Олег Агранянц

Дипломаты, шпионы и другие уважаемые люди

В первый раз я писал автобиографию, когда после школы поступал в Военную академию химической защиты, тогда еще имени К. Е. Ворошилова. Там я должен был указать место захоронения моей бабушки, что я и сделал, хотя в то время бабушка была жива и благополучно проживала в Германии: в те годы родственников, живущих за границей, предпочитали не упоминать.

Потом я писал автобиографию при поступлении в МИД. Бабушкой там не интересовались, но я умолчал о жившей в Новом Орлеане тете, к которой позже и переехал на постоянное место жительства. В ЦК КПСС автобиографию не спрашивали.

Я вспоминал свою биографию при приеме на работу в ЦРУ США. Вспоминал на полиграфе, в простонародье именуемом «детектором лжи». Для верности через полиграф пропустили и мою жену Ларису.

Теперь я отошел от дел, а посему моя автобиография никого больше не интересует.

Я не собирался писать воспоминания до тех пор, пока мне на глаза не попался любопытный абзац из книги Ги де Мопассана: «Никого не интересуют, Рауль, даты твоего продвижения по службе и твои успехи у дам. Это очень скучно. Даже если ты станешь маршалом Франции, в чем я сомневаюсь, люди не будут читать твои воспоминания. Положи лучше на бумагу в вольном порядке те веселые истории, которые ты рассказываешь нам после второй бутылки».

И я решил последовать совету Мопассана. Не заботясь о последовательности событий и не боясь повториться, я положил на бумагу веселые и, на мой взгляд, интересные истории, которые по вечерам, расположившись у бассейна, рассказываю моим друзьям. Про то, как читал Ахматовой ее стихи и выслушивал советы Вертинского о том, как надо обращаться с дамами. Про то, как Юрий Гагарин учил меня обманывать жену, а будущий антигерой Беслана Дзасохов бегал по дамским туалетам. Про то, как при встрече со мной Арафат заговорщически подмигивал, а будущий председатель ГКЧП Янаев помог мне выпутаться из неприятной истории. Про то, как на тропическом острове я занимался деятельностью, «несовместимой с дипломатическим статусом». Про то, как во время беседы с директором ЦРУ пытался понять, шпион ли Горбачев.

Эти истории не о делах, не об идеях, а о людях. Я хочу, чтобы они воспринимались как альбом старых фотографий, а люди, упомянутые в них, — не как сторонники каких-то принципов, а как обыкновенные люди теперь уже далекого двадцатого века.

1. Охота к перемене мест

1.1. Привет из Нового Орлеана

1. Графиня Лазарева

Сначала, как всегда, кофе и варенье из китайских яблочек.

— Когда летишь в Тунис? — спросила тетя Тоня.

— Послезавтра.

Она протянула мне бумагу.

Это было «приглашение на воссоединение семьи». Тетя Астра приглашала меня и мою супругу «воссоединиться» с ней в Соединенных Штатах.

— Армян теперь свободно выпускают, и Астра тебя ждет. Она тебе поможет на первых порах.

Когда-то тетя Астра была личным секретарем и очень личным другом «всесоюзного старосты» Михаила Калинина. В конце двадцатых она поехала в командировку во Францию и не вернулась. Там она стала крупным специалистом в текстильной промышленности. Фамилию носила почти французскую — Сарк. В начале семидесятых переехала в США и теперь жила в Новом Орлеане.

— Ты никому в Москве не должен показывать это письмо, — продолжала тетя Тоня. — А когда прилетишь в Тунис, сначала позвони Астре. В приглашении есть ее номер телефона. У тебя есть шанс навсегда уехать из этой страны.

Больше всего на свете тетя Тоня не любила советскую власть и англичан. С раннего детства она говорила со мной по-немецки и намекала, что моя бабушка — немка. Немецкий она знала в совершенстве, говорила без акцента, подолгу цитировала по памяти Гете. Потом однажды безо всякого объяснения перешла на французский. Узнав, что я вступил в партию, она перестала со мной разговаривать, и дяде Рубену пришлось потратить немало усилий, чтобы реабилитировать меня. Он объяснил ей, что компартия нынче не та, а что-то вроде кадетов, и Брежнев почти Милюков.

Фамилия ее была Лазарева, по мужу графу Лазареву, который, к счастью для его семьи, скончался до революции. Позже в Вашингтоне специалисты по русской геральдике подтвердили, что граф был настоящий, умер в 1916 году и жену его звали Антонина.

— Позвонить Астре ты обязан, — повторила тетя Тоня. — Дай мне слово, что из Туниса позвонишь.

Слово я дал. И позвонил, но не сразу.

Тетю Тоню я больше не видел. Умерла она через 7 лет в возрасте 103 лет: шла за лекарством для младшей сестры и попала под машину. До последних дней сохраняла трезвый ум и, узнав, что я все-таки обосновался в США, сказала моей матери: «Наконец-то он стал мужчиной».

2. Занимательная генеалогия

Деда моего звали Аванес Саркисян. До революции он владел несколькими крупными предприятиями по изготовлению каракуля. После революции исчез, а семь его детей сделали все возможное, чтобы скрыть родство с ним. Никто не сохранил его фамилию. Каждый выкручивался по-своему.

Проще всего поступил дядя Тевос. Он учился в Сорбонне, вел не очень праведный образ жизнь и допустил непростительную оплошность — поехал к отцу за деньгами. Но выбрал для этого крайне неудачное время — июль 1914 года. Началась война, и он остался в России. Стал левым эсером и однажды в 1918 году за час до прихода красноармейцев, явившихся его арестовать, вышел из дому подышать свежим воздухом. Вернулся через 42 года. Все это время он жил в Ташкенте, обзавелся семьей, стал уважаемым учителем биологии. А имя свое он изменил нехитрым образом: из Тевоса Саркисяна стал Саркисом Тевосяном.

Дядя Рубен так и не мог объяснить, почему у него фамилия Арунов.

Мой отец и его две сестры, Марианна и Роза, революцию встретили, обучаясь в пансионате для детей богатых родителей. После революции этот пансионат был преобразован в детский дом, что дало им основание получить документы воспитанников детского дома. В биографии на 10 листах, которую я заполнял в 1953 году для поступления в Военную академию, я так и написал: «отец — из детдомовских, родственников не имеет». В качестве фамилии они взяли несколько измененную фамилию тогдашнего гражданского мужа тети Астры.

В паспорте у отца было написано: Сергей Иванович, он же Саркис Аванесович; Агранянц, он же Агранян. «Как у рецидивиста», — говорила мать.

В семидесятые годы я узнал, что моя бабка действительно была немка и звали ее Марта Шлос (Martha Schlöß). Она уехала в Германию в двадцатые годы. Умерла во Франции после войны. У меня хранится ее фотография, где на обратной стороне написано: «Милый внук. В скучную минуту жизни вспомни свою веселую бабушку». И дата: 12 сентября 1937 года. Вспоминаю. Не только в скучную минуту, но и тогда, когда покупаю верхнюю одежду. По размеру мне подходят только немецкие костюмы и пальто.

Когда я вернулся после первой заграничной командировки, тетя Тоня выразила явное неудовольствие, на что дядя Рубен сказал ей:

— А что он будет там делать! Ты же не говоришь ему адрес Астры.

Тетя Тоня замахала руками:

— Какой Астры! Никакой Астры нет в помине.

Передавая мне подарки от бабушки или от тети Астры, тетя Тоня говорила:

— Зашла случайно в магазин, а там продается…

3. Мудрый дядя Рубен

Во время революции дядя Рубен оказался в Смольном, с тех пор хранил пропуск, на котором было написано «Лично известен» с подписью Ленина и Троцкого. Ездил по фронтам с Троцким. Не любил Сталина. Много рассказывал о том времени, называл деятелей революции «честными людьми». В 1917 году женился на выпускнице Смольного института, секретарше в Смольном, прожил с ней всю жизнь. Тетя Леля была дамой экзальтированной. Помню, однажды, еще при Сталине, в большой компании она заявила:

— Я Сталина в Смольном не помню.

Дядя ее тут же прервал:

— Как же, ты забыла. Такой красивый, с усами.

— Красивый с усами был Клим Ворошилов. Мы, девчонки, были от него без ума.

В двадцатые годы от политики дядя Рубен отошел, после одной из чисток оказался вне партии, окончил институт и стал химиком. Во время войны получил Сталинскую премию за зимнюю смазку для танков, а после ее окончания работал в различных министерствах.

Его слабостью были дамы. Однажды тете Леле попался на глаза журнал «Смена», где на обложке красовалась его фотография около каких-то замысловатых приборов, а рядом — очень хорошенькая лаборантка и подпись: «Дни и ночи проводил лауреат Сталинской премии Р. Арунов в лаборатории». Ему было далеко за семьдесят, когда, увидев его, моя будущая жена сказала: «Какой красивый мужчина!». Он же дал мне добро на женитьбу: «Красивая девочка, умная. Можешь жениться».

4. Полезные советы

Когда я сообщил дяде Рубену, что меня берут на работу в Государственный комитет по координации, он назидательно напутствовал меня:

— Чтобы стать настоящим министерским работником, ты должен твердо усвоить два правила. Первое и самое главное: ты должен знать, что ты можешь не делать. Второе: ты должен знать, где ты якобы находишься, если тебя нет на работе.

Этими мудрыми правилами я пользовался каждый раз, когда приходил на новую работу.

5. Замечательная бумажка

С чувством юмора у дяди Рубы все было в порядке. Однажды, в 1970 году, его вызвали в военкомат. Было ему тогда больше семидесяти.

— Неужели во Вьетнаме так плохо дела идут? — спросил он, явившись в кабинет какого-то подполковника.

Оказалось, что там интересуются, нет ли у него документов, связанных с революцией.

Он протянул небольшую бумажку — мандат «Лично известен» с фотографией и подписями «В. Ульянов-Ленин» и «Л. Троцкий» с их должностями по состоянию на декабрь 1917 года.

— Это подходящая бумага? — спросил он.

— О да! — восторгу подполковника не было предела.

— Странно. А мне лет сорок говорили, что плохая, — прокомментировал он с мягким кавказским акцентом.

6. Тетя Астра

— Astra Sark à l’appareil.

Голос резкий, отчетливый. И неожиданно по-французски.

Тетя Астра. Та самая «родственников за границей не имею». Долго не решался позвонить. Тете Тоне я обещал, но…

— Это Олег.

Я хотел объяснить, она перебила:

— Знаю.

Говорила по-русски почти без акцента, а уехала из России 52 года назад. По голосу и манере разговаривать не отличишь от тети Тони.

— Я хочу тебя увидеть, пока жива. Ты где?

— В Тунисе.

— Значит, можешь сесть на самолет и прилететь сюда. Я купила тебе квартиру. Помогу с работой. Квартира в Монреале. Я сама туда думаю перебраться. Здесь, в Новом Орлеане, жарко и все говорят по-английски.

Сколько ей лет? Сестры никогда не называли свой возраст. По моим подсчетам, ей далеко за девяносто.

— Жена с тобой?

— Да.

— Мужей может быть много, но жена должна быть одна. Мужчины все разные, а женщины… Я теперь живу одна. Все завещаю тебе. Ты говоришь по-армянски?

— Отец рано умер… — я начал было оправдываться.

— Сережа тоже не говорил по-армянски. Тоня мне рассказывала, что ты такой же лоботряс, как и твой отец. В России армян отпускают к родственникам. Это верно?

— Верно.

— Сама знаю. Проверяла. Тоня передала тебе мое приглашение?

— Передала.

— Тебе будут нужны деньги на билеты. По какому адресу прислать ваучер?

Я начал говорить что-то невнятное. Но она повторила грозным повелительным голосом:

— Адрес?

Обычно мы давали адрес посольства, но ей я дал адрес дома, где жил в Тунисе. Если бы в посольство пришел ваучер на билеты в США, мне тут же устроили бы бесплатную поездку в Москву.

— Тоня сказала, что я больна?

— Да.

— Не верь. Но если приедешь быстро, застанешь меня в живых. Ты ведь ни разу не видел свою бабушку?

— Ни разу.

— И меня не увидишь, если не поторопишься.

7. В Луизиане действительно жарко

Беседой с тетей Астрой я остался доволен. И решил, что надо будет еще раз позвонить месяца через два. Лететь в США мы с женой не собирались, да и не верили, что она пришлет ваучер. Но о квартире в Монреале говорили часто.

Когда через полгода мы оказались в Новом Орлеане, то узнали, что квартира еще не построена и оплачена только на 60 %. Но наследником тетя Астра действительно назначила меня, и трудностей с выплатой 40 % не было.

А в Новом Орлеане на самом деле жарко и все говорят по-английски.

8. Воссоединение семей

Консульское управления МИДа прислало в посольство сводку о том, сколько людей покинуло СССР под предлогом «воссоединения семей». Она предназначалась для работы с тунисцами и должна была свидетельствовать в пользу «гуманной» политики советского правительства.

Среди уехавших больше всего было евреев, много немцев. Третьими в списке значились армяне, они воссоединялись с родственниками в США.

На одном из приемов я подошел к хорошо знавшему меня посланнику США Норману Андерсону, рассказал ему о приглашении тети и спросил, могу ли я на основании приглашения получить американскую визу. Он пообещал узнать. Через несколько дней мы снова встретились на приеме. Он сказал:

— Дело это очень сложное. Вы дипломат и по закону должны запросить визу в нашем посольстве в Москве. Но я понимаю: вы не хотите этого делать. Остается один выход — просить политическое убежище.

И тут же оговорился:

— Поверьте, я не подталкиваю вас к этому решению, просто разъясняю вам законы.

И протянул мне визитку:

— Если с вами что-нибудь случится, позвоните мне по личному телефону.

9. Как использовать документ по назначению

Тетя Астра сказала, что я ее единственный наследник. Принимая во внимание ее возраст, — она была старшей сестрой, а тете Тоне шел 95-й год — я предположил, что очень скоро Инюрколлегия начнет разыскивать человека, которому она оставила завещание, и если, когда она меня найдет, я окажусь в Москве, то с МИДом придется проститься. Другое дело, если я буду в Тунисе… Что же касается ваучера, то тетя Астра сказала о нем как-то мимоходом, и я не воспринял ее слова всерьез.

Однако через полтора месяца в почтовом ящике я обнаружил пакет из США, а внутри — ваучер на два билета Тунис — Новый Орлеан. Мне оставалось только радоваться тому, что я предусмотрительно дал адрес дома, а не посольства, ибо, приди ваучер в посольство, мы с женой первым самолетом отравились бы в Москву безо всякого ваучера.

Спрятали мы ваучер в кухонном шкафу рядом с приглашением. Прятать на работе в сейфе было небезопасно.

А потом произошли события, после которых я сказал Ларисе:

— Как бы нам не пришлось воспользоваться ваучером по назначению.

1.2. Атмосфера накаляется

10. О технике слежения

Утром, когда я ехал в посольство, впереди моего фиата мелькнуло белое пежо-505 офицера безопасности посольства Павловского.

«Что он здесь делает в такую рань? — подумал я. — Никто из кагэбэшников поблизости не живет. Следит за кем-то? Но уж больно грубо работает».

И решил: как приеду в посольство, сразу же позвоню резиденту.

Я всегда звонил резиденту, когда видел его сотрудников «в деле». Резидент делал вид, что не злится, а на самом деле злился. Наверное, потом распекал сотрудников, а они от этого работали еще хуже.

— Твой Павловский отрабатывает на мне технику слежения. Не принимай зачет, больно грубо.

— Да он мудак, — чувствовалось, что резидент разозлился. И повторил: — Ты же знаешь, что он мудак. Я ему врежу. Не волнуйся.

А я начал волноваться. Они могли найти приглашение и ваучер.

Но предположить, что все так серьезно, я тогда не мог. Я не мог догадаться, что сотрудник ЦРУ Эймс, работавший на русскую разведку, узнав про мой интерес к визе в США, сообщил, что я собираюсь эмигрировать, и добавил к донесению толику от себя. И немалую.

11. Чертовщина

Я начал замечать, что вещи в моей машине стали менять положение. А однажды обнаружил в ней тетрадь, исписанную по-арабски. Позже мне сказали, что это тетрадь записей бесед с Арафатом арабиста Коли Грибкова, который два месяца назад вернулся в Москву. Резидент, наверное, был уверен, что я сразу отнесу тетрадь в американское посольство.

Я при свидетелях передал тетрадь резиденту. Он меня поблагодарил.

А таинственные появления предметов не только продолжались, но и стали принимать совершенно мистические формы, на грани чертовщины.

Лариса обнаружила на полу в гостиной у нас дома… дохлую черную птицу. Сама она залететь туда не могла. Подбросить ее мог только тот, кто чинил утром кондиционер.

Чинили кондиционер трое — два дежурных коменданта и завхоз А. Синдеев. В Москве Синдеев работал директором крупного Дома мебели, в Тунис явно приехал для того, чтобы иметь основание объяснить наличие валюты. Посол определил его в дежурные коменданты, обращался с ним, как со слугой. Естественно, это его обижало, но он терпел. Я избрал его в члены парткома, что сразу существенно повысило его статус, и посол вынужден был назначить его заведующим хозяйством. После этого Синдеев всегда стремился выразить мне свою признательность. Кроме того, он очень не любил чекистов. Его жена работала домработницей у посла, могла слышать о грозящих мне неприятностях, и возможно, он решил предупредить меня об опасности таким странным «восточным» образом.

12. Гость из Москвы

— К резиденту приехал гость из Москвы, — сказал мне дежурный комендант.

Я отправился в консульский отдел и — как говорят французы: только скажешь «волк», сразу увидишь его хвост, — в дверях отдела столкнулся с человеком, который уже пару раз приезжал в посольство в качестве «гостя» резидента.

Приземистый, сутулый, с обезьяньим лицом, про таких говорят, что им нужно покупать два билета в зоопарк: один для входа, другой для выхода. Он обычно прилетал, когда надо было контролировать отъезд кого-нибудь в Москву и кагэбэшники боялись, как бы вместо «Аэрофлота» отъезжающий не сел на самолет в Европу.

— Опять к нам? — спросил я его.

— Дела, — ответил он.

А потом меня вызвал посол.

13. Посол

Кабинет посла встретил меня арктическим холодом и удушающим запахом лекарств. Год назад у посла приключился инфаркт, и теперь он держал температуру в кабинете на пять градусов ниже, чем в остальных помещениях посольства, и принимал какие-то замысловатые снадобья.

По привычке я посмотрел на выключатель противоподслушивающей системы. Если система выключена, то разговор пойдет несекретный и, как полагала служба безопасности, опасаться подслушивания западными спецслужбами не надо. Сегодня система была выключена, стало быть, ничего серьезного.

Сухо поздоровавшись, посол протянул фиолетовую папку, из которой торчал желтый листок. Входящая телеграмма: «С 25 по 30 мая в Центральном комитете будет проходить совещание секретарей партийных комитетов. В работе совещания примет участие первый секретарь ЦК КПСС тов. Горбачев М. С. От вас на совещание приглашаются секретарь парткома и посол (на правах гостя). Секретарю парткома будет предоставлена возможность выступить с сообщением о работе партийной организации. Оплата проезда самолетом «Аэрофлота» первым классом в оба конца за счет Центрального комитета».

Посол посмотрел в календарь:

— Ближайший рейс «Аэрофлота» — во вторник двадцатого. Из Москвы вернемся третьего июня. Если вы не против, встретимся в понедельник и окончательно все уточним?

Я согласился.

Я знал, что совещание секретарей парткомов заграничных коллективов проводится в ЦК партии раз в два года и что следующее назначено на август. А сейчас май. Что это? Изменение сроков или повод отозвать меня в Москву? Это нужно было сразу проверить.

14. Кудрявцев

Я с трудом припарковал машину у советского культурного центра и не торопясь направился в сторону авеню Бургиба.

У ресторана «Саламбо» остановился. С улицы я увидел, что внутри свободен только один столик. Я вошел в ресторан. Не ожидая метра, сел за этот столик и сделал нехитрый заказ: стейк и бокал тунисского вина. Если верить Флоберу, это вино до сих пор делается по рецептам финикийцев, которые когда-то здесь жили. Получив стейк, я написал на салфетке номер телефона советского посольства в Марокко и попросил официанта связать меня с месье Кудрявцевым.

Через пару минут официант подошел:

— Месье Кудрявцев у аппарата.

Мой старый знакомый Виктор Кудрявцев выполнял в Марокко функции секретаря парткома, поэтому, если в Москве действительно собирали всех секретарей, его должны были пригласить тоже.

— Когда в отпуск?

— В августе.

— Хочешь совместить с совещанием?

— Да.

Итак, совещание не перенесено. Совещание будет в августе, а сейчас май. Значит, совещание — это только повод для того, чтобы отправить меня в Москву. Теперь понятно, почему приехал гость.

Это означало, что выход у меня теперь только один. И действовать надо быстро.

Я набрал номер телефона американского посланника.

— Норман Андерсон у телефона.

— Я хотел бы с вами встретиться.

1.3. Наша страна

15. Вопрос, который не давал покоя посланнику

— Тогда в Тунисе после беседы с вами, — рассказывал мне потом в Вашингтоне Андерсон, — я вызвал к себе нашего сотрудника, отвечающего за безопасность, сообщил ему о вашей просьбе и добавил, что хорошо знаю вас и убежден, что вы не провокатор, а действительно хотите переехать к тете в Новый Орлеан. К моему удивлению, он сразу согласился со мной и срочно запросил Вашингтон. С моих слов он написал, что вы человек с исключительным IQ и нет оснований предполагать, что вы действуете по заданию КГБ. Ответ пришел через несколько часов. Очевидно, они просмотрели бумаги, которые мы писали о вас раньше. Нам сообщили, что вам нужно помочь.

Он помялся, потом нерешительно произнес:

— Мне не дает покоя один вопрос. Я все время хотел вам его задать, но не решался.

— И о чем вы хотите меня спросить?

— Когда в тунисской гостинице мы с вами шли на встречу с нашим сотрудником, я очень нервничал. Когда мы проходили какой-то коридор, вы вдруг остановились, сделали шаг в сторону и куда-то посмотрели. Я испугался. Потом мы пошли дальше. Я на всякий случай ничего не рассказал нашему сотруднику. Вы помните этот случай?

— Конечно.

— И что это было?

— В большом зеркале отражался зал, где голые девушки танцевали у шеста.

— Really?

— Really!

И мы долго смеялись.

Мы еще с полчаса поболтали и разошлись. Больше я его не видел.

Позже он напишет обо мне: «Extremely intelligent» (Tim Weiner, David Johnston and Neil A. Lewis. Barnes amp; Noble, New York. 1996).

16. Ночной звонок

Лера, одна из сотрудниц русского отдела ЦРУ, рассказывала мне потом о том, как в Вашингтоне отреагировали на мою беседу с Андерсоном.

— Нас вызвали в пять утра, сразу же после того, как пришла телеграмма из Туниса. Мы собрали все бумаги, которые были о вас, понесли начальству, а там сказали, что решат без бумаг. Мы стали ждать. Сидели и волновались. Ходили за сандвичами по очереди. Но решали очень долго. Решили только на следующее утро. Без помощи военных организовать вашу эвакуацию было нельзя.

Позже мне рассказывали историю, в правдивости которой я не был уверен, но которую сам охотно пересказывал.

Директор ЦРУ У. Кейси позвонил ночью президенту Р. Рейгану. Тот спал.

— Срочно нужна помощь, чтобы вывезти в Штаты нашего человека.

— Позвони Каспару, скажи, что я дал согласие, — не задумываясь, ответил президент.

Кейси позвонил К. Уайнбергеру:

— Согласие президента есть.

— А я бы и без Рони согласился, — засмеялся министр обороны.

17. По-русски только по понедельникам

Олег С. прилетел из Вашингтона через три дня после моей беседы с Андерсоном.

— Здесь вам оставаться нельзя, и лететь в Москву тоже нельзя, — сразу же начал он.

Это я знал.

Он помолчал и потом торжественно провозгласил:

— Правительство Соединенных Штатов приглашает вас и вашу супругу в нашу страну.

Я поблагодарил и сказал:

— Вы хорошо говорите по-русски.

Он весело ответил:

— Только по понедельникам.

Олег безупречно говорил по-русски и не был похож на трафаретного агента ЦРУ. Тогда я, разумеется, не знал, что потом в течение почти двадцати лет мы будем каждый май отмечать наше знакомство и каждый раз, встретившись, я буду удивляться:

— Вы хорошо говорите по-русски!

И он — отвечать:

— Только по понедельникам.

Не знал, что через двадцать два года мне позвонит его жена Ира и скажет: «Сегодня ночью Олег умер».

Как-то мы с Олегом и с женами сфотографировались в Нью-Йорке вместе с картонной фотографией Рейгана. Получилось настолько удачно, что я выставил фотографию на столе, и никто не сомневался в ее подлинности.

И сейчас эта фотография передо мной.

18. Наша страна

Олег С. сопровождал нас до Вашингтона. По прилету он сказал:

— Добро пожаловать в нашу страну! Теперь это и ваша страна.

Страна стала «нашей» только через девять лет, ибо для членов КПСС закон предусматривал карантин в 10 лет. Лариса не состояла в партии, но как верная подруга проходила карантин вместе со мной. Год нам скостила министр юстиции Д. Рено. Когда к власти пришел Б. Клинтон, он назначил эту достойную даму министром юстиции, и она тут же отменила закон о карантине для членов партии. Правда, к тому времени партии уже не существовало.

Как говорится, на нет и суда нет.

19. Мой путь

Так начался мой путь со Смоленской площади, где располагается Министерство иностранных дел СССР до предместья Вашингтона Лэнгли, штаб-квартиры ЦРУ.

Собственно говоря, и до Смоленской площади я добрался не сразу. Путь мой был тернистым.

2. Восхождение в номенклатуру

2.1. Комитет, который был не нужен

20. Не забывайте о галстуке

Должность эксперта Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ при Совете министров РСФСР была номенклатурной. Это означало, что для утверждения на эту должность я должен был пройти собеседование с председателем Совета министров РСФСР Д. Полянским, который к тому же был членом политбюро ЦК КПСС.

Я и еще несколько человек ждали встречи с Полянским не одну неделю, и вдруг неожиданно нас уведомили, что через полчаса Полянский нас примет. Мы явились в Совмин. Было лето, и я пришел без галстука. Полянский спросил:

— Почему без галстука?

Я невнятно промямлил: мол, жарко. На что Полянский ответил:

— Я чувствую, вам будет жарко работать в правительственных организациях.

К счастью, за этими словами ничего не последовало, и я был утвержден сначала экспертом Бюро специальных переводов, а потом экспертом отдела химии Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ при Совете министров РСФСР.

Так началось мое «восхождение в номенклатуру».

21. На любой невыполнимый приказ есть легковыполнимый доклад

Однажды я присутствовал на совещании, которое проводил председатель комитета Павел Иванович Аброскин.

Совещание Аброскин начал спокойно:

— Вчера вечером, часов в восемь, мне понадобилась справка по цветной металлургии. Звоню в отдел цветной металлургии. Никого. Ну, думаю, знаю я вас: пьете чай в отделе черной металлургии. Звоню туда. Никого. Звоню в отдел геологии. Никого. Звоню вахтеру. И что узнаю!

Голос его крепчал:

— Оказывается, все ушли еще в пять часов!

Наш рабочий день заканчивался в пять часов.

Аброскин продолжал:

— Ну, думаю, теперь все так работают. Звоню в Совмин. Все на местах. Звоню в ЦК. Все на местах.

Он сделал паузу и закончил:

— Руководители отделов, к двенадцати часам представить мне список сотрудников, без услуг которых мы могли бы обойтись. По два на отдел. Совещание окончено.

— Что вы будете делать? — в ужасе спросил я у Д. Жимерина, заведующего отделом энергетики.

Опытный хозяйственник, всю войну проработавший министром электростанций, успокоил меня:

— Ничего страшного. Напишу фамилии самых нужных работников. Он не станет их увольнять.

— Получится? — не поверил я.

— Со Сталиным получалось — и с Аброскиным получится.

Находившийся рядом заведующий отделом геологии, бывший министр геологии А. Сидоренко засмеялся:

— Учись. На любой невыполнимый приказ есть легковыполнимый доклад.

И действительно получилось.

22. Тайный полет

Делегация французских нефтяников должна была лететь в Уфу. Уфа тогда была городом закрытым, иностранцев туда не пускали, но по чьему-то начальственному благословению французам разрешили посмотреть Ново-Уфимский нефтеперерабатывающий завод. Я должен был сопровождать делегацию.

Мне сказали, что самолет вылетит из Внуково, хотя по расписанию он должен был лететь из Шереметьево.

Мы прибыли во Внуково в восемь утра. Никаких объявлений. Ждем. Через час к нам подошел какой-то человек и сказал мне по секрету, что самолет сейчас в Шереметьево, там он возьмет пассажиров, прилетит сюда минут через сорок. Ждем. Прошел еще час. Снова появился тот же человек и сказал, что самолет вернули в Шереметьево, там высадят всех пассажиров, и потом он прилетит к нам.

Через час он снова подошел к нам и сказал, что самолет уже во Внуково и мы можем пройти на борт. Что мы и сделали. Кроме нас в самолете пассажиров не было. Не было даже стюардесс. Взлетели.

Примерно через час ко мне подошел приехавший с французами переводчик, мой старый знакомый граф Николай Александрович Черкезов:

— Мне кажется, что мы возвращаемся.

Я удивился:

— Почему вы так решили?

— Сначала солнце было спереди, а теперь сзади.

Ничего не поделаешь.

Еще через полчаса он снова подошел ко мне:

— Мне кажется, мы снова повернули.

Через час вышел член экипажа и сообщил:

— Через десять минут посадка в Куйбышеве.

Отмечу, что в те годы Куйбышев был еще более закрытым городом, чем Уфа.

В Куйбышеве нам разрешили выйти из самолета, и мы минут десять погуляли по летному полю. Потом нас провели в другой самолет.

Когда мы поднялись в этот самолет, то увидели, что все окна в нем заклеены.

На этом самолете мы и добрались до Уфы.

Отмечу, что назад мы летели обычным рейсовым самолетом, с пассажирами, с остановкой в Куйбышеве, где вместе со всеми вышли в зал ожидания. Очевидно, на этот раз бдительные товарищи про нас просто забыли.

23. Помнить об огурце

В Уфе нас принимал председатель совнархоза, фамилию забыл. После короткой вступительной беседы нас отвели в зал, где был накрыт стол. И начались тосты.

На следующее утро меня разбудил переводчик французской стороны граф Черкезов:

— Олег Сергеевич, голубчик, спасайте. Там происходит нечто ужасное.

Я быстро оделся, и Черкезов повел меня в столовую. Там я увидел председателя совнархоза и моих французов, перед каждым стоял огромный фужер с водкой и более ничего.

Увидев меня, председатель встал и приказал:

— Скажи французам, чтобы пили. У нас так принято.

Я начал слабо возражать, но после его грозных слов «Ты-то сам за кого?» понял, что мне может не поздоровиться.

Всепонимающий Черкезов испугался за меня:

— Может быть, можно что-то предпринять? — спросил он.

А председатель не отступал:

— Пусть пьют.

И тут, к удивлению французов, я начал кричать на председателя:

— Это безобразие! Как вы можете! Это иностранцы. Они не могут пить утром водку без закуски!

— Не могут без закуски? — удивился председатель. — Ладно.

Он дал приказ официанту, и тот мигом принес каждому по свежему огурцу.

— Объясните, что нам надо делать, — попросили меня французы.

— Все очень просто, — ответил я. — Начинайте пить и думайте об огурце. Думайте только об огурце. Когда все выпейте, моментально съешьте огурец.

Они так и сделали.

После этого два официанта стали приносить закуски. Повеселевшие французы накинулись на еду и не отказывались от следующих тостов, правда, пили уже из рюмок.

— А ты молодец, — похвалил меня председатель. — Переходи ко мне на работу. У меня часто бывают делегации.

Я вежливо отказался. Теперь задним числом думаю: а не совершил ли я ошибку?

24. Бдительность прежде всего

После завтрака с обильным количеством спиртного французскую делегацию повезли на Ново-Уфимский нефтеперерабатывающий завод. Дело было летом. Жара и длительные переходы привели немолодых французов в некондиционное состояние, и они с трудом соображали, о чем им рассказывают.

Вдруг ко мне подошел тип в темном костюме и замызганном галстуке:

— Вы сопровождающий из Москвы?

Я подтвердил.

— Прекратите это безобразие.

Я поинтересовался, какое. Он показал на председателя совнархоза.

— Он им показывает сверхсекретные установки.

— Скажите ему сами.

— Я пробовал, он не понимает.

Я попытался успокоить служивого человека и сказал, что французы очень пьяны и ничего не соображают, но он не отставал:

— Скажите председателю. Вы же из Москвы.

Я подошел к председателю и рассказал ему о разговоре с бдительным человеком.

— Ладно, — отчеканил он. — Приму меры.

Через пять минут появился какой-то субъект с чемоданчиком. Он отозвал бдительного человека в сторонку. И я увидел, как из чемоданчика он вынул бутылку коньяка.

Через полчаса я встретил этого человека. Он улыбался и меня не узнал.

25. Завод-невидимка

Государственный комитет по координации научно-исследовательских работ был заведением совершенно ненужным.

Наша работа состояла в составлении бумаг и их пересылке. Мы требовали от научно-исследовательских институтов прислать нам предложения по поводу того, какую новую технику надо бы купить за рубежом. Потом, снабдив эти предложения стандартными сопроводительными, направляли их в Госплан. Получив ободрение Госплана, где их, естественно, никто не читал, пересылали в Министерство финансов. Получив согласие Минфина, пересылали в Министерство внешней торговли. Через пару лет внешторговцы сообщали нам, что оборудование закуплено.

Дальше «работали на опережение».

Мы выбирали заводы, куда, по нашему мнению, нужно было поставить это оборудование, и обращались с предложением в Госснаб, чтобы он разослал оборудование по этим заводам, а сами следили, как заводы внедряют это оборудование. Если не внедряли, мы лишали их премий. Поэтому перед концом квартала у нас появлялись гонцы с мест и норовили водить нас по ресторанам. Делалось это для того, чтобы мы поскорее «вошли в правительство» с просьбой перенести внедрение новой техники на следующий год.

Как-то кирпичный завод в Камышине не прислал нам отчет о тех преимуществах, которые он получил, внедрив присланную нами технику. Не прислал раз, не прислал другой. Мы ему — грозное письмо: снимем премию. Не отвечает. Мы ему — письмо еще более грозное. В ответ — молчание.

Так продолжалось два года. Однажды наш сотрудник по каким-то делам должен был отправиться в Саратов. Начальство приказало ему заехать в Камышин и разобраться с непокорным кирпичным заводом.

Он поехал и выяснил. Оказалось, что такого завода нет. Его должны были построить, но не построили. А по нашим бумагам он числился построенным. Куда попала купленная с нашей подачи импортная техника, никто не знал.

Словом, «опередили».

26. Сухие задницы французов

Однажды я попал в Волгоград с большой делегацией французских промышленников. Они приехали со своим переводчиком, моим старым знакомым графом Н. Черкезовым. Волгоградский совнархоз (было это во времена совнархозов) выделил в качестве сопровождающей девицу по имени Татьяна, которая сразу меня предупредила, что если французы будут к ней приставать, она даст решительный отпор. Я заверил ее, что французы будут вести себя прилично хотя бы потому, что самому младшему из них был 71 год.

Заключительный прием устроили на теплоходе. Татьяна села между мной и Черкезовым.

— Как это неприлично — пить рюмку не до конца! — возмущалась она.

— Произнеси тост и попроси их выпить до конца, — посоветовал я.

— Я так и сделаю.

Через минуту она спросила:

— Как по-французски «до дна»?

– À cul sec.

Татьяна насторожилось: «Странное сочетание» — и решила проверить у Черкезова. Тот подтвердил. Она опять не поверила и попросила меня объяснить, что оно означает.

— «À» — предлог, «sec», — сухой, «cul»…

Тут я замялся, ибо это слово по-французски означает «ж…», хотя в сложившемся словосочетании «à cul sec» оно совершенно незаметно.

— Донышко стакана, — выкрутился я. — Чтобы донышко стакана стало сухим.

И она произнесла тост. А в конце решила удивить знанием грамматики и употребила форму subjonctif:

— Je veux qu'après mon toast vos culs soient secs.

А это означало: «Я хочу, чтобы после моего тоста ваши ж…ы оставались сухими».

Французы замерли. Потом их руководитель, холеный аристократ со звучной фамилией Фантон д’Андон, произнес:

— А почему бы и нет! Я еще никогда не пил за это. C’est bien maternel tout de même («Это очень по-матерински, в конце концов»).

Позже на заключительной беседе у Косыгина господин Фантон д’Андон отметил:

— Прием был исключительно теплым, а в Волгограде даже материнским.

27. Веселый академик

Академик Спицын водил гостей-французов по вестибюлю гостиницы «Украина» и объяснял им:

— Это — ресторан, где вы можете пообедать. Это — лифт, на котором вы можете подняться в номер.

И другие не менее полезные вещи.

Французы понимали, что в ресторане обедают и что на лифте поднимаются, но вежливо кивали головами, выражая нечто вроде удивления.

Я терпеливо ходил сзади. Я знал, что люди, слабо владеющие иностранными языками, любят удивлять своими познаниями.

Наконец они подошли к почтовому киоску.

— Это почта, — проинформировал гостей академик. — Здесь вы можете купить марки и конверты.

Слово «конверт» французское. Из-за ошибки какого-то переписчика или по какой-то другой причине это слово вошло в русский язык не как «куверт», а как «конверт». Академик этого не знал. И произнес:

— Ici vous pouvez acheter timbres et converts.

Но con по-французски означает «женский половой орган» в самом вульгарном звучании, а vert — зеленый или очень молодой.

Словом, академик предложил гостям очень молоденькие п…

Гости обалдели. Один из них понял, что здесь какая-то ошибка, и спросил, пользуется ли уважаемый ученый этими cons verts?

— Да, — бодро ответил академик.

Француз не отставал:

— У нас это дорого.

— А у нас очень дешево, — с гордостью за отчизну отчеканил академик.

В машине я объяснил французам ошибку академика. Они так хохотали, что испугали шофера.

28. Синтетический виноград

Опытный переводчик Дима Турчанинов учил меня: «Переводчик должен пить через тост». Иногда я нарушал это правило.

Однажды в Волгограде после обеда с большим количеством тостов французскую делегацию повезли осматривать клуб Волгоградского нефтеперерабатывающего завода. Нас привели в зал, где были установлены макеты различных агрегатов.

— Не надо нам подробно рассказывать, — попросили меня французы. — Говори только, что производит каждый агрегат.

Мы подошли к огромному макету.

— Что производит эта установка? — бодро спросил я.

— Синтетические смолы, — ответили мне.

И я допустил ошибку. Вместо résine («смола») произнес raisin («виноград»).

— Синтетический виноград? — удивились французы.

Я переспросил. Мне подтвердили.

Французы оживились:

— И его можно употреблять?

Я снова спросил. И снова мне ответили утвердительно. После чего я повел французов дальше.

На следующий день за завтраком мы разобрались, в чем дело, и французы еще долго подшучивали надо мной. В одном из писем ко мне руководитель делегации потом написал:

— Вчера мы с дочкой ели виноград. Он был очень вкусный, но до синтетического из Волгограда ему далеко.

29. Водку стаканами

Везем большую делегацию в Ригу. Нам выделен отдельный вагон. Утром мы, трое ребят, приходим в двухместное купе, где разместились девочки-переводчицы. Открыли бутылку водки. Рюмок, естественно, нет, используем вагонные стаканы. Налили водку, и вдруг открывается дверь. На пороге — заведующий отделом, руководитель делегации М. Шацкий, детина под два метра ростом и весом под сто килограммов. Мы замерли со стаканами в руках.

Шацкий взял один стакан, понюхал и громовым голосом прорычал:

— Утром!? Водку!? Стаканами!?

Мы молчали.

— Наливайте.

Мы тут же налили стакан, хотели предложить закуску — малосольный огурец. Шацкий отказался:

— Здоровье не позволяет.

И залпом выпил стакан.

30. Трудный день

К спиртному тогда было отношение особое.

Помню, я был включен в состав делегации, проверявшей работу Ленинградского совнархоза.

Утром, часов в восемь, нас принял второй секретарь горкома Б. А. Попов. Он пригласил нас в свой кабинет. На столе стояли большие фужеры. Помощник Попова налил в них коньяк. Кто-то из наших стал робко возражать.

— Надо, надо, — назидательно оборвал его Попов. — День будет трудный, потом не успеем.

31. Нелюдим

— Странный человек, — указывая на меня, сказал переводчик Юра Серегин человеку в синем костюме.

Я считал чемоданы. Их было около сорока. Делегация, с который мы с Юрой работали, прилетела из Адлера в Ленинград. Чемоданы делегатов привезли из аэропорта в гостиницу «Европейская», где мы должны были жить три дня, и я их считал.

Человек в синем костюме был англичанином, владельцем нескольких такси в Лондоне. Юра познакомился с ним и его дочерью, девушкой лет двадцати, в самолете; они тоже летели из Адлера в Ленинград.

Юра продолжал сокрушаться:

— Странный человек. Прилетел на три дня, а взял с собой сорок чемоданов.

Англичанин удивился, а Юра не останавливался:

— Ну скажите: зачем человеку нужно сорок галстуков, если он приехал на три дня?

— Он, наверное, очень богат? — предположил англичанин.

Юра только развел руками.

— Вы с ним знакомы? — заинтересовался англичанин.

— Это мой друг. Мы вместе учились в Сорбонне.

— Он холост?

— Да.

— Познакомьте меня с ним, — попросил англичанин. — Меня и мою дочь.

Юра понял, что зашел слишком далеко, и начал отступать:

— He is a fantastically unsociable («Он фантастически нелюдим»).

На англичанина эти слова никакого впечатления не произвели, и Юра продолжал:

— He is misogynist. («Он женоненавистник»).

И эти слова не произвели впечатления.

— И вообще, он, знаете…

Юра развел руками. Англичанин понял, отошел и более не приставал.

32. Случай с лордом

Все переводчики английского языка были заняты, и я должен был встречать лорда-хранителя лесов Великобритании Генри Джорджа.

Это был еще старый Шереметьево, и все прилетевшие умещались в одном небольшом зале.

Я выбрал мужчину посолиднее и спросил, не он ли господин Джордж. На что тот достаточно невежливо ответил.

— Нет.

Я спросил громко:

— Нет ли здесь господина Джорджа?

Никто не отвечал.

Прилетевшие начали расходиться, а тот солидный мужчина, к которому я обратился ранее, не уходил. Я набрался смелости, подошел к нему еще раз и на как можно более понятном английском языке спросил:

— Не вы ли господин Джордж?

— Нет, — так же грубо ответил он.

Все прилетевшие разошлись. В зале остался только невежливый субъект. Я решил, что лорд не приехал, и вышел на улицу.

— Эй, — услышал я голос невежливого господина, который почти бежал за мной. — Вы, кажется, искали Джорджа?

— Да, — удивился я.

— Так это я. Меня действительно зовут Джордж.

Я решил, что имею дело с больным или уж очень экстравагантным лордом.

В машине он дал мне свой паспорт… И я понял ошибку. У нас было написано «Генри Джордж», а он был Джордж Генри. Джордж — это было его имя.

И обращение к нему по имени звучало примерно так же, как если бы я подошел к Андрею Андреевичу Громыко и спросил:

— Это ты, Андрюша?

33. Дело вкуса

В том же старом Шереметьево со мной произошла смешная история.

Я ждал самолет, на нем должна была прилететь делегация, с которой мне предстояло работать. Самолет все не прилетал, и я направился во вполне естественное место. Там же и услышал, что самолет, которого я ждал, совершил посадку.

Я заторопился и почти побежал в зал прилета. По дороге заметил двух молодых женщин. Одна показалась мне очень красивой. Я так на нее засмотрелся, что чуть было не сшиб другую. Извинился и пошел дальше.

— Ну как она? — приставали потом ко мне девчонки из «Березки».

— Кто? — не понимал я.

Оказалось, что я засмотрелся на переводчицу, а чуть было на сбил с ног… великую итальянскую актрису Джину Лолобриджиду, красотой которой восторгался тогда весь мир. А я на нее и внимания не обратил. Потом я смеялся: «Я сталкивался с Лолобриджидой».

34. Голос крови

В комитете по координации работал переводчиком мой приятель Вадим Шмид. Естественно, переводчиком немецкого языка. Сам он утверждал, что родственников-немцев у него не было.

Однажды он потерял папку с документами, среди которых были справка о рождении и еще какие-то важные бумаги. Несколько нотариусов, уж не помню, по каким соображением, отказались делать ему копии. Но один нашелся. Небольшого росточка, как потом описывал его Вадим, щуплый, с лысиной.

Он сделал ему все документы, взял мало, а когда Вадим уходил, сказал:

— Sie haben eine gute deutsche Familienname. Aber «t» haben sie verloren («У вас замечательная немецкая фамилия. Но «т» вы потеряли»).

— Сказал он это таким четким командным голосом, — рассказывал потом Вадим, — что я машинально вытянул руки по швам и отчеканил: «Jawohl».

35. Будни отдела

Вадим Шмид немецкий знал в совершенстве, но по-французски — ни слова.

Однажды наша французская переводчица Соня Бойцова сделала новую прическу и в один день превратилась в красивую девушку. Вадим спросил меня, как сказать по-французски: «Ты очень красивая». Я сказал: «Je veux coucher avec toi», что означало: «Я хочу с тобой переспать». Вадим выучил фразу, подошел к Соне и выпалил: «Je veux coucher avec toi», за что тут же, естественно, получил пощечину.

Пока шло разбирательство, я счел за благо смыться, предупредив, что два дня буду в библиотеке.

Мирил их наш зам, добрейший Олег Зайцев. Он был поклонником полных дам, про мою изящную супругу говорил: «Идет, гремит костями», зато, глядя на упитанную женщину со странной фамилией Гаввага, сокрушался: «Такая полная дама — и не замужем, странно как-то». У него были жена и любовница, обе полные и настолько похожие друг на друга, что их можно было спутать.

Когда я явился через два дня, мир был установлен. Олег мне сказал:

— Вадим ошибся в порядке. С женщинами надо сначала: «Ты очень красивая», а потом сразу, пока не опомнилась: «Я хочу с тобой переспать». А он наоборот. Молодой еще.

36. Комсомольский патруль

Уж не знаю, с какого бодуна, но председателем комитета вместо самодура и администратора Павла Ивановича Аброскина был назначен интеллигентнейший Николай Федорович Краснов, доктор технических наук, профессор аэродинамики Высшего технического училища имени Н. Э. Баумана.

Однажды через недели две после своего назначения он пришел на работу в десять минут десятого и… был остановлен комсомольским патрулем, контролировавшим своевременный приход на работу.

Машинистка по имени Лариса, которая не знала его в лицо, строго спросила, в курсе ли он, когда начинается рабочий день. Он вежливо ответил, что да. Она спросила его, знает ли он, что опаздывать нельзя. Он ответил, что знает. Прочтя ему небольшую нотацию о необходимости вовремя приходить на работу, она наконец поинтересовалась его фамилией и только тогда поняла, что перед ней председатель комитета.

Весь день я, тогда секретарь комсомольской организации, ожидал вызова к начальству. Но нет, все обошлось.

Через пять месяцев Николай Федорович вернулся на кафедру аэродинамики, а кабинет председателя комитета снова занял грозный Павел Иванович Аброскин.

А строгая машинистка Лариса через полгода стала моей супругой, с которой мы мирно и дружно живем уже больше 50 лет.

37. Как меня спас комсомол

В воскресенье 24 декабря 1961 года все сотрудники комитета были приглашены на воскресник. Я работал в комитете всего несколько месяцев, и увиливать было нельзя. Мы с моим товарищем Вадимом Шмидом решили взять с собой спиртное. Решить-то решили, а договориться, кому покупать, забыли. И купили оба. А так как покупали в ближайшем с комитетом магазине, то оба купили единственную имевшуюся там водку — «Горный дубняк».

Каково же было мое изумление, когда в автобусе, который должен был везти нас на воскресник, я увидел двух заместителей председателя комитета и секретаря парткома. Объяснялось это просто: официально мы должны были что-то убирать в пионерлагере, но на самом деле ехали за елками.

Четверо местных рубили елки, а мы им помогали. Елки погрузили в специально пригнанный из Москвы грузовик. А потом нас пригласили в столовую. Там было пиво. Мы с Вадимом взяли пустые кружки и вылили туда содержимое наших бутылок. Это не привлекло внимания, так как отличить наш «дубняк» по цвету от пива было невозможно.

Мы набрали еды и сели за самый дальний столик.

И вдруг к нам подсаживается… секретарь парткома.

— Пиво пьете? Это хорошо.

Хорошо-то хорошо. Но пиво пьют не так, как отвратительный на вкус «Горный дубняк».

Вадим, как он мне потом рассказывал, решил: надо пить первым. Взял кружку и начал пить. Пил быстро, большими глотками. Поставил кружку на стол, поморщился:

— Не люблю теплое пиво.

Теперь выпить залпом пол-литра «Горного дубняка» должен был я. Если не выпью, подведу Вадима.

Я смотрел на желтую жидкость и понимал, что выпить залпом целую кружку отвратительной водки мне не по силам.

Мы разговаривали о том о сем. Я ловил взгляд Вадима. Он понимал мое положение.

И я нашел выход. Спас комсомол. Я незаметно снял комсомольский значок, выпрямил булавку. Потом взял кружку «дубняка» и начал пить. Через несколько мгновений, когда понял, что дальше пить не могу, вколол булавку в ногу. Боль была страшная. Но… теперь я мог пить спокойно.

Где-то на половине кружки я остановился и улыбнулся. Вадим потом рассказывал: он тогда решил, что я тронулся. Но я спокойно допил кружку и со словами: «Воду добавляют» — принялся за еду.

Потом я долгое время носил значок. На всякий случай.

38. Делегация лесников и туалеты

— Так мы все-таки не поедем осматривать отхожие места? — спросил меня главный смотритель лесов Италии.

Сочи, делегация ООН по проблемам лесного хозяйства, перевод на два языка: сначала на английский, потом на французский. Представитель сочинской администрации объявляет программу на день:

— А потом мы посетим парк, где вы будете иметь удовольствие осмотреть самшитовую рощу.

После того как моя коллега перевела эту фразу на английский, делегаты начали недоуменно переглядываться. Я понял, что она допустила какую-то ошибку. Теперь моя очередь переводить на французский. Делегаты с любопытством смотрели на меня: практически все говорили на двух языках.

Переводчик не обязан знать, как переводится на иностранный язык слово «самшит». Это слово достаточно редкое, но оно было в программе, и я заблаговременно нашел его в словаре: «самшит» — le buis. Поэтому перевел:

— Et ensuite nous visiterons le parc où vous aurez le plaisir de voir le bois de buis.

Делегаты облегченно вздохнули.

Позже я узнал: английская переводчица решила, что слово «самшит» интернациональное, и у нее получилось: «And then we shall visit park where you will have pleasure to see a grove of some shit», что означало: «Потом мы посетим парк, где вы будете иметь удовольствие осмотреть рощу с дерьмом».

39. ДОСААФ и рыбец

Однажды один ответственный товарищ в Волгограде объяснял немецким специалистам:

— До войны на месте заводского клуба располагалась школа ОСОАВИАХИМа.

Переводчица молчала. Он спросил ее:

— ОСОАВИАХИМ трудно перевести?

— Трудно, — призналась она.

— Тогда скажите просто: не ОСОАВИАХИМ, а ДОСААФ.

В Ростове такой же начальник рассказывал французам о рыбе. Речь зашла о рыбе под названием «рыбец».

— Ты объясни им, — сказал он переводчику. — Бывает баба, а бывает бабец. Так и рыба. Бывает рыба, а вот эта — рыбец.

Переводчик Юра Серегин, не моргнув глазом, рассказал французам какой-то анекдот. Они засмеялись. Все были довольны.

40. Грозный Аброскин

Когда я переходил из Комитета по координации в райком комсомола, от райкома партии мое новое назначение курировал третий секретарь райкома Павел Иванович Груздов.

Однажды, когда я уже сидел в кабинете секретаря райкома, мне позвонила секретарша:

— Павел Иванович хочет с тобой побеседовать.

Сначала общие слова, потом Павел Иванович спросил:

— Как у тебя на работе? Нет препятствий?

А препятствия были. Мой непосредственный начальник Н. Бушмарин вел себя непорядочно. В лицо говорил одно, за глаза другое. Ставил палки в колеса по мелочам. Я все и рассказал.

По мере моего рассказа и реакции собеседника я понял, что беседую не с Павлом Ивановичем Груздовым, а с самим Аброскиным, тоже Павлом Ивановичем.

Реакция Аброскина была мгновенной и жесткой. После разговора со мной он сразу же вызвал Бушмарина. И вернулся тот только через несколько месяцев. Прямо из кабинета Аброскина его увезла скорая помощь. Вряд ли у него остались обо мне хорошие воспоминания.

До работы в комитете Аброскин был директором Новочеркасского электровозостроительного завода. После его ухода там в 1962 году произошло легендарное восстание рабочих. Одним из требований восставших было возвращение на завод Аброскина. И Аброскина немедленно вернули в Новочеркасск.

А в том кабинете, из которого я с ним разговаривал по телефону, через полтора десятка лет заседал секретарь райкома Михаил Ходорковский.

41. Память о человеке

Одним из заместителей председателя комитета был некто Борис Николаевич Попов (отчество, может быть, путаю). Человек он был не просто крутого, а очень крутого нрава. И глуп. Что в сочетании с крутым нравом делало работу с ним трудной. До комитета он работал председателем совнархоза (при Хрущеве были такие) в Волгограде.

Когда я однажды оказался в Волгограде, то с удивлением узнал, что там его еще помнят, хотя он уже пять лет работал в Москве. Более того, каждый год празднуют день, когда он был переведен в Москву.

42. Спасительный идиотизм

В Адлер делегация ООН должна была лететь на самолете. Переводчица Лида Ганина летела первый раз в жизни и очень боялась. Когда мы начали рассаживаться по креслам, мимо нас провели совершенно пьяного, еле державшегося на ногах моряка, капитана второго ранга.

— Смотри-ка, — сказал я Лиде, — абсолютно пьяный! Как он будет вести самолет!

Лида, естественно, приняла моряка за пилота, от страха начала трястись и попросила у переводчицы Наташи лекарство от сердца.

Чтобы исправить положение, переводчик Юра Серегин отправился к пилотам и заявил, что, так как среди пассажиров много армян, он готов переводить объявления на армянский, которого он, естественно, не знал. Когда он принялся на весь самолет нести абракадабру, да еще с карикатурным акцентом, Лида начала смеяться:

— Это же идиотизм!

— Тебе нужно лекарство от сердца? — спросила Наташа.

— Нет, — отвечала Лида. — Полегчало.

43. Берта Львовна

За месяц до свадьбы у меня разболелись зубы. Сразу два. Справа и слева. Мое твердое решение рвать и не мучиться, врач, полная пожилая дама по имени Берта Львовна, категорически отвергла и начала лечить. И я целых две недели через день ходил на лечение, которое безболезненным назвать нельзя. Иногда у меня были поползновения встать и уйти куда глаза глядят.

Потом мне приходилось ставить пломбы у французских, американских, канадских врачей. У них были прекрасная техника, высокоскоростные машины, обезболивающие мази.

Сейчас мне больше 80 лет. Все пломбы, которые мне ставили эти врачи, вылетали — и мне ставили новые. Но пломбы, которые мне поставила Берта Львовна, стоят. Стоят вот уже более 50 лет.

44. Мальчишник, которого я не помню

Наша с Ларисой свадьба была назначена на 1 февраля, а в конце января меня отправили в командировку в Киев. Вернуться я должен был только утром в день свадьбы.

Когда днем 31 января я рассказал ребятам из Совмина Украины, что завтра у меня свадьба, они никак не отреагировали, но в семь часов явились ко мне в номер с провиантом:

— Надо организовать мальчишник.

Я отказывался: завтра улетать, вещи еще не собраны…

Они меня не слушали.

Я пришел в себя, только когда меня растолкала стюардесса:

— Москва.

Дома будущая супруга, открыв мой чемодан, порадовалась:

— Молодец. Так аккуратно сложил все вещи.

Я не стал ей говорить, что понятия не имею, кто складывал вещи, и оказавшиеся в чемодане подарки я не покупал.

Это была не последняя веселая история перед свадьбой. Шофер такси, который вез нас из загса в ресторан, ошибся и вместо «Праги» повез в «Советский». А когда понял ошибку и поехал в сторону «Праги», у него кончился бензин. Мы долго голосовали, пока не поймали новую машину. Опоздали мы на свадьбу прилично. Но ничего. Живем дружно уже больше пятидесяти лет.

45. Легендарный случай

Не могу не рассказать о таком веселом и трудном хлебе, как работа переводчика. И конечно же, несть числа веселым историям об ошибках переводчиков.

Однажды во время встречи рабочих делегаций в подмосковном санатории русские узнали, что среди французов есть молодожены, и потребовали, чтобы те по русскому обычаю поцеловались, а все кричали «Горько!».

Все было бы неплохо, но, как это ни покажется странным, в современном французском языке нет глагола «целоваться», старые словари приводят глагол baiser, который на жаргоне означает только «трахаться», причем это самый грубый синоним данного слова. Молодая переводчица этого не знала и перевела: «По русскому обычаю вам надо потрахаться, а мы будем кричать «Горько!». А дальше игра слов: amer и à mère. И получилось: «Вы будете трахаться, а мы — кричать «Стань матерью».

— Где трахаться? — уточнили любознательные французы.

— Здесь, — отвечали русские товарищи.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь.

— Неудобно, — засомневались было французы.

Но их успокоили:

— Это до свадьбы было неудобно. Ведь дома же вы трахаетесь.

Французы к тому времени уже основательно выпили:

— Русский обычай. Нельзя обижать хозяев.

Молодой супруг начал было сдаваться, но молодая жена ни в какую. К счастью, в зал вошел старший переводчик, и все закончилось тостом за молодоженов.

2.2. На нефтегазовом фронте

46. Руководитель старой школы

В 1964 году я перешел работать в только что созданный Государственный комитет СССР по нефтедобывающей и газовой промышленности. Трудился я в должности начальника протокольного отдела Управления внешних сношений. Мне еще не было 30-ти лет, в то время такое случалось нередко.

Председателем комитета был Николай Константинович Байбаков. Каждый праздник мы, работавшие на первом этаже, завидовали тем, кто работал на верхних этажах. Ибо каждого сотрудника он поздравлял с праздником лично и начинал сверху, а мы ждали, когда он спустится к нам, пожмет руку и пожелает успехов.

Однажды мне позвонила его секретарь:

— У Николая Константиновича какой-то посетитель. Он нетрезв, ведет себя шумно.

Я вошел в кабинет Байбакова. Действительно, посетитель вел себя «активно». Я взял его за плечи и выпроводил.

На следующий день мне позвонили из секретариата Байбакова и попросили зайти. Я шел за благодарностью.

— Вчера вы меня очень огорчили, Олег! — встретил он меня. — Вы очень грубо поступили с посетителем. Человек приехал к министру издалека. А вы его…

Через год Байбаков был назначен председателем Госплана.

47. Руководитель очень старой школы

Позже, работая в МИДе и в ЦК партии, я часто встречал Байбакова на совещаниях. Иногда в перерыве он сам подходил ко мне. Бывало, вспоминал инцидент с посетителем.

Последний раз я видел его в 1985 году. Совещание в ЦК партии длилось неделю. В первый день он поздоровался со мной, спросил, где я работаю. На следующий день он меня не узнал. Потом опять узнал.

— С ним это бывает. Возраст! — объяснил мне секретарь парткома Госплана.

И в таком состоянии он еще пять лет руководил Госпланом! Важнейшим органом, координирующим всю хозяйственную жизнь страны.

48. Великовозрастный помощник

— Олег Сергеевич, Николай Константинович просит вас зайти.

В кабинете сидит вальяжный субъект лет сорока. Байбаков его представил:

— Гук Юрий Иванович.

Мы раскланялись.

— Я знаю, Олег, что у вас очень много работы… — начал Байбаков.

Я согласился, хотя, по правде говоря, работы у меня практически никакой не было. Комитет был организован всего полгода назад, и за это время к нам приезжали всего две делегации.

— Поэтому я думаю укрепить ваш отдел. Вы не будете возражать, если я назначу Юрия Ивановича вашим помощником?

Я крайне удивился, но изобразил радость:

— Теперь будет легче работать.

Мы вышли из кабинета.

— Надо бы это отметить, — предложил мой новоиспеченный помощник.

Я согласился, но выразил сожаление по поводу отсутствия достаточных материальных средств.

— Неважно, — парировал Гук. — Беру все на себя. Поедем в «Балчуг».

Мы спустились вниз, подошли к огромному белому форду. На таких машинах я никогда не ездил:

— Прекрасная машина.

Гук не согласился:

— Очень заметная. Жене обязательно докладывают, где я.

Уже в первый день я узнал причину его появления у нас.

— Я зашел в кабинет полковником и членом партии, а через десять минут вышел рядовым и беспартийным.

Он работал в Швейцарии, вместе с Носенко. Когда тот сбежал, Гука наказали. К счастью, его жена была дочерью бывшего министра, знакомого Байбакова, и тот принял его на работу.

Жизнь моя с появлением Гука изменилась. Деньги у него были. И именитые знакомые тоже. Наиболее памятными были походы в пельменную с А. Аджубеем. Бывший главный редактор «Известий» был остроумным собеседником. Но спиртного заметно перебирал.

Через несколько месяцев я перешел на работу в ЦК ВЛКСМ, с нефтяной промышленностью расстался и с Гуком больше не встречался.

49. Замятин

Однажды Гуку поручили организовать лекцию по международному положению, и он пригласил заведующего отделом печати МИДа Леонида Замятина.

После лекции Гук предложил:

— Поедем выпьем.

Замятин согласился. Взяли меня.

— Это мой начальник, — представил меня Гук.

На белом форде мы доехали до Столешникова переулка, купили бутылку водки.

— Где будем пить? — забеспокоился дипломат.

— В подъезде, — спокойно ответил Гук. — Олег, найди стакан.

Это было нетрудно. Рядом стоял автомат с газированной водой. Я взял стакан, и мы направились в подъезд ближайшего дома.

Замятин нервничал, предлагал пойти в кафе. Но Гук был непреклонен:

— Леня, ты оторвался от народа. Но я тебя знаю. Ты простой парень. Иди с нами.

Мы зашли в подъезд. Гук не торопясь налил водку в стакан, протянул стакан Замятину:

— За Россию и ее обычаи.

Тот быстро выпил одним глотком.

Потом Гук налил мне; последним, по-прежнему не торопясь, выпил сам.

Когда мы вышли из подъезда, Замятин был в восторге:

— Юра, ты молодец. Спасибо вам, ребята. Действительно, я оторвался от народа. А я такой же, как все.

— Вот пойди и поставь стакан на место.

50. Встреча в Алжире

Через пять лет я встретил Замятина в Алжире. Он приехал в составе делегации вместе с Н. Подгорным. Я к тому времени был вторым секретарем посольства.

— Помните, как мы выпивали в подъезде?

— Конечно, помню. Это было здорово.

Когда-то он служил вместе с моим тестем в посольстве в Вашингтоне и несколько раз привозил Ларисе подарки от родителей. Я передал ему привет от Ларисы.

— Ты что, женат на Ивановой дочке?

— Да.

— Так она же несовершеннолетняя.

Увы. Ларисе было уже 29 лет.

— Как быстро мы стареем! — сокрушался он.

Позже я часто видел его в ЦК партии. Карьера его развивалась стремительно: генеральный директор ТАСС, заведующий отделом международной информации ЦК партии, посол в Англии.

Леонид Митрофанович жив, недавно я слышал его на «Эхо Москвы».

51. Наталья Щучьевна

Вновь созданный Государственный комитет по нефтедобывающий и газовой промышленности первые три месяца располагался в здании в Орликовом переулке.

Мы с сотрудниками управления внешних сношений сидели в огромном зале. Моему отделу выделили стол. За ним должны были работать я и моя секретарша. Она была в отпуске, сдавала экзамены. Я знал только, что ее зовут Наташа, а фамилия Егурнова.

Нужно было готовить список на еженедельное получение продуктов в спецбуфете. Отчество Наташи я не знал и написал: «Н. Щ.».

Через день пришла счастливая Наташа, сдавшая зачеты. И сразу же недоуменный вопрос какой-то дамы:

— Наташа, какое у вас странное отчество!

— Ничего странного, — бойко ответила Наталья. — Щучьевна. Я Наталья Щучьевна.

Я обрадовался: девчонка понимает юмор. А начальник управления Н. Шилин одобрительно кивнул головой:

— Сработаемся.

52. Советы опытной дамы

В тот же день Наташа поведала нам о том, что мать держит ее в строгости. Ей запрещено носить шелковое белье.

— Это напрасно, — среагировала дама, которая интересовалась Наташиным отчеством. — Женщина всегда должна носить красивое белье. Никогда не знаешь, где придется раздеваться.

Было бы понятно, если бы мы услышали такое от иной женщины, но дама, говорившая это, была очень немолода и крайне непривлекательна.

А потом она добавила:

— И никогда не знаешь, случится ли это завтра, а может быть, даже сегодня.

На что начальник управления скептик Шилин тихо заметил:

— Кому-то сегодня может крупно не повезти.

53. Как проверить нравственность

Другая дама как-то сказала Наташе:

— Ваш Олег — очень развращенный человек.

Наташа не согласилась:

— Что вы! Он очень скромный.

— Нет, нет, Наташа, поверьте мне. Я вам докажу.

И доказала.

Когда через несколько дней я сидел в буфете, она привела туда Наталью:

— Посмотрите, Наташа, как он выдавливает молоко из пакета.

Наталья потом целый день смеялась, а Шилин говорил неприличные вещи.

54. О необходимости сохранять инкогнито

Лет через десять я встретил обеих дам на похоронах моего дяди. Они обалдели:

— Ты племянник Рубена?

Я подтвердил.

— Что же ты раньше не сказал! — убивались они. — Мы бы тебя на руках носили.

Иногда лучше сохранять инкогнито.

55. Наталья чистит пол

Летом 1964 года Госкомитет по нефтедобыче и газу переехал в новое здание на Софийской набережной. И началась битва за кабинеты и мебель.

Кабинет протокольному отделу выделили приличный, но вот мебель нас не устраивала, особенно стулья. Мы заметили на складе отличные стулья и решили украсть шесть штук.

У входа в склад сидел парень и зорко следил, чтобы без надлежащей записки никто ничего не выносил. И мы мобилизовали Наталью.

В здании был только что проведен ремонт, и сотрудницы с бритвами в руках очищали пол от краски. Наталья подошла к складу, стала на четвереньки и начала скрести пол. Картина сторожу представилась необычная: молодая, красивая, с обворожительными формами девица на четвереньках, а если учесть, что дело было летом и Наталья всегда носила короткие юбки…

От чудесной картины парень не мог оторвать глаз. Наталья поворачивалась. Парень поворачивался на стуле тоже. А мы с Гуком выносили стулья. Когда Гук вынес последний, то сказал Наташе:

— Все.

Она повернулась, грозно посмотрела на сторожа:

— Что вы себе позволяете! Я не могу так работать.

И гордо удалилась.

Веселая и скромная девушка, Наташа быстро вписалась в коллектив. О ее семье мы ничего не знали. Домой к себе она не приглашала. Только через сорок лет я узнал, что отец у нее был легендарной личностью — генералом КГБ.

56. Как писать характеристики

Мне предложили перейти на работу в ЦК ВЛКСМ. Нужно было представить характеристику с места работы.

— Напиши сам, — сказал Шилин.

Я написал. Шилин прочел, поморщился.

— Идем к Александрову.

Виктор Александрович Александров был начальником управления кадров.

Александров, знавший меня еще по Комитету по координации и пригласивший меня работу в Комитет по нефти и газу, взял характеристику, прочел и тоже поморщился.

И они с Шилиным стали характеристику править.

Вместо «после армии поступил в университет» они написали «как отличник боевой и политической подготовки по окончании службы в армии был рекомендован для учебы в университете». Вместо «работал в цирке» — «обладая артистическими данными и незаурядной физической подготовкой, был приглашен для работы в цирк» и так далее.

57. В Госплан я не попал

Когда Байбаков стал председателем Госплана, он назначил начальником отдела кадров моего знакомого по работе в двух комитетах Виктора Александровича Александрова. Я тогда работал деканом Центральной комсомольской школы. Александров вызвал меня к себе и предложил должность заместителя начальника Управления внешних сношений Госплана. Я был у Байбакова. Тот согласился. Я начал оформлять документы…

Но времена уже были другие. Во времена Сталина и Хрущева при назначении на должность решали, способен ли претендент справиться с ней. При Брежневе решали, достоин ли он назначения. И на эту должность утвердили племянника секретаря ЦК.

58. Меритарная система

— Да, времена теперь другие, — согласился тесть моего брата Александр Федорович Яковлев, доктор экономических наук, профессор. — Меритарная система подбора кадров сменилась аристократической, элитарной.

И объяснил:

— Меритарная система — это когда назначают на должность, принимая во внимание способность претендента справиться с должностью. Противоположностью является аристократическая система, когда на должность назначают, ориентируясь на принадлежность претендента к элите. Это может быть родовая, дворянская элита. Может быть государственный непотизм, когда при назначении на должность принимают во внимание родственные связи. Может быть олигархическая элита, когда должность можно просто купить.

Я начал что-то говорить о марксизме. Александр Федорович меня перебил:

— Марксизм здесь ни при чем. Меритарная система в России была при Петре Первом, при Екатерине Второй и при Сталине. Обрати внимание: первых двух назвали великими. При них государство развивалось наиболее эффективно. Теперь у нас изменилась система, и многие даже не заметили.

— И что будет? — спросил я.

— С 1928 года был подъем. Теперь начнется спад.

— И чем закончится спад?

— Спад всегда заканчивается распадом.

Как в воду глядел.

3. Школа нелегалов

3.1. На передовой идеологической войны

59. Шакал не проходит проверку

В апреле 1965 года я был утвержден в должности декана Центральной комсомольской школы ЦК ВЛКСМ и вошел в номенклатуру идеологического отдела ЦК КПСС.

Больше половины слушателей на моем факультете были нелегалами из Латинской Америки. Они прилетали в Москву в августе-сентябре. Под мое честное слово их пропускали через пограничный контроль в Шереметьево, и мы отвозили их в гостиницу «Юность».

После того как вызванный мною представитель компартии той страны, откуда прилетел новичок, подтверждал, что приехавший — тот, за которого себя выдает, я проводил с ним беседу и, если он нам подходил, давал указание оформить въездные документы. Иногда забывал. Однажды мне позвонил сам начальник погранвойск и спросил, знаю ли я, что под мое честное слово в Москве находятся 14 человек без штампа о въезде, а стало быть, нелегально.

Известного международного террориста Ильича Рамиреса Санчеса по прозвищу Шакал, в настоящее время отбывающего срок за три убийства во Франции, тогда в школу я не принял: счел недостаточно политически подготовленным и с согласия представителя венесуэльской компартии отправил на учебу в Университет имени Лумумбы.

Мне рассказывали, что он на меня обиделся.

60. Идеолог партии в женском туалете

Выступать перед слушателями Центральной комсомольской школы приглашали многих известных людей. Однажды мы ждали Валентину Терешкову.

За час до приезда Терешковой объявился Саша Дзасохов, тогда заместитель председателя Комитета молодежных организаций.

— Все готово?

— Все.

— Давай проверим. Ты знаешь, какая она! С ней можно нарваться на неприятности.

Мы осмотрели зал, заглянули в кабины переводчиков, проверили микрофоны. Вроде бы все было в порядке.

— А туалет? — неожиданно вспомнил Дзасохов. — У вас есть отдельный туалет рядом с залом заседаний?

У нас не было отдельного туалета рядом с залом заседаний.

— У нее живот болит? — поинтересовался я. — Или другая какая болезнь?

Дзасохов испугался:

— Что ты!

И тут же спросил:

— А ты женский туалет проверял?

Я признался, что до этого не додумался. Но заверил, что у нас во всех туалетах чистота, и обещал послать проверить кого-нибудь из переводчиц.

— Что ты! — замахал он руками и побежал.

Он влетел в женский туалет. Находившиеся там переводчицы и иностранные студентки шумно выразили крайнее неудовольствие.

— Девочки, спокойно, это проверка. Скоро сюда может зайти Терешкова.

И проверил слив в каждой кабинке…

При Горбачеве он стал главным идеологом партии. До него на этой должности был М. Суслов. При всем моем негативном отношении к Суслову мне трудно представить его проверяющим слив в женском туалете.

Когда случились события августа 1991-го, ни один коммунист не вышел защищать свою партию. Ни один. А ведь при приеме в партию все клялись быть верными этой партии, защищать ее идеалы.

Неужели все клятвопреступники?

Продали идеалы? Какие? У Н. Бухарина идеалы были. С ними можно соглашаться или нет. У Суслова были не идеалы, а догмы. Но были.

А какие идеалы Дзасохова можно было продать?

Позже он попал на страницы газет, когда, будучи президентом Северной Осетии, руководил штабом спасения заложников в Беслане. После этого его сняли.

61. Визит председателя КГБ

Как-то в школу приехал председатель КГБ В. Семичастный, который до этого был первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Приехал, как он сам выразился, «с неофициальным визитом». Многие у нас знали его по комсомольской работе. Он сам когда-то учился в школе. В конце визита мы пили кофе в кабинете директора.

— У меня к тебе, Володя, просьба, — обратилась к нему заместитель директора Маша Гаркуша, еще год назад первый секретарь Курганского обкома комсомола. — Хорошо бы ввести у нас в школе пост КГБ.

Кагэбэшники тогда не имели право вмешиваться в работу комсомольских организаций, и в нашей школе их не было.

— Зачем? — удивился Семичастный.

— У нас много иностранцев, есть нелегалы, около школы иногда ошиваются подозрительные личности. А сотрудников КГБ у нас нет.

— Нет, Маша, делать этого не надо, — умерил ее пыл Семичастный. — Я знаю своих ребят. Они начнут следить не за иностранцами, а за тобой.

— Почему, Володя? — удивилась Маша.

Председатель комитета немного подумал, а потом изрек:

— Потому что это проще.

На том и порешили.

62. Монах трудолюбивый

Мой коллега Виктор, занимавшийся африканцами, как-то пожаловался мне:

— Каждое утро ко мне приходит парень из Южной Африки и по часу рассказывает, что капитализм — это плохо, а Советский Союз — друг угнетенных и тому подобное. Не знаю, что с ним делать.

— Пришли его ко мне.

На следующее утро парень появился в моем кабинете. Только он начал мне излагать свои теории о том, как надо спасать мир от капитализма, я его прервал:

— То, что ты говоришь, очень важно. Поэтому изложи все это письменно и принеси Виктору завтра утром.

И началось. Каждое утро он приносил Виктору по десять страниц, исписанных мелким почерком. Виктор завел для них специальную полку. Потом ему надоело, и он выкинул все рукописи. Парень прибежал жаловаться ко мне.

— Никому не говори об этом, — успокоил я его. — Просто твои бумаги отправили в ЦК партии. Это очень важно и секретно.

— Мне продолжать писать?

— Продолжай.

И он продолжал.

63. Как я сдал человека в КГБ

Наша школа была, пожалуй, единственным учреждением в Москве, где отмечали католическое Рождество. Официально праздник не объявляли, но слушатели «праздновали» допоздна, а мы закрывали на это глаза.

Как всегда в таких случаях, в школе на ночь оставался один из руководителей.

Однажды таким дежурным руководителям оказался я.

В три ночи мне позвонили:

— Ваш студент задержан на территории секретного завода. Сейчас он находится в помещении районного отделения КГБ.

Я немедленно выехал на встречу с арестованным.

Им оказался венесуэлец. Он сидел на диване и испуганно смотрел по сторонам.

— Что случилось? — спросил я.

Выяснилось, что он, изрядно выпив, пошел гулять, прошел почти два километра, пока не встретил группу женщин. Заговорил с ними, вместе чего-то пели, а потом он с ними прошел через проходную. Когда оказался на территории завода, все женщины разошлись, а он остался один на центральной площади.

— Сначала было много русских мама, — объяснял он. — А потом все ушли, и я остался один. Было очень холодно. Я стал кричать, но меня никто не услышал. И я нашел трубу, большую трубу, она была теплая. Я обнял ее, чтобы согреться.

— Скорее всего, так и было, — подтвердил уполномоченный. — Нам позвонили и сказали, что иностранец пытается забраться в цех по трубе.

После непродолжительных переговоров его отпустили.

А через два дня ко мне в кабинет ввалился грузный тип и радостно закричал:

— Мы нашли! Мы нашли!

— Что нашли! — вежливо поинтересовался я.

— Мы нашли то место, где иностранец выломал забор и проник на территорию завода.

Он вынул из кармана документ и представился:

— Я начальник охраны завода.

И я все понял. Ему нужно доказать, что на проходной у него порядок, а мой венесуэлец — почти диверсант.

Это не входило в мои планы. Я знал, что в этом случае венесуэлец донесет своему генсеку, а Хесус Фария — человек эмоциональный, он все изложит если не Суслову, то уж точно Пономареву. Чего-чего, а неприятности с секретарем ЦК партии мне не нужны. И я спокойно ответил:

— К сожалению, я некомпетентен разбираться в этом вопросе.

— А кто?

— Я вам дам адрес.

Я написал на бумажке адрес и протянул начальнику охраны.

— Что это? — спросил он.

— Приемная КГБ, — спокойно ответил я.

А относительно «пройти через проходную»…

Начальников безопасности обычно не любят. Мне рассказывали, как ребята из одного «почтового ящика» ночью умудрились вынести пушку, стоявшую на центральной заводской площади, за территорию завода и поставить перед самым входом. Приезжали комиссии, но так и не узнали, кто и как это сделал.

И еще.

У меня долго хранилась статья из «Московской правды», где рассказывалось, как рабочие мясокомбината выносили свиней, надевая на них тулупы и шапки. В таком виде они вместе со свиньей проходили через проходную.

64. Методы борьбы с империализмом

В кабинет вбежала переводчица Инна Седько:

— Теперь иди ты.

— Опять?

— Опять.

И я привычно направился в аудиторию № 12.

Знакомая картина: три венесуэльца в окружении трех-четырех слушателей из других стран, закрыв глаза и раскачиваясь в такт, кричат:

— Ре! Ре! Революция! Че! Че! Че Гевара! Хо! Хо! Хо Ши Мин!

Венесуэльцы эти были легендарные, они бежали из тюрьмы, прокопав подкоп из камеры в подвал лавочки на площади возле тюрьмы.

А дальше все как обычно. Немного подождав, я спрашивал:

— Что вы ели сегодня на обед?

Они замолкали, потом начали сбивчиво рассказывать.

Тогда я спрашивал:

— А что ели сегодня на обед боливийские крестьяне из деревни Толедо?

Они снова замолкали, а я продолжал:

— В то время, когда крестьяне угнетенных стран голодают, вы, сытно пообедав, забыли про международную солидарность.

После чего, не дав им опомниться, я переходил на лозунги и призывы к совместным действиям против империализма. Заканчивалось это тем, что мы начинали вместе петь «Интернационал». Потом они мирно расходились.

Переводчицы подслушивали в соседней комнате и, как только слышали «Интернационал», успокаивались:

— Пронесло.

Я несколько раз спрашивал у генсека венесуэльской компартии Хесуса Фарии, зачем он присылает таких нервных, на что веселый и быстрый на ответ Фария отвечал:

— А что с ними буду делать я?

Однажды из Аргентины приехали три юных дивы, которые между собой говорили на идише. Они начали приставать к парню из ФРГ, добродушному веселому увальню, обвиняя его в преступлениях гестапо. Кончилось это тем, что он женился на одной из них, и она уехала с ним в Мюнхен.

65. Что случилось с патриархом Евтимием

Однажды кружным путем мне пришла телеграмма такого содержания: «Срочно. Что случилось с патриархом Евтимием?». И все. Кто скрывался под кличкой «патриарх», я не знал. Позвонил в Высшую партийную школу — не знают. Поехал в школу КГБ — тоже ничего. Звонил в Лумумбу, связался с руководством курсов «Выстрел», с профшколой. Я обратился во все организации, где могли учиться нелегалы. Но патриарха Евтимия никто не знал.

И все-таки отгадка нашлась. Мне позвонили ребята из КГБ:

— Может, тебе это поможет, но в Софии есть гостиница, которая называется «Патриарх Евтимий».

Теперь все выяснить было делом техники. За три месяца до этого мы направили в Болгарию одного нелегала. К нему должен был приехать другой нелегал, но задерживался. И телеграмма означала: «Срочно. Что случилось? Жду в гостинице «Патриарх Евтимий».

66. Черный Орфей

Летом я замещал декана, занимающего африканцами.

Однажды мне позвонил А. Нето, председатель Народного движения за освобождение Анголы, будущий первый президент Анголы, и попросил по окончании школы определить одного студента куда-нибудь, где учат петь. Естественно, я пообещал, но при первой же проверке стало ясно, что слуха у парня нет совершенно.

Через неделю мне позвонили из ЦК партии:

— Почему не выполнили просьбу товарища Нето?

— У парня абсолютно нет слуха.

— А нам все равно. Делайте что хотите, но или определите учиться пению, или достаньте справку, что он неспособен к музыке.

С ЦК не поспоришь. Вся надежда была на переводчицу Машу Сеженскую, дядя которой, Ю. В. Муромцев, был тогда ректором института имени Гнесиных.

— Делай что хочешь, но принеси мне справку, что он не может быть принят по профессиональным данным.

Она позвонила дяде и через неделю отправилась на прослушивание.

— Я им говорила, что это черный Орфей, но когда он запел… А люди там ответственные. Председатель комиссии — Н. Д. Шпиллер. Он закончил, я его за руку — и на выход. А они мне: «Полагается два сольных номера». Дальше было еще хуже. Он отпел, мы вышли, но тут я вспомнила, что ты велел принести справку. Снова вошла. «Что вам еще надо?» — недовольные такие. «Мне нужна справка». — «Какая еще справка?» — «О результатах прослушивания». — «А вы сами не поняли? — «Мне нужна справка». — «Получите в дирекции». Получила. Там написано: «Не прошел по конкурсу».

А на следующий день ей позвонил дядя:

— Ты меня опозорила. Я им тоже говорил: черный Орфей, черный Орфей…

Я выдал Орфею справку и позвонил в ЦК.

Через неделю его забрали обучать живописи.

67. Высшая кавалерийская школа

Директор нашей Высшей комсомольской школы Николай Николаевич Мурашов готовился выступать на районном партактиве. Он хотел поставить вопрос о ремонте дорог. В школе часто бывают иностранцы, причем на самом высоком уровне, а дороги отвратительные.

Вернулся он мрачнее тучи. Оказалось, что ведущий заседание вместо «директор Центральной комсомольской школы» по ошибке представил его как «директора Центральной кавалерийской школы». Мурашов его поправил, и в зале начались смешки. Когда он стал говорить о дорогах, кто-то из зала спросил: «А лошади асфальт не разобьют?», что вызвало гомерический хохот. Выступление было скомкано.

68. Бухгалтер пляшет вокруг костра

Бухгалтер Виктор Иванович ходил вокруг костра и причитал:

— Посадят. Нас непременно посадят!

Этому столь зрелищному событию предшествовала ревизия имущества, выдаваемого слушателям нашей школы.

Обнаружилась нехватка 45 зимних пальто. Слушатели из Африки умудрялись их продавать, никакого уголовного дела на мужественных борцов с колониализмом заводить было нельзя. Кроме того, наша школа была зоной, свободной от милиции. После обнаружения каждой пропажи наш эконом Леня Кривовяз должен был списывать пропажу по одной единице. Но Леня был вольным художником, иногда мог исчезнуть на несколько дней, жизнь вел, как бы теперь сказали, гламурную и пропавшие пальто не списывал.

Лето, большинство слушателей разъехались, и Леня не объявлялся на работе десять дней.

По настоянию бухгалтера за ним дважды посылали шофера, и дважды его не было дома. Наконец он появился веселый и беззаботный.

— Что будем делать? — вопрошал бухгалтер.

— Ничего страшного. Все улажу. Сейчас пойду пообедаю, потом улажу.

Через час Леня появился в сопровождении двух механиков из гаража, и они принялись стаскивать на лужайку перед учебным корпусом оставшиеся на складе пальто, штук 100–150.

Виктор Иванович с опаской следил за происходящим. Затем Леня приказал облить все пальто бензином и, к ужасу бухгалтера, поджег.

— Посадят. Нас всех посадят, — причитал бухгалтер.

— Ничего не посадят, — спокойно парировал Леня и показал бумажку из медчасти, где указывалось, что у одного слушателя, прибывшего из Африки, обнаружены симптомы… оспы.

Через час был составлен протокол комиссии, присутствовавшей при сжигании одежды, которая может стать источником распространения эпидемии. Членом комиссии значился бухгалтер. В число сожженных пальто были включены и недостающие 45.

— Посадят, — вздыхал Виктор Иванович. Но протокол комиссии подписал.

Все обошлось. Дело было закрыто.

69. Брежнев вылетает спецрейсом. Встречайте

Очень часто нелегалы возвращались домой через Прагу. Представитель ЦК ВЛКСМ в Праге Саша Лебедев (там он занимал пост в Международном союзе студентов) встречал их и направлял дальше. Чтобы послать ему телеграмму о вылете, надо было ехать в Особый отдел ЦК партии, терять полдня. И мы с ним договорились, что каждой стране будет соответствовать футбольная или хоккейная команда, и обменялись списками слушателей. Скажем, вылетает Родригес из Чили, я смотрю: Чили — это «Спартак», Родригес у меня пятый по списку, а в «Спартаке» пятым значится Старшинов, и по открытой почте я посылаю телеграмму: «Такого-то числа таким-то рейсом вылетает Старшинов».

Все было бы хорошо, но в списке ЦСКА значился защитник Брежнев. И однажды я должен был послать телеграмму: «Такого-то числа рейсом «Аэрофлота» вылетает Брежнев. Встречайте».

Я вышел из положения, добавив: «Брежнев — однофамилец». В 1993 году Саша Лебедев снова вернулся в Прагу, но уже в должности посла.

70. Футбол как транквилизатор

Как-то мы с Виктором Якуниным получили серьезный разгон в ЦК комсомола. Сейчас уже не помню, за что. Говорилось даже о «несоответствии должности» и «необходимости кадрового решения».

Из ЦК я поехал прямо на футбол. Болел я за ЦДСА, поэтому, когда в метро услышал: «Бей конюшню», разозлился, и все служебные несчастья отодвинулись на второй план. Потом был футбол и счет 3:0 в нашу пользу. Счастливый я поехал домой. По дороге встретил друзей, поехали омывать победу.

На следующее утро я явился на работу с больной головой и в отличном настроении. Там встретил бледного Виктора:

— Я не спал всю ночь.

Через полчаса позвонили из ЦК. Выяснилось, что дело ограничится предупреждением. Я отправился в столовую, а Виктор — домой: у него возникли проблемы с сердцем.

Говорят, хобби — самое лучшее средство от стрессов на работе. Разве не так?

71. Все равны, как на подбор

Летом на территории нашей школы тренировалась сборная СССР по футболу. У нас были прекрасное футбольное поле, бассейн, комбинат питания. Тренировал команду Михаил Якушин. Имена футболистов той сборной звучат теперь, как страницы из истории футбола: Э. Стрельцов, В. Воронин, А. Шестернев, И. Численко. По вечерам они пили кофе в баре и мирно ухаживали за слушательницами.

В одно из воскресений к ним приехали жены и подруги. Они вышли из небольшого автобуса и направились к главному корпусу. Все маленького роста и все блондинки! Впереди вышагивала супруга Альберта Шестернева фигуристка Татьяна Жук, яркая блондинка ростом не больше метра шестидесяти пяти.

— Это артистки? — спросил меня слушатель из Чили.

— Нет, — ответил я. — Это группа сопровождения.

72. Почетный ритуал

Каждый год мы разбивали слушателей по группам и на две недели отправляли в какую-нибудь область или республику для «знакомства с работой областной или республиканской комсомольской организации». Я два раза выезжал с группой в десять человек в Киргизию. Принимали нас на самом высоком уровне, возили по заводам, колхозам и в каждом месте кормили обедом. Однажды во время одного из обедов в совхозе мне предложили выпить глаз барана. Отказаться было нельзя, ибо это был почетный ритуал.

— Что мне делать? — спросил я у сидящего рядом секретаря ЦК партии республики.

— Быстро выпей и тут же запей фужером коньяка, — посоветовал он.

Что я и сделал. До сих пор вспоминаю с содроганием.

73. Вокал не гарантирует безопасность

Обеды в Киргизии, особенно в сельской местности, продолжались долго, так долго, что иногда объявлялся перерыв. Однажды во время такого перерыва девчонки-переводчицы расположились на каком-то бугорке и начали петь. К ним подошел местный аксакал и посоветовал:

— Не надо петь. Она не боится, когда поют. Надо разговаривать. Громко разговаривать.

— Кто она? — весело поинтересовались переводчицы.

— Гюрза, — спокойно ответил он.

— И много их здесь?

— Много. Много…

Девиц как ветром сдуло.

74. Иван Кузьмич и обезьяны

— Подпиши, — убеждал я заместителя директора школы по хозяйственным вопросам.

Речь шла о ремонте флигеля, и Иван Кузьмич — так звали заместителя директора — наотрез отказывался ставить подпись.

— Тогда я тебя погублю, — пригрозил я. — Я скажу уезжающим африканцам, что лучшим подарком для комсомола будет обезьяна.

— Ну и что? — насторожился Иван Кузьмич.

— А то, что осенью они привезут обезьяну и подарят ее ЦК ВЛКСМ. А те, естественно, передадут на хранение нам, ибо только у нас есть возможность ее содержать. И ты, Иван Кузьмич, будешь возиться с обезьяной.

— Давай твою бумагу, — вздохнул Иван Кузьмич. — Подпишу.

75. По старой дружбе

Как-то, когда я уже работал в МИДе, мы с женой ехали по проспекту Вернадского, и я обратил внимание на новое современное здание.

— Было бы здорово устроить тебя сюда работать, — сказал я Ларисе.

Мы только что приехали из-за границы и Лариса подыскивала работу.

Действительно, место было удобное, по дороге из дома в МИД. По утрам я мог бы подвозить ее на работу.

Я подрулил к зданию и прочел: «Водоканалпроект при Госстрое СССР».

При Госстрое — это интересно. Мой старый знакомый Иван Кузьмич работал там в должности управляющего делами.

На следующий день я ему позвонил. После пяти минут о том, кто где и «почему не звонишь» я попросил помочь устроить Ларису на работу. Он уточнил адрес и сказал:

— Пусть завтра выходит на работу.

Я поблагодарил. На прощание он сказал:

— Ты уж, пожалуйста, в Госстрой обезьян не привози. Здесь их и так много.

На следующий день Лариса пришла в этот «Водоканалпроект». Ее уже ждали. Проработала она там до следующего нашего отъезда за границу.

76. От «а» до «я»

В школе было четыре факультета: для советских слушателей, слушателей из соцстран, слушателей из капиталистических стран и африканцев. Я был деканом факультета слушателей из капстран, Виктор Якунин — деканом факультета африканцев. Я первый по алфавиту, он — последний. Это давало основание директору школы созывать все руководство от «а» до «я».

С Виктором мы дружили и, естественно, писали друг другу самые радужные характеристики.

Однажды заместитель директора Маша Гаркуша посмотрела характеристику, которую мне написал Виктор, и сказала:

— Не хватает одного слова.

— Какого? — спросил Виктор.

— Светоч, — ответила Маша.

77. Братская помощь

В школу к нам часто приезжали генсеки компартий. Я встречался с аскетичным португальцем Алвару Куньялом, много было выпито с веселым венесуэльцем Хесусом Фарией.

Однажды в моем кабинете после второй бутылки коньяка разговорился секретарь французской компартии Рене Пике:

— Вам, скорее всего, живется не так, как вы бы хотели. Но нам без вашей помощи было бы плохо. Да, вы содержите и контролируете наши профсоюзы. Но это замечательно. Они свободны от патроната. Их никто не может купить! И мы многого добились. А ради уступок со стороны хозяев на митингах можно говорить все, о чем вы попросите.

Я часто вспоминаю эти слова теперь, когда профсоюзы западных стран освободились от опеки Суслова…

78. Ключ от сейфа, коньяк и чача

Катастрофа!

Выходя из дома, я по привычке похлопал себя по заднему карману брюк, где всегда лежал ключ от сейфа. Но теперь ключа там не было.

Я вернулся домой, обыскал все. Ключа нет.

Чтобы открыть сейф, придется вызывать бригаду из ЦК партии. Но, открыв сейф, кроме паспортов слушателей-нелегалов, бригада обнаружит… литровую бутыль чачи, которую неделю назад привез из Грузии наш переводчик Э. Пилия. А это уже пахнет серьезными санкциями по партийной линии.

Но ничего не поделаешь, и я отправился на работу навстречу неприятностям. По дороге заехал в кафе «Шоколадница», заказал две рюмки марочного коньяка и кофе. Расплатился, встал и невольно прикоснулся к заднему карману брюк. О чудо! Там лежал ключ!

Я вынул его и, к удивлению официантки, долго рассматривал.

Позже я понял: ключ как-то завернулся, попал под ремень, и я его не заметил.

Отсюда вывод: если неприятности, выпей пару рюмок марочного коньяка.

3.2. Переводчики

79. Дипломат скрывается в ночи

Однажды после совещания переводчиков мы решили пойти пешком к метро через парк. Шел снег, было уже темно. Вдруг из-за стены снега появилась машина с дипломатическими номерами. Подъехав к нам, она остановилась. Мужчина открыл дверь и начал что-то спрашивать.

К нему подошла Лия Лунькова.

Он осмотрел засыпанную снегом настоящую русскую деревенскую бабу в платке и с надеждой спросил, не понимает ли кто-нибудь из компании по-английски. Лия по-английски понимала. Она была синхронной переводчицей и неоднократно работала с первыми лицами по линии ЦК КПСС.

Страшно удивленный, что русская деревенская баба свободно говорит по-английски, он сбивчиво на плохом английском стал объяснять, что они с женой возвращаются из кусковского музея и заблудились.

— Может быть, вы знаете какой-нибудь язык лучше, чем английский? — поинтересовалась Лия.

— Французский.

— Саша, — позвала она.

И к машине подошел весь облепленный снегом настоящий русский мужик в меховой шапке, блистательный синхронник Саша Платов. Саша начал объяснять дипломату, как проехать, а потом спросил:

— Я чувствую: французский у вас — не родной язык. Какой язык у вас родной?

— Португальский.

— Бразильский диалект или португальский?

— Мы с женой португальцы, — промолвил ошалевший дипломат.

— Галя, — позвал Саша. — Они португальцы.

И из толпы выделилась еще одна «деревенская баба» в платке, Галя Вершковская, одна из лучших в стране переводчиц с португальского языка.

Дипломат почти лишился дара речи: ночью в лесу, в деревне, русские мужики и бабы — и такое… Едва дослушав Галину, он включил газ и скрылся в ночи.

80. Доплата за язык

Как-то к нам в ЦКШ пожаловала дама, отвечающая в Московском управлении МВД за борьбу с проституцией.

— Какие они, эти проститутки? — простодушно спросила заместитель директора Маша Гаркуша.

— Обыкновенные, — отвечала дама. — Меня тут встречали две девушки. Они похожи.

Две эти девушки, наши переводчицы Нина Сергеева и Лена Хмельницкая, узнав о таком, обиделись:

— Безобразие! Нас принять за проституток! Из-за того, что мы модно одеты!

Одевались они действительно ярко, и юбки — тогда была такая мода — носили очень короткие.

— Она даже стоимость назвала, — подзуживал я. — Десять рублей.

— Ну это уж слишком! — возмутились переводчицы. — Так дешево!

Я их успокоил:

— Я думаю, за язык вам бы добавили.

Переводчики получали 5 % надбавки за знание иностранного языка, называлось это «надбавка за язык».

Хохотали потом целый день.

81. Военные и штатские

С приездом группы из Португалии у нас добавилась ставка одного переводчика с португальского языка, и я принял на работу девушку, только что окончившую Ленинградский университет. Звали ее Люда, фамилию не помню. Работы у нее было немного, и она попросила разрешение на преподавание по совместительству. Преподавателей португальского языка тогда в Москве не хватало. Я не возражал. Она взяла две группы: одну в Военном институте иностранных языков, другую — на филфаке в МГУ.

От мальчиков в Военном институте она была в восторге: дисциплинированные, вежливые, много работают.

— Такие хорошие ребята. Я вхожу в аудиторию — все встают, дежурный мне докладывает, они стоят не шелохнувшись.

Однажды она пришла ко мне:

— Я ужасно переживаю. В пятницу моих ребят выстраивают, каждый по очереди строевым шагом подходит ко мне, а я спрашиваю двадцать слов. Если он не знает перевод пяти, его не отпускают в увольнение. Я смотрю ему в глаза, хочу помочь… Понимаешь, из-за меня, девчонки старше его года на три-четыре, он должен будет сидеть все выходные в казарме. Как он меня должен ненавидеть!

А вот студентов университета она не любила: бездельники, прогульщики, учиться не хотят.

— Заданий никто не делает. Я вхожу в аудиторию, а они сидят развалившись. Говорю — меня не слушают.

Прошел год.

— Как твои студенты? — спросил я.

— Ты понимаешь, что странно… — ответила она. — Эти бездельники из университета начали говорить. Они встречаются с какими-то бразильцами, португальцами, где-то достают кассеты, книжки, даже порнографические. Вчера мы с ними целый час пели песни по-португальски.

— А твои любимцы из Военного института?

— Слова знают, а говорить не могут. У них все какое-то казенное. Все от и до. Ходят строем и зубрят. Читают только то, что я приношу. На следующий год мне предлагают еще одну группу в университете, я откажусь от военных.

82. Люся, которая дерет с солдат три шкуры

Была у нас в Центральной комсомольской школе переводчица. Звали ее Люся, фамилию не помню. Такая неуклюжая восторженная девица, любительница туристских песен и походов.

Свой очередной отпуск Люся проводила с друзьями на севере, далеко от железной дороги. Питалась рыбой, которую ловили ребята, и по вечерам пела у костра песни Визбора. Однажды в небе появился вертолет. Он приземлился около палатки, оттуда вышли двое военных, спросили, здесь ли такая-то, и назвали Люсину фамилию.

— Здесь, — робко ответила Люся.

— Забирай вещи и с нами, — приказали ей.

Насмерть перепуганная Люся залезла в вертолет. На вопрос: «Куда вы меня везете?» — ей ответили: «Куда надо». Она совсем испугалась и больше ни о чем не спрашивала. Через час вертолет приземлился на аэродроме, и ее пересадили в самолет. Летели несколько часов, а когда приземлились, то снова посадили в вертолет. И за все это время никто ей не объяснил, что происходит и куда ее везут, а спрашивать сама она боялась.

Наконец прибыли в какую-то воинскую часть. Сначала у нее отобрали приемник, потом выдали офицерскую форму и забрали одежду.

Ее привели в палатку и сказали, что она будет здесь жить. Потом подвели трех солдат и объяснили, что теперь она их командир.

— Что я должна делать? — робко поинтересовалась Люся.

— Драть с них три шкуры, если что не так.

Люся не имела ни малейшего представления, что означает «если что не так», но спрашивать побоялась.

И началась ее жизнь в палатке. Солдаты, с которых она должна была драть три шкуры, с утра до вечера гоняли с другими солдатами в футбол, общались к ней через «товарищ лейтенант, разрешите обратиться» и три раза в день приносили довольно сносную еду, а она сидела в палатке и тряслась от страха.

После двух недель ей вернули ее вещи, забрали форму и на бронетранспортере отвезли на железнодорожную станцию. Там ей дали билет до Москвы.

Дело происходило в августе 1968 года, а Люся была переводчицей с чешского языка.

83. Страх в умеренных дозах

Энри Пилия попал к нам с четвертого курса МГИМО. Прекрасный переводчик с испанского языка, он быстро окунулся в нашу шальную жизнь, да так, что стал реже бывать в институте, а потом вообще перестал туда ходить. Это было обидно, потому что оставались ему всего полтора семестра и защита диплома. Читать нотации я не стал и начал действовать окольным путем.

Прекрасная английская переводчица Лия Лунькова, в отличие от других девушек, окончила переводческий факультет иняза и получила воинское звание.

И я начал атаковать Энри:

— Летом всех отправят на военную переподготовку. Ты диплом не получил, стало быть, будешь солдатом. А командиром у тебя может быть Лия, она офицер. Она будет жить в гостинице, ты — в палатке. Утром она будет приходить, проверять, все ли у тебя в порядке. Плохо застелил постель — два часа строевой подготовки.

Через пару дней Энри подошел ко мне:

— Скажи, а Галя Вершковская тоже окончила переводческий?

Я сразу все понял. Он, конечно, был уверен, что тишайшая и добрейшая Лия никогда не позволит себе никакой гадости, но вот Галя, с которой он постоянно ссорился…

Галя не окончила переводческий факультет, но я решил в воспитательных целях допустить неправду.

— Окончила. Зря ты с ней ссоришься. Там ты должен будешь звать ее на «Вы» и по имени-отчеству. Она тебе: «Здравствуй, Энри». А ты: «Здравия желаю, Галина Михайловна». Нешустро встанешь, когда войдет, — сорок метров по-пластунски.

Когда же я принялся описывать, как он будет ползти, а она идти рядом и следить, чтобы он не отрывал от земли филейную часть, то, взглянув на него, понял, что достаточно.

На следующий день он поехал восстанавливаться в институте.

84. Юные художники и майор Стебунова

Я замечал, что идея оказаться в армии под началом женщины повергала некоторых представителей сильного пола в уныние.

Однажды я оказался в компании, где два студента Суриковского училища вели себя высокомерно, девушкам просто хамили. Я спросил их, на каком они курсе. Они ответили: на третьем.

— Может, и пронесет, — заметил я как будто мимоходом.

Они, естественно, заинтересовались, что именно пронесет.

— В Бресте будет установлена огромная картина в честь защитников крепости. Для этого студентов целого курса вашего училища призовут на год. Вы будете рисовать эту картину. Жить будете, естественно, на казарменном положении.

— Откуда ты знаешь? — спросили они.

— Вашим командиром будет майор Стебунова. Ей по этому случаю присвоили внеочередное звание.

Я говорил авторитетно, и мне верили.

— Кто она такая? — заволновались художники. — Художник?

— Не думаю, — ответил я. — Просто командир. Красивая девушка. Молодая, но строгая. У нее не забалуешь. Чуть что не так, сто приседаний.

Художники притихли. Стали вести себя прилично.

А майор Стебунова действительно существовала. Она работала на одной из кафедр академии, где я когда-то учился. Это была тихая мирная тетя, одна из тех, про которых говорят: «И мухи не обидит».

85. Нужное слово в нужный момент

Работала в школе дама по фамилии Горюнова, сестра посла Д. П. Горюнова. Ей почему-то не давала покоя преподавательница русского языка Таня Конева, молодая и красивая, всегда модно одетая женщина.

— Она просто следит за мной, — жаловалась мне Татьяна. — Все ей надо. «А куда вы идете? А вы там уже вчера были…» Достала.

Причины быть недовольной у Тани были. Она, как бы сказать мягче, «дружила» с венгерскими слушателями. И часто к ним ходила.

Однажды зимой Татьяна направилась по тропинке к корпусу, где жили венгры. Горюнова ее догнала:

— Куда это вы, Танюша, торопитесь?

— Вот в тот корпус.

— Зачем?

— У меня там знакомые.

— А кто?

— Венгры.

— А зачем вы к ним идете?

Татьяна не выдержала и спокойно ответила:

— Совокупляться.

Употребила она более грубое слово на «е».

Горюнова остолбенела, остановилась. Татьяна пошла дальше.

— Таня, ты не боишься, что она поднимет скандал? — спросил я ее на следующий день.

— Нисколько. Во-первых, она побоится произнести это слово. А во-вторых, кто же ей поверит, что такая интеллигентная дама, как я, может сказать подобное!

С тех пор Горюнова стала обходить Татьяну стороной, не здоровалась. Татьяна была счастлива.

Как важно в нужный момент найти нужное слово!

86. Почасовик Морозов и египетский коньяк

Был у нас прекрасный переводчик с португальского языка Володя Морозов. Он работал почасовиком. Когда зачитывали список переводчиков, в конце добавляли: «И почасовик Морозов». Поэтому его и стали звать «почасовик Морозов». И сам он так представлялся.

Если всем зарплату выдавали в положенные дни два раза в месяц, то почасовик получал деньги сразу после подписания мною ведомости. И, чего греха таить, иногда я подписывал липовую ведомость, почасовик отправлялся в бухгалтерию, а оттуда — прямо в магазин.

Когда речь шла о футболе, он почему-то переходил на очень плохой немецкий. Если он говорил: «Wollen sie Fußball spielen gehen sehen?», это означало «Не пойти ли нам на футбол?».

Однажды он принес на футбол литровую бутылку египетского коньяка. Отпив глоток, дальше пить мы отказались и отдали бутылку какому-то пьянчуге. Тот попробовал и замахал руками:

— Такое я не буду.

87. Как бороться с замерзанием стекол

Однажды переводчик с испанского языка Энри Пилия привез из дома бутыль чачи и с почасовиком Морозовым распил ее в комнате студенческого общежития МГИМО. И они, как бы сказать поприличнее, испачкали окно.

На следующий день Пилия и почасовик решили окно помыть, принесли тазик с теплой водой, открыли окно и начали мыть. Все бы хорошо, но на улице был январь и мороз градусов под двадцать. Удивленным прохожим Пилия объяснял:

— Окно замерзло. Ничего не видно. Решили помыть.

Говорил он это с кавказским акцентом, а обалдевшие прохожие замечали:

— Оно у тебя опять замерзнет.

На что Энри отвечал:

— Опять помою.

Прохожие приставляли палец ко лбу.

88. Тамара с ремнем

Был у нас переводчик с испанского языка Володя Пелевин, блондин с голубыми глазами. Считал он себя неотразимо красивым и на женщин смотрел свысока.

Он почему-то очень боялся почасовика Морозова. Тот при встрече сурово смотрел на него и говорил:

— Смотрите, Пелевин.

Однажды ко мне пришла преподавательница политэкономии Тамара Тхоржевская, молодая и красивая женщина:

— Олег, поговори с Пелевиным. Он мне вчера сказал на семинаре: «Если слушатели отвечают правильно, я тебе не буду переводить их ответы. Я тоже политэкономию изучал».

Замечу только, что Тамара была кандидатом экономических наук, а Володя окончил институт иностранных языков.

Я обещал Тамаре, что поговорю. Действительно, поговорил. Но…

Через неделю ко мне в кабинет влетает Тамара:

— Что ты сделал с Пелевиным! Когда я вхожу в аудиторию, он вскакивает и стоит смирно как солдат. Обращается ко мне на «Вы» и по имени-отчеству.

Я понял, в чем дело. Вызвал почасовика Морозова:

— Что ты сделал с Пелевиным?

— А ничего. Я ему сказал, что если он будет продолжать грубить Тамаре, то мы его выпорем.

— Как? — удивился я.

— Он тоже удивился. Я объяснил: «Положим тебя на диван и выпорем. На твое счастье, Тамара пока не дала согласия, но смотри…».

89. Упорство не всегда поощряется

В те годы в Москве перешли с шестизначных номеров телефона на семизначные. Если кто-то ошибался и набирал шестизначный номер, автомат ему отвечал:

— Вы забыли набрать цифру «2» перед нужным вам шестизначным номером.

Однажды ко мне в кабинет ворвались две переводчицы:

— Иди послушай.

Я вошел в переводческую комнату и увидел слушателя, который разговаривал с автоответчиком:

— Я понял, что надо набрать цифру «2», но скажи, если я наберу… — он называл номер — это будет правильно?

Было особенно смешно еще и потому, что он говорил с явным кавказским акцентом.

— Я не прошу тебя объяснять, я хочу, чтобы ты сказала, правильно или нет. Ну что ты заладила! Я все понимаю, я прошу только ответить. Нет, ты ответь. Почему не хочешь нормально ответить?

Я ушел. Девчонки рассказывали, что их терпению скоро настал предел и они объяснили ему, в чем дело.

90. «Гудок» зовет

Однажды мы с Виктором Якуниным решили посмеяться над экономом нашей школы Леней Кривовязом и подписали его на совершенно ненужную ему газету железнодорожного транспорта «Гудок». Причем на два экземпляра: один домой, другой на работу, чтобы «утром не ждал газету и ехал на работу» и чтобы в субботу и воскресенье «не ездил на работу только для того, чтобы почитать газету».

Получив первые три экземпляра, Леня отправился на почту в отдел доставки корреспонденции и попросил отменить доставку. Ему ответили, что для этого надо предъявить квитанции о подписке, которые мы с Виктором, естественно, уничтожили.

Через пару дней к Лене домой наведалась его старшая сестра, балерина Большого театра, которая постоянно наблюдала за младшим братом. Увидав в почтовом ящике два экземпляра «Гудка», она спросила, зачем он выписывает эту газету. Леня, чтобы отделаться, сказал, что его очень интересует жизнь железнодорожников.

Сестра уехала, а через два часа пожаловала мама. Поговорив сначала о том о сем, она стала интересоваться его здоровьем:

— Как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь утомленным…

— Да здоров я, здоров, — успокаивал он мать.

— Я вижу, что здоров, но… Леня, это правда, что ты выписываешь «Гудок»?

— Правда.

— Зачем?

— Меня разыграли.

— Почему тебя разыграли? Леня, скажи мне правду.

Кончилось это тем, что сестра купила Лене путевку в пансионат, вернувшись из которого, он нашел у себя в почтовом ящике десять последних экземпляров «Гудка».

91. Об умении заказывать в ресторане

Проводив в Шереметьево на родину очередную партию слушателей, я, Витя Якунин и Леня Кривовяз отправились в тамошний ресторан. Заказали бутылку коньяка, отбивные.

— И по порции черной икры, — попросил Леня.

— Икры нет, — ответила официантка.

— Галочка, я тебя прошу.

— Правда, нет.

— Позови метра.

Подошел метр. Мы много раз бывали в этом ресторане и хорошо знали его.

— Николай Михайлович, — начал упрашивать Леня. — Мы сегодня устали, намучались, 50 человек пропускали через таможню. Нам бы икорки…

— Ленечка, — отбивался метр. — Для тебя все сделаю. Но икры нет.

— Хорошо, — согласился Леня. — Подзовите Галочку и скажите: «Галя, принеси Лене и его друзьям три порции черной икры».

— Так ведь икры нет, — не сдавался метр.

— Тогда что вам терять! Она вам скажет: «Николай Михайлович, вы же знаете, что икры у нас нет». Попросите.

Метр махнул рукой:

— Две порции. Больше, правда, нет.

На том и поладили.

92. Старость и молодость

Все переводчики у нас были молодые, не старше тридцати, за исключением переводчика с венгерского языка Юры Герта. Ему было тридцать пять.

Как-то девчонки начали подшучивать над ним:

— Ты, Герт, старый.

На что тот ответил:

— Да, мне тридцать пять. Это означает, что я дожил до тридцати пяти. А вот доживете ли вы до тридцати пяти, никто не знает.

— Он испортил нам настроение на целый день, — жаловались они мне потом.

Так получилось, что одна из них, Инна Седько, попала в автомобильную аварию и до тридцати пяти не дожила.

3.3. Дела и люди

93. Борис Пуго

В середине 1967 года на партсобрании Центральной комсомольской школы я должен был отчитываться за работу моего факультета. Из ЦК ВЛКСМ приехал, как тогда было принято, проверяющий. Он представился:

— Борис Пуго.

Так я познакомился с будущим членом ГКЧП, будущим министром внутренних дел. Тогда его должность называлась «ответисполнитель аппарата ЦК ВЛКСМ».

За три дня до собрания Борис прибежал ко мне в кабинет:

— Старик, против тебя замышляется заговор. Завкафедрой исторического опыта КПСС собирается обвинить тебя в каких-то грехах и сколачивает группу.

С заведующим кафедрой исторического опыта КПСС К. Д. Шалагиным отношения у меня были сложные. Особенно они накалились после того, как при составлении программы для студентов из Западного Берлина я вычеркнул «аграрную политику КПСС». Мотивировка была проста: в Западном Берлине нет ни одного крестьянина, и аграрную политику проводить некому. Заведующий кафедрой охарактеризовал мои действия как «неблагодарную попытку скрыть от передовой общественности западных стран ленинскую аграрную политику». Ни больше ни меньше.

Борис был на моей стороне:

— В обиду я тебя не дам. Выступлю последним, попытаюсь все сгладить. Не волнуйся.

Я тут же вызвал пять переводчиц и отправил их по библиотекам, где хранились кандидатские диссертации по марксистским дисциплинам. И строго наказал искать диссертацию Шалагина.

В первый день они не смогли ничего найти, но уже на следующее утро Ира Полозова позвонила из Ленинки:

— Нашла. В 1951 году он защитил диссертацию на тему «Борьба товарища Сталина с титофашистами».

Теперь я был готов к собранию.

Где-то в середине доклада я стал распространяться по поводу того, что некоторые товарищи защитили диссертации очень давно и жизнь внесла коррективы не только в научные, но и в политические выводы, сделанные в них. И потом выложил:

— Один товарищ даже защитил диссертацию на тему «Борьба товарища Сталина с титофашистами».

В 1968 году это звучало дико. Аудитория захохотала. Я начал смягчать:

— Конечно, мы понимаем, какое тогда было время. Но думаю, что было бы правильно, если бы товарищи, написавшие такие диссертации, подкорректировали их в духе времени и повторно защитили.

Сразу же после меня слово взял Шалагин. Из его выступления следовало, что за всю историю высшей школы декана лучше меня не было.

Борис сидел ошарашенный. Потом я рассказал ему, как все получилось. Мы подружились.

94. Личный гость посла

Как-то в августе 1967 года Жоз Гукасов попросил меня подъехать к нему в КМО (Комитет молодежных организаций). Жоза не месте не оказалось, и я отправился обедать в цековскую столовую. Там встретил Бориса Пуго. Мы сели за один столик, поговорили о том о сем.

В КМО меня ожидал сюрприз: уже в тот день вечером я должен был лететь в Марокко представлять советских студентов на съезде марокканских студентов.

Поездка планировалась заранее. Но марокканцы не давали визу, и я про командировку забыл. За день до открытия конгресса визу дали.

— Мне не с чем выступать, — отнекивался я.

— В посольстве помогут.

И я полетел в Марокко.

В аэропорту Рабата меня встретил советник по культуре посольства Николай Клушин, в будущем мой хороший приятель.

— У вас есть приветственная речь? — спросил он с места в карьер.

У меня не было приветственной речи.

— Не страшно. Подготовим. Но готовить нужно прямо сейчас. Конгресс открывается сегодня вечером. Советский делегат должен выступать в первый день конгресса, но вы только что прилетели, и мы попросим перенести ваше выступление на завтра.

Я согласился.

— Где будем готовить выступление? — спросил он. — В посольстве или у меня дома? Дома нам никто не помешает.

Я согласился готовить выступление у него дома.

А дома нас ждала его гостеприимная жена, и мы начали с обеда. Я вытащил бутылку «Столичной».

— Лучше сначала виски, — предложил Клушин.

Мы ели прекрасный борщ и говорили о Москве. Потом открыли мою бутылку. Словом, к шести вечера, когда должен был открыться конгресс, мы были не в очень транспортабельном состоянии. Но Клушин был настроен решительно:

— Все равно появиться на конгрессе надо.

Выбрались только к семи. Не успели мы отъехать от дома, как на светофоре к нам подошли какие-то ребята.

— Советские товарищи, осторожно! Король запретил конгресс. Все делегаты и гости арестованы.

Мы вернулись домой и перешли к кофе с коньяком.

В десять раздался телефонный звонок. Звонил посол Лука Фомич Паламарчук.

— Советский гость арестован, — взволнованно сообщил он. — Срочно приезжайте в посольство, будем готовить ноту протеста.

На что Клушин нетвердым языком возразил:

— Советскому делегату удалось скрыться. В настоящее время он укрывается у меня дома.

— У вас дома небезопасно, — забеспокоился посол. — Я немедленно вышлю машину.

Через несколько минут к дому подрулил черный мерседес с советским флагом. На заднем сиденье сидел посол. Я уселся рядом.

— Отныне ваш статус — «личный гость посла», — объяснил мне Паламарчук. — И будете жить в посольстве.

95. Мужественный делегат и два жирных гуся

На следующий день Клушин придумал:

— У тебя обратный прямой билет в Москву. Можно воспользоваться случаем и получить разрешение на возвращение через Париж. Я устрою стыковку так, что пробудешь в Париже пару дней.

Даром слов на ветер он не бросал.

И в тот же день в Москву полетела телеграмма, в которой говорилось, что советскому делегату с риском для жизни удалось укрыться в посольстве, и посольство просит разрешение на немедленную эвакуацию его через Европу.

Вся комсомольская знать была в то время в Ленинграде на конгрессе «Октябрь и молодежь».

Мой давний босс Борис Пастухов, тогда второй секретарь ЦК ВЛКСМ, после слов о тяжелых условиях работы комсомола и подвигах его героев зачитал эту телеграмму, и весь конгресс принял резолюцию в поддержку «мужественного советского делегата». И в Рабат пошла телеграмма: «Согласны на любой маршрут возвращения советского делегата, гарантирующий его безопасность. Привет советскому делегату!».

Следующие два дня мы с семейством Клушиных разгуливали по Рабату, а в последний вечер он повез меня на «явочную квартиру». Там действительно собрались находившиеся на нелегальном положении руководители молодежной организации Марокко, и мы подписали манифест. А после манифеста был ужин с двумя жирными гусями.

96. Тень гарроты

На следующее утро Клушин повез меня в аэропорт. Он пошел оформлять билеты и вернулся бледный.

— Что-то случилось? — догадался я.

— Да. И ужасное. В Париж ты полетишь не прямым рейсом, а с пересадкой.

— Ну и что?

— Да было бы ничего, если бы пересадка была не в Мадриде и самолет не был испанским.

Напомню, что в те годы Франко еще был жив, никаких отношений с Испанией у нас не было и только что там был казнен на гарроте коммунист Хулиан Гримау.

— Полетишь? — спросил меня Клушин.

— Полечу.

Прощались мы с ним по-серьезному.

Через десять минут после взлета я понял, что одного бокала воды после жирных гусей мало. Появилась стюардесса с подносом, а на подносе — с полдюжины бутылок.

— Кока-кола, минеральная вода…

Я взял минеральную воду, выпил две бутылки. Стюардесса улыбалась. А потом спросила, чем я буду платить. Оказалось, что услуга платная.

— Долларос? Песетас? Франкас?

Мне было ужасно жалко менять стодолларовую бумажку, мой единственный валютный резерв, а впереди еще был Париж. И я, больше для шутки, спросил:

— Рублос советикос?

Она утвердительно закивала головой, и я выдал ей пятидесятирублевую купюру с Лениным.

Она что-то пробормотала и ушла, а вскоре из глубины самолета появился громила, и шел он явно ко мне. Тень гарроты легла на мои плечи…

Однако по мере того, как он приближался, по его виду я понял, что он чем-то смущен. И правда, подойдя ко мне, он принялся извиняться. Оказалось, что у него нет сдачи в моей валюте, и «не соблаговолит ли господин получить сдачу в долларах, франках или песетах». Я согласился на франки. Он вежливо поинтересовался, не знаю ли я курс валют. Я знал.

Он дал мне сдачу во франках и, как мне показалось, остался доволен. Позже ребята мне сказали, что купюру с Лениным в те годы в Испании он мог продать за большие деньги.

Удачная финансовая сделка ободрила меня, и я начал подумывать о том, как бы в Париже встретить своих бывших студентов. Один из них, я знал, стал бухгалтером ЦК французского комсомола. Но по какому адресу послать ему телеграмму? В Союз молодых коммунистов Франции из франкистского Мадрида рискованно. Сокращенными буквами UJCF? Получится «на деревню дедушке». Нужен хоть какой-нибудь адрес. И я вспомнил адрес «Юманите»: 9 Boulevard Poissonnière. Дальше было легче.

Из мадридского аэропорта Барахас я послал телеграмму: Paris 9 Boulevard Poissonnière и дальше UJCF. В «Юманите», конечно же, знают, что это Union des jeunes communistes français. А потом — фамилия моего знакомого. И текст: «Прибываю таким-то рейсом из Мадрида».

97. Встреча в соборе Парижской Богоматери

Каково же было мое изумление, когда я увидел, что у борта самолета меня встречает не кто иной, как сам первый секретарь французского комсомола!

Он был явно недоволен, но вежлив и проводил меня в общий зал, где меня ждали мои бывшие студенты. Мне объяснили, что пассажиры, которых встречает депутат Национальной ассамблеи, проходят полицейский контроль по упрощенным правилам, а таможенный контроль вообще не проходят. Поэтому французские коммунисты (а партия тогда была очень сильна) представляли для избрания в Национальную ассамблею двух делегатов от комсомола. Один — первый секретарь, другой — специально для протокольных вопросов и прежде всего для встреч гостей в аэропорту. В тот день этот депутат отсутствовал в Париже, а так как моя телеграмма внушала опасение за мою безопасность, то убедили ехать встречать меня первого секретаря.

Ребята (явно наша школа!) составили смету моего приема. И принимали!

Я много раз потом бывал в Париже. Но этих трех дней забыть не могу. По музеям мы не ходили. В Лувр в первый раз я попал много лет спустя. Но вот в собор Парижской Богоматери, несмотря на возражения моих друзей, пошел. Один.

И первым, кого я там встретил, был… Борис Пуго.

— Ты что здесь делаешь?

— А ты?

Мы с удивлением смотрели друг на друга. Еще несколько дней назад мы спокойно пили пиво в столовой ЦК ВЛКСМ и не помышляли о поездке во Францию.

Я объяснил ему свою историю. Он тоже попал в Париж случайно: нужно было заменить заболевшего руководителя туристской группы.

98. Героический побег

Так получилось, что в Москву мы возвращались одним самолетом. Сели рядом.

Борис подозвал стюардессу, показал ей мои мадридские наклейки и «по секрету» рассказал, что в Испании я сидел в тюрьме и меня приговорили к гарроте. И что я бежал, сейчас уж не помню, как, но очень героически: то ли разоружил конвоира, то ли прыгнул с какого-то этажа. Подошла еще одна стюардесса. Борис мрачно рассказывал про тюремные ужасы в Испании, про то, как душат на гарроте:

— Надевают на шею деревянный ошейник и медленно сжимают. Пока несчастный не умрет в муках.

Стюардессы смотрели на меня с ужасом.

Кто мог тогда знать, что через двенадцать лет Борис станет министром внутренних дел и ему будет подчиняться весь небезгрешный в отношении пыток аппарат.

Всю дорогу до Москвы нас с Борисом кормили и поили по особому прейскуранту.

99. Геннадий Янаев

В 1969 году мне предложили работу в советском посольстве в Алжире. Я согласился, прошел все положенные комиссии. Оставалась беседа с только что назначенным первым секретарем ЦК ВЛКСМ Евгением Тяжельниковым.

За два часа до назначенной встречи один из моих знакомых в ЦК комсомола сообщил мне, что на меня пришла анонимка и что заведующая кадровой группой, которая терпеть меня не могла, положила эту записку в мое дело. Я побежал к Борису Пуго.

— Надо срочно принимать меры, — решил он. — Пошли к Янаеву.

Будущий вице-президент СССР Геннадий Янаев тогда был председателем Комитета молодежных организации и моим непосредственным начальником.

— Времени в обрез, — согласился Геннадий. — Но выход есть.

Когда через пару часов я вошел в кабинет Тяжельникова, Янаев уже сидел там. Секретарша внесла мое дело. Пока Тяжельников задавал мне общие вопросы, Янаев взял дело, незаметно вынул оттуда листок с анонимкой и вернул папку Тяжельникову. Тот принялся внимательно рассматривать бумаги, задал еще несколько вопросов и потом подписал представление. Янаев поднялся:

— Я отнесу бумаги.

Он взял папку, и мы с ним вышли. По дороге он вложил анонимку в папку.

А через полчаса мы с Борисом сидели в кабинете Янаева и обмывали мое назначение.

С тех пор с Борисом я больше не встречался. Видел по телевизору, как он, первый секретарь компартии Латвии, по-холопски лебезил перед Раисой Горбачевой. Потом прочел про его странное самоубийство.

С Янаевым встречаться приходилось часто. Особенно когда он стал председателем Комитета по культурным связям.

Мне рассказывали, что, уже будучи вице-президентом СССР, он сказал своему помощнику:

— Напомни мне: когда я буду в США, хочу встретиться с Олегом. Надо убедить его, чтобы он вернулся под мое честное слово. Сейчас времена другие, он нужен здесь.

Через пару месяцев он возглавил ГКЧП и был арестован.

100. Евгений Тяжельников

Часто я встречал и Тяжельникова. Помню, примерно через неделю после смерти Брежнева я был в ЦК партии на совещании в отделе пропаганды. Тяжельников был тогда заведующим отделом. Он вел совещание, чувствовал себя уверенно. Я перекинулся с ним парой слов.

Когда я пришел домой, мне позвонил приятель и сообщил:

— Тяжельникова сняли.

Я не поверил:

— Час назад я видел его в ЦК, он нормально работал.

На следующий день я узнал, что Тяжельникова действительно сняли.

Потом через месяц он подошел ко мне в вестибюле МИДа:

— Ты тут все знаешь. Проводи меня до отдела.

Я уже знал, что его назначили послом в Румынию, и по дороге в отдел отвечал на его вопросы о МИДе.

Потом я часто встречался с ним на совещаниях.

101. Случай в августе

Я провожал в Рим нелегала, выпускника нашей комсомольской школы. Все надлежащие документы мы ему подготовили. В римском аэропорту офицер пограничной службы, сочувствующий компартии, должен был поставить штамп, удостоверяющий его прилет 21 августа не 1968, а 1967 года. Таким образом, год пребывания в СССР для властей его страны должен был остаться незамеченным.

Пассажиры прошли в самолет, но самолет не двигался. Час, потом другой. Я начал волноваться, спустился к начальнику пограничной службы:

— Вы понимаете, как нам важно, чтобы самолет улетел вовремя!

Он все понимал, но:

— Приказ держать самолет пришел с самого верха.

Из окошка его кабинета я видел этот самолет.

Мы продолжали разговаривать. Вдруг он показал на окно:

— Смотрите.

Из только что подрулившего небольшого самолета вышли два человека. Я их узнал: Дж. Наполитано, тогда второе лицо в итальянской компартии, ныне президент Италии, и заведующий иностранным отделом ЦК КПСС Б. Пономарев. Наполитано почти бежал к самолету на Рим, Пономарев спешил за ним, что-то пытался ему сказать, тот просто отмахнулся и поднялся по трапу не простившись.

В этот день советские войска вошли в Чехословакию.

102. Крепость теряет последних защитников

Многие мои знакомые и далеко не единомышленники были единодушны в поддержке чехов. Помню разочарование после разгрома «Чехословацкой весны». В те дни меня удивила реакция людей, которых я считал консерваторами.

Преподаватель марксизма в комсомольской школе Н. Белоусов, всегда стопроцентно одобрявший все партийные решения, только качал головой:

— Это крах всей системы. Мы надеялись. Мы верили. Теперь я понимаю, что эта система не приспособлена для внутреннего саморегулирования, для самомодернизации. Это означает, что она обречена.

Даже упоминаемый мною выше К. Шалагин выдал в сердцах:

— Теперь вся наша работа — пустая болтовня.

А потом было идиотское празднование столетия со дня рождения Ленина… По словам бывшего секретаря райкома партии Левы Зимина, «в коммунизм теперь не верят даже пионеры».

4. На берегу Средиземного моря

4.1. Дипломаты на посту

103. Похороны как дипломатическое мероприятие

Местом моей первой заграничной командировки был Алжир. Весной 1969 года я был назначен вторым секретарем посольства. Послом там был тогда Дмитрий Петрович Шевлягин.

Через несколько месяцев после моего приезда Шевлягин скоропостижно скончался от инсульта.

— Похороны — это дипломатическое мероприятие, — объяснил мне консул А. Сорокин и показал мне план работы посольства по случаю похорон. По этому плану я должен был встречать аккредитованных в Алжире послов, которые, как требует дипломатический протокол, должны будут приезжать к нам в посольство, чтобы выразить соболезнование.

Шел дождь, и я встречал послов с большим зонтом в руках. Выходя из машины, они снимали шляпы, я наклонялся к ним с молчаливым приветствием, и капли воды с моего зонта попадали им точно на головы. Промахивался я редко.

Человек пять дипломатов с интересом наблюдали за происходящим. Ждали посла Японии, человека совершенно лысого.

— Неужели промахнется?! — волновались они.

Не промахнулся!

104. Не так несете

Владимир Михайлович Соболев, будущий посол в Бельгии и Финляндии, ставший после смерти Шевлягина временным поверенным в делах, увидев, что мы выносим из клуба гроб головой вперед, закричал:

— Переверните гроб. Надо нести ногами вперед.

На что первый секретарь Костя Мозель, будущий посол в Литве и Мексике, резонно возразил:

— Вот когда вы помрете, Владимир Михайлович, тогда и будете командовать.

105. Траурная книга

Вертлявый субъект с маленькими усиками, одетый в модное в то время короткое пальтишко, вбежал в наше посольство.

Это был поверенный в делах Марокко. Отношения между Алжиром и Марокко в те годы были очень сложными, и марокканский поверенный то приезжал в Алжир, то уезжал.

За время его отсутствия скончался наш посол, и теперь марокканец явился к нам выразить соболезнование. По дипломатическому протоколу в таких случаях в посольстве готовится книга для записи соболезнований, так называемая траурная книга.

Узнав, что такая книга есть и находится в зале клуба, марокканец направился туда. Я показывал дорогу.

Войдя в зал, он увидел лежащую на столе открытую книгу в черном переплете, сел на стул, потом поднял голову и обомлел…

Дело в том, что за день до этого умер маршал Ворошилов, и мы заготовили еще одну траурную книгу и провесили в зале портрет Ворошилова с черной каемочкой.

Увидев портрет маршала, поверенный замер, потом повернулся ко мне и пробормотал:

— Это не посол.

— Не посол, — согласился я.

— А кто?

— Маршал Ворошилов, бывший президент нашей страны.

— Он что, умер? — догадался поверенный.

— Умер, — ответил я.

— Ах, какое горе, какое горе! — заверещал поверенный.

Потом спросил:

— А траурная книга по поводу вашего посла тоже есть?

— Да, — ответил я.

— И тоже можно расписаться? — обрадовался он.

— Можно.

Я вытащил из ящика книгу и протянул ему.

— Это великолепно. Это просто замечательно!

Он засиял улыбкой, но потом спохватился и снова заверещал:

— Ах, какое горе! Какое горе!

Из посольства к своей машине он почти бежал.

106. Хоменков на букву «х»

В те годы ЦК партии рассылал в посольства так называемые закрытые письма, они зачитывались на партийных активах.

Однажды пришло письмо, которое было разрешено зачитать в присутствии не только членов партии, но и комсомольцев. Аудитория получалась большой, и решили зачитывать письмо в две смены: в первую — тем, чьи фамилии начинаются от «а» до «н», во вторую — остальным.

Посланник Владимир Михайлович Соболев не знал об этом и, увидев идущего домой секретаря профкома Славу Хоменкова, спросил его, почему тот не пошел на актив.

— Мне нельзя, — ответил тот.

— Почему? — удивился Соболев.

— У меня фамилия начинается на «х».

— Это, конечно, плохо, — согласился Соболев, — однако все-таки не повод, чтобы не ходить на активы.

Позже Владимир Михайлович, большой поклонник крепкого слова, говорил Хоменкову:

— У тебя не только фамилия на «х».

107. История с кошками

Около въезда в посольства стояли баки для мусора. Возле них обитали одичавшие кошки. Кошек было много, они кричали и мешали поверенному работать. И он распорядился кошек изловить.

Завхоз Щугарев кошек изловил, посадил в мешок, отвез за пятьдесят километров и выпустил.

Кошки исчезли.

Но появились змеи. Ходить в посольство стало небезопасно.

— Верните кошек, — распорядился поверенный.

Но где их взять?

Вызвали змееловов.

Змей выловили. Появились крысы.

Больше распоряжений поверенный не давал. А кошки снова появились.

Но однажды они вновь исчезли. Все. Сразу. «Не иначе как завхоз снова решил их изловить», — подумал я. И ошибся. Через день после того, как исчезли кошки, произошло землетрясение. Правда, в нашем районе небольшое.

А через день после землетрясения кошки появились снова.

108. Запретная мелодия

На приеме по случаю 23 февраля присутствовал весь алжирский генералитет. Разносили напитки, крутили музыку. Разные мелодии — и вдруг… «Хава Нагила». Мы замерли, западные послы тоже.

Поверенный в делах Владимир Михайлович Соболев человеком был крутым и до нецензурной лексики охочим. Он подходил к советским дипломатам и тихо говорил:

— Улыбайтесь, как будто ничего не поняли.

И сопровождал пожелание соответствующей лексикой.

Мы невинно улыбались.

Дежурного коменданта, который нашел эту песню и потом оправдывался, что ничего не знал — «просто мелодия понравилась», Соболев вызвал к себе на следующий день. Он молчал минут пять, потом произнес только одно слово: «Мудак!». И на этом все закончилось. Никаких санкций к коменданту применено не было.

Крутой и матерщинник, человеком Соболев был очень добрым.

Мне часто в жизни приходилось встречаться с такими, и, как правило, они оказывались людьми очень добрыми и порядочными. А вот вежливые и изысканно изъясняющиеся слишком уж часто оказывались подлецами.

Через пару месяцев в Алжир приехал новый посол — Сергей Сергеевич Грузинов. Его я знал еще с Фрунзенского района Москвы, он там был секретарем райкома партии, а я — секретарем райкома комсомола.

Человеком он был предусмотрительным и перед ноябрьским приемом заставил культурного атташе прослушать всю музыку, которая будет звучать во время приема.

109. Я выполняю срочное поручение

— Тебя срочно вызывает посол.

Утром 31 декабря 1970 года Грузинов получил с командиром корабля «Аэрофлота» пакет, а на нем гриф «совершенно секретно». Внутри оказалось письмо для президента Алжира полковника Х. Бумедьена и указание: «Вручить письмо 31 декабря».

Посол вскрыл письмо. Там был листок с гербом СССР и поздравление с Новым годом, подписанное Брежневым. И все.

— Поедешь ты, — распорядился посол. — У тебя хорошие отношения с личным секретарем президента майором Алахумом.

Я явился в штаб-квартиру армии, где располагался кабинет грозного диктатора, позвонил из проходной, меня пропустили, и через пять минут я оказался в приемной Бумедьена. Вскоре появился майор А. Алахум.

— У меня пакет для президента Бумедьена от президента Брежнева с указанием вручить сегодня.

Я хотел передать ему письмо, но он быстро вышел. А через пару минут появился… сам Бумедьен.

Я молча вручил письмо. Хотел уйти, но Бумедьен знаком попросил остаться. Прочел письмо, потом посмотрел на меня с явным удивлением. Мой ответный взгляд должен был означать: «Я тут ни при чем». Бумедьен вежливо попрощался и вышел.

Появился Алахум:

— Президент спрашивает: «Это намек на что-нибудь или просто глупость?».

С ним у меня действительно были хорошие отношения.

— Глупость, — ответил я.

На том и расстались.

110. Как топить по-черному

Как только мы с женой приехали в Алжир, сразу же начались трудности с жильем. Квартиру дипломаты должны были снимать за свои деньги; в конце шестидесятых жилье резко подорожало, и чтобы снять мало-мальски приличную квартиру, нужно было выложить почти половину зарплаты. Посольство пыталось убедить Москву выделить для найма жилья специальный фонд, но безрезультатно.

В декабре 1970 года в Алжир на два дня прилетел заведующий отделом загранкадров ЦК КПСС А. С. Панюшкин, и посол решил познакомить его с условиями, в которых живут дипломаты. Он отказывался, но, когда ему предложили посетить дом, где, кроме прочих, жил сын его давнего друга Валера Егошкин, согласился.

Сначала его повели в комнату, где обосновался дежурный комендант, фамилию которого я не помню. Помню только, что звали его Леша и что с него можно было писать пролетария времен горьковской «Матери»: белокурый чуб и широкие скулы. При нем была его жена Тоня, особа вульгарная и крикливая. В то время Леша болел, у него была высокая температура, и, когда Панюшкин зашел к ним в комнату, Тоня, наложившая по случаю визита начальника макияж, достойный обитателей купринской ямы, начала причитать:

— Ой, начальник, схороню я здесь мово Лешеньку, до Москвы не довезу. Только телом своим и согреваю.

Эстет и сноб, бывший долгое время послом в Штатах, Панюшкин таких сцен никогда не видел и потребовал, чтобы ему поскорее показали комнату Валеры.

А Валера гостя ждал с утра и, чтобы в помещении было похолоднее, не топил. Потом не выдержал и зажег-таки маленькую печку. Услышав, что Панюшкин уже в доме, он начал печку тушить, да неудачно, задвинул не ту заслонку, и дым повалил в комнату.

Когда Панюшкин зашел в комнату, она была наполнена черным дымом.

— Так теплее, — объяснил Валера, — отапливаюсь по-черному.

Панюшкин ворвался в кабинет посла и стал кричать:

— Что у вас происходит! После Октябрьской революции ни в одной деревне не осталось курных изб, а у вас… Я это так не оставлю.

И не оставил.

Через две недели нам пришло распоряжение, согласно которому центр оплачивал все жилье по установленным нормативам.

111. Как я стал верным другом Ким Ир Сена

Раз в год советских дипломатов приглашали в посольство Северной Кореи на вечер корейско-советской дружбы. Для нас это было чем-то вроде ритуального мероприятия.

Мы приезжали в корейское посольство, где сначала нас ожидал коктейль. Подавали пирожки с мясом (каждый раз улыбающиеся корейцы «на ушко» сообщали нам, что мясо в пирожках самое что ни на есть говяжье, а не домашних животных, как, считается, принято в Корее) и обильное количество женьшеневой водки.

После коктейля нас отправляли в кинозал. Фильмов в посольстве было всего два: о параде, посвященном национальному празднику, и о жизни клоуна. Их показывали по очереди: один год показывали про парад, следующий — про клоуна. Фильм о параде мы любили больше: он длился «всего» два с половиной часа, в то время как судьба клоуна решалась за три с четвертью.

В 1973 году мы отправились на очередной прием в корейское посольство. Но там нас ожидало горькое разочарование: не было не только женьшеневой водки, но и никаких других спиртных напитков.

После скудного стола нас пригласили в просмотровый зал, и на экране появился мальчик, которому через три часа суждено было стать великим клоуном. Рядом со мной сел третий секретарь посольства Валя Чудаков. Поелозив на стуле минут десять, он поднялся и вышел, а когда вернулся минут через пять, от него явно пахло спиртным. Он прошептал:

— Я встретил в зале корейского посла и заявил, что хочу выпить за здоровье мудрого вождя товарища Ким Ир Сена. Тот распорядился, и мне вынесли бокал.

Повторять было не надо. Я тут же выскочил в зал, встал около огромного портрета Ким Ир Сена и стал ждать. Ждал недолго. Появился посол. Я показал на портрет и изрек:

— Это великий учитель корейского народа.

Посол согласился.

— Я хотел бы выпить за его здоровье.

Посол улыбнулся, и мне принесли бокал женьшеневой водки.

Я вернулся в зал. Моему примеру тут же последовали другие дипломаты. Посольство у нас было тогда молодое, ребята деловые. Недаром восемь из них потом стали послами. И не только в Африке, но и в Прибалтике, и в Западной Европе (некоторые в Африке пребывают в этой должности до сих пор).

Через полтора часа я отправился во второй раз. Посол уже стоял перед портретом.

— Мне бы… за здоровье…

Он понимающе кивнул, и мне принесли бокал.

Когда после приема я сел в свой опель, ко мне подошла жена посла:

— Олег, довезите меня до посольства.

— С удовольствием, Валентина Евдокимовна, только я очень пьян. Вы попросите кого-нибудь другого.

— Что вы, Олежек! Если бы вы видели, в каком состоянии другие! Вы по сравнению с ними совсем трезвый.

Довез я ее без происшествий. Не было неприятностей и у других. На следующий день, заказав холодное пиво в ресторане «Бар Универсаль», что рядом с посольством, мы смеялись:

— Корейский посол наверняка отправил срочную депешу в Пхеньян о том, как к нему тайком подходили советские дипломаты и говорили теплые слова о великом вожде.

Больше посольство Северной Кореи просмотров не устраивало.

В странах, где я работал позже, посольств Северной Кореи не было, и советские дипломаты были избавлены от нудной процедуры личного изъявления «вечной и нерушимой дружбы» с северными корейцами. Зато материалы на кондовом русском языке поступали регулярно. Их, конечно, не читали. Хотя иногда, шутки ради, просматривали. Однажды такой журнал ходил в МИДе по рукам. Там под фотографией веселящейся публики на пляже было написано: «Под мудрым руководством партии всем трудящимся уготован счастливый отдых». Смеялось все министерство.

112. Любимый напиток монгольского посла

— Олег Сергеевич, вы не могли бы принести нам бутылку водки.

У Грузинова был посол Монголии. Секретарь куда-то вышел, и он позвонил мне.

Я отправился к буфету, где хранились представительские напитки, но на посольской полке водки не оказалось. Зато на полке военного атташе стояла уже начатая бутылка.

«Не страшно, — решил я, — с генералом я договорюсь». Взял бутылку и отнес послу.

Через полчаса звонит посол:

— Зайдите.

Монгола уже не было, посол сидел один и улыбался:

— Налейте себе рюмку, — показал он на принесенную мною бутылку.

Я налил.

— А вы?

— Да я уже начал виски.

И налил себе виски.

— На здоровье.

Мне было достаточно сделать один глоток, чтобы понять: в рюмке чистый спирт. Я выпил.

— Ну как? — вежливо поинтересовался посол.

— Это спирт.

И я рассказал ему, как достал бутылку.

— Я тоже выпил одну рюмку, — смеялся посол. — Потом перешел на виски.

— А как монгол?

— Выпил четыре рюмки и нахваливал: «Ах, хороша у вас водка».

Военный атташе А. Хоменко, в будущем начальник Управления внешних сношений Министерства обороны, потом часто посмеивался надо мной:

— Тебе ничем, кроме спирта, не угодишь.

113. Как важно быть полиглотом

2:30 ночи. Звонок. Дежурный комендант:

— Через пятнадцать минут за вами приедет машина. Костюм, галстук.

Через пятнадцать минут спускаюсь. Посольский черный мерседес с красным флажком у подъезда.

В машине посол С. Грузинов и кандидат в члены Политбюро В. Долгих. Он уже три дня находится в Алжире с официальным визитом.

Едем на аэродром. По дороге узнаю, в чем дело.

В двенадцать ночи посол получил телеграмму, где ему сообщали, что в 3:30 в аэропорту Алжира будет пролетом Рауль Кастро. Посол проинформировал Долгих. Тот решил ехать встречать.

Через полчаса мы в аэропорту Дар-эль-Бейда. Самолет с Кастро прилетел вовремя. Техническая стоянка 45 минут.

Я первым подхожу к Кастро. Спрашиваю, говорит ли он по-французски. Он отвечает: «Нет». Я говорю, что не понимаю по-испански.

Кастро улыбается:

— Ti a mí habla francés. Hablaré español.

Это я понял: «Ты будешь говорить по-французски. Я тебе буду отвечать по-испански».

— Habla que es necesario hablar en tales casos. No temas! («Говори, что надо говорить в таких случаях, и не бойся».)

Подошел Долгих. Началась беседа. Долгих говорил. Я переводил. Потом говорил Кастро. Я по отдельным словам догадывался, о чем он говорит, и тоже «переводил».

К счастью, скоро объявили посадку. Рауль распрощался с Долгих, с послом, со мной. На прощание сказал послу, показывал на меня:

— El traductor muy bueno. («Очень хороший переводчик».)

Весело мне подмигнул и ушел.

— Что он сказал? — спросил Долгих.

Ответил за меня посол:

— Он сказал, что Олег очень хорошо переводил.

Посол отлично знал, что я не говорю по-испански.

— Правда, хорошо переводил, — согласился кандидат в члены Политбюро.

В. Долгих жив и поныне. Сейчас он председатель Совета ветеранов войны.

114. Академиков на пенсию не отправляют

Я принимал участие в организации визитов в Алжир многих государственных деятелей того времени. Видел совершенно безразличного ко всему Н. Подгорного, по пустякам гоняющего своих помощников А. Косыгина, мягкого и вежливого Ш. Рашидова, помощник которого мне жаловался на трудные времена, «такие трудные, что пришлось устраивать жену на работу» (министром легкой промышленности!). Министр высшего образования В. Елютин почти час рассматривал древнеримскую мозаику, там были изображены люди, ловившие рыбу, и вздыхал: «Надо же! Ловят теми же методами, что и я».

Заместитель министра иностранных дел, бывший секретарь ЦК Л. Ильичев, прославившийся в свое время нападками на деятелей искусства, охотно рассказывал анекдоты про Брежнева и смеялся: «Меня нельзя отправить на пенсию. Еще Сталин подписал закон о том, что академиков на пенсию не отправляют». Академиком он стал в годы своего контроля за идеологией.

С Ильичевым мне приходилось встречаться часто. Не могу не отметить, что рассказывал он о Сталине, Берии и о деятелях искусства очень увлекательно и на крепком русском языке. Однажды в машине я рассказал при Ильичеве очень уж неприличный анекдот, такой, что посол не выдержал:

— Надо следить за языком.

На что Ильичев возразил:

— Ничто так не украшает человека, как знание всех тонкостей родного языка.

Был момент, когда я должен был выбирать между работой в оперативном отделе и работой у Ильичева в секретариате. Я выбрал работу в отделе.

115. Литовская водка

— А вот это интересно.

Я разбирал провиант, оставшийся после визита Косыгина.

Среди бутылок «Старки» и «Боржоми» я нашел бутылку «Паланги».

Когда-то в магазине на Столешниковом человек, стоявший в очереди передо мной, приобрел целый ящик этой «Паланги». Я, естественно, купил две бутылки. Водка мне очень понравилась.

О находке я рассказал послу и нахваливал чудесную водку, как мог.

— Мы ее выпьем после приема, — распорядился посол.

После приема посол обычно приглашал дипломатов «на рюмку».

Закончился прием, мы расселись в представительской комнате, и посол вызвал завхоза:

— Принесите нам бутылку «Паланги».

Завхоз сначала не понял, о чем речь, потом догадался:

— Это, что ли, наливка красненькая? Так я ее отдал шоферам.

Повисла тишина. Все знали, что посол в таких случаях бывает очень крут.

Но посол махнул рукой:

— Принеси «Столичную», деревенщина.

116. Сила искусства

В Алжир прилетела группа артистов оперетты во главе с Николаем Рубаном, звездой того времени.

С Николаем я несколько раз встречался в Москве. У нас был общий знакомый Алексей Кузьмин-Тарасов, сын Аллы Константиновны Тарасовой.

Алексей читал у нас в Центральной комсомольской школе курс истории КПСС, что для сына белого офицера занятие примечательное. Однажды я вез его и его мать в Москву и, глядя на скромную старушку, увещевавшую своего почти сорокалетнего сына, как надо себя вести, и спрашивающую у начальства, то есть у меня, нет ли к нему претензий, с трудом верил, что передо мной великая актриса, некогда сводившая с ума многих незаурядных мужчин.

Когда мы с Николаем выпили в отеле привезенную им от Алексея в качестве сувенира бутылку «Столичной», мне пришла в голову мысль немного изменить текст арии Данилы из «Веселой вдовы». Несколько часов Николай, его жена аккомпаниатор Дора Миронычева и я «исправляли текст». Вечером, выйдя на сцену в посольском клубе, Николай начал, как всегда: «Как первый секретарь посла вершить я должен все дела», ну а потом пошел новый вариант, где «бумаг ненужных целый том я понимаю сам с трудом» и так далее. Успех был огромный.

После концерта посол подошел к Николаю и спросил:

— Признайтесь, Николай Осипович, ваш текст подредактировали наши сотрудники?

Николай развел руками, а посол добавил:

— Отличный текст. Я надеюсь, вы его споете в наших посольствах в Марокко и Ливии, куда вы полетите после нас.

117. Масло и посольские дамы

Однажды в Алжире пропало сливочное масло.

Ребята из торгпредства нашли выход. Они научили нас получать масло из сметаны. Надо было взять большую банку сметаны (заполненную сметаной на 80 %) и начать ее активно переворачивать. Минут через десять получалось масло. На нем нельзя было жарить, но оно было вкусное.

Помню, как перед приемом сидели наши посольские дамы в бальных платьях с банками сметаны в руках. Полученное масло шло на бутерброды.

118. Нечисть и Соловей-разбойник

Приехавший инспектор из ЦК партии на собрании дипломатов четко проводил деление: «чистый дипломат», то есть не сотрудник спецслужб, и другие. После этого мы стали звать кагэбэшников «нечистыми». Руководителем их группы был полковник по фамилии Соловьев. Представляете себе, как смешно звучал куплет из песни Высоцкого?

В заповедных и дремучих страшных муромских лесах

Всяка нечисть ходит тучей и в проезжих сеет страх:

Воет воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи — то разбойники.

Страшно, аж жуть!

Я никогда не привожу истинных фамилий работников спецслужб, но тут делаю исключение по трем причинам.

Во-первых, он давно уже на пенсии. Надеюсь, что в полном здравии, и желаю ему самого хорошего здоровья. Человек он неординарный.

Во-вторых. Однажды он попросил уезжавшего в отпуск в Москву Сашу Авдеева, нынешнего министра культуры, а тогда еще атташе, передать посылку его родственникам и предупредил: «Мои родственники — актеры, и они не знают, кем я работаю. Помните, Саша, что выдача ведомственной принадлежности — это уголовное преступление».

Когда Саша позвонил в квартиру его родственников, открыла дверь известная актриса, и первый ее вопрос был: «Как там поживает наш пинкертон?».

И в-третьих. Соловьев — это не настоящая фамилия, а «сценический псевдоним».

Я знаю три случая, когда люди с нерусскими фамилиями брали псевдоним «Соловьев». А с другой стороны, не «Зябликов» же!

119. Настоящий французский язык

Как-то мы трое: Володя Горелов, Саша Авдеев и я — зашли в магазин и стали рассматривать рубашки. Саша спросил у продавца:

— Ne seriez-vous pas assez aimable de me dire le prix de cette chemise? («Не будете ли вы настолько любезны, чтобы сказать мне цену этой рубашки?»)

Саша окончил МГИМО, и язык у него был книжный.

Алжирец молчал и непонимающе крутил головой. В разговор вступил Володя. Он окончил переводческий факультет иняза:

— Toi, cette chemise est combien? («Ты, эта рубашка сколько стоит?»)

Продавец ожил, назвал цену, потом повернулся ко мне и, показав на Володю, восхищенно произнес:

— Comme il parlait français! («Как он говорит по-французски!»)

120. Полковникам нельзя бегать

Местечко Мадраг в двадцати километрах от Алжира было известно своими пляжами и домами свиданий. Собственно говоря, кроме домов свиданий, там ничего не было. При въезде в город висела табличка. «Мадраг. В городе номерные знаки на машинах необязательны. Фотографировать запрещается». По вечерам при въезде мальчишки бойко продавали футляры из материи, которые закрывали номерные знаки машин.

И вот мы, трое друзей: Саша, Володя и я, сидим в роскошных креслах на веранде с видом на изумрудное Средиземное море и любуемся заспанными жрицами любви, мелькающими в баре. Заспанными, потому что дело происходит днем.

Наши жены Галя, Наташа и Лариса улетели в Москву, каждая по своей причине, и мы, оставшись без них, повадились ездить в Мадраг, в заведение под названием «Откровение влюбленных». Но если во что мы и были откровенно влюблены, так это в дешевые обеды. Вечером это заведение работало по основному назначению, а на следующий день днем там подавали задешево вполне приличные обеды, очевидно, то, что осталось со вчерашнего вечера.

Сидим, любуемся, и вдруг Саша вспомнил, что у него в кармане ключи от кабинета посла, а к тому через двадцать минут должен прийти посол Англии.

— Что делать! Что делать! — повторял будущий министр культуры, который был не из храброго десятка.

Выручило нас исключительное искусство Володи: водил он машину блистательно. По извилистой горной дороге между скалами и обрывом к морю он проскочил мимо двух грузовиков, да так, что чиркнул по зеркалу заднего вида одного из них. Когда мы проскочили, грузовики остановились и принялись гудеть.

Запустив посла Англии в кабинет посла, мы в приемной в большой компании обсуждали гонку, наивно предполагая, что визит англичанина займет по крайней мере минут двадцать. Но тот куда-то торопился и вышел минут через пять. Все мигом разбежались, проходивший мимо полковник ГРУ М. Теофанов побежал тоже и чуть было не сбил с ног англичанина.

В конце полагающегося по такому случаю разноса посол С. Грузинов спросил у Теофанова:

— А вы куда бежали?

На что бравый вояка ответил:

— Вижу: все бегут, и я побежал.

На это Грузинов произнес, на мой взгляд, замечательную фразу. Она мне так понравилась, что я взял ее в качестве эпиграфа к одной своей повести. Он сказал:

— Полковникам нельзя бегать. В военное время это вызывает панику, а в мирное — смех.

121. Печать по делу

Лида Савостей, молодая и красивая женщина, работала секретаршей в месткоме посольства. У нее на столе всегда было множество печатей, и я иногда, проходя мимо, брал одну из них и делал оттиск на ее руке. Получалось смешно: «Закрыто на обед», «Медобслуживание по понедельникам»…

Однажды бдительные чекисты застукали Лиду с сотрудником консульского отдела, ГРУвцем. Лида перестала показываться в посольстве, никуда не выходила из своего месткома. Проходя мимо, я решил ее подбодрить и, подмигнув, взял первую попавшуюся печать и сделал оттиск на ее руке. А печать оказалась «Оплачено». Лида вспылила: «От тебя я такого не ожидала». Я, естественно, извинился.

122. Изысканная речь дипломатов

В посольстве в Алжире служили два советника: одного звали Владимир Федорович, другого — Виталий Иванович. Они не любили друг друга. Очень.

Пришло время, срок пребывания в Алжире у Владимира Федоровича закончился, и, как это принято во всех посольствах, по этому случаю организовали коктейль, на который были приглашены все дипломаты. Виталий Иванович, естественно, не пришел.

Звучали речи, поднимались тосты. И вдруг в зал вошел Виталий Иванович. Все замерли. Он спокойно подошел к Владимиру Федоровичу и отчеканил:

— Ну что? Уезжаешь, г…вно?

И ушел.

Один из них через несколько лет стал послом в Греции, другой — в Бенине.

123. Как красят коней

— Коня красят.

— Не говорите глупости.

— Точно красят.

Разговор происходил на вилле Артур, той самой, где легендарный Тартарен убил льва, и речь шла о коне, который через пару часов должен был быть торжественно подарен президентом Алжира Х. Бумедьеном председателю Совета министров СССР А. Косыгину.

— Идемте, я вам покажу.

Посол Сергей Сергеевич Грузинов колебался:

— Не может быть! Они что, цыгане?

Я провел его через аллею:

— Смотрите.

Три здоровых парня красили лошадь.

Через час два конюха, одетые в яркую национальную одежду, вывели свежеподкрашенное животное на площадку. Бумедьен похлопал его по крупу, сказал что-то вроде нашего «добрый конь», заявил, что алжирское правительство дарит скакуна Косыгину, и «доброго коня» увели.

— Это специальный, «подарочный» конь. Смирный, чтобы не было неприятностей при официальном вручении, — объяснил мне личный секретарь Бумедьена майор А. Алахум, будущий посол Алжира в Москве. — На самом деле будет подарен другой.

Через пару месяцев за подаренным конем из Москвы приехал конюх. Лошадь, конечно же, выдали другую. Мой дядя, директор Московского конного завода, куда потом отвезли лошадь, высоко оценил ее качества.

124. Гостиница на двоих

Вблизи алжирского города Эль-Аснам атташе нашего посольства сбил велосипедиста. Виновника сразу же отправили в Москву, а я и первый секретарь посольства Юра Селютин отправились в Эль-Аснам урегулировать инцидент. Мы быстро наняли адвоката, который за умеренную плату взялся представлять наши интересы.

Командировку нам выписали на три дня, а уладили мы все вопросы за день. Поэтому решили на пару дней съездить в Оран, чтобы навестить наших специалистов.

Мы приехали в Оран вечером. К нашему великому удивлению, в какую гостиницу мы ни обращались, везде отказ: нет мест. Раньше такого в Алжире не было. Позже мы узнали причину: в эти дни в Оране проходил какой-то съезд.

Мы объехали все солидные отели — никакого результата. И отправились по маленьким отельчикам. И тоже отказ. Время близилось к ночи. Мы уже не просили два номера. Нам бы один.

И вот наконец мы попросили хозяина очередного отеля на окраине города:

— Нам бы одну комнату на двоих.

Он строго посмотрел на нас:

— Со мной такое не пройдет. Я дам вам две комнаты. Чем вы там будете заниматься, мне плевать. Ça va?

– Ça va, — дружно ответили мы.

125. Борода

— Уберите иностранца, — распорядился председатель Совета министров А. Косыгин.

— Это не иностранец, это шведовский дипломат, — объяснил заместитель министра Л. Ильичев.

А. Шведов — это заведующий Первым африканским отделом, а «иностранец» — это я. Я вместе с другими дипломатами бегаю по резиденции, которая отведена А. Косыгину во время его официального визита в Алжир. А «иностранец» потому, что у меня… борода.

Косыгин подозвал Шведова:

— Побрей своего Кастру.

— Он не бреет бороду, у него шрамы.

Это соответствовало истине. За несколько недель до визита Косыгина мы с друзьями врезались на машине в дерево. Я пропорол часами шею, и швы, которые мне наложили в госпитале, мешали мне бриться.

— Шрамы украшают мужчину, — не отставал Косыгин.

— Не может бриться, мешают швы.

— Ладно, — махнул рукой Косыгин, — … с ним. Пусть носит бороду.

Так я стал первым дипломатом, который в середине 70-х годов носил бороду в МИДе.

Когда в 1980 году Косыгина сменил Тихонов, мне позвонил Шведов:

— Надо подтвердить у Тихонова согласие на бороду.

126. Послать на три буквы

— Она сейчас вернется и спросит, что ты имел в виду под «пошлют на три буквы», — сказала Галя Авдеева, жена Саши, работавшая в ту пору моим секретарем.

Она — это бухгалтерша, Богатова Екатерина Федоровна, дама взбалмошная и истеричная. Мы с ней обсуждали, уж не помню, какую проблему, и я ей сказал:

— Если мы не подготовим объяснительную записку, нас пошлют на три буквы.

Она молча выслушала и ушла.

— Олег, срочно придумывай какое-нибудь слово на три буквы, куда нас можно послать.

И в это время в дверях появилась бухгалтерша. У нее был вид рассвирепевшей фурии.

— Олег Сергеевич, вы сказали, что нас пошлют на три буквы. Я хочу знать, куда нас пошлют.

Я посмотрел на Галку, та в ужасе замерла.

— На фиг, — спокойно ответил я.

Бухгалтерша засияла:

— Правда, на фиг. А я и не догадалась.

Бухгалтерша направилась к выходу, и когда она была уже в дверях, я спросил:

— А вы куда думали?

Она замерла. Потом быстро вышла. А мы с Галкой хохотали минут десять.

127. Переводчик в чалме

Каждый раз, когда мы выезжали из столицы, за нами следовал хвост. С некоторых пор мы стали замечать, что в сопровождающей нас машине впереди сидят два человека: водитель и человек в чалме. Мы догадались: это переводчик с наушниками, он слушает наши разговоры и переводит водителю. Однажды, показывая на такую машину, Леша Подцероб, будущий посол в Ливии и Тунисе, тихо сказал мне:

— Сейчас я их проучу.

И громко, в расчете на то, что его услышат, отчеканил:

— Сзади едет машина, водителя я знаю, он приходит к нам в посольство, доносит на своих коллег.

Машина сзади сразу же замедлила ход и отстала.

Во время одной из бесед с министром иностранных дел наш посол обратил внимание министра на подобные случаи, назвав их «недружественными акциями».

Министром тогда был хитрейший Абдель Азиз Бутефлика, нынешний президент Алжира. Он выслушал посла и сказал:

— Да, мы получили новую прослушивающую технику из Германии. Надо было ее проверить. На ком, как не на друзьях?! Вы же все поймете и не будете обижаться.

Люди в чалме ездить перестали, но «сопровождение» осталось.

128. Вергилий в Сахаре

Однажды мы с женой ехали в гости к нашим специалистам в Тлемсене. Однообразная дорога и иногда съезды. Мы никак не могли найти нужный поворот. Вдруг постоянно ехавшая за нами машина обогнала нас и остановилась. Из нее вышел человек и дал мне знак остановиться. Я остановился. Человек подошел ко мне:

— Вы уже три раза проскочили нужный поворот. Я тороплюсь: у меня свадьба сестры. Езжайте за мной. Я вам покажу.

Так и сделали.

129. Мудрый бухгалтер

В посольство приехал новый бухгалтер. Оказался он специалистом опытным и сразу же обратил внимание на счета за капитальный ремонт.

Мы посылали в Москву предварительные фактуры на строительные работы, которые позже не производились, а полученные деньги пускали на приемы. Такая практика существовала тогда практически во всех посольствах: денег на представительские расходы не хватало, а на все просьбы увеличить смету на эти расходы Москва всегда отвечала отказом, резонно опасаясь, что посол истратит деньги на свои личные нужды. А вот смету на капитальный ремонт увеличивали без особых проблем.

Николай Фомич, так звали нового бухгалтера, пришел к послу и сказал:

— Зачем делать много мелких работ, таких как покраска помещений, ремонт лестницы? Любая комиссия выведет нас на чистую воду. Лучше провести одну, но очень большую работу, скажем, замену канализационных труб под зданием консульского отдела. Если комиссия захочет проверить, мы предложим оплатить дорогостоящие земляные работы; никто на это не пойдет.

Так и сделали. И комиссия действительно приехала. Николай Фомич попросил у завхоза три бутылки водки для «работы с комиссией».

Комиссия работала три дня, и за час до отъезда передала посланнику свои заключения.

Посланник Кизиченко в ужасе прибежал к послу:

— Они сделали восемнадцать замечаний!

Опытный Грузинов прочел отчет, взял трубку, позвонил Николаю Фомичу и сказал:

— Спасибо, Николай Фомич, за проведенную работу.

А посланнику разъяснил:

— Посмотрите, какие это замечания! «Неправильно поставлена подпись», «эти документы посол должен не визировать, а подписывать», «этот отчет надо представлять в трех экземплярах». Вот если бы вместо этих восемнадцати замечаний было одно — «неправильно расходуется смета по пяти позициям», нам бы с вами пришлось поменять Средиземное море на Баренцево.

130. Не надо брать пример

После просмотра в посольстве фильма «Адъютант его превосходительства» посол назидательно сказал мне:

— Вам надо брать пример с капитана Кольцова.

Ему очень понравилось, как четко и оперативно тот руководит делами генерала.

— Вы это серьезно? — спросил я.

Посол недоумевал, а я пояснил:

— Так ведь он же был шпионом.

131. Самое бдительное бюро в мире

Не могу без улыбки вспоминать заседание партбюро в Алжире. Обсуждали мы вопрос о повышении бдительности. Все бы ничего, но через пять лет один из пяти членов бюро чекист Л. Богатый ушел к американцам. Другой, помощник военного атташе ГРУвец В. Филатов, через три года был арестован как американский шпион.

Филатова мы не любили, принимали за провокатора и остерегались. Однажды мы сидели в маленьком ресторане «Бар Универсаль»: я, Витя Кудрявцев и два пинкертона. К нам подсел Филатов и начал рассказывать анекдоты про Брежнева. Мы переглянулись и эдак серьезно ему возразили:

— Почему ты так про товарища Брежнева? Он признанный лидер нашей партии, и мы его очень любим.

Он стушевался и ушел. А мы-то думали, что он работает на ГРУ!

4.2. Дипломаты дома

132. Доктор и голая дама

Начальником поликлиники при посольстве в Алжире был доктор О., прекрасный врач и большой жизнелюб. Мы были с ним в хороших отношениях. Однажды я вошел к нему в кабинет без стука и наткнулся на… совершенно голую даму.

Я растерялся… но не доктор. Он участливо спросил:

— Опять?

Я не знал, что «опять», но на всякий случай скорбно ответил:

— Опять.

Доктор извинился перед дамой:

— Это очень срочно.

И начал писать рецепт.

— Обязательно принимайте именно так, как здесь написано.

Голая дама продолжала стоять в позе античной статуи. А доктор вручил мне рецепт:

— И будем надеяться на лучшее.

Через пару минут я выходил из кабинета с рецептом в руках. Это был солидный рецепт на бланке с печатью, с витиеватой подписью доктора. Сев в машину, я прочел: «Двойная порция виски два раза в день перед обедом и ужином. Бифштекс с кровью на обед и дюжина лангустин на ужин. Кофе с коньяком каждые четыре часа».

Через много лет, когда возникли трудности с устройством Ларисы в специализированную клинику, я позвонил О. К тому времени он занимал большой пост, и было достаточно одного его звонка, чтобы Ларису немедленно поместили в клинику. Операция прошла успешно. После операции я позвонил О., поблагодарил его и сказал, что до сих пор стараюсь выполнять его предписание.

— А я вот уже не могу, — вздохнул доктор. — Годы!

133. Арсен Люпен из Алжира

Когда я приехал в Алжир, у многих сотрудников посольства был коротковолновый радиоприемник «Телестар», и они легко ловили Москву. Купить такой же я не смог, так как в то время поставка коротковолновых приемников в Алжир была уже запрещена.

Однажды я шел по улице, и меня из лавки радиотоваров окликнул ее хозяин.

— Мосье хотел купить «Телестар». У меня есть кое-что поинтересней.

И предложил мне американский «Зенит». Причем очень задешево.

Я купил и не мог нарадоваться: Москву и, конечно, «Голос Америки» приемник ловил великолепно. Однажды я решил соединить его с магнитофоном, ибо динамик у приемника был куда мощней, чем у магнитофона. У меня ничего не получилось, и я отнес приемник к посольским радистам.

Через день мне приемник вернули.

— Все в порядке. Там была совершенно ненужная деталь, мы ее убрали.

И они отдали мне ненужную деталь.

А через несколько дней нас обокрали.

В квартиру влезли злоумышленники. Они забрали мои костюмы, старое пальто, приемник… и ненужную деталь. Драгоценности жены не взяли. Более того, в шкафу, откуда взяли мои костюмы, через несколько дней мы нашли золотое колечко.

Приходил местный детектив, чистый Мегрэ, с трубкой, вальяжный. Такой вальяжный, что по настоянию жены я не включил в список украденных вещей пальто: уж больно поношенным оно было.

Разумеется, ничего не нашли.

Я понимал, что приемник мне подсунула спецслужба, а когда из него вынули жучок, приемник изъяли от греха подальше. Но кольцо. Откуда кольцо? Скорее всего, местные спецслужбы хотели мне доказать, что они настоящие грабители: взяли кольцо во время другой кражи, а у нас случайно обронили.

Получилось, как в модной песенке тех времен Gentlemen cambrioleur («Джентльмен-грабитель») из сериала про Арсена Люпена:

Quand il détrouss' une femm', il lui fait porter des fleurs.

(«Когда он грабит женщину, он заказывает для нее цветы».)

Цветы — это было бы слишком, а кольцо — в самый раз!

Позже, будучи на мели, я продал это кольцо в Волгограде.

134. Пара туфель

— Олежек, у вас на ногах разные туфли, — сказала мне жена посла Валентина Евдокимовна.

И точно, утром в суматохе я надел разные туфли.

Я тут же отправился домой, переобул туфли и собирался вернуться в посольство.

— У тебя разные туфли, — остановила меня моя жена.

— Я знаю, — ответил я. — Я уже переоделся.

— Не вижу, — возразила Лариса. — Посмотри.

И точно: на мне снова были разные туфли. Просто я приехал домой, снял пару туфель, те, что на ногах, и надел… другую.

Не могу не вспомнить добрым словом Валентину Евдокимовну Грузинову. Жены послов, пришедших с партийной работы, как правило, просты в обращении, вежливы и добры. Чего не скажешь о женах кадровых дипломатов. Те с мужем прошли всю холуйскую школу низших дипломатических чинов, и, как у Крылова, «холуй, пробравшийся в вельможи, всех холуями делать норовит». Правда, не все.

135. Предусмотрительный чех

Однажды мы, человек десять, были приглашены к молодому чешскому дипломату. На удивление, нас не ждал, как обычно, стол, полный бутылок пива. Разговор не клеился.

— Давайте споем, — предложил хозяин.

А что нам оставалось! И в течение двух с половиной часов мы усердно пели советские песни: «Главное, ребята, сердцем не стареть», «А у нас во дворе есть девчонка одна»…

И когда в половине двенадцатого мы уже грустно собирались восвояси, хозяин как бы мимоходом спросил:

— Может быть, выпьем?

Мы дружно согласились, и моментально на столе появились водка и пиво.

Гульба продолжалась до двух ночи.

Провожая нас, хозяин объяснил:

— Вы, наверно, забыли, какой сегодня день. Сегодня 21 августа, день ввода советских войск в Чехословакию. Я у нашей парторганизации на плохом счету, я неблагонадежный. Меня вообще грозятся отправить домой. А тут ко мне в этот день пришли советские дипломаты, и мы весь вечер пели советские песни. Пусть теперь попробуют тронуть!

136. Матросы и гречка

Я поехал на военный корабль читать лекцию об Алжире.

Обычно после таких лекций капитан приглашал на обед с большим количеством тостов. Но на этот раз я вынужден был отказаться, так как после лекции сразу же должен был присутствовать на заседании парткома. А появляться на парткоме после большого количества «тостов» не следовало.

Я объяснил проблему дежурному офицеру. Он меня спросил:

— Может, сухим пайком? Чего у вас нет?

— У нас нет гречки, — ответил я.

В середине лекции ко мне подошел матрос и попросил ключи от машины. Я дал. Через пару минут матрос ключи мне вернул.

Вернувшись в посольство, про эту историю я забыл. Но когда через два дня открыл багажник машины, то обнаружил там… два огромных мешка гречки.

Нам и наши друзьям гречки хватило почти на год.

137. Лавровый лист на экспорт

Однажды Лариса показала мне ветку сухих листьев:

— Это лавровый лист. Я спрашивала, в магазинах его здесь нет. И мама мне прислала из Москвы.

— Идем, — сказал я.

Мы подошли к дереву возле консульского отдела.

— Это дерево называется «лавр», — сказал я. — А посему листья у него лавровые.

Мы сорвали ветку. После просушки на солнце листья через неделю действительно превратились в лавровый лист.

138. Советы водителям

Экзамен на вождение я сдавал в Алжире. Преподавателем моим был алжирец по имени Мустафа. Учил он обстоятельно. Многими из его советов я пользуюсь до сих пор. Например:

— Если идущая впереди машина показывает поворот направо, то возможны только четыре варианта: она повернет направо, она повернет налево, она поедет прямо или остановится. Пятого варианта быть не может, а четыре вы обязаны предусмотреть.

139. Такой сервис!

В дорожном инциденте я поранил шею. Нужно было накладывать шов, и я отправился в частную клинику, до сих пор помню название — «Розье».

Это было мое первое посещение частной клиники, и вернулся я оттуда восторженным.

Сначала миловидная дама спросила меня, какую музыку я предпочитаю: легкую или классическую. Я ответил: «Легкую». На меня надели наушники, и я услышал голос Мирей Матье. Потом пришли две очень миловидных сестры, обе с большими добрыми глазами, одна полила мою рану какой-то прохладной голубой жидкостью, другая дала подышать чем-то, потом начала гладить по руке. Пришел доктор в голубых перчатках, он погладил меня по голове, представился «доктор Фердинанд Ристаль» и начал заниматься раной. Первая сестра закрыла мне глаза душистым платком, а другая принялась гладить мне колени. Это продолжалось минут пять. Потом мне открыли глаза. Доктора уже не было, и мне принесли кофе.

Такой сервис ошеломил меня.

Через несколько лет в мидовской поликлинике в Москве хирург спросил меня:

— Кто тебе так безобразно сделал шов?

— Доктор Фердинанд Ристаль из клиники «Розье», — гордо ответил я.

— Ну и эскулап! У нас такого из деревенской больницы выгнали бы.

Шов был действительно сделан безобразно. Долго не заживал. Из-за него я начал носить бороду.

140. За рощей глас

Саша Авдеев однажды меня оборвал:

— Ты говоришь «видал», «слыхал». Это неграмотно. По-русски надо говорить «видел», «слышал».

И предупредил:

— Не обижайся. Если еще раз скажешь, я тебя поправлю в грубой форме.

И попался Саша на домашнюю заготовку.

Однажды в большой компании я отчеканил:

— Я слыхал, что…

Саша строго меня оборвал:

— По-русски надо говорить «слышал».

— А как же Пушкин? — возразил я. — Он плохо владел русским языком?

И процитировал:

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой.

Слыхали ль вы?

Все дружно засмеялись. Будущий министр культуры был посрамлен.

Недавно я узнал, что Саша Авдеев будет назначен послом в Ватикане.

Ничего не имею против. Сашу я хорошо знал. Знал и его маму, Симу Марковну, врача поликлиники Союза писателей. Я был первым начальником его жены Гали, урожденной Мустафаевой.

Одно забавно. Еврей-посол с женой-мусульманкой защищают интересы русской православной церкви при католическом престоле. Как теперь говорят, круто.

Один только вопрос: почему обошли буддистов?

141. Переходи на пиво

Когда мы с женой в первый раз поехали в Сахару, там пошли дожди. Все дороги затопило. Выбрались мы оттуда с трудом.

Я написал об этом своему приятелю Игорю Коновалову, будущему председателю «Интуриста», тот ответил:

— Затопило Сахару. Понял. Если утром увидишь у кровати льва, переходи на пиво.

142. Дипломат и директор

Для того, чтобы растаможить товар в Алжире, требовалось разрешение Министерства иностранных дел. Получение такого разрешения затягивалось на несколько недель. Многое зависело от клерка министерства. Мы решили познакомить с этим клерком нашего нового дипломата В. Пейтуса. Дела сразу пошли хорошо. Однажды Пейтус пригласил его в ресторан. Гуляли всю ночь.

— Он мне обещал оформлять разрешения за один день, — радостно отрапортовал Пейтус.

Вероятно, так и получилось бы, если бы этого клерка на следующий день не выгнали из министерства. За пьянку. Вскоре пришлось отправить домой и Пейтуса. По той же причине.

Через много лет я встретил его в Москве. Он оказался директором комиссионного магазина, где продавали картины.

— Старик, я тебе приготовлю прекрасную картину по дешевке. Всего за полторы тысячи.

При моей зарплате в 260 рублей полторы тысячи дешевкой не казались. Очевидно, на посту директора комиссионного магазина бывший дипломат утратил связь с реалиями мидовского бюджета.

143. О скорости

Однажды мы: замсекретаря парткома С. Пешков, секретарь профкома Слава Хоменков и я — поехали в двухнедельную командировку по Алжиру.

Во время переезда из одного города в другой у Славы схватил желудок. За рулем сидел С. Пешков.

— Немедленно останови машину, — потребовал Слава.

— Здесь открытое место, — резонно возразил Пешков. — Доедем вон до той рощи, там и остановлю.

— Останови, я быстрее добегу.

Добежал.

144. Наших не проведешь

Мой приятель Эдик Родкин оказался в Ливии, в стране, где алкогольные напитки запрещены. В Алжире со спиртным проблем не было. И я, когда случалась оказия, пересылал ему спиртное со стюардессами. Просто так послать было нельзя: ливийские таможенники тщательно проверяли ручную кладь. Поэтому, по совету знатоков, я прибегал к хитрости. Брал пакет из-под молока, наливал в него водку и заклеивал скотчем; потом клал пакет на дно термоса с широким горлышком и доверху заливал кофе. Ливийские таможенники просили открыть термос и убеждались, что никакого алкоголя там нет.

Однажды, очевидно, прознав про нашу хитрость, один таможенник решил поиздеваться. Он взял нечто похожее на шило и проткнул пакет. Водка растеклась по термосу и смешалась с кофе. Он победно улыбнулся и ушел.

— Ну как? — спросил я Эдика через неделю по телефону.

— Блеск! — ответил он. — Мы добавили лимон и поставили на пару часов в холодильник. Присылай еще.

Наших не проведешь!

4.3. Наши в Алжире

145. Коньячная аллея

В местечке Бумердес, недалеко от дома, где проживали советские преподаватели, был небольшой парк, одну из аллей которого преподаватели называли «коньячной». Называли они ее так потому, что там росли… лимоны. Преподаватели приносили с собой коньяк, а в качестве закуски использовали снятый с ветки лимон.

Когда один новичок принес бутылку водки, его остановили:

— Тебе, голубчик, не сюда. Тебе надо на огород.

146. Однография и парнография

Секретарь парткома группы военных специалистов в Алжире докладывал на активе:

— У некоторых переводчиков над кроватью висят фотографии как однографического, так и парнографического характера.

Он был убежден, что «парнография» — это когда голая пара, а если голая женщина одна, то это «однография».

Возражать я не стал.

147. О пользе спирта

Спирт в то время продавали в Алжире во всех аптеках совершенно свободно, и советские специалисты этим пользовались.

Однажды один дотошный аптекарь поинтересовался у доктора В. Лисицына, зачем тот берет такое большое количество спирта:

— Что вы с ним делаете, доктор?

На что доктор, мой товарищ еще по школе, спокойно ответил:

— Я протираю им ванну, перед тем как налить туда воду. Это необходимо для полной дезинфекции. Разве вы так не делаете?

— Делаю, делаю, — ответил смутившийся аптекарь.

148. Непорочные стюардессы

Прилетавшие к нам экипажи «Аэрофлота» оставались в Алжире на сутки. Их размещали в какой-нибудь загородной гостинице, желательно на берегу моря. Там они ждали свою смену.

Однажды я приехал к ним в курортный городишко Мадраг читать лекцию об Алжире.

В конце лекции я рассказал, что город этот особенный. Это единственный населенный пункт в стране, а может быть, даже в мире, где разрешается ездить на машинах без номерных знаков. Еще со времен французов здесь располагаются дома свиданий и при въезде в город машины встречают мальчишки, которые продают матерчатые чехлы для того, чтобы закрыть номер.

Через день ко мне явился представитель «Аэрофлота» в Алжире:

— Зачем ты рассказал все это нашим стюардессам?

— Они у тебя такие непорочные? — удивился я.

И он мне объяснил:

— В прошлом году я расселил экипаж в хорошей гостинице в горах. Я не знал, что она используется как дом свиданий. Ну и к нашим девчонкам ночью стали стучаться клиенты. Стучались настойчиво. Те в Москве пожаловались, и мне влепили выговор. И ты теперь… Подумают, что я специально расселяю стюардесс в публичные дома.

Я обещал больше не развращать стюардесс. И не развращал. Но однажды после лекции ко мне подскочили две стюардессы:

— Нам рассказывали, что здесь рядом есть город, где не нужны номерные знаки. Расскажите, пожалуйста, это так интересно. Вы нас туда не свозите?

149. Как чистить обувь хреном

В Алжире не было хрена, и мы привозили баночки с хреном из Москвы. А одна переводчица, Ира Гуляева, привезла корни хрена. На таможне элегантный офицер поинтересовался, что это. Ира, модно одетая молодая женщина, начала ему объяснять, что из этих корней готовят приправу, похожую на горчицу. Офицер брезгливо двумя пальцами поднял корни:

— И вы это будете есть?

Ира не знала, что ответить. Я пришел на помощь:

— Мадам делает из этого крем для чистки обуви.

Офицер поверил.

150. Дедушка и внучек

Посол протянул мне телеграмму. Я прочел последние строчки: «Виновных наказать, об исполнении доложить». Телеграмма была из ЦК партии, и главным виновником там назывался заведующий консульским отделом посольства, то есть я.

Телеграмма была основана на жалобе, присланной в ЦК партии каким-то пенсионером. Тот сообщал, что отправил своему внуку в Алжир книги о молодом Ленине; дело было в 1970 году накануне празднования столетия со дня рождения Ленина. Эта посылка пролежала два месяца на алжирской почте, никто из посольства не удосужился ее получить, и она вернулась в Россию. И дальше политическая оценка: сокрытие от ребенка книг о Ленине.

— Найдем и накажем, — отрапортовал я и отправился в бюро руководителя аппарата ГКЭС Василия Петровича Абызова. Тот сразу понял и спросил:

— Посылка?

— Посылка.

Личные письма из СССР и в СССР шли через дипкурьеров. Это было незаконно, но большинство посольств так поступало. Вся хитрость заключалась в том, что если на письме из СССР написать адрес русскими буквами «советское посольство», то письмо шло диппочтой. Письмо, но не посылка. Посылками дипкурьеров, естественно, не загружали, и они должны были отправляться обычной почтой. Но некоторые, кто по незнанию, кто думал, что «так быстрее дойдет», писали и на посылках по-русски адрес «советское посольство». Эти посылки шли обычной почтой, и посольство получало уведомление о том, что «в адрес посольства пришел груз, для получения которого следует предоставить полную опись груза, заполнить декларацию и уплатить пошлину». Таких уведомлений приходило с десяток каждый месяц. Эти грузы мы не получали, и все советские граждане были проинформированы об этом.

— Все понял, — сказал Абызов. — Завтра позвоню.

На следующий день он позвонил:

— Я вызвал дочь этого пенсионера, показал ей ее подпись под параграфом о том, что она знакома с правилами направления корреспонденции из СССР. Сказал ей, что она грубо нарушила правила пребывания советских специалистов за рубежом и что за это я решил не продлевать ей командировку. На следующей неделе она вернется в Москву.

— Не слишком ли суровое наказание? — спросил я. В те годы с такой формулировкой ей нельзя было больше рассчитывать на заграничную командировку.

— У меня две тысячи специалистов, — ответил Абызов. — И они должны знать, что правила пишутся для того, чтобы их соблюдали. И кроме того, если бы это было лет двадцать назад, то тебя бы после такого доноса посадили. Доносчиков не люблю. Многим они жизнь попортили.

Как мне потом рассказали ребята из аппарата Абызова, эта женщина устроила отцу по телефону грандиозный скандал, ходила просить Абызова продлить ей командировку хотя бы на два месяца, чтобы добрать деньги на кооперативную квартиру. Тот был непреклонен.

Я подготовил телеграмму в ЦК, где говорилось, что по письму в адрес ЦК КПСС было проведено расследование. Факты подтвердились. Виновная наказана.

Посол подписал телеграмму и ехидно заметил:

— Теперь этот любитель доносов должен быть доволен: его внучек прочитает книжки про Ленина. Не люблю доносчиков.

151. Ядовитые письма

Уезжающим домой сослуживцы давали свои личные письма и просили бросить их в почтовый ящик в Шереметьево. Все соглашались. На границе советские таможенники требовали, чтобы письма не были заклеены. Они проверяли, нет ли там каких-либо вложений, как правило, денежных купюр. После того как они убеждались, что вложений нет, письма нужно было при них заклеить.

Не все догадывались брать с собой воду. И жена моего приятеля рассказывала, как веселый молодой таможенник с нескрываемым удовольствием смотрел, как она слюнявит пальцы и заклеивает три десятка писем. После этого она несколько дней глотала таблетки.

152. Таинственный мастер спорта

Каждое лето в советской колонии в Алжире проводилась спартакиада. Я всегда был председателем комиссии.

Несколько раз на открытии спартакиады я, представляя судейскую бригаду, говорил:

— Наши судьи — настоящие специалисты. Среди них есть даже мастер спорта.

Люди смотрели на здоровых мускулистых парней и не обращали внимания на худенькую девушку, скромно сидящую во втором ряду, жену корреспондента «Комсомолки» Саши Ровнова, Иру Ровнову, в девичестве Гришкову.

Но именно она и была мастером спорта. По фигурному катанию.

153. О бдительности

Однажды мы с Сашей Ровновым поехали в командировку по стране. И когда возвращались в Алжир, заметили на пляже русских женщин. Это было неудивительно: в те годы в Алжире работало около тысячи советских военных специалистов, которые приезжали на два-три года с семьями.

— Сейчас я проведу урок бдительности, — сказал Саша, и мы подъехали к женщинам.

— Кутаков здесь? — спросил он первую.

— У нас нет такого, — с удивлением ответила она.

Подошли другие женщины и наперебой загалдели: нет у них такого.

— Разве вы не танкисты? Не группа Кутакова? — удивился Саша.

— Нет. Мы артиллеристы. Группа Васнецова.

— Да вроде бы вас много для Васнецова. У него всего десять человек.

— Может быть, раньше и было десять, но сейчас нас девятнадцать семей.

— А почему вы прохлаждаетесь на пляже и обед мужьям не готовите?

— А сегодня их всех увезли на полигон в Блиду, и они будут только завтра.

— А как же вы сами до дома доберетесь?

— Да тут близко. Подняться на гору. Вон там наши дома.

Когда мы отъехали, Ровнов сказал:

— Ну вот. Я за пять минут узнал, что в Алжире находятся русские военные специалисты. Они обучают местных военных артиллерийскому делу. Всего русских инструкторов девятнадцать человек. Фамилия руководителя группы Васнецов. Живут они вон в тех домах. Сейчас инструкторы находятся на полигоне в Блиде, где пробудут до завтра. Что еще нужно?

154. Die erste Kolonne marschiert

Во время поездки по Алжиру мы с Сашей Ровновым были свидетелями забавной сцены. Впереди нас ехал мерседес с западногерманскими номерами. Водитель показывал повороты перед каждым изгибом дороги. А так как дело было в горах, задние лампочки указателей поворотов работали беспрерывно.

На ровном участке мы обогнали немца и увидели за рулем седовласого солидного типа в очках и рядом с ним фрау в очках и в широкой шляпе.

— Ты понимаешь теперь, почему они проиграли войну? — прокомментировал Саша. — Потому что они педанты и все норовят делать по правилам. Помнишь, еще у Толстого: «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert…»? («Первая колонна марширует, вторая колонна марширует…»)

155. Мудрость эквилибристики

Как-то в Алжире в компании дипломатов и журналистов я спросил посла С. Грузинова:

— Вы знаете, за что Лешу из «Советского спорта» выгнали?

Корреспондент московского радио и телевидения Алексей Златорунский заволновался:

— Я не работал в «Советском спорте».

Грузинов сразу понял, что речь идет о какой-то шутке, и поддержал меня:

— Да, да. Что-то припоминаю.

— Лешу послали написать репортаж о футбольном матче СССР — ФРГ. Наши проиграли 1:5. Леша очень красочно описал гол, забитый нашими, но ни единым словом не упомянул о пяти голах в наши ворота и объяснил: «Корреспондент имеет право писать о том, что считает самым значительным. Вы же не будете утверждать, что я написал неправду?».

Потом Грузинов поучал меня:

— В этом ответе вся мудрость эквилибристики наших иностранных корреспондентов. Писать только о том, что они считают нужным.

156. Как я разводил тараканов

В первый раз я попал в Алжир в 1966 году в качестве переводчика туристской группы. В гостинице, где я жил, водились тараканы, не такие, как у нас, в России, а с крыльями и рыжие.

Через месяц после возвращения в Москву я увидел одного такого таракана у себя на кухне. Потом второго.

А через месяц тараканы появились и в соседних квартирах. Люди возмущались, интересовались, откуда они взялись. Я молчал.

В те годы в Москве санэпидемстанция работала аккуратно. Приехали люди и облили чем-то все квартиры в подъезде. Две недели во всем доме был отвратительный запах.

Потом запах пропал. И исчезли тараканы. Навсегда.

157. О вкусах не спорят даже за границей

— У ваших специалистов очень странные вкусы, — жаловался мне алжирец — руководитель контракта.

И он имел основание.

Некто Завгородний, инженер-строитель, получив от алжирцев мебель, взял пилу и распилил новый комод на две части.

— Так он выглядит красивее, — объяснил он мне.

Специалист из группы военных утром в качестве зарядки стоял по пять минут на руках. Всё было ничего, пока он не решил перенести занятия на балкон.

Со всех сторон начали сбегаться мальчишки. И было на что посмотреть: длинный и худой иностранец в одних трусах стоит не шелохнувшись на голове.

Руководитель группы, алжирец, сокрушенно сказал мне:

— Хорошо, что он один у вас такой. А то мало ли что могут о вас подумать.

Знал я много советских специалистов, работавших за рубежом. Люди они были разные. Но из 20 тысяч специалистов не было ни одного, кто бы пьянствовал, пропивал полученную валюту. Ни одного. Я вспоминаю мудрого деревенского детектива Анискина, который говорил: «Если мужик знает, что он может купить на заработанные деньги, он их не пропьет».

158. Как позабыть язык

Работала в Алжире переводчица Алла Матвеева. Однажды, возвращаясь домой, она споткнулась, упала, ударилась головой о стену и потеряла сознание. Ее отвезли в больницу.

Вернулась она через неделю полностью здоровой. За одним исключением… она забыла французский язык. Напрочь. Ей дали отдохнуть пару недель. Но язык не возвращался. Врачи объясняли это явление, употребляя кучу научных терминов.

После безуспешного лечения ее откомандировали домой. Позже знание языка к ней полностью вернулось.

Потом одна ее подруга объяснила мне:

— Ее домогался руководитель группы, вот она и придумала, как уехать домой без скандала.

4.4. Шпионская история

159. Шпионка

— Вы консул?

— Да.

В последний год работы в Алжире я исполнял обязанности заведующего консульским отделом.

— Меня зовут Людмила Крымова. Я согласилась работать на алжирскую разведку. Пришла с повинной.

Среднего роста, в скромном платье, большие глаза, бледная, лет 25, красивая.

— Расскажи, как это случилось.

Простая история. Она переводчица. Познакомилась с алжирцем — молодым, красивым, галантным. Три месяца встречалась. Однажды поехала с ним в лес. Начали заниматься любовью и… Появились два человека, предъявили документы полиции нравов. Такая в Алжире существовала. Сначала беседа в полицейском участке:

— Или ты будешь нам помогать, или мы сообщим твоему консулу, что ты занимаешься проституцией.

Потом отвезли на какую-то квартиру, где ее встретил пожилой человек в штатском, добрый. По-отечески обнял ее:

— Не бойся, девочка. Все будет хорошо. Помогать нам — это одновременно помогать твоей стране, мы в очень хороших отношениях с русскими и хотим улучшить эти отношения. Мы хотим только знать, кто из ваших специалистов препятствует таким отношениям. Нам хотелось бы знать для начала национальность ваших специалистов. Конечно, за эту работу мы тебе будем платить. Связываться с тобой мы будем через девушку, которая случайно окажется рядом с тобой в кино. Но мой тебе совет: не бери деньгами. Скажи, что ты хочешь купить, и мы скажем, в какой надо пойти магазин. Ты можешь пойти туда с подругами, и там случайно окажется нужная тебе вещь по большой скидке.

И еще он сказал, что их сотрудничество закончится, как только она вернется в Москву.

Потом появился ее поклонник, представился как офицер безопасности. Он тоже начал ее уговаривать.

И она подписала документ, где выражала согласие помогать алжирской разведке. Пришла домой, не спала двое суток и явилась в посольство.

— Помогите мне уехать домой.

— Поможем. Но сначала ты должна повторить все, что мне рассказывала, сотруднику Комитета государственной безопасности. Прежде чем ты начнешь с ним беседовать, я как консул хочу тебя проинформировать, что гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой, но не приступивший к шпионской деятельности и при первой же встрече с советскими официальными лицами сообщивший о вербовке, уголовному преследованию не подлежит.

160. Подготовка к отлету

Через час мы совещались у посла.

— Вывезти ее будет нелегко, — предупреждали чекисты, — алжирцы будут мешать. Они знают, что она пришла к нам в посольство, и понимают, что она все нам выложила. Они могут принять экстраординарные меры.

Это они умели делать.

— И еще. Выпускать ее из посольства нельзя. Если она выйдет из посольства, они устроят ей аварию.

Посол дал распоряжение поселить ее на несколько дней в посольстве и готовить отлет.

Я вызвал начальника нашей поликлиники, и он написал справку о том, что гражданка СССР Л. Крымова тяжело больна и нуждается в срочной эвакуации на родину.

Чекисты отследили весь путь из посольства в аэропорт и обозначили четыре уязвимых точки — улицы, откуда мог «случайно» на высокой скорости выскочить грузовик и врезаться в машину с Людой. Представитель «Аэрофлота» и чекисты проследили весь путь от входа в аэропорт до самолета, представитель «Аэрофлота» обещал поставить самолет рядом со зданием аэропорта.

Люда два дня жила в посольстве. Очень нервничала. Ее как могли успокаивали. Жена одного чекиста была профессиональным психиатром. Она подолгу беседовала с Людой. Подруги привезли ей ее вещи.

И наступил день отлета.

161. Отлет

Все было расписано по минутам. Точное время, когда машина с Людой должна выехать из посольства. Точное время, когда машина должна подрулить к знанию аэропорта; там ее должен ждать представитель «Аэрофлота» и, на случай если алжирцы попытаются насильственно ее удержать, два дюжих парня, один из которых олимпийский чемпион по боксу. На четыре опасные выезда на шоссе, по которому должна будет ехать машина, отправлены дипломаты, они будут имитировать поломки своих машин, чтобы закупорить въезд на основное шоссе.

За руль сел опытный чекистский шофер. Рядом с ним должен был сесть офицер безопасности, полковник КГБ. Сзади — Люда и доктор.

Все было распланировано. Но.

Такое было трудно предположить. Но офицер безопасности ехать отказался. Объяснил просто: боюсь, у меня семья, не желаю рисковать жизнью из-за какой-то… Я никогда не называю настоящих фамилий чекистов. Но здесь я очень хотел бы назвать фамилию этого типа…

Нельзя было терять время. Все было рассчитано по минутам. И я сел вместо него.

Доехали спокойно. Но до сих пор не могу удержаться от смеха, когда вспоминаю наших ребят, закупоривших въезд на шоссе. Особенно Володю Горелова. Он поставил свой махонький «Де Шево» поперек дороги, бегал вокруг, лысый и потный, отчаянно жестикулировал. Ему гудели. На него кричали. Он махал руками.

У входа в аэропорт нас ждали представитель «Аэрофлота» и два парня. Я оформил все документы, и мы с доктором довели Люду до самолета. Когда она поднялась на борт и села в кресло, с ней случилась истерика. Да такая, что доктору пришлось делать ей укол.

И все. Чекисты потом рассказывали, что по приезде в Москву она месяц провела в санатории. А потом спокойно работала.

162. Оценка

Через пару месяцев я пил в баре виски с алжирским офицером. Он меня спросил:

— Мы не могли понять, почему рядом с шофёром ехал ты, а не ваш офицер безопасности.

— Он струсил.

— Не может быть!

— Увы!

Офицер обомлел. И дальше:

— Merde! Сon! Salaud! Bâtard! Lâche!

В школьном франко-русском словаре можно найти перевод не всех слов.

4.5. Как хорошо быть генералом и послом

163. Майор, который выше генерала

Приближался День Советской Армии.

— Поздравлять коллектив будет генерал Хоменко? — спросил я посла Грузинова.

— Нет, — ответил он. — Бери выше.

А. Хоменко, военный атташе, был генерал-майором, а группу военных специалистов в Алжире возглавлял генерал-полковник Д. Бауков, кроме него там были еще генералы.

— Генерал-полковник Бауков? — подсказал я.

— Нет.

— Генерал-майор… — я начал перечислять генералов.

— Нет. Просто майор. Майор Грузинов. Когда я стал секретарем райкома, мне присвоили звание майора. И запомни. Организация у нас цивильная, и майор-посол выше генералов.

164. Маршал и арбузы

Во двор посольства въехал мерседес военного атташе. С переднего сиденья выскочил военный атташе генерал Хоменко, подбежал к задней двери, открыл ее и взял за руки сидевшего на правом заднем сиденье человека. После этого сидящий рядом с этим человеком генерал Балуев катапультировал человека вперед. И человек оказался во дворе. Это был маршал Батицкий. Шофер поднес ему фуражку, маршал надел ее и громким командным голосом подытожил мероприятие:

— Е… твою мать.

Эта процедура повторялась пять дней, и посол издал распоряжение: во время приезда маршала к окнам не подходить.

Приемом в Алжире Батицкий был недоволен. Он приехал на празднование дня независимости Алжира в составе делегации, где, по представленному алжирцам списку, первым лицом значился председатель президиума Верховного совета Грузии Г. Дзоценидзе. Все председатели президиума союзных республик по должности тогда считались заместителям председателя Верховного Совета СССР, это дало алжирцам основание представлять Дзоценидзе «вице-президентом СССР». Батицкий, который по табелю о рангах советской номенклатуры располагался выше, ибо был членом ЦК партии, стал для алжирцев «вторым лицом». Ему предоставили машину поменьше (как на грех, жигули) и комнату в гостинице поскромнее. Военный атташе возил его на своем мерседесе, а посол развлекал как мог. Но настроение у маршала было скверное, он во всем винил посла и упорно отказывался приезжать к нему в гости.

Но в последний день маршал все-таки появился в резиденции. Посол долго уговаривал его перекусить, тот отказывался, но против арбуза устоять не смог. Накрыли столик во дворе. Я тогда был шефом протокола и командовал мероприятием. На столе были только водка и арбузы. Посол наливал водку, а я резал арбузы. После второй бутылки посол спросил:

— Правда, Павел Федорович, что вы расстреляли Берию?

Версия о том, что именно Батицкий исполнил приговор, распространяется до сих пор.

Маршал, не думая, ответил:

— Был бы приказ, обязательно бы расстрелял.

165. Раз уж речь зашла о секретах, которые нельзя проверить

Старшим группы военных специалистов в Алжире был генерал-полковник Д. Бауков, который до этого был начальником Управления боевой подготовки Вооруженных сил СССР.

Однажды после приема по случаю Дня победы изрядно выпивший генерал сказал:

— Опередил нас Гитлер. В августе мы бы взяли Плоешти, и тогда он бы без горючего на нас не полез.

Напомню, что Плоешти до сих пор является центром нефтепромыслового района Румынии, а в начале сороковых был главным поставщиком нефти для гитлеровской Германии.

Я понимаю, что свидетельства изрядно выпивших военачальников не являются серьезными доказательствами, поэтому и отмечаю их вскользь.

166. Маршал Гречко и Дали

Два генерала ходили по двору и проводили по асфальту полосу мелом.

— Зачем? — удивился я.

— Это предел видимости из окон. Маршал не любит, чтобы кто-нибудь был виден из окна, — объяснил один.

А второй добавил:

— Маршал вообще не любит людей.

В этом довелось убедиться. Труднее визита, чем визит маршала А. Гречко в Алжир, не припомню. Капризный и грубый, Гречко постоянно был чем-то недоволен, изменял программу пребывания по три раза в день.

Он не пожелал переходить на местное время, и посол докладывал ему о текущих делах в 4 утра по алжирскому времени. Картина была живописная: маршал в трусах ярко-красного цвета в центре зала на табуретке, и перед ним посол при параде в темно-сером костюме.

— Художникам-реалистам здесь делать нечего, — констатировал резидент КГБ. — Это по плечу только Дали.

167. Маршал Гречко и телеграмма

Из Москвы пришла срочная телеграмма в адрес Гречко. Посол распорядился немедленно доставить ее в резиденцию, где тот жил. По дороге машина попала в аварию, и посольский шофер Володя Ельконин погиб.

Посол попросил у Гречко какую-нибудь материальную помощь для Володи. На что тот ответил:

— У меня под Бугом четырнадцать тысяч таких полегло. И что, всем пенсию платить?

Позже я спросил у посла, что было написано в телеграмме, из-за которой погиб Володя.

— Одно слово: «Согласны». Из-за подготовки сборной по футболу матч ЦСКА — Молдова был перенесен на один день, и Гречко просил разрешения вернуться в Москву на день раньше.

ЦСКА тот матч проиграл.

168. Маршал Гречко и Клеопатра

Первый секретарь Леша Подцероб, будущий посол в Ливии и Тунисе, показывал маршалу местную достопримечательность — «Могилу христианки» — и объяснял, что это могила правнучки Клеопатры.

— А на самом деле чья могила? — проворчал Гречко.

— Правнучки Клеопатры, — подтвердил прекрасно разбирающийся в восточной истории Леша.

— А на самом деле?

— Правнучки Клеопатры.

— Клеопатры не существовало, — Гречко повысил голос.

Но Леша за правду был готов на все:

— Была Клеопатра.

Его тут же оттеснили генералы и со словами «Никак нет. Не было никакой Клеопатры» увели маршала.

Генерал А. Соловейчик, главный торговец оружием в СССР, ехидно отреагировал:

— А у нас вся военная доктрина построена на глубокой эрудиции министра.

169. Визит маршала Гречко не прошел бесследно

— Ну как? Все закончилось? — спросил я Соловейчика, когда вез того в аэропорт по окончании визита Гречко.

— Пока не знаю, — ответил многоопытный генерал-лейтенант. — Визит закончится, когда маршал примет по первой в самолете. А то скажет: «Назад» — и самолет вернут.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты меня не спросил, зачем маршал вернет самолет. А это значит, что неделя работы с маршалом не прошла для тебя бесследно.

170. Автограф Карла Маркса

На столе в кабинете посла в Алжире Сергея Сергеевича Грузинова стояли две фотографии с автографами — А. Косыгина и Н. Подгорного. До назначения послом он был первым секретарем Фрунзенского райкома партии и, так как премьер А. Косыгин избирался в Верховный Совет от его района, был «доверенным лицом кандидата». Перед отъездом в Алжир Косыгин его принял, пожелал успешной работы. Грузинов протянул ему фотографию и попросил оставить автограф, что тот и сделал. Во время встречи с председателем президиума Верховного Совета Н. Подгорным, беседа с которым входила в протокол отъезжающего посла, он проделал то же самое.

В те теперь уже далекие годы страной правила «тройка»: Брежнев — Косыгин — Подгорный, поэтому иностранные послы вежливо спрашивали Грузинова: «А где портрет Брежнева?».

После очередной командировки в Москву Грузинов пригласил нас в свой кабинет — и мы увидели… третью долгожданную фотографию. Мы его поздравляли, поздравляли иностранные послы. Он был горд.

В то время мое рабочее место располагалось в закутке на третьем этаже флигеля. Кроме своих ребят, ко мне туда никто не заглядывал, и я, шутки ради, вырвал откуда-то портрет Карла Маркса и поставил автограф: Карл Маркс.

И надо же так случиться, что посол, до этого в мой флигель никогда не заходивший, во время обеда, когда меня, естественно, не было, вместе с завхозом отправился осматривать состояние кабинетов.

Позже завхоз мне рассказал, что, увидев портрет Маркса, Грузинов побледнел.

Вернувшись в свой кабинет, он спрятал все три фотографии с автографами… и перестал со мной разговаривать.

171. Подхалимаж высокой пробы

— Посол на тебя серьезно обиделся, — предупреждали меня друзья. — Надо что-то предпринимать. Без подхалимажа не обойдешься.

— Верно, — соглашался я. — Но тут нужен не просто подхалимаж, а подхалимаж высокой пробы, дипломатический подхалимаж. Сейчас я вам его продемонстрирую.

Войдя в кабинет посла по какому-то вопросу, я, как бы между делом, поинтересовался:

— До которого часа вы пробудете в посольстве?

Он посмотрел на свои часы и ответил:

— Уйду в два часа.

После чего я нагло спросил:

— Не по вашим часам, а на самом деле.

От удивления он не мог произнести ни слова, а я продолжал:

— У вас старые часы. Все посольство уже купило себе новые «Радо».

Я знал, что посол очень любил покупать «модные вещи».

— А у меня, в отличие от вас, нет времени ездить по магазинам, — съязвил он.

Потом, помолчав, спросил:

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Практически свободен.

— Поедем посмотрим, что за часы вы рекламируете.

Мы вышли во двор. Подрулил мерседес, и посол усадил меня не на переднее сиденье, а рядом с собой, что означало полное примирение.

Мы отъехали, а нам вслед ребята разводили руками: «Высший класс».

172. Чудо техники

Посол действительно любил «модные вещи». Однажды, вернувшись из города, он нам поведал:

— Видел интересную вещь, проигрыватель, основанный на механической энергии.

Это были годы повального увлечения проигрывателями, усилителями, только что появившимися кассетными магнитофонами.

— Где?

Посол сказал, где, и я вместе с Андреем, кагэбэшником, специалистом по радиотехнике, отправился по указанному адресу.

И мы нашли. На прилавке стоял… старый патефон. Проигрыватель, который приводится в движение с помощью механической энергии.

173. Бутылка ликера

Когда много лет спустя я работал в Первом европейском отделе, мне позвонил секретарь Грузинова, тогда начальника УПДК (Управления по обслуживанию дипломатического корпуса).

— Сергей Сергеевич просит вас зайти.

Я удивился: никаких дел с его управлением у меня не было.

Через двадцать минут я был у него. Говорили мы с час: о каких-то пустяках, вспоминали райком, где вместе работали, Алжир. На прощание он мне подарил бутылку ликера.

Только потом я понял, что он со мной прощался. Через месяц его не стало.

5. Дипломат везде дипломат

5.1. Бульварное управление

174. Альковные тайны Бульварного управления

По возвращении из Алжира я был определен вторым секретарем в Управление по общим международным проблемам. Располагалось это управление в трехэтажном особняке на Гоголевском бульваре. Поэтому и звали его Бульварным управлением. До революции дом принадлежал какой-то куртизанке.

— С тех пор мало что изменилось, — заметил как-то старожил управления Леня Теплинский. — Главная задача осталась та же — угождать начальству.

Меня часто спрашивают, сколько языков должен знать дипломат. Я всегда отвечаю:

— Один. Свой родной. Ибо в МИДе дипломата оценивают прежде всего по тому, насколько точно он умеет записывать мысли начальства.

Писать бумаги нас учил наш шеф А. Адамишин, который по праву считался одним из лучших перьев МИДа. Он говорил:

— Я пишу хуже, чем Толстой, но так, как нравится министру.

Стилистике в МИДе уделялось большое внимание. Например, нельзя было написать: «Посольство должно знакомить общественность страны пребывания с речами товарища Брежнева». Следовало писать: «Посольство правильно видит свои задачи в том, чтобы и дальше знакомить общественность страны пребывания с речами товарища Брежнева». Все бумаги состояли из штампов вроде «в Москве исходят из того, что…» и представляли собой нечто вроде игры в мозаику, где картину надо сложить из отдельных кусочков. Когда начальству придираться было не к чему, начинались исправления слова «вопрос» на слово «проблема» и наоборот.

175. Как я писал исторические указания для самого себя

Основная работа управления состояла в написании речей. Мы могли неделями слоняться без дела, потом начинался аврал: писали для Громыко, для Брежнева, писали ту часть отчетного доклада ЦК КПСС и решений съезда, которая касалась внешней политики. Я писал абзац о движении неприсоединения. Потом на политзанятиях и на партсобраниях мы «изучали исторические решения съезда». Помню, как-то на партийном собрании я изрек:

— Исторические решения съезда партии служат мне компасом, особенно слова, касающиеся непосредственно моей работы, движения неприсоединения. Они являются направляющим вектором всей моей работы.

Ребята улыбались. Все прекрасно знали, что эти исторические указания написал я сам.

176. Главный квакер Союза

В Управлении по общим международным проблемам я работал вместе с Леней Теплинским и Володей Семеновым. Неисправимый оптимист Леня Теплинский и такой же неисправимый пессимист Володя Семенов уже тогда были легендами МИДа.

Леня Теплинский сидел в одном и том же кабинете лет тридцать. И делал одну и ту же работу. Но в трудовой книжке у него значились шесть различных учреждений, ибо организации, где он работал, меняли названия. Начинал он в Совинформбюро, потом были различные комитеты, а последние десять лет он числился в МИДе.

Учреждения менялись, а он сидел в том же кабинете и писал. Министру его работа нравилась и, несмотря на явные изъяны в кадровом вопросе: кроме пятого пункта, он был три раза женат и все три раза на очень молодых, его регулярно отправляли за границу. В порядке вознаграждения. Ездил он в краткосрочные командировки на съезды квакеров, которые проходили раз в полтора-два года.

— Вы еще не стали квакером, Теплинский? — поинтересовался однажды министр.

— А что такое «квакер»? — простодушно спросил Леня.

И министр улыбнулся.

Многие считали, что Громыко не понимал юмора. Но это не так. Просто у него была такая улыбка, что казалось, будто он случайно откусил лимон.

Леня мне потом признался:

— Хочешь верь, хочешь не верь. Пять раз был на съезде квакеров, но так и не понял, чем они занимаются.

177. О пользе собачьих бегов

У Володи Семенова была другая проблема — зеленый змий. И за границу его не пускали.

Он любил рассказывать такой анекдот:

«Поехал один человек на ипподром, а таксист ошибся и привез его на собачьи бега. Что делать? Не возвращаться же назад. И он решил остаться.

Он смотрел на гуляющих собак и размышлял, на кого ставить. Потом обратил внимание на здорового вальяжного пса.

Пес увидел, что на него смотрят, подозвал лапой нашего знакомого и авторитетно изрек:

— Ты, я вижу, не знаешь, на кого ставить? Ставь на меня. Не ошибешься.

И наш знакомый поставил на него.

Забег. Первый круг. Пес идет последним. Пробегая мимо, машет лапой и кричит:

— Не бойся. Я их всех обгоню.

То же повторяется после второго круга. На финиш пес приходит последним. Сидит, тяжело дышит, высунув язык. Наш знакомый подходит к нему и негодует:

— Ты меня обманул.

А тот в ответ:

— Ну да, догони их. Ты видел, как они бегают?!»

Однажды мы с Володей сидели в зале, а на трибуну поднимались молодые любимцы министра и рассказывали, как они ловко вели себя на различных международных конференциях.

Володя слушал. А я ему сказал:

— Видел, как они бегают?!

На что он махнул рукой:

— Собачьи бега.

178. Сталин и стометровка

Мы с заместителем начальника Управления по общим международным проблемам Л. Коробиным написали два абзаца для решения съезда партии. Начальник управления одобрил наш текст и повез на дачу, где основная группа готовила окончательный вариант доклада Брежнева и решений съезда.

Через день вызывает меня Коробин и говорит:

— Я тебе расскажу историю. В 1952 году я присутствовал в ЦК партии на совещании, где речь шла о подготовке наших спортсменов на Олимпиаду. Делал доклад Ворошилов. Через несколько минут после начала доклада в зал вошел Сталин и сел на стул в первом ряду. Ворошилов расхваливал председателя комитета по делам физкультуры и спорта С. И. Романова.

— А стометровку за 10,5 пробежать не можем, — с места прокомментировал Сталин.

И Ворошилов, не меняя тона, закончил свой доклад:

— А посему предлагаю за допущенные ошибки освободить товарища Романова от занимаемой должности.

Рассказав историю, Коробин перешел к нашим делам:

— Наш текст не понравился. Надо все переделать.

— Зачем вы мне рассказали про Олимпиаду?

— Чтобы ты понял, в какое замечательное время мы живем. С работы не снимают — и то хорошо.

179. Самый читаемый посол

В Управление по общим международным проблемам поступали годовые отчеты из всех посольств. С годовым отчетом посла в США А. Добрынина за 1973 год дипломаты управления ознакомились 11 раз.

Зато отчет из Маврикия брали для ознакомления 34 раза. В тот год послом там был легендарный Бандура. Дело даже не в «перлах» вроде «основным экономическим партнером Маврикия является Англия, где, как известно, главой государства все еще является королева», но прежде всего из-за главы о кадровой политике. Там было написано примерно следующее: «третий секретарь А. сожительствует с женой заместителя торгпреда Б.», «первый секретарь С. послал меня в неприличное место (ж.), за что я сделал ему устное предупреждение». Фамилии фигурантов приводились подлинные.

180. О выпрямлении деревьев

В МИДе пели частушку:

Говорит старуха деду:

На Маврикий я поеду.

Ты куда собралась, дура,

Там же Голуб и Бандура.

Голуб — это советник посольства. Я познал его в деле, когда наезжал в Габон, куда он был переведен из Маврикия.

В Габоне он боролся с растранжириванием народных средств. Оставшись поверенным в делах, он издал указ, запрещающий использовать казенную бумагу в туалете посольства в нерабочее время. Поэтому тот, кто собирался посмотреть кино, а кино показывали в зале посольства три раза в неделю вечером, должен был на всякий случай запастись своей туалетной бумагой.

Как-то, уезжая в отпуск, посол заметил, что на одном из бульваров столицы Габона дерево растет вбок, и это некрасиво. И дабы сделать приятное начальнику, Голуб за два дня до его возвращения собрал весь коллектив посольства и направил на выпрямление дерева. Хорошо, что вмешались совершенно обалдевшие городские власти, ибо дерево находилось на проезжей части и работа мешала движению.

181. Посол борется за моральную чистоту

Послу в одной азиатской стране Н. Кучеренко приглянулась совсем еще юная заведующая канцелярией. На его беду в посольство приехал молодой практикант и начал ухаживать за девчонкой. Посол проследил, когда поздно вечером тот зашел в ее комнату, вызвал завхоза и приказал… заколотить дверь деревянными досками.

Наутро он привел весь конклав посольства к ее двери и приказал завхозу отбить палки. Что тот и сделал. Посол ринулся в комнату… Но практиканта и след простыл. Уйти через окно он не мог: комната находилась на четвертом этаже. Ни балкона, ни карниза, чтобы пройти до следующего окна.

Посол залезал под кровать, под стол, выбрасывал из шкафа одежду. Парня нигде не было.

Конечно же, завхоз ночью отбил доски, выпустил практиканта и забил доски снова. Чекисты доложили об этом инциденте в Москву, и послу пришлось срочно уехать.

Позже я работал с Кучеренко в одном отделе и удивлялся, как мог такой вежливый и тихий человек совершить подобную глупость.

182. Хорошая фамилия

В управлении работала машинистка, тихая, скромная девушка Лена. Она вышла замуж за офицера охраны. И ее сразу перевели в секретариат министра на очень хорошо оплачиваемую должность.

Оказалось, что ее муж — однофамилец руководителя хозяйственной службы МИДа Поволоцкого. Увидев с списке сотрудников свою фамилию, Поволоцкий вызвал Лену и сказал: «Мы тебя переведем в секретариат министра. А то что люди про меня подумают? Родственнице не помогает! Доказывай потом, что муж твой мне не родственник, а однофамилец».

183. Леонид Ильич и сыр

Заместитель начальника управления Марат Антясов утром поехал в президиум Верховного Совета. Поехал на метро, а вернулся на чайке: он был назначен помощником В. Кузнецова, тогда заместителя председателя президиума, и сразу же стал номенклатурой высокого ранга. По этому случаю он торжественно подарил сослуживцам свой проездной на метро и обещал заезжать.

Однажды он приехал и сказал:

— Хотите, я вам расскажу, почему у нас нет сыра?

Нас это, естественно, интересовало.

— Я видел, как Брежнев готовит постановления. Представьте себе длинное постановление, где в обязательной части написаны указания различным ведомствам. Предположим, написано, что надлежит сделать Министерству путей сообщения. Он звонит министру Б. Бещеву: «Борис Павлович, мы вам хотим записать то-то и то-то». Тот или соглашается, или делает поправки. Брежнев вносит поправки в текст.

Он помолчал и спросил:

— Поняли?

— А при чем тут сыр? — спросили мы.

— А при том, что и министру пищевой промышленности Брежнев дает указания, какие того устраивают.

— А тот, в свою очередь, дает такие же указания главкам, — догадался я. — И так до директора мясомолочного комбината. И поэтому в магазинах нет сыра.

— Верно, — согласился Марат. — Это называется политэкономия позднего социализма.

184. История со Сталиным

Историй было много, но обойти легендарную историю о том, как молодой Алексей Алексеевич Шведов, в мои годы заведующий Первым африканским отделом, переводил Сталина, не могу.

Зная, что Алексей Алексеевич, рассказывая истории, — как бы помягче выразиться — не всегда скрупулезно точно излагает произошедшее, я, тем не менее, приведу ее в том виде, в котором не раз слышал от него самого.

«Оба штатных переводчика заболели, из Кремля позвонили в МИД, оттуда прислали меня.

Мы с французским послом зашли в кабинет, Сталин с ним поздоровался, и они пошли налево, где стояли кресла. Я хотел опередить их и пошел направо, хотел обогнуть стол, но не рассчитал, что стол длинный. Смотрю: они сидят, а я еще в торце стола, и я побежал. Когда я подбежал к креслам, Сталин спокойно сказал:

— Мы уже начали работать, а вы еще бегаете.

В время беседы Сталин употребил фразу:

— И на этой основе.

Я перевел:

— Sur cette base.

Сталин меня поправил:

— Не на базе, а на основе.

Я перевел:

— Sur ces principes.

— Совсем не подходит, — спокойно сказал Сталин. — Ищите еще.

Я кое-как выкрутился. После перевода Сталин сказал:

— Останьтесь.

Я остался.

— Принцип — самое неподходящее слово, — сказал он. — Коммунисты никогда не меняют своих принципов. Сколько вам лет?

— Двадцать три.

Он задумался:

— Если бы мне было двадцать три года, я бы обязательно выучил два… нет, три или даже четыре иностранных языка. Идите и никогда больше не обманывайте Сталина.

Когда я вышел из кабинете, ко мне почти подбежал веселый французский посол:

— Американский посол был у Сталина пятнадцать минут, английский — пятнадцать, а я благодаря вашему отвратительному переводу — целых двадцать. Теперь у меня спрашивают, что он мне сказал такого, что не говорил им.

Всеми оплеванный, я вернулся в МИД».

5.2. На швейцарском направлении все спокойно… почти

185. На гране войны со Швейцарией

В последние брежневские годы я руководил швейцарским направлением в Первом европейском отделе МИДа, то есть служил «старшим по Швейцарии». Никаких серьезных проблем со Швейцарией у нас не было. Интересно было читать архивные материалы. Например, заявления советских дипломатов о том, что «миролюбивые устремления господина Гитлера хорошо известны и полностью поддерживаются всем прогрессивным человечеством». Интересны были папки, в которых хранились документы, связанные с убийством в Швейцарии В. Воровского.

Принимал я швейцарцев в кабинете какого-нибудь заместителя заведующего отделом. Однажды запросился ко мне на прием посол К. Фриче. На этот раз все кабинеты были заняты, и я повел его к себе. К счастью, по дороге меня встретила секретарь Галя и сказала, что освободился кабинет заведующего. Я повел швейцарца туда.

Я сказал: «К счастью», и действительно — к счастью. Когда я вернулся к себе, то с ужасом увидел, что шутники изрисовали висящую над моим столом карту Швейцарии синим и красным карандашами, изображая удары наступающей армии и оборону противника. Что бы было, если бы это увидел швейцарец, человек, совершенно не понимающий юмора?!

186. Как важно вовремя найти подходящего алкоголика

Однажды я получил от посольства Швейцарии гневную ноту на пяти страницах. Швейцарцы негодовали по поводу того, что советская промышленность выпускает наручные часы под маркой «Корнавен» и распространяет их в Южной Америке. Подобная практика, писали швейцарцы, наносит ущерб высокой репутации швейцарских часов. Так как Корнавен — название вокзала в Женеве, то люди принимают их за швейцарские. Часы очень плохого качества, а о том, что они сделаны в СССР, написано только на внутреннем корпусе, куда трудно добраться.

Действительно, лет за десять до этого внешторговцы нашли какого-то спившегося швейцарца по фамилии Корнавен, и он продал им право называть часы его именем. Этом и пользовались почти на законных основаниях.

Надо было отвечать. И я послал ответ, который на министерском жаргоне называется «дурочка». Я отправил ноту, в которой сообщил, что советская сторона с благодарностью принимает критику в адрес завода-изготовителя и что дирекция завода планирует в самое ближайшее время улучшить качество своей продукции.

Через два дня на приеме в бельгийском посольстве ко мне подошел посол Швейцарии Карл Фриче:

— Мы послали вам ноту совершенно о другом.

— Вы писали о плохом качестве часов?

— Писали.

— Мы вам и ответили. Теперь очередь за вами. Жду вашей следующей ноты.

В дипломатической практике на одну ноту отвечают только одной нотой.

187. Господин посланник Швейцарии выражает решительный протест

Время от времени западные дипломаты по поручению своих правительств посещали МИД и «выражали беспокойство» по поводу нападок на Солженицына или Сахарова.

Однажды посланник Швейцарской Конфедерации господин Турнхеер ознакомил меня с меморандумом своего правительства в отношении академика Сахарова. Человеком он был осторожным, меньше всего желающим конфликтов, и высказал он «беспокойство» швейцарского правительства мягко, нерешительно, как бы извиняясь. «Я понимаю, кто такой Сахаров», но «я имею поручение»… и так далее.

Проводив посланника, я вернулся к себе в кабинет и составил запись беседы, где горячим пером написал, что швейцарец «выразил решительный протест» и «швейцарское правительство не может далее оставаться безучастным».

Заместитель заведующего отделом Леша Глухов недоверчиво качал головой: «Что-то не похоже на швейцарца». Но заведующий отделом А. Адамишин изрек:

— Здесь так написано. Посему будем считать, что так он и сказал. Пойду пугать Громыку.

188. Премьер-министр бессилен

Международная спасательная служба находилась в Швейцарии, и самолеты этой службы летали под швейцарским флагом. А это означало, что, если какой-нибудь богатый финн сломал ногу в Сочи или в Алма-Ате и желал срочно вернуться домой, то в конце рабочего дня, где-нибудь без десяти пять, мне звонил посланник господин Турнхеер и елейным голосом просил разрешения на пролет самолета через территорию СССР.

В те годы к пересечению иностранными самолетами границ СССР относились крайне серьезно. По каждому пролету необходимо было принимать решение Совета министров за подписью не ниже заместителя председателя Совмина! А чтобы получить такое решение, нужно было заручиться согласием замминистра иностранных дел (это просто: дежурный заместитель министра всегда на месте), зампреда КГБ, замминистра обороны и замначальника войск ПВО (чтобы не сбили).

И начинают по Москве летать курьеры. Я сижу у вертушки. К десяти часам разрешение получали, и я шел домой.

Однажды в Совмине по ошибке трубку взял только что назначенный председателем Совета министров Н. Тихонов. Я ему минут пять объяснял, что от него нужно. Внимательно выслушав меня, он спросил:

— Часто такое бывает?

— Раза два в месяц.

— И нельзя упростить процедуру?

— Пробовали — не получилось.

— Тогда ничего не поделаешь.

189. Похороны и аврал

Умер Л. Брежнев, и министерство залихорадило.

Накануне дня массового прилета иностранных делегаций я встретил в коридоре на седьмом этаже своего приятеля, заместителя заведующего протокольным отделом Антона Палюру, и тот мне поведал:

— Будет большой бардак. Везде: в аэропорту, в Колонном зале, на Красной площади. ЦК партии всё взял на себе, наш протокольный отдел практически устранили. А сами они больше, чем с тремя делегациями за раз, никогда дела не имели.

В самом МИДе горячка достигла апогея. У копировальной комнаты толпилась очередь. Будущий посол во многих странах, а тогда третий секретарь, умолял Валю, ответственную за копировальную машину, размножить ему бумаги вне очереди. Речь шла о «пролете» самолета:

— Через два часа самолет вице-президента США Буша пересечет нашу воздушную границу. Если я не подготовлю бумаги, его собьют.

Валя смилостивилась. Я теперь спрашиваю себя: что было бы, если бы она оказалась менее уступчивой?

190. Обратитесь к Громыко

На похороны Брежнева должны были прибыть делегации почти из ста стран. МИД стоял на ушах. В один из вечеров я дежурил по своему Первому европейскому отделу.

Зазвонил телефон правительственной связи, вертушка.

Звонивший представился:

— Генерал Колобов.

Колобова я знал. Он руководил одним из подразделений КГБ.

— Где расположится прибывший на похороны премьер-министр Бельгии? — спросил он.

— В посольстве Бельгии.

— У нас другое предложение. Ему лучше расположиться в гостинице «Националь».

И дальше генерал стал перечислять преимущества расположения бельгийца в гостинице.

А я знал, в чем причина его озабоченности. Если бы премьер остановился в гостинице, то пинкертонов разместили бы в соседних номерах, они бы изображали из себя туристов, их бы кормили в ресторане, и они отсиживались бы в баре, потребляя напитки за счет ЦК партии. А если премьер расположится в посольстве, то им придется все дни и ночи напролет дежурить на улице в машинах, припаркованных рядом с посольством.

Генерал продолжал распространяться. Я его остановил:

— Я вас понимаю. Но я не уполномочен принимать решение.

— Куда я должен позвонить?

Я продиктовал номер телефона.

— Кого я должен спросить?

И я спокойно ответил:

— Громыко Андрея Андреевича.

Генерал помолчал, потом после сухого «спасибо» повесил трубку.

Потом мы смеялись всем отделом.

191. Бурные часы в Шереметьево

Большего беспорядка и неразберихи, чем в аэропорту Шереметьево во время встречи иностранных делегаций, прилетевших на похороны Брежнева, я не видел никогда.

К счастью, я имел дело со швейцарцами, а народ они аккуратный и дисциплинированный. Посол К. Фриче беспрекословно выполнил всё, о чем я его просил. Ровно в два часа дня он подъехал на своем мерседесе к МИДу. За рулем сидела только что приехавшая дама, новый советник-посланник. Я сел к ним в машину, и мы отправились в Шереметьево.

Зал для встречи гостей в Шереметьево напоминал стадион во время крупных футбольных матчей. В это трудно поверить, но… потеряли единственный экземпляр документа, где были проставлены номера машин, закрепленных за руководителями делегации. И я видел, как Фидель Кастро, Индира Ганди и другие вполне узнаваемые персоны ждали машин по часу.

Я оставил посланницу в машине, и мы с послом через комнату пограничного контроля проникли в зал прилета. Там благополучно встретили министра иностранных дел Швейцарии Пьера Обера. По протоколу ему следовало принести соболезнование от имени швейцарского народа. Для этого в Шереметьево дежурил председатель Совета Союза Верховного Совета СССР А. Шитиков, который к тому времени уже был очень солидно навеселе. Когда я подвел к нему Обера, он практически ничего не соображал. Я развернул его в сторону Обера и объяснил:

— Сейчас швейцарец будет выражать соболезнование.

Шитиков хлопал глазами и произносил непонятные слова.

— Выражайте, — повернулся я к Оберу.

Тот произнес пару слов.

Шитиков еле успел промямлить нечто похожее на «спасибо», как его развернули в сторону О. Пальме.

Потом мы поехали в Колонный зал. Я предупредил министра, что венок, который он привез и который у него забрали по прилете, найти вряд ли удастся, поэтому ему дадут какой-нибудь другой.

Социалист Обер все понимал и соглашался. Но, к удивлению, Фриче в груде венков углядел швейцарский крест. Мы вчетвером не без труда вытащили нужный венок, и я понес его к гробу Брежнева.

192. Похороны Брежнева

В день похорон следовало прибыть на Красную площадь к восьми тридцати. Но швейцарец есть швейцарец, даже социалист. Мы приехали без десяти восемь. Подошли к кордону из чекистов.

— Это кто? — указывая на меня и Обера, спросил главный у стоящего рядом шефа мидовского протокола Д. Никифорова.

— Оба — главы иностранных делегаций, — ответил Никифоров.

Я удивился: Никифоров отлично меня знал, но, никак не отреагировав, прошел дальше вместе с Обером.

Позже я узнал, в чем дело. Оргкомитет по похоронам разрешил проходить к мавзолею только по одному представителю от государства. Никаких сопровождающих и переводчиков.

Накануне возник скандал из-за делегации Сан Марино. Светлейшая республика Сан Марино, старейшая республика на планете — основана 3 сентября 301 года. И с тех пор главами ее являются два капитана-регента, избираемые на полгода. Они не имеют права участвовать в каких-либо церемониях поодиночке. Если один из них такое допустит, он автоматически лишается должности. Мидовцы пытались объяснить это чекистам. Бесполезно. Выручил мудрый министр иностранных дел Италии Аминторе Фанфани. Он сказал:

— Идите к Берлингуэру.

Энрико Берлингуэр, генеральный секретарь Итальянской компартии, жил в гостинице ЦК на Сивцевом Вражке. К нему отправился наш дипломат, объяснил, в чем дело, и через час пришло распоряжение: пустить двоих.

Гостей из соцстран и глав компартий собрали слева от мавзолея, остальных справа. Было очень тесно. Лица все были знакомые. Строгие мужчины и две дамы — Индира Ганди и Имельда Маркос, жена президента Филиппин.

— Смотрите, — сказал Пальме Оберу. — Ганди вот-вот окажется рядом с Зия-уль-Хаком.

Это было немыслимо: руководители находящихся в состоянии войны Индии и Пакистана рядом.

— Лучше всех мне, — веселился Обер. — У Швейцарии дипломатические отношения со всеми государствами.

— Неправда, — вмешался я. — Есть то, с которым у вас нет дипломатических отношений.

Обер отлично понимал юмор и с показным негодованием обратился к Пальме.

— Это смешно. Это он говорит мне, министру иностранных дел.

— Могу поспорить, — не отставал я. — Смотрите.

И показал на Переса де Куэльяра, Генерального секретаря ООН. Тогда Швейцария не была членом ООН.

Окружающие засмеялись, а Обер комично развел руками:

— Пора вступать в ООН.

Начались речи.

В группе иностранных гостей оказалось только двое, кто говорил по-русски: я и неизвестно как туда попавший посол Италии в СССР А. Минелоно. Он учился вместе с Бушем, теперь стоял рядом с ним и его женой. Ту пропустили в порядке исключения. Около меня сгруппировались все франкоговорящие, около Минелоно — англоязычные. Так мы вдвоем и переводили всю церемонию.

Через несколько дней я встретил в мидовском коридоре Никифорова:

— Только тебя смог выдать за иностранца. Из-за твоей бороды. Представляешь: объяснял, что нужны переводчики, и ничего не получилось.

193. О Кастро

Не могу удержаться, чтобы не рассказать о Фиделе Кастро. Заранее прошу детей до 18 лет и впечатлительных женщин воздержаться от чтения следующих двух абзацев.

В МИДе упорно ходили слухи о том, что у Фиделя проблемы с основным мужским достоинством.

Во время похорон Брежнева после долгого стояния на холоде почетные гости и переводчики ринулись в теплый туалет. Я оказался рядом с Фиделем. И теперь могу авторитетно заявить, что вышеприведенные слухи — это происки империалистов, стремящихся очернить лидера кубинской революции… в глазах женщин.

194. На кухне вместе с министром иностранных дел Швейцарии

После церемонии мы с Обером отправились в швейцарское посольство. Там, кроме дежурного, никого.

— Я хочу есть. Где здесь кухня? — спросил Обер дежурного.

И мы отправились на кухню. Обер начал хозяйничать:

— В конце концов, я министр иностранных дел, и посольство входит в мое хозяйство.

Когда послу доложили, что министр иностранных дел жарит яичницу на посольской кухне, он, не переодеваясь, вскочил в мерседес и через полчаса был в посольстве.

Я себе представил, какое было бы выражение лица у советского посла, если бы ему сказали, что на посольской кухне Громыко жарит яичницу.

Позже Фриче спрашивал меня:

— Как он, не очень злился?

— Все в порядке.

И действительно, все было в порядке. Мы выпили пару бутылок шампанского и пели песни Брассенса. Оба знали их с пару десятков.

По швейцарским законам президентом Швейцарии становятся по очереди все министры. Обер должен был стать президентом через несколько месяцев и пока считался вице-президентом. После второй бутылки я ему сказал, что он первый глава Швейцарии, посещающий Россию. Потом оказалось, что это неправда. Но многие швейцарские газеты об этом написали.

Через месяц он прислал мне альбом и письмо, где называл меня «другом». В шутку писал, что по моему совету Швейцария вступит в ООН.

— Если об этом узнает заместитель министра, он тебя сошлет в самую глухую Африку, — с грустью констатировал А. Адамишин. — Пора тебя куда-то пристраивать.

Через пару месяцев я стал советником советского посольства в Тунисе.

195. Мужская солидарность

Я провожаю Обера в Шереметьево. И вдруг появляется Грета.

Лет десять назад она была студенткой в Центральной комсомольской школе, где я работал деканом. Высокого роста, худобы чрезвычайной, без намеков на бюст, с большими голубыми глазами и светлыми волосами, картинная датчанка, она была очень общительной и свободолюбивой. Переводчицей у нее была добрейшая Галя Савченкова. Галя прожила всю блокаду в Ленинграде в доме, соседнем с легендарной Таней Савичевой, и на всю жизнь осталась готовой отдать последнее всем, кто нуждается.

Однажды приходит ко мне Галина и сообщает, что Грета беременна и хочет делать аборт. Делать аборты иностранкам мы не имели права, и я должен был отправить ее домой. Но в Дании аборты были запрещены, и Галина начала меня упрашивать. И упросила. Мне пришлось ездить по разным инстанциям. Все кончилось благополучно.

И вот теперь Грета в Шереметьево. Она подскочила ко мне, расцеловала в губы:

— Я сопровождаю делегацию.

Ярко намалеванные губы и ультракороткая юбка делали ее отчаянно вульгарной.

— Ты не забыл, как я делала аборт…

Она хлопала по плечу меня, министра. К моему удивлению, министр понимающе улыбался, а когда Грета ретировалась, по-заговорщически мне подмигнул.

196. Я понимал везде

Однажды в Вашингтоне я оказался в одной компании с православным священником, которого накануне встретил в ЦРУ. Он развел руками:

— Вы же понимаете…

Я понимал.

В Первом европейском отделе я вел Швейцарию. В мои функции входила комплектация дипломатической почты в советское посольство в Берне и в генконсульство в Женеве. Так как Всемирный совет церквей находился в Швейцарии, московские священнослужители приносили мне документы и деньги, в основном деньги в больших количествах, и я вкладывал их в почту. При нахождении в диппочте из Швейцарии документов в адрес московских церковных организаций я сообщал им, и они приходили за ними. Забавно было то, что из десятка фамилий священнослужителей, отправлявших деньги и документы в Швейцарию и принимавших их там, не было ни одной русской фамилии.

Кагэбэшники не интересовались перепиской. «Мы в курсе», — говорили они.

Я понимал.

197. Напутствие кардинала

Раз уж зашла речь о религии.

Во время своей первой командировки в Алжир на одном из приемов я оказался рядом с кардиналом Северной Африки.

— Я не верю в Бога, — сказал я ему с юношеским задором.

— C’est n’est pas grave, — ответил он, — Ce sera plus important qu’il vous croie. («Это не так важно. Важнее, чтобы он верил в вас».)

Должен признаться, что фразу кардинала я запомнил и старался следовать его словам. Когда позже я рассказал об этом заведующему Первым европейским отделом Анатолию Адамишину, человеку осторожному и склонному к философии, он одобрительно покачал головой:

— Самое главное — не грешить. И довольны будут и бог, и партийная организация.

5.3. Будни Первого европейского отдела

198. Куда течет волга

— У Володи Гневашева будут неприятности. Мне звонили из парткома. Пришла анонимка по поводу его машины.

Это мне доложила наша машинистка Лида Казакова. Раньше она работала в парткоме и знала тамошних машинисток.

Я тут же побежал к Володе. Проблема была ясна. Володя уезжал в Голландию и продал свою волгу. Продал в официальном комиссионном магазине, поэтому цену продажи скрыть было нельзя. А была она почти в два раза больше той, за которую он купил машину четыре года назад.

Тут же раздался звонок из парткома. Секретарь парткома Виктор Стукалин пригласил Володю к себе на два часа. До беседы оставалось четыре часа…

В два часа Володя зашел в кабинет Стукалина.

— Как дела? Когда летишь? — приветствовал тот Володю.

Общие слова и наконец:

— А с машиной что делать будешь?

— Я ее продал.

— Правильно сделал. Приедешь, купишь новую. Где продавал?

— В комиссионном.

— Правильно. С рук опасно. Сколько получил?

— 22 тысячи.

— А купил за сколько?

— За 12.

Стукалин развел руками:

— Как же так, Володя! Нехорошо. Спекуляция.

Володя сделал вид, что оправдывается.

— Продал мужикам из Средней Азии. Денег у них целый атташе-кейс. Деньги-то это наши. Сам знаешь, какие у них цены на рынке!

— Знаю, Володя, знаю, — сокрушался Стукалин. — Спекулянты они. Это дело милиции. Но ты-то. Коммунист!

— Ах я! А я всю разницу перевел в Фонд мира.

Стукалин удивился и обрадовался:

— И квитанция есть?

Володя протянул квитанцию. За те четыре часа, что у него оставались до визита в партком, он съездил в сберкассу, снял деньги со сберкнижки и там же перевел их в Фонд мира.

— Как камень с сердца! — радовался Стукалин. — Молодец ты, Володька. Ну ничего я не мог поделать. Сам понимаешь: анонимка. Мои девчонки через вашу Лиду тебя предупредили. Это все, что я мог сделать. Я бы этих анонимщиков! А десять тысяч… Да черт с ними. Больше заработаешь в Голландии.

Стукалина я знал еще с комсомола и всегда считал его порядочным человеком.

199. Слово офицера

Однажды звонок в семь утра. Володя Гневашев:

— Я крупно влип. Вчера перебрал и попал в вытрезвитель. Выручай.

Я понимал его положение. Он только что был утвержден посланником в Голландию и должен был улетать через две недели. Если в МИД придет сообщение из вытрезвителя, на три-четыре года выезд за границу ему будет закрыт.

— Выручай. Я сам взятки давать не умею. Боюсь, влипну еще больше.

— Сколько ассигнуешь?

— Пару сотен достаточно?

— Попытаюсь обойтись одной.

Через час я уже был в вытрезвителе. Меня принял начальник, строгий подполковник баскетбольного роста.

— Сегодня ночью у вас был мой друг Владимир Гневашев. Он очень переживает по поводу того, что испачкал пальто какой-то женщины. Он не знает, как ее найти. Не могли бы вы передать ей некоторую сумму в виде, так сказать, компенсации. Чтобы она смогла купить себе новое пальто.

И я совершенно открыто протянул ему сотенную бумажку.

Подполковник не размышлял ни минуты:

— Я не знаю, кто эта женщина. Но мы ее найдем. Подождите меня.

Он вышел и вернулся через пару минут:

— Женщину мы пока не нашли. Но обязательно найдем. А что касается вашего товарища… Такой благородный поступок! К сожалению, его дело мы уже переслали в отделение, но я вас уверяю: они нам его вернут.

И добавил:

— Слово офицера.

Подполковник сдержал слово. Володя спокойно улетел в свою Голландию.

200. Как я осваивал профессию землемера

Ребята из итальянского сектора прозвали меня землемером.

Как-то я нашел список титулов и профессий людей, к которым в Италии нужно обращаться без слова «синьор». Среди них значилась уже достаточно забытая, но когда-то очень важная профессия — землемер, по-итальянски geometro.

Когда я рассказал о своей находке ребятам из итальянского сектора, те дружно стали звать меня geometro. Заведующий отделом А. Адамишин, в прошлом переводчик с итальянского языка, охотно поддержал шутку.

Однажды очень серьезный человек из Отдела международных организаций поинтересовался, почему меня зовут землемером.

— А я могу в уме перемножать пятизначные и шестизначные цифры, — ответил я и, не дав ему опомниться, добавил: — И, что странно, четырехзначные могу, а трехзначные и двузначные не могу.

— Действительно, странно, — согласился он и вздохнул: — Всякое бывает.

Через пару лет он был назначен послом в одну очень большую страну, но долго там не продержался из-за того, что сдал часть территории, принадлежащей посольству, какому-то местному предпринимателю.

Ему явно был нужен квалифицированный землемер!

201. Брежнев и бананы

Для перевода первых лиц государства приглашали ребят из МИДа.

Однажды вечером программа «Время» передавала беседу Брежнева с французским премьером Л. Фабиусом. Переводил Саша Аристов. Я обратил внимание на то, что во время беседы он делает какие-то непонятные жесты: то наклоняется вперед, то откидывается назад.

На следующий день я его спросил:

— Ты что вчера вертелся во время беседы?

— Я купил жене бананы в кремлевском буфете. Во время перевода положил их на колени, а они упали, и я все время пытался ногой подвинуть их к себе.

202. Как правильно хоронить

Однажды А. Громыко поднимался на лифте и услышал доносящуюся из конференц-зала траурную музыку.

— Кого хоронят? — поинтересовался он.

Оказалось, хоронили третьего секретаря из архивного управления.

И он дал распоряжение генеральному секретарю МИДа, тогда это был Борис Федорович Подцероб, навести порядок.

Подцероб передал распоряжение управляющему делами.

Через неделю тот явился к Подцеробу с документом и начал докладывать:

— По первому разряду будем хоронить…

И начал бойко перечислять должности. Но, дойдя до конца списка, понял, что в число тех, кого следует хоронить по высшему разряду, он забыл включить… генерального секретаря. И тут же поправился:

— И вас, конечно, тоже по первому разряду. Не волнуйтесь, Борис Федорович.

Я был на похоронах Б. Подцероба. Естественно, «по первому разряду» — в конференц-зале, с оркестром. Это было 13 или 14 февраля 1983 года. Почему я запомнил эту дату? После смерти Сталина прошло почти 30 лет. А у гроба стояли люди, которые не только знали Сталина, но и которых знал сам Сталин. И они все еще руководили министерством: министр — А. Громыко, замы — В. Кузнецов, Я. Малик, Н. Фирюбин, С. Козырев, Л. Ильичев, А. Ковалев, В. Семенов.

203. О ненормативной лексике

— Я пробил еще пять подписок на «Советский спорт» для МИДа. Одну могу дать на ваш сектор.

Так говорил, придя к нам в отдел, зам. секретаря парткома Ю. Костиков. Тогда с подпиской на популярные газеты и журналы даже в МИДе было трудно.

Костиков поведал нам, что беседовал с самой Ириной Александровной Дроздковой, заведующей сектором пропаганды Киевского райкома партии:

— Она женщина твердая, но я ее убедил. Так что, ребята, можете меня благодарить.

Когда он ушел, я взял телефонную трубку и попросил ребят взять параллельные трубки.

— Это Киевский раком партии? Соедините меня с товарищем Дроздковой.

В трубке строгий голос:

— Дроздкова, слушаю вас.

— Ты что же, Ир, МИД обижаешь, е… твою мать.

В трубке молчание, потом веселый голос:

— Олег! Привет. Куда ты пропал?

И тоже ненормативная лексика.

Дальше разговоры: как тот, как этот. С Ириной мы работали в райкоме комсомола.

Зашел разговор о подписке. О Костикове.

— Этот ваш мудак моченый был у меня сегодня. Сколько тебе нужно номеров?

Особенно моим сослуживцам понравился «моченый мудак». Костиков был высокомерен, и его не любили.

204. Сдаю португальский язык своей бывшей подчиненной

В МИДе можно было получить надбавку к зарплате за знание иностранного языка, по 5 процентов за каждый язык, но не более 10 процентов. Я сдавал французский и итальянский. Если с итальянским языком проблем никогда не было, то французский сдать было трудно, особенно письменный французский. Кафедра состояла из враждующих кланов. Для выработки «типового» текста перевода приглашался француз. Всякое отклонение от предложенного им текста считалось ошибкой. Да и с устным были проблемы. Дамы, принимавшие экзамен, давно потеряли связь с живым языком. Всем был известен парадоксальный случай. Невероятно, но факт: парень, чекист, пять лет проработавший нелегалом во Франции, получил за устный «тройку».

После приезда из Африки я явился на кафедру иностранных языков. Быстро сдал итальянский. Оставался французский. И тут я встретил Марину Стельмах, когда-то работавшую у меня в комсомольской школе переводчицей с португальского языка. Теперь она преподавала язык в МИДе. Мне пришла в голову идея:

— Марина, прими у меня экзамен по португальскому.

— Никаких проблем.

— Языка я почти не знаю. Но мне нужна «тройка».

И опять «никаких проблем».

Через день я явился на экзамен. Но Марины не оказалось.

— Она очень занята, — объяснила мне девица в очках, — но сказала, что нужно принять у вас экзамен.

Я написал перевод. Ответил на вопросы. Чувствую, девица мнется, смущается. Потом извинилась и ушла. Отсутствовала долго. Вернулась веселая и поставила мне «четверку».

Вечером мне позвонила Марина. Смеется:

— Я действительно не смогла прийти: должна была присутствовать на совещании, но наказала Лене поставить тебе «тройку». Вдруг меня отзывают с совещания: Лена хочет со мной поговорить.

— В чем дело?

— Я решительно отказываюсь ставить «тройку».

Я начинаю объяснять, что к чему. Вдруг она говорит:

— Может быть, у тебя к нему какие-то личные претензии, но ставить «тройку» человеку, который знает на твердую «четверку», я не имею права.

— Миленькая ты моя, — говорю, — ставь «четверку». Ставь.

Через год всю французскую кафедру разогнали, и возглавил ее мой хороший знакомый Саша Платов. Когда-то, несмотря на возражение отдела кадров, я его принял на работу в комсомольскую школу. Это был прекрасный переводчик. Переводил автоматически. Он мог во время перевода решать кроссворды, а после перевода лекции не вспомнить, о чем шла речь.

205. Дело в шляпе

Придя в МИД, я решил поменять кепку на шляпу. Мы с Ларисой пришли в ГУМ, и я начал примерять шляпы. Примерял долго, все не нравились.

— В шляпе ты похож на американского гангстера, — качала головой Лариса.

Наконец молоденькая продавщица не выдержала:

— Может быть, померите кепку.

Но шляпу я тем не менее купил и в МИДе ходил в шляпе.

Прошло лет десять. Однажды я потерял шляпу и пришел на работу в кепке. Это вызвало веселый восторг сотрудников.

— Сними немедленно, — распорядился Володя Гневашев. — В кепке ты похож на одесского бандита.

206. Тети и дяди

Как-то, когда я учился в Военной академии, мы с однокурсниками зашли в фойе гостиницы «Москва». Там стояла модно одетая дама, по всему, актриса или балерина. К удивлению ребят, я подошел к ней:

— Здравствуйте, тетя Зина.

Она обрадовалась:

— Олежка! Здравствуй. Как мама?

Она когда-то танцевала вместе с моей матерью и помнила меня еще ребенком. Мы поговорили несколько минут.

— Я завтра маме позвоню, — сказала она на прощание.

— До свиданья, тетя Зина.

Ребята смотрели на меня с уважением. С такой дамой — и «тетя Зина»!

* * *

Прошло очень много лет.

Я руководил направлением в Первом европейском отделе. Спустился в вестибюль министерства. Там стояли ребята из моего отдела и их жены. Увидев меня, одна подскочила ко мне:

— Здравствуйте, дядя Олег.

Это была дочь моего приятеля.

— Оленька! Здравствуй. Как папа?

Мы когда-то работали вместе с ее отцом. Я помнил ее еще ребенком. Мы поговорили несколько минут.

— Я завтра папе позвоню, — сказал я на прощание.

— До свидания, дядя Олег.

Ребята смотрели на нее с уважением. С начальником — и «дядя Олег»!

207. Дипломаты и история русского романса

Обсуждали последний субботний «Огонек». Саша Рылов сказал, что народному артисту М., певшему романс «Снился мне сад», снился не сад, а киевская котлета. С ним согласились. Я поведал, что текст романса написала дочка одесского мирового судьи Лиза Дитерихс, будучи еще очень молодой девушкой. В 1917 году она уехала из России, и ее следы потерялись.

Вспомнили романс «Я встретил вас», а заодно и графиню Амалию Лерхенфельд, в которую влюбился юный секретарь русского посольства Федя Тютчев: встретив ее, 67-летнюю, он написал текст этого романса.

Юра Баранов, всегда осторожно критиковавший власть, горестно заметил: «В наши дни секретаря посольства, имевшего связь с иностранкой, выгнали бы из МИДа, и русская поэзия лишилась бы великих строчек». Циничный Володя Гневашев подошел к стихотворению Федора Ивановича Тютчева с другой стороны: «Это тогда секретарь посольства имел возможность соблазнять графинь. При нынешней зарплате мы можем рассчитывать только на проституток, и то, если они придерживаются левых взглядов и в силу политических убеждений снижают цену для советских дипломатов».

С этим согласились все, и мы с ним пошли в ближайшее к МИДу кафе, где заказали по сто грамм коньяка.

208. Кот и котлеты

В лифте я встретил атташе нашего отдела Володю Левшова. В руках у него была полиэтиленовая сумка:

— Купил двадцать микояновских котлет и два пакета молока.

— Зачем? — удивился я.

— Перед отъездом в отпуск Демидов (это сотрудник соседнего отдела) просил меня наезжать к нему домой кормить кота. А этот кот ест только вырезку и мороженое пломбир. Дал мне денег, а я…

— И ты про кота забыл, — догадался я.

— Верно. И деньги как-то уплыли. И я купил микояновские котлеты…

Микояновские котлеты тогда были самым дешевом мясным блюдом, которое продавалось в кулинариях.

На следующий день я зашел в комнату, где сидел Володя:

— Как кот?

— С голодухи набросился на котлеты, сожрал все и выхлебал оба пакета молока. Как ты считаешь, мне нужно обязательно покупать вырезку?

Я так не считал.

Через пару недель я снова встретил Володю:

— Как кот?

— Вернулся из отпуска Демидов. Подходит ко мне и говорит: «Скажите честно, сколько денег вы истратили?». Я мнусь, а он: «Мы приехали, сразу же принесли ему вырезку, а он не ест. Вы, неверное, очень старались, я вам доплачу». Сказать, что кот привык к микояновским котлетам, я не мог, но брать с него деньги совесть не позволила».

Недавно мне одна дама рассказывала, сколь привередлива в еде ее болонка. Нет на нее Володи.

209. О ленивом дипломате

Министр А. Громыко был совершенно далек от реальной жизни. Он не представлял себе, с каким трудом в те годы было связано разрешение на поездку за границу.

Однажды заместитель заведующего Первым европейским отделом С. Шавердян докладывал ему что-то о Франции.

— Вы сами давно не были во Франции? — строго спросил министр.

— Давно, — вздохнул Шавердян.

— Всё ленитесь, Шавердян.

Сейчас это не кажется смешным, но тогда смеялся весь МИД.

— Я уже четвертый год ленюсь съездить в США, — сказал мне Володя Чхиквадзе, будущий посол в Литве, трудившийся тогда в отделе США.

210. История с шашлыками

Сергея Даниловича Шавердяна недавно чествовали в российском МИДе. Он ветеран. А я вспомнил, как однажды он попросил меня зайти к нему для «очень конфиденциальной беседы».

— В чем дело? — спросил я, входя в кабинет.

— Ты ничего не почувствовал у входа?

— Ничего.

— Никакого запаха?

— Никакого.

— Шашлыком не пахнет?

— Нет.

— Ты понимаешь, Левков уронил пакет с шашлыками прямо около моего кабинета.

Левков — это третий секретарь отдела.

— Слышал я о этом. В чем проблема?

— А в том. Он нарочно уронил их около моего кабинета или случайно?

— Случайно. Не для того он купил в столовой шашлыки, чтобы ронять у твоего кабинета.

— А не хотел ли он, чтобы надо мной смеялись? Вот, мол, Шавердян с Кавказа и в кабинете ест шашлыки.

Я долго убеждал его в обратном.

211. Как отчество твое?

Мы с С. Д. Шавердяном сидели в кабинете заведующего Первым европейским отделом и принимали присланных к нам на практику студентов МГИМО. Их было пять человек. Все они направлялись в сектор Франции.

Я обратил внимание, что Шавердян записывал фамилию каждого и… отчество.

— Почему ты не записываешь имя, — спросил я, когда ушел последний.

— Имя неважно. Важно отчество.

Он взял телефонный справочник кремлевских телефонов и быстро нашел отцов всех пятерых.

— За пять лет не было ни одного случая, — сказал он, — чтобы в сектор Франции направлялся студент, отец которого не был бы в этом справочнике.

212. Карта Москвы с коричневыми точками

В атташе-кейсе одного моего приятеля, уважаемого и уже немолодого дипломата, я увидел карту Москвы с нанесенными на нее коричневыми звездочками. Я поинтересовался, что это.

— Я мучился животом, а мне приходилось много ездить по Москве, — объяснил он. — Ну и на всякий случай отметил на карте все общественные туалеты.

— До сих пор маешься? — спросил я.

— Да нет. Просто у меня одалживал эту карту Л., — он назвал имя нашего общего знакомого. — Он, как и я, в таких странах работал!

213. Колыбель избранных

Мой приятель Виктор Ломакин стал заместителем директора Института международных отношений. Когда-то мы заседали в одном бюро, ходили вместе на хоккей. Однажды вернулись с хоккея такие взвинченные, что моя жена, всегда ратующая за трезвый образ жизни, по своей инициативе налила нам по полной рюмке водки.

Я увидел его фамилию в телефонном справочнике МИДа. Позвонил.

Настороженные ответы. Потом поняв, что у меня нет ни родственников, ни знакомых, которых я хочу определить в институт, он растаял и стал прежним Виктором. Я, естественно, пошутил по поводу того, как поступают в МГИМО, на что, как всегда, серьезный Виктор ответил:

— Представление о том, что к нам поступают только избранные, неверно. Да, многие поступают именно так. Но я тебе авторитетно заявляю, что тридцать процентов поступают абсолютно честно.

— Знаю, как честно. Вчера в МИДовском коридоре я встретил жену посланника К. Она мне поведала: «Мою Наташку не хотели брать на факультет международных отношений. Сказали, что дочек посланников берут только на факультет международных экономических отношений. А они забыли, что у нас дядя заместитель заведующего отделом ЦК партии».

Виктор не сдавался:

— Сейчас поверишь. Тридцать процентов студентов мы направляем на изучение редких языков: тайского, суахили. Никого из сынков и дочек туда, где говорят на этих языках, не заманишь. Поэтому тридцать процентов у нас поступают честно.

214. Специалист по суахили

Однажды, когда я работал в Комсомольской школе, мы решили перевести занятия для студентов из Мозамбика на суахили.

Нашли выпускника МГИМО — Григория Иосселиани.

Не могу вспоминать об этом несчастном парне без улыбки. На последнем курсе института специально для него где-то отыскали преподавателя суахили. А потом, уже после окончания института, выяснилось, что язык, которому этот преподаватель научил Григория, вовсе не суахили, а редкий африканский диалект, на котором говорят в какой-то глухой провинции.

На работу Григорий устроиться не мог и ходил безработным почти полгода. Я взял его к себе, поручил ездить со слушателями по больницам, а по ходу изучать латиноамериканский диалект испанского языка.

— Опять диалект, — грустно улыбнулся Григорий.

215. О непрестижной профессии дипломат

Жена у третьего секретаря Первого европейского отдела А. Рылова преподавала музыку. Она окончила Высшее музыкальное училище, то же, что и А. Пугачева, а посему и она, и ее муж люто ненавидели известную певицу.

— А ведь она, должно быть, завидует твоей жене, — как-то сказал я ему.

— Почему? — удивился он.

— А как же! Кто она такая? Певица и ничего больше. А твоя жена? Замужем за дипломатом.

В разговор вмешался Володя Гневашев:

— У тебя устаревшие представления о престижности профессий. Я вчера познакомился с заправщицей. Молодая красивая девушка. Кровь с молоком. Пригласил пообедать. Она меня спросила, кто я. Дипломат, говорю, уезжаю в Голландию. Буду встречаться с самой королевой. А она: «Я вас приняла за директора магазина. Вы такой представительный».

— И пообедали?

— Куда там! Кто я такой? Нищий дипломатишко. А она заправщица на заправке в центре города! Она в день зарабатывает больше, чем я за месяц.

216. Ненавистник Высоцкого

Кроме Пугачевой, Рылов почему-то так же люто ненавидел Высоцкого.

Когда тот умер, Рылов возмущался, почему столько шума вокруг его похорон.

— Высоцкого решили в Москве не хоронить, — сообщил я ему.

— Правильно, — обрадовался он.

— Увезут в какую-то деревню и там втихаря похоронят.

— Очень хорошо, — радости Рылова не было предела.

Володя Гневашев сразу понял, в чем дело, и спросил:

— А название этой деревни ты, случаем, не знаешь?

— А как же! — отвечал я. — Знаю. Михайловское…

217. Финские бананы

После Олимпиады в мидовский буфет завезли продукты из Финляндии: сыр, колбасу, конфеты.

Все настолько привыкли к тому, что продукты в буфете финские, что однажды я принес в общую комнату бананы и заявил:

— Финские.

И никто не среагировал. Только минут через десять дотошный Витя Кулешов сказал:

— Я не знал, что в Финляндии есть оранжереи.

218. Куринные тушки не для застенчивых

Как-то в буфете я показал моему приятелю Саше Ровнову на лежащие на витрине куриные тушки:

— Какая поза тебе нравится?

Действительно, ноги у кур были подняты и развернуты по-разному, и намек был настолько очевидным, что следившая за нашим разговором и искоса поглядывавшая на кур буфетчица Лида густо покраснела.

Саша потом часто вспоминал эту историю:

— Надо же, Лидку в краску вогнал.

Однажды я не заметил Лиду, несущую поднос для какого-то начальства, и первым прошел в лифт.

Идущий сзади субъект вежливо уступил ей дорогу, а когда лифт поехал, начал распространяться:

— Я вам приношу извинение за дипломатов, которые не уступают дорогу даме. Есть еще такие у нас.

Естественно, всё в мой адрес. Я не выдержал и спросил Лиду:

— Куриных тушек у тебя сегодня не будет?

К удивлению вежливого субъекта, Лида толкнула меня в бок и захихикала.

219. Как важно быть вежливым

Через пару дней я узнал, что субъект, который отчитал меня в лифте за невежливое отношение к даме, недавно приехал из Португалии и обретается в нашем отделе в португальском секторе.

— Ваш новый сотрудник утонченно вежлив, — доложил я ребятам из сектора, а они дружно засмеялись:

— Подожди, мы тебе покажем.

И точно, через два дня прибегает кто-то из их сектора и зовет: «Иди к нам».

Я пошел и увидел этого вежливого субъекта, разговаривающего по телефону. Речь привести не могу, потому как не решаюсь употребить нецензурные слова. Чаще всего он использовал слово на «п». Главными героинями его разговора были «молодая п.» и «старая п.» Он говорил сначала с «молодой п.». Потом с «п. старой».

Удивлению моему не было границ, когда ребята мне объяснили, что разговаривает он со своей супругой и дочерью и что так он их обычно называет.

Этот тип прославился через полгода тем, что потерял ноту с агреманом на посла Португалии. Португальцы нервничали, они не могли понять, почему советский МИД в течение трех месяцев не дает согласие на прием их посла. Ввиду необычности инцидента его скрыли от Громыко. А главный фигурант отправился посланником в Анголу. Через полгода его оттуда выгнали.

220. Голландское направление

МИД — это большая деревня. Анекдот или шутка распространяется по всем зданиям молниеносно.

Однажды меня назначили временно курировать Голландию.

— Я ничего не знаю про Голландию, — отбивался я. — Знаю только, что голландскими бывают: сыр, х… и высоты.

Через час мне позвонил Леня Теплинский из управления на Гоголевском бульваре.

— А про высоты ты по делу.

Позже один из моих коллег рассказывал:

— Когда я был в Израиле, мне предложили посетить Голанские высоты. Я отказался и сказал, что если речь идет о чем-то голландском, то я предпочту сыр. Меня не поняли.

221. Недостаток бдительных

Около входа в метро «Смоленская радиальная» висела доска «Не проходите мимо». Там помещали фотографии пьяниц, дебоширов и прочих хулиганов.

Мы, великовозрастные шутники из Первого европейского отдела, прилепили туда фотографию нашего товарища Юру Гаганова, добродушного веселого парня, и написали: «Злостный алиментщик. Если его встретите, сообщите по телефону…». И дали телефон одного нашего парня.

Гаганов, ничего не подозревая, в течение двух месяцев пять раз в неделю ходил мимо этой доски. Однако бдительных людей не оказалось. Никто не звонил, и мы фотографию сняли.

222. МИД и его поэты. Поэт первый — заместитель министра

В конце года каждое посольство представляет в Центральный аппарат политический отчет. После знакомства с ним работники Центрального аппарата должны направлять в посольство «заключение на отчет». Быстрота направления этого заключения контролируется Генеральным секретариатом, поэтому мы писали его заблаговременно, зачастую до получения отчета, ибо всё, что будет сказано в отчете, легко прогнозировалось; да и выводы наши мало кого интересовали, мы не читали отчет, и наше заключение в посольстве не читали.

Заключение должен был подписывать заместитель министра. На мою беду заместителем министра, курирующим наш отдел, был А. Ковалев, человек капризный и неумный. Подписать у него бумагу было крайне трудно. Придирался по пустякам. Однажды он вернул мне справку безо всяких объяснений, только на одной странице на полях было написано «ха-ха».

— Что делать? — спросил я у своего непосредственного начальника А. Адамишина.

— Посмеяться, потом подождать, пока Ковалев уедет в командировку, и подписать у другого зама.

К счастью, в командировки Ковалев ездил часто. Однажды он куда-то отбыл как раз во время написания заключений; мои коллеги, получившие отчеты от своих посольств, шустро подписали свои заключения, но посольство в Швейцарии с отчетом затягивало.

Наконец отчет пришел, звоню в секретариат Ковалева. Мне говорят: Ковалев будет после обеда. Я срочно бегу к заместителю министра И. Земскову.

Добрейший Игорь Николаевич спрашивает:

— Когда вернется Ковалев?

— Сегодня после обеда, — признаюсь я.

И Игорь Николаевич подписывает заключение. Он тоже очень хорошо знал, что такое Ковалев.

У Ковалева была слабость: он писал стихи, писал много и плохо. Но очень хотел, чтобы его приняли в Союз писателей. Он отправлял на длительную стажировку в Италию поэтов, посылал во Францию композиторов, которые писали песни на его стихи. Но в Союз писателей его не приняли.

Именно Ковалева выбрал Горбачев для получения от его имени Нобелевской премии. Вот уж поистине права французская пословица «Помощник черта тоже с рогами».

223. МИД и его поэты. Поэт второй — третий секретарь

А поэт был у нас в отделе. Толя Пшеничный. Член Союза писателей, настоящий поэт. Ковалев об этом не знал. Толя скрывал свою причастность к литературному цеху, а мы ему помогали, ибо понимали: если Ковалев узнает, что какой-то третий секретаришко — член Союза, то в МИДе Толе не удержаться.

Мы с Толей часто дурачились, переходили на белый стих и иногда так заговаривались, что не могли остановиться. В лифте объяснялись стихами:

— Не знаю я, что взять мне на второе?

— Как в прошлый раз, возьми котлеты с рисом.

— Как надоели эти мне котлеты…

На нас смотрели, как на сумасшедших.

Толя всегда куда-то торопился, где-то что-то писал, где-то выступал. Прибегал в отдел, запыхавшись, и еще из дверей спрашивал:

— Мне кто-нибудь звонил?

Однажды я решил над ним подшутить:

— Тебе звонили. Просили приехать в воскресенье.

— В воскресенье! — взвыл Толя. — Во сколько?

— В семь утра.

— Ну это слишком! Утром в воскресенье. Куда?

— На Черную речку.

Толя не был москвичом и сразу не врубился.

— Кто хоть звонил? Как фамилия?

Я под общий хохот ответил:

— Какой-то Дантес.

Недавно Толе исполнилось 60 лет. Он по-прежнему пишет замечательные стихи.

224. Качественная эволюция заведующих кафедрой философии

Работая деканом Центральной комсомольской школы, я командовал кандидатами и докторами, а сам ученой степени не имел. Среди тех, кто настойчиво предлагал мне свою помощь, был некто Спиридон Спиридонович, как нетрудно догадаться, Спиридонов, великий сын не то марийского, не то чувашского народа. Он защитил докторскую по своему национальному акыну, которого представил как мыслителя и демократа.

— Ничего нет проще, чем защитить диссертацию по гуманитарным наукам, — наставлял он меня. — Пишешь чего-нибудь и рассылаешь рецензентам. В научном мире не принято говорить, что ты дурак, поэтому пришлют тебе с пару десятков замечаний. А ты не торопишься, внесешь все замечания и через год снова пошлешь. Лет через пять они поверят, что ты действительно не считаешь себя умником, и твое дело сделано.

Я его увещеваниям не внимал, да и вскоре перешел в МИД.

В министерстве к степеням относились косо, однако занимать какие-то должности на международной стезе с дипломом химического факультета МГУ было не очень уютно. И снова возник Спиридонов. К тому времени он получил назначение на должность заведующего кафедрой философии в Калининградском университете. Это дало основание моим друзьям судить о качественной эволюции заведующих этой кафедрой «от неустойчивого идеалиста Канта» до «стойкого марксиста Спиридонова».

И я сдался.

225. Экзамены на кандидатский минимум

Экзамены на кандидатский минимум я сдавал в Экономико-статистическом институте.

С политэкономией (это был экзамен по профилирующей дисциплине) получилось весело. Заведующий кафедрой за неделю до экзамена сообщил мне, о чем попросит рассказать, и набросал пять дополнительных вопросов. Когда я изложил основную тему, а это был второй том «Капитала», и он начал задавать дополнительные вопросы, после третьего кафедра возмутилась, преподаватели решили, что он меня заваливает. «Так нельзя! — возмутилась какая-то дама. — Неужели недостаточно того, что он изложил!» Мой благодетель сначала не понял, в чем дело… потом в ресторане мы долго хохотали.

Когда я пришел на кафедру иностранных языков сдавать французский, то после первой же произнесенной мною фразы на языке Мольера преподавательница со словами: «Что же вы не предупредили раньше!» — перешла на русский язык. Минимум по философии я сдал приятелю Спиридонова в ресторане.

226. Любимый ученик

Руководителем мне назначили Эноха Яковлевича Брегеля. Тогда ему шел девяностый год. Он до революции ругался (причем письменно!) с Лениным, но его тем не менее не посадили. Он был автором обстоятельных трудов по мировой экономике, отрасль знания самая для дипломата подходящая.

Я получил от него, кроме напутствий, массу заданий и благополучно отбыл в командировку в Алжир.

Когда через год я приехал в Москву в отпуск, естественно, не написав ни одной строки, то отправился в институт на встречу с руководителем. Отправился без энтузиазма. Первым, что я услышал, было: «Эноха Яковлевича уже нет среди нас». Что поделать. Годы. Я принялся ходить по кабинетам и представлять себя как «любимого ученика» великого человека. Но заметил, что на меня смотрят косо. Ошибку свою я понял не сразу. Оказалось, что Энох Яковлевич не только не умер, а очень даже жив и проживает в Израиле, куда эмигрировал.

Осознав, что для государственного служащего и коммуниста, как бы теперь сказали, «позиционировать» себя в качестве любимого ученика такого человека, более чем небезопасно, я ушел. Ушел из большой науки навсегда.

Утешился я высшими вечерними дипломатическими курсами, где заниматься было необременительно, ибо я сам читал там лекции. А что касается зачетов в виде бесед, то их надо было сдавать друзьям-коллегам. И кроме того, если бы мне вздумалось сдавать зачет по Швейцарии, то сдавать его мне бы пришлось самому себе.

5.4. Дипломаты дома

227. Спасти дипломата Владимира

Я уже выходил из дома, когда раздался телефонный звонок.

— Спасай.

Это звонил мой знакомый по работе в Конго Володя Романский.

— Меня забрали в армию.

История была простой. Володя работал в посольстве в Бурунди, приехал в отпуск, а начальство решило не возвращать его в Африку и определило работать в отдел. Человек малоопытный, он забыл встать на учет в военном отделе министерства, и поэтому не получил полагающейся брони. А коли нет брони, то готовься к переподготовке на два месяца.

Сначала ему, разумеется, посылали на дом повестки, но он ушел от жены и снимал квартиру. Жена все повестки выкидывала, а когда к ней пришли с милицией, с радостью назвала его новый адрес.

Словом, утром за ним пришли. Он успел позвонить только мне.

Через час я уже беседовал с подполковником из военного отдела. Тот, назвав Володю мудаком, с чем я согласился, выразил уверенность, что таким, как он, полезно пару месяцев послужить в армии. Однако после того, как я ему объяснил, что все произошло из-за стервы-жены, которая прятала повестки, он заметно смягчился и со словами: «Парню надо помочь» — принялся что-то писать. Потом сказал, что пару-тройку недель послужить Володе все-таки придется.

Трудно найти столь неприспособленного для несения воинской службы парня, чем Володя. Неуклюжий, несобранный, вечно опаздывающий. Я решил ему помочь и отправился к моим друзьям из штаба Военно-морского флота. Через час я уже стоя пил коньяк в закусочной на Дзержинской с моим другом каперангом Львом и другим каперангом Олегом. Лев, как всегда, сетовал по поводу неудач ЦСКА, а Олег долго слушать про Володю не стал:

— Не волнуйся, поможем.

Олег служил тогда первым помощником командующего флотом.

Володя позвонил мне через четыре дня:

— Я теперь моряк. Меня перевели во флот.

228. Хоть всю жизнь служить в военном флоте

Договорились встретиться у метро «Кировская».

Я его не узнал. Это было нечто невообразимое. В солдатской абсолютно бесформенной шинели с полевыми офицерскими погонами, в огромных сапогах и с добродушной улыбкой на широком лице, он был похож на Швейка, точная копия Швейка.

И он мне рассказал, что с ним произошло.

В первый же день воинской службы ему выдали обмундирование и отправили на автобусе в воинскую часть под Липецком, где с другими призванными на переподготовку переводчиками он начал отрабатывать военный перевод. Два часа строевой подготовки в день, солдатская столовая и казарма. Но худшее оказалось впереди.

На четвертый день его сняли с занятий и приказали явиться к командиру. Тот сообщил:

— Тебя откомандировывают в Военно-морской флот.

От удивления и страха Володя не мог произнести ни слова. А командир продолжал:

— Завтра отбудешь.

— Куда? — пролепетал насмерть испуганный Володя.

— Сначала в Москву. А потом куда-нибудь на корабль. На Дальний Восток или на Крайний Север.

Но все оказалось не так страшно. В своей несуразной шинели Володя явился в штаб ВМФ, где его определили работать в бюро пропусков. Жить отпустили домой. Являлся он на службу к семи утра и помогал выписывать пропуска.

Машина получения брони работала медленно, и Володя проработал на флоте три недели.

Потом он долго меня благодарил:

— Когда я узнал, что меня отправляют на флот, очень испугался. Я ведь не умею плавать.

229. Знакомство с милицией

Красный свет. Торможу. Машина останавливается, но передние колеса уже на переходе. Подходит лейтенант.

— Документы.

Лезу в бумажник. А там рядом с документами — пачка денег, которые я только что вместе с билетами получил в валютном управлении. Увидав такое, гаишник быстро принимает решение:

— Вы управляете машиной в нетрезвом виде.

Это было неправдой. Ни в этот день, ни накануне я не пил даже пива. Сидящая рядом со мной Лариса пытается подтвердить, что я трезв. Но лейтенант не отстает:

— Вам надо пройти медицинский осмотр на наличие алкоголя. Пройдёмте в отделение милиции.

По дороге в милицию лейтенант особо не мудрит: пугает письмом в МИД, жалуется на то, что мало зарабатывает.

Перед самым входом в отделение останавливается:

— Может быть, разойдемся по мирному?

— Я трезв.

— Нарколог обязательно найдет, что вы пьяны.

— Не найдет.

Лариса уже ждала меня в милиции, ее туда привез другой гаишник на моей машине.

Лейтенант доложил дежурному майору:

— Водитель ехал пьяным. Отвезите к наркологу.

Второй гаишник отдал ключи от моей машины майору, и оба гаишника уехали.

— Что будем делать? — спросил я майора.

— К вечеру соберем таких, как вы, и повезем к наркологу.

— Но вы же видите, что я не пьян.

— Вижу. Но у меня нет свободных людей.

Потом нашел какого-то сержанта:

— Повезешь к наркологу.

Сержант спросил:

— Он пьяный?

Майор разозлился:

— Ты что, трезвого от пьяного отличить не можешь!

По дороге в районный медпункт сержант рассказывал мне, какие сволочи гаишники и как они, милиционеры, их ненавидят.

Нарколог, ленивая толстая дама, спросила у сержанта:

— Он пьяный?

— Нет! — ответил сержант.

Она заставила меня дунуть в трубку и написала: «Следов алкоголя не обнаружено».

Мы вернулись в отделение. Майор отдал мне ключи от машины и на прощание посоветовал:

— Не пишите на них жалобу. Это же сволочи. Вас будут останавливать на каждом светофоре и потом извиняться. Знаю я такие случаи.

230. Человек в свитере

Во время пребывания в отделении я наблюдал такую сцену. Какой-то парень привел пожилого человека в шерстяном свитере. С тем пришла жена. Парень распорядился посадить человека в обезьянник:

— За ним приедут.

Он ушел, а я спросил майора:

— Кто приедет?

— Из психушки.

— Да он вроде бы нормальный.

— Нормальный. А что я могу сделать! Ничего. Меня самого в психушку отправят.

Человека в свитере он в обезьянник не посадил. Тот что-то говорил жене. Я разобрал только:

— Ты обязательно позвони.

И он назвал имя.

До моего ухода за ними никто не приехал. Майор злился, но молчал.

231. Без страха, но с упрёком

Когда гаишник вымогал взятку и угрожал написать письмо в МИД, я не испугался. И не потому, что был уверен в свое правоте. Я был уверен в своих друзьях.

Гаишники могут отобрать у меня права. Но вечером я бы позвонил или Леве Шапкину, или Боре Чугину.

Лева Шапкин — первый секретарь райкома партии. Он бы дал распоряжение своему помощнику, и на следующий день права мне бы вернули.

Боря Чугин — заместитель начальника Мосавтотранса, по тем временам персона очень влиятельная. Он позвонил бы начальнику районного отделения милиции: «Приятель мой, отличный парень, бывший комсомольский работник. Ну, выпил немного. Но ничего не сделал. Распорядись отдать права». И отдали бы.

В те годы было две силы, с которыми в ГАИ (да и не только в ГАИ) считались: партийно-комсомольское руководство и хозяйственники на больших должностях. Да, пожалуй, еще журналисты. Всех остальных гаишники не ставили ни в грош. Даже мои знакомые кагэбэшники их боялись.

Когда у меня был документ ЦК ВЛКСМ или райкома комсомола, никакую милицию я не боялся. Однажды у меня дома был тот же Лева Шапкин. Приехав ко мне, он отпустил служебную машину, и в два ночи мы пошли к Ленинскому проспекту искать для него такси. По дороге к нам привязались два милиционера. Просто так. И как у них принято: пьяные, хулиганите. Мы оба вынули документы и… о, сказочное превращение: Леву готовы были довезти на патрульной машине до дома.

232. Всякая непохожесть рождает преимущество

Уж не знаю, как получилось, но у меня в военном билете было написано: «национальность — армянин, родной язык — армянский, другими иностранными языками и языками народов СССР — не владеет». Как-то меня вызвали в военкомат в связи с присвоением очередного воинского звания. Меня принял военком. Я ему рассказал о Сан-Томе, откуда недавно приехал. Потом показал свой билет и попросил исправить ошибку. Полковник мне не советовал этого делать.

— Я тебе приведу пример, — сказал он. — Когда я учился в училище, у меня в документе место рождения вместо «город Советск, Тамбовская область» было указано: «Советск, Ташкентская область».

— Так такой области нет, — удивился я.

— Верно, — подтвердил полковник. — А мне написали по ошибке. Когда я окончил училище, весь наш курс направили в Якутию, в самую необжитую местность. Я уже готовился ехать, как вдруг меня вызывают и говорят: «Есть распоряжение уроженцев южных областей не направлять в холодные места». Ну и вместо тундры я поехал в Краснодар.

— Повезло, — сказал я.

Полковник не согласился:

— Дело не в этом. Дело в законе. Всякая непохожесть рождает преимущество.

Я потом часто убеждался в мудрости этого закона.

233. Кочан капусты в день

Терапевтом в мидовской поликлинике был доктор Голицын, из настоящих Голицыных. Человек он был добрый, бюллетени давал по первой просьбе, но лечил странно.

Однажды к нему пришла Таня Мозель, подруга моей жены. Чувствовала она себя скверно, плохо спала, раскалывалась голова. И доктор порекомендовал:

— Поезжайте на рынок и купите капусту.

Удивленная Татьяна спросила:

— Сколько есть?

— Начните с кочана в день, — на полном серьезе посоветовал доктор.

234. Если к другому уходит невеста

Однажды на Арбате я встретил свою старую знакомую Таню. Я встречался с ней, когда учился в академии. В ту пору она была студенткой журфака МГУ. Это была красивая умная девушка, с ней было интересно.

Все было хорошо, но она начала уклоняться от встреч, а потом призналась, что ее мать категорически против ее знакомства с солдатом, и попросила больше ей не звонить. Однажды я все-таки позвонил и попал на мать, та не очень любезно попросила меня оставить ее дочь в покое. Что я и сделал.

И вот теперь через двадцать с лишних лет — Таня. Она изменилась, потолстела.

— Как дела, Таня?

— Плохо. Работаю в заводской многотиражке, зарплата мизерная, с семьей не сложилось. А ты как?

— Работаю в МИДе.

Не поверила. Показал удостоверение.

— Машина есть?

— Есть.

— И дача?

— И дача, и квартира.

— А ведь ты знаешь, это моя мать тогда мне запретила с тобой встречаться.

— Знаю.

— Ну, я ей покажу. Опять из дома выгоню, и теперь уже насовсем.

— Как из дома? — удивился я.

— А так. Пусть убирается в Абрамцево. У меня в квартире она не прописана. Пусть обогревается дровами и ходит в сельпо за два километра.

Она ушла, а я поблагодарил женщину, которая двадцать с лишним лет назад не разрешила мне встречаться со своей дочерью. Теперь я понял, как мне тогда повезло!

235. Валентин и Валентина

Позвонила Лариса:

— У меня четыре билета на «Валентин и Валентина» во МХАТ. Я уже позвонила Любе. Пойдем вместе.

Люба — эта жена моего друга по комсомолу Эдика Родкина. К тому времени он работал заместителем директора Всесоюзного выставочного центра.

Договорились встретиться у выхода из метро «Охотный ряд». Когда я подошел, Лариса и Люба уже меня ждали.

— Где Эдик? — спросил я.

— Не смогла дозвониться. Оставила послание его секретарю.

Решили идти втроем. И… около «Арагви» встретили Эдуарда. Он шел с приема и был изрядно навеселе.

— Идем в театр, — распорядилась его супруга.

Он не поверил:

— В какой театр?

— Во МХАТ.

— Зачем?

Мы его повели, а он спрашивал у меня по дороге:

— Правда в театр?

Когда мы пришли, третий звонок уже прозвенел, и около раздевалки никого не было.

— Разминка уже кончилась? — спросил Эдик у обалдевшей гардеробщицы.

Та негодующе пожала плечами.

Спектакль уже начался, и нас отвели на самый верхний ярус. Эдик устроился на стуле и начал дремать, но не тут-то было. Какая-то девица на стуле рядом при появлении на сцене новой актрисы спрашивала у него:

— Это Вертинская?

Наконец, ему это надоело, и он громко отрапортовал:

— Это не Вертинская, это Джина Лолобриджида.

Ответил так громко, что актеры на сцене обратили внимание и посмотрели в нашу сторону. Позже один из актеров, находившихся тогда на сцене (не помню, кто), сказал Эдику:

— Мы услышали: «Вертинская — это Лолобриджида» — и еле удержались, чтобы не рассмеяться.

В перерыве Эдик выпил бутылку «Боржоми» и — комсомольская закалка подействовала, — когда мы заняли свои места в партере, был уже во вполне приличном состоянии.

А пьеса и спектакль были посредственными.

236. Бегство от всех трех сестер

Это был золотой век театра. Нам с Ларисой повезло: мы видели Ф. Раневскую и Р. Плятта в «Дальше — тишина», М. Ульянова в «Ричарде Третьем», Н. Гундареву в «Леди Макбет Мценского уезда».

Но некоторые спектакли и театры были, с моей точки зрения, переоценены. Каждый раз, когда мы шли в театр на Таганке, я ожидал увидеть если не шедевр, то что-то примечательное, и каждый раз разочаровывался. Один раз на «Добром человеке из Сезуана» мне пришла в голову мысль, что люди пришли, только чтобы посмотреть на Высоцкого, им все равно, как играет он, как играют другие, большинство не понимает содержания пьесы, и их это не волнует.

Однажды мы направились в «Современник» на «Три сестры». У меня в памяти еще оставались «Три сестры» во МХАТе с А. Степановой, А. Тарасовой. Е. Еланской. Еще со школьных лет я запомнил голос В. Качалова в роли Тузенбаха.

Среди исполнителей в «Современнике» значились известные актеры: М. Неелова, В. Гафт, В. Никулин (могу ошибиться). Открылся занавес…

Мы не дождались конца первого акта: скучно, тягуче, какое-то неумелое подражание МХАТу.

Когда мы подошли к раздевалке, то, к большому удивлению, увидели там очередь, а одна гардеробщица сказала другой:

— Смотри-ка, Клава, сегодня что-то раньше побежали.

237. Встреча на свадьбе

Когда я работал в Сан-Томе, мне приходилось раз в месяц летать за дипломатической почтой в Яунде (Камерун) через Либревиль (Габон), где на пару дней я останавливался в прекрасной гостинице «Окуме-палас». Однажды в этой гостинице я встретил своего старого знакомого по Алжиру — корреспондента «Правды» Юру Потемкина.

От него я узнал, что он летит в ЮАР. Там в тюрьме сидит наш парень. Он служил во Французском иностранном легионе. Его обвиняют в шпионаже. В те годы никаких контактов с ЮАР не было, и посещение страны было явлением чрезвычайно редким.

— Везу ему буханку хлеба и банку селедки.

— А спиртное?

— Ты знаешь, так получилось… — начал оправдываться Юра.

— Подожди.

Я сбегал к себе в номер и принес бутылку «Столичной».

Прошло много лет. Я уже работал в Первом европейском. Мой товарищ по посольству в Алжире Валера Б. пригласил меня на свадьбу своей дочери. Валера служил по ведомству Андропова и между двумя загранкомандировками работал в одном из НИИ, как тогда говорили, «под ширмой». С ним был парень, которого он представил как двойного коллегу: и по ведомству, и по работе «под ширмой» в НИИ.

Разговорились. Парень рассказал, что служил во Французском иностранном легионе, его обвинили в шпионаже и арестовали.

— Ты сидел в ЮАР? — спросил я.

— Да.

— К тебе приезжал корреспондент «Правды»?

— Да.

— Привозил водку, хлеб и селедку?

— Да.

И я рассказал ему про встречу с Потемкиным в «Окуме-палас».

Сколько было выпито потом, говорить не буду.

238. Солист из меня не получился

Эта свадьба запомнилась мне курьезной историей.

На свадьбе играла группа из пяти человек. Тогда была очень модной песня С. Кутуньо «Итальяно». Пели они ее без малейшего представления об итальянском языке. Я подошел к ним и сказал, что спою по-итальянски. И спел.

Меня попросили спеть еще. Всего я спел три раза.

В конце вечера ко мне подошел руководитель группы и пригласил работать вместе с ними. В силу моих незначительных вокальных возможностей никогда до этого и после никто петь, да еще солистом меня не приглашал.

— Я знаю только одну песню, — говорил я.

— Неважно.

Сумма, которую, по его словам, я мог бы зарабатывать с ними в неделю, была больше моего месячного заработка первого секретаря в МИДе.

Я отказался.

239. Неисповедимы пути того, кому нужно починить автомобиль

Однажды мне нужно было отремонтировать жигули. Я решил воспользоваться знакомством с моим другом по комсомолу Борисом Чугиным, который к тому времени стал вторым лицом в организации, ведающей всеми московскими станциями техобслуживания. Я позвонил его секретарю, назвал свое имя. Меня быстро соединили. Я попросил помочь отремонтировать машину.

— Так не пойдет. Мы сначала с тобой посидим, поговорим, а уж потом я дам команду. Приезжай, когда сможешь. Но завтра я занят.

А послезавтра был занят я. Встретились мы только через четыре дня. Посидели у него в кабинете, поболтали с часок. Потом он вызвал секретаря, наказал связаться с директором центра техобслуживания жигулей и дать указание отремонтировать мою машину вне очереди. Через пять минут секретарь доложил, что поручение исполнено.

На следующий день я поехал в центр. Директор был в отъезде. Принял он меня только через два дня. Был сама любезность и написал записку начальнику цеха. Начальника цеха я нашел только после выходных. Особо любезным он не был, но дал указание старшему смены, а тот перенаправил меня к механику дяде Мише.

С дядей Мишей я договорился сразу. За пятерку он отремонтировал машину за полчаса.

— Приходи прямо ко мне, — сказал он мне на прощание.

Так я и делал в дальнейшем. Узнав, что на ремонт «по знакомству» я потратил почти десять дней и заплатил ту же пятерку, Володя Гневашев многозначительно изрек:

— Хорошо, что не начал с Брежнева. А то бы ремонтировал целый месяц.

240. Пиджак на липе

Однажды был у нас в гостях наш старый знакомый Игорь Б. Его только что приняли на работу в очень солидную организацию, и мы это дело отмечали.

В три часа ночи Игорь собрался домой. Жили мы тогда на улице Новаторов, и путь его лежал по Ленинскому проспекту к метро «Университетская». Минут двадцать, не больше.

И надо же так случиться, что по дороге домой к нему подступило естественное желание, и серьезное. Человек аккуратный, он сначала снял пиджак, повесил его на липу и присел около дерева.

После благополучного исполнения желания он, не торопясь, дошел до дома, разделся, лег спать, вздремнул. А потом проснулся и вспомнил, что пиджак так и остался висеть на липе. А в пиджаке деньги и удостоверение.

Он моментально оделся и побежал искать липу. Бежал быстро. Ранние прохожие смотрели на него с удивлением. Липу он нашел. И висящий на ней пиджак нашел. Времена тогда были тихие.

Потом мы выпивали за «верную липу».

241. Пешком в булочную

— Сейчас я развернусь, — сказал я Ларисе. — Булочная на другой стороне улицы.

— Ты совершенно разленился, — сказала она. — Тебе лень перейти улицу.

Мы немного поспорили. Естественно, победила Лариса. Я вышел из машины, перешел улицу, купил два батона и пошел по направлению к машине. Свисток. Оказалось, что в этом месте улицу переходить нельзя. Мало того, что я заплатил штраф, мне пришлось целых пять минут выслушивать нотации и заполнять какие-то бланки.

Лариса ждала, что я ей скажу. А я ограничился словами:

— Теперь за хлебом будешь ходить ты.

242. Поездка по Волге

В семидесятые годы были очень модны туристские поездки по Волге. Мы с женой дважды плавали до Астрахани, один раз до Ростова.

Перед самым Ростовом у меня сломался радиоприемник. В Ростове мы нашли радиомастерскую, но часы показывали 12:55, а в час она закрывалась на обед. Времени у нас было в обрез, и я начал упрашивать приемщицу. Сначала она ни в какую. Потом посмотрела на мой приемник:

— Иностранный?

— «Грюндик».

— Тогда я позову Мишу.

Через минуту появился Миша, типичный интеллигент в очках. Он взял мой приемник и унес в мастерскую. Вернулся минут через десять.

— У вас перегорел конденсатор. Такого у нас нет. Но я высчитал параметры и подобрал чешский аналог. Будет работать.

И точно: приемник работал еще лет двадцать.

243. Васюки так и не стали Нью-Москвой

Тогда только что поступили в продажу цветные венгерские пижамные костюмы. При входе на рынок в Саратове я встретил двух вполне солидных мужчин, одетых в эти пижамы, они, вероятно, принимали их за верхнюю одежду. Никто на них не обращал внимания.

В Астрахани мы покупали черную икру банками (такое было время!) и арбузы. Каждый раз, продавая арбуз, продавец спрашивал: «Везете в Москву?» — и, получив утвердительный ответ, напутствовал:

— Каждый день его переворачивайте. А то испортится.

В городе Васильсурске (да, именно те самые Васюки!) я попросил у продавщицы двести грамм рокфора. Она ответила серьезно и назидательно:

— Вы не станете его есть. Он очень пахнет.

И я понял, что Васюки так и не стали Нью-Москвой.

244. Заразная болезнь

Однажды я очень торопился, явно превышал скорость и… свисток. Ко мне подходит гаишник:

— Куда торопимся?

— На Соколиную гору, в больницу.

Гаишник — сама предупредительность:

— Чем заболели?

И я выдаю подготовленный вариант:

— Я неделю как из Африки. Какая-то сыпь появилась на груди. Знаете, в Африке разные заразные болезни.

И протягиваю удостоверение. Гаишник шарахается:

— Не надо. Поезжайте, лечитесь.

245. Сила в фуражке

Один мой приятель возил на заднем сиденье фуражку генерала милиции. Действовало.

А Володя Климов придумал другой вариант. Когда его останавливали, он открывал бардачок и вынимал оттуда… телефонную трубку. В те годы переносной телефон ставился только на машины ответственных персон и их ближайших родственников.

Володя брал трубку и говорил так, чтобы было слышно гаишнику:

— Нет. Я сам виноват. Я виноват сам.

Потом возвращал трубку в бардачок и вежливо подавал гаишнику водительское удостоверение.

Если бы он грубил гаишнику, доказывал, что он не виноват, тот мог подумать, что его обманывают, но вежливое обращение, признание своей вины действовали. Гаишник возвращал удостоверение и желал счастливого пути.

246. О вкусах не спорят

Однажды я не там повернул. Остановивший меня гаишник оказался веселым парнем. Мы с ним познакомились. Иногда потом сидели в кафе, и он учил меня уму-разуму:

— У тебя машина, ты можешь зарабатывать большие деньги. Подвез — и заработал.

— И меня за это…

— Я тебе расскажу, как надо. Подвози только баб. Если остановят, скажешь: понравилась. У нас есть указание: за подвозку пассажиров другого пола не наказывать.

— А что деньги взял?

— Так для продолжения знакомства, для интриги.

— И где мне взять столько клиенток?

— Езжай к шести утра на подмосковную станцию, я тебе скажу, какую. Там обычно молочницы подвезти просят.

— Так они все мордовороты. Ни один гаишник ни в жисть не поверит, что я для продолжения знакомства.

— А ты отвечай: «Это не ваше дело, товарищ капитан. У меня такой вкус». Сойдет.

247. Игра на бдительность

Однажды я ехал по Окружной со скоростью не меньше 80 км в час. Подъезжая к Калужскому шоссе, выскочил на пригорок… а там милицейская машина, как меня ждет. Я подрулил к машине:

— Товарищ капитан, там напротив комплекса КГБ в лесу прячется машина с дипломатическими номерами.

Капитан моментально отреагировал: «Спасибо» — и рванул в сторону комплекса КГБ.

На том же месте был смешной случай с… фамилию умолчу.

Ехал он, по его словам, почти 90 км в час. И патрульная машина. Он от нее. Она за ним. Началась погоня. Он свернул в лесок. Машина за ними. Он поставил машину на полянке, а сам рванул в лес. Через пару минут он вышел, и, естественно, лейтенант ждет его у машины.

— Прости, лейтенант, прихватило. Остановиться не мог. Теперь делай, что хочешь.

Лейтенант расхохотался:

— Бывает!

Пошутили и разъехались. Без штрафа.

248. Наваждение

Однажды со мной произошел совершенно курьезный случай.

Я сел в метро на «Комсомольской». Ехал я после мероприятия с большим количеством горячительного. У дверей увидел группу людей в восточной одежде. Они о чем-то оживленно беседовали на своем языке. Я прислушался и… о ужас. Я их понимал.

Это было настолько странно, что, когда они вышли на «Проспекте Маркса», я пошел за ними. Совершенное наваждение. Они говорили, а я все понимал.

И потом догадался. Они говорили по-молдавски. А молдавский язык близок к итальянскому.

249. Футбол и дипломатия

Футбол в МИДе любили. После футбольного тура, после международных матчей разговоры и споры шли до самого обеда.

Однажды после матча с командой ГДР мы в компании обсуждали судью, оставлявшего безнаказанно грубость наших игроков.

— Немцы первыми начали грубить, — принялся защищать нашу сборную патриот Л. Анучкин-Тимофеев.

На что проходивший мимо Леня Теплинский заметил:

— Верно. Немцы начали грубить первыми. 22 июня 41 года.

Как-то я во время обсуждения «Записки к визиту Брежнева во Францию» предлагал внести несколько поправок. Со мной не соглашались.

Тогда я, повернувшись к Анатолию Адамишину и Леше Глухову, сказал:

— Объясню, чтобы вам было понятно. Иду я по правому краю. Вы вышли к одиннадцатиметровой отметке и ждете передачи. А я откидываю мяч назад.

— Безобразие, — дружно закричали оба.

По этому поводу долго смеялись и потом говорили мне:

— Олег, объясни, как ты умеешь, чтобы нам было понятно.

250. Болельщик и карьера

В первый раз отец привел меня на футбол в 1944 голу. Мне было тогда 9 лет. Финал кубка: ЦДКА — «Зенит». ЦДКА — команда московская, «Зенит» — ленинградская. Я москвич и, естественно, начал болеть за ЦДКА. Пять лет армии не изменили моей привязанности.

Зато все болельщики ЦСКА были моими друзьями. Я не имел никакого опыта работы с европейскими странами, а Адамишин — не меньший фанат ЦСКА, чем я, с ним мы часто ходили вместе на стадион, — как только стал заведующим Первым европейским отделом, взял меня руководить швейцарским направлением.

251. Чемпион МИДа по футболу

На Мосфильмовской улице напротив посольства Швеции располагалась спортивная база МИДа. Аккуратное хорошо ухоженное футбольное поле, здание с раздевалками и душем.

Там проводилось первенство по футболу между отделами министерства.

Не следует пренебрежительно относиться к мидовским футбольным командам. Команда Отдела дипломатической связи состояла из бывших профессиональных футболистов, как правило, «Динамо». В те годы там играл бывший динамовский нападающий Владимир Савдунин.

И тем почетнее было первое место нашего Первого европейского отдела. Конечно, наш руководитель А. Адамишин и его зам. А. Глухов играли в футбол отлично, но главная заслуга в победе принадлежала футболисту, заявленному под фамилией Маслов. И был это Володя Маслаченко, большой наш друг. Ребята из других отделов не протестовали. Было лишь одно условие: он не должен забивать. Однажды мы выиграли первенство, и я стал чемпионом МИДа по футболу. Сколько было тогда выпито!

252. На стадионе

На стадион иногда заглядывали футболисты. Однажды в перерыве между таймами появился Эдик Стрельцов. Он подошёл к Маслаченко:

— Здорово, Маслак.

Тот скорчил удивленную физиономию:

— Вы меня принимаете за Маслаченко. Меня многие принимают за Маслаченко. Очень похож.

— Да ты что! — не отставил Стрельцов.

— Ошиблись, товарищ, — Маслаченко был настоящим артистом.

Потом начался тайм, и Эдик все понял.

Появился еще один бывший торпедовец — Юра Фалин. Стрельцов показал ему на Володю:

— Смотри, как мужик похож на Маслака.

— Да это же Маслак, — удивился тот.

— Сам ошибался. Очень уж похож.

Как-то, уходя со стадиона, я заметил человека, который совершал круги по беговой дорожке. Это был «великий трус» Г. Вицин, его дочь Наташа была замужем за нашим парнем, и у него был пропуск на нашу базу.

Стадиона этого давно уже нет. А у меня до сих пор в памяти тихий московский вечер, погашены огни, изумрудное поле и одинокий бегун.

6. Командировки как часть работы

6.1. Италия всегда прекрасна

253. Ночь во дворце

Я лежал на раскладушке в центре огромного зала и пытался сообразить, где нахожусь. Со стен на меня смотрели портреты каких-то вельможных особ в средневековых костюмах. Слабые лучи, пробивавшиеся через щель между стенами и высоким, как в церкви, потолком, освещали старинный фигурный паркет.

Я поднялся, рядом на простом канцелярском стуле была развешана моя одежда.

Отрылась высокая украшенная золотым орнаментом дверь. Появился вполне современный консул Герман. Он осмотрелся:

— Мрачновато тут. Пойдем завтракать.

Вчера вечером я приехал в Рим.

— Мы ждали тебя завтра, — сказал мне Герман. — И комната для тебя будет готова только завтра. На одну ночь мы тебя где-нибудь разместим. А теперь к столу.

Обильный стол. Три дня в поезде. Позднее время. Я совершенно не помнил, где меня уложили.

— Как спалось? — спросил Герман.

— Как средневековому рыцарю после сражения, — ответил я.

— Ты извини, но пришлось разместить тебя в тронном зале.

И он объяснил. Консульский отдел нашего посольства занимал здание бывшего литовского посольства.

— Мы, конечно, — объяснил Герман, — многое здесь переоборудовали. Но тронный зал решили не трогать, мало ли что может быть.

В этом здании и сейчас размещается консульский отдел русского посольства, литовцам его не отдали.

254. Я и голые девочки

На второй день моего пребывания в Риме консул мне предложил:

— Если не возражаешь, сегодня вечером я покажу тебе кое-что особое. Но никому ни слова.

И повез меня в театр «Волтурно» на представление с голыми девочками.

На следующий день помощник резидента И. Герасимов, друг моего знакомого по Алжиру, конфиденциально отвел меня в сторонку… и:

— Вечером поедем в одно место. Но никому ни слова.

И я снова оказался в том же заведении.

В третий раз я побывал там через день, а на четвертый — девочки начали меня узнавать.

На беду я в этот раз был с Юрой Карповым, вполне солидным дипломатом высокого ранга, супруга которого, строгая дама, работала в консульстве, и поехали мы в «Волтурно» под предлогом приема в японском посольстве.

Две девицы послали мне со сцены воздушный поцелуй.

— А они тебя знают! — сказал я Юре.

— Не может быть, — оправдывался он. — Я здесь всего во второй раз. Первый раз был полтора года назад.

— Так не меня же они приветствуют!

— Верно, не тебя, — согласился он.

По проходу возле нас продефилировала почти голая девица и, подмигнув, что-то проворковала. Я не понял. Попросил Юру перевести. Он вздохнул:

— Она вроде бы пригласила меня за кулисы.

Мы быстро ретировались.

— Ты, пожалуйста, никому не говори, — несколько раз повторил он по дороге домой.

Я обещал и выполнил.

Позже в Москве, когда мы встречались в коридорах МИДа, я допытывался у него:

— Как её звали?

255. Новый порядок

Однажды я вел прием в консульском отделе. Раздался звонок. Человек интересовался визами для своей организации.

— Что за организация? — спросил я.

— Nuovo opinione, — ответил он.

Nuovo opinione — «новый порядок», что-то похоже на неофашистов — такие тоже звонили, и я решительно заявил:

— Для вас виз не будет.

Потом они звонили еще раз. Потом звонил их начальник. Но я был настроен решительно:

— Для вас виз не будет.

А потом, просматривая бумаги, понял, что это вовсе не Nuovo opinione, а Nuovo pignione («новый подшипник»), компания, которая, несмотря на запрещение правительства, поставляла нам трубы широкого диаметра, и естественно, Москва давно уже дала разрешение на выдачу им виз.

Опять звонок.

— Приезжайте немедленно.

Они приехали.

В отличие от консула, который был по рангу второй секретарь и не имел права подписывать визы, я такое право имел. Я приказал девочкам быстренько напечатать десять виз и, когда приехал ответственный чин из компании, у него на глазах подписал все визы.

Посольское начальство посвящать в эту историю я не стал, а помощнику резидента Ивану Герасимову, другу моего знакомого по Алжиру, всё рассказал.

— Через час они привезут ящик вина, выпьем с тобой вдвоем, — распорядился он.

Но он ошибся. Они действительно приехали через час, но привезли… три ящика вина.

Пили мы с Иваном две недели.

256. Ужасные братья

Получив список лиц, желающих посетить СССР в качестве туристов, мы сначала проверяли, не занесен ли кто-нибудь в так называемый черный список, список лиц, которым въезд в СССР запрещен, и затем отправляли документы во Второе консульское управление МИДа — то есть в КГБ — с пометкой «если не будет возражений, выдадим туристскую визу». Как правило, возражений не было.

Но однажды мы получили из Москвы указание: «Джорджо Келлани и Альберто Келлани визу не выдавать». Эти двое братьев должны были лететь на празднование 7 ноября в составе большой группы, которую формировало… руководство Коммунистической партии Италии.

Я тут же сообщил об этом синьорине Тициане, ответственной за формирование групп из компартии. Она позвонила мне через час:

— Ничего понять не могу. Это простые рабочие из Пизы, ни в чем не замешаны.

Я еще раз проверил черный список, братьев там не было. Я спросил у наших пинкертонов, нет ли у них каких-либо претензий к ним. Никаких.

Через неделю позвонила Тициана:

— Не путаете ли вы их с террористом Арридо Келлани? Его фамилия по-итальянски начинается не с С, как у братьев Келлани, а с Q. Он был убит еще тридцать лет назад.

И точно: на букву Q у нас значился Арридо Келлани. В Москве, вероятно, был список по-русски.

Мы подробно объяснили Москве, в чем ошибка, и получили ответ: «Визы выдайте. Но после 7 ноября». На всякий случай.

Кстати, такие черные списки имеются во всех посольствах. Как я узнал много позже, мне самому долго не давали визу в Италию, потому что моя фамилия была очень похожа на фамилию давно убитого армянского террориста.

257. Бдительный карабинер

Рабочий день окончился в пять. Я остался один в консульском отделе.

На пороге появился карабинер, охраняющий наше здание. Из его сбивчивого рассказа я понял, что он должен ехать на свадьбу сестры, автобус уходит через двадцать минут, а сменщик опаздывает.

— Разрешите, я оставлю на территории консульства мой автомат.

Мы с ним вышли во двор. Он продолжал меня уверять, что сменщик вот-вот появится, поставил автомат у двери и снова стал мяться:

— Не могли бы вы подержать у себя «Книгу наблюдений».

Это книга, в которую записывают, кто к нам приходит, и которую передают местной безопасности.

Я любезно согласился, он вручил мне книгу и быстро исчез.

Сменщик появился минут через пять. Я отдал ему книгу, показал, где стоит автомат. Он меня поблагодарил и попросил ничего не говорить начальству. Я пообещал.

Обещание я выполнил. Я не стал ничего говорить ни его начальству… ни своему.

258. Тернополь может спать спокойно

Возвращался я в Москву из Рима поездом. Должен был проезжать через Тернополь.

— Передай посылку моим друзьям в Тернополе, — попросил меня помощник резидента Иван Герасимов. — Они будут ждать тебя на платформе.

Я согласился. Иван передал мне чемоданчик, в котором, как он сказал, находилась радиоаппаратура. У меня был диппаспорт, и таможни я не боялся.

Поезд прибыл в Тернополь по расписанию в час дня.

Я вышел на платформу. Никого. Новых пассажиров не было и никто в Тернополе не выходил. И вдруг голос сзади:

— Поставьте чемодан на платформу.

Я поставил. Снова голос:

— Возьмите чемодан.

Я взял.

Голос сказал: «Спасибо», а когда я повернулся, сзади никого не было. В руках я держал какой-то чемодан.

Когда я открыл этот чемодан в купе, то обнаружил внутри бутылку горилки, сало, колбасу и буханку хлеба.

6.2. Цицероны со спецподготовкой

259. Человек с бумажкой

Однажды меня пригласили в ЦК КПСС, и вскоре я стал лектором отдела пропаганды и агитации, а через шесть лет меня приняли в основную группу лекторов-международников ЦК и начали включать в бригады, направляемые в обкомы.

Как правило, такие бригады состояли из 4 человек. Кроме меня, в группу включался сотрудник отдела пропаганды и агитации и эксперт по экономике. Руководителем назначался сотрудник Общего отдела, занимающийся партийными кадрами. Принимали нас на уровне первых секретарей обкомов.

Это было забавно. Входишь в здание ЦК обыкновенным человеком. Через какое-то время тебя принимает секретарь ЦК М. Зимянин, а в особых случаях сам М. Суслов, ты получаешь командировочное удостоверение с подписью Суслова или Зимянина. И сразу становишься другим. Ты можешь покупать билеты на самолет в специальной кассе, книги в специальном киоске и так далее.

260. Бдительные слушатели

Но все-таки главное преимущество, которое давала подпись высокого начальника, состояло не в этом.

Каждый раз, напутствуя лекторов, М. Зимянин говорил:

— Мы вам не платим за работу. Но одно мы вам гарантируем. Если будут письма с отрицательными отзывами на ваши лекции, рассматривать их мы не будем.

Это дорогого стоило. Чего только не писали!

Однажды мне показали письмо, полученное после моей поездки в Тамбов. Автор сообщал, что лектор, то есть я, с издевкой произносил фамилию «Брежнев» и добавлял: «Я вижу его рассказывающим анекдоты про генерального секретаря. Прошу срочно принять меры».

Сотрудник отдела писем начертал на письме резолюцию:

— К вопросам внешней политики Коммунистической партии отношения не имеет.

261. Ораторский прием

Перед лекцией у ветеранов какого-то района в Москве ко мне подошел пожилой мужчина и попросил разрешения присутствовать на лекции. Я его знал, это был Андрей Свердлов, сын Якова Свердлова. Он тогда считался одним из лучших лекторов-международников ЦК партии.

После лекции он посоветовал мне:

— Выбирайте из аудитории трех-четырех человек, непохожих друг на друга, и читайте лекцию им. Если вы убедите их, то вы убедите всю аудиторию.

Позже я прочел, что этим приемом пользовался Гитлер.

262. Суслов и Ленин

Мне приходилось видеть Суслова в работе. Каждый раз, когда я входил в его кабинет, он поднимался, шел навстречу, протягивал руку. А потом, когда я докладывал или просто рассказывал о поездке по стране, он все аккуратно записывал карандашом в маленькую записную книжку. В первый раз я удивился. Я-то знал, что несу банальщину.

— Он всегда записывает, — смеялись ребята из отдела. — У него этих книжек с полтысячи.

Во время совещаний в его кабинете он иногда вставал и шел по направлению к книжным полкам со словами: «Посмотрим, что по этому вопросу говорил Ленин».

Не знаю, как в других случаях, но при мне он ни разу до книг не доходил.

Удивительно точный образ Суслова создал актер И. Ясулович в кинофильме «Брежнев».

263. Суслов и биология

Однажды я присутствовал на совещании в отделе пропаганды ЦК КПСС. Кто-то предложил ввести в школьную программу уроки атеизма.

М. Суслов не согласился:

— Если возникнет такая необходимость, — пояснил он, — нужно будет увеличить количество часов, отводимых на физику и биологию.

Сейчас физику и биологию хотят сделать предметами, необязательными для изучения в школе.

264. История для мыльной оперы

Однажды с бригадой ЦК партии я оказался в областном центре недалеко от Москвы. В гостинице, где мы остановились, жил писатель Владимир Чивилихин, автор нашумевшей тогда книги «Память», положившей начало националистическому движению в России. Как-то вечером в номере руководителя группы мы разговорились с Чивилихиным, разумеется, о его книге, которую он называл романом-эссе. Кроме нас в беседе принимала активное участие Зоя Михайловна, миловидная особа лет тридцати пяти, заведующая отделом пропаганды и агитации обкома, должность по тем временам очень большая. Она спорила весело, агрессивно, не всегда логично, но всегда эмоционально.

Вдруг открылась дверь и появился лохматый субъект, как впоследствии мы узнали, личный шофер Зои Михайловны. Он повелительным тоном распорядился:

— Зоя Михайловна, пора домой. Пришел Петр Петрович, очень ругается.

Зоя Михайловна сразу сникла, сжалась, виновато извинилась и тихонько ретировалась.

Мы молчали, потом Чивилихин произнес:

— А вы говорите: татаро-монгольское иго!

Но это еще не все.

Через полгода в этот город приехал новый первый секретарь обкома партии, мой давний знакомый по райкому комсомола. Зоя Михайловна ему понравилась, он развелся, развелась она — и отпраздновали свадьбу.

Дела у него в области пошли плохо. Возникли конфликты, я толком не знаю, какие, но его сняли. Некоторое время он проработал в аппарате ЦК.

Последние сведения, которые я имею о нем, относятся к концу восьмидесятых. Тогда он работал директором дома просвещения в Москве, а Зоя Михайловна — там же экскурсоводом.

Жили они счастливо.

Ну чем не история для мыльной оперы!

265. Три министерства в Якутии

В Якутск, куда я прилетел вместе бригадой ЦК партии, я привез подарок от жены моего начальника того времени А. Адамишина. Подарок этот предназначался даме, с которой она познакомилась в санатории на юге, супруге министра юстиции Якутии, человека очень гостеприимного. Я несколько вечеров провел у него дома.

В Якутске я выступал, кроме прочих мест, в Министерстве юстиции, в Министерстве внутренних дел и в Комитете государственной безопасности. В Министерстве юстиции в зале сидели одни якуты, в Министерстве внутренних дел — наполовину якуты, наполовину неякуты. В Комитете государственной безопасности якутов не было.

— Я здесь работаю уже двадцать пять лет, — прокомментировал эту ситуацию министр юстиции, — и за это время не видел ни одного шпиона.

266. Мой сольный концерт

Лекторам ЦК КПСС за лекции денег не платили. Считалось, что это наше партийное поручение. Однако некоторые платили. Военные платили всегда. И однажды мне заплатили в Институте имени Гнесиных.

Я, как обычно, прочел лекцию и собирался домой. Но ко мне подошел мой старый приятель Виктор Кобенко, будущий председатель Литфонда, тогда он был секретарем комсомольской организации института, и позвал в бухгалтерию:

— Мы решили тебе оплатить.

Я стал отказываться.

— У нас пропадают деньги.

Долго меня упрашивать не пришлось.

Каково же было мое удивление, когда бухгалтер вручил мне сумму, равную моему месячному окладу.

— Ты понимаешь, какое дело, — объяснил Виктор. — У нас нет статьи «Расходы на лекции», у нас есть статья «Сольный концерт», ну я тебя и провел по «Сольному концерту».

267. Гробы из Афганистана

Сразу же после начала афганской войны из Афганистана стали поступать гробы с убитыми. С каждым месяцем количество привозимых гробов увеличивалось. Нам, лекторам ЦК, стали задавать вопросы по этому поводу.

Однажды меня взяли в оборот в Москве в закрытом научном институте. Я рассказал об этом Зимянину.

— Если уж там начали спрашивать, надо что-то делать, — сказал он.

Ребята в ЦК мне рассказывали, что высокое начальство начало серьезно опасаться роста антивоенных настроений. Выход был один: прекратить отправку гробов в Россию. Но как это объяснить?

Было принято специальное постановление, и внедренные на предприятия кагэбэшники начали распространять слухи о том, что злоумышленники якобы провозят в гробах наркотики и ценный мех. (Такое действительно случалось.) Отдел пропаганды ЦК подготовил статью в «Известиях» о том, что внутри одного из гробов преступники провезли оружие. («Известия» не погрешили против истины, такой случай действительно имел место.)

И я сразу почувствовал изменение настроения. В Тамбове меня забросали вопросами: почему продолжается глумление над телами погибших. Я об этом тоже доложил.

Через месяц ЦК партии принял постановление «О захоронении погибших на специальных кладбищах». Мы, лекторы, объясняли это положение, никаких возражений со стороны аудитории не было.

268. Ни строчки лжи

«Сила нашей печати, — любил говорить секретарь ЦК по пропаганде М. Зимянин, — в том, что мы пишем только правду и нас нельзя упрекнуть во лжи».

В начале восьмидесятых Отдел пропаганды ЦК партии решил запустить очередную фальшивку против США. Тогда только появился СПИД, и было решено обвинить американцев в его распространении.

Началось с того, что кагэбэшники оплатили индийской газете (кажется, «Пэтриот») статью, в которой говорилось о том, что вирус этой болезни якобы был разработан в американской военно-бактериологической лаборатории. Указывалось место лаборатории — маленький городок в штате Мэриленд, там действительно была такая лаборатория. Потом, писалось в газете, в силу каких-то причин, халатность или случай, вирус вырвался из лаборатории. Особо подчеркивалось, что произошло это, скорее всего, «неумышленно».

Через пару недель ими же была оплачена статья в известной своими левыми взглядами английской газете «Индепенденс», где, со ссылкой на статью в «Пэтриот», было рассказано о «случае в Мэриленде».

Через месяц корреспондент одной из советских центральных газет (если память мне не изменяет, «Известий»), добросовестно ссылаясь на «влиятельную английскую газету «Индепенденс» и «другие газеты», написал, что американцы по небрежности выпустили вирус из своей лаборатории. Обвинить «Известия» в клевете было невозможно, ибо они сообщили только о том, о чем было напечатано в других газетах, не добавив от себя ни единого слова по существу дела.

Проводивший совещание заведующий отделом Е. Тяжельников разъяснил:

— Поймать нас за руку невозможно. Однако вы избегайте подробного обсуждения этой темы в аудиториях, где много людей с кандидатской степенью.

269. Правила игры и никаких указаний

Я присутствовал при телефонном разговоре моего приятеля Эдуарда Родкина (тогда он был директором какого-то Центра внешнеполитического сотрудничества) с директором Торговой палаты Е. П. Питоврановым.

Речь шла о делегации, которую Центр направлял в США. За неделю до разговора к Эдуарду обратилась одна из его сотрудниц (имя помню — Татьяна, фамилию — нет) и спросила:

— Если состав делегации будет увеличен на одного человека, вы добавите меня в делегацию?

Эдуард прекрасно знал, что Татьяна была любовницей сына Брежнева, и, естественно, согласился.

Через день ему позвонил Питовранов:

— Мы решили увеличить состав делегации на одного человека. Кого включить — на твое усмотрение, давить на тебя мы не будем.

Прошло еще два дня. Я сидел у Эдуарда в кабинете. Звонок. Питовранов:

— Нашел кого добавить?

Эдуард назвал фамилию Татьяны.

— Ну если ты ее представляешь, мы тебе доверяем. Кстати, я пытался позвонить тебе по вертушке. Оказалось, у тебе вертушки нет.

Вертушка — в те годы особая телефонная правительственная связь, должность, которую занимал Родкин, не давала ему права на вертушку.

— Это плохо, — констатировал Питовранов. — Я распоряжусь, чтобы тебе поставили.

Через неделю у Эдуарда была вертушка.

270. Журавли и бублички

Отдел пропаганды ЦК партии ежегодно составлял список запрещенных произведений. Иногда было смешно находить среди них такие песни, как «Ленин всегда с нами» или «Наша партия — знамя эпохи». Дело в том, что авторы этих вполне приемлемых для цензуры песен уехали в Израиль.

Среди абсолютно запрещенных были «антисоветские» песни, такие как «Журавли» и блатные «Бублички».

Это было удивительной глупостью.

«Журавли». Антисоветчина? Еще бы!

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,

Где уж савана ждет, холодея, земля

И где в голых лесах воет ветер унылый, —

То родимый мой край, то отчизна моя.

Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,

Вид угрюмый людей, вид печальный земли…

О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

Но вот только песня эта была написана в 1871 году Алексеем Жемчужниковым, другом и сподвижником Некрасова, одним из создателей Козьмы Пруткова, написана в Германии, и автор, естественно, имеет в виду царскую Россию, потому как другой тогда еще не было. И, формально говоря, приписывать слова «бедность, тоска, угрюмые люди, солнце без силы» Советской России — это-то как раз и означало «распространять сознательную клевету на нашу любимую родину».

Или «Бублички». Никто не удосужился прочитать текст песни.

Здесь, на окраине,

Год при хозяине,

Проклятом Каине,

Я состою.

Все ругань слушаю,

Трясусь вся грушею,

Помои кушаю,

Под лавкой сплю.

Разве что только Алексей Максимович Горький мог так гневно обличать хозяев!

271. Марксистов больше нет

— Сейчас марксистов уже не осталось, — говорил мне мой приятель Саша Кузин из отдела пропаганды ЦК. — Всем плевать на дискредитацию капитализма. Теперь у нас капитализм вроде бы даже любят. У нас в ЦК два лагеря: русисты и западники, а марксистов нет.

Это я знал. С одной стороны это были воинствующие русисты, с явным налетом православия (это в отделе ЦК партии!) и антисемитизма, с другой — западники, для которых все западное было приемлемо. Западников было больше. В конце концов они победили. Пост генерального секретаря занял воинствующий западник Михаил Горбачев.

272. Почему я не искал золото партии

После краха Советского Союза много говорили о «золоте партии»: не давал покоя известный монолог Мюллера из «Семнадцати мгновений весны». На самом деле своего золота у партии не было, потому что не могло быть. Ибо все золото страны и так принадлежало партии.

На счету у ЦК партии действительно были огромные суммы, но в рублях. Основные поступления шли за счет взносов и подписки на партийную печать. Но все эти средства строго контролировались и после 1991 года были тщательно учтены.

Многое говорилось о средствах, которые партия тратит на своих зарубежных друзей, однако финансирование так называемых национально-освободительных движений и всякого рода «прогрессивных элементов» шло по линии разведывательных организаций.

Через Управление делами ЦК КПСС большие валютные потоки все-таки проходили. Управление нуждалось в валюте для приобретения крайне дорогостоящей аппаратуры для партийных больниц и санаториев, оргтехники в партийные офисы. Эти средства получали в результате обмена рублей со счетов ЦК партии на твердую валюту. Министерство финансов по просьбе Управления делами обменивало практически любое количество рублей на твердую валюту по крайне выгодному курсу. В смутном 1991 году какая-то часть денег — и, очевидно, немалая — где-то осела. Не потому ли два руководителя Управления делами ЦК потом покончили жизнь самоубийством, причем сделали это столь однообразным и странным способом, выбросившись из окон?

Так что все рассказы о «золоте партии» остаются на совести литераторов. Грешен и я. В моей повести «Тень наркома» я тоже не удержался от соблазна занять своих героев поиском этого золота. Уж больно это романтично.

7. Жизнь по ту сторону экватора

7.1. Африка ужасна, Африка опасна

273. И карта не нужна

В конце семидесятых я руководил советской дипломатической миссией в Демократической республике Сан-Томе и Принсипи. Однажды мой американский друг спросил меня, как найти на карте остров, где расположена эта экзотическая африканская страна.

— Нет ничего проще, — ответил я. — Ищи там, где нуль по широте упирается в нуль по долготе, то есть там, где два нуля…

— Ну и угораздило же тебя! — вздохнул он.

Эта страна позже послужила местом действия моей комедии «Вода и скелет».

274. Теплые напутствия самого министра Громыко

На Сан-Томе попал я совершенно случайно.

Уже через год после возвращения из Алжира ко мне стали забегать гонцы с предложением поехать куда-нибудь поработать. Ну и страны назывались в основном далекие. С трудом отбился от Лаоса, появилось Того. В ход шла тяжелая артиллерия вплоть до двух задушевных бесед с заместителем министра иностранных дел, бывшим секретарем Президиума Верховного Совета СССР Николаем Пеговым.

— Тебя надо законсервировать, — решил мой начальник А. Адамишин. — Мы запишем тебя в проект на должность первого секретаря в Португалию. Португальцы установили квоту на количество наших дипломатов, эта квота уже выбрана, поэтому ты можешь спокойно работать в Москве. Только надо написать, что ты изучаешь португальский.

Что я и сделал.

Но… срочно потребовался первый секретарь для руководства группой, которой предстояло открыть советское посольство в Сан-Томе. Группа должна была формироваться в Конго, где говорят по-французски, и потом открыть посольство в Сан-Томе, где говорят по-португальски. Поэтому нужен был первый секретарь со знанием французского и португальского. И оказалось, что во всем центральном аппарате МИДа на тот момент есть только один такой дипломат. Я. Адамишин в это время был в отпуске, и я остался наедине с Управлением кадров.

Меня начали оформлять, а я делал все возможное, чтобы затянуть оформление до возвращения Адамишина из отпуска.

Однажды мне позвонили из Управления кадров и сказали, что я должен явиться на коллегию министерства, где будут утверждаться кадровые назначения. Я не очень испугался, ибо знал, что, после того как на коллегии МИДа представление о моем назначении подпишет один из заместителей министра, они будут направлены в Выездную комиссию ЦК партии, а там на принятие окончательного решения уходит не меньше двух-трех недель. За это время Адамишин должен вернуться из отпуска.

Кадровый вопрос обычно вел какой-нибудь из замов, но в тот день в первый раз за два года на кадровый вопрос пожелал остаться сам министр.

И я предстал пред очи самого высокого начальства.

— Язык португальский, — прочел Громыко. — Но вы должны будете сначала жить в Конго. Как у вас с французским?

— У него с французским полный порядок, — вмешался хорошо знавший меня заместитель министра Л. Ильичев. Он хотел мне помочь.

— Желаю успехов в работе. Развитие отношений с этой страной представляет для нас большой интерес, — произнес Громыко дежурную фразу.

И меня отпустили.

После коллегии ко мне подошел В. Лавров, который тогда был заведующим отделом кадров:

— Считай, что ты уже в Сан-Томе.

Я это понял. Ибо под представлением о назначении меня на должность стояла подпись А. Громыко, члена Политбюро, а подпись члена Политбюро заменяла выездную комиссию.

И я начал готовиться к отбытию в Африку.

Позже, вручая бумаги президенту Сан-Томе, я торжественно изрек:

— Перед отбытием из Москвы я беседовал с министром. Он сказал, что в Советском Союзе очень заинтересованы в развитии всесторонних связей с вашей страной.

И не обманывал.

275. Поезжай, найди, доложишь

В 1974 году многоопытный Евгений Иванович Афанасенко, посол в Конго, представлял меня в Сан-Томе в качестве постоянного поверенного в делах. Мы с ним почти неделю жили в гостинице, и каждый вечер после бутылки коньяка он спрашивал:

— Кто?

Я, например, говорил:

— Подгорный.

— Колька, — кивал головой Евгений Иванович, вытаскивая следующую бутылку коньяка. — Колька весь рабочий день играл в домино.

И весь вечер рассказывал о Подгорном.

А знал он много. Секретарь московского горкома, министр. Особую часть его биографии составляло личное знакомство с Е. Фурцевой, протеже которой он и был всю свою карьеру. От этого знакомства страдали дипломаты в Конго, ибо муж Фурцевой Н. Фирюбин в те годы был заместителем министра иностранных дел, отвечавшим за материальное снабжение посольств. Поэтому посольство в Конго не получило ни одного положительного ответа на просьбы об улучшении автопарка, и дипломаты ездили на совершенных реликвиях.

Я не имею права пересказывать то, о чем узнал от Афанасенко, и предпочитаю вставлять его рассказы в свои повести. Но ничто из того, о чем он рассказывал, до сих пор не было опровергнуто.

Одну забавную историю, пожалуй, расскажу. Когда он был назначен послом в Бурунди, с ним беседовал Л. Брежнев. На столе была разложена большая карта Африки. После бутылки коньяка оба безуспешно пытались найти Бурунди на карте. Брежнев не выдержал:

— Знаешь что, Женя! Поезжай туда. Найди и потом доложишь, где это.

276. Робинзон и Пятница

Перед поездкой в Сан-Томе я проходил медицинскую комиссию. Кто-то из врачей пошутил:

— Вы там будете, как Робинзон.

— Да, — согласился я. — А жена будет, как Пятница.

Когда Лариса потом вошла в кабинет, врачи заулыбались:

— А вот и Пятница.

На что Лариса серьезно ответила:

— Сегодня четверг.

После того я долго называл ее Пятницей.

277. Настоящая Африка

Через пару дней после прилета в Браззавиль нас с женой повезли «на водопады» — посмотреть Африку.

Я ожидал по дороге лицезреть обезьян, слонов, зебр. А лицезрел кур и коров, правда, коров не европейских, а каких-то особенных, с большими рогами.

Зато на водопаде увидел настоящего туземца в набедренной повязке и с копьем. Его за деньги фотографировали. Потом туземец заявил, что у него обеденный перерыв, оделся в европейский костюм, сел на мерседес и уехал.

— Отличный бизнес! — прокомментировал оказавшийся рядом торгпред.

278. Зеленый бандит и бифштексы

В те годы на Южно-Африканскую Республику было наложено эмбарго, однако компании западных стран нарушали его. Почти каждое утро из Йоханнесбурга в Браззавиль прилетал самолет неизвестно какой компании, на его бортах были нарисованы зеленые цветы, поэтому звали его «зеленым разбойником». Привозил он свежее мясо. Оно шло во Францию, кое-что оставалось в Браззавиле. И мы утром покупали свежайшую вырезку высокого качества.

Никогда потом ни во Франции, ни в США я не ел подобных бифштексов.

279. Есть женщины в африканских селеньях

После переворота браззавильская служба безопасности усилила охрану государственных чиновников. В качестве телохранителей иногда использовали женщин из какого-то племени.

Однажды на аэродроме я встретил министра здравоохранения, маленького субтильного старичка в элегантном костюме, и рядом с ним двух девиц в африканской одежде с мышцами культуристов и ростом под два метра. Они указывали ему дорогу и свирепо смотрели на окружающих. Он покорно кивал головой и шел, куда они показывали.

Было трудно удержаться от смеха.

280. После переворота

В Браззавиле мы жили в самом центре города в большом семиэтажном доме. Внизу было одно из самых популярных в Браззе кафе. Публика там была самая разная: дипломаты, чиновники.

18 марта 1977 года президент Конго Мариан Нгуаби был убит и власть захватила хунта во главе с полковником Жаком Жоахимом Йомби-Опанго. Через день после переворота в кафе за пивом приехал сам глава хунты и — я понимаю, что в это трудно поверить, но в Конго это было нормально — привез сдать ящик пустых бутылок. Его сопровождал охранник с автоматом. Тот не знал, что ему делать: бросить автомат и помогать полковнику или смотреть, как тот несет ящик. Опанго распорядился: держи автомат. Потом он прошел в кафе, заказал кофе и минут двадцать мирно беседовал с посетителями. Напомню, что это было через день после переворота.

Бывшего президента Мариана Нгуаби я видел несколько раз в магазине. Ходил он без охраны. Правда, его потом убили. Но убил охранник.

281. Я и дама полусвета

Около этого кафе всегда дежурили дамы определенного поведения. Они приезжали из соседнего Заира. В Браззе был твердый французский западноафриканский франк, а в Заире — местная валюта. Поэтому, как рассказывали знатоки, две ночи в Браззавиле обеспечивали жизнь семьи в Киншасе на месяц.

Однажды у нас были гости: муж, жена и дочка. Я не помню, почему, но мы послали дочку на кухню вылить чай из чашки. А она поленилась, вылила чай в окно… и попала на одну из дам. Та, естественно, подняла крик и попыталась проникнуть в дом, но наш консьерж ее не пустил.

На следующий день консьерж подошел ко мне:

— Месье, я ваш друг. Вчера к вам пыталась проникнуть дама. Но я знал, что мадам дома, и не пустил ее. Я ваш друг.

И далее произнес сакраментальную фразу:

— Mile francs.

Это означало, что я должен дать ему тысячу франков КФА (примерно 3 доллара) за неоценимую услугу.

Я дал.

282. Искушение алмазами

— Только для вас, месье.

Здоровенный тип раскрыл ладонь — и я увидел десяток камешков величиной с булавочную головку.

— Настоящие бриллианты, месье.

Около дома, где я жил, часто появлялись подозрительные личности, предлагавшие необработанные алмазы.

Алмазы эти были настоящие, их привозили из соседней Катанги. В том, что они настоящие, можно было легко убедиться, поцарапав ими стекло машины, — настоящий алмаз должен резать стекло.

Нешлифованные алмазы никого не интересовали. Хотя, говорили специалисты, попадались алмазы чистой воды, такие легко отличить: бросить в стакан с водой, и их не будет видно. Эти действительно представляли собой ценность.

— Очень дешево, месье. Только для вас, месье.

Алмазов я не покупал. А некоторые мои коллеги покупали.

283. Имущество конголезской армии

Я должен был перевезти оборудование для своего посольства в Сан-Томе из Браззавиля. Наши военные пригнали из Анголы грузовой самолет АН-24. Долететь в Сан-Томе он мог только с посадкой в Габоне, но надежд на получение разрешения на посадку в Габоне самолета, приписанного к «враждебной» Анголе, не было.

— Берите две бутылки виски и приходите с женой к нам, — сказал мне А. Никодимов, работник нашего торгпредства в Браззавиле.

В положенное время мы с Ларисой пришли к Никодимову. Нас встречали его радушная жена и… конголезский офицер, летчик. Узнав о нашей проблеме, он засмеялся: «Проблем не будет» — и спросил, много ли у нас имущества и хватит ли нам одного самолета. Я ответил, что хватит, и потом пожалел.

На следующий день пилот нашего АН-24 получил документы, в которых говорилось, что он перевозит «имущество конголезской армии».

Набили мы самолет так, что места для Ларисы не нашлось. Поднимался он медленно и, когда оторвался от земли в самом конце взлетной полосы, взволнованные провожающие облегченно вздохнули.

В Габоне все обошлось, но когда мы сели в Сан-Томе, нас окружили местные военные. Им пришлось объяснять, что мы везем «оборудование дружеской конголезской армии» и никакого отношения к «вражескому Габону» не имеем.

На обратом пути мы попали в тропическую грозу. Нас кидало в разные стороны, как в плохом кинобоевике. Прошедший войну пилот А. И. Смирнов, когда сели, признался:

— Лечу и думаю: «В учебной группе у нас было двадцать пять человек, в живых осталось двадцать. А теперь и девятнадцать».

Этот самолет еще несколько лет летал в Анголе. Потом его сбили. Пилот-анголец погиб.

284. Что нужно делать, чтобы не посадили

Я был утвержден постоянным проверенным в делах, руководителем дипломатической миссии и по этому поводу был вызван в Москву «для консультаций».

Многоопытный главный бухгалтер министерства напутствовал меня:

— Если ты перерасходуешь статью на представительские расходы больше чем на 1000 долларов, тебя посадят. Правда, посол в США израсходовал на 2500 долларов больше, но ему все сошло, потому что он член ЦК. А тебя посадят. Если ты перестроишь флигель и затратишь больше 800 долларов, тебя посадят. Правда, посол в Египте построил целый сарай, но ему все сошло, потому что он член ЦК. А тебя посадят.

После очередного «посадят» я не выдержал:

— Если я все буду делать только по инструкции, меня прогонят «за неспособность решать оперативные задачи».

— Прогонят, — согласился главный бухгалтер.

Но опыт работы в дипмиссиях у меня был. И когда передо мной вставала проблема, которую я мог решить, только нарушив инструкцию, я посылал в Москву телеграмму:

— Если не будет возражений, я…

И описывал, что намереваюсь сделать. Телеграмму заканчивал:

— Ответ жду через семь дней.

Ни разу ответа я не получил. И все сходило.

285. Кому рай, а кому нет

Зимой 1976 года я снова был вызван в Москву на совещание. Заодно решил показаться врачам, сдать анализы. Посольский врач в Браззавиле посоветовал мне купить специфический анестезирующий гель для анализа через катетер. В Москве достать его невозможно, а в Конго он продавался в любой аптеке.

В Москве, возвращаясь после анализа домой, я попросил таксиста сделать крюк до общественного туалета. Он начал ворчать, но когда я рассказал ему, через что мне вводили трубку, он был настолько потрясен, что через каждые пять минут участливо спрашивал, не надо ли сделать еще крюк до туалета.

Врачи выдали мне с полдюжины лекарств, и я начал послушно их принимать. Когда я возвращался назад в Конго, в самолете со мной летела большая группа рабочих. Через час после взлета началась пьянка.

— Налей этому, — сказал кто-то, указав на меня.

— Да ну его, он болезный, — ответил мой сосед и показал на разложенные передо мной лекарства. — Еще помрет!

Браззавиль встретил меня солнцем. После заснеженной Москвы — бурная зелень, голубое небо, пальмы, разноцветные птицы.

— У вас тут просто рай, — сказал я встречавшей меня Ларисе.

Она не согласилась:

— У нас пекло. Тебе повезло: отдохнул от жары.

7.2. Не ходите, дети, в Африку гулять

286. Святой Жоаким и услужливые негритянки

В первый раз я попал в Луанду сразу после ухода португальцев. Роскошные магазины и полное отсутствие товаров. В огромном трехэтажном магазине с зеркалами и эскалаторами продавался только один (!) предмет — мотор от моторной лодки устаревшей конструкции. Мои друзья объяснили мне, что новые власти имеют право национализировать магазин, только если там ничего не продается. Поэтому хозяева выставляют для продажи хоть один предмет, лучше всего такой, который никто не купит.

Номер, в котором я остановился, был суперроскошным. Я принимал душ в ванной, отделанной цветным мрамором. Принимал… и вдруг открылась дверь. Появилась молодая негритянка с соблазнительными формами. Она вежливо спросила, не нужно ли мне чего. Когда я ответил «нет», она сказала, что я могу найти ее в любое время дня и ночи.

Я спустился в ресторан. Метрдотель в обшитой золотом ливрее принес меню в бархатной папке. Там было всего три блюда: couvert, консоме святого Жоакима и рыба с мудреным названием в картофеле.

Я заказал все три. Что касается couvert, то это оказалось не блюдо, а прибор — вилка, нож и ложка для супа. Попробовав консоме святого Жоакима, я понял, что Жоаким был действительно святым, ибо только святой мог считать бульоном теплую воду, в которой плавают небольшие кусочки рыбы. Потом на огромной тарелке мне принесли маленький кусочек рыбы и перемерзшую картошку. Я удивился, откуда в Африке перемерзшая картошка. Позже мне объяснили, что ее привозили из Европы в трюмах.

Потом я заказал кофе. Он был прекрасным. Хотя и без сахара. Зато появились две молодые негритянки и спросили, не нужно ли мне чего после кофе. Я их вежливо поблагодарил.

287. По глупости и в последний раз

Однажды я оказался в Луанде пролетом из Сан-Томе в Браззавиль. Ребята из посольства приехать в аэропорт не смогли, так как в районе аэропорта велись боевые действия. Вместе с пятью европейцами мне пришлось провести в аэропорту ночь. Среди них оказался француз, который наизусть читал в лицах комедии Мольера.

Военные действия приближались к зданию аэропорта, и нам стало не до Мольера. Неожиданно приземлился югославский самолет из Мозамбика и забрал всех европейцев. Француз, читавший Мольера, летел со мной. Он оказался архитектором.

— Как вы попали в Анголу? — спросил я.

— По глупости и в последний раз, — ответил он.

Я долетел до Дуалы, откуда благополучно добрался до Браззавиля.

288. Легендарный пан Яблоньский

Яблоньский был аккредитован послом Польши в пять стран Западной Африки, штаб-квартира его находилась в Яунде (Камерун).

В первый раз нас познакомили на приеме в советском посольстве в Браззавиле.

— Это наш посланник в Сан-Томе, — представил меня посол Е. Афанасенко.

— Вы из Сан-Томе? — удивился Яблоньский. — Сан-Томе — это очень интересно. Я непременно должен туда слетать. Ну как там?

Он уже был солидно навеселе и с интересом слушал меня.

На следующий день я улетал в Либревиль, и моим соседом в первом классе оказался не кто иной, как пан Яблоньский, не менее навеселе, чем накануне. Сидевший сзади торгпред из Конго представил меня:

— Это наш поверенный в Сан-Томе.

Пан Яблоньский обрадовался:

— Вы из Сан-Томе? Сан-Томе — это очень интересно. Я непременно должен туда слетать. Ну как там?

И я снова начал рассказывать про Сан-Томе. И снова он слушал меня с интересом, задавал вопросы.

На следующий день посол в Габоне милейший Володя Филатов пригласил меня на прием в посольство, и его супруга представила меня… пану Яблоньскому.

— Вы из Сан-Томе? — удивился он. — Сан-Томе — это очень интересно. Я непременно должен туда слетать. Ну как там?

Яблоньский вошел в анналы мировой дипломатии благодаря совершенно беспрецедентному случаю.

После десяти лет работы в Африке он получил разрешение вернуться в Варшаву. Как полагается в таких случаях, он разослал «отзывные грамоты» и провел прощальные приемы в тех странах, где был аккредитован.

Но потом из Варшавы пришло указание остаться. И он разослал просьбы на агреман (согласие правительства принять кого-либо в качестве посла) во все пять стран, где указал, что вместо господина Яблоньского послом будет господин Яблоньский. Потом вручил пять верительных грамот и устроил пять приемов.

289. Где центр жизни

Мы с Сережей Котовым возвращались из Габона в Браззавиль. Обменивались впечатлениями о прошедших переговорах и, давая характеристики участникам переговоров, обильно употребляли нецензурную лексику.

Вдруг сидящий впереди нас мужчина европейской наружности повернулся к нам и на чистом русском языке сказал:

— Как приятно и неожиданно услышать в центре Африки русскую речь.

Это оказался французский специалист Юра Секачев, он летел из Абиджана в Браззавиль. Я с ним познакомился, часто потом бывал у него дома в Браззавиле.

Его родители попали во Францию в начале двадцатых годов. Юра рассказал, как они вышли из порта в Марселе и хотели попасть в центр города. Отец Юры, не очень хорошо владевший французским, решительно направился к интеллигентному человеку в очках и, вместо того чтобы спросить «Où est le centre de la ville?», что означает «Где центр города?», спросил «Où est le centre de la vie?», что переводится как «Где центр жизни?».

Прохожий задумался, а отец начал настаивать: «Нет, ты скажи: где центр жизни? Ты должен знать, где центр жизни». На что прохожий после некоторого раздумья ответил, что он сам всю жизнь стремится узнать это, но никак не может.

«Идиот», — констатировал отец и пошел дальше. Мать Секачева, дворянка, прекрасно говорившая по-французски, позже объяснила ему, в чем дело.

Семейство Секачева запомнилось мне еще из-за милой собачонки по имени Сократ. В то время собак взвешивали вместе с багажом, поэтому для того, чтобы он весил меньше, за несколько дней до полета его переставали кормить. Зато в самолете кормили от души, а посему у собаки выработался рефлекс — каждый раз при виде самолета пес визжал от радости.

290. Встреча в туалете

Мы с Сашей Ходаковым, будущим послом в Голландии, однажды решили ради экзотики лететь из Браззавиля в Либревиль не надоевшими европейскими лайнерами, а простеньким самолетом местной компании с двумя посадками.

В городишке Порт Жантиль мы зашли в туалет. Говорим о чем-то, как вдруг слышим из кабины просто-таки вопли… по-русски:

— Ой, русские товарищи, не уходите. Ой, русские товарищи, не уходите.

И через полминуты появился человек. Первым его вопросом было:

— В какой стране я нахожусь?

Оказалось, это поляк, которого послали работать в Яунде. По-французски он не говорил ни слова, что-то пытался объяснить по-английски. А английский в Западной Африке распространен так же, как китайский. Как он оказался в Габоне, объяснить он не мог.

Мы довели бедолагу до диспетчера и объяснили, на какой рейс надо сесть. Он нас поблагодарил и грустно смотрел нам вслед.

291. Случайный прохожий

И еще о Саше Ходакове.

Однажды после хоккейного матча в спортивном центре ЦДСА у меня не завелась машина. Я безуспешно пытался что-то предпринять. Потом позвонил Саше Ходакову, благо, он жил рядом. Тот принес запасные свечи. Безрезультатно. Вдруг к нам подошел прохожий:

— Помочь?

— Помогите.

Он залез в мотор — и через несколько минут машина завелась. Прохожий этот был… чемпион мира по шахматам Михаил Таль.

292. Лиловый фольксваген

Личные отношения с кубинцами, несмотря на охлаждение отношений государственных, оставались самыми прекрасными. Когда я приехал вручать грамоты в Сан-Томе, кубинцы дали мне на пару месяцев фольксваген лилового цвета с номерами кубинского посольства.

Мой старый знакомый еще по Алжиру кубинец Валеро, сам, кстати, военный разведчик, прекрасно знал, кто я такой, но тем не менее звал меня «товарищем полковником» и грозился «пожаловаться военному атташе». Однажды после приема с обильным количеством спиртного, еще в Алжире, он признался мне: есть у них в посольстве специальный человек, он снимает на кинопленку дипломатов из всех посольств и потом по походке определяет, не военные ли они. У меня действительно походка военного: я начинал с Военной академии.

293. Как превратиться в китайцев

— Что с вами! У вас желтые лица! — дама была в ужасе и, взяв провезенную нами из Конго посылку, быстро ретировалась.

Если вопрос «Что пьешь?» для нормальных людей означает выяснение пристрастия к напиткам, то для живущих в Тропической Африке это значит «Что принимаешь против малярии?». Лекарств было много: одни нужно принимать каждый день, другие — раз в неделю. Они помогали, хотя в той или иной форме малярией болели почти все. По возвращении в Европу у многих случались остаточные приступы. Лекарства были разные, но в основе всех был хинин, а посему цвет кожи становился желтым.

Иногда настолько желтым, что знакомые пугались: «Вы с Ларисой желтые, как китайцы!».

294. Таинственный ящик

Смешная история произошла в Камеруне.

Завхоз посольства отправил в Союз какой-то таинственный ящик. Доброжелатели донесли куда следует, и в Москве завхоза попросили ящик открыть. А там… подшивка «Правды» за пять лет. Таможенники сначала обалдели, потом извинились и пропустили. Им было невдомек, что ящик этот из ценнейшей породы дерева.

295. Голая француженка в аэропорту

Однажды в аэропорту в Либревиле я увидел странную картину: по залу шла совершенно голая белая женщина, которую сопровождали полицейские.

Позже мне объяснили. Эта дама, француженка, хозяйка какой-то небольшой лавки, назвала покупательницу, местную женщину, «черной обезьяной». Ее судили, и вердикт был необычным. Ей предложили на выбор: или шесть месяцев тюрьмы, или пройти голой от таможни до посадки на самолет в Париж. Она предпочла второе. Шла она мелкими шагами, смотрела на пол. Пассажиры делали вид, что ее не замечают.

296. Наследственность

В Сан-Томе приехали ГДРовские дипломаты из Анголы. Их целью было «налаживать дипломатические отношения». В первый же день они нанесли мне визит. Ни по-русски, ни по-французски никто не говорил. Один только с трудом говорил по-португальски. Пришлось перейти на немецкий.

Первые полчаса было трудно. Но потом я освоился. Да так, что третий секретарь Володя Черняков потом выражал удивление.

Я не стал ему говорить, что бабушка у меня была немкой, а тетка говорила со мной по-немецки, пока мне не исполнилось десять лет.

297. Мат как мистика

Автомашины для посольства в Сан-Томе я покупал в соседнем Габоне. Денег мне выделили достаточно. Но как доставить автомашины на остров? Самолетом — астрономическая сумма. Пароходом тоже накладно.

Саша Ходаков — он тогда работал в Габоне — нашел выход из положения:

— Я познакомлю тебя с да Силвой.

Да Силва, полуитальянец-полупортугалец, владел небольшой посудиной под названием «Дангила». Говорил на трех языках: французском, португальском и итальянском. На всех трех языках он говорил сразу и очень быстро. Получалось примерно так:

— Lamianave, мonbateau, meonaviopart, parte, sai, demain, domani, amanhã.

Что означало «Мой корабль отходит завтра».

Поскольку корабль «Дангила» был мал, мы вынуждены были купить автомашины такого размера, чтобы их длина соответствовала ширине палубы, иначе не получалось. И купили. Пежо и фольксваген. Погрузить их можно было прямо с причала на палубу и только в момент прилива. Мы решили застраховать машины и отправились в страховую компанию. Там нам объяснили, что страхуют они только те моменты, когда автомашина касается одной поверхности тремя колесами. Только двумя — нет. Иными словами, если машину с причала перетаскивают на палубу, то самый опасный момент, когда два колеса на палубе, а два — на причале, не страхуется.

Мы наняли шестерых местных. Первую машину перетащили без проблем. А когда переносили вторую… Два ее колеса коснулись палубы и начали скатываться в воду. Саша на берегу повис на тросе и, когда понял, что машина упадет в воду, начал громко кричать по-русски матом. И это подействовало.

Местные толкнули машину — и она стала на палубу на все четыре колеса.

Я всегда считал, что в мате есть что-то мистическое.

298. Как мы брали банк

Когда да Силва установил машины на борту «Дангилы», мы с Сашей поехали в город.

— В самый лучший ресторан, — распорядился я.

И Саша отвез меня в пятизвездочный французский ресторан «Наполеон».

Мы уселись в баре и заказали двойной «Чивас».

Бармен смотрел на нас косо: европейцы, грязные, потные, днем, в таком ресторане!

Подошла хозяйка и начала что-то говорить по поводу необходимости закрыть кассу, из чего следовало, что нам нужно сначала оплатить выпивку.

У нас в руках были маленькие сумочки, тогда мы их называли «пошетками». В моей были деньги, которые я должен был заплатить за машины, в Сашиной — бумаги.

— Возьмите, пожалуйста, сами, — попросил я бармена.

Пошетку мою взяла хозяйка. Открыла. И замерла. Тугая пачка денег. Посмотрела на Сашину пошетку, которая была больше раза в два. Помедлила, пытаясь сообразить, кто мы такие, а потом сказала:

— Господа. Будет лучше, если вы пройдете в тот маленький зал, там вам будет спокойней. И не волнуйтесь, господа, полиции у нас делать нечего.

Она явно решила, что мы только что взяли банк.

«Дангила» благополучно доставила машины в Сан-Томе. Да Силва взял с нас мизерную сумму. Позже я догадался, что везти дипломатический груз для него было удачей: корабль не подлежал досмотру. А что он вез кроме наших машин, оставалось только догадываться.

299. Мужское терпение

По воскресениям весь Либревиль ездил на пляж в Кап Эстериас. Когда мы с женой прилетали в Либревиль, Саша Ходаков и его жена Люба возили нас туда.

Ресторан на пляже славился своей кухней. Он открывался в час. Точнее, не открывался, а ровно в час появлялись официанты с подносами. И не простые официанты, а официанты из парижских ресторанов, проходящие воинскую службу в части возле Либревиля; командование разрешало им раз в неделю возвращаться к основной профессии, что они и делали с превеликой радостью.

Час дня. Появляются официанты, держащие на поднятых руках подносы с закусками. Наши проголодавшиеся дамы тут же бросаются на еду. Дамы, но не мы. Мы с Сашей продолжаем разговаривать как ни в чем не бывало. Дамы пытаются нас соблазнить, но безуспешно.

В час двадцать снова появляются официанты, теперь уже с рыбными и мясными блюдами. И какими! Тогда и мы с Сашей принимаемся за еду. Дамы смотрят на нас с грустью.

— Не надо было увлекаться закусками, — поучаем мы.

Особенно грустно было на них смотреть, когда проносили сладкое.

А мы с Сашей и сладкое не пропускали. Вот что значит мужское терпение!

300. Костюмы из Гонконга и прочие чудеса с выпиской по каталогу

В Сан-Томе приезжал тип из Гонконга. Принимал заказы на костюмы. Я заказал два и через три месяца получил прекрасно сшитые костюмы. А потом целый год пытался за них заплатить, деньги все время возвращались, и наконец я получил сообщение, что фирма обанкротилось и высылать деньги некуда.

Заказывая по каталогу из Германии шерсть, супруга одного дипломата в Конго перепутала количество мотков шерсти с килограммами. И вместо 32 мотков ей пришло 32 килограмма мохера. Чтобы довезти груз с таможни, ей пришлось взять грузовик.

В том же Конго один юный дипломат решил заказать 24 музыкальные кассеты. И там, где указывается количество заказываемых кассет, поставил порядковый номер. Юному дарованию пришли 24 кассеты с одним концертом, 23 — с другим и так далее.

301. Как я имел голос в ООН

Иногда мне звонил секретарь министра иностранных дел:

— Министр гуляет по набережной.

Это означало, что министр хочет меня видеть.

Министр иностранных дел Мануэл д’Алва, известный португальский поэт, большим знанием международных проблем не отличался. Перед каждым голосованием в ООН он должен был посылать указание своему представителю, как голосовать. А голосовать надо было «так, как голосует Ангола». Но он не знал, как будет голосовать Ангола, и перед каждым голосованием советовался со мной. Таким образом в те годы у меня был один голос в ООН, столько, сколько у США.

302. Начинайте разносить

В Сан-Томе с официальным визитом находился премьер-министр Португалии. По этому случаю посол Португалии устроил прием. Собрались гости, а премьера и посла нет: задерживались на встрече у президента.

Жена посла, дама дисциплинированная, выполняла наказ мужа официальную часть в его отсутствие не начинать и велела не разносить напитки. Так продолжалось полчаса.

Тогда кубинец Валеро сбегал к себе в машину, принес бутылку «Бакарди» и «из-под полы» стал мне наливать. К нам подскочил поверенный в делах Франции Кретьен (фамилию забыл):

— Французы тоже кое-что могут.

Куда-то сбегал и принес поднос с закусками.

Завидев такое, хозяйка от ужаса всплеснула руками и закричала, да таким громовым голосом, что позавидовал бы вахтенный матрос:

— Официанты, начинайте разносить!

303. Каждому свое

В сан-томийский порт зашел эскадренный миноносец «Бедовый», и два дня по набережным вдоль океана разгуливали нарядные моряки.

— Можно, я договорюсь с боцманом о натуральном обмене? — спросил меня Володя, завхоз посольства. — У них есть консервы, а я предложу бананы.

— Дерзай.

На следующий день завхоз подошел ко мне совершенно смущенный:

— Неудобно получилось. Я привез морякам всякую дрянь: бананы, апельсины, папайи, а они дали нам мешок гречки, мешок макарон, четыре ящика консервов…

Через час в моем кабинете появился капитан:

— Пришел извиниться. Я своему боцману уже дал взбучку. Ваш завхоз принес бананы, папайи, а наш дал какую-то крупу, консервы…

7.3. Островная лениниана

304. Ленин всегда живой

В кабинете появилась секретарь, моя законная супруга:

— К тебе делегация.

Парни в светлых рубашках и джинсах, девчонки в ярких платьицах, всего человек десять, лет по 14–16, как и большинство жителей острова, разных цветов — от почти белого до черного, — вошли в кабинет, расселись на стульях. У всех были грустные лица. Первые же их слова повергли меня в крайнее изумление. Они пришли выразить мне… соболезнование.

Шел 1977 год, о здоровье Брежнева уже ходили анекдоты.

«Неужели?» — подумал я.

Телевидения на острове не было. Каждое утро по заведенной еще с первой заграничной командировки привычке я слушал французское радио. Но в этот день почему-то приемник не включил.

«Постигшее ваше государство горе»… «кончина выдающегося государственного деятеля»…

Я слушал в пол-уха и думал, как буду организовывать книгу соболезнований и прочие протокольные формальности. И вдруг…

Сначала мне показалось, что я ослышался. Потом еще раз. Оказывается, они выражают соболезнование по случаю смерти… Ленина. Я прислушался. Верно. Ленин.

В португальском я не очень силен и решил, что чего-то не понимаю. Я поднял трубку, позвонил третьему секретарю Володе Чернякову:

— Зайди.

Через минуту в кабинете появился всегда жизнерадостный и готовый к любой работе Володя.

— Помоги мне, что-то не могу врубиться.

— Сделаем.

Володя активно включился в разговор. Потом его энтузиазм начал быстро угасать. Он повернулся ко мне:

— Они пришли выразить соболезнование по случаю смерти Ленина. И знаешь, они уверены, что он умер вчера. Что будем делать?

А что делать?!

— Принимай соболезнование. Скажи, что мы тоже переживаем.

Володя поговорил с ними еще минут пять, потом выпроводил из кабинета.

— Я пойду на улицу, поговорю. Может, что-нибудь пойму.

Вернулся он минут через пять:

— Вчера радиопередача из Москвы начиналась словами: «Сегодня умер Ленин». А они поверили.

305. Ленин с нами

Посольство имело право приобретать на местном рынке практически все. Все, кроме столового, чайного и кофейного сервизов. Так называемый гербовый сервиз на пятьдесят персон из белого фарфора с золотым гербом Советского Союза на каждом предмете специально изготавливался по заказу МИДа.

Провести простенький прием без сервиза еще куда ни шло, но государственный прием по случаю 7 ноября, куда приглашалось большое количество гостей… тут без сервиза не обойдешься. Поэтому, зная нерасторопность хозяйственных служб, я, будучи в командировке в Москве, просил своих друзей ускорить его отправку.

В сентябре я послал напоминаловку и получил ответ: «Сервиз получишь вовремя».

Время шло. Начался октябрь, а сервиза нет.

И вот наконец в середине октября получаю депешу:

«В ваш адрес через Луанду выслан груз с пометкой Fragile, то есть осторожно, стекло».

Наконец груз прибыл в Сан-Томе. Завхоз поехал его получать, и вот большущий ящик стоит во дворе посольства.

Я спустился во двор и вместе со всем посольством созерцал, как завхоз колдует над ящиком и покрикивает на дежурных комендантов. Сняли крышку, начали вынимать оберточную бумагу.

— Хорошо упаковали, — завхоз оставался доволен. — Умеют, когда хотят.

Бумагу вынимали, а сервиза все не было.

И вдруг показалась рука.

И я все понял. Когда я поднялся к себе в кабинет и посмотрел в окно, то увидел, как рука все увеличивалась и вскоре проявился… Владимир Ильич во весь рост с поднятой рукой.

Через пару минут ко мне в кабинет влетел хохочущий Володя Кулаков, резидент КГБ:

— Уйми своего завхоза. Он на все посольство последними словами кроет Ленина.

— Как вы додумались вместо сервиза послать статую Ленина! — возмущался я потом в МИДе.

Ребята оправдывались: послали вовремя, но сервиз пропал.

Лет через пять сидел я как-то в мидовской столовой с ребятами из испанского сектора. Многие из них работали раньше в Латинской Америке. И один из них, кажется, сын посла Казначеева, рассказал, что, когда он работал в Венесуэле, то по каким-то делам ездил по глубинке. И каково было его изумление, когда в одном захолустном городке в замызганной кафешке он увидел сервиз с гербом Советского Союза.

Он спросил, откуда сервиз.

— А он у нас во всех забегаловках, — ответили ему.

И тогда я понял, что произошло. А произошло то, что в дело вмешался, как бы теперь сказали, «человеческий фактор». Узрев на посылке адрес «Сан-Томе, Сан-Томе», то есть страна Сан-Томе и город Сан-Томе, бдительный почтовый работник полез в справочник, узнал, что город Сан-Томе находится в Венесуэле, что совершенно верно, есть такой город и в Венесуэле, зачеркнул страну «Сан-Томе» и поставил «Венесуэла».

Лучше бы он переслал туда статую!

306. Вместо горячей воды горячая литература

Когда я приехал в Сан-Томе, местные власти предоставили мне квартиру на втором этаже виллы, которая раньше принадлежала португальцу, хозяину компании по экспорту какао. На первом этаже размещался офис фирмы, на втором — жил сам владелец. Компания была национализирована, а ее хозяин отбыл в Португалию.

Расположена вилла была прекрасно: на самом берегу океана, укрытая от солнца под гранатовыми деревьями.

Квартира удовлетворяла бы нас с Ларисой полностью, если бы не напор воды. Тоненькая струйка была столь чахлой, что не давала возможности включить бойлер, и в душе приходилось мыться холодной водой. Это было совершенно непонятно, потому что на первом этаже напор был мощным. Наш завхоз Володя Соболевский, окончивший Бауманский институт и скрывавший это, так как людей с высшим образованием на должность завхоза брать было запрещено, авторитетно изрек:

— Так не может быть. Где-то есть кран, который закрывает доступ воды. Надо искать.

Он начал искать и нашел.

Взволнованный, он примчался в посольство:

— Я нашел потайную комнату.

И действительно, тщательно скрытая обоями дверка вела в какую-то комнату.

— Ломай! — распорядился я.

Мы вошли в комнату, сплошь уставленную книгами. И поняли, почему у бывшего хозяина имелись все основания прятать эти книги за семью замками. Порнография во всех видах: хорошо изданные толстые книги, фолианты с картинками, альбомы с тиснеными обложками, бульварная литература в мягком переплете, несчетное количество порнографических брошюрок, которые продаются у вокзалов в Италии. Среди книг были, судя по всему, редкие и ценные.

Я отправился в МИД и доложил о найденном.

— Книги готовы вернуть.

Генеральный секретарь МИДа Альфреду Бранку, ныне представитель Сан-Томе в ООН, замахал руками:

— Что я буду с ними делать! Делайте с ними, что хотите, только не везите сюда.

Я отнекивался. Бранку настаивал:

— Готов написать дарственную.

Книги мы оставили, и потихоньку они стали исчезать. Я догадывался, что к «хищению» прикладывали руки наши переводчики, но не сопротивлялся. Прошло полгода — и в комнате не осталось ни одной книги.

307. Живое ленинское слово

Из Москвы к нам в посольство поступили два огромных ящика. К моему изумлению, там оказались 2 тысячи экземпляров брошюры «Ленин о колониализме».

Такую литературу нам слали регулярно. Но чтобы две тысячи экземпляров… многовато. Тем более что грамотных на острове было чуть больше тысячи.

Я возмутился, собирался написать гневную телеграмму, но Володя Черняков меня остановил:

— Погоди. Это, скорее всего, посылал мой приятель. Он, наверное, ошибся. Я все выясню.

И действительно, посылал его приятель, и действительно произошла ошибка.

— Он выслал еще одну партию. Вторая часть этой брошюры — и тоже две тысячи экземпляров. Но больше высылать не будет. Парень он неплохой. Спусти на тормозах.

Я согласился. Через месяц мы получили еще два ящика.

Встал вопрос, где держать брошюры. И находчивый Володя придумал выход:

— Разместим в комнате, где была порнография.

Так и сделали. Забили всю комнату брошюрами. Но через две недели…

В кабинет вбежал запыхавшийся завхоз:

— Комнату взломали, всю литературу украли.

В это трудно было поверить. Взяв с собой кагэбэшника Володю Кулакова, я отправился на место преступления. И действительно, ночью кто-то взломал дверь и вынес все брошюры. Накануне шел дождь, и были видны следы от босых ног, ведущие к океану. На берегу остались следы пироги.

На правах представителя правоохранительных органов Володя заключил:

— Некто, подплыв ночью на пироге, взломал дверь, перенес все четыре тысячи брошюр в пирогу и уплыл. О преступнике мы можем сказать, что он был среднего роста и не носил обуви.

Вечером мне в голову пришла отгадка этого очень странного преступления. Вероятно, бывший владелец виллы решил тайком вернуть себе порнографию и нанял какого-то неграмотного туземца. Тот проник в комнату и забрал все книги.

Я представил себе вальяжного португальца, который вместо порнографии получил четыре тысячи брошюр «Ленинское учение о переходе народов колониальных стран к социализму». Четыре тысячи экземпляров! Это, как бы сейчас сказали, «прикольно».

— Что будем делать с брошюрами? — спросил меня Черняков. — Они записаны на меня.

— В то, что их у нас украли, никто не поверит, — ответил я. — Поэтому напиши: «Распространил среди населения». Я подпишу.

Так и сделали.

7.4. Остров везения и невезения

308. Политика канонерок

Когда на одной из встреч с президентом Сан-Томе, человеком весьма эрудированным, свободно владевшим пятью европейскими языками, я произнес дежурные слова о «заинтересованности Советского Союза в укреплении всесторонних отношений», президент меня спросил:

— Как отреагирует советское правительство, если мы предложим заключить соглашение о военном сотрудничестве? Мы хотим, чтобы вы помогли нам создать армию.

Более мирное государство, чем Сан-Томе, придумать трудно. Остров без каких-либо африканских традиций; до прихода португальцев люди там не жили, они были завезены колонистами и теперь вели европейский образ жизни. Единственная тюрьма пустовала за отсутствием правонарушителей. В честности населения мне довелось убедиться самому. Когда моя жена забыла на рынке бумажник, полрынка бросилось за ней, и никто не прикоснулся к лежащей на прилавке чужой вещи.

Я добросовестно передал предложение президента в центр и через несколько месяцев получил сообщение о том, что в Сан-Томе вылетает советская военно-правительственная делегация. Я был включен в состав делегации и вылетел в Луанду встречать остальных членов.

Делегация состояла из высших офицеров Военно-морского флота. Когда я вошел в комнату, где жил руководитель делегации Олег С., то увидел человека, стоящего на руках. Это и был руководитель делегации.

— Я каждое утро стою на руках по десять минут, — объяснил он. — За это время обдумываю план на день.

Умный и быстро ориентирующийся в самых сложных ситуациях, он блистательно провел переговоры, и через неделю было заключено совершенно исключительное соглашение, согласно которому советские корабли могли заходить в сан-томийский порт без предварительного оповещения. Это воспринималось военными моряками как удача. Взамен мы должны были обучать в СССР сан-томийских военных.

Через полгода Олег прилетел снова, и мы подписали контракт о поставке в Сан-Томе большого количества советского оружия. На это Москва шла охотно. Дело не только в каких-то политических предпочтениях, но и в чистой экономике.

Не знаю, как сейчас, но в те годы в СССР существовали так называемые резервные полки. Существовали только на бумаге. В случае начала военных действий эти полки в несколько дней должны были наполняться военнослужащими, находящимися в резерве. У этих полков были действующие штабы, казармы и… оружие. Это оружие лежало на складах и должно было заменяться каждые 7-10 лет. А что делать со старым оружием, ни разу не бывшим в употреблении? Его можно было отдавать даром странам, которые считались друзьями CCCР и которых для приличия называли «странами некапиталистической ориентации», ибо назвать их странами «социалистической ориентации» даже у бойких парней из Иностранного отдела ЦК совести не хватало. Но для приличия оружие продавали. Очень дешево, практически за бесценок.

Я подписал несколько таких контрактов. Там было установлено, что «оплата начинается через десять лет в сроки, установленные обеими сторонами». Что в переводе на нормальный язык означало «никогда».

309. Соглашение подписано

Шло время, и я начал готовиться к отъезду. Меня уже ждало место в Первом европейском отделе. Наконец назначали посла — Дмитрия Дьяконова. Я встретился с ним в Москве, он произвел на меня хорошее впечатление: умный, вежливый, знающий португальский язык, издавший несколько переводов художественной литературы. Тогда же в Москве я узнал, что принято решение направить в Сан-Томе правительственную делегацию во главе с заместителем командующего Военно-морским флотом адмиралом Бызиным, которая должна будет подписать большое соглашение о сотрудничестве.

Я вернулся в Сан-Томе и стал ждать посла, полагая, что сначала прилетит посол, вручит верительные грамоты, а потом вместе с делегацией подпишет соглашение. Каково же было мое удивление, когда я получил сообщение о том, что делегация прилетит до приезда посла и улетит на следующий день после его приезда.

Я поехал встречать делегацию, и уже в аэропорту Олег сказал, что новый посол настолько не понравился военным, что высшее военное командование даже обращалось в МИД с просьбой задержать меня в стране.

Одновременно с прибытием делегации в порт Сан-Томе зашел советский эсминец.

Адмирал торопился:

— Мы с тобой подпишем соглашение до приезда посла.

— Может быть, подождем посла? — вежливо предложил я.

— До вручения верительных грамот он не имеет права подписывать межгосударственные документы, — возразил адмирал.

Соглашение подписали. Президент пригласил делегацию на прием. Я собирался устроить ответный прием в день прилета посла, но адмирал пригласил все сан-томийское военное начальство провести ночь на эсминце, и за два часа до прилета посла вся делегация и местное начальство отправились на корабль. А я поехал в аэропорт встречать посла.

310. Сегодня вечером будет переворот

Посол вышел из самолета в возбужденном состоянии и заявил, что хочет сделать заявление для прессы. Я ответил, что сделать это трудно, ибо прессы в стране нет.

— Где адмирал?

— На корабле.

— Ужас! Ужас!

Он отвел меня и резидента КГБ в сторону и ошарашил:

— У меня есть сведения, что сегодня вечером в стране произойдет военный переворот.

«Надо срочно сообщить об этом адмиралу», — рассудил я и направился в порт. Перед отплытием Олег вручил мне уоки-токи и объяснил, что я — «второй», а он — «первый» и что их шлюпка называется «маленькая».

И я, забравшись на мешки, при свете заходящего тропического солнца, как в дешевом шпионском фильме, кричал в аппарат:

— Первый! Первый! Я второй! Вышлите маленькую.

Через час «маленькая» приплыла. На ней Олег. Я рассказал, в чем дело.

— Кто тебе об этом сказал?

— Посол.

— А он мудак. Ты еще с ним намаешься.

И уплыл.

311. Забойщик свиней

Когда я вернулся в посольство, ко мне бросился резидент, у него возникли проблемы с послом:

— Объясни ты этому мудаку…

Оказывается, первое, что распорядился сделать посол, — это поставить у дверей посольства охрану. Раньше, на радость кагэбэшникам, охраны не было, и местные не могли контролировать, кто к нам приходит. Посол настаивал, резидент возмущался, и завхоза отправили искать охрану. В час ночи он привел солидно выпившего детину.

— Где ты работаешь? — спросил у него третий секретарь В. Черняков.

— На бойне. Свиней бью, — смиренно ответил тот.

Ему заплатили, и он обязался не спать ночью и охранять посольство. Оставив посла и его супругу под надежной охраной забойщика свиней, мы спокойно разошлись по домам.

Утром проснулись и удостоверились, что никакого переворота не случилось.

312. Остров дураков

Перед обедом появился адмирал.

— Кто вам сказал про переворот? — атаковал он посла. — Учтите, что у меня постоянная связь с Москвой. А у министра обороны Сан-Томе, который был с нами на корабле, есть связь с местным генеральным штабом.

Посол начал что-то мямлить. Адмирал настаивал:

— Кто вам сказал про переворот?

— Когда я сошел с самолета, мне показалось, что обстановка очень напряженная. Такая бывает перед переворотом.

Дальше адмирал слушать не стал.

— Где завхоз?

Появился завхоз.

— У тебя есть комната?

— Есть.

— Идем к тебе в комнату. Ты в этом посольстве единственный нормальный человек.

Целый час адмирал пил с завхозом виски, потом отправился на корабль.

Когда он подплывал к эсминцу, у матроса, поливавшего шлангом палубу, вырвался шланг — и струя холодной воды обрушилась на адмирала.

Команда замерла: адмирал был известен своим крутым нравом. Но он подошел к застывшему от страха матросу, похлопал его по плечу и ласково сказал:

— Надо осторожней.

Очевидно, он решил, что находится в стране полных идиотов.

Через несколько часов делегация вернулась с корабля и отбыла в аэропорт. На прощание адмирал грустно сказал мне:

— Ты еще с ним хлебнешь!

313. Петрушка

Работать с Дьяконовым было трудно. Он постоянно менял мнение, мог подписать бумагу, потом влететь в кабинет, размахивая руками и крича:

— Ошибся, я ошибся.

Мы его прозвали «Петрушка». Каково же было мое изумление, когда ЦРУшники, знавшие его по Аргентине и Мексике, потом мне рассказали, что они дали ему кличку «Паяц»!

К чести посла не могу не отметить, что, когда на меня пришла увесистая анонимка, он сделал все возможное, чтобы доказать мою невиновность.

314. О капризах розы ветров

Телеграфной связи с центром в Сан-Томе не было, и мы возили диппочту в столицу Камеруна Яунде. Для этого сначала заказывали частный самолет до столицы Габона Либревиля. Потом большим международным лайнером летели в Дуалу, а оттуда местными самолетиками в Яунде. И через несколько дней назад. Эти поездки вносили разнообразие в наш скучный быт.

Когда мы снимали частный самолет, возвращаясь назад из Либревиля в Сан-Томе, то заказывали напитки, и в немалом количестве. Все это вносилось в цену пролета и, естественно, оплачивалось центром как «перевоз дипломатической почты». Каждый раз мы брали разные напитки, поэтому и цена за пролет по одному и тому же маршруту выставлялась разная. Это не прошло мимо недремлющего ока главного бухгалтера Министерства иностранных дел. Он долго копался в бумагах, потом ехидно спросил меня:

— А почему за полет по одному и тому же маршруту каждый раз новые цены? Уж не включались ли в эту цену какие-либо другие расходы?

— Все зависит от ветра, — спокойно ответил я. — Если дует сильный встречный ветер, то самолет летит на десять-пятнадцать минут дольше, вот цена и меняется.

315. О вреде тяги к роскоши

После приезда посла мы решили чередоваться в ежемесячных поездках в Камерун за диппочтой: один раз летел посол с третьим секретарем, другой раз — я с кагэбэшником.

Но в первый раз с Дьяконовым поехал я: надо было представить его послу Тикунову в Камеруне.

Первый же вопрос Тикунова был:

— Как разместились?

Дьяконов ответил:

— Хорошо.

— Куда выходит номер?

— На дорогу.

— Советую вам поменять номер. В отеле есть президентский номер. Оттуда чудесный вид на горы.

Дьяконов так и сделал. Заплатил разницу в двадцать долларов и переехал в президентский номер с видом на горы.

Возвращались мы, как всегда, через Либревиль.

И в роскошном отеле «Окуме Паллас» Дьяконов решил не ударить лицом в грязь.

— Есть ли у вас президентский номер? — спросил он в регистратуре.

— О да.

— Я его беру.

— Поздравляю вас, — обрадовался администратор. — В этом номере до вас останавливались президент Франции и султан Омана.

Посла сопровождали в номер трое служащих.

Утром посол получил счет на… 890 долларов!

— Что делать? Что делать? — убивался посол. — Москва не утвердит расходы.

— Надо списать на чартерный рейс, — успокоил я. — Мы всегда списываем разницу за счет ветра.

— Но здесь очень большая разница.

— А мы напишем: была сильная буря.

316. О трудностях с продажей государственной тайны

Однажды мы с резидентом КГБ Володей Кулаковым получили в Яунде большой мешок диппочты. Внутри оказался… флаг Советского Союза, предназначенный для вывешивания над зданием посольства. И мы повезли его через две страны на свой остров в дипломатических мешках, так называемых вализах.

Как и положено лицам, перевозящим дипломатическую почту, мы приобрели билеты первого класса. Поднявшись на борт, сели в кресла. Сбоку от нас оказались американцы, по виду дипломаты. Через несколько минут Володя начал хохотать:

— Если мы продадим им нашу диппочту, и нам, и им влетит. Нам — за то, что продали диппочту; им — за то, что купили… советский флаг!

— К сожалению, такое невозможно, — с грустью сказали мне потом в ЦРУ. — Для того чтобы приобрести даже что-то необходимое, нам нужно запрашивать центр.

317. Купите «Мону Лизу»

В аэропорту Яунде ко мне подошел африканец и с заговорщическим видом прошептал:

— Мой брат украл картину в музее. Он не сможет ее вывезти, а вы сможете. Я вам продам ее за мизерную сумму. Посмотрите.

Он отвел меня в угол зала и показал… огромный портрет: «Джоконда», раз в пять больше оригинала.

— Подлинник, настоящий подлинник, — повторял африканец. — Брат украл.

Я вежливо отказался и пошел к ожидавшему меня в баре Володе Кулакову.

Через полчаса объявили посадку. Мы поднялись в самолет, сели в кресла.

— Смотри, — Володя показал на европейца в темно-сером плаще. Это-то при камерунской жаре! — Под плащом он что-то прячет.

— А ведь это «Мона Лиза», — догадался я.

И действительно, когда он проходил рядом, я заметил спрятанную под плащом картину.

Мужик по дешевке купил «Джоконду»!

318. Будьте здоровы

Однажды во время приезда Дьяконова в Камерун Тикунов сказал ему:

— Вы очень хорошо выглядите.

А потом как будто мимоходом добавил:

— При таком здоровье вам в посольстве и доктор не нужен.

Дьяконов согласился.

А через месяц мы получили из Москвы сообщение о том, что «ставка доктора переведена из посольства в Сан-Томе в посольство в Яунде». И была приписка: «с послом в Сан-Томе согласовано».

— Это безобразие, я не соглашался, — возмущался посол. — Он меня поймал на слове.

— Но вы действительно выглядите лучше, чем он, — успокоил я его.

319. Дюже подлючие

Первым секретарем посольства в Камеруне был Володя Шевченко, бывший первый секретарь комсомола Днепропетровской области.

Он мне рассказал забавную историю. Однажды он был делегатом Съезда комсомола. Сидит в зале и слышит, что кто-то осторожно пробирается по проходу. Оказалось, ищут его: «Кто здесь Шевченко?» — «Я». — «Идемте со мной». И его провели в комнату президиума. Там его ждал сам Н. Подгорный, тогда председатель Президиума Верховного Совета СССР. Володя представился, а Подгорный начал кричать: «Почему вы не представили к наградам комсомольцев Днепрогэса?». И начал объяснять, что такое Днепрогэс.

Дослушав до конца, Володя доложил, что правление Днепрогэса находится не в Днепропетровской, а в Запорожской области, а посему он не несет за награждение никакой ответственности. И добавил, что Днепрогэс строили тысячи, а сейчас в управлении работают человек двадцать, из которых комсомольцев всего трое. Его отпустили.

Володя запомнился мне фразой:

— Не пьют только дюже хворые или дюже подлючие.

Мне потом попадались непьющие «дюже хворые». Но редко. Чаще всего непьющими оказывались «дюже подлючие».

320. Яунде и Эльзас

Как-то мы с Володей Шевченко пошли во французский ресторан. У входа я увидел фотографию хозяйки, а внизу — табличку с ее биографией, из которой следовало, что она родилась и выросла в Эльзасе.

Вечером в разговоре с Володей я упомянул хозяйку и назвал ее эльзаской.

— Откуда ты знаешь? — спросил Володя.

— Определил по акценту, — ответил я.

Володя удивился:

— Ты по акценту можешь определись, из какой кто провинции?

— Да, — ответил я.

Через много лет я попал в Эльзас, там услышал акцент местных жителей, вспомнил хозяйку ресторана в Яунде и удостоверился, что она действительно говорила с эльзасским акцентом.

321. А может быть, это любовь

Камерун. Я сижу в кабинете Тикунова. Тот вызывает к себе заместителя торгпреда и жену экономсоветника.

— До меня дошли слухи, что вы продолжаете… совокупляться.

Тикунов употребил другой глагол.

Те начинают возмущаться. Тикунов повторяет:

— До меня дошли слухи, что вы продолжаете… совокупляться. Три месяца назад я вас предупредил: если вы будете продолжать совокупляться, я вас вышлю. Даю вам неделю на сборы.

Когда они вышли, я решил заступиться:

— Зачем так строго, Вадим Степанович? Надо ли вмешиваться в личные дела? Может быть, у них любовь?

— В личные дела вмешиваться нельзя, — согласился Тикунов. — Я их выгоняю не за то, что они совокупляются, а за то, что они так совокупляются, что мне стало об этом известно. Личная жизнь не должна становиться предметом обсуждения всей колонии.

322. Не невиновные, а подозреваемые

Тикунов любил вспоминать. Слушать его было интересно: начальник погранвойск, министр внутренних дел.

Однажды в Камеруне за обедом он рассказал:

— Мне сообщили о злоупотреблениях в Ташкенте. Я сказал: «Арестуйте пятнадцать человек. Приеду — разберусь». Приехал, разобрался. Человек десять выпустил. Остальные сели.

— Значит, были арестованы невиновные, — прокомментировал я.

— Не невиновные, а подозреваемые, — поправил Тикунов. — Главное, что порядок был восстановлен. Виновные понесли наказание, и лет пять там никто не пытался обмануть государство.

И еще он поливал Брежнева.

— Вы не боитесь, Вадим Степанович?

— Ленька меня боится. Поэтому я и невъездной. У нас есть невыездные. А я невъездной. Меня ни на какую должность в Союзе не возьмут.

Однажды он приехал в отпуск и неожиданно умер.

Траурная процедура проходила у нас в МИДе. Никого из его бывших сотрудников не было. Только мидовцы. Я выразил соболезнование жене. Она наклонилась ко мне и прошептала:

— Они убили его, Олежек.

323. Будет скандал

Однажды поздно вечером ко мне домой влетел резидент:

— Спустись, надо поговорить.

Я спустился. Внизу стоял коричневый мерседес кубинского посла.

Очень красивый мужчина латинской внешности, окончивший Сорбонну, прекрасно говоривший по-французски, кубинский посол следил за собой, по два раза в день менял костюмы. Не обратить на него внимания не могла ни одна дама. И жена нашего дежурного коменданта, красивая молодая женщина с большими серыми глазами, бывшая циркачка, внимание обратила. И он обратил на нее внимание. Вместе они составляли красивую пару. В силу этого и ряда других причин тайн у кубинца от нас не было.

Начал Володя:

— Ты знаешь, что наш посол во время беседы с президентом после вручения верительных грамот просил его ратифицировать договора, депозитарием которых является Советский Союз?

Я знал. Это рутинный вопрос. Советский Союз был заинтересован в скорейшей ратификации таких договоров, и послам ставилась задача «всемерно способствовать ратификации».

— Но ты не знаешь, что президент спросил его, может ли он в случае ратификации этих договоров рассчитывать на официальный визит в СССР.

Этого мне посол не рассказывал. Володя продолжал:

— И наш посол пообещал ему.

— Это крупная глупость, — сказал я. (В то время престарелый Брежнев отказывался принимать с официальным визитом даже глав крупных государств.)

— Верно, — подтвердил кубинец. — Наши разведчики это знают.

— Но это не главное, — продолжал Володя. — Сегодня президент подписал все договора. Завтра он вызовет нашего «Петрушку» и потребует официального визита в Москву.

Кубинец подтвердил.

— Будет скандал, — предположил резидент.

— И не просто скандал, — ответил я, — а очень большой скандал.

324. Шутки с престарелым Брежневым плохо кончаются

На следующий день президент действительно пригласил посла. Тот, вернувшись, сказал мне, что речь шла о поставках советского вооружения.

— Можно, я вместо вас поеду в Яунде, — вежливо попросил он.

Отвозить и привозить дипломатическую почту мы ездили парами: один раз — я и Володя Кулаков, следующий раз — посол и Володя Черняков. Сейчас была моя очередь. Я, разумеется, согласился.

Вернулся он веселым:

— Теперь я могу вам рассказать, в какое я попал тяжелое положение и как из него вышел.

А вышел он так. Он попросил пригласить президента в СССР на «отдых и лечение». Такое практиковалось часто.

— И что дальше? — спросил я.

— Он приедет в Москву, попросит встречи в Брежневым. Ему скажут, что Брежнев болен, и он успокоится.

Через месяц мы получили телеграмму: «Президент Сан-Томе может прибыть на отдых и лечение».

И президент поехал, будучи уверенным, что едет с официальным визитом. Готовились бумаги, писались справки.

Вот что мне потом рассказал заведующий Вторым африканским отделом Вениамин Лихачев, который вместе с первым заместителем заведующего Международным отделом ЦК КПСС Кареном Брутенцем встречал президента в аэропорту:

— Когда мы поняли, что посол обещал официальный визит, Карен мне сказал: «Если кто-нибудь про это узнает, мы с тобой сами загремим в это Сан-Томе. Делаем вид, что ничего не понимаем».

Так и сделали. Президента отправили в Крым. Он каждый день спрашивал, когда его примет Брежнев, ему отвечали: «Он плохо себя чувствует».

По возвращении в Сан-Томе президент разорвал все договоры.

Через несколько недель уехал я, а еще через пару месяцев посла отправили на пенсию. Договоры не восстановили.

325. Зеленые кофейные зерна

Я окончательно улетал из Сан-Томе. Я уже готовился идти на посадку, как меня предупредили: приехал министр иностранных дел.

— Я хочу сделать вам на прощание подарок, — министр протянул мне маленький мешочек.

В самолете я открыл мешочек. Там оказались зеленые кофейные зерна.

На Сан-Томе мы привыкли к кофе высочайшего качества. И не только к кофе. Местная кока-кола делалась из настоящих орехов кола и местной родниковой воды; она была совершенно не похожа на ту, что продается в бутылках.

В Москве Лариса обжарила зеленые зерна, и ни с чем не сравнимый запах кофе наполнил квартиру.

Я знал, что пить кофе, приготовленный из обожженных зеленых зерен, надо осторожно, он не прошел выжимку кофеина. В Алжире в ночных клубах подавали кофе без кофеиновой выжимки. Однажды мы с другом выпили две больших чашки такого кофе в клубе, который утром работал как кафе. После этого мы долго приходили в себя: пульс доходил до двухсот ударов в минуту. Такой же случай произошел с Ларисой и с женой Саши Авдеева Галиной. Они выпили по чашке такого кофе.

— У него какой-то горький привкус, — говорили они.

Кофе, который мы приготовили из подаренных министром зерен, тоже имел горьковатый привкус.

Через месяц к нам пришли знакомые:

— У вас в квартире пахнет кофе.

Слабый запах кофе оставался в квартире в течение почти двух месяцев.

8. Как меня позвала труба

8.1. Армия есть армия

326. За решеткой

В далеком 1953 году я был зачислен слушателем на первый курс Военной академии химической защиты, уж не обессудьте, имени К. Е. Ворошилова. Какое отношение имел Ворошилов к военной химии, никто не знал.

Примерным поведением в армии я не отличался. За драку с милиционером отсидел пять суток на гауптвахте. За побег из госпиталя через крышу на глазах у изумленной публики получил еще пять суток, правда, условно.

На гауптвахту я попал вместе с моим товарищем Львом Джиндояном, которого за сутулость и черные волосы прозвали Хомичем.

Первые два дня нас возили на работы. С самого утра мы со Львом и еще человек десять арестованных грузили какие-то ящики и мешки. Потом объявлялся перерыв на обед. Конвоиры доставали сухой паек, и откуда-то набегали сердобольные тетеньки. Они спрашивали у конвоиров, можно ли принести бедненьким арестованным что-нибудь перекусить. Те, естественно, разрешали, но с условием, что накормят и их. Появлялась еда: котлеты, колбаса и, Россия есть Россия, выпивка. После обеда ложились спать — мы и конвоиры вместе. Проснувшись, опять принимались за работу. Отношения с конвоирами были самые сердечные: свои ребята. Пару раз мы заезжали на водоем и все шли купаться. А так как я отказывался залезать в воду: больно была грязная, то оставался в грузовике стеречь автоматы конвоиров.

327. Остап Сысоевич

Утренняя поверка на гауптвахте происходила следующим образом: дежурный сержант держал в руках список, где были указаны фамилия арестованного и его инициалы. Он называл фамилию, а арестованный должен был сказать свои имя и отчество полностью. На третий день дежурный произнес мою трудную фамилию как «Агронин», на что я отозвался:

— Остап Сысоевич, — что совпадало с написанными у него инициалами.

— Хохол? — спросил он.

— Так точно.

— Откуда?

— С Херсонщины.

— Арестованный Агронин пойдет на продуктовый склад.

Я обнаглел:

— Товарищ сержант, можно я возьму с собой арестованного Хомича?

— Бери Хомича.

И мы три дня трудились на складе. До сих пор не могу понять, как мы не лопнули от обжорства.

Кроме всего прочего, на склад была возложена особая функция. На гауптвахте содержались заключенные, которые отбывали строгий арест, то есть их кормили горячей пищей через день. Точнее, должны были кормить. Под неусыпным оком дежурного офицера, который в нужное время отворачивался, бедолагам носили еду. Мы же со склада поставляли деликатесы: охотничьи колбаски, квашеную капусту и почему-то сушки в огромных количествах. Бедным арестованным необходимо было все это съесть: к вечеру в их камерах не должно было остаться ни крошки, ибо их обходил сам неумолимый майор Чумаров, начальник гауптвахты, который, если ему что-то не нравилось, поднимал вверх два пальца и спрашивал:

— Сколько?

Если отвечали: «Два», он говорил: «Римские пять», что означало дополнительные пять суток.

Если отвечали: «Пять», он говорил:

— Угадал.

328. Ученик Шахерезады

С первого же вечера я начал рассказывать товарищам по камере историю из «времен мушкетеров», которую придумал сам, и, верный ученик Шахерезады, прерывал ее на самом интересном месте.

На второй день с меня взяли слово не рассказывать продолжение во время работы днем. Все ждали вечера. Окончил роман я в последнюю ночь.

— Нам будет тебя не хватать, — говорили остававшиеся арестованные и один младший сержант из охраны, который каждый вечер приходил меня слушать.

Во время моих рассказов даже не играли в карты, которые были, естественно, запрещены. Но арестованные взяли портреты известных личностей. Ленин стал тузом: если написано чернилами, то «червонным», если карандашом — «трефовым», если чернилами, но большими буквами — «бубновым», если карандашом большими буквами — «пиковым». Хрущев шел за короля. Александр Сергеевич Пушкин — за десятку.

На шестой день мне вернули изъятый при аресте ремень, и я покинул мрачное узилище. После этого меня долго звали Остапом Сысоевичем. А Лев первым из однокурсников дослужился до генерала.

329. «Интернационал»

Однажды мы выполняли лабораторную работу по противогазовым фильтрам. Выполняли, как и положено, в подвале, в специальном противогазовом убежище, где на стене было написано изречение заведующего кафедрой академика М. М. Дубинина: «Противогазы существуют для того, чтобы защищать людей от газов. А когда газов нет, то противогазы не нужны».

Проводила занятие майор Кулешова, для нас просто Люся, жена слушателя из офицерской группы Саши Кулешова. Они дружили с пятого класса. Люся после школы поступила в институт, потом в аспирантуру, защитила степень и была направлена в академию, а так как всем преподавателям профилирующих дисциплин в те годы присваивалось воинское звание: кандидатам наук — майоров, докторам — полковников, а академикам — генералов, то Люсе дали звание майора и обязали ходить на работу в форме. Саша два года не мог попасть в вуз, потом поступил в Военное училище и после трех лет отличной службы был направлен на учебу в академию в звании старшего лейтенанта. Люся стеснялась своего звания, она считала, что майорские погоны ее старят. И верно: рядом с высоким щеголеватым старлеем маленькая серая мышка в майорских погонах казалась старше. Однажды, когда она с Сашей поздно возвращалась домой, ее приняли за его мать. По сути, еще молодая девчонка, она очень любила бывать в нашей компании и не ленилась после работы ездить на другой конец Москвы, чтобы переодеться в штатское. И еще она любила петь.

Однажды, закончив работу, мы расселись на скамейках в убежище и принялись петь.

— Мы здесь, как в темнице, — сказал я и запел «Интернационал». Ребята и Люся подхватили. Минут через десять к нам вбежал дежурный по академии:

— Что тут происходит?

Оказывается, идут люди по Бауманской улице и слышат, как откуда-то из подземелья слабо доносится «Вставай, проклятьем заклейменный». Собралась толпа. Проходящий мимо офицер из нашей академии догадался, в чем дело, и из КПП позвонил дежурному.

Естественно, ни нам, ни Люсе ничего за это не было: не будут же наказывать за пение «Интернационала»!

330. Вольные стрелки

Однажды я и трое моих друзей отправились в академский тир. Было это в хрущевское время. Взяв пистолеты, мы постреляли по мишеням, а потом, когда майор, начальник тира, ушел, сказав, что сегодня не вернется, мы вытащили из находившегося рядом склада портреты Хрущева и начали по ним стрелять. Изрешетив ненавистный нам лик Хрущева, мы достали портреты Подгорного, Козлова, Фурцевой и начали стрельбу по ним. Но тут неожиданно вернулся майор. Услышав его шаги, мы смылись.

На следующий день я отправился в академию, мысленно простившись с матерью. Однако события развернулись самым неожиданным образом.

Утром майор прибежал к начальнику академии и все доложил. Генерал, как рассказывал потом майор, минут пять сидел не шелохнувшись, потом сказал:

— Очень плохую шутку ты придумал, майор. Плохую и неправдоподобную. Больше так не шути.

Потом он вызвал особиста, и они о чем-то говорили минут двадцать.

Никаких санкций к нам применено не было. Начальство вполне резонно решило сделать вид, что ничего не произошло.

331. Голые курсанты и впечатлительная Маргарита Платоновна

— Разве вы не знаете, что мы сдаем экзамены совершенно голыми?

Маргарита Платоновна смотрела на нас большими глазами и тяжело вздыхала.

Она вела у нас семинарские занятия по сопротивлению материалов. Как и многие преподаватели, она работала в соседнем МГТУ имени Баумана и приходила к нам на несколько часов в неделю.

Она только что окончила аспирантуру, защитила диссертацию, преподавала первый год. Мы ее не любили: она придиралась по пустякам, заставляла переделывать лабораторные работы по нескольку раз. Когда что-нибудь не получалось, не упускала случая съязвить на военную тематику, вроде «Строевая подготовка не помогает в изучении сопромата».

Однажды она сообщила, что ей разрешили принимать экзамены. Мы вежливо высказали удовлетворение.

— Напрасно радуетесь, — отрезала она. — Каждый получит то, что заслужил.

Мы не договаривались, шутка пришла спонтанно:

— А вам, Маргарита Платоновна, рассказали об особенностях экзамена в академии?

— Нет.

— Мы сдаем экзамены совершенно голыми.

Она обалдела.

— А как же иначе бороться со шпаргалками! — объяснили мы. — Сначала мы раздеваемся догола, и преподаватель осматривает нас, чтобы проверить, не написал ли кто шпаргалок на теле.

Мы говорили — она верила.

— Конечно, когда вы будете принимать, Маргарита Платоновна, мы будем прикрывать все особые места. Но лучше, если вы попросите, чтобы нам в порядке исключения позволили остаться в трусах.

Через пару день она явилась сияющая:

— Дураки, ну просто дураки. Надо мной смеется вся кафедра. Я пришла и попросила, чтобы слушателям разрешили на моем экзамене оставаться в трусах. Заведующий кафедрой сначала очень удивился, потом все начали смеяться. Смеются до сих пор.

Мы думали, что она обидится, и начали было просить прощения. А она:

— Я так рада, что это оказалось неправдой. Я две ночи не спала, мне было вас очень жалко.

С тех пор она подобрела. Не подкалывала, не придиралась, принимала лабораторные работы с первого раза, а если кто ошибался, улыбаясь говорила:

— Сопромат никому легко не дается.

Я сдавал экзамены не ей, а когда готовился, краем глаза посмотрел на нее. Она сидела за столом и мечтательно разглядывала ребят. Мне показалось, что она представляет их в том виде, о котором мы ей говорили.

Она приняла экзамен у шести слушателей и всем поставила пятерки.

Когда я рассказал об этом одной моей знакомой, та прокомментировала:

— Точно, представляла всех вас голыми. Мы, женщины, очень впечатлительные.

332. Кошкин хвост

Профессор Тихомлинов, когда сомневался, сколько ставить — пять или четыре, всегда задавал один и тот же вопрос: «Почему кошки не разбиваются, если сбросить их с крыши?». Ответ был: «Потому что хвостом они создают вращательный момент».

Все об этом знали. Знал и я.

Сдаю я экзамен, и наступает момент, когда профессор начинает сомневаться, какую оценку мне поставить. Он качает головой и потом спрашивает:

— Вы в молодости не сбрасывали кошек с крыши?

Я делаю вид, что чрезвычайно удивлен, и развожу руками:

— Нет.

Он молчит, даже загрустил, а я испугался, вдруг он не задаст своего вопроса, и начинал выкручиваться:

— Я никогда, а вот ребята… бывало.

Профессор ожил:

— И что, кошки разбивались?

— Да нет, — неуверенно протянул я.

Профессор посерьезнел:

— А почему?

— Лапы, наверно, мягкие, — начал вслух соображать я.

— Нет, нет. Думайте.

Я начал думать, потом испугался, что думаю слишком долго, и изрек:

— Наверное, создавался момент.

— Верно, — профессор так обрадовался, как будто я решил великую задачу. — А какой момент?

Тут уж меня сбить было нельзя:

— Вращательный.

— Верно. А с помощью чего создается этот момент?

Для приличия я подумал с полминуты и авторитетно заявил:

— С помощью хвоста.

Дальше последовала речь о пользе изучения наук, и я получил пять.

В коридоре я ждал ребят. Вышел Володя Юрин.

— Ну как? — спросил я.

— До кошкиного хвоста не дошли. Четыре, — грустно ответил он.

333. Неприличная история

После занятий на кафедре отравляющих веществ мы отправлялись в душ. Однажды, когда мы полоскались в душе, лопнула труба и повалил пар. Мы, человек пять, выскочили из душевой и оказались совершенно голыми на маленьком участке около штабного корпуса. И напоролись на доцента Эльвиру Михайловну, фамилию не помню. Эльвира, типичная ученая курица в очках, несла какие-то тетради. Тетради выпали у нее из рук, и мы начали их собирать.

В это время из штабного корпуса вышел начальник факультета генерал Сироженко и увидел стоящую посреди двора Эльвиру и ползающих вокруг нее голых слушателей.

— Что вы себе позволяете, Эльвира Михайловна! — закричал он генеральским голосом.

Бедная Эльвира закрыла голову руками и убежала. Мы объяснили генералу, в чем дело, и он изрек:

— Ей пойдет на пользу, пусть знает, что у кого есть.

334. Желаю хорошей службы

Уже год, как я учился в академии, стало быть, являлся военнослужащим. Однако в военкомате что-то не сработало, и мне домой стали приходить повестки с требованием явиться в военкомат. Я объяснял матери, что меня нельзя призвать в армию, потому что я уже в армии. Но она (времена были суровые) настаивала: «Пожалуйста, сходи в военкомат». И я пошел. Разумеется, в форме.

Вошел в кабинет. Там сидели майор и еще три офицера. Увидев меня, майор расплылся в улыбке: бравый курсант. В военкомате всегда любили курсантов: своим лихим видом они наглядно агитировали за военное училище.

Я ответил на вопросы, где учусь, и протянул повестку. Лицо майора помрачнело:

— Как так! У такого замечательного курсанта брат увиливает от армии.

— Вы неправильно поняли, товарищ майор, это повестки мне.

Майор сверился с бумагами у других офицеров и сказал:

— Ошибка вышла. Всякое бывает. У нас тут много разных дел…

Говорил он тихо, вежливо, извиняясь.

— Желаю хорошей службы.

Он улыбался.

Но стоило мне закрыть дверь, как из кабинета донесся дикий вопль:

— Какого… Вашу…

И мат на две минуты.

335. Лыжи по-пластунски

Зимой мы должны были раз в неделю ходить на лыжах. Первый год лыжи давались мне с трудом. Помню, мы со Львом Джиндояном подходили к финишу последними, и всегда жизнерадостный майор Сычев в громкоговоритель возвестил:

— Последними финишируют представители солнечной Армении.

Через год мы шли десять километров в Сокольниках. На пути попалась насыпь, покрытая льдом. Майор начал учить, как забираться на лыжах по такой поверхности.

Я понял, что подобной техникой мне ни в жисть не овладеть, и поэтому пошел нехитрым солдатским путем — по-пластунски. Когда я забрался на насыпь, то увидел, что майор уже совсем рядом, и решил ему помочь:

— Держите мою палку, — закричал я и протянул палку.

— Спасибо, — ответил майор, но потом, взглянув вверх, увидел меня: — Ты уже здесь?

— Так точно, товарищ майор.

От удивления майор потерял равновесие и скатился вниз.

Внизу все хохотали, а пуще всех сам лежащий в сугробе майор.

336. Помощь Пушкина

С бегом на длинные дистанции дела у меня шли отлично. Однажды в забеге на 15 километров я был одиннадцатым. Если учесть, что первые два места заняли мастера спорта, то это место можно было считать достижением.

— Как это у тебя получается? — допытывался у меня Миша Гнедлин.

— Очень просто. Я читаю про себя «Евгения Онегина» и забываю про все, — слукавил я. — Ты ведь тоже знаешь «Онегина» наизусть, попробуй.

Миша действительно знал первые три главы наизусть.

Следующий кросс, и Миша опять среди замыкающих.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты понимаешь, — оправдывался он. — Забыл. До середины первой главы дошел, а потом забыл. Как ни пытаюсь вспомнить, никак. Не пойму, почему так получилось.

— От усталости, — объяснил я.

337. Я дал вам свободу

Во время прохождения практики в городе Дзержинске я и трое моих друзей обиделись на даму из местного зоопарка. С наступлением темноты мы проникли на территорию зоопарка и пооткрывали клетки с зайцами, тушканчиками и прочим зверьем. Потом их долго ловили, и все это время зоопарк оставался закрытым. Начальство сделало вид, что не может найти виновных.

Когда мы вернулись в Москву, начальник курса полковник Денисов сказал нам:

— А ведь это вы выпустили зверей.

— Так точно, товарищ полковник.

— Это, наверное, очень приятно — давать кому-то свободу.

— Так точно, товарищ полковник.

Он вздохнул и сказал:

— Со следующей недели по субботам вводится два лишних часа занятий.

338. О точности измерения объемов

В Москве около академии был магазин «Продукты». В отделе спиртных напитков работали две женщины: одна «хорошая» — она отпускала нам в кредит, другая «плохая» — она нас не любила. И мы решили ее проучить. На даче у будущего поэта Н. Олева я нашел пустые бутылки из-под напитков, привезенных его отцом из Германии после войны. Одна из них была похожа на бутылку из-под «Московской», но немного больше по объему. Я аккуратно ее вымыл, наклеил этикетку «Московской» и отправился в магазин. У «плохой» продавщицы толпился народ.

— Она продает фальшивые бутылки, — заявил я. — В них меньше водки, чем полагается. Смотрите.

Я взял бутылку водки, открыл ее и перелил в мою бутылку. Все увидели, что моя бутылка оказалась неполной.

— У меня стандартная бутылка. А у нее бутылки фальшивые.

Что тут началось! На нее стали наседать. Кто-то начал открывать бутылки.

Кончилось дело тем, что ее побили, а двух наиболее агрессивных покупателей отвели в милицию. Больше в том магазине я не появлялся.

339. Тимуровцы

Мой однокурсник Юра Миронов жил в Подмосковье и снимал в Москве маленькую комнату в двухкомнатной квартире. Хозяйка квартиры занимала вторую комнату и оказалась бабой сварливой, по мелочам придиралась к Юре. И мы решили ее проучить. Мы с моим товарищем Виктором Колиным явились на квартиру и на кухне стали выяснять отношения с хозяйкой:

— Если ты, тетя Вера, не перестанешь придираться к Юре, мы тебя помоем.

— Как? — открыла рот тетя Вера.

— А очень просто. Разденем догола, нальем в ванну воды и помоем с мылом и мочалкой. Как следует помоем. Вот, правда, полотенец у нас нет, придется вытирать тебя сухими портянками.

— Да я вас всех в милицию! — начала орать тетя Вера.

— А что ты скажешь в милиции? Мы тебя не били, не обижали. Мы тебя помыли. Сделали доброе дело. Мы вроде бы тимуровцы. Все твои тетки-соседки будут говорить: «Нашу тетю Веру солдаты помыли». А из соседского дома будут на тебя показывать пальцем: «Это вот та тетка, которую солдаты помыли».

Ни слова не говоря, тетя Вера ушла к себе в комнату.

— Как подменили, — рассказывал через неделю Юра. — Вежливая, здоровается. Помогает гладить, учит суп варить.

340. Мужские слезы

Как-то слушатель Юля Данилов (он учился на курс младше меня) начал выступление на комсомольском собрании такими словами:

— Мне очень трудно в семье. У меня очень некультурная семья.

Это было очень странно, так как все мы знали, что у него отец генерал, а сестра преподаватель консерватории.

А Юля продолжал:

— Какими словами встречает меня сестра? «Ну как там у вас в стране дураков Мурлындии?» Так называть нашу академию!

Мы знали, что Юля делает все возможное, чтобы демобилизоваться. Он мечтал поступить на мехмат университета.

Он продолжал:

— Сестра говорит, что все наши полковники ненормальные. Я, конечно, возражаю.

Не выдержал майор, ответственный за комсомол:

— Слушатель Данилов, подойдите ко мне.

И увел его из аудитории.

Никаких санкций к Юле применено не было, ибо он не сказал ничего личного, а просто критиковал чье-то неправильное мнение.

Юле удалось демобилизоваться (конечно, не без помощи отца), и он поступил на мехмат.

1 сентября. Я, уже год как студент химфака, иду по аллее около университета и вижу плачущего Данилова. Плачущего.

А приключилась с ним такая история. У него образовался то ли нарыв, то ли фурункул на самом заднем месте, и он не мог сидеть. А поэтому вместо первого дня на мехмате, который он так выстрадал, ему пришлось гулять по улицам.

Позже Юля работал в Курчатовском институте. Недавно он скончался.

341. Немного подсоленный

Тетя Тоня была очень верующей. Однажды, когда мне едва исполнился год, воспользовавшись отсутствием матери, она украла меня, отнесла в близлежащую церковь и крестила, не забыв посыпать в купель… соль, ибо этим отличалось армянское православное крещение от русского.

Я как-то рассказал об этом моим друзьям по академии. Потом надо мной часто смеялись, отодвигали от меня в столовой солонку: «Тебе не надо, ты и так соленый».

342. Как я танцевал мазурку

В те годы власти пропагандировали так называемые бальные танцы: па-де-грас, па-де-патинер и тому подобные, ныне уже основательно и заслуженно забытые. На танцплощадках крутили музыку для этих танцев. Открывались школы бальных танцев. Я, как и многие, танцевать эти танцы не умел и решил записаться в школу. Моя мать порекомендовала меня своей знакомой, которая вместе с мужем вела уроки в здании, расположенном в парке Московского военного округа. Ольга Михайловна, так звали преподавательницу, была очень польщена тем, что у нее учится сын балерины, и всем об этом рассказывала.

Однажды она меня спросила:

— Правда ли, что наш парк переименовывают в парк Окружного дома офицеров?

Это было правдой. И снова вопрос:

— Разрешат ли туда ходить солдатам?

Вопрос был непраздным. А нее была целая группа, состоящая из солдат.

Я ее успокоил и сказал, что советская армия — это армия рабочих и крестьян, что подразумевало включение солдат в список избранных.

Позже мне приходилось посещать в Кинешме Дом офицеров, там было пять или шесть кружков. В них занимались жены офицеров и солдаты, так как это был хороший способ три раза в неделю удирать из части. Офицеров там не было.

В школе бальных танцев я дошел до старшей группы, мы танцевали краковяк и мазурку. Потом все кончилось. Бальные танцы забыли, и Ольга Михайловна начала преподавать танго и фокстрот.

343. Как меня отучили играть в карты

В карты мне всегда везло. Однажды на практике в Дзержинске в фойе гостиницы, где мы жили, к нам подошел какой-то капитан и предложил сыграть в преферанс. Мы согласились. Я играл с капитаном против двух моих товарищей.

Нам с капитаном начало везти, причем так везти, что я стал задумываться, а не ловкий ли шулер мой напарник. Прикуп он знал всегда, хотя колода, которой мы играли, была наша. В более идиотском положении я никогда не был. Мне казалось, что ребята думают, будто я с капитаном в сговоре. Мне было стыдно, но поделать я ничего не мог.

Играли мы до двенадцати ночи, потом капитан забрал деньги и ушел. На следующий день на выигранные рубли я купил водку, закуску и долго доказывал ребятам, что с капитаном не договаривался. Не уверен, что они мне поверили.

Эта история произвела на меня такое впечатление, что с тех пор я никогда больше не играл в карты. Вообще. Ни в какую игру.

344. Студентка и солдат

Из академии до метро «Бауманская» две остановки на трамвае. Через четыре или пять остановок до академии — пединститут МОПИ, оттуда ездили студенты, в основном студентки, благо, институт был женским.

Подбегаю я однажды к трамваю и вижу: на подножке стоит девушка в сером пальтишке и, боясь свалиться, двумя руками держится за поручни. В те далекие годы двери в трамваях автоматически не закрывались. Я вскочил на подножку, прижал собой девушку, она отпустила руки и облегченно вздохнула. Мы доехали до метро. Она меня поблагодарила и скрылась на эскалаторе. И надо же так случиться, что через день история повторилась. Подбегаю к трамваю — та же девушка еле держится на подножке. Я снова ей помогаю. Едем до метро и там знакомимся. Зовут ее Лида и учится она, естественно, в МОПИ, на отделении русского языка и литературы.

Через пару дней я начал ждать ее в метро, и мы вместе ехали пять остановок.

В первые годы учебы в академии мы носили странные погоны. Я не могу без улыбки рассматривать фотографии того времени. Мы спарывали наши курсантские погоны, солдатские с желтым кантом по краям, брали офицерские погоны и нашивали в центре черную полоску. Нам почему-то это разрешали. Но с годами мы поняли, что положение солдата предпочтительнее: не надо платить за билеты, и вообще к солдатам — войну еще помнили — относились с уважением. И пошла обратная крайность: мы затирали наш желтый курсантский кант, и погоны получались почти солдатскими.

Я не думаю, что Лида хорошо разбиралась в курсантских погонах. Она принимала меня за солдата и поэтому использовала недолгие минуты в метро, чтобы подтянуть мой культурный уровень. Она мне рассказывала о Пушкине, Лермонтове, а через две недели пригласила меня… в театр. В Малый театр на «Горе от ума».

Естественно, в воскресенье. Мы всегда назначали девушкам свидание в воскресенье. Если вдруг почему-то мы не хотели идти на свидание, то заявляли, что нас не пустили в увольнение, а девицы, конечно, не знали, что для перемещения по городу слушателям академии увольнительные не нужны.

345. «Горе от ума»

Утром в воскресенье я встретил ее у входа в Малый театр. Она очень удивилась, увидев меня в штатском, и сказала, что форма мне идет больше. Мы прошли в зал. Накануне я перебрал лишнего, и у меня раскалывалась голова.

Как всегда в те годы, Чацким был М. Царев. Смотрел я на сцену без большого интереса, так как только с Царевым видел «Горе от ума» два раза.

Лида заметила мое не очень большое внимание к происходящему на сцене и отнесла это к недостаточной подготовке. Поэтому в перерыве начала мне рассказывать о том, кто такой Фамусов и что он воплощает. Я внимательно слушал.

Потом она меня спросил, что я запомнил. И тут я взорвался:

— Что я запомнил? А вот что:

«Лиза просыпается.

Лиза

«Светает!.. Ах! Как скоро ночь минула!

Вчера просилась спать — отказ,

«Ждем друга». — Нужен глаз да глаз,

Не спи, покудова не скатишься со стула.

Теперь вот только что вздремнула».

Говорил я быстро и без выражения:

«Уж день!.. сказать им… Господа,

Эй! Софья Павловна, беда.

Зашла беседа ваша за ночь;

Вы глухи? — Алексей Степаныч!

Сударыня!.. — И страх их не берет!».

— Вы знаете все наизусть? — неуверенно спросила Лида.

— Да.

Я действительно знал «Горе от ума» наизусть. Многое помню и сейчас.

— И вы уже видели «Горе от ума» в театре?

— Да, думаю, пять-шесть раз.

Лида совсем растерялась:

— И что мы теперь будем делать?

— Пойдем в кафе «Арарат». Выпьем коньяку.

— Но у меня деньги только на бутерброды, — пропищала бедная Лида.

— Я угощаю.

Мы пошли в кафе. Потом поехали к моим знакомым. Лида так и не смогла прийти в себя от утреннего потрясения. Потом мы остались с ней вдвоем.

Когда я захотел возместить ей стоимость билетов в театр, она обиделась:

— Получается, что вы мне заплатили за это.

Больше я ее не видел. Наверное, она стала ездить другим трамваем, до «Курской». Обиделась.

346. Логика жизни

— Мы, фронтовики, люди особые, — сказал мне как-то мой товарищ по академии капитал Гладышев. — У нас другой подход к жизни. У нас своя логика жизни. Я тебе приведу пример.

На следующий день он поставил в середине коридора на этаже, где жили молодые ребята, табуретку со стаканом воды. «Подъем!» Все бегут в душевую. Табуретку обегают, но никто ее не трогает.

На следующий день Гладышев сделал то же самое в коридоре на этаже, где жили офицеры. «Подъем!» Первый же офицер берет табуретку со стаканом и относит в сторону.

— Это и есть «логика жизни», — объяснил мне потом Гладышев.

347. Маис Али Гасан Саид Махмуд

При поступлении в академию все медалисты проходили собеседование. Задавали вопросы по химии, математике, а один дотошный дядя спрашивал фамилию, имя-отчество, просил написать на доске: «Работа, скажем, Петрова Анатолия Николаевича» — и задавал вопрос:

— Где корень, где суффикс, где окончание в слове «Николаевича»?

Некоторые путались. Настала очередь Маиса Шахгельдиева.

— Имя, отчество, фамилия? — спросил дотошный дядя.

— Шахгельдиев Маис Али Гасан Саид Махмуд Сулейман…

— Достаточно, — оборвал его дядя. — Садитесь.

348. О путях к коммунизму

Начальником политотдела у нас был полковник Азимов.

Однажды он за что-то ругал Маиса Шахгельдиева и в конце беседы назидательно изрек:

— Товарищ Шахгельдиев, вы идете неправильным путем.

На что Маис ответил:

— Партия учит, что у нас все пути ведут к коммунизму.

После чего полковник задумался, а потом сказал:

— Но у некоторых этот путь не прямой, а через гауптвахту.

349. Дойти до такой жизни

Однажды майор Захаров, сотрудник политотдела, ответственный за комсомол, проводил душеспасительную беседу с Маисом Шахгельдиевым, вернувшимся из гауптвахты:

— Ну и как мы дошли до такой жизни?!

Тот ответил:

— Про вас, товарищ майор, ничего не могу сказать. А я ни до какой жизни, кроме как честной жизни советского военнослужащего, не дошел. Правда, через гауптвахту.

350. Рыжие усы

Однажды я решил отпустить усы. Они почему-то получились у меня рыжими.

— Сбрить! — приказал командир курса капитан Манасуев.

— Разрешите жаловаться по команде.

— Не разрешаю.

Если не разрешают жаловаться по команде, оставался один выход: политотдел.

И я направился к полковнику Азимову.

В то время — сейчас в это трудно поверить — партийный руководитель обязан был принять посетителя в тот же день, когда тот к нему обратился. Хоть поздним вечером, но принять.

Мне повезло: полковник принял меня днем. Проблему свою я представил как «унижение национального достоинства».

Услышав подобное, полковник обрадовался: подобных дел (о, далекое время!) у него никогда не было. Я объяснил, что уставы разрешают носить усы лицам кавказской национальности.

— Но они у тебя не очень кавказские, — пошутил полковник.

А я обиделся:

— Вот и вы унижаете мое национальное достоинство.

Он замахал руками:

— Что ты! Что ты! Носи.

Через несколько часов Манасуев мне сообщил:

— Вышло распоряжение. Можешь носить усы.

На следующий день я их сбрил.

351. До подъема осталось два часа сорок пять минут

Однажды мы выскочили из общежития и забыли разбудить Маиса Шахгельдиева. Он опоздал на занятия.

— Я вам отомщу, — пригрозил он. — Всем.

И обещание сдержал. Когда он дежурил по общежитию, закричал посреди ночи:

— До подъема осталось четыре часа двадцать пять минут.

Сначала в него собирались кидать сапоги, но потом поняли: он прав, а мы виноваты.

И потом:

— До подъема осталось два часа сорок пять минут.

Приходилось терпеть.

352. Случай с гробом

К коменданту общежития, где жили иногородние слушатели и куда нас заселяли после очередного приказа о расселении по казармам, приехал из деревни отец и умер. Привезли гроб, поставили во дворике общежития. Вечером мои коллеги со старшего курса вынесли гроб на улицу и со скорбным видом продефилировали возле трамвайной остановки. Потом оставили гроб у входа в общежитие. А наутро у гроба не оказалось крышки, кто-то украл ее, скорее всего, на дрова.

Нужно было срочно покупать крышку. Скинулись, бросили жребий, кому ехать в похоронное бюро. Выпало мне и слушателю А. Гольдину. В похоронном бюро грустный дядя нам сказал, что он работает здесь уже тридцать пять лет, но никогда еще крышек без гробов не продавал, и предложил купить крышку вместе с гробом. Пришлось покупать и гроб. Двоим дотащить тяжелейший гроб до общежития было трудно, а денег на машину у нас не было. Мы вызвали из общежития четырех ребят и промаршировали через пол-Москвы с гробом на вытянутых руках. Останавливались трамваи, склоняли голову прохожие.

— Вы все пойдете на гауптвахту, — метал громы и молнии генерал.

Но вся прелесть армии заключается в мудром правиле: все, что не запрещено уставом, можно. А ни в одном уставе запрещения носить пустые гробы на вытянутых руках нет.

353. Пощечина полковнику

Молодая особа решительно подошла к полковнику и влепила ему пощечину. Строй замер.

Я ее узнал: местная, с ней встречался мой товарищ Лева Джиндоян. Мы всем курсом приехали на практику в Дзержинск, посещали химические заводы, время проводили с местными девчонками.

Девица спокойно удалилась. Полковник сначала замер, потом скомандовал:

— Вольно. Разойдись.

Мы разошлись. Ко Льву не подходили, делали вид, что девицу не узнали.

К удивлению, никакого дознания не проводилось. Дело замяли. Позже я спросил у Льва, в чем дело. Он развел руками:

— Сам не помню, что наболтал спьяну. Честное слово.

Я ему поверил.

Потом как-то при разговоре с генералом, уже в Москве, вспомнили эту историю. Кто-то сказал:

— Раньше офицеры из-за пощечины от женщины при строе стрелялись.

— На наших блядей полковников не напасешься, — мудро изрек генерал.

354. Грязные сапоги после леса

— Выйти из строя.

Полковник называл фамилии. Мы выходили. Вышел и я. Накануне мы были в лесу с местными девицами. Дело было в Дзержинске во время заводской практики. Вернулись в гостиницу около пяти утра.

Полковник называл только тех, кто ночью гулял. Неужели кто-то заложил? Такого у нас никогда не было.

Я посмотрел на полковника и вместо суровой физиономии увидел веселую улыбку. Посмотрел на оставшихся ребят. Все смеялись и смотрели на наши ноги. Я тоже посмотрел и все понял. Сапоги у нас были белого цвета, очевидно, мы в лесу залезли в какую-то грязь.

— Вас нельзя посылать в разведку, — сухо констатировал полковник.

355. На вкус и цвет

Теперь в это трудно поверить, но мне отказывали в приеме в военную академию из-за недостаточного веса. Врач меня предупредил:

— Если за месяц не наберешь десять килограммов, можешь больше не приходить.

И порекомендовал мне смесь.

Ничего более ужасного в жизни мне больше пить не приходилось: там был и гематоген, и рыбий жир. Я затыкал ноздри, выпивал полстакана и тут же запивал вермутом. За месяц я действительно прибавил почти пять килограммов.

Прошло много-много лет. Порекомендовали мне недавно одно лекарство, пасту, которую надо растворять в теплой воде… Я все сделал, как приписано, и узнал вкус и запах пойла, с помощью которого в молодости набрал вес.

Пить я не стал. Посмотрел в проспект. Там было написано: «Препарат обладает приятным запахом и приятным вкусом».

Поистине «на вкус и цвет»…

356. Жилищный вопрос

Отец моего однокурсника Виктора Колычева был инженером. После войны его направили в Чехословакию. В первый же день к нему подошел человек и сказал:

— Мы бы хотели, чтобы вы чувствовали себя в Чехословакии как дома. Поэтому хотим сделать вашу квартиру у нас копией вашей квартиры в Москве.

Инженер испугался, потому как занимал в Москве одну комнату в коммунальной квартире.

— Сначала скажите, — продолжал чех, — какова площадь вашей московской квартиры.

Площадь комнаты, где пан инженер жил с женой и двумя детьми, равнялась 18 метрам, и он стал думать, какую площадь придумать.

— Пятьдесят метров, — сказал он и испугался, не переборщил ли. Тем более, он увидел удивление на лице у чеха. А чех вздохнул:

— Я, конечно, знал, что в Москве жилищный кризис, но что он принял такие ужасные масштабы, не мог себе представить.

8.2. Жизнь лагерная

357. К спиртному непривычны

Начальник курса полковник Денисов при первой встрече с нами доложил:

— Я могу простить все, кроме доносительства и холуйства.

Мы ему поверили, и он доказал, что не обманул. Зато другие пороки прощал.

Полковник был с нами в летних лагерях. Окончание лагерей всегда отмечалось. Полковник разрешил купить одну бутылку водки на учебное отделение. Но что делать с одной бутылкой на одиннадцать человек! Выход мы нашли: положили в миску куски хлеба и залили водкой. Эффект превзошел все ожидания: все одиннадцать были прилично пьяными.

Увидев нас в таком состоянии, полковник опешил:

— Как это вы так, ребята? С одной бутылки!

— С непривычки, товарищ полковник, — дружно ответили мы.

358. Опасный портрет

Полковник Денисов учил нас:

— В армии самое главное — не попасть в историю. Даже если ты в этой истории ни при чем. Приведу пример. Приезжаю я с инспекцией в одну часть. Дело было после войны, еще при Сталине. Прохожу мимо складских помещений. На стенах висят портреты. Всех вроде узнаю, а одного — нет. Спрашиваю сопровождающего капитана: «Чей портрет?». Он подбегает к портрету, читает, что написано внизу, подбегает ко мне и докладывает: «Маршала Тухачевского, товарищ полковник». А Тухачевского как врага народа расстреляли еще лет десять назад. Я понял, что история скверная, будет дознание, меня затаскают по инстанциям, и приказал: «Портрет спрятать». Все обошлось.

359. Керосиновый майор

Однажды во время летних лагерей мы подшутили над инструктором майором Тумановым. Сначала один ему сказал: «От вас пахнет керосином, товарищ майор». Майор не обратил внимания. Потом другой — то же самое: «От вас пахнет керосином». Он начал нюхать гимнастерку, снимал сапоги — вроде ничего. А мы свое: «От вас пахнет керосином».

После занятий вышли на улицу. Кто-то решил закурить.

— Не зажигайте спички, — закричал майор. — Я где-то облился керосином. Могу загореться.

360. Кого не любят в армии

Академия. Первый курс. Живем в общежитии. Кто-то разбил окно. Полковник выстраивает взвод:

— Кто?

Молчание.

И начинает вызывать нас по одному. Я вхожу первым. Полковник орет, угрожает, бьет кулаком по столу. Я молчу. Меня отпускает.

Потом к нему заходили другие. На всех полковник кричал. Но все молчали.

Полковник снова выстраивает взвод:

— Спасибо, ребята. Вы меня порадовали. Никто не предал. Молодцы. В армии больше всего ненавидят и презирают холуев и доносчиков. Запомните это на всю жизнь. Холуев и доносчиков.

Потом я понял, что не только в армии.

Мне приходилось работать в разных организациях. Но больше, чем в МИДе, холуев я не встречал. И каких холуев!

361. Ныряй и не выныривай

В конце лагерного сбора проводился водный праздник.

Одним из номеров праздника были прыжки с вышки. Прыгал Олег Цесаркин. Уж не знаю, как так получилось, но прыгнул он в плавках, а вынырнул — без. И, не поняв произошедшего, гордо поплыл перед трибунами, изредка показывая обнаженный зад.

Надо упомянуть, что среди зрителей было немало молодых девушек: лаборантки из академических кафедр и дочки командиров, их в большом количестве привозили сюда для отдыха и знакомств.

Олег гордо плывет, девицы отворачиваются, ребята хохочут. Увидев это, руководитель спортивной группы майор Сычев заорал:

— Слушатель Цесаркин, немедленно ныряйте и не выныривайте, пока я вам не прикажу.

Столь странную команду Олег выполнять не стал, а просто вылез из воды. А когда вылез и понял, в чем дело, снова нырнул и принялся ждать, пока ему не принесут какие-нибудь плавки.

— Я ж тебя просил: не выныривай, — растолковывал ему потом майор.

362. Как носить кирзовые сапоги

Курс молодого бойца я вспоминаю с удовольствием. Может быть, потому, что мне тогда было всего восемнадцать лет.

После зачисления в академию меня и моих будущих однокурсников отправили на месяц для прохождения курса молодого бойца в деревеньку в Горьковской области с веселым названием Флорища Пустышь. В те годы там располагалась воинская часть, оснащенная самым современным химическим оружием. Сейчас часть расформирована, на ее месте воссоздан монастырь.

Как-то пошел я в самоволку и попал на именины в деревенскую семью, а там за столом сидит… сам грозный старшина Загвозкин.

Я весь вечер очень уважительно о нем отзывался и рассказывал смешные истории. После этого он проникся ко мне уважением и научил полезным вещам.

Когда нам выдали новые кирзовые сапоги, он поднял меня в три ночи, приказал надеть сапоги на босу ногу, и мы пошли на реку. Зашли в воду по колено и простояли до завтрака. Потом мы весь день ходили в сапогах, пока они не высохли у нас на ногах.

После такой процедуры сапоги так прилегали к ноге, что почти совершенно не чувствовались. Демобилизовавшись, я сохранил эти сапоги: более удобной обуви у меня никогда не было.

363. Великая мудрость, солдатская и не только

Научил меня Загвозкин и великой солдатской мудрости:

— Когда тебя е…ут (ругают), смотри вниз, кусай губу, а сам вспомни какую-нибудь бабу и мысленно начинай раздевать.

Этой великой мудростью я пользовался не один раз уже на гражданке.

364. Геля

В летние лагеря привозили лаборанток из академии.

Однажды во время курса молодого бойца наш командир, щеголеватый полковник Денисов, беседовал с лаборанткой Гелей, хорошенькой девочкой с пухлыми губками и наивными глазами.

Подошел слушатель Г.:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться.

И, получив разрешение, доложил:

— Старший сержант Питюлин приказал вам доложить, что я оправлялся в строю.

Полковник замер, потом покраснел и, косо посмотрев на Гелю, пробормотал:

— Хорошо, можете идти.

Питюлину потом был разнос, а Геля подошла к нам и возмущенно заявила:

— Эти сержанты совершенно озверели. Уже нельзя оправляться в строю.

Интеллигентная девочка, дочка скрипача из Большого театра, она не знала, что такое «оправляться», и продолжала:

— В палатках у вас нет зеркала. Где еще оправляться?!

Мы терпели, но потом она сказала:

— В штабе есть зеркало, и я обычно оправляюсь перед ним.

Мы не выдержали, и мне как имеющему наиболее близкие отношения с Гелей было поручено рассказать ей страшную правду.

Геля сначала заплакала, потом, когда вспомнила, как всем сказала, что любит оправляться в штабе перед зеркалом, начала хохотать.

В штабе Геля работала в группе, которая организовывала тревоги, и всегда сообщала мне, на какой день назначена тревога.

И если все остальные должны были быть наготове каждый вечер, то я и мои друзья спокойно спали и только в ночь, когда раздавалась команда «в ружье», были готовы.

365. Дальтоник на левую ногу

Я решил пошутить: на левую ногу надел правый сапог, на правую — левый.

Старший сержант Питюлин проходит вдоль строя и замечает: что-то не так. Но что — понять не может. Внимательно осматривает ноги. Наконец догадывается:

— Слушатель Ильвовский, выйти из строя.

Стоявший рядом со мной Валя Ильвовский выходит из строя.

Сержант снова смотрит на строй. Опять не так. Наконец до него доходит, и он приказывает выйти из строя мне. Увидел, обрадовался:

— У вас сапоги не на ту ногу.

— В уставе не написано, что правый сапог надо надевать на правую ногу, а левый — на левую.

— Но в уставе написано, что солдаты должны одеваться опрятно, — находится сержант.

Но тут же из строя кто-то объясняет:

— Он левша, только не на руку, а на ногу.

— И дальтоник, — говорит кто-то еще.

Подходит начальник курса полковник Денисов:

— Что здесь происходит?

— А вот слушатель говорит, что он дальтоник и имеет право надевать левый сапог на правую ногу.

Полковник видит мои сапоги:

— Зачем ты так надел?

Полковник хоть и понимает юмор, но с ним лучше не шутить.

— Утром торопился, товарищ полковник. Ошибся.

— Понятно, — говорит полковник и поясняет сержанту: — Он дальтоник на обе ноги.

Весело подмигнув строю, проходит дальше.

366. Ах, эти девушки в трико

— Это что такое!

Обходя комнаты, где разместились слушатели на практике, полковник увидел у меня на столике фотографию полуобнаженной танцовщицы.

— Убрать!

— Это моя мама, — скромно сказал я. — Она балерина.

Это действительно была фотография моей матери, в молодости она танцевала в кордебалете.

— Фотографию матери лучше всего держать у сердца в бумажнике, — назидательно сказал полковник. — А то ведь разные люди ходят. Мало что подумают.

367. Купаться надо осторожно

Старший сержант Питюлин, который был определен нам в командиры отделения во время курса молодого бойца, нам не нравился. Чуть что — докладывал полковнику.

Пошли купаться в маленькую, но достаточно глубокую речку Фролку.

Сержант залез в воду, а Лева Джиндоян нырнул, схватил его за ноги и прижал ко дну.

На берегу мы следили с хронометром. Через тридцать секунд нырнул Витя Колин и сменил Льва.

Витю сменил кто-то еще. Через полторы минут сержанта вытащили. Стали откачивать, откачали.

Подошел полковник.

— Что здесь происходит?

— Товарищ старший сержант очень неосторожно купался.

Увидев, что изрядно надоевший ему сержант жив, полковник пошел дальше.

А мы потом все время сокрушались:

— Надо осторожней купаться, товарищ старший сержант.

С тех пор он стал тише воды ниже травы. А главное, перестал закладывать.

8.3. По дороге на гражданку

368. Веселое начало, грустный конец

К удивлению всех моих знакомых, после школы я поступил в Военную академию химической защиты.

Причина была проста. После смерти отца я разом превратился из хорошо обеспеченного в остро нуждающегося. Моя мать, бывшая балерина ансамбля Моисеева, уже не танцевала и не имела средств к существованию. Помогал нам ее двоюродный брат. Помогал очень. Но я понимал, что нужно заботиться о себе самому. И я поступил в Военную академию. Условия в ней были прекрасные: в то время как студентам в гражданских вузах платили в старом исчислении 220 рублей в месяц, жалование слушателей первого курса академии составляло 750 рублей. По окончании первого курса — звание младшего лейтенанта. Но…

По окончании первого курса нам объявили, что положение изменено и офицерское звание — правда, уже лейтенанта — мы получим, только когда окончим третий курс. После вольницы первого курса нас заперли в казармы, потом отпустили. Потом опять заперли. Казарменное положение было какое-то опереточное, оно заключалось в том, что мы должны были в 11 часов вечера присутствовать на вечерней поверке. И в половине одиннадцатого в ближайших к общежитию подъездах шло переодевание из штатского в форму. Рядом с нами судорожно переодевался майор, который проводил поверку.

А по окончании третьего курса нам заявили, что офицерское звание присвоят только после пятого курса, и снова посадили на еще более идиотское казарменное положение. Жить мы могли, где хотели, но в восемь утра должны были становиться в строй возле общежития и до академии идти строем через трамвайные пути и светофоры, создавая заторы в оживленном утреннем движении в центре города. Возле академии нас распускали, и мы могли идти куда хотим.

И я решил, что с меня хватит.

369. Как аукнется, так и откликнется

До сих пор не могу понять, зачем нужно было доводить до белого каления будущую элиту армии! Обещать мальчишкам офицерское звание через год, а дать через пять… Идиотизм! Не могу не отметить, что весь этот идиотизм связан с министром обороны того времени Г. Жуковым. Его приказы и распоряжения были непоследовательными и самодурскими. Снятие Жукова в офицерских академических кругах встретили с облегчением.

После очередного отказа от обещаний присвоить нам офицерские звания прошедший войну капитан К. сказал:

— В военное время после первой же атаки кого-нибудь из командиров недосчитались бы.

— А в мирное? — спросил я.

— А в мирное, боюсь, как бы хуже не было.

И как в воду глядел.

Уже после моего ухода из академии один из моих однокурсников Виктор Советов, будучи изрядно пьяным, поругался с каким-то пассажиром в трамвае № 5 на Лесной. Ссора переросла в драку. Трамвай остановился, и Виктора повели в милицию.

Мы учились в Химической академии, многие из нас (и я в том числе) носили зашитую в воротнике ампулу с цианистым калием. Элементарное мальчишество! Виктор тоже носил. И по дороге в милицию прокусил воротник.

Умер он сразу. При нем обнаружили документы явно для передачи за границу.

Еще через полгода в одном из шкафов каптерки нашли пакет с бланками советских паспортов и пакет с деньгами. Приехали люди из Особого отдела. Несколько дней допрашивали ребят, но ничего узнать не смогли.

Могу предположить, что были и другие подобные случаи.

370. Нет дешевле манной каши

Начальство почему-то решило, что после отказа от присвоения офицерского звания для поднятия дисциплины и сплочения коллектива надо заставить нас завтракать всем вместе в академической столовой. А чтобы мы не уклонялись от сплочения, нас обязали оплатить завтраки за месяц вперед. К тому времени мы уже получали по 950 старых рублей в месяц — сумма по тому времени немалая — и, все дружно заказав на целый месяц манную кашу и чай без сахара, — дешевле ничего не было — в столовую не являлись и завтракали где хотели. Через месяц разъяренный директор столовой явился к начальству и потребовал прекратить издевательство над его поварами. Нам прочли лекцию о правильном питании и снизили цены на завтрак на 5 %. Но так как дешевле манной каши по-прежнему ничего не было, на наше пристрастие к ней это не повлияло.

Тогда начальство нашло выход: в казарме установили телевизор. Как он должен был влиять на аппетит по утрам, непонятно. И с телевизором начали твориться чудеса: он ломался каждый день, естественно, не без нашей помощи. Телевизор списали, обязательные завтраки отменили, нас распустили по домам, но заставили приходить утром на час раньше для строевой подготовки. Тогда возмутились профессора: слушатели первые полчаса не слушали, а приходили в себя. Строевую подготовку отменили.

371. Индийский час

В 1956 году армия изнывала от «индийского часа». Назначенный за год до этого министром обороны маршал Г. Жуков побывал в Индии и привез оттуда новинку: каждое утро вся армия должна была бегать ровно один час. Что бы ни писали теперь историки, но Жукова в армии не любили. По крайней мере, в те годы, когда я учился в академии и близко общался с офицерами, прошедшими войну.

«Индийский час» был встречен в штыки. В академии отменили один час занятий, и все офицеры вместе с генералом, начальником академии, выходили на час «гулять» в парк МВО. После этого все не торопясь отправлялись завтракать и в аудиториях появлялись к десяти часам. Три часа занятий — и на обед. Через несколько месяцев «индийский час» был отменен.

Тогда же началась «борьба с пьянством». Всех, кого за прошедшие два года арестовывали за пьянку, из армии увольняли.

372. История не смешная, но детективная

Тогда же у нас в академии произошла совершенно детективная история. Фамилии привожу подлинные.

Понедельник 25 марта 1957 года. Первый день подготовки к первомайскому параду. Вся академия собирается на улице Чкалова возле Курского вокзала.

— Все в сборе? — командир взвода считает ребят.

Подбегает дежурный по академии капитан Дудко:

— Старший лейтенант Кувшинов в вашем взводе?

Толя Кувшинов в нашем взводе.

— Он скончался. Надо послать кого-нибудь опознать.

Дудко был известным всей академии шутником, и ему сначала не поверили.

— Он в Склифосовского.

Послали опознавать Толиного друга, капитана Колю Шишкина. Позже мы узнали, что Толю уже опознала его жена, но по армейским правилам опознать военнослужащего обязательно должен военнослужащий.

Смерть молодого здорового парня потрясла нас. Офицер в гражданской больнице — значит, несчастный случай.

В двенадцать часов снова прибежал Дудко. Он почти заикался:

— Кого вы послали опознавать?

— Капитана Шишкина.

— Из больницы сообщают, что он впал в буйное помешательство и его госпитализировали.

373. Смерть в кинотеатре

На следующий день мы узнали подробности. В день смерти Толя отмечал день рождения. К нему пришел Коля Шишкин, они выпили. Вечером Толя с женой пошли в кинотеатр «Форум». По словам жены, незадолго до конца фильма он сказал ей: «Что-то душно, пойду погуляю». Когда фильм закончился, она вышла на улицу и по отрывкам фраз прохожих поняла, что кого-то увезли в больницу имени Склифосовского, которая находилась напротив кинотеатра. Жена, врач по профессии, проникла в больницу и узнала, что человек, которого только что привезли, скончался. В морге она увидела Толю.

Стал известен и диагноз: инфаркт миокарда. Все вроде бы складывалось. Но…

Умер Толя в штатском. Поэтому к нему домой была послана команда, которая должна была взять у жены военную форму, отвезти в морг, дождаться, пока Толю переоденут, и отвезти гражданскую одежду жене. В состав этой команды входил Миша Изюмов, сын маршала связи. Для последующего изложения это важно.

В середине дня в лабораторию, где мы занимались, вбежали ребята во главе с Мишей. То, что они рассказали, выглядело неправдоподобно. В кармане покойного они нашли пробирку. А в пробирке — белый порошок. А так как в этот момент мы проводили работы по обнаружению ядов (напомню, что учился я в Академии химической защиты), то под руководством преподавателя, кандидата химических наук, подполковника, провели полный химический анализ порошка и определили, что он отвечает химической формуле KCN, то есть это цианистый калий, что и было официально засвидетельствовано в протоколе анализа.

Сразу же напрашивалось несколько вопросов. Первый и самый важный: как могли люди, обследовавшие тело, не заметить пробирку в кармане? И второй. Мы были уже достаточно квалифицированными специалистами по ядам и знали, что характерным признаком отравления цианидами является перекошенное лицо. У Толи на лице была улыбка, типичная для умершего от инфаркта.

Начальство в такие тонкости не вдавалось. Нас собрали и, пригрозив всякими дисциплинарными санкциями, строго приказали держать язык за зубами.

374. Отгадки не будет

Мы молчали, а Миша все рассказал своему отцу. Маршал связи позвонил Жукову. А тот — начальнику академии.

Родственники решили похоронить Толю Кувшинова в его родном городе Горьком. Я был в составе команды, которая доставила гроб в морг и ожидала, пока гроб приготовят для выдачи родственникам. И тут на наших глазах произошло нечто необычное. Появились люди в погонах различных войск, приказали нам отвернуться и несколько минут колдовали над телом.

На следующий день нам было официально сообщено, что старший лейтенант Кувшинов покончил жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. Этот поступок начальство оценило как малодушие.

Дело в том, что за год до инцидента Шишкин и Кувшинов попали за пьянку на гауптвахту, и теперь после указа Жукова о борьбе с пьянством над ними нависла угроза увольнения. В то, что Толя покончил жизнь самоубийством из-за боязни увольнения, поверить было трудно. Увольнение не было для него трагедией: 27 лет, жена-врач, детей нет, до академии окончил два курса философского факультета МГУ.

Мы изучили всю имеющуюся литературу по цианистому калию. Вопреки утверждениям авторов детективных романов, цианистый калий не пахнет миндалем, он вообще не имеет запаха. И смерть не наступает внезапно. Человек действительно быстро теряет сознание, но умирает только через несколько минут, в это время его можно спасти. Большое количество пищи в желудке замедляет действие цианидов, а сахар их нейтрализует. Поэтому-то и не смогли отравить Распутина: ему сыпали цианистый калий на пирожное. Сладкое в день смерти Толя не ел. И большого количества пищи не принимал. Наконец в одной немецкой работе мы нашли разъяснение. Оказывается, очень большое количество алкоголя замедляет действие цианида и изменяет внешнюю картину смерти.

Стало ясно, что яд он принял днем, когда вместе с Колей Шишкиным отмечал свой день рождения. Сам или кто-то подсыпал яд в его бокал. В то, что сам, мы не верили. Значит, кто-то другой. Тогда кто? Только один вариант. Яд в бокал мог подсыпать Коля Шишкин. А вот у того причины были: 36 лет, трое детей, жена не работает. Увольнение из армии было бы для него катастрофой. Он мог решить, что если один участник пьянки покончит жизнь самоубийством из-за боязни увольнения, то другого не уволят.

Тогда стала понятной история с пробиркой. Ее при трупе не обнаружили, потому что ее там не было. Но на следующий день, когда Коля поехал опознавать труп, он вполне мог подсунуть пробирку в Толин карман.

От потрясения Коля так и не оправился. Последнее, что я о нем слышал: через пять лет после инцидента он продолжал лежать в психбольнице.

375. Облава

— Ваши документы.

В конце четвертого года я решил уйти из академии. И подумал, что это можно сделать самым простым образом — провалив экзамены. Но оказалось, все не так-то просто. Начальство решило, что если слушатель, до этого имевший практически все отлично, получает две двойки, то это не «неуспеваемость», а «недисциплинированность». А раз это «недисциплинированность», то он должен отправиться рядовым в действующую армию без зачета четырех лет академии. Служить семь лет в армии мне не улыбалось, и я решил исправить двойки.

Шел август, и я начал готовиться к переэкзаменовкам.

В это время в Москве открылся Всемирный фестиваль молодежи и студентов, Москву заполонили иностранцы, повсюду шли концерты. А я вынужден был сидеть в академии. Курс, который мне следовало сдавать, был секретным, и выносить тетрадь с записями лекций запрещалось, на ней стояли печать и штамп «секретно».

Но я тетрадь вынес. Однажды по дороге из дома на дачу встретил своего товарища по академии, и мы вместе отправились в гостиницу, где размещались иностранцы. Там были танцы, играла музыка. Вдруг мы с приятелем вместе с другими праздношатающимися оказались окруженными дружинниками и милицией. Началась проверка документов. Иностранцев отпускали, а своих препровождали в милицейскую машину.

Нахождение слушателя академии среди иностранцев само по себе являлось криминалом, достаточным для гауптвахты. А тут еще секретная тетрадка, которую никуда не выбросишь, — на ней моя фамилия.

— Ваши документы.

376. Как я стал официальным поэтом

Большую часть времени вне академии я разгуливал в штатском, что, естественно, было запрещено. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, однако всегда оставался риск попасть в комендатуру. Достаточно было угодить в милицию, там пришлось бы признаться, что служишь в армии, ибо ничего, кроме удостоверения слушателя академии, у меня не было. А дальше милиционеры, как и положено, должны были передать меня в комендатуру.

Поэтому мне позарез нужен был какой-нибудь «гражданский» документ. И я придумал выход. Я заблаговременно подготовил «сборник стихов», а точнее, 7-10 стихотворений, представил его на суд вполне профессионально подготовленных людей, которые рекомендовали меня в Литобъединение при «Московском комсомольце».

Мне трудно вспомнить, когда еще я волновался перед экзаменами так, как тогда перед комиссией, ведающей приемом в Литературное объединение.

— Мы знакомы с вашим сборником. Прочтите что-нибудь, не вошедшее в него.

Из пяти кандидатов приняли тогда только двоих — меня и моего приятеля, в будущем замечательного поэта-песенника Игоря Шаферана (к моему великому сожалению, недавно скончавшегося).

Через неделю мне вручили солидное пухлое удостоверение (оно хранится у меня поныне), где на основной корке было вытеснено «Московский комсомолец», а внутри написаны имя, отчество, фамилия и вклеена фотография. Из того «цикла стихов», что обсуждали на секции, сейчас я не помню ни строчки. Помню только, что это были стихи о моей вымышленной поездке в Албанию. Вскоре после этих событий Албания перешла в стан врагов. Поэтому напечатать цикл стало невозможно, и все стихотворения я просто-напросто выкинул.

Но удостоверение мне пригодилось. И очень…

377. Официальный корреспондент

— Ваши документы.

Проверка документов. И я, слушатель закрытой академии с тетрадкой, где на первой странице штамп «секретно», среди иностранцев.

— Ваши документы.

Я предъявляю удостоверение «Московского комсомольца»:

— Корреспондент.

И меня без слов отпускают. Позже я узнал, что моего товарища отправили в комендатуру, и он получил 20 суток гауптвахты. И это без тетрадки!

378. Высшая справедливость

В начале четвертого курса двенадцати любимцам начальства, отличникам политической, но далеко не учебной подготовки были присвоены офицерские звания, а остальным четырнадцати, мне в том числе, из воспитательных соображений задержали присвоение на 4 месяца. Но тут вышло новое распоряжение, согласно которому офицерское звание нам светило только через два года, и вдобавок ко всему нас перевели на казарменное положение. Ребятам, успевшим получить офицерское звание, а с ним и существенную прибавку к жалованию, было стыдно смотреть в глаза своим марширующим строем товарищам.

Однажды я, к тому времени правдой и неправдой демобилизовавшийся и надолго затаивший злобу на власть предержащих, стоял с одним таким офицером, и мимо нас прогнали строем моих бывших сокурсников. Он смотрел в землю, тяжело дышал, у него тряслись губы. Ему было стыдно, очень стыдно.

И вот что интересно. Недавно я звонил одному из моих бывших сокурсников, и оказалось, что ни один из тех, кто получил тогда офицерское звание, не дожил до 65 лет: сердце и прочее… Ни один. А остальным, тем, которые тогда маршировали в строю, уже 75, и пока все живы-здоровы.

Просто наваждение какое-то!

379. Судьба барабанщика

Одной истории, в которой я замешан не был, мне не простили.

Дело было так. Есть такое вещество — йодистый азот. Если капнуть его на бумажку и бумажку высушить, то при прикосновении к ней раздается «неприличный» звук. Вооружившись пробирками с сероводородом и бумажками с йодистым азотом, несколько наших ребят отправились в кинотеатр «Родина», что на Семеновской, тогда еще Сталинской, смотреть фильм «Судьба барабанщика». Перед тем как рассесться в разных концах зала, они разбросали бумажки с йодистым азотом в проходе. Потом в тот момент, когда героя приходят арестовывать, они вынули пробирки с сероводородом и вылили содержимое на пол. Зал стал быстро наполняться характерным запахом. Первой не выдержала какая-то солидная дама и поспешила к выходу. Но стоило ей сделать несколько шагов, как из-под нее раздался характерный звук.

— Так это она, — громко сказал кто-то.

Дама ускорила шаг. Звуки раздались еще. Она побежала. Звуки следовали один за другим.

— Ишь ты дает! — реагировала публика. — Гороху, что ли, наелась.

Потом поднялся мужчина, и с ним повторилось то же самое.

— Так она здесь не одна такая! — хохотал зал.

Зажегся свет. Фильм прекратили. Потом зал проветривали несколько дней. Подозрение пало на частых гостей кинотеатра — слушателей нашей академии.

И хотя меня среди участников этой затеи не было и не я руководил «операцией», начальство было уверено, что эта проказа — моих рук дело.

И меня отправили служить в действующую армию в чине рядового, не засчитав четыре года академии за срок службы.

380. Страшный конец

Тем, что я оказался в действующей армии, я обязан начальнику факультета генералу Сироженко. В лицо мне он говорил одно, а написал в рапорте: «неуспеваемость за счет плохой дисциплины», что означало «не засчитать годы в академии за службу в армии». Я затаил на него злобу. Но что может солдат против генерала? Однако отомщен я все-таки был.

Конец у генерала был плохой. Очень плохой. Он вышел в отставку и решил изложить историю академии… в стихах. Он ходил по издательствам, писал письма, жалобы. И в конце концов оказался в психушке.

Один мой знакомый поэт (когда-то мы с ним вместе работали) говорил мне, что от сочинительства плохих стихов до психушки — один шаг. Сам он — вполне приличный поэт, стихи его печатались… но кончил он в психушке.

381. Любовь и касса

Проходил я действительную службу в дивизии возле Кинешмы. Я тогда говорил, что в России есть три города, связанных с именем матери: Москва — мать городов русских, Одесса-мама и Кинешма — … ее мать.

Вся наша воинская деятельность в части сводилась к загрузке барж лесом. Рядом располагался женский лагерь, и нас иногда откомандировывали туда для несения охраны.

Это было послесталинское время. Охрану несли не чекисты, а простые солдаты. БУРы (бараки усиленного режима) закрыли. Заключенных не били, при мне ни разу не наказывали. Но труд у них был тяжелый: они грузили дрова. Политических среди них не было. Каждая рассказывала про себя какую-нибудь душещипательную историю, обязательно связанную с любовью. А посмотришь в дело: проворовавшаяся кассирша.

Но все равно я их слушал. В конце концов важно не то, за что девушка сидит, а то, за что она готова сидеть.

382. Связи в уголовном мире

Через много лет после демобилизации я ухаживал за одной девицей, студенткой МГУ. Ее родители работали за рубежом. Однажды они приехали в отпуск. Папа, солидный элегантно одетый дипломат, повел меня погулять, и мы зашли в пивную. Ему было приятно побыть среди «простых людей». И тут ко мне подбежала одна из тех, кого я в армейские годы охранял в лагере. Вид ее не свидетельствовал о примерном поведении и целомудрии. И началось: «эту освободили, эта опять села…». Папа смотрел на меня с ужасом.

На обратном пути я ему объяснил, что к чему, но больше его дочь к телефону не подзывали.

Позже, придя в МИД, я выяснил, что папа был не дипломатом, а чекистом и вошел в анналы мировой разведки благодаря тому, что соблазнил одну из царствующих особ.

383. В глуши

Однажды нас — особо подчеркну — рядовых, собрал замполит и в течение трех часов рассказывал не только о том, что сняли Жукова, но и все подробности снятия. Позже я узнал: в Москве на партсобраниях не говорили и половины того, что нам рассказал тогда замполит.

Жизнь на действительной службе тяжелой не была. Три раза в неделю нас водили в кино, раз в месяц — в местный театр, кстати, очень неплохой. В дивизионной библиотеке можно было найти интересные книги дореволюционных изданий.

— В Москве другие перспективы, — жаловался мне военврач. — Я интересуюсь лечением сифилиса. Собрал литературу. Но за три года, что я здесь, ни одного случая. Призывники приезжают отовсюду. Триппер — пожалуйста. А сифилиса нет. Деревня.

384. Как Виктория демобилизовала меня из армии

Меня отправили в действующую армию без зачета четырех лет службы в академии. Служить в армии семь лет было слишком, это понимали мои начальники в воинской части. Я писал рапорты, они налагали положительные резолюции и отсылали в Москву. Офицеры штаба относились ко мне хорошо, помогали чем могли. Однажды я решил съездить в Москву на финал кубка по футболу. Начальству сказал, что хочу поехать в Министерство обороны поговорить о своей ситуации. Мне разрешили.

После футбола я отправился к друзьям. Там встретил свою бывшую знакомую Викторию. Мать у нее была секретарем Московского горкома партии. Виктория рассказала по секрету, что сегодня днем сняли Жукова. Сняли со всех постов.

На следующее утро я уже был в Кинешме и доложил генералу новость: вчера сняли Жукова.

— Сведения точны? — спросил он.

— Точны.

И генерал в тот же день отправился в Москву.

Вернулся он через неделю, к тому времени известие о снятии Жукова уже не было новостью.

Он вызвал меня, поблагодарил:

— Ты мне очень помог. И я не останусь в долгу. Я привез тебе разрешение на демобилизацию. Но… Послушай старика. Послужи еще немного. Я узнал, что через несколько месяцев будет приказ о сокращении армии. Тогда я тебя и уволю. Если я тебя уволю сейчас, то, поверь мне, ты всю жизнь должен будешь объяснять, что означает «увольнение в запас по распоряжению командира части». Если же ты будешь уволен «в связи с сокращением армии», все вопросы отпадут.

Я послушал генерала, послужил еще три месяца и был уволен «в связи с сокращением армии».

Впоследствии у меня было много случаев, когда я благодарил генерала за его совет. «Увольнение по сокращению армии» кадровиков не волновало.

9. Мои университеты

9.1. В храме науки

385. Вам у нас понравится

В декабре 1956 года вышел указ о сокращении армии, я был демобилизован, вернулся в Москву и сразу подал заявление на химический факультет МГУ. Я просил, чтобы меня зачислили на первый курс с правом перезачета оценок, полученных в академии.

Идя на прием к декану, я волновался: многое было за то, чтобы меня принять, многое — против. Но получилось все просто.

В тот год деканом химфака была сестра академика Топчиева Клавдия Топчиева. Когда я вошел в кабинет, она спросила:

— Ты армянин?

— Да.

— Ты говоришь по-армянски?

— Нет. Рано умер отец.

Она вздохнула и со словами «Я надеюсь, тебе понравится у нас», не глядя ни на какие документы, подписала мое заявление.

Потом я пошел в учебную часть. Заведующая Ирина Александровна Муравьева взяла мою зачетку из академии и начала внимательно ее рассматривать.

— Вам нужны какие-нибудь документы? — спросил я.

— У нас университет. Твоей зачетки достаточно. И не стой, иди на лекцию.

Так я стал студентом химфака.

386. Факультет великих академиков

Тогда еще это был факультет великих академиков.

Физическую химию читал Я. Герасимов. Однажды без какого-либо объяснения вместо него на кафедру поднялся неизвестный нам человек и начал сбивчиво излагать кинетику электродных процессов. Мы были недовольны, пошли в деканат узнать, почему нам прислали столь некомпетентного лектора. Оказалось, это был академик Александр Наумович Фрумкин, только что получивший Государственную премию именно за исследование кинетики электродных процессов.

Коллоидную химию читал академик Петр Александрович Ребиндер, известный филателист, прибалтийский барон, любитель прекрасного пола. Однажды в разгар хрущевской кампании за обязательный производственный стаж до вуза он вошел в аудиторию и начал возмущаться:

— Иду я сейчас по коридору и слышу: «Машка, Нинка». Это не студентки, это какие-то девочки. Вот когда будет введен обязательный производственный стаж, они поработают, узнают жизнь, перестанут быть девочками, тогда и можно в МГУ.

387. Беседа академиков

Как-то в коридоре второго этажа я увидел академика А. Фрумкина. Он беседовал с заместителем декана Морозовой. Она оживленно жестикулировала, а академик кивал головой.

Потом Морозова удалилась, а к Фрумкину подошел академик Н. Семенов, единственный советский лауреат Нобелевской премии по химии. Семенов начал что-то говорить, Фрумкин замахал руками, вытащил из кармана слуховой аппарат, надел и приготовился слушать.

Морозову он слушал без слухового аппарата.

388. Тесен мир ученых

Я был принят на химфак переводом и должен был подтвердить все экзамены и зачеты, сданные в академии. Это было несложно. Прихожу к заведующему кафедрой неорганической химии, тогда еще только члену-корреспонденту Академии наук В. Спицину.

— Кому в академии сдавали экзамен?

— Профессору Астахову.

— Константину Васильевичу?

— Константину Васильевичу.

— Милейший человек!

И Спицын ставит подпись в мою университетскую зачетку.

Кафедра высшей математики. Прихожу к профессору Л. Тумаркину.

— Вам читал лекции профессор Бермант?

— Да.

— Говорят, Анисим Федорович на экзаменах никогда не ставит пятерок.

— Я сдавал доценту Арамановичу.

— Не пробовали играть с ним в шахматы?

— Не пробовал.

И. Г. Араманович был кандидатом в мастера спорта по шахматам.

И Тумаркин ставит подпись в зачетку.

Боялся я идти к заведующему кафедрой органической химии президенту академии наук А. Н. Несмеянову. Лекции в академии нам читал профессор Челинцев. В сороковые годы Челинцев выдвинул теорию, призванную стать основой органической химии. Несмеянов обвинил его в теоретической некомпетентности. Полемика между ними легла в основу так называемой антирезонансной кампании. Из Челинцева чуть было не сделали «Лысенко от химии».

— Вам читал лекции профессор Челинцев?

— Да.

— Я слышал, Геннадий Владимирович прекрасно читает лекции? У вас сохранились конспекты лекций?

— Сохранились.

— Не могли бы вы мне их показать?

— Могу.

И Несмеянов ставит свою подпись в зачетку. Тетрадку с лекциями приношу на следующий день секретарю Несмеянова. Тот возвращает тетрадку через пару недель:

— Прекрасные лекции.

389. Профессор Бермант

Говоря профессору Тумаркину, что лекции нам читал профессор Бермант, я лукавил. Он должен был читать, но по каким-то причинам нашему курсу он прочел только первые пять лекций. И экзамены не принимал. К счастью. Ибо о том, как он принимает экзамены, ходили легенды. Рассказывали, что он внимательно выслушивает студента, а потом произносит один и тот же для всех монолог:

— Все знает только бог. Все, кроме отдельных параграфов, знают великие математики. Все, кроме отдельных глав, знаю я. Отдельные главы знают преподаватели. Отдельные параграфы знают одаренные студенты. Вы же принадлежите к категории студентов, которые не знают ничего. Абсолютно ничего.

Побеседовав аналогичным образом с двумя-тремя студентами, он уходил. А они тут же направлялись к доценту Арамановичу и сдавали экзамен, как говорил сам Араманович, «по-настоящему».

390. Всякое бывает

За первый месяц учебы на химфаке я подтвердил экзамены и зачеты, сданные в академии, по всем предметам, кроме физкультуры и автодела. Как говорится, верьте или не верьте, но занятий по физкультуре в академии не было. Не было в академии и автодела. Зачеты надо было сдать по обоим предметам как можно быстрее.

С физкультурой сразу же возникла проблема: для того чтобы сдать зачет по лыжам, надо было ждать зимы, а время поджимало. Пришлось идти окольным путем. У меня было удостоверение о первом разряде по футболу, полученное не совсем праведным путем. Когда я появился на кафедре физкультуры и сказал, что у меня первый разряд, здоровый детина, не иначе как тяжелоатлет, осмотрел меня с головы до ног и спросил:

— По шахматам?

Когда я ответил: «По футболу», он не удивился, сказал: «Всякое бывает» — и поставил зачет.

391. Автодело в университете

Автодело надо было сдавать на военной кафедре. Сдавать только теорию.

Однажды, спускаясь на лифте из библиотеки, я встретил ребят из нашей группы.

— Едем сдавать зачет по автоделу. Поехали с нами.

— Да я…

— Что ты теряешь! Вдруг сдашь! Мы тебе дадим учебник…

Через пять минут я уже рапортовал полковнику, что студент Агранянц прибыл для сдачи зачета, и вытащил билет.

Главным вопросом был «коленчатый вал». Я взял учебник и стал искать по оглавлению «коленчатый». Не нашел. Стал искать на «вал» — нашел и переписал. Так же аккуратно переписал ответ на второй вопрос.

Потом начал слушать, как сдают ребята, и обратил внимание, что, когда кто-нибудь говорил «вот еще утром повторял, а теперь забыл», полковник пускался в пространные нравоучения по поводу того, что в последний день перед зачетом надо отдыхать, рано ложиться спать и тому подобное. И я понял, что у меня появился шанс.

Настала моя очередь.

Я бойко изложил оба вопроса. Начались вопросы. Там, где было «да или нет», я иногда угадывал. Но в общем дела шли плохо. И тогда вместо ответа на вопрос я промямлил:

— Я точно помню, что повторял этот вопрос ночью. Как раз в это время пробило три часа.

Полковник испугался:

— Ты что, ночью не спал?

— Не спал, — признался я, — очень хотел хорошо сдать предмет.

Полковник встал и обратился ко всей аудитории:

— Я вам сейчас приведу замечательный пример. Студент… (он сверился с моей зачеткой) студент Агранянц хорошо занимался, аккуратно посещал лекции (не был ни на одной), хотел хорошо сдать зачет и… не спал ночь перед зачетом. И теперь путается. Я-то вижу, что он все знает, но бессонная ночь мешает ему сосредоточиться.

Я всем своим видом изображал тоску.

После этой речи я торжественно пообещал ему всегда спать перед экзаменами, и он поставил мне зачет.

— А ты боялся, — смеялись ребята.

392. Лекции президента Академии наук

Органическую химию читал Александр Николаевич Несмеянов, президент Академии наук.

Однажды он прервал лекцию и попросил сидевшую на последнем ряду сотрудницу деканата покинуть аудиторию.

— Это не лекция по истории партии, я не позволю искать отсутствующих.

А сотрудница просто пришла послушать академика.

С целины нас вернули на две недели раньше других студентов, ибо в первый вторник сентября Несмеянов приходит в Большую химическую аудитории читать первую лекцию по органической химии, а объяснить ему, что студенты еще на целине, никто не решился.

На лекции о спиртах Большая химическая аудитория была всегда переполнена. Все знали, что после вводной части академик строго и безапелляционно изречет:

— Все спирты ядовиты. Все.

И потом мягко добавит:

— К счастью, кроме этилового.

И когда аудитория начнет улыбаться, строго закончит:

— И право же, это соединение не несет ответственности за безобразия, которые учиняют некоторые, злоупотребив им.

Этот монолог повторялся каждый год слово в слово.

393. Кекуле и Келдыш

В день, когда «Литературная газета» напечатала первую разгромную статью против Пастернака, Несмеянов во время первого часа спросил одного из студентов:

— Коллега, вы, случаем, читаете не «Литературную газету»?

— Да.

— Вы не могли бы дать мне ее на перерыв?

Следующий час академик начал с определения формулы бензола.

— Фридрих Кекуле предложил… — начал было он. Потом прервался. — Я напишу две формулы. Одна из них верна, другая нет. Давайте проголосуем, кто за какую формулу.

Это было необычно и весело. Мы проголосовали.

— Вот видите, — заявил он, после того как ассистентка подсчитала голоса, — большинство высказалось в пользу неверной формулы. Это лишний раз доказывает, что в науке, как, впрочем, и в искусстве, — он взял в руку «Литературную газету», — мнение большинства часто бывает неверным.

Была и печальная лекция. Впервые за историю Российской академии наук ее президент был снят.

Когда Несмеянов вошел в аудиторию, мы подняли газеты с перечеркнутым портретом М. Келдыша, нового президента академии.

Несмеянов поблагодарил кивком головы и спокойно сказал:

— На науке это никак не отразится.

394. О пользе сдавать экзамены академикам

Чем выше ранг у экзаменатора, тем легче сдать ему экзамен. Академики никогда не ставили двоек, а Несмеянов не ставил троек.

Я сдавал историю химии заведующему кафедрой профессору Н. А. Фигуровскому. На какое-то время профессор вышел и передал меня пожилой даме-доценту.

Когда я изложил, что работы Ломоносова не имели никакого влияния на развитие химии, дама испугалась, замахала руками и произнесла монолог, из которого я понял, что не являюсь патриотом, а заодно и не разбираюсь в химии. К счастью, вернулся профессор.

— Он сказал, — заикающимися голосом доложила дама, — что работы Ломоносова не имели никакого влияния на развитие химии.

И приступила к политической оценке моего незрелого выступления. Но профессор ее перебил:

— Правильно, не имели. Его работы нашел в начале двадцатого века Меншуткин и опубликовал. А до этого они были неизвестны.

— Но мы… но приоритет.

— Пропагандистские оценки необходимы в научно-популярной литературе. А на химфаке студенты должны знать правду, — отчеканил профессор и поставил мне зачет.

395. Кристаллохимия

Экзамен по кристаллохимии мы сдавали вместе со студентами геофака. Старшекурсники советовали:

— Берешь билет, подсаживаешься к геологине — и она все тебе напишет. У нас курс — один семестр, а у них — четыре, поэтому их двоечник знает все лучше нашего отличника.

Я вытащил билет, осмотрел аудиторию, нашел девушку посимпатичнее, подсел к ней:

— Рассчитываю на вашу помощь.

Она удивилась:

— Почему?

— Потому что вы красивая. А красивые все добрые. А вы здесь самая красивая девушка.

— Хорошо, — сказала она. — Какой у вас первый вопрос?

И я понял, что совершил ошибку. Я подсел не к студентке, а к преподавательнице, принимающей экзамен.

И я начал отвечать. Что-то говорил. Она меня поправляла. Потом спрашивала, иногда я отвечал по делу, иногда нет.

Ребятам, которые подсматривали из-за двери, как у нас было заведено, я показывал пальцем, на какую оценку тяну. Я показывал три.

Тройка лишала стипендии, но я не боялся, потому что был демобилизованным, а демобилизованным платили стипендию независимо от оценок.

Преподавательница задала еще вопросы. Потом сказала:

— На четверку вы натянули. С трудом, но натянули. По законам Московского университета, если студент отвечает без подготовки, балл завышается на одну единицу. Я вам ставлю отлично.

И поставила в зачетку пять, а когда я встал, улыбнулась:

— А за «красивую девушку» спасибо.

396. Что такое марксизм

Отношение к партийным дисциплинам было особое.

Однажды на четвертом курсе на амвон забрался карикатурного вида старец и тонким голосом начал лекцию с вопроса:

— Что такое марксизм?

И дав нам подумать добрые три минуты, смешно разводя руками, ответил:

— Это система взглядов… Карла Маркса.

Аудитория рассмеялась, а кто-то громко сказал:

— Райкин.

Дальше — больше. Он перешел к теории агностицизма и снова спросил:

— Сколько у курицы ног?

С арифметикой у нас было все в порядке, и мы дружно ответили:

— Две.

— Нет, — взорвался старичок. — У нее есть еще и «нога вообще».

— Тогда это петух, — громко предположил кто-то. Аудитория захохотала.

А старикан продолжал. И когда он предложил разобраться с тем, «что есть между ногами курицы», моя соседка Лариса Слесарева на всю аудиторию закричала:

— Нахал!

Когда раздался звонок, я во всеуслышание объявил:

— Антракт!

397. Особый марксист

Но были и другие преподаватели.

После того как мы окончательно запутали даму, которая вела у нас занятия по диамату, на следующее занятие пришел человек по фамилии Фурманов. О себе он говорить не любил, в его биографии отсутствовало место работы с 1938 по 1955 год.

Он вошел в аудиторию и заявил:

— Я материалист. И вы не сможете переубедить меня.

Мы с ним спорили. Однажды кто-то спросил:

— Могу я на экзамене заявить, что не согласен с тем или иным положением марксизма?

— Да. Но предварительно вы должны будете грамотно изложить это положение.

Дима Попов на экзамене так и сделал. Фурманов поставил ему отлично.

Переубедить его мы не смогли, и я на всю жизнь остался убежденным материалистом.

398. Итак, она звалась Татьяной

Особое место занимала военная подготовка.

Преподаватели к тому времени уже не были кондовыми и студенту, вынесшему из аудитории матчасть, — это было строжайше запрещено — не верили, если он говорил, что зовут его Е. Онегин или О. Бендер. Однако…

Во время занятия по военной подготовке в кабинет несколько раз влетала студентка. Полковник строго спросил ее:

— Как ваша фамилия?

На что девица, потупив очи, ответила:

— Ларина.

— Наверно, Татьяна?

— Точно. Татьяна.

После занятия полковник явился в деканат и попросил найти студентку.

— Идемте в большую химическую аудиторию, они все придут на лекцию Несмеянова, — предложила заведующая учебной частью.

У входа в аудиторию полковник увидел ту, которую искал:

— Эта.

— Ну, что ты натворила, Ларина?

Услышав фамилию, полковник замешкался и осторожно спросил:

— Как ее зовут?

— Татьяна, — ответила заведующая. — Вы хотите с ней поговорить?

— Нет, не надо, — ответил полковник и быстро удалился.

Ибо мою однокурсницу Ларину действительно звали Татьяной.

399. Неприличная фамилия

Был у нас на химфаке студент из ГДР по фамилии Йобст. Если преподавателей научных кафедр некоторая неблагозвучность его фамилии не волновала, то на военной кафедре, где всегда ждали подвоха и боялись попасть впросак, вслух произносили его фамилию с опаской.

Однажды к нам пришел новый полковник и бойко начал перекличку. Мы вставали, говорили: «Я» — и ждали, когда он дойдет до немца. Увидев столь странную фамилию, полковник начал осторожно:

— И.О.Б.С.Т.

— Я.

Полковник повеселел:

— И-о-б-с-т, — продекламировал он нараспев.

— Я, — снова отрапортовал немец.

Теперь полковник решился произнести фамилию сразу:

— Йобст.

— Я.

— Йобст, — обрадовался полковник и спросил: — А как ваша настоящая фамилия?

— Йобст.

Полковник пошел жаловаться в деканат. Там ему объяснили, что, увы, у немца именно такая фамилия. И полковник изрек:

— Так ему и надо. Пусть с такой фамилией и живет.

400. 3 рубля до стипендии

Семинарские занятия по военному делу вел подполковник Филиппов, человек неглупый и рассудительный. Но была у него одна особенность. Он очень не любил, когда студенты во время занятий разговаривали друг с другом. На все отговорки типа «хочу спросить у товарища» он отвечал: «Спросите у меня».

Однажды Володя Хромоножкин наклонился к соседу Юре Максимову.

Выждав минуту, подполковник спросил:

— У вас, наверное, есть вопрос к студенту Максимову?

— Так точно.

— Спросите меня.

— Неудобно.

— На то я и преподаватель, чтобы отвечать на все вопросы.

— Вы не обидитесь?

— Нет.

— Товарищ подполковник, у вас не будет трех рублей до понедельника?

Смеялась вся группа. Смеялся и подполковник. И в перерыве подошел к Хромоножкину:

— Вам действительно нужны деньги? Не стесняйтесь.

Деньги Володя просить не стал, но с тех пор и мы, и другие студенты стали хорошо относиться к Филиппову.

401. Беседа на грузовике

Был у нас парень Женя Лукьянец. Военное дело давалось ему туго, и после второго курса он получил освобождение от военной подготовки по состоянию здоровья.

На перекличке полковник спросил, где Лукьянец. Мы ему ответили, что он стал пацифистом и выступает против всех форм насилия.

Полковник объяснил нам всю пагубность пацифизма и пошел жаловаться в деканат, где ему объяснили, что Лукьянец освобожден по состоянию здоровья.

Но у полковника засела в голове мысль, что Лукьянец «плохой». Мы эту мысль поддерживали. Если что-то в военном кабинете оказывалось сломанным, мы говорили, что приходил Лукьянец и набезобразничал. Полковник качал головой. Однажды…

Полковник проводил с нами занятия на аллее между университетом и метро «Университетская». Он стоял на грузовике, мы сидели на земле. Вдруг мы заметили какого-то парня, идущего в сторону метро.

— Это Лукьянец идет срывать занятие, — сказал кто-то.

— Сейчас я с ним поговорю, — обрадовался полковник и позвал парня: — Иди сюда.

Парень подошел. Он видел только полковника, человечка маленького роста в халате, стоящего на грузовике. Нас он не видел: мы сидели по другую сторону машины.

— Тебе чего надо? — спросил он.

— Подойди сюда и расскажи, куда ты идешь.

— А тебе какое дело?

И дальше нецензурное слово.

— Я знаю, что ты Лукьянец.

— А я знаю, что ты говно, — парировал незнакомец.

— Я сейчас слезу с грузовика, мы пойдем в деканат, и я испорчу тебе жизнь.

— А я сейчас поднимусь на грузовик и испорчу тебе физиономию.

Препирались они несколько минут. Потом парень ушел, а расстроенный полковник прекратил занятие.

Следующее занятие с нами проводил другой офицер.

402. Судьба интеллигента

Женя Лукьянец был интеллигентным, вежливым и очень добрым парнем. Учился он прекрасно, лучше всех. Его любили, но в компании приглашали нечасто, ибо он не пил. Не пил вообще.

Через пятнадцать лет после окончания МГУ я встретил его на встрече выпускников. От него пахло спиртным.

— Пойдем выпьем, — предложил он.

— Как твои дела? Защитился?

— Куда там!

Он махнул рукой.

К тому времени ни один из студентов, которых мы прочили в ученые, — а сокурсники знают это лучше других — диссертации не защитил. Зато удачно женившиеся готовили докторские.

Еще через пару лет я встретил одного такого около дома отдыха в Перхушково.

— Уже доктор?

— Доктор.

— Как дела?

— Болею. Сердце, нервы. Последний год в основном по больницам…

Из всех моих однокурсников известность получил только Сережа Кара-Мурза, прекрасный политолог и аналитик.

403. Пирожки с лапшой

К студентам в те годы относились хорошо.

Помню, однажды мы с Борей Ершовым ехали в электричке. Вошла продавщица с пирожками.

— Пирожки с капустой, с мясом, с яйцами, с повидлом…

Пирожков нам хотелось, но денег не было. Чтобы сохранить лицо, я спросил:

— А пирожки с лапшой у вас есть?

Она строго посмотрела на нас:

— Студенты?

— Студенты, — дружно ответили мы.

Она протянула каждому по два пирожка:

— Это пирожки с лапшой. Бесплатно.

И каждый из нас получил по пирожку с мясом и с повидлом. Мы поблагодарили добрую продавщицу и принялись за пирожки.

404. О лечении гайморита

Однажды в перерыве между лекциями мой однокурсник Володя Ямцов сказал мне:

— Прогресс медицины очевиден. Мне от гайморита дали свечи.

Я очень удивился. Подошли другие студенты, он показал им коробку со свечами, которые ему накануне дали в аптеке. Общими усилиями мы определили, что в аптеке он, скорее всего, ошибся и вместо лекарства от гайморита попросил лекарство от геморроя.

— Я уже вставил себе три свечи, — жаловался он мне потом. — А у меня даже нет геморроя.

Я его утешил:

— Теперь и не будет.

405. Мат как поэзия

Осенью нас, студентов, обычно отправляли на картошку. Но однажды почему-то вместо картошки нас послали на стройку дома. Ребята укрепляли балконы, а девчонки собирали мусор. Потом я часто проезжал мимо этого дома и с тревогой смотрел на балконы, ибо, по моему разумению, мы их так укрепляли, что долго продержаться они не могли. Тем не менее, через двадцать лет балконы стояли.

Местные рабочие относились к ребятам хорошо, а вот у девчонок были проблемы. Их очень донимала бригадирша. Взаимопонимания не было никакого. И пришла ко мне делегация. Вежливая скромница Таня Фремель попросила:

— Поговори с ней на ее языке.

На химфак я поступил после армии и сохранил мастерство красноречиво изъясняться на «строевом» языке. На целине мне пришлось пару раз воспользоваться своим мастерством. Девчонки это знали и прощали.

Я подошел к бригадирше и спокойно выложил фразу на две минуты, где, кроме нецензурных слов с разными суффиксами и в разных формах, ничего не было.

После этого картина изменилась. Бригадирша стала лучше относиться к девчонкам. Она им говорила:

— Вы, конечно, тьфу. Но ваш приятель!

А Таня Фремель потом призналась:

— Это было ужасно. Просто ужасно. Но ты знаешь, звучало, как поэзия.

406. Ада и вальяжный дядя

На факультете мы играли в веселую игру. Становились в круг, сжимали ладони и по команде выбрасывали пальцы. Потом, начиная с ведущего, считали, на кого попадет полученное число. На кого это число попадало, тот и считался проигравшим.

Кто десять раз проигрывал, должен был сделать что-нибудь смешное: показать язык прохожему, сходить в деканат и попросить разрешения сдать экзамен по китайскому языку, съездить на электричке в Загорск. Однажды проигравший должен был попросить у прохожего три рубля. Проиграла Ада Мерзлова, привлекательная, всегда веселая девчонка, а прохожим оказался вальяжный дядя лет сорока. На вопрос Ады, не одолжит ли он ей три рубля, тот выразил готовность одолжить десятку. Ада спешно ретировалась.

407. Конкурс

Однажды мы решили играть не до дести, а до ста, и проигравший должен был записаться на конкурс певцов в Мосэстраду. Придумала это как раз Ада Мерзлова.

Играли мы почти неделю, и проигравшим оказался Саша Фармаковский, скромный худенький мальчик в очках, как позже выяснилось, абсолютно лишенный музыкального слуха.

Он записался на прослушивание. Ему сказали, что он должен подготовить две песни и явиться в положенное время в театр «Эрмитаж».

Мы всей группой явились в театр загодя, уселись на балкон и стали ждать. Наконец на сцену вошла комиссия. Мы обалдели: Утесов, Бернес, Шульженко, Лундстрем — все звезды советской эстрады. В качестве аккомпаниатора у рояля сидел мой приятель Боря Рычков, будущий автор шлягера «Все могут короли». За отдельным столом разместились ребята из лундстремовского ансамбля, со многими из которых я был знаком.

Сначала прослушали двух вполне приличных певиц и наконец:

— Соискатель Фармаковский Александр.

Испуганный Саша, еще более тщедушный, чем обычно, в казавшихся совсем огромными очках нетвердым шагом вышел на сцену.

— Сколько песен будете петь? — спросила дама-ведущая.

— Одну.

— Вы имеете право на две песни.

Но Саша был суров:

— Одну.

— У вас свой аккомпаниатор?

— Нет.

— Что за песню вы хотите спеть?

— «Тишина».

Была тогда такая песня Е. Колмановского.

— Отлично. Борис (это Рычкову), помоги.

Борис кивнул головой. И Саша запел.

Первые строчки Саша проскакивал быстро, Борис еле успевал его нагонять:

Ночью мне покоя не дает

Горькая моя вина.

Ночью за окном звенит, поет…

Но зато последнее слово «тишина» он пел медленно, тягуче и с явным облегчением.

Было очень смешно, и если члены комиссии, люди привычные и в таких делах закаленные, сидели как каменные истуканы, то мы от смеха удержаться не могли и поодиночке выбежали из театра.

Через пять минут вышел Саша, красный, но счастливый: аутодафе закончилось.

Мы сразу же повели его в ресторан.

Минут через десять в ресторан ввалились лундстремовские музыканты: Жора Гаранян, Леша Зубов, Костя Бахолдин, Боря Рычков, Саша Гареткин и еще кто-то. Когда я им объяснил, что парень пел, потому как проиграл пари, они были потрясены, подошли к нему, поздравляли.

Мы заказали еще пару бутылок коньяка, и Сашу приняли в почетные члены ансамбля.

Прошло очень много лет. Недавно я прочел, что студенты МАИ жалуются на преподавательницу химии Ариадну Фармаковскую (это та Ада Мерзлова, которая просила три рубля у прохожего и придумала участие в конкурсе). Они называют ее злющей и напрочь лишенной чувства юмора.

Знали бы они!

408. Моцарт без Сальери

Студент нашего курса Алеша Прокофьев как-то слишком патетически высказался о Моцарте, мы его не поняли, и он осудил нас за непонимание классической музыки. Но с тех пор, о чем бы он ни говорил, мы его всегда останавливали:

— Ну что твой Моцарт!

Сначала он удивлялся, потом злился. Наконец привык.

Однажды я видел, как он ставил опыт и у него что-то не получалось. Потом он что-то долил, вероятно, получилось, и он радостно вскочил:

— Вот вам и Моцарт. Вот вам и Моцарт! И еще какой Моцарт!

409. Письма из центра

Как-то я решил подшутить над моим однокурсником Володей Хромоножкиным и попросил Леню Емельянова, работавшего тогда в отделе фельетонов «Московского комсомольца», регулярно высылать ему вырезки с фельетонами о жуликах и спекулянтах.

Через две недели ко мне обратился Володя:

— Хочу с тобой посоветоваться. Мне из центра приходят документы.

Я удивился:

— Из какого центра?

Адрес отправителя бандеролей начинался с «Центр-29». Володя не был москвичом и не знал, что это обычное название центрального района в Москве.

Я успокоил Володю и попросил Леню больше ничего ему не посылать. Бандероли прекратились, но это испугало Володю еще больше:

— Центр больше ничего не пишет.

— Ну и что? — удивился я.

— Боюсь, они скоро перейдут к делу.

— К какому?

— А вот этого я и не знаю. Но боюсь. Если бы знал, не боялся бы.

410. Все не как у людей

Первые числа сентября. Четвертый курс. На втором этаже химфака ко мне подлетела молодая красивая девушка и начала орать:

— Это ты, знаю, что это ты. Но тебе это с рук не сойдет. Ты еще пожалеешь.

Я ничего не мог понять. Она продолжала кричать, и я ее узнал. Это была Лена, моя соседка по дому, где я жил лет десять назад, младше меня года на три.

— Лена, объясни мне, в чем дело. Я ничего не понимаю.

— Не Лена, а Елена Борисовна, и обращайся ко мне на «вы», я преподаватель.

— Да хоть заведующая кафедрой. Что ты преподаешь?

— Английский.

Теперь все понятно: она преподает английский. Пока я мотался по академии и дошел до четвертого курса университета, она окончила школу и четыре года языкового факультета пединститута. Молодых преподавательниц иностранного языка всегда направляли на старшие курсы. На первых двух шли обычные занятия и сдавали экзамен, а на старших надо было только принимать тексты по специальности. Тексты, так называемые тысячи, мы выбирали сами. Семинаров не предусматривалось, только одно ознакомительное занятие в начале года, на которое мы никогда не ходили.

Елена не останавливалась:

— Ты не хотел вставать перед девчонкой. Ты всех подбил, чтобы они не приходили. Но я тебе покажу.

— Покажешь, — согласился я. — Но сначала садись и успокойся.

Она села и рассказала:

— Я сшила новое платье, утром ездила делать прическу. Большие деньги заплатила. Думала: приду, все встанут, и ты встанешь. Ты на меня раньше внимания не обращал, мелюзгой считал. А нам в школе про тебя все уши прожужжали, какой ты гениальный. И вот ты встанешь, а я замешкаюсь и не сразу разрешу вам сесть. Посмотрю на тебя, улыбнусь. А в перерыве подойду и скажу: «Ты можешь звать меня на «ты» и «Лена», когда мы вдвоем, но официально зови меня «Елена Борисовна».

Я разочаровал молодую преподавательницу:

— В университете есть веками установленные традиции. У нас не встают, когда входит преподаватель, даже если это президент Академии наук. Доцентов и преподавателей у нас зовут «товарищ доцент» и «товарищ преподаватель», а профессоров просто «профессор», без «товарищ». И к академикам мы обращаемся «профессор», а они к нам — «коллега». По имени и отечеству называть не принято. Аспирантов и молодых преподавателей, как правило, студенты зовут по имени и на «ты». У нас свободное посещение лекций и семинаров, кроме партийных дисциплин и военного дела. Если бы я знал, что у тебя первое занятие в жизни, я бы пригнал всю нашу группу.

Мы помирились.

— Пошли обедать, — предложил я.

Лена обрадовалась:

— Пойдем. Я преподаватель и проведу тебя в профессорско-преподавательскую столовую.

И снова мне пришлось ее разочаровать. В эту столовую мог зайти любой студент.

— А у нас в институте студентам запрещено ходить в преподавательскую столовую, — гордо заявила она, когда мы сели за стол. — У вас в университете все не как у людей.

411. Лишний экзамен

Имея близкую знакомую — преподавательницу английского языка, я за весь четвертый курс не перевел ни единой строки. И поплатился.

Елену отпустили в отпуск в начале мае, и она, как и все молодые преподаватели, должна была вернуться в августе, чтобы принимать вступительные экзамены. Она отправилась в Сочи, и я проводил ее на вокзал. А на следующий день сообразил, что она забыла поставить мне зачет в зачетку. Искать ее в Сочи было бессмысленно: поехала она туда дикарем. Я наделся, что она вспомнит и позвонит мне. Но она не звонила, а ждать было некогда. До сессии оставалось десять дней, без зачета меня могли не допустить к сессии. Подготовить за несколько дней несколько десятков страниц на совершенно забытом английском было выше моих возможностей.

Оставался один выход — сдать французский. Я ринулся на кафедру французского языка, поговорил по-французски с завкафедрой, она согласилась принять у меня необходимые страницы. Я было обрадовался, но на следующий день она мне сообщила, что не имеет права принимать у меня зачет, ибо у меня не сдан экзамен по языку.

И мне пришлось сдавать экзамен. Экзамен я сдал, тысячи тоже, но на Елену обиделся.

В сентябре я узнал, что она уехала в командировку на два месяца, и решил за это время назло ей сдать разом все страницы. И начал готовиться. Когда четверть всех тысяч была готова, я явился на кафедру. Там мне объяснили, что мой преподаватель в командировке. Я настаивал. Мне разрешили сдать тексты другой преподавательнице и назначили день.

Когда я явился, меня обрадовали:

— Ваша преподавательница вернулась и ждет вас в такой-то аудитории.

Мне ничего не оставалось делать, и я пошел в эту аудиторию.

— Ты что, рехнулся? Мне сказали, что ты хочешь сдать тысячи этой стерве! — встретила меня Елена.

Я сказал, что именно так я и хочу поступить. Она еще раз спросила, не рехнулся ли я, на что я вежливо попросил:

— Елена Борисовна, разрешите начать перевод.

Елена была категорична:

— Не разрешу, пока не объяснишь, что случилось.

Пришлось все рассказать. И Елена начала сокрушаться:

— Нам в школе только и говорили, какой ты умный. А что вышло на поверку? Пошли в деканат.

И по дороге объяснила:

— Плевать я хотела на твою зачетку. Я поставила зачет в ведомость. И именно по этому зачету, а не по твоему французскому, тебя допустили к экзамену.

Мы подняли в деканате ведомости. Оказалось, что она права.

Выйдя из деканата, она сообщила новость:

— Я вышла замуж за пилота «Аэрофлота» и перехожу на работу в «Аэрофлот». В университет пришла всего на неделю. Знаешь, зачем?

И сама ответила:

— Чтобы принять у тебя зачет за целый год.

На сей раз поставить зачет в зачетку она не забыла.

412. Легендарные истории

В университете любили рассказы про академиков прошлого. Самой любимой была история про астронома начала века легендарного Федора Александровича Бредихина. Он на экзаменах спрашивал у студентов, кто хочет тройку. К нему подходили студенты, и он ставил тройки. Потом спрашивал, кто хочет четверку. «Хочу, говорил, оставить время побеседовать с господами, которые считают, что все знают». Когда получившие четверку уходили, он обращался к оставшимся: «Видать, вы все знаете, раз не боитесь. Поставлю вам пятерки». Он утверждал, что так он никогда не ошибается. Ему, правда, объяснили, что по законам университета он обязан задать три вопроса. И он начал задавать: какой размер обуви носите, когда постригались в последний раз и так далее.

413. Девочки и голые мальчики

На четвертом курсе перед сдачей экзамена на офицера запаса мы должны были пройти военно-медицинскую комиссию. Для меня это было рутинным мероприятием, в армии мы часто проходили через полный медицинский осмотр.

А вот первую такую комиссию в школе для получения воинского билета я запомнил.

Тогда за месяц до выпускных экзаменов мы, ученики десятого класса мужской средней школы, должны были предстать голыми перед комиссией. Мы знали, что работают две комиссии: в одной санитарки и медсестры — пожилые женщины, а в другой — молодые девчонки. Мне было все равно, потому как с детства, уж не знаю почему, своего тела я не стеснялся. Но были и другие, ужасно стыдливые. И попали мы на комиссию с молодыми девчонками.

Первым пошли я и мой приятель Волик Лазарев, так же спокойно воспринявший присутствие молодых девчонок.

Процедура проходила в зале дома культуры имени С. П. Горбунова. Врачи и медсестры сидели в зрительном зале, освобожденном от кресел, а сама комиссия располагалась под сценой на месте первых рядов.

Мы с Воликом разделись, нам дали ведомость, и мы начали шествие по врачам и сестрам. Нас осматривали и ставили в ведомости отметку. Последний доктор сказал:

— Теперь идите на комиссию.

Но, вместо того чтобы подойти к комиссии, мы, шутки ради, залезли на сцену и замерли в стойке «смирно». На нас обратили внимание и врачи, и медсестры. Девчонки захихикали, было действительно смешно: два голых дурака стоят на сцене по команде «смирно».

И в это время в дверь просунули головы мои товарищи, которые хотели посмотреть, как все происходит. Увиденное повергло их в ужас. Мы с Воликом стоим голые на сцене, а девицы над нами смеются.

Ребята хотели уйти с комиссии, но их не отпустили. Начальство наорало на девчонок, и те обещали больше не смеяться. А нас не ругали.

414. Голый марш

Студенты четвертого курса химфака МГУ должны были проходить военно-медицинскую комиссию для аттестации на офицерское звание. Офицеры — не солдаты, и комиссию можно было проходить в трусах.

Я был первым по алфавиту и, шутки ради, спросил у майора:

— Можно, я без трусов? Хочу, чтобы посмотрели…

Майор согласился. Я снял трусы, вышел в предбанник и сказал ребятам:

— Сегодня новые требования. Без трусов.

После комиссии майор сказал ребятам:

— Ну и удивили вы моих девочек. Все без трусов. Они так смущались.

Разумеется, раздался вопль возмущения, но майор добавил:

— К большому счастью для одного студента, мы смогли определить начало болезни.

Меня простили.

415. Голая медсестра

И еще о комиссии в военкомате.

Я вернулся из Сан-Томе, и в военкомате меня попросили прочесть лекцию об этой стране. Когда я прибыл читать лекцию, военком отсутствовал, и мне передали, что он просит подождать его. Я согласился. В это время в военкомате проходила медицинская комиссия, и меня развлекала дама-психиатр.

— За последние несколько лет ребята изменились, — рассказывала она. — Когда снимали фильм «Посторонним вход воспрещен», не было проблем с мальчишками, которые должны были прыгать голыми. Зато ни одну девчонку раздеться упросить не удалось. На той неделе меня пригласили на «Мосфильм». Теперь все наоборот. Девчонки сами просят снять их голыми. Но не нашли ни одного мальчишки, который бы согласился пройти голым перед камерой.

Я слушал, а она продолжала:

— А недавно был совсем смешной случай. На медкомиссии медсестры и ассистентки — все молодые девчонки, и ребята наотрез отказались снимать трусы. Их упрашивали. Пугали. Ни в какую. Стоят, глаза уставили в пол. И тут одна молоденькая медсестра сказала: «Сейчас я все улажу». Подошла к ним, скинула с себя халат, потом бюстгальтер, спустила трусики, осмотрела ребят. Те стояли, открыв рты. Она спокойно оделась и как закричит: «Снять трусы». И все дружно спустили трусы.

416. Как я не болел скарлатиной

В армии я научился симулировать катар верхних дыхательных путей. Я разрезал лимон, обильно посыпал его черным перцем и съедал. Затем отправлялся в санчасть и набивал температуру. В этом деле я так преуспел, что, если мне ставили термометры под обе руки (в армии знали, как бороться с симулянтами), расхождение было не больше, чем на одну десятую.

Однажды, уже в университете, я не хотел сдавать зачет и решил повторить опыт с лимоном.

Разрезал лимон, посыпал перцем и съел. Потом набил температуру и пошел на прием к врачу.

Молоденькая врач, осмотрев меня, всплеснула руками:

— У вас скарлатина.

Прибежала другой врач и тоже замахала руками:

— Скарлатина.

Я понял, что в университете до меня симулянтов не было, и мне стало стыдно. Я убежал и пошел сдавать зачет. Зачет я сдал, вернулся в санчасть, где к общему удовольствию зафиксировали, что от скарлатины я вылечился.

417. Рассказ об утопленнике

Целина. Обед. Мы берем миски, забираем еду у нашего повара Рябоконя (студента нашего курса) и направляемся к столам.

Обыкновенные деревянные столы и деревянные скамейки. Были столы и без скамеек.

Иногда наша группа задерживалась, и мы приходили, когда все столы со скамейками были уже заняты. И тогда я делал вид, будто продолжаю какую-то историю, а все наши ребята делали вид, что внимательно меня слушают. Смысл заключался в том, что в истории были какие-нибудь неаппетитные фрагменты, услышав которые, сидящие со словами «Гадость какая!» вставали и уходили. Мы же спокойно усаживались на их места, и я прекращал рассказ.

Особенно безошибочно действовал такой пассаж: «Билл вытащил утопленника на палубу. Лицо его было сизым, в бурых пятнах, живот раздулся, а когда Билл ударил по животу веслом, кожа прорвалась и потекла зеленая жижа…».

Действительно, гадость.

418. История с историей партии

Усердием в учебе я не отличался, хотя умудрялся сдавать экзамены на отлично и получил бы диплом с отличием, если бы не тройка на выпускном экзамене по истории партии. Была тогда такая дурь!

И смех и грех! Попал я на экзамен к антисемиту, и он за мое нестойкое «р» поставил мне двойку. Потом, когда ему объяснили, что к национальности Фрумкина и Ландау я не имею никакого отношения (иначе, как объяснила мне потом дама из деканата, меня к нему и не направили бы), он, говорят, очень сокрушался, но по законам МГУ повысить оценку мог только на одну единицу.

Теперь я горжусь этой тройкой.

9.2. Молодежный туризм — дело для взрослых

419. О пользе помощи дамам

После четвертого курса все ребята-однокурсники отправились на военные сборы. Я как прошедший действительную военную службу от сборов был освобожден. И решил устроиться подработать куда-нибудь на фирму, где требуется знание французского языка.

Обошел две-три конторы, меня нигде не взяли, и я отправился обедать в кафе гостиницы «Москва». Через два столика от меня сидела женщина лет тридцати. К ней начал приставать сидящий за соседнем столиком мужчина. Он был явно навеселе, приставал грубо. Я терпел, но когда он начал мешать ей есть, встал, подошел к столику и спокойно сказал: «Сиди тихо». Он взвинтился, начал ругаться матом. Я взял его за шиворот и вытолкал из зала. Женщина меня поблагодарила.

И каково же было мое изумление, когда, явившись через час наниматься еще в одну контору, я увидел там женщину из кафе «Москва», которая оказалась референтом по французскому языку. Естественно, меня тут же оформили на временную работу.

Так я попал в Бюро международного молодежного туризма «Спутник».

И начал я ездить по стране с французскими делегациями и просто как сопровождающий без знания языка.

420. Польский полонез

Однажды дали мне польских школьниц. Накануне они довели до истерики сопровождающую девицу, она сбежала, и на полек «кинули» меня. Все они говорили по-русски. 23 из них, как я тогда говорил, были красивые, а остальные 12 — очень красивые.

Я пришел в столовую, где они обедали, сел за столик. Шум, гвалт. Вдруг все затихло. Я поднял голову и увидел, что прямо ко мне направляется девица. Она подошла вплотную:

— Кого пан больше любит — блондинок или брюнеток?

— Брюнеткам говорю, что брюнеток, блондинкам — что блондинок. А что, у вас рыжих нет?

Шум одобрения и снова тишина. Другая девица направляется к моему столику:

— Вот ключ от моей комнаты. Я буду ждать пана в четыре часа.

Все смотрят на меня.

— Я запишу тебя на четыре тридцать. Раньше не могу. А ключ мне не нужен. У меня есть ключи от всех комнат.

И снова шум одобрения. Меня приняли.

421. Польские школьницы и культурные ценности

Это была веселая поездка. В Эрмитаже не оказалось экскурсовода, и я вынужден был проводить экскурсию сам. Мне пришлось нелегко, потому как сам я был в Эрмитаже в первый раз. Через полчаса девицы меня отстранили, и одна начала показывать, как я провожу экскурсию. Она подошла к очередной картине:

— На этой картине великий художник… — она наклонилась, прочла фамилию, — изобразил… раз, два, три, четыре, пять человек и раз, два, три, четыре, пять собак. Лица у людей белые, а у собак коричневые, этим художник хотел подчеркнуть разницу между людьми и собаками. На небе солнце, этим художник хотел показать, что действие происходит днем. Сюжет картины — известная притча, которую вы должны знать. Перейдем к следующей картине.

В Москве нас пригласили в Комитет дружбы народов на прием по случаю пребывания в столице нескольких иностранных делегаций. Всем делегациям вручали большие картины, на которых изображались исторические памятники города. Случай распорядился так, что полькам достался памятник Минину и Пожарскому, которые выгнали поляков из Москвы. Я тут же поменял его на первопечатника.

Польки не понимали, в чем дело. Я им объяснил, что «тот памятник плохой, нет экспрессии», а у первопечатника «и динамика, и размах». Польки прикладывали указательный палец к виску.

Руководил делегацией партийный начальник, память о нем у меня сохранялась долго: он мне прислал письмо, в котором называл меня семью разными именами.

422. Случай в поезде

Однажды я вез французских туристов из Ленинграда в Москву.

Как только поезд тронулся, у одной француженки резко заболел бок. Молодая девчонка сначала держалась, но потом, когда боль усилилась, начала кричать. Подошел начальник поезда:

— В поезде врачей нет. Первая остановка через полтора часа в Малой Вишере.

Я пошел по вагонам и стал спрашивать, нет ли среди пассажиров врача. Врачей не было. Вдруг в одном из купе я увидел офицерскую шинель с погонами подполковника медицинской службы. Через минуту в купе зашел мужчина лет сорока.

— Вы врач?

— Ну и что?

— В одном из вагонов девушке плохо. Нужно помочь.

— А что я могу сделать? На следующей станции вызовете врача.

— Следующая станция нескоро.

— Подождет.

Я начал его убеждать, и подполковник неохотно согласился. И он уже собирался идти, как я ему сказал, что больная француженка.

— Тогда я не пойду. Зачем это мне?! Я служу в такой части… Мне связь с иностранцами ни к чему.

Я продолжал уговаривать, и он все-таки пошел.

Он лениво вошел в купе, где лежала больная, начал ее осматривать. Потом вдруг изменился в лице:

— У нее перитонит. Если в течение двух часов не сделать операцию, она умрет.

Ближайшая больница, где могли сделать операцию, была в Малой Вишере.

По требованию подполковника машинист затормозил на одной из маленьких станций, и начальник поезда бросил записку: «На поезде больная, которой срочно требуется операция. Предупредите Малую Вишеру».

Доехали до Малой Вишеры. Мы с подполковником вывели больную. Там ее ждала врач.

Выяснилось, что в больнице, куда больную должны были доставить, нет хирурга. Ему позвонили, и он будет только через три-четыре часа.

— Не доживет, — сухо констатировал подполковник.

— Нечего делать, — вздыхала врач. — Придется ждать.

Подполковник помолчал с полминуты и после нескольких неприличных слов распорядился:

— Прикажите, чтобы готовились к операции.

— А кто будет делать операцию?

— Я. Только пусть соберут мои вещи.

Поезд задержали до тех пор, пока из купе не вынесли вещи подполковника.

Утром в Москве я получил телеграмму:

— Операция прошла успешно.

А еще дней через десять я встречал веселую француженку на Ленинградском вокзале.

Позже я связался с больницей, хотел узнать имя подполковника, чтобы как-то отблагодарить его.

— Не сказал, — ответили мне в больнице. — Ни имени, ни фамилии. Сделал операцию, выпил полстакана спирта и уехал.

— Как сделал операцию?

— Блестяще.

423. Школа номенклатуры

В «Спутнике» я пришелся ко двору. Меня посадили на кадры. Помню, однажды вызвал меня заместитель председателя Л. Шило и распорядился:

— Позвони в профсоюзную школу. Попроси переводчика турецкого языка на две недели.

И объяснил, кому звонить. Я вернулся в свой кабинет, набрал номер. Человек, к которому меня направил Шило, удивился моей просьбе и сказал, что переводчиков турецкого языка у них нет. Я вернулся к начальству и доложил:

— Переводчиков у них нет.

— Звони еще, — распорядился Шило.

— Но я…

— Звони.

И указал на телефон с позолоченным гербом.

Я позвонил. Взял трубку тот же человек:

— Кто вам нужен? Переводчик турецкого языка? На две недели? Пожалуйста.

Я удивился:

— Но вы мне только что отказали.

— Я не знал, откуда ты звонишь. Может быть, из подъезда гастронома. А теперь вижу.

Так я познакомился с кремлевской связью, с «вертушкой».

424. Таинственное слово

Часто приходилось ездить с делегациями в поездах и питаться в вагонах-ресторанах. Знал я тогда таинственное слово «бракеражный». Означало оно следующее: в каждом вагоне-ресторане должен быть так называемый бракеражный журнал, в котором отмечается точный вес продуктов в порции. Скажем, вам не понравилась солянка. Вы приносите тарелку на кухню и требуете бракеражный журнал, повар обязан выдавать его по первому требованию. Вы выливаете из тарелки жидкость, откладываете наиболее дефицитный товар: колбасу, мясо, сосиски — и взвешиваете его. Вес должен совпадать с отметкой в бракеражном журнале. Если нет, то налицо воровство.

Не все посетители, конечно, знают это магическое слово. Поэтому, когда я в первый раз приходил с делегацией в ресторан, то предупреждал:

— Если не понравится, попрошу бракеражный журнал.

После этого повар понимал, что я «специалист» и обманывать меня нельзя.

Я многому тогда научился.

Однажды много лет спустя мы с женой ждали начала фильма в «Ударнике». В буфете я заказал два бутерброда с красной икрой. Когда нам принесли бутерброды, по икринкам, большим и прозрачным, я понял: к икре добавили пиво.

Я знал, что в буфетах из банок с черной и красной икрой часто отбирают примерно пятую часть и добавляют пиво. Через пять-шесть часов икра набухает и вес банки становится таким, каким был до отбора.

Я подошел к буфетчице:

— Принесите мне, пожалуйста, икру без пива.

Она молча ушла, минуты через две принесла вместо двух четыре бутерброда с нормальной икрой и так же молча поставила нам на столик.

425. И все-таки она вертится

Первым моим начальником в далеком 1959 году был выгнанный за пьянку из КГБ заведующий кадрами Международного молодежного туристического бюро «Спутник» Юра Калицкий.

Когда я подходил к нему и говорил, что «прокололся», он трагическим голосом спрашивал:

— Переводчица, которую ты рекомендовал, попросила убежище в американском посольстве? Бухгалтер скрылся, забрав кассу, и ты знал об этом?

После столь страшных предположений мои неприятности казались ничтожными, и когда я их излагал, Юра расплывался в улыбке:

— Всего-то! Главное, старина, что земля продолжает вертеться.

Однажды мы с ним по ошибке отправили одну половину делегации в один город, другую в другой, а переводчика в третий, да еще не с тем языком.

Поняв это, Юра призадумался и изрек:

— А все-таки она вертится.

И верно. Все-таки она вертится.

426. Простить-то простили

В «Спутнике» появился эксперт по странам с английским языком Володя Балахонов. В светло-сером прекрасно пошитом костюме, модно подстриженный, с изысканными манерами. Словом, настоящий джентльмен. Когда наш кадровик Юра Калицкий похлопал его по плечу, тот строго отчитал его:

— Я не люблю фамильярного обращения.

Но…

Через неделю по какому-то поводу мы собрались после работы. К моему удивлению, после двух рюмок джентльмен преобразился, стал говорить глупости, а потом, когда выпили еще… про таких говорят «пьяный он нехороший». И действительно: матерился, приставал, бил посуду.

Жена его, милейшая Галя, очень красивая молодая женщина, тоже переводчица, терпела.

Прошло лет десять. Я работал в Алжире, и Галя приехала к нам с делегацией.

— Как Володя?

— Я с ним разошлась. Терпеть больше не могла. Он женился на какой-то поварихе.

А еще лет через пять я узнал, что произошло с ним дальше.

Вместе со своей новой женой он поехал в Швейцарию работать переводчиком в ЮНЕСКО.

И ушел…

Не знаю, как складывалась его вольная жизнь в Швейцарии, но первой не выдержала повариха и вернулась в посольство. Потом вернулся и он.

Так как он ничего не выдал, его простили, и он вернулся в Москву.

Простить-то простили, но через полгода он с кем-то подрался в пивном баре на Кутузовском — и его… посадили на пять лет за хулиганство.

По правде говоря, в пьяном виде он мог многое натворить.

427. Не родись красивой

Переводчиками туристских групп работали у нас студенты московских языковых вузов. Я или мой начальник Юра Калицкий проводили с ними беседу до поездки по стране и по возвращении.

Однажды с группой французов по стране отправилась студентка МГИМО Лена Теняева. Оформлял ее Юра. По приезде с ней должен был беседовать я, так как Юра отбыл на пару дней в Ленинград.

Я знал, что она уже вернулась в Москву, и ждал ее. До конца рабочего дня она не появилась, я закончил работу и вышел на улицу. Пройдя несколько шагов, я заметил спешащую девушку. Я сразу узнал в ней Лену, ибо еще несколько минут назад рассматривал ее фотографию.

Дело было молодое, Лена была красивой девчонкой, и я решил с ней познакомиться «случайно».

Она зашла к нам в контору, через пару минут снова появилась на улице и пошла по направлению к улице Горького. Я за ней. Она зашла в Центральный телеграф. Я за ней.

Она подошла к окошку «Телеграммы за границу». Я стал сзади.

«Вы посылаете телеграмму в Париж?» — «Вы говорите по-французски?»

Знакомство состоялось. Милая веселая девушка. Мы пошли по улице Горького, я пригласил ее в кафе-мороженое.

— Кому вы посылали телеграмму? Это не секрет?

— Нет. Моему очень хорошему знакомому.

— Он француз?

— Француз.

— Как его зовут?

— Поль.

И она начала рассказывать, что у нее с Полем хорошие отношения и вообще… любовь.

Я вспомнил ее личное дело. Отец Теняев Николай Антонович, сотрудник КГБ.

Она продолжала ворковать, а я, как бы невзначай, спросил ее:

— А как Николай Антонович на это смотрит?

Я никогда не видел, чтобы люди так быстро менялись в лице. Она побледнела и буквально задрожала от страха.

Потом мне пришлось добрых полчаса убеждать ее, что я не из папиной конторы, что это просто шутка, но валерьянку в аптеке мы купили.

В последний раз я видел Лену в Киеве, она вышла замуж и работала в иностранном отделе какого-то ведомства, место для отличницы МГИМО, прекрасно владеющей французским языком, не слишком престижное.

Зато другая студентка из ее группы — Лера Калмык, тоже катавшаяся с нашими группами, сделала карьеру головокружительную: посол в Коста-Рике, заведующая отделом в МИДе.

Дело все в том, что у умнички Лены папа был всего лишь подполковник, а у серой Леры — первый секретарь Смоленского обкома партии Николай Иосифович Калмык.

Поистине, не родись красивой…

428. Изгнание из храма науки

В «Спутнике» дела шли хорошо, а в университете дела шли плохо. То есть вообще не шли. Я начал делать дипломную работу. Мне выделили прибор, с помощью которого я должен был разгонять спирты, содержащие радиоактивные препараты. С самого начала ребята попросили меня не торопиться «загрязнять» аппарат. И приносили спирт для очистки. Мой аппарат работал великолепно, разгонял одеколон и технические смеси.

Время шло, а к работе я не приступал. Да и бывал в университете нечасто. К тому же не уделял должного внимания (а точнее, не уделял никакого внимания) аспирантке, которая мною руководила.

А тут еще у меня появились иностранные вещи, не ахти какие, но иностранные. Так что для изгнания меня из храма науки были причины как совершенно объективные (спиртовой фактор и непримерное прилежание), так и чисто субъективные (дамские).

Но все это она терпела до тех пор, пока…

Несколько раз в Успенское к моему дяде Боре приезжал некто В. Чурилов, советник посольства в Финляндии, и каждый раз я вступал с ним в спор по самым различным политическим вопросам. По мнению моего брата, вел я себя неприлично, грубил. Но однажды Чурилов, ставший к тому времени заместителем заведующего отделом кадров МИДа, сказал дяде: «Я хочу взять Олега в МИД. Нам такие нужны». И в университет пришло письмо…

Этого уже моя руководительница вытерпеть не могла и после очередной моей глупости (я сказал, что фамилия отображает сущность человека, а ее фамилия была Авдотьина) смертельно обиделась и доложила начальству о моем самогонном агрегате, что и привело к моему изгнанию.

Восстановился на факультете я только через два года.

429. О пользе хождения на футбол с нужными людьми

Работая с иностранными делегациями, я постоянно имел дела с кагэбэшниками. Группу переводчиков, в которую я входил, курировал брат известного футболиста ЦСКА, мы часто ходили с ним на футбол и злоупотребляли спиртным.

И он решил определить меня в высшую школу КГБ. Я не хотел и отбивался как мог. К счастью, для поступления нужно было иметь законченное высшее образование. Тогда он по своей линии связался со своими коллегами из университета, меня тихонечко восстановили, и я начал писать дипломную работу.

Однако когда я получил диплом, вопрос о высшей школе отпал по «семейным обстоятельствам».

430. Фотография на стене

— Кто это?

Вот уже несколько месяцев я встречался с моей будущей женой. Мы гуляли по Москве, ходили в кино, покупали один бублик за 6 копеек на двоих. Однажды она пригласила меня к себе домой. Родители ушли в гости, дома была только ее младшая сестра Галя.

На стене в комнате я увидел фотографию. Красивый плечистый украинец, которого я несколько раз встречал. Курировавший переводчиков кагэбэшник однажды познакомил меня с ним, это был его начальник.

— Кто это? — спросил я Ларису.

— Это мой отец, — ответила она.

Через несколько месяцев ее отец стал моим тестем.

И в отношении высшей школы КГБ все решилось просто: тогда было запрещено двум членам семьи работать в КГБ.

431. Дважды исключенный и ни разу не восстановленный

В первый раз меня исключили из комсомола после отчисления из академии, однако в воинской части, куда меня направили, на это не обратили внимания и в комсомоле оставили.

Во второй раз меня исключили из МГУ за историю с самогонным аппаратом. Когда я поступил на работу в Комитет по координации научных работ, я, как ни в чем не бывало, явился в комитет комсомола МГУ за своим личным делом. Девочка из учетного отдела нашла мое дело, а в нем листок, где было написано, что выдавать его на руки нельзя, нужна беседа с инструктором. Но девочка оказалась доброй, я пообещал ей, что непременно побеседую с инструктором, и она отдала мне дело вместе с листком, который я при выходе из МГУ уничтожил. А через год я стал секретарем райкома комсомола.

Позже ретивый секретарь из МГУ, особо настаивавший на моем исключении, оказался в командировке в Алжире и потерял паспорт. Ему пришлось идти в консульский отдел посольства, к консулу, то есть ко мне. Он вошел в мой кабинет бледный, не поднимая глаз. Я не стал его слушать, просто подписал бумагу «Выдайте документы для возвращения домой» и вежливо улыбнулся. Даже не напутствовал «Не теряйте больше документов». Он спросил:

— Меня в Москве накажут?

— Нет. Мы ничего не сообщим.

432. Реванш

В 1975 году меня пригласили в МГУ прочесть лекцию по международному положению. Главный университетский зал был полон. Секретарь парткома меня представила:

— Первый секретарь Первого европейского отдела Министерства иностранных дел.

А пока я шел к трибуне, добавила:

— Олег Сергеевич выпускник нашего университета.

Зал аплодировал. Уже с трибуны я увидел аплодирующую мою бывшую руководительницу. К моему удивлению, я потом узнал, что она так и не защитила диссертацию. Говорили, что ее кто-то «валил».

10. Дитя манежа

10.1. Ах, эти женщины в трико

433. Кто вы?

Когда меня спрашивают:

— Ваши родители ученые, дипломаты? — я отвечаю:

— Увы, нет. Я дитя манежа. Я родился в цирке.

Обычно после этих слов я ожидаю, что люди, считающие себя острословами, — а таких всегда немало — весело спросят:

— В какой клетке?

На самом деле родился я не в цирке. Но мои родители работали в цирке, много гастролировали. И именно в цирке мой отец, в ту пору инспектор манежа, или, как тогда называли, шпрехшталмейстер, познакомился с моей матерью, тогда танцовщицей кордебалета (та самая, которые «Ах, эти женщины в трико»).

434. Умный слон

Однажды с мамой приключилась история. Она тогда выходила в кордебалете аттракциона Юрия Дурова. Во время представления она споткнулась, а так как была самой маленькой по росту и шла последней, то упала прямо под ноги идущему сзади слону. Цирк замер. Слон медленно опускал ногу прямо ей на голову. И вдруг, почти коснувшись головы, задержал ногу. Мать вскочила, отбежала. Слон спокойно опустил ногу. Зрители зааплодировали, они решили, что это очередной трюк. Дуров не мог прийти в себя несколько минут. С отцом, который в это время стоял за форгангом, чуть не случился обморок.

Позже, когда мне уже было семь лет, Юра подвел меня к этому слону, и я покормил его морковкой.

435. Мама дрессирует пантеру

После моего появления на свет мама решила сделать свой номер. Из какого-то зоопарка привезли черную пантеру, и мама убедила начальство дать ей возможность сделать с ней номер. Специалисты начали готовить пантеру для выхода на манеж. Это обычная практика. В цирке тот, кто не имеет цирковой профессии, обычно начинает с номеров с животными. Их кто-то готовит, а на арену выходит новичок.

Все было хорошо, мать уже несколько раз входила в клетку с пантерой, кормила ее, но… Как-то папа проходил мимо клетки с пантерой, увидел разъяренную хищницу и сказал: «Никогда! У тебя годовалый сын, я не хочу, чтобы он рос без матери».

В это время был объявлен набор в новый балетный коллектив «Танцы народов СССР». Отец настоял, чтобы мама участвовала в конкурсе. Конкурс был сложным (чем не A Chorus Line с Майклом Дугласом), но она понравилась набиравшему танцовщиц Игорю Моисееву, и он взял ее в состав своей первой труппы. Недавно я видел фильм о Моисееве и среди танцовщиц узнал свою мать.

А пантеру так и не выпустили на манеж. Дрессировщики нашли ее очень агрессивной и отправили в зоопарк.

Через двадцать пять лет я почти повторил историю матери, только не с пантерой, а со львами.

436. Глаза Золушки

Прекрасный послевоенный фильм «Золушка» недавно был показан в цвете. Режиссеры, делавшие, как теперь говорят, «оцветовку», рассказывали, что у них были трудности с цветом глаз главной героини Янины Жеймо, игравшей Золушку. Не сохранилось ни одной цветной фотографии актрисы.

А я мог бы прийти им на помощь.

Жеймо была подругой моей матери, они вместе работали на эстраде, иногда в разговоре переходили на польский язык. Янина как-то сказала ей: «У твоего сына точно такой же цвет глаз, как у меня, — голубые с серым отливом». Мать согласилась.

Когда я посмотрел фильм в цвете, то обратил внимание на цвет глаз Золушки. Режиссеры не ошиблись. Он был точно такого же цвета, как у меня.

437. Потомственный циркач

Сам я в цирк попал в 1961 году.

После исключения из университета я сначала подрабатывал в отделах внешних сношений различных ведомств, а потом закрепился в иностранном отделе Управления цирков.

В цирке еще помнили моих родителей. Встретили меня как «потомственного циркача», и я сразу же окунулся в яркую жизнь цирка с его блеском, шутками и сплетнями. Цирковой лексикон и цирковые правила для меня не были чужими. Я с детства знал, что такое да капо и корпатура, знал, что самая тяжелая профессия — каучук, и что работают с животными одни, а на манеж выходят другие.

Помню, тогда весь цирк смеялся над такой историей. В Иркутске должна была выступать любимица московского начальства эквилибристка Ирина Бирина, но восьмидесятилетний директор цирка не включал ее в программу и она не получала зарплату. Бирина послала в Москву телеграмму такого содержания: «Почему меня не используют в программе?». Начальство послало телеграмму директору цирка: «Почему не используете Бирину?». И получило ответ, заставивший хохотать весь цирк: «Использовать не могу связи преклонностью возраста».

Я попал в круг интересных людей. Первой моей близкой знакомой была воздушная гимнастка Ира Щетинина. Мне приятно было бывать в гостях с этой на вид хрупкой и красивой девушкой. Единственное, что выдавало в ней гимнастку, — это мускулистая шея, которую она искусно прятала за воротничками. Однажды Ира подрабатывала Снегурочкой в Колонном зале. В перерыве, когда она отдыхала на лестничной клетке, к ней начал приставать с ухаживаниями подвыпивший родитель. Она терпела, терпела, потом подняла его и посадила на высокий подоконник. И он стал скулить: «Товарищ Снегурочка, снимите меня отсюда».

Подходил ко мне легендарный Александр Борисович Буше, которому отец передал должность инспектора цирка. Он любил вспоминать, как отец учил его продлевать антракт на пять минут, за что и получал от благодарных буфетчиц фужер коньяка.

438. О времена! О нравы!

В Главном управлении цирков старшим инспектором числился некто Зайцев Александр Николаевич. Высокого роста, красивый, всегда прекрасно одетый, с вкрадчивыми манерами и сносным английским языком. Инспектором он только числился, ибо носил погоны и управление было для него ширмой. Его непосредственное начальство использовало его для контактов с кинозвездами женского пола и не без успеха. И вообще, к слабому полу он имел тяготение; зато совсем не испытывал тяготения к работе в управлении, которую он должен был выполнять хотя бы для виду.

Коллег по управлению он не то чтобы не любил — побаивался. А со мной отношения были самые великолепные. Не скрою: он частенько брал меня с собою на «мероприятия», а посему и доверял.

По утрам он звонил мне и командовал:

— Запусти станок, разбросай стружку.

Это означало, что я должен вынуть из стола его тетрадь, паркер и создать видимость, что он просто вышел на минуту. А вечером:

— Собери стружку, выключи станок.

Много лет спустя, когда я стал начальником, я позвонил своему подчиненному и сказал:

— Запусти станок, разбросай стружку.

И для верности спросил:

— Понял?

— Понял, — весело отрапортовал он.

Когда я появился через час, подчиненный доложил:

— Все в порядке, — и показал на стол. Там стола бутылка коньяка и лежали бутерброды.

О времена! О нравы!

439. Говорящий тигр

Как-то меня вызвал председатель управления Феодосий Георгиевич Бардиан и сказал:

— Ты потомственный циркач и нечего тебе делать в Отделе внешних сношений. Готовь свой номер.

После недели раздумий я явился к Бардиану и завил, что у меня есть идея: говорящие хищники. К хищнику прикрепляется маленький, но мощный динамик. Выходит тигр на арену и говорит льву: «Здравствуй, лев», а тот отвечает: «Здравствуй, тигр».

Бардиану такая идея понравилась:

— Помогу.

Через несколько дней я поехал к своему знакомому дрессировщику Косте Константиновскому, мужу Маргариты Назаровой и руководителю ее аттракциона. Недавно я видел по телевизору фильм «Полосатый рейс», где Назарова играет главную роль дрессировщицы, и еще раз поразился, насколько она фотогенична.

В тот месяц они выступали на Малой спортивной арене в Лужниках. Костя подвез меня к павильону, где они тогда жили, и сказал:

— Поужинаешь у нас.

Переступив порог их жилища, я замер от неожиданности и испуга: на полу лежал тигр… Конечно же, я видел тигров в цирке, но не представлял, что вблизи они такие огромные!

— Проходи, Олег, не бойся. Это Пурш, — раздался голос Маргариты.

Я знал, что тигр этот совершенно уникальный. Маргарита никогда не входила к зверям, если в клетке не было Пурша. Она знала, что в случае непредвиденного поведения хищников он ее защитит. Всех остальных зверей подбирали так, чтобы они были похожими на Пурша. Все трюки на арене делал один Пурш, но у зрителей складывалось впечатление, что работают все звери.

Я все понимал, но, признаюсь, за ужином думал только о том, как пойду назад мимо Пурша.

Косте моя идея не понравилась.

440. Львы и Уланова

Зато кто сразу заинтересовался, так это Ирина Николаевна Бугримова. Она тогда выступала со своими львами, кажется, в Баку и прилетела в Москву на неделю.

В первый же день знакомства она повела меня… в Большой театр на «Лебединое озеро» с Галиной Улановой.

— Пойдем в уборную к Гале, — сказала она мне, когда спектакль закончился.

Признаюсь, меня, скромно одетого двадцатипятилетнего парня, смущало нахождение рядом с блистательной, сверкающей золотом, ослепительно красивой и далеко не молодой дамой. Ее узнавали, с ней здоровались. Близким знакомым она представляла меня по имени и отчеству. Кстати, до Улановой мы так и не добрались: та быстро уехала домой.

Через неделю Ирина Николаевна улетела, а я стал с ужасом ждать, когда через месяц она вернется со своими львами.

Но не дождался. Мне нужно было восстанавливаться в университете, писать дипломную работу. А для этого я должен был работать где-то по профилю факультета. Доказать, что цирк имеет какое-то отношение к химическому факультету, было весьма проблематично.

И с большой грустью с цирком я расстался.

В последние дни работы я встретил Юру Дурова. Мы сидели в буфете цирка на Цветном бульваре. Я его спросил, где тот слон, которому я обязан жизнью.

— Жив. Работает. Ты ведь знаешь, что слоны живут по сто лет?

Как это хорошо, что слоны живут по сто лет. Жалко, что люди посылают на войну умирать ребят, которым еще не исполнилось двадцать.

441. С такой физиономией в пасть крокодилу нельзя

Однажды, уже работая в Комитете по науке, я приехал в Брест встречать французскую делегацию. До прихода поезда из Польши оставалось несколько часов, и я отправился в парикмахерскую. Тогда еще в парикмахерских брили.

— Я новенькая, работаю первую неделю, — предупредила меня парикмахерша.

После бритья мое лицо выглядело, как после наждака.

— Я не возьму с вас денег, — вздыхала парикмахерша, замазывая порезы и ссадины коллодием.

Я отправился в зал ожидания, где встретил моих друзей из цирка, они ждали поезда в Польшу. Это была группа Степана Исаакяна. Его я хорошо знал, у него был уникальный номер. Степан работал с крокодилом и двумя бегемотами и по ходу номера засовывал голову в пасть крокодила.

Мы с ним пошли в бар выпить пива.

Осмотрев меня, он спросил:

— Что у тебя с лицом? Откуда порезы?

Я объяснил.

Степан на полном серьезе сказал:

— Знаешь что? С таким лицом тебе нельзя совать голову в пасть животным.

В цирке хорошо известно, что даже с небольшой раной к хищникам приближаться нельзя: запах крови их дурманит, они могут броситься на дрессировщика.

Я сказал, что подожду, когда царапины заживут, тогда и засуну голову в пасть крокодилу.

Степан согласился:

— Тогда можно.

442. Балет у станка

Мать моя танцевала у Игоря Моисеева в составе его первой группы.

Когда началась война, ансамбль отправился на длительные гастроли. Детей с собой брать не разрешили. Мать ушла из ансамбля и поступила работать на фабрику, почти два года шила солдатские шинели. Осенью 1943 года вернулась в балет.

Прошли годы. Она начала оформлять пенсию. Балетным полагается особая пенсия, но, для того чтобы ее получить, надо непрерывно проработать в балете определенное количество лет. И серьезная дама из собеса отказала матери, так как у нее был перерыв в балетном стаже… во время войны работала на фабрике.

Мать отправилась к председателю собеса.

Когда тот узнал причину отказа, то позеленел, выскочил в общий зал, подбежал к даме, занимавшейся мамой, и стал орать на нее матом. Потом извинился перед матерью.

Пенсию ей дали. Тогда еще помнили, кто как себя вел во время войны.

10.2. Наследник из меня не получился

443. Подарок через 15 лет после смерти

В 1964 году мы с Ларисой были на выставке в Третьяковской галерее.

— Зайдем в Комитет по авторским правам, — предложил я. — Здесь рядом.

В течение многих лет после смерти отца я получал гонорар за написанные им песни. Авторские права выплачиваются в течение пятнадцати лет после смерти автора, а тогда со смерти отца прошло чуть больше пятнадцати лет. Но чем черт не шутит. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что мне причитается приличная сумма.

На полученные деньги мы купили люстру, и я шутил: отец сделал мне подарок на новоселье через 15 лет после смерти.

444. Как создавался гимн Москвы

Деньги в основном шли за песню «Моя Москва». Во время войны отец работал режиссером ансамбля железнодорожников, художественным руководителем которого был И. Дунаевский. Каждую неделю ансамбль показывал новую песню. Отец писал тексты, Дунаевский музыку. Однажды Дунаевский показал отцу два четверостишия из «Огонька» и попросил дописать несколько куплетов. Подобная практика повторялась не один раз. Одной из таких песен оказалась та, которой суждено было стать гимном Москвы.

После смерти отца и Дунаевского автор первого куплета Марк Лисянский заявил, что всю песню написал он. Стараниями его друзей автором песни стал называться только он. Я на это смотрел весьма спокойно, ибо деньги за песню перечислялись мне регулярно, в Комитете по авторским правам верили только документам. Прошло время. Появились публикации о неблаговидной роли Лисянского и его дружков. Мой школьный друг Борис Гудков недавно прислал мне публикацию, ставящую все точки над i. Имя отца восстановлено, Лисянский посрамлен. И как всегда, не обошлось без перегибов. Я уже читал статью, где Лисянский вообще не упоминается как автор песни.

Дунаевский часто бывал у нас дома. В своих воспоминаниях он назвал отца своим другом.

Умер отец в 1949 году, ему было 39 лет. Умер мгновенно. От инсульта. До этого никогда не болел. В поликлинике даже не было его карточки. Председателем комиссии по его похоронам был И. Дунаевский. Через 6 лет не стало и его.

445. На расстроенном пианино

Дунаевский прекрасно играл на рояле. Он долгие годы работал тапером, и мастерство осталось. Играть он мог на безнадежно расстроенном пианино, и никто не замечал, что оно расстроено.

Но был человек, который играл лучше. Володя Авроров, концертмейстер ансамбля, потомственный музыкант. Отец Володи играл при дворе, и его крестницей была императрица.

А когда они садились рядом… И уже нетрезвые. Особенно Володя.

446. Дунаевский и иностранные языки

После войны Исаак Осипович вздумал изучать английский язык. Моя бабушка нашла ему преподавательницу в нашем доме. Позанимался он с полгода и бросил.

— Ты понимаешь, Сережа, — объяснил он моему отцу. — По-моему, она тоже не знает английский. А с меня достаточно и двух языков.

Когда он бывал у нас на даче, то просил зайти нашу соседку, с которой часами с удовольствием беседовал на идише.

Рядом с этой соседкой он снял на лето дачу для будущей матери Максима.

447. Солодарь

По просьбе Дунаевского отец и после войны доделывал и переделывал тексты. Это позволило известному писателю Цезарю Солодарю на одном из капустников в ЦДРИ прочесть эпиграмму, которая заканчивалась словами: «А как же Пушкин писал без Аграняна!».

Отец обиделся и в свою очередь написал на Солодаря эпиграмму: «Искусству так же нужен он, как в ж…е клей синдетикон».

Цезарю после этого стали дарить тюбики с клеем.

На похоронах отца Цезарь подошел ко мне и сказал очень теплые слова об отце.

448. Почему весело

Чтобы я не оставался по вечерам дома один, мать и отец брали меня с собой на концерты. Они, как правило, выступали в разных местах и часто просили кого-нибудь перевезти меня от отца к матери или наоборот в зависимости от того, кто вернется домой раньше.

Однажды меня везла известная в те годы певица Зоя Рождественская. Ее песню «И были три свидетеля, весна голубоглазая…» помнят до сих пор. Красивая, ярко одетая, она была очень остра на язык. Ехали мы в переполненном трамвае. Какой-то мужик сзади прокричал:

— Давайте веселее.

На что Зоя громким голосом отчеканила:

— Кому давать? И почему весело?

449. Певица на рынке

Однажды мы были с ней на Дорогомиловском рынке.

Она спросила, почем морковь, ей ответили. И эта изящная, модно одетая дама понесла:

— Ты что, ох…ела, твою мать. Засунь эту морковку себе в…

— Да бери морковку бесплатно. Тебе не жалко, — промолвила восхищенная торговка.

Лет через тридцать я первым в МИДе отрастил бороду. Тогда вообще редко можно было встретить молодых людей с бородой.

На том же Дорогомиловском рынке я спросил у торговки, сколько стоит ее морковь.

— Что вы, батюшка, вам бесплатно. Берите.

Разные времена, разные предпочтения.

450. Иммунитет по балетной части

Чтобы сделать сына настоящим мужчиной, некоторые матери просят своих подруг научить его интимным премудростям.

Хорошо, что моей матери не пришла в голову такая мысль. Ибо все без исключения ее подруги по балету были, как бы сказать помягче, непривлекательными.

Уж не знаю, поэтому ли, но меня никогда не интересовали не только балерины, но и актрисы вообще. Иммунитет с детства.

451. Баритон и коньяк

После расформирования ансамбля железнодорожников отец руководил театрами на территории Парка культуры имени Горького, считался специалистом по организации праздничных мероприятий по всей Москве. Часто брал меня с собой. Я близко видел всех звезд тогдашней театральной Москвы. В памяти остались забавные сцены.

Сильный дождь. Зеленый театр Парка Горького. Концерт в честь Дня военно-морского флота. Тогда это было ответственным мероприятием, концерт транслировался по радио на всю страну. Солист Большого театра баритон Алексей Иванов отказывается выходить на сцену:

— На открытом воздухе в дождь! Ты понимаешь, Сережа, что для меня голос!

Отец соглашался, но, пробегая мимо, не забывал наливать в фужер коньяку. По мере выпитого настроение у Иванова менялось:

— В такой день… я должен… но не могу… Завтра мне петь Игоря.

После очередного фужера:

— Я вот тут в тепле. А ребята под дождем. Разбаловался я.

И в конце концов:

— Сережа, иди объявляй.

452. Русланова и дождь

Или снова дождь. И снова концерт на открытой площадке. На этот раз в Сокольниках. В течение двух часов сижу в тесной комнатке рядом с закутавшейся в шаль простуженной Л. Руслановой. Когда отец пробегает мимо нас, она каждый раз нудным голосом повторяет одну и ту же фразу:

— Сережа, ну е… твою мать. Когда ты начнешь?

Это повторялось раз двадцать. Дождь не кончился. Концерт отменили. Русланова повернулась ко мне:

— А я твоему отцу говорила, что дождь не кончится.

453. Поэты Серебряного века

По стопам отца я не пошел, хотя стихосложением занимался со школьной скамьи. Стихи мои достаточно хороши, чтобы их печатали в журналах, но достаточно плохи, чтобы сделать их производство профессией.

Учась в седьмом классе, я попал в литобъединение при Доме пионеров. Ребята там подобрались интересные. Частыми гостями у нас бывали известные литераторы. Как забыть встречу в Доме ученых со Львом Кассилем! Он до самого утра рассказывал о Маяковском, и за ночь мы выпили шесть бутылок «Тавквери». Ездили мы на окраину Москвы ко всеми забытому футуристу Алексею Крученых. Были в Ленинграде в гостях у Анатолия Мариенгофа. Сидели в кафе на улице Горького с Рюриком Ивневым, который, кажется, кроме как о Есенине, ни о чем не говорил.

А приезд Михаила Матусовского с двумя хорошенькими секретаршами, одна из которых своим платочком вытирала стул, на который должен был сесть великий поэт!

454. Фадеев

Неприятная история вышла у меня с самим Александром Фадеевым.

Уж не знаю, по какой такой глупости я ему задал вопрос: «Не было бы лучше, если бы эти ребята (речь шла о молодогвардейцах) тихо сидели, сохранили жизни и потом активно участвовали в восстановлении народного хозяйства?». Фадеев взорвался: «На такие вопросы я не отвечаю! Кто подготовил этот вопрос?». И уехал.

Руководитель семинара Н. Кудряшова потом рассказывала, что после этого инцидента ночью не спала: времена были еще сталинские. Но все обошлось.

455. Ахматова

Помню Анну Ахматову. Она гостила в Москве, кажется, у В. Ардова. Увы, в те годы муза Модильяни не производила впечатления женщины, которая может кого-либо вдохновить. И дело не только в высокопарности речи «Когда мы с Николя гуляли по Парижу», не в том, что ее давно не мытая шаль не вызывала в памяти «заповедный душистый платок», она, наверное, просто была из другой жизни, жизни, которая вызывала у нас улыбку.

Я водил ее в кондитерский магазин на Кировскую, покупал пирожные. Однажды она меня спросила:

— Какое мое стихотворение вам больше всего нравится?

Я ответил, не раздумывая:

Иди один и исцеляй слепых,

Чтобы узнать в тяжелый час сомненья

Учеников злорадное глумленье

И равнодушие толпы.

— Это действительно великие строчки, — согласилась она.

456. Лиля Брик

Как-то были мы у Лили Брик. Пришли мы, кажется, на Чистые пруды. Встретил нас заспанный В. Катанян. Потом вошла она. Точнее, вплыла вместе с запахом духов, не назойливо крепких, а каких-то легких цветочных. Услышав мою фамилию, воскликнула:

— Сережин сын. Боже мой, какая я старая. У Сережи уже взрослый сын! Почему Сережа ко мне не заходит?

Отец мой к тому времени уже лет пять как умер.

Она обратилась к Катаняну:

— Ты помнишь Сережу? Его приводил Яша. Мы вместе ходили к Володе.

Кто такой «Яша», я не догадывался и не осмелился спросить. Но что «Володя» — это Маяковский, знал.

Беседовать с ней было интересно. Она внимательно следила за гостями и находила возможность сказать что-нибудь лично каждому. Потом был чай и «заходите, обязательно заходите».

457. О пользе быть растратчиком

Почти все мои друзья по литературным кружкам пошли «в литературу»: Роберт Рождественский, Игорь Шаферан, Володя Амлинский, Саша Тимофеевский, Наташа Рязанцева.

Как-то Роберт сказал:

— Лучше быть растратчиком, чем писать книги о растратчиках. Какие-то случайные люди будут решать, печатать твои книги или нет, а ты будешь бегать за ними и клянчить гонорар. И жить будешь, перебиваясь с хлеба на воду. А растратчик будет всю жизнь как сыр в масле кататься. Ну, посадят его лет на пять. Ну и что! А то, глядишь, и не посадят.

Растратчиком я не стал, но выбирал профессии, любимые авторами произведений авантюрного жанра. И теперь, когда мне уже больше восьмидесяти, я пишу автобиографию, которую, естественно, нужно было бы назвать «Автобиографией авантюриста».

11. Комсомол не трожь

11.1. Дела райкомовские

458. Единственный социальный лифт

Однажды во время работы в МИДе для утверждения очередного дипломатического ранга я должен был пройти через кабинет секретаря парткома МИДа В. Стукалина.

— Держит по четверть часа, — жаловался мне коллега. — Вопросы задает. Докапывается.

Пришла моя очередь. Я вошел.

— Здорово, Олег. Как дела?

Мы с ним работали на комсомоле.

Пять минут беседы о знакомых — и я получил подпись.

Тогда действовало комсомольское братство. В стране узаконенного непотизма комсомол был единственной организацией, где можно было сделать карьеру без вельможной протекции. Недаром многие нынешние деятели начинали с комсомола: Ходорковский, Матвиенко.

Недавно я читал, что, когда кто-то удивился, почему вполне успешные люди празднуют сейчас День комсомола, один олигарх его обрезал:

— А комсомол не трожь.

459. Неприбыльная должность

На семинаре в Вашингтоне дама из Бруклина живописала привольную жизнь комсомольских начальников. Потом настала моя очередь подняться на трибуну, и я рассказал, что в мои годы зарплата секретаря райкома комсомола в Москве была маленькой, никаких пайков у секретарей не было, ни к каким магазинам они не прикреплялись.

Дама возмутилась:

— Не говорите о том, чего не знаете.

Я знал. Я четыре года проработал секретарем райкома комсомола в Москве.

Мой хороший знакомый Валя Водорезов был старшим инженером проектного института и получал 180 рублей в месяц. Потом его выбрали освобожденным секретарем комсомола института, и он стал получать 160 рублей. Когда ему предложили должность секретаря райкома на 140 рублей, он отказался: «Боюсь, как бы еще куда-нибудь не повысили».

460. Особые дела в особом районе

Район у нас был особый — центр Москвы. Ни одно заседание не обходилось без того, чтобы мы не рассмотрели какое-нибудь «дело».

Учебные институты выгоняли из комсомола двоечников и прогульщиков; научные, в основном гуманитарные, пытались втянуть нас в обычную для них научно-теоретическую склоку. И те и другие боролись с моральным разложением. Министерства и всякого рода государственные учреждения редко выносили сор из избы, но уж если выносили, то это были дела с политической начинкой, тщательно отредактированные, с большим количеством длинных протоколов. Не давала скучать творческая группа: Союз писателей, шесть театров, консерватория, училище Гнесиных, ГИТИС, школа-студия МХАТ.

Заседания бюро кончались поздно ночью, когда городской транспорт уже не работал, и мы, члены бюро и секретари, шли через всю Москву пешком. Денег на такси у нас не было.

Помню, я долго стоял на углу Трубной и Цветного бульвара с Борей Хмельницким. (Будущий Робин Гуд был тогда секретарем комитета комсомола Щукинского училища.) Обсуждали дело студентки ГИТИСа, которая вела крайне неправедный образ жизни.

Борис посмотрел на часы:

— Пять. Через час поедут троллейбусы. Давай еще час поговорим о ком-нибудь. У нас в училище тоже есть пару блядей. И каких!

461. Так ведь совокупляются

То и дело приходилось тормозить ретивых секретарей первичных организаций: бюро ГИТИСа норовило исключить из комсомола Ларису Голубкину за то, что та несвоевременно уплатила взносы за гонорар, полученный за «Гусарскую балладу», бюро Института славистики исключило парня из комсомола за то, что тот наотрез отказался жениться… на члене бюро. В МГИМО «раскрыли» заговор с целью покушения на Хрущева (всего-навсего!), а в Институте иностранных языков четыре (!) раза раскрывали «притоны». Правда, в одном случае то, с чем мы столкнулись, вполне подходило под это название.

Я спросил у секретаря иняза:

— Что у вас происходит на самом деле?

И он шепотом ответил:

— Так ведь совокупляются.

На самом деле вместо книжного «совокупляются» он употребил другое слово — на «е».

462. Как шьют солдатские шапки

Члены бюро покатываются со смеху. Я стою и не могу понять, что происходит.

Обсуждали ЧП на единственной в нашем интеллигентном районе фабрике. Называлась она «Красный воин», там шили солдатские шапки. Две девчонки, учащиеся техникума при фабрике, поругались, и одна засунула другой бутылку… попробуйте догадаться куда. Врач не засвидетельствовал никаких повреждений деликатного женского организма, несмотря на то, что жертве было всего 14 лет.

Заседание бюро райкома комсомола. Исключаем из комсомола виновную. Я веду заседание. Читаю мораль по поводу того, что «ты слабая девочка, и не в твоих интересах, чтобы мир был устроен так, чтобы диктовали сильные».

— Запомни мудрое житейское правило, — вещал я. — Как ты с людьми, так и они с тобой.

И вдруг девица завизжала: «Ой, пожалуйста не надо», а члены бюро покатились со смеху.

Смеялись долго. Оказывается, увлекшись пылкой речью, я не заметил, как локтем отодвинул штору, и взору присутствующих открылся подоконник, на котором стояла… пустая бутылка. И девица решила, что сейчас ее ожидает публичное возмездие.

463. У собаководов

— Слово предоставляется секретарю Фрунзенского райкома комсомола…

И моя фамилия.

Отказываться было глупо…

В райком часто приходили разнарядки на сидение в президиумах. Так получилось и в этот раз. Из горкома пришло указание направить одного из секретарей на всесоюзный слет (или съезд) собаководов. Отдельно было оговорено: без выступления. Поехал я.

Слет проходил в Клубе имени Дзержинского. Среди организаторов оказался мой бывший сотрудник по райкому Олег Гудим. Парень неординарный, с выдумкой. И он выдумал: вписал меня в списки выступающих, шутки ради. Он решил: когда объявят «Слово предоставляется такому-то, приготовиться следующему оратору», он подойдет к ведущему собрания и скажет, что произошла ошибка.

Но вмешался случай. Объявленный оратор отсутствовал, и слово предоставили сразу мне. Я направился к трибуне. Беда еще состояла в том, что я толком не слушал, о чем говорили до меня. Проходя мимо Олега, я мрачно процедил: «Убью».

И я начал говорить. О том, что наличие животных в доме благотворно влияет на воспитание подрастающего поколения. О том, что в школах необходимо приветствовать создание живых уголков. И прочие благие пожелания.

Потом на меня даже ссылались: «Правильный вопрос поставил представитель комсомола».

А у выхода меня ждал Олег с маленьким мешочком. Когда он работал в райкоме, то часто опаздывал и ссылался на то, что у него не было пятака на метро. После очередного его опоздания я начал перед концом работы выдавать ему пятаки на метро. И теперь он сбегал в буфет и принес мне подарок — мешочек, набитый пятаками. Я засмеялся и… простил.

464. Маршал борется с серостью

Однажды в качестве гостя на отчетно-выборную конференцию Фрунзенского райкома комсомола был приглашен маршал П. Ф. Батицкий. Конференция проходила в зале Дома киноактера. Маршал перепутал входы и пробирался к нам через Союз писателей. Его водили по коридорам, лестницам, и у нас он появился в крайне возбужденном состоянии.

— Кто главный? — спросил он.

Первый секретарь в это время делал доклад, следующим был я.

— Я главный.

Маршал с минуту смотрел на меня, а потом спокойно сказал:

— Вы — серость.

Я провел маршала в президиум. Через полчаса ему предоставили слово.

— Сейчас что-то будет, — предупредил я первого секретаря.

Маршал поднялся на трибуну и начал говорить о том… как он любит комсомол и какие у комсомола хорошие руководители… боевые, задиристые.

465. Чья это могила

Помню, как в течение почти пяти минут смеялись делегаты конференции, почти тысяча человек. Тогда шла кампания по приведению в порядок захоронений солдат, погибших под Москвой. Отыскивали захоронения, и комсомольцы организовывали уход за могилами, находили родственников погибших.

Выступал секретарь комитета комсомола Государственного дома звукозаписи. Он долго говорил о том, как они искали могилу и наконец нашли. И радостно заявил:

— И тогда мы решили: это наша могила!

466. Борьба с незрелым мнением

Отчетно-выборная конференция райкома комсомола созывалась раз в два года. А в тот год, когда конференции не было, райком комсомола отчитывался непосредственно перед первичными организациями. Составлялся доклад часа на три, и работники райкома разъезжались по первичным организациям. В крупные отправлялись секретари, в мелкие — работники рангом пониже.

И каждый раз представитель райкома обращался к собравшимся с такими словами:

— Райком подготовил доклад о своей работы за год. Чтение доклада займет приблизительно три часа. Есть два варианта: либо зачитать только те части доклада, которые касаются непосредственно вашей организации, это займет приблизительно минут сорок, либо зачитать весь доклад.

Председатель собрания ставил вопрос на голосование. Естественно, все голосовали за сокращенную копию доклада.

Но не везде.

Я приехал для доклада в Министерство внутренних дел. Тогда оно называлось Министерство охраны общественного порядка. Министром был Вадим Степанович Тикунов.

Я спросил собрание, зачитывать мне весь доклад или нет, и, к моему удивлению, услышал предложение зачитать весь доклад. Естественно, трехчасовое чтение меня совершенно не прельщало, я вышел из президиума и спросил зал:

— Может быть, у кого-то будут другие предложения?

Какой-то офицерик из зала закричал:

— Зачитайте часть.

И тут…

Поднялся сидевший в президиуме секретарь парткома, полковник и обратился к кому-то в зале:

— Капитан Иванов, незрелое мнение о сокращении доклада райкома комсомола является незрелым мнением лейтенанта Сидорова или незрелым мнением всего вашего отделения.

Капитан Иванов (фамилии я, естественно, привожу условные) четко отрапортовал:

— Предложение о сокращении доклада райкома комсомола является незрелым мнением лейтенанта Сидорова.

И мне пришлось читать весь доклад.

467. Обед у министра без министра

После доклада в Министерстве охраны общественного порядка меня пригласили отобедать.

Вел на обед секретарь парткома. Мы прошли через несколько коридоров, спустились на лифте и попали в маленькую комнату, где был сервирован стол на четырех человек. За стол сели секретарь парткома, секретарь комитета комсомола и я. Четвертое место оставлялось пустым.

— Это для министра, — объяснил секретарь парткома.

Подали закуску. Потом первое. Подали первое и отсутствующему министру.

— Министр задерживается? — спросил я.

— Нет, он в Ташкенте.

— Так он вряд ли придет, — высказал я предположение.

— Вряд ли, — согласился секретарь парткома.

В это время отсутствующему министру принесли второе.

— Так зачем это? — я показал на блюдо.

— На всякий случай, — спокойно ответил секретарь парткома.

Через много лет я встретился с Тикуновым. Тогда он был послом в Камеруне. Я часто бывал в Камеруне, и он всегда приглашал меня к себе домой.

Однажды я рассказал ему историю с обедом. Он ответил:

— А я иногда неожиданно приезжал.

— Сколько раз? — спросила его жена.

Он подумал и ответил:

— Ни разу.

468. Крах эгоиста

Однажды я явился домой в три часа ночи.

— Заседание бюро затянулось, — объяснил я Ларисе.

По ее лицу я понял, что она не поверила. Но через несколько дней я показал ей «Известия», где был напечатан фельетон «Крах эгоиста», начинавшийся словами: «До двух часов ночи заседали члены бюро Фрунзенского райкома комсомола Москвы».

Заседание было бурным. Научный сотрудник Института экономики — то ли социализма, то ли капитализма — на вечере пригласил танцевать свою коллегу. Она отказалась, и он врезал ей пощечину. Все члены бюро института, одни представительницы слабого пола, с жаром требовали его исключения из комсомола. Спор возник из-за формулировки: я считал его поступок просто хулиганством, но молодые ученые леди смотрели шире — они находили в мордобое воплощение его эгоистической натуры. В конце концов, моя взяла — его исключили за хулиганство. На заседании присутствовала корреспондент «Известий», она стала на женскую сторону, думаю, потому что иначе написать «проблемную» статью у нее не получилось бы.

У истории есть продолжение, и не одно. Свирепые девы из бюро настояли на привлечении хулигана к уголовной ответственности. И он получил год тюрьмы. Но когда женщины увидели, как у них на глазах в зале суда на парня надели наручники и увели, их сердца сразу же преисполнились жалостью. На следующий же день ученые дамы появились в моем кабинете и потребовали отдать арестованного им на поруки. Особенно настаивала на том, чтобы ей отдали хулигана на поруки, сама жертва.

— Через год, — резонно ответил я.

Они отправились в «Известия». В том, что парня посадили, они считали виновной только корреспондентку, что в принципе соответствовало истине. Шумели они солидно и долго.

Но самый конец истории оказался неожиданным. Узнав, что парень — специалист по статистике, в Бутырках ему предложили заниматься какими-то статистическими расчетами. Он так хорошо справился, что после освобождения его оставили работать в тюрьме, и через два года он защитил диссертацию. Мне рассказывали, что через пять лет его видели в форме майора милиции.

469. Я — грустный секретарь

Однажды и я попался на примитивный журналистский крючок.

В начале семидесятых в моду входили всякого рода опросы. Наш райком решил не отставать, и я подписал текст такого опроса. Естественно, ответы предлагались самые разные. Например, на вопрос «Ваше отношение к комсомольскому собранию?» наряду с ответами «Интересное мероприятие», «Крайне необходимое мероприятие» предлагался ответ «Ненужное времяпрепровождение». Среди ответов на вопрос «Помогает ли вам комсомол в работе?» предлагался и ответ «Только мешает», а на вопрос «Кто у вас секретарь комитета комсомола?» — ответ «Карьерист».

Каково же было мое изумление, когда в популярном тогда «Крокодиле» я прочел фельетон под названием «Грустный секретарь», где было сказано о секретаре райкома (не забыли упомянуть фамилию), который полагает, что «комсомол только мешает работать, комсомольское собрание — это «ненужное времяпрепровождение», а секретарь — «карьерист». И ни слова о том, что это всего лишь варианты ответов на вопросы анкеты.

470. Поющий член бюро

Член бюро райкома Виктор Кобенко окончил Гнесинский институт по классу «пение». Тенор у него был прекрасный. Но пошел он по комсомольской линии.

Однажды возвращались мы утром с одного мероприятия, изрядно помятые, человек пять: члены бюро и секретарь.

В метро было много народу, и кто-то из нас громко предложил:

— Может быть, Витя что-нибудь споет.

Внешне Витя меньше всего походил на лирического тенора. И реакция пассажиров была единодушной: вам бы лучше помолчать.

Но не тут-то было, и Витя начал:

— Скажите, девушки, подружке вашей…

Вагон замер. На следующей станции несколько человек не вышли из вагона. «Мы тебя, парень, послушаем».

Недавно я узнал, что Виктор стал председателем Литфонда и погиб в очень сомнительной автокатастрофе.

471. О вреде пения гимна

Партийные конференции обычно заканчивались пением «Интернационала».

Однажды я был гостем на партийной конференции в Свердловском районе. Секретарь объявил, что заседание закрывается. Зазвучала мелодия «Интернационала», и люди начали быстренько смываться, чтобы не ждать очереди в раздевалке. Я решил не толкаться, спокойно допел «Интернационал» и не торопясь спустился в раздевалку. Там меня ждал неприятный сюрприз: мою шапку украли. И я в двадцатиградусный мороз возвращался домой без головного убора. Люди смотрели на меня с удивлением.

— Не холодно? — спросила меня в метро участливая бабка.

— А у нас в Сибири все так ходят, — гордо ответил я.

С тех пор я никогда не пел «Интернационал» на конференциях.

472. Черный список

— К тебе священник, — доложила секретарь Галя.

Вошел человек в рясе, уже немолодой, поинтересовался, я ли секретарь райкома, потом положил на стол список.

— Кто это? — поинтересовался я.

— Это список пятидесятников, адвентистов… — он назвал еще кого-то, я теперь забыл, — и все с адресами.

— Зачем мне? — удивился я.

— Чтобы вы передали, куда следует, — в свою очередь удивился священник.

Будучи атеистом, я не видел большой разницы между официальной религией и сектами. Я поблагодарил его, а когда он ушел, список разорвал и выкинул.

Потом я узнал, что он регулярно передавал такие списки моему предшественнику, и тот отдавал их в отдел райкома партии, курирующий КГБ.

473. Две сущности

Раз в году комсомольский актив района собирали за городом в каком-нибудь пансионате.

После трех дней учебы организовывали банкет, который заканчивался капустником.

Капустники были веселыми, на высоком профессиональном уровне, среди участников были секретари театральных вузов, театров, консерватории.

Помню выступление Министерства внешней торговли. Ребята вынесли на руках своего секретаря, моего друга Игоря Коновалова, будущего директора «Интуриста», с песней «В открытом море не обойтись без кормчего».

Помню, как на последнем заседании выступал только что приехавший из Англии секретарь одного научно-исследовательского института. Говорил он в основном об этике. Через час (всего через час!) на капустнике он пел заплетающимся по понятной причине голосом «Ромашки белые, лепесточки нежные», с трудом выговаривая слово «лепесточки».

Наутро я подивился столь быстрой метаморфозе, на что он ответил:

— У человека два сущности: одна для публики, другая для друзей.

Сейчас он главный редактор влиятельной газеты. По моему скромному наблюдению, своей концепции двух сущностей он остался верен.

474. Прыжки с помидорами

— А банки с солеными помидорами и огурцами я забыл в номере, — горестно сообщил Норик Енгибарян.

Участники учебы актива жили в главном корпусе санатория, а райкомовское начальство — в доме персонала санатория. Норик как рядовой участник расположился в главном корпусе. И теперь мы, собравшись после трудового дня в домике для начальства, узнали, что прекрасная закуска осталась в главном корпусе. Возникла проблема, как вынести две большие банки через главный вход на глазах у всего актива. За банками отправились мы с Игорем Коноваловым, тогда секретарем комсомола Министерства внешней торговли.

— У меня есть план, — сказал Игорь. — Мы выйдем через окно. На первом этаже есть комната, куда я поселил стенографисток из нашего министерства. Проверенные девчонки, не продадут.

Мы быстро нашли банки, и Игорь повел меня в комнату стенографисток. Они уже готовились ко сну.

— Девочки, не обращайте на нас внимания, — предупредил Игорь.

Он открыл окно, стал на подоконник и под изумленные возгласы полуодетых девиц сиганул вниз. Потом подошел к окну я и, только когда прыгнул, понял, что окно это на втором этаже и я с банкой маринованных помидоров лечу вниз.

К счастью, дело было зимой и приземлился я в огромном сугробе. Первым, кого я увидел, был Игорь, выбиравшийся из сугроба с банкой соленых огурцов. Оба мы были целы и невредимы. Банки тоже.

К нам подбежал ждавший нас на улице первый секретарь Эдик Родкин:

— Когда я увидел, что открывается окно на втором этаже и оттуда летит Игорь в обнимку с огромной банкой в руках, я онемел.

На следующий день одна из стенографисток рассказала мне:

— Мы уже раздеваемся. Вдруг врываетесь вы с огромными банками. Игорь подбегает к окну, открывает его и прыгает вниз. Такого мы не ожидали и от ужаса завопили. Мы потом долго не могли заснуть.

475. Разбойники

Все участники актива разбивались на отряды. Одним из таких отрядов руководил я. Однажды мы так увлеклись банкетом, что забыли подготовиться к капустнику. Другие уже выступали, а у нас ничего. Пришлось делать все впопыхах. Получилось следующее.

На сцену выхожу я и объявляю:

— Шиллер. Сцена из трагедии «Разбойники». Действующие лица и исполнители. Франц Моор — такой-то. Его отец — такой-то. Разбойники. Первый разбойник — секретарь комитета ВЛКСМ райпищеторга. Второй разбойник — секретарь комитета ВЛКСМ районного отделения милиции.

И так далее. Публика смеялась. Думала: все. Ан нет. Открылся занавес. На сцене сидит человек, укутанный в одеяла. Это отец. Выходит Моор и говорит:

— Отец мой, выслушай меня.

На что отец отвечает:

— Оставь, сын мой, я болен.

Моор повторяет:

— Отец мой, я умоляю, выслушай меня.

На что получает ответ:

— Я болен, я тяжело болен.

И так несколько раз. Потом выхожу я и объявляю:

— Из-за болезни отца спектакль отменяется.

476. «Одинокая гармонь» без штанов

Мы хохотали. Пели песню «Одинокая гармонь» и хохотали. На нас смотрели с удивлением, но ничего не могли понять.

Дело происходило в пансионате в Звенигороде на учебе комсомольского актива. Смеялись мы трое: Игорь Коновалов, секретарь Министерства внешней торговли, Валера Кузнецов, секретарь комитета комсомола МГИМО, сын ленинградского Кузнецова, в будущем личный секретарь Александра Яковлева, и я, секретарь райкома. За роялем сидел Норик Енгибаров из Внешторга, он знал, в чем дело, но мужественно держался. Вокруг ходили люди, некоторые подпевали.

Норик часом раньше напомнил нам старую шутку: в известной песне «Ничего мне на свете не надо, только видеть тебя, милый мой» после нечетной строчки добавляется «в штанах», после четной — «без штанов». И получается: «Ничего мне на свете не надо… в штанах. Только видеть тебя, милый мой… без штанов».

И мы стали пробовать другие песни. Одну, другую и наконец «Одинокую гармонь». Вот тут-то мы и стали смеяться. Посудите сами:

То пойдет на поля, за ворота… в штанах,

То вернется обратно опять… без штанов.

Словно ищет в потемках кого-то… в штанах

И не может никак отыскать… без штанов.

А дальше просто великолепно:

Может, радость твоя недалеко… в штанах,

Да не знает, ее ли ты ждешь… без штанов.

Что ж ты бродишь всю ночь одиноко… в штанах.

Что ж ты девушкам спать не даешь… без штанов.

Можете меня осуждать, но я до сих пор не могу слушать эту песню без смеха.

477. Еще один фанат ЦСКА

Секретаря райкома комсомола Владлена Кутасова ребята любили, начальство — не очень.

У него были проблемы по женской части. Жена писала на него письма в райком партии. Он с ней развелся. Его новая жена Алла Северина, в ту пору второй секретарь райкома комсомола, тоже не пользовалась любовью райкома партии. Из комсомола Владлена удалили. После некоторых перемещений он оказался заместителем председателя общества «Знание». Правда, зарплата его увеличилась почти вдвое.

Владлену и Алле я многим обязан. Владлен «дал мне старт»: из клерка Комитета по науке — в секретари райкома комсомола. По протекции Аллы — она тогда была секретарем горкома комсомола — меня назначили деканом Центральной комсомольской школы. Позже ее подруга, ответственный секретарь Комитета молодежных организаций Тамара Мащенко, рекомендовала меня в МИД.

Так же, как и я, Кутасов болел за ЦСКА.

11.2. Быт комсомольского вожака

478. Вы уж, ребята, не очень

Со спиртным на комсомоле переборы бывали.

Помню: направлялись мы на какое-то мероприятие. Выходим с Эдиком Родкиным, первым секретарем райкома, из гастронома с покупками и натыкаемся на первого секретаря горкома Бориса Пастухова.

— Куда это вы?

— У нас семинар с секретарями первичных организаций.

— Только без спиртного, — напутствовал Пастухов.

Мы закивали головами. И в это время из гастронома выходит другой секретарь райкома — Борис Чугин — с… ящиком водки. Пастухов покачал головой:

— Вы уж, ребята, только не очень…

479. Пионерский рапорт

Мои друзья, секретари московских райкомов комсомола Эдик Родкин, Боря Чугин и Вадим Исаев, как-то отдыхали вместе в Крыму. Первым возвращался в Москву Борис. Я поехал встречать его во Внуково.

— Чемодан у меня тяжелый, сам не могу понять, почему, — сказал мне перед получением багажа Борис.

Чемодан действительно оказался тяжелым — я еле донес его до машины. Когда мы открыли чемодан дома у Бориса, внутри оказался… сегмент чугунной решетки, которой обкладывают деревья.

— Это Родкин, точно он! — догадался Борис. — Ну, погоди!

Через неделю прилетел Родкин.

Не успел он спуститься с трапа, как к нему подошла женщина в аэрофлотовской форме:

— Пожалуйста, сюда.

Около самолета его ждал взвод пионеров с флагами и барабаном. Навстречу вышла пионерка и после барабанной дроби начала рапорт:

— Товарищ секретарь райкома, пионерская организация докладывает…

И дальше — о выполнении плана по сбору лома и еще чего-то.

Прилетевшие пассажиры окружили пионеров, улыбались. А Родкин в помятом пиджачке стоял, боясь открыть рот, дабы пионеры не поняли, что он, секретарь райкома, нетрезв.

— Ну, Чугин, ну, Чугин! В следующий раз я тебя встречу с военным оркестром, — говорил вечером за столом Эдик.

480. Рецидивисты

Как-то мои друзья Эдик Родкин и Борис Чугин, оба первые секретари московских райкомов комсомола, с кем-то повздорили в шашлычной в Сокольниках, и их отвели в милицию. Так получилось, что ни у одного, ни у другого документов с собой не оказалось.

Они спокойно дошли до отделения и попросили дежурного позвонить секретарю Куйбышевского райкома комсомола Вадиму Исаеву (благо, находились они на территории Куйбышевского района) и сказать, что Чугин Борис и Родкин Эдуард находятся в отделении милиции. И стали спокойно ждать.

Все было бы хорошо, но Вадим принял звонок дежурного за розыгрыш:

— Родкин и Чугин говорите? Это опасные преступники. Рецидивисты. Следите за ними внимательнее. Утром за ними приедут.

Дежурный отвел обоих в подвал и запер.

Вадим сидел дома и ждал, когда ребята позвонят. Прошел час. Никто не звонит.

— Ты с ума сошел! Они на самом деле в милиции, — первой догадалась его жена. — Немедленно звони туда.

— Я не помню, из какого отделения звонили.

— Делай что хочешь.

Вадим позвонил начальнику районного управления милиции. Тот, естественно, быстро узнал, где находятся «рецидивисты», и сам поехал за ними.

— Рецидивисты здесь? — грозно спросил он.

— Так точно, товарищ полковник, — отрапортовал дежурный.

— Я их забираю с собой.

Борис и Эдик поняли, в чем дело, и, заложив руки за спины, покорно проследовали за полковником.

У Вадима пили до утра. Оба «рецидивиста», Вадим и полковник.

481. Опасная стеклотара

Секретарь комсомольской организации поликлиники МИД Женя Слепова была девушкой деловой. И всегда была готова прийти на помощь.

Во время медкомиссии перед поездкой за границу у Ларисы обнаружили гайморит. Надо было делать прокол.

Женя нашла выход:

— Я сделаю повторный снимок за нее.

Так и поступили. Но… у Жени тоже оказался гайморит. И даже более тяжелой формы.

Дело кончилось тем, что Жене сделали прокол, а Ларисе — нет, так как следующий снимок показал, что прокол ей делать не надо.

Иногда Женю заносило. Однажды на бюро райкома она заявила:

— Наша организация решила зарабатывать деньги.

Мы поинтересовались, как. Она бодро отрапортовала:

— Мы будем мыть и сдавать в приемные пункты стеклотары баночки из-под анализов.

Минута молчания и потом хохот минут пять.

482. ЧП районного масштаба

В райкоме комсомола пропало знамя. В отличие от милиции из фильма «ЧП районного масштаба», наши пинкертоны знамя нашли быстро. Его украла заведующая школьным отделом райкома Лиля Шубина. История совершенно банальная: любовный треугольник. Украла, чтобы отомстить первому секретарю райкома.

Но кража райкомовского знамени — дело нешуточное, почти уголовное. И Лилю отправили на экспертизу в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени В. П. Сербского, благо, он находился в нашем районе.

Я хорошо помню диагноз: что-то на латыни, похожее на «психопатикостервозо».

— Стервоза и есть стервоза, — сказал я, беседуя с первым секретарем райкома партии.

Решили серьезно ее не наказывать — перевели из членов партии в кандидаты.

Через пару лет я встретил Лилю в электричке. В партии ее восстановили, она показала удостоверение, где было написано, что она руководит районным отделом народного образования. И поделилась секретом: на следующей неделе ее должны избрать секретарем райкома партии.

Прощаясь, сказала:

— Даже самые умные женщины, когда дело касается мужчин, ведут себя как полные дуры.

Она имела в виду себя.

483. Гришин и начало застоя

В комсомоле почувствовали конец вольных времен, когда вместо Н. Егорычева первым секретарем горкома партии стал В. Гришин.

Конференция горкома комсомола. В комнате президиума собирались члены президиума. Обычно туда приходил и Егорычев. Обменивались шутками, задавали вопросы. В свое время в комнату президиума заходил Л. Брежнев, охотно отвечал на вопросы, шутил.

Ждали нового первого секретаря. Но вместо него появился мускулистый дядя и распорядился:

— Выходите из комнаты, у третей колонны смешиваетесь с товарищем Гришиным и идете в президиум. Там на стуле для товарища Гришина лежит газета.

Это чтобы кто-нибудь невзначай не занял стул, на котором должен сидеть товарищ Гришин.

— Вот и наступили новые времена, — заметил кто-то из первых секретарей райкома.

И не ошибся.

484. Пионеры, будьте готовы

Выступая на слете пионеров, первый секретарь райкома партии Сергей Сергеевич Грузинов оговорился. Да как! Он поприветствовал пионеров:

— Пионеры, за дело Ленина — Сталина будьте готовы!

Сергей Сергеевич мне потом рассказывал, что плохо спал ночью.

В самом начале рабочего дня ему позвонил Гришин:

— Мне рассказали, как вы вчера пионеров приветствовали. Я смеялся минут пять.

Напряжение было снято.

485. Хрущев доверял комсомолу

Специальные группы, формируемые из актива московского комсомола, получали гостевые билеты на съезды КПСС. Я присутствовал на двух съездах.

У нас было несколько задач. Во-первых, мы должны были заполнять пустые места в зале. Каждый раз после начала заседания нас по два-три человека вводили в зал, и мы садились на незанятые кресла. Во-вторых, во времена Хрущева мы должны были обеспечивать аплодисменты. Позже этим занимались активисты горкома партии.

И в-третьих. Съезд охраняли чекисты из Девятого управления. Одни стояли в проходах, другие сидели в зале. Весь съезд, кроме одного заседания, на котором зачитывались результаты тайного голосования. На время оглашения результатов чекистов заменяли московские комсомольцы: им Хрущев доверял больше, чем чекистам.

Я очень удивлялся, когда слышал, сколько голосов «против» получали руководители партии. Помню, много «против» получил Н. Подгорный, но особенно много — Д. Полянский.

486. Встреча на «Севрюге»

В 1968 году произошла реструктуризация районов в Москве — и наш райком просто перестал существовать. У нас на балансе оставались солидные средства, и чтобы они не испарились, их надо было потратить до 1 января 1969 года. Сначала мы съездили в гости к белорусским товарищам. Нас принимали на республиканской даче в Беловежской пуще (не той ли самой?) Потом мы решили устроить прощальный Новый год. Но подальше от глаз райкома партии. И сняли пароход.

Зимой речные пароходы стоят на приколе. Выглядят они очень странно. Лес, заснеженное поле. И у опушки стоит пароход.

Нам выделили вполне современный пароход, который в память о легендарном судне из «Волги-Волги» мы окрестили «Севрюгой», и днем первого января устроили там «прощание».

За столом с большим количеством спиртного собрались все. Только Коля Иванов, второй секретарь райкома, вообще не пивший спиртного, предпочел прогулку на лыжах. Во время прогулки он упал и здорово поцарапал лицо.

Трудоустройством оставшихся без работы ребят из райкома комсомола занимался райком партии. Колю рекомендовали в КГБ. Но когда через два дня после Нового года он явился в отдел кадров КГБ, на работу его не взяли.

Когда инструктор райкома партии поинтересовалась причиной отказа, ей ответили: неискренний, после Нового года явился с поцарапанной физиономией и сказал, что вообще не пьет!

Через много лет я встретил нашего общего знакомого, он рассказал, что Коля начал пить и окончательно спился.

487. Курят все, а дыма нет

Как-то просматривая список комсомольских организаций, я натолкнулся на комсомольскую организацию Комитета по художественным лотереям. Я знал, что художественные лотереи уже год как отменены. На мой вопрос, работает ли еще эта организация, инструктор ответил утвердительно. И я решил съездить посмотреть.

Признаюсь, я ожидал увидеть тишину и запустенье, но, как только вошел в двухэтажное здание, занимаемое комитетом, то сразу погрузился в обстановку кипучей деятельности: все куда-то спешили, несли бумаги.

Секретаря комсомольской организации я нашел в кабинете парткома.

— Чем вы занимаетесь? — с места в карьер спросил я. — Художественные лотереи давно уже не разыгрываются.

— Мы работаем с комсомольцами, — гордо ответил он. — Пока существует комитет, существуют комсомольцы.

— Ты можешь познакомить меня с комсомольцами?

И мы пошли по кабинетам.

В отделе живописи мы увидели людей, которые составляли каталог картин для лотереи. В другом отделе спорили о качестве какой-то картины. Оживленно было в отделе внешних сношений, там работали над изучением опыта лотерей за границей. Ну а бухгалтерия, отдел кадров — их вопрос об отмене лотерей не касался.

Комитет расформировали только через восемь месяцев после моего посещения.

Это была лотерея, смысл которой заключался в том, что люди выигрывали картины. Отмену ее никто не заметил, но я посещал организации, которые вроде бы занимались делом нужным, но не делали ничего. Так, секретарь комсомольской организации Научно-исследовательского института лекарственных препаратов говорил мне, что за три года в институте не было получено ни одного нового лекарства, а работало там 230 человек.

488. Как общаться с продавцами

Около моего дома на улице Новаторов открыли новый продовольственный магазин. Я по ценам небольшой специалист, но соседи говорили, что директриса мошенничает.

Однажды на каком-то семинаре в горкоме я встретил парня, который раньше был инструктором в нашем райкоме комсомола. Теперь он стал одним из начальников московского общепита. Я пожаловался на директрису магазина.

— Какой магазин? — спросил он.

— Новый. На улице Новаторов.

— А! Там директор… — и он назвал фамилию директрисы. — Нет, ее не надо трогать. У нее уже есть квартира, есть машина. У сына тоже есть квартира и машина. Если назначим нового, он будет собирать и на квартиру, и на машину.

Тогда я решил пожаловаться на то, что в магазине не бывает «Боржоми», только «Миргородская слабительная вода».

— Ничего нельзя поделать. Если завезти «Боржоми», то его моментально раскупят, и продавщицам придется самим таскать из подвала новые ящики, потому что денег на грузчиков нет.

— Но зачем слабительная вода?

— Они обязаны иметь в ассортименте одно название минеральной воды. У нас все директора борются за эту «Миргородскую»: ее мало кто покупает. Поэтому она всегда есть в ассортименте и не надо таскать ящики. А тебе я могу дать совет. Завтра приходи и напиши благодарность в книгу жалоб и предложений.

Так я и сделал. И с тех пор в магазине меня встречали как родного и предлагали то, чего не было на полках.

Когда у меня дома бывали гости, я иногда просил их спуститься в магазин и написать благодарность.

489. Шоколадный торт и Гагарин

Первый раз я увидел близко Юрия Гагарина в ноябре 1964 года. Тогда к активу московского комсомола приехал только что избранный первым секретарем ЦК Л. Брежнев. Моложавый, в прекрасно пошитом синем костюме, с обручальным кольцом, Брежнев шутил, в перерыве охотно отвечал на вопросы. Совещание проходило в зале гостиницы «Юность» около метро «Спортивная». Тогда через одного человека от меня сидел Гагарин. Он был напряжен, не улыбался.

Через три года снова совещание в «Юности». И снова я увидел Гагарина. Более того, оказался с ним в одной очереди в буфет за немецкими шоколадными телефонами.

Я рассказал ребятам, что этот телефон для меня очень кстати:

— Сегодня у моей жены день рождения, на подарок я отложил пять рублей, но после захода в бар в кармане осталось только два рубля. А телефон и выглядит отлично, и стоит рубль.

— Отличный подарок, — согласились ребята.

— Отличный-то отличный, но подарок за рубль… несолидно.

— А ты скажи, что он стоит десять рублей, — посоветовал кто-то.

— Не поверит.

— А мы все подтвердим, распишемся, что он стоит десять рублей, — предложил Гагарин.

Договорились.

Я купил телефон. Но в это время раздался звонок. Все заторопились. Подпись у Гагарин я так и не получил. Через несколько месяцев он погиб.

490. Кольцо и коммунизм

В ноябре 1974 года через месяц после прихода к власти Брежнев приехал на встречу с комсомолом.

Нас собрали в конференц-зале гостиницы «Юность». Брежнев появился вовремя, прочел доклад на два часа, в перерыве оставался в зале, отвечал на вопросы. Спросил, где можно покурить, потом передумал, сказал: «Надо бросать».

Нам он понравился: в модном синем костюме, дружеское расположение. От него пахло хорошим табаком и дорогим лосьоном.

Сидевший рядом со мной Саша Рыбин из ЦК ВЛКСМ после доклада сказал мне:

— Все. Коммунизм откладывается на неопределенный срок.

— Почему? — удивился я.

— А ты разве не заметил у него на руке золотое обручальное кольцо?

И повторил:

— Коммунизм откладывается на неопределенный срок.

Как в воду глядел.

12. Это было в Мегаре, предместье Карфагена

12.1. Две должности в Тунисе

491. Глубокий анализ

В Тунис я приехал в 1982 году и занял две должности — секретаря парткома колонии и советника посольства по внешнеполитическим вопросам. В посольстве я заменил арабиста, занимавшегося, кроме всего прочего, контактами с организацией Арафата. Такая практика часто применялась. Чтобы запутать местную или иную разведку, вместо уехавшего приезжал человек с совершенно другим заданием.

Тем не менее после моего приезда в Америку крупные американские газеты представили меня как дипломата, направленного в Тунис для личных контактов с Арафатом. Я не возражал.

Однажды после лекции в американском университете меня начали просить:

— Расскажите что-нибудь об Арафате.

— Он пьет много кофе, но с кардамоном: считает, что добавка кардамона снимает напряжение с сердца…

— Что еще? — не отставали от меня.

— Товарищи зовут его не Арафат, а Абу Омар.

— Он всегда ходит в очках?

— Нет. Когда разговаривает с друзьями, очки снимает.

Позже я прочел отчет о моей лекции:

«Лектор дал глубокий аналитический портрет арабского лидера».

492. Встреча с Арафатом

Недавно я прочел про себя в Интернете: консул в Тунисе, сотрудник КГБ, блистательный арабист, отвечавший за контакты с Арафатом. Увы. В КГБ я не состоял, даже наоборот. Консулом в Тунисе не был, по-арабски ни одного слова. А что касается Арафата, то с ним я действительно встречался… Один раз.

В тот вечер в посольстве был организован прием по случаю пребывания в Тунисе главнокомандующего ВМФ, заместителя министра обороны СССР адмирала Владимира Чернавина. По стечению обстоятельств, у тунисских военных в этот день было свое протокольное мероприятие, на котором должны были присутствовать наш поверенный в делах (посла в стране не было) и все арабисты.

Мероприятие это затянулось, и тунисцы вместе с поверенным задерживались минут на двадцать.

— Когда приедет поверенный в делах? — спросил меня адмирал Чернавин. Я был тогда советником по внешней политике и после поверенного следующим по рангу.

Я объяснил ему, в чем дело. В это время в зале появились палестинцы во главе с Арафатом. Через несколько минут ко мне подошел Арафат и попросил, чтобы я помог ему в беседе с Чернавиным.

Я извинился и сказал, что, к сожалению, все дипломаты, говорящие по-арабски, находятся вместе с поверенным на тунисском мероприятии. Сам я арабским не владею, а мой английский недостаточен для важных переговоров.

— Ничего страшного. Вы переводите на французский. Я пойму.

Я знал, что Арафат не говорит по-французски, но просьбу его выполнил.

Мы подошли к Чернавину. Арафат задал какой-то малозначащий вопрос по-английски. Чернавин ему ответил довольно пространно, и я терпеливо переводил на французский. Арафат кивал головой и улыбался.

На следующий день арабские газеты, близкие к движению Арафата, распространили текст «содержательной беседы главнокомандующего ВМФ, заместителя министра обороны СССР с председателем ООП Ясиром Арафатом», во время которой адмирал выражал «полную поддержку движения и обещал помощь советского флота».

К моему удивлению, Чернавин отнесся к этому вполне спокойно:

— Знаю я его. Не в первый раз.

Зато Арафат каждый раз, проходя мимо меня, заговорщически подмигивал.

493. По полторы бутылки водки в день

Под общий смех зала на меня обрушился заведующий отделом ЦК партии С. Червоненко:

— В то время как вся страна борется с пьянством, в некоторых загранколлективах потребление водки с каждым годом не только не уменьшается, но даже растет. Так, в Тунисе потребление водки за год увеличилось… в 23 раза.

Это соответствовало действительности. Дело в том, что в соседнюю с Тунисом Ливию завозить спиртное было категорически запрещено, а у нас, в Тунисе, таможенные правила были вполне европейские. И ливийские ребята договорились со мной, что водка будет поступать из Москвы в Тунис, а оттуда они машинами перевезут ее в Ливию. В отличие от небольшой советской колонии в Тунисе, советская колония в Ливии насчитывала более тысячи человек. И водки туда завозилось немерено. Но в отчете вся водка значилась за нами, и Червоненко, указывая на меня, метал молнии:

— Наши тунисские товарищи — очень пьющие товарищи. За прошлый календарный год потребление водки у них составило полторы бутылки в день на человека, включая женщин и грудных детей. Не пора ли остановиться!

В перерыве я подошел к Червоненко. Едва я начал «Степан Васильевич…», как он замахал рукой:

— Все знаю. Надо же немного растормошить аудиторию. А то уже спать начали.

494. Классовая солидарность

По требованию Международного валютного фонда тунисское правительство подняло цены на хлеб. В стране начался бунт.

В это время к нам с инспекцией прибыл мой непосредственный начальник, заместитель заведующего отделом ЦК КПСС Г. Фенопетов.

Я повез его в коллектив советских строителей, и по дороге нас остановила толпа. В мерседес полетели камни. Опытный шофер смог выскочить в переулок. К счастью, я хорошо знал дорогу, и мы добрались до моего дома.

К тому времени толпа захватила находившийся напротив торговый центр, и мы боялись, что она ринется к нашему дому.

Наконец прибыли полицейские, и началась драка.

Наблюдая из окна за происходящим, Фенопетов качал головой:

— Классовая солидарность заставляет меня быть на стороне бунтующих, но мои-то симпатии на стороне полицейских. Почему так?

И сам ответил:

— Потому что мы давно уже не левая партия, а партия, защищающая интересы имущих.

К счастью, победили полицейские.

495. Четыре шустрых практикантки

В кабинет впорхнули четыре девушки, студентки одного из факультетов МГУ, которые проходили годичную практику в тунисском университете.

Одна их этих девиц, Ира, так покорила декана тунисского университета своей ученостью и уступчивостью, что он предложил ей остаться еще на год и написать научную работу. Ира посоветовалась со мной и объяснила ученому мужу, что речь может идти только обо всех четырех практикантках сразу и не в ущерб плану обмена студентами. Он согласился, и ко мне пришло соответствующее письмо, которое я отправил в Москву. В том, что оно встретит благожелательный отклик, я не сомневался, ибо решать вопрос должен был дядюшка другой девушки, Лены, декан факультета, студентками которого были все четверо. Что он и сделал незамедлительно. Проблемы с выездной комиссией я исключал, ибо папа третьей, Люси, был генералом, одним из руководителей парткома КГБ.

Но возникло неожиданное препятствие. В августе общежитие, где жили практикантки, предоставлялось абитуриентам, и жить нашим девицам целый месяц было негде. Я предложил выход из положения. Я знал, что четвертая девушка, Нора, сожительствует с очень-очень богатым ливанцем, который ради нее прилетел в Тунис. Чекисты об этом знали тоже и меня неоднократно информировали, но никаких санкций применять не собирались, ибо бросать тень на группу, членом которой была дочь самого… не хотели. И я предложил Норе попросить своего знакомого оплатить гостиницу для всех четверых на один месяц.

Теперь они весело докладывали мне, что все в порядке: Норин «друг» оплатит всем девушкам по люксу в роскошной гостинице на берегу моря.

— А вот этого я не позволю, — строго возразил я. — Только одна комната на четверых. Разврата не потерплю.

Девицы притихли. А я добавил:

— Но я не могу запретить гражданину Ливана снять для себя апартамент из четырех комнат.

Дружески поцеловав меня, будущие научные дамы удалились.

496. Свободная страна

Я уж не помню, по какой причине из соседнего с Тунисом Алжира не хотели выпускать русскую гражданку. Режим в Алжире, как всегда, был жесткий. Посольство требовало, алжирцы отказывались. И наконец разрешили. Ее довезли до границы с Тунисом. Показали на тунисский пропускной пункт и сказали: «Иди». Решение по ее высылке много раз изменяли, и она до последнего момента не верила, что ей удастся выбраться из Алжира. Поэтому она побежала. До тунисского пропускного пункта было метров сто пятьдесят. Добежав, она уткнулась в тунисского офицера.

— Это Тунис? — спросила она.

— Да, мадам, — ответил офицер.

— И я могу ругать алжирского президента?

— Да, мадам. Мы можете ругать алжирского президента, можете ругать нашего президента. Можете ругать вашего президента. У нас свободная страна, мадам.

497. Янычар подносит салат оливье

На письма следовало реагировать. Особенно если это не анонимка и подписались несколько человек. Именно так обстояло дело с письмами о директоре Советского культурного центра в Тунисе Игоре Молчанове. Парня явно занесло. Сначала он загнал всех своих сотрудников в одну комнату, а из их кабинетов сделал себе «комнату отдыха» странной треугольной формы. Сотрудники написали письмо, я побеседовал с Молчановым, но особо настаивать не стал. Но когда он нанял официанта, купил тому красную ливрею, тюрбан и красные сапоги и тот начал обслуживать его и его супругу на дому, кроме писем начались выступления на собраниях. Игнорировать это было нельзя, так как оплачивался этот янычар за счет культурного центра. А это уже было нарушением финансовой дисциплины, причем из ряда вон выходящим.

Но у Молчанова нашелся защитник — супруга посла. Иногда Молчанов одалживал ей янычара. За жену вступился посол. Он написал личное письмо председателю комитета по культурным связям Валентине Терешковой, и та его поддержала. Отдел ЦК повлиять на нее не мог.

Решила дело с Молчановым поэтесса Римма Козакова. Она была у нас, посетила Молчанова, янычар подал ей салат оливье и борщ, а по приезде в Москву она явилась к Терешковой. На следующий день Молчанов был уволен.

Поистине, в России поэт — больше чем поэт.

498. Оплата счета в ноль долларов

Выписка товаров из каталогов составляла важный элемент жизни всех сотрудников советских посольств в Африке.

Одним из наиболее распространенных каталогов был голландский «Петер Юстенсен». Однажды я получил из Голландии письмо с требованием уплатить 0 долларов и 00 центов. Я не ответил. Получил еще письмо. Тоже не ответил. Через месяц пришла бумага в адрес посла, где писалось, что «наш замечательный клиент, а ваш замечательный сотрудник по рассеянности забыл оплатить счет». Посол взбесился: «Делай что хочешь». И я послал в фирму письмо, где написал: «Ввиду небольшой суммы прилагаю ее наличными» — и, естественно, ничего не приложил. Через неделю пришел ответ: «Спасибо за оплату».

499. Прелестная Марина

Для переговоров с клиентами в Тунис прибыл племянник владельца фирмы «Петер Юстенсен». К его приезду я приготовил психологическую атаку. Называлась она Марина Суховерхова, наша заведующая канцелярией.

Племянник оказался невзрачным типом лет 30-ти, щуплым и плешивым. Я пригласил его в свой кабинет и по телефону попросил Марину принести кофе.

И через пару минут появилась она: высокая, стройная, белокурые волосы до плеч и большие голубые глаза. Увидав такое, племянник встал. Лучезарно улыбаясь, Марина разлила кофе по чашкам, поставила чашки на стол, несколько раз подходила к нему почти вплотную. Он замер и стоял до тех пор, пока она не ушла. От подобного потрясения отошел он нескоро, и за то время, пока он приходил в себя, я убедил его подписать договор, по которому фирма соглашалась поставлять нам товары в кредит.

К сожалению, договором воспользоваться нам не удалось, так как через пару месяцев фирма обанкротилась. А с Марины я потом написал героиню своей повести «Тень наркома».

500. Разнузданная секретарша

На третий день моего пребывания в Тунисе ко мне явился экономсоветник Александр Масько. Официально его должность называлась «советник посольства по экономическим вопросам», но на деле напрямую посольству он не подчинялся. Был в то время Государственный комитет по экономическому сотрудничеству. Он руководил техническими контактами со странами третьего мира. И Масько был его представителем. Под его началом в Тунисе работало больше сотни специалистов, что делало его влиятельной фигурой.

— У нас большая неприятность! — ошеломил он меня.

— Что случилось?

— Заведующая моей канцелярией сожительствует с проверяющим из Москвы. Они устраивают страстные вечера. Да так шумно, что их сосед, наш старший экономист Шумков, просто не может спать.

Когда я работал секретарем райкома комсомола в Москве и сидел на приеме граждан, ко мне часто приходили с подобного рода «сигналами». Поэтому, как поступать в таких случаях, я знал и начал:

— Мимо этого нельзя проходить! Надо примерно наказать! Но вот только… — я сделал вид, что засомневался. — Нужно только, чтобы Шумков написал письменную докладную.

— Зачем? — удивился Масько.

— Знаете, какие теперь люди! Потом ведь начнут доказывать, что ничего не было. А нам с вами отвечать!

Масько удивленно разводил руками, а я продолжал:

— Предупредите его, что, если он не приведет конкретных доказательств, его могут обвинить в клевете. За это он может получить до пяти лет тюрьмы.

Так в райкоме я успокаивал «борцов за нравственность». После таких слов они обычно задумывались и со словами «охота мне из-за этих (неприличное слово) в тюрьме сидеть» исчезали.

Масько тоже задумался и перешел на другую тему.

Неделю никаких документов от него не поступало. Я подождал еще пару дней и нашел его сам:

— Где докладная?

— Ой! Забыл вам сказать. Ничего этого не было. Просто ошибка.

— А страстные крики?

— Телевизор. Я ей сказал, чтобы она приглушала звук.

На этом дело закончилось. Бдительный Шумков вскорости уехал в Москву и позже прослыл крупным специалистом по борьбе с сионизмом. Теперь он известный журналист либерального толка.

501. Студентка легкого поведения

— Поставьте секретаря парткома в известность об этом позорном факте, — обратился посол к резиденту.

С хорошо отработанным гневом резидент начал распространяться по поводу того, что «одна из советских студенток, присланных на учебу в Тунисский университет, открыто занимается проституцией».

— У тебя есть доказательства? — спросил я.

— Ее фотография помещена в списке женщин, приезжающих по вызову.

— Ты покажешь этот список?

— Нет. Но если посол даст разрешение, я пошлю одного из ребят. Но ты сам понимаешь…

Посол его остановил:

— Нет, нет. Этого не надо.

Я обратился к послу:

— Сейчас не 38-й год. Одних слов Константина Валентиновича (так звали резидента) недостаточно. Все попытки расправиться с людьми только на основании донесений разведчиков, будут парткомом пресекаться.

Таких слов от меня ожидали. Все было рутинно. И не в первый раз. Роли распределены. Резидент должен обвинять, а я — защищать.

Резидент принялся возмущаться. Я не отступал от своих слов. Мы оба ждали, когда вмешается посол. Послушав нас минут пять, он обратился ко мне:

— Я понимаю вас. Сейчас действительно не 38-й год и голословно обвинять людей мы не имеем права. Но, с другой стороны, мы не можем проходить мимо сообщения резидента и оставлять здесь студентку, которая позорит честь нашей страны. Предлагаю компромисс. Мы отправляем студентку домой под каким-нибудь предлогом: скажем, больные родители. Вы, товарищ секретарь парткома, напишете ей положительную характеристику. Таким образом ей не запретят выезд за границу в будущем.

Я продолжал возмущаться. Но прекрасно знал, что надо сдаваться. Иначе через пару недель пинкертоны принесут на нее такую телегу, что ее вообще арестуют по приезде домой.

— Я согласен. Но возвращение должен организовать резидент.

Чекисты сочинили телеграмму о «болезни» ее отца. Девицу выпроводили на родину. Я подписал положительную характеристику. Как ни странно, но практика показывала, что через год такие особы снова оказывались за границей.

502. Неубедительная справедливость

В Тунис прибыла делегация во главе с министром культуры П. Демичевым. В ее состав входила дочь Косыгина Людмила Гвишиани.

Встретили ее прохладно. В посольстве помнили, что именно с ее подачи Косыгин закрыл продовольственную «Березку». Был в Москве один специализированный магазин «Березка», где продавали продовольствие за твердую валюту. Кстати, подобные магазины имеются во многих странах с местной валютой.

Госпожа Гвишиани усмотрела в этом магазине нарушение социальной справедливости и убедила отца закрыть его. Социальная справедливость — это, конечно, хорошо, но в устах женщины, которая всю жизнь получала кремлевский паек, заставляла охранников гладить ей одежду, невесть за какие заслуги стала директором Государственной библиотеки иностранной литературы и подняла своего мужа до должности заместителя председателя Комитета по науке, слова о борьбе за социальную справедливость звучали неубедительно.

12.2. Русские умельцы на берегу Средиземного моря

503. Анонимка с портретами

Я получил письмо от «группы товарищей». Речь снова шла о порядках в Культурном центре. На такие письма можно не реагировать. Но дело было легко решаемое, и я отправился на место указанных безобразий.

Явившись в Культурный центр, я сразу поднялся на второй этаж и направился… в женский туалет. И точно. У стены стояла груда перевернутых портретов. Семь штук. Это были портреты полгода назад умершего Андропова. Влетевшая в туалет секретарша Оля, найдя секретаря парткома в столь странном месте, выказала удивление, но, когда увидала портреты Андропова, поняла:

— Все нет времени в чулан снести.

Недавно назначенный новый директор центра Ю. Желтов встретил меня в комнате дирекции радужной улыбкой:

— С комсомольским приветом.

Он пытался меня убедить, что когда-то был комсомольским работником. «Я работал в комсомоле четыре года», — говорил он мне. Но я ему не верил. Ни один кадровый комсомольский работник не скажет: «Я работал в комсомоле», обязательно скажет: «Работал на комсомоле».

— Хорошее ты место нашел для портретов Андропова!

— А куда их девать! Вся кладовая забита портретами Брежнева и Черненко. Не успеваем снимать. Сжигать Москва запрещает и денег на возвращение в Союз не дает.

Я вспомнил директора школы в Успенском; он тоже не успевал снимать портреты, потом махнул рукой и во всех кабинетах развесил портреты Пушкина.

— Ищи место. Мне бдительные товарищи письма пишут. Ты хоть знаешь, что у тебя чулан есть. Мне Оля рассказывала.

— Знаю.

— И почему не относишь?

— Жду, когда Горбачева снимут. Всех и отнесу.

Мы оба захохотали.

— Коньяка хочешь?

504. Умелец

В 1983 году в Тунисе я купил свой первый видеомагнитофон. Через пару недель сломалась соединительная фишка. Магнитофон был фирмы JVC, и я отправился в представительство компании. Служащие фирмы вертели мою фишку, что-то пытались отцепить, но безуспешно: первые фишки были очень сложными. Потом послали факс в Японию. Им ответили, что ремонт фишки технически невозможен и завтра мне вышлют новую.

Я вернулся в посольство и поведал дежурному коменданту о том, как оперативно решают японцы вопросы ремонта.

— Дайте мне фишку. Я дежурю ночью, попытаюсь что-нибудь сделать, — попросил он.

Утром он протянул исправленную фишку. С этой фишкой я отправился на фирму.

Там меня попросили подождать, а потом вышел главный менеджер и сказал, что фирма приглашает человека, который починил фишку, на работу.

Когда я рассказал об этом нашему умельцу, он взмолился:

— Олег Сергеевич, пожалуйста, не говорите об этом никому из наших. Дернул меня черт починить эту фишку!

505. Рафаэлла Карра и сила женских чар

Работал в Тунисе специалист Н. У него были проблемы с потенцией, и все попытки обзавестись потомством к желаемому результату не приводили.

И тогда он купил телевизор. В те годы в Тунисе можно было ловить первый итальянский канал RAI Uno. Каждый день после обеда итальянская певица Рафаэлла Карра вела развлекательную программу. И о чудо! При виде Карры Н. становился активным мужчиной. Да настолько, что через положенное время родился мальчик, которого они в честь певицы назвали редким для России именем Рафаэл.

Через много лет, будучи в Риме, я рассказал эту историю одному из руководителей местной безопасности. Он был знаком с Каррой и поведал ей эту историю. Она поинтересовалась, знаю ли я, где сейчас этот мальчик. К сожалению, я не знал.

506. Это было в Мегаре

«Это было в Мегаре, предместье Карфагена, в садах Гамилькара…» — так начинается роман Флобера «Саламбо».

Карфаген — это совсем рядом, пригород Туниса. В Тунисе все пропитано древностью. Там нельзя копать метро, потому что уже на глубине в метр можно найти предметы, относящиеся к Карфагену. Мальчишки, продающие туристам кусочки мозаики, предлагают действительно мозаику древнеримских времен.

Министр Елютин восхищался римской баней в Карфагене.

— Какая древность! — повторял он.

— Мы это за древность не считаем, — пояснил сопровождавший его гид. — Вот внизу — развалины финикийского храма. Это настоящая древность.

507. Сильнее жены никого нет

В Тунисе работали советские инструкторы по спорту. Среди них были чемпионы мира и олимпийских игр.

Как-то после пляжа мы со Славой Коваленко, будущим послом в Грузии, зашли в маленький бар.

— Здесь, если что случится, мы в полной безопасности, — сказал я и показал на невысокого щуплого парня, пившего пиво в углу.

Слава удивленно посмотрел на меня, а я объяснил:

— Это олимпийский чемпион по боксу.

Хорошо я знал и чемпиона Союза по дзюдо. Среднего роста, никакой выдающейся мускулатуры, очень скромный.

— Тебе когда-нибудь в жизни приходилось применять свое мастерство? — как-то спросил я его.

— Нет, ни разу. Однажды к моей жене пристал пьяный. Я уж было хотел его отогнать, но тут жена его схватила и оттолкнула. Он упал, а я удостоверился, что он жив, и мы ушли.

508. Борщ и пицца

— Сегодня я приготовлю пиццу, — сообщил перед приемом наш повар Юра.

Что такое пицца, тогда никто не знал, но название было на слуху.

То, что он приготовил, пиццей назвать было трудно, о чем я ему и доложил после приема.

— Все равно это вкусно, — возразил он. — А пиццу я ел, и моя пицца лучше.

— Ты не пробовал класть в борщ карри? — спросил я его.

— Нет, — удивился он.

— Попробуй, будет очень вкусно.

— Да, но это уже будет не борщ.

— Так же как и то, что ты приготовил, не является пиццей, — ответил я.

509. Лучшее — лучшим

Обед в нашем посольстве. Повар разносит шатобриан. Подходит с блюдом ко мне. Шутки ради я протянулся не за ближайшим ко мне куском, а за куском в другом конце блюда. Повар шепчет:

— Берите тот, что с краю.

Я взял и принялся следить за тем, кому предназначается кусок, который я чуть было не взял. Оказалось — жене посла.

После приема она возмущалась:

— Мясо невозможно было есть: сухое, жилистое.

— По-моему, мясо было отличное, — не согласился посол.

— Отличное, — подтвердил посланник.

Я тоже сказал «отличное» и про себя улыбался. Я все понял. Послиху не любили. И при каждом удобном случае не упускали возможности сделать ей гадость.

510. Бюджетный набор

Цены в Тунисе росли, а зарплата не повышалась в течение пяти лет. Мы с послом решили просить центр повысить зарплату. Главный документ, который необходимо было прилагать к просьбе о повышении зарплаты, назывался «бюджетный набор»: там нужно было указать цену продуктов и товаров первой необходимости на местном рынке и к каждому пункту приложить документ, подтверждающий цену.

Для всех стран список был един, для Туниса, например, нужно было представить цену на столь распространенные в стране теплые рукавицы и лыжи. Кроме того, список был составлен очень давно и не обновлялся, поэтому в него входили патефон и калоши.

Мы создали бригаду, направили людей по магазинам. Ребята нашли торговцев, которые выдали им чеки на покупку патефона и лыж. Потом мы направили документы в Москву.

Через месяц для проверки к нам приехал начальник валютно-финансового отдела, мой старый знакомый Володя Купцов.

Володю я знал давно. Будучи третьим секретарем в Марокко, он вместе с кагэбэшником в отсутствии жен устроил прогулку по питейным заведениям. Они попали в облаву и целый час отстреливались от полиции духовыми пистолетами. Кагэбэшника с работы выгнали, а с Володей получилось по-другому. Заведующий Первым африканским отделом хитрейший Алексей Алексеевич Шведов добился того, чтобы доложить его дело самому Громыко. Он знал слабость министра: тот никогда никого не увольнял. И в этом случае Громыко вертел документы, потом обратил внимание на то, что до института Володя окончил какой-то бухгалтерский техникум.

— У нас не хватает бухгалтеров, а мы увольняем специалиста, — посетовал он.

И Володю направили в Валютно-финансовое управление, где умный и предприимчивый парень с годами дошел до должности начальника управления.

Володя терпеть не мог нашего посла В. Кизиченко и, сидя у меня дома за обедом, убивался:

— Не хочу я ему повышать оклад. Если бы не ты, ни за что бы не повысил. Ты не собираешься отсюда?

Я не собирался, и оклад нам повысили. На 15 % вместо запрошенных десяти.

511. Бергамот, да не тот

На приемах у президента Туниса Х. Бургибы всегда подавали тунисскую достопримечательность — бергамот, фрукт, внешне похожий на лимон, с приятным кисловатым вкусом.

Я рассказывал московским гостям о том, что бергамот растет в Тунисе на прибрежных плантациях и полученное из него эфирное масло идет на приготовление популярного английского чая Earl Grey.

Приехавший в составе делегации Госплана мой старый знакомый М. Звездинский авторитетно меня опроверг. По его словам, для получения Earl Grey используют специально привезенную из Индии траву.

Через два месяца он мне прислал весточку, где признался, что действительно для получения Earl Grey применяют эфирные масла из бергамота, но… этот фрукт в Тунисе не растет.

Ну хоть на этом спасибо.

512. Гости из Сахары

— Вы секретарь парткома? — спросила блондинка.

Они: блондинка крупного телосложения в длинном платье и высокий парень с квадратными плечами в застиранных джинсах — приехали издалека, из самой Сахары.

Заговорили путано и сразу оба. Я попросил с дуэта перейти на соло.

Начала блондинка:

— Мы работаем в группе советских геологов, он — геолог, я — переводчица. Мы решили пожениться.

— Прекрасная идея! — одобрил я.

— Мы подали заявление. Но по закону полагается ждать два месяца.

— Закон есть закон.

— Но мы не можем ждать два месяца. Эти два месяца истекают 28 июня, а мой контракт заканчивается 20 июня, и я должна улететь к себе в Тюмень, а это в Сибири.

Географию я пока не забыл, и то, что Тюмень в Сибири, помнил. Я спросил верзилу:

— Вы откуда?

— Из Киева.

— Когда у вас кончается контракт?

— В декабре.

Все понятно. Ее контракт заканчивается в июне, и она должна сразу улететь в Сибирь. Он должен остаться здесь до декабря и потом улетит в свой Киев. И она, естественно, боится, что до декабря ее суженый может в отношении свадьбы передумать. Ищи его потом в Киеве! Другое дело, если брак будет зарегистрирован прямо сейчас. Тогда она останется здесь как законная супруга до окончания его контракта.

— Почему вы раньше не подали заявление?

— Мы хотели, но нас не пускали в консульство, начальник не пускал.

— Почему начальник не пускал?

Ответила блондинка.

— Не хотел, чтобы я замуж выходила, приставал ко мне, под юбку лез. А на пляже вообще норовил с меня снять…

Где они нашли пляж в Сахаре?!

— Подождите меня здесь.

Я отправился консулу:

— У меня к тебе дело. Ко мне пришли двое из Сахары. Хотят вступить в законный брак, а ты мешаешь. Надо способствовать процессу деторождения.

— Процесс деторождения от брака не зависит. А мешаю им не я, а закон. Жалко ребят. Не знаю, как помочь. Хочу, да не могу.

— А я знаю. Дай их заявление.

Консул порылся в папке и вынул листок. Я взял листок, там, где было написано «28 апреля», зачеркнул двойку, получилось «8 апреля», приписал «Исправленному верить» и поставил свою подпись.

Я вернулся в партком:

— Все в порядке. Вас зарегистрируют.

— Когда-нибудь мы вам тоже поможем, — благодарила меня блондинка.

513. Футбол не для всех

В Тунис пришла антенна, с помощью которой можно было принимать советское телевидение. Тогда это было редкостью. В сопроводительной было написано, что антенну рекомендуется установить в клубе для того, чтобы Москву могли смотреть все члены колонии.

Однако посол В. Кизиченко решил по-своему: он установил антенну на своей резиденции, куда, естественно, простых людей не пускали.

Кизиченко был фанатом московского «Динамо». Но каждый раз, когда транслировали матч с участием московского «Динамо», с антенной что-то происходило: то она выключалась, то появлялись помехи, то изображение совсем пропадало. Как только футбол кончался, картинка снова появлялась. Просто чудеса!

Я никогда не верил в чудеса, и когда видел хитрые физиономии посольского повара и шофера, еще раз убеждался, что чудес на свете не бывает.

514. Два Туниса

У премьер-министра Италии Б. Кракси была вилла в Тунисе, там он иногда принимал иностранных гостей. Так, в Тунисе итальянский премьер принимал премьера Испании.

Я спросил у первого секретаря итальянского посольства Л. Матакотты, как посольство уживается с премьером.

— А никак, — ответил он. — У нас свой Тунис, у него — свой.

Позже, стремясь избежать ареста по обвинению в коррупции, Кракси бежал в Тунис и жил там на своей вилле. Примерно в это же время премьер-министр Туниса М. Мзали был обвинен в коррупции, бежал из страны и поселился на своей вилле в… Италии.

515. Молодое дарование

Делегаций в Тунис приезжало много. Помню редактора отдела спорта армейской газеты «Красная Звезда», который у меня в гостях признался, что болеет за «Спартак» и на дух не выносит армейский спортивный клуб.

Запомнилась делегация операторов и звукорежиссеров из «Мосфильма». Их возили на местную киностудию. Они готовились рассказать тунисским коллегам, как они снимают фильмы, и не знали, что на этой студии Ф. Джеффирелли снимал «Иисуса из Назарета», С. Спилберг «Потерянный ковчег», а Дж. Лукас «Звездные войны». «Такой техники, как у них, у нас нет, — удивлялись они после посещения киностудии. — И специалисты они самой высочайшей квалификации».

Помню делегацию из двух человек — известного кинорежиссера И. Гостева и молоденькой актрисы Е.Ц. Когда они сидели рядом со мной в президиуме, я ясно различал запах спиртного. «Как он будет выступать!» — подумал я. Оказывается, я ошибся. Кинорежиссер был совершенно трезв. А вот молоденькая актриса… «Она с собой каждое утро берет четвертинку», — рассказала мне потом переводчица, которую я прикрепил к ней.

516. Бойцы самого невидимого фронта

Прошлый торгпред Аристарх Трофимов был моим другом. Как-то получилось так, что с первых дней моего приезда в Тунис мы с ним заключили нечто вроде договора о дружбе и ненападении и позже четко его придерживались вплоть до его отъезда. Его жена, эстонка, была прекрасной хозяйкой, у которой женам было чему поучиться, и мы, как тогда говорили, «дружили семьями». Посол из кожи лез вон, чтобы натравить нас друг на друга, но ничего не получалось.

Потом приехал другой торгпред. Знал я о нем понаслышке. Он был начальником моего друга в Министерстве внешней торговли. Лет пятнадцать назад этот друг хотел пристроить меня в министерство, а тот наотрез отказался и сказал, что не хочет меня брать из-за «плохих характеристик». Характеристики и правда были неважные.

Посему теперь, на радость посла, критика со стороны парткома, то бишь меня, в адрес торгового представительства потекла рекой. Я возмещал упущенное. Однажды на совещании в парткоме я сказал торгпреду:

— Из вашего аппарата получилась бы хорошая шпионская бригада. Вы не оставляете следов своей деятельности.

Действительно, за последние четыре месяца товарооборот торгпредства был равен нулю. Сорок четыре бездельника купили товара на нуль долларов и продали на нуль.

После этого торгпредовцев стали звать «бойцами невидимого фронта».

517. Особый акцент

Консул Юра Рощин, он же полковник Рощин, старший посольской группы ГРУ (Главного разведывательного управления Советской армии), слыл жизнелюбом, любил западные фильмы про советских шпионов и совращавших их коварных блондинок. После каждого такого фильма он жаловался мне: «Двадцать лет работаю шпионом, а за это время ни одна даже самая завалящая блондинка не пыталась меня соблазнить».

Если с кагэбэшниками мы, посольские, поддерживали вполне сносные отношения, то грувцы почти всегда жили особняком. Рощин, пожалуй, был единственным исключением. Он объяснял мне:

— У нас особое положение. Если чекист проколется, его отправят в Москву во Второе главное управление, и он будет ловить шпионов в Москве. Если наш проколется, его отправят в воинскую часть куда-нибудь за Полярный круг, и вовек ему в городе не жить.

Если кагэбэшники практически не скрывали от нас, дипломатов, свою «ведомственную» принадлежность, то грувцы свои связи с «Аквариумом» (штаб-квартирой ГРУ в Москве) держали за семью замками. Бывало, им удавалось вводить в заблуждение даже дипломатов. Говорили они по-французски с каким-то особым акцентом. Мне рассказывали, что акцент этот они получили от преподавателя их высшей школы. Я всегда удивлялся, как их не вылавливают из-за этого акцента. А может, вылавливают?

518. Холуйство как смысл жизни

— Я к нему прикоснулся, — со сверкающими от счастья глазами поделился со мной радостью первый секретарь посольства Коля Грибков.

В Тунисе тогда находилась делегация во главе с кандидатом в члены Политбюро Петром Демичевым. И прикоснулся Коля к Демичеву.

Я ему объяснил, что даже члены Политбюро — просто люди, и еще в Библии сказано: не сотвори себе кумира. Но на Колю это не действовало:

— Как ты не понимаешь! Он живет в другом мире. Он почти полубог.

Однажды Коля провожал в тунисском аэропорту заведующего отделом А. А. Шведова. Подходя к трапу самолета, Шведов обернулся и помахал ему рукой.

— Он мне помахал рукой! — Колиному счастью не было предела. — Он помахал мне рукой!

Потом он повернулся к заведующей канцелярией Марине Суховерховой, молодой красивой девушке, за которой, кстати, ухаживал, и — уж верьте или не верьте — восторженно признался:

— От радости я чуть было не описался.

Я работал в различных учреждениях, много видел холуев, но таких холуев, как в советском МИДе, не встречал нигде.

519. Шутка резидента

— Нам с тобой надо жить в дружбе, — сказал мне однажды резидент. — Если ты захочешь сделать мне неприятность, ты можешь написать в Москву, ну, скажем… что я сожительствую с какой-нибудь секретаршей. Тебе, конечно, не поверят, но меня на всякий случай отзовут и не будут выпускать за границу года два-три. Но и я могу тебе сделать неприятность. Могу написать в Москву, что ты носишь бумаги в американское посольство. Мне, конечно, не поверят, но тебя отзовут и тоже не будут выпускать за границу года два-три. Так что нам надо держаться друг друга.

В каждой шутке есть смысл, особенно в шутках полковника КГБ. Смешнее всего было то, что я, получив приглашение от тети приехать к ней в Новый Орлеан, за день до беседы с резидентом интересовался у американского посланника визой в США, а он сожительствовал — и я это знал — с секретаршей торгпредства.

12.3. От «вав» и Либермана к пустышке Горбачеву

520. Омерзителен и трагически туп

Александр Зиновьев как-то спросил меня:

— Вас ностальгия не мучит?

— У меня есть прекрасное средство простив ностальгии, — ответил я. — Антиностальгин, — и вытащил из стола портрет Горбачева.

— Омерзительная личность, — согласился философ.

— Одна из самых мерзких личностей конца века, — добавил я.

— И трагически туп, — закончил разговор Зиновьев.

521. Первое знакомство с Горбачевым

В первый раз я увидел Горбачева в работе во время совещания в ЦК КПСС.

В последний день ждали Андропова. Мы собрались в малом зале политбюро. Ждали около часа. Потом появился С. В. Червоненко, заявил, что «Юрий Владимирович заболел, текст его доклада прочтет Горбачев», и добавил:

— Михаил Сергеевич будет замещать Юрия Владимировича по основным вопросам.

С того дня Андропов на публике больше не показывался. А через неделю был сбит корейский самолет. Военные врали членам политбюро. Горбачев справиться с ними не мог. И снова всплыла фигура Константина Черненко.

Горбачев шустро прочел доклад, бойко отвечал на вопросы. В кулуарах беседовал с нами. Надо признаться: он тогда произвел на меня хорошее впечатление. Я сказал сидевшему рядом со мной заведующему отделом ЦК Леониду Замятину:

— А он неглуп.

— Не торопись с выводами, — ответил мне опытный дипломат.

522. Миром уже нельзя

В последнюю мою поездку в Москву мой старый приятель Борис Чугин, тоже бывший секретарь райкома комсомола, пригласил меня поужинать с его друзьями, руководителями крупных московских автохозяйств. Я слушал их мнения о положении в стране.

— Теперь наши шоферы свободные. Хотят — работают, хотят — нет. Парткома нет, в такси девок трахают, жены по привычке к нам жаловаться приходят, а мы им: свобода теперь. КГБ не боятся — валютой спекулируют, баб иностранцам в открытую продают. Все бы хорошо, да вот выпивать запретили. Ты представляешь, что это такое: свободный мужик, а нельзя пить?

— И что дальше? — спросил я.

— КГБ и военные должны взять власть. Миром уже нельзя.

523. Невозвращенцы и извращенцы

Владлен Кутасов, которому я обязан превращением из клерка Государственного комитета по науке сначала в секретари райкома комсомола, а потом во вторые секретари посольства в Алжире, был очень идейным коммунистом. Меня удивило, когда в 1985 году на праздновании его шестидесятилетия он отозвал меня в сторону и сказал:

— Ты знаешь иностранные языки и бываешь за границей. Раньше тех, кто не возвращался из-за границы, называли «невозвращенцами», а теперь тех, кто возвращается, — «извращенцами». Понял?

524. Три буквы и коллективизация

В Москве я встретил старого знакомого К. Прямого, доктора философских наук.

— Как Горбачев? — спросил я.

— Как все остальные! — ответил он. — Брежнев, Черненко, Андропов… Ну какие они коммунисты! Паразиты на идее! Настоящим коммунистом был Ленин. Он отдал рабочим заводы, землю крестьянам и не собирался проводить насильственную коллективизацию. Он писал: «кооперирование должно быть постепенным, и переходить от низших форм кооперации к высшим следует, организуя превращение единоличного крестьянского хозяйства в общественное». Организуя. Сталин изменил в словах Ленина всего лишь несколько букв. Вместо «организуя» напечатали «организовав» и начали ссылаться на Ленина. Организовав. То есть, если, по Ленину, строительство социализма должно проходить одновременно с коллективизацией, то, по Сталину, сначала коллективизация, потом социализм. То есть без коллективизации социализм невозможен. И начали коллективизацию. В те годы пели такую частушку:

В «ваве» смысл всего марксизма.

В «ваве» принцип коммунизма.

Вместо «вав» поставь «уя»

Не получишь… социализма.

525. Чистое небо и Горбачев

В марте 1985 года поздно ночью у меня дома в Тунисе кинорежиссер Григорий Чухрай разоткровенничался:

— Я не уверен, что Горбачев коммунист. Только американцы считают, что у нас правят коммунисты. Коммунистов у нас давно уже к власти не подпускают. Куда там коммунистов! Просто честных людей. Брежнев в 1964 году совершил переворот, и страна перестала быть социалистической. Хрущев был очень скверным человеком, но был коммунистом, левым, правым, не суть важно, но коммунистом. А эти… Живут как баре, простых людей презирают.

— И что будет дальше? — спросил я.

Создатель «Чистого неба» засмеялся:

— Одни поедут в Швейцарию выпускать «Искру», другие займутся ремонтом «Авроры».

526. Будет голод

Л. Клевов крупный коммерсант. В Тунис он приехал во главе делегации Министерства внешней торговли.

Мы с ним осматриваем прекрасно сохранившиеся римские бани в Карфагене.

— А что останется от нас! — вздыхает Лев.

Так реагируют все. Потом, тоже как всегда, разговор переходит на положение дома.

— Горбачев просто неумен, — говорит он. — Два довода он еще может сравнить, а три — уже нет. У него нет способностей к аналитическому мышлению. Его реформы непродуманны и противоречивы.

— Приведи пример.

— Пожалуйста. Он издал закон, запрещающий продажу сельскохозяйственной продукции лицами, которые ее не производят. Теперь каждого, кто продает товары на рынке, можно привлечь к уголовной ответственности. И одновременно настоял на принятии положения о развитии кооперативного хозяйства, в корне противоречащего этому закону. Элементарное отсутствие логики. И как результат: продуктовые рынки опустели, кооперативы смыкаются с черным рынком, расцвела торгово-промышленная мафия.

— И что будет дальше? — спросил я.

— Голод, — ответил он.

527. Будет хаос

В ноябре 1995 года в Тунис приезжал В. Козин, мой знакомый еще по Алжиру, завсектором Международного отдела ЦК партии. Я повез его в маленький ресторанчик на берегу Средиземного моря.

— Как Горбачев? — спросил я.

— Стихийное бедствие. Работать с ним невозможно. Решаем вопрос. Договорились. Он едет домой, советуется с Раисой и на следующий день, не ставя нас в известность, подписывает совсем не то, о чем договаривались. И еще. Ты можешь представить себе, чтобы один из ведущих кардиналов в Ватикане признался, что не верит в бога? Нет? А Яковлев, идеолог партии, публично заявляет, что он не марксист.

— И что будет дальше? — спросил я.

— Хаос, — ответил он.

528. Будет катастрофа

— Как Горбачев? — спросил я моего старого знакомого М. Звездинского, который прилетел в Тунис осенью 1985 года в составе делегации Госплана.

Тот ответил:

— То, что он творит со страной, напоминает действия мэра городка, который решил перевести движение с правостороннего на левостороннее. Для начала он приказал машинам с номерными знаками, оканчивающимися на четную цифру, ездить по левой стороне, а с нечетными — по правой. Машины со знаками, оканчивающимися на нуль, оставил за мэрией и разрешил им ездить где угодно.

— И что будет дальше? — спросил я.

— Катастрофа, — спокойно ответил известный экономист. И добавил: — Когда я думаю о Горбачеве, то вспоминаю строчки из песни В. Высоцкого:

Добрым молодцем он был,

Ратный подвиг совершил —

Бабку-ведьму подпоил,

Дом спалил.

529. Эти сдадут, не моргнув

М. Звездинский тогда мне рассказал:

— Реформа Косыгина — Либермана обернулась для страны катастрофой. Под красивым предлогом «больше инициативы и полномочий реальным производителям» директорам дали власть куда большую, чем хозяевам при капитализме. Если хозяин зависит от прибыли и боится обанкротиться, то наши директора могут выпускать что хотят, главное — выполнить план, который они сами составляют. Вот у нас и нет колбасы, нет обуви, наши товары низкого качества.

Посмотри на любое учреждение: завод, НИИ, ваш МИД. Начальник — все, а вторые лица, профком, партком — ничто, придатки, которыми, ни с кем не считаясь, командует первое лицо.

Но теперь им стало мало. Им нужна роскошь. Они хотят жить, как живут хозяева при капитализме.

Эти директора советскую власть сдадут, не моргнув. Они вошли во вкус. Она им мешает…

И ведь сдали.

530. Ответ дипломатов

— Как Горбачев? — спросил я моих бывших коллег из Первого европейского отдела министерства.

Ответ меня удивил. Кроме обычных ругательств, прозвучало и такое: «американский шпион».

В это верили многие из моего окружения в МИДе.

531. Кто вы, президент Горбачев

В 1988 году, вернувшись после беседы с директором ЦРУ, я сказал Ларисе:

— У меня сложилось впечатление, что Горбачев или кто-то из его близкого окружения работает на американскую разведку.

Во время многочисленных бесед с высокопоставленными чиновниками американских и канадских ведомств я все время пытался проверить эту гипотезу. И теперь, по истечении четверти века, могу сказать, что никаких сколько-либо убедительных доказательств я не нашел.

Более того, я пришел к заключению, что все инициативы Горбачева и Ельцина были для них полной неожиданностью.

— Если бы такое делал наш разведчик, — как-то сказал мне Р.Д., один из ответственных руководителей ЦРУ, — мы бы его притормозили: нельзя так откровенно — разоблачат.

12.4. Итальянское каприччио

532. Как я попал в лапы итальянской разведки, а они сами об этом не знали

На должность секретаря парткома я был утвержден секретариатом ЦК КПСС. Это давало мне полную самостоятельность в работе. Однако у посла оставался рычаг давления на меня. Посольство должно было обеспечивать меня жильем и транспортом. Квартиру мне удалось найти, а с машиной посол не торопился.

Когда я снял с работы продавщицу кооперативного магазина, которая не брала деньги с жены посла, бухгалтер сообщила мне, что, по распоряжению посла, покупка машины для меня откладывается на несколько месяцев. А после выдворения из Туниса с моей помощью любимца посла директора Культурного центра бухгалтер ознакомила меня со сметой: покупка для меня машины откладывалась на следующий год.

И я продолжал ездить на старой волге, у которой была милейшая особенность останавливаться, когда захочет. И тогда ее приходилось толкать. В чем мне охотно помогали пешеходы на многолюдных тунисских улицах. В глазах советских специалистов за мной закрепилась слава бессребреника.

Но купить машину для меня послу все-таки пришлось. На партконференцию должен был прилететь заместитель заведующего загранотделом ЦК КПСС, которого я бы уж точно покатал по городу на своей волге. И мне срочно выделили минимальную сумму, которой хватало только для покупки самого маленького, как тогда говорили — «женского», пежо. Однако я с помощью друзей из итальянского посольства по очень выгодной цене приобрел по тем временам вполне приличный «Фиат-Регата».

И вот тут началось совсем другое.

Помощник резидента КГБ спросил меня:

— Интересно, за какие заслуги итальянцы помогли тебе купить машину?

Ни больше ни меньше.

533. Автомобили пежо и пинкертоны

Поначалу мои отношения с посольскими чекистами в Тунисе складывались неплохо. Резидент знал, что мой к тому времени уже скончавшийся тесть был из них, и оказывал мне некоторые знаки внимания. Но потом все начало меняться.

Началось с того, что я получил анонимное письмо, в котором говорилось о махинациях кагэбэшников со списанными автомашинами.

Многих в посольстве удивляло странное пристрастие кагэбэшников только к одной марке автомашин, а именно — к пежо. Оперативные машины, машины самого резидента и сотрудников — все были сплошь пежо. А разгадка была простой. После трех-четырех лет эксплуатации они оценивали машину у знакомого тунисского механика (естественно, цена оказывалась заниженной), списывали ее с баланса и продавали какому-нибудь своему сотруднику. А тот отправлял ее в СССР. Все вроде бы по закону. Но… уже после оценки машины производился ее капитальный ремонт и счета оформлялись как за ремонт машин, еще находящихся в эксплуатации, благо, все они были пежо. Списанная машина с новыми внутренностями, купленная за малые деньги, отравлялась в Союз, где предназначалась для какого-нибудь ответственного сотрудника их ведомства.

Ссориться с резидентом не входило в мои планы; кроме того, особенного криминала в истории с машинами я не видел. Я просто рассказал ему о письме, а он мне ответил:

— У нас нет друзей в итальянском посольстве, нам приходится покупать автомашины за свои деньги.

534. Итальянское каприччио

В тунисский порт с официальным визитом вошла итальянская военная эскадра. В честь командования эскадры итальянцы устроили прием, на который были приглашены дипломаты аккредитованных в Тунисе миссий.

С ребятами из итальянского посольства у меня были прекрасные отношения. Я болельщик «Ювентуса», говорю по-итальянски, они меня регулярно приглашали в посольство на просмотры фильмов.

Во время приема первый секретарь Л. Матакотта поведал мне, что их эскадра обычно никуда не заходит с официальными визитами. Это первый случай.

— Тогда я понимаю, почему они выбрали Тунис, — ответил я.

— Почему? — удивился Матакотта.

— Потому что это место последней победы итальянского флота.

Кто-то нас отвлек, но через пять минут Матакотта снова подошел ко мне:

— Я что-то не соображу: какую последнюю победу итальянского флота ты имел в виду.

— Взятие Карфагена, — ответил я.

Матакотта захохотал. Потом я увидел, как он подошел к своему послу и что-то начал ему рассказывать, показывая на меня. Посол захохотал.

Минут через десять я зашел в какой-то зал. Навстречу мне шли итальянский посол и адмирал. Посол представил меня адмиралу как автора шутки в отношении последней победы итальянского флота. Адмирал взял меня за плечи и сказал, что шутка ему понравилась.

Когда я повернулся, то через стекло увидел, что за мной из соседней комнаты внимательно следит один из самых верных сотрудников нашего резидента по фамилии Петров.

535. Итальянский шпион

И чекисты потихоньку начали «брать меня под наблюдение». Еще недавно они не посмели бы следить за секретарем парткома. Но с приходом к власти Горбачева влияние функционеров ЦК партии стремительно падало.

— Теперь наше время, — радовался офицер безопасности.

Стоило мне на приеме подойти к какому-нибудь итальянцу, как рядом появлялся Петров. Считалось, что он понимает по-итальянски.

Как-то у магазина я встретил первого секретаря итальянского посольства Л. Матакотту, подошел к нему, и мы о чем-то поговорили.

Случайно оказавшийся поблизости Петров прошипел находившейся рядом машинистке:

— Он совсем обнаглел.

Машинистка, разумеется, мне донесла:

— Вы бы как-нибудь поосторожней.

536. Бедный Матакотта

Много позже, уже обосновавшись в Вашингтоне, я ездил в Италию и там встречался с руководством итальянских спецслужб.

Один из начальников рассказал мне:

— Когда вы уехали, русские сделали нам представление по поводу того, что мы якобы вас завербовали. Мы тогда не знали, что вы уже в Америке, и ничего не могли понять. Они на нас давили по многим каналам. Потом все успокоилось. Хотя, — добавил он, — честно говоря, до этого мы были уверены, что вы вербуете нашего секретаря Матакотту, и установили за ним наблюдение.

Бедный Матакотта.

13. Просто-напросто другой континент

13.1. Нострадамус вашингтонского масштаба

537. Я в роли предсказателя

Когда меня представляли американской аудитории, всегда упоминали, что я с точностью до месяца предсказал развал Советского Союза и отставку Горбачева.

Действительно, в беседе с американским высокопоставленным лицом весной 1986 года я сказал:

— Советское государство и коммунистическая партия деградировали, государство перестало быть советским, а партия — коммунистической. Через пять лет их крах неминуем.

Эти слова были тогда расценены как крайне удивительные, но их надлежащим образом запротоколировали и довели до сведения самого высокого начальства.

В мае 1991 года, отвечая на вопрос одного начальника, я сказал:

— Я не думаю, что Горбачев продержится у власти больше четырех месяцев.

И снова мой прогноз не остался незамеченным.

Эти две фразы приносили мне финансовые дивиденды в течение почти двадцати лет. Меня охотно приглашали на лекции и всякого рода консультации.

«Предсказывал» я много, и теперь по истечении многих лет могу сказать, что у моих «предсказаний» была одна особенность: они все сбывались по содержанию, но по времени я почти всегда ошибался; история крутилась значительно быстрее, чем я предполагал.

Во время прощальной беседы перед уходом на пенсию меня попросили дать последний прогноз. Я тогда сказал: «Многое будет зависеть от того, на чьей стороне окажется Белоруссия во время войны между Россией и Украиной». На меня посмотрели, как на сумасшедшего, но предсказание было тщательно запротоколировано.

538. Борьба с искушением

Когда сотрудник ЦРУ Эймс был разоблачен как русский агент, мое имя упоминалось среди тех, кого он выдал.

Американская пресса явно преувеличивала мои «заслуги». Сначала я пытался возражать. Но потом встретился с Тимом Вайнером, одним из авторов книги об Эймсе (Tim Weiner, David Johnston and Neil A. Lewis. Bertayal. Barnes amp; Noble, New York. 1996). Он мне сказал:

— Вам сделали такую рекламу, о которой многие мечтают. Грешно будет ею не воспользоваться.

И действительно, во время лекций удержаться от искушения не воспользоваться советом журналиста было трудно, ибо, как сказал Оскар Уайльд, «лучшее средство борьбы с искушением — уступить ему».

539. Специалист по КПСС

В Вашингтоне я слыл главным специалистом по КПСС.

Американцы считали КПСС могучей сплоченной и ужасно дисциплинированной организацией. Их представление о партийной жизни базировалось на голливудских фильмах, где один широкоплечий неулыбчивый тип говорит другому такому же:

— Пиотр Ивановитч, вы должны написать объяснение, почему вы опоздали на партийное собрание.

Другого «Пиотра Ивановитча» люди в черных пальто уволакивают в КГБ за то, что пропустил два партийных собрания.

— Разве это не так? — спросил меня много печатающийся эксперт по Советскому Союзу.

Однажды я посоветовал одному видному американскому специалисту по России, достаточно хорошо владевшему русским языком, купить в русском магазине в Вашингтоне маленькую брошюрку «Организационное строение партийных органов».

Он купил, но через неделю признался, что до конца во всем не разобрался. И спросил:

— А разве партийные секретари выбираются?

Он был совершенно уверен, что все секретари назначаются КГБ.

Некоторые вопросы специалистов по СССР удивляли меня своей неожиданностью: «Могут ли разводиться члены Политбюро? Если муж и жена — члены партии, каждый платит взносы за себя или муж платит за всю семью? Есть ли партийные ячейки в поездах?»…

Юра Беленко, лучше меня знавший американскую глубинку и неравнодушный к женскому полу, рассказывал мне, что каждый раз американки спрашивали его на всякий случай, правда ли, что у коммунистов общие жены.

540. Четвертая причина

В разных аудиториях, на закрытых совещаниях и в университетах, я рассказывал о причинах краха КПСС. Американцы любят, чтобы тему излагали по пунктами, и я называл три причины краха КПСС и коммунистического движения: отказ от поддержки молодежного движения хиппи, введение войск в Чехословакию и карикатурное празднование 100 лет со дня рождения Ленина.

Однажды по ошибке мой доклад назвали «Четыре причины краха КПСС».

Пришлось к трем общепринятым добавить четвертую. И я назвал четвертую причину. Для того чтобы гарантировать избрание начальства в выборные органы, в семидесятых придумали новый метод подсчета голосов: выбранным считался тот, кто получал более 50 % голосов. А уж 51 % голосов набирал любой начальник. Прекратилось омоложение кадров, и к моменту краха КПСС практически во всех ее звеньях руководящие посты занимали старцы.

Потом я слышал о четырех причинах из уст очень уважаемых американских специалистов.

541. Почему распался СССР

Я участвовал во многих семинарах, посвященных теме «Почему распался СССР». Сам выступал с лекциями на эту тему. Сколько тогда называлось причин! Совсем недавно я подслушал разговор двух стариков одесского типа в кафе в Вильнюсе. Один из них объяснял другому:

— Андропов сделал непростительную глупость, расстреляв Соколова и Амбарцумяна.

Юрий Соколов, директор одного из крупнейших гастрономов Москвы «Елисеевский», был казнен за «многочисленные хищения в особо крупных размерах». Мхитар Амбарцумян, директор плодоовощной базы, тоже был казнен за «многочисленные хищения». Суд не счел смягчающими такие обстоятельства, как участие Амбарцумяна в штурме Рейхстага и в параде Победы в 1945 году.

— После этого все деловые люди поняли, что с этой властью сосуществовать нельзя и никак ее не изменишь. Значит, надо было менять власть. Спрятали все продукты и начали нагнетать положение.

Могу только добавить, что во время августовских событий 1991 года восставшие не испытывали трудностей с продовольствием: кто-то бесплатно распространял бутерброды с дефицитной тогда колбасой.

542. Многие и многое

За двадцать лет работы в США я повидал многое и многих.

В начале 1991 года мне представили девушку, на которую были возложены функции координирования работы по Эстонии. Звали ее Лиза. Высокая, с ногами балерины, она приехала откуда-то из провинции, где успешно окончила университет.

Она была совершенно убеждена, что эстонцам не следует добиваться независимости:

— Им надо объяснить, что это не в их интересах.

И несла, несла… и все складно.

Мне и моему приятелю Коле Козлову потребовалось немало времени, чтобы объяснить ей, сколь глубоко она заблуждается.

Да что эта девица! Если один начальник был уверен, что с падением СССР ЦРУ больше не нужно!

— Когда я был в Москве, — взахлеб рассказывал он мне, — мы с моими друзьями из ФСБ обсуждали вопрос о том, как будем вместе работать.

Однажды он встретил меня, сверкая очами и излучая радость:

— Я нашел! Я нашел, чем нам заняться. Мы вместе с ФСБ будем бороться с наркотиками. Так что ЦРУ еще рано закрывать!

Его вскорости уволили. В последний раз я с ним беседовал, будучи у него в гостях в большом доме в Нью-Хэмпшире. За прекрасным петухом в вине, приготовленным его супругой, он с увлечением рассказывал мне о своих планах написать роман, где сотрудники ЦРУ вместе с ребятами из ФСБ ловят каких-то мерзавцев.

И написал-таки!

543. Как Иван Иванович учил русских бизнесу

В начале девяностых годов некто под псевдонимом «Иван Иванович» создал группу, которая должна была учить русских бизнесу. Он располагал большими средствами, и его группа готовилась снимать полнометражный фильм. В качестве эксперта пригласили меня.

— Понимаете, — говорил он мне, — русские просто не знают, что капитализм — это очень выгодно.

И объяснял:

— Сначала один откроет магазин. И дела у него пойдут хорошо. Потом другой посмотрит на него и подумает: «А почему бы мне не открыть такой же магазин!».

Просто и очень убедительно!

Меня попросили приехать на совещание группы, которое должно было состояться в Берлингтоне, штат Вермонт, в гостинице «Холидей Инн». Готовясь к совещанию, я просмотрел русскую прессу и наткнулся на сообщение о том, что двое «новых русских» только что купили два отеля… в Берлингтоне. Правда, не «Холидей Инн».

544. Я и Амундсен

Некоторые студенты, готовясь к моим лекциям, изучали, что написано обо мне в прессе. А написано было разное. Когда я приехал в Вашингтон, кем только меня не представляли вполне уважаемые газеты!

Однажды, шутки ради, на вопрос, правда ли, что я был другом Арафата, я признался: да, был. И еще вместе с Амундсеном добрался до Южного полюса.

Аудитория засмеялась, но…

Уж верьте или не верьте, но четыре (!) раза в разных аудиториях меня потом просили рассказать о моем походе на Южный полюс.

545. Разведку не надо огорчать

Однажды один из руководителей французской разведки спросил меня:

— Почему вы поехали к американцам, а не к нам? Вы говорите по-французски, прекрасно знаете Францию, любите Францию.

— Дело в том, — отвечал я, — что в то время у вас в правительстве были три коммуниста.

— Я так и знал, — покачал головой француз.

Я не стал его расстраивать и не сказал, что один из этих троих был моим учеником в Комсомольской школе.

546. Пожалейте дьявола

Журналист подготовился ко встрече со мной. Он научился произносить слово «совок» и уж от кого-кого, но от меня не ожидал, что это слово, кроме повального пьянства, непотизма, цензуры и военного психоза, для меня означает еще и бесплатные образование и медицинскую помощь, отсутствие безработных и страха за будущее.

Он подготовил вопрос о «деревянном рубле», я же предложил ему один день прожить в Москве на 1 рубль, а в Вашингтоне — на 1 доллар. Когда он услышал, что в Москве можно пообедать за рубль, рассмеялся:

— Я оценил вашу шутку.

Я спросил, есть ли корпункт его газеты в Москве. Он сказал, что есть. Я предложил позвонить туда и спросить, можно ли в Москве пообедать на 1 рубль.

— Я вам завтра позвоню, — весело сказал он на прощание.

Назавтра он не позвонил. Через пять дней я сам начал его разыскивать, но его к телефону не подзывали. Я ему отправил факс:

«Нельзя приписывать дьяволу недостатки, которых у него нет. А то его начнут жалеть».

547. Очень больная тема

На телевидении во Франкфурте в 1988 году меня все время спрашивали о палестино-израильских переговорах. Я не выдержал:

— Меня тоже беспокоит судьба палестинского народа, но я не понимаю, почему немцев в ФРГ палестино-израильские переговоры интересуют больше, чем возможность демократизации Восточной Германии.

На это ведущий покровительственно заявил:

— Нас интересуют проблемы, которые можно решить, а не утопия, основанная на благих пожеланиях.

Через два года Берлинская стена пала и Восточная Германия перестала существовать, а палестинский вопрос не решен до сих пор.

548. Встреча в кафе «Тати»

Однажды, я могу даже назвать точно день — 10 января 1992 года, в кафе «Тати» за столиком у окна сидели трое: Коля Козлов, Олег К. и я.

Коля Козлов. Советский офицер, он в 1942 году попал в плен, примкнул к власовской армии, вырос в ней до крупного штабного работника. После войны сумел избежать ареста союзниками, женился на русской из перемещенных лиц и в середине 50-х перебрался в США, где и работал в ЦРУ. Как бы неприятно это ни было нынешним поклонникам генерала Власова, к генералу, которого он хорошо знал лично, Коля Козлов относился скептично, а его армию «идейными борцами против большевизма» не считал. «Какие там идейные борцы, — говорил он. — Не хотели умирать, вот и шли к Власову».

Олег К. Фамилию я не называю, так как его родственники до сих пор находятся на службе в государственных учреждениях США, а выдавать ведомственную принадлежность кого-либо меньше всего входит в мои планы. В молодости он служил морским пехотинцем, им и остался на всю жизнь, переплывать кооперативный бассейн под водой туда и обратно к ужасу купающихся дамочек было его любимым развлечением. Потом он перешел на работу в упомянутое выше ведомство.

И я. «Это наш Джеймс Бонд», — говорили про меня сослуживцы. Но это было настолько большим преувеличением, что, слушая подобное, я казался себе «отцом русской демократии» и улыбался улыбкой Филиппова в роли Воробьянинова.

За две недели до нашей встречи перестал существовать Советский Союз. Работать против горбачевского режима в нашем кругу считалось нормальным и заслуживающим одобрения. Но работать против России…

Коля Козлов не сомневался: работать против России нельзя. Но легко сказать «нельзя»: мы на службе, связаны контрактами. И хотя деньги нам платят совсем не такие, как описывают авторы шпионских романов, но все-таки это стабильный заработок.

Олег К. был уверен, что теперь ФСБ и КГБ будут бороться рука об руку с едиными врагами — наркомафией, террористами.

Я, будучи скучным прагматиком, высказал убеждение, что противоречия между Россией и США носят геополитический характер, и после нескольких лет шатаний и ошибок все вернется на круги своя. И не ошибся.

Теперь мы с женой живем во Флориде. От дел я отошел. Правда, иногда звонят. Недавно пригласили на семинар «Горбачев — самый выдающийся политический деятель России конца XX века». Я ответил вежливым отказом.

13.2. В благородном обществе

549. Племянник графини Лазаревой

В «дворянское общество» Вашингтона ввел меня мой самый близкий вашингтонский друг Олег К. Он был князем, настоящим князем. Мне часто приходилось бывать на сборищах титулованной знати, а там все по гамбургскому счету: если князь — то князь. После его кончины род, значащийся в соответствующих книгах со времен Ивана Грозного, заканчивался: сыновей у Олега не было, только две дочки.

У этого великосветского общества было две отличительные черты — бедность и работа на невысоких должностях в ЦРУ. Чтобы попасть в это общество, необязательно было иметь дворянское происхождение, однако тот факт, что моя тетя была замужем за графом, подлинность которого они проверили по своим книгам, во внимание принимался, и меня представляли как «племянника графини Лазаревой».

Строго говоря, ни Олег, ни другие титулованные особы князьями и графами считаться не имели права, ибо, принимая гражданство США, они или их родители торжественно клялись отречься от всех титулов. Законы Штатов очень строги и упоминание титулов могло привести к пересмотру решения о получении гражданства. Ну а тот, кто предпочел остаться князем или графом, осел в Канаде. В Монреале я встречал таких. Зрелище они представляли жалкое, в основном из-за непроходимой бедности и… как бы мягче выразиться, ограниченности мировоззрения.

Бывал я и на дворянских балах. Они до удивления напоминали мне советские вечера отдыха.

550. Притон особого значения

Олег К. служил в том же ведомстве, что и я, но в другом подразделении. Он был один из немногих эмигрантов, который не только говорил по-русски без акцента, но и свободно употреблял современную русскую лексику. За мою бытность в Штатах я могу насчитать только трех таких.

Мы часто бывали друг у друга, нередко посещали питейные заведения. Тогда в Вене — разумеется, речь идет о пригороде Вашингтона, а не о столице Австрии — был маленький паб под названием «Вена-Инн». С виду совсем никудышный: на полу мусор, грубые официанты, крикливый хозяин. Но паб посещали не только рядовые сотрудники агентства, но и начальники. Любил бывать там и директор ЦРУ того времени У. Кейси. Нравилась атмосфера простоты и «прошлого времени».

За кого только не выдавал меня Олег в первые годы, когда меня еще плохо знали! Однажды я был лидером «квебекского подпольного национального движения», другой раз — «руководителем повстанцев» из страны, о которой «нельзя говорить». Потом было интересно встречать обманутых людей в столовой агентства.

— Я вам по-настоящему поверил, — признался один.

— И успели доложить начальнику? — поинтересовался я.

— Нет. Я подумал, что он меня заставит заняться этим делом. А зачем мне это надо?

Поистине, чиновники всех стран одинаковы.

551. Мой друг великий князь

Среди моих знакомых был «великий князь» Давид Чивчавадзе, правнук Николая Первого. В действительности великим князем он не являлся, но мать его, княгиня императорской крови Нина Георгиевна, была Романова. Веселый и жизнерадостный, он был душой компании и прекрасно пел под гитару.

Как-то я ему сказал:

— Посылал я на х… генералов и министров, князей и графов. А вот великого князя — ни разу.

— Какой кошмар! — замахал он руками. — Этот пробел немедленно надо восполнить. Женя, Женечка!

Вошла его милая супруга:

— Представляешь, какой ужас! Олег ни разу не посылал на х… великих князей.

Женя налила нам по рюмке.

— Выпей, — сказал Давид.

— Да пошел ты на х… — ответил я.

И мы дружно опустошили бутылку.

Мне было приятно узнать, что Давид здравствует и поныне; год назад он был в России, принимал участие в захоронении императрицы Марии Федоровны.

552. Князь кавказский

Я работал вместе с другим князем, на сей раз кавказским, — Муратом Н. Сын одного из командиров «Дикой дивизии», он отличался прекрасной памятью и умением анализировать. В отличие от других титулованных особ, он дошел до очень высоких постов по административной линии. Сейчас ему очень много лет, он в полном здравии. Два раза в год он на пару недель приезжает в Вашингтон, и его можно встретить обедающим в его любимом рыбном ресторане, где он уже лет десять заказывает одно и то же блюдо — «Рыбу-соль в соусе с каперсами».

— Садись, — говорит он, встречая меня.

Ничего заказывать не надо. Официанты и мне несут «соль с каперсами».

Он много рассказывал о своем отце, о белых генералах. Хорошо помнит часто бывавшего у них дома А. Деникина, интеллектуальные данные которого характеризовал крайне нелестно.

— С чего теперь все стали монархистами? — удивлялся он. — Ни мой отец, ни Деникин монархистами не были. А теперь еще все стали верующими! Хоть бы для начала грешить перестали!

553. Судьба дворянки

Женя Е. была не просто дворянкой, а внучкой известной персоны царского режима. Замуж она вышла, естественно, за дворянина. Жили они отвратительно. И на это были серьезные причины. Муж не удовлетворял ее женских потребностей, страшно ее ревновал, и не без основания.

Олег К., князь, мой друг, объяснил мне:

— Это вырождение аристократии: мужчины в мужском деле слабы до трагизма, зато женщины имеют ненормально развитые потребности.

И Женя нашла выход: с мужем она развелась и вышла замуж за американца, здорового верзилу под два метра ростом. Работал он дальнобойщиком. Одну неделю он был дома и со всей силой здорового лишенного интеллекта мужчины удовлетворял ее дворянские потребности. Зато потом две недели отсутствовал, и это ее вполне устраивало.

554. Истрия про прошлые годы и дворянин Николай

Николай С. был княжеского рода и имел свои представления о будущем России.

— Русский народ избалован, а поэтому ленив, — полагал он. — Главная задача состоит в том, чтобы заставить его работать. Для этого нужно использовать все меры принуждения.

— И телесные наказания? — спросил я.

Он развел руками:

— Конечно.

И поведал о том, что до революции дворяне были освобождены от телесных наказаний, а остальных можно было пороть — за лень, за плохую работу, за отсутствие должного уважения.

Я ему напомнил, что его родители, получая американское гражданство, должны были, как это требуют законы США, отречься от княжеского титула и от дворянства. А посему, если он вернется в Россию, и там все станет так, как он считает должным, то его можно будет пороть.

— У меня есть соседка в Москве, — рассказал я, — она из Нарышкиных, молодая баба, но скверная, злая и дура набитая. Представляешь: ты вернешься, а она, ежели скажешь ей что-нибудь не то, прикажет тебя высечь. И тебя высекут.

Николай оказался натурой впечатлительной. Когда я его встретил через несколько дней, он говорил о демократии, о равенстве и о необходимости социальных реформ.

555. Только для физической работы

Как-то я рассказал Александру Зиновьеву об одном эмигранте графского происхождения. Тот утверждал, что для низшего класса достаточно четырех классов школы.

Зиновьев кивнул головой:

— Знаю я эту дворянскую публику. Вся беда в том, что у них очень низкий интеллектуальный уровень. Практически у всех. Они выродились. Я совершенно убежден, что теперь они годятся только для физической работы.

13.3. Беглецы с фамилиями на «ко»

556. Шевченко, Левченко, Беленко

Бежавшего в США заместителя Генерального секретаря ООН А. Шевченко я встречал в Вашингтоне несколько раз. Но знаком с ним не был. Мелочный, высокомерный, про него говорили: «не мужик». И уж больно падкий до слабого полу. Он держался особняком, в ЦРУ его не приглашали.

Другого «беглеца» — Станислава Левченко — я знал хорошо, бывал у него дома, он меня знакомил с несколькими из своих жен. Умный и практичный парень, отлично владеющий пером, он долгое время безуспешно боролся с зеленым змием. Потом уехал в Калифорнию и, говорят, бросил пить. Читал его статьи, очень хорошо написаны.

Несколько раз встречался с Виктором Беленко, летчиком, угнавшим советский военный самолет в Японию. Разбитной парень, он после пяти лет пребывания в Штатах объяснялся на смеси русского и английского.

— В штате, где я живу, никто не говорит по-русски, — сказал он.

Как-то он мне рассказал:

— Зарабатываю я здорово. В Голливуде. Поднимаю советские самолеты. Они мне дают за один день такие деньги, что тебе и не снились. Каждый месяц меняю самолеты.

Рассказывал он о своих «подругах», и у меня сложилось мнение, что с ними он поступает так же, как с самолетами.

557. Носенко

Сын министра судостроения Носенко перешел к американцам в 1964 году. До этого он работал в КГБ, где, в частности, лично допрашивал Ли Харви Освальда. В США он доказывал, что Освальд не был агентом КГБ. Американцы не поверили. Носенко был арестован, и в течение трех лет его допрашивали и проверяли на детекторе лжи.

Я беседовал с Носенко после прочитанной им лекции в Вашингтоне.

Он плохо говорил по-русски, путал русские слова с английскими. Холеный, высокомерный и усталый, он неохотно поддерживал разговор. Тогда он сказал:

— Все люди делятся на две группы: одни любят задавать вопросы, другие не любят отвечать. Я отношусь ко второй группе.

Когда я сказал Носенко, что работал вместе с Юрой Гуком, он оживился.

— Юра Гук! — Носенко в первый раз улыбнулся. — Как он там? Как его белый форд?

Я рассказал. С Гуком я работал в Комитете нефтедобывающей политики у Н. К. Байбакова. Лет на двадцать старше меня, прекрасно одетый, всегда при деньгах, на белом форде, он работал моим заместителем.

К моему удивлению, Носенко не имел ни малейшего представления о том, что стало с его матерью, с друзьями. Он все эти годы был отрезан от России полностью. Что я знал, а знал я от Гука немного, я рассказал. Он внимательно слушал, иногда просил повторить.

558. Носенко и другие знакомые

Во время беседы с Носенко выяснилось, что он хорошо знал моего тестя. Более того, тесть организовывал его проводы в Швейцарию, откуда тот не вернулся. И на этих проводах, когда все остальные гости ушли, остались трое: Носенко, тесть и заместитель заведующего Вторым африканским отделом Борис Макашев.

Однажды Макашев приехал в Конго, по заведенной практике его по очереди принимали дома дипломаты. Пришла моя очередь Во время обеда выяснилось, что он хорошо знает тестя. Лариса написала об этой встрече отцу. Тот в ответ — ни строчки. В Москве все разговоры о Макашеве немедленно прекращались.

Когда Носенко рассказал, что тесть и Макашев были его друзьями, я понял, почему тесть не хотел распространяться о знакомстве с Макашевым.

559. Встреча в Кеннеди-центре

Однажды наши знакомые Люба и Рон Э. пригласили нас с Ларисой в Кеннеди-центр на оперу «Золушка». После первого антракта Рон, один из видных руководителей ЦРУ, спросил меня:

— Вы очень хотите пойти на второй акт?

Я не хотел.

Мы отправились в буфет, и он меня познакомил со «случайно» оказавшимся там пожилым американцем. Мы беседовали почти весь акт. Разговор касался перестройки, Горбачева.

— Вы встречались с Носенко? — спросил меня этот человек.

— Да. Один раз.

— Какое у вас сложилось о нем мнение?

Я подумал с минуту. Мне на память пришла сцена из «Семнадцати мгновений весны», и я ответил:

— Отработанный материал.

Человек кивнул головой. Я так и не понял, согласился он или нет.

— Кто он? — спросил я потом Рона.

И он назвал имя человека, который в течение многих лет вел дело Носенко.

13.4. Американцы

560. Главные советы

Сразу же по приезде в Штаты мои коллеги сказали мне: запомни, Америка — это не Европа. И наперебой давали советы, которыми я пользуюсь уже почти тридцать лет. Советы действительно затрагивали важные моменты повседневной жизни в Штатах. Никогда не плати посыльным: это их работа — принести тебе пакет, им платят за это. Если ты договорился сделать работу за какую-нибудь сумму, никогда не добавляй за хорошую работу. Чаевые давай только в ресторане, больше нигде, иначе наживешь неприятностей. И никогда не пытайся дать взятку: можешь нарваться не просто на неприятности, а на очень большие неприятности. Запомни: американцы не знают, что такое «брак» и «халтура». На этом держится вся Америка.

За тридцать лет в Штатах взяток я не давал, халтурной работы не видел, но брак попадался. Правда, редко.

До приезда в Америку я был убежден, что американцы пунктуальны. Но это не так. Даже на работу в агентство сотрудники приходили с солидным опозданием. Однако потом они уходили домой позже — ровно на такое же количество минут, на которое опоздали. Несколько раз я тайком хронометрировал, и ни разу никто не смошенничал. Явиться на деловое свидание с опозданием в четверть часа — норма, в качестве оправдания используется одно слово — traffic. Дорожное движение вокруг Вашингтона организовано крайне плохо, так что опоздание из-за заторов вполне объяснимо.

561. Лучшая характеристика американских женщин

— Американские женщины — это особая категория лиц женского пола, — учил меня мой знакомый американец Сай. — Если американка что-нибудь уронила, не вздумай поднимать: ты не в Европе. Она тебе скажет, что ты оскорбил ее женское достоинство. Если женщина в магазине сочтет, что ты слишком интимно посмотрел на нее, можешь напороться на обвинение в sexual abuse (сексуальном насилии).

Но я нашел противоядие. Мои друзья несколько раз пользовались им. Я — только один раз. В магазине «Джайнт» стоявшая впереди меня в кассу довольно молодая женщина, испепеляя меня взглядом, гневно спросила:

— Почему вы на меня смотрите!

В голосе явно чувствовалась угроза. Но я был готов:

— Вы очень похожи на мою покойную сестру.

И отношение женщины сразу изменилось:

— Сколько лет было вашей сестре? Она долго болела? У вас еще есть сестры?

И под конец традиционно американское:

— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

По-моему, эта история лучше всего характеризует американских женщин.

562. Совет отцу

Как-то я сидел в ресторане с ребятами из агентства. Один из них показал на девчонку-официантку:

— Это дочка моего начальника. Она сейчас на каникулах и работает в ресторане.

Я удивился, но потом узнал: в Штатах родители гордятся тем, что их дети на каникулах не бездельничают, а где-то работают.

Как-то мой приятель Саша Б. пожаловался мне:

— Моя Наташка работала в каникулы в ресторане и теперь все время меня учит: то я ем слишком быстро, то нельзя есть салат после второго. Я ей пытался объяснить, что французы так едят, но разве ее переубедишь.

— В следующие каникулы отправь ее работать в магазин игрушек, — посоветовал я.

Прошло полтора года. Как-то иду я по торговому центру «Галерея». Подбегает ко мне Наташа:

— Здравствуйте, дядя Олег.

— Здравствуй, Наташа. Что ты здесь делаешь?

— У меня каникулы. Я работаю в магазине игрушек.

563. Иголки для патефона

Как-то сразу после приезда в США я посетовал, что в Америке не могу найти многого, к чему привык в Европе. На что жена моего знакомого, коренная американка, возразила: «В Америке есть все, только трудно найти». Я решил над ней подшутить и попросил найти иголки для патефона. Через неделю она мне позвонила и назвала адрес небольшой компании в Дакоте, которая изготавливает иголки для патефона. Через неделю она снова мне позвонила и дала адрес такой же компании в Калифорнии.

Теперь, когда по Интернету можно получить любую справку, я узнал, что в Соединенных Штатах старыми патефонами пользуются около пятнадцати тысяч человек.

564. Сервис кадиллака

Сервис в компаниях, продающих автомашины, великолепный.

В 2001 году я купил «Кадиллак-Катера». Это была замечательная машина. Быстрая, легкоуправляемая, прекрасно держащая дорогу. Все в ней было хорошо, кроме… Достаточно было перегореть одной лампочке, как выключалась вся электросистема, а найти перегоревшую лампочку, когда перегорела вся электросистема, невозможно.

Лампочки перегорали часто и в самое неподходящее время: утром, когда торопишься на работу, вечером, когда выходишь из ресторана. И тут срабатывал замечательный сервис: достаточно было набрать номер мастерской и назвать свою фамилию, как сразу спрашивали, где я нахожусь, и через десять минут приезжала бригада, которая ремонтировала машину.

Так как вызывать бригаду приходилось часто, кадиллак я продал и купил вольво. Я ездил на вольво три года и ни разу не обращался в мастерскую. Так что с сервисом вольво знаком не был.

565. Американский флаг

Американцы с огромным уважением относятся к своему флагу. У соседа в доме напротив белка оторвала кусок флага. Он тут же поехал в магазин и купил новый.

Мой товарищ по агентству советовал мне:

— Флаги покупай только в «Уолл-Марте». Там флаги хорошего качества, при стирке не линяют.

566. Налоги надо платить

Единственное, что необходимо делать в Америке обязательно и вовремя, — это платить налоги.

Мой приятель Олег любил приводить пример:

— Если ты войдешь в ресторан, вскочишь на столик и перестреляешь человек пять, то тебе можно найти адвоката, который постарается тебя вытащить. Но если ты не уплатишь сто долларов налога, ни один адвокат не возьмется тебя защищать.

В главный день уплаты налогов, 15 апреля, у почтовых отделений собирается огромное количество машин. У входа в почтовое отделение недалеко от моего дома в этот день всегда висело объявление: «У нас 15 апреля кончается в 2:00».

567. Быть дипломатом непрестижно

Профессии журналиста, дипломата, государственного служащего не престижны ни в Штатах, ни в Канаде. Когда мы с Ларисой проезжали американо-канадскую границу, а делали мы это часто, меня спрашивали, чем я занимаюсь и какова цель поездки. Я говорил, что у меня второй дом в Монреале, и меня пропускали без дополнительных вопросов. Однажды для пробы я сказал, что я журналист. Меня тут же завернули и часа полтора допрашивали, не собираюсь ли я искать работу в Канаде, есть ли у меня достаточно средств для проживания в этой стране. Я показывал кредитные карточки, они их проверяли. Тогда я понял, что это была плохая идея, и в дальнейшем предпочитал не экспериментировать:

— Профессия?

— Предприниматель. Имею второй дом в Монреале.

— Счастливого пути.

568. Самая престижная профессия в Северной Америке

Самая уважаемая профессия в Северной Америке — предприниматель. И я им стал. В 1998 году начал покупать машины, которые возвращали после аренды, и перепродавать их.

Сразу же изменилось мое материальное положение: мы с женой начали каждый год выезжать в Европу, раз в три года я менял машины — сначала кадиллак, потом вольво. Банки наперебой предлагали мне кредиты. Мы начали строительство дома во Флориде, где сейчас живем. Как-то я приехал по делам в здание, где раньше работал, и мне стало неловко: среди простеньких машин моих бывших коллег мой кадиллак выделялся.

В 2005 году мне исполнилось 70 лет. Я закрыл автомобильный бизнес, сообщил друзьям, что с лекциями выступать больше не буду, купил мерседес, и соседи по дому в Орландо знают меня как retired businessman (предприниматель на пенсии). Более уважаемого человека в Америке не сыщешь.

569. Странный фольксваген

Зарплата у моих коллег по агентству была невелика, поэтому машины они покупали в основном подержанные, иногда очень подержанные. Один мой коллега задешево купил фольксваген. Был этот фольксваген древности великой. У него не было показателя уровня бензина и бензобак закрывался без ключа.

Ребята, жившие по соседству, решили над ним посмеяться. Каждую ночь они подливали в бак бензин, и он не мог нарадоваться своей машиной.

— Я залил два галлона и езжу уже десять дней, — с гордостью докладывал он.

Но радость его была недолгой. Ребята стали по ночам выкачивать у него бензин. И он вынужден был заправляться каждый день.

Он приехал на станцию техобслуживания и сказал:

— Посмотрите мотор. С ним что-то случилось. Раньше десяти галлонов мне хватало на шестьсот миль, а теперь не хватает на двадцать.

На него смотрели, как на сумасшедшего.

570. Штаты все разные

— Как вы здесь живете? — ужасалась молодая дама, которую я встретил в русском магазине. — Во всем Вашингтоне нет ни одного найт-клуба!

Да, с этим в Вашингтоне трудновато. Но если отъехать на миль пятьдесят…

Когда вы въезжаете в Северную Каролину, вас встречает реклама «Танцовщицы без бюстгальтера». Но как только вы покидаете этот штат и въезжаете в соседнюю Южную Каролину, с голыми танцовщицами покончено. Закон этого штата строго наказывает за танцы без бюстгальтера.

Во Флориде запрещены игорные заведения. Но каждый вечер от порта в Кокоа отчаливают океанские лайнеры. Как только они выходят из территориальных вод США, там начинаются игры. Утром игры заканчиваются — и лайнеры возвращаются во Флориду.

В каждом штате свои законы.

Мои друзья любили приводить такой пример.

Если вы с женой едете по окружной дороге вокруг Вашингтона и решили ее убить, обратите внимание, на какой стороне дороги находитесь: с одной стороны Мэриленд, с другой — Вирджиния. Если вы порешите супругу в Вирджинии, то вам не миновать смертной казни. А если в Мэриленде, то отделаетесь десятью годами. Через три года вас будут выпускать в отпуск, а еще через три — освободят за хорошее поведение.

571. Гроб, бывший в употреблении

Раз в неделю приезжает машина забирать мусор. С утра вдоль дороги выстраиваются мешки и пакеты. Однажды за квартал от дома моего приятеля Олега К. кто-то вытащил на дорогу гроб. Олег решил выяснить, откуда он взялся.

Оказалось, что гроб выставил сотрудник госдепа на пенсии. Ловкий дипломат придумал нехитрый бизнес: есть старухи, которые хотят посмотреть, как они будут выглядеть после кончины, и он организовал им фотографии в гробу.

Однажды ему повезло. Какая-то очень богатая дама попросила сфотографировать себя в гробу. Только гроб ей не понравился, и она купила новый, лучшего качества.

После безуспешных попыток продать старый гроб владелец решил его просто-напросто выкинуть.

— Конечно, продать такой гроб трудно, — сказал мне Олег. — Представляешь, в газете объявление: продается гроб second hand (бывший в употреблении).

572. Больница почти по Чехову

В Америке лучше не болеть. Нет спору: есть недуги, которые лечат только в США. Но из-за ошибок врачей в госпитале «Ферфакс», который считается одним из лучших в окрестностях Вашингтона, умерли двое моих друзей. Одному, Олегу С., был поставлен неправильный диагноз. С другим, Олегом К., произошла совершенно нелепая история. После сложнейшей операции ночью рядом не оказалось медсестры, и он упал в коридоре, а нашли его только через час. Потом дважды ставили неверный диагноз.

Там же делали операцию и мне. И, как в дореволюционной земской больнице, забыли внутри посторонний предмет. Чем не по Чехову?!

Один русский врач, работающий в Америке, объяснил мне:

— Русские врачи лечат больного, а американцы — болезнь, — и добавил: — Если правильно поставят диагноз.

573. Самый медленный поезд

Тот, кто утверждает, будто американцы любят быструю езду, ошибается. Когда я впервые попал в США, то был удивлен медленным движением на дорогах.

А однажды мы с Ларисой ехали поездом из Вашингтона в Орландо. Приехали на вокзал, как и было предписано, за два часа до отхода, сдали свою машину и пошли в купе.

Потом поезд поехал. Поехал медленно, очень медленно, иногда без видимой причины останавливался. Временами казалось, что идущие вдоль дороги пешеходы его обгоняют.

Мы отправились в вагон-ресторан. Там сидели пассажиры, на фоне которых я, а мне незадолго до этого исполнилось семьдесят, казался юнцом. Все делалось медленно и как-то очень старомодно, похоже на «Восточный экспресс» Агаты Кристи.

— Не надо удивляться, — объяснял мне потом мой друг Олег С. — Страной руководят нефтяники. Они делают все возможное, чтобы ты не ездил на поездах.

574. Изучение английского

По прибытии в Штаты мне сразу же пришлось выступать перед аудиториями, говорящими только по-английски. В Тунисе я купил учебник английского языка и пытался хоть как-то восстановить забытый после университета язык. Особо я не старался, ибо был уверен, что в США с помощью каких-нибудь ультрасовременных методов в самые кратчайшие сроки начну свободно говорить по-английски.

Но оказалось, что никаких суперсовременных методик по изучению языка в Штатах не было. В Москве уже знали, что такое «погружение», а в Америке считалось «поживешь — научишься».

— Я начинал изучать английский в Тунисе, — говорил я в начале лекции и показывал на карте Тунис. — Продолжил изучать язык в Вашингтоне, — показывал на карте Вашингтон. — Поэтому мои знания, — заканчивал я, — находятся на полдороги, — и показывал на Африку, после чего американская аудитория покатывалась со смеху.

575. Незнакомец Дюма и чудеса географии

Американцы поражали меня глубокими знаниями в одной узкой области и полным невежеством в смежных областях.

Один мой знакомый окончил Университет Хопкинса в Балтиморе. Он специализировался на творчестве французского писателя Ф. Рабле, знал «Гаргантюа и Пантагрюэль» почти наизусть. Но… не имел ни малейшего представления, кто такой Дюма.

А уж про математику и не говорю.

Знакомая моей супруги, дама с высшим гуманитарным образованием, Карин М., умножала 70 на 100 в столбик и получила 7007.

Однажды глазной врач спросила меня, откуда я родом. Я ответил: «I am from Armenia».

— Армения, — удивилась она. — Где это?

— Это на Кавказе.

— Кавказ — это Кавказские острова? — переспросила она.

Я согласился, а на вопрос, где расположены эти острова, признался, что в Балтийском море.

Она осталась довольна.

576. Анекдоты для американцев

Меня приглашали на встречи, совещания, коллоквиумы. Иногда мне кто-нибудь оппонировал. И я терпеливо слушал странные речи.

Журналист Беленький учил меня:

— У американцев особое чувство юмора. Ты никогда не сможешь догадаться, поймут ли американцы твою шутку. Лучше всего проверить новую шутку на какой-нибудь аудитории. И будь уверен: если они рассмеются, то этой шутке будут смеяться во всех аудиториях. И наоборот: если не рассмеялись — не будут смеяться нигде. И не пытайся понять, почему так.

Я много раз потом убеждался в мудрости этого совета.

Например, такой анекдот.

— Как правильно сказать: я произвел фурор или фураж?

— Не знаю. В этих вопросах я не Копенгаген.

Этот анекдот вызывал громовой хохот всегда и везде.

Другой такой же незамысловатый анекдот.

Профессор спрашивает студента:

— Какова температура кипения воды?

Студент отвечает:

— 90 градусов.

Профессор его выгоняет. Через пять минут студент возвращается:

— Вы правы. 90 градусов — это прямой угол.

Этот анекдот приходилось долго объяснять.

577. Финансовая бдительность — превыше всего

Однажды, будучи в Париже, я решил опробовать кредитную карточку Visa, полученную в американском магазине Macy. Аппарат аккуратно выдал мне 200 евро. Через несколько часов я попытался воспользоваться этой же карточкой в ресторане, получил отказ и оплатил счет другой карточкой.

Вернувшись в США, позвонил в Macy. Мне ответили:

— Кто-то снял с вашего счета 270 долларов и 70 центов.

— Ну и что? — удивился я.

— 70 центов! Но автоматы не выдают мелочь.

Бедняга не мог понять, что это долларовый эквивалент полученных мною двухсот евро. Он продолжал:

— Мы послали запрос, и нам ответили, что во Франции нет банковских автоматов, которые выдают разменную монету.

Я поблагодарил его за бдительность.

578. Замок на двоих

В пятистах метрах от замка Шенонсо в долине Луары находится стоянка для автомашин. Вокруг — ларьки с сувенирами и маленькие кафе. Там же есть и туалет, одноэтажное здание с лепными украшениями.

Я уже покидал это заведение, когда туда зашла пара американцев — муж и жена. Они заплатили по сорок центов за вход.

— Вам направо, — показала «туалетная дама» мужчине и обратилась к женщине: — А вам налево.

Американцы остановились в замешательстве.

— Но там мы встретимся? — спросил мужчина.

Так как «туалетная дама» не говорила по-английски, а американцы — по-французски, я выступил в роли переводчика:

— Они спрашивают, встретятся ли они в туалете.

— Зачем? — обалдела она.

Я немного послушал объяснение американцев и перевел ошалевшей «туалетной даме»:

— Они уверены, что уже пришли в замок.

13.5. Русские в Америке

579. Евгений Онегин и колбаса

— Стыдно людям в глаза смотреть, — жаловался мне хозяин русского магазина в Вирджинии, заслуженный артист Грузии Зураб Цискаридзе. — Мои друзья поют в опере, выступают с концертами. А я режу колбасу, езжу в Балтимор за селедкой.

Мы сидели с ним в только что купленном им доме в престижном районе Лэнгли. Дом был старинный, со смешным холодильником, работающим от газа. Я его утешал, говорил, что предприниматель — это очень уважаемая профессия. Он не соглашался:

— Они на сцене поют, а я колбасу режу.

Прошло лет семь.

Веселый, жизнерадостный Зураб сидит у меня в гостях. Он только что открыл второй магазин в Вирджинии. На следующий год планирует открыть магазин в Мэриленде.

— Как твои друзья?

— Ерундой занимаются. Я такими делами верчу, а они Онегина поют.

580. О необходимости знать все цены на водку

Как-то у нас в гостях в Вирджинии был Аркадий Каминер, доктор физико-математических наук из Киева. Начали вспоминать молодость.

— Помнишь, что такое 2,87? — спросил я.

— Ну конечно, — засмеялся Аркадий. — Как такое забыть! Бутылка «Московской».

— А 3,12?

— Бутылка «Столичной».

Он правильно отгадал стоимость «Перцовой» и «Старки». И тогда я спросил:

— А 3,14?

Что только он ни называл: и давно забытый «Горный Дубняк», и «Беловежскую»!

— Сдаюсь, не помню, — он поднял руки вверх.

— Вот они какие — ученые. Водку помнят, а число пи забыли.

581. Пусть к вам приедут родственники

Родственники из России не всегда понимали имущественное положение и возможности новых эмигрантов. Поэтому приезд родственников зачастую становился стихийным бедствием.

К Виктору Л. приехал дядя из Саратова. Когда Виктор был на работе, а его жена в магазине, в дверь позвонил распространитель энциклопедий. Родственник по-английски говорил плохо и почему-то решил, что тот продает скороварки, и подписался на скороварку для Виктора, для себя, а потом и для своего брата в Саратове. Когда вернулась жена, он ничего ей не рассказал: решил сделать сюрприз. Сюрприз приехал через неделю — три набора Британской энциклопедии, каждая в 42 тома.

После долгой волокиты Виктор отправил все энциклопедии назад, заплатив приличную неустойку. Потом в качестве неприятного пожелания он говорил: «Чтоб к тебе родственники из России приехали».

582. Ужас-то какой!

— Расскажите нам про 25 июня 1953 года, — попросили меня однажды на лекции.

Я рассказал:

— Днем ездил в ГУМ. А вечером в Большом была премьера оперы Шапорина «Декабристы». Юрий Александрович Шапорин, естественно, был на премьере, а мы с его сыном веселились в его квартире. Именно поэтому я и запомнил этот день.

— А как же танки? Стрельба на улицах?

Я знал, что выступавшие до меня «специалисты» из Брайтон-Бич описывали арест Берии и картину рисовали ужасную. Тут были и входившие в Москву танки, и войска, захватившие центр города, и перестрелка.

Чего только я не наслышался от таких специалистов. И о том, что школьников, получивших двойки по истории, тут же арестовывали. И о том, что секретари партийных организаций сами арестовывали плохих коммунистов.

— Зачем вы врете? — спросил я одного такого.

— Надо, чтобы в Америке поняли, почему мы уехали из России, — ответил он.

583. Специалист по искусству

Специалист по культуре из Брайтон-Бич рассказывал о тяжелых условиях для советских деятелей искусств. Я терпел. Но когда он сказал, что «Дон Кихот» при Сталине был запрещен и за его чтение отправляли в ГУЛАГ, не выдержал:

— А как же вы объясните тот факт, что в 1945 году по радио шла постановка, где Дон Кихота играл Качалов?

— Это было при Хрущеве, — обрезал меня специалист.

— Но Качалов умер в конце сороковых.

— Какой еще такой Качалов!?

Специалист по искусству из Брайтон-Бич не имел ни малейшего представления о великом русском актере Василии Ивановиче Качалове.

584. Перекличка поколений

Читал такое объявление в нью-йоркской газете «Новое русское слово». С праздником поздравляли «дедушка Соломон и бабушка Сара, папа Владимир и мама Светлана, дети Нэнси и Брайан».

И подумал: «Как бы их правнуков не звали Чжо и Лисянь».

585. Дядя самых честных правил

Когда я приехал в Вашингтон, в агентстве шла борьба между старыми преподавателями русского языка и вновь приехавшими.

Старые учили вполне безупречному, но несовременному русскому языку, а специфика агентства предполагала прежде всего знание современного разговорного языка.

Как-то я рассказал, что студентов МАИ попросили объяснить каждое слово из известных строчек о зиме из «Евгения Онегина» «Зима, крестьянин, торжествуя…». Абсолютное большинство студентов не смогло точно объяснить, что такое «дровни», «кушак», «облучок».

Со мной спорили. Тогда я в большом обществе провел эксперимент.

— Объясните мне, пожалуйста, слова: «Мой дядя самых честных правил».

Все дружно стали объяснять, каким честным был дядя.

— Увы, — не согласился я. — Дядя был дураком. Ибо в те годы очень популярной была басня Крылова «Осел», которая начиналась словами «Осел был самых честных правил». И слова «Мой дядя самых честных правил» означали: «мой дядя был ослом».

Вскоре курс русского языка был сильно изменен. Вместо Пушкина стали изучать Высоцкого.

Отличить русского, окончившего американскую школу, и русского из России очень легко. Надо поговорить с ним об истории и об ученых. Он обязательно попадется на произношении имен Чингисхана, де Бройля и кого-нибудь еще. Как все эти персонажи произносятся по-русски, иностранцу запомнить невозможно.

586. О пользе классиков

Обосновавшийся в Вашингтоне пасынок одного из ельцинских министров рассказывал:

— После восьмого класса мне купили путевку, и я вместе с группой поехал в Болгарию. Руководитель — классная дама, дура, а туристы — сплошная деревенщина.

И он с упоением рассказывал, как издевался и над руководительницей, и над туристами.

— Я однажды что-то не так сказал местному гиду, потом высказал местному повару, что он не умеет готовить, — и меня решили отправить домой. Но у них ничего не получилось. Случайно в центре Софии мы встретили моего отчима. Я ему рассказал, что меня незаслуженно обижают. Он меня успокоил. Руководительницу строго предупредили, и меня оставили.

Я выслушал этот рассказ и спросил:

— Как ты думаешь, если бы Чехов написал об этом случае рассказ, каким бы ты был изображен героем — положительным или отрицательным?

Он промолчал, но недели через две как бы мимоходом бросил:

— А вы знаете, я не люблю Чехова.

На что я ответил, что и Чехов тоже вряд ли бы его любил.

Сейчас он по-прежнему в Вашингтоне, пытается писать статьи в американскую прессу о том, что без американской помощи Советский Союз войны бы не выиграл, что немцы не взяли Москву только случайно и тому подобное.

Печатают его крайне редко.

13.6. Город, где говорят почти по-французски

587. Блеск и падение Монреаля

В Новый Орлеан мы прилетели в мае 1986 года, тетя Астра умерла в сентябре. С помощью ее адвоката господина Филдинга мы продали ее дом, потом началась бумажная волокита по вступлению в права наследства. К октябрю все формальности были закончены. Еще до нашего приезда в США тетя купила для нас квартиру в Монреале на берегу реки Святого Лаврентия. Точнее, не купила, а заплатила 60 % стоимости. В 1997 году мы доплатили оставшиеся 40 % и часто приезжали в Монреаль, подолгу там жили.

В те годы французские фильмы выходили на экраны в Париже и Монреале в один и тот же день. Популярные французские актеры часто посещали Монреаль. На площадях в воскресные дни можно было слушать певцов, поющих Пиаф, Бреля. В Монреале начинали Селин Дион, Патрисия Каас, Лара Фабиан. Мюзикл «Собор Парижской Богоматери» был создан в Монреале. Монреальские рестораны не уступали парижским. Каждый август в городе проводился представительный международный кинофестиваль.

Но на референдуме 30 октября 1995 года была отклонена идея независимости Квебека, и картина быстро изменилась. Французские актеры стали реже заезжать в Квебек. Культурная жизнь в Монреале начала замирать. Закрывались рестораны, выяснилось, что основными их посетителями были богатые англоязычные канадцы, а они перед референдумом в спешке покинули Монреаль. Международный кинофестиваль превратился в показ второстепенных американских фильмов.

В 1998 году мы продали квартиру, потеряв немалую сумму.

588. Жители загадочной страны

При въезде в Канаду мы с женой предъявляли водительские удостоверения. Они были выданы в Вирджинии, на них значилось: Commonwealth of Virginia (Федеративный союз Вирджиния), именно так официально называется этот штат.

Пару раз бдительные квебекские пограничницы не хотели нас пускать. Они тщательно сверяли наши документы с имевшимся у них списком и заявляли, что соглашения о безвизовом въезде в Канаду жителей этого государства нет. Приходивший по этому случаю офицер вежливо извинялся.

589. Лингвистический гулаг и водная дыня

Попадая в Канаду, мы сразу оказывались в мире двух разных культур. В первом же после границы ресторане значились блюда для англофонов (англоговорящих канадцев), они начинались со стейка, и для франкофонов (франкоговорящих канадцев), те начинались с лягушачьих лапок.

В Квебеке есть районы, где лучше по-английски не говорить. Мы жили в пригороде Монреаля Лонгей, который англофоны звали «лингвистический гулаг» и куда они без особой нужды предпочитали не ездить.

Между собой квебекцы говорят на диалекте французского языка, понять его трудно. Но и когда они переходят на вполне нормальный французский, с «квебекским акцентом», бывают «несовпадения». Так, «потолок» они называют «пол вверху», а «арбуз» — «водная дыня».

590. Кармен и Эдит Пиаф

Французская певица греческого происхождения Нана Мускури повторила в Монреале программу, с которой выступала в США. По ходу концерта она должна была петь «Хабанеру» из «Кармен». Так как в Америке не знали, кто такая Кармен, там она предваряла арию рассказом. По привычке сделала то же в Монреале. Когда она начала рассказывать, что Кармен — это цыганка из испанского города Севильи, в зале послышался хохот. В Квебеке «Кармен» Мериме входит в школьную программу. Весь концерт был смят.

Мускури извинилась перед публикой через газету и через несколько месяцев приехала в Квебек со специальной программой.

Но и в соседней с Квебеком англоязычной провинции Онтарио не отставали. В Торонто издали три сборника песен Эдит Пиаф. В них были собраны практически все песни французской певицы. За одним исключением. Ни в одном сборнике не было популярной песни «Мой друг Люсьен». Дело в том, что одного из лидеров сепаратистского движение Квебека Бушара звали… Люсьен.

591. Чудесная река

Наша квартира в Монреале находилась в доме на берегу реки Святого Лаврентия.

Дом был связан подземным переходом с ближайшим вестибюлем метро, по которому можно было без пальто зимой (и это в Канаде!) пойти в поликлинику, в продовольственный магазин, в аптеку, в ресторан и другие торговые заведения, располагавшиеся в вестибюле метро. Без пальто можно было зимой поехать в театры и крупные универмаги в центре города.

У квартиры была еще одна достопримечательность: всемирный фестиваль фейерверка проходил на острове напротив нашего дома, и всю неделю по вечерам мы не отходили от окна.

Река Святого Лаврентия связывала Великие озера с океаном, и по ней ходили огромные корабли. Было очень интересно рассматривать океанские сухогрузы в десятке метров от дома.

Иногда можно было наблюдать странную картину: одна половина реки текла на восток, другая — на запад. Особенно это было заметно после дождя, когда на одной половине листья плыли на запад, а на другой — на восток. Разгадка заключалась в том, что в нескольких километрах от нас находился шлюз, и, когда в него забирали воду, вода шла в его сторону. В это время вода на другой половине реки двигалась, как обычно.

592. Говорить правду надо всегда

Перед Новым годом я купил семечки и решил их поджарить. Насыпал на сковородку, включил конфорку и… забыл. Вспомнил, только когда из кухни повалил дым. Я моментально снял сковородку с плиты и открыл окно. И вдруг стук в дверь: пожарная команда. Сработал счетчик задымления.

Они вошли, проверили, все ли в порядке, объяснили, что перед Новым годом у них много вызовов: из-за неисправных лампочек загораются елки.

Через день пришел консьерж, милейший Жан Вайанкур, и сказал, что правлению надо объяснить причину дыма.

Я показал семечки и сказал, что их жарил.

— Зачем? — удивился консьерж.

— Чтобы есть, — объяснил я.

— Правление вряд ли в это поверит, — покачал он головой.

— Чтобы положить в суп… чтобы выжать масло, — предлагал я.

Вайанкур отрицательно кивал головой:

— Неправдоподобно. Не поверят.

— Не для гадания же!

Консьерж засиял:

— Вот это правдоподобно. Для гадания.

Так и записали.

593. Несколько слов о туалете

В Монреале мы с женой часто посещали концерты. Артисты в основном были французские. И привычки тоже французские. Однажды, когда во время антракта в женский туалет образовалась большая очередь, в мужской туалет со словами «не волнуйтесь, мальчики, мы на вас не смотрим» вваливалась группа молодых девиц и по-хозяйски там обосновалась. Находившиеся в туалете англофоны, которым были чужды французские нравы, с гневом покинули общественное заведение.

594. Повар для двоих

— А вы знаете, кто хозяин мотеля и ресторана? — спросила нас официантка.

Мы знали. Известный французский повар Ален Леблан, квебекец по происхождению, после тридцати лет работы в лучших французских ресторанах вернулся в Монреаль и купил этот мотель.

Официантка оказалась разговорчивой. Сначала она нам поведала о своих более чем дружеских отношениях с хозяином, потом рассказала, что только вчера вернулась из отпуска, который проводила во Флориде.

— Я загорела, очень хорошо выгляжу, и он не дождется, когда закончится обед.

Она была молода, красива, и понять немолодого метра было нетрудно.

— Соус пересолен, и в нем нет обещанных каперсов, — сказал я.

Официантка посмотрела и согласилась:

— Я скажу повару.

Она ушла и вернулась через пару минут:

— Повар уже ушел. Никого на кухне нет.

Помолчала, а потом весело подмигнула:

— Пусть сам Ален и приготовит.

Через десять минут появился великий повар и принес лично им приготовленные блюда. От него сильно пахло спиртным. Спиртным пахло и от официантки.

Неуклюже и торопясь поставив блюда на стол, он удалился. Удалилась и официантка. Мы слышали, как за ними закрылась на замок дверь.

Соус оказался недосоленным, а каперсов по-прежнему не было.

595. Жаклин Кеннеди и свастика

Когда умерла Жаклин Кеннеди, по монреальскому телевидению был показан ролик, где двенадцатилетняя Жаклин позирует с огромной свастикой на груди.

Когда я был в пригороде Монреаля Сант-Агате, мне показали дом Бувье, деда Жаклин. Убедившись, что на туристском пароходе присутствуют только франкоговорящие, гид рассказала, что в годы сухого закона в США Бувье был бутлегером; вместе со своим соседом и другом, отцом будущего нацистского министра Риббентропа, они поставляли в США спиртное: Бувье — коньяк, Риббентроп — шампанское. После войны Бувье вместе с несколькими квебекскими предпринимателями организовал нелегальный вывоз нацистов из Германии в Аргентину через Квебек.

Во время войны провинция Квебек была единственной канадской провинцией, которая не объявила войну Германии. В годы моего пребывания в Квебеке там можно было встретить случаи гипертрофированного проявления антисемитизма.

Во время повторного показа ролика фотография Жаклин со свастикой была вырезана.

596. Гостиница с видом на реку

Однажды мы с Ларисой увидели в справочнике «Лучшие гостиницы мира» рекламу гостиницы на востоке Квебека. Живописный вид на реку и горы. Историческое здание. В гостинице останавливались известные люди.

Мы отправились в эту гостиницу. Все, о чем говорилось в рекламе, действительно было. Не было только туалетов в номерах. Такого ни в Квебеке, ни в Штатах я не припомню.

Администратор начала рассказывать нам о видах, но мы тут же съехали и начали искать другую гостиницу. В первой же гостинице нас встретил огромный негр в синей ливрее. Когда я спросил, есть ли у них туалеты в номерах, он сначала не понял, обиделся, а потом принял меня за идиота:

— Да, есть, и все наши клиенты умеют ими пользоваться.

597. Кинорежиссеры

Как-то, сидя у нас дома в Монреале, Слава Говорухин попросил меня сделать копию его «Места встречи». Зачем-то она срочно понадобилась ему в Монреале. Он сказал:

— Я так давно не видел этот фильм, что уже начал его забывать.

А ровно через год, сидя на том же стуле, Игорь Масленников попросил меня срочно сделать копию его фильмов о Шерлоке Холмсе. И сказал:

— Я так давно не видел эти фильмы, что уже начал забывать их.

После чего я сказал Раисе Фоминой, работнице Госкино:

— Предупредите меня, если в Монреаль поедет Лиознова. Я заранее приготовлю копию «Семнадцати мгновений весны».

598. Занятная книжица

В 1990 году в скромной библиотеке небольшого квебекского городка я случайно нашел любопытную книжку — «Потеря Россией Зимнего дворца», издательство «Заря», Канада, 1983 год, автор — участник обороны Зимнего Н. А. Скородинский.

В этой книжке приводятся документы о сотрудничестве большевиков с немецкими офицерами во время взятия Зимнего. Даются тексты приказов, фамилии офицеров. Эта книжка сохранилась только в одной библиотеке. Из других библиотек она непонятным образом исчезла.

Через 9 лет я снова был в Монреале. В той библиотеке, где я ее нашел, книжки уже не оказалось. «Пропала», — разводили руками руководители библиотеки. Но все-таки я отыскал одну копию в библиотеке маленького городка в Онтарио.

Документы, цитируемые в этой книге, настолько сенсационны, что я не решаюсь привести здесь даже малую их толику. Однако во время написания своей пьесы «Враг народа» я широко пользовался ими.

599. Эксперимент без псевдонима

В Монреале я написал роман «Сумерки стерв», где ведущий следствие детектив находит эротическую повесть и по ней выходит на преступника. Тогда же я начал писать «Декамерон XXI века». Поэтому охотно откликнулся на предложение критика Ю. Гладильщикова написать большую теоретическую статью об эротике в искусстве. Статья называлась: «Эрато — третья из муз». Юра отнес ее в «Независимую газету», где она и была напечатана. В. Третьяков то ли не разобрался, кто автор, то ли сделал вид, что не разобрался. Во всяком случае это единственная статья, которую я опубликовал под своим именем в российской прессе за последние двадцать лет.

Статья заняла в газете полстраницы. Я имел много отзывов, некоторые обиделись. Говорят, актриса Т. Догилева обиделась очень.

600. Евгения Маврикиевна

В Монреале я написал пьесу о Ленине, которая была издана в Лондоне («The Enemy of the People» Overseas Publication Interchange Ltd, London. 1989).

Пьеса написана только на основании подлинных документов. Другое дело, говорили ли авторы воспоминаний правду, судить я не берусь. Однако могу утверждать, что действующие лица находились в указанное время в указанном месте, документы приводятся подлинные, фамилии и имена даже второстепенных персонажей подлинные. За одним исключением.

Я нигде не смог найти имя некоей Суменсон, которая вместе с Коллонтай перевозила Ленину деньги из Швеции в Петербург. И я придумал ей имя — Дора.

Каково же было мое изумление, когда через несколько лет в трех серьезных работах я нашел упоминание о Доре Суменсон!

Однако радость моя была преждевременной. Теперь опубликованы документы, где приводится настоящее имя Суменсон — Евгения Маврикиевна.

Таким образом, уважаемые авторы, упоминавшие имя Дора, поверили мне.

Это означает, что они читали мою пьесу. И на том спасибо. Попутно замечу, что поставить ее еще никто не решался.

14. Мы все из юности, но каждый — из своей

14.1. Школа — источник знаний, самых различных

601. Гиббон в мокрых штанах

Школа. Это было очень давно. Только отдельные воспоминания.

Десятый класс. В тот день у нас по расписанию было два урока математики подряд. Утром классная руководительница сообщает новость: заболел учитель математики. Но долго радоваться не пришлось. Оказалось, что эти два урока проведет математик из параллельного класса, имя его я забыл, но помню, что ребята почему-то звали его Гиббоном. Это был мужчина лет сорока, в прекрасном костюме, постоянно флиртующий с молодыми учительницами.

Школа тогда была только мужская, и шутки у нас были тоже мужские. На переменке мы налили воду в презерватив, завязали его и играли им в мяч. Когда Гиббон появился в классе, презерватив оказался на его столе. Со словами: «Какое безобразие» — он положил его в карман и сообщил, что на втором уроке проведет контрольную. Это нас, естественно, не обрадовало.

Все мы были комсомольцы, все носили комсомольские значки. Булавкой от значка ребята прокололи презерватив в кармане Гиббона, и когда после первого урока он явился в учительскую, преподавательницы ахнули: вся неприличная часть брюк была мокрой.

Гиббон убежал домой. Вместо контрольной нас отправили в спортзал.

602. Урок физики

Кто-то принес на урок физики игрушку уди-уди. Привязали к проводу, идущему через весь класс. И звуки уди-уди стали раздаваться то в одном конце физического кабинета, то в другом. Учитель физики Александр Терентьевич (фамилию, к сожалению, забыл) сначала не мог сообразить, в чем дело. Потом игрушку поймал и обратился к классу с сакраментальным вопросом: «Кто принес?». Естественно, ответом было молчание. Школа тогда была мужская и ябед среди нас не было.

— Хорошо, — сказал Александр Терентьевич. — Соколов и Климов, ступайте к стене, будете там стоять до конца урока.

Те отправились к стене.

— Но они не виноваты, — сказали сразу несколько человек.

На что физик возразил:

— Я знаю, что не виноваты. Но для класса важно, чтобы кто-нибудь понес наказание. Разве это важно, постоит у стены Соколов или кто-то другой? Важно, что на каждое преступление есть наказание.

— Но ведь виновные не наказаны. Разве это хорошо? — возразили мы.

— А я их наказал. Очень строго наказал. Они сейчас сидят и дрожат от страха. Как они посмотрят на перемене в глаза товарищам, которые были наказаны! Они доказали всему классу, что они трусы, что для них товарищество пустой звон, что на них надеяться нельзя. Если они так начинают жизнь, то она у них будет трудной. Когда-нибудь они пожалеют, что не постояли у стены.

603. Физика и лирика

Учитель физики Александр Терентьевич человеком был строгим и в бытовой лексике не силен. Однажды ему понадобился какой-то прибор из химического кабинета, он попросил кого-то из учеников сходить к химичке Марии Павловне и взять этот прибор.

— Она ученикам не даст, — ответили мы. — Только преподавателям.

Физик подумал и сказал:

— Напрасно. Не такой уж и ценный у нее прибор, чтобы так беречь.

Хохотали мы долго.

604. Сердце джаза — барабан

В десятом классе мы с друзьями организовали джаз оркестр и сыграли два номера на школьном вечере. На следующий день все учителя так или иначе высказывались по этому поводу. Высказывания были отрицательными, ибо в те годы джаз не приветствовался. Особенно доставалось Саше Куркину, который играл на барабане.

Мы с тревогой ждали последнего урока, химию, так как химичка Мария Павловна была очень остра на слово.

Однако весь урок Мария Павловна посвятила химии. Раздался звонок на окончание урока.

— Пронесло! — обрадовался Саша Куркин и весело развел руками.

Мария Павловна сразу же среагировала:

— Улыбаетесь, Куркин. Вы так же дурацки улыбались вчера, когда играли на барабане. Другие хоть на музыкальных инструментах играли а вы… на барабане. Всю жизнь пробарабаните.

605. С кем надо морально разлагаться

В десятом классе к нам пришел учитель физкультуры, веселый добродушный парень, окончивший институт физкультуры. Он дружил с нами, и мы с интересом слушали его истории про победы у дам.

Он подал заявление в кандидаты в члены КПСС, но на партсобрании ему отказали. Он нам жаловался:

— Сказали, что я морально разложился. И кто сказал! Географичка Лилия Ивановна! Так ведь я разлагался с ней. И как!

606. Анна Каренина

Был у нас в школе парень — Коля Соколов. Учился он плохо. Словом, был тем, кого называют двоечниками.

Как-то на перемене я беседовал с учителем литературы Григорием Петровичем Березкиным. Речь шла об «Анне Карениной». Я что-то утверждал. Григорий Петрович не соглашался.

— Да ты читал «Анну Каренину»? — в запале спора спросил он.

— Нет, — признался я. — Мне Соколов рассказывал.

Григорий Петрович замер в удивлении. На следующей перемене он подошел ко мне:

— Мы все в учительской смеялись над твоей шуткой.

607. Опять двадцать пять за рыбу деньги

Наша учительница немецкого языка Инна Александровна рассказывала, как однажды в Германии переводила беседы русского майора-хозяйственника с немецкими поставщиками. Майор этот сыпал пословицами. Она сказала майору:

— Я не могу переводить пословицы.

На что получила ответ:

— Приказываю вам, товарищ старший лейтенант, точно переводить то, что я говорю.

Она отрапортовала:

— Так точно, буду переводить точно.

Во время следующей беседы майор сказал:

— Опять двадцать пять за рыбу деньги.

Она перевела дословно. Немец обалдел:

— О поставке какой рыбы спрашивает герр майор?

Немец пожаловался полковнику. И началось…

А потом полковник сказал майору:

— Еще одна пословица — и я тебя…

Разумеется, сказал это на хорошем строевом языке.

После этого майор стал как шелковый, все время спрашивал Инну Александровну, сможет ли она перевести его слова.

608. Я и девчонка с косичками

После войны школы были разделены на мужские и женские. В мужских школах мальчишки обязаны были стричься наголо вплоть до седьмого класса включительно.

Однажды весной иду я, семиклассник, по улице, а навстречу — девчонка с косичками, моя соседка по дому. Она остановилась и принялась хихикать:

— Такой большой и подстриженный. Хи-хи.

— Зато, — строго ответил я, — у меня в волосах нет паразитов, как у тебя.

Она открыла рот:

— У меня нет паразитов. У меня нет паразитов.

Я прошел дальше, а она бежала вслед и повторяла:

— У меня нет паразитов.

Лет через пять она мне рассказала:

— После той встречи я начала мыть волосы три раза в день. Вот уж моя мать тогда удивлялась!

609. Я и барон

Как-то, возвращаясь с футбола, я встретил знакомого по школе. Учились мы с ним класса до пятого. Имя его я не помнил. Знал только, что все звали его Барон.

— Здорово, Барон.

— С футбола?

— С футбола.

И обычный разговор о футболе.

Вдруг откуда ни возьмись компания. Человек пять. Один с хода — по физиономии Барону, другой — мне. А самый главный говорит: «Ну, Барон, убьем мы тебя». А так как я понял, что меня полностью отождествляют с Бароном, то приготовился разделить с ним его печальную участь.

Но тут появилась группа еще более отъявленных бандитов, человек десять. Я приготовился к самому худшему. Но оказалось, что это — «наши». К сожалению, «наши» не сразу поняли, что я тоже «наш».

«Наши» отогнали «чужих», и мы все вместе пошли по каким-то квартирам, где-то пили. И в середине ночи два типа совершенно бандитского вида привели меня домой и сказали открывшей двери матери:

— Сын твой отличный парень. Наш.

Мама потом говорили, что ее не испугал мой вид: в кровоподтеках, ссадинах. Мальчишка есть мальчишка. Испугали ее мои друзья.

— Тебе вряд ли следует продолжать с ними знакомство, — вежливо посоветовала она на следующий день.

Конечно же, я не запомнил моих новых друзей. Но после того дня иногда какие-то подозрительные личности здоровались со мной.

610. Папа и стулья

Отца своего я видел редко. И интересовался мной он мало. Но однажды так получилось, что он оказался дома, когда позвонили из школы (учился я тогда в шестом классе) и сказали, что классный руководитель хотел бы видеть родителя. И отец пошел в школу. Должен признаться, что и мать моя к тому времени тоже ни разу в школе не бывала: концерты, гастроли. Воспитанием моим занималась бабушка.

Отец с интересом рассматривал классы.

— Все так изменилось с тех пор, как я последний раз был в школе! — признался он встретившей его классной руководительнице.

А в последний раз он был в школе в 1928 году.

Когда же он узнал о причине его вызова в школу: я совершил хулиганский поступок — сломал учительский стул, то пришел в восторг.

— Вы меня очень обрадовали, — сказал он ошалевшей классной руководительнице, — я очень боялся, что мой сын растет тихоней, знаете, бабушкино воспитание, а у меня нет времени им заниматься. Значит, говорите, хулиганит?

— Хулиганит, — успокоила его классная руководительница.

611. Отец выдирает зуб

У отца заболел зуб. Да так, что без врача не обойдешься.

По дороге в поликлинику он зашел в буфет и для смелости…

— Вы принимали спиртные напитки, — констатировал зубной врач. — На вас теперь не будет действовать наркоз. Но откладывать нельзя. Я вам вырву зуб без наркоза.

И вырвал без наркоза.

612. Доктора, доктора

Однажды моей бабушке, которая внимательно следила за моим здоровьем и за тем, что и когда я ем, не понравился мой внешний вид, и меня начали таскать по врачам. Участковый врач решил проверить меня на туберкулез. Анализ оказался отрицательным, но подозрения остались, и бдительная бабушка записала меня к платному врачу, знаменитому профессору Берлину. Попасть к нему на прием было трудно, и брал он за визит много.

Профессор оказался щуплым старичком маленького роста. Он минут десять меня слушал и вынес самый удивительный диагноз, который мне когда-либо доводилось слышать. Он сказал:

— У вашего внука или есть туберкулез, или нет. Но лечить будем.

Я потом часто вспоминал этого профессора. Мне казалось, что многие врачи приходят к подобного рода диагнозу, но стесняются в этом признаться. Советские врачи в этом случае говорили: «Не болен» — и не давали освобождение от учебы или работы. Американские врачи, для которых главное — не ошибиться, отправляли на консультацию к совершенно ненужным специалистам. Французы, которых всегда осаждают агенты фирм, предлагающих различные лекарства, выписывали с два десятка дорогостоящих препаратов.

А туберкулеза у меня так и не было. И об этой болезни я вспомнил уже в возрасте 75 лет, за четыре дня до отлета из Орландо в Париж. К нам домой явился субъект, назвавший себя инспектором по борьбе с туберкулезом, и сообщил, что, по их данным, мы с супругой полгода назад летели в одном самолете с больным туберкулезом. И посему нам следует сдать анализы. Без документа о положительном результате нас на борт самолета не пустят. До отлета, я напомню, оставалась четыре дня. И нам пришлось сделать эти анализы. Результат оказался отрицательным — и на самолет нас пустили.

613. Аттестат зрелости

Осенью 1952 года состоялся 19-й съезд партии, и началась кампания «Критики и самокритика».

К нам в школу — учился я тогда в 10 классе — приехала ответственная дама из горкома партии и присутствовала на комсомольском собрании. Поднимались мои товарищи и критиковали. Критиковали себя за недостаточно хорошие оценки и случаи недисциплинированности. Критиковали школьную программу. Учителя тоже критиковали школьную программу. Мне это надоело, я встал и сказал, что в школе у нас много хорошего: у нас очень высокий процент успеваемости и так далее.

После этого сразу выступила гостья из горкома и обрушила на меня весь свой партийный гнев. Я был обвинен в непонимании линии партии, в зазнайстве и во многих других грехах.

Учился я хорошо и был одним из претендентов на золотую медаль. Но любовью у школьного начальства не пользовался. Перед выпускными экзаменами хорошо относившийся ко мне учитель литературы, бывший белый офицер, интеллигентнейший Григорий Петрович Березкин, сказал мне:

— Медаль тебе они не дадут. Возьмут твое сочинение, поставят пару запятых — и четверка.

Тогда с четверкой по литературе не давали даже серебряную медаль.

— Попробуй сдать сочинение мне, чтобы я смог прочитать его первым.

Я написал сочинение и ждал, когда Григорий Петрович останется один. Но напрасно. Его постоянно окружала пара моих недоброжелателей. Я понял, что ничего у меня не получится, и уже готовился отнести сочинение комиссии.

И тут произошло нечто еще более ужасное. В зал вошла та самая дама из горкома, которая была недовольна моим выступлением. Она меня сразу узнала:

— А, это ты. Посмотрим, что ты написал.

В голосе ее звучал металл.

Я понял, что ждать бессмысленно, и сдал сочинение.

Через полчаса вышел Григорий Петрович и сказал:

— Она написала на твоем сочинении: «Великолепная работа. Молодец. Отлично».

Мне, правда, потом устроили маленькую гадость по математике, но дать мне медаль им все-таки пришлось — серебряную.

Прошло много лет, и я начал догадываться, что визит этой дамы на экзамен случайным не был. Кого-то я должен благодарить.

614. Урок национализма

Умер Сталин. Мы, ребята, десятиклассники, человек десять, решили пробиться в Колонный зал, где был выставлен гроб.

Нам удалось добраться до площади Дзержинского, и там нас арестовали. Всех переписали и отвели в подвал. Через двадцать минут в подвал спускается солдат, вызывает одного меня и отводит в патрульную комнату.

В комнате сидит офицер, как бы теперь сказали — кавказской наружности. Он спрашивает меня по-армянски, говорю ли я по-армянски. Я отвечаю:

— Нет.

Он спрашивает:

— Почему?

Я объясняю:

— Рано умер отец, а мать — не армянка.

— Не армянка, — он покачал головой.

Потом немного подумал и успокоил:

— Ты не расстраивайся. Она, может быть, тоже хороший человек.

Он меня отпустил. Как я ни просил его отпустить других ребят, он не соглашался. На прощание он произнес фразу, которая тогда меня удивила:

— Армянину здесь делать нечего. Подумаешь, умер грузин. Дай мне слово, что пойдешь домой.

Слово я дал, но домой не пошел.

615. Покойник с усами

В Колонный зал я все-таки попал. В толпе познакомился с девчонкой лет десяти. Потом в разграбленном продуктовом магазине нашел луковицу, разрезал, сунул девчонке под нос и, держа ее за руку, прошел через все кордоны. Солдатам говорил: мы с сестрой живем вот в том доме, пропустите нас. Вид зареванной девчушки действовал безотказно. Нас пропустили до Пушкинской улицы. Кстати, девчонка там и жила.

А дальше медленное передвижение к Колонному залу. В десять часов вечера я проник в Колонный зал. Голодный и усталый, я сначала не увидел гроб, а когда увидел, Сталина не узнал: очень уж большие усы. Я повернулся к мужику, который шел сзади меня:

— Это не Сталин. Это Буденный.

— Сам ты Буденный, — ответил он. Потом сказал: — А и правда, на Буденного похож.

Придя домой, я проспал почти целые сутки.

— Это хорошо, что ты в Колонный зал попал, — позже сказал мне учитель литературы Григорий Петрович Березкин. — Одной из тем выпускного сочинения обязательно будет что-нибудь, связанное со Сталиным. Ты и опишешь, как ходил к его гробу.

Но он ошибся. К концу мая ветры перемен достигли Министерства просвещения. Ни в одной теме Сталин упомянут не был.

616. Подпольная организация (совсем несмешная история)

Я попал в литературное объединение при Московском доме пионеров, когда учился в седьмом классе. Еще недавно это объединение возглавлял уже ставший к тому времени известным писателем Юрий Трифонов. В то время — а шел 1949 год — объединение находилось на распутье. Неформальными лидерами одной из групп были Борис Слуцкий (однофамилец поэта) и его друзья Владик Фурман и Сусанна Печура. Им было по 18–19 лет. Борис учился в десятом классе, Сусанна — в девятом, Владик — на первом курсе мединститута. Мы, салаги, семиклассники, естественно, смотрели им в рот.

Мы собирались в квартире Бориса на Моховой и занимались не литературой, а… изучением диалектического материализма. У Бориса были книги Бухарина и какие-то записки. Мой друг тех времен, будущий прозаик Володя Амлинский, в девяностые годы написал в «Юности» об этих ребятах.

В 51-м году всю троицу арестовали. Позже Володя Амлинский напишет в «Юности»: «Даже для тех лет приговор был слишком суровым. Бориса и Владика расстреляли».

Уже после смерти Сталина Володя встретил вышедшую из тюрьмы Сусанну, и та ему рассказала, что на последней встрече Борис ей сказал: «Ты должна выжить, чтобы рассказать о нас. Ты полька, у тебя есть надежда когда-нибудь уехать из этой страны». И еще она сказала: «Было очень трудно, но никого из вас мы не выдали».

Володя хотел написать о них более подробно, но не успел. Умер он очень рано.

Сусанну я видел по телевизору, уже живя в Вашингтоне. Она давала интервью корреспонденту на Красной площади во время провала путча. Потом я увидел ее имя в списках активистов «мемориала». Я написал ей. Она мне не ответила, а вскоре умерла.

14.2. Как мне дороги подмосковные вечера

617. Футбол в деревне

Летние каникулы я проводил на даче в Малаховке.

Однажды мы с ребятами пошли в соседнюю деревню играть в футбол. Играли до пяти голов. Мы выигрывали, и атмосфера вокруг нас накалялась. Счет был уже 4:0, и после пятого гола нас явно намеревались серьезно проучить. Подошли какие-то здоровые парни, у некоторых в руках были палки.

Я стоял на воротах и думал, не пропустить ли мне парочку мячей.

Вдруг Юра Веденский забивает пятый гол, начинает победно размахивать руками и обзывать местных нехорошими словами.

Я сначала подумал, не сошел ли он с ума, а потом понял. Нам на помощь пришел Женя Адамов, он был моложе нас и в команде не играл. Как только он сообразил, что местные хотят с нами расправиться, ушел домой и вернулся… с двумя свирепыми овчарками.

Увидев собак, местные стали спешно ретироваться — сначала шагом, а потом, когда овчарки оказались совсем рядом, бегом.

618. Почем килограмм Устиновой?

Жене Адамову я благодарен до сих пор. Когда он стал министром атомной промышленности и был арестован в Швейцарии, я послал ему телеграмму сочувствия.

Женя в Швейцарии держался прекрасно. Оказавшись в камере без литературы, он попросил русского консула принести ему книг. Когда ему принесли несколько «женских романов», он отказался. Лучше ничего, чем это.

Я тоже не поклонник подобной литературы. Когда жена просила меня купить ей книги, я звонил в магазин в Нью-Йорке и заказывал килограмм Устиновой и полкило Вильмонт, чем несказанно веселил продавщиц.

619. О вкусах спорят

Летом в той же Малаховке будущий поэт Н. Олев, тогда еще четырнадцатилетний Нолик, появился в синяком под глазом.

— Познакомился с девчонкой, пошел провожать. А там парни…

Мы решили отомстить и направились в тот район, где наш товарищ подвергся нападению.

Идем. Вдруг навстречу нам девица, очень неказистая внешне.

И тут Ноль нам говорит, что именно из-за нее его вчера избили. Осмотрев девицу, мы были единодушны:

— Правильно сделали, что избили, — и пошли домой.

620. Сыропы

За все лето отец приезжал на дачу от силы раза два.

Помню, однажды мы с ним пошли на станцию и зашли в какую-то закусочную. Там он обратил внимание на объявление «Сыропы» и вежливо поинтересовался у продавщицы, нет ли у них сиропов на кипяченой воде. Та не поняла. Он объяснил:

— У вас написано: «Сыропы», стало быть, они на сырой воде, а это очень опасно, потому что сейчас начинается эпидемия страшного желудочного заболевания.

Продавщица побежала за заведующим. Явился солидный пожилой человек с лысиной и в пенсне. Он сразу понял, в чем дело, и сказал:

— Мы все сиропы прокипятили, просто осталась старая надпись.

Потом он о чем-то говорил с отцом. Продавщица смотрела на них с открытым ртом. Через пару минут заведующий пригласил нас в служебное помещение и вытащил бутылку коньяка.

621. В рубищах

Приходя со мной на станцию, отец обязательно посещал какое-нибудь питейное заведение. Однажды он заказал себе водку (был за ним такой грех) и мне лимонад. В это время проходила электричка. Отец мечтательно произнес:

— А ведь кто-нибудь в этой электричке мог увидеть меня со стаканом. И завтра начнут говорить: «Видели мы вчера на каком-то полустанке Аграняна. В рубищах. Глушил водку стаканами».

— И что ты ответишь? — спросил я.

— Ничего. Не все же удовольствия мне. Мне было приятно пить, а им будет приятно болтать про то, как я пью.

622. Женщины и вино

После смерти отца и деда мы оказались в тяжелом материальном положении. Мать, к тому времени оставившая сцену, начала преподавать танцы, а бабушка устроилась продавщицей в рыбный отдел гастронома. Ей уже было за шестьдесят, но была она крепкой и сильной. Водку пила вместе с грузчиками. Пользовалась всеобщим уважением: Раиса Ивановна — свой человек.

Она была категорически против женского пола, очевидно, помня, что ее супруг, то есть мой дед, был до этого пола очень охоч и на его похоронах, а было ему под семьдесят, рыдали девицы комсомольского возраста.

Но в отношении спиртного потакала. «Ну их, этих баб, — говорила она. — От них все зло. Они обманут, предадут, им нельзя верить, на них нельзя положиться. Иное дело — спиртное. И настроение поднимет, и в печали успокоит».

Диаметрально противоположного мнения придерживалась моя мать. Спиртного на дух не переносила, скорее всего, потому, что ее супруг, то есть мой отец, был очень восприимчив к зеленому змию. От спиртного она меня уберегла, зато в отношении слабого пола… Знакомила меня со своими ученицами, давала ключи от дачи.

Что же касается меня, то я принимал решения согласно обстоятельствам.

623. Доктор Шульман и Розочка

Лето в Малаховке я проводил с самого раннего детства. В памяти остались две колоритные личности — доктор Шульман и Розочка.

Детский доктор Шульман. Тогда ему было уже больше семидесяти. С тростью и большим портфелем, даже летом в костюме, он входил в мою комнату и, не подходя к кровати, ставил диагноз. И никогда не ошибался. Он помнил все болезни, которыми я когда-то болел.

Позже в Америке ни один из так называемых семейных врачей не удосуживался поинтересоваться, с какой жалобой я приходил к нему в прошлый раз.

Розочка. Маленькая, тщедушная, суетливая, небрежно одетая. Она жила в каком-то старом доме, у нее была очень небольшая пенсия и, когда она приходила к моей бабушке, та ее кормила.

Однажды, уж не помню по какому случаю, бабушка налила ей водки. Та выпила. Бабушка поставила пластинку с куплетами Бони из «Сильвы». И вдруг Розочка преобразилась, вскочила и начала танцевать — в такт, профессионально.

— Розочка до революции танцевала в кафешантанах, — сказала мне бабушка, — Она была очень известной. Уезжала с кем-то в Париж.

Я обратил внимание на ее живые глаза и на вдруг преобразившееся лицо и понял, что в молодости она была красивой и очень веселой.

Я потом долго не был на даче и однажды спросил бабушку:

— Как Розочка?

— Умерла, — ответила она.

— А Шульман?

— Тоже умер.

И добавила:

— Умерли не только они. Умерла эпоха.

14.3. Конный завод и другое

624. Лучше наличными

В студенческие годы я часто проводил выходные и праздники в Успенском у моего дяди, директора Московского конного завода. У него был большой дом недалеко от реки.

Заводу принадлежали земли вокруг деревни Успенское (той самой, что Рублево-Успенское). На них были расположены правительственные дачи, цековский санаторий «Сосны» и дачные поселки, такие как легендарная «Николина гора». Ни одной купли-продажи в этом поселке без подписи моего дядюшки — а был он директором этого завода неполных тридцать лет — не проводилось.

Поэтому уровень гостей, приезжавших к нам домой, был самый что ни на есть представительный. Помню, как актер Б. Ливанов, очень грустный, сидел у нас на Масленице. Тетушка спросила, с чем ему подать блины: с икрой, с рыбой или сметаной? На что отец Шерлока Холмса, мрачно ответил:

— В моем нынешнем положении лучше наличными.

625. Шофер и министр

Часто захаживал и министр высшего образования С. Кафтанов. Приходил то в каком-то немыслимом тулупе, то в старой куртке, огромный, угловатый, любил поесть и выпить. Однажды у тетушки собрались дамы из Москвы. Пили чай, говорили о культурных вещах. Вдруг появился Кафтанов:

— Мне бы перекусить.

Домработница Нюра расчистила от пирожных уголок стола, принесла тарелку борща и бутылку водки. Он молча выпил бутылку, откушал борща и удалился.

— Я обычно шоферов кормлю на кухне, — ядовито заметила одна дама.

— Ой, а я думала, вы его узнали, — удивилась тетя Клава. — Это Сергей Васильевич Кафтанов.

Дама расстроилась, ибо, ко всему прочему, Кафтанов был председателем комиссии по Сталинским премиям по науке, а муж этой дамы ждал утверждения на Сталинскую премию.

626. Зиновий Голопогосович

Я учился на химфаке, а мой двоюродный брат Геннадий — на физфаке. Человек неуемный, после окончания факультета он сдал академику Ландау экзамен в аспирантуру и в тридцать с лишним лет защитил сразу докторскую. Он любил таскать меня на разные научные симпозиумы. Однажды на симпозиуме по астрофизике я записал его в списке присутствующих с инициалами «З.Г.», что означало «Змей Горыныч». И надо же, он решил выступить.

— Как вас представить? — спросил председатель. — В списке значатся только ваши инициалы.

— Зиновий Голопогосович, — не задумываясь, ответил Геннадий.

Потом в течение нескольких лет он встречался с астрофизиками, и те звали его Зиновием Голопогосовичем.

627. На семинаре у академика Артоболевского

Как-то в университете ко мне подошел какой-то тип:

— Простите, не вас я видел на семинаре академика Артоболевского?

Шутки ради я ответил:

— Да, меня, — и добавил: — Но на последнем я не был.

— А зря, — ответствовал мой собеседник. Он взял меня за пуговицу и минут десять говорил такие вещи, что даже при достаточной физико-математической подготовке я ничего не мог понять.

С тех пор мы с братом играли «в Артоболевского». Мы спорили по какой-нибудь мелочи, и кто проигрывал, должен был подойти к прохожему и спросить, не его ли он видел на семинаре академика Артоболевского?

Так и делали. Должен признаться, что даже типы, по внешнему виду которых с трудом можно было поверить, что они окончили среднюю школу, сразу становились серьезными и вежливо отвечали, что не были.

Но однажды:

— Простите, не вас я видел на семинаре академика Артоболевского?

— Да. А вот вас на последнем семинаре я не видел. И зря.

И тип стал мне рассказывать про семинар. Хорошо, что рядом оказался брат и они вступили в разговор. На прощание собеседник сказал мне:

— Зря вы ходите нерегулярно.

Я обещал ходить регулярно.

628. Хороню друга Льва Толстого

Однажды после лекций в университете мы с братом отправились в Успенское. На этот раз решили сначала заехать на дачу к его невесте Наташе. На станции «Перхушково» вышли из электрички и вместе с толпой ринулись к стоящим рядом автобусам. Получилось так, что мы потеряли друг друга и оказались в разных автобусах. Удобно усевшись у окна в переполненных автобусах, мы давали друг другу сигналы: иди ко мне. Оба не соглашались, тем более что наши автобусы, хоть и разными путями, но до Успенского доезжали. Первым до дачи Наташи добрался я.

Только я переступил порог, как появилась актриса К. Еланская:

— Очень хорошо, что вы здесь: нужна мужская сила. Умер сосед. Надо помочь донести гроб до автобуса.

А сосед этот, скрипач Б. Сибор, был древности великой — с Львом Толстым в шахматы играл. Будущий тесть брата выдал мне черный пиджак и черный галстук. Я отправился на дачу к Сиборам. Быстро подняли гроб и понесли к автобусу. И в это время подъехал брат.

Завидев людей, несущих гроб, он остановился, а когда во главе похоронной процессии заметил меня, сначала замер как вкопанный, потом трусцой засеменил рядом с процессией, начал подавать мне какие-то глупые сигналы и почему-то все время смотрел на часы. Вид у него был обалдевший.

Потом он объяснял:

— Ты был такой грустный… и этот черный галстук. Я сначала не поверил, что это ты. Потом смотрю: точно ты. А как ты сюда попал? И кого хоронят? У тебя был такой печальный вид.

— Печальный? А что, я должен был, по-твоему, смеяться? Ты вел себя безобразно: подмигивал, кривлялся. Гроб выносили, а не ящик с водкой.

629. Даем работу полку солдат

А вот когда мы повели себя безобразно оба, так это однажды зимой. Выпал снег, и мы на всю ширину замерзшей Москвы-реки напротив бывшей дачи Г. Маленкова, где уже долгое время никто не жил, вывели по снегу валенками простое слово из трех букв. И надо же так случиться, что на следующий день на эту дачу должны были поселить И. Тито, впервые после разрыва приезжающего в Москву.

С утра пригнали с десяток солдат, и они начали заметать наше художество. Чем больше они мели, тем явственнее слово проступало. Но, видимо, время поджимало: пригнали целый полк — и за час солдаты все-таки смогли стереть дело ног наших.

630. Изводим зайцев

Однажды я украл в Министерстве сельского хозяйства бланк министерства. Мы с братом решили подшутить над дядюшкой. И напечатали на бланке письмо примерно следующего содержания: «Директору Московского конного завода. Во исполнение постановления бывшего Министерства совхозов за таким-то номером от такого-то числа и подтвержденного указанием министра сельского хозяйства тов. И. Бенедиктова за номером таким-то от такого-то числа об обязательном отстреле зайцев на вашем угодье в количестве 15 зайцев за зимний период и отмечая, что вашим хозяйством за последние пять лет не было сдано ни одного зайца и учитывая постановление Министерства сельского хозяйства за номером таким-то от такого-то числа о снижении задолженности по отстрелу зайцев вам надлежит до такого-то числа сдать 48 зайцев».

В воскресение дяде приносили почту домой, и мы подсунули наше письмо в его корреспонденцию. Думали: он прочтет, рассмеется — и все мы повеселимся. Но вышло не так.

Прочтя письмо, он набрал номер своего заместителя Александра Ильича Попова и грозным голосом спросил:

— Сколько зайцев мы сдали в этом году?

Тот, очевидно, сказал, что ни одного.

— Почему? Доколе будет продолжаться бардак, твою мать. Зайцев мало, что ли? Я еду на машине, а они так и шныряют. Сам сегодня возьмешь винтовку и начнешь отстреливать.

И снова крики и мат. Мы с братом притихли и решили не признаваться.

А зайцы?

Дядя Боря вспомнил о них через год и снова дал нагоняй своему заму.

631. Из кремлевских запасов

К дяде часто заезжал его старый знакомый Василий Фомич, офицер КГБ, милый тихий человек. Работал он в самом Кремле. Он пробовал продукты, которые шли на стол руководству страны. Сталин тогда еще был жив.

В биографии у него был серьезный пробел: у него не было среднего образования, и поэтому он учился в школе рабочей молодежи. Труднее всего ему давалась математика. Когда было особенно тяжко, он звонил мне по телефону и просил решить какую-нибудь задачу. И я терпеливо помогал.

Потом однажды он мне позвонил и сказал, что хочет со мной встретиться.

Встретились у памятника Грибоедову.

— Я только что получил аттестат зрелости, — радостно сообщил он. — И хочу тебя отблагодарить.

И он протянул мне килограммовую банку черной икры.

— Украл, — простодушно объяснил Василий Фомич.

632. Новый год, Кукулян и Ливанов

Новый год мы обычно отмечали втроем — я, Геннадий и Леон Кукулян, одноклассник Геннадия.

Но в 1952 году Леон поступил в школу-студию МХАТ, и его явно тянуло встретить Новый год со своими однокурсниками:

— Очень талантливые ребята, с ними интересно.

Но была маленькая проблема. Дело в том, что 1 января у Леона день рождения, и мы обычно отмечали эту дату вместе с Новым годом. Особо со днем рождения мы не усердствовали, ибо и я, и Геннадий догадывались, что дату эту его экзальтированная маменька подтянула на пару месяцев, чтобы он не попал в армию.

31 декабря утром мы с братом сидели в Успенском. Леон нам позвонил и сказал, что все-таки решил справлять со студентами.

В это время к дяде зачем-то приехал Б. Н. Ливанов. Услышав, что мы уговариваем Леона встречать с нами, он распорядился:

— Дайте мне трубку.

Мы дали.

— Здравствуй, Леон. Это Ливанов.

Леон нам потом признался, что обалдел. Голос он узнал: не узнать голос Ливанова было невозможно.

— Новый год надо встречать с друзьями, — увещевал Ливанов, — ты актер и не можешь оставлять друзей ради студенческой компании. Я тебя прошу.

Честно говоря, великий актер был уже на приличном взводе и говорил пылко.

Потом пришел дядя, и Борис Николаевич прошел к нему в кабинет.

Леон появился через пару часов.

— Где Ливанов?

Тот уж два часа как уехал.

Мы смилостивились и отпустили Леона к однокурсникам. Он оказался прав: сокурсники у него были талантливые. На одном курсе с ним учились в будущем известные актеры Е. Евстигнеев, Т. Доронина, О. Басилашвили, М. Казаков.

По иронии судьбы, в армию Леон все-таки попал и уже более полувека служит в театре Советской армии. Он поныне жив и здравствует. Несколько лет назад получил звание Народного артиста РСФСР.

633. Художник и пейзаж

Часто бывал у нас в Успенском отчим Леона живописец Николай Жуков. Сейчас его не помнят, но в те годы он был художником официальным и посему известным. Он рисовал юного Ленина, иллюстрировал «Повесть о настоящем человеке», дважды получал Ленинскую премию.

Однажды мы трое: я, Геннадий и он — вышли из дома. Мы с братом полюбовались пейзажем, а потом принялись дурачиться, наивно полагая, что юмор художник оценит.

— Все хорошо, — говорил я, — но по краям неба надо добавить немного сиреневого и березки переставить в центр.

— Я не согласен, — возражал Геннадий. — Надо подвинуть лес и реке добавить синевы.

К нашему удивлению, Жуков не только не понял нашего юмора, но и обиделся. Обиделся настолько, что пожаловался потом дяде.

Однажды тетя Клава попросила его нарисовать портрет жены Геннадия. Он долго отказывался, потом нарисовал. Не знаю, какое у него было видение (уж не знаю, где ставить ударение в этом слове), но он изобразил нечто, настолько не похожее на Наташу, что даже тетя Клава, всегда решительно пресекавшая нашу критику художника, вынуждена была признать:

— Наверное, у него было плохое настроение.

Лет через десять, когда я был деканом Центральной комсомольской школы, он мне позвонил и попросил устроить его племянницу переводчицей.

Я согласился и рассказал, чем она будет заниматься: синхронный перевод и поездки с африканцами в больницы.

Жуков сухо меня поблагодарил.

— Пусть она заезжает, — закончил я разговор.

Племянница не заехала.

634. Мнение специалиста

Однажды мы с Геннадием были в одной компании. Тогда шел матч на первенство мира по шахматам между Фишером и Спасским. Присутствующие недоумевали, почему Фишер так легко выигрывает.

В спорах Геннадий участия не принимал, хотя считался специалистом: у него был первый разряд по шахматам. Наконец кто-то обратился к нему:

— Каково ваше мнение, почему выигрывает Фишер? Есть ли этому объяснение?

— Просто в шахматы Фишер играет лучше, чем Спасский, — спокойно ответил Геннадий.

635. А вы говорите: Штирлиц

В 1956 году зимние каникулы в академии не совпали со студенческими, и я оказался единственным молодым бездельником на все дачные поселки в районе Успенского. В это время в Молоденово отдыхал после инфаркта сосед по даче тестя брата Владимир Семенов, заместитель министра МИДа, бывший Верховный комиссар в Германии после войны. Ему прописали пешие прогулки, а один он ходить боялся. Дядя заставил меня его сопровождать. Семенов очень хотел, чтобы я заходил за ним как можно чаще, и поэтому каждую нашу прогулку рассказывал интересные вещи. Время тогда было такое, что особенно о секретах не волновались.

Он рассказал мне о том, что в начале 1945 года в Стокгольме советский посол Александра Коллонтай вела переговоры со специальным представителем Геббельса об условиях сепаратного мира с Германией. Он назвал мне фамилию представителя Геббельса, но я ее забыл. А вы говорите: Штирлиц…

636. Воровство на благо отечественной науки

В Москве открылась американская выставка. Геннадия интересовали книги по фотосинтезу. Одна книга ему очень понравилась, и он ее… украл.

При выходе из американского павильона его остановили люди в штатском и повели в отделение милиции.

Там он начал доказывать, что эта книга нужна ему для работы, и это было правдой.

Через полчаса явился какой-то человек и попросил Геннадия показать пропуск из НИИ, где тот работал. Человек внимательно изучил пропуск, потом спросил:

— Вам еще какие-нибудь книги нужны?

— Нет, — ответил брат.

— Если нужны, скажите. Мы вам поможем.

637. Ночной гость

Другой мой дядюшка — дядя Дима — был внешне очень похож на Михаила Жарова. Несмотря на вполне серьезную должность, — а работал он главным хирургом Горьковской области — шутником он был неисправимым.

Однажды в два часа ночи решил он поехать ко мне домой. Помнил, что у нас квартира на первом этаже восьмиэтажного дома, когда входишь справа — первая. А какой дом — не помнил.

И он начал обходить соседние дома. Везде звонил в квартиру на первом этаже. Когда разъяренные хозяева открывали, и он убеждался, что мы там не живем, извинялся:

— Извините, на съемках задержался.

Ему верили и прощали.

Нас он нашел почти в три ночи.

638. Шапка и хирург

Однажды дядя Дима отправился в погреб за капустой. У тети Клавы там стояла большая кадушка с нашинкованной капустой.

Дядюшка не рассчитал (а был он с хорошего перепоя) и упал головой в кадушку.

Когда он вернулся в дом, его новая пыжиковая шапка была вся в капусте.

В этот день он должен был присутствовать на семинаре в 1-м Московском медицинском институте.

Вечером он рассказывал:

— Разделся я в вестибюле. Потом мы перебегали из одного корпуса в другой, и я не одевался. К вечеру прохожу мимо вестибюля, где утром раздевался, и слышу, как две тети говорят:

— Пусть этот мерзавец только появится, я ему все выскажу.

— Да, — сокрушалась другая. — Ты бы эту шапку на улицу выкинула проветрить.

— Да выкидывала, но что проку! Так воняет, что перед людьми извиняться приходится.

Дядя понял, что брать эту шапку при них не стоит. Он взял пальто и, дождавшись, когда они куда-то отлучились, схватил свою шапку — и бежать.

— В метро от меня шарахались, — рассказывал он.

На следующий день он купил новую шапку, а старую подарил шоферу.

639. Неприличный доктор

Дядя Дима рассказывал, что однажды в Горький всего на один день должен был приехать проездом известный доктор А. Н. Рыжих, самый крупный специалист в стране по геморрою.

Дядя решил собрать врачей и попросить доктора прочесть лекцию. Рыжих согласился. Дядя пригласил всех к себе на дачу на берегу Волги. А так как был еще конец апреля, а на даче зимой никто не жил, он велел домработнице привести дачу в приличный вид.

А через день домработница жаловалась дядиной жене:

— Я старалась, два дня работала, думала: приедут серьезные люди. А навалили хулиганы, особенно гость из Москвы. Он нарисовал на бумаге огромную жопу и все время тыкал в нее карандашом. А что потом говорили — и вспоминать стыдно.

640. Пирожки в кармане

Приемы на конезаводе вспоминаю с удовольствием: какой-то дореволюционный разгул — тройки, икра, водка.

Однажды принимали американскую делегацию. На следующий день после приема к дядюшке явился его зам Александр Ильич Попов. Должность у Александра Ильича была звучная — «завкон», занимался он лошадьми еще до революции, был человеком «старых правил», изъяснялся по-старинному.

Войдя в комнату, он заявил:

— Вчера на приеме я вел себя разнуздано. Не утаивайте от меня ничего. Я должен все знать.

— Да нет. Вели вы себя, как обычно. Вполне достойно, — успокоил его дядя Боря.

Александр Ильич вынул из кармана два завернутых в бумагу пирожка:

— А это что? Как же я должен был вчера быть пьян, если допустил неслыханную вольность: воровал пирожки!

Дядя Боря как мог его успокоил, а потом, когда тот ушел, ругал своего брата.

— Это ведь ты подсунул.

И верно: уважаемый хирург развлекался тем, что заворачивал маленькие пирожки в бумагу и засовывал их в карманы гостей.

641. Дядя Боря и министр

Вызвал как-то министр совхозов А. И. Козлов моего дядю и после решения каких-то проблем сказал:

— Мне неудобно говорить, но жалуются на тебя, Борис Дмитриевич: неопрятный ты.

Всегда аккуратно одетый дядя Боря был удивлен.

— Говорят, одну рубашку не снимешь целый месяц, — продолжал министр. — Нехорошо.

Дядя рассмеялся и объяснил:

— Так это я из Финляндии привез дюжину нейлоновых рубашек. Очень красивые. Но одинаковые. И меняю рубашки каждый день.

— Купи какую-нибудь рубашку «Мосшвеи» и через день меняй. Ты лицо официальное, должен думать о своем авторитете.

Что дядя Боря и сделал.

Он и мне привез одну такую рубашку. В первый же день я пролил на рукав чернила. И каково же было мое удивление, когда я опустил рубашку в воду — и пятно исчезло. Учился я тогда в восьмом классе и до поступления в академию носил эту рубашку.

642. Как поссорились Александр Федорович с Владимиром Семеновичем

Соседом по даче Яковлева Александра Федоровича, тестя моего брата, профессора, заведующего кафедрой политэкономии в Финансовом институте, был заместитель министра иностранных дел Семенов Владимир Семенович. Люди они были разные: верный марксист аскет Семенов и диссидент, жуир Яковлев, отношения между ними были самые скверные.

А тут еще Семенов завел добермана, который лаял всю ночь и пугал внучку Яковлева.

Словом, однажды профессор взял ружье и пристрелил собаку.

Заместитель министра похоронил добермана около забора, отделявшего его участок от профессорского, и поставил памятник, настоящий памятник из мрамора. На нем было написано мелкими буквами «Здесь покоится доберман Анчар, которого злодейски убил» и дальше огромными буквами «Профессор Яковлев Александр Федорович».

Гостей Яковлева брала оторопь, когда они видели памятник со словами «Яковлев Александр Федорович».

После чего профессор поставил двухметровый сплошной забор, оставив дипломата наедине со своей скорбью.

643. Необученный академик

В Успенское часто приезжал сын академика А. И. Маркушевича. Однажды мы были у него дома в Москве и он показал нам военный билет своего отца.

Там было написано: «Гражданская профессия — академик. Военная профессия — рядовой необученный».

644. Корова Афишка дает порошковое молоко

Мы с братом любили подшутить над домработницей Нюрой. Кулинарка она была отменная, пироги ее я помню до сих пор, особенно ватрушки.

— Что-то молоко сегодня порошковое, — сказал брат утром.

— Как порошковое! — возмутилась Нюра. — Сама Афишку доила.

— Значит, Афишка стала давать порошковое молоко, — не унимался Геннадий.

Нюра пожаловалась дяде Боре. Тот отлично понимал юмор и вздохнул:

— Вот ведь какие времена! Афишка стала давать порошковое молоко.

Только тетя Клава шутку не приняла и распорядилась:

— Никаких ватрушек целую неделю.

— Понятно, — ответил я, — Афишка дает порошковое молоко, на ватрушки оно не годится.

За что получил подзатыльник.

645. Трудная жизнь подхалима

Один сотрудник НИИ, где работал мой брат, привез из заграницы игрушку — самописку, чернила которой сначала оставляли пятно на костюме, потом бесследно исчезали.

Другой сотрудник решил выслужиться перед начальством. Он тайком взял со стола чудо-самописку и отправился к заведующему лабораторией.

— Я вам покажу сейчас веселую шутку, — весело начал он и брызнул на светлый костюм шефа чернила.

Радости шеф не выказал.

— А теперь пятно исчезнет, — веселился шутник.

Но пятно не исчезало. Дело было в том, что он взял не ту самописку.

— Сейчас исчезнет, — мямлил шутник.

— У вас очень странные шутки.

С защитой диссертации неудачливому сотруднику пришлось повременить.

14.4. Годы, которые нельзя назвать скучными

646. Я встретил вас

Я часто бывал в доме Юрия Александровича Шапорина.

Однажды на Новый год композитор и его жена ушли в гости, и молодежь расположилась в его большой квартире на Миуссах.

Где-то около двух ночи раздался звонок. По ту сторону двери мы услышали знакомый голос Ивана Семеновича Козловского:

— Я встретил вас — и все былое…

На пороге стояли сам Козловский и аккомпанировавший ему на гитаре А. Иванов-Крамской.

Узнав, что Юрия Александровича нет дома, Козловский допел куплет, выпил рюмку водки (где-то я читал, что Козловский не пил!), спел еще один куплет и, поздравив компанию с Новым годом, удалился.

Юрий Александрович Шапорин был человеком веселым. Я слышал, как он подшучивал над своим соседом Арамом Хачатуряном:

— Тому, кто умрет первым, повезет. Ему повесят мемориальную дощечку в самом центре. А для второго останется место сбоку.

А. Хачатурян не любил разговоров на эту тему и останавливал его:

— У меня после твоих слов портится настроение на целый день.

Сейчас на этом доме рядом висят две дощечки.

647. Кот Вениамин, нищий и Юрий Олеша

Сына Шапорина звали Славой. И можно было понять наше негодование, когда мы узнали, что сосед по подъезду назвал своего кота Славой. Мы возмутились и решили свезти «тезку» на Птичий рынок. Наш приятель Юра Веденский не верил, что мы продадим кота, и заключил с нами пари: если мы кота продадим, он будет просить милостыню у Казанского вокзала.

Кота мы продали, и Юра с девяти утра до часу просил милостыню на площади возле Казанского вокзала. Сидел, положив перед собой шапку, и тряс головой. К слову, вопреки расхожему мнению о больших заработках нищих, за четыре часа попрошайничества он заработал меньше, чем мы — за продажу кота на Птичьем рынке.

Полученные деньги мы пропили в кафе «Националь», куда, когда было на что, частенько захаживали. В те годы там часто можно было встретить М. Светлова, а особенно Ю. Олешу. Они не гнушались знакомством с нами. А Олеша остался мне должен рубль.

648. Хрущев и официант

Судак «Орли» и пятьдесят граммов коньяку в кафе «Националь» стоили девяноста одну копейку. Платили мы с чаевыми один рубль. Но после повышения Хрущевым цен на мясо и молоко цена увеличилась до девяноста трех копеек.

— При чем тут судак «Орли»! — возмутился писатель Ю. Олеша. — Судак — это рыба!

На что официант грустно ответил:

— Вам-то что, вы все равно платите рубль. А нам чаевые уменьшились на две копейки.

В те годы это были деньги. На футболе бутерброд с красной икрой, с вареной колбасой или с сыром стоил восемь копеек, с полукопченой колбасой, с черной паюсной икрой (боюсь, что слово «паюсный» теперь не знают) — десять. Самыми дорогими были бутерброды с черной зернистой икрой — пятнадцать копеек.

649. Как менять жилплощадь

Моего приятеля Юру Веденского обидели родственники девушки, с которой он встречался. Их не устраивало, что он живет на окраине, в Черемушках. Сами они жили в квартире в самом центре Москвы, прямо на Петровке. Однажды, когда Юра пришел к ним, его выгнали, сказали, чтобы больше не появлялся.

Особенно распинался дед, такой здоровый, с огромными усами. Да и сама Дульсинея фыркнула:

— Уезжал бы ты к себе в Черемушки!

— Надо отомстить, — предложил я.

И мы отомстили.

Я явился на Мещанскую улицу в Бюро обмена жилплощади. Там написал бланк, передал сотруднице бюро и заплатил рубль.

А через десять дней вышел в свет еженедельный сборник, в котором, кроме всего прочего, было помещено объявление: «Меняю отдельную трехкомнатную квартиру на Петровке со всеми удобствами на две комнаты в разных районах в коммунальных квартирах. Приходить после девяти вечера по адресу…». И далее упоминался адрес Юриных обидчиков. Такой супервыгодный обмен должен был привлечь внимание. И привлек.

В течение следующей недели мы несколько раз подходили к их дому после девяти часов. Желающие получить трехкомнатную квартиру в центре шли толпами и, выходя, ожесточено комментировали свой визит, называя хозяев самыми обидными словами, шумели, ругались, угрожали. А однажды мы увидели, как милиционер выводит деда. Судя по всему, тот ударил какого-то посетителя. Деда держали за обе руки, он размахивал усами и кричал, что «он это так не оставит».

Через месяц я оказался вечером в центре и решил подойти к их дому. Каково же было мое удивление, когда я услышал крики и ругань: «Если не меняете, не давайте объявлений».

650. Конец света

Был у меня знакомый со странными именем и отчеством — Полуект Полуектович, а сокращенно Полик. Жил он в небольшом городке под Москвой. Недалеко от его дома была церковь. В помещении за церковью на столе стоял ящик, куда участники похоронных церемоний бросали пожертвования. Будучи школьником, Полик частенько заглядывал туда. Деньги никто не считал, брал он немного, и все сходило.

Но потом ящик оборудовали специальным устройством, и когда однажды он его открыл, раздался гудок. На улице стояли люди, и они могли в любую минуту войти. Полик испугался, стал метаться и искать, куда спрятаться. Выход был один — гроб. Он лег в гроб и притаился. В этот момент траурная процессия зашла в помещение, и люди начали о чем-то говорить между собой. Говорили они долго. Полик терпел, терпел, потом поднялся во весь рост и заорал: «Конец света! Конец света!». Представьте себе: люди после похорон, большинство старики, и вдруг покойник поднимается из гроба и кричит: «Конец света! Конец света!».

Кто-то от страха закричал, кто-то упал в обморок. Требовали его сурово наказать. Спас его высший церковный начальник. Когда ему рассказали эту историю, он принялся хохотать и распорядился не возбуждать против парня дело.

651. Как начинались стиляги

Сейчас часто пишут о стилягах. Некоторые политологи даже усматривают в них «стихийный протест неординарных одиночек против советской власти». Я могу смело причислить себя к самым первым советским стилягам. Наша компания была приглашена изображать стиляг и танцевать в очень популярном тогда фильме «Дело Пестрых». И многие стиляги тех времен старались подражать Юре Веденскому и Инне Каневской, которые танцевали рок-н-ролл и были показаны в фильме крупным планом. Мы часто встречались с главным стилягой тех времен Ф. Кузнецовым, сыном завхоза шведского посольства.

Хулиганить хулиганили, это было. Будущий поэт Н. Олев на четвереньках переполз улицу Горького, а будущий диссидент Алик Гинзбург прошелся по той же улице Горького в черном пиджаке, в белой рубашке с черной бабочкой, но в тапочках и шортах.

Сейчас бы их посадили!

652. Диссидентов бесплатных не бывает

Как-то на даче у Наума Олева мы разговорились о диссидентах. Олев к ним относился скептически:

— Ну какой диссидент Алик Гинзбург? Ты же его хорошо знаешь.

Алика я хорошо знал.

В диссиденты Алик попал случайно. После трудностей с институтом он устроился секретарем к К. Паустовскому, а когда тот умер, Алика перевели к А. Солженицыну. В те годы Солженицын ему не нравился. «Очень вредный старик», — жаловался он нам. А потом все пошло.

Странное дело. Когда я работал в США, а Алик обосновался в Париже, он упорно отказывался встречаться со мной. Безо всяких объяснений. У меня даже возникла мысль, а настоящий ли это Алик Гинзбург, — уж больно он внешне не был похож на того Алика, которого я знал.

И я часто вспоминал слова Олева, сказанные тогда на даче:

— Запомни. Неоплаченных диссидентов не бывает. Это я знаю не понаслышке.

653. Неприличная история

Как-то у остановки троллейбуса на улице Горького я встретил мою старую знакомую Инну Каневскую. Мы не виделись лет десять. Она располнела, стала солидной дамой. И надо же так случиться, что, пока мы стояли на троллейбусной остановке, объявился еще один ее знакомый, которого она тоже не видела многие годы. Подошел троллейбус. Мы с Инной прошли вперед, благо, у нас были проездные билеты, и сели. Парень взял билет и… дальше произошло неожиданное. Он принял стоящую в проходе полную даму за Инну, подошел к ней и со словами «Ну и отрастила ты ж…» хлопнул ее по заднице. Вероятно, этим он хотел продемонстрировать мне свои привилегированные отношения с Инной.

Дама повернулась. Парень обомлел, не зная, что сказать. Не скажет же он, что хотел ударить по заднице не ее, а элегантную даму, сидящую у окна. Инна прилипла к сиденью и смотрела на улицу.

Оскорбленная дама от гнева не могла произнести ни слова.

— Я пошутил, — произнес растерявшийся парень.

— То есть как это пошутил! — закричала разъяренная дама. — Я не позволю так со мной обращаться!

На следующей остановке я вышел и долго смеялся, облокотившись о дерево. Прохожие принимали меня за сумасшедшего.

Позже я встречал этого парня. Он стал известным политическим обозревателем Д.

654. Еще одна теперь уж совсем неприличная история

— На зарядку! Всем на зарядку!

Дело происходило в сочинском санатории «Золотой колос». Накануне я встретил своих друзей, теперь очень болела голова, и мне меньше всего хотелось бежать к морю, делать какие-то упражнения.

И я притворился больным: болит живот. Сестра ушла… и через две минуты явилась с порошком английской соли. Я бодро проглотил эту гадость, запил водой и встал, чтобы направиться в туалет, где намеревался освободиться от слабительного. Но не тут-то было. Сестра стала измерять мне температуру. А потом в комнату вошел мой приятель, и про английскую соль я забыл.

Я про нее забыл, а она про меня — нет. И когда я беседовал в парке санатория с двумя девушками, то внезапно понял, что мне необходимо в туалет. Я побежал в корпус, поднялся на свой этаж. Но смог добежать только до фикуса…

Вечером я слышал, как одна уборщица говорила другой:

— Слышь, Тамара, в фикус опять кто-то нас…л.

Опять!

655. Злоумышленник с марганцовкой

В Сочи я встретил своего знакомого Виктора Пронина. Он вынул из кармана пачку марганцовки.

— Знаешь, какие сейчас женщины! Запросто подхватишь черт знает что. Вот и ношу с собой марганцовку. Надо не позже, чем через час, промыть член марганцовкой — и всякая болезнь исключена.

Пришел он однажды ко мне в санаторий и хохочет:

— Был я вчера у одной местной дамы, возвращаюсь пешком, смотрю на часы. Ужас! Положенный час почти прошел. Я к берегу. Уже светает. Ветра нет. И вода прозрачная, как ручей. Словом, зашел я в воду по пояс, вынул пакет марганцовки, рассыпал… И вдруг свист. Пограничники. Меня вывели на берег, отвели к капитану и доложили:

— Загрязнял море. Махал членом — и от того расходились фиолетовые пятна.

Когда я объяснил капитану причину своего странного поведения, тот пришел в восторг:

— Неужели! Вот спасибо. А я и не знал.

На прощание мы выпили с капитаном по стакану вина.

656. Еще одна неприличная история

На Большой Дорогомиловской, теперь это Кутузовский проспект, было ателье. Называлось оно «Прием индивидуальных заказов дамского платья». Спрашиваете, почему я вспомнил о нем через шестьдесят лет? А дело в том, что все слова на вывеске были написаны в столбик, и не проходило недели, чтобы какой-нибудь шутник не вставлял в букву «П» в последнем слове папиросу — и она превращалась в букву «А». Вот так.

657. Хулиган и троллейбусные штанги

Иду я как-то по Пушкинской и вижу: какой-то парень перебегает улицу, подходит сзади к стоящему у остановки троллейбусу, опускает троллейбусные штанги и вручает их ничего не понимающему прохожему:

— Подержи.

А сам скрывается. Прохожий, улыбчивый тип с широким добродушным лицом, послушно берет штанги. Через полминуты из троллейбуса выскакивает удивленный водитель. Увидев человека, держащего штанги и при этом безмятежно улыбающегося, водитель от негодования замирает. Потом подбегает к нему, врезает по физиономии, отбирает штанги, подключает их к контактной сети, садится в троллейбус и уезжает.

Схлопотавший по физиономии тип ничего не может понять. А вокруг негодуют: «Такой солидный, а хулиган. Надо вызвать милицию».

Я подошел к нему и посоветовал:

— Быстрее уходите, будет скандал.

— Но я… — пытался оправдаться он.

— Ничего не докажете.

Он понял, какие неприятности ему грозят, и побежал — быстро, мелкими шажками, петляя в толпе как заяц.

А люди продолжали возмущаться:

— Солидный человек, а хулиган.

658. Старик Хоттабыч не стадионе

Я встречался с дочкой легендарного спартаковского защитника Василия Николаевича Соколова. Тогда он тренировал кишиневскую Молдову. В мае 1961 года он привез команду в Москву и 13 мая на московском стадионе «Динамо» «Молдова» играла с ЦСКА.

Я приехал на стадион с его женой и дочерью. Через два ряда от нас расположилась жена и дочь Константина Ивановича Бескова, который тренировал тогда ЦСКА.

Началась игра и начался кошмар, голы летели в ворота «Молдовы» один за одним: один, второй, третий, четвертый, пятый! К концу первого тайма к нам подошел какой-то парень:

— Василий Николаевич просит лекарство.

И жена Соколова (забыл имя) дала ему какие-то таблетки.

Кончился первый тайм. 5:0. В перерыве семья Бескова купила мороженное. Мы сидели молча.

Начался второй тайм. И началось обратное! Голы теперь полетели в ворота ЦСКА. Один, второй, третий, четвертый! К Бесковым подошел какой-то парень и теперь уже жена Бескова дала парню какие-то таблетки.

ЦСКА выиграл с теннисным счетом 6:4. После матча «Советский спорт» писал:

«Своеобразным комическим номером был матч ЦСКА — Молдова. В вагонах метро и трамвая, развозивших зрителей со стадиона, долго были слышны взрывы хохота: зрители заново переживали игру. Создавалось впечатление, что в игре принимал участие старик Хоттабыч, который заколдовал восточные ворота, куда влетело девять мячей из десяти».

Не могу не отметить, что Василий Николаевич был очень порядочным человеком, примерным семьянином. Не курил, позволял себе рюмку вина только два раза в год: на новый год и в день рождения дочери.

659. Футбол тех времен

На футбол ходили многие узнаваемые люди. К ним не приставали, не задавали вопросов, делали вид, что не узнают. Тогда ценилось право быть на стадионе просто болельщиком. Так, я часто встречал на играх ЦСКА Майю Плисецкую, Владимира Зельдина, на стадионе они были только болельщиками.

Однажды армейский клуб проигрывал киевскому Динамо и с одним пожилым полковником стало плохо. На трибуне оказался врач. Он констатировал, что полковник скончался.

Во втором тайме армейцы забили три мяча и мой сосед, молодой парень, сказал:

— Жалко батю. Полчаса до победы не дожил.

660. Глас народа

Как-то во время матча на стадионе «Динамо» один из футболистов запустил мяч свечой вверх, и кто-то из зрителей крикнул:

— Штандер!

«Штандер» — популярная в те годы детская игра, при которой ведущий подбрасывает мяч высоко вверх. Вся трибуна хохотала.

Однажды на ипподроме диктор объявил, что такая-то лошадь «пришла на голову сзади». Публика начала возмущаться: все видели, что пришла она сзади на целый круп. И тогда кто-то из публики крикнул:

— Так ведь не закусывают.

Смеялась вся трибуна.

Мне потом часто приходилось объяснять поступки своих коллег словами: «Так ведь не закусывают».

661. Футболу все возрасты покорны

Мужу моей матери Игорю Валентиновичу было около шестидесяти, но выглядел он моложе: стройный, подтянутый. Однажды он мне сказал:

— На улице ко мне подходят люди и предлагают сыграть с ними в футбол.

Я не поверил.

— Да-да. Два раза ко мне подходили молодые люди и спрашивали, буду ли я Башашкиным. Я не знал, кто такой Башашкин. Поинтересовался у сослуживцев, мне ответили, что это центральный защитник. Это действительно защитник?

— Защитник, — подтвердил я и объяснил, в чем дело.

В те годы водка на разлив уже не продавалась, а пол-литровая бутылка стоила 2 рубля 87 копеек. Поэтому три человека скидывались по рублю, покупали бутылку водки и несколько конфет на закуску. А когда не было третьего, его искали на улице. И спрашивали прохожих, не согласится ли кто быть «третьим». Под третьим номером в сборной по футболу в те годы играл Анатолий Башашкин. Вот и спрашивали: «Не будешь ли Башашкиным», то есть не хочешь ли быть третьим.

Подытожила беседу моя мама:

— К тебе, Игорь, подходят люди не потому, что ты похож на футболиста, а потому, что ты похож на алкоголика.

662. Французский крем

Весь бомонд был в сборе. Ждали меня, потому что Тюле, дочери известного сатирика Владимира Полякова, прислали из Парижа крем, инструкция по применению которого была написана по-французски. И я должен был ее перевести.

При первом же знакомстве с текстом я понял, что это крем для обуви, попросту говоря — гуталин. О чем и доложил.

— Но я им уже намазала лицо, — ужаснулась Тюля. — Что мне теперь делать?

— Возьми бархотку, — посоветовал я.

Общество захохотало.

663. Богема

В доме Поляковых собиралось изысканное общество. Кроме известных сатириков тех времен А. Галича, В. Дыховичного, М. Слободского, там часто бывали актеры — скромный и стремящийся оказаться в тени Марк Бернес, импозантный Борис Брунов, очень модный тогда конферансье.

— Олежек, — томным голосом говорила мне Тюлина мама, — вы не могли бы съездить в гастроном купить что-нибудь.

Мне выдавали 50 рублей, сумма по тем временам огромная, я ехал в гастроном под гостиницей «Москва», покупал черную икру, осетрину, сыры. Увы, в хрущевские годы, описываемые сейчас как «годы пустых прилавков», гастрономы в Москве ломились от деликатесов.

Я привозил несколько пакетов. Сдачи у меня не брали.

— Что вы, что вы! В следующий раз.

664. Каин и Авель

Однажды мы сели по очереди рассказывать анекдоты. Дошла очередь до меня. Только я начал, Галич, хитро улыбаясь, перебил:

— Знаете ли вы, молодой человек, за что Каин убил Авеля?

Я знал, что, если скажу: «Нет», мне ответят: «За то, что он рассказывал старые анекдоты».

Общество ждало. Но я их удивил:

— Знаю.

— Почему?

— За то, что он мешал ему рассказывать анекдоты.

— Неплохо, неплохо! — похвалили меня известные сатирики.

Потом В. Поляков ушел к певице Э. Урусбаевой, материальное положение Тюли и ее мамы сразу же резко ухудшилось, и я надолго забыл про черную икру.

665. Все могут короли

Э. Урусбаеву я знал, когда она еще жила с футболистом А. Исаевым. Мы с друзьями бывали у них в квартире на Солянке. Запомнилась она одной своей песней.

У меня были друзья в ансамбле О. Лундстрема, и они часто брали на концерты и репетиции меня и моего приятеля Ю. Веденского, который встречался с певицей из «Аккорда» И. Мясниковой.

Однажды вечером после концерта, когда Олег Леонидович и его харбинские друзья ушли и остались только молодые ребята, она спела песню «И раз в Ростове-на-Дону», где было по крайней мере десятка два нецензурных слов. Ее просили повторить. Помню, в тот вечер она спела ее 12 раз.

Часто я бывал на квартире и у братьев Рычковых, там собирались ребята-джазисты. Борис, элегантный и модно одетый, будущий автор шлягера «Все могут короли», уже тогда считался выдающимся пианистом. Но его старший брат Юра был музыкантом поистине гениальным. К сожалению, пристрастие к зеленому змию помешало ему раскрыться. Жили братья в Доме правительства. Мало кто знал, что их отец Николай Рычков был сталинским министром юстиции.

666. Можно ли разогнуть саксофон

Холодина и ветер. Мы с саксофонистом Гариком Гараняном идем по Арбату, оба в демисезонных пальтишках и легких туфлях. Гарика только что «прорабатывали» на комсомольском собрании в его институте. Кажется, в «Станкине».

— Ты понимаешь, — жаловался он. — Они сказали: мы тебе разогнем твой саксофон. Понимаешь? Разогнем саксофон!

— По-моему, его очень трудно разогнуть, — высказал я предположение.

Гарик остановился, задумался, потом изрек:

— Я полагаю, они это собираются делать иносказательно.

667. Хорошие и плохие

Был в те годы у нас один знакомый. Звали его Александр Савич. Он был адвокатом. Мы любили приходить к нему в гости. Он угощал нас дорогим коньяком и рассказывал интересные истории. Ему было около 90 лет, но он сохранил полную ясность ума и продолжал работать.

Как-то он поделился своими мыслями:

— Я родился за год до отмены крепостного права и знал людей, живших при Екатерине, знаю теперешних — живущих при Хрущеве. И я пришел к выводу, что все люди делятся на две категории — плохие и хорошие. Они могут придерживаться разных политических взглядов, занимать разные должности, жить в разных странах — все равно они делятся на хороших и плохих. Хорошие — это те, кто понимает, что вокруг них люди со своими желаниями, проблемами, болезнями. А плохие — это те, кто не понимает интересов других.

Теперь и мне больше восьмидесяти, и жизненный опыт убедил меня в правоте старого адвоката.

Как-то я рассказал о делении людей на хороших и плохих Александру Зиновьеву. Тот согласился и добавил:

— И что странно: у плохих обычно не в порядке с пищеварением. Хотя, может быть, это закономерность. И непонятно, что первично.

668. Самое важное открытие

Александр Савич любил философствовать по поводу будущего.

— Вы доживете до того, что сейчас кажется сказкой, — говорил он нам. — Но не забывайте, что самое главное открытие, до которого, может быть, не доживете и вы, — это разгадка сна.

669. Женитьба по расчету

Требования к будущей жене у меня был простые: красивая, высокая, умная. Было и еще одно…

Когда мы в компании знакомились с девушками и потом провожали их домой, всегда оказывалось, что друзья провожали на Арбат, на Покровку, а я — в Бибирево, Бирюлево и еще куда подальше. И никогда не то чтобы в пределах Бульварного кольца, но не в пределах и кольца Садового. Наконец…

— Где вы живете?

Оказалось, одна остановка от Маяковки по улице Горького. Пусть не в пределах Садового кольца, но одна остановка.

И я женился. Всем теперь говорю, что женился по расчету.

Живем вместе уже больше пятидесяти лет. Красивая, высокая, умная — это все да, но я думаю: что было бы, если бы она жила не на одну, а на две остановки от площади Маяковского?

670. Как правильно есть сосиски

В середине пятидесятых мы с Леней Емельяновым, сыном актера В. Емельянова, подрабатывали в массовке на «Мосфильме», нас туда устроил Ленин отец. Однажды в перерыве между съемками мы отправились в буфет и, взяв сосиски, устроились за свободным столиком. Вдруг к нам подсел старик. На тарелке у него тоже были сосиски. Мы обратили внимание, что он внимательно наблюдает за тем, как мы едим, и, решив не ударить лицом в грязь, стали аккуратно отрезать куски ножом и тщательно снимать кожуру.

— Молодые люди, — не выдержал старик. — Ну разве так едят сосиски! Их едят руками. Кожура на них для того, чтобы их можно было брать руками.

И, взяв в руку сосиску, он снял кожуру и начал аппетитно жевать.

Когда он ушел, мы спросили буфетчицу:

— Кто это?

— Вертинский, — ответила она.

671. Вертинский и его советы, как надо обходиться с дамами

Следующий раз я встретил Вертинского на углу Моховой и Горького. Я шел с Мишей Громовым, сыном летчика М. Громова, и мы обсуждали «серьезный» вопрос: у Миши наклевывался роман с женой нашего общего знакомого. Сама жена охотно шла на сближение, но Миша испытывал чувство неловкости. Я поздоровался с Вертинским, напомнил ему про сосиски.

— Как же, помню, — рассмеялся он.

И мы попросили его разрешить Мишины сомнения.

— Это очень просто, — ответил он. — Сейчас я вам покажу. Идите за мной.

Он повел нас по Моховой, и мы зашли в здание университета. Поднялись по лестнице и оказались на втором этаже. Был перерыв, и внизу все фойе заполнили студентки, ибо это был филологический факультет.

— Смотрите, сколько их! — сказал Александр Николаевич. — И всех их нужно е… — он употребил известное слово. — Зачем вы зациклились на одной?

И подумав, добавил:

— И, по правде говоря, без одежды они мало чем отличаются друг от друга.

Несколько раз нам удавалось затащить его к Мише домой. Однажды мы снова попросили у него совета. Один наш товарищ собирался жениться, но явно не был первым у невесты.

— Непременно женитесь, — не сомневался Александр Николаевич. — Неважно, кто открыл бутылку. Это доверяют лакеям. Важно, кто ее выпьет.

Я часто просил у него контрамарки на его концерты. Он охотно давал.

672. Вертинский и корова Афишка

У дяди было много пластинок, в том числе записи очень модных тогда А. Вертинского и П. Лещенко.

Однажды я взял пластинку Вертинского и после концерта попросил Александра Николаевича расписаться на ней. Вертинский не любил раздавать автографы, но тут согласился и на пластинке с песней «Ваши пальцы пахнут ладаном» написал: «Моему юному почитателю от Александра Вертинского».

Увидав такое, мой пересмешник брат написал на пластинке Лещенко: «Моему юному поклоннику от Петра Лещенко».

Этого нам показалось мало, и мы изобразили автограф на пластинке Шаляпина.

Когда пластинки с автографами попались на глаза тете Клаве, она пришла в ярость. Наши доводы по поводу того, что надписи никак не портят запись, в качестве доказательства не принимались, и мы были изгнаны из дома.

На улице было холодно, и нам пришлось до ужина коротать время в теплом коровнике, рядом с коровой Афишкой, чьим парным молоком нас ежедневно поили.

Когда я потом рассказал эту историю Александру Николаевичу, он долго хохотал. Его почему-то особо смешило, что корову звали Афишкой.

— Выходит, что я дал автограф корове, — говорил он.

673. Еще о Вертинском

В те годы рассказывали анекдот о том, что, когда Вертинский въехал в Россию, то поставил чемодан на землю и нагнулся, чтобы поцеловать землю. Когда он поднялся, чемодан украли. «Я узнаю тебя, Россия!» — якобы воскликнул он.

Я спросил у Александра Николаевича, было ли это. Он засмеялся:

— Конечно, нет. А вот потом у меня чемоданы в поездах воровали два раза.

Распространены до сих пор рассказы о том, что Вертинский во время спектакля нюхал кокаин. Я не один раз бывал за кулисами во время его концертов. Ничего подобного не видел. Правда, иногда он выходил из гримерки с горящими глазами.

Сейчас я думаю, что, если он и использовал кокаин, то только для того, чтобы слушатели могли получить полное удовлетворение от его песен.

Много лет спустя в Монреале я был на концерте Шарля Трене. Ему было тогда 84 года. После двух-трех песен он еле уходил со сцены. Но через две минуты возвращался веселым и прыгал по сцене. Может быть, он тоже использовал наркотики, не знаю. Но я уверен, что он делал это для нас, слушателей. Он тоже был настоящим артистом.

674. Когда все девушки красивы

Ранней весной 1957 года я шел по Гоголевскому бульвару и увидел сидящего на скамейке Вертинского. Он меня подозвал. Я сел рядом.

— У меня к вам просьба. Летом у меня будут концерты в Москве. Я хочу, чтобы вы пришли со своими товарищами. Вы ведь юнкер или, как теперь называют, курсант. Пусть все видят, что мои песни любит молодежь, будущие офицеры. Приходите в форме.

Я пообещал.

— И еще одна просьба. Пусть все придут с девушками. Вы знаете, я заметил, что любая женщина, если она с военным, кажется красивой. А если еще и с юнкером…

К сожалению, просьбу эту выполнить я не смог: весной того года Александр Николаевич скончался.

675. Дважды Спирин

Мой знакомый Юра Спирин сочинял музыку.

Однажды он предложил мне написать текст песни на конкурс, объявленный ЦК комсомола. Я согласился. Через неделю песня была готова, и мы с Юрой поехали в ЦК.

По дороге он засомневался:

— Я не хочу, чтобы мое имя стало известным. Мне нужен псевдоним.

Стали придумывать псевдоним. Я предлагал, он не соглашался. Мне надоело:

— Возьмем газету. Ткнешь пальцем, не глядя. На какое слово попадешь, то и будет твоим псевдонимом.

Он ткнул пальцем и попал на рекламу какого-то театра, там шла пьеса «Кража». К моему удивлению, слово ему понравилось. И вместо «музыка — Юрий Спирин» мы написали «музыка — Юрий Кража».

В ЦК ВЛКСМ нас принял референт, занимающийся конкурсом. Он благосклонно отнесся и к музыке, и к тексту. Потом замялся:

— У вас такая фамилия… Кража… Я бы порекомендовал вам взять псевдоним.

Юра согласился, а я предложил псевдоним:

— Спирин.

— Прекрасно, — одобрил референт.

Песня была представлена на конкурс, никаких призов она не получила.

676. Мамин-Сибиряк

В конце пятидесятых мы с будущим поэтом-песенником Наумом Олевым (к сожалению, недавно скончавшимся) подрабатывали в «Московском комсомольце», писали стишки под карикатурами в отделе юмора. Заведующим отделом тогда был Золотарев (имя не помню, в Интернете найти не смог). Человек он был серьезный, и корректировал наши не первой пробы стишки достаточно сурово.

Однажды он отсутствовал целую неделю по каким-то делам, и мы оккупировали его кабинет. В первый же день нам позвонил хозяйственник и попросил пойти на склад выбрать портрет какого-нибудь писателя и повесить в кабинете. Мы пришли и увидели несколько портретов Мамина-Сибиряка.

— Два можно? — спросили мы.

— Берите, сколько хотите.

Мы взяли два портрета и повесили их в кабинете: один справа, другой слева.

Вернулся Золотарев. Портреты заметил сразу. Внимательно их изучил, потом покачал головой:

— Они одинаковые.

— Нет, — возразили мы. — Один Мамин. Другой Сибиряк.

— Все равно оставьте один, — распорядился начальник отдела юмора.

Что мы и сделали.

677. Урок редактирования

Одно время я подрабатывал в журнале «Пионер». Мне давали корреспонденцию со стихами. Я должен был выбирать лучшие и готовить их к публикации.

Писем было много. И стихи присылали отвратительные.

Однажды я получил стихотворение школьника из Кирова, которое оканчивалось следующим четверостишием:

Нас ожидает счастие и слава.

Мы поджигателем ответим грозно «нет».

За мир стоит советская держава.

Великий Сталин к счастью нас ведет.

Именно ведет, а не ведёт. Дело было, само собой разумеется, еще при Сталине.

Печатать было нечего, и я стихотворение исправил. Получилось так:

Нас ожидает мирный труд и слава.

Осудит поджигателей народ.

За мир стоит советская держава.

Великий Сталин к счастью нас ведёт.

Стихотворение было напечатано.

Через несколько недель меня вызывает главный редактор Лия Яковлевна Ильина (родная сестра С. Я. Маршака) и показывает письмо из ЦК партии. Оказывается, отец юного поэта пожаловался на меня за то, что я исковеркал стихи его сына.

Я объяснил ей, как было дело, но она была непреклонна: ты нарушил журналистскую этику. И меня уволили. На прощание Ильина меня напутствовала:

— Запомни: в письмах читателей ничего нельзя изменять.

— А что делать? — спросил я.

— Все очень просто: сам напиши стихотворение и подпишись любой фамилией. В этом случае никто на тебя жаловаться не будет.

678. Я войду в историю как коневод

Мы с братом часто ходили на ипподром. Ближайшим родственникам директора конного завода играть было запрещено, и Геннадий занялся оценкой резвости рысаков. Решив, что прежние методы оценки примитивны, он всерьез увлекся выведением новой формулы.

Однажды я посоветовал ему опробовать сигму. И получилось. Он написал статью, где сказал, что им совместно с Агранянцем О. С. выведена формула…

Формулой сначала пользовались коневоды, потом она перекочевала в учебники животноводства.

Однажды у меня дома был Саша Авдеев, будущий министр культуры, тогда еще атташе. Ныне засушенный и скучный, в те годы он любил веселые розыгрыши и прекрасно имитировал английский акцент. Он позвонил моему брату. К телефону подошла его жена Наташа, не та, к которой мы ездили в Молоденово, а другая и тоже Наташа. У брата все жены Наташи, он говорит: так удобнее.

— Я из Британской энциклопедии. Мы пишем статью о выдающемся животноводе господине Агранянце. Не могли бы вы что-нибудь рассказать о нем.

— Да никакой он не животновод! — возмутилась простодушная Наташа. — И вообще не ученый. Он случайный человек в животноводстве.

— Что вы, что вы! — настаивал Саша. — Его формулой пользуются животноводы всего мира.

— Настоящий ученый — мой муж.

Через час позвонил Геннадий:

— Я сразу понял, чья это шутка. Ты можешь шутить и дальше. В английских учебниках действительно ссылаются на нашу формулу. Что бы ты ни делал в своем МИДе, но в историю войдешь как коневод.

Заключение

«Спасибо, что нас вспомнили, — говорит внукам бабушка в «Синей птице» М. Метерлинка. — Когда вы нас вспомнили, мы появились. Хоть на малое время, но появились. Мы все поджидаем, не вспомнит ли нас кто-нибудь из живых… Но только редко они нас вспоминают! Да, да, вы уж нас почаще вспоминайте — тогда нам совсем хорошо будет… У нас только и радости! Когда ваша мысль навещает нас, это для нас праздник…»

В моей книге упоминается больше тысячи человек. Прочитав ее, вы вспомнили о них — и на мгновение они ожили, ожили с их заботами, проблемами, удачами, радостями. Это разные люди: хорошие и плохие, порядочные и мерзавцы, любители легкой жизни и бессребреники, великие мастера и неудачники. Объединяет их одно. Все они — люди. Очень многих из них уже нет в живых.

А потом. Помните, как у Метерлинка: «Тем временем туман, все застилавший вначале, постепенно сгущается вновь, последние реплики звучат уже глухо, к концу сцены все исчезает во мгле»?

Каждый человек, каким бы он ни был в жизни, имеет право на то, чтобы после смерти его хотя бы раз да вспомнили.

Каждый из нас умрет только тогда, когда умрет последний человек, знавший его.

Content

Олег Агранянц
Дипломаты, шпионы и другие уважаемые люди

1. Охота к перемене мест

1.1. Привет из Нового Орлеана

1.2. Атмосфера накаляется

1.3. Наша страна

2. Восхождение в номенклатуру

2.1. Комитет, который был не нужен

2.2. На нефтегазовом фронте

3. Школа нелегалов

3.1. На передовой идеологической войны

3.2. Переводчики

3.3. Дела и люди

4. На берегу Средиземного моря

4.1. Дипломаты на посту

4.2. Дипломаты дома

4.3. Наши в Алжире

4.4. Шпионская история

4.5. Как хорошо быть генералом и послом

5. Дипломат везде дипломат

5.1. Бульварное управление

5.2. На швейцарском направлении все спокойно… почти

5.3. Будни Первого европейского отдела

5.4. Дипломаты дома

6. Командировки как часть работы

6.1. Италия всегда прекрасна

6.2. Цицероны со спецподготовкой

7. Жизнь по ту сторону экватора

7.1. Африка ужасна, Африка опасна

7.2. Не ходите, дети, в Африку гулять

7.3. Островная лениниана

7.4. Остров везения и невезения

8. Как меня позвала труба

8.1. Армия есть армия

8.2. Жизнь лагерная

8.3. По дороге на гражданку

9. Мои университеты

9.1. В храме науки

9.2. Молодежный туризм — дело для взрослых

10. Дитя манежа

10.1. Ах, эти женщины в трико

10.2. Наследник из меня не получился

11. Комсомол не трожь

11.1. Дела райкомовские

11.2. Быт комсомольского вожака

12. Это было в Мегаре, предместье Карфагена

12.1. Две должности в Тунисе

12.2. Русские умельцы на берегу Средиземного моря

12.3. От «вав» и Либермана к пустышке Горбачеву

12.4. Итальянское каприччио

13. Просто-напросто другой континент

13.1. Нострадамус вашингтонского масштаба

13.2. В благородном обществе

13.3. Беглецы с фамилиями на «ко»

13.4. Американцы

13.5. Русские в Америке

13.6. Город, где говорят почти по-французски

14. Мы все из юности, но каждый — из своей

14.1. Школа — источник знаний, самых различных

14.2. Как мне дороги подмосковные вечера

14.3. Конный завод и другое

14.4. Годы, которые нельзя назвать скучными

Заключение