Ирина Львова

Стелла искушает судьбу

Часть первая

НАЧАЛО ПУТИ

Утро выдалось морозным и ясным. В который уже раз переночевав в зале ожидания на вокзале, Стелла (по паспорту Светлана Михайловна Богданова) не смогла себе отказать в удовольствии хоть одним глазком взглянуть на советский Голливуд и теперь стояла у стеклянной коробки проходной «Мосфильма», не имея ни малейшей надежды миновать надежный заслон и проскочить на территорию студии.

Ее пребывание в Москве подходило к концу: во-первых, почти не осталось денег, во-вторых, надоело ночевать на вокзалах, а в-третьих, она просто озверела от постоянно пристававших к ней неприятных типов. На ней точно было написано — не проходите мимо! Вот стоит глупенькая девочка, которую можно обмануть и обидеть…

Чавкнули железные врата, примыкавшие к стеклянной коробке проходной, и на выездную дорожку вырулил потрепанный автобус с надписью на боку «Киносъемочная». Из него вышла пожилая невысокая женщина с невзрачным, будто стертым лицом, недовольно осмотрелась и, покачав головой, деловито затрусила к проходной.

Поднявшись по выщербленным ступеням, она приоткрыла дверь и крикнула в глубину помещения:

— Ну что такое? Договорились же у входа!

— Так холодно же, Светлана Ивановна! — широко улыбаясь, пояснил, выходя, пожилой мужчина с чемоданчиком в руке. — Вот мы тут и греемся…

— В автобус, скорее! У нас и так полчаса опоздания, а вы…

Ее перебила выпорхнувшая на ступени женщина в длинной каракулевой шубе:

— Света, милая, опять ты волнуешься? А ведь не хуже нас знаешь, что в кино опоздать нельзя. Вот посмотришь, приедем и полдня сачковать будем…

Стелла, точно только сейчас ощутив, что на улице двадцатиградусный мороз, зябко поежилась и стянула у горла воротник потрепанной черной кроличьей шубки. Какими прекрасными ей казались люди, садившиеся в автобус с завораживающей надписью «Киносъемочная». Ведь это несомненно были актеры!

Вот прошел тот пожилой мужчина с чемоданчиком, бережно поддерживая под руку даму не первой молодости, ярко накрашенную, но державшуюся очень скромно, следом двигался красавец лет сорока с выразительным мужественным лицом, которое украшала седеющая борода, его несколько потрепанная, но еще шикарная шуба была распахнута, точно он вовсе не чувствовал пронизывающего холода, но его глаза… Что-то в них такое было… Стелле показалось, что в них светится непреходящая, затаенная боль… Но подумать об этом она не успела — появился совершенно потрясающий дядька, высоченный, лысый (он почему-то держал свою шапку в руке), его губы кривила неописуемая ухмылка.

— Светлан-Ванна! Не понравится — сбегу! На мой век ролей покойников хватит!

— Новиков, не бузи! — благодушно отозвалась та невысокая невзрачная женщина, что приехала на автобусе. Она явно командовала тут парадом.

Сейчас она стояла на ступенях проходной и что-то тихо говорила женщине в каракулевой шубке, которая жадно, точно в последний раз в жизни, курила.

— Да знаю я твои штучки, Свет! — вдруг громко и недовольно объявила «каракулевая», поправляя съехавший белый платок-паутинку. — Пока сценарий не прочитаю… Думаешь, я забыла, как ты меня в прошлый раз на трубу в оранжерее посадила? А по ней, между прочим, горячая вода текла! И висела я под самым потолком и парилась, как макака африканская, а я высоты боюсь! Не по твоему ли приказу сволочи ассистенты лестницу убрали?!

Светлана Ивановна явно смутилась:

— Но, Ира…

Та только отмахнулась.

Стелла слушала разговор стоявших рядом женщин с нескрываемым интересом. Вдруг она заметила, что «каракулевая» Ира смотрит на нее. Причем как-то странно, оценивающе, что ли?

— Свет, посмотри-ка! — Совершенно не стесняясь, женщина показала на Стеллу пальцем.

— А что?

— Посмотри, какая девуля стоит. В шубе, а шляпка летняя.

Стелла залилась краской. Вовсе ее фетровая шляпка не была летней, вот разве что украшавшая ее пестрая лента…

— Светка, ты посмотри, как она на Загурскую похожа! Тебе ведь за дублершу Михаил памятник золотой поставит… в своем саду.

— Н-да… Пожалуй… Но как я ее оформлю?

— Света! — возмущенно и даже укоризненно воскликнула «каракулевая». — Мне тебя учить?! Кстати, Гордиенко не явилась — вот тебе и замена…

Стелла почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Несмотря на жуткий холод, ее обдала волна жара и бедняжка покрылась потом…

— Девушка! Да-да, именно вы… — Видимо, «каракулевой» удалось убедить Светлану Ивановну. — Вы хотите сниматься в кино?

Онемевшая Стелла, встрепенувшись, шагнула вперед, поскользнулась, нелепо взмахнула руками и рухнула на ледяную тропинку, ведущую от лестницы проходной. «Каракулевая» спустилась и протянула ей руку. Однако Стелла так и осталась сидеть на предательски накатанном льду. С трудом проглотив лохматый и вязкий комок, вдруг зашевелившийся в горле, она, взмахнув длинными черными ресницами, уставилась на всемогущую «богиню» Светлану-Ванну до невозможности яркими зеленовато-голубыми глазами и едва слышно прошептала:

— Конечно хочу!

И ее услышали.

* * *

Стелла любила кататься на лыжах. С этого, пожалуй, все и началось. Однажды, выехав на прогулку, она случайно оказалась на лыжне рядом с Сережей — этот парень учился с ней в одной группе и являл собой ровно пятьдесят процентов лиц мужеского пола, наличествовавших в оной учебной единице. Они болтали о том о сем, пока он не заговорил на тему, которая едва ли не более всех других волновала Стеллу: как пробиться в кино?

На его взгляд, все было очень просто, если, конечно, иметь талант, которого он-то как раз в себе и не ощущал. Достаточно поехать в Москву, прийти к его знакомому студенту, который давно уже подрабатывает, снимаясь в массовках, и попросить его помочь. Ну и, естественно, он не сомневался, что такая красивая и способная Стелла будет замечена сразу и… Что «и», он толком не знал, но был свято уверен: ее ждет успех! Она же такая необыкновенная… А здесь она только время теряет. Ведь ей уже девятнадцать, а годы идут…

Пожалуй, Стелла разделяла его убежденность. Только сама себе боялась признаться в том, что просто чувствует, как гибнет, засыхает ее душа в пермской Тмутаракани.

Она, как всегда, успешно сдала все экзамены. Отыграла премьеру в спектакле, который одновременно являлся курсовой работой, и… покатила в Москву. В ее распоряжении было две недели.

Приятель Сергея, к которому она заявилась неожиданно, как снег на голову, жил не один, а с мамой, причем в ближайшие дни собирался жениться. Его невеста (впрочем, тогда Стелла еще не знала, что это — невеста), устроив безобразный скандал, испарилась, и на сцену выплыла Витина мама. Она очень тактично объяснила пришелице, что ее появление, мягко говоря, всех не устраивает. А Витя добавил, что ему просто некогда сейчас заниматься трудоустройством незнакомых девушек и, вообще, печкой улицу не натопишь…

Стелла оказалась на той самой улице, которую наотрез отказался отапливать Витя. Неделю она скиталась по городу (одно радовало: она таки успела посмотреть столицу), ночевала на вокзалах, причем в первую же ночь ее обокрали, к счастью, в сумке лежала только часть денег, так что вытащили не все; ела в дешевых столовках, грелась в кино и в музеях и… упорно не хотела возвращаться в Пермь, в свою общагу… Надеяться было не на что, но она упрямо надеялась. На что? На чудо?

* * *

Автобус жалобно скрипел, сотрясаясь на ухабах. Увлеченная своими мыслями, Стелла и не заметила, как они выехали на усыпанные снегом просторы Подмосковья.

Господи, она даже не поинтересовалась, куда это ее везут. Но здесь как будто неприятностей ожидать не приходилось: ну, в худшем случае, если она не подойдет, отправят обратно… Интересно, какую роль ей предложат? Если раздеваться придется, она откажется! Очень ей это надо!

Она взглянула на Светлану Ивановну, о чем-то мирно беседовавшую с Ириной, и подумала: вот живут же люди! В кино снимаются и вроде бы даже не понимают своего счастья! Вон у Ирины какое недовольное лицо… Подумаешь, на трубе посидела… Что такого, если по роли надо? Ох, ей бы хоть маленькую роль… Уж она бы себя показала…

И Стелла закачалась на волнах золотых грез, так удачно сочетавшихся с тряской, толчками и бросками, которые, несмотря на все усилия несомненно опытного водителя, изводили всех пассажиров автобуса.

— Эй! Красавица!

Стеллу кто-то мягко потряс за плечо. Она испуганно сжалась — впечатления, оставленные неделей скитаний, четко отпечатались в ее мозгу, и теперь она всегда ожидала самых невероятных неприятностей, где бы ни находилась, к тому же она замечталась и просто забыла… О, она же едет в замечательном автобусе с невероятной надписью на боку «Киносъемочная», полном актеров — прекрасных добрых людей, а замечательная Светлана Ивановна взяла ее с собой сниматься в кино… А это ей не приснилось? Стелла опасливо приоткрыла один глаз. Рядом с ней сидела «каракулевая» Ирина в сбившемся на плечи платке-паутинке и добродушно, но чуть насмешливо улыбалась.

Стелла почему-то опасливо посмотрела ей за плечо и, не увидев там сурового дядьку, готового вывести ее вон, вышвырнуть из замечательного автобуса, ехать в котором она, по здравому размышлению, не имела никакого права, облегченно, с шумом вздохнула.

— Проснулась, подруга?

— Да…

— Как тебя зовут-то хоть?

— Стелла.

Что-то в лице Ирины неуловимо изменилось на мгновение, она будто поперхнулась, и у Стеллы вдруг возникло ничем не подтвержденное — «каракулевая» была по-прежнему доброжелательна — подозрение, что та едва удерживается от смеха. Девушка гордо вскинула голову.

— Н-да, с фантазией у тебя предки, — как ни в чем не бывало продолжала Ирина. — Ну что? Поболтаем, звезда моя?

— А почему звезда? — удивилась Стелла.

— Потому что твое имя, по крайней мере с итальянского, переводится как «звезда»…

— А, — коротко и почему-то обиженно отозвалась девушка.

— Ну-ну, — уловив ее настроение, добродушно произнесла женщина, — так бывает — не знал, не знал и… забыл! Ты еще слишком молода, чтобы огорчаться по такому ничтожному поводу. Где грызешь гранит наук?

— В пермском культпросвете.

Ирина тихо присвистнула сквозь зубы:

— Ну занесло тебя, подруга… Так ты на каникулах?

— Да.

— У нас пять съемочных дней. Есть у тебя время? Впрочем, что я спрашиваю? — Ирина прекрасно понимала, что этой юной, поразительно хорошенькой девчонке мерещится — вот он, вот хвост удачи, его только ухватить надо! А там… И не знает, глупышка, что хвост этот если не лисий, то павлиний, а павлины так мерзко кричат… Задумавшись, Ирина не расслышала вопроса, который задала ей девушка, и переспросила: — Прости, что ты сказала?

— А вы где учитесь?

У Ирины округлились глаза, а затем и рот. Некоторое время она как будто не могла произнести ни слова, а потом вдруг отчаянно, до слез захохотала.

Стелла, не понимавшая причин столь бурного веселья, в растерянности огляделась по сторонам. На Ирину несколько неодобрительно посмотрели задремавшие было пожилые супруги, оглянулся лысый и точно за компанию фыркнул, Светлана Ивановна пожала плечами и отвернулась, и только бородатый красавец как будто ничего не услышал…

— А что я такого сказала? — обиженно поинтересовалась Стелла.

— Ничего особенного, девочка. Просто мне казалось, что для вас — двадцатилетних… Тебе ведь лет девятнадцать?

— Да…

— Ну, так мне казалось, что для вас все, кому тридцатник стукнул, древние старики… и…

— А вам уже тридцать? — В зелено-голубых глазах Стеллы ясно читалось недоверие и даже обида — она не любила, когда ее так нелепо разыгрывали.

— Нет, девочка, мне не тридцать… — Голос Ирины зазвучал почему-то печально и глухо. — Мне тридцать восемь… И я вполне могла бы оказаться твоей мамой… Без особого напряга…

* * *

Высокое величественное здание с белыми колоннами появилось в конце подъездной аллеи, и Стелла от восторга даже зажмурила глаза. Все, происходившее с ней, казалось ей сказкой… Она не верила своим глазам! Как? Она будет сниматься в кино? Работать да еще и жить в этом дворце целых пять дней? Невероятно!

Да ей в «кульке» просто никто не поверит!

— Приехали, — сумрачно буркнула задремавшая было Светлана Ивановна, и все зашевелились, вставая, забирая сумки и чемоданы с заднего сиденья.

Ирина мягко коснулась плеча красавца бородача, и, когда он открыл глаза, улыбнулась ему, показала на два чемодана и махнула рукой, будто приглашала выходить. Все это она проделала в полном молчании, что несколько удивило Стеллу. За время дороги она убедилась, что Ирина любит поболтать. Девушке очень льстило, что такая интересная, несомненно умная дама, да еще и киноактриса, общается с ней запросто, как с подружкой. Мало того, Ира так и не назвала ей своего отчества, объяснив, что это дурацкая формальность и вообще она считает, что подобное обращение ее старит. А ко всему прочему, они еще и на «ты» перешли…

Красавец бородач, нагруженный вещами, прошел вслед за остальными в просторный холл здания — несомненно старинной барской усадьбы. Стелла с Ириной прошли по ступеням шикарной парадной лестницы, миновали массивные двери. Оказавшись в холле, с двух сторон которого поднимались величественные мраморные лестницы с витыми блестящими перилами, ведущие на второй этаж, Стелла замерла. Всюду висели зеркала в пылавших золотом рамах, сверкала облицовка стен, сияли люстры… «Как в метро! — подумала Стелла. — Только там растений нет и ковров…»

— Не зевай! — поторопила ее Ирина. — Еще насмотришься — надоест!

— Михаил Георгиевич! Мы приехали! Мы здесь! — раздавались откуда-то сверху заполошные вопли Светланы Ивановны.

— Ира, — шепотом спросила Стелла. — А где твой муж?

— К-какой? — удивилась женщина.

— Ну, этот, с бородой…

Ирина рассмеялась, правда, смех ее прозвучал не слишком весело.

— Это не муж. Это свой брат актер второй категории. Зовут его Валера Романов… Он… Лучше тебе об этом знать… Он почти совсем глухой. Понимаешь, когда-то пел в опере. Говорят, неплохо пел. Попал в катастрофу. Покалечился. Теперь вот здесь… как мы, копейки сшибает. А что делать? Жить-то надо?

Стелла едва не свалилась с лестницы. Как могла Ира говорить в таком тоне о кино? Ведь он, этот Валера, снимается в кино, а что еще человеку нужно? Копейки сшибает… Нет, все-таки она очень странная, эта Ира…

Они поднялись на второй этаж и, распахнув шубы, присели на стулья, стоявшие в ряд вдоль длинного коридора, который налево, казалось, уходил в бесконечность, поражая огромным количеством довольно близко друг от друга расположенных дверей, а направо… О, справа он заканчивался неописуемо прекрасным, изумительно украшенным залом, как бы отделенным от остального пространства колоннадой, причем дальше снова виднелись двери, двери и двери. Прямо напротив колонн стояли, закрывая одна другую, картины, написанные в весьма современной манере: голые уродливые фигуры корчились на фоне безвкусно-кричащих пейзажей… Все было мрачно, темно и тревожно. Нет, такая живопись не привлекала Стеллу…

— Ах, Ирочка, здравствуйте! — прозвучал вдруг совсем рядом мягкий мужской голос. — И я должен играть художника, который нарисовал всю эту пакость! Как вам это нравится?

— Здравствуйте, Игорь Евгеньевич! Я вам очень сочувствую…

Стелла стояла открыв рот и, онемев, наблюдала за тем, как Ирина очень вежливо беседует с самим Игорем Евгеньевичем Радкевичем, известнейшим и талантливейшим актером «старшего поколения». Когда он, такой интересный, такой обаятельный, такой непривычно интеллигентный, отошел, Стелла сдавленно прошептала:

— У тебя листок бумаги есть?

— Есть в чемодане, а зачем тебе?

— Автограф попрошу…

— Нет, ты просто чудо! Успеешь, тебе с ним еще пять дней работать, а он дядька хороший. Не то что некоторые…

Как раз в это мгновение из темной глубины коридора появился Андрей Огульников — главный герой-любовник советского кино, безраздельно царивший на экране последнее десятилетие. Несколько поблекший, с потускневшими глазами, поредевшими волосами и слегка наметившимся брюшком, он был все еще интересен… «Молния» куртки его фирменного спортивного костюма, расстегнутая почти до самого низа, открывала желающим созерцать слегка впалую и покрытую чахлой рыжеватой растительностью грудь потрепанного жизнью и служением искусству кумира.

Стелла тихо ахнула.

Огульников вальяжно прошел мимо, слегка помахивая зажатой в руке газетой. Он не преминул окинуть смутившуюся Стеллу снисходительным взглядом записного красавца.

Ирина больно сжала руку девушки:

— А вот от этого, дорогуша, держись подальше…

— Ты хорошо его знаешь?

— К счастью, не я.

Стелла уставилась на нее в недоумении. Ирина недобро усмехнулась:

— С ним была оч-чень хорошо знакома одна моя подруга. Нелли… Представляешь, ей потребовался год, чтобы зализать сердечную рану, восстановить душевное равновесие и выпутаться из всех неприятностей, которые по его милости свалились на ее голову. Не считая развода с мужем, мизинца которого этот гад не стоил… Впрочем… По-моему, все, что я говорю, для тебя — глас вопиющего в пустыне… У тебя конечно же есть свое мнение на этот счет. Только помни, актеры — это вовсе не те люди, которых они играют на экране. В жизни человек может быть немыслимой сволочью, но иметь при этом амплуа благородного отца или…

— Ирина! Я тебя везде ищу, а ты… — Взмокшие от пота волосы Светланы Ивановны прилипли к ее исчерченному морщинами лбу. — Идем, Михаил ждет. И девочку возьми…

Ирина пожала плечами:

— Да мы как пионеры, Света! Всегда готовы.

* * *

Светлана Ивановна повела их в самый дальний конец коридора. Стелла отметила, что стены его оклеены дорогими полосатыми обоями под старину и повсюду висят картины — офорты, нежные акварели, небольшие натюрморты, написанные маслом. Иногда встречались зеркала в тяжелых рамах с витыми «подсвечниками», которые вместо свечей венчали матовые лампочки-миньоны. Ковровая дорожка под ногами гасила звук шагов.

Они остановились перед дверью, в которую Светлана Ивановна постучала с некоторой безуспешно скрываемой робостью.

— Д-да, да!

Стелла затаила дыхание и шагнула через порог вслед за Светланой Ивановной и Ириной.

В величественно-пышном, обитом бархатом кресле под неприлично роскошной пальмой, возвышавшейся над грандиозной кадкой, восседал РЕЖИССЕР.

Было ему лет сорок с небольшим, лысина у него намечалась, но только едва-едва, он курил сигарету за сигаретой — окурки уже не умещались в громоздкой стеклянной пепельнице, стоявшей на углу полированного стола. И выглядел он, с точки зрения Стеллы, совершенно несолидно.

— Так-так, — сказал он. — Замечательно. Я, как всегда, в восторге от ваших предложений, Света.

По тому, как он это сказал, Стелла поняла, что ничего замечательного в предложениях Светланы Ивановны, причем как всегда, нет, что режиссера все не устраивает и что ее, Стеллу, сейчас отсюда выгонят с треском. Она приготовилась к самому худшему и решила, что в крайнем случае попросит у Ирины трояк на дорогу, а добравшись до вокзала, всеми правдами и неправдами поменяет билет и уедет в Пермь… Мельком взглянув на Ирину, она вдруг поразилась тому, как изменилось лицо ее новой приятельницы. Такое мягкое, будто излучавшее доброту, скрываемую легкой насмешливостью, оно сейчас было холодным, напряженным и даже… даже надменным.

Светлана Ивановна суетливо затараторила:

— Вот, Ирочку я планировала на Маньячку, а… а девочка… Посмотрите, как она похожа на Полину Загурскую… Ведь просто чудо!

Режиссер фыркнул и, взяв со стола какую-то, по формату похожую на детскую, книжечку, протянул ее Ирине:

— Ознакомьтесь. Не думаю, что вам понравится предложение Светы.

Ирина, мрачно усмехнувшись, взяла книжечку и вышла за дверь со словами:

— Я так и предполагала.

— Света! Когда ты начнешь думать? — устало вздохнул режиссер.

— А что? Она неплохая актриса. Изобразит…

— Да тут что ни изображай! У нее в глазах Северный полюс! Если такая и кинется на мужика, у того первая мысль возникнет: а не зарезать ли эта ведьма его нацелилась? Мне нужна страсть! Страсть престарелой женщины… Бросающейся на всех подряд…

— Ну, гримерша у нас, слава Богу, прекрасная…

— А глаза этой твоей протеже платочком закроем? Если она согласится, объясняться с ней сама будешь. Она меня не устраивает! Что, мадам совсем на мели? Пусть остается в групповке…

Стелла, на которую просто не обращали внимания, стояла переминаясь с ноги на ногу и уже готова была заплакать. Если уж Ирина ему не подошла, то что о ней-то говорить?

Наконец о девушке вспомнили.

— Сколько весишь? — небрежно бросил режиссер.

— Я? Семьдесят два.

— К июню похудеть до шестидесяти двух. Будешь дублершей. А пока — в групповку. Волосы не перекрашивать. Переодеть. Ставить подальше от героини. Все.

— Иди-иди, — подтолкнула ошеломленную Стеллу Светлана Ивановна, — и Ирину пригласи.

Но Ирина уже сама, постучав, входила в номер:

— Это мне не подходит. Вам нужна Алла Извекова. У меня есть ее телефон.

Режиссер посмотрел на нее с интересом:

— Вы предлагаете на эту роль другую актрису? Я вас правильно понял?

— Абсолютно. Светлана Ивановна, тут какой-нибудь автобус поблизости останавливается?

— Подождите! — В лице так и распространявшего вокруг себя ореол начальственности, хорошо осознаваемой гениальности и неприступности режиссера вдруг мелькнуло что-то человеческое. — Это все равно небольшая роль. Есть варианты. Вы можете сыграть и другую пациентку…

— Там нечего играть. Просто стоять перед камерой может кто угодно.

— Вы интереснейший типаж. Я уверен, что вы украсите картину. В июне у нас съемки в Ялте… Подумайте. Если мы со сценаристом, а он, кстати, здесь, допишем рольку какой-нибудь… — он повел в воздухе рукой, будто очерчивая еще не определившийся образ, — ну, скажем, леди… Это очень удачно будет контрастировать с образом Маньячки. Кроме того, у нас неплохо платят.

— Платят у вас плохо. Но меня это устраивает. Знаете ли, сниматься в Голливуде меня еще как-то до сих пор не приглашали…

* * *

— Ну Света! Ну аферистка от кинематографа! Это же надо такое придумать? «Роль просто для тебя написана!» Ну, заяц, погоди! — возмущалась спустя несколько минут Ирина, стоя со Стеллой возле своих чемоданов в коридоре, когда обезумевшая от выпавших на ее долю волнений Светлана Ивановна, страстно помахав на нее руками и жалобно промычав что-то неразборчивое, повлекла на суд к режиссеру пожилую пару, красавца Валеру и Лысого. Ирина яростно ткнула носком сапога в бок шикарного, но изрядно потрепанного чемодана и, доставая сигареты, продолжила: — Красавицу будешь играть, великосветскую. С богатой личной жизнью. Правда, не первой молодости… Роль второго плана… Маньячка! Нет, ты подумай? Роль второго плана… Да там две фразы всего! Впрочем, для актеришек нашего уровня и это — праздник. Знаешь, как за такие «подарки судьбы» люди горло друг другу рвут?.. А-а! Ч-черт! Спичек нет! — Она беспомощно огляделась по сторонам. — И зачем я только такое количество барахла с собой тащила?

— А правда, зачем? Здесь же дают костюмы… — скромно спросила Стелла.

— Не везде и не всегда. И вообще не люблю надевать чужое.

— Слушай, Ир, а почему ты с ним так разговаривала?..

— Как?

— Н-ну…

— А тебе такие индюки нравятся?

Стелла замялась:

— Но ведь он же режиссер, он мог нас выгнать… Что бы тогда было?

Ирина криво усмехнулась:

— Ты бы поехала домой, а я имела бы ежедневно «Завтрак аристократа».

— Как это?

— Картину Федотова под таким названием помнишь?

Стелла кивнула:

— Конечно. Там такой тип сидит в шелковом халате, в колпаке и с пуделем.

— А что перед ним на тарелке, помнишь?

— Не-ет.

— Ну и хорошо. А то бы расстроилась.

Примчалась повеселевшая Светлана Ивановна и засуетилась:

— Так, девочки, собирайте вещички, сейчас я вас поселю. Будете жить в номере с Сиротиными, Вячеслав Григорьевич человек скромный, смущать вас не будет, да и Людмила Васильевна — просто чудо… Ах, Ира, как я рада, что их взяли, ты просто не представляешь себе! — Понизив голос, чтобы ее не услышали приближавшиеся Сиротины, она добавила: — Пенсия-то у них — кошкины слезы… А здесь… Да, да, Людмила Васильевна, вот, с девочками и будете жить. Там как раз две комнаты…

— Вообще-то это двухместные номера, — пробурчала себе под нос Ирина, но никто ее не услышал.

Стеллу, привыкшую к толчее общаги, такие мелочи мало волновали, пожилым супругам, получившим хоть временную возможность подработать, тоже, видимо, было безразлично, где жить, а Светлана Ивановна, просто светившаяся оттого, что все наконец устроилось, не обратила внимания на ворчание Ирины.

— Потом к Лене в костюмерную и к Элечке в гримерную. Элечка у нас с характером… Да посмотрите съемочный лист на неделю. Он на двери в столовую вывешен… Кстати, я договорилась — стоимость завтраков и обедов будет удержана при расчете, а ужинать… Сами как-нибудь устроитесь. Здесь буфет до девятнадцати работает. Итак, сегодня в три снимается сцена гипнотического сеанса. Эля и Лена в курсе…

Стелла с готовностью подхватила один из Ириных чемоданов, и все они двинулись вслед не умолкавшей Светлане Ивановне.

— Ну вот, ты и снимаешься в кино, — грустно и понимающе улыбнулась девушке Ирина. Ей очень хотелось добавить: «Сбылась мечта идиота!» — но, взглянув в сиявшие счастьем и ожиданием чуда зелено-голубые глаза, она воздержалась от подобных комментариев…

* * *

В костюмерной их встретили радушно. Расцеловавшись с Ириной, художница по костюмам Елена Петрова, худенькая, хрупкая женщина лет тридцати с небольшим, тряхнула своими темно-русыми, остриженными каре волосами и повернулась к Стелле:

— А это что за куколка?

— Взяли в групповку — пациенткой. А планируют попробовать в качестве дублерши Загурской, — объяснила Ирина.

Серые выразительные глаза художницы задорно сверкнули.

— Ну, поработаем здесь, все в пациенты угодим… А насчет дублерши… Ей килограмм десять сбрасывать придется, и волосы… А так вообще похожа… По-моему, даже не на Загурскую… Черт! Если разобраться, есть в ней что-то от Мэрилин Монро! Впрочем, я загнула…

Стелла, озадаченно оглядывавшая выстроившиеся, как в магазине готового платья, ряды палок на подставках, сплошь увешанных вешалками с самыми разнообразными костюмами, оглянулась:

— Мне так и режиссер сказал — к июню сбросить десять килограммов…

— Ну-у… — протянула Лена. — Попробуй. Поди поищи себе что-нибудь. — Она повернулась к безмолвно стоявшей у окна Ирине: — А как твои успехи? Сшила что-нибудь новенькое?

— И не только сшила — два чемодана сюда приволокла… Спасибо Свете.

Лена ехидно хмыкнула:

— И что?

— А то! Ты слышала, что за роль она мне предлагала? Да и не роль вовсе, так, сплошное безобразие. Не сделать мне никогда ничего подобного. Не мой жанр…

Художница рассмеялась:

— Светлана Ивановна плохо разбирается в женщинах. Судя по сценарию, от твоей героини мужики должны бегать как от чумы, но я что-то смутно представляю себе идиота, который захочет сбежать от тебя.

— Ты мне льстишь, — махнула рукой Ира, — да и дело не в этом… Напела-то мне наша подруга черт-те чего! И роль — второго плана. И материал богатый. И развернуться есть где… А на деле? Шизофренический бред, который пытаются выдать за сюрреалистическую сатиру. Да и просто оскорбительно, наконец, — ползти, теряя одежды, по мраморной лестнице и издавать страстные стоны… Во класс! И для кого это? Я имею в виду не актеров, а кому интересно будет такую чушь смотреть?

— Работа у Светланы Ивановны такая. Ты же понимаешь, что с ней Михаил сделает, если она ему интересных типажей не найдет? А надурить актера — святая обязанность ассистента. Ты, кстати, знаешь, что Света, до того как во вторые попала, лет двадцать на «Мосфильме» ассистентом по актерам подвизалась? — Не ожидая ответа, Лена продолжала: — Ну так вот, а как только актер согласился — вей из него веревки, хоть в кипяток макай, хоть на ледник укладывай, — деньги-то он свои, уже заработанные, получить хочет? Ему и объясняют: вот, мол, миляга, изменение в сценарии случилось…

— Ты мне все это рассказываешь? Или ее пугаешь? — не утерпела Ирина.

— Тебя просвещать поздно, а ей послушать — полезно…

И правда, заинтересованная Стелла перестала перебирать многочисленные костюмы и, вытянув шею, завороженно слушала излияния художницы.

— Ладно, что за явление — Михаил?

— Хм. — Лена пожала плечами. — Это у него первый фильм. Раньше все вторым режиссером пахал… Гений… Это он так говорит. А остальные поддакивают… Те, кто хочет работу сохранить. Увольняет, кстати, безжалостно.

Ирина усмехнулась.

— А ты не смейся, — торопливо, точно боясь, что ее в любую минуту прервут, продолжала Лена. — Ассистента по актерам уволил, так что Света теперь и за себя, и за того парня отдувается, бригаду осветителей поменял, звукооператора выгнал — у него теперь фонограммы ученица пишет… Костюмершу мою выставил опять же! Да и вообще, как нас отсюда еще не выгнали, одному Богу известно. В смысле, администрации дома отдыха. Каждый день обещают и штрафами грозят. А обходится все просто потому, что директор ежевечерне нажирается и засыпает неизвестно где — вот его поутру никто из здешнего начальства найти и не может. Кстати, девочки, если увидите здоровенного бородатого мужика с красной рожей, бегите от него со всех ног.

Ирина иронически подняла бровь:

— Доставуч или опасен?

— Поймает, выяснит, где живешь, и среди ночи придет страдать о судьбах Родины, народа и несчастного советского искусства, потом свалится на пол, будет всю ночь храпеть и заблюет ковер или то, до чего дотянется.

— Мило. А ты что, имела печальный опыт общения?

Лена покраснела:

— Понимаешь, он поначалу еще прилично выглядел. Я решила, понимаешь, мужик бесхозный подвернулся. Мой-то давно не блещет…

— Ну и?..

— Оказался… директор.

Ирина сдержанно засмеялась:

— Сочувствую.

— Да и вообще здесь… Поживешь — увидишь. Паршиво, одним словом, — завершила свой печальный рассказ Лена.

— Так, ну а ты-то что в таком случае здесь маешься?

— Я? А мой благоверный в простое или… если хочешь, в запое… Так что я — единственный кормилец в семье. Куды денесси? — Говорила женщина ерничая, но даже Стелла, не слишком прислушивавшаяся к ее словам, поняла, как ей больно.

— Ладно, Лен, перемелется, мука будет! — успокаивающим тоном произнесла Ира. — Ну что? Пойдем ко мне костюмы смотреть? Извини, два чемодана таскать с этажа на этаж я поленилась.

— Эй, эй, красавица, вон на тех двух крайних стояках смотри, для пациентов там. А это ты в костюмы медсестер и поварихи залезла… — забеспокоилась художница, время от времени поглядывавшая на Стеллу.

— С каких это пор все так строго? — удивилась Ирина. — Что тут, полк медсестер с поварихами, что ли? Неужели там незадействованных тряпок не осталось?

— А! Ч-черт! — Лена нахмурилась. — Понимаешь, я же говорила, он и костюмершу уволил! А она, со зла, что ли, росписи костюмов по кадрам не оставила, вот теперь и разбирайся как хочешь. Одна надежда — девочки, повариха и медсестры, помнят, в чем работали. А то представляешь, в одной и той же кофточке после поварихи пациентка в кадре появится… Они ж тут богатеньких изображают! Мне Михаил голову открутит…

Выразительно взмахнув рукой, она бросилась вслед за утонувшей в мануфактурном море Стеллой. Когда они выплыли наконец вдвоем, девушка влекла в руках целую гору тряпок.

— Так. Это на сегодня. Зеленое — сеанс гипноза. Пиши… Прикалывай… Примерь… Мало… Примерь… Так. Это на бал. Не любят операторы красного, но ведь цветовые пятна нужны? Нужны. Пиши… Прикалывай… Выход в метель. Тут что-нибудь поярче. Ага. Вот это бирюзовое. Примерь. Пиши… Прикалывай… Белое. Банкет. Годится. Пиши… Прикалывай… Приемная, игры пациентов. Не знаю, ты понадобишься или нет? Но на всякий случай…

— Пиши — прикалывай, — отозвалась взмокшая, не привыкшая переодеваться в таком темпе Стелла.

Лена хохотнула:

— Правильно понимаешь. Пиши — прикалывай. Ну, что там осталось для пациентов? Расправа… — Она растерянно оглянулась на Ирину.

— Что еще за расправа? — немедленно отреагировала та.

— Да, понимаешь… — заюлила Лена, пряча глаза. — В сценарии этого нет, но Михаил и сценарист его чокнутый придумали… Говорят, будет съемка века… В общем, тут пометка: пациенты в своем.

— Живы останемся? — Ирина недобро сверкнула глазами.

— Бог даст…

— Отлично, Леночка! Как я и ожидала, ты объяснила мне, каких каверз на этой картине нам, бедным актерам, ждать… Ну что ж… Да, кстати, что там за разговоры насчет поездки в Ялту?

— Н-ну, в общем, короче, едут, естественно, двое главных героев и еще Доктор, Художник, Маньячка и человек шесть пациентов.

— А претендентов на эти шесть мест?..

— Михаил велел взглянуть на команду и придумать костюмы, кому получится…

Стелла удивленно подняла глаза. Наверное, она не поняла, что сказала эта симпатичная женщина? Разве дело в костюмах? Разве режиссер не будет выбирать тех, кто лучше сыграет свою роль? Она в недоумении уставилась на Ирину, которая, заметив ее взгляд, ободряюще кивнула:

— Лен, а что за костюмы?

— Ну, понимаешь, герои тут все психи. Они во сне, под гипнозом, летают и видят себя такими, какими хотели бы быть.

— Ясно. Утром получишь эскизы, — кивнула Ирина.

Художница просияла:

— Ты не представляешь, как я тебе благодарна. Понимаешь, я здесь уже две недели… Тошнит от всего и от всех. Работать ни фига не могу. А придумывать наряды для зажравшихся полудурков…

— Подумала бы, какие они на самом деле. Те, кто изображает зажравшихся полудурков… Все бы и получилось. — Ирина положила Лене руку на плечо. — Им не лучше, чем тебе… Можешь мне поверить. А мерки для мастерской я сама сниму, — резко меняя тон, заявила она вдруг. — Мне виднее, кому полезно подышать морским воздухом…

— Но…

— Если что, скажешь, в мастерской наврали, — отрезала Ирина и скомандовала: — Ну пошли.

— Неужели все зависит от костюмов? — с недоумением протянула Стелла.

— Человека заменить проще, чем интересный костюм… — с горечью сказала Ира.

— А почему ты будешь делать эскизы?

— Потому, что ей лень.

— А почему ты тогда не художник по костюмам?

— Потому, что у меня нет диплома.

— А по…

— Потому, что у нее есть.

— А п…

— Еще одно «почему», и я укушу тебя за нос. Больно.

* * *

В гримерную Ирину и Стеллу повела Светлана Ивановна. В двухкомнатном номере, таком же, как и те, которые Стелле уже довелось увидеть в этом шикарном доме отдыха, разместились художник-гример Эльвира Мирзоева, яркая эффектная блондинка лет двадцати пяти — тридцати, и ее помощница Аня — молоденькая худенькая девушка, голову которой украшала замысловатая прическа из множества косичек, переплетенных самым причудливым образом.

Едва Светлана Ивановна появилась на пороге, Аня, быстро окинув ее и спутниц взглядом, крикнула в глубину другой комнаты, дверь в которую была приоткрыта:

— Эль! Опять по твою душу! — При этом в ее больших серых глазах блеснуло неприкрытое злорадство.

— О-ох! Ни днем, ни ночью… — Эльвира вышла, протирая заспанные глаза. — Только прилегла…

— Элечка, вот, Михаил велел… Посмотри — типажи какие… — по своему обыкновению засуетилась Светлана Ивановна. — Пациентки…

Стелла только сейчас обратила внимание на то, как не вязался костюм Светланы Ивановны ни с ее высокой должностью, ни с окружающей обстановкой. Такими нелепыми и убогими на фоне красивой мебели, ковров, зеркал и диковинных растений казались потрепанная обвисшая черная юбка, протертая на локтях до прозрачности серая шерстяная кофта, ветхий пуховый серо-бурый платок, в который Светлана куталась, и… валенки! Когда же это она валенки-то успела напялить? Или она в них и была? Стелле стало вдруг почему-то ужасно жаль эту еще не очень старую, но явно махнувшую на себя рукой женщину. И она вспомнила о маме, которая тоже, как Светлана Ивановна, одевалась обычно во что придется. И только редко — по праздникам или когда они всей семьей выходили в гости — надевала свое единственное выходное платье… И еще смеялась при этом: «И зимой и летом — одним цветом!» А может быть, у Светланы Ивановны тоже двое детей и муж пьет?

Печальные размышления Стеллы прервал резковатый голос Эльвиры. Капризно изогнув полные, сочные губы, она заявила:

— Вечно ты суетишься, Света! Ну кто на них смотреть-то будет? Пусть делают свой обычный грим. Видишь? Пишу — Львова — +, Богданова — +, только никаких новшеств, девочки! Как красились, так и красьтесь… Так, Аня, запиши, Львовой — прическу… Придете за… минут за двадцать до начала съемки.

Ирина равнодушно пожала плечами. К ней подошла Аня и принялась деловито ощупывать ее темно-каштановые волосы, небрежно стянутые в узел на затылке. Ира сердито вырвала свои волосы из рук девушки, но промолчала. Аня пожала плечами и, точно самой себе, тихо сказала:

— Волосы слабые, лечить надо! И о чем думают…

— Элечка! Посмотри на Стеллу. Предположительно — дублерша для Полины! — опять затараторила Светлана Ивановна.

Эльвира томно повела глазами — такими ярко-синими, что казалось, в них горят маленькие фонарики, — в сторону Стеллы и усмехнулась:

— С ума сошли!

Стелла растерянно, будто ища поддержки, уставилась на Светлану Ивановну. Ей показалось на мгновение, что все сейчас рухнет и по одному слову этой такой красивой, но, видимо, очень злой и недоброжелательной женщины Светлана Ивановна откажется от своей затеи и выгонит ее, Стеллу, вон…

— Да ты взгляни, Элечка! Она ведь так похожа! И… она похудеет…

— Куда ей худеть-то? — хмыкнула Эльвира, выразительным жестом поправив свою пышную грудь. — Из всех хотите ободранных тощих кошек вроде Полинки наштамповать? — Она искоса взглянула на так и не проронившую ни слова Ирину, которая вполне могла отнести слова насчет ободранных кошек на свой счет, но та, казалось, ее даже не услышала. Вдруг на губах Эльвиры заиграла не капризная и высокомерная, а добродушная улыбка, как будто ей почему-то понравилось и подчеркнутое безразличие Ирины, и очевидный испуг Стеллы.

— Да ты не расстраивайся… Богданова! Худей, в норму-то прийти всегда можно… Пирожные любишь?

Стелла кивнула.

— Тогда все в порядке.

Продолжая болтать всякую чепуху, Эльвира увлекла девушку в кресло, стоявшее возле большого зеркала, где на огромном письменном столе, явно перекочевавшем в номер из администраторской, были разложены самые разнообразные тюбики, коробочки, баночки, кисточки, карандаши, щетки, расчески… У Стеллы зарябило в глазах. Минут пятнадцать Эльвира колдовала над ее лицом, причем девушке не удавалось взглянуть на себя в зеркало, что еще больше распаляло ее любопытство, затем женщина закрыла ее волосы капроновым серебристо-серым шарфом и, удовлетворенно вздохнув, отступила.

— Ну? — гордо произнесла она, указывая Светлане Ивановне на преображенную Стеллу, как будто не загримировала девушку, а только что родила ее.

— Элечка! Ты гений! — всплеснула руками Светлана, и даже Ирина, до сих пор усердно изображавшая из себя куклу, проявила некоторый интерес — оценивающе взглянула на Стеллу, затем с любопытством на Эльвиру и удовлетворенно хмыкнула.

Стелла же смотрела на себя не узнавая. Ее лицо будто стало тоньше, черты изящней, глаза ярче, скулы точно приподнялись, придавая глазам пикантную раскосость… Но вместе с тем она показалась себе… более скромной, что ли? Почему-то перед ее глазами возникла вдруг расписная фаянсовая чашка, которая, быстро растеряв алые, золотые и изумрудные краски, превратилась в полупрозрачную фарфоровую с едва заметной, но такой утонченно-восхитительной росписью. Нет! Определенно так лучше!

— За крупный план не ручаюсь… — продолжала говорить гордая своей работой Эльвира. — Глаза другие, овал лица… И вообще, на мой взгляд, она посимпатичнее Полинки будет… Поженственнее, что ли? Черт, не пойму, кого она мне теперь напоминает?..

— Чудесно! Изумительно! — не слушая ее, кудахтала Светлана Ивановна. — Побегу, Михаилу скажу! Ну, голубушка, если ты теперь не похудеешь…

Последние слова она произносила уже в коридоре.

— Умывайся! — скомандовала Эльвира, и Стелла не поверила своим ушам:

— Как?!

— А вот так! Такая ты пока тут никому не нужна. — Видя, что Стелла не понимает, в чем дело, гримерша пояснила: — Ты должна выглядеть как прежде, пока работаешь в групповке, иначе будешь слишком похожа на героиню. Да, и накрасься повульгарнее. Это как раз подойдет к твоим безобразно выкрашенным волосам.

Стелла не считала свои волосы безобразными — густые и длинные, до лопаток, они были покрашены в красивый золотистый цвет, причем она всегда следила, чтобы отраставшие у корней светло-русые или, как она простодушно считала, блекло-серые волосы вовремя приводились в порядок… и вот теперь… «Безобразно выкрашенные!» Это же надо?!

— Пошли! — сказала вдруг Ирина и, обращаясь к Эльвире, добавила: — Я прослежу…

Стелла, погруженная в грустные мысли о своих волосах, не заметила, как между женщинами произошел немой диалог:

«А ты не такая высокомерная, безмозглая кукла, какой показалась сначала!»

«Да и ты не такая капризная стерва, какую из себя изображаешь!»

«Здесь иначе не выживешь. Сожрут!»

«Знаю».

— Так без двадцати… — почти приветливо напомнила Эльвира.

— Буду без опоздания, — ответила Ирина и почти с симпатией улыбнулась.

* * *

До начала съемок оставалось еще около двух часов, когда пообедавшие в столовой дома отдыха (столы на шесть персон с белыми скатертями, приборы, как в ресторане, стулья с гнутыми спинками, малиновые ковровые дорожки, зеркала и громадные натюрморты в тяжелых багетах) Ирина и Стелла вернулись вместе с Сиротиными в номер.

Ирина растянулась на кровати, взяв книжку в пестрой обложке, и погрузилась в чтение. Стелла собралась тоже прилечь — в их комнате две кровати, прикрытые атласными покрывалами, стояли рядом, — но Ирина прикрикнула на нее:

— Куда после еды? Делай гимнастику!

Стелла хотела было возмутиться, но Ирина уже совсем другим тоном, с ласковой усмешкой пояснила:

— Я тебе, как старший товарищ, рекомендую: начинай сейчас. Все, что откладывается «на потом», никогда не выполняется. По себе знаю, и не злись, я тебе добра желаю.

Стелла понимала, что ее новая приятельница абсолютно права, но как не хотелось себя мучить после вкусного обеда! Вообще-то обед был самый обыкновенный, но после полуголодного существования последней недели он показался девушке царским. Она вспомнила пустые витрины магазинов, заставленные бесконечными рядами банок с морской капустой (килька в томате, блин! — праздник), причем морская капуста, заполонившая всю Пермь, преследовала Стеллу и в Москве, чахлые бутерброды с засохшим сыром в вокзальных буфетах, пирожки «с котятами» на улице…

Девушка решила немного сжульничать:

— Ир, а что это ты читаешь?

Ирина лениво перевернулась на бок:

— Dragon Lance.

— Что? — ахнула Стелла.

— «Копье драконов». Том второй. «Драконы зимней ночью».

— И ты это прямо так читаешь?

— Читаю.

— Книжку по-английски?!

— По-английски.

— И я хочу, — неожиданно для себя выпалила Стелла.

— Ясно. А еще чего ты хочешь? — В вопросе Ирины не было ни малейшего ехидства. — Только честно.

— Хочу в кино сниматься. В институте учиться — в нормальном. Выглядеть… как… Ну…

— Понятно, — перебила ее Ирина. — Ты хочешь развиться в полноценную личность и при этом приобрести внешний лоск. Для этого нужно много собой заниматься, девочка. Это потребует кошмар-р-рной силы воли и просто… сил. Ты готова?

Стелла проглотила неизвестно откуда взявшийся комок в горле и кивнула.

— Не вижу энтузиазма, — хмыкнула Ирина. — Но… можно попробовать. — Она легко спрыгнула с кровати и провозгласила: — Итак, начинается отделка щенка под капитана!

В этот момент раздался стук в дверь.

— Да? — откликнулась Ирина, и в комнату заглянула Людмила Васильевна; остренький маленький носик делал пожилую женщину похожей на птичку, а светлые букольки, прежде скрытые меховой шляпкой, превращали ее в преждевременно состарившуюся куклу. Так и казалось, что она сейчас моргнет своими несколько выцветшими голубыми глазами и скажет нараспев: «Ма-ма!»

Пожилая женщина улыбнулась светло и открыто:

— Девочки, Вячеслав Григорьевич телевизор хочет включить. Вам не помешает?

— Ну что вы? Ради Бога!

Улыбка Ирины была не менее теплой и доброжелательной, и Стелле на миг показалось, что вновь вернулась та веселая, несколько легкомысленная женщина, которая ехала с ней рядом в автобусе и которая вдруг, по неизвестной ей, Стелле, причине, превратилась здесь в жесткую, напоминающую сжатую пружину мымру… Н-ну, может быть, и не мымру, но с такой Ириной Стелла едва ли решилась бы с самого начала общаться так запросто. Впрочем, девушка смутно осознавала, что взвинченная настороженность ее новой приятельницы к ней не относится… Так же как и к этим Сиротиным, глухому красавцу, Светлане-Ванне и знаменитому актеру, которого они встретили в коридоре.

Когда Людмила Васильевна скрылась за дверью, Стелла, продолжая думать о своем, машинально спросила:

— А почему она так сильно красится?

— Ага, — усмехнулась Ирина, — иногда полезно пообщаться с художником-гримером, по крайней мере, можно сообразить, что много краски — не всегда хорошо.

Стелла смутилась и подумала, что никогда больше не будет накладывать на веки те ярко-синие тени…

— Ну-ну. — Ира явно не собиралась ее вышучивать. — Не обижайся. А Людмила Васильевна… Она явно из театральных. Так что это просто привычка. Сейчас составим план воспитательных работ…

— Ир, а откуда ты английский знаешь? — задала Стелла давно вертевшийся на ее языке вопрос.

— А я, девочка, по специальности — преподаватель аглицкого языка. Педагогический институт кончила в тысяча девятьсот забытом году…

— Как? — Удивление Стеллы было безмерным. Она даже забыла, что перешла с новой приятельницей на «ты». — Но вы же актриса?

— Я?! Да кто тебе такую глупость сказал? Для меня кино — просто легкий заработок.

— А как же?..

— Это длинная история. Когда-нибудь я тебе ее поведаю… — Глаза Ирины затуманились и потемнели. — Ладно, подруга, расскажи-ка мне пока лучше о себе! Все равно времени мало.

И Стелла задумалась. Что рассказывать-то? Про зачуханный северный городишко, в котором она родилась и из которого выезжала только к бабушке на лето в Ташкент, а теперь вот в Пермь — учиться?

Про замученную вечно пьяным отцом и заботами о детях мать, которая и жизни-то, судя по всему, нормальной никогда не видела? Разве что в раннем детстве… Да и то, что за жизнь была после войны?

Про отца, которого она так редко видела трезвым и спокойным, что даже и вспомнить-то об этом могла с трудом?

Про сестру? Да! Ритулька, сестренка милая… Год уже не виделись. И как она там? В чужом городе… Замуж вышла. Хороший ли муж-то? Не как наш папаша?

Слабая улыбка коснулась Стеллиных губ. Она вспомнила, как они с сестрой, которая старше ее, Стеллы, на целых четыре года, однажды решили сделать в квартире ремонт… Отец тогда лежал в больнице, печень у него болела. Чуть ведь не умер… А пить не бросил. Матери ездить к нему было очень далеко, и она сняла у какой-то бабки угол, чтобы иметь возможность ухаживать за ним. Девочек же оставила на попечение подруги-соседки и наезжала раз в два-три дня. Сколько им тогда было? Девять и тринадцать? Или десять и четырнадцать? Не важно. Стелла даже не заметила, как начала вдруг вспоминать вслух… Ирина ее слушала с неподдельным интересом.

— Ну, мы обои ободрали, потолок побелили… Можешь себе представить как… Вся мебель в мелу, мы — и того хуже. Стали клейстер варить да всю кастрюлю и опрокинули, хорошо, хоть не пообжигались. Я реву, а Рита знай повторяет: «Все равно сделаем! Надо мамке хоть какую радость устроить». А тогда как раз каникулы зимние были… Ну, поклеили… Окна открыли сдуру, у нас все и отвалилось. А Рита еще окна и двери водоэмульсионкой по маслу покрасила — жуть что вышло, полосы да клоки серые и все как в пластилине… Мама приехала, чуть в обморок не упала, а Рита ей: «Ничего, мамочка, это мы потренировались, а в следующий раз у нас все хорошо получится!»

— Ты очень любишь свою сестру? — задумчиво спросила Ирина.

— Риту? — почему-то переспросила Стелла и смущенно улыбнулась: — Очень!

* * *

Рита брела куда глаза глядят, просто вперед, без всякой цели. Возвращаться домой ей совершенно не хотелось. Да и зачем туда возвращаться, если там никого нет? Если там нет Сережи? Как он сказал ей: «Это мое дело, где я провожу время! Если тебе скучно, посмотри телевизор. И вообще отстань…» И не пришел домой ночевать.

А она не нашла слов, не сумела объяснить ему, что он поступает с ней жестоко и несправедливо. Как же так можно? Ведь она его жена! Неужели он изменил свое отношение к ней, потому что она беременна? Но ведь еще только четыре месяца… И не видно ничего, и фигура у нее по-прежнему хороша… Только стала более пышной, женственной…

Рита свернула с узкой тихой улочки, названия которой даже не знала, на широкую, ярко освещенную улицу Ленина. Мимо проносились, сверкая фарами и натужно ревя, автомобили, сияли витрины, и в облаках света, окружавших фонари, тихо плавали крупные хлопья снега. Несмотря на сравнительно поздний час, на улице было людно, Риту то и дело толкали, какая-то мощная, как ледокол «Арктика», тетка с сумками пихнула ее и обозвала «дурой слепошарой». Такого ругательства Рита до сих пор не слышала, и оно почему-то показалось ей забавным.

Главное — ни о чем не думать… Но именно это Рите и не удавалось. Она уже не в первый раз пускалась в такую прогулку по малознакомому — она жила здесь меньше полугола — родному городу Сережи. Теперь она бродила одна, а раньше, когда они только приехали, он с удовольствием водил ее повсюду, все показывал и рассказывал: и про школу, где учился, и про авиационный кружок, и про парк, и про каток, и про реку…. Про все…

Только вот к друзьям своим он с Ритой не ходил. После одной истории. Они тогда отправились на день рождения к его приятелю Борису. Это было буквально на следующий день после их приезда, и Сережа даже не позвонил другу, просто накупил вина, взял торт, и они пошли… Поднялись по полутемной лестнице, Сергей позвонил, и дверь немедленно, будто их только и ждали, распахнулась. На пороге стояла симпатичная блондинка и вытирала о фартук мокрые руки:

— Ой! Серый! Когда ты приехал? Борька! Борька! Иди скорей! Смотри, кто к нам заявился! Надо же! Серый, а у нас как раз Татьяна в гостях!

Радостную улыбку с лица Сергея будто смахнули грязной половой тряпкой.

— Лен, познакомься, это моя жена Рита, — напряженно сказал он.

— Проходите…

Рита вскинула голову и вслед за Сережей двинулась в прихожую. Она почувствовала, что вдруг взмокла, но не от июльской жары, не спадавшей даже к вечеру, а от волнения. Что было дальше, она помнила плохо. Урывками. Их посадили за стол, и она сразу же наткнулась на взгляд сухих, лихорадочно горевших глаз девушки, сидевшей напротив. Русоволосая, с длинной косой, в старомодной пестрой шелковой блузке с шарфом-воротником, завязанным на шее бантом, она казалась, несмотря ни на что, очень красивой, и она… Она не спускала с Сергея глаз. Он явно чувствовал себя неуютно, хотя отчаянно острил и упрямо смеялся… Потом Рита вышла в ванную — подкрасить губы и попудрить вспотевшее лицо перед танцами — и услышала чей-то разговор.

— Нехорошо он с Танькой поступил, — это довольно громко сказал кто-то из куривших в кухне парней, и Рита подумала, что скорее всего никто не заметил, как она прошмыгнула в ванную, иначе поостереглись бы высказываться так откровенно.

— Да уж чего хорошего, она-то, дура, ждала, ждала… — отозвался другой.

— А он… Да еще привел сюда эту рыжую. Хватило наглости! А ведь Таньке-то до последнего продолжал писать. Она от него еще в прошлом месяце письмо получила…

Рита поспешно закрыла дверь на задвижку и прислонилась к оклеенной пленкой — под дерево — поверхности. У нее дрожали колени. Почему это она рыжая? И как она выйдет отсюда? Ведь они ее непременно заметят… Но она же не подслушивала! Так получилось! И какое ей дело до этой Тани? Ведь это ее, Риту, любит Сережа! Мало ли что у него раньше было? Но… Кто-то сказал, что он писал этой… Она решительно открыла дверь и двинулась в комнату.

Там уже гремела музыка. Рита остановилась на пороге и увидела Сережу и Татьяну. Они не танцевали, просто стояли обнявшись посреди комнаты, а танцующие пары обтекали их, точно боясь потревожить, и все делали вид, что ничего не происходит…

Кто-то пригласил Риту, и она, тоже делая вид, что ничего не происходит, принялась лихо отплясывать с рыжим длинным Колей, затем с по-девичьи румяным Олегом, потом с широкоплечим и широкоскулым Павлом, но взгляд ее то и дело останавливался то на застывших, точно остекленевших, глазах мужа, то на больных, полных непролитых слез глазах соперницы…

Наверное, тогда и кончилось их такое безмятежное и, как казалось вначале, такое безбрежное счастье, но она этого в тот момент не поняла.

В общем, к Сережиным друзьям они больше не ходили, но его внимание, любовь (да, любовь! Рита могла поклясться в том, что он любил ее), его заботы не давали ей скучать или огорчаться. Единственное, из-за чего она расстраивалась, было отношение к ней матери Сергея — Людмилы Сергеевны. Пожалуй, свекровь не проявляла откровенной неприязни к невестке, но постоянно давала понять, что Рита не права… И одевается чересчур модно, и красится ярко, и держит себя с самоуверенностью, которую не должна демонстрировать молодая женщина, и хозяйка плохая. Рита теперь вполне понимала, почему муж, когда встал вопрос о переезде — кончался его контракт на работе, а возобновлять его Сергей не пожелал, тяжеловато показалось, — с такой радостью рассказывал ее маме, что у них с Ритой будет отдельная квартира… Понимала она и то, что муж, как-то в разговоре ляпнувший: «Папаня от нее давным-давно сбежал! Еще бы, любой бы так сделал!» — говорил чистую правду… Да… Людмила Сергеевна — седовласая, с короткой стрижкой, всегда подтянутая, строго и аккуратно одетая — наводила на Риту ужас, заставляя остро сочувствовать многочисленным подчиненным величественной свекрови.

Она даже втайне обрадовалась, когда Людмила Сергеевна наотрез отказалась взять ее к себе на работу, хотя это было и непонятно, и обидно.

Но Сережа ее еще тогда любил!

Она прекрасно помнила их первую встречу — в клубе на танцах, помнила, как Сережа ухаживал за ней — красиво, необычно, будто принц из сказки, помнила их свадьбу, медовый месяц в Алуште…

И вообще все было хорошо, пока они не переехали сюда. Там, дома, Сергей видел, сколько у нее было поклонников, как она всем нравилась, а как ему завидовали из-за того, что у него такая прекрасная жена! Она всегда была лучшей! И в школе, и в институте… Она привыкла, что все ее любят, что она всем нужна… А здесь? Чужая! Всем чужая и никому не нужная! И главное, теперь не нужная и ему, Сергею… А ребенок? Разве он будет любить ребенка от нелюбимой женщины? Надо решаться. Единственный выход для нее — уехать домой. Мама примет. Поможет и утешит. Ну и что ж, что она останется одна с ребенком? Ей всего двадцать три года. Вся жизнь впереди!

Очередная кобылообразная тетка с сумками толкнула задумавшуюся Риту в плечо, она поскользнулась на тротуаре, вылетела на проезжую часть и упала, больно ударившись поясницей о заботливо расчищенный дворником бортик. Дико завизжали тормоза, прямо перед ней, касаясь ее блестящим бампером, остановились «Жигули». Она медленно, с трудом поднялась, отряхивая со старенькой, купленной ей родителями, еще когда она училась в школе, черной кроличьей шубки снежно-бензиновую грязь, и побрела прочь. Из машины выскочил водитель, русоволосый высокий парень в светлой кожаной куртке, догнал ее в два прыжка и подхватил под локоть.

— Ушиблась? — взволнованно спросил он.

Она только молча покачала головой. Тягучая, постепенно нараставшая боль вкручивалась в ее живот, как штопор, и не давала дышать.

— Да ты бледная какая! Давай я тебя отвезу…

— Отстань, — грубо, глухим от напряжения голосом отрезала она, парень отшатнулся, как от удара, и в недоумении пожал плечами.

Рита услышала, как он пренебрежительно сказал кому-то, садясь в машину:

— Пьяная….

Она добрела до ближайшего дома и оперлась о стену. Боль стала нестерпимой, и она вдруг почувствовала, как по ее ногам заструилось что-то горячее и вязкое.

«Зачем я его так? — с запоздалым сожалением подумала она. — И до дому… Как я теперь до дому доберусь?»

За углом здания, возле которого стояла, Рита разглядела темный уютный дворик и, главное, скамейку, скособочившуюся среди оголенных, сиротливо торчавших в разные стороны кустов.

«Сейчас я чуть-чуть посижу, — подумала она, — и пойду домой…»

Держась за выкрашенную в бледно-желтый цвет стену, она добрела до другого угла и страшно испугалась: как она, лишившись опоры, доберется до скамейки? В Ритином помутившемся сознании царил такой хаос, что она даже не понимала, зачем ей эта скамейка, но твердо знала — там спасение!

Она уже почти дошла, с трудом перебирая ватными ногами, и уже видела полуслепыми от боли глазами ободранное, прежде ярко-зеленое чудовище с причудливо изогнутыми чугунными боковинами, когда сознание покинуло ее. Опускаясь прямо в кучу грязного снега, она упорно продолжала тянуться рукой к скамье, будто не желая смириться с поражением.

* * *

Очнулась Рита в послеоперационной палате. Уже наступил вечер. За темными окнами густела вязкая темнота, лампы дневного освещения под потолком размеренно и раздражающе-нудно гудели, заливая палату мертвящим неоновым светом.

Рита повернула голову и осмотрелась — все восемь кроватей, поставленных в два ряда друг против друга, были заняты. Она лежала на последней кровати, стоявшей возле самой двери, выкрашенной белой краской и застекленной и оттого, видимо, казавшейся такой тревожаще непривычной… Недомашней…

Простынка сбилась во влажный, раздражающий ком, и, как Рита ни старалась, расправить ее не удавалось. Видимо, усилия были причиной тому, что у нее вдруг усилилось кровотечение, и она почувствовала, что пеленка, проложенная у нее между ног, совсем промокла. И тут Рита все вспомнила… Ей захотелось закричать, заплакать в голос, но слез не было. Она повернулась на живот и впилась зубами в подушку…

Две женщины справа от нее, приподнявшись на локтях, вытянув шеи и наклонив друг к другу головы, о чем-то шептались. До Риты долетали лишь отдельные слова:

— Она со шкафа прыгала… Ванны горячие…

— Вот-вот, дуры безмозглые… калечатся… А мы тут месяцами…

— А эта… из общаги… Спицей все расковыряла… Еле спасли…

— Ну ду-у-ура!

Рита поняла, о чем речь, и ее затошнило. Стараясь погасить спазм, она повернулась на бок и заставила себя глубоко дышать, не прислушиваясь больше к разговору соседок. Только сейчас она ощутила резкий, тяжелый, больничный запах — смесь запаха лекарств, боли и страха.

Открылась дверь, и в палату проковыляла нянечка со шваброй и полязгивавшим ведром, в котором плескалась уже не слишком чистая вода; ведро это старуха, похожая на бабу-ягу, грохнула на пол прямо перед Ритиным носом.

И тут Рита наконец заплакала. Но не так, как ей хотелось сначала — с криком и истерикой, а тихо, едкими горячими слезами, умудряясь подавлять даже всхлипывания. Глаза ее вдруг встретились с глазами бабы-яги, и та присела на краешек Ритиной кровати.

— Ну что ты, что, милая? — тихо спросила старуха, и голос ее прозвучал неожиданно ласково и по-домашнему тепло.

— Ребенок… — прошептала Рита, давясь слезами. — У меня больше не будет ребенка…

— Хм, и кто ж тебе это сказал?

— Я знаю, у меня резус отрицательный…

— И-и, милая, — протянула старуха, замахав на нее изборожденными морщинами, задубевшими от работы руками. Точно такими же, какие были у Ритиной бабушки… — И не думай! Мы вон раньше-то без всяких резусов рожали! И ничего. — Она легонько коснулась одеяла, прикрывавшего Ритин живот. — И не плачь, и не горюй! У тебя их там еще цельная деревня — и Ванюшек, и Манюшек… Давай-кось я тебе простынку-то лучше поправлю!

* * *

Прошло несколько дней, и Риту перевели в палату выздоравливающих. Она по-прежнему была мрачна, молчалива и сторонилась своих соседок, наряженных в яркие домашние халатики и проводивших время в непрерывной болтовне. Все они или почти все лежали на сохранении (впрочем, две из них тоже, как и Рита, поправлялись после выкидыша). Серый больничный халат и протертые шлепанцы сорок последнего размера будто отделяли от других обитательниц палаты Риту невидимой, но непреодолимой стеной. Скорее всего она сама воздвигла эту стену, так как совершенно не могла себе представить, что сможет говорить с кем-нибудь из них о своем горе, о разлюбившем ее Сергее так же легко, как сорокалетняя Петровна, похохатывая, рассказывала о своем муже-алкаше… Или брошенка Валентина о своем очередном хахале, из-за которого у нее и случился выкидыш, о потере ребенка эта румяная и дородная женщина, впрочем, не слишком сожалела…

Риту никто не навещал, хотя она в первый же вечер попросила медсестру позвонить Сергею, а когда того не оказалось дома, его матери. С Людмилой Сергеевной медсестра Людочка — эфемерное, рыжеволосое, добродушнейшее создание — пообщалась. Отводя глаза и стараясь не вдаваться в подробности, она сообщила Рите, что свекровь — в курсе.

Рита не стала расспрашивать. Только горько усмехнулась и с прежним мрачным упрямством принялась рассматривать выкрашенную светло-бежевой краской бугристую стену.

Пожалуй, Рита не спятила только потому, что в те дни, когда работала добрая баба-яга Анастасия Савельевна, она как хвостик бродила за старухой следом и слушала ее добродушную воркотню… Порой баба Настя выкраивала свободную минутку и рассказывала Рите истории из своей жизни, в которых обязательно преодолевала все препятствия и… В общем, Рита с удовольствием слушала журчание речи доброй бабы-яги и радовалась, что та не заставляет отвечать… Что с молчуньи взять?

Обида зрела и выкристаллизовывалась в Ритином сердце. Ей, в конце концов, все стало ясно, и она уже планировала, как вернется домой… Что ж, диплом у нее есть. Специальность неплохая. Правда, кому в их городишке может понадобиться специалист по маркетингу?.. Ничего! Что-нибудь придумает. Она ожидала выписки.

* * *

Через несколько дней Риту посетил милиционер.

Молоденький лейтенантик, удобно расположившись в кресле, стоявшем в больничном холле — просторном и уютном, со столиками для игр, сломанным телевизором и ободранным пианино, — предложил Рите сесть и сразу взял быка за рога:

— Будьте добры, сообщите подробности наезда!

Рита удивилась:

— Но никакого наезда не было!

— Как? А мальчик утверждает…

— Если уж на то пошло, то столкнула меня с тротуара крупногабаритная тетка с сумками — она как танк шла… И я очень рада, что никто не пострадал!

— А вы? — возмутился милиционер. — Мы разыскали и машину, и водителя. Директор СП! — Это слово он произнес, как выплюнул. — Можете с него за ущерб…

Рите стало противно.

— Пишите, — зло сказала она. — Никакого наезда не было! Я едва, правда не по своей вине, не стала виновницей ДТП. Можете с меня — за ущерб!

Она резко поднялась и, не оглядываясь, прошла в коридор, ведущий к ее палате. Милиционер недоуменно, пожал плечами, фыркнул и, пробормотав что-то вроде «баба с возу…», покинул помещение.

На следующий день Рите принесли большой букет роз, пакет с бананами и апельсинами и записку:

«Я вам очень благодарен. Если чем-то могу помочь, ради Бога, не стесняйтесь. Мой телефон 38-34-70.

Владислав Стоценко».

Записку она выбросила.

* * *

Рита занималась гимнастикой как одержимая, не слушая предупреждений и выговоров медсестер. Раиса Михайловна — ее лечащий врач — сказала, что выпишет ее через три дня.

«Я должна быть в форме! Я должна быть в форме!» — как заклинание твердила про себя Рита и занималась, занималась до седьмого пота, до темноты в глазах.

Наконец она прилегла на кровать поверх жесткого «кусачего» одеяла и блаженно вытянулась.

Из коридора послышался жалобный писк эфемерного создания — Людочки:

— Куда вы? Туда нельзя! Я вам ее сейчас в холл выведу!

Но дверь уже распахнулась, и в нее величественно вплыла Людмила Сергеевна — как всегда подтянутая, при прическе, надменная и суровая.

«Такую остановишь! — подумала Рита. — Что ж она раньше-то не появилась?»

— Здравствуй, Рита! — подчеркнуто официально обратилась к ней Людмила Сергеевна. Тут взгляд свекрови упал на стеклянные трехлитровые банки с букетами роз (их было уже три!), теснившиеся на Ритиной тумбочке, дверка которой не закрывалась — так много там было фруктов, несмотря на то что Рита постоянно всех угощала — и соседок и персонал. Губы Людмилы Сергеевны презрительно искривились. — Как я и предполагала, ты не теряешь времени даром!

Рита сначала не поняла ее намека, потом, задохнувшись от возмущения, попыталась ответить, но непреклонная свекровь слушать ее не стала.

— Я думаю, тут говорить не о чем! — безапелляционно заявила дама. — Я всегда была против этого брака. Но теперь у Сережи все наладится… Через три дня тебя выписывают; завтра я привезу сюда твои вещи — два чемодана, Сережа все собрал, так что не стоит его беспокоить… И авиабилет. Пришлось понести расходы, но это — лучший выход из создавшегося положения! Ты улетишь домой сразу после выписки из больницы.

Рита усмехнулась, желание объясняться со свекровью у нее пропало, но она все-таки произнесла:

— Вы запретили ему со мной видеться?

— О нет! — В голосе Людмилы Сергеевны прорезались нотки злорадства. — Неужели ты не понимаешь? И у тебя хватает наглости… Ведь выкидыш — результат твоего распутного поведения! И я наконец-то раскрыла сыну глаза! Связаться с такой шлюхой!..

— Что-о? — Глаза Риты округлились. — Моего распутного поведения?..

— И эти вот цветочки, — омерзительно ядовитым тоном продолжала свекровь, — лучшее тому подтверждение! Такие букеты дарят только шлюхам! Больше ты никого из нас не увидишь. Я передам билет твоему лечащему врачу, и… Открою ей глаза! И попрошу оградить нас… А то и милицию привлеку! У меня везде связи! И вообще, мы уже подали на развод!

— Да иди ты!.. — вдруг совершенно спокойно сказала Рита.

— Что? — Людмила Сергеевна замерла с открытым ртом.

— Пошла вон! — лениво бросила Рита и отвернулась. Несмотря на то, что ей удавалось сохранять внешнее спокойствие, ее всю трясло. Ах, она плохая? Ну так получите же! Она такой и будет. Такой, какой всегда считала ее свекровь.

— Хулиганка! Проститутка!

— Немедленно прекратите безобразие! — Людочка — хрупкая и маленькая по сравнению с высокой и дородной Людмилой Сергеевной — стояла перед ней с видом воробья, всерьез собравшегося атаковать ястреба. — Здесь больные, и вы не имеете права нарушать их покой!

Людочка была неподражаема. В ней чувствовалась такая непоколебимая решимость, что разбушевавшаяся матрона сникла и, круто развернувшись на каблуках, бросилась вон.

Рита взглянула на медсестру виновато и растерянно — ведь наверняка и она, как и все вокруг, слышала, что сказала о ней, Рите, ее бывшая (теперь это уже совершенно ясно!) свекровь.

Людочка кивнула ей и, вдруг лукаво улыбнувшись, подмигнула.

— От такой стервы надо бежать на край света! — громко сказала Петровна.

— Да я бы ей все глаза повыцарапала! — вскинулась боевая брошенка Валентина.

— Плюнь ты на нее, Рит! — посоветовала из дальнего угла светленькая пышноволосая Наташа.

Рита приподнялась на кровати и окинула своих соседок взглядом: все смотрели на нее, но никто — с презрением и осуждением, ей сочувствовали, ее понимали, ее жалели.

Она попыталась было что-то сказать, но голос изменил ей, и она громко разрыдалась…

* * *

Рита одевалась в кастелянской. Рядом с ней стояла Людочка и кивала.

— Цветы, конфеты и фрукты — всем раздай… — Рита брезгливо посмотрела на покоробившиеся от пропитавшей их крови черные слаксы и, решительно тряхнув длинными темно-каштановыми волосами, принялась их надевать. — Этой стерве, если завтра придет, ничего не говори!

— Я же завтра выходная.

— Ну женщин предупреди. Впрочем, я прямо сейчас — к Сереже… Что бы ни случилось… Чемоданы сама заберу! Значит, не придет…

— Рит, Рита?.. А если он тебя домой не пустит?

— Он? — усмехнулась Рита и подумала: «А если и правда не пустит?»

Видимо, уловив ее колебания, Людочка вдруг затараторила, спеша и сбиваясь:

— Вот мой адрес! Сейчас запишу. У меня мама хорошая! Она все поймет… Я ей позвоню. Ты приходи… Приходи, слышишь?

Вновь в глазах Риты заблестели слезы, столько хороших, славных людей рядом, почему она не видела их раньше? Почему винила во всем чужой, не принявший ее город? Может быть, она просто ходила не по тем улицам? Или слишком замыкалась в себе, закрываясь, прячась от людей, слепая сначала от счастья, а потом — от горя?..

Рита покачала головой:

— Спасибо, но я сама… Я должна сама с этим справиться. Понимаешь?

Людочка, упрямо сжав губы, засунула клочок какого-то бланка, на котором записала адрес, в карман Ритиной шубы.

Та улыбнулась и поцеловала девушку в разрумянившиеся щеки:

— Я вас никогда не забуду… Да, знаешь, угости обязательно чем-нибудь бабу Настю. И скажи, что я все поняла, я буду бороться. И еще… что я ее очень люблю и… и спасибо ей!

* * *

Рита так спешила, что едва не сбила с ног входившего в дверь больницы молодого человека с цветами и объемистым пакетом в руках, который показался ей почему-то знакомым. Русые волосы, светлая куртка… Ах, да какая разница! Уже почти семь часов, Сережа пришел с работы…

Она помчалась вниз по покрытым льдистым налетом ступеням.

Молодой человек вдруг остановился, круто развернулся и побежал за ней.

— Подождите! Да подождите же! — Русоволосый схватил Риту за рукав.

— В чем дело? — резко спросила она, не сбавляя шагу.

Он рассмеялся:

— Ну вот, теперь я точно знаю — это вы! Маргарита Михайловна Богданова-Разумова.

— Да что вам от меня нужно? — разъярилась Рита.

— Ну вы же моя спасительница! И я теперь — ваш вечный должник!

Она фыркнула, сообразив наконец, кто перед ней:

— Вот уж спасительница! Ведь вы же на меня не наезжали. Подумаешь, правду сказала! Это что, стало теперь такой редкостью, что я могу претендовать на установку бронзового бюста при жизни? Как Герой Советского Союза? Ладно, пока. Я, знаете ли, спешу!

— Вот и хорошо. Давайте я вас подвезу.

Рита наконец улыбнулась. Наверное, если бы она не отказалась от его помощи тогда… Может быть, все обернулось бы иначе?

— На Молодежную! — скомандовала она, устраиваясь на переднем сиденье знакомых белых «Жигулей». — Не затруднит?

— Для вас хоть в Петропавловск-Камчатский! Кстати, — он указал на заднее сиденье, куда положил, садясь в машину, букет и пакет, — там ваши розы и бананы… неужели я не угадал, и вы предпочитаете лилии и ананасы?

— Кактусы и помидоры, — в тон ему отозвалась Рита, и он с притворным восхищением воскликнул:

— О-о! У вас потрясающий вкус!

Рита чувствовала, что нравится симпатичному русоволосому парню, и это не было ей неприятно. Она уже отвыкла от милого легкого флирта, ни к чему не обязывающего и именно потому столь волнующего. Полгода прожила она в этом городе, как добровольная затворница… И что же будет теперь? Нет, по крайней мере, в одном ей повезло — не придется искать дорогу, ведь больница расположена в совершенно незнакомом ей районе. Очень кстати приехал этот парень! Ох, черт, как же его зовут?

* * *

По мере того как машина Влада приближалась к ее дому, Рита мрачнела. Парень, видимо почувствовав ее настроение, замолчал.

— Спасибо, — сказала она, когда машина остановилась у ее подъезда.

— Я подожду вас.

— Не стоит.

— Жаль, я хотел пригласить вас куда-нибудь… Возьмите, пожалуйста, цветы и фрукты…

— Дома меня ждет муж, боюсь, ему это не понравится!

Влад улыбнулся:

— Ну что ж, в следующий раз будут кактусы и помидоры… Тогда он, может быть, не станет возражать?

— Следующего раза не будет! — отрезала Рита.

— Послушайте, я же не собираюсь ухаживать за вами! Мне просто хочется вас отблагодарить… И вообще, вы мне очень симпатичны! Разве в этом есть что-нибудь плохое? Познакомьте меня с вашим мужем… Может быть, я смогу быть ему чем-нибудь полезен? Знаете, никак не прощу себе, что уехал тогда, оставив вас на улице…

— Да отстаньте же вы от меня! — крикнула Рита, давясь злыми слезами. Она выскочила из машины и захлопнула дверь.

Он вышел следом:

— Рита! Рита! Что с вами? У вас неприятности? Чем я…

— Ничем!

Хлопнула дверь подъезда, и Рита скрылась. Влад постоял возле машины, глядя на окна дома и пытаясь угадать, за каким из них может сейчас промелькнуть Ритин силуэт. Он достал сигарету, мысленно оправдывая свое дурацкое нежелание уезжать — у нее явно какие-то неприятности… А он решил отплатить ей добром за добро! Ведь мент наверняка рассчитывал с ее помощью раскрутить его на кругленькую сумму! Да лучше он, Влад, добровольно поможет девушке. Сигарета быстро истлела на холодном, хлестком ветру.

Влад сел в машину, завел мотор и заглушил его… Что-то мешало ему уехать. Он включил радио: «Батька Махно смотрит в окно… На дворе темным-темно!»

Владислав усмехнулся — вот уж не в бровь, а в глаз! Пусть допоют бравые парни, и… он уедет.

* * *

Дверь ей открыл Сережа. Она не захотела воспользоваться ключом, лежавшим в кармане ее шубки. Первое, что бросилось ей в глаза, — были два дорожных чемодана, ее собственные, которые сиротливо стояли в углу просторной прихожей. Сергей, онемев, смотрел на нее, будто увидел привидение.

— Можно войти? — кривя губы в фальшивой улыбке, спросила Рита.

— Да-а… То есть… — В руках Сергей держал электрическую лампочку.

— Так да или нет?

— Я… А мама у тебя не была?

Вдруг из ванной послышался женский голос:

— С кем это ты там, Сереженька? Людмила Сергеевна пришла? Ах, как я рада! Вы были абсолютно правы, Людмила Сергеевна! Ох и запустила она тут все! Третий день скребу, мою, чищу! Нет, у нее точно руки не из того места растут! — В прихожей появилась хихикавшая, лучившаяся счастьем Татьяна, волосы ее скрывала простенькая косынка, на которой, будто в подтверждение ее слов, повис клочок паутины…

Рита вскинула голову:

— Будь добр, подай мне чемоданы!

Сергей замялся, а с лица Татьяны медленно сползло выражение счастья. Она покраснела, потом побледнела:

— Почему вы сюда пришли? Что вам здесь нужно? Людмила Сергеевна…

— Да иди ты со своей Людмилой Сергеевной! — оборвала Рита счастливую (в этом уже не было никаких сомнений!) соперницу. — Сергей, подай мне чемоданы!

— Я… Ты… Может быть, мы поговорим? Обсудим?..

— А что тут обсуждать? — Рита хрипло засмеялась и перехватила чемоданы из рук мужа. — Документы где?

— В коричневом, в целлофановом пакете. Там же и билет на самолет… На послепослезавтра… Вылет в девятнадцать пятьдесят, — бормотал, пряча глаза, Сергей. — Я сегодня достал. Мама просила…

— Передай мамаше мою искреннюю благодарность! Чтоб она сдохла!

Татьяна ахнула и прикрыла ладонями щеки.

— Но, Рита… — Сергей так ничего больше и не сказал.

Маргарита взглянула на электрическую лампочку, которую он положил на столик с зеркалом, прежде чем подать ей чемоданы. Неожиданно для себя она залихватски присвистнула и, поворачиваясь к открытой двери, запела:

— Толстый Леха в коридоре лампочку крутил! Маня охнула от горя и лишилась сил…

Не желая, чтобы эти двое видели ее слезы, она стремительно, насколько ей позволили тяжелые чемоданы, спустилась по лестнице вниз, выбежала на улицу, абсолютно не понимая, куда сейчас пойдет, и увидела белые «Жигули»…

Влад молча принял у нее из рук чемоданы, сложил их в багажник и спросил:

— Ну а теперь куда?

— В аэропорт! Я буду два дня жить там! В каком-нибудь пустом ангаре или под лестницей… как крыса… — Рита плакала и смеялась одновременно.

— Так, жилье — не проблема. А теперь, может быть, расскажешь, что с тобой случилось? — Влад говорил спокойно, очень спокойно, и Рита на миг подумала, что он ей поможет… Но принять помощь от незнакомого человека? Или?.. Она ему нравится. Это ясно… А если не уезжать? Действительно стать «непотребной девкой», как ее называла нежно и пламенно любимая свекровь? Город небольшой — до них сплетни дойдут немедленно… А ты, Рита? Ты сама сможешь учинить над собой такое?

— А-а… — Она вдруг завыла тихо и протяжно.

— Ну не надо… Все уладится… — уговаривал ее перепуганный Влад, медленно ведя машину сквозь темноту промозглой ночи. Его просто потрясло выражение горя и… безумия, застывшее на ее тонком, красивом лице. — Я тебе помогу!

Вдруг Рита дернулась, точно ее ударило током, и запела, путая слова, дурацкую песенку про Маню, которую «взяли на кармане» и которая, отведя подозрения от своего друга, десять лет отсидела в тюрьме… А потом — «толстый Леха в коридоре лампочку крутил», и была там какая-то рыжая корова… И «Маня охнула от горя»… Почему Маня? Рита! Рита! Рита!!!

— Прекрати истерику! — резко сказал Влад, останавливая машину. — Мы приехали.

Рита подняла на него полные муки глаза, как-то дико улыбнулась и сказала:

— Хочу, чтоб сегодня был Новый год!

* * *

Стелла с нетерпением ждала начала съемок. Уже вернулась от Эльвиры Ирина, ее волосы были уложены в замысловатую высокую прическу. Казалось, женщину это раздражало, но она молчала. Время шло. Стоявшая у двери в номер Стелла прислушивалась к звукам шагов, голосам, грохоту, раздававшимся из коридора. В половине четвертого Стелла занервничала, в четыре перепугалась: а вдруг все отменили? И, когда в начале пятого Светлана Ивановна вызвала их на съемочную площадку, просто вся задрожала. Разместившиеся на стульях в коридоре возле замечательного зала с колоннами актеры вяло переговаривались. Ни Огульникова, ни Радкевича еще не было.

Ира со скукой огляделась по сторонам, присела на свободный стул и открыла свою книжку. В зале суетились какие-то люди, укрепляя на стенах черный синтетический бархат. Кто-то возил по проложенным прямо по полу рельсам тележку с кинокамерой. Что-то объяснял высокому худощавому мужчине в очках режиссер, размахивая руками и время от времени указывая пальцем в потолок. Высокий лениво кивал. Переговаривались люди, перетаскивая с места на место софиты. Стелла обратила внимание на девушку с какой-то аппаратурой, стоявшую в стороне от всех и что-то сосредоточенно проверявшую, копаясь в ящиках и ящичках. В одной руке у нее был небольшой микрофон.

— Раз, раз, раз… — тихо говорила девушка. Наконец, явно разозлившись, она щелкнула пальцами по серебристой оплетке микрофона и беспомощно оглянулась по сторонам: — Михаил Георгиевич! Не работает! Неужели нельзя достать нормальную аппаратуру?.. Все устарело на тысячу лет и давным-давно сломалось.

— Обратитесь к директору, Юля! — буркнул режиссер, спеша удалиться на безопасное расстояние от девушки. — В конце концов, должен же тут кто-то работать, кроме меня?!

— А, черт! — Юля покраснела, хлопнула себя рукой по карману, оглянулась и решительно двинулась к Стелле, которая встала со своего стула, держа в руке сигарету. Ей хотелось курить, но где это можно сделать, она не знала. Отвлекать Ирину от чтения ей было неловко. — Девушка, — обратилась к ней Юля, — сигаретки не найдется?

— Найдется, а где здесь курят?

Юля усмехнулась:

— Везде, где стоят грязные консервные банки, набитые окурками.

Ира, будто только и ждала этого заявления, закрыла книгу и встала:

— Пошли, красавицы?

Они направились к боковой, тоже мраморной, но более узкой лестнице, расположенной в конце коридора. На подоконнике площадки их и правда дожидалась грязная консервная банка.

— Ох и получат они у меня фонограмму! — простонала Юля, сделав глубокую затяжку.

— А… А как же тогда люди кино смотреть будут? — ужаснулась Стелла, которая на своем опыте отлично знала, как тяжело смотреть фильм, если звук плохой.

Юля выпучила глаза и поинтересовалась почему-то у Ирины:

— Новенькая?

Та кивнула.

— A-а… Понятно. Это черновая фонограмма. Озвучивать фильм будут уже после того, как смонтируют. И без меня! Но когда черновая — из рук вон, работать очень тяжело…

Стелла виновато улыбнулась:

— Я просто об этом как-то не подумала… А вообще-то я про озвучание слышала.

— Вот и хорошо. — Похожая на симпатичного, но хулиганистого мальчишку, невысокая, коротко постриженная Юля, которой на вид было года двадцать два — двадцать три, разговаривала со Стеллой покровительственно, как с ребенком, но доброжелательно. Однако Стелле это не понравилось, она слегка надулась и замолчала. Юля же продолжала возмущаться: — Нет, ну что я могу сделать на такой аппаратуре? Каша! Натуральная каша, а не звук! Голоса…

— Крики какаду в городском саду, — тихо сказала Ира.

— Что?

— Именно это у тебя и получится.

— Вот-вот! — Юля засмеялась, точно радуясь, что ей хоть кто-то посочувствовал, погасила сигарету и сказала: — Вы, девчонки, вечером в гости ко мне приходите! Я в номере 234 живу. — Приветливо махнув приятельницам рукой, она убежала, а Ирина, пожав плечами, заметила:

— И эта меня к малолеткам причислила.

Стелла недоуменно на нее посмотрела:

— Я бы на твоем месте радовалась!

— А я и радуюсь, — ответила Ира, но радости в ее голосе не было. — Знаешь, подруга, поверь Шекспиру — уж лучше быть, чем слыть…

И тут раздался истерический крик Светланы Ивановны:

— Групповка! На площадку!

Было уже около шести…

* * *

Все оказалось не так здорово, как Стелла себе представляла. Сначала их, предложив снять обувь, расставили по местам, небольшими группами. Пол был застелен дорогим черным бархатом, таким же, как и тот, что закрывал стены.

Стелла наконец-то увидела Полину Загурскую, дублершей которой ей предстояло стать, правда, ее поставили в самый дальний от главной героини угол, а рядом с Полиной оставили Ирину, которая внешне, пожалуй, была полной ее противоположностью. Возможно, именно поэтому нежное кукольное лицо героини казалось особенно привлекательным — на фоне смуглой темноволосой Ирины, черты лица которой можно было счесть даже излишне резкими, Полина казалась нежным цветком, выросшим рядом с колючей елкой.

Больше всего Стеллу поразило то, что по дальним углам обширного зала стояли группки актеров, которых она раньше не видела. Какие-то простоватые на вид, хихикавшие девицы, мужчины (одного она точно запомнила!), перетаскивавшие софиты… Вечером Ирина объяснила ей, что это местные горничные и буфетчицы — их привлекли для участия в массовке, чтобы не возить из Москвы «стадо» актеров — дорого, да и заплатить местным можно по самым низким расценкам — за счастье почтут в кино сняться… Стелла огорчилась — ведь она оказалась практически рядом с ними: ее поставили возле лысого Новикова, который беспрестанно скалил желтые лошадиные зубы, среди которых поблескивали и железные.

Еще она заметила невысокую хрупкую женщину, ярко-рыжую (сквозь ее тщательно уложенные волосы проглядывала бледная кожа, так мало их оставалось), в золотистом, яростно блестевшем платье. Она стояла в нескольких шагах от Полины, Ирины и красавца Романова, рядом с Радкевичем и о чем-то оживленно с ним беседовала. Ее тонкогубый, ярко накрашенный рот нервно кривился, когда она улыбалась… «Маньячка!» — догадалась Стелла, и ей стало приятно, что ее новая приятельница так четко определила — именно эта женщина просто создана для такой роли. Стелла как зачарованная следила за руками Маньячки, длинные тонкие пальцы которой находились в непрерывном движении. В этом было что-то неприятное… Девушка отвела глаза, поймала ободряющий взгляд Ирины и благодарно улыбнулась ей в ответ.

Эльвира и Аня проходили между актерами, поправляя кому прическу, кому грим. Впрочем, только у тех, кто стоял впереди. До Стеллы они не дошли.

Мужчины, скрывая под напускным пренебрежением к «мелочам жизни» неловкость, продолжали шутить насчет того, что в этом зале целые, без дырок носки, наверное, только у режиссера, да и то потому, что ему разуваться не надо!

Михаил Георгиевич восхитил Стеллу, заявив, что и у него носки рваные: что поделаешь? — дефицит! Но разуваться не стал. Врал, видно. Однако все развеселились.

Режиссер объяснил задачу: все делают руками движения, будто летят, и всячески изображают балдеж. Сначала снимают всех. Потом каждая группа будет «улетать» отдельно от остальных. Затем все возвращаются четко на свои места, выставляют на прежние следы туфли, обуваются и «летят» дальше.

И съемка началась. Сначала казалось, что все не так уж и сложно, но через три часа «полетов» у Стеллы уже кружилась голова и невыносимо болели уставшие руки.

Около девяти объявили перерыв. Почти все разошлись, и только групповка осталась — была ли это блажь Светланы Ивановны или и вправду так положено, Стелла не знала, да и не задумывалась — слишком устала. Примостившись в кресле режиссера, как была без туфель, девушка принялась высматривать Ирину, которая, освободившись одна из первых, долго не уходила, будто не хотела оставлять свою протеже без моральной поддержки. За это Стелла была ей жутко благодарна, но вот теперь она куда-то исчезла…

На подлокотник кресла кто-то грузно опустился, запахло кофе и хорошим коньяком, и Стелла вздрогнула, сообразив, что заняла место режиссера. Собираясь встать и извиниться, она подняла глаза… Рядом с ней сидел знаменитый Огульников и с любопытством ее разглядывал.

Ей вдруг страшно захотелось есть, и она неожиданно для себя разозлилась.

— Какие мы симпатичные, — промурлыкал герой-любовник. — Ей-богу, девушка, мне ваше лицо знакомо… Интересно откуда?

Стелла и сама не поняла, как это случилось. Будто сумасшедший бесенок, которому взбрело на ум пошутить, вселился в нее и спровоцировал на откровенное хулиганство.

Она томно взглянула на Огульникова, хлопнула длинными ресницами и, нарочито имитируя деревенский выговор, выдала:

— Ой, да ладно! Меня тута все знают! А вот ваше-то лицо… откудова мне знакомо? Ума не приложу!

Огульникова будто окатили холодной водой, он вскочил, прошипел что-то сквозь зубы и гордо удалился. По рядам актеров пробежал приглушенный смешок.

Стелла сама испугалась своего нахальства и сидела замерев, точно не решаясь встать.

Возвратились осветители, пришли Эля с Аней, а Стелла все сидела.

Вдруг к ней подошел оператор — тот самый высокий худощавый мужчина в очках, с которым так долго говорил режиссер, и протянул ей руку:

— Меня зовут Егор.

— Стелла…

— Очень приятно. — Не добавив больше ни слова, он ушел к своей камере, а из темноты коридора вынырнула Ирина с чашкой и парой печеньиц в руке:

— На, перекуси. Все равно больше ничего нет…

Горячий чай пошел Стелле на пользу, она как будто очнулась.

— Однако ты буйная девушка. Тебя без присмотра лучше не оставлять, — со странной интонацией произнесла Ирина.

— А что? Что я сделала?

Ирина пожала плечами:

— За пять минут приобрела опасного врага и не очень надежного союзника…

— Союзника? Это Егора? Но его же тут не было, когда я…

— Подруга, через пятнадцать минут вся съемочная группа будет знать, как ты наплевала в женолюбивую душу нашего красавца! И многие женщины получат повод позлорадствовать…

* * *

Съемки закончились в двенадцатом часу. Стелла так устала, что у нее не было сил идти к Лене Петровой — сдавать свое зеленое шуршащее платье. Ирина ее успокоила, сказав, что Лена наверняка уже спит, и, порывшись в одном из своих необъятных чемоданов, выдала девушке черное сатиновое короткое кимоно с вышитым на спине драконом.

— Можешь не возвращать, — буркнула Ирина. Потом, видимо решив, что девушка может обидеться, гораздо более мягко сказала: — То есть я тебе его дарю… Оно, конечно, не новое, но стираное.

— Спасибо…

— Пошли к Сиротиным чай пить. Они приглашали.

— А спать?

— Какие мелочи! — ухмыльнулась Ирина.

Едва они расселись у стола, на котором стояли четыре большие кружки, в одной из которых булькал кипятильник, пачка чаю — грузинского, с «бревнами», коробка с рафинадом, рядом возлежал подсохший батон, при виде которого Стелла воспрянула духом, как раздался стук в дверь.

Сидевшая с краю Ирина, которая успела облачиться в длинный шелковый темно-синий с пышными красными розами по подолу халат, встала и открыла дверь.

Комнату освещал только небольшой торшерчик, свет от которого падал лишь на стол, и пришелец, видимо, не разглядел толком ни Ирину, ни остальных присутствовавших.

В коридоре стоял высоченный плотный мужик с немыслимо красной рожей.

Стелла вспомнила предупреждение Лены Петровой и перепугалась за судьбу цветных паласов, устилавших полы в обеих комнатах номера.

— Д-двушку д-дай? — неуверенно произнося слова, промычал краснорожий.

— Нет у меня двушки! — грубо ответила Ирина и попыталась закрыть дверь.

— Че-его х-хамишь? Я тут знаешь кто? А? Я д-ди-ректор!

— Знаю. Но все равно не дам. Идите-ка проспитесь…

— Н-ну, ты у меня… — Господин директор с неожиданным для его комплекции и состояния проворством шагнул вперед, отодвигая Ирину, и щелкнул выключателем. Свет залил комнату. Стелла зажмурилась. — А-а… Это тут та душечка-пампушечка, которая нахамила Дрюне? А он мне друг! Но я тебя не осуждаю… Я бы сам ему хотел по морде дать… Иногда… Хм, и правда душечка-пампушечка. У-тю-тю! — Он, по-обезьяньи вытянув губы, двинулся к похолодевшей Стелле.

Оторвавшись от стены, на которую опирался, он потерял равновесие и едва не упал. Видимо, хмель совсем одолел его — справившись с непослушными ногами, он точно забыл про Стеллу и тупо уставился на Ирину:

— Интересно, ч-что ты у меня в номере делаешь?

— Я не у вас в номере, но сейчас вас туда отведу… — ласково, прямо-таки нежно пропела Ирина.

— Д-да? Ну веди… — милостиво согласился директор.

Ирина, поддерживая, вывела его в коридор, и… через мгновение раздался вопль краснорожего:

— Эй, эй, ты что?!

Послышался грохот падения.

Запыхавшаяся Ирина, задыхаясь от смеха, ворвалась в номер.

— Ты что? — округлив глаза, спросила Стелла.

— Я… Я… Я его покружила и отпустила… — еле выговорила Ирина. — Он теперь там лежит… У соседнего номера.

* * *

Стелла проснулась от крика. В соседней комнате шло бабье «совещание».

— А я и не претендую на две смены! Либо полторы, либо пишите ночную! — Ирина говорила на повышенных тонах, а Светлана Ивановна слабо оборонялась.

— Вы работали с шести до половины одиннадцатого!

— С трех до половины двенадцатого! — Это уже была Людмила Васильевна, не менее возбужденная, чем Ира и Светлана Ивановна.

— До двадцати минут!

— Ага! — возликовала Ирина. — Сами сказали! Кстати, смена действительно назначена была с трех, а остальное нас не волнует.

— Директор не подпишет! — не сдавалась Светлана Ивановна.

— Это мое дело, — рассмеялась Ира. — И вообще, Свет, давай я тебя избавлю от забот о ведомостях по групповке, как на «Сделано в СССР», а?

— Не подпишет…

Стелла поняла, что Светлана Ивановна уже сдалась, и встала. Сегодня, если верить расписанию, их ожидала «дорожка» и «банкет».

— Ира, я с тобой пойду! — вырвалось у нее неожиданно. Потом, объясняя для себя свой поступок, она поняла, что просто испугалась за Ирину — в конце концов, она, Стелла, тоже была участницей вчерашней хулиганской проделки, учиненной над краснорожим директором.

Они долго блуждали по дому отдыха, разыскивая Владимира Борисовича Братченко, причем Ирина ужасно злилась, повторяя:

— Такая туша — и потерялась!

Они прошли мимо двери в бильярдную, из-за которой донеслось магическое для Стеллы слово: «Мотор!»

Ирина поймала приятельницу за руку:

— Не лезь! Там работают каскадеры, изображающие охранников.

— Ну и что?

— Они получают гораздо больше нас.

— Не понимаю.

— Жаль, что приходится объяснять на ходу. Здесь ни до кого никому нет дела. Мы — человеческий материал, а не люди… Знаешь, мне очень хотелось бы развенчать для тебя твой дурацкий идеал — кино. Но я думаю, ты — девочка умная, сама все постепенно поймешь! Только не суйся не на свой уровень — вляпаешься в историю. Вот и все, что я могу тебе сказать. Помни о том, что здесь субординация почище, чем в армии, а мы — оловянные солдатики! Не лезь к прапорам, а уж к генералам…

— Это ты про Огульникова?

— Вшивый он генерал. Но пожалуй, и про него. Знаешь, если бы мне представилась возможность, я бы тоже с удовольствием посадила его в лужу. Но я его ровесница, а он все больше — по молоденьким… В общем, бодливой корове…

Ирина замолчала. Прямо перед ее носом как из-под земли вырос бравый Братченко. Он слегка пошатывался.

— Ах, — всплеснула руками Ира. — Мне вас правильно описали! Вы конечно же наш директор… Другого такого представительного мужчины в этой группе просто нет!

— Угу, — мрачно отозвался похмельный директор.

— Подпишите, пожалуйста! — Ира, сладко улыбаясь, преданно заглядывала краснорожему в глаза.

Стелла негодовала и… боялась.

Директор достал ручку и не глядя подмахнул ведомость.

— Душечка-помпушечка… — задумчиво произнес он, переводя взгляд на девушку. — Синий халат с розами… Ты что делаешь в моем номере? — Он ошалело покрутил головой. — М-мы вчера?..

— Как я была рада с вами познакомиться! — щебетала Ирина, увлекая Стеллу за собой прочь от многострадального директора.

— Опять приснилось… — грустно сказал он, когда подружки скрылись из виду. — Но как живо, черт возьми!

* * *

«Дорожка»… Если бы Стелла знала, что их ждет, право, она выбрала бы что-нибудь потеплее, чем полупрозрачное бирюзовое платье, с рукавами до локтя, которое предложила ей Лена Петрова. Тридцать — тридцать пять метров по снегу в двадцатипятиградусный мороз — за угол барской усадьбы с криками:

— Наш доктор жив! Он жив! Какое счастье!

Счастье?! Может, проще было бы его похоронить?

После третьего дубля Стелла так замерзла, что вообще перестала соображать. Даже когда Ирина сказала ей, что она права и роль Доктора исполняет известный бард Сергей Костров, ее это не взволновало. Черт бы с ним! И автографа ей не надо!

Нет, автограф конечно же получить хотелось, да и Ира объяснила, что бард — нормальный мужик, без дурацкого гонора и придури, но он все время оказывался рядом с Огульниковым, а уж к обфырканному ей «генералу» Стелле вовсе не хотелось подходить.

Ирина плакала злыми слезами, сидя, подобрав ноги, в кресле в вестибюле дома отдыха. Укутав ее замерзшие и покрасневшие коленки — она была в мини-юбке — собачьей шубой, перед ней, согнувшись, стоял симпатичный парень лет двадцати и, растирая ее ступни, уговаривал:

— Ну, Ирочка, ну, мамулька, все пустяки! Отработаем, я тебя полечу — у меня такой коньячок припрятан!

— Нет, Слав, какие суки! Я больше не могу! Уеду! Гори они огнем. У меня вообще хронический цистит! Не могу больше!

Появилась конопатенькая Таня Егорова — помреж с хлопушкой.

— Там Михаил орет. Пошли!

— A-а! Мать твою! — вскакивая, завопила Ирина. Она явно вышла из себя. — Делают что хотят! Да, Слав, познакомься — это Стелла.

— Угу.

Они опять побежали с крыльца, как и задумал режиссер, первыми: Стелла (слава Богу, в собственных сапогах), Ирина (в летних белых туфлях) и Людмила Васильевна (в босоножках!), но на сей раз — видимо, народ посоветовался с оператором — им под ноги полетели: Славикова собачья шуба, енотовая — Романова, дубленка лысого Новикова, затрепанное пальто Вячеслава Григорьевича, кожаное на подстежке — Радкевича. Стелла чуть не разревелась.

И они добежали! Правда, последние метры, проваливаясь по щиколотки в снег, но это были последние метры! И пали на шею Кострову, едва не сбив его — невысокого, но плотного — с ног. Вслед за ними мчались Радкевич, Сиротин, Романов и Новиков. Вдруг раздался раздирающий душу свист, и с криком: «Любимый доктор жив!» — в соседний сугроб впаялась головой пролетевшая по подвеске Извекова — Маньячка. Взметнулись и опали, как купол парашюта, полы ярко-синего халата, отделанного страусовыми перьями. По задумке режиссера, несчастная женщина от счастья воспарила, но парение завершилось истошным визгом — под халатом на Алле Владимировне было только нижнее белье, трусики и бюстгальтер, и, когда ее обнаженный живот вошел в соприкосновение со снегом, она не выдержала.

Совсем заиндевевшая Стелла лишилась дара речи. Она не слышала, как оператор Егор сказал режиссеру:

— Посмотри, как девчонка в образ вошла — слезы на глазах!

А режиссер не слышал оператора.

— Перелет! — зло сказал он и в сердцах швырнул себе под ноги недокуренную сигарету.

* * *

— Вячеслав Григорьевич! Когда Стелке пора будет говорить, пните ее ногой под столом! «Передайте мне соль, пожалуйста!» Запомнила?

— Да, — кивнула Стелла. Ей было несколько обидно, что первая ее роль столь незначительна. Что-то вроде «кушать подано»…

Впрочем, Ирина должна была попросить перцу. Наверное, не стоит обращать внимания на такие мелочи?

Ведь мы снимаемся в кино! За последние два дня этот припев несколько поблек для Стеллы. Так ли уж это здорово — сниматься в кино? Из-за врожденного упрямства девушка отгоняла эту мысль, но та возвращалась и все более тревожила…

Сапоги некрасиво топорщили штанины белого брючного костюма, который Стелла ужасно боялась запачкать за столом. Тапочки, предложенные ей Ирой, на нее не налезли, и пришлось утешаться тем, что ног ее никто не увидит. Да и опасения насчет костюма оказались напрасны. Еда была только за столом, где сидели Огульников, Костров и Загурская. Прокравшийся в клинику обманным путем Огульников «клеил» наивную героиню, старательно ее угощая, а Доктор — Костров ревновал и страдал. Наверное, еды жалел? Перед остальными же на шикарных тарелках лежали журналы «Бурда», раскрытые на изображениях вкусных заморских блюд.

— Правильно, — заявила Ирина. — Мы же психи! Чего нас кормить?

Сначала сцена не шла — журнальчики несколько пришибли актеров, но Радкевич задал тон, бодро тыча вилкой в цветную фотографию жареного гуся, Извекова подыграла, и все, оттаяв, то бишь «разогревшись», откликнулись.

Покрикивая на катавших по рельсам тележку помощников, оператор ловил интересные кадры. Вот лысый Новиков сверкнул железным зубом, кусая пустую вилку, вот Вячеслав Григорьевич, лукаво улыбаясь, протянул Стелле тарелку с журналом, вот Ирина смахнула с блузки непролитые из пустого бокала капли вина…

* * *

— Товарищи! — Ирина подчеркнуто делала ударение на последнем «и». — Товарищи! Если так и дальше пойдет, мы неплохо заработаем! Опять полторы смены!

Вячеслав Григорьевич улыбнулся и достал из потрепанной авоськи батон:

— Давайте чай пить, девочки.

— Ой, Стелка, опять мы с тобой про еду забыли! — вспыхнула Ира.

— Не ты ли мне сказала, что я теперь после шести не ем?..

— Ноги протянешь при таком расписании! На время съемок выдаю тебе индульгенцию.

Ирина приняла из рук Людмилы Васильевны чашки с водой и сунула в одну из них кипятильник.

Стелла замотала головой и отправилась в другую комнату — делать гимнастику.

— Молодец! — сказала ей вслед Ирина. — Но чаю выпьешь!

— Без сахара!

Ирина и Людмила Васильевна переглянулись.

— Характер! — со значением произнесла, покачав головой, пожилая актриса. — Я, знаете ли, Ирочка, после родов очень располнела… Ну, мне на приемных экзаменах в театральный один педагог и сказал: «Куда вам в актрисы? Толстая травести… Фуй!» А я, голубушка, после этого без всякого образования по всем провинциальным театрам лет пятнадцать инженю играла! Будто ему назло. За два месяца похудела, и с тех пор форму держу.

Ирине трудно было представить себе располневшую Людмилу Васильевну, которую вполне можно было назвать постаревшей Дюймовочкой. Вячеслав Григорьевич смотрел на жену как на любимого ребенка, его улыбка светилась теплом и нежностью…

А Людмила Васильевна продолжала:

— Мы ведь всю жизнь на театре… Сначала в Иванове, а потом… потом, когда Петенька умер… Мы уж за город свой и не держались. Наоборот, куда бы подальше… Съездили в Москву — на биржу… Ой, какая я тогда была хорошенькая да молоденькая! Ну и Вячеслав Григорьевич — представительный такой… Мы нарасхват были! Вот… И взяли нас в Новосибирский театр драмы. Мы еще с Борисом Козинецким играли. Он уж тогда расконвоированным был, а до того его прямо из лагеря на спектакли привозили! Много их там таких было. Мы-то хоть и молодые были, а понимали, с какими мастерами довелось поработать… Ну… Почти никто из них после смерти Сталина домой не поехал. Привыкли. Там доживать остались… Какие люди… Какие! Ах, слов нет! — Актриса всплеснула худенькими иссохшими руками.

— А что такое биржа? — спросила появившаяся Стелла, садясь за стол.

— Ах, биржа! — Глаза Людмилы Васильевны заблестели. — Это было чудесно! Она потом в саду Баумана располагалась. Такие, деточка, стенды со списками… Где какие вакансии… Вот… И режиссеры разных театров сидят за столиками — актеров выбирают. Пройдешься перед ними павой! Плечами поведешь… Ах, да что говорить! И все друг друга знают! И любят! — Она вдруг хмыкнула. — По-актерски… Идет тебе кто-нибудь навстречу, руки раскинет: «Ах, Людочка-душка! Все хорошеешь!» С наигрышем, красиво, а ты на шею бросаешься: «Как я рада! Ты где?.. Что?.. Как? В Куйбышеве? А я в Пензу…»

— Провинция… Молодость… — задумчиво сказал Вячеслав Григорьевич. — Чего только не было! Помнишь, Людмила, гастроли в Ростове? — Он оживился, будто помолодел. — У меня, девочки, один пиджак был и штучные брюки… Ну, его в гостинице и украли, а мне — на сцену! Директор мне свой пиджак дал, я в него, как в попону, завернуться мог, и рукава — до колен… Ну, отыграл. Весь спектакль умирал от смеха, представляя, как со стороны выгляжу! А зрители — ничего! Тогда благодарная публика была…

Они проговорили за полночь. Директор их, к счастью, не потревожил. Стелла раздевалась, укладываясь спать, и шепотом говорила уже укрывшейся одеялом, упорно хранившей молчание Ирине:

— Как интересно! Такая жизнь… Слушай, а как удивительно… ну, что актеров под конвоем на спектакли водили! Неужели такое было?

— И не такое случалось… — вдруг жестко проговорила Ирина, — но со мной об этом лучше не говорить. Моя бабушка была следователем НКВД.

— Что? — не поверила своим ушам Стелла. — Что?

— Моя бабушка была следователем НКВД, — повторила Ирина и демонстративно отвернулась.

* * *

Когда Стелла открыла глаза, Ирина и Лена Петрова что-то увлеченно обсуждали, сидя за письменным столом. Перед Ириной лежала стопка листов, она что-то быстро рисовала.

— Никаких проблем! Маньячка обозначена халатом со страусами — ваяй то же самое, но белое, полупрозрачное. Для персонажей… Ну прикинь: кто-то может мечтать о генеральских эполетах… Или вот бабочка… Годится для любой пациентки… — Ирина говорила убежденно, и Лена, видимо, была с ней согласна.

Стелла выпрыгнула из кровати:

— Можно?

Ирина протянула ей эскизы.

Под изображением куколки в платье в оборках и в длинных с кружевами панталонах стояла подпись — Сиротина Л.В. Граф — Сиротин. Франт — Романов. Генерал — Новиков. Нечто изящно-воздушное — героиня.

Лена взяла последний рисунок — узкое в индийском стиле платье с огромными — на спицах, которые следовало держать в руках, — крыльями за спиной и поставила размашистую подпись — Львова И.Л.

— Мерси! — кивнула Ира. — Извини, что задержала — закрутилась!

— Ну что ты? Спасибо! — улыбнулась Лена и помчалась к себе.

Стелла боялась взглянуть Ирине в глаза, настолько ее поразило вчерашнее заявление приятельницы. Причем оно было сделано таким тоном…

Но Ира вела себя так, будто ничего не случилось:

— Завтрак ты проспала, но я кое-что для тебя принесла. Кстати, и для Сиротиных… Хватит их объедать! Беги умывайся, завтракай и — за английский. До вечера мы свободны.

И Стелла решила, что так оно и лучше…

* * *

Смена, как ни странно, началась в шесть, как и было назначено. Прибыл автобус с массовкой — человек сорок, и кран — для съемок с высоты. По замыслу режиссера некоторые моменты «бала» следовало снимать снаружи через высокие арочные окна зала, как бы глядя на все глазами тех, кому не суждено принять участие в «празднике жизни».

Но, несмотря на своевременное начало, все сразу пошло кувырком. То героиня не могла заплакать, то кран заело, то с камерой что-то…

К полуночи все вымотались, и бурное веселье, которое актеры успешно изображали поначалу, пошло на убыль.

Наконец героиня заплакала, видимо от усталости, и объявили перерыв.

Актеры устало расселись прямо на затоптанном полу громадного пустого зала, потекла вялая беседа. Казалось, никакая сила не заставит их вновь пуститься в пляс…

Ирина вдруг подмигнула Стелле, засмеялась и начала тормошить повесившего нос Романова:

— Каскад, а? Сбацаем?

— Что? — Лицо актера выражало крайнее напряжение.

Ирина наклонилась к самому его уху:

— Каскад!

Он улыбнулся:

— А что? Можно. Из «Свадьбы».

Ирина кивнула. Забыв об усталости, они вскочили па ноги.

— Битте-дритте, фрау мадам! Я урок вам первый дам… Сперва — так, потом — вот так! Да, я плясать мастак! — Приятный глубокий баритон Романова широко разносился по залу. Легкую подвижную Ирину он крутил, швырял и подбрасывал, так что она птичкой летала вокруг него.

Все заметно оживились.

— Браво, браво! — захлопал в ладоши подошедший режиссер. — Профессионалы! Бойцы! Ценю! Уважаю! А теперь — по местам!

— Никого ты не уважаешь и не ценишь! — сквозь зубы процедила запыхавшаяся Ирина. — Ну и черт с тобой!

* * *

Массовку расположили на ночлег в спортзале на матах. Впрочем, спать оставалось всего три часа — в шесть утра должен был прийти автобус, на котором актерам предстояло отбыть в Москву.

Впрочем, некоторым предстояло остаться, чтобы принять участие в съемках «выхода из подвала» и задуманной режиссером «сцены века». Они должны были «кантоваться» на матах две ночи. Сердобольная Стелла не выдержала и пригласила к ним в номер очаровательную старушку актрису Гликерию Пантелеймоновну Збарскую. Было ей лет за семьдесят, но женщина умудрилась сохранить следы былой красоты и поразительную аристократичность.

Ее темное строгое платье с воротничком-стойкой, отделанным кружевом, украшала изящная старинная камея. Вела себя женщина просто восхитительно — чувствовалась в ней эдакая сошедшая в наше время практически повсюду на нет, полная достоинства интеллигентность, мягкость и желание быть приятной.

«Пострадал» от Стеллиного милосердия только Вячеслав Григорьевич — он и слышать не захотел о том, что девушка ляжет спать на полу, и охотно уступил свой диван Гликерии Пантелеймоновне.

* * *

На следующий день смена была назначена на три часа. Собирались вяло. Усталость после бессонной ночи брала свое. В начале третьего Стелла с Ириной вышли покурить на лестницу: в номере они не дымили — у Вячеслава Григорьевича была астма.

— Глебушка! — радостно завизжала Ирина, увидев поднимавшегося по ступенькам высокого стройного мужчину — смуглого, темноволосого, с живыми выразительными глазами. Он улыбнулся в ответ:

— Скрипим, старушка?

— Поскрипываем! А ты-то здесь чей образ лепишь?

— Опасного убийцы-психа, который сидит в подвале, ощущает себя младенцем и, плескаясь в бассейне, пускает пузыри!.. Это его так Доктор лечит. Погружением в нежный возраст.

— Фу-у! Какой маразм! — Ирина надула губы. — Ты на два дня?

— Да. Надоело уже, я здесь больше недели ошивался…

— Познакомься — это Стелла.

— Оч-рад!

— Ну заходи в гости!

— Обязательно.

Стелла посмотрела ему вслед:

— Какой симпатичный!

Ирина грустно улыбнулась:

— Глеб Пекарев — гроза мосфильмовских дам. Коварный соблазнитель. Казанова. Только понимаешь, гадостей он никогда никому в жизни не делал! Так что покинутые им красотки на него не обижаются… Хороший парень… И актер отличный. Ему бы вместо старого таракана Огульникова героя-то и играть! Ну да воля режиссера — закон.

— А у тебя с ним тоже роман был?

— С ума сошла! Я на работе романов не кручу. Просто снимались как-то вместе… Ну и… Легкий он человек, славный, приятный… — Ирина усмехнулась и повторила: — И правда приятный.

— A-а… А почему он тут уже был? Без нас…

Ирина рассмеялась:

— Ты что ж думаешь? Мы здесь главные? Да съемочная группа здесь уже три недели сидит! А мы… Так, ерунда, мелькнем в кадре — никто и не заметит! Да еще порежут при монтаже…

Стелле такое заявление вовсе не понравилось, но Ирина уже отвернулась от нее.

— Ух ты! Рустам! Сегодня у меня просто праздник души. — Ирина спустилась на несколько ступенек, распахивая руки навстречу высокому мужчине зверской наружности, и Стелла вспомнила рассказ Людмилы Васильевны об актерской бирже.

— Да, скифы мы! Да, азиаты мы!.. — продекламировала Ира, и Рустам продолжил, подхватывая ее на руки:

— С раскосыми и жадными очами… — Поднявшись на площадку, где стояла Стелла, он покружил Ирину и поставил на ноги. — Рад тебя видеть, Ирочка! Как зовут красавицу? — поинтересовался он, улыбаясь Стелле, в его действительно раскосых непроницаемо-черных глазах блеснула искорка интереса.

— Стелла, — ответила за нее Ирина. — Возможная дублерша героини.

Рустам хмыкнул:

— На мой взгляд, она куда симпатичней Полинки. И слушай, на актрису какую-то похожа, из голливудских. Ей-бо!

Ирина развела руками:

— Знаю, знаю, мужчины — не собаки, на кости не бросаются! Но голову девочке морочить не дам.

— Ага. Понял! Ну… Увидимся!

Едва он отошел, Стелла спросила:

— Почему у него столько шрамов? Он актер?

— Каскадер. Классный. Куда там Шварценеггеру! С самолета в реку прыгал… Дерется — ошалеть можно! А на коне — просто Бог. Как Витя Сидоров — на машине. Ну и типаж шикарный… Сама видишь, какая физиономия.

— Да уж… Просто разбойничья, — закивала Стелла.

* * *

Выход из «темницы» отсняли в два дубля. Пациенты прошли по лабиринту колоритного подвала, возглавляемые, видимо, вконец спятившим (нормальный человек таких бы не выводил, а понадежнее запер!) Художником — Радкевичем. Глеб Пекарев попускал, сидя на лестнице, пузыри — не без помощи фокусницы Эльвиры, выдавшей ему кусочек мыла для пышности пены.

Отплевавшись, он предложил:

— Пошли ко мне, девочки. Я коньячку привез. Михаил же отпустил пациентов?

Стелла замотала головой, умоляюще глядя на Ирину.

— Дите желает посмотреть творческий процесс, — пошутила та. — Попозже придем. Пусть полюбуется, как Рустик дерется.

— Какая кровожадность в столь юном и прелестном создании! Предупреждаю — зрелище не для слабонервных.

Приятельницы отошли в тень, спрятавшись за спины осветителей, чтобы не попасться на глаза режиссеру, который объяснял Огульникову и Рустаму Муртазину, что от них требуется.

Огульников должен был побить Рустама, вырубить, обменявшись с ним несколькими ударами, в возможность чего верилось слабо. Затем приковать к трубе наручниками, которые спустя некоторое время каскадеру следовало разорвать — их заблаговременно подпилили. Уж очень хотелось режиссеру показать крутизну героя — раз такого бугая вырубил, значит, и правда непобедим!

Сделали несколько дублей, и, хотя Огульников все больше входил в раж, режиссеру что-то не нравилось.

— Андрей! Жестче! Жестче! — кричал он.

— Да куда уж жестче? — взвился Рустам. — Он же со всей дури лупит. Андрей, сколько раз повторять — не доводи удар!

— Я актер, а не каскадер! — заносчиво возразил Огульников. — И вообще — это же кино! Извиняюсь, издержки производства.

— Эль, подгримируй Андрея! — потребовал оператор Егор. — У него морщины на лбу — просто ужас!

Огульников разозлился:

— Что значит ужас? Что ты хочешь сказать?

— Только то, что сказал, — морщины, — равнодушно пожал плечами оператор.

Актер поджал губы.

Мотор!

Кулак разозленного Огульникова со свистом рассек воздух. Голова Рустама дернулась, но удар он выдержал прекрасно, глаза его сверкнули, лицо налилось темной краской гнева… и…

Стелла не поняла, что случилось, но в следующую секунду Андрей Огульников уже лежал на полу перед оператором, камеру которого чуть не снес головой.

Актер вскочил на моги, под глазом его расцветал пышным цветом великолепный синяк. С криком: «Ты что наделал?» — Огульников бросился на Рустама, который легко перехватил его руки.

— Извини, Андрей! Каскадер тоже не всегда способен удержать удар! Я сожалею… — По губам Муртазина зазмеилась улыбка. — Издержки производства!

— Ты… Ты… Я же лицом работаю!

— М-да… — Подошедшая Эльвира с сочувствием взглянула на Огульникова. — Такое не загримируешь!

— Михаил! — заорал актер. — Ты посмотри, что он наделал! А у меня завтра вечером спектакль.

— Ну, Андрей! Я все понимаю… — Режиссер старательно изображал сочувствие. — Но это же кино… Давай сцену доработаем. Приковывай его к батарее… К камере встань спиной… А Рустама мы накажем… Премии лишим! — Он подмигнул Муртазину, воспользовавшись тем, что героя окружили причитавшие дамы — Аня, Юля и Таня.

Огульников, утративший от такого отношения режиссера дар речи, отодвинул девушек и покорно поплелся на место.

— Мотор! Так! Так! Теперь наручники… Уходишь… Рустам лежит… Лежит… Поднял голову… С недоумением смотрит на наручники… Дергай!

То ли наручники, перекинутые через трубу парового отопления, были плохо подпилены, то ли Рустам был еще слишком зол, то ли батарея была установлена еще до войны. Со страшным скрежетом она оторвалась от степы и… от трубы, из которой немедленно зафонтанировал кипяток.

Рустам в некоторой растерянности смотрел на уцелевшие наручники. Дамы-поклонницы, вновь окружившие пострадавшего кумира, визжали. От кафельного пола поднимался пар. Директор, от ужаса мгновенно протрезвев, стонал, обхватив голову руками. А режиссер истошно орал:

— Снимай! Снимай!

— Смываемся, быстро! — Ирина схватила совершенно ошалевшую Стеллу за рукав и повлекла к выходу: — Сейчас здесь будет грандиозный скандал!

* * *

Бурно вились снежинки в кругах света от раскачиваемых ветром фонарей. К восьми часам вечера под ударами превосходящих сил освободителей дом отдыха «Сорокино» был очищен от гнусных оккупантов Остатки съемочной группы топтались на подъездной площадке у главного входа.

Уже отбыли на мосфильмовской машине режиссер с супругой, которую до сих пор ни Стелла, ни Ира не видели, и оператор Егор.

Уже укатил Доктор — Костров на своем «БМВ», прихватив приятеля — Огульникова. Уже погрузился в директорский «жигуль» Радкевич. Уже отправили вместе с осветителями на японском студийном фургончике Юлю и Аллу Владимировну Извекову, и отъехали на нескольких автомобилях каскадеры-охранники, а автобуса для групповки все не было…

Светлана Ивановна металась как угорелая. Столкнувшись со спокойно взиравшим на всеобщий разгром директором, она закричала:

— Есть у вас совесть? Возьмите Загурскую в машину! Она же беременная!

— Да ради Бога! — безразлично махнул рукой директор, который, казалось, сознательно не принимал никакого участия в царившей вокруг суматохе.

Ирина в сбившемся на плечи платке и распахнутой шубе подбежала к потерявшей бдительность, на миг остановившейся Светлане Ивановне.

— Подписывай немедленно! — рявкнула она, всовывая в руки оторопевшей женщине ведомость, которую сама оформила по всем правилам.

— Ты куда массовщиков вписала? У них свой бригадир…

— Не мое дело! Они работали сегодня в групповке — плати за смену, как положено!

— Но, Ира…

— Подписывай!

Светлана Ивановна метнулась было в сторону, услышав перекрывший на мгновение всеобщий гвалт голос гримерши Эльвиры:

— Я в автобусе не поеду! Куда мне все это девать? — У ее ног действительно стояли на снегу два огромных кофра и внушительных размеров дорожная сумка: — Дирекция обязана…

Но Ирина была начеку. Она схватила Светлану за локоть и зашипела ей в ухо:

— Подписывай! Мне еще Танюшку, бухгалтера, ловить! И кассиршу!

— Да некогда мне!

— Подписывай!

Устав от Ириной непреклонности, бедная женщина подмахнула ведомость:

— Все равно директор не подпишет!

— А вот подпишу! — вдруг вредным голосом заявил Владимир Борисович. — Мне теперь все равно…

* * *

Намерзшимся за целый час ожидания на лютом морозе (их даже из вестибюля выгнали!) актерам групповки дребезжавший, буквально разваливавшийся на ходу, древний носатый «кавзик» показался раем. Они покинули многострадальный дом отдыха «Сорокино» последними, вместе с заиндевевшей до состояния сосульки Светланой Ивановной.

По салону гуляли неутишимые сквозняки, изморозь узорила окна не только снаружи, но и изнутри. Стелла с Ириной жались друг к другу в тщетном стремлении хоть чуть-чуть согреться.

— Тяжела и неказиста жизнь советского артиста! — завопил вдруг лысый Новиков, сверкнув железным зубом. — Эх, ничего для своего братана актеришки не жалко. Налетай, ребята, подходи по одному: у меня водка есть — на последний съемочный день берег… Вот он и пришел!

— Как последний? — ахнула Стелла, поворачиваясь к нему.

— Н-нич-чего н-не п-посл-ледний! Д-договорятся! — стуча зубами, вмешалась Светлана Ивановна. — Эй, слушайте: в воскресенье всех об-бз-званивать буду! Чтоб как шт-тык!

Стелла приуныла — еще одну ночь на вокзале перекантоваться можно, а четыре… Она просто не выдержит! Да и куда ей звонить? Может, попросить у Светланы Ивановны телефон?.. Нет! Хватит. Пора домой, осточертели ей вокзалы и приключения…

— Леонидовна! — продолжил, когда все выразили безоговорочное согласие, Новиков. — Ты сегодня наши денежки у них прям из горла выдрала! Давай первая.

Лысый, сидевший один, расстелил сбоку от себя газету, на которой стояла еще закрытая, подозрительного вида бутылка водки и захватанный граненый стакан, кроме того, там лежал порезанный на тоненькие до прозрачности кругляшки соленый огурец и полбуханки черного хлеба.

— Свет-Ванну угости, — рассмеялась Ирина, — а то даст наша начальница дуба, кто нас в воскресенье обзванивать будет?

— И то правда! — хмыкнул Новиков.

— Ир, а ты Леонидовна? — поинтересовалась шепотом Стелла.

— Угу. Очень у меня лихо фамилия с отчеством сочетается. Леонид — «сын льва» по-гречески, ну а Львова… Само за себя говорит. По всем статьям — львица. Не понимаю, почему у моих родителей не хватило юмора назвать меня Леонсией или Леонтиной… — Ирина лукаво посмотрела на приятельницу.

— А я… — Стелла покраснела, вспомнив, как смутилась, отдавая свой паспорт при заполнении ведомости приятельнице в руки. Та, правда, смеяться не стала, промолчала, но Стелла до сих пор чувствовала себя неловко. — Просто меня с детства все так звали.

— Пустяки, — усмехнулась Ирина. — Повзрослеешь — избавишься от этой придури.

— Если хочешь, называй меня Светой.

— Зачем? — искренне удивилась женщина. — Я уже так привыкла…

Водка помогла. Бутылку Новикова прикончили с энтузиазмом. Романов и Черняев тоже оказались запасливыми… Согревшись, актеры оживились, и к проходной «Мосфильма» подъехал не «катафалк», как можно было ожидать, а настоящий передвижной цирк.

Даже в метро Ирина и Стелла все еще смеялись, вспоминая анекдоты и случаи из актерской жизни, услышанные ими сегодня.

— Ну, прощай. — Стелла отвела глаза, протягивая Ирине руку.

— Как это — прощай? — не поняла та.

— Ну… Я на вокзал поеду… Попробую билет поменять… Все равно меня Свет-Ванна нигде не найдет…

— Ах ты глупышка! — обняла девушку за плечи Ирина. — Так я тебя и отпустила! У меня места много и… никого, кроме Бастинды.

— Кого? — Слезы, уже было заблестевшие в глазах Стеллы, мгновенно высохли.

— Кошки…

* * *

Войдя в квартиру, Влад пробежал прямо в обуви на кухню и хлопнул дверцей холодильника.

— Ну Мишка! — пробормотал он, возвращаясь в прихожую, где, все еще не решаясь снять шубку, стояла Рита. — Понимаешь, тут есть совсем нечего. — Он виновато развел руками. — Я сейчас сбегаю поищу что-нибудь, а ты пока располагайся… Будь как дома. Можешь душ принять — там, в ванной, все есть… И знаешь, возьми что-нибудь в баре. Выпей, успокойся. А когда я вернусь, мы с тобой все обсудим. Ладно? Ну, держись, не вешай носа!

Он убежал, а Рита еще несколько минут топталась в коридоре, соображая, как ей поступить — остаться или бежать куда глаза глядят?

«Душ прими… Выпей… — Злые слезы навернулись ей на глаза. — Понятно, что ему от меня надо! Благодетель! Решил воспользоваться тем, что я в безвыходном положении… А почему в безвыходном?»

Она залезла в коричневый чемодан, извлекла оттуда целлофановый пакет, полный фотографий, писем, открыток и документов, а из него — паспорт, авиабилет и двадцатипятирублевку.

«Щедрая, стерва», — вздохнула Рита. Она вытерла глаза и нехорошо усмехнулась.

Сбросив шубу и старенькие сапожки, она прошла в комнату.

«А что? Здесь очень даже… Приют для начинающей шлюхи…»

В комнате было одно широкое и высокое окно с балконной дверью, занавешенное золотисто-коричневыми шторами. Рядом стоял сложенный диван-кровать с журнальным столиком и двумя креслами, в глубине, в алькове, застеленная покрывалом софа за такими же занавесками, что и на окне, а всю стену напротив дивана занимал огромный стеллаж с как бы встроенной в него аппаратурой, полки которого ломились от аудио- и видеокассет. Наверху же ярмарочно сияли книги в шикарных переплетах. Между стеллажом и балконом был втиснут обеденный полированный стол с шестью стульями от чешского гарнитура.

Рита подошла, провела пальцем по видику, покрытому впечатляющим слоем пыли, вздохнула, открыла бар, оказавшийся все в том же стеллаже, и достала початую бутылку «Наполеона». Выбрав высокий на коротенькой ножке бокал (как она потом выяснила, он предназначался для пива и помещалось в нем ни много ни мало — 0,33 литра), Рита налила его доверху пахучей золотистой жидкостью и, зажмурившись, попробовала выпить все одним махом. Сделать это ей не удалось. Она поперхнулась, закашлялась и побежала на кухню, где в отчаянии, даже не попытавшись отыскать чашку, принялась запивать ядовитую, как ей показалось, жидкость водой из-под крана — прямо из сложенных ковшиком ладошек.

Прежде чем предпринять вторую попытку, она подготовилась — достала из кухонного шкафчика красивую цветастую чашку, налила в нее воды и отправилась в комнату. На сей раз коньяк был побежден и изничтожен.

Рита никогда не пила ничего крепче ликеров. Возможно, потому, что запах водки, который она так часто улавливала в дыхании отца, был ей с детства отвратителен. Коньяк ударил ей в голову, и с непривычки она мгновенно опьянела.

В ней проснулось бесшабашное буйство, замешенное на обиде и коньяке.

«Ах так? Значит, я — девка? Значит, я — шлюха? Ну, пусть так и будет! Я им покажу!.. Я им устрою!.. — Мысли ее путались, но решимость крепла. — И этот еще… Благодетель… Вот с него и начнем!»

Она неуверенной рукой поставила бокал на журнальный столик и, пошатнувшись, повернулась. Перед глазами у нее все поплыло. С идиотской улыбкой она вылила в бокал остатки коньяка, погрозила кому-то пальцем и пошла, на ходу раздеваясь, в ванную.

После душа она почувствовала себя лучше, но не настолько, чтобы достать из чемоданов чистую одежду, а потому, решив, что шлюхам стесняться не пристало, облачилась в махровый халат, висевший в ванной на крючке.

Собирать свою одежду она тоже не стала, так как, наклонившись, почувствовала, что сейчас свалится на пол.

Ухмыляясь, Рита принялась создавать интимную обстановку: отдернула шторы, закрывавшие альков, и отбросила покрывало, обнаружив постель, застеленную чистым, хрустящим цветным бельем, включила ночник — абажурчик, укрепленный на вазе, и бра, висевшее над диваном, и погасила люстру.

Кто-то завозился в замке входной двери ключом, и Рита, скинув халат, бросилась к обеденному столу.

Вошедший Влад — не ожидая ничего подобного, он спокойно отнес продукты на кухню и только потом направился в комнату, полагая, что увидит там мирно спящую Риту, — остолбенел.

Закрыв глаза, рассыпав по плечам еще не совсем просохшие каштановые, поблескивавшие золотистыми искорками волосы, на полированном Мишкином столе танцевала обнаженная смуглая красавица с восхитительной фигурой. Босые ступни Маргариты легонько, почти беззвучно пошлепывали по столешнице, отбивая ритм слышимой только ей одной музыки. Слабый свет бра ронял на ее медово-перламутровую кожу волшебные блики. Гибкие руки извивались, как у восточных танцовщиц. Она вообще показалась Владу языческой богиней или жрицей неведомого божества, исполнявшей таинственный и прекрасный ритуал… Ошалело разглядывая ее, он чувствовал, что еще немного, и он не выдержит, превратится в обезумевшее животное, схватит ее, такую желанную, такую красивую, обнимет, прижмет к своей груди…

И вдруг он все понял.

Стряхнув с себя наваждение, Влад подхватил с пола Мишкин махровый халат, бросился к столу, превращенному его гостьей в импровизированную сцену, и буквально стащил с него Риту.

Накинув халат на ее обнаженные плечи, Влад на руках отнес ее к софе и уложил.

Укутывая содрогавшуюся от неудержимых рыданий Риту, он шептал:

— Не надо… Не надо, милая! Ты не простишь этого ни мне, ни себе… Все будет хорошо. Все пройдет… Тебя предали… Обидели… И ты думаешь, что весь мир состоит из лжецов и подонков… А это не так, Рита, поверь мне — не так!

Он еще долго успокаивал заходившуюся в слезах Маргариту, долго гладил по спутавшимся волосам, не решаясь прикоснуться даже к ее плечу. Он был ее другом, братом, матерью, сестрой… И наверное, именно в эту страшную ночь понял, что нет у него никого дороже и желанней этой несчастной страдающей женщины…

Нет, не было и не будет.

* * *

Проснувшаяся Рита с удивлением обнаружила в изножье постели свой собственный голубенький жатого ситца халат. Осторожно высунув из-за занавесей нос, она увидела Влада. Тот, как был в джинсах и рубашке, трогательно умастив щеку на сложенных ладонях, спал на так и не разложенном, не застеленном бельем диване.

Рите, мгновенно вспомнившей все постыдные подробности вчерашнего вечера, захотелось спрятаться под одеяло и снова уснуть, чтобы хотя бы на некоторое время оттянуть столкновение с ужасной действительностью.

Что он о ней подумал? Истеричная алкоголичка? Нимфоманка? Психопатка? Какой кошмар!

«Нет, — решила про себя Рита, — он правда хороший парень и вовсе не собирается пользоваться безвыходным положением, в которое я попала…»

Она усмехнулась. Какое такое безвыходное положение? Не хочется возвращаться в родной городишко брошенной женой? Не хочется признавать, что сделала ошибку? Не хочется превращаться в мишень для досужих сплетниц? Королевой уехала, а вернулась… А где твое мужество, Рита? Какое тебе дело до болтливых дур, у которых нет ничего интересного в жизни, и оттого чужие, особенно неудачливые судьбы становятся объектом их неизбывного интереса? Бальзам на сердце! Да когда же ты боялась безмозглых сплетниц с грязными языками? А мама… Мама все поймет. И сестренка. И даже отец. Сначала поругает, а потом поймет. И никто ее не осудит.

Рита вдруг с особенной болью вспомнила об отце. Старшая, любимица, она хотя и злилась на него, но только молча. Впрочем, никто в их семье: ни вдоволь настрадавшаяся мать, ни младшенькая — вслух отца не осуждал. Ведь он хотя и пил, но работу имел тяжелейшую, опасную и никогда от нее не отлынивал. Летчик-полярник — не хухры-мухры! Ну орал не по делу, ну скандалил зря, ну деньги, которых никогда во множестве не водилось, пропивал, но… А у кого по-другому-то было? И мать он по-своему любил… И дочерей… Ох, а не потому ли она столь скоропалительно и необдуманно выскочила замуж за Сергея? Не затем ли, чтобы удрать из родного дома?..

Маргарита вздохнула, встала и, стараясь не шуметь, натянула на себя халатик.

«Ну почему люди не умеют или не хотят жить нормально? И что, а главное, за что, я вчера устроила этому парню? Он-то здесь при чем? Все, хватит! Перекантуюсь здесь до самолета, и — к маме с папой!»

Рита очень осторожно проскользнула на кухню. Закрыв за собой дверь, она принялась исследовать недра холодильника. Влад скорее всего закончил школу волшебников, причем, вероятно, с отличием. Рита увидела кусок замечательной свинины, какой и на рынке-то давно уж было не найти, три десятка яиц, достать которые последние три недели их совместной жизни с Сережей не удавалось даже всесильной Людмиле Сергеевне, и масло! Черт возьми, сливочное масло! Оно в этом городе распространялось только по талонам от организаций. Увидев фиолетовые, жирные даже на вид маслины в банке, консервированные шампиньоны и сыр, Рита застонала. А заглянув в отделение для овощей, покрылась холодным потом — кинза, петрушка, укроп, зеленый лук и крупный, синий, лук репчатый. Помидоры, мясистые и краснобокие, пупырчатые маленькие зеленые (!) огурчики. А рядом беленькие, аккуратненькие головки чеснока! У-ау! Откуда?

Любой человек, проживший много лет на севере, знал цену такому богатству.

Кроме всего прочего, в морозильнике стоял ванильный торт из мороженого, а на полке дверки потела бутылка «Мукузани».

«Боже, какая я свинья!» — только и подумала Рита, принимаясь готовить одно из своих любимых блюд — яичницу с помидорами, зеленью и сыром. Она даже начала от избытка посетившего ее хорошего настроения мурлыкать что-то себе под нос, как вдруг услышала доносившийся из ванной шум воды.

«Ох нет! Не-ет. Пусть бы еще поспал! Ну что я ему скажу?! — застонала Маргарита и немедленно пришла к твердому решению: — А то и скажу! Я его долго напрягать не буду. Улечу — и дело с концом».

Влад, не поднимая глаз на Риту, сел за сервированный к завтраку стол.

Она быстро подала дымившуюся яичницу, разлила по чашкам кофе и, с усилием улыбаясь, произнесла:

— Простите… Прости меня за вчерашнее… Я послезавтра улечу… Но мне не хотелось бы, чтобы ты обо мне плохо думал…

— Улетишь? — Влад быстро проглотил то, что жевал. — Слушай, как вкусно! Ты просто мастер!

Рита еще больше смутилась:

— Я… Я…

— А зачем тебе улетать?

— А зачем мне оставаться?

— Ну хотя бы из-за того, что я тебя люблю, — просто сказал Влад.

Рита вскочила, нелепо засуетилась и сделала вид, что доливает себе из огромной медной джезвы кофе… В полную чашку.

— Я не понимаю… — пробормотала она.

— А что тут понимать? — как-то устало и отрешенно отозвался он. — У меня есть жена, которую я давно разлюбил и которая давно разлюбила меня, и сын, которого я никогда не разлюблю и не брошу…

— Тогда я совсем не понимаю….

— Тебе ничего не грозит. Я слишком тебя люблю, чтобы просить стать моей любовницей, да и вообще, ты достойна лучшего. Значит, я буду твоим верным рыцарем, пока в этом не отпадет необходимость.

Ритины зеленые глаза изумленно расширились. Она издала несколько нечленораздельных звуков и притихла, замерев у плиты с медной джезвой в одной руке и с чашкой в другой.

— Ты удивлена? Не стоит. Лучше скажи, ты где-нибудь училась?

Она кивнула, все еще не находя в себе сил издать ни звука.

— Отлично. Окончила?

Рита опять кивнула.

— Еще лучше! — развеселился Влад. — Колись, какую профессию приобрела? Умру на месте, если шеф-повара!

— М-м, н-нет, — жалобно промычала Рита. — У меня диплом специалиста по маркетингу.

Влад открыл рот и вскочил, едва не опрокинув шаткий столик.

— Черт возьми! Что же ты молчала? Ведь мне… Ведь я… Ох, черт, черт, черт! Да как же я без тебя жил-то все это время?

* * *

— Так… Эту обязательно… Эту — если захочешь. Ага… Н-ну, для общего развития, пожалуй, стоит. A-а! Вот эту прямо сегодня начнешь! Или лучше эту?

Стелла, сидевшая на раскладном, несобранном диване в комнате Ирины, сжалась в комок под «книгопадом», который обрушила на ее голову гостеприимная, но, вне всякого сомнения, слегка повредившаяся в уме хозяйка. Девушку охватило уныние — да сколько же нужно времени, чтобы все это прочитать?!

Но энтузиазм Ирины не угасал. Таская табуретку из угла в угол, она, постоянно припоминая что-нибудь еще, скакала от одной стойки стеллажа к другой и время от времени издавала грозное рычание, когда ей не удавалось отыскать нужную книгу или та оказывалась во втором ряду за другими книжками.

История искусств и история религии, замшелый учебник хороших манер и учебник английского языка, мифы Древней Греции и «Молот ведьм», Булгаков и Набоков, Стругацкие и Шекли, Орлов и Орлицкий…

— А это-то зачем? — тихонько взвыла Стелла.

— Надо знать фольклор местности, где живешь! Даже если обитаешь там временно, — наставительно буркнула Ирина, осознавая, что несколько перегнула палку.

«Мы маленькие дети, нам хочется гулять!» — вертелась в голове девушки строчка песенки из старого детского фильма. Она сумеречно поглядывала в окно, но на самом деле гулять ей вовсе не хотелось. Она понимала, что новая приятельница решила разом восполнить все пробелы в ее образовании, к чему Стелла, собственно, и стремилась, но ей было немного страшно.

«Конечно, не мудрено, что она столько знает — книг, как в городской библиотеке! — размышляла Стелла. — В обеих комнатах стеллажи, даже в прихожей целая стена занята книжками… Неужели она их все прочитала… и не спятила? Или все-таки чуть-чуть… того?» Девушка устыдилась собственной черной неблагодарности и начала листать первую попавшуюся книгу.

— А! Годится, — обрадовалась Ирина, плюхаясь на диван рядом с гостьей, — правильно, начни с чего попроще. И увлекательно, и познавательно.

Стелла взглянула на обложку — «Таис Афинская» Ефремова. Попроще! В библиотеках их городка фантастику не жаловали, а Ирина просто завалила ее такими книгами, уверяя, что подобные произведения будят живость ума. Стелла не считала, что она права, — зачем читать о том, чего нет? — однако возражать не стала.

— Я тебя спрошу, если не пойму чего?

— Конечно! Хотя что тут понимать? Слушай, как ты думаешь, уже стемнело?

Удивившись странному вопросу, девушка посмотрела в окно:

— Н-ну, по-моему, еще нет. А что?

— Вот и я так думаю, — мрачно согласилась Ирина, но не объяснила, почему ее столь занимает данный вопрос. — Ладно, пойду гречки наварю.

— Ир, а почему ты диван не складываешь?

Женщина даже приостановилась возле двери, видимо удивившись еще больше, чем ее гостья несколько секунд назад.

— Как — почему? Я же его потом вспотею раскладывать! Да и книги убирать… Он у меня на Ленине стоит. — Она поколебалась мгновение и добавила: — На четвертом издании.

Решив, что этим все сказано, хозяйка удалилась на кухню, а Стелла с опаской отвернула край мягкого, шелковистого, очень красивого покрывала с тиграми в джунглях и заглянула под диван: вместо ножек его край поддерживали ровные стопки книг в шоколадно-коричневых переплетах.

Покачав головой, девушка огляделась. Честно говоря, квартира Ирины ее поразила с первого взгляда: обилие книг и вековая пыль повсюду, набитый удивительными фарфоровыми и бронзовыми фигурками — такие Стелла видела только в комиссионках — и хотя и очень красивой, но битой и разрозненной посудой буфет с мраморной доской, повсюду разные старинные вазы и подсвечники, дорогая хрустальная люстра, которую не мыли, как минимум, лет десять, и колченогие стулья, шикарные напольные вазоны и торчавшие из них веники из неведомых засохших растений, картины в резных багетах и… и паутина над красивым старинным карнизом! Письменный стол, загнанный в угол между шкафом с резьбой и величественным буфетом так, что сидеть за ним просто не представлялось возможным, заваленный миниатюрами, написанными, как пояснила Ира, на фарфоре, на слоновой кости и еще на чем-то, бисерными ридикюльчиками и разнообразными финтифлюшками неизвестного Стелле назначения… О Боже! Теперь еще и Ленин, навеки выселенный под диван! Нет, не укладывался в голове у Стеллы Ирин способ ведения домашнего хозяйства. А уж паутина на потолке — тем более. Пауки и результаты их жизнедеятельности явно не входили в сферу интересов этой странной женщины.

Девушка отправилась на кухню, запущенный вид которой ее и вовсе не радовал. Она усердно размышляла над тем, как бы навести здесь порядок, не обидев горе-хозяюшку.

Они съели по тарелке гречневой каши. Заметив, что Ирину не покидает необъяснимо-мрачное настроение, Стелла попыталась ее разговорить.

— Расскажи мне о своих родственниках, — попросила она и прикусила язык, вспомнив, что сказала Ира о бабушке.

Но та, казалось, восприняла просьбу гостьи как должное.

— Хочешь фотографии покажу?

— Ага. Только давай свет включим?

— Ты считаешь, что стемнело?

— Ну.

— Прошу заметить, это сказала не я! — торжественно провозгласила Ирина и потянулась к холодильнику.

Стелла наблюдала за ней с нескрываемым удивлением и затаенным опасением, ожидая чего угодно, и, лишь когда хозяйка извлекла бутылку «Аиста», в которой оставалась примерно треть коньяку, девушка перевела дух.

— Понимаешь, не пью, пока не стемнеет! — весело пояснила женщина и скомандовала: — Ну, пошли в комнату, альбомы там.

* * *

К девяти вечера, когда все альбомы были уже просмотрены и отложены в сторону, несмотря на усердное поглощение коньяка, Ирина изъяснялась еще вполне внятно. Она дважды убегала на кухню и приносила таких же, как первый, «аистов», наполненных на треть.

Это еще более поразило Стеллу (почему не слить все в одну бутылку?), которая, чтобы не обижать новую приятельницу, стоически пригубливала свою рюмку, полную едкой жгучей дряни. Хозяйка, казалось, не обращала внимания на то, что гостья весь вечер сидит с одной рюмкой, что вполне устраивало Стеллу. Или же Ирина просто предоставляла девушке полную свободу действий.

На первых порах Стелла несколько нервничала: она прекрасно помнила, что отец, выпивая, становился сначала очень весел и говорлив, затем к чему-нибудь цеплялся, начинал ругаться и злиться и, наконец, просто зверел. Чего-то подобного она ждала и от Ирины, однако по мере того, как становилось ясно, что та застряла на первой стадии и только делалась все более и более болтливой (если такое вообще можно себе представить), девушка успокоилась.

Умудрившись уловить просвет в словесном потоке (Ирина как раз выпивала очередную рюмку), Стелла спросила:

— Ир, а почему у тебя столько бутылок? И все неполные?

— А-а, — махнула рукой та, едва не уронив опустошенную рюмку, — это я для соседа.

— Для какого соседа? — удивилась Стелла.

— Пал Андреича. У него рак. С полгода жить осталось. А жена ему нич-чего не разрешает — ни выпить, ни покурить. Вот он ко мне иногда и заходит.

— Так правильно же…

— Что — правильно?

— Нельзя ни пить, ни курить…

— Чтобы промучиться на месяц дольше?

Такой подход к решению вопроса Стеллу смутил, хотя она не могла не признать, что, пожалуй, согласна с Ириной.

«Наверное, действительно, на любую проблему следует смотреть с разных сторон», — решила Стелла, но не все еще для нее прояснилось.

— А почему в каждой бутылке по трети?..

— Больше-то зачем? Больше — пьянство получится! Ну не могу же я потворствовать пороку? — возмутилась Ирина, повергнув собеседницу в безграничное удивление. Ход ее мыслей показался девушке по меньшей мере неуловимым.

«А сейчас ты что делаешь? — мысленно съехидничала гостья. — Вон, уже почти целую бутылку усосала! И ведь почти незаметно. Или ему нельзя, а тебе можно?»

Решив, что разбираться в сложной цепи умозаключений приятельницы бесполезно, потому что все равно невозможно, Стелла, продолжая чесать за ухом удобно устроившуюся у нее на коленях, объевшуюся рыбой кошку Баську, попросила:

— Расскажи, как ты в кино попала? Помнишь, ты обещала?

На лицо Ирины набежала легкая тень.

— Понимаешь, я, как дед умер, к тетке, бабушкиной сестре, переехала. Дом продала, и ей все деньги… Чтобы не растратить и доучиться спокойно. Ну, она то ли от старости ожаднела, то ли от воспоминаний о послевоенной нищете сдвинулась… Я, собственно говоря, эти деньги после ее смерти от нее же в наследство и получила, так что никуда они не делись, только… Пришлось мне учиться и работать. Она говорила, что испытания закаляют характер и что на ее зарплату мы не проживем. Врала в общем-то. Но с другой стороны, с какой стати ей меня кормить? Сначала я на почту устроилась, а потом парень моей подружки меня на студию Горького отвел. Была там такая Клавдия Ивановна, студенческая благодетельница, — массовкой занималась. Так удобно: поболталась на площадке — на тебе трояк. Ночная — семь пятьдесят. Сидишь где-нибудь в уголке с конспектами, зубришь, никто про тебя и не вспомнит, а ты все равно в ведомости. Вот так и зарабатывала. Потом эпизодики давать стали, вот я в актерскую картотеку и попала. Ну а дальше — больше. Совсем своя на студии стала. Да и на «Мосфильме» прижилась… Привыкла легко деньги зарабатывать — не училкой же после этого в школу идти?

— Так ты актерскому мастерству не училась?

— О Гос-споди! Какое мастерство? Какая учеба? Перед камерой помаячить каждый дурак может. Это тебе не сцена, где каждый актер насквозь виден. Кстати, не обращала внимания, какие слабые спектакли в Театре-студии киноактера? А, я забыла, что ты не москвичка… Ну, должна тебе сказать, ты немного потеряла.

И опять Стелла не стала спорить с Ириной, но на сей раз сочла, что та абсолютно не права. Как это — любой дурак? Что значит — помаячить?

— Конечно, я не говорю о крупных киноролях, — продолжала женщина, словно уловив мысли собеседницы, — но нам… Таким, как я, их никогда и не предлагают. Так что, можешь считать, что легкие бабки — плата за унижение, за то, что соглашаешься считать себя не человеком, а актерским материалом, за то, что признаешь свою несостоятельность…

— А как ты думаешь?..

— Сможешь, — усмехнулась Ирина. — И я постараюсь помочь. Четыре картины — и ты в картотеке. С ассистентами по актерам подружишься — дело в шляпе. Только, надеюсь, ты быстро сообразишь, что к чему, и откажешься от своей дурацкой затеи…

Стелла упрямо поджала губы.

— Ну-ну, кажется, что я обливаю помоями хрустальную мечту твоей жизни? Ох, глупышка… Неужели надеешься, что заметят и оценят? Брось! В кино даже с признанными не больно цацкаются, разве что те умеют кого надо за горло брать. Знаешь, до сих пор иногда думаю, что лучше бы в училки…

— Ну и шла бы! Учителей всегда не хватает, — буркнула Стелла, вздергивая подбородок. — Ты не любишь кино. А это… это…

— Ой, только не надо о служении искусству! — нервно и фальшиво рассмеялась Ира. — Да и не в этом дело. Человека я тогда встретила… Единственную любовь моей жизни…

Ирина замолчала, а Стелла не решилась прервать ее молчание.

Наконец, тряхнув головой, точно отгоняя от себя тягостные мысли, женщина заговорила вновь:

— Только длилось все это недолго. Он намного старше меня был. Представляешь, мне — двадцать два, а его дочери — двадцать три, сыну — двадцать. Ну и испугались они. — Ирина зло скривила рот, и в ее голосе стали прорываться истерические нотки. — Не за него. За наследство. Вот мы с ним так и жили — неофициально, даже тетка к нему хорошо относилась, хотя, наверное, и не одобряла… Все-таки я совсем еще молоденькая была. Он для меня квартиру снял, машину мне купил… Я ее потом наследничкам отдала, чтобы они мне горло не перегрызли… И все антиквариат и украшения мне дарил… Говорил — пригодится. Пригодилось. До сих пор, как прижмет, продаю что-нибудь. Только не картины. Они как будто живые и все помнят… И мне напоминают. Иногда.

— А потом? Он тебя бросил?

Ирина криво усмехнулась:

— Бросил… Уж лучше бы бросил. Я бы знала, что он жив, счастлив, хотя бы и с другой. Нет, Стелла. Он умер. И вот тогда я узнала, что такое одиночество. Настоящее одиночество. Когда полно людей вокруг, а ты их не видишь. Просто не видишь, и все. Потому что они другие… Трудно объяснить. Он был для меня не просто любимым человеком. Нет. Он был для меня сразу всем: и любовником, и отцом, и наставником… Как много я узнала от него… — Она опять замолчала, потом, словно проглотив комок, подступивший к горлу, глухо сказала: — Извини, не могу больше.

— Это ты меня извини, — тихо отозвалась Стелла, которой показалось, что у Ирины сейчас начнется истерика. Но женщина справилась с собой, хотя голос ее предательски дрожал, когда она вновь заговорила:

— Ничего. Иногда надо вспоминать. Даже если очень больно. Кто мы без наших воспоминаний?

Стеллу мучило любопытство, и она, прекрасно осознавая, что с такими вопросами к Ирине приставать не стоит, все-таки спросила:

— А потом?

— Потом было два нелепых брака. Просто от ужаса перед одиночеством. Ничего у меня не получилось. Наверное, уже и не получится. — Ирина посмотрела на бутылку, на свою рюмку и сердито сообщила: — Эх, черт, коньяк кончился.

— Совсем? — обрадовалась Стелла.

— Да нет. На антресолях еще полно. Лезть неохота.

— А-а?..

— Это мне придурок один ящик коньяку проспорил.

— А почему придурок?

— А потому, что проспорил и отдал. Я, честно говоря, вовсе и не рассчитывала. Ладно, давай-ка спать, подруга. Разболталась я сегодня, как сорока…

* * *

Выйдя утром на кухню, Стелла увидела, что Ира стоит у окна и гладит устроившуюся у нее на руках Баську. Кошку же, судя по всему, гораздо больше интересовал минтай, дымившийся в ее миске, чем ласки хозяйки. Удивительная для столь маленького зверька прожорливость поражала Стеллино воображение.

— Наливай себе кофе, — скомандовала Ирина, — а потом — салат «Вечная молодость». Я хочу посмотреть, запомнила ли ты рецепт.

Стелла содрогнулась, при воспоминании о салате «Вечная молодость» ей очень захотелось заголосить «вечную память». Залитый кипятком геркулес с лимонным соком превращался в омерзительное слизистое месиво, не спасал даже дефицитный сахар, которого на целую чашку гадости полагалась лишь маленькая ложка. Девушка вполне справедливо полагала, что от такой диеты можно протянуть ноги, однако Ирина вчера поглощала эту неудобоваримую гадость с совершенно непроницаемым лицом, и Стелла смирилась.

Приготовив салат (кстати, почему салат? Какой это к дьяволу салат?), девушка поставила на стол перед собой и Ириной две чашки, прикрыв их блюдцами. Геркулес должен был пропариться. Это отодвигало пытку, но ненадолго. С удовольствием отхлебнув крепкого кофе, Стелла машинально потянулась к засохшим до состояния камня сухарям, лежавшим в плетеной вазочке.

— Куда? — рявкнула Ира, и девушка, подпрыгнув, отдернула руку:

— Ой! Как напугала!

— У тебя диета. Сухари получишь в обед…

Она хотела еще что-то добавить, но вдруг резко зазвонил висевший на стене телефон. Ирина схватила трубку:

— Да? Привет! Была я дома, была… Черт его знает, наверное, барахлил.

Ирина бессовестно врала — вчера, перед приемом коньяка, она отключила телефон. Стелла с удивлением искала и не находила на лице приятельницы следов вчерашнего неприличного винопития. Но той, казалось, чрезмерное возлияние никакого вреда не принесло — она была бодра и хорошо выглядела. Вспомнив, на что похож становился с похмелья отец, Стелла еще больше поразилась.

— Да? Да-а?! Да-а?!! — Тихая радость в голосе Ирины переросла в восторженный вопль. — Лечу! Бегу! Уже одеваюсь! — Она повесила трубку и, возопив: — Ур-ра! — бросилась в прихожую.

Стелла в недоумении последовала за ней. Наблюдая, как поспешно одевается Ирина, девушка не удержалась от естественного в такой ситуации вопроса:

— Что случилось?

Женщина опустилась на пуфик и принялась натягивать черный сапог-ботфорт. Это требовало некоторых усилий.

— Наташка мне фаршу купила… И яиц, и масла… И банку огурчиков… И зеленый горох. Ну целый мешок продуктов. Не иначе где-то медведь сдох, раз у них в магазине такие продукты появились. Или начальство с проверкой приезжало. Она говорит, что ее чуть не задавили… В очереди… — Ирина справилась со вторым сапогом. — Котлет наделаю. Наших угостим…

— А-а… — разочарованно протянула Стелла, вспоминая о диете.

— Что — а-а-то? Не надоело на гречке сидеть? У нас же в холодильнике — зима!

— Мне нельзя…

— Глупости, — отрезала Ира, с сомнением глядя на свою каракулевую шубу. — В обед можно.

Видимо, обуявшие ее сомнения рассеялись, она полезла в стенной шкаф и достала из него старенький белый кроличий полушубок.

— Ладно, я побежала, — улыбаясь, заявила Ирина. — Не скучай! Часов в пять буду. До Натальи только дорога — час с лишним. Да потрепаться… Да кофейку попить… Так что в пять. Не раньше.

Закрыв за хозяйкой дверь, Стелла прошла на кухню и заглянула в холодильник, в котором действительно жила зима. Правда, в морозилке лежал запас Баськиного минтая. Когда Стелла предложила Ире пожарить рыбы, та воззрилась на нее с нескрываемым изумлением и заявила: «Люди минтай не едят!» Стелла имела на этот счет совершенно иное мнение, но спорить не стала — в конце концов, она же в гостях.

Без малейших колебаний девушка взяла чашку с «салатом» и прошла в ванную, где с наслаждением вытрясла «Вечную молодость» в унитаз. На губах ее при этом змеилась мстительная улыбка. Затем она сгрызла, снедаемая угрызениями совести, каменный сухарь, допила кофе и… немедленно заскучала.

Читать ей не хотелось, телевизор смотреть тоже. Она отправилась к себе в комнату, переоделась в тренировочные штаны и клетчатую мужскую рубашку, выданную ей хозяйкой, закатала рукава и пошла в ванную — искать тряпки и моющие средства.

* * *

Когда Ирина, нагруженная как верблюд, вернулась домой (не в пять, как собиралась, а около восьми), Стелла уже домывала прихожую. Зеркала и светильники сияли немыслимой чистотой, книги на стеллажах выстроились ровными рядами, утратив при этом вековой налет пыли, паутина была истреблена повсеместно, а пятна и потертости на обоях стыдливо прикрылись прикнопленными картинками из шикарного календаря за прошлый год, подаренного Ире все той же Наташей. Выбрасывать его Ире было жаль, хотя она не могла придумать ему применения. С этой задачей лихо справилась ее гостья — теперь на стенах прихожей висели цветные изображения изысканных украшений, отпечатанные на плотной бумаге, и радовали глаз.

Ирина охнула, опускаясь на пуфик:

— Нет, я всегда знала, что из меня хозяйка как из дерьма пуля, извини за выражение! Но такое… Ты превратила мою берлогу в настоящий дворец. Это ужасно, потому что ненадолго.

Стелла улыбнулась и вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони:

— Ир, давай обои переклеим? Я у тебя на антресолях видела.

— О Боже! Успокойся. Твоя бурная деятельность на ниве домашнего хозяйства повергает меня в трепет. Береги силы, подруга. У нас с тобой в понедельник съемка. И ничего хорошего я от нее не жду.

* * *

Рита выключила видеомагнитофон. Не то чтобы ей не понравился фильм «Кровь и плоть» — правда, слишком жестокий и натуралистичный, но достаточно интересный, — просто она несколько ошалела от «киномарафона», который себе устроила. Влад утром в пятницу умчался на работу, пообещав приехать в воскресенье после обеда. И она дорвалась до видика.

Рите случалось бывать в гостях у знакомых — счастливых обладателей видеомагнитофонов, она даже умела обращаться с подобной техникой, однако возможности смотреть что угодно и когда угодно она еще никогда не получала. Она прекрасно понимала раздражение хозяев, собравших гостей, чтобы пообщаться и повеселиться, когда те самые гости начинали намекать, что, мол, неплохо бы посмотреть что-нибудь новенькое, а потом тупо пялились в экран, забыв и о хозяевах (для которых «новенькое» вовсе таковым не являлось), и о с любовью накрытом столе. В подобных случаях Рита обычно спешила предложить свою помощь недовольной хозяйке и уходила на кухню, хотя ей тоже очень хотелось посмотреть кино.

И вот в ее распоряжении оказался видеомагнитофон и огромная фильмотека. Она даже несколько растерялась и решила для начала посмотреть то, что уже когда-то видела. В конце концов, заметив, что кассеты стоят в строгом порядке — как книги на библиотечных полках: боевики с боевиками, мелодрамы с мелодрамами, фантастика с фантастикой, — Рита стала выбирать смелее и не пожалела об этом. После трех «Рембо» она взяла «Коммандо», затем «Крепкий орешек», потом «Бестселлер» и «Заварушку в городе» и еще множество разных фильмов, названия которых уже просто не удерживались в ее памяти.

В субботу вечером, после «Терминатора», прихватив из шкафчика в кухне очередной пакетик миндальных орешков, на залежи которых Рита наткнулась, отыскивая сахар, она решила поменять тематику. «Хищника» и «Левиафана» Рита посмотрела спокойно — недаром гордилась она крепкими нервами и выдержкой, однако «Сияние» Стенли Кубрика ее подкосило.

Маргарита вдруг вспомнила, что находится в чужой, а главное, пустой квартире, которая, точно по мановению волшебной палочки, наполнилась таинственными шорохами, скрипами и шелестом. Услышав, как грохнула дверь лифта, бедняжка подскочила и едва не закричала.

Решив, что все это никуда не годится, Рита поставила комедию. «Рыбка по имени Ванда» ее взбодрила, но стоило ей лечь в постель и смежить веки, как страхи вернулись. Она промучилась до пяти утра и теперь, проснувшись в двенадцатом часу, чувствовала себя разбитой и вялой.

Даже не убрав постель, она перебралась на диван и вновь включила видик. Нет, «Кровь и плоть» сейчас не годится. Рита вздохнула, встала и прошлась по комнате. Надеясь, что свежий воздух прояснит тяжелую голову, она приоткрыла балконную дверь, которую немедленно захлопнула — на улице определенно было слишком холодно, — однако от окна отошла не сразу.

Выпал снег. И город, казавшийся Рите столь серым, мрачным, столь негостеприимным и недобрым, преобразился. Точно дурнушка на собственной свадьбе, вдруг необъяснимо похорошевшая то ли из-за белоснежной фаты и красивого платья, то ли из-за внутреннего сияния, излучаемого ею самой. Солнце, лучи которого превращали чистый снег в волшебное искрившееся покрывало, казалось, оживило скучные однообразные коробки домов и превратило чахлые городские деревья в невиданной красоты волшебный сад.

Рита улыбнулась. Ей вдруг показалось, что все несчастья и разочарования, постигшие ее, отступили в далекое прошлое, воспоминания перестали быть мучительными, обиды — горькими… В ней проснулась надежда.

Наверное, «киномарафон» сделал свое дело, сыграв роль интенсивной психотерапии: избыток информации словно бы растянул часы, прошедшие с момента ее появления в этой квартире, в недели, а может быть, и месяцы. Сама Рита, разумеется, несколько иначе сформулировала для себя эту мысль — просто си вдруг показалось, что вместе с героями фильмов она прожила множество жизней, а поскольку финалы картин, в соответствии с американскими стандартами, всегда были оптимистичными и жизнеутверждающими, она подсознательно пришла к выводу, что иначе и быть не может. И солнце. И сверкающий снег. А почему должно быть по-другому?

Рита встряхнулась: да что же это она? Скоро Влад приедет, а она тетеха тетехой — не умыта, не одета, не причесана! Безобразие.

Она притащила из прихожей свои чемоданы и начала в них рыться. Ах, какая аккуратистка Людмила Сергеевна! Рита сама не упаковала бы вещи лучше. Положив на столик возле дивана косметичку, а в кресло бросив чистую маечку, она принялась искать свои голубые, самые лучшие и самые новые джинсы. Их не было. Как не было и любимого бирюзового пухового свитерка с вышивкой. Поминая черта, Рита принесла второй чемодан. Ни джинсиков, ни свитерка там тоже не оказалось.

«Ну и ну! Вот уж не ожидала! — возмутилась девушка. — Это же просто мелкое воровство… Или мелкая пакость? Пусть подавятся!»

По ногам дуло, и Рита поспешила одеться. К счастью, ее черные слаксы, которые она постирала в субботу утром, высохли, да и на ее старенький лыжный свитер с исландскими узорами ни Людмила Сергеевна, ни ее новая невестка не позарились.

Накрасившись, Рита заскучала. Убираться ей не хотелось. Да и что убирать-то? Она задернула полог у кровати, закрыла чемоданы, вынесла их в прихожую и отправилась на кухню.

В раковине сиротливо стояла единственная чашка, из которой Рита пила кофе. Быстренько ее ополоснув, девушка задумалась. Она вспомнила, что нормально ела только в пятницу утром, завтракая с Владом. Влад… Загадочная личность. Абсолютно непонятная. Подобрал (именно подобрал, как выброшенного на улицу котенка) совершенно чужого человека. Заботится. Утешает. И ничего не просит взамен… «Я буду твоим рыцарем»… Не то сказка, не то роман «Парижские тайны». Однако рыцарь не рыцарь, а поесть он, судя по всему, любит. Так что надо готовить обед. Хотя сама Рита отлично обошлась бы орешками.

Нарезав овощи для салата и отварив картошку, девушка с сомнением посмотрела на кусок еще не совсем оттаявшей свинины. С отбивными определенно не стоило спешить, ведь они вкусны, только если их жарить непосредственно перед подачей на стол.

Рита взглянула на висевшие на стене часы — половина второго.

«Интересно, что он имел в виду, обещая приехать после обеда? А если он, как англичанин, обедает в шесть?» Рита хмыкнула и принялась варить себе кофе. С отбивными действительно торопиться не следует, а орешков, слава Богу, здесь хватает.

Прихватив кофе, она отправилась в комнату. На сей раз фильм она выбирала долго. Боевики… Ужастики… Нет, только комедию!

Взяв с полки кассету, Рита прочитала название: «Seven Year Itch». Она пожала плечами: «Семь лет чего?» К сожалению, ни в школе, ни в институте с преподавателями английского ей не повезло. Сдавала кое-как: в школе — темы, в институте — тысячи. Выручала отличная память, но, поскольку английским она не пользовалась, все выветривалось из ее головы с феноменальной скоростью.

«А, ладно! — решила она. — Комедия есть комедия. Не все ли равно, как она называется?»

Однако Риту ожидало разочарование — фильм шел без перевода. Огорчившись, она взяла сигарету и тут только заметила, что хрустальная пепельница полна отвратительных, похожих на червяков окурков.

— Фу! — пробормотала Рита и пошла ее мыть.

Почему-то пепельница натолкнула девушку на мысль, что неплохо бы протереть пол в ванной и подмести прихожую, заодно убрав чемоданы в угол, чтобы они не попадали под ноги. Потом она заглянула на кухню — проверить свинину, как будто в доме, где-нибудь под обоями, пряталось неведомое животное, способное покуситься на мясо, приготовила сковородку, обнаружила в шкафчике упаковку панировочных сухарей и… словом, закрутилась. А фильм все шел. Рите почему-то было веселее, когда она слышала долетавшие из комнаты приглушенные голоса.

Наконец она переделала все дела, какие только смогла для себя выдумать, и направилась в комнату — допивать остывший кофе.

Перешагнув порог, она остолбенела — с экрана на нее смотрела, хлопая длинными черными ресницами, коротко постриженная сестренка Стелла и нахально «чирикала» на английском.

Рита плюхнулась в кресло и уставилась в телевизор.

«Этого не может быть! Просто не может, и все! — Удивлению ее не было границ. — Ой, да что это я? Фильм-то старый. Стелки тогда еще и на свете наверняка не было… Нет, ну как похожа! Надо же!»

Ей стало вдруг тепло и спокойно, как будто она чудом, в один миг перенеслась домой. Перематывая ленту то в одну, то в другую сторону, Рита убедилась, что так поразившая ее актриса на Стелку похожа, но не совсем и не везде. Но вот именно на том кадре, который она увидела, войдя в комнату, сходство было очевидным.

Нажав кнопку «Stop», Рита долго вглядывалась в лицо актрисы и вспоминала о том, что очень долго не писала и не звонила ни сестре, которая уехала учиться в Пермь, ни матери. А о чем было писать? Спасите, погибаю? Не такова она, Рита, чтобы жаловаться. Ее вдруг охватило отчаянное желание услышать их голоса…

«А почему бы и нет? Двадцать пять рублей мне Людмила Сергеевна подарила… Наверное, в обмен на джинсы и кофточку… Почта наверняка поблизости есть. Маме позвоню, а Стелку вызову на переговоры! Ой, да что это я? Здесь же телефон есть».

Рита всегда быстро принимала решения и старалась как можно скорее их осуществить. Пакет с документами и фотографиями по-прежнему лежал на столике возле телефона. Мамин номер она, разумеется, помнила, но вот Стеллин адрес… Рита машинально перебирала бумажки, однако ее не оставляло странное, внезапно подкравшееся беспокойство: что-то было не так! И вдруг она поняла: ни паспорта, ни диплома, ни трудовой книжки в пакете не оказалось!

* * *

Рита металась по квартире, как разъяренная тигрица.

Ее заманили в ловушку! Обвели вокруг пальца, как последнюю идиотку! Но зачем? Зачем?

Обнаружив исчезновение документов, она кинулась искать ключи, которые, как она точно помнила, Влад положил на подоконник на кухне. Их тоже не оказалось на месте, пропали и ее сапоги… Как она не заметила этого, подметая прихожую? Слава Богу, шуба на месте, а убежать можно и в старых туфлях, которые, к счастью, нашлись в чемодане. Плевать, что на улице снег, главное — спастись от неведомой опасности.

Рита заставила себя сесть в кресло и успокоиться. Она уже не сомневалась, что к пропаже ее одежды Людмила Сергеевна не имела никакого отношения, однако объяснения странному поступку Влада не находила, хотя предположения, одно ужаснее другого, так и роились у нее в голове.

«Неужели я попала в лапы организации, которая похищает девушек и продает их за границу — во всякие там гаремы, публичные дома или вообще на плантации?!! А они сейчас есть? В смысле, плантации? О Боже! Как же я так глупо попалась? Ведь сама читала о таких историях… Ну пусть попробуют, я им докажу, что русская баба в гневе — это не Анжелика какая-нибудь! Куда куски, куда милостыньки полетят! О-ох, нет… Ну, кому я нужна, меня похищать? Возомнила о себе… Нет, все гораздо проще: квартира пустая, хозяева уехали, он тут пограбил, а на меня решил свалить. Сейчас или хозяева явятся, или милиция нагрянет вместо сказочного принца Влада — ворюги и прохвоста. Бананы, розы… Вот откуда денежки — у честных граждан накрадены! А если он вообще убийца?!! И тут спрятан труп?» Эту последнюю мысль Рита решительно отмела — квартира была слишком мала, чтобы в ней удалось спрятать что-нибудь настолько крупное. Однако под кровать на всякий случай заглянула.

«А если он маньяк? — «Киномарафон» определенно сыграл не только положительную роль, Ритина фантазия просто взбесилась. — Так, он сказал, что меня любит… Соврал, конечно. А если не соврал? Если у него извращенное чувство долга по отношению к жене? И он вбил себе в голову, что должен убивать всех девушек, в которых влюбляется?»

Рита метнулась на балкон — шестой этаж. Господи, страшно-то как! И пожарная лестница — узенькая, хлипкая…

«А если перелезть к соседям? Но они могут оказаться его сообщниками!.. Фу, чушь какая». — Она решила лезть не надевая шубы, а просто привязав ее за спиной. Веревка нашлась быстро — в шкафчике в прихожей. Рита потянулась к вешалке и замерла — кто-то завозился в скважине ключом!

Она покрылась холодным потом: «Все. Опоздала!» — и медленно, пятясь, вернулась в комнату.

Влад вошел веселый, улыбающийся, распространяя вокруг себя свежий запах мороза. Он поставил на пол огромный черный чемодан-кофр, бросил на него несколько пакетов, спросил:

— Не скучала? — и заспешил обратно к двери.

Рита почувствовала, что потеряла голос.

— Сейчас вернусь, — крикнул он уже из подъезда, — все унести не смог…

«Бежать, скорее бежать, — пронеслось в голове у Риты, но ноги не слушались ее. — Что за чемодан? В таком как раз труп выносить. Чей труп?.. Труп меня?! То есть мой…»

— А-а, — попыталась она закричать, но издала лишь невнятный короткий писк.

Влад вернулся, весь обвешанный пакетами, и удивленно воззрился на стоявшую столбом Риту.

— Ты что? Что-нибудь случилось? — спросил он, поднимая ногу, чтобы перешагнуть через кофр, оказавшийся на его пути.

И тут у Риты прорезался голос.

— Стоять! — заорала она, как бравый милиционер на преступника, и немедленно содрала с ноги туфельку с железной подковкой на острой шпильке. Подняв ее над головой, Рита заявила: — Только подойди! Кричать буду! — и сразу же продемонстрировала свои возможности, издав отчаянный вопль.

Острая шпилька и громкий голос — страшное оружие. Право же, если бы миром правили женщины, атомную бомбу никто изобретать бы не стал.

Влад развел руками и присел на пол за кофром:

— В чем причина столь бурного приема? Мне, конечно, нетрудно и здесь посидеть, но я, честно говоря, страшно устал и есть хочу.

Риту смутил его спокойный тон, но не настолько, чтобы она утратила бдительность. Не опуская руки с зажатой в ней туфелькой, она резко спросила:

— Где мои документы?

— A-а… Да вот… — Влад достал из внутреннего кармана куртки аккуратный сверток. — Я, когда собирался… ты стирала что-то, а потом сказать забыл.

— А ключи? Зачем ты меня запер?

— Они в кармане твоей старой шубы.

— А сапоги? Почему ты не хотел, чтобы я выходила на улицу?

Он усмехнулся:

— Во-первых, я только сейчас сообразил, что они у тебя одни. Надо было туфли взять… А во-вторых, в пакетиках-то пошарь! Вот уж не думал, что ты настолько равнодушна к красивым тряпкам.

— Я? К тряпкам? Поч-чему равнодушна? — Рита ничего не понимала.

— Вот здесь, — он устало вздохнул, — твой новый гардероб. Я сегодня весь день носился как полоумный, чтобы все подобрать. Мой зам по маркетингу не может плохо одеваться…

— Что?

— Я тебя на работу устроил. Так что извини, и трудовая, и диплом — в отделе кадров.

Рита поставила туфельку на палас и обулась.

— Вещи мне твои нужны были, чтобы не ошибиться в размерах. Только, я думаю, они тебе больше не понадобятся, и предлагаю отдать их Мишкиной соседке. Она одна двух девок растит. Трудно.

— Все? — подавив смущение, пролепетала Рита.

— Нет, ну, кое-что, конечно, придется просто выбросить… — пожал плечами Влад.

* * *

Спрятав лицо в пушистый белый мех, Рита стояла перед зеркалом в прихожей. Песцовая коротенькая шубка-колокольчик казалась ей шедевром портновского мастерства, а высокие сапоги на шпильках с вышивкой и инкрустациями на голенищах — произведением искусства. Честно говоря, она не верила, что в них можно ходить не только по паркету.

Она успела бегло осмотреть содержимое кофра и многочисленных пакетов. Там было все — от косметики и украшений до пеньюара и розовых тапочек с помпонами. Деловые строгие костюмы и блузки, несколько пар туфель, еще одни сапоги — коротенькие, без каблука, джинсы, свитер, кожаная курточка, вечернее платье с открытой спиной из текучего блескучего белого материала… Словом, чего там только не было.

Почему-то Рита почти не удивилась. К ней вернулась уверенность в том, что она попала в сказку, и она решила принимать все как должное… пока сказка не растает, превратившись в дым.

Влад уже вернулся от соседки и бросил на пол в прихожей дорожную сумку, в которой вынес Ритины старые тряпки (на ее взгляд, не такие уж старые и не такие уж плохие, но, разумеется, не идущие ни в какое сравнение с теми, что принес вихрем ворвавшийся в ее жизнь рыцарь), а она все еще стояла перед зеркалом.

— Нравится? — спросил он, легонько прикасаясь к плечам Риты.

Она только кивнула. Их глаза встретились в обманчивом туманном стекле старого зеркала; казалось, между ними протягиваются таинственные нити, связывая их, толкая друг к другу; пространство Зазеркалья мутилось, кружа головы, навевая неясные, но волнующие видения…

— Ой! — воскликнула Рита, сбрасывая шубу на руки Влада. — Отбивные! Ты же голодный!

В конце концов, здравый смысл всегда оставался при ней.

* * *

— Ты изумительно готовишь! — не уставал восхищаться Влад, и это радовало Риту, хотя она прекрасно понимала, что он преувеличивает, — приятно было обнаружить в нем слабость, свойственную обычному человеку. Его идеальность просто сбивала с толку и вызывала подозрения, которые Рита старательно в себе глушила. Ей было страшно стыдно за устроенный спектакль — с визгом и угрозой физической расправы.

— Слушай, — сказала она. — Я на таких каблуках по улице ходить не смогу. Можно я полусапожки завтра надену? Я ведь и дороги не знаю. Вдруг опоздаю на работу? Как-то неудобно в первый день…

Он засмеялся:

— С ума сошла — полусапожки с деловым костюмом! Ты не волнуйся: завтра ровно в половине девятого у тебя под окном будет стоять машина. Синяя «шестерка». Шофера зовут Сережа.

Рита присвистнула:

— Круто!

— Все мои замы пользуются услугами водителей, несмотря на то что имеют свои машины. Так удобнее.

— А ты?

— А я люблю водить машину. Впрочем, иногда я тоже пользуюсь… Ладно, расскажи, что поделывала? Наверное, все фильмы пересмотрела?

Рита покраснела, решив, что он отнес ее приступ неуемной подозрительности к тому, что она посмотрела слишком много детективов. Впрочем, отчасти так оно и было. И тут она вспомнила!

— Влад, там есть кино… М-м… «Сэвен ер ич»…

— Так, английский на грани фантастики. Ну да ничего, подучишь.

— У меня способностей нет. Но я о другом… Там актриса…

— Как это о другом? — нахмурился Влад. — Со вторника на курсы пойдешь! Как ты с иностранцами общаться собираешься? Способностей нет! Чушь какая.

— Пойду, пойду. Только скажи, что там за актриса? Она так на мою сестру похожа! Жуть просто.

— Какая? Блондинка? — Глаза Влада затуманились.

— Ну да. Стриженая. Но не очень коротко.

— Хм. Ты никогда не обращала внимания на то, как внешность человека влияет на его судьбу?.. Вернее… Как бы тебе объяснить? Вот, допустим, я знал человека хорошего, честного, встречаю похожего на него и уже знаю: он не подведет. Или наоборот — знал негодяя, вижу похожего, и — можно быть уверенным — жди беды. То есть на внешность накладывает отпечаток характер, а характер — компас судьбы…

— Ну, Влад! — перебила его Рита. — Я тебе про сестру, а ты мне про судьбу! Где имение, а где наводнение? Ты скажи, как ту актрису зовут, я Стелке напишу, пусть посмотрит какой-нибудь фильм с ней. Это же надо — такое сходство!

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты ошибалась. Потому что ту актрису звали Норма Джин Бейкер…

— А-а, — вновь перебила его Рита, — неизвестная… Жаль.

— Никогда не перебивай старших, — усмехнулся Влад. — Ее звали Норма Джин Бейкер, но весь мир знал ее как божественную Мэрилин Монро.

* * *

Артисты групповки, сбившись в кучу, наблюдали, как к дому отдыха «Сорокино» подкатывают один за другим автобусы, забитые массовщиками. Возле главного здания усадьбы высился огромный киносъемочный кран с «гнездом» на верхушке.

Светлана Ивановна вкупе с режиссером и новым директором — молодой яркой полной брюнеткой — атаковали администрацию, представители которой не желали пускать ненавистных киношников дальше ступеней парадной лестницы. Дабы защитить грудью многострадальный дом отдыха, ко входу высыпал весь персонал, впрочем, обслуга, в отличие от администрации, не столько защищала, сколько любопытствовала. Не помогло даже вмешательство супергероя — Андрея Огульникова, его встретили куда более благосклонно, однако тем не менее просьбам не вняли.

Наконец, видимо осознав тщетность своих усилий, режиссер гордо удалился по направлению к крану, где его ждал укутанный, как бегущий из Москвы наполеоновский солдат, оператор Егор с термосом в руках и помреж Таня, курившая сигарету за сигаретой, не выпуская хлопушки из рук. Светлана Ивановна же побежала к своим подопечным.

— Холодно, — пробормотала Стелла, постукивая ногой о ногу. К счастью, Ирина «утеплила» девушку насколько смогла и даже заставила обернуть ноги газетами, что, как ни странно, действительно помогало.

— Сейчас будет жарко, — мрачно отозвалась Ирина, с опаской поглядывавшая на толпы буйных массовщиков, извергаемых разъятыми пастями шикарных «Икарусов».

— То ли еще будет, ой-ей-ей! — пропел никогда не унывающий Новиков, сверкнув железным зубом, а Людмила Васильевна зябко повела плечами. Ее встревоженное лицо казалось бледным и измученным.

— Ох, Ира, не пугайте меня, — попросил Вячеслав Григорьевич. — Я и сам боюсь… Да и Людмиле Васильевне нездоровится…

Два Валерия — Романов и Черняев — молча, с завидным упорством, достойным лучшего применения, утаптывали поблизости снег.

— Ир, а почему они на «Икарусах», а мы… — Стелла замялась, — на таком драндулете?

— Потому что у них бригадиры, а у нас Свет-Ванна, — буркнула Ирина и отбросила недокуренную сигарету.

— Что Светлана Ивановна? Опять Светлана Ивановна? — возмутилась Комова, материализовываясь перед носом Ирины. — Ну быстрее, быстрее! — поторопила она, оглядываясь на изгнанных ею из автобуса Збарскую и Извекову. — Ох, Ирина, что за вид? Где твоя шуба?

— Она вам уже надоела? — ядовито поинтересовалась женщина, которая предусмотрительно надела старенький, видавший виды полушубок. — А мне еще нет.

Светлана Ивановна неопределенно хмыкнула, но, видимо, решила не заострять.

— Так, выстраиваемся цепочкой. Расстояние — метров пять. Ближе друг к другу не подходить! — скомандовала она. — Вас, привилегированных пациентов, сметает толпа жаждущих справедливости простых людей. Расправляется с Доктором. И… Все свободны. — На лице ее сияла улыбка удава, тщетно старающегося притвориться кроликом. — Все не так уж страшно, Ирочка! Только… Друг друга не защищать! А то знаю я вас…

— Покалечат же, — уныло пробормотал Черняев, который хрупкостью телосложения вовсе не отличался.

— Ну, Валера, ты же такой богатырь!

— Свет-Ванна! А женщины? Хоть та же Збарская?

Комова фыркнула:

— Ей не привыкать! Она у нас кадр старый, проверенный.

Гликерия Пантелеймоновна с трудом изобразила улыбку.

Обняв за плечи растерявшуюся Извекову, Светлана Ивановна сладко пропела:

— А вы, дорогая, на первый план. К Огульникову, Радкевичу и Загурской. Режиссер отсмотрел материал и остался в восторге! Ступайте, ступайте к ним.

Оглядываясь, словно еще надеясь на спасение, Извекова побрела в указанном направлении.

— Как агнца на заклание… — пробормотала Ирина.

Светлана Ивановна еще раз взглядом полководца перед сражением окинула свое войско, погрозила Ире пальцем и побежала к режиссеру, который уговаривал Загурскую. Героиня сопротивлялась, отчаянно тряся головой.

— Ах, черт, — произнес Черняев, неотрывно следя за невысоким плотным бородатым мужчиной в добротном черном пальто и меховой шапке пирожком, который, как казалось, суетился больше всех. — И Артур здесь! Ну, девочки, нам хана!

— Почему хана? — удивилась Стелла. — Он такой плохой? Или злой? Что он нам может сделать?

— Нет, он энтузиаст, а это в данной ситуации самое скверное, — объяснил Новиков, сплевывая себе под ноги. — Клевый бригадир. И народ подбирает со знанием дела. Стало быть, бить будут от всей души.

— Би-ить? — ахнула девушка.

— Ты разве не поняла, что Свет-Ванна сказала? — криво усмехнулась Ирина.

— Но я думала… что это понарошку.

— Мои мысли, мои скакуны! — взвыл дурным голосом Новиков.

Стелла с опаской посмотрела на гудевшую толпу массовщиков, среди которых шныряли какие-то люди, видимо объясняя «бойцам» задачу, и решила, что Новиков прав и «нам песня строить и жить помогает».

— Михаил, Михаил, самый гнусный крокодил! — пропела она, притопывая в такт ногами.

Все засмеялись, и она, ободренная успехом, продолжила импровизацию:

— Михаил, Михаил, чтоб ты веник проглотил! Михаил, Михаил, что ты с нами учудил! Михаил, Михаил…

— Ты подлейший из мудил! — перебил ее Новиков.

От неожиданности Стелла подпрыгнула и залилась краской — рифма, подобранная лысым Новиковым, ее совсем не восхитила.

— На исходную! — заорал в рупор режиссер.

— Слушайте, слушайте, — торопливо заговорил Сиротин. — Встаем через одного: мужчина — женщина. И, как только они побегут, переберемся поближе друг к другу. Когда они окажутся метрах в пяти, пусть дамы прячутся нам за спины. И падайте сразу, девочки! Не ждите, пока ударят. А то ведь и правда покалечат!

— Стратег, — ухмыльнулся Новиков. — Так и сделаем. Плевали мы…

— Мотор! — прозвучало тревожным набатом до сих пор столь желанное и милое сердцу Стеллы слово, и она, так же как и другие актеры, встала на указанное Светланой Ивановной место.

То, что произошло потом, описанию поддается трудно. Темная, дико орущая толпа, достойная угля Кати Кольвиц, устрашающим валом покатилась вперед.

Сердце Стеллы тревожно заныло, и в памяти ее всплыли неясные воспоминания о прочитанных где-то рассуждениях на тему русского бунта. О его ярости, неудержимости, удали и жестокости. Она будто спиной почувствовала, как содрогнулись от ужаса стены «Сорокина» — бывшего имения графов не то Шереметевых, не то Шуваловых — уж они-то испытали на себе все «прелести» народного гнева…

«Бежать! Бежать… и спастись! Бежать… и оказаться потом с позором изгнанной? Лишиться надежды, что так манит, так влечет?» Стелла стиснула зубы. Нет, она не побежит. И за спины актеров прятаться не станет. Ну, в конце концов, это же все не всерьез, ведь правда?

Ирина почувствовала, что не в силах сдержать дрожь при виде приближавшихся к ней ощеренных в яростном крике рож. Нет, разумеется, при обычных обстоятельствах эти люди были вполне нормальными и даже, может быть, симпатичными, но сейчас… Всех будто охватило безумие, единый порыв, превративший толпу в стихию. Она вызывала ужас не меньший, чем пожар или наводнение.

Получив удар палкой по голове, упал на снег Радкевич, истошно завизжала, отбиваясь, Извекова. На героиню с криками: «Свободу Латвии!» и «Она тут не стояла!» — бросились две старухи, похожие на ведьм.

Одна — косматая в синем беретике, сползшем на глаза, вторая — в подростковой болоньевой куртке и в валенках. Полина рухнула, как подрубленная березка. Кинувшийся ее защищать Огульников исчез в клубке навалившихся на него массовщиков… Костров, преследуемый тремя зверовидными мужиками и длинной, как каланча, растрепанной бабой в милицейском тулупе, размахивая руками и на каждом шагу оступаясь, бежал к дому.

Ирина впала в панику. Однако, если у большинства людей подобное состояние вызывает чрезмерную активность, то у нее оно выражалось иначе. Ира застыла, утратив способность не только двигаться, но и мало-мальски соображать.

Закрывший грудью жену Сиротин, отбившись от первого нападавшего, закричал:

— Девочки! Девочки! Скорее!

Однако ни решившая держаться до последнего Стелла, ни запаниковавшая Ира с места не двинулись.

— Валера! — отчаянно завопил Вячеслав Григорьевич.

Черняев, отшвыривая бросавшихся на него массовщиков, как щенков, уже бежал к Стелле, стоявшей дальше всех, а Романов, ударом кулака сбив с ног какого-то буйного дедка, заслонил собой Иру, даже Новиков, которому досталось оборонять Збарскую, поспешил на помощь. Схватив за руку несчастную старушку, завизжавшую от неожиданности, и отпихнув рванувшегося ему наперерез парня в очках, лысый спасатель поволок Гликерию Пантелеймоновну за собой.

Зажмурившаяся Ирина услышала только смачное «Хэк!» и почувствовала, что между ней и неведомым врагом уже нет преграды.

Она, зажмурившись еще сильнее, услышала разочарованное «Тьфу!» и поняла, что нападавшего что-то смутило. Затем раздалось торжествующее «Ага!», характерный «Хэк!» и стон Черняева. Ответом на следующий «Хэк!» стал возмущенный рев Новикова: его высказывание состояло слов из десяти, и лишь одно из них было не матерным — местоимение «я».

— По местам! По местам! На исходную!

Услышав спасительную команду, Ирина рискнула приоткрыть один глаз и увидела, что к ней бегут Вячеслав Григорьевич и Людмила Васильевна. Она осмелела и, открыв второй, посмотрела себе под ноги. Там, пытаясь встать, молча копошился в снегу Валера Романов, рядом с ним сидел потерявший шапку Новиков, сверкал лысиной и злобно ругался. Валера Черняев, прилипнув к ближайшему дереву, тихонько стонал.

— Черт! Дурак! Каз-зел! — орал Новиков на стоявшего перед ним невысокого кряжистого мужичка, из-под коричневой куртки которого виднелась тельняшка.

Моряк, как немедленно окрестила его про себя Ира, протягивал поверженному руку и улыбался добродушно и лукаво.

— Чё злишься-то? Мне велено, я и бью! — весело сказал он и добавил: — Вполсилы!

— Я т-тебя!.. — зарычал Новиков, пробуя пальцем зуб. — Убью, падло, если выбил! Вполсилы он…

— Та чё ты? Разнылся, как баба! — Моряк повернулся к Вячеславу Григорьевичу. — А вы вообще молодцы. Мне понравилось. Дружная команда!

— Стелла! — не обращая на него внимания, воскликнул Сиротин. — Ира, где она?

— Стелла, деточка! — звала испуганная Людмила Васильевна, беспомощно озираясь по сторонам. Рядом с ней, дыша тяжело, как загнанная лошадь, топталась живая и невредимая Збарская.

Окинув взглядом поле боя, на краю овражка, среди истоптанных сугробов и потерянных шапок, рукавиц и перчаток, за деревом, соседним с тем, которое упорно продолжал обнимать Черняев, Ирина увидела Стеллу. Вернее, сначала в глаза ей бросились рассыпавшиеся по снегу светлые волосы. Казалось, кто-то потерял или выбросил ставший ненужным парик…

У Иры перехватило дыхание, со сдавленным воплем она бросилась к неподвижно лежавшей девушке. Боже! Неужели случилась беда? Как она, взрослый человек, посмела впутать этого славного несмышленыша в безобразие под названием КИНО? Следом за Ириной заспешили остальные.

— Стелка!!!

— А? — Стелла подняла голову и слабо улыбнулась. — Ой! Все кончилось? Ну надо же, а я тут усиленно труп изображаю. Думала, может, так не тронет никто?

— Ты почему отстала? — сурово спросил подошедший Черняев, на лице которого ясно читались следы встречи с полюбившимся ему деревом. — Я же велел тебе за мной…

— Меня тетка оттеснила… Такая здоровая, в бордовом пальто. А потом сюда свалила…

Ира поморщилась:

— В пальто цвета бордо.

— Ну. А я что говорю? Ой, а где моя шляпка?!

Стелла поднялась и, вытянув шею, принялась смотреть через головы отряхивавших ее женщин, стараясь взглядом отыскать дорогой ее сердцу предмет туалета.

Ира, которой так и не удалось, несмотря на сообщение Гидрометцентра, пообещавшего двадцать семь градусов ниже нуля, уговорить Стеллу заменить шляпку на теплый платок, мстительно улыбнулась.

— Старших нужно слушать! — заявила она. — Кстати, платок я захватила. Он в сумке, в автобусе. Ой, да я же не только платок… У меня там и…

Моряк, который так и не покинул, видимо, понравившуюся ему компанию, заржал и указал вверх:

— Во-он она, твоя шляпа! На суку висит.

Все подняли головы. Шляпа действительно висела на ветке, причем довольно высоко. Стелла немедленно схватила валявшуюся рядом палку и попыталась сбить свое сокровище. Она тянулась, подпрыгивала, наконец, убедившись, что так ничего не получится, подбросила палку, которая по шляпке, естественно, не попала, но, падая, едва не пришибла Гликерию Пантелеймоновну.

Чертыхаясь, Валера Черняев сбросил пальто и полез на дерево.

— Ну прям птица, а не шляпа! — подмигивая, обратился к Стелле Моряк. — И как только она туда залетела?

— Что вы тут вытворяете? — с места в карьер завопила подбежавшая Светлана Ивановна. — Черняев, слезь с дерева, хватит ворону изображать! Почему защищали женщин? Михаил недоволен. Будем переснимать! А вы что тут делаете? — заметила она, наконец, Моряка. — Марш на исходную! К своим.

Тот пожал плечами и гордо удалился.

— Потише, Свет, — негромко сказала Ира. — А то ведь доорешься — мы все сейчас уйдем и…

Комова чуть сбавила тон:

— Ира, ну пойми ты меня! Михаил рвет и мечет. Из-за вас еще один дубль снимать…

— Не свисти. Все равно бы снимали. А мы под кулаки да палки не полезем. Радкевич-то жив?

— Как тебе сказать…

— Понятно. А Извекова?

— Ее Эля валерьянкой отпаивает.

— А Загурская?

— Закрылась в машине Кострова и ревет. — Светлана Ивановна отвела глаза.

— Ну и что ты от нас хочешь?

Прибежала помреж Танечка с хлопушкой в руках.

— Свет-Ванна! — едва переведя дыхание, выпалила она. — Михаил вас зовет! Злой, как черт! И велел всем на исходную, а групповке — не дурить.

Комова закатила глаза:

— Слышали? Не дурить!

Она тяжело вздохнула и рысью помчалась к режиссеру.

— Фиг тебе! — грубо сказал всегда подчеркнуто вежливый Вячеслав Григорьевич, но привычка, видимо, взяла верх, и он поправился: — Вам то есть.

— Тань, а что режиссер-то бесится? — поинтересовалась Ира.

— Огульников с Костровым в дом отдыха, в бар, который на втором этаже, коньяк пошли пить. Вот он и хочет, чтобы Свет-Ванна их вытащила. А то его… — девушка хихикнула, — не пустили…

— Коньяк? Коньяк — это неплохо. Только какого черта? Никто перерыва, кажется, не объявлял?

Таня захихикала еще громче:

— Огульников обиделся. Ему в драке второй глаз подбили.

* * *

Второй вал показался Ирине еще более ужасным.

Массовка действительно перепилась. Народ не додрался. Охваченные азартом вседозволенности люди рвались выместить хоть на ком-то свой страх перед переменами, которые столь неожиданно и быстро охватили страну, перед будущим, которое из неизменно светлого и прекрасного превратилось вдруг в зыбкое и ненадежное, свою злость на безденежье, цены, очереди, отсутствие продуктов, трудности, возникших словно бы ниоткуда торгашей-спекулянтов и… собственные кривые ноги.

Первый ряд — проявили сознательность все, кроме героини, даже Радкевич, пострадавший всерьез, — был смят в считанные мгновения. Никто и охнуть не успел.

Правда, на сей раз актеры групповки перестроились быстро и толково. Мужчины в последний момент, когда набегавшие массовщики уже предвкушали избиение намеченных жертв, переместились и встали плечом к плечу, взяв женщин в кольцо. Геройствовать Стелле как-то расхотелось, а у остальных таких мыслей и не возникало.

Нападавшие, упустив из виду избранные цели, не слишком огорчились. Боевой дух в их крови (или процент алкоголя) был настолько высок, что они с неслабевшим энтузиазмом принялись избивать друг друга. Досталось только замешкавшемуся Валере Романову — кто-то ножищей в огромном кирзовом сапоге так треснул его по пятой точке, что он буквально влетел в ряды защитников.

На занявших круговую оборону наскакивали только отдельные одиночки, то ли утратившие ориентацию, то ли сверх меры смелые, то ли чересчур пьяные.

И все бы обошлось, если б не коварные бабульки-ведьмы. Те самые, которые так отделали Загурскую, что уговорить ее сняться во втором дубле не удалось ни режиссеру, ни Светлане Комовой, ни новой директрисе.

— Свободу Латвии! — призывно возопила косматая бабка в синем берете, под носом которой застыла омерзительная мутная капелька.

Схватив увлеченного мордобоем здоровенного бородача за полуоторванный рукав парки, она потянула драчуна ко всеми забытым актерам. Возможно, он не обратил бы на старуху никакого внимания, но она выбрала «правильный рукав». Бородач развернулся, рыкнул, отшвырнул бабку и увидел сбившихся в кучку «пациентов», которых, как он смутно помнил, и следовало бить.

Это решило судьбу храбрецов. Удивленные поведением вожака, его сторонники, а потом и противники прекратили потасовку и обратили свои взоры к не чуявшим беды актерам.

Удовлетворенная бабка, даже не пытаясь встать, отползла с дороги, дабы ее не затоптали мгновенно объединившиеся энтузиасты. Ее напарница в болонье и валенках бесстрашно затесалась в толпу нападавших.

Первым пал невезучий Романов. Кулак бородача влепился ему прямо в челюсть, и он как подкошенный рухнул Ире под ноги. За ее спиной отчаянно визжала вцепившаяся ей в плечи Стелла. Ирина встретилась глазами с занесшим над ее головой кулак бородачом и почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Дальнейшее она помнила смутно.

Вдруг раздалось характерное «Хэк!», и страшный бородач упал. Еще одно «Хэк!», и свалились почему-то сразу двое.

— Тыл прикройте! — заорал Моряк, и Ира увидела перед своим носом его спину в коричневой куртке, но лишь на миг, потому что Стелле наконец-то удалось свалить подругу, причем прямо на Романова. Тотчас же девушка упала на нее, прикрывая своим телом, но сделала это так неловко, что сбила с ног Вячеслава Григорьевича, который дополнил и несомненно украсил кучу малу из Валеры, Ирины и Стеллы.

Чувствуя, что вот-вот задохнется — ее нос оказался уткнутым в мех Валериной шубы, — Ира завопила и заерзала, пытаясь… нет, не выбраться, хоть голову высунуть! Однако «хэки» слышались один за другим, и куча росла уже за счет поверженных массовщиков, под весом которых стих даже усердно ворочавшийся Сиротин. Ирина попробовала выползти назад, но тут же кто-то сел ей на ноги (потом оказалось, что это была Людмила Васильевна, которую случайно толкнул теснимый противником Черняев). Однако дышать стало легче, и она смирилась. А зря!

Зрелище, созерцания которого она добровольно себя лишила, впечатляло. Из всей групповки на ногах оставались только Новиков, Черняев и (о, чудо!) Збарская, вооружившаяся толстенной трофейной палкой. Они, прилагая героические усилия, прикрывали тыл, на передовой же бился приблудный Моряк, всеми своими действиями подтверждая, что громкая слава военно-морского флота — не пустой звук.

Он стоял, крепкий и несокрушимый, как волнорез, и его каменные кулаки сокрушали одну горячую голову за другой. При этом он успевал орать на настырную бабку в синем берете, которая подползла к Романову и принялась усердно выщипывать ему бороду. Не имевший возможности сопротивляться Валера четко и внятно произносил непечатные слова, а также весомые угрозы, но на косматую ведьму это не действовало. Видимо, ее так волновало освобождение Латвии, что она приняла Романова за старика Хоттабыча. Наконец Моряк изловчился и свалил очередного массовщика — толстого и неуклюжего — прямо на бабульку, которая немедленно угомонилась.

Нападавшие наседали и откатывались, и вновь бросались в атаку. Он же, казалось, был неуязвим и неутомим.

— Ты чё, в натуре, пидор! Глаза разуй! Своих-то зачем? — раздался чей-то вопль, который немедленно захлебнулся, прерванный смачным «Хэк!».

— Стоп! Стоп! Прекратить! — орали, надрываясь, сразу несколько голосов. — Съемка окончена!

Побоище завершилось не сразу. Как потом говорила Светлана Ивановна, она вообще сомневалась, что удастся утихомирить разбушевавшийся народ без конной милиции.

Но кое-кого растащили, кое-кому «довесили», кое-кто сам смирился, втихаря, но от всей души напоследок врезав соседу.

Словом, буря миновала.

— Вставайте, мадамочки! — услышала Ирина веселый голос Моряка и почувствовала, что груз, придавливавший ее к земле, уменьшился.

— Ну ты, мужик, здоров драться! — восхищенно заявил Новиков, похлопывая невысокого кряжистого Моряка по плечу. — Слышь, айда с нами в автобус — погреемся.

— Да не… — смущенно отозвался тот. — Мне туда. К своим.

— Брось, пока суд да дело…

— Нет, правда, — подала голос осмелевшая от проявленной ею отваги Збарская, — мы ведь столько пережили вместе, молодой человек!

Поднявшаяся не без помощи Стеллы на ноги Ирина покосилась на Моряка, которому на вид было не менее пятидесяти, а то и побольше, но сочла, что в устах Гликерии Пантелеймоновны столь смелое определение звучит вполне уместно.

* * *

Автобус, в котором сидели актеры групповки, гудел. Запасливой оказалась не только Ира — и Романов, и Новиков, и Черняев, и даже Вячеслав Григорьевич прихватили согревающего. И дело было даже не в морозе, который вдруг стал ощущаться куда сильнее, чем во время побоища, — все так перенервничали, что просто жаждали разрядки.

Стелла уверенно взяла на себя обязанности хозяйки. Постелив на сиденье газету, она приготовила закуску. В ход пошли и Ирины котлеты, и рыбные консервы Сиротиных, и Валерины кильки, и огурчики Новикова, а предательски возвращенная «в народ» Извекова, все еще бледная от пережитого страха, выложила на импровизированный стол банку шпрот, пачку печенья и апельсин.

Новиков не отходил от Моряка, которого, как выяснилось, звали Борисом. Причем более официального обращения — по имени-отчеству — он не признавал. Моряк все время улыбался, и Ирина вдруг заметила у него во рту такой же железный зуб, как у Новикова. «Спелись! — мысленно усмехнулась она. — Рыбак рыбака… А как ругался-то поначалу!»

На сей раз стаканчиков хватало, и беседа протекала в непринужденной и несомненно дружественной обстановке.

В ход пошли актерские байки, перемежаемые морскими рассказами Бориса, который и на самом деле оказался моряком — всю жизнь он проплавал на судах Северного флота.

— Слышь, Борь, а как ты сюда-то попал? — поинтересовался вдруг Новиков.

— Ой, да смех и грех! Другана приехал навестить. Я ведь на пенсию вышел — ни семьи, ни детей, ни родни. Вот и мотаюсь по стране. Может, где и осяду? Ну вот, приехал я, значит, день пили, вспоминали, второй, однако, тоже, на третий — скучно стало. А тут заходит к нему сосед. Дай, говорит, Жень, ватник — на съемки еду. Ну, выпили. Слово за слово, он мне и объяснил, что драться, мол, надо будет, вот он пальтеца-то и зажалел. Я, как услышал, что можно кулаками помахать, размяться, да ничего за это не будет, никто в кутузку не поволочет, прям душой размягчел. Возьми, говорю, меня с собой. А он — денег, мол, мало платят, а морда своя — не купленная. Тьфу ты! Да какие мне деньги? Мне б душе — простор! Да радость бытия вкусить от вольного, как прежде-то бывало! А морда, она что? Она заживет. — Моряк лукаво подмигнул, — да пусть попадут еще…

Его последние слова потонули в дружном хохоте — столь неожиданный подход к тому страшному испытанию, которому они сегодня подверглись, восхитил актеров.

— Значит, душе простор? — повторил, отсмеявшись, Вячеслав Григорьевич. — А почему, извините, вы на нашу сторону, э-э-э, перешли? Ведь если бы не вы, боюсь, нам крепко бы досталось. Какая уж тут радость бытия?

— Да ну… Там — каждый за себя. А вы вон как друг за дружку бросались! Беленькая девчушка-то, с летучей шляпкой, подружку собой закрывать кинулась, да и другие… Это по-нашему. Значит, люди хорошие.

— Уж так и хорошие? — хмыкнула Ира.

— А ты не фырчи, — добродушно отозвался Борис. — Я науку человеческой души не только на море постигал, но и в лагерях. Там, знаешь, не ошибись… Жизнью расплатишься.

— Боже! — ахнула Извекова. — Вы сидели?

— Это как посмотреть. Рос я при лагере, где мой отец сидел. По политической.

— Да, — задумчиво произнесла Людмила Васильевна. — Тогда у многих судьбы… А почему же вы не жили с матушкой?

— А она за отцом поехала, не дожидаясь, пока вышлют. Ну и через год умерла. Климата ли не выдержала или что еще? Не знаю. Я маленький был.

Стелла заметила, что пластиковый стаканчик в руке Ирины задрожал.

— Беспризорничал долго, но друганы мои, с которыми я был, воровать мне запрещали — ты, мол, политический, тебе нельзя, — продолжал Борис. — Меня ловили, к родственникам отправляли в Казахстан — их-то сослали уже, но они меня искали. Я сбегал. В детдома — опять сбегал. В колонию хотели, да тут отец вышел — на вольное поселение. Ну и стали мы с ним жить аж на самом краю земли. Он все смеялся — дальше ссылать некуда, авось не тронут. Однако умер он скоро. А я в мореходку пошел. Тогда уж помягче было. Приняли меня…

Ирина дрожащей рукой выдернула из мятой пачки «Пегаса» сигарету, резко встала и направилась к выходу.

— Эй, ты куда? — растерянно поинтересовался Моряк.

— Покурить, — пробормотала Ира, дергая в кабине водителя рычаг, с помощью которого открывались двери.

— Чего это она? — удивился Новиков. — Как ужаленная?

Все почему-то посмотрели на Стеллу, которая опустила глаза и покраснела.

— Та-ак, — протянул Борис, поднимаясь, — пойду-ка и я покурю. — Заметив, что Новиков воспринял его слова как приглашение, Моряк легонько надавил ему на плечо, будто припечатав к сиденью, и сказал: — Охолони.

Сигарета никак не хотела прикуриваться, поднявшийся вдруг ветер сбивал слабый огонек зажигалки.

Ирина едва не плакала. Вдруг прямо перед ее лицом возникла волосатая рука с татуировкой, якорем, державшая зажигалку немыслимой конструкции.

— Ну, ты чё? — услышала Ирина, когда ее сигарета наконец задымилась. — У тебя там тоже кто-нибудь сидел?

Она покачала головой и криво усмехнулась, поднимая глаза на Бориса:

— Если бы… Моя бабушка была следователем НКВД. И может быть, именно она… вашего отца… — Голос Ирины предательски дрогнул. — Почему, ну почему вокруг только пострадавшие, только безвинно севшие? Где потомки тех, кто сажал и мучил? Я одна, что ли? Не маловато? Чтоб столько народу перегубить? Или моя бабушка по-стахановски трудилась, чтоб всю страну за колючую проволоку упрятать? Да только все равно бы не справилась!

— Не истерикуй. Просто ты смелее других. Или бабку свою любила — вот и не хочешь от нее отказаться, забыть, что она вообще жила на свете. Тогда, знаешь, от отцов — врагов народа — было модно публично отрекаться, а теперь от тех, кто их сажал, отрекаются втихаря. Молча, чтоб никто не узнал. Однако все же отрекаются. Предательство — оно всегда предательство.

— Она была добрая! Добрая и честная! И верила в свои идеалы. Верила, что спасает Родину от предателей… Просто слепо верила. В Сталина, как в Бога. Но как? Почему? Ведь не дура же она была законченная, чтоб не видеть и не понимать ничего?

— Время такое было. И ты ее не суди. Они верили. Не могли не верить — иначе дурдом или пулю в лоб. Вот и верили. Даже мой отец очень долго верил, что один он — роковая ошибка, а остальные… В общем, выбрось все из головы. Живи и радуйся. Да не грызи себя. Никого не суди и не вини. Что было — то прошло. А боль чужая, она честному человеку с сердцем живым всегда слышна. Уж так тебе, видно, на роду написано — маяться за всех. Больше совести — больше тяготы…

Комова, как всегда, появилась словно из-под земли, ее словно бы сопровождали зазвучавшие вдруг зычные призывы бригадиров массовки: «По автобусам! По автобусам!»

— В чем дело? Опять вы здесь? Оглохли? — накинулась она на Бориса. — Не вас, что ли, зовут?

Моряк круто развернулся и отправился прочь.

— Ира, Ира, ты-то что время тянешь? — запричитала Светлана Ивановна. — Ехать пора!

Забираясь следом за Комовой в автобус, Ирина оглянулась — невысокий кряжистый человек в коричневой куртке уходил, шагая чуть вразвалку, силуэт его уже терялся среди голых темных деревьев. Правое плечо опустилось чуть ниже левого, он словно бы скособочился, ссутулился, точно неся невидимый стороннему наблюдателю груз… Или ей это только показалось?

* * *

— Нет, нет и еще раз нет! — замахала на Ирину руками Светлана Ивановна. — Я с ней к директорше не пойду. Пусть сама. Подписать — пожалуйста.

— Дорогуша, зачем нужна твоя подпись, когда Михаил все подмахнул? Мне директрисы подпись нужна! — наседала Ирина.

— Вот и иди с ней сама. А мне… Мне некогда! Вот.

— Нагло врешь и при этом не краснеешь.

— Мне павильон выбивать. Костюмы проверять. Послезавтра съемка на улицах города…

— Голубушка, тебе-то что? Пусть у администрации головушки болят. Озадачь Алика.

— Его озадачишь! А кстати, попроси его. Пусть он с девочкой сходит.

— Ну знаешь!.. — возмутилась Ирина. Она поднялась со стула и, кивнув Стелле, выскочила из комнаты, занимаемой съемочной группой, громко хлопнув дверью.

Миновав длинный коридор, они вышли на небольшую площадку-зальчик возле широкой лестницы. Там стояли рядами скрепленные жердями стулья-креслица с откидными сиденьями, как в кинозалах, и кучковались курившие и болтавшие работники «Мосфильма». Усевшись, Ира и Стелла закурили.

Выдержав паузу, Стелла огорченно спросила:

— Ничего не получается, да?

— Глупости. Просто ленива наша Свет-Ванна непроходимо и начальства боится до изумления. Так что лишний раз на глаза попадаться не хочет.

— И что делать?

— Сами пойдем.

— Как сами? — ахнула Стелла. — Без Свет-Ванны? А директриса с нами разговаривать будет?

— Лучше бы, конечно, на нее Свету напустить, но у нас есть подпись режиссера. Так что — выше нос.

Комната, где помещались директор и бухгалтер, находилась в другом конце административного здания киностудии «Мосфильм». Строившееся, видимо, постепенно и постоянно достраивавшееся и ремонтируемое, четкостью планировки оно не отличалось. Ирина вела Стеллу длинными извилистыми коридорами, они то поднимались, то спускались по лестницам, кружили, натыкались на забитые проходы и попадали вовсе не туда, куда стремились, пока на пути их не возник Глеб Пекарев. Узнав, в чем дело, он успокоил рычавшую от злости Ирину, рассказав свежий анекдот, утешил дошедшую до крайней степени волнения Стеллу, заявив, что все непременно уладится, и отвел их к вожделенному кабинету. Затем, взглянув на часы, он сообщил, что опаздывает на озвучание, и испарился.

Ирина решительно постучала и взялась за ручку двери, услышав «Да, войдите». Стелла отступила на шаг и отчаянно замотала головой.

— Ладно, — пожала плечами Ирина. — Стой тут и никуда не уходи.

— Господи, какая чушь! — вздохнула Виктория Викторовна Чекалина — свеженазначенная директриса съемочной группы фильма «Безумие и страсть», прочитав бумажки, положенные перед ней Ириной. — Неужели вы всерьез полагаете, что ей позволят сдавать досрочно? Что она вообще с этим справится? И что в подобном эксперименте существует необходимость?

Яркая, полная, невысокая брюнетка лет тридцати пяти могла бы считаться красивой, если бы не некоторая вульгарность, сквозившая в ее облике. Кроме того, как определила Ирина, внимательно разглядывавшая Чекалину, пока та читала, она, несомненно, была самоуверенна, надменна и резка. Впрочем, директору такие качества, пожалуй, повредить не могли.

— Виктория Викторовна, я начну с ответа на последний вопрос, — заявила Ирина, стараясь не проявлять неприязни, которую вызывали в ней полезные для руководителей черты характера. — Загурская беременна. К маю это будет совершенно очевидно. Ни плавать в еще холодном море, ни скакать среди экзотических деревьев она не станет…

— Зачем было ее брать на главную роль? — перебила Иру Чекалина.

— Вы меня спрашиваете? — холодно поинтересовалась та. — По-моему, подобные вопросы актрисы групповки не решают.

Директриса посмотрела на Ирину с интересом:

— А почему вы теперь вмешиваетесь не в свое дело? Эта… — Она заглянула в бумажку. — Эта Богданова ваша родственница?

Ирина побледнела:

— Нет.

— Тогда почему? — подняла соболиную бровь Чекалина.

— Во-первых, потому, что она действительно сумеет стать дублершей Загурской. Они типажно похожи. Во-вторых, потому, что бессмысленно тратить силы на поиск того, что уже есть под рукой, а так и придется делать, если вы откажетесь от Богдановой…

— Да вам-то что?

— В-третьих, — словно не слыша вопроса директрисы, упрямо продолжала Ира, — потому, что ненавижу, когда людей обманывают. Светлана Ивановна Комова ей совершенно четко обещала…

— Вот как? Ох уж эта мне Комова! В конце концов, Богданову не главной роли лишают. Ни славы, ни больших денег она не заработает. Ее ждет тяжелая неблагодарная работа. Изнанка, так сказать, актерской профессии, — произнесла Чекалина, испытующе глядя на собеседницу.

— Ну и хорошо. Выбросит из головы бредовые мечты о кино и делом займется.

— Значит, вы все-таки заинтересованы судьбой этой девушки, — с торжеством подвела итог Виктория Викторовна.

— Я познакомилась с ней чуть больше недели назад, — бесстрастно сообщила Ирина, считая, что этим все сказано.

— A-а, альтруистка, — с плохо скрытым презрением протянула директриса.

Ирина молча пожала плечами.

Чекалина придвинула к себе бумажки и поставила размашистую подпись на одной и на другой.

— Может быть, вы и правы, незачем искать то, что уже нашлось само, — небрежно бросила Виктория Викторовна. — Только я не верю, что она справится, тоже мне Ленин — экстерном экзамены сдавать!

— Благодарю, — коротко сказала Ира, забрала бумаги и повернулась к выходу.

— Э-э… А кстати, как вас зовут?

— Львова, Ирина Леонидовна.

— Мне кажется, мы сработаемся.

— Возможно.

Едва Ирина успела закрыть за собой дверь кабинета директрисы, как к ней бросилась томившаяся в коридоре Стелла:

— Ну как?

— Порядок! Победили мы дважды победоносную.

— Что?!

— Виктория Викторовна — Победа Победителевна.

Стелла рассмеялась, а Ирина продолжала:

— Вот справка на пропущенные дни, а вот письмо с просьбой дать тебе возможность завершить обучение экстерном. Все как положено: «В связи с производственной необходимостью…»

— Ур-ра! — завопила девушка, кидаясь подруге на шею.

— Тихо! Угомонись! Еще неизвестно, что твои педагоги скажут…

* * *

Утром следующего дня поезд уносил полную надежд Стеллу в Пермь. Ирина не пошла провожать ее на вокзал, заявив, что «долгие проводы — лишние слезы», но девушка и так была несказанно благодарна неожиданно обретенной подруге. В ящике под сиденьем лежала Ирина старая дорожная сумка, набитая книгами, которые, по мнению «наставницы», следовало прочитать немедленно, кроме того, там был пакет с котлетами, огурчиками и хлебом и… завернутое в целлофан постиранное и отглаженное кимоно с драконом.

Прощаясь, Ирина взяла с девушки слово, что та будет звонить, чтобы быть в курсе дел. А еще Стелла попросила у подруги разрешения дать ее телефон сестре Рите и маме, чтобы они могли узнать, как идут у нее дела, и Ира немедленно согласилась.

Колеса мерно постукивали, за окном пролетали города и веси, а Стелла мчалась навстречу новой судьбе, право на которую ей предстояло завоевать, преодолевая трудности и перенося лишения, опираясь на верных и добрых друзей и сталкиваясь с завистью и злобой врагов.

Стелла готова была не только сидеть на диете, но и просто голодать, до одури заниматься гимнастикой, круглосуточно грызть гранит наук. Она верила в свою счастливую звезду, хотя знала, что ей будет очень трудно, может быть, непереносимо трудно, однако даже и предположить не могла, какие испытания ждут ее на пути к победе.

Часть вторая

ОПАСНЫЕ ПОВОРОТЫ

«Здравствуй, дорогая сестренка Стелла!

Письмо твое я получила и очень обрадовалась, что у тебя все хорошо. Ты пишешь, что тебе трудно, что ужасно устаешь, но, по-моему, если к чему-то сильно стремишься, надо добиваться своей мечты, не жалея сил. У меня тоже все в порядке…»

Рита отложила ручку и, воровато оглянувшись, спрятала листок с письмом под бумаги. И хотя никто не мог наблюдать за Маргаритой Михайловной Богдановой — заместителем директора по маркетингу фирмы «Гиацинт» в ее собственном кабинете, она покраснела, как первоклассница. Ничего плохого в том, что ей вздумалось потратить полчаса служебного времени на письмо к сестре, не было — ведь она часто задерживалась на работе допоздна: рабочий день заместителя директора не нормирован, однако Рите вдруг стало неловко и она отложила письмо.

Впрочем, смутило ее не только это. Какие-то бесцветные, невыразительные слова выходили из-под золотого пера «паркера». Рита могла воспользоваться и своим компьютером, но считала, что писать личные письма на «машине» — дурной тон. А слова действительно придумывались бесцветные. «У тебя все хорошо… У меня все хорошо…» Разве можно так просто определить то, что случилось с ними обеими?

Она, Рита, встретила Влада, и эта встреча так круто переменила ее жизнь… А сестренка Стелка с детства бредила кино, и вот — невероятная удача! Ну и что ж, что просто дублершей? Все равно в кино, а там, глядишь, и заметят, и на роль пригласят. Ведь сестренка красивая и одаренная девочка. И она так похожа на Мэрилин Монро!

Рита невольно улыбнулась. Вот только похудеть на десять килограммов… Стелка всегда любила поесть. Впрочем, она девчонка настырная, справится! И с учебой все будет в порядке. Недаром в училище ей пошли навстречу. Все педагоги в нее поверили! Даже диплом разрешили защищать почти на месяц раньше, если она успешно сдаст все экзамены. А она сдаст — уж в этом-то Рита и вовсе не сомневалась.

А вот подруга эта новая… Рита не хотела сознаваться себе в том, что чуть-чуть ревнует сестренку, уж слишком восторженно описывала та Ирину Львову, с которой познакомилась на съемках, телефон ее оставила — звони, не стесняйся, она обо мне все будет знать. Как-то даже не то чтобы неприятно, странно. Ведь чужой же человек! И чего в ней хорошего — старая, под сорок уже, а ни детей, ни семьи, одна кошка. Разве так люди живут?

А будет ли семья у нее, у Риты? И дети?.. Мысли ее внезапно потекли по совсем иному руслу. Она вспомнила, как проходил ее развод с Сережей… Сергеем Разумовым.

Тесная комнатушка на втором этаже здания нарсуда. Доброжелательная моложавая женщина — судья. Бледный, как в воду опущенный Сергей. Взвинченная до предела Людмила Сергеевна. В коридоре — поджавшая губы счастливая соперница Таня, мышь серая. И она, Рита, спокойная и полная достоинства. Несмотря на то, что внутри у нее все дрожало, держалась она безукоризненно. Их развели в течение двадцати минут.

И даже безобразная сцена, устроенная Людмилой Сергеевной по окончании разбирательства, уже казалась смешной, а не унизительной. Интересно, откуда она обо всем пронюхала? И как ей удалось опять самым поразительным образом вывернуть все наизнанку? «Устроилась под крылышком у любовника! На тепленькое местечко! Деньги лопатой гребешь! Семью разбиваешь! Квартирку он тебе снял! Машину подарил! Шуба вон какая! Ишь, и бриллианты в уши нацепила! А у него дети голодают! Потаскуха! Дрянь! Я тебя выведу на чистую воду!»

Даже судья выглянула из кабинета, услышав дикие вопли. Рига виновато развела руками и улыбнулась ей, как бы извиняясь за хамское поведение бывшей свекрови. Спорить, доказывать что-то Людмиле Сергеевне было бесполезно, а потому Маргарита просто развернулась на сто восемьдесят градусов и ушла.

«Дети голодают!» Это же надо такое придумать! Хотя в остальном Людмила Сергеевна была, можно сказать, частично права. Шубу, тряпки, бриллианты подарил ей, Рите, Влад. Квартиру снял тоже он. Ту самую, неведомого приятеля Миши. Машина ей полагалась. Впрочем, заместитель директора по маркетингу в солидном совместном предприятии «Гиацинт» имел неплохую зарплату, и Рита тешила себя надеждой, что когда-нибудь обязательно отдаст Владу долг… Однако насущные проблемы все отодвигали и отодвигали час расплаты. Кстати, она вспомнила, что так и не собралась сделать подарки ни маме, ни сестре. А как хотелось! Что-нибудь такое… Необычное… Шикарное.

Отношения Риты и Влада за без малого месяц, который она проработала в фирме, нисколько не изменились. На работе он оставался неизменно корректным, доброжелательным и требовательным начальником. Во время неофициальных встреч — дома или в театре, в ресторане или на пикнике, — которые происходили регулярно, становился добрым другом — заботливым, всепонимающим, всегда готовым поддержать и помочь. Но не более того. Понаблюдав за Ритой и Владом, послушав их иногда далеко не безобидную пикировку, можно было решить, что они дружат целую вечность, чуть ли не в детском садике на соседних горшках сидели…

Разговоров о чувствах он не заводил, и Рита иногда терялась в догадках: не испарилась ли его любовь, такая нежданная, удивительная и непонятная, трансформировавшись в дружбу и симпатию начальника, нашедшего толкового подчиненного?

Впрочем, такой поворот ее вполне устраивал. Или она просто не хотела признаться себе в обратном?

Рита усердно занималась английским языком. Следовало отметить, что без помощи Влада ее успехи были бы куда скромнее. Она уже неплохо (с помощью словаря и подсказок) читала и даже пыталась разбирать тексты деловой переписки, однако говорить патологически боялась. Вот тут-то Влад ей только мешал. Она помнила его реакцию на ее произношение и безумно стеснялась, от этого становилось только хуже.

Рита не была теперь совсем одинока. Она подружилась с рыженькой медсестрой Людочкой и часто бывала у нее дома. Иногда вместе с Владом. Их очень сердечно принимала мама Люды — пожилая, очень больная женщина, передвигавшаяся только в инвалидном кресле. К счастью, мать и дочь жили в деревянном домике на окраине города, и Галина Григорьевна — так звали Людину маму — летом почти целые дай проводила в маленьком ухоженном садике. Рита была страшно благодарна Владу, когда тот, списавшись с деловым партнером, раздобыл для Галины Григорьевны какое-то редкостное заграничное лекарство. А уж когда он заменил деревянные сходни для коляски, сделанные женихом Людочки — Петей Корякиным, очень сдержанным и молчаливым, но в общем-то приятным парнем, — на фирменные, радости Риты не было границ.

Тихие вечера в уютном чистом домике за чаепитием из настоящего — не электрического — самовара были полны домашнего тепла и милой простоты…

Идиллия. Другого слова не подобрать. И все-таки Риту не оставляла тревога. Уж слишком все было хорошо и спокойно. Однако единственное, что ее всерьез смущало, — было вынужденное общение с первым замом директора фирмы «Гиацинт» Юрием Венедиктовичем Барсуковым. Еще не старый, лет сорока с небольшим, видный мужчина, высокий, с чуть наметившимся брюшком, признанный дамский угодник, Барсуков вселял в Риту неясное беспокойство. Его темные, заметно поредевшие надо лбом волосы не скрывали поблескивавшей, еще небольшой лысины, и он, делая немыслимый зачес, тщательно маскировал сей незначительный недостаток. Тем не менее зачес время от времени сползал с предназначенного ему места, превращаясь в неопрятную, даже на вид липкую прядь. Видимо, Юрий Венедиктович не только тратил уйму времени на поддержание своего «товарного» вида, но и изводил немыслимое количество лака, дабы оставаться привлекательным для особ противоположного пола.

Рите часто хотелось посоветовать ему прекратить дурацкие упражнения и смириться с пустяковым недостатком, чтобы хотя бы перестать быть смешным, но она не решалась. Останавливал ее взгляд волооких, темных, под густыми бровями глаз Барсукова — всегда сладкий (как, впрочем, и неизменная улыбочка на красивых тонких губах), преданный, почтительно-заинтересованный, иногда он становился цепким, колючим, недобрым…

Она отгоняла от себя подобные мысли: в конце концов, что за нелепая подозрительность? Влад знает, кому доверять. И все-таки она отлично понимала, что за демонстративно проявляемыми к ней Барсуковым симпатией и уважением кроется глубокая, необъяснимая, с ее точки зрения, неприязнь.

«Ах, прекрасная Маргарита! Как вы талантливо решили эту проблему!» — и быстрый, как молния, убийственный взгляд.

«Ах, Маргарита Михайловна, не поужинать ли нам сегодня вместе? Я мужчина свободный… Заняты? Жаль, жаль». Взгляд, как удар кинжала, коварный, неуловимый.

Нет, не рвался Юрий Венедиктович внести ее, Риту, в список побежденных им женщин, это она знала точно. Но что же, что так раздражало его в новой сотруднице? Что будило неприязнь, которую она так остро чувствовала? Чувствовала и все-таки не решалась рассказать о своих ощущениях Владу.

Зазвенел сигнал вызова, и Рита нажала кнопку переговорного устройства.

— Маргарита Михайловна! Будьте добры, подойдите к Владиславу Анатольевичу с бумагами по контракту с фирмой «Орион»! Он просил побыстрей, — прозвучал взволнованный голосок секретарши Леночки, удивительно красивой девушки, похожей на фарфоровую куклу.

— Иду, — отозвалась Рита.

Собрав документы в пластиковую розовую папочку, она вышла в просторную приемную, обшитую натуральным дубом, где, кроме стола секретарши, загроможденного всевозможной электронной техникой, стояли удобные кресла для посетителей, журнальные столики и разнообразные горшки и кадки с разросшимися, как в оранжерее, растениями. В приемную выходили двери четырех кабинетов, один из которых пустовал, другой принадлежал самому Владу, третий — Барсукову, а четвертый — Маргарите.

Лена Козлова считалась «общей секретаршей», так как Влад был уверен, что держать раздутый штат секретарей — пустая трата денег, и появление месяц назад третьей начальницы девушку вовсе не порадовало. Однако Маргарита не слишком загружала ее работой, стараясь оформлять все документы сама — на компьютере; не отчитывала и не ябедничала, если заставала Лену за наведением красоты или чтением; относилась дружески, хотя и не фамильярничала, то есть дистанцию держала. И все-таки Леночка Козлова ее недолюбливала. Возможно, только потому, что устроила ее на эту не пыльную, хорошо оплачиваемую работу жена Влада — Ольга Стоценко, которая когда-то училась со старшей сестрой Леночки в одном классе.

Не задерживаясь возле стола голубоглазой фарфоровой секретарши, отпустившей ей дежурную улыбку, Рита проследовала в кабинет директора.

Проводив начальницу недобрым взглядом, Леночка поправила золотистую, умело выкрашенную прядку волос, упавшую ей на глаза, и набрала номер домашнего телефона Стоценко.

* * *

В кабинете Влада, вальяжно откинувшись в мягком, обтянутом кожей кресле, расположенном напротив директорского стола, курил Барсуков. Рита поздоровалась и присела на краешек другого такого же кресла.

— Я проработала информацию по «Ориону», Владислав Анатольевич, — произнесла она. — На мой взгляд, сделка возможна и принесет немалую прибыль. Здесь заключения экспертов относительно образцов, соображения относительно возможности размещения в торговой сети, выкладки и обоснования… Можете ознакомиться.

— Прекрасно, Маргарита Михайловна. Надеюсь, я успею посмотреть ваши записи до вылета.

Рита удивленно посмотрела на Влада. Куда это он вдруг собрался?

— Да и Юрий Венедиктович тоже настоятельно рекомендует заключить контракт с «Орионом», ему опыта не занимать, а уж чутья… — продолжал Влад.

Барсуков величественно кивнул, словно бы подтверждая: да, поддержал, да, одобрил, как старший товарищ, — и слащаво улыбнулся.

Рита слегка покраснела: получалось, что Влад сомневается в ее профессионализме, раз обсуждает с Барсуковым то, что относится прежде всего к ее работе. Опыта у нее, конечно, надо честно признать, мало, но ведь до сих пор справлялась? Ни одного прокола, ни одной серьезной ошибки… Так почему?

Вздернув подбородок, Рита сказала:

— Однако, Владислав Анатольевич, есть несколько моментов, которые меня смущают.

— Прошу. Излагайте.

— Мы берем на себя обязательства обеспечивать партнера-изготовителя сырьем непосредственно от производителей, с мест, минуя государственные структуры, но пушнина — это золото страны! Получится, что мы лишим Россию какой-то части валютных поступлений, а сейчас и без того сложный момент. Экономика…

Барсуков крякнул, а Влад улыбнулся:

— Погоди, погоди! Прекрасно, что ты так болеешь за Родину, но разве ты не прочитала в проекте договора: «Не выше второго сорта»?

— Ну и что?

— А то, что мы будем торговать мехом, который на экспорт не идет.

Рита упрямо насупилась:

— В таком случае мы затормозим развитие производства меховых изделий в собственной стране!

Барсуков откровенно фыркнул. Влад сердито на него посмотрел и не менее сердито ответил:

— Ты видела продукцию наших фабрик?

Рита смутилась.

— Теперь поняла, что я не вредитель? — Стоценко усмехнулся. — Будем развивать здоровую конкуренцию. В конце концов, контракт всего на полгода. Научатся наши делать что-нибудь, кроме уродливых балахонов…

— Я поняла. И все-таки, мне кажется, у нас возникнут трудности с министерством…

— А вот это вас, Маргарита Михайловна, не должно волновать. Кажется, я уже объяснял, что все подобные вопросы решаю я сам?

Рита кивнула.

— Маргарита Михайловна, насколько мне известно, вы владеете еще и профессией стенографистки? — продолжал Влад.

Она вновь кивнула.

— Отлично! Настоящий бизнесмен обязан проявлять скупость в разумных пределах. Юрий Венедиктович, распорядитесь, пожалуйста, насчет билетов. Для меня и Маргариты Михайловны. Вы ведь, Рита, не будете возражать, если вам в течение двух дней придется заниматься не только своими непосредственными обязанностями, но и взять на себя роль секретаря?

Маргарита растерялась и опять молча кивнула. Ей показалось на миг, что она проглотила язык.

Барсуков же на заявление Влада прореагировал и вовсе странно. Он приоткрыл рот, выпучил глаза так, что стали видны красные прожилки на белках, и выдохнул, будто из него выпустили пар. Тем не менее он мгновенно взял себя в руки, и лицо его, на секунду принявшее выражение злобного недоумения, стало непроницаемым.

— Слушаюсь, Владислав Анатольевич.

— Ну зачем так официально, Юрий Венедиктович? Я знаю, что вы предполагали ехать со мной, но тогда пришлось бы брать Леночку, а это — лишние расходы, да и стенографистка она никудышняя. Кроме того, Маргарита Михайловна теперь в некотором роде вывеска, хм, то есть, я хотел сказать, лицо нашей фирмы. Помните, как на нее немцы отреагировали? Какие выгодные условия мы из них вытрясли! А ведь все оттого, что они просто одурели, увидев нашу Маргариту прекрасную.

Рита сделала протестующий жест, но Влад не обратил на это никакого внимания.

— Вы, как всегда, правы, — сдержанно ответил Барсуков, поднимаясь.

— Ну вот и отлично, — кивнул Влад и вновь обратился к Рите: — У вас два часа на сборы. Не забудьте вечернее платье. Отправляйтесь домой немедленно. Оставьте, оставьте папку! — добавил он, увидев, что она собралась прихватить документы с собой.

За Барсуковым закрылась дверь, и Рита нерешительно заговорила:

— Влад… Ты не находишь… Ехать в командировку вдвоем… Это может дать основания для пересудов…

— Как тебя запугала бывшая свекровушка! Чего ты боишься, ведь мы ни в чем не виноваты?

— Но, Влад, виноваты не виноваты… Кто будет разбираться? И так уж болтают…

Он криво и зло усмехнулся, точно в ответ на собственные, неизвестные Рите и весьма неприятные мысли, но, тряхнув головой, словно бы отгоняя их, рассмеялся и сказал:

— К черту сплетни! К черту страхи! Нас ждет Греция, Ритка! Прекрасная солнечная Греция!

Когда Рита вышла из кабинета, Барсуков, стоявший возле Леночкиного стола, склонившись к самому уху красотки секретарши, отпрянул и фальшиво хихикнул.

О чем бы они ни говорили, Рита могла поклясться, что молниеносным барсуковским флиртом там и не пахло: ее поразило выражение неприкрытой злобы, читавшееся на прелестной кукольной мордашке Лены Козловой, которая хотя и была от рождения лицемеркой, но виртуозно владеть своим лицом еще не научилась. Впрочем… какие ее годы?

* * *

Греция! Прекрасная солнечная Греция! Не увидела Рита толком ни красот ее, ни солнца. Разве что из окна автомобиля. Как в тумане, вспоминала она безумную дорогу «туда». Сначала они летели до Москвы в обшарпанном Ту-134, по битком набитому салону которого время от времени дефилировали стюардессы в потертых, залоснившихся форменных костюмах с приклеенными к лицам обязательными улыбками. Потом была гонка на такси из Внукова в Шереметьево — они ужасно опаздывали — и стремительный бросок к самолету, принадлежавшему какой-то иностранной компании, который и понес их на могучих крыльях в сказочную Грецию.

Шикарные, ультрасовременные интерьеры аэропорта Шереметьево-2 на Риту впечатления не произвели, поскольку разглядеть она их попросту не успела. Бегом на таможенный контроль, бегом через гофрированную «кишку» в чрево лайнера.

Ясно осознавать реальность она начала только на борту аэробуса, опустившись в мягкое удобное кресло и выполнив команду «fasten seat belts», загоревшуюся на табло. Спустя некоторое время стюардесса, сияя ослепительной улыбкой, предложила шампанского, измученная дорожными трудностями Рита не отказалась, выпила и… уснула.

Она долго потом гадала: приснился ей или был на самом деле японец-альбинос, которого она будто бы видела в самолете?

В Грецию они прибыли поздно ночью.

В аэропорту Влада и Риту встретил представитель фирмы «Орион» Иоанис Рахатопулос — высокий, худой, чуть сутуловатый мужчина лет тридцати в солидном строгом костюме. Он ужасно удивил Риту, во-первых, тем, что вполне прилично изъяснялся по-русски, а во-вторых, тем, что имел светлые кудрявые волосы и ярко-синие глаза, она всегда считала, что греки темноволосы, темноглазы и смуглы. Значительно позже Влад объяснил ей, что она заблуждалась, напомнив о златокудром Аполлоне и Афродите.

Машина долго мчалась по широкой, хорошо освещенной трассе, за окном мелькали длинные, похожие на свечки силуэты деревьев, все же остальное, на что так жаждала посмотреть умиравшая от любопытству Рита, растворялось во мраке.

От водителя Влад отгородился темным стеклом, которое появилось неизвестно откуда, едва он нажал на какую-то кнопку. Рахатопулос, сидевший напротив (Риту поразило размещение сидений в машине — как в карете!), сообщил, что встреча с хозяином «Ориона» Николасом Каролидисом и его помощниками состоится завтра в десять часов утра в зале для переговоров, снятом по случаю приезда возможного партнера по бизнесу в той же гостинице, где для него заказаны номера. Риту несколько покоробило то, что после весьма вежливого приветствия Рахатопулос как бы забыл о ее существовании и обращался только к Владу. Совершенно справедливо сделав вывод, что ее считают чем-то вроде секретаря при боссе, а может быть, и того хуже — девочки для развлечений, она надулась и, навеки обидевшись на нахала грека, перестала прислушиваться к разговору.

Оказавшись в гостинице, пожалуй чересчур помпезно, под старину оформленной, Рита несколько растерялась. Пока Влад оформлял документы, она сидела в пышном кресле с гнутой спинкой и позолоченными подлокотниками и разглядывала просторный, как бы разбитый на отсеки украшенными лепниной колоннами вестибюль. Повсюду стояли экзотические растения и статуи, висели зеркала и картины в вычурных рамах, пол устилал узорчатый ковер. Рита была несколько разочарована. Ей определенно хотелось увидеть нечто более… греческое, что ли? Какие-нибудь красные или черные амфоры с росписями на круто выгнутых боках. Или фрески с картинами из жизни олимпийских богов…

Влад, проводив ее до номера и объяснив, кому и сколько давать «на чай», удалился, а она осталась в огромном, шикарно обставленном номере одна, впрочем, переживать по поводу дискомфорта от своего рода клаустрофобии наоборот у Маргариты не нашлось ни сил, ни желания; буквально заставив себя принять душ, она свернулась клубочком на краешке огромной кровати под королевским балдахином и, закутавшись в одеяло, провалилась в сон.

— Madam, your breakfast… — жалобно повторял нежный девичий голосок на ломаном английском. Видимо, девушка стояла за дверью уже давно и почти лишилась надежды разбудить «мадам».

Рита вскочила и заметалась по номеру в поисках одежды. Ни рубашки, ни халата она из чемодана не достала и, кстати сказать, понятия не имела, где находится ее багаж.

* * *

— Madam, your breakfast…

— О черт! — прорычала сквозь стиснутые зубы Рита и метнулась через гостиную и холл в сверкавшую кремовым кафелем, никелем и зеркалами ванную, в которой, по разумению нормальной русской женщины, можно было кататься на велосипеде.

Увидев брошенное ею вчера на стеклянный столик полотенце размером с хорошую простыню, Рита взвыла от радости. Недаром все-таки она сюда побежала.

— Madam, your breakfast… — На сей раз жалобный стон сопровождался тихим стуком в дверь.

— Кукла заводная, — буркнула Рита. Открутив на полную мощность краны, она сунула голову под воду (ей почему-то показалось совершенно необходимым оправдать перед этой незнакомой девушкой свое долгое молчание) и снова взвыла — вода оказалась слишком горячей.

Завернувшись в полотенце-простынку и не обращая внимания на стекавшую с волос воду, Рита вновь выскочила в холл, споткнулась о собственный чемодан и в ярости заорала:

— Come in!

В этот момент в гостиной затрезвонил телефон. Рита бросилась туда.

Звонил Влад, он напомнил Рите, что в десять их ждут, и получил гневную отповедь, суть которой заключалась в том, что Рите не пять лет, что она прекрасно обо всем помнит, что она собирается и что нечего соваться под руку, когда ее и так рвут на части.

Влад расхохотался и сказал, что зайдет за ней без десяти десять, чтобы она ненароком не заблудилась, чем и вовсе довел Риту до белого каления.

Она не имела понятия о том, что Влад, которому вообще было свойственно предвидеть многое, договорился с администратором гостиницы, тактично не проявившем удивления по поводу столь странной просьбы: утром завтрак в ее номер должен был принести не официант, а горничная.

Девушка в голубом коротеньком платьице с кружевным белоснежным фартуком и с кружевной же белой наколкой в пышных смоляных волосах так и стояла в холле, держась за ручку сервировочного столика, уставленного тарелками, прикрытыми блестящими полусферами с «пимпочками» наверху. Увидев кофейник, Рита «встала в стойку»: глоток крепкого кофе — это как раз то, что ей сейчас необходимо!

Но девушка уходить не собиралась. Вцепившись в ручку столика, точно боясь, что его отнимут, она мелодично зачирикала нечто абсолютно непонятное. Рита взялась за край столика и потянула его на себя, впрочем, она тотчас же отдернула пальцы — поверхность оказалась горячей. Горничная вытаращила глаза, попятилась и залопотала еще быстрее.

Рита замотала головой:

— I don’t understand! — и опять схватилась за край столика, предусмотрительно задействовав край полотенца. На сей раз девушка столик отпустила, и Рита повезла его в гостиную.

— О, no! I… I… Let me! Where? Where? — жалобно стонала горничная, забегая перед Ритой то с одной, то с другой стороны.

Наконец до Риты дошло, в чем дело: девчушке надо было сервировать завтрак, и она пыталась выяснить, где должна это сделать. Шокированная диким поведением гостьи — все-таки гостиница «Гранд-отель» считалась весьма солидной, и ее постояльцы имели полное право ожидать отличного сервиса, — бедняжка чуть не плакала, полагая, что по неведению сделала что-то не так и теперь ее ждет строгий выговор от начальства.

Сообразив, что с английским у девушки еще худшая беда, чем у нее самой, Рита решила перейти на язык жестов, но почему-то тотчас же ляпнула, тыча себя пальцем в грудь, прикрытую краем полотенца:

— Руссо! Руссо! Совиетико туристо! То есть бизнесмено!

«Боже мой, что я несу?» — промелькнуло у нее в голове, но девушка почему-то успокоилась, заулыбалась и, едва не сияя от радости, повторила:

— Руссо? Совиетико?

Рита кивнула.

— Драстуй! Перестройка! Горбачьев! Водка! — выпалила горничная и, видимо истратив весь запас русских слов, решила приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей, справедливо сочтя, что «руссо бизнесмено» возражать не будет. Она переключила свое внимание на чемодан. Указав в его сторону пальцем, затем потыкав тем же пальцем в сторону солидного резного шкафа, она изобразила столь гипертрофированное недоумение, что Рита расхохоталась и кивнула, догадавшись о смысле вопроса: можно ли разобрать ее вещи?

Пока Рита ела, усевшись в кресло и подкатив к себе столик — его горячая поверхность доставляла массу неудобств, — девушка аккуратно развесила ее одежду на вешалки и разложила на полках белье. Время от времени она удивленно и даже с некоторым сожалением поглядывала на странную гостью, которая почему-то предпочитала завтракать, чувствуя себя рыбкой на раскаленной сковородке. В конце концов Рита заметила ее взгляды и, смутившись, покраснела — она явно повела себя не так, как следовало.

«Ну и пусть, черт побери! — решила «совиетико бизнесмено». — Пусть думает, что я эксцентричная идиотка!»

Если бы Рита умела читать мысли, да еще по-гречески, то, возможно, услышала бы приблизительно следующий монолог:

«Ох уж эти русские! Такие чудные, слов нет! Просто дикие какие-то. Пожалуй, следует приглядеть, не стащила бы полотенце. Оно ей, кажется, понравилось. Все они так… Оставят полон номер пустых бутылок и сопрут, что в чемодан поместится. А потом хозяин из жалованья вычтет. Как за пепельницу в прошлом месяце! Хотя эта вроде на воровку не похожа. Вон каких туалетов понавезла… Ой, да разве их поймешь?»

К сожалению или все-таки к счастью, читать чужие мысли Рита не умела.

* * *

Усаживаясь за стол переговоров, Рита все еще дулась на Влада. Ее волосы — распущенные и рассыпавшиеся по плечам — и так едва успели высохнуть, а он заявил, что ей следовало спуститься в парикмахерскую и сделать прическу! Где она, та парикмахерская? Или надо было изображать идиотку, шарахаясь по гостинице в поисках бюро добрых услуг на все случаи жизни с воплями «совиетико бизнесмено», что для здешнего персонала, видимо, переводится как «помогите, я — кретин»? Откуда она, Рита, вообще могла знать, что тут есть парикмахерская? Взял бы да отвел, раз такой умный!

Вообще поездка, которая казалась столь заманчивой при взгляде из провинциального, зачуханного городишки, где Рите случилось жить и работать, поворачивалась теперь унизительной чередой признаний в собственном невежестве, незнании элементарных вещей, естественных для цивилизованного человека.

Удобно разместившись на стуле рядом с посуровевшим, сосредоточенным Владом — казалось, от него исходили волны напряжения, которые Рита чувствовала кожей, — она раскрыла папку с документами, такую же, как и лежавшие перед другими участниками переговоров, а затем и блокнот, готовясь стенографировать.

— Не надо, — тихо сказал Влад. — Здесь есть стенографистка. Не забывай, что ты мой зам…

— Но…

— Не надо, — сквозь зубы повторил он и обратился к смуглолицему седовласому незнакомцу, сидевшему напротив, произнеся длинную английскую фразу, из которой Рита уловила лишь несколько слов.

Брови седовласого поползли вверх. Он удивленно взглянул на Риту, неуверенно улыбнулся, затем через плечо отдал какое-то распоряжение на, разумеется, незнакомом Рите греческом.

Примчался златокудрый Рахатопулос и, не скрывая удивления, встал за левым плечом Риты.

В ответ на ее недоуменный взгляд Влад сказал:

— Переговоры будут вестись на английском. Тебе же нужен переводчик?

— Пока да, — согласилась она, решив про себя, что разобьется в лепешку, но язык выучит, причем в кратчайшие сроки, и с мстительной улыбкой оглянулась на Рахатопулоса, который время от времени судорожно глотал: «Уж теперь-то ты, голубчик, понял, что я не секретарша и тем более не шлюха!»

* * *

Укладываясь вечером в постель, Рита с удовольствием вспоминала, как перед самым подписанием договора обнаружила в документе один будто бы незначительный, но ско-о-ользкий пунктик. Как завопила «стоп», повергнув в ступор не только благовоспитанных греков с манерами английских лордов, но и ко всему привычного Влада. Как долго объясняла ему суть проблемы, не стесняясь понимавшего, о чем идет речь, Рахатопулоса. И как засверкали глаза Влада, когда он уяснил, что она, Рита, абсолютно права!

Седовласый хозяин «Ориона» Николас Каролидис, хотя и догадывался, что именно Рита, образно говоря, «перекрыла ему кислород», вычислив хитроумную лазейку, которую он себе оставлял, — получалось, что при определенных обстоятельствах он мог здорово прижать своего русского партнера по бизнесу, — смотрел на нее с откровенным восхищением.

А Влад! О-о… Влад только тихонько прошептал:

— Я не ошибся в тебе, Ритка!

Ворочаясь с боку на бок в просторной, как взлетное поле, кровати, Рита с грустью подумала о том, что вместо осмотра греческих достопримечательностей завтра ей предстоит скучная экскурсия на одну из фабрик Каролидиса, который чуть ли не во все страны мира экспортировал меховые изделия. А послезавтра они улетят…

Прости-прощай, легендарная Греция!

Правда, когда они ужинали в номере у Риты, Влад обещал, что они обязательно приедут сюда на недельку летом, и уж тогда… Но до лета еще так далеко.

А как Влад смеялся, когда она спросила, есть ли где-нибудь в их городе курсы хороших манер!

«И ничего смешного! — сердито подумала Рита. — Приятно, что ли, чувствовать себя чукчей-оленеводом, который случайно забрел в ресторан в Анадыре и очумело пялится по сторонам, не зная, куда себя девать?»

Лобстеры! Ох уж эти чертовы лобстеры! Просто-напросто здоровенные раки-переростки! Рита заворочалась от огорчения. Чертова гадость, разделываться с которой нужно с помощью специальных молоточков и ножниц… Впрочем, довольно вкусная. Ну откуда ей, Рите, знать, как их едят? И нечего было локтем пихаться и шипеть на ухо: «Делай, как я!» Тоже мне джентльмен!

А недоуменный взгляд, брошенный на нее этим чертовым аристократом Каролидисом, когда она принялась есть рыбу, используя нож для мяса? Рита в ярости врезала кулаком по ни в чем не повинной подушке.

«Что, на них написано, что ли, какой для рыбы, какой для фруктов, какой… для моих куриных мозгов! Ну, не английская я им королева!» — заключила Рита и неожиданно успокоилась.

Не присутствовать на обеде, который последовал за подписанием договора, было нельзя. И кто виноват в том, что у этих греков все не как у нормальных людей? Дома в ресторан пойдешь — на тебе нож, на тебе вилку, лопай и не выделывайся!

Зато ужинать в ресторане Рита наотрез отказалась — хватит ваньку валять, изображая дикаря за столом белого бваны, на потеху почтеннейшей греческой публике!

«Не мог попроще гостиницу выбрать! Одни богатенькие буратинки вокруг, — сердито думала Рита, прекрасно понимая, что Влад и в самом деле не мог поступить иначе. Надо было марку держать. — Эх, жизнь моя — жестянка!»

Окажись на месте Риты какая-нибудь другая девушка, она скорее всего не предавалась бы столь мрачным размышлениям о своем невежестве, а с удовольствием знакомилась бы с новыми и несомненно приятными сторонами жизни. Тонкая натура Риты сыграла с ней на сей раз злую шутку.

Она знала, что какими угодно путями, чего бы ей это ни стоило, к лету, нет, к следующей поездке за границу, изучит все правила хорошего тона и сумеет вести себя как особа королевской фамилии. Но еще предстоял прощальный банкет!

«К черту! — решила Рита. — Налопаюсь в номере, чтобы еда из ушей вылезала, и буду изображать бестелесную фею, которой достаточно капельки нектара. Ох, не напиться бы без закуски-то!»

* * *

Несмотря на опасения Риты, поездка на фабрику оказалась далеко не такой скучной, как она предполагала, хотя и достаточно утомительной.

Сопровождал ее и Влада все тот же Рахатопулос, который, едва окончилась официальная часть их визита, превратился в веселого и общительного парня.

Они выехали около восьми утра на той же машине, которая привезла их в «Гранд-отель». Однако на сей раз даже мелкий, похожий на изморось дождь, который, кстати, скоро кончился, не испортил Рите настроения. Она наслаждалась созерцанием из окна автомобиля ландшафтов Греции: долины с реками, речушками и ручьями и холмы постепенно сменялись горами. Красиво, но… «У нас в Крыму не хуже», — решила Рита и стала прислушиваться к болтовне Рахатопулоса.

Золотоволосый грек с усердием и воодушевлением переводил на русский язык путеводитель (точно такой же Рита видела у себя в номере), а Влад вежливо слушал его прямо-таки соловьиные трели. Помощник Каролидиса очень старался, и Рита сочла, что и ей следует прикинуться благодарной слушательницей. Однако, поскольку уснула она за полночь, а поднялась рано, мелодичный голос Рахатопулоса ее едва не усыпил. Старательно подавляя замучившую ее зевоту, Рита доброжелательно улыбалась и костерила про себя вдохновенного гида на чем свет стоит.

Когда же усердный грек перешел к изложению мифов своей прославленной в веках родины, причем делал он это на уровне текстов учебников для средней школы, Рита издала приглушенный жалобный стон. Рахатопулос стал казаться ей роботом. Очень талантливо сконструированным, но начисто лишенным всего человеческого.

Влад мгновенно оценил ситуацию и предложил «погреться».

Рахатопулос вытаращил глаза и забормотал что-то насчет обогрева, который он сейчас улучшит, а Рита с удивлением посмотрела на Влада — в машине было тепло, даже, на ее взгляд, душновато.

Влад остановил недогадливого грека, который суетливо принялся шарить по панели, отделявшей салон машины от водителя, и объяснил, что на самом деле имел в виду. Тот мгновенно заулыбался и, открыв мини-бар, ломившийся от разнообразных напитков, предложил Рите и Владу выбирать.

С некоторой поспешностью Влад заявил:

— Коньяк, разумеется!

Рита бросила на него косой взгляд, уж она-то знала, в чем дело: после неприличного представления, устроенного ею на квартире неведомого Миши, она приобрела стойкую ненависть к коньяку, и Влад, помня о предстоявшем прощальном банкете, лишил ее возможности «нарушать безобразие» с утра. Ее несколько задела проявленная им предусмотрительность — ведь, в конце концов, у него не было причин беспокоиться на этот счет, — и она надулась.

— «Мартель»! — гордо возгласил Рахатопулос, наливая золотистую жидкость в… огромные пузатые «шампанки».

Влад ухмыльнулся:

— Иоанис, а помельче посуды нет?

— Помельче? — Грек вскинул на него свои ясные голубые глаза и, шутливо погрозив пальцем, заулыбался: — Э нет! Вам не удастся сбить меня с толку! У нас же… м-м-м… междусобойчик? Сейшн?

— Да, пожалуй…

— Ха! Ну так русские обычаи я знаю. Не зря в Патриса Лумумбы учился. Будем греться по полной программе.

Взглянув на растерянное лицо Влада, Рита от души расхохоталась.

* * *

Лошадиная доза коньяку не только не свалила худосочного Рахатопулоса, но даже словно бы пошла ему на пользу. Он превратился в простецкого парня, своего в доску, будто забыв о вечно незримо веявшей над ним тени строгого начальника. Видимо, действительно долго прожил в России, чувствовалась «наша» выучка.

Оставив машину на стоянке возле небольшого домика, Рита, Влад и Иоанис поднялись по неширокой дорожке, вившейся между скал.

Фабрика — несколько мрачных длинных бараков — располагалась неподалеку от берега моря. Унылый голый скалистый берег показался Рите величественным и прекрасным. Темное неспокойное море бросало волны на острова и островки, во множестве разбросанные по бухте, пенилось возле скал и, мерно вздыхая, отступало.

Чахлая растительность, избитая ветрами и оттого причудливо искривленная, будила воображение…

Нет, такой пейзаж, по мнению Риты, куда больше соответствовал бы какой-нибудь снулой от длинных зим Норвегии, о которой «руссо бизнесмено» имела весьма смутное представление, чем солнечной Греции, но она тем не менее пришла в восхищение. И сразу захотела в Норвегию.

Куда меньше восхитила ее фабрика. Духота, отвратительные запахи и едкие испарения, нахлынувшие на Риту, едва она переступила порог полутемного помещения, вызвали у нее приступ тошноты. Люди, сновавшие по цеху, показались ей тенями Аида. Взяв себя в руки, она двинулась между рядами огромных чанов, в которых проходили обработку тысячи шкурок пушных зверьков. Пожалуй, это можно было назвать нешуточным испытанием!

Рахатопулос шустренько вывел посетителей на свежий воздух и препроводил к другому бараку.

Там множество работниц, сидевших за длинными столами, мяли и растягивали шкурки. Лица весьма легко одетых женщин покрывал пот, они тяжело дышали, но, даже увидев незнакомых людей, работы не приостановили, лишь проводили их безразличными, незаинтересованными взглядами. Вдоль стен повсюду стояли щиты с натянутыми на них мездрой вверх шкурами.

В следующем бараке на таких же длинных столах, как и в предыдущем, работницы кроили по шаблонам меха. Этот процесс Риту заинтересовал, но Рахатопулос потащил ее дальше, объяснив, что здесь занимаются изготовлением ширпотреба — сравнительно дешевой продукции.

Выйдя на улицу, Рита начала чихать — в нос ей набились ворсинки, которые, казалось, составляли процентов пятьдесят воздуха в цехе, где работали закройщицы.

Швейный цех оглушил Риту дружным стрекотом машинок. Работницы даже не взглянули в сторону посетителей, видимо не желая терять золотого — все трудились сдельно — времени. Руки их двигались так ловко и споро, что Рита невольно приостановилась, зачарованная зрелищем.

Здесь они столкнулись с мастером. Он подобострастно раскланялся перед ними, что-то ответил Рахатопулосу, который, извинившись перед Владом и Ритой, заговорил по-гречески. Вдруг мастер — пожилой плотный мужчина — что-то крикнул, глядя за спины посетителей, и, вытянув, как страус, шею, бодро помчался в дальний угол барака — наверное, узрел там непорядок.

— Теперь, госпожа Богданова, нам предстоит самое интересное, — обратился к Рите Рахатопулос, улыбаясь, как змей-искуситель.

Влад лукаво усмехнулся.

Но «совиетико бизнесмено» госпожа Богданова повела себя несколько странно.

— Нет на вас охраны труда! — заявила она чихая и заспешила к выходу.

— Но, Маргарита?.. Что вам не нравится? — удивился, догоняя ее, Иоанис.

— Ужас какой-то! Как люди могут работать в таких условиях? Темень, вонь, грязь, теснота! Они что, не бастуют? Как так можно? — кипела благородным гневом Рита.

Влад положил ей руку на плечо, словно бы желая предостеречь от чересчур резких высказываний.

Однако Рахатопулос ничуть не смутился:

— Видите ли, госпожа Богданова, все эти люди — жители прибрежных деревень. До сих пор единственным источником жизни для них было море. А оно, как вы догадываетесь, своенравно и жестоко. Теперь они благословляют господина Каролидиса, построившего здесь фабрику, поскольку знают: будут хорошо работать — с голоду не умрут. И потом, вы не видели фабрик других хозяев. Там куда хуже. Господин Каролидис заботится о тех, кто на него работает…

В стороне от бараков стояло еще два строения. Вот к ним-то грек и повел «экскурсантов». Поднимаясь по крутой тропинке, Влад поддерживал Риту под локоть и шептал ей, наклоняясь почти к самому ее уху:

— Какой ты еще ребенок, Ритка! Неужели ты всерьез думаешь, что у нас люди в таких условиях не работают? И похуже бывает, поверь мне! Но молчали, молчат и будут молчать… Помнишь анекдот насчет «свои веревки приносить или профсоюз выдаст»?

— Что? — не поняла Рита, которую занимало теперь нечто совсем другое. Дыхание Влада, будто бы ласкавшее ее шею, пробуждало в ней необоримое волнение, и она вовсе не хотела, чтобы ее смущение кто-нибудь заметил.

Раскрасневшаяся Рита переступила порог первого из строений. Помещение показалось ей достаточно просторным и хорошо освещенным.

— Тут работают лучшие мастера, — не без гордости произнес Рахатопулос и поздоровался с людьми. Некоторые кроили меха за длинным столом, другие — жужжали вполне современного вида швейными машинками, расставленными на столиках под высокими окнами.

Здесь рабочие вели себя более свободно. Покинув свои места, они столпились вокруг посетителей и загомонили, сияя улыбками. Рита крутила головой, стараясь всем ответить приветливым кивком.

— Квалифицированные кадры, — пояснил Рахатопулос, бойко и доброжелательно отвечавший на вопросы рабочих.

— Понимаю, — кивнула Рита, которую тут же ухватила за рукав куртки пожилая седая гречанка с крючковатым носом и, не переставая улыбаться и что-то говорить, потащила гостью к своему столу, находившемуся в дальнем углу помещения. Там возле стены висела вешалка с шубой. Рита просто ахнула, увидев изделие мастерицы, — ничего подобного она и представить себе не могла. На полотне шубы сочетались разные по цвету меха с длинным и коротким ворсом, подобранные так, что составляли своеобразный узор, композицию завершали пышные оторочки по подолу, воротнику и манжетам.

Тыча пальцем попеременно в свой шедевр и в онемевшую от восторга Риту, гречанка что-то с воодушевлением чирикала.

Появившийся как из-под земли Рахатопулос перевел:

— Она говорит, что модель называется «Русская красавица». И что она сразу догадалась, что госпожа Богданова — русская.

— Она что, хочет, чтобы я ее купила?! — ужаснулась Рита, представив себе, сколько может стоить такая шуба.

— О нет! — энергично затряс головой Иоанис. — Здесь мы не торгуем. Но господин Каролидис приказал мне подобрать для вас презент. Я им объяснил, что мне нужно. Эта мастерица утверждает, что закончит работу через час, если вы выберете ее изделие. Во-первых, она получит премию, а во-вторых… Поймите, Маргарита, вы окажете ей большую честь, если…

— Да вы с ума сошли! — возмутилась Рита. — Я от незнакомых мужчин подарков не принимаю! — И покраснела, искоса взглянув на подошедшего Влада.

Он ободряюще улыбнулся:

— Это подарок от фирмы, Рита. Так делают при заключении взаимовыгодных сделок. Кроме того, ты своим острым умом просто сразила господина Каролидиса наповал. Можешь взять. И не беспокойся: когда он приедет к нам, мы ему тоже что-нибудь подарим.

Рита вздохнула:

— Хорошо. Но только не эту. Если я выйду в ней на улицу… Меня же просто линчует возмущенная толпа!

— Ну как знаешь, — пожал плечами Влад.

— Иоанис, а нельзя подобрать что-нибудь поскромнее?.. Но обязательно из работ этой женщины. Я не хочу, чтобы она лишилась премии.

Во втором строении помещался склад готовой продукции. Вместе с мастерицей-гречанкой они направились туда, и Рита не долго думая выбрала «скромную» соболью пелерину.

Прощаясь, гречанка отозвала Риту в сторону и начала, торопясь и сбиваясь, что-то говорить ей. «Руссо бизнесмено» в растерянности завертела головой — она не понимала ни слова. К ним подошел Иоанис. Осознав, что гостья совсем не знает ее языка, женщина затараторила, обращаясь к Рахатопулосу. Тот явно смутился и замотал головой, сердито посмотрев на настырную мастерицу.

— Что она сказала? — забеспокоилась Рита.

Златокудрый грек пренебрежительно махнул рукой:

— Сумасшедшая старуха! Крейзи!

— Переведите! — настаивала Рита.

Он неохотно сказал:

— Она говорит: ты… вы слишком красивы, чтобы долго оставаться счастливой; слишком горды, чтобы смиренно терпеть посланные судьбой испытания; и слишком умны, чтобы не справиться с бедами, которые скоро должны на вас обрушиться…

Рита удивленно подняла брови.

— У вас есть сильный враг. Бойтесь его, — с неудовольствием, явно стыдясь устроенного суеверной гречанкой представления, продолжал переводить Иоанис. — Еще она говорит, что вы скоро опять приедете к нам в Грецию… — Он, оборвав себя на полуслове, что-то резко сказал мастерице, та сникла, потом обиженно огрызнулась и ушла, улыбнувшись на прощанье гостье из России.

— Что? Что еще она говорила? — тормошила Иоаниса Рита. — Ну что тебе… вам, то есть, жалко, что ли?..

— Ну, она утверждает, что все женщины в ее роду были колдуньями и она никогда не ошибается.

— А еще?

— Чтобы вы остерегались…

Посмотрев вслед удалявшейся пожилой гречанке, Рита подумала: «Слишком красивая, чтобы быть счастливой…» Сильно сказано. По-моему, она меня несколько переоценила».

* * *

Узнав, что на прощальном банкете, кроме нее и Влада, будут присутствовать только Каролидис и Рахатопулос, Рита воспрянула духом. Наверное, она просто не выдержала бы мелькания множества лиц, суеты, громкой музыки и ярких огней.

Ей, конечно, и в голову не пришло, что позаботился об этом Влад, которому стоило немалых усилий убедить господина Каролидиса в разумности такого решения. Однако, услышав, что госпожа Богданова устала, хозяин компании «Орион» немедленно на все согласился.

В белом, поблескивавшем и точно струившемся при движении платье с глубоким вырезом на спине, в серебристых туфлях на высоченных шпильках и собольей пелерине, подаренной ей не ранее как утром, Рита спустилась в ресторан и прошла, сопровождаемая Владом, в один из кабинетов, расположенных с двух сторон огромного, сиявшего огнями зала. В глубине полукруглой сцены оркестр наигрывал печальную греческую мелодию. Прислушавшись, Рита замедлила шаги и даже слегка огорчилась, решив, что в кабинете музыки не будет слышно.

Она очень многое поняла за последние дни. По крайней мере, как ей казалось, определила причину своих переживаний: нет, все-таки не прошло для нее даром столь быстрое превращение из брошенной жены, ненавистной невестки, одинокой, покинутой всеми женщины, чувствовавшей себя сломанной, опостылевшей игрушкой, в вызывающую восхищение и зависть красавицу, умную, образованную, независимую, получившую престижную работу. Прежняя веселая и всеми любимая Рита, какой она помнила себя дома, не хотела возвращаться, после того как ее предали, унизили, растоптали… Она просто подсознательно боялась, что, едва подняв голову, вновь получит сокрушительный удар.

Неужели, случись Рите приехать в Грецию раньше, до пережитых ею всего чуть больше месяца назад унижений, она так страдала бы из-за того, что попала, как ей думалось, не на свое место? Она справилась с работой! Это было бы для нее самым главным. А остальное… Пустяки! Прежде она прикинулась бы эдаким милым, но неразумным дитем, которому нужно все объяснять и которого лучше кормить с ложечки, чтобы не замарало нагрудничек. Наивно хлопая ресницами, заявила бы, что таких «страшных зверей» до сих пор никогда не видела, и ангельским голоском попросила бы показать, «с чем их едят»! Тьфу, проклятые лобстеры!.. И уж ни в коем случае не боялась бы опростоволоситься перед горничной! Маска «анфан терибль» ее выручала в прежние времена не раз. Ах, так не делают? А мне все равно — хочу и буду!

Никогда Рита так не комплексовала, никогда не стеснялась задавать вопросы, если чего-то не знала, никогда не боялась прослыть невеждой и невежей. «Ведь я не волшебник, я только учусь!» — эти слова всегда были у нее наготове.

Рита едва подавила тяжелый вздох, который от волнения едва не перешел в зевок. Этого еще не хватало!

Она хоть и из глубинки, но уж элементарные правила поведения как-нибудь знает!

Все эти мысли пронеслись в ее голове за долю секунды, и ее осенило: «Ведь у тебя, Ритка, сестра скоро станет знаменитой артисткой! Неужели не сможешь? Неужели не справишься с такой, пустяковой ролью? Сыграть себя прежнюю?.. Мы с тобой одной крови, сестренка Стелка, ты и я! — Рита улыбнулась и про себя же добавила: — Доброй охоты!»

Влад, с некоторой опаской наблюдавший за Ритой, на открытом лице которой мысли читались, как на страницах букваря, тяжело вздохнул. Ясно, что она что-то затеяла, но остановить ее… Некстати вспомнилась меткая фраза Александра Иванова про бегущего бизона и поющего Кобзона. Влад вновь вздохнул, окинул спутницу взглядом и несколько успокоился: таким красавицам прощается все… До определенного предела, конечно. Оставалось надеяться, что ей не придет в голову мазать Каролидиса майонезом или прилаживать ему вместо шляпы ведерко из-под шампанского.

Рита слегка откинула голову, и ее золотисто-каштановые волосы, стянутые высоко, на самой макушке, в хвост и закрепленные изящной заколкой из резной слоновой кости, заструились по переливчатому меху пелерины. Томно поведя глазами — ее веки были очень аккуратно, неброско накрашены серебристо-серыми и перламутрово-розовыми тенями, — она слегка приподняла уголки губ и, подхватив подол платья, смело шагнула в кабинет, где их уже ожидали Каролидис и Рахатопулос.

* * *

Роль Рите вполне удалась. Она так разыгралась, заметив, что ее непринужденное поведение нравится Каролидису, что начала откровенно хулиганить. Влад только вздыхал, время от времени вздрагивал и то возводил очи горе, то опускал их долу. После того как Рита заявила, что не будет пить шампанское, поскольку она от него икает (к счастью, у нее хватило ума ограничиться легким греческим вином), и потребовала убрать прочь осьминога под винным соусом, потому что он «пупырчатый и на паука похож», он ожидал любых эскапад. Рахатопулос безропотно переводил, Каролидис одобрительно смеялся, а Влад утешал себя тем, что придумывал, какими словами будет отчитывать «эту оторву».

Едва услышав долетевшие из зала звуки сиртаки, Рита вскочила и, схватив за руку попытавшегося оказать сопротивление, затравленно озиравшегося Иоаниса, поволокла его танцевать.

Каролидис снисходительно кивнул, а совсем развеселившаяся, слегка захмелевшая и, по мнению Влада, вконец обнаглевшая Рита, заявив: «Ну видишь, и начальник велит! Я же говорила — не брыкайся», умчалась в общий зал, прихватив переставшего упираться грека. По пути она едва не опрокинула один из шарообразных, установленных на невысоких нефритовых консолях светильников.

Влад тяжело вздохнул и виновато улыбнулся, не находя слов.

Хозяин компании «Орион» дружески накрыл ладонью его руку:

— Нет причин огорчаться и сердиться на нее, господин Стоценко. Она еще так молода… — Глаза Каролидиса слегка затуманились. — Иногда она напоминает мне мою первую жену. К несчастью, я давно ее потерял… О, молодость! Как быстро она проходит! Госпожа Богданова так красива, так мила, что ее забавные шутки просто очаровывают. По-моему, ей просто захотелось чуть-чуть повеселиться и повеселить нас.

— Да, но… — Смущенный Влад с трудом подбирал английские слова. — В Маргариту словно бес вселился…

— Госпожа Богданова непосредственна, как дитя, и мудра, как змея. И это прекрасно, ибо сказал Господь людям: «Будьте как дети, но будьте также и как змеи!»

«Ох и устрою я этому дитю-змеенышу взбучку!» — подумал Влад и заставил себя улыбнуться. Кроме того, ему показалось, что грек переврал текст Священного писания, однако он сам не был силен в богословии, а потому не стал задавать лишних вопросов.

Каролидис же продолжал:

— Разве не проявила она мудрость, когда обсуждались условия контракта? И разве не мудро вот так провести последний вечер? В тесном кругу друзей, сбросив оковы официальности? Она заставила меня вновь почувствовать себя молодым! А это мне, поверьте, давно не удавалось. Лично я ей очень благодарен и никогда не забуду сегодняшний вечер.

Влад лишь кисло улыбнулся в ответ. Его несколько утешало только одно: стоявшие за их спинами официанты не понимали ни слова из того, что болтала Рита. Взглянув на освещенное мягким розоватым светом лицо Николаса Каролидиса, он вдруг подумал, что хозяин фирмы «Орион» был в молодости, несомненно, красив. Даже сейчас его выразительное лицо с благородными крупными чертами привлекало внимание. Глаза грека, глубокие и темные, светились умом, и, несмотря на возраст (ему было около шестидесяти лет), он сохранил фигуру атлета.

Тактичный Каролидис завел ненавязчивый разговор о красотах любимой Греции, и Влад расслабился, но… вернулась Рита.

Вслед за ней и Иоанисом в дверь кабинета просунулась смущенная физиономия метрдотеля. Обменявшись парой фраз с Каролидисом, который пришел отчего-то в полный восторг и громко расхохотался, он кивнул и исчез. Однако через пару минут вернулся с огромной корзиной роскошных алых роз, которую и водрузил на стол прямо перед Маргаритой.

Каролидис, несколько лукаво взглянув на девушку, вытащил визитную карточку, белевшую среди алых лепестков.

— О, — только и сказал он, подняв брови.

— В чем дело, господин Каролидис? — спросил Влад.

— На вашем месте, господин Стоценко, я предложил бы госпожу Богданову на пост посла. Она очаровала арабского шейха Амира, приехавшего в нашу страну развеять снедающую его скуку. Люди, которым не нужно зарабатывать денег, живут скучно, не правда ли? Я забыл о том, что, где бы ни появлялась столь прекрасная женщина, как госпожа Богданова, вокруг нее должны быть цветы! Он лишь исправил мою ошибку.

— Иоанис, о чем они? Неприлично секретничать, пользуясь тем, что кто-то не знает языка! — возмутилась Рита.

Пока золотоволосый грек объяснял ей, откуда розы, откуда в Греции арабский шейх и откуда у него столько нахальства — дарить цветы незнакомой женщине, Влад думал:

«И ты еще говоришь, что мы ведем себя неприлично! Ну погоди, хулиганка!»

Впрочем, он уже почти не сердился на разбуянившуюся Риту, но ровно до того момента, пока она, разобравшись в ситуации с нефтяным магнатом-шейхом и розами, не завопила:

— Да пошлите ему бутылку шампанского, раз он такой галантный кавалер. И пусть катится к черту!

* * *

Стелла спешила на прием к инспектору по делам несовершеннолетних. Галина Борисовна обещала, что ей, Стелле, помогут собрать материал для курсовой работы на тему: «Культурно-просветительная работа с трудными подростками», и даже лично договорилась об этом с лейтенантом Козыревой.

Галина Борисовна Ветрова, подкинувшая Стелле столь серьезную тему для курсовой, вела себя так же, как и все прочие педагоги: она с энтузиазмом и вполне доброжелательно отнеслась к идее сдачи экзаменов экстерном, но ясно дала Стелле понять, что поблажек не будет! То же самое сказали и другие педагоги. Каждый в личной, конфиденциальной беседе, словно бы полагая, что его действий другие не поймут и не одобрят. Точно спелись!

Какие поблажки?! Относились бы как к остальным студентам! Так нет. Жали семь потов, драли семь шкур, выворачивали наизнанку, требования предъявляли самые драконовские, придирались даже, а задания… У-у! Самые трудные, какие только возможно, придумывали. Только что через горящий обруч прыгать не заставляли!

И все-таки Стелла справилась. Она даже сама удивилась, когда вдруг оказалось, что осталось сдать только курсовую и экзамен по истории искусств, а потом можно и за диплом приниматься. Как-то быстро забылись мучения последних двух месяцев: зубрежка, дикий недосып, изнурительные упражнения в обнаруженном неподалеку от общаги спортзале, бесконечная пытка голодом… Стелла так стремилась похудеть, что вырывалась в своем усердии за пределы разумного. Она даже, кажется, нарушила себе обмен веществ, так как па лице у нее появились прыщики, которых прежде никогда не было, что вызвало неприкрытое злорадство соседки по комнате — Ольги Горячевой, прилагавшей неимоверные усилия, чтобы избавиться от собственных прыщей.

Да, педагоги ее поняли. Придирались? Требовали больше, чем от других? Ну и что? В конце концов, они просто честно делали свое дело.

С подругами и сокурсницами все обстояло значительно хуже. Первую неделю Стелла только и делала, что объясняла: нет, она не лучше — просто повезло. Потом плюнула. Те, кто понял, остались рядом и бескорыстно помогали. Остальные… А черт бы с ними! Стелле всегда была противна зависть в любых ее проявлениях. И теперь, когда, проходя по коридорам училища, она слышала за спиной ядовитый шепоток, девушка лишь гордо вскидывала голову.

То, что про нее говорили, было слишком глупо, чтобы на это стоило всерьез обижаться. Существовали разные версии: во-первых, она конечно же переспала с режиссером (как вариант — с директором или со всей съемочной группой, а то даже и со всем коллективом «Мосфильма»), во-вторых, ее отец (как вариант — любовник матери) — миллионер — просто купил ей, известной всем бездарности, роль в кино или даже заплатил за съемки целого фильма, поскольку ни один здравомыслящий человек такую уродину к кинокамере близко не подпустит, чтобы не доводить до инфаркта слабонервных зрителей, в-третьих, она попалась в Москве на вокзале, где ее взяли за проституцию, и была завербована КГБ, сотрудники которого и устроили ее сниматься, чтобы она следила за режиссером во время предстоящей поездки в Гаагу. Из всего услышанного — подружки заботливо держали в курсе — Стеллу больше всего поразил даже не папаша-миллионер, а Гаага! Почему Гаага-то? Она даже не помнит толком, в какой стране находится этот город!

Не обращая внимания на сплетни, не утруждая себя их опровержением, выбросив из своего лексикона слово «усталость», сжав зубы и кулаки, Стелла шла к своей цели не отвлекаясь и не сворачивая. Как трамвай, который может идти только по лежащим перед ним рельсам. Похудевшая, бледная, измученная и даже подурневшая, она казалась себе снарядом, выпущенным из пушки, который способен смести все на своем пути, чтобы достичь конечной цели. И хотя вожделенная цель почему-то несколько потускнела в ее воображении, в глазах ее горел неукротимый огонь фанатизма.

И вот Стелла почувствовала, что ее «хождения по мукам» близки к завершению.

Ну, экзамена-то она не боялась — наученная горьким опытом последнего месяца, готовилась заранее, да так, что почти наизусть все знала, а вот курсовая… Но ведь она собирается получить диплом руководителя самодеятельного коллектива, а кто сказал, что ей не придется работать с трудными подростками?

Остановившись перед дверью кабинета, на которой висела табличка: «Инспектор по делам несовершеннолетних», Стелла набрала полную грудь воздуха, затем с шумом выдохнула и не без душевного трепета постучала.

* * *

Марина Игоревна Козырева оказалась не грозной грузной матроной с пронзительными глазами и родинкой над усатой губой, какой представляла ее себе Стелла, а хрупкой молодой миловидной женщиной, которой скорее всего приходилось прикладывать массу усилий, чтобы сохранять на лице выражение строгости. С первого взгляда было видно, что она очень добра, хотя и пытается казаться суровой и бескомпромиссной.

У Стеллы сразу отлегло от сердца, и она широко и приветливо улыбнулась.

«Тяжело ей здесь, наверное, работать? Нет, все правильно! Как же иначе? С детьми без доброты нельзя. Они же дети…» — пронеслось у нее в голове.

Марина Игоревна предложила посетительнице сесть и, сняв крупные очки в красивой оправе, принялась сосредоточенно протирать их вышитым платочком.

— Я… Я не знаю, что вам посоветовать, — начала она задумчиво. — Ваш педагог… Галина Борисовна, она просила меня посодействовать. Но я даже не представляю, с какой стороны к этому подступиться. Давайте сделаем так: вы просмотрите несколько личных дел, выберете то, что вас заинтересует, и мы вместе посетим семьи… Ну и, конечно, я постараюсь осветить общую картину. Неблагополучно у нас в городе. Ох неблагополучно! Ведь сколько зон вокруг. Просачивается дрянь всякая. А дети — они как губка. Да еще если в доме Бог знает что творится… — Козырева вздохнула и, тряхнув короткими пушистыми русыми волосами, спросила: — Устроит вас мое предложение?

— Конечно.

— Тогда садитесь за соседний стол и приступайте. Я вам все подготовила.

Часа через два Стелла спешила за Козыревой по еще заснеженным, но залитым мартовским солнцем улицам Перми. Им предстояло посетить несколько семей, если, конечно, с ними захотят разговаривать и вообще пустят. Именно поэтому, вняв предупреждению Марины Игоревны, Стелла отобрала не три, а шесть адресов.

Они остановились перед старым двухэтажным домом, выкрашенным в немыслимый линяло-коричневый цвет. Штукатурка во многих местах облупилась, так же как и краска на окнах — подслеповатых, крохотных и вопиюще грязных, уныло взиравших на освещенную солнцем улицу. Кое-где стекол и вовсе не было — в рамах торчали куски фанеры, свернутые комьями рваные и грязные одеяла и даже покрытая сальными пятнами подушка. У Стеллы мороз пошел по коже. Со второго этажа дома долетали пьяные крики, кто-то старательно, но абсолютно фальшиво пытался затянуть: «Вы слыхали, как поют дрозды?..» Она вопросительно посмотрела на Козыреву.

— Да-да, — отозвалась та. — Нам именно сюда.

— Но разве могут люди так жить? — ужаснулась Стелла, карабкаясь по заплеванной лестнице, в которой ступени кое-где частично раскрошились, а кое-где просто отсутствовали.

— Люди — нет. А эти… И ведь никак родительских прав не можем лишить, а ребятишек спасать надо…

Козырева заколотила кулаком в обшарпанную дверь.

— Чего надо? — послышался хриплый мужской голос.

— Лейтенант Козырева из детской комнаты милиции.

Мужчина за дверью заматерился.

— Настучали, суки! — посоветовал кому-то заткнуться, заявив, что «менты пришли», и завозился с замком. Видимо, он уловил только слова «лейтенант» и «милиция» и решил, что по вызову соседей прибыл наряд. — А мы чё? Мы ничё, — бормотал он, — энтим козлам завидно, что у нас праздник, вот и звонют… Людей от дела отрывают. А мы, товарищ начальник, деньжат заработали, на них и гуляем. Не воруем, поди! А, черт! Щас хозяевов позову, пусть они открывают… Ага!

В этот момент замок щелкнул, и перед глазами Марины Игоревны и Стеллы предстал здоровый, в рваной тельняшке и тренировочных штанах мужик с небритой опухшей рожей и заплывшими глазами.

— Ух ты! — только и произнес он, отступая на шаг.

— Предъявите документы, — строго потребовала Козырева, переступая порог тесной захламленной прихожей.

В нос Стелле ударил едкий тошнотворный запах перегара, пропитавший, казалось, всю квартиру.

— Ух ты! — повторил мужик и осклабился. — Ну, Гошка, здоров — с какими кошечками хороводится… Проходи, девки! У нас вина на всех хватит!

— Предъявите документы. — На сей раз в голосе Марины Игоревны зазвучал металл. Резким движением она скинула с плеч свое серое стеганое пальто, и в полумраке прихожей тускло блеснуло золото звездочек на ее погонах.

Это поубавило алкашу пыла.

— Да какие документы? Я ж другана пришел навестить и его хиврю, — заканючил он.

— Где хозяева?

— Да вон, в той комнате спят. Гошка-то своей благоверной рожу начистил, ко мне, дурак, приревновал. А на кой мне его толстобрюхая? Сама на шею вешалась. — К мужику вернулась уверенность, он понял, что не по его душу пришли, и с некоторой долей самодовольства продолжал: — Ну, теперь помирились и спят, как голубки. А я один скучаю от пустого времяпровождения.

— Вот как? — подняла брови Марина Игоревна. — А кому же вы предложили заткнуться?

— A-а! Да там племяш Гошкин и его бабца. Певец, блин… Шаляпин.

— Так почему же вы утверждаете, что находитесь здесь в одиночестве?

Мужик ухмыльнулся:

— Конечно один. Какая же это компания? Он с утра про дроздов, блин, разоряется, а баба все норовит ему фотокарточку попортить, чтоб, значит, под Верку-продавщику из винного клинья не подбивал.

На шум голосов из комнаты, в которой, как утверждал говорливый алкаш, спали хозяева, выползло уродливое подобие женщины: растрепанная, с подбитым глазом, в неопрятном, криво застегнутом халате с дырами, в которые легко можно было просунуть кулак, она распространяла запах перегара, блевотины и застарелого пота.

— Чего надо? — грубо спросила она и икнула.

— Гражданка Самохина, где находится ваш сын, Самохин Виктор Николаевич?

— А откуда мне знать?

— Он опять перестал посещать школу.

— Ох и надоели вы мне! Ходют и ходют, зудят и зудят… Мне моих семи классов хватает? Хватает. И ему — за глаза.

— Как же вам не стыдно? Пьете, дебоширите…

— А тебе что за дело? — опять перебила Козыреву гражданка Самохина. — Я работаю. В доме — тишина. А если выпила, так у меня сегодня выходной. Хошь, в ЖЭКе спроси. Так что имею право!

— Ведь опять уволят.

— Ха! Мою работу люди из рук друг у друга не рвут. Так что не боись, лейтенантша! — Гражданка Самохина подмигнула Козыревой неповрежденным глазом и, прищурившись, посмотрела на Стеллу, словно собираясь поинтересоваться: ей-то чего здесь надо?

— А где Лариса и Тамара? — спросила Козырева.

— Дома, где ж еще?

Марина Игоревна решительно шагнула в квартиру, Стелла последовала за ней. На ходу она мельком заглянула в комнату, откуда появилась Самохина. Там на давно не мытом полу стояли ряды бутылок, в одном углу валялся сломанный венский стул, в другом на полосатом матрасе, постеленном прямо на голом полу, укрывшись неопределенного цвета одеялом, почивал хозяин дома. Больше ничего в комнате не было.

Детская поразила обилием мебели — кроме матраса на полу, там косо стоял прикрепленный к батарее центрального отопления стол без двух ножек и раскладушка.

Именно на ней и сидели похожие на две смородинки девочки лет пяти с короткими темными волосами, чумазыми мордашками и круглыми испуганными глазенками. Обе одинаково сосали указательные пальчики и натягивали на голые, покрывшиеся от холода гусиной кожей ножонки одинаковые линялые байковые платьица. Различить их было совершенно невозможно.

Козырева шумно вздохнула.

— Здласте, Малина Иголевна! — хором сказали близнецы и заулыбались, однако от Стеллы не укрылось, что из их глазенок так и не ушел, видимо, поселившийся там навеки страх. — А мы на Витькиной ласкладуске сидим. Плидет — по сее даст.

— А где Витя? — ласково спросила Козырева.

— На пустыль усол, — важно ответила одна из девочек-смородинок.

— Вы сегодня что-нибудь ели?

— Угу. Калтоску, — кивнула девочка.

— Что влёсь, дуя! — накинулась на нее другая. — Нам сегодня дядя Пася соколадку дал. Калтоску мы вчела ели!

— А еще что? — стараясь казаться спокойной, продолжала расспрашивать Марина Игоревна.

— Нисево! — пожала плечами первая.

За стеной послышалось характерное позвякивание, бульканье и хриплый женский смех.

Вторая толкнула сестру в бок, и обе, опасливо покосившись на дверь, в один голос заученно затараторили:

— Нам здесь холосо. Мама нас колмит и любит. Мама нас не бьет…

Стелла выскочила за дверь. Понимая, что еще чуть-чуть и она разревется, девушка решила «покинуть сцену».

— Ну, Самохина, видит Бог, ты дождешься! — послышался глухой от ярости голос Козыревой, и она, выйдя на лестничную клетку, с силой захлопнула за собой дверь.

«И я еще возмущалась поведением отца, — подумала Стелла. — Да чтоб у нас в доме такое было? Никогда!»

* * *

Следующая семейка проживала во вполне приличном доме. На пятом, последнем этаже довольно чистого подъезда. Однако возле двери квартиры Стелла уловила тот же запах, что царил в самохинском вертепе. Запах застарелого винного перегара. Нет! Так пахли, разлагаясь, останки умершего человеческого достоинства…

Козырева долго давила на кнопку электрического звонка, и, хотя его трели подняли бы мертвого, никто не отзывался.

Из-за двери соседней квартиры высунулся острый, любопытный старушечий нос.

— Нету их никого! Уж три дня, почитай, — буркнула бабка и, разглядев посетительниц, звякнула цепочкой и выступила на лестничную клетку. Дородная и дебелая, она пахла пирогами и самодовольным благополучием.

— А вы кто будете? — неприветливо поинтересовалась она.

— Из детской комнаты милиции.

— Давно пора!.. — начала бабка злорадно, но Козырева ее перебила:

— Простите, а вы не знаете, где Саша и его родители?

— Сашка-то? Две ночи на чердаке ночевал, да я из домоуправления слесаря вызвала. Чердак и заперли. Здесь не бомжатник какой. Теперь небось к приятелям подался, таким же уркаганам.

Стелла стиснула зубы.

— А родители? — терпеливо выясняла Козырева.

— Сам — не знаю где, а его благоверную утром у магазина видела. Побиралась она.

— Спасибо. — Марина Игоревна повернулась, собравшись уходить.

Но старуха явно не считала разговор исчерпанным.

— И до каких же пор?! — возгласила она, приняв величественную позу. — До каких пор терпеть будем алкашей проклятых? Или нет на них управы? Раз он главным технологом был, так и тронуть его нельзя? Хоть он и в люпомена натурального превратился! Патанцияльно опасного! Дружки, что ли, заступаются прежние? Дак пусть лечут. Или сажайте мерзавцев, или выселяйте, а мы терпеть не желаем!

Завершив пламенную речь, старуха удалилась, а Марина Игоревна и Стелла уныло поплелись прочь.

— Ужасно, ужасно на все это смотреть. Геннадий Аркадьевич Россошанский действительно был главным технологом комбината, а Раиса Спиридоновна — главным специалистом в химлаборатории. Правда, это еще до меня… Я их уже такими застала. Потерявшими человеческий облик. Геннадий Аркадьевич совсем спился. Да и жена его… Слышали, что бабка сказала: побирается у магазина? И ведь что говорит: я бывший кандидат наук, пострадала от гонений руководства завода. Какие гонения? Кому она нужна была? За прогулы и за пьянство уволили. Так ведь кто терпеть-то будет? А еще иногда она бутылки собирает. Но Саша держится. В школу ходит. До сих пор и учился хорошо, хотя то голодный, то невыспавшийся. А вот последнее время… Тоже, говорят, видели его на том пустыре.

— Да что за пустырь-то? — спросила пораженная рассказом Козыревой Стелла.

— Собираются они там. В бытовке брошенной. Говорят, раньше от завода хотели строить что-то. Даже котлован начали рыть, да денег не хватило. Ну и…

— А, глупости! Что такого плохого мальчишки там делают? Курят? Дерутся? В карты играют? Так у нас за школой тоже пустырь был, мы его называли — клуб обормотов. Мальчишки там иногда даже выпивали! Завуч облавы постоянно устраивала. Девочки, конечно, возмущались и учителей поддерживали, а в десятом уже сами туда на большой перемене покурить бегали. Уж больно место удобное, к безделью располагающее… Кроме того, свободу чувствуешь. Как нигде!

Козырева кивнула:

— Курят, курят, да только не то, что вы думаете, Стелла, и не только курят! За последние три месяца восемь подростков, о которых известно, что они бывают на том злополучном пустыре, были задержаны в состоянии наркотического опьянения. И кражи участились. Как карманные, так и квартирные. Троих ребят уже в колонию отправили. А один парнишка вообще исчез… Чует мое сердце, стоит за этим кто-то, не обошлось без вмешательства взрослых. Зона рядом…

— Ну так и занялись бы этим вплотную! — возмутилась Стелла. — Раз такой рассадник преступности под боком.

— Во-первых, текучка заедает, а во-вторых, прочесывали мы пустырь. И неоднократно. Забирали ребят. Только молчат они. Слова не выжмешь. Или все это мои домыслы, как считает начальство, или запугали их сильно. А проституция среди малолетних? Она приняла просто угрожающие размеры с тех пор, как неподалеку от Сосновки начали строить новый комбинат. Там же целый городок для иностранных рабочих отгрохали! Вот и ездят девчонки туда валюту зарабатывать… Знаете, как они это место называют? Наш «Метрополь»! И здесь я чувствую чью-то опытную жестокую руку! Подмял их кто-то под себя — настоящий волк, хитрый, злобный, матерый… Но и эти как в рот воды набрали, молчат. А нам бы хоть ниточку. Хоть бы слабенькую зацепочку. Хоть намек. — Козырева понурилась и замолчала.

Замолчала и Стелла, погрузившись в глубокую задумчивость. Ей больше никуда не хотелось идти. Она уже насмотрелась сегодня грязи и жестокости, прикоснулась к изломанным, горьким судьбам, хлебнула от чаши чужих страданий… Страданий ни в чем не повинных детей.

* * *

— Здравствуйте, Ольга Федоровна! — обратилась Козырева к открывшей им дверь невзрачной женщине со стянутыми на затылке в «фигу» редкими тусклыми волосами и скорбным лицом христианской мученицы.

— Проходите, Марина Игоревна, — ответила та, поджав узкие бледные губы.

Стелла почувствовала, что визит инспектора удовольствия женщине не доставил.

Пройдя на кухню бедно, почти убого обставленной, но чистой и опрятной квартиры и разглядев хозяйку при свете горевшей под потолком не прикрытой абажуром лампы, Стелла ужаснулась: она отлично помнила запись в деле — Гуняева Ольга Федоровна, 37 лет, мать-одиночка, инвалид труда третьей (рабочей) группы, продолжает работать уборщицей на комбинате, где получила травму, в результате которой частично лишилась трудоспособности. Пенсионерка.

«Тридцать семь лет! Не может быть! Наверное, это ее мать?» — подумала Стелла. И тотчас же перед ее глазами встали другие строчки: Гуняев Кирилл Дмитриевич, 14 лет. Состоит на учете. Имеет три привода. Неоднократно уличен в употреблении наркотиков. Ворует из дома вещи. Школу не посещает. Кроме матери, родственников не имеет.

«Кроме матери, родственников не имеет. Господи! До чего же он ее довел!» Стелла готова была растерзать малолетнего подонка. Каково же было ее удивление, когда она услышала монотонный голос Гуняевой:

— У нас все хорошо. Кирюша из дому почти что не выходит. Все со мной. Вот с осени в школу опять пойдет. Или вот еще — Николай Петрович обещался его в ученики взять, только подождать надо… Тоже ведь можно? А если вам кто сказал, что Кирюша из дому вещи опять выносил, так вы не слушайте Вальку-стерву! У самой-то ребеночка нет, так и помрет вековухой, вот она из зависти и клепает…

«Боже мой! Из зависти! Да чему ж тут завидовать? Вырастила чадо… На свою голову, — с тоской подумала Стелла. — Хорошо у нее все, а что ж голос-то загробный? Н-да… Что вещи не выносил — поверить можно. Нечего тут выносить!»

— Хорошо, так где сейчас Кирилл? — терпеливо спросила Козырева.

— А в комнате, — неохотно ответила Гуняева. — Отдыхает.

— От каких таких трудов? — усмехнулась Козырева и вышла из кухни, Стелла двинулась за ней.

На диване под полупустой книжной полкой, укрывшись с головой стареньким ярко-зеленым верблюжьим одеялом, лежал Кирилл Гуняев и старательно изображал человека, погруженного в беспробудный сон.

— Гуняев, вставай, хватит дурака валять, — спокойно предложила Марина Игоревна.

Мальчик всхрапнул.

Инспектор усмехнулась и потрясла притворщика за плечо. Тот вскочил, выпучил глаза и завопил, тряся белобрысыми взлохмаченными вихрами:

— Что вы меня будите? Что вам надо? Что пристали? Права не имеете!

— Угомонись! — сердито оборвала его Козырева.

— А что? — заныл мальчишка, сразу изменив тон. — Ничего плохого не делаю. Из дому носа на улицу не показываю! Даже курить бросил!

— И наркотики тоже?

Мальчишка снисходительно и лукаво улыбнулся:

— Это шмаль, что ли? Да я, Марина Игоревна, с тех пор, как вы меня тогда заловили, — ни-ни! Только шмаль, Марина Игоревна, это ж разве наркотик? Зря вы меня тогда. Ведь в первый разок только и попробовал…

— В третий. Тебя тогда в третий раз поймали.

— Ну уж и в третий? Скажете тоже!

— В третий, в третий, Гуняев. И не кривляйся.

Мальчишка улыбнулся еще шире:

— Но вы-то в первый? Разве нет?

— Ну, допустим, — согласилась Козырева, не понимая, куда он клонит.

— Вот видите? А те два раза меня оклеветали! Или просто с кем-то другим перепутали. Я ведь, Марина Игоревна, только вам и доверяю…

— Ладно, раз доверяешь, тогда скажи, кто из старших с вами на пустыре ошивается? Кто вас наркотой снабжает?

Выражение лица Кирилла неуловимо изменилось, но он тут же снова улыбнулся и зачастил:

— Насчет наркоты — не знаю, не интересуюсь. А старшие — ну, Прыщ.

— Калугин Алексей, — уточнила Марина Игоревна и дополнила: — Ему всего пятнадцать.

— Так старший же? — ухмыльнулся белобрысый нахал. — Теперь Козява.

— Кузмин Михаил, — поправила Козырева, — но он и вовсе твой ровесник.

— На два месяца старше! Потом Бычара…

— Прекрати! — Терпению инспектора явно пришел конец. — Ты прекрасно знаешь, что я не о них тебя спрашиваю!

— Да ничего я не знаю! И вообще не понимаю, что вам от меня надо?! — Светлые глаза мальчика, окруженные глубокими нездоровыми тенями, превратились в колючие льдинки. — Мама! Мама! — вдруг истерически закричал он. — Почему ты ее сюда пустила? Выгони! Выгони!! Гестаповка проклятая! Пытай! Мучай! Ничего я не скажу! Ничего не знаю! Ничего не понимаю! А-а-а!!! — Крик его превратился в истошный звериный вой. Он упал на пол и забился, глаза его закатились, на губах выступила пена…

В комнату вбежала Ольга Федоровна и, прижав сына к полу, принялась умело засовывать ему между зубов ложечку.

Стелла перепугалась и бросилась на помощь; суетясь и мешая Гуняевой, она попыталась подсунуть под голову больного сдернутое ею с дивана зеленое одеяло, а Козырева отошла на шаг и презрительно бросила:

— Талантливая симуляция эпилептического припадка. Прекрати, Гуняев. Матери-то хоть душу не рви! И когда мыло сожрать успел, фокусник?

Мамаша Гуняева бросила на нее злобный взгляд. Заметив это, Марина Игоревна сказала:

— Он и в отделении попытался такой номер отколоть. Только раскусили его мгновенно. Притворяется он, Ольга Федоровна.

Кирилл тотчас же перестал биться и затих. На мгновение Стелла встретилась с ним взглядом и прочла в его глазах отчаяние, боль и такой страх, что даже отшатнулась.

Мальчик отодвинул мать рукой и переполз с пола на диван.

— Уходите, — глухо и яростно сказал он. — Уходите. Ничего я не знаю.

Уронив голову в ладони, Кирилл вдруг тяжело, по-взрослому зарыдал.

* * *

Темная вечерняя мгла опустилась на город. Зажглись фонари, и от деревьев протянулись длинные угловатые тени.

Стелла проводила Козыреву до самого ее дома. Они посетили еще три семьи — картина везде была приблизительно одна и та же: потерявшие человеческий облик родители и обреченные на существование в жутких условиях, предоставленные сами себе и подворотне дети. Впрочем, у Гуняевых и Скобелевых ситуация сложилась иная — матери-одиночки, самоотверженно взращивавшие любимых и неповторимых чадушек, были доведены теми самыми чадушками, что называется, до ручки. Дочь Скобелевой — четырнадцатилетняя Анжела — уже двое суток не появлялась дома. На вопрос Марины Игоревны о местонахождении дочери мамаша ответила истерикой:

— В Сосновке. Где еще? Я же нищенка! На кроссовки ей заработать не могу! Навезли иностранцев! Организовали бордель под боком! Так она за колготки… За трусы в кружавчиках… А от матери нос воротит. Сволочи! Гады! Милиция называется! Педагоги! Прозевали девчонку! Прошляпили!

Она кликушествовала довольно долго, обвиняя и милицию, и школу, и лично Горбачева, и всех на свете в том, что ее дочь стала проституткой…

Стелла пошла провожать Марину Игоревну, желая продолжить разговор. Они так увлеклись беседой — как можно было бы занять подростков в клубах, в кружках по интересам, если б были средства и… энтузиасты, без которых никакое дело не ладится, — что и не заметили, как оказались у дома Козыревой.

— Вот здесь я и живу, — сказала Марина Игоревна, указывая на освещенные окна второго этажа. — Мама, наверное, заждалась уже…

— Да-да, — опомнилась Стелла. — Спасибо вам большое! Я побегу.

— Заходите, если что понадобится…

— До свидания.

Едва за Козыревой закрылась дверь, Стелла, окинув взглядом выстуженную темную улицу, направилась к автобусной остановке — идти пешком до общежития было слишком далеко, да и похолодало к вечеру. Повернув за угол, она уловила боковым зрением какое-то движение и насторожилась: за ней кто-то шел, причем этот кто-то явно не хотел быть замеченным.

Стелла прибавила шагу — на остановке стояли люди, и она справедливо решила, что лучше побыстрее оказаться среди них. Хотя красть у нее было решительно нечего, на ее затылке-то это не написано…

Когда до освещенного тусклым фонарем павильончика осталось метров пять, она услышала за спиной шепот-шелест:

— Подожди…

Стелла остановилась, резко развернулась и едва не столкнулась с… Кириллом Гуняевым.

Мальчишка явно очень замерз: он шмыгал носом и, ежась, совал в карманы синей болоньевой курточки сжатые в кулаки руки.

— Что тебе? — Раздражение Стеллы против бессовестного притворщика еще не улеглось, но она вспомнила, как он заплакал перед их уходом, и сказала уже несколько мягче: — Чего ты от меня хочешь?

— Поговорить надо.

— Ну?

— Давай в какой-нибудь подъезд зайдем? А то я замерз очень, пока за вами ходил.

Стелла пожала плечами:

— Ну давай.

В подъезде было значительно теплее, чем на улице. Кирилл сразу же вытащил покрасневшие руки из карманов и вцепился в батарею. Стелле на мгновение показалось, что он и нос готов засунуть между секциями. Она сняла перчатки и принялась растирать подмерзшие пальцы.

— А я догадался, кто ты, — заявил вдруг мальчик.

Стелла опешила:

— И кто же?

— Ты ведь не из ментовки? Ну вот. Ты корреспондентша из газеты. И шляпа у тебя… Такие только журналистки и артистки носят.

Мальчик не спрашивал, он утверждал, и Стелла, подчиняясь необъяснимому импульсу, не стала его разуверять, хотя его логические построения и казались ей более чем странными.

— Слушай, слушай, — торопливо и сбивчиво заговорил он, — напиши… Напиши, как Курдюм и Жаба Червонца убили! Он хороший был. Соскочить хотел и меня все уговаривал… Говорил, что в армию скоро уйдет, а там его Курдюм не достанет. Только они догадались и его грохнули… А нас всех его ножами тыкать заставляли, уже мертвого, чтоб мы соучастниками были и еще больше Курдюма боялись.

— Погоди. А кто это Курдюм?

Мальчик ощерился и стал похож на крысенка, загнанного в угол.

— Большой пахан. Он всех держит… И шелупонь, и старших, и девок… Все ему, что добыли, несут, а он дозу дает. И ведь как, гад, всех обошел по-хитрому? Придет малец на пустырь — а куда еще, если дома, как у Самохи, папаша с мамашей не просыхают и жрать нечего? Ну, Курдюм ему раскумариться даст. Малец смеется, весело ему, ни о чем и не вспоминает… А Курдюм в следующий раз на гаш расщедрится… Или, того лучше, винта вколет… Раз, другой, третий. Вот и подсел мальчишечка! А подсел — гони должок. Денег нету? Воруй. Он же, гад, настоящую школу открыл — как карманы распатронивать да хаты подламывать… А девок — в Сосновку на заработки. Ты думаешь, на пустырь только с нашего района ходят? Не-ет, этот паук весь город опутал!

— Подожди, Кирилл! Так ты тоже принимаешь наркотики? — Все сказанное мальчиком как-то не укладывалось в голове Стеллы: сознательно развращать детей? Нет! Это что-то невероятное.

— Принимаешь… — фыркнул Гуняев. — Да я без баяна ни шагу. У меня уже все вены стеклянные…

— Какого баяна?

— Эх ты, а еще корреспондентша! Шприц это.

В глазах у Стеллы потемнело. Она читала о наркоманах и знала, что шприц — это последний этап перед… Перед чем?

— Так надо в больницу! Лечиться! Сейчас…

— Червонца они из больницы и забрали. Жаба и Хромой.

— Почему ты ничего не рассказал Козыревой? — возмутилась Стелла. — Ведь этот Курдюм… Его сажать надо, и чем скорее, тем лучше.

— Козыревой? Я не стукач!

Определенно логика Гуняева была Стелле абсолютно недоступна.

— Но мне-то ты сказал?

— Уже жалею.

— Почему, Кирилл?

— Я думал, ты статью напишешь… Курдюм испугается. Может, отстанет от нас… Теперь-то я понял, что ерунду затеял. Не испугается. И не отстанет.

— Я не корреспондент, Кирилл… — виновато сказала Стелла. — Извини.

— А, ладно, — мальчик махнул рукой, — чего теперь? Может, мне просто поговорить захотелось. Вот и растрепался… Как дурак.

— Послушай, ты знаешь, как зовут Курдюма? Где он живет? Я не скажу, что от тебя узнала. Никому. Его посадят, и все наладится…

— Посадят? Адрес? — Гуняев обидно захохотал. — Зона — его адрес, поняла? Зона! Сидит он!

— Как сидит? Ты же говорил, что он…

— Сидит, — мрачно подтвердил Кирилл. — А выходит… Ох! Да за деньги все можно! Поняла? Зря я с тобой связался.

— Ну хорошо. — Стелла упрямо тряхнула головой. — Но раз ты все понимаешь, тебя-то еще можно спасти? Поговори с мамой, переезжайте в другой город. Она тебя любит и все поймет.

— Кому мы нужны? — горько усмехнулся мальчик. — В другой город. Сказала тоже! А мать… Да, любит. Последний раз сама денег на дозу дала. Ревмя ревела, а достала, только чтобы не воровал.

— Господи, Кирилл, за что ты ее так мучаешь? Ты так говоришь, как будто ненавидишь ее.

— Ненавижу! Ненавижу!!

— Да за что же? Она всю жизнь на тебя положила…

— А ее просили? — вызверился мальчишка. — Ее просили меня рожать? Сама из детдома, никому не нужная, и я теперь… Зачем было нищету плодить? Чтобы причитать потом: я на тебя, моя кровинушка, все силы потратила, недосыпала, недоедала? Ненавижу!!!

— Успокойся. Пожалуйста, успокойся, — тихо попросила Стелла.

— А пошла ты со своей жалостью!

Кирилл рванулся к выходу. Девушка вцепилась ему в рукав.

— Подожди! Послушай! То, что ты говорил… Про Курдюма, про других… Ты ведь рисковал, рассказывая мне об этом?

— Ну?

— Пойми, я должна знать, где их искать. Я расскажу все Козыревой, и она сможет что-нибудь сделать. Иначе все зря… Ну что я скажу? Жаба, Хромой, Курдюм? А как они выглядят? Где живут?

Мальчик усмехнулся:

— Цепкая. Тебя бы в ментовку, всех гадов бы сразу к ногтю… Курдюм на пустырь теперь редко приходит. Его шакалы сами справляются. Жаба, Хромой, Гордей и Боцман. Как их зовут — не знаю, где живут — тоже. Не вру. Знаю только, где телка Жабы живет.

Стелла воззрилась на Кирилла с удивлением.

— Что вылупилась? — насмешливо спросил Гуняев. — Следил я за ним. Хотел хазу его крысиную треснуть. Всю наркоту забрать. Пусть бы перед Курдюмом на пупе повертелся, рассказывая, что его грабанули! Ха! Только осторожный он, гад. У телки — маман, папан, машина, дача, все как у людей. И Жаба при ней — приличный, как фортепьян. Не станет он у нее наркоту хранить… А на свою нору не наводит, хоть тресни. После того как они Червонца грохнули, такой опасливый стал — не подловишь.

— Слушай, а Червонец… Это о нем Марина Игоревна говорила, что пропал?

— Да вроде больше не о ком.

— И куда… — Стелла нервно проглотила слюну. — Куда тело спрятали?

— В котловане прикопали, — мрачно ответил Кирилл. — Вот, наверное, и мне там местечко найдут, если ты к Козыревой пойдешь…

— Глупости! Никто не узнает, что я с тобой говорила.

— A-а, да плевать мне! Все равно подыхать! — В голосе мальчика звучала бравада и отчаяние.

* * *

Ирина вошла в павильон и усмехнулась, увидев, что там творится. В центре суетились рабочие, устанавливая и драпируя бархатом разной высоты козлы. Режиссер с галереи, расположенной примерно на уровне третьего этажа стандартного дома, надсадно орал, указывая, как должны быть размещены камеры. Техники ворочали огромные «ветродуи» — гигантские вентиляторы, которым за долгую и полную трудов и свершений жизнь на «Мосфильме» наверняка прискучило изображать бореи и зефиры. В темном углу за старой декорацией переодевались актеры. Среди них Ирина заметила нового человека — полную пожилую женщину, которая держала под мышкой ворох вешалок и время от времени оглядывалась на костюмы, висевшие на вовсе не предназначенном для такого использования крюке. Женщину явно что-то беспокоило.

Возле укрытых бархатом козел курил, сидя на колченогом стуле, облаченный в нечто белое Огульников и вещал стоявшей перед ним Лене Петровой:

— Леночка, кто вам сказал, что можно играть неземную страсть в кальсонах? Это же маразм!

Художница ехидно улыбалась:

— Это не маразм, а чистый шелк. И потом Михаилу Георгиевичу очень понравилось.

— Ах, ему понравилось?! Да понимал бы что! Как можно войти в образ, чувствуя себя полным идиотом? У меня же плавки просвечивают!

— А на мой взгляд, весьма пикантно.

— Да? — Лицо Огульникова выразило некоторую озадаченность.

— А насчет образа… Я уверена, Андрей, что вам все по плечу, — заявила Лена и направилась к Ирине. — Ира, познакомься, это наша новая костюмерша, Клавдия Михайловна.

Ирина приветливо поздоровалась с женщиной, державшей вешалки, а та, ответив, метнулась к крюку с костюмами.

— Львова, Львова… — бормотала она, перебирая складки длинного платья. Наконец, удовлетворенно кивнув, она сняла один из костюмов и протянула его Ирине: — Вот. Одна Загурская еще не явилась.

— Да не волнуйтесь вы так, Клавдия Михайловна! — весело сказала Лена. — Не поверишь, Ир, так нервничает, так боится что-нибудь перепутать, что просто жалко ее становится.

Ира критически осматривала костюм:

— Это я такое нарисовала?

— Угу, — отозвалась невозмутимая художница. — Давай, давай, переодевайся.

Когда спустя несколько минут Ирина вышла из закутка, на лице ее читалась тихая ярость.

— Лен, черт возьми! Я же голая. Хорошо, хоть белье сегодня бежевое надела, иначе просвечивало бы все. И… И… Слушай, как в этом ходить? Я что, японка? И крылья эти чертовы… Палки, на которые ты их нацепила, годятся только для Ильи Муромца!

— Другие гнулись, — отмахнулась от разозленной Ирины Лена и повернулась к подошедшей Загурской. — Клавдия Михайловна, а вот и Полина появилась! Давай, давай, Полина, переодевайся, а то Михаил уже рычит.

Ирина взмахнула метровыми бамбуковыми палками, на которых крепились шифоновые крылья, пришитые к платью сзади по середине спины от шеи до пят, и тяжело вздохнула: не надо было выдумывать такой идиотский костюм. На шизофренический шлейф пошло метров восемь ткани. Зато раскраивая само платье, мастерицы явно сэкономили — гипюровое одеяние обтягивало Ирину, как перчатка: о том, чтобы попытаться в нем сесть, не могло идти и речи, а передвигаться приходилось мелкими шагами, имитируя походку гейш.

Ирина снова вздохнула и направилась к затянутым бархатом козлам, где уже собрались обряженные в белое актеры. Сиял лысиной и железным зубом Генерал — Новиков, время от времени постукивая по сплетенным из белых шелковых шнуров аксельбантам и тряся эполетами: ему-то уж точно костюм нравился. Улыбался Сиротин — Граф в шелковом фраке, поминутно касаясь пышной бабочки под подбородком. Людмила Васильевна поправляла оборки своего кукольного платьица, на ее голове с завитыми букольками волосами торчал огромный бант, а из-под оборок юбки трогательно и забавно выглядывали кружевные панталончики. Веселился Радкевич в белой блузе художника и белом же объемном берете. Сияла в обрамлении белых страусовых перьев Извекова…

— Светлана Ивановна! — Лицо Полины Загурской, подошедшей вместе с Комовой, которая решила проверить боевую готовность своей «армии», выражало сомнение и смущение. — По-моему, уже слишком заметно. Разве нет?

За Светлану Ивановну, которая, по-птичьи склонив голову набок, принялась критически разглядывать героиню, ответила Лена Петрова:

— Да нет. Я тебе живот складками задрапировала… Нет. Нормально.

— Н-ну… Сойдет! — решительно махнула рукой Комова и истошно заорала: — На исходную!

— Черт! Черт!! — закричала вдруг Лена. — Романов! Стой!!!

Романов — Денди оглянулся, а художница, схватившись за голову, застонала — пиджак Валеры расползся по спинному шву. Зашить его было бы затруднительно, к тому же после починки он и вовсе бы не налез на актера. Романов крутился на месте, как пес за своим хвостом, стремясь оценить размеры катастрофы. Наконец он оставил бессмысленные попытки и виновато развел руками.

— Что еще такое? Что опять?.. Ах! — Светлана Ивановна всплеснула руками, увидев, что случилось с костюмом Романова. — Что же делать?! Это же срыв…

— Спокойно! — вмешалась Ирина. — Сейчас все уладим! Клавдия Михайловна, шифон еще есть?

— Целый рулон. Но Елена Владимировна говорила, что из него будут шить какое-то покрывало с цветами.

— Быстро несите сюда! — скомандовала Ира. — И ножницы…

— Что ты задумала? — в один голос спросили Светлана Ивановна и Лена.

Ирина усмехнулась:

— А чем наш Валера не римский патриций?

Комова и Петрова облегченно вздохнули. Через пять минут облаченный в странную хламиду (кусок шифона с прорезанной в нем дыркой для головы) Романов уже взбирался на козлы.

Ирина не знала, что за ее стремительными действиями с интересом наблюдала Виктория Викторовна Чекалина, которая, выкроив свободную минутку, явилась в павильон, чтобы проверить, все ли в порядке во вверенном ей коллективе.

* * *

Козлы под Ириной жалобно скрипели, и она страшно боялась обрушиться с приблизительно двухметровой высоты, на которую ее взгромоздили откровенно потешавшиеся над дурацкой затеей рабочие. Руки и ноги женщины ныли от усталости, глаза заливал пот, и ей казалось, что еще минута, и она скончается прямо на «сцене», «отдав жизнь служению искусству».

Рядом стонала Загурская;

— Ой, не могу больше! Ой, не могу! Оно же сейчас развалится!

Извекова откровенно всхлипывала.

— Львова, Львова, перестаньте изображать приморенную моль! Шевелите ногами! — орал сверху режиссер. — И вас, Извекова, это тоже касается! Полиночка, голубушка, больше жизни! Вы же, счастливы.

— Черт бы тебя побрал! — зарычала Загурская и замахала руками с удвоенной силой.

— Мужчины, мужчины, где ваше мужество? Работайте, работайте! Андрей, энергичнее, ты же герой-любовник, не засыпай! — не унимался режиссер.

Когда оператор Егор начал снимать каждого актера по отдельности, всех попросили слезть с козел.

Ирина не шевельнулась, пока к ней не подбежала, размахивая руками, Комова:

— Тебе персональное обращение требуется? Не слышала? Слезай.

— Не слезу.

— Ты что, спятила? — оторопела Комова.

— Не слезу. Потому что, если я слезу, назад меня танком не загонишь. Или снимайте первой, или прикройте куском бархата, чтоб видно не было. Мне, знаешь ли, не нравится, когда меня чужие мужики лапают, даже под благовидным предлогом.

— И я не слезу! — подхватила Полина.

— И я! — поддержала Извекова.

— Ну, Ира, погоди! Всегда ты бузу затеваешь! — заскрипела зубами Комова и закричала: — Михаил Георгиевич, они слезать отказываются!

— Так понравилось? — засмеялся режиссер.

— Нет, они говорят, что обратно не полезут.

— Ну, так придумайте что-нибудь, Светлана Ивановна! Вы второй режиссер или кто? — недовольным тоном бросил мэтр.

Комова забегала от одних козел к другим. В конце концов ее послушались все, кроме Львовой, Загурской и Извековой.

— Михаил Георгиевич… Комова… — поморщившись, проговорила Чекалина. — По-моему, пора избавляться от этой дуры. Она же ни на что не способна. Курица какая-то.

— Стареет, стареет Светлана Ивановна, — поджал губы режиссер. — Мне все-таки не хотелось бы… Мы долго работали вместе.

От внимания Виктории Викторовны не ускользнуло то, что он колеблется. Видимо, ему тоже надоела бестолковая суетливость Комовой. Она была хорошим ассистентом по актерам, второй же режиссер из нее явно не получился. Однако Михаил Георгиевич обладал пакостным характером, о чем на студии знали абсолютно все, его не любили и работать с ним никто не хотел. В этом и заключалась причина, по которой он пошел на эксперимент — сделать Светлану Ивановну вторым режиссером. Эксперимент не удался.

— И все-таки, — тонко улыбнулась Чекалина, — ввиду производственной необходимости…

— Ну разберитесь же, Светлана Ивановна! — заорал режиссер. — Ищите кандидатуру, Виктория Викторовна. Потом обсудим.

— Кажется, я уже нашла.

— Что? Что, Егор? — переспросил Михаил Георгиевич. — Снимешь всех на самом низком топчане? Поступай как знаешь, мне надоел этот балаган. Тоже мне забастовщицы!

* * *

Выходившая из бухгалтерии (которая одновременно являлась кабинетом директора) Ирина нос к носу столкнулась с Чекалиной.

— Ирина Леонидовна, вас-то мне и надо.

Ира убрала в сумочку полученные деньги и взглянула на директрису:

— Слушаю вас.

— У меня есть предложение. Давайте-ка отойдем в сторонку?

— Пожалуйста.

Женщины уселись на стулья в вестибюле возле лестницы и достали сигареты: Ирина — ленинградский «Пегас», Виктория Викторовна — «Винстон».

— Что вы курите всякую дрянь? — улыбнулась Чекалина, протягивая Ире свою пачку. — Берите.

— Благодарю, но я курю только советские.

Чекалина улыбнулась еще шире:

— Привычка — вторая натура. Итак, вы человек прямой, так что сразу приступим к делу. Как вы отнесетесь к предложению попробовать себя в, так сказать, иной роли?

— Вы хотите предложить мне сниматься в другой картине? — удивленно подняла брови Ира.

— Нет. Я хочу предложить вам должность второго режиссера. Комова всех утомила своей бестолковостью…

— Вот как? — Глаза Львовой сузились.

— Так что вы мне ответите?

— Нет.

— Почему? — подняла соболиную бровь Чекалина.

— Я должна объяснять?

— Неплохо бы.

— Со Светланой Ивановной я знакома более десяти лет. Она мне ничего плохого не сделала, и подкладывать ей свинью как-то, знаете… Словом, не в моем амплуа.

— Мы ее в любом случае уволим…

— Не думаю. Комова единственный человек на «Мосфильме», который дружески относится к Михаилу Георгиевичу. Я полагаю, что он ценит это.

Чекалина фыркнула, всем своим видом демонстрируя удивление наивностью собеседницы.

— Не ценит? Тем хуже для него, — пожала плечами Львова.

— Мы обсуждали с ним сегодня такую возможность и решили, что заменим Комову.

— Не на меня, — отрезала Ирина, вставая.

— Я считала вас умным человеком…

— Вы ошибались.

* * *

— Ну куда же мы едем, Влад?

— Сюрприз, Ритуля.

Рита дулась минут пятнадцать. Она отвернулась от спутника и смотрела в окно автомобиля на проносившиеся мимо скучные голые леса, поля, в которых еще белел местами снег, и не совсем сбросившие ледяное покрывало речки. Однако терпения ей хватило ненадолго.

— Ну, Влад, так нечестно! Скажи! И сапоги зачем кирзовые? Почему ты их принес и велел мне надеть?

— Не кирзовые, а хромовые. Офицерские.

— Хорошо, хромовые. А зачем? — лисой подъезжала Рита.

— Сюрприз.

— Ну скажи-и-и! — капризно заканючила девушка.

— Ни за что. Скоро сама увидишь.

— Когда?

— Скоро.

Скоро Рита и в самом деле увидела… Высокий, нескончаемый забор. Это привело ее в бешенство, однако она молчала. Зачем поддаваться, когда тебя явно дразнят? Машина свернула к высоким дощатым воротам, и Влад посигналил. Из будочки, встроенной в забор, выглянул служитель и, увидев Влада, расплылся в улыбке. Ворота немедленно раскрылись, и они въехали на территорию… Чего? Рита терялась в догадках.

От стоянки для автомобилей, расположенной прямо возле ворот, к обшарпанному зданию скорее всего дореволюционной постройки, перед которым стояла статуя, изображавшая коня в натуральную величину, вела прямая, довольно широкая заасфальтированная дорога. По ней и пошли Влад с Ритой.

Заросли кустарников, тянувшиеся вдоль дороги, поредели, и Рита увидела поле, по которому скакали всадники! Поле огораживал невысокий заборчик, какими иногда отделяют тротуары от проезжей части. Его, в свою очередь, огибал высокий забор, который тянулся далеко направо и налево и исчезал в густом лесу, видневшемся в отдалении.

— Догадалась? — лукаво улыбаясь, спросил Влад.

— Ой! — только и сказала в ответ Рита.

Еще в начала марта, после возвращения из Греции, они как-то заговорили о лошадях. Оказалось, что Влад, как и Рита, обожает коней. Правда, Рите до сих пор не случалось видеть этих благородных животных иначе, как по телевизору, и Влад, словно бы в шутку, пообещал исправить столь досадное упущение. Она и думать забыла об этом, а он…

— Мне и покататься дадут?

— Забудь слово «покататься», а то тебя отсюда выгонят с позором! — с напускной суровостью предупредил Влад.

— А как же говорить?

— Катаются на санках, а на лошадях ездят.

Они вошли в здание, причем Владу пришлось вести свою спутницу за руку, так как она постоянно оглядывалась и оттого на каждом шагу спотыкалась.

Из просторного с высоким потолком помещения выходило несколько дверей, но самым интересным было то, что прямо напротив входа располагался въезд в манеж, где скакали лошади! Рита немедленно перестала вертеть головой и ринулась туда.

Влад удержал ее за руку:

— Стой!

— А что? — захлопала девушка ресницами.

— Послушай, лошади не привыкли к сумасшедшим. Будь поосторожней, пожалуйста. Я хочу поучить тебя ездить верхом, а не отправить в больницу.

Из манежа вышел белобрысый парень, который вел в поводу высокого рыжего коня с белыми чулками на передних ногах. Увидев Влада, он заулыбался:

— Здрассь, Владислав Анатольевич! Давно вас не было.

— Привет, Алеша.

— Сейчас я Карину позову.

— Сделай одолжение.

— Зверобоя «пошагаете»?

Влад кивнул и взял повод из рук паренька, который немедленно убежал.

Рита, внявшая предостережению, осторожно подошла.

— Возьми из сумки морковку и дай Зверобою, — сказал Влад.

«Ах вот что в этой сумке!»— подумала Рита, которая полагала, что там продукты для пикника.

Она протянула на раскрытой ладони морковку прямо к морде коня. Он осторожно взял лакомство, коснувшись руки Риты мягкими теплыми губами.

— Вот так. А теперь похлопай его по шее.

— Владислав Анатольевич! Как я рада! — Откуда-то появилась молодая черноглазая и черноволосая женщина в сапогах и ватнике. Она скользнула взглядом по Рите и, не проявляя к ней больше никакого интереса, отвернулась. — У нас, Владислав Анатольевич, все в порядке. Дело продвигается. Мы теперь, можно сказать, передовое хозяйство. Наших лошадок за границу продают. И спортшкола функционирует. И прокатный манеж доход приносит. Как же мы вам благодарны!

— Ладно, ладно, Карина, — отмахнулся Влад, у которого белобрысый парень уже забрал Зверобоя. — Довольно реверансов! Поездить дашь?

— А как же! — заулыбалась Карина. — Вам Варвара, Златолюба или Денди? Сейчас ребятам скажу… Они мигом.

— Нет, Карина. Я сам подседлаю. А что ты девушке предложишь? Кстати, познакомьтесь. Мой заместитель Маргарита Михайловна Богданова. Старший зоотехник Карина Аршаковна Арутюнянц.

Карина взглянула на Риту, которой показалось, что в глазах женщины мелькнуло неодобрение.

— Можно просто Рита. — Сделав над собой усилие, она улыбнулась.

— Можно просто Карина. — Женщина вновь повернулась к Владу. — А она ездить-то умеет?

«Как будто меня тут нет!» — разозлилась Рита.

— Нет, — развел руками Влад. — В первый раз.

— Тогда дадим ей… Негу. Но только из манежа ни-ни. Весна. Дурят лошадки. Еще свалится…

Рита пришла к выводу, что Карина — отвратительная, зловредная девка и просто ревнует к ней Влада!

Они прошли боковым коридором, который, видимо, огибал манеж, и оказались на конюшне. Двигаясь вдоль длинного ряда денников, в которых помещались лошади, Рита без устали вертела головой. Какие красавцы! Нет, не зря эти создания считаются благородными животными. Вдруг Рита резко затормозила и остановилась как вкопанная, разглядывая тонконогую изящную рыжую кобылу со звездочкой на лбу.

— Влад! — шепотом позвала она.

— Что?

— Влад. — Рита замялась. — Влад, эту…

— Она капризная, — буркнула Карина.

— Эту…

— Ты слышала, что Карина сказала?

— Эту…

— В первый раз — и на Расческу? — Черные глаза женщины блеснули. — Да вы знаете, как ее у нас называют? Раиса Максимовна. А догадываетесь почему? Выпендриваться любит. Взяли бы Негу. Или уж Дианку.

— Эту… — еще тише повторила Рита.

Карина пожала плечами, как бы давая понять, что умывает руки.

— Эту так эту, — рассмеялся Влад. — Вот ведь упрямица, если что решит, с места не сдвинешь.

Он говорил с такой нежностью, что Рите стало неудобно. В самом деле, ну почему именно эту? Она уже готова была отказаться от нелепой прихоти, но заметила, что в глазах женщины мелькнул недобрый огонек, и промолчала.

— Хорошо, — согласилась Карина, — я подседлаю.

— Ну уж нет! — В глазах Влада прыгали бесенята. — Пусть сама! — Он вошел в денник и, ласково потрепав лошадь по шее, скомандовал: — Прими!

* * *

Ко всеобщему удивлению, Рита сразу же прекрасно почувствовала себя в седле. Она мгновенно улавливала суть замечаний Влада и буквально через двадцать минут, пустив лошадь в галоп, сделала круг по манежу. Щеки ее разрумянились, глаза горели.

— Ну как я? — спросила она, подъехав к Владу.

— Потрясающе! Ты, случайно, не казашка? Как будто родилась в седле.

— Не-а, — весело ответила Рита.

— Я такого никогда не видел. Чтобы вот так — села и поехала. И ведь не боится ничуть, чертовка! — Он повернулся к Карине: — Ты смотри, шенкеля у нее — просто железо! А можно мы все-таки по плацу проедемся? Ты же видишь, она наверняка справится.

— Поступай как знаешь, — с раздражением отозвалась та и добавила: — Извини, у меня дела.

— О Господи! Совсем я с ума сошел. Извини, извини. Не буду задерживать.

«Ты и правда сошел с ума!» — с горечью подумала Карина, покидая манеж.

Белобрысый Алеша подвел к Владу высокого гнедого мерина. Тот, увидев Влада, замотал головой и заржал, словно приветствуя старого приятеля.

— Денди, привет, мой хороший! На морковочку!

— А нам с Раисой Максимовной? — потребовала, спешиваясь, Рита. — Ну что? На улицу поедем?

— Ты как повод держишь, кулема! Споткнется же! — рыкнул Влад.

Рита подхватила свесившийся едва не до полу ременный повод и виновато захлопала глазами:

— Ой, я больше не буду.

— То-то же.

Они вывели лошадей на плац. Яркое солнце заиграло в рыжей гриве Расчески, которая затанцевала, почуяв весеннее тепло.

— А поехали в лес, — предложила Рита. — Тут народу много.

— А поехали! Была не была! Пусть Карина потом ругается.

Карина Аршаковна Арутюнянц наблюдала за ними из окна своего кабинета. Нет, она не была влюблена во Влада. Почти не была… Но почему-то ее ужасно злило, что он приехал с какой-то рыжей куклой, перед которой просто стелется и… Карине вдруг ужасно захотелось, чтобы эта самая Маргарита свалилась с лошади и свернула себе шею.

«Это тебе не по манежу ездить! — злорадно думала она. — Посмотрим, какая ты… казашка!»

Из-под копыт Денди и Расчески летели комья мерзлой земли. Всадники углублялись в лес по неширокой дороге, истоптанной лошадьми, и безостановочно болтали.

Риту иногда удивляло, откуда у них берутся темы для разговоров? Ведь, оставшись наедине, они готовы были говорить часами. И про детство, и про школу, и про институт, и про родителей, и про друзей, и об искусстве, и… Не перечислить! Но самое смешное, на ее взгляд, заключалось в том, что, и расставаясь с Владом, она продолжала нескончаемую беседу с ним. Она не раз собиралась спросить, не бывает ли с ним так же, но почему-то все время забывала…

Миновав лес, они оказались на поле, дорога вилась впереди и уходила, как казалось Рите, в бесконечность, как, впрочем, и забор.

— Проездочку рысцой и — назад, — не терпящим возражений тоном заявил Влад.

— Ну-у… — закапризничала Рита, хотя у нее здорово устали ноги.

— Лошади устанут.

— Ну-у… Чуть-чуть.

— Не забывай, что нам еще возвращаться. Сама потом ныть будешь, что но-о-жки болят! — Последние слова Влад произнес в манере избалованного ребенка, забавно передразнивая Риту.

— Не буду.

— Слушай, ты каким видом спорта занималась? Просто железная какая-то. А на вид — ничего особенного.

Рита рассмеялась:

— Проще сказать, каким не занималась. По спортивной гимнастике первый юношеский. По лыжам…

— Ну это не удивительно. У вас в Анадыре лыжи, наверное, единственный вид транспорта?

— Глупостей не болтай. Анадырь нормальный цивилизованный город.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Влад.

— Не знаешь, так не говори. А еще я мастер спорта по плаванию.

— Моржиха, значит?

— Почему? — удивилась Рита.

— Ну у вас же там холодно? Море-то холодное?

— Издеваешься, да? От нашего поселка до моря… Ой-ей-ей! Я плавать еще в школе научилась. Черт знает куда в бассейн ездила…

— И что, прямо сразу мастера получила? — выразил сомнение Влад.

— Ну, не сразу. Я шесть лет занималась… И вообще, я легко всему учусь! Начинаю что-то делать, а как будто всю жизнь умела. Там, где другие трудятся, пыхтят от усердия, у меня р-раз — и все получилось! На велосипед села — и поехала, на коньки встала — и…

— Расхвасталась ты, Ритка, как заяц.

— Не веришь? Не веришь?! А как я на лошадь села? Сам же удивился. А еще Раису Максимовну мне не хотели давать! Да она подо мной как шелковая!

Золотое правило «Не надо искушать судьбу!» было Ритой опрометчиво забыто. Возможно, Расческа решила освежить память всадницы, или капризницу рассердило определение «шелковая», или просто замутили голову ароматы весны, или напугала неожиданно вспорхнувшая птица, только кобыла взбрыкнула и ударила в галоп.

Все произошло так быстро, что Влад не успел ничего сделать. Чертыхнувшись, он послал Денди вслед за Расческой.

Задурившая кобыла мчалась не разбирая дороги, прямо по полю, при этом она старательно взбрыкивала и иногда для разнообразия, останавливаясь, вставала на дыбы. Подпустив к себе Денди, она издавала игривое ржание и неслась дальше, быстро оставляя позади спокойного, даже несколько ленивого мерина, который вовсе не желал принимать участия в подобных играх.

Рита держалась стойко. Сжимая ногами бока лошади и вцепившись в поводья, она время от времени пыталась осадить Расческу, как учил ее Влад, но только теперь до нее по-настоящему дошел смысл слова «тугоуздая», кроме того, она боялась трензелем порвать губы бессовестно расхулиганившейся кобыле. Когда же своенравная Расческа делала свечку, Рита успевала обхватить ее за шею, словом, девушка проявляла потрясающую ловкость и хладнокровие.

Возможно, скачка по пересеченной местности и окончилась бы благополучно — как отметил, несколько успокоившись, Влад, Рита вполне могла усидеть в седле, а Расческе, в конце концов, надоело бы притворяться диким мустангом — хозяином прерий, — но…

Споткнувшись, кобыла рухнула, перекатилась по рыхлой земле и, поднявшись на ноги, как ни в чем не бывало встала рядом с неподвижно лежавшей Ритой. Лошадь трясла головой, словно бы выражая крайнее недоумение по поводу случившегося.

Влад соскочил с коня и, бросив поводья ему на спину, кинулся к Рите. Опустившись на колени, он убрал волосы, закрывавшие ее бледное лицо. Глаза девушки были закрыты, она не подавала признаков жизни.

— Рита, Риточка, любимая! Отзовись, посмотри на меня! Какой же я дурак! Какой я чертов, проклятый дурак! — Влад, слегка приподняв Риту, тряс ее, держа за плечи. — Рита! Родная моя!

Издав странный всхлип, он, подчинившись внезапному порыву, принялся целовать ее — в губы, в глаза, в лоб… Будто перед ним была спящая красавица, которую достаточно поцеловать, чтобы пробудить к жизни.

А Рита лежала, испытывая самое настоящее блаженство, и глаза открывать вовсе не спешила.

Только когда Влад вновь принялся трясти ее за плечи, вопя уже нечто совершенно нечленораздельное, она тихонько сказала:

— Не кричи, лошадей распугаешь! — и взглянула ему прямо в глаза.

Он страшно смутился и вскочил на ноги, затем помог подняться ей.

— Ну как ты? Жива? Цела?

— Угу.

— Идти сможешь?

Вместо ответа, Рита схватила Расческу за повод и, оглянувшись, попросила:

— Подсади.

Влад развел руками:

— Ты… Ты… У меня просто нет слов! — сказал он и в смущении отвел глаза.

Рита ехала назад к конюшням, и лицо ее горело от поцелуев Влада.

Она думала о том, что, если для того, чтобы он ее еще когда-нибудь поцеловал, надо непременно свалиться с лошади, то она… Она, пожалуй, согласится.

* * *

Стелла сидела у себя в комнате на пятом этаже общежития — пятиэтажки коридорного типа, — и клеила макет декорации к спектаклю. Пожалуй, она даже радовалась, что осталась в этот вечер одна, — ее соседка по комнате Оля Горячева заявила, что идет на свидание, и убежала. Какое свидание? Ольга — страшнее атомной войны. Умом тоже не блещет, еле тянет на троечки. И кому только понадобилась? Вот защитит диплом, вернется в свое село в Зауралье, может, какой-нибудь гармонист-тракторист и клюнет. Будут вечерами на пару под баян петь: «О дайте, дайте мне свободу!»

Стелла усмехнулась, удивляясь, что подобные мысли приходят ей в голову. Все-таки последние месяцы сказались на ее характере: прежде она никогда не позволяла себе даже мысленно критиковать знакомых девушек — считала, что не ее это дело, а теперь… Или Горячева просто надоела ей своей безуспешно скрываемой завистью, которая постепенно, но неуклонно перерастала в настоящую ненависть? Тяжело жить в одной комнате с человеком, который тебя ненавидит. А еще тяжелее осознавать, что ненависть эта ни на чем не основана, кроме идиотской зависти, а потому неистребима.

Черной бумаги у Стеллы не было, и она принялась чернилами раскрашивать крохотный задник сцены. Окна в здании напротив гасли одно за другим, даже бравурные звуки гопака и дружного топота ног, доносившиеся снизу, из репетиционного зала, стихли — устали ребята: и музыканты, и танцоры…

А может, зря она черным?.. Нет, так и надо. Замысел режиссера в том и заключается, чтобы подчеркнуть мрачный характер этой сцены. Замысел режиссера. Ее, Стеллы Богдановой, замысел… Потянет ли клуб столько декораций И костюмов? Найдутся ли энтузиасты? Должны найтись. Сосновка большой поселок… Мысли Стеллы вдруг потекли по совершенно иному руслу: Сосновка… Наш «Метрополь»…

После разговора с Кириллом Гуняевым она так и не уснула. К восьми утра — Стелла всю ночь просидела в красном уголке — курсовая работа была закончена, и в девять девушка уже отыскала преподавателя Ветрову.

Еще спустя некоторое время Галина Борисовна нашла Стеллу в читальном зале, где та готовилась к экзамену по истории.

— Стеллочка, все прекрасно! Безусловно зачет. Правда, слишком пылко, но… Знаешь, а у меня возникла идея… — громко заявила взволнованная Ветрова, вдребезги разбив тишину полупустой читалки.

Идея, которой ретивая преподавательница так и не поделилась со студенткой, оказалась далеко не самой разумной.

Когда через несколько дней Горячева, прибежавшая в комнату с выпученными глазами, шлепнула на стол перед Стеллой газету, в которой была напечатана ее несколько сокращенная и переработанная курсовая, девушка пришла в ужас.

Возмущенная Стелла помчалась к Ветровой, но наткнулась на такую стену непонимания, что поняла — объяснять что-либо бесполезно. Ни судьба Гуняева, ни вред, который могла принести столь поспешная публикация следствию, Галину Борисовну не волновали.

Стелла твердила, что статью обязательно следовало показать Козыревой, но Галина Борисовна только отмахивалась, говоря, что Марина Игоревна могла воспротивиться ее опубликованию, начала бы проверять и перепроверять факты. А ведь Гуняев с ней разговаривать не будет, вот и пойдет волынка. Если же поставить милицию перед фактом, тем непременно придется реагировать, так что в итоге сама Козырева, которой начальство ставит палки в колеса, останется довольна.

Впрочем, махать после драки кулаками было бессмысленно…

Стелла все-таки позвонила Марине Игоревне сначала на работу, где ей ответили, что Козырева заболела, а потом и домой. Там грустный старческий голос сообщил, что у Мариши температура, но если надо… Стелла не стала настаивать.

Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. На следующий день Стелла, как говорится, проснулась знаменитой. А уж когда в котловане действительно был обнаружен труп Виктора Семушкина — Червонца, как называл его Кирилл, за дело взялась прокуратура и в городе разразился грандиозный скандал.

Начальство рвало и метало. Ведь статью могла перепечатать какая-нибудь из столичных газет, и тогда… Нет уж! Они своими силами ликвидируют преступную группировку. Широкомасштабная операция «Сеть» протекала удачно, могучим потоком вымывая всю преступную нечисть с чердаков и подвалов, карающая рука правосудия… и т. д., и т. п. Несмотря на глобальность предпринятых органами охраны правопорядка мер, результаты казались впечатляющими только на первый, не слишком внимательный взгляд. Словом, на деле акция почти ничего не дала.

Забрали множество мальчишек и девчонок, которых все равно потом пришлось отпустить. Из крупной рыбы в явно прохудившуюся «Сеть» попал только Боцман — Гаврилов Сергей Васильевич, двадцати восьми лет, дважды судимый. Из него и сделали стрелочника. Но обвинялся он только в торговле наркотиками. Никакой преступной группы. Никакого вовлечения малолетних. И скандал поднимать было не из-за чего! Так решило начальство.

— Поспешили вы, Стелла, с Галиной Борисовной, — сетовала Козырева. — Эх, как же я не вовремя заболела!

— Вам из-за нас попало? — виновато спросила Стелла, которая не стала объяснять, что даже не знала о решении преподавательницы. Какой смысл оправдываться?

— Что ты! Наоборот. Со мной теперь, как с английской королевой, носятся — вы же меня просто героической личностью в статье представили, только… Работать не дают, даже близко не подпускают. Твердят — это дело работников прокуратуры, а вы детьми занимаетесь, вот и занимайтесь. Не мешайте более опытным товарищам. Из Гаврилова козла отпущения делают, а где Курдюм? Личность не установлена. Таковой просто не существует. Фантазия малолетнего наркомана. А ведь Гуняев добровольно согласился давать показания следователю прокуратуры. Где Жаба, Гордей, Хромой? Ведь на самом деле правой рукой Курдюма являлся вовсе не Гаврилов, а Фетисов — он же Жаба, и я уже могу это доказать. А знаешь, что говорят об убитом Семушкине? Напился с дружками и погиб в пьяной драке…

— Так что же делать?

— Ты бы, Стелла, в эту кашу не лезла, — посоветовала Марина Игоревна. — Тебе дипломный спектакль ставить? Вот и поезжай. Подальше. Не нравится мне, что тебя в Сосновку посылают, но…

— Пустяки, — махнула рукой Стелла. — Не стану я всякой шушеры бояться.

— Будь осторожнее. Я тебя очень прошу. Не понимаю, зачем твою статью полным именем подписали? Богданова Светлана, студентка Пермского училища культуры. Чтоб прославить тебя, что ли? Так у славы и оборотная сторона есть… Эти подонки злопамятны и опасны. Главные-то все на свободе.

— Так они же разбежались, раз милиция их не нашла? Скрылись. Уехали.

— Скорее всего попрятались, на дно залегли. И где-то недалеко. Но я этого все равно так не оставлю. Гуняев обещал на суде дать показания. А там, глядишь, и другие заговорят. Так что не уйдут от ответственности, сволочи! — уверенно заявила Козырева.

— Ой, а как сейчас Кирилл?

— В больнице. Под охраной. Еле уговорила начальство! Ведь единственный же свидетель, который готов говорить… А они только и талдычат: «Не утрируйте! Не разводите панику!» Не пойму: не верят или не хотят верить?

— И вы думаете, ему грозит опасность? — округлила глаза Стелла.

— И тебе тоже. Пока не возьмут остальных…

Внезапно бравая лейтенантша как-то стушевалась, поджала губы и тяжело вздохнула, будто уверенность в благополучном исходе дела вдруг покинула ее, а Стелла подумала, что Козырева хотела добавить: «Если возьмут…» и не решилась.

Вспоминая об этом разговоре, Стелла приходила в недоумение: как можно бояться каких-то негодяев? Милиция-то на что? Да и не ребенок она, чтобы ее удалось запугать или обмануть… В коридоре послышался шум шагов и негромкие голоса.

«Ольга, что ли, возвращается? — подумала Стелла. — Неужели додумалась сюда ухажера привести? Выгоню безжалостно! И так в общежитии черт-те что творится. Кто ни попадя шастает…»

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалились трое парней и девушка.

Стелла вскочила на ноги:

— По какому праву?..

— Сядь, сука, а то пришибу без разговоров! Анжелка, дверь запри.

Парень лет двадцати пяти с отвратительной жабьей физиономией сверлил опустившуюся на стул Стеллу буравчиками черных глаз. Он медленно засунул руку в карман и, пакостно ухмыляясь, достал нож-выкидушку. Щелкнула кнопка, и лезвие сверкнуло, отразив свет настольной лампы.

— Нравится? — насмешливо поинтересовался он.

Стелла проглотила горькую слюну, немедленно наполнившую рот.

— Не нравится! Придержите-ка ее.

Двое других парней, стоявшие у дверей, переместились вперед, вступив в круг света. Один из них заметно хромал.

Стелла переводила взгляд с одного на другого: к лицу хромого будто навечно приклеилась угрюмая маска, он зачем-то вытер широкие — лопатой, видимо, вспотевшие ладони о выглядывавший из-под куртки красный свитер домашней вязки; второй — вихрастый и щербатый — кривил рот в злобной ухмылке, его явно забавляло все происходящее. Страх оплетал Стеллу липкими щупальцами, лишая способности сопротивляться и даже просто здраво рассуждать.

Хромой вдруг резким движением протянул руку к Стелле и схватил ее за волосы, оттягивая голову назад. Она успела заметить на его вынырнувшем из-под рукава запястье синюю татуировку.

Щербатый зашел сзади и вывернул Стелле руки, так что она невольно застонала.

Первый подбросил на ладони нож-выкидушку и с издевкой спросил:

— Значит, в кино сниматься собралась? Чё молчишь? Язык проглотила?

Стелла, скованная ужасом, не смогла произнести ни слова.

К первому подскочила девица: ярко раскрашенная, с прической «пожар на макаронной фабрике», в модной кожаной куртке, кожаной же юбке и высоких сапогах, она показалась Стелле порождением кошмарного сна — такая злоба пылала в ее глазах.

Звеня крупными кольцами сережек, Анжела завопила:

— Чё ты с ней цацкаешься, Жаба? Разложите да раскатайте втроем, суку! Сразу пасть перестанет разевать!

— Сама заткнись, дура. Не твоего ума дело.

Анжела обиженно замолчала, а Жаба пристально посмотрел на Стеллу:

— Может, и правда… хе-хе, с тобой поближе познакомиться? Нет, мы посмешнее пошутим! Держи крепче, Хромой!

Лезвие ножа скользнуло по виску Стеллы, и на пол упала длинная прядь золотистых волос.

— Как думаешь, Хромой, ее совсем побрить или чуток волос оставить? — издевался Жаба.

— Тебя все равно поймают, Фетисов. И тебя, и твоих дружков, — сказала Стелла, через силу шевеля сразу пересохшими губами.

— Ишь ты, даже фамилию мою знает? — изобразил притворный восторг Жаба. — На стукачонка-сучонка надеетесь? На Гунявого? Так не скажет он ничего больше…

— Не сможет, — хихикнула Анжела. — Мы сейчас прямо от него…

— Заткнись, — процедил сквозь зубы Хромой.

— Значит, в кино сниматься собралась? — продолжил издевательства Жаба. — А если мы из тебя Буратину сделаем? Вот так.

Он провел ножом от уголка рта Стеллы до самого уха с одной, а затем и с другой стороны лица. Лезвие лишь слегка поцарапало кожу, но справа он, видимо, нажал чуть сильнее, и в уголке рта девушки показалась капелька крови.

— Или на лбу напишем — сука… — подхватил вихрастый, который мог быть только Гордеем. — Или во! Выжжем лучше! — Довольный посетившей его идеей, он выхватил из кармана зажигалку и крутнул колесико. Чиркнул кремешок. Гордей, гнусно ухмыляясь, поводил высоким остреньким язычком пламени перед самым носом Стеллы.

Девушка почувствовала, как покрывается пупырышками ее кожа, вязкий маслянистый комок вдруг подступил к горлу.

Жаба провел лезвием по лбу Стеллы, только царапая, но не делая надрезов, и расхохотался:

— Гля, онемела. Небось в ментуре растявкается! Запомни, о нас хоть слово кому скажешь — под землей найдем. Не мы, так наши корефаны. И мордашку тебе попишут! Так что молчи и со статейками дурацкими не высовывайся. Ха! А мы вот что сделаем: пиши, сука… — Он цапнул со стола лист бумаги и сунул Стелле под нос, опрокинув при этом пузырек с чернилами. — Отпусти ее, Гордей, а ты, Хромой, держи крепче. Пиши! Я, Богданова Светлана, никаких претензий к гражданам Фетисову, Бойко, Митрохину и Скобелевой не имею.

Стелла одеревеневшими пальцами сжимала ручку, толком не соображая, что пишет.

— Во время дружеской вечеринки, — продолжал диктовать Фетисов, — я, в пьяном виде, случайно нанесла себе травму… Пиши, сука, — в пьяном виде! Вот так. Травму… Написала? Ага. Ставь запятую и валяй дальше: а они оказали мне первую помощь. Молодец.

«Что я делаю? Что я делаю?» Гнев поднялся в душе Стеллы с новой силой. Она, прищурившись, окинула взглядом своих мучителей, на какой-то миг утративших бдительность, схватила со стола бумажку, порвала ее и, скомкав, швырнула в лицо Жабе.

— Ах ты, сука! — заорал он, размахнулся и изо всей силы ударил Стеллу в висок. Не издав ни звука, она потеряла сознание и упала на пол.

В это время в углу больничного двора за мусорными баками умирал, истекая кровью, Кирилл Гуняев. Вызванный подложной, якобы от матери, запиской, он обманул бдительность приставленного к нему охранника (сильно напрягаться не пришлось — милиционер мирно спал на выданном ему стуле) и вышел во двор. Было уже темно, и мальчик не сразу понял, кто перед ним. А потом было уже поздно.

Кирилла пырнули ножом и отволокли через весь пустынный в это время суток двор за мусорку. Надежды, что кто-то пройдет мимо, заметит его и спасет, не было. Ползти, хотя бы выбраться из-за контейнеров он уже не мог, как, впрочем, и звать на помощь: из горла его вылетал лишь едва слышный хрип, и мальчик смирился.

Кирилл смотрел на звезды, плывшие перед его глазами бесконечным хороводом, и радовался, что для него все кончено. Не будет больше ни страха, ни пытки ломкой, ни слез матери, ни отвращения к себе… Ничего не будет. Никогда.

Жизнь вместе с вытекавшей кровью покидала его, а он улыбался светло и счастливо, радуясь избавлению…

То, что увидела Стелла вокруг, открыв глаза, привело ее в ужас. Все в комнате было перевернуто вверх дном, самодельные шторки ободраны, а стены… Стены и кровати были вымазаны сгущенкой, несколько банок которой ей недавно прислала мама. И это казалось почему-то особенно обидным. Все вещи из шкафа, разбросанные по полу, тоже покрывали липкие белые пятна, повсюду валялись банки с синими наклейками. Она услышала причитания соседки по комнате, сидевшей рядом с ней на полу.

— Ой, что наделали! Ой, что натворили! Ой, да кто ж это был? Твой хахаль, что ли?

Стелла вспомнила, что случилось, и внимательно посмотрела в Ольгины бегающие глаза. Ей вдруг вспомнилось, как та назойливо выспрашивала перед уходом: останется ли она дома или у нее другие планы?

— Ой, что с твоим лицом? — приглядевшись, взвыла Ольга.

— Замолчи, — резко сказала Стелла. Она была почти уверена, что соседка знала о готовившемся нападении, но что она могла доказать? Ей стало бесконечно противно… И вдруг словно плетью обожгла мысль: «Кирилл! Они сказали…»

Стелла поднялась и, слегка пошатываясь (у нее кружилась голова), направилась к двери.

— Ты куда? — выкрикнула Ольга. — Посмотри, на кого ты похожа!

— Не бойся, — криво усмехнулась Стелла. — В милицию я не пойду.

— В милицию? Да я сама хотела… — засуетилась соседка.

Не удостоив ее ответом, Стелла остановилась у висевшего на стене зеркала и посмотрела на свое отражение.

«Краше в гроб кладут», — усмехнулась она. Бледная, с всклокоченными волосами, с расползавшимся от виска синяком, с запекшейся в уголке губ кровью и поцарапанным лицом, она действительно показалась себе персонажем из фильма ужасов.

То, что Жаба срезал у нее прядь волос, было почти незаметно, но этот факт почему-то мало обрадовал Стеллу.

«Кирилл! Что с мальчиком?»

— Ты куда?

— Пойду умоюсь, а ты начинай убираться. Ведь лучше обойтись без милиции? — сузив глаза, сказала Стелла.

Ольга лишь тупо кивнула в ответ.

* * *

Поднятая с постели Марина Игоревна не сразу поняла, кто ей звонит, а разобравшись, занервничала.

— Ну вот что, — заявила она приказным тоном. — Сегодня они не вернутся, а завтра ты уедешь из города. Сейчас я созвонюсь с Галиной Борисовной…

— Мой руководитель Валентина Владимировна Кузовлева…

— Я разберусь. Не перебивай! — В голосе Козыревой зазвучал металл.

— Но…

— Не перебивай!! Придешь в учебную часть к десяти. Я все организую.

— А Кирилл?

— О Господи, Стелла, не лезь не в свое дело! Разве тебе мало сегодняшнего приключения?

— Но он в опасности!

— Это моя забота! — резко оборвала Стеллу Козырева. — А ты собирай чемодан! — Почувствовав исходившее от девушки напряжение, Марина Игоревна добавила уже мягче: — Ей-богу, ты уж точно здесь ничего сделать не можешь. Не добавляй мне хлопот…

Старушка вахтерша, которая сначала не хотела пускать Стеллу к телефону: «С ума сбесилась, девка! Второй час ночи!», наслушавшись рассказанных девушкой ужасов, посмотрела ей вслед, а затем задумчиво на дверь, запертую на хлипкую задвижку.

— Ужасти какие! Пресвятая Дева Богородица! — пробормотала вахтерша и, бодро просеменив к двери, просунула сквозь ручки на двух створках ножку стула.

* * *

Ирина возвращалась домой, старательно гася в себе глухое раздражение, поднявшееся в ней после разговора со Светланой Ивановной Комовой и Викторией Викторовной Чекалиной.

Ей, Ирине, предложили поработать ассистентом режиссера по актерам, то есть стать помощницей Комовой. Чекалина с неизменной улыбкой твердила, что Светлане Ивановне одной тяжело, а та — сладкая идиотка — глотала фальшиво-сочувственные фразы, как карась наживку, не улавливая их скрытого смысла. Светлане Ивановне казалось, что ее заслуги наконец-то оценили, а ей тыкали в нос то, что она уже немолода, попросту говоря, обзывали безграмотной ленивой старухой, но в такой завуалированной форме, что Ира кривилась от злости.

Отказаться от предложенной работы Ира не смогла — все подавалось так, будто директриса вняла настойчивым просьбам Светланы Ивановны и действовала исключительно на ее благо. Так что получилось бы, что Ирина отказывается помочь старой приятельнице.

Однако на самом деле Чекалина просто ловко добивалась своего, не мытьем, так катаньем стремясь избавиться от Комовой, которую почему-то с первого взгляда невзлюбила.

Обведя вокруг пальца доверчивую Светлану Ивановну, она убивала сразу двух зайцев — давала Ире освоиться с новой для нее работой, отлично зная, что Комова свалит на приятельницу все, что можно и нельзя, и готовя под нее подкоп. Львова справляется? Справляется. Так зачем нам лишние люди?

Глаза Чекалиной, останавливаясь на Ирине, хитро поблескивали. Виктория Викторовна отлично понимала, что Львова ни словом не обмолвится о сделанном ей несколько дней назад предложении, чтобы не травмировать приятельницу, но и отказать не сможет. Ира оказалась в ловушке. Кроме того, она порой и в самом деле задумывалась о том, что неплохо бы поменять род занятий. Так почему не найти работу на «Мосфильме»?

Ира решила, что не позволит Чекалиной уволить Светлану Ивановну. По крайней мере, находясь рядом, можно будет контролировать ситуацию…

Тем не менее она прекрасно знала, что, приехав домой, будет вновь и вновь вспоминать подробности разговора, злиться и психовать, а потом еще намучается от бессонницы. Все-таки тоскливо одной. Хоть бы Стелла скорее вернулась, что ли?

Ирина подняла голову. Напротив в полупустом вагоне метро сидел парень, которого она заметила еще на «Киевской», и по-дурацки восторженно улыбался. Светловолосый, с широким простоватым лицом, ясными глазами и располагающей улыбкой, он, вне всяких сомнений, адресовал эту улыбку именно ей, Ирине.

Увидев, что женщина его заметила, незнакомец пересел на освободившееся рядом с ней место и робко сказал:

— Извините… Я за вами от самой «Киевской» еду.

— Я вижу. И что вам угодно?

— Вот. — Он вытащил из кармана куртки перчатку. — Вот, это вы потеряли?

Ирина показала ему обе руки, затянутые в новенькие черные перчатки, и демонстративно отвернулась.

— Жаль… — протянул парень. — Я думал, ваша.

— Ну была бы моя? И что?

— Как — что? Я бы вам ее вернул, и мы бы познакомились… — В его голосе послышались жалобные нотки.

Ира рассмеялась:

— Вам сколько лет, молодой человек?

— Двадцать восемь.

— А мне тридцать восемь.

— Никогда бы не подумал! — искренне поразился парень.

— Может, вам очки носить нужно?

— Что вы? У меня стопроцентное зрение.

Как-то незаметно завязался разговор. Легкий, ненавязчивый, веселый. Парень вытянул из Ирины, как ее зовут, взял телефон, сообщил, что он носит гордое имя — Святослав, и незаметно увязался за ней до самого дома.

У подъезда Ирина спохватилась: Святослав явно не собирался уходить. Это ее смутило. Как-то неудобно было невежливо спроваживать такого приятного парня. Что ж сам-то не догадается?

Уловив настроение новой знакомой, Святослав затоптался в нерешительности, неловко попрощался, спросил разрешения позвонить завтра и вдруг — будто в воду бросился — выпалил:

— А может, чайком угостите?

Ира заколебалась: все-таки совсем незнакомый человек. Хотя… Ну что такого, посидеть, поболтать? Все равно на работу только в понедельник.

— Я буду хорошо себя вести. И… Как скажете — сразу уйду.

— Ну хорошо, — согласилась Ира и с удивлением увидела, что секунду назад страстно жаждавший чаю молодой человек вдруг резко развернулся и побежал за угол дома.

— Ой, — вдруг остановился он. — А квартира у вас какая?

— Шестая, — не скрывая изумления, сказала Ира. — А вы-то куда?

— Я там киоск видел. К чаю что-нибудь куплю!

До киоска было минут двадцать хорошего хода. Ирина пожала плечами и направилась домой. В конце концов, баба с воза — кобыле легче.

Однако парень вернулся. К чаю он купил бутылку абрикосового ликера и коробочку конфет «Вишня».

Ира расщедрилась на бутерброды с сайрой и, попробовав ликер, предложила гостю коньяк. Уж очень не любила она сладких и липких напитков.

Святослав мило ухаживал за хозяйкой. Постепенно от комплиментов он перешел к целованию рук, затем удивительно быстро захмелевшая Ира обнаружила себя сидящей у него на коленях. Убегая на кухню за очередной, как всегда наполненной лишь на треть бутылкой, она взглянула на себя в зеркало и увидела там разрумянившуюся, помолодевшую женщину с горящими глазами.

«Черт возьми! Я, кажется, в монастырь не собиралась. Так в чем же дело?» — решила Ирина.

* * *

Проснувшись, Ира, скосив глаза из-под опущенных ресниц, взглянула на соседнюю подушку. Там никого не было.

Она вздохнула с облегчением и тут же сморщилась — у нее нестерпимо болела голова. Такого с ней прежде никогда не случалось.

«Стареешь, голубушка, — сказала она себе. — Вот и любовничек убежал, не выдержав вида лика твоего зверского. Утрешнего. Тьфу! Докатилась. По соплякам пошла. Да еще и познакомилась на улице… Тьфу!»

Однако тело Ирины еще помнило тепло крепких мужских рук, и она на самом деле не слишком на себя сердилась. Подумаешь, маленькое приключение. Вот только не стал бы названивать каждый день… Не прицепился бы, как банный лист к энному месту. Сопляки привязчивы…

Постанывая, Ирина поплелась в ванную. Голова у нее болела нестерпимо. И только просидев едва ли не целый час в горячей воде, она обрела способность сравнительно ясно мыслить.

О дурацком приключении следовало немедленно забыть… Но что-то тревожило Иру. Она вдруг вспомнила цепкий испытующий взгляд Святослава. Он так странно смотрел, когда она выпила очередную рюмку… Осуждал, что ли? Или удивлялся? A-а, да Бог с ним!

Закутавшись в махровый халат, Ира побрела на кухню, накормила негодовавшую от отсутствия должного внимания к ее персоне кошку, сделала себе кофе и понесла чашку с ароматной черной жидкостью в комнату, собираясь еще поваляться в постели…

Бросив беглый взгляд на туалетный столик, женщина так и замерла с чашкой в руке: хрустальная конфетница, в которую она обычно, ложась спать, складывала украшения, была пуста.

Поставив чашку, Ира нагнулась и заглянула под столик и под кровать: вдруг она спьяну промахнулась и уронила свои цацки? Кроме пыли, она ничего не обнаружила.

Издав короткий, нервный смешок, Ира кинулась к буфету: лежавшие на виду — в керамической кружке с головой черта — деньги пропали. Все.

Она дрожащими руками сняла с полки стоявшую в глубине буфета темно-синюю «бисквитную» вазу, украшенную лепкой подглазурной керамики, и высыпала ее содержимое на одеяло. Сюда вор не добрался. В вазе Ирина хранила драгоценности, купленные ее первым любовником: несколько колец, колье, браслеты, удивительной работы диадему из белого золота, платиновые и золотые серьги, два кулона. Все вещи были украшены дорогими и довольно крупными камнями — бриллиантами, изумрудами, сапфирами. Кроме того, в вазе находились мешочек с рисом, в котором она хранила жемчуг, и штук восемь золотых цепочек разного калибра и плетения. Она почти никогда не надевала эти украшения, считая их слишком дорогими и привлекающими внимание.

Перебрав их, Ирина вздохнула и вытерла со лба пот.

«Ну и гад! Ну и гаденыш! Вор! Скотина! Подонок! А я-то хороша! На что купилась?» Ее вдруг затрясло от мелкого истерического смеха, и она без сил опустилась на кровать.

* * *

Рита сидела перед затуманенным зеркалом в старинной, покрытой кое-где облупившейся позолотой раме. Две свечи в разных подсвечниках — один пониже, другой повыше — освещали трепетным светом ее лицо, отражения которого она почему-то не видела. За ее спиной тоже стояло зеркало, и перед Ритой уходил в бесконечность ломкий, постоянно менявший очертания коридор, в глубине которого, то появляясь, то исчезая, мелькала неясная тень. Тем не менее тень приближалась, и Рита испытывала необъяснимый страх. Она хотела позвать Стеллу, которая только что была рядом, но не смогла произнести ни слова.

Вдруг в тумане Зазеркалья что-то сверкнуло, и Рита увидела свое отражение. Нет! Не свое! Перед ней предстала отвратительная обнаженная старуха — косматая и беззубая. Все ее лицо и тело покрывали ужасные язвы. Она щерила рот в неописуемо злобной ухмылке. Рита могла поклясться, что никогда ее прежде не видела, но что-то неуловимо знакомое было в облике старой ведьмы.

— Что, не узнаешь? — проскрипела та, кривляясь. — А ведь это мое истинное лицо!

Прямо перед старухой на столике стояли в разных — пониже и повыше — подсвечниках две черные свечи, горевшие багровым зловещим пламенем, которые как бы являлись отражением тех, которые видела перед собой Рита. За спиной уродины вились клубы густого серо-зеленого дыма.

Рита боялась оглянуться, но будто кожей чувствовала, как ее обволакивает этот страшный дым, от которого — она знала это точно — нет спасения…

— Кончились твои золотые денечки! — хохотала старуха, протягивая к обомлевшей от страха девушке когтистые костлявые пальцы. — Жди беды! Жди! Я прокляла тебя, и теперь ты погибнешь! Нет тебе спасения!

Вдруг поверхность зеркала задрожала, по ней, как по воде, побежали круги, и страшные руки оказались возле самого Ритиного лица.

Она отчаянно закричала:

— Стелла!!! — и проснулась.

Сев в кровати, Рита долго приходила в себя. Надо же присниться такому? Ну и фантазия! Да чтобы Людмила Сергеевна так выглядела? Ха! Что за глупость?

Почему-то, проснувшись, Рита сразу сообразила, кого напомнила ей привидевшаяся ведьма. Странно, что она вообще еще вспоминает о бывшей свекрови. Пора бы забыть. Людмила Сергеевна больше не существует для нее. И нечего бояться старой сплетницы и скандалистки.

Однако выбросить из головы мысли о страшном сне Рита сумела только на работе, да и то лишь после того, как внимание ее привлекли куда более серьезные проблемы.

* * *

Едва Рита появилась после обеденного перерыва в приемной, говорившая по телефону Леночка вспыхнула и немедленно, оборвав беседу на полуслове, повесила трубку. Было в ее взгляде, брошенном на начальницу, что-то странное. Ожидание, что ли? Или злорадство? Рита не стала разбираться и, поздоровавшись, прошла к себе.

Проработав почти до пяти вечера, Рита спохватилась: почта-то где?

Она нажала кнопку вызова, и Лена немедленно откликнулась:

— Что? Вам почту принести?

И голос секретарши звучал странно, как-то чересчур напряженно, что ли?

— Именно почту. Или сегодня ничего не было?

— Да нет, что вы… Ой, Маргарита Михайловна, а можно я на секунду выбегу?

— Да ради Бога! Ты же, кажется, обедать не ходила? Только занеси…

— Бегу! Лечу! — перебила Риту обрадованная Лена. Через мгновение она ворвалась в кабинет, промчалась по нему как смерч, положила на стол папку и убежала.

Рита посмотрела на папку. Ну надо же! Зеленая. Это бумаги для Барсукова. Опять Лена все перепутала. Нет, определенно надо отчитать ее за легкомыслие. Или девушка спутала только папки, раскладывая по ним документы?

Вздохнув, Рита открыла зеленую корочку и…

Письмо из «Росдрагмета» с подтверждением выделения фондов ювелирной фабрике, созданной под эгидой фирмы «Гиацинт». Триста двадцать килограммов палладия. На сумму около трех миллиардов рублей!

У Риты все поплыло перед глазами. Не было никакой фабрики! Не было и нет!!! Существует цех, в котором работают пять мастеров, далеко не высокого класса, выдавая жалкий ручеек продукции из мельхиора, практически не находящей спроса. Влад давно порывался прикрыть эту лавочку, но Барсуков горой стоял за свое детище.

Такое же письмо на бронзу. На медь. Официальное извещение из Литвы о том, что транспорт для вывоза технических отходов подготовлен. Так вот куда идут дефицитные металлы! Фабрика получает фонды по дешевке. Якобы что-то производит и списывает отходы, которых в сотни раз больше, чем мифической продукции. И вообще, на какие ювелирные изделия идет палладий? Затем металл переправляется через Литву за границу… О Боже, ведь вывоз отходов не считается по закону контрабандой — это всего лишь нарушение таможенной дисциплины, как провоз сигарет или колготок.

Какой ужас! Юрий Венедиктович — вор! И не просто вор. Он — государственный преступник. Он проворачивает свои грязные сделки, используя лазейку в законодательстве и прикрываясь честным именем фирмы… А Влад? Рита похолодела. Знает ли он?

Она судорожно перебирала бумажки, не зная, как поступить. Неужели Барсуков осуществляет свои махинации с ведома и согласия Влада?

Нет. Если не верить ему, то кому же верить?

Рита решительно встала и направилась к двери. Прислушавшись, нет ли кого в приемной, она тихонько выскользнула из кабинета, бегом пересекла просторную комнату и без стука ворвалась к Владу.

Тот поднял голову, оторвавшись от бумаг, и удивленно на нее уставился:

— Ты что? Позвонить не могла? Я занят.

— Как бы ты ни был занят, тебе придется ответить на мои вопросы!

Пораженный ее тоном, Влад опешил:

— Ну, я слушаю… Если у тебя что-то срочное…

— Что это такое? — Рита раскрыла зеленую папку и сунула ее Владу прямо под нос.

Когда через полчаса несколько успокоившаяся Рита покинула кабинет Влада (он, как она и полагала, ничего не знал о делах Барсукова, которого теперь ожидало увольнение и суд), у двери своего кабинета она столкнулась с Леной. Девушка прижимала к груди красную папку.

— Ой, Маргарита Михайловна! Я перепутала… Вот ваша почта.

— Ничего страшного.

— А где папочка Юрия Венедиктовича?

— У Владислава Анатольевича, — с улыбкой ответила Рита и, забрав красную папку из рук растерявшейся секретарши, последовала к себе.

Закрывая дверь, она услышала прозвучавший по селектору суровый голос Влада:

— Барсукова ко мне! Срочно.

— Его нет на месте, — буквально проблеяла Лена, в лице которой не осталось ни кровинки. Однако она еще не представляла себе размеров катастрофы и потому решила, что Влад собирается обсудить с заместителем, как наказать ее за невнимательность. Но чего уж такого ужасного она натворила?

— Как только появится, сразу же ко мне.

— Поняла…

Но заняться почтой Рите не удалось. На ее столе лежала свернутая газета, появившаяся в кабинете еще утром. Рита помнила, что положила ее на подоконник, а теперь газета опять оказалась среди бумаг. Взглянув на подчеркнутые красным фломастером строчки, Рита удивилась — ничего подобного утром она не заметила. Кто-то явно хотел привлечь ее внимание к статье, напечатанной в газете.

Но кто? Заходившая без нее в кабинет Лена? А зачем?

Развернув газету, Рита начала читать. Ее замутило после первых же строк, но она заставила себя испить чашу до дна. Статья называлась «Хищница».

Автор не назвал Риту по имени, но, расписывая ее наглость и развращенность, подлость и тщеславие, бесчестность и лицемерие, не только не пожалел черных красок, но и не поскупился на подробности! Будто бы чьи-то недобрые глаза неотрывно следили за ней изо дня в день… Реальные факты, вплетенные в злобную клевету, делали правдоподобной самую невероятную ложь. Автор удивительнейшим образом вывернул наизнанку, перетолковал и исказил все поступки Риты и увлекаемого ею не только в бездну порока, но и на преступный путь Влада. Ратуя за возрождение морали, сетуя о падении нравов, М. Иванова без малейшего стеснения гнусно клеветала!

М. Иванова? Ой ли? Рите в закругленных фразах автора послышался знакомый голосок Людмилы Сергеевны. Получалось, что сон в руку? Ну нет. Рита не позволит этой стерве портить ей жизнь! Надо поговорить с Владом. В конце концов, эта статья — подлая ложь, а за такие штучки можно и к суду привлечь!

Но сначала — Лена. Зачем ей понадобилось подсовывать Рите эту газету? Кто ее попросил?

В кабинете Влада гремел скандал. Видимо, Барсуков, войдя, неплотно прикрыл за собой дверь, и в приемной было слышно каждое слово.

Лена, сжавшись в комочек, тряслась, сидя за своим столом, как осиновый лист. До нее наконец-то начало доходить, что она наделала. Получалось, что из-за ее глупой ошибки у Барсукова начались крупнейшие неприятности. Что с ней теперь будет? Она так увлеклась идеей Ольги Стоценко — подсунуть гадине Ритке газету, — что забыла обо всем на свете… А Барсуков человек злопамятный!

Риту так потрясли первые же услышанные фразы, что она забыла и о секретарше, и о газете.

— Ты думаешь, щенок, тебя вечно станет тянуть фонд «Возрождение России»? Думаешь, денежки партии так и будут течь в твой сраный «Гиацинт»? Нет, только пока твой папашка банкует, пригревшись под крылышком президента! А ведь и папашку… и самого президента в любой момент могут заменить на… кого-нибудь другого! У нас в стране незаменимых нет! А я настоящее доходное дело организовал!.. Какие возможности открывались!

— Прекратите орать, Барсуков! Вы уволены. Завтра утром я обращусь в соответствующие органы. Юрий Венедиктович, посмотрев отчетность по ювелирному цеху, который вы упорно называете фабрикой, я выяснил, что вы похитили уже больше шестидесяти пяти тысяч долларов! Такая липа… Неужели вы думали, что я настолько глуп?..

— Ах ты, гад! Да ты даже не представляешь, насколько ты глуп на самом деле! Жалкий придурок! Или скажешь, что не знаешь, сколько я брюликов твоей благоверной Олечке перетаскал? Или она не говорила? На солидный процент с каждой сделки потянет. Так что ты, чистоплюй, в доле! Не отмажешься.

— Вы негодяй, Барсуков. Я вам не верю.

— Ха, у нее спроси! А кроватку ты ей мя-агонькую купил. Мне понравилось. Пока ты с аферисткой Богдановой по грециям разъезжал, я у твоей жены место под бочком нагрел!

— Убирайтесь вон! — прорычал Влад.

— Не нравится? На газетку, почитай, что про тебя пишут!

— Вон!!!

Выскочивший из кабинета Барсуков едва не сбил с ног Риту. Окинув ее злобным многообещающим взглядом, он замедлил шаг, вскинул голову, тряхнув отлипшей от лысины прядью, и гордо удалился из приемной. Проходя мимо Лены, он прошипел:

— Дура безмозглая! Кровавыми слезами умоешься… Из-за тебя все!

Рита тихонько прошла к Владу. Он стоял лицом к окну и, держа в руке аппарат, разговаривал по телефону. Его голос был ровен и спокоен, но чувствовалось, что это стоит ему немалых усилий.

— Нет, Ольга. Это была последняя капля. Нет. Мне не нужны твои объяснения. И твое вранье. Я и раньше о многом догадывался, а теперь… Нет. Нет. Конечно, только развод. А при чем тут Рита? Ах, ее бывшая свекровь… Так вот чьих рук это дело? Нет. Довольно. Нет. Не приду. Прощай.

Опустив трубку на рычаги, он устало улыбнулся Рите:

— Слишком много для одного дня. Ты не находишь?

Она молча кивнула. Влад подошел и взял из ее руки газету. Взглянув на подчеркнутые строчки, он усмехнулся.

— Впрочем, у меня осталось еще одно дело, — сказал он и стремительно покинул кабинет.

Рита ринулась за ним.

— Лена, это вы принесли газеты мне и Маргарите?

— Я… — пролепетала секретарша.

— Кто вас попросил это сделать?

— Оля… Ольга Николаевна. Ваша жена.

— Она просила вас, — он замялся, но, поморщившись, продолжил, — следить за Маргаритой?

— И за вами… — жалобно прошептала девушка, словно бы еще надеясь, что чистосердечным признанием она смягчит свою вину и гроза пройдет стороной.

— Вы уволены. Идем, Рита. Я боюсь утонуть в грязи, которой, как оказалось, здесь слишком много!

Спускаясь по лестнице, Рита слышала отчаянные рыдания секретарши Леночки Козловой.

* * *

В последнее время, когда не ожидалось ни важных встреч, ни визитов, Рита иногда позволяла себе являться на работу, обходясь без делового костюма. Как раз сегодня так и случилось: на ней были черные джинсы, бирюзовый пушистый свитерок, удивительно оттенявший ее глаза, коротенькие сапожки и очень модная кожаная куртка с аппликациями. Апрель уже перевалил за половину, и в городе было тепло и почти совсем сухо.

— Ой, — растерянно сказала Рита, останавливаясь на ступенях и озираясь в поисках служебного автомобиля, — а я не вызвала Сергея. Я его домой отпустила… Обещала позвонить, когда понадобится. И забыла…

Машину водить она толком еще так и не научилась — других забот хватало. Она виновато посмотрела на Влада.

Он грустно улыбнулся и вдруг привлек к себе Риту. На них оглядывались редкие прохожие, а они все целовались и целовались, не в силах оторваться друг от друга, будто каждый искал в другом не только любви, но и поддержки в трудный час.

— Уж лучше быть, чем слыть, — сказал Влад, напускной бравадой скрывая охватившее его смущение.

— Что? — У Риты от волнения так кружилась голова, что она не могла поднять ставшие вдруг невероятно тяжелыми веки.

— Так Шекспир сказал. Уж лучше быть, чем слыть!

— Мне кажется, он прав.

Влад распахнул перед Ритой дверцу своих белых «Жигулей»:

— Карета подана, королева!

Рита скользнула на сиденье и достала из сумочки сигарету. Пальцы ее слегка дрожали.

Влад опустился на водительское место и, уронив руки на руль, надолго замолчал.

Сигарета истлела, а Рита все не решалась отвлечь его от невеселых раздумий. Наконец она не выдержала:

— Влад…

— Ох, извини. Ну, куда едем?

— Ко мне, — решительно заявила Рита. — Но сначала на наше место. На мост. Помнишь, мы там в феврале клубнику ели? Там так красиво… Такой простор…

— Конечно помню, только клубники у меня сегодня с собой нет.

— А-а, — махнула рукой Рита, — обойдемся!

* * *

Домой к Рите они заявились около десяти вечера. Влад сразу же уселся в кресло и объявил, что требует приготовить ему шикарный ужин. Причем незамедлительно, если его невеста не желает, чтобы он не дожил до свадьбы и скончался от голода.

«Невеста» — это слово ласкало слух Риты и вместе с тем будило в ней необъяснимую тревогу.

Они очень о многом переговорили, гуляя по берегу реки. И о том, что Влад твердо решил развестись с женой, и о том, чем грозит фирме «Гиацинт» раскрытие махинаций Барсукова, и о том, почему Влада поддерживает государственный фонд, и о его отце, Анатолии Ивановиче Стоценко, который действительно не последний человек в команде президента…

Пообещав, что ужин будет готов через десять минут, Рита, не снимая ни куртки, ни сапог, вышла на балкон, якобы затем, чтобы снять сохшее там белье. На улице и правда моросил мелкий противный дождик, но причина заключалась в другом: ей просто хотелось хоть минутку побыть одной и успокоиться. Слишком многое случилось за сегодняшний день.

Рита отодвинула кухонные шторы, которые постирала вчера вечером, и, скрывшись за ними, стала смотреть на тонувший в сгущавшемся мраке город.

«Ну что я, в самом деле, так волнуюсь? Ведь не девушка уже, замужем побывала. И потом, у нас с Владом все решено. Мы любим друг друга и должны быть вместе. Так зачем откладывать?» — уговаривала себя Рита и все-таки не могла справиться с волнением.

Ее внимание привлекла подкатившая к освещенному подъезду красная машина. Рита отлично знала, какие автомобили обычно паркуются возле дома. Эта машина к их числу не относилась. Из нее вышли трое мужчин и бодро проследовали в подъезд.

«В гости к кому-то», — решила Рита и тотчас же забыла о них.

— Ты что там застряла? — услышала она голос Влада.

— Сейчас.

Рита принялась сдергивать с лески полотенца, а затем и красно-белые в клеточку шторы. Длинное полотнище никак не хотело сниматься. Положив полотенца и прищепки на тумбочку, в которой хранились банки с консервами, инструменты и всякий хлам, Рита взялась за край шторы, чтобы перекинуть ее через леску, и вдруг замерла, услышав, что кто-то вошел в квартиру.

— В чем дело? Как вы смеете врываться? — возмущенно воскликнул Влад.

Отогнув уголок красно-белого полотнища, Рита заглянула в окно и увидела, как незнакомый мужчина поднял пистолет, дуло которого казалось неестественно длинным из-за странного цилиндра на его конце, и прицелился прямо во вскочившего на ноги Влада. За спиной незнакомца стоял один из работников ювелирного цеха, фамилии которого Рита не помнила, и переминался с ноги на ногу ее собственный шофер Сергей Данилов.

— Да вы с ума сошли! — В голосе Влада звучало больше удивления, чем страха.

— Не надо было хозяина за горло брать, — безразличным тоном отозвался незнакомец и спустил курок.

Раздался тихий хлопок, и Влад упал на ковер. Рита отпустила уголок шторы и зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Послышался еще один хлопок.

— Ты чего? — недовольным тоном спросил Сергей.

— Контрольный выстрел. В голову, — хохотнув, пояснил незнакомец. — «Марголин» вам не пушка, зато ти-и-ихо стреляет, можно было бы и без глушителя.

Убийца, вне всякого сомнения, наслаждался ситуацией.

— Кончай базар, — велел ювелир. — Хозяин сказал — баба с ним.

Рита покрылась холодным потом.

— Да нет ее дома, — вновь подал голос шофер.

— Откуда ты знаешь? — не поверил ювелир.

— А чего тут знать? Она в куртке была и полусапожках, а на вешалке — шуба и вон, сапоги другие стоят и тапочки. Если б она домой пришла, неужели б не переобулась? Ну и машину она не вызывала.

— Машину… — проворчал ювелир. — Ищи давай, Шерлок Холмс. Не на работе же она торчит до сих пор?

— А может, у хахаля? — опять хохотнул незнакомец. — Не везло нашему бывшему директору на баб — жена с хозяином путалась, эта небось еще с кем. А он тут ее, бедняга, ждал… На свою голову!

Сергей осмотрел кухню и ванную, даже стенной шкаф в прихожей. Ювелир отдернул шторы, закрывавшие нишу с кроватью, и выглянул на балкон.

Риту, замершую за клетчатым полотнищем, он не заметил.

— Пошли. Нет ее здесь, — буркнул Сергей. Ему явно было не по себе. Когда его взгляд случайно падал на мертвого Влада, он сразу же отводил глаза.

Едва за убийцами захлопнулась дверь, Рита скользнула в комнату и бросилась к Владу. Заглянув в его мертвые глаза, она поняла, что ему уже ничем нельзя помочь.

Риту била крупная дрожь. На ватных ногах она добралась до столика с телефоном и набрала номер милиции:

— Убийство… Скорее… Ради Бога! Владислав Анатольевич Стоценко. Советская, 19, квартира 36. Скорее, они еще не ушли далеко. Двоих я знаю. Да! Меня? Богданова Маргарита. Да! Скорее!

Она села на корточки рядом с трупом Влада. Нет, страха она не испытывала. Только острую боль в сердце. Из открытой двери балкона тянуло холодом. Но шевелиться Рите не хотелось.

«Ты слишком красивая, чтобы долго быть счастливой!»

Услышав шум подъехавшей машины, Рита выбежала на балкон: «Неужели так быстро приехала милиция?»

Из красного автомобиля, остановившегося перед домом, вышли… убийцы Влада!

Рита бросилась в подъезд. «Только бы спрятаться до появления милиции! К соседке, Анне Петровне…» — подумала она и услышала голос Сергея:

— Давайте быстрее, хозяин сказал — нам менты всего десять минут дали…

— Он еще вякает! Если б не ты, Шерлок Холмс сраный, нашли бы ее сразу… Теперь хозяин с нас шкуру сдерет.

— Да кто вам не давал-то? Не было ее там. Везде смотрели, — огрызнулся шофер.

— А под кроватью?

Шаги и голоса приближались.

Стараясь ступать как можно тише, Рита поднялась на один пролет лестницы.

Когда убийцы вошли в квартиру, она бегом помчалась на двенадцатый этаж. Не решаясь позвонить в чью-либо дверь — на объяснения могло уйти слишком много времени, а убийцы, не найдя ее в доме, обязательно выйдут в подъезд, — она стремилась на чердак. К счастью, люк оказался не заперт.

Поднявшись по шаткой металлической лесенке, Рита скользнула в прямоугольное отверстие и услышала, как хлопнула дверь. Тотчас же раздались мужские голоса. Слов она не разобрала, но поняла, что надо спешить.

Темнота, царившая на чердаке, вселила в нее надежду. Она не знала, остался ли кто-нибудь в машине, и боялась пробираться в другой подъезд, чтобы выйти на улицу. Однако, если у кого-нибудь из убийц есть фонарик, ее найдут! Вылезать на крышу тоже рискованно — там и вовсе спрятаться негде.

Услышав скрип, она метнулась в угол и затаилась за каким-то выступом.

— Темно, как у негра в заднице! — буркнул ювелир.

— Да уж, — ответил Сергей.

— Пойди проверь соседний люк. Может, она в другой подъезд убежала?

— Ну тогда ее Борька поймает, он вниз пошел.

— Да не ленись ты, задрыга снулый! — Ювелир выругался.

— Не ори! А если она у соседей спряталась?

— Это что ж такое? — раздался снизу раздраженный старческий голос. — Ни днем ни ночью покоя нет! Шастают и шастают! А ну, вон отсюда, алкашня чертова, а то сейчас милицию вызову!

— Не шуми, дед! — примирительно сказал Сергей. — Мы из ЖЭКа, проводку проверяем.

— Какая проводка в десять вечера, козел ты безмозглый? Да если б у нас кто так работал, давно б при коммунизме жили! — Судя по тону, грозный пенсионер совсем разъярился.

— Да ладно тебе, уж и пошутить нельзя?

Рита услышала, как лязгнул закрываемый люк, и вытерла со лба пот. Пробравшись в другой конец чердака (причем под ноги ей действительно несколько раз попадались пустые бутылки — вредный дед, который, возможно, спас ей жизнь, не врал насчет алкашей), девушка проскользнула во второй подъезд и выглянула из окна на улицу.

У дома стоял милицейский «уазик». Какой-то милиционер с рацией в руке бродил возле машины. На бортике песочницы, размещенной в центре детской площадки, спокойно сидел человек, застреливший Влада, и смотрел на дверь подъезда, не обращая на милиционера никакого внимания. Вскоре из дома вышли Данилов и ювелир. Позвав сообщника, они сели в автомобиль и укатили. Милиционер даже не посмотрел в их сторону. Рита, обхватив колени руками, сидела в оконном проеме и раздумывала, что ей делать. Пережитый ею страх притупил горе и, как ни странно, вернул ей способность здраво мыслить.

Когда уехала машина опергруппы и труповозка, решение пришло к Рите будто само собой.

* * *

Выйдя из подъезда, Рита осмотрелась. Она хотела зайти домой и взять денег. Правда, ее страшила необходимость входить в квартиру, где был убит Влад, но, как она считала, у нее не было выбора. Она просто не подумала о том, что дверь может оказаться опечатанной. Рита выглянула из-за стойки, на которой крепился козырек подъезда. На скамейке на детской площадке прикорнул какой-то перепивший работяга.

Нет, ни на одного из убийц он похож не был, но Рита не могла припомнить, чтобы в их дворе ночевали пьянчужки. Не тот район. Она почувствовала опасность…

Рита пролезла между стеной и противоположной стойкой, стараясь двигаться как можно тише. Прижимаясь к стене и пригибаясь, чтобы укрыться за невысокими голыми кустами, она скользнула за угол и побежала.

Она не видела, что пьянчуга немедленно проснулся, протрезвел и последовал за ней.

Рита меняла автобусы, путала следы, бегая по темным переулкам и ныряя в проходные дворы. И все-таки беспокойство не покидало ее. Один раз ей показалось, что в полупустом автобусе с ней вместе едет тот самый пьянчужка. Потом кто-то шел за ней по незнакомому темному двору — она никого не видела, но отчетливо слышала шаги. Впрочем, она успокаивала себя тем, что ей все просто мерещится, но тревога росла, и, когда Рита добралась до дома Людочки, она уже валилась с ног от усталости и страха.

Перед забором стояла Петина служебная машина — черная «Волга», он говорил, что возит какую-то шишку и иногда ему разрешают использовать автомобиль в личных целях.

Рита облокотилась на капот и перевела дух. Она посмотрела по сторонам, решив, что, если за ней кто-нибудь идет, побежит дальше — незачем впутывать друзей в проблемы, которые обрушились на нее. В конце концов, ей только и надо продержаться до утра, когда придут на работу сотрудники прокуратуры. Наверное, лучше было бы обратиться в КГБ, но где размещалось местное управление этой могущественной организации, Рита не знала, зато здание Горпрокуратуры находилось в центре и совсем недалеко от ее дома.

Она стояла и выжидала — не появится ли кто-нибудь, когда скрипнула калитка и на дорожку вышел Петя.

Увидев Риту, он отшатнулся, точно перед ним возникло привидение, взмахнул руками и издал приглушенный возглас удивления.

— Петя, — тихо сказала Рита, — Петя, Влада убили…

Петр схватил ее за руку, быстро огляделся по сторонам и буквально поволок измученную девушку за калитку.

— Нет, Люда. Об этом даже и говорить нечего. Рита поедет со мной к Галине, а утром я вывезу ее из города, — мрачно заявил Петр.

— Но почему? Почему у твоей сестры ей быть можно, а у меня нельзя? — упрямилась рыженькая медсестра.

— Петя, а как же я в прокуратуру попаду? — сопротивлялась Рита.

Они сидели на террасе домика и старались говорить тихо, чтобы не разбудить Галину Григорьевну.

— Да какая прокуратура? — вызверился Корякин. — Жить надоело? Не дадут тебе в нее войти! А если и дадут, то встретят совсем иначе, чем ты думаешь!

— Но я должна. Неужели Барсуков останется безнаказанным? — горячилась Рита, делая вид, что не замечает, как изменилось поведение Пети по отношению к ней — прежде он упорно называл ее на «вы» и по имени-отчеству.

— Жить хочешь? Тогда не спорь. Я и так многим рискую… Хватит рассусоливать. Поехали.

Рита покорно встала. Она понимала, что Корякин что-то знает и не хочет говорить при Людочке.

Девушка проводила их до машины. Петр рванул с места, будто за ними уже гнались.

— Петя, ты что-то знаешь, скажи мне!

— Знаю… Знаю! — В голосе Корякина послышались истерические нотки. — Чудо, что ты жива… Просто чудо. И я не знаю, чем все это кончится. Для нас с Людой. Ты-то уж точно кандидат в покойники.

— Зачем ты меня запугиваешь, Петя?

— Эх, Рита, дура ты непроходимая. И как тебе в голову стукнуло сюда прийти? Сама труп и других за собой в могилу тянешь?

— Да что Барсуков — сам дьявол, что ли? — возмутилась Рита. — Неужели управы на него нет?

— Барсуков? Барсуков пешка, — буркнул Корякин, резко сворачивая в переулок.

— Кого же ты тогда так боишься?

— Того, кто отдает ему приказы. А этого человека никто никогда не видел. Только он может все. И все об этом знают.

— Слушай, Петь, а ты-то какое ко всему этому имеешь отношение?

Корякин остановил машину и всем корпусом повернулся к Рите:

— Приехали.

— И все же? Ответь мне, пожалуйста.

Петр отвел глаза.

— Петя! Ну правда, какое отношение ты имеешь к этой истории? Я должна знать!

Он заставил себя посмотреть на Риту в упор, чувствовалось, что это далось ему нелегко.

— А такое… Это я… Я должен был идти убивать тебя и Влада… На мое счастье, Борька Чмырь сам вызвался… Гад.

* * *

В квартире знакомой Петра Корякина Миры было столько вещей, что помещение казалось складом, а не жильем.

Рита опустилась на стул в уголке и с безразличием куклы выслушивала указания, которые Петр давал Мире. Он говорил резко, отрывисто, категорично:

— Постричь, покрасить, переодеть. Сделать все, чтобы она на себя похожа не была.

Мира кивала, не выражая ни малейшего удивления.

«Петя… — думала Рита. — Друг Петя… Должен был убить Влада. И, наверное, сделать контрольный выстрел в голову. А потом меня. Друг Петя…»

— Заснула? — тряхнул ее за плечо Корякин. — Шевелись давай. Я часа через три приеду, будь готова. Так, теперь самое важное. Деньги у тебя есть?

Рита молча помотала головой.

— Черт, придется домой заезжать! — огорчился Петр.

— Цацки, — бросила, на мгновение возникнув па пороге, Мира и опять исчезла.

Корякин просиял.

Рита вытащила из ушей бриллиантовые сережки, сняла бриллиантовое же кольцо и кольцо-веточку с изумрудами и бриллиантами. Поколебалась и сняла последнее — с крупной черной жемчужиной. Подарки Влада, сделанные в разное время и под разными предлогами. В основном он говорил, что это премии за отличную работу… Кольцо-веточку он принес после первой поездки на конезавод и заявил, что обязан заплатить компенсацию за производственную травму и моральный ущерб, а черная жемчужина появилась после командировки в Грецию… «Ты сама и есть настоящая жемчужина, Маргарита…»

Воспоминания вызвали такую боль, что на глазах Риты появились слезы.

Корякин истолковал ее реакцию иначе.

— Жалко? — с насмешливым сочувствием спросил он. — Ничего, жива будешь, еще обзаведешься.

— За глаза хватит, — заявила Мира, вновь возникшая рядом, как тень. Отобрав бриллиантовые сережки и кольцо, она сунула их Петру, а два других кольца подвинула к Рите. Показав пальцем на жемчужину, женщина сказала: — Уникальное. Очень дорогое. Паспорт с собой?

Только сейчас, подняв на нее глаза, Рита сумела рассмотреть загадочную Миру, двигавшуюся совершенно бесшумно и говорившую очень тихо и лаконично, будто ей жаль тратить лишние слова. Невысокая, очень худая, эта женщина казалась припорошенной пылью. Едва ли ей было больше тридцати пяти, но, прежде, несомненно, яркая, она выглядела как ее собственный потускневший от времени портрет. В круглых, чуть навыкате черных глазах читалась затаенная печаль и мудрость много страдавшего человека.

Рита извлекла из кармана куртки паспорт, который постоянно таскала с собой, и ничуть не удивилась, когда Петя, забрав его, поспешил к выходу.

— Идем, — позвала Риту Мира, и они отправились в ванную.

Через два часа Рита рассматривала себя в зеркале и не узнавала.

Черные волосы и черные брови сделали ее лицо грубее и проще. Она даже показалась себе несколько вульгарной. Мира ее мастерски постригла, и теперь ее волосы едва достигали плеч, а лоб закрывала густая челка. Очки с простыми стеклами в толстой роговой оправе довершили преображение.

Из одежды Мира оставила ей только полусапожки и белье. Нарядную кожаную куртку она заменила на поношенную джинсовую черного цвета, а дорогие джинсы на простенькие тайваньские, тоже черные, не черные даже, а какие-то седоватые. Бирюзовый свитерок — на серый, домашней вязки из грубой шерсти с высоким воротом и фланелевую клетчатую ковбойку.

Кроме того, она дала Рите денег — около четырехсот рублей, сказав, что это разница в цене вещей.

Когда в начале седьмого утра явился Петя, он остался доволен превращением.

Протягивая Рите паспорт, он объявил:

— Рад познакомиться, Фарида Саясовна!

Изумленная Рита открыла красную книжечку и ахнула, прочитав: Фарида Саясовна Мухамеджанова.

На паспорте была приклеена ее фотография.

— Вот так… — печально сказал Петя. — Теперь ты лишилась даже имени.

Пользуясь тем, что Мира опять исчезла, Рита спросила:

— А почему ты не сказал Людочке, что мы едем сюда, а не к твоей сестре?

— По кочану, — буркнул Корякин, вновь становясь колючим и раздраженным.

— Петя… Прости… Но если ты должен был убить меня, то почему теперь помогаешь?

— Ой, да не трави ты мне душу! — взвыл Петр и, круто повернувшись, вышел из комнаты.

* * *

Рита все-таки заставила Петра заехать к Людочке и Галине Григорьевне. Она просто не могла исчезнуть, не попрощавшись с ними и… Она даже себе боялась признаться в этом — не убедившись, что с ними все в порядке.

Едва войдя в дом, Рита ощутила приступ дурноты — стулья на террасе были разбросаны, скатерть со стола кто-то наполовину сдернул, разбив при этом чашки и опрокинув самовар. Под столом темнела лужица… Нет, это было вишневое варенье, вытекшее из свалившейся вазочки.

Петр остановил ее на пороге комнаты:

— Подожди здесь.

Увидев выражение лица Корякина, Рита оттолкнула его и шагнула вперед.

Задушенная капроновым чулком Галина Григорьевна лежала в инвалидном кресле, вцепившись окоченевшими пальцами в жгут, затянутый на ее горле. На лице ее застыло выражение ужаса и неописуемого страдания, изо рта, как бы приоткрывшегося в беззвучном крике, высовывался язык, казавшийся третьей губой…

Напротив сидела на стуле Людочка. Голова ее безвольно свисала на грудь, рыжие волосы прикрыли лицо. Она не падала лишь потому, что ее крепко-накрепко привязали к стулу. Тонкие веревки, перехватывавшие обнаженные руки — на девушке была только ночная сорочка, — глубоко впились в тело.

Рита бросилась к ней, откинула волосы с лица и дико закричала. Петр, немедленно оказавшийся рядом, зажал ей рот ладонью, которая пахла бензином и табаком.

На месте правого глаза Людочки зияла страшная обугленная дыра, все лицо покрывали язвы ожогов. Рита увидела на полу паяльник, и ее затошнило.

— Бежим, — словно бы проглотив ком в горле, сдавленно приказал Петр.

— Убей меня! Убей! Я не хочу жить! Я приношу всем смерть! Так зачем же мне жить?! Убей меня, и тебя простят… — рыдала, опустившись на колени перед трупом Людочки, Рита.

Корякин поднял ее за волосы и дважды наотмашь ударил по лицу:

— Заткнись, дура! У нас нет времени на истерики.

* * *

— Все, кажется, оторвались! — напряженно сказал Петр, косясь на зеркальце заднего вида.

Рита не ответила. Да и что она могла сказать? Как только они выехали из города, Корякин заметил машину, преследовавшую их. Причем в открытую. Это были те самые красные «Жигули», которые Рита увидела вчера ночью у своего дома. Напавшие на их след убийцы выжидали удобного момента, когда на дороге не будет машин…

Настояв на том, чтобы побывать у Людочки и Галины Григорьевны, Рита сделала ошибку, которая могла стоить жизни и ей, и Петру Корякину. Именно там их и заметили.

Однако беглецам повезло. Гонка продолжалась уже около часа, когда они оказались в хвосте огромной колонны грузовиков. Совершая рискованные обгоны на узком шоссе, Петр загнал в кювет водителя встречного «Запорожца», едва вывернул из-под носа «Икаруса», чуть не столкнулся с рефрижератором, но вырвался вперед, обогнав колонну.

Преследователи отстали, не желая рисковать своей жизнью. Корякину и Рите терять было нечего.

Оторвавшись от красных «Жигулей», сдерживаемых встречным потоком машин, Петр как сумасшедший гнал до развилки, затем свернул на какой-то проселок, не снижая скорости, промчался по кюветам и буеракам и выскочил на другое шоссе, которое шло практически перпендикулярно первоначальному направлению их движения.

На перекрестке он опять свернул, теперь они ехали, как казалось Рите, в сторону столь поспешно покинутого ими города.

Спрашивать о чем-либо Петра она не решалась…

Прошло почти два часа безумной гонки, и Рита крайне сожалела, что не осмелилась — слишком людно было вокруг — отбежать в кустики, пока Корякин заправлял машину.

Еще минут через двадцать она поняла, что терпеть больше не может.

— Петя… Петя, останови машину, мне надо выйти.

— Чем ты у бензозаправки думала? — рыкнул он. — Ссы здесь.

— Петя… Я не могу так… Ну, пожалуйста! Я быстро. Ты же сказал, что мы оторвались?

— О Господи! — Корякин заскрежетал зубами.

— Я не могу, Петя…

Впереди дорога делала крутой поворот, огибая овраг, заросший кривыми деревьями и чахлыми кустами.

— Смотри, — сказал Петр. — Спустишься в овраг, сделаешь свои дела и выберешься на другую сторону. Я поеду медленно. Чтоб все успела! Поняла?

— Да, да, — закивала Рита.

— Выскакивай!

Рита почти на ходу выпрыгнула из машины и помчалась по крутому склону вниз. Она цеплялась за грязные кривые сучья, чтобы как-то затормозить движение и не упасть в темный ноздреватый снег, огромной коровьей лепешкой горбившийся на дне оврага.

Она уже тяжело дыша поднималась по крутому противоположному склону, радуясь, что справилась так быстро и Петя еще не подъехал к условленному месту, когда мимо промчалась знакомая красная машина, двигавшаяся навстречу приближавшейся черной «Волге».

Рита попыталась закричать, чтобы предупредить Петра, совершенно не думая о том, что он просто не услышит ее, да и наверняка уже сам увидел машину преследователей, но споткнулась и рухнула лицом в грязь, ободрав щеку об острый конец обломанного сучка и едва не выткнув при этом себе глаз.

Пока она барахталась, стараясь встать, красные «Жигули» почти поравнялись с «Волгой». Гнусно улыбаясь, Чмырь, сидевший на заднем сиденье, открыл окно и, высунувшись из него, правой рукой бросил на дорогу перед приближавшейся машиной Петра какой-то предмет. Полыхнуло пламя, и тотчас же повалил густой дым. Корякин среагировал на взрыв дымовой шашки мгновенно, но это не спасло его. Он круто вывернул руль, инстинктивно стараясь избежать лобового столкновения с автомобилем убийц, «Волга» вылетела на край оврага и, несколько раз как бы нехотя перевернувшись, ломая кусты, рухнула вниз. Из немедленно остановившихся красных «Жигулей» выскочили Чмырь и ювелир и открыли по рухнувшей на дно оврага машине стрельбу из автоматов. Раздался страшный взрыв — видимо, пули попали в бензобак…

— В машине бабы не было! — деловито сказал ювелир любовавшемуся делом своих рук Чмырю.

— Высадить мог. Где угодно… — пожал тот плечами.

— Поищем?

— Ищи, если хочешь. А я предпочитаю побыстрее убраться отсюда. Как-то неохота подставлять свою задницу, — ухмыльнулся Чмырь.

— Хозяин тебе вставит, умник… — проворчал ювелир, вслед за сообщником направляясь к «Жигулям».

Услышав выстрелы и прогремевший вслед за ними взрыв, оглушенная Рита замерла и, опустив лицо в грязь, тихо и жалобно заплакала.

* * *

Стелла лежала на раскладушке, закинув руки за голову, и рассматривала словно бы проступавшие в простенках между заложенными кирпичами окошками белые кресты. Проемы располагались по всему периметру каморки, находившейся на самом верху церкви, давным-давно превращенной в клуб, и только в одном из них было застекленное окно. Впрочем, света хватало.

Днем Стелла никаких крестов не видела. А ночью… Это было похоже на наваждение.

Усилием воли отогнав от себя мысли о мерещившихся ей крестах, Стелла задумалась о спектакле. Все шло хорошо. Репетиции катились, как по наезженной колее. Ребята из драмкружка вкалывали от души. Мало того, были уже почти готовы костюмы и декорации, сделанные руками самодеятельных актеров и работников клуба. Одна из методисток даже согласилась играть Учительницу. Как ни странно, все отнеслись с большим энтузиазмом к идее постановки спектакля в день праздника Победы 9 Мая, хотя тема его никакого отношения к войне не имела. А Валентина Владимировна, которой Стелла позвонила с почты, пообещала уговорить членов комиссии на выезд за город в праздничный день.

До спектакля оставалось меньше двух недель, и Стелла, понимая, что она смогла совершить невозможное, уже мечтала о Москве, о съемках, о встрече с Ириной и о поездке со съемочной группой в Ялту…

Все тревоги ее рассеялись; за две с лишним недели, проведенные в Сосновке, она почти забыла о том, что ей пришлось пережить. Надрезанный уголок рта зажил. Царапины тоже. Вот только волосы, срезанные Жабой, никак не хотели отрастать… О смерти Кирилла она не знала.

С улыбкой она вспоминала о том, как крадучись пробиралась в учебную часть, как, закутав голову клетчатым мохеровым шарфом, плутая по подворотням, добиралась на автовокзал, чтобы уехать в Сосновку. Автобус шел туда три часа, и все три часа она упрямо смотрела в окно, боясь встретиться глазами с кем-нибудь из пассажиров и прочесть в них… Что? Она и сама не знала, только почему-то чувствовала непреодолимый страх перед незнакомыми людьми, подозревая всех и каждого в сообщничестве с бандитами.

Как остро она ощущала одиночество, приехав в Сосновку, и как быстро освободилась от этого гнетущего состояния, осознав, что ее окружают милые и добрые люди. Все были с ней очень приветливы: и персонал, и методисты, и даже директор клуба — суровый лысеющий дядя в очках, на плечах синего, несколько залоснившегося костюма которого вечно виднелась россыпь перхоти.

Правда, не обошлось и без проблем, хотя и мелких, если не сказать курьезных, и все-таки доставлявших неприятности.

Например, она совершенно не могла пользоваться туалетом, который располагался ровно над тем местом, где прежде находились в церкви захоронения. Уборщица тетя Дуся — она же сторожиха — говорила, что там давно уже ничего нет, все выкопали и выбросили. Зато методистка Катя, румяная и круглощекая, играя ямочками и посверкивая глазками, твердила, что ямы захоронений использовали для устройства дренажной системы и водосток проведен среди разбросанных, перемешанных человеческих костей. Стеллу это ужасно угнетало. Не будучи религиозной, она чувствовала, что так поступать нельзя. Если бы ее спросили почему, она едва ли смогла бы внятно ответить. Просто нельзя, и все. Не по-людски.

Вот и бегала «в кустики», устраивая себе нервотрепку и терпя массу неудобств, пока тетя Дуся, сжалившись над ней, не пожертвовала «чересчур шепотной», по определению сторожихи, девуле старое ведро. Теперь у Стеллы возникли проблемы с его выносом, но это было все-таки лучше, чем метания в поисках надежного укрытия среди бела дня.

Потом вышла неприятность на субботнике, посвященном дню рождения Ленина. Стеллу просто поразил энтузиазм, с которым вышли клубные работники (даже некоторые ребята, посещавшие кружки, явились помочь) на уборку прилегавшей к клубу территории. Увидев, что вместе с жухлой листвой и мусором люди сноровисто сгребают в кучи человеческие кости, Стелла растерялась, а когда развеселившиеся ребята начали играть на очищенной площадке в футбол, используя вместо мяча человеческий череп, просто пришла в ужас.

— Да что ты в самом деле? Здесь этого добра навалом, — безразличным тоном пояснила Катя. — Не хоронить же отдельно каждую косточку? Здесь раньше кладбище было. Вот и находим по весне всякую всячину. Из почвы вымывает. Директор в прошлом году монисто нашел. Так отвез в город, в музей. Ну и…

Стелла не стала слушать дальше. Она отобрала у ребят импровизированный «мячик» и, отчитав их, попросила у тети Дуси лопату. Череп она закопала в дальнем углу сада и потом долго не могла забыть, как пустые глазницы словно бы смотрели на нее и на весь омытый пришедшей весной мир с немым укором.

Потом еще эти кресты.

Катя только пожала плечами.

Но Зинаида Максимовна — тоже методист, женщина строгая и справедливая, объяснила, что кресты и правда были нарисованы на стенах в точности в тех местах, где Стелла их видит, только их давным-давно закрасили, и что там можно увидеть, ей просто непонятно.

Стелла предложила устроить эксперимент, и, задержавшись на работе, Катя и Зинаида Максимовна, в сопровождении тети Дуси, пришли поздно вечером в Стеллину каморку.

Гостьи крестов не увидели, зато Стелла различала их так четко, что, показывая заинтересовавшимся женщинам, где они, даже обвела пальцем их контуры.

— В аккурат здесь и были, — ахнула тетя Дуся. — Вот ведь, девуля… душой видит. — И посмотрела на Стеллу с уважением и некоторой опаской.

— Да… — Зинаида Максимовна, сняв с острого носа очки с толстыми стеклами и сосредоточенно протирая их, поджала губы. — Да, Стелла, вы не ошиблись. Кресты действительно были. Однако здесь нанесено уже столько слоев краски… Я просто не понимаю, как вам удается их видеть. Наверное, вы наделены экстрасенсорными способностями.

Стелла, ничего подобного прежде за собой не замечавшая, смутилась.

— Эх, а я ничего и сказать-то не могу, — вздохнула Катя. — Когда я сюда приехала, их уже закрасили.

— Их закрасили задолго до вашего приезда, — заявила Зинаида Максимовна, — да и до моего тоже. Я видела рисунки, на которых изображена эта церковь в ее первозданном виде.

— Ну а я кресты видела! — вмешалась тетя Дуся. — При мне и красили.

— Да-да, — кивнула Зинаида Максимовна. — Говорят, наша церковь — архитектурный памятник. Так, может, если ее начнут реставрировать, нам другой клуб построят? Современный, просторный!

— Вот было бы здорово. А то тесно и все время ждешь, что тебе в этом курятнике камень на голову свалится! — подхватила Катя. — Работать невозможно.

Женщины словно забыли о Стелле, размечтавшись о постройке нового клуба, а она думала совершенно о другом: как было бы здесь красиво, если бы церковь отреставрировали.

В своей каморке Стелла ночевала последнюю ночь — по просьбе Зинаиды Максимовны, всерьез обеспокоенной бессонницей, которая мучила девушку, директор устроил Стелле домик. Совсем маленький: там в комнатке умещались только две кровати, стол и шкаф. В крохотной кухоньке — плита, мойка, небольшой холодильник и навесной шкафчик. А в санузле с сидячей ванной — и вовсе не повернуться. В таких жили немецкие рабочие, строившие новый комбинат. Один из домиков, стоявший на отшибе, почему-то пустовал, вот в нем и предстояло Стелле провести последние дни своего пребывания в Сосновке. Причем она будет жить там одна! Какое счастье — не в общаге и не на колокольне старой церкви, а в отдельном, и хоть на насколько дней, но собственном жилище!

Утром она перенесет туда вещи, а вечером, после дискотеки, на которую уговорила ее пойти неугомонная Катюша, наконец-то ляжет и выспится. И не будет видеть не видимых никому другому крестов…

* * *

Дискотеки в Сосновке проводились каждую субботу и воскресенье. Стелла не ходила на них прежде потому, что была слишком занята постановкой спектакля. Однако теперь, когда все было почти готово, она решила позволить себе чуть-чуть расслабиться. Просто повеселиться, наконец.

Слегка подкрасившись и надев свое любимое красное платье, которое ей уже дважды пришлось ушивать, Стелла чувствовала себя Золушкой, вырвавшейся на бал. Смущало ее только то, что последний раз она переделывала платье уже в Сосновке, без швейной машинки, на руках. От резких движений швы могли разъехаться.

«Поменьше будешь махать руками, — сказала себе Стелла. — Ну точно Золушка: с двенадцатым ударом часов твое платье превратится в лохмотья. Да нет. Просто развалится. Что тоже приятно».

Встретив в вестибюле клуба Катю, Стелла подхватила ее под руку и прошла в зал. Там на месте алтарного возвышения восседал осиянный разноцветными огнями доморощенный диск-жокей Валера и проверял аппаратуру. Когда Стелла и Катя подошли к нему, он улыбнулся и, не отрываясь от своего занятия, сказал:

— Привет, молодцы, что пришли.

Девушки повертелись около него и, обиженные Валериным равнодушием («Ну постреляешь у меня сигарет!» — прошипела сквозь зубы методистка), смешались с толпой «простых смертных», не имевших счастья быть знакомыми с диск-жокеем.

Вдруг погас свет, загорелись разноцветные прожекторы, зазвучала музыка, и Стелла потеряла Катю, закружившуюся в водовороте танцевавших и веселившихся людей.

Сначала Стеллу пригласил какой-то высокий очкастый парень и поинтересовался:

— А почему это я вас раньше здесь не встречал?

Стелла объяснила, но, пока длились ее объяснения, танец кончился и разочарованный очкарик исчез в толпе.

Потом ее пригласил длинноносый сутулый немец, сносно изъяснявшийся по-русски.

— Почему я не видел вас здесь раньше?

Терпеливая Стелла опять ударилась в объяснения.

То ли Долгоносик, как она окрестила партнера по танцам, ее не понял, то ли его не огорчила мысль о ее скором отъезде, но он пригласил ее и на следующий танец, и еще на один, а потом стал уговаривать посетить его холостяцкую квартирку и послушать куда более интересные записи. Стелла вдруг почувствовала в его словах какой-то неприятный, скользкий подтекст. Когда же Долгоносик, притиснув ее к себе, хотя танец был вовсе не медленный, запыхтел ей в ухо и зашептал: «Сколько? Ну, не ломайся, сколько?» — она рванулась, отпрянула от него и с ужасом уставилась на его длинный вспотевший нос.

«Наш «Метрополь»!» — застучало у нее в голове.

— Ах ты, гад! — заорала она и изо всех сил врезала своей далеко не легкой ручкой по его наглой физиономии.

Немец прошипел что-то вроде:

— Ферфлюхтен русише швайн! — и занес над ее головой кулак.

Незнакомый парень, мгновенно вынырнувший из толпы, схватил его за руку и отшвырнул от Стеллы.

Веселившаяся молодежь, не разобравшись, в чем дело, приняла появление «летающего» немца за приглашение к новой забавной игре. Его, тормоша и подталкивая, принялись, как мяч, перебрасывать от одной группы к другой, причем его сограждане — это можно было понять по радостным возгласам на немецком языке — принимали в увеселении самое деятельное участие.

— Ты поаккуратнее здесь, — хмуро сказал Стеллин спаситель, парень лет двадцати в темно-синих джинсах и в коричневом свитере будто с чужого плеча, так плотно он обтягивал атлетические плечи незнакомца.

Стелла виновато кивнула.

— Потанцуем, что ли? — так же хмуро предложил парень и принялся абсолютно неритмично махать перед носом Стеллы тяжелыми руками и время от времени лениво взбрыкивать. Проделывал он все это с очень серьезным, сосредоточенным лицом, как будто выполнял сложную и ответственную работу. Стеллу такой стиль танца несколько смутил, но она, не желая обидеть своего спасителя, попыталась танцевать, копируя его манеру. Однако ее все время сбивало с толку то, что он как бы вовсе не слышал музыки.

— Ты на меня внимания не обращай. У меня слуха нет. И вообще я танцевать не умею.

Стелла вскинула на него изумленные глаза и хлопнула длинными ресницами:

— А зачем же ты сюда ходишь?

— Порядок навожу. Не люблю, когда безобразничают, — буркнул парень.

— A-а… А чего ты тогда со мной танцуешь?

Лицо спасителя вдруг осветила добрая и открытая улыбка.

— А мне понравилось, как ты тому козлу врезала. Храбрая ты. Уважаю.

— Пойдем тогда лучше покурим? Чего ж тебе зря мучиться?

— Не кури. Не люблю, — буркнул парень. — Ладно, ты танцуй, а я пошел. Если кто приставать будет, говори: Косте Десантнику пожалуюсь. Поняла?

Стелла кивнула:

— Спасибо.

И Костя Десантник смешался с толпой.

Тотчас же ее пригласил невысокий кругленький паренек с веселой лисьей мордочкой.

С пареньком, который представился Мариком, танцевать было куда легче. Стелла отметила: хотя начался медленный танец, Марик держится от нее на почтительном расстоянии — не прижимает, не пытается лапать.

— Ты давно Десантника знаешь? Что-то я тебя здесь раньше не видел.

Стелла тяжело вздохнула и опять принялась терпеливо объяснять, что она ставит в клубе дипломный спектакль, провела здесь меньше месяца и десятого мая уедет.

— А-а… — разочарованно протянул Марик. — А жаль, ты девчонка что надо. Так откуда ты Костика-то знаешь, раз не поселковская?

— Мы только что познакомились.

— A-а… Ты с ним дружи. Теперь тебя здесь никто не тронет.

Стелла дернула плечиком:

— Я в охранниках не нуждаюсь.

— Не скажи. У нас здесь… всякое бывает.

Вдруг Стелла поймала на себе чей-то пристальный взгляд. Чье-то смутно знакомое лицо мелькнуло в толпе и исчезло, оставив в душе холодную змейку тревоги.

«Кто она? — думала Стелла. — Почему так смотрела на меня? Где я ее видела?»

Несмотря на то, что больше всего на свете Стелле хотелось выспаться, веселье дискотеки закружило ее, и она отправилась домой только около двенадцати, хотя дискотека была еще в самом разгаре.

Когда она спустилась со ступенек клуба и двинулась по тропинке в сторону своего домика, кто-то окликнул ее из темноты:

— Эй, погоди!

Ее догнал Костя Десантник.

— Меня зовут Стелла, а не Эй.

— Надо же, — не то с одобрением, не то с осуждением отозвался Костя. — Ну-ну.

— Я тебя слушаю. — Невольно Стелла копировала Ирину несколько надменную речь. Она подсознательно стремилась установить дистанцию между собой и этим странным парнем. Почему-то она решила, что теперь он вздумал предъявить на нее права: то есть скажет, чтобы она «ходила» только с ним. А ей это ни к чему.

— А что слушать-то? — удивился он.

— Ты, наверное, хотел мне что-нибудь сказать, раз остановил?

— Я?! Да нет. Просто проводить собирался.

— Это совершенно лишнее. Я не слепая и не хромая, — гордо вскинула голову девушка.

Костя пожал плечами:

— Как знаешь.

И все-таки она слышала за собой его тяжелые шаги, и это придавало ей уверенности. Она уже жалела, что так глупо выпендрилась — поболтали бы по дороге, все веселее. Ведь это ни к чему не обязывает. А то вокруг ни души, темно и… и все-таки чуть-чуть страшно.

На пороге своего домика она остановилась и оглянулась. Высмотрев в темноте силуэт Кости, она негромко сказала:

— Не обижайся. И… и спасибо.

Закрыв за собой дверь, она заглянула в небольшое зеркальце, стоявшее на столе под оконцем, улыбнулась и от избытка словно вдруг забившей в ней ключом радости показала своему отражению язык.

* * *

В понедельник репетиция кончилась поздно, как-никак времени оставалось совсем мало и следовало работать изо всех сил. Стелла обрадовалась, когда увидела Костю, ожидавшего ее у клуба.

— Что вчера на дискотеку не приходила? — спросил он.

— А мне каждый день развлекаться некогда. Повеселилась, и хватит, — пожала плечами Стелла.

— А-а. — Парень кивнул и пошел по тропке рядом с ней.

— Мог бы и на репетицию к нам заглянуть.

— Так кто ж меня пустит? — удивился Константин.

— Сказал бы, что ко мне.

Стелле так и не удалось разговорить парня, он отвечал кратко или вовсе отделывался междометиями. Зато она просто соловьем разливалась, рассуждая о театре и кино.

У дверей ее домика Десантник пожал ей на прощанье руку, крепко встряхнув, и сказал:

— Интересно с тобой. Взяла бы да, пока не уехала, лекцию в клубе прочитала?

Девушка опешила:

— Н-на какую тему?

— А вот что мне рассказала, то и давай. Всем бы интересно было.

Помахав рукой удалявшемуся провожатому, Стелла вошла в дом и начала нашаривать на стене выключатель.

На нее набросились сразу с двух сторон, лишив возможности двигаться, вырвали из рук сумку, и тотчас же чья-то потная ладонь зажала ей рот.

Она услышала, как щелкнул выключатель настольной лампы, и комнатка озарилась слабым рассеянным светом.

Слегка скосив глаза, Стелла увидела, что ее держат, заломив руки за спину, Хромой и Жаба. Именно Жаба затыкал ей рот, придерживая голову так, что она не могла повернуться.

На ее кровати сидела… Анжела Скобелева!

Именно ее видела Стелла в субботу на дискотеке, а не узнала, потому что эта девица изменила прическу! Теперь вместо «пожара на макаронной фабрике» ее голову украшал ярко-рыжий бобрик.

Анжела омерзительно улыбалась.

— Думала, не найдем? — насмешливо поинтересовалась она.

— Давай веревку, — скомандовал Жаба. — И полотенце из ванной тащи.

Анжела вскочила и, достав из элегантной сумочки моток белой капроновой веревки, бросила его на кровать. Потом направилась в ванную и принесла оттуда любимое Стеллино полотенце — китайское с розами.

Неожиданно дернувшись, Стелла чуть не вырвалась. Бандиты, не ожидавшие от нее такой прыти, вцепились в ее руки с удвоенной силой. Однако она на секунду освободилась от закрывавшей ее рот ладони и отчаянно закричала. Тотчас же Жаба отпустил ее руку и ударил кулаком по голове. Зубы Стеллы щелкнули, она больно прикусила себе язык. В ту же секунду Хромой развернул ее, ударил кулаком по спине, заставив согнуться, и заломил руки. Она едва не потеряла сознание от боли, но упорно продолжала вырываться и кричать.

Анжела подала Жабе полотенце, и он сумел завязать отчаянно сопротивлявшейся Стелле рот.

— Черт, сильная, сука! — сказал Хромой. — Давай вяжи ее, а то не удержу.

Жаба взял с кровати моток веревки и деловито принялся заматывать кисти девушки. Покончив со своим замятием, он заглянул в округлившиеся от страха глаза Стеллы и гнусаво протянул:

— Конец тебе настает, сучонка.

Почувствовав, что ее больше не держат, Стелла выпрямилась и посмотрела на своих мучителей.

Хромой стоял у двери, так что выбежать из домика не было никакой возможности. Жаба — рядом, у спинки кровати. Анжела прошла к окну и зачем-то принялась проверять, хорошо ли оно заперто. Видимо, ей что-то не понравилось, потому что она отрезала взятой у Жабы выкидушкой кусок веревки и замотала шпингалеты.

Стелла не знала, что ее статью все-таки перепечатала одна из центральных газет. В город приехал настырный и толковый журналист. Появилась целая серия репортажей. Засуетились власти…

Не знала она и того, что Гордея уже арестовали, а Жаба и Хромой метались по области, скрываясь от милиции и разыскивая Курдюма, который как в воду канул.

Случайно встретив Стеллу на дискотеке, Анжела не поленилась добраться до логова, в котором прятался Жаба, и сообщить ему, что девка, принесшая им столько бед, нашлась. У них уже не было цели запугать ее и заставить молчать — поздно, они хотели отомстить, выместить свою злобу… Злоба, ненависть и жестокость. Ничего больше не осталось в душах этих людей.

— Конец тебе, сука, — повторил Жаба и ударом кулака сбил Стеллу с ног.

Встав кружком, они принялись избивать скорчившуюся на полу девушку ногами. Особенно болезненны были удары острых носов туфель Анжелы. Стелла прижимала голову к груди, пыталась защититься коленями, но все было бесполезно. Она не помнила, сколько времени продолжалось избиение. Видимо, в какой-то момент просто потеряла сознание…

Очнувшись, Стелла поняла, что лежит на кровати и что ноги ее связаны, так же как и руки.

В комнате стоял резкий запах бензина. Хромой, поливавший из канистры пол и мебель, выпрямился и вопросительно посмотрел на Жабу.

— Ну, — подтолкнула его Анжела. — И ее полей!

— Бензин кончился, — флегматично отозвался Хромой, отбрасывая канистру.

— Тьфу, дурак! С нее начинать надо было! — разозлилась девица.

— И так сгорит, куда ей деваться. Пошли.

«Так вот как я умру?» — с ужасом подумала Стелла, зажмуриваясь. Хлопнула дверь, щелкнул замок, и кто-то засмеялся на улице…

Жаба, чиркая кремешком зажигалки, наклонился над тоненьким ручейком бензина, который Хромой, как бикфордов шнур, вывел на порог.

Стелле оставалось жить несколько минут.

— Вы что делаете, гады?! — раздался вдруг негодующий голос Кости Десантника, который решил вернуться едва ли не с полдороги, чтобы спросить у Стеллы, во сколько завтра репетиция и можно ли ему и в самом деле прийти.

— Мы? Да мы шутим! — развел руками Жаба, широко улыбаясь появившемуся неизвестно откуда здоровенному парню.

— Где Стелла?

— Да там, — еще шире улыбнулся бандит.

Костя видел только Жабу и Анжелу. Не сомневаясь, что у чужака недобрые намерения, он шагнул вперед:

— А зажигалка-то зачем? Э-э, да здесь бензином пахнет! Ты что, гад, задумал?!

Скользнувший из темноты за спину Кости Хромой всадил ему в спину нож и отступил на шаг.

Костя повернул голову, взглянул в недоумении на нового врага и рухнул на землю как подкошенный…

— Толково, — похвалил Жаба Хромого, который выдернул из спины Десантника нож и вновь отступил в тень. Из раны толчками забила кровь.

Бросив наконец-то загоревшуюся зажигалку в немедленно вспыхнувший бензиновый ручеек, Жаба скомандовал:

— А теперь делаем ноги. Мухой!

— Он вроде жив? — неуверенно сказала Анжела.

— Ничего, скоро сдохнет.

Стелла в отчаянии смотрела, как распространялось по комнате пламя. Услышав голос Кости, она на секунду поверила в спасение и завертелась на кровати, пытаясь освободиться от веревок или хотя бы избавиться от полотенца, но потом… Они что-то сделали с Костей Десантником. Что-то очень плохое.

На пороге домика послышалась возня.

Затем в дверь что-то ударило. Еще раз и еще. Огонь начал лизать покрывало, на котором лежала Стелла. Оно было сделано из какой-то синтетической ткани и разгоралось быстро. Девушка задыхалась от едкого дыма и ничего не видела вокруг. Потом дверь вдруг сорвалась с петель и на секунду сбила полыхавшее у порога пламя, которое, получив приток воздуха, тотчас же разгорелось с новой силой.

Стелла почувствовала, что проваливается в черную глухую бездну…

* * *

Очнулась Стелла на кушетке в машине «Скорой помощи».

— Костя… Где Костя? — едва шевеля губами, спросила она.

Над ней наклонилась какая-то женщина в белом халате:

— Его увезли в больницу. Он потерял много крови… И ожоги…

— Он жив?

— Жив, жив! Удивительный парень: с такой раной сумел и дверь выбить, и тебя вынести. Еще бы чуть-чуть…

Стелла прикрыла глаза.

Жив. И она жива. Чудом… Сколько же все это будет продолжаться?

Утром она ушла из больницы. У нее почти не было ожогов, по крайней мере таких, какие следовало лечить в стационаре. Только концы волос обгорели. Последствий отравления дымом Стелла тоже не ощущала. Костю навестить ей не разрешили. Он еще находился в реанимации.

По дороге из больницы в клуб — ехать пришлось через весь город — Стелла ловила на себе удивленные и неодобрительные взгляды. Разумеется, ее вид оставлял желать лучшего. Куртка из хлопчатобумажной плащевки, которую она не успела снять, придя домой, спасла ее, но сама приобрела ужасный вид. Кроме того, на ткани кое-где виднелись следы крови: когда Стеллу истязали, ей разбили нос.

Ну и конечно же лицо — все в кровоподтеках и ссадинах, и обгоревшие волосы. Словом, героиня фильма ужасов, да и только.

— Господи! На что же ты похожа? — только и воскликнула Катя, всплеснув руками. — Не волнуйся, мы уже все знаем! К нам милиционер заходил. Участковый. Просил тебя забежать, как выздоровеешь. А ты уже пришла. Мы даже не ожидали. Ужас-то какой! Мы с девочками договорились тебе кое-что из одежды собрать… Жить будешь теперь у меня. Тесно, конечно, но это всего на несколько дней. А потом тебе, наверное, после такого страха и одной-то оставаться невмоготу? А как тот парень, что тебя спас? Жив? Ну и слава Богу! Ай, да Что это я! У меня для тебя сюрприз! Ты вчера на столе в моем кабинете свою папку с дипломной работой оставила, а в ней паспорт!

У Стеллы камень с души упал. Она больше всего переживала не из-за того, что сгорели все ее вещи, а из-за того, что ей предстояло переписывать погибший диплом и восстанавливать паспорт. Однако на сей раз рассеянность, за которую она себя временами просто ненавидела, ее выручила…

Появилась Зинаида Максимовна, потом директор, потом киномеханик, он же и диск-жокей, Валера. Все так бурно выражали сочувствие несчастной погорелице и возмущение наглыми грабителями, что у Стеллы разболелась голова. Она перенесла генеральную репетицию на завтра и отправилась домой к Кате, которую директор без колебаний отпустил с работы.

Утром до начала репетиции Стелла наметила два важных дела: посещение участкового и поездку в больницу к Косте.

Надев поношенный джинсовый комбинезончик, который был ей несколько короток, линялую футболку с Микки Маусом и бежевую ветровку со сломанной «молнией», Стелла стала выглядеть эдаким сорванцом-подростком, возможно, поэтому царапины на ее лице уже не привлекали слишком пристального внимания.

Разговор с участковым беспокоил Стеллу. Она не хотела рассказывать ни о Жабе и его сообщниках, ни об истории, случившейся в общежитии в Перми, ни о Курдюме… Девушка вбила себе в голову, что, если будет молчать, все само собой кончится, забудется… А если она опять начнет высовываться, то… Стоило ей вспомнить, как вокруг нее гудело и бушевало пламя, ее сознание мутилось от страха.

Участковый — пожилой усатый дядька добродушного вида — не долго мучил Стеллу. Выслушав ее весьма краткий рассказ, сводившийся к следующему: напали воры, увидели, что ничего нет, стали бить, чтобы сказала, где прячет деньги, разозлились из-за того, что она сопротивлялась, захотели сжечь, пришел Костя. А больше она ничего не помнит, потому что сознание потеряла. Афанасий Семенович Ващенко взъерошил запорожские усы и крякнул:

— Ну а раньше ты их видела?

Стелла затрясла головой и сделала наивные глаза.

— А опознать сможешь?

— Не знаю. Я их вспомнить пробовала, но… Девка рыжая, совсем молоденькая. Один парень хромой, а у другого рот такой… как у жабы, — сказала Стелла и прикусила язык, мысленно ругая себя: «Ведь решила же не болтать лишнего, сорока! Мало, да? А если их все-таки с моей помощью поймают? Поймают? Уже один раз ловили…»

Видимо, внутренняя борьба отразилась на ее лице, потому что Ващенко опять крякнул и спросил:

— Боишься?

— Ой, да я такого страху натерпелась…

— Я не о том. Ведь ты их знаешь…

Стелла энергично замотала головой.

— Ну-ну, — с сомнением проворчал участковый. — Что-то ты скрываешь. Темнишь. Не станут обычные воры поджог устраивать.

— Не скрываю и не темню. Может, что-то путаю или забыла. С перепугу. А! Они, наверное, немца хотели обокрасть, а тут — я! Что с меня возьмешь? Ну и разозлились.

— До такой степени, что решили убить? — Афанасий Семенович прищелкнул языком. — Ну как знаешь, — разочарованно протянул он и отпустил Стеллу.

Она же, выйдя из отделения милиции, долго оглядывалась по сторонам, боясь увидеть Жабу, Хромого или Анжелу. Нет, с нее определенно достаточно приключений.

К Косте ее опять не пустили.

* * *

Ира бродила по квартире, не зная, куда себя деть. Сегодня рабочий день на студии окончился рано и она явилась домой ровно в полдень. Делать было абсолютно нечего, а отвлечься от раздумий о коварстве Виктории Викторовны следовало непременно. Директриса не уставала демонстративно подчеркивать бестолковость и бесполезность Светланы Ивановны и превозносить Ирины способности и исполнительность. Комова уже стала коситься на приятельницу. Мало того, Светлана Ивановна, как и ожидалось, свалила на напарницу все заботы и вдобавок постоянно одолевала ее жалобами на неблагодарность режиссера, интриги Чекалиной, необязательность и разболтанность актеров, хамство Алика Житкова — заместителя директора, и на жизнь вообще.

Нытье Ирину раздражало крайне, но она сдерживалась и помалкивала, тем более что съемочный период подходил к концу: оставалась только командировка в Ялту. Работать на озвучании она не собиралась.

Впрочем, работа ей нравилась. Ирина, став ассистентом режиссера по актерам, освободилась от чувства ущербности, которое испытывала, расписываясь в ведомости «актриса второй категории Львова».

Полистав «Понедельник начинается в субботу» и не найдя в нем привычного успокоения, Ира отбросила книгу. Она, закинув руки за голову, разлеглась на диване рядом с нежившейся под солнечными лучами Баськой и уставилась на стеллаж, желая глазами отыскать там то, что могло бы занять ее. Неожиданно она почувствовала легкое беспокойство: висевшая прежде на стойке стеллажа маленькая акварелька с изображением мельницы исчезла. Иру словно толкнуло что-то изнутри. Она встала и подошла к буфету. Ее худшие подозрения оправдались: пропали скульптурная группа «Пастушка и пастух», статуэтка «Баба с коромыслом», бронзовый ангел, каслинская «Лисица и журавль». Наверняка украли и еще чего-то, но в царившем на полках беспорядке сразу разобраться было невозможно. В ярости сжав кулаки, Ирина ринулась к письменному столу, где лежали сваленные в беспорядке миниатюры.

Вор похозяйничал и там. Больше всего Ире было жаль миниатюры на кости — крохотной копии портрета Лопухиной.

Кинувшись в прихожую, Ира не обнаружила запасных ключей, всегда висевших за зеркалом на замочке дверцы отсека электрического счетчика. Она просто зарычала от злости. У нее не было сомнений относительно личности вора. Но, кроме его имени, она ничего не знала, да и не придумал ли он себе благородное имя Святослав, чтобы произвести впечатление на старую дуру? То есть на нее, Ирину? В любом случае никто его по одному имени не отыщет!

Впрочем, обращаться в милицию Ира не собиралась: ее первый муж Дмитрий работал теперь в некой фирме, которая являлась чем-то вроде частного сыскного бюро и существовала на полулегальных основаниях.

Как ни странно, приятельские отношения Ира поддерживала не только с обоими бывшими мужьями, но и с их новыми женами. Даже, случалось, в гости ездила от скуки. А один раз жена Димы Соня попросила ее посидеть с годовалым Гришей. Ира с трудом вытерпела два часа добровольной каторги и, оставив после себя разгромленную квартиру и гору пеленок, поспешно удалилась, едва вернулась новая жена ее мужа. Причем Ирина совершенно искренне заявила, что она для друзей готова на все. Если им понадобится ограбить банк или взорвать мост — она всегда пожалуйста. Но если ее еще раз захотят оставить наедине с непрерывно орущим маленьким чудовищем, пусть уж лучше сразу пристрелят, чтоб не мучилась!

Ей иногда казалось, что и Дима и Виталик были настолько счастливы, когда она предлагала развестись, настолько благодарны ей за то, что у нее хватало духу самой рвать цепи бессмысленных и неудачных браков, что именно поэтому немедленно начинали пылать к ней самыми дружескими чувствами…

Зазвонил телефон. Ира сердито покосилась на зеленый, как лягушка, аппарат, но трубку снимать не стала. Ей не хотелось ни с кем сейчас разговаривать. Когда звонки прекратились, Ирина на всякий случай отключила телефон.

Итак, следовало решить, что делать. Конечно же она позвонит Диме. Но что ему говорить? Неужели рассказывать все? Ирину просто с души воротило от мысли, что придется говорить о ее приключении, окончившемся столь плачевно. Стыдно, но придется. Иначе как объяснить наличие у вора ключа? Можно наврать, что стащили в транспорте… Нет, Дима сразу догадается, что она говорит неправду. Не умеет она толково врать. Но что еще она может сообщить об этом мерзавце? У нее же никаких зацепок… Так. Прежде всего следует незамедлительно сменить замок! Это первое…

Дверной звонок, поломанный давно и безвозвратно, издал характерный кашляющий звук и подавился.

«Кого еще черт несет?» — подумала Ира, поднявшись с дивана, на котором последние пять минут предавалась мрачным размышлениям. С ее ноги соскочила тапочка и скользнула в темную пыльную глубину неприкосновенного поддиванного пространства. Ирина опустилась на колени и принялась шарить рукой по полу. Ничего! Потревоженная Баська удалилась с недовольным видом на кухню, будто бы намекая: спать не даешь — корми!

Посетитель продолжал трезвонить, вернее, «кашлять» звонком, и Ирина разозлилась. Засунув голову под покрывало и собрав волосами клочья пыли, она выловила наконец непослушную тапочку и поспешила в прихожую.

В двух шагах от двери она резко затормозила и замерла, услышав, как в скважине поворачивается ключ. Стараясь не производить ни малейшего шума, она протянула руку и схватила швабру с наверченной на ее конце давно не мытой тряпкой…

Ира была готова увидеть Святослава, а вот он несказанно растерялся, когда перед его глазами предстала полная ярости, с клочьями пыли в растрепанных волосах, со шваброй в руке хозяйка квартиры, которую он собирался… ограбить в третий раз.

Видно, недаром говорится: жадность фраера сгубила! Сгубила она и обнаглевшего Святослава. Нормальный вор едва ли вернется в уже обчищенную им квартиру, этот же умник, похоже, решил, что будет выносить вещи из Ириного дома порционно, понемногу, а вдруг она так ничего и не заметит, пока он все не утащит? Раз замок тот же, значит, не обратила внимания, значит, можно продолжать. Ире стало даже несколько обидно, что наглый щенок считает ее настолько непроходимой дурой.

Немая сцена продолжалась несколько секунд. Подготовленная к появлению вора Ирина первой пришла в себя, хотя ее все-таки ошеломила наглость парня. С криком: «Банзай! Убью, козел!» — она обрушила на голову Святослава перекладину швабры с намотанной на ней тряпкой. То ли тряпка смягчила удар, то ли женщине не хватило сил, но видимого ущерба ее атака вору не принесла. Он только отшатнулся и снова замер, открыв рот и выпучив глаза, перед разъяренной Ириной.

Увидев, что оглушить грабителя ей не удалось, она отбросила швабру и схватила его за ворот рубашки. Он рванулся и уронил куртку, которая была перекинута через его руку. В этот момент открылась соседняя дверь, и из нее вышел сосед Коля — бывший штангист, перешедший на тренерскую работу, но не потерявший формы. Через плечо его свешивался свернутый в рулон ковер, а в руке он держал плетеную выбивалку.

— Эт-то еще что такое? — рыкнул он и грозно взглянул на довольно худощавого Святослава.

Ирина издала торжествующий вопль, а вор, мгновенно догадавшись, что его сейчас будут бить, взвыл и вырвался из цепких рук на секунду утратившей от радости бдительность женщины. Разворачиваясь в тесном пространстве лестничной клетки, Николай концом ковра втолкнул Иру назад в ее квартиру, зацепился за собственную дверь и только и смог отвесить убегавшему парню крепкого пинка ногой, что лишь добавило беглецу скорости.

— Лови вора! — завопила Ирина.

Тут бывший штангист сообразил, что наблюдал не любовную ссору, а нечто совершенно другое, и, бросив ковер, ринулся вдогонку за Святославом. На шум вышла его жена Вера. Она взглянула на кощунственно брошенный ковер, потом на всклокоченную Ирину и вежливо поинтересовалась:

— Что тут происходит?

— Меня обокрали. Я поймала вора. А твой Коля его напугал.

— А где вор? И Коля?

— Он за ним гонится.

— Ой, вызывай скорее милицию! Коля же штангист, а не бегун. Он и ходит-то как гиппопотам под гипнозом. Не догонит! Ни за что не догонит!

Ира взглянула на кафельный пол лестничной клетки и, наклонившись, подняла светлую ветровку, оброненную вором. Обшарив карманы, она извлекла связку ключей, грязный носовой платок и красную книжечку в целлофановой обертке. Открыв ее, она прочитала: Ларичев Владимир Павлович. С фотографии на нее смотрело круглое простоватое лицо Святослава.

Губы женщины искривила хищная усмешка.

— К черту милицию! У меня есть вариант получше. Теперь я знаю, как его искать. Пошли-ка лучше, Вер, ко мне, коньячку от волнения примем. А то у меня все поджилки трясутся. Я ведь только сейчас подумала: а если у него нож или пистолет был?

Когда вернулся запыхавшийся Коля, который, виновато разведя руками, заявил: «Не догнал я его, Ир. Он так припустил, что только пятки сверкали!», соседки перемигнулись и в один голос сообщили:

— Ничего, мы его все равно прижучим!

* * *

Приехавший к Ирине около одиннадцати вечера Дмитрий Соловьев выслушал ее с большим вниманием.

— Да, опростоволосилась ты, Ирушка. Прямо скажем, я удивлен, — сказал он, когда его бывшая жена закончила повествование. — Бутылки ты, конечно, выбросила?

— Да. Только знаешь, мне показалось, что одной не хватало. Я еще подумала: неужели и коньяк спер? А потом решила, что перепутала…

— Ничего ты не перепутала. Типичная схема: выбрал бабу, которая по своей интеллигентности в ментовку не побежит — постесняется, обольстил, подпоил, потом подсыпал какой-нибудь дряни… Бутылку с собой унес, чтобы следов не оставлять. Да еще пальчики свои где смог затер. Впрочем, нет его пальчиков наверняка нигде. A-а! Хорошо, еще так обошлось: головной болью. Могло быть гораздо хуже. Так что, Ирушка, дохлый номер — ищи ветра в поле.

— Но по паспорту-то мы его найдем?

Дима фыркнул:

— Липа твой паспорт! Фотография переклеена.

Ирина подскочила как ужаленная и вырвала из его рук красную книжечку. Она поднесла документ к свету и несколько секунд внимательно разглядывала, а потом бессильно опустила руки:

— Значит, мы его не найдем…

— Да погоди ты расстраиваться. Посмотрим, что можно сделать.

С сожалением взглянув на опустевшую чашку кофе, Дмитрий поднялся:

— Ну, пора мне.

— Может, еще кофе? — неуверенно предложила Ирина, перехватив его взгляд.

— Да нет. Завтра вставать рано. Не усну еще.

— Ну, как хочешь.

В прихожей Дмитрий задержался. Сев на скамеечку, он завязывал шнурки ботинок и, казалось, о чем-то напряженно размышлял. Ира не спрашивала — она знала, пока он не придет к какому-то решению, все равно ничего не скажет.

— Дай-ка мне твой рабочий телефон, — попросил Дима.

Ира быстренько написала на клочке бумаги семь цифр.

Убирая записку в карман, Соловьев сказал:

— Будь на работе до шести, если не позвоню — поезжай домой.

Женщина кивнула. Дмитрий как-то странно посмотрел на нее, словно хотел что-то сказать и не решался. Неуверенно улыбнувшись, он вдруг взял Иру за руку и, сделав над собой усилие, напряженно произнес:

— Ты вот что, Ирушка… Не путайся все-таки с кем попало… В конце концов… Старая любовь не ржавеет…

Ирина выдернула руку и, стараясь говорить как можно мягче, ответила:

— Ты же знаешь, Дим, у моего паровоза рельсы проложены только в одну сторону. Вперед.

— Жаль.

* * *

Дмитрий позвонил в три часа. Ирина быстренько отпросилась у Светланы Ивановны и помчалась на проходную.

— Куда мы едем? — спросила она, садясь в «девятку» цвета «мокрого асфальта».

— Увидишь, — лаконично ответствовал Дима и тронул машину с места.

— Знаешь, Дим, — только через некоторое время притихшая Ирина наконец-то решилась заговорить на волновавшую ее тему, — у меня, конечно, с деньгами негусто… Но я смогу расплатиться. Те вещи, которые он украл… Ну, ты знаешь, они достаточно дорогие. Я тебе обещаю возместить все расходы и заплатить положенную сумму… Даже если мне придется что-то продать… Очень хочется взглянуть на его наглую рожу, когда он обделается от страха!

— Оставьте ваших глупостей, мадам! — проговорил Дмитрий нарочито небрежным тоном. — Какие счеты между старыми друзьями? А, вот и приехали!

Заперев машину, они вошли в старой постройки, но добротный, хорошо отремонтированный дом, поднялись по широкой лестнице на третий этаж и позвонили в обитую темно-коричневым дерматином дверь.

Вышедший на их звонок парень лет двадцати двух с удивлением уставился на Соловьева и Ирину.

— Я вам звонил сегодня. Дмитрий Соловьев. Агентство «Хантер».

— Да-да, проходите. Только, как я вам уже сказал, паспорт я восстановил сразу. И ни к чему было беспокоиться…

— К чему, — веско обронил Дмитрий. — Вашим паспортом воспользовался мошенник и вор. Он находится в розыске. Так что ваша прямая обязанность способствовать установлению истины!

Лупоглазый парень побледнел и нервно поправил коротенький чубчик надо лбом.

— Ради Бога, не говорите маме! — простонал он и почти втолкнул посетителей в какую-то комнату.

— Вовик! — послышался сочный женский голос. — Кто там?

— Это ко мне, мама! — нервно отозвался Ларичев и повторил: — Так не говорите, пожалуйста.

— В этом не будет необходимости, если вы откровенно ответите на наши вопросы, — сурово сказала Ирина, немедленно войдя в роль опытного частного детектива, который всегда стоит на страже интересов своих клиентов.

Дима едва справился со своим лицом, а парень с готовностью закивал.

— Спрашивайте. Да вы садитесь, садитесь! — вдруг спохватился хозяин дома.

Дмитрий и Ирина, не снимая верхней одежды, опустились на покрытые ковриками сиденья бархатных кресел.

— При каких обстоятельствах вы потеряли паспорт? — Голос Дмитрия звучал уверенно, хотя секунду назад он едва удержался от смеха, так его развеселила Ирина выходка. Сама же она оглядывалась по сторонам: судя по мебели и аппаратуре, семейство Ларичевых явно не страдало от безденежья.

— Я точно не помню.

Соловьев нахмурил брови, и парень опять побледнел:

— Это случилось в феврале.

— Точнее.

— Точнее? Скорее всего двадцать третьего. Мы с друзьями выпили… Сначала в кафе. Потом к Юрке Моргулису двинули. И там уже до утра гудели… А потом я домой пришел, а паспорта нету. И денег. То есть пропажу я заметил не сразу, а когда отлежался. Два дня голова болела, да и простудился я еще.

— Значит, у вас украли паспорт и деньги? — опять вмешалась Ирина, и Дмитрий исподтишка, чтобы не видел «допрашиваемый», показал ей кулак.

— Да… Нет… Я не знаю, — пожал плечами Ларичев. — Деньги мы, может быть, просто все потратили. Я не помню. А паспорт мог выронить, когда деньги доставал. Или в кафе, или у Моргулиса. Я, правда, ему звонил потом. Он ничего не находил.

Дмитрий достал из кармана плаща паспорт и повертел его в руках:

— А раньше вы не могли его потерять? До двадцать третьего?

— Мог… — виновато сказал Владимир Ларичев. — Мы с ребятами артподготовку с двадцатого числа начали… Мог. Вполне.

— Вот, молодой человек, что значит вести подобный образ жизни, — строго сказала Ирина. — Вы напились и потеряли паспорт, а жулик, прикрываясь вашим именем, обманывал честных…

— Вы знаете этого человека? — перебил ее Дмитрий, сунув в нос примостившемуся на диванчике рядом с ним Ларичеву паспорт.

— Н-нет! — отшатнулся тот. — Хотя постойте… Нет, не помню. Видел вроде где-то… А не помню.

— Может, в кафе? Или у вашего приятеля… Моргулиса? — наседал на перепуганного парня Дмитрий.

— Н-не знаю. А вы у Моргулиса и спросите.

— Адрес?

— Чей? — подскочил Ларичев.

— Приятеля.

— A-а. Юрки? Сейчас в записной книжке посмотрю. Как доехать знаю, а почтовый…

* * *

— Да, Ир, и не корчи из себя следователя, пожалуйста, — попросил Соловьев, когда они приехали к дому Юрия Моргулиса.

— Хорошо, — немедленно отреагировала Ирина. — Я буду корчить, как ты выражаешься, из себя прокурора.

Дмитрий только вздохнул. Уж он-то знал характер своей бывшей жены. Недаром друзья, естественно, опираясь на звучание фамилий супругов, иногда подшучивали: берегись, как бы кошка не съела птичку! Такая опасность всегда существовала. Особенно в прежние времена, когда они были женаты. Однако и теперь Дмитрий вовсе не горел желанием спорить с Ириной.

Моргулис, видимо предупрежденный Ларичевым, встретил их совершенно спокойно. Более плотный, в отличие от приятеля, и куда менее нервный, он, едва взглянув на фотографию, заявил:

— Да знаю я его. Фуфлыжник.

— Интересная фамилия, — подняла брови Ира.

— Как его зовут? — бросив на нее недовольный взгляд, спросил Соловьев.

— Славик Клебанов. Святослав Олегович Клебанов.

— А где живет?

Юрий, пожав плечами, назвал адрес и добавил:

— Только вы его там не найдете.

— Почему?

— Он… в начале февраля… Да. Точно. В первых числах. Взял у каких-то крутых ребят партию товара на реализацию. А его другие крутые ребята кинули. Ну и… Сами понимаете: он деньги собирает, а счетчик щелкает, и с каждым днем сумма увеличивается. Теперь вообще всем должен. Ну и хозяева товара… Крутая братва. Вот он и скрывается.

Оказавшись на улице, Ирина зябко повела плечами. Уже начался май, а вечерами было довольно прохладно.

— Все? След потерян? — грустно спросила она своего спутника.

— А тебе понравилось быть сыщиком? — усмехнулся Дмитрий, распахивая перед ней дверцу машины. — Садись, домой отвезу.

— Спасибо, — уныло отозвалась Ирина.

— Не вешай нос. И жди известий. Найдем.

— А мне его уже жалко стало, — неожиданно выпалила женщина. — Ведь он ворует, чтобы заплатить долг? Получается, что он оказался в безвыходном положении и именно поэтому совершает глупость за глупостью… К черту! Давай бросим все это. Замок мне Коля новый поставил…

— Нашла кого жалеть, — отрезал Дмитрий. — Нечего лезть в бизнес, когда вместо мозгов в голове опилки!

Однако Ирине почему-то казалось, что опилки в голове именно у нее. Ей действительно стало жаль глупого вора.

* * *

Рита поставила ведра в сенях и прошла в комнату:

— Екатерина Романовна, воду я принесла. Может, в сельмаг сбегать? Хлеб кончился.

— Посиди.

Рита присела па колченогий венский стул и, опустив локти на стол, оперлась о ладони подбородком. Что-то в тоне Екатерины Романовны ее насторожило.

Старуха Баринова многое повидала в жизни. И войну прошла, и лагеря. Потеряла всех родных и друзей и доживать свой век собиралась в одиночестве. Однако в ее жизнь стремительно, как метеорит, ворвалась Рита…

После гибели Петра Корякина девушка несколько дней скиталась по лесам и полям, ночевала под открытым небом, боясь даже приблизиться к человеческому жилью. Когда голод и усталость победили страх, она забрела во встретившуюся на ее пути деревню и упала в обморок на крыльце дома Екатерины Романовны. Как хватило сил у сухонькой, хрупкой старухи втащить ее в дом, она не понимала, но догадывалась, что в лице Бариновой видит пример победы духа над телом.

Крючконосая, седая и прямая, как палка, старуха казалась личностью неприятной, но Рита уже имела опыт общения с бабками, похожими на бабу-ягу, и на внешность внимания не обращала.

Пробредив ночь на старухиной кровати, Рита, открыв утром глаза, увидела придремавшую на стуле рядом Екатерину Романовну. Сон стариков чуток, и, едва девушка зашевелилась, бабка поднялась и зашаркала к печке. Достав оттуда ухватом черный от копоти чугунок, она налила в щербатую чашку густого куриного бульона и подала Рите.

Лишь когда девушка, с удовольствием опорожнив третью чашку, собралась встать с постели, Екатерина Романовна, остановив ее жестом, заговорила:

— Вот что, милая, расскажи-ка ты мне все, что с тобой случилось. Ты уж и так много в бреду-то наболтала. Так что я все равно о многом догадываюсь. Рассказывай, да решать будем, что делать.

И Рита рассказала ей все.

— Да, девонька, тебе не позавидуешь. Вот что я тебе скажу. Поживи пока у меня, а потом езжай в большой город. Там и затеряешься. Видно, сильны твои враги, не справиться тебе с ними. Пока власти-то разберутся, можешь и жизни лишиться. Не спешат у нас справедливость восстанавливать… Ни прежде не спешили, ни сейчас.

И потекли спокойные дни в забытой Богом деревеньке, где доживали свой век три одинокие старухи да дед, который прежде был знатным резчиком по дереву, а теперь почти ослеп и совсем ослабел.

Рита бегала за хлебом и крупами в соседнее большое село и разносила продукты всем соседям, которые чуть не со слезами на глазах благодарили «Романовнину племяшку», что так кстати приехала навестить престарелую родственницу.

Когда-то почти сорокалетняя, отбывшая срок в лагере, Екатерина, ровесница Великой Октябрьской революции, приехала к тетке, единственной оставшейся в живых родственнице, да так и осталась у нее жить.

Бывшая фронтовичка, разведчица, накрепко усвоила закон трости Фразибула — не высовывайся — и потому жила, не привлекая к себе внимания. Жила как все. И полагала, что так и надо. Чем незаметнее человек, тем меньше шансов, что его перемелят жернова жизни…

Рита приняла этот способ существования, легко приспособилась к особенностям быта, ей даже понравилось спать на печи — изба-пятистенок наличия второй кровати не предполагала. Лишь воспоминания о гибели Влада причиняли Рите страдания, но размеренная, будто во сне протекавшая жизнь делала их менее болезненными, словно бы с каждым днем окутывая новым слоем пелены и отдаляя.

Екатерина Романовна всерьез обсуждала с «племяшкой», что сажать в огороде, как будто та имела об этом представление, а Рита копалась в земле, радуясь тому, что у нее получались такие аккуратные, красивые грядки, и готова была целовать первые ранние ярко-зеленые ростки… И старуха, и девушка гнали от себя мысли о том, что это ненадолго. И вот гром грянул.

— Что случилось, Екатерина Романовна? — спросила Рита, хотя уже почти догадалась, что скажет старуха.

— Участковый приходил. Велел прописать тебя, раз ты тут живешь. И все выспрашивал, откуда ты, зачем да почему… — Выцветшие глаза старой женщины были печальны. — Я сказала, что твоя фамилия Баринова, что ты — внучка моего брата из Рязани… И что ты уже уехала.

Рита вздохнула.

— По всему выходит, — продолжала старуха, — интересуются тобой. Где это видано, чтоб участковый в нашу деревню приходил? Подозрительно очень. Кого волновало, кто к кому приехал? Вон у нас ученый один дом купил. Чтоб лето с семьей на природе проводить. Так они только на третий год с участковым познакомились, когда у них пришлые хулиганы в дом залезли да нашкодили там. Вот. Так что ехать тебе надо. В большой город подаваться…

— А может, так положено?

Баринова махнула рукой:

— Нельзя тебе тут оставаться. Я — старая волчица, чую, когда псы след берут…

— Спасибо вам за все, — тихо сказала Рита.

— И-и, милая, и мне неохота, чтоб ты уезжала. Только чую, чую я беду. Ты уж не забывай меня. Может, когда открыточку черкнешь? Все радость будет. Мне ведь недолго уже…

Сборы были недолгими. По совету Екатерины Романовны, Рита зашила кольцо с черной жемчужиной и кольцо-веточку в бюстгальтер, а большую часть денег убрала в кармашек, который прикрепила к трусикам.

Прощаясь с Екатериной Романовной, Рита даже всплакнула. Она чувствовала, что прожитые у старухи две недели — это, возможно, последняя передышка на долгом и нелегком пути, ожидавшем ее впереди.

Нежная майская листва трепетала, будто деревья, прощаясь, махали Рите вслед ветвями. Она вышла по проселочной дороге к шоссе, рассчитывая поймать попутку, и отправилась по обочине вперед, будто не желая терять ни минуты, с каждым пройденным метром приближаясь к выбранной ею цели — к Москве. Там, в подмосковном Калининграде, жила ее школьная подруга Лариса Куприянова, родители которой, отработав много лет на Севере, купили, выйдя на пенсию, дом в Подмосковье. Именно к ней и ехала Рита, надеясь отыскать в Москве сестренку Стеллу…

Рита шла, вдыхая полной грудью напоенный запахами весны воздух. Она любовалась чистым небом, свежей зеленью, далеким лесом, окутанным синей дымкой, и уходившей вдаль, казавшейся бесконечной дорогой. Она словно впитывала в себя красоту мира и радовалась нахлынувшему на нее ощущению полноты жизни. Рита не знала, не могла даже предположить, что именно сейчас, в эту секунду, въезжают в оставленную ею деревню знакомые красные «Жигули».

* * *

— Говорю тебе, милок, племяшка у меня гостевала. Братнева внучка. В Рязань вернулась, — упрямо повторяла Екатерина Романовна, умышленно коверкая па деревенский лад свою обычно совершенно правильную речь.

Нет, не обмануло старуху чутье: перед ней стоял, поигрывая липовым удостоверением работника милиции, Борис Брызгалов по кличке Чмырь. У порога, облокотившись о дверной косяк, статуей застыл Сергей Данилов.

— И когда же она уехала?

— А вчера… Или подовчера. Не помню точно.

— Ты чё, бабка? С печки упала? Как не помнишь?

— А не помню, милок, и весь сказ.

— Ах ты, старая стерва! — Чмырь схватил Екатерину Романовну за ворот и с силой тряхнул. — Дух вышибу!

Старуха начала судорожно ловить ртом воздух, но увлекшийся бандит не замечал этого.

— Говори, сука! Эта красотка, что у тебя гостевала, в розыске. Она любовника убила и еще двоих! Дочку с матерью. Поняла, кого укрывала?

Чмырь орал и тряс Екатерину Романовну, пока не заметил, что она обмякла и подогнула колени, повиснув на его руке.

— Черт! — сказал он, отшвыривая Баринову на кровать. — Сдохла, что ли?

Старуха захрипела, выкатывая глаза.

— Перестарался ты, Чмырь, опять перестарался, — с непонятной интонацией произнес Данилов. — Бабка-то со страху вот-вот коньки отбросит.

— А, с-сука! — злобно прошипел бандит, сплюнув на пол. — Не повезло. Пошли отсюда.

— Ну что? В Рязани искать будем?

— Ты совсем больной?

— А что? — повел плечом Данилов.

— Да, может, это и не она была? А если она, то небось не стала бы трепать языком, куда поедет. — Чмырь в ярости хлопнул дверью. — Опять ускользнула, тварь!

А Екатерина Романовна все хрипела и хрипела, закатывая глаза. Пока не умолкла навсегда.

* * *

И вот занавес опустился в последний раз.

Бледная Стелла, от волнения неадекватно воспринимавшая действительность, увидела среди хлопавших, не жалея ладоней, зрителей счастливое лицо Валентины Владимировны Кузовлевой и слегка успокоилась. До последней минуты ей казалось, что спектакль провалился, и, когда ее затормошили пришедшие в восторг от успеха актеры, Стелла не сразу пришла в себя. Ее поздравили члены комиссии, директор клуба, Зинаида Максимовна и все остальные, а она так и оставалась в своеобразном ступоре, боясь поверить в то, что испытания позади. Все кончилось. Все сделано.

Дорога на «Мосфильм» открыта.

Правда, в начале июня ей придется приехать в Пермь, чтобы вместе со всеми получить диплом. А там… Она была уверена, что видела Жабу, Хромого и Анжелу не в последний раз. Но следующая встреча могла стать для нее роковой. Сейчас она надеялась лишь на то, что они уверены в ее смерти. И, совершив убийство, спрячутся, на какое-то время лягут на дно. Лишь бы ей удалось скрыться до того, как они узнают, что она спаслась!

Завтра она сядет в автобус, доедет до города и первым же поездом, не заходя в общежитие, умчится в Москву. Завтра. Завтра — 10 мая 1990 года.

— Слушай, Стелка! — прервала ее размышления Катя. — А приезжай к нам работать? Вот снимешься в своем кино, и приезжай. А?

Стелла улыбнулась. Милая, наивная Катя. Не будет ей, Стелле, жизни ни в Сосновке, ни в Перми. Пока ходят по белому свету Жаба, Хромой и Анжела. Катя, уверенная в том, что на подружку напали обычные грабители, не могла понять, почему Стелла вздрагивает от каждого стука. Почему, прежде чем улечься на раскладушку, поставленную в Катиной комнате, обязательно проверяет, заперта ли дверь… Она просто полагала, что ее подружка слишком впечатлительна, как всякая творческая натура, и несколько трусовата.

— Ну что молчишь? — не унималась Катюша. — Как неживая. Ведь все получилось. Спектакль на ура прошел! Ну чего кислая такая?

Стелла заставила себя улыбнуться:

— Устала я, Кать. Понимаешь, как будто бежала, бежала куда-то, из сил выбилась, прибежала и… не знаю куда.

— Да брось ты. На дискотеку пойдем? Скоро начнется.

— Нет. Я к Косте.

— Не пустят уже, Стел. Поздно.

— Пустят. Я уговорю.

* * *

— Значит, уезжаешь? — хмуро спросил Костя.

— Да. — Стелла теребила в руках край халата, не решаясь посмотреть парню в глаза.

— Так и не расскажешь ничего в милиции?

Она отчаянно затрясла головой.

— Я о тебе был лучшего мнения.

— Костя, ты слово дал… — с мольбой в голосе произнесла девушка.

— А ты подумала, что они еще натворить могут, если их не остановить? О других людях подумала? Или тебе плевать?

— Костя… Я не могу… Не могу, понимаешь? Я боюсь. Их уже пытались взять. И ничего не вышло. Я боюсь. Боюсь!

Он молча отвернулся к стене.

Стелла встала со стула:

— Прости, что я оказалась… не такой, как ты думал…

Он не ответил.

Кусая губы, Стелла шла к автобусной остановке. Костя не понял ее. Осудил. А она, когда рассказала ему обо всем, что с ней случилось, взяла с него слово, что он будет молчать… Он, такой честный, такой благородный, из-за ее трусости вынужден, как он выразился, укрывать преступников… Господи, как это все ужасно! Но она не может, просто не может поступить так, как он хочет. У нее нет сил и смелости вступить в борьбу. Хотя она прекрасно понимает, что он прав. Неужели она такая жалкая трусиха? Стелла остановилась, чувствуя непреодолимое желание вернуться в больничную палату и сказать: «Я готова!» — и увидела на противоположной стороне улицы… Анжелу. Скобелева, перекрасившаяся на сей раз в жгучую брюнетку, шла неторопливой походкой прогуливающегося человека и явно кого-то высматривала. Возможно, она просто приехала на дискотеку, поскольку была уверена, что и Стелла, и Костя мертвы. Но она же узнает, что это не так?! Ей кто-нибудь скажет! И тогда…

Стелла буквально подпрыгнула на месте и бросилась в ближайший переулок. Петляя и сбиваясь с дороги, она пешком добралась до Катиного дома. Несказанно удивив Катину маму, Лидию Федоровну, девушка побросала подаренные ей, погорелице, вещи в спортивную сумку, пообещала обязательно написать и, не дожидаясь Кати, умчалась на автовокзал.

* * *

— Пляши, старуха! — В голосе Дмитрия слышалась неподдельная радость. — Я вычислил, где он прячется. Сейчас заеду за тобой.

Ирина положила трубку и стала собираться.

«Нет, в самом деле, этому поганцу надо преподать хороший урок, — размышляла она. — С какой стати я должна оплачивать его долги?»

Забежав на кухню, она положила в Баськину миску свежесваренной, стывшей на окне рыбы и вернулась в комнату.

Честно говоря, Ирина не надеялась, что Святослава удастся отыскать, но раз уж это произошло… Пусть не думает, что может безнаказанно грабить честных людей! Настроение Ирины постоянно менялось: то она хотела, чтобы вора поймали, хотела плюнуть в его бесстыжие глаза и сказать, что о нем думает, то ей казалось, что лучше бы его не нашли. Черт бы с ним! У него неприятностей и так хватает… С потерей вещей она смирилась. Только иногда в ней поднималась глухая обида: «За что?» Но это чувство гасил стыд; она не помнила, кто из великих сказал: «Стыд — эго гнев, обращенный на самого себя», однако теперь во всей полноте осознала справедливость этого высказывания.

Когда они подъехали к мрачной хрущобе, затерявшейся в переулках, неподалеку от Ваганьковского кладбища, Ира уже не радовалась тому, что вор найден. Настроение ее вновь изменилось. Они поднялись на четвертый этаж по грязной, запущенной лестнице, и Дмитрий нажал на кнопку дверного звонка, который, как сейчас же выяснилось, не работал.

«Как у меня», — усмехнулась про себя Ирина. Дмитрий стукнул в обшарпанную дверь, и она тотчас же со скрипом отворилась.

По спине Ирины пробежал холодок. Она подняла удивленные глаза на Дмитрия и увидела, что он удивлен не меньше. Вдруг лицо его стало напряженным.

— Ни к чему не притрагивайся! — тоном, не терпящим возражений, приказал он и шагнул в темноту прихожей.

В центре запущенной грязной комнаты на полу, неестественно изогнувшись, лежал Святослав. Руки его были скованы за спиной наручниками, а ноги плотно, от щиколоток до середины икр, замотаны клейкой лентой. Голову его облеплял закрепленный на шее целлофановый пакет. Рядом валялся электроутюг, ножницы и грязная тряпка, видимо заменявшая убийцам кляп. На обнаженном торсе Святослава виднелись множественные следы пыток. Ира замерла, когда взгляд ее упал на разъятый в беззвучном крике или в последней попытке втянуть хоть глоток воздуха рот убитого. Ее замутило.

Дмитрий схватил Ирину за руку и потащил прочь…

* * *

Из открытого окна автомобиля прямо в лицо Ирине била струя свежего воздуха, а она все никак не могла избавиться от мучительной дурноты.

— Вот что, Ирушка, — очень серьезно сказал Дмитрий. — Запомни: никакого Святослава Клебанова ты никогда в глаза не видела и, естественно, не знала. Ничего он у тебя не крал. И вообще никто ничего не крал. Ты все перепутала. Ошиблась. Поняла?

Ирина кивнула.

— Забудь об этом. Прими ванну, глотни коньячку и баиньки! Поняла?

На сей раз Ирине удалось разлепить пересохшие губы:

— Поняла, Дим. Кто его так?

— Не догадываешься? Это же ясно как белый день. Кредиторы отловили. А нам лучше в эти дела не соваться. Поняла?

— Неужели так можно? Из-за денег?

— Забудь об этом, — грустно улыбнулся Соловьев.

Распрощавшись с Дмитрием у своего дома, Ирина вошла в подъезд и медленно, будто совершенно лишилась сил и превратилась в тряпичную куклу, побрела по лестнице. На душе у нее было ужасно скверно…

Преодолевая последний пролет, она подняла глаза и увидела… Стеллу.

Девушка сидела на ступеньке, прислонившись к перилам, и умоляюще смотрела на Ирину своими сине-зелеными глазищами, будто боялась, что подруга ее не узнает.

— Стелка, милая!

Ирина буквально упала в объятия Стеллы, немедленно вскочившей на ноги и бросившейся навстречу. За дверью в квартире надрывно квакал похожий на лягушку телефон, истошно орала Баська, а они все стояли обнявшись, словно после долгих странствий в пустыне добрались наконец до вожделенного оазиса.

* * *

Рита повесила трубку. Ирины, очевидно, не было дома. Вздохнув, девушка отправилась в метро. Ей предстояло с Киевского вокзала добраться до Ярославского. Она никогда прежде не бывала в Москве. Только когда они с Владом летали в Грецию. Влад… Стоило ей уехать из сонной, спасительно-глухой деревни, как воспоминания о нем нахлынули с новой силой, вызывая острую, непереносимую боль. Рита старалась не вспоминать, но это ей плохо удавалось…

Поглазев на мозаичные картины «Киевской», а затем и «Комсомольской», Рита окунулась в суету Ярославского вокзала. В пригородных кассах она купила билет до Калининграда, выяснила, на какую электричку ей нужно садиться, и, подождав несколько минут, села в быстро наполнившийся вагон.

На сей раз путешествие показалось ей сравнительно недолгим. Электричка остановилась у узенького перрона, и девушка через темный подземный переход вышла на привокзальную площадь.

Старушки торговали первой зеленью, собранной, видимо, со своих огородов, бойкие лоточники продавали золотистые бананы, яркие оранжевые апельсины, краснобокие аппетитные яблоки, длинные парниковые огурцы и крупные сочные помидоры. Не удержавшись, Рита купила два банана и помидор.

«Помидоры и кактусы!» — пронеслось у нее в голове. Влад часто подшучивал над ней, даря цветы: «Будешь плохо себя вести, в следующий раз и правда колючий кактус подарю…»

«Не подарит уже никогда и ничего. И не пошутит. И не обнимет…» Усилием воли Рита отогнала мрачные мысли. Спросив у пожилой женщины, рядом с которой ехал на трехколесном велосипедике забавный курносый малыш, как попасть на нужную ей улицу, Рита сняла с банана шкурку и двинулась к автобусной остановке, жуя на ходу.

Прокатившись в переполненном, дребезжавшем автобусе, Рита с удовольствием вышла на воздух и сняла куртку, которую понесла, перебросив через руку. Она бы с удовольствием скинула и свитер, но стеснялась остаться в линялой ковбойке.

Рита почти не плутала, отыскивая улицу Толстого. Рядом с пятиэтажками, которые, на ее взгляд, располагались без какого-то видимого порядка, обнаружились и частные дома. Из них и состояла «улица толстого». Именно такое название прочитала удивленная Рита на первой же табличке, которую увидела. Оставалось лишь догадываться, в честь кого была названа улица — в честь Льва Николаевича Толстого, в честь Алексея Николаевича Толстого, в честь Алексея Константиновича, опять же Толстого, или в честь неведомого толстого человека, чем-то потрясшего воображение подлипкинских властей…

* * *

Лариса обрадовалась старой подружке. И как будто бы даже не удивилась переменам, произошедшим в ее внешности. А что? Жизнь идет, все меняется. Убедившись, что Ларисина мама, Нина Николаевна, вовсе не возражает, чтобы Рита некоторое время пожила у них, и напившись чаю, девушки ушли в сад.

Они уселись на скамейке перед вкопанным в землю столом возле небольшого, но уютного домика Куприяновых, совсем недавно выкрашенного ярко-зеленой краской, и принялись болтать.

Обрушив на Риту град вопросов, Лариса успела поведать ей, что «сбегала» замуж и развелась, что Подлипки — гнусное захолустье, от которого ее тошнит, что она озверела от опеки престарелых родителей, которые уже просто выжили из ума, что… Словом, рассказала обо всем на свете, успевая при этом сочувствовать подруге, «пережившей личную катастрофу», и возмущаться поведением начальника, решившего свалить на бедняжку ответственность за собственные махинации, — Рита не стала говорить о том, что произошло с ней на самом деле, а жулика начальника выдумала, чтобы объяснить, почему у нее липовый паспорт.

— А это даже хорошо! — заявила Лариса, узнав, что Рита теперь Фарида Мухамеджанова.

— Да чего ж хорошего? — удивилась та.

— Ну, вернемся, глядишь, во всем уже разберутся, шефа твоего посадят. Тогда слетаешь на Магадан и выправишь нормальный документ… Деньжищ заработаем! На всю жизнь хватит! Зато никто и знать не будет, что ты там побывала. Хотя с этим сейчас попроще, но чем черт не шутит? Лучше не попадаться.

— Да Господи! Где заработаем? Откуда вернемся?

— А я что, не сказала? — Остренький конопатый нос Ларисы забавно сморщился. — Мне в Грецию предложили ехать. Посудомойкой. Работа, конечно, тяжелая, зато заработок!.. Ух, закачаешься! Опять же замуж можно выйти… За какого-нибудь богача. Ведь есть шанс? А? Ты не думай, там еще люди нужны. Я тебя враз пристрою. И махнем мы с тобой за границу. Глядишь, вся жизнь переменится. А? Согласна?

— В Грецию… посудомойкой… — Рита схватилась за голову и расхохоталась.

Глядя на заходившуюся от смеха подругу, Лариса тоже неуверенно рассмеялась, хотя решительно не могла понять, что так развеселило Риту.

— Ну, так согласна?

Рита закивала и, продолжая давиться от хохота, несколько раз повторила:

— В Грецию… посудомойкой! В Грецию!

Часть третья

КРИВЫЕ ДОРОЖКИ

Стелла не верила в свое счастье, пока не оказалась в плацкартном вагоне поезда, стремительно мчавшегося на юг. С ней рядом разместились Ирина, гример Эльвира Мирзоева и звукооператор Юля. В следующем отсеке ехали Сиротины, Новиков и Романов. Еще дальше — Радкевич, Извекова и Лена Петрова с Клавдией Михайловной.

Несколько омрачало настроение Стеллы то, что в одной сцене ей предстояло сниматься обнаженной, однако, когда Виктория Викторовна объяснила, что ее практически забросают цветами, девушка несколько успокоилась.

Четыре дня назад в гримерной на «Мосфильме», Эля, ворча: «Заморили девчонку! А какая фигура была!» — подстригла и перекрасила Стелле волосы, и та действительно стала типажно напоминать Полину Загурскую. По крайней мере, когда Ирина привела к режиссеру преображенную девушку, он пробормотал что-то невразумительно-одобрительное, а Чекалина махнула рукой:

— Сойдет!

Стелла переживала из-за того, что похудела не на десять, а на девять с небольшим килограммов, и упорно сидела на диете, вызывая возмущение Ирины. «Скоро совсем ноги носить не будут!» — утверждала она, беспокоясь за упрямую девчонку.

Впрочем, у Ирины хватало своих проблем. Она ужасно злилась на себя, что, поддавшись на уговоры Чекалиной и Комовой, поехала в эту командировку, что называется, одна в четырех лицах. То есть «за себя», как ассистент по актерам и актриса, и «за того парня», то бишь за Светлану Ивановну, как временно исполняющая обязанности второго режиссера, и за помрежку — конопатенькая Таня Егорова, насмерть разругавшись со всеми, ушла из группы. Виктория Викторовна резонно объяснила, что брать на работу нового человека из-за пяти съемочных дней неразумно, и все, по выражению Ирины, «посмотрели на библиотекаршу». С тех пор как она вошла в состав съемочной группы, стало модно перекладывать на ее плечи обязанности, которые к ней в общем-то отношения не имели. Видя, что она безропотно переносит свинство вконец разленившейся Комовой, на нее начали покушаться буквально все, даже заместитель директора Алик Житков. Он умудрился отправить Ирину за билетами на поезд! Она утешала себя тем, что скоро этот идиотизм кончится, она уволится до озвучания, и пусть тогда сами разбираются… И терпела. У нее почему-то язык не поворачивался осадить нахалов, откровенно не желавших ничего делать и не скрывавших этого.

Теперь в ее дорожной сумке лежала деревянная хлопушка, и она вновь и вновь корила себя за то, что не смогла отказать Чекалиной. Светлана Ивановна не захотела ехать в сулившую массу хлопот поездку, бредовато ссылаясь на невозможность покинуть любимого кота Бенедикта, чем вызвала неуемную радость Победы Победителевны, которая немедленно заявила, что Ирина Леонидовна несомненно справится… Ира даже не стала заикаться о том, что у нее тоже наличествует кошка, впрочем, соседка Люда никогда не отказывалась позаботиться о Баське, а заявление Светланы Ивановны, что кот в ее отсутствие просто умрет с тоски, произвело на всех неизгладимое впечатление. Комову извели хохмочками о «любимом мужчине» в кошачьей шкуре и о том, что «любовь зла, полюбишь и кота, когда некого больше».

Поезд, стуча колесами на стыках рельсов, мчался на юг, а Ира самоедствовала.

Эля подмигнула Ирине и, наклонившись, начала шарить в сумке, которую не убрала под сиденье. Подозрительно зазвякало стекло, и Эльвира извлекла на свет Божий две бутылки шампанского.

— Понятно, — сказала Ира и встала. — Стелла, голубчик, достань там у нас…

— Успеется! — махнула рукой гримерша и скомандовала: — Народ! Присоединяйсь!!

Юля неопределенно хмыкнула, тем не менее подсела поближе.

Эльвира достала беленькие пластиковые стаканчики, вставленные один в другой, и ловко открыла бутылку, не потеряв ни единой капли драгоценной жидкости.

Как-то очень быстро образовалась компания — подошли Лена Петрова, Сиротины, Романов и Новиков. Мужчин загнали на верхние полки, так как усесться всем на нижних было просто невозможно. Чуть позже появился Радкевич, предусмотрительно сходивший в вагон-ресторан за шампанским. Не влилась в коллектив только Извекова, которая заявила, что у нее и так голова болит, и стеснительная Клавдия Михайловна. Впрочем, об их существовании скоро забыли.

Когда кончилась первая порция горючего, жаждущий народ откомандировал в вагон-ресторан Новикова и Сиротина.

Вдруг ни с того ни с сего Мирзоева забузила:

— Ир! Пошли к Вике! Я ей все скажу! Какого черта она в СВ едет, а нас в плацкартный загнала? Меня и тебя она не имела права…

— Эля, брось! Ведь все равно уже едем.

— Н-ну нет! — заявила Эльвира упрямо, встала и, слегка пошатываясь, направилась по вагону.

Ира пошла за ней. Ее удивила агрессивность Мирзоевой, и она надеялась остановить гримершу, пока та не устроила скандал.

Эля с трудом удерживала равновесие, только теперь Ирина поняла, насколько та пьяна. Вдруг гримерша остановилась и завопила на весь вагон:

— Товарищи пассажиры! Немедленно прекратите раскачивать состав, а то на ногах стоять невозможно!

На это отреагировали по-разному: люди, которые считали, что поезда для того и придуманы, чтобы в них надираться до зеленых чертей, развеселились, увидев вполне дошедшую до кондиции единомышленницу, другие, наивно полагавшие, что поезда существуют для того, чтобы в них ездить, выразили неодобрение, однако сделали это так тихо, что Эльвира просто ничего не заметила.

С Викторией Викторовной все обошлось на удивление мирно. Увидев Эльвиру и Ирину, она неожиданно проявила искреннюю радость и немедленно предложила им водки. Причина заключалась в том, что бухгалтер Танюша, с которой ехала Чекалина, уже вышла из строя и мирно почивала на своем месте, так что директриса просто заскучала в одиночестве.

Через час Ирина утащила Мирзоеву в свой вагон, поскольку Виктория Викторовна последовала примеру Тани и заснула.

* * *

Утро принесло окончание пути, холодный мелкий дождик и головную боль — одну на всех. Пожалуй, из предававшихся веселью представителей дружного коллектива не страдали только Ира, на которую, как заметила Стелла, алкоголь не оказывал столь пагубного влияния, и сама Стелла, которая проявляла разумную воздержанность.

Угрюмая Виктория Викторовна на чем свет стоит костерила Алика, которого отправили вперед, чтобы обеспечить гостиницу и транспорт. Ни Алика, ни транспорта не было. Киношники понуро скитались по быстро пустевшей привокзальной площади и лелеяли в душе надежду, что заместитель директора еще появится, что он не перепутал день приезда съемочной группы и вообще не забыл о нем…

К Ире и Стелле подошла бухгалтер Танюша и с заговорщическим видом поманила их за собой. Виктория Викторовна, увидев Ирину, по-приятельски замахала рукой.

Эльвира, оглянувшись по сторонам, протянула им по стаканчику пузырившегося шампанского.

«По утрам шампанское пьют только аристократы и дегенераты», — пронеслась в голове Стеллы крылатая фраза из старого фильма.

— В деревне, где живут одни одноногие, следует притворяться хотя бы хромым, — тихо сказала Ира, подтолкнув девушку. Холодное шампанское ударило в нос.

«Так не долго и спиться! — подумала Стелла, но от высказываний воздержалась. — Хромым так хромым!»

— Где этот чертов алканавт Алик? — вновь зарычала Чекалина, и точно в ответ на ее слова появился Житков.

На лице Александра Житкова, то есть Алика, читались следы безуспешной борьбы с похмельем.

— Это что у вас? Шампанское? — хриплым голосом поинтересовался он, и Танюша, в полной мере разделявшая его страдания, налила ему вина.

— Шампанское ему! — возмутилась Виктория Викторовна. — Совсем оборзел!

— Ой! — простонал Житков, зажимая уши. — Только не кричи! Я же все сделал… Пока Михаила из аэропорта в гостиницу отвез, пока то, пока се…

— Так он же вчера должен был прилететь? — удивилась Чекалина.

— Да? — покосился на нее мутным глазом Алик, и лицо его выразило напряженную работу мысли. — Наверное… — неуверенно протянул он и жалобно посмотрел на благодетельницу Танюшу.

Та поняла его без слов и потянулась за бутылкой, однако Чекалина пресекла ее милосердный порыв.

— Где транспорт? — угрожающим тоном спросила она.

— Да вон же стоит! — проныл Алик, указывая на покрытый слоем грязи «Москвич» и автобус — чудо довоенной техники. Именно на таком драндулете возил героического Жеглова шофер Копытин.

— О Боже! Какой рыдван! — вздохнула Чекалина. — Ну, поехали? Ирина, грузите актеров!

* * *

Гостиница «Приморская» красотой не блистала. Не поражала она и комфортом. Ванные комнаты в номерах попросту отсутствовали, а в некоторых — на одного человека — не имелось даже туалетов.

Радкевич, загнанный в крохотный пенальчик, где не нашлось места ни для телефона, ни для телевизора, ни для холодильника, улыбаясь с пониманием, посоветовал возмущенной Ирине «не принимать близко к сердцу».

— Ну нет у нас других номеров! Нет! — прижимая руки к сердцу, проникновенно твердила администраторша.

— Вы же мне народного артиста в крысоловку какую-то загнали!

— Зато у нас тараканов нет! — без всякой видимой связи заявила женщина, которой Ирина, видимо, действовала на нервы. — И вообще, обращайтесь к своему начальству. Какие они номера зарезервировали, такие я вам и даю!

— Черт! Черт! Черт! — ярилась Ирина у себя в номере. — Гадюшник какой-то!

Она сразу оговорила с Чекалиной, что хотела бы жить в одном номере со Стеллой, на что директриса ответила, что не возражает, но в таком случае Ирине придется поселиться в гостинице вместе с актерами, а не с администрацией. Только теперь до Иры дошла суть ее заявления.

Режиссер и оператор с семьями были размещены в шикарной гостинице в Ялте. Там же предстояло поселиться Огульникову и Кострову. Чекалина, бухгалтер, Лена Петрова и Эля Мирзоева получили номера в гостинице «Алушта», куда более престижной и дорогой, чем «Приморская», в которой обычно жили родители, привозившие на лечение детей.

Сорить деньгами для того, чтобы обеспечить приличные условия жизни актерам, никто не собирался…

Однако некоторые обстоятельства приходилось брать в расчет: Огульников на плохой номер просто не согласился бы и наверняка устроил бы скандал. Связываться с ним никто не хотел, а Кострова, с которым он дружил, автоматически невозможно было разместить в другом месте.

Ловкая Виктория Викторовна прекрасно справилась с поставленной перед ней задачей. Она, несомненно, разбиралась в людях и знала, что, например, интеллигентный Радкевич возражать не будет, Извекову она сумеет осадить, остальные же просто не посмеют рта раскрыть, а потому последовательно проводила в жизнь принципы экономии.

В номере Ирины стояли телевизор и телефон. Единственный на всю гостиницу! В других номерах такой роскоши не предполагалось. Следовательно, в «Приморской» Ира получила «президентские апартаменты». Это соображение несколько развеселило ее. А когда она по вызову Чекалиной пришла в гостиницу «Алушта» и увидела, что там просто стадами бегают непуганые тараканы, то не отказала себе в удовольствии слегка позлорадствовать.

— Пошли к морю! — восторженно предложила Стелла, когда Ирина освободилась.

— Ну пошли, — без особого энтузиазма согласилась та.

Вода была еще слишком холодной, чтобы купаться, и они просто побродили по пустынному пляжу. Стелла побросала в волны камешки. Впервые оказавшись на море, она от всего приходила в восторг, ее даже не смутила малосъедобная пища, которую им подали в находившейся неподалеку от гостиницы столовке.

Затем подруги отправились бродить по городу. Пока недовольная всем на свете Ирина ворчала и брюзжала, Стелла наслаждалась созерцанием красот южной природы, которая вызывала в ее воображении образ томной восточной красавицы, лениво возлежавшей на шелковых подушках. Правда, в женщине этой все было немного «слишком» — слишком черные волосы, слишком густые сросшиеся брови, слишком румяные щеки и слишком роскошные формы.

Ирину же несколько примирило с «кошмаррной» действительностью изобилие дешевых овощей и фруктов, которыми торговали буквально повсюду. Набрав даров природы и превратившись, по выражению Ирины, «в неких вьючных животных с завидущими глазами и полным отсутствием мозга», они вернулись в гостиницу.

Вечером в номере Ирины и Стеллы собрались все актеры. Пришла даже нелюдимка Извекова. Захватив овощи и фрукты, купленные во время прогулки по городу, и не съеденные в дороге припасы, они устроили импровизированный ужин под телевизор, который показывал только передачи первой программы, причем без звука.

* * *

Погрузившись рано утром в автобус, актеры под предводительством Ирины отправились на место, выбранное для съемок. Это было городское кладбище.

К моменту появления режиссера и оператора работа уже кипела вовсю.

Лена и Клавдия Михайловна роздали костюмы, и, превратив автобус в импровизированную переодевалку, актеры, разбившись на группы, по очереди приводили себя «в боевую готовность». Эльвира ничтоже сумняшеся накладывала грим прямо под открытым небом, наслаждаясь ярким по-южному солнцем.

Едва успевшая переодеться Ирина, которую Эльвира начала причесывать, услышала трубный глас режиссера и помчалась к нему. Платье доставляло ей массу неудобств. Ей приходилось семенить, передвигаясь мелкими шажками, или задирать подол до не могу и выше, кроме того, шлейф-крылья все время за что-то цеплялся. Поскольку в соответствии с великим замыслом режиссера им предстояло сниматься босиком, Ирина разулась и немедленно поняла, что ей совсем не нравится передвигаться подобным образом. Постоянно завязывать и развязывать шнурки кроссовок казалось ей обременительным, поэтому она сняла с Романова кроссовки сорок последнего размера, в которые могла просовывать ноги, не развязывая шнурков, и в таком виде предстала перед режиссером.

Она не сразу сообразила, почему, едва взглянув на нее, Михаил разразился гомерическим хохотом, однако, представив себе, как она смотрится со стороны: с начесанными только с одной стороны и торчащими дыбом волосами, в задранном почти до бедер платье, в огромных кроссовках на тонковатых ногах, с хлопушкой в одной руке и бамбуковыми «веригами» в другой, — веселья режиссера не разделила. Мрачно взглянув на него, она заявила:

— Нечего надо мной издеваться, Михаил Георгиевич. Я не по своей воле тут чучело огородное изображаю. Вы экономию наводите, а все шишки на меня! И смеетесь еще…

Напустив на себя серьезность, режиссер сказал:

— Попросите, пожалуйста, всех поторопиться. Оператор боится, что солнце уйдет.

Съемочная группа расположилась на взгорке, обнесенном невысоким, кое-где осыпавшимся каменным бордюром. Снизу, с дороги, их не было видно.

Освободившийся одним из первых Романов в белой хламиде, заменявшей ему костюм, с кучей образков и ладанок на шее, прихватив книжку, отправился бродить между крестами.

Он уходил все дальше и дальше, поднимаясь по склону вверх, и, точно забыв обо всем, время от времени взмахивая свободной рукой, декламировал Хайяма. Судя по всему, он спокойно переносил отсутствие кроссовок и не реагировал на попадавшие под ноги камушки, как неженка Ирина.

Она же подпрыгивала, стараясь не потерять Валерия из виду, чтобы не искать его потом по всему кладбищу, чем вызывала неудовольствие Эльвиры, трудившейся над ее прической.

Романова озаряло утреннее солнце, окружая его неким подобием ореола…

Вдруг снизу донеслись полные благоговейного восторга вопли:

— Святой!

— Христос!

Все услышавшие крик, и прежде всего Стелла, не занятая в первой сцене и решительно не знавшая, куда деваться от безделья среди царившей вокруг суеты, немедленно перегнулись через каменный бордюрчик, окружавший площадку, и увидели двух павших в пыль на колени старушек.

Богомольные бабули, молитвенно воздев руки, так и сияли от счастья, пялясь на Романова.

Хохот, грянувший точно с небес, отрезвил их. Сообразив, что корчившиеся от смеха и указывавшие на них пальцами люди никак не могут быть причислены к ангелам, старухи догадались о своей вызванной пылкостью религиозных чувств ошибке. Плюясь и ругаясь, они поднялись на ноги и, кипя от негодования, удалились.

Возвратившийся новоявленный «Христос» — Валера так и не понял причин охватившего всех безудержного веселья.

* * *

В следующей сцене снимался прибывший прямо с корабля на бал Огульников. В меру покапризничав, он отдал себя в руки Эли.

Режиссер расставил актеров по местам — они должны были стоять вдоль стен старинных домов и провожать взглядами героя и героиню, убегавших «навстречу своему счастью» по булыжной мостовой через витые чугунные ворота.

Уголок города, выбранный для съемок этой сцены, безусловно, поражал живописностью, но отнюдь не отличался пустынностью.

На актеров глазели любопытные прохожие.

— Ирина! Ира! — раздраженно заорал режиссер. — Невозможно работать! Уберите зевак!

— Простите, Михаил Георгиевич, я не совсем поняла: мне стоять на месте, готовить хлопушку или заниматься разгоном демонстрации? Меня не три штуки. Я у себя одна!

Мэтр беспомощно огляделся по сторонам — все были заняты делом: Эля трудилась над Огульниковым, за ее спиной стояла Клавдия Михайловна с костюмом в руках, Лена поправляла что-то в костюме Стеллы, которая, против ожиданий Ирины, зубами от страха не клацала, а казалась вполне спокойной и собранной; оператор занимался своими делами, Юля с трагическим выражением лица вертела ручки своего допотопного звукозаписывающего агрегата… А администрации и след простыл. Чекалина укатила, привезя Огульникова, а Алик и вовсе не появлялся.

Вдруг режиссер просиял:

— Вы, вот вы, в кепке!..

Невысокий пузатенький мужчина в джинсовом комбинезоне с нагрудничком, делавшим его похожим на Карлсона, и джинсовой же бейсболке слонялся вокруг покрикивавшего на него Егора и явно не знал, куда себя деть. Карманы его штанов оттопыривались, из каждого торчало по бутылке пива.

— Я? — удивился Карлсон.

— Вы, вы! Попросите любопытных разойтись! Перекройте улицу, что ли?..

Карлсон — он же помощник оператора Виктор Кваснин, а попросту Витек, — взялся за выполнение поставленной перед ним задачи с энтузиазмом, подошел к ее решению творчески. Зачем-то сняв «кепку», он пятерней пригладил свои реденькие бесцветные волосы и… бросился в бой. Подхватив стоявший рядом с ним полутораметровый штатив, Витек занес железяку над головой и с угрожающим воплем ринулся на любопытных прохожих, причем его несколько занесло, поскольку он, как всегда, был несколько на взводе. Одна из лап штатива едва не угодила в лицо деревенского вида дядьке. Тот, обругав чокнутого энтузиаста, ушел прочь, за ним последовали и другие, укрепившись во мнении, что в кино в основном работают крайне опасные психи.

Впрочем, на этом Витек не остановился. Отхлебнув из бутылки пива — подкрепившись, он извлек из машины, перевозившей технику оператора, еще один штатив и, разместив стойки на противоположных сторонах узкой улицы, протянул между ними ленту рулетки.

— Задание выполнено, — отрапортовал он, становясь навытяжку перед режиссером, который, честно говоря, не ожидал проявления подобной резвости и несколько растерялся.

— Знаете ли… э-э…

— Витя, — подсказал Карлсон.

— Н-да… Витя. Вы бы, Витя, поаккуратнее как-то… — неуверенно, что ему вовсе не было свойственно, посоветовал Михаил Георгиевич.

— Есть! — отозвался Витек, обдав режиссера волной стойкого многодневного перегара.

Относительно Стеллиного спокойствия Ира заблуждалась. Девушка прикладывала неимоверные усилия, чтобы держать себя в руках. Она деревянно улыбалась гримировавшей ее Эле, машинально отвечала на вопросы и думала о том, что наконец-то настал долгожданный миг — сейчас она встанет «на исходную», прозвучит команда: «Мотор!», и оператор направит камеру на нее… Именно на нее, Стеллу! От этого где-то в груди холодело и щекотало, будто сотни маленьких нежных бабочек взмахивали крыльями, готовясь выпорхнуть на волю…

— Иди! — подтолкнула словно оглохшую Стеллу Эля. — Пора.

На ватных дрожащих ногах девушка промчалась мимо выстроенных вдоль улицы актеров, едва не столкнувшись с Ириной, которой режиссер велел отдать хлопушку энтузиасту Витьку, чтобы ей не пришлось скакать с места на место. Улыбнувшись в ответ на ободряющую улыбку подруги, Стелла добежала до Огульникова и протянула ему, следуя указаниям режиссера, руку. Сердце ее трепыхалось, как тряпичный паяц на нитке пьяного кукловода…

Огульников принял ее ладонь в свою и вдруг как-то по-доброму, по-товарищески подмигнул:

— Не дрейфь. Все будет хорошо.

Стелла, не ожидавшая такого обращения после выходки на съемках в Сорокине, несколько опешив, неуверенно улыбнулась.

Огульников просвистел какой-то мотивчик и, глядя в сторону, словно бы между прочим произнес:

— А ты ничего… Куколка…

И Стелла еще больше смутилась.

Бегать им пришлось целых четыре раза — два раза «туда» и два раза в обратном направлении: оператор Егор все время оставался чем-то недоволен. Кроме того, не следовало забывать, что Стелла все-таки не Полина, и поэтому там, где без крупного плана не удавалось обойтись, решили снимать ее в основном со спины.

Солнце поднялось довольно высоко и палило нещадно. Актеры маялись от жары и необходимости так долго стоять на одном месте. Ирине едва удавалось удерживать их от дезертирства: все время кто-то порывался удрать, чтобы принести всем мороженое. Особенно много хлопот доставлял неуправляемый Новиков: на него приходилось рычать каждые пять минут.

В конце концов, когда прозвучала команда садиться в автобус, случилась неприятная заминка. Ирина оглянулась и увидела, что Извекова так и осталась стоять у стены, к которой прислонилась.

— Алла Владимировна! — предчувствуя недоброе, позвала Ира.

Словно в ответ на ее зов, Извекова Начала медленно сползать по стене на булыжную мостовую. К ней бросился несколько приотставший от других Сиротин и подхватил лишившуюся чувств женщину на руки.

Когда ее втаскивали в автобус, где уже ожидала Эля с ваткой, намоченной в нашатыре, — чего только не было в бездонном кофре гримерши! — Михаил Георгиевич, проходя к своей машине, раздраженно бросил, обращаясь к Ирине:

— Разберитесь! Нечего мне тут лазарет устраивать.

Она же, зло прищурившись, промолчала.

* * *

Автобус катил по петлявшему среди гор шоссе. Съемочная группа переезжала на другую площадку, и уставшие актеры, съев купленное еще в городе мороженое, дремали или смотрели в окна. Довольно быстро приведенная в чувство Извекова жаловалась добросердечной Сиротиной на головокружение и варварское к ней, Алле Владимировне, отношение со стороны режиссера и администрации. Она почему-то забывала при этом, что Людмила Васильевна точно так же, как она, стояла на жаре и мучилась от жажды.

Ирина подсела к Стелле и поинтересовалась:

— Ну как ощущения? Довольна?

Стелла кивнула. Женщина посмотрела на нее испытующе долгим взглядом, словно пытаясь прочитать мысли, вертевшиеся в хорошенькой головке подруги.

— Н-да, — наконец произнесла Ирина, причем таким тоном, как будто ее что-то обеспокоило. — Мне всегда казалось, что осуществленная мечта теряет свою сладость сахарную… Впрочем, может быть, я слишком спешу? Н-да… Добившись чего-то, человек утрачивает к достигнутому интерес. Это только дети еще какое-то время радуются, получив долгожданную игрушку. Потом… игрушка ломается и о ней забывают… Знаешь, одна моя знакомая в детстве мечтала о мальчишечьих игрушках, а ей дарили кукол, посудку, колясочки, кроватки. Ну так вот. Родился у нее сын, и, чуть он подрос, кинулась она все свои мечты реализовывать — чаду любимому вожделенные игрушки покупать. Для начала приобрела барабан и пожалела об этом ровно через полчаса. А уж как ее соседи-то пожалели! Она, в конце концов, сама виновата, а им за что страдать? Потом подруга моя добыла грузовик-самосвал, просто зеленое чудовище какое-то…

— Пожалела? — усмехнулась Стелла.

— Еще как! Грохот стоял — жуть! Особенно это прочувствовали соседи снизу. Однако приятельница моя не остановилась на достигнутом и купила сыну саблю. Теперь пришлось сожалеть ей самой — погиб, можно сказать, совсем новый шкаф. Причем, как Гришке удалось его покалечить пластмассовой саблей, уму непостижимо. Но парень толковый, справился. Насчет коня я ее предупреждала — знаешь, красный такой, на колесиках. Ну, с ним и вовсе едва беды не вышло! Чтобы отстали возмущенные соседи, Дима с Соней купили палас и завесили стены коврами. Конь по паласу ездил тихо, и мирно попивавшие на кухне чаек родители не услышали, как их чадо выкатилось на балкон. Гришка решил на деле проверить аэродинамические характеристики своего скакуна. Не знаю, может, ему про Пегаса кто рассказал? Только мальчонка он и правда умный, поэтому запустил в пробный полет своего коня с плюшевым медведем на спине.

— И что? — заулыбалась Стелла.

— А то, что шмякнулся этот Пегас в метре от самой вредной в подъезде бабки! Едва не пришиб.

Прислушивавшаяся к их разговору Эля рассмеялась.

— Тебе смешно! — немедленно среагировала Ирина, поворачиваясь к гримерше. — А сколько крови старая ведьма попортила родителям юного естествоиспытателя?.. A-а… То-то же! Ну, в общем, пистолет с пистонами Соня покупать не стала. Научила ее жизнь. Нашла где-то автомат, у которого при стрельбе лампочка зажигается и который стрекочет тихо, как кузнечик…

— Не пойму я, к чему ты клонишь? — спросила Эля.

— А к тому, что не всякая мечта должна осуществляться, особенно если неизвестно, какими последствиями ее исполнение чревато..

— Воспитываешь девочку? — с сочувствием сказала гримерша. — Зря. Не станет она тебя слушать. Человек уж так устроен — на чужих граблях не научится, ему свои под ноги подавай…

— Кажется, приехали? — воскликнула Стелла, желая прекратить неприятный разговор.

Ирина часто касалась этой темы, но доводы, приводимые старшей подругой, впечатления на девушку не производили. Она по-прежнему считала, что сниматься в кино — это самое настоящее счастье.

— Приехали, приехали, — проворчала Ира, не терявшая надежды переубедить упрямую девчонку, заставить ее выбросить из головы бредни о кино и заниматься делом, то есть учиться дальше.

* * *

Нет, не зря выезжали на выбор натуры режиссер с оператором: им удалось найти поистине дивные места. Об одном только сожалела Ира, любуясь восхитительной природой вокруг, — о том, что крикливое стадо людей топчет лицо безответной и беззащитной земли. Следы этого кощунства в виде разбросанного мусора, поврежденных растений и идиотских построек виднелись повсюду. Впрочем, старинные строения в ней почти не вызывали раздражения, видимо когда-то давно человек и правда был куда ближе к природе, чем сейчас.

Машины съемочной группы остановились на площадке неподалеку от удивительно красивой, недлинной пещеры, которая, пройдя сквозь толщу горы, выходила к морю. Причем заканчивалась она обрывом — до воды, из которой торчали острые обломки скал, было ужасно далеко.

Подойдя к самому краю, Ирина присвистнула: героям предстояло пробежать по пещере и остановиться прямо перед обрывом, замерев и раскинув руки, изображая, что в следующий миг они взлетят. Вполне можно было и в самом деле полететь. Только не в небо, поскольку крыльев у людей, как известно, нет, а вниз — на скалы.

— Ты уж поосторожней, Стел! Не надо думать, что ты — птичка небесная. А то с твоим энтузиазмом и до беды недалеко, — попросила она и отправилась к остальным актерам, не занятым в сцене, которых следовало пасти, чтобы они не разбрелись и не задержали отъезд. Ирина чувствовала, как в ней постепенно просыпается Светлана Ивановна, изводившая всех боязнью, что кого-нибудь в нужный момент не окажется на месте… И это ее злило. Впрочем, она утешалась тем, что все-таки еще не превратилась в законченную идиотку и не станет зря никого мучить. Кроме того, ее несказанно радовало, что энтузиаст Витек «узурпировал» хлопушку, причем режиссер явно не возражал против этого, а уж Ирина — тем более.

Шустрый Новиков отыскал где-то поблизости торговую точку и принес на всю команду подтаявшие брикеты мороженого, теплую отвратительную газировку «Крем-сода» и подсохшие булки. Проголодавшиеся актеры с радостью и благодарностью приняли слегка подпорченный временем и условиями хранения подарок судьбы, которая приняла на сей раз обличье лысого баламута Новикова.

Вдруг от входа в пещеру донеслись возмущенные вопли Огульникова. Ирина, задрав юбку и волоча за собой ненавистные крылья, помчалась туда.

— Ты мне оставь эти шуточки, Михаил! Что значит в следующий раз в море брошу? Он же золотой!

— А нечего останавливаться за три метра до края! За ним небось и в воду бы прыгнул? — ухмылялся режиссер. — Рубцов и вовсе на карнизике висит — вот-вот свалится, а ты мне тут истерики закатываешь!

— Отдай крест! — Огульников вцепился в сжатые в кулак волосатые пальцы режиссера, тот, посопротивлявшись, раскрыл ладонь.

— Да на! На! Только на шею не вздумай повесить!

— А куда же мне его?..

Из пещеры, прихрамывая, вышла Стелла. По ее разбитому колену текла струйка крови.

— Черт! — воскликнула Ирина и направилась к ней.

Удивленно, будто только что обратив внимание на то, что Львова оказалась рядом, режиссер приказал:

— Ирина, возьмите у Андрея Маркеловича крест.

Ирина, не сводя глаз со скривившейся от боли Стеллы, протянула руку и машинально подхватила тяжелую золотую цепочку.

— Стелка! Что случилось?

— Упала. Там камни. На каблуках не побегаешь, — объяснила, заставив себя улыбнуться, девушка.

— Партнершу мне покалечили! — снова перешел на повышенные тона Огульников. — Это же кошмар какой-то! Бедная девочка так ушиблась.

— Ирина! Придумайте что-нибудь! — немедленно потребовал режиссер, как будто это именно она, и никто другой, была виновата в том, что Стелла упала.

Ирина, отряхнув «крылом» песок и камушки, налипшие на колено девушки, молча скинула кроссовки. Однако она уже вернула обувь Валере, а ее кроссовки Стелле были заметно малы. Девушка виновато развела руками:

— Да ладно, я уж как-нибудь в туфлях…

— Заминай пятки, — скомандовала Ира.

— Жалко.

— А коленок своих не жалко? Бери, а то еще голову расшибешь, — настояла женщина.

— Ну скоро вы там? — заорал так и продолжавший висеть на скале, всеми забытый оператор Егор Рубцов.

— Идем уже! — откликнулся режиссер.

— Пошли, Стелла! И будь поосторожнее… Ну пожалуйста! — с искренней заботой произнес Огульников, он галантно подхватил девушку под руку и повел в пещеру вслед за режиссером. Стелла оглянулась и как-то растерянно, даже беспомощно посмотрела на подругу.

Ирина осталась у входа, переместившись несколько в сторону, чтобы не попасть в кадр. Стеллины черные туфли на небольших, сантиметров в семь, каблуках были ей здорово велики и хлюпали у нее на ногах, так что отходить далеко она не стала.

Взгляд Ирины упал на массивную цепочку с крестом, лежавшую у нее на ладони.

«Чертов Огульников! Не нравится мне его заботливость, — подумала она. — Ну да Стелла — девочка не глупая. И я ее к тому же предупреждала…»

* * *

К Никитскому ботаническому они приехали около пяти вечера. Их встретила Чекалина с какими-то бумагами в руке. Пошушукавшись с режиссером, она укатила в неизвестном направлении. И началась работа.

Радкевича загнали в заросли каких-то колючих, но весьма живописных растений и велели изображать творческий экстаз, взмахивая воображаемой кистью.

Извекова пометалась по газону с неведомыми цветами, потрясая белым страусовым боа и воздушным подолом, и была вслед за Радкевичем отпущена переодеваться в цивильное.

Новиков с холма повзирал на воображаемое сражение, Романов на фоне каких-то колонн обратился к невидимому Сенату с речью, супруги Сиротины прошли тур вальса на лужайке, окруженной деревьями, кроны которых напоминали шары, будто их подстригли, как это делалось в регулярных парках, а Ирина наконец-то «блеснула» своими «крыльями», вдоволь намахавшись бамбуковыми палками.

Отпуская ее переодеваться, Михаил Георгиевич требовательным тоном отдал распоряжения:

— Побыстрее, пожалуйста! Вы будете мне нужны. И скажите, чтобы никто сюда не совался. Да, и хлопушку у… у этого… как его? В общем, заберите.

Подойдя к автобусу, Ирина заметила, что на некотором отдалении, среди живописной зелени, прогуливаются Стелла и Огульников. Герой-любовник, выразительно жестикулируя, что-то говорил девушке, которая слушала, не сводя с него ярких, сине-зеленых глаз. Это Ире совсем не понравилось. Мало того, она забеспокоилась и, может быть, именно поэтому не обратила внимания на событие, несомненно имевшее для нее определенное значение.

Витек Кваснин, на лице которого была написана самая настоящая тоска, подошел к мужчинам, присевшим возле автобуса покурить, и спросил:

— Мужики, кто знает, где здесь пивом торгуют?

Поскольку бутылки, которые он постоянно менял, словно черпая любимый напиток из неиссякаемого источника, уже не оттопыривали его карманы, а в движениях прослеживалась некоторая вялость, следовало сделать вывод, что либо источник все-таки иссяк, либо перешел в собственность государства.

Романов его попросту не услышал, Радкевич недовольно пожал плечами и отвернулся, а Новиков, хитро прищурившись и сверкнув железным зубом, сказал:

— Во-он гору видишь?

Вдали, затянутая синей дымкой, и правда виднелась вершина горы. Витек проглотил слюну и кивнул.

— Там и ларек.

Карлсон, словно бы вспомнив, что у него имеется пропеллер, взбодрился и рысцой двинулся в указанном направлении, помахивая на бегу хлопушкой.

— Надо же? — удивился простодушный Радкевич. — Я и предположить не мог, что там есть пивной ларек. Как-то, знаете, неестественно. Здесь…

— Может, есть, а может, и нет, — лениво отозвался Новиков, — не знаю. Это я так пошутил.

Радкевич посмотрел вслед удалявшемуся Кваснину и пожал плечами:

— Ну пусть проверит…

— Ирина! Что такое в самом-то деле? Где хлопушка? — возмущенно отчитывал режиссер расстроенную Львову. Впрочем, она пыталась огрызаться:

— Зачем ее было доверять кому попало?

В перебранку вмешался подошедший Радкевич:

— Отправили бы вы меня в гостиницу, Михаил Георгиевич.

— Что?

— В гостиницу…

— Неужели нельзя подождать? У нас работа встала, а вы, Игорь Евгеньевич… Вот приедет Виктория Викторовна, тогда подумаем. Или ждите всех. — Режиссер вновь повернулся к Ирине: — Ищите же! Ищите хлопушку, черт возьми!

— Свет уходит! — долил масла в огонь оператор Егор.

— А хлопушку искать некоторым образом бессмысленно, — произнес Радкевич довольно злорадным тоном. — Молодой человек, которому вы, Михаил Георгиевич, ее столь опрометчиво доверили, удалился на поиски пива. Причем он так спешил, что теперь его не догнать.

— Как? — взвился режиссер. — Кто отпустил?

— А никто, — ухмыльнулся Радкевич, подмигивая Ирине. — Насколько я понял, он ни в чьем разрешении не нуждается.

Михаил Георгиевич бросил на Иру злобный взгляд:

— Егор, снимаем без хлопушки! Ирина, почему посторонние на съемочной площадке?!

— Спасибо, Игорь Евгеньевич, — шепнула Ирина. — Идите к автобусу, пожалуйста, а то меня сейчас съедят. Без соли, горчицы и хрена.

Михаил Георгиевич, снимая актеров на просторах ботанического сада, приметил прелестный уголок — газончик с ярко-голубыми, судя по всему, совсем недавно распустившимися цветами, которые покрывали его нежным ковром, осеняемые кущами неведомых деревьев, названия которых простым смертным ничего не говорили. Там-то он и решил снимать сцену с обнаженными героями.

Увидев, что никакими оранжерейными цветами, как обещала Чекалина, ее забрасывать не будут, Стелла заупрямилась. Впрочем, директриса ее не обманывала, она просто не успевала за полетом буйной фантазии режиссера, которая постоянно выдавала причудливо завитые кренделя.

— Ирина! Черт возьми, почему капризничает актриса?.. — заорал режиссер, оглядываясь в поисках Львовой, которая, как часовой, обходила съемочную площадку дозором, чтобы никто не смущал Огульникова и Стеллу любопытными взглядами.

Крика режиссера она не слышала, поскольку в данный момент курила с Эльвирой Мирзоевой, которая, поправив актерам грим, нанесенный не только на их лица, но и на тела, держалась поблизости. Женщины разговорились со знакомым Эли — оператором с Киевской киностудии. Съемочная группа, в состав которой он входил, работала неподалеку.

— Подожди, Михаил, — обратился к режиссеру Огульников. — Стеллочка, на два слова… Ну что тебя смущает, детка? Это же все понарошку… Ну? Неужели я такой страшный бармалей? Пойми, малышка, работа актера требует жертв! Ты думаешь, я всегда делаю только то, что хочу? Ну вот… К тому же я вовсе не собираюсь тебя насиловать, постарайся это понять.

«Вот ведь корчит из себя недотрогу! — размышлял, убалтывая Стеллу, великий и неподражаемо красноречивый герой-любовник. — А самой небось лет двадцать… По каким только сеновалам не валялась. Ломака!» При этом он продолжал говорить, и голос его сохранял искренность, убедительность и даже некоторую проникновенность.

Если бы Стелла не стояла перед ним, виновато опустив голову, она, возможно, заметила бы хищный огонек, на мгновение мелькнувший в его глазах. Краска стыда заливала ее щеки, все ее существо противилось мысли, что она должна позволить этому чужому, почти незнакомому человеку не только видеть ее обнаженное тело, но и касаться его… Почему-то то, что на нее будут смотреть режиссер с оператором, ее почти не смущало. Стыдилась она и того, что, как ей казалось, выглядела деревенской дурочкой в глазах этих раскрепощенных, современных людей. Ну правда, что такого? Ведь все понарошку…

— Потом ты же знала, — продолжал Огульников, — что тебе предстоит дублировать Полину. Понимаешь, уже снятая с ней сцена в постели, как бы происходящая в реальности, переносится в сказочный мир фантазии. В дивный райский сад… — Голос его стал медово-сладким. — Разве не чудесный замысел? Да, кстати, — куда более прозаическим тоном заметил он, — для зрителей героиней все равно останется Полина, не ты…

Она наконец-то подняла на него глаза и смущенно кивнула, все больше заливаясь краской.

— Вот и ладушки! — воскликнул Огульников и, обращаясь к режиссеру, добавил: — Мы готовы.

Опустившись на ковер голубых цветов, Стелла сомкнула веки.

«Какая все-таки милашка», — подумал Огульников, окинув оценивающим взглядом стройное юное тело.

Прозвучала команда:

— Мотор! — и Стелла еще крепче зажмурилась.

— Взгляни на меня, детка… Взгляни… — шептал Огульников, гладя ее медленными, плавными движениями.

— Стелла! Ты же не труп изображаешь! — раздался резкий голос режиссера, и девушка робко обняла партнера.

Она впервые в жизни ощущала смелые прикосновения мужских уверенных рук, и голова ее кружилась от незнакомого волнения. Нет, Огульников не позволял себе, разумеется, ничего лишнего, однако то, что она испытывала, не шло ни в какое сравнение с прежними детскими играми — поцелуйчиками в подъезде, обнимушечками в последнем ряду кинотеатра…

Впервые со Стеллой рядом был взрослый, опытный мужчина, и она, неосознанно, гордилась, что пробуждала в нем волнение, несмотря на то что все происходило понарошку.

Перебирая пальцами его мягкие волнистые волосы, она ловила себя на том, что ей едва удается сохранять ровное дыхание, и… не стыдилась этого. Неожиданно для себя открыв глаза, она встретила полный страсти взгляд Огульникова, и весь мир вокруг нее истаял, превратился в призрачную, расплывчатую декорацию. Она видела только глаза. Его глаза…

Огульников же, которого несказанно раздражали колючие стебельки сломавшихся под его тяжестью голубых цветов, ерзал и, ощущая, как трепещет под его руками крепкое молодое тело, думал: «Кажется, сегодня ночью скучать не придется!»

— На голубой полянке снимаете? Ну-ну! — хмыкнул оператор из Киева. — У нас там позавчера одного энцефалитный клещ укусил. Пришлось в больницу везти.

— Что?! — Ирина дернулась, как от удара. — Надо же предупредить!

— Ты с ума сошла! — попыталась остановить ее Эля, ухватив за рукав легкого голубого плаща, который Ирина всегда возила с собой и теперь накинула, спасаясь от вечерней прохлады. — Михаил тебя так пошлет…

Ирина не слушала ее. Вырвавшись, она птицей метнулась к газончику с голубыми цветами.

— Михаил Георгиевич! Там энцефалитный клещ! — выпалила она, подбежав к режиссеру.

— Я что сказал? Не подходить! Вон отсюда! — заорал он.

— Вы не поняли. Там энцефалитный клещ. Актеры могут пострадать…

— А ну марш отсюда! — прорычал режиссер и уже несколько спокойнее добавил: — Все я понял. Надеюсь, мы успеем доснять сцену до того, как их покусают.

Бледная Ирина отошла подальше и села прямо на землю, точно ее вдруг перестали держать ноги. Прикурив сигарету, она вдруг вскочила, сообразив, что клещи могут оказаться и здесь, и, ругаясь сквозь зубы, отправилась к Эле, которая встретила ее словами:

— Ну что я тебе говорила?

— А, черт! Вот уж воистину, когда в кино видишь влюбленных среди холмов, цветов и ручейков, никогда не думаешь, что именно в момент съемки в штаны герою-любовнику залетел шмель и он скорее готов укусить свою «возлюбленную», чтобы снять стресс, чем испортить режиссеру дубль, — ни к кому не обращаясь, пробормотала Ирина.

* * *

Режиссер решил, что эротической сцены, снятой на «энцефалитном» газоне, недостаточно. Он потащил всех на то место, которое выбрал прежде. Теперь Стелле с Огульниковым предстояло изображать «безумную страсть» на склоне покрытого нежной травой холма в тени раскидистого дерева. И, хотя оператор психовал, утверждая, что при таком освещении ничего хорошего не получится, режиссер настоял на своем.

Стелла сидела на земле, укутавшись в Ирин плащ, и неотрывно смотрела на зажатый в ее пальцах голубой цветочек, который она сорвала на газоне. Девушка казалась себе утратившей управление лодкой, которую неизвестно куда несли волны бурного океана, и не хотела об этом думать.

«Пусть будет что будет… Пусть будет что будет…» — мысленно повторяла она, время от времени смеживая веки. Закрывая глаза, Стелла видела перед собой дышащее неподдельной страстью лицо Огульникова.

Ирина заметила, что с подругой что-то происходит, но приписала это усталости и тому, что девушка стесняется сниматься обнаженной.

— На исходную!

Вот тут-то и пригодились привезенные Чекалиной оранжерейные цветы — две огромные коробки. Ирину поставили рядом с Огульниковым и Стеллой, и она, стараясь не попасть в кадр, щедрой рукой осыпала их розами.

— Поосторожнее, — буркнул Огульников, которому острый шип расцарапал спину.

Ирина промолчала. Ее напугало странное, отрешенное лицо Стеллы. Казалось, девушка и в самом деле отдается любимому мужчине, с которым ей предстоит распроститься навек…

* * *

Ушедшего на поиски пива Витька ни ждать, ни искать не стали.

Ирине так и не удалось растормошить Стеллу в автобусе.

— Я устала и замерзла… — говорила девушка и отворачивалась к окну, за которым уже сгущался вечерний сумрак. — Ир, я посплю?

И хотя Стелла только делала вид, что уснула, подруга не стала тревожить ее, утешаясь тем, что командировка слишком коротка, чтобы девушка вляпалась, связавшись с Огульниковым, в серьезные неприятности.

К гостинице «Алушта» автобус подкатил около девяти. Как и предполагалось, все магазины и столовые были закрыты, а потому Виктория Викторовна пообещала заказать в ресторане скромный ужин на всех актеров.

Режиссер и оператор уехали в Ялту, но, к своему удивлению, среди садившихся за стол Ирина увидела… Огульникова, которому, как она знала, были заказаны шикарные апартаменты там же, где жили Михаил Георгиевич и Егор.

Андрей Маркелович оживленно беседовал с Чекалиной и Мирзоевой, расположившимися с двух сторон от него. Он даже не смотрел в сторону Стеллы, которая, уставившись прямо перед собой, вяло жевала, задумчиво размазывая еду по тарелке. Это несколько успокоило Ирину.

— Устала девочка, — участливо сказал сидевший напротив Радкевич.

— Ничего, — бодро ответила Ира. — Выспится — придет в себя.

Неожиданно кто-то тронул ее за плечо. Оглянувшись, она увидела Чекалину.

— У меня для вас поручение, Ирина Леонидовна.

— Я могу доесть? — недовольно поинтересовалась та.

— Я сейчас уезжаю… Может быть, поднимемся ко мне? А потом вернетесь.

— Хорошо. — Ира резко отодвинула тарелку и поднялась. — Стелк, последи, чтоб официант не унес. Я голодная как волк.

Стелла кивнула, не поднимая глаз.

— Значит, вы меня поняли? — повторила Чекалина.

— Поняла. Только почему я не могу звонить из своего номера? Зачем все эти перемещения? — с искренним недоумением спросила Ира.

— А! — тонко улыбнулась директриса. — Я не объяснила самого главного. Утром вам придется проследить, чтобы Алик… Не проспал. Не напился. Не забыл про приезд Кострова.

— Мило. — Ирина покачала головой. — А такое возможно?

Виктория Викторовна пожала плечами:

— В противном случае выкручивайтесь как знаете.

— Н-да… Ну что ж. А могу я устроить Стеллу здесь? На диванчике?

— Стеллу? — Чекалина подняла брови и как-то странно посмотрела на Ирину. — Д-да… Конечно… Если…

— Что — если? — поинтересовалась та.

— Если вам так удобнее, — простодушно улыбнулась директриса.

Лифт мгновенно доставил их на первый этаж, и они вошли в зал ресторана.

Сердце Ирины тревожно забилось, когда она увидела, что Стеллы нет на месте. Бросив взгляд на противоположный конец стола, она не обнаружила и Огульникова. Отсутствовала также и Эля.

— Где она? — спросила Ирина у Радкевича.

Тот несколько удивленно взглянул на нее:

— Стелла? Андрей Маркелович пригласил ее поужинать. И Элю. Он обещал, что либо устроит их там, в гостинице, либо они вернутся попозже, на машине,

— Как бабочка на огонь… — пробормотала Ира и, повернувшись к Чекалиной, резко бросила: — Знала?

— Не понимаю вас. По-моему, вы чересчур опекаете свою протеже. Почему бы девочке чуть-чуть не развлечься? — На холеном лице директрисы не дрогнул ни один мускул. Она с насмешкой, прищурив глаза, смотрела на разъяренную Ирину, будто испытывая злобное удовлетворение оттого, что толкнула наивную девчонку в объятия известного всем ловеласа. — В конце концов, вы ей не старшая сестра и не родственница, чтобы запрещать что-либо или разрешать, — продолжала Виктория Викторовна. — Надо предоставлять человеку личную свободу!

— Свобода, — горько усмехнулась Ирина, — это когда человек идет по лезвию бритвы, которое сам себе выбрал…

Она подобрала со стола забытый Стеллой увядший голубой цветочек и зачем-то положила его в папку с документами.

* * *

— А сколько дивных мгновений страсти нас ожидает впереди, — мурлыкал полусонный Огульников и лениво думал: «Черт, она и вправду оказалась девицей. Никогда не знаешь, чего ожидать от этих провинциалок! Не стала бы теперь цепляться…»

Лежавшая на его плече Стелла широко открытыми глазами смотрела в темноту и размышляла: «Теперь я женщина… Так вот что такое любовь! Как он неприятно пыхтел… Наверное, я привыкну? Потом? Я же люблю его… Это случилось как в романе: один взгляд — и любовь поразила нас. Внезапно. В один миг. И навсегда. Он сам так сказал… Какое мне дело до того, что о нем болтают? Никому не верю. Он лучше всех. И я теперь всегда буду с ним рядом…»

— Давай спать, куколка, — зевнув, предложил Огульников, вытаскивая руку из-под головы девушки. Та промолчала.

«Как пить дать привяжется… Да еще подружка ее, эта мымра Львова, знает мой телефон! Надо предупредить Вику, чтобы строго-настрого… А то Ленка мне глаза повыдерет. Она хоть и привыкла, но…» Сон прервал течение мыслей героя-любовника, и он захрапел.

Стелла вздрогнула и отодвинулась.

«Нет, конечно, любимому человеку надо прощать все… — упрекнула она себя и, приподнявшись на локте, стала рассматривать едва различимое в предрассветном сумраке лицо Огульникова. — Как он сказал? «Можешь считать, что ты — первая женщина, которую я полюбил по-настоящему! Я не в силах справиться с собой… Теперь мы всегда будем вместе…» Так не лгут. И я… Я тоже полюбила его навеки. Разве я могу теперь расстаться с ним?.. Теперь я должна заботиться о нем. Оберегать…» — старательно убеждала себя Стелла, хотя какой-то противненький червячок уже зашевелился в ее душе: «Может быть, не следовало все-таки спешить? Получше узнать… Андрюшу. — Она даже в мыслях с трудом называла его так, он оставался для нее Андреем Маркеловичем. — Но я ведь уверена, что люблю его».

Утром, подняв от подушки мятое, заспанное лицо, Огульников посмотрел на так и не сомкнувшую глаз Стеллу, сморщился и простонал:

— Милая, голова болит нестерпимо. Сбегай-ка в буфет за шампанским…

* * *

Рита вытащила из грязной мутной воды покрасневшие руки и уставилась на пальцы с обломанными, изъеденными порошком ногтями. К счастью, она не страдала от аллергий, как, например, Оля Горлова, которая просто плакала каждый вечер, видя, во что превращаются ее когда-то нежные тонкие руки с изящными пальчиками…

Разогнув уставшую спину, Рита огляделась. Лариса Куприянова уже снимала фартук. Перехватив взгляд подруги, Лара улыбнулась и качнула головой в сторону двери: им предстоял примерно двухчасовой отдых до начала вечернего наплыва посетителей. Рита помассировала затекшую поясницу… Дневная работа с одиннадцати до четырех — цветочки перед вечерними ягодками. С шести до часу ночи девушки выматывались так, что сил хватало только доползти до кровати: к счастью, жили они в гостинице напротив, которая тоже принадлежала Манолису Хризопуло — хозяину ресторана, где они работали.

Уже в первый день, едва приехав, Рита раскаялась в том, что позволила вовлечь себя в столь безумную авантюру. У всех трех русских девушек, которых направили в ресторан «У моря», хозяин немедленно отобрал паспорта, объяснив это тем, что не хочет, чтобы они впутались в какие-нибудь неприятности. Прежде у него тоже работали русские, и он сносно, хотя и с безбожным акцентом, изъяснялся по-русски. Вообще казалось, что этот толстый неопрятный грек владеет всеми языками мира — он нанял еще трех работниц-филиппинок и запросто общался с ними, а уж с посетителями он и вовсе говорил на всех европейских языках. Городишко, в котором оказались русские девушки, был маленьким, однако изобиловал туристами.

Потом Рита поняла, что паспорта у них отобрали для того, чтобы они не могли устроиться на более легкую и высокооплачиваемую работу, поскольку это было бы весьма невыгодно выписавшему их из-за границы хозяину. Да и вернуться на родину, просто прервав контракт, им было бы в таком случае весьма затруднительно.

Рита сразу же решила, что ни спорить, ни устраивать скандал не будет, в конце концов, не маленькая, должна была догадаться, что иностранных рабочих берут туда, где свои пахать отказываются…

Она решила, что вкалывать до седьмого пота — единственно разумное решение, особенно для нее, для человека, которому не следует привлекать к себе внимание, и договорилась с хозяином, что будет не только мыть посуду в ресторане, но и убирать гостиницу, естественно, за отдельную плату. Она рассчитывала на свое безусловно крепкое здоровье и оказалась права — сил хватало. Физических. Но не моральных. Мысли об униженном, бесправном положении, в котором она оказалась, лишали покоя и столь необходимого душевного равновесия. Очень странно и даже противно было ощущать себя компьютером, которым какой-то кретин пытается забивать гвозди. Или Шопеном, которого заставляют играть «чижик-пыжик». Причем с утра до вечера.

Она часто вспоминала, как приезжала в Грецию с Владом… Мысли о нем до сих пор причиняли нестерпимую боль, и этого уже было более чем достаточно, но кроме того, гордая Рита никак не могла смириться с тем, что из госпожи Богдановой — умной, красивой и всеми уважаемой — превратилась в жалкую, абсолютно бесправную Фариду, принужденную постоянно обороняться от отвратительных домогательств жирного мерзкого Хризопуло. Будь она прежней, разве посмел бы этот вонючий боров вломиться чуть ли не на третий день их пребывания в городе в восьмиметровую комнату, где, кроме Риты, ютились Лариса и Оля, и, гаденько ухмыляясь, позвать ее «провести веселый вечерок»?

Отвергнутый хозяин, делая вид, что ему совершенно безразлично презрение и нескрываемое отвращение наглой русской девки, которая просто не смеет противиться ему, придирался к ней, выискивая ничтожные поводы, и порой доводил до слез… Правда, он этих слез никогда не видел и оттого еще больше злобствовал, взбешенный ее показным безразличием к изощренным издевательствам, которым ее подвергал. И изобретал для нее с завидным упорством все новые и новые «казни египетские».

Легче не стало, даже когда Лариса, желая хоть как-то облегчить свою жизнь, сама добровольно начала ублажать хозяина. Ему нужна была не эта простоватая, на все готовая за каплю благ мирских девушка, а гордая Рита. Скорее всего он понимал, что такая женщина не стала бы наниматься в прислуги, не окажись она в крайне сложном или просто безвыходном положении, потому со злобным упорством так стремился сломать ее, подчинить эту незаурядную натуру. Хотя бы для того, чтобы доказать себе, что и он чего-то стоит.

Рита сняла фартук и вслед за Ларисой покинула душное помещение, воздух которого пропитывали едкие испарения горячей, жирной, смешанной с моющими средствами воды. Она часто вспоминала, что в одном из бараков фабрики, которую посетила когда-то с Владом и Иоанисом Рахатопулосом, был такой же едкий, тяжелый воздух. Как она тогда возмутилась! Разве могут люди работать в таких условиях? Оказалось — могут. Это было четыре месяца… Нет, четыре тысячи лет назад.

Девушки отправились в буфет при гостинице, где можно было быстро и недорого перекусить. Потом Лариса — более свободная в средствах по вполне понятным причинам — собиралась пройтись по магазинам. Рите же предстояло вновь гнуть спину все в той же гостинице.

Она глотала пищу машинально, не отдавая себе отчета в том, что ест. Ее голову занимал план, который она придумала давным-давно, однако реализовывать не спешила. Прежде всего стоило все как следует продумать, да и выходной девушки получали только раз в две недели.

Рита была уверена, что ей не следует искать встреч ни с Каролидисом, ни с Рахатопулосом, поскольку они наверняка продолжали сотрудничать с Барсуковым и, скорее всего, на ее появление прореагировали бы отрицательно. Да и гордость мешала ей предстать перед этими людьми в столь жалком виде. Но она очень хотела найти ту женщину-гречанку, которая предсказала ей судьбу и попыталась предостеречь. А если та женщина и в самом деле провидица? Почему не узнать у нее, что ждет Риту в жизни?

К сожалению, Рита понятия не имела, как называется поселок, рядом с которым располагалась фабрика. И почему она была столь нелюбопытна?

— Слушай, может, вместе прогуляемся? — предложила Лариса, и Рита вернулась к действительности.

— А? Вместе? Нет. — Лицо Риты исказило выражение брезгливости. — Ты же знаешь…

— Ну да! Ну да! Ты же у нас королева, я и забыла! — с раздражением бросила Лара и ушла.

Рита вздохнула. Она не любила болтаться по городку после случая, произошедшего буквально во время их первой прогулки. Девушки еще не осознали, на какую каторгу себя обрекли, и потому во время дневного перерыва, щебеча и радуясь жизни, ринулись «завоевывать мир». Конечно же их интересовали магазины, в которых они надеялись найти все чудеса вселенной, причем распродаваемые по весьма умеренным ценам. В одной из лавчонок Рита увидела крупного усатого смуглого мужчину, который явно прислушивался к их речи. Взгляд его ей не понравился, но она не придала этому особого значения. Как же она удивилась, когда турок — мужчина оказался именно турком, как сообщила познакомившаяся с ним впоследствии скромница Оля, — выйдя на улицу следом за ними, грубо схватил Риту за руку и, притянув к себе, залопотал ей на ухо:

— Наташа, Наташа… Пойдем, денга дам. Пойдем…

Рита закричала и припечатала к его потной роже свою пятерню. Турок оттолкнул ее, да так сильно, что она упала, и процедил сквозь зубы, словно выплюнул:

— С-сука! — Это слово прозвучало в его исполнении без малейшего акцента.

Потом они узнали, что здесь, особенно турки, называют всех русских девушек Наташами и считают шлюхами, приехавшими на заработки. Рита страшно оскорбилась за соотечественниц и после той истории даже через улицу, разделявшую ресторан и гостиницу, перебегала, опустив голову и пряча глаза, чтобы не привлекать к себе внимание.

К ее удивлению, Оля нисколько не возмутилась. Наоборот, она несколько дней подряд забегала в ту самую лавчонку, пока не познакомилась с поразившим ее воображение турком… Скромная, бесцветная, маленькая ростом девушка быстро лишилась неверного кавалера, которого гораздо больше интересовал вопрос, где найти ее приятельницу, чем сама Оля.

Рита же, бесспорно, привлекала внимание — она выкрасила волосы в естественный цвет, сбросила дурацкие очки, чуть похудела и стала настолько эффектной, что, совершенно очевидно, могла бы рассчитывать на куда более интересные знакомства, чем с навязчивыми продавцами из магазинов, в которые ей волей-неволей приходилось изредка заглядывать. Если бы ей это было нужно…

Ларису просто возмутил ее отказ «выйти в зал», то есть стать официанткой. Хризопуло справедливо рассчитал, что появление в ресторане хорошенькой молодой женщины привлечет клиентов. Кроме того, Рита, несмотря на недостаток времени и тяжелый труд, в отличие от подружек, удивительно быстро научилась кое-как изъясняться по-гречески, по крайней мере в тех ничтожных пределах, которые могли ей понадобиться. Работа, несомненно, была легче той, которую выполняла Рита, да и оплачивалась лучше, но она наотрез отказалась:

— Сейчас один мерзкий урод норовит за задницу схватить, а там что будет? Еще по башке кому-нибудь врежу подносом да под суд попаду… — заявила она, вызвав новую вспышку злобы у Хризопуло и разозлив подружек — им-то такого не предложили. А чем они хуже этой зазнайки?

— Тоже мне королева! — фыркнула Лариса.

— Подумаешь, какие мы гордые! — надула губки Оля.

В отношениях между девушками наметилась трещина, но Рита не придала этому большого значения. Какой смысл объяснять слепому от рождения, как выглядит солнце? Зачем доказывать свою правоту людям, лишенным чувства собственного достоинства?

Несмотря на то, что страшно уставала, Рита каждое утро убегала к морю и плавала там до изнеможения. Может быть, именно это и дало ей силы? Она была уверена, что если пропустит хотя бы одну «тренировку», то пойдет на поводу собственной лени и… утратит уверенность в себе. А главное — не выдержит эту каторгу.

Рита решила выяснить, где следует искать фабрику Каролидиса, и отправилась к немолодой сухощавой женщине — Стефании, которая в отсутствие хозяина решала в гостинице все вопросы. Стефания, происходившая из семьи польских эмигрантов, неизвестно каким ветром занесенных в Грецию, была неизменно резка и надменна со всеми, с лица ее не сходило кислое, недовольное выражение, ее все побаивались, однако Рита чувствовала, что вызывает у нее симпатию, и иногда ловила на себе одобрительный взгляд придирчивой, зловредной «дуэньи». Кто знает, не являлся ли причиной этого решительный отпор, которым Рита встретила домогательства Хризопуло?

Может быть, сорокалетняя Стефания, по слухам обладавшая кругленьким капитальцем, надеялась когда-нибудь стать его женой и полновластной хозяйкой гостиницы и ресторана? Возможно, так оно и было, однако вдовца Хризопуло интересовали гораздо более молодые представительницы противоположного пола. Женщина не подавала виду, что ее это хотя бы как-то задевает, однако презрительно поджимала губы, когда на ее пути возникала очередная пассия любвеобильного вдовца.

Рита не без робости поскреблась в дверь комнаты, которую занимала зловредная «дуэнья». В конце концов, с чего она решила, что женщина хорошо к ней относится? Не придирается? Не придумывает лишней работы? А если таково ее представление о справедливости? Ведь распекает она и в самом деле только бездельников и лентяев. Ну, иногда цепляется к Ларисе… Но этому вполне можно найти объяснение.

Дверь распахнулась, и возникшая на пороге Стефания — с головы до ног в черном — окинула Риту строгим взглядом:

— Что надо?

— Я хотела… Я только хотела спросить…

Стефания выглянула в коридор, усмехнулась и втащила Риту в комнату, поспешно захлопнув дверь.

— Я…

— Если ты хочешь удрать отсюда… — Женщина, говорившая с легким незаметным для Риты акцентом, прищурила глаза, в которых горела злобная радость. — Я попробую тебе помочь. Хотя бы затем, чтобы позлить этого жирного кастрата!

Рита не была уверена, что хорошо поняла ее, но на всякий случай покачала головой:

— Мне некуда идти… Нет. Не теперь…

Стефания фыркнула, откинула голову, увенчанную пучком бесцветно-белесых волос, и опустилась в кресло:

— Боишься?

— Мне некуда идти, — твердо повторила Рита. — Но я ищу одну женщину… И тогда…

— Ты со своей смазливой мордашкой могла бы заработать много денег. Зачем тебе надрываться в этой поганой дыре?

— Мне некуда идти.

— Заладила! — недовольно бросила Стефания, как холодной водой окатив ее презрением, выплеснувшимся из водянисто-голубых глаз.

Рита огляделась по сторонам. Комната, в которую никогда никто не решался заглядывать — даже убиралась мадам Стефания самостоятельно, — была похожа на келью монашенки. Узкая кровать под снежно-белым покрывалом, распятие над ней, небольшой шкаф, комод, стол, стул и кресло возле окна. На столе красовался молитвенник в кожаном переплете.

— Ну, так чего ты хочешь?

— Моя знакомая работает на фабрике… Шубы. Там шубы шьют. Фабрика на берегу моря. Больше я ничего не знаю… — Рита сокрушенно опустила голову. Действительно, было глупо надеяться, что Стефания ей поможет. Слишком мало сведений.

— Решила принарядиться? — Всегда кислое лицо «дуэньи» посетила улыбка, и Рита вдруг с отвращением отметила, что у этой еще не старой в общем-то женщины отвратительные, черные, гнилые зубы.

«Не удивительно, что она никогда не улыбается!» — подумала Рита.

Точно прочитав ее мысли, женщина брезгливо поджала губы и неприязненно сказала:

— Поезжай в Касторию. На озеро Аристида. Там полно фабрик. А теперь уходи и помни о моем предложении.

Рита машинально кивнула, поблагодарила и попрощалась, мысленно повторяя: «Кастория, Аристида. Кастория, Аристида».

Она боялась забыть незнакомые названия.

До выходного оставалось всего два дня.

* * *

В шесть утра Ирина спустилась к Алику Житкову, который жил на втором этаже гостиницы, и минут пять колотила в дверь его номера, пока не услышала хриплый надтреснутый голос:

— Что, у нас уже пожар?

— Алик, собирайся, Кострова пора встречать. Через пять минут ты должен выехать, — заявила Ирина, не дожидаясь, когда Житков ей откроет.

— A-а! Помню. Да я готов… почти.

— Ну тогда пока?

— Пока…

В какой же ужас пришла Ирина, когда, спустившись через час с лишним на стоянку перед гостиницей, она увидела, что рядом с автобусом стоит автомобиль, на котором должен был давным-давно уехать Житков! Водитель спокойно покуривал и, разумеется, абсолютно не нервничал — ему-то что?

Уже погрузившиеся в автобус Лена Петрова, Клавдия Михайловна и Эля болтали, ожидая отправки.

«Эля вернулась, — отметила про себя Ирина. — Может быть, и Стелка тоже?»

Впрочем, сейчас было не до выяснений. «Выпутывайся сама», — сказала Чекалина. И Ирина принялась выпутываться. Фурией ворвавшись в незапертый номер Алика, она увидела, что он — немолодой расплывшийся мужчина в одних ярко-красных с синими цветочками семейных трусах — стоит, замерев в неестественной позе, с подогнутой по-аистиному босой ногой, и, запрокинув голову, допивает прямо из горлышка последние капли шампанского. Рядом с ним на полу валялись еще две пустые бутылки.

— О-о, нет! — закричала Ирина и вырвала бутылку у Алика из рук.

— С-с-с ума с-с-сошла? — удивился Житков, падая на кровать. Судя по всему, его вовсе не волновало то, что он предстал перед женщиной, можно сказать, без штанов.

— Это ты спятил! Костров уже в аэропорту ждет!

— К… ик… Костров? — икнув, удивился Алик. — А почему?

Его вполне искреннее недоумение и абсолютно невинный вид вызвали в Ирине бурю эмоций.

— Ты, блин, коз-зел безмозглый! — рявкнула она. — Ты мне что час назад сказал?

— А я тебя видел?

— О-о! — только и простонала, разворачиваясь к выходу, Ирина, которая наконец поняла, что никакого толка от Алика не добьется.

— А я не п-против Кострова! — неслось ей вслед. — Когда д-душа п-поет — п-певец ей не п-помеха!

— Ну, мы еще с тобой споем! — проворчала себе под нос Ирина, вылетая из дверей гостиницы. — Следовать за мной! — бросила она на ходу водителю Алика.

— Но я… — попытался возразить тот.

— Следовать за мной! — еще жестче повторила Ирина, вскакивая на подножку автобуса.

Водитель пожал плечами и поспешил выполнить распоряжение озверевшей женщины.

Влетев через пять минут в вестибюль «Приморской», Ирина стремительно промчалась по лестнице и заколотила в дверь номера Сиротиных.

— А мы уже готовы, Ирочка! — Едва Вячеслав Григорьевич увидел выражение лица Львовой, улыбка слетела с его лица. — Что произошло? — ахнул он.

— Потом, — махнула рукой Ира. — Вячеслав Григорьевич, вы — за старшего. Собрать всех, без промедления погрузиться и — на съемочную площадку, в Ливадию! Шофер знает, я его проинструктировала.

— А вы-то куда? — крикнул ей вслед Сиротин, но она его уже не слышала.

Безумная гонка продолжалась. Подкатив к аэропорту, Ирина выпрыгнула из еще не совсем остановившейся машины и ринулась искать билетные кассы, где должен был ждать Алика Сергей Костров. Она опоздала почти на полтора часа и уже не надеялась увидеть барда. Однако тот смиренно стоял в уголке и читал газету.

Увидев Ирину, он обрадовался:

— А! Э-э… Здравствуйте. Я уж хотел сам в гостиницу добираться, искать Михаила Георгиевича. Только вы вчера сказали, что сразу надо будет в Ливадию ехать… Ну и к тому же я ведь сегодня и улетаю. Я решил так — до девяти подожду, а потом…

— До девяти?!! Да вы ангел! Меня Ирина зовут, — сообщила Ира, сообразив, что он не помнит ее имени. Она была готова просто на шею броситься великодушно дождавшемуся ее барду. Ее остановило лишь одно соображение — Сергей Костров не отличался высоким ростом, Ирина возвышалась над ним как каланча, и подобная сцена могла здорово насмешить окружающих.

Они прибыли на съемочную площадку, где уже ожидал автобус, раньше, чем появились режиссер, оператор и Виктория Викторовна. Стеллы среди актеров не было…

Чекалиной хватило беглого взгляда, чтобы оценить ситуацию. Она поздоровалась с Костровым и, перебросившись с ним несколькими словами, подошла к перенервничавшей, практически обессиленной Ирине, курившей на солнышке:

— Вот видите, я в вас не ошиблась! А Алика я взгрею по первое число.

— Да Бог бы с ним, — пробормотала Ирина, у которой вместе с силами пропала злость. — У него душа поет.

— Как интересно, — подняла соболиную бровь Чекалина. — И что у нее в репертуаре?

* * *

Очень скоро Ирине пришлось обрести второе дыхание.

Она, уже переодетая в костюм, металась по окрестностям дворца, сгоняя в кучку мгновенно отбившихся от рук актеров и пугая своим видом многочисленных туристов. Эля успела ее причесать, но загримировала только левый глаз, и теперь разъяренная Ира испытывала мстительное удовлетворение от мысли, что именно такой, можно сказать одноглазой, запечатлит ее камера Егора.

Когда наконец все собрались, прибежала возмущенная Эля и сообщила, что ее выгоняют с территории музея, куда самовольно вломилась съемочная группа. Ирина приготовилась бежать на разборку с местным начальством, но Чекалина остановила ее жестом.

— Работайте спокойно, я все улажу, — сказала она и неспешно удалилась. Однако жизнь внесла некоторые коррективы в планы директрисы и режиссера.

Когда толпа разодетых в белое актеров с топотом и с воплями: «Наш доктор жив!» — промчалась по фигурной клумбе, терпению администрации музея пришел конец. Несмотря на все старания дипломатичной и хитроумной Чекалиной, съемочная группа была с позором изгнана. Погрузив всех в автобус, Ирина было успокоилась, но тут заныла Извекова, сообщив, что ей необходимо попасть «в уединенное местечко», развыступался вечно голодный Новиков, начал жаловаться на головную боль Радкевич. А тут еще и Чекалина объявилась…

— Вот что, Ирина, — начала она, вызвав Иру из автобуса. — Я просто не знаю, что делать. Огульников и… э-э-э… ваша протеже опаздывают… Возьмите машину и поезжайте в гостиницу. Может, они еще не проснулись?

— Я?! Я, что ли, это все спровоцировала?

— Вы ассистент по актерам, — недобро прищурилась Виктория Викторовна. — И обязаны обеспечить стопроцентную явку!

— В чужие постели никогда носа не совала и не собираюсь! — отрезала Львова.

— Я скажу режиссеру, что вы сорвали съемку! Мы тут работаем, а не в бирюльки играем! И можете засунуть вашу идиотскую щепетильность себе в задницу!

— А я сейчас напишу заявление — по собственному желанию. Надоели вы мне все хуже горькой редьки.

— Не выйдет! По статье уволю, — взорвалась директриса.

Неизвестно, чем бы закончилась перепалка, за которой, выглядывая в окна автобуса, с интересом наблюдали актеры, если бы к месту «кипевшей битвы» не подкатила знакомая машина. Из нее вылез абсолютно пьяный Огульников и с распростертыми объятиями направился к переминавшемуся с ноги на ногу возле автомобиля режиссера Кострову.

— Сергей! Как я рад!

Виктория Викторовна облегченно вздохнула и совершенно иным тоном обратилась к Ирине:

— Давайте не будем ссориться и забудем наш маленький конфликт!

Львова презрительно фыркнула и пожала плечами.

Из машины, покинутой Огульниковым, на нее виноватыми глазами затравленно смотрела Стелла.

Ирина круто развернулась и двинулась к автобусу.

* * *

К месту съемок следующей сцены Костров с некоторым опозданием подъехал на машине, в которой возили Огульникова. Его несколько вытянутое лицо, обрамленное буйными кудрями, подозрительно раскраснелось, небольшие светлые глаза поблескивали, да и двигался он несколько неуверенно.

Заметивший столь очевидные признаки легкомысленного поведения барда режиссер лишь погрозил ему пальцем. Костров виновато развел руками.

Актеры в ожидании начала съемки отдыхали, рассевшись на камнях, будто рукой великана разбросанных среди редких деревьев.

— Пока Огульников, рубя воздух рукой, убеждал в чем-то режиссера, Стелла вышла из машины и с видом побитой собаки подошла к Ирине:

— Ир…

Женщина оглянулась.

— Ир, ты сердишься?

— На что мне сердиться, Стел? Твоя жизнь — это твоя жизнь… Видимо, и правда люди способны учиться только на собственных ошибках, — с грустью сказала Ира.

— Почему ошибках? Ты считаешь…

— Стеллочка, детка! — закричал Огульников, призывно взмахнув рукой.

— Иди, — спокойно произнесла Ира. Увидев, что к режиссеру и Огульникову подошли Костров и Чекалина, в руках которой была бутылка шампанского, она добавила с усмешкой: — Испей свою чашу до дна.

Стелла покорно побрела к продолжавшему звать ее Андрею.

Сидевший рядом Сиротин неодобрительно хмыкнул.

— Что? — взглянула на него Ира.

— Жалко девочку.

— Ничего. Может быть, это даже пойдет ей на пользу.

— Ей-богу, от вас, Ирочка, я такого цинизма не ожидал, — с горечью прошептал пожилой актер.

Групповку выстроили цепочкой на краю крутого обрыва. Внизу стоял Костров. Именно к нему и должны были спуститься «пациенты». Это символизировало, очевидно, новые, прогрессивные методы лечения, используемые Доктором: люди, которых привели к пропасти кошмары собственного подсознания, повинуясь воле всесильного целителя, преодолевают все препятствия и находят спасение во всепоглощающем покое. Вот только происходил «сеанс лечения» не в дебрях больного мозга, а на реальной, усыпанной разнообразными валунами, поросшей чахлым кустарником круче, и существовал вполне реальный шанс самым натуральным образом сломать себе шею.

Первой в цепочке стояла Стелла, за ней — Радкевич, затем — Извекова, дальше — Романов, Львова, Сиротин и Сиротина, замыкающим шел Новиков.

Видимо, нетвердо державшегося на ногах Огульникова режиссер не решился подвергать риску или же так и было задумано. В конце концов, он-то по сценарию психом не являлся. Отдыхавший герой-любовник о чем-то шушукался с Викторией Викторовной, которая время от времени бросала странные взгляды на Стеллу. Губы Чекалиной искривила недобрая усмешка, она кивнула собеседнику, поднялась и удалилась.

Эту немую сцену от начала до конца наблюдала Ирина. Сердце ее сжалось в недобром предчувствии.

— Богданова! Поменяйтесь местами с Извековой! — скомандовал режиссер. — И не слишком маячьте лицом.

— Что? Почему? — заволновалась Алла Владимировна. — Я первая не пойду! Я боюсь!

— Я вас поддержу, — попытался успокоить ее Радкевич.

— Тихо там! — прикрикнул Михаил Георгиевич. — И никто никого не держит. Каждый идет сам! Наведите порядок, Ирина!

— Михаил, Михаил, самый гнусный крокодил, — пропела Ирина, и все нервно засмеялись.

Неправильно истолковав веселье актеров, режиссер приказал:

— Начинаем! Репетиция.

Крутой спуск уходил из-под скользивших на камнях ног, колючие ветки цеплялись за костюмы, казалось, спуску не будет конца… Боявшаяся высоты Ирина двигалась как сомнамбула. Скорее всего она все-таки свалилась бы, если бы не страховавшие ее Романов и Сиротин. Вячеслав Григорьевич, не забывавший и о собственной жене, которая иногда повизгивала от страха, тихонько повторял:

— Спокойствие, девочки! Держитесь, дорогие!

Оказавшись внизу, на скалистом берегу, Ирина не сразу пришла в себя. Бледная, с трясущимися губами, она была не в состоянии вымолвить ни слова.

— Я больше не пойду! — истерично кричала Извекова.

— Мы вам не акробаты! — вторил ей Новиков, всегда готовый присоединиться к любому мятежу.

— Вы не акробаты! Вы актеры! — с пафосом провозгласил Михаил Георгиевич. — И должны с честью носить это гордое звание. Путь служения искусству не всегда усыпан розами, встречаются на нем и тернии! Разве вы забыли? Per aspera ad astra! Через тернии к звездам!

Новиков заржал, а Ирина, не желая слушать бредовые разглагольствования мэтра, вздохнула и начала карабкаться наверх — на исходную.

Сделали два дубля. Во время второго Ирина сначала, споткнувшись, едва не свалила Романова, потом Сиротин наступил ей на шлейф, то есть на повисшие крылья. Слава Богу, режиссер не вспомнил о них и не заставил бедную женщину ими махать.

Стелла шла в цепочке, время от времени хватая за белую блузу, чтобы удержать от падения ругавшегося сквозь зубы Радкевича — у него явно было плохо с чувством равновесия. Сама же девушка точно и не испытывала страха, настолько она была погружена в безрадостные размышления о странном поведении Андрея. Он почти перестал обращать на нее внимание и лишь иногда, словно спохватываясь, говорил:

— Не скучай, моя сладенькая кошечка! — но тотчас же снова забывал о ней… Он даже не заметил, что она ушла, даже не смотрит в ее сторону…

Когда съемка наконец завершилась, Ирина вообще утратила способность соображать. Однако испытания, выпавшие на ее долю в этот день, еще не кончились.

Режиссер отправил автобус с актерами в гостиницу — им предстояло утром отбыть в Москву. По этому поводу у Ирины несколько раньше состоялся с Викторией Викторовной не слишком приятный разговор.

— Зачем их отсылать? — недоумевала Ира. — Пусть сами оплатят гостиничные номера и чуть-чуть подышат морским воздухом. Те, кто хочет. А деньги на проезд можно просто выдать на руки…

— Вы, Ирина, печетесь об актерах, будто это ваши собственные дети. Нечего им тут путаться под ногами! И Юлечку к черту! В Москву! Пусть в картотеке шумы ищет, дура болтливая!

— Но вас-то это как касается? Они — в «Приморской», вы — в «Алуште». Вы же их больше не увидите, — не сдавалась Ирина. Она обратила внимание на слова Виктории Викторовны о Юле, но не стала ни о чем спрашивать. «Парижские тайны» «Мосфильма» ее не интересовали…

— Нечего потакать! Им слабину дай — на шею сядут. Знаю я эту актерскую братию, — отрезала Чекалина, словно бы напрочь забывая о том, что Ирина и сама относилась к так презираемой ею актерской братии.

Оставшиеся Огульников, Костров, Эля и Стелла уселись в машину, а Ирина в растерянности озиралась по сторонам. Она стояла с костюмами героя и героини в руках, которые ей вручила умчавшаяся со всеми Лена Петрова, — художнице по костюмам предстояло помочь уезжавшей с актерами Клавдии Михайловне упаковать остальные вещи, подлежавшие отправке, — и понятия не имела, что делать.

— В чем дело, Ирина? — раздраженно спросил Михаил Георгиевич, приоткрыв окно автомобиля.

— Да вот думаю, галопом за вами, что ли, пробежаться, разнообразия ради? Догоню или нет? Как считаете?

— О Господи! Я что, и об этом думать должен? Где Виктория Викторовна? A-а… Уехала. Ну сядьте к Огульникову. Или в операторскую.

— Хорошо. — Ирина некоторое время потопталась на месте, а потом решительным шагом направилась к микроавтобусу Егора Рубцова.

За ней наблюдал из окна автомобиля Огульников. Увидев, что она пошла к машине оператора, он процедил сквозь зубы:

— Мымра! — и откинулся на сиденье.

* * *

Сцену, в которой участвовали только герой и героиня, снимали в живописной скалистой бухточке. Выдав Стелле и Огульникову костюмы, Ирина уселась на валун и стала безучастно смотреть на накатывавшие на берег морские волны. Она так устала, что ее больше ничто не трогало и не волновало. Она не думала даже о том, как будет добираться до гостиницы — ведь все остальные по окончании работы должны были ехать в Ялту…

Эля, поправив грим Огульникову и Стелле, присела рядом и закурила.

Догорал закат. Последние лучи солнца озаряли героев, стоявших на соседних камнях, окруженных водой, и протягивавших друг другу руки. Романтическая, изысканно-лиричная картинка.

— Стоп! — крикнул режиссер, и Огульников, отчаянно зевая, опустился на валун, закатал штанины и зашлепал к берегу по мелководью, даже не подумав помочь Стелле спуститься со скалы, на которой она стояла.

— Ну что, Андрей? Решил? — спросил его режиссер, в голосе которого прозвучали заискивающие нотки. — Оставайтесь на месте, Богданова! — бросил он, оглянувшись, и вновь обратился к Огульникову: — Ну? Что?

— Ищи дурака. Сказал — не полезу в воду, значит, не полезу!

Эля фыркнула.

— Андрей, ты же актер… — начал свою волынку Михаил Георгиевич.

— Ой, только не надо вешать мне на уши тухлую лапшу! Я актер, а не самоубийца. И не морж.

— Вот! Вот!! Вот!!! — заорал режиссер, сбрасывая с себя одежду. Оставшись в одних плавках, коротконогий, покрытый буйной растительностью, он рысцой пробежался по берегу, смешно задирая ноги, и бросился в воду.

— Дурак! — пожал плечами Огульников и, встретившись глазами с Ириной, отвернулся, начав насвистывать какой-то мотивчик. Эля тихонько посмеивалась.

Стелла сидела на скале, сжавшись в комочек, и наблюдала за героическими потугами режиссера, безуспешно пытавшегося вдохновить Огульникова своим примером. Лично ее холодная вода не страшила, да и плавала она неплохо. Может быть, ей стоит поговорить с Андреем? Интересно, о какой Лене упоминал Костров? И почему Андрей так странно на него посмотрел?..

Егор, ухмыляясь, набросил на плечи вылезшего из воды и отряхивавшегося, как собака, режиссера махровое полотенце и протянул ему термос.

— С коньяком! — сказал он.

— Что? — не понял режиссер.

— Чай.

Михаил Георгиевич отхлебнул и поперхнулся:

— Это не чай с коньяком, а коньяк с чаем! Только загуби мне хоть кадр! — и отхлебнул еще.

— Увлекаться не надо, — веско сказал оператор и отобрал термос.

— Ну что, Андрей? Видел, как поступают настоящие мужчины? — Режиссер победоносно посмотрел на Огульникова.

— Настоящий мужчина с простатитом? — фыркнул тот.

— Какой простатит? Откуда простатит?

— А такой — тебе с твоей шерстью и в Северный Ледовитый не грех нырнуть, а я немедленно простатит заработаю.

— Э-эх! Кобель ты, Андрюша, — не то с осуждением, не то с завистью произнес режиссер.

— На том стоим, — самодовольно ухмыльнулся Огульников.

Эльвира усмехнулась и подмигнула ему.

— Стелла! — крикнул режиссер. — Вставай!

Забытая всеми девушка встрепенулась и мгновенно вскочила на ноги.

— Где удочка, Егор? — спросил Михаил Георгиевич.

— В машине, — равнодушно отозвался тот.

— Черт! Ирина, поднимитесь, пожалуйста, к машине и принесите удочку.

Ирина про себя обозвала режиссера последними словами, сообщила ему, опять же мысленно, что ее фамилия не Паниковский и на должность «прислуги за все» она не нанималась, и… полезла вверх, цепляясь за шаткие камни, к операторской машине, оставленной на дороге.

Она уже спускалась, взяв удочку, когда подкатила Виктория Викторовна. Чекалина заглянула в машину, где под бдительной охраной шофера дремал Костров, и крикнула Ирине:

— Огульников там?

— Да, — не оглядываясь, отозвалась та.

— Пусть поднимется.

— Хорошо.

— Ну наконец-то, — недовольно сказал режиссер, заметив приближавшуюся Ирину. — Так. Богданова! Готова?

Замерзшая Стелла, постукивая зубами, произнесла:

— Д-да! — и опять поднялась на ноги.

— Отлично! Быстренько, быстренько. Ирина, зацепите платье героини крючком и по команде тащите. Поняли?

— Нет. Я не рыболов-спортсмен. А если я ей в глаз крючком попаду?

— Черт возьми! — завопил режиссер. — Один не акробат, другой не морж, третий не рыболов! Я что, тут один за всех работать должен? Неужели непонятно? Подойдите к ней, зацепите крючок и вернитесь сюда.

— Я в воду не полезу, — флегматично заявила Ира.

Режиссер возмущенно всплеснул руками, Эля хихикнула, а Огульников фыркнул. Ирина повернулась к нему:

— Вас Виктория Викторовна ждет.

— Да? Отлично! Ну все. Общий привет. До встречи в Москве, столице нашей Родины! — заявил Огульников и полез наверх.

— Жлоб. С-скотина, — с чувством сказал, глядя ему вслед, режиссер. — Уехал все-таки. А ведь одна сцена осталась. Всего одна. С-скотина! А Вика тоже хороша — сказала бы, нет билетов… глядишь, и уговорили бы его. С-скотина, — со смаком повторив удачно подобранное слово и словно отметя от себя последние сомнения, он повернулся к замершей с приоткрытым ртом Львовой: — Ирина, завтра поедете на Ялтинскую студию и найдете ему дублера. Да смотрите у меня, чтоб плавать умел! И не капризничал.

Опешившая Ирина взглянула на не чуявшую беды Стеллу: «Действительно, редкостная скотина! Даже не попрощался с ней!»

Заметив, что Ирина на нее смотрит, девушка крикнула:

— Забрасывай удочку, я крючок поймаю!

Оцепеневшая женщина тупо продолжала смотреть на подружку. Оператор Егор взял из ее рук удочку и, ловко забросив, умудрился зацепить крючок за подол Стеллиного платья, затем он сунул Ирине удилище и тихонько ей посоветовал:

— Очнись.

Девушка прикрепила крючок к лямке, и съемка началась. Для второго дубля Стелле пришлось натянуть на себя упавшее в воду совершенно мокрое платье.

Когда она, клацая зубами и дрожа, выбиралась на берег, Ирина сдернула с себя плащ, собираясь ее укутать.

— Ты-то что так расстроилась? — небрежно обронила уходя Эля: — Обычное же дело. Не она первая, не она последняя.

Ирина одарила ее уничтожающим взглядом и промолчала.

* * *

— Ну почему, почему я такая дура! — рыдала Стелла на плече у Ирины.

Они сидели на Ириной кровати в номере гостиницы «Приморская», куда их подвезла, сделав солидный крюк, Виктория Викторовна. Чекалина перебралась в Ялту, в номер, освобожденный Огульниковым, и предложила Ирине занять ее место в «Алуште», от чего та немедленно отказалась, не желая оставлять Стеллу в одиночестве. Причем обоснование ее отказа поразило Викторию Викторовну.

— Чего ради из-за двух дней барахло таскать? — заявила Ира.

— Как двух?

— А так. Завтра найду дублера, послезавтра отснимем и — домой!

— Но съемочная группа останется еще на три дня. Будем снимать натуру. Вы, как второй режиссер, имеете право… — недоумевала Чекалина.

— А я имею право этим правом не воспользоваться? — язвительно поинтересовалась Ира.

— Но три дня отдохнуть на море… Вы же будете совершенно свободны! Вам больше нечего делать.

— Вот именно. Мне здесь абсолютно нечего делать.

Гладя Стеллу по растрепавшимся волосам и удивляясь тому, какое самообладание проявила девушка в присутствии Чекалиной, Ирина сама была готова заплакать.

— Нет, но как я могла?! — всхлипывала Стелла.

— Ничего, детонька. Все пройдет, все забудется… Может, тебе просто пора было стать женщиной? Не жалей о случившемся. Что прошло, то прошло.

— Я себя ненавижу. Дрянь! Шлюха! Вот я кто. Поманили пальчиком, а я уже и в койку бросилась. О-о-ох! Ира, я тебе, наверное, противна?

— Ну что ты, глупенькая? Ничего ты мне не противна, — утешала девушку Ирина, с жгучей ненавистью вспоминая Огульникова и думая о том, что уж никак не ей, особенно с учетом последних событий, осуждать неопытную девочку. — Это даже хорошо. Считай, что тебе сделали прививку/ Хорошо, что он сразу показал, чего стоит. А то, не дай Бог, затянулось бы надолго… Любовь имеет гнусную привычку — уходить, не предупреждая. Знаешь, как бывает? Люди друг на друга уж и смотреть не могут, а все цепляются, держатся за что-то. Как зубы вырывать приходится. С кровью…

— Да какая любовь?! — вскинулась Стелла. — Понимаешь, я точно сама не своя была. Наваждение какое-то!

— Вот-вот, — обрадованно подхватила Ирина. — Считай, что это не с тобой было.

— Не со мной? — угрюмо переспросила девушка. — Ну нет! Человек должен отвечать за свои ошибки. Платить за них. Хотя бы угрызениями совести. Если он, конечно, человек…

Ирина печально усмехнулась: «Глубокая мысль для ребенка-несмышленыша!»

— И все-таки я не могу понять, что на меня нашло?! Дура! Какая дура!! — Стелла стукнула кулачком по подушке и с новой силой зарыдала.

— Слушай, а может, он тебе глаза отвел? — стараясь отвлечь девушку, затормошила ее Ирина.

— Как это? — не поняла та.

— Ну, зачаровал, заморочил?

— Да разве так бывает? — отмахнулась Стелла, но плакать перестала.

— А вот послушай меня. Есть такая байка, — лукаво посмотрела на явно заинтересовавшуюся девушку Ирина. — Едут мужики на базар и видят толпу, глазеющую на некое диво. Встали, присмотрелись — ничего не поняли и спрашивают: «На что вы, люди добрые, загляделись?» А им и отвечают: «Цыган, вишь, сквозь бревно пролезает, во всю длину. Бревно трещит, а он лезет». Проезжие стали смеяться: «Черти-дьяволы! Да он вас морочит: цыган подле бревна лезет и кору дерет. Так и ломит ее, глядите сами!» Услышал цыган, повернулся к проезжим и говорит: «А вы чего тут не видали? Глядите-ко на свои возы. Ведь на них сено горит!». Оглянулись проезжие и видят, что и правда сено горит. Бросились к возам, перерубили топором гужи, вывели лошадей из оглобель и слышат, как позади них вся толпа хохочет, заливается. Повернулись проезжие опять к своим возам, а они как стояли, так и стоят, и ничего на них не горит! Отвел глаза цыган!

Стелла неуверенно улыбнулась. В голосе Иры явно слышались интонации народной сказительницы. Она так четко изобразила некую неведомую старушку, которая могла бы поведать Стелле подобную историю, что даже будто бы постарела…

«А ведь она и правда актриса! А все прибедняется. Мы — человеческий материал, а не люди… Ох, да не понимаю я ничего! Идиотка несчастная!» — подумала Стелла и спросила:

— Успокаиваешь?

Ирина обрадованно закивала:

— Ты себя поедом ешь — вот я тебя и утешаю, а иначе — ругала бы.

В дверь постучали.

— Ой! — подпрыгнула Стелла. — Кто это?

Ирина пожала плечами:

— Сейчас узнаем.

— А я… Может, мне в туалет спрятаться?

— Не дури.

— Не могу я, Ир…

— Ладно, ложись и укройся. Я скажу, что спишь.

Стелла поспешно укуталась покрывалом, так что даже носа ее не было видно.

Ирина отперла дверь номера и несколько опешила — перед ней, виновато улыбаясь, стоял Алик.

— Ну? — буркнула она.

— Я… Я извиниться…

— Извинился. Дальше?

— На студию я тебя завтра повезу. Ты ж там ничего не знаешь…

— А не нажрешься опять? — ехидно поинтересовалась Ира.

— Ну что я, алкаш, что ли? — развел руками Алик, и в портфеле его что-то подозрительно звякнуло.

— Да-а? А в сумке что?

— Так я извиниться…

— Не понимаю! — затрясла головой Ирина.

— Словесные извинения — суть сотрясание воздуха. Я поконкретнее решил. — Житков, вытянув шею, заглядывал Ирине за спину. — А чего это она? Спит?

— Отдыхает.

— A-а… Значит, ничего не получится? — разочарованно протянул заместитель директора.

— Ладно, — Ирина приняла решение, — заходи. Ей сейчас твои конкретные извинения да и компания только кстати будут. Вставай, подружка, у нас гость!

Так и не разобравшийся в извилистом ходе мыслей Ирины Алик прошел в номер. Как оказалось, его портфель был набит фруктами, кроме того, там нашлось место для батончика копченой колбасы, половины буханки хлеба и двух бутылок коньяку.

Последнее, что связно изрек Алик, была фраза:

— Мир есть описание действительности в восприятии дурака и обработке поэта. — Затем он как подкошенный завалился на Стеллину кровать и тотчас же захрапел.

— Что будем делать? — Девушка растерянно взглянула на подругу.

— Спокуха! — махнула рукой развеселившаяся Ирина.

Вдвоем они перенесли установленный на время банкета между кроватями стол на место, к окну, освободив проход. Затем Ирина, стащив с Алика ботинки, забросила его ноги на кровать и вытянула у него из-под головы подушку.

— Ему все равно, а нам удобнее будет, — пояснила она в ответ на удивленный взгляд Стеллы.

Тщательно закупорив, Ирина сунула в свою постель недопитую бутылку коньяку, заявив, что утром ей Алик нужен трезвый как стекло, даже если ему придется некоторое время побыть в состоянии остекленения.

Подруги улеглись в Ирину кровать.

— Знаешь, мы так с Ритой спали, когда одни дома оставались… — грустно сказала Стелла. — Чтобы не страшно было.

— Скучаешь?

— Угу. Знаешь, она мне снилась недавно. Как-то не очень хорошо. А толком не помню… И писем давно нет. Беспокоюсь я, не случилось бы чего.

— Ну ладно, не выдумывай! Спи… сестрица.

* * *

Кастория… Город легендарного Кастора, близнеца Поллукса, вернее, по-гречески Полидевка. Кажущиеся игрушечными дома с красными крышами и светлой штукатуркой, стоящие на разной высоте на холме, и узкие витые улочки, своими изгибами напоминающие запутанный орнамент. Светлые воды величественного озера Аристида и далекие лазоревые горы, затянутые голубоватой дымкой, столь прекрасные, что кажутся нереальными…

Рита опустила подзорную трубу (ну просто телескоп какой-то!) и вздохнула. Нет. Это было совсем не то место. Опустив голову, она покинула смотровую площадку и отправилась в город.

Как ни странно, в Кастории она не чувствовала себя столь подавленной. Видимо, сказывалось то, что жалкий ресторанишко, в котором она занималась тяжелой, унизительной работой, его жирный хозяин, считавший, что имеет право домогаться любой из своих работниц и воспринимавший отказ как личное оскорбление, девушки — товарищи по несчастью, абсолютно не понимавшие ее, остались где-то позади, далеко, и она могла не думать обо всем этом…

Здесь, в Кастории, на нее тоже обращали внимание мужчины, однако она не слишком волновалась — сбросив шкуру рабыни, она легко могла поставить на место кого угодно, и лишь гордо вздернув подбородок, отворачивалась, если на нее пялились чересчур нагло. Она даже позволила себе слегка подкраситься, чего последнее время избегала.

Ей вдруг вспомнился анекдот, рассказанный недавно Ларисой. Не просто анекдот, а анекдот с моралью:

— Замерз воробышек зимой, упал под дерево и умирает. Мимо шла корова и сделала лепеху — прямо на него. Воробышек отогрелся в теплом дерьме, ожил, зачирикал. А тут — кошка! Цоп его на коготок и съела! Запомни, Ритка, три морали: не всяк твой враг, кто на тебя насрал, не всяк твой друг, кто из коровьей лепехи вытянул, и если уж попал в дерьмо, то сиди и не чирикай!

Они тогда заспорили: стоит ли бороться за свое достоинство или всегда следует подчиняться обстоятельствам? Вернее, не заспорили. Вопрос о достоинстве девушки отмели как нелепый! Они вдвоем накинулись на Риту, объясняя, что ее поведение — просто блажь, а отказ перейти в официантки — непростительная дурость.

— Да если б я так быстро научилась понимать их уродский язык!.. Видели бы меня тут! На-кось выкуси! — кричала покрасневшая от злости Лара, размахивая перед лицом Риты кукишем. — Даже в нашей дыре богатенькие туристы появляются… А ты хлебалом щелкаешь! О нас бы хоть подумала! Глядишь, с кем бы познакомилась… А там и нас бы вытянула!

Заметив, что Рита смотрит на нее с брезгливой жалостью, Лариса и вовсе пришла в ярость:

— Знала бы, что ты такая… Ханжа! Зазнайка! Выпендрюжница! Ни за что бы из дерьма вытаскивать не стала…

Состроив невинную рожицу, Рита процитировала:

— Не всяк твой друг, кто тебя из дерьма вытянул!

Они поссорились. Впрочем, скоро помирились, хотя разговор этот остался в памяти не только Ларисы, но и Риты…

Она улыбнулась.

«Сиди и не чирикай? Ну уж нет! Я еще почирикаю!»

Не надеясь на свои далеко не обширные познания в языке, она прихватила с собой разговорник и еще в автобусе постаралась выяснить все, что ее интересовало. Женщина, сидевшая с ней рядом, приняла ее за туристку, интересующуюся греческими товарами, И, благожелательно улыбаясь, рассказала об огромном меховом концерне «Эдика», «Эвита» или «Элита» — Рита так толком и не разобрала названия.

Еще тогда в ее душу закрались подозрения, что едет она не туда, — ведь она помнила, что та самая фабрика находилась на берегу моря, но отступать было не в ее правилах. Когда соседка углубилась в описание меховых изделий и пространно начала рассказывать о ценах на них, Рита решила, что напоролась на сотрудницу рекламного отдела знаменитого концерна, и заскучала.

Однако, не желая разочаровывать доброжелательно отнесшуюся к ней женщину, кивала и издавала невразумительные звуки. Соседке вполне хватало и таких знаков внимания.

Итак… Надежды найти предсказавшую ей судьбу пожилую гречанку еще не оставили Риту, но стали куда более призрачными, чем в начале предпринятого ею путешествия. Да и вообще, она осознала, что идея ее бредова: ну и что, если она найдет провидицу? Попросит устроить ее на работу? Взять к себе жить? Какая чушь!

Рита тряхнула копной бронзово-золотистых волос — они слегка выгорели под солнцем и стали несколько светлее. Посмотрев в витрину магазинчика, она окинула себя придирчивым взглядом — светло-голубые джинсы, бирюзового цвета майка, сумка через плечо. Ну что ж? Ведь приняла ее женщина в автобусе за туристку? А почему скромная русская туристка не может поинтересоваться ценой самой скромной шубы? Но сначала следовало перекусить.

Она выбрала маленький закусочную, с аппетитом поела вкусную рыбу под смешным названием «мур-мура» и выпила стаканчик легкого белого вина. Официантка, обслуживавшая ее, мило улыбалась, была весьма предупредительна, и Рита почувствовала себя… белым человеком.

Выставочный зал поразил Риту размерами, дизайном и обилием товаров. Повсюду сияли зеркала, сновали любезные, внимательные продавцы. Выбрав одного из них, показавшегося ей самым добродушным, она встала неподалеку и, делая вид, что рассматривает мех какой-то шубки, стала ждать, пока он обслужит высокую стройную женщину в легком, но строгом платье. Судя по доносившимся обрывкам разговора, это была американка.

Когда женщина оглянулась, Рита чуть не ахнула от изумления — со спины она выглядела молодой, а лицо… Морщинистое лицо семидесятилетней старухи — с сухими поджатыми губами и колючими глазами, сверкавшими, как огромные, с горошину, бриллианты в серьгах, украшавших уши американки. Рита медленно, пятясь, отошла за стояк с шубами и инстинктивно прижала руку к груди, где в бюстгальтере было зашито ее последнее сокровище — кольцо с черной жемчужиной. Второе, с изумрудом, пришлось продать, чтобы ускорить оформление документов для поездки в Грецию.

Неожиданно лицо незнакомки оживило в памяти Риты давний ночной кошмар — видение Людмилы Сергеевны, проклинавшей ее, Риту! С этого тогда все и началось…

На глазах у Риты выступили слезы, колени ослабли, а по спине побежали мурашки. Странный холод овеял ее, поселив в душе недобрые предчувствия.

Она не помнила, не могла сообразить, сколько времени простояла, оцепенев от ужаса. Наконец, взяв себя в руки и прикусив губу, она подавила в себе желание немедленно бежать, сделала над собой усилие и вышла в проход.

Рита тотчас же увидела продавца, который привлек ее внимание. Очевидно, он закончил работу с американкой и теперь, странно вытянув шею, озирался по сторонам, словно бы искал кого-то.

Увидев Риту, он просиял и двинулся к ней:

— Калимера, кириа! (Добрый день, госпожа!)

— 3-здрасьте, — растерянно отозвалась еще не совсем справившаяся с волнением Рита.

Лицо продавца приняло несколько озадаченное выражение.

— Я плохо по-руску, — виновато сказал он и добавил просительно: — К управляющий?

— Нет-нет! — воскликнула Рита и достала разговорник.

Использовав все свои небогатые познания и бешено перелистывая страницы затрепанной книжицы, она сумела объяснить, что ей нужно.

Продавец несколько изменил тон. Он говорил теперь не столько почтительно, сколько по-приятельски.

— Тесалоники. Там. Там. Рядом. Фирма «Орион». Мы у них покупаем… Туда! Там скажут.

Рита печально кивнула. Все, что она узнала, — это то, что искать следовало где-то под Салониками. Ведь обратиться в «Орион», чтобы выяснить точное местонахождение фабрики, она не могла…

«А может быть, Стефания не откажется мне помочь?» — вдруг подумала она.

Продавец смотрел на странную русскую туристку, которой вдруг понадобилась какая-то старуха гречанка и думал: «Как странно, и не купила ничего… А ведь какая красавица! Такие обычно денег не считают…» Он, несмотря на молодость, был уже опытным продавцом и умел различать клиентов — эта, как бы ни была скромна ее одежда, явно к беднякам не относилась.

«Ну и сколько мы будем так стоять?» — раздражался он, глядя на задумавшуюся Риту.

— Эвхаристо поли! (Большое спасибо!) — сказала, словно вдруг очнувшись от дремоты, молодая женщина, и он, обрадованно кивнув, растаял, как привидение.

Разочарование, испытанное Ритой, не помешало ей с увлечением рассматривать шикарные шубы, выставленные на стендах. Она бродила по магазину и, время от времени забредая между стояков, на которых висели изделия скорняков, прижималась щекой к нежному меху, вспоминая, как Влад в квартире неведомого друга Михаила окутал ее плечи струившимся шелковистым белым мехом… Как давно это было!

Подождав, пока высохнут слезы, она вышла в середину просторного торгового зала и побрела прочь из магазина — здесь ей нечего было больше делать.

Возглас удивления, смешанного со злобной радостью, раздавшийся совсем рядом, заставил Риту поднять глаза.

— Это же она, она! — вопил Чмырь, дергая за рукав стоявшего возле него и разговаривавшего с каким-то представительным мужчиной… Юрия Венедиктовича Барсукова!

Барсуков, увидев ее, прищурил глаза и расплылся в зловещей улыбке.

— Маргарита Михайловна? Какими судьбами? — пропел он, делая шаг ей навстречу.

Чмырь щелкнул пальцами, и за его спиной появились два мордоворота со зверскими лицами. Намерения Барсукова не вызывали у Риты сомнений, хотя стороннему наблюдателю могло показаться, что встретились старые добрые знакомые.

Рита метнулась в проход между стояками с шубами, едва не сбив с ног какого-то продавца, который нес в руках груду меховых изделий. Тотон-мукуты, побуждаемые командой Барсукова и воплями Чмыря, ринулись за ней. Подныривая под качавшимися на вешалках манто и полушубками, Рита металась по магазину, понимая, что, если не вырвется на волю, надежд на спасение у нее не останется. В торговом зале поднялась страшная суматоха. Слышались крики, шум падений — видимо, мордовороты Барсукова не считались с теми, кто попадался на их пути; отовсюду неслись ругань, визг и призывные вопли:

— Полиция! Полиция!

Вдруг Рита увидела маленькую неприметную дверь, рванув ее ручку, она вылетела в коридорчик.

«Ну все! Кажется, я сама себя заманила в ловушку!» — подумала она, заметив, что коридор кончается железной дверью с запертым на замок засовом. Однако перед самой непреодолимой преградой, к которой Рита продолжала мчаться, не видя другого пути, коридор изгибался, давая ответвление, туда она и свернула. Сзади уже слышался топот настигавших врагов…

Боковой коридорчик вывел на улицу. Сбежав по невысоким ступенькам, Рита оказалась на просторной подъездной площадке — видимо, здесь останавливались подвозившие товар грузовики, но сейчас перед магазином не было ни одного, и беглянка заметалась, не зная, куда спрятаться на открытом пространстве. Забежав за угол, она увидела небольшой открытый автомобильчик. Ярко-красный, блестящий, он казался забытой ребенком игрушкой. Пробегая мимо, Рита заметила, что в замке зажигания оставлен ключ…

Она понимала, что рискует: во-первых, навыки вождения у нее были достаточно слабы, во-вторых, этот несомненно фирменный автомобиль мог иметь совершенно незнакомую ей конструкцию, в-третьих, угон транспортного средства — это все-таки уголовное преступление.

— Вон она! — послышался крик за спиной Риты.

Не оглядываясь, она запрыгнула в машину и повернула ключ. Мотор заурчал, как доброжелательная собака, и машина рванула с места, стремительно набирая скорость.

Вырулив из-за магазина, Рита помчалась по широкому проспекту, пугая водителей совершаемыми ею дикими маневрами. Обгоняя всех подряд, проскакивая между автомобилями, едва не обдирая дверцы, Рита как безумная мчалась вперед — только бы уйти от погони! Затеряться, спрятаться, исчезнуть! Когда она неожиданно (и для себя самой тоже!) вырулила на противоположную полосу, умудрившись пересечь ее перед носом шикарного черного «кадиллака», водитель которого тотчас же впал в ступор, а затем влетела на боковую улицу, ей пришло в голову, что, пожалуй, с нее хватит. Какой смысл спасаться от Барсукова лишь для того, чтобы погибнуть в дорожной катастрофе?

На глазах у удивленных замурзанных детишек, игравших на улице, Рита вышла из машины, захлопнула дверку и, ласково погладив красный полированный бок, с благодарностью взглянула на спасшего ей жизнь дружка. Поколебавшись мгновение, она выдернула ключ и сунула его в сумку: в конце концов, полиция найдет автомобиль… если его не угонит никто другой! Зачем доставлять лишние неприятности хозяину автомобиля? Рита даже представить себе не могла, насколько наивны были принятые ею меры. Лучше бы она позаботилась о том, чтобы стереть по возможности отпечатки своих пальцев.

С деловым видом, будто что-то искала, она отправилась по улочке, вертя головой. Несколько раз она поворачивала, блуждая по незнакомому городу, как по лесу, потом, сочтя, что находится в относительной безопасности, зашла в ресторанчик — следовало подкрепиться, немного отдохнуть, обдумать ситуацию и… возвращаться «домой».

Едва Рита села за столик и жестом подозвала официанта в белой рубашке с коротким рукавом и в светлых брюках, ее забила дрожь. Она знала за собой такую особенность — попав в опасную ситуацию, она действовала машинально, будто все происходило не с ней, а в каком-нибудь просматриваемом ею фильме, и добивалась наилучших результатов. Со стороны могло показаться, что она на редкость хладнокровна. Но Рита была прежде всего женщиной — слабой, нежной, тонко чувствовавшей… Стоило ей оказаться в относительной безопасности, как весь ужас пережитого начинал прокручиваться в ее мозгу с невыносимой реалистичностью. И на сей раз реакция не заставила себя ждать.

— Ясу[1]… — выдавила она из себя. — То агва… То псари[2]… П-пожалуйста…

Официант даже на некоторое время задержался у столика, опасаясь, не грохнется ли побелевшая как мел посетительница в обморок.

* * *

— Ир… Ира…

Шелестение шепота было столь жалобным, что Ирина немедленно открыла глаза. Над ней склонился Алик.

— Чего тебе? — буркнула женщина.

— Ир, нам ехать пора и… Дай глоточек, будь человеком, а? — Судя по внешнему виду Алика, его мучило жестокое похмелье.

— Нет у тебя совести. Ни грамма.

— Нету. А голова болит! И не соображает ничего. Я ж такой тупой ничем тебе не помогу, — канючил Алик.

— Кыш из номера. Сейчас оденусь и выйду.

— Ир… Глоточек?..

— Я сказала — кыш!

Алик понял, что спорить бесполезно, и, уповая на милосердие Ирины, вышел в коридор.

Она быстренько собралась: надела сшитый ею собственноручно костюм — хлопчатобумажное бюстье, черно-белая ткань которого имитировала окрас леопарда, и черную длинную и широкую сатиновую юбку с аппликациями из «леопардового» ситца. Потом накинула, не застегивая, белую полупрозрачную блузу и сунула ноги в изящные черные босоножки. Ей почему-то казалось, что на Ялтинскую студию не следует являться в привычной униформе — потертых джинсах и майке, хотелось выглядеть посолиднее.

Поколебавшись, Ирина вытащила из-под своей подушки, которую уже обняла, раскинувшись на просторе, мирно посапывавшая Стелла, бутылку с остатками коньяка. Сунула ее в черную сумку вместе с папкой для бумаг и парой яблок, накинула ремень «торбы» на плечо и направилась к выходу.

Алик ждал ее в крохотном вестибюле гостиницы, где уже толпились у стойки администратора нервные мамаши с крикливыми детьми. Окинув их взглядом, Ирина сочувственно вздохнула и поманила Житкова рукой.

На улице их ждал автомобиль съемочной группы — вечно пыльный «Москвич», которым обычно пользовалась Чекалина. Ирина зябко повела плечами — по утрам было еще достаточно холодно, с удовольствием вдохнула полный кислорода, казавшийся голубоватым воздух, зевнула и подумала, что у нее есть шанс поспать в машине: все-таки путь им предстоял неблизкий.

Едва захлопнув дверку машины и объяснив шоферу, куда ехать, Алик снова заныл, повернувшись к Ирине, расположившейся на заднем сиденье.

— Человек ты или зверь лесной? Я же честно ничего сам искать не стал, чтобы не задерживаться… За машиной к «Алуште» сбегал… Проснулся вовремя…

Шофер понимающе хихикнул.

— Алик, — сердито сказала Ирина. — Выдам один глоток. И потом, пока дела не сделаем, ни-ни! Понял?

Житков просиял и жестом фокусника извлек словно из воздуха… граненый стакан.

Ирина рассмеялась:

— Я сказала — один глоток!

— Нет возражений.

Пока, прощаясь с Ириной, которая вышла из машины, грузились в автобус актеры, умиротворенный Алик заснул, откинув голову на спинку укрытого самодельным зеленым чехлом сиденья.

* * *

На Ялтинской студии, до которой они добрались около десяти утра, царил покой, навевавший размышления о вечности: ни охраны на проходной, ни транспорта, готового отвезти народ к месту трудового подвига, ни самого народа. Только в грязноватой у берега акватории застыл петровских времен не то барк, не то фрегат (Ирина в этом вовсе не разбиралась), он вызывал удивление и смутное ощущение нереальности происходящего.

Длинное, серое, баракообразное здание киностудии встретило Ирину и Алика гулким эхом их собственных шагов и внушавшей некоторые опасения пустотой. В конце концов в одной из комнат они обнаружили скучавшую за пишущей машинкой девицу и засыпали ее вопросами.

Барышня захлопала глазами и посоветовала обратиться к Валерии Степановне Тищенко, на поиски кабинета которой пришельцы-просители и отправились. Однако, так и не обнаружив в административном здании не только оной дамы, но и вообще ни одной живой души, они вернулись к девице.

В конце концов после долгих поисков Наташа — так звали девушку — обнаружила домашний телефон Валерии Степановны, и Ирина принялась дозваниваться, что оказалось делом нелегким, а Алик как-то незаметно растворился в тумане. Когда Ира заметила его исчезновение, в трубке вдруг послышались не противные короткие, а призывные длинные гудки, и она решила плюнуть на побег нерадивого Житкова: в конце концов, если Валерия Степановна обнаружена, он просто больше не нужен.

Бас Валерии Степановны Тищенко потрясал воображение.

— Слушаю, милочка. Дублера Огульникову? Та шоб плавать умел? М-м-м… Сложноватенько… Хотя… Есть у меня кое-хто. Ладно. Встречаемся через два часа у входа на студию. Договорились? Та, еще вот шо, я приглашу троих на выбор, не забудьте об оплате — по три рубля за вызов. Ну а тот, кто вас устроит… С ним сами разберетесь. Я ж таки не знаю, какие на вашей картине ставки. Ну пока, милочка.

Ирина, несколько ошарашенная напором Тищенко и напрочь оглушенная раскатами ее фельдфебельского баса, подняла глаза и уставилась на улыбавшуюся Наташу.

— Оглушила? — поинтересовалась та.

Ирина только молча кивнула.

— Она обычно берет по пятерке, — будничным тоном добавила Наташа, — но с вас за срочность наверняка больше сдерет. Ну да выкрутитесь как-нибудь. Еще одного актера впишите… У вас расходные ордера при себе?

* * *

В полдень солнце принялось палить просто нещадно, будто разозлившись на суетившихся внизу под его лучами людей. Ирина жалась в рваной и жалкой тени чахлого дерева возле проходной и боролась с соблазном последовать за Аликом, который сидел в скверике неподалеку и потягивал холодное пиво. Боясь пропустить Валерию Степановну, которую никогда прежде не видела, она стоически не покидала поста, но тем не менее злилась, завидуя Житкову.

Алик не дезертировал, как Ирина подумала сначала. Едва она вышла с территории студии и направилась к машине, размышляя, чем бы занять предстоявшие ей два часа ожидания, ее окликнули из сквера. На имя «Ира» она не отозвалась: мало ли тут Ир, не она же одна? Да и кто ее здесь знает? А вот когда кто-то выкрикнул ее фамилию, она оглянулась и увидела высунувшегося из кустов Житкова, который радостно ухмылялся во всю ширь своей необъятной, лоснившейся от пота физиономии и рьяно махал рукой.

Она решила в очередной раз отчитать несомненно успевшего похмелиться Житкова и, воровато оглянувшись — все-таки как-то неловко лезть в кусты на глазах у изумленной публики, — принялась продираться сквозь плотно переплетенные ветки.

Едва Ирина преодолела преграду, глазам ее открылось невероятное зрелище: на скамейке, выкрашенной в яростно-зеленый цвет, была расстелена газета, на которой в рядок, будто выстроенные для парада, лежали янтарные, жирные, соленые рыбины — штук пять-шесть. Рядом алела редиска — свежевымытая, еще влажная. Пучки зеленого лука, как волосы подводной красавицы, ниспадали на пупырчатые зеленые огурчики, сложенные горкой, а рядом выставляли напоказ красные, в капельках воды, мясистые бока помидоры. Ко всему этому великолепию прилагалась открытая пачка «Мальборо» и белое пластмассовое ведерко с холодной водой, из которого торчали горлышки пивных бутылок. А рядом сидел счастливый донельзя Алик и, потягивая «Будвар» из запотевшей бутылки, дирижировал дымившейся сигаретой в такт ему одному слышной мелодии.

Хитро прищуренные глаза заместителя директора тонули в его пухлых щеках. Взмокшие волосы прилипли ко лбу, а на носу застыли бисеринки пота. Джинсовую рубашку он скинул, а на его третьей свежести майке расплылось темное пятно — то ли облился пивом, то ли взмок, добывая дефицитный напиток.

Все остальное, включая шикарную рыбу, было вполне доступно. Вот только у Ирины, которая каждый день ужасно уставала, никак не находилось сил, чтобы купить солененькой рыбки, или она освобождалась слишком поздно, когда все браконьеры торговлю уже сворачивали.

Ира огляделась: скамейка, увидеть которую она никак не ожидала за зарослями кустов, стояла в тени раскидистых деревьев, к которым от самой проходной вела петлявшая в траве, но вполне различимая тропка. Чуть поодаль виднелись еще две скамьи, может быть, имелись и еще, но они терялись в «райских кущах». Видимо, сквер служил местом сбора и отдыха для актеров.

— Алик?! Опять? — сузила глаза неблагодарная Ира.

— Не опять, а снова, — с неподражаемой интонацией ответил Житков. — Извинения должны быть конкретными, осязаемыми. Это мое жизненное кредо. Именно так, в данном конкретном контексте я бы осветил свой неблаговидный, с вашей точки зрения, Ирина Леонидовна, поступок. И не говорите, что вам не жарко и не хочется холодненького пива. Не поверю. Хотя вас уже тут прозвали, — Алик фыркнул, — Железным Феликсом.

— По-моему, мы на «ты» были, — проворчала Ира, плюхаясь на скамью и хватая самый крупный помидор. — И при чем тут Дзержинский?

Алик коротко хохотнул:

— На «вы» от сугубой важности момента! Очень желательно мне, чтоб вы, Ирочка Леонидовна, мои извинения приняли. Впервые за долгое время вижу женщину не стерву, а посему и не устаю восхищаться…

— Ну это ты загнул! — перебила его Ира. — Женщин не стерв не бывает, и я не исключение.

— Однако подсиживать меня не стала?

— А зачем? — поморщилась Ира. — К тому же за это ты уже извинялся.

— Не по-женски! Вот это «а зачем» — совсем не по-женски. А извиняюсь я за то, что вчера беспокойство причинил — сраженный неумеренным винопитием.

Ирина дернула плечом: ответить она не могла, потому что с энтузиазмом вгрызалась в сочную мякоть помидора.

— Из номера меня вчера не выставила? — продолжал Алик.

— М-м…

— На пол не скинула! Это ж вообще по-братски. А тебе пришлось с подружкой на одной кровати ютиться. Тесно же. Не выспалась, наверное.

— Ха! — отозвалась Ирина, вытирая ладонью губы. — На пол тебя скинь — так ты, спросонок не разобравшись, в кровать бы полез. Ладно, если ко мне, я и кулаком по роже могу засветить, а если б к Стелке? Так что ты меня не идеализируй. Лучше пивка открой и рыбки почисть.

Алик, вручив Ирине открытую бутылку пива, с удовольствием занялся чисткой рыбы. Ирина задумчиво грызла перышко лука.

— Слушай, пташка моя шизокрылая, я так и не поняла, за что меня Феликсом-то окрестили? — поинтересовалась она у поглощенного сдиранием чешуи Алика.

— Чистые руки, холодная голова и горячее сердце!

— Одна-а-ко… — протянула Ира. — Не припоминаю за собой столь выдающихся достоинств. Да я и руки-то через день мою…

— Никому гадостей не делаешь, никого не закладываешь, в критической ситуации быстро принимаешь правильные решения, на тебя всегда положиться можно, да и рыбой только притворяешься… — Он взглянул на ободранного леща, хмыкнул и уточнил: — Свежемороженой. Ты добрая — вон как из-за подружки своей переживала, когда Огульников ее «огулял»…

— А вот это уже никого не касается! — грозно сдвинула брови Ира.

— А я что? Я так. Я молчу. В общем, я тебе совет хочу дать — ты с Чекалиной поосторожнее…

Ира ухмыльнулась:

— Не уподобляйся бабам-сплетницам. Да и я, кажется, не без глаз?

— Ну-ну…

За болтовней время пролетело быстро, и в двенадцать часов Ирина, решительно встав, направилась к проходной. Несмотря на увещевания Алика — и отсюда все видно… — изжаришься там… все равно опоздают… — она заняла свой пост и теперь умирала от жары и зависти.

— Феликс, он памятник, ему не жарко, — рассуждал Алик, открывая очередную бутылку пива, — а ты, дуреха упрямая, озвереешь скоро.

Ирина чувствовала, что еще немного, и она свалится в обморок, но старалась держаться. Наконец на заасфальтированной площадке перед киностудией, от которой волнами поднималось колеблющееся марево, возник… некто.

Мужчина лет сорока пяти, почти лысый, невысокого роста, с округлым пузцом и многообещающе красным носом-картофелиной. Он потоптался на солнцепеке и скользнул в тень того же дерева, под которым укрывалась от солнечных лучей Ира.

Не чуя беды, женщина окинула его равнодушным взглядом и отвернулась — в конце концов, ей не для Леонова дублер нужен?

На площадке появился похожий на облезлого птенца юнец. Покрутив головой на тощей шее с крупным кадыком, торчавшей над хилыми сутулыми плечами, парень присоединился к первому. Они, вяло переговариваясь, закурили.

«Тоже мне тент нашли…» — раздраженно подумала Ира и увидела третьего. Совершенно ханыжного вида тип: небритый, остроносый, с угольно-черными патлами и сросшимися на переносице бровями несколько неуверенной походкой, путаясь в длинных по-аистиному ногах, вывернул из-за угла. Оглядевшись, он узрел двух первых и, заметно оживившись, направился прямиком к ним.

— Эй! Степанны что, еще нету? — крикнул он издалека, и в сердце Ирины закралось недоброе предчувствие. Однако она отмела свои подозрения как донельзя нелепые.

— Не-а! — разноголосо отозвались ее соседи.

— Тогда пошли дернем. У меня с собой! — предложил бровастый, извлекая из кармана мятых, неопределенного фасона и цвета штанов бутылку темно-красной бормотухи тошнотворного вида; и вся троица, проявляя восторг перед предстоящим удовольствием, с громким сопением и радостными возгласами скрылась в кустах.

Ирина ринулась за ними — вовсе не для того, чтобы читать им мораль: ее страшно беспокоило, как бы Алик не составил ханыгам компанию. Однако те проследовали дальше и расположились на соседних скамьях, которые стояли друг против друга. Успокоившись насчет морально неустойчивого Житкова, Ира вернулась на место и занервничала.

«Неужели это они?! Да не может быть. Эта Валерия Степановна что, Огульникова не знает? Нет! Нет! Я просто спятила… А потом… На что они похожи?! Нет. О Боже! Не-е-ет! Только не это!»

Погрузившись в мрачные раздумья, она не заметила, как на площадку выплыла ярко накрашенная, с плохо различимыми следами былой красоты женщина лет пятидесяти с лишним. Ее расползшуюся фигуру плотно обтягивало древнее, но хорошо сохранившееся платье из темно-синего кримплена с ядреными розами, причем под мышками дамы виднелись темные пятна пота… Ирину слегка затошнило.

Дама, заметив ее, величественно качнула пирамидальной прической, раздвинула оттененные усиками губы в подобии улыбки и ринулась к Ире, которая с удивлением отметила, что женщина никак не ниже ее ростом.

— Ох ты ж Боженька ж мой! Я Валерия Степановна! Здравствуйте, милочка, — забасила дама, хватая влажными пальцами-сардельками Ирин локоть. — А вы ж Львова? Ведь я ж не ошиблась? Мальчики-голубчики еще не появлялись? Ну вот я им задам за опоздание!

«Боже мой! Помесь канонерской лодки с владимирским тяжеловозом! Не мудрено, что у нее такой бас!» — не без трепета подумала Ира, несколько отодвигаясь от женщины, окруженной облаком резкого аромата «Индийского сандала», смешанного с густым, не менее резким запахом пота.

Из кустов появились раскрасневшиеся «мальчики-голубчики» — троица, на которую Ира обратила внимание, — и, как цыплята к клуше, ринулись к Валерии Степановне.

Ирину обдало тошнотворным запахом перегара, она была в ужасе. Что ей делать с этими уродами? Где брать дублера?

Пока она соображала, что сказать, из кустов вышел Алик:

— Наше вам, Кавалерия Степановна!

— Ты ж все шуткуешь над старушкой, Алик, лапунчик? — заворковала дама. — Ах, Ирина Леонидовна, вы ж пока выбирайте кандидата, а я покалякаю со старым приятелем.

Все три «писаных красавца» развернули плечи, выпячивая грудь. Причем первому, похожему на Леонова, удалось каким-то образом втянуть живот.

Ирина, утратившая дар речи, медленно наливалась гневом, разглядывая эти жалкие подобия мужчин. На ее шее стали проступать красные пятна.

Алик мгновенно оценил ситуацию и взял Иру за руку:

— Спокойно, Ир!

— Спокойно?! Спокойно?!!! Вы когда-нибудь Огульникова видели? — завопила она, глядя на безмятежно улыбавшуюся Валерию Степановну.

— Видала. Ну и шо?

— Что вы мне с этой золотой ротой предлагаете делать?!! Какой из любого Огульников?!! Вы что, издеваетесь?!! — Ярости Ирины не было предела.

— Ох Боже ж ты мой! — вздохнула Тищенко. — Та это ж наши лучшие кадры! Подгримируете, паричок там… Со спины ж сойдет. Та где ж я вам других найду за один-то день? Та штоб плавали, та штоб похожи…

— Кто сойдет?! — Ирина дернула за рукав «Леонова». — Этот пузырь с плодово-выгодным носом?! Или вот этот гарный чернобривый хлопчик?! — ткнула она пальцем в чернявого. — Или этот дистрофик с цыплячьей шеей?!!

Все трое мужчин обиженно загомонили:

— По какому праву?!

— Вызвали, а теперь оскорбляют, чтобы деньги не платить!

— При чем здесь мой нос?!

— Брысь отсюда! — затопала ногами Ирина.

— Ну нет! Нас вызвали — плати по трояку, — уверенно заявил чернявый.

Алик, оттесняя готовую вцепиться «гарному хлопцу» в глаза Ирину к кустам, сказал:

— Ира, поди на лавочку отдохни, остынь в теньке… А я разберусь.

Протянув ему папку с деньгами и бланками ведомостей, Ирина удалилась, понимая, что, даже если она сейчас даст кому-нибудь по морде, положение к лучшему не изменится.

Пока она сидела на скамейке, яростно грызя огурец, Алик и правда разобрался: пожурив Кавалерию Степановну, он выплатил ей и «актерам» деньги и отправил всех восвояси.

— Алик, что же делать? — простонала Ирина, едва он подошел к ней. — Они ж меня… Ты себе представляешь…

— Эх, — хитро прищурив глаза, улыбнулся Житков. — Вот если б я тебе сразу сказал, что так получится, ты бы мне поверила?

— Нет.

— Убедилась?

— Да. А делать-то что?

— Слушать старого стреляного воробья! — наставительно произнес Алик. — По домам отдыха поедем. Для офицеров.

— Что?! — вытаращила глаза Ира.

— A-а! Не беспокойся, тут их полно! А наши гвардейцы… Гусары в пестрых доломанах… к кино испытывают крайнее уважение… Так что найдем.

* * *

«Гусары в пестрых доломанах» уважение к кино испытывали. Встречали Ирину радушно, особенно увидев ее удостоверение, однако она никак не могла найти то, что, как ей казалось, было нужно. Алик, следуя за носившейся на всех парах Ириной, ворчал, хватая ее за развевавшиеся полы блузки, что она слишком многого хочет, что тот танкист вполне бы подошел, а морячок тем более, что он устал и пиво в машине перегрелось…

Ира и сама устала, но сдаваться не собиралась. Главную проблему составляли волосы Огульникова — плечистые, симпатичные офицеры так и рвались в бой, но стрижки их не отличались разнообразием…

К следующему санаторию Ирина и Алик подъехали, когда офицеры доблестной Советской Армии, находившиеся на вполне заслуженном отдыхе, вкушали обед. Ирина не возжелала ждать окончания столь ответственного процесса и, потрясая своими корочками, вломилась в столовую. Алик же поднял «бунт на корабле» и остался в машине.

Потоптавшись у дверей, Ира окинула глазами ряды столиков и загрустила — стриженые затылки бравых армейцев разбили ее надежды вдребезги. Вдруг она увидела сидевшего за третьим от входа столиком мужчину, на голове которого имелось некое подобие прически. С радостным воплем Ирина ринулась к нему.

— Вас-то мне и надо! — завопила она, хватая обалдевшего офицера за бугрившееся мускулами, проступавшими под трикотажем майки, плечо. Мужчина явно был пофигуристее Огульникова, но это следовало отнести к плюсам, а не к минусам.

Женщина, сидевшая за тем же столиком, шумно вздохнула, бросила в тарелку с недоеденной гречневой кашей вилку и грозно спросила:

— Ну, Левик, и что все это значит?

Двое детей — очевидно офицер отдыхал с семьей — разглядывали Ирину, приоткрыв смешные галчоночьи ротишки.

— Я… Я не знаю, Ленусик, — залепетал плечистый Левик, приподнимаясь. — Э-э… Простите… И правда, в чем дело?

Ирина окинула оценивающим взглядом фигуру вставшего офицера и удовлетворенно кивнула.

— Плавать умеете? — спросила она, не обращая внимания на воцарившееся за столиком замешательство.

Офицер ошалело захлопал глазами:

— Умею, а что?

— Отлично. Вы нам подходите.

— Кому это «нам»? — срываясь на визг, воскликнула ревнивая супруга.

На них уже поглядывали люди, сидевшие за соседними столиками.

— А… — Только сейчас Ирина сообразила, что, обрадовавшись свалившейся на нее удаче, забыла представиться. Она протянула женщине, явно игравшей первую скрипку в своем семействе, корочки и сказала: — «Мосфильм». У вашего супруга есть шанс сняться в кино.

— О-о-о! — только и смогла вымолвить женщина.

— За вами завтра в восемь утра придет машина, — продолжала ковать железо Ирина, не давая никому опомниться.

— А какая роль? — поинтересовалась супруга, глаза которой загорелись от восторга.

— В одном эпизоде надо подменить главного героя, который вынужден был срочно улететь в Москву. Андрея Огульникова. Знаете такого?

— Конечно! А вы считаете, что Левик… э-э, Лев Юрьевич подходит? — простонала, задыхаясь от счастья, жена.

— Вполне! — веско заявила Ирина. — Он просто вылитый Андрей Маркелович.

— О-о-о! Сам Огульников! О-о! — У женщины округлились глаза: она и понятия не имела, что обладает таким сокровищем. Ее муж — копия Андрея Огульникова! Боже! В это просто невозможно поверить.

— А можно Леночка поедет со мной? — робко поинтересовалось «сокровище».

Ира, собравшаяся было великодушно дать разрешение, однако вовремя спохватилась, вспомнив, мягко выражаясь, интимный характер сцены, для которой искала дублера. Властной супруге запуганного Левика это явно не понравится.

«Типичный подкаблучник, — решила про себя Ирина. — А ведь вполне возможно — неплохой офицер… Слуга царю, то бишь народу, отец солдатам…» И, напустив на себя суровость, ответила:

— Это невозможно. Мы там не в бирюльки играем, понимаете ли! Отнеситесь со всей серьезностью!

— Да, да, — закивал Лев Юрьевич, явно обрадованный, что хоть на один день вырвется из-под рьяной опеки супруги, которая хотя и расстроилась, но возражать не стала, поскольку просто потеряла дар речи, услышав, что ее тетеха похож на самого Андрея Огульникова. Она мысленно унеслась в родные пенаты и представила себе, как рассказывает подругам о том, что ее муж снимался за самого популярного в стране актера, и таяла от предвкушаемого блаженства.

— Так в восемь будьте у входа. Надеюсь на армейскую точность! — бросила Ирина и заспешила прочь.

Лев Юрьевич так и застыл на месте, глядя ей вслед и не веря, что все только что случившееся произошло именно с ним — Левой Гарькавым… нелюбимым, надоевшим мужем обожаемой Леночки. Он действительно был неглупым человеком и, мгновенно сообразив, какую пользу может извлечь из столь неожиданного приключения, с победоносным видом взглянул на жену, которая, млея от счастья, ответила ему давно забытой лучезарной улыбкой…

* * *

Вернувшись в гостиницу, Стеллу в номере Ира не обнаружила. Девушка не оставила даже записки.

«Черт! — разозлилась Ира. — Где теперь искать эту козу?»

Ее не покидало беспокойство, разгоревшееся с новой силой, едва дела были сделаны, и, хотя она не сомневалась в здравом смысле Стеллы, все-таки не следовало оставлять девушку наедине с печальными мыслями. Уж слишком страстно она предавалась самобичеванию.

«Надо было взять ее с собой. В машине бы доспала», — ругала себя Ира, сбегая по лестнице вниз.

— Моя соседка не говорила, куда пойдет? — спросила она у администраторши и, получив отрицательный ответ, отправилась к морю.

Ее расчет оказался верен. Она издалека увидела на пустынном пляже Стеллу, сидевшую, как русалочка, на валуне у берега и неотрывно смотревшую на море.

Ирина заспешила к подруге. Однако, как выяснилось, не она одна. К Стелле подошел невысокий, плотный, широкоплечий парень со светло-русыми волосами и о чем-то ее спросил, Ирина была еще слишком далеко, чтобы расслышать. Женщина ускорила шаг.

Стелла подняла голову и, отрицательно покачав ею, отвернулась. Парень не уходил. Он настойчиво что-то говорил и даже, словно бы для убедительности, взмахивал рукой.

Ирина побежала.

— Оставьте меня в покое, — донесся до нее Стеллин голос.

— Прочь от моей дочери, хам! — завопила запыхавшаяся Ирина, коршуном налетая на незнакомца.

— Да я же… — Парень прижал руку к сердцу. — Я же только спросил, что ее так огорчило!

— Прочь, я сказала! Не твое дело!!! — Разъяренная Ирина походила на тигрицу. — Я тебе покажу, как приставать к незнакомым девушкам!

Парень пожал плечами:

— Так я и хотел познакомиться. Меня Игорь зовут…

— Я тебе сейчас глаза выдеру, морду расцарапаю! Семь шкур спущу и голым в Африку пущу! — орала как заведенная Ирина, изобретая одну страшную угрозу за другой.

— Психопатка, — проворчал парень и поспешно ретировался.

Стелла с Ириной переглянулись и… неудержимо расхохотались.

— Семь шкур… — давясь от смеха, еле выговорила Стелла.

— Голым в Африку… — вторила ей подруга.

* * *

Около шести вечера Ирина, сообразив, что они рискуют остаться без ужина, опять потащила зачитавшуюся Стеллу на улицу.

Она неодобрительно посматривала на книгу, которой увлеклась Стелла, — это был роман Брэма Стокера «Дракула», который девушка взяла напрокат под двадцатирублевый залог у странного продавца-лоточника, отсоветовавшего девушке покупать за те же деньги потрепанную книгу. Он не только торговал книгами, но и выполнял функции библиотекаря в своеобразной библиотеке — для отдыхающих: у него можно было взять книги под залог, а потом вернуть обратно, заплатив за амортизацию трояк, что, несомненно, было удобно для всех — и для имеющих шанс поиздержаться курортников, и для него, поскольку приносило доход. Если же кто-то не возвращал книгу, у торговца оставался залог, как правило превышавший ее рыночную стоимость.

Ира считала, что покрытый пылью веков роман внимания не стоит, что вообще не стоит впечатлительной девочке увлекаться всякой чертовщиной, однако от комментариев воздерживалась, радуясь уже и тому, что книжка отвлекает Стеллу от приступов самобичевания.

Подруги вышли на улицу и неторопливо продефилировали к набережной. На площади возле магазина стояли торговавшие продуктами и всяческим барахлом люди. Не удержавшись от соблазна, Ира купила себе ярко-желтую трикотажную маечку-топик на тоненьких бретельках, сшитую небрежно и криво, однако столь привлекательную по цвету и качеству ткани, что женщина решила просто-напросто переделать ее дома.

Стелла, хотя она уже утратила надежду поплескаться в море, обзавелась блескучим, цвета бирюзы, итальянским купальником в черных абстракционистских разводах, который удивительно шел к ее зеленовато-голубым глазам.

Ее посетила мысль, что она совершенно зря не познакомилась с симпатичным парнем, который подошел к ней на пляже, — русоволосым Игорем, хоть в кино бы сходила — Ирину-то не утащишь, но в то же время ей казалось неудобным на глазах у старшей подруги знакомиться с кем бы то ни было после истории с Огульниковым. Что Ира о ней подумает? Сочтет, что она легкомысленная вертихвостка? Нет. Этого Стелле вовсе не хотелось…

Внимание их привлек грузинистого вида носатый дядька в кепке-аэродроме, уныло торговавший шашлыком, который почему-то вовсе не пользовался успехом у народа.

Ирина подошла, приценилась и, сочтя, что пять рублей хоть и дороговато, — но ведь не каждый день они себе такое позволяют? — купила две порции. Стелла взяла бутылку «Тархуна» у бабульки, торговавшей рядом с тележки на колесиках разнообразными напитками.

Прямо на площади стояли странные многоугольные бетонные конструкции, видимо призванные изображать вазоны, полные земли, но лишенные малейших следов растительности.

Ира и Стелла уселись прямо на их бортики и принялись с завидным пылом поедать горячий, сочный, ароматный шашлык, запивая его по очереди газировкой из бутылки. На них с неподдельным интересом смотрели прохожие. Видимо, аппетит подружек и написанное на их лицах удовольствие произвели на некоторых сильное впечатление: перед шашлычником моментально образовалась очередь, торговля пошла на зависть бойко, и не успели они, расправившись с шашлыком и побросав в урну бумажные тарелочки и опустевшую бутылку, уйти, как раздался голос грузинистого дядьки:

— Вах, красавицы, вам две последние порции оставил! Подходите, берите даром! Вах, целый день стоял — никому не нада! Вы, красавицы, пришел, шашлык ел, люди смотрел — слюнки пускал! Хоть каждый день приходи — даром кормить буду! Когда вы тут, от желающих отбоя нет! Вах, спасибо, красавицы! — При этом шашлычник столь бурно жестикулировал, что, казалось, вот-вот опрокинет мангал.

Ира и Стелла переглянулись.

— Ну что? Сходи возьми? — предложила Ира.

— Неудобно, — замялась Стелла.

— Глупости! Воспринимай это как хохму. Пройдет время, вспоминать будешь, как шашлычнику рекламу делала и бесплатный шашлык лопала.

— Ну… Я не знаю…

Ирина встала и, широко улыбаясь, направилась к торговцу. Забрав у него две тарелочки с щедро политыми острым соусом кусками мяса, она подмигнула шашлычнику и наставительно произнесла:

— Реклама — двигатель торговли, дядя! И этот случай — наглядное тому доказательство!

* * *

Барсукову пришлось пережить немало неприятных минут, объясняя в полиции, почему его люди устроили погром и бесчинство в магазине. Наконец до полицейских дошло, что он опознал и пытался поймать и обезвредить русскую преступницу, убийцу и авантюристку, нелегально проживающую в Греции, которая, кстати, скрылась от погони, угнав автомобиль, принадлежащий управляющему магазина. Разумеется, никакие уверения Юрия Венедиктовича на полицейских чинов не подействовали бы, если бы он не сопроводил их впечатляющей суммой «на нужды благотворительного фонда».

Потеря денег его огорчила, однако куда больше его волновал оживший призрак Маргариты Богдановой, который он видел своими глазами. Что он скажет своему начальнику? Тому самому, которому он верой и правдой служит уже несколько лет; тому самому, который до сих пор остается в тени, несмотря на то, что теперь негласно руководит «Гиацинтом»; тому самому, кто отдал приказ уничтожить Стоценко и Богданову, едва возникла опасность разоблачения им же организованных махинаций; тому самому, который не моргнув глазом сотрет его, Барсукова, в порошок, даже и не вспомнив о верной службе…

Юрий Венедиктович заскрежетал зубами: «Все этот тупоголовый Чмырь! Сгорела в машине… Сволочь! Наврал! Ну теперь он у меня напляшется!»

Вызванный начальником к нему в номер Борис Брызгалов ожидал бури, но полученный им разнос превзошел все ожидания. Шеф орал, брызгая слюной и топая ногами. Заклеенная лаком прядь, прикрывавшая его лысину, отлипла и взлетала, как съехавший набок чуб разгневанного запорожца. А уж кары, обещанные Чмырю, вызывали мечты об аде, который казался на фоне высказываний Юрия Венедиктовича не иначе как домом отдыха!

В конце концов Юрий Венедиктович несколько успокоился и спросил у Бориса, где он собирается искать Богданову, на что тот, мгновенно обретя душевное равновесие, со своей неизменной усмешечкой ответил:

— Есть некоторые соображения. Проверю — доложу! Я думаю, наши новые друзья из полиции не откажутся нам помочь.

* * *

У маленькой свежеокрашенной пристани покачивался на волнах катер. Ирина смотрела, как грузилась в хлипкое суденышко съемочная группа. Егор Рубцов, оставленный из соображений экономии без второго оператора и потерявший помощника — Кваснина, исчезнувшего в кущах ботанического сада, таскал вместе с механиком оборудование и громко ругался. Режиссер, спрятав глаза за крупными темными очками, делал вид, что ничего не слышит. Мрачноватый Алик запихивал в сумку с махровыми полотенцами и одеялами водку и пластмассовые стаканчики — дублерам предстояло лезть в воду, которая еще не настолько прогрелась, чтобы в ней было приятно плавать. К тому же день выдался на редкость ненастный: Ирина ежилась, поплотнее запахиваясь в свой голубой плащ. Решили, что придется отпаивать и растирать актеров водкой. Передав механику пакет с костюмами, Ирина, исполнившая все, что от нее требовалось, молча наблюдала за погрузкой.

Стелла стояла рядом с ней, так же как и постоянно вертевший головой, умиравший от любопытства Лев Гарькавый.

Режиссера удовлетворил выбор, сделанный Ириной. Он даже похвалил ее за проявленную изобретательность. Причем, когда женщина объяснила, что благодарить следует прежде всего Алика, Михаил Георгиевич недоверчиво хмыкнул и отвернулся — Житков его страшно раздражал, но избавиться от него режиссер не решался, все-таки Алик был очень опытным сотрудником, да и кем его заменять?

Вскоре все: режиссер, оператор с механиком, Эльвира Мирзоева, Стелла и Лев Гарькавый — погрузились в катер. Ирина и Алик остались на берегу, поскольку места было мало да и сцену предстояло снимать с обнаженными актерами, которых не следовало смущать присутствием лишних людей.

— Егор, — крикнула Ира. — Умоляю, проследите, чтобы Стеллу не уморили холодом. На вас одна надежда!

— Не беспокойтесь, Ира, у вашей подруги такой галантный кавалер! — Егор ухмыльнулся, качнув головой в сторону расспрашивавшего о чем-то Стеллу Гарькавого.

Эля многозначительно усмехнулась.

Ирина поджала губы: с некоторых пор Эльвира ее просто бесила, кроме того, ей не понравился тон Рубцова. Впрочем, едва ли он не знал о Стеллином бурном, столь некрасиво закончившемся романе с Огульниковым — только слепой ничего бы не заметил. И пожалуй, девушка в какой-то мере заслужила то плохо скрываемое пренебрежение, с которым к ней стали относиться некоторые, хотя Ира, разумеется, предпочла бы, чтобы на Стеллу смотрели с сочувствием, как, например, Алик, чтобы в ней видели жертву наивности, а не легкомыслия, чтобы не приписывали ей распущенности, которой в ней не было и в помине…

Вода в гроте казалась живым хрусталем, напоенным блеском золотистого света, — солнце наконец сжалилось и выглянуло из-за туч. Стелла, переодевшаяся в платье, которое Ирина, равно как и костюм Огульникова, догадалась отдать в гостиничную прачечную, ожидала начала работы. Платье, побывав в морской воде, стало напоминать отвратительную тряпку, нечего было и надеяться своими силами привести его в порядок, а умелые руки женщин из прачечной совершили чудо. Работницы службы быта с пониманием отнеслись к Ириной проблеме — актриса! где уж ей стирать уметь? — и даже чувствовали себя польщенными, приняв за пять рублей хоть и косвенное, но участие в творческом процессе съемок. Приобщились к высокому искусству на свой лад.

Стелла, не отдавая себе в этом отчета, постепенно стала проникаться Ириным отношением к кино. Реакция прачек ее позабавила. Правда, она понимала, что сама, еще несколько месяцев назад, отнеслась бы даже к такому «приобщению» едва ли не со столь же наивным энтузиазмом. От подобных мыслей ей стало грустно, зато она отвлеклась от изводивших ее воспоминаний об Огульникове. Потные руки, слюнявый рот, сопение, храп… Боже, как она могла?!! Нет, наверное, ей еще не скоро удастся забыть. Ее тело постоянно казалось ей грязным, сколько бы она ни мылась. Брезгливость к самой себе — не самое приятное ощущение. «Я это заслужила!» — неустанно повторяла себе Стелла, но никак не могла понять, за что.

Переодевшийся в костюм Огульникова Гарькавый со спины удивительно напоминал актера, и это ужасно раздражало девушку. Лев Юрьевич совершенно спокойно воспринял известие о том, что ему придется раздеваться перед камерой, особенно его порадовало то, что снимать его вообще будут только со спины. Причем он поинтересовался у Стеллы: а что, если он скажет жене, что выполнял трюк — например прыгал в воду с вертолета? Ведь могло же это, в конце концов, по каким-то причинам не войти в картину? Стелла пожала плечами, а оказавшаяся рядом Эля с милой улыбкой, пряча ехидство, посоветовала ему сказать, что он снялся в сцене в подвале, где ему пришлось избить ужасного мордоворота и оторвать батарею парового отопления. Стелла удивленно на нее взглянула, но промолчала, а Гарькавый пришел в полный восторг.

Как ни странно, девушку не смущали съемки в обнаженном виде. Она как бы не думала об этом, бессознательно цепляясь за то, что на экране все будут видеть Полину Загурскую, а не ее. А может быть, она видела в этом наказание для своего ставшего ненавистным тела?

По сигналу режиссера она сбросила с себя платье и вслед за Гарькавым прыгнула в обжигающе холодную воду.

Едва не потеряв сознание в первый момент, она все-таки нашла в себе силы проплавать несколько минут, но, когда вылезла на камни и Эля накинула ей на плечи полотенце, а затем и одеяло, поняла, что больше не выдержит. Мирзоева растерла ее водкой — над посиневшим Львом хлопотал механик — и заставила проглотить солидную дозу горячительного. Стуча зубами, Стелла опорожнила стаканчик и скоро согрелась. Второй дубль дался ей легче, чего нельзя было сказать о Гарькавом. Однако офицер стоически, без жалоб, вынес пытку. Единственное, что он себе позволил, — это выразил Стелле сочувствие горькой доле актеров (ее-то он принимал за настоящую героиню, и никто его разуверять не стал) и намек на то, что он лично никогда не завидовал участи генерала Карбышева.

«И воды волшебного грота приняли в свои объятия прекрасную Эмму, — подумала слегка захмелевшая Стелла и засмеялась: — Неужели там тоже была такая холодная вода? Не мудрено, что красавица лишилась сознания. Что поделать? Принцесса. А мы попроще — нам все нипочем!»

Вероятно, для того чтобы Стелла не чувствовала себя обделенной приключениями в последний съемочный день, судьба подкинула самоотверженным служителям искусства острых ощущений. Управлявший катером Егор Рубцов, хотя и был первоклассным оператором, едва ли мог считаться асом в деле управления водным транспортом. Проплывая по узенькой пещере, через которую только и можно было попасть в удивительный грот, они едва не перевернулись. Нос катера ткнулся в камень, торчавший из воды. Раздался угрожающий треск. Всех пассажиров окатило водой. Эльвира, вцепившись в борт, истошно завизжала. Суденышко опасно накренилось, но Егор чудом вывернул катер, и опасность миновала. Глядя на побелевшее лицо оператора, который отчаянно матерился, скаля зубы, Стелла думала, что, если бы они сейчас утонули, ее наконец навсегда бы оставили мучительные воспоминания…

«Что за чушь! — одернула она себя. — Тоже мне Том Сойер, мечтающий о собственных похоронах и раскаянии тети Полли!»

* * *

Алик устроил Ирине чудесную прогулку по Гурзуфу, заставляя водителя колесить по самым живописным местам. Она сначала беспокоилась — как бы не опоздать к возвращению съемочной группы, но Алик успокоил ее, сообщив, что до грота плыть, как минимум, час, там провозятся, да ведь еще и обратно ехать, и повторил сакраментальную фразу: в кино опоздать невозможно.

Ирина махнула рукой и принялась с удовольствием созерцать гурзуфские красоты.

Они поели в маленькой столовой, на удивление чистенькой и симпатичной, в которой кормили вполне сносно, и отправились к пристани, где их ожидал сюрприз…

Рядом с машиной режиссера и микроавтобусом операторской группы стояла шикарная черная «Волга», в которой сидели солидный мужчина в темных очках, темноволосая ярко накрашенная женщина, уши которой оттягивали огромные, немыслимой формы серьги, и двое беспокойных ребятишек. Мужчина окинул безразличным взглядом вышедших на пристань Алика и Ирину и отвернулся. Они тоже не проявили к чужакам особого интереса — мало ли кому может взбрести в голову помечтать, сидя в машине, на берегу моря?

Гораздо больше их взволновало появление… другого персонажа!

Рядом с пристанью на небольшой площадке были вкопаны стол и две скамьи. На одной из них сидело существо весьма жалкого вида: в немыслимых лохмотьях, встрепанное и грязное. Ирина брезгливо поморщилась и отвела глаза. Алик же, наоборот, пристально вгляделся в засуетившегося вдруг бомжа и коротко хохотнул. Бродяга встал и, виновато опустив плечи, съежившись и понурив голову, как побитая собака, побрел по направлению к пристани.

Он продвигался странными зигзагами, словно бы не знал наверняка, стоит ему подходить к Алику и Ирине или лучше воздержаться от этого.

— Давай, давай! — ехидно крикнул Алик. — Иди сюда, голубчик!

Ирина в недоумении вскинула на Житкова глаза, потом посмотрела на бомжа и… с удивлением узнала в нем Витю Кваснина.

— Алик! Будь человеком… — жалобно просипел «Карлсончик, который снова прилетел».

— Я-то буду, а что тебе Чекалина скажет? — заржал Алик, причмокнув губами, словно в предвкушении великолепного и неминуемого бемца.

Ирине стало неприятно, что человек, которого она считала… ну, если не хорошим, то уж, во всяком случае, не сволочью, способен на столь откровенное злорадство.

«Что? Нашелся кретин похлеще тебя? А ты и рад…» — с горечью подумала она и отвернулась.

— Ну и где тебя носило? — продолжал веселиться Житков.

— Ох, Алик… Ведь только и хотел пивка попить… Два мужика… Один здоровый такой, другой — кривой… — Видно было, что рассказ дается Вите с трудом, но вовсе не оттого, что он страдает от угрызений совести — это придется изображать потом под гневным взглядом пресветлых очей режиссера, оператора и директрисы, — а оттого, что его мучит убийственное похмелье. — Есть, говорят, пиво. Пошли. Ну я пошел…

— А что на тебе за клифт? — Веселью Алика не было предела.

— Так ограбили же… подчистую. Ни денег, ни паспорта, ни шмоток.

— Прямо тогда, что ли? Здоровый и кривой?

— Да нет. Потом. На хазе на какой-то. Не помню, как я туда попал…

— Ты вот что… — Житков стал серьезным. — Никому не говори, что где-то пил… И вообще… Тебе по башке дали и обокрали. Ты память потерял. А сегодня только вспомнил. Понял? И держись этой версии, кто бы что ни говорил. Никакого пива ты не искал — в кусты пошел отлить. Понял?

— Разболтает… — неуверенно протянул Кваснин, кивая на Ирину.

— Она? — Алик поднял брови. — Ни в жизнь!

Ирина улыбнулась. На душе у нее потеплело. Она хотя и понимала, что Кваснина следует взгреть по первое число, но незадачливого кретина Карлсончика было почему-то жаль. И потом, разумеется, ее несколько утешило то, что Алик, несмотря на насмешки над одичавшим, превратившимся в нелепое подобие снежного человека Квасниным, немедленно придумал, как попытаться его выгородить.

«Забавно русский люд относится к пьянству, — размышляла она. — Скандалит пьяная скотина где-нибудь в транспорте, а сердобольные старушки — в один голос: не троньте его, он же пьяный! Пьяный — значит юродивый, что ли?»

Когда, получив от Алика десятку, Кваснин бросился на поиски пива, Ирина неодобрительно сказала:

— Зря ты это. Вдруг опять потеряется?

— А если помрет от похмелюги? Лучше, что ли? — проворчал в ответ Житков.

* * *

На скамьях возле вкопанного в землю стола собралась по меньшей мере странная компания. Режиссер, директриса, оператор и солидный мужчина в очках из «Волги». Как выяснилось, это был Сергей Сергеевич Серебров — известный экстрасенс международного класса, согласившийся стать консультантом на картине «Безумие и страсть».

Естественно, раскопала и уговорила его Чекалина, и теперь Ирина наблюдала, сидя в сторонке вместе с Аликом и Стеллой, как пыжатся друг перед другом режиссер и экстрасенс, рассуждая об эзотерических знаниях. Остальные благоразумно помалкивали. Семейство консультанта из машины не вышло. Женщина просто открыла двери, чтобы не было душно, и что-то рассказывала детям. Судя по ее виду, ей так осточертели высокоумные разглагольствования, что она просто не желала их слушать.

— Вот, к примеру, ваша аура, — вещал Серебров, обращаясь к режиссеру, — ее яркая голубизна говорит о святом отношении к искусству…

Тот глубокомысленно кивал.

— А мы действительно сможем заснять появление НЛО? — недоверчиво поинтересовался Егор.

— Вне сомнений! Мне удается их вызывать в любую погоду, главное, чтобы…

— Ага! Вызывать, — хмыкнул Алик. — Ничего, комбинаторы постараются, любой НЛО сконстролят.

Ирина и Стелла повернулись к нему.

— А что? Конечно, — продолжал он. — Михаил любит лапшу на уши вешать, его медом не корми — дай поговорить о том, что нам, простым смертным, и не понять, по наличию отсутствия мозга.

Ирина пожала плечами. Ей надоело ждать, пока их отвезут в гостиницу, и она с плохо скрытым раздражением наблюдала за участниками импровизированной конференции.

Стелла же прислушивалась с интересом. Она помнила, что сказала о ней методистка из Сосновки, и ей ужасно хотелось… Поговорить с экстрасенсом? Нет, пожалуй, он с ней разговаривать не станет — не велика птица. Ну так хотя бы послушать!

— Мое воздействие… A-а! Лучше показать на примере. — Экстрасенс оглянулся. Его глаза встретились с Ириными, и он сморщился, словно разжевал недозрелый крыжовник. Алик тоже не пробудил в нем энтузиазма. — Вот вы, девушка! Подойдите, пожалуйста, сюда!

Стелла не поверила своим ушам:

— Я?

— Вы, вы!

Она покорно поднялась и, затрепетав от предвкушения чего-то крайне необычного и интересного, подошла к Сереброву.

— Сейчас я продемонстрирую пример непосредственного воздействия на человека! — упиваясь собственным величием, провозгласил, вставая, экстрасенс.

Глаза его сузились, он уставился Стелле в переносицу и поднял руки.

Девушка напряглась. Ее словно пронзили тысячи тысяч маленьких иголочек, по спине побежали мурашки, а в мозгу… Она даже не могла определить, что почувствовала: ее сознание вдруг заледенело. В ней поднялась волна внутреннего протеста. Усилием воли она сбросила оцепенение, и…

Стелла не осознавала, что делает. Вышвырнув из своего мозга совершенно чуждое ей нечто, она подняла руки точно так же, как это сделал консультант, и в ярости оттолкнула от себя почти ощутимую, но невидимую пелену, которой окутывал ее экстрасенс.

На лице Сереброва отразилось недоумение, потом раздражение, потом крайнее удивление и даже бешенство, а Стелла вдруг почувствовала, что созданная ее воображением и волей преграда защитила ее и каким-то образом повлияла на экстрасенса, причем это не доставило ему радости.

«Нечего лезть в чужие мозги! — воинственно подумала девушка. — А то еще не так врежу!»

— Прекратите сопротивляться! — сердито сказал Серебров. — Я не сделаю вам ничего плохого!

Стелла отчаянно затрясла головой.

Немедленно оказавшаяся с ней рядом Ира взяла подругу за руку и возмущенно воскликнула:

— Что за безобразие?! Она вам не подопытный кролик! Смотрите — побледнела вся!

Лицо Сереброва приняло весьма неприятное выражение, он, возмущенно подняв брови, оглянулся на режиссера:

— Что такое?

— Ирина Леонидовна! Почему вы вмешиваетесь не в свое дело?

— Очень даже в свое, — отрезала Ира. — Вам опытов хочется? На себе и экспериментируйте!

— Интересные у вас подчиненные, — пробормотал Серебров и, искоса взглянув на Стеллу, совсем тихо добавил: — Ничего себе… Паршивка…

* * *

Узнав о том, что Львова взяла на завтра билет не только для Стеллы, но и для себя, ее вызвала Чекалина.

В гостиницу к директрисе Ирину отвез Алик, которого тоже несколько удивил ее поступок.

— В кои-то веки на юг задаром попала и отдохнуть несколько дней не хочешь?.. — не уставал удивляться он.

Ирина лишь упрямо мотала головой. Ей было лень объяснять Житкову, что ей осточертел юг, осточертели съемки, осточертели люди, с которыми ей пришлось работать… Может быть, она просто устала, а может быть, взялась не за свое дело. Об этом следовало поразмыслить на досуге. Оставаясь же в Ялте, она неминуемо оказалась бы вовлечена в круговерть нелепых затей режиссера, а поскольку все знали, как легко взвалить на нее решение самых неприятных и сложных проблем, превращение в Паниковского ей было гарантировано. Именно это, она даже не могла толком объяснить почему, ее ужасно бесило. Ирине казалось, что то, как к ней относятся, унижает ее, задевает ее достоинство.

Чекалина встретила ее самой дружеской улыбкой, какую только смогла нацепить на свое холеное, яркое лицо.

— Что я слышу, Ира? Неужели вы и в самом деле собрались уехать?

— Разумеется.

— Но почему? Из-за того, что мы отправили актеров? Ваша щепетильность выходит за рамки разумного!

— Просто мне нечего больше здесь делать, — пожала плечами Ирина.

В номер без стука вошел Михаил Георгиевич.

— Так-так! — хихикнул он, потирая руки. — Ну и разозлили вы с вашей подружкой Сереброва!

— Меня это мало волнует, — небрежно бросила Ирина.

— Не понимаю, почему вы так рветесь в Москву? — не менее небрежным тоном поинтересовался режиссер, опускаясь в кресло. — Нам предстоит увлекательнейшее зрелище. Серебров обещал вызвать НЛО…

— А это, кстати, довольно опасно, — заявила Ирина, хмурясь.

— О! О! Что такое опасность перед величием эзотерических познаний! Кроме того, служение искусству… — затянул свою обычную песню режиссер.

— Вот вы и служите искусству. Вы же творец? А я — мелкая сошка, Михаил Георгиевич. И шкурой своей рисковать не стану. Кроме всего прочего, я просто уверена, что ничего у вашего Сереброва не выйдет…

— Вы, Ирина, как второй режиссер, просто обязаны…

— А ничего я не обязана! — перебила его Львова. — Я — ассистент по актерам. Они уехали. Значит, я имею полное право отправляться домой.

— Ну что ж! — пораженный ее резкостью развел руками режиссер. — Не смею задерживать!

— Счастливо, — улыбнулась ей на прощанье Чекалина. И что-то в ее улыбке заставило сердце Ирины сжаться от недоброго предчувствия.

Вернувшись в гостиницу, Ира нашла подругу в полной растерянности: на ладонях Стеллы алели крупные, круглые волдыри ожогов. Перепуганная Ирина всплеснула руками:

— Боже мой! Где это ты так?..

— Не поверишь, Ир! Только я не обжигалась. Они сами вдруг выступили. И болят ужасно!

— Как это «не обжигалась»? — недоверчиво посмотрела на девушку старшая подруга. — А откуда же они взялись?

— Не знаю. — Стелла с виноватым видом пожала плечами. — Не сочти меня за психопатку… Только, по-моему… Мне это Серебров сделал, когда я от него защищаться стала…

— Глупостей не болтай, — оборвала ее Ирина.

Однако факт оставался фактом, и отмахнуться от него не представлялось возможным: Стелла, несомненно, говорила правду, утверждая, что не обжигалась, зачем ей так глупо разыгрывать подругу, которая искренне за нее переживает? Значит, Серебров все-таки на что-то способен? Может, и правда тарелки вызовет? Но, с другой стороны, Стелла сумела ему противостоять, хотя и пострадала. Значит, она тоже феномен?

* * *

Вернувшись в гостиницу «У моря» за полночь, Рита забылась тревожным сном, который не принес ни отдыха, ни даже недолгого забвения, — гнусная физиономия Чмыря возникала перед ней с удручающим постоянством. Рита просыпалась, обливаясь холодным потом, и сразу же вновь проваливалась в беспокойную полудрему.

Тем не менее, проснувшись, Рита решила, что утро вечера мудренее, и подумала: «А пусть они меня здесь найдут! В чужой стране. С чужими документами».

Однако судьба дала ей на отдых слишком мало времени.

Никто не знал, куда исчезает Рита по утрам. Один-единственный раз она взяла с собой Ларису и показала ей «свою» бухточку — место, куда она приходила поплавать и помечтать. Лариса сказала, что место, конечно, красивое, но зачем так далеко уходить, когда рядом пляж есть? Рита не стала ей объяснять, что ценит эту бухточку именно за то, что там никогда никого не бывает.

В тот роковой день, когда она, как обычно, в шесть утра, поплавав, вернулась в гостиницу, началось что-то ужасное.

Бледная Стефания не позволила ей даже войти в комнату, чтобы переодеться, полька схватила ее за локоть и потащила по лестнице вниз к черному ходу:

— Полиция, тебя ищут. Беги.

— Я?! Куда?! Что я сделала?

— Беги!

У нее еще оставалась надежда, что все это — обычная проверка документов иностранных рабочих. Но, выглянув в окно вестибюля гостиницы, она увидела возле стоявшего у входа черного «мерседеса» Чмыря и осознала — все кончено! Ее убьют.

Рита выскочила из гостиницы на улицу и побежала; мимо нее проносились автомобили, какие-то люди спешили по своим делам. О Боже! Она бы вскочила в любую машину, убежала бы с кем угодно, но кто захочет ее спасать?

Равнодушный, чужой город раскрыл перед ней свое чрево. И она затерялась в нем. Блуждая по улицам, она озиралась, не зная, из-за какого угла вырулит ее смерть в черном «мерседесе».

Там, далеко в России, у нее была мама. У нее был отец. У нее была сестра. А здесь?

Здесь у нее не было никого.

Движение создавало иллюзию того, что она пытается бежать, что она прячется, что ей, возможно, удастся скрыться и спастись.

К вечеру она совсем обессилела. Огни чужого города манили и обманывали. Денег у нее с собой не было. Документов, естественно, тоже. Значит, рассчитывать на ужин и ночлег не приходилось.

Ноги сами привели Риту в ее любимую бухточку. Свернувшись калачиком за не успевшим остыть, еще хранившим тепло солнечных лучей валуном, она уснула.

* * *

Предутренний холод разбудил Риту гораздо раньше, чем ей хотелось бы. Обхватив плечи руками, чтобы хоть чуть-чуть согреться, она, скорчившись, уселась на валун и стала ждать наступления рассвета. Ей почему-то казалось, что если она успеет увидеть первый солнечный луч, то сможет спастись — только бы рассеялся предрассветный сумрак. Время, когда к людям чаще всего приходит смерть… время расплаты… Но за что?

Солнце выплыло из-за моря и осветило качавшуюся на волнах далеко в море красавицу яхту. Рита залюбовалась чудным зрелищем, похожим на сказочное видение. Оно вселило в нее веру в то, что все все-таки будет хорошо. Как можно умереть, когда мир так прекрасен? А она еще так молода…

Сбросив с себя джинсы и маечку, она вошла в еще не прогревшуюся воду. Впрочем, она привыкла — ведь именно в этот час она всегда приходила сюда. С мягким рокотом накатывались на берег волны. Шептались, перебираемые ветром, ветви кустов. А вдали, словно мечта о счастье, плыла сказочная моторная яхта.

— Вот она! — раздался очень знакомый женский голос, и Рита оглянулась.

Наверху стоял Чмырь и неизвестный ей амбал. Рядом, указывая на нее рукой, ухмылялась… Лариса.

Не раздумывая ни секунды, Рита ринулась в воду. Пробежав полосу мелководья, она стремительно прыгнула навстречу волне.

Скатившись с невысокого песчаного обрывчика, Чмырь с руганью скакал по берегу на одной ноге, поспешно стягивая с себя брюки.

Амбал опередил его всего па несколько секунд.

— Утопи эту суку! — вопил Чмырь, борясь с непокорными штанами.

Капитан Робертсон опустил бинокль:

— Господин Каролидис! Там у берега что-то происходит.

— Капитан, с каких пор вас интересуют развлечения местных жителей? — Николас Каролидис взглянул на капитана яхты — своего служащего — с добродушной усмешкой.

Хозяин фирмы «Орион» сидел в шезлонге на палубе своей яхты «Афина» и лениво потягивал первую чашечку утреннего кофе.

— Нет. Взгляните же… Там что-то странное! Двое мужчин преследуют одну женщину…

— Ах, наверняка для того, чтобы приласкать эту наяду. Как романтично, — рассмеялся Каролидис.

— Да нет же. О… О дьявол! Да она же… Она же его сейчас утопит!

Холеное лицо Каролидиса приняло озабоченное выражение. Он встал из шезлонга, подошел к борту и принял из рук пораженного увиденным капитана бинокль.

Рите не на что было больше рассчитывать. Она знала, что сейчас с ней расправятся, и решила продать свою жизнь подороже. Амбал догнал ее первым и уже протянул руку к намокшим волосам…

Извернувшись в немыслимом пируэте, она резко ушла под воду и, ухватив бандита за волосатые лодыжки, дернула изо всех сил, увлекая его на глубину. Если бы Рита увидела в этот момент его лицо, она бы, наверное, злорадно засмеялась — оно было растерянным, перепуганным, несчастным. Он захлебывался. Делая все, чтобы он не схватил ее за волосы или за бюстгальтер и трусы, она с упорством отчаяния тащила его все ниже и ниже, даже не понимая, откуда берутся у нее на это силы.

Рита задыхалась, чувствуя, что сейчас не выдержит и отпустит свою жертву, и тогда… Неожиданно не перестававший биться и дергаться амбал обмяк и стал медленно опускаться на дно.

Рита пробкой вынырнула на поверхность и принялась судорожно глотать воздух.

В нескольких метрах от нее, делая яростные гребки, плыл Чмырь, но он не приближался, а удалялся! Видимо, он понял, что сотворила Рита с его напарником, и не возжелал себе такой участи.

Послышался шум мотора, но Рита не стала оглядываться. Ярость и жажда мщения придали ей сил, и она, как русалка, стремительно заскользила вперед, видя перед собой лишь голову ненавистного Чмыря — убийцы Влада.

На мгновение обернувшись, бандит увидел лицо преследовавшей его, обезумевшей от ярости Риты и, видимо осознав, что из убийцы вот-вот превратится в жертву, еще отчаяннее заработал руками.

Но это не спасло его. Издав хриплый вопль, Рита сделала последний отчаянный бросок, вцепилась Чмырю в волосы, оплела ногами его ноги, лишая возможности двигаться, и утянула на дно…

Риту подняли на борт «Афины».

— О Небо! Да это же госпожа Богданова! — воскликнул Николас Каролидис, склоняясь над лежавшей без сознания молодой женщиной. — Как она здесь оказалась?

— О-о! — простонала Рита, открыв глаза. — Как, господин Каролидис, вы тоже умерли? — Она говорила по-английски, на удивление легко складывая фразы.

— Я?! Почему вы гак решили?

— Как? А разве это не рай? — спросила Рита, оглядываясь вокруг. На губах ее заиграла бледная тень улыбки.

Лариса Куприянова видела, что произошло с Чмырем и его напарником. Кроме того, она видела, как Риту подняли на борт шикарной яхты. Такого она стерпеть просто не могла.

Ворвавшись ураганом в гостиницу «У моря», Лариса бросилась к Барсукову, который, ожидая появления Чмыря, потягивал в холле холодное белое вино из узкого длинного бокала.

— Она их утопила! Ее подобрала яхта!

— Что еще? — недовольно поморщился Юрий Венедиктович, до которого не сразу дошел смысл сказанного. — Кого? Кого она утопила?

— Этого вашего… Бориса. И второго!

— Ты что? С ума сошла? — Барсуков вскочил и, схватив Ларису за плечи, начал ее трясти. — Ты врешь! Это невозможно!

— Еще как возможно! — завопила Лара, вырываясь из его рук.

— Какая там еще была яхта?

— Как в кино. Белая. Большая. И ее подобрали! Они не могли далеко уйти. Прошло всего пять минут.

Резко развернувшись, Барсуков направился к выходу.

Лариса догнала его:

— Если хотите, я поеду с вами. А то еще не за той яхтой погонитесь!

— Едем.

— А вы не забудете, — понизив голос и оглядевшись по сторонам, спросила Лариса, — что обещали забрать у хозяина мой паспорт?

— Нет, — усмехнувшись, бросил Барсуков.

Если бы Лариса видела в тот момент лицо Юрия Венедиктовича, она бы, наверное, догадалась, что паспорта ей не видать как своих ушей.

* * *

Рита, укутанная в махровый халат, сидела в шезлонге на палубе и потихоньку попивала горячий грог. Она еще размышляла, рассказывать ей Каролидису о всех своих несчастьях или нет, когда медленно уплывавшую в открытое море яхту нагнал быстроходный катер.

Каролидис, увидев среди пассажиров Барсукова, нахмурился и попросил Риту спуститься в каюту.

Она, глядя на своего спасителя широко раскрытыми от ужаса глазами, замотала головой. Ей вдруг показалось, что он все знает…

— Остановитесь! — закричали с катера в рупор. — У вас на яхте скрывается опасная преступница! Иначе мы обратимся в полицию.

Робертсон взглянул на Каролидиса, сохранявшего полное спокойствие, и на его губах зазмеилась улыбка прирожденного флибустьера. Каролидис кивнул.

— Господин Каролидис, вы впутываетесь в скверную историю! Ее разыскивают не только на родине! Она и здесь уже… автомобиль украла! — выкрикнул, побледнев от злобы, узнавший Каролидиса Барсуков, вырвав рупор у своего спутника.

— Господин Барсуков, я плохо понимаю ваш английский язык, но, кажется, догадался о смысле вашей просьбы. Обращайтесь в полицию. Надеюсь, мы сумеем прийти к взаимовыгодному соглашению. Сейчас же я ни в коем случае не передам госпожу Богданову ни вам, ни бандитам, которые вас окружают. Конечно же по чистой случайности. Кроме того, я советую вам быть осторожнее в выборе знакомых. — Последние фразы Каролидис произнес с непередаваемым сарказмом.

Рита с облегчением вздохнула. Она даже не удивилась, увидев рядом с Барсуковым свою подругу Ларису Куприянову, которая, злобно улыбаясь, ожидала… Чего? Что Риту отдадут убийцам? Когда, из чего родилась ее ненависть? Ведь они были подругами. И Рита никогда ничего плохого ей не делала…

— Мы будем стрелять, если вы не остановитесь! — Барсуков затрясся от ярости, он отшвырнул громкоговоритель и подхватил откуда-то снизу автомат, направив дуло прямо на стоявшего у борта яхты хозяина фирмы «Орион».

— Ну и мы не против подраться, — ухмыльнулся Робертсон и скомандовал: — Ребята, боевая тревога!

— Госпожа Богданова, — улыбаясь, сказал, подходя к Рите, Каролидис, — спуститесь в салон. Война — не женское дело. Хотя… Глядя на вас…

Он не успел договорить — с катера загремели автоматные очереди.

— Хотя бы пригнитесь, — посоветовал Каролидис.

К этому мудрому совету Маргарита прислушалась.

Однако она прекрасно видела, как в какой-то башенке открылся люк, из него медленно, по-змеиному высунулось дуло пушечки и выплюнуло снаряд.

Почти тотчас же прогремел взрыв. Рита заткнула уши и ничком бросилась на палубу.

Второй взрыв вдребезги разнес то, что еще оставалось от катера и его пассажиров.

— Надеюсь, там и в самом деле не было полиции. А то ведь сейчас и не разберешь, где служитель закона, а где гангстер, — насмешливым тоном произнес капитан Робертсон.

— Как вы восхитительно лояльны, капитан! — отозвался Николас Каролидис. — Не забудьте занести в судовой журнал: подвергся нападению пиратов, был обстрелян…

* * *

— Это все ты! Ты! Это из-за тебя! — истерически кричала Светлана Ивановна, колотя кулаком по столу в комнате, занимаемой съемочной группой, так что подпрыгивали телефонные аппараты. — Место мое занять решила? Интриганка! А сколько я для тебя сделала! Забыла, свинья неблагодарная? Кому ты здесь без меня нужна была? Кто тебя пропихивал всюду? Кто с тобой носился, как ты со своим заморышем магаданским?

Ирина с жалостью, смешанной с презрением, упорно храня молчание, смотрела на разбушевавшуюся женщину.

Алик Житков, утратив всякую надежду защитить упрямо отмалчивавшуюся Ирину от несправедливых нападок Комовой, уселся на диван и демонстративно закрылся газетой.

В комнату время от времени заглядывали слонявшиеся в поисках работы по коридорам киностудии актеры, но, услышав канонаду скандала, спешили ретироваться.

Угомонить Комову не было никакой возможности: вбив себе в голову, что Ира ее подсидела, она возмущалась черной неблагодарностью подруги и клеймила ее позором.

Ирина же, уставшая сопротивляться давлению Чекалиной, твердо решившей сделать из нее второго режиссера, уже написала заявление об уходе, однако, поскольку Светлана Ивановна не дала ей и рта раскрыть, налетев ураганом, она обиделась и приготовилась послать к черту вздорную старуху.

В сущности, Ире следовало испытывать к Виктории Викторовне благодарность: директриса нашла толкового работника, оценила его по достоинству и принялась продвигать, с полным правом рассчитывая на взаимопонимание. Столь блистательная и стремительная карьера на «Мосфильме» многих могла повергнуть в неописуемый восторг, и Ирина прекрасно это понимала. Если бы не Светлана Ивановна! Ну не могла Ира занять ее место. Не могла, и все тут! А эта дуреха орет, как укушенная, и не желает ничего слушать…

Скандал был в разгаре, когда дверь открылась и в комнату вплыла директриса. Не обращая внимания на пылавшую гневом Комову, будто той и не было рядом, она обратилась к Ире:

— Ирочка, вы уже получили деньги?

Та молча кивнула.

— Как же вам не стыдно? — со слезами в голосе вскричала Светлана Ивановна, обращаясь к Виктории Викторовне. — Разве так можно с людьми поступать? A-а!.. Чего ждать от бывшей гостиничной кастелянши, которая только и знает, кому какую простынку постелить и по какой кровати свои телеса раскинуть!

Чекалина побагровела и смерила Комову уничтожающим взглядом.

— Ну, Юлечка! — прошипела она. — Ты у меня попомнишь! Ты у меня за язык свой… — Спохватившись, Виктория Викторовна со скучающим видом поинтересовалась: — Дела сдали?

Светлана Ивановна собралась было разразиться новым шквалом возмущенных воплей, но Ирина ее опередила.

— Это не имеет смысла, — спокойно и презрительно произнесла она. — Вот мое заявление об уходе.

— Что? — изумилась Виктория Викторовна.

— Заявление об уходе.

— Да вы с ума сошли! — Глаза директрисы округлились.

— Ничего подобного, — усмехнулась Ира. — Это тут все с ума посходили. А со мной все в порядке. Желаю счастливо оставаться и успешно сотрудничать с этой чокнутой истеричкой. Пока.

Развернувшись на каблуках, она направилась к выходу.

— Нахалка! — крикнула ей вслед Комова, до которой еще не дошло, что, собственно, случилось.

— Идиотка, — надменно поджала губы Чекалина.

Не затрудняясь ответом, Ира закрыла за собой дверь.

* * *

Стелла, ожидавшая подругу в коридоре, разумеется, слышала крики Светланы Ивановны. Нервно сглотнув слюну, она сделала шаг навстречу Ирине и остановилась в нерешительности:

— Ну что?

— А-а, — махнула Львова рукой. — Что с дурой говорить? Старая, выжившая из ума дура. Пес с ней!

— И что теперь будет?

— Подвернется какая-нибудь работенка… — неопределенно ответила Ира, думая о чем-то своем. — Авось не пропадем. В конце концов, опять шить на заказ начну или из барахла что продам…

— Слушай, меня на Крановщицу утвердили, — сообщила Стелла. Ее несколько удивило заявление о шитье на заказ, прежде ее подруга ни о чем подобном не упоминала, но она решила не расспрашивать — Ира сама скажет, если захочет.

— Да? — отозвалась Ирина. — Хорошо. Пошли-ка к Верочке заглянем. У них подготовительный идет, может, пригодимся на что?

Стелла с удовольствием согласилась. Те две недели, что прошли после возвращения из Ялты, показались ей прекрасным сном. Съездив в Пермь за дипломом, она поселилась у Иры, которая продолжала уговаривать ее поступать в институт, но тем не менее, как и обещала, заботилась о том, чтобы Стелла снималась.

Поскольку за время работы в съемочной группе «Безумия и страсти» Ирина обзавелась множеством новых, весьма полезных знакомств — в основном с ассистентами по актерам, ей не составляло труда находить для подружки возможности поработать.

Стелла снялась уже в двух фильмах: в одном изображала выпускницу на школьном балу, в другом — читающую толстую книгу студентку в роговых очках; правда, конечно, говорить о том, что она получала роли, было бы смешно, так, мелькнула в кадре, но Крановщица — это уже эпизод. На фотопробах девушка встретила соперницу — профессиональную актрису — и очень боялась, что предпочтут не ее… Однако Лариса — одна из Ириных новых знакомых — сказала ей сегодня, что все в порядке. Ох, и зачем Ира уволилась? Как хорошо все было… Втайне Стелла мечтала о том, что к ней придет успех, что она станет известной актрисой, что когда-нибудь, спустя много лет, она случайно встретит Огульникова и сделает вид, что даже и не узнала его… То-то побесится, гад!

Погрузившись в раздумья, приотставшая от подруги Стелла едва не столкнулась с каким-то мужчиной.

— Ой, извините… — пролепетала она, поднимая глаза, и похолодела.

Перед ней стоял Огульников. Несмотря на то, что в коридоре царил полумрак, она мгновенно узнала его. Андрей Маркелович фыркнул и, не задерживаясь, пошел дальше, даже не поздоровавшись с ней, точно она была неодушевленным предметом, по недоразумению подвернувшимся ему под ноги.

Сердце Стеллы отчаянно забилось. Он… не узнал ее. Не захотел узнать… Но в коридоре так темно… Она опустила голову. Незачем себя обманывать. Ее вдруг охватило страшное отвращение к себе, к «Мосфильму», к Огульникову, к собственным дурацким мечтам…

Она поспешила вперед и скоро догнала Ирину.

— Что с тобой? — удивилась та. — Бледная, будто привидение увидела.

— Ничего, — сдавленным голосом ответила Стелла. — Давай я завтра в институт съезжу? Может, еще не поздно подать документы?

* * *

Энтузиазм, который проявляла Ирина при подготовке к экзаменам, был сравним разве что со стихийным бедствием и доводил Стеллу до белого каления. Правда, ей уже пришлось однажды заниматься в таком безумном ритме, но тогда она это делала для того, чтобы попасть в кино. А теперь? Нет, не влек ее Московский институт культуры… И зачем она это затеяла? В конце концов, она и со своим дипломом могла прекрасно устроиться на работу в каком-нибудь клубе. Все это вполне достижимо: заниматься с самодеятельными актерами, ставить спектакли, найти новых друзей, зажить тихой размеренной жизнью.

Работа на «Мосфильме» ее разочаровала. Эпизод, в котором она снялась Крановщицей, имел ярко выраженную сексуально-комическую окраску, и ей вовсе не хотелось бы, чтобы фильм посмотрела мама. Стеллу постоянно брали на роли статисток, и никто не предлагал ничего интересного. То она принимала участие в венецианском карнавале, то сидела за столиком в ресторане, то танцевала на свадьбе. Ее героини являлись всего лишь тенями, которым суждено было мелькнуть на экране, не привлекая ничьего внимания, и, хотя она очень старалась, этого никто не замечал — ее не выделяли из толпы таких же безмолвных, как и она, статистов.

Однако она готовилась к экзаменам, не переставая сниматься: надежда еще не совсем угасла в ней, хотя она могла бы на примере старшей подруги, которую за много лет так никто и не счел достойной чего-либо стоящего, понять, что иначе бывает крайне редко или вовсе никогда… Стелла утешала себя тем, что Ирина не рвалась в первые ряды, но может быть, раньше… давно… она тоже на что-то надеялась? А теперь не хотела признаваться в этом?

Приглашая на съемки, ассистенты по актерам нещадно врали: «Эпизод… Коне-е-ечно! Просто для вас. Выигрышный!» — а на деле приходилось маячить на заднем плане или подпирать стенку, изображая часть фона. Стелла поняла, что таков их стиль работы, что иначе они просто не могут, и почти смирилась.

Как-то после очередного утомительного и бестолкового дня на студии Ира спросила ее:

— Ну, поняла, что в кино надо сниматься только в главных ролях? А их на всех не заготовлено. Так что кончай позориться, подруга!

Стелла упрямо замотала головой, хотя и была уже в глубине души согласна с Ириной.

— Хм, все надеешься? Смотри, как бы в ожидании чуда вся жизнь не прошла… — печально сказала женщина и оставила Стеллу в покое.

Чрезвычайно обрадованная решением девушки поступать в институт, Ирина принялась усердно помогать ей. Для подготовки к собеседованию она завалила подружку альбомами и книгами по истории искусств. Достав с антресолей древний проигрыватель «Школьник», крохотный, в черном пластмассовом корпусе, и вытащив оттуда же гору пластинок, Ирина заставила Стеллу читать под классическую музыку, с упрямством попугая повторяя названия произведений и имена композиторов, так что они намертво отпечатывались в памяти девушки, а потом, раздобыв где-то кучу тетрадок с сочинениями, затерроризировала бедняжку их переписыванием по нескольку раз. Кстати, это очень помогло Стелле — на экзамене попалась тема по роману «Отцы и дети», которую она особенно возненавидела, но почему-то запомнила с фотографической точностью и, естественно, получила высшую оценку.

На собеседовании Стелла, как ей показалось, повергла преподавателей в легкий шок: она на все вопросы ответила правильно, но, прежде чем начать что-либо говорить, закрывала глаза и шевелила губами, пытаясь не заблудиться в крайне захламленном лабиринте, в который превратился ее мозг благодаря усилиям Ирины. Вероятно, чтобы поступить, Стелле вполне хватило бы знаний, полученных в училище, но ее наставница была неумолима.

Для подготовки к экзамену по истории Ира вытащила из дому давнюю подругу — преподавательницу истории Таню, высокую и худую, с длинным угреватым носом, с которого все время сползали очки, — и вынудила ее провести три дня, почти непрерывно занимаясь со Стеллой. От непреклонной домоседки ей удалось этого добиться путем наглого шантажа — пока Таня натаскивала нежданно-негаданно свалившуюся на ее голову ученицу, Ира сшила малопривлекательной старой деве летний костюмчик из легкого золотистого шелка, совершенно преобразивший ее. Обычно, чтобы заставить Ирину совершить подобный подвиг, требовались долгие уговоры, но, когда дело коснулось Стеллы, она не посчиталась ни с чем. Словом, осчастливленная Таня постаралась на славу, а Стелла убедилась в том, что Ира и правда могла бы работать на заказ — костюмчик получился фирменный.

Кроме того, Ирина была сторонницей прогрессивных или, лучше сказать, нестандартных методов обучения, а посему по всей квартире были развешаны клочки бумаги с запечатленными на них историческими датами, которые постоянно попадались Стелле на глаза и заставляли ее скрежетать зубами. Слава Богу, Ира временно отстала от нее с английским, а то ведь точно мозги бы перегорели!

На экзамене добрая старушка преподавательница, сняв очки с толстыми стеклами и протирая их, с некоторым недоумением поглядывала близорукими глазами на Стеллу, барабанившую как заведенная ответы на вопросы по билету. Никому из членов экзаменационной комиссии и в голову не пришло спрашивать ее еще о чем-то.

— Вы, детонька, так историей увлекаетесь… Вам бы в университет с вашими-то познаниями… — смущенно сказала старушка.

— Ничего я не увлекаюсь! — вдруг выпалила Стелла. — Это у меня подруга сумасшедшая! — И, оставив преподавателей размышлять, при чем здесь подруга, удалилась, унося последнюю пятерку.

Было совершенно очевидно, что в институт она поступит, но теперь ее грызли сомнения: а надо ли ей это?

Девушке казалось, что она очень долго бежала куда-то, спешила, стремилась, а прибежала… и сама не знает куда.

Тем не менее Стелла немедленно отправилась домой, желая поскорее обрадовать Ирину и посдирать наконец со стен ненавистные бумажки.

* * *

— Ой… А она? — Ира просто сияла от восторга.

— Вам бы в университет с такими знаниями, — едва ли не в третий раз повторяла Стелла рассказ об экзамене.

— А ты?

— А я: терпеть не могу я вашу историю, просто у меня подруга сумасшедшая!

Ирина рассмеялась:

— Так и сказала?

— Так и сказала.

Они сидели на кухне и с наслаждением поедали принесенные Стеллой пирожные, запивая их крепким ароматным кофе.

У Ирины болели уши, но ввиду торжественности момента она сняла повязку с компрессом и потому услышала кваканье звонка, однако Стелла ее опередила. Открыв дверь, она замерла на пороге. Ирина оглянулась, но в темноте прихожей так и не разглядела, кто пришел. Проворчав:

— Ну кого еще черт принес? — она направилась к Стелле.

Девушка несколько растерянно на нее посмотрела и, сказав:

— Это к тебе… — сделала шаг в сторону.

Перед Ириной стоял Борис Михайлов — последний ее любовник, с которым она встречалась больше года и который необъяснимо исчез с ее горизонта еще осенью. В руках у него были… три алых розы, коробка конфет и бутылка шампанского. Его тонкие, подчеркнутые усами губы изгибались в подобии улыбки.

— Ты? — удивилась Ира, не давая себе труда притвориться, что обрадовалась его появлению. Хотя она сама чувствовала, что их связь себя исчерпала, его поступок ее оскорбил. Мог бы, в конце концов, и попрощаться. Вежливо. Неужели думал, что она за него цепляться будет? Да и вообще, она просто привыкла рвать отношения первой. Нет, человек, задевший однажды самолюбие Ирины, не смел рассчитывать на радушный прием.

— Я… — виновато сказал Борис и, бросив искоса заинтересованный взгляд на Стеллу, протянул Ире цветы. — Решил заглянуть. По старой дружбе.

Перехватив его взгляд — странные у него были глаза: светло-карие в зеленую крапинку, — Ирина нехорошо улыбнулась.

— Жаль, неудачное время выбрал, — протянула она. — Ко мне вот дочь приехала… Некогда мне. Ты уж извини.

— Дочь?! — поразился он.

— Ага, — с притворной грустью согласилась Ира. — И муж.

— М-муж?!!

— Ага. А ты не знал? Ай-яй-яй, как нехорошо получилось. Светик, выгляни в окошко, наш папка еще из магазина не идет?

Оторопевшая Стелла покорно отправилась на кухню и, посмотрев в окно, пробормотала нечто неопределенное.

— Ай-яй-яй… — продолжала Ира. — Нервный он у нас, Борюня! Ух и нервный! Не ровен час, зашибет. Ты уж…

— Да-да, — заторопился Борис. — Ир, а где же он раньше-то был? Муж. И дочь?! — не удержался он от вопроса.

— А на Байконуре. Дочка у бабушки… Ну а теперь приехали. Насовсем.

— Да… Я понял. — Борис повернулся, чтобы уйти, но что-то его остановило. — Ведь врешь, Ир? — с непонятной интонацией спросил он.

— Тебе-то что? Вру… Не вру… Вали отсюда, черт побери, а то сейчас соседа позову. Колю.

— Ты извини… Только я скучал по тебе. Думал… Так. Пустяки. Привыкну. А не смог. Знаешь, сколько времени я храбрости набирался, чтобы к тебе прийти?

— И напрасно, — жестко сказала Ира.

— Я уж вижу. — Борис понурился, сунул Ире в руки цветы, конфеты и вино и медленно побрел вниз по лестнице.

— Эй, ты конфетки-то с цветочками забери. Да и бутылку! Глядишь, для какой другой дуры сгодятся! — с непередаваемой иронией крикнула Ирина, сверля глазами его спину.

Борис, не ответив, махнул рукой. Когда он повернул на другой лестничный пролет, глаза их встретились. Женщина отвернулась, вошла в квартиру и захлопнула дверь.

Выставив на кухонный стол шампанское и конфеты, Ирина заявила:

— Праздник продолжается! — и начала, отвернувшись от Стеллы, с ожесточением обстругивать стебли роз.

— Ир, может, ты зря его так? — неуверенно спросила Стелла. — А стебли лучше обжечь. На газу.

— Вот еще, — раздраженно отозвалась женщина, причем непонятно было, о чем она — о розах или об изгнанном поклоннике. — Ерунда. Ты Борюню не знаешь. Цветы… Конфеты… А сам жлоб натуральный. Противно, сил нет. Придет с тортом… И не успокоится, пока до крошки не доест. Я, знаешь, в нашу последнюю встречу ему с собой коробку от торта и пустую бутылку запаковала… Представляю его рожу! И вообще, больше полугола не появлялся… Я что, его тут, как Пенелопа, ждать должна? — Она нервно засмеялась. — И на тебя как зыркнул, козел?.. А, да пошел он! Запомни, подруга, если ты в тридцать с ба-альшим гаком не боишься цепляться за девичьи мечты об идеальном возлюбленном, рано или поздно за это придется платить. Ты вместо рыцаря-спасителя получишь местечкового деспота, вместо утонченного Ромео — обленившегося словоблуда-бездельника, вместо романтика дальних странствий — офигевшего от бездомья и неустроенности бомжа, а вместо д’Артаньяна, Монте-Кристо и Дон-Кихота в одном лице — проигравшегося каталу! Дерзайте, голубушки! А я обойдусь. И без Борюниных залежалых тортиков тоже. А уж тем более без коробок от них.

«Так, может, он из-за той коробки полгода и не появлялся?» — подумала Стелла, но промолчала.

* * *

Поздний звонок Виктории Викторовны привел Стеллу в сильное замешательство. Разговаривала с Чекалиной Ирина, которая и сообщила девушке, что завтра ей придется лететь в Шяуляй, буквально на сутки, чтобы доснять какой-то эпизод. Стелла покорно кивнула, но в сердце ее закралась тревога: она вовсе не хотела встречаться с Огульниковым, хотя, подумав о такой возможности, решила, что найдет силы вести себя, как будто ничего не произошло.

Однако вскоре Ирина, сама того не ведая, разрешила ее сомнения. Она пояснила, что, кроме Стеллы, летят только режиссер, оператор и директриса. Денег на картине, по уверению Чекалиной, оставалось удручающе мало и приходилось экономить буквально на всем. Свое отношение к ее словам Ирина выразила одной фразой: «Пой, ласточка, пой!» — ухмыляясь при этом совершенно недвусмысленно. Стелла обратила внимание на то, что ее подруга так и не спросила о Комовой, хотя вопрос явно вертелся у нее на языке.

«Надо их как-то помирить, — думала Стелла, пока Ирина выгружала из дорожной сумки привезенные девушкой из Перми книги, к которым она так и не нашла времени прикоснуться. — Глупо все вышло… Они ведь столько лет дружили. И Комова наверняка, разобравшись, расстроилась, что зря Ирину обидела. И Ира переживает. Я же вижу… Ну и характер у нее… не дай Бог!»

Ирина действительно переживала из-за ссоры и, честно говоря, ждала звонка Светланы Ивановны, ведь, положа руку на сердце, можно было признать, что Комова не права. Но та не спешила с извинениями.

Наблюдая за приятельницей, Стелла давно уже поняла, что за мягкостью и уступчивостью Ирины таится железный стержень, который доставляет и ей, и окружающим массу хлопот и огорчений…

* * *

Проводив Стеллу до автомобиля, в котором подъехала за девушкой Чекалина, Ирина решила улечься в постель и отключить телефон. Уши у нее болели невыносимо да и голова тоже. Стеллин отъезд выбил ее из колеи. Все три дня болезни девушка буквально спасала подругу, непонятным, необъяснимым образом снимая боли.

— Стел, иди руки налагай, сей момент помру! — со стоном звала Ира, и девушка мчалась на помощь. — Что бы я без тебя делала, ученица Христова? — изрекала через несколько минут Ирина. — Слушай, а может, ну его в болото, твой «кулек»? А? Может, тебе в медицинский?

Стелла порой даже подозревала, что подруга ее разыгрывает, однако тот очевидный факт, что бледно-зеленая от боли Ирина приобретала почти естественный цвет лица, что глаза ее из мутных становились ясными и лучились смехом, сомнению не подлежал.

— Вот погоди, вернется Глебушка Пекарев в Москву, позвоню ему, пусть тебя знакомой экстрасенсорше покажет. Нельзя же, черт возьми, такой талант в землю зарывать!

При воспоминании о Сереброве Стелле становилось дурно, и уж вовсе ее не влекла перспектива знакомства еще с какой-то там экстрасенсоршей, но она прекрасно знала: если Ире что-то втемяшилось в голову…

«Ох, сотворит из меня Ирочка что-то вроде гениальной читающей собачки на потеху почтенной публике», — вздыхала Стелла и, по своему обыкновению, отмалчивалась. А что гусей-то дразнить — Пекарев уехал на съемки и Бог весть когда вернется. Вдруг Ира к этому времени передумает и решит, что ей, Стелле, надо стать не экстрасенсом, а, к примеру, фигуристкой или пианисткой?

Продремав почти весь день, Ирина встала, собираясь перекусить. Проходя на кухню мимо входной двери, женщина скорее почувствовала, чем услышала, что кто-то робко стучит. Сдернув компресс, она скорчила недовольную мину.

«Да кого же там опять черти несут? Может, этот… Игорь? Не дозвонился и… Так он же улетать должен был? Или Борюня…» Ирина не могла с уверенностью сказать, жалела она о том, что прогнала прежнего любовника или нет, но твердо знала: даже если помирится с ним, добра не выйдет… Так нечего и затевать!

Она распахнула дверь и удивленно вытаращила глаза. Перед ней стоял абсолютно незнакомый мужчина — высокий, плотный, темноволосый и кареглазый, лет сорока пяти, в строгом, сером, несколько мешковато сидевшем на нем костюме. В руках он держал букет алых роз, бутылку шампанского и коробку с тортом. Голову мужчины украшала… вполне ковбойская шляпа.

— Повадились… Черт побери! Розы, торт, шампанское! Джентльменский набор! Но это-то кто? — охнув, прошептала Ирина, прижимая ладони к щекам. Поскольку уши ее были забиты ватой, она предполагала, что говорила совсем тихо.

Однако незнакомец, видимо, ее услышал, поскольку лицо его достаточно быстро приобрело яркий, казалось бы даже осязаемый, бурачный оттенок.

Мужчина помялся, потоптался и наконец заговорил:

— Я от …мовой …ны …ванны…

То есть это было именно то, что услышала Ирина.

«Интересный ход придумала Света!» — подумала она и немедленно, гостеприимно распахнув дверь, пригласила незнакомца войти.

«Черт возьми, — подумал гость. — Какая симпатичная! Только какого черта Анна Ивановна уверяла, что ей двадцать пять? Ей уж точно тридцать… даже скорее под сорок… Но меня это как раз устраивает».

— Хорошо, хорошо, — сказала Ира, закрыв за гостем дверь, — но она ведь не думает, что я так сразу…

— Бог с вами, Катя! О чем вы говорите?

— Какая Катя? — удивилась Ирина.

— Ой, да ну, конечно. Она же говорила, что Катя блондинка!

— Ах, блондинка! — Ирина поняла, что Светлана Ивановна решила сделать поводом для их примирения Стеллу. Комова отлично знала, что Ира безумно хочет помочь девочке, и решила воспользоваться этим. Она плотоядно улыбнулась. — А вы-то кто?

— Я? У меня, знаете ли… Извините, у вас, кажется, звонок не работает?

— Да.

— А инструменты у вас какие-нибудь есть? — Гость, вероятно чтобы побороть смущение, решил отвлечься, занимаясь ремонтными работами, и уверенным жестом закинул свою шляпу на вешалку.

Несмотря на то, что Ирину удивило отсутствие у пришельца лысины, — а иначе зачем шляпа к такому костюму, все равно что цилиндр к ватнику или кимоно к каске, — на слова его она отреагировала мгновенно.

— Чего-чего, а инструментов — навалом, — протянула она сладким голосом и метнулась к стенному шкафу в прихожей, где в одном из ящиков хранились сваленные в беспорядке отвертки, гвозди, шурупы и даже механическая дрель. Тотчас же раздался страшный грохот. Ирина оглянулась и ахнула: гость, сидя на полу, стряхивал с себя обломки стула, который, очевидно, развалился под его весом.

— Я починю… — виновато произнес мужчина, смущение которого достигло апогея.

— Да Бог с ним! Его давно следовало выбросить, — махнула рукой Ира, пряча улыбку. — Сильно ушиблись?

— Нет-нет… Но может быть, вы дадите что-нибудь попрочнее?

Женщина принесла из кухни табуретку, взглянув на которую гость не нашел ничего лучше, чем попробовать шаткую конструкцию на прочность рукой.

— Ой, — сказала Ира, уловив в его взгляде колебания. — А хотите кофе?

— Да не откажусь…

— Тогда вы тут… занимайтесь, а я пойду приготовлю.

— Вот так, — заявил посланник Комовой, слезая с табуретки, — жизнь ставит перед нами разные задачи… А мы их решаем! И чувствуем себя сильнее, чем прежде.

— Да уж, — полная ненависти к той самой жизни, которая на задачи не скупилась, произнесла, высовываясь из кухни, Ира.

Гость вышел на лестничную клетку. Ира уже и забыла, сколь яростно призывает ее звонок встретить гостей! Она поморщилась — в ушах, о которых она забыла, отвлеченная странными событиями, разлилась, запульсировав, боль.

— Я просто счастлив, что могу быть вам полезен! — несколько напыщенно произнес гость, проходя на кухню.

Ира поморщилась, заметив, что он не снял обуви, — с момента появления в доме Стеллы полы все время сохраняли стерильную чистоту, однако промолчала, в основном потому, что странный посланник Комовой проигнорировал кофе, но ринулся к крану, из которого непрерывно, вот уже почти месяц, текла горячая вода.

— Ага! — торжествующе воскликнул он заулыбавшись, и от уголков его глаз побежали лучиками морщинки. — Прокладка… Сейчас починим!

Ирина растерянно развела руками. Слесарь из домоуправления за два визита так и не смог ничего сделать, сказав, что у него нет нужных прокладок, и намекая хозяйке, что их, конечно, можно достать, но это сопряжено с большими трудностями. Она недогадливостью не отличалась, но разозлилась и со всей свойственной ей «мягкостью» послала вымогателя ко всем чертям.

«Так, — подумала Ирина. — Мне это определенно нравится. Но кто же он такой?»

Ровно в ту секунду, когда они сели за стол, чтобы выпить остывший кофе и наконец познакомиться, в коридоре с тихим шелестом соскользнула по стене державшаяся на честном слове и на одном гвозде вешалка. Стеллина куртка и Ирин плащ накрыли калошницу. Ковбойская шляпа спланировала прямо на пробиравшуюся на кухню Баську; кошка, издав возмущенный вопль, тотчас же исчезла.

Ира с шумом втянула воздух и с надеждой взглянула на гостя.

— Кофе все равно остыл, — улыбаясь сказал он и встал. — Давайте гвозди!

Ирина вспомнила, что где-то в дебрях шкафа прячется коробочка с дюбелями. Забравшись на табуретку, она сунула голову на верхнюю полку, качнулась и, теряя равновесие, уцепилась за дверку шкафа, которая немедленно отвалилась.

Ирина упала прямо в руки успевшего подхватить ее вместе с дверкой гостя!

Она, разумеется, смутилась, но успела отметить про себя, что руки у незнакомого умельца в сером мешковатом костюме крепкие и надежные…

— Нет! Нет! На сегодня хватит! — решительно воспротивилась Ира, увидев, что ремонтный азарт Геннадия распространяется все дальше и дальше. — Пошли обедать!

Геннадий Николаевич странно посмотрел на нее, но промолчал. Ирина же обрадовалась тому, что в комнате не слишком светло и гость не увидит краски, мгновенно залившей ее лицо.

«Вот черт! Еще подумает, что навязываюсь!» — сердито укорила себя женщина. Пора было возвращаться на грешную землю.

— Я такого борща… давно… то есть вообще никогда не ел! Ой, Ирина, не спешите со вторым, дайте отдышаться! — тяжело вздыхая, простонал Геннадий, аппетит которого не мог не польстить хозяйке.

Она протянула руку, взяла бутылку нескончаемого «Аиста» и разлила коньяк в крохотные серебряные рюмочки, которые не поленилась достать из глубин буфета и отмыть от векового налета пыли.

Они болтали не умолкая почти час, но все как-то на общие темы. Ирина опомнилась и решила перейти к делу.

— Итак, — улыбнулась она, — чего же все-таки хочет от меня наша общая знакомая?

— Э-э-э… — замялся Геннадий, — собственно, не от вас? а от вашей… э-э-э… сестры. Или кто она вам?

«Неужели ассистент по актерам? Во дает мужик! С приношениями приперся… Что-то я таких случаев не припоминаю… Наверное, дерьмо какое-нибудь предложит! Ладно, нравится девчонке, пусть работает…» — подумала Ира и, почему-то смутившись, сказала:

— Да она мне не сестра…

— Дочь? — Глаза гостя округлились.

— Н-ну… Я ее так называю…

«Ага, наверное, падчерица, — несколько успокоившись, решил Геннадий, — да и откуда бы у нее двадцатипятилетней дочери взяться… Хотя сейчас и операции делают, омоложения… Ну не дурак ли я? Такая баба! Пусть ей даже сорок пять… Мне-то, старому хрену, сколько? А падчерица не помеха… Воспитаем»…

— Но она только завтра прилетит, — прервала размышления гостя Ирина, заметив, что на лице его появилось мечтательное, вовсе, казалось бы, не соответствующее моменту выражение. «Чудак какой-то», — решила она.

— Думаю, это уже не важно.

— Что? Такая срочность? — расстроилась Ира. — И день подождать нельзя?

Геннадий покраснел:

— Да не сказал бы… Просто, думаю, вы… мне подходите больше…

— Я?!!! — взвилась Ира. — Да вы с ума сошли! Заменить девятнадцатилетнюю блондинку на почти сорокалетнюю шатенку? Вы сколько времени работаете? Новичок, наверное? Никто вам сценарий переписывать не даст!

— Я?! Но… — ошалело уставился на нее Геннадий. Рот его нелепо приоткрылся.

Ира же продолжала с напором:

— Волосы красить не буду! А грим… Нет, вы спятили: с меня же штукатурка перед камерой слоями сыпаться будет!

— Ка-какая камера? Мы же ничего предосудительного… Зачем нас в тюрьму?.. И возраст… Мне вот… сорок три.

«Шутник!»— усмехнулась Ирина и сказала:

— Положим, для вас-то это как раз и не важно.

— Н-ну да… Мужчины, конечно… — замямлил гость.

— Да при чем здесь мужчины? А вообще, если роль того стоит…

— Поверьте, для женщины с вашим обаянием возраст роли не играет!

— Да? А играть я одним обаянием буду? В парандже, что ли?

— В парандже? — недоуменно переспросил Геннадий. — Зачем такие крайности? Можно в фате, хотя я не сторонник традиционных решений…

— Ничего не понимаю! — сдалась Ира. — Ладно, пес с вами, давайте сценарий.

— К-какой сценарий?

— Режиссерский.

— Нету у меня…

— О-ох! Сколько раз я Светлану Ивановну предупреждала — не прочитав сценария, пальцем не пошевелю! Как пить дать опять что-нибудь отколет: или с лестницы прыгать заставит, или на сковородке жариться!

— Какая лестница?! Какая сковородка?!! Какая Светлана Ивановна?!!! — завопил Геннадий, в ужасе глядя на Иру. — Вы ненормальная?

— Я? — подняла брови женщина. — Да, по-моему, это вы с Комовой достойная друг друга парочка психов!

— С Комовой? — простонал гость.

— С Комовой Светланой Ивановной!

— О нет! Она же Сомова. Анна Ивановна Сомова. — Он издал нервный смешок. — Это она меня к вам послала.

— Сомова… Комова… Вы с «Мосфильма»?

— Упаси Боже!

— Ох, это все мой отит… — Ира виновато посмотрела на гостя. — Сомова… А ей-то какого черта от меня надо?.. Я и не знаю такую… по-моему. По крайней мере, вспомнить не могу.

— Да, понимаете… Меня жена бросила. Изобретатель ты, говорит, хренов… А потом я свои изобретения… удачно пристроил… Ну, она, как узнала, что у меня теперь жизнь круто поменялась, проходу не дает… Вот я и решил жениться… на другой. Чтоб та отстала. По расчету. А то знаете, два раза был женат исключительно по любви — и все какая-то ерунда получалась… Вот я и подумал…

Ирина слушала его крайне внимательно, одновременно лихорадочно соображая, кто такая Анна Сомова, которой пришло в голову искать ей мужа.

— Ну вот… — продолжал Геннадий. — Анна Ивановна сказала: одинокая, симпатичная… Катя… — Он словно еще надеялся, что Ирина его разыгрывает. — Блондинка… А я, когда нас увидел, подумал, что она все перепутала. А вы сказали — дочка. Ну, тут у меня и вовсе ум за разум зашел… Да нет, я не против… Воспитаем… Вот у меня бумажка с адресом… Она сама написала…

Ирина нетерпеливо схватила протянутый ей листочек, уж очень хотелось во всем разобраться и положить конец идиотской истории.

— Так… Так… А дом-то — одиннадцатый…

— Ну!

— Так он напротив стоит! Этот — десятый!

— Ох… Значит, я ошибся адресом?

Ирина вскочила и забегала по кухне. Наконец-то до нее дошло, почему они никак не могли понять друг друга.

— Я-то… Я-то… — Она расхохоталась. — Я думала, вы с работы… А вы… свататься! Ой, не могу!

Геннадий с грустью и даже с осуждением смотрел на веселившуюся женщину, которая присела на подоконник, нечаянно попала ладонью в миску с рыбой для кошки, уже часа три стывшей на окне, посмотрела на испачканную руку и захохотала еще громче, время от времени вытирая проступавшие на глазах слезы.

— Извините, — произнес наконец Геннадий Николаевич, вставая. На лице его было написано жестокое разочарование. — Извините… А я уж размечтался… Думал, мне повезло. Такая красивая, остроумная, эрудированная и готовит… Лучше не бывает… А вы… Конечно, такая женщина не может быть одинокой. Только лентяй ваш муж! Вот что я вам скажу! Прощайте! — Он решительно развернулся, взял шляпу и направился к выходу.

— Я не замужем! — сказала Ирина, мгновенно оборвав смех. — Не замужем! Совсем, совершенно, абсолютно, ни капельки, ни на грамм, ни на йоту, ни на секунду…

«Ой, что же это я несу?» — подумала она.

Геннадий остановился и с надеждой заглянул в ее раскрасневшееся лицо. Она смутилась и отвела глаза, но, когда заговорила, тон ее был весьма решительным:

— И вообще, вы еще моих котлет не пробовали! Садитесь-ка за стол!

* * *

Вот уже несколько дней… или недель? — Рита не могла бы точно ответить на этот вопрос — она жила на вилле великодушного и гостеприимного Николаса Каролидиса. Последние события настолько выбили ее из колеи, что она утратила счет времени. Рита наслаждалась покоем и безопасностью. И бездумным одиночеством.

Самого Каролидиса, обещавшего сделать ей новые документы, где-то задерживали неотложные дела. Правда, он каждый вечер звонил, но его заботливость лишь раздражала Риту. Ей хотелось одного — чтобы ее все оставили в покое. Хотя бы еще на несколько дней.

С прислугой она не общалась, только иногда обменивалась несколькими необходимыми фразами с горничной, заботам которой сразу по приезде поручил ее хозяин. С остальными же просто здоровалась и скорее всего с трудом отличила бы повариху от садовника…

Она с удовольствием плескалась в бассейне, рылась в книгах в огромной библиотеке, в тщетном упрямстве пытаясь найти хоть что-нибудь на русском языке (ее устроила бы даже «Сельская молодежь» за тысяча девятьсот забытый год), бродила по картинной галерее, но с большим удовольствием — по саду, уходившему террасами к морю.

Рита радовалась одиночеству, а вовсе не тяготилась им, твердо усвоив прочитанную где-то и навсегда усвоенную истину: тот, кто одинок наедине с собой, вовеки пребудет одиноким среди себе подобных.

Однажды утром она проснулась от рева пылесоса, показавшегося ей воем разгневанного призрака.

Слуги носились по дому как одержимые, с лицами счастливыми, но встревоженными. Электра, горничная, объяснила, что все ждут хозяина, который хотя и нечасто посещает этот дом, но любит, чтобы к его приезду все было в идеальном порядке.

«Сегодня что-то случится», — решила Рита и с замирающим сердцем стала ждать…

* * *

Каролидис приехал только вечером. Рита встретила его в так называемой белой гостиной, надев по такому поводу длинное белое платье, подаренное ей гостеприимным хозяином, — почти точную копию того, в котором была на банкете по случаю заключения договора между «Орионом» и «Гиацинтом». Она интуитивно знала, что ему будет приятно видеть ее такой, какой он ее запомнил в те бесконечно счастливые дни.

Рита легко поддерживала непринужденную беседу, нахваливая красоты здешних мест, убранство самой виллы, богатство библиотеки, она благодарила за оказанную ей помощь и, стараясь скрыть нетерпение, думала лишь об одном: сделал ли он документы?

Потягивая шампанское, грек внимательно наблюдал за ней: спросит или нет? Но Рита держалась до последнего. Наконец он, улыбнувшись, поинтересовался:

— Отчего же вы не спрашиваете, как дела с вашими документами?

— Зачем? Вы сами скажете, когда сочтете нужным, — ответила Рита, дрожа от напряжения.

— Я думал, что вы, как все крайне решительные люди, не выносите неопределенности.

— Это верно… Но мне просто неудобно. Ведь вы уже так много для меня сделали… Если бы вы чудом не оказались там… Я бы просто утонула. Доплыть до берега у меня уже не хватило бы сил. Да и Барсуков… Он бы меня все равно нашел. Мне некуда было идти. Негде прятаться… — Рита опустила голову.

— Я действительно чудом оказался там. Почти чудом. О Господи, Маргарита! Да я искал вас по всей Греции! Узнав, что вы уехали из России…

Рита подняла на него удивленные глаза:

— Как так искали? И откуда узнали, что я…

— Я, Маргарита, никогда не терял вас из виду. Вот только после того, как вы сменили имя… Но и это мне удалось выяснить, правда совсем недавно, от одного человека из окружения Барсукова.

— Но… Выходит, вы все знаете? И о Владе?..

Николас Каролидис печально кивнул:

— Я очень сочувствую вам, Маргарита… Но я приехал туда, чтобы искать вас в гостинице «У моря», и… и едва не опоздал. Мне просто в голову не приходило, что Барсуков будет действовать столь поспешно. Что же вы знаете такого страшного про него?

— Я… Он…

— Не отвечайте. Как-нибудь потом… если сочтете нужным. — Грек тонко усмехнулся, достал из кармана объемистый, с золотым тиснением бумажник, а из него паспорт: — Теперь вы — Марика Александровна Лазариди. Вот ваш советский загранпаспорт.

— Я… Вы представить себе не можете, как я вам благодарна, господин Каролидис.

— Прошу вас, называйте меня Николас, — мягко поправил он. — Ведь мы с вами друзья, не правда ли?

— Да, — прошептала Рита, вновь опуская голову.

— Ну, ну, отчего вы загрустили?

— Я умоляю вас… Николас… Помогите мне вернуться домой! — со слезами на глазах сдавленным голосом попросила Рита.

Каролидис помрачнел и поставил свой бокал на невысокий резной столик, находившийся возле его кресла.

— Дорогая моя… Ведь вы позволите так к вам обращаться?

Рита молча кивнула. У нее захватило дух — она поняла, что этот человек сообщит ей сейчас нечто ужасное.

— Дорогая моя… Вы не можете вернуться на родину.

— Но почему? Ведь Барсуков мертв. Мне ничто больше не угрожает.

— О нет, дорогая! — покачал головой Каролидис, отводя глаза. — Вы даже не знаете… Придется рассказать вам все. У себя на родине вы разыскиваетесь за убийство трех человек. Владислава Стоценко, а также Людмилы и Галины Калиниченко.

— Влада?! Людочки?!! Так это же дело рук Барсукова! Я докажу! — Рита задохнулась от гнева. — Какая подлость!

— Да, дорогая… Но дело даже не в Барсукове, а в том человеке, который все это время руководил его действиями.

— И кто же это?

— Людмила Сергеевна Разумова. Ваша бывшая свекровь.

— О-ох! — простонала Рита и зажала себе рот рукой.

— Да-да. Она вертела Барсуковым. Ей было выгодно устранить Владислава, поскольку теперь фирма «Гиацинт» оказалась в полной ее власти. Даже темный слушок о каких-то махинациях не заставил партийных деятелей из центра, финансировавших смелый эксперимент по созданию подобной «Гиацинту» фирмы, снять Барсукова. Среди них был и отец Владислава! Потом Барсуков взял Разумову к себе замом. Этому тоже не воспротивились…

— Петя… Петр Корякин — жених Людочки — говорил мне о каком-то всесильном шефе… Но я и подумать не могла, что это… она, — прошептала Рита.

— Корякин разыскивается как ваш соучастник.

— Нечего его разыскивать, — со с трудом сдерживаемой злобой произнесла Рита. — Они и его убили, когда он пытался меня спасти. Сделал это Чмырь — подручный Барсукова.

Каролидис кивнул:

— Я понимаю.

— Но… Если я приеду и расскажу всю правду?..

— Дорогая, не будьте ребенком, — вздохнул грек. — Я полагаю, что должен еще кое-что сообщить вам. Вы ведь помните, что ваша свекровь не только руководила в прошлом какой-то фабрикой, не только была депутатом, но и занимала какой-то пост в партийной верхушке вашего города. Впрочем, возможно, я не совсем точен…

Рита слушала его, омертвев от свалившихся на нее известий.

— Так вот, — продолжал он. — В правительстве вашей страны наметился раскол. Я не стремился разобраться во всех хитросплетениях, однако мне приходится быть в курсе — ведь я веду дела в России… И как бизнесмен… Словом, скоро там что-то произойдет. Разумова и Барсуков подстраховывались — она была фигурой в оппозиции, не афишируя этого, он — пешкой, но в правящей группировке демократов от компартии. Словом, даже если бы произошел переворот, они ничем не рисковали… пока Барсуков был жив… Теперь же… Впрочем, я не сомневаюсь, что она сориентируется и поставит на другую пешку. Я понимаю, вам трудно поверить, что Людмила Сергеевна…

— Но она же просто глупая, базарная баба!

— Вы знаете, что такое мимикрия? Ваша свекровь успешно притворялась… Гораздо удобнее казаться дурой. Тогда тебя никто не боится… Едва познакомившись с вами, открытым, честным и далеко не глупым человеком, она поняла, что от вас необходимо избавиться. Взяв вас к себе на работу, она подписала бы себе приговор. Но ведь и дома вы могли что-то услышать, догадаться… Она не могла не понимать, что втянуть вас в свои махинации, привлечь на свою сторону ей не удастся…

Рита слушала его и не слышала. Вдруг она встрепенулась:

— Скажите, Николас… Помните, вы когда-то высоко оценивали мои деловые качества?

Грек кивнул, не понимая, куда она клонит.

— Вам нужен такой работник, как я?

— О, Маргарита! Я был бы счастлив, но… Мы продолжаем вести дела с «Гиацинтом»! Взять вас на работу — значило бы посадить вас на бочку с порохом. А кроме того, я обязан думать о благе фирмы… Наш контракт взаимовыгоден и…

— Я поняла. Простите. Я слишком многого хочу. Вы и так столько для меня сделали… Ничего, я что-нибудь, придумаю… — Голос Риты дрогнул.

— О, моя маленькая, храбрая, бедная девочка! Вы решили, что я вас выгоняю?! Да вы с ума сошли. Для меня не было бы большего счастья в жизни, если бы вы согласились остаться в этом доме навсегда!

Рита смотрела на него почти с ненавистью.

— В качестве кого? — жестко спросила она.

— Дорогая, пока — в качестве моей гостьи… А потом… Почему бы вам не выйти за меня замуж? Потом, когда…

— Когда вы сможете не вести дел с моей бывшей свекровью?

— У вас острый и проницательный ум. Ведь моя жена должна появляться на официальных приемах, — произнес грек, отводя глаза.

— Птица… Птица в золоченой клетке, — тихо сказала Рита.

— Ну зачем вы так? — начал Каролидис, но она оборвала его:

— Я останусь у вас. Мне некуда идти… Но я… Не думайте, что я ничего не понимаю… Жизнь наконец-то заставила меня поверить в то, что за все надо платить…

— О-о, — только и смог произнести изумленный грек.

* * *

В ту ночь Рита думала:

«Я могла тихо и незаметно прожить жизнь с Сергеем… Если бы не Людмила Сергеевна. Я могла быть так счастлива с Владом… Если бы не Людмила Сергеевна. Я могла заниматься своим делом и не быть никому ничем обязанной… Если бы не Людмила Сергеевна. И вот я здесь… И у меня нет другого выхода… Почему она так возненавидела меня? Почему? Чем я мешала ей? Почему она искалечила мою жизнь? Только потому, что я хотела жить честно, а она — преступница?»

Каролидис, лежавший рядом с ней на широкой постели, застеленной тончайшим кружевным бельем, смотрел в ее глаза, приподнявшись на локте, и не видел там ничего, кроме космического холода и неизбывной тоски.

«Рядом со мной женщина, в которую я влюбился, как мальчишка, о которой так долго мечтал… И что же я получил? Ее мраморное изваяние, потерявшее свою трепетную душу под ударами судьбы… Бедная моя… Я сделаю все, чтобы растопить лед твоего сердца! Я сделаю тебя счастливой!»

Рита наконец заметила, что он смотрит на нее, и виновато улыбнулась. Каролидис понял ее без слов и тихо сказал:

— Дорогая моя, благодарность — не самая худшая плата за любовь такого старика, как я.

— О, вы… то есть я…

— Не надо, любовь моя! Я приложу все усилия, чтобы разбудить в вас ответное чувство… Но если этого и не произойдет, не корите себя!

В ту ночь, когда Николас Каролидис покинул спальню, ставшую теперь Ритиной, она написала стихи:

И светлый день, и миг, и час

цени, храни неотторжимо,

и помни, как они ленивы,

приходят редко, не спешат…

Шутя они томят и манят

и обмануть нас норовят,

твердя: я был! Я было! Я тебе подарок!

Ах нет!

Все врут счастливые мгновенья

и счастье превращают в ад!

Стихи показались ей совсем плохими, и она бросила их в холодный камин. Затем подожгла листок и, глядя, как превращаются в пепел строчки, в которых она так и не смогла выразить то, что ее мучило, тихо заплакала, ломая дрожавшими пальцами тлевшую сигарету.

«Все будет хорошо! Поверь, все будет хорошо!» — пела за окном неведомая ночная птица. Приближался рассвет.

Эпилог

СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Стелла сидела в номере гостиницы «Шяуляй» — височенного современного строения из стекла и бетона — и тупо смотрела на экран цветного телевизора, по которому бегали заполошные ковбои и рьяно палили друг в друга из кольтов. Девушка даже не давала себе труда разобраться, ради чего они это делают. Ей было смертельно скучно и даже обидно. Впервые в жизни попасть в Прибалтику! И… на тебе! Ну что она увидела из окна машины? Холмы да леса. Ну пусть красивые, ну и что? Ей так хотелось прогуляться по городу! А Виктория Викторовна вошла в номер, умылась, причесалась, подкрасилась, схватила папку с документами и умчалась в неизвестном направлении, бросив с порога:

— Из номера ни шагу! И костюм приготовь!

Вот и сиди здесь, ворон считай! А что можно увидеть из окна десятого или девятого — она толком и не поняла — этажа! А в городе… Они проезжали мимо одного дома, на стене которого висел огромный, металлический кочан капусты с разлапистыми и загнутыми листьями и вывеска «Копустас»! Надо же! И вообще, сами дома — красные с острыми крышами…

Стелле стало совсем грустно, и она подумала, что неплохо было бы хотя бы съесть что-нибудь… от скуки. В животе у нее сразу же заурчало, и девушка почувствовала, что и в самом деле голодна. Стелла тотчас же вспомнила о пакете, который Ира сунула ей в дорожную сумку, и стала думать, куда его дела.

Цветной пакет нашелся в углу у двери. Она сама его там и бросила, когда доставала из сумки платье героини. Развернув сверток с Ириными «подорожниками», Стелла улыбнулась — ее подруга никогда не изменяла своим привычкам: там были котлеты, соленые огурчики и хлеб. На всякий случай понюхав котлеты, она несказанно обрадовалась, что они не испортились — ведь столько времени в дороге! С аппетитом перекусив, Стелла собралась было поискать что-нибудь интересное на других телевизионных программах, но в номер влетела запыхавшаяся директриса.

— Готова? — спросила она с порога.

— Да. А что? — пожала плечами Стелла.

— Так, я вижу, что ты уже поела. Слава Богу, а то кормить тебя некогда. Собирайся!

— А вы не хотите, Виктория Викторовна? Вот тут еще котлета и огурец…

— Я сыта, — слегка смущенно ответила Чекалина.

— Что мне собираться, я как пионер… — буркнула Стелла, сообразив, что, видимо, вся съемочная группа уже поужинала, а о ней просто забыли!

— О Господи! Костюм надевай! И плащ сверху. Там прохладно.

Стелла порадовалась, что Ирина уговорила ее захватить с собой новенький плащ, который она купила на заработанные на «Мосфильме» деньги, и отправилась в довольно просторную ванную, где уже висело на вешалке белое платье героини.

Машина промчалась по улицам города столь стремительно, что Стелла опять ничего толком не разглядела. Выехав в пригород Шяуляя, шофер поехал еще быстрее.

Выйдя из автомобиля, несколько ошалевшая девушка огляделась по сторонам и чуть не ахнула: перед ней открылось величественное зрелище. На вершину высокого холма, увенчанного белым крестом и озаренного заходящим солнцем, вела извилистая тропка. Тропка прокладывала себе путь, как речка между деревьев, среди крестов и крестиков, к которым были привязаны разноцветные ленты и колокольчики, отвечавшие легким порывам ветерка нежным серебристым перезвоном.

Стелла замерла, любуясь открывшимся перед ней видом. Вдруг чья-то рука легла ей на плечо.

— Нравится? — совсем по-приятельски подмигнул ей режиссер.

— Конечно! — с искренним воодушевлением отозвалась Стелла.

— Ну то-то! — усмехнулся Михаил Георгиевич и погрозил кому-то невидимому пальцем. — А они мне… — Он оборвал фразу, видимо вспомнив, с кем разговаривает. — Серебров про тебя спрашивал.

— И что? — настороженно опросила Стелла.

— Да так. Почему ты ужинать с нами не ходила?

— Я не знала…

— А-а… — протянул режиссер. Он пожал плечами, отвернулся, словно бы тотчас же утратив к ней всякий интерес, и закричал: — Эля! Эля! Почему актриса не готова?!

— Сейчас! — недовольно отозвалась Эльвира, о чем-то болтавшая с Викторией Викторовной.

«Я для них человеческий материал… Я — не человек. Я — материал. Ира была права… А я не хочу быть материалом. Я хочу быть человеком…» — думала Стелла, больше всего боясь в этот момент заплакать.

Мирзоева загримировала и причесала Стеллу буквально за пятнадцать минут, ворча при этом:

— Что дурью маемся — все равно со спины снимать…

Стелла шла по тропинке, ощущая босыми ступнями казавшуюся ей ласковой землю. Белое шифоновое платье вилось вокруг ее крепких загорелых ног. Она медленно, подняв лицо к солнцу, продвигалась среди крестов, таких разных, кое-где покосившихся, и концы лент скользили по ее рукам, а колокольчики околдовывали ее нежным перезвоном. Стелла чувствовала неизъяснимый трепет.

Там, у подножия, она была со всеми, и гора принадлежала всем, но теперь… Все изменилось! Она была совершенно одна, и все, что она видела вокруг, с чем соприкасалась, что впитывала ее открывшаяся чуду душа, все это было только для нее.

— Стоп! Стоп! — кричал режиссер.

Перестала стрекотать камера. Улыбаясь, смотрел вслед Стелле оператор Егор.

— Да стой же ты! — вторила Михаилу Георгиевичу Чекалина.

А Стелла, не слыша их, все шла и шла, раскинув руки навстречу освещавшему ей путь солнцу.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Здравствуйте (гр.).

2

Яйца, рыба (гр.).

Content

Ирина Львова
Стелла искушает судьбу

Часть первая НАЧАЛО ПУТИ

Часть вторая ОПАСНЫЕ ПОВОРОТЫ

Часть третья КРИВЫЕ ДОРОЖКИ

Эпилог СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Примечания