные командиры и воспитатели старались не отставать и жили по присказке «куда игумен, туда и братия». Вместо разумных воздействий воспитание кадетов в основном сводилось к порке розгами. Пороли часто. Но не забывали и о душах. Молитвой кадеты начинали день и кончали вечером после ужина. По воскресеньям читались в корпусной церкви акафисты, молитвы, слушались благодарственные молебны. В каждой роте висела икона Божьей Матери, перед которой круглые сутки теплилась лампада. По вечерам и субботам кадеты зубрили Евангелие.

В Великий пост кадеты кормились одним квасом и хлебом. Постились до того, что иногда в церкви кто-нибудь из них падал в обморок.

Будни занятий тянулись монотонно. За окнами в десяти саженях плескалось море. В кронштадтских гаванях наполнялись ветрами странствий паруса уходивших в плавание кораблей. Одних они манили, другие, глядя на вздутые паруса, поеживались.

Многих кадетов первогодков и второгодков отпугивали тяготы морской службы, и они старались под каким-нибудь предлогом удрать из корпуса. Некоторые прикидывались больными, другие ленились и учились кое-как… Ежегодно за лень и плохое поведение десятки кадетов отчислялись в морские батальоны, малолетних отсылали домой.

Присмотревшись, шустрый Митя уяснил, что учиться можно кое-как, и старался в то же время не отставать от сверстников в разных проделках. За шкоду наказывали розгами, секли больно, но резвости у Мити не убавилось.

На третьем году Сергей ушел в плавание, Митя загрустил и стал подумывать, как бы потихоньку улизнуть из корпуса. Для начала решил притвориться непонятливым Митрофанушкой[10], авось отчислят по неспособности к наукам. Хитрость вначале удалась. Преподаватели заговорили о его бестолковости, и, быть может, задуманное осуществилось, если бы в ту пору не вернулся из Средиземного моря с эскадрой дядя, капитан второго ранга Сенявин Иван Федорович.

В дождливый октябрьский день после обеда Митя, вместо классных занятий, по привычке забавлялся с друзьями игрой в «кокосы», или в щелчки по лбу. Неожиданно в дверь просунулась заспанная физиономия фельдфебеля:

— Эй, Сенявин! Живо одевайся и ступай на выход. К их высокоблагородию в гости отпущен.

Митя, недоумевая, быстро переоделся в мундир и, подгоняемый фельдфебелем, зашагал по коридору. Увидев в вестибюле дядю, он почему-то сразу вспомнил прогулки по набережной пять лет назад, первое знакомство с судами, и ему стало весело. Однако дядя довольно прохладно поздоровался с племянником и по дороге не разговаривал с ним.

Возвратившись из плавания по Средиземному морю, Иван Федорович получил письмо из Комлева от жены брата. Она просила присмотреть за Митей и Сережей. И оказалось, что Сергей успевал неплохо, а с младшим Сенявиным происходило что-то неладное.

— Что же ты, брат, задумал? — строго спросил Иван Федорович, едва успели они раздеться. — Все командиры о твоей нерадивости твердят. Может, приболел?

— Что вы, дядечка, — не смущаясь, ответил Митя. — Здоров я, токмо вот, — он запнулся, — к поспешанию в науках тяготения не обретаю.

— Ну, это дело поправимое, — сразу повеселел дядя.

Спустя полчаса Митя лежал в людской, привязанный к лавке, а денщик-матрос привычными движениями размеренно стегал его розгами по обнаженным ягодицам. Как заметил дядя, «секанцы» не были для племянника чем-то необычным. Он сам спустил штаны, улегся на лавку и вначале не плакал, а лишь слегка вскрикивал при каждом ударе. Отсчитав, как было приказано, два десятка, матрос отвязал Митю, осторожно вытер мокрым полотенцем вспухшие, все в темных подтеках ягодицы и помог ему одеться.

Дядя вытер носовым платком мокрое от слез лицо племянника, взял за плечи, повел наверх, в столовую. Как ни в чем не бывало сели обедать, а Иван Федорович, кивнув на стену, где висел гобелен с гербом Сенявиных, сказал:

— Славный род Сенявиных с голубыми водами веками связан, Российскому государству столетиями верой и правдой служит. Петр Великий чествовал прадеда твоего Акима и дедов твоих покойных, Наума, Ивана да Ульяна — сыновей Акимовых. — Дядя перекрестился. — На морях они славу Отечеству добывали.

Жена Ивана Федоровича поставила перед Митей голубую чашку с чаем, а дядя подвинул конфетницу и продолжал:

— Отец твой при адмирале Сенявине состоит на важной государевой службе, в черноморских просторах ныне обретается. Так что негоже тебе марать род наш, а, напротив, возвышать его надобно делами достойными.

Иван Федорович покосился на уплетающего конфеты племянника.

— Служба морская, братец ты мой, дело многотрудное, однако заманчивое, ежели полюбится, то навек. Но к делу тому чтобы приступиться наверняка, ума палата требуется. Для того вас и наставляют в корпусе. Море-то с неучей спросит строго. Там и живота лишиться недолго по незнанию. — Вспомнив о чем-то, Иван Федорович вздохнул: — В запрошлом году на Средиземном море буря сделалась жестокая. Темной ночью линейный корабль «Азия» с эскадрой разлучился, и более про него никто ничего не слыхивал. Корабль, братец, и вся команда с ним сгинули без следа в пучине.

Митя замер, перестал жевать конфеты, удивленно поднял брови:

— Неужли никто-таки не спасся?

— Нет, Митя, ни един человек. — Дядя помолчал и улыбнулся: — Однако на всякую беду страху не напасешься. Другие суда знатно басурман колотили.

Заметив, как загорелись глаза племянника, Иван Федорович заговорил о недавних сражениях в Средиземном море. Он служил под командой героя Чесмы, прославленного адмирала Спиридова. Корабли бомбардировали турецкую крепость Мителину. Неприятель бесчинствовал там над мирным греческим населением. После бомбардировки отряд моряков высадился на берегу, освободил отчаявшихся греков, захватил и сжег вражеские корабли. Дядя два года командовал бомбардирским кораблем, участвовал во многих схватках с турками…

Сидя на краешке стула, Митя задумался. Вдруг представился отец на палубе корабля в сражении, рядом с адмиралом, бесстрашно стоящий под свистящими вокруг ядрами. Ему стало стыдно…

Поздним вечером Сенявин-старший пошел проводить племянника. Дождь кончился, на пустынных, полутемных улицах Кронштадта встречные матросы вытягивались в струнку и отдавали честь. Отвечая вместе с дядей на приветствия, Митя невольно подтягивался и горделиво косил взглядом на капитана второго ранга.

Вернувшись в роту, он уже не носился, как прежде, с одноротниками по коридорам. Перед сном долго ворочался, вспоминая события минувшего дня. Как ни странно, последствия «секанцев» не чувствовались. Грезились корабли с белыми парусами. Будто на огромных крыльях стремились они по пенящимся морским волнам, окутанные пороховым дымом…

На другой день сверстники заметили, что Митя не озорует, как прежде, на уроках сидит смирно и внимательно слушает преподавателей.

Как и всегда, утром уроки начинались с математики. Верхний, то есть старший, геометрический класс, в котором учился Митя, с осени вел профессор Курганов Николай Гаврилович[11]. Он единственный из всех преподавателей переехал вместе с кадетами из Петербурга в Кронштадт. Пожалуй, только на его уроках даже несмышленые кадеты не бездельничали и занимались с удовольствием. И в этот раз урок начался необычно. Среднего роста, худощавый, со смешной косичкой, Курганов выслушал рапорт дежурного кадета, положил журнал на стол, медленно прошелся по классу и остановился около стола, за которым сидел Митя.

— Господам кадетам надобно помнить, что всякая наука познается лишь трудом кропотливым и потому требует усилий немалых.

Уж Курганов-то по себе знал истинную цену приобретения знаний. Сын отставного унтер-офицера, будучи незаурядных, разносторонних способностей, Курганов в свое время учился в Москве в Навигационной школе. Двадцати лет был определен в «ученые подмастерья», владел в совершенстве французским, немецким, английским, хорошо знал латынь. Обошел на кораблях всю Балтику, проводил геодезические и астрономические исследования. Его «Универсальная арифметика» затмила единственную до того времени «Арифметику» Магницкого, а «Письмовник» был настольной книгой по грамматике не только в корпусе, но и во всех учебных заведениях России.

— В море, на корабле ли всяк ответчик не токмо за себя, но и за товарищей и подопечных своих. Потому дело морское твердо знать и творить должен, а оное без математики ничто, ибо она есть матерь всех наук. — Преподаватель окинул взглядом класс. — Вот ты, Сенявин, пройди-ка к доске и обозначь начальные тригонометрические элементы.

Еще месяц назад Митя вряд ли бы ответил на подобный вопрос. Однако в этот раз, на удивление своих товарищей, он все толково вычертил, бойко пояснил без запинки и заслужил похвалу Курганова.

На Покров день вернулся из похода в Ревель брат Сергей. Над верхней губой у него смешно торчали щетинки усов. Он повзрослел, возмужал, на ладонях затвердели мозоли. Вечером, после молитвы, братья примостились на подоконнике в конце длинного темного коридора. Важно потрогав щетинки усов, Сергей сказал:

— Море, Митяй, поначалу страсть ужасным кажется. Особливо в ночную вахту во время шторма. Кругом тьма кромешная, за бортом пропасть черная, ветер воет, палуба ходуном ходит. — Сергей опять потрогал верхнюю губу. — Ну, а ты знай поспевай снасти перекладывать, паруса переворачивать с борта на борт.

Он остановился, посмотрел на Митю, ожидая, что брата проймет страх, а тот нетерпеливо толкнул его локтем:

— Ну-ну, а сгинул ли кто в пучине?

— Нет, братец, все живы и целехоньки остались.

Митя разочарованно вздохнул, но когда Сергей начал вспоминать о разных местах и портах, где ему пришлось побывать, оживился. Море начинало открываться ему заманчивыми берегами, о которых он ничего не знал и не слыхал. Завлекательный рассказ брата прервал резкий звон колокола, извещавший о вечерней молитве. Не раз еще длинными зимними вечерами Митя тащил брата на то же место и настырно выспрашивал у него о новых происшествиях, случившихся в летнюю кампанию.

Минуло весеннее равноденствие, с каждым днем солнце припекало все сильнее. В конце апреля кронштадтские гавани окончательно очистились от льда, и на внешний рейд один за другим потянулись, буксируемые шлюпками, корабли эскадры.

…Шальная волна окатила гардемарин, сбившихся на стенке Средней гавани в тот момент, когда к ней ошвартовался барказ с линейного корабля «Преслава». Гардемарины не успели еще отряхнуться, как находившийся с ними долговязый мичман крикнул:

— Однокампанцы, шевелись! Мигом на барказ! Не то без обеда останетесь!

«Однокампанцами» в корпусе звали всех, кто впервые участвовал в дальнем плавании. В следующую кампанию они уже носили прозвище «двухкампанцев».

На верхней палубе «Преславы» гардемарин встретил суровый на вид, коренастый старший офицер. Задержавшись около Сенявина, он спросил, не приходится ли Дмитрий родственником командиру «Преславы», капитану первого ранга Сенявину Ивану Федоровичу.

— Это мой дядя, — несколько смешавшись, ответил Дмитрий. Он давно не заходил к дяде и не знал о присвоении ему нового звания.

Гардемарин разместили в небольшой каюте и расписали в команды, по мачтам. Сенявин попал на фок-мачту, где управлялись три десятка матросов под командой унтер-офицеров и боцмана. Гардемарин поставили к булиням — снастям самого нижнего паруса, фока. Сделано это было затем, чтобы первое время они работали на палубе и присматривались к работе марсовых на верхних реях и парусах, где требовались сноровка и опыт.

Двое суток простояла «Преслава» на Малом кронштадтском рейде в ожидании попутного ветра. Погода установилась по-летнему жаркая, но безоблачная. Щедрое майское солнце почти круглые сутки грело зеркальную гладь залива. На третий день после подъема флага вестовой командира разыскал Дмитрия:

— Вас, барин, их высокоблагородие господин капитан требуют.

К гардемаринам-однокампанцам по традиции все нижние чины, в том числе и унтер-офицеры и боцмана, обращались «барин».

В просторной капитанской каюте было прохладно. В углу стоял большой стол, за которым в кресле сидел Иван Федорович.

— Гардемарин Сенявин, — громко доложил Дмитрий.

Иван Федорович улыбнулся в усы, вышел из-за стола, взял племянника за плечи, подвел к дивану, закрепленному у борта, усадил и сел рядом.

— Ну вот, Дмитрий Николаевич, и начинается твоя первая кампания.

Дмитрий несколько смутился. Прежде никто не называл его по имени и отчеству, а дядин голос звучал как-то непривычно, торжественно и в то же время доверительно, по-дружески.

— На «Преславу» я тебя, конечно, не рекомендовал, — продолжал Иван Федорович, — но, коли ты сюда определен, постарайся, брат, сию кампанию с наибольшей пользой отплавать. Для тебя многое здесь впервой, и по тому, как ты это усваивать станешь, может определиться успех всей твоей службы. Примечай всяческую мелочь в корабельной службе, от побудки до сна, на якоре и под парусами. Вникай во все, ибо на судне от каждой ничтожной вещи может случиться неприятность в море. — Иван Федорович положил руку на колено племянника: — Наиглавнейшее — присматривайся к матросам, перенимай у них все приемы. Они многоопытны и умельцы в своем деле. Ежели что не внятно, спрашивай у них, вникай. Зазорного тут нет ничего. Они такие же люди, только звания низкого. В моем экипаже запрещено боцманам баловаться линьками[12], а господ офицеров стараюсь удерживать от недостойного обращения со служителями и рукоприкладства. Сие недостойно чести дворянина.

Дмитрий впервые слышал подобные рассуждения. Дядя слегка вздохнул, грустно улыбнулся:

— Однако наших господ офицеров разве удержишь? У многих дурные привычки с пеленок взращиваются. Ты сему не подвержен был и старайся не приучаться.

Слушая дядю, Дмитрий, пожалуй, впервые задумался о жизненных правилах. В самом деле, в Комлеве, на их усадьбе, он ни разу не видал рукоприкладства родителей к крестьянам. Мать, Мария Васильевна, всегда считала великим грехом поднимать руку на себе подобных и вслух осуждала помещиков, притеснявших своих крестьян. В корпусе же многие кадеты зачастую не стеснялись говорить с презрением о матросах…

К вечеру с устья Невы потянул легкий ветерок. Едва гардемарины успели поужинать, как над открытым световым люком засвистели боцманские дудки и раздалась зычная команда:

— Пошли все наверх! Паруса ставить!

Когда Дмитрий подбежал к фок-мачте, все матросы были на месте, а над палубой гремел голос старшего офицера:

— Марсовые к вантам!

Спустя минуту марсовые — самые сильные и расторопные матросы — стояли по обе стороны фок-мачты и всех других мачт, около вант — веревочных лестниц, идущих снизу от борта к верхним реям, на марсы и салинги. Не успела прозвучать следующая команда: «По марсам и салингам!» — как марсовые устремились вверх по вантам.

Достигнув марсовых и салинговых площадок, они, держась за приподнятые рейки-перила, разбежались по реям. Ловко спустившись, переступая по натянутым под реями канатам-пертам, перегнувшись через реи, они сноровисто орудовали со снастями, отдавая паруса.

Закинув голову, Дмитрий следил, как в лазурном небе покачивались огромные мачты с раскинутыми, будто крылья, реями, опутанные паутиной вант и снастей, среди которых бесстрашно действовали матросы. Ветер усилился, и когда корабль кренился, то казалось, что стоявшие на концах рей — ноках — матросы не удержатся и неминуемо слетят в волны. Однако все они работали размеренно-привычно и в то же время быстро. Прошло две-три минуты, и на реях распустились паруса. Расправляемые ветром, они, словно гигантские белоснежные крылья альбатроса, подхватили и стремительно понесли «Преславу».

Закрепив паруса, матросы спускались вниз, балагурили и шли перекуривать на бак. Возле мачт осталась лишь вахта. Несильный, но попутный ветер увлекал между тем корабли дальше на запад. Майское солнце, прежде чем зайти в этих широтах, долго катилось по горизонту, нехотя скрываясь в морской дали. За Гогландом ветер посвежел и стал задувать к западу. «Преслава» начала лавировать, часто меняя галсы. К полуночи развелась довольно крупная волна, и на выходе из Финского залива море заштормило по-настоящему.

Крепко спящий после вахты Дмитрий проснулся, ударившись лбом о переборку. В гардемаринской каюте, где жило шесть человек, царил полумрак, из иллюминатора пробивался серый сумеречный свет, давила духота. Все вокруг скрипело и ходило ходуном. Висевшая над столом лампа качалась, словно маятник, и нудно дребезжала. С верхней койки свесилась лохматая голова одноротника Квашнина:

— Небось, Митюха, мутит нутро у тебя?

Только теперь Дмитрий понял, что его сильно тошнит. Захотелось поскорее выбраться на свежий воздух. Он с усилием поднялся на койке. В этот миг корабль резко положило на борт, и Дмитрий стукнулся о стойку. Сверху и сбоку захихикали. Пересилив себя, он оделся и вышел из каюты. На палубе под трапом, прислонившись к переборке, сидели два матроса-первогодка и тихонько стонали, один из них испуганно крестился. Хватаясь за что попало, Дмитрий кое-как поднялся по трапу, приоткрыл люк и выбрался на верхнюю палубу. Резкий ветер и мириады мелких брызг сразу ударили в лицо и несколько освежили его. Цепко схватившись за леер, он сделал несколько шагов. Его опять замутило, и он опустился рядом со световым люком.

— Что, ваше благородие, мутит?

Над ним склонилась улыбающаяся усатая физиономия боцмана Пафнутьича. Побледневший Дмитрий, пытаясь в ответ улыбнуться, вяло кивнул головой.

— А вы стравите, — сочувственно сказал Пафнутьич и на вопросительный взгляд гардемарина отрыл широко рот, засунул в него два пальца и затем пояснил: — Определенно полегчает, потому вся нечисть наружу выплеснется. Только поближе к шпангоуту, штоб, значит, палубу не поганить.

Он помог Дмитрию подняться и подвел его ближе к борту. Проделав все, как посоветовал боцман, Дмитрий, к удивлению, почувствовал себя намного лучше, улыбнулся и с благодарностью произнес:

— Спасибо, Пафнутьич, и в самом деле полегчало. Теперь наперед буду знать, как эту хворость выводить.

Боцман добродушно ухмыльнулся, покрутил смоляные усы:

— Оно, ваше благородие, пообвыкнется, раз-другой — и все на место станет.

И действительно, не прошло и часа, Дмитрия снова затошнило, и приступы болезненной рвоты стали еще сильнее. Он опять стравил за борт и спустился вниз, в каюту. Все гардемарины лежали вповал и жалобно стонали в такт качке, когда корабль в очередной раз кренился на борт или взбирался на встречную волну. Кинувшись на койку, Сенявин впал в забытье. Его опять мутило. В эти мгновения почему-то вспоминал он свое тихое Комлево и мать. Будто сквозь сон послышалась зычная команда боцмана: «Пошел все наверх!» Но, обессиленный, он не мог даже поднять голову. В дремоте прошел час-другой, и наконец Дмитрий забылся в тяжелом сне. Однако утром, проснувшись, он не почувствовал мерзопакостных ощущений минувшей ночи. Голова не болела, и не крутило, хотя корабль покачивало. Вдруг захотелось есть. Потянувшись, он быстро вскочил и, увидев, что все гардемарины храпят, принялся дергать их и тормошить. Наскоро умывшись, побежал в гардемаринскую каюту, с жадностью выпил не один стакан крепко заваренного горячего чая, смачно закусывая булкой с маслом.

Наверх он успел вовремя, к подъему флага. Светило солнце, ветер посвистывал в снастях. Море еще катило седые валы, но качка заметно стихала. Все офицеры в белых кителях во главе со старшим помощником выстроились на шканцах. Из гардемаринов к подъему флага успели только трое, остальные получили позднее взбучку от старшего помощника. Команда в синих рубахах выстроилась вдоль борта.

За несколько минут до восьми часов наверх вышел, как всегда в ослепительно белом кителе, капитан первого ранга Сенявин, поздоровался с офицерами и поднялся на мостик, где находились старший помощник и вахтенный лейтенант.

— Флаг поднять! — раздалась команда вахтенного лейтенанта.

Все обнажили головы. Прозвучали восемь склянок корабельного колокола.

До обеда на корабле проводились артиллерийские учения. Гардемарины стояли на первой артиллерийской палубе рядом с артиллерийским офицером, который объяснял им правила снаряжения и наведения корабельных пушек.

С подъема флага — знамени корабля — начинался судовой день «Преславы», как и всякого другого корабля русского флота. Корабельная жизнь, размеренная и полная трудов, не затихала ни днем, ни ночью. Экипаж — душа корабля — нес свою беспримерную вахту, помогая соединиться сложному корабельному механизму с его естественной средой обитания — морем и ветром. Постичь премудрости вахтенной службы Дмитрию предстояло в следующую кампанию, нынче он постепенно приучался к корабельному ритму жизни, осваивал приемы и навыки содержания корабля в нужном порядке.

Все начиналось с побудки. На заре, лишь только звучали склянки — пять утра, — вахтенный лейтенант командовал с мостика:

— Команду будить!

Боцман выбегал на середину шкафута, останавливался у открытого светового люка, протяжно свистел в дудку и громко кричал:

— Вставать, ребята! Койки вязать! — и бежал на бак, в носовую жилую палубу.

Команда просыпалась не сразу. Матросы потягивались, крестились, перебрасывались прибаутками и шутками, но крепкие боцманские словечки таки поднимали их на ноги. Они вскакивали, быстро одевались, сворачивали и шнуровали постели в парусные чехлы-койки и укладывали их вдоль борта в специальные гнезда.

Умывшись забортной соленой водой и переодевшись в белые робы, матросы выстраивались во фронт на молитву. Сосредоточенно пели молитву, размашисто осеняя себя широкими крестами. Закончив молитву, матросы расходились завтракать. Если погода теплая, без дождя, ели прямо на палубе, расстелив брезент. Артельные матросы разносили приготовленные заранее коками кашу и крепкий чай в бачках. Гардемарины завтракали и обедали в своей гардемаринской каюте.

После завтрака начиналась приборка. Расписанные повсюду матросы чистили и драили корабль от киля до клотика. Разувшись, завернув до колен штаны, вооружившись скребками, камнями, парусиновыми ведрами и швабрами, гардемарины вместе с матросами вылизывали палубу. Терли ее песком и камнями, поливали из брандспойта, швабрили. Дмитрий быстро приноровился черпать воду ведром, то и дело опуская его из раскрытого пушечного порта на веревке за борт. Этому научили его матросы, но нужна была сноровка — на ходу того и гляди ведро могло улететь за борт навсегда. Закончив мокрую приборку, матросы драили до блеска все медяшки и подкрашивали железки. Одновременно с верхней палубой мыли борта, люки, прибирались в жилых палубах и кубриках, в трюмах.

И всюду, где терли, скребли, скоблили и драили, заглядывал неугомонный старший офицер. Следом, как правило, летели крепкие боцманские и унтер-офицерские крылатые словечки. На первых порах нелегко давались Дмитрию азы многотрудного матросского ремесла. Подчас кружилась голова, всю первую неделю ныла поясница, дубела кожа на руках, появились мозоли на ладонях. Иногда на палубе появлялся Иван Федорович, украдкой посматривал на племянника, едва заметно улыбался в пушистые усы.

После трехнедельного плавания, тихим июльским вечером, «Преслава» бросила якорь на Ревельском рейде. Унтер-офицеры объявили матросам, что назавтра капитан разрешил сход на берег, естественно, только части матросов, свободных от вахты и заслуживших это право усердной службой. Старший офицер объявил гардемаринам, что завтра все они пойдут на берег вместе с капитаном корабля. Обычно гардемарин-однокампанцев на берег отпускали с кем-либо из офицеров. На этот раз Иван Федорович взялся сам сопровождать их в Ревель. Он считал своим долгом обучать гардемарин, находящихся на борту его корабля, не только морской практике, но и правилам общежития и особенно поведению на берегу.

После первой беседы с племянником Ивану Федоровичу пришла мысль заняться его воспитанием. «Как-никак мальчонка седьмой годок растет без отеческого внушения», — думал капитан первого ранга. Делал же он это своеобразно, без нудных нравоучений, действуя через начальника Дмитрия — лейтенанта Прозорова, а иногда и боцмана. Да и времени для частого общения с племянником не было. У каждого из них в походе имелись свои обязанности. Дмитрий стоял положенные вахты, а Иван Федорович, как правило, дневал и ночевал на мостике. При плавании в шхерах и в непогоду он по двое-трое суток вовсе не покидал мостика.

Солнечным июльским утром, сопровождаемый неумолкающими криками юрких чаек, то и дело сновавших над зеркальной гладью Ревельской бухты, к берегу направился капитанский катер с гардемаринами.

Поскрипывали уключины, ладные гребцы дружно, без единого всплеска проводили весла вдоль борта. Как и на всех кораблях, для капитанской шлюпки подбирались отменные матросы. Капитан снял фуражку, вытер вспотевший лоб и, повернувшись, сказал:

— Сия бухта от мыса до островка Наргена, — он протянул руку с фуражкой в направлении возвышающегося у входа в залив острова, — почитай седьмой десяток лет, со времен Петра Великого, каждую кампанию служит пристанищем для российского флота.

Ласковый бриз и мягкие лучи солнца приятно обволакивали лица моряков. Иван Федорович продолжал:

— Отсюда создатель флота нашего вел эскадру к первой виктории над шведами у Гангута[13].

Дмитрий прищурился. Солнечные блики, переливаясь на глади бухты, слепили глаза. Он перевел взгляд дальше, к Наргену, неподалеку от которого стояли на якорях купеческие суда. Вдали за островом нагретый воздух, поднимаясь, рябил горизонт и узкую полоску неба над ним, и в этом мареве чудились паруса петровских кораблей.

А прямо по носу в безоблачном голубом небе торчали непривычные для глаза остроконечные шпили городских строений и костелов старинного города.

Впервые ступив на твердую землю после двухмесячного плавания, Дмитрий, да и другие гардемарины чувствовали себя неуверенно, их слегка качало из стороны в сторону, суша казалась зыбкой, ноги не ощущали, как прежде, надежной ее твердости. Переминаясь с ноги на ногу, они удивленно поглядывали друг на друга, смущенно озирались вокруг себя.

С пристани капитан повел гардемарин в крепость. Иван Федорович хорошо знал старинный город. Впервые побывал в нем двадцать лет назад гардемарином, а затем посещал много раз, почти каждую кампанию.

— Ревель старинный город эстов, — рассказывал, поднимаясь на холм, Иван Федорович, — в давние времена новгородцы называли его Колыванью. Прежде Ревель терзали пришлые тевтонские и ливонские рыцари. Храбрым жителям в противоборстве с ними часто помогали русичи из Новгорода и Пскова.

Гардемарины остановились у высокой крепостной стены. Между двумя башнями широкая арка, с воротами и причудливыми барельефами над ними, вела в крепость.

— Морские ворота крепости, — пояснил Сенявин, — ведут в старый город.

Улицы в городе непривычно узкие, непохожие на кронштадтские дома, сплошь каменные. Мощеные мостовые поражали чистотой. Навстречу попадались опрятно одетые горожане, ремесленники. Румяные девушки в белых чепчиках лукаво поглядывали на молодых людей и, отойдя, перешептывались и весело хохотали. Гардемарины смущенно переглядывались и заливались румянцем. Строгий режим в Морском корпусе запрещал какие-либо увольнения в город. Редкие часы, когда кадеты бывали в Кронштадте за минувшие годы, как правило, были заняты служебными делами. Правда, старшие, выпускные гардемарины пользовались правом увольнения, и многие из них уже были знакомы с кронштадтскими трактирами и сомнительными заведениями.

Вдоволь находившись по городу, моряки проголодались, и Иван Федорович повел всех обедать в небольшую, но уютную таверну, где пахло свежими булочками и копчеными окороками. Русские моряки здесь, видимо, были частыми гостями. Прислуживавшая женщина, миловидная жена владельца таверны, довольно сносно говорила по-русски. Она приветливо встретила моряков и особенно обходительно обслуживала капитана.

Возвратившись на корабль, гардемарины, сидя кружком на баке, до позднего вечера обменивались впечатлениями о первом сходе на берег после большого плавания.

На другой день «Преслава» снялась с якоря и вышла в море. День за днем на корабле, чередуясь по расписанию, устраивались то парусные, то артиллерийские, то абордажные, то десантные учения. Иногда внезапно раздавался сигнал пожарной тревоги, матросы готовили брандспойт, помпы, шланги. Гардемарины уже через месяц вместе с матросами ловко орудовали с парусами и снастями, научились снаряжать пушки и наводить их перед стрельбой. Дмитрию полюбились абордажные и десантные учения. Его захватывало, когда надо было стремглав спуститься по веревочному трапу в шлюпку, быстро отойти от борта на высокой волне и стремительно нестись на веслах к берегу. Не доходя уреза воды, матросы прыгали в воду, поднимая кверху ружья, чтобы не замочить их, и с криком «ура» устремлялись на штурм «неприятеля».

В дни, свободные от учений, гардемарины вместе с матросами занимались корабельными работами. Плели незатейливые маты — коврики из концов, щипали пеньку, красили шлюпки, учились вязать узлы, столярничать, плотничать.

Работая бок о бок с матросами, Дмитрий пытливо присматривался к этим людям и проникался к ним все большим уважением. Тяготы морской службы, линьки и зуботычины офицеров и боцманов, как правило несправедливые, не озлобляли их. А с годами они становились еще добрей и отзывчивей. В гардемаринской каюте не раз вспыхивали споры о матросах и правах над ними офицеров. Мнения всегда разделялись, но как-то получалось, что Дмитрий неизменно держал сторону матросов.

— Надобно нам более понятия иметь, что матросы суть такие же люди, как мы, — горячо отстаивал он свои взгляды среди однокашников. За минувшие месяцы он как-то незаметно привязался к матросам, многое перенял у них и научился простоте людских отношений. В разных перипетиях не теряли они присутствия духа, сглаживая шутками и веселыми проделками бремя морской службы.

Наступила осень. Штормовая погода неделями трепала «Преславу» в море. В начале сентября Иван Федорович получил распоряжение идти в Ревель, дожидаться там новопостроенного корабля из Архангельска и сопроводить его в Кронштадт.

Весь день шел дождь. Поздним вечером «Преслава» вновь отдала якорь на Ревельском рейде. Старший офицер не велел отвязывать паруса, а лишь подобрать их к реям и оставить на ночь для просушки. Утром, после подъема флага, лейтенант приказал одеться теплее и убрать паруса. Дмитрий с матросами направился к грот-мачте, часть матросов проворно полезла по вантам на марсы и салинги. В мачтовой команде были два матроса-неразлучника — Родионов Петр и Тимофей Чиликин. Ели и спали, работали и вахту стояли они всегда вместе, и всегда, где они находились, матросам было весело от их забавных выходок.

Не успели матросы разбежаться по реям, как вдруг с грот-брам-реи послышался истошный крик, в воздухе мелькнула чья-то тень, и за бортом раздался сильный всплеск. Через мгновение все матросы и офицеры подбежали к борту. На воде расходились большие круги от места, куда только что упал матрос.

— Шлюпку к спуску! — скомандовал лейтенант Прозоров, и стоявшие рядом гардемарины и матросы подбежали к шлюпке и начали быстро вываливать ее за борт.

В эту минуту из воды вынырнул Тимофей Чиликин. Его спас туго подпоясанный, добротный овчинный полушубок. Громко фырча, смахнув с усов воду, он вдруг погрозил кулаком и громко крикнул:

— Ну, погодь, Петруха, ужо я до тебя доберусь, морду расквашу!

Все сначала оцепенели, потом глянули на грот-брам-рею: на самом ноке, перегнувшись, стоял бледный Петр Родионов. Увидев, что его друг невредим, он быстро повернулся и проворно засеменил по рее к мачте. Все на палубе невольно захохотали и закричали упавшему за борт:

— Ай да Тимоха! Не сплошал!

Тем временем боцман выбросил за борт веревочный шторм-трап. Чиликин подплыл к нему, схватился и через минуту стоял на палубе.

На шум из каюты выбежал Иван Федорович. Узнав, в чем дело, приказал дать Чиликину чарку водки и отправил в кубрик переодеваться.

Все направились к грот-мачте, где боцман держал за шиворот Родионова. Капитан дал знак, и боцман отпустил его.

— Ты что же, подлец, товарища своего на погибель толкаешь? — строго спросил капитан.

— Ей-богу, ваше высокоблагородие, — Петруха перекрестился, он уже отошел от испуга, когда увидел, что с его другом все обошлось, и бойко вертел головой. — Не касался я Тимохи вовсе, а токмо и сказал ему: «Экий ты мешок, ступай на нок проворней, а не то я тебя спихну». А он, дурак, взявши и полетел с рея.

Стоявшие вокруг дружно рассмеялись, и Иван Федорович, пряча улыбку в усы, сказал:

— Видать, ты бахарь знатный. Добро все путем завершилось. Ступай к товарищу в кубрик да повинись перед ним.

Родионов, пряча глаза, нахлобучил фуражку и проворно побежал на бак. Четверть часа спустя они с Чиликиным, помирившись, рассказывали сгрудившимся вокруг матросам, как было все на самом деле.

Дмитрий задержался с гардемаринами около грот-мачты и, запрокинув голову, удивленно проговорил:

— Одно в толк не возьму. Коим образом Тимоха, с рея свалившись, о палубу не расшибся?

Вскоре «Преслава», сопроводив корабль в Кронштадт, вернулась на зимнюю стоянку в Ревель, а кадеты остались в Кронштадте. В стенах Морского корпуса, в отличие от корабельных страстей, жизнь текла по-прежнему, размеренно, рутинно. Многие гардемарины обрадовались, что наконец-то спят в кроватях, а не раскачиваются в такт волнам. В отличие от них, Дмитрий обнаружил, что серые каменные стены просторной ротной спальни кажутся ему ныне унылыми и тоскливыми. Его потянуло обратно на «Преславу», в небольшую уютную каюту, где в шторм скрипели переборки, временами над головой раздавался топот ног пробегавших матросов, а совсем рядом, рукой подать, за бортовой обшивкой, разбуженное ураганным ветром, гремело и стонало растревоженное море…

За полгода плавания, во время вахт и авралов, он привык к рискованным ситуациям, научился быстро прогонять страх и лихо выполнять порученное дело. Всегда действуя бок о бок с матросами в противоборстве со стихией, он привязался к ним и теперь скучал без их занятных прибауток…

В первые недели Сенявин сдавал годовые экзамены и был переведен в старший гардемаринский класс.

Среди гардемарин прошел слух, что старшие гардемаринские классы отправят в дальнее плавание вокруг Европы.

Незадолго до Рождества неожиданно приехал директор Морского корпуса вице-адмирал Голенищев-Кутузов. Давно не приезжал он в Кронштадт. После переезда корпуса из Петербурга не часто посещал он подопечных. Объяснялось это отчасти отдаленностью, отчасти занятостью. Кроме обязанностей директора на него возлагались другие заботы по Морскому ведомству.

Первым делом директор вызвал своего помощника, капитана первого ранга Федорова:

— Ныне, Николай Степанович, торговля наша на морях страдает, притесняют наши суда военной силой. — Директор подошел к большому глобусу, стоявшему у окна. — Американские компании чинят препятствия купеческим судам российским.

Федоров слышал, что Британия начала войну с Северо-Американскими Штатами за свои колонии в Америке. В ответ американские каперы[14] захватили торговые суда англичан и других государств, торговавших с Англией. Голенищев-Кутузов подозвал Федорова, повернул глобус и провел указкой от Скандинавии к Белому морю.

— Особливо здесь произвол творят на наших торговых путях.

— Ваше превосходительство, — осторожно перебил Федоров, — я не успел доложить вам, на прошлой неделе в корпус наведывались их высочество…

— Вот как? — оживился вдруг Голенищев. — Доложи подробней.

Обычно цесаревич Павел посещал Морской корпус вместе со своим наставником юности Голенищевым-Кутузовым.

— Прибыли они затемно, едва побудку сыграли, — докладывал Федоров, — как всегда, начал с камбуза, проверял дотошно, как булки выпечены, заглядывал в котлы. Гневался, что коки неряшливо одеты, фартуки грязные…

Пока Федоров докладывал, директору пришли на ум минувшие годы. Взойдя на престол, Екатерина почему-то выделила Голенищева-Кутузова среди других и назначила молодого капитана второго ранга исполнять обязанности директора корпуса. Видимо, это решение императрица связывала с будущим своего сына. Имела планы привлечь к делам военным, отвлекая от политики… Первым делом присвоила ему звание генерал-адмирала — высшее в военном флоте.

«Ревностное и неутомленное попечение императорского величества о пользе государственной и цветущем состоянии флота, — гласил указ императрицы, — желая купно с достойным в том подражанием блаженной и бессмертной памяти деду ее императорского величества государю императору Петру Великому вперить еще при младенческих летах ее вселюбящего сына и наследника цесаревича и великого князя Павла Петровича…»

Любила императрица при случае вспомнить Петра Великого. Хотела, чтобы ее считали его преемницей…

Через год Голенищева назначили наставником цесаревича по морской части. С той поры у него установились близкие, дружеские отношения с наследником престола…

— Их высочество затем присутствовали на завтраке, — продолжал докладывать Федоров, — после чего посетили занятия в кадетских и гардемаринских классах…

Павел проявил живой интерес к морскому делу. Вникал во все подробности строительства кораблей, обучения будущих офицеров.

У Белого озера, в Гатчине, начал сооружение верфи, задумал создать свою «потешную» флотилию…

— На занятиях по морской тактике, — монотонно звучал голос Федорова, — и корабельной архитектуре сделано было замечание в преподавании…

Благоволил наследник к сыновьям бедных дворян, способствовал их определению в корпус, вносил часто за них денежные суммы из своего генерал-адмиральского жалованья…

Неравнодушно относился к повседневной жизни флота. Просился еще в первую Архипелагскую экспедицию с адмиралом Спиридовым, но матушка одернула его в присутствии членов Адмиралтейств-коллегии, заставила покраснеть юного цесаревича.

— Нынче непригодны вы к долгому плаванию в море.

Месяц назад Павел, прослышав о предстоящем вояже эскадры на север, хотел пойти с ней в плавание.

— Матушка-государыня в который раз не пустила, — доверительно сообщил цесаревич Голенищеву-Кутузову…

Размышления прервал Федоров:

— Особое удовольствие их высочество выразили премьер-майору Курганову за математический класс…

— Добро, достаточно, — досадливо махнул рукой директор и коснулся опять глобуса, — стало быть, каперство в северных водах торговлю нашу в убыток ведет, — он на мгновение остановился, — посему ее императорское величество указ издали — в будущую кампанию, дабы сей произвол пресечь, снарядить в Ледовитый океан эскадру кораблей под командой контр-адмирала Хметевского, и дефилировать ей на широте от Нордкапа до горла Белого моря. По моему прошению, — продолжал Голенищев, — на ту эскадру повелено отправить для практики старших гардемарин. Посему вам, Николай Степанович, надлежит с назначенными гардемаринами отправиться на корабли, зимующие в Ревеле, и готовиться к вояжу. С вами пойдет куратор по астрономии.

За неделю до этого вице-президент Адмиралтейств-коллегии генерал по флоту Иван Григорьевич Чернышев принимал контр-адмирала Хметевского. Опытный, умудренный пятидесятилетний моряк, один из героев Чесменского боя, просился в отставку. У вице-президента намерения были совсем иные. Кроме Хметевского, некому было возглавить экспедицию в предполагаемом дальнем вояже. Екатерина одобрила выбор Чернышева.

— Болезни одолели, Иван Григорьевич, поясницу часто ломит. Ногами слаб стал, ноют к непогоде, — виновато объяснял Хметевский и смущенно улыбнулся, — откровенно, в последнее время потянуло меня к отчим местам, в деревеньку на Переяславщине…

— Будет, Степан Петрович, — укоризненно ответит Чернышев, — деревенька годик-другой потерпит. Бери пример с начальника своего прежнего, Спиридова Григория Андреевича. Он тебя на полтора десятка годков старше, на палубах кораблей, почитай, полсотни кампаний провел, хворал часто, ан в отставку ушел только три годка назад.

Хметевский смутился, а Чернышев, меняя тон, продолжал:

— Ее императорское величество вручает тебе эскадру в пять вымпелов для пресечения каперских нападений на купеческие суда наши. В северных морях крейсировать станешь от Нордкапа до Кильдина и далее. Эскадра ныне в Ревеле зимует. — Чернышев ухмыльнулся. — Возвернешься, тогда и о деревеньке потолкуем, а быть может, и сам передумаешь.

В первой половине января 1779 года Дмитрий Сенявин снова оказался в Ревеле в числе тридцати трех гардемарин, отобранных для плавания на эскадре Хметевского.

Поселили их на берегу в казарме, вместе с экипажем, но жили они в отдельной комнате. Продолжали заниматься астрономией, решали задачи. В море предстояло нести вахту помощников офицеров, определять по светилам место корабля. Занятия по астрономии чередовались с корабельными работами. Гардемарины руководили плотницкими, конопатными работами, помогали матросам. Каждую субботу ожидали с нетерпением — полдня проводили в бане. Резвились, выбегали наружу, нагишом кидались в сугробы. Договаривались на спор, на бутылку меда, — кто дольше проваляется в снегу. Чаще других призы с медом доставались Дмитрию.

Началась весна. Под мартовским солнцем наливались чернью проталины на дороге, ведущей к гавани, просинью проглядывали затейливые узоры тропинок, протянувшихся от берега к вмерзшим в лед кораблям. Матросы переносили на корабль такелаж — различные снасти, канаты, тали, блоки. На санях перевозили уложенные в тюки паруса. Работы прибавлялось с каждым днем.

После Пасхи случилась беда. В казармах готовились ко сну, как вдруг во дворе тревожно затрезвонил колокол. Дверь в комнату распахнулась, вбежал дежурный унтер-офицер и крикнул:

— Подымайсь! «Всеволод» горит! Живо всем на корабли!

Спустя полчаса экипажи были у кораблей. Из носового форд-люка «Всеволода» валил густой дым и вылетали искры. Вокруг него на льду толпилась команда. На верхней палубе показались командир «Всеволода» капитан второго ранга Берх с двумя офицерами. Весь в копоти, сбежав по трапу, он подскочил к контр-адмиралу Хметевскому, окруженному офицерами:

— Ваше превосходительство! Пламень внутри бушует вовсю! Корабль не спасти!

Хметевский подошел к борту, вокруг корпуса темнела каемка воды. Прикинул расстояние до берега, скомандовал:

— Матросов с пешнями, топорами на лед! Рубить полынью по корме! — И пояснил офицерам: — Надобно «Всеволода» оттащить к берегу, прочие корабли уберечь от огня.

Спустя полчаса по корме горевшего корабля зачернела полынья. На кормовых кнехтах «Всеволода» закрепили тем временем канаты. По дюжине матросов схватили каждый из них и по команде боцманов медленно потянули к берегу. Саженей через пятьдесят корма заскрипела, уткнувшись пером руля в отмель. За это время огонь разбушевался: пожар полыхал по всей верхней палубе. Языки пламени вырывались из портов нижней батарейной палубы, горящие головешки с треском вылетали из огненного чрева, шипели, падая на лед. Лица стоявших поодаль моряков обдавало жаром.

Лишь теперь Дмитрий понял, что промедли Хметевский еще немного — и пожар перекинулся бы на другие корабли эскадры. Словно угадывая его мысли, стоявший рядом однокашник, тезка и закадычный дружок Дмитрий Лызлов, произнес, прикрывая глаза ладонью:

— Промешкай адмирал еще малость — и вся эскадра сгорела бы дотла.

Огонь бушевал, пока не рассвело. Сгорел весь корпус, и, только добравшись до уреза воды, огонь утихомирился. Выгоревший остов сиротливо чернел посреди льда.

На другой день стало известно, что дело о пожаре на «Всеволоде» будет расследовано, а командиру «Всеволода» грозит суд. Следствие, однако, закончилось скоро, и выяснилось, что вины Берха нет. Тут же пришло уведомление из Петербурга о том, что взамен сгоревшего корабля прибудет другой, под названием «Дерись», из Кронштадтской эскадры, а Берх назначен командиром «Преславы» вместо Ивана Федоровича, переведенного по службе в Кронштадт.

В конце апреля и Ревельская бухта, и весь Финский залив окончательно очистились от льда. Эскадра вытянулась на внешний рейд и, дождавшись корабля из Кронштадта, направилась в дальний вояж.

По пути корабли зашли в Копенгаген. Якоря отдали на рейде в полночь. Утром, едва взошло солнце, Дмитрий вместе со своим другом-однокашником Матвеем Мухановым вышел на верхнюю палубу. Впервые открывался перед ними иноземный город за пределами России. В чем-то походил он на Ревель — островерхими шпилями, яркими черепичными крышами аккуратных домиков, утопавших в зеленых кущах садов, над которыми временами мелодично перезванивались куранты ратуши и колокола кирх.

Дмитрий и Матвей, воспользовавшись увольнением на берег, пошли побродить по городу. Вежливые и опрятные горожане напоминали ревельских жителей. На улицах царила такая же чистота, вдоль домов тянулись ухоженные палисадники и цветники, приглашали приветливо распахнутые двери таверн, лились звуки скрипок. Отдохнув в городском саду, гардемарины вернулись на корабль.

На другой день, с утра, задул остовый ветер, и Хметевский поспешил воспользоваться им, чтобы быстрее пройти проливы.

Когда «Преслава» вошла в узкий Зунд, командир вызвал на мостик гардемарин.

— Надобно остерегаться при плавании и Зунда, и следующих за ним Каттегата и Скагерака, — поучал он, — издавна моряки стараются как можно быстрее миновать эти проливы между скалистыми южными берегами Норвегии и окруженным предательскими отмелями побережьем Ютландии. Весьма часты здесь и бурные непогоды, и непредсказуемые течения…

Множество рыбачьих лодок нагло шныряли перед самым носом, выскакивали неожиданно то справа, то слева от «Преславы». Берх распорядился выставить дополнительную вахту из гардемарин на баке и по бортам, чтобы успеть вовремя подать нужную команду. Сам он круглые сутки не сходил с мостика, пока не вышли в Немецкое море и взяли курс на север.

Чем ближе к Нордкапу, тем ярче озарялся ночью и без того светлый небосвод. Однажды в полночь, к изумлению высыпавших на бак матросов, красный диск солнца покатился по горизонту, едва касаясь его, к востоку, а затем поднялся, отсчитывая новые сутки.

У Нордкапа Хметевский разделил эскадру и назначил каждому кораблю свою акваторию для охраны. «Преславе» выпало крейсировать к западу на меридиане Нордкапа.

Плавание в студеном море для всех почти было в новинку. Яркое незаходящее солнце слепило, но не грело. Освещенные его лучами громады отвесных скал побережья оживали зеленеющими пятнами скудных перелесков и белесыми макушками сопок, на вершинах которых снег не таял круглый год. На запад, север и восток простирались безбрежные, иссиня-свинцовые просторы океана. Однако спокойным он виделся редко. Частые туманы неделями скрывали светило. Шквалистые дожди, а иногда и снежные заряды то и дело рябили вспененное волнами море. В те минуты, когда проглядывало солнце, гардемарины мгновенно брали высоты светила и уточняли место корабля.

Шли недели, изредка у горизонта вдали белели паруса. «Преслава» устремлялась к ним, но это оказывались обычные «купцы», направлявшиеся в Архангельск. Берх решил подняться к северу, и за неделю с небольшим «Преслава» ушла на триста миль от Нордкапа. Зачастили снежные заряды, переходящие в снегопад. Утром в Петров день[15] на верхнюю палубу насыпало сугробы в пол-аршина. Ванты и паруса обледенели, и «Преслава» повернула обратно. За все время крейсирования американские каперы так и не встретились. Видимо, они прознали о русской эскадре.

В начале сентября корабли собрались на назначенном Хметевским рандеву[16] у Нордкапа. К ним присоединился отряд кораблей из Архангельска, и вся эскадра направилась в Кронштадт. Погода с каждым днем ухудшалась. Море штормило, все время налетали шквалы. Матросам прибавилось работы, то и дело приходилось менять паруса, а главное — успевать брать рифы, уменьшая парусность. Однажды ночью крепкий норд-вест развел крупную волну, корабли валяло с борта на борт. На рассвете едва матросы «Преславы» успели взять марса-рифы, как налетел сильный шквал. Следом раздался встревоженный возглас вахтенного офицера:

— На «Храбром» грот-мачту снесло!

Прямо по корме, сильно накренившись на левый борт, зарывался носом в волны фрегат «Храбрый». Рухнувшая грот-мачта волочилась и била по борту, грозя проломить его. Было видно, как лихорадочно рубили ванты матросы, среди волн появлялись и исчезали упавшие за борт. Не успел «Храбрый» освободиться от сломанной мачты, как рухнула бизань-мачта, а следом оторвало и швырнуло в бушующие волны марса-рею вместе с матросами, так и не успевшими взять рифы…

Подоспевшие корабли вылавливали из воды матросов, но спасти удалось немногих. В волнах погибло сорок три человека. Хметевский приказал одному из кораблей взять «Храбрый» на буксир и отвести его на ремонт в ближайший норвежский порт, эскадра направилась на Балтику.

Во время обеда в гардемаринской каюте Дмитрий вдруг озорно выпалил:

— В охотку бы мне побывать на «Храбром» в тот миг, когда там мачты рушились!

Гардемарины вначале опешили, а потом наперебой начали ругать Сенявина за неуместную шутку. Один лишь Василий Кутузов вступился за товарища: не все носы вешать. Надобно и в беде смешинку найти. Спор разгорелся, и на шум в каюту заглянул Берх. Узнав, в чем дело, он насупился:

— Негоже, когда товарищи в несчастии гибнут, потеху устраивать. А дабы тебе, Сенявин, в науку сие пошло, отправляйся-ка на фор-салинг вахту нести. Авось тебя там бурный ветер развеселит!

Напыжившись, Дмитрий вытянулся перед Верхом. И без того румяные щеки стали пунцовыми. Не впервой влетало ему за вольности. Досадуя на капитана и товарищей, взбирался он спустя полчаса на фор-салинг. «Делов-то, — думал он, — ну, брякнул сгоряча. Ведь без злого умысла. И в самом деле любопытно, как беда сказывается на людях. Я бы и сам, наверное, со страху окочурился».

Сказал то, что пришло на ум, лукавить было не в его натуре. К досаде примешалась горечь обиды — как-никак сегодня он именинник.

Однако все эти мысли исчезли, едва ступил он на фор-салинговую площадку. Вместе с мачтой ее мотало на добрый десяток саженей из стороны в сторону, когда корабль взносило с гребня одной волны на другой. Так продолжалось до самой полуночи, пока ветер не начал стихать и море несколько утихомирилось, небо постепенно прояснилось. Раскиданные стихией корабли соединились, пришли в порядок, и эскадра направилась на Балтику.

Не успели гардемарины возвратиться в Кронштадт, как им объявили, что сразу после Рождества начнутся экзамены на производство в офицеры. Гардемарины встревожились, потому что многое было позабыто, а то и просто не выучено. Однако Дмитрий в этот раз оставался спокойным. Как-то получалось, что в последние годы ему легко давались науки. Быть может, сказалась настырность, с которой он изучал предметы. Так или иначе, но, когда стали известны результаты, Дмитрий оказался в числе трех лучших гардемарин из всего выпуска…

Яркие блики майского солнца играли на высоченном подволоке[17] просторного, обрамленного колоннами вестибюля Адмиралтейств-коллегии. На верхнем его ярусе, посредине площадки, выстроились два десятка гардемарин, теперь уже бывших. Рядом с Дмитрием, переговариваясь вполголоса, стояли его однокашники-дружки: Матвей Лизунов, Василий Кутузов, Матвей Муханов, Тилон Перфильев…

Из бокового прохода в сопровождении членов коллегии вышел граф Чернышев. Он остановился перед строем, подал знак, и аудитор огласил высочайший указ о производстве «по экзаменам на вакцинации по флоту» из гардемарин в первый офицерский чин — мичманы.

Среди сопровождавших его Дмитрий разглядел и Алексея Наумовича Сенявина, который приехал его поздравить. Пошел третий год, как адмирал покинул флот на Черном море. Истерзанный малярией, он долго болел и в конце концов уехал в Петербург, где поселился в скромном домике на Васильевском острове. Несмотря на болезнь, летом бывал в Кронштадте, на шлюпке обходил корабли, частенько в Адмиралтействе высказывал советы по строительству кораблей. Когда торжественная церемония закончилась, он подозвал Дмитрия и наказал быть обязательно у него.

Весь день Сенявин-младший провел в хлопотах. Ездил к портному, отвез золотые эполеты пришить к мундиру, покупал башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки, шляпу с золотым галуном. Наконец, вечером, в полной парадной форме, явился к дяде.

Редко бывал в Петербурге гардемарин Сенявин и каждый раз старался забежать в этот уютный домик на Васильевском острове. Стены его были увешаны картинами морских баталий, портретами петровских адмиралов. Вдоль стен стояли на подставках модели парусных судов. В одной из комнат в массивном шкафу хранилась морская литература, собранная еще его дедом Наумом Сенявиным. Внизу, на отдельной полке, лежали мореходные инструменты. Всем этим Алексей Наумович всегда с охотой «довольствовал» своего двоюродного племянника.

Первым Дмитрий увидел отца, который продолжал адъютантскую службу у вице-адмирала. Николай Федорович и прежде, в Комлеве, не баловал детей вниманием, занимался больше охотой да борзыми. Последние же годы как-то сложилось, что отношения отца с матерью и сыновьями становились все прохладнее. В отличие от дяди, он довольно равнодушно встретил сына.

Алексей Наумович осмотрел гостя и заметил про себя, что вкус у племянника недурной.

— Чай, не токмо для парадов форма. Не упускай генерального дела. На кораблях-то смола да порох, ванты да шлюпки. Окромя кружев, схлопочи и робу для службы.

— Все платье для корабельной службы уже заказано, дяденька, — нисколько не смущаясь, ответил племянник.

Прежде чем сесть за стол, Алексей Наумович, взял с буфета заготовленный конверт.

— Вот тебе четвертной билет на обзаведение.

Немного сконфузившись, Дмитрий искренне поблагодарил дядю. По тем временам двадцать пять рублей составляли почти двойное месячное жалованье, тем паче что отец не дал ни копейки.

За столом больше говорил Алексей Наумович. Похвалил Дмитрия за примерные знания. Заметив, что опрятность в одежде обязательна для моряка, кивнул на ладно сшитый камзол:

— Однако, как говорится, береги платье снову, а честь смолоду. Молодые лета — время золотое. Вроде бы и погулять велено, однако, — адмирал при этом взглянул почему-то на сидевшего напротив него отца, — гуляй, братец, да не загуливайся. Ты нынче флота российского офицер и ответ несешь не токмо за себя, но и людей, по чину к тебе приставленных. — Дядя помолчал, пока подавали чай, потом продолжил: — Примеров дурных на кораблях немало. Впрочем, мнится мне, Митенька, что род наш древний Сенявиных ты не посрамишь.

Дмитрий смущенно засопел…

Алексей Наумович не зря намекал на время «золотое». Полгода назад, после возвращения от Нордкапа, Дмитрий, пользуясь правом старшего гардемарина, взял увольнение к дяде на Васильевский остров.

Субботним вечером возвращался из церкви. В сумраке все запорошило мокрым снегом, стало светло. Вдруг позади он услышал женский вскрик. Оглянулся и невольно побежал помочь. В нескольких метрах беспомощно барахталась, пытаясь подняться, женщина. Он подал ей руку, она чуть приподнялась, но едва ступила, вскрикнула и опять опустилась беспомощно на снег.

— Больно? — не отпуская руки, спросил Дмитрий.

Женщина жалобно всхлипнула, кивнула.

«А ведь это, кажись, девица», — подумал он и твердо проговорил:

— Вот что, сударыня, вы уж не пеняйте, но позвольте вам помочь.

Он быстро нагнулся, крепко обхватил ее за талию и помог подняться.

Девушка оказалась невысокой, но довольно плотной.

— Где ваш дом? — спросил Дмитрий.

— Там, господин офицер, — растерянно пролепетала девушка, показывая на противоположную сторону проспекта. При этом, как показалось Дмитрию, она с умыслом прижалась к нему, боясь, что ее оставят одну.

Так, обнявшись поневоле, они двинулись в путь и начали переходить улицу. «Однако девица, кажись, не из робких, — подумал Сенявин, — но и я не из таковых».

— Позвольте представиться, сударыня, — гардемарин Дмитрий Сенявин. А вас как величать?

— Анастасия, — чуть помедлив, ответила спутница. — А вот мы и пришли, сердечно вам благодарна. — Они прошли вдоль деревянной ограды и остановились у невысоких ворот.

Дернув несколько раз за кольцо в калитке, Дмитрий снял руку с талии и поддерживал девушку под локоть. Калитка распахнулась. В накинутом на плечи кафтане стоял моложавый бородатый мужчина.

— Настенька, что стряслось? — испуганно спросил он и, шагнув, подхватил девушку.

— Вот, братец, поспешила я вперед батюшки с матушкой, да оскользнулась. Спаси Бог, оказалась подмога, господин офицер выручил.

— Еще далеко не офицер, а только гардемарин, — шутливо произнес Сенявин.

Чернобородый, поддерживая сестру, шагнул во двор и пригласил Дмитрия:

— Сделайте милость, зайдите в дом.

Дмитрий пожал плечами — вроде бы неловко, но и отказаться неудобно.

В глубине двора виднелся добротный каменный дом в два этажа. Справа, вдоль забора, тянулись не то сараи, не то амбары.

В пристроенных сенях при свете фонаря Дмитрий разглядел Настю. Она оказалась довольно симпатичной девушкой, с карими, задорно блестящими глазами, вздернутым носиком, и тугой косой, спадающей на высокую грудь. В сени выпорхнула и защебетала совсем еще девочка, младшая сестра Насти:

— Ах, как тебя угораздило, небось теперь и плясать не сможешь? — Она стаскивала с Насти кожушок, брат поддерживал ее, а Дмитрий неловко переминался, собираясь уйти.

В это время на крыльце затопали сапогами, вошли отец и мать Насти. Узнав, в чем дело, отец проговорил:

— Как же, знаем вашего дядюшку, их высокоблагородие уважаемый человек в нашем околотке. — Он протянул руку к Дмитрию и решительно пригласил: — Вы позвольте вашу шинельку, милости просим чайку с нами откушать.

За столом разговорились, и Сенявин узнал, что Настя почти его ровесница, дочь купца второй гильдии Скоробогатова Михаила, брат ее Пантелеймон помогает отцу. Больше всех расстроилась младшая сестра Зоя:

— Как же статься нам теперь с танцами, Настенька?

Оказалось, что они приглашены на какой-то званый вечер в неподалеку расположенный Финляндский полк.

— Перетерпится, — пробурчал добродушно отец, прихлебывая чай.

За столом Дмитрий сидел как раз напротив Насти и не сводил с нее глаз. Впервые в жизни он испытывал легкое волнение и новое, безотчетное чувство к женщине. Видимо, и его невольная знакомая осталась весьма довольна неожиданным знакомством. То и дело она вскидывала озорные глаза на Дмитрия, без тени застенчивости беззаботно хохотала, обнажая белые ровные зубки…

На следующий день Дмитрий уехал в Кронштадт, но спустя месяц опять приехал к дяде на рождественские праздники. В этот раз он преднамеренно, на другой же день поутру, чинно прохаживался по проспекту мимо дома Скоробогатовых, обращая на себя внимание редких прохожих. Должно быть, заметили его и в купеческом доме. Калитка вскоре звякнула, и на улице показалась Настя. Дмитрий обрадовался, чуть не бегом направился к ней, взял ее за руки.

— Доброе утро, Настюша, — чуть покраснев, ласково проговорил он, глядя ей прямо в глаза, — как ваше здоровье?

Настя внезапно захохотала, притопнула валенками.

— Я, чай, и позабыла, что со мной тогда стряслось. — И неожиданно предложила: — Пойдемте, Митя, кататься на санках.

Спустя полчаса они лихо съезжали по наезженной горке на невский лед. День выдался солнечный, на санках катались и стар и млад, половина Васильева острова. Вокруг стоял хохот, играли в снежки. Когда в очередной раз, разогнав санки, Сенявин крепко обнял Настю, та, повернувшись, спросила:

— Митя, вам хорошо со мной? Мне очень.

Дмитрий кивнув, улыбнулся, зажмурился, прижался к ней щекой.

На следующий день они опять встретились и прогуляли допоздна. Двери открыл старый матрос-отставник:

— Их превосходительство просили вас зайти к нему.

Алексей Наумович сидел при одной свече напротив топившейся печки. Открытая дверца излучала жар, потрескивали сухие поленья. Адмирал молча кивнул на табурет, садись, мол.

— Ведомо тебе, что служба корабельная не для слабаков, — начал он издалека, — весной тебе быть мичманом предстоит. Всяк человек судьбу свою сам вершит, послушай доброго совета. В корпусе ты постиг лишь азы дела морского. Дабы флотским офицером на полный статус взойти, надобно годков десять-пятнадцать корабельной службы испытать. Берега месяцами не видать. А случится, пошлют на Черноморскую эскадру, а то и в Средиземное море? Молодая женка вряд ли вытерпит, блудить почнет. Теперь сам посуди. Ежели с молодых лет жениться, семью содержать, достаток быть должен. А какой он у тебя? Вона, отец твой едва концы сводит, хотя, правда, и погуливает. — Адмирал поворошил кочергой угли. — Впрочем, решай сам, но поразмысли…

Этот давний разговор Дмитрий вспомнил сегодня. Впервые надев офицерские эполеты, непременно хотел встретиться с Настей, которую не видел с рождественских праздников.

Однако когда он собрался, Алексей Наумович подозвал к окну и, кивнув на проспект, промолвил:

— Смотри не попади впросак. Думается, зазноба твоя переметнулась. Больно зачастили к той пристани серые шинелишки…

Дмитрий вошел в отворенную калитку и первой увидел Зою. Та почему-то покраснела и смутилась:

— Нынче Настя в отъезде…

— Когда же будет? — спросил Сенявин.

— Видимо, не скоро, — ответила Зоя и потупилась, — замуж она собирается за господина прапорщика…

Первые шаги

Дмитрия Сенявина вместе с однокашниками мичманами Матвеем Лизуновым и Василием Кутузовым по распределению назначили в Кронштадт на линейный корабль «Князь Владимир». Молодые мичманы уже знали, что «Владимир» готовится к походу в составе Атлантической эскадры для крейсерства у берегов Западной Европы. Эскадра снаряжалась для защиты русского торгового судоходства.

…Испокон веков в морях существовал разбой. Пираты шуровали, как правило, на оживленных торговых путях. Каперство приносило немалые доходы, так называемые «призы» — суда, а главное — товары. В трюмах всегда находился ценный груз, зачастую серебро и золото. На своих каперов смотрели сквозь пальцы, особенно в Англии, Франции, Испании. И даже пособляли пиратам, или, как их еще называли, арматорам, гласно и негласно. Потому что часть награбленного оседала в королевской казне. Некоторые разбойники становились национальными героями и получали большие чины. Как, например, англичанин адмирал Дрейк. Для охраны своих купцов державы выделяли военные корабли, отряды, не скупились, отправляя даже эскадры.

После Петра I, когда был создан русский морской флот, — Россия мощно выступила на рынке мировой торговли. Суда под трехцветным флагом бороздили северные моря, Атлантику, Средиземноморье, протянулись первые маршруты к берегам Северной Америки. Торговать было чем — лес, зерно, меха и пенька, масло, патока, мед… На русский флаг стали зариться каперы. В 1778 году американские каперы перехватили несколько судов, шедших в Белое море. Русские дипломаты взъерепенились. Видный и весьма дальновидный политик, первоприсутствующий Коллегии иностранных дел Никита Иванович Панин[18] представил в конце 1778 года свои соображения Екатерине II о необходимости «ограждения» прав российских торговых судов: «Сие ограждение долженствует, однако основываться на правилах, обще всеми державами признаваемых, а именно, что море есть вольное и что всякая нация свободна производить плавание свое по открытым водам». И Панин предложил: «Одинаковое противу англичан и французов поведение с американскими каперами почитаю и надобным для того, чтоб инако собственные наши торговые суда по всем другим морям не подвергнуть их мщению и захвату, как нации, которая сама их неприятельским нападением задрала. Известно, что американцы имеют в европейских водах немалое количество вооруженных судов, кои все и стали бы караулить наш торговый флот». Первоприсутствующий предлагал направить для защиты прав россиян эскадру, а командиру эскадры «с точностью предписать — дабы он во время крейсирования своего встречающихся английских, французских и американских арматоров отнюдь не озлоблял, но советовал им удалиться в другие воды… потому что вся навигация того края идет единственно к пристаням и берегам Российской империи». Вот так-то честно и справедливо, но спуску не давать. Кстати, Н. Панин одновременно являлся и наставником президента Адмиралтейств-коллегии генерал-адмирала цесаревича Павла.

К мысу Нордкап для ограждения торговли России от пиратов послали эскадру героя Чесмы адмирала Хметевского. Каперы утихомирились, но только на севере. Каперство началось в другом месте. Испанские крейсеры по королевскому указу начали перехватывать россиян у Гибралтара, в Средиземном море.

Купцы пожаловались. Вскоре последовал доклад русского консула в Испании: «Торговля и навигация между севером и Средиземным морем совсем прекратятся. А поскольку продукция России составляет значительную часть средиземноморской торговли, то российская коммерция от этого пострадает».

Чашу терпения правительства Екатерины II переполнила весть о задержании в испанских водах голландского судна «Конкордия», зафрахтованного для доставки русской пшеницы из Архангельска в Барселону. Остановленное при подходе к Гибралтару в середине декабря, оно было отведено в Кадис, где груз продали с торгов.

В конце декабря россиян вновь «обидели». У Гибралтара захватили русское торговое судно «Святой Николай», принадлежащее петербургскому купцу. Следовало оно с грузом пшеницы в Малагу. Привели «Святого Николая» в Кадис и быстренько распродали всю пшеницу по дешевке.

Испании сделали демарш. Императрица повелела снарядить эскадру в те края. В феврале Россия «для покровительства чести российского флага и безопасности торговли» приняла Декларацию, которую назвали «О морском вооруженном нейтралитете». Воюющим державам — Англии, Франции, Испании — объявлялись российские правила «для поддержания ее подданных противу кого бы то ни было». Правила гласили:

«1. Чтобы нейтральные корабли могли свободно плавать от одной пристани к другой и у берегов воюющих наций.

2. Чтобы товары, принадлежащие подданным воюющих держав, были свободны на нейтральных кораблях, исключая заповедные (т. е. военные) товары.

3. Что в определении таковых императрица придерживается того, что означено в X и XI артикулах коммерческого ее трактата с Великобританией, распространяя их на все воюющие державы.

4. Что для определения того, что может ознаменовать блокированный порт, должен таковым считаться только тот, ко входу в который стоит очевидная опасность по сделанным распоряжениям от атакующей его державы расставленными вблизи оного кораблями…

5. Чтобы сии правила служили основанием в судопроизводствах законности судов».

Моря и океаны соединяют все земли воедино на всем шаре земном.

Россия первой возгласила на них право свободной торговли.

К Декларации присоединились все нейтральные страны, одобрили ее и в Конгрессе Соединенных Штатов за океаном, как основанную «на принципах справедливости, беспристрастности и умеренности». Франция и Испания обязались соблюдать ее принципы. Особняком осталась Англия. Удар и был, собственно, направлен против вековой «владычицы морей». Деспотизм ее и безраздельное господство на море рушились. Потому Великая Британия официально не одобрила Декларацию.

Английский посланник в Петербурге Джеймс Гаррис всполошился, строчил донесения в Лондон, где старался принизить значимость Декларации.

— Какой же вред причиняет вам вооруженный нейтралитет, — насмешливо хитрила Екатерина, беседуя с Гаррисом, — или лучше сказать, вооруженный нулитет?

Нашлись противники нейтралитета и в России. Адмирал Самуил Грейг, англичанин, который прославился еще при Чесме, а к тому же был участником и исполнителем похищения невольной соперницы Екатерины — княжны Таракановой — из Ливорно. Такое не каждому доверяли.

Он-то и спросил Екатерину:

— Матушка, в прошлой войне пират Каччиони поступал в море так же, как и английские крейсеры поступают ныне с кораблями чужими. Однако ты Каччиони благоволила, чин дала. Противоречие в твоих действиях…

Екатерина вскинулась:

— А ты, адмирал, не путай грека с королем английским.

Декларация была хороша, но пока только на бумаге.

Требовалось подкрепить ее силой. Об этом спросила Екатерина при очередном докладе одного из авторов Декларации, вице-президента Адмиралтейств-коллегии Чернышева:

— Каковы и куда направите экспедиции?

— Ваше величество, у Нордкапа побывал Хметевский, одну снарядим в Лиссабон, поведет ее Палибин. Затем другая под командой контр-адмирала Сухотина направится в Ливорно…

Граф Иван Григорьевич Чернышев верховодил Адмиралтейств-коллегией двенадцать лет без малого. В свое время, в юные годы, четырнадцать лет состоял на дипломатической службе в Дании, Пруссии, Англии. По возвращении из-за границы в тридцать лет пожаловал был Елизаветой в камер-юнкеры. Она же поручила ему воспитание наследника Павла Петровича. Были у Елизаветы замыслы — выслать из России «голштинца» Петра[19] и его супругу Екатерину, принцессу Ангальт-Цербстскую. Наследником своим объявить хотела Павла. Но не успела…

Екатерина покровительствовала брату Ивана Григорьевича — влиятельному царедворцу Захару Чернышеву[20]. Вначале обласкала и Ивана Чернышева. Пожаловала его генерал-поручиком, назначила в Адмиралтейств-коллегию, наградила орденами. Все это не без умысла. Надеялась за дарованное получать от него донесения на сына. Однако ошиблась.

Иван Чернышев добился аудиенции и без натуги ответил прямо:

— Ваше величество, состоять при его высочестве шпионом не по мне, такого не будет.

Не привыкла Екатерина к подобным ответам от обласканных ею людей при дворе, где все покупается и продается. Слегка побледнела, сжала губы, кивнула. Прием окончен.

Вскоре удалила его от двора — назначила послом в Англию. Два с лишним года добивался юный Павел возвращения своего воспитателя.

Екатерина наконец смилостивилась, определила Чернышева вице-президентом Адмиралтейств-коллегии… Теперь он ведал всеми делами по морскому ведомству.

Екатерина торопила Чернышева, не скрывала своих намерений:

— Не мешкай, Иван Григорьевич, посылай кораблики в Португалию и Тоскану. Надобно Европе доказать наши права.

— Ваше величество, — напрямую ответил Чернышев, — моряки готовы, корабли несколько худы, припасов нехватка, казна скупится…

Ух, не любила Екатерина «худые вести», нахохлилась:

— Добро, сыщем…

Граф-то знал щедрость матушки-государыни. За одну ночку фаворитам отваливала по сто тысяч…

На следующий день Чернышев вызвал командира Атлантической эскадры контр-адмирала Палибина:

— Немедля отправьте в Адмиралтейство офицеров, даны высочайшие указания отпускать вам все без задержек.

Декларация между тем имела успех в Европе, Екатерина была неравнодушна к лаврам. Как-то при докладе Безбородко[21] в присутствии Храповицкого обронила:

— Как славно пришла мне первой в голову сия идея о нейтралитете.

Безбородко, промолчав, согласно кивнул… Храповицкий знал свое дело. Такие новости незамедлительно прошелестели по дворцу, понеслись в европейские столицы…

Граф Иван Чернышев, услышав об этом, доверительно, по-дружески сказал Никите Панину:

— Лукавит, однако, матушка-государыня, Никита Иванович. Ты ведь был зачинщиком послать эскадру Хметевского к Нордкапу. Ты первый мысли эти высказал в докладе. Князь Голицын сие давненько вынашивал.

Панин часто поверял Чернышеву, единомышленнику, сокровенное. Ухмыльнулся, развел руками:

— Славолюбия, Иван Григорьевич, нашей матушке не занимать, ты сам о том ведаешь…

В Кронштадте вытягивалась на внешний рейд эскадра под командой Палибина. Одновременно собирались эскадры в Северное и Средиземное моря.

На Кронштадтском рейде день и ночь сновали транспорта и шлюпки. Подвозили боевые припасы, шкиперское имущество, продовольствие.

Сенявина и Лизунова, к обоюдной радости, поселили в одной каюте. Почти месяц прошел в хлопотах. Парадные мундиры так и остались висеть на вешалках до выхода эскадры. Не пришлось даже проститься с петербургскими знакомыми.

С выходом эскадры в море жизнь постепенно наполнялась тем особенным размеренным ритмом корабельного распорядка, который знаком лишь морякам. Сенявин и Лизунов несли вахту при постановке и уборке парусов, переменах галсов. Выбегали к фок-мачте, где были расписаны по авралам. Свободные часы проводили в кают-компании.

С августа до октября эскадра крейсировала в Атлантике от мыса Сен-Венсен до Гибралтара. В конце октября начались беспрерывные штормы, в Атлантику пришла пора зимних ураганов. По договоренности с Португалией эскадра на зиму укрылась в Лиссабонской гавани, лучшей на Атлантическом побережье. Стоянку кораблям определили в одном из судоходных каналов устья полноводной реки Тахо, на берегах которой расположилась небольшая, но довольно уютная столица Португалии. Многомесячное плавание в штормовом море сменилось монотонными буднями якорной стоянки. Днем команды занимались корабельными работами, которых всегда достаточно, если капитан опытный и ревностный к сбережению судна. На «Владимире» капитаном был князь Леонтий Шаховской, человек уже в годах, лет под пятьдесят, и явно противоположный типу ретивого служаки. За долгие месяцы плавания мичмана ни разу не слышали, чтобы он на кого-нибудь кричал или бранился. Каждый день просыпался в 6 часов, пил чай, иногда с ромом или лимоном, потом долго приводил себя в порядок, завивал длинную смешную косичку, надевал колпак, шею закрывал розовым шарфом. Надев расшитые золотом туфли и форменный белый сюртук, к 8 часам выходил на шканцы к подъему флага, после чего опять спускался в каюту. В 10 часов появлялся на батарейной палубе на молитве. Пообедав, капитан ложился спать, а чтобы быстрее заснуть, заставлял вестового матроса искать у себя в голове или рассказывать сказки. Вечером он заходил в кают-компанию в байковом халате, пил кофе и метал банк. Если проигрывал первый рубль, то сразу же уходил, а выиграв, оставался допоздна. Кораблем под парусами, правда, капитан управлял лихо, а на стоянке корабельными делами заведовал разбитной старший офицер.

Вначале и Дмитрий и Кутузов удивлялись чудачествам Шаховского, а потом из рассказов сослуживцев поняли, что он «тянет» службу, чтобы получить приличный пенсион и Георгия 4-й степени за восемнадцать кампаний.

На берег командир почти не сходил, да и офицеров отпускали, как правило, с разрешения начальника эскадры капитана бригадирского ранга Никифора Палибина. Но Сенявину повезло.

Однажды утром после подъема флага капитан приказал ему:

— Отправляйтесь, Сенявин, к флагману, вы с ним знакомы, и спросите дозволения отпустить на берег шесть офицеров.

Взяв шляпу, Сенявин спустя час подходил к борту флагманского корабля. Поднимаясь по трапу, он вдруг вспомнил Кронштадт, Алексея Наумовича и отца, которые приехали проводить его и представили тогда Палибину…

Не успел он пройти к салону флагмана, как его окликнул закадычный дружок, тезка, мичман Лызлов.

— Куда несешься, Митяй, будто на свадьбу?

— Да вот, понимаешь, к бригадиру, надобно доложить… — смущенно улыбнулся Сенявин, обрадованный неожиданной встречей.

— Погоди, погоди, — взял его за плечо Лызлов, — бригадир не убежит, только что сел банк метать.

Привлеченные разговором, в коридор вышли еще несколько мичманов. Окружив Дмитрия, они начали тормошить его, дергать за полу сюртука. Отшучиваясь, он пятился по коридору в сторону салона. Быстро открыв дверь, Сенявин шагнул через порог и только успел увидеть сидевшего спиной начальника эскадры, который играл в карты. В тот же миг Лызлов ловко подставил ногу, и его приятель плюхнулся на четвереньки.

То ли Палибин слышал голоса в коридоре, то ли успел увидеть Дмитрия краем глаза, но, не оборачиваясь, громко произнес:

— Болван, ты никогда порядочно не войдешь, только и делов за тобой, что резвиться!

Сказано это было с напускной серьезностью. Дело в том, что Палибин знал дядю и отца Сенявина. Алексей Наумович перед отплытием эскадры просил флагмана построже спрашивать с племянника. Дмитрий, нисколько не обидевшись, доложил:

— Ваше высокопревосходительство, — здесь он умышленно назвал Палибина высшим, чем положено, титулом, зная, что тот всегда это любил, — князь Леонтий Никитич свидетельствует вам свое почтение и просит позволения…

Тут Сенявин запутался и никак не мог вспомнить, зачем же его прислал капитан. Немного подождав, Палибин повернулся, недоуменно глядя на покрасневшую физиономию мичмана, и добродушно спросил:

— Ну так что? — И, не получив ответа, кивнул на дверь: — Поди-ка, дурак, вон, а когда вспомнишь, придешь.

Почесывая затылок, Сенявин вышел на шканцы, где его немедля окружили хохочущие мичманы. Узнав, в чем дело, они начали строить различные догадки и версии, пытаясь помочь товарищу. Но делали они это озорно, с хохотом, пока Сенявин сам не вспомнил и не пошел к флагману. Выслушав его, Палибин разрешил офицеров отпустить на берег, после чего сказал Сенявину:

— Ты, мой друг, знай, что я могу тебя и розгами сечь. Дядя и отец твой дали мне на то право, ежели ты не перестанешь беситься. — Он помолчал немного, о чем-то размышляя, и продолжал: — В эту субботу пойдешь со мной на ассамблею в приличный дом. Да оденься понарядней, там дамы и девицы будут. А теперь ступай.

В отличие от Шаховского, Палибин за время стоянки почти каждый вечер съезжал на берег. В Лиссабоне его принимали министры, консулы, богатые негоцианты и вельможи. Русские офицеры встречали теплый прием во многих домах именитых горожан. Они были хорошо воспитаны, обходительны и хорошо танцевали, к тому же выделялись среди других моряков живым и веселым нравом. Чаще других русские офицеры посещали богатого негоцианта Стеца. Он поставлял эскадре продовольственные и другие припасы, и двери его дома всегда были открыты для русских моряков, а Палибин, с которым заключались все сделки, был самым желанным гостем. По субботам Стец устраивал веселые ассамблеи[22] с танцами, обильными угощениями, играми в карты. На этих вечерах, как правило, всегда бывал и дальний родственник Стеца, англичанин Стенли Плиус с двумя дочерьми, старшей Мэри и младшей Нанси. Если Мэри обычно не оставалась без внимания кавалеров, то о Нанси нельзя было этого сказать. Стройная голубоглазая блондинка, небольшого роста, худенькая, она в свои пятнадцать лет походила на подростка, и ее как-то не очень замечали. Кроме того, на вечерах всегда почему-то появлялись кавалеры раза в два старше и, как правило, намного выше ее.

В очередную субботу русский флагман представил Стецу совсем юного, статного, с озорными голубыми глазами офицера, который, едва появившись в зале, сразу пришелся по душе Нанси. И надо же было случиться, что на первый танец он пригласил именно Нанси. Дмитрий впервые попал на столь представительное собрание, однако не растерялся. Молоденькая, почти девочка, голубоглазая блондинка сразу пленила его, и, нисколько не смущаясь, с первыми звуками музыки он пересек зал и предложил ей руку. Едва сделали они несколько шагов, как Дмитрий выяснил, что Нанси не понимает по-русски ни слова. Зная сносно английский, он выступил в роли учителя. К концу вечера они уже изъяснялись, и Дмитрий дал слово Нанси обязательно быть в следующую субботу.

…Еще ни разу Стенли Плиус не позволял себе такого. Публика еще не начала съезжаться, а его карета уже стояла у парадного подъезда Стеца. И все эта неугомонная Нанси. С раннего утра она уговорила его приехать на бал точно ко времени. Обычно, как и все солидные люди, он появлялся в особняке Стеца не ранее чем через полчаса после начала торжества. Сейчас же он блуждал по полупустым залам, а Мэри и Нанси торчали на балконе у парадной лестницы. Музыканты давно ударили по смычкам, гости постепенно заполняли залы, а русских офицеров все не было… Порывы ветра яростно швыряли потоки дождя, быть может, их шлюпка не смогла подобраться к пристани? Наконец с первыми звуками вальса в вестибюле появились в блестящих от дождя плащах Палибин и его спутники. Сенявин сразу же увидел сестер Плиус, махавших ему веерами. Скинув на руки лакею плащ, ловко обойдя Палибина и поклонившись Стецу, он, перешагивая через две ступеньки, взбежал на балюстраду. Пригласив Мэри и Нанси, Дмитрий направился в зал, где Мэри уже поджидал кавалер. Они с Нанси закружились в вальсе, не отрываясь глядя в глаза друг другу. Дмитрию казалось, что они знакомы давным-давно. Вспомнилась вдруг Настя. «Пожалуй, они чем-то похожи, обе веселого нрава, озорные и беззаботные. Но Нанси легкая, будто одуванчик. А главное — глаза. Недаром говорят, что они зеркало души». Пришло вдруг на ум, как иногда черные Настенькины очи сверкали коварным огоньком. «У Нанси же все на виду, кажется, вся душа ее видна до самого донышка. Чиста и беспорочна…» После третьего танца, слегка утомившись, Нанси захотела пить. Они прошли в буфет. После лимонада Нанси увлекла Дмитрия в укромный уголок, и они присели на диване. Все это время они молчали. Нанси вдруг взяла ладонь Дмитрия и положила на свое худенькое колено. Голова у Дмитрия пошла кругом, он чуть наклонился и поцеловал ее в щечку. Нанси покраснела, улыбнулась, не отпуская руку, встала и потянула кавалера в зал.

Время шло, и их привязанность друг к другу росла, и уже на вечерах у Стеца все знали нежную пару, и ни кавалеры, ни девицы не пытались их разлучить. За столом они садились всегда рядом, а едва потеплело, выходили вместе в сад на прогулку.

…Пришла весна. Эскадра покидала Лиссабон, направляясь в крейсерство. Настала пора расставаться. Накануне у Стеца они мало танцевали, больше гуляли в саду, держась за руки. Каждый из них переживал в те мгновения грусть и боль от предстоящей разлуки. Видимо, пришло к ним светлое и неповторимое чувство первой любви, только со стороны кажущееся иногда наивным. Когда на прощание Дмитрий поцеловал Нанси, она заплакала… Спустя два дня она с сестрой приехала на набережную.

…Легкий ветерок с гор разогнал утреннюю дымку и развел небольшую волну в просторном устье Тахо. Один за другим снимались с якорей, ставили паруса и выходили в море корабли и фрегаты. «Князь Владимир» снялся с якоря вслед за флагманом «Иезекиилем». Поставив только нижние паруса — марсели, — корабль развернулся правым бортом к набережной, и Дмитрий с трудом разглядел подле кареты обеих сестер Плиус. Пробегавший мимо Кутузов хлопнул по плечу и ободряюще проговорил:

— Не горюй, Митя, Нанси небось с сестричкой развеются, а нас с тобой вскорости бурный ветер и подавно замотает, враз голову просвежит.

Дмитрий незаметно вздохнул, грустно улыбнулся. Порыв свежего ветра вмиг расправил марсель и закрыл набережную. Сенявин закинул голову. Его матросы, ловко орудуя на пертах, обтянули марсель, а на верхней рее готовили к постановке следующий парус.

Дмитрий перешагнул через фальшборт на руслени и полез вверх по вантам на фор-салинг помогать матросам. С некоторых пор он убедился, что матросы работают намного проворней и веселей, когда с ними рядом мичман.

— К повороту! — донесся со шканцев зычный голос старшего офицера, усиленный рупором. — Марселя и брамсели к постановке изготовить!

С «Иезекииля» раздался пушечный выстрел. Флагман обратил внимание и поднял сигнал: «Курс зюйд-вест».

Вытягиваясь в кильватерную колонну, эскадра вступила под полные паруса. В далеком мареве, за кормой, постепенно скрадывались и сливались с окрестными холмами контуры Лиссабона…

Два с лишним месяца крейсировали корабли в Атлантике на торговых путях. С каждым днем все больше встречали «купцов» из европейских стран. Они приветливо, без боязни, проходили вблизи русских кораблей, прослышав о мирной миссии эскадры. Иногда следовали стороной французские, испанские, довольно изредка английские фрегаты, салютуя русскому флагу. Встречая коммерческие суда под русским флагом, Палибин отряжал для охраны два-три корабля, которые сопровождали их до Гибралтара.

Примеру России последовали и другие европейские державы, они стали также снаряжать для конвоя военные корабли.

Вооруженное прикрытие торговых судов вскоре дало себя знать. Совершенно прекратились попытки нападения не только на русские, но и на торговые суда всех других стран.

В июне Палибин получил депешу — эскадре предписывалось направиться к Балтике.

…В ту пору, когда Сенявин впервые плавал за границу, свой первый вояж в Европу совершал цесаревич Павел. С этим вояжем совпала и экспедиция отряда кораблей в Средиземное море…

* * *

После масленицы контр-адмирала Якова Сухотина спешно вызвали из Кронштадта в Адмиралтейств-коллегию. Затребовал вице-президент коллегии Иван Чернышев.

«Стало быть, что-либо безотлагательное, — размышлял в пути Сухотин. — Эскадра в Кронштадте льдом скована. Их светлость граф надумал что-то. Опять же два десятка лет состоит наставником наследника престола, имеет доступ к императрице…»

— Ведомо тебе, Яков Филиппович, — начал Чернышев без предисловий, — о Декларации нашей по нейтралитету. — Сухотин молча кивнул. — Знаешь ты и о наших экспедициях прошлыми годами Хметевского к Нордкапу, Палибина в Атлантику. — Чернышев подозвал Сухотина к карте на стене. — Повелением ея величества нынче весной поведешь эскадру из Кронштадта в Ливорно. Состав кораблей и фрегатов получишь в секретной инструкции. Среди прочих включен и «Виктор» под началом Ушакова. Смышленый, расторопный, самостоятельный капитан. Да ты не хуже меня знаешь, подмогой тебе будет… Кстати, в Ливорно, возможно, к вам пожалует инкогнито царственная особа. Ежели сбудется, дадут знать своевременно…

Чернышев не договаривал, а Сухотин не смел спрашивать. Иван Григорьевич нет-нет, да и общался, по старой дружбе, с Никитой Паниным, самым близким человеком цесаревича Павла.

В последние годы Екатерина исподволь начала отстранять Панина от наследника. Она и раньше недолюбливала Панина, а Безбородко давно мечтал свалить его. Последнее время Павел стал увлекаться мистикой. С тех пор как в Петербург наведался Фридрих-Вильгельм, наследник прусского трона, в поведении цесаревича окружающие стали замечать странности. Только близкие знали, что прусский принц заронил в слабую душу Павла смятение. Кроме земной жизни, оказалось, существует иная, доступная лишь избранным… Постепенно погружался он во мрак масонских тайн…

Как-то митрополит Платон правил службу в Петропавловском соборе в день поминовения павших на морях. По ритуалу присутствовали все адмиралы во главе с генерал-адмиралом Павлом. Неподалеку стоял и Чернышев. Гремели барабаны, над гробницей Петра Великого склонились знамена турецкие, шведские…

— Восстань же и насладися плодами трудов своих! — При этих словах гардемарины забросали гробницу Петра I знаменами вражеских кораблей. — Флот российский уже на море Медитерранском[23], он во странах Востока, Ближнего и Дальнего, он плывет у берегов Америки… Услышь ты нас! — воззвал Платон. — Слышишь ли? — спросил и, склонясь, прислушался: нет ли ответа? — Мы тебе возвещаем о подвигах наших…

Проповедь Платона магически подействовала. Адмиралы закрыли лица ладонями, а Павел схватил за руку своего ближайшего друга князя Куракина и прохрипел:

— Мне страшно, князь! Будто и впрямь знамена турецкие зашевелились… Не подымется ли он из праха?

Проповедь закончилась, а бывший гетман Кирилла Разумовский с хохлацким юмором произнес вполголоса:

— И чего вин Петра кличе да кличе? Вин як встане, так усим нам розог достанется…

В тот же вечер Павел засиделся допоздна с Куракиным: решили прогуляться по ночному городу. Завывал ветер, раскачивая фонари на пустынных улицах, светила яркая луна.

— Ни души, какой мертвый город, — сказал Куракин.

— А вот там кто-то стоит, — шепнул Павел. Ему показалось, из глубины темного подъезда вышел высокий человек, закутанный в плащ, и зашагал рядом с цесаревичем.

«Мне казалось, — вспоминал потом Павел, — что ноги его, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, будто камень ударялся о камень… Я ощутил ледяной холод в левом боку со стороны незнакомца».

— Ты не слышишь, князь, он шагает рядом?

Куракин недоуменно пожал плечами;

— Плещут волны, скрипят фонари.

— Да вот же он! — закричал Павел в ужасе.

Куракин расхохотался.

— Мы прижались к самой стене, никто не протиснется.

«Я протянул руку и нащупал камень, — рассказывал Павел. — Но все-таки незнакомец был тут и шел со мной шаг в шаг, а звуки его шагов, как удары молота, раздавались по тротуару… под его шляпой блеснули такие блестящие глаза, каких я не видывал никогда прежде…»

Павел пустился бежать прочь, Куракин догнал, схватил цесаревича, прижал к себе:

— Успокойтесь, ваше высочество, уверяю вас всеми святыми, что на этой улице нас только двое…

Они пошли к Сенату, цесаревича трясло.

«Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец направился к тому месту, где возвышался монумент Петра Великого».

Здесь таинственный незнакомец сказал цесаревичу, что они якобы увидятся еще раз.

«При этом шляпа его поднялась как бы сама собой, и моим глазам представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда… Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мной».

Как и прежде, сияла луна, на ступени набережной лениво выплескивались невские волны… И Павел подумал: «Меня так же, как и отца, спровадят на тот свет, а следом и моих потомков — детей, внуков…»

Эту историю знал Чернышев не понаслышке, а от Панина, как и обо всей неуютной жизни Павла, которая с детских лет прошла на его глазах…

Непросто складывалась тогда судьба цесаревича. Когда ему было восемь лет, матушка спровадила на тот свет его отца, императора Петра III. По совершеннолетии трон ему не уступила, как обещала, а женила на принцессе Гессен-Дармштадтской Вильгельмине, то бишь Наталье Алексеевне. В народе все чаще называли Павла кумиром. Не зря Пугачев именовал его «сыном и наследником». Не исключалось, что с Емелькой повязана была и часть дворян, желавших убрать Екатерину. Недовольные готовили заговор, но, как всегда, нашелся предатель. Наталью Алексеевну, хоть и была беременная, в 1776 году отправили на тот свет. Остальных услали кого куда. Цесаревича в том же году матушка женила вторично на принцессе Вюртембергской — Марии Федоровне. Вскоре она родила Александра, Константина и еще восьмерых детей. Всем детям матушка-императрица внушала неприязнь и даже ненависть к отцу. Самого цесаревича удалила подальше от трона… Между тем он успешно осваивал науки. Четверть века его наставник граф И. Чернышев внушал ему, «что флот создается морем и на море, а не указами и не канцеляриями». В двадцать лет Павел представил солидное «Рассуждение о государстве, относительно числа войск, потребного для защиты…». Оно основано на законе и пресекает произвол.

Цесаревич просился в действующую армию, в морские экспедиции. Матушка не пускала, грубо одергивала. Наконец, не без задней мысли, решила отпустить его в Европу. Павел встрепенулся поначалу, жена тоже согласилась, и они в 1781 году получили благословение Екатерины.

Какие страны пожелал посетить:

Италия,

Франция,

Австрия,

Бельгия,

Швейцария,

Пруссия.

Пруссию Екатерина демонстративно выкинула.

— Сие не наша союзница…

В Европу пригласил Павла император Иосиф II[24] посмотреть Вену и жизнь заграничную. Тогда же Иосиф в беседе с тайным советником Безбородко сказал, что будущий император будет явным, украшением века — «в свое время он и сделанное удержит, и недоконченное свершит».

Павел загорелся еще и желанием увидеться со своим любимцем Фридрихом. Однако матушка от этого его отвадила.

Павел не без умысла просился в Европу. Он чувствовал окончательный разрыв с матерью, его наставник и ближний друг Никита Панин постепенно отстранялся от дел. Павел поверял ему самое сокровенное. «Здесь у нас ничего нового нет… — говорил он Панину. — Все чего-нибудь ждем, не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея страха; смеемся несмешному. Так судите, как могут дела делаться, когда они зависят от людей, провождающих всю жизнь свою в таком положении, разстраивающих все». Панин подбадривал своего ученика. «…Для Отечества ничего не может быть счастливее, как сознание, что природный, высокий наследник престола его возрастет до настоящего возмужания в недрах своего Отечества с прозорливейшим проницанием и неутомимой прилежностью… признает непременно государскою должностью самолично управлять и во всем надзирать над государственною обороною. Яко над единственною надежнейшею подпорою целости и безопасности оного». Да, Павел ехал не для праздного знакомства — увидев все лучшее, хотел применить в России… Другая мысль неотступно преследовала и мучила его — кто он? Наследник? Тогда почему мать — он это знает твердо — намерена отстранить его от престолонаследия и заменить великим князем Александром Павловичем? У него нет больше опоры при дворе. Екатерину, наряду с талантливыми людьми, окружают льстецы, проходимцы, а сама она без удержу предается распутству.

В Европе наследника и его жену принимали, соблюдая этикет приема царствующих фамилий. Формально чета отправлялась в путешествие инкогнито под фамилией графа и графини Норд. «Но это так, для проформы, — думал Павел. — Великий Петр тоже ездил за границу под именем капитана Петра Михайлова». Однако прадед надевал фартук мастерового, брал топор, тесал и ладил шпангоуты. Не чурался подмастерьев, сидел с ними в таверне, жил в доме простого ремесленника. Общался с королями и королевами, взбирался по вантам на мачты, вычерчивал конструкции кораблей, вникал во все новшества. Вернувшись, Петр свои задумки претворил в жизнь. У него была власть. Павел таковой не имел. Пока…

Екатерина торопила их с отъездом. Вольготно можно будет повеселиться без назойливого соседства цесаревича в Павловске. Как-никак ему скоро двадцать восемь лет. Перед отбытием Павел помрачнел, впал в меланхолию. Его тяготил отказ матери предоставить ему возможность повидаться с Фридрихом. Уезжали в конце сентября, Мария Федоровна прослезилась, упала в обморок, обнимая сыновей. Екатерина брезгливо сжала губы, презрительно проговорила: «Не терплю немецкие сентиментальности…» Крикнула лакеям:

— Чего смотрите? Подымите ее и в карету!

В глубине кареты с задернутыми шторами знобило Павла. Он боязливо глядел на скрючившуюся жену, что-то говорившего на прощанье Панина…

— Пошел! — кивнула Екатерина кучерам и, подозрительно взглянув на Панина, увела внуков.

На следующий день Панина отстранили от всех дел.

В Польшу добрались с первыми заморозками. Станислав Понятовский[25], обняв Павла, прослезился не по-королевски:

— Сколько лет! И все же вашу матушку я люблю по-прежнему.

Дальше на пути лежала столица Австрии. Как всегда, гремели оркестры, балы сменялись концертами. Павел вначале довольно равнодушно отвечал на комплименты. Ему по российской привычке всюду чудились насмешливые взгляды, скрытые издевки. В одном из городов в его честь поставили «Гамлета». Он яростно вскипел, бросил жене:

— Это явный намек!

Спектакль пришлось отменить…

Все же пышные приемы, почести, воздаваемые без предвзятости, церемонии встреч и проводов постепенно придали уверенность цесаревичу. «В самом деле, это же не сон, а наяву», — размышлял он.

— По-моему, австрийцы искренни, — признался он Марии Федоровне и с горечью добавил: — Такого приема я не видывал в России ни разу…

Понемногу начал проявлять интерес к окружающим, входить в роль царственной особы, принимать почести с достоинством, возникло желание произвести впечатление на венский двор.

— Великий князь и великая княгиня, — восторгался Иосиф II, — при довольно обширных познаниях обладают редкой любознательностью и в то же время хотят иметь успех и нравиться всей Европе.

Приметил австрийский император и то, что «ничем нельзя более обязать их, как доставляя им возможность осматривать все без подготовки и без прикрас, говорить с ними откровенно!».

Триест встретил чету голубизной небосвода, теплым ветром, лазурью Адриатики. Наследник пешком обошел большой торговый порт, забрел на верфь. Поражала спокойная деловитость и размеренность работ. Мастеровые облепили как мухи стоявшее на стапелях судно. Внизу стоял сарваер — главный строитель корабля. Павел говорил без переводчика, благо свободно изъяснялся и по-итальянски, и по-латыни, владел французским и немецким.

— Сие судно кто проектировал? — спросил Павел у сарваера.

— Я, синьор.

Павел удивленно поднял брови.

— Где вы обучались этому?

— В разных местах, синьор. В Триесте имеется неплохой лицей, потом обучался в Венеции, Амстердаме.

Павел с досадой поморщился: «У нас в России пока не додумались завести такие школы…»

Венеция очаровала неповторяемой вязью своих многочисленных лагун и каналов, беспечностью и весельем карнавалов, легкомысленностью женщин. Проходила парусная регата, балконы вдоль Большого канала украшали ковры, цветы… На верфях достраивались красавцы корабли, в громадных кузницах Арсенала для них ковали тяжеленные якоря.

Через Падую и Болонью «графы Норд» направились в Неаполь. Там их ждала неприятная встреча с послом в Королевстве обеих Сицилий, моложавым графом Андреем Разумовским[26]. Павел знал доподлинно о всех похождениях графа и историю его отношений с первой женой Натальей… За что, собственно, и был граф отправлен в дальние края матушкой…

В порту Ливорно российские эскадры не раз гостеприимно располагались со времен чесменской победы. Бывали здесь и отдельные корабли. Килевались, кренговались, чинили рангоут и такелаж, пополняли запасы продовольствия и воды. Отсюда похитили княжну Тараканову…

Осенью 1781 года на рейде объявилась русская эскадра под флагом контр-адмирала Якова Сухотина. Адмирал держал свой флаг на шестидесятишестипушечном линейном корабле «Пантелеймон». Следом за ним на рейде отдал якорь такой же корабль «Виктор» под командой капитана второго ранга Федора Ушакова, в положенном по диспозиции месте. Команда подбирала и увязывала окончательно паруса, обтягивала такелаж, вываливала выстрела и трапы, спускала шлюпки. В общем, совершала все действия, положенные по регламенту и предусмотренные корабельными расписаниями. Все делалось без излишней суеты и обычной в таких случаях нервотрепки, как происходило на многих кораблях после длительных переходов. Четко, быстро, добротно. Лишь изредка слышался посвист боцманских дудок да приглушенный окрик боцмана крепким словцом зазевавшегося матроса.

Солнце давно коснулось горизонта и наконец-то скрылось окончательно. Грохнула пушка с «Пантелеймона». Заиграли горнисты зорю, медленно поползли вниз флаги с гафелей, один за другим зажглись якорные огни.

Ушаков размеренным шагом, как всегда после долгих походов, прошел по верхней палубе, цепко осматривая все, что попадалось на глаза. А видел он обычно все и всех. Потому и сопровождавший его капитан-лейтенант, и застигнутые на верхней палубе унтер-офицеры, боцманы, канониры, матросы провожали внимательным взглядом каждое движение командира. Сурово спрашивал за непорядок Федор Ушаков, но справедливо. Усердие и отличие поощрял, даже иной раз лишней чаркой за свой счет. В этот раз командир остался доволен, на шканцах кивком отпустил капитан-лейтенанта:

— Приглашайте офицеров в кают-компанию к ужину.

Подошел к фальшборту, оперся обеими руками. Корабль слегка водило на якорном канате начинавшимся бризом. Полукружием раскинулись обрамленные вечерней дымкой холмистые берега довольно уютной бухты.

«Два годика с небольшим, как я ушел отсюда, а кажется, будто вчера стоял здесь на якоре», — подумал Ушаков.

Почти три года бороздил он Средиземноморье от Гибралтара до Константинополя. Когда впервые пришел сюда, сразу получил под команду фрегат «Святой Павел».

На берегу таинственно замерцали огоньки, некоторые из них заманчиво передвигались, словно приглашали с собой в путь. Ушаков и узнал в то время от сослуживцев с других кораблей о всех перипетиях разыгравшейся здесь трагедии, связанной с похищением княжны Таракановой. Тогда ее увезли в Ливорно…

Для проведения этой операции в 1773 году из Кронштадта прибыла специальная эскадра во главе с контр-адмиралом Самуилом Грейгом. На флагманский корабль «Исидор» сразу же явился граф Алексей Орлов[27]. В салоне Грейг плотно затворил двери и окна.

Тараканова — так почему-то прозвали ее. Она плохо говорила по-русски, повсюду — в Париже и Польше, Германии и Литве — называла себя по-разному: внучкой Петра I, княжной Радзивилл из Несвижа, дочерью гетмана Разумовского, последней из дома Романовых, Елизаветой и многими другими именами. В последнее время, в Италии, называла себя «дочерью Пугачева».

— По моим сведениям, — сопел перегаром в лицо Грейгу Алексей Орлов, — сия особа отправилась к турецкому султану. Однако судно, на котором она плыла, попало в сильную бурю; она спаслась на далматинском берегу. О том мне от Панина известие поступило, матушка разгневалась не на шутку.

Орлов вперил взгляд в Грейга.

— Так что снимемся с якоря и айда в Рагузу.

Не прошло и двух недель, как Орлов, чем-то растревоженный, вновь появился у Грейга.

— Нынче из Рагузы письмо мною получено от дерзкой самозванки. Посчитала, что я матушкой-государыней ныне обижен, предлагает мне союзницей быть. Надобно нам ее оттуда немедля вызволить и любым способом доставить на эскадру, а потом переправить в Петербург.

Спустя неделю в Рагузу прибыли Орлов с Грейгом. Но в Рагузе развели руками: «Указанная особа с попутчиками отправилась, по нашим сведениям, в Италию».

Разузнав наконец, что она находится в Риме, Орлов надумал, как ее завлечь. Граф разыграл роль влюбленного в Тараканову человека, обиженного императрицей и находящегося в опале. Он вызвал испанца из Неаполя де Рибаса. Недавно этого юркого молодца он пригласил на русскую службу. Благо императрица весьма почитала принимать на службу иностранцев.

За чины, карьеру и большие деньги де Рибас заманил Тараканову на корабль к Грейгу. Ее арестовали и доставили на корабле в Петербург. Орлова наградили, Грейга еще больше возвысили, де Рибаса пожаловали чинами и деньгами.

«Как все это, однако, не делает чести правителям и тем, кто служит их прихотям, тем более прислуживает», — размышлял в ту пору Ушаков…

Вскоре корабли эскадры Сухотина начали конвоировать купеческие суда в Адриатику, Эгейское море, к Египту, Гибралтару. Случалось всякое. Поначалу арматоры и каперы, не разобравшись, продолжали свое ремесло. Однако вскоре, натолкнувшись на пушки русских кораблей и абордажные команды, присмирели.

В начале 1782 года Сухотин вызвал командиров:

— Получена депеша от посла графа Разумовского в Неаполе. — Сухотин плотно притворил двери в салон, взглянул наверх — прикрыт ли световой люк — и вполголоса продолжал: — Через месячишко-другой в Ливорно пожалует царственная особа. Возжелает вдруг полюбоваться нашими корабликами. — Адмирал заметил, как вытянулись лица у многих командиров, и не торопясь продолжал: — Посему, господа, тщательным образом изготовьте корабли к высочайшему смотру. Соответственно ни офицерам, ни тем паче низшим чинам ни гугу; обследуйте кубрики матросов, молельни, батарейные палубы. Да не позабудьте проверить крюйт-камеры, канониров. Вдруг пожелает особа выйти в море и стрельбу учебную учинить. Пускай прислуга артиллерийская потренирует глазомер. — Сухотин остановился посредине, подумал немного и закончил: — Салоны и кают-компании приведите в ажур. Впрок заготовьте продукты. Не солониной же с сухарями потчевать высокую особу.

Командующий задержал Ушакова, когда все вышли, сказал:

— Имей в виду, ежели какой корабль к смотру потребуют, так я тебя выставлю, — Сухотин сощурил заговорщицки глаза и тихо произнес: — По достоверным данным, сия особа — его высочество цесаревич Павел. Генерал-адмирал. Графом Чернышевым по нашей части приготовлен сызмальства. Так, ежели что, не сплошай, — просяще закончил адмирал.

К середине апреля эскадра приготовилась к встрече.

Корабли под буксирами несколько перестроились и стояли в бухте правильным полукругом. Борта отсвечивали свежей краской. Мачты, реи, весь рангоут отскоблен до белизны. Паруса аккуратно подобраны и подвязаны к реям. Правда, на некоторых кораблях нет-нет, да и проглядывали заплаты, а то и просто рваные прорехи на давно отслуживших срок парусах. Кое-где, как ни старались, ванты и другой такелаж по ветхости не смогли обтянуть втугую…

Особенно старательно драили с песком палубы, чистили медяшку, красили железо.

Для встречи наследника оборудовали флагманский катер. Все банки — скамейки, решетчатые люки выскоблили до белизны, покрыли лаком. Выкрашенные весла блестели на солнце.

Всю корму устлали коврами для приема гостей. Так же приготовили и богато убрали специальный барказ для свиты и сопровождающих.

Павел со свитой прибыл, как и наметили, в день Святой Пасхи.

День выдался тихий, сияло солнце, лазурная гладь залива зеркально сверкала, отражая солнечные блики.

Зачарованные красотой, моря цесаревич, Мария Федоровна и вся свита в каретах выехали к набережной.

Необычно торжественные приготовления на кораблях, покачивающийся у пристани нарядный катер, Сухотин в полной парадной форме у набережной привлекали внимание жителей. К тому же день был праздничный, и у пристани в ожидании чего-то незаурядного толпилось около сотни ливорнцев.

Пока кареты медленно пробирались сквозь толпу к пристани, Павел вспомнил советы Панина перед отъездом. Наследнику впервые далеко от России предстояло встретиться лицом к лицу с военной силой державы. Правда, еще в начале вояжа, в Риге, он обрушил свой гнев на непорядки в гарнизоне, без пощады, не стесняясь ругал местных военачальников:

— Для меня не существует интересов, кроме государственных. По мне лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за неправое.

Но то было в Лифляндии, в России. Постаревший Панин перед отъездом говаривал:

— Не отвлекайтесь в сторону, к предметам, не имеющим отношения к плану. Не тревожьтесь тем, что не достойно возбуждать беспокойство.

«Что же, — подумал Павел, — будем смотреть корабли. Кое-что мы знавали еще в Павловске и Петербурге, не забыли беседы старика Голенищева-Кутузова. Кроме того, повидали нового немало в Триесте и Венеции».

Сухотин подал руку Павлу, но тот слегка отстранил ее и легко соскочил на землю. Сухотин помог выйти Марии Федоровне.

— Ваше высочество… — начал было рапортовать адмирал, но цесаревич отмахнулся.

— Пока без церемоний, здесь публика, — он повел глазами на большую толпу зевак. — Ведите нас.

Тем временем из кареты вышли князь Куракин, Разумовский, подруга Марии Федоровны Юлиана Бенкендорф, фрейлины, камердинеры…

Сухотин сделал жест рукой, приглашая пройти с ним, и, чуть отстав от цесаревича, зашагал к пристани.

Едва Павел ступил на катер, с флагмана загремел пушечный салют, оркестр заиграл гимн.

Катер отвалил и направился к строю эскадры. На реях в праздничной форме стояли матросы, вдоль бортов с ружьями к ноге выстроились солдаты абордажных партий, на шканцах замерли в парадных мундирах офицеры.

Продолжал греметь пушечный салют, катер подошел к концевому кораблю.

— Ура-а-а! — закричали по команде матросы на корабле. И так перекатывался этот звонкий воинский клич от корабля к кораблю, пока катер с цесаревичем обходил строй эскадры…

Павел поморщился и попросил:

— Нельзя ли обойтись без этакого шума?

Сухотин развел руками:

— Сие положено по Морскому уставу и избежать возможно, лишь если загодя последует указание.

В это время катер поравнялся с «Виктором». Павлу нравилось действовать внезапно:

— Давайте посмотрим этот корабль.

— Держать к правому трапу! — скомандовал Сухотин унтер-офицеру на руле.

— Мы поднимемся с адмиралом, — сказал Павел Куракину, — а вы подождите нас.

Пока катер разворачивался, на нижнюю площадку парадного трапа быстро сбежали два дюжих красавца матроса — фалперных. Они ловко помогли Павлу взойти на трап.

На верхней площадке Павла рапортом встретил Федор Ушаков в парадной форме.

Павел меланхолично взмахнул перчаткой:

— Достаточно представлений, покажите нам корабль.

Они двинулись по правому борту к полубаку. Отдраенная с песком палуба блестела.

«Не все так худо, как я предполагал, — подумал Павел, — палуба выглядит нарядней, чем паркет в Эрмитаже. Однако вот и непорядок». Цесаревич ткнул тростью в свернутый и подвязанный к нижней рее мачты парус.

«Еще что?» — мелькнуло у Ушакова.

— Как же вы с таким старьем плаваете? — язвительно ухмыльнулся Павел, указывая на солидную, аккуратно пришитую заплату.

У Ушакова отлегло, он улыбнулся краешком губ:

— Сие, ваше величество, обыденно для корабля. Самые лучшие паруса, есть намного хуже.

— Почему так? — раздраженно спросил Павел.

— Шквалы и штормы свое дело вершат. Положено иметь два комплекта запасных, однако казна и одного не отпускает.

Наследник, нахмурившись, пошел дальше. Всюду виделся порядок, чистотой дышала палуба, все было пригнано и на месте…

У трапа Павел задержался, поманил Ушакова:

— А ты никак меня запрошлым годом на «Штандарте» из Петербурга в Раниенбаум доставлял?

— Ваше высочество, точно так! — Ни один мускул не шевельнулся на лице Ушакова. Павел хмыкнул.

— Пойдешь с нами на флагман. — Цесаревич проворно сбежал по трапу.

На «Исидоре» нижнюю площадку трапа устлали коврами. Опять же два матроса подхватили Павла. Вслед за наследником легко вспрыгнул Сухотин, а матросы принялись высаживать свиту. Дамы слегка повизгивали, но матросам было в привычку обращаться с женщинами без особых церемоний. Командир наказал главное — чтобы не замочить юбки, а что это за особы — они не ведали…

Оставив свиту на шканцах, в креслах у накрытых столов, Павел с командиром, Сухотиным и Ушаковым пошли по верхней палубе.

На «Исидоре» паруса зияли прорехами, в которые цесаревич просовывал свою трость. У вант фок-мачты он задержался. Она из вантин в месте разрыва была соединена сплеснем, но не аккуратно, торчали концы.

— Что за лохмотья? — ударил тростью по сплесню Павел. — И вообще такелаж слабо обтянут.

Они тронулись дальше, наследник все больше раздражался — и палуба плохо выдраена, и медяшка не блестит.

— А щи кислые у тебя есть? — вдруг повернулся он к Сухотину.

Адмирал глянул на командира. Тот от неожиданности обомлел и пролепетал:

— Полдюжин котлов сварены, ваше высочество.

— Тащи скорей, — обрадовался Павел и зашагал на шканцы.

За столом Ушаков оказался против цесаревича. Тот смачно чавкал, уплетал горячие щи и все пытал Сухотина:

— Не многовато ли матросов на эскадре?

Сухотин слегка поперхнулся.

— Некомплект, ваше высочество, более семисот человек…

Павел, продолжая есть, удивленно поднял брови.

— Из оных почти все в госпиталях, двадцать восемь, — Сухотин перекрестился, — померли. Надобно ить нам подмогу прислать, а женкам их да деткам ихним вспомоществование определить.

Павла всегда раздражали просьбы.

— Почему наши корабли не так стройны и красивы, как иностранные? — переведя разговор, спросил у Ушакова.

Ушаков подумал, чуть пожал плечами.

— Корабелы наши, ваше высочество, смекалисты и умельцы добрые. Однако все хитрости и пропорции корабельного строения своим умом доходят. Учить их надобно. Математике, физике…

— Ха, молодец Ушаков, — оживился цесаревич, — ты как и я мыслишь. Вас, офицеров, в корпусе обучали, а мастеров корабельных готовить — заботы не доходят. — Он вдруг замолчал. Через минуту-другую сказал: — Приеду в Петербург, возьму в оборот Адмиралтейств-коллегию, буду у матушки денег просить. Сподобить надо училища архитекторов корабельных.

— Достойно внимания вашего высочества, — степенно склонил голову Ушаков, — державе нашей флот потребен великий, а корабли добротные, не токмо парадов для…

В беседу вдруг вмешалась Мария Федоровна. Кокетливо глядя на Ушакова, улыбаясь, переменила тему разговора:

— Как же вы, моряки, так долго без семейной жизни оборачиваетесь?

— А так вот, ваше высочество, по привычке. У моряка дом — его корабль, — тихо, чуть покраснев, ответил Ушаков, а Сухотин добавил:

— А на бережку-то матрос в гостях, — он кивнул головой в сторону набережной, где толпилось много народа, пестрели нарядные платья итальянок, — и плох служитель, который по нерасторопности свое упустит…

Сидевшие за столом расхохотались…

Павел со свитой вскоре сошел с корабля и отправился вояжировать дальше — в Париж, Бельгию, Германию…

Эскадра Сухотина, закончив свои дела, через два месяца вернулась в Кронштадт. С тех пор Ушаков ни разу не встречался с Павлом. Но тот, став императором, видимо, не забыл памятной встречи и знал, кому можно доверять важную кампанию…

К южным рубежам

Вернувшись в Кронштадт, Дмитрий заскучал. На берегу все казалось пресным и приевшимся. Неухоженные грязные улицы, трактиры и кабаки с сомнительными женщинами навевали невеселые мысли. Безотчетно звали и вновь манили морские дали. Да, походные будни со шквалами и туманами, штормами и ураганным ветром, с постоянным риском по воле случая одному или с товарищами оказаться за бортом в неистово бушующей стихии теперь его нисколько не отвращали. Наоборот, в нем росло присущее истинным мореходам влечение к новым испытаниям, схваткам в море. Впервые он ощутил в себе эти новые чувства после плавания к Нордкапу, а теперь они заполонили все его существо. Чем грозней были натиски океана, тем больше хотелось поспорить с ним и выйти победителем.

В Кронштадте между тем готовилась эскадра в Средиземное море, и Дмитрий с радостью принял предложение отправиться туда на линейном корабле «Америка». Эскадра должна была следовать для охраны Ионических островов от все усиливающихся натисков турецких кораблей. Не забылись еще лиссабонские встречи, а вдруг…

Вскоре в Кронштадт наведался Алексей Наумович. К назначению племянника он отнесся несколько прохладно. Видимо, думал иначе. Когда они остались в каюте командира «Америки» вдвоем, Сенявин-старший подвел Дмитрия к карте, висевшей на переборке.

— Нынче для России обретает первостепенный смысл акватория черноморская, — начал он не спеша. Десяток с лишним лет создатель Азовского флота адмирал Сенявин отыскивал древние славянские корни в этих краях. — Еще во времена Святослава в Крыму возникло русское княжество Тмутаракань[28] под властью Киевской Руси. Черное море в ту пору называлось Русским. Потом эти благодатные земли на пять веков заволокло чужеземной тучей. Однако пришел срок и для Золотой орды. Она рухнула, и на смену ей в Крым ринулись турецкие янычары. Великий Петр возвратил эти русские земли…

Над головой, по палубе, раздавался топот пробегавших матросов, пробили третьи склянки после подъема флага. Дядя продолжал рассказ:

— Накануне Чесмы, турок-то настропалили англичане с французами на войну с Россией, нам с адмиралом Григорием Андреевичем Спиридовым Адмиралтейств-коллегия препоручила корабли для Азовского флота сооружать. Спиридов потом водил эскадры в Архипелаг, турок сжег при Чесме, а мне выпало в Таганроге флот создавать. — Дядя помолчал. — Тесно ему там. Года четыре назад генерал-поручик Суворов присмотрел бухту прелестную, Ахтиарскую, на крымских берегах. Турок на берега те не допустил умело. Ныне крымские ханы распри устраивают, смуту в Новороссии сеют, возмущают татар. Князь светлейший Потемкин порядок там правит.

В открытую балконную дверь доносились крики чаек. Адмирал, тяжело ступая, подошел к Дмитрию.

— Теперь сам, братец, поразмысли, где ты будешь Отечеству надобен. Однако помни, что служба в тех краях нелегкая, не в пример здешней, под боком у Петербурга.

Как это бывает нередко на военной службе, все неожиданно переменилось и Дмитрию представился случай сделать выбор. Прибывший для смотра эскадры вице-президент Адмиралтейств-коллегии генерал Иван Чернышев приказал выделить для скорой отправки на Азовский флот пятнадцать самых расторопных мичманов. Прошел слушок, что служба там не сахар, все неустроено, нередко лихорадка, другие болезни косят людей, но Сенявин попросился одним из первых.

На следующий день Дмитрий навестил дядю.

Узнав новости, Алексей Наумович обрадовался, а Дмитрий сказал:

— По мне служба Отечеству в любом месте почетна, дядюшка. Не место человека, а человек красит оное.

Приятно удивленный, Сенявин-старший растрогался.

— Вот это по-сенявински! Зрелого мужа речи приятно слушать. — Он обнял Дмитрия, поцеловал. — Ступай же с Богом. Там служат добрые офицеры, и ты свою тропку прокладывай. Недалече время, флот Азовский образуется в Черноморский… По целине-то хаживать — не то что по проспекту. Синяки да шишки. Ан за битого двух небитых дают.

Во флотском экипаже Дмитрий неожиданно встретил прежних сослуживцев. На правом фланге строя матросов, отъезжающих с ним на Азовское море, стоял Тимофей Чиликин. Когда Сенявин принял рапорт квартирмейстера — так в те времена звался корабельный унтер-офицер по хозяйственной части — и подошел к Чиликину, голубые глаза того улыбались. Он тоже признал расторопного гардемарина с «Преславы».

— Здоров, братец, вновь служба свела нас, — добродушно сказал Сенявин.

— Здравия желаю, вашбродь! — блаженно улыбаясь, выпалил Чиликин, скосив сияющие глаза на соседей. — Безмерно рады мы встретиться с вами!

— Будет, будет, — слегка покраснев, ответил Сенявин.

Опросив матросов, он приказал распустить их, поманил пальцем Чиликина и спросил:

— А где же приятель твой закадычный, Петруха?

Чиликин, взгрустнув, ответил:

— Второй год, вашбродь, как разлучили. Он нынче кампанию плавает на фрегате «Проворном».— Чиликин вздохнул и, будто оправдываясь, закончил: — Мы-то с ним с одних мест, калужские…

— Вот как! — вскинулся удивленно Дмитрий. — Из каких же мест?

— С-под Боровска, вашбродь, моя деревенька Кутепово, а Петруха из соседней, Куровской. У баринов Радищевых мы состояли. Оттель с Петрухой и в рекруты нас враз отдали…

— Погоди, погоди, — теперь пришла очередь удивляться Сенявину, — так ведь это наш сосед по землям. Николай Афанасьевич Радищев. Стало быть, мы с тобой земляки?! — Сенявин удивленно повертел головой. — Видать, судьба свела нас не случаем…

Отпустив Чиликина, он в задумчивости вышел из казармы, и тут на него чуть не налетел мичман Лызлов.

— Вот так встреча! — воскликнул он, обнимая Сенявина.

Оказалось, что Лызлов тоже назначен на Азовскую флотилию, и это произошло очень кстати.

— Понимаешь, — пояснил Сенявин, — я матушку почитай лет семь-восемь не видывал. Надобно ее проведать. Сказывают, там неурядицы.

Лызлов непонимающе посмотрел на друга:

— Я-то чем могу тебе помочь?

— Мне команда матросов поручена, так я тебя прошу присмотреть за ними, а я заскочу на денек-другой к матушке, а затем нагоню вас.

Лызлов согласился, и Дмитрий на следующий день отправился в отчие места.

…Последнюю ночь в пути он бодрствовал. Светлые зори сменяли друг друга, не расставаясь, ночью было видно как днем. Вдоль дороги высились безмолвные сосны. Из лесной, чащи тянуло прохладой, позабытыми запахами смолы и хвои.

В Боровск приехали с первыми петухами. Торцовая с выбоинами мостовая в центре сменилась песчаной колеей. Околица Боровска незаметно, огородами, сливалась с комлевскими пустырями.

В доме еще все спали, и поэтому спросонья никто ничего сразу не разобрал, а когда полуодетая Мария Васильевна узнала сына, припала к нему и заплакала. Одним из первых появился комлевский священник отец Козьма. Увидев своего выученика, прослезился. Допоздна просидели они за накрытым столом, делясь новостями.

Дмитрий наотрез отказался спать в отдельной комнате. Устроился прямо на полу, недалеко от матери. Ночью всматривалась она в родные черты, изредка вытирая слезы. Не тревожила сына своей печалью. Последние два года приезжал в Комлево муж и, не таясь, добрую половину времени проводил в соседней деревне у молодухи Маруськи Беседновой, дочери отставного прапорщика. Да разве утаишь шило в мешке. Накануне отъезда, вечером, мать пригласила гостей. Когда изрядно выпили, отец Козьма подмигнул Дмитрию, и они вышли в сад.

— Слышь-ка, Дмитрий Николаевич, ты матушку-то приголубь да утешь. Супруг-то ейный, стало Николай Федорович, греховодил в Комлеве с одной девицей. Так она извелась. Токмо ты ей вида не подавай, так-то лучше…

Теперь только понял Сенявин затаенную грусть, которая появилась в глазах матери.

Едва они вернулись, Мария Васильевна повеселела. Она как раз рассказывала гостям, что верит в добрые приметы.

— Приметила я, мой Митенька, — продолжала она прерванный разговор, — почивает, закинув руки за голову. Сей знак добрый, и, сказывают люди, тому человеку в больших чинах предстоит хаживать. — И мать припала к сыну.

Сидевшие за столом оживились, заулыбались, а Дмитрий, обняв мать, засмеялся:

— Чему, матушка, быть, тому не миновать. Токмо приметам моряку не с руки судьбу свою вверять.

Он усмехнулся и вспомнил, сколько раз пришлось выслушивать от умудренных опытом, не робкого десятка моряков о разных приметах. Искренне верили они в них и свято соблюдали. У него это не привилось. Видимо; такой уж он бесшабашный, но до сих пор старался делать все просто, и все у него получается.

Выехал Сенявин рано, солнце еще не взошло, и к полудню был далеко от Комлева. В первых числах июля под самым Таганрогом нагнал Лызлова и свою команду.

Палящие лучи солнца падали почти отвесно. Трава на вершине холма пожелтела. К полудню небольшой обоз въехал на высокий холм. Отроги холма спускались на полторы-две версты к югу, постепенно раздваивались, расходились в обе стороны огромными серпами, образуя большой залив.

В зеркальной глади бухты отражались корпуса и рангоут стоявших на рейде, видимо, мелкосидящих судов. Это можно было сразу определить по их относительно приземистым бортам и невысоким мачтам.

В одноэтажном здании конторы начальника порта полусонный, утомленный нестерпимой жарой и обедом прапорщик принял документы на команду. Тут же вызвал усатого унтер-офицера, который забрал матросов и отвел в стоявшие во дворе казармы экипажа.

— Флот, — пояснил он, — с флагманом, их превосходительством Тимофеем Гаврилычем Козляниновым[29] в Керчи. Там вас и определят. Через день-другой туда будет оказия, и вы отправитесь. — Прапорщик показал в открытое окно на большие мазанки неподалеку. — Офицеры в них проживают, столуются в экипаже с матросами. А пока суд да дело, окунитесь в море. Небось впервой здесь?

Через час, даже не позавтракав, друзья гонялись вперегонки нагишом по песчаной косе, плескались в теплой, будто парное молоко, воде и, плюхнувшись на горячий песок, дремали после утомительной дороги. Последствия они почувствовали, когда легли на соломенные тюфяки — спина, ягодицы, ноги воспалились до волдырей, и они в сердцах вспоминали прапорщика.

На третий день задул восточный ветер, и двухмачтовый галиот с прибывшими отплыл в Керчь. Сенявин приглядывался к начальнику галиота, посматривал на паруса, слушал его команды. На таком судне он был впервые. Довольно крутые волны, не то что на Балтике, били в корму, норовили сбить с курса, и двое рулевых матросов с трудом удерживали громадный румпель.

— Море здесь мелкое, — делился с ними лейтенант, — меляки да косы вокруг. Волны круты и коварны. Неровен час шторм разыграется так, что днищем можно и дна коснуться. Потому тут все суда плоскодонные.

Высунувшись из каюты, Лызлов поманил Дмитрия. В углу на рундуке примостился поручик, который прискакал на пристань, весь в пыли, перед самым отходом галиота. Лызлов познакомил их. Оказалось, это курьер от самого Потемкина, послан к начальнику эскадры. Поручик интересовался петербургскими новостями, вздыхая, вспоминал привольное житье в столице.

— А здесь, господа, не разбежишься. Правда, мне-то грех жаловаться. Со светлейшим князем не соскучишься, а в полевых войсках тягостно. Особливо в Крыму.

— Что так? — спросил Лызлов.

— Смута в Крыму уже который год не прекращается, — начал поручик, — тому причин немало. Когда Шагин-Гирей утвердился в Бахчисарае, — рассказывал он, — турки продолжали домогательства. Порта тайно возбудила против него крымских татар, посылала своих эмиссаров в Закубанье, к горцам и ногайцам. Тогда-то в Таврию послали с войсками генерал-поручика Суворова[30], но строго наказали — порядок наводи, а войны не начинай. Суворов все сладил, к тому же и турецкий флот по-мирному из Ахтиарской бухты изгнал.

— Каким же образом? — прервал недоуменно Сенявин и переглянулся с Лызловым.

— Сметливый сей генерал. — Поручик усмехнулся и продолжал: — В Ахтиаре стояли корабли турок, а вокруг казачьи пикеты расположились. Как-то янычары обманом двух казаков на берегу остановили, стрелять по ним начали и одного казака убили. Суворов сразу по всем бухтам укрепления поставил, батальоны с артиллерией да конницей расположил. Турецкому адмиралу передал, что с оружием турок на берег не пустит. Ну, а туркам и вода и припасы нужны. Да и под пушками стоять, видимо, надоело. Убрались они из Ахтиара восвояси потихоньку. — Поручик вынул трубку, набил табаком и закурил.

— А что же с Шагин-Гиреем стало? — спросил Лызлов.

Поручик махнул рукой.

— В Тамани проживает старший брат крымского хана — Батыр-Гирей, фанатик, приверженец старинных обычаев и ревностный мусульманин. Осенью прошлого года он подбил ногайцев и крымских мурз против брата и начал его везде поносить и подстрекать против татар. К тому же глава мусульман — крымский муфтий — в своих проповедях обличает Шагина в отступничестве от Корана и подражании неверным. Того и гляди Шагин-Гирею придется смазывать пятки салом, — закончил поручик.

Поздно вечером галиот бросил якорь у Еникале, а на следующий день прибыл в Керчь. На рейде стояла эскадра: корвет, шесть бомбардирских кораблей, три шхуны, бриг и мелкие суда.

— Негусто, брат, — проговорил Лызлов, покачав головой.

— Сие далеко не все, — пояснил капитан галиота, — а кроме того, вскорости прибудут новопостроенные фрегаты из Хоперска и Таврова.

Прибывших мичманов расписали по кораблям. Сенявина назначили на флагманский корвет «Хотин». Командир «Хотина» капитан-лейтенант Алексей Тверетинов обрадовался — на корабле всего шесть офицеров, вахту нести некому.

Тверетинов рассказал Сенявину, что эскадра охраняет подступы к Еникальскому проливу и крымское побережье. В эту кампанию, 1782 года, впервые под флагом капитана бригадирского ранга Козлянинова эскадра плавала вокруг Крыма и зашла в Ахтиарскую бухту.

— Бухта сия, которой, пожалуй, нет равной в Европе, — рассказывал офицерам в кают-компании Тверетинов, — акватория весьма обширна, множество удобных мелких бухточек, берега высокие, надежно от всех ветров укрывают.

— А каков грунт на дне? — спросил Сенявин.

Командиру понравилась любознательность мичмана, видимо имевшего неплохой опыт.

— Грунт надежный для стоянки, илистый, — ответил он. — До полусотни кораблей поместится там враз на якорях, не менее. На берегу по балкам да лощинам довольно много ключей да колодцев.

Сенявин подумал: «Не зря Алексей Наумович хвалил эти места. Видимо, и в самом деле отменные для морской службы».

Три недели спустя Тверетинова срочно вызвал начальник эскадры. Подтвердились худшие опасения, которые высказывал на галиоте поручик: Шагин-Гирей круто обошелся с непокорными. Он приказал повесить муфтия и двух знатных мурз и объявить с минаретов, что так будет с каждым смутьяном. Это озлобило татар до предела. Неделю назад родственник хана Махмут-Гирей поднял бунт и захватил Бахчисарай. Шагин-Гирей с верной гвардией — бишлеями — бежал под защиту наших войск и сейчас отсиживается в Керчи.

— Нынче получена депеша от светлейшего князя. На днях предстоит важная экспедиция. — Козлянинов старался говорить тихо. — Шагин-Гирея решено отправить в Россию. Послезавтра вам надлежит принять его на борт и доставить в крепость Петровскую.

Тверетинов спросил, сколько всего будет людей.

— Считайте, с ханом три-четыре мурзы, с нашей стороны министр Веселицкий и генерал Самойлов. Охрану хана, слуг, челядь погрузим на шхуны.

В тот же день на «Хотине» начался аврал. Все мыли, скребли, терли и начищали. Офицеры освободили каюты, переселились к унтер-офицерам, боцманам. На другой день привезли ковры, украшали для хана каюту командира.

Накануне выхода на «Хотине» поднял брейд-вымпел флагман Козлянинов. Рано утром офицеры в парадной форме ожидали гостя на шканцах.

На палубу по трапу ловко поднялся Шагин-Гирей. Высокий, сухопарый, лет тридцати, чернявый, с приятными чертами лица, с коротко подстриженной бородкой, одет в темный суконный костюм муфтия. В черных огненных глазах светился незаурядный ум, говорил непринужденно. Вел он себя просто. Поздоровался с офицерами и прошел в отведенную ему каюту.

Едва «Хотин» миновал Еникальский пролив, хан с Веселицким и Самойловым вышли на палубу и устроились в креслах на шканцах. Шагин-Гирей всем интересовался. Расспрашивал об устройстве корвета. С любопытством наблюдал, как лихо управляются с парусами матросы.

Когда в полдень следующего дня «Хотин» стал на якорь на рейде Петровской крепости, хан, прежде чем сойти на берег, пригласил офицеров в кают-компанию.

— Прошу господ русских офицеров, — сказал хан, — в память о нашем плавании и в знак благодарности принять скромные подарки.

Мурза принес шкатулку, и хан вручил кому — драгоценный перстень, кому — табакерку. Сенявину он подарил серебряные часы.

— Изготовьте шлюпку, Дмитрий Николаевич, — сказал Тверетинов, когда вышли из кают-компании, — свезете хана на берег. Вместе с вами пойдут Веселицкий и Самойлов. И знайте, — он понизил голос, — Самойлов — племянник Потемкина…

У небольшой пристани хана ожидала большая группа военных и гражданских лиц. Впереди, отдельно от других, расставив ноги, стоял грузный генерал-аншеф, придерживая рукой шляпу с пером. Ветер трепал густую, ниспадающую на плечи шевелюру его массивной головы. Сенявин впервые видел Потемкина, всесильного фаворита императрицы.

Обменявшись приветствиями с Шагин-Гиреем, Потемкин взял его под руку и пошел к карете. Светлейший князь убеждал хана временно уехать подальше, в Воронеж, переждать там смуту.

…Уговорив хана, светлейший князь сделал очередной ход в сложной крымской партии, задуманной им несколько лет назад. Тогда, едва вступив в правление Новороссией, он сразу понял, что без Крыма не стоять прочно на Черном море. Вспомнилась одна из доверительных бесед наедине с Екатериной, во время шумных празднеств по заключении вечного мира с Портой.

— Крым своим положением, — убеждал он тогда императрицу, — разрывает наши границы на юге. Ежели Крым будет наш, то нет сей бородавки на носу. Тогда положение границ станет прекрасное. Доверенность жителей Новороссии будет полная, и мореплавание по Черному морю свободное.

Екатерина слушала с живым интересом.

— Сия перспектива заманчива, дружок мой, — согласилась она, — токмо коим образом достичь оной?

Удовлетворенный Потемкин тряхнул шевелюрой:

— Дозволь, матушка-государыня, прожект имеется. Надобно лишь в Крыму верного нам вассала поиметь.

Императрица задумчиво посмотрела на самого, пожалуй, близкого ей по всем статьям человека в государстве, которому безгранично доверяла.

— А ты попробуй с молодым Шагин-Гиреем снестись, он к нам благоволит, — посоветовала она…

С тех пор не раз, с переменным успехом, использовался хан на поле соперничества с Портой. Теперь наступила пора решительных акций, турки могли вот-вот высадить свои войска в Крыму.

Вернувшись в Херсон, Потемкин вызвал генерал-поручика Суворова. Когда тот приехал, князь подвел его к большой карте южных российских провинций:

— В Крыму будет действовать граф Дебельман, на западе у Днепра — корпус Салтыкова, на Умани — Репнин[31]. Вы, ваше превосходительство, встанете на рубежах в Прикубанье для ограждения с юга границ от ногайцев…

Вечером, перед ассамблеей, светлейший вразумлял своего племянника, графа Александра Самойлова:

— Поедешь к Шагин-Гирею, передай ему, — через месяц-другой наши войска Бахчисарай очистят, пускай туда возвращается. — Потемкин в упор сверлил единственным глазом племянника. — Главное втолкуй — Крыму в распрях, без России, не процветать, помощь ему нужна, и опека требуется. Посему ему, Шагину, надобно проситься под руку ее императорского величества. Запомни.

Самойлов сумел убедить хана. А тот, водворившись в Бахчисарае, опять начал преследовать и карать своих соплеменников.

Екатерина повелела Потемкину «объявить хану в самых сильных выражениях» прекратить казни и отдать «на руки нашего военного начальства родных братьев и племянников, также и прочих, под стражею содержащихся». Вмешательство спасло жизнь многих обреченных, а Шагин-Гирей, видимо обидевшись, объявил, что не желает быть ханом коварных крымцев…

Севастополь

…Весна 1783 года была в полном разгаре. В Керчи давно зеленели травы, цвели магнолии, фиалки, лаванда. Теплый, еще не столь сухой степной ветер был напоен их ароматами.

В довольно просторном здании начальника Азовской флотилии оживленно переговаривались офицеры эскадры. Ожидали появления вице-адмирала Федора Клокачева. Сподвижник адмирала Спиридова, один из героев Чесменского сражения, верный и добросовестный служака, пользовался доброй репутацией на эскадре. Недавно он был назначен командующим флотом на Черном и Азовском морях.

У распахнутого окна переговаривались давно не встречавшиеся закадычные друзья Сенявин и Лызлов. Вскоре после проводов хана Сенявина перевели на только что вступивший в строй фрегат «Крым». Не успел он принять должность, как на фрегат обрушилась беда. «Крым» перешел в Феодосию. На берегу закупали провизию у торговцев, брали воду не остерегаясь. Вдруг в городе вспыхнула чума — ее занесла туда турецкая фелюга. Беда пришла неожиданно. На корабле заболело несколько матросов. Всех заразившихся немедля свезли на берег, устроили из парусов баню и палатки, а фрегат ушел в тот же день в Керчь и стал вдалеке на рейде. Всю команду свезли на берег. Соорудили кухню, палатки, баню. За две недели чума унесла сотню человек. Карантин кончился только перед Рождеством.

В январе Сенявина поздравили с присвоением звания лейтенанта.

Все эти и другие новости рассказывал Лызлову сияющий, краснощекий Дмитрий. У Лызлова служба шла валиком — то матроса в команде покалечило, то в шквал на его вахте паруса вовремя не убрали и их изорвало в клочья. Правда, и сам Лызлов не отличался особым рвением, служба становилась ему почему-то в тягость. Но он нисколько не завидовал товарищу, а просто усматривал в этом везение:

— Видишь, ты чином нынче меня догнал, а годами младше, — Лызлов положил руку на плечо товарища, — видать, удачливей меня, хотя в перепалках побывал, видать, не менее.

— А я, брат, как-то и сам не ведаю, служба идет пока — тьфу, тьфу — без особых задирок. Хотя начальству на глаза не выставляюсь, но оно меня нет-нет да и примечает невзначай, — засмеялся Сенявин.

В это время в зале смолкли. Вошел Клокачев, а с ним Козлянинов и контр-адмирал, в котором друзья узнали Мекензи, бывшего командира корабля в эскадре Палибина.

— Господа офицеры, — несколько торжественно начал Клокачев, — нынче доставлен к нам манифест ее императорского величества, учрежденный апреля третьего дня. Рескрипт сей о нарушении султаном договорных обязательств, наущении татар к беспокойству, не раз доводившему до опасности войны с Портой. Посему рескрипт уведомляет, что, — Клокачев поднял бумагу, — «полуостров Крымский, полуостров Тамань и вся Кубанская сторона приняты под державу Всероссийскую». — Адмирал положил манифест на стол и продолжал: — Нам предписано с эскадрою убыть в Ахтиарскую бухту. Учинить охрану границ наших морских и приступить к сооружению в той бухте порта для кораблей флота. Строителем сего порта Адмиралтейств-коллегиею определен контр-адмирал Мекензи.

Клокачев представил прибывшего с ним пожилого сухощавого адмирала. Собравшиеся знали о нем только то, что Томас Мекензи англичанин, поступил на русскую службу лет двадцать назад мичманом. Капитан-лейтенантом участвовал в Чесменском сражении, но не совсем удачно. Брандер, которым он командовал, сел на мель и не смог поджечь турецкие корабли. Сенявин и Лызлов помнили его по плаванию на эскадре Палибина в Атлантику. Он командовал кораблем «Дерись». Сенявин встречал его несколько раз у Палибина. На встречах у Стеца Мекензи обычно был заводилой у любивших покутить капитанов.

В тот же день эскадра начала готовиться к переходу в Ахтиарскую бухту. Приводили в порядок корабли. Грузили припасы, материалы для стройки. Те, кто побывал в Ахтиаре, рассказывали, что берега там пустынные, есть только татарская деревушка в пять-шесть мазанок.

Неожиданно Сенявина вызвал Клокачев. В каюте рядом с ним сидел Мекензи.

— Вот Федор Федорович (так в обиходе звали офицеры Мекензи), — сказал Клокачев, — просит вас к себе флаг-офицером. Он вас помнит по прежней службе.

Недолго думая, Сенявин согласился. «Служба корабельная мне доподлинно знакома, — размышлял он, — однако неплохо присмотреться, что поделывают господа начальники».

Клокачев остался доволен, но предупредил:

— Ваши адъютантские полномочия в Ахтиаре будут состоять в большой помощи Федору Федоровичу по обустройству стоянки кораблей и порта, которых по сути нет.

Так оно и оказалось на самом деле.

В первых числах мая эскадра Клокачева, следуя кильватерной колонной на полных парусах, у мыса Херсонес повернула последовательно и легла на курс ост. Первым в Ахтиарскую бухту входил флагман. Из глубины громадной бухты донеслись залпы приветственного салюта. Здесь зимовали посланные ранее Клокачевым два фрегата. Над берегами Большой бухты вились облачка порохового дыма — стреляли полевые пушки, фальконеты. Две недели назад берега заняли посланные Потемкиным полки — Капорский и Днепровский — на случай внезапного нападения турок.

Едва корабли встали на якорь, Клокачев приказал спустить барказ, взял с собой Сенявина и начал обходить бухты. Вернулись они к полуночи. Уставшие, но восхищенные. Клокачев послал Сенявина за Мекензи, который еще сидел в кают-компании за картами.

— Во всей Европе нет гавани, подобной сей, — восторженно сказал Клокачев. — И положением, и величиной, и глубиной. Можно в ней флот иметь до сотни вымпелов. Сама природа устроила заливы, как гавани. Не увидав сие, нельзя поверить, что так эта гавань была хороша. Завтра же, Федор Федорович, пошли капитан-лейтенанта Берсенева начать доскональные промеры глубин во всех бухтах. А мы с господином Сенявиным поутру надежную стоянку присмотрим.

Едва взошло солнце, Сенявин в барказе ожидал Клокачева у трапа. Как и предполагал Сенявин, адмирал выбрал для стоянки эскадры удобную бухту, протянувшуюся по меридиану, справа от входа в Ахтиар. Когда барказ прошел всю бухту, Клокачев скомандовал: «Суши весла», — и обратился к Сенявину:

— Как мыслишь, господин лейтенант, чем сия бухта удобна?

Сенявин, не раздумывая, ответил:

— Первое — укрыта со всех румбов от ветра и волны штормовой, второе — обширна и берега имеет удобные для сообщения гребными судами…

Ответы Сенявина понравились Клокачеву.

— Верно, верно, флаг-офицер, токмо коим образом мысли мои ты прочитал? — добродушно пробурчал он.

Сенявин смущенно улыбнулся…

Клокачев вызвал командиров и объявил, что зимняя стоянка эскадры определена в этой, Южной бухте.

— Диспозицию на якорные места получите на днях, после промера глубин… И сразу, господа капитаны, начинайте обустраивать со служителями берега для довольствия всем кораблям и проживания экипажей зимой.

Корабли по одному переходили на новые места, свозили на берег экипажи, матросы рубили дикий кустарник, расчищали площадки от камней, ставили палатки. На берегу не было ни дорог, ни тропинок. Все необходимое доставлялось на шлюпках, которые были нарасхват.

В самый разгар работ прибыл нарочный от Потемкина. Клокачева отзывали в Херсон. Там на верфях спешно строили первые мощные корабли для Черноморского флота.

Клокачев уходил после обеда на галиоте в Инкерман, а оттуда должен был ехать в Херсон. За себя он оставлял Мекензи.

— С первой оказией донесешь светлейшему князю о моем убытии, — сказал он Мекензи.

Тот согласно кивнул, а когда галиот отвалил от борта, пошел досыпать в каюту…

К стоявшему в раздумье у борта Сенявину подошел боцман:

— Дозвольте, ваше благородие.

— Да, да, конечно, Силыч, — живо ответил Сенявин.

Между ними с первых дней установились те отношения, которые, несмотря на большую разницу в положении и возрасте — боцман раза в два старше лейтенанта, — можно было вполне назвать дружескими.

— Вчерась допоздна, ваше благородие, я с матросами бухточки обшаривал. Для обустройства выискивал деревы подходящие, может, еще чего…

— Ну, ну, не тяни, пожалуй, — нетерпеливо перебил Сенявин.

Боцман хмыкнул в усы и продолжал:

— Забрались мы в бухточку, — он показал рукой на запад, — развалины там, каменья добротные, отесанные с давних времен. А поблизости, на берегу, четыре пребольшие лодки недостроенные. Так и шпангоуты и баргоут стянут исправно. Токмо не обшиты досьями…

— А чьи они? — быстро спросил Сенявин.

Боцман пожал плечами:

— Стало быть, ничьи, ваше благородие. Бросовые…

Сенявин обрадовался. Корабельных шлюпок не хватало, а тут…

Он вскинул голову. На стеньге трепетал брейд — вымпел командующего эскадрой. Естественно, он теперь флаг-офицер командующего.

— Господин мичман, — обратился он к вахтенному офицеру, — поднимите сигнал: «Кораблям выслать шлюпки к борту флагмана». — Сенявин подмигнул боцману: — Приготовь, Силыч, все порожние бочки да закупорь их понадежнее.

Спустя полтора часа к берегу Херсонесской бухты пристала целая флотилия из дюжины шлюпок. Стоявшие на берегу добротные еще корпуса лодок сооружались, видимо, балаклавскими рыбаками, но почему-то были брошены. Их тут же спустили на воду, привязали уже в темноте пустые бочки по бортам, отбуксировали в бухту, где стояли корабли, и выволокли на берег. С рассветом корабельные плотники начали обшивать лодки тесом, а когда, проспавшись, Мекензи появился на палубе, он не поверил глазам. По корме на берегу стояли четыре громадных бота. Уставший после бессонницы, но счастливо улыбающийся флаг-офицер пояснил, откуда привалила такая благодать.

Теперь все работы пошли веселей. На карбазах возили камень, глину, тес. Каждый корабль сооружал для себя кухни, бани. Недалеко от входа в бухту выбрали место для пристани. Напротив нее Мекензи первым делом начал строить каменный дом для себя, рядом часовню, а чуть поодаль кузницу. Первый камень в эти здания заложили 3 июня 1783 года. Так рождался славный город Черноморья — Севастополь.

Вскоре напротив стоянок кораблей появились казармы для экипажей, домики для офицеров. Все это строилось по-малороссийски, на манер мазанок, крытых камышом.

Как вскоре заметил Сенявин, его адмирал предпочитал показную сторону в любом деле. Через месяц в Севастополь приехал Потемкин. Он похвалил Мекензи за расторопность. А уезжая, князь подарил Мекензи в Инкермане хутор на склоне горы с большим наделом земли и чудесного леса. Узнав об этом, Лызлов удивился:

— За какие такие заслуги светлейший жалует старика?

— Сам в толк не возьму, — ответил Сенявин, — Федор наш смышлен в другом. Нынче успел и дачу себе спроворить по дешевке поблизости, у какого-то грека. Матросиков туда наряжает — известь жечь, кирпич делать, сено косить. Видимо, светлейший о сем не ведает…

И в самом деле, все заботы по строительству порта и города Мекензи постепенно переложил на Сенявина.

Неделями без отдыха метался флаг-офицер по бухточкам и берегам. Договорился с командирами полков — на стройки стали высылать солдат в помощь матросам. Съездил в Балаклаву, подрядил тамошних мастеровых-каменщиков. Не хватало материалов — Сенявин приказал брать камень в Херсонесской бухте. Доставляли на тех же самых карбазах, которые здесь отыскали полгода назад. Мекензи обычно отмалчивался от просьб своего флаг-офицера — доложить начальству о нехватке леса, камня, и тогда Сенявин сам обратился в Адмиралтейство.

Постепенно все наладилось, и весной 1784 года Севастополь уже обозначился первой улицей с каменными домами, лавками маркитантов, непременным трактиром, капитанскими домами. Слева от пристани расположились кузница, склады, шлюпочный эллинг. По склону холма, спускавшемуся к Южной бухте, протянулись выбеленные мазанки, подкрашенные палевой или серой краской, оживленные яркой черепичной крышей.

Инженеры и артиллеристы полков к этому времени укрепили на мысах при входе в Ахтиарскую бухту батареи, сооруженные Суворовым для отражения возможного нападения с моря.

Огорчали вести из Херсона. Клокачев появился там, чтобы ускорить постройку первого линейного корабля «Слава Екатерины», других кораблей. Из Петербурга выступил в поход капитан второго ранга Федор Ушаков. Он вел в Херсон колонну из 700 матросов Балтийского флота и 3 тысяч мастеровых для спешной работы на херсонских верфях. Когда в августе колонна пришла в Херсон, там свирепствовала чума. Ушаков не отступил. Люди жили у него в степи и строили корабли. Моровая язва косила людей подряд. В декабре скончался Клокачев. Подбодрить служителей в Херсон приехал светлейший князь. Бесстрашно вошел Потемкин в чумной госпиталь, презревая смерть…

В начале следующего года князь Потемкин, генерал-губернатор Екатеринославский и Таврический, удостоился звания генерал-фельдмаршала.

Приехав как-то внезапно в Севастополь, он не застал Мекензи. Тот окопался на своей дальней даче в Мекензевых горах, как успели прозвать их севастопольские обыватели. Потемкин не стал его ожидать и вызвал Сенявина. Слушая доклад флаг-офицера, Потемкин был приятно удивлен. На все вопросы отвечает толково, дотошно ведает о всех делах в Севастополе и на кораблях. «Молодец лейтенант. Смышлен, расторопен и, видимо, не робкого десятка», — подумал светлейший и припомнил, как ладно доставил и проводил он Шагин-Гирея на пристань в Петровскую крепость.

Посадив Сенявина с собой в коляску, Потемкин поехал по Севастополю. Слушая рассказ лейтенанта и глядя, как с ним здороваются офицеры, подрядчики и просто мастеровые, он наконец-то понял, что устройством здесь руководит флаг-офицер.

У подножия высокого холма над Южной бухтой Потемкин остановил коляску, вышел и стал карабкаться, цепляясь за кустарники, на вершину. Сенявин не отставал от него. Забравшись, Потемкин снял шляпу, расстегнул камзол и рубашку, вытер вспотевший лоб. Уперев руки в бока, широко расставив ноги, тяжело дыша, он несколько минут оглядывал открывшуюся панораму. Справа многочисленные холмы, курганы, предгорья постепенно переходили в едва различимые, окутанные дымкой горы. Слева холмы ниспадали террасами к песчаным берегам далекого Херсонеса. Внизу, совсем рядом, из-под ног уходила Южная бухта, сливаясь с Большой и многочисленными другими бухтами и бухточками Севастопольской гавани. Потемкин поманил Сенявина, стоявшего позади.

— Запомни, лейтенант, сие место должно быть столь сильно укреплено, что хотя бы неприятель и высадил на берегу превосходные силы, окружил крепость, а взять бы ее не смог. Должна быть она в состоянии противиться нападению, доколе из других пределов России не прибудут войска. Здесь Отечеству бастион супротив неприятеля будет славный со временем.

Спустившись вниз, он направился в Бахчисарай.

— Если по дороге не встречу Мекензи, передай ему, что остался доволен твоим докладом, — проговорил Потемкин перед отъездом, — камень и тес тебе пришлю. За гвоздями и железом пошли нарочного в Кременчуг, я распоряжусь.

Окрыленный Сенявин молодцевато подтянулся, чувствуя расположение светлейшего…

Осенью корабли эскадры салютовали первенцу херсонских верфей, семидесятипушечному кораблю «Слава Екатерины» под командой капитана первого ранга Марка Войновича.

Три года назад на Каспии Потемкин вызволил его из персидского плена, куда он попал из-за своей любви к авантюре и трусливости. Лучшего командира под рукой у князя не было, и Войновича определили на «Славу Екатерины». Одно Войнович делал искусно — умел заворожить самолюбивого князя безмерностью почтения и изысканной лестью, вознося заслуги его действительные и мнимые…

Минул год. У самого входа в Южную бухту неподалеку от приметного мыска загрохотал якорь, отданный пятидесятипушечным фрегатом «Святой Павел». Фрегат встал на якорь лихо, без суеты и излишнего шума. Капитан первого ранга Федор Ушаков отдал команду:

— Спустить шлюпки. Экипажу дозволено на два часа съехать на берег.

Фрегат не одну неделю пробыл в штормовом море, отрабатывал парусные и артиллерийские учения. Ушаков жестко спрашивал, но и по-отечески заботился о матросах. Сняв рубахи, они карабкались по крутым склонам, поросшим кустарником и диким кизилом, рвали ягоды и лакомились вволю.

Мекензи, не дождавшись доклада Ушакова, вызвал флаг-офицера:

— Вели сей же час снарядить катер да собери всех наших затейников. Поедем, потешим победителя чумы.

Главный командир Севастополя знал, что Ушаков сейчас в милости у светлейшего и удостоен императрицей ордена за успешную борьбу с чумой.

Едва матросы возвратились на фрегат, угостили ягодами командира, вахтенный доложил Ушакову:

— Катер с адмиральским флагом подходит к трапу!

Ушаков, застегивая сюртук, неторопливо вышел на шканцы.

На палубу, держась за поясницу, поднялся Мекензи. Приняв рапорт Ушакова, недовольно сказал:

— По уставу положено докладывать…

— Рапорт готов, ваше превосходительство. — Тут Ушаков почувствовал, что адмирал навеселе. Он протянул исписанный лист. — Уставом не определен срок такового.

— Ладно, ладно, — проворчал Мекензи, передал рапорт Сенявину и оживился, — хотя ты и виноват, а мы тебя потешим нашими забавами.

Пока Мекензи и Ушаков разговаривали, по трапу поднялись дудочники, гребцы, плясуны и матрос, одетый шутом. Расстелили на шканцах ковер, заиграли дудочники, зазвенел бубен, начались пляски, потом запели малороссийские песни, и пошла потеха с шутками. Любопытные матросы забрались на реи, выглядывали из-за надстроек, шкафута.

Ушаков поощрял и песни и забавы и сам играл на флейте. Но все хорошо вовремя, в меру, и поэтому он с нетерпением ждал, когда уедет адмирал…

Последние месяцы главный командир Севастополя любил частые празднества, готов был беспрерывно веселиться. Каждое воскресенье и торжественные дни сопровождались обильными обедами и балами. Ни свадьба, ни крестины без его присутствия не обходились и заканчивались обедом и танцами почти до рассвета…

Пока Мекензи забавлялся на юте, Сенявин незаметно отошел в сторону и направился на шкафут — закурить трубочку. Мало-помалу ему стали надоедать ежедневные утехи стареющего адмирала, и он старался хоть иногда отдохнуть от них. Не успел он выйти на шкафут, как откуда-то сбоку, из прохода, вынырнул вдруг матрос и почему-то дрожащим от волнения голосом произнес:

— Желаем здравия, ваше благородие!

Сенявин, кивнув, хотел было идти дальше, но, взглянув на матроса, остолбенел — перед ним, сияя физиономией, обрамленной огненно-рыжей шевелюрой, стоял Петруха Родионов.

— Ты как здесь очутился? — изумленно спросил Сенявин, разглядывая матроса.

За эти годы тот раздался в плечах, упитанную физиономию украшали лихо закрученные усы.

— С кораблем, вашбродь, на «Святом Павле» из Херсона, — все так же широко улыбаясь, доложил Родионов.

— Ну и ну, — покачал головой Сенявин, — поначалу Чиликин объявился, а нынче и ты возник. Будто ангелы вы с ним вдвоем, друг за другом летаете.

Пробегавшие мимо матросы удивленно поглядывали на разговаривающих. Сенявин поднялся на верхнюю палубу, поманил за собой Родионова и стал его расспрашивать.

— После службы на «Проворном» их высокоблагородие господин капитан Ушаков взяли меня в свою команду, и отправились мы в Херсон, — начал рассказ Родионов, — там нас чума прихватила, немало людей скосила навек. — Матрос перекрестился, а Сенявин вдруг вспомнил — многих не обошло смертное поветрие в Херсоне. Скончался боевой вице-адмирал Федор Клокачев, другие офицеры. Доходили слухи, что капитан первого ранга Войнович трусил, хотел сбежать оттуда и поступил бы так, если бы в Херсон не прибыл с командой матросов капитан второго ранга Ушаков. Он не дрогнул перед чумой, разумно оберегал матросов и начал постройку кораблей. Сама императрица благоволила за расторопность и отвагу к Ушакову…

— Но нас Бог миловал, ваше благородие, — прерывая размышления Сенявина, продолжал матрос, — теперь вот в канониры первой статьи меня произвели.

— Вижу, братец, что ты о службе радеешь, — похвалил Сенявин, — однако я слышал, что и капитан у вас отменный.

При этих словах подернутые синевой глаза матроса засветились.

— Точно так, ваше благородие, господин капитан почитай за отца родного, — не таясь, будто на духу выпалил Родионов и тут же спохватился.

Какая-то мимолетная тень, то ли неверия, то ли ревности промелькнула на лице лейтенанта…

— Твой дружок, Тимоха, — заговорил Сенявин первым, — тоже не плошает, он в эту кампанию произведен в подшкиперы и состоит в экипаже «Слава Екатерины».

Сенявин оглянулся. На юте тем временем смолкли песни, и веселая церемония закончилась.

— Ну, ступай, братец, мне пора. Да не забудь навестить Чиликина, — сказал на прощанье Сенявин.

Спускаясь по трапу вслед за Мекензи в барказ, он заметил, что и Ушаков, и стоявшие на юте корабельные офицеры были не в восторге от визита своего начальника и дожидались, когда тот уберется восвояси, чтобы заняться прерванной работой.

Поневоле и Сенявин, зачастую в ущерб делу, вынужден был сопровождать своего начальника в этих застольях. Об одном из таких разгульных застолий Сенявин потом вспомнит[32]:

«Случились в Георгиевском монастыре похороны супруги графа М. В. Каховского. Граф, не желая иметь из посторонних никого участником горести своей, он никого и не просил на похороны, но адмирал мой, узнав только о том, тотчас — в коляску, меня посадил с собою, и мы прискакали к самому времени погребения. От начала и до конца печальной сей церемонии адмирал горько плакал, потом всех, кто тут случился, просил к себе обедать. Граф отказался, а отец Дорофей, архиепископ Таврический, охотно приехал и еще несколько других чиновников.

Сели за стол, певчие пели самые умилительные концерты, а музыка играла подобно им самые трогательные шутки. До половины обеда все были в глубоком молчании, а если и начинали говорить, то не иначе как с сердечным вздохом и весьма тихо. Между тем вино наливалось в рюмки безостановочно, и под конец обеда заговорили все громко, шутливо и даже с хохотом, встали из-за стола, готовы уже были и потанцевать.

Адмирал при поцелуе руки у владыки Дорофея благодарил за посещение и просил позволения спеть певчим песенку. Владыко при тяжком вздохе благословил певчих и сказал адмиралу: «И вправду, ваше превосходительство, не все же горе проплакать и протужить, скоро ли, коротко, и мы отправимся вслед за покойницей».

Певчие запели отборные сладострастные малороссийские песни, музыка загремела, и пошла потеха. После кофе и ликеров адмирал весьма вежливо спросил отца Дорофея, не противно ли будет, если сегодняшний вечер посетят дамы и танцевать. Благочестивый отец отвечал, что ему весьма приятно будет видеть дам и девиц, забавляющихся весело и приятно. (Отец Дорофей сам любил светские забавы, разумеется, позволительные сану его.) Посмотрите теперь на эти проказы: поутру — плач, а ввечеру — бал. Не правда ли, что адмирал наш был весельчак и проказник».

Поневоле задумывался флаг-офицер адмирала и иногда задавался вопросом: откуда на все увеселения у Мекензи хватает средств? Правда, в последний год его флотский начальник превратился в коммерсанта: выгодно продавал кирпич, известь, дрова, уголь. Все разъяснилось осенью, когда в Севастополе объявилась ревизия, посланная Потемкиным, который с этого года стал главнокомандующим нового Черноморского флота. Мекензи сразу сказался больным и устранился от проверки. Ревизия обнаружила крупные недостачи, и высочайшим повелением «главный командир» был привлечен к ответственности «за неправильное расходование казенных сумм». После этих событий Мекензи занемог по-настоящему, проболел недолго и после Рождества скончался.

Вместо него, недолго размышляя, Потемкин назначил своего протеже Войновича, в котором еще не разуверился, хотя и причины к тому у него были, как помнится, после случая на Каспии, где прежде, пять лет назад, Марк Иванович не оправдал его надежды.

Вступив в должность, Войнович хотел оставить Сенявина при себе флаг-офицером. Сенявин согласился, но попросил:

— Ваше превосходительство, должность сия отлучила меня от службы корабельной. Посему, оставаясь при вас, желал бы предстоящую кампанию самостоятельно судном управлять.

Войнович пожевал губами: «Вот ты каков, не успел еще послужить, как собираешься удрать от начальника. Как-никак к нему благожелателен светлейший князь».

— Похвальное стремление, однако подождем, пожалуй, месячишко-другой. — Войнович, во-первых, желал, чтобы Сенявин помог ему осмотреться в севастопольских порядках, а во-вторых, надеялся: «Авось забудется».

Однако он плохо знал характер своего флаг-офицера, который ровно через два месяца напомнил Войновичу о данном им обещании, и тот, поразмыслив, согласился. Тем более что он был уже не волен, если бы даже и хотел поступить по-другому. Две недели назад Потемкин сам указал на Сенявина:

— Препоручи своего флаг-офицера на пакетбот «Карабут». Ныне с Константинополем сношения обретают важный смысл. Посланник наш Булгаков просил надежного офицера отыскать.

Войнович, подобострастно улыбаясь, только развел руками.

Спустя две недели «Карабут» входил в бухту Золотой Рог. Тут и там сновали большие и малые фелуки. Сенявин рассчитал так, чтобы подойти к проливу с рассветом. Когда рассеялась утренняя дымка, открылись две гряды живописных, поросших лесом холмов, а между ними узкая, иссиня-черная полоса пролива. Из густой зелени выглядывали загородные дворцы и дачи, тянулись кое-где вдоль проселков небольшие селения. Над лазурной водой лениво парили вспугнутые стаи чаек…

— Райское место, будто матушка-природа собрала здесь все сокровища для украшения, — задумчиво проговорил Сенявин.

Стоявший рядом его помощник, мичман, молча улыбнулся. Он уже трижды бывал в этих местах, но так же восторгался открывшейся панорамой. Постепенно в далеком мареве проступили смутные очертания громоздившихся один над другим холмов. У их подножия обозначился белым контуром Стамбул.

В полдень «Карабут» стал на якорь в Буюк-Даре, северной части бухты Золотой Рог, напротив посольских строений, среди которых высилось стройное здание русской миссии. Пакетбот имел одно, но весьма важное поручение — доставлять почту от русского посланника Потемкину, откуда она переправлялась в Петербург, и отвозить высочайшие инструкции полномочному представителю России при султане.

Русский посланник Яков Иванович Булгаков обрадовался новому человеку из России. За двадцать лет дипломатической службы он научился с одного взгляда оценивать людей. Сенявин пришелся ему явно по душе. За обедом он рассказывал новому знакомому о разных интригах и происках иностранных дипломатов в Стамбуле. Частенько они не ладили, но потом мирились и сходились, чтобы сообща воздействовать на Порту.

— Но при всем том, братец вы мой, — попросту говорил посланник, — вся эта шатия — и французы, и пруссаки, и англичане — цель имеет превосходную: вредить как можно больше России-матушке.

Булгакову подали тарелку с макаронами, и он предложил Сенявину:

— Попробуйте сие блюдо, токмо у нас его готовит с таинством своим любезный лекарь наш синьор Жаротти. — Он кивнул на сидевшего в торце стола смуглого человека, которого представил накануне Сенявину.

— О, это и есть тот лекарств от лихорадки, что я говорил, — несколько коверкая слова, проговорил Жаротти.

Незадолго перед уходом из Севастополя Сенявин подхватил лихорадку, и она трепала его третью неделю. Когда об этом узнал Жаротти, то посоветовал Сенявину три раза в день кушать приготовленные особым образом макароны на сливках в паштете, заверив, что лучшего лекарства против лихорадки нет. Слуга поднес большое блюдо, и Сенявин наложил себе полную тарелку макарон.

Булгаков между тем продолжал:

— Возьмите здешнего прусского агента Гаффрона, он только и втолковывает Порте мысли, что Фридрих тотчас готов заключить с ней союз, натурально, против России. А посмотрите на французов. Они готовы хоть завтра подарить Порте дюжину линейных кораблей, только бы пушки оных палили по русским берегам.

Сенявин внимательно вслушивался. Такие тонкости открывались ему впервые. К тому же аппетитные макароны вроде бы пошли впрок. Срочных депеш пока не было, и он стал, с радушного разрешения Булгакова, ежедневно обедать и ужинать в посольстве.

Через несколько дней погода испортилась, задул сильный северный ветер, который не затихал почти целый месяц.

Однажды Булгаков вышел к обеду с опозданием, несколько расстроенный:

— Получено накануне из Рагузы от тамошнего нашего консула неприятное уведомление. Два судна российских в море Средиземном схвачены силою, будто бы алжирскими корсарами. Увели их то ли в Алжир, то ли в Тунис и там с торгов замыслили продать. — Посланник пояснил, что по Кючук-Кайнарджийскому договору Турция обязана не только открыть свободный проход русским судам в Средиземное море, но и взять там под защиту русский флаг. Пираты же из Алжира и Туниса брали купеческие суда на абордаж, захватывали людей и товары. Султана они признавали как верховного главу мусульман и обычно во всем слушались.

— Вот ныне был у рейс-эфенди, в который раз добивался о сих судах известий, что с ними и кто захватил, министр только руками разводит — не ведаю, мол, ни о чем. Хитры они, бестии коварные…

Посланник подготовил депешу Потемкину, и, как только ветер переменился, «Карабут» отправился в Херсон. К удивлению Сенявина, в этот и следующий поход он уже не чувствовал приступов лихорадки и к концу кампании совсем забыл о болезни.

Осенью Войнович усиленно просил вернуть Сенявина в Севастополь. Приближался момент выезда из Петербурга императрицы в путешествие по южным областям для обозрения недавно присоединенных провинций. Поездку эту с неимоверным размахом задумал Потемкин — деньги-то из казны для него лились беспрерывным ручьем.

Екатерина горячо поддержала затею своего бывшего фаворита и верного друга. Желала она ознакомиться с Екатеринославским наместничеством в Таврической области. Думала посмотреть на Южную армию и созданный только что Черноморский флот. Пригласила австрийского императора Иосифа II, послов иностранных.

Вояж этот нужен был не менее и Потемкину. Завистников у него при дворе было немало. Поговаривали, что князь-де доносит о мишуре, на самом деле там все пусто, полынь да ковыль в степи… Поэтому князь старался сотворить невероятное, дабы удивить и показать, что для него все возможно.

Едва из Херсона пришло известие, что императрица намерена посмотреть Севастополь и флот, как все в Ахтиарской бухте и вокруг взбудоражилось. Командиры кораблей меняли рангоут и такелаж, шили новые паруса, заказывали новую форму для служителей. Войнович, как только появился Сенявин, вцепился в него мертвой хваткой. Первым делом он надумал перестроить дом Мекензи под царский дворец, затем помпезно обставить встречу и сопровождение Екатерины от Инкермана до дворца.

Заглянул в Севастополь главнокомандующий Черноморского флота Потемкин. Молча присматривался он к приготовлениям, обошел корабли на рейде, потом велел собрать всех капитанов на флагмане.

— Ее величество не только машкерадами намерена услаждаться в Севастополе. Смотрины будут флоту нашему. Посему вам препоручается экипажи свои денно и нощно экзерцициям подвергать, дабы порадовать матушку-государыню и неприятеля в страхе держать.

Потемкин грузно шагал по каюте. Сенявин восторженно следил за ним, потом вдруг глянул на сидящего рядом, боком к нему, Ушакова. Тот смотрел пристально, но без подобострастия.

— В заключение же я требую, дабы обучать людей с терпением и ясно толковать способы к лучшему исполнению. Унтер-офицерам отнюдь не позволять наказывать побоями. — Князь перевел дыхание, достал платок, вытер лоб, шею и продолжал: — Наиболее отличать прилежных и доброго поведения солдат, отчего родится похвальное честолюбие, а с ними и храбрость. Всякое принуждение должно быть истреблено.

Речь светлейшего для многих командиров явилась новью. Войнович весь вспотел, крутил головой, силясь что-то возразить, но Потемкин махнул на него рукой и пошел к выходу. Тот ринулся следом, а капитаны разом заговорили. «А ведь во многом князь, пожалуй, прав», — подумал Сенявин и поймал себя на мысли, что подобные рассуждения отчасти приходили не раз и ему на ум, но как-то не обретали такой ясности и стройности. Из всех присутствующих один Ушаков выглядел именинником. Командиры слышали от него много подобных высказываний и, главное, видели на «Святом Павле» соблюдение таких порядков…

Зима и весна пролетели в хлопотах. Готовили корабли — красили борта и рангоут, скоблили и терли палубу, драили пушки и колокола. Не забывали наставления князя. Больше всех преуспел «Святой Павел». Каждый день его канониры отрабатывали все приемы артиллерийской прислуги. Раз в неделю от его борта отваливали барказы с канонирами. Ушаков обучал их на бомбардирском судне «Страшный».

С утра до вечера на всех батарейных палубах раздавались зычные команды:

— Винт пять!

— Заряжай!

— Наводи! Выше, по клину меть!

— Товсь! Пали!

Канониры хватались за канаты, откатывали станки от борта и вновь ставили их на место.

«Страшный» выходил за Херсонес, сбрасывал буйки с флажками и поражал их сначала на якоре, потом с ходу, под парусами. Следующую неделю канониры стреляли по берегу. Брали в «вилку» сложенные из морской гальки маленькие пирамиды. К началу лета эти пирамиды разлетались после второго-третьего залпа.

Тем временем Екатерина с огромной свитой на флотилии изящных, украшенных по-царски галер оставила Кременчуг и направилась по Днепру к Херсону. Здесь, под Кременчугом, как рассказывали очевидцы, не только иностранных гостей, но и Екатерину и даже светлейшего князя поразила войсковая выучка Кременчугской дивизии. Командовал ею генерал-аншеф Суворов. Колонны пехоты и двадцать пять эскадронов конницы двигались и перестраивались, кололи и рубили, бежали и мчались бешеным галопом с азартом и завидной, какой-то необычной легкостью. И в то же время поражали неустрашимостью и мощью в стремительных атаках, совсем не похожих на учебные.

Императрица со свитою на роскошно убранной галере «Десна» продолжала путь к Херсону. По берегам Днепра, как и прежде, красовались новенькие, будто нарисованные, хутора и села, словно по щучьему велению возникали сказочные дворцы и дачи, триумфальные арки, обрамленные цветочными гирляндами. По реке в лодках сновали веселые, празднично одетые люди. С берегов доносились звонкие песни, гремели хоры. На береговых склонах стояли и пели, взявшись за руки, парубки и девчата с венками на головах. И никто на царских галерах не знал, что на все эти потемкинские игрища старосты плетьми сгоняли народ из окрестных сел. Нередко ночью, когда императрица почивала, по берегам, вниз по течению, перегоняли, словно скот, этих бесправных холопов, чтобы на следующий день опять радовать высоких гостей. Строжайше было приказано изображать «неизреченное блаженство и радостное умиление, со верноподданническою почтительною веселостью сопряженное». До веселья ли было этим людям, которых четыре года назад навеки закрепостила царица?

По пути свита Екатерины росла. Прискакал гонец от Румянцева: император Иосиф II на подходе. Пришлось отдавать якоря и встречать гостя. Вместе с Екатериной отправился австрийский посол фон Кобенцль, сопровождавший императрицу. Австрия приехала торговаться, делить лакомые куски Южной Европы. Россия набирала силу военную и вес политический, к ее голосу прислушивались не только соседи.

— Желательно нашу империю оградить Истрией и Далмацией, — вставил непринужденно за обедом Иосиф II, — взамен мы могли бы помочь Венеции забрать у турок Кипр и Крит.

Потемкин сразу же нашелся:

— Что же останется православным грекам?

— Есть ли резон думать еще о том, чего нет, — сердился Иосиф II.

Потемкин запомнил эту фразу. Херсон встретил Екатерину салютом пушек.

При въезде в город Иосиф поморщился. Над дорогой маячила грандиозная триумфальная арка. На ней крупными буквами на греческом языке надпись — «Дорога в Византию». Рассерженный император не захотел останавливаться в приготовленном для него прекрасном отеле. Он поманил пальцем генерального консула Австрии в Херсоне тучного Иоганна Розаровича:

— В вашем доме найдется местечко для императора?

— Ваше величество, — поклонился несколько смущенный толстяк, — для меня это приятнейшая неожиданная весть, мой дом полностью в вашем распоряжении.

Толстяк Розарович хитрил. Он прекрасно знал все капризы своего патрона. Несмотря на мучившую его подагру, еще две недели назад он приготовил на всякий случай три комнаты, убранные с изысканным вкусом.

— Ни в коем случае, — ответил Иосиф, — ваша семья должна оставаться на своем месте. Я удовольствуюсь самой скромной комнатой.

И в самом деле он занял маленькую комнату на втором этаже. Розарович представил Иосифу свою семью. Больше всех ему запомнилась младшая дочь Терция — подвижная блондинка с озорными огоньками в голубых глазах. Ей не было еще тринадцати лет, однако молодые люди на званых вечерах наперебой ухаживали за ней.

— В прошлом году, ваше величество, — шутливо похвалился консул, — от Терции сходил с ума Франсиско Миранда[33] из Венесуэлы, бывший здесь гостем Потемкина.

— Помню, помню ваше донесение, — оживился император, — но я так и не понял, что выведывал этот загадочный бунтарь.

— Я абсолютно уверен, ваше величество, что он попросту странствующий вольнодумец…

Гость внес в размеренный прежде распорядок некоторые неудобства. Вставал он затемно, в четыре часа, и бродил по городу. Чтобы не привлекать внимание, одевался просто — в белый мундир, белые штаны, красный жакет без регалий.

Улицы на удивление были прямые и чисто ухоженные. Каменные и деревянные добротные дома выглядели уютно. Их насчитывалось больше двух тысяч. Магазинчики переполнены товарами и продуктами. В гавани стояло более сотни судов из Марселя, Генуи, Ливорно, Триеста…

Иосиф старался все пощупать руками, заходил в дома обывателей, заглядывал на кухню, выведывал, что едят, какие цены на баранину и дичь.

— Непостижимо, — делился Иосиф с послом Кобенцлем, — откуда вдруг появился город, недавно тут была степь…

— Турция тоже встревожена, ваше величество, — ответил посол, — на днях прибыл из Стамбула посол Булгаков. Он привез ультиматум султана, который принять невозможно…

В самом деле, Екатерина повелела отклонить ультиматум и потребовать у турок прекратить бесчинства против русских подданных.

На следующий день со стапелей верфи спускали корабли, закладывали новые.

Для торжества построили большой плот, на мачтах — паруса из алой парчи, на палубе — ковры. Посредине великолепное кресло, наподобие трона. Довольная Екатерина напускно выговорила Потемкину:

— Эдак, князюшка, разоришь ты меня, пустишь по миру.

Первым со стапелей, под грохот пушек, на сальных салазках съехал линейный корабль «Владимир». Мощная корма плюхнулась в воду, развела волну, захлестнула ковры на плоту. Следом спустили корабль «Иосиф II», фрегат «Александр». Императрица намеревалась отправиться в Кинбурн, чтобы оттуда морем следовать в Севастополь.

— Ваше величество, сие небезопасно, — доложил Потемкин, — подле Очакова появилась турецкая эскадра.

В крепость прибыли французские офицеры для устройства укреплений и артиллерии.

Екатерина взглянула на стоявшего неподалеку французского посла Сегюра:

— Как надобно понимать сие? Дружественный трактат с королем только что подписан, вы здесь, а там?..

Сегюр несколько замешкался:

— Ваше величество, там, видимо, вольные волонтеры. За них французское правительство не отвечает.

— Ну, разве так. — Императрица пожала плечами.

Она решила ехать в Крым сухим путем.

Потемкин хотел, чтобы императрицу приветствовал адмирал. Поэтому в середине мая Войновича поздравили с присвоением звания контр-адмирала. За неделю до этого Сенявин стал капитан-лейтенантом.

Войнович притворно скромничал, а в душе росла тревога — прибыл нарочный и сообщил, что императрица пересекла Перекоп и через неделю будет в Инкермане.

— Будь голубчиком, — ласково говорил он своему теперь флаг-капитану, — проверь, все ли готово. Каковы катера? Команды на них экипировали? Матросики хамовиты. Подбери гребцами красавцев, токмо не ушкуйников каких…

— Ваше превосходительство, — в который раз успокаивал адмирала Сенявин, которого тошнило от трусости своего начальника, — все катера готовы, гребцов отобрал самолично отменных. Одежда для них будет готова сегодня-завтра.

— А ты не ленись, удостоверься лишний раз, — канючил Войнович.

Сенявин собрал у Графской пристани, как ее называли с приходом Войновича, катера, разукрашенные для встречи гостей. Катер императрицы блестел позолотой и лаком, над ним натянули шелковый зеленый тент от солнца. На следующий день переодели и построили к смотру команду гребцов. Сенявин придирчиво осматривал каждого матроса. Подобранные один к одному молодцы саженного роста, усатые, загорелые — по правому борту русоволосые, по левому — чернявые. Одеты в оранжевые атласные брюки, шелковые чулки, из-под оранжевых фуфаек выглядывали белые рубашки, на головах красовались круглые шляпы с кистями и султаном из страусовых перьев.

Сенявин остановился перед старшим, загребным Александром Жаровым:

— Глядите, братцы, матушка-государыня добром служителей жалует. И вы отвечайте ей покорностью. Тем паче, упаси Бог, не словоблудить — ни-ни! — Он помахал рукой перед добродушной физиономией Жарова. — Докажите, что лучше вас нет гребцов в России. — Он весело подмигнул, вздохнул и велел боцману оставшиеся дни дать отдохнуть гребцам.

В жаркий полдень 22 мая 1787 года Екатерина со спутниками приехала в Инкерман. Еще издали, спускаясь с гор, прибывшие увидели лазурную гладь громадной бухты и застывшие на рейде корабли эскадры. У пристани, в устье Черной речки, стояли наготове катера, в парадной форме Войнович ожидал Екатерину. Милостиво подав ему руку, Екатерина легко вошла на катер. Гребцы явно пришлись ей по вкусу.

— Здравствуйте, друзья мои, — проговорила она с добродушной улыбкой. — Как далеко я ехала, чтобы только повидать вас.

Видимо, такое царское обращение пленило загребного Жарова, и он, забыв наставления Сенявина, нисколько не смутившись, ответил:

— От евдакой матушки-царицы чего не может статься.

Услышав его, Войнович побледнел и пытался сказать императрице что-то в оправдание. Но той реплика простого русского матроса понравилась. Чуть повернувшись к Войновичу и продолжая улыбаться, сказала по-французски:

— Какие ораторы твои матросы, однако…

Едва катер отвалил от пристани, корабли салютовали ему пушечными выстрелами.

С Графской пристани Екатерина прошла в шатер, раскинутый на берегу моря, и начались празднества. Когда сгустились сумерки, бомбардирское судно, стоявшее посреди бухты, открыло ураганный огонь по укрепленному городку на Северной стороне. С третьего выстрела городок загорелся, а после пятого запылали все башни и стены. Гости были поражены меткостью канониров, а Екатерина восхитилась:

— Передай благоволение наше графу Войновичу, — сказала она Потемкину, — особливо за пальбу пушечную.

— Канониров, матушка-государыня, меткой стрельбе обучал бригадир Ушаков, — уточнил светлейший князь. — Сей опытный капитан держится не токмо догм, а сам учиняет новизну в экзерцициях.

— Не он ли победитель херсонской чумы? — спросила Екатерина и, получив утвердительный ответ, закончила: — Таковые флагманы нам любы.

Путешествие царствующей особы в «полуденный край» окончательно разбередило самолюбие Порты. Не затухали ее надежды вернуть Крым, остаться полновластной властительницей Черного моря. Беспрерывные, многолетние присыпки крутой английской соли на старые раны еще больше лихорадили и возбуждали турецкого султана.

Когда Булгаков привез в Стамбул прожект своего правительства против притязаний Порты, султан велел посадить посланника в Семибашенный замок и объявил войну России[34]. Всякая война начинается с первого выстрела. Во второй русско-турецкой войне XVIII века этот выстрел произвели без объявления войны турки. Прогремел он, как ни странно, над морем.

Донесение контр-адмирала Мордвинова[35] князю Потемкину 1787 г. августа 25-го: «Девятнадцатого числа сего месяца стоявшие с восточной стороны Очакова 2 мачтовые турецкие суда и один бомбардирский, в числе 11, снялись с якоря и, перешед на западную сторону крепости против фрегата «Скорый», стали в линию, почему как оный, так бот «Битюг» легли на шпринг и приготовились к действию. 21 числа в 3 часа пополудни, как скоро лежащий в линии неприятель из пушек и мортир учинил пальбу по судам нашим, то с оных на сие ответствовано было ядрами и брандскугелями. Началось сражение, в котором с обеих сторон производился беспрерывный огонь до 6 часов, тогда фрегат «Скорый» по наступающему ночному времени, имея расстрелянную форстеньгу и некоторые повреждения в такелаже, отрубил якоря и лег под паруса, чтобы выйти из узкого прохода в Лиман; ему последовал и бот «Битюг»; когда суда наши приблизились к Очакову, то крепостные батареи начали по ним действовать, а между тем суда неприятельские, снявшись с якоря, учинили погоню; фрегат и бот, допуская оные на ружейный выстрел, дали залп из ружей и пушек, чем, повредив многие суда, принудили их отступить. При сем сражении убито на фрегате 3 человека матрос и 1 ранен; выстрелов против неприятеля сделано 587. Ядра, вынутые из фрегата, весом 26- и 30-фунтовые».

Турецкая эскадра внезапно напала на фрегат «Скорый» и бот «Битюг», стоявшие на рейде у Кинбурнской косы. Три часа одиннадцать вражеских кораблей пытались сломить непокорность русских, но так и не добились цели. Подняв паруса, «Скорый» и «Битюг» благополучно отошли к Херсону.

Двадцать пять турецких кораблей у Очакова начали блокаду гребной эскадры контр-адмирала Мордвинова в Лимане. Другая эскадра из шестнадцати вымпелов сосредоточилась в Варне. План турецких адмиралов был прост. Разбить малочисленные эскадры русских в море по частям. Сначала гребную флотилию, прикрывающую Херсон, потом эскадру в Севастополе, охраняющую Крым. Высадить после этого десант в Кинбурн и Ахтиар и вернуть потерянное.

Неутомимый в делах мирных, светлейший князь часто впадал в хандру, когда в воздухе пахло порохом. Флот только-только нарождался и хотя был боевым, но малочисленным. И все же Потемкин решился дать урок туркам.

В субботу на борт флагмана «Святая Екатерина» поднялся запыленный курьер от Потемкина. Вскрыв дрожащими пальцами пакет, Войнович никак не мог прочитать рескрипт и передал его Сенявину:

— Прочитай-ка, ты помоложе.

Пробежав скороговоркой титулы адмирала, Сенявин раздельно, нарочито громко стал читать приказание светлейшего:

— «Собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших, хотя бы вам погибнуть… — При этих словах Войнович невольно застонал, а Сенявин невозмутимо продолжал: — Но должно показать всю неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

При последних словах Войнович платком вытер вспотевший лоб и опустился в кресло. Помолчав несколько минут, жалобно глядя на Сенявина, спросил:

— Каково думаешь приказ светлейшего князя исполнять?

Сенявин бодро ответил:

— Перво-наперво, ваше превосходительство, надобно немедля пригласить капитанов. Тем паче время скоро обедать.

Войнович воспрянул:

— Истинно так, оповести поживее и в кают-компании не забудь распорядиться.

Командиры успели как раз к обеду. Выслушав рескрипт Потемкина, все сошлись в мнении — идти к Варне и атаковать турецкую эскадру. Войнович уже обрел уверенность.

— Господа капитаны, прошу изготовить корабли к выходу в одни сутки, а утром послезавтра будем сниматься с якоря.

Капитаны молча выслушали адмирала, а сидевший напротив Ушакова командир «Марии Магдалины» Тиздель недовольно поморщился:

— Ваше превосходительство, понедельник день несчастливый для моряка, всем известна сия примета дурная.

Многие одобрительно зашумели. «Буза какая-то. От дурости сие или от нашей затхлости российской? Дело не ждет, медлить немыслимо, а у них на уме причуды», — подумал Сенявин. И только один Ушаков, будто читая мысли флаг-офицера, невозмутимо произнес:

— Почитаю, в деле воинском определяется порядок уставом, но не причудами.

Видимо, возражение Ушакова, которого явно недолюбливал Войнович, решило дело. Флагман пожевал губами. «Лишний вечерок повеселиться не мешает».

— Согласен с вами, господа капитаны, эскадра снимется рано поутру во вторник по моему сигналу.

Дорого обошлось решение Войновича. Лето кончалось; надвигались осенние штормы. Неприятности начались у Калиакрии. При свежем ветре на одном фрегате сломало фор-стеньгу. Войнович распорядился: «Эскадре стать на якорь, со всех судов плотников послать на фрегат».

Пока ставили стеньгу, развело крутую волну, плотники остались на фрегате. Флагман поднял сигнал: «Сняться с якоря, идти к Варне».

К ночи ветер усилился, море разбушевалось. Начали убирать паруса, но было поздно. Ураганный вихрь ломал одну стеньгу за другой, крушил мачты, бросал их на палубу, скидывал за борт.

В ночной тьме Сенявин различил фальшфейер на «Крыме», видимо, оттуда же палила пушка, но помочь ему было невозможно.

На рассвете Сенявин, не спавший всю ночь, только-только, не раздеваясь, прилег на койку, как с треском переломилась третья бизань-мачта. Сенявин выскочил на палубу. Сломанная мачта повисла на вантах за бортом, волочилась и билась о корабль. Гигантские волны как спичку подхватывали ее и с грохотом ударяли о борт. «Еще немного — и все будет кончено», — мелькнула мысль у Сенявина. Раздумывать было некогда, он схватил за мокрую фуфайку пробегавшего боцмана:

— Силыч, моментом тащи топоры!

Спустя минуту они с боцманом вылезли на руслени и, каждое мгновение рискуя сорваться за борт, яростно рубили ванты с обоих бортов. Несколько сильных, точных ударов — и мачта скрылась в волнах за кормой. Освобожденный корабль развернуло по ветру, и вскоре ему удалось встать на якорь. Вокруг не было видно ни одного корабля. Всех их далеко раскидал и унес с поломанными мачтами непрекращающийся шторм. Войнович лежал пластом вторые сутки. Волны раскачивали и бросали корабль с борта на борт. Обшивка местами разошлась, и в трюм быстро прибывала вода. Помпами не успевали ее откачивать. В ход пошли ведра, ушаты. Сенявин послал вестовых на камбуз. Оттуда принесли медные котлы и бачки. Беспрерывно цепочкой часами стояли промокшие матросы, передавая из рук в руки ведра, вычерпывая воду. На третьи сутки люди стали выбиваться из сил. Сенявин спустился на батарейную палубу и опешил. Вокруг сновали матросы с полными ведрами. Верхом на пушке сидел, беззаботно болтая ногами, корабельный слесарь Силкин, весельчак и балагур. В руках он держал большую кость с куском солонины, которую срезал и аппетитно уплетал. Усталый Сенявин вскипел:

— Ах ты, скотина! Теперь ли время объедаться! Брось все и работай!

Силкин проворно соскочил, вытянулся и, не моргнув, выпалил:

— Я думал, ваше высокоблагородие, теперь только и поесть солененького, может доведется, пить много будем.

Столпившиеся вокруг матросы дружно захохотали. Кто-то крикнул: «Ай да бахарь, молодец!» Не сдержал улыбку и Сенявин, покачал головой. Матросы как-то сразу приободрились. Силкин схватил ушат с водой, проворно побежал на палубу, а вслед за ним поспешили и остальные матросы, пересмеиваясь на ходу.

Шторм начал постепенно стихать. На корабле поставили запасные стеньги, привязали новые паруса и потихоньку направились в Севастополь, куда собирались потрепанные корабли. Все они потеряли по две-три мачты, везде разошлась обшивка, порвало такелаж. Корабль «Мария Магдалина» и фрегат «Крым» бесследно исчезли в море.

Осунувшийся, бледный Войнович отправил Сенявина с донесением к Потемкину.

Читая донесение Войновича, больной лихорадкой Потемкин грыз ногти и все больше мрачнел. Закончив читать, крякнул, махнул рукой и ушел, приказав Сенявину ждать. Светлейший еще несколько раз вызывал его, заставлял подробно рассказывать перипетии случившегося, охал и качал головой. В конце концов Сенявин убедил князя в том, что на море редко кто беду минует. Все со временем образуется, корабли приведут в порядок, и туркам все равно несдобровать. Неделю пробыл Сенявин в Кременчуге.

Подъезжая к Херсону, встретил спешившего во всю мочь подпоручика в сопровождении капрала, державшего под уздцы двух запасных лошадей. Не останавливаясь, подпоручик крикнул:

— Турок разбит под Кинбурном!

В Херсоне, несмотря на поздний час, по улицам сновали радостно оживленные военные и штатские.

В Адмиралтействе уже знали первые подробности успеха Суворова.

Генерал находился на обедне в походной церкви, когда ему доложили о десанте на узкую Кинбурнскую косу.

— Пусть все вылезут! — невозмутимо, не поворачивая головы, ответил Суворов.

Офицеры переглянулись. Русских было в три раза меньше турок. Полагалось атаковать неприятеля во время высадки. У Суворова созрел иной замысел — не сбросить десант, а уничтожить его целиком. Он отлично видел превосходство турок. В случае немедленной атаки русские батальоны попали бы под губительный огонь турецкой эскадры.

Спокойно закончив обедню, приказал открыть огонь картечью. Суворов сам повел солдат и кавалерию в наступление. Две ожесточенные атаки нанесли туркам большой урон, но успеха не принесли. Корабельные пушки турок засыпали косу бомбами, ядрами, картечью. Под Суворовым убило лошадь, его самого ранило картечью в бок. Он собрал всех, кто был в крепости, а скоро подоспела подмога. Солнце уже садилось, когда генерал вновь возобновил наступление. Третий штурм укреплений янычар оказался самым кровопролитным. Русская картечь беспощадно косила неприятеля, пехота била штыками, кавалерия рвалась вперед по горам трупов. Суворова ранило второй раз, но он не покинул строя.

Турок выбили из пятнадцати укреплений — ложементов, построенных поперек Кинбурнской косы. Почти весь десант был уничтожен. Победа была полная.

Под Кинбурном отличилась галера «Десна», храбро сражаясь в одиночку с турецкой эскадрой. Матросы, метко стреляя из пушек и ружей, потопили неприятельское судно. Суворов похвалил моряков за отвагу. Но что могла сделать одна галера? Командующий Лиманской эскадрой вице-адмирал Мордвинов не откликался на просьбы Суворова о помощи и запретил атаковать турок «ввиду превосходства неприятельского флота». Его осторожность больше походила на трусость.

По дороге Сенявин долго размышлял о победном сражении Суворова: «Войска имел втрое меньше, но атаковал не по шаблону, решительно, стремительно, не давая туркам опомниться. Сам вел в атаку солдат, увлекал вперед лихой храбростью». И еще пришла мысль: «Море рядом, а корабли не помогали войскам, не прогнали турецкую эскадру».

Пока Сенявин пробирался к Севастополю, в Днепровском лимане разыгралась трагедия…

О капитане второго ранга Андрее Веревкине на Черноморском флоте была слава добрая. Мичманом отважно дрался при Чесме, получил тяжелую рану. Бился с турками по всему Эгейскому морю, блокировал Дарданеллы.

Командовал фрегатами на Балтике. Характер имел боевой, но был худороден. На Черном море Мордвинов взял опытного капитана к себе, назначил командиром плавбатареи № 1.

После кинбурнской неудачи турецкая эскадра Эски-Гуссейна отстаивалась на рейде Очакова. Лиманская флотилия Мордвинова укрылась за песчаной косой. Атаковать турок рискованно — перевес в силах многократный на их стороне, а Потемкин денно и нощно понукает наступать. Мордвинов в конце концов собрался с духом. На совете капитанов и флагманов объявил:

— Турки стоят в тесноте полукружием. Плавбатарея Веревкина ночью под прикрытием двух галер — лейтенанта Константинова и мичмана Ломбарда — скрытно подойдет к ним с наветра. Надобно внезапно кинжальным огнем возжечь турок на ветре, а там и всю эскадру спалим огнем.

Капитаны переглянулись, покачали головами. Поднялся Веревкин:

— Замысел ваш хорош, господин адмирал, только на бумаге. У Эски-Гуссейна шестьдесят вымпелов, а то и поболее. Одна плавбатарея против целой эскадры ничто. Ежели к тому же ветер переменится? Боком то-то все выйдет.

— Неужто сдрейфил Веревкин? — ухмыльнулся недовольно Мордвинов.

— Я при Чесме смертушке в глаза глядел, с той поры упреков не имею, — хмурясь, ответил Веревкин. — В экипаже моем полсотни матросов, почти все рекруты, не обучены. О них пекусь.

— Авось пронесет, — пожевал губами раздраженный адмирал, — быть моему решению окончательно.

Когда стемнело, Веревкин передал на галеры, что снимается с якоря, просил не отставать. Однако галеры почему-то не спешили.

Около полуночи к батарее причалила шлюпка, на палубу поднялся Ломбард. От мальтийца, еще и год не служившего в русском флоте, попахивало вином. Оказалось, что он не нашел свою галеру «Десну» и Мордвинов назначил его на другую.

— Где же она? — недоумевал Веревкин.

— Буду разыскивать, — браво ответил мичман.

Веревкин насупился.

— Бордель какой-то, — проговорил стоявший рядом лейтенант Кузнецов.

Вскоре батарею нагнала «Десна», но Ломбард вдруг отказался перейти на нее:

— Я назначен адмиралом на другую галеру.

— А, черт с вами, — махнул рукой Веревкин, — только под ногами не мешайтесь.

Между тем рассветало. Собрав офицеров на юте, Веревкин объявил:

— По воле командующего флотом и по причине разгильдяйства капитанов галерных остались нынче мы одни супротив турок. Благо есть исход спасти животы, наши — приткнуться на мель и берегом ретироваться. — Веревкин не мог в темноте разглядеть физиономии офицеров, но по разговору понял — недовольны. — Другой ход, — продолжал он, — исполнить долг — атаковать супостата. Тогда, видимо, животы наши положим за Отечество. Каково суждение ваше?

— Атаковать! — не колеблясь ответили все.

Веревкин облегченно вздохнул, перекрестился:

— С Богом, господа, по местам стоять! Якорь выбрать!

Батарея медленно спустилась по фарватеру на виду у недоумевающих турок, развернулась к ним бортом на дистанцию пушечного огня и отдала якорь. Гуссейн-паща всполошился, на палубах турецких кораблей забегали канониры, заряжая орудия.

Спустя несколько минут Веревкин отмахнул саблей:

— Пали!

Грянул залп, первые ядра полетели в турок. Почти одновременно открыла ответный огонь турецкая эскадра. Сражение началось.

Поначалу турки мазали. Но где там! Разве три десятка орудий одолеют сотни! Вскоре батарею опоясали всплески, десятки ядер ударили в борт, пробили палубу. Однако батарейцы бились насмерть, едва успевали перезаряжать пушки. Солнце давно поднялось над горизонтом. Веревкин оглянулся. Сквозь пелену порохового дыма виднелись две галеры, спокойно стоявшие на якорях, без всякого намерения содействовать батарее.

— Подлецы! — Веревкин выругался.

Вдали виднелась равнодушно молчавшая эскадра Мордвинова.

Корпус батареи то и дело содрогался от прямых попаданий, но яростный огонь ее пушек все больше раздражал противника. И тут случилось непоправимое. Беда навалилась изнутри. Из отчета капитана второго ранга Веревкина: «Я бы дрался до самой ночи с неприятелем, ежели бы не разорвало у меня пушки, с левой стороны от носа первую, которым разрывом убило до 15 человек, что навело такой страх на служителей, что насилу мог собрать людей, которые бросились на палубу; и после того дрались мы еще с полчаса, но вторичное несчастье последовало: разорвало другую пушку на той же стороне от носу и убило больше 15 человек, вторичный страх, напавший на людей, что было не можно никак сообразить…» Панику кавторанг пресек быстро. Сам схватил фитиль и встал у первой пушки. Бой продолжался. Как назло через четверть часа разорвало третью пушку, ядром сразило артиллерийского поручика Иваненко…

Веревкин, весь черный от порохового дыма, вытер пот рукавом, поднялся на помост. Помощи ждать неоткуда. На турецких кораблях хлопотали у якорных канатов. «Выход один — по течению спуститься Лиманом и на веслах идти к Крыму. Авось прорвемся», — подумал командир и скомандовал:

— Руби якорный канат!

К нему подбежал откуда-то появившийся Ломбард:

— Господин капитан…

— Отстань ты, займись делом, ступай на правый борт, командуй канонирами…

Тем временем плавбатарея, не прекращая огня, двинулась вперед, поочередно поражая турецкие корабли, часть из них снималась с якорей для погони. Миновали последний корабль, вот и выход из Лимана:

— Лево на борт! Навались на весла!

Веревкин взял подзорную трубу. Распушились белые паруса у турок.

— Два фрегата, четыре галеры, — проговорил Веревкин, — однако еще не вся эскадра.

Прошел вдоль борта, подбодрил канониров:

— Братцы, не торопись, цельсь наверняка, береги ядра и заряды!

Дело пошло веселей. После очередного залпа заполыхал объятый огнем фрегат, потерял управление и выбросился на прибрежную отмель. Еще несколько прицельных выстрелов подбили две галеры.

— По траверзу справа паруса! — доложил сигнальный матрос.

Еще несколько галер и два фрегата устремились на пересечку курса.

Три яростные атаки выдержали батарейцы. На четвертой атаке заполыхала верхняя палуба, огонь подбирался к крюйт-камере. Испуганные матросы бросились врассыпную, крестились. Офицеры останавливали их, заливали огонь.

Веревкин обнажил саблю:

— Назад! К орудиям! — Бросился к единорогу, навел на турок и выстрелил картечью.

Турки опешили, фрегат отошел в сторону…

Путь к Крыму отрезала турецкая эскадра. Пришлось плавбатарее в сумерках повернуть к Гаджибею. Глубокой ночью стали на якорь. Веревкин обошел батарею. Тут и там зияли пробоины, лежали тела убитых.

Едва рассвело, увидели: неподалеку по низкому песчаному берегу с гиком, размахивая саблями, разъезжают сотни татар на лошадях. Мористее стояли на якорях вооруженные транспорты турок. Офицеры и старослужащие матросы готовились к бою, молодые рекруты глядели исподлобья, молчали, насупившись.

— Будем брать купцов на абордаж, — решил Веревкин, — абордажную партию поведет мичман Ломбард.

Едва успели развернуться и набрать скорость, как батарея с размаху наскочила на мель, затрещало, в трюм пошла вода. От толчка стоявшие на палубе попадали, некоторые полетели за борт. Часть рекрутов с испуга стала прыгать в воду.

— Стой! — закричали Веревкин и офицеры.

В это время татары на лошадях с гиком бросились по мелководью на приступ.

Веревкин схватил фитиль, бросился в трюм, начал поджигать все вокруг, потом схватил топор, рубанул днище… Моряки сражались до последнего. В плен взяли их полуживыми. Мордвинов донес Потемкину: «Сколько я мог узнать, то неудача произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошел на батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед; другая галера не скоро снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна и несоединенно с двумя галерами, как от меня было приказано».

Из стамбульской тюрьмы не без помощи французского посла сбежал Ломбард, появился вскоре у Потемкина и прослыл героем. А честный и храбрый Веревкин до конца дней оставался в немилости…

Сенявин первым принес в Севастополь известие о кинбурнской победе Суворова. Подробно рассказал об отваге генералов. В конце, как велел ему Потемкин, сообщил Войновичу:

— Однако генерал Суворов сетовал, светлейшему князю отписал: «Прославил бы себя Севастопольский флот! О нем слуху нет!»

Войнович молча выслушал, напыжился, словно это не о нем сказано, а когда узнал, что турецкая эскадра ушла из-под Очакова к берегам Анатолии, облегченно вздохнул и перекрестился. Натерпевшись страху при шторме, он не имел никакого желания выходить в море. Тем паче была веская отговорка — корабли изломаны.

Оно и в самом деле было так. Всю зиму мастеровые и матросы килевали корабли в Килен-бухте, чинили обшивку, шили паруса. Работы было много. Люди работали, «переменяясь на две вахты». Из Херсона везли на волах новые мачты, обделывали их и ставили на поврежденные суда.

Незаметно подошла весна. Близилось начало кампании, и все больше беспокойства проявлял Войнович. Все его действия как бы невольно затягивали процесс подготовки эскадры к выходу в море — для поиска и атаки неприятеля. Далматинец, принятый на русскую службу 25 лет назад, он делал карьеру споро, хотя особых заслуг не имел. Вспомнился другой случай. Как-то зимой пришла весть из Стамбула — там объявился Тиздель с «Марией Магдалиной». После бури, со сломанными мачтами, он оказался у Босфора и сдался в плен туркам. «Будь я на месте Тизделя, как мог бы починил мачты и паруса и атаковал турок в проливах», — подумал Сенявин. Ему хотелось обменяться с кем-нибудь мыслями, но друг его Лызлов вот уже скоро два года как уволился в отставку и уехал в деревню. «Что приносят русскому флоту пришлые иностранцы, зачем так прытко стремятся на русскую службу?» — спрашивал он себя и заключал, что привлекает их прежде всего денежная сторона. Другое, но не менее важное обстоятельство — характер русского матроса, с которым проворнее сделать карьеру. «В самом деле, — продолжал размышлять Сенявин, — где, на каком флоте найдешь более трудолюбивого, беспрекословного и стойкого, чем русский матрос? А каков он в бою? Отважен, храбр беспредельно, всегда готов пожертвовать жизнью ради товарищей и Отечества…»

Кампания 1788 года началась с невеликой операции, но неожиданно громко. В Глубокой пристани базировалась гребная флотилия, охранявшая подступы к Херсону и Николаеву. При флотилии состояла дубель-шлюпка № 2 под командой кавторанга Сакена. Несмотря на разницу в возрасте, он был верным дружком Веревкина. Оба кончали Морской кадетский корпус, понюхали пороху на Балтике, перевелись на Черное море. Частенько вместе коротали вечера в Глубокой пристани. Остро переживал Сакен неудачу своего друга. В одном был твердо уверен, о чем всегда повторял товарищам:

— Турок Андрей пошерстил знатно, не одну посудину на дно отправил. Сам в руки не дался, видимо, контужен был, в беспамятстве. Потому до крюйт-камеры не добрался.

В середине мая Сакена послали с депешей к Суворову, в Кинбурн. Там и нес он дозорную службу. Подружился с командиром Козловского полка подполковником Федором Марковым.

18 мая в Лимане под Очаковом объявилась армада Гуссейн-паши в пятьдесят с лишним вымпелов. Спустя неделю турки опоясали Кинбурн завесой из тринадцати галер.

Утром 26 мая Суворов вызвал Сакена, вручил пакет:

— Поспешай-ка, братец, в Глубокую пристань. Извести командующего о гостях турецких. Пускай готовит им подарки.

Полководец испытующе посмотрел на командира дубель-шлюпки:

— Знаю, моряки перед неприятелем не робеют, но бери и смекалкой. Их ведь, видишь, тьма, как саранча, налетела.

Сакен ответил без бравады:

— Не впервой, ваше превосходительство. Не числом, так уменьем. Наиглавнейшее — Отечество не посрамить.

— Молодец, — похвалил Суворов, — с Богом.

На пристани Сакен крикнул унтер-офицера Галича:

— После полудня идем в Глубокую пристань. Загрузи весь боевой припас. Пробань пушки, проверь фальконеты. Экипаж накорми обедом. Подготовь ялик на буксир. Часом я приду.

Забежал в Козловский полк, где хранил кое-какие вещицы. Подполковник Марков, узнав, в чем дело, затащил к себе перекусить, спросил:

— А что так генерал-аншеф торопится?

— Видишь ли, — пояснил Сакен, — он по делу опасается, как бы Гуссейн-паша внезапно не атаковал гребную флотилию. Надобно готовить корабли и самим упредить турок.

— У тебя сколько пушек-то?

— Семь стволов, десяток фальконетов, полсотни матросов. — Сакен помолчал. — Маловато, конечно, противу супостата. Ан семь бед, один ответ.

— Помилуй Бог, что так?

Сакен тяжело вздохнул:

— Море не суша, там, брат, волна и ветер судьбу подчас решают. Добро, когда попутный, в корму, а вдруг повернет на мордотык? — Сакен ухмыльнулся. — У турок-то галеры наперед быстрей дубель-шлюпки пойдут против ветра, да и по ветру на длинной дистанции настигнут.

Раскурили трубки. Марков заговорил первым:

— Однако фортуны тебе, друже, желаю…

Сакен осклабился:

— Сия дама изменчива. Однако басурманам при любом исходе задарма не дамся. Ежели что, не поминай лихом.

На пристани Галич доложил о готовности. Вид у матросов был бодрый. Гребцы сидели по банкам, разобрав весла, канониры укладывали аккуратно ядра, подносили из крюйт-камеры последние заряды.

Марков и Сакен обнялись на прощанье. Ловко перемахнув на дубель-шлюпку, Сакен скомандовал:

— Отдать носовой! Оттолкнуть нос!

Дубель-шлюпка медленно развернулась носом в море.

— Отдать кормовой! Весла на воду!

Сакен взял подзорную трубу. Он решил пока не поднимать парус, чтобы не привлекать внимание турок. Была надежда, что турки в послеобеденный час не заметят их.

— Сколько? — спросил Галич, когда Сакен опустил трубу.

— Без малого три десятка.

Сакен обвел взглядом обширный Днепровский лиман. Слева, неподалеку, простиралось Черное море. Справа, в дымке, едва просматривалось устье Буга, а дальше, где-то на горизонте, крутой берег обозначал устье Днепра, и за ним, невидимая отсюда, Глубокая пристань.

— На фалах фок поднять! — Парус затрепетал на ветру.

Из-за косы показался нос турецкой галеры. Длинней стали гребки, весла прогибались от напряжения, вздулись жилы на мускулистых руках матросов. «Жаль, турки, видимо, нас заметили. Правда, неприятель пока далеко, но схватки, рано или поздно, не миновать», — подумал Сакен.

Командир не торопясь прошел вдоль борта. Остановился посредине палубы, у мачты.

— Видимо, братцы, схватки с басурманами нам не избежать. Время есть рассудить. Однако присягу исполним с честью. Постоим за нашу Веру, Государыню, Отечество!

На одном выдохе ответили матросы:

— Постоим! Поколотим нехристей!

Улыбка озарила лицо командира.

— Спасибо, братцы! — Он потрогал на груди пакет с депешей Суворова. — Однако наш долг доставить в Глубокую пристань депешу. Потому, пока турки далеко, на яле пойдет унтер-офицер Галич и с ним восемь молодцов. — Сакен повернулся к Галичу: — Немедля отбери восемь матросов, подтяни ял и не мешкая отходи. — Он вынул из-под камзола кожаную сумку с пакетом и отдал унтер-офицеру. — Вручишь командующему эскадрой. Передашь на словах, что дубель-шлюпка флаг российский не посрамила.

Галич споро отобрал матросов, они подтянули ял и перебрались на него. Сакен окинул взглядом берега. Слева показалось устье Буга.

— Пойдешь ходко, скрытно, рубахи и фуражки скиньте, чтобы не маячить перед турками. Пойдешь к Семенову Рогу. Мы вас прикроем.

Они обнялись, Галич прыгнул на ял, отдал буксирный конец, шлюпка с хода взяла быстрый разгон и отвернула к берегу.

— Руль лево на борт! — Сакен решил заслонить от турок шлюпку и огнем отвлечь внимание неприятеля. — Левый борт, орудия наводи! Товьсь!

Тревожная тишина зависла над Лиманом. Ветер стих, совсем заштилело, паруса обмякли. «Три… пять… восемь», — пересчитывал командир турецкие галеры. С каждой минутой они медленно, но неуклонно сближались с дубель-шлюпкой. Четыре из них заходили с правого борта, другая половина охватывала дубель-шлюпку с севера. Ощетинились пушками, на палубах мелькали фески, сверкали обнаженные сабли. Неслись, будто хищники в предвкушении легкой добычи.

«В клещи берут, стервецы», — мелькнуло у Сакена. Кинул взгляд вправо. Шлюпка едва виднелась, уходила в камыши. «Слава Богу, успели».

Накатила вдруг безотчетная, молодецкая удаль. Взглянул на корабль, лихих матросов. «Ну, братцы, держись!»

Обнажил саблю, скомандовал:

— Пали!

Рявкнули пушки, картечь шарахнула по галерам, борт заволокло дымом. Турки на мгновение замерли и тут же открыли бешеный огонь.

— Алла, алла! — донеслось с галер.

Видимо, несколько ядер зацепили руль, дубель-шлюпка неуклюже развернулась навстречу галерам. Засвистели пули фальконетов. Еще мгновение — и четыре галеры навалились на дубель-шлюпку. На палубу посыпались со всех сторон десятки янычар. Распаленные боем, с налитыми кровью глазами, с воинственными выкриками набросились на команду. Матросы отбивались ножами, клинками, мушкетонами. Но силы были явно на стороне неприятеля.

Сакен стоял у распахнутого люка крюйт-камеры, где виднелись бочки с порохом, хладнокровно отражал удары саблей, держал в другой руке заряженный пистолет, вокруг командира сплотились кольцом около десятка матросов. «Пожалуй, через мгновение будет поздно». Сакен молниеносно окинул взором голубое небо, лазурное море вдали…

— Братцы! Прыгай за борт! Амба басурманам! — вбежал в каюту, захлопнул дверь, спрыгнул в крюйт-камеру.

Сухой щелчок пистолета слился с громовым раскатом… Дубель-шлюпка раскололась пополам. Из ее распахнутого чрева вырвался огромный сноп пламени, опаляя вражеские галеры, взрыв разламывал их и крушил все подряд. Столб пламени, воды, дыма взметнулся в небо, увлекая за собой обломки кораблей, обрубки человеческих тел…

Эхо взрыва услышали в Херсоне и в Очакове. После турки уже не отваживались абордировать русские корабли…

В Лимане моряки стояли насмерть, а в Севастополе эскадра сушила паруса.

Потемкин без промедления донес императрице: «Героическая смерть Сакена показала туркам, каких они имеют неприятелей».

Екатерина тут же отозвалась: «Мужественный поступок Сакена заставляет о нем много сожалеть. Я отцу его намерена дать мызу без платежа аренды, а братьев его приказала отыскать, чтобы узнать, какие им можно будет оказать милости». Не отнимешь, умела российская императрица славить героев на пользу государству.

Поведение Войновича возмущало и Потемкина — сколько ни понуждай, лето уж в разгаре, а эскадра еще в бухте.

В начале июня турки дважды нападали на русские суда в Лимане. Пытались их уничтожить, но, потеряв два корабля, ушли к Очакову.

«Севастопольский флот невидим», — сокрушался Суворов.

Тогда же на флагмане «Преображение Господне» неожиданно, без вызова, появился капитан бригадирского ранга Ушаков. Сенявин проводил его к Войновичу. Тот обрадовался и попросил Сенявина остаться.

— Друг мой, Федор Федорович, — начал любезно Войнович, — невмочь стоять, сиятельный князь наш одолел, и в море идти боязно — больно турок силен…

— Волков бояться — в лес не ходить, Марко Иванович, — ответил Ушаков.

— Но все так, однако ж…

— Думка есть, как надобно турка проучить на первый раз…

Войнович недоверчиво смотрел на Ушакова.

— Диверсию авангардией на эскадру их учинить. Токмо так турок отвратить от Лимана можно, — пояснил Ушаков.

— Ты, брат мой, шутить изволишь, как так атаковать втрое-вчетверо превосходящего неприятеля? — воскликнул Войнович.

— То забота командующего авангардией. Надобно, чтобы эскадра помощь оказала, — настаивал Ушаков.

Войнович покачал головой.

— Мудришь, Федор Федорович, — махнул рукой Войнович, — ан впрочем, поступай, как Бог велит. Чур, на меня не пеняй.

Ушаков степенно откланялся. Сенявин провожал его и думал: «Ай да молодец!»

Во второй половине июня Севастопольская эскадра вышла к Лиману. Через десять дней она подходила к Тендровской косе. На шканцы, еще до восхода солнца, пока спал Войнович, вышел Сенявин. Легкий бриз с норд-оста шелестел в парусах.

— Неприятель на норд-весте! — крикнули с фор-марса.

— Отрепетовать сигнал! — приказал Сенявин и послал за Войновичем. Он посмотрел в подзорную трубу и увидел корабли турок. Не отрываясь, скомандовал: — Передать по линии: «Вижу два десять пять вымпелов, неприятель спускается зюйд-вест».

«Турки пока не настроены принимать бой», — подумал Сенявин, глядя на увядшие колдуны на вантах — ветер явно стихал.

На шканцы выскочил полуодетый Войнович.

— Где турки? — хрипло спросил он.

Подавив улыбку, Сенявин указал на турок и протянул подзорную трубу.

Три дня крейсировала Севастопольская эскадра между Тендром и Гаджибеем. Турки маневрировали на видимости, сохраняя неизменной дистанцию и уклоняясь от боя. Слабый ветер менял румбы, временами наступал полный штиль, и тогда эскадра ложилась в дрейф.

Все эти дни Войнович суетился, перебегал от борта к борту, беспрерывно теребил флаг-капитана: «Как думаешь, турок не атакует нас?» Сенявину уже стала надоедать нервозность начальника. Он успокоился лишь тогда, когда турецкие корабли скрылись за горизонтом. Наконец совсем заштилело. Корабли легли в дрейф. Войнович спустился в каюту. Через полчаса он вызвал Сенявина:

— Передашь сие письмо Ушакову, пусть ответ учинит.

Вечером к борту «Святого Павла» подошла шлюпка.

На борт поднялся флаг-капитан Войновича Сенявин.

— Ваше превосходительство, вам оказия от контр-адмирала Войновича.

Ушаков взял пакет, мельком взглянул на Сенявина. Не первый раз видел он этого способного и, говорят, лихого офицера. Только уж больно форсист, да и возле начальства служить не избегает…

«Любезный товарищ, — читал про себя Федор Федорович, и смех начинал распирать его, — Бог нам помог сего дня, а то были в великой опасности… Мне бы нужно было поговорить с вами. Пожалуйста, приезжайте, если будет досуг, двадцать линейных кораблей начел у турок. Ваш слуга Войнович». Ушаков глубоко вздохнул. Поднял голову — вымпел на грот-стеньге заполоскался. Он повеселел и сказал Сенявину:

— Передайте его превосходительству, нынче озабочен я готовностью авангардии, ветер свежеет, не ровен час, завтра с турками в баталию вступать. — Тут же приказал на вахте мичману: — Ко мне, живо, капитан-лейтенантов Шишмарева и Лаврова.

Сенявин знал содержание письма и, глядя на Ушакова, еле сдерживал себя, чтобы не рассмеяться в каюте. И лишь когда шлюпка отошла от борта «Святого Павла», дал себе волю и захохотал.

Выслушав флаг-капитана, Войнович нахмурился. Приказал с восходом солнца разбудить его и ушел в каюту. Утром по сигналу флагмана корабли снялись с дрейфа и направились к югу…

Эскадра спустилась к острову Фидониси и легла в дрейф. Стоя на мостике, Сенявин рассматривал в лучах восходящего солнца лежащий справа по курсу каменистый, с белыми отвесными скалами небольшой островок. Рассказывали, узкая, в сажень, прибрежная полоса острова под нависшими скалами по щиколотку усеяна змеиными шкурами. На линьку они приплывают сюда с материка. Оттого прозвали его «Змеиный»… Свежий ветер от чистого норда приятно ласкал лицо прохладой.

— Ваше превосходительство, ветер заходит, пора менять галс, — подсказал Сенявин флагману.

Перемена галса сближала с неприятелем, а этого не хотелось… Войнович минуту-другую молчал, осмотрел горизонт, наконец нехотя кивнул. Сенявин подошел к командиру «Преображения», капитану второго ранга Ивану Селивачеву:

— Адмирал назначил эскадре курс норд-ост. Передайте на корабли.

Спустя минуту на сигнальных фалах затрепетали стайки разноцветных флажков. Эскадра подворачивала на курс норд-ост. На салинге первыми увидели турецкие корабли сигнальные матросы:

— На горизонте неприятель!

Сенявин взял рупор, крикнул на салинг:

— Сочтешь, вымпелов сколько?

Томительно тянулись минуты.

— Два десять вымпелов! — прокричал сигнальщик.

Слева по носу контргалсом спускалась турецкая эскадра…

Адмирал Гуссейн-паша был доволен — его корабли вышли на ветер. «Теперь у нас шесть линейных кораблей против двух фрегатов авангарда, им несдобровать», — размышлял он.

В час дня турки первыми открыли огонь по головным фрегатам. Русские корабли не отвечали, их двенадцатифунтовые пушки не доставали до неприятеля. С первыми пушечными залпами Сенявин перешел на наветренный борт. Ветер свежел, набегали белые барашки. Временами гребень волны ударялся в скулу форштевня, и вееры соленых брызг, переливаясь радугой, залетали на шканцы. «Гуссейн-паша намеревается превосходящей силой задавить наши фрегаты», — подумал Сенявин и перевел взгляд на корабль Ушакова. «Святой Павел» вдруг резко вышел на ветер, увлекая за собой фрегаты. Через минуту «Стрела» и «Берислав» круто взяли бейдевинд, начали обходить голову турецкой эскадры.

Гуссейн-паша досадовал — его хитрость не удалась. Флоты сблизились. Грохот мощной канонады означал, что сражение сделалось общим. Командир турецкого авангарда перебегал от одного борта к другому. «Паруса, он повелел все паруса поднять, только бы догнать и обойти на ветру русские фрегаты». Турки усилили огонь, но вели его, как и прежде, беспорядочно. Канонада разгоралась. Два русских фрегата и «Павел» успели-таки отрезать два головных турецких фрегата и взяли их в двойной огонь. Полчаса спустя они вышли из боя и повернули на юг. С турецкого флагмана разгневанный Гуссейн-паша открыл огонь по ним, пытаясь вернуть в строй. Да где там, удирали под всеми парусами…

Громкое «ура» неслось с русских кораблей.

— Лево на борт, на румб норд-ост! — скомандовал Ушаков. Он вскинул трубу, указывая шкиперу на руле: — Держать на форштевень Гуссейн-паши! Поднять сигнал: «Выхожу из строя. Атакую флагмана!»

Звончее запели ванты, тугие паруса, казалось, вот-вот треснут… «Павел», резко накренившись на правый борт, вышел из строя. Все корабли авангарда перенесли огонь на турецкий флагман. Прицельный, безостановочный огонь с двух сторон Гуссейн-паша долго выдержать не мог. Вскоре у него были разбиты мачты, порваны паруса и такелаж, дважды вспыхивал пожар.

…В эти самые мгновения, когда «Святой Павел» выходил из строя, новоиспеченный капрал канониров Петр Родионов, как и все другие артиллеристы, принимал свое первое боевое крещение. В первый раз столкнувшись лицом к лицу с опасностью, грозившей отнять жизнь, они вели себя по-разному. Одни в первые минуты от страха застывали, будто разбитые параличом. Другие, противоборствуя страху, старались сбросить с себя оцепенение и показать, что им все нипочем.

Как-то получилось, что Петру некогда было бояться — подчиненные матросы смотрели на него с надеждой и ждали распоряжений. Действовал он спокойно и размеренно, как приучал его Ушаков. Он командовал людьми, расписанными на его орудиях, отвечал за их действия, старался с честью исполнить свой долг…

Палуба под ногами беспрерывно содрогалась и гудела, завеса серого дыма заволокла сплошь пролеты батарейного дека. Короткие слова команды срывались сами собой:

— Бань проворней! Заряд! Ядро! Прибивай! Товьсь!

Сквозь клубы дыма, быстро переходя от орудия к орудию, проверял наводку унтер-лейтенант Копытов. Его черное от пороховой копоти лицо сияло.

— Молодцы, братцы! Так целься! Турок корму нам показывает! — Он выждал мгновение-другое и прокричал: — Пали!

Правый борт «Святого Павла» скрылся в пороховом дыму… Сигнальщики Войновича зорко следили за действиями турок.

— Турецкий флагман ворочает оверштаг! — донеслось с салинга.

Сенявин подбежал к побледневшему Войновичу.

— Каково Ушаков задумал славно турок сбить! — восторженно воскликнул он.

Войнович не разделял восторга своего флаг-капитана, однако повеселел — турки, кажется, в самом деле терпели поражение.

Флагман Гуссейн-паши уваливался под ветер, показывая разрисованную золотом корму. «Святой Павел» словно дожидался этого момента. Мощный залп всей артиллерии правого борта обрушился на корабль. С кормы турецкого корабля во все стороны полетели расщепленные куски дерева… Турецкая эскадра, повинуясь старшему флагману, выходила из боя и отступала.

Бригадир обернулся. Далеко по корме маячили паруса кордебаталии и арьергарда Войновича. «Однако он не спешит догонять турок».

Утопив турецкую шебеку, «Святой Павел» вышел в голову авангарда. Турки, пользуясь преимуществом в скорости, проворно уходили.

Федор Федорович спустился на шкафут. Кругом валялись щепки от поврежденной фор-стеньги и бизани, болтались перебитые ванты у грот- и бизань-мачт. Паруса сияли десятками больших и малых дыр. Фальшборт пробит во многих местах… Ушаков, сняв шляпу, перекрестился: «Слава Богу, убитых на «Павле» нет». На верхнем деке построилась вся команда, кроме вахты. Почерневшие от копоти и пороха лица, замазанные и порванные робы, бинты и повязки. Командир остановился посредине.

— Братцы, — в хриплом голосе звучало торжество, — нынче здесь, на нашем море, первая генеральная баталия флота нашего над неприятелем победою увенчалась… Вам, господа офицеры, и всем служителям матросам, — Ушаков повернулся, глядя вдоль строя, — за отменную ревность и храбрость духа превеликая похвала и благодарность Отечества!

Командир крепко обнял и поцеловал унтер-лейтенанта Петра Копытова, главного «зачинщика» меткой стрельбы. Громогласное «ура» неслось на идущие в кильватере фрегаты и дружно подхватывалось их командами…

В это время эскадра соединилась с авангардом Ушакова. Войнович был вне себя от радости. Турецкая эскадра, вдвое превосходящая русских, отступила.

— Ай да бачушка, Федор Федорович, отменно турок угостил, дал капудан-паше порядочный ужин!

Слушая адмирала, Сенявин искренне жалел об одном: «Почему мне не везет? Привязан к трусливой флагманской юбке, а тот в стычку с неприятелем не вступает», — досадовал он.

Эскадра продолжала крейсировать в направлении Крыма и спустя два дня подошла к Тарханову-Куту.

Войнович вызвал Ушакова с рапортом. Уже на следующий день после боя Сенявин заметил перемену в настроении контр-адмирала: «Мыслимо ли одной авангардии Ушакова подобную викторию одержать? Выходит, что эскадра при сем лишь присутствовала?» — сказал Войнович Селивачеву в кают-компании. Очевидно, он размышлял не о том, что произошло во время боя и кто был истинным «виновником» разгрома турок. Нет, его беспокоило, как облечь себя в победные лавры. Войнович и прежде, когда они были в разных должностях, завидовал Ушакову, неприязненно относился к нему. Теперь это проявлялось все чаще. Прочитав рапорт Ушакова, он вдруг насупился:

— Прежде времени высокие награды столь многим офицерам ходатайствуете.

— Они того заслужили, Марко Иванович, — твердо сказал Ушаков. — Я сам восхищен храбростью и мужеством Шишмарева, Лаврова, Копытова и прочих штаб- и обер-офицеров, а равно всех нижних чинов, служителей.

Войнович захмыкал, что-то пробормотал и запальчиво воскликнул:

— Однако ж я сего не примечал!

Ошеломленный Ушаков, еле сдерживая негодование, ответил:

— Не ведаю причин вашего недоброжелательства, однако усматриваю в том забвение подвигов людей, под моим чином состоящих.

Словно не слыша Ушакова, Войнович продолжал:

— Кроме прочего, ты ведь, друг мой, и баталию начал без моего сигнала, и линию строя нарушил по своей воле.

— Петр Великий завещал нам не цепляться за устав яко слепцу за стену. Атака неприятельского флагмана не терпит догмы. В том смысл моего маневра, и оным мы турок побили. — Ушаков говорил спокойно, уверенный полностью в своей правоте. — О всех действиях своих, а также о поощрении моих людей принужден донести буду главнокомандующему флота, нашему светлейшему князю.

Спросив разрешения, Ушаков холодно поклонился и вышел.

Едва шлюпка с ним отошла от борта, Войнович вызвал Сенявина:

— Приготовься скакать к светлейшему князю. Повезешь рапорт о сражении. — Надо было упредить строптивого бригадира.

Спустя два дня поврежденные в бою фрегаты направились в Севастополь, и вместе с ними ушел Сенявин.

В Херсоне он узнал, что Потемкин расположился в походном лагере под Очаковом.

Второй месяц стояли под Очаковом русские войска. Сюда стянул Потемкин главные силы, надеясь на скорое взятие крепости. Недавний успех — истребление турецких судов береговыми батареями и гребной флотилией — вселил в него надежду, что крепость вот-вот падет, однако турки и не помышляли о сдаче.

Светлейший князь и здесь, в походном лагере, не изменил своего вольного образа жизни. Окруженный толпой льстецов, прощелыг иностранцев, сомнительными дамами, он задавал пиры, которые гремели сутками. Подъезжая вечером к громадному шатру князя, Сенявин еще издали услышал приглушенные звуки оркестра и нестройные возгласы, раздававшиеся изнутри. Дежурный офицер вначале не хотел докладывать и порекомендовал Сенявину переждать до утра. Лишь после настойчивых просьб он удалился в шатер и тут же пригласил Сенявина.

Посредине шатра стоял громадный стол, заваленный яствами: бужениной и поросятами, севрюгой и осетриной, устрицами и маслинами, сырами и квашеной капустой, сливами, грушами, мочеными яблоками. Среди них возвышались зеленые штофы, изящные и пузатые бутылки, серебряные кувшины и кумовницы с водками и заморскими винами.

В торце стола сидел, насупившись, Потемкин. Очевидно, привычная хандра одолевала его. Увидев Сенявина, он махнул рукой, и все враз смолкло. Видимо, завсегдатаи этого сборища давно усвоили каждое движение своего кумира и особенно последствия для тех, кто замешкается и сфальшивит.

Выслушав рапорт и прочитав присланный рескрипт, Потемкин встал, облобызал Сенявина и, подняв обе руки, вскричал:

— Виктория!

Немедленно все наполнили бокалы, Сенявину сам Потемкин налил в большую серебряную чашу и провозгласил:

— Виват флоту Черноморскому!

Выпив до дна, он обнял Сенявина и увлек в свой походный кабинет, рядом с шатром. Усадив его на банкетку, князь велел принести вина и, угощая, сказал:

— Войнович тебя хвалит за неустрашимость и расторопность, гляди не возгордись.

Расспросив подробно Сенявина о сражении, он повеселел, оглядел его с ног до головы, хитро прищуривая зрячий глаз, и внезапно проговорил:

— Ступай, Сенявин, проспись и чуть свет поскачешь с реляцией, в Петербург. Порадуешь матушку-государыню.

Едва отдохнув с дороги, Сенявин умчался на рассвете в столицу в сопровождении фельдъегерей. Приехав через неделю в Петербург, Сенявин узнал, что императрица находится в Царском Селе.

…Похитив у мужа-полунемца русский престол, немка Екатерина II, на первый взгляд, искренне пеклась о благе своего нового Отечества, и прежде всего дворянского сословия. За тридцать с лишним лет жизни в России она научилась ценить людей за их труды и способности. Какие? Прежде всего — за радения для ее славы и возвышения. Конечно, Ломоносов, Суворов, Державин и многие другие служили во благо Отечества и всегда бескорыстно. Что же в основном двигало Екатериной во всех ее внешне весьма привлекательных и с виду подчас благонравных предприятиях и поступках?

Об этом часто рассуждал в узком кругу тайный советник, сенатор, князь Михаил Щербатов.

«Не рожденная от крови наших государей, — говорил он близким друзьям, — славолюбивая, трудолюбива по славолюбию… Все царствование сей самодержицы означено деяниями, относившимися к ее славолюбию.

Множество учиненных ею заведений, являющихся для пользы народной заведенных, в самом деле не суть, как токмо знаки ея славолюбия, ибо, если бы действительно имела пользу государственную в виду, то, учиняя заведения, прилагала бы старания и о успехе их, но, довольствуяся заведением и уверением, что в потомстве она яко основательница оных вечно будет почитаться, о успехе не радела, и, злоупотреблении, их не пресекала…»

Зная об этих слабостях и неравнодушии императрицы к славе, и статс-секретарь граф Александр Васильевич Храповицкий обыкновенно стремился потрафить ей в этой страсти на ежедневных утренних докладах.

С утра 25 июля Екатерина была невесела, не разошлась окончательно давешняя мигрень. На прошение генерал-майора Бородкина о принятии его на службу сердито ответила статс-секретарю:

— Мне дураков не надобно.

Затем отдала Храповицкому секретный рескрипт о выведывании намерений шведского короля в войне[36] и удалилась на волосочесание.

После обеда настроение Екатерины несколько улучшилось — принесли известие об отступлении шведов от Фридрихсгама.

Только Храповицкий собрался уезжать, как к дворцу подъехала запыленная коляска. Из нее вышел офицер в морской форме. «С реляцией о виктории флота от князя Потемкина к ее величеству», — доложил он, и статс-секретарь вернулся с ним во дворец.

Дела под Очаковом шли неважно, известий от Потемкина не было вторую неделю, и поэтому Екатерина, выслушав доклад камердинера Захара Зотова о прибытии курьера, нетерпеливо сказала:

— Проси немедля.

В дверях появился стройный, симпатичный, румяный офицер.

— Флота капитан-лейтенант Сенявин, ваше величество, — звонко отрапортовал он и вынул из-за обшлага пакет, — с реляцией его сиятельства главнокомандующего флота князя Григория Александровича Потемкина.

«Каков красавец, — залюбовалась Екатерина, — молод к тому же… Ох, князюшка, друг сердешный, знает, чем порадовать меня может».

Глядя на стареющую императрицу, Сенявин, в свою очередь, невольно вспомнил две предыдущие встречи с ней. Первый раз в 1780 году, в Петербурге, во время спуска на воду линейного корабля «Победослав», и вторично, в Севастополе, когда Потемкин представил его императрице вместе с капитаном Юхариным…

Взяв пакет, Екатерина отошла к распахнутому окну. По мере чтения лицо ее все больше озарялось улыбкой.

— Право, господин Сенявин, сия новость нас радует. Какая радость, Александр Васильевич, — воскликнула она, повернувшись к Храповицкому, — виктория знатная флота Севастопольского над турецким приключилась нынче у Фидониси. Неприятель оставил место битвы, потеряв при том шебеку. Капитан-паша превосходство имел в кораблях немалое.

Екатерина передала реляцию, села в кресло и протянула руку Сенявину. Тот быстро подошел, встал на колено и поцеловал ее.

— Мы безмерно рады доставленной вами реляции и благосклонным вниманием вас непременно удостоим.

Тут же она велела принести табакерку, усыпанную бриллиантами, и в нее положила двести червонцев. Вручив награду, Екатерина милостиво отпустила Сенявина, сказав:

— Послезавтра вам вручат письмо светлейшему князю с нашим изъявлением награды победителям сей славной виктории.

Не задерживаясь, Сенявин поздно ночью вернулся в Петербург и поехал прямо к дяде, Алексею Наумовичу. Несмотря на поздний час, старый адмирал еще не спал, довольный нежданной встречей с племянником, и не знал, чему больше радоваться — победной битве или царской милости к племяннику.

Отоспавшись, спустя два дня Дмитрий Сенявин покинул столицу. За эти дни Алексей Наумович дотошно расспрашивал о событиях у острова Фидониси, заставил вычертить диспозицию сражения с начала до конца. Из всех рассказов он понял, что исход схватки предопределил успех авангарда под командой Ушакова. Обрадовался: «Как же, помню сего голубоглазого крепыша. Он у меня на Донской флотилии почитай лет двадцать назад прамом командовал. Исправный был служака, со сметкою…»

На прощанье дядя сказал:

— Тебе государыня благоволила, сие похвально. Но токмо флажными сигналами воинское искусство не обретешь. Добрый клинок закалку требует. Просись у светлейшего в стычку. — Помолчав, он вдруг нахмурился: — Отец-то твой после отставки вовсе замудрил. Матушку твою покинул, живет на стороне, у молодухи.

Дмитрий вздохнул. Все это он знал из писем матери…

Длинной дорогой до Кременчуга не раз приходил на ум совет дяди. «На самом деле, — размышлял Сенявин, — в сражении мне, конечно, приходилось действовать за Войновича. Не раз на свой риск я поднимал сигнал, а потом уже докладывал адмиралу. Но в настоящую баталию с неприятелем мы-то не вступали. Все дело Ушаков решил». В душе невольно поднималась и досада на себя, и обида на Войновича. Вроде бы и табакерка с червонцами обретена не по заслугам.

Лагерь под Очаковом встретил Сенявина встревоженным шумом и суетой. Сновали ординарцы и посыльные. Куда-то волы тащили осадные орудия. В сторону крепости направлялись эскадроны драгун. Оттуда временами доносились глухие раскаты пушечной пальбы. Как объяснил адъютант князя — осада сильно затянулась. Потемкин вначале думал крепость взять без особых хлопот, достаточно, мол, запереть всех в ней. Но не получилось. Который месяц сидели турки в осажденной крепости и, кажется, не испытывали особых тягот. Со стороны Лимана под прикрытием сильного флота они беспрестанно снабжались всеми припасами, да и людей подвозили. Потемкин противился общему штурму, а Суворов настойчиво предлагал решительно брать приступом Очаков. «Одним глядением крепость не возьмешь», — дерзко сказал он на днях светлейшему, хотя тот был не в настроении.

Сенявина князь принял без проволочек. Молча, грызя ногти, прочитал письмо императрицы, вяло расспросил о столичных сплетнях, знанием которых Сенявин не мог похвалиться. Потемкин тяжело вздохнул, махнул рукой и позвал своего чиновника Василия Попова.

— Подай указ на Сенявина, — буркнул он.

Попов принес, и Потемкин передал его Сенявину: «Читай».

Сенявин зарделся. Указ объявлял о присвоении ему, Сенявину, «звания капитана второго ранга» и назначении генеральс-адъютантом главнокомандующего флота Черноморского князя Потемкина.

— Ну что, доволен? — спросил, растягивая слова, князь.

Приглядевшись за эти годы к Сенявину, он понял, что лучшего помощника по морскому делу не сыскать.

— Безмерно рад, ваше сиятельство, — ответил еще не совсем пришедший в себя Сенявин…

— Вот и превосходно, — перебил повеселевший князь, — сей же вечер и отпразднуем твое производство.

Вечером, в шатре, где собралось больше двадцати человек, Сенявин сидел рядом с князем. С другой стороны, жеманно прижимаясь к Потемкину, сидела его молоденькая размалеванная племянница. Вторую племянницу князь усадил рядом с Сенявиным.

Слыхал он не однажды о разгульных кутежах у светлейшего и прежде. Довольно скоро все захмелели. Князь вызвал певчих, и неожиданно для себя Сенявин начал удачно им подпевать. «Да ты к тому же еще и голосист, будто соловей», — удивился князь.

Видя доброе расположение князя, Сенявин собрался с духом: «Ваше сиятельство, который год я в адъютантах пробавляюсь. По мне лучше службы корабельной не сыскать».

Вокруг все примолкли, знали, что светлейший недолюбливает просьбы за столом. Однако Потемкин будто и не слыхал ничего. Глянул на Сенявина, хитро зажмурил единственное око и весело проговорил: «А ну, испеченный флота капитан второго ранга, спой нам развеселое», — махнул певчим, и застолье продолжалось как ни в чем не бывало. Закончилось оно где-то под утро.

Едва взошло солнце, Сенявина неожиданно разбудили. Князь требовал его к себе. Быстро собравшись, он чуть не бегом направился к шатру. Вошел и поразился. Потемкин, без заметных следов ночного пиршества, деловито делал пометки в бумагах.

— Ты давеча о службе корабельной пекся, — без проволочек начал он, — так помни. Я тебя взял не для прислуги, а советы мне по делам флотским сказывать, когда в том нужда будет. Морское ремесло хитро, сие я давно уразумел. Поэтому ты мне потребен. Особливо ежели в море случится плыть. — Он встал, поманил Сенявина к карте и продолжал: — А то, что в море просишься, похвально. И тут я тебе случай припас.

Все это время Сенявин не проронил ни слова. Остатки хмеля давно улетучились, и он внимательно слушал князя. Тот пожаловался, что-де турки крепко засели в Очакове и выкурить их оттуда невмочь. Из Порты все время шлют припасы и людей, лиманская флотилия слаба, да и Мордвинов не рвется в схватку. Слава Богу, Кинбурн да Херсон обороняют. Потемкин провел рукой по южному турецкому побережью Черного моря и продолжал:

— Задумал я турок напугать, от Очакова отвадить. Для сего диверсию кораблями к берегам анатолийским учинить. Смотри, — он ткнул пальцем в турецкий берег, — здесь знатные порты — Синоп, Вонна, Трапезунд. В них какие ни есть, а суда турки содержат. — Он посмотрел на Сенявина, и тот как бы продолжил его мысль:

— Стало быть, набеговой диверсией те суда изничтожить либо пленить.

Потемкин одобрительно кивнул.

— Турки должны переполошиться и, глядишь, кинутся от Очакова к Анатолии.

Довольный Потемкин улыбнулся про себя: «Стервец, мои задумки споро хватает». Но Сенявин еще не знал главного.

— Диверсией начальствовать будешь ты, — сказал князь, — возьмешь пять быстрых корсарских судов и айда.

Сенявин в то же мгновение радостно вспыхнул и вытянулся:

— Ваше сиятельство, живот положу, а без виктории не вернусь…

— Твой живот Отечеству надобен, ты еще молокосос и холост, — деланно хмурясь, прервал его Потемкин, — однако викторию добудь. Русский флаг впервой к анатолийским берегам крейсировать будет, не посрами его.

В этот же день вечером Сенявин выехал в Севастополь с рескриптом Потемкина о присвоении звания, определении генеральс-адъютантом и назначении его начальником отряда судов для диверсии у турецких берегов.

Прочитав рескрипт и узнав о назначении Сенявина, Войнович всполошился: «Как же теперь я буду обходиться без него?»

Между тем Сенявин полностью отдался подготовке судов для набега. В подчинение ему передали пять корсарских судов. Эти небольшие, но весьма маневренные парусники прежде были торговыми. Их экипажи состояли в основном из крымских греков. Когда началась война с Портой, почти все они обратились к Потемкину с просьбой вооружить их, чтобы помогать бить турок. Князь вооружил эти суда, разрешил поднять русский флаг, а капитанам присвоил воинские звания. Время от времени эти отважные корсары совершали набеги к берегам Анатолии, устью Дуная, в Лимане уничтожали и захватывали турецкие транспорты.

Самым большим крейсером командовал грек-волонтер Георгий Ганале, на нем и поднял свой флаг Сенявин. Забот хватало. Набрал дополнительно матросов-канониров, менял такелаж и паруса, поставил дополнительные пушки, грузил порох. Приближалось время осенних штормов, и надо было успеть до их начала провести операцию.

Карты плавания у турецких берегов были весьма сомнительны, покупали их в свое время в Англии. Глубины на картах обозначены не были. Помогло то, что некоторые моряки-греки раньше были в тех местах.

16 сентября отряд наконец-то вышел в поиск. Сенявин накануне собрал капитанов, объяснил план набега, условные сигналы.

— Первый удар нанесем по Синопу. Это самая большая и удобная гавань и крупный порт. Затем отправимся вдоль побережья на восток к Трапезунду. Сигнал атаки — пушечный выстрел, цель выбирать по способности, — пояснил он в конце.

Капитаны-греки довольно свободно объяснялись по-русски и понимали Сенявина с полуслова. Им по душе пришелся молодой русский начальник.

К Синопу подошли через двое суток, после полудня. Сенявин приказал всем кораблям спустить флаги, чтобы не спугнуть неприятеля раньше времени.

— Под берегом в бухте три судна! — крикнули вдруг с салинга.

Сенявин и сам успел разглядеть через узкий перешеек три вооруженных транспорта, один из которых, трехмачтовый, походил размерами на фрегат. Его-то и решил в первую очередь атаковать Сенявин.

— Изготовиться к атаке! — скомандовал Сенявин. «Стремительность и внезапность суть залог победы», — подумал он, и тут же мелькнула мысль, что совершенно не испытывает какого-либо волнения. У Фидониси он подавал команды от имени флагмана. Нынче он не только отдает приказ, но и отвечает за корабль, людей, за успех всего дела. Пока крейсера обходили вытянувшийся далеко в море мыс, солнце опустилось к горизонту. В глубине бухты оказалось не три, а пять турецких судов. Два из них стояли слева у входа. Сенявин, не меняя галса, подвернул и, не уменьшая парусов, устремился к цели.

— Флаг поднять, дать выстрел! — скомандовал он Ганале.

Услышав пушечный выстрел, на турецких судах в панике забегали матросы. Они успели зарядить орудия и начали беспорядочную стрельбу. Перед форштевнем сенявинского корсара взметнулся столб воды. «Палубу не открывать, подойдем ближе и будем бить в упор», — спокойно передал он капитану. Быстро убрав паруса, судно зашло с кормы турецкого транспорта. Стало видно, как на шканцах перебегали с борта на борт турецкие матросы, слышались их гортанные крики. Подойдя почти на пистолетный выстрел, крейсера открыли продольный огонь. Через четверть часа транспорт заполыхал и обрубил якорный канат. Увлекаемый течением, он медленно двигался к берегу. Добрая половина матросов попрыгала, спасаясь, за борт. В это время берег вдруг опоясался вспышками. Загрохотали выстрелы батарей, и вокруг корсарских судов взметнулись всплески от падающих ядер.

Сенявин оглянулся. Остальные суда атаковали стоявшие поблизости два транспорта. Один из них успел, однако, обрубить канат и спешно ставил паруса. Второй транспорт, окруженный со всех сторон, видимо, понял, что сопротивляться бесполезно, и выкинул белый флаг. Солнце скрылось за горизонтом, и в быстро наступающих сумерках спешно, не отстреливаясь, удирали из бухты три турецких судна. «Жаль, что не успеем догнать», — прикинул Сенявин. Да и не было смысла распылять силы. Самое большое судно, давно покинутое командой, продолжало гореть, уткнувшись в береговую отмель.

Огонь береговых батарей усилился и становился, опасным. Сенявин распорядился высадить на захваченный транспорт матросов. Одна за другой смолкли береговые батареи. Корсары выходили из опасной зоны обстрела. На рассвете с захваченного судна сняли пленных и распределили по крейсерам. Из расспросов пленных турок Сенявин понял, что и дальше по побережью, к востоку, в портах грузятся турецкие транспорты, все порты оборудованы береговыми батареями. Он собрал капитанов, похвалил за сметку и отвагу.

— Сей же час, — показал он на карте, — направимся к Бонне, — пленные сказывают, там турки грузят на транспорта добрый лес и другие припасы. На берегу там батареи, их остерегайтесь.

Действительно, показания пленных подтвердились. Через два дня на рассвете в бухте у города Бонна обнаружили четыре груженых судна. Атака была стремительной и потому внезапной. Через час все четыре турка пылали ярким пламенем. Полуголые матросы, не успев обрубить якорные канаты, кидались за борт. Крейсера подошли ближе к берегу и подожгли огромный провиантский склад. В это время на берегу, прямо по носу, сверкнуло пламя, раздался свист ядер, и слева, в полукабельтове от борта, поднялся всплеск.

— Лево руль! — мгновенно отреагировал Сенявин. — Держать на всплеск! — И повернулся к Ганале: — Орудия правого борта беглым огнем по батарее.

«Погоди же, басурманин, я тебя перехитрю и проучу», — подумал он.

Едва крейсер отвернул и направился вдоль берега, как за его кормой упали несколько ядер. Расчет Сенявина оправдался, теперь наступил его черед. Первым же залпом крейсер накрыл батарею. Его поддержали соседние два крейсера, и турки замолчали. Все возможное на воде и на берегу было уничтожено, и отряд направился в море.

Гересинда, неподалеку от Трапезунда, была последним портом, который бомбардировал сенявинский отряд.

Глубокой ночью крейсера с потушенными огнями появились в небольшой бухте, где на якорях стояли четыре военных корабля.

— Турки, видимо, спят. Спускайте немедля шлюпки. Попытаемся взять их на абордаж, — сказал Сенявин.

Быстро спустили по две шлюпки с каждого крейсера, перегрузили абордажные партии. То ли шлюпки неосторожно подходили к кораблям, то ли у турок на палубе кто-то бодрствовал, а может быть, их предупредили сообщением из Вонны о появлении крейсеров, но, едва шлюпки приблизились, оттуда начали стрелять из ружей, и шлюпки вернулись на корабли. Когда рассвело, крейсера блокировали вход в бухту. Сенявин собрал капитанов:

— На сей раз басурмане вооружены добротно и береговая батарея знатная. Поэтому бить надо прицельным огнем, картечью. — Он подозвал всех к карте: — Диспозицию займем на шпрингах, по сигналу, как можно ближе к неприятелю. Береговую батарею выбивать будет наш крейсер.

После обеда ветер посвежел. Когда турки, очевидно, посчитали, что им ничто не угрожает, крейсера ворвались в бухту. Отдав якоря и быстро заведя шпринги, они открыли ураганный огонь, и спустя час все было кончено. Корабли потоплены, команды с них бежали.

Следующую неделю турки уже не попадались. Видимо, по берегу послали нарочных предупредить об опасности и неприятельские суда отсиживались в западных портах. Однако оповестить всех не успели. В полдень первого октября, во время обеда, матрос на салинге крикнул:

— Паруса слева!

Выбежав на палубу, Сенявин понял, что это довольно большой трехмачтовый «купец», похожий на бриг. Взять судно было несложно. Трюмы судна оказались заполненными продовольствием — ячменем, мукой, сухарями, вином.

— Возьмем добрый приз. В Севастополь явимся не с пустыми руками, — весело проговорил Сенявин.

На судно послали офицера с матросами, а пленных турок разместили на своих крейсерах.

Все эти дни на редкость для осени были погожими, небо ясное, дул ровный восточный ветер. Но, как это часто бывает на море, погода вдруг закапризничала. Вначале ветер покрепчал и постепенно стал заходить к северо-востоку. К вечеру свистящие порывы следующих один за другим шквалов начали рвать паруса, и их пришлось уменьшить. В полночь шторм разыгрался вовсю, и утром крейсера проваливались между гребнями соседних волн так, что едва просматривались верхушки их мачт. Шторм не утихал весь следующий день и вечером с плененного «приза» начали жечь фальшфейер. Только теперь стало заметно, что его нос сильно перегрузили и бушприт чиркал по набегавшей волне. Сквозь шум ветра офицер с «купца» крикнул в рупор:

— Обшивка разошлась, трюмы полны воды, помпы не работают!

«Велика Федура, да дура, а право, жаль без приза являться, — подумал Сенявин. — Однако так мы и через неделю в Севастополь не доберемся».

— Передайте на «купца»: экипажу спустить шлюпки и покинуть судно, — распорядился он.

С большим трудом моряки вывалили за борт две шлюпки и разместились в них. Еще две разлетелись в щепки, с силой ударившись о борт, когда их спускали на талях.

Когда все моряки, невредимые, поднялись на борт крейсера, Сенявин полушутя сказал Ганале:

— Прикажите открыть огонь и потопить «купца», а то, не ровен час, не утонет и опять к туркам возвратится.

Избавившись от тихоходного спутника, крейсера прибавили парусов и сквозь шторм направились на север. Через два дня, когда отряд отдал якоря в Севастопольской бухте, весь город только и судачил, что о лихом поиске сенявинских крейсеров.

Войнович послал Сенявина с донесением к Потемкину. Тот с нетерпением ожидал вестей о корсарском набеге к Анатолии. Когда Сенявин вошел, князь довольно прочувственно облобызал его, что случалось с ним редко. Выслушав доклад, обрадовался:

— Сделав поражение неприятелю, истребив суда многие, возвратился ты невредим с пленными и богатой добычей. За то похвала. Нынче же матушке отпишу. — Он погрозил рукой в сторону Очакова: — Ну, турок, берегись! Страх нынче по твоим анатолийским берегам разносится.

Под Очаковом дела шли неважно. Наступила осень, на носу была зима, а крепость держалась. Этому в немалой степени способствовала эскадра капудан-паши Эски-Гуссейна под Очаковом. Снабжение крепости по морю не прерывалось. Видимо, известие о набеге Сенявина на Анатолию еще не достигло Очакова. Потемкин тщетно пытался вытянуть Войновича из Севастополя: «Пребывание флота, вам вверенного, в гавани не приносит пользы службе ее императорского величества». Тот трусил и под предлогом большого риска не покидал Севастополя. Наконец князь, после приезда Сенявина, приказал Войновичу немедля выйти из Севастополя, соединиться с эскадрой Мордвинова у Лимана и ударить по туркам. Видимо, об этом проведал капудан-паша и испугался. Турецкая эскадра Эски-Гуссейна в начале ноября оставила Лиман и ушла в Константинополь.

Следом за турками в Лимане появились посланные Потемкиным запорожские казаки на стремительных чайках. Флотилию казачьих лодок под командой войскового судьи Головатова прикрывали фрегаты и канонерские лодки под начальством бригадира де Рибаса. Казаки стремительно высадились на острове Березань и захватили крепость. В плен попало триста двадцать турок и двадцать одна пушка. Это закрыло окончательно морскую отдушину Очакова.

Застоявшееся под Очаковом огромное войско начало готовиться к штурму. Лиманский флот блокировал Очаков с моря. Потемкин задумал направить главный удар против северных укреплений, упиравшихся в море. Для этого он выделил две колонны под начальством своего племянника, генерал-поручика Самойлова.

Штурм начался на рассвете 6 декабря 1788 года. Едва колонны спустились в ров, как турки взорвали фугас, но потери не остановили атакующих. С криками «ура!» солдаты бросились на вал, вскоре перевалили через него и ворвались в крепость. Час с четвертью понадобился русским войскам, чтобы Очаков пал. Десятки тысяч ружей и сабель, больше трехсот пушек, сотни знамен достались победителям.

Вместе с наградами победителям Сенявину за успех в смелом поиске у берегов Анатолии пожаловали Георгия 4-й степени.

Очаков и Кинбурн отныне охраняли морской путь из Херсона, где строили новые корабли. Еще не окончились торжества по случаю победы под Очаковом, когда Потемкин вызвал Сенявина:

— Поезжай немедля в Херсон, возьмешь под начало корабль «Леонтий-мученик» и приведешь в Севастополь. Лиман скоро стужа скует, а корабль надобно на чистую воду вывести.

Сенявин знал, что этот пятидесятишестипушечный корабль летом был взят в плен у турок гребной флотилией во время боя у Кинбурнской косы. В том четырехчасовом сражении было сожжено брандскугелями пять турецких линейных кораблей.

В ту же ночь Сенявин примчался в Херсон, утром был на корабле. За два дня привели в порядок весь рангоут и такелаж, вооружили паруса, и, взяв на первый раз лоцмана, Сенявин повел «Леонтия» в Севастополь. Стояла ветреная ясная погода, кое-где по береговой кромке Лимана белела полоска тонкого льда. На траверзе Очакова Сенявин отсалютовал крепости и, обогнув косу, направился к берегам Крыма.

Плавание прошло без происшествий. Лишь когда «Леонтий» миновал траверз Тарханова Кута, налетел холод, и море начало парить. У самого входа в Севастопольскую бухту густой туман соединил оба берега непроницаемой завесой. Над ней, будто в сказке, высились мачты стоявших на рейде кораблей Севастопольской эскадры. Искусно маневрируя, Сенявин вошел в бухту, стал на якорь и направился с рапортом к Войновичу.

— Вижу, вижу, милейший Дмитрий Николаевич, что ты мореходцем стал знатным. Посему, видимо, и князь светлейший о тебе не забывает, жалует. — Он слащаво улыбался. Его бывший флаг-капитан входит в силу у светлейшего, а это значило немало. — Прошу любить и жаловать, бачушка.

Сенявин невольно поморщился. Не переносил он этого любимого словечка Войновича, обозначавшего нечто вроде «братец» или «милок» и употреблявшегося им с фамильярностью к подчиненным или равным, весьма ему потребным.

— Сего дня, — продолжал Войнович, — прошу отобедать у меня и беспременно быть на Рождестве.

Утром следующего дня прискакал курьер от Потемкина, привез срочную депешу для Сенявина.

— Видишь, Дмитрий Николаевич, как я был прав, его светлость тебя вновь повидать желает, — щебетал Войнович, передавая ему депешу.

Ничего не понимающий Сенявин скривился и покачал головой. Потемкин срочно вызывал его в Херсон. «Вот тебе и Рождество Христово», — подумал он, выходя от Войновича.

В полдень он уже переехал Мекензиевы горы. Потемкин встретил его озабоченно:

— Похвально, братец, похвально доставил «Леонтия». Эскадру вспомоществовал Севастопольскую. Однако, — он нахмурился, — капитаны херсонские у Мордвинова более по кабакам шастают, нежели о деле пекутся. — Он подозвал Сенявина к карте. — Неделю тому назад следом за тобой пошли из Херсона корабли в Севастополь, однако в Лимане застряли в ночь. Стужа нашла. Лиман льдом покрылся. Здесь, — он ткнул около устья Буга, — на якорях корабль «Князь Владимир» супротив Очакова во льдах мается. Ледок там тонковат — дюйма полтора.

Слушая Потемкина, Сенявин почему-то вспомнил Ревель, корабли эскадры во льдах, пожар на «Всеволоде», как поспешно тогда обкалывали лед… Потемкин между тем закончил:

— Сей же час поезжай до Кинбурна, переберешься на «Владимир», принимай корабль, — он на мгновение остановился, — хоть ползком на брюхе, а корабль спасай.

К вечеру Сенявин был на косе. Посреди замерзшего пролива, ближе к Очакову, возвышалась громада корабля. От косы на казацкой чайке по узкой полынье Сенявин перебрался на «Владимир». Лед и в самом деле был пока тонкий — не более дюйма. В узком проливе между косой и Очаковом громоздились смерзшиеся торосы, преградившие путь кораблю из Лимана. Несильный, резкий от мороза ветерок тянул со стороны Херсона. Паруса были подобраны, но корпус корабля, рангоут и такелаж все равно парусили, и ветер плотно прижимал обводы форштевня к торосам. За кормой тянулась на одну-две длины корабля широкая полынья. Видимо, ветер, задувший под корму, когда травили якорный канат, все-таки понемногу втискивал корпус между торосами.

Осмотревшись, Сенявин с офицерами и боцманами прошел на бак. В течение часа-полутора выслушав людей и перебрав различные варианты, новый командир стал действовать решительно:

— Время дорого. Стужа, видимо, не спадет, ледок потолще станет. Тогда и вовсе не выбраться. Посему надлежит немедля, — Сенявин властно, но по-деловому всматривался в обветренные лица офицеров и боцманов, — перво-наперво спустить пару шлюпок и заводить верп с кормы. Оттянуть корабль как можно дальше на чистую воду. Другое — запасным якорем сей же час обколоть торосы под форштевнем. Третье — артиллеристу мортирку малую установить на баке и беспрестанно крушить торосы по курсу. Когда оттянемся на верпе, подберем якорь втугую, мигом поставим паруса, обрубим верп и, — Сенявин заметил, как просветлели лица моряков, — с Богом на чистую воду.

Убедившись, что его поняли, Сенявин предупредил:

— Перво-наперво пояснить все маневры служителям. Работать будем в две смены.

Над Лиманом сгустились сумерки. На корабле зажгли факелы, пускали фальшфейеры, пока заводили верп. Вскоре с бака загрохотала небольшая корронада. Каждые четверть часа она бросала тяжелые ядра на торосы, которые понемногу крошились. На очаковском берегу переполошились. В крепости заметались люди с факелами, готовили пушки. Многим показалось, что к крепости подошли турки. Когда все разъяснилось, на берегу солдаты развели костры, чтобы хоть чем-нибудь в случае надобности помочь морякам.

К рассвету задуманное удалось полностью. На верпе корабль оттянули назад не менее кабельтова. Тяжелые ядра сделали свое дело, и впереди появилась трещина во льду. Ветер, не меняя направления, вдруг посвежел. С юта прибежал встревоженный боцман:

— Ваше высокоблагородие, у верпа канат втугую, вот-вот поползет кормовой якорь.

Едва боцман кончил, Сенявин скомандовал старшему офицеру:

— Играйте аврал, паруса ставить.

В ту же минуту засвистели боцманские дудки, матросы, одеваясь на ходу, выскакивали на палубу, лезли по обледенелым вантам, проворно расходились по реям. Первыми распустили нижние, самые большие паруса — марсели.

— Рубить канаты верпа! Выбирать якорь! — раздались одновременно команды на бак и на ют.

Едва обрубили на корме канат верпа, «Владимир», будто застоявшийся конь, ходко начал набирать скорость. Матросы на баке бешено крутили вымбовками шпиль, еле успевая подбирать якорный канат.

К этому времени паруса поставили полностью, и, разогнавшись, корабль с ходу, подорвав якорь, начал крушить раздробленные ядрами торосы.

Спустя полчаса корабль под крики «ура!» вышел на чистую воду и, не останавливаясь, направился в Севастополь.

Прибытие каждого новопостроенного корабля из Херсона в ту пору было довольно приметным событием в севастопольских буднях. Тем более мало кто ожидал его появление в январе, среди зимы.

Сенявина в Севастополе знали многие, и на кораблях и на берегу, как разумного распорядителя, состоящего при главном командире. Прошедшая кампания, сражение у Фидониси, набег на анатолийское побережье, перевод из Херсона в зимнее время одного за другим двух линейных кораблей сделали его равным в среде командиров Севастопольской эскадры.

Выбирая место для стоянки «Владимира», Сенявин увидел странную перемену: брейд-вымпел командующего эскадрой поднят на грот-стеньге «Святого Павла», которым командовал Ушаков. Раньше он всегда красовался на «Преображении», где обычно располагался Войнович.

Оказалось, что за эти недели Потемкин заменил бездеятельного Мордвинова в Херсоне Войновичем, а командующим эскадрой назначил Ушакова. «Слава Богу, — подумал Сенявин, — теперь хоть распрей на эскадре не будет». В минувшую кампанию он был свидетелем, особенно после сражения у Фидониси, как Войнович не раз пытался незаслуженно опорочить Ушакова в глазах Потемкина. Сенявин в душе всегда был на стороне Ушакова. Правда, тот жестко спрашивал с подчиненных, но зато не лебезил перед начальством и, видимо, поэтому иногда искоса поглядывал на флаг-капитана Войновича: «Дескать, все вы одним миром мазаны». Однако Сенявин не сетовал. В Ушакове привлекали его прямота суждений, бескорыстность поступков, честность в отношениях с людьми.

Доклад о переходе в Севастополь Ушаков выслушал сухо. Недолюбливал Федор Федорович назначений по протекции. К ним он относил и назначение Сенявина. «Всего двадцать пять годков, а на тебе — в капитаны назначен». Когда же Сенявин упомянул о ледовых мытарствах, он оживился, подробно расспрашивал. Прощаясь, задумчиво сказал:

— Лихо вам пришлось.

Спустя месяц с небольшим командующий эскадрой вызвал Сенявина. От Потемкина пришел рескрипт с объявлением указа императрицы о награждении Сенявина за успешный переход кораблей. Собрав команду, Ушаков зачитал послание князя: «…Преодоленные вами трудности при отправлении из Лимана в Севастопольскую гавань с кораблем «Владимир» и благополучное сего дела произведение удостоились монаршего благоволения, и вы, в знак оного, пожалованы кавалером ордена Владимира 4-й степени. Препровождаемый крест имеете вы возможность носить так, как отличившимся при Очакове повелено, — с бантом. Я ожидаю и впредь новых от вас заслуг, которые подадут мне еще приятный случай засвидетельствовать об оных…»

Ушаков вынул из сафьяновой коробки крест, закрепил на мундире Сенявина и обнял его.

В апреле Ушакова чествовали по случаю присвоения звания контр-адмирала. Среди поздравлявших Сенявина не было. Его перевели командиром нового линейного корабля «Иосиф Второй» на Лиманскую эскадру.

Светлейший князь при всей его прозорливости не успел еще распознать до конца характер Войновича, а быть может, и нарочно смотрел сквозь пальцы на его хитроумные проделки.

Переехав в Херсон как старший член Черноморского Адмиралтейства, он оставался начальником Ушакова. Когда тот получил еще одну награду — Владимира 3-й степени за победу при Фидониси, — Войнович попросту возненавидел Ушакова и при каждом случае досаждал ему. Но кроме плетения интриг Войновичу надлежало в предстоящей кампании командовать боевой Лиманской эскадрой, в которую входили четыре новых линейных корабля и тринадцать крейсерских судов. А этого искусства он никак не мог постичь. Потому, едва приняв дела у Мордвинова, он тут же добился перевода командиром нового линейного корабля «Иосиф» своего бывшего флаг-капитана. Однако помощь Сенявина ему почти не понадобилась. Кампания 1789 года прошла без особых стычек на море.

Весной из Севастополя вышел крейсерский отряд к берегам Румынии и Дунайскому гирлу. Он захватил и уничтожил десяток турецких транспортов, высадил десант и навел панику у Аккермана. В середине лета в Херсоне достроили спущенные на воду линейные корабли и фрегаты. Войнович поднял свой флаг на «Иосифе» и, подталкиваемый Потемкиным, собирался перейти в Севастополь, но не успел. В начале июля у Тендры обосновалась большая турецкая эскадра из тридцати вымпелов и заперла Войновича в Лимане. Казалось бы, теперь надо вызвать эскадру Ушакова и прогнать неприятеля. Ан нет, Войнович запретил Ушакову выходить в море под предлогом «превосходства» противника.

Ушаков негодовал, обратился к Потемкину. Но тот был неблизко, в новой ставке — Яссах. Сухопутные войска, тесня неприятеля, ушли на запад, достигли Валахии. Суворовская армия разбила главные силы турок 21 июля при Фокшанах, а 7 сентября при Рымнике.

Сенявин как-то встретился в Адмиралтействе с генерал-майором де Рибасом. В составе войск генерал-поручика Гудовича он готовился к выступлению для взятия турецкой крепости Гаджибей. Испанец по происхождению, де Рибас, сам по натуре ловкий и вместе с тем решительный и отважный, восхищался Суворовым.

— Блистательно искусство Александра Васильевича. Всегда верен себе. Быстрота и стремительность в маневре, скрытность и неожиданность в сближении с противником, — прищелкивая языком, сверкая черными глазами, делился де Рибас, — и вдруг сокрушительный удар, штыки, картечь и на плечах неприятеля — вперед.

Генерал внезапно смолк и, понизив голос и вздохнув, проговорил:

— Вот ваше чучело, Войнович, совсем не то. Ни рыба ни мясо. Обещаний множество, да дела нет.

Потемкин приказал Войновичу поддержать наступление Гудовича с моря. Тот ответил: «Располагаем сделать атаку в одно время на море и на земле». Написать-то написал, а Ушакова из Севастополя не выпустил, чтобы помочь прогнать турок от Тендры.

Тем временем в начале сентября войска Гудовича скрытно выступили из Очакова, имея приказ атаковать я взять Гаджибей. Эта небольшая крепость расположилась на высоком, поросшем кустарником берегу, неподалеку от обширного Днепровского лимана. В Лимане добывали соль. Отсюда везли ее турки за море, запорожцы и чумаки — в Малороссию.

Войска шли ночами, днем скрывались в прибрежных камышах. Де Рибас командовал передовым отрядом. Через десять дней его отряд укрылся в кривой балке, в четырех верстах от крепости. Получив ночью подкрепление, он решил на рассвете начать штурм.

Густой туман скрывал побережье, и генерал спешил. Неподалеку в море маячила турецкая эскадра, готовая в любую минуту высадить десант для помощи крепости. «Действовать надо стремительно, — подумал де Рибас, — ошеломить турка и овладеть крепостцей одним ударом».

На заре отряд, стараясь не нарушать тишины, выступил к Гаджибею. Солдаты обмотали колеса пушек соломой, тесаки обернули тряпьем. Внезапно туман стал редеть, и с турецких судов открыли огонь по наступающим. Генерал выхватил саблю и смело повел солдат под жестокой картечью. Солдаты проворно вскарабкались на обрыв, приставили лестницы и ринулись на крепостные стены. Де Рибас обошел крепость с тыла и ворвался в предместье. Турки усилили огонь с кораблей. Генерал не растерялся. В считанные минуты выставил на береговой круче десяток пушек и открыл беглый огонь по морским целям. В панике суда снимались с якорей и отходили в море. Это решило успех штурма. Однако неприятель не смирился с потерей.

На другой день снова появилась большая турецкая эскадра и открыла бешеный огонь. Но русские артиллеристы отогнали их в море. Бессильный противник поднял яростный крик на кораблях, призывая на помощь Аллаха. В ответ с берега, перекрывая истошные вопли, раскатисто захохотали солдаты…

Едва эскадра подняла паруса и направилась к Лиману, как капудан-паше доложили: «Видны десятки русских вымпелов». В подзорную трубу капудан-паша ясно видел корпуса и мачты линейных кораблей и фрегатов. «Не послал ли Аллах мне на голову Ушак-пашу?» — размышлял в тревоге трехбунчужный паша Селет-бей. У него не было ни малейшего желания ввязываться в схватку с русским адмиралом.

Из-за горизонта и в самом деле надвигалась Севастопольская эскадра. Наконец-то Войнович соблаговолил разрешить выйти в море кораблям Ушакова. Они стремительно сближались с турецкой эскадрой. Еще полчаса — и начнется жаркий бой…

Мгновенно турецкий флагман поднял сигнал и резко отвернул вправо на юг и прибавил парусов. В который раз неприятель уклонялся от боя, показывая разрисованную корму русскому адмиралу…

В этот же день Войнович вышел из Лимана с отрядом новых кораблей и стал на якоре у Гаджибея. Сенявин впервые рассматривал песчаные кручи отвесного берега, примостившуюся рядом с крепостью татарскую деревушку и уходящую далеко к горизонту малороссийскую степь…

К вечеру на борт поднялся де Рибас. Из каюты Войновича в открытый иллюминатор доносился его взволнованный голос:

— Ваше превосходительство, где же вы были днем раньше? Я дал бы отрубить себе два пальца, чтобы только видеть вашу флотилию! Вы в состоянии наносить удары, мы же можем делать только щелчки. Ах, какой момент был сегодня утром! Если бы у меня были ваши корабли…

Генерал как в воду смотрел. Разгневанный Потемкин передал Лиманскую гребную флотилию в подчинение де Рибаса. Флотилия эта переходила теперь из Лимана к устью Днепра и должна была затем следовать вслед за армией к Дунайскому гирлу.

Кампания закончилась. Войнович с эскадрой ушел в Севастополь. Русские армии продвинулись к южной границе Бессарабии и остановились, немного не доходя до стен неприступного Измаила.

В эскадре Ушакова

Глубокой осенью Севастопольская эскадра разоружалась. Снимали паруса, такелаж, стеньги, готовились к зимней стоянке. Сильно поврежденные в боях стеньги отправляли на ремонт или заменяли новыми в Адмиралтействе.

Теперь на берегах Южной и Корабельной бухт тут и там высились здания цейхгаузов, складов-магазинов, кузниц, разных мастерских. Почти весь Севастополь в то время располагался на склоне холма, полого спускающегося к Южной бухте с юга на север. У подножия его, на низменной части берега, были возведены дома капитанов кораблей, напротив них — казармы для морских офицеров. От площади к урезу воды вели широкие каменные ступени Графской пристани. Кверху на холм взбегала единственная Екатерининская улица, которая постепенно застраивалась домами офицеров, подрядчиков, купцов. Поодаль, ближе к холму, появились первые лавки маркитантов, трактир, кабаки, куда заглядывали, сходя на берег, и нижние чины.

Напротив Графской пристани, около мыска у входа в Корабельную бухту, третий год прочно обосновался на якорной стоянке «Святой Павел». За мыском, который и прозвали Павловским, по берегу выстроились добротные дома для офицеров, каменные казармы для размещения матросов «Святого Павла». Повыше, на склоне горы, по приказанию Ушакова выдолбили в каменном грунте пещеру, где хранили корабельный порох артиллеристы. В этот погреб свозил на зиму бочки с порохом и капрал Петр Родионов. Закончив работу, он отправился на следующий день, в воскресенье, на берег. Неделю назад в цейхгаузе Родионов повстречался с Чиликиным, и они договорились вместе провести время.

Октябрьский воскресный день выдался на редкость теплым. Полуденное солнце золотило далекую «лысую» макушку Сапун-горы, от которой протянулись зеленые отроги к ближним и дальним берегам. Отроги, склоны которых были сплошь покрыты рощами дикого орешника, кизила, акацией, спускались в лощины и балки, на дне которых журчали ручейки, стремившиеся к морю. Ветра не было, и солнечные лучи серебрили зеркальную гладь многочисленных севастопольских бухт и бухточек, а в затененных крутыми берегами местах высвечивали до глубины толщу их неповторимых изумрудно-бирюзовых вод…

Родионов сошел с корабля первым, не дожидаясь обеда, потому что к Графской случайно направлялся внеочередной катер, а ему хотелось до встречи с Чиликиным окунуться в море.

На площади перед Графской, как и всегда в воскресные дни, прогуливались офицеры, некоторые с дамами. Площадь постепенно становилась любимым местом гуляющей публики вечерами и в воскресные дни.

В маленьком заливчике, в закутке около Артиллерийской бухты, купалось десятка два матросов. Они раздевались здесь же на узкой полоске небольшого пляжа, усеянного крупной, обточенной морским прибоем галькой. В первый раз Петр искупался три года тому назад, когда «Святой Петр» в такую же пору, осенью, пришел из Херсона и обосновался возле Корабельной бухты. Капитан второго ранга Ушаков не только разрешил матросам купаться, но и обязал боцманов каждый день, пока позволяла погода, обучать матросов плавать. С того времени Петр пристрастился летом в каждую свободную минуту, то ли в обед, то ли вечером, купаться в море. Быстро раздевшись, он нагишом бросился в море, нырнул и поплыл, неспешно разгребая воду. Для октября вода оказалась довольно теплой, и Петр, пофыркивая, с наслаждением нырял, погружаясь с головой.

Отвесные лучи солнца пробивали насквозь толщу совершенно прозрачной воды и высвечивали каждый камушек, за что эту бухточку матросы окрестили Хрустальной. Когда Петр окунался с головой и открывал глаза, ему представлялись дивные картины подводного царства. Едва шевеля плавниками, медленно передвигались крупные, еще не пуганные человеком скумбрии, ниже туда и сюда сновали стайки мелкой рыбешки, притаившись у камней, дремали ленивые на вид пепельно-серые бычки. Из-под камней вдруг выскакивали темно-коричневые крабы и, споро перебирая ножками, семенили куда-то вбок. Изредка внезапно оживали плоские, похожие на блины, затаившиеся на дне камбалы и, медленно помахивая мантией плавников, нехотя отплывали в сторону.

Оглянувшись, Петр понял, что незаметно для себя заплыл далеко, повернул обратно. Пора было идти на встречу с Тимофеем.

Направляясь к площади, он вытягивался перед офицерами и молодцевато вскидывал руку к фуражке, из-под которой лихо торчали мокрые рыжие вихры. Еще издали он увидел махавшего ему рукой Чиликина.

— Ты что же, браток, припоздал? — добродушно спросил Тимофей, когда они поздоровались и отошли в сторону. — Небось опять окунался?

— Водится за мной грех, Тимоха, — и он развел руками, растягивая рот в улыбке, — любо мне плескаться в море…

Мимо прошли два молодых мичмана. Чиликин и Родионов вытянулись, а когда они отошли подальше, Чиликин кивнул им вслед, проговорил вполголоса:

— Наши, фрегатские. — Он помрачнел. — Вроде бы зелены, однако в мордобое наторели изрядно.

— Бьют? — коротко и деловито осведомился Петр как о чем-то знакомом и само собой разумеющемся. Он покрутил рыжие усы. — Хм, ну, ежели матрос ленивый, к тому же пьянь беспробудная на берегу, ему для вразумления полезно вовремя отпустить дюжину линьков.

— Бьют-то бьют, — так же коротко ответил Тимофей, он немного помолчал, как бы обдумывая смысл этого слова, и с кривой усмешкой продолжал: — Ежели б за дело… Нашего-то брата, быть может, без битья настоящему ремеслу и не обучали. Так уж повелось, что мужика всюду бьют. Попомни, прежде нас по молодости на «Преславе» боцман наставлял почти каждый Божий день, а рука-то у него тяжелая была. — Тимофей вскинул выгоревшие за лето белесые брови. — Но Матвеич-то по делу оплеухи раздавал. Потому и мы с тобой, Петруха, справными матросами сделались. Худо, ежели без разума бьют, без пользы, а так, для острастки, а то и по барской прихоти, как вон эти. — Тимофей мотнул головой вслед скрывшимся за деревьями акаций мичманам, махнул рукой и закончил: — Ну, да Бог им судья, видимо, уж так мир устроен. Пойдем к греку, что ли?

Он положил руку на плечо Родиона, и они пошли с матросской развальцей вверх по обстраивающейся Екатерининской улице. Раньше эта улица называлась Балаклавской дорогой, поскольку соединяла Ахтиарскую бухту с Балаклавой — маленьким заштатным поселком километрах в десяти, на берегу небольшой, но довольно удобной бухты, и населенным в основном греками — рыбаками, торговцами, ремесленниками.

Невдалеке от домов, где жили офицеры с семьями, в конце улицы довольно быстро сооружались небольшие лавки, пекарни, кабаки. Среди них возвышался двухэтажный трактир, принадлежавший балаклавскому греку. Второй этаж с отдельным входом посещали только офицеры, на первом, как правило, проводили время за кружкой вина унтер-офицеры, боцмана, квартирмейстеры.

Трактир встретил Родионова и Чиликина шумом. Подвыпившие боцмана и унтер-офицеры горланили песни, стараясь перекричать друг друга.

Почти все места были заняты, и они расположились в самом углу за небольшим столиком. Прислуживавший черноглазый парень, видимо родственник хозяина трактира, пошел за вином и закуской. Родионов, посматривая на разгулявшихся посетителей, спросил:

— Вот ты давеча говорил, что офицеры мордобоем понапрасну занимаются, а что же капитан ваш?

Чиликин удрученно махнул рукой:

— Капитан второго ранга Вильсон ходит и будто не замечает, как по физиономиям лупят, а старший офицер и сам норовит лишний раз по зубам съездить. А что, у вас не бьют, что ли?

— Как не наказывать? Наказывают, — ответил Петр, — когда надобно за дело — линьков всыплют за здорово живешь. Их высокоблагородие адмирал Ушаков Федор Федорович, дай Бог ему здоровья, службу с матроса спрашивает строго, но, — поднял палец Родионов, — без мордобития и по справедливости. К примеру, случается какая заминка с парусами, так велит до седьмого пота все повторить, пока не добьется своего. Однако ежели команда отдыхает, а офицер, скажем, на берег собрался, так жди, пока матрос отдохнет положенное время, не буди его.

Рассказывая, Родионов словно бы хвалился не только своим командиром, но и порядками, установленными на его корабле.

Чиликин искренне ему позавидовал и, вздохнув, сказал:

— Видимо, браток, наши капитаны из разного теста замешаны.

— Так-то оно так, — согласился Родионов, убирая локти со стола, куда парень поставил кувшин с вином и закусками, — только служим-то мы царице-матушке и Отечеству, а потому надо бы везде порядки для пользы дела установить единые.

Он разлил вино по кружкам и, прислушиваясь к нестройной песне за соседним столом, чокнулся с другом.

Прошли новогодние праздники, наступило Крещение, и Потемкин вызвал в стольный город Яссы своего генеральс-адъютанта. Ехать пришлось по непролазной грязи, где на бричке, а где и верхом. Дорога до Перекопа была знакома. Дальше за Бугом в степи попадались лишь редкие казачьи заставы. Их можно было заметить, только подъехав совсем близко. Это были глубокие землянки, сверху прикрытые соломенными кровлями.

Ставка главнокомандующего в Яссах совсем не походила на очаковскую в походном шатре. Размещалась она в огромном каменном дворе. Вокруг в роскошных особняках жили все те же люди — военные, статские, князья и советники, консулы и посланники, дамы и куртизанки, которые составляли двор светлейшего князя, генерал-фельдмаршала, генерал-губернатора и прочее. Здесь временно и постоянно жили гости из обеих — старой и новой — столиц, их многочисленная челядь и родственники. Так же, как и прежде в Херсоне, только еще с большим размахом, задавались пиры и балы, гремели оркестры. По ночам небо над городом озарялось фейерверками.

Каждого прибывшего волей-неволей затягивало в эту бесконечную карусель безумного, хмельного прожигания жизни. У Сенявина были иные планы — навестить свою прежнюю симпатию по Херсону, но рано утром в комнату постучал нарочный — Потемкин требовал к себе.

Потемкин в гетманской свитке, с бриллиантовой звездой, с орденскими лентами через плечо полулежал на диване и черкал лежащие на низеньком столе бумаги. Лицо его, видимо от неумеренных страстей, обрюзгло, незрячий глаз совсем потускнел.

— Садись, — кивнул князь на банкетку. Несколько минут он недовольно сопел, глядя в бумаги, потом швырнул перо и раздраженно проговорил: — Нынче этого г…а Войновича отряжаю на Каспий, достаточно он здесь на Черном море нас…л. — Немного помолчал. — Вместо него определил начальствовать на флоте Федора Федоровича Ушакова. Как, ты доволен?

Сенявин уловил в голосе князя перемену настроения и улыбнулся:

— Окромя Ушакова, ваше сиятельство, не токмо на Черном, но и на Балтийском флоте не сыскать достойней адмирала. Смел и умен, семь угодий в нем, — удачно перефразировал он знакомую поговорку.

— Ты не ластись лисицей, — шутливо погрозил Потемкин, — он ведь и с тебя шкуру спускать станет, не посмотрит на твои аксельбанты.

— Если по заслугам, то сие мне в привычку, — и здесь нашелся Сенявин.

Довольный ответом, Потемкин ткнул в бумаги:

— Вот готовлю ему ордер о подготовке флота к военным действиям на предстоящую кампанию. Слыхал? Видно, не из легких она будет. — Он вздохнул, перекрестился. — Как нынче Австрия да Турция при новых властителях себя поведут, одному Богу ведомо. Однако, мнится, не к нашей пользе.

Потемкин встал с дивана, взял с соседнего столика репу и начал ее грызть. Сенявин поднялся вслед за ним. Расправившись с репой, он ткнул огрызок в потухший кальян.

— Тебя призвал для совета. Задумал я при эскадре образовать отряд фор-зейлей из трех добротных новых кораблей. На случай особой атаки в бою. Вспомни, как лихо Ушаков расправлялся без эскадры Войновича с турецкими флагманами.

Сенявин удивился проницательности князя: «А ведь и верно. Ушаков вопреки уставу тогда оторвался от нас и смело атаковал, превосходя в скорости неприятеля», — подумал он.

— На один из новых кораблей пойдешь ты, — продолжал Потемкин, — возьми рескрипт и что надо подправь на морской манер.

Далеко за полночь просидел Сенявин, правил черновые наброски князя. В этот раз правок было не много. Сказалось то, что год назад Сенявин привез Потемкину Морской устав и часто штудировал его вместе с князем. Потемкин остался доволен, дал для проверки еще несколько реляций и ордеров, а спустя три дня отправил его в Севастополь.

— Принимай корабль, — сказал на прощанье Потемкин, — и отправляйся в Херсон. Там на плаву достраивают твоего «Иосифа», скоро закончат. Ну, с Богом.

В Херсоне Сенявин явился в штаб-квартиру командира Лиманской эскадры контр-адмирала Николая Семеновича Мордвинова.

— Флота капитан второго ранга Сенявин, — отрапортовал Мордвинову, — представляюсь по случаю быть назначенным командиром линейного корабля «Иосиф Второй».

— Слыхал о тебе, братец, — доброжелательно окинул его взглядом адмирал, вышел из-за стола. — Прошелестел ты давеча у берегов анатолийских. Повезло или смекалкой взял?

Сенявин не ожидал вопроса, но не растерялся:

— О том не мне судить.

— Верно. Но токмо твой начальник Войнович будто флюгер, не рассудит. — Адмирал сжал губы. — Небось Ушаков тебя допытывал?

Сенявин молча кивнул.

— Тот, пожалуй, с пониманием истолкует сию экзерцицию, однако сам строптив больно, — неожиданно проговорил Мордвинов. Прошелся по комнате, изредка поглядывая на Сенявина. — А что, адмирал Наум Акимович, царство ему небесное, не твой ли родич?

— Как сказать, — проговорил Сенявин, — мой дядя Алексей Наумович приходится ему сыном…

— Вот как, — вскинул руки Мордвинов, — стало быть, мы с тобой знакомцы поневоле. Батюшка мой Семен Иванович, царство ему небесное, накоротке был с Наумом Акимовичем, а с Алексеем Наумовичем давние товарищи, на Балтике под Кольбергом в деле бывал. Жив ли Алексей Наумович?

— Слава Богу, здравствует, в Петербурге живет близ Фонтанки.

Мордвинов подошел к Сенявину, взял за плечи.

— Ну вот, братец Дмитрий Николаевич, и мы авось по примеру родителей дружбу водить станем. Нынче не всякому поверять сокровенное возможно. Зови меня впредь в обиходе Николай Семенович. Понял?

— Разумею, — ухмыльнулся Сенявин.

— В субботу жду тебя к обеду, не опоздай, брат.

На флоте офицеры знали, что его отец, адмирал, начинал службу еще при Петре I. По повелению Екатерины Мордвинов воспитывался вместе с цесаревичем Павлом. Потому был всю службу на виду. Потемкин разгадал в нем офицера «отличнейших познаний» и пригласил на флот императрицы. Четыре года сооружал верфи в Херсоне, обустраивал Севастополь. Дело это у него спорилось. По части руководства эволюциями на море ему не везло. Сказывалась его педантичность и приверженность линейной тактике. Турки упредили планы Мордвинова под Кинбурном, провалился замысел повторить Чесму, сжечь турецкие корабли батареей Веревкина… А тут еще разгорелись распри с светлейшим князем при штурме Очакова по поводу роли флота. Дело дошло до того, что «две горячие головы не уступали друг другу, и если бы не разняли их, то дело до кулаков дошло бы».

Однако Сенявин, присмотревшись, проникся симпатией к Мордвинову, и надолго…

Экипаж «Иосифа», пока корабль достраивали, жил в казармах на берегу, офицеры снимали квартиры. Сенявин поселился у одной пожилой вдовы.

Жизнь в Херсоне отличалась от серых корабельных будней в Севастополе. Город переполняли коммерсанты, торговцы, ремесленники. Бойко торговали магазины и лавки, шумел с раннего утра привоз. На базар съезжались отовсюду — из Малороссии, Крыма, и даже пробирались торгаши из Гаджибея, невзирая на военные действия. С началом войны опустела гавань, реже появлялись купеческие суда из портов Венеции, Триеста, Франции. Купцы опасались за свой товар. И все равно на улицах города то и дело слышался разноязычный говор, мелькали вперемежку с русскими и хохлами татары, армяне, греки, поляки, евреи. Последние, как правило, имели ювелирные лавки или слыли ростовщиками…

Когда же спадал полуденный зной, закрывались лавки, пустели базары, вся эта разномастная публика выплескивалась на чистые и ухоженные улочки и палисады города и предавалась отдохновению. Офицеры, как правило, проводили вечера в своих компаниях, в застолье, курили трубки, играли в карты, если водились лишние деньги, что, впрочем, случалось довольно редко, посещали питейные места. Некоторые, особенно молодежь, искали развлечений в общении с прекрасным полом.

Командиры кораблей и старшие офицеры имели свой, более солидный круг общения. Сенявин всегда слыл компанейским человеком и обычно разделял досуг со своими товарищами.

Излишним увлечениям он не предавался и старался не пускать свои страсти по волнам безудержно…

В город то и дело наезжали в разное время именитые люди — Потемкин, Румянцев-Задунайский, Суворов, жили князья Вяземские, Долгорукие и прочие… Пребывали здесь постоянно некоторые иностранные дипломаты. Они частенько устраивали приемы, приглашали флотских офицеров и, конечно, Сенявина.

Как-то осенью был он на званом вечере у австрийского консула Иоганна Розаровича. Тот состоял несколько лет представителем Австрии при ставке Потемкина. Сенявина представили дочери консула, Терции. «Тереза», — смущенно пролепетала она, приседая и потупив глаза.

Дмитрий отрекомендовался. Оркестр только что начал играть.

— Позвольте пригласить вас?

Тереза взглянула украдкой на отца, перевела взгляд на мать, стройную, чуть худощавую даму. Розарович добродушно улыбнулся, прикрыв глаза. Сенявин не раз встречался с ним в ставке Потемкина и произвел на него самое благоприятное впечатление.

Кавалер был на голову выше Терезы, но тем не менее танцевать с ним было легко и удобно.

— Как давно вы в Херсоне? — начал разговор Сенявин.

— О, уже скоро три года, — смешно сложила пухленькие губки Тереза.

«Небось не один мичман распускал около тебя паруса», — подумал Сенявин, бросая взгляд на раскрасневшуюся партнершу. Словно угадав его мысли, Тереза вдруг призналась:

— Вы первый морской офицер, кто пригласил меня на танцы.

Розаровичи жили в небольшом доме. Консул приемов не устраивал, но иногда два-три раза в год на скудные средства, выделяемые австрийским министерством иностранных дел, проводил небольшие вечера для решения дипломатических вопросов.

Сенявин еще не успел разобраться в своих чувствах, но его все время тянуло к Терезе. Тем более что с каждым разом она то скрытно, то явно выказывала свою симпатию к нему. Прежние мимолетные встречи не шли ни в какое сравнение и не вызывали у него того особого волнения, которое он испытывал, встречаясь и расставаясь с ней. Родители Терезы нисколько не препятствовали их взаимной привязанности. Наоборот, генеральный консул считал полезным для своего авторитета часто видеть у себя генеральс-адъютанта светлейшего князя и к тому же обаятельного и довольно красивого молодого офицера.

Однако вскоре им пришлось разлучиться. Наконец-то «Иосифа» достроили, и Сенявин повел его в Севастополь.

На переходе в предрассветном тумане за Тендрой с марса вдруг закричал сигнальный матрос:

— Справа вижу мачты!

Сенявин всю ночь провел на шканцах и только что собрался идти в кают-компанию погреться чаем. Схватил подзорную трубу. «Так и есть — турецкий фрегат!»

— Барабанщики наверх, играть к бою!

В десяти кабельтовых, ничего не подозревая, на противоположном галсе следовал турок. Там, видно, никто не заподозрил неладное, на палубах не было никакого движения, порты были наглухо закрыты. «Скорее всего, турок ходил в поиск к Тарханову Куту, а быть может, и к Лукуллу». Сенявин все время смотрел в трубу. Корабли давно прошли траверз друг друга, и теперь с каждой минутой расстояние между ними увеличивалось.

— А ведь могли, Дмитрий Николаевич, и столкнуться ненароком, — проговорил рядом стоявший офицер, — и он и мы огни не несли.

Сенявин опустил трубу. Турок ушел на три-четыре мили.

Силуэт турецкого фрегата уже едва просматривался из-за тумана, как вдруг оттуда донеслись чуть слышные звуки рожка и барабанная дробь. Стоявшие на шканцах минуту-другую прислушивались, а потом не сговариваясь дружно рассмеялись.

— Видимо, долго не могли разбудить капудан-пашу, — проговорил шутливо вахтенный лейтенант, — а быть может, команда была на утренней молитве, у них с этим делом строго.

Фрегат уже скрылся в тумане, торчал лишь клотик фок-мачты с зеленым вымпелом. Внезапно из мглы послышались один за другим несколько пушечных выстрелов.

— Ого, — не переставая улыбаться, произнес Сенявин, — теперь уж достоверно капудан-паша проснулся. Для острастки и собственного успокоения начал палить в свет как в копеечку. Видимо, доложит своему адмиралу, как он нас заставил ретироваться.

Стрельба оборвалась так же неожиданно, как и началась, туман окончательно скрыл неприятельский фрегат.

— Редкий случай, но все могло произойти. Слава Богу, разошлись по-мирному. Погоню делать бесполезно, нам за фрегатом не угнаться, — ухмыльнулся Сенявин. — Кроме того, экипаж у нас не обучен, пушки не пристреляны, да и боевых припасов раз-два и обчелся. Играйте отбой…

Едва «Иосиф» успел разоружиться в Севастополе, пришло указание — Сенявину следовать в Херсон, принимать новостроящийся линейный корабль «Навархию».

У Сенявина поднялось почему-то настроение, душа замерла в радостной и в то же время тревожной истоме. Такого раньше с ним не случалось. «Скоро встречусь с Терезой. Буду ее так звать, это лучше, чем Терция».

В Севастополе ему пришлось задержаться. Сенявин узнал, что вместе с ним назначен в Херсон командиром нового корабля «Святой Николай» Михаил Львов. В эскадре он командовал фрегатом и тоже состоял при Потемкине генеральс-адъютантом. Назначение его к Потемкину состоялось давно, еще до Сенявина, но у князя он как-то не бывал. Тот его не требовал. Морской корпус Львов окончил раньше Сенявина, но все ходил в капитан-лейтенантах.

— Дмитрий Николаевич, — просил он Сенявина, — мне без ордера и приказа Ушакова ехать нельзя, подождем Федора Федоровича и вместе отправимся в Херсон.

— Пожалуй, — согласился Сенявин и, как оказалось, не напрасно.

Вернувшись от князя, Ушаков собрал командиров и изложил план на кампанию:

— Его светлостью повелено нам безотлагательно отрядить корабли для поиска неприятельских судов у берегов анатолийских и кавказских. Где завидим оные, надлежит их брать, как приз, а нет — так истреблять.

Флоту вменялось искать неприятельские эскадры, атаковать их и сколько можно уничтожать.

Прежде Сенявин хорошо знал, что Войнович избегал подробно посвящать командиров в замыслы Потемкина, тем более не высказывал своих намерений, ибо не имел их. Ушаков же, наоборот, старался не только не упустить что-либо из планов на кампанию, но и обсуждал их с подчиненными командирами.

— Главнокомандующий князь Потемкин замысливает образовать особый ударный отряд фор-зейлей из фрегатов и держать оный под рукой, как крепкий кулак. Полагаю, сие надобно для решающего удара по неприятелю, по слабейшему месту в удобный момент. Подобно атаке авангардии при Фидониси…

Прохаживаясь по каюте, Ушаков всматривался в лица капитанов. Раньше он отвечал за свой корабль, своих офицеров, своих матросов… Год назад ему доверили Севастопольскую эскадру. Нынче он назначен командующим Черноморским флотом. Ноша нелегкая, но почетная. На «Святом Павле» он спрашивал строго, но справедливо. В его присутствии подчиненные избегали рукоприкладства, а за глаза старались это делать так, чтобы он не мог обнаружить… Матросы всегда были сыты, ели добротную пищу…

— На кораблях замечены чрезмерные строгости и битье матросов. — Командиры прекратили переговариваться, затихли. Ушаков остановился и посмотрел в упор на сидевшего командира фрегата «Легкий», капитана второго ранга Вильсона: — Кроме прочего, есть жалобы на плохую пищу. Сие называется воровством. Предупреждаю господ капитанов о недопустимости сего. — Ушаков взял со стола ордер Потемкина и продолжал: — Его светлость препоручает наблюдать в подчиненных строгую субординацию и дисциплину военную, отдавать справедливость достоинствам и не потакать нерадивым. Старайтесь о содержании команды, подавая возможные выгоды людям, и удаляйтесь от жестоких побоев. — Ушаков опять кинул взгляд на Вильсона и закончил: — Упомянутое спрашивать буду неукоснительно.

Отпустив командиров, Ушаков задержал Сенявина. Подробно расспросил его о прошлогоднем поиске, попросил начертить, как расположены береговые батареи в Синопе и других местах, имеются ли пристани, склады на берегах. Внимательно выслушал.

— Светлейший князь назначил вас командовать переводом фрегатов «Матвей» и «Лука» для ремонта в Николаев. Поспешайте, с Богом. Старайтесь быстрей ввести «Навархию» в строй. Линейные корабли для эскадры потребны весьма. Турки нас в них превосходят.

Сенявин повел фрегаты в Лиман, а Ушаков без промедления вышел в море — искать и истреблять неприятеля. За месяц эскадра «прожгла» орудийным огнем берег от Синопа до Анапы. В Севастополь эскадра вернулась с призами, и вскоре, пополнив припасы, опять ушла в море искать неприятеля…

Не задержался и Сенявин в Николаеве, торопился в Херсон. Томительно тянулись дни, пока он сдавал фрегаты.

Вернувшись в Херсон, он не сразу пошел к Розаровичам. Квартировали они, как условились раньше, вместе с Львовым. Так выходило экономней и скрашивало житье-бытье.

— О тебе спрашивал как-то австрийский консул, — сообщил Львов. — С чего бы это стал ты с австрияками якшаться?

Сенявин весело хмыкнул:

— Стало быть, дела у меня, Мишель, заплеснулись с венским двором. Приглядываюсь в некотором виде к его апартаментам, интерес там имею.

— Эге-ге, — присвистнул Львов, — никак ты волочиться вздумал за юбками? Не замечалось прежде за тобой особой слабости по дамской линии.

— Да как сказать, — Сенявин почесал смущенно затылок, — есть у консула дочь младшая. Ну, вот мы с ней и любезничаем с некоторых пор.

— Постой, так она, мне кажется, еще с куклами играет, — удивился Львов, — а впрочем, извини, я тут не советчик.

Они помолчали немного, а Львов осторожно продолжал:

— Ты же знаешь, у меня тоже романтические чувства были, еще в Кронштадте. Только нынче нашему брату семью содержать не по карману. Жалованье скудное, а наследства кот наплакал. Вот за моряков и не идут порядочные девицы. А с богатым приданым — где их здесь сыщешь? Разве купчиху какую посватать? Кстати, греческий негоциант приглашает нас на вечер.

К радости Сенявина, Розаровичи тоже приехали к негоцианту. Как всегда, начались танцы. Вальсируя с Терезой, Сенявин подумал: «Кажется, она быстро схватывает суть и верно понимает сигналы флагмана. А это весьма важно в совместном плавании…»

* * *

Отовсюду — из Очакова, Тарханова Кута, Балаклавы и Еникале казачьи пикеты сообщали о появлении в море турецкой эскадры. Не иначе, турки затевали нападение на Крым.

…Утром 8 июля эскадра Ушакова стояла на якоре у мыса Такиль в Еникальском проливе. Восточный ветер гнал мрачные тучи от устья Кубани, горизонт затянуло свинцовой пеленой.

Дозорный корабль поднял сигнал:

— Вижу неприятеля!

Кораблей турок было в полтора раза больше, шли они под всеми парусами, полным ветром. По общепринятой морской тактике француза Поля Госта, надлежало принять бой на якоре. Ушаков не мог ждать, когда по нему ударят, он верил своим экипажам.

— Всем сниматься с якоря! — скомандовал флагман.

Эскадра быстро построилась в боевой порядок, а турки уже атаковали ее авангард. Но они не знали, что приготовил им русский адмирал. Резерв кораблей — решающий козырь в этом сражении. Сигнал понятен всем капитанам:

— Фрегатам выйти из линии, идти на помощь авангарду, эскадре сомкнуть строй, атаковать неприятеля на близком расстоянии!

Ушаков смело перестраивал корабли не по шаблону.

Бой был скоротечен и жесток. Мощный прицельный огонь крушил надстройки, пробивал борта, зажигал палубы. Залпы картечи сметали все живое на всех деках. Сокрушенные неприятельские суда с побитыми мачтами сваливались сквозь линию нашей эскадры. Здесь их добивали окончательно… Горели турецкие флагманы, там сбили вице-адмиральский флаг. Матросы лихо спустили шлюпку и подобрали ценный трофей. Спасая корабли, турки спешно отходили…

Спустя четыре дня де Рибас по летучей почте отправил Потемкину донесение Ушакова о разгроме турок в Еникальском проливе. Узнав подробности боя, Сенявин подумал об Ушакове: «Молодец, право, никто еще не держал наготове резерва и не сбил так быстро атаку неприятеля. Он же отступил от правил линейной тактики Госта, сего еще не бывало в истории. Но на его стороне — победа. А все потому, что он выиграл бесценное время».

Де Рибас поторапливал Сенявина с выходом «Навархии». Без ее поддержки гребной флотилии не выйти из Лимана. Но Сенявин и сам подгонял себя. Последние недели он жил на корабле. Во второй половине июля «Навархия» вытянулась на рейд против Кинбурна. Экипажи ставили рангоут и обтягивали такелаж, крепили готовые паруса. Недоставало орудий, которые застряли где-то по дороге в Херсон. На корабль грузили боеприпасы, продовольствие, шкипера сбились с ног.

Днем и ночью на верхней палубе, на марсах и салингах сновал новый боцман «Навархии» Тимофей Чиликин. Уезжая в Херсон, Сенявин забрал его с фрегата у Вильсона и не пожалел — тот отменно знал свое дело, а главное, ладил по-доброму с матросами. Не обходилось порой без подзатыльников, но «учеба» шла с шутками и прибаутками, и матросы старались на совесть.

Во второй половине августа 1790 года флотилия во главе с «Навархией» вышла в Лиман. Казачьи пикеты доносили: «Турецкая эскадра в сорок — пятьдесят вымпелов дефилирует от Гаджибея до Очакова».

Де Рибас подозвал Сенявина к карте:

— Умысел их ясен — запереть нас в Лимане. Нам надлежит быть в готовности. Эскадра вышла из Севастополя, Ушаков намерен выбить турок из Лимана. — Он досадливо поморщился. — Некстати задул ветер и гонит воду в Лиман от Гаджибея.

…На рассвете 26 августа флаг-офицер разбудил Ушакова:

— Ваше превосходительство, на горизонте неприятель, видимо на якорях. Всего вымпелов более сорока.

Эскадра с ночи шла в строю трех кильватерных колонн. Адмирал поднялся на шканцы. Вдали из-за горизонта постепенно вырисовывались мачты турецких кораблей. «Гуссейн, кажется, не ждет нас, — Ушаков взглянул на вымпела, — и ветер нам в помочь». Он спокойно отдал команды. Не перестраивая колонны, эскадра с ходу решила сблизиться с противником.

…На турецких кораблях приближение эскадры Ушакова заметили, когда солнце поднялось над горизонтом. В полдень капудан-паше Гуссейну удалось построить корабли, он понял, что на этот раз ему не уклониться от боя, рассчитывал на преимущество в пушках.

Но пушки не помогли.

Мощный удар по флагману турок, решительный картечный огонь в ближнем бою по кораблям — и к вечеру разбитый неприятель обратился в бегство. На фалах «Святого Павла» затрепетали на ветру флаги знаменитого ушаковского сигнала: «Гнать неприятеля!»

Наступившая ночь помешала преследованию. С рассветом атака на турецкие корабли возобновилась. Вскоре захватили линейный корабль «Мелек-Бахри», подожгли младшего флагмана «Капитанию». Там оказались неожиданно пленные русские матросы, прикованные цепями к орудиям. Им помогли отклепать оковы, спасли раненого адмирала Саид-бея и только успели доставить его на русский корабль, как «Капитания» взлетела на воздух…

Потемневшее то ли от пороховой копоти, то ли от бессонницы лицо Ушакова засветилось улыбкой. Хриплым голосом он подозвал флаг-офицера Денисова:

— Пишите в шканечный журнал: флот наш гнал неприятеля под всеми парусами и бил его беспрестанно. Во время сего сражения более всех разбиты неприятельский авангард и кордебаталия.

Турецкому флагману стало ясно, что малейшее промедление окончится для него катастрофой. Распустив паруса, турки бросились наутек.

В полдень фрегаты и «Навархия» вышли из Лимана и направились на помощь Ушакову.

Эскадра де Рибаса подошла к месту сражения после полудня. Турецкие корабли один за другим исчезали в далеком мареве. Корабли, участвовавшие в сражении, приводили себя в порядок. На «Рождестве Христове» перебило фок-мачту, на «Святом Павле» разорвало пушку, проломило верхнюю палубу, грот и фок-реи разбило. На всех кораблях повредило мачты, бушприты, реи, изорвало паруса, в корпусах зияли пробоины от ядер.

В последний день августа лавирующая вдалеке, у Гаджибея, бригантина известила сигналом о прибытии Потемкина. Ушаков послал за ним «Навархию». Навстречу ей шла бригантина с кайзер-флагом главнокомандующего флота. На рассвете в сопровождении «Навархии» она подошла к эскадре, и Ушаков сразу же направился с рапортом.

Потемкин встретил его на шканцах и при всех расцеловал. Выслушав рапорт, сказал:

— Поутру сделаю смотр эскадре. После чего соберешь командиров на «Рождестве». А сейчас вызови моего генеральс-адъютанта Львова, надобно его отправить в Петербург к государыне с реляцией о твоей виктории.

Князь не скрывал своей радости. Наконец-то и он мог оповестить Петербург о своих успехах в схватках с неприятелем на море…

Два десятилетия тому назад давний соперник Потемкина Алексей Орлов был пожалован громким титулом «Чесменский» за неведомые заслуги в морской баталии. С той поры Григорию Александровичу не давали покоя лавры на морском поприще. Теперь, кажется, сбылись желанные мечтания. Флот под его главным командованием одерживал одну победу за другой. Приспела пора посмотреть на флот и показать себя.

Поутру, на исходе восьмого часа, на грот-брам-стеньге бригантины «Благовещение» взвился кайзер-флаг главнокомандующего Черноморского флота. Начался пушечный салют, каждое судно салютовало тринадцатью пушками. На всех кораблях матросов в парадной форме поставили на реях, вантах и штагах и построили вдоль парадного правого борта. На захваченных турецких кораблях выстроили турецких матросов.

Потемкин на шлюпке обошел все корабли. Вновь гремели пушечные салюты. Как только шлюпка равнялась с кормой, матросы дружно кричали приветственное «ура-а!». Шлюпка подошла к «Рождеству Христову», и, пока собирались командиры, Ушаков в салоне флагмана потчевал Потемкина квасом. Как-то так сложилось, что при редких встречах с Ушаковым у них сохранялись весьма дружелюбные отношения. Потемкин безгранично доверял Федору Федоровичу, что случалось с ним совсем не часто. Ушаков, в свою очередь, несмотря на свой непростой характер, при общении со светлейшим не испытывал какой-либо стеснительности. И сейчас он первым начал непринужденный разговор.

— Ваша светлость изволили заметить, что ныне на судах турецких поубавилось наставников французских. Видимо, сие не без влияния перемен в правлении французских государей?[37]

Потемкин живо вскинул глаз, отодвинул глиняную кружку с квасом:

— Новации французские, братец ты мой, не токмо здесь сказываются, — улыбка сошла с его лица, — слыхивал небось про вольнодумца Александра Радищева?

Ушаков удивленно поднял брови. Слыхать-то слыхал перед уходом из Севастополя, что дворянина Радищева за возмутительное сочинительство Сенат приговорил к смертной казни. Но что было за дело, не знал.

— Ваша милость, мой долг воинский служить животом матушке-государыне и Отечеству. Все враги ее есть и мои враги. Об оном деле толком не ведаю.

— Ну так слушай, — Потемкин понизил голос. — Сей дворянский отпрыск книжицу посмел сочинить, в коей хулу на матушку-государыню возводит, к возмущению холопов противу своих господинов взымает. — Он помолчал и закончил: — Потому мысли крамольные воинский дух ослабляют, искоренять их надобно железом каленым. Да ты и сам ведаешь не хуже меня…

Его прервал флаг-офицер, который доложил, что командиры собрались в кают-компании.

Впервые Потемкин общался с флотскими командирами. Повод к этому был исключительный, и он его использовал, хотя и был немногословен.

— Знаменитая победа, одержанная над флотом турецким, который совершенно разбит и рассыпан, служит к особливой чести и славе флота Черноморского, — торжественно проговорил он. — С ним поздравляю вас, господа офицеры, и прошу передать мое благодарение прочим офицерам и служителям вашим. Да впишется сие достопамятное происшествие в журналы черноморского правления ко всегдашнему воспоминанию храбрых флота Черноморского подвигов.

После торжественного обеда Потемкин, при соблюдении всех почестей, которые ему очень понравились, отправился на бригантину.

— Поспешай, Федор Федорович, с ремонтом кораблей. Надобно нам, подобно здешней виктории, кампанию под Измаилом заканчивать.

Опять на реях и вантах поставили матросов, гремели пушечные салюты. Князю явно пришелся по вкусу флотский церемониал. В войсках его так не чествовали.

Из Херсона Потемкин послал в Петербург капитана второго ранга Михаила Львова. Он вез победную реляцию императрице.

…Второй год Екатерина метала молнии в сторону Французской республики. После штурма Бастилии постепенно рассеивался созданный за долгие годы ореол «просветительницы», желающей только «блага своим подданным».

В те времена властители дум передовых людей Европы Вольтер и Дидро, Д’Аламбер и Гримм никак не могли достучаться до своих «отчих» монархов. Те не принимали их идеи. А вот русская императрица оказалась весьма способной ученицей великих просветителей. Своему страстному почитателю Вольтеру она доверительно сообщала: «Впрочем, наши налоги так необременительны, что в России нет мужика, который бы не имел курицы, когда он ее захочет, а с некоторого времени они предпочитают индеек курам». Если бы великий французский просветитель приехал все-таки в Петербург, он мог бы в любом номере «Санкт-Петербургских ведомостей» прочитать в те времена подобные объявления:

«Продается семья людей — столяр и плотник с женой и двумя дочерьми»; «Желающие купить деву семнадцати лет…»; «Продаются мужской портной, повар и женский башмачник, также хорошо выезженная верховая лошадь». Возможно, он тогда по-другому бы взглянул на «северную звезду», которую боготворил. Может быть, отсоветовала она ему приезжать в Петербург потому, что ее «свободомыслие» предназначалось для восприятия лишь за пределами России. Путь императрицы к своим «братьям» был несколько иным.

Одним из первых знаков на этой дороге по ее восшествии на престол явился указ о ссылке крестьян на каторгу без суда и следствия, следующий указ объявлял жалобу на помещиков государственным преступлением, а ее авторов — «злодеями и возмутителями», подлежащими ссылке на каторгу. Немудрено — Емельян Пугачев был для нее «бешеным псом» и «извергом естества»…

Весной девяностого года Екатерина испытала потрясение, подобное пугачевскому восстанию.

В конце июня ей принесли сочинение Александра Радищева, управляющего столичной таможней, «Путешествие из Петербурга в Москву». Месяц назад эта книга поступила для продажи в книжную лавку Зотова, и слухи о ней достигли окружения императрицы.

На следующее утро статс-секретарь Храповицкий поразился гневному лицу вышедшей из спальни Екатерины. В руках она держала книжку Радищева:

— Сие сочинение покрыто бранью, ругательством и злостным толкованием, — императрица негодовала, — уважения никакого к закону Божию и гражданскому, птенцы учат матку! — Екатерина наконец остановилась, сжала тонкие губы: — Радищев, пожалуй, бунтовщик похуже Пугачева. Вели полицмейстеру безотлагательно сию книжицу изъять полностью и изничтожить. За Радищевым пока негласный надзор учредить.

Екатерина вычитывала каждую строчку и делала тут же пометки на полях. Она не прочитала еще и половины книги, а ее автора, закованного в кандалы, бросили в Петропавловскую крепость.

Следствие вел обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский, который пятнадцать лет назад допрашивал в Москве Емельяна Пугачева.

Прошло три недели с небольшим, и палата уголовного суда приговорила Александра Радищева к смертной казни. Сенат и Непременный совет утвердили приговор.

По случаю заключения мира со Швецией Екатерина в начале сентября заменила Радищеву казнь ссылкой в «Сибирь, в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание».

Десять дней спустя императрица повеселела. Рано утром, когда она заканчивала писать какое-то письмо, камердинер Сахаров доложил о прибытии курьера от Потемкина.

— Проси, — не отрываясь от письма, проговорила Екатерина.

Вошедший четко отрапортовал:

— Флота вашего величества капитан второго ранга Львов от их высокопревосходительства генерал-аншефа Потемкина.

По мере чтения письма от Потемкина хмурое лицо императрицы светлело, и, закончив читать, она приветливо улыбнулась:

— Отличную и добрую весть привез ты, капитан, чему мы рады весьма. — Императрица благосклонно протянула руку для поцелуя. — За сию славную новость и ваши заслуги мы жалуем тебя орденом Святого Георгия…

В тот же день Львов присутствовал на молебне по случаю победы черноморцев, а после службы Екатерина устроила по этому поводу пышный обед для офицеров четырех гвардейских полков.

Из Петербурга Львов увозил, кроме креста и подарков, письмо императрицы Потемкину, а также все столичные слухи о крамольных делах государственного преступника Александра Радищева.

Похвалы Екатерины пришлись Потемкину по душе. Всевластная покровительница вновь возвеличивала его, по достоинству оценивала его заслуги в становлении Черноморского флота и его победах.

Из Ясс Львов возвратился на эскадру в Севастополь. Корабли ремонтировались после жестоких боев в летней кампании. По пути на Графскую одним из первых он встретил Сенявина.

Поздоровавшись, Дмитрий озорно подмигнул и сказал:

— Ну что, брат, каково тебя при дворе приветили? — И, не дожидаясь ответа, проговорил: — Знаю, знаю, Мишель, можешь не пересказывать, сам в этом амплуа пребывал. Поведай лучше новости столичные.

Львов потер переносицу, словно собираясь с мыслями.

— Известий особых нет, разве что о деле крамольном Александра Радищева…

Сенявин изумленно воскликнул:

— Так это же земляк мой, сосед наш по владениям! В Боровске его отец пустоши рядом с нашими имеет, и что с ним?

Они отошли в сторону и присели на скамейку под развесистой акацией.

— Видишь ли, толком-то я всего не знаю, но вот что слыхал. Сочинил он какую-то книжицу, в которой охаял все наше дворянство и государыню особливо осмеял. — Львов старался говорить вполголоса. — Главное же — чернь под защиту взял и к бунту призывал. Ну, его посадили в крепость, и Непременный совет приговорил казнить. Государыня смилостивилась и заменила смертную казнь каторгою…

Сенявин снял шляпу, перекрестился и вздохнул:

— Ну и ну, прославился землячок. Слава Богу, у государыни сердце жалостливое, жив остался. — Они помолчали. — А что про замирение с турками слыхал? — первым заговорил Сенявин, когда они встали.

Львов пожал плечами.

— Вроде бы они сговорчивей станут после того, как мы им поддали нынче, однако о мире говорить еще рановато…

Вернувшись из Гаджибея в Яссы, Потемкин тут же написал статскому советнику Сергею Лошкареву. Он вел переговоры о мире с турками, а те их всячески затягивали. «Наскучили уже турецкие басни. Их министерство и своих и нас обманывает. Вы им изъясните, что коли мириться, так скорее. Иначе буду их бить… Бездельник их капудан-паша, будучи разбит близ Тамана, бежал, как курва… На что они лгут и обманывают себя и государя. Теперь у флота было сражение, большой корабль взят. Адмирал Саид-бей у нас в полону. «Капитания» сожжена. Тут потонуло 800 человек, да живых взято более тысячи. Но все бы сии суда были живы, если бы уж мир был сделан».

Но турки мира не хотели, их в том подстрекали английский и прусский посланники.

В Севастополе спешно чинили корабли, грузили ядра, порох, разные припасы. В начале октября в Севастополь из Таганрога прибыли два новых корабля. Сенявина вместе с другими командирами вызвал флагман. Как всегда, Ушаков в бухте поднимал флаг на «Святом Павле», на постоянной своей стоянке напротив мыска, названного тоже Павловским.

Флагман объяснил командирам план действий на завершение кампании:

— Соединившись с эскадрой Лиманской, будем следовать к устьям дунайским и прикрывать наши гребные суда от турок. — Ушаков взял со стола ордер. — Его светлость требует от нас, «чтоб дрались мужественно, или лучше скажу, по-черноморски, чтоб были внимательны к исполнению повелений и не упускали полезных случаев».

Сегодня Ушаков решил поделиться мыслями с командирами.

— Ныне имели мы две схватки с турками. Они были сильней, однако виктория нам досталась. Отчего так? Великий Петр, создатель наш, две заповеди чтил. Первая — «во всех делах упреждать и всячески искать неприятеля опровергнуть». Сие разумею как наказ, неприятеля в невыгодную позицию ставить, для него нежданную. У Еникале мы строй его порушили и тем выгоду имели, а турок не ждал сего. Другое. Петр же велел не держаться за устав, яко слепец за стену…

Сенявин сидел рядом со Львовым, прислонясь к переборке. Давно он отвык от общения с командирами, тем с большим интересом внимал Ушакову, которому в душе завидовал. «Почему, — спрашивал он иногда себя, — так ладно и споро у него все получается? Может, потому, что сумел разглядеть в темной бездне блеск путеводных звезд? Или пришелся по нраву сиятельному князю и тот ему потрафляет? Но при Войновиче сего не было, однако викторию у Фидониси добыл он, Ушаков. В чем разгадка его успеха?»

Ушаков между тем продолжал:

— Замечено было мною еще со времен Чесменского боя, что турки в великую суету без флагмана впадают. Он у них будто бы за Аллаха, — командиры заулыбались, переглядываясь, — ежели он не утек, то и вся эскадра за ним, а не дай Бог сгорит или утопнет, то и все разбегаются. — Ушаков сделал паузу. — Стало быть, нам и следует по той голове неприятельской главнейший удар предпринимать. Для того господа командиры понимать сигналы флагмана должны быстро и точно исполнять их.

Не все запомнилось в этот раз Сенявину, но суть уяснил твердо и был в душе признателен Ушакову за откровение и щедрость, с которыми он излагал подчиненным свои мысли.

Спустя две недели, в середине октября, Севастопольская эскадра вышла в море и через пять дней подошла к Сулинскому гирлу Дуная. Ушаков имел предписание — прикрыть со стороны моря действия гребной флотилии. Накануне флотилия де Рибаса вошла в Сулинское гирло, высадила десант, атаковала и уничтожила две батареи, охранявшие устье Дуная. В тот же день запорожцы атамана Головатого на казацких лодках атаковали турок в Килийском гирле. Действуя совместно, суда де Рибаса и лодки запорожцев двинулись вверх по Дунаю, вступили в бой с Измаильской флотилией турок, разгромили ее и захватили остров Сулину. Этот остров лежит как раз напротив Измаила, и теперь крепость оказалась отрезанной от правого берега.

Крепость с суши второй месяц осаждали русские войска. В Измаиле держали оборону тридцать пять тысяч янычар, а русских было намного меньше. Со всех сторон город опоясали мощные каменные бастионы, на которых ощетинилось свыше трехсот пушек.

Ноябрь начался холодами. Выпал снег. Шквалистый ветер рвал паруса, якоря едва удерживали корабли под напором ветра и волн. То и дело корабли дрейфовали на прибрежные отмели, тянувшиеся на десятки километров. Турецкий флот укрылся в Константинополе, и Ушаков, с разрешения Потемкина, увел эскадру в Севастополь.

Под Измаилом де Рибас тем временем возводил укрепления, на острове расставил батареи, готовился к наступлению, но пока войска бездействовали. Близилась зима, недоставало продовольствия и дров, среди солдат начались брожения. Но Потемкин знал нетерпение императрицы, которая ждала вестей о взятии Измаила. И князь решился. Нет, не на штурм, а поручил это щекотливое дело Суворову.

Получив приказ, Суворов в два дня совершил бросок с войсками на сто километров и появился у стен Измаила. Турки забеспокоились, а русская армия воспрянула. Все было сделано по-суворовски. Быстро и ладно подготовлены войска, составлен четкий план штурма. Накануне Суворов послал в крепость парламентера с запиской: «Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление — воля, первый мой выстрел — уже неволя; штурм — смерть…» Турки ответили, что скорей Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил.

Штурм начался ровно в пять часов утра по третьей ракете. У всех начальников штурмовых колонн были строго выверенные часы. Накануне, чтобы сбить с толку турок, устраивались ложные тревоги и атаки, пускались ракеты. Ночью наплыл густой туман, но в точно назначенный срок войска бесшумно, бегом кинулись на штурм. Туда ринулись назначенные колонны Кутузова, Ласси и восьмитысячный отряд де Рибаса.

Прикрываясь огнем с судов, к крепости подошла флотилия. Полторы тысячи казаков и шесть с половиной тысяч регулярного войска на шлюпках и лодках. Их встретил картечный огонь сотен крепостных пушек, но туман скрыл шлюпки с десантом.

Колонна генерал-майора Кутузова первой взяла бастион и ворвалась в крепость. К восьми часам утра турок сбили по всей линии, сражение перенеслось в город. Турки бились насмерть, но к вечеру их смяли, а остатки взяли в плен. Лишь единственному янычару улыбнулась судьба — он переплыл Дунай на бревне.

Суворов рапортовал Потемкину: «Крепость Измаильская, которая казалась неприятелю неприступной, взята страшным для него оружием российских штыков».

Новый, 1791 год принес новые заботы Ушакову. Искромсанные сражениями, истрепанные штормами корабли надлежало исправно и быстро отремонтировать. В Севастополе не хватало мачтового леса, букового дерева для крепления рангоута и корпусов. Все это надо было выпрашивать через светлейшего князя. Казенные бумаги длинной чередой шли долго по непролазной грязи в Яссы и оседали там в походной канцелярии. Потемкин отъехал надолго в Петербург, там еще гремели салюты в честь героя Измаила. Досаждали Ушакову и нерасторопность, а подчас и нерадивость подчиненных.

Взятый в плен у турок корабль «Мелек-Бахри» переименовали в «Иоанна Предтечу» и начали переделывать, ставить новые пушки. Командиром назначили капитана первого ранга Баранова. Ушаков сошел на берег, встретил его и сделал выговор: «Извольте, господин капитан, за ремонтом присматривать рачительно, как подобает капитану». Тот в ответ вскипел: «Я не мастер корабельный, ваше превосходительство, и не такелажник, а должен принять готовый корабль». Ушаков спокойно, не повышая голоса, повторил ему: «Сие мнение противно долгу службы, и должно исполнять, что приказано начальниками». Однако Баранов заартачился. Пришлось объявить ему выговор по эскадре…

Читая приказ об этом, Сенявин поморщился: «Хотя Баранов и не прав, но Ушаков пересаливает». Думал и не подозревал, что скоро и ему придется солоно. Неделю спустя пришел приказ Ушакова отправить матросов на строящиеся корабли в Херсон и Таганрог. Предписывалось командировать «здоровых и способных к исполнению должностей служителей». Недолго раздумывая, Сенявин решил схитрить: «Здоровые и исправные матросы мне самому нужны». Вызвал лекаря, заговорщицки подмигнул: «Давненько хворые служители застряли на корабле. Нынче же спровадим их на строящиеся корабли».

На следующий день выделенных матросов со всех кораблей построили для отправки. Неожиданно пришел Ушаков, начал обходить строй, опрашивать по привычке матросов. С «Навархии» трое пожаловались: у двух ломило в суставах, третий едва стоял — опухли ноги. Ушаков вывел их из строя, подозвал Сенявина: «Оных служителей переменить на здоровых». Сенявин закусил губу: «Других служителей посылать на замену не стану». Ушаков налился краской: «Подтверждаю приказание — служителей заменить». И ушел в сопровождении бригадира Пустошкина.

Сенявин приказание не выполнил, и через день Ушаков издал приказ по флоту:

«…А как не впервые вижу его, г. Сенявина, прискорбности от неохотного повиновения к команде, потому подтверждаю впредь по повелениям моим чинить безоговорочно, как долг службы требует…»

Коса нашла на камень. Тут, может, Сенявину вспомнились его знатные родственники. И наверное, подумалось об устойчивом, на виду у всех, расположении светлейшего князя. К тому же слишком, показалось ему, по его генеральс-адъютантским меркам, ославил его флагман перед офицерами флота. Только спустя два дня настрочил Сенявин жалобу Потемкину на своего старшего начальника, командующего флотом:

«…На весь флот в генеральном приказе назван я ослушником, неисполнителем, упрямым и причиняющим его превосходительству прискорбие относительно моего повиновения к службе ея и. в.

Вашу светлость всенижайше прошу приказать учинить сему следствие, и, ежели я есть таков, подвергаю себя надлежащему наказанию».

Сенявин писал жалобу, заведомо зная, что не прав кругом. Однако задетое самолюбие возобладало над здравым смыслом и просто порядочностью. Видел он, что новому командующему не просто, знал, как Войнович приучал командиров к бездействию, не спрашивал за упущения, поощрял лесть, не замечая промахи в службе. А Ушаков требовал жестко, но по справедливости и в то же время охотно общался с командирами вне службы. Он завел привычку в праздники и воскресенья приглашать офицеров на обед. Зимой, когда команды жили на берегу, званые обеды устраивались у него дома.

Как раз подошло Благовещение[38], и флагман пригласил всех командиров на обед к себе домой. За столом непринужденно беседовали, время летело незаметно. В ожидании кофе все вышли из-за стола, закурили, в соседней комнате сели перекинуться в карты. Самые молодые по возрасту — Сенявин, Львов, командир «Святого Павла» Лавров и командир фрегата Шишмарев отошли в угол. К ним степенно направился Ушаков. Все расступились, и Ушаков тихо и учтиво обратился к Сенявину:

— Вы довольно лихой и гораздый офицер, однако к чему прыть свою употребляете во вред службе?

Отвечая, Сенявин слегка зарделся:

— Ваше превосходительство, не для чего мне на корабле хворые матросы…

— Слово начальника неукоснительно, чего для тогда воинскую службу городить, — поддерживая разговор, продолжал адмирал и оживился. — Кроме прочего, вам ли не знать худые экипажи новых кораблей, сколь важно иметь там добрых служителей.

Доводы Ушакова были более чем убедительны, однако скверная привычка иметь свое, часто неоправданное самолюбие не выпускала Сенявина из своих сетей:

— Однако хворые матросы обуза на корабле…

— Для хворых гошпиталь на берегу, — ответил с досадой Ушаков.

Видимо, он еще раз убедился в неразумном упрямстве Сенявина, бесплодности дальнейшего разговора и закончил:

— Ваша жалоба представлена на суждение его светлости с моим пояснением.

В это время прислуга подала кофе, и все направились к столу.

«Ну-ну, поглядим, чью сторону возьмет светлейший», — подумал Сенявин, а Львов прошептал ему в спину: «Была тебе, Митя, охота огород городить». И действительно, заварилась каша, которую Сенявину пришлось расхлебывать не один год. Ушаков же его жалобу направил с рапортом Потемкину, резонно заметив: «Исполнения не чинит и, упрямясь, оказывает себя непослушным. По сущей необходимости опасаясь, чтоб таковых соблазнительных примеров и несоблюдения военной дисциплины не могло произойти худых Следствий, а особо когда случится быть против неприятеля».

Тем временем новые заботы отвлекли внимание от этой передряги. В мае корабли снаряжались в кампанию, не хватало леса, пороха, пушек. От Потемкина из Царского Села пришло предписание: «Тотчас вам выступить, направьте плавание к румелийским берегам и, если где найдете неприятеля, атакуйте с Богом».

Потемкину сочинять рескрипты на берегах Невы было несравненно проще, чем исполнять их Ушакову на черноморских берегах. Однако действовал Ушаков всегда по-черноморски — неотвратимо для неприятеля.

Тихим июльским вечером Севастопольская эскадра отправилась к берегам Еникале для отыскания турецкого флота. Неделю назад казачьи пикеты на горе Айя, южнее Балаклавы, донесли Ушакову: у таврических берегов показались турецкие корабли. Насчитали больше пятидесяти вымпелов. Направлялись они в сторону Феодосии. Спустя два дня Ушаков обнаружил турок южнее крымских берегов, но флот султана явно избегал встречи с русской эскадрой. К вечеру ветер покрепчал, развело большую волну. Ночью шторм разыгрался вовсю. На кораблях ломало стеньги и бушприты, рвало паруса, кое-где открылась течь. Пришлось возвратиться в Севастополь, латать корабли, менять рангоут и снова отправляться в море. В этот момент Ушаков повел эскадру на запад, к румелийским берегам. Там решались судьбы войны и мира на затянувшихся переговорах с Портой…

В последний день июля 1791 года эскадра капудан-паши Гуссейна стояла на якорях у мыса Калиакрия, под охраной грозных береговых батарей. Два месяца назад, покидая Стамбул, Гуссейн со своими храбрыми капудан-пашами поклялись привезти Ушак-пашу живьем в клетке.

В адмиральском салоне было невыносимо душно. Два матроса с опахалами стояли над диваном, где в полудреме разлегся разомлевший от жары Гуссейн-паша. Второй месяц он в море с отважным алжирским капудан-пашой Саид-Али, но никак не может напасть на ненавистного Ушак-пашу, а султан торопит. Но кто виноват, что Ушак-паша не плавает в одиночку?

Нынешняя стоянка у Калиакрии несколько затянулась. Гуссейн решил дать отдохнуть своим храбрым воинам. Сегодня священный праздник Рамазан[39], и он позволил сойти морякам на берег, развлечься.

Внезапно резкий, настороженный хлопок пушечного выстрела донесся в распахнутую дверь. Спустя мгновение капудан-паша в одних шальварах выскочил на балкон. В подзорную трубу четко виднелись на фоне лазурного неба паруса русской эскадры, выходившей из-за мыса.

— Поднять сигнал: «Всем сняться с якорей, построиться в колонну!» — закричал Гуссейн-паша.

Он насчитал у русских двадцать вымпелов боевых кораблей. У него, слава Аллаху, больше почти вдвое. «Пушек у меня, пожалуй, тоже раза в два превосходство, это хорошо, — лихорадочно соображал Гуссейн, — вот только бы успеть сняться с якорей».

Тем временем стоявшие ближе к мысу турецкие суда без команды рубили якорные канаты и открывали беспорядочный огонь. А с берега к ним неслись шлюпки с матросами…

Между тем русские, не открывая огня, шли прямо под залпы береговых батарей. «Аллах, видимо, помутил их разум». В тревоге Гуссейн со своего флагмана следил за маневром эскадры Ушакова. И вдруг с ужасом понял, что русский адмирал отрезает его от берега, от матросов, спешивших на свои корабли, и выигрывает время.

…На шканцах флагмана Севастопольской эскадры «Рождество Христово» стоял Федор Ушаков. Три недели гонялся он за эскадрой Гуссейна. Сколько раз обнаруживал турецкую армаду, но каждый раз Гуссейн уходил, а попросту не желал вступать в бой.

«Нынче ему деваться некуда. Главное теперь — выйти на ветер, даже рискуя, под сильным огнем береговых батарей…»

— Поднять сигнал: «Поворот вправо, на курс вест!» — скомандовал Ушаков. — «Сблизиться на картечную дистанцию!»

Эскадра устремилась вдоль самого берега, отрезая турок и получая преимущество ветра.

Турецкие суда в панике рубили канаты, оставляя якоря, и, кое-как поставив паруса, сбивались в кучу. Эскадра Ушакова открыла губительный огонь на картечной дистанции. Новая тактика ближнего боя Ушакова оказалась победной. Расстрелянные в упор турецкие суда, ломая бушприты, реи, мачты, сталкивались друг с другом, стремились поскорее удрать. Лишь второй флагман, алжирец Саид-Али, вышел вперед и попытался построить корабли для боя. Заметив это, верный себе Ушаков сомкнул строй эскадры и устремился на корабли Саида-Али. Сам он с ходу атаковал турецкого флагмана. Сблизившись до полукабельтова, русский адмирал обошел корабль Саида-Али по носу и открыл жестокий огонь. Спустя полчаса турецкий флагман вышел из боя, а Ушаков атаковал корабль Гуссейна.

…Крепко взявшись за поручень на шканцах правого борта, Сенявин внимательно следил за сражением. В самом начале схватки, находясь на дальней дистанции, «Навархия» открыла огонь по береговым батареям, прикрывая остальные корабли эскадры. Вскоре замолчала первая батарея, но в эти минуты соседняя батарея, огрызаясь, прицельным залпом перебила стеньги, реи грот- и бизань-мачт. Турки накрыли и соседние корабли — «Петра Апостола» и «Леонтия». Они потеряли ход, уменьшили парусность и запоздали с маневрами в завершающих атаках эскадры. Но все равно Ушаков похвалил их, потому что все офицеры и матросы на этих кораблях «оказали храбрость и мужество».

Вконец разбитые турки бросились к Босфору.

Ушаков поднял сигнал: «Гнать неприятеля!» Сплошной дым от залпов и пожаров скрыл турецкие корабли. Солнце постепенно уходило за горизонт, ветер посвежел, предвещая шторм. Наступившая вскоре темнота и разыгравшийся шторм спасли турок от полного разгрома.

На траверзе мыса Эмине эскадра Ушакова легла в дрейф. Командиры доложили потери — полтора десятка убитых, три десятка раненых. Ушаков здесь же написал рапорт Потемкину: «Наш флот всею линией передовыми и задними кораблями совсем его окружил и производил с такою отличной живостью жестокий огонь, что, повредя многих в мачтах, стеньгах, реях и парусах, не считая великого множества пробоин в корпусах, принудил укрываться многие корабли одни за другова, и флот неприятельский при начале ночной темноты был совершенно разбит до крайности, бежал от стесняющих его беспрестанно, стесненною кучей под ветер, оборотясь к нам кормами, а наш флот, сомкнув дистанцию, гнал и беспрерывным огнем бил его носовыми пушками, а которым способно и всеми лагами. Особо повреждены и разбиты пашинские корабли».

Эскадра спускалась к проливам, преследуя противника. На подходе к Варне от берега отвалили две турецкие шлюпки-кирлангичи. Сидевшие в них турки размахивали белыми флагами. Один из них поднялся на борт «Рождества» и с поклоном вручил Ушакову пакет. Князь Репнин сообщал о перемирии с Портой. Калиакрия поставила точку в затянувшихся переговорах.

…Тихо в бухте Золотой Рог. Редкая ночная стража забирает подгулявших. Только что закончился Рамазан. Сонным безмолвием окутан дворец султана…

И вдруг ночной покой взорвался громовым раскатом пушечных выстрелов. Бухта озарилась огнем… Из дворца выбежали перепуганные люди… Они не верили глазам…

Посредине Золотого Рога, в темноте ночи, окруженный разбитыми, без мачт, судами, тонул, взывая о помощи, адмиральский корабль… Отовсюду неслись стоны раненых… Мало что осталось от турецкого флота его величества султана после разгрома у Калиакрии.

Севастополь встретил победителей ликованием и салютом. Под стать всеобщему настроению и погода в эти дни спешила порадовать обитателей города, усеявших берега севастопольских бухт. Ветер затих совершенно, и в многочисленных заливчиках и бухточках царил полный штиль. Жгучее летом солнце уже заметно умерило свой пыл. Август был на исходе. Окружающие склоны и холмы воспрянули вновь зеленью. Сквозь жухлую, желтую траву пробивались тут и там изумрудные лужайки. Иногда, сливаясь, они сплошь устилали покрывалом крутые и пологие берега. Ближе к полудню солнце, остановившись в зените, все-таки накаляло прибрежные скалы и камни. К этому времени берега заливчиков оглашались ребячьим гомоном. Ласковое и теплое еще море щедро одаривало севастопольских детишек, всех без различия: и корабельного офицера, и простого матроса-служаку и такелаж-мастера или судового плотника, преуспевающего коммерсанта или какого-нибудь грека-маркитанта, водовоза из Корабельной слободки или прачки из Артиллерийской бухты. И все это — море и бухты, живописные берега и скалистые отроги — обнимало необозримой сенью и объединяло лазурное, без единого облачка небо…

Для Сенявина, однако, безмятежное настроение и радостное сопереживание общего успеха в минувшем сражении продолжалось недолго. На берегу его ждало письмо от брата. Сергей сообщал, что после ранения в Роченсальмском сражении со шведами он заболел и до сих пор не поправился. Пришлось уволиться в отставку в прежнем чине — капитана второго ранга. Писал он и о том, что Сенявин уже знал, — о неладах в семье. Отец покинул матушку и жил на стороне. Письмо было только началом бед, а потом для Сенявина начались события, подобно темным тучам предвещавшие грозу.

Ровно через неделю после возвращения эскадры в Севастополь его срочно вызвал Ушаков. Когда Сенявин вошел в каюту, адмирал стоял у распахнутой двери балкона и задумчиво смотрел на бухту. Там привычно трудились матросы — приводили в порядок корабли от ватерлинии до клотика. Эскадра готовилась к новым походам. Кивнув на кресло, Ушаков сел напротив и, немигающе, спокойно глядя на Сенявина, сказал:

— Вчера нарочным получен рескрипт его светлости. Он предписывает отставить вас из генеральс-адъютантов, отстранить от командования и немедля отправить к нему.

Первое, что сразу уяснил Сенявин, давно позабывший о весенней передряге, это то, что светлейший князь целиком на стороне Ушакова и нечего ему ждать от него какой-либо поддержки.

За минувшие три месяца Сенявин нет-нет, да и вспоминал о весенних неприятностях. Размышляя, он пришел к убеждению, что был кругом не прав в спорах с Ушаковым. Но в душе таилась надежда, что распря постепенно забудется и все образуется само собой. Тем более что никаких вестей из Ясс в Севастополь не приходило. Но так только думалось и хотелось Сенявину. На самом деле Потемкин лишь в середине лета вернулся в Яссы, когда эскадра уже ушла в море, и поэтому его отклик на это событие задержался.

Выслушав адмирала, Сенявин незаметно вздохнул, молча встал и хотел выйти — надо было исполнять рескрипт, — но Ушаков остановил его:

— Знайте, господин Сенявин. — Они оба почти в упор смотрели друг на друга. И если в глазах Сенявина светилась затаенная обида, то спокойный взгляд Ушакова выражал уверенность в своей правоте. В то же время в тоне адмирала слышались теплые ноты. — Я нисколько не таю на вас какого-либо зла, — продолжал Ушаков, — и желал бы разрешить это дело без особого ущерба для вас. — Он встал и закончил: — Корабль и должность сдайте, как положено по уставу, капитану второго ранга Великошапкину. Он назначен вместо вас. И не мешкая поезжайте, с Богом, к его светлости.

Сенявин и сам стремился побыстрее разрешить все свои сомнения и узнать развязку, хотя и догадывался, что рассчитывать на снисхождение бесполезно. Но явь оказалась намного мрачнее, чем он предполагал.

Усугубилось дело тем, что прибытие Сенявина в Яссы совпало с очередной хандрой светлейшего князя. Не успел Сенявин войти, как он разразился гневной тирадой:

— Я надежду питал в тебе, мнил, что моим помощником будешь у Федора Федоровича, а ты занялся паскудством, при офицерах оскорбительно ослушаться посмел достойного и умнейшего адмирала, поклеп на него начал понапрасну возводить, — князь в небрежно накинутом халате метался по кабинету, потрясая кулаками, — сие от Войновича замашки в тебе остались! Ишь, возомнил себя, щелкопер самонадеянный! Да ты в подметки Ушакову не годишься! — Потемкин с остервенением отпихнул ногой банкетку, стоявшую посредине, подошел к окну, несколько минут молчал, разглядывая что-то во дворе. — Значит, так, — продолжал он, не оборачиваясь и несколько поостыв, — выбирай — либо повинишься при всех офицерах перед Федором Федоровичем и попросишь у него прощения, либо под суд тебя отдам по закону и в матросы разжалую. Иного приговора не будет. А сейчас ступай под арест в кордегардию да поразмысли там хорошенько!

Сенявин сдал шпагу вошедшему офицеру и отправился под арест. В кордегардии, или, как называли ее пруссаки, гауптвахте, он многое передумал и все чаще возвращался к мысли, что все затеянное им было фривольным упрямством. «В самом деле, — размышлял он, — окажись я на месте Ушакова, поступил бы точно так, а быть может, и строже взыскал». Он невольно улыбнулся, вспомнив вдруг почему-то о секанцах, которыми его потчевал в детстве дядя.

В эти дни в Яссы по срочному вызову Потемкина приехал Ушаков со своим заместителем, капитаном бригадирского ранга Пустошкиным.

Дело Потемкин считал настолько срочным, что распорядился для ускорения проезда от Бендер до Очакова на каждой станции специально держать по десятку лошадей. Потемкина тревожило поведение турок на переговорах в Галаце. Подписав под воздействием поражения у Калиакрии предварительные условия мира, турки затягивали переговоры. Они питали надежду на помощь и вмешательство Англии, Франции и Пруссии, для которых усиление России на Черном море представлялось катастрофой.

— Тревожусь я, Федор Федорович, — озабоченно сказал он Ушакову, — как бы французы да англичане, науськивая султана, сами мордой не сунулись в Черное море. Какова сейчас исправность кораблей?

Ушаков к ответу был готов. Он предусмотрительно захватил журнал корабельных работ, подробно доложил о состоянии каждого судна и сказал:

— Нынче в море, ваше сиятельство, готовы менее половины кораблей. Надобно для поспешного ремонта много мачтового леса, парусины, железа…

— Все будет, — твердо сказал князь, — потребную роспись оставь мне, сегодня же отправлю к исполнению. Приложи всемерно старание быть с флотом в готовности.

В конце разговора Ушаков осторожно спросил:

— Ваша светлость, каково ваше решение по Сенявину?

Потемкин, видимо, ожидал этого и в свою очередь спросил:

— А ты какое мнение о нем имеешь?

Ушаков подумал недолго, минуту-другую, очевидно, он уже давно имел свое суждение:

— Сенявин недюжинный, смышленый офицер, о деле печется рьяно, лихо командует, к служителям строг, но радеет о них. — Ушаков лукаво сощурился. — А гордыня непомерная да кичливость, мыслю, по молодости, сие пройдет. Да и урок ему преподан строгий.

По мере того как говорил Ушаков, лицо Потемкина озарялось улыбкой.

— Ей-богу, какой ты молодец, Федор Федорович, простив Сенявина. Будто угадал мои мысли про эту занозу. Однако я тебе больше скажу, что, глядя на тебя, со временем он будет отменным адмиралом и даже, быть может, превзойдет тебя.

Ушаков добродушно усмехнулся и развел руками: «Дай-то Бог».

Потемкин вдруг нахмурился:

— Однако поимей — строго взыскивать с него точное исполнение должности. Определим сперва его на гребную флотилию. Пускай там лямку тянет. Дня через два выпущу его, шпагу его возьми, сам ему и возвратишь.

Ушаков уже откланялся, когда Потемкин напомнил:

— Не позабудь бригантину за мной выслать в Николаев. Я там через три недели буду.

Заложенная Потемкиным в годовщину взятия Очакова судоверфь в Николаеве быстро разрасталась. Здесь, на Ингуле, место было удобное, червь не точил корпуса кораблей. Вокруг города как грибы вырастали новые мазанки мастеровых — кузнецов, плотников, конопатчиков, литейщиков. Мазанки соединялись в посады. Потемкин велел открыть здесь училище земледелия, разбить сад лекарственных растений, а всем поселянам сеять желуди, разводить дубравы — корабельный лес. В этот раз Потемкин намеревался из Николаева идти к Херсону, Очакову, а затем навестить Севастополь, полюбоваться на свой Черноморский флот. Однако поездке этой так и не суждено было состояться…

Как Потемкин и сказал, через два дня он вызвал Сенявина. Осунувшийся, побледневший, без привычного румянца на круглых щеках, переступил Сенявин порог апартаментов светлейшего князя. Встреча состоялась накоротке, Потемкин куда-то торопился.

— Поезжай в Севастополь, повинись перед Ушаковым. Да впредь знай, он первый о тебе озаботился и ходатайствовал простить тебя.

Прощаясь, Сенявин не предполагал, как, впрочем, и князь, что видятся они в последний раз… Никуда не заходя, Сенявин в тот же день уехал в Севастополь.

Подъезжая к Инкерману, он остановил бричку на Мекензиевых горах, вышел, снял шляпу. Издалека, с моря, над Большой бухтой дул крепкий, по-осеннему освежающий бриз. Внизу, вытянувшись цепочкой, стояли на рейде корабли эскадры. Веяло оттуда чем-то неповторимо особенным, живительным…

На следующий день, в субботу, Ушаков, как обычно, пригласил к обеду командиров. Прежде чем сели за стол, Сенявин попросил слова.

— Вы помните, господа, в этом зале, весною, я был крайне невоздержан и принес незаслуженные и, главное, несправедливые оскорбления их превосходительству, — Сенявин говорил медленно, но внятно и без какого-либо волнения. Он повернулся к стоящему рядом Ушакову. — Весьма и весьма сожалею о содеянном. Я винюсь перед вами, ваше превосходительство, и прошу обиды не таить.

Ушаков взял прислоненную к стене шпагу.

— Повинную голову меч не сечет, Дмитрий Николаевич, Бог вас простит, а я тем паче прощаю. — Он отдал Сенявину шпагу и обнял его.

В понедельник Сенявина до Инкермана провожал Львов. «Послужишь годик-другой на флотилии де Рибаса, а потом, глядишь, и вернет тебя светлейший на эскадру», — сказал он на прощанье.

— Дай-то Бог, — зевая, ответил Сенявин. Вчера допоздна сидели у Михаила. — Быть может, так и случится.

Люди предполагают, а Господь располагает. При въезде на переправу у Херсона навстречу попался замызганный грязью курьер.

— Светлейший князь Богу душу отдал! — перекрестившись, крикнул он и вскочил на лошадь.

Сенявин как-то сразу сник, снял шляпу, тоже перекрестился. Стало пусто на душе. Встречные офицеры рассказали, что пятого октября Потемкин направился в Николаев. Не отъехав и сорока верст от Ясс, он вдруг сильно занемог. Болезнь и раньше терзала его, но как-то все проносило. Он велел вынести себя из кареты. Его положили на плащ подле дороги, где он вскоре и скончался…

С Потемкиным закончилась и ушла в историю целая эпоха российской истории, особенно связанной с разгромом Порты — векового противника на южных рубежах Таврии, Новороссии, Кубани, — созданием и строительством на пустом месте городов-красавцев — Севастополя, Херсона, Николаева, Одессы. «Великий человек и человек великий, — отозвался о нем Суворов. — Велик умом, высок и ростом». Александр Васильевич на похвалы вельможам был скуп…

Сенявин не останавливался в Херсоне, чтобы не потревожить Терезу, и проследовал на гребную флотилию, которая базировалась в Гаджибее.

Спустя два месяца Турция и Россия подписали Ясский мирный договор. Россия приобрела новые территории от Очакова почти до самого Измаила…

В Гаджибее Сенявин впервые разглядел командующего гребной флотилией генерал-майора де Рибаса. На флоте давно поговаривали об интригах изворотливого испанца против Ушакова, Мордвинова, о его алчности и прохиндействе.

По существу, флотилией он не занимался, неделями пропадал на строительстве нового поселения — Одессы. И наживался при этом.

В самом деле, гребная флотилия на Дунае после заключения перемирия бездействовала. Де Рибас, не сведущий особенно в морском деле, свел всю подготовку моряков к «фрунтовой» службе, обучению ружейным приемам и шагистике. Этому способствовали и перемены на Черноморском флоте.

Екатерина прислала вместо Потемкина одного из своих фаворитов, Платона Зубова. Недалекий «дуралеюшка», как прозвали его близко знавшие, не шел ни в какое сравнение со своим предшественником. Сразу же он стал назначать на службу тех, кого изгнал его давний соперник Потемкин. Вернул из отставки и назначил старшим на Черном море Мордвинова. Тот таил прежние обиды на Ушакова, завидовал громкой славе его. Однако, невзирая на все интриги, Ушаков успешно укреплял Севастополь и флот. Устройство портов, сооружение верфей и доков — везде нужен был его глаз. В зеленый наряд одевались улицы, хорошели матросские слободки в Корабельной и Артиллерийской бухтах. Но главным для него оставались люди. Вместо ветхих строений возвел он для матросов добротные казармы, госпиталь. Больных против прежнего уменьшилось втрое.

Теплым осенним днем 1793 года по каменистым сопкам, по покрытым галькой берегам долго бродили генерал-аншеф Суворов и вице-адмирал Ушаков, вглядываясь в корабли и морские дали. Им было о чем поговорить, многое объединяло и роднило их.

По чертежам Суворова на Корабельной стороне сооружали береговые батареи и укрепления. Ушаков искренне восхищался замыслами умудренного полководца, не так давно штурмовавшего Измаил.

Александр Васильевич поздравил Ушакова с присвоением чина вице-адмирала. Звание это пожаловала императрица еще весной, перед отъездом Ушакова из Петербурга. Там он оказался после Рождества, к новому, девяносто третьему году. Императрица пожелала видеть при дворе черноморского победителя. Заодно адмирал попросил отпуск за многие годы.

Победы Черноморского флота подняли еще выше престиж императрицы в Европе. Ушаков ехал в столицу, чтобы хоть на время уйти от опеки досаждавшего ему после кончины Потемкина Мордвинова. Но не успел он представиться начальству, как услыхал, что Екатерину поразил удар, она слегла, заболела и никого не принимала.

Потрясение у императрицы вызвала весть о казни Людовика XVI. Она никогда не верила в «таланты сапожников и башмачников» и давно советовала королю найти способ проучить их. «Я думаю, что если бы повесить некоторых из них, остальные одумались бы», — писала она в Париж, а сама с ознобом вспоминала Пугачева.

В столице объявили шестинедельный траур. Едва оправившись, Екатерина изливала негодование Храповицкому:

— За сей варварский поступок причастных французов следует совершенно истребить, вплоть до имени их.

Она объявила Сенату указ о разрыве отношений с Францией. Всем российским подданным запрещалось общение с этой страной. Из России высылались все французы, исключая тех, кто под присягой отречется от «революционных правил». В то же время Екатерина обласкала всех беглецов из Франции, бежавших от гнева народного. Тревожили ее вести из разных стран Европы…

В Петербурге Ушаков чувствовал себя неуютно. Званые вечера и придворные балы были не в его вкусе. К тому же он и танцевать не умел. Лишь однажды, на торжественном обеде в Эрмитаже, он обрадовался — рядом оказался приятный собеседник, генерал Михаил Кутузов…

К началу кампании Ушаков вернул Сенявина на эскадру.

По-доброму встретили своего товарища командиры на эскадре. Соскучившись по походной жизни, он целиком окунулся в близкие и родные ему будни нелегкой морской жизни. Отношения Сенявина с Федором Федоровичем наладились, и флагман ни разу не намекнул на былое, не вспоминал прошлое, а умудренный Сенявин, многое пережив и переосмыслив, не давал к этому какого-либо повода.

Год 1796-й изобиловал переменами. Для Сенявина год начался славно — пришел указ о производстве его в капитаны первого ранга. Затем он уехал в Херсон, командовать строительством там корабля «Святой Петр». Летом навестил Терезу, и они объявили о своей помолвке. Казалось ему, что выверенные временем чувства не должны обмануть.

В эту же пору к берегам Англии направилась с Балтики эскадра вице-адмирала Ханыкова[40]. Императрица начала претворять свои замыслы по усмирению «сапожников». Она вовлекла в союз Австрию, Пруссию и Англию. Но все внезапно изменилось. Императрица скоропостижно скончалась в начале ноября, и союз развалился.

Павел I, вступив на престол, отменил французский поход, отозвал эскадру Ханыкова из Англии.

На Черном море пока все шло своим чередом. В следующую кампанию эскадра Ушакова пополнилась только что построенным семидесятипушечным кораблем «Святой Петр» под командой Сенявина. По привычке флагман радел о новопостроенных кораблях. Едва «Святой Петр» бросил якорь в Севастопольской гавани, он тотчас поднялся на борт корабля.

В республике семи островов

Северный ветер обычно не разводил крупной волны в Севастопольской гавани. Корабли, стоявшие на рейде Большой Инкерманской бухты, при выходе в море «ловили» его и самостоятельно выходили из гавани. Находившимся же в Южной бухте кораблям приходилось при таком ветре вытягиваться на внешний рейд под буксирами гребных судов или ждать, когда ветер зайдет на удобные румбы.

В один из августовских дней 1798 года северный ветер как раз переменился на северо-восточный. Солнце клонилось к далекому горизонту, бросая прощальные отблески на брейд-вымпелы, трепетавшие на верхних, фор-бом-брам-стеньгах кораблей и фрегатов.

Ушаков вышел на кормовой балкон, чтобы еще раз взглянуть перед выходом на корабли эскадры. Предстояла экспедиция, какой не было со времен Чесмы. Только что разъехались командиры кораблей, фрегатов, бригов. Шестнадцать вымпелов отправляются завтра в Адриатику — шесть линейных кораблей, шесть фрегатов, репетичное судно, три брига. На них восемьсот орудий и тысяча семьсот солдат «черноморских адмиралтейских батальонов».

Адмирал расстегнул камзол, повеяло прохладой. «Опять Средиземное море, не бывал там, почитай, годков семнадцать». А впервые попал туда лет двадцать с лишком тому назад. Потом командовал придворными яхтами. Повидал императрицу, тех, кто рядом и близко был с ней, цесаревича. Да не раз. Многое слыхал на палубе поневоле, очевидцы проговаривались про дворцовые тайны и хитросплетения, часто под хмельком. Затем вновь плавал в Ливорно, там столкнулся лицом к лицу с Павлом I.

Он вынес на балкон кресло…

Едва диск солнца скрылся за горизонтом, заиграли зорю горнисты. Спускали флаги… Почти одновременно на всех кораблях, равняясь на флагмана, вздрогнули на стеньгах и дружно сползли вниз кормовые флаги с синим Андреевским крестом.

«Как нежданно, вдруг, все случилось с этим вояжем», — подумал Ушаков. В салоне лежал полученный два дня назад указ Павла:

«При получении сего имеете вы со вверенную в команду вашу эскадрою немедленно отправиться в крейсерство около Дарданеллей, послав предварительную авизу из легких судов к министру нашему в Константинополе г-ну тайному советнику Томаре».

Поневоле припомнились вехи главных событий последних двух лет…

При первой вести о смерти матери Павел по тревоге поднял свои гатчинские войска и на марше бросился в Петербург. Первым делом занял все входы и выходы во дворце. Бросился в покои матери, сам перелистывал все бумаги. С искаженным лицом, он, наскоро просмотрев, бросал в огонь пачку за пачкой еще пахнувшие духами бумаги…

Зубовы, как и вся «околотроностраждущая» челядь во все времена и эпохи, первыми оказались на месте. Узнав у Платона, «где стоит шкатулка с известными бумагами», брат Николай взял какой-то лист и протянул Павлу. «Павел, взглянув на оную, разорвал ее, обнял Зубова и тут же возложил на него орден Святого Андрея. По вступлении же своем на престол Павел сделал его обер-шталмейстером двора». Здесь же Павел нашел загадочное завещание матери вместе с другими секретными записями…

Распорядившись, где и как ее хоронить, Екатерина просила «носить траур полгода, а не более, а что меньше того, то лучше…

Библиотеку мою со всеми манускриптами и что с моих бумаг найдете моею рукой писано отдаю внуку моему любезному Александру Павловичу.

Копии с сего для лучшего исполнения положены в таком верном месте, что через долго или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воли…

Для блага империи Российской… советую отдалить от дел и советов… принцев Виртенберхских и с ними знаться как возможно менее, равномерно отдалить от советов обоего пола немцев». И ни слова о нем, законном наследнике, напротив — намек не только отстранить его, но и жену — «обоих пола немцев».

По существу покойная признала, что ее Павел — немец, сын немки и отца — более чем полунемца… Что сулило это России? Этим вопросом задавались всюду…

Воцарившись, император первым делом короновал своего умершего отца, Петра III. Затем останки вместе с гробом Екатерины II захоронили в соборе Петропавловской крепости. Отныне, согласно указу Павла I, наследование престола происходило по праву первородства в мужском колене. С тех пор тронного кресла династии Романовых ни разу не коснулись дамские юбки…

В наследство от Екатерины II новый император получил хотя и неплохо организованный, но довольно ветхий флот. «С восшествием нашим на прародительский престол приняли мы флоты в таком ветхом состоянии, что корабли, составляющие оные, большей частью оказались по гнилости своей на службе неспособными». Павел I намеревался реорганизовать флот, усилить его новыми кораблями, лучшими, чем иноземные. Приверженность флоту он подтвердил в первом же приказе:

«Его императорское величество сохраняет за собой звание генерал-адмирала». Следующим приказом возвратил Морской кадетский корпус из Кронштадта в Петербург. Вскоре открыл в Петербурге и Николаеве училища корабельной архитектуры, которые замыслил, еще путешествуя по Средиземному морю.

Впервые после Петра I ввел основной закон флотской жизни — Морской устав. Нечего сказать, заступивший на престол монарх, пожалуй, впервые после своего великого прадеда не только знал, но и понимал нужды флота.

Дел государственных хватало по горло — расчищал завалы косности, стяжательства, барской лености — наследство августейшей матушки. Себя не жалел, подражал Петру, старался во все вникать. Спешил сделать многое, как будто чувствовал свой срок: «В мои лета не поднимаются на трон, а уходят!» Ему уже почти сорок пять. Нрав имел горячий, неутомимый, старался все делать добросовестно. Частенько вскипал, ежели замечал небрежение, нерадивость. Карал, невзирая на лица. Перепадало и флотским. Капитана бригадирского ранга Павла Чичагова[41] пожаловал чином, а через год уволил со службы «за строптивость нрава, без пенсии», потом осознал горячность, вернул на флот и чином повысил до контр-адмирала. На Черном море взорвался по чьему-то разгильдяйству бомбовый погреб. Сместил с должности командующего адмирала Н. Мордвинова, а затем вскоре извинился, написал ему письмо, звал на службу.

Попало и Федору Ушакову. Получил строгий высочайший выговор «за неимение во время тумана порядочных сигналов и предписанных уставом предосторожностей».

Радея о флоте, Павел I утвердил «Штаты российских флотов» для Балтики и Черного моря. То была совершенно новая организация военной силы на море. Скоро пришло время проверить ее в деле.

Для России наступило время грозовых испытаний.

…В ту пору на другом конце континента, круша обломки монархии Бурбонов, вздымались волны необузданной стихии восставшего народа. В кипении людских страстей возносили они, а затем низвергали в пропасть небытия одного за другим своих вожаков — Дантона, Робеспьера, Бабефа… Но как и во все времена, для защиты незыблемой власти имущих потребовалась сильная рука. Исподволь среди претендентов появился и стал притязать на эту роль невысокий ростом, прежде мало кому известный человек…

Весной 1789 года на Корсике к генералу Забаровскому, набиравшему по повелению Екатерины корсар, пришел с прошением двадцатилетний поручик Наполеон Бонапарт. Он бы и поступил на русскую службу, но иностранцев в русскую армию принимали на чин ниже. Наполеон отказался. Семь лет спустя он уже командовал армией, которая разгромила австрийцев и овладела всей Италией…

Французы оккупировали Корфу — ключ к Адриатике. «Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе», — доносил Бонапарт Директории. Вслед за реляциями он слал из захваченных мест в Париж контрибуцию — золото, драгоценности, шедевры искусства. Французская буржуазия входила во вкус. Война оказывалась прибыльным делом.

В мае 1798 года, захватив Ла-Валетту на Мальте, французы высадились в Египте.

Захват Мальты ударил по самолюбию русского императора. В прошлом году Павел I взял остров под опеку, его избрали гроссмейстером Ордена мальтийских рыцарей[42].

Всполошилась и Турция. От Египта рукой подать. Недавние недруги сделались друзьями поневоле, ибо у русского императора и у Турции был теперь общий враг.

Рескрипты Павла полетели в Севастополь один за другим… И вот нынче, в самый разгар кампании, едва эскадра отдала якоря, на борт флагмана поднялся курьер из Петербурга с высочайшим повелением. Эскадре предписывалось как можно быстрее следовать в Константинополь, соединиться там с турками и направиться в Средиземное море для совместных действий с армией Суворова против французов. «Вот так завсегда, — вздохнул Ушаков, — корабли расхудились в штормах, припасов еле-еле, а тут поспешай, да еще куда, к вчерашним недругам. — Федор Федорович покачал головой и вдруг повеселел. — Ну, погоди, поглядим на тебя, капудан-паша, каков ты наяву».

На утренней заре по сигналу флагмана один за другим снимались с якорей корабли эскадры. «Святой Павел», как обычно, шел головным. Несмотря на ранний час, ступени и верхняя площадка Графской пристани, мимо которой поочередно проходили корабли, были полны народа. В основном тут были офицерские и матросские жены, матери, невесты и сестры моряков. Около них сновали ребятишки, маленьких поднимали на руки. Внизу, на пристани, у самого уреза воды, вытянувшись стройной цепочкой, торжественно отдавали честь старшие офицеры во главе с контр-адмиралом Кумани. Едва подходил очередной корабль, вся пристань мгновенно расцветала трепетавшими на ветру яркими косынками и платочками. Слабые женские выкрики вроде «Счастливого плавания!» и «Счастливого возвращения!» сливались вместе и как-то сами собой единили всех. Привычка проводов, равно как и встреч эскадры, стала входить в обиход севастопольцев пять-шесть лет назад. Отцы и мужья, сыновья и братья всякий раз, покидая берега, отправлялись в море, где штормовые ветры и бури зачастую бросали их навек в объятия беснующейся стихии. В военную пору к этому прибавлялось тревожное ощущение угрозы не вернуться живым из схватки с неприятелем.

По каким-то таинственным, но известным каждому жителю Севастополя каналам от Артиллерийской бухты до Корабельной слободки с быстротой молнии разлетались вести о предстоящем походе или ожидающемся возвращении эскадры. И тогда, в дождь ли, непогоду, днем или ночью, в любой неурочный час сбегались толпы на Графскую пристань в ожидании выхода или возвращения кораблей с близкими людьми.

Ныне эскадра впервые уходила надолго и далеко от родных берегов. Потому-то на проводы вышел весь Севастополь. Жители, не успевшие на Графскую пристань, расположились на откосах и крутых берегах бухты, на Павловском мыске. Порывистый ветер то и дело доносил сюда громкие команды с лавирующих в бухте кораблей: «Право руль!», «Отводи!», «Одерживай!», «Так держать!», «Фока-булинь справа отдай!», «Брасы слева выбирай!». Слова эти понимали на Графской не только моряки, умудренные службой на кораблях, но и большинство разношерстной публики, собравшейся на берегу. Почти ежедневно, поневоле, наблюдения жителей за учениями в бухтах, частые проводы и встречи кораблей, а главным образом — общение с плавающими родичами образовали их в морской терминологии. Поэтому они с ревностью следили за быстротой и четкостью исполнения подаваемых команд и маневрами тех кораблей, где служили их близкие или знакомые.

Ежеминутно отдавая команды на руль, паруса, Сенявин нет-нет да и бросал быстрый взгляд на левую половину верхней площадки пристани. Где-то там, прислонившись к портику, в яркой оранжевой шляпке стояла его милая Тереза, прижимая к себе первенца, сына Николеньку.

Обычно все молодые офицеры приезжали в Севастополь холостыми. Некоторые начинали обзаводиться семьями не раньше чем лет через пять — десять. Другие женились и того позже; почти четверть командиров кораблей так и оставались до сих пор холостяками. Сказывались тут и скудость дамского общества в Севастополе, и отсутствие сносного жилья, и — что важно — особенности морской службы. Корабельные офицеры неделями и месяцами находились в море, часто их переводили на новые корабли в Херсон или в Николаев, где приходилось жить не один год. Так что решиться на женитьбу мог далеко не каждый.

Сенявины венчались в небольшой, но уютной православной городской церкви. «Венчается раб Божий Димитрий… венчается раба Божья Тереза…» — величаво разносилось под сводами.

Перед отъездом он бережно обнял Терезу. Она опять готовилась стать матерью. «Мне очень хочется, чтобы у нас была девочка», — шепнула она, целуя мужа…

«Лево руль!» — скомандовал Сенявин и, бросив прощальный взгляд туда, где, закрытая толпой, угадывалась Тереза, перешел на наветренный борт. Окинул придирчивым взглядом втугую обтянутые паруса. Возле грот-мачты помогал крепить потравленные брасы боцман Чиликин. После «Навархии» Сенявин не расставался с ним. Расторопный и толковый Тимофей привлекал его не только хваткой, знанием дела и опытом. Подкупало отношение боцмана к матросам. Новобранцев он обучал терпеливо, редко употребляя линьки, избегал зуботычин, и матросы платили ему радением сполна. В его заведовании все делалось лихо, с задором, без промашек.

Перебегая на левый борт, Чиликин умудрился на мгновение взглянуть в сторону Корабельной слободки. Там на высоком откосе среди акаций стояла с младенцем его чернобровая Груня. Год назад он познакомился с ней в Адмиралтействе. Она приносила каждый день обед своему отцу, плотнику, на верфи, где меняли фор-стеньгу на «Святом Петре». Родом они были из-под Полтавы. Плотная, с маленькими, но крепкими работящими руками, Груня ловко управлялась дома, помогала матери растить трех младших сестер и брата. Ее загорелые босые ступни то и дело мелькали по двору, где шумели ребята, бегали куры, весело булькали на плите наваристые щи. И все она делала весело, напевая и лукаво посматривая на Тимофея…

— Брасы и булини крепи втугую, братцы! — прокричал, пробегая мимо, старший офицер.

За кормой, выдерживая дистанцию, выстраивались в кильватер корабли… Перед Босфором эскадра легла в дрейф. Русский посланник в Константинополе тайный советник Томара сообщил — султан любезно приглашает русскую эскадру в бухту Золотой Рог.

Три недели спустя, в бухте, неподалеку от султанского сераля реяли пятнадцать боевых вымпелов русской эскадры непобедимого Ушак-паши. На борт поднялся Томара и сановник султана с толмачом.

— Его величество великий и несравненный султан приветствует ваше превосходительство в каналах блистательной Порты. — Черноглазый лейтенант Егор Метакса переводил речь важного сановника.

Сановник вынул из шкатулки сверкавшую бриллиантами табакерку:

— Его величество султан в знак уважения к заслугам вашим и расположения своего дарует вам.

«Здорово умасливает», — подумал адмирал, приложив руку к сердцу.

В султанском дворце Ушаков и Томара начали переговоры с турками. Порта выделяла в помощь Ушакову эскадру под флагом вице-адмирала Кадыр-бея. Султан Селим сразу предложил старшим флагманом назначить русского адмирала, а в подчинение ему определить Кадыр-бея. Турки спешили поскорее выслать эскадру для охраны Дарданелл и потому согласились с условиями Ушакова на конференции. План его одобрили — союзная эскадра следует для охраны Морей и Венецианского залива, освобождает Ионические острова от французов.

Ушаковский замысел обеспечивал главную стратегию России — помощь армии Суворова, направляющейся в Италию.

Закончив переговоры, Ушаков собрал командиров.

— Султан дал нам в помощь эскадру в двадцать вымпелов. Соединившись у Дарданелл, — он подошел к карте, — проследуем к Морее. Наперво овладеем островами в Ионическом море, возьмем крепость Корфу, а там, дай Бог, двинемся в помощь войскам нашим, в Адриатику.

Перед отплытием эскадры Томара побывал в гостях у адмирала.

— Ваше превосходительство, думаю, успех действий ваших в Константинополе несомненный, — Томара льстиво улыбнулся, — да, видимо, одним Архипелагом вам не обойтись. Наш император весьма опечален падением Мальты. Магистр мальтийского ордена обязан заботиться о его судьбе…

— Полагаю, ваше превосходительство, аглицкие лорды не возрадуются нашему вмешательству в дела Мальты. Но в Египет все же пойдет отряд капитана второго ранга Сорокина. Сие нас ослабит, но повеление государя на то имеется.

— Совершенно справедливо, — Томара доверительно наклонился, — из Вены сообщили, что государь Франц весьма озабочен появлением наших эскадр в Адриатике.

Ушакову предстояло гнать французов, оглядываясь на «милых» союзников.

В середине сентября из Дарданелл вышла русско-турецкая эскадра. Первый и единственный раз в истории турецкая эскадра подчинялась русскому флагману.

Среди «семи островов» Ионического моря, куда шла эскадра, далеко не все были равнозначны. Ушаков еще из Константинополя писал Павлу I, что «острова при помощи самих обывателей, кроме Корфу, без особых трудностей отобрать можно».

Первым на пути к Корфу лежал остров Цериго. К нему Ушаков направил два фрегата с десантом.

К адмиралу прибыл командир фрегата капитан-лейтенант Шостак.

— Крепость на Цериго первейшая, — наставлял Ушаков командира. — И по важности сих обстоятельств убедите жителей не токмо помогать нам в высадке, но и при штурме крепости. Наши прокламации им раздавайте. — Ушаков не спеша подошел к Шостаку. — А вообще попробуйте уговорить французов сдать крепость без напрасного пролития крови. — Помолчал. — Ступайте с Богом.

Шостак высадил первый десант, к нему сразу стали присоединяться местные жители, греки. Французы два дня огрызались. К острову подошла эскадра. Едва корабельная артиллерия открыла огонь по крепости, французский комендант выбросил белый флаг. Десанту достались шестьдесят пушек, в плен сдалось пятьсот французов. В десанте потерь не было. Ушаков милосердно отпустил пленных, взяв с них честное слово не сражаться в эту войну с Россией. Они были бы обузой. Их надо было содержать и охранять. Над крепостью взвился русский флаг.

Сенявин присматривался, как Ушаков ладит с местными жителями. Греки умоляли русского адмирала взять их в российское подданство, но на это у него не было прав.

Когда прибыла большая делегация греков, на шканцы вышел адмирал, поздоровался и велел адъютанту Егору Метаксе объявить о порядках на острове. Тот начал читать декларацию. Притихшие греки слушали внимательно.

— «От командующего российской эскадрою вице-адмирала Ушакова жителям острова Цериго. Помощью Божьей победоносным оружием избавлен ваш остров от рук зловредных французов. Вам представлено нами избрать из своих единоземцев по вашему благорасположению трех или более старшин правителями и блюстителями правосудия над вами. Вы можете, — Метакса торжественно глянул на замерших почтительно горожан, — вы можете ваших старшин временем и переменять по вашей воле». — Метакса перечислял еще остальные пункты, а греки уже оживленно перешептывались друг с другом.

Дрожащими руками принял старейшина обращение русского адмирала, кинулся перед ним на колени, пытался целовать руки.

— Полно, полно, — Ушаков жестом показал Метаксе поднять его, — передайте просьбу — помочь нам войну против француза до конца довести.

Возбужденные жители кланялись, согласно кивали. Отпустив делегацию, Ушаков задержал Сенявина и вызвал Шостака и командира линейного корабля «Святая Троица» капитана второго ранга Поскочина.

— Ныне предстоит нам штурмовать крепости на острове Занте, Кефалонии и Святой Мавры. К Занте пойдет Шостак, на Кефалонию — Поскочин с фрегатами. — Адмирал подошел к разложенной на столе карте и поманил офицеров. — Святая Мавра, по донесениям, зело сильная крепость на пути к Корфу. С албанского берега крепость рвами обнесена. Гарнизонной артиллерии там поболе, чем в других местах. Без штурма Мавры не обойтись при следовании на Корфу. — Он глянул на Сенявина. — Посему вам, Дмитрий Николаевич, сие ответственное дело. С вами пойдет наш фрегат и в придачу турецкий линейный корабль и фрегат. — Ушаков вопросительно посмотрел на офицеров. — На корабли возьмете десант солдат согласно ордеру.

— Ваше превосходительство, — обратился Шостак, — турки на Цериго над пленными французами сильничали.

— Про то ведаю. Кадыр-бею сказано. Он своим служителям объявил строгие взыскания за насилие. Однако вам надлежит за все ответствовать и впредь пленных караулом служителей оборонять от бесчинства. — Адмирал обвел офицеров взглядом. — Ну, ежели вопросов нет, с Богом на корабли. Мои ордера получите.

Крепость Занте оседлала высокую гору, и корабельные орудия до нее не доставали. Подавив батареи на подступах к крепости, Шостак высадил десант и решил ночью штурмовать ее.

Но штурм не состоялся — комендант запросил перемирие и начал переговоры о сдаче крепости и острова.

Поскочин высадился на Кефалонии, штурмовал крепость и взял ее с первой атаки.

Перед уходом Сенявин получил ордер Ушакова. Флагман предусмотрел все: «Крепость и батареи, там находящиеся, извольте отобрать от французов, ежели можно, то без кровопролития большого, взять силой оружия или на договор. Французов, находящихся в них, взять пленными, с тем ежели сдадутся без боя». Последние фразы Сенявин перечитал дважды: «Впрочем, все полагаю на ваше благоразумие, мужество и храбрость, вашу расторопность и исполнительность. Поступайте, как есть должность исправного офицера, в чем на вас надеюсь».

У Сенявина в душе потеплело. Адмирал не только приказывал, он надеялся на него.

Утром следующего дня отряд Сенявина подошел к острову Святой Мавры. При взгляде на него с высокого албанского берега он казался отломанным кусочком материка. Так оно и было на самом деле. В древности остров назывался Левкадией, по имени знаменитой белокаменной скалы в северной части полуострова. Когда-то полуостров узким перешейком соединялся с материком. По преданию, коринфяне прорыли через перешеек глубокий канал шириной шагов в двести. До второй половины XV столетия островом владели греки, потом он попеременно переходил из рук в руки от турок к венецианцам и обратно.

Год назад остров Святой Мавры вместе с другими островами захватила Франция. За эти месяцы французские инженеры соорудили мощные крепостные бастионы, поставили на них новые пушки, крепость опоясал глубокий ров, наполненный водой. По окружности он вытянулся на шестьдесят верст. Рядом с крепостью расположился уютный город.

Сделав несколько галсов, Сенявин понял, что огонь корабельных орудий не достанет до крепости.

Ветер стал затихать, и, прежде чем стать на якорь, Сенявин выслал к северной оконечности острова турецкий фрегат. «Блокируйте остров, чтобы ни один француз не сбежал из крепости», — передал он с нарочным.

Скоро совсем заштилело. Сенявин поднял сигнал: «Стать на якорь по способности».

«Святой Петр» еще не успел отдать якорь, как от берега отчалили две лодки и направились к флагману. Вскоре на борт поднялась делегация местных жителей во главе с архиереем. Они уже прослышали о взятии Цериго, Занте и с нетерпением ожидали прибытия русских. Поднимаясь на борт, они приветливо улыбались. Первым на палубу ловко взобрался пожилой седовласый грек в мундире офицера.

Сенявин послал за гардемарином Цамутули. Накануне выхода из Севастополя на корабли эскадры прислали десятка два гардемарин из Морского корпуса, среди них были и греки.

Цамутули приготовился переводить, но от прибывших отделился моложавый, подтянутый грек, тоже в мундире офицера.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он по-русски, — позвольте представиться — отставной капитан российского флота Никос Леандер.

Оказалось, что в свое время он служил на корсарском судне под русским флагом, сражался с турецкими судами.

Сенявин крепко сжал его руку.

— Сие депутация достойных людей Мавры, — продолжал Леандер. Он указал на седовласого грека в мундире: — Дворянин господин Орио, прежде служил контр-адмиралом флота Венецианской республики.

Тот поклонился, а Сенявин подошел к нему и поздоровался. Пожав каждому из прибывших руку, Сенявин спросил у Леандера:

— Чем обязан вашей почетной комиссии?

— Мы имеем сообщить вам положение на острове и важные сведения.

— В таком случае милости прошу в кают-компанию, — пригласил Сенявин и распорядился, чтобы принесли чаю.

Спустя час из рассказов горожан Сенявин довольно подробно знал о состоянии дел на острове и о примерном расположении противника.

Первые известия о появлении союзной эскадры и успешном штурме крепости на острове Цериго просочились на Мавру недели две тому назад. С тех пор французы уже не разгуливали свободно по городу, как прежде, а дней пять назад заперлись в крепости. Жители заметили, что с албанского берега от турецкого наместника Али-паши зачастили лазутчики к французскому коменданту крепости полковнику Миолету.

— Али-паша, — возбужденно рассказывал Леандер, — изверг бесчеловечный. Он жестокий и коварный зверь, умертвил даже своих братьев, чтобы завладеть наследством отца. Став наместником султана, процветает за счет грабежей в Фессалии, Македонии. На албанском берегу его боятся все соседние властелины. Сам султан не в силах совладать с ним.

Когда Леандер произносил имя Али-паши, греки трясли головами и встревоженно гудели. Орио что-то быстро сказал, и Леандер продолжал:

— Верные люди передали нам, что Али-паша сам хочет прибрать Мавру к рукам. Он пообещал Миолету тридцать тысяч червонцев, если тот сдаст ему крепость. Подсылал паша лазутчиков и к нашим начальникам, сулил разные блага, лишь бы мы сдались ему.

Орио между тем, глядя на Сенявина, жестикулируя, что-то горячо говорил. Остальные согласно кивали, а Леандер произнес торжественно:

— Только весь наш народ никогда не будет под властью Али-паши. Мы скорее погибнем, чем пойдем к нему под ярмо. Мы просим русских братьев прийти нам на помощь. Наши горожане сами взялись за оружие. Сейчас французы в крепости обложены нашими волонтерами.

— Сколько же ваших людей участвует в осаде? — прервал его слушавший до этого внимательно Сенявин.

— Наших волонтеров около пятидесяти, — переглянувшись с Орио, ответил Леандер, а Сенявин сразу же спросил:

— Примерно столько же осажденных в крепости?

Греки заговорили между собой, перебивая друг друга и горячась. Потом все замолкли, и говорил один Орио, а Леандер переводил:

— Думаем, не менее пятисот солдат и офицеров и около пятидесяти пушек, не меньше.

Сенявин поблагодарил и встал:

— Передайте мужественным гражданам, что мы не позволим кому-либо бесчинствовать над ними и весьма благодарны за храбрые действия ваших волонтеров. Мы пришли, чтобы освободить вас от гнета французов. — Он обратился к Орио: — Не далее как завтра утром наши солдаты с пушками будут на берегу. Я прошу вас, господин Орио, помочь нам перетащить орудия поближе к крепости.

Когда Леандер перевел, греки одобрительно зашумели, а двое из них подошли к Сенявину с явным намерением поцеловать ему руку. Смутившись, он замахал руками. Проводив горожан, Сенявин созвал военный совет командиров кораблей. Пока они собирались, он вышел на шкафут и внимательно осмотрел в подзорную трубу местность вокруг крепости.

Один за другим поднимались на борт командиры. Первым прибыл командир «Навархии» капитан-лейтенант Войнович, следом за ним не спеша, вразвалку поднялись по трапу турецкие капитаны Мухамед-бей и Ибрагим. Сенявин коротко пересказал им все, что сообщили греки, и изложил свой план действий:

— Крепость весьма крепка, однако припасы у них не на век. Нам предписано штурмовать ее без промедления. Для осады и штурма отрядим десант в триста человек, к нему пушек десяток на первый бросок. К пушкам определить офицеров и констапелей.

Сразу же распределили десантные партии с кораблей, кому какие выделять плавсредства. Не откладывая, Сенявин отправился с командирами на рекогносцировку. Наступил вечер, море совсем заштилело. В крепости затаились, не было видно ни огней, ни движения на бастионах. Там, видимо, ожидали развития событий. На кораблях не спали всю ночь. Готовили десант, пушки к выгрузке, порох, разные припасы. Командиром десанта Сенявин назначил Войновича.

До рассвета началась выгрузка десанта. Матросов, солдат, артиллеристов перевозили на шлюпках, мастерили плоты для доставки пушек. Высадка заняла целый день, и только когда опустились сумерки, отряд во главе с офицерами вступил в город.

Их встретил архиерей в полном облачении, сопровождаемый местным духовенством. Он осенял офицеров, матросов, солдат крестным знамением, тут же окроплял их святой водой. Звонили колокола, отовсюду, несмотря на темноту, бежали жители. Девушки бросали им цветы, протягивали кувшины с вином.

Выйдя за город, десантники разбили лагерь, выставили сторожевые посты. Не ожидая рассвета, начали рыть траншеи. К утру возвели бруствер для четырех батарей, установили пушки.

Едва взошло солнце, французы открыли огонь по батареям, но Войнович приказал не отвечать — дал артиллеристам спокойно позавтракать. В это время приехал Сенявин. Обошел лагерь, похвалил Войновича за расторопность. Вскоре все батареи открыли беглый огонь, корабельные пушки вступили в дуэль с крепостной артиллерией. Три часа не смолкала канонада. Первой замолчала крепость. Батареи продолжали забрасывать ее снарядами.

Вечером к Сенявину подошел Леандер. Он привел с собой полторы сотни волонтеров из греков со своими ружьями. На батареях оживились: «Молодцы греки, не токмо вином потчуют».

Сенявин приказал Войновичу:

— Волонтеров наряжайте в караулы с нашими солдатами. Они места знают лучше, где, какие вылазки неприятель может сделать.

— Как ночью быть с пальбой? — спросил Войнович.

— Палите каждой батареей поочередно по одному-два выстрела через каждый час. Пусть неприятель бодрствует…

Три дня, с рассвета до позднего вечера, батареи обстреливали крепость. Оттуда отвечали довольно часто лишь в первый день. Потом беспокоили реже, но стали открывать огонь по ночам.

Сенявин пытался убедить осажденных сдать крепость, послал к Миолету офицера. Тот высокомерно ответил, что переговоры ни к чему не приведут. Обстрел возобновился с новой силой, и спустя два дня Сенявин снова направил парламентера, поручика Маслова:

— Передайте коменданту, дальнейшее пролитие крови бесполезно. Ежели они не сдадутся теперь, капитуляцию от них принимать не буду.

Из крепости вышел офицер и опять надменно ответил, что комендант не видит надобности вести переговоры.

Сенявин вызов принял. «Ну, погодите, мсье, я вас припеку»; Еще вчера, обходя с Леандером остров, он обнаружил, что со стороны албанского берега у французов нет пушек и крепость прикрывает лишь невысокий вал. Вернувшись на корабль, он послал шлюпку за Мухамед-беем. Сенявин почти не использовал турок в десанте, так как Ушаков предупреждал — на берегу они часто мародерствуют. Но теперь, когда Сенявину пришла мысль возвести батарею на албанском берегу, он решил послать туда именно турок. «Пускай они сами ладят с Али-пашой, султан их рассудит».

Добродушный Мухамед-бей, с заспанной физиономией, улыбнулся, развел руками, прищелкнул языком и без возражений согласился с планом Сенявина. «Мы просим только послать ваших канониров, они будут лучше стрелять», — сказал он.

К рассвету на берегу возвышалось укрепление, за которым укрылись четыре пушки и расположились полторы сотни турецких матросов и унтер-офицеров. Батарея не мешкая открыла огонь, и скоро прицельные залпы разрушили одну из башен крепости. Открыли огонь и остальные батареи на острове. Французы отвечали вяло, стало видно, как в крепости загорались дома, начались пожары.

К вечеру, когда раскаленные пушки замолчали, из крепости вышли три офицера с белым флагом. Сенявин послал лейтенанта Томашевского, понимавшего по-французски. Вернулся он вместе с французами. «Они имеют предложения о капитуляции», — доложил он.

Долговязый чернявый майор с хмурым лицом сообщил условия полковника Миолета: «Крепость со всею амуницией отдают, исключая личную собственность. Гарнизон должен выйти из крепости с военной почестью. Русские должны весь гарнизон доставить в Анкону или Тулон».

Сенявин, не раздумывая, ответил:

— Передайте полковнику наши условия — гарнизон сдается в плен со всей амуницией. Иных условий не будет, а впрочем, погодите, сейчас я набросаю ответ.

Он ушел в домик, и четверть часа спустя французы читали условия Сенявина: «Первое — крепость сдать со всею военною амуницией. Второе — гарнизон выходит и будет пленен. Третье — снаряжение и экипировка офицеров и солдат остаются с ними. Четвертое — гарнизон будет содержаться в плену в добром порядке и без притеснений».

Пока французы читали написанное, стоявший рядом капитан Ибрагим спросил:

— Чего хотят французы?

— Они многого желают — уйти с воинской почестью и за наш счет отправиться в отечество.

— Соглашайся, — прошептал Ибрагим, наклоняясь к Сенявину, — пусть они только выйдут из крепости, мои янычары враз отрежут им головы. — И он хитро подмигнул Сенявину.

— Сие дикое варварство, — отстраняясь, ответил Сенявин.

— Нет, господин капитан, — наивно возразил Ибрагим, — это просто военная хитрость.

Сенявин покачал головой: «Вот так союзнички».

Офицеры ушли в крепость, и ответа долго не было. Сенявин начал готовиться к штурму. Накануне он отправил нарочного к Ушакову. Сообщал об упорном сопротивлении французов и, видимо, неизбежности штурма. Поздно ночью в маленький домик, где он разместился, явились Леандер и Орио.

Все эти дни жители острова, как могли, помогали десанту — подносили пищу и воду, перевязывали раненых, ночью высылали вооруженные пикеты на случай внезапной вылазки французов.

Сенявин вторую неделю спал урывками, осунулся. Надо было успевать и на кораблях и на берегу. На «Петре» за него теперь оставался помощник, капитан-лейтенант Савицкий. Он был в десанте, но приболел, и Сенявин вернул его на корабль. В эти дни погода установилась, лишь легкий бриз дважды в сутки медленно разворачивал корабли на якорных канатах. Но каждый раз, сходя на берег, Сенявин ежечасно посматривал на рейд, где маячили корабли.

— Французы, видимо, на что-то надеются, быть может, замышляют вылазку, — сказал он грекам и разложил вычерченный штурманом план осады крепости. Пламя свечи дрогнуло. — Ежели начнут диверсию, то скорей всего на албанском берегу. Поэтому придется перевести туда часть десанта. — Он взглянул на Орио. — Мы же начнем здесь подготовку штурма. Нам потребуется ваша помощь, сколь можно.

Едва Леандер перевел, Орио поднял вверх обе ладони с растопыренными пальцами:

— Будет столько. — За прошедшую неделю он довольно сносно научился изъясняться с русскими моряками, которым он доверял. Жителям досаждали турецкие матросы, небольшими группами сходившие на берег. Они шарили в садах жителей, приставали к девушкам. Но Орио не говорил пока об этом Сенявину.

В полдень следующего дня Орио привел к лагерю десанта отряд волонтеров — больше восьмисот человек. С раннего утра крепостные батареи, наверстывая упущенное, открыли сильный огонь по позициям десанта на острове и албанском берегу. Беспрерывная канонада оглашала окрестности. Очевидно, французы заметили приток подкрепления в лагере и усилили натиск. К ночи обстрел поутих, но воспользоваться передышкой для отдыха не удалось. На албанском берегу вдруг разгорелась сильная ружейная перестрелка, а вслед за ней загрохотали беглым огнем пушки.

…Мичман Замятин, обходивший с унтер-офицером передовые пикеты у самого края отвесного берега, услышал внизу какой-то подозрительный шум. Вглядевшись, он рассмотрел темную массу нескольких сот человек, бесшумно карабкавшихся вверх по склону обрыва. Не раздумывая, мичман выстрелил из пистолета и крикнул: «Французы!» В тот же миг открыли огонь пикеты. Французы прибавили ходу. На батарее вовремя услышали выстрелы и крики. Орудия были заряжены еще с вечера картечью. Едва пикеты добежали до бруствера, лейтенант Худяков скомандовал: «Пали!» Картечь ударила в самую середину атакующих. Раздались стоны и вопли раненых. Французы, открыв ружейный огонь, бросились вперед, но было поздно. Канониры успели перезарядить пушки, из-за брустверов грянули дружные ружейные залпы, а картечная завеса смела цепи атакующих. С проклятиями и криками повернули они обратно. Вдогонку канониры пустили еще один заряд…

Ночная неудача сделала французов сговорчивей. Утром парламентеры сообщили о сдаче крепости, но все же просили отпустить гарнизон. Сенявин отверг просьбу и скомандовал батареям возобновить огонь по крепости. Обстрел не прекращался до захода солнца.

В последний день октября на рейде бросил якоря отряд Ушакова из шести вымпелов. После ухода Сенявина к Святой Мавре флагман отправил три корабля и четыре фрегата под командой капитана первого ранга Селивачева блокировать остров Корфу — главную цель кампании. «С вверенными вам кораблями старайтесь обложить Корфу блокадою и всякую коммуникацию французов пресечь. Мы за вами следуем вскорости для штурма оного острова», — предписал Ушаков отряду Селивачева.

Получив первые донесения от Сенявина о высадке десанта на остров и поднятии флага над городом, Ушаков предполагал, что через день-другой крепость будет взята. Однако уже на Кефалонии он получил сообщение Сенявина об упорстве французов. Поэтому, отправив Селивачева, решил идти к Мавре.

Едва флагман появился на горизонте, Савицкий послал шлюпку за Сенявиным. Когда Ушаков пришел на рейд Мавры, его уже ожидал Сенявин. Он тут же доложил флагману, что готов к немедленному штурму крепости. Вместе они съехали на берег. Там их встречала толпа горожан во главе с Орио.

Ушаков остался доволен состоянием укреплений и расположением батарей, которые не прекращали огонь. В то время, когда Ушаков приехал на албанский берег, в крепости начались пожары.

— На что надеется комендант крепости? — спросил он Сенявина. — Сикурса[43] ждать ему неоткуда. Ежели он не образумится, будем штурмовать. Распорядитесь готовить фашины[44] и лестницы.

— Они готовы, ваше превосходительство, — доложил Сенявин.

Прочитав условия капитуляции Сенявина, одобрил их:

— Токмо на таких правилах французов надобно пленить.

— Ваше превосходительство, — сообщил Сенявин, — Миолет вступил было в сношения с Али-пашой. Тот склонял его сдаться ему в плен и остров сдать. За то сулил полковнику Миолету тридцать тысяч червонцев.

Ушаков нахмурился. Али-паша каждодневно напоминает о себе. Метакса хорошо знает подноготную этого свирепого ставленника султана в Албании. Он рассказывал, что недавно Али-паша внезапно напал на город Превезу. Перебил многих французов, вырезал большую часть жителей и дочиста его ограбил. Не щадил ни женщин, ни детей. Вешал для забавы целыми семьями по десять человек на дереве, сжигал живьем, подвергал перед убийством страшным пыткам. От Превезы Али-паша направился на юг к городу Парга. Его жители решили защищаться до последнего. На днях жители Парги были у Федора Федоровича на острове Занте, на борту флагмана. Около часа умоляли пожилые и молодые греки и сербы русского адмирала принять их в русское подданство и защитить от зверств Али-паши…

И все-таки Ушаков направил коменданту крепости письмо. Упомянув, что знает о попытках сговора с Али-пашой, адмирал писал: «Предлагаю те же кондиции, какие объявлены от командующего отрядом кавалера Сенявина, и ожидаю решительного ответа, желаете ли пользоваться моим благоприятством?..» Для подкрепления сказанного батареи открыли ураганный огонь. Скоро в крепости всюду заполыхало. Еще засветло над крепостными стенами показался белый флаг.

Увидев мощное подкрепление на рейде, французы окончательно убедились в своей беспомощности и в бесполезности сопротивления. Из крепости вышли два офицера. Они вручили Ушакову письмо военного совета, которое гласило:

«Милостивый государь! В ответ на ваше письмо мы посылаем двух офицеров, выделенных нашим советом для переговоров с вами о статьях капитуляции. Мы полагаемся на вашу гуманность и добросовестность и заранее уверены, что никогда не нарушите законов войны».

Читая письмо, Ушаков подумал: «Когда якшались с Али-пашой, о законах небось не вспоминали. Ну, да Бог с ними».

Спустя три дня после переговоров полковник Миолет вывел из крепости французский гарнизон. Миолет сдал Сенявину два знамени, флаг. Пятьсот офицеров и солдат сложили оружие. В крепость вошли русские войска, заняли караулы, над крепостью плескались русские флаги. Вывезли трофеи — шестьдесят пушек и мортир, восемьсот ружей, сотни пудов пороха. Французы потеряли сорок человек, наши — двух. Вечером пленных погрузили на турецкий фрегат и отправили в порт Превезу.

На следующий день Ушаков и Сенявин пригласили депутацию жителей. Ушаков благодарил за помощь:

— Нынче мы уходим освобождать прочие острова, вам следует определить свое правление, для чего мы вам составили рекомендации.

Ушаков кивнул Сенявину, и тот не торопясь начал читать обращение адмирала к жителям острова Святой Мавры. Стоявший рядом Леандер переводил:

— Избавлен ваш остров от зловредных французов. Возвратя вам истинную вольность, вам предоставлено нами избирать из ваших дворян, равно и из мещан по равному числу судей, сколько заблагорассудится, для рассмотрения дел политических и гражданских.

Чем дальше переводил Леандер, тем оживленнее перешептывались присутствующие, и, судя по их улыбкам, они впервые слышали подобное от военных людей.

— Буде ваши судьи в рассмотрении дел переступят путь правосудия и добродетель, — размеренно произнес Сенявин, — имеете право на их место избрать других.

Едва Леандер перевел эту фразу, жители наперебой радостно заговорили и начали кланяться в сторону Ушакова.

На другой день адмирал уже собрался уходить на корабль, чтоб следовать с эскадрой на Корфу, как к нему пришли взволнованные Орио с Леандером.

— Ваше превосходительство, воспомоществуйте! Нынче в город наведалась шайка около тридцати турецких матросов. Оные бесчинствовали, грабили честных граждан. Мы вынуждены были выступить против них с оружием и прогнать, а пятерых из них поймали и привезли к вам.

Ушаков вскипел: «Опять турки буйствуют, войска позорят. Видимо, от помощи таких «союзников» на берегу надобно отрешиться». Он приказал схваченных турок отправить на корабль Кадыр-бея с просьбой «строжайше наказать» и в сердцах возмущенно поделился с присутствующими офицерами:

— Можем ли мы угнетенным жителям края сего обещать освобождение от ига французского, когда проступками нашими будем помыкать ими?

Когда пойманных увели, он продолжил прерванный разговор с Сенявиным:

— Поспешите артиллерию с припасами забрать на суда. Ежели успеете, возьмите из крепости медные мортиры, они нам на Корфу пригодятся.

— Ваше превосходительство, — выждав, спросил Сенявин, — а как с остальной медной артиллерией? Она весьма добротна!

Ушаков с досадой развел руками:

— Сие все надобно, да времени у нас нет. Корфу ждет. Что поспеете погрузить, возьмите, но не далее как через два дня с «Навархией» отправляйтесь на Корфу.

В тот же день Ушаков отправил рапорт Павлу I о взятии крепости Святой Мавры: «Командующий отделенным от эскадр наших отрядом флота капитан первого ранга Сенявин при взятии крепости Св. Мавры повеления мои исполнял во всякой точности во всех случаях; принуждал боем оную к сдаче, употребил все возможные способы и распоряжения, как надлежит усердному, расторопному и исправному офицеру с отличным искусством и неустрашимой храбростью; равно и все находящиеся в десанте войска российские, каждый по званию своему, исправляли должность ревностно и усердно с обычной храбростью».

Отправив донесение, Ушаков с эскадрой ушел ночью в Корфу.

Вместо двух дней Сенявин простоял у острова десять. Вначале штормило. Переправлять пушки с берега и особенно грузить на корабли на большой волне значило рисковать утопить орудия, а то и погубить людей. Когда море утихомирилось и наконец все погрузили и снялись с якоря, ветер вдруг переменился на противный и усилился. Надломило грот-стеньгу, пришлось укрыться в порту и ремонтировать мачту.

В середине ноября 1798 года на горизонте появились очертания крепости Корфу, расположенной на высоком холме. Один за другим приветствовали Сенявина корабли эскадры, блокирующей остров. Вечером «Святой Петр» и фрегат «Навархия» бросили якорь в проливе между материком и островом Корфу. Сенявин вышел на шканцы. В лучах заходящего солнца виднелись одетые вечнозелеными деревьями многочисленные холмы острова. На алом закатном небе угрюмо темнела вершина высокого холма неподалеку от берега. На ней обозначался мрачный силуэт Старой крепости. Сенявин слышал, что в далеком прошлом этот остров принадлежал Венеции. Купцы и возвели цитадель на холме. Понимали — остров, словно ключ, запирает вход в Адриатику.

Захватив остров, Наполеон распорядился укрепить его, и французские инженеры соорудили новые мощные укрепления. — земляные валы, искусственные водные преграды, каменные бастионы. Новая крепость состояла из трех отдельных фортов, соединенных подземными переходами.

Утром Сенявин снялся с якоря и при тихом попутном ветре перешел на рейд у острова Видо, на стоянку флагмана. Здесь он узнал о событиях, происшедших за месяц его отсутствия на эскадре.

Селивачев рассказал, что на Корфу сейчас семьсот орудий и тысячи три гарнизона, большой запас провианта. В бухте, под крепостными стенами, при свете дня Сенявин разглядел два французских линейных корабля, фрегат и десяток мелких судов. Со стороны моря крепость прикрывали острова Лазаретто и Видо. На последнем виднелись казематы с множеством бойниц.

Выслушав доклад Сенявина, Ушаков показал на Видо:

— Вот ключ к Корфу. Сию крепость будем штурмовать первой.

Осада Корфу, как узнал Сенявин, началась с неприятности. Ушаков решил сперва обстрелять крепость из глубины острова, по слабо защищенным местам. На берегу соорудили две осадные батареи и бомбардировали крепость. Французы всполошились. Накануне прихода Сенявина они сделали внезапную вылазку на эти батареи. Одну удалось им захватить, атаку на другую отразили с помощью десанта. «Для штурма крепости надо много войска, — огорчался Ушаков, — а где его взять?»

Вскоре возвратились от берегов Египта два фрегата капитана второго ранга Сорокина. Провиант у них кончился, еле-еле дотянули до Корфу. На других кораблях припасов тоже было внатруску — турки подводили. Перед Рождеством прибыл на подмогу из Севастополя контр-адмирал Пустошкин с двумя новыми линейными кораблями. Обнялись старинные товарищи. Служба опять свела друзей юности. Особенно обрадовался Федор Федорович доставленному провианту.

— Наконец-то дождались тебя, Павел Васильевич, совсем измучились с провизией — ни денег нет, ни припасов. Турки много обещали, да мало делают.

— Как же обходитесь? — недоумевал Пустошкин. — Что ж Адмиралтейство?

— Какое там, — удрученно махнул Ушаков, — мы будто в опале, оказии редки весьма, лишь с посланником Томарой переписку ведем. Служители-то иногда ко сну впроголодь отходят. Господину Мордвинову то невдомек.

Пустошкин сообщил, что у Томары есть сведения, будто контр-адмирал Нельсон[45] норовит наши корабли от Корфу отвадить. Блокаду снять, дабы, мол, помощь оказать королю обеих Сицилий.

Ушаков усмехнулся, принес шкатулку, вынул письмо от Нельсона, протянул Пустошкину[46].

— Вот полюбуйся, Павел Васильевич, как печется господин Нельсон о берегах египетских, только бы нас от Корфу отвлечь.

Пустошкин читал, причмокивал, крутил головой.

— Финтят англичане, не так, так эдак провести нас хотят…

В начале января пришли известия — французы готовят для Корфу подкрепления. Из Анконы вышли три французских корабля с десантом на Корфу. Ушаков послал туда Пустошкина с отрядом кораблей — найти неприятеля и разгромить.

После ухода Пустошкина задачи блокады усложнились. Сенявина с фрегатом Войновича флагман отрядил для блокады Северного пролива между Корфу и материком. Сюда французы сумели бы доставить подкрепления из Анконы. Этим же путем могли улизнуть французские корабли, блокированные у Корфу.

Вскоре Ушаков поздравил отличившихся офицеров с наградами. Сенявин за взятие Мавры и Поскочин за взятие Кефалонии были награждены орденами Святой Анны.

— Ваше распоряжение о предосторожностях в Северном проливе, — сказал он Сенявину после поздравления, — нахожу я весьма разумным. Надеюсь на вашу исправность и впредь. — Он пригласил Сенявина к развернутой на столе карте. — Располагаю скоро произвести атаку на остров Видо. Готовьте своих канониров.

Проводив командиров, адмирал задумался.

«Два с лишним месяца обстрелы истощают французов. Но береговые батареи все же слабы, а пятиметровые стены бастионов надежно укрывают неприятеля. По морской стратегии такие крепости возможно покорить лишь долгой блокадой. Так действуют сейчас на Мальте англичане. Но у них там великий десант, не одна тысяча и в придачу более десяти тысяч вооруженных жителей. А крепость до сих пор не взята. Нет, мы ждать не можем. Обстоятельства, как и союзники, могут перемениться в любое время. Действовать надобно по-иному, по-своему…»

Ушаков решил на штурм цитаделей устремить прежде всего огневую мощь корабельной артиллерии. Именно она будет генеральным тараном, который взломает крепостные бастионы. Надо готовить матросов и солдат к штурму, запасаться лестницами и фашинами, упражнять штурмовые отряды.

В середине февраля на «Святом Павле» собрался военный совет. Переборки салона флагмана были увешаны планами крепостей Корфу, Видо, прилегающих рейдов. Не одну неделю размышлял Ушаков над этим планом и потому излагал его кратко.

— На сих листах наш маневр обозначен полно. Приказ эскадре на атаку получите немедля. Крепость Видо штурмовать с картечной дистанции, со шпрингов. Неприятельские пушки надлежит сбить споро и десантам путь очистить. Начало штурма завтра утром по сигналу.

С первыми лучами солнца по сигналу флагмана «Атаковать остров Видо» эскадра снялась с якоря. На фалах один за другим взлетали позывные кораблей с указанием целей. «Святой Павел» атаковал первую батарею, затем стал на шпринг в двух кабельтовых напротив самой мощной второй батареи и всем бортом картечными залпами в упор расстрелял прислугу. В ответ загрохотали крепостные батареи. На палубу посыпались каленые ядра, задымился такелаж, вспыхнул кое-где огонь, занялись пожары…

— Капитан Сенявин и Шостак отогнали французские корабли к крепости, — вбегая на шканцы, доложил Метакса адмиралу.

Ушаков уже смотрел в ту сторону.

— Поднять сигнал, — не поворачиваясь, приказал флагман, — «Сенявину с отрядом идти к пятой батарее, сбить оную картечью!»

Сенявин первым увидел сигнал флагмана.

— Ответить адмиралу: «Корабли атакуют бастионы!» — Сенявин глянул за корму. Только что от борта отвалил барказ с десантом. На его носу, рядом с небольшой карронадой, вытянувшись во весь рост, сжимал в руках саблю унтер-офицер Тимофей Чиликин. Он упросил-таки командира отпустить его с десантом.

Переменив галс, «Святой Петр» под шквальным огнем неприятеля сблизился с пятой батареей и, развернувшись правым бортом, дал первый тридцатисемипушечный залп… Спустя четверть часа пятая батарея, потеряв всю прислугу, смолкла. Все это видел Ушаков.

— Передать «Святому Петру»! «Восхищен неустрашимо храбрым действом!» — приказал он Метаксе.

Тем временем шлюпки и барказы высадили десант. Первым броском атаковали траншеи французов.

Из крепости по десанту ударили картечью, и матросы замешкались…

— Вперед, братцы! Бей француза! — крикнул Чиликин и первым бросился на бруствер.

Схватка закончилась успешно. Французов выбили из траншей, и они, теряя высокие меховые шапки, бежали под защиту крепостных стен. Ворвавшись на их плечах в цитадель, русские гренадеры и матросы шаг за шагом продвигались вперед. В рукопашной французы не выдерживали натиска русских и отступали. Стремительный штурм бастионов Видо ошеломил их, и, видя безнадежность сопротивления, крепость после полудня сдалась. В два часа дня пушки внезапно смолкли, и громкое «ура!» покатилось над морем — над крепостью взвился русский флаг.

Шум боя постепенно затихал, и только теперь Чиликин открыл глаза и увидел над головой нежное, лазурное, безоблачное небо. Без кровинки в лице лежал он на разостланной шинели в ожидании, когда его перенесут на барказ. Левая нога ниже колена была замотана кровавыми тряпками и нестерпимо болела. Он смутно вспоминал, как все произошло… Синие мундиры французов мелькали вдалеке, когда он выскочил из траншеи. В этот миг где-то рядом разорвалась бомба, засвистели вокруг осколки. Вдруг его со страшной силой дернуло за левую ногу. Жгучая боль пронзила все его тело. Он машинально хотел сделать шаг вперед и упал. Гренадеры и матросы бежали с криками мимо него. Один из них, марсовый «Святого Петра», остановился, узнал Чиликина и крикнул:

— Братцы! Боцман ранен!

Больше Тимофей Чиликин ничего не помнил…

К борту «Святого Павла» подошла шлюпка с пленными офицерами и с генералом Пивроном.

С падением Видо и передовых укреплений Новой крепости решилась участь Корфу. Теперь остров был наглухо блокирован со стороны моря. Стремительный штурм бастионов доказал французам, что им противостоит иной противник, отличный от всех встречавшихся ранее — австрийцев, итальянцев, турок… В ожесточенных рукопашных схватках французы явно уступали русским матросам и солдатам. Видимо, это хорошо уяснили себе французские генералы.

Не успели утром следующего дня возобновиться атаки французских укреплений Корфу, как на крепостях появились белые флаги.

Ушаков поднял сигнал: «Прекратить огонь».

На палубу «Святого Павла» нехотя поднялись три французских офицера-парламентера. Комиссар Директории Дюбуа просил начать переговоры о сдаче крепости. Ушаков немедля вручил ответ парламентерам: «До сдачи крепости Корфу, дабы не проливать напрасно кровь людей, я на переговоры согласен».

20 февраля французы подписали капитуляцию. В полдень французский гарнизон, выйдя из крепости, положил перед фронтом наших войск ружья и знамена. На всех бастионах и плененных кораблях поднялись русские флаги. Крепость салютовала адмиральскому флагу. К Ушакову привезли знамена крепостей и флаги кораблей, ключи от всех крепостей. Трофеи были богатыми — свыше шестисот пушек и мортир, тысячи ружей, тринадцать кораблей. История не знала подобного штурма и взятия приморской крепости с моря. Директория проиграла первую военную схватку с Россией.

Захватчиков изгнали с Ионических островов, но русские моряки не посягали на свободу и права народа. Напротив, они желали привнести справедливость в уклад жизни граждан острова.

Ушаков принял делегацию граждан города. Греки не скрывали радости. Черные глаза их светились, когда они проходили, раскланиваясь с офицерами и матросами, вслед за Метаксой в салон адмирала.

— Почетные граждане повергают себя к стопам их освободителя, — переводил Метакса, и румянец медленно заливал лицо Ушакова. Не мог он за минувшие месяцы свыкнуться с чересчур страстным возвеличиванием своей персоны местными жителями. — Депутация просит принять безвозмездно в дар русским морякам хлеб, фрукты, вино, — перечислял Метакса, а Ушаков довольно кивал.

Все эти приношения были очень кстати. Денег из Петербурга опять не шлют, турецкие союзники не дают обещанные припасы. На кораблях же провиант на исходе.

— Передайте гражданам мою признательность, — радушно ответил адмирал.

К Метаксе обратился пожилой, с седой бородой грек в одежде священника и с крестом на шее. Он говорил быстро, посматривая на Ушакова, то и дело простирая руки перед собой, а потом молитвенно складывая их на груди.

— Христиане Корфу предоставляют все лечебные и богоугодные заведения в распоряжение адмирала для оказания помощи раненым и больным, — перевел Метакса.

— Сим милосердием мы воспользуемся безотлагательно, — оживился Ушаков, — передайте, что сегодня же на берег отправятся наши лекари.

Выслушав адмирала, священник опять заговорил, поглядывая на переводившего Метаксу.

— Духовенство приглашает завтра ваше превосходительство и всех офицеров на благодарственный молебен в церковь Святого Спиридония по случаю славной победы русского оружия.

Ушаков пообещал быть обязательно. Он вышел на шканцы проводить депутатов, приказал вызвать всех командиров. Вместе с греками на берег отправились Метакса и лекарь. Прибывших командиров адмирал обязал с утра перевезти всех раненых на берег. Разъезжались командиры, когда совсем стемнело. Ночная мгла, скоротечно скрадывая тающий на горизонте сумеречный отсвет, быстро окутывала корабль. В наступившей тьме над стройными корабельными мачтами рассыпались по ночному небосводу мириады звезд. На шкафуте зажгли фонари, и в ожидании шлюпки Сенявин любовался таинственно мерцающими на берегу редкими огоньками. Он не заметил, как сбоку, из темноты, выросла фигура.

— Желаю здравия, вашвысокбродь! — раздалось внезапно.

— Здравствуй, братец, — ответил, поворачиваясь, Сенявин. Он по голосу узнал в говорившем Родионова. — Ну что, задали перцу французу?

— Так точно, вашвысокбродь! Нынче мы ему в самое темечко угодили, так что ему приходится горевать.

Глядя на жизнерадостного Родионова, Сенявин вдруг вспомнил боцмана:

— А вот товарищу твоему не повезло.

— Что так? — встрепенулся встревоженно Родионов, предчувствуя недоброе.

— Картечью ногу ему расшибло, пришлось отхватить до колена.

Родионов помрачнел, покачал головой.

— Шлюпка у трапа, вашвысокбродь! — доложил вахтенный матрос.

Сенявин вздохнул и, прощаясь, сказал:

— Ты, братец, навести Чиликина, он завтра будет свезен в госпиталь на берег, неподалеку от церкви.

Утром с первой шлюпкой Родионов отпросился на берег. Купил на базаре фрукты, разыскал лекарню, куда уже привезли раненых.

У крыльца стояли матросы с носилками. Раненых продолжали доставлять с кораблей.

В первой, довольно просторной комнате на койках лежало человек двадцать тяжело раненных матросов и солдат из десантных войск. Некоторые в забытьи, с закрытыми глазами, будто спали. Все бледные, с посиневшими губами. В комнате стоял тяжелый смрад от повязок, пропитанных насквозь спекшейся кровью.

Чиликин оказался в самой дальней комнате, где на семи койках лежали только раненые с уже отнятыми конечностями. Койка Чиликина стояла в простенке, рядом с распахнутым окном. Окно выходило во двор. Прямо за забором уходила в голубое небо крутая гора, поросшая кустарником. Тимофей сидел с широко открытыми глазами, опираясь рукой на матрац. Он сразу узнал Родионова, от неожиданности оцепенел, а потом тихо вскрикнул:

— Петруха, браток!

Родионов наклонился и неловко обнял друга…

Не успел Родионов присесть на постель, как дверь распахнулась и в комнату вошел Ушаков. В дверях столпились командиры, и среди них Родионов отыскал глазами Сенявина.

Раненые встрепенулись, но адмирал остановил их:

— Братцы, все вы Отечеству живота не жалели, и оно вас не забудет. Государь вас пожалует крестами за подвиг.

Ушаков обошел все койки, кому поправил одеяло, кого ласково тронул за плечо. Потом повернулся к командирам:

— Сего дня, господа, в гошпитале один из вас будет дежурить каждодневно. Отрядить сюда в помощь всех подлекарей. Остальное уладим с жителями. — Он взглянул на Сенявина. — Вы, Дмитрий Николаевич, сей же час здесь оставайтесь, все в порядок приведите. Назавтра вас сменим…

Непривычная тишина, как ни странно, разбудила Сенявина задолго до рассвета. Пошел третий месяц после капитуляции Корфу, но он никак не мог вновь войти в размеренный ритм жизни. Полгода беспрерывных походов, штормов и штурмов, не прекращающаяся днем и ночью пушечная пальба вперемежку с ружейными перестрелками выбили из привычной колеи многих.

Одевшись и выйдя на палубу, Сенявин услышал неподалеку за мачтой приглушенный неторопливый разговор двух матросов:

— Вишь ты, Семен, благодать тута. Теплым-тепло.

— Оно-то так, — отвечал товарищ, — только и в Севастополе небось не худо. — Он на мгновение остановился. — А в Сасове у нас и вовсе березки соком поднабрались небось…

Прислушавшись, Сенявин вновь вернулся мыслями к Терезе — как-то они там? В декабре Пустошкин привез ему волнующую весточку — у них родилась дочь. «Мы от них за тридевять земель», — подумал Сенявин, всматриваясь в мирные, покрытые зелеными кущами ближние и дальние холмы острова, и не верил, что еще так недавно здесь грохотала канонада и ожесточенно сражались люди. После капитуляции жители острова прониклись симпатией к русским морякам.

На днях Сенявин был у флагмана. Тот работал над проектом правления на островах. Одна фраза ему запомнилась: «…В Корфу присутствовать будет Сенат, главное правительство республик оных, который решать будет политические, военные и экономические дела по большинству голосов…» Проект содержал 32 статьи, и под ним стояла подпись: «Адмирал Ушаков».

Тогда же Сенявин стал свидетелем одного события. На борт флагмана поднялся полномочный министр неаполитанского короля Мишеру. Тот просил о помощи в освобождении королевства от французов.

Прочитав письмо, Ушаков сказал Мишеру:

— Я уже сообщал прежде их величеству — помочь рад, но кораблей ныне мало, а те, что есть, чинить надобно, да и провиант на исходе. К тому же намедни генерал-фельдмаршал Суворов просил срочно выслать для крейсирования и блокады корабли в Анкону.

Однако Ушаков имел повеление Павла всячески помогать «брату», королю Фердинанду. Пришлось неделю спустя отправить к берегам Бриндизи отряд капитана второго ранга Сорокина с десантом. Следом за ним к Венеции и Анконе вышла эскадра контр-адмирала Пустошкина содействовать суворовским войскам, которые освободили почти всю Ломбардию…

Сенявин огорчался — все ушли, а ему приходится торчать у Корфу. Вскоре после штурма крепости на «Петре» открылась сильная течь, где-то в подводной части, у форштевня. Пришлось корабль разоружать, разгружать полностью, чтобы уменьшить осадку.

…Над сонным рейдом перекатами пронесся громкий хлопок. Выстрелила сигнальная пушка. Тотчас заиграли зорю горнисты, залились боцманские дудки. Начался будний день. Сенявин отдал распоряжение буксировать корабль в бухту Гувино для кренгования. Подтащив корабль в самое устье речки, на кнехты правого борта завели и укрепили канаты. Вся команда, взявшись за канаты, накренила корпус корабля. У стыка форштевня с килем отошла обшивка. Стали менять доски, конопатить корпус. После ремонта вышли в море, но течь не уменьшилась. В конце концов Сенявин сам полез в трюм и доискался до причины — около фальшкиля зияли отверстия, невидимые снаружи, из них хлестала вода. Пришлось все начинать сначала. Чинились на Корфу и другие корабли, поврежденные в боях или во время шторма.

В это же время пришли вести с Апеннинского полуострова. Сорокин успешно высадил десант в шестьсот человек в Бриндизи. За две недели его отряд прошел маршем через весь полуостров, изгнал французов и в начале июня овладел Неаполем. Спустя недели две всех офицеров ошеломило сообщение Сорокина о неблагородном поведении английского адмирала Нельсона. Прибыв в Неаполь, он устроил кровавую расправу над местными якобинцами.

В первых числах августа Ушаков впервые встретился с Нельсоном. Эскадра неделю назад покинула Корфу и перешла в Палермо. Здесь ожидали подкрепления из Кронштадта — отряд вице-адмирала Карцова[47].

Ушаков принял Нельсона вежливо, но сдержанно. Тому причиной были настойчивые просьбы Нельсона отвратить действия русской эскадры от Ионических островов и направить ее куда-нибудь подальше, например в сторону Египта.

И теперь, когда Ушаков предложил свою помощь при взятии Мальты, Нельсон отклонил ее — не хотел, видимо, делить с кем-либо победные лавры. Разговора о жестоких расправах англичан в Неаполе не получилось — Нельсон попросту ушел от него.

Имея просьбу короля Фердинанда освободить Рим от французов, но предвидя осложнения, Ушаков заручился у короля доверенностью на поход. Но он не знал, что Нельсон за его спиной строит козни.

Едва русская эскадра появилась в Неаполе и начала готовить десант для похода на Рим, Нельсон тайно направил командора Траубриджа на север в порт Чивитавеккия. Оттуда англичане снеслись с французским генералом Гарнье в Риме. Гарнье, узнав о походе на Рим восьмисот русских матросов и солдат, предпочел подписать капитуляцию с англичанами. Нельсон гарантировал им свободный выход из Италии с оружием и награбленным добром. Англичане расщедрились и на своих судах перевезли французов на Корсику.

Узнав о вероломстве Нельсона, Ушаков отменил поход на Рим. Но его умолял не делать этого неаполитанский кардинал Руффо: «Ежели российские войска не будут продолжать марш свой к Риму… невозможно будет спасти Рим от грабежа и установить в оном добрый порядок…»

Российские солдаты и матросы под командой полковника Скипора и лейтенанта Балабина 30 сентября 1799 года вошли в Рим. Впервые римляне восторженно приветствовали иноземные войска.

— Виват московито! — неслось из распахнутых окон и балконов.

Через все Апеннины, от Бриндизи и Мессины до Неаполя, Рима, прошли русские моряки.

Кончалась осень, Мальта оставалась неприступной для англичан, и Нельсон наконец-то сам запросил помощи у Ушакова. Войска надо было собирать отовсюду.

— Пойдете, Дмитрий Николаевич, на Корфу, — сказал адмирал Сенявину, — возьмете наши батальоны на транспорта и доставите их в Мессину.

В середине декабря Сенявин вывел конвой транспортов с Корфу. Транспорта шли мористее и южнее, а «Святой Петр» крейсировал, прикрывая их сзади. Неожиданно с запада пошли один за другим шквалы, ветер усилился до ураганного, и через полсуток, ночью, «Петр» оказался снова у берегов Корфу. На траверзе острова Стромбуль главные паруса, марсели, разорвало на всех мачтах, по ветру полоскались лишь жалкие клочки. Корабль понесло к берегу, на камни. В вечерней мгле, мрачно чернея, обозначались высокие скалистые берега острова.

— Отдать правый якорь! — всматриваясь в кромешную тьму, приказал Сенявин. Прошло четверть часа, якорный канат натянулся втугую. Корабль на мгновение задержался, и снова, теперь уже с якорем, его поволокло на скалы. В вечерних сумерках на берегу замелькали фигурки людей. Их становилось все больше. Они бегали по берегу, размахивали руками, что-то выкрикивали, но из-за шума прибоя и свистящих порывов ветра их не было слышно. Это жители небольшого селения, видневшегося неподалеку в лощине, пришли на помощь морякам.

— Потравливать канат до жвака-галса! — донеслась команда на бак, где вовсю шуровали боцман и матросы. Все, кто находился на верхней палубе, с тревогой смотрели то на корму, откуда из кромешной тьмы все ближе неотвратимо надвигалась смертельная опасность, то на бак, где сновали, выбиваясь из сил, люди.

— Стоп травить канат! Отдать левый якорь! — раздался на баке уверенный голос командира.

Матросы на мгновение обернулись. Крепко держась за леер, рядом с ними в промокшей насквозь зюйдвестке стоял командир. Матросы невольно встрепенулись и снова бросились к шпилю. Второй якорь несколько задержал дрейф, но ветер усиливался, и оба якорных каната натянулись втугую. При свете фальшфейера Сенявин вдруг увидел, что корабль сдрейфовал настолько, что справа, на наветренной стороне, саженях в семидесяти, показался скалистый берег. На нем тут и там мелькали огоньки. «Видимо, недалеко селение, нас заметили». Несколько мгновений Сенявин всматривался в спасительные светляки. «А ведь эта скала нам поможет», — внезапно пришла мысль, и он бегом направился на ют. Продвигаясь по палубе, он ловил на себе настороженно-вопросительные и в то же время ободряющие взгляды матросов. Задача боцману на этот раз предстояла не из легких.

— Живо подбери отчаянных молодцов, мигом в шлюпку, и заведите конец на берег. Закрепишь его вон на той скале. — Командир указал в сторону мелькавших на берегу факелов. Их насчитывалось уже не меньше десятка. — И жителей возьмешь в подмогу. Видишь, они пособить желают.

Далеко за полночь удалось наконец спустить шлюпку, завести с кормы на берег конец и закрепить его, с помощью жителей, на скале. Теперь, казалось, для корабля, удерживаемого двумя якорями и концом, закрепленным на берегу, опасность миновала. Но ветер продолжал усиливаться, и Сенявин, стоявший у кормового среза, почувствовал, как нос корабля вдруг резко повело в сторону, а корму еще ближе подбросило к скалам. «Что-то стряслось с якорем», — мелькнула мысль. Через минуту он был на баке. Случилась беда. Канат то ли перетерся в клюзе, то ли оказался ветхим, но не выдержал и лопнул. Теперь корабль держался на одном якоре и кормовом конце. Не прошло и часа, как большая волна приподняла корму, и, натянувшись, затрещал и лопнул кормовой конец. Корму резко развернуло, и теперь совсем рядом, рукой подать, в десяти — пятнадцати саженях, в предрассветной мгле выступали отвесные скалы. Глубина в этом месте была, видимо, порядочная, и это в какой-то мере оттянуло катастрофу. Корма вздымалась и проваливалась на гребнях волн, ходила туда и сюда на высоту грот-мачты. Сенявин уже хотел скомандовать «Приготовиться рубить мачты», как ветер внезапно зашел к северу и стал заметно стихать. Когда совсем рассвело, подобрали якорный канат, заменили изорванные паруса, и «Святой Петр» направился к Сицилии, как было условлено.

Эскадра Ушакова стояла на рейде в Мессине. Судя по всему, корабли не спешили сниматься с якорей.

Сенявин не мог знать, что слухи об уходе эскадры на Корфу, а затем в Севастополь давно кочевали с корабля на корабль. Оказалось, что тяжкие хлопоты многих тысяч русских моряков, равно как и их подвиги вдали от Родины, довольно безучастно воспринимались всесильным властелином в Петербурге. Там затевались новые конгломераты, менялись партнеры в европейских делах.

Два месяца назад, когда Нельсон и король Фердинанд просили Ушакова помочь очистить от французов Неаполитанское королевство, странные события происходили на другом краю Средиземного моря, у берегов Египта. Английская эскадра Сиднея Смита блокировала Бонапарта в Александрии. И противники мило встретились за чашкой чая. Наполеон очаровал Смита своей любезностью, и тот вдруг согласился выпустить из железного кольца блокады три транспорта. На одном из них Египет покидал Наполеон. Он спешил во Францию. Страна была на грани разрухи, и только необычайные меры могли изменить ситуацию.

Франция и Париж встретили Наполеона как триумфатора. Прежние победы в Италии и нынешние в Египте сделали его первым генералом республики. В его честь задавались праздники и пиры. Здраво оценив обстоятельства, Наполеон умело запугал Совет старейшин угрозой якобинства, и тот назначил его начальником Гвардии. Используя военную силу, он восемнадцатого брюмера вырвал исполнительную власть у Директории[48].

Соратник Бонапарта, генерал Леклерк, окруженный гренадерами, громогласно объявил в зале заседания Совета пятисот:

— Именем генерала Бонапарта законодательный корпус распущен. Гренадеры, вперед!

Барабанный бой заглушил возмущенные голоса представителей народа, и они отступили перед штыками солдат. Став первым консулом, Бонапарт бесцеремонно начал крушить здание Республики.

…Недавно назначенный первоприсутствующим Коллегии иностранных дел, граф Федор Растопчин[49] докладывал царю о крупном повороте во французских событиях. Выслушав его, Павел заметил:

— Пожалуй, нынче Бонапарт в самодержцы стремится. Сие для нас приемлемо. — Павел всегда тяготел к порядку во всех делах. — Думается, нам безразлично, кто будет царствовать во Франции, лишь бы правление было монархическое. Быть может, нам вернуться к дружбе с Бонапартом? Благо уже и австрийцы нам не помогают, а только пакостят.

Растопчин поддержал настроение царя и поспешил изложить свои мысли:

— Ваше величество, вы совершенно правы — настала пора нам от союза с Австрией отойти. Английская корона хитростью и деньгами вооружила все державы против Бонапарта.

— И нас, грешных, — вдруг захохотав, перебил Павел Растопчина.

Граф льстиво заулыбался царской шутке, но тут же согнал улыбку. Павел уже не смеялся. Выпучив глаза, он застыл, будто вспомнив о чем-то.

— Не откладывая заготовь рескрипт на Корфу Ушакову. Пускай возвращается. Не для чего таскать каштаны из огня британцам…

Накануне прихода Сенявина в Мессину Ушаков получил императорский рескрипт: «Эскадрам забрать войска и следовать в черноморские порты». Пришло время все добытое трудами великими, жертвами немалыми оставлять…

Путь предстоял не близкий. На Корфу шесть кораблей в «великой крайности находились и великого исправления требовали». Припасы, такелаж из черноморских портов не поступали, а брать было неоткуда и не на что. Деньги казна присылала редко. Команды жили на полуголодном пайке. «Провианта у нас здесь совсем ничего нет, кроме малого числа сухарей, — писал Ушаков русскому посланнику в Неаполе, — злосчастная Порта Оттоманская ничего не слала. Весьма худое содержание нам от оной, два года уже морят с голоду, и все случаются обманы…»

Моряки приступили к ремонту. Начали килевать корабли. Вся подводная часть была изъедена древоточцами. Сколь ни просил Ушаков обшить корабли медью в Севастополе, напрасно.

Через три недели вернулся из Генуэзского залива Пустошкин. Неделю спустя на рейде Корфу бросил якоря отряд Карцова. Собирались в дальнюю дорогу — домой.

Накануне ухода эскадры на «Святой Павел» прибыла депутация острова Корфу. С поклоном преподнесла адмиралу шпагу, украшенную алмазами, с надписью: «Корфу освободителю своему Ушакову». Растроганный Федор Федорович, принимая шпагу, просил, как и раньше, о главном для него — чтобы после ухода эскадры граждане островов жили дружно, в спокойствии. Сенат Ионических островов выразил признательность, «доказательством тому служит добрый порядок, умеренность и спокойствие, утвержденные на всех островах, к общему удовольствию жителей, всенародно восхищенных».

6 июля 1800 года крепостные стены Корфу сплошь усеяли жители острова. Флагман в последний раз поднял сигнал: «С якорей сниматься! Следовать за мной!» Долго не расходились горожане и окрестные жители, пока в далеком мареве не растаяли паруса…

Спустя три месяца эскадра прошла Босфор. Вторую ночь не смыкали глаз все командиры на кораблях. На салинге «Святого Петра» Сенявин выставил самых зорких сигнальных матросов. К рассвету ветер покрепчал, и тут же салинговый закричал: «Берег!» Вскоре в предрассветных сумерках замерцал сигнальный огонь и открылся низменный, давно не виданный мыс Херсонесский.

…Казалось, весь Севастополь, и стар и млад, вышел встречать родную эскадру после долгой разлуки. Обычно спокойный Сенявин на этот раз взволнованно всматривался в толпы встречающих на берегу. Впервые кто-то ждал его после долгой разлуки.

На Павловском мысу и выше, на взгорье, толпились отставные матросы, матросские жены, детишки. Среди них, опершись на костыль, стоял Тимофей Чиликин. Левая штанина широких брюк полоскалась вокруг деревянного костыля. Свободной рукой он обнимал приникшую к нему Груню и пристально всматривался в сторону отдавшего якорь «Святого Петра». На палубах и надстройках корабля он выискивал Петруху, своего дружка, и не находил его. Еще не знал Тимофей, что Петра Родионова произвели в унтер-лейтенанты и переписали на один из фрегатов эскадры капитана второго ранга Сорокина. Эскадра осталась в Адриатике для охраны от неприятеля островов республики Семи Островов.

Отдав необходимые распоряжения после того, как был брошен якорь, с разрешения флагмана, Сенявин первой шлюпкой сошел на берег и поспешил к Графской пристани.

Как это бывает часто в Крыму, конец октября оказался по-летнему теплым и солнечным. Справа и слева от пристани плескались загоревшие за лето мальцы.

Привстав на корме, за полкабельтова до пристани, разглядел Дмитрий Сенявин среди пестрой толпы на верхних ступеньках Графской пристани свою Терезу. Она, как и раньше, была в белом платье, белой вуали на голове, а у ее ног, нетерпеливо дергая ручонками за подол, вьюном вертелся малыш. «Так это же наш Николенька!» — пронеслось молнией у Сенявина. Побежал, перепрыгивая через ступени, схватил их обоих и крепко прижал к себе.

— Машеньку я оставила с горничной, — прошептала Тереза, прижимаясь к нему всем телом. Глаза ее переполнили слезы.

Тереза немного располнела. Это была уже не та попрыгунья-щебетунья. Два года забот, трудности нового уклада в Севастополе, по сравнению с прежней налаженной и устроенной жизнью в Херсоне и Яссах. Правда, последнее время ее семья жила на скромную пенсию — внезапно скончался от подагры глава семьи, генеральный консул Иоганн Розарович.

Дмитрий взял малыша на руки, и они пошли домой пешком. В Севастополе они снимали домик в конце Екатерининской улицы, в квартале от дома Ушакова.

Едва закрылась дверь за горничной с детьми, Тереза, обхватив Сенявина, вдруг обмякла и разрыдалась. Долго не могла успокоиться.

— Так тяжко, постыло без тебя…

Сенявин ласкал ее белокурую головку, растерянно улыбался.

— Родная моя, все беды за кормой, мы вместе, и все образуется. — Он поцеловал ее голубые глаза. — И ты должна смириться с нелегкой ношей. Супруге моряка судьбой велено быть стойкой. Поди, не раз придется испытать счастье наше разлукой…

Однако изведать новые страдания от разлуки молодой чете не пришлось, по крайней мере в ближайшие год-два…

На следующий день в канцелярии порта Сенявину объявили новость. «За взятие Святыя Мавры ноября 28 года 1799 произведен в капитаны генерал-майорского ранга».

В тот же день на собрании командиров Ушаков поздравил Сенявина, вручил ему новые эполеты.

В ту пору существовало согласно «Табели о рангах» такое звание. Относилось оно к 4-му классу, введено было указом Екатерины II. Приравнивалось к армейскому чину «генерал-майор», но стояло ниже звания «контр-адмирал». На полступеньки, но ниже. Тем самым подчеркивая некоторое превосходство первого флотского адмиральского чина над первым армейским генеральским чином. Казалось бы, мелочь, но значимая, для моряков приятная…

Месяц с лишним приводили в порядок «Навархию», разоружали, готовили к зимней стоянке. Сенявин не выходил из каюты — писал донесения, составлял отчеты по всем частям, особенно скрупулезно по финансовым вопросам…

Незаметно приближалось Рождество, и вместе с праздниками пришел указ Адмиралтейств-коллегии о назначении Сенявина «капитаном над Херсонским портом».

Расходились по разным румбам пути его товарищей, командиров: кто-то помоложе оставался на кораблях, другие покидали их, переходя на берег, третьи по разным причинам навсегда расставались со службой.

Командующего эскадрой Петербург не жаловал. Победителя Корфу, создателя первой республики на островах Адриатики обошли наградами, перевели на Балтику заштатным командиром давно не существующего на самом деле гребного флота. Тяжело прощался Ушаков с флотом, который пестовал долгие годы. Предчувствовал недобрую его судьбу. На смену приходили люди иного склада, чужих ему интересов и взглядов.

Пушки смолкли. Как и Суворов, Ушаков оказался ненужным. Грозовые тучи пока скрывались за горизонтом. Но о них не следовало забывать. На море шквал налетает внезапно. И горе тому капитану, который проканителится или проспит. Буря разорвет паруса в клочья, сломает рангоут, а то и опрокинет корабль.

Херсон — Севастополь — Ревель

Светлейший князь Потемкин зачинал все добрые предприятия для надежного ограждения южных рубежей России. Он первым подал Екатерине мысль о важности приобретения Крыма. «Крым положением своим разрывает наши границы… Положите же теперь, что Крым ваш и что нет уже сей бородавки на носу — вот вдруг положение границ прекрасное…»

К востоку от Крыма, на Азове, усилиями Алексея Сенявина прочно держала рубежи Азовская флотилия. Она давно оседлала Керченский пролив и контролировала Черное море вплоть до Балаклавы.

Однако Порта то и дело угрожала, готовилась к решающей битве за Крым.

В свое время вице-адмирал Наум Сенявин, отец Алексея, строил на Днепре сотни дубель-шлюпок, прамы, спускал их по Днепру для подмоги армии на берегах Лимана. Потом потребовалось более надежно оградить Крым с запада, помочь войскам разгромить неприятеля, окопавшегося в крепостях на побережье от Очакова до Румелии.

— Для того, матушка, потребен флот, — докладывал Потемкин Екатерине, — флот есмь кораблики. Корабли на верфях подобят. Деньги нужны немалые.

— А дальше что? — спрашивала императрица.

— Денежки возвернутся сторицей от торгов и ремесел.

— Будут денежки, дружок, — повеселела Екатерина.

Весной 1778 года герой Чесмы, генерал-цейхмейстер морской артиллерии Иван Ганнибал привел в голую степь, в устье Днепра, несколько полков солдат и двенадцать рот мастеровых. Место выбрал Потемкин. Прошел месяц-другой, появились первые признаки оседлого города на берегу Днепра, у самого уреза воды проступили очертания верфей. Не прошло и года, на херсонских верфях заложили первое судно — шестидесятишестипушечный линейный корабль «Слава Екатерины». С тех времен прочно, навеки, в бытие державы въелась привычка прославлять властолюбивых повелителей.

Один за другим сходили со стапелей корабли, большие и малые. В порту скоро появились купеческие суда. В город хлынули ростовщики-жиды из Варшавы, торгаши-мадьяры из Валахии, дельцы-греки из Крыма. Потянулись обозы из Руси Великой и Малой. Закрутилась, закипела торговля, потекла монета в казну…

Деловые интересы требовали гарантий, надежности. Павел это понимал. По новым штатам Черноморский флот должен был пополниться пятнадцатью линейными кораблями, четырнадцатью фрегатами…

Для Сенявина Херсон был вторым, после Севастополя, местом деятельности в прошлом. Но здесь он пребывал прежде временно, как гость. То по делам генеральс-адъютанта светлейшего князя, то на строящихся или построенных кораблях, а то и просто проездом.

Сейчас же он принадлежал к правящим чинам города. Он отвечал за организацию корабельного строения на верфях, снабжение и снаряжение строящихся и ремонтирующихся кораблей. На него возлагалось управление хозяйственными делами порта, поддержание порядка в Адмиралтействе, гавани и на рейде…

К нему сразу ринулась разномастная толпа мастеров и строителей, инженеров и подрядчиков, купцов и торговцев, капитанов купеческих судов. Требовали необходимого, а иногда и неположенного офицеры — командиры кораблей, артиллеристы, штурмана, шкиперы.

Изощрялись подрядчики и мастера — каждый старался обманом, хитростью, а то и просто подлогом уворовать государственное добро. Ворованное продавали здесь же, за воротами порта. Наживали при этом немалые капиталы. За всем нужен был строгий глаз, проверка правильности документов, надлежащего расхода материалов, вооружения. Так что забот хватало. Ко всему немало внимания требовало состояние порта, гавани, рейдов.

Херсон являлся главным военным портом на Черном море. Через него снабжалась и Севастопольская эскадра боевыми и прочими припасами. Неподалеку, в Николаеве, находился штаб главного командира Черноморского флота. Недавно на эту должность прибыл приближенный к Павлу I адмирал Виллим фон Дезен. Опытный, грамотный и бывалый моряк, обстрелянный еще в Чесменском сражении. Командовал кораблями, эскадрой. После Чесмы получил задание — основательно разобраться и составить историческое описание «1-й Архипелагской экспедиции». Обстоятельный доклад его, кроме оценки успехов российской эскадры, без прикрас и честно рассказывал об интригах Англии в те времена. Но сие была политика, потому прямота адмирала не понравилась Екатерине.

— Доклад более никому не объявлять, — недовольным тоном сказала секретарю, — сдать в архив. Больно прыток этот фон Дезен, не в тот огород камушки бросает.

«Прыткого» офицера держали подальше от столицы; пока его не привлек к участию в «голштинской» флотилии Павел I.

Главный командир в Херсон заглядывал часто, но разносов не учинял, знал об истинных истоках недостатков, учитывал недавнее назначение Сенявина.

Минуло всего три месяца. Между тем капитан над портом успел прибрать к рукам мздоимцев на верфях и в местном Адмиралтействе, навел порядок в финансовых отчетах, приструнил вольготно проживающих казенные деньги чиновников.

Весна 1801 года пришла в Херсон, как всегда, с первыми мартовскими солнечными днями. В середине марта резко потеплело, распустились почки на акациях и каштанах, подсохли дороги.

В конце месяца пришли первые известия из Петербурга о переменах в императорском доме.

Приехал несколько встревоженный фон Дезен.

— Император Павел I скоропостижно скончался, — удрученно проговорил он, снял шляпу, перекрестился.

Сенявин проделал то же самое, а главный командир продолжал грустно:

— На престол вступил его величество Александр I. Оповестите всех капитанов, завтра в полдень вывести экипажи на плац для принятия присяги государю императору Александру I. Всем офицерам быть при шпагах, в мундирах. Вы озаботьтесь о всех прочих воинских командах порта, и все до единой вывести также на построение…

В порт каждый день нет-нет да и наезжали чиновники, офицеры из столицы, прибывали курьеры. Заглядывали к Сенявину друзья-однокашники, сослуживцы, сановники. На вечерах обменивались новостями иностранные консулы. А потом, земля, как и всюду, слухами полнилась…

Спустя неделю-другую командир порта доподлинно представлял себе картину драмы, разыгравшейся в столице.

…Сотни людей в гвардии и среди сановников проявляли недовольство политикой Павла I, слышали или догадывались о заговоре. Преобразовательная самонадеянность, упоение запоздалой властью и озлобленность против дворянства за прежние обиды, замешанные на жестокой, мстительной подозрительности, — характеризовали образ своенравного императора. Но кроме того, действия заговорщиков незримо, но тонко и умело направляли в нужное русло с берегов Темзы…

Разрывая отношения с Англией, Павел I в декабре подписал союзный договор с Швецией, Данией, Пруссией. В ответ в начале 1801 года эскадры адмиралов Паркера и Нельсона вошли в Балтийское море для действий против России. Но союз Павла с Наполеоном против Англии уже становился неотвратимым.

12 января 1801 года Павел отдал приказание атаману Донского войска генералу Василию Орлову:

— Идти в Индию!

Месяц до Оренбурга, три месяца «через Бухарию и Хиву на реку Индус». Перекопированный документ срочно и тайно отправляется послом Уитвортом в Лондон. «Тревога почти всеобщая, — сообщает из туманного Альбиона секретный агент, — особенно после того, как узнали о приказе императора Павла трем русским фрегатам выйти с Камчатки и перекрыть нашу торговлю с Китаем».

В начале марта часть тридцатипятитысячного отряда донцов переправилась через Волгу. В Астрабале к ним должны были присоединиться французы. Доставить их туда предполагалось на русских судах по Дунаю, Дону, Волге в Каспийское море. Такой оборот событий таил немалую угрозу планам Великой Британии.

Сообщения посла Воронцова[50] вызвали тревогу в Сент-Джемском кабинете. Тревога переросла в панику, когда узнали о высылке из Петербурга 1 февраля 1801 года английского посла Уитворта. Но тот появился вскоре неподалеку, в Копенгагене, и умело запустил механизм созданного с его помощью заговора.

Лондон шлет в Петербург срочную депешу — Англия ожидает благоприятной развязки. И ночь с 11-го на 12 марта приносит успокоение.

«На тот свет идтить — не котомки шить». Павел любил щеголять афоризмами. Этот он произнес, будто предчувствуя смерть, вечером, отправляясь в спальню.

Ночью во дворе услышали шум. Начальник караула капитан Михайлов поднял гатчинских солдат и ворвался во дворец. На лестнице стоял один из заговорщиков, граф Николай Зубов. «Капитанина, куда прешь?» — «Спасать государя», — ответил Михайлов. Граф отвесил ему пощечину и скомандовал: «Направо, кругом!» Михайлов повиновался.

А Зубов, тот самый, который пять лет назад льстиво протягивал Павлу записки Екатерины, отправился в спальню кончать с Павлом. Тому не везло. Дверь в спальню Марии Федоровны, через которую он мог убежать, недавно сам же распорядился заколотить. Накануне фон дер Пален постарался поссорить его с женой. Зубов первый ударил его по руке, потом золотой табакеркой по виску. Заговорщики сбили Павла с ног, в темноте душили шарфом, яростно били по виску табакеркой. «Стоявшие сзади напирали на передних, многие, стоявшие ближе, повалились на борющихся».

«Пришли, убили и ушли, все оставив по-прежнему, все предоставив преемнику. Бросили камень в стоячее болото: оно всплеснулось, побудоражилось, потом уравновесилось и стало прежней зеркальной гладью…» — писал историк Василий Ключевский.

Говаривали, что реставратор, вызванный перед похоронами для приведения тела в достойный вид, сошел с ума.

В то время как убивали Павла, на набережной Фонтанки «стояла черная карета. Окна ее зашторены. Внутри, прижавшись в угол, сидел Александр Павлович. Он напряженно ждал. Ждал и боялся громкого барабанного рокота тревоги. Тогда — скорее в Кронштадт, где под парусами корабль. Его цель — Темза…»

А что же Россия? У кормила занял место «властитель слабый и лукавый». Держава без надежного лоцмана, то и дело натыкаясь на мели, неуклюже поплыла дальше, по течению бытия. Иногда на пути встречались острые камни, разворачивали «брюхо», но корабль кое-как латали и двигались дальше. Господа правители веселились напропалую в кают-компании, благо трюмы были еще вдосталь заполнены припасами, пожалованными матушкой-природой. Державу справа и слева ловко обгоняли и обгоняют соседи ближние и дальние, отталкивали в сторону, а порой норовили при случае нагло схватить с палубы что-нибудь лакомое…

На престол вступил благоволивший заговорщикам сын Павла — Александр.

В первом же манифесте он обещал, что будет править «по законам и по сердцу в бозе почившей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой…».

Все же «августейшая бабка» худо-бедно флоту не давала пропасть. Ее любимый внучек повернул штурвал совсем в другую сторону.

Поначалу, казалось Сенявину, молодой государь начал неплохо. Вместо коллегий, существовавших со времен Петра I, появились восемь министерств, среди них — военных морских сил. Первым министром царь назначил адмирала Мордвинова. «Слава Богу, — подумал Сенявин, — в баталии Николай Семенович не силен, да и не стремился прежде в флотоводцы. Но каким флоту быть — знает прекрасно».

С тех пор как они накоротке сошлись в Херсоне, встречались редко. Сенявин стеснялся навязываться. Вскоре после кончины Потемкина командовать флотом стал Мордвинов. Сенявин ехал как-то в Яссы, Мордвинов сам перехватил его в Херсоне, пригласил к себе. Узнав о рождении сына, был воспреемником при крещении первенца — Николеньки. Проводив эскадру в Адриатику, Мордвинов не поладил с Павлом, вышел в отставку. Но император сам написал ему извинительное письмо и предложил место вице-президента Адмиралтейств-коллегии.

В Николае Мордвинове подкупали честность, принципиальность, независимость суждений. Из-за последнего-то свойства дважды подавал в отставку. «Виды собственной моей пользы никогда в сердце моем не вмещались, — писал он приятелю, — обид я получал много, благодарностей никогда, но ревностен я был и буду».

Последний раз Сенявин виделся с ним перед уходом в Средиземное море. Председатель Черноморского Адмиралтейства Мордвинов старался сделать все возможное для снаряжения эскадры Ушакова, радел о создании морской мощи.

Однако новый император явно предпочел армию флоту и считал его «расточительной роскошью». Вскоре создал недоброй памяти комитет образования флота. Комитету Александр составил «Наказ».

«Установить, — наставлял комитет император, — состав и размеры флота, соображаясь с морскими силами соседних государств, рассмотреть изданные прежде узаконения и штаты и, определив от них всякое излишество, оставить полезнейшее, принести все в возможную ясность и краткость».

«Возможную краткость» он поручил определить дряхлому графу А. Р. Воронцову, который возглавил комитет. В комитет включили и Н. Мордвинова.

Что же придумал Воронцов, ни одного дня не прослуживший на флоте?

«По многим причинам физическим и локальным России быть нельзя в числе первенствующих морских держав. Да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть в сухопутных войсках…»

На очередном докладе Воронцов услужливо открыл перед императором сафьяновую папку.

— Что это? — спросил Александр, близоруко щурясь.

— Соблаговолите, ваше величество, рассмотреть плоды трудов комитета нашего о переменах в управлении Морского департамента.

Зевнув, Александр взял лорнет, перевернул несколько страниц.

— Мне ли, граф, вникать в дела флотские, в коих я разбираюсь, как слепец в красках, — ухмыльнулся император. Перелистав доклад, нахмурился: — Почему не все подписали?

— Ваше величество, граф Мордвинов имеет особое мнение, наотрез отказался, — зашамкал Воронцов и, сглаживая неприятность, продолжал: — Остальные члены в полном согласии. Чичагов так в особенности ваше просвещенное мнение одобряет.

Александр милостиво улыбнулся:

— Ну, так и быть. Видит Бог, до флота ли мне нынче…

И размашисто вывел: «Быть по сему. Александр».

Кому это было выгодно?

Чичагов долгие годы проживал в Англии, женился на англичанке, ко всему русскому открыто был надменно-презрителен и в конце концов навсегда укатил потом в Англию…

Британия признавала Россию всегда как сильную сухопутную державу. Зная отвагу русского солдата, в свое время просили англичане за большие деньги продать им двадцать тысяч солдат, чтобы бросить их на защиту своих колоний от армии восставших Соединенных Штатов. А российский флот был для нее острой занозой на Балтике, в Средиземном и Черном морях…

Наконец-то стали сбываться мечты английских лордов. На Балтике флот сократили с сорока семи до двадцати пяти линейных кораблей. С грустью смотрел Сенявин, как прекращают строительство десятков заложенных кораблей на стапелях Николаева и Херсона, пустеют гавани. Теперь вместо ремонта корабли просто списывали. Раньше их строили за год-два, теперь установили не менее трех. На верфях опытных плотников заменяли солдатами…

Жизнь в Херсоне была значительно лучше обустроена, чем в приморском Севастополе. В семье Сенявиных прибыло — родились сын Левушка и дочь Сашенька… Однако истинного моряка даже на суше тянет поближе к морю… К тому же летом 1802 года в корне изменился характер службы командира порта. На флот прибыл новый командующий — француз на русской службе маркиз Жан-Франсуа де Траверсе[51]. Благосклонно приняла Екатерина на флот французского эмигранта, капитана, никогда не служившего на кораблях. Сразу дала чин генерал-майора, через месяц — контр-адмирала. Щеголь, «паркетный» шаркун, не участвовавший ни в одном сражении, за девять лет стал полным адмиралом, получил полтыщи душ в Пензенской губернии.

Льстивых, вкрадчивых, послушных жаловали и тщеславная и своенравная Екатерина, и запальчивый и подозрительный Павел, и недалекий и злопамятный Александр.

Каково первое действие нового рачительного хозяина в заведении? Осмотреться. Ежели это, например, усадьба, так обойти все помещения, постройки, заглянуть в темные и дальние углы. Потом начать мести на свой лад, но так, чтобы краше и лучше стала усадьба.

Появление Траверсе в Николаеве сказалось в Херсоне через несколько дней. В Адмиралтействе и порту один за другим появлялись курьеры — что-то взять, заполучить и тотчас вывезти к новоиспеченному командующему. Для постройки нового дома, дачи, их оснащения… И все это быстро, а главное — бесплатно, за счет казны.

Сенявин сразу дал всем посыльным от ворот поворот.

— Без соответствующих требований Адмиралтейства никаких выдач, — отрезал он.

Требования появились вскоре, но, конечно, не для нужд флотских…

Поздней осенью Сенявин воспользовался передышкой, взял отпуск, приехал в Петербург, наведался к Мордвинову.

— В Херсонском Адмиралтействе, Николай Семенович, полный произвол, неприкрытый грабеж Траверсе учиняет. Тащит все напропалую и все за казенный счет.

Мордвинов горько усмехнулся в ответ:

— В России-матушке такое лихоимство повсюду. В Петербурге и Кронштадте под боком воруют, на глазах. Корабли новопостроенные для флота стоят месяцами без положенного оснащения, а рядом, в Купеческой гавани, любой торгаш оснастит свое судно споро. Будто по волшебному мановению. Мириться с этим не по моей натуре. А противостоять же невмочь, без пользы. А Траверсе — жулик известен. Я так понимаю, что иноземцам в России главное урвать побольше, елико возможно. Помните де Рибаса? Как его государыня жаловала имениями, а все мало. Старался урвать деревеньку-другую при случае. В картишки нечисто поигрывал. Вашего сродственника по миру пустил, до смертоубийства довел. Корабельный лес уворовал тысячи пудов…

Сенявин знал, что в свое время контр-адмирал Пустошкин уличил де Рибаса в махинациях при строительстве Одессы, но дело потом замяли. Проиграл как-то в карты де Рибасу семьдесят тысяч рублей и покончил с собой его дальний родственник…

— До добра такие дела не доводят, — продолжал Мордвинов, — прошлым годом сего неаполитанца его же доктор и отравил.

Сенявин навестил Мордвинова с просьбой:

— Составил я прошение на имя государя. Чувствую, что близкое соседство с Траверсе не по мне, долго не стерплю. Прошусь в Севастополь, там вакансия предвидится. Поближе к морю, а потом, нынче прибавление в семействе, лишняя копейка не повредит.

Мордвинов прочитал прошение.

— Все, что могу, без промедления сделаю. А вы завтра же подавайте в канцелярию. Со своей стороны всяческое содействие окажу.

В конце октября статс-секретарь Михаил Муравьев получил отношение министра военных морских сил: «Капитан Херсонского порта генерал-майор Сенявин, который служил под моим начальством со всегда ихнею похвалою и отличностью, по бытности своей здесь, в С.-Петербурге, подал на высочайшее Его Императорского Величества имя прошение и просит при сем случае к успешности оного моего пособия, в коем не могши я отказать ему и принимая в нем по службе его, довольно мне известной, великое участие, а тем более что он уволен сюда на короткое время, покорнейше прошу Ваше Превосходительство сделать мне одолжение поднести скорее просьбу его Государю Императору».

Николай Семенович поступил по совести, а главное, вовремя. Спустя два месяца он-таки подал в отставку.

Теперь уже он распростился с флотом навсегда. Его давно увлекали идеи государственного переустройства, развития промышленности, освобождения крестьян. Все, что служило благу России…

Возвращаясь из Петербурга, Сенявин заехал в родное Комлево. Брат Сергей, при встрече в столице, сообщил:

— Скончался наш батюшка, царство ему небесное.

Помянули отца молча. Сергей достал из комода письмо матери.

— Жалобится наша матушка Мария Васильевна, — сказал он, — на покойника. Отлучил он ее давно. Да ты и сам знаешь. — Дмитрий кивнул головой. — Теперь вот осталась она на бобах. Отписал все имение молодухе, дочке прапорщиковой Машке Беседновой. Она нас-то намного моложе, из деревеньки, что рядом с Маланьиным, ты ее и не помнишь.

Дмитрий спросил:

— Ну, а что же с матушкой?

Сергей пожал плечами:

— Плачет, управу хочет искать. Ты, может, наведаешься?

— Непременно, — не раздумывая, ответил брат.

Мать встретила сына со слезами, не виделись лет пятнадцать. Дмитрий сходил с ней на кладбище к могиле отца. Погода стояла слякотная — снег с дождем. Однако по всему порядку села в палисадниках у калиток стояли мужики, бабы, кланялись. Сенявин надел мундир, сверху набросил шинель…

Мать на кладбище опять плакала, молчала, изредка крестилась…

Вечером Сенявин долго сидел, составлял бумагу в уездный суд. Переписывал несколько раз. Уехал рано утром. Мария Васильевна провожала сына до Боровска, словно чувствовала, что это их последняя встреча.

Почти год блуждало по канцеляриям Петербурга прошение Сенявина. Осенью 1803 года одновременно пришли высочайший указ о производстве его в контр-адмиралы и перевод в Севастополь.

Без особого сожаления оставлял Херсон Сенявин, хотя Тереза взгрустнула при отъезде. Вспомнила девичество, здесь еще жили подружки ее детства, и постоянное общение с ними как-то скрашивало жизнь.

Сдав должность, Сенявин до наступления холодов перебрался с семьей в Севастополь попутным кораблем. Сразу же окунулся с головой в портовые дела. За три года Адмиралтейство разрослось. На склонах появились многочисленные склады — корабельные, магазины. Там хранились якоря, канаты, запасной рангоут, бомбы, ядра, пороховые заряды.

На западном берегу Южной бухты протянулись эллинги Адмиралтейства. На стапелях стояли готовые к спуску шхуна и бриг.

На северном берегу расположилась «Голландия» со складами корабельного леса, рядом в балке построили сухарный завод. От Графской пристани к Артиллерийской бухте протянулись брустверы артиллерийских батарей для защиты от неприятеля. Ночью на Херсонесе и в Инкермане зажигались маячные огни…

И всюду нужен был глаз да глаз. Корабли готовятся к походу — все им подай: паруса и рангоут, порох и якоря, капусту квашеную и сухари, воду и ендовы с водкой. Вернулись в бухту — чини, ремонтируй корпуса, рангоут, готовь их к следующему выходу. Чем быстрей, тем лучше. Погода, а тем более неприятель не ждет. И за все это в ответе капитан над портом. С весны главную военную базу флота перевели из Херсона в Севастополь. Забот прибавилось. Кроме всего, Сенявин отвечал и за порядок в гавани, во всех бухтах. Каждый день с раннего утра десятки лодок начинали сновать между северным берегом и южными бухтами. На Северную сторону отправлялись на работу в склады, на лесную биржу и сухарный завод. Обратно везли на рынок товары местные жители Северной стороны, ближних татарских деревень. Как-то знойным июльским днем Сенявин обходил на катере Северную бухту. На Павловском мыске вышел на берег проверить госпиталь для матросов, построенный еще при Ушакове.

— Катер перегоните к Ушаковой балке и ждите у пристани, — приказал он унтер-офицеру. Осмотрев госпиталь, пошел берегом к Ушаковой балке, удивляясь переменам.

На зеленом склоне террасами расположились опрятные домики, окруженные садами. Слышался крик младенцев, на лужайках паслись козы. Три года назад здесь рос колючий кустарник на каменистых уступах, кое-где проглядывали кизиловые рощицы.

Спускаясь вниз, у самой пристани услышал позади странный стук, оглянулся. По тропинке его догонял, проворно подскакивая на култышке, одноногий смуглый мужичок.

— Желаю здравия, вашвысокбродь! — крикнул он, растягивая рот в улыбке.

«Никак Чиликин?» Сенявин обрадованно шагнул ему навстречу и тряхнул за плечи:

— Здравствуй, братец! Да ты совсем молодцом!

Еще не отдышавшись, Чиликин, продолжая улыбаться, смущенно развел руками… Разговаривая, они спустились к пристани. Одет Чиликин был в довольно поношенную, застиранную, но опрятную, с заплатами матросскую робу. Вскинув руку, он показал на взгорье, приглашал зайти:

— Посмотрите на житье-бытье, на мальцов моих.

— И сколько же их? — с интересом спросил адмирал.

— Мал-мал четыре.

— Да мы с тобой вровень стараемся, — расхохотался Сенявин, — а жаль, братец, меня вот катер ждет, надобно к Черной речке поспеть, а то бы зашел. — Помолчав, спросил: — И как обходишься?

— Пенсия небольшая, ну я вот прирабатываю. — Он показал на двухвесельный ялик, чуть меньше шлюпки. — Извозом занимаемся. С Северной на базар торговок, служивых на Южную или Графскую доставляем. Без отдыха, так на хлеб-соль хватает. — Чиликин кашлянул и несмело спросил: — А мы наслышаны, ваше высокбродь, что вы в Херсоне обретались?

— Так, братец, правильно. — Сенявин незаметно вздохнул. — Мне уже пора, вон молодцы заждались. — Он кивнул на гребцов, удерживающих катер у причала, вынул кошелек и протянул червонец. — Возьми, братец, не обессудь. На гостинцы для твоих пострелов. Авось как-нибудь свидимся.

Чиликин несколько смущенно, но без колебаний взял ассигнацию, сдернул фуражку, поклонился:

— Благодарствую.

Шлюпка отвалила. Сенявин приветливо помахал ему рукой…

Свидеться им больше так и не пришлось. Через три месяца Сенявин отправился к новому месту службы, на Балтику, флотским начальником главной базы флота в Ревеле.

Все семейство разместилось с трудом в большой бричке, немудреный скарб везли позади на двух телегах.

На Мекензиевых горах, у перевала, Сенявин остановил коляску, взял за руку старшего сына Николеньку, Тереза осталась с малышами. Ласковым, по-летнему теплым ветерком повеяло из простирающейся вдали Севастопольской бухты. Его дуновения расправили вымпелы кораблей на далеком рейде, донесли терпкое благоухание с отрогов бухты.

Издалека, от скрытого дымкой Херсона, пахнуло морем, потянуло духом неповторимым, ни с чем не сравнимым…

Два десятилетия отдал он этим местам.

Здесь в молодости внес свою лепту, созидая и обустраивая город и флот. Впервые прошел огонь сражений, никогда не кланялся вражеским ядрам. Испытывал превратности судьбы и наконец навсегда утвердился на капитанском мостике линейного корабля. Здесь, в этих бухтах, на кораблях и камнях Севастополя, оставлял навечно он толику самого себя, своей души…

Ревельская бухта встретила Сенявина непогодой. Свинцовые тучи беспрерывной чередой тянулись со стороны залива, задевая высокий шпиль ратуши. Порывы сильного ветра швыряли хлопья мокрого снега на мостовые узких улочек города.

Давно не бывал он в этих краях. Сам город изменился мало. Лишь за пределами старинных городских стен виднелись новые постройки ремесленников.

На рейде стояли корабли эскадры, готовясь к предстоящей зимовке во льдах. Забота о них лежала на флотском начальнике, контр-адмирале Сенявине. Хлопот предстояло немало, тем более что петербургских чиновников это не тревожило. Они были рады, что новый император Александр I довольно равнодушно взирал на флот.

Сенявин слышал об этом от брата Сергея. По пути в Ревель он останавливался у него в Петербурге. Вечером Сергей рассказывал подробности петербургской жизни за последние годы.

Мельком виделся с Мордвиновым. Он совсем устранился от морских дел. Увлекся идеями экономистов, строил планы преобразования финансов и экономики России…

Ревель недавно стал главной базой Балтийской эскадры, но только по названию. Порт и все сооружения были запущены. На ремонт требовались сотни тысяч рублей, а денег не отпускали. Первым делом Сенявин наладил кузницу, столярные, блоковые мастерские, объехал все маяки, их начали приводить в порядок. После Рождества пожаловали комиссары из Петербурга. Удивились добрым переменам в Ревельском порту. Однако пожурили Сенявина — свой-то дом можно привести в порядок первоочередно, он требует «великих починок в потолках, печах, окнах и других частях».

Едва сошел лед, начали вооружать корабли, готовить эскадру к кампании. Из Кронштадта и Петербурга то и дело наезжали посланцы, торопили. Все чаще поговаривали об отправке эскадры в дальний вояж.

С купеческими судами из Европы поступали новые известия о событиях во Франции. В конце прошлого года в соборе Нотр-Дам в Париже торжественно венчался на царство новый император Наполеон. Сотни золоченых карет с придворными, генералами, сановниками, Папой едва протискивались через несметные толпы народа, глазевшего на пышную церемонию.

Во время коронации Наполеон совершил неслыханное. Когда Папа Пий VII по ритуалу хотел короновать его большой императорской короной, Наполеон выхватил ее у него и сам надел себе на голову. Все возвращалось на круги своя — короля сменил император…

В середине июля прибыл нарочный от Чичагова — министр военных морских сил срочно вызывал Сенявина в Петербург.

Снова в Адриатику

В жизни далеко не каждого человека и не всегда наступает час, когда события вдруг приподнимают его над окружающими. Ему открываются дальние дали во времени и пространстве. Невидимые для тех, кто остался ступенькой-другой пониже. У этого смертного появляется то, чего нет у них, — власть.

От того, какие поступки он совершает, останется память в умах и сердцах людей, судьбы и жизни которых будут зависеть от его действий. Добрая или худая. Особенно часто такое происходит в годы великих потрясений и войн.

В разгар лета 1805 года приспело это время для Дмитрия Сенявина…

Лишь один сенатор — Карно — выступил против узурпации власти первым консулом, который взамен «общественной свободы хочет сделать страну личным достоянием».

Александр демонстративно не признавал за «безродным корсиканцем» титул себе равного. Кстати, в прошлом году нашелся повод бросить камень в новоявленного правителя Франции.

Отношения Англии и Франции накалились до предела. Наполеон в беседе с английским послом Уитвортом мастерски разыграл сцену, выказывая большое раздражение и угрожая:

— Франция непобедима, война с вами будет войной на истребление. Не надейтесь на союзников, Австрия уже не существует.

Уитворт тут же донес своему министру: «Мне казалось, что я слышу скорее какого-то драгунского капитана, а не главу одного из могущественных государств мира».

Спустя месяц первый консул вновь стал угрожать, нашелся предлог — возвращение Мальты.

— Итак, вы хотите войны! — запальчиво говорил он Уитворту. — Вы хотите воевать еще пятнадцать лет, и вы меня заставите это сделать. Если вы хотите драться, я тоже буду драться. Мальта или война!

В Англии знали, что война будет трудной и опасной. Вильям Питт решил испробовать «вариант Павла Петровича», когда-то собиравшегося в Индию. Но организовать «апоплексический удар» в Тюильри сложнее, чем в Михайловском дворце Петербурга. Правда, в Париже тот самый Уитворт успел сплести сети, но они были весьма тонки. Там не было Палена, братьев Зубовых, их сестры, изящной светской дамы Ольги Александровны Жеребцовой, через которую, собственно, и «заботился» о здоровье Павла I английский посол Уитворт.

И все же Питт предпринял попытку. Во Францию с большими деньгами послали фанатика Жоржа Кадудаля[52]. Заговорщики вовлекли в свой план генералов Пишегрю и Моро. Но заговор провалился. Наполеон пришел в ярость.

— Напрасно Бурбоны думают, что я не могу им воздать по заслугам за эту попытку уничтожить меня.

Главный дипломат первого консула Шарль Талейран[53] умел выслужиться:

— Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Решение Наполеона пришло молниеносно — расправиться с герцогом Энгиенским[54] — отпрыском Бурбонов. Правда, он живет не во Франции, а в Бадене и никак не замешан в заговоре, но это малозначащие детали. Европа должна знать, кто здесь хозяин.

Отряд конных жандармов вторгся в Баден — арестовал герцога. Через пять дней вечером его судили в Венсенском замке, обвинили в том, что получал деньги от англичан, воевал против Франции. В три часа ночи, без четверти, ему объявили смертный приговор. Он написал письмо с просьбой о помиловании Наполеону и передал председателю суда Юлену. Тот хотел ходатайствовать о смягчении приговора. Но все было предрешено. Специальный посланец Наполеона, генерал Савари, вырвал у него из рук перо:

— Ваше дело кончено, остальное уже мое дело.

В три часа ночи герцога Энгиенского вывели в Венсенский ров и расстреляли…

В Европе возмутились, но говорили шепотом. Только Александр заявил Франции официальный протест. Наполеон ответил ядовито — в России недавно пролилась «венценосная кровь», пусть Александр сначала схватит и накажет убийц своего отца. Наполеон, конечно, знал подоплеку этой истории.

На берегах Темзы напряженно ждали ответа Александра на «пощечину Наполеона», но слабый духом властитель проглотил обиду.

— Не стоит обращать внимания на светские сплетни, — говорил, скрывая раздражение, Александр окружающим.

В свое время, подтвердив «мирные устремления» и дабы ублажить на время Наполеона, он все же подписал с Францией мирный договор. Минуло два года, и стало ясно, что Бонапарту была нужна передышка для подготовки новой войны.

К тому же звук «пощечины» разнесся не только по Европе, но и по России.

Отовсюду русские дипломаты доносили о французских интригах. Из Константинополя посланник сообщал, что агенты Франции подбивают Турцию выступить против России, чтобы в первую очередь утвердиться на Ионических островах. Наполеону не давали покоя отнятые у него «ключи» от Адриатики и сердцевины Средиземного моря. К востоку от них лежала страна Леванта — извечный рынок французов, а за проливами заманчиво вырисовывались берега Крыма и Кавказа.

Монарху следовало реагировать, надо же, в конце концов, показать своим сановникам, кто правит Россией. Тем более у него на столе две недели лежат департаментские справки по этим вопросам.

Летом 1805 года Александр I отдал два указания. Одно — министру иностранных дел князю Адаму Чарторыйскому[55]:

— Передайте посланнику в Константинополе — я не только не позволю Дивану распространять свою власть на республику ионитов, но и употреблю все средства, чтобы сохранить ее независимость.

Другое — управляющему военным морским министерством вице-адмиралу Павлу Чичагову:

— Срочно снарядите суда и направьте к Ионическим островам дивизию генерал-майора Анрепа[56] из черноморских портов. Приуготовьте и отправьте на Корфу несколько кораблей для их охраны.

Под стать своим воззрениям Александр I приискал себе управляющего военным морским министерством, вице-адмирала Павла Чичагова. Отпрыск когда-то известного адмирала Василия Чичагова начинал службу на флоте армейским поручиком — адъютантом у своего родителя. В этой должности он пробыл семь лет. Четыре кампании командовал кораблями. Дважды увольняли его со службы, но тут же возвращали по монаршей милости. Затем состоял в свите его императорского величества. Метко обрисовал Чичагова его современник, знатный адмирал В. М. Головнин: «…всем и всегда командовал и никогда ни у кого не был под начальством. Во всех делах верил самому себе более всех… Самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему… Подражая слепо англичанам и вводя нелепые новизны, мечтал, что кладет основной камень величию русского флота…» С такими советниками принимались мудреные решения по морскому ведомству.

Между тем события нового, 1805 года развивались стремительно. Наполеон продолжал утверждаться в Европе, еще явственнее просматривались французские притязания на Адриатику.

…Знойным июльским днем Чичагова срочно вызвали в летнюю резиденцию императора. В императорских апартаментах он застал министра Чарторыйского. Александр медленно прохаживался по кабинету, как обычно, казался безразлично-спокойным.

— Успехи наши в Далмации и Черногории, Павел Васильевич, весьма могут быть сомнительны, как князь убеждает нас, — император кивнул на Чарторыйского, — если нынче же не сумеем мы противостоять там Бонапарту. — Он остановился, чуть насмешливо посмотрел на Чичагова и продолжал: — Порта, несомненно, рано или поздно уступит очарованию Бонапарта, а посему нам следует не мешкать. — Александр едва повернул голову к Чарторыйскому. — Как ты думаешь, князь?

Давно поднаторевший в придворных делах, Чичагов подумал, что, видимо, не миновать отправки новой эскадры в Средиземное море, и тоже повернулся к Чарторыйскому, ожидая ответа.

— Ваше величество, — начал горячо министр, — черногорцы намерены овладеть Которо, ибо боятся, что австрийцы отдадут его Бонапарту. Но им не под силу сия акция в одиночку. — Он перевел взгляд на Чичагова.

«Видимо, император уже решился послать в Адриатику эскадру… — размышлял Чичагов, слушая Александра и Чарторыйского. У него упало настроение. — Опять возиться с кораблями, да и кто их поведет? Ушаков? — Чичагов невольно поморщился. — Нет, нет, только не этот лапотник. Второй год в Петербурге, а не изволил появиться ни на одном именитом балу».

Александр прервал его размышления:

— Надобно подкрепить войска генерала Ласси[57] еще одной эскадрой. Думаю, что пяти-шести кораблей будет достаточно. — Император вопросительно посмотрел на Чичагова.

— Вполне, ваше величество, вдобавок к отрядам Сорокина и Грейга, — учтиво ответил Чичагов, продолжая про себя размышлять: «Ежели бы весь флот с Балтики забрать, недурно и самому мне в командующие напроситься».

— Итак, решено. — Александр самодовольно улыбнулся краешками губ. — Пожалуй, осталось выбрать предводителя. Кого порекомендуешь, Павел Васильевич?

Чичагов знал, что император благоволит к тем, кто не пользовался расположением его отца. Однако почти все моряки служили одинаково прилежно и при Екатерине, и при Павле и служат так же достойно и теперь. «Ханыков — стар, Грейг — ни то ни се, Кроун…»

— Ваше величество, возможно, вице-адмирал Кроун?

Но Александр жестом остановил Чичагова:

— Нет, нет! Там потребен адмирал отменный, но обязательно российский. Достаточно там Грейга и Белли. Не забывай, в Черногории славяне. — Он полушутливо погрозил пальцем Чичагову, намекая на его англоманство. — А не спросить ли совета Ушакова? Сам-то он староват годами, — продолжил неожиданно император. — Ведь он в Петербурге? — И, не дожидаясь ответа Чичагова, закончил затянувшуюся беседу: — И сделать надобно сие незамедлительно.

Чичагов уехал в Петербург. Всю дорогу он досадовал: «Дался этот Ушаков, светоч незабвенный».

Ушакова он изредка встречал на заседаниях Адмиралтейств-коллегии. Должность он исправлял примерно, но во всем его неприступном облике сквозила обида на незаслуженную опалу. «Как бы к нему подступиться, ведь не самому же спрашивать от имени государя?» — мучился долго Чичагов и в конце концов нашел выход.

На следующий день, в полдень, у скромного особняка, расположенного в 4-й части Измайловского полка, остановилась коляска, и спустя несколько минут Ушаков с радостью обнимал своего давнего сослуживца и товарища вице-адмирала Карцова. Директор Морского корпуса был, пожалуй, единственным желанным гостем в доме Ушакова. С ним он поддерживал приятельские отношения после переезда в Петербург, хотя виделись они не часто.

После недолгих рассказов и расспросов Карцов приступил к цели визита:

— Федор Федорович, вы слышали что-либо о затеваемой экспедиции к Ионическим островам?

Удивленный Ушаков грустно покачал головой. О таких новостях он узнавал далеко не первым.

— Ну вот и слава Богу, что я вам эту весть принес, — оживился Карцов. Всякий раз при встрече старался он приободрить товарища и, прокашлявшись, продолжал несколько торжественно: — По этому случаю государь обратился к вашему содействию, Федор Федорович.

Ушаков недоумевающе поднял брови.

— Испрашивают его императорское величество ваше мнение о главном командующем дивизии, коя срочно снаряжается в Адриатику.

Ушаков встал, не спеша подошел к распахнутому окну. Издалека с залива врывался в комнату необычно теплый, после прошедшего только что дождя, ветер с залива. В прошлом году в эту же пору в Кронштадте готовился к походу к берегам Корфу отряд из четырех кораблей. На Корфу уже находился отряд капитана первого ранга Сорокина, бывшего его сослуживца. Сколько раз он мысленно возвращался к покинутым им Ионическим островам, где оставил частицу своего сердца. Цериго, Занте, Кефалония, Мавра… Такое на всю жизнь. Втайне надеялся, что государь вспомнит о нем. Он здоров и полон сил. Сколько замыслов затаенных мог бы претворить, служа на пользу Отечеству. Но нет, не вспомнили. Тот отряд повел в Адриатику капитан-командор Грейг. А он остался на кронштадтской стенке с печалью в сердце, с тоской всматриваясь в родимые паруса, уносившие корабли к республике Семи Островов. Видать, плотная стена льстецов и бездарей отгораживает трон российский от его верных подданных. Сквозь нее не разглядеть помазаннику Божьему чаяния искренних устремлений своих чад…

— Вам ведомо, Павел Константинович, что мне вовсе не люб Сенявин? — Ушаков подошел к Карцову. Тот был хорошо осведомлен о всех затененных сторонах их взаимоотношений. — Но это отличный офицер во всех обстоятельствах. Передайте государю, что если бы это зависело от меня, то я избрал бы командующим токмо Сенявина.

Когда Карцов спустя час в Адмиралтейств-коллегии передал Чичагову разговор слово в слово, тот вначале недовольно поморщился, но затем подумал, что повеление государя исполнено быстро, а главное, и ему меньше забот. Он тут же направился в Царское Село и по дороге совсем приободрился. «Отчего же и не Сенявин, — думал он, — у него репутация хорошего моряка. К тому же, и это, пожалуй, важно, он из старинного рода, не чета Ушакову».

Александр, в свою очередь, остался доволен выбором Ушакова и сразу одобрил его.

Подписывая рескрипт о назначении Сенявина, Александр распорядился:

— Изволь вместе с военным министром составить инструкцию Сенявину. Я думаю подчинить ему на Корфу весь флот и войска. По отдаленности там должен быть единый начальник. Посему и звания он будет удостоен вице-адмиральского.

Неожиданно получив приказание, Сенявин, наскоро простившись с семьей, на следующий день выехал в Кронштадт.

Здесь он застал удручающую картину. В Кронштадте только что получили царский указ, а до сих пор ничего не сделано. На всех судах нет доброй половины парусов, а остальные ветхи. Такелаж наполовину нужно заменить, не хватает даже корабельных орудий. До осенних штормов оставался месяц с небольшим, и Сенявин, не надеясь на чиновников Адмиралтейства, приказал каждый день выделять полсотни умельцев матросов для пошивки парусов и столько же посылал на канатную фабрику. Не прошло и недели, как Сенявина вызвал встревоженный командир Кронштадтского порта адмирал Ханыков:

— Их превосходительство господин управляющий Чичагов предписывает в две недели приуготовить корабли, но сие немыслимо. — Он протянул Сенявину уведомление морского министра. — Насколько мне известно, фабрики еще не имеют заказа на паруса и такелаж.

— Сие и мне ведомо, — невозмутимо ответил Сенявин, — господину Чичагову пользительнее чинуш адмиралтейских пропесочить. Однако я буду докладывать, что управлюсь в две-три недели, остальное в пути доделаем, иначе придется несладко, сентябрьские шторма на носу…

25 августа Александр I сделал смотр эскадре. На реях стояли матросы в парадной форме, пушки салютовали шлюпке с императором, обходившей строй кораблей. Поднявшись на борт флагманского корабля «Ярослав», Александр выслушал рапорт Сенявина. Стоявший немного поодаль и сбоку Чичагов вдруг подумал: «Разительно, но сколь Сенявин походит внешне на государя». Александр впервые видел Сенявина. Чуть выше его ростом, стройный, с румянцем на лице, без тени подобострастия, он произвел благоприятное впечатление.

Закончив рапорт легким поклоном, Сенявин сделал шаг в сторону, освобождая проход.

— Приморское положение республики Семи Островов ограждается единственно щитом морских сил. Посему, — благосклонно напутствовал Александр, — мы решили вверить вашему главному начальству как морские, так и сухопутные силы. — Он не любил длинных речей и поторопился закончить: — Инструкции наши будут вручены. Да благословит вас Бог в плавании.

Эскадра уже приготовилась выйти в море, но замешкался Чичагов. Еще две недели понадобилось ему, чтобы приготовить на подпись Александру указания Сенявину.

Накануне выхода курьер доставил Сенявину пакет. «Секретно. Господину вице-адмиралу Сенявину». Вскрыв его, прочитал флагман:

«…Снявшись с якоря и следуя по пути, вам предлежащему, употребите все меры, морским искусством преподаваемые и от благоразумия и опытной предусмотрительности зависящие, к безопасности плавания вашего и к поспешному достижению в Корфу». Дальше царь указывал, что в порты Швеции, Пруссии, тем паче Голландии — она под Францией — не заходить. Русские войска генерала Анрепа поступают полностью в его распоряжение.

Еще раньше, в Кронштадте, объявили Манифест о начале войны с Францией. Но это не удивило военных. Месяц тому назад из Петербурга вышла русская армия под командованием Кутузова для соединения с австрийцами. Александр не терял надежды усмирить Наполеона и спешил сколотить новый союз против него. Русской и австрийской армиям отводилась главная роль для удара по Франции. Русские войска с Ионических островов предполагалось использовать для освобождения Апеннин и помощи австрийцам в Северной Италии. Собственно, сразиться с Наполеоном жаждал австрийский император Франц I[58], чтобы вновь вернуть утраченные провинции в Северной Италии. Александр не испытывал возмущения от коварства австрийцев ни в войне с турками в 1791 году, ни от их предательства Суворова в 1799 году, ни от раскола ими второй коалиции в 1801 году. Начинался очередной внешнеполитический зигзаг в затяжном, сложном маневре российских правителей.

С беззаботной легкостью ввергал он теперь в пучину очередного побоища подвластную ему страну ради призрачной возможности влиять в будущем на германские дела.

Вероятнее всего, эта беспечность, а более равнодушие к судьбе той земли, где Александр появился на свет Божий, объяснялось не в последнюю очередь его происхождением. «С Россией у него не было никакой связи, ни нравственной, ни даже этнографической: внук немца из Голландии и немки из Ангальтцербства, он родился от принцессы из Вюртемберга, вскормлен немкой из Лифляндии, воспитан вольтерьянцем из Швейцарии», — писал известный русский историк.

Быть может, не имел он достойного примера из прошлого своих царственных предков, истинных попечителей племени славянского? Был тому образец достойный, но не желал Александр даже подражать Великому Петру, будучи чужд ему по складу ума, характера, душевным качествам, которыми далеко не блистал.

Так или иначе, но в начале сентября 1805 года эскадра Сенявина, приняв на борт десант, снялась с якоря, зашла в Ревель и, благополучно миновав проливы, бросила якорь на Спитхедском рейде Портсмута.

На улицах Портсмута царило радостное оживление. Поступили первые известия о Трафальгарском сражении, победе Нельсона и разгроме франко-испанской эскадры.

Едва узнав об этом, Сенявин обрадовался. Два корабля — «Селафаил» и «Уриил» — закончили снаряжение и были готовы к выходу.

— Англичане, как вы слышали, задали перцу французам, — сказал адмирал командирам. — Пока те не опомнились, вооружайте паруса и через два-три дня отправляйтесь на Корфу.

Остальных командиров он поторапливал. Бискайский залив в зимнее время редко обходится без жестоких штормов.

За две недели успели сделать многое — переменили такелаж, приделали новые замки к орудиям. Отряд пополнился — у англичан купили два брига.

Накануне выхода Сенявин пригласил командиров, по обычаю, на обед. За столом адмирал начал разговор:

— Английские купцы сказывают, французы на широте Кадиса дозоры устроили. Видимо, поджидают нас. — Он испытующе посмотрел на своих подчиненных и продолжал: — Французы превосходят нас намного. Потому в бой ввязываться не будем. Нам генеральную цель надобно помнить. Быть в целости на Корфу…

Наутро эскадра еще вытягивалась с Портсмутского рейда, когда вдали показалась английская эскадра.

— На головном корабле приспущен флаг! — доложили с салинга.

На борту адмиральского корабля «Виктория» находилось тело погибшего героя Трафальгара Нельсона.

Английский адмирал накануне сражения отдал знаменитый приказ «для нападения на неприятеля и для нанесения ему ударов до тех пор, пока суда его не будут взяты в плен или уничтожены».

Нельсон знал, что от исхода сражения зависит судьба Англии. Человек большой личной отваги, он сражался до конца и руководил боем, даже будучи смертельно раненным.

Поравнявшись с ним, «Ярослав» первым отсалютовал пушечными выстрелами и приспустил до половины флаг, отдавая почести погибшему.

Мимо эскадры медленно двигались двенадцать наиболее пострадавших в сражении при Трафальгаре кораблей. У всех были перебиты мачты, сияли пробоины в бортах…

Трафальгар был триумфом для англичан, но этот успех не оказал какого-либо влияния на ход событий в Европе. Коалиция рассчитывала на отсутствие в центре континента значительных французских войск. Они сосредоточились на западе, в Булони, и готовились к вторжению на Британские острова. Но Наполеон успел перехитрить противника, быстро перебросил войска из Булони и Бреста к австрийской границе. Он замыслил разбить союзников по частям, и это удалось ему блестяще. Вначале он разгромил австрийцев при Ульме, затем взял Вену[59]. Русские войска, при которых находился сам Александр I, оказались в затруднительном положении. Главнокомандующий Кутузов не хотел сражения — французы силой превосходили русских, а на австрийцев надежда была плохая: они сдавались при первом натиске.

В октябре 1805 года по пути на театр военных действий Александр I в Берлине безуспешно уговаривал короля прусского Фридриха-Вильгельма III вступить в союз с ним и Австрией и объявить войну Наполеону.

Нерешительного и хитрого Фридриха тревожила сила Наполеона и угрозы Александра.

— Если вы не хотите с нами союза, мои полки вынуждены будут вступить в Пруссию.

— В таком случае никакого союза, — взбодрился вдруг Фридрих. Он нашел причину отказать.

Александр изменил тактику и начал увещевать прусского короля. Как раз пришло сообщение о том, что наполеоновский маршал Бернадотт на пути в Австрию беспрепятственно прошел через владения Южной Пруссии. Фридрих согласился лишь предъявить французам некоторые требования. Он даже поклялся в вечной дружбе с Александром перед гробом Фридриха II.

Наполеон прекрасно понимал — если Пруссия примкнет к коалиции России и Австрии, ему придется туго. И он форсирует события. После быстрого марша на Вену австрийцы странным образом, без боя сдали французам единственную магистраль через Дунай — громадный мост. В русской армии говорили об измене. Через мост в тыл армии Кутузова ринулись французские полки, вдвое превосходящие русскую армию. Пришлось отступать с тяжелыми боями, сохраняя силы. Кутузову удалось спасти основные войска от позора капитуляции. В окрестностях Ольмюца он остановился. Только что из России подтянулись подкрепления. Половина армии из семидесяти пяти тысяч человек была измотана тяжелыми боями. У австрийцев осталось к этому времени около восемнадцати тысяч, войск.

Кутузов избегал генерального сражения. Он прекрасно сознавал — рискованно вдали от России ставить под удар армию. Он предлагал Александру:

— Нынче, ваше величество, Наполеон наседает после венской переправы нам на пятки. Надобно уходить на восток, измотать француза боями, но сохранить армию.

Александр был другого мнения. Легкомысленная жажда славы снедала его. Иметь под рукой такую армию и позорно отступить?

— Я не вижу повода для отхода. Кроме того, король Фридрих-Вильгельм поклялся выступить на нашей стороне.

— Мне неведомы клятвенные заверения его величества прусского короля. Я не вижу прусской армии… — настаивал Кутузов.

Александр распалялся. Как, бежать от Наполеона, имея свежую, только что подошедшую гвардию? Его любимец, молодой генерал-адъютант князь Петр Долгоруков, «полный ноль в военном деле», во всем поддакивал императору:

— Ваше величество, позорно российской гвардии укрываться от француза, тем более постыдно и непозволительно пятиться перед неприятелем.

В это время Наполеон, преследовавший русских, вдруг тоже остановился неподалеку от Ольмюца.

Бонапарт опасался одного — ухода русской армии и затягивания войны. Он был уверен в победе и потому жаждал генерального сражения. Для выполнения своих замыслов он артистически пустился на хитрости. Приказал аванпостам начать отступление и послал к Александру генерала Савари с предложением о перемирии.

В штабе русской армии возликовали:

— Бонапарт трусит! Он погиб! Главное — не выпускать его теперь из рук!

Александр направил к Наполеону князя Долгорукого.

— Государь император предлагает мир, если вы откажетесь от итальянских территорий.

Посмеиваясь про себя, Наполеон не принял предложения, но прикинулся смущенным и растерянным…

Цель была достигнута. Александр и Франц решили дать сражение.

Аустерлиц закончился полным разгромом русских и австрийцев. Не последнюю роль в позорном поражении сыграл бездарный генерал Буксгевден[60]. Он командовал левым крылом русских войск, имел двадцать девять батальонов пехоты и двадцать два эскадрона кавалерии. Почти все его войска погибли или попали в плен. Императоры Александр и Франц позорно бежали в темноте, спасаясь от плена. Их свита неслась врассыпную, бросив обоих монархов по дороге, монархи тоже в страхе покинули поле сражения, и лошади унесли их в разные стороны…

Рыдающего Александра трясла лихорадка, он потерял самообладание и пришел в себя лишь через несколько дней. Обстановка в Европе в корне изменилась. В дни Аустерлица эскадра Сенявина покинула берега Англии. Предусмотрительность адмирала оказалась своевременной. На траверзе Эль-Ферроля, когда солнце клонилось к закату, матрос на салинге флагмана крикнул:

— Слева на горизонте паруса!

Командир «Ярослава» капитан второго ранга Федор Митьков послал за Сенявиным, который после бессонной «очи прилег отдохнуть. Глядя в подзорную трубу, Митьков насчитал более десяти парусных судов.

— Какое ваше мнение? — раздался рядом голос Сенявина. — Чьи это суда? — Он так же, как и Митьков, наблюдал за маневрами появившихся неожиданно неизвестных кораблей.

— Токмо французу и быть, — ответил Митьков, не отрываясь от трубы. — Поворачиваются, кажется, на пересечку курса.

Видимо, там тоже заметили русские корабли, потому что головной корабль начал вдруг менять галс с целью сближения.

«Так и есть, французы. Корабли двухдечные. Один, два… — считал Сенявин про себя. Он насчитал семь линейных кораблей, за ними виднелись фрегаты. — В два с лишним раза более против наших. Да, встреча сия ни к чему, — размышлял Сенявин. — Французы ходки, через час-полтора, пожалуй, приблизятся». Он взглянул вверх, на трепетавший вымпел.

— Передать на корабли сигнал: «Поворотить к югу!» — приказал флагман и повернулся к Митькову: — Склоняйтесь плавно, дабы неприятель не заметил.

«Ярослав», не ожидая ответа кораблей, начал постепенно подворачивать на три румба. Солнце тем временем коснулось горизонта.

«Еще час, не более, и сумерки скроют нас», — подумал Сенявин и, взглянув на хронометр, подозвал адъютанта:

— Передать сигналы. Первое: «Скрыть огни!»; второе: «В восемь часов поворотить к западу!»; третье: «В полночь переменить курс и идти к югу!»; четвертое: «Приготовиться к бою!» Сигналы не мешкая отрепетовать по линии.

Едва солнце скрылось, все корабли доложили о приеме сигналов.

Тем временем французская эскадра шла прежним курсом, и только теперь там начали понимать, что, русские, незаметно изменив курс, медленно удаляются от них. Когда на смену сумеркам наступила ночь, огоньки французских кораблей один за другим таяли в кромешной тьме.

Все получилось, как задумал флагман… Опасность миновала. На рассвете все корабли оказались далеко к югу, построились в кильватер и направились к Гибралтару.

В оставшиеся до прихода в Корфу дни Сенявин большую часть времени проводил в каюте. Как-то пригласил Митькова. Войдя в каюту флагмана, Митьков опешил. Всюду — на столе, на стульях, на диване, даже на полу — были разложены десятки белых расчерченных листов. Сенявин в одной рубашке с расстегнутым воротом поманил Митькова:

— Давеча видели, как ловко мы провели французов?

Капитан согласно кивнул, не понимая, к чему клонит флагман, а Сенявин продолжал:

— Ежели бы не было у нас телеграфных сигналов, не избежать бы схватки, а она нам ни к чему, потому задумал я на все ведомые случаи изобрести телеграф. Сигналов адмиралтейских нам недостаток.

Перебирая листы, он объяснил значение сигналов для разных случаев походной жизни и стоянки на якоре. Всего Митьков насчитал более четырех сотен сигналов. «Наиглавнейшими среди прочих, — сказал Сенявин, — ежели изволили заметить, почитаю сигналы атаки и погони неприятеля, десантирования войск, отражения атаки неприятельских кораблей и брандеров».

Отпустив Митькова, Сенявин вышел на балкон. Ровный норд-ост вдруг наполнил паруса. Внизу из-под кормового среза, пенясь, вырывалась кильватерная струя. Прямо по корме створились мачты идущего следом «Святого Петра». За ним, чуть увалившись под ветер, держали строй остальные суда.

«Ровно четыре месяца, как покинули Кронштадт, — подумал невольно Сенявин. — Через месяц будем у Корфу, какие ждут нас там обстоятельства?» Не раз в редкие свободные минуты размышлял он о предстоящей кампании. Нет, он нисколько не сомневается в своей способности надежно управлять порученными ему кораблями. Будь их хоть более двух дюжин, а с транспортами и все три наберется. Для этого он и составляет свои сигналы вдобавок к адмиралтейским. Разве могут предусмотреть все случаи мудреной флотской жизни чичаговские или кушелевские борзописцы? Сенявин усмехнулся, но тут же подумал: «Корабли направляют офицеры и служители, вот чей дух определяет успех всякого дела. Вот с кем надобно умело обращаться, чтобы понимать их и быть понятыми ими. В этом залог победы. Большой и малой. Без малого не содеется великое…»

Далеко, у самой кромки горизонта, в лучах заходящего солнца, едва угадывалась на фоне побережья мрачная скала Гибралтара.

На корфунский рейд эскадра вошла с первыми лучами солнца. С волнением моряка всматривался Сенявин в столь знакомые и ставшие ему, еще пять лет назад, близкими очертания острова. Здесь штурмовал он неприступные бастионы, освобождая островитян, теперь он пришел защищать их свободу от недругов.

Яркие лучи солнца устремились из-за протянувшихся вдали горных хребтов в лазурное, безоблачное небо, предвещая погожий день и доброе настроение, но адмирал был озабочен.

Неделю назад в Мессине посланник при неаполитанском дворе Татищев огорчил его неожиданной вестью. Напуганная Аустерлицем Австрия подписала в Прессбурге с Наполеоном сепаратный мир. По договору австрийцы обязались отдать французам до 30 января 1806 года Венецианскую область, почти всю Истрию, Далмацию и Которскую область. Надлежало спешить укрепиться на берегу, но где? Татищев настоятельно рекомендовал — в Рагузе. Однако он помнил по прошлой кампании, что тамошние нобили тяготели к французам…

Пушечные залпы многочисленных салютов раскатились над рейдом. Вначале салютовал флагман контр-адмирала Сорокина «Ретвизан». Вдогонку раздались многочисленные хлопки выстрелов десятков купеческих судов разных наций, стоявших на рейде. Окутались пороховым дымом крепостные стены Корфу.

«Ярослав» первым отдал якорь и мгновенно вывалил оба выстрела и парадный трап. Со стороны берега и флагманских кораблей к «Ярославу» устремились шлюпки. Первыми приветствовали Сенявина генералы Анреп и Ласси. Анреп командовал войсками на острове, а Ласси с корпусом прибыл недавно из Неаполя, так как Австрия вышла из войны и наступление из Италии не состоялось. Вместе с ними на корабле появился полномочный представитель Александра I в Ионической республике граф Моцениго, уроженец здешних мест. С ним Сенявин познакомился еще раньше, будучи на Корфу. Следом на борт поднялись командующие эскадрами Сорокин и капитан-командор Грейг. Первого Сенявин близко знал со времени службы на Черном море, второго видел однажды, год назад, когда он уходил из Кронштадта. В ответ на поздравление Грейга Сенявин сделал всем знак и протянул ему указ:

— Позвольте, ваше превосходительство, выразить первым свое поздравление по случаю монаршего благоволения. — Он обратился ко всем присутствующим: — Поздравьте, господа, Алексея Самуиловича. Он удостоен звания контр-адмирала. — Сенявин вынул из стола заготовленные эполеты и вручил их несколько смущенному Грейгу.

Все начали поздравлять Грейга, а затем адмирал пригласил собравшихся в кают-компанию отобедать. После поздравительных тостов прежде всего все начали расспрашивать Сенявина о петербургских новостях, но тот смущенно улыбнулся и, как бы извиняясь, произнес:

— Мне, господа, побывать в столице не пришлось. Из Ревеля прямо в Кронштадт и сюда, на Корфу.

Сидевший рядом с ним Ласси проговорил:

— У нас есть новости, ваше превосходительство, из Петербурга. Государь повелевает мне и Анрепу с войсками не мешкая отправляться в порты Черного моря.

У Сенявина сошла улыбка.

— Как давно сие известие поступило? И сколько войска останется на островах?

Ласси снял салфетку:

— Рескрипт государем подписан ноября четырнадцатого прошлого года. Что касается войск, то я имею повеление его величества оставить только нужные гарнизоны в крепостях.

В разговор вмешался Моцениго:

— Полагаю, государь опасается ухудшения отношений со стороны Порты и закрытия проливов.

Неожиданная новость была неприятна Сенявину. Он предполагал, что будет иметь в подчинении около тринадцати тысяч сухопутных войск. Теперь обстоятельства осложнились, но он решил, что еще не все потеряно. Сенявин наполнил бокал шампанским.

— Надеюсь, ваше превосходительство, на вашу благосклонность, — обратился он к Ласси. — Позвольте, ваше здоровье, господин генерал. — И, когда отпили по глотку, он продолжал: — Для наших нужд — охраны крепостей — желательно оставить большую половину сухопутных войск.

Ласси в ответ добродушно улыбнулся.

— Ловко вы, Дмитрий Николаевич, подъезжаете. Поживем — увидим.

Проводив генералов и посла, Сенявин задержал Сорокина и Грейга и, не откладывая, вызвал всех командиров кораблей, фрегатов и бригов. Вглядываясь в лица прибывших, узнавал некоторых из них — Белли, Быченского, Гетцена… Других, более молодых командиров бригов видел впервые. Когда все собрались в кают-компании, Сенявин объявил о цели созданной экспедиции:

— Я пригласил вас, господа, чтобы объявить о возможных в недалеком будущем стычках с неприятелем, и не только в море, но и на суше. А поскольку на кораблях немало рекрутов, не обученных пушечным и ружейным приемам, безотлагательно приступить к экзерцициям. — Ровный голос старшего флагмана звучал доброжелательно, без тени привычного «адмиральского» разноса.

Наутро он вызвал командира фрегата «Венус» капитан-лейтенанта Развозова:

— Пойдете в Дубровник. Разведайте обстоятельно, нет ли там где поблизости неприятеля. Снеситесь с нашим консулом, расспросите о тамошнем сенате, каково мнение жителей о российском войске. Сия республика имеет нейтралитет, но весьма важное положение в Далмации.

Уяснив задачу, Развозов направился к двери, но Сенявин остановил его:

— Давно ли фрегат проводил пушечную экзерцицию?

— Последний раз перед Рождеством, — ответил командир «Венус».

Сенявин нахмурился.

— Погодите, я пойду с вами на фрегат.

Едва поднявшись на борт «Венус», Сенявин взглянул на часы, приказал ставить паруса и выйти в море.

Серебряные трели боцманских дудок зазвучали над фрегатом и всполошили стоявшие на рейде корабли.

Пока матросы разбегались по вантам и реям, баковая команда усердно крутила шпиль, выбирая якорь.

Искоса поглядывая на невозмутимого адмирала, Развозов слегка нервничал: «Как-то матросики сработают?» До прихода Сенявина прежний командующий Грейг ни разу не беспокоил такими внезапными визитами. Он полностью отдавал на откуп командирам обучение экипажей.

Когда последний брамсель наполнился ветром, якорь вышел из воды и фрегат, лавируя, направился в море, лицо Сенявина прояснилось: «Команда управилась с парусами лихо».

Но это было только начало. Как только фрегат отошел на десять — пятнадцать кабельтовых, адмирал поманил Развозова и спокойно проговорил:

— А теперь, голубчик, играйте артиллерийскую тревогу!

Через минуту громкая дробь барабанов гремела всюду. В деках спешно открывали артиллерийские порты, отдавали найтовы у пушек, сновали матросы с банниками, подносили картузы с зарядами.

Спустившись на вторую палубу, Сенявин неожиданно услышал знакомый голос:

— Смирна-а-а! — Перед адмиралом, вытянувшись в струну, стоял Петр Родионов.

— Ну, братец, опять Бог нас с тобой свел, — не скрывая улыбки, сказал Сенявин.

Глаза Родионова светились радостью, и он звонко выпалил:

— Так точно, вашдитство!

— Ну, а Чиликина ты, почитай, забыл вовсе? — спросил Сенявин.

Глядя на отливающие золотом адмиральские эполеты, капрал вдруг вспомнил прошлые годы.

…После ухода эскадры Ушакова в Черное море он плавал два года под командой капитана второго ранга Сорокина между Неаполем и Корфу. В те годы русские корабли своим присутствием оберегали мир на Ионических островах. Потом его корабль ушел на ремонт в Севастополь. В Корабельной слободке он навестил Чиликина. Тимофей, на удивление, выглядел бодро. С помощью тестя он освоил плотницкое ремесло и неплохо зарабатывал. Дом его выделялся среди соседских добротностью и искусной отделкой. Груня тоже помогала, стирала белье у господ офицеров. По двору, кроме дочки, бегали два русоголовых мальца, точная копия Тимохи. Перед уходом на корабль Родионов допоздна просидел у товарища. Вспоминали матросские годы, говорили и о Сенявине…

— Никак нет, вашдитство! Запрошлым годом гостил у него. Здравствует Тимоха, — скороговоркой ответил капрал.

Приятно удивленный, адмирал задумчиво кивнул, видимо тоже о чем-то вспоминая. А затем спросил, кивая на застывших у орудия канониров:

— Пушкари-то твои часто мажут?

— Упаси Бог. — В голосе Родионова звучала обида.

— Что ж, мы сейчас это проверим, — Сенявин кивнул Развозову: — Прикажите бросить буек, а ты, Родионов, назначь лучшего канонира.

Спустя полчаса «Венус» повернула на обратный курс и прошла в кабельтове мимо буйка с красным флажком. Третьим выстрелом срезанный ядром флажок упал в воду.

— Каков молодец! — Сенявин восхищенно посмотрел на довольного командира. — Прикажите выдать канониру пять рублей из моих сумм.

В тот же день Сенявин съехал на берег и тут же был окружен офицерами. Отказался от предложенной коляски и пешком направился к центру. Встречные жители приветливо улыбались, кланялись, прикладывая руку к сердцу. Многие встречные довольно свободно здоровались по-русски, и, видимо, некоторые из них узнавали в Сенявине молодцеватого офицера, который пять лет назад прохаживался по этим улицам.

По договоренности, Сенявин нанес визит Моцениго-Ловкий, с хитрецой уроженец острова Закинф, грек имел там наследственное имение. Александр I, приняв его на русскую дипломатическую службу, пожаловал графским титулом и назначил полномочным представителем России в республике. Прежде у Моцениго с моряками — Сорокиным и Грейгом — сложились определенные отношения по принципу: «не трогай меня, я не трону тебя». Сенявин не походил на них ни натурой, ни положением. По дипломатической почте Моцениго получил сообщение Чарторыйского о том, что Сенявин назначен главнокомандующим.

— Вы знаете, граф, французы со дня на день могут объявиться в Далмации, и надобно их упредить. Посему мне хотелось бы уяснить наилучшие обстоятельства среди населения на албанском берегу для возможного десанта войск. — Адмирал начал разговор без обиняков. — По прежней моей бытности в сих местах, помнится, бокезцы к нам благоволили более всего.

«А он, пожалуй, сметлив в политике не менее, чем в военном деле», — подумал Моцениго и ответил:

— Боко-ди-Которо по своей привязанности и симпатии к русскому императору не уступят нашей республике. — Моцениго доверительно наклонился, сверкая темно-карими глазами, — город Которо с восторгом встретит наши войска. Ныне они возбуждены австрийским коварством. Когда Австрия овладела Венецией, которцы добровольно отдались под опеку австрийцам. В Прессбурге же Франц попросту разменялся Которо с Наполеоном, будто мелкой монетой.

Вслушиваясь в чистое произношение, Сенявин забыл, что перед ним коренной ионит, а Моцениго продолжал:

— Неподалеку, верстах в двадцати к югу, на берегу прекрасного залива расположена, как вы знаете, Цетинья, главный город Черногории. Черногорцы душой привязаны к русским, не желают быть под французами и готовы отойти под русскую корону. Их предводителя, митрополита Петра Негоша, вы знаете, весьма жалует государь наш.

Моцениго закончил, откинулся в кресле и торжественно посмотрел на Сенявина, так, будто расположение черногорцев к русским было его заслугой.

— Пожалуй, вы правы, граф, и лучшего места для десантирования не подберешь, — согласился Сенявин.

Предположения Сенявина подтвердил вернувшийся из разведки Развозов. «В Рагузе, — сообщил он, — нобилитет довольно тяготеет к французам. Местные простолюдины состоят в большом притеснении от ихнего сената, где главенствуют католики».

«Надо полагать, — размышлял Сенявин, слушая капитан-лейтенанта, — выброска наших солдат в Рагузе опорочить может российский флот. Следует выждать, пока сами рагузинцы не запросят нашей помощи».

Итак, самым благоприятным местом для закрепления на побережье оказалась Которская бухта, тем более что которцы и черногорцы просили у Сенявина защиты от французов.

В первых числах февраля на Корфу приехал гонец от русского посланника в Которо. Санковский просил отрядить корабли и солдат для защиты города. Посланец рассказал, что в конце января австрийский наместник Гизлиери объявил о предстоящей передаче Которской области французам. В воскресный день на богослужении в церкви предводитель которцев обратился к народу: «Мы стоим на краю гибели, бездна под ногами нашими. Отечество в опасности, одна стезя остается нам к свободе: меч и храбрость покажут вам ее». Все поклялись умереть, но не идти под иго французов. В Которо ударили в набат, везде неслись воинственные клики: «Кто есть витязь! К оружию, братья!»

— Весь наш народ единодушен и готов защищать вольность свою до последней капли крови, — взволнованно продолжал посланец из Которо. — Из Цетиньи митрополит Негош также выступил с войском, нужно только показаться русскому флоту…

Сенявин задумался. Генерал Ласси пока не торопит с отправкой. Надобно ему все войска перевезти сначала на Корфу, запастись харчами. Стало быть, с Ласси можно столковаться, время терпит. Другое дело, на свой страх и риск высаживать войска на континент, в крепости, занятые австрийцами. Инструкция императора предписывает защищать лишь острова. Но берег-то под самым боком. «В то же время, — думал он, — Австрия под власть Наполеону отдала Которо, а поскольку Россия в войне с Францией, то мне с ними нечего нянчиться. Когда еще выпадет такой удобный случай?»

— Передайте посланнику, что на неделе в Которо выйдут корабли и войска. Должно сделать так, чтобы ваша депутация изъявила просьбу о помощи посланному офицеру. — Сенявин минуту-другую помедлил и закончил: — Командовать там по старшинству будет капитан первого ранга Белли.

Не успела шлюпка с гонцом отойти от трапа, как к адмиралу вошел вызванный заранее Белли. Худощавый, среднего роста, он отличался расторопностью и смелостью. Но не только поэтому Сенявин остановил на нем свой выбор. Предстояла первая в кампании вылазка на вражеский берег. Ее успех или неудача могли определить многое. А Белли однажды сопутствовала удача, здесь же, на берегах Адриатики. В бытность командиром фрегата в эскадре Ушакова он был послан с десантом в Бриндизи. Изгнав оттуда французов, он с батальоном прошел поперек всю Италию и успешно штурмовал крепости Неаполя.

Подозвав Белли к разложенной на столе карте, адмирал кратко объяснил задачу. Сенявин с самого начала кампании придерживался ушаковского правила — ставить подчиненным генеральную задачу, не связывая командиров мелочной опекой. Пускай сами выбирают лучший способ, как добиться поставленной цели. В одном он предостерег Белли:

— Австрия по стечению обстоятельств остается нашим странным союзником. Посему вступать с австрийцами в стычку невозможно, Григорий Григорьевич, однако заставить сдать крепость которцам надобно. У вас есть добрый союзник — Петр Негош. Вот его силу используйте и не забывайте, что генерал Молитор вскоре объявится в тех местах. Чуть что, дайте знать.

…Отряд Белли уходил с рассветом. Второй день стояла непогода. Западный ветер нагнал низкие тучи с дождем, крутые волны бились в наветренный борт, осыпая каскадами брызг шканцы. Головным шел Белли на семидесятичетырехпушечном корабле «Азия», за ним в кильватере фрегат «Михаил» и шхуна «Экспедицион». В Которскую бухту корабли пришли к вечеру следующего дня. Дождь немного сбил волну, но не прекращался. На всех крепостях развевались австрийские флаги. Под стенами одной из крепостей Белли заметил двадцатипушечную шебеку под французским флагом. Он вызвал командира шхуны лейтенанта Сытина.

— Спустите свои шлюпки и возьмите с фрегата две-три шлюпки. Как стемнеет, атакуйте шебеку с обоих бортов на абордаж.

В полной темноте Сытин на пяти шлюпках направился к шебеке. Внезапно налетел шквал с градом. Шлюпки незамеченными подошли вплотную к борту. Сытин первым прыгнул на пустую палубу. Французы в кубрике согревались за чаркой и онемели, когда внезапно открылся люк и сверху скатились вооруженные русские матросы. Без единого выстрела шебеку взяли как первый приз в начавшейся кампании.

Тем временем в главной крепости Херцегнови нервничал австрийский наместник маркиз Гизлиери. Едва завидев русские корабли, он отправил к французам на север, в Далмацию, нарочного. «Передайте генералу Молитору, что с часу на час в бухте высадятся русские. Наши крепости окружают черногорские дружины Негоша».

Утром к борту «Азии» подошла лодка с одним из помощников Негоша. Он принес Белли хорошие вести: Главную и другие крепости в Которо обложила двухтысячная армия черногорцев. Теперь настала очередь действовать Белли. Он послал ультиматум Гизлиери — передать все крепости которцам. Поскольку Которо по договору до 30 января не отдали Наполеону, ее нельзя больше считать австрийской территорией. Австрийцам гарантируется жизнь и отправка морем в Австрию. Срок на размышление — два часа.

Белли получил в тот же день ответ — маркиз согласен, но просит немного подождать. Белли не звал, что Гизлиери в это время послал еще одного гонца за помощью к французам.

— Передайте маркизу, я посылаю к нему парламентера. Если через пятнадцать минут после вручения ультиматума крепость не спустит флаг, пускай пеняет на себя.

Угроза подействовала… Весь город покрылся ликующими толпами — австрийские флаги нехотя поползли вниз. Ключи от крепостей австрийцы скрепя сердце передали в присутствии русских офицеров капитанам которцев.

Утром 21 февраля 1806 года сто сорок русских канониров и морских солдат сошли на берег, запруженный ликующими жителями. Которцы обнимали русских моряков, предлагали вино и фрукты, женщины кидали под ноги им цветы. В центре города русские и черногорцы смешались воедино. На высокий помост вышел в облачении воина, с крестом, митрополит Петр Негош. Все затихли.

— Самые горячие пожелания исполнились! — неслась над головами проникновенная проповедь. — Наши русские братья соединяются с нами в братской общности. Пусть никогда эта великая минута не исчезнет из нашей памяти! Раньше, чем я освящу наши знамена, клянитесь защищать их до последней капли крови!

Мгновенно вся площадь ответила:

— Клянемся! — Родные церковнославянские и русские звуки слились воедино…

На всех крепостях заступили русские караулы и затрепетали андреевские стяги.

В эти же дни с Корфу Сенявин отправлял к Черному морю Сибирский гренадерский полк с генералом Ласси. Ему удалось уговорить генерала оставить, хотя бы на время, большую часть войск на острове. Он получил донесение Белли об успешной высадке в Которо. «Поймите, генерал, здесь не Царицын Луг и каждый солдат дорог вдвойне. Берега Адриатики тянутся на многие сотни верст». И, уступая адмиралу, умудренный опытом Ласси согласился оставить на Корфу пять мушкетерских и егерских полков.

В один день покинули Корфу корабли и транспорта, направлявшиеся в Севастополь, и линейный корабль «Селафаил» в Которо. Сенявин спешил посетить первую гавань русских кораблей на Адриатике. Узнав о прибытии адмирала в Которскую бухту, на берегу собралась тысячная толпа которцев и черногорцев. Едва шлюпка Сенявина подошла к пристани, раздались сотни ружейных выстрелов одновременно, нарядные которцы преподнесли Сенявину адрес. Сотни жителей потрясали ружьями, клялись биться насмерть вместе с русскими братьями. В сопровождении Негоша и депутатов адмирал пошел в городской магистрат, где ему устроили торжественный прием. Вслушиваясь в говор жителей, он с удивлением подумал, что это совсем не тот язык, что у ионитов. Многие слова были сродственны русским и понятны. Депутаты и Негош просили Сенявина разрешить принимать на службу в свои войска которцев, если возможно — помочь порохом и патронами. Осторожно спросили, какой налог установит адмирал в пользу России? Которцы без торговли не могут существовать.

Сенявин через посланника Санковского передал:

— В наши полки и на корабли принимать на службу всех жителей, кто пожелает. Порох и патроны отпустим по нужде, сколь потребно, — Сенявин улыбнулся. — Касательно обложения на пользу России, такого устанавливать не собираюсь, обратив все на пользу жителей. Более того, русская эскадра берет под покров вашу торговлю. Я разрешаю поднять наш флаг на купеческих судах Которо.

Едва Санковский перевел последнюю фразу, депутаты радостно зашумели и заговорили между собой. Петр Негош обратился к Сенявину.

— Ваше превосходительство, — взволнованно начал он, — которцы безмерно рады таким привилегиям, и мы поставляем для содействия вам шесть тысяч воинов и тридцать вооруженных судов.

Легкие суда которцев оказались незаменимыми на мелководье в многочисленных прибрежных проливах у берегов Далмации.

Сенявин, по приглашению Негоша, поселился в одном из лучших домов Которо. За трое суток Дмитрий Николаевич, можно сказать, очаровал народ. Доступность, ласковость, удивительное снисхождение восхищали каждого. Дом его был окружен толпами людей.

«Черногорцы нарочно приходили с гор, чтобы удостоиться поцеловать полу его платья, прихожая всегда была полна ими, никому не запрещался вход; казалось, они забыли митрополита и повеления Сенявина исполняли с ревностью, готовностью удивительной».

Радушие которцев не могло удержать Сенявина на берегу. Успех несомненный, но его надо крепить и развивать. Одной роты пехотинцев ничтожно мало для удержания Которо. Черногорские лазутчики подтвердили — у Молитора не менее шести тысяч солдат. Надо срочно идти на Корфу за подкреплением. «Но у Молитора нет того, что у нас, — флота».

— Должно пресечь все действия французов в Адриатике и утвердить на море превосходство русского флота, — наставлял адмирал Сенявин Белли перед уходом на Корфу. Он оставлял здесь три линейных корабля, два фрегата, другие суда. — Предпримите штурм неприятеля на островах Корцуло и Хвара. Сии крепости дадут нам ключ к Адриатике и на побережье Далмации. Однако будьте осторожны до прибытия моего с войсками, Освобождая жителей, не приносите им вреда.

Помолчав минуту-другую, адмирал подозвал Белли к столу. Накануне до глубокой ночи в салоне флагмана горели свечи. Вестовой не раз кипятил на камбузе чайник, приготавливал особую, «адмиральскую» заварку чая…

Сразу после высадки войск в Которо Дмитрий Николаевич послал туда подкрепление — гренадеров и артиллерию. Надлежало не мешкая прочно обосноваться на материке, прежде чем французы опомнятся и начнут действовать.

В том, что Наполеон не смирится с потерей Которо, Сенявин ни минуты не сомневался. Надо было предвосхитить неприятеля. Потому-то и размышлял он все эти дни, как лучше и надежнее упредить французов.

Глядя на карту, он вначале пометил карандашом пункты, где, по сообщениям бокезцев, сосредоточились неприятельские войска.

Главные силы находились в Венеции и Истрии. Передовые отряды базировались совсем неподалеку, в портах Северной Далмации — Макарске и Сплите.

Два дня назад в Которо Петр Негош делился с Сенявиным сведениями о дислокации и, главное, о коммуникациях французов на далматинском побережье:

— Генерал Молитор для пропитания своих Солдат почитай каждый день из Триеста и Венеции морем возит продовольствие, потому как наши далматинцы французов хлебом и солью не особо жалуют.

Негош, прищурившись, лукаво улыбался, то и дело поглаживая черные с проседью усы.

— Кроме того, все пушечные и пороховые припасы, — продолжал он, — тоже доставляет Молитор на судах. По горным дорогам с узкими тропками и кручами такую артиллерию и амуницию далеко не утащишь. Прибавьте сюда, ваше превосходительство, моих лихих черногорцев, и вы поймете, что французскому генералу остается один путь — вдоль берега, морем. Вот тут ваши храбрые матросы и зададут им перцу.

Сенявин, улыбаясь, несколько изумился прозорливости и смекалке предводителя черногорцев — Негош словно читал его мысли.

Сейчас адмирал еще раз бросил взгляд на карту.

Негош упустил, пожалуй, немаловажную возможность в позиции французов. Напротив Далмации, по ту сторону Адриатического моря, в каких-нибудь ста милях, простиралось побережье Италии — Неаполитанского королевства Наполеона, которым правил его пасынок Евгений Богарне. Оттуда тоже при удобном случае могут прислать подмогу французы. Все это следует предусмотреть и упредить. Его замыслы окажутся мертворожденными, если в них не будут посвящены исполнители — его подчиненные, в первую очередь командиры, все офицеры и, пожалуй, иногда матросы;

— Взяв крепость на островах, мы установим блокаду французов в Далмации, — сказал Сенявин, когда Белли склонился над картой. — Подле Рогозницы, как видите, — адмирал прочертил линию карандашом, — гряда островов разорвана, и французы, несомненно, устремятся сюда. Здесь-то и будут действовать поочередно корабли и фрегаты. В придачу им, для ударов по неприятелю вдоль берега и на мелководье, мы отрядим которские суда. Они обещают в помощь десятка три судов вооружить, по дюжине пушек каждое.

Вечером на фрегате адмирал ушел за подкреплением на Корфу. Дела в Которо его радовали. «Еще два-три батальона егерей — и за которские крепости можно быть спокойным. А там можно и на Дубровник ударить», — прикидывал он утром, пока фрегат становился на якорь. Но хорошее настроение омрачилось: когда спустили трап, Сенявину вручили два пакета из Петербурга, ему и Ласси. Едва начав читать, Сенявин машинально посмотрел на дату — рескрипт был подписан 14 декабря 1805 года. Чем дальше читал он, тем большая тревога и озабоченность овладевали им.

Императорское именное повеление предписывало: со всеми военными и транспортными судами, состоящими под его, Сенявиным, начальством, при первом удобном случае отправиться к черноморским портам…

Первые мгновения адмирал не мог понять смысла происходящего и еще несколько раз перечитывал рескрипт. «Как же так? Пройти через океан и добрую дюжину морей, начать с успехом действовать против неприятеля, утвердиться на материке, обнадежить черногорцев и которцев, приступить к блокаде Далмации — и все это понапрасну? Что скажут черногорцы, ведь французы безжалостно расправляются с ними. Надо обдумать, искать выход». Он убрал рескрипт и нераспечатанный пакет на имя Ласси в секретер и запер его на ключ. Пожалуй, никто, кроме него и Сорокина, не должен знать о повелении императора. «У государя немало дурных советников, наверное, кто-то из них и подал ему абсурдную мысль. Но каков Чичагов!» Первое, что он подумал, это надо обстоятельно объяснить все министру и убедить его в нелепости замысла.

«Имею честь сообщить вашему сиятельству, — начал он письмо, — я лично удостоверился в искренней приверженности тех народов к России. Они готовы жертвовать не токмо собственностью, но и жизнью, и верить им можно в том несомненно. Я намеревался тот народ освободить от ига французского и положил тому начальное основание… — Далее он сообщал о боевых действиях и закончил: — Ваше сиятельство легко вообразить себе может, с каким прискорбием я должен был видеть, что все мои вновь предположения, о возможном и успешном проведении коих в действо почти нельзя было сомневаться, вдруг сделались тщетными».

В оконце ворвались одновременно мелодичный звук рынды и пушечный выстрел. Флагман показывал полдень. «Пообедаю у Моцениго. Нельзя терять времени», — подумал адмирал. Подписав донесение, он вызвал адъютанта, велел запечатать пакет и вызвать шлюпку к трапу.

Вся переписка шла через посланника, и пакет надо было отправить, не дожидаясь очередной оказии.

Выслушав просьбу адмирала, Моцениго пригласил Сенявина отобедать и обещал завтра же отправить пакет.

— У меня есть вести из Вены от Разумовского, — начал разговор Моцениго за обедом, — граф сообщает, что французский посол сделал императору демарш о несдаче австрийцами Наполеону Боко-ди-Которо.

— Пока французы делают демарши, мы будем маршировать к Далмации, — усмехнулся Сенявин и тут же задумался.

Моцениго заметил, что его гость что-то недоговаривает.

— При вашем отсутствии я получил несколько министерских бумаг. Среди прочих сведений я усмотрел, что мне для сношений надобно было бы обратиться к генералу Ласси, как начальствующему здесь, но теперь он уже далеко…

Сенявин вдруг вспомнил о пакете, адресованном Ласси, и решил: «Будь что будет, вскрою пакет, когда вернусь на корабль, — подумал он. — Я сейчас за старшего начальника, не возвращать же его в Петербург». Оказалось, что рескрипт предписывал Ласси не возвращаться в черноморские порты, а задержаться на Корфу и ждать дальнейших указаний. Сенявин повеселел: «Стало быть, при дворе одумались, но почему о кораблях ни слова?» Он приказал вызвать Сорокина. Как-никак царское повеление нельзя оставлять без внимания.

Объяснив младшему флагману содержание обеих бумаг, Сенявин поделился задуманным планом:

— При оной дислокации войск, Александр Андреевич, никак нельзя зачинания наши впустую обращать. Посему возьмем-ка три батальона егерей и отправимся в Которо. Оттуда установим блокаду Далмации по суше.

Сорокин поддержал Сенявина, но спросил:

— Что же предпринимать по повелению государя?

— Думаю, что на всякий случай надобно приготовить-потихоньку оставшиеся корабли, ремонт им учинить. Вы распорядитесь, но ни в коем случае цели сего не сообщайте офицерам. А там, дай Бог, быть может, петербургский ветер переменится.

В Которо обрадовались возвращению русского адмирала — он твердо держал свое слово и привез подмогу черногорцам. Здесь Сенявин узнал о действиях Белли и выразил недовольство. Вначале штурм первой крепости на острове Корцуло прошел успешно. Корабли с близкого расстояния картечью открыли беглый огонь, десант успешно атаковал французов на берегу, и они через два часа выкинули белые флаги.

— Я тут же приказал поднять на крепости русский флаг и повелел привести жителей к присяге на верность императору, — выспренно начал Белли, но Сенявин остановил его:

— Позвольте, а жители вас об этом просили сами?

— Мне думалось, что это не столь важно, — несколько растерянно ответил Белли, — наши войска принудили силой сдать крепость…

— Принудили французов, а не далматинцев, — укоризненно покачал головой Сенявин, — среди них немало иных вероисповеданий, кроме православных.

Помолчав, Белли рассказал, что, оставив на Корцуло дюжину солдат, он двинулся к острову Хвара. Два дня штормило, а накануне Молитор прислал в крепость большое подкрепление. Пять дней корабли бомбардировали крепость, но высаженный десант не смог взять крепость. На кораблях кончалась вода и провиант, и Белли снял осаду крепости. Выслушав доклад, адмирал заметил:

— Как вы доложили, ваши подчиненные сражались храбро и умело. Однако на Корцуло вы оставили ничтожно мало войск, и французы отбили эту крепость. На Хваре же надобно было вначале разведать, сколь войска в крепости. Я полагаю, там их около тысячи. С вашим десантом это не под силу. Кроме того, на берегу следовало поставить батарею более крупного калибра, чем вы соорудили. Малые ядра стены не пробили, а лишь жителям урон нанесли. — Сенявин выговаривал не сердясь, доброжелательно. — И последнее: должно было иметь наготове гребные суда, дабы вовремя снять десант без потерь.

Спустя неделю флагман преподал урок успешной атаки крепости Корцуло. С ходу взяв крепость, адмирал поднял на ней русский флаг лишь по просьбе жителей. Он предоставил им полное самоуправление, освободил от всех налогов. На доброе к ним отношение далматинцы ответили решением защищать остров от французов вместе с русскими.

Прошло чуть больше месяца, как сенявинские корабли вошли в Которо, а французы с каждым днем все неуютней чувствовали себя в Адриатике. Прозорлив был русский адмирал. Становилось все труднее, а подчас и невозможно наполеоновским судам безопасно плавать и вдоль побережья, и в открытом море…

Читая донесение Развозова, адмирал радовался: «Вот и первая удача в морской стычке с французами».

А дело было так. Выйдя из Кастельнуово, «Венус» направилась к Триесту. Там часто гостили французские «купцы», снабжавшие войска Молитора в Далмации. Развозов решил начать поиск неприятельских судов на этих коммуникациях. И не ошибся.

На рассвете 20 апреля 1806 года марсовый матрос внезапно крикнул:

— Справа впереди неизвестное судно!

Через минуту-другую Развозов был на шканцах. В предрассветной дымке в пяти-шести кабельтовых виднелся неизвестный корабль. Он шел контркурсом. На верхней палубе чернели стволы орудий.

Солнце еще не взошло, и флаг поднят не был. Времени для размышления не оставалось. «Видимо, канонерка», — подумал Развозов и скомандовал:

— Поднять флаг! Канониров наверх!

По кораблю разнеслась тревожная дробь барабана.

На канонерской лодке, видимо, тоже обнаружили фрегат. На верхней палубе суетились фигурки людей, на гафель нехотя пополз французский флаг…

Корабли начали артиллерийскую дуэль почти одновременно. Первый залп французов лег с большим недолетом. Зато ядра «Венус» сразу же накрыли канонерку. Разлетелась щепа у форштевня, затрепетали клочья порванных парусов.

После второго залпа зачернели пробоины с правого борта, задымилась палуба на полубаке.

Спустя несколько минут канонерская лодка вдруг переменила галс и, усиленно помогая веслами, начала спешно уходить в сторону Триеста. Вслед французам понеслось громкое русское «ура!».

Фрегат поставил все паруса и бросился вдогонку за неприятелем. Но благо до крепости Капо-д'Истрия было недалеко, и изрядно потрепанная, дымящаяся канонерка спаслась, спрятавшись у ее стен под защитой мощных крепостных пушек…

Прочитав донесение, Сенявин распорядился готовиться к походу и той же ночью с эскадрой вышел к острову Корцуло.

Одного вида появившейся на горизонте русской эскадры оказалось достаточно, чтобы французы бежали с острова еще до ее подхода. Бросив артиллерию и припасы, французы спешно переправились на материк и бросились под кров многотысячного отряда генерала Молитора.

Узнав об этом, командир «Селафаила» капитан второго ранга Рожнов обратился к Сенявину:

— Позвольте, ваше превосходительство, поднять наши флаги над крепостью?

Сенявин молчал, не отрываясь от подзорной трубы. Он видел, что от берега отошла лодка с людьми в гражданском платье. Опустив трубу, адмирал повернулся к Рожнову:

— Мы в Далмацию, Петр Михайлович, пришли освобождать народ от ига французского, и негоже нам навязывать жителям сразу же другое ярмо. — Он помолчал и закончил: — Вот ежели они сами изъявят желание — другое дело. Кстати, они, кажется, к нам жалуют.

И в самом деле, Сенявин точно предугадал намерения местных обитателей.

Прибывшая на борт депутация граждан острова первым делом попросила Сенявина:

— Мы слезно молим ваше превосходительство принять нас под защиту России и полностью отдаемся под ваше покровительство.

Пока корабельный квартирмейстер, грек, переводил, Сенявин невольно вспомнил прошлое ионитов с острова Мавры, их радушие и расположение к русским морякам.

— Я согласен, господа. Пусть сами граждане острова определят способы вашего правления. Что касается разных доимок, то употребляйте их по своему усмотрению себе на пользу. Взимать с вас что-либо я не намерен.

Услышав перевод, обрадованные депутаты низко поклонились, некоторые встали на колени, стали о чем-то просить.

— Они просят ваше превосходительство в знак признательности к вам и ручательства за обещанное поднять над крепостью русские флаги.

Сенявин согласно кивнул, а когда депутация ушла, сказал Рожнову:

— Вот вам урок политичности, Петр Михайлович.

Успехи радовали адмирала. Наконец-то получил воплощение в жизнь разработанный им план изгнания французов из Далмации. Значит, он не ошибся в стратегии, правильно выбрал направления ударов и распределил силы. «Изгнав французов из Далмации, — размышлял Сенявин, — мы обезопасим проникновение их на Балканы, к Ионическим островам и далее к Дарданеллам и Босфору. А ведь там, поди, рукой подать и к нашим днестровским границам. И как славно у нас отношения с далматинцами и ионитами складываются. Что значат те навыки, что приобрели мы в прошлую кампанию». Невольно вспомнились добрые связи, которые умело налаживал с местными жителями Федор Федорович Ушаков, терпеливо внушая всем командирам и офицерам — надо строить взаимоотношения на равных правах. Как строго спрашивал с тех, что допускал малейшее бесчинство! С прибытием в Архипелаг он составил обращение к местным гражданам. В Петербурге он получил инструкцию, где предписывалось «склонять к себе греков обнадеживанием в покровительстве и защите». Однако он не допускал пустых посулов, зная, что обещания должны выполняться. Нужно быть мудрым и проницательным. Листы обращения он составил только на греческом языке. Они были «составлены в самых умеренных выражениях, и умеренность сия внушаема мне была опасениями подвергнуть греков жестокому и для нас весьма предосудительному мщению со стороны турок, на случай внезапного примирения нашего с Портой Оттоманской».

Успехи — успехами, но и непорядка достаточно. «Если бы по вине нашенской», — горько усмехнулся Сенявин.

Прибыв на Корфу, он сразу же начал восстанавливать ушаковское Адмиралтейство, корабли требовали немедленного ремонта. Пригодилась сноровка и опыт прежней капитанской работы в портах. Сразу обнаружилась нехватка мастеровых людей. А как он просил Чичагова дать мастеров из Кронштадта! Ведь он хорошо знал, как пять лет назад в этих местах туго пришлось с корабельными припасами. Железо, парусину и такелаж покупали прежде в Триесте, Венеции, Неаполе. Война оборвала эти связи. Не хватало продовольствия, а главное — денег.

Перед отправкой из Петербурга ему оформили аккредитив на венецианский банк, а нынче там неприятель. Наличных денег было мало. Срочно послал в Черное море фрегат «Кильдюйн» за мастеровыми, корабельными припасами, аккредитив переправил в Константинополь, с трудом там оплатили. «Небось не забыл, как Федор Федорович мыкался, каждую копейку считал. Все равно долгов не миновать…»

В каюту постучали. Неожиданно на пороге появился капитан Лисянский. Он ведал хозяйственной частью на эскадре и был чем-то встревожен.

— Ваше превосходительство, прибыл на Корфу транспорт с продовольствием, — начал он.

Сенявин, обрадовавшись, перебил его:

— Наконец-то о нас вспомнили!

Лисянский нахмурился:

— Незадача, ваше превосходительство, большая недоимка привезенного довольствия.

— Как так? — нахмурился Сенявин. — И какая же?

— Извольте, — Лисянский вынул тетрадь, — полторы сотни пудов с лишним муки, сто двадцать пудов мяса, круп разных пудов тридцать…

— Все правильно проверено? Быть может, капитан по пути продал?

— Никак нет, божится, — ответил Лисянский, — но то еще не все, ваше превосходительство. Позвольте вас пригласить выйти на палубу.

Сенявин недоуменно посмотрел на капитана и пошел вслед за ним.

На шканцах боцман расстелил парусину. Возле борта стоял развязанный мешок. Лисянский высыпал из него сухари, сразу пахнуло гнилью. Все сухари были опутаны паутиной, почти на каждом шевелились белые черви.

Сенявин сморщился, сказал боцману:

— Всю эту гниль немедля за борт да парусину постирай как следует. — Повернулся к Лисянскому: — Сколько таких мешков?

— Проверили пару дюжин, и в каждом такая гниль. Весь груз пять тысяч с лишком. Мы их пока не выгружали.

— Верно поступили, — одобрил Сенявин и подумал: «Если все такие припасы, морить людей негоже. Однако в том удостовериться надобно».

— Задержите шлюпку, — сказал он Лисянскому.

Они вернулись в салон.

— Вернетесь на Корфу, составьте подробное обследование комиссией. Пригласите обязательно доктора и капитана транспорта, и чтоб они подписали заключение о непригодности употребления в пищу.

Адмирал кончил писать:

— Вместе с вашим заключением отправьте это письмо адмиралу Траверсе. Подробно опишите сие происшествие и представьте ваше заключение с почтой в Адмиралтейств-коллегию, в Петербург.

— А как быть с сухарями? — спросил Лисянский.

— Так вы не поняли? — удивился Сенявин. — Неужто наших матросов такой гнилью кормить? Весь этот груз отправьте тем же транспортом обратно на Черное море, в порт, откуда пришел. Отдельное объяснение представьте на недостачу муки и мяса.

Лисянский вышел, а Сенявин вспомнил недавнее прошлое. Еще в Севастополе он встречал не однажды корабли из Николаева, приходившие со странным грузом — мукой, пшеницей. Как потом оказалось, эти корабли наряжались по специальным указаниям Траверсе для доставки его личного товара. В Севастополе его перегружали на купеческие суда и с выгодой продавали. Разницу клал себе в карман командующий флотом.

Однажды, уже после отъезда из Севастополя, Мордвинов как-то, смеясь, рассказал Сенявину:

— Нынче был в Министерстве внутренних дел у Кочубея[61], появилась у него забота. С Черноморского флота пришла с почтой анонимная записка, где расписаны художества любезного маркиза. В открытую сказано, что Траверсе посылает в Херсон, Одессу и Севастополь боевые корабли с пшеницей для продажи. Когда же ему осмелились заметить, он ответил, что Черноморский флот для него одного и сотворен. Более того, автор плачется, что ежели этот человек будет командовать, то бедный флот скоро исчезнет.

— Ну и каково действие Кочубея?

— Не знает, с какой стороны подойти к государю, ведь Траверсе его любимчик…

Потом Мордвинов сказал, что Александр посчитал жалобу пасквилем на честного человека…

* * *

Русские моряки обосновались в Адриатике, видимо, прочно, и это давно вызывало нервозность в Париже. Эскадра Сенявина блокировала французские войска на побережье Далмации. На трудных дорогах через горные перевалы французов к тому же поджидали засады черногорцев.

Австрийского посла в Париже Меттерниха[62] срочно вызвал министр иностранных дел Франции. Талейран даже не пригласил посла сесть. Никогда престиж Австрии не падал так низко, как теперь, после поражения при Аустерлице.

— Император возмущен неисполнением Австрией важнейших статей Прессбургского мира. Далмация и Боко-ди-Которо до сих пор в руках русских. Его величество ожидает немедленных действий от брата Франца, чтобы удалить оттуда русские войска.

Краткая аудиенция закончилась. А в эти же дни французский посол Ларошфуко выговаривал Францу:

— Русские должны убраться из Которо без промедления, иначе его величество вынужден будет прибегнуть к крайним мерам.

Посол разговаривал тоном, недопустимым по дипломатическому этикету. Но Франц лишь краснел и отдувался. Еще свежо было воспоминание о том памятном рассвете в Аустерлице, когда он сам явился в палатку Наполеона и чуть не на коленях молил о мире…

— Кроме того, — жестко выговаривал Ларошфуко, — император требует немедленно закрыть все австрийские порты для русских судов и впредь не пускать их туда.

Австрия уступила без раздумий. Из Вены поскакали гонцы по все морские порты — император повелевает удалить все русские суда и не впускать их, применяя даже оружие.

В это самое время Сенявин отправил в крейсерство линейный корабль «Елену» и фрегат «Венус». Теперь которские торговые суда, плававшие с разрешения Сенявина под русским флагом, без опаски шли в Триест. Французские купцы в Венеции и Истрии всполошились — за две недели отряд капитана второго ранга Быченского захватил немало французских судов с ценными товарами на миллион талеров.

Когда он зашел в Триест, то узнал, что австрийский комендант города, генерал Цах, предупредил — все корабли под русским флагом должны сегодня же покинуть порт или их интернируют. Накануне вечером в порт пришли полсотни которских судов под русским флагом с товарами. Для них такой исход означал банкротство.

Быченский немедля сообщил обо всем Сенявину. Получив донесение, адмирал поднял флаг на «Селафаиле» и с тремя кораблями направился в Триест. Он приказал подойти вплотную к крепости:

— Отдавайте якорь в пистолетном выстреле от крепостных пушек.

Он знал, что Цах запретил военным кораблям подходить ближе чем на пушечный выстрел. К тому же выяснилось — австрийцы задержали которские суда и не отпускают их.

Не успели встать на якорь, как на борт поднялся офицер Цаха:

— В силу повеления императора, генерал просит вас отойти от крепости на пушечный выстрел, иначе, — пояснил офицер, — мы вынуждены будем открыть огонь.

Сенявин, улыбаясь, ответил коротко:

— Стреляйте! Я увижу, где ваши ядра упадут, и стану еще ближе.

Смущенный ответом, офицер поспешил уехать. Наступила ночь. Палубы кораблей осветились фонарями. Команды не спали. У заряженных пушек стояли канониры с зажженными фитилями, вокруг кораблей выставили дозорные шлюпки…

Утром Цах прислал своего адъютанта с письмом. Французы требуют удаления русской эскадры, иначе они грозят занять город войсками.

«Положение ваше затруднительно, — написал в ответ Сенявин, — а мое не оставляет мне ни малейшего повода колебаться в выборе. С долгом моим и с силою, какую вы здесь видите, несообразно допустить вас уничтожать флаг, за что ответственность моя слишком велика, ибо сие касается чести и должного уважения к моему Отечеству».

Ответ Цаха явно задерживался, а поздно ночью из Которо пришли тревожные вести: французы заняли соседний Дубровник, сосредоточивают войска и скрытно готовятся наступать на Которо.

Сенявин задумался. Задержись он в Триесте, и все может обернуться бедой.

На рассвете доложили о прибытии австрийских офицеров, посланных Цахом.

— Проси, — кивнул адъютанту Сенявин. Он принял их стоя, давая понять, что разговор будет короткий.

— Генерал еще раз просит вас, господин адмирал, покинуть порт ради дружбы наших августейших монархов, — передали парламентеры.

— Мой выбор сделан, — твердо ответил Сенявин, — и вот последнее мое требование: если спустя час, — он посмотрел на часы, — не будут возвращены суда которцев, вами задержанные, то силою возьму не только свои, но и все ваши, сколько их есть в гавани и в море. Будьте уверены, спустя час я начну военные действия. Однако чтобы сего не произошло, прошу оскорбления чести российскому флагу не чинить, поднять его на всех которских судах и не препятствовать им ни в чем.

Внушение подействовало. Не прошло и часа, как на всех которских судах раздались возгласы «Виват!». Расправляемые ветром, над ними затрепетали российские флаги.

Дубровник, или, как его еще называли, Рагуза, лежал на пути французов из Северной Далмации в Которскую область. Издавна окрест его шелестели безбрежные дубравы. Из дуба выделывали отменные суда, на них хаживали из Венеции к Египту, в Константинополь, в Испанию. Морская торговля приносила славу гончарам и золотошвеям, стеклодувам и виноделам Дубровника. В старину тут оседали славяне, потом потеснились. Нынче обретались здесь и венецианцы-католики, и православные славяне, и мусульмане албанцы. Из века в век менялись покровители края. Византия, Венеция, Оттоманская Порта — в опекунах недостатка не было. Правили же в Дубровнике испокон именитые богатеи — откупщики, ростовщики, купцы. Они поклонялись деньгам, уважали силу.

По пути в Триест Сенявин зашел в Дубровник. Сенаторы, наслышанные о русском адмирале, встретили его почтительно. На море властвовал русский флаг. Они обещали, ежели появятся французы, просить защиты у русских моряков. Но это оказалось уверткой…

Новый командующий французами генерал Молитор получил четкие инструкции Наполеона — далматинский берег Адриатики очистить от русских и завладеть им. Молитор отрядил генерала Лористона[63] с тысячей солдат и направил к Дубровнику.

Не прошло и двух дней после ухода Сенявина, как под стенами Дубровника появились французы. Городской совет беспрекословно открыл ворота Лористону. Такое начало вдохновило генерала. К тому же он посулил сенату города разные выгоды и заручился поддержкой. Вместе с французами на Которо выступил отряд горожан.

До сих пор французы в этих краях маршировали бодро. Но они еще не встречались с русскими. Сенявин предусмотрительно выдвинул вперед егерей генерал-майора Вяземского и отряды Негоша. Южнее Дубровника, у крепости Цавтата, они впервые сошлись в бою с французами. Бок о бок с егерями сражались черногорцы и которцы. Схватка была короткой, но жестокой.

Французы безмятежно продвигались вдоль моря. У стен Цавтаты вдруг оцепенели. Вначале со стороны моря внезапно появились канонерки и начали хлестать огнем по их колоннам. Не успели они опомниться, как со всех сторон на них навалились егеря и стрелки. Французы дрогнули и покатились назад. Вдогонку им летела картечь линейного корабля «Уриил». Шквал огня преследовал их до предгорий Дубровника. Лишь здесь они пришли в себя и остановились. Лористон, получив еще пушек и солдат, укрепился на отвесных скалах.

Июньским утром 1806 года Сенявин, Вяземский и Негош стояли на вершине небольшого холма. Вдали, на горных кряжах, затаились французские батареи. Правее, где горы переходили в перевал, Лористон возвел мощный редут. Напротив высилась громадная гора Бергат.

Всматриваясь в позиции французов, Сенявин нет-нет да и вспоминал вчерашний визит парламентера генерала Лористона. Во время минувших боев черногорцы дрались отчаянно и в пылу сражения часто не брали в плен сдающихся французов. Так докладывал Вяземский. Лористон жаловался на «жестокость» русских солдат, предлагал ему удалить из войск черногорцев и которцев.

Сенявин тут же ответил Лористону: «Вы так ошибаетесь, г. генерал, что я почитаю совершенно излишним опровергать вас. Ваши офицеры и солдаты могут засвидетельствовать, с каким человеколюбием обходимся мы с ними; напротив того, у наших, которые иногда по несчастью делаются пленными вашими, отнимают платье, даже сапоги».

О черногорцах пояснил вразумительно: «Когда увидели они, что неприятель несет огонь и меч в их мирные хижины, их справедливое ожесточение ни моя власть, ни митрополит не в состоянии были удержать от обычая: не давать пощады, резать головы пленникам. По их воинским правилам оставляют жизнь тем, кои, не вступая в бой, отдаются в плен. Впрочем, рагузцы ваши поступают точно как и черногорцы». Напомнил он французскому генералу: «Не вижу конца несчастиям, которые нанесли вы области Рагузской, принуждая жителей сражаться против нас, подвергаете их двойному бедствию». И наконец посоветовал: «Оставьте крепость, освободите народ…»

— Лазутчики сказывают, у Лористона не менее двух тысяч войска, — первым нарушил молчание генерал Вяземский, — вдобавок тысячи три рагузинцев.

Негош покрутил усы:

— Против моих соколов им не устоять.

Адмирал задумчиво смотрел на горы. «Вначале надобно выбить французов из редута — туда пойдут егеря, — размышлял он, — а на штурм укрепленных склонов пустим черногорцев и которцев». Волею судьбы ему впервые выпало руководить сухопутным сражением.

— Сколько у вас егерей, Василь Васильевич? — спросил Сенявин и сам ответил: — Тысяча двести, да прибавьте морской сводный батальон, получится уже тысяча семьсот.

Вяземский согласно кивнул, а Сенявин продолжал:

— У Петра Петровича, — указал на Негоша, — тысячи две с половиной стрелков. Стало быть, всего у нас свыше четырех тысяч. Для атаки маловато, у неприятеля поболее в полтора раза. Однако мы устроим демарш с моря, отвлечем часть сил. — Он показал на самую высокую вершину: — Сия высота господствует над Дубровником, посему считать будем ее головной целью штурма. Вы, Василь Васильевич, соберите офицеров своих и черногорских на рекогносцировку и определите каждому направление штурма. Атаку начнем пополудни в два часа, дав войскам добрый обед.

Договорившись о связи и сигналах, Сенявин ушел на «Селафаил». Там ждали его распоряжений офицеры. Отряду Сорокина из шести судов адмирал предписал артиллерией атаковать крепость Дубровник и остров Марка.

— Будет возможность, Александр Андреевич, выбросьте на остров десант, но понапрасну не рискуйте, — Сенявин посмотрел на Быченского, — вам, Иван Тимофеевич, с «Уриилом» и двумя фрегатами штурмовать порт Кроче с выброской десанта. — Сенявин помолчал, обвел присутствующих взглядом. — В основном уповаю на силу духа служителей наших и милость Божию, — он усмехнулся, — однако на Бога надейся, а сам не плошай.

Закатное солнце уже коснулось горизонта. Пробили склянки. Сенявин собрался на ужин. Вошел Рожнов:

— Ваше превосходительство, шлюпка с берега направляется к «Селафаилу».

Спустя полчаса в кают-компании появился посланник Санковский. Вид у него был утомленный и встревоженный.

— Прошу к столу, — радушно пригласил Сенявин, — отужинайте корабельной каши. — Он не стал расспрашивать Санковского за столом, догадался, что произошло что-то необычное. Так оно и оказалось.

Когда они уединились вдвоем в каюте флагмана, Санковский вынул из портфеля пакет:

— От графа Разумовского — срочная депеша.

Распечатывая пакет, Сенявин вспомнил: как-то Чичагов сообщил ему, что через Разумовского будет иногда посылать срочные депеши… Первые же строчки поразили его не менее, чем полученное три месяца назад повеление возвратиться на Черное море. Сенявин еще не получил ответа на свои донесения царю о захвате Которо и надобности удержать его, и вот пожалуйста — Разумовский предлагает незамедлительно сдать Которо австрийцам. Сенявин непонимающе посмотрел на посланника. Тот вздохнул, развел руками:

— По имеющимся у меня бумагам, ваше превосходительство, граф Разумовский сообщает, что государь направил в Париж статского советника Убри[64] для переговоров с Бонапартом…

— На предмет чего переговоры, позвольте узнать? — спросил Сенявин.

— Убри уполномочен вести переговоры о мире.

— Ну и пусть на здоровье занимается дипломатией, — лукаво усмехнулся Сенявин. — Мы-то здесь при чем? — Спрашивая, адмирал загодя знал ответ посланника, но вида не подал.

— Видите ли, ваше превосходительство, — вкрадчиво продолжал Санковский, — Убри имеет полномочия в качестве условий мира с Бонапартом уступить французам Которо и убрать наши войска из Далмации и островов.

Сенявин нахмурился.

— Нынче для меня граф Разумовский и советник Убри не указ. Пока мне не поступит повеление его величества, никаких действий предпринимать я не намерен.

Посланник хотел что-то возразить, но Сенявин мягко остановил его:

— Назавтра назначено наступление на французов, господин советник, так вы уж поберегите себя и соблаговолите нынче же съехать на берег и отправиться в Которо. Мы встретимся там через неделю и продолжим беседу. — Прощаясь, Сенявин предупредил: — Прошу вас известие сие держать в тайне от всех.

Утром, после подъема флага, Сенявин съехал с корабля. Шлюпка еще не пристала к берегу, как оттуда послышались разрозненные выстрелы. Отдельные отряды черногорцев, карабкаясь по кручам, вступили в перестрелку с французскими аванпостами. Искусно прячась за скалами, они метко поражали солдат, которые, не видя противника, ударились в панику.

Общий штурм начался в два часа. Овладев аванпостами, черногорцы устремились к вершинам, но там их остановил картечный огонь замаскированных пушек. На этих редутах оборонялись солдаты генерала Дельгога. Он считал, что его позиции неприступны. Действительно, начавшаяся мощная канонада сотен корабельных орудий вреда им не принесла — ядра сюда не долетали. Через час Дельгог под прикрытием артиллерии сделал удачную вылазку. Его солдаты атаковали черногорцев, потеснили их большой отряд, отрезали и прижали к пропасти. Французы уже праздновали победу, как вдруг за спиной у них раздалось русское «ура!». На помощь пришла колонна егерей майора Забелина. Штыковой атакой егеря смяли французов, опрокинули и большинство уничтожили.

На исходе четвертого часа сражения Лористон получил донесение Дельгога — русские отброшены и до наступления ночи будут разгромлены. Но Дельгог поспешил, приняв черногорцев за русских. Не успел Лористон дочитать донесение, как услышал сильный шум на высокой горе Святого Сергея. Невооруженным глазом было видно, как беспорядочно катились вниз французы, а на вершине показались русские знамена. Дельгог просчитался и поплатился за это своей жизнью. Он погиб в этой атаке и уже не видел позорного бегства своих солдат.

Лористон с досады скомкал донесение Дельгога и отшвырнул его в сторону.

«Какой позор, непобедимые солдаты императора отступают перед какими-то русскими, разбитыми наголову всего полгода назад под Аустерлицем», — подумал он и отрывисто скомандовал адъютанту:

— Прикажите резервному батальону сбросить русских с вершины горы. — Он вскинул руку, указывая на соседний скалистый пик.

На его кручах, прижатые к скалам, отчаянно бились егеря капитана Бабичева и черногорцы с превосходящими во много раз французскими отрядами. Подоспевший батальон внезапным ударом еще больше потеснил русских егерей, и казалось, вот-вот французы взберутся на крутизну и оседлают вершину.

…Со шканцев «Селафаила» Сенявин наблюдал, как черные шапки французов все ближе подбирались к макушке горы, пытаясь опрокинуть егерей и черногорцев. «Что-то князь мешкает, пора бы ему помочь егерям. Еще несколько шагов назад — и все потеряно», — подумал адмирал и распорядился изготовить катер на берег.

Артиллерийская атака кораблей порта Кроче между тем успешно продолжалась. Десант моряков выбил французов с верфи, захватил морской арсенал. Только что Рожнов доложил, что пленено более двадцати вооруженных судов и десятки требак и лодок.

— Продолжать поддерживать десант пушечным огнем, пока французы не оставят всех позиций вокруг порта, — приказал Сенявин перед уходом…

В эти минуты князь Вяземский, по натуре далеко не храбрый и не решительный, нервничал. Главнокомандующий Сенявин перво-наперво ставил главную задачу — овладеть господствующими высотами, а сейчас одна из них могла оказаться вновь в руках неприятеля.

— Немедля ко мне с Кличкой и Раненкампфом, — крикнул он своему поручику Красовскому…

Спустя несколько минут трое самых храбрых его офицеров во главе двух рот егерей устремились бегом на выручку Бабичеву.

Когда катер Сенявина подошел к берегу, с вершины горы уже неслось усиленное сотнями охрипших глоток егерей и черногорцев, перекатываясь по склонам, ликующее «ура-а-а!».

Егеря подоспели вовремя. Когда, казалось, французы уже достигли желанной вершины, откуда-то сбоку, из-за камней, вдруг ворвались русские…

Со штыками наперевес, они лавиной обрушились на французов, круша и разбрасывая все на своем пути. Ошеломленные солдаты Лористона, безуспешно пытаясь сдержать навалившихся на них егерей, начали медленно скатываться под кручу. Не давая им опомниться, егеря смяли их ряды и на их плечах ворвались в первую линию редутов.

Воспрянувшие стрелки Бабичева и черногорцы ударили с фланга, захватили вторую линию редутов и ворвались на стрелявшие в упор картечью батареи…

Когда через час Сенявин добрался до Вяземского, пушечная и ружейная стрельба почти затихала, лишь кое-где вспыхивали дымки и доносились хлопки случайных выстрелов.

Разбитые французы по всем направлениям оставили свои позиции и бежали под защиту крепостных стен.

Вяземский встретил адмирала с какой-то растерянной улыбкой, словно не веря успешному исходу сражения.

— Ну вот, ваше превосходительство, кажется, и мы поколотили француза.

Сенявин рассмеялся:

— Не только поколотили, но и погнали прочь. Ишь как стрекача задали, да и потеряли не одну сотню. Не завидую я сейчас Лористону, как он будет оправдываться перед Наполеоном. — Помолчав, добавил: — Такого еще в Европе в минувшие кампании не случалось. Русские побили французов.

Поднявшись на вершину Святого Сергея, он долго рассматривал лежавшую внизу крепость, ее окрестности. Потом повернулся к морю, где лежали в дрейфе корабли эскадры, заперев все подступы к Дубровнику.

— Теперь Лористон у нас на прицеле и деваться ему некуда, Василь Васильевич, — опустив трубу, проговорил Сенявин. Он взял Вяземского под руку и подвел к небольшой площадке: — Надобно, не теряя времени, начать отсюда бомбардировать крепость, пока мы обложили французов со стороны моря и помощь к ним еще не поспела.

— Ну, пушки сюда, пожалуй, не втащить, — заглядывая под откос, поморщился Вяземский.

Сенявин укоризненно взглянул на него:

— Егерям будет сие не под силу, а сотни три-четыре матросов справятся. — Отмерил несколько шагов. — Здесь установим два единорога корабельных, а чуть пониже, на уступе, поместятся карронады. Ну, а свои мортиры вы, генерал, обустройте где-нибудь поблизости.

Возвращаясь на корабль, он распорядился отыскать и перекрыть водопровод, ведущий в Дубровник.

Далеко за полночь адмирал закончил донесение в Петербург, императору:

«…Сражение, бывшее 5 числа июня, доказало французам, что для храбрых войск вашего императорского величества нет мест неприступных, ибо они везде разбили неприятеля…»

Спустя неделю загрохотали единороги, карронады и мортиры, посылая на Дубровник сотни ядер, бомб, брандскугелей. В городе поползли слухи, что Сенявин скоро начнет решающий штурм крепости. Прекратилась подача воды, запасов продовольствия хватало на несколько недель. Нобили стали поговаривать о сдаче города.

Казалось, сенявинский план полного изгнания французов из Далмации близок к осуществлению, но судьбу Дубровника предопределили события, происходившие за тысячи километров отсюда.

Когда Сенявин приехал на позиции егерей, генерал-майор Вяземский встретил его встревоженно:

— Ваше превосходительство, несмотря на зримые потери, все же у Лористона в крепости солдат поболее наших намного, и не дай Бог Молитор устроит нам какую-нибудь западню.

Сенявин молчал, невозмутимо вышагивая вдоль растянувшихся на многие километры осадных позиций, отвечая на приветствия матросов, егерей, черногорцев.

Выждав, Вяземский продолжал разговор:

— Положение наше усложняется недостачей осадных войск, а кроме того, — князь понизил голос, — черногорцы начали самовольно оставлять редуты и расходиться по домам. Кто-то пустил слух, что наши войска вот-вот уйдут из Дубровника, покинут Которо навсегда и сдадут его австрийцам.

— Об этом мне ведомо, князь. — Сенявин остановился.

Неделю назад ему доложили, что в Которо уже известно о переговорах русского императора с Наполеоном.

— И то, что слухи такие достигли Которо, тоже знаю. Но поймите, что Дубровник — это сердце Далмации. И ежели все черногорцы уйдут, мы все равно останемся хозяевами. Взгляните сами. — Сенявин показал на единственную дорогу из крепости. — Путь этот и сама крепость под прицельным огнем наших пушек. С другой стороны — турецкие владения, оттуда французы не пройдут, турецкий паша меня сам заверил, что французов не допустит. В случае же помощи Молитора и возможной вылазки неприятеля у нас надежный щит на море. — Адмирал кивнул на белеющие паруса эскадры. — До порта Кроче ходу не более часа. Корабельные пушки надежно прикроют и отход, и погрузку войск на суда.

Слушая адмирала, Вяземский сомнительно качал головой. Видимо, не верил в полное морское превосходство над французами и в преимущество данной ситуации. Возможно, потому, что раньше, по службе, не приходилось совместно действовать с моряками.

— И все же, ваше превосходительство, — осторожно заметил генерал, — внезапная вылазка французов может лишить нас всей артиллерии. — Вяземский кивнул на батарею. — Пушки-то мы скоро отсюда не уберем, бросать придется.

Сенявин понимающе посмотрел на генерала.

— Это, князь, пожалуй, верно. Но при этом пушки все, — Сенявин быстро окинул взглядом батарею, — стоят не более тысячи червонцев. В случае их потери я вину приму на себя. Но главное нам — людей вывести из-под удара вовремя. В успехе этого дела я не сомневаюсь.

Покидая позиции, адмирал отвел в сторону командира батареи капитан-лейтенанта Дмитриева:

— На войне всякое бывает. Ежели французы вдруг вылазку успешную произведут и атакуют батарею, так вы немедля пушки заклепывайте. А те, что не успеете заклепать, — Сенявин кивнул на отвесную скалу, — бросьте в пропасть.

Дмитриев лихо вскинул руку к шляпе.

— Неприятелю, ваше превосходительство, ни одной исправной не достанется.

Между тем Лористон в крепости приходил все в большее отчаяние. Он не ожидал такого исхода. Войск у него действительно больше, чем у русских, но в крепости нет воды — ее отрезали, на исходе провиант. Французов может выручить только отряд Молитора. Но он послал уже нескольких гонцов к генералу, а ответа нет.

Неожиданно Лористону доложили, что многие отряды черногорцев начинают покидать позиции. Оказалось, кто-то принес весть — русские должны сдать Которо то ли австрийцам, то ли французам. Услышав об этом, большинство черногорцев, не слушая Негоша, стали разбредаться по домам, отводить отряды в сторону Которо.

А через две недели прибыл лазутчик от Молитора, и Лористон воспрянул. Молитор сообщал, что на днях произведет внезапное нападение на русских со стороны турецких владений. Он уже договорился с турецким пашой, и тот без проволочек пропустит французов.

24 июня, как всегда, батареи с утра обстреливали Дубровник, выпустили около сотни ядер и брандскугелей.

После полудня задремавшего было в палатке Вяземского неожиданно разбудил адъютант.

— Ваше превосходительство, подле турецкой крепости замечено движение французов.

Как был, в расстегнутом сюртуке, князь выбежал из палатки. День стоял ясный, солнечный. Возле турецкой крепости, стоявшей на вершине, километрах в семи, невооруженным глазом были видны колонны французов. Змейками они растекались, спускаясь к дороге. «Вот каналья Молитор, — подумал князь, — никак, обвести нас хочет и отрезать от Которо».

Тут же Вяземский отправил гонца с тревожной вестью к Сенявину.

На «Селафаиле» сигнальный матрос обнаружил французов почти одновременно с пикетами — Сенявин приказал круглые сутки наблюдать за турецкой крепостью, которая хорошо просматривалась через лощины с кораблей, стоявших на рейде.

На шканцы Сенявин вышел одновременно с Рожновым.

— Как всегда, коварные янычары нас предают без совести, — вздохнул Рожнов.

— Что верно, то верно, — согласился Сенявин, наблюдая в подзорную трубу за французами, которые все новыми колоннами беспрерывно появлялись из-за крепостных стен и спускались в лощину. «Сдается, у Молитора тысячи три войска, и он намерен отрезать наши войска с юга. Пожалуй, нынче осада Дубровника нам будет не под силу и потери станут бессмысленными. К вечеру Мармон[65] будет у наших позиций, однако надобно его провести». Сенявин подозвал адъютанта.

— Поспешите к Вяземскому и передайте ему: войскам отходить для посадки на суда в Кроче, и пусть направит небольшой отряд для ложного маневра. Все это изложено в записке. — Адмирал передал адъютанту конверт.

Приказание Сенявина генерал встретил недовольно. Войска строились для марша по дороге в Цавтату и дальше берегом в Которо. В это время подбежал, весь мокрый от пота егерь, посланный Бабичевым.

— Ваше превосходительство, — едва переводя дыхание, выпалил он, передавая пакет, — француза видимо-невидимо. Прет без удержу. Капитан Бабичев наказали передать, что не управится.

Вяземский с досадой прочитал записку Бабичева. Тот сообщал, что французы его теснят, видимо, их не сдержать, и он начинает отходить к Цавтате. «Стало быть, Сенявин прав, — размышлял Вяземский, — иного пути, кроме как морем, у нас нет. Только каким образом все это обернется? Только бы еще не ударил Лористон…»

Собрав офицеров, он наметил маршрут отхода и прикрытие.

— Двигаться только лощинами, скрытно, — объявил он в конце. — Кивера всем снять, дабы неприятель нас не обнаружил.

Неподалеку, на площадке, раздавались громкие крики — матросы и егеря на канатах тянули к пропасти пушки, которые не успели заклепать. Генерал подозвал майора Велисарова:

— Берите батальон егерей, роту мушкетеров и демонстративно маршируйте по дороге в Цавтату. Ваша цель навести Молитора на ложный след — пусть думает, что мы отходим вдоль берега.

Эвакуация, как и задумал Сенявин, прошла успешно. Молитор, следивший за отрядом Велисарова, ожидал русских на прибрежной дороге, ведущей в Которо.

Трехтысячный отряд русских войск без единого выстрела подошел в сумерках к берегу. Сразу же гребные суда начали перевозить их на корабли. И лишь тогда Молитор, а за ним и Лористон из Дубровника бросились к месту посадки. Но было уже поздно. Огонь из фальконетов со шлюпок, меткие залпы и штыковая атака отряда прикрытия отогнали французов от берега. Когда уже в темноте последняя шлюпка подошла к «Уриилу», Сенявин при свете кормового фонаря взглянул на часы и сказал Вяземскому:

— Всего лишь полтора часа с четвертью заняла вся амбаркация. Превосходно, Василий Васильевич. К тому же при этом мы не потеряли ни одного человека.

Утром, когда подсчитали, оказалось, что из всех войск лишь десять человек пропало без вести, а один солдат был ранен.

Летом в будний день, как нынче во вторник, которский рынок привлекал много торговых людей из разных мест и обычно мало чем отличался от воскресного. Сплошь заполненные торговые ряды уставлены венецианскими изделиями из узорчатой парчи, чеканной посудой, местными гончарными и стеклянными изделиями, товарами из Сицилии, Сардинии и далекого Константинополя. Правда, в такие дни бывало меньше покупателей, но сегодня сотни возбужденных которцев заполнили рынок с раннего утра. Тут и там возникали жаркие дискуссии, горячо обсуждали внезапную новость, невесть как проникшую в город:

— Которо будет отдан французам!

К полудню тысячная толпа направилась в город, на площадь перед собором. Отовсюду неслись возмущенные голоса:

— Не хотим Бонапарта! Беритесь за оружие! Лучше смерть, чем позор! — кричали со всех сторон.

— Русские! Только русские братья могут спасти нас! — все громче раздавалось на площади.

Едва «Селафаил» стал на якорь у крепости Кастель-нуова, чтобы прикрыть вход в Которскую бухту, как подошли лодки с депутациями от жителей Которо. Тридцать депутатов города и окрестных общин пожаловали к Сенявину. Адмирал пригласил всех в кают-компанию. Войдя, они продолжали стоять и затем поклонились адмиралу. Вперед выступил седобородый, видимо, самый пожилой и уважаемый которец.

— Наш препочетный начальник и покровитель, — начал он торжественно, — услышав, что государю угодно отдать нас французам, мы, предав все огню, согласились оставить отечество и следовать повсюду за твоим флотом. Пусть одна пустыня, покрытая пеплом, насытит жадность Бонапарта, пусть он узнает, что храброму славянину легче скитаться по свету, нежели быть его рабом. — Старец вздохнул, переводя от волнения дыхание, и все согласно закивали.

Сенявин слушал без переводчика. За многие месяцы этой кампании он довольно сносно выучился говорить и понимать не только по-здешнему, по-которски, но и по-итальянски. Невольно волнение жителей передалось и ему. А старец продолжал:

— Мы решили с оружием в руках защищать свою независимость и готовы все до единого положить головы свои за отечество. — Он на минуту передохнул. — Защищая его, не пожалеем крови своей, пусть могильные кресты напоминают потомству нашему, что мы славную смерть предпочли постыдному рабству и не хотели другого подданства, кроме российского. — Старик закончил, свернул свиток и с поклоном вручил его адмиралу.

Сенявин обнял его и, поблагодарив всех легким поклоном, сказал:

— Достопочтенные граждане, передайте которцам слово русского адмирала — мы не собираемся покидать вас в тяжкую годину.

Все радостно загудели, а Сенявин подумал: «Сколь велика ноша на плечах моих, сие одному Богу известно, но этих людей я не покину в беде». Проводив жителей, он, не откладывая, написал царю:

«Жители Боко-ди-Которо, будучи извещены о решении вашего императорского величества отдать их провинцию, присылали ко мне сего дня депутатов с просьбами и протестами их. Депутаты сии, заливаясь слезами и рыдая, еще изустно меня просили быть заступником их перед вами, всемилостивейший государь. Дерзаю и я о всемилостивейшем покровительствовании вернейшей сей провинции…»

Реляция в тот же день ушла в Петербург и где-то на полпути разминулась с курьером, доставившим наконец-то желанный ответ из столицы. Сенявин оказался прав, и Александр одобрил его действия:

«Во уважение я побуждаюсь отменить мое повеление о возвращении вашем со вверенными управлению вашему судами к Черноморским портам, — именной рескрипт подтверждал его правоту. — Поручаю вам употребить достаточную часть вверенных вам сил наших, как морских, так и сухопутных, на удержание Боко-ди-Которо и на воспрепятствование французам овладеть сим постом».

Однако дальше рескрипт толковал о том, что вот-де австрийцы наседают, просят отдать Которо французам, а они наши союзники. Ежели, мол, обстоятельства переменятся, то об этом сообщит граф Разумовский, и надобно с этим сообразовывать свои действия.

Рескрипт оказался длинным и мудреным, но, дочитав до конца, Сенявин сделал свой вывод: «Государь меня хвалит, и я все-таки поступил правильно. Посему и впредь места эти должно удерживать».

Между тем на места эти все пристальней с неудовольствием посматривал Наполеон. Вспоминал неудачу в Египте, потерю Корфу и других островов, а нынче русские оседлали материк… Он твердо стоит уже на берегах Вислы, три четверти Европы у его ног, надменная Британия заигрывает с ним, император Александр ведет переговоры, а где-то рядом, под боком, довольно давно назойливо зудит которская заноза.

И на берега Которской бухты начали один за другим являться сановные посланцы и курьеры европейских дворов, стремясь поглотить без остатка добытое дорогой ценой. Первыми к русскому адмиралу прибыли австрийские войска.

— В знак дружбы к нашему императору ваш император Александр повелел сдать нам Которо, — напыщенно начали разговор гости.

«Это походит на игру в лапту — кто быстрей добежит: они или французы. Однако выглядит забавно», — слушая эмиссаров, думал Сенявин.

— Но, право, господа, пока французы в Дубровнике, я никак не могу покинуть Которо. Вот если Лористон уйдет из Далмации, тогда другой разговор, — Сенявин нарочно тянул время. Вчера он получил секретную депешу от Разумовского. Тот сообщал, что покидать Которо нельзя до особых предписаний. Раньше он-де вынужденно предлагал официально обратное, чтобы оправдаться перед австрийцами.

Тем временем граф Лепин отправился уговаривать Лористона уйти из Дубровника, но тот наотрез отказался.

Возвратившись, Лепин умолял теперь Сенявина:

— Наполеон грозит занять Триест и Фиуму, если вы не покинете Которо. Наш император готов обезопасить вас от французов и прислать сюда войска.

— Видите ли, граф, такое действо, быть может, и возможно, однако мне необходимо указание моего императора, — отпарировал Сенявин и подумал: «Бонапарт себе на уме, а у меня свои соображения, наиглавнейшее — получить выигрыш времени. Курьер скачет в Петербург полтора месяца да столько же обратно. Там, глядишь, все обернется по-иному».

Несколько успокоился и Лепин и начал сноситься с австрийским императором, а в Которо произошли новые события.

В бухте на быстрой требаке под белым флагом появился курьер из Парижа, французский капитан Тахтерман. Он привез письмо от статского советника Убри. Французы спешили.

«Честь имею сообщить вам, — писал Убри, — согласно полномочиям, данным мне его величеством императором, нашим августейшим государем, я сегодня подписал окончательный мирный договор между Россией и Францией. Должно отдать Наполеону Боко-ди-Которо, Рагузу, Черногорию, Далмацию».

Сенявин нахмурился: «Час от часу не легче».

«Тем более, — продолжал Убри, — приглашаю ваше превосходительство поспешить с этими мерами, задержка с вашей стороны может нарушить спокойствие различных государств Европы».

Сенявин пристально посмотрел на курьера. Тот нетерпеливо ерзал в кресле. «Однако и мы не лыком шиты», — усмехнулся Сенявин.

— Позвольте ваши полномочия от статского советника Убри.

Капитан вмиг преобразился, спесь слетела с него, и он растерянно заморгал:

— Но я не имею таких бумаг…

— В таком случае, — Сенявин был невозмутим, — для меня недействительны ваши известия, равно как и это письмо. Честь имею. — Адмирал встал. — Вы, кажется, спешите в Анкону?

Французский офицер вышел, Сенявин вызвал Рожнова:

— Петр Михайлович, срочно пошлите шлюпку к Сытину и передайте, пускай немедля вступает под паруса и следует на видимости за требакой. Надо проследить, куда направится сей парижский курьер…

Вслед за французом появились австрийские эмиссары. Они пронюхали, что в Париже подписано соглашение, и торжествовали, но Сенявин остудил им пыл:

— Сие оказался заштатный гонец, без доверенности и полномочий русского посла. К тому же вместо Анконы, как он говаривал, коим-то образом направился в Рагузу к Миолету.

Расстроенные австрийцы удалились, а на следующий день прислали официальную ноту.

Читая ее, Сенявин рассвирепел: графы грозили, что имеют повеление силой взять Которо. Он вызвал адъютанта:

— Передайте на «Азию» — командиру явиться ко мне.

Прибывшему Белли он сказал:

— Установите надзор за всеми австрийскими судами, считая их неприятельскими. Ежели попытаются произвести высадку на берег, воспрепятствуйте пушками.

А Париж не давал опомниться, с разных сторон настырно теребил Сенявина. На эскадру один за другим прибыли курьеры. Из Парижа от Убри — русский штабс-капитан Магденко, второй из Рима, от принца Богарне, пасынка Наполеона, вице-короля Италии. Магденко привез точно такой документ, какой имел Тахтерман. Когда адмирал прочитал его, Магденко сообщил:

— Статский советник изустно просил ваше превосходительство поспешить со сдачей Которо.

Сенявину было не привыкать:

— Ступайте отдохните, капитан, а советнику передайте, что договор сей силы не имеет до утверждения его государем.

Не успел Магденко сойти с корабля, как адъютант доложил:

— Бриг под французским и белым флагом входит на рейд.

Спустя час в каюту вошел посланец из Рима с письмом от Богарне.

«Господин адмирал, — извещал принц, — спешу предупредить вас, что только что заключен мир между его величеством императором Франции, королем Италии, моим августейшим отцом и повелителем, и его величеством императором всея России. В нем предусмотрено немедленное прекращение военных действий, о чем вы получите предписание с курьером. Прошу сообщить сие французскому командующему, чтобы все военные действия прекратились тотчас».

В вечерних сумерках на рейд пришло еще одно судно из Италии, с другим гонцом.

— Полковник Сорбье, — отрекомендовался он Сенявину, — честь имею представлять его величество вице-короля Италии принца Богарне.

Вице-король писал вдогонку: «Только что получены депеши господина де Убри, адресованные вам, — читал Сенявин, — равно получены и депеши для Лористона; документы передаст и вам и Лористону мой адъютант полковник Сорбье».

Отложив письмо, Сенявин сказал:

— Мир всегда приятней войны, господин полковник.

Сорбье откланялся. Он спешил обрадовать приятной вестью Лористона.

«Что сейчас скажет русский упрямец, деваться-то ему некуда», — торжествовал Лористон, прочитав депешу из Рима. Но он не знал характера адмирала Сенявина.

За визитами курьеров к русскому командующему зорко следили с австрийского брига, и на смену полковнику Сорбье на следующий же день появился дуэт графов. «Теперь по мирному соглашению Которо нам возвратят», — убежденно проговорил Беллегард своему спутнику, поднимаясь с одышкой по высокому трапу «Селафаила». Радужное настроение, однако, скоро улетучилось.

— Позвольте, господа, — недоуменно спросил их Сенявин, — по какому праву я должен сдать Которо вашему императору? В тех статьях, что я имею, сказано о передаче города Наполеону.

Австрийцы переглянулись, а Беллегард оскорбленно произнес:

— Мы официально протестуем против незаконной передачи Которо французскому императору.

— Я разделяю ваше положение и даже сочувствую вам, но, увы, — Сенявин изобразил на лице сожаление, — поделать ничего не могу. И потом, — успокоил он австрийцев, — статьи эти исполняться не будут, пока я не получу утверждения их моим императором.

Обескураженные визитеры продолжали настаивать, и адмирал, решив, что пора кончать эту канитель, сухо заявил:

— В таком случае прошу вас впредь обращаться по всем вашим претензиям не ко мне, а к господину Санковскому. Он ведает всеми дипломатическими переговорами, а я человек военный.

Когда австрийцы ушли, Сенявину вдруг пришла мысль употребить их возмущение на пользу дела. И как бы помогая его намерениям, произошли следующие события. Вошел адъютант и доложил:

— Требака под французским флагом входит на рейд.

«Кого это еще нелегкая несет? — подумал Сенявин. — Может, гонец от Лористона?»

После подписания соглашения в Париже две недели назад военные действия приостановились, и с французами велись переговоры. На этот раз пожаловал сам Лористон.

Адмирал встретил его радушно, и тот ответил любезно:

— Наши императоры договорились о мире. Нам следует им подражать.

«Тебе-то уже и праздник. Не было ни гроша, да вдруг алтын, — размышлял Сенявин, глядя на французского генерала, — однако радость твоя преждевременна».

— Нынче посетили меня австрийские эмиссары, — начал после обмена любезностями адмирал, — и требуют сдать им Которскую область, как принадлежащую Австрии. В том я усматриваю резон.

Лицо генерала вытянулось.

— Но это противоречит договору, — раздражаясь, ответил он, — нам следует соблюдать уже подписанные документы.

— Смею уверить ваше превосходительство, что я придерживаюсь того же мнения, — хладнокровно согласился Сенявин, — но, пожалуй, с австрийскими претензиями сподручнее разбираться дипломатам. Я передам нашему посланнику господину Санковскому, как только он выздоровеет, чтобы запросил инструкции.

Слушая русского адмирала, Лористон досадовал: «Как умело, однако, уводит он разговор в сторону, не отвечая по существу». И он спросил прямо, в лоб:

— В какие сроки вы предполагаете сдать Которо?

— Ежели не произойдет чего-либо непредвиденного, в середине августа, — невозмутимо ответил Сенявин.

Лористон уехал несколько успокоенный. Впервые переговоры приобрели реальные контуры, хотя он добивался большего.

Вечером Сенявин послал записку Санковскому с настоятельной просьбой: «В ближайшие две недели уклониться от встреч как с австрийцами, так и с французами. Скажитесь хотя бы больным, но их всячески избегайте».

От адмирала Лористон, не заходя на позиции, направился в Дубровник. Там его с нетерпением ожидал новый начальник Лористона, генерал Мармон.

— Сенявин настроен довольно прохладно, — с негодованием сообщил ему Лористон, — несмотря на мир, подписанный в Париже, он не предпринимает попыток для передачи нам Которо. И вообще Сенявин разговаривал со мной намеками и уклончиво.

Тревога Лористона непроизвольно передалась и Мармону. Ему, одному из лучших своих генералов, Наполеон поручил разрубить все более затягивающийся узел на Адриатике. И Мармон старался. Используя передышку, он, по совету Наполеона, подослал своих людей к Негошу и его помощникам. Лористон даже предложил ему от имени императора стать патриархом всей Далмации, но все было напрасно.

— Вероятно, русский адмирал на что-то надеется и выигрывает время, — в раздумье проговорил Мармон, — мы подождем немного и напомним ему наши законные требования.

В самом деле, передышку Сенявин использовал, чтобы пополнить запасы, укрепить редуты на подступах к Которо и крепости. Он отослал малорасторопного Вяземского на Корфу и вместо него назначил генерала Попандопуло, командира мушкетерского полка и греческого легиона на Корфу. Тридцать лет верно служил он России. Штурмовал Очаков, Бендеры, Аккерман. Прибыв в крепость Кастель-нуово, прикрывающую Которскую бухту, он в тот же день осмотрел укрепления и начал сооружать новые редуты.

Между тем к Сенявину приехал взволнованный Санковский:

— Ваше превосходительство, в Вену пришла депеша от нового министра иностранных дел фон Будберга. Он пишет, что Которо должно без промедления сдать австрийцам.

Сенявин усмехнулся, молча достал из секретера бумагу и протянул Санковскому:

— Полюбуйтесь, что о том же уведомляет меня мой министр Чичагов. Будто сговорились, все они толкуют об одном — только бы потрафить австрийцам ли, французам ли, — адмирал сокрушенно покачал головой и вздохнул, — невдомек, видимо, им, сколь трудов и крови за сии земли отдано, чтобы попросту подарить их неприятелю.

Прошла неделя, и опять пожаловал Лористон. На этот раз он вел себя холодно и первым делом спросил, когда же адмирал намерен передать которские крепости. Время была выиграно, и Сенявин ответил без обиняков:

— По сей день я и не думал сдавать крепости кому-либо без получения указаний моего государя.

Лористон удивленно вскинулся. Неожиданный ответ изумил его и пришелся явно не по вкусу.

— Но, ваша честь, договор подписан полномочным представителем императора Александра.

— Ваше превосходительство замечает верно, — едко ответил Сенявин, — однако нет еще примеров в истории, чтобы выполнение договоров могло иметь место прежде утверждения их монархами. — Дипломатическими способностями Сенявин явно превосходил своего собеседника.

— Свидетельствуя свое уважение вашему превосходительству, я сожалею о потерянном времени. — Лористон встал, видимо убедившись в твердости адмирала и бесполезности дальнейшего диалога. — Я опасаюсь, что от ваших отсрочек могут произойти опасные последствия для Европы, и они навлекут на государя вашего большие неприятности.

Лористон откланялся и ушел.

Сенявин вышел на балкон и задумчиво посмотрел вслед удаляющейся требаке. Вечерние сумерки опускались на море и берега. Медленно оседая, с гор сползала пелена густого, мрачного тумана, обволакивая высокие крепостные стены, поглощая одну за другой черепичные крыши множества построек, приютившихся в долине.

«Думается, истина должна восторжествовать. В самом деле, Бонапарт узурпирует по частям Европу, мало-помалу подбирается к нашему Отечеству, как ненасытный аспид. Успокоят ли его алчность малые кости, вроде Которо? Нет, не миновать схватки с ним, — размышлял адмирал. — Быть может, этот французский генерал в чем-то и прав. Но мог ли я поступить иначе? Мой долг до последнего предела использовать все средства, чтобы устранять несправедливость. Ставки слишком высоки, а права далеко не равные. С одной стороны, договор с Парижем, австрийские эмиссары, французские генералы, вице-король Италии домогаются как можно быстрей изгнать отсюда русский флаг. С другого фланга атакуют оба петербургских министра, послы и посланники… И все против него одного. Почему же он стоит на своем? Да потому, что пролита кровь! И не ради корысти, как это делали австрийцы или французы. — Невольно Сенявин перевел взгляд на берег. Там сквозь туман еще кое-где проглядывали алые крыши. — И разве можно забыть лица этих людей, молящих о помощи?..»

Вахтенные матросы зажгли гакабортные фонари на высокой корме. Мерцающий свет упал на площадку балкона, и тусклые блики затрепетали на потревоженной ветром и первыми каплями дождя поверхности моря. Сверху донесся мелодичный звон корабельного колокола. Пробили две склянки. Наступало время вечерней молитвы…

К утру распогодилось, из-за гор показалось солнце. Начиналась последняя неделя последнего летнего месяца, августа.

На «Селафаиле» подняли сигнал: «Командующий приглашает младшего флагмана». Сенявин предчувствовал приближение неминуемой схватки с французами. Как всегда в таких случаях, держал совет с Сорокиным. По карте они вместе еще раз уточнили позиции французов, возможные варианты их вылазок, прикинули, как и где с большей пользой применить корабли. Сорокин, показывая на позиции французов, встревоженно сказал:

— Едва перемирие объявилось, Дмитрий Николаевич, шебеки французские с транспортами зачастили в Дубровник. Видать, подкрепление доставляют из Венеции.

— Об этом же и Попандопуло сообщает. У Цавтавы на французских редутах каждодневно не менее роты прибывает французов. — Сенявин отчеркнул на карте вход в бухту. — Лористон исподтишка сооружает батарею в двух милях от крепостей. Надобно завтра подойти поближе к берегу и отогнать французов. Пускай знают честь, глядишь, авось и пушки нам достанутся.

— А что же с перемирием? — осторожно спросил Сорокин.

— А вы прикажите стрелять только в сторону, они поймут. Мыслю, что ждать осталось не долго. Вы будьте готовы, чуть что, немедля блокадой обложим Дубровник, пресечем коммуникации французов. — Сенявин, размышляя, помолчал и в раздумье проговорил: — Нам о другом забывать нельзя, как бы Порта проливы не заперла. Худо-бедно, черногорцы еще помогают припасами. — Он оживился. — А славно было бы, ежели бы Бонапарт обратил свои силы в Европе в другую сторону.

Предосторожность Сенявина была не напрасной.

Лористон, возвратившись от Сенявина, убеждал Мармона начать действовать:

— Сенявин хочет выиграть время, укрепить позиции.

Но Мармона и не следовало уговаривать. За два месяца перемирия он удвоил свои войска до двадцати тысяч, подвез артиллерию. В ближайшем порту Сполатро стояли восьмипушечная тартана «Наполеон» и десяток канонерских лодок.

— Мой генерал напрасно волнуется, — успокоил собеседника Мармон, — на днях я получил от принца Евгения приказ императора. Он предписывает нам, лишь только спадет жара, собрать все силы и сбросить русских в море, а черногорцев загнать в горы. Пришло время рассчитаться и с теми и с другими. Тем более, сегодня я получил донесение, что русские начали обстрел наших батарей. — Мармон ухмыльнулся и продолжал: — Адмирал сообщил, что у него есть приказ охранять Которо, а это значит, война продолжается.

— Выходит, перемирие с русскими прервано? — недоумевал Лористон.

В ответ Мармон развел руками:

— Как знать, генерал, быть может, Сенявин знает что-то большее, чем мы с вами. Договор в самом деле еще не ратифицирован. Завтра же я пошлю к Сенявину офицера — объясняться.

Посланец Мармона появился в Которо ко времени. Лицо русского адмирала светилось искренней улыбкой, он не скрывал радости…

Два часа назад вдруг появился фельдъегерь из Петербурга:

— Император отменяет все свои прежние распоряжения и приказывает вам удерживать Которо. Парижский договор, подписанный Убри, государь не ратифицировал.

Весть об этом мгновенно облетела все корабли и достигла берега. Которцы и черногорцы обнимали друг друга.

Утомленного гонца Сенявин пригласил в салон, велел принести закуску, вино. Немного отдышавшись и придя в себя, курьер разговорился о переменах в петербургской политике.

— В Париже рассчитывали, что Англия с уходом Питта[66] пойдет с Францией на мир, однако просчитались. К тому же в Пруссии Фридриху тоже пришлось не сладко. Половину Германии подмял под себя Бонапарт, а обещанного Ганновера Фридриху не отдал. Потому ныне Фридрих все более к союзу с нами клонится.

Курьер отпил немного вина и продолжал:

— Стало быть, в гвардии нашей, ваше превосходительство, и при дворе Бонапарта «исчадием дьявола» нарекли. В особенности аустерлицкое несчастье ему простить не могут.

В распахнутые оконца адмиральского салона потянуло вечерней прохладой. Раскаленный солнечный диск на глазах уменьшался, погружаясь в синеву далекого горизонта. Прощальные багрово-золотистые блики протянулись по зеркальной глади спокойного моря. Горнисты играли вечернюю зорю.

Слушая курьера, Сенявин невольно проникался чувством неприязни к всесильному властелину с берегов Сены. «Захватил пол-Европы, народы многие разорил, а ему все мало».

Отпустив петербургского гостя, адмирал поднялся на шкафут. Озаренный алым светом небосвод напоминал о только что скрывшемся в морских просторах солнце. «Красно солнце ввечеру — моряку бояться нечего», — пришла на ум старинная присказка моряков.

С бака донеслась незатейливая мелодия. Два или три матроса запевали чисто и звонко, остальные дружно подтягивали:

Запоем-ко мы, братцы, песню новую,

Что которую песню пели на синем море,

Как на батюшке на соколе на корабле,

Утешаючи полковничка младого.

Песня была знакома еще со времен службы на эскадре Ушакова, и, как часто бывало раньше, адмирал начал подпевать вполголоса:

…Еще есть ли на святой Руси такова трава,

Чтоб которая росла, трава, без корени,

Без корени трава росла, без цветов цвела;

Чтоб которая матушка не плакала…

На следующий день Сенявин не мешкая послал десант, и он с ходу захватил французскую батарею.

— Нынче мы не будем ждать атаки неприятеля, — пояснил перед вылазкой адмирал Попандопуло и Негошу, — надобно произвести внезапную диверсию и откинуть французов подальше от крепости.

В середине сентября, разведав позиции французов, русские батальоны и черногорцы атаковали их и отбросили к Дубровнику. Сенявин намеревался преследовать французов, но вконец раздраженный Мармон на этот раз опередил его.

— У нас почти в пять раз больше солдат, а мы убегаем, как трусливые зайцы, потому что Сенявин проворнее нас, — выговорил он Лористону и подозвал его к карте. — Вчера к нам подошли основные полки из Дубровника. Ровно в полночь мы начнем наступление вдоль побережья. Пока русские спят, вы атакуете этих разбойников Негоша, загоните их подальше в горы и обойдете крепость. Остальные наши полки сбросят русские батальоны в море и штурмуют крепость с другой стороны.

Однако замыслы Мармона нарушила погода. Когда французские полки находились на полдороге, глубокой ночью разразился жестокий ливень. Промокшие, выбившиеся из сил передовые отряды французов только к рассвету подошли к позициям русских. Мармон изменил план. Вначале он всем войском отбросил черногорцев, а затем французы навалились на батальон Попандопуло. На каждого егеря пришлось по три-четыре француза, тем не менее русские стойко отбивались, но медленно отходили к крепости. Чувствуя свое превосходство, французы рванули и уже ворвались было на плечах егерей в крепость. Но тут заговорили десятки корабельных пушек «Ярослава». Еще накануне Сенявин определил позицию Митькову:

— Надежно пристреляйте предмостное укрепление. В случае прорыва неприятеля громите его картечью.

Ближе к берегу, на мелководье, стояли на якорях канонерские лодки. Они-то первыми и рассеяли французские полки, устремившиеся в крепость. К вечеру Мармон, собравшись с силами, снова повел полки на штурм. «Ярослав», канонерки и крепостные пушки вновь картечью обратили французов в бегство. Тут подоспели в долину черногорцы и с яростью набросились на отходившего неприятеля. К концу третьего дня Мармон с войсками поспешно отошел к Дубровнику, бросив на поле боя последние пушки…

Сенявин с Попандопуло в темноте обходили позиции егерей. Бой только что закончился. Повсюду горели костры, варили на кострах кашу, перевязывали раненых. Возле одного из костров столпились егеря и черногорцы. Поодаль, под деревьями, прижимаясь друг к дружке, стояли пленные французы.

— В чем дело, братцы? — громко спросил Сенявин у егерей.

Толпа расступилась, и Сенявин увидел странную пару. Плотный, с пышными усами егерь в медной каске крепко держал за рукав пленного француза в генеральской форме. К Сенявину подбежал командир егерей капитан Бабичев.

— Ваше превосходительство, позвольте доложить, — начал он.

Сенявин согласно кивнул, с любопытством посматривая на пленного француза.

— Черногорцы схватили французов и среди них генерала Мориана, — рассказывал капитан, показав на пленного, — они хотели их убить, но наши солдатики за них вступились. Иван Ефимов, — Бабичев ткнул рукой в стоявшего рядом с генералом егеря, — достал заветные червонцы, отдал их черногорцам и тем спас от гибели генерала. А деньги те копил на черный день, за пазухой носил.

Изумленный Сенявин положил руку на плечо егеря:

— Ну, братец, да ты и впрямь чист душой, как всякий истинно русский, спасибо тебе. — Адмирал подозвал адъютанта. — Выдайте ему из моих средств пять червонцев. — И, повернувшись к Попандопуло, распорядился: — Всех пленных, генерала немедля взять под наш караул и отправить на корабли.

На следующее утро на «Святом Петре» пленный французский генерал неожиданно увидал Ефимова. Мориан занял у корабельных офицеров два талера и принес егерю. Но Иван отказался.

— Деньги мне не надобны, ваше благородие, — передал он стоявшему рядом и переводившему разговор мичману. — Скажите ему, я доволен, что помнит добро, да пускай с нашими пленными поступает так же.

Днем командующий устроил на берегу обед для всех участников сражения — русских, которцев, черногорцев. Посредине лагеря, прямо на траве, расстелив палатки, разложили приготовленные закуски, выставили бочонки с вином. В центре разбили большой, с поднятыми пологами, шатер адмирала. Рядом с собой командующий посадил егеря Ивана Ефимова, напротив сел Негош. Первый тост был за командующего. Он встал, и все поднялись за ним.

— За здоровье русского егеря Ивана Ефимова! — произнес Сенявин.

Не успел он закончить, как прогремели пять залпов полковых пушек. Вслед им, сначала разрозненно, а потом все громче и громче понеслось отовсюду, перекрывая шум:

— Здравие отцу нашему Сенявину!

Смущенный вниманием, адмирал пожал плечами, потом широко улыбнулся и опрокинул чарку. Застолье уже подходило к концу, когда в шатер протолкался подвыпивший игумен монастыря из Цетиньи, по прозвищу Савино. Довольно бодрый еще в свои восемьдесят лет старец подошел к Сенявину с чашей и низко ему поклонился. Адмирал встал.

— Люб ты нам безмерно, благодетель наш! — начал было старик, потом махнул рукой и гаркнул: — Дай Боже царствовать отцу нашему начальнику!

Слова эти потонули в хоре приветствий. Сенявин обнял старика и поднял руку. Все стихли.

— В продолжение военных действий я имел удовольствие видеть усердие народа вашего в содействии русским войскам в битвах с французами. Дерзость врага, осмелившегося вступить на землю вашу, наказана. Неприятель удивлен вашей твердостью и столько потерял людей, что не скоро сможет собрать новую силу. Поздравляю вас с победой, благодарю за все и желаю всем здравствовать!

В эти минуты все смешалось. Чины и звания, должности и титулы, языки и обычаи единились в порыве воинского братства.

На следующий день, по договоренности с Лористоном, состоялся обмен пленными, а вечером парламентер принес Сенявину сверток.

— Генерал Мориан просил передать это своему спасителю.

Сенявин вызвал Ефимова и передал ему сверток. Там оказалось сто наполеондоров.

— Ваше превосходительство, — спросил егерь, — сколь это будет по-нашему? — Не смущаясь, отсчитал несколько монет и вернул сверток удивленному адмиралу: — Я беру только свои деньги, а чужого мне не надобно.

Тронутый, Сенявин вернул ему сверток чуть не насильно:

— Возьми, братец, это не французский генерал, а я тебе дарю и сверх того произвожу в унтер-офицеры. Ты делаешь честь имени русскому…

Восьмой месяц французы терпели поражения от войск Сенявина, а в ту же пору далеко от Адриатики, в центре Европы, разваливалась четвертая коалиция. Наполеон продолжал громить противников врозь, по частям, не давая возможности соединиться им вместе. На этот раз ему помог прусский король Фридрих-Вильгельм. Не дожидаясь подхода союзных русских войск, король очертя голову ринулся навстречу французам. Армии Наполеона, совершив быстрый маневр, в двух сражениях наголову разбили пруссаков. В конце октября Бонапарт торжественно вступил в поверженный Берлин. Фридрих-Вильгельм с позором бежал в далекую Курляндию.

Войска Бонапарта направились на восток. Наполеон был уверен в себе, как никогда. Он рассчитывал окружить и уничтожить русскую армию.

Навстречу французам из России по грязи и снегу двигался корпус барона Беннигсена[67]. В начале декабря под местечком Пултуском армии сошлись в жестоком сражении. Французские генералы скромно умолчали об этом сравнительно небольшом, но знаменательном сражении. И понятно почему. Наполеон не одержал в нем победу. Совсем наоборот. Ему пришлось уступить. Глубокий рейд русской конницы вынудил войска Наполеона отойти. В конце концов французы отступили, потеряв шесть тысяч, русские — в два раза меньше.

…В далекой Далмации между тем войска под командой наполеоновских генералов попросту не могли сдвинуться с места и были не раз биты русским адмиралом.

Комиссар Бонапарта в Далмации, его любимец генерал Мармон, и бывший адъютант Наполеона генерал Лористон получили наглядный урок от Сенявина, продемонстрировавшего свое превосходство в этом соперничестве. Лористону этот урок впрок не пойдет.

Спустя пять лет непобедимый доселе Бонапарт на полях России будет осваивать «науку отступать». Но прежде чем начать безоглядно бежать из России, он пошлет своего верного генерала Лористона к фельдмаршалу Кутузову.

Посланец Наполеона будет просить перемирия.

— Я имею письмо моего императора к вашему государю, и мне поручено доставить его в Петербург.

Кутузов, конечно, догадывается, зачем пожаловал Лористон. И как всегда, не торопясь, уверенно и мудро ответил, что не имеет, мол, полномочий заключать мир или перемирие. А вообще-то о мире и думать не следует, пока французы не покинут Россию.

— Не мы, а Бонапарт, не объявляя войны, вторгся к нам, — чуть прищурившись, ответит Кутузов. — Взяв Москву, вы не окончили поход, и война только начинается. Ваш император скоро убедится в этом…

А в Далмации осенние дожди со снегом сделали непроходимыми дороги. Генерал Мармон укрыл свой войска за крепостными стенами Дубровника, сам ушел еще дальше от Сенявина, в порт Сплит. С моря корабли Сенявина надежно блокировали побережье, и французам оставалось только отсиживаться за крепостными стенами.

Наступала пора зимних штормов, но это не смутило Сенявина. Чтобы запереть Мармона в Далмации, следовало вернуть острова Корцуло и Брацо. Летом, при перемирии, адмирал убрал оттуда войска. Теперь обстоятельства изменились. В Далмации началось брожение славянского населения. Вновь черногорцы просили помощи в борьбе с оккупантами.

В конце ноября Сенявин с отрядом кораблей блокировал Корцуло. Темной дождливой ночью на острове высадился десант. Накануне комендант крепости полковник Орфенго самонадеянно донес Мармону, что проучит русских. С рассветом на крепость обрушился шквал огня. В полдень крепость выкинула белый флаг. Такая же участь постигла соседний остров Брацо. Наполеон пришел в ярость, узнав о падении островов. Коменданта Корцуло предали военному суду.

Для охраны островов Сенявин оставил отряд прикрытия, а остальные корабли ушли в Которо. По стечению обстоятельств — по причине ли штормовой погоды или наступающего Рождества — капитан первого ранга Гетцен увел отряд в защищенную бухту подле Корцуло. Для охраны рейда Брацо он оставил шестнадцатипушечный бриг «Александр» под командой лейтенанта Скаловского. На другой день Мармону донесли — корабли ушли от Брацо, остался один бриг.

«Наконец-то, — обрадовался Мармон, находившийся неподалеку, в Сплите, — мы утрем нос русскому адмиралу». Он вызвал капитана тартаны «Наполеон» и приказал ночью атаковать русский бриг у Брацо.

— У вас восемь мощных пушек, возьмите в придачу три канонерки и требаку. Это еще десяток пушек и около сотни фальконетов. У русских экипаж человек шестьдесят. Вы возьмите, — Мармон хотел действовать наверняка, — пятьсот солдат. Ваш залп вчетверо больше, чем у русских. Вначале атакуйте артиллерию, а потом берите их на абордаж. Мне нужен русский бриг с русскими офицерами сегодня после полуночи. — Мармон подошел к капитану. — В моем доме вечером состоится бал. Мы не будем расходиться, пока не получим известий о вашей победе. И помните, что русский бриг назван «Александр». Ваш «Наполеон» во что бы то ни стало должен выйти победителем. Мы порадуем нашего императора.

В порту спешно забегали люди. На суда грузили порох, припасы. Со всех сторон к пристани торопились колонны солдат и грузились на суда. Суматоха в гавани привлекла внимание рыбаков — далматинцев. Они спросили забегавших в кабачок матросов, в чем дело.

— Хо, хо, этой ночью кое-кому придется покормить рыбку у Брацо, — ответили весело матросы, — или погреметь кандалами на наших галерах.

…Еще засветло к Скаловскому вошел встревоженный мичман Мельников:

— Иван Семенович, с материка пришла рыбацкая гичка. Рыбаки толкуют, мол, сегодня в ночь против нас французы затевают диверсию.

Через минуту Скаловский внимательно слушал двух взволнованных рыбаков. Рассказав о приготовлениях в порту, они предложили:

— Господин капитан, мы будем стеречь всю ночь и, как только наполеонцы выйдут из бухты, зажжем костры. — Они указали на видневшийся через пролив обрывистый берег. — Сколь будет у них судов, столь и подожжем костров.

— Добро. — Скаловский пожал им руки и кивнул Мельникову: — Надобно этих молодцов отблагодарить, выдайте им дюжину бутылок лучшего вина из наших запасов.

Далматинцы наотрез отказались, тогда Скаловский приказал матросам погрузить корзину с вином в лодку к рыбакам. Когда рыбаки отчалили, командир собрал экипаж:

— Братцы, нынче француз решился испытать нас, так пускай попробует, почем фунт лиха. — Команда одобрительно загалдела, а Скаловский поднял руку. — Еще сказывают, что к нам идет Наполеон. Ежели я, не дай Бог, сложу голову, так вы уж не посрамите Отечества, бейтесь до конца!

Матросы разбежались готовить к бою пушки и ружья. Скаловский с Мельниковым обошли бриг и остановились на юте. Ветер стих. Луна еще не взошла. Из-за гор медленно наплывали тучи, закрывая небо плотной завесой.

— Неладно получается, — нахмурился Скаловский, — нам ветерок надобен. Отберите дюжину молодцов, покрепче, и спускайте барказ, — приказал он Мельникову. — Отойдите кабельтовых на пять к Сплиту. Дабы неприятеля нам не прозевать, дадите знать фонарем, как увидите. Сами быстро гребите под корму, барказ вздерните, но не заваливайте, может, для буксира понадобится. Видать, ветер стихнет вовсе.

В самом деле, вскоре заштилело, и только всплески от уходившего в ночную мглу барказа нарушали настороженную тишину и будоражили зеркальную гладь моря.

За час до полуночи на барказе зажгли фонарь — показался неприятель. Скаловский посмотрел в сторону берега. Оттуда задувал легкий бриз. Вдали мерцали пять костров.

— Передайте на барказ — возвратиться к борту. Баковой команде на шпиль, с якоря сниматься.

Тучи постепенно расходились, вышла луна. Барказ быстро поддернули на боканцах, оставив за бортом.

— Передать канонирам: огонь открывать по сигналу, на картечной дистанции, бить наверняка, — скомандовал Скаловский.

Медленно развернувшись, бриг двинулся навстречу французам, оставляя их справа. Первым открыл огонь «Наполеон». У него пушки били намного дальше. Ядра сначала шлепались за кормой, но там пристрелялись, и на «Александре» появились первые пробоины и раненые. «Александр», удачно сблизившись, первым же залпом поразил на верхней палубе «Наполеона» десятка три абордажных солдат. Следующий залп накрыл картечью канонерку. Она не молчала, огрызалась пушками и фальконетами. В это время две другие канонерки на веслах ушли в сторону, пытаясь зайти с кормы брига. Как нарочно, ветер совсем затих. Скаловский с досадой посмотрел на поникшие паруса.

«Теперь придется туго, французы на веслах могут наделать пакостей», — подумал он и крикнул Мельникова и боцмана.

— Живо спускайте барказ, заведите буксир и разворачивайте бриг бортом к неприятелю. Не давайте заходить ему с кормы.

Только успели спустить барказ и завести буксир, как две канонерки все-таки накрыли с кормы губительным продольным огнем бриг. Появились первые убитые. Требака и канонерки развернулись носом и приблизились на пистолетный выстрел. Бриг, отстреливаясь от «Наполеона» и канонерки, медленно, но верно выходил на позицию для решающего залпа. На всякий случай, готовясь к отражению абордажа, мачтовые матросы с ружьями, саблями и ножами укрылись на корме. Среди них выделялся марсовый Устин Федоров. С обмотанной кровавыми тряпками правой рукой, он крепко сжимал левой саблю и громко бормотал: «Ну-кось, сунься поди, ужо я тебе задам!»

«Александр» разворачивал жерла своих пушек прямо на «Наполеона».

Первым же залпом на канонерках сбило сотни солдат. На самой ближней канонерке пробило борт у ватерлинии, и она медленно кренилась, погружаясь в воду. С противоположного борта, отталкивая друг друга, в воду начали прыгать матросы.

«Здесь дело сделано», — повеселел Скаловский и схватил за рукав пробегавшего матроса:

— Бегом на бак, крикни боцману — разворачивать бриг вправо, бортом к «Наполеону»!

Французы теперь только поняли, что барказ не спеша, но наверняка ставит русский бриг в удобную позицию, и перенесли на него яростный огонь. Матросы на барказе не дрогнули и продолжали грести, разворачивая «Александра».

Один за другим четкие залпы проделали пробоины в борту «Наполеона». Но в это время со стороны кормы приблизились две канонерки, пытаясь сцепиться на абордаж. Скаловский искусно повернул бриг, и снова меткие залпы поразили французов.

Бой закончился далеко за полночь, бесславно для французов. Потонула изрешеченная канонерка, вторая, подбитая, еле дошла до Сплита. Следом за ней уныло отходили, кое-как отстреливаясь, избитый «Наполеон» с требакой. Вслед сыпались ядра с победившего «Александра».

«Доброго бы ветра нам — и доконали бы «Наполеона», — подумал, перевесившись через борт, Скаловский. Он приветливо помахал матросам на барказе, без устали третий час тащившим бриг вдогонку за французами.

— Четыре убитых и семь раненых, Иван Семенович, — раздался за спиной командира голос лекаря Ганителева. Весь в пороховом дыму, он так и не расставался с мушкетом. Наскоро перевязав раненых, выбегал лекарь на палубу, становился в ряд с матросами и палил из ружья по французам.

…Под грохот пушечной пальбы давно закончился бал в Сплите. Мармон с офицерами нервно прохаживался у пристани. В предрассветной мгле он различил силуэты двух судов. «А где же остальные, где обещанный «Александр» и пленные русские?» — холодея, думал Мармон, пока истерзанный, весь в пробоинах, подходил к пристани «Наполеон». Как во сне слушал он доклад капитана: «Две канонерки потеряны, двести человек убито…» Ярость душила французского генерала. «Под арест, всех под арест!..»

…Сенявин сам пришел на «Александр». Сломанный рангоут, избитые, в пробоинах борта, развороченная кормовая надстройка, перебитый такелаж, изорванные картечью паруса. «Такая победа вдвойне почетна», — сказал он перед строем экипажа.

— Ваш командир донес мне, что все вы сражались неустрашимо и храбро, — продолжал он, — по заслугам и достоинству подвиги ваши будут отмечены государем нашим. А от меня выдать по червонцу каждому и тройной чарке. Благодарю вас за службу Отечеству!

Пройдя вдоль строя, адмирал остановился на левом фланге около юнги. На каждом корабле в сенявинской эскадре служили подростки-юнги. Матросы любили их, жалели, старались не пускать на тяжелые работы. В бою они находились обычно на нижних деках, подносили ядра, припасы. Из таких мальцов выходили отличные матросы и унтер-офицеры.

Двенадцатилетний юнга, как доложил Скаловский, во время боя помогал канонирам, лихо заряжал свою пушку, не прячась за борт.

— Командир сказывает, что ты ядрам и пулям вражеским не кланялся. Неужели не боязно было?

Смущенный вниманием адмирала, юнга зарделся весь, сдернул фуражку, но ответил бойко:

— Чего бояться, ваше превосходительство, ведь двух смертей не бывает, а одной не миновать. Ежели б француз не бежал, мне бы себя все равно не уберечь.

Сенявин ласково потрепал юнгу по щеке. «Насколь дух отваги велик в русском человеке сызмальства», — подумал он.

Победным боем «Александра» с французской флотилией славно закончилась кампания 1806 года.

Иначе закончилась кампания года в Европе. Поражение Пруссии усилило влияние Франции на Порту. Наполеон предложил союз Константинополю и Тегерану. Он при этом удачно подогревал страсти, доказывая, что Крым, Очаков, Гаджибей должны быть возвращены Турции.

Опережая события, Россия, опасаясь нападения французов или Порты с юга через Молдавию и Валахию, заняла эти княжества. Русские армии вышли к берегам Дуная, на всем протяжении от его устья до Сербии.

Узнав о продвижении Наполеона к Варшаве и получив его заверения в полной поддержке, в канун нового, 1807 года султан подписал фирман с объявлением войны России[68].

Сенявин пока не знал об этом, но догадывался, когда еще в середине января с Балтики на Корфу пришел отряд капитан-командора Игнатьева из пяти линейных кораблей и фрегата. Он передал словесное указание Чичагова о возможных действиях против Турции. Ранее Сенявин получил письмо от командующего английскими силами в Средиземноморье адмирала Коллингвуда. Тот просил Сенявина отрядить четыре корабля для помощи англичанам в прорыве через Дарданеллы. Однако вскоре английский адмирал передумал — к чему делить лавры завоевателей Константинополя с русскими? И он поторопил своего вице-адмирала Дукворта со штурмом Дарданелл. Обо всем этом Сенявин еще не знал и начал понимать кое-что несколько позднее, у берегов Эгейского моря, куда ему с эскадрой предстояло отправиться…

Под флагом адмирала

Первый месяц нового года начался беспрерывными штормами. В одну из ночей разразилась страшная гроза. Из конца в конец полыхали молнии в полнеба. После этих штормов бесследно исчез образцовый корвет «Флора» под командой опытного офицера капитан-лейтенанта Всеволода Кологривова. Спустя несколько недель черногорцы принесли вести о нем из Албании. У ее берегов аспидной ночью, в жуткой, кромешной тьме небо разрезали гигантские молнии. Две из них одновременно ударили в обе мачты и мгновенно сломали их. Жестокий шквал бросил неуправляемое судно на камни и разломал его. Но моряки с капитаном спаслись, выбрались на берег. Они не знали, что Порта объявила войну России, и вскоре оказались закованными в цепи у Али-паши Янинского. Тот отправил моряков в долгий путь в Константинополь, а там они попали кто в тюрьму, кто на галеры…

В последний день января Сенявин получил сообщение о начале войны с Турцией и приказ эскадре следовать к Дарданеллам. Там надлежало соединиться с английской эскадрой Дукворта и, совместными силами прорвавшись через Дарданеллы, овладеть Константинополем.

Оставив достаточное прикрытие с моря и суши для обороны Которо и Корфу, Сенявин с эскадрой из десяти линейных кораблей, фрегата и шлюпа ушел к Дарданеллам.

…Вице-адмирал Джон Дукворт третий час раздраженно посматривал на капитана флагманского линейного корабля. То ему казалось, что на «Роял Джордж» недостаточно обтянуты паруса, и поэтому он идет слишком медленно; то он усматривал, что корабль слишком прижимается к европейскому берегу Дарданелл, откуда почти в упор двести турецких орудий расстреливали английскую эскадру. Разве мог он предположить, что все закончится так скверно? Правда, он предупреждал Коллингвуда, что для такой затеи сил у него маловато. Но лорд Адмиралтейства поторапливал: «Не дай Бог, русские первыми появятся в Константинополе!»

…Все началось превосходно недели две назад. Английская эскадра из семи линейных кораблей, четырех фрегатов, бомбардирских и других судов без помех миновала Дарданеллы, разгромила небольшой турецкий заслон кораблей у Принцевых островов и через два дня появилась в двух милях у Константинополя. Столица султана была перед английским адмиралом. Но… Вначале сникли паруса, наступил полный штиль, и пришлось стать на якоря. На борту поселился бывший посол его величества при дворе султана сэр Эрбатнот со свитой посольства.

— Я не советую вам, адмирал, — проговорил Эрбатнот, едва ступив на палубу, — ввязываться в серьезную стычку с султаном. Иначе здесь можно надолго застрять, а потом, все это пойдет на пользу русским. Их армия Михельсона вышла к берегам Дуная. Думаю, вполне достаточно постращать Селима и его Диван.

Дукворт и сам не был склонен подставлять под удар свои корабли. Для острастки он направил султану грозную ноту. Во-первых, он потребовал решительного разрыва отношений Порты с Францией, затем — сдать англичанам турецкий флот, все арсеналы и передать во владение Англии проливы. На второй день рейс-эфенди ответил, что султан с благоговением изучает послание Дукворта.

Прошел день-другой, а султан молчал. Зато на берегу, особенно ночью, чувствовалось необычное оживление.

Генерал Себастиани, посол Наполеона в Стамбуле, едва завидев эскадру, вызвал всех французских советников и инженеров: «Срочно расставить по берегам Дарданелл двести пушек. Возвести батареи в бухте Золотой Рог, подвезти боеприпасы». Султану Селиму дал совет: «Ваше величество, делайте вид, что вы готовы уступить. Нам нужно десять дней. Вызовите эскадру с Черного моря». И султан ровно десять дней ублажал Дукворта посулами. На десятый день Дукворту объявили волю султана — он не принимает ни одного условия английского адмирала.

Дукворт не стал испытывать судьбу и, не сделав ни одного выстрела по Константинополю, ночью снялся с якоря и повернул обратно. Но за ним зорко следили с берега, и, опережая эскадру, гонцы поскакали к Дарданеллам сообщить: англичане двинулись в путь…

Когда измотанная эскадра Дукворта выбралась из Дарданелл, выяснилось, что двести человек потеряли убитыми, а четыреста матросов были ранены. Часть кораблей потеряла мачты и реи, пострадали и паруса. Французские инженеры установили пушки, стрелявшие мраморными ядрами больших размеров. В конце концов при выходе из проливов сгорел подожженный бриг «Аякс». Эскадра укрылась на рейде острова Тенедос. Здесь и застал ее Сенявин на следующее утро. Он был на головном линейном корабле «Твердый».

— Английская эскадра на рейде у Тенедоса, — доложил командир «Твердого» капитан первого ранга Малеев.

«Странно, — размышлял адмирал, рассматривая английскую эскадру в подзорную трубу, — почти половина кораблей потрепана так, будто только вчера приняла жестокое сражение».

Все прояснилось при встрече с Дуквортом.

— Нам весьма не повезло, все время в Дарданеллах дул противный ветер, мы едва выбрались из этого пекла, — словно оправдываясь, рассказывал Дукворт. — И потом, эти коварные и льстивые азиаты. Они вначале прикинулись ягнятами, а потом обнажили зубы шакала. — Несколько поостыв, Дукворт многозначительно заключил: — Думаю, если британский флот не смог победить в этом предприятии, мало надежды здесь на успех любому другому флоту.

Сенявин сердечно посочувствовал ему, однако так и не услышав, почему англичане не дождались его эскадры, заметил:

— Если бы наши две эскадры объединились, турки заговорили бы по-другому.

Дукворт несколько смешался:

— Может быть, сэр, но ваша эскадра здесь долго не появлялась.

— Я снялся с якоря через два дня после получения указания и спешил сюда, нигде не задерживаясь, — пояснил Дмитрий Николаевич.

Дукворт развел руками:

— Да, я сожалею, но теперь уже поздно говорить об этом.

Сенявин был иного мнения и возразил:

— Я предлагаю все же объединить наши эскадры, прорваться через Дарданеллы и заставить капитулировать Константинополь.

— Я не намерен более рисковать эскадрой. Мои корабли нужно привести в порядок.

— Мы вам поможем в этом, — воодушевился Сенявин, — я велю прислать своих лучших мастеров и материалы.

— Нет, нет, — поморщился Дукворт. — Это исключено, мои корабли теперь при всех обстоятельствах не появятся в Дарданеллах.

Огорченный Сенявин откланялся. «Война только началась, а союзники и не помышляют соединить усилия против неприятеля, — думал он, возвращаясь на корабль. — Попытаюсь завтра еще раз убедить Дукворта. Иначе к Константинополю в одиночку не резон пробиваться». Но и назавтра Дукворт всячески отклонял просьбы о совместных действиях против Константинополя. Тогда Сенявин предложил начать совместную блокаду Дарданелл и захватить крепость на острове Тенедос. Дукворт вроде согласился и обещал подумать. Через два дня приехал английский офицер, привез письмо. Сенявин сначала обрадовался, но, прочитав письмо, недоуменно посмотрел на офицера:

— Из письма следует, что вы завтра вовсе отправляетесь на Мальту? Почему так, вдруг?

— Да, сэр, — ответил офицер, — адмирал принял такое решение, на Мальте мы сможем быстрее исправить корабли.

«Странно, — подумал Сенявин, — ведь половина кораблей у англичан целехонька, для чего же эскадре идти в Средиземное море? И почему об этом ничего не сказал сам Дукворт при встрече?»

Словно предупреждая вопрос русского адмирала, офицер продолжал:

— Видите ли, сэр, французские эскадры в Тулоне и Картахене готовятся к выходу и могут внезапно появиться в Адриатике или Архипелаге…

Сенявин взял письмо.

— Но ваш адмирал сообщает, что имеет намерение отправиться в Александрию.

Офицер или не знал об этом, или знал, но намеренно умалчивал. Словно спохватившись, он ответил:

— Да, сэр, я упустил из виду, адмирал Дукворт просил еще передать, что он намерен обезопасить ваши действия крейсированием в южной части Эгейского моря.

Слушая объяснения посланца Дукворта, Сенявин поневоле продолжал размышлять. «Как все-таки переменчивы англичане в суждениях, когда что-либо не идет в их пользу. Вначале отвергали план совместного форсирования проливов и штурма Константинополя, хотя сами же это и предлагали через дипломатов. Еще вчера с Дуквортом договаривались о совместной блокаде Тенедоса, а нынче все круто переменилось. Не иначе англичане замышляют что-то в Египте, а потому решили обезопасить себя с моей помощью у Дарданелл».

Для окончательного утверждения в своем мнении он спросил:

— Как я понял из письма, решение вашего адмирала окончательное, и он отказывается помочь нам кораблями в блокаде Дарданелл?

— Да, сэр, видимо, так, — бесстрастно ответил офицер.

«Вот так союзники», — огорченно покачал головой Сенявин, и ему вдруг пришли на память прежние кампании с Ушаковым. Когда офицер уехал, вспомнился и вчерашний разговор с Дуквортом.

«Если британский флот не смог форсировать Дарданеллы, — горделиво произнес англичанин, — вряд ли кто другой сделает это».

Не дожидаясь ухода англичан, адмирал собрал на «Твердом» военный совет. Рассказал подробно о переговорах с Дуквортом. Все, конечно, возмутились.

— Уход британской эскадры нарушает наши планы — дерзко атаковать неприятеля в Дарданеллах, — докладывал Сенявин совету. — К тому же турки нынче укрепились сильно в проливах. Потому, полагаю, пробиваться к Константинополю неразумно.

По давней традиции, еще с петровских времен, первым на военном совете слушали младшего по званию офицера. В этот раз им оказался недавно назначенный командиром брига «Гектор» Владимир Броневский. Раньше он служил на «Венус», и его командир, капитан-лейтенант Развозов, добился назначения Броневского как отменного офицера командиром корабля.

— Командир брига «Гектор»! — вызвал флагман.

Броневский быстро встал и, чуть зардевшись, ответил:

— Так!

Вслед за ним один за другим поднимались командиры «Венус», «Елены», «Ретвизана», «Ярослава», «Уриила», «Селафаила», «Мощного», «Скорого», «Рафаила», «Твердого», «Сильного»: капитан-лейтенант Развозов, капитаны второго ранга Михаил Быченский, Ртищев, Митьков, капитаны первого ранга Иван Быченский, Кровье, Шельтинг, Лукин, Малеев, капитан-командор Игнатьев. Ответ у всех был одинаков:

— Так!

Последним встал младший флагман Грейг:

— Полагаю, так. Идти в Константинополь неразумно!

Сенявин развернул на столе карту.

— Дабы исполнить высочайшую волю, установим глубокую блокаду Дарданелл. Затянем петлю на Константинополе у проливов. Поневоле султан выгонит Саида-Али нам навстречу, а нам того только и надо, чтобы с ним сразиться.

Командиры одобрительно зашумели. Сенявин с гордостью всматривался в лица боевых товарищей, ставших близкими по духу и делу, преданных, понимающих его с полуслова. Адмирал сделал паузу и закончил:

— Блокаду начнем не откладывая, завтра с рассветом. Диспозицию получите у адъютанта. — Грейгу он поставил особую задачу: — Вам, Алексей Самуилович, завтра на рассвете идти с тремя кораблями к Тенедосу. Сделать разведку. Предложите капитуляцию коменданту крепости и дайте мне знать. А сейчас, господа, — Дмитрий Николаевич радушно улыбнулся, — прошу к столу отобедать по случаю начала турецкой кампании.

Первые же дни блокады проливов принесли успех. Тянувшиеся один за другим купеческие суда легко перехватывались дозорными кораблями, и через два дня поток их почти прекратился. Грейг донес, что комендант крепости отказался капитулировать. В крепости около двух тысяч гарнизона, нужна помощь. И она появилась спустя сутки у Тенедоса.

Оставив два корабля блокировать Дарданеллы, Сенявин с эскадрой подошел к острову.

На десятки километров протянулся он с востока на запад. С анатолийского берега в хорошую погоду ясно просматривались устилающие сплошь равнинную поверхность острова виноградники, чередующиеся с зелеными кущами роз. В северной части виднелись три горы, у подножия которых вдоль уреза воды высились крепостные стены. Немного поодаль от крепости, охраняя подступы к ней, в долине поднимались укрепления второй, небольшой крепостцы. Вдоль крепостных стен тянулись рвы и валы редута. Внизу у гор приютились небольшие поселения коренных островитян-греков. На острове была пресная вода.

На днях к Сенявину пришли с Корфу для усиления корабли «Уриил» и «Елена». По пути они встретили три корабля эскадры Дукворта, направлявшиеся на Мальту. По словам английских капитанов, эскадра Дукворта ушла в Александрию для обеспечения высадки большого десанта в Египет…

Корабли отдали якоря против крепостных стен, но за пределами досягаемости пушек. Прежде всего Сенявин послал в крепость парламентера.

— Скажите коменданту — мне надобно пристанище, вода и продовольствие. Ежели он не будет препятствовать в снабжении, мы его трогать не будем.

Через два часа шлюпка вернулась.

— Ага передал, что султан отрубит ему голову за это, а потому будет отбиваться «до самого нельзя».

Сенявин усмехнулся.

— Поглядим, сколь долго тебя хватит. Чай, Тенедос не Мавра и не Корфу.

Всю ночь на крепостных стенах тревожно метался пламень факелов. Ага выслал на побережье заставы и пикеты. «Но где русские высадятся? — мучительно размышлял он. — На севере или на юге? Что задумал их хитрый адмирал-паша?» Беспокойство аги росло еще и потому, что прежде схватываться с русскими ему не приходилось.

Едва рассвело, на крепость обрушился шквал корабельного огня — к крепости подошел большой русский корабль. Ага приказал отогнать корабль. Заговорили восемьдесят крепостных пушек.

Скоро прибежали гонцы с дальних пикетов. Первые сообщили: «Русские корабли подошли к берегу южнее крепости». Вторые передали: «Русские корабли у северного берега». Ага пришел в замешательство.

…Высадка началась в точно назначенное флагманом время. Южнее крепости высадились два батальона солдат, две роты моряков, отряд албанских стрелков и выгрузили полевые пушки.

Двумя колоннами, через горы и вдоль побережья, сбивая пикеты, двинулись они к крепости. Удары рассредоточенных колонн были стремительны. Около полудня Сенявин появился на позициях атакующего батальона полковника Подейского. Выслушав полковника, он неторопливо осмотрел окрестности.

— Разумею, надобно овладеть господствующей высотою. — Сенявин указал на гору перед крепостью.

Подейский послал ординарцев в роты. Через полтора часа турки покатились с горы, а русские с развернутыми знаменами, стройным фронтом, с громким «ура!» гнали их, открыв беглый огонь.

У форштадта — подкрепостного укрепления — турки остановились и, беспрерывно отстреливаясь, несколько раз яростно контратаковали. Накопив силы, сенявинцы штыковой атакой с двух направлений выбили неприятеля. Остатки их бежали в крепость. Из-за крепостных стен кое-где валил дым, вырывались языки пламени. Начались пожары. К вечеру перестрелка постепенно затихла.

Подейский доложил потери:

— Четыре убитых, ранено восемьдесят с лишком.

С «Рафаила» сообщили — двадцать бортовых пробоин, две ниже ватерлинии. По распоряжению Сенявина соорудили две батареи для обстрела крепости, но огонь не открывали. «Потери малые, у турок они намного больше, — раздумывал Сенявин, — участь крепости решена, смысла нет продолжать кровопролитие». Ему доложили, что в крепости сотни женщин и детей. Он подозвал адъютанта.

— Составьте коменданту капитуляцию. Укажите — крепость со всем оружием и припасами сдается полностью. Взамен обещаю всем жизнь, военным — личное оружие. Под честное слово не воевать с нами впредь — всех направляю на анатолийский берег.

На рассвете пленный турок передал капитуляцию коменданту.

— Ага просит на раздумье сутки, — доложил посланный. — В крепости сгорело немало построек, видимо, будут сдаваться.

Адмирал не мог терять много времени и сказал Подейскому:

— Федор Федорович, помогите аге побыстрей размышлять, прикажите перекрыть водопровод в крепости.

На следующее утро над крепостными стенами нехотя поднимались белые флаги. По обе стороны от ворот выстроились вооруженные ружьями стрелки и матросы.

Пушки на батареях и кораблях были заряжены, фитили курились.

Первым из крепости уныло вышел ага. Он поклонился Сенявину и, не глядя в глаза, протянул саблю. Сенявин взял ее и тут же возвратил. Цепочкой, один за другим, опустив головы, покидали крепость янычары. Они складывали перед строем флаги, бунчуки, мушкеты, ятаганы. Под руки и на носилках выводили и выносили раненых.

— Тысяча двести, — доложил Подейский, когда вышел последний солдат. Следом за солдатами, с головой закутавшись в паранджу, робко потянулись женщины. Некоторые из них вели за руку детишек. Вместе с детьми их оказалось больше четырехсот. Как и было условлено, всех пленных и женщин погрузили на суда и в тот же день перевезли на материк. Адмирал предложил уехать и жителям греческих селений, расположенных на острове, но те наотрез отказались.

Владение Тенедосом сделало сенявинскую эскадру полновластным хозяином в Эгейском море. И это вскоре ощутили в Константинополе. В городе началось недовольство, не хватало продовольствия. Султан Селим торопил капудан-пашу: «У нас двадцать три линейных корабля, двадцать фрегатов, шестьдесят корветов и других судов. Сколько можно прятаться от гяуров?» Саид-Али хорошо знал свой флот и гордился им: отменные корабли, храбрые матросы. «Но русские могут атаковать Константинополь из Босфора, он совсем рядом», — оправдывался он перед султаном.

Да, Черноморский флот мог атаковать. Но был не способен на это его командующий де Траверсе. Прежде, всю службу на Балтике, шаркал он по паркету петербургских особняков. Пять лет назад, вдруг, царь назначил его командовать флотом. Полтора года назад, одновременно с Сенявиным, получил он предписание — подготовить флот и десант на берега Босфора. Но вместо помощи Сенявину ловко отписывался в Петербург — нет того, нет другого, и все сходило ему с рук.

Траверсе всеми способами оттягивал и под любым предлогом уклонялся от встречи с турками. Французский эмигрант, без роду без племени, пользовался, однако, особым расположением и благосклонностью императора. Имея под рукой и корабли и верфи, базы и всякие ресурсы, маркиз за всю кампанию ни разу не приблизился к берегам противника.

И Сенявину, отрезанному от своих баз, предстояло самостоятельно, один на один, вступить в схватку с опытным и сильным противником.

Прежде чем отправиться на штурм крепости Тенедос, Сенявин вызвал командиров «Селафаила» и «Скорого» — Рожнова и Шельтинга.

— Вам начинать блокаду проливов. Крейсировать у входа в Дарданеллы у острова Мавра. — Он подвел их к карте. — Наблюдать так, чтобы ни одно судно не проскочило в проливы или оттуда в Архипелаг без осмотра.

Командиры ловили каждое слово адмирала. За многие месяцы они убедились, что он никогда не мелочится, распоряжается только всегда по главным, определяющим направлениям службы, оставляя простор для действий подчиненным.

— Старайтесь быть всегда под парусами, избегать дрейфа или якорной стоянки, тогда легко неприятеля настигнете…

Не прошло и двух недель, как турки забеспокоились. Без продовольствия и боевых припасов долго не протянешь. Попытались направлять лодки на материк через Саросский залив, но и там перехватывали их сенявинские дозоры.

Шли недели. В Константинополе роптали уже не только на базарах и в кофейнях. В серале то и дело министры двора искоса поглядывали на адмиралов и презрительно шептались у них за спинами.

Начали роптать янычары…

Султан Селим понимал, что, не будь базы на Тенедосе, сенявинской эскадре пришлось бы туго…

— Начни с Тенедоса, — торопил Селим капудан-пашу, — изгнав оттуда неверных, мы лишим их опоры в Архипелаге, и они уберутся сами, подобру-поздорову.

На анатолийский берег неподалеку от Тенедоса потянулись отряды янычар. Темными ночами вдоль берега туда проскальзывали юркие турецкие каюки.

Обладание островом дало Сенявину не только базу. Большинство коренного населения острова составляли греки.

«Начальники островов Идро, Специи и других ближайших с восторгом и редкою готовностью предложили свои услуги. По взятии Тенедоса, со всех прочих островов, независимые Майноты, Сулиоты, а потом жители Морей и древней Аттики предложили собрать корпус войск, словом, вся Греция воспрянула и готова была при помощи нашей освободиться от ига неволи: но Адмирал, действуя осторожно, отклонил сие усердие до времени», — приметил мичман Броневский[69]. Сенявин действовал мудро, он смотрел в будущее — грекам рано или поздно придется жить с турками, и нельзя допустить их жестокой, кровавой мести. Но Сенявин охотно принял помощь корсарских греческих судов и привлек их для крейсерства и блокады вдоль побережья не только Архипелага, но и в Средиземном море, вплоть до Венеции.

Победы русской эскадры отозвались эхом на далеком берегу Африки. Тунисцы, алжирцы, марокканцы спешили отказаться от союза с султанской Портой.

Успехи Сенявина стали опасными для турок и на сухопутном фронте. Тем временем в Константинополе забеспокоились не только подданные султана.

В далекую Далмацию, генералу Мармону, полетело срочное и тревожное письмо французского посла в Константинополе:

«Взятие острова Тенедоса русскими и движение сербов, которые, кажется, намерены присоединиться к армии Михельсона, внушают Порте живейшее беспокойство. Я только что отправил курьера к князю Талейрану, чтобы уведомить его о настоящем положении этой империи и необходимости немедленно ей помочь».

Блокада ужесточалась, но капудан-паша из проливов пока не высовывался. Тогда Сенявин пошел на хитрость — задумал выманить турок из Дарданелл.

Узнав в середине марта, что турецкий флот сосредоточился у выхода из проливов, Сенявин решил Грейга с кораблем «Ретвизан», фрегатом «Венус» и еще одним судном отправить в Салоники.

— Главная цель вашего похода — обмануть турок, показаться им беспечными и ослабленными, — напутствовал флагман Грейга перед уходом.

То ли капудан-паша смутно догадывался о замыслах русского адмирала, то ли попросту трусил, но так или иначе Саид-Али по-прежнему отсиживался в проливах. Но выйти ему все же пришлось — столица голодала.

В середине апреля Сенявину доложили:

«Турецкая эскадра показалась в проливе и встала на якорь под береговыми батареями».

Сенявин обрадовался. Больше месяца он всячески выманивал турок из проливов, отсылая часть кораблей к Греции и удаляясь сам от Тенедоса. Он жаждал сразиться с турками на море.

Разведка докладывала ему, что противник готовится штурмовать Тенедос. Было заметно, как на анатолийском берегу собирались войска.

Как-то в дозоре на «Гекторе» Броневский разглядел среди турок несколько французских офицеров. Сенявину подтвердили пленные с захваченной шебеки — французы помогают готовить десант на Тенедос…

«И чего они трусят? — думал Сенявин, майским утром рассматривая в подзорную трубу эскадру Саида-Али. — Корабли у них большие, орудиями штук на четыреста превосходят нас, ан нет, и тут боятся».

На рассвете 10 мая 1807 года он встал рано. Солнце еще не взошло. Дул легкий северо-западный ветер. С правого борта вдали, милях в десяти, маячила на якорях турецкая эскадра и не думала двигаться, хотя ветер давал ей полное преимущество в маневре.

«Пора действовать при любом ветре, иначе турки могут удрать».

— Передать по линии — командирам прибыть на флагман, — приказал Сенявин вахтенному начальнику.

Все собрались еще до подъема флага. Выжидающе смотрели на адмирала — в такой ранний час по пустякам не тревожат.

— Саид-Али, — начал Сенявин, — в сражение ввязываться и не думает. Того и гляди скроется в проливах, не сыщем тогда. Посему, — флагман сделал паузу, обвел всех взглядом, — нынче мы атакуем неприятеля. После полудня ветер обычно заходит к югу, и нам будет атаковать сподручно. В линию баталии строиться по моему сигналу. Ветер может послабеть, поэтому атаковать предписываю по способности. — Сенявин вышел из-за стола и медленно прошелся по каюте, остановился против командира «Венус».

— Вам, Развозов, взять под команду отряд корсарских судов. Атаковать неприятеля по моему сигналу. Ежели сигнала не последует, нападайте самостоятельно.

К полудню ветер усилился и несколько отклонился к западу, а потом к югу. Команды как раз успели пообедать.

С первой послеполуденной склянкой на флагмане запестрели флаги, последовательно обозначающие сигналы: «Возможно скорее сняться с якоря, построиться в линию баталии».

Заметив движение русских кораблей, турки лихорадочно снимались с якорей, спешили уйти к Дарданеллам под укрытие береговых батарей.

Ветер, как нарочно, начал стихать. Сенявин распорядился поставить все возможные паруса. На ноках рей крыльями вспорхнули распущенные лиселя, но ходу они почти не прибавили. Ветер продолжал стихать. Сенявин вышел на ют. Вслед за флагманом «Твердым» удерживал равнение «Скорый», остальные корабли из-за безветрия вышли из строя. Турецкая эскадра тоже дрейфовала.

Солнце уже клонилось к закату, с запада наконец-то потянул легкий ветер. Саид-Али поспешно уходил к проливу. Турецкие корабли нарушили строй. Один из них замешкался и отстал. Этого было достаточно командиру «Венус». Быстроходный фрегат шел головным и, лавируя, медленно, но верно догонял турецкий корабль. До его раззолоченной кормы оставалось не более кабельтова. Артиллерийская тревога была сыграна на фрегате сразу после обеда, и уже несколько часов артиллеристы несли вахту у заряженных орудий…

— Открыть залповый огонь орудиями левого борта всех батарейных деков! — скомандовал Развозов старшему офицеру.

Не прошло и минуты, как «Венус» вдруг вздрогнула, будто просыпаясь от спячки, левый борт ощетинился сверкающими молниями, вслед за ними грохот десятков орудий разорвал тишину, висевшую над морем. Дарданелльское сражение началось.

На втором батарейном деке капрал Родионов, нагнувшись, смотрел через распахнутый полупорт. Увидев всплески ядер под самой кормой турка, задорно прокричал:

— Заряжай! Выше по клину меть! Товьсь! — Петр подбежал к орудию, прищурил глаз, помогая канониру навести на цель и ожидая команды батарейного офицера.

— Пали! — раздалась команда офицера.

— Пали! — в тот же миг крикнул отскочивший на середину палубы Родионов.

Почти одновременно фитильные поднесли фитили к запалам. Грохот и страшный треск раздались на палубе, сплошь покрытой клубами порохового дыма, Родионов опять прильнул к порту. Едкий дым застилал глаза. Потемневшее от копоти лицо его вдруг засияло. Он обернулся к матросам и крикнул:

— Ура-а-а! В самую корму супостату врезали! — Его радостный вопль отозвался и слился с другими такими же криками, и весь корабль будто загудел.

На шканцах возбужденный Развозов скомандовал к повороту, освобождая место — слева в бой вступал «Ретвизан».

— Флагман выражает благодарность «Венус»! — доложил сигнальщик. Сенявин одобрял инициативу и успех Развозова.

— Передать на «Селафаил»: «Идти под корму капудан-паше», — приказал адмирал.

Корабли Саида-Али открыли по «Селафаилу» жестокий огонь, но Рожнов смело атаковал турецкого флагмана, расстреливая картечью в упор.

…В эти мгновения сигнальные матросы «Венус» прокричали с марса:

— Турок ворочает к берегу!

Словно предугадывая замыслы неприятеля, Развозов только что поставил все возможные паруса. И этого оказалось мало. Закинув голову, капитан второго ранга, не обращая внимания на свистевшие вокруг ядра, с досадой хлопнул ладонью по фальшборту — ветер быстро стихал. Не прошло и получаса, как «Венус» вступила в схватку с турками, а ее соперник опять показал ей потрепанную корму и, распустив все паруса, улепетывал к проливам. Там на берегу в крепостных казематах мощные пушки, они могли принести спасение…

«Только бы не ушел далеко, — волновался командир «Венус», — нам бы хотя пару залпов пустить ему вдогонку».

…Батарейный дек сплошь заволокло пороховым дымом. Родионов расстегнул ворот насквозь мокрого и почерневшего от копоти и пота мундира и, пока корабль ложился на другой галс и турок на минуту-другую исчез за кормой, метнулся к кадке с квасом.

Сквозь клубы дыма, откуда-то сверху, со ступенек трапа раздался громкий возглас старшего офицера Шабалина:

— Братцы! Сейчас нагоним турка, быть может, последний залп отвесим! Так вы уж постарайтесь, во имя Отечества попотчуйте супостата! — Последние слова Шабалин прокричал, метнувшись на шканцы и скрываясь за высоким комингсом.

Матросы давно сбросили мундиры, в одних рубахах хлопотали возле орудий. Их мускулистые тела, проглядывавшие сквозь порванную одежду, были покрыты копотью. Ловко поворачиваясь, один из них быстро банил ствол, другой, более расторопный, стоял на подаче зарядов, сноровисто подхватывая из открытого люка кокоры, вытаскивал из них картузы с пороховым зарядом и отбрасывал пустые кокоры далеко назад. Фитильный, как всегда, зажимал пальцем запал, а перед выстрелом протыкал забитый в ствол картуз, не забывая при этом шуровать протравником и буравом. Пальба требует быстроты — счет идет на секунды — и предельной точности. Одна за другой гремят команды, подаваемые Родионовым.

— Бань крепче!.. Заряд!.. Ядро!.. При-и-бивай! — раскатисто кричал он матросам, внимательно следя за каждым их движением. В эти мгновения никакие посторонние мысли не должны отвлекать матроса.

— Слать тали!.. Накатывай!.. — раздалась очередная команда.

Натужившись так, что казалось, налитые до предела жилы вот-вот лопнут, матрос подправлял аншпуг, задерживая орудие, чтобы оно не откатилось.

— Живо, милки, заряжай! — в который раз звонко скомандовал Родионов, не дожидаясь знака батарейного офицера. Квас освежил саднившую глотку. Он сам подбежал к ближайшему орудию, схватился за винт и стал наводить. Прямо против орудийного порта в полукабельтове золотились вычурные, в резных украшениях окна кормовой адмиральской каюты турецкого флагмана.

Целиться на качке в пороховом дыму было невыносимо трудно. Но Родионов еще на учениях распорядился на клиньях и подушках орудийных станков сделать риски — по ним легче удерживать заданный угол при качке. Наконец-то Петр задвинул клин до нужной отметки. И как раз вовремя.

— Пали! — ветром по деку пронеслась команда, и в тот же миг борт «Венус» сначала ощетинился десятками огненных игл, а затем скрылся в пороховом дыму. Матросы начали заряжать орудия… Где-то впереди, в послезалповом чаду, повисшем над морем, сначала раздались глухие хлопки, сопровождаемые сильным треском, означавшие, что ядра попали в борт или пробили палубу, а следом сверху, с марса, понеслись истошно-радостные крики:

— Ура-а-а!..

Петр услышал лишь первые звуки этого до боли знакомого боевого крича. В той части артиллерийского дека, где он со своими подчиненными матросами, сотоварищами, без устали работали у пушек, произошло то, что называется смертельной бедой.

Еще минуту назад его матросы-канониры сновали у орудий. Тут и там мелькали банники, очищая пушечные стволы от пороховой сажи, стучали прибойники, загоняя в жерла пушек заряды, и вслед за ними катились ядра, исчезая в черных ненасытных их чревах. После этого матросы, ухватившись за канаты, подкатывали орудия вплотную к борту, канониры наводили их на цель. Следовали одна за другой команды «товьсь» и «пали», фитильные поджигали запалы, и грохот канонады сотрясал артиллерийские деки, изрыгая пламя и посылая смерть неприятелю.

И вдруг случилось так, что неприятель, огрызаясь, одним из редких выстрелов угодил именно в ту часть батарейного дека, где находились орудия Родионова.

Что-то вдруг просвистело за соседним орудием, сверкнуло оранжево-ослепительным пятном, тяжело придавливая Петра к борту. Сухой треск заглушил в этот момент все звуки, ударило вдруг стопудовым молотом по голове, мириады игл вонзились в барабанные перепонки. Все вокруг заволокло горячим, едким дымом. Показалось, будто время замерло и остановилось.

Понемногу осмотревшись, Родионов понял, что жив. Стряхивая оцепенение, он затряс головой. Она болезненно гудела, странный звон давил на уши. Дым еще не сошел, как раздались первые стоны. У соседнего орудия разметало по палубе в стороны троих матросов. Один из них, зажав в руке банник, неподвижно лежал, уткнувшись носом в лужу крови. Другой, в тлеющей рубахе, с начисто оторванной по локоть рукой, пытался, цепляясь здоровой рукой за орудийный станок, приподняться. Третий, раненный в живот, скрючившись от боли, загребая ногами рассыпанный по палубе песок, пытался отползти в сторону. Родионов и еще двое-трое подоспевших матросов кинулись к раненым, подняли их и отвели к переборке. Убитого оттащили в сторону.

В ту же минуту появился батарейный офицер без фуражки.

— Живей, братцы, живей. Раненых в лазарет, остальные к орудиям. — Он вытер с измазанной копотью щеки сочившуюся из ссадины кровь и побежал дальше, крикнув на ходу:

— Орудия, товьсь!..

«Венус» преследовала неприятеля, не выпуская его из своих огненных клещей.

В отличие от «Венус», мертвой хваткой вцепившейся в концевые корабли турецкой эскадры, командиру «Селафаила», капитану второго ранга Рожнову, искусным маневром удалось выйти в голову турецкой эскадры. Помня напутствие адмирала, он устремился к видневшемуся флагману турок, кораблю Саида-Али. Но путь ему преградил семидесятипушечный турецкий корабль. Его капитан, прикрывая капудан-пашу, открыл жестокую пальбу по «Селафаилу». Всплески воды от падающих ядер завесой встали перед форштевнем «Селафаила». Несколько ядер ударили по борту, но не пробили корпус, затрещала перебитая нижняя рея фок-мачты и рухнула на палубу.

— Право руля! — скомандовал Рожнов и, не поворачиваясь, крикнул старшему офицеру: — Передайте в батарейные деки — атакуем турка левым бортом!

Спустя несколько минут «Селафаил» вздрогнул всем корпусом и качнулся на правый борт — одновременный залп тридцати шести пушек батарей левого борта накренил на миг корабль, и шквал огня и раскаленного металла обрушился на турецкий корабль. Подавив его сопротивление, Рожнов догонял главную цель атаки — стодвадцатипушечный корабль Саида-Али «Седель-Бахри». На его гафеле трепетал на ветру кроваво-красный флаг турецкого адмирала.

— Резать по корме турецкого флагмана! — последовала команда на руль и следом: — Атакуем супостата правым бортом!..

Как только «Селафаил» показался за кормой громадины «Седель-Бахри», на его палубе заметались турецкие матросы.

На юте стоял, нахмурившись, Саид-Али.

Проклятие! Как не хотелось ему выходить из проливов. Пока не поздно, надо сохранить корабли…

— Держать к проливам! — отрывисто бросил он капитану.

Но едва корабль начал поворот, как перед его форштевнем высоко взметнулись фонтаны. Ядра «Селафаила» преградили путь к проливам.

— А, шайтан! — прокричал в сердцах Саид-Али и скомандовал капитану: — Поворачивай на прежний галс!

Но и это не спасло турецкого адмирала. Повернув через фордевинд, «Селафаил» уложил весь бортовой залп вдоль палубы «Седель-Бахри». Рушились расщепленные реи, болтались на ветру перебитые ванты, всюду раздавались стоны раненых.

Лишь поставив все паруса и направившись к берегу, где маячили крепостные орудия, туркам удалось оторваться от «Селафаила», но ненадолго.

— Русский корабль слева! — донесся вдруг испуганный голос с марса.

Саид-Али перебежал на наветренный борт. Закрытый прежде парусами, прямо на них надвигался корабль флагмана русской эскадры, «Твердый».

На шканцах, широко расставив ноги, стоял Сенявин. Сражение продолжалось всего около часа. Турки всюду биты и бегут. Однако успех надо развивать и добивать неприятеля, а слабый ветер в этом плохой помощник. Только что он получил печальную весть с «Сильного» — там убит храбрый и решительный капитан-командор Игнатьев.

…«Сильный» одним из первых решительно атаковал младших турецких флагманов, а когда те ускользнули к проливам, сблизился с другим турецким кораблем. Приближаясь к нему, Игнатьев задумал обрушить на врага весь бортовой залп.

— Приводитесь к ветру и ворочайте оверштаг. Будем бить супостата левым бортом, — передал он старшему офицеру, лейтенанту Шишмареву.

Когда «Сильный» подошел к линии ветра, он внезапно стих, и поворот замедлился. Продолжавший двигаться турецкий корабль оказался в удобном положении и открыл жестокий огонь.

Шишмарев, руководивший поворотом, вдруг услышал встревоженный крик:

— Командира убило!

Перебежав на правый борт, Шишмарев чуть не наткнулся на распластанное в огромной луже крови тело Игнатьева. Ядром перебило шею, из нее хлестала кровь, а рядом, искромсанная, валялась голова командира.

Весь сжавшись, Шишмарев негромко приказал оторопевшим мичману и двум матросам, сдернувшим фуражки:

— Тело командира обернуть простыней и отнести в кают-компанию.

Повернувшись к рулевому, крикнул:

— Так держать, прямо под корму турка! Боцман, ставить все паруса! Орудиям обоих бортов всех деков, товьсь!

Медленно, но верно «Сильный» приближался к неприятельскому кораблю, лишившему жизни их командира.

— Пали!

Град ядер и брандскугелей обрушился на турок. Повалились перебитые реи, засияли огромные дыры в парусах, задымилась тут и там верхняя палуба, зачернели пробоины в бортах. Турки, не открывая огня, в панике повернули корабль к берегу, но «Сильный» преследовал его даже под огнем крепостной артиллерии, и спасла неприятеля только наступившая темнота…

Адмирал бросил взгляд на алый флаг Саида-Али. Наконец-то он добрался до капудан-паши. Сокрушать и уничтожать флагманов неприятеля по традициям ушаковских сражений стало его главным правилом при встрече с противником.

«Твердый», сближаясь с «Седель-Бахри», непрерывно вел пальбу. Уже запылали пожары на его верхней палубе, упала надломленная половина грот-мачты, а Сенявин упорно шел вперед, сближаясь чуть не вплотную с противником, так, «что реи с реями почти сходились».

Внезапно с противоположного, наветренного борта, засвистели вражеские ядра, раздалась ружейная пальба.

— Ваше превосходительство, — донесся встревоженный голос Рожнова, — мы под самым берегом.

Сенявин перебежал на другой борт. В наступивших сумерках, всего в кабельтове, чернели бастионы крепости, изрыгавшие ядра и опоясанные вспышками ружейных выстрелов.

— Ворочайте на обратный галс! — с досадой проговорил Сенявин, глядя на уходящий «Седель-Бахри». Опять капудан-паша ускользал от него…

В наступивших сумерках укрывались в пролив, под защиту крепостных пушек, один за другим турецкие корабли. Неприятель бежал, но не был разгромлен. И, хотя потери турок были в десятки раз больше, Сенявин остался недоволен.

«Избитый враг ускользнул. Почему? Не было ветра, а значит, и скорости. Командиры увлекались атакой по корпусу, а надо было, как он требовал, прежде всего сбить верх, то есть мачты, такелаж, паруса, лишить неприятеля хода и маневра. К тому же порох и ядра беречь надобно. Не палить по неприятелю на большом расстоянии, суетясь в дыму. Россия далека, а впереди еще столько сражений».

Саид-Али благодарил Аллаха за то, что корабли кое-как убежали от разгрома. Но они были все сильно потрепаны. Неделю свозили на берег тысячи погибших матросов. Саид-Али искал виноватых в поражении. Он казнил своего вице-адмирала и двух капитанов на виду у всей эскадры. Приговор утвердил уже новый султан — Мустафа, низвергнувший Селима.

А русский флагман по-отечески распекал командиров за упущения.

Сенявин вошел в салон, когда командиры успели обменяться последними «баковыми» новостями и установилась относительная тишина.

Прежде всего адмирал остался недоволен тем, что многие командиры, начав бой с каким-либо кораблем, не доводили его до конца, а после одного-двух залпов переносили атаку на другого противника.

Особенно досталось командиру «Ретвизана». При этом Сенявин бросил многозначительный взгляд на Грейга — «Ретвизан» сражался под его контр-адмиральским флагом. Но больше других,Сенявин выговаривал Быченскому, командиру «Уриила».

— Ответствуйте, любезный Иван Тимофеевич, — обратился он к Быченскому, — почему вы не абордировали турецкого флагмана, когда тот ткнулся форштевнем в ваш такелаж и сломал себе утлегарь?

— Мне подумалось, что абордаж получится успешнее у задних мателотов — «Селафаила», «Ярослава», «Елены», — нисколько не смущаясь, начал Быченский.

— А что, ежели, — перебил вдруг Быченского флагман, — и «Селафаил» тоже размыслил бы таким же образом и пропустил турка для «Ярослава», а «Ярослав» уступил бы его «Елене» и так далее?

От дружного хохота задрожали переборки салона, а смутившийся Быченский развел руками и неловко переминался.

Жестом Сенявин посадил Быченского и, согнав улыбку, продолжал:

— Господа, каждый из вас никоим образом не должен упускать случай атаковать неприятеля с кратчайшей дистанции. Ежели сосед будет иметь случай помочь вам, то посторонитесь, но отнюдь не далее картечной дистанции. — Размеренно вышагивая по толстому ковру, Сенявин продолжал: — Всегда, господа, вы обязаны употребить все искусство ваше, чтобы схватиться с неприятелем на абордаж и при том не думать, что он вдруг сожжет вас.

Закончив разбор сражения, адмирал пригласил всех к чаю, напомнив, что завтра все должны закончить ремонт.

Сенявинские умельцы голыми руками привели в порядок корабли за два дня. Турецкие корабелы на великолепных верфях залатывали истерзанные корабли Саида-Али целый месяц.

В конце мая на эскадру пожаловали два гостя из Петербурга для переговоров с Портой — французский эмигрант, статский советник Министерства иностранных дел Поццо-ди-Борго[70], корсиканец и друг детства Наполеона. Даже Чичагов высказался о нем как об «авантюристе, неизвестно откуда появившемся и неизвестно в чьих интересах действующем». Чичагов настаивал поручить миссию переговоров Сенявину. Царь категорически отверг это: «Мне трудно предпочесть Сенявина, когда вы сами признаете его ниже своего поста даже единственно в морском отношении и когда он дал нам убедительные доказательства недостатка логики». Строптивый адмирал дважды отверг царскую «логику», а заодно и чичаговскую и оказался правым на деле…

Вместе с Борго прибыл молодой чиновник Константин Булгаков, сын старинного знакомого[71] Сенявина, бывшего посла в Турции. Его помнил Дмитрий Николаевич еще ребенком и потому принял очень тепло. Булгаков обрадовал адмирала:

— Батюшка вам кланяется и велел передать на словах, что в семье у вас все благополучно, Тереза Ивановна и детки здоровы.

Радостная весть взволновала адмирала. Скоро два года, как покинули родину он и его офицеры. Лишь однажды, с Игнатьевым, получили письма.

Разместив Борго, он привел молодого Булгакова в свою каюту.

— Располагайтесь, Константин Яковлевич, в моих апартаментах.

Булгаков, удивленно озираясь на изящную отделку, смутился: каюта флагмана была намного лучше той, где остановился Борго.

— Сие мой вам подарок, в знак уважения к вашему родителю, — успокоил его адмирал, — и, кроме прочего, пускай вам запомнится пребывание на кораблях русского флота. Когда еще такой случай выпадет.

Пока из каюты переносили его вещи, Сенявин расспрашивал гостя о последних столичных новостях. Он знал, что, еще затевая войну с Турцией, император оглядывался на Наполеона. Теперь военные действия, которые русская армия вела против турок, ограничивали ее возможности противостоять Наполеону. Булгаков поделился подробностями январского сражения у Прейсиш-Эйлау[72].

— Мне пришлось накануне масленицы быть в театре, когда пришли первые известия о победе Беннигсена, — с увлечением рассказывал он. — Там впервые Бонапарт повстречался с русской армией. Говорили, что его едва не сразили ядра русских пушек. Много там полегло французов, но не менее и наших войск. — Булгаков замолчал, а потом, вспомнив, добавил: — Бонапарт, однако, посчитал себя победителем, но стойкость наших солдат его поразила. Он не терял прежде столько войск и потому мрачно сказал: «Это не сражение, а резня».

Давно уже унесли вещи Сенявина в соседнюю каюту, а он все не уходил, с интересом слушал и расспрашивал гостя.

— Нынче государь должен быть в армии. — Булгаков оживился. — Все надеются, что в этой кампании решится судьба Бонапарта. Для способствования сему государь желает замирение султану предложить, — Булгаков несколько смешался, — впрочем, ваше превосходительство меня извинит. Сие сообщить вам обязанность советника Борго.

Борго, оказывается, уже разыскивал Сенявина, чтобы сообщить о назначении своего визита.

— Государь дал мне полномочия на переговоры с единственной целью — восстановить мир между нами и империей Оттоманской. Суть этих договоренностей — оставить в силе все прежние наши трактаты с Портой. — Борго говорил быстро, временами вскидывая глаза на собеседника, как бы желая удостовериться в действенности своего красноречия. Он был наслышан в Петербурге об искушенности Сенявина в дипломатических вопросах. — Посему всякое предприятие к завоеванию Порты будет нынче противно намерениям его величества.

«Стало быть, — размышлял, слушая советника, адмирал, — отныне паруса долой и становиться на мертвые якоря?»

— Его величество предписывает договориться с турками об их разрыве с Наполеоном.

«Хорош же ты француз, коли печешься против своего отечества. Завтра от тебя можно ждать всякой пакости». Сенявин неприязненно следил за мимикой Борго, а тот бойко продолжал:

— Надобно, ваше превосходительство, безотлагательно направить гонца к турецкому адмиралу, дабы он сообщил султану о наших полномочиях. И еще, — заговорщицки пояснил Борго, — крайне желательно всеми средствами довести до турецкого населения слухи о нашей мирной миссии.

Борго многое сказал и ушел спать, а дипломатией пришлось заниматься адмиралу. До глубокой ночи, изредка усмехаясь, сочинял он послание своему вчерашнему неприятелю:

«Господин адмирал, имею честь довести до сведения, что прибыл уполномоченный сделать Высокой Порте дружественные предложения от имени Его Величества, моего августейшего Государя. — Как бы это похитрее и покороче? — Я уверен, что ваше превосходительство сделает все, что только может способствовать столь желанному сближению. Прошу вас уведомить меня вскорости о ваших намерениях».

Утром Сенявин отправил письмо со шлюпкой.

— Станете на якорь под белым флагом у входа в пролив, — наставлял он Качалова. — Пошлите на берег шлюпку с пленным турком. Ждите два дня ответа. Ежели получите раньше, немедля доставьте ко мне.

Два дня крутился на якорном канате «Шпицберген» и возвратился, не дождавшись ответа.

— Вот вам и турецкие штучки, — сердился Сенявин, — будут беспременно волочить время к своей выгоде.

Советник просил послать напоминание. Спустя неделю пришел ответ Саида-Али.

«Достопочтенный, всемилостивейший командир русского флота Дмитрий Сенявин, кланяюсь вам и спрашиваю о состоянии вашего здоровья, — льстил капудан-паша. — Первое ваше почтенное письмо мною получено. Я нашел нужным препроводить его к моему священному правительству… Я не премину сообщить вам ответ, который я ожидаю по этому случаю».

Борго удовлетворенно потирал руки: «Главное сделано, письмо у султана». Сенявин же, вспомнив миссию Дукворта, недовольно проговорил:

— Я имею достаточно опыта, знаю, как турки ловко научены тянуть время на свою пользу.

Статский советник на несколько мгновений задумался:

— В таком случае направим к Саиду-Али официальное лицо, желательно вашего офицера. Я адресую послание великому визирю с предложением министра иностранных дел Будберга. Пускай этот офицер направится в Константинополь и лично вручит письмо визирю или рейс-эфенди.

С письмом к Саиду-Али отправился лейтенант Скандраков. Провожая его, адмирал предупредил:

— По пути приглядывайтесь: корабли турецкие в каком состоянии, служителей посмотрите. Мнится мне, что пустая это затея. Турки на мир не пойдут.

Не дожидаясь возвращения Скандракова, Сенявин собрал командиров. Вначале сообщил о переговорах с турками, поделился сомнениями в пользе мирных усилий.

— На анатолийском берегу заметно оживление в турецких войсках. Подвозят припасы и пушки. Капудан-паша хитрит, но, покуда мы флот его не изничтожим, нам покоя не видать. Обстоятельства обязывают нас дать ему решительное сражение. В чем суть его.

Сенявин не спеша ходил по кают-компании, на переборках висели схемы построения кораблей, вычерченные писарями по его наброскам.

— Первое — сбить флагманов неприятельских. — Адмирал подошел к крайней схеме: — Каждого флагмана атаковать двумя — «Рафаилу» с «Сильным», «Селафаилу» с «Уриилом» и «Мощному» с «Ярославом».

Командиры переглядывались. Выходит, что атаковать придется парами. Такое они слышали впервые. Рожнов, воспользовавшись паузой, встал. Сенявин кивнул — спрашивайте, мол.

— Нападать парами с двух бортов или с одного?

Адмирал ответил с ходу:

— Бить с одного борта. Так будет сразу вдвойне перевес в пушках. Стрелять, только пришедши на картечный выстрел. И еще. Не забывайте: с кем начали сражение, с тем и кончать потребно. Потоплением или взятием неприятеля.

По традиции командиры остались обедать у флагмана. Во время обеда послышалась вдруг пушечная стрельба с анатолийского берега.

Все вышли на шканцы. Яркое солнце высвечивало вдали в зеленых кущах азиатский берег. Кое-где по нему плыли серые облачка дыма от пушечных выстрелов.

Малеев спустился с марса, недоуменно пожал плечами:

— Турки палят холостыми, видимо, по какому-то случаю.

Вечером возвратился Скандраков.

— В Константинополе перемена власти, — сообщил он, передавая письмо от Саида-Али. — Селима свергли и, кажется, умертвили. Вместо него правит страной Мустафа IV. Турки пальбу устроили по этому поводу на кораблях и на берегу.

Сенявин пригласил Борго и зачитал ему письмо Саида-Али. Тот сообщал, что ответа от султана еще не получил. Тому причина — перемена власти. «Новый государь, — писал он, — слишком занят, и было бы некстати отправлять теперь к нему вашего офицера».

— Корабли Саида-Али стоят на выходе из пролива, — доложил Скандраков, — пробоин и у них не видать, заделали, рангоут новешенек. Кое-где обтягивают паруса. Видел: несколько фелюг с ядрами подходили к кораблям на рейде.

Отпустив лейтенанта, Сенявин задумался. Вчера пришел рескрипт от Александра. Он предписывал способствовать Борго в переговорах и стараться не конфликтовать с турками. Однако, как это часто бывало и прежде, царь писал «и вашим и нашим». В конце рескрипта он развязывал руки адмиралу: «Я буду ожидать донесений ваших о успехе подвигов ваших противу Порты, не сомневаясь нимало, что благоразумные предприятия ваши увенчаны будут совершенным успехом и что тем подадите мне новый случай изъявить вам признательность мою». Сенявин показал рескрипт Борго.

— Государь повелевает мне действовать по усмотрению. Не сегодня завтра Саид-Али выйдет из пролива, а мы его опять упустим.

Борго пожал плечами: «Моя миссия уговаривать султана словом, ваше дело принудить его пушками к тому же». Он решил еще раз послать офицера и написал рейс-эфенди, напомнил ему о помощи Турции со стороны России, когда Наполеон напал на Египет. Намекнул на тяжелые потери французов под Пултуском и Прейсиш-Эйлау, на слабость их положения в Далмации.

Ответа от султана советник так и не дождался. И это было немудрено. Ловкий ставленник Наполеона Себастиани каждодневно пел Мустафе о Франции, верном союзнике блистательной Порты. Легко и щедро раздавал он обещания султану, отвращая его от мира с Россией.

Находившийся в дозоре у Дарданелл «Шпицберген» донес, что к Галлиполи прибывает множество судов. Сенявин отдал приказ приготовиться к сражению, выслав командирам линию баталии с указанием номеров каждого корабля в строю. Первым шлюпка доставила приказ на «Рафаила», капитану первого ранга Лукину. Дмитрий Александрович пользовался непререкаемым авторитетом у офицеров и матросов. Он был решителен и хладнокровен в бою, прост и непритворен, справедлив, как с офицерами, так и с матросами, в будни и праздники. Особенно ярко эти качества проявились с прибытием на эскадру Сенявина. К тому же подчиненных привлекала и его недюжинная сила русского богатыря. Он без видимых усилий одним пальцем вгонял в дубовую обшивку корабельные гвозди; в шутку вечером на баке одной рукой поднимал за шиворот пару матросов. Схватив в охапку, приподнимал и переносил с борта на борт корабельную пушку. В гостях часто оставлял вместо визитки завязанную узлом кочергу. Однажды, на званом вечере, его попросил об этом какой-то сановник. Под рукой ничего не оказалось, и Лукин вытащил из кармана пятиалтынный, слепил из него чашечку и преподнес сановнику на память…

Собрав офицеров в кают-компании, Лукин зачитал приказ флагмана. Особенно выделил его заключительную часть:

«Как по множеству непредвиденных случайностей невозможно сделать на каждый положительных наставлений, я не распространяю их более; надеюсь, что каждый сын Отечества почтится выполнить долг свой славным образом.

Дмитрий Сенявин».

— Надеюсь, господа, — сочный баритон Лукина зычно рокотал в наступившей тишине, — мы ответим беззаветной храбростью благодетелю нашему Дмитрию Николаевичу, а до нижних чинов прошу довести слова адмирала нашего на вечерней молитве…

Утром 10 июня эскадра стояла на якорях у Тенедоса. Сенявин держал свой флаг на «Твердом». Дозорные корабли со стороны Дарданелл передали: «Турецкая эскадра из десяти линейных кораблей, пяти фрегатов, корветов и бригов снимается с якоря». Сенявин прошел на бак. Прямо в лицо хлестал сильный северный ветер. «Мордотык», — сразу пришло ему на ум. Так испокон звали русские моряки противный ветер. С таким ветром к турку не подступишься.

Адмирал съехал на берег. Вместе с Подейским обошли укрепления вокруг крепости. На стенах заканчивали установку свезенных с кораблей пушек. В крепости оставался батальон солдат и матросов-канониров. Сенявин с Подейским поднялись на крепостную стену, обращенную к морю.

— Саид-Али высадит десант не мешкая после нашего ухода. — Адмирал окинул взглядом рейд. — Здесь останется бриг и два корсарских судна. Старайтесь задержать турок при высадке десанта как можно дольше.

— Видимо, турки будут высаживаться в двух местах, — ответил Подейский, — на нашем прежнем или к северу.

Сенявин согласно кивнул:

— Мы уйдем подалее, за остров Имброс, чтобы полностью выманить Саида-Али от Дарданелл, а затем вернемся и ударим на турка.

Долго не менялся «противник», лишь к вечеру второго дня зашел к востоку. Флагман поднял сигнал: «Эскадре сниматься с якоря, вступить под паруса!»

Все вышло так, как задумал Сенявин. Едва его эскадра скрылась за Имбросом, турецкие корабли бросились к Тенедосу. Обстреляли крепость и пытались высадить десант на севере. Подейский успел перебросить туда батальон егерей и несколько пушек, и десант отбили. На другой день вся турецкая эскадра несколько часов бомбардировала южный берег, куда под прикрытием огня высадились семь тысяч человек. Целые сутки отражал атаки гарнизон, а потом укрылся в крепости.

Турецкие корабли внезапно прекратили огонь, снялись с якоря и спешно ушли на юг. С севера на всех парусах к крепости подошла эскадра Сенявина. Днем раньше Подейский отослал к адмиралу корсарское судно и сообщил, что на исходе порох и ядра.

Снабдив крепость припасами, отогнав и уничтожив десантные суда и шлюпки турок, Сенявин устремился под полными парусами на север. «Главное — успеть отрезать Саида-Али от Дарданелл», — размышлял он, вглядываясь в безбрежный горизонт. Эскадра прошла далеко к северу, обогнула Имброс и в ночь на 19 июня 1807 года повернула к югу. Адмирал не сходил со шканцев, следил за строем кильватерной колонны эскадры, с нетерпением ожидая рассвета. В предрассветной дымке слева едва угадывались гористые контуры острова Лемнос. С каждой минутой они становились зримее. Где-то далеко, за островом, невидимо поднималось к горизонту светило, постепенно наполняя восточный склон небосвода радужным сиянием. Упруго подбоченясь, вздутые паруса, казалось, мирно несли корабли в завораживающей тишине, нарушаемой лишь изредка нечаянным всплеском волны под кормой…

— Прямо на горизонте паруса кораблей! — внезапно крикнули с салинга.

Сенявин быстро взбежал по трапу на ютовую надстройку. В эти минуты первые лучи солнца выпорхнули из-за Лемноса, и небесная синь стала прозрачной. «Один, второй, третий. Против тысячи двухсот пушек турок у меня всего семьсот, ну что же, Саид-Али, потягаемся…»

Через минуту-другую флагман поднял сигнал: «Назначенным кораблям построиться для атаки неприятельских флагманов».

Сенявин посмотрел на грот-стеньгу. Вымпелы вздымались лениво, чуть колеблясь.

«Превосходно, мы находимся на ветре». Он повернулся к Малееву:

— Дмитрий Иванович, распорядитесь живо накрыть чай в кают-компании и не забудьте накормить экипаж.

По кораблю разнеслась трель боцманских дудок. Коки спешно готовили завтрак. Команда надевала чистые рубахи и лучшее платье. Канониры в батарейных палубах откидывали крышки портов, снимали найтовы с орудий, подкатывали их к борту, раскладывали боеприпасы.

После завтрака иеромонах в новой рясе наскоро отслужил обедню.

За это время эскадра перестроилась. Слева выстроились три пары кораблей для удара по флагманам. Впереди всех шел «Рафаил». Чуть отвернув вправо, «Твердый» возглавил отряд для охвата авангарда турецкой эскадры, которая шла двумя колоннами. В первой — десять линейных кораблей, во второй — шесть фрегатов.

Пробило полторы склянки. Сигнальные матросы на всех кораблях доложили:

— Флагман «Твердый» поднял сигнал: «Начать сражение, атаковать неприятеля!»

Вперед вырвался «Твердый». Лукин увидел алый флаг первого флагмана Саида-Али.

— Держать на форштевень! — он показал на «Мессудие».

Справа впереди него и по корме находились младшие флагманы турок.

Первым, не выдержав, открыл огонь по «Рафаилу» стопушечный корабль Саида-Али. «Рафаил» сближался, не отвечая. Его пушки на всех деках были заряжены двойными ядрами. Над верхней палубой засвистели ядра. Один за другим перебило брасы — снасти управления у марселей — грохнула перебитая пополам ядром марса-рея. «Рафаил», чуть замедлив ход, упорно сближался с «Мессудие». Когда до него оставалось не более кабельтова, Лукин скомандовал: «Право руль!» — и через несколько минут с левого борта открылась громада первого флагмана турок.

— Пли! — раздался громкий голос командира. Мощный бортовой двухдечный залп «Рафаила» накрыл «Мессудие» и заставил замолчать его пушки. Сражение началось. Турки яростно огрызались. «Рафаил», двигаясь по инерции, непрерывно стреляя, прорезал неприятельскую линию под кормой их флагмана. Теперь он оказался в окружении турецких кораблей. Впереди продолжал отстреливаться поврежденный корабль капудан-паши. Сзади, упершись бушпритом в ютовую надстройку, надвигалась громада стопушечного корабля. На баке его столпились янычары. Размахивая ятаганами, они приготовились к абордажу. Слева по «Рафаилу» открыли огонь два фрегата.

— Абордажных наверх! — мгновенно скомандовал Лукин. — Карронады и пушки на ют. — Решительность командира спасла корабль.

Стоявший рядом барабанщик ударил дробь. В считанные минуты вытащили на ют две пушки и карронады и в упор ударили по янычарам. Вслед за этим открыли оружейный огонь выбежавшие абордажные матросы. Турецкий корабль, медленно удаляясь, выходил из боя. Удачными залпами «Рафаил» вскоре обратил в бегство фрегаты и продолжал расстреливать адмиральский корабль «Седель-Бахри».

Вокруг свистели ядра, то и дело вскрикивали раненые, падали убитые. Рядом, невидимые в пороховом дыму, громили турок другие корабли.

Взглянув на кормовой флаг, Лукин подозвал мичмана Павла Панафидина: «Ступай живо на ют, расправь флаг». Схватив фалы, Панафидин проворно расправил флаг, через минуту бегом вернулся доложить и замер, пораженный. На окровавленной палубе, раскинув руки, лежал мертвый командир — ядро перебило его пополам. Около тела хлопотали забрызганные кровью адъютант Захар Панафидин и барабанщик. Рядом валялись, точно перерезанные, две половинки кортика. Бережно подняв останки, они перенесли их в каюту. На шканцах вступил в командование «Рафаилом» капитан-лейтенант Быченский. Заканчивался третий час боя…

Далеко за кормой скрылись за горизонтом берега Лемноса, а слева медленно надвигалась, вырастая из моря, Святая гора — Афон. На склонах ее, тут и там, белели опоясанные мощными стенами греческие монастыри.

В это время флагман «Твердый» с тремя кораблями обогнул авангард турок, атаковал и отогнал фрегат и, пройдя под носом головного корабля, в упор расстрелял его. Когда турок вновь пытался напасть на «Рафаила», Сенявин пресек и эту попытку.

— Мы на ветре, — сказал он капитану первого ранга Малееву. — Уваливайтесь, пересекайте курс и отучите его ввязываться в схватку с вами.

Вскоре продольный залп с правого борта сбил паруса у турок, их корабль отстал и вышел из строя.

А русский флагманский корабль без передышки, с ходу обстрелял левым бортом и следующие за головным два мателота.

Сенявин редко вмешивался в действия Малеева, предоставляя командиру «Твердого» самому распоряжаться и действовать исходя из обстановки. У адмирала были свои флагманские заботы.

Два с лишним часа прошло с момента первого залпа. Бой с турками был в полном разгаре.

Повсюду на огромном пространстве моря ежеминутно вспыхивали все новые стычки кораблей, сопровождаемые артиллерийскими дуэлями, и тогда непроницаемая завеса дыма сплошь окутывала акваторию, скрывая сражающиеся корабли. Из этой мглы раздавался непрерывный гул пушечной канонады, в редких просветах сверкали огненные молнии орудийных залпов, и только верхушки мачт с вымпелами показывали расположение и характер движения своих и неприятельских судов.

После каждого залпа, в особенности одновременного с двух бортов, плотная стена дыма окружала «Твердый», оставляя узкие «окна» лишь по носу и корме. Поэтому-то адмирал специально отрядил на марс лейтенанта, который следил за обстановкой, принимая сигналы, подаваемые кораблями, и докладывал обо всем флагману.

Сенявин, конечно, ощущал, как все окружающие его офицеры и матросы, непередаваемое возбуждение битвой. Но кроме того, что он нес ответственность за действия флагманского корабля, он должен был видеть и замечать то главное в общей обстановке в тот или иной момент, что могло повлиять коренным образом на ход и исход сражения. Спокойствие и рассудительность, присущие ему обычно, не покидали его и теперь, в разгар сражения, которое протекало пока, слава Богу, по его, сенявинским, замыслам.

Еще в самом начале сражения он решил оставить арьергард турок без внимания, а с четырьмя кораблями атаковать три корабля авангарда эскадры Саида-Али. Это должно расстроить боевой порядок турок и задержать их отступление к Дарданеллам.

После яростной атаки «Рафаила» первого турецкого флагмана «Мессудие» «Твердый» и «Скорый» вместе с отрядом Грейга вышли в голову кильватерной колонны турок. Охватив голову эскадры и нарушив ее строй и тем самым завоевывая тактическое превосходство, Сенявин огнем заставил турок изменить курс, выйти из линии и спуститься под ветер. В это же время «Селафаил», «Уриил», «Сильный», «Мощный» и «Ярослав» атаковали, как и было задумано, одновременно трех младших турецких флагманов. Сомкнув линию, они сблизились на ружейный, а то и на пистолетный выстрел, сокрушая паруса, такелаж, сметая турок картечью с палубы. «Селафаил», громя корабль Бекир-бея, загнал его в дымовой завесе прямо на «Твердый».

…Малеев, стоя на шканцах, вдруг увидел, как с левого борта из пороховой завесы показался высоко торчащий утлегарь с турецким вымпелом младшего флагмана…

— Батареи левого борта — товьсь! — не мешкая скомандовал он старшему офицеру, который, поняв все, мгновенно скрылся в люке…

Спустя минуту в расстоянии пистолетного выстрела показалась громада восьмидесятичетырехпушечного «Седель-Бахри». На его баке отчаянно заметались в панике турецкие матросы. Тут же загрохотал залп всех батарейных деков. Сметая все на своем пути, картечь крушила мачты, паруса, такелаж, унося десятки и сотни жизней… Будто раненый зверь, «Седель-Бахри», чуть накренившись, потерял ход и вышел из линии боя…

Но турки сражались отчаянно. Сенявин видел, как атаковали сразу с двух бортов «Скорого». Правый борт его непрерывно опоясывался залпами картечи, отбиваясь от наседавшего неприятеля. Слева приближался другой корабль. На его верхней палубе столпилась не одна сотня обнаженных по пояс турецких янычар. Они вопили изо всех сил, потрясая ятаганами.

«Пожалуй, абордажа не избежать», — подумал командир «Скорого» капитан первого ранга Шельтинг и не мешкая распорядился:

— Абордажные партии наверх! Открыть беглый ружейный огонь!

Выскочившие на верхнюю палубу стрелки меткими залпами заметно охладили разгоряченных турок, а спустя несколько минут вытащенные пушкарями карронады рассеяли янычар.

Использовав замешательство турок, «Скорый» удачным маневром ускользнул из турецких клещей и, развернувшись, сам атаковал неприятеля.

На другом фланге в сложное положение попал «Ярослав». На исходе третьего часа сражения у него оказался перебитым почти весь бегучий такелаж — снасти, с помощью которых управляют парусами — главным двигателем корабля.

…В который раз пробежав взглядом по многочисленным булиням, шкотам, горденям на всех трех мачтах, командир «Ярослава» капитан второго ранга Митьков задержался на последней — бизань-мачте. Лишь только здесь уцелели два-три горденя и несколько шкотовых концов. На остальных мачтах почти у всех парусов эти снасти были перебиты и, свисая с рей и парусов, болтались на ветру. Несколько десятков матросов, взобравшись на реи, не обращая никакого внимания на свистевшие вокруг ядра, осколки картечи, а то и посвист шальных пуль, сращивали перебитые снасти. От их мастерства зависела сейчас судьба корабля.

— Слева турецкий корабль! — донеслось с марса.

Митьков перебежал на левый борт. Уже четверть часа, как по «Ярославу» палит губительным огнем справа стопушечный турецкий корабль. «Теперь и слева будут вести пальбу, как говорится, поставят меня в «два огня», — невесело подумал Митьков. Грохнул очередной залп турок, где-то рядом засвистели ядра, сверху полетели обломки щепы — видимо, задело мачту или рею.

Подбежал старший офицер. Весь потный, он только что спустился с грот-реи, без сюртука, в белой рубашке, ладони стерты до крови. Развел руками:

— Федот Константинович, еще полчаса, не менее, уйдет на фок-мачту. Грот приведем в порядок через четверть часа…

— Давай, давай, голубчик, быстрей, а то придется нам с тобой рыб кормить, — переходя на «ты», проговорил скороговоркой Митьков и вскинул голову. Чуть посвежевший ветер поставил бизань поперек, «Ярослав» медленно развернуло и понесло навстречу кильватерной колонне турецкой эскадры.

— А-а-а, черт, — выругался Митьков с досады и бросил старшему офицеру: — Спускайтесь в батарейные деки. Изготовить орудия для пальбы поочередно по кораблям турок. Бить прицельно, стараться не мазать. — Он кивнул вперед на приближающуюся цепочку кораблей, подмигнув, усмехнулся: — Минут через пять начнем обмениваться любезностями со всей кавалькадой капудан-паши. Жарковато нам придется. Надо постараться в долгу не остаться.

Сблизившись с головным кораблем, «Ярослав» первым произвел залп, и немало ядер достигло цели. Турки, видимо, не ожидали такой дерзости от одиночного, с неуправляемыми парусами русского корабля. Пока они разбирались, «Ярослав» миновал его корму и открыл огонь по следующему турецкому кораблю.

Когда поравнялись с первым кораблем, на «Ярославе» заработал грот, и Митьков сумел изменить галс. Теперь ветер дул справа, и, набирая скорость — благо вступали один за другим паруса фок-мачты, — «Ярослав» устремился к своим, продолжая громить меткими залпами неприятеля.

Битва продолжалась, время близилось к полудню и исход сражения для Сенявина был ясен. Избитые турецкие корабли в беспорядке начали отходить к мысу Афон, стараясь как можно быстрей оторваться от русских…

— «Рафаил» запрашивает разрешения временно выйти из боя для исправления повреждений, — доложили адмиралу.

Сенявин и сам наблюдал, как стоически сражались и «Ярослав», и «Рафаил», и «Скорый». Побитые паруса и такелаж, черневшие пробоины в корпусах говорили о многом. Сам «Твердый» получил шесть пробоин в корпусе.

«Начальный этап сражения за нами, — размышлял флагман, — но каковы потери, сколько осталось боевых припасов? Пора осмотреться».

Он подозвал адъютанта:

— Поднять сигнал: «Всем кораблям привестись к ветру! Лечь в дрейф. Осмотреться, исправить повреждения».

«Ну что ж, командиры молодцы. Пожалуй, никого нельзя упрекнуть в нерадении», — подумал адмирал и, посмотрев на Малеева, вдруг вспомнил, как, помогая «Рафаилу», он атаковал турецкий корабль и как второй раз «Твердый» преградил тому путь, продольным залпом сбил паруса и тем спас «Рафаила». Флагман сам вел бой и не упускал нитей общего сражения. Трижды поднимал Сенявин сигнал: «Всей эскадре спуститься на неприятеля». Приходил на помощь сам и посылал соседей выручать товарищей. Чем четче обозначался разгром турок, тем яростней они отбивались. Сотни орудий изрыгали смерть и гром.

Едва завидев на «Твердом» флаг адмирала, турецкие капитаны тут же бомбардировали его. Только что Малеев доложил Сенявину: «Пробило борт ниже ватерлинии».

Пристально всматриваясь в поврежденный «Седель-Бахри» с алым адмиральским флагом, Сенявин попросил подзорную трубу у вестового. «Надобно отрядить кого-нибудь пленить турецкого флагмана».

Вдруг вестовой вскрикнул — перебитая рука с трубой болталась на жилах. Сенявин хотел помочь ему, но в этот миг раздался пронзительный свист, и ядро перешибло вестового пополам. В двух метрах от него упали замертво еще два матроса. Вытерев с лица кровь, адмирал поднял трубу и осторожно перешел к противоположному борту. «Пожалуй, Рожнов исполнит это лучше всех».

— Сигнал на «Селафаил»! Нагнать и пленить турецкого флагмана на зюйде!

Солнце давно перевалило зенит. Наступил полный штиль. Побитые турецкие корабли во главе с Саидом-Али медленно отходили к северу, уклоняясь от сражения. К югу, сопровождаемый тремя кораблями, пытался уйти турецкий адмирал.

Поздно ночью «Селафаил» подошел вплотную к «Седель-Бахри» и навел на него орудия.

— Аман! Аман! — испуганно закричали турки.

И вдруг вслед за ними, откуда-то изнутри корабля, завопили родные русские голоса:

— Братцы, не палите! Они сдаются!

Рожнов опешил. Он подозвал лейтенанта Титова:

— Возьми караул, рулевых, марсовых на шлюпки и занимайте корабль. Подадите буксирный конец. Да проведайте, что там за русачки объявились, и дайте знать.

У трапа «Седель-Бахри» Титова встретил раненый адмирал Бекир-бей. Вместо правой руки у него болтался пустой рукав. Он молча положил на палубу знамя и оружие. Титов расставил караул. Бекир-бея и пленных офицеров отправили на «Селафаил».

Титов с караулом спустился на батарейную палубу. Из темноты истошно закричали: «Ваше благородие!!!» Пламя зажженной свечи осветило изможденные, заросшие лица людей, прикованных цепями к пушкам. Матросы быстро сбили с них цепи. Рыдая и плача от радости, пленные рассказали: все они с фрегата «Флора», который разбился зимой у албанских берегов. Турки схватили их, заковали в цепи и отправили кого в тюрьму, кого на корабли к пушкам.

— Они, нехристи, над каждым с ятаганом стояли, чуть что — и голова долой. На нижней палубе, ваше благородие, семь аглицких матросов тоже в кандалах у пушек.

Это оказались матросы с эскадры Дукворта.

На рассвете «Селафаил» подошел с пленными к эскадре. Сенявин приказал не мешкая приводить в порядок корабли. На следующий день вернулся посланный в погоню за тремя кораблями Грейг. «Все они сожжены», — доложил он командиру.

Слушая доклад Грейга, флагман размышлял: «Исход сражения очевиден и славен. Более трети эскадры Саида-Али пущено в расход. Потери у нас по сравнению с турками мизерные, в десять — двадцать раз меньше. На одном «Седель-Бахри» захвачено полтысячи пленных. Наши корабли, правда, тоже потрепаны. Вон на «Твердом» шесть пробоин в борту, разбит рангоут и все шлюпки, тысячи дыр в парусах… Однако за день-два, пока в море штиль, а то и на ходу все прорехи можно заделать. По всем морским канонам при нынешнем успехе неприятеля следовало уничтожить окончательно. К тому же истерзанные турки далеко не ушли. Догнать и добить их дело не столь мудреное. Но одна мысль не дает покоя все эти дни. Тенедос. Четвертый день там бьются насмерть соотичи, один против десяти. Да и бьются ли без подмоги?» Сенявин вызвал командира самого быстрого корабля — «Скорого»:

— Ставьте все паруса, немедля отправляйтесь к Тенедосу и подайте помощь гарнизону. Эскадра идет следом.

«Скорый» прибыл вовремя. Силы защитников крепости, в которой укрылось греческое население острова, иссякли, боеприпасы кончались, воды не было. Дважды турки предлагали сдаться. «Но все сие не могло поколебать твердости солдат, и жители, видя растерзанные члены детей и жен своих, видя дома свои, объятые пламенем, обрекли себя на смерть, с редким мужеством искали ее на валах и не хотели слышать о сдаче. Комендант по общему желанию офицеров, солдат и жителей, предложил выйти с легкой артиллерией из крепости и искать смерти в поле».

Спустя сутки сенявинская эскадра окружила остров и огнем принудила капитулировать весь турецкий десант.

Прошло два-три дня, и пришла почта к Поццо-ди-Борго. Едва распечатав письмо, он постучался в каюту Сенявина:

— Кажется, подтверждаются мои худшие опасения, ваше превосходительство. Полюбуйтесь на письма, которые прислали мне без каких-либо комментариев, — и он протянул Сенявину два письма.

Собственно, это были не письма, а их копии. Первое от Наполеона, адресовалось Александру. В самых любезных тонах французский император, через своего посланца генерала Савиньи, поздравлял Александра с прибытием к армии и изъявлял свое почтение к нему и «желание найти случай, который мог бы удовлетворить вас, сколь лестно для меня приобрести вашу дружбу». Чем дальше вчитывался Сенявин в это письмо, тем больше сомнений просыпалось в нем. Каким образом два враждующих на поле брани властелина могут столь мило изъясняться друг с другом? Тем же тоном Наполеону отвечал Александр: «Я получил с особой признательностью письмо, которое генерал Савиньи вручил мне, и поспешил изъявить вам совершенную мою благодарность. Я не имею другого желания, как видеть мир Европы, восстановленный на честных и справедливых правилах. При этом желаю иметь случай быть вам лично угодным».

Возвращая письмо, Сенявин недоуменно пожал плечами:

— Обмен любезностями, видимо, входит в норму отношений государственных мужей, несмотря на противоборство. Но что скрывается за сим?

— Курьер, доставивший письмо, слышал о каком-то неприятном для нашего государя сражении с Бонапартом. Быть может, здесь таится разгадка? — высказал предположение Борго.

— Поживем — увидим, — задумчиво ответил адмирал, — очевидно то, что ныне мы твердо стоим на подступах к Константинополю, и с турками разговор будет краткий.

Догадки Борго скоро подтвердились. После обмена письмами, в конце мая, в Пруссии у местечка Фридланд из-за грубого просчета Беннигсена русская армия попала в западню и понесла большие потери в сражении с наполеоновскими войсками. Александр мучительно переживал случившееся и был готов на любые условия, лишь бы Наполеон остался на левом берегу Немана. А Бонапарт и не помышлял идти дальше, он попросту не был готов к походу на Восток, в Россию. Но он жаждал получить свое сполна…

В те самые часы, когда у Афонской горы сенявинская эскадра сокрушала турецкие корабли, посреди Немана, неподалеку от Тильзита, французские саперы заканчивали сооружение большого плота с двумя шатрами для переговоров царских особ — Наполеона и Александра. По горькой иронии истории одной из главных разменных монет русского императора в торге с французским императором была только что одержанная победа сенявинцев…

Не прошло и недели после разговора с Борго, как на рейде Тенедоса раздались выстрелы пушечного салюта. К анатолийским берегам неожиданно возвратилась английская эскадра под флагом контр-адмирала Мартина. Английский адмирал считал для себя не зазорным первым, без предварительной договоренности, салютовать Сенявину. Он знал о разгроме турок и эту победу считал достойной приветствия.

На этот раз англичане были приветливы, поздравили с победой, заправились водой на Тенедосе и посматривали на анатолийский берег. Сенявин предугадал и предусмотрел намерения союзников. Он вызвал Грейга:

— Алексей Самуилович, намедни англичане испросили дозволения отправить бриг к острову Имброс для содействия нам в блокаде Дарданелл. Капитан Роджерс был предупрежден уведомлять меня по всем случаям. Однако мне доложили сей час с нашего брига — Роджерс вошел в тайные сношения с турками.

Грейг почувствовал некоторую неловкость, слушая такую новость.

— Посему возьмите немедля «Ретвизан», «Селафаил» и «Сильный», следуйте к Дарданеллам и вразумите Роджерса, что сношения его с турками удивляют меня, как несообразные с откровенностью отношений между союзниками и с данным им мне слову. И скажите ему, что здесь русский флаг первенствует, и ежели он вознамерится без позволения сноситься с турками, то вы употребите силу.

Спустя сутки Роджерс принес извинения Сенявину, сославшись на собственную оплошность. А что же с турками? Просто наводил справки о продовольствии…

Следом за Мартином к Тенедосу пожаловал вице-адмирал Коллингвуд, сподвижник Нельсона по Трафальгару. После взаимных приветствий и визитов Коллингвуд заговорил о совместных действиях против турецкого флота и предложил Сенявину командовать соединенными эскадрами.

Сенявин поднял флаг командующего. Обе эскадры снялись с якоря, перешли к острову Имброс и начали готовиться к прорыву на Дарданеллы.

На море заштилело, пришлось стать на якоря. На другой день ветер начал набирать силу, и на рейде появился корвет «Херсон» из Анконы. Барон Шеппинг привез повеление Александра: прекратить войну с турками, следовать в Корфу, сдать французам Ионические острова и Которо и отправляться в Россию.

Барон положил на стол адмирала точную копию «Отдельных и секретных статей» Тильзитского соглашения.

«Статья первая, — читал, едва шевеля губами, адмирал. — Русские войска передадут французским войскам землю, известную под названием Которо. Ионические острова поступят в полную собственность и державное обладание императора Наполеона».

Впервые за многие годы службы Сенявин ощутил горечь незаслуженной, оскорбительной обиды. Не за себя. За тех, кто беззаветно отдал свою жизнь за Отечество, честно и до конца выполнил воинский долг.

Отпустив всех, Сенявин погрузился в раздумья. Одно за другим проходили перед его взором чередой видения нынешней и прошлой кампаний, вспомнились давние ушаковские походы к Ионическим островам, в Италию. Но вновь и вновь бессознательно мысли возвращались к потрясшему его известию.

«Нет-нет, мир — сие похвально, однако какой ценой он добыт и почему плоды, достигнутые немалыми жертвами, с такой легкостью отдаются вчерашнему неприятелю? Вероломство какое-то несуразное». Сенявин вынул из стола любимую трубочку, набил ее табаком, закурил и вышел на балкон. Только что пробили четвертую склянку. Угрюмая чернота безлунной ночи окутала рейд. Обозначенные носовыми — штаговыми и кормовыми — гекабортными огнями, в кромешной тьме угадывались застывшие громады кораблей. Изредка оттуда доносились окрики часовых.

Утром он соберет командиров и объявит им волю императора, на кораблях зачитают приказ о следовании на Балтику. Постепенно насущные заботы возвращали к действительности. Командирам давно не плачено жалование, не шлет Петербург, за продовольствие с местными жителями расплачиваются призовыми деньгами. Надобно зайти на острова, вернуть долги. Не забыть завтра с утра послать тысячу солдат и матросов разобрать по камешкам крепость, не оставлять же туркам целой… Быстрей готовить корабли к долгому пути. Осенние штормы на носу. Уже тревожила мысль: успеем ли к зиме на Балтику? Коим образом сноситься теперь с англичанами? Получается — с ними теперь неприятели, а французы союзники? Адмирал грустно вздохнул и выколотил давно потухшую трубку…

Бескровные схватки

Еще по пути в Корфу Сенявин узнал, что острова и Которская область уже переданы Наполеону. Когда французы поднимали флаг над крепостью Корфу, «Азия» салютовала, палила из пушек. Однако французский комендант не ответил по правилам на салют русского корабля. Это считалось оскорбительным, но французы молча ухмылялись. Сенявин не оставил это без внимания.

…Генерал Бертье, комендант Корфу, возмущенно сновал по крепостным бастионам. Только что на рейд пришла русская эскадра, и ни один корабль не отдал салют французскому флагу. «Это возмутительно, — шипел он в лицо русскому консулу, — его величество император Александр не одобрит такого поведения, прошу вас уведомить о происшедшем Петербург».

Сенявин демонстративно не съезжал на берег, чтобы не встречаться с Бертье.

Офицеры эскадры заметили: французы ведут себя заносчиво. Дело дошло до открытой неприязни и дуэлей. Бертье сообщили доносчики о вольных высказываниях офицеров: «Если император Александр наделал глупостей, то пусть за них платит сам». Генерал сообщил об этом Наполеону и приписал: «Невозможно вести себя более вызывающе, чем господин адмирал Сенявин и подавляющая часть русских моряков». Наполеон нахмурился — такое непозволительно — и тут же написал послу Савари в Петербург для доклада Александру: «Нахожу, что адмирал Сенявин просто невежлив и ведет себя как плохой политик. Это обычный характер моряков. Но дух его эскадры кажется мне скверным».

Сенявин накануне ухода съехал на берег проститься с егерями и гренадерами, еще не успевшими переправиться на континент для следования в Россию.

— Прошу, — сказал Сенявин, прощаясь с офицерами, — изъявите признательнейшую мою благодарность всем войскам дивизии за их ревностную службу и доброе поведение во время моего командования в сих краях.

К пристани он возвратился пешком, в окружении офицеров. Следом шагала рота морских солдат. Глухо разносилась дробь барабана по узким улочкам.

Тильзитский мир и перемены на острове жители встретили с горечью. Не успели подняться над островом французские флаги, как последовали контрибуции одна за другой, а следом и безнаказанное мародерство. Поэтому, заслышав звуки барабанов уходящего отряда моряков, жители толпами повалили на улицу, с грустью смотрели им вслед. Вскоре прощально зазвонил колокол в православной церкви Святого Спиридония. Печальное молчание прерывалось возгласами признательности и благодарности, каждый прощался со своим знакомым, просили не забывать друг друга, обнимались и плакали. Улицы заполнились людьми, в окнах и на крышах домов стояли жители. Они кланялись, шли рядом и следом за моряками. «Все хотели проститься с Сенявиным, обнять его», — вспоминал очевидец.

Эскадра уходила хмурым сентябрьским утром. Несмотря на ранний час и дождь, тысячи греков, черногорцев не уходили с берега, пока паруса русских кораблей не скрылись в моросящей завесе.

Выйдя из Корфу, Сенявин задумал, не заходя ни в один порт, обогнуть Британию и попасть до зимы на Балтику. Но как ни спешила эскадра, коварная стихия ее опередила. Еще на подходе к Гибралтару жестокий шторм несколько дней трепал порядком изношенные за два года корабли.

Не выдержал испытаний «Уриил», открылась сильная течь, и его отправили на Корфу. Атлантика встретила жестоким противным ветром. Три недели корабли мотало по гигантским волнам, не позволяя двигаться вперед. Наконец ветер переменился, и корабли пошли на север. Но после полуночи ветер вновь зашел к северу и достиг ураганной силы. Сенявин повел эскадру на запад. Десять, двадцать, пятьдесят, сто миль… Ветер по-прежнему гнал их к югу, рвал паруса, ломал рангоут и снасти. Громадные волны с яростью били в борта, корму, форштевень. Сбрасывали корабли, как скорлупки, в бездну, накрывая сверху толщей воды.

Первым ночью поднял сигнал бедствия «Рафаил». Волны вдребезги разнесли кормовую обшивку, и вода хлестала через зияющую брешь. Кое-как на веревках притянули снаружи доски, щели забили паклей, но помпы не успевали откачивать воду. На «Ретвизане» сломался руль, он развернулся лагом к волне и валился с борта на борт, черпая все больше воды. «Селафаил» донес о сильной течи. И так все корабли…

Надо было спасать эскадру. Испанские порты были заняты французами. Сенявин встречаться с ними не желал, а поэтому направился в ближайший и самый подходящий, нейтральный порт Лиссабон, к знакомому по молодым годам устью Тахо.

Португальский принц Жоан радушно встретил русскую эскадру, помог, чем смог. Адмирал донес Александру обо всем и сообщил, что корабли настолько ветхи, что раньше весны не смогут выйти в море.

А с моря принесли дурные вести португальские рыбаки. Английская эскадра блокировала Лиссабон и не пустила туда отставший шлюп «Шпицберген». Со стороны материка в Лиссабон торопился генерал Жюно[73]. Португальский принц не захотел быть вассалом Бонапарта и отплыл с двором в Бразилию. На следующий день в город вошли оккупанты. Наполеону эта страна была нужна для удушения Англии континентальной блокадой. Все европейские порты в Атлантике и Средиземном море находились теперь в руках французов. Но Наполеон был бессилен против Британии на море. Поэтому еще до прихода Жюно в Лиссабон он просил Александра через посла подчинить русскую эскадру Парижу, а заодно и приструнить: «Было бы хорошо, если бы ваше величество уполномочили графа Толстого[74] иметь власть над этой эскадрой, чтобы в случае необходимости можно было бы пустить их в ход, не ожидая прямых указаний из Петербурга. Это положило бы конец недоверию, которое иногда проявляют командиры к чувствам Франции».

Началась новая пора в эпопее сенявинской эскадры. Она и ее флагман невольно втягивались в водоворот распрей европейской политики, которой полностью дирижировал Наполеон.

Рождественские праздники нового, 1808 года прошли во взаимных визитах Сенявина и Жюно. Французский генерал любезно приветствовал адмирала, поднимал тост за здоровье императора Александра. Добродушный с виду Жюно старался всячески расположить Сенявина. У португальских берегов беспрерывно маячила английская эскадра.

На одном из званых обедов у Жюно Дмитрий Николаевич неожиданно встретил особу, к которой некогда испытывал искреннюю и вполне разделенную привязанность и симпатию. С той поры минуло почти три десятилетия. Жизнь Нанси сложилась удачно. Она вышла замуж за богатого португальского негоцианта, была счастливой матерью и стала даже бабушкой. Естественно, изменилась, но осталась такой же изящной и милой. В свою очередь, Нанси нашла, что Дмитрий Николаевич, несмотря на солидность, стал еще стройней и остался столь же остроумным и веселым, как прежде. Они непринужденно беседовали, как старинные добрые друзья, и казалось, все было уже позабыто и кануло в вечность. И все-таки… Оба они порой невольно поддавались очарованию воспоминаний далекой юности, и искра давнего чувства все чаще пробегала между ними.

Между тем в начале весны Сенявин получил официальное послание Александра, в котором он обязывал неукоснительно исполнять все предписания, «какие от его величества императора Наполеона посылаемы вам будут». «Выходит, я обязан сражаться с англичанами? — размышлял над этим указом Сенявин. — И в угоду французским интересам у пиренейских берегов жертвовать своими людьми?» Он искал выход и нашел его — направил Наполеону рапорт о неважном состоянии кораблей эскадры. Он выполнил приказ Александра — вступил в сношения с Наполеоном, а главное — выиграл время.

В Лиссабон с каждым днем приходили сообщения из соседней Испании о восстаниях против французских завоевателей, а это не сулило спокойствия и в соседней Португалии.

Получив донесение русского адмирала, Наполеон начал распоряжаться, как хозяин. Он приказал Сенявину быть наготове и держать «экипаж настороже». И чтобы на кораблях были полные припасы. «Жюно пришлет недостающих матросов из иноземцев. Пополнить запасы ядер и пороха необходимо в Лиссабоне».

Рекомендации Наполеона остались без внимания, как будто их и не было. Французский император, однако, был настойчив. Русская эскадра была, пожалуй, единственным его козырем в противоборстве на Атлантическом побережье Европы.

В конце мая Наполеону докладывал морской министр:

— Ваше величество, русская эскадра в Лиссабоне могла бы оградить Жюно от англичан.

— Это я уже советовал Жюно, но он неповоротлив. — Император разговаривал, расхаживая по кабинету. — Напишите Сенявину, чтобы он не давал возможности англичанам заблокировать его эскадру, пусть держат свои суда в готовности к снятию с якоря. Мы заставим англичан сторожить русскую эскадру и обезопасим себя от десантов в Португалии.

Аудиенция заканчивалась, но император остановил министра:

— Надо приручить Сенявина. Дайте ему один-два, черт возьми, фрегата. Этим мы пристегнем его к нашей колеснице.

Спустя три недели Жюно поспешил с визитом к Сенявину:

— Мой император предлагает вам помощь, ваше превосходительство. Мы можем уступить вам португальский фрегат и бриг, — начал любезно Жюно.

Сенявин невозмутимо выслушал генерала и старался быть учтивым:

— Я получил послание его императорского величества и весьма польщен вниманием. — Сенявин сделал паузу. — Моя эскадра, генерал, не нуждается в помощи.

Жюно не ожидал такого ответа, и улыбка сошла с его лица.

— Но я имею достоверные сведения, что англичане намерены истребить русскую эскадру и высадить десант в устье Тахо.

Сенявин недоуменно пожал плечами, а Жюно продолжал:

— Я предлагаю высадить на берег ваших солдат и присоединить их к французским батальонам для отражения атак англичан.

«Ладно ты воркуешь, только мы-то не лыком шиты».

— Я не имею на этот счет указаний моего императора и поэтому не могу дать ответ.

Покидая корабль, рассерженный Жюно бранил про себя русских: «Каков адмирал. Еще недавно мы лобызались на обеде, а нынче будто не союзники».

Сенявин, не откладывая, пригласил русского советника в Лиссабоне Дубачевского:

— Мне, как и вам, доподлинно известно, что Гишпания стала явным неприятелем Франции и берет верх кое-где над французами.

Дубачевский заметил:

— Не только в Гишпании, ваше превосходительство, нынче я располагаю сведениями, что и северные провинции Португалии уходят от власти французов.

Для Сенявина это было новостью, но она подтверждала разумность его шагов.

— Вчера ко мне приехал Жюно и настоятельно упрашивал послать наших солдат ему в помощь на берег. Я отказал ему.

Дубачевский несколько замялся, а Сенявин продолжал:

— Ежели принять сторону французов, то вызовем явную неприязнь португальцев, англичан и гишпанцев. Сие может повредить и имени российскому в будущем, и эскадру мою не убережет.

— Но у меня есть письмо моего министра, что ваши поступки должны соответствовать дружескому расположению к Франции, — вкрадчиво возразил Дубачевский.

Сенявин усмехнулся: «Вся эта шатия чиновничья глядит в букву».

— Посему я вас и пригласил. Прошу немедля снестись то ли с послом Строгановым в Мадриде, то ли графу Толстому отпишите в Париж и уведомите их о моем решении.

Генерал Жюно, в свою очередь, предпринял официальную атаку на русского адмирала и через несколько дней прислал письмо.

«Господин адмирал, в трудных обстоятельствах, которые проистекают из необходимости защищать эскадру е.в. русского императора…» Сенявин расхохотался: «Жюно меня собирается защищать». Дальше генерал упоминал о взаимной помощи и опять настаивал на десанте. «Колоссальный эффект, который произвела бы эта мера, был бы неисчислим, — писал Жюно, — как важно, чтобы мы действовали согласованно…»

Сенявин, как просил Жюно, ответил тут же, что он прекрасно понимает свой долг, но, к прискорбию, высадить десант не может: ему придется сражаться не только с англичанами, но с португальцами, которые к ним примкнули, а он на это неправомочен.

Вызвал флаг-офицера мичмана Макарова:

— Берите шлюпку и доставьте письмо генералу Жюно. Да будьте с ним любезны.

Вечером Макаров вернулся:

— Генерал, видимо, был недоволен, ваше превосходительство, осерчал, прочитав письмо, и ответа не прислал.

— Нам то и потребно, — довольный, ответил адмирал и вопросительно посмотрел на Макарова.

Тот вынул пакет.

— Ваше превосходительство, на пристани ко мне подошел неказистый португалец. Не назвал себя и просил передать вам письмо от некой особы.

На конверте стояли только инициалы Сенявина. Письмо оказалось от контр-адмирала Чарльза Коттона, командующего английской эскадрой. Он просил прислать представителей для переговоров. «Видимо, англичане что-то пронюхали о моем положении, да сие и немудрено».

— Поезжайте к Дубачевскому, пускай он с вами направит чиновника. Завтра поутру на бриге, пойдете на внешний рейд. Там английская эскадра. Найдете флагмана ихнего Коттона, он желает что-то сообщить для меня.

Мичман Макаров вернулся поздно ночью.

— Адмирал Коттон уведомил, что им доподлинно известно о якобы неприязненных действиях французов против России, — докладывал Макаров. — Они задерживают во французских портах русские суда. Наполеон, кроме этого, ведет тайно переговоры с Швецией и Англией, во вред России. При том утвердительно говорил, что вскоре последует мир между Англией и Россией.

— Письмо не прислал? — спросил Сенявин.

Макаров покрутил головой. Когда за ним закрылась дверь, адмирал задумался: «Нет, не зря Коттон пускает сей пробный шар. Он хочет, чтобы я выступил вместе с ним, но это слишком дерзко с его стороны. В то же время появись завтра здесь англичане, и эскадра может быть как в силках. Объявят военной добычей — и все тут. Придется биться до смерти».

На «Твердом» снова появился Жюно. И на этот раз он горячо убеждал Сенявина выступить против англичан.

— Поймите, мой адмирал, положение мое делается все затруднительней. Англичане высадили десанты. Кроме как от вас, помощи мне ждать неоткуда. Я хотел бы надеяться получить ее побыстрее.

— Я все сие разделяю, ваше превосходительство, — всячески уходил от ответа Сенявин, — но высадить мне возможно всего лишь роту-другую, и разве это будет помощь вам? А сколько будет возмущения и здесь, и в Мадриде! Я просто не вправе вступить на этой земле в вооруженную стычку.

Жюно проговорил, пуская в ход последний довод:

— В таком случае я буду вынужден эвакуировать форты, защищающие порт, чтобы послать все войска против англичан, и вашей эскадре грозит смертельная опасность.

— Думаю, русская эскадра сумеет достойно постоять за свой флаг, сие не в новинку нашим офицерам и матросам.

События развивались стремительно. В первых числах августа Жюно, собрав все войска, направился навстречу англичанам и через несколько дней потерпел жестокое поражение. Возвратившись в Лиссабон, Жюно снова молил о помощи, но Сенявин не изменил себе.

Неделю спустя англичане приблизились вплотную к городу, а английская эскадра маневрировала на виду, в устье Тахо.

Жюно капитулировал перед англичанами, даже не сообщив об этом своему русскому союзнику.

Англичане более чем втрое превосходили русскую эскадру. Их корабли были целы и невредимы. Здравый смысл вынудил Сенявина первым вступить с ними в переговоры.

Письмо Коттону доставил знакомый ему флаг-офицер Сенявина.

«Поведение в пребывании в Лиссабоне, мои постоянные отказы принимать участие в предлагавшихся мне враждебных мерах, — писал Сенявин, — все эти мотивы поддерживают меня в твердом убеждении, что законное нейтральное положение будет соблюдено относительно моей эскадры».

Коттон кивнул мичману Макарову:

— Вы свободны, господин офицер. Передайте адмиралу, что ответ будет завтра.

Макаров вышел, Коттон протянул письмо своему помощнику, контр-адмиралу Тайлеру:

— Полюбуйтесь, сэр, насколько искусно адмирал Сенявин норовит нас провести. Видите ли, после ухода французов Лиссабон принадлежит Португалии. А раз Россия не воюет с ней, то он считает себя и свою эскадру находящимися в нейтральном порту.

Тайлер молча дочитал письмо и проговорил в раздумье:

— Но вы помните, сэр, адмирал Коллингвуд с похвалой отозвался о Сенявине. Он храбр и искусен в бою. Турки не раз бежали от залпов его эскадры.

Коттон горячо отозвался:

— Если бы только турки! Он задал перцу французам в Далмации. С иным адмиралом и другой эскадрой мы бы не церемонились. Но Сенявин, прежде чем сдать позиции, уведет с собой на тот свет по кораблю, а то и по два за каждый свой корабль. К тому же русские весьма опасны в абордаже…

— Так что же все-таки мы ответим адмиралу, сэр? Нельзя забывать, что Сенявин за девять месяцев в самом деле ни разу не помогал Жюно.

— Во-первых, прикажите сию минуту над всеми фортами Лиссабона поднять британский флаг. К черту сентиментальности, мы завоевали это право оружием. Во-вторых, поезжайте-ка, сэр, к Сенявину и передайте, что мы требуем его сдачи с кораблями и людьми, но помните, что Британии дружба с Россией нужна гораздо больше, чем Наполеону. Тильзитский мир это лишь оттяжка войны. В конце концов мы помиримся с императором Александром.

В полдень следующего дня Макаров доложил:

— На рейд направляется британский брит под контр-адмиральским флагом.

Тайлер передал Сенявину все требования своего начальника, но не заметил и тени смущения или испуга на лице русского адмирала. Напротив, тот вел беседу хладнокровно и с достоинством.

— Подъем британских флагов на фортах противозаконен, и ваш адмирал об этом прекрасно осведомлен. Лиссабон порт нейтральный, и мы здесь не пленники, и, если ваш адмирал попытается взять силой мои корабли, могу вас заверить, это будет стоить дорого британскому флоту. Думаю, что не в интересах Англии осложнять отношения с моим императором.

Тайлер слушал почтительно, понимая правоту своего собеседника и молчаливо это признавая.

— И все же каковы будут предложения вашего превосходительства? — Тайлер должен привезти в ответ что-то определенное.

— Одно мнение вы слышали, но это крайность. Другое, — передайте адмиралу Коттону, я готов передать корабли под охрану английского правительства с оговоркой некоторых условий.

— Каковы эти условия? — обрадованно встрепенулся Тайлер. Неожиданное предложение Сенявина приободрило его.

— Извольте. Русская эскадра не считается взятой в плен. После заключения мира с Англией все корабли подлежат возврату России. — Сенявин взял с бюро лист бумаги и протянул Тайлеру: — Здесь изложены мои предложения.

Английский бриг отошел от борта «Твердого», а Сенявин задумчиво смотрел ему вслед. Весь вчерашний день и до глубокой ночи размышлял он над судьбой эскадры. У него есть простой и быстрый выход из тупика. Он имеет разрешение императора в случае опасности уничтожить корабли, а экипажи свести на берег. Но что значит уничтожить своими руками свои корабли, которые хотя и истерзаны, но от этого еще дороже морякам? А судьба людей? Эти тысячи близких ему простых матросов и солдат, которые наравне с ним не один год делили тяготы службы, горечь утрат и радость побед? Отдать их в руки неприятеля? Офицеры будут в сносных условиях, но каково придется остальным? Много разных вопросов задавал он себе, прежде чем все-таки нашел другой, как ему кажется, единственно верный путь, не ронявший чести и достоинства русского флага и сберегавший его людей.

На следующий день знакомый английский бриг опять ошвартовался у «Твердого», Тайлер привез Сенявину проект конвенции.

— Мы старались самым деликатным образом составить конвенцию, чтобы менее всего могли быть оскорблены чувства вашего превосходительства, — почтительно проговорил Тайлер, протягивая Сенявину документ.

Внимательно прочитав конвенцию, Дмитрий Николаевич здесь же дополнил ее требованиями, чтобы все офицеры, матросы и солдаты морской пехоты немедленно и без всяких условий возвратились в Россию.

В конце концов, видя непреклонность Сенявина, англичане приняли все его условия, и конвенция была подписана к общей радости всех русских моряков. И осенним ясным днем русская и английская эскадры вышли в море и направились к берегам Англии.

* * *

На Портсмутском рейде вдруг тревожно замелькали сигнальные флаги английских кораблей, стоявших на рейде. Командиру порта адмиралу Монтегю только что доложили:

— Сэр, к рейду приближается странная эскадра под русскими и английскими флагами. Мы определили, что там есть корабли эскадры адмирала Коттона, но остальные корабли под неприятельскими флагами.

Монтегю уже на ходу дослушал доклад и спешил на пристань. «Неслыханный скандал. Неприятельский флаг спокойно входит в главную базу флота его величества».

Пока корабли становились на якоря, командир порта быстро поднялся на корабль Коттона и с ужасом узнал о подписанной конвенции.

— Сэр, вам придется держать ответ перед лордами Адмиралтейства, а возможно, и военным судом, — запальчиво произнес он, стремительно выходя из каюты и не слушая объяснений Коттона. — На адмиральский корабль, — кратко бросил он капитану катера.

На борту «Твердого» разъяренный Монтегю потребовал у Сенявина немедленно спустить флаг в порту его величества.

— Взгляните, сэр. — Он протянул руку к набережной, она была заполнена возбужденной толпой.

«Неслыханное дело, — слышалось тут и там. — Мы воюем с Россией, а, оказывается, уже пленены ее корабли».

— Еще ни разу за всю историю флот его величества не допускал такого позора — вражеские флаги в самом сердце Англии. От имени его величества я требую сейчас же, без промедления, спустить ваши флаги на всех кораблях.

Дмитрий Николаевич спокойно выслушал Монтегю. Он прекрасно владел английским, равно как и французским, итальянским и греческим, и всегда обходился без переводчиков.

— Господин контр-адмирал, — официально и холодно ответил Сенявин, — я здесь еще не пленник, пушки мой заряжены. Никому я не сдавался и не сдамся. Флаг мой не спущу и не отдам его, разве только с моей жизнью. — Сенявин холодно поклонился. — Честь имею.

Монтегю в недоумении убрался с корабля и послал немедленно донесение морскому министру.

На следующее утро Монтегю вновь появился на эскадре. Он привез письмо лорда Адмиралтейства Мульграу. «Его британское величество, — читал адмирал послание морского министра, — не признает и не может позволить, чтобы в его гавани развевался неприятельский флаг…» Он просил спустить флаги и не поднимать никаких и любезно приглашал Сенявина приехать в Лондон.

«Ну что ж, в конце концов, это резонная просьба короля, на его месте я поступил бы таким же образом», — дочитав письмо, подумал Сенявин и ответил лорду Мульграу: «Во владениях короля воле его противиться не могу, почему в обыкновенное время, по захождении солнца, с должными почестями корабельные флаги будут спущены; мой будет спущен ночью».

Вызвал всех командиров и сказал:

— Завтра с заходом солнца, как обычно, спустите флаги, должным образом убрать их и охранять наравне с оружием. Погода наступает осенняя, англичане могут и голову морочить, не исключено, придется здесь зимовать. Поразмыслите обо всем. О пище и тепле для служителей…

Потянулись недели и месяцы томительного ожидания. Как и предвидел Дмитрий Николаевич, англичане всячески затягивали отправку экипажей и пытались уклониться от выполнения подписанной конвенции. Лорды Адмиралтейства даже хотели привлечь Чарльза Коттона к военному суду за то, что «конвенция, заключенная в Лиссабоне, не приносит чести Англии».

Замерзли порты Балтики, пришла зима. На кораблях было холодно и голодно. Сенявин, как и все офицеры, разделял скудную пищу с матросами, переносил все невзгоды наравне с ними. Наступила весна. Англичане намеревались переправить русских моряков в Архангельск, подальше от Балтики, но Сенявин отверг это предложение. На несколько месяцев боевой состав удалялся от театра военных действий. Наконец, после долгих проволочек, англичане в августе 1809 года предоставили транспорта…

Перед тем как покинуть корабли, несколько десятков офицеров собрались на «Твердом». Кают-компания была набита битком, дверь ее распахнута настежь. Офицеры толпились в проходе и дальше в коридорах. К Сенявину зашел теперь уже капитан первого ранга Рожнов.

— Ваше превосходительство, имею честь от имени офицеров эскадры просить вас благосклонно пройти в кают-компанию и выслушать нас.

Похудевший, с несколько осунувшимся лицом, Дмитрий Николаевич смущенно развел руками: «К чему бы это?» Однако просьбы собрания офицеров исполняются свято. Он встал, и Рожнов, отступив, пропустил его вперед.

В кают-компании воцарилась тишина. Малеев открыл сафьяновую папку и начал читать:

— «Вы в продолжение четырехлетнего главного начальства над нами во всех случаях показали нам доброе свое управление.

Как искусный воин, будучи неоднократно в сражениях с неприятелями, заставили нас, как сотрудников своих, всегда торжествовать победу.

Как добрый отец семейства, вы имели об нас попечение, и мы не знали нужды, а работу и труд почитали забавою. Вы оное видите на удовольственных лицах наших.

Вы своим примером и наставлением, одобряя за добро и умеренно наказуя за преступления, исправляли наши нравы и отогнали пороки, сопряженные с молодостью, в том порукою наше поведение.

Будучи в утесненных, по несчастью, обстоятельствах, вы отвратили от нас всякий недостаток, даже доставили случай пользоваться удовольствиями, и мы были и есть счастливы…»

Сенявин взглянул на Малеева, офицеров, с благоговением смотревших на него, и непроизвольно ему передалось их волнение.

Малеев читал долго, видимо, сочинял адрес не один человек. В эти минуты и Сенявину, и стоявшим бок о бок с ним офицерам вспоминалось многое…

«…Изъявить ли вам наше почтение, нашу любовь? Но они давно уже обитают в сердцах наших и вам известны…»

Откуда-то сзади Малееву передали красивую серебряную с узорами вазу. Четыре змеи, как символы мудрости, обвивали ее, упираясь головами в широкий золотой пояс.

Малеев взял вазу:

— Просим вас, ваше превосходительство, чтоб приняли сей подарок от нас благосклонно и не сочли его за лесть.

Прежде чем передать вазу, Малеев зачитал гравировку на золотом поясе:

— «Вице-адмиралу и кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину российскими офицерами на эскадре, под главным его начальством находящимися, во изъявление своего к нему усердия, любви и благодарности, 1809 года».

Сенявин взял вазу, поставил ее на стол и обнял Малеева. Офицеры радостно зашумели, а Малеев поднял руку:

— Дмитрий Николаевич, еще слова нашего признания вам.

Вперед вышел Броневский:

Се — кто присутствием желанным

Един всех веселит сердца —

Начальник, славою венчанный,

Являющий собой отца;

Врагов России победитель

И счастья нашего творец,

Надежда всех и покровитель,

Кто незабвен ввек для сердец.

Не успел Броневский закончить, как в тишину кают-компании ворвался полуденный звон корабельного колокола — рынды. Он звал экипаж обедать. Последний раз перед дальней дорогой на Родину…

* * *

Завершилась четырехлетняя сенявинская эпопея.

Затяжные бои с французами на побережье и архипелагах Адриатики подтвердили силу русского оружия. Боевое братство с черногорцами сроднило экипажи кораблей, солдат с гордыми и отважными людьми.

Ни разу российские моряки не уступили неприятелю. На море русская эскадра полностью овладела положением и выиграла все стычки с французами.

Не раз французы спускали свои знамена перед андреевским стягом.

Не менее важные победы, при страшной неразберихе в правящем Петербурге, одержал Сенявин, сражаясь с дипломатами австрийскими и французскими, отбиваясь при этом от наскоков высоких российских посланцев. Дважды бил и громил турецкую эскадру у Дарданелл и Афона.

С честью выдержал испытания военной судьбы в безнадежном, казалось, положении в Лиссабоне.

Сохранил корабли и людей, не уронил престиж России.

Опала и немилость

Всесильный властелин Европы, перед которым трепетали короли и императоры, не сумел привести к покорности русского адмирала. Тогда Наполеон окольными путями дал понять Александру, что Сенявина надо проучить.

Едва Сенявин ступил на берег в Риге, ему сообщили: «Государь император не склонен принимать вас ко двору». Так обычно извещали в Петербурге об опале… Александр не пожелал видеть адмирала. Во-первых, была просьба «брата» Бонапарта. А потом — как можно венчать лаврами победителя Сенявина в то время, как сам он несся быстрее русака, спасаясь от позора в Аустерлице…

Здесь же Сенявин вскоре узнал, что два года назад по собственному прошению — «отягощен духовной и телесной болезнью», а попросту — гонимый завистниками уволился от службы адмирал Ушаков. Вернувшись с эскадрой из Архипелага, он в душе питал надежду на достойную его званию и опыту должность. Для этого были основания.

«Русские моряки, — вспомнит о черноморцах военный министр Милютин спустя столетие, — могут гордиться кампанией 1799 года, не только на своей стихии, но в действиях сухопутных оказали они отличную храбрость, распорядительность и везде исполнили свой долг. Сам Ушаков приобрел себе прочную славу». И только не приметили этих заслуг ни новоявленный монарх, ни его присные. Нашли ему на Балтике должность командующего на гребном флоте, а потом перевели начальником береговых команд. Такого унижения Ушаков не стерпел.

«…Более сорока кампаний сделал на море, две войны командовал Черноморским линейным флотом против неприятеля, был во многих флотилиях с пользою… — писал он в прошении об отставке. — Ноне же при старости лет моих отягощен душевной и телесной болезнью и опасаюсь при слабости моего здоровья быть в тягость службе и посему всеподданнейше прошу, дабы высочайшим Вашего Императорского Величества указом поведено было за болезнью моей от службы меня уволить».

Получив прошение Ушакова, Александр, уловив в нем явную горечь и досаду, спросил Чичагова:

— В чем заключается душевная болезнь его? Наверное, ее облегчить возможно? Разузнайте.

Не смог допытаться Чичагов, Ушаков не снизошел до объяснений и ответил царю: «Душевные чувства и скорбь моя, истощившие крепость сил, здоровья, Богу известны — да будет воля Его святая».

Сенявин знал, что от несправедливости высочайшей страдали и Суворов и Кутузов.

Не ждет ли его такая же судьба?

Душевную отраду, как бальзам на сердце, принесла встреча с Терезой и детьми. Слезы радости, не слезы печали. Четыре года не виделись. Девочки обхватили с двух сторон, Левушка на руках цеплялся за эполеты. Николенька стоял рядом, смущенно улыбался, подрос, вытянулся… «Пора его в Морской корпус определять», — подумал Сенявин.

Тереза молча прильнула, долго плакала. После первых объяснений вспомнила о заботах:

— Все бы ничего, Дмитрий Николаевич, но деткам нашим потребно с каждым месяцем то и другое. И не всегда средства находятся.

Сенявин улыбнулся, развел руками:

— Я сам, Тереза Ивановна, гол как сокол. Кошелька который месяц при себе не ношу, кругом в долгах по службе. Однако деток милых в обиду не дадим. Сыщем деньги, на крайний случай взаймы будем брать. Хотя бы у Николая Семеновича Мордвинова.

— Спасибо ему, — призналась жена, — он и так нас не раз ссужал деньгами…

Не откладывая, Сенявин принялся писать отчет за прошлые кампании по финансам. Главное, о чем думал, — как побыстрее расплатиться с офицерами и матросами. Отрываясь временами от подсчетов и писанины, поневоле вспоминал тяжкие времена, когда там, в Средиземном море, приходилось изощряться, дабы как-нибудь сводить концы с концами.

…Деньги присылали с большими задержками, не вовремя и явно в недостатке. Чичагов все время волокитил, жадничал, а на эскадре временами не было ни копейки. Не было денег на продовольствие, жалованье не выплачивалось по полтора года.

Проволочка в Петербурге привела к беде. Сразу после Тильзита, в июле 1807 года, из Кронштадта вышел фрегат «Спешный» с крупной суммой денег для эскадры Сенявина. «Спешному» велено было еще и сопровождать тихоходный транспорт «Вильгельмину» с обмундированием для матросов и офицеров. Вдобавок на борт «Спешного» по указанию Чичагова взяли князя Голицына с семьей для доставки в Англию, хотя уже назревала война с ней.

Чичагов лично предупредил командира фрегата капитан-лейтенанта Ховрина:

— Головой отвечаете за семью князя, особое внимание уделите княгине, никаких там авралов с беготней матросов, полный покой и тишина.

«Попробуй-ка сам в шторм без авралов», — зло подумал Ховрин.

В Северном море начался шторм, паруса убавили. Княгиню и ее сыновей укачало.

— Я требую немедленно оставить эту тихоходную рухлядь «Вильгельмину», — раздраженно сказал князь Ховрину, — и как можно быстрее следовать в Англию.

— Но у меня инструкция идти только совместно с «Вильгельминой», — возразил Ховрин.

— Что мне ваша посудина с тряпками, — вскипел князь, — вы перед судом ответите, не дай Бог, что случится с княгиней!

Ховрин вызвал командира «Вильгельмины»:

— Берите курс к норвежским берегам, переждите шторм и идите самостоятельно. Место встречи Портсмут.

Под всеми парусами «Спешный» пошел в Портсмут, где простоял больше двух месяцев. Сначала «Вильгельмину» задержали противные ветры, потом дошли слухи, что началась война с Англией. Только в ноябре транспорт появился в Портсмуте. И тут действительно Англия объявила войну России, оба корабля были арестованы, все деньги пропали. Ховрин потом сошел с ума…

Деньги позднее кое-как выслали с аккредитивом, но их все равно не хватало. Дошло до печальных курьезов. В Лиссабоне нужно было раздобыть несколько сот рублей на продукты. Пришлось пустить в продажу рубахи, сапоги, личные вещи убитых офицеров. До этого их хранили, чтобы передать в России родственникам…

Доклад в Адмиралтейскую коллегию и «генеральный счет и ведомость, в какие команды и за что следует отпустить денег» Сенявин составил за месяц, и «пошла гулять губерния» по чиновным кабинетам. Кроме того, Сенявин сразу же по прибытии подал рапорт царю о выдаче призовых денег «за взятые и истребленные суда, крепости и артиллерию». В те времена по закону причиталось всем офицерам и матросам выплачивать деньги за уничтожение и пленение неприятельских кораблей по их стоимости.

Наступила весна 1810 года. Сенявин терпеливо ждал, а в это время произошла смена морских начальников. Чичагов вдруг запросился в отпуск по семейным обстоятельствам, сдал должность новому управляющему маркизу де Траверсе и уехал во Францию. Наступил «звездный» час маркиза, растянувшийся на пятнадцать лет…

«Траверсе умел приобрести расположение нужных людей, в числе которых был всесильный Аракчеев[75] и другие особы, близкие к государю. Мягкость характера, любезность, вкрадчивый ум и безупречное светское обращение, высоко ценимое тогдашним высшим обществом, приобрели ему симпатии, имевшие большое влияние и на его служебную карьеру».

Осенью, зимой и весной 1809–1810 годов жители небольших городков и деревень Венеции, Австрии, Пруссии становились невольными свидетелями не совсем обычного зрелища. Как правило, происходило это светлым днем. Вначале из-за околицы слышалась дробь барабанов. Потом на улицы выливалась довольно длинная, не менее тысячи человек, пестрая колонна людей, одетых в незнакомую форму. Если формой можно было назвать затрепанные и выцветшие шинели и фуражки, стоптанные сапоги, перетянутые веревками. Позади колонны на нескольких подводах везли разное снаряжение и больных.

Впереди строя шел офицер в форме, видимо старший по званию.

Когда весь строй втягивался в улицу, офицер поворачивался лицом к строю, шагая задом наперед. Барабаны смолкали. Офицер вскидывал руку вверх:

— Ать — два! Ать — два! Братцы! Запевай!

Сбоку колонны шли офицеры. Они приосанивались, подбегали к строю:

— Карпухин! Синюхин! Начинай!

Вдоль да по речке,

Вдоль да по Казанке,

Сизый селезень плывет!

Эх!

Песню тотчас подхватывали, и она разносилась по улицам…

Из домов высыпали обитатели, глазели, недоумевали. Бургомистры степенно снимали шляпы. Они-то знали, откуда и куда следуют русоволосые молодцы.

Помнил о них и Сенявин, томился ожиданием, а вестей все не было.

За месяц до ухода эскадры Сенявина с Корфу капитан-командор Баратынский во главе отряда кораблей отправился в Венецию. Он на месяц раньше Сенявина получил царскую инструкцию — забрать все войска из Которо и Корфу, перевезти в Венецию. Оттуда маршем они должны были через всю Европу идти в Россию. На полпути их встретил английский фрегат. Его командир запугал Баратынского:

— Я имею повеление короля не пропускать ни одного судна в Венецию. Вы, конечно, сильнее меня и пройдете, но это будет оскорбительно для лондонского правительства и вызовет нежелательные отношения вашего императора с моим правительством.

«В самом деле, — прикинул Баратынский, — стычка может еще, не дай Бог, вызвать и войну. Запрошу-ка я нашего посла в Вене».

— Так и быть, — сказал он командиру фрегата, — мы пойдем в Триест, а там разберемся.

Пока запрашивали посла в Вене, князя Куракина, время ушло, и началась война с Англией. После выгрузки солдат и экипажей моряков все корабли пришлось оставить в Венеции.

Зимой, плохо одетые, они ускоренным шагом прошли поперек всю Европу, а командир отряда, капитан первого ранга Гетцен из Восточной Пруссии, донес Чичагову, что 24 мая отряд будет на границе, просил прислать подводы — матросы изголодались и устали.

Чем ближе к границе, тем быстрее шли люди. Как-никак родная сторона вот-вот появится. Отряд пришел в пограничное местечко Россиены на три дня раньше.

К Гетцену вышел капитан-исправник.

— А мы вас ждали через недельку, — зевая, доложил он Гетцену и развел руками, — так что потерпеть надобно.

— Шутить изволите, капитан, — резко сказал Гетцен, — люди без хлеба и в рвани шагают почти полгода.

Исправник и не такое видывал, сухо ответил:

— У меня, ваше благородие, бумага, встречать вас через недельку, вот через неделю — милости прошу, и подводы будут, и хлебушка раздобудем.

Между тем люди расположились на привал, из ближайших мыз подошли любопытные крестьяне — литовцы. Узнав, в чем дело, они обошли соседей, принесли, сколько могли, хлеба, похлебки.

Передохнув, взяв небольшой запас хлеба, колонна двинулась дальше. В Шяуляе наконец-то дали подводы. Едва выехали, внезапно начался дождь, похолодало, пошел снег. Многие обморозились, скончались тринадцать матросов.

— Сколь в штормах не сгинули, ядрам не кланялись, а нынче у родимого дома Богу душу отдали, — роптали матросы, а измотанные, обтрепанные, полуголодные офицеры угрюмо молчали. Как водится, виноваты оказались сами… матросы — почему, мол, оставили свои шинели в Шяуляе.

Обычно персоны, не принятые государем, отвергались высшим обществом сразу же. К ним не ходили в гости, их никто не принимал, при случайных встречах старались не замечать.

Вырвался как-то Сенявин в Петербург, его затащил Мордвинов. Не виделись они почти шесть лет. За эти годы Мордвинов совсем отошел от флотской жизни, но загорелся идеями реформирования финансов, устройства государства. Тому способствовали и установившиеся его дружелюбные отношения с любимцем Александра I Михаилом Сперанским. Сын сельского священника из-под Владимира, талантливый, образованный чиновник сделал по тем временам быструю карьеру при Павле I. Александр, взойдя на престол, приблизил его к себе, постоянно с ним советовался по вопросам реформирования в государстве. Сперанский увлекся идеей государственного переустройства на Руси, судебных реформ…

Мордвинов часто встречался с ним в Государственном совете, членами которого они состояли.

Общение с опальным адмиралом могло пошатнуть положение Мордвинова. Но он, всегда ставивший выше всего порядочность и к тому же человек независимого нрава, радушно приветил старинного знакомого.

После взаимных расспросов и долгих рассказов Мордвинов сам перешел к делу.

— К нам в департамент, Дмитрий Николаевич, поступил ваш финансовый отчет об экспедиции в Средиземное море, — начал не спеша Мордвинов. — Во-первых, позвольте вас укорить за то, что вы не дали мне знать своевременно. Наши чиновники мариновали его несколько месяцев, а я о том проведал недели две назад. Далее, должен заметить, что восхищен вашими точными и убедительными расчетами.

Сенявин по привычке с улыбкой отвечал на комплименты:

— Польщен вашей оценкой, но вряд ли уместна похвала в мой адрес. Я исполнил то, что положено мне по моей должности и обязанностям начальника — заботиться о подчиненных и нуждах их.

— Ведаю ваши заботы. Равно радеете об офицерах и матросах, но уж позвольте, — продолжал Мордвинов, — я знавал многих начальников, и через мои руки прошло немало финансовых дел. И почти все они имеют цель одну — прикрыть мошенников. У вас же все на месте и все видно, о людях печетесь.

— Дай-то Бог!

— Так что мы сегодня-завтра утвердим ваш отчет и подтвердим законность всех требований. Однако, — добавил Мордвинов, вздохнув, — должен вас предупредить — докладывать государю будет наш маркиз, потому надежд мало. Придется, видимо, вам еще не раз обращаться.

— Что поделать, Николай Семенович, нынче мы не в фаворе. — Сенявин будто спохватился: — А вас позвольте искренне поблагодарить за участие в моем семействе в прошлые годы.

Мордвинов замахал руками:

— Я, батюшка, не оскудел. Пустое.

Сенявин виновато улыбнулся:

— Только нынче долг вернуть вам невозможно, Николай Семенович. Ежели терпимо, пока не получу призовые деньги.

— О возврате мне не напоминайте, Дмитрий Николаевич, а коль понадобится еще, без околичностей прошу. — Помолчав, спросил: — Как семейство?

— Покуда терпимо, Николай Семенович. Левушка прихварывает, а вот Николеньку определять надумал в корпус. — Вспомнив что-то, он заторопился.

Мордвинов оставлял его отобедать, но он вежливо отказался:

— Я здесь ненароком, завтра уезжаю. Мне, Николай Семенович, надобно еще в Морской корпус заглянуть, к Петру Кондратьевичу Карцеву, по части Николеньки…

Карцов также без обиняков встретил опального товарища. Выслушал, обещал помочь.

— Ходатаев немало, особенно при дворе обитающих, однако для вас, Дмитрий Николаевич, не в зачет. Считайте дело улаженным. — Карцов хитровато сощурился: — Выберу момент, когда маркиз дремать будет, доложу ему нужные бумаги…

Вспомнили Ушакова.

— Нынче он в Тамбовской губернии, изредка весточку шлет, — рассказал Карцов.

— Кланяйтесь ему от меня.

Минул почти год со времени рапорта Сенявина…

Управляющий министерством военных и морских сил Траверсе среди других вопросов докладывал Александру:

— Ваше величество, департамент государственной экономии рассмотрел отчет по эскадре Сенявина.

— Ну и что же думают они? — Александр, равнодушно рассматривая тиснение на сафьяновой папке, недовольно поморщился.

— В департаменте решили, что претензии Сенявина подлежат удовлетворению.

— Вот как? — не скрывая раздражения, спросил Александр. — А что же Государственный совет?

Траверсе уловил недовольство Александра:

— Как ни печально, ваше величество, Совет утвердил общим собранием сие решение…

— И какие суммы причитаются этим воякам? — Александр перевернул лист.

— Суммы немалые, ваше величество, как изволите видеть, более двух миллионов.

Раздосадованный Александр отодвинул папку.

— В своем ли они уме! Казна совершенно пуста, как смог Государственный совет допустить такую нелепицу!

Траверсе втянул шею, молча пожал плечами, иногда лучше помолчать.

— В самом деле откуда вдруг и почему именно сейчас им нужно выплачивать?

Император лицемерил по привычке. Всему чиновному люду на Руси платили исправно, направо и налево разбазаривали казну на царские милости, сие было закономерно. Состоявшим же на службе у государства военным людям, жизнью платившим монарху за исполнение его повелений, можно и подождать.

Монарх размышлял, а в папке маркиза лежал еще один рапорт Сенявина. Прождав несколько месяцев, он с негодованием обратился к министру. «Я уверил команды, — взывал Дмитрий Николаевич, — что по прибытии в Россию долг мой будет пещись о возвращении им собственности их… Они мне верили и не только не роптали все время бытности за границею, но и по возвращении в Россию уже около 8 месяцев удерживаются просить им принадлежащего, конечно оставаясь в уповании на мое ходатайство».

Что было французскому эмигранту до заботы русского адмирала о своих соотечественниках! Можно ли беспокоить подобными «мелочами» монаршее внимание…

— Нынче государство в денежном расстройстве. Потому всем сразу платить не резон. Не так ли, Иван Иванович? — шутливо проговорил Александр, снисходительно вскинув взгляд на Траверсе.

Так давно уже звали подчиненные и царедворцы адмирала, позабыв начисто прежнее имя француза. Слава Богу, на его счету лежали давно кругленькие суммы, которые существенно выросли после перевода в Петербург. Черноморское правление тоже ему принесло немало; испортил дело только этот дерзкий Сенявин, блюститель порядка нашелся. Ведь добился в свое время, мерзавец, что ему, командующему флотом, пришлось выплачивать в казну несколько тысяч за гнилые сухари, посланные на Корфу…

— Ваше величество, рассуждаете весьма мудро. Нельзя давать повод этим… — Траверсе замешкался, — этим настырным жалобщикам.

— Вот и прекрасно. — Александр взялся за перо. — Однако надо же хоть что-то выдать. — Он повертел перо. — На первый случай выдадим деньги тем, кто вышел в отставку, и пожалуй, — он поморщил лоб, — наследникам усопших, царство им небесное.

Александр черкнул резолюцию и откинулся. Однако Траверсе решил добить все сенявинские дела, пока позволяло монаршее настроение.

— Ваше величество, в деле еще одно прошение Сенявина, по части возмещения истраченных им призовых денег за потопленные и плененные корабли. — Он услужливо наклонился и перевернул страницу.

— На каком основании? — Александра передернуло.

— Ваше величество утвердили сие положение законом пять лет назад. Однако думается, есть повод воздержаться от выплаты.

— Каким образом?

Траверсе давно задумывался о том, каким манером свести счеты с ненавистным ему Сенявиным. Благо он сейчас в опале, можно ударить без опаски.

Императору же следует преподнести все осторожно, не затрагивая его самолюбия:

— Сенявин, ваше величество, самовольно увел эскадру из Лиссабона в Портсмут и отдал ее англичанам. Россия лишилась больших ценностей.

Логика Траверсе была простой, но ложной. Сенявин не отдавал российских кораблей, а сдал их по договору временно под охрану, гарантирующую их сбережение. Однако камушек был брошен, по воде пошли круги…

— В самом деле, Сенявин дерзит. Мало, что меня ослушался, так он еще осмеливается просить деньги за то, чего не было.

Довольный удачным разрешением щекотливого дела, Александр заскрипел пером. «Надобно этого Сенявина, — подумал Траверсе, — упечь подальше».

Траверсе умел уловить настроение императора.

— Ваше величество, Сенявин не у дел полтора года, как прикажете с ним поступить?

Александр меланхолично поднял глаза:

— А ты сам что думаешь?

Для приличия маркиз помолчал, будто раздумывал.

— Мне кажется, ваше величество, держать Сенявина с крамольными замашками вблизи столицы не имеет смысла…

Александр ценил в своем министре способность отгадывать сокровенное.

— Пожалуй, ты прав. И что же предлагаешь?

— Сенявин ранее в Ревеле начальствовал, нынче там вакансия предполагается…

— Быть по сему. — Александр встал, утомленный чересчур затянувшимся докладом…

Поскольку «и самая эскадра судов, приобретавшая сии призы, оставлена в неприятельских руках, то и нельзя предполагать для нее установленной о призах награды», рассудил император.

Пришел ответ на доклад и рапорт Сенявина. Тут же, возмущенный, он отправил новый рапорт на имя царя. Но теперь Траверсе действовал по-иному — он даже не доложил о рапорте Александру, возвратив его «с стремительным отказом».

Почти одновременно, в разгар весны 1811 года, поступило высочайшее повеление — вице-адмиралу Сенявину убыть к новому месту службы — главным командиром Ревельского порта.

«Новое» место оказалось старым, заштатным, которое он занимал, будучи контр-адмиралом.

Опалу сменила немилость…

Однако особых размышлений не могло быть — кругом в долгах, семья бедствует. Вдобавок в Петербурге зашел к брату, узнал невеселые новости. Тот давно был в отставке по ранению, часто болел, рассказал о новостях из Комлева:

— Матушка письмо прислала, жалуется. До сей поры перебивается кое-как, так ей имение и не возвратили.

В одном из первых писем из Ревеля Сенявин отправил прошение калужскому губернатору о возвращении родового имения.

Ревель встретил приветливо — ярким солнцем, зеркальной гладью гавани, подстриженными аллеями Кадриорга. Все сияло чистотой и порядком. Жена и дети радовались — наконец-то обрели спокойствие, а Дмитрий Николаевич хмурился — тихая заводь не по его натуре. В заботах по наведению порядка в порту, где его помнили и ценили, промелькнули лето и осень. После ледостава, перед Рождеством, отпросился на несколько дней в столицу — проведать Николая в Морском корпусе. Ротный командир похвалил сына. Зашел к Карцову, разговорились.

— Слыхал я, Дмитрий Николаевич, о твоих мытарствах. На эскадре, да и в Кронштадте офицеры, не стесняясь, поговаривают о происках маркиза. Он все государю нашептывает.

Сенявин устало ухмыльнулся.

— По мне, Петр Кондратьевич, все одно. Я спокоен за себя. Однако служители-то за что страдают? Жалованье до сих пор не выплатили. Многие мне пишут, — кто болен, кто немощен, — просят заступиться. А призовых денег совсем не желают возмещать. — Сенявин махнул рукой. — Что, новости в столице какие по нашей части?

— Ходят упорные слухи, будто замирению с Бонапартом конец скоро предвидится, — Карцов понизил голос, — в Адмиралтейств-коллегии есть достоверные сведения. Вроде бы французы на Балтике начали готовить суда для перевозок морем. Замысливают, видимо, в сторону Риги, Финского залива десантировать.

— В Ревеле купцы то же поговаривают — в Данциге и Кольберге французы зашевелились.

Окончательно сомнения рассеял при встрече Мордвинов.

— Весь вопрос только во времени. Наполеон еще прошлой весной в открытую угрожал послу Куракину. Кроме прочего, подтверждает сведения эти и Михаил Михайлович, он-то вхож к государю.

Мордвинов всего не знал. Михаил Сперанский по поручению Александра через посольского чиновника в Париже Карла Нессельроде уже несколько лет как наладил тайные сношения с Талейраном. За большие деньги в Петербурге знали все замыслы Парижа. Талейран называл время начала войны — лето 1812 года…

Сенявин собрался уходить, но Мордвинов остановил его, притворил плотно дверь. Щелкнул замком секретера, вынул папку.

— Вы не слыхали о некоем анонимном письме на имя государя?

Сенявин недоуменно покачал головой.

Мордвинов протянул ему папку, указал на кресло.

— В таком случае, Дмитрий Николаевич, я обязан ознакомить вас с оным. Почему? Поймете сами.

Сенявин раскрыл папку. Письмо было длинное, список на шести-семи листах. Вначале автор упрекал Александра за позорный мир в Тильзите, который унизил Россию, принес ей много бед. Осуждалась политика Александра и в различных сферах.

В письме не упоминались конкретные лица, кроме одного абзаца, который Сенявин прочитал дважды: «Морские силы еще более расстроены, нежели армия: вместо флота мы имеем только одну эскадру Сенявина и морской департамент заслуживает сие имя потому только, что стоит государству чрезвычайных и бесполезных издержек. Сенявин, заслуживший своею храбростью и поведением всеобщее уважение народа, притесняем и нетерпим потому только, что он воспитанник Мордвинова, того Мордвинова, который любит говорить правду монарху. В таких морях, где властвовали российские флоты, ныне российский флот не смеет показаться».

По мере чтения напряженность с лица Сенявина исчезала, и, кончив чтение, он улыбался. Покачав головой, возвратил письмо Мордвинову.

— Смелость автора вписала наши имена в историю, Николай Семенович.

Мордвинов также с улыбкой ответил:

— Мне отрадно видеть ваше настроение, и вы понимаете, что я ни в какие наставники вам не гожусь по линии военных и морских дел. Пожалуй, даже наоборот — готов поучиться у вас. Жаль, что поздновато. — Он рассмеялся.

— Автор прав, Николай Семенович, вы мудро преподаете правильный образ поведения, подобающий честному человеку.

— Оставим сие на его совести, но я был обязан ознакомить вас с письмом не только ради просвещения. — Мордвинов сделал паузу. — Мне достоверно известно, письмо это давно доложено государю. Почему у меня сложилось твердое убеждение, что отношение к вам государя в коей-то мере сим обусловлено. Да и на себе чувствую иногда неприязнь его.

Сенявин размышлял минуту-другую.

— Безмерно вам признателен, Николай Семенович, за доверие, можете не сомневаться во мне. Что касается государя, его дело, как он думает обо мне. Моя совесть чиста. Я всегда предан престолу и живота не щадил ради него и Отечества.

— Тут с вами я соглашусь. Россия без монарха немыслима, она рассыплется как карточный домик. Будем уповать на будущее. Поживем — увидим…

В начале апреля 1812 года Чичагов вернулся из Англии в Россию. Там он похоронил свою любимую жену, просил Александра об отставке.

— Скоро Наполеон нагрянет в Россию. Он двинет супротив нас всю Европу. Нам тоже надобно собирать силы. Я слышал, ваше величество, на Дунае у нас большая армия в отрыве.

— Кстати, поезжай-ка и принимай ее у Кутузова. Ему там больше делать нечего.

Так с маху, без раздумий, повелевал недалекий Александр, проявляя свою «волю». Чичагов, никогда не нюхавший пороха ни в море, ни на суше, оказался во главе армии.

Время изменило европейский климат, туманы рассеивались, миражи тускнели и исчезали. Давно развеялись призрачные устои Тильзитского мира, нужного в свое время Наполеону лишь для передышки. Поговаривали, что он обиделся на Александра — тот не выдал за него замуж свою сестру Анну Павловну — и теперь собирается выместить свою обиду.

Однако суть заключалась в другом. Сам неумолимый и естественный ход истории предопределил столкновение Бонапарта с Россией. Цели его были предельно ясны. Ему не давали покоя лавры Александра Македонского. «Достаточно коснуться французской шпагой Ганга, — говорил Наполеон, — как Англия обрушится». Индия давно манила его.

— Еще три года — и я буду господином всего света: остается одна Россия, но я раздавлю ее! — заявил он накануне войны. «Война будет славной для французского оружия», — гласил подписанный Наполеоном в тот день приказ.

Спустя шесть дней Сенявин отправил по команде рапорт царю: «В то время, когда каждый россиянин пылает мщением и ополчивается на неприятеля, вступившего в пределы государства, я занимаю здесь пост главного командира порта… Усердствуя высочайшей службе вашего императорского величества и ревнуя соотечественникам моим, я желаю обще с ними, будучи бесполезен при настоящем месте, или пасть, или поражать неприятеля».

Рапорт царю докладывал все тот же морской министр де Траверсе. Прочитав его, Александр недовольно поморщился. В Сенявине его всегда раздражали черты, которые император всегда не переносил, — прямодушие и искренность, честность и независимость взглядов.

— Где же Сенявин мыслит подвизаться? — Размеренно-холодный тон императора заставил Траверсе поежиться.

В который раз кривил душой «помазанник Божий». Две экспедиции в Средиземное море, сражения на море и на суше. Везде Сенявин выходил победителем. Сначала штурмовал крепость Мавры. Кто, как не он, первым из россиян заставил отступить на суше хваленых французов в Далмации? А боевой опыт сражений в Дарданеллах и при Афоне?

— В каком роде службы и вообще каким образом желает он осуществить свое намерение? — Обычно бесстрастное лицо Александра выражало наигранное недоумение. — Спросите о том Сенявина…

Покоробил этот ответ, переданный Сенявину с издевкой министром Траверсе. Дмитрий Николаевич, сдерживая негодование, немедленно откликнулся. «Намерение мое есть, — писал он Траверсе, — по увольнении отсюда заехать в Петербург и, повидавшись с женой и детьми, ехать потом к маленькому моему имению в Тульской губернии; там отберу людей, годных на службу, возвращусь с ними в Москву, явлюсь к главному предводителю второй ограды, подкрепляющей первую, и вступлю в тот род службы таким званием, как удостоены будут способности мои. Наконец, буду служить таким точно образом, как служил я всегда и как обыкновенно служат верные и приверженные российские офицеры Государю Императору своему и Отечеству».

Нахлынули заботы.

Наступая на Москву, Наполеон не оставлял замысла двинуть войска к Риге, потом на Петербург. Под Ригой войск почти не было. Через Ревель срочно переправлялся армейский корпус из Финляндии. Днем и ночью в порту выгружались войска и маршем уходили на Ригу…

В дни Бородинского сражения Сенявин получил наконец ответ. Траверсе сообщал: «Его величество отозваться изволил, что и занимаемый теперь вами пост для службы нужен». Грустно стало. Грейг, Тет, Кроун получили назначения на боевые должности, кто помоложе, ушли с экипажами помогать армии гнать французов. Ему же плесневеть в тихой заводи. Насколько хватит терпения мириться с несправедливостью, страдать душой?..

Приходили вести о сражениях у Бородина и Тарутина, пожарах в Москве. Наконец о досадном деле при Березине.

В ту пору Чичагов, командуя Южной армией, то ли намеренно, то ли по трусости, то ли по бездарности упустил остатки отступающей армии Наполеона. Неприятель ускользнул, война затягивалась. Поговаривали, что здесь пахнет изменой. Действительно, выглядело все странно… Война еще не кончилась, а Александр принял отставку Чичагова. Он уехал сначала в Англию, принял английское подданство, потом перебрался в Париж, где остался до конца дней своих…

Сбылось пророчество великого Суворова — Наполеон нашел здесь свои Фермопилы[76]. Наполеон с остатками войск бежал из России. Сенявин подал рапорт с прошением об отставке. Теперь он никому не был нужен. Ответ пришел через три месяца — уволить в отставку «по прошению» с половиной пенсии.

Четверть века прослужил в России Траверсе и все гордился, «что по-русски худо знает». На всех должностях он умел пользоваться своекорыстно казной российской. Да еще и старался вредить флоту государства, его приютившего. На Черном море его преемник вице-адмирал Алексей Грейг, придя, назвал положение «отвратительным и гнусным».

В Петербурге начал он со строительства флота. Чем больше кораблей спустят со стапелей на воду, тем больше похвалы ему, министру, от императора. Корабли-то спускали, а что дальше?

«Во все время министерства маркиза де Траверсе корабли ежегодно строились, отводились в Кронштадт и нередко гнили, не сделав ни одной кампании; и теперь более 4-х или 5-ти нельзя выслать в море, ибо мачты для сего переставляются с одного корабля на другой; прочие, хотя число их и немалое, не имеют вооружения… Можно сказать, что прекраснейшее творение Петра Великого маркиз де Траверсе уничтожил совершенно. Теперь на случай войны некого и не с кем выслать в море».

С каждой кампанией все меньше кораблей выходило из Кронштадта в плавание, в основном эскадра отстаивалась в Невской губе, которую моряки окрестили «маркизовой лужей».

Но этого мало. Надо показаться государю и на берегу. Прежде команды, разоружив корабли на зиму, ремонтировали и ухаживали за корпусом, такелажем, рангоутом, проходили обучение в прежних составах. Теперь Траверсе завел новый порядок. После кампании из всех офицеров и матросов формировали экипажи и начинали обучать их солдатскому искусству: стрельбе из ружья и «сухопутным маневрам». Барабанная дробь разносилась с утра до вечера на плацу Гвардейского экипажа в Петербурге, Кронштадте и других местах.

— Ать — два! Ать — два! — командовали капитан-лейтенантами, мичманами, боцманами и матросами капитаны, поручики, прапорщики и унтер-офицеры. Зачастую такие «маневры» затягивались до мая, июня, когда кораблям давно следовало радовать глаз белизной парусов.

Все это с грустью наблюдал Сенявин, обосновавшийся в Петербурге. Поселился он в маленьком домике неподалеку от Измайловских казарм. Младшего сына определили в Кадетский корпус.

Одним из первых навестил Мордвинова. Тот, оказывается, год как ушел в отставку.

— Перед нашествием Наполеона государь вдруг уволил со службы Сперанского, — рассказал он. — Михаила Михайловича завистники придворные ненавидели за его влияние на императора. Оклеветали его, а государь поддался.

Вечером 17 марта Александр вызвал Сперанского, объявил ему, что он отставлен со всех постов и ему немедленно надлежит покинуть столицу.

Ночью бывший попович в сопровождении пристава выехал в Нижний Новгород, а спустя месяц отправился в ссылку в Пермь.

— Мы с ним готовили проект финансовой реформы, но она пришлась не по душе многим правящим сановникам. — Удрученный голос Мордвинова звучал глухо. — У нас ведь правители, окружающие царя, много делают зла по зависти.

— Поглядите и на нашу флотскую жизнь, во что превратил ее маркиз, — с обидой проговорил Сенявин. — Требует прилежности во фрунте, а что получается? Истощение, унылость в глазах, и один шаг до госпиталя, а там и на кладбище. Все делается для показа. Пока будут обманывать людей, до тех пор не ожидай добра или полезности…

Беседа затянулась.

— Вот-вот, — подхватил Мордвинов, — именно для показа. Отсюда и губернаторы самовластны, а чиновники их не благонамеренны. Они вольны дурного человека наградить, а честного опорочить. И все-то они знают, и суждения их бесспорны.

— Эти говоруны ничего не знают и не понимают, — с улыбкой поддержал собеседника Сенявин, — они похожи, как кажется мне, на глупых глухих тетеревов, бормочут с ними одинаково; как говорится, ни складу, ни ладу, с тою лишь разницею, что тетерева вредны для себя, а наши глупцы вредят много государству, их, дураков, слушают и соглашаются иногда с ними.

— Вот я нынче от этаких говорунов отдохнуть намерен, — сказал, прощаясь, Мордвинов, — годы подошли, занедужил. Собираюсь на воды поехать…

Война наконец-то закончилась, установились дружественные отношения с Англией. Жизнью сотен тысяч русских солдат была оплачена победа над Наполеоном, злейшим врагом англичан. Благодарные британцы пунктуально выполнили договор, подписанный Сенявиным и Коттоном в Лиссабоне.

На Кронштадтском рейде бросили якоря линейные корабли «Сильный» и «Мощный». За остальные корабли англичане рассчитались по самым высоким ставкам.

«Слава Богу, — прослышав об этом, размышлял Сенявин, — нынче у Траверсе не будет отговорок».

Жил он невесело, перебивался «со щей на кашу». Дочери подрастали, давно решили с Терезой дать им музыкальное образование, купили фортепьяно, арфу. Пришлось занимать деньги. «В долгах мы нынче как в шелках», — грустно шутила Тереза и сама перешивала старые платья дочерям. По улицам Сенявин обычно ходил пешком, на извозчиках тоже экономил. Но не только и не столько тяготил «недостаток в содержании себя и семейства».

Как-то забрел в канцелярию Адмиралтейств-коллегии. Писари показали кипу писем офицеров, матросов, вдов…

— Сие, ваше превосходительство, прошения служителей эскадры вашей бывшей, по денежным претензиям, задерживают до сей поры им выплаты.

Сенявин взял письма, перечитал. Вдова матроса Горева с «Ретвизана», дети матроса Назаревского с «Ярослава»… и все выпрашивают средства, по закону положенные. Упоминают и о нем.

В тот же вечер сел сочинять очередной рапорт.

Сначала напомнил о резолюции царя — теперь она не верна, все деньги и корабли возвращены. Сказал о подчиненных — «сии верные и мужественные воины, кои знали только неутомимо подвизаться и выполнять в точности повеления мои», должны получить законное. «Честь моя жестоко страдает, я соделываюсь виновником лишения собственности служителей, которых заверял, что всяк получит сполна все ему принадлежащее по силе коренного закона».

Отложив перо, задумался. Враз нахлынула горечь незаслуженных обид.

«Но теперь, — закончил он, — не без огорчения и самое имя мое служители произносить долженствуют тягостно, без всякой доумеваемой вины находиться в подобном нынешнему моему со всех сторон стесненному положению».

Прошел месяц, другой — ответа все не было. Гнетущее настроение подогревалось неустроенностью семьи.

«Это нищий, которому Россия должна миллионы, истраченные им для чести и славы Отечества…» — сказал С. Т. Аксаков.

И он решился…

Как-то погожим утром Тереза Ивановна с удивлением увидела: муж вынимает из сундуков пересыпанные нафталином парадный мундир, шляпу, регалии, чистит сапоги. Не удержалась и против обыкновения спросила:

— Далеко ли собираетесь, Дмитрий Николаевич?

Сенявин улыбнулся. Поправил награды, надел треуголку, посмотрел в зеркало.

— По делу.

Впервые за долгие месяцы нанял извозчика.

— Поезжай на Дворцовую.

Переехав Дворцовый мост, остановил извозчика и расплатился. В утренний час на улицах народу было немного — гувернантки с детьми, редкие чиновники.

Сенявин остановился напротив Адмиралтейства, подошел к Зимнему, повернулся спиной к зданию. Медленно снял треуголку, пригладил волосы и протянул шляпу перед собой. Редкие прохожие вначале не обращали внимания, и вдруг из-за угла вывернул озабоченный, куда-то спешивший чиновник и, не глядя, бросил в шляпу медяк. Пройдя несколько шагов, оглянулся и обомлел. На углу с протянутой шляпой в полной парадной форме, с орденами стоял какой-то генерал…

Спустя полчаса гулявшие по набережной женщины, столпившись, что-то шепотом обсуждали, кивая на Сенявина. Потом подошли и стали кучкой несколько мастеровых, видимо из Адмиралтейства. Солнце поднялось высоко, время шло к полудню…

Один из мастеровых, пожилой, крепко сбитый, с седой бородкой, в начищенных сапогах и аккуратно одетый, направился к адмиралу.

— Здравия желаю, вашвысокбродь!

Сенявин, не поворачивая головы, неторопливо повел глазами. «Петруха! Так и есть!» Что-то дрогнуло в нем, невольная улыбка преобразила лицо:

— Здравствуй, братец! Ты что здесь поделываешь?

Петр Родионов сдернул картуз:

— Рядом мы, в Адмиралтействе, стало быть, мастеровыми на стапелях. — Родионов замялся и, понизив голос, неожиданно спросил: — А вы-то, ваше высокбродь, зачем так-то?

Улыбка слетела с губ Сенявина. Не опуская шляпы, он повернул голову:

— Ты, братец, призовые деньги за наши кампании получил? Нет? Ну вот, то-то ж. И я, братец, не получил из казны.

Во время разговора любопытные товарищи Родионова подошли ближе и прислушались.

— Вот решил попросить у наших министров, авось подадут…

Откуда-то, гремя шашкой, вырос квартальный, взял под козырек.

— Ваше превосходительство, — он замялся, — не положено так-то находиться прилюдно.

— Ну и чем же я провинился? — озорно спросил Сенявин.

— Воля ваша, но так не приличествует стоять.

Сенявин опять улыбнулся:

— И что же в таком случае последует?

Полицейский поднял плечи.

— Хм, по обычаю в околотке разбираемся, начальству докладываем…

Хорошее настроение не покидало Сенявина. Он надел шляпу и повернулся к квартальному:

— Ну, вот что, братец, дабы тебя не подводить, я, человек послушный, отсюда уйду. — Адмирал согнал улыбку. — А своему начальству ты обязательно доложи, что флота вице-адмирал Сенявин у Зимнего с протянутой шляпой милостыню выпрашивал.

Сенявин положил руку на плечо Родионова:

— Ну, как ты поживаешь, братец, в отставке?

— Живем не тужим, — оживился Родионов, нахлобучив картуз. — Вот пристроился в Адмиралтейство по такелажному делу. Домишко за Нарвской заставой, детишки подросли…

Они остановились, Сенявин позвал извозчика:

— Ну, дай-то Бог, прощай, братец, авось теперь нас там, — он поднял кверху палец, — услышат-таки…

На следующий день Милорадович доложил о случившемся Александру. Тот заерзал:

— Передай Траверсе, чтобы завтра доложил мне все о сенявинском деле.

Прочитав еще раз доклад Сенявина, он зло сказал: — Сенявин мастер дерзить, но он прав. Выдать всем положенное.

Непросто и нелегко зачастую в жизни получить честно заработанные деньги, особенно когда идешь прямой дорогой…

Пагубно сказывается на труженике безделье. Полученных призовых денег едва хватило на покрытие долгов. Но жизнь в семье стала более сносной, Сенявин стал навещать знакомых и друзей. Он частенько заглядывал на чай к соседу-старику, бывшему коллежскому асессору Самбурскому. Заходил к тайному советнику Петру Шепелеву. Тот был женат на племяннице Потемкина, которую Сенявин знавал в свое время. Время проводили в беседах за чаепитием, иногда перебрасывались в картишки. Изредка наведывался к сильно постаревшему Василию Попову, секретарю Потемкина. Ему тоже пришлось несладко. Во времена Павла по доносу был осужден.

Дома Сенявин почти никого не принимал, в основном из-за безденежья. Но вечерами в гости к дочерям захаживал молодой поручик из Егерского полка, офицеры — братья Энгельгардты из того же полка. Старший, Валерьян, аккомпанировал на фортепьяно девушкам, они играли на арфе. У Николая служба шла чередом, недавно его произвели в лейтенанты. Но он не хотел идти по стопам отца и связывать свою жизнь с морем.

Корабельная служба теряла привлекательность, начальство усиленно занималось «смотринами», рейдовыми парадами, муштрой. Нередко при стоянке на якоре палубы кораблей сотрясались от «фрунтовой службы» — «журавлиным» шагом мерили шкафуты матросы и офицеры. Николай подал рапорт, его перевели в лейб-гвардии Финляндский полк поручиком. Здесь с ним приключилась история.

Началось с того, что, перейдя в полк, Сенявин узнал некоторые подробности бунта в Семеновском полку, потом наслушался разговоров среди офицеров о тайных обществах в Италии и Испании. В какой-то компании познакомился с неким Перетцем. Тот также что-то рассказывал о тайных кружках. Вскоре, случайно встретив корнета Уланского полка Александра Ронова, Сенявин по простоте душевной, видимо за выпивкой, рассказал ему о разговоре с Перетцем. Ронов тотчас донес в полицию — Сенявин, мол, предлагает ему вступить в какое-то тайное общество. О доносе Ронова сразу доложили генерал-губернатору Петербурга Милорадовичу. Он вызвал на допрос Ронова и Сенявина. Сенявин все наветы сумел ловко отмести.

— Да ты, брат, враль великий, — сказал побледневшему Ронову Милорадович, — и надобно тебя подальше от столицы отослать.

Для Сенявина все обошлось, а Ронова отставили от службы и выслали в Стрельну.

Когда Сенявин и Ронов ушли, Милорадович позвал адъютанта, полковника Федора Глинку[77].

— Ну, вот эти полицмейстеры. Стянули с меня семьсот рублей на шпионов, потчевать офицеров да выведывать у них. Оказалось все впустую…

Сенявины за эти дни очень переволновались. Но оказалось, что худшее впереди.

Вскоре вернулся из-за границы Мордвинов. Пока был не у дел. Они часто встречались. Уже два десятка лет Мордвинов подвизался в правлении Российско-Американской компании, состоял активным ее акционером, целыми днями пропадал в правлении, которое размещалось у Синего моста. Там бывало немало флотских офицеров. Мордвинов готовил и отправлял в первую кругосветку Лисянского[78] и Крузенштерна[79]. Вслед за ними ушли в плавание Василий Головнин[80], Михаил Лазарев[81]… У Синего моста зимними вечерами молодежь заводила беседы о разном. Кто говорил о возмущениях в Италии, кто об испанских инсургентах Риего[82]. Частенько разговоры переносились на грешную российскую землю… Слухами земля полнилась…

Как-то слякотным осенним днем к Сенявину вдруг зашел Владимир Броневский, служивший на эскадре.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — смущаясь, сказал он, — насилу разыскал вас, но я по делу…

По ранению четыре года назад он ушел с флота, служит инструктором в военном училище, майор.

— Ну, и как справляетесь? — Сенявин с волнением всматривался в лицо сослуживца, не виделись лет десять.

Когда они уединились в маленькой комнате, Броневский начал без обиняков, вполголоса:

— Я в Петербурге наездом, вчера встречался с сослуживцами и, узнав среди прочего сведения, вас касающиеся, не мог вас не известить.

— Что за сведения? — спросил Сенявин.

— В разных кругах офицеров частенько собеседования проводятся нынче. Часто негласные, по темам улучшения государственности, — начал издалека Броневский.

— Ну и что с того, я тоже кое-что слыхивал, — недоумевал Сенявин.

— В этих разговорах упоминают ваше имя, прочат вас и адмирала Мордвинова в некие правительства…

— Этого еще не хватало! — вырвалось у Сенявина.

— И я о том. Несмотря на немилость, знаю вашу приверженность полную государю, искренне хотел бы вам помочь. Вдруг сия крамола до государя дойдет. Не обессудьте…

Сенявин задумчиво покачал головой. Первой его мыслью была забота, как ни странно, о детях. Только что старшего сына обвинили в вольнодумстве, а он скоро должен получить звание капитана, младший Левушка кончает Кадетский корпус. Не дай Бог, слухи достигнут царя. Надо известить Мордвинова, посоветоваться…

— Думаю, Николай Семенович, — несколько встревоженно сказал он, — вольнодумство такое ни к чему, а в первую голову вредно для этих молодцов, да и мы пострадать можем.

Мордвинов в какой-то степени разделял его тревогу: то, что спускали ему, Мордвинову, члену Государственного совета, могло обернуться бедой для Сенявина. Дмитрий Николаевич изложил ему свой план:

— Мне привычно упреждать удары неприятеля, и думается, не без пользы было бы пойти к Милорадовичу, состроить невинную рожу. Разумеется, без указания источника таковых сведений.

Мордвинов, подумав, согласился.

— Только, по моему мнению, лучше обратиться к Кочубею, напрямую, он сразу же доложит Александру, и все козыри будут открыты.

Перед уходом он вынул из шкафа небольшую книжицу:

— Вы слыхали, конечно, о полковнике Глинке, — рекомендую интереснейшие его «Письма русского офицера» — почитайте на досуге, потом потолкуем о сем…

В понедельник 8 ноября 1820 года в начале десятого часа в приемной управляющего Министерства внутренних дел графа Кочубея появился Сенявин.

— Доложите графу Кочубею, — представился он дежурному офицеру.

Кочубей пригласил Сенявина в кабинет.

— До меня дошли слухи, граф, — Сенявин начал несколько встревоженно, — будто какое-то негласное общество имеет вредные замыслы против правительства, а меня желает почитать своим начальником.

Кочубей изучающе смотрел на Сенявина. Они встречались впервые.

— Не скрою, адмирал, — вкрадчиво ответил граф, — я тоже слыхал о таких вредных обществах, где ветреные молодые люди прельщаются надеждой учинить расстройство и разрушение государства. Но я никак не могу поверить, чтобы вас почитали главным, ибо всегда слышал о вас как о благородном и благомыслящем человеке.

Кочубей был не искренен. Он знал все о ходивших про Сенявина слухах, но хотел вызвать адмирала на откровенность.

Сенявин принял игру.

— Полностью согласен с вами, — ответил он, — что революции приносят расстройство государству, нарушение всех связей, убийства, неурядицу, отторжение разных областей, презрение чужеземцев и множество других бедствий. В том я сам убедился, будучи в Неаполе…

— Благодарение Богу, правительство наше слишком сильно и твердо, — Кочубей был явно доволен ответом Сенявина, — чтобы все эти замыслы уничтожить, а виновных обратить в прах.

— Меня поразили разные домыслы, — Сенявин сейчас был откровенен. — Служа всегда с честью государю и Отечеству, почитаю для себя это оскорблением, гнусной клеветой и очернительством. Я также намерен объясниться по этому поводу с графом Милорадовичем.

Кочубей согласно кивнул головой.

— Полагаю такой ваш поступок достойным вашей чести. — Граф помолчал, о чем-то подумал и вдруг спросил: — Позвольте узнать, кто вашему превосходительству сообщил эти известия о вредном обществе?

Разговор принимал характер допроса, однако Сенявин, не смущаясь, твердо ответил:

— Позвольте, ваше сиятельство, чтобы я этого не открывал. Честь моя требует не компрометировать приятеля…

Разговор на этом закончился, оставив у адмирала не совсем приятное впечатление о Кочубее.

Вернулся домой Сенявин в хорошем расположении духа.

— Будто камень с души свернул, — сказал он жене и пошел дочитывать «Письма русского офицера».

«23 мая. Город Сент-Ароль.

…Возьми запачканную француженку, брось ее в Россию, где-нибудь на поле: не пройдет недели — и ты увидишь ее в богатом доме, в роскоши и в почестях. Я читал одну небольшую французскую комедию, где представляется, что на Новом мосту в Париже сходятся несколько мужчин и женщин. Всякий горюет о своем горе. Из мужчин одни ушли из тюрем, другим приходилось не миновать их; из женщин некоторые обокрали господ своих, другие потеряли все способы жить за счет своих прелестей. Те и другие по разным причинам, из страха и отчаяния, предвидя казнь, стыд и голод, решаются кинуться в Сену и все пороки и проступки свои утопить с собой вместе. Уже они готовы, берутся за руки, хотят кидаться… как вдруг послышался знакомый голос: «Безумцы! Что вы делаете? Вы отнимаете у себя жизнь, в которой можете найти еще тысячу радостей, тысячу наслаждений… Вы страшитесь бедности и презрения; оглянитесь назад — богатство и уважение ожидают вас. За мною, товарищи! За мною: я укажу вам земной рай для французов; переселю вас в страну, где ласки, подарки и деньги посыплются на вас как дождь!» — «Что за страна эта?» — воскликнули все в один голос. «Россия!.. Россия!» — отвечает бродяга. «В Россию! В Россию!» — кричат все вместе и бегут садиться в дилижансы или почтовые коляски. Я это читал; а те, которые живали в Париже, говорят, что это можно видеть, и видеть не на театре, а на самом деле…»

Беспредельные просторы России в чем-то схожи с безбрежной ширью океана. Тот же размах, то же приволье и раздолье.

В иных землях тесновато. Там, где тесно, пороки утаить трудно, и скудость ума проглядывает явственно. Быть может, потому и привлекают иноземцев российские земли? А русских людей, по причине особого склада души и характера, так притягивают к себе морские дали…

Снова в море

Вера, Царь, Отечество… Далеко не равнозначные символы, во имя которых столетиями вели военачальники русских воинов на битву с неприятелем, зачастую смертельную. Правильнее первым назвать Отечество. Вероисповеданий среди подданных России было несколько, стало быть, все воины не были единоверцами, и этот символ не делал войско монолитом, хотя их иногда крестили, обращали в новую веру, подчас насильно. Почитание царя-батюшки или царицы-матушки религией внушалось с пеленок и определяло уклад державы. Правда, по-разному воспринималось это офицерами и нижними чинами. Правители не всегда слыли благодетелями, да и по сути ими не были.

В прошлом Россия вела немало войн. Отбивалась от иноземцев, отвоевывала исконные земли, завоевывала новые, иногда вступалась за единоверцев-православных вне пределов державы. По воле монархов бывали и дальние походы и кампании, не всегда понятные простому люду. Но если Отечеству грозила опасность, россияне без раздумья поднимались всегда на его защиту. На суше и на море.

Три столетия изнывала под игом Оттоманской империи страна эллинов. В 1821 году народ Греции восстал против поработителей. Во главе восставших стал Александр Ипсиланти[83]. Греки помнили и хранили в памяти подвиги русских моряков под командой адмиралов Спиридова, Ушакова. Ожидали они помощи и на этот раз, но Александр I не торопился помогать повстанцам. Тем временем в России росли симпатии к свободолюбивым грекам. Как писал Пушкин в письме своему товарищу: «Ничто еще не было столь народно, как дело греков»[84]. Для выступления на стороне Греции у русского правительства имелись и веские доводы. Укрепить влияние на Балканах, ослабить Турцию, упрочиться на Черном море.

Интересы развития юга России, становления на Черноморском побережье Кавказа требовали вмешаться в дела Греции. Такому развитию событий скрытно и явно противилась Англия. Имперские интересы ее не допускали усиления России на Средиземноморье.

Британия издавна посматривала на Черное море и Кавказ, за ними лежала Индия. А путь туда шел через проливы, владения Порты…

Помочь Греции вызвался Николай I.

* * *

Жарким августовским днем 1827 года на обширный Спитхедский рейд подгоняемый легким бризом, с зарифленными парусами втягивался восьмидесятипушечный линейный корабль «Азов», лучший и образцовый корабль Балтийского флота. На грот-стеньге трепетал андреевский, с голубым перекрестием по диагонали, адмиральский флаг командующего Балтийской эскадрой. В кильватер «Азову» стройно держались полтора десятка кораблей.

На шканцах «Азова», опершись о фальшборт, всматривался в даль, в покрытое дымкой побережье, адмирал Сенявин.

Без малого два десятилетия назад покинул он эти берега и возвратился на Родину с экипажами своих кораблей. Непроизвольно, один за другим, перебирал в памяти Дмитрий Николаевич события последних лет в жизни своей и Отечества…

Началось все в конце ноября 1824 года, когда в столицу пришли первые известия о кончине Александра I. «Все умолкло среди ожиданий… Музыке запретили играть на разводах; театры были закрыты; дамы оделись в траур; в церквах служили панихиду с утра до вечера. В частных обществах, в кругу Офицеров, в казармах разносились шепотом слухи и новости, противоречившие одни другим».

Было в этих слухах что-то недосказанное, покрытое туманом. Через столетие гробница Александра оказалась… пустой. Куда исчез покойник? И был ли он Александром?

14 декабря на Сенатской площади разом, несколькими картечными залпами решился вопрос о престолонаследии и крушении планов заговорщиков.

В России так уж повелось, что новый правитель, едва ступив на престол, первый поворот головы делал в сторону силы. Той мощи, на которой держался трон и оберегалось собственное благополучие.

Армия и флот — две руки государства, так образно окрестил эту силу Петр Алексеевич Романов. Все его наследники и последники свято блюли сию заповедь.

Через десять дней после событий на Сенатской площади Николай внезапно, не спрашивая о здоровье, возвратил его, Сенявина, на службу. Написал на полях приказа: «Принять прежним старшинством и объявить, что я радуюсь видеть опять во флоте имя, его прославившее».

Новоявленный император прекрасно знал о высоком престиже Сенявина среди моряков.

Недавно назначенному новому начальнику Морского штаба фон Моллеру Николай I сразу же повелел:

— Надобно поставить наши морские силы на основания прочные. Для исследования того образуйте комитет из достойных людей и доложите мне.

В комитет по образованию флота, вместе с другими, назначили Сенявина и его друзей-товарищей по архипелагским экспедициям — вице-адмирала Семена Пустошкина и контр-адмирала Петра Рожнова.

Вскоре в комитет поступили записки заговорщиков по «Делу 14 декабря», моряков Завалишина[85] и Торсона[86]. В Петропавловской крепости они писали «кровью сердца» о пороках родного флота, предлагали пути излечения недугов. Николай, рассмотрев дело, распорядился:

— Перепроверьте мысли сих злодеев. В них есть немало полезного.

Едва начав работать в комитете, Сенявин встревожился за сына, Николая. Он стал капитаном, дежурил иногда в Главном штабе.

Как-то вечером его вызвали в караульное помещение, куда доставили подозреваемого по «Делу 14 декабря».

— Прошу принять арестованного Александра Грибоедова[87], — доложил сопровождающий офицер и выложил на стол объемистый пакет, — сие его бумаги для передачи по назначению.

Николай Сенявин посмотрел на арестованного. «Так вот какой сей знаменитый писатель». Он взглянул на пакет. В нем, видимо, основные улики против Грибоедова.

— Прошу пройти в кордегардию, — жестом пригласил Сенявин офицера.

Едва они вышли, Грибоедов взял пакет и спрятал под одеждой…

Спустя месяц Николая Сенявина арестовали. На следствии Перетц показал, что он когда-то вовлек Сенявина в Тайное общество, руководимое полковником Федором Глинкой.

В эти дни Николай I создал Верховный уголовный суд для следствия над главными зачинщиками восстания. В состав суда, в числе других, он включил Мордвинова, Сперанского, Сенявина. Тех, кого заговорщики прочили во Временное правительство…

Получалось, что сына будет судить отец… К счастью, Федор Глинка и главные руководители восстания отвергли участие в заговоре Николая Сенявина. Царь приказал освободить Сенявина-сына, «вменя арест в наказание», — значит, наказывать все-таки было за что…

Сенявин и Мордвинов ревностно стояли за незыблемость монархии. Здесь они были едины. Подошло время вынесения приговора.

— При всем осуждении главных виновников, — глухо сказал Мордвинов, — приговор о смертной казни подписывать не стану. Поймите, Дмитрий Николаевич, Кондратия Рылеева[88] я сам привел в Главное правление компании. Возвел в правители канцелярии, обустроил его квартирой у Синего моста, души в нем не чаял. — Он на минуту остановился. — И до сей поры верю в его бескорыстие и благородство.

Так и представили на утверждение Николаю приговор без подписи Мордвинова, единственного из членов суда.

Сенявину поручили подготовить эскадру для действий в Средиземном море. Соединившись с эскадрами Франции и Англии, русские моряки должны были помочь грекам пресечь разбой турок…

— Ваше высокопревосходительство, дозвольте салютовать крепости? — прервал раздумья командир «Азова» капитан первого ранга Михаил Лазарев.

— Добро, — коротко ответил адмирал.

Лазарев махнул рукой, и залпы корабельных орудий раскатами грома возвестили о прибытии русской эскадры. Корабли салютовали главной базе дружественного британского флота, кораблям на Спитхедском рейде.

Сенявин заметил, как стоявшие на палубах английские моряки с восхищением наблюдали за отменной выучкой русских экипажей.

Но внешнее благополучие эскадры не приносило полной радости и внутреннего удовлетворения адмиралу. За полтора месяца пребывания на эскадре Сенявин не раз сталкивался с произволом офицеров в обращении с матросами, который претил ему. Прежняя служба под началом Ушакова помогла понять ему душу русского человека. Всегда старался он, как мог, чтобы его подчиненные служили не за страх, а за совесть. И матросы отвечали ревностной службой. Тимофей Чиликин, Петр Родионов, Иван Ефимов, десятки и сотни в чем-то схожих друг с другом простых русских людей были близки и понятны ему.

Он навсегда усвоил, что дух матросов решает успех в бою. «Без духа ни пища, ни чистота, ни опрятность не делают человеку добра», — говорил он офицерам и учил видеть в служителях прежде всего людей и заботу о них почитать первым делом.

На следующее утро об этом и вел разговор адмирал с Гейденом[89] и Лазаревым. В прошлые годы службы он не знал ни того, ни другого, хотя о Лазареве был наслышан, — тот трижды ходил вокруг света; Гейден, круглолицый, с брюшком, голландец по происхождению, почти всю службу в России провел на гребном флоте, но император почему-то назначил его командовать эскадрой кораблей.

Полуденное солнце начинало припекать, легкий бриз врывался в открытую дверь, обдавая приятной прохладой лицо.

— Замечено мною, ваше превосходительство, — Сенявин повернулся к Гейдену, — что господа офицеры употребляют в обращении к служителям непристойные слова, а те, глядя на них, промеж себя сорят ругательства. — Сенявин, прохаживаясь по каюте, остановился перед Лазаревым. — Дошли до меня сведения, что офицеры «Азова», к примеру лейтенант Нахимов[90], хотя часто и по усердию к службе, но преступают меру наказания, дозволяют себе, сверх того, в пылу ударять служителей во время работы.

Багровое лицо Гейдена покрылось потом. Все это было для него не новость, но такое суждение начальства он слышал впервые.

— Посему, — продолжал Сенявин, — предписываю объявить господам командирам: приложить старания, дабы искоренить дурное обращение, а коли не исполнят сей запрет, взыскивать и наказывать строго. А вам, господин капитан первого ранга, — Сенявин обратился к Лазареву, — сие поставлю на замечание и предписываю виновных в рукоприкладстве офицеров арестовывать на три дня, сделав им строгий выговор. — Сенявин сделал паузу. — О сих позициях по эскадре приказ соответственно будет отдан.

Он, конечно, понимал, что ни внушения, ни его приказы не изменят сути самой системы отношения с нижними чинами на флоте, ибо эта же система господствует и во всем государстве. И все же он стремился уменьшить зло, хотя бы и на время…

Приказ адмирала произвел сильное впечатление на офицеров, особенно на молодых. Переживал и Нахимов. Прежние его взгляды на службу, на матросов, от которых требовали безупречного повиновения самыми суровыми мерами, казались незыблемыми. Упрек боевого адмирала прозвучал властно и заставил задуматься и пересмотреть многое…

В последний день июля к Сенявину прибыл русский посол в Лондоне, князь Ливен.

— Ваше превосходительство, нынче получено известие, что султан отклонил запросы союзников и не намерен прекращать разбой в Греции. Видимо, следует отправлять эскадру.

Сенявин согласно кивнул. Это предусматривала секретная инструкция царя.

Неделю спустя Сенявин собрал флагманов и командиров кораблей отправляемой эскадры. Он вручил Гейдену наставление по обращению с нижними чинами, его обучению и воспитанию. Оно было составлено в лучших ушаковских традициях. Но Сенявина беспокоило то, что русскую эскадру вел иностранец, хотя и обрусевший. Многие из них наводили порядок палкой, не вникая в душу русского человека.

— Дальнейший переход до Архипелага эскадры, состоящей по большей части из людей неопытных, требует экзерциций и строгой дисциплины, — наставлял Сенявин. — Господа же офицеры имеют ложные правила о дисциплине. Прежде всего должно научить людей, что им делать, а потом взыскивать с них. — Сенявин повернулся к Лазареву: — Зачитайте господам командирам наставление.

— «Корабль «Азов» на Спитхедском рейде 5 августа 1827 года… — начал Лазарев вполголоса, но четко. Документ подлежал оглашению только командирам кораблей. Отправляя эскадру в отдаленные места, флотоводец по-отечески напутствовал русских офицеров: — Должно требовать с гг. офицеров, чтобы они чаще обращались со своими подчиненными, знали бы каждого из них и знали бы, что служба их не состоит только в том, чтобы командовать во время работы, но что они должны входить и в частную жизнь подчиненных… Они должны знать дух русского матроса, которому иногда спасибо — дороже всего. — Начальник штаба на мгновение остановился. — Непристойные ругательства во время работы не должны выходить из уст офицеров, а неисправности и проступки матросов наказуются по установленной военной дисциплине».

Невольно вспомнил Лазарев беседы о нижних чинах с Завалишиным, который пылко защищал матросов. Но там был молодой мичман, недавно осужденный по делу декабристов на вечную каторгу, а здесь те же истины внушал заслуженный адмирал, честь и авторитет которого среди моряков на флоте были непререкаемы…

Эскадра уходила на рассвете, когда город еще спал. Сенявин поднялся на шканцы. Один за другим снимались с якорей красавцы корабли и, проходя мимо флагмана, приветствовали его. Они шли в далекий, нелегкий поход, их ждала бухта Наварина…

Адмирал приложил руку к шляпе, выпрямился, и улыбка его напутствовала уходящих моряков. Он верил таким, как Лазарев, надеялся на таких, как Нахимов…

В них виделось ему будущее Отечества, служению которому он отдал всего себя, без остатка…

Было над чем поразмыслить уходившим в поход офицерам. Благожелательные напутствия Сенявина нашли отзвук в их сердцах. Это подтвердило и происшествие, случившееся вскоре на «Азове».

Миновав Балеарские острова, при подходе к Сицилии, эскадра попала в сильный шторм.

Ветер крепчал. На «Азове» обтягивали крюйсель штык-болтом. Внезапно налетел сильный шквал, один из матросов сорвался с рея и упал за борт. Его крики услышал находившийся в кают-компании молодой мичман Александр Домашенко. Не раздумывая, он выскочил через открытое оконце на палубу и прыгнул за борт. Вслед ему кто-то из офицеров бросил кресло. Александр Домашенко был отличным пловцом. В несколько минут он доплыл до матроса и подал ему спасительный стул. «Азов» привелся к ветру, быстро спустили шлюпку, и, налегая на весла, моряки направились к видневшимся среди волн пловцам. Когда до матроса и Домашенко оставалось пять-шесть саженей, налетел очередной шквал, и гигантская волна скрыла обоих в морской пучине.

Весь экипаж почтил память погибших. Вечером в кают-компании офицеры восхищались благородным поступком Домашенко, пришедшим на помощь товарищу. Когда наступило молчание, Нахимов, как бы выражая мысли кают-компании, произнес:

— Однако какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Поступок сей, господа, заслуживает быть помещенным в историю нашего флота.

Грустно вздохнув, Лазарев одобрительно склонил голову:

— Так или иначе, подумаем вместе, как подвиг Домашенко оставить в памяти потомков навечно…

Незримые нити новых связей единили экипаж «Азова» спустя месяц в Наваринском сражении. С ходу вступив в битву, «Азов», выручая союзников-англичан, в упор расстрелял и потопил два неприятельских фрегата и еще два судна. Рядом жарким огнем полыхали подожженные турецкие фрегаты. Неприятель оставил в покое английского флагмана, обрушив весь огонь на «Азов». На верхней палубе «Азова» не успевали убирать убитых и раненых, в бортах зияли пробоины, горящий рангоут воспламенял все вокруг. Рядом с командиром баковой батареи лейтенантом Нахимовым взорвался брандскугель, и вокруг орудия заполыхала палуба. Вместе с матросами Павел Нахимов, не раздумывая, ринулся в огонь и, потушив пожар, вновь встал к орудиям. Мимо Лазарева просвистело ядро. На другом борту, на шканцах, вскрикнул лейтенант Бутенев. Лазарев стиснул зубы. Привалившись к орудийному станку, без кровинки в лице, смотрел на плечо командира шканечной батареи. Только что взмахнул он правой рукой, отдавая команду, а сейчас она, оторванная, болталась на тонком лоскуте кожи. Из обрубка во все стороны хлестала кровь. Стоявший рядом матрос сорвал с себя рубаху и замотал культю. Подбежали еще два матроса. Бутенев отстранил их здоровой рукой.

— К орудиям, братцы, наводи!.. Пли!

По приказу Лазарева матросы чуть не силой увели Бутенева в лазарет, и в этот момент, подожженный «Азовом», взорвался флагман египтян. «Половина дела выиграна», — мелькнуло у Лазарева. Он твердо помнил наставления Сенявина — первыми бить неприятельских флагманов.

Сражение закончилось полным разгромом египетско-турецкого флота.

За подвиг экипаж «Азова» первый среди кораблей русского флота удостоился высшей награды — кормового Георгиевского флага. Заслуги Сенявина в успехе эскадры отметили по достоинству. Его наградили Алмазными знаками ордена Александра Невского.

Наварин предрешил начало войны с Турцией.

В душе Сенявина теплилась надежда вновь вернуться туда, где начинал службу, — на Черное море. Увы, Николая I вполне устраивал Грейг.

Однако царю понадобились опыт и знания Сенявина, его мнения о неприятеле и союзниках на театре военных действий.

«…Частное обращение с народами, составляющими Турецкую империю, — сообщал Сенявин в докладной записке, — и в особенности с горными жителями, показало мне пользу, которую можно извлечь для России из тех племен, кои не суть собственно турки.

Находясь в Боко-ди-Которо, я имел несколько ошибок с французскими войсками, довольно сильными противу малого числа войск, находившихся в моем распоряжении, но с помощью черногорцев и богезцев имел постоянные успехи противу превосходного и искусного неприятеля, сберегая сими народами регулярное свое войско… Жители гор Балканских, протяженных от Адриатики до Черного моря, управляются почти тем же духом, как черногорцы, далматийцы и герцеговяне, и можно сказать, что они так же связаны между собою, как и цепи их гор…»

В Средиземное море отправилась эскадра контр-адмирала Петра Рикорда. Сенявин возглавил ее на переходе Балтийским морем. Николай послал его прежде всего для поддержания порядка и дисциплины, муштры экипажей. Сенявин же дружески советовал Рикорду:

— Не забудьте, что всюду у нас немало друзей — бокезцы в Адриатике, иониты на островах, греки — повсюду. Главное — не забывайте о служителях. Забота о здоровье, справедливость в поступках офицеров — залог успеха в бою. Высокий дух матросов в итоге решает исход дела…

Заканчивалась кампания 1828 года.

Штормовой сентябрьской ночью Сенявин повел эскадру из Ревеля в Кронштадт. Сквозь завесу дождя едва просматривались ходовые огни кораблей. Адмирал всю ночь не покидал мостика: сверял курс по компасу, сам нес вахту у штурвала. Каждый раз, перекладывая руль, он сливался воедино с кораблем, соприкасаясь через него с морем, которому отдал свою жизнь и душу, а теперь будто чувствуя, что расстается с ним навсегда…

В следующую кампанию он уже не выходил в море. Неизлечимый недуг подкрался незаметно. Никогда прежде не хворал и не любил лечиться. Главное — терять начал силу в ногах. Доктора не помогали. Взял отпуск, поехал в Москву подлечиться. Надеялся на перемену климата, не помогло. Окончательно сразил еще один удар. Скоропостижно скончался младший сын поручик Лев Сенявин.

Весной 1831 года он уже не вставал с постели. Предчувствуя кончину, шутил:

— Странно, я никогда не пил много воды, а помираю от водяной. — Он обвел взглядом стоявших вокруг боевых товарищей-офицеров, улыбка не сходила с его лица. — Прошу вас об одном. Погребите меня на Охте, как есть, в халате. Попросту, без церемоний и лишних хлопот.

Помнил, видимо, о долговых расписках, да и хотелось расположиться на вечный покой рядом с сыном Левушкой.

Император распорядился по-иному. Отпустил на похороны пять тысяч рублей, приказал хоронить со всеми почестями.

Газета «Русский инвалид, или Военные ведомости» поведала кратко:

«5 апреля скончался здесь, к общему сожалению, генерал-адъютант Его Императорского Величества адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин…»

Отпевали адмирала Сенявина в Адмиралтейской церкви в четверг 9 апреля. День выдался солнечный, с залива тянуло теплом. Церковь была переполнена, люди толпились на паперти. Батальон гвардейцев ждал выноса гроба.

Три адмирала — Карцов, Пустошкин и Рожнов — стояли чуть поодаль. Рожнову вдруг пришли на память стихи, произнесенные при расставании с покойным адмиралом.

Начальник, славою венчанный,

Являющий собой отца;

Врагов России победитель

И счастья нашего творец,

Надежда всех и покровитель,

Кто незабвен ввек для сердец…

— Все бы правильно, — проговорил вполголоса Пустошкин, — токмо почестями власти неправедно Дмитрия Николаевича обошли. Как и дружок его Мордвинов, не умел изгибаться.

Возле паперти сгрудились особняком в небольшую кучку отставные матросы, которых успел оповестить Родионов. Перебрасывались словами:

— Покойный, благодетель наш, матроса понимал…

— Всегда в заботах о служителях…

— Берег нас…

Родионов подвел черту:

— В душу матросскую заглянуть умел…

Не исполнили и другую последнюю просьбу усопшего. По Неве начался ледоход, переправы на Охту закрылись.

На всем пути в Александро-Невскую лавру стояло много народа.

Во главе почетного эскорта гарцевал на скакуне император. Нашелся повод показаться народу.

Похоронили адмирала в Духовской церкви, где покоились камергеры, шталмейстеры, статс-дамы. Среди памятников и мраморных плит появилась дубовая доска.

«Дмитрий Николаевич Сенявин,

генерал-адъютант и адмирал,

род. 6 августа 1763 года, умер 5 апреля 1831 года».

* * *

«Санкт-Петербургские ведомости» уделили ровно две строчки церемонии похорон. Дубовую доску над могилой вскоре заделали паркетом…

Несколько десятилетий правительственная печать ни словом не обмолвилась о Сенявине. Для прославления трона это имя не годилось.

Спустя сорок лет на Ионических островах побывал русский моряк лейтенант Сущов.

«О ком говорили с заметным оживлением и всех расспрашивали приезжающие толпы? Кого благословляли здешние народы, — вспоминал лейтенант, — рассказывая детям о его временах, о их благоденствии… под управлением адмирала Сенявина. Здесь все знают, помнят и глубоко уважают Дмитрия Николаевича. Любопытный разговор наших гостей был о нем; они не говорили о его воинской славе или морской известности, нет, они рассказывали о нем самом, как о человеке без блеска и титула. Говорили, как он был строг и вместе входил в малейшие нужды жителей, всякого сам утешал, каждому сам помогал, и его любили больше, нежели боялись… и все уважали его не на словах, а действительно как отца-командира». Они «желали знать все подробности об адмирале: когда он умер? где похоронен? какой сделан памятник? остались ли у него дети? Необыкновенно отрадно было нам слышать искреннее участие и уважение иностранцев к человеку, уже давно упокоившемуся от неправедного волнения света, но славою которого всегда будет украшаться наш флот… а имя Сенявина долго будет заставлять биться от восторга сердца русских моряков».

Лучше не скажешь.

Словарь морских терминов

Абордаж — способ ведения боя гребными и парусными судами; атакующий корабль сцепляется с неприятельским с целью его захвата в рукопашном бою.

Авангард — головная группа кораблей в боевых порядках флота или эскадры.

Аншпуг — рычаг для поворачивания тяжестей.

Бак — носовая часть верхней палубы корабля, идущая от форштевня до фок-мачты.

Банник — щетка цилиндрической формы, насаженная на длинное древко, предназначенная для ручной чистки (банения) и смазки канала ствола орудия.

Бизань — самый нижний парус бизань-мачты.

Бизань-мачта — третья мачта, считая с носа.

Брандскугель — ядро с отверстиями, начиненное зажигательным составом.

Брасы — снасти бегучего такелажа, привязанные к концам реев, с помощью которых реи поворачиваются в горизонтальном направлении.

Бриг — двухмачтовое судно с прямыми парусами. Имело открытую батарею из шестнадцати — восемнадцати пушек.

Булинь — снасти у нижних прямых парусов и марселей, служащие для оттягивания наветренной боковой шкаторины (кромки) паруса.

Бушприт — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выдающееся с носа судна; служит для вынесения вперед носовых парусов с целью улучшения маневренных качеств судна.

Ванты — снасти (веревки), которыми укрепляются мачты и их продолжения — стеньги — с боков.

Галс — курс судна относительно ветра. Ветер дует в левый борт — судно идет левым галсом, в правый борт — идет правым галсом.

Гардемарин — звание в русском военном флоте в 1716–1917 гг. Так именовались воспитанники старших классов (рот) Морского кадетского корпуса, выпускавшиеся в чине мичмана.

Гафель — наклонный рей, закрепленный нижним концом в верхней части мачты, к которому пришнуровывается верхняя кромка косого трапециевидного паруса.

Гордень — снасть (веревка), протянутая через неподвижный блок, у паруса — снасть для подтягивания паруса к рею.

Грот — самый нижний прямой парус на грот-мачте.

Грот-стеньга — дерево, служащее продолжением грот-мачты вверх от нее.

Дрейф — снос корабля с курса под влиянием ветра. Дрейфовать — перемещаться по ветру или течению без помощи какого-либо двигателя.

Кабельтов — расстояние, равное 1/10 морской мили (185,2 метра).

Карронада — короткоствольная переносная пушка большого калибра для ближнего боя.

Кают-компания — помещение на корабле для отдыха, занятий, совещаний и общего стола начальствующего состава.

Кильватер — струя, остающаяся за кормой идущего судна; идти в кильватер, кильватерной колонной — идти в струе впереди идущего судна.

Канонерка — канонерская лодка — небольшие надводные артиллерийские корабли для действий в прибрежных районах.

Кокор — цилиндрический мешок (сосуд) для оружейных зарядов.

Комингс — вертикальное ограждение люков от попадания воды.

Крюйт-камера — помещение на корабле для хранения взрывчатых веществ.

Линейный корабль — парусный, двух- и трехпалубный корабль, имеющий пушки, расположенные в линию (по бортам на палубах), и принимавший бой с противником в строю кильватерной колонны.

Лисели — дополнительные паруса, поднимаемые с обоих боков прямых парусов, при попутных ветрах.

Марс — площадка на верху мачты; служит для разных работ по управлению парусами и для наблюдения.

Марсель — второй снизу парус на мачте.

Мателот — соседний в строю корабль.

Оверштаг — поворот парусного судна с пересечением линии ветра носом.

Прам — плоскодонное парусное судно для действий в прибрежных районах, на реках, мелководье.

Рангоут — круглые деревянные части вооружения судов, предназначенные для постановки и растягивания парусов (мачты, реи, стеньги и т. д.).

Рей, рея — рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для прикрепления парусов, а также для поднятия сигналов.

Салинг — рама из досок, на которой размещается площадка, устанавливается на топе (оконечности) стеньги.

Стеньга — составная верхняя часть мачты.

Такелаж — все снасти на корабле (тросы, канаты), служащие для крепления рангоута (стоячий такелаж) и для крепления, постановки и уборки парусов, управления ими (бегучий такелаж).

Тали — грузоподъемное устройство из двух блоков (подвижного и неподвижного) и основанного в их шкивах каната (лопаря).

Тартана — легкий боевой двухмачтовый корабль с косыми парусами, десять — двенадцать пушек.

Трюм — внутреннее помещение в судне, лежащее ниже самой нижней палубы.

Утлегарь — рангоутное дерево, являющееся продолжением бушприта.

Фал — снасть для подъема рангоута, флагов, сигналов.

Фальшборт — пояс выше верхней палубы, продолжение борта, служит для ограждения палубы.

Фальшфейер — бумажная гильза с пиротехническим составом, горит ярким пламенем при подаче сигналов.

Фелюга — быстроходное гребное парусное судно, имеет три мачты с косыми парусами.

Флагман — лицо высшего начальствующего состава, командующее соединением (бригадой, эскадрой) военных кораблей. Корабль, на котором имеет пребывание флагман, поднимает на установленной мачте присвоенный его званию флаг и носит название флагманского корабля.

Фок — самый нижний парус на передней мачте (фок-мачте) судна.

Фор-бом-брам-стеньга — верхняя третья стеньга фок-мачты.

Фордевинд — курс парусного судна, совпадающий с направлением ветра. Способ поворота — пересечение линии ветра кормой.

Форштевень — брус, являющийся продолжением киля и составляющий переднюю оконечность судна.

Фрегат — трехмачтовое парусное военное судно, второе по величине после линейного корабля, но превосходящее последний по скорости; имело в двух батарейных палубах (открытой и закрытой) до шестидесяти орудий.

Шебека — парусно-гребное трехмачтовое военное судно, тридцать-пятьдесят пушек.

Шканцы — самый верхний помост или палуба в кормовой части корабля, от грот-мачты до бизань-мачты, самое почетное место на корабле, где обыкновенно находились вахтенные офицеры, устанавливались компасы, оттуда производилась управление кораблем.

Шкот — снасть, которой растягивают нижние углы паруса.

Шлюп— трехмачтовое парусное военное судно с открытой батарейной палубой, вооруженное шестнадцатью — двадцатью восемью орудиями.

Штевни — особо прочные части корпуса судна, которыми оно заканчивается в носу и корме (ахтерштевень и форштевень).

Шхуна — парусное судно, имеющее две или три наклонные назад мачты с косыми парусами.

Эскадра — маневренное соединение, включающее в себя главные надводные силы на данном театре. Эскадрой также называются соединения кораблей, находящиеся в отдельном и, как правило, заграничном плавании.

Юнга — подросток, исполняющий на корабле обязанности матроса и обучающийся морскому делу.

Ют — кормовая часть палубы (надстройка) судна.

Справка об авторе

Фирсов Иван Иванович (род. 1926 г.) — современный русский писатель, капитан первого ранга в отставке. Окончил военно-морскую школу и Высшее военно-морское училище, служил штурманом на крейсере и эсминцах, помощником командира сторожевого корабля, закончил службу в Главном штабе военно-морского флота.

Публикуется с 1959 г. Истории русского флота и русским флотоводцам посвящены многие его книги: «Петра творенье» (1992 г.), «Колумбы российские» (1996 г.), «Полвека под парусами» (1988 г.) и др.

Роман «Адмирал Сенявин» печатается впервые.

Хронологическая таблица

1763 год

6 августа[91] — в селе Комлево Боровского уезда Калужской губернии родился Дмитрий Николаевич Сенявин.

1773 год

Февраль — Д. Н. Сенявин поступил кадетом в Морской корпус.

1777 год

Ноябрь — Сенявин произведен в гардемарины.

1778 год

Лето — плавание на корабле «Преслава» по Балтийскому морю.

1779 год

Лето — Сенявин на «Преславе» плавал из Кронштадта к Нордкапу и обратно.

1780 год

Май — Сенявин произведен в мичманы.

1780–1781 годы

Сенявин на корабле «Князь Владимир» плавал из Кронштадта до Лиссабона и обратно.

1782 год

Сенявин командирован в Таганрог в Азовскую флотилию.

1782–1785 годы

Сенявин участвует в ежегодных плаваниях по Черному морю.

1783 год

Январь — Сенявин произведен в лейтенанты. Назначен флаг-офицером к контр-адмиралу Мекензи.

1786 год

Лето — Сенявин, командир пакетбота «Карабут», ходил с почтой из Севастополя в Константинополь и обратно.

1787 год

Май — Сенявин произведен в капитан-лейтенанты и назначен флаг-капитаном к контр-адмиралу Войновичу. Крейсировал по Черному морю на корабле «Преображение Господне».

1788 год

Июль — Сенявин назначен генеральс-адъютантом Г. А. Потемкина. Участвовал в сражении с турецким флотом при острове Фидониси, был послан в Петербург с известием о победе.

Сентябрь–октябрь — Сенявин участвует в крейсерстве у берегов Турции. Командуя отрядом, уничтожил тринадцать вражеских транспортов. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

1789 год

Д. Н. Сенявин провел в Севастополь корабль «Владимир», застрявший во льдах между Очаковом и Кинбурном. Награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом.

Командирован в Херсон, где принял новый корабль «Иосиф Второй» и привел его в Севастополь.

1790 год

Сенявин командует кораблем «Навархия» в плавании по маршруту: Херсон — Севастополь — устье Дуная — Севастополь.

1791 год

31 июля — Сенявин командиром «Навархии» участвует в сражении у мыса Калиакрия. Командирован из Севастополя в Яссы и Галац. Состоял при гребной флотилии.

1792 год

Сенявин возвратился в Севастополь, принял командование на корабле «Александр Невский».

1793–1794 годы

Сенявин участвует в крейсерстве по Черному морю на «Александре Невском».

1796 год

Январь — Сенявин произведен в капитаны первого ранга, принял в Херсоне новопостроенный корабль «Св. Петр» и привел его в Севастополь.

1797 год

Лето — плавание на корабле «Св. Петр».

1798 год

Август — Сенявин на корабле «Св. Петр» в составе эскадры Ф. Ф. Ушакова уходит в Средиземное море.

Октябрь–ноябрь — Сенявин, командуя объединенным русско-турецким корабельным отрядом, овладел островом Св. Мавры.

1799 год

Сенявин произведен в капитаны генерал-майорского ранга и награжден орденом Св. Анны 2-й степени.

1799–1800 годы

Сенявин на «Св. Петре» совершил плавание из Корфу к Мессине, Палермо, Неаполю.

1800 год

Октябрь — возвращение в составе эскадры Ушакова в Севастополь, назначен капитаном Херсонского порта.

1803 год

Сентябрь — Сенявин произведен в контр-адмиралы, переведен из Херсона в Севастополь.

1804 год

Сентябрь — Сенявин назначен флотским начальником в Ревель.

1805 год

Август — Сенявин произведен в вице-адмиралы, назначен главнокомандующим русскими вооруженными силами на Средиземном море.

Сентябрь — Сенявин во главе эскадры отправляется в плавание из Кронштадта к острову Корфу.

1806 год

Сенявин участвует в боевых действиях в Адриатическом море и на Балканском полуострове.

1807 год

Февраль — Сенявин возглавляет эскадру, направляющуюся в Эгейское море. Начало боевых действий против Турции.

Март — взятие острова Тенедос.

Март–май — блокада Дарданелл.

10–11 мая — Дарданелльское сражение.

19 июня — Афонское сражение. Сенявин награжден орденом Св. Александра Невского.

1809 год

Сентябрь — Сенявин возвращается в Россию.

1810–1813 годы

Сенявин состоял главным командиром Ревельского порта.

1813 год

Апрель — Сенявин уволен в отставку.

1825 год

Декабрь — Сенявин принят на службу.

1826 год

Август — Сенявин произведен в адмиралы.

1827 год

Сенявин командует эскадрой в Балтийском море.

1830 год

Сенявин уволен по болезни в отпуск.

1831 год

5 апреля — Д. Н. Сенявин скончался. Похоронен в Александре-Невской лавре в Петербурге.

Примечания

1

Покров день — 1 октября, праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

2

Полевань, полеванье — охота в поле.

3

Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» был издан 18 февраля 1762 г. Петром III. Он расширил сословные права и привилегии дворян, которые освобождались от обязательной гражданской и военной службы (кроме периода войны).

4

Русско-турецкая война 1768–1774 гг. была начата Турцией после отказа России вывести войска из Польши. После победы русских войск в сражениях при Ларге и Кагуле, русского флота в Чесменской битве и занятия Крыма турецкое правительство подписало Кючук-Кайнарджийский мир (1774 г.).

5

Спиридов Григорий Андреевич (1713–1790) — русский флотоводец, адмирал. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. командовал эскадрой и занял ряд греческих городов, одержал победу в Чесменском сражении (1770 г.). В 1771–1773 гг. командовал русским флотом в Архипелаге, возглавлял флот фактически во всей 1-й Архипелагской экспедиции 1769–1774 гг.

6

Сенявин Ульян Акимович (?–1740) был директором над строениями при Петре I. Сенявин Иван Акимович (?–1726) — главный командир Каспийской флотилии. Сенявин Наум Акимович (?–1738) — вице-адмирал. Сенявин Николай Иванович — главный командир Кронштадтского порта в 1773–1775 гг.

7

Керчь, основанная в VI в. до н. э., называлась тогда Пантикапеем и была столицей Боспорского царства. В IX–XI вв. это был древнерусский город Корчев.

8

Котлин — остров в Финском заливе в 27 км к западу от Петербурга, где в 1703 г. была построена крепость Кроншлот (Кронштадт).

9

Голенищев-Кутузов Иван Логгинович (1729–1802) — генерал-интендант флота и директор Морского кадетского корпуса, с 1797 г. стал президентом Адмиралтейств-коллегий. С 1764 г. был наставником Павла I по морским делам.

10

Митрофанушка — главный персонаж пьесы Д. И. Фонвизина «Недоросль» (1782 г.).

11

Курганов Николай Гаврилович (1725–1796) — русский просветитель, педагог, издатель. Его «Письмовник» («Российская универсальная грамматика» — 1-е изд. 1769 г.) был широко известен и носил энциклопедический характер.

12

Линёк — короткая корабельная веревка с узлом на конце, служившая ранее для наказания матросов во флоте.

13

Во время Северной войны (1700–1721 гг.) русский галерный флот под командованием Петра I 27 июля 1714 г. разгромил шведскую эскадру и захватил десять вражеских кораблей у Гангута (полуострова Ханко, Финляндия).

14

Каперы — частновладельческие суда, занимавшиеся с ведома своих правительств преследованием и захватом торговых судов противника и нейтральных стран, перевозивших грузы для воюющей страны.

15

Петров день — 29 июня, праздник св. апостолов Петра и Павла.

16

Свидание (фр.).

17

Подволока — пространство между накатом и кровлей.

18

Панин Никита Иванович (1718–1783) — граф, дипломат, с 1747 г. посланник в Дании, Швеции. Участник дворцового переворота 1762 г., приведшего на трон Екатерину II. Воспитатель Павла I. С 1763 г. руководил Коллегией иностранных дел.

19

Петр III Федорович (1728–1782) — российский император с 1761 г., был немецким принцем Карлом-Петром-Ульрихом, сыном герцога Голштейн-Готторпского Карла-Фридриха и Анны Петровны, внук Петра I. В России жил с 1742 г., но всегда был настроен пронемецки. Вопреки интересам России заключил с Пруссией мир в Семилетней войне, в армии вводил немецкие порядки.

20

Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784) — граф, генерал-фельдмаршал, с 1773 г. — президент Военной коллегии.

21

Безбородко Александр Андреевич (1747–1799) — светлейший князь, дипломат; с 1775 г. — секретарь Екатерины II, с 1783 г. — фактический руководитель российской внешней политики, с 1797 г. — канцлер.

22

Ассамблея — званый вечер, прием. Название происходит от «ассамблей», введенных в 1718 г. Петром I, — светских собраний, где собиралось избранное общество: вельможи, высшие чиновники, купцы, ученые. По замыслу царя, они должны были стать школой светского воспитания.

23

Средиземное (от фр. Mediterannee).

24

Иосиф II (1741–1790) — австрийский эрцгерцог с 1780 г., император «Священной Римской империи» с 1765 г.

25

Станислав-Август (Понятовский) (1732–1798) — последний польский король, был возведен на трон в 1764 г. партией Чарторыйских при содействии России. После восстания 1794 г. и раздела Польши Станислав-Август по требованию России уехал в Гродно и в 1795 г. отрекся от престола. Умер в Петербурге.

26

Разумовский Андрей Кириллович (1752–1836) — светлейший князь, дипломат. С 1769 г. участвовал в боевых действиях на море, в Чесменском сражении. С 1772 г. был при Павле I, в 1779 т. отправлен Екатериной II в Неаполь; с 1784 г. в Копенгагене, Стокгольме; в 1792 г. способствовал возобновлению договоренности с Австрией, стал сенатором, Александром I был отправлен вновь в Вену.

27

Орлов Алексей Григорьевич (1737–1807/1808) — граф, генерал-аншеф, командовал русской эскадрой в Средиземном море. За победы у Наварина и Чесмы получил титул Чесменского.

28

Тмутараканское древнерусское княжество возникло с конца X в. на Таманском полуострове. Князь Святослав (? —972) способствовал его утверждению, уничтожив Хазарское государство. Тмутаракань возникла на месте античной Гермонассы, хазарской Таматархи; княжество существовало до начала XII в.

29

Козлянинов Тимофей Гаврилович (?—1798) — контрадмирал, в 1792–1796 гг. — член Адмиралтейств-коллегий. В юности изучал морскую практику в Англии, откуда плавал в Восточную Индию и Америку, в 1770 г. участвовал в Чесменском сражении.

30

В 1778–1779 гг. А. В. Суворов командовал Кубанским и Крымским корпусами. В 1782–1783 гг. помогал Г. А. Потемкину в преобразовании новороссийской стороны, склонил ногайцев к принятию российского подданства.

31

Репнин Николай Васильевич (1734–1801) — князь, генерал-фельдмаршал, дипломат. В 1763–1769 гг. — посол в Польше; Участник русско-турецких войн и заключения союзов в 1774 и 1791 гг. В 1775–1776 гг. — полномочный посланник в Турции.

32

Отрывок из воспоминаний Д. Н. Сенявина, которые были помещены в «Морском сборнике» за 1910 г. (См. Гончаров В. Адмирал Сенявин. Приложения. М — Л., 1945).

33

Франсиско Миранда (1750–1816) — генералиссимус Венесуэльской республики (1812 г.), один из руководителей войны за независимость испанских колоний в Америке (1810–1826).

34

Русско-турецкую войну 1787–1791 гг. начала Турция с целью возвращения Крыма, окончилась Ясским договором. Ознаменована победами русских войск под командованием А. В. Суворова (Кинбурн, Фокшаны, Рымник, Измаил) и флота под командованием Ф. Ф. Ушакова (Калиакрия). Ясский договор подтвердил присоединение Крыма и Кубани к России, установил границу по реке Днестр.

35

Мордвинов Николай Семенович (1754–1845) — адмирал, с 1802 г. морской министр.

36

Русско-шведская война 1788–1790 гг., в которой Швеция пыталась вернуть владения в Прибалтике. Завершилась Верельским миром 1790 г. Русский флот в этой войне одержал знаменательные победы в сражениях при Гогланде (1788 г.) и Выборге (1790 г.).

37

Имеется в виду буржуазно-демократическая революция во Франции, которая началась взятием 14 июля 1789 г. Бастилии. Монархия была низвержена 10 августа 1792 г.

38

Благовещение — праздник в воспоминание благовестия Пресвятой Деве, 25 марта.

39

Рамазан (рамадан). По догмам ислама, в Рамазан — 9-й месяц мусульманского лунного года-хиджды — на землю был ниспослан Коран. В Рамазан мусульмане соблюдают пост (уразу).

40

Ханыков Петр Иванович (1743–1813) — адмирал, главный командир Кронштадтского порта в 1801 г. Участник Морейской экспедиции и Чесменского сражения, с 1783 г. — командующий Каспийской флотилией, участник ревельской и выборгской битв.

41

Чичагов Павел Васильевич (1767–1849) — адмирал. С 1802-го по 1811 г. был министром морских сил. В Отечественную войну 1812 г. командовал армией и допустил ошибку при окружении французской армии на реке Березине и упустил ее остатки.

42

В начале XII в. крестоносцы основали в Палестине духовно-рыцарский орден, члены которого назывались иоаннитами. С 1530 по 1798 г. орден существовал на острове Мальта.

43

Помощь (от фр. secours).

44

Фашины… — связки хвороста, используемые для укрепления откосов и оборонительных сооружений (от лат. fascis — пучок).

45

Нельсон Горацио (1758–1805) — виконт, английский флотоводец, адмирал, одержал ряд побед над французским флотом, самые известные из которых при Абукире и Трафальгаре.

46

Пустошкин Павел Васильевич (1749–1828) — вице-адмирал. В 1799 г. блокадой г. Анкона содействовал взятию ее и городов Пезаро, Фано и Сенегалия. Управлял несколько лет Николаевским портом.

47

Карцов Петр Кондратьевич (1750–1839) — адмирал, участник сражения при Чесме, при Гогланде. В 1798 г. во главе пяти кораблей отправился в Англию для совместных действий против Франции, в 1799 г. отплыл с отрядом на соединение с Ф. Ф. Ушаковым. Член Адмиралтейств-коллегий, директор Морского корпуса, член Государственного совета.

48

Директория — правительство Французской республики, состоявшее из пяти членов-директоров, избранных Советом пятисот и Советом старейшин — просуществовал с 4 ноября 1795 г. по 10 ноября 1799 г. Государственный переворот был совершен Наполеоном при поддержке части армии и крупных финансистов 18 брюмера (9 ноября) 1799 г. Он привел к установлению военно-буржуазной диктатуры.

49

Растопчин Федор Васильевич (1783–1826) — граф, участвовал в русско-турецкой войне, ездил с А. А. Безбородко на переговоры о мире в Турцию, был кабинет-министром по иностранным делам при Павле, с 1810 г. — главнокомандующий в Москве.

50

Воронцов Александр Романович (1741–1805) — дипломат. В 1762–1764 гг. — в Англии, в 1764–1768 гг. — в Голландии. В 1773–1794 гг. — президент Коммерц-коллегии, в 1802–1804 гг. — канцлер.

51

Траверсе Жан-Франсуа (1754–1830) — маркиз. В 1811–1828 гг. морской министр в России, член Государственного совета.

52

Кадудаль Жорж (1769–1804) — вождь шуанов во французской революции. Собрав в свое войско крестьян (шуанов), боролся с республиканцами. Был казнен.

53

Талейран Шарль Морис (1754–1838) — французский дипломат; в 1797–1799, в 1799–1807, в 1814–1815 гг. министр иностранных дел. Вступил в 1808 г. в тайные сношения с Александром I и австрийским министром Меттернихом и способствовал восстановлению Бурбонов. Проницательный политик, мастер тонкой дипломатической интриги.

54

Герцог Энгиенский — Луи-Антуан-Анри де Бурбон — принц французского королевского дома, сын герцога Бурбон-Конде. Был казнен в 1804 г. по повелению Наполеона.

55

Чарторыйский А. А. — вместе с Н. Н. Новосильцевым, В. П. Кочубеем и П. А. Строгановым входил в «негласный комитет» (1801–1803), существовавший при Александре I в первые годы его царствования как консультативный орган.

56

Анреп Роман Карлович (?—1807) — генерал, с 1801 г. с дивизией был в Адриатической экспедиции на Ионических островах, в 1805 г. переправился в Неаполь для совместных действий с англичанами против французской армии. В 1806 г. воевал в составе корпуса Буксгевдена. Убит в сражении.

57

Ласси Борис (Мориц) Петрович (1737–1820) — в 1762 г. перешел из австрийской на русскую службу; отличился при штурме Измаила. Был казанским военным губернатором. В 1805 г. был назначен главнокомандующим союзными войсками.

58

Франц I (1768–1835) — австрийский государь с 1792 г. (император с 1804 г.), был инициатором коалиций европейских монархий против революционной и наполеоновской Франции. При нем Австрия проиграла Франции четыре войны.

59

Около Ульма 14–15 октября 1805 г. австрийская армия фельдмаршала К. Макка была окружена войсками Наполеона и 17 октября капитулировала.

60

Буксгевден Федор Федорович (1750–1811) — генерал, командовал корпусом в кампании 1806–1807 гг. После Тильзитского мира принял начальство над армией.

61

Кочубей Виктор Павлович (1768–1834) — князь, дипломат, в 1802–1807 и в 1819–1823 гг. был министром внутренних дел.

62

Меттерних Клеменс (1773–1859) — министр иностранных дел и фактический глава австрийского государства в 1809–1821 гг., канцлер в 1821–1848 гг.

63

Лористон Александр Жак Бернар (1768–1828) — маркиз, маршал Франции, участвовал в кампаниях 1805 г. и 1809 г. В 1811 г. — посол в Петербурге.

64

Убри Яков Яковлевич (1734–1779) — выходец из Голландии, советник Коллегии иностранных дел России.

65

Мармон Огюст (1774–1852) — герцог Рагузский, французский маршал, адъютант Наполеона. После падения Наполеона перешел на сторону оппозиции, сопровождал короля; в 1826 г. представлял Францию на коронации Николая I в Москве.

66

Питт Уильям Младший (1759–1801) — премьер-министр Великобритании в 1783–1801 и 1804–1806 гг., один из главных организаторов коалиций европейских государств против наполеоновской Франции.

67

Беннингсен Леонтий Леонтьевич (1745–1826) — граф, генерал от кавалерии, в 1807 г. командовал армией в войне с Францией, был разбит под Фридландом 2 июля 1807 г. В Отечественной войне в августе — ноябре 1812 г. исполнял обязанности начальника главного штаба армии, уволен за интриги против Кутузова.

68

Русско-турецкая война 1806–1812 гг. начата Турцией с целью возврата бывших своих владений в Северном Причерноморье и на Кавказе; окончилась Бухарестским миром (1812 г.).

69

См. Броневский В. Записки морского офицера, в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год. СПб, 1818.

70

Поццо-ди-Борго Карл Андрей (1764–1842) — русский дипломат, родом с Корсики, на русской службе с 1803 г. После Отечественной войны был посланником в Париже и представлял Россию на Венском конгрессе.

71

Булгаков Яков Иванович (1743–1809) — русский дипломат, в 1781–1789 гг. был посланником в Константинополе, добился, что Турция признала присоединение к России Крыма, Тамани и земель по реке Кубани, с 1790 г. — посланник в Варшаве.

72

Сражение у Прейсиш-Эйлау состоялось 26–27 января 1807 г., русские войска отразили атаки наполеоновских войск.

73

Жюно (1771–1813) — французский генерал, адъютант Наполеона. В 1807 г. командовал корпусом. С 1810 г. — в Испании. В 1812 г. потерпел неудачу в сражении у Ватутиной горы, за что был удален из армии.

74

Толстой Петр Александрович (1761–1844) — граф, дипломат, военный деятель, участник русско-турецкой (1787–1791) и русско-французской войн. В 1807–1808 гг. посланник в Париже, был противником Тильзитского мира и русско-французского союза.

75

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834) — генерал, с 1808 г. военный министр, с 1810 г. — глава военного департамента Государственного совета, высшего законосовещательного органа России в 1810–1917 гг. После 1815 г. был фактическим руководителем государства.

76

Во время греко-персидских войн в 480 г. до н. э. триста спартанцев во главе с царем Леонидом стойко обороняли Фермопилы от персов и все погибли в неравном бою.

77

Глинка Федор Николаевич (1786–1880) — поэт, участник Отечественной войны, один из руководителей «Союза благоденствия»; его «Письма русского офицера», как и лирические стихи («Тройка», «Узник»), были очень популярны.

78

Лисянский Юрий Федорович (1773–1837) — капитан 1-го ранга, в этой экспедиции командовал «Невой»; открыл один из Гавайских островов.

79

Крузенштерн Иван Федорович (1770–1846) — адмирал, был начальником первой русской кругосветной экспедиции 1803–1806 гг. на кораблях «Надежда» и «Нева».

80

Головнин Василий Михайлович (1776–1831) — вице-адмирал, руководил кругосветным плаванием на «Диане» (1807–1809) и «Камчатке» (1817–1819).

81

Лазарев Михаил Петрович (1788–1851) — адмирал, с 1813-го по 1825 г. совершил три кругосветных плавания, в том числе в 1819–1821 гг. в экспедиции Ф. Ф. Беллинсгаузена, открывшей Антарктиду.

82

Риего-и-Нуньес Рафаэль (1785–1823) — испанский революционер, возглавивший восстание 1 января 1820 г. После поражения испанской революции 1820–1823 гг. был казнен.

83

Ипсиланти Александр (1792–1832) — руководитель греческой революционной организации «Филики Этерия», участник Отечественной войны, генерал-майор русской армии. В 1821 г. организовал повстанческую армию и поднял антиосманское восстание в Молдове, явившееся началом греческого национально-освободительного движения 1821–1829 гг.

84

В письме В. Л. Давыдову (июнь 1823— июль 1824 г.).

85

Завалишин Дмитрий Иринархович (1804–1892) — декабрист, лейтенант. В 1822–1824 гг. участвовал в кругосветном плавании с М. П. Лазаревым. Был членом Северного общества, приговорен к вечной каторге, с 1839 г. на поселении в Чите. Автор «Записок декабриста».

86

Торсон Константин Петрович (ок. 1790–1852) — декабрист, капитан-лейтенант, участник Отечественной войны, заграничных походов, кругосветного плавания на шлюпе «Восток» (1819–1821). Член Северного общества.

87

Грибоедов Александр Сергеевич находился под арестом по делу декабристов на гауптвахте Главного штаба, и первый допрос его был 11 февраля 1826 г.

88

Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826) — поэт-декабрист, член Северного общества и руководитель восстания 14 декабря 1825 г. Создал альманах «Полярная звезда». Казнен.

89

Гейден Логгин Петрович (1772–1850) — адмирал, на русской службе с 1795 г. Успешно действовал при Данциге, с 1827 г. под началом Сенявина участвовал в Наваринском сражении и в турецкой кампании 1828 г. С 1838 г. — главный командир Ревельского порта.

90

Нахимов Павел Степанович (1802–1855) — флотоводец, адмирал. В Крымскую войну разгромил турецкий флот в Синопском сражении (1853 г.). В 1854–1855 гг. руководил обороной Севастополя.

91

Даты приведены по старому стилю.

Content

Иван Фирсов
Адмирал Сенявин

Дмитрий Николаевич Сенявин 1763–1831

Иван Фирсов Адмирал Сенявин

Комлево

В морском корпусе

Первые шаги

К южным рубежам

Севастополь

В эскадре Ушакова

В республике семи островов

Херсон — Севастополь — Ревель

Снова в Адриатику

Под флагом адмирала

Бескровные схватки

Опала и немилость

Снова в море

Словарь морских терминов

Справка об авторе

Хронологическая таблица

Примечания