Ян Отченашек

Гражданин Брих

Ромео, Джульетта и тьма

От редакции

Ян Отченашек (1924–1979) — один из выдающихся чешских прозаиков 50–70-х годов нашего века. Родился он 10 ноября 1924 года в Праге; в 1939 году поступил в Пражскую торговую академию и закончил ее в 1943 году. Однако работать ему не пришлось — по тотальной мобилизации его вскоре отправили в Германию. Отченашеку удалось бежать с принудительных работ и уже в конце войны связать свою судьбу с антифашистским движением чешской молодежи, стать коммунистом.

После освобождения Чехословакии Отченашек был принят в один из институтов, но в 1946 году, в связи с женитьбой и рождением сына, оставил его, недолго служил в армии, а потом — в химической промышленности. Его первый роман «Широким шагом» (1952) написан на этом жизненном материале.

С 1952 по 1960 год Я. Отченашек работает в аппарате чешского Союза писателей (с 1956 по 1960 — его первым секретарем), а с 1961 года занимается исключительно литературной деятельностью. В 1955 году вышел его главный роман «Гражданин Брих», завоевавший широкое признание не только в Чехословакии, но в Советском Союзе и в других странах. Действие романа происходит в трагические дни февраля 1948 года. Писателю прекрасно удалось передать атмосферу февральского переворота. Отченашек показывает всю сложность перестройки сознания людей: сомнения и колебания тех, кто честно не успел разобраться в происходящем, поспешную «перекраску» карьеристов, ненависть буржуазии.

Роман вскрывает трудность строительства социалистической Чехословакии, живучесть мелкобуржуазных иллюзий и представлений. Именно в этом плане раскрывается образ главного героя романа — Франтишка Бриха, который дорогой ценой платит за право называться гражданином своей страны.

Отченашек не упрощает и не идеализирует своего героя. Брих умен, честен, но весьма наивен политически, полон иллюзий об абстрактной «абсолютной свободе и демократии». За плечами у него — трудное детство, полуголодные годы учебы, принудительные работы в Германии, бегство из фашистского плена и участие в борьбе с немцами (в этой части роман можно считать автобиографическим). Много испытаний выпало на долю доктора прав Франтишка Бриха, но обрести полную твердость характера, завоевать доверие товарищей и вернуть любовь к себе он смог, только пройдя горнило февральских событий, когда до конца раскрылась опасность возвращения старых буржуазных порядков.

«Гражданин Брих» продолжал лучшие традиции чешской прозы (ее внимание к общественным конфликтам, острым классовым противоречиям и т. д.), но Я. Отченашек не ограничился описанием внешнего проявления этих конфликтов, а выявил их влияние на психологию людей. Его роман знаменовал собой развитие чешской литературы по пути более углубленного показа внутреннего мира современного человека.

В следующей повести «Ромео, Джульетта и тьма» (1958) Ян Отченашек обратился к периоду оккупации. В отличие от романа «Гражданин Брих», поражающего своей эпической широтой, «Ромео…» — камерное произведение; в нем мало героев (Павел и Эстер), прослеживается только одна сюжетная линия — линия их любви. Писатель стремится всецело сосредоточиться на психологии героев, тонко передать светлое и трогательное чувство случайно встретившихся молодых людей, трагические переживания Павла, впервые лицом к лицу столкнувшегося с жестокостью фашизма (после убийства Гейдриха дом Павла окружают гитлеровцы, Эстер бежит, чтобы спасти юношу, и гибнет от нацистской пули).

В этой небольшой по объему повести, несмотря на ее, как отмечалось выше, камерный характер, писатель глубоко ставит вопрос о воспитании характеров молодого поколения в годы войны. Это страстный протест против нечеловеческой сущности фашизма, против расистской идеологии. Повесть привлекла внимание самого широкого круга читателей, она была переведена на несколько языков и высоко оценена мировой общественностью; по мотивам повести была сделана телепередача, а несколько позже — кинофильм.

После новеллы «Ромео, Джульетта и тьма», уже в 60-е годы, Ян Отченашек создал множество сценариев, несколько повестей, объемный роман о военном поколении «Хромой Орфей». В 1970 году он перенес тяжелую болезнь глаз, за ней последовало неизлечимое — и 24 февраля 1979 года, в возрасте пятидесяти пяти лет, Ян Отченашек скончался.

Гражданин Брих

Роман

Мир расколот на две части.

В смертной схватке рвутся к власти

Ложь и правда, мрак и свет.

И лишь тот услышан будет,

Кто девиза не забудет:

Да иль нет.

Ст.-К. Нейман.

Прелюдия

Жизненные пути людей пересекаются по-разному. Бывает, что встреча, которая впоследствии окажется решающей, происходит совсем обыденно, застает человека как-то врасплох, словно подкравшись к нему на цыпочках, и он ровно ничего не подозревает.

Франтишек познакомился с Ондржеем Ражем еще за облупленными партами жижковской[1] гимназии. Дело было так. Одолев премудрости пятого класса, Франтишек перешел в шестой и в первый же день занятий, еще до звонка, обнаружил за своей любимой партой — второй сзади, у самого окна — длинноногого, широкоплечего мальчика. Франтишек встречал его и раньше в холодных коридорах гимназии, а теперь они оказались соседями: Ондржей провалился по латыни и математике и остался на второй год, вот и все. Это ничуть не испортило ему настроения на каникулах, проведенных на Адриатическом побережье. В нем не заметно было ни капли стыда, обычно с трудом скрываемого второгодниками, когда им приходится садиться за парту с младшими учениками. Раж невозмутимо восседал за старенькой, немного тесной для него партой и безразлично поглядывал на болтавших школьников. Вот он зевнул и вытянул ноги в проходе между партами, не считаясь с тем, что товарищи то и дело спотыкались о них.

Когда рядом с ним сел Франтишек Брих, отличавшийся незаметностью скромного мальчика из так называемой «малоимущей семьи», Ондржей взглянул на него безо всякого интереса.

— Привет, гражданин, — буркнул он вполголоса. — Меня зовут Раж. Судьба нас свела здесь; надеюсь, мы оба это переживем.

Они просидели вместе три года, до окончания гимназии, и дружба их все крепла. Возникла она на чисто утилитарных началах: Ондра[2] списывал у прилежного Бриха классные сочинения и за это щедро делился с ним своими завтраками. А что это были за завтраки! Золотистая жареная гусиная ножка, благоуханные ломтики ветчины или кусок шоколадного торта, немного примятого среди книг в ранце Ондржея. Франтишек в то время вечно недоедал и был так тощ, что мог, как говорится, «спрятаться за кнутовищем». Щедрость Ондржея облегчала судьбу полунищего гимназиста, не имеющего ни гроша в кармане; его мать стремилась «вывести сына в люди» и, не щадя сил, гнула свою вдовью спину над корытом с чужим бельем.

Плетясь в гимназию, Франтишек слыхал, бывало, как в желудке у него булькает водянистый ячменный кофе, и думал: чем-то угостит сегодня Ондра. Франтишек ценил великодушие товарища, который умел «не заметить», как он исподтишка совал пару сосисок в свой портфель, чтобы отнести их матери.

Позже они еще больше сблизились. В семнадцать лет Ондржей выглядел уже зрелым юношей с правильными чертами смуглого лица, опаленного горным солнцем, и с черными как смоль волосами. Едва ли была у них в гимназии хоть одна девушка, которая украдкой не поглядывала бы на Ража с явным интересом. Ондра заботился о своей внешности, на его брюках всегда была безупречная складка; в темной школьной уборной, пахнущей нафталином, он на глазах у товарищей курил дорогие сигаретки, пренебрегая глупыми школьными запретами. На него было приятно посмотреть, когда он, стройный и элегантный, проходил по улице, помахивая ракеткой.

Франтишек по сравнению с ним выглядел совсем невзрачно; зная это, он не мог избавиться от стыда за свой поношенный, доставшийся от покойного отца пиджачок, кое-как залатанные брюки и стоптанные башмаки, просившие каши. Рядом с рослым, статным товарищем он казался заморышем — кожа да кости. Жалкий костюм болтался на нем, как на пугале. Бледной тоненькой былинкой был тогда Франтишек Брих — незаметный и чуточку мрачный юноша с журавлиными ногами и немного прыщавым лицом. Ну, как сохранить мужскую гордость в эти сирые годы, заполненные зубрежкой, беготней по урокам и тоской по лучшему уделу? Где же справедливость? Уму непостижимо!

— Погоди, выйдешь в люди, Франтишек, — мечтательно говорила мать, стоя у корыта и вытирая о передник опухшие руки. Она несколько наивно представляла себе, как сын ее выучится и станет богатым и уважаемым человеком с нежными, мягкими руками. Ради этой мечты она не жалела собственных рук и больного сердца. Сам Франтишек более сложно представлял свое будущее, но что ему пока оставалось? Только стиснуть зубы и грезить о прекрасном будущем. Мечты — бесплатное удовольствие, им не мешает ни нужда, ни слабый свет желтоватой лампочки над кухонным столом, где Франтишек начинял себя знаниями, ни едкий, никогда не ослабевающий запах стирки, которым была отмечена его юность. И, склонившись над учебником латыни, кутаясь в ветхое одеяло, он продолжал зубрить. Выйти в люди! Сколько сотен страниц надо еще одолеть для этого! Сколько холодных вечеров провести над книгами, сколько противных уроков дать нерадивым сынкам богачей, сколько тонн грязного белья придется перестирать маме!

Трудно объяснить, почему сдружились две такие различные натуры, как Раж и Брих. Франтишек ощущал все тернии этой дружбы; ему было ясно: на жизненном пути Ондржей идет впереди, и ему, Франтишку, можно нагнать товарища, только овладев духовными ценностями, но они не покупаются за деньги, а даются упорным трудом и отречением от радостей жизни, которые неизбежно приходится отложить до более поздних времен. Очевидно, от сознания этого различия судеб между друзьями вечно возникали нелады. Они часто «схватывались», и эта постоянная борьба, нередко переходившая в бурные ссоры, видимо, и была основой их странной и неустойчивой дружбы.

— Ты чванливый сноб! — корил своего товарища нахохлившийся Брих. — У меня нет толстосума папаши, как у тебя! Я не стыжусь того, что моя мать прачка. Можешь насмехаться надо мной, мне наплевать!

— То, что твоя мать прачка, не имеет никакого отношения к тому, что ты мумия, Брих! Пришибленная личность, и баста! Держу пари, что деньги за уроки ты копишь в чулке, жмот!

— А ты спесивый болван, — кипятился Франтишек.

Ондру забавлял его гнев.

— Наддай, наддай, Брих! Ты шипишь, приятель, как разозленный кот!.. Ну, бросим это, хватит, надоело! Знаешь что, поедем-ка в субботу поплавать в Пиковице. Свои медяки ты оставь при себе, плачу я. Никаких отговорок, братец мой, мы же с тобой свои люди.

Сближала их и любовь к бесцельному хождению по берегу Влтавы. Шагая по каменистому берегу, Ондра бренчал на гитаре и орал во все горло какую-нибудь модную песенку, а Франтишек пытался насвистывать на окарине[3]. Наставали короткие дни примирения и неомраченной дружбы. Но зачастую и во время этих вылазок вспыхивали ссоры. Прохожие оборачивались на бранившихся парней.

— Иди один, я останусь здесь. Хватит с меня твоих разговоров!

Не раз после ссоры они возвращались в город порознь: Ондра поездом, в вагоне второго класса, Франтишек гордо шагал пешком; безмолвная окарина покоилась в его кармане, к горлу комком подступали упрямые слезы. «Ничтожество», — бормотал он, исполненный решимости раз и навсегда порвать с Ондрой. Но вскоре все повторялось сначала.

Однажды, когда раздавали полугодовые отметки, Брих с ликующим сердцем вернулся за свою парту. Он считал это победой над Ондрой, но тот быстро охладил его.

— Я тебе нисколько не завидую, — подлил Ондра ложку дегтя в радость Франтишка, — зубришь по ночам, желтый, как лимон. То-то маменька порадуется, а?

— Конечно, порадуется. Мне не нужно, как тебе, платить для того, чтобы получить хорошие отметки.

— Болтай что хочешь, — махнул рукой Ондржей и засмеялся.

Не получалось у них искренней дружбы, но не было и поводов для решительного и полного разрыва. Они ссорились и мирились изо дня в день, из месяца в месяц, не задумываясь над своей странной дружбой. Возможно, Ондра нуждался в наперснике, с которым можно было бы делиться своими любовными похождениями; описывая их, Раж всегда чуточку преувеличивал, зная, что смущает этими рассказами стыдливого и целомудренного товарища. Он любил похвастать и наслаждался тем, что Брих втайне завидует и восхищается.

Отец Ондржея — заправский жижковский богач — владел несколькими доходными домами, заселенными от подвала до чердака беднотой. Кроме того, ему принадлежал импозантный угловой дом на главной улице, а также большой магазин металлических товаров в центре города; там можно было купить все — от лезвия для бритья до дисковой пилы для лесопилки. С утра, как только поднимались железные шторы магазина, и до сумерек там, под всевидящим оком хозяина, суетились у прилавков запыхавшиеся продавцы. А хозяин, широко расставляя ноги, шагал по скрипучему паркету, — внушительная фигура! Под треск и звон автоматической кассы он приветствовал покупателей гомерическим смехом, звучавшим так, словно лопнуло паровое отопление. Старший Раж походил на старого добродушного сенбернара, греющегося на солнышке, — толстый, но в то же время подвижный и подчеркнуто бодрый. Полосатые брюки сами держались на его круглом брюшке.

И болтлив же он был!

— Каких-нибудь тридцать лет назад, — рассказывал он Франтишку, который скромно поедал за его столом обильный ужин, — меня никто не отличил бы от любого другого мальчишки с кирпичного завода. Я и не стыжусь этого! Так-то, гимназист! Сопли под носом, босые ноги и задница в дерюжке — вот как я выглядел, га-га-га! Я сам выбился в люди, никто меня не тащил. Вот как бывает на этом свете!

Он охотно давал советы, как разбогатеть, хотя его быстрое обогащение было делом случая. Главную роль в этом сыграла спекуляция в годы мировой войны, инфляция в побежденной Германии, а также кресло члена муниципалитета. Посадила его в это кресло политическая партия, интересы которой защищал этот преуспевающий предприниматель, отличавшийся здоровым аппетитом хищника.

— А взгляните на меня сегодня! — И он делал размашистый жест, охватывающий все имущество — магазин, дома и надетый на нем стеганый халат. Он ни в чем себе не отказывал и отвергал только автомобиль, которого тщетно добивался его единственный сынок. Папаша испытывал болезненный страх перед быстрой ездой и столкновениями.

— Взять хотя бы Батю[4], — говаривал он. — Не будь он Батя и не летай в самолете, до сих пор продавал бы сапоги. Ну, хватит уговоров!

Он жил вдовцом уже много лет, часто показывал безмолвному Франтишку пожелтевшую фотографию покойной жены и говорил плаксиво:

— Вот это была женщина, гимназист! Ангел! Живи я тысячу лет, другой такой не найду…

Было у него еще одно странное пристрастие, отличавшее его от других жижковских богатеев: он любил нищих! Престарелым бродягам, опустившимся художникам, малевавшим бездарные акварели, изголодавшимся бродячим музыкантам и продавцам мышеловок — всем открывались двери его дома, и хозяин упивался благотворительностью. Франтишек не раз задумывался над этим. «Ну что ж, он богач, но сердце у него доброе», — решил он наконец.

Несмотря на демонстративное отвращение Ондржея, старый Раж сажал какого-нибудь бродягу за богато накрытый стол и кормил его до отвалу. Денег не давал принципиально, — нечего толкать бедняков к пьянству. И пока изумленный бедняк торопливо глотал жирные куски, вперив усталый взгляд на безвкусные обои столовой, хозяин подбадривал его рассказами о сопливом и босоногом мальчишке с кирпичного завода.

— Не обращай внимания, — недовольно шептал Ондра молчавшему Франтишку. — Обычный приступ сентиментальности, что поделаешь!

Однако и этого старого добряка кое-что выводило из себя. С гневом и возмущением он выгнал из своей преуспевающей фирмы кладовщика, увидев его из окна под красными знаменами первомайской демонстрации. Старик считал это неслыханной неблагодарностью — изменой ему, хозяину. У него даже голос срывался от обиды.

— И что им нужно, господи боже мой? — недоумевал он. — Я ведь тоже не в хоромах родился. Старайся же, парень, шевели мозгами, а не ходи тут орать под окнами. Фу!

Скромный и тихий Франтишек очень нравился ему. Он даже стал давать его матери белье в стирку и щедро платил за работу.

— Молодец ваш гимназист, — говорил он вдове, когда та приходила к нему с бельевой корзиной. — Вы небось не нарадуетесь на него. Я доволен, что они дружат с Ондрой.

Он считал ее сына честным юношей, который беден, как церковная крыса, и ясно сознает свою бедность, а это порука высокой нравственности. Старший Раж сам предложил, чтобы Франтишек стал репетитором Ондры «по этой злосчастной латыни», хотя ему было не совсем понятно, зачем, собственно, продолжателю рода Ражей и будущему владельцу крупной фирмы забивать себе голову древними изречениями, знание которых не спасает от голода.

Сначала Франтишек относился к этим урокам серьезно. Он старательно читал вслух гекзаметры Овидия, втайне думая: «Что-то будет у Ражей сегодня к завтраку? До чего же хочется есть!» Ондра тем временем валялся на диване и зевал. К чему, мол, все это, скорей бы уж как-нибудь кончить школу!

— Овидий изумительный поэт! — восторгался Франтишек.

— А я и не возражаю. Но думаю, он писал не для того, чтобы через несколько веков его виршами допекали людей, когда на улице такой солнечный день. Кому эти стихи нравятся, наслаждайтесь, сделайте одолжение!

Потом и Франтишек капитулировал — согласился проводить часы «уроков» за шахматами, к которым у Ондры были удивительные способности. В конце концов старому Ражу пришлось пустить в ход связи, чтобы Ондра, на удивление всему классу, получил аттестат. Кстати говоря, Раж-младший был не глуп, только поверхностен и рассеян. Он не дочитал до конца ни одной из тех книг, что навязывал ему восторженный Франтишек.

— А ну его! — говорил он, возвращая роман. — Меня интересует моя собственная жизнь, а не россказни о таких фантазерах и недотепах, как ты.

Время от времени Ондржей просматривал иллюстрированные журналы, читал короткие статьи на различные темы и в конце концов накопил запас всевозможных отрывочных и случайных знаний; благодаря врожденной уверенности в себе он умел блеснуть ими в нужный момент.

— Эх ты, упрямец! — сказал он как-то во время очередной ссоры Бриху. — Спорить ты умеешь, и это меня забавляет. Чтобы тебя согнуть, приходится крепко нажимать. Упрямая у тебя башка, по этой части ты молодец!

Задерганному Франтишку казалось подчас, что он яростно ненавидит Ража, и он старался набраться решимости и навсегда порвать с ним. А Ондра, когда ссора доходила до наивысшего предела, примирительно смеялся и хлопал раскрасневшегося Франтишка по спине.

Раз, после ссоры на улице, он добродушно сказал:

— Ну хватит, братец! Каждой потехе бывает конец. Мы ведь с тобой приятели, а? Признаюсь, мне бы тебя не хватало. Да и тебе меня тоже.

— Ты в этом уверен?

— Вполне. Во всяком случае, моих завтраков!

— Ты наглец! — воскликнул Франтишек, не находя других слов. Но накопившийся гнев постепенно прошел. «Собственно, Ондра ведь не злой, — размышлял он вечером, сидя над книгой стихов, — только избалован немыслимо. Можно ли долго сердиться на этого капризного эгоистичного ребенка? Что поделаешь?» На другой день в классе они опять сидели рядом. В гнетущей тишине, нарушаемой лишь противным скрипом перьев и ритмичными шагами учителя, ястребиным взглядом окидывавшего головы, склоненные над сочинением, Франтишек почувствовал толчок в бок. После недолгого колебания он сунул Ондре свернутую в трубку шпаргалку, в конце которой было приписано: «А свой завтрак жри сам! Ф. Б».

На переменке, хоть и не сразу, Франтишек дал все же себя уговорить и с аппетитом вонзил зубы в бутерброд с ветчиной. Подвел все-таки вечно голодный желудок. Сознавая свое поражение, пришлось и на этот раз помириться с Ондржеем.

Проклятущая жизнь! Уж скорей бы выйти в люди!

Незадолго до выпускных экзаменов они поссорились так, что Франтишек поклялся себе: «В жизни больше слова не скажу этому барчуку, этому господскому баловню!» Ссора казалась серьезной и развела их на довольно продолжительное время.

Причиной была ничего не подозревавшая Мартичка, новая служанка Ражей, тоненькая девушка из многодетной крестьянской семьи с Высочины. В городе она на все изумленно таращила глаза, синие, как незабудки, была робка, как кролик, но работяща и чистоплотна. Когда она приносила гимназистам чай на тяжелом металлическом подносе, чувствительный Франтишек опасался, что ее тонкие, трогательно детские ручки не выдержат тяжести чайника. А когда Мартичка проскальзывала мимо него и юбка ее колыхалась, Бриху казалось, что от девушки пахнет лесной лужайкой и ягодами.

Он был очарован ее юной свежестью и влюбился первой стыдливой любовью бедняка, испытывая изумительные горько-сладкие чувства. Но признаться не хватало духу! Как же вынести мучительное бремя робкого чувства, которое вгоняло в краску и путало мысли? В долгие ночи, прислушиваясь под одеялом к шумному дыханию усталой матери, Франтишек предавался немного сентиментальным и безмерно грустным мечтам, в которых «она» являлась невинной жертвой в «когтях большого города», а «он» бескорыстным защитником ее целомудрия. Вот он выучится, выйдет в люди и предложит бедной девушке руку и сердце. Жизнь стала прекраснее и мучительнее.

С детства Брих увлекался чтением. Теперь на его столе появились тоненькие книжки стихов о любви. Он жадно глотал их, до глубины души тронутый красотой поэзии, а потом стал писать стихи сам. Это были беспомощные вирши, несовершенные по размеру и рифмам. Брих растерянно сравнивал их со зрелыми образцами из книг и рвал в клочки. Ничто из написанного, казалось ему, не было достойно его чувства.

Опасаясь насмешек, он скрывал свое состояние от Ондры, но этот опытный юноша заметил, что с Брихом что-то творится, и навострил уши. Он замечал, что Брих как-то отдаляется от него, и это раздражало Ондру.

— Что с тобой, ходишь как лунатик?.. Вы обижаетесь, сударь? Глупо! А я хотел предложить тебе пошляться.

Ни слова в ответ. Непроницаемая стена молчания. Франтишек замкнулся в себе, стал реже бывать у Ражей, ссылаясь на подготовку к экзаменам, а сам теплыми весенними вечерами бродил по улицам или сидел на скамейке в парке. В руке у него был карандаш, в кармане книжечка стихов, он мечтал, терзался и писал стихи…

Однажды в ветреный день за городом, на холме, он сочинил «Сонет о девушке, несущей солнце на серебряном подносе». Сонет получился как-то сразу, в приливе упоения, и по дороге домой Франтишек думал, как бы потактичнее преподнести его обожаемому существу. Ему и в голову не приходило, что это невинное сочинение, на котором он написал «Посвящается Мартичке К.», может сыграть такую злосчастную роль.

Уходя из школы на другой день, Франтишек обнаружил, что сонет потерян. Он обшарил карманы и портфель, перелистал книги — нет нигде! Днем, придя к Ражам, он застал Ондру сидящим в кресле, с задранными ногами. Перед ним стояла недоумевающая Мартичка. Насмешливо, с утрированно патетическими жестами, Ондра читал ей Франтиков сонет, то и дело захлебываясь от смеха и хлопая себя по бедрам. Девушка не знала, смеяться ей или оставаться серьезной, лицо ее залилось краской стыда. О господи, куда глядеть, куда деть руки?

«Луч света, бегущий по вашим ланитам… — с подъемом декламировал Ондра и, увидя в дверях ошеломленного Франтишка, комично схватился за голову. — Вы — видение в утреннем свете…». — Смех душил его, он в изнеможении откинул голову. — Вот оно… ха-ха-ха!.. черным по белому… «видение в утреннем свете»… Овидий из жижковской гимназии увенчал вас бессмертными стихами. А вот и он сам. Привет вам, маэстро!

Ондржей не успел прочитать дальше. Очнувшись от потрясения, Франтишек кинулся к нему. На глазах удивленной служанки разыгралась унизительная погоня, которую Ондржей воспринял как потеху. Он носился по комнате, прыгая через стулья, и, торжествующе махая листком, орал на весь дом:

— «Люблю вас, видение в утреннем свете…»

Только когда Франтишек нагнал его в дверях столовой и сильно ударил в грудь, Ондржей заметил выражение лица товарища, слезы в его глазах и отрезвел. Он схватил дико наскакивавшего на него Франтишка за отвороты пиджака и оттолкнул.

— Ах вот ты как, драться! — запыхавшись, произнес он и наморщил лоб. — Ладно же, вот тебе твой опус, вручай его сам, стихоплет!

Он бросил измятый листок в пылающее лицо товарища и, сунув руки в карманы, обиженно отвернулся к окну. Мартичка испуганно ретировалась на кухню, не понимая, почему так поссорились молодые люди.

Франтишек произнес изменившимся голосом:

— Я тебе скажу, кто ты такой, Раж. Ты хам и подлец! Плевать мне на твою дружбу! Плевать мне на ваши грязные деньги, проклятые толстосумы! Подавитесь ими!

Он бранился, к горлу комком подступали слезы, и ему казалось, что грудь его разрывается. Закрой глаза и стисни зубы! Не думай, поскорее забудь обо всем этом! Никогда уже он не посмеет взглянуть в глаза Мартичке!.. При мысли о ней у него вырвалось рыдание. Франтишек выбежал в переднюю, хлопнул дверью и стрелой помчался вниз по лестнице.

Ондра догнал его уже внизу и схватил за руку.

— Не дури, Франтишек! Я не знал, что это тебя так заденет… Ведь это всего-навсего наша прислуга, так о чем, собственно…

— Ваша! Все ваше: прислуга, люди, деньги! Воздух и тот ваш! Ненавижу вас!

— Ладно. Я просто пошутил. Я ведь… Ты понимаешь… Из-за такой девчонки… Ну, что поделаешь, если ты в нее влюблен, я мигом все исправлю.

— Да не влюблен я! — запинаясь, выкрикнул Брих, подняв на товарища страдальческий взор. И, сдержав готовые хлынуть слезы, он отрекся от своего чувства. Ему удалось вырваться от Ондры и убежать, чтобы выплакаться наедине. Куда? Куда несут его ноги? Покончить с собой! Как пережить все это?

Франтишек сам не заметил, как прибежал на голый холм над Жижковом и, добравшись до верха, в изнеможении уселся на полусгнивший пень. Он задыхался и дал наконец волю слезам. Мартовский ветерок овевал его лицо и понемногу успокаивал. В душе его что-то оборвалось, перестало звучать, вспыхнуло, как горстка магния, и сгорело — остался лишь пепел.

Он встал, вытер глаза и глубоко вздохнул.

Конец ночным мечтам! Дурень ты, Брих! Конец сытным завтракам! Я не продажный! И у бедняка есть своя гордость… Должна быть! Вынув из кармана листок со злополучным сонетом, Франтишек разорвал его на клочки и развеял по ветру. Этим театральным жестом завершилась его первая любовь и его стихотворчество.

С тех пор их странная дружба словно треснула по швам. Франтишек упорно зубрил, готовясь к выпускным экзаменам, и держался обособленно, как низложенный монарх. На следующий же день он при всем классе попросил учителя рассадить его с Ражем. Это произвело сильное впечатление на учеников, а главное, на самого Ондру.

— А вы знаете, что Брих — большевик? — многозначительно заявил он одноклассникам. — Он ненавидит всех, у кого есть деньги. Показал себя, нечего сказать!

— Слушай, Брих, ты… в самом деле… большевик? — спрашивали некоторые.

— А как же, конечно! — гордо отрезал Франтишек и тотчас же подумал, что, собственно говоря, о политике у него самые туманные представления и даже нет времени серьезно поразмыслить о ней. Но богачей он ненавидит!

Он продолжал держаться особняком, ловя подчас любопытные взгляды, исполненные подозрения и скрытого восхищения. С Ондржеем Брих был подчеркнуто недружелюбен. Трудные это были недели! Франтишек заметил, что Ондра не прочь помириться и даже готов сделать первый шаг, но так, чтобы не очень ронять свое достоинство. Иногда он проявлял внимание — подавал Бриху перо или ластик, однажды попытался заговорить, но тот холодно промолчал. Нет, ни за что!

Несколько раз Ондржей нарочно забывал завтрак на парте у Бриха, но тот на глазах у всего класса презрительно швырял завтрак обратно. Ондра озлился. Начался поединок двух характеров. Франтишек чувствовал, что его честь и самолюбие — ставка в этой борьбе. Под самым носом у Бриха Раж с расточительной щедростью кормил товарищей ветчиной и тортами, надеясь сломить этим упорство своего неимущего друга. Снова и снова он обдуманно атаковал крепость болезненной гордости Франтишка, но тщетно!

Он упорствовал несколько недель, но в конце концов уступил… как и всегда.

Однажды, в конце апреля, Ондра постучал у дверей кухоньки Брихов и вошел, мрачный и подавленный, словно его подменили. Он даже не снял пальто и тихим голосом отказался от предложенного стула, который мать Франтишка с преувеличенной предупредительностью поспешно отерла тряпкой.

Франтишек даже не встал из-за стола.

— Отца разбил паралич утром, — невыразительно сказал Ондра. — Послушай, пойдем к нам сегодня ночевать.

Мрачное величие близкой смерти подействовало на Франтишка. Он кивнул.

Они молча шагали к особняку Ражей. Разговаривать было не о чем. Уже в дверях на них повеяло трагедией. Мартичка, как мышка, прошелестела в передней и вопросительно улыбнулась Франтишку. Но он запретил себе думать сейчас о чем-либо подобном. Со всем этим покончено. Позднее в тихой передней между ними произошел короткий разговор:

— Вы на меня сердитесь? — шепнула девушка.

— Нет, — удивился он. — А за что?

— Есть еще у вас этот стишок? Он мне очень понравился… — жеманилась она.

— Нету. Я его потерял, не обижайтесь.

— А я совсем и не обижаюсь!

Для него все это было уже в прошлом, в далеком прошлом. Словно бы за тридевятью землями затерялся жижковский певец бессмертной любви; осталась только жизнь, тяжкая, будничная.

Старый Раж, похожий на опавший воздушный шар, бессильно лежал в супружеской широкой постели, уставив на вошедших правый глаз. В его зрачках был бессильный страх и что-то похожее на удивление. Из угла парализованного рта на волосатую грудь стекала слюна. На толстом персидском ковре валялась недокуренная сигара. Больной что-то бормотал, но никто не мог понять что, и это раздражало его. Днем недогадливая Мартичка впустила к нему старого нищего, но Раж, как своенравный ребенок, отвернулся к стене. Пусть уходит, прошли те времена!

Позже, обращаясь к Франтишку, он глухо пролепетал:

— Вы не… оставите его? — И тот в ответ кивнул.

К вечеру больному стало лучше, он оживился, потребовал куриного бульону. Мартичка помчалась на такси в ресторан, но когда бульон принесли, старик съел всего одну ложку. В мертвой тишине дома его раздражал стук стенных часов. Он велел остановить маятник, остановить все часы в доме. Это было дико, но его желание выполнили. Потом он потребовал от своего бухгалтера кассовый отчет и злобно швырнул бумагу на пол: видно, не мог понять, что там написано.

Больной велел всем сесть у его постели и молчать.

— Будет война… — с трудом выдавил он. — Будет всему… всему будет конец… Все пойдет… к чертям! Потемки… сплошные потемки… А, это вы… гимназист… — Какое-то воспоминание мелькнуло в его расстроенном мозгу, по лицу пробежала кривая улыбка. — У нас на кирпичном заводе… — произнес он и заснул.

Поздно вечером, после ухода двух медицинских светил, больному захотелось поглядеть в окно. Общими усилиями мальчики дотащили его по ковру до окна, и старик уставился на улицу. Моросил дождь, вечер был сырой и промозглый, ветер колебал огоньки газовых фонарей, и от этого тени поздних прохожих шатались из стороны в сторону. Ночной трамвай, протяжно и жалобно скрипя тормозами, проехал по проспекту.

Над мокрыми крышами висела густая тьма.

Больной тяжело дышал. Все ему было не по душе. Он вцепился в оконную раму, стиснул ее пальцами, словно сопротивляясь кому-то, кто хотел оттащить его от окна. Потом потребовал, чтобы его перенесли к шкафу, потом к письменному столу. Нелепое, трудное путешествие по ковру… Вынув из ящика вечное перо в плюшевом футляре, старик подарил его терпеливому Франтишку. Мартичка получила две помятые кредитки по сто крон, опустила глаза и вежливо поблагодарила, сделав легкий книксен.

К утру старик умер.

Когда он был еще в агонии, из боковой улицы, правую сторону которой занимали доходные дома Ража, грянул духовой оркестр. Обитатели этих домов высыпали на улицу.

Было первое мая.

Ночной ветер отогнал клубящиеся тучи, вымел синие просторы неба. Над городом занялось ясное утро. Солнце заиграло на мокрых крышах. Осоловелый Франтишек покрасневшими глазами глядел в окно.

Тра-та-та, бум-бум-бум-бум! Под окнами особняка толпились рабочие в праздничных рубашках, женщины в красных платочках. Знамена над их головами весело трепетали на ветру. Солнечные лучи проникли в узкие жижковские улицы, осветили лица людей и сырые стены домов. Веселые солнечные блики заплясали на золоте геликона и серебряных клапанах кларнетов. В это погожее майское утро смех людей звенел, как горсть монет, брошенная на мостовую.

Ондржей, хмурясь и кусая губы, стоял у смертного ложа отца. Когда дыханье остановилось, Мартичка закрыла покойнику глаза и распахнула настежь окна, чтобы, как говорят у них на Высочине, душа могла свободно улететь ввысь.

Шум, веселые возгласы, смех и пение на улице стали слышнее. Хоровое скандирование лозунгов доносилось в комнату покойного.

Ондра остановился у окна, стиснул зубы. «Сплошные потемки…» Ему казалось, что он летит в пустоту. Он сжимал кулаки, но все же потерял самообладание и расплакался, как ребенок.

Растроганный Франтишек мягко положил ему руку на плечо.

Шел 1936 год. Близилась гроза, и это нетрудно было заметить. Из соседней страны все чаще доносился гортанный рев разнузданной толпы, тысячи рук поднимались в судорожном приветствии. Там снова грохотали барабаны войны и над марширующими отрядами развевались султаны из конских хвостов, подобно шевелюре маньяка.

Прогресс техники обеспечивал возможность быстрого и массового истребления людей. Самолеты повышали свой потолок, моторы танков увеличивали обороты. Люди познакомились с мертвой маской противогаза, стекла которого напоминали глаза, глядящие во тьму. Проектировались противогазы и для младенцев, и для собак…

Кому же верить? Люди родились, умирали, дышали, женились, ссорились, говорили о погоде, любили. Мир жил под завесой сгущавшихся туч. Седовласые дипломаты с зонтиками развозили по свету слова утешения, а военные заводы работали на полную мощность.

Война уже стучалась в ворота. Как долго все это продлится?

В эти гнетущие дни многие призывали к единству, к сопротивлению. Некоторые в страхе стучали зубами. Господа плели путы для человечества. Назревали измены. Раздавались призывы к борьбе, к порядку, к оружию, слышались возгласы «хлеба!».

Но прилежный гимназист Франтишек Брих плохо разбирался тогда во всем этом.

Часть первая

ВИХРИ

1

Тонкий, как серебряная игла, голосок пронзает стену комнаты. Звук нарастает, словно приближаясь со скоростью света, и будит спящего. Очнувшись, человек недоумевающе мигает спросонья, потом на губах его мелькает улыбка. Еще через минуту бравурная музыка окончательно разрывает тонкую пряжу сна.

Взволнованный бас звучит по радио.

Брих вырывается из теплого объятия постели, — раз, два! — босиком подходит к окну, в которое пробивается рассвет, трет припухшее ото сна лицо, потягивается и зевает.

Снег запорошил жижковские крыши. Какая призрачная белизна! Снег сыплется из серых туч, гонимых ветром, и бесшумно ложится на мостовые и карнизы окон. Следы утренних пешеходов пятнают снежную пелену, но новые снежинки стирают их так же быстро, как мокрая тряпка мел с грифельной доски. Будничный февральский день встает над пологой жижковской улицей. Мальчишка несет от булочника плетеную корзинку; балуясь, он перепрыгивает через скребок привратницы, счищающей снег с тротуара. Почтальон с битком набитой сумкой поскользнулся на мостовой и взмахнул руками, удерживая равновесие. Из ворот дома напротив выползла старушонка в черной шали и спустила с цепочки кривоногого дрожащего пинчера, который тотчас задрал ногу на углу у трактира.

Снег, снег! Бриху вспоминается картинка из школьной хрестоматии, одна из тех, которые таят очарование детства. «Пришел белый конь, занял весь двор» — гласила подпись под картинкой. Помнишь? Мама, мамочка, снег на дворе!

Бас по радио отвлекает Бриха от мимолетного воспоминания. Сколько пафоса! Слышны только отрывки речи — радио за стеной, у соседа Патеры, откуда доносится крик младенца и стук совка о ведро с углем.

Что-то творится? Слушай!

«…Политическая обстановка складывается… пытаются подорвать… В этот ответственный момент… рабочие, крестьяне, все честные…»

Брих вспоминает… Еще вчера за остывшим ужином в трактире, уткнувшись в учебник, он краем уха слышал о затяжной борьбе в правительстве, о том, что несколько министров подали в отставку и еще что-то в этом роде. Тьфу! Эти вечные склоки между партиями усиливаются, повторяются до отвращения. Вариации на ту же тему. Мы уже это знаем! Злоупотребления с текстилем, план Маршалла, — принять или не принять его? — налог на миллионеров… Брих, правда, выписывал «Свободне новины»[5] и иногда просматривал статью, случайно привлекшую его внимание, но, в общем, политическая борьба его мало интересовала. Вернее, совсем не интересовала. Брих объяснял это обилием работы. Человек, который после нескольких лет «протекторатного» перерыва в учении сумел в такой короткий срок закончить юридический факультет, не может разрешить себе торчать на собраниях и препираться с запальчивыми членами разных партий о свободе личности, масариковской демократии, социализме и всех тех истинах, которые Брих и без того считал вполне ясными и давно признанными. Его даже немного раздражала партийная слепота многих его университетских товарищей, желчная злоба одних и твердокаменная убежденность других. Надо же сохранять объективность суждений! Ну, ладно, может, без таких стычек и нельзя, но разве это основание для того, чтобы он, человек, у которого есть и желание и шансы кое-чего достичь в жизни, чтобы еще и он совался со своей ложкой в кипящий котел политических страстей? Особенно сейчас, когда ему надо так много сделать! В бухгалтерии он работает временно, это дело ему чуждо, его, как юриста, хотят перевести в экспортное управление, к этому надо основательно подготовиться, приобрести дополнительные знания, которых он не получил в университете. Международная торговля — сложное дело, а директор экспортного управления Барох возлагает на Бриха немалые надежды. Надо оправдать их. Долголетняя привычка учиться, особенно сказавшаяся сейчас, после пустых лет «протектората», сделала свое дело: ученье вошло в плоть и кровь Бриха, оно стало его коньком, страстью, первейшей необходимостью.

Брих отошел от окна, холод заставил его двигаться. Бр-р-р! Пора заняться неизбежными бытовыми мелочами. Это не так уж неприятно, ибо вносит известный распорядок в его холостяцкую жизнь. Надо соорудить на примусе яичницу, съесть в один присест мизерный месячный паек и запить его горячим чаем; затопить печку и не забыть об утренней гимнастике. Брих снял с крючка стальные гимнастические пружины и начал упражняться. Раз, два! Гимнастику он ввел в свой обиход с тех времен, когда приходилось ночами просиживать над учебниками и мышцам грозила дряблость. Тогда он растягивал три пружины, сегодня уже пять и повторяет это упражнение почти двадцать раз. Так, хватит! Кровь быстрее циркулирует по всему телу и разгоняет сонливость.

Бреясь, Брих гримасничает перед зеркалом: бритва туповата. Холодное стекло отражает длинное лицо под копной каштановых волос, карие глаза глядят испытующе. «Это глупо, — подумал Брих и показал себе язык. — Взгляни-ка, морщинки у глаз! Стареешь, братец!.. Что за вздор! Что значат морщинки, если человеку еще только через три месяца стукнет тридцать лет! Да и вообще…» Тетка, которая иногда приезжает для генеральной уборки холостяцкой берлоги Бриха, до сих пор называет его «парнишка», хотя и проливала слезы умиления на защите его диплома. Тетка, тетушка, вдова почтаря, такая похожая на отца, каким помнит его Брих на пожелтевшей фотографии! Самая любимая родственница! Надо будет навестить ее и купить по дороге кулек ее любимых мятных конфет, подсластить бедную жизнь пенсионерки.

А теперь хватит, пора приниматься за дело. Недельный отпуск сегодня кончается; надо выжать из него все, что можно.

Печка загудела, Брих уселся за стол над раскрытым учебником английского языка для экономистов. Французский он уже сдал на государственных экзаменах, а осенью возьмется за русский. Работы по горло! Брих не намерен останавливаться на полпути, к языкам у него способности. Он погружается в работу, по обыкновению делая обильные выписки, — память у него зрительно-моторная. Сколько он уже исписал и выбросил вот таких полосок бумаги!

Опять голос по радио! Отвлекает, мешает работать! Брих бросает карандаш на стол и, тщетно стараясь разобрать слова, недовольно встает. Какое мне, собственно, до всего этого дело? Зря я трачу драгоценное время!

Подойдя к окну, он увидел на углу Ондру. В зимнем пальто Ондра осторожно шагает по заснеженному тротуару. Почему же он пешком? Обычно он является в черном БМВ, привлекающем внимание всех жижковских мальчишек, они собираются около черной блестящей машины и молча созерцают ее, засунув руки в карманы и обмениваясь взглядами знатоков.

Ондра вошел, не постучав, внес с собой холод улицы, швырнул мокрую шляпу на вешалку у дверей.

— У-у, тут у тебя холодно, дружище юрист!

Не снимая пальто, он развалился в просиженном кресле — значит, забежал только на минутку, — предложил Бриху дорогую английскую сигарету и закурил сам.

— Ну, как? — осведомился Брих после минутного молчания.

— Как? — чуть усмехнувшись, повторил Раж. — Хорошо ли изволили почивать, уважаемый юрист? В городе все вверх тормашками, а он сидит и зубрит. «Я — что! Меня это не касается», не так ли?

— Ты о чем, что министры подали в отставку?

— Вот именно. Вчера наши ушли из правительства. Я говорил с Зуной и думаю, что решающий момент близок.

Брих махнул рукой.

— Покричат, тем и кончится. Очевидно, возрождаются довоенные политические нравы.

— Погоди, не говори глупостей, — прервал его Раж; было заметно, что он не выспался. — Они готовят какой-то спектакль на Староместской. Видно, решили идти напролом. — Он взял со стола учебник и перелистал его, размышляя о чем-то своем. — Не думаю, чтобы наши были такими баранами и попались на эту удочку, — продолжал Раж вслух. — Мы хозяева положения и действуем обдуманно.

— Ты слышал радио?

— Оно против нас, черт его дери.

Настойчивый детский плач у соседей врезался в утреннюю тишину. Раж встал, поглядел в окно на разгулявшуюся метель и потер руки.

— Изрядный мороз! Эта стужа для нас как по заказу, они там отморозят себе морды. Февраль не время для революций, об этом вы забыли, господа. В цивилизованных странах политика не делается на улице. Они заставят своих людей померзнуть на мостовой, а решится все в конце концов возле батарей центрального отопления. Наш народ не таков, и кучка фанатиков…

— Хочешь чаю?

— Не беспокойся. Пойдем-ка лучше поглядим, что творится. Кстати, мне нужно позвонить Ирене, я сегодня не ночевал дома. Почему ты не показываешься у нас? Мы не виделись с того дня, как ты получил диплом. Только не уверяй, что вечные занятия мешают тебе даже снять телефонную трубку…

«Что ему рассказывать? — подумал Брих и промолчал. — Мне просто не хотелось звонить. Покой для работы — это все, что мне нужно».

Он молча оделся, и они вышли из комнаты. В полутемной передней, общей с соседом Патерой, Брих увидел бледную рожицу трехлетней Анички. Девочка уставилась на него синими глазами и улыбнулась; они были друзьями.

— Папы нету дома, — сказала она тоненьким голоском и, привстав на цыпочки, потянулась к дверной ручке. Брих погладил ее косички, болтавшиеся на худеньких плечиках, помог ей открыть дверь и заглянул к соседям.

Вон он, этот крикун, что по утрам не дает ему спать… На постели лежала женщина, ее угольно-черные волосы разметались по подушке. Она приветливо взглянула на появившегося в дверях соседа. Рядом с ней, в деревянной кроватке под белоснежным одеяльцем, спал младенец. Забавно упрямое выражение его сморщенного личика заставило Бриха улыбнуться. Он вошел в комнату и прикрыл дверь, чтобы не выпускать тепло в переднюю. Здесь было тихо, пахло пеленками и молоком, на комоде прыгала в клетке канарейка, у плиты сутулилась старушка в шерстяном платке. Какая странная! Она жевала беззубыми деснами, крутила пальцами, неподвижная и глуховатая; даже приход чужого человека не вывел ее из этой старческой апатии.

— Не нужно ли вам чего, пани Патерова? — спросил Брих, и ему показалось, что его голос звучит грубо и слишком громко.

Женщина покачала головой. Потом она поманила Бриха к кроватке и со стыдливой, чуть заметной гордостью матери показала ему свое дитя. Маленький Пепик Патера! Брих глядел на него затаив дыхание, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя до смешного неуклюжим. Потом отошел и шагнул к двери.

— Ну, я пошел. Растет с каждым днем, а?

На цыпочках он неловко добрался до двери, кивнул и вышел из этого царства тишины.

На открытой галерее, где гулял сквозняк, его сердито ждал Раж. Стужа сразу охватила Бриха. Ледяной ветер невидимой рукой бросал пригоршни снежинок в узкий колодец двора и кружил в диком танце над трубами и шестами сиротливых антенн.

— Хочешь, чтобы я схватил насморк? — укоризненно сказал Раж.

Улица встретила их морозным дыханием. Пронзительно визжали колеса трамваев, Раж и Брих молча шагали рядом. Из пригорода с грохотом промчалась вереница грузовиков, крытых брезентом, под которым теснились и пели кутавшиеся в пальто люди. Грузовики пронеслись так быстро, что Брих даже не успел прочитать написанные на них лозунги и разобрать слова песни. За ним, как буран, пронеслась еще одна колонна автомашин, оставив после себя запах бензина и колею на талом снегу.

— И с периферии вытащили своих людей, лишь бы их было побольше! — проворчал Раж. Резкий ветер унес его слова.

Ближе к центру города на улицах стало людно. Когда приятели проходили под виадуком, над головами у них прогремел утренний поезд, и Брих влюбленно оглянулся на него. Поезда с детства были его слабостью. Еще мальчишкой он, бывало, часами высиживал у железнодорожного тоннеля под Витковом, глядел на этих потных железных коней, с пыхтением мчавшихся наперегонки с ветром. Тра-та-та, тра-та-та!

В десять лет Брих непоколебимо решил стать машинистом, как и отец, которого он никогда в жизни не видел. Ох, эти мальчишеские мечты! Сколько их сменилось! В десять лет машинист, в двенадцать лет — летчик, в четырнадцать сыщик, потом лирический поэт и бог весть что еще. Жизнь принесла иные интересы, и все же, хотя в столе у тебя диплом юриста и уже не жаль утраченных мальчишеских мечтаний, при виде локомотива в тебе пробуждаются давние воспоминания.

Кипучая волна необычно оживленного движения шумно катилась через пороги перекрестков в центре города. Трамваи надрывно звенели, объезжая быстрину толпы, шли не по маршруту, — верный признак того, что на пражских улицах происходят крупные события.

Брих наблюдал прохожих. Они казались ему не такими, как вчера. Он не узнавал обычно торопливых и немного безразличных ко всему пешеходов, каждый из которых думает о своем. Лица были возбуждены. У одних в бегающих глазах виднелись озабоченность и испуг, у других взгляд стал строже и пристальнее, походка решительнее и быстрее. Люди спешили, но останавливались у газетных киосков, разворачивали простыни газет, не обращая внимания ни на мороз, ни на снег. Снежинки таяли в волосах, на пальто, в горячем дыхании. Около громкоговорителя, перед зданием издательства «Мелантрих», возникали и вновь распадались ожесточенно спорившие группки. Люди кивали, качали головами. Брих видел десятки лиц, взволнованных, сердитых, насмешливых, любопытных, равнодушных. Тут были и рассудительные «папаши» и пылкие спорщики, были просто зеваки, любители уличных сенсаций и насмешники, умеющие одной репликой превратить в потеху ожесточенный спор; были серьезные граждане, понимавшие все значение этого дня, были всезнайки и язвительные комментаторы, переходившие от группы к группе. Слышался говор и шум, колючий смех, а надо всем этим гремел из репродукторов духовой оркестр. Внимание, передают что-то важное!.. В репродукторе слышен треск, потом взрыв аплодисментов и приветственные возгласы.

Глядя поверх толпы людей в мокрых шляпах, Брих заметил знакомое лицо: Индра Беран, приятель времен войны, сейчас студент-медик и дружок кузины Бриха — Иржины Мизиновой. Брих сразу узнал этого здоровяка, его массивный подбородок и упрямые вихры, в которых таял снег. «Он здесь в своей стихии», — подумал Брих. Индра стоял против солидного гражданина в роговых очках, который, усиленно жестикулируя, что-то доказывал ему; стоял спокойно, с лукавым превосходством поглядывая на кипятившегося спорщика, давал ему выговориться. Тот объявил, что, отказавшись от участия в плане Маршалла, Чехословакия совершила «экономическое самоубийство», и предсказывал крах национализированного хозяйства. Индра не спеша приподнял густые брови, не спеша начал отвечать. Под одобрительный смех окружающих он короткими залпами фраз сокрушил аргументы противника. Разговор перешел на спор об освобождении Праги и, видимо, был нескончаем.

— Долго ты еще намерен слушать это переливание из пустого в порожнее, уважаемый юрист? — Раж толкнул Бриха в бок и сделал скучающее лицо. — Этот тип просто кретин! — сказал он, когда они перешли на другую сторону. — Спорит о том, кто освободил Прагу. Каждый видел своими глазами, что русские! Ну и что ж? Сейчас уже сорок восьмой год, обстановка изменилась, пыл поостыл. Вы нас освободили — благодарим покорно, но порядок у себя мы наведем сами. А этот дядюшка до умопомрачения спорит с агитпропщиком.

— Таких немало и в вашей партии. Тоже фанатики.

— Безусловно. Их даже большинство. И они нужны, это тело партии. Но ее голова в другом месте. Почешите языками, братья[6], пусть поработают ваши куриные мозги.

— Это цинизм! — возмущенно воскликнул Брих.

— Нет, скорее политический реализм, непонятный человеку с таким куцым взглядом на политику, как у тебя. Политика на улице — эффектная вещь, но все решается в других местах и, главное, другими людьми.

Безлюдным пассажем, где завывал пронзительный ветер, они вышли на Пршикопы. В пассаже им встретился владелец оптовой торговли мехами Калоус. Брих видел его однажды в гостях у Ража и сразу узнал этого круглоголового, подвижного коротышку с брюшком, живыми глазами и седыми щеточками на висках. Его обычно бодрое лицо сегодня не сияло улыбкой; коротышка семенил, позвякивая ключами в кармане пальто с каракулевым воротником. Раж окликнул его, и Калоус вздрогнул, но тотчас же его ротик расплылся в улыбку.

— Эге, друзья, и вы на улице! — облегченно воскликнул он.

— Куда вы так спешите, господин Калоус? — спросил Раж, пожимая ему руку.

Тот беспокойно с видом заговорщика оглянулся.

— На сегодня я закрыл торговлю, приятели. Вы слышали, вчера арестовали Рудольфа? Звоню в секретариат нашей партии — никакого толка. Весь свет сошел с ума, черт знает что может статься… Толпы рабочих на улицах! Жена мне звонила… Вот я и…

— А что может статься? — насмешливо осведомился Раж.

Не дав ему договорить, Калоус втащил их в какой-то подъезд и у входа в лифт вынул руку из кармана. На его пухлой ладони покоился маленький револьвер; было видно, что Калоус сам побаивается этого холодного предмета, который он сразу же сунул обратно в карман.

— Вот что!

— Не паникуйте, милый человек! — Раж прыснул и хлопнул Калоуса по спине. — Пока ничего страшного не случилось. Шумиха, и больше ничего. А вы с револьвером! Хотите играть в гражданскую войну? На этот счет я в вас сильно сомневаюсь. Оставьте лучше ваш пистолетик дома, а то невзначай сами себя подстрелите!

— Ну вас! — Калоус виновато улыбнулся: слова Ража, видимо, его успокоили. Но когда они опять вошли в пассаж, он излил им свои горести.

— Трудно разобраться, что к чему, други! Вот вам пример. Звоню сегодня утром в секретариат — узнать, как дела. И представьте себе, каковы нахалы: с ними и не поговоришь! Зазнались! Сейчас, мол, брат, нет времени на разговоры, соблюдайте спокойствие, мы в курсе всего. Болтовня! Мне нужна уверенность, гарантия порядка, а не это «мы в курсе всего». И повесил трубку секретарик! Брат! Получать деньги да молоть языком о свободе — они мастера. Вечно подставляли руку: подайте на избирательный фонд партии. Это они умеют! А сейчас, изволите ли видеть, «нам, брат, не до разговоров с тобой!».

— Трусливый купчишка! — с облегчением вздохнул Брих, когда они отделались от Калоуса. — Этакая шкура. Буквально дрожит со страха.

— Ты прав! — согласился Раж, отрываясь от мыслей, заставивших его нахмуриться, и добавил раздраженно: — В чем дело, черт возьми? Он хоть безвреден. Хотел бы я знать, за кого ты будешь голосовать на выборах, с кем ты?

— Я тебе скажу: если верх будут брать коммунисты, я проголосую за католиков[7] или за…

— А если верх будем брать мы?

— Тогда наверняка за коммунистов. Демократия в нашей стране требует политического равновесия. Ей угрожает именно партийный фанатизм и догматизм, и левый, и правый.

— Законченная чушь, на которую способна лишь интеллигентская башка, — отрезал Раж, отшвырнув окурок. Грозил разразиться долгий спор, но ни у того, ни у другого не было охоты препираться. — Я вижу, у нас не хватает еще одной партии — интеллигентских фантазеров и либеральствующих кроликов. Политическое равновесие я представляю себе иначе, уважаемый юрист! Здесь его нет, потому и начался этот бедлам, понятно? Нельзя ждать, пока нас проглотят, дражайший гуманист. То, что творится вокруг, не случайность.

На Пршикопах резкий ветер стеганул их по лицу. Бриху казалось, что шествие демонстрантов бесконечно; колонны текли, как вздувшаяся река в крутых берегах домов. Вооруженная до зубов армия не так внушительна, как волнующийся поток людей в будничной одежде. А пение?

Ветер налетал на едва просохшие плакаты с лозунгами, качал их над головами людей. Женщины и мужчины, рабочие в зимних пальто, лица, платочки и ноги, шагающие по подмерзшей мостовой, гомон и смех, но вместе с тем дисциплина и гнев — и все это стекалось на Пршикопы из переулков Старого Места, заливая проспект во всю ширь, двигаясь все вперед и вперед. Поток засасывал прохожих. Брих и Раж попытались перейти на другую сторону, их крутило, как в водовороте половодья. Брих видел, как Ондржей, действуя локтями, проталкивается через толпу, но она увлекает его за собой.

У театра их выбросило на тротуар. Ондра нетвердой рукой закурил сигарету. Молодой рабочий с портфелем под мышкой попросил у него огня. Раж молча поднес ему зажигалку и не ответил на благодарность.

Шире дорогу! Порыв ветра взметнул знамена, шляпы и кепки слетели с голов. Раж и Брих сняли шляпы и прислушались к разговорам вокруг.

— Там, на площади, всем не хватит места! — сказал человек рядом.

— Вот еще! — возразил другой. — Сегодня без меня не обойдется!

— Морозец хватает за пальцы, — сказал еще один. — По крайней мере, не станешь клевать носом, будешь как встрепанный… Спал я сегодня на верстаке, напильник вместо подушки!

— Глотни из термоса. Моя жена обо всем подумала, дала чаю.

— Эй, товарищ Ванек, товарищ Ванек!

Толпа шумно принялась звать: «Товарищ Ванек, где товарищ Ванек?»

Вездесущий весельчак тотчас добавил, рассмешив всех:

— Его ищет жена с дитем!

— Наконец товарищ Ванек нашелся — проворный старикан — рабочий. В толпе снова прокатился смех.

— Ну, я. В чем дело? — отозвался Ванек.

— Запереть мастерскую не забыл?

— Это я чтобы забыл! Ах, козел тебя забодай! Тридцать пять лет не забываю.

— Смотри не примерзни к мостовой!

— Ну ясное дело: господа Зенкл и Дртина!..[8] Слушай-ка, умник, месяц назад ты их ни за что не дал бы в обиду.

— То месяц назад, а сейчас я их сам обижу. И нечего меня подзуживать.

— А кто с ними заодно?

— Ясно, кто: господин Летрих![9]

— Его лучше не тронь, он из преподобных, еще пожалуется святому Петру, и тебя не пустят в рай.

Взрыв смеха покрыл последние слова. Кто-то крикнул:

— Продается дюжина министров. Годны только в утиль! По дешевке!

Смех, и опять лица серьезны.

— Пойдем отсюда, — скомандовал Раж и тронулся с места.

Пройти назад было невозможно, и они стали пробираться вперед, но застряли. Человеческий поток влек их мимо магазинов со спущенными шторами и выплеснул на площадь. Какой здесь холодный воздух! Они стояли, притиснутые к каким-то воротам, перед ними чернело море голов, разлившееся по простору Староместской площади. Оба молчали и поглядывали вокруг. «Зря я дал оторвать себя от работы», — беспокойно подумал Брих и простуженно засопел.

Раж упорно курил и бросал недокуренные сигареты.

Снег сыпался на город, ветер выл над крышами, раздувал знамена, качал плакаты — читай! Каменный Ян Гус, покрытый прорванным снежным покрывалом, высился над морем голов, прямой и строгий. Стая диких голубей поднялась с башни Тынского храма и полетела к крышам Старого Места. Они миновали полуразрушенную ратушу[10], торчащую над заполненной толпой площадью.

Выступает какой-то оратор. Озябшие от мороза лица обращены к каменному балкону ратуши; они сосредоточенны и вдумчивы, спокойны и строги, минуты волнующего ожидания наложили на них свой отпечаток.

Брих почувствовал, что Раж коснулся его руки, и вздрогнул, словно очнувшись ото сна.

— Пошли, — мрачно произнес Раж. — Это становится скучным. Спектакль кончается, постановка слаба: ничего нового!

Он попытался зевнуть и говорил, поджимая губы, но Бриху было ясно, что он притворяется, что и на него произвела впечатление сила, которая окружала их. Это было заметно по беспокойным взглядам Ондржея, по его участившемуся дыханию. Вот она, эта минута, когда сердце словно зажато в тиски, — так было в тридцать восьмом году, так было три года назад, в мае! «Начались события, которые вновь изменят судьбы людей, — мелькнуло у ошеломленного Бриха. — Какое сегодня число? Час назад для меня начался будничный день, а теперь?»

Суббота, двадцать первого февраля 1948 года!

Толпа бурлит, несутся восторженные приветствия, — на балконе появился долгожданный оратор, человек в черной барашковой шапке.

Погляди только на лица людей, на руки, поднятые над головой, взгляни им в глаза!

Брих толкает товарища в бок.

— Сегодня ты сказал, что политика делается у батарей центрального отопления. Ты и сейчас настаиваешь на этом?

Все остальные слова тонут в буре приветственных возгласов, которая бушует на площади и утихает по мановению руки оратора. В прерывисто дышащую, взволнованную толпу падают первые слова, прозвучавшие на всю страну подобно звону набата:

— Граждане и гражданки!..

2

Ледяной ветер неистовствовал на улицах и упрямо гасил спичку. Раз, другой — все зря… Тихонько проворчав, Патера отбросил спичку и чиркнул новой. Старого Адамека, который вместе с ним стоял на углу, эта борьба с ветром, видимо, раздражала больше, чем Патеру. Он сунул руку в карман и вытащил зажигалку в виде патрона.

— Заведи себе такую же бомбу, и все будет в порядке.

Патера закурил и протянул Адамеку свой старенький портсигар, но тот махнул рукой и закашлялся от ветра. В груди у него хрипело.

— Нет, — сказал он сипло, — я уже накурился сегодня. Больше мне мои мехи не разрешают. Посмотрю еще, какую они устроят музыку под утро. Ну, мне пора на вокзал, а то последний поезд уйдет из-под носа. До завтра, Йозеф, кланяйся хозяйке и малышу.

Патера поглядел ему вслед и подумал одобрительно: «Пятьдесят шесть лет, уже дедушка, а носится, как молодой, несмотря на свой бронхит». С завода они дошли сюда пешком — Адамек иногда прогуливался до вокзала — и по пути обсудили все события на заводе.

С Адамеком легко говорить. Патера ценил жизненный опыт старого недоверчивого непоседы, который медленно переваривает каждую мысль, прощупывает ее со всех сторон и лишь потом облекает в скупые слова. Иногда этот старый еж немного раздражает Патеру своей трезвостью и осторожностью. Скажешь ему: «Это белое», а он покачает головой с редкими сединами на висках и прошепелявит: «Э, нет, только серое». И сплюнет.

Но ведь это только повадка такая, а нутро у этого вечного ворчуна чудесное! А пыл! А юмор! Он то блеснет в прищуренных глазах, то мелькнет в ехидном словечке, ворчливо брошенном сквозь зубы! Но уж если Адамек ухватится за что-нибудь, то вцепится как бульдог. Умно сделали товарищи, когда выбрали его председателем заводской партийной организации. Крепко он взялся за дело. На собраниях Адамек терпеливо слушает, подперев рукой щетинистый подбородок, и, сонно помаргивая, глядит на раскрасневшихся спорщиков, потом наконец оживляется и громко откашливается.

— А я вот думаю, что оба вы зря мелете языком. Тебе, Карел, надо бы маленько подчитать и не надеяться только на свою смекалку… Об этом и в райкоме говорили. На это дело, по-моему, надо смотреть так: на пользу оно партии или нет? Вот до войны мы так и считали…

Начнет говорить медленно и невозмутимо, и ты чувствуешь, что он берет быка за рога, и остается только кивать с облегчением: мол, правильно, верно. А после собрания столкнешься с ним в дверях, и он поделится своей заботой: «В прошлом году я воткнул в садике абрикос. Как бы его морозом не пришибло. Что скажешь, а? Земля у нас комьями, ветер так и прохватывает…»

Мороз-то как щиплет! Патера поднимает воротник и быстрым шагом идет по проспекту. Десять часов вечера. Только сейчас он замечает, что глаза у него болят от недосыпания; ветер, который только что злил его, приятно охлаждает лицо. Когда же я спал в последний раз? Двое суток назад! Все это началось во вторник вечером… Да, во вторник вечером, когда заседал партком и мы сидели до ночи. Сидели и решали… Что, собственно, мы решали? Вдруг зазвонил телефон, ночной вахтер соединил его с городом.

— Патера?.. Да, у телефона… Говорит Брих. Целый час вас разыскиваю. Ваша жена уже рожает. Да, я привез врача, все в порядке, но вам нужно сейчас же ехать домой… Нет, нет, не беспокойтесь, все идет нормально, хоть это и началось так неожиданно…

Патера даже забыл положить трубку на рычаг, кто-то сделал это за него. Товарищи из парткома впихнули его в машину, которую поймали на улице, и Патера помчался домой. Сердце у него тревожно колотилось: еще утром они с Властой никак не ожидали, что это случится сегодня.

В передней его ухватил за рукав Брих, сосед-юрист, и что-то забормотал ему на ухо, стараясь успокоить, потому что мужчины всегда теряются в таких случаях. Спасибо, сосед, помог в трудную минуту.

А потом — ну и ночь была! Подай то, подай другое, сбегай за углем, не кури, выйди за дверь. Жди и жди. А старый маятник на стене — стук да стук. В квартирке все вверх дном…

А где была Аничка? Спала в комнате Бриха. Бледная девчушка, сиротка. Патера с женой взяли ее к себе, когда брат Войтех не вернулся из дрезденской тюрьмы, а его вдова вскоре после войны умерла от порока сердца. Они любили девочку, как свою. Патера торчал в передней на старом сундуке, подперев голову руками. Часы летели. К нему вышла старуха мать, но они почти не разговаривали: мать была глуховата, пришлось бы кричать, а шуметь нельзя. Она принесла ему чашку жидкого кофе и кусок хлеба, Патера разом проглотил то и другое и снова ждал, напрягая слух. «Хотите прилечь у меня?» — спросил его после полуночи Брих. Но не успел Патера ответить, как из комнаты послышался протяжный и сдавленный стон, почти крик, внезапно оборвавшийся. Оба вздрогнули. Патера закрыл лицо руками и почувствовал на своем плече судорожно сжавшуюся руку Бриха. «Спокойно! — прерывистым голосом прошептал сосед. — Все обойдется!»

А потом была только тишина и Патера опять одиноко сидел в темной передней. Из комнаты вышла акушерка с белой повязкой на голове, вслед за ней доктор. Он успокоительно похлопал Патеру по руке: «Мальчик. Все в порядке, поздравляю… А в другой раз обязательно в родилку! Дома это неудобно и небезопасно», — добавил он с упреком и поспешно ушел, опасаясь вопросов; у него было мало времени, и он уже знал, что значит иметь дело с новоиспеченными папашами.

Пришли соседи по дому. Патера растерянно отклонял их помощь.

— Сын, у меня родился сын! Слышите, люди, это мальчик, гром меня разрази!

Наконец, когда Патера уж и не надеялся, его впустили домой. В кухне все так изменилось… Странное чувство! В комнате было тихо, царил полумрак, пахло мылом и дезинфекцией, в плите потрескивал огонь, пожирая куски угля, в окна стучал ветер.

Мать и дитя спали, утомленные борьбой. Патера вздохнул. Все это было так обычно и необычно, так просто и так чудесно. Затаив дыхание, он глядел на измученное лицо жены, думая только о ней. Власта моя! Мать показала ему что-то завернутое в белое пуховое одеяльце. Патера удивленно посмотрел на красное сморщенное личико, потом снова поднял взгляд на жену и заметил, что глаза у нее полуоткрыты. Какая бледная! И маленькая, словно съежилась от боли. Власта хотела что-то сказать, но он покачал головой: «Шшш!» Она прикрыла глаза и устало улыбнулась, Патера глядел ей в лицо, ему почему-то было немного совестно. Что бы такое хорошее сказать ей? Новая, почти мучительная нежность переполняла его грудь и, не находя слов, выливалась во взгляде.

— Было очень трудно?..

Жена подтвердила глазами: «Да»; но это был уже безбоязненный и даже лукавый взгляд, как будто она хотела успокоить мужа. Патера положил голову на теплую подушку, и тоненькая струйка живого дыхания защекотала его грубую, словно дубленую кожу. Он закрыл глаза.

Вот оно, новое таинственное существо! Сколько они его ждали, сколько Власта тайком пролила слез, мечтая о нем. Когда ребенок жил еще в ней, — сейчас кажется, это было так давно! — помнишь, она иногда брала твою руку и прикладывала ее к круглому животу. «Слышишь?» Из теплых глубин тела доносились глухие, но настойчивые и быстрые толчки, чувствовалось легкое шевеление, словно лягушка дрыгала лапками. Все это ощущала твоя рука. А теперь… С сегодняшнего дня все иначе, только погляди! Звучнее стучат часы, теплота в комнате какая-то мягкая и благоуханная. Лампа светит веселее, и даже старуха мать кажется помолодевшей…

Но хватит размышлять, у папаши масса дел. Он записывает их в блокнот: завтра же достать весы. И коляску. Зарегистрировать в муниципалитете прибавление семейства. Что еще я забыл?

Бегаешь по улицам как ошалелый, а когда возвращаешься домой и на цыпочках входишь в эту мягкую тишину, кажется, будто в тебе что-то поет.

Вчера утром, когда Патера ехал на завод, он не мог избавиться от смутного ощущения какой-то вины. Несмотря на события, взбудоражившие тихую гладь его домашнего быта, он помнил, что над страной собираются тучи, что близка буря.

На завод! Не только любопытство влекло туда Патеру. Все важные минуты своей жизни он пережил в этих стенах. Стачка и увольнение в 1933 году, потом эти дни осенью 1938 года, когда они шли на демонстрацию к парламенту. А ненастный март девятьсот тридцать девятого! Мимо заводских ворот мчались в город немецкие мотоциклисты. Все это Патера пережил на заводе, среди своих; он знал завод, как свою крепость. Гестаповцы увели его прямо от верстака, даже не разрешили помыть руки и снять спецовку. Они так жаждали жестокой расправы, что избили Патеру еще на заводе, около проходной, в полутемной комнатушке… Когда оккупантов прогнали, Патера вернулся на завод и вместе с товарищами поднимал его из тяжелого молчания, из руин, в которые превратили его за две недели до освобождения американские бомбардировщики. Тут он встретил всех своих. Вместе они ругались, плевались от ярости и работали до упаду. А вскоре завод национализировали, и тогда они поняли — это их завод.

«Скорей бы доехать!» — думал Патера вчера утром в трамвае. В отвисший карман зимнего пальто он сунул бутылочку спиртного. «Выдуем с ребятами за здоровье моего пацана», — думал он, и ему казалось, что трамвай тащится страшно медленно.

Едва только Патера переступил порог проходной, как сразу попал в водоворот. В цехе его встретили восторженным громовым гоготом, дружеские кулаки колотили его по спине, словно град, десятки жилистых рук ухватили Патеру, и, как ни вертись, тумаков не миновать. Клепальщики не отличаются деликатностью барышень, и Патеру потрепали как полагается. И все же он чувствовал, что, несмотря на грубый смех и ядреные шуточки, которыми товарищи потчевали его всю смену, что-то тревожное носится в воздухе. Он видит озабоченные лица Адамека и Машека; среди металлических шаблонов пружинистым шагом прохаживается красавец Сантар, на заводе его прозвали «кабальеро», на ящике сидит сухонький старичок Митиска и что-то взволнованно втолковывает мастеру. Тот только машет рукой и, как ошалелая муха, носится в своем белом халате среди железных конструкций. Патера кивает головой поджарому Ферде Мрачеку, кому-то машет рукой, с кем-то перекидывается несколькими словами.

Его напарник Пепик Ворачек здоровается, не меняя обычного угрюмого выражения лица, неловко бормочет слова поздравления: «У тебя, слышь, мальчишка, а? Ну, ну…» — и, быстро наклонившись, принимается подключать пневматический молоток к компрессору. Больше этот молчальник ничего не скажет. Патера работает с ним уже второй год.

— Ну, Пепик, как работалось?

— Ммм… Ничего.

Такой бирюк этот Пепик: тихий, серьезный и всегда аккуратный, гибкий, как ласка. Он один из лучших боксеров полусреднего веса в заводской команде. Ходит немного боком, помахивая руками, всегда готовый вскинуть их к мускулистой груди и принять боевую позицию. Перед матчем Пепик бывает сосредоточенно молчалив, из него тогда и слова не вытянешь. Придешь в раздевалку, а он в уголке, около душей, упражняется, делает выпады, молниеносно выбрасывая в воздух левую руку: раз-два, левой-правой. Атака на воображаемого противника заканчивается мощным боковым ударом и скачком назад. Пепик замечает, что на него смотрят, смущенно опускает руки и объясняет, отводя взгляд: «Вечером борюсь с Бурдой. Теперь он не возьмет меня неожиданным выпадом!» Пустив душ, он с наслаждением пыхтит под струей ледяной воды.

Патера любит его. Однажды он попытался вовлечь Пепика в партию. Тот внимательно его выслушал, наморщил лоб, кивнул головой и ничего не сказал. Он думал. Анкету он взял, тщательно сложил пополам и запер в свой ящик. Больше они на эту тему не говорили. Патера знал этого работящего парня, знал, что, хотя Пепика интересует спорт, а не политика, Пепик — свой человек.

— Ну, взяли, Пепик!

Молоток Патеры выстреливает первую очередь по листовому железу, присоединяя свой стук к грохоту, от которого сотрясаются своды цеха. Кажется, что ты на фронте, во время ожесточенной перестрелки. Тра-та-та, тра-та-та — стучит молоток по головкам заклепок, которые вгоняет Пепик в просверленные отверстия. Тра-та-та. Адский грохот, не слышно даже песенки, которую сам насвистываешь.

Пепик уходит подогреть заклепки и, вернувшись, наклоняется к Патере. Лицо у него серьезное.

— В городе что-то затевается. Сегодня в утренних газетах… И сейчас мне сказали…

Патера прекращает работу, отирает лоб тыльной стороной руки, вешает молоток на кронштейн и привычным движением лезет в карман. Затянуться для успокоения!

— Этого надо было ожидать.

Коротко проголосил гудок, грохот умолк, рабочие уселись завтракать, неторопливо жуют. Не успел Патера вынуть из своего мешочка ломоть хлеба, как Тоник Ирасек трогает его за плечо: «Йозеф, на партком, внеочередное заседание!» — и мчится дальше. Патера, стряхнув с головы и со спецовки пыль и серебристую дюралевую стружку, отправляется в маленькую комнату для заседаний. Там встретили его возгласами «ура» и, прежде чем начать заседание, жали руку, хлопали по плечу и спрашивали:

— Йозеф, хвастайся: сколько?

— Чего сколько?

— Ну, кило, конечно!

— Мальчишка небось здоровяк, весь в отца!

— Я думал, у тебя будет девочка, ты ведь у нас тонкая штучка!

Адамек постучал карандашом по столу.

— Я думаю, каждый из вас смекает, что заваривается…

Ни в тот день, ни на следующий Патера не вернулся к молотку; Пепик работал один. Собрания, собрания, собрания, телефонные звонки… Что нового в правительстве? Долетали новости одна за другой, в заводской столовой за обедом шли бурные споры. Кончилась утренняя смена, но по домам никто не расходился. Завод кишел людьми, они толпились во дворе и в столовой, то и дело скрипела дверь цеха, люди собирались группами, слышались вопросы. Дед Митиска ковылял от группы к группе, взволнованно пыхтел своей короткой трубочкой и пророчествовал.

Все собрания и собрания! У Патеры уже болели глаза от едкого табачного дыма. Комнату проветривали и продолжали совещаться. До чего он устал! Немного довелось ему поспать в последние дни, сынишка-то крикун… Во время заседания, пока неистовый Батька, которому кровь бросается в голову даже по всякому пустяковому поводу, махал кулаками и стучал по столу, Патера вдруг почти с удивлением вспомнил все, и ему захотелось попросить слово и сказать: «Товарищи, у меня родился сын, слышите? Я знаю, вам это уже известно. Но ведь это имеет прямое касательство к нашему разговору! Я из этого мальчишки сделаю настоящего парня, черт возьми! А что сделали бы из него они? Да посмей они только пальцем шевельнуть!..»

Они посмели!

Весть о том, что министры подали в отставку, облетела завод, под сводами цеха стало тихо. Но только на мгновение! Потом взметнулся шум голосов. Патера увидел, что дед Митиска машет руками и пыхтит трубкой. Глаза у него сердито блестят из-под щеточки седоватых бровей. «Так и есть! Не говорил ли я! К черту! Жулики!» У Патеры уже не было времени слушать возмущенного старика, — в дверях стоял Адамек и звал его. Вместе с несколькими членами комитета Патера побежал к Высочанскому Народному дому.

И в тот же вечер в цехе было созвано общезаводское собрание. Никогда не собиралось там столько людей — все смены из всех цехов! Кузнецы и токари, фрезеровщики и сливки завода — шлифовальщики, такелажники и чумазые кочегары из котельной, служащие из конторы, люди самых разных убеждений и взглядов; были среди них и интриганы и зазнайки. Пришел директор и два его заместителя, один из них был известен как махровый национал-социалист; этот только сидел и испуганно хлопал глазами.

Люди стояли у конструкций, теснились у входа, сидели на ящиках и на столах, — куда ни глянь, глаза у всех блестят.

Первым выступил Адамек, он говорил спокойно и деловито, но жестикулировал чуть взволнованнее обычного; размахивал руками, однако до ругательств и крепких словечек не унижался.

— Мы все здесь разные люди, — обратился он к собравшимся, — это яснее ясного! Одни соображают быстро, другим нужен тумак в спину. По-моему, они получили его сейчас. Не так ли? Вон там я вижу Сладека, мы с ним недавно поцапались, не так ли, Лойзик? Но это ничего, товарищи. Сейчас все должны понять, что дело уже не только в борьбе между партиями. Да, не в этом дело, товарищи! То, что сейчас происходит, касается нас всех, кто бы что ни думал. Касается тех, кто тут работает, тех, кому по-настоящему дорога республика. Нет, мы не застигнуты врасплох! Что сейчас нужно? Нужно, чтобы мы, все мы, громко и решительно сказали тем господам: этот номер не пройдет. Этого мы не допустим, этому будет конец. Ловчили, спекулировали, провоцировали, а теперь предали…

Патера прочитал резолюцию, его голос разносился по всему цеху. Голосовали в суровом молчании. Поднялись все руки, кроме двух-трех. Под сводами цеха грянул «Интернационал», и через открытые ворота песня понеслась в ночь.

И вот потянулась эта ночь, с пятницы на субботу. Почти все рабочие остались на заводе. Контрольные часы в проходной, постукивая, отмеривали время, оставшееся до утра; с неба сыпались снежинки, трепеща в желтоватом свете, падавшем из окон.

Завод бодрствовал.

К утру Патера вернулся в цех с заседания комитета и в уголке, у парового отопления, увидел скорчившуюся сонную фигуру. Пепик Ворачек!

Пепик дремал, свесив голову на грудь и обхватив руками колени. Патера потряс его за плечо: «Вставай, кофе на столе!» Тот замигал, как разбуженная сова, вскочил, потянулся и зевнул.

Патера заметил, что товарищ как-то странно мнется.

— Ты что, Пепик?

Ворачек подошел к нему и, отводя взгляд, подал ему сложенный листок.

— Слушай, Йозеф, сегодня ночью я заполнил ее… эту анкету. Отдашь ее там, а?

Он был не первый, кто этой ночью подходил к Патере с таким же делом. Приходили и другие, но Патеру особенно тронул простой и решительный тон напарника. Они сели рядом. Пепик поделился с Патерой хлебом и зельцем, за ним он сбегал вечером к матери. Они съели этот «завтрак» в один присест, и оба почувствовали себя бодрее. Анкету Пепика Патера спрятал в карман и кивнул.

Часа через два все рабочие завода высыпали в распахнутые ворота на улицу. Был крепкий мороз. Плотной толпой они шли по заснеженной дороге, сливаясь с толпами рабочих других заводов, шли, согретые собственным дыханием, гневом и движением… Патера рядом с Ворачеком, рядом со всеми.

Шли и пели!

Так все это было. А теперь — спать! «Хорошенько высплюсь к завтрашнему дню», — радуется Патера, шагая по ночной улице. Он ускоряет шаг, и через минуту его ботинки уже стучат по деревянной лестнице и подковки звякают по кафельному полу галереи.

В лицо пахнуло теплом. Патера поспешно закрыл дверь и на цыпочках подошел к постели жены. При слабом свете затемненной настольной лампы он увидел, что жена еще не спит, глаза ее полуоткрыты. Детская кроватка таинственно тиха.

— Не спишь?

— Нет. Жду тебя.

Патера виновато опустил голову. От его пальто все еще веет холодом улицы.

— Видишь ли, мне пришлось остаться там… Вчера вечером…

— Знаю. Мама принесла мне газету.

Патера с молчаливой гордостью поглядел на жену и кивнул. Неловкими пальцами он приподнял покрывало над кроваткой и заглянул в темное углубление, где тихо дышит дитя. Ш-ш-ш!

Присев на скамейку у погасшей печки, Патера с волчьим аппетитом съел картофельные кнедлики с луком, в полутьме нащупал кофейник с еще теплым суррогатным кофе и запил им свой ужин, чувствуя, что ему стало теплее и прибавилось сил, потом потянулся и зевнул. Жена уже уснула. Теперь еще пару затяжек и на боковую. Э, нет, здесь курить нельзя, надо приучиться выходить на галерею. Черт бы побрал заведующего жилищным бюро, теснимся в одной комнате с крохотной каморкой для матери, а он, пока к нему не придешь с криком, не потрясешь кулаком над головой, пальцем о палец не ударит. Свинство!

Патера покурил на галерее, опершись о железные перила и глядя в темный двор. Во всех окнах уже темно, только окна студии под крышей бросают в туманные потемки яркий сноп света. На галерее безлюдно и тихо, все соседи спят. Откуда-то сверху слышится скрип двери, на секунду в дверную щель доносится музыка по радио и тотчас смолкает.

От сырости у Патеры вдруг заныла правая рука. Патера потер ее ладонью. Во время оккупации он схватил ревматизм, который временами дает о себе знать; подлая штука — даже не разберешься точно, где боль, но от этого не меньше болит. Черт ее дери! Патера бросил окурок в темноту и, лязгая зубами, вошел в переднюю. Мгновение поколебавшись, он постучал к соседу.

— Не спите?

— Нет, заходите.

Брих в лыжном костюме сидел за столом, по студенческой привычке укутав шею шарфом и подперев голову руками. Перед ним раскрытая книга. Неподвижный, сосредоточенный, он неутомимо подчеркивает красным карандашом целые абзацы. Слабый свет настольной лампы борется с темнотой.

Патера остановился на пороге.

— Не хотел вам мешать… но вижу под дверью свет, дай, думаю, загляну…

Брих захлопнул книгу.

— Не беспокойтесь, заходите. Я ночная птица, раньше полуночи не ложусь.

— А после полуночи вам не дает спать наш крикун, а?

— Не беда, я сплю как сурок. Иногда и не прочь услышать хороший детский рев, от него здесь веселей.

— У нашего голос как иерихонская труба, — улыбнулся Патера. Он оглядел холодную комнату, понюхал воздух. — Печка у вас дымит немного…

Наклонился к печке, минуту повозился, что-то бормоча, со знанием дела прочистил решетку, поворошил кочергой горячий пепел. Печка вновь разгорелась и загудела.

— Готово. Печке нужен свежий воздух, как и человеку. Без этого не пойдет!

По комнате начало разливаться тепло. Патера потер руки и обвел взглядом комнату, не проявляя, однако, чрезмерного любопытства. Он никогда не бывал у Бриха, хотя у них общая передняя. И все отношения между ними ограничивались двумя-тремя фразами, брошенными на ходу. Да и Брих лишь во вторник впервые переступил порог комнаты Патеры. У соседки начались родовые схватки; растерявшись, мать Патеры позвала его на помощь. Он сделал тогда все что мог и опять укрылся в свою холостяцкую берлогу. Только Аничка иногда забегает к нему поболтать. Он любит эту девчушку. От комнаты Патеры Бриха отделяет лишь тонкая стена, сквозь которую слышно каждое громкое слово; дверь в этой стене заставлена с одной стороны пузатым комодом, который Брих унаследовал от матери, а с другой умывальником Патеры. Иногда происходят забавные эпизоды, свидетельствующие о добрососедских отношениях: Брих громко чихает, и за стеной слышится дружеское: «Будьте здоровы!» — «Спасибо!» — отвечает Брих. Бывает, что музыку с грампластинок, которые с увлечением собирает Брих, слушают и Патеры, хотя вкусы соседей не совпадают. Музыка Сметаны, концерт для виолончели Дворжака, Дебюсси и Моцарт заглушают к тому же шум у соседей.

«Странный человек наш доктор прав»[11], — не раз думал Патера. Его интересовал этот бирюк, но, чувствуя, как сосед оберегает тишину своих рабочих часов, Патера не вторгался в его покой.

И вот он впервые стоит в комнате Бриха. Патера бросил быстрый взгляд на какую-то очень странную картину — невразумительная путаница пятен и линий. Не поймешь, что же хотел нарисовать художник! Черт его знает, просто не разобраться в этом.

— Это полотно Брака, — сказал Брих из-за стола.

Патера кивнул и учтиво воздержался от комментариев. Глаза его пробежали по корешкам книг, разбросанных по комнате. Большинство из них незнакомо Патере, хотя он большой охотник до чтения. Много английских и французских авторов в подлиннике, много юридической литературы и всевозможных научных книг: биология и астрономия, экономический атлас мира, «Записки» Шальды[12], «Эмиль» Руссо, на ночном столике «Кандид» Вольтера и толстый томик пьес Шекспира на английском языке. Патера заметил знакомые и ему книги: «Жан Кристоф» Роллана, «Обыкновенная жизнь» и «Кракатит» Чапека. Со шкафа на него глядит фарфоровая сова в очках, с ней он знаком по восторженным рассказам Анички. Там же виднеется запыленная статуэтка Будды. У стены возле окна пианино, звуков которого Патера никогда не слышал. Это немного удивило его, но он не стал расспрашивать.

— Что же вы не садитесь? — пригласил Брих, и Патера уселся в потертое кресло. Широко зевнув, он отказался от дорогой сигареты из коробки, которую оставил на столе Раж, и закурил «партизанку».

— Я привык к этим… Во время войны приходилось курить всякий вонючий мусор, однажды даже чай для ревматиков марки «Лесняк». От ревматизма он не помогал, но в трубке — просто роскошь. От дорогого табака у меня всегда болит голова… Но я, собственно, зашел поблагодарить вас, сосед. У нас тогда голова кругом пошла, мать у меня старая, глухая, а роды пришли как снег на голову.

Смущенный Брих поспешно заговорил о другом. Тепло от печки волнами поплыло по комнате, и стало уютнее. Брих старательно не затрагивал в разговоре событий, которые, он знал, волновали обоих. Но не думать о них было невозможно. Эта тема словно бы висела в воздухе.

Под напором ветра, назойливого, как приблудная собачонка, дрогнула оконная рама. Брих и Патера помолчали. После тягостной паузы раздался вопрос, заставивший Бриха поднять голову.

— А что вы скажете обо всем этом, сосед?

Брих сунул окурок в пепельницу и пожал плечами.

— Что вы хотите знать? На какую карту я ставлю? Мой ответ вам не понравится: я не могу поставить на ту, на которую хотел бы.

— Я не понимаю вас.

— Это довольно просто. Только, пожалуйста, не зовите меня в вашу партию. Я вас уважаю, Патера, но должен разочаровать: я не состою ни в какой партии.

— Речь идет не об этом, я не буду, если не хотите, — сказал Патера. — Сегодня утром мы были на Староместской. Туда пришли и беспартийные, и даже…

— Я тоже был там.

— Ну и с чем вы вернулись оттуда?

Брих наклонил голову, сплел тонкие пальцы и выгнул руки так, что у него хрустнули суставы.

— Буду откровенен: с путаницей в голове. И немного встревоженный. Обе стороны приводят свои доводы, боюсь, что обе кое в чем правы — со своей, чисто партийной точки зрения. Но я верю, что все кончится разумным соглашением, верю в здравый разум. Слишком серьезные вещи оказались под угрозой для обеих сторон, поверьте!

— Что именно?

— К чему говорить об этом? Повторять уже затасканные во всех газетах фразы? Но я на собственном опыте убедился, что это не пустые слова. Демократия, свобода! Человечество веками боролось за них, этим нельзя играть, Патера! Не спорю, митинг на площади был внушительным зрелищем. Но это еще не значит, что провозглашенные там лозунги правильны.

— Важно, почему была демонстрация, вот что! Знаете вы точно, чего хотят демонстранты?

Патера наклонился над столом, и его взгляд упал на старый номер «Свободных новин», с передовицей, написанной редактором этой газеты. Патера пробежал глазами несколько строчек и кивнул головой, потом постучал пальцем по газетному листу.

— А что вы думаете об этом?

Брих неохотно пожал плечами.

— Не скажу, что я согласен с ним целиком. Но я тоже думаю, что правду надо искать без митинговщины и пропагандистского шума, смотреть на вещи объективно, а не через очки партийных доктрин.

Патера откинулся на спинку кресла. Он разомлел от тепла, глаза у него смыкались.

— Не думайте, что я собираюсь обрабатывать вас и долго не дам вам спать. Мне, наверное, и не удалось бы это, вы ведь образованный человек и по-своему смотрите на вещи.

Брих улыбнулся.

— Вы правы. Но, по-моему, всем честным людям нашей страны ясно, чего они хотят… По крайней мере, об этом твердят все политические партии. Я верю в согласие, в разум…

— Не знаю, какое может быть согласие… — Патера с сомнением покачал головой. — С предателями не договоришься! В газетах много чего болтают, да все врут. Вчера стало ясно, кто всерьез хочет социализма, а кто на него косится и… изменяет народу.

Брих нетерпеливо встал и сказал глухим голосом:

— Худо было бы, если бы вы оказались правы. Я мог бы ответить вам аргументами тех, кто вчера подал в отставку, и мы бы с вами, конечно, вцепились друг другу в волосы. У них, видимо, тоже есть своя правда…

— Нету! — тихо и упрямо произнес Патера. Сильными пальцами он обхватил колено, долго и хмуро глядел в одну точку, потом заговорил:

— Своя правда? Мне свою правду и искать не приходилось. Еще мальчишкой я ее почувствовал на своем горбу. Я был в ученье у жестянщика, нас еще совсем сопляками пристраивали к делу. Не хотел бы я, чтобы мой сынишка отведал такой жизни, не для того он родился… Два года я ходил без работы. Лучше не вспоминать об этом. А спросите-ка мою жену, какое у нее было детство… Она росла на кирпичном заводе. Надо было с этим покончить, а? Сейчас кучка шкурников опять пытается вернуть старое… Не пройдет, куда там. Знаем мы их! — Он нахмурился и отвел взгляд, потом вдруг воодушевился и стукнул кулаком по ручке кресла. — Ради этого мы и выйдем на улицы митинговать, а если надо, решимся и на большее! Пусть кричат о красном терроре, нас они не собьют с толку, это ясно. Нас не проведешь!

— По-вашему, значит, я хочу, чтобы вернулась Первая республика? — прервал его Брих. — Моя мать была прачкой, а я бегал по урокам. Знали бы вы, как нам жилось! Погодите, не перебивайте! И все же я не могу и не хочу отказаться от того, что делает жизнь достойной. Подумайте, была война…

— А почему она была? — уже рассерженно спросил Патера.

— Ладно… я хочу сказать, что она была не только за хлеб. Смысл этой бойни был в том, чтобы разгромить темные жестокие силы, душившие свободу. Тех, кто стремился превратить свободных людей в рабов, кто хотел распоряжаться человеком, как скотом. Я испытал это на себе и извлек уроки. Мы, видно, не договоримся, что такое «свобода», мы по-разному понимаем ее.

Он зашагал по комнате от двери к окну и говорил, как ему казалось, обращаясь к самому себе: Патера уже не отзывался. За окном темной мутью висела ночь, поблескивали огоньки людских жилищ. Брих коснулся лбом холодного стекла. Охладить бы голову! Ох, эти мысли, они как металлические осколки, засевшие в черепе.

Спокойно, ничего особенного еще не случилось! Внизу молчит Прага, но Брих знает: город не спит. Такой день! Жестокая борьба идет сейчас не на морозе, а в домах, при свете лампочек. Накопятся силы, будет взрыв. Ротационки гудят, печатая слова, которые с рассветом затопят страну, обрушатся на человеческие мозги. Трещат телефоны. Сколько спящих будет сегодня беспокойно ворочаться в постели? В центре города, наверное, еще и сейчас вспыхивают споры около громкоговорителей. Бриху вспомнился Индра Беран. Может, дойдет и до стрельбы; может, страна разделится на два непримиримых лагеря. «Этот человек, что сидит у меня в комнате, знает, против кого он обратит оружие. И Ондра Раж знает, и Индра Беран. А я? С кем, собственно, я?» — подумал Брих бог весть в который раз за этот день.

В печке потух огонь, и Бриха начала пробирать дрожь. Он поежился, натянул поглубже рукава лыжной куртки и, обернувшись к своему гостю, не мог удержаться от улыбки. Притулившись в кресле, свесив голову на плечо, Патера спокойно дышал, чуть выпятив губы. Руки у него были сложены на коленях, с лица не сходило спокойное выражение человека с чистой совестью.

Это было просто и не оскорбительно. Он спал!

3

Мастер стекольного завода Страка морозным вечером вернулся домой. Было слышно, как он топчется на половичке у дверей, стряхивая с ног снег, и потирает замерзшие руки. Войдя в теплую комнату, старик увидел сына Вацлава: поставив ногу на скамейку, тот шнуровал высокие ботинки. Страка остановился и помедлил, сипло дыша больными бронхами.

— Паскудная погода, — пробормотал он, словно упрекая кого-то, и неторопливо повесил кепку на крюк. Никто не отозвался. Невестка Божка, отвернувшись, возилась, громыхая кастрюлями, у плиты, маленький Вашек тихо сопел за сеткой в кроватке, а его четырехлетняя сестренка Ганичка, упершись подбородком в деревянное изголовье кроватки, сонными глазками следила за каждым движением отца.

— Готово, зашнуровал! — Страка-младший выпрямился, — его широкая фигура высилась чуть не до потолка, — притопнул ногой и только после этого взглянул на отца. Тот все еще неловко переминался на месте, словно хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать, и решил, что лучше подъехать издалека.

— Есть там у тебя малость кофе, Божка? — спросил он.

Невестка кивнула, поставила на стол две жестяные кружки. Отец и сын уселись друг против друга и угрюмо пили кофе, стараясь не встречаться глазами. Допив, Вашек поставил кружку на стол и решительно встал.

— Ну, мне пора.

Он надел куртку на кроличьем меху, закутал шею шарфом и проверил содержимое карманов. Документы, мандат на съезд, носовой платок, карманный нож, пачка сигарет, спички — все на месте. Остается только поцеловать Божку: «Не бойся, девочка, завтра к ночи я буду обратно, точно как часы», погладить малыша, ущипнуть Ганку, и марш на поезд. Вашек быстро делает все это, словно не замечая испуганных глаз жены, берет сумку и идет к двери.

— Там в сумке хлеб с салом, — шепчет жена и прячет лицо в тень. «О господи, — думает растроганный Вашек, — словно я иду на кровавый бой, а не на съезд». Но он держит себя в руках и мимоходом гладит жену по голове. Потом, уже взявшись за ручку двери, оборачивается к отцу. Старик хочет что-то сказать. Он стоит у стола с кружкой недопитого кофе в руке и чуть шевелит губами.

— До свиданья, отец.

— Ты… это… того… — шепчет старый Страка и хрипло откашливается. — Гляди не впутайся там в какую-нибудь заваруху… у тебя семья… вот что…

— Не беспокойтесь, папаша, — недовольно прерывает его Вашек. — Уж если где и будет какая заваруха, я обязательно впутаюсь, не знаете вы меня, что ли?

Вот-вот вспыхнет спор, но быстрый взгляд на стенные часы вразумляет Вашека. Через полчаса отходит поезд в Манин, а оттуда скорый на Прагу. Надо спешить.

— Раз уж ты будешь в Праге, — говорит вдруг отец осевшим голосом и быстро опускает глаза, словно пряча затаенную мысль, — так загляни-ка… я думаю… к Ирене. Последнее время девчонка совсем не пишет…

Старик неловко машет рукой и смущенно скребет редкую седину на висках. Наконец-то сказал, что хотел, черт возьми! Посмей только этот упрямец отказаться — пусть ему будет стыдно перед покойной матерью.

Но Вашек пристально смотрит на отца и не говорит ни слова. Его совсем не удивила просьба, он и сам подумывал об этом, но так и не пришел к определенному решению. Что ответить? Ничего. Там видно будет, подумаю по дороге.

Пожав плечами, Вашек выходит из дому.

Шагая по дороге, занесенной снегом, к вокзалу, он оглядывается на свой домик. В окнах горит свет. Домик, вместе с несколькими такими же, сидит, как грибок во мху, в потемках февральской ночи. «Какой мороз! Хорошо ли я закутал розы под окнами?» — мелькает в сознании Вацлава, но мысль об этом пустяке тотчас вытесняют другие, более важные и серьезные. Остались позади последние домики рабочего поселка, надо пройти огородами между городком и поселком, миновать полуразрушенную ограду кладбища и ярко освещенные ворота стекольного завода «Тайхман и сыновья». Здесь работают Страки — старший и младший. Дед Вашека тоже проработал на этом заводе всю жизнь, а вслед за ним — отец. Сорок лет Страка-старший надрывал легкие у печи, выбился в мастера, теперь его перевели на склад. Сам Вашек работает тут не первый год, но не у печи, а в новой шлифовалке. Шлифовальщик Вацлав Страка-младший! Хорошая работа! Вацлаву тоже довелось узнать тяжкий труд и обиды. Сколько оплеух он получил, в скольких шлифовалках на севере страны поработал, сколько стекла испортил, пока из жалкого недотепы ученика вышел настоящий шлифовальщик, пока неуверенные руки стали искусными. Не хочется вспоминать эти горькие годы. И все-таки — Вацлав готов спорить на что угодно! — нет на свете работы лучше. Шлифовальщики — аристократы среди ремесленников, и — надо признать безо всякого цехового зазнайства — не зря. Это — художники!

Резкий ветер с реки, огибающей обширный сад, в середине которого стоит роскошная вилла Тайхманов, щипал лицо Вацлава. Чувствуя, что у него мерзнут щеки, он старался двигать мышцами лица. Снег бил в лицо, от мороза ломило пальцы. Вацлав сунул руки в карманы и пошел быстрее. В широких окнах особняка Тайхманов еще горел свет, но в доме было тихо. Казалось, дом испуганно помаргивает, глядя широко раскрытыми глазами на четкие контуры пяти трехэтажных заводских зданий и двух труб, торчащих, как стволы сосен, исхлестанных ветрами.

Проходя мимо главных ворот, Страка заглянул в жарко натопленную дежурку.

— А-а, это Вашек! — послышались приветливые голоса из душного полумрака. На койках сидело несколько мужчин в расстегнутых пальто. Они молча курили. Сторож дремал у стола, подперев голову рукой; сегодня он был не один на своем посту. На полочке у стены тихо бормотало радио. Кто-то подошел со двора к окошку дежурки и постучал по стеклу пальцем. При свете фонарей Вашек узнал круглое лицо кочегара Бателки. Бателка и еще несколько товарищей дежурили во дворе.

— Как дела? — спросил Вашек, стоя в дверях. Люди задвигались в полутьме, лица у них были усталые от бессонницы. Вашек постепенно узнал всех.

— Все в порядке. Дежурим по часу. Чертовский мороз!

— Какие новости?

— Резолюцию Войта уже отправил. Только что Бателка вытурил управляющего. Тот хотел пройти в контору — мол, забыл там что-то. Даже совал Бателке сигареты, чтобы пропустил его. Олух! Пришлось мне вмешаться, а то Войта дал бы ему по шее, ты ведь его знаешь, парень горячий! Я говорю управляющему: «Идите-ка вы на боковую, господин хороший, нашли время заниматься делами. Не вертитесь тут — времена нынче тревожные. Спорить с вами у нас нет охоты. Потерпите!»

На койках засмеялись.

— А он что?

— Ну, ясно, замолол, что-де это не по закону. Я ему говорю: «Истинная правда, господин управляющий, ежели у вас совесть чиста, можете спокойно подождать, пока все станет по закону». Он давай грозить: мол, посадит нас за решетку. Потом у ворот заспорил с Гейной, с тем, что был в их партии, и стал его корить. А Гейна отбрил его и кинул партийный билет ему под ноги. Видно, наш умник образумился. Тут уж управляющий завернул оглобли. Надо приглядывать за ним.

— Тайхман не показывался?

— Куда там! Он и его сыночки не хотят подпалить себе крылышки. Послал своего холуя, а сам остался где потише.

— Гм… Дайте мне прикурить. — Вашек вытащил из кармана сигарету, кто-то чиркнул спичкой. — С районом есть связь? — спросил он между двумя затяжками.

— Там от нас Пепик Ванек. Он только что звонил. Все идет как по маслу. Есть еще тяжелодумы, но после выступления Готвальда, кажется, и у них в головах прояснилось.

— Ну, мне надо поторапливаться. Счастливо!

Вацлав быстро зашагал по улицам спящего городка, его одинокие шаги отдавались на заснеженной мостовой, но он не чувствовал себя одиноким. Это было хорошее чувство! Казалось, весь завод, две сотни рабочих ног шагают вместе с ним, с председателем заводского комитета Вацлавом Стракой. На темной поднимающейся в гору площади с каменным водоемом он остановился и бросил окурок в канаву. Крупные хлопья снега опускались на городок. В окнах единственной гостиницы «Черный барашек» было темно. Компания завсегдатаев, купеческие «сливки» из Яворжи, сегодня потеряли охоту сражаться в карты и разошлись спать. «Пока вам жилось весело, вы любили перекинуться в картишки, — подумал Вацлав, — а теперь, когда надо выложить карты на стол, залезли под одеяло, сударики!»

Он поднял воротник и пошел дальше через площадь. На пустом перроне он остановился в удивлении. У входа в зал ожидания стояли три знакомые фигуры. В желтом свете лампочки Вашек узнал их и присвистнул — вот так сюрприз!

— Это еще что такое? — сделав сердитое лицо, спросил он. — Делегация? Проводы?

— Угадай сам. Можешь гадать три раза!

Товарищи обменялись с ним рукопожатием. Дыхание паром вырывалось у них изо ртов. Вашек побежал за билетом, и, когда вернулся, они все еще торчали на перроне.

— Шли бы вы лучше домой, к мамашам, — укоризненно сказал он, толкая одного из них в бок.

Но они стояли рядом, переминаясь на снегу, как медведи, перебрасывались грубыми шуточками, словно не было метели, словно они провожали Вашека летом в отпуск.

— Курево у тебя есть? — спросил один.

— Будь покоен! — кивнул Вашек.

Самый маленький из них, приземистый парень, держал под мышкой подозрительно знакомый футляр. В заводском оркестре он играл на корнете, а Вашек на корнет-а-пистоне, и они хорошо сыгрались.

— Куда ты идешь дудеть, пискун? — подтолкнул его Вацлав. — Гляди, как бы у тебя труба не примерзла к губе!

Они распрощались; как и всегда, ребята хлопали его по спине; из пасмурной темноты вынырнул потный, задыхающийся паровозик с пятью ветхими вагонами и, остановившись, тяжело хрипел, как загнанный конь.

Товарищи помахали Вашеку, и не успела еще проводница захлопнуть дверь вагона, как парень с корнетом выхватил из футляра свой инструмент и попытался извлечь из него скачущий мотив польки, которую они в последнее время разучивали. Пальцы его застыли на морозе, и полька не получилась. Парень опустил корнет и смущенно замигал. Вашек успел еще высунуться и крикнуть замерзшему музыканту:

— Выучи ноты, Иржик! Там нужно фа-диез!

Темнота февральской ночи подступила к окнам, колеса торопливо выстукивают убаюкивающий ритм, от которого смыкаются глаза. Напротив Вашека клюет носом усталый железнодорожник с морщинистым небритым лицом. Тепло из-под сиденья разливается по телу, вызывает приятную расслабленность.

Мысли тянутся, то вялые и дремотные, то сосредоточенные, когда Вашек заставляет себя очнуться. Завод, товарищи… Завтра он будет голосовать от их имени. Спокойно, без колебаний. Он знает, почему, за кого и против кого он голосует. Буря, поднявшаяся в стране, не была неожиданностью для Вашека, он знал, что она неизбежна, знал, кто ее вызовет и кого она сметет. Слушая утром по радио речь, произнесенную на Староместской площади, он представлял себе лицо оратора.

Сколько событий произошло сегодня с утра! В среду они послали первую резолюцию, вчера вторую, а сегодня третью, и эта была уже вполне определенной. Когда за нее голосовали, ни одна рука не поднялась против. Только трое воздержались.

Кое-кто голосовал «за» только потому, что боялся оказаться в изоляции; Вашек и его товарищи знали, что это за люди.

Создана заводская милиция. Пусть Тайхманы хоть взвоют со злости!..

Мысли Вашека переносятся к двум детским кроваткам и к Божке. Спит она уже? Нет, наверняка нет, он знает ее. Ему вспомнилось, как он ходил к ней на свиданья в имение «Модрава». Шагать приходилось за тридевять земель, как он говаривал. Вацлав улыбнулся. Его жена родом из семьи безземельных тружеников, покорно работавших на помещика; страх перед господами у нее в крови. Божка застенчива и скромна, это трогало Вацлава, когда она была девушкой, а теперь иногда сердит. «Не строй из себя тихоню, бабочка, — упрекал он ее порой. — Ты ничуть не хуже господских буржуек. В воскресенье нарядишься и пойдешь со мной на праздник в Вейров. Ты жена рабочего, можешь этим гордиться, черт дери! И никаких отговорок». И в воскресенье они идут, Вацлав берет с собой корнет и наигрывает еще по дороге, в лесу. Страки, братцы мои, музыкальная семейка, каждый умеет дудеть, пиликать или бренчать на чем-нибудь. А на танцах Вашек иной раз отложит корнет да так закружит свою Божку, что у нее ноги подкашиваются.

Хороша была бы жизнь у них в домике, но есть и в ней неладное. Вот, например, отец. При мысли о нем Вашек недовольно ерзает на месте. Ох, уж этот старый эсдек! В последнее время он и отец то и дело схватываются, и если бы не долг сыновнего уважения… Отец погряз в оппортунизме, у него туман в голове. Говорит, что он за социализм, а сам горой за Тайхмана. К социализму-де нужно идти постепенно, без насилия, не так, как эти горячие большевистские головы. И Тайхман, мол, хороший человек, добряк. Помнишь, когда покойница мать была больна, он сам пришел к нам, обо всем расспросил, дал машину и деньги. Само собой, почему бы и не дать, Тайхманы сторицей получили с нас вперед: три поколения нашей семьи гнули спину на этих пауков. Что же сбило отца с толку? То, что Тайхман не уволил его во время кризиса? То, что назначил мастером? Неужто отец не видел, сколько людей стояло тогда за воротами, неужто он заботился только о своей шкуре? Тайхман заходит на завод, хлопает старика по спине, «господин мастер» да «господин мастер», угощает отца сигарой, и тот от радости себя не помнит. Наш хозяин добряк, человеколюб! А Страки, мол, солидные рабочие, их на смутьянство не подобьешь. Нужно действовать разумно и прилично. Договориться по-хорошему.

От таких разговоров Вашек готов лопнуть со злости. «Это ваше эсдековское пивное политиканство приведет нас обратно в хомут, — кричит он отцу, размахивая руками. — Чего вы хотите? Ждете, пока Тайхман проголосует за социализм? Да поймите же вы, что и тысяча поколений таких оппортунистов, как вы, не дождется этого! Купил он вас с потрохами, по дешевке, со всей вашей партией. Хорошо еще, что в ней, кроме консервативных стариканов, есть люди, которые не намерены ждать, пока социализм сам придет к ним, с разрешения господ фабрикантов! Да еще, если господам фабрикантам не вздумается раньше разгромить эту республику. Они опять показали свои когти, да просчитались. Сейчас перед ними не только прогнившая эсдековская партия, как в двадцатом году, сейчас здесь и мы! Подождите, мы вскроем все спекулянтские делишки вашего коллаборациониста[13] Тайхмана, которые ему спустил уважаемый брат Дртина, можете тогда жалеть его. Увидите, так ли ему милы честные порядочные рабочие, так ли он нас всех любит».

Но старому стеклодуву хоть кол на голове теши: не понимает!

Божка затыкала себе уши, а Ганичка не раз объявляла матери, когда та возвращалась из лавки: «А папа тут ругался с дедушкой». Старик ворчал, дулся, как индюк, грозил на старости лет выехать от дурного сына, которого большевики лишили остатков разума и который наверняка кончит тюрьмой.

С утра старик уходил на завод, к вечеру возвращался домой, возился в садике, вздыхал по покойной жене и замужней дочери Ирене. Своих позиций он не сдавал и Тайхмана отстаивал. Пятьдесят лет ведь он у этих хозяев работает. А коммунисты, горячие головы, хотят все рубить сплеча! Вспомнить хотя бы стачки: сколько ни подтягивай пояса, все равно ущерб от них рабочему. Да и фабриканту тоже! Надо разумно договориться, а не бац и готово! Что хорошо для России, не обязательно для нас. Да и там-то сколько это стоило крови. Социализм? Само собой, кто же против социализма? Батюшки мои, он и сам, старый Страка, с юных лет стремился к этому возвышенному идеалу! Но старику казалось, что это вроде путешествия к радуге, вроде прекрасной мечты. Он свыкся с тем, что не дождется ее свершения, и его почти раздражала мысль: неужели для того, чтобы сбылись эти давние чаяния, нужно все изменять, ломать, даже применять насилие? Нет, нет и нет!

Да вот еще Ирена… Вашек любил сестру, и, хотя был старше ее на двенадцать лет, они прежде отлично ладили. А теперь, стоит упомянуть об Ирене, старик вспыхивает как порох. И сын вспыхивает тоже.

— Чего ж удивляться, — гремит Вашек, — что при вашей любви к капитализму вы не нарадуетесь на ее замужество! Вот это выгодная партия, вот это зятек! Загляденье! Крупный фабрикант, всяческие штучки, денег куры не клюют, своя автомашина. Сходите посидите там у него в роскоши, потешьте свои старые рабочие кости! А уж я не буду знаться с зятем-спекулянтом. И пусть меня никто не уговаривает, что честным трудом можно так разбогатеть. Ну, придет время, разберемся!

Старый Страка в такие минуты чуть не задыхался от гнева. Его Иренка, позднее дитя, была баловнем в семье. Родилась она, когда отец был уже в летах, мать потеряла рано, отец растил ее сам, у него на глазах она расцвела как роза, стала красавицей. А какие способности! «Ваша Иренка — талант!» — говорили ему. С детства она училась музыке, вся семья недоедала, лишь бы девочка могла ходить в музыкальную школу. Иренке не было еще и десяти лет, а уж ни один любительский концерт или школьный праздник в Яворжи не обходился без нее. «Дурите девчонке голову, — ворчал Вашек, хотя любил сестру. — Балуете, портите ее, как господскую дочку. Ей же во вред!»

В один прекрасный день — война еще только началась — Ирена уехала в Прагу поступать в консерваторию. А на выпускной концерт, уже после войны, старик приехал сам и чуть не прослезился, увидев свою доченьку на залитой огнями сцене, услышав бурю аплодисментов. «Вот гляди: «Талантливая Ирена Стракова»… — говорил старик сыну, тыча пальцем в газету. — Тут так и сказано черным по белому». — «Не спешите умиляться, — охлаждал его Вацлав. — Музыка — это адская работа. Вы все только о таланте. Он ей не много поможет. Талант — это только основа».

Когда Ирена выходила замуж, Вашек отказался приехать на свадьбу. Старик ездил один и вернулся, восхищенный квартирой Ирены и шикарным зятем, который был учтив с ним и даже проявил сыновнее уважение. Вацлава старик обозвал грубияном и бездушным чурбаном. «Знал бы ты, как Иренку расстроило твое мальчишество! С трудом скрывала слезы, бедняжка. Стыдись!» Вашек тоже всерьез рассердился и стучал кулаком по столу, доказывая свою правоту. «Хотите на свадьбе изображать папашу? Пожалуйста! Вышла за фабриканта, говорите, любит его? Ее дело! Я ему не пара, мы все равно поругались бы с ним. Поглядим еще, что из этого выйдет».

После свадьбы он ни разу не видел Ирены, она совсем исчезла из виду. Вацлав вспоминал хрупкую мечтательную светловолосую девочку и немного скучал по ней. Что, если взять да съездить?.. Нет! А может быть, он поступил глупо, обидев ее? Может, и так. Сердцу ведь, как говорится, не прикажешь: влюбилась в буржуя — значит, выходи за него. Что, если бы, например, Божка была дочерью помещика, а не депутатника?[14] Влюбился бы ты в нее? Кто знает! Но можешь ты себе представить Божку помещичьей дочкой? Нет!

Так вопрос о браке Ирены и оставался спорным.

Иногда из Праги приходили письма на имя отца. Вашек поглядывал на старика, когда тот уносил письмо в свою комнатку и потом мечтательно бродил по садику, словно получил бог весть какой подарок. Старый чудак! А однажды отец съездил в Прагу, «к молодым», как он гордо говаривал, и, вернувшись, расхваливал их, передавая от тетушки приветы и даже подарки детям. Вашек мрачно глядел в сторону, и лицо у него было сердитое. «А часы с фонтаном у них там есть? — спросил он наконец, продолжая хмуриться. — А мохнатые собачонки с бантиками? Нету? А крокодила в бассейне он завел для вашей Ирены? Не представляю, черт возьми, как девчонка из рабочей семьи может обойтись без крокодила!»

И все-таки сбил его сегодня отец с толку! Вашек ведь и сам подумывал: «А не зайти ли к сестре, когда поеду в Прагу? Ну, ладно, посмотрим. Такие события, а я думаю о пустяках». Его мысли снова вернулись к заводу и к товарищам, которые дежурят во дворе.

Поезд наконец дотащился до Манина. Здесь придется мерзнуть два часа, пока придет скорый на Прагу. Вашек вышел на открытый перрон и увидел там несколько знакомых лиц — товарищей с текстильных фабрик, расположенных около Яворжи. Обрадованный, он окликнул их. Они тоже ехали на профсоюзный съезд.

Когда три часа спустя они вышли из вокзала на морозные пражские улицы, на белых мостовых столицы уже просыпался в предрассветных сумерках новый день — двадцать второе февраля.

4

Лестница виллы пряталась в красивой нише, кругом царила внушительная тишина богатого квартала. Красная плетеная дорожка заглушала стук подкованных ботинок Вашека. Это немного смущало его; Вашеку представилось, что он кот, неслышно ступающий мягкими лапками.

Он оглянулся, присвистнул и покачал головой.

Вот где она живет!

Можно было бы даже не читать на улице, при свете зажигалки, табличку у подъезда, потому что в тишине вдруг послышались звуки рояля. Они становились все громче по мере того, как Вашек поднимался по ступенькам. Где-то над его головой легкие пальцы бегали по зубастой клавиатуре, хрупкая, почти прозрачная мелодия разлеталась по безмолвному дому и, затихая, грустно трепетала, проникая в самое сердце. Внезапно музыка оборвалась. После мгновения гулкой тишины мелодия зазвучала снова, с каким-то озлобленным упорством, предвещающим быстрый спад.

Вашек узнал Шопена, исполняемого умелой рукой. Но ему что-то не нравилось в этом исполнении. «Я придираюсь, — подумал он. — Как будто Шопен может не нравиться, потому что она играет его в этом доме! Глупо! Решено, звоню!»

Он остановился перед светлой дверью, протянул руку к звонку и опять — в который уж раз! — усомнился, недовольно взглянул на ручные часы и, после мучительного раздумья, за которое обозлился на себя, решительно нажал кнопку и глубоко вздохнул.

Дрынь! Звонок прервал балладу Шопена. Стало тихо. Долго никто не отворял. Переминаясь с ноги на ногу на мягком половичке, Вашек твердил себе, что лучше было бы пойти с товарищами, а не в это вражье логово. После такого дня визит сюда действует как ушат холодной воды. «Это отец меня подбил, — подумал он. — Но что уж теперь говорить «если бы да кабы»…»

Эх, что это был за день! Все существо Вашека было полно восторга, ничего подобного он еще не испытал в жизни. Часы, проведенные под мощными сводами дворца промышленности, словно изменили облик и сознание Вашека. Трудно рассказать, что с тобой произошло. Ты только сознаешь, что вместо тьмы и тумана перед тобой мощный всепроникающий луч света. Ты стал мыслить яснее, исчезла твоя нерешительность и колебания. Вот он путь, гляди, Страка, тебе показали его, ты его видишь своими глазами в ярком солнечном свете, надо только стиснуть зубы и устремиться в бой… Скорей бы в Яворжи! Что-то там делается?

В течение дня Вацлав долго размышлял, зайти ли к сестре. Мысль эта не давала ему покоя, он отгонял ее, но в спокойные минуты, во время обеда, который он проглотил наспех, чуть не стоя, эта мысль вернулась снова и жужжала в голове, как докучливая муха.

И вот он здесь!

Твердо решив навестить Ирену, Вацлав после окончания съезда распрощался с товарищами. Они уезжали в девятом часу и, стоя кучкой, сговаривались о встрече на вокзале и обменивались последними рукопожатиями, сторонясь шумных автобусов, которые, настойчиво сигналя, прокладывали себе дорогу по темнеющим улицам. До свиданья, товарищи!

Вашеку не хотелось расставаться с ними. С утра они сидели вместе, потирая застывшие руки. В зале было холодно, несмотря на то, что в двух шагах от стула Вашека стояла жаровня с углем. Жаркое дыхание восьми тысяч делегатов давало куда больше тепла, чем эта жаровня. А руки лучше всего согревались, когда бурные аплодисменты вспыхивали в переполненном зале, взметались к потолку, нарастали, как предвесенняя буря, и вдруг обрывались. Воцарялась тишина, исполненная стихийной дисциплины, говорившая о грозной силе.

И речь продолжалась.

Выступал Готвальд. Спокойные слова, летевшие в зал, казалось, проникают в тебя, овладевают твоим сознанием, помогают распрямиться. Вацлав вытягивал шею, чьи-то шляпы мешали ему рассмотреть оратора. Вон там, под огромным изображением белого льва, он впервые увидел это знакомое и такое близкое лицо. Вашек следил за каждым проблеском его спокойной улыбки, за каждым движением. Железной уверенности было исполнено каждое его слово:

— Но реакция просчиталась. Она хотела повторить тысяча девятьсот двадцатый год, но забыла, что Готвальд не Тусар…[15]

Вашек сразу узнал и человека в очках у микрофона, это честное лицо рабочего… Запотоцкий! Вашеку хотелось толкнуть соседа в бок, сказать ему, кто это. Но сосед сосредоточенно слушал, наморщив лоб. Зачем объяснять ему, он знает сам.

Накопившиеся в тебе негодование и гнев здесь вливаются в единое русло. Оратор словно указал пальцем на их причины. Кто сеет ветер, пожнет бурю. И пришла эта очищающая мощная и грозная буря. Слушаешь оратора и думаешь о заводе, мысленно видишь лица товарищей в полумраке жарко натопленной дежурки, вспоминаешь, как ты вчера расставался с ними, видишь Божку, детей и отца… Был бы старик сейчас здесь, он бы понял! Ведь и у нас на заводе все было именно так, как говорит оратор: разве не пытался Тайхман и его приспешники подкупить кое-кого из наших? Даже и завком!..

Голосуют резолюцию. Какие могут быть колебания! За дальнейшую национализацию… в том числе и нашего завода! Небось вы этого не ждали, господа! Наконец Тайхман и сыновья перестанут доить завод и обворовывать государство, конец спекуляциям на рабочие деньги. Из поколения в поколение вы обирали нас, господа, — еще во времена моего деда! — и теперь мы только берем в свои руки то, что создали сами. Объявляем забастовку! Понюхайте все вы, тайхманы, чем пахнет пролетарская солидарность, как она сильна! Эта стачка — всего лишь проба, но, если у вас все еще будут чесаться руки, вы дождетесь, что мы лишим вас и воды и света; лампочки не зажжете, чтобы пересчитать наворованные миллионы… Наши на фабрике наверняка слушают сейчас радио… скорей бы быть с ними! Надо будет им все, все рассказать. Сумею ли только? Описать, пусть неловкими, нескладными словами, обстановку, настроение, ощущение силы.

Охваченный энтузиазмом, словно наэлектризованный, Вацлав с тысячами других делегатов поднимается с шаткого стула, бьет в ладоши. Буря аплодисментов. Тебе кажется, что твоя рука сама поднимается, голосуя. Ты оглядываешься и видишь — лес рук. Это победа!

Наконец Вацлав встает, присоединяя свой чуть хрипловатый баритон к хору, сотрясающему стены, поет всей грудью, всем телом:

…и решительный бой…

С Интернационалом воспрянет род людской.

Когда позднее Вацлав, твердо решив навестить сестру, очутился один на пражских улицах, у него все еще слегка кружилась голова. Он шел, чувствуя, что весь город охвачен возбуждением. Что же делать дальше? Адреса Ирены он не знал. В дешевом ресторанчике раздобыл потрепанную телефонную книгу и стал водить пальцем по столбцам. Ага, вот: Ондржей Раж, Бржевнов.

В переполненном трамвае, притиснутый к холодному тормозному колесу, Вацлав доехал до центра, пересел на другой трамвай и поехал дальше. Лупоглазый мальчуган, которого отец на плечах внес в трамвай, загудел в картонную трубу над самым ухом Вацлава и улыбнулся ему щербатым ртом; видимо, он возвращался с народного гулянья на «Матеевской ярмарке». Вацлав дружески улыбнулся малышу и легонько ухватил его пальцами за курносый нос.

Вацлав уже хотел повернуться и уйти, но, поколебавшись, еще раз нажал кнопку звонка. Дверь отворилась, на пороге стояла Ирена.

— Вашек!

— Угу! — сказал он смущенно. — Это я. Приехал в Прагу, дай, думаю, зайду поглядеть на тебя. Вот и пришел.

Ирена торопливо запахнула клетчатый халатик и отбросила со лба русую прядь. Вашеку был так знаком этот жест. Опомнившись от изумления, Ирена обняла брата и восторженно поцеловала в щеку.

— Вашек! Ты это или твой призрак?

— А ну тебя! Ощупай меня, очень я похож на призрак, дамочка? Погоди, дай мне отряхнуться.

Он решительно вошел в переднюю, снял плоскую кепку, но портфеля не выпустил из рук, словно боясь, что его могут украсть, и, нимало не смущаясь, ступил подкованными ботинками на дорогой ковер. Ирена засыпала брата вопросами, он еле успевал отвечать.

«Ишь ты, — подумал Вацлав, — похоже, что и вправду рада меня видеть. Ладно, посмотрим».

Не снимая куртки, он шагнул в комнату и огляделся. Пестрые кресла под стоячей лампой, открытый рояль с приподнятой крышкой, — вот это инструмент! Вашек потрогал великолепную радиолу и задержал взгляд на полированном секретере красного дерева с баром для напитков и полками для книг. Тут он не сдержался и снова присвистнул, не вынимая рук из карманов.

— Ого-го! — грубовато сказал он. — Живешь ты, я вижу, как барыня. Не удивляюсь, что тебя не тянет домой. Лучше я дальше не пойду, еще наслежу там у тебя.

Ирена беспомощно улыбнулась, сделав вид, что не замечает укоризны в его словах. Вацлав почувствовал это и немного смягчился. Только сейчас она оправилась от удивления, но в ее неуверенных движениях брат видел беспокойство и испуг. Говорила она торопливо, и Вашек почувствовал в сестре что-то новое, чего прежде не знал.

— Садись же, Вашек, не заставляй себя просить. И скажи, чем тебя угостить.

Вашек упрямо покачал головой и отмахнулся. Ирена так настойчиво заставляла его снять куртку, как будто это было ей бог весть как важно. Но Вашек не дался. Наконец она все-таки усадила его в мягкое кресло. Вашеку, просидевшему целый день на жестком стуле, было не по себе в теплом объятии этого кресла, предназначенного для ленивых сибаритов. Он оперся локтями о мягкие ручки, передвинулся на самый краешек кресла и сидел, сплетя пальцы и выжидательно наклонившись вперед.

— Вашек, Вашек, как ты меня обрадовал! Ты не представляешь себе, до чего нам было тогда досадно. Ондра даже хотел послать за тобой машину…

— Слушай-ка, — решительно прервал ее брат, — не будем вспоминать об этом. Я пришел сюда не для упреков. Вижу, что ты здорова… и супруг, очевидно, тоже, так о чем говорить?

Ирена уселась против него на низенький пуф, запахнула на колене непослушный халатик и смущенно предложила брату сигарету из металлической шкатулки. Вашек отказался и от сигареты, но примирительно улыбнулся сестре.

— Не беспокойся обо мне, ради бога. Я сегодня уже накурился вдоволь и пришел не затем, чтобы тебя объедать. Ты одна дома?

— Одна. Ондра где-то бегает, у него сейчас много дел.

— Я думаю! — усмехнулся он. — Тем лучше. Поболтаем, да и побегу на поезд. Я ведь тут не на отдыхе: был на профсоюзном съезде, а теперь пора назад, на завод. Сама знаешь, что делается.

Ирена хотела угостить его горячим чаем, но Вашек отказался. Вытащив из портфеля краюху хлеба с салом, он с аппетитом откусывал от нее и кивал головой, слушая сестру. В конце концов он все же позволил налить себе немного спиртного, залпом осушил граненую рюмку, глазом знатока осмотрел ее и поставил на стол.

— Чистая работа, — одобрительно проворчал он. — Сделано на севере. — И миролюбиво повернулся к Ирене, бомбардировавшей его вопросами. Отвечал он лаконично, помогая себе жестами: так, мол, и так. Все здоровы. Отца малость беспокоят бронхи, ну он их довольно натрудил за свою жизнь. В Яворжи никаких новостей, только вот старый Яната помер да у Веверки из поселка родился пятый мальчишка, старик наверняка со временем соберет собственную футбольную команду… Божка здорова, дети тоже. У Вашека режутся зубки, он немного хнычет. Да ты его и не видела? Этакий бутуз!

Вацлав усердно рассказывал, время от времени бросая взгляд на сестру. Он был недоволен ею и не умел этого скрыть. А почему, собственно? Ирена как Ирена. Он узнавал в ней девчонку с косичками, ту самую, что еще подростком носил на плечах, своенравную, упрямую девчонку, а позднее длинноногую девушку за стареньким пианино, которое он сам когда-то привез на телеге домой. Да, это все та же Ирена, только похудевшая и со следами усталости на лице. Ее живые, быстрые глаза, в которых при вспышках гнева сверкал из-под опущенных ресниц зеленый огонек, немного крупный рот, подвижные ноздри и пышные русые волосы, упорно падающие на лоб, — все это осталось. «Она теперь даже красивее», — подумал Вацлав. И вместе с тем Ирена стала какой-то чужой. Эта салонная дамочка с накрашенными губами и в противном блестящем халатике, разве это та самая Иренка, которая, подоткнув юбку, возилась, бывало, на глинистом речном берегу и сиплым голосом переругивалась с мальчишками с кирпичного завода, брызгавшими на нее водой! Иной раз Вашеку приходилось вступаться за сестру; она была слабее других замарашек из поселка, немного балованная и плакса. Баловень Иренка! Добрая и в то же время дикая. Вашек, бывало, дернет ее шутки ради за косу, а она куснет его за руку, как злая собачонка, и тотчас же расхохочется. Вашеку вспомнилось это, и им вдруг овладела ревнивая злость на то, что Ирена так изменилась.

В теплой комнате он отошел, освободился от чувства неловкости и решил напрямик поговорить с сестрой. Ее нервное состояние побуждало его к этому.

— Ну, а ты? — спросил он. — Живешь как королева? — Он кивнул на обстановку комнаты. — Супругу, наверно, приходится побегать, чтобы положить к твоим ногам все эти штучки. М-да… Главное, не закружилась ли у тебя от этого голова.

— Но, Вашек…

— Я тебя ничем не корю, черт возьми! — прервал он ее попытку оправдаться. — И не завидую, ты же меня знаешь. Ты его любишь, по крайней мере, я так думаю, а всю эту роскошь ты получила вприбавку… Твое дело.

— Ондра — хороший человек, Вашек. Если бы ты его знал…

— Я с тобой и не спорю. Бывает так, а бывает иначе. Другой человек у себя дома заправский ягненок. Не думай, я не буду настраивать тебя против мужа. Я просто так… У тебя ведь своя голова, и ты видишь, что делается кругом. Я лично против него ничего не имею, но, сама понимаешь, мы с ним не пара. Факт. Если он в самом деле хороший, это будет видно, когда мы крепко возьмемся за него и таких, как он. Тогда они, быть может, обернутся кусачими хорьками.

— Прошу тебя, не говори так, Вашек, — покраснев, сказала Ирена. — Я даже не знаю толком, что сейчас происходит. Признаюсь тебе, я этого не понимаю.

— Вот в том-то и дело!

— Но, боже мой, не перестали же люди быть людьми! Что тебе, собственно, не нравится в Ондре? Ведь ты его совсем не знаешь!

Вашек сделал нетерпеливый жест.

— Ладно, ладно, не будем об этом, сестренка… Может быть, и вправду… — Он наклонился к ней и продолжал, постукивая кулаком одной руки по ладони другой, словно затруднялся точно выразить свою мысль. — Пойми, лично против него я ничего не имею. Но я слышал о нем… Я хочу, чтобы ты призадумалась как следует и не забывала, что ты дочь рабочего Страки. Твой муж для меня прежде всего капиталист и, значит, классовый враг. А ты попросту ребенок и не понимаешь, что вокруг тебя делается. Сегодня на съезде я голосовал против них. Они обирают народ. Это факт, нравится он тебе или нет! Подумай, — такую обстановочку не наживешь праведным трудом. Все это спекуляции и темные делишки. Я голосовал и против твоего мужа, девочка. А если бы имел пятьдесят рук, все бы поднял и глазом не моргнул, можешь поверить! Вот как!

Он не замолчал, хотя заметил, что Ирена протестующе качает головой и явно подавляет желание заткнуть уши. На ее бледном лице появились красные пятна, она нервным жестом поставила чашку с кофе на столик и встала.

— Ты пристрастен, Вашек… Ты совсем не изменился!

Прижав руки к вискам, она прошлась по ковру и подошла к брату.

— Дурной! Зачем ты говоришь мне все это? По-твоему, я должна переехать в скверную квартиру только для того, чтобы помнить, что я дочь рабочего Страки? Или ты хочешь, чтобы я ни с того ни с сего развелась с Ондрой? Не вижу причин! Он зарабатывает большие деньги? А разве это запрещено? Ондра честный человек…

— Это мы еще увидим.

— Да, честный! Я так рада была твоему приходу, Вашек, но сейчас…

— Извини, дамочка, если я малость задел тебя за живое…

— Хватит, Вашек, прекратим это. Ты предубежден, как все…

— Коммунисты? — Вацлав хлопнул кулаком по колену. — Да, ты права. С отцом тебе проще было бы договориться, он на все это падок, ему легко отвести глаза. А мне нет! Ты говоришь, я предубежден? Да, и очень! Сегодня еще больше обычного. Причин для этого — тысяча!

— Чего ты, собственно, от меня хочешь? — крикнула Ирена.

— Чтобы ты была настороже, больше ничего. Чтобы ты не дала увлечь себя против нас. В конечном счете это было бы и против тебя самой. Вот увидишь…

— Ах, отстань! Все это затасканные фразы. Начни еще втолковывать мне, что Ондра эксплуататор… Человек, которого ты в жизни не видел! И что я…

— Так я говорю, Ирена, и это факт! Каждый ребенок…

— Ладно! — воскликнула она и села против него, красная от волнения, нервно теребя кружевной платок. — Ладно! Значит, для тебя и для этих твоих коммунистов он эксплуататор?!

Она недоуменно покачала головой, и вид у нее был обиженный. Ирена слабо представляла себе, что такое эксплуататор, и взгляды ее на этот счет были довольно наивные, но, во всяком случае, это не ее Ондра! В дела мужа она никогда не вникала, он этого не любил. «Ты, невинный котеночек, сядь-ка лучше за рояль, — шутил он, — а всю эту нудную и обременительную канитель предоставь мне. Политика и коммерция — мужские дела».

Ирена подняла глаза, и хмурая улыбка Вашека вывела ее из себя.

— Ты смешон! — вскипела она. — И ты злой! Я-то радовалась, что ко мне приехал брат, а оказалось, что это просто коммунистический агитатор и подстрекатель! Я, Вашек, плохо разбираюсь в политических спорах, но мне ясно одно: Ондра мой муж. Понятно? Ко мне он добр, и этого мне достаточно!

— Здорово! — едко усмехнулся Вацлав и широким жестом указал на комнату. — Вот в этом вся суть? Хороши политические убеждения!

— Отстань ты от меня со своими политическими убеждениями, это твое дело. Ты пришел оскорблять меня? Чего вы все хотите? Погубить Ондру? За что? Я с этим не соглашусь, Вашек, и отец тоже! А если вы его погубите, тогда я уж обязательно с ним останусь, понял? Назло всем вам. И буду против вас всех, даже против тебя, Вашек! Мне так страшно от твоих разговоров и от всего этого…

Она замолчала и закрыла лицо руками. Такое разочарование!

Брат в недоумении сидел против нее. Он всегда боялся женских слез. Наконец он беспомощно пожал плечами и встал.

— Так я… пойду, — медленно сказал он, застегивая куртку, потом не сдержался и положил свою широкую ладонь на плечо Ирены. — Слушай, сестренка, бросим эти разговоры. Разрази меня гром, если я не хочу тебе добра. Все будет зависеть от того, как поведет себя твой муж. Кто захочет честно работать, для того в нашей республике всегда открыты двери. А темным делам надо положить конец. Раскрой глаза, девочка, и я первый приду и скажу: вот моя рука, Ирена!

— Ты прав, оставим это!

Она посмотрела на него влажными глазами, стараясь улыбнуться, — но коротких минут, когда оба чувствовали свою кровную связь, уже не вернуть, каждый говорил в своем ключе. Вашек, хмурясь, перевел речь на музыку, поинтересовался, когда будет концерт Ирены, почувствовал, что коснулся больного места, и умолк. «Может, у нее и с Шопеном тут не ладится?» — подумал он с горьким удовлетворением и обвел взглядом комнату. Все ему тут не нравилось, а особенно Ирена, ее халатик и накрашенные губы, то, как она научилась держать сигарету, как пускает дым к потолку… Вашек показался себе персонажем из какого-то глупого американского фильма, который он однажды не досмотрел до конца.

Больше он ничего не говорил и стоял как истукан, пока сестра совала ему в карманы шоколадки для детей. Ковер, казалось, жег ему ноги, во всем теле была усталость. Вацлав зевнул.

— Ну, будь здорова, сестренка. Я бегу на поезд. Ты… выбирайся к нам. Мой Вашек тебе понравится… И Божка…

Он не докончил фразы. В темной передней лязгнул в замке ключ, стукнула дверь. Ирена нервным жестом поправила волосы, стараясь сохранить самообладание.

С Ражем они встретились уже в передней. Он причесывался перед зеркалом, машинально насвистывая модную песенку и не подозревая, что в доме гость.

— Привет, киса! — обратился он к Ирене, но, увидев в дверях за ее спиной громоздкую мужскую фигуру, удержал шутку, готовую сорваться с языка.

— Здравствуй, Ондра! — ответила она и прошептала после томительной паузы: — Это Вашек, мой брат… Я тебе рассказывала о нем. Он приехал в Прагу на…

— А-а, редкий гость! — сказал Раж, стараясь говорить веселым тоном, но оставил это намерение, взглянув на каменное лицо гостя. Вашек, представлявший себе зятя совсем иным, был немного удивлен его крепкой, мужественной фигурой и приятным лицом, которое с первого взгляда вызывало доверие. Так вот ты каков! Они мерили друг друга сосредоточенным взглядом, и в этот критический момент каждый успел оценить характер другого.

Раж первым нарушил молчание.

— Очень приятно. Я — Раж, — невыразительно сказал он, стараясь, чтобы эта трафаретная фраза прозвучала как можно холоднее и послужила учтивым намеком на то, что гостю пора уйти. Ражу сегодня было совсем не до семейных разговоров.

Он протянул руку.

— Страка, — выпалил Вашек, и это прозвучало как выстрел. «Прелестная свирепость! — подумал Раж; его забавляло, что этот неотесанный пролетарий не скрывает своей классовой ненависти. — Погляди только, как у него напряглись скулы и углубилась складка у рта. Прозрачен, как стеклышко!»

«Что же дальше, голодранец, покажи свои когти! Ну-ка!» — взглядом сказал Раж своему шурину.

Это была ошибка.

Вашек заметил пренебрежительную улыбку и протянутую руку и, после недолгого колебания, протянул свою и со всей силой сжал пальцы противника. А ну, еще покрепче! Вашек стиснул зубы, весь напрягшись в этом рукопожатии, вкладывая в него всю свою классовую ненависть. Это было глупо. Вашек чувствовал, что жмет не мягкую изнеженную ручку барчука, — нет, этот парень сопротивляется. Ну, я тебе покажу! Вашек сжал еще крепче. Рука Ража была как в железных тисках, но он не пикнул, несмотря на острую боль. Ему даже удалось выдавить из себя улыбку, хотя на лбу у него выступил пот и в глазах потемнело. Выдержать! Прошло несколько ужасных секунд. Ирена затаила дыхание, испуганно глядя на них, замершая, онемевшая.

Вашек отпустил руку Ража, нахлобучил кепку на русую голову, пробурчал небрежное приветствие и быстро взялся за ручку двери. На пороге он обернулся и выразительно кивнул Ирене, не глядя на ее мужа, который приходил в себя и пытался пошевелить онемевшими пальцами.

Дверь хлопнула.

Торопливо шагая по сумеречной улице, среди темных особняков, шлифовальщик Вацлав Страка сердито фыркнул вслух: «Привет, киса!» Он задумчиво покачал головой и подавил желание лягнуть переполненную урну, которая попалась ему на пути. Сунув руку в карман куртки, он нащупал кулек с размякшими шоколадками. «Олух я!» — подумал Вацлав, вытащил кулек и сердито швырнул его, словно избавляясь от ненужного груза, и даже сплюнул. Внутреннее напряжение ослабло, и Вацлав начал рассуждать трезво. Вот противная история!

Он ускорил шаг и вскочил в тронувшийся трамвай.

5

После ухода брата Ирена села на ручку кресла, опустив руки на колени. Стук двери вывел ее из мучительного и горького оцепенения. В ванной слышался плеск воды, усталый Ондра умывался под краном.

Ирена подошла к нему, стала, опершись о косяк, и молча, с отсутствующим выражением лица, смотрела, как он с удовольствием брызжется в холодной воде, пригоршнями бросая ее на лицо и шею. У него была красивая выпуклая грудь, словно вылепленная из гибких мускулов, при каждом движении ходивших под кожей. Подняв взгляд, он увидел в дверях жену и попытался улыбнуться ей.

— Ну, девочка, есть что-нибудь новое? — спросил он, с удовольствием растираясь полотенцем.

Она пожала плечами, сплела пальцы, оперлась руками о дверь и положила на них голову.

— Ты сердишься?

Ондра даже перестал вытираться.

— За что? — удивился он.

— За Вашека.

Ондржей весело покачал головой.

— Глупости! Все это в духе сегодняшних событий. Дорогому шурину не удалось вывести меня из равновесия. Вот жать руку — это он умеет. Надеюсь, что лекция красного агитатора не повредила твоему здоровью.

По торопливым движениям Ондржея чувствовалось, что у него нет сегодня ни времени, ни охоты вести пустяковые разговоры. Он надел рубашку, ласково обняв Ирену, увел в комнату, кинулся на кушетку у окна и закрыл глаза.

— Паршивый день, девочка, — сказал он устало, лежа на мягких подушках. — Есть от чего приуныть. Не приходили ко мне Фальта и адвокат Лазецкий? Я их жду, нам сегодня надо кое-что обсудить.

Зевнув, он спросил, что Ирена делала днем, и, не дождавшись ответа, уснул, закинув руки за голову. Когда Ирена зажгла торшер, Ондра проснулся, ошалело поглядел на свет и взглянул на ручные часы.

— Как бежит время, черт подери! Я спал как сурок, ты не сердись, но сейчас, пожалуйста, не беспокой меня. Когда придут Лазецкий и Фальта, проводи их ко мне.

Он отказался от ужина, потер еще сонное лицо и без дальнейших объяснений исчез у себя в кабинете. Слышно, как он стучит на машинке, время от времени набирает телефонные номера и долго говорит с кем-то, понизив голос. Потом аппарат звякает — трубка положена, — и опять стучит машинка. Во время недолгих пауз слышатся быстрые шаги по паркету, от стола к окну и обратно. И снова стук машинки. Потом дверь кабинета быстро распахивается, Ондржей нетерпеливо высовывает голову.

— Еще не пришли?

На лбу у него глубокая складка, он недоуменно глядит на часы и качает головой.

Ирена сидела в кресле, положив книгу на колени. Не читалось. Постепенно ею овладело беспокойство, оно чувствовалось даже в кончиках пальцев. Отложив книгу на стол, Ирена машинально включила приемник, черная стрелка заскользила по названиям городов. Треском и протяжным воем звучит для нее мир, вот мелькнул возбужденный разговор на незнакомом языке и закончился громким выстрелом. Наплыла минорная мелодия джаза с истерически звучащим кларнетом. Одним делением дальше захлебывается словами радиокомментатор; с быстротой грампластинки, пущенной на предельную скорость, он выстреливает в эфир английские фразы, Ирена различает «Чехословакия» и «Прага» в сочетании со словами, которые она в последние дни постоянно слышит кругом. На соседнем делении передается то же самое, но на языке, который Ирена немного понимает. Мир нацелил свои радиожерла на Прагу. Ирена быстро переключает диапазон, передвигает рукоятку, и из приемника обрушиваются громкие аплодисменты и скандированные возгласы, на фоне которых звучит знакомый голос. «Товарищи… Они хотят создать антинародное правительство и постепенно подорвать завоевания нашей революции… Внутренняя реакция ни перед чем не останавливается…» Буря возгласов заглушает слова оратора. «За-щи-тим рес-пуб-ли-ку!» Остальное Ирена не разобрала.

Она приглушила радио и закрыла глаза. Но хаос в голове остался. Мысли, слова, чувства неслись сплошным потоком. «Ты пристрастен, Вашек, ты злой! Это не так! — снова и снова вела она горький спор сама с собой. — Я не согласна, я знать ничего не хочу!» Широкоскулое лицо брата хмуро глядело на нее, серьезное, злое, озабоченное. «Оглянись же, Ирена, посмотри, все это спекуляция, темные делишки. Я хочу, чтобы ты призадумалась, чтобы ты не дала себя увлечь… Чтобы ты не забывала…»

Да. Что же это творится? Ах, этот Вашек! При мысли о нем Ирене почему-то становится стыдно. Никогда она не видела брата таким ожесточенным, таким мрачным и воинственным, как сегодня. Как он изменился! Все изменилось… Словно всех их втянул какой-то смерч, бросил человека против человека, наполнил ненавистью и злобой.

В кабинете звякнул телефон, Ондра долго говорил с кем-то. Что происходит? В последние дни Ирена почти не выходила из дому, она снова пыталась заниматься музыкой. Шум борьбы, охватившей страну, долетал до нее лишь издалека; кое-что она улавливала из коротких реплик мужа. Газет Ирена не читала, ей хотелось целиком погрузиться в музыку, наверстать упущенное в течение многих месяцев. Вид открытого рояля терзал ее совесть, вызывал чувство собственной ненужности и вечно тоскливого одиночества в громадной квартире.

«Знал бы Вашек, как гнетет меня эта квартира! Он прав, я живу зря, живу пустой жизнью!» И все же некая затаенная мысль, вернее чувство, выводило Ирену из апатии, обещало придать смысл этому комфортабельному прозябанию, пробуждало охоту к труду. Это чувство вначале возникло как неясное и смущающее предчувствие, а три дня назад стало несомненным. Это ее тайна! Ирена подумала о ней, и горячая волна радости вызвала краску на ее щеках. Она все еще молчала, не делилась новостью с мужем, ждала подходящего момента, минутки нежности между нею и Ондрой, когда можно будет сказать ему об этом, и не находила ее. «Если бы он чуть внимательнее пригляделся ко мне, догадался бы сам», — с огорчением думала она и отгоняла мрачные мысли. У Ондры много забот, надо же считаться с этим!

Ирена повернула регулятор приемника, и звуки рояля, как весенний ливень, заполнили комнату. Нежная мелодия покачивалась в игривом и вместе мечтательном пианиссимо и вдруг взметалась трепетно и взволнованно. Ирена сразу узнала: Рахманинов! Сейчас будет трудное место!.. Незримый пианист легко преодолел его, показав блестящую технику и понимание музыки, Ирена одобрительно кивнула. Музыка волновала ее, пронизывая все ее существо, она воспринимала звуки почти физически, мысли были подчинены быстрому танцующему ритму, который заставлял видеть с закрытыми глазами быстро сменяющиеся картины.

Вот она бедная студентка консерватории. Питаться приходилось в столовке скверными, чуть не на бегу съеденными обедами, дополняя их одними надеждами. Почему не поймет этого Вашек? За что он меня упрекает? За эту квартиру? За платья, которые я теперь могу купить, не обрекая себя при этом на жизнь впроголодь? Отец тогда не мог давать мне достаточно, а на послевоенную стипендию невозможно было совершить чуда — обеспечить себя всем необходимым.

Успех? Стоять у рояля в затихшем зале Рудольфинума, кланяться и трепетать под бурным ливнем аплодисментов, взметнувшихся из темноты пропасти зрительного зала… Кто-то сует тебе нарядный букет. Вспотевший дирижер спускается со своего возвышения и жмет тебе руку. Взволнованная всем этим, ты выходишь на свежий воздух и там, на набережной, под развесистой липой, стоит кто-то в плаще, раздуваемом ветром, с букетиком фиалок — это ждет тебя близкий человек… Так представляла Ирена свой творческий триумф. Но эта девичья мечта сбылась только однажды, на выпускном концерте. Она играла Равеля и Сметану и имела успех, но многое, очень многое, вышло совсем по-иному. Никто не ждал ее на набережной; принесли дорогой букет от Ондры и письмо. Он извинялся, что не пришел сам: коммерческие дела одолели! Ирена знала, что серьезная музыка его не интересует, просила Ондржея не притворяться и преодолела легкое разочарование. Товарищи по выпуску потащили ее в прокуренный ресторанчик, она пела вместе со всеми, стараясь веселиться, и утром вернулась домой в переполненном трамвае, с трещавшей головой и пеплом на платье. И это все? Потом опять потянулись часы за роялем, напряженная учеба, бесконечные утомительные упражнения, от которых сводило пальцы. Голубые глаза старого профессора смотрят на нее чуть укоризненно. Он так верит в нее. «Сосредоточьтесь, Ирена, повторите вот это место. Еще раз! Чуть-чуть быстрее!.. Нет, не так быстро. Что с вами? Вы не высыпаетесь, Ирена. У вас талант, Ирена, вы чувствуете музыку, но… я боюсь за вас. Музыка требует дисциплины, подвижничества, это не розовые грезы. Будьте терпеливой! Кому много дано, с того много и спрашивается». Но сколько можно было терпеть такую жизнь: бегать в школу, дрожа зимой в пальтишке, в котором стыдно показаться при ярком свете, ездить рабочим поездом в Яворжи, радоваться жалкому приработку и — иной раз безо всякой охоты — поиграть мамашам и папашам на школьном вечере. Не иметь приличного жилья и ютиться на положении квартирантки или кочевать от подруги к подруге, как перелетная птица, и стучать зубами на садовой скамейке в те вечера, когда к подруге приходит «он». Переживать нищенскую студенческую любовь, любовь без пристанища, встречи в дождливом парке или на скрипучих креслах дешевых кино и ждать, ждать, бесконечно ждать, когда же придет иная жизнь. «Держитесь, Ирена!» — «А ведь так хочется жить по-человечески, любить и быть любимой… и нравиться; ведь я женщина, пан профессор, — хотелось ей сказать иногда, — есть же и у меня право жить по-человечески, а не как механизм, не как музыкальный инструмент».

Как поживает этот старый добряк? Он был разочарован ее браком, качал седой головой, и Ирена догадывалась, что мысленно он уже зачислил ее в таланты, не оправдавшие надежд. Первое время он иногда отыскивал ее и укоризненно наставлял: «Запускаете музыку, Ирена!», но, заметив, что она лжет и отговаривается, исчез из виду. А позже, встретив как-то случайно на улице, оглядел ее шубку из норки и лишь холодно осведомился: «Как поживаете, мадам?» Это было сказано по-старосветски учтиво, до боли отчужденно, тоном грустного упрека. Взволнованная Ирена убежала, поклявшись, что докажет ему… Она даже начала брать уроки у одного из самых дорогих профессоров в Праге, играла целыми днями и неделями, но с отчаянием убеждалась, что музыка перестала быть для нее тем, чем была прежде, в Яворжи. Она тосковала по бедной студентке Ирене, которая жила лишь музыкой. Она слабела духом. Встречая былых товарок по консерватории, Ирена видела их завистливые взгляды, и ей становилось горько. Ей уже не нужно ради заработка выезжать в турне, мыкаться по провинции, она может играть для собственного удовольствия, так говорили о ней. «Видели вы, какой у нее рояль?» Если бы они знали! Как можно играть, если у человека увядает душа? Из честолюбивой усердной пианистки она постепенно стала обленившейся богатой дамочкой… — как бы сказал Вашек. Ирене было тяжело, она отчаянно искала выхода. Нет, так нельзя, не такой жизни она хотела! «Я должна воспрянуть духом… ах, как я не умею жить!»

Ирена выключила приемник и села опять к роялю, прошлась по клавишам. Гнетущая тоска вновь сжала ей сердце. «Вашек! Зачем он приходил? Чтобы лишить меня покоя? Я должна играть, должна работать! Работать, чтобы не задохнуться в этой комфортабельной тюрьме. И мне будет ради чего работать!» Она ударила по клавишам и заиграла балладу Шопена, пытаясь отогнать тягостные мысли. Но получилось неумело, топорно. Ирена не понимала, в чем дело. На душе было пусто и тревожно. Повторить! Она уже плохо помнила балладу и потянулась было за нотами. В этот момент укоризненный голос сказал у нее за спиной:

— Не могла бы ты сегодня не играть, Ирена? У меня срочная работа.

Ирена пошла вслед за мужем, остановилась в дверях его кабинета и молча смотрела, как он работает. Он поднял на нее беглый взгляд, думая о чем-то своем. На столе перед ним были разложены папки, он нервно рылся в них, упорно курил, подливал себе из бутылки прозрачную водку, разливая ее по столу, и не замечал Ирены, пока она не заговорила сама:

— Ондра!

— Гм… ну, что? — пробормотал он, не вынимая сигареты изо рта и не отрываясь от папок.

— Мне нужно с тобой поговорить…

Ондржей потушил окурок в переполненной пепельнице.

— Если это ненадолго и не по пустякам, то слушаю. — Он даже не старался скрыть, что недоволен ее вторжением. — Понимаешь, происходят ужасные вещи… вернее, могут произойти. Садись здесь, киса. Ну, говори.

Ирена молчала, он поднял взгляд от бумаг и снизу вверх посмотрел на нее. Абажур ограничивал свет настольной лампы, и лицо Ирены оставалось в желтоватом полумраке, но Раж все же заметил странно задумчивое выражение ее лица и блестящие глаза. — Ну?

Она продолжала молчать, и ее не спугнуло нетерпеливое постукивание карандаша о стол.

— Ондра, я хотела бы знать… очень важна для тебя твоя работа?

Он покачал головой — странный вопрос!

— Как это понимать? Пожалуйста, не смотри на меня так загадочно и поясни свою мысль. Мне непонятно…

— Я хочу сказать… мог бы ты жить без фабрики, без своих торговых дел и без всего этого… ну, как простой человек… как мой отец… я хочу сказать… без денег, без такой квартиры, без автомобиля… совсем скромно…

Раж удивленно всплеснул руками и добродушно рассмеялся:

— Фантазерка! Я привык к твоим причудам, они меня даже развлекают. Когда женщина мудрит, в этом есть своя прелесть. Но сейчас ты уж слишком…

— Мог бы ты так жить? — с непонятным упрямством настаивала она.

Раж стал серьезным. Он наклонился над столом и закурил новую сигарету.

— Ты хочешь знать? Не мог бы, Ирена, — произнес он, выпустив клуб ароматного дыма. — Жить — нет! Только существовать, но это огромная разница. Существовать можно и в тюрьме, на границе рабства и смерти. А мне нужна свобода рук. Мне нужен размах. Я не спорю — да и к чему, это было бы пошло и неискренне, — мне нужно много больше, чем имеют другие… В том числе и эта удобная квартира, автомашина, хорошая одежда…

— И жена…

— Да, и жена, — недовольно прервал он и продолжал еще настойчивее. — Нужна ты, Ирена! Пусть даже ты поставила это в такой неприятный контекст. Я человек по натуре практический, не сентиментальный. У коммерсанта нет времени мудрствовать. Это я предоставляю таким заучившимся интеллигентам, как наш милый Брих. Ты увлекаешься музыкой, я ничего не имею против, ведь это тебе приятно. А у меня натура предпринимателя, и, думается, у тебя нет оснований жаловаться на это. Я тоже не жалуюсь, мне нравится мое дело. Я не люблю распространяться на эту тему, ты в этом ничего не смыслишь, но если ты спрашиваешь, скажу. Я не мог бы жить иначе. Коммунистическим побасенкам я не верю и не хочу верить. Их порядки были бы гибельны для меня, да и для тебя тоже. Одни должны быть предпринимателями и фабрикантами, другие — работать на них. В этом нет ничего ненормального или несправедливого: и те и другие трудятся, и это правильно. Если в жизни есть иные интересы, кроме того чтобы поесть, напиться и вдохнуть столько-то кубических метров воздуха, то именно в этом смысл моей жизни. Я не скучаю, поверь, предпринимательство для меня почти спорт. Бороться, напрягать мысль, на каждом шагу рисковать всем…

— Добывать деньги… — не шевелясь, сказала Ирена.

— Конечно! А ты против денег? Может, ты хотела бы стоять за корытом или, в лучшем случае, болтаться по провинции и за гроши бренчать на рояле? Быть богатым — в этом нет ничего плохого.

— Разумеется, если… — вырвалось у нее.

— Если — что?

— Если деньги заработаны честно…

Раж присвистнул. Он отодвинул стул и встал, лицо его очутилось в тени.

— Вот в чем дело! Вижу, братец навестил тебя не только ради запоздалого проявления родственных чувств. Аргументы из своих газет, которые они твердят как попугаи и сбивают людей с толку, он, видимо, принес и сюда, в мой дом. Я мог бы только посмеяться над этим, но ты моя жена, Ирена, и я не намерен терпеть… понятно?

— Все-таки… все-таки я хочу знать, понимаешь ли ты меня. Мне это нужно знать, Ондра. Нужно!

— Да что такое ты хочешь знать? — воскликнул он уже раздраженно, зашагал по скользкому паркету и, сунув руки в карманы, остановился у окна. Глядя на безлюдную улицу, Раж усиленно дымил сигаретой и не оборачивался, хотя чувствовал на себе пристальный взгляд Ирены. Успокоившись, он устало улыбнулся и пожал плечами.

— Извини, я сегодня немного нервничаю. Так вот что: есть люди, в том числе, к сожалению, и твой милый братец, которые с серьезным видом уверяют, что всякая торговля — спекуляция, а доход торговца — краденые деньги. Пусть себе орут. Низкая зависть, и больше ничего! Сегодня, например, они проголосовали — разумеется, с ревом и боем в пропагандистские литавры — за дальнейшую национализацию. Что ж, посмотрим… Торговля остается торговлей… Иной раз трудно определить, где она кончается… особенно в нашем нынешнем государстве, которое со всеми потрохами запродано Востоку. Впрочем, я на эти темы не философствую. Я делаю товары, продаю их, я предприниматель-практик, и поверь, что моя совесть вполне чиста… хоть она и не такая, как у твоего братца.

Раж с беспокойством чувствовал, что в нем нарастает злоба и сдерживать ее не так-то легко. Злоба на все… даже на Ирену! «Ее взбудоражил этот прохвост с завода. Даже в дом ко мне лезут! Но что делать? Пока я тут болтаю вздор, они там… Что-то творится на фабрике? Надо было не надеяться на Фальту, а съездить туда еще вчера, заткнуть ненасытные глотки всех этих крикунов, если там есть такие. Фальта — доверчивый балбес. Ну, там видно будет. Спокойствие и выдержка — это главное».

Ирена не успела заговорить: в передней звякнул звонок.

— Это они, — оживился Раж и пошел открывать. — Наконец-то! Теперь оставь нас наедине, девочка. Для сумасбродных разговоров сейчас уже нет времени, пойми!

В комнату быстро проскользнул сухонький, гибкий, как уж, человек с желтоватым морщинистым лицом и тонкими оттопыренными ушами, похожими на два листика. Манеры у него были стеснительно-учтивые. Ирена узнала управляющего фабрикой Фальту. Она почувствовала отвращение, когда он целовал ей руку. Вслед за ним дверной проем заполнила громоздкая фигура в мохнатом пальто. Этого Ирена не знала. Лицо у толстяка было красное, он пыхтел, видно, от спешки, рот у него был смехотворно маленький и красивый, подвижные глазки бегали под густыми бровями. Рука Ирены потерялась в пухлой ладони этого человека. Комната сразу наполнилась говором: толстяк принялся расхваливать квартиру. Ирене он не понравился.

— Это доктор прав Лазецкий, мой адвокат, Ирена, — представил его Ондра. — Господина управляющего ты, конечно, знаешь. Моя жена, господа.

Ирена с безразличным лицом выслушала плоские комплименты адвоката, на которые он, видимо, никогда не скупился. Раскрытый рояль вызвал в нем прилив неумеренного восхищения.

— Музыка всегда была моей мечтой, сударыня. Но, увы, профессия адвоката не оставляет для этого времени. Это уникальный инструмент, не правда ли? Я уверен, что он звучит божественно!

Ирена была рада, когда муж увел болтливого адвоката к себе и захлопнул дверь кабинета. Она еще слышала, как толстяк сказал: «У вас красавица жена, мой друг. Настоящая красавица, да, да…»

Ирена осталась наедине со своей нарастающей тревогой. Она села под лампой, снова попыталась читать, но мысли разбрелись, как стадо без пастуха. Из кабинета глухо доносились голоса. О чем они там говорят? Ирена встала и тихонько подошла к двери. Ей было немного стыдно подслушивать, сердце испуганно билось, словно она шла на кражу.

Слышны были только обрывки фраз. Ирена узнала голос мужа.

— Сейчас на это нет времени, Фальта… Только, пожалуйста, без лишнего азарта, надо считаться со всеми возможностями… А вы ручаетесь за эту налоговую декларацию, которую составил Швегла?.. Не знаю, он ведь трус, если его припугнут как следует…

Послышался густой бас адвоката.

— Не преувеличивайте, Раж, — успокаивал он. — Я не считаю положение таким трагическим… Калоус? Ну, тот в полной панике! Сегодня днем мне пришлось утешать его, как ребенка. Я думаю, что они не смогут возбудить против него дело… Теперь уже не время декретов. Надо…

Ирена затаила дыхание, но понимала лишь немногое.

— Вы слушали сегодня радио, пан адвокат? Нечего меня утешать, как маленького. Я не поднимаю паники, но надо быть готовым ко всему! И обезопасить себя на все случаи… Началось все это очень невинно, а вылупился милый цыпленочек — дальнейшая национализация…

— Не знаю, Раж, говорят, что если свыше пятидесяти рабочих… А сколько у вас?..

— Послушайте, Лазецкий, как же защищаться от них? Я вам плачу не за успокоительные речи, давайте рассуждать здраво, я ведь не Калоус… Вы звонили на завод, Фальта? Если там вчера было спокойно, это еще ровно ничего не значит, посмотрим, что будет завтра… Я только пытался дозвониться Валешу, его нет ни дома, ни в конторе… думаю съездить туда, не нравится мне все это… Есть у вас сведения: был ли кто из моих рабочих на профсоюзном съезде? Кто? Этот веснушчатый с мельницы? Нет, не знаю. Вы уверены? Валеш давно мог бы от него избавиться!..

— Погодите, Раж… курить я больше не буду, только отведаю вашего ликера… М-да, так вот, звонил мне сегодня Крейза из партийного центра, настроение у них там кислое. Зенкл уехал в Моравию. Видно, что…

— Видно, что он дерьмо, а не глава партии, скажем это положа руку на сердце! Уехал в увеселительную прогулку — теперь!.. Нет, кучка озябших студентов, что болтается на улицах, меня ни в чем не убеждает… Президент, мол, не подпишет. Сказки это, а я предпочитаю трезвую оценку… Зуна мне совсем недавно клялся, что все в порядке. Только как бы этот порядок не вышел нам боком. Однако хватит о политике, вернемся к делу… Я подумал об этих экспортных лицензиях и решил забрать их домой… Могут быть неприятности… Нет, этого не нужно, я ему заткнул рот, он тоже вынужден был бы лавировать… если не хуже. Что пишет Браун? Шляется там в Брюсселе и получает командировочные, пройдоха. Ему бы только срывать куши, больше он ничем не занимается. Надо будет внушить ему…

Ирена вернулась в кресло и закрыла глаза рукой. Вашек был прав. Был? Ничего я не смыслю!

И все же Ирена начинала понимать что-то, еще очень смутно и безотчетно… Она подумала о муже. Но ведь она любит своего Ондру, ведь она…

Проводив гостей, Раж вошел к Ирене изменившийся, оживленный. За его улыбкой чувствовались утомление и тревога, но в движениях появилась решительность. Он обнял жену сзади за плечи и встряхнул ее, словно для того, чтобы вывести из дремоты.

— Ну, что, Золушка? Вставай, не умерла ты тут от скуки? Что с тобой, у тебя такой вид, словно ты с луны свалилась? Знаешь что, надень-ка самое лучшее платье, и поехали. Заедем на минутку в контору, а потом закатимся куда-нибудь, где я могу похвастать красивой женой. Брось глупые мысли, киса, забудем их, сейчас не время. И вообще, я не позволяю тебе хмуриться!

6

Вечерняя жизнь била ключом на Вацлавской площади. Подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, Борис Тайхман пробирался мимо групп спорщиков, неистовствовавших у фонарных столбов. Борису было скучновато. Иной раз он останавливался, небрежно прислушиваясь к резкому обмену мнений, и тотчас снова устремлялся по течению людского потока. Изрядная заварилась каша, думал он. Кто бы мог сказать, что дойдет до такого накала! Он наблюдал возбуждение на улицах, с досадой отмечая, как невыгодно изменилась улица за ту неделю, что он провел в туристском домике близ горного курорта Шпиндлеров Млин.

Борис любил ритм большого города и умел наслаждаться им. Прожив столько лет в захолустном Яворжи, сумеешь оценить волнующие прогулки по оживленным столичным улицам, где можно полюбоваться залитыми светом витринами, фотоснимками кинозвезд и точеными женскими ножками, пробегающими мимо.

Борис вернулся вчера утром, забежал на факультет и угодил в самый разгар событий. По дороге к университету ему пришлось протискиваться через толпу людей, шагавших к Староместской площади. А что творилось на факультете! Сходки, собрания, громкие споры и перешептывания в коридорах; обе стороны к чему-то готовятся, всюду беготня и лихорадочная деятельность — и в аудиториях, и перед зданием юридического факультета, где с реки дует пронзительный ветер. В руководстве партии, как ему сообщили, возникли распри. Все это было гораздо серьезнее, чем бурные студенческие сходки, которые Борис любил. Сейчас решаются дела поважнее. Борис болтался на факультете и вынюхивал.

Еще в машине, по пути к Праге, он раздумывал обо всей этой истории с министрами и решил, что это отрадная разрядка после бесконечных и уже прискучивших ему политических споров, в которых проходила последнее время факультетская жизнь. Подали в отставку? Отлично, теперь мы и у нас на факультете покажем красным, почем фунт изюму. Но Борис был удивлен и раздосадован, убедившись, что на факультете все настроены страшно серьезно. Даже Рансдорф, — Борис заметил это с первого взгляда. Днем состоялись наспех созванные собрания национал-социалистов, — принадлежностью к ним Борис гордился, — вместе с членами католической партии, и было с энтузиазмом решено выйти на улицы и «повести народ в бой не на живот, а на смерть против красного террора, угрожающего демократии».

Борис не увлекался политикой и принял участие во всем этом для поддержания собственного престижа и потому, что считал борьбу против коммунистов столь несомненным своим долгом, что, мол, нечего и раздумывать. В состав комитета он вошел только ради почета, ибо не любил связывать себя общественной работой. В конце концов, все это — страшная ерундистика!

Вечером Борис никуда не пошел. На улице был лютый мороз, а в однокомнатной квартирке Бориса калориферы приятно дышали теплом. Днем он узнал по телефону, что его сводный брат Камил, который возглавлял пражскую контору и сбыт фирмы «Тайхман и сыновья», поехал в Яворжи позондировать обстановку на заводе. Борис немедля сообразил: неожиданный отъезд брата дает ему счастливую возможность побывать у любовницы Камила в роскошном гнездышке, обставленном братом с подлинной щедростью. Этот жмот Камил, владелец коллекционного фарфора и Гелены, в последнее время весьма скуп на месячное содержание Борису: похоже, что он, как опекун, пытается приструнить младшего брата. Борис решил, что неплохо будет хотя бы втайне отомстить Камилу. У него уже есть в таких делах немалый опыт, и он был уверен, что найдет у Гелены благосклонный прием. И действительно, легкость, с какой он добился своего, даже немного разочаровала его. И все же так провести время гораздо приятнее, чем болтаться по улицам на морозе и выкрикивать лозунги против коммунистов. Политическую борьбу он со спокойной совестью предоставил другим, обойдутся и без него.

Борис остановился на сквозняке в подворотне и оглядел улицу. На ближайшем углу собирались немногочисленные группки молодых людей в зимних пальто. Борис заметил нескольких коллег по факультету, но ему не хотелось присоединяться к ним. Их было смехотворно мало, и они терялись в густой толпе. Что здесь происходит?

Кто-то что-то выкрикивал, махая руками над головой, но жидкая толпа молодых людей таяла и дробилась; кое-кто исподволь отошел и смешался с прохожими, оставшиеся зябко переминались с ноги на ногу, поворачивались во все стороны, дышали на руки и молчали. Толпа на тротуарах не обращала на них внимания. Юнцы ждали «красного террора», а дождались пренебрежительного безразличия. «Это — наши», — разочарованно подумал Борис.

Группы студентов скандировали рифмованный лозунг, он повис в морозном воздухе, несколько голосов нестройно откликнулось, но этот отклик был едва слышен в шуме взбудораженной улицы.

Пражане, не теряй отвагу,

Студенты защищают Прагу!

Юнцы стыдливо отводили глаза. Изо ртов у них шел морозный пар. На тротуаре две-три головы повернулись в их сторону, кто-то замахал шляпой, но в общем сочувствие было слабое.

Духовая музыка по радио заглушила замиравшие возгласы:

Ввести у нас не разрешим мы

Тоталитарные режимы!

И снова: «Ввести у нас не разрешим мы…»

А ну их к бесу! Борис с досадой отвернулся и пошел по краю тротуара. Пустой номер! И это «гигантская манифестация, которая увлечет народ в бой против красных»? Нечего сказать!

А здесь? Сколько народу! По мостовой от Музея с песнями тянулось шествие молодежи. Знамена и лозунги, лица, румяные от мороза. «Раз-два, пеклу не бывать, рай себе добудем!» Борис смотрел на них с ненавистью и интересом: это они! Те, другие! Это молодежь с фабрик и заводов, есть лица, знакомые и по бурным студенческим сходкам; он встречал их в факультетских коридорах. Из Союза молодежи, ишь ты! Чтобы не оказаться среди этих демонстрантов, Борис перешел на тротуар и прислонился к голому стволу дерева. Бедлам, да и только! Может, будет драка, подумал он с волнением, и сердце у него учащенно забилось. Пусть, пусть подерутся. Ему почти хотелось этого. Может, и стрелять будут. Вот и был бы террор! Сейчас две демонстрации столкнутся и начнется свалка!

Но свалка не началась. Несмотря на шум, гомон, выкрикивания лозунгов и перебранку, в рядах тех, других, царили непостижимое спокойствие и выдержка, которые пугали Бориса, выводили его из терпения, побуждали к действию.

У Бориса закружилась голова, в душе смешались злоба и страх, возникла бессмысленная боязнь перед дубинками и затрещинами полицейских. Борис подавил ее и вдруг почувствовал непреодолимое желание выкинуть какой-нибудь безрассудно смелый фортель — что-то такое, отчего сердце учащенно забьется, на чем можно испытать свою отвагу… Но что же, что?

Борис оглянулся и в двух шагах от себя увидел рабочего-милиционера. Повернувшись лицом к мостовой, тот стоял в зимней куртке с сигаретой в зубах, неподвижный, как изваяние; прищуренными глазами он наблюдал за движением на улице. Какое невозмутимое лицо!

Двумя шагами дальше стоял другой, за ним третий. Борис заметил, что они оцепили всю улицу. Стоят и караулят, больше ничего, но от самого их присутствия мурашки пробегают по спине и становится сухо во рту. К тому, что стоял ближе к Борису, подошел другой, плечистый парень в высоких сапогах, подпоясанный ремнем. Они обменялись короткими фразами, потом кто-то крикнул: «Патера, Пепик, найдется у тебя закурить?» Рабочий сунул руку в карман и молча протянул пачку через плечо. У него было крупное лицо с широкими скулами, глубокие морщины сбегались на крепком подбородке, все лицо выражало скрытую силу. «Чем-то все они похожи друг на друга, — подумал Борис. — У нас на заводе тоже вот такие».

Им снова овладело яростное желание совершить что-то, его бил легкий озноб. Он злился на себя, на свою нерешительность! Вот сейчас! Точно понукаемый кем-то, он почти вплотную подошел к рабочему и уперся в него вызывающим взглядом, словно хотел прогнать его отсюда, уничтожить, подавить своим гневом и презрением. Рабочий не отводил глаз, сощуренных в щелки. С минуту они глядели друг на друга. Казалось, ничто не сможет вывести крепыша из равновесия.

— Тебе что-нибудь надо, приятель? — спросил он с добродушной снисходительностью.

Борис вытаращил глаза, перевел дыхание и отвел взгляд.

— Д-да… Не найдется ли у вас огонька?

И он вытащил портсигар.

— Есть. Закуривайте сами, а то ветрено.

Борис еще не успел отойти от него, ноги что-то ослабли, когда услышал, как этот широкоплечий детина рассказывает кому-то:

…Хотел я, помню, дать ему раза, а потом думаю: поднимет крик — мол, диктатура. Лучше уноси ноги, петушок, пока я тебя не тронул. А то нос отморозишь.

Ирена ждала Ондржея в машине, стоявшей в переулке, в двух шагах от Вацлавской площади, и наблюдала оживленную улицу. Она слышала шаги, возгласы, пение. Мимо неосвещенной машины проходили люди и шли на площадь, словно влекомые невидимым магнитом. Весь мир с ума сошел, что ли?

Кто-то постучал пальцами по стеклу. Ирена обернулась и узнала загорелое лицо Бориса Тайхмана. Он улыбнулся ей, без спросу влез в машину, уселся на заднем сиденье и захлопнул дверцу.

— Привет, землячка! А я тут брожу и вдруг вижу знакомую машину и вас в ней, — заговорил он, потирая замерзшие руки. — Вы тоже приехали делать революцию? Что творится-то, а? Возможно, и стрелять будут. Я только вчера вернулся из Шпиндла, там роскошная лыжня! Вы в этом году не выезжали? А здесь в Праге все вверх тормашками! Что скажете? Улицу они сумели взбудоражить, но им заткнут пасть! Я тут чуть было не схватился с одним из них… Наши с факультета все на ногах. Увидите, какая будет заваруха! Президент не подпишет… да и потом есть же Запад, он не позволит, чтобы красные заграбастали нашу страну. Так что я не беспокоюсь!..

Ирена глядела в окно и не отвечала на эту пустопорожнюю болтовню. Борис тотчас решил, что политика ей неинтересна, и заговорил укоризненным тоном:

— А почему вы не пришли в тот раз?

Она недоуменно поглядела на него.

— Разве я обещала прийти?

— Нет, не обещали. И совершили ошибку. Я хотел затащить вас в самую оригинальную компанию в мире. Может быть, вас кое-что рассердило бы, но, во всяком случае, вы бы не скучали. Вы недовольны? Чем? Тем, что я говорю откровенно? Ведь мы земляки!

— Я недовольна тем, что вы говорите слишком много, — попыталась она осадить его.

— Это вы уже сказали мне в прошлый раз в «Монако», — тихо усмехнулся он. — Но я не перестану твердить вам, что вы совершаете ошибку. Ведь вам скучно живется, Ирена. Чем угодно ручаюсь, что скучно. Взгляните-ка на божий свет: время тревожное, война на носу, жизнь идет ускоренным темпом. Почему вы хотите, чтобы я молчал? Хватит того, что я был слеп, когда мы учились в одной школе. Помните нашего математика по прозвищу Чендра Перак… Воспоминания детства. Хотите, я…

Ирена вздохнула и с досадой оборвала его:

— Я хочу, чтобы вы наконец замолчали, Борис! За кого вы меня принимаете?

— Прежде всего за красивую женщину.

— Пусть так. Но красивая женщина замужем. Уверены вы, что я не попрошу Ондру внушить это вам? Вы обращаетесь явно не по адресу.

«Как остановить этот поток болтовни?» — думала она, перестав слушать Бориса. Ее не удивляло поведение этого развязного сынка владельца стекольного завода, где работают ее отец и брат, она хорошо знала Бориса. Красивый юноша, с правильными чертами лица, неуспевающий студент и преуспевающий танцор, влюбленный в свои совершенства, нагловатый, своенравный, пустой. В Яворжи она видела его только издалека, сквозь кованую решетку палисадника перед виллой фабриканта. Барчонок! Они были соучениками по гимназии, но Ирена зимой и летом приезжала на занятия местным поездом, тащившимся в районный городок мимо тощих полей, а Бориса привозил шофер в поблескивающей лаком машине. Тогда в группе других девочек из рабочего поселка он не замечал Ирены и, только встретив ее в Праге, уже женой Ража, проявил интерес к «землячке». Борис попытался завязать с ней флирт, был решительно отвергнут и принял это с милым недоумением. Он «подъезжал» и так и этак: делился с Иреной своими огорчениями и мечтами о путешествиях, старался сблизиться, поверяя ей свои сердечные тайны. Но она никогда не принимала его всерьез и только смеялась над непрестанными домогательствами. «Он неплохой, — думала Ирена, — только избалованный».

Она решительно запретила ему ухаживать за ней, но из этого ничего не выходило. Вот и сейчас он сидит рядом в неосвещенной машине и болтает. Его не смущает, что она смотрит в окно и погружена в свои мысли. Все происходящее вокруг он, вероятно, считает развлечением, забавой, которая кончится так же быстро, как началась. Ирене казалось, что сегодня она видит Бориса иными глазами. Как только она могла прежде выслушивать его циничные рассуждения, что нынче, мол, жизнь идет ускоренным темпом и молодые люди должны, ничем не смущаясь, срывать цветы удовольствия, пока нас всех не разорвала атомная бомба! В Ирене закипали возмущение и гнев, но она упрямо молчала. Только когда Борис как бы случайно коснулся ее руки, она спохватилась и брезгливо отстранилась. Прежде чем она успела сделать ему замечание, появился Ондржей Раж.

Борис сразу отодвинулся и умолк.

— А-а, Борис фон Тайхман! — приветливо и чуть иронически сказал Раж, здороваясь с нежданным гостем. Он всегда относился к Борису с шутливой снисходительностью взрослого, не обращая внимания на то, что это бесит молодого человека. — Ну, как? Воюете у себя на факультете? Ирена, у тебя одним партнером больше. Я сегодня едва шевелю ногами. Так куда же? Попробуем в «Монако»; что скажете, господа?

Он положил набитый портфель на сиденье и нажал стартер.

Поздней ночью, проезжая по безлюдным улицам, Ондржей и Ирена думали каждый о своем. Неудачный вечер! Отзвуки политической борьбы проникли с улиц в полумрак бара и создали хмурое настроение. В каждой рюмке словно бы таилось мрачное предзнаменование. А тут еще этот болтунишка Борис! Ирена промолчала весь вечер и отказалась танцевать.

Ондра осторожно вел машину по скользкому асфальту и поглядывал в зеркальце на Ирену. Ее лицо было бледно, задумчиво, непроницаемо. Ондржей сразу понял, что у нее неспокойно на душе, и решил, что лучше не расспрашивать ни о чем. Он знал ее характер: впечатлительна, переменчива, как весенняя погода, вспыльчива и вместе мягка и мечтательна. А какая упрямая! Лобовым ударом ее не возьмешь, но, если знать ее натуру, можно мастерски играть на клавиатуре ее настроений и слабостей. Она по-детски бесхитростна: скажи ей в нужный момент доброе слово, ласково погляди на нее, и она у тебя в руках. Такую он ее и любил, нежную, хрупкую, покорную и беззаветно преданную. Иногда они ссорились, но всегда по его вине, из-за его неверной тактики, из-за его упрямства. А сегодня! Эти ее странные вопросы! Раж чувствовал в них непонятное ему своенравие, воинственное, хотя и смутное несогласие, а может быть, и больше — недоверие и подозрение.

— Ты устала? — спросил он тихо, не поворачивая головы.

Она едва кивнула и закрыла глаза.

Потом они лежали рядом под стегаными одеялами и молчали. От парового отопления веяло теплом. Раж повернулся к жене, хотел привлечь ее, но она как-то замкнулась. Ему хотелось властно подчинить ее, рассеять ее задумчивость объятиями, но он разумно отказался от этого. Ирена уклонялась сдержанно, но упорно и наконец отодвинулась от него. Ондржей слышал ее прерывистое дыхание. Он нашел ее тонкую беспокойную руку и положил себе на грудь: она любила засыпать так. Под тонкой кожей чуть ощутимо бился пульс, как бьется в руках пойманная птичка.

— Спишь?

— Нет.

И немного погодя:

— Что с тобой, Ирена?

— Я боюсь.

— Глупая, для этого нет причины. Чего ты боишься?

Она вздохнула и убрала руку.

— Не знаю. Мне кажется, что сегодня я заглянула в свою жизнь, как в колодец… Он высох…

— Братец, видно, постарался, — бесстрастно констатировал Раж, хотя в душе его вспыхнула ярость. — Родственные визиты иной раз бывают не к месту.

— Нет, не только в этом дело, Ондра! — настойчивым шепотом прервала его Ирена. — Как мы живем? Что будет дальше, ты знаешь? Я страшно боюсь, Ондра, всего боюсь! Боюсь того, что творится кругом… Я этого не понимаю, мне кажется, что я слепая или замурованная… И тебя я боюсь тоже…

Ондржей нащупал выключатель, зажег лампу и, наклонившись над Иреной, пристально поглядел ей в лицо.

— Дуришь, Ирена! Что я тебе сделал?.. Ну, хватит похоронных разговоров, девочка. У меня забот выше головы, а ты…

— Я не знаю… Не знаю, что ты, собственно, за человек… Скажи мне, что будет дальше, что произойдет… Ведь ты мой муж, и я не хочу, чтобы ты от меня что-то скрывал.

Он долго и усиленно обдумывал, что ей сказать. Наконец утвердительно кивнул:

— Ты права, сейчас не время для идиллий, нужен трезвый взгляд на вещи. Тебе он тоже нужен, Ирена! Я старался, чтобы ты не знала всей этой грязи и жестокости, всего того, что называется политикой. Но может быть, и в самом деле нужно, чтобы ты уже сейчас считалась с любой возможностью, сама видишь, что происходит. Не хочу расстраивать тебя, но скажу: мне самому страшно. Они поднимают руку на все… Улица сорвалась с цепи, могут произойти события, гибельные для нас обоих. Если они добьются своего, мы всего лишимся. За себя я не боюсь, но…

— И что тогда? — тихо спросила она. — Что, если они добьются?!

— Тогда для нас все потеряно. Я уже сейчас учитываю такую возможность. Нам останется один выход: бежать отсюда, уехать как можно скорее, пока не…

— Уехать… куда?

— Куда! Ты дурочка! У меня есть связи. В Бельгии или в Англии нам будет не хуже…

Она закрыла глаза руками…

— Но это… Я не могу… Это… невозможно, Ондра!

— Не только возможно, но даже необходимо. Однако преждевременно говорить об этом. Ты моя жена, Ирена, и знаешь, как я тебя люблю. Если что случится, мы должны уехать вместе, ничего страшного, верь мне! Наступит день, когда мы вернемся, в этом я уверен. Наступит такой день…

Он лег на спину, потушил лампочку на ночном столике, но не спал, курил, смотрел в темноту и думал. Его поразило ее несогласие. Ничего, со временем смирится. Он снова заговорил, вдаваясь в ненужные подробности, вслух излагая свои планы, закуривая новые и новые сигареты.

— …Пока положение еще совсем неплохое. В игре много козырей, и только глупец может думать, что наши враги уже выиграли. Не ломай над этим голову, девочка. — В темноте он погладил ее по руке.

Ирена свернулась в клубочек под одеялом, ее знобило. Она зажмурила глаза. Спать, спать и не думать, заткнуть уши и не слышать его слов, которые перекатываются через нее, словно мутный поток. Как остановить их?!

— Ондра! — с трудом произнесла она, и этот тоскливый возглас прозвучал, как вопль. Раж замолчал и ждал.

— Ондра… я должна сказать тебе… послушай меня, пожалуйста… У нас будет ребенок. Три дня назад доктор сказал мне…

Тайна воплотилась в слово, и это слово затрепетало, как подстреленная птица. Настала пустая, неживая тишина, Ирене даже показалось, что муж на минуту перестал дышать. Пусть он знает! Снова послышался его голос, но Ирена заткнула уши. Сегодня она больше ничего не хочет слышать! Она отвернулась от мужа и молчала, охваченная смутным страхом. Ее жизнь словно вышла из колеи, скользнула по грязной дороге, а теперь валится под откос… так казалось Ирене.

Она решительно открыла глаза и взглянула в окно. Потемки, как черная лава, текли над уснувшим городом, подкрашенные снизу желтым светом уличного фонаря. Эти потемки показались Ирене злыми, всеобъемлющими, враждебными. Что будет дальше?

7

Поверхностный наблюдатель мог бы подумать, что и в понедельник кипение улицы не проникло за железобетонные стены громадного здания компании химических фабрикатов; казалось, в длинных коридорах пульсировала повседневная жизнь, за дверьми слышался пулеметный треск машинок и звонки телефонов. Все как в обычные, будничные дни.

Но Бартоша не обманула эта видимая повседневность. Он хорошо знал сложный аппарат дирекции, знал, что делается в его глубинах, знал людей, заполнявших семиэтажное здание.

Он слез с трамвая; нетерпеливый и чуть обеспокоенный, вбежал в кованые ворота и вместе с кучкой сослуживцев вошел в хорошо натопленный вестибюль. Отщелкнув на контрольных часах карточку, он со всех ног устремился в свою каморку на пятом этаже. Резиновые дорожки длинного коридора скрипели под ногами. Бартош кивал направо и налево, как обычно приветствовал и курьера с почтой, выступавшего со своими папками походкой церемониймейстера. Добрый день!

Едва Бартош успел снять в своей комнатке поношенное пальто, как зазвонил телефон: председатель партийной организации вызывал Бартоша в малый зал на заседание парткома. Там уже собрались все члены комитета, они курили и тихо разговаривали. Председатель без лишних вступлений поставил единственный вопрос.

— Я думаю, всем ясно, что надо делать, товарищи? Привет, товарищ Бартош! Мы должны разобраться в обстановке и решить, как нам поступить! Необходимо создать комитет действия, не так ли?.. На наш местком и вообще на профсоюзную организацию, по-моему, нельзя вполне положиться, у нас ведь не завод, а учреждение. Так обсудим, с чего нам начать. Надо немедля наладить связь с районом, созвониться с заводами…

Бартош не успел еще как следует отогреться, а через несколько минут уже спешил по морозу в райком за инструкциями. «Ты член райкома, — сказали ему товарищи, — вот сам туда и сходи». Бартош пошел.

Обратно он возвращался, торопливо скользя по обмерзшим тротуарам. «Хоть бы застать их еще всех вместе», — думал он и ускорял шаг. Проходя мимо буфета, он хотел зайти и глотнуть чего-нибудь горячего, но, взглянув на часы, раздумал. Надо поторапливаться, обстановка в дирекции не такова, чтобы можно было прохлаждаться. Желудок Бартоша уже сводило голодной спазмой, и он угрожающе побаливал. «Наверное, помучает меня сегодня, черт его дери», — огорчился Бартош, но не сдался.

Парткомовцы еще сидели над списками кандидатов в комитет действия. После недолгого обсуждения кандидатуры были намечены. Но привлечь всех и организовать комитет действия оказалось не так-то легко; пришлось беседовать с колеблющимся, убеждать членов других партий. Иные струхнули и стали отговариваться. Однако к полудню комитет действия был создан и уже заседал. Председателем выбрали Бартоша, он принял это невозмутимо, с обычной серьезностью, не обращая внимания на кислые лица тех, для кого он был бельмом на глазу.

После коротких, но резких прений о некоторых острых формулировках комитет действия принял и направил в правительство резолюцию, осуждающую министров, подавших в отставку. Потом члены комитета договорились, как поддерживать связь друг с другом, и перед обедом разошлись.

Пока они заседали в клубах табачного дыма, по всему зданию растеклись шепотки и слухи. Разнеслись новости — панически преувеличенные, противоречивые. Они летели из отдела в отдел, из уст в уста, жужжа, как обозленные осы.

Возвращаясь к себе, Бартош ощутил в коридорах эту напряженную атмосферу. Шу-шу, шу-шу! «Вы слышали, коллега?» — «Что-то будет с Кашалотом? — «От социал-демократов в этот их комитет действия вошел инженер Скала». — «А председателем там…» Разговоры шли шепотком, люди стояли тесными кучками, наклоняясь друг к другу и озираясь по сторонам. Бартоша провожали пристальными взглядами. Ему казалось, что эти взгляды обволакивают его лицо, как паутина. Одни сотрудники были безмятежно спокойны, другие задумчивы и полны сомнений, некоторые проникнуты враждой и злобой. Около лифта Бартоша засыпали вопросами, в другом месте его подчеркнуто игнорировали.

«Берегитесь, он идет! — разносилось всюду, где проходил Бартош. — Шшшш!»

Но, глядя по сторонам, Бартош видел только нескольких сотрудников, которые разговаривали как ни в чем не бывало и небрежно пробормотали приветствие.

«Ага, — спокойно и с удовлетворением подумал Бартош, — многие заячьи души уже перетрусили и задаются паническими вопросами. Мог ли я надеяться на такой горячий интерес к моей особе? А я — то думал, что я — самая заурядная личность на свете».

Бартош даже покосился в зеркало, проходя по коридору. Худое, небритое лицо, темные круги под глазами. Неказист, в самом деле! Но хватит глупить, Бартош, надо поторапливаться. Земля под ногами горит! Он слышал, утром собирались комитеты национал-социалистов и католиков, и, хотя не знал, о чем говорилось на этих заседаниях, чуть улыбнулся, вообразив, как «братья» разинули рты, узнав, сколько их единомышленников, даже из партийного руководства, вошли в комитет действия представителями своей партии или профсоюза. Но улыбка быстро сбежала с лица Бартоша: желудок дал о себе знать резкой болью.

Закончив в своем кабинетике важнейшие разговоры, Бартош спустился на лифте пообедать. В столовой было тепло, даже душно, стояла обычная смесь запахов, все было по-старому, и все же Бартош заметил, что возбуждение проникло и сюда и на него, Бартоша, смотрят.

Аппетита у него не было. Желудок, испорченный нерегулярным питанием и никотином, не принимал скверного картофельного супа; Бартош с усилием съел всего несколько ложек. «Экая чертовщина, надо наконец сходить к доктору, — в сотый раз твердил он себе. — Это же просто нестерпимо!» Но вскоре боль в желудке прошла, и он, как и всегда, забыл об этом благом намерении. Времени нет! Телефонограммы, сводки с предприятий накапливались на столе. Отличные новости: повсюду создаются комитеты действия.

— Алло, говорят Дошаны! Товарищ Бартош, честь труду. Дело обстоит так…

Компания химических фабрикатов была гигантским, все еще разраставшимся концерном, объединявшим предприятия во всех концах страны. Крупнейшие заводы и ветхие, почти разваливающиеся фабрички, расположенные где-то в глуши, вливались в компанию после национализации, как мелкая рыба и плотва в гигантскую пасть кита. Компания легко заглатывала их. Краткая пометка в списках, газетное объявление о слиянии, новая вывеска на воротах, пачка новых счетов в главной дирекции, и предприятие могло спокойно дышать под охраняющим крылом наседки-концерна. Почти полсотни предприятий!

— Говорит Быстрицкий завод! Это главная дирекция? Честь труду!..

Бартош был в своей стихии. Сколько долгих и трудных лет ждал он этого дня! И день настал! Бартош хрипло кричал в трубку, договариваясь с товарищами на другом конце провода, записывал на разлинованном листе названия предприятий и всякие дополнительные сведения, размечал этот список цветными карандашами, так что в конце концов получился точнейший «баланс». Член парткома Мареда зашел к нему и изумленно покачал головой.

— Похоже на бухгалтерский отчет, товарищ Бартош, — улыбнулся он и постучал карандашом по бумаге. — А ведь это политическая борьба, а не…

— Верно, товарищ Мареда, — серьезно возразил Бартош, — но и в бою нужен порядок. Чтобы была хорошо видна позиция.

Он вставил половину «партизанки» в изгрызенный вишневый мундштук и окутался сизым дымом. Рябоватый Мареда сделал кислое лицо, кивнул и переменил тему.

Встретил я в коридоре Бриха, юриста, что работает у старого Казды, и подумал: а не ввести ли нам его в комитет действия? Он беспартийный, но, кажется, порядочный человек. В бухгалтерии не могут нахвалиться его работой. Какого ты о нем мнения?

Бартош смотрел перед собой и не отвечал, только пожал плечами. С минуту они молчали, Мареда оглядел полутемную комнатку.

— Ну и клетушка! Как ты выдерживаешь тут целый день? Я бы взбунтовался.

Бартош не успел ответить, зазвонил телефон. Секретарша управляющего всеми бухгалтериями компании прощебетала, что пан управляющий желает немедля переговорить с Бартошем, поэтому пусть пан Бартош будет так любезен… и так далее. Бартош пробурчал, что сейчас придет, и положил трубку; чуть ухмыльнувшись и подняв брови, посмотрел на Мареду.

— Сказывается уже создание комитета действия: Кашалот дает мне аудиенцию. Смотри-ка, ему что-то не по вкусу. Ну, поглядим, что за сюрприз.

За Маредой закрылась дверь, Бартош не спеша прибрал у себя на столе. Он был педантически аккуратен, к этому его приучила профессия. Вытряхнув пепельницу за окно, он поставил портрет матери около пучка зелени, увядавшей на столе от недостатка воздуха и избытка табачного дыма («Как-то поживает моя старушка? Надо бы навестить ее»), и тщательно запер комнатку.

Без особого волнения шел он в другой конец коридора. Бартош слишком хорошо знал управляющего, чтобы не догадаться, о чем намерен говорить с ним «премногоуважаемый брат» и вожак национал-социалистов в компании. «Кашалот»! Меткое прозвище для этого рослого самоуверенного типа. Его стремительная карьера, казалось, подтверждала фальшивую теорию о прирожденных вожаках. Но дело было в том, что стареющий щеголь своевременно женился на крупной акционерке бывшего концерна, обрел положение и апломб и мог теперь легко «съесть» любого специалиста, который посмел бы посягнуть на его место. Он стал грозой всех бухгалтерий.

Коммунистов Кашалот люто ненавидел, особенно Бартоша. Оба это знали и выжидательно наблюдали друг за другом, как боксеры на ринге, когда каждый ждет ошибки противника, чтобы загнать его в угол. У Кашалота был в руках крупный козырь — власть. Он поместил Бартоша в самую скверную комнатку, чтобы изолировать этого твердокаменного от коллектива, навалил на него нудную и кропотливую работу — множество всяких статистических отчетов и сводок — и пришел в ярость, когда Бартош с дерзким хладнокровием обосновал бесцельность многих из этих сводок и назвал его распоряжение вредной бюрократической затеей. Остальные сводки Бартош составил с безупречной точностью, не оставлявшей никаких возможностей для придирок. Кашалот уже предвкушал другие способы расправы с Бартошем, но его мстительным замыслам помешало изменение политической обстановки.

Когда Бартош вошел, Кашалот стоял у окна, повернув к вошедшему широкую спину со сложенными за ней руками. На звук открываемой двери он обернулся.

— А-а, пан Бартош! Заходите.

Он приветливо указал на стул, окинув испытующим взглядом сухую фигуру подчиненного, которая всегда напоминала ему дешевую сигарету с высыпавшимся табаком.

— Я искал вас еще днем, — продолжал он чуть укоризненно, но с миролюбивой улыбкой, усаживаясь в кресло за громадным столом и сплетая пальцы.

— Да, я знаю, — кивнул Бартош. — Но у меня было важное заседание. Оборотную ведомость я еще вчера сдал секретарше.

— Дело не только в ведомости. Во всяком случае, спасибо за нее. Уверен, что она, как всегда, в полном порядке.

Он предложил Бартошу сигару из стоявшей перед ним коробки, но тот отказался. Кашалот пожал плечами и закурил сам, глядя на него сквозь клубы дыма. Они ощупывали друг друга взглядами, и Бартош намеренно затягивал паузу. Внушительно постукивали большие стоячие часы, с улицы слышались звуки радио.

Наконец Кашалот сам начал разговор.

— Я хотел еще раньше поговорить с вами по довольно несложному вопросу, пан бухгалтер. Недавно я обходил наши помещения, заглянул и к вам. Скверная комната, не правда ли? Первоначально я полагал, что она подойдет вам, поскольку характер вашей работы требует полной тишины, но, побывав там, убедился, что она никуда не годится. Поэтому я решил устроить там склад бумаги, а вас мы переведем в другое место. Это необходимо сделать, но я не знаю, где вы предпочтете сидеть, и хотел бы слышать ваше мнение.

Говоря все это, Кашалот шагал по ковру. Бартош провожал его взглядом и слегка улыбался. Тот заметил и тотчас понял эту улыбку: «Глупо, — говорила она, — глупо, пан управляющий. Хочешь меня умаслить в самый последний момент. До чего вы хитры и в то же время неумны!»

Бартош считал мстительность недостойной чертой, но сейчас, лицом к лицу с врагом, не удержался и ответил не без ехидства:

— Спасибо, не беспокойтесь. Теперь уж выдержу и там.

Массивная физиономия управляющего окаменела.

— Как хотите. Не буду вас вынуждать, у меня были самые лучшие намерения. — Он остановился посреди комнаты и атаковал напрямик. — Вы, я вижу, считаете их иными, не так ли?

— Это, мне кажется, не важно.

— Для меня важно! Для меня важно, пан бухгалтер!

Кашалот вернулся в кресло и зажег погасшую сигару.

«Он подтрунивает надо мной», — мелькнуло у него. Кашалот с трудом подавлял ярость. Его охватила сложная смесь чувств — беспокойства, боязни, унижения и мучительной обиды. С самого утра ему мерещилось худое лицо Бартоша, его пронзительный взгляд, и сейчас Кашалот вспыхнул, стараясь избавиться от угнетавших его опасений.

Не будем играть в прятки, пан бухгалтер! У нас разные взгляды, но это не значит, что мы должны вести себя по-мальчишески, не так ли? Мне кажется, — продолжал он, насмешливо поджав губы под седой щеточкой усов, — что отныне вы считаете себя видной фигурой в компании. Еще бы, председатель комитета действия! Остается только поздравить. Но я, ответственный руководитель бухгалтерий, вижу в этом маленький порок…

— Какой же?

— Тот, что этот комитет создан незаконно, — воскликнул Кашалот. — Абсолютно незаконно!

— Сегодня в секретариатах ваших партий было обнаружено оружие. Может быть, это законно?

— Нет, это вымысел! Демагогия ваших газет! Чего вы хотите?

— Того же, чего большинство честных граждан нашей страны.

— Здесь, в компании, за вами нет большинства.

— Во-первых, вы глубоко ошибаетесь, — спокойно возразил Бартош. — А во-вторых, пан управляющий, компания — это не только главная дирекция, а еще и сорок девять предприятий. Если вы хотите знать мнение явного большинства наших трудящихся, могу познакомить вас с перечнем предприятий нашей компании, где сегодня, как и у нас, созданы незаконные, по вашему мнению, комитеты действия.

— Мне наплевать на них! — закричал Кашалот. — Ваша тактика известна: резолюции и факельные шествия по улицам. Захватить власть и задушить последние остатки демократии и свободы! Простой расчет, но он сорвется. Не для этого чехи терпели лишения при Гитлере!

— Насколько мне известно, — холодно возразил Бартош, — вы особых лишений не терпели.

Кашалот не дал ему договорить.

— Вот для чего затеян весь этот цирк на улицах! Играете в революцию, но надорветесь, пан бухгалтер. В том числе и вы! Вы это сами знаете. Руководить государством вы не сможете, вы умеете только сокрушать…

— В отставку, однако, подали ваши министры.

— Правильно! Правильно поступили! Согласен полностью! Вы создали нетерпимую обстановку. И здесь, у нас, тоже!

— Да, создали и сделаем ее еще более нетерпимой для спекулянтов, капиталистических хищников, иностранных агентов, антисоветских элементов… Сделаем, можете быть уверены! — все более волнуясь, воскликнул Бартош. Вновь резкая боль, как когтями, вцепилась в желудок, Бартош стиснул кулаки, на глазах показались слезы. «Скорей бы уйти отсюда, — подумал он устало, чувствуя, что лоб покрылся испариной, в глазах замелькал пестрый узор ковра. — Выдержать, черт возьми!» — приказал себе Бартош. Стук часов глухо отдавался в мозгу. Лицо его исказилось, боль приковала к месту. Но Кашалот ничего не замечал, он пытался вернуть себе хоть долю былого апломба.

— Я вижу, мы не договоримся. Оставим этот разговор, пан бухгалтер.

События сегодняшнего дня полностью вывели Кашалота из равновесия. Это был просто крах. Каковы трусы! С трудом собрался комитет их партийной организации — вчерашний профсоюзный съезд угнетающе подействовал на взвинченные нервы единомышленников Кашалота. Эти господа побаиваются лезть в огонь. Трое не пришли, сославшись на срочную работу. Двое «заболели»! Подальше, мол, от риска! Партийный корабль получил пробоину и с каждым часом все больше наполняется водой. Трое окончательно откололись, а вечный бунтарь инженер Кршиж даже очутился в комитете действия. Ему, видите ли, давно не нравится наша политика. Предательская тварь! «Католики» — пустое место. Пришло их трое, хлопали глазами, как недоросли, — мы, мол, подождем инструкций. Ждите, ждите, дурачки, вашему преподобному лидеру тоже приходится несладко. Поговорили о том, что «Бенеш не подпишет», он-де не имеет права, и после недолгой болтовни разлетелись, как воробьи, спугнутые ударом в ладоши. В секретариатах растерянность. Улица распоясалась! Кашалот вспомнил, как сам радовался, узнав о том, что министры подали в отставку: теперь-то мы зададим перцу коммунистам. Все, казалось, было рассчитано с математической точностью, все хронометрировано, все козыри у нас в руках. Так уверял его районный секретарь национал-социалистов. А теперь? Теперь перед тобой торчит этот тощий черт, председатель комитета действия! Кашалот всегда опасался, что эта красная мумия когда-нибудь возьмет его за глотку.

Тяжелая минута! Кашалот сейчас почти жалел: и зачем только он совался в политику! Пусть бы лучше другие шли крестовым походом против красных. Ему-то, собственно, чего не хватало? Вот и сыну Славику надо было запретить ввязываться в политическую борьбу на факультете. Сегодня вечером никуда не пущу его из дома!.. Ну, а что делать сейчас? Остается доиграть свою роль и попытаться выяснить, что ждет его в будущем, над которым нависли тучи! Тьфу!

Он с трудом поднял тяжелые веки.

— Жаль, что мы не можем договориться. Я ценил вас как работника, хотя принципиально не доверяю людям, которые так упорно прячут свое честолюбие. Ведь это здоровое качество. А вы действуете исподволь, но с тем большим размахом, не так ли?

— Что вы хотите этим сказать?

— Очень простую вещь, — устало улыбнулся Кашалот. — Ваш партийный билет поднимается в цене, верно? Отличный трамплин. С него можно прыгнуть прямо на мое место. Превосходно задумано. Охотно уступлю… Хоть сейчас. Извольте, занимайте, пан бухгалтер!

— Я не обижаюсь. Вы смешны, пан управляющий.

— Возможно! Вы уже дерзите, пан бухгалтер, чувствуете себя на коне. Не рано ли? Или, быть может, вы допускаете, что я останусь на своем посту?

— Это решит комитет действия, пан управляющий. Я один не решаю. И позвольте мне уйти, у меня нет времени на беспредметные споры.

— Еще бы! — Кашалот хлопнул ладонью по столу. — Вы загружены политическими и государственными делами. Пожалуйста, можете идти. Я не мелочен, но извольте отдать себе отчет, что этими своими революционными делишками вы занимаетесь в служебное время и вопреки прямому запрету своего начальника, пан бухгалтер…

— Разрешу себе от имени всех честных людей попросить вас, пан…

— …неизбежные последствия этого…

— Я беру на себя! — вспыхнул Бартош.

Разговор был окончен.

Бартош быстро нажал ручку двери и наткнулся на человека с испуганным выражением лица. Тот, очевидно, подслушивал и был застигнут врасплох. Бартош узнал Мизину, заместителя главного бухгалтера контокоррентного дела. С минуту он потешался над растерянностью Мизины, потом уступил ему дорогу. «Пожалуйста, заходите!»

— Г-км… — бормотал покрасневший Мизина. — Я как раз иду к пану управляющему… по срочному делу… Надеюсь, он меня примет…

Плетясь по коридору и радуясь, что боль в желудке опять прошла, Бартош размышлял о Мизине: мещанин, стяжатель, больше ничего. Он хорошо знал цену этому человеку. Именно с помощью таких людей всякие «кашалоты» строят свою карьеру.

На повороте коридора Бартош, вторично за этот день, встретил Бриха и оглянулся на него, открывая дверь своей каморки. Его интересовал этот долговязый юрист, племянник Мизины, который, несмотря на университетский диплом, продолжал работать у дядюшки, в контокоррентном отделе. Что же ты за птица, что представляешь собой, интеллигент? В бухгалтерию Брих поступил недавно, после того как отслужил срок в армии, и Бартош знал, что Брих скоро перейдет в экспортное управление. Это правильно, человек с таким образованием и знанием языков годится для большего, чем бухгалтерия. Иногда он встречал Бриха в коридоре или оказывался рядом с ним за обедом в столовке, они обменивались незначительными фразами, и Брих исчезал. Ни рыба ни мясо! Что он за человек?

Бартош еще раз вспомнил о Брихе, когда поздно вечером, после третьего заседания, возвращался домой, на Малую Страну. Горький опыт приучил Бартоша анализировать людей. Привычка к этому сложилась у него давно и со временем превратилась в подлинное увлечение. Больше всего на свете его интересовали люди. Он привык терпеливо выслушивать их, не задавая назойливых вопросов, которые могли бы вызвать подозрение в чрезмерном любопытстве. На службе его считали сухарем и холодным педантом, безразличным к людям. Он знал это, знал также и то, что у товарищей по парторганизации он, видимо, вызывал смутное и беспричинное опасение: этакий педантичный старый холостяк, никогда цифры не перепутает, и вдруг член партии! От него веет холодом. Механизм, а не человек. Машина, точная и надежная, в служебных ли, в партийных ли делах. Партийные денежные отчеты, протоколы собраний он вел с гнетущим совершенством. Все знали его как честного и культурного коммуниста, и все же…

Бартош наблюдал людей, размышляя о них и даже записывая свои наблюдения аккуратным почерком в блокнот. Сколько он исписал таких блокнотов? Много, последний был за номером тридцать семь, это не шутка! На линованной в клеточку бумаге сошлась пестрая компания — коммунисты, мещане, подлецы, доносчики и заключенные, женщины и мужчины. Характеристики гестаповцев из Дахау чередовались с характеристиками сотрудников бухгалтерии и других отделов. Чего только не было в этих блокнотах: лица, повадки, словечки, странные изречения, отрывочные сведения наряду с глубокими характеристиками, которых писателю хватило бы на несколько лет работы. Там можно было прочитать и о неудачах, о несбывшихся надеждах…

Перелистай блокноты, и изумишься, как многообразна и сложна жизнь, какой в ней небухгалтерский хаос! Бррр! Как ни старайся, опыт, заключенный в этих тридцати семи блокнотах, не приведешь к общему знаменателю, не разложишь по полочкам. Скользишь по поверхности и сознаешь это. Человек! Завести бы картотеку, такую же многочисленную, как само человечество. Составлять ее хладнокровно, методично, с исследовательской объективностью и глухим сознанием тщетности этого занятия. Но это только глупая пустая забава старого холостяка, живущего как одинокий филин. Так иногда думал Бартош, но продолжал вести записи. Он редко перечитывал написанное. Исписав блокнот, он, махнув рукой, клал его на дно сундука, к другим.

«Что же я сделаю с ними когда-либо? Ничего!»

Днем, во время недолгого отдыха, Бартош вынул из кармана блокнот, перелистал его. Вот тут написано о Мареде… Он только что заходил ко мне. «Хороший человек, спокойный, как все рыболовы. Кто бы подумал, что он в разводе с женой. Почему? Он простой и сердечный, с ним чувствуешь себя легко, нам нужны такие люди. Из всего комитета он мне по-человечески ближе всех, он единственный иногда находит путь…» Вот еще одна запись: «Мария Ландова из контокоррентного отдела, тридцать три года, внебрачный ребенок, видимо, неудавшаяся жизнь. Недоверчива, робка и наивна. В ее книжке «Песнь о Бернадетте»[16] лежала фотография Масарика. Зачем она носит очки в темной роговой оправе, ведь они ей не нужны… Впечатлительна? Нет, скорее сентиментальна. Наверняка хранит все письма, перевязав их ленточкой. Политически неразвита и, конечно, против нас. Взглянешь ей в лицо — опускает глаза. Машинистка отличная».

«Вздор, — недовольно подумал Бартош. — Что, собственно, я о ней знаю? Пару пустяков!» Он вынул автоматический карандаш и после недолгого размышления начал новую запись: «Доктор прав Франтишек Брих».

Зазвенел телефон. Звонили из райкома. Бартош торопливо сунул блокнот в карман и надел пальто. Думаю о пустяках, а тут такие события! Комитет действия! Все поставлено на карту, завтра забастовка протеста, я должен обеспечить, чтобы все прошло гладко, надо действовать быстро!

И Бартош снова закрутился как белка в колесе.

Поздно вечером он с трудом дотащился до своей комнатки, изнуренный событиями и приступами режущей боли в желудке, зажег лампочку на шатком столе, подышал на руки и вынул наконец свой блокнот. Голова у него болела, из памяти не выходили лица, виденные в этот трудный день. «Кашалот, Мизина, Брих…» Бартош перечитал начатую запись. А дальше что? Ничего. Он стал думать о завтрашнем дне, о борьбе, которая сотрясает компанию, город, страну. Кашалот и ему подобные уже слышат, как по ним звонит погребальный колокол…

В квартире было тихо, только рядом в кухне возилась хлопотливая хозяйка — вдова Барашкова. Слышалось шипение примуса и старческий кашель. Бартош вздрогнул от холода. Бррр! Каменные стены неуютной комнатки прямо-таки дышали стужей. Бартош походил по комнате, чтобы согреться, потом остановился у окна. Узкая улочка Малой Страны тонула в хмурых сумерках, ветер взметал мягкие хлопья снега, не давая им сразу улечься на горбатый булыжник мостовой. В темной нише подъезда жалась влюбленная парочка, больше на зимней улице не было ни души. И все-таки в городе кипит борьба.

Бартош вернулся к столу, постоял над раскрытым блокнотом, недовольно покачал головой, сонно зевнул.

Ничего не поделаешь, записи о Брихе не суждено было осуществиться!

8

Обстановка в городе становилась все напряженнее, хотя на улицах царило спокойствие. Это спокойствие, твердое, как гранитная скала, действовало на нервы, раздражало… Боже, как может разбухнуть одно слово, взволнованно повторяемое тысячами уст, одними с гнетущим опасением, другими с железной настойчивостью. Оно подобно туче гнева, грозящей ливнем:

«Отставка! Принять отставку!»

Вчера в сумерки, возвращаясь со службы и с наслаждением вдыхая свежий воздух, Брих заметил небольшие группки студентов. Юноши бесцельно слонялись по улицам, без задора и без отваги. От них веяло унынием и безнадежностью. Вот она, последняя жалкая армия, наспех согнанная национал-социалистскими и католическими вождями. Ее послали в заранее проигранный бой против почти физически ощутимой воли. Осипшие голоса этих сбитых с толку, озябших юнцов чуть слышны в морозном воздухе. Их велеречивые лидеры уже укладывают чемоданы и навастривают лыжи. Конец детской игре, начинаются серьезные дела!

Брих с содроганием признался себе, что возврата уже нет. Нелепые фантазии о возможности политического согласия в стране рассеялись, как дым. Патера был прав: можно идти только вперед! Вот ты бродишь среди людей, заглядываешь в витрины книжных магазинов, словно тебя не касается, что происходит в городе. Но ведь ты обманываешь себя. Касается, Брих!..

А на улицах все-таки порядок, трамваи ходят, нигде не заметно драки. Ничего! Но город уже принадлежит рабочим и другим студентам, другой толпе. Это сразу видно.

Брих трамваем поехал домой. Входя к себе, он уже знал, что не сможет сосредоточиться на работе. Что теперь будет? Не знаю! Усталый, он свалился на диван и даже не стал топить печку. Взяв в руки «В поисках утраченного времени», он попытался вчитаться в книгу, преодолеть обуревавшую его тревогу, погрузиться в мир запутанных и усложненных чувств и прихотливых настроений Пруста, но мысль Бриха билась, как птица в тенетах. Он отбросил книгу и снова вышел на улицу, полный беспокойства и безотчетного нетерпения.

Брих заходил в закусочные и буфеты, прислушивался к спорам людей, толпившихся у громкоговорителей. Споры становились все ожесточеннее. Брих чувствовал озноб и какую-то внутреннюю дрожь. Что делать? Идти домой?

У ларька, где продавали сосиски, он проел последние мясные купоны и потом, зевая, сидел в кино «Хроника» и невнимательно смотрел на экран. Короткометражные фильмы, дополнявшие программу, показались ему длинными и скучными, цветные комические мультипликаты — насмешкой над его серьезными думами.

Он почувствовал себя изгоем и ушел из кино, не досмотрев программы. Куда пойти?

Брих заглянул в тихое кафе, сюда он приходил иногда поиграть в шахматы со знакомыми. Остановившись у крутящихся входных дверей, он оглядел зал. Там было пусто. Только кельнер без пиджака, засучив рукава сорочки, упражнялся на бильярде, в порядке профессиональных обязанностей осваивая сложные карамболи; он так погрузился в это занятие, что даже не заметил Бриха. Треск шаров раздавался над пустыми столиками. «Ага, герои дискуссий в кафе сегодня попрятались по своим углам, — хмуро подумал Брих и вышел на улицу. — Что же теперь? Домой!..»

— Ну, сосед? — спросил сегодня утром Патера, когда они встретились на полутемной лестнице. — Протерли вы глаза? — И, приложив палец к козырьку, устремился вниз по ступенькам. Он спешил, насвистывал на ходу и, очевидно, был в хорошем настроении.

В восемь часов Брих, как всегда, уселся за стол в контокоррентном отделе, на пятом этаже здания компании. Ему было не до работы, мысли убежали далеко от погашения счетов фирмой Матиашек и К^0 в Нижней Храставе. С минуту он глядел на рубрики дебета и кредита, потом бросил счет на столик своей машинистки барышни Ландовой. Та заложила в машинку бланк и начала выстукивать тонкими пальцами осточертевшую формулу напоминания: «При просмотре наших записей мы с сожалением обнаружили, что наш счет номер такой-то от такого-то числа еще не погашен Вами. Просим…» — и так далее.

Ландова — превосходная машинистка, прямо-таки пулемет, канцелярская лошадка, — тянет, не ропща, словно вся ее жизнь ограничена этими отупляющими фразами, словно ее жизнь начинается и кончается у машинки. Хрупкие плечи Ландовой сгорблены, каштановые волосы собраны в прозаический узел, робкий взгляд за темной оправой слабых очков сосредоточен на работе. Глаза у нее добрые и серые, как и ее платье, как вся Ландова. Иногда Брих пытался завязать с ней разговор, но обычно наталкивался на стену робости и какого-то стеснительного безразличия. Интересно, о чем она думает, стуча на машинке? В бухгалтерии знали, что у нее внебрачный ребенок, она этого не скрывала, но ревниво оберегала от всех свою личную жизнь. Брих относился к ней с дружелюбным уважением.

— Запишите, пожалуйста. — И он продиктовал ей напоминание о платеже, заключив его юридически безупречной формулой: «Против злостных неплательщиков будут приняты меры судебного воздействия».

— Пошлите им к сведению.

Потом он снял трубку и позвонил секретарше экспортного директора Бароха. Но сегодня, как и вчера, попытка была неудачна. «У господина директора сейчас важное совещание, — слышится тоненький голосок секретарши. — Я вам позвоню завтра, пан Брих».

«Что ж, подожду до завтра», — думает Брих, кладя трубку. Теперь уже не к спеху, теперь это верное дело. Недолго ему сидеть в бухгалтерии. Не для того он кончил университет, чтобы диктовать платежные уведомления. С Барохом он договорился и в марте перейдет к нему. Брих рад: наконец-то он возьмется за интересную и серьезную работу. Барох — мастак в экспортных делах, старый зубр международной торговли, у него можно многому научиться. Ему нужен юрист со знанием иностранных языков, а Бриху есть чем похвастать в этой области. Еще во время войны, находясь в «райхе», он не расставался с учебником французского языка, учился даже на лагерной койке, и если «райх» чем-либо и был ему полезен, то только возможностью практиковаться в языке с тотально мобилизованными французами. После войны Брих взялся за английский. «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек» — гласит поговорка. Языки легко давались Бриху, у него был к ним талант, и Брих не зарывал его в землю. Осенью он начнет изучать русский язык. Сколько работы впереди! Специалист по международной торговле должен знать весь мир как свои пять пальцев. Надо быть в курсе всего, все время пополнять знания, не коснеть, ведь эта работа, кроме массы специальных знаний, требует также громадного опыта. Зато возможности приложения способностей неисчерпаемы. После стольких лет выжидания и блужданий, после протекторатного прозябания наконец-то настоящее дело!

Брих закурил и поглядел на своих сослуживцев. Кроме Марии Ландовой, в контокоррентном отделе работали Главач, старик Штетка и машинистка Врзалова.

Во вторник утром в здании компании было беспокойно, коридоры всех этажей гудели разговорами, слышались возбужденные споры, чувствовалось, что скрытая, но острая борьба нарушила рабочую атмосферу. Никто не думал всерьез о работе. «Комитет действия взялся за дело, слыхали?» — «Кашалот пошатнулся!» — «Что скажете о забастовке?» — «Нет, президент не подпишет!..»

— Пора разоблачить и наших господ, — говорили иные. — У нас тоже творится свинство, сами знаете. — Одни были «за», другие «против». Слова, слова! Проникли они и в контокоррентный отдел. Вопросы сыпались, как каменья.

— Чем только все это кончится? — спрашивает озабоченный Штетка, невзрачный, робкий чиновничек, вечный бедняк; на свое скудное жалование он содержит семью в пять человек и канарейку Пепи. Сейчас Штетка растерян, он не знает, куда податься среди этой неразберихи. Карандаш еле держится в его дрожащей руке, он то и дело поворачивается к сидящему рядом Главачу и встревоженно задает ему вопросы.

Мария Ландова поднимает голову от машинки.

— Как вы думаете, господин Брих, будет в этом году сокольский слет[17], если…

— Откуда я могу знать? — недовольно отрезает Брих. Он погрузился в работу, не желая вникать в разговоры; вопрос машинистки вновь привлек его внимание к этим темам. Он тихо добавляет извиняющимся тоном: — Я не всезнайка и в политике не разбираюсь. Кстати говоря, еще ничего не решено, — так будем пока сохранять спокойствие.

— Я… видите ли, я хотела… чтобы Машенька…

Перед обедом Бриху позвонила Ирена. Слышно было очень плохо — видимо, она говорила из автомата. Оба кричали в телефон. Не успел Брих повесить трубку, как в коридорах завыла сирена: всеобщая забастовка трудящихся республики! За дверьми послышался шум голосов и шарканье ног: служащие со всех этажей спускались в зал.

— Пошли и мы! — уныло сказал Штетка, аккуратно снял сатиновые нарукавники, запер их в стол и торопливо пригладил зеленоватую, словно бы заплесневевшую седину на висках. — Как бы не было неприятностей. Надо показать нашу лояльность. Плетью обуха не перешибешь…

— Ясное дело, пошли! — скомандовал франтоватый Главач. Он подтянул пестрый галстук, сунул в карман вечное перо и галантно предложил руку крашеной блондинке Врзаловой, своей машинистке. Нарушение канцелярской рутины было по душе этому простодушному весельчаку. О политике он не задумывался, интересы его ограничивались заботой о приятной внешности, которая необходима неженатому человеку его типа и положения, и решением шахматных задач. Он и его машинистка были в отделе парочкой канцелярских весельчаков. Главач любил посмеяться и не обременял свою голову серьезными проблемами. «Знаете, господа, анекдот о жирафе? Приходит она в аптеку…» Мировоззрение этого простодушного шутника можно было выразить одной фразой, которой он отделывался от всех забот: «Как-нибудь жили, как-нибудь будем жить… Вкалывать надо, это факт. Что мне политика!»

В дверях показалась голова Бартоша, все повернулись к нему. Он с порога поздоровался с присутствующими и, заметив, что Брих остался сидеть у себя за столом, подошел к нему.

— В столовой будет собрание, товарищ, — деловито сказал он и поднес вынувшему сигарету Бриху зажженную спичку, которая неведомым образом очутилась в его руке. Брих небрежно кивнул.

— Вы не идете? — спросил Бартош.

— Это что, приказ? — отозвался Брих.

— Странный вы задаете вопрос, — спокойно улыбнулся Бартош. — Вы член профсоюза, насколько мне известно. В воскресенье был профсоюзный съезд. А если бы приказ, что тогда?

Брих не успел ответить. Из «аквариума» быстро вышел дядюшка Мизина, за ним робко следовал главбух Казда, как служка за священником.

— Пошли, пошли, господа, — энергично повторял Мизина. — Мы и так последние! А-а, товарищ Бартош! Мы уже идем, все как один! Если не возражаете, пойдем вместе. Я как раз говорю Казде: «Вот увидишь, Карел…»

Они вышли в коридор, где уже становилось тихо, и спустились по лестнице. Мизина низвергал на всех водопад слов и только тогда замолк, когда они вошли уже в душную, битком набитую людьми столовую. Никогда здесь не бывало так тесно и шумно. Стоя между столами, вплотную друг к другу, люди слушали речь по радио. Несмотря на пять работавших вентиляторов и открытые окна, в помещении стояли сизые тучи табачного дыма и не хватало свежего воздуха.

Итак, забастовка!

Тишина! Она слышна, почти ощутима. Она звучит, как раскаты грома перед бурей, она дышит силой. Шумный улей в здании компании затих, только слышно, как капает вода в раковине да из коридора доносятся одинокие шаги, заглушаемые резиновыми дорожками. Лишь горстка самых упрямых противников нового режима осталась за своими столами и делала вид, что усердно работает. Где-то на третьем этаже жутко стучит одинокая машинка: тук, тук, тук…

На пятом этаже остался только управляющий Кашалот, он решительно отказался признать стачку. Коммунистическая провокация! Осталось выдержать роль до конца. Кашалот неподвижно сидит за столом и царапает бумагу платиновым пером авторучки. В пепельнице противно чадит разжеванный окурок сигары, дым лезет в глаза и раздражает Кашалота. Он нажимает кнопку звонка, но никто не является, секретарша на собрании, вместе со всеми. Пусть! Кашалот снимает трубку и наугад набирает номер одного из отделов в другом конце коридора. Долгие гудки, которых не прекращает ничья рука, звучат заунывно, Кашалот сердито кладет трубку на стеклянную доску стола и встает.

«Трусы! — с презрением думает он. — Все пошли, как бараны. Что теперь делать? Уйти, хлопнув дверью? Нет, не все еще решено!» Он не сдастся преждевременно, не признает этого жалкого комитета действия. Президент еще не подписал отставки министрам. Каково президенту сейчас, в этой тишине, в час стачки… Увы, он не такой человек, который сумеет расправиться с красными. Еще до войны Кашалоту не нравился Бенеш, он никогда полностью не доверял ему. Бенеш — наш Керенский, политический недоносок, он спасует в решающий момент…

Увидим!

С высоты пятого этажа Кашалот глядит на улицу. Несколько пешеходов неторопливо идут по мостовой, автомашины стоят у тротуаров, трамваи торчат у остановок, над крышами ползут пепельные тучи. Кашалот отходит от окна и закуривает новую сигару. Она не доставляет ему удовольствия. Погасив сигару в тяжелой пепельнице, он садится в кресло и берет в руки оборотную ведомость. Э-э, к чему теперь заниматься ею! Вглядевшись, он узнает аккуратный, убористый почерк Бартоша. В памяти всплывает худое лицо. Кашалот замечает, что у него дрожит рука.

Спокойно!

Но в нем что-то ослабло и поникло. Обрушилась твердыня самоуверенности, державшаяся в последние дни лишь на песке надежд, но скрепленная упорной волей. Тишина сокрушила ее. Ярость, как электрический разряд, пронизала Кашалота. Хотелось кричать. Он схватил аккуратные листы ведомостей и, секунду помедлив, разорвал их. Ярость еще кипит в нем. Кашалот разорвал бумагу на мелкие клочки и швырнул на пестрый ковер. К черту, пан Бартош! Вскочив с кресла, Кашалот забегал по кабинету, где привык отдавать резкие распоряжения и распекать людей. Сунув руки в карманы, он метался от окна к двери. Как зверь в клетке!.. Спокойно! Он остановился перед часами красного дерева. Они равнодушно отбивают время, час его поражения. Кашалот потер пальцем щеточку седых усов, стараясь успокоиться. Я просто с ума схожу!

Он почувствовал, что не высидит тут; нужно выйти из комнаты, найти кого-нибудь. Все существо его требовало активной деятельности. Тяжело дыша, он выбежал в коридор, распахнул ближайшую дверь. Никого! В машинке торчит недописанное письмо. Машинистка не успела закончить его до забастовки. Прочь отсюда! В другие двери, в третьи — пусто! На столе валяется связка ключей, трубка, книжечка талончиков на обед и, около пишущей машинки, расческа. В трубах парового отопления журчит вода. Никого! Кашалот, захлопнув дверь, продолжал обход своего владения. Настойчивые звонки телефона привлекли его внимание. Наконец-то! Он кинулся к столу, схватил трубку: «Алло, алло, кто говорит?» В трубке никто не отозвался, и Кашалот с испугом вспомнил, что сам несколько минут назад набрал этот номер, а трубку забыл повесить, и слышит сейчас тишину собственного кабинета.

Ладно же, это просто смешно! Кашалот соединился с городом и попытался позвонить приятелю Проузе, коммерческому директору крупного металлургического концерна. Что-то поделывает Войта Проуза, этот тертый калач? Телефонистка на коммутаторе концерна нахально отказалась соединить его с нужным номером. «Директора Проузы у нас со вчерашнего дня нет… Вот уж не знаю… Если хотите поговорить с кем-нибудь другим, позвоните через час. Сейчас забастовка, и я не работаю». Щелк! Кашалот бросил трубку и схватился за сердце. Уже и с Проузой разделались, комитеты действия свирепствуют! Только бы Проуза не стал болтать, это может плохо кончиться и для Кашалота.

Пошатываясь, он вышел в коридор, в ногах была слабость, сердце бешено, колотилось и чуть ли не лезло в горло, в пересохший рот. Кашалот подошел к кабинету Бартоша, схватился за ручку, потряс ее. Дверь не поддавалась. Он устало оперся о стену, перевел дыхание. Эх, не надо было связываться с Проузой! Ну, теперь уже ничего не поделаешь…

Он возвратился к себе — подошвы отчетливо скрипели по резиновой дорожке. Пустой коридор бесконечен, как этот проклятый час. Кашалот тщательно закрыл за собой дверь и, подавленный, сел в кресло. Стиснув пальцами резные ручки, он перевел дыхание и закрыл глаза.

Тишина вокруг гудит, как прибой. Или это кровь шумит в голове? Не важно. Сейчас уже ничто не важно. Конец, теперь это вполне ясно.

Кашалот весь обмяк и сидел неподвижно, чуть закинув голову, медленно дышал и думал. Время бежало, часы внушительно тикали у него над головой, но все это не выводило его из прострации. Немного погодя он медленно открыл ящик стола, взял несколько мелочей, коробочку с пилюлями против гипертонии, вынул две фотографии из стеклянной рамки на столе и засунул их в карман. Перелистал документы и некоторые положил в светло-зеленый портфель из свиной кожи. Потом замер в прежней позе, в ожидании неизбежного.

Через два часа в дверь дважды постучали и в кабинет вошло пять человек. Кашалот знал: это члены комитета действия. Среди них он увидел и ненавистное худое лицо, мерещившееся ему в последние дни. Кашалот нисколько не удивился. Очнувшись от раздумья, он привычным директорским жестом, в котором, однако, чувствовалась свинцовая усталость, пригласил их и сказал вялым, каким-то не своим голосом:

— Входите, господа. Я знаю, зачем вы пришли.

Четырьмя этажами ниже собрание выслушало речь по радио. После минуты молчания вспыхнули короткие прения. Большинство полностью согласилось с резолюцией профсоюзного съезда, нашлись и такие, которые вносили свои замечания; Бартош, облокотившись на буфетный прилавок, к которому он протолкался в тесноте, внимательно слушал, покачивая головой. Он был доволен ходом собрания; вот только как пройдет голосование? Бартош обвел глазами лица и увидел Бриха; тот стоял в дверях между Мизиной и старым Каздой.

Этот Мизина! Бартош заметил, как старая, речистая лиса поглядывает вокруг, наблюдает окружающих, вынюхивает своим острым носом каждый оттенок настроения. Слушал Мизина с серьезным видом, но когда какое-то глупое замечание вызвало в зале общий смех, он тоже сдержанно рассмеялся, прикрыв рот рукой.

Мареда умело вел собрание. Бартош следил за ним и с удовлетворением отметил, что толковый председатель нравится людям. Он дал высказаться желающим и не спеша приступил к голосованию.

— Кто «за»?

Руки начали медленно подниматься. Брих поглядел на дядюшку. Мизина, притиснутый к дверям, несколько секунд, мигая, оглядывал зал, потом поднял правую руку так быстро, что опередил остальных.

— Кто «против»? — послышался невозмутимый голос Мареды.

— Никто? Нет, три-четыре руки медленно поднялись и как бы повисли в пустоте. Сотни глаз следили за ними.

— Одна, две… итого, четыре голоса «против». Спасибо, — хладнокровно сказал Мареда. Зал уже зашумел, но Мареда задал вопрос, заставивший собрание снова затихнуть.

— Воздержавшиеся есть?

Воцарилась выжидательная тишина. У дверей взметнулась одинокая рука. Бартош тотчас же узнал: Брих!

Да, это он. Держит руку над головой и упрямо смотрит перед собой неподвижным взглядом, чуть побледнев от волнения.

Брих опустил руку. В зале зашептались: он с ума сошел!

Прошел час — и в здании опять зашумели голоса, послышались звуки шагов, хлопанье дверей и смех людей, облегченно вздохнувших после долгого напряжения. По широкой лестнице, оживленно разговаривая, поднимались и спускались сотрудники. Все понимали, что, какого бы мнения ни был каждый из них, какую бы ни занимал позицию, выбор здесь, у них, уже сделан.

Бартош догнал Бриха в коридоре пятого этажа и положил ему руку на плечо.

— Вы не голосовали?

Брих повернул голову и замедлил шаг, но не остановился: на его лице был еще румянец волнения, он ответил несколько раздраженно:

— Вы не ошиблись.

— Почему? Как можно не голосовать в такой момент?

— Как видите, можно. Вы думаете, это грозит мне неприятностями? Были и такие, что просто голосовали с большинством. А я не трус. И вообще: совершил я что-нибудь недозволенное?

Бартош удивленно покачал головой и заметил, что Брих смотрит на его партийный значок, прикрепленный на отвороте пиджака.

— Вы сами знаете, что нет. Но вы не ответили на мой вопрос. Или вы не хотите отвечать?

Брих заметил, что дядюшка предостерегающе смотрит на него из дверей отдела, но игнорировал этот взгляд.

— Меня интересует одно: со мной говорит председатель комитета действия или сослуживец Бартош? — спросил он, стараясь спокойно улыбнуться.

— Какая разница? Я лично не отделяю одно от другого.

— Ладно, я отвечу коротко. Здесь голосовали за то, в правильности чего я далеко не уверен. Вот и все.

— За что же голосовали?

— За то, чтобы власть принадлежала одной стороне.

— Вы правы. А не интересует вас, справедливо это или нет? И какой стороне?

— Боюсь, что одной политической партии. Проще говоря — вашей.

— Это неверно. Голосовали все, не только коммунисты. Это дело всего народа. Политические партии бывают разные. Некоторые из них затевают подлости, покрывают темные дела, мутят воду. Но политическая партия может драться и за правое дело, за прогресс… не сочтите это пропагандистской фразой. Партия — не самоцель, в ней воля класса, не так ли? В последние дни у многих граждан раскрылись глаза, и они оценили партии по их делам. Вы — нет?

— Я знаю одно: ставкой в этой игре оказались ценности, которые не продаются ни в одном партийном секретариате, — серьезно сказал Брих.

Они в упор глядели друг на друга, и Бартошу становилось ясным умонастроение собеседника.

— Я могу назвать вам эти ценности, — сказал он, и легкая улыбка мелькнула на его тонких губах. — Свобода, демократия, гуманность, не так ли? Скажу вполне серьезно: именно за эти ценности я и голосовал сегодня. Вы удивлены?

— Нет. Газеты всех партий пускают в ход эту испытанную фразеологию, когда хотят завоевать сторонников. Но дело не в этих ужасающе избитых и профанированных словах. Я боюсь, что наш народ на собственной шкуре вскоре познает их смысл. Лишиться свободы очень легко.

— Вы вообще-то понимаете, что происходит в стране? Кто начал борьбу, кто подал в отставку и почему все так получилось? За какую свободу вы готовы были бы проголосовать? За свободу для фабрикантов, хищников, спекулянтов, которых было хоть отбавляй? Или за свободу без них? Сейчас надо выбирать, поймите.

— Все это красиво звучит, но я не умею мыслить пропагандистскими шаблонами, от какой бы партии они ни исходили. И не хочу этого. Партийная узость и драка за власть гибельны для страны. Я понимаю: тот, кто рвется к власти, должен обосновать это. И аргументы обычно находятся у всякого. Аргументы — дешевый товар, дорога правда! Но я боюсь, что мы начнем здесь, в коридоре, такой же бесплодный спор, каких много в городе, и все равно ни до чего не договоримся.

— Возможно, — тихо согласился Бартош и решительно задал уже проявлявшему нетерпение Бриху последний вопрос:

— Только мне непонятно, почему же вы не голосовали против?

— А мне понятно, — воскликнул Брих, но не успел он собрать беспорядочно скакавшие в голове мысли, как их прервали: из дверей его окликнула машинистка Врзалова:

— Пан Брих, вас к телефону!

Брих в знак извинения пожал плечами и поспешил в отдел.

Оказалось, что это был тактический маневр дядюшки; никто не звонил Бриху, просто Мизина услышал его резкий спор с Бартошем и решил отвлечь племянника. Он взял его за рукав и увел в свой кабинет. Там было пусто, Казда ушел к доктору. Мизина тщательно прикрыл дверь и уставил на Бриха указующий перст.

— Придется мне с тобой серьезно поговорить, ты, молодой глупец! Слышал я твою перепалку с ним… К чему это, скажи? — Дядюшка взволнованно ходил по вытертому ковру около безмолвного Бриха и все размашистее жестикулировал. — Как аукнется, так и откликнется, запомни это, Франтишек! Лбом стену не прошибешь. Разве ты не знаешь, с кем имеешь дело? Или тебе непонятно, что все уже решено, что вожжи у них в руках. Фанфаронство в сторону, юноша. Слушая тебя, я думал, что меня хватит удар. Не знаешь ты их, что ли? С ними шутки плохи.

— К чему вы говорите мне это? — ощетинился Брих.

— Потому что ты сумасброд и фантазер! — вскричал Мизина и тотчас снизил голос до шепота. — Я обещал твоей покойной матери — да будет ей земля пухом! — позаботиться, чтобы из тебя вышел толк, чтобы ты стал человеком. Образование ты получил, голова у тебя хорошая, карьера тебе обеспечена. Думай об этом и не лезь не в свои дела, не туши, если не у тебя горит. Я тебя устроил на службу, у тебя отличные шансы, а ты выкидываешь штучки, которые грозят неприятностями, и не только тебе. Не забудь, что мы родня, и могут сказать…

— Ах, вот в чем дело!

— Да, и в этом. Никто не запрещает тебе думать что угодно, но придерживай язык, пока не влип. Много было таких горячих голов! Думаешь, ты в своих книжках набрался бог весть какой мудрости? Уж очень вы, молодые, высокого о себе мнения. Вижу это и по нашей Иржине, она тоже…

— Знаете что, дядя, — хрипло прервал его Брих. — Подите вы к черту! Пекитесь лучше о себе! Не усердствуйте слишком в своих заботах обо мне, у меня своя голова на плечах.

Он резко шагнул, провел рукой по лицу, словно пробудившись от тяжкого сна, и вышел, хлопнув дверью. За столом он с отвращением взял в руки какие-то счета и уткнулся в них.

Мысли разбегались. Что же дальше?

Мария Ландова вернулась с обеда, Брих бросил ей на стол несколько неоплаченных счетов и молча смотрел, как она покорно нагнулась над машинкой и ее тонкие, как тростник, пальцы, забегали по клавишам. Тррррр, тррррр! «При просмотре наших записей мы обнаружили…» И опять: «При просмотре…»

Что будет дальше? Этот вопрос назойливо сверлил сознание Бриха. Казалось, что-то рушится у него на глазах. Глупость… нет, бессмыслица! Завтра побываю у Бароха, в конце концов, не пришел же конец света. Что нужно от меня этому Бартошу? Может быть, он следит, хочет поймать меня? Пусть! Надо иметь собственное достоинство, а не быть таким, как дядя, который ничем не гнушается. Приди сюда чапековские саламандры, он легко пристроился бы и к ним, у него резиновая спина и циничный взгляд на мир, он думает только о себе. И не он один, вот в чем беда! Свободу надо уметь защищать! Существуют же гордость и достоинство свободной личности. Взять хотя бы историю нашего народа, — если в ней есть чем гордиться, то именно этим! Что же предпринять? Выбежать на улицу и взывать к толпе? Врываться в тесные кучки людей, проникнутых ненавистью, и кричать им в лицо: «Что вы делаете? Вы все с ума сошли от фанатизма! Подрубаете сук, на котором сидите!»

Нет, с Бартошем ему не найти общего языка. Коммунисты сумели запутать яснейшие понятия. Но ведь еще недавно жил в нашей стране старый профессор, гуманист. Брих готов поклясться, что Масарик был живым олицетворением всех благородных идей. Брих учил о нем в школе, он рос под солнцем идей старенького профессора, был вскормлен ими; остальное питание зачастую состояло из тонких ломтей хлеба. Что сказал бы на это Бартош? Наверное, заговорил бы о «классовой борьбе»! На все у них есть готовый ответ. Конечно, и прежде была нужда, Брих испытал ее на собственной шкуре. И при президенте-гуманисте бывали безработица, несправедливость и прочее. И со многими такими явлениями надо бесповоротно покончить. Национализация — пожалуйста. Но разве она не проводилась у нас? Стоит только оглянуться. Но все это ни к чему; если нет главной духовной ценности, жирный кусок превращает в раба! Нужны разумные действия, договоренность, а не насилие. Этот факт ничем не изменишь, насилия не скроешь, и примириться с ним невозможно. А ты, Брих? Ты хочешь работать; наконец-то, после стольких лет протекторатного прозябания, ты начал человеческую жизнь, наметил перспективы, вздохнул полной грудью. Что же теперь?

Брих курил, мысли бессвязно метались у него в голове и расплывались без всяких выводов. Он не замечал стука пишущей машинки и, только когда Ландова перестала писать и начала ставить печатку на письма, отвлекся от тягостного раздумья.

За спиной у него что-то шептал и бормотал Штетка. Этот паникер не находил покоя и пугался всякого пустяка. «Комитет действия, господа!» Когда стало известно, что Кашалот отстранен от дел и получил отпуск, Штетку бросило в жар, словно следующая очередь была за ним. Говорят, что этот наш Бартош его прикончит…

— Так ведь то Кашалот, — успокаивал его Главач. — Вы-то чего беспокоитесь? Что его жалеть, он только и делал, что продвигал своих партийных «братцев». Мы для него были не люди.

— Вам смешки, пан Главач, — качал головой Штетка. — Будь я холостой, как вы, я бы тоже шляпу набекрень — и гопля! Но у меня семья… Что, если вдруг…

— Ну и что ж? — уже раздраженно возражал Главач. — Разве вы фабрикант? Или нажили спекуляциями миллиончик и держите его под матрасом? О господи! Вам-то какое дело! Будете вкалывать как и прежде — факт, и точка!

— А вдруг?..

— Какого черта! Послушайте, я политикой не занимаюсь, но, уж если на то пошло, сегодня я голосовал с чистой совестью. Живу я, как и вы, на трудовой заработок, из-за меня господам Зенклу и Дртине не пришлось бы подавать в отставку! А что у нас в компании тоже жульничали — это факт. Как было с текстилем, пока их не застукали? На прилавке — ни дерюжки, а дай хабара — тебя оденут в шелк и бархат. К чертовой бабушке такой порядок! Или вот мой сосед, строительный подрядчик. Вам бы иметь под старость хоть сотую долю нажитого им после войны на «черных» стройках, вы бы могли поить семью птичьим молоком, а для своей канарейки купили б запасные крылышки. Таких типов мне ни капельки не жаль, хоть я и не занимаюсь политикой!

Он помолчал и повернулся к задумавшемуся Бриху.

— Юрист, есть предложение: сыграем партию в шахматы после пяти? С вами не поговоришь, вы все стараетесь обогатиться новой премудростью. Куда вы в конце концов ее денете? Или вы тоже струхнули, как пан бухгалтер, и боитесь, что национализируют ваш докторский диплом и барахлишко?

Этот разговорчивый весельчак в конце концов заставил всех облегченно улыбнуться. Даже Штетка хихикнул, но не прошло и четверти часа, как он снова обратился к Бриху с терзавшим его вопросом:

— Что вы скажете обо всем этом?

Вопросы, сплошные вопросы! Брих только пожал плечами и уставился в окно на крыши соседних домов. По его левую руку затрещала машинка.

«Скорей бы убраться отсюда», — вздохнув, подумал он.

9

Похожее на яичный желток февральское солнце плыло в синевато-серых облаках и поливало слабым, невеселым светом спящие поля, покрытые тонким снежным покровом. Близились сумерки, в бороздах уже залегли синеватые тени, и от них веяло холодом. Прямое асфальтированное шоссе вдруг пошло круто в гору, вырываясь из-под колес машины, покачалось на волнах невысоких холмов, прорезало тихие деревушки и снова побежало по холмистой местности.

Раж возвращался на машине с фабрики «Лабора» в Пшибане — производство масляных красок. Ему казалось, что он во сне едет по какому-то неведомому краю, — все выглядело иначе, чем несколько часов назад.

Фабрику «Лабора» Раж когда-то купил за гроши и не стал присваивать ей свое имя. Ему было чуждо мелкое тщеславие старого поколения фабрикантов — основателей предприятий. Обязательно совать в фабричную марку свое имя — отживший пережиток доисторических времен предпринимательства! Раж прошел немалый путь: для него уже в прошлом старозаветная отцовская торговля железными товарами; Ондржей без сожаления расстался с нею. Это было копеечное дело, без риска, но и без настоящего размаха и инициативы. То, чем довольствовался отец, уже не удовлетворяло сына. Долой папашину лавку! Годы оккупации несколько подорвали торговлю Ража, но он вскоре наладил ее снова. В 1945 году многие посмеивались над ним: ну и фабричка, «шарашкина контора», два-три ветхих, крытых толем цеха, каждую осень сотрясаемые жестокими ветрами. Но смешная ветхая фабричка оказалась золотым дном. Раж рассчитал правильно: скромный ассортимент простейших товаров, надежно охраняемых старыми патентами (для производства нужно лишь несколько химикатов и чанов), пустяковые эксплуатационные расходы — лишь бы фабричка совсем не рассыпалась, — и никаких капиталовложений. Остальное зависело от сбыта. Всем так называемым производством ведал управляющий Валеш — решительный мужчина, которому можно было доверять. У него в подчинении было два мастера и полсотни рабочих, дешевая рабочая сила, почти целиком набранная из сельских поденщиков, не имевших производственной квалификации. К тому же состав рабочих на фабрике умышленно и часто меняли.

Раж редко приезжал на фабрику, он считал ее безропотной дойной коровой, и ему было ясно, что в конечном счете доходы от нее определяются находчивостью и инициативой дюжины хорошо вымуштрованных коммивояжеров, его «стаи гончих», прожженных краснобаев, о которых он сам говаривал, что они «сумеют уговорить человека просверлить себе дыру в брюхе». «Лабора» работала бесперебойно и все более процветала. Раж поддерживал хитроумные связи с частными строительными фирмами, умело используя послевоенную конъюнктуру. Ему удалось завести и другие коммерческие дела, куда более рискованные, но и гораздо более доходные, — экспорт и импорт. Какие безграничные и соблазнительные возможности таятся в этих знойных и волнующе опасных джунглях! Там побеждает только самый ловкий и хитрый, там можно приложить избыток энергии! Во многие министерства у Ража были уже протоптаны надежные дорожки. Круглые государственные печати послушно ложились на нужные документы, и ладони ведущих чиновников всегда с готовностью раскрывались. Так было до сих пор.

Раж нагнулся над рулем и погнал машину быстрее.

Каков олух этот Фальта! Нельзя было ему верить, нельзя было на него полагаться! Лучше сейчас не думать обо всем этом, до того противно!

В понедельник с утра Раж пытался дозвониться в Пшибань. Это удалось ему только во вторник, когда кончилась стачка. Он долго ждал у телефона, наконец в трубке послышался незнакомый грубый голос: «Управляющего нет… Где, не знаю. Наверное, у себя дома, его еще вчера вечером отправили восвояси». — «Кто отправил?» — взревел Раж. «Кто? Ну, известно, комитет действия». И неизвестный нахально повесил трубку.

Раж вызвал Фальту и коротко сказал ему: «На фабрике что-то стряслось, завтра я еду туда». Фальта попытался уверить его, что не может быть ничего серьезного. Мол, Валеш — стреляный воробей, он не растеряется. Рабочие там невежественные чурбаны, они ни на что не отважатся, это полностью исключено. Валеш умеет выбирать людей: насколько известно Фальте, на всю фабрику только два коммуниста, их нельзя было уволить: кроме них, никто не смыслит в оборудовании. Есть еще какой-то дряхлый старикашка, социал-демократ, остальные в порядке. Хорош порядок: комитет действия! Раж не придал значения успокоительным разглагольствованиям Фальты и сегодня утром выехал в Пшибань. По дороге он, как обычно, включил радио и еще в пути, среди голого леса, услышал о том, что отставка министров принята. Раж остановил машину, выключил радио и вылез глотнуть свежего воздуха. Поеживаясь от холода, он присел на белый придорожный столбик и закурил. «Какое ничтожество, какой трус! — пробормотал он вполголоса, думая о человеке, который подписал конечную капитуляцию. — Тряпка!»

Раж сплюнул и опять пустился в путь.

Фабрику он увидел издалека, еще с шоссе. Она жалась к лесистому косогору и показалась Ражу унылой, чужой и враждебной. Он остановил машину на шоссе, запер ее и быстро пошел навстречу пронзительному ветру, прямо к проходной. Чтобы не задерживаться, он не стал делать крюк к разбитой проселочной дороге, а шагал напрямик по твердой, как железо, неровной земле и, хотя спотыкался, шагу не сбавлял.

У дверей проходной его остановил молодой курчавый рабочий с красной повязкой на рукаве зимнего пальто, один из тех «неотесанных», от которых, по мнению Ража, всегда пахнет потом и луком. Он не считал нужным отличать их одного от другого, не знал и этого. Только когда парень не дал ему пройти, Раж пристально взглянул на него.

Рабочий стоял в узких дверях, загородив их широкими плечами, и упорно не отступал.

— У меня приказ никого не пускать, и все тут. — Он упрямо покачал головой. Раж хотел заглянуть в проходную и даже попытался оттолкнуть парня, но тот точно в землю врос и, видно, готов был хоть в драку. Нужно было попробовать другой подход.

— Знаете вы, кто я? — спросил Раж.

— Знаю… Тем более!

— Советую вам образумиться. Нет такого закона, который запрещал бы владельцу фабрики доступ на свое предприятие. Это может плохо для вас кончиться, приятель. Подумайте!

Парень с минуту соображал, потом рассердился.

— Ну вас к бесу! Говорите с комитетом действия. Я вас не пущу, хоть на колени станьте. И хватит разговоров!

— Ладно, соедините меня по телефону с председателем. Кто председатель?

— Не скажу. Сейчас они заседают. Вас я, во всяком случае, не соединю. Ни за что!

— Пожалеете! — холодно сказал Раж, прищурив глаза.

— За меня не беспокойтесь, я за себя отвечаю. Кончен разговор!

На шум вышли еще трое рабочих, они остановились перед запертыми воротами, хмуро глядели сквозь них на своего хозяина, покачивали головами и молчали. Потом один из них подбодрил товарища, загородившего дверь проходной.

— Правильно, Ирка, не уступай. Мы еще возьмемся за этих пражских ловкачей.

— Хватит, поработали на тебя! — сердито прокричал какой-то беззубый старик и потряс рукой, на которой не было большого и указательного пальцев. Его возглас привлек других рабочих. Люди в поношенных спецовках сгрудились за воротами и стояли, держа руки в карманах. Среди них были две женщины. Рабочие, бродившие по двору и стоявшие на открытом помосте, обернулись и уставились на ворота. Какими злыми показались Ражу их грубые, морщинистые лица, измазанные разноцветной пылью и обожженные крепким морозом. И эти прищуренные глаза! На некоторых лицах он прочел робость и растерянность перед бывшим хозяином, стыдливое опасение и неуверенность в себе. Этих Раж заприметил и поглядел на них острым, понукающим взглядом; они — это брешь в стене. Двое-трое отвели взгляд, а один, тощий верзила с мешком на голове, поспешно стушевался. Но никто не поднял голоса в защиту Ража, большинство стояло, глядя на него, как на врага. Недолгой была борьба! А потом? Потом раздался хриплый возглас, злые слова ударили Ража, как пригоршня камней.

— Заворачивай оглобли и катись, откуда пришел!

— Барин! — взметнулся пронзительный женский голос. — Прежде сюда не казал носу, а теперь, как прижали хвост, явился! Буржуй!

— Нос отморозишь, пан хозяин!

— Спокойно, товарищи! Что толку в перебранке? Прекратите!

— Ну что, все еще не поняли? Чего вы ждете?

— Извольте проваливать восвояси, пан фабрикант, вы нам тут не требуетесь.

Раж стоял и мрачно глядел в их лица. Этого он не ожидал. Вот так «чурбаны», показали зубы! А этот Фальта… идиот! Круто повернувшись, Раж зашагал по твердым промерзшим кочкам обратно к своему авто. Это был не уход, это было бегство. Ветер, рвавшийся с косогора, толкал его в спину, как полицейский перепившего гуляку, смешно раздувал полы зимнего пальто.

Холод пробирал до костей, и Раж пошел быстрее. Он поднял высокий меховой воротник, сунул руки в карманы и шел, спотыкаясь о кочки, чувствуя на себе десятки глаз, гнавших его с фабрики. Что это, кошмар? Нет, все это было какую-нибудь минуту назад. Погоди, не забывай этой минуты, в ней ты почерпнешь силу и ненависть на будущее. Если бы ты сейчас держал палец на спусковом крючке ружья или пулемета, если бы ты держал его на спуске орудия, нацеленного в толпу, там, у ворот, поколебался бы ты хоть секунду?

Три-четыре сотни шагов по заснеженному полю. Пройдя их, ты чувствуешь, что ты как-то дозрел… и даже постарел. Спокойно, улыбнись! Раж всегда успокаивал себя этой фразой, испытывая свое самообладание в моменты, когда ярость дрожала в нем, как струна. Удалось! Теперь можно со стороны наблюдать знаменательный процесс, который происходит в тебе. Можно перевести дыхание. Проигранная битва — это не проигранная война, как говорят англичане. Война только начинается, чурбаны!

Раж сел в машину, нажал на стартер, но застывший мотор не забирал. Да ну же, наконец! Еще и еще раз нажал — тщетно. Тут он заметил, что около машины собралось несколько оборванных деревенских мальчишек с сизыми от мороза лицами. Не шевелясь, они наблюдали шикарную машину и усилия водителя, потом начали давать советы, Раж опустил окно и, когда они предложили помочь, позволил покатить машину по шоссе. Прочь от фабрики!

Через несколько десятков метров мотор забрал, и Раж дал газ.

Только в среду после обеда Барох принял Бриха в своем светлом кабинете. Указав посетителю на стул, он сам расположился в кресле и закинул ногу на ногу.

— Присаживайтесь, доктор, — быстро произнес он и поднес к носу Бриха серебряную зажигалку. — Извините, что, несмотря на наш уговор, я не смог пригласить вас раньше… Нет, нет, не возражайте, я сторонник абсолютной точности в делах. Но в последние дни, как вы сами знаете… Боюсь, что и сейчас я не смогу уделить вам много времени…

Директор широко разветвленного экспортного управления компании химических фабрикатов был приятный человек. Хорошо сохранившийся мужчина лет за пятьдесят, гладко выбритый, невысокая гибкая фигура, несмотря на маленькое брюшко. Костюм от первоклассного портного придавал Бароху еще больше лоску. Он курил, глядя в лицо Бриху с приветливой улыбкой умелого собеседника и дельца. При движении его руки блеснули два рубина в массивных кольцах. Совершенство, а не человек! С первого взгляда виден один из тех путешественников, которых встречаешь на аэровокзалах всех столиц, на палубах трансатлантических пароходов и в просторных вестибюлях отелей, и даже затрудняешься определить их национальность. Говорит он без тени обидного безразличия, свойственного зазнайкам, которые таким дешевым приемом демонстрируют свое место на социальной лестнице. У Бароха слова легко слетали с полных губ, вы сразу чувствовали, что внимание его целиком обращено на вас, хотя бы и ненадолго; в его речи был очень легкий и отнюдь не обидный оттенок поспешности, не сбивавший собеседника с толку, но побуждавший к деловой лаконичности и конкретности. Многолетний опыт научил Бароха твердо держать в руках бразды разговора и, незаметно для собеседника, направлять кратчайшим путем к цели.

Беседа, которую Брих ждал с таким нетерпением, быстро превратилась в монолог директора: он взвешивал все «за» и «против», и Брих не знал, что еще он сам может добавить.

И все же этот разговор означал крест на всем…

— Дорогой друг, нам надо поговорить абсолютно откровенно. Я убежден, что вы это приветствуете, как и я. Я знаю вас как человека с ясной головой, со всеми данными, чтобы стать ценным специалистом. У вас есть образование и необходимое, — подчеркиваю, необходимое! — честолюбие. Я хотел вас выдвинуть, а потому обязан сказать вам, что сейчас для этого самый неблагоприятный момент, какой только можно было выбрать. Я полагаю, вы слышали по радио, что происходит в нашей стране и что произошло, в частности, сегодня. Я опускаю личные комментарии, мое дело — заграничная торговля, а не политика, хотя, к сожалению, эти две области тесно связаны. Но, разумеется, у меня есть собственная точка зрения. Короче говоря, внутриполитическая обстановка и ход недавних событий вынуждают меня взять обратно данное вам слово. Подчеркиваю: делаю это крайне неохотно. Вас это, очевидно, тоже огорчит… — Заметив недоумение на лице Бриха, Барох дружелюбно усмехнулся и продолжал: — Разумеется, причина не в том, что мне лично что-нибудь грозит со стороны этого… гммм… так называемого комитета действия, от оценки деятельности и целей которого я лучше воздержусь. Пока, как мне известно, для посягательств на меня не было оснований. Но практика международной торговли приучает человека быть предусмотрительным и заставляет его вычеркнуть из своего словаря обманчивое словечко «пока». Она учит мыслить практически, реально. Посягательств на меня не было, но я уже сейчас предвижу неизбежное снижение ценности работников моего типа в условиях, которые несомненно сложатся в нашей маленькой стране. Поэтому я не намерен больше оставаться на службе компании. Причин много, в первую очередь принципиальное несогласие со всей новой ситуацией в целом. Во-вторых, у меня есть серьезные — и в свете моего опыта, я полагаю, обоснованные — сомнения в весе и значении нашей республики не только по отношению к западным демократиям, но, что для меня особо важно, и в международной торговле. Не отрицаю, налицо и чисто личные мотивы…

Брих впервые отозвался.

— А мог бы я узнать, господин директор, — сказал он глухо, — на какое другое поприще… вы намерены…

Это был наивный вопрос, и Бароха тронула растерянность молодого человека, она была так понятна!

Директор встал с кресла и, присев на край массивного стола, с конфиденциальным видом наклонился к неподвижному Бриху, минуту пристально смотрел на него, улыбнулся еще раз и заговорил:

— Хорошо, мой юный друг. Вы не возражаете против небольшого экзамена по английскому языку… хотя нам обоим ясно, что практического значения это уже не имеет, — спросил он по-английски. Его произношение и беглость речи были безупречны.

Брих машинально кивнул и так же машинально взял предложенную сигарету. Они сидели друг против друга, и через обитые двери к ним слабо доносился стук пишущих машинок и женские голоса.

— Мне неизвестны ваши политические взгляды, — начал Барох, — я могу только догадываться о них. Но я вам верю. Все же должен предупредить об абсолютной доверительности этого разговора. В нынешней обстановке это, вы понимаете, необходимо.

Брих молча поднял взгляд на Бароха, и тот продолжал. Его безупречные английские фразы, превосходный выговор, короткие паузы, чтобы собеседник лучше уяснил сказанное, — все, как пучок стрел, было направлено в одну цель.

— После войны я, отчасти по зову сердца, вернулся в эту крохотную страну. Да, видимо, это так! В конце концов, я здесь родился, но большую часть жизни провел за рубежом и всю войну работал в Англии; моя жена — англичанка, и, как она ни старалась, ей не удалось акклиматизироваться у нас… Разумеется, были и другие причины моего возвращения: развитая промышленность нашей страны обеспечивала ей замечательные перспективы, если бы… Но в том-то и дело, что «если бы!». Будем откровенны, не думаете же вы, что у меня нет другого выхода, — не говорю уже о желании, — кроме как поставить свою квалификацию и опыт на службу невероятному режиму, который неизбежно воцарится здесь? Любовь к родине, знаете ли, отвлеченное понятие, а бизнес научил нас мыслить в других категориях. Я мог бы порассказать о себе, о том, как я умею торговать: еще двадцатипятилетним юношей я продал в Гамбурге пароход перца. Представляете себе: пароход перца! Говорю не для того, чтобы бахвалиться, вы понимаете, я хочу лишь, чтобы вы имели представление о масштабах моих дел и поняли, что мелкая кустарщина не для меня. Успех в международной торговле зависит прежде всего от связей: надо знать, к кому обратиться, кого заинтересовать, надо держаться солидных партнеров. Мне было бы стыдно представлять перед западными партнерами крохотную республику, которая даже не сумела уберечь свою свободу от красных. Так-то, милый Брих!

— Но что будет дальше? — подавленно спросил Брих. — Страна ведь будет существовать и далее, нельзя же…

Барох поднял голову, прищурившись, посмотрел перед собой и выпустил клуб дыма.

— Я не считаю, что ситуация так уж бесперспективна. Два-три года, по-моему, не больше. Что потом? Я представляю себе: хаос, хозяйственная разруха, естественно сопутствующие ей недовольство населения и политический распад. Логично, не правда ли? Потом война. Я, правда, не специалист в военных делах, но, по моему, стратегическое положение нашей страны будет невыгодно для ее властителей. Да, — Барох ободряюще улыбнулся, — и я хотел бы когда-нибудь вернуться в эти милые края, многое здесь отрадно моему сердцу. У меня было немало родных, но, увы, большинство из них погибло в газовых камерах Освенцима… Забудем об этом, я уже оплакал их. В общем, я возвращался сюда из лучших, хотя практически обоснованных побуждений и вернусь вновь только в том случае, если здесь восторжествует демократия и нормальный образ жизни. Дело, однако, не во мне. Я уеду легально; кстати, я хотел сделать это еще раньше. Лучше поздно, чем никогда, говорит старая английская пословица. Но хватит об этом. Вы мне симпатичны, я был уверен, что мы с вами поладим, поэтому давайте поговорим о вас. Могу ли я спросить вас, что вы собираетесь предпринять?

— Не знаю, — по-чешски ответил Брих, пожал плечами и приложил руки к вискам, словно хотел прекратить сумбурную скачку мыслей.

— Перед вами выбор, — продолжал Барох тоже по-чешски. — На мое место придет другой человек, я догадываюсь, кто. — Он беззлобно усмехнулся и покачал головой. — Я уверен, что мой преемник гораздо больше сведущ в марксистской терминологии, чем в международной торговле. Недостаток настоящих специалистов во всех областях экономики вообще будет, по-моему, одним из важнейших факторов постепенного упадка коммунистического государства до абсолютного нуля. Но у вас лично перспективы иные. Вы человек со способностями, наверняка выдвинетесь, у вас, как я убедился, хороший запас знаний, вы владеете иностранными языками, у вас есть честолюбие и настойчивость, вы можете подвизаться и в небольших масштабах, ставить заплаты на изношенный кафтан. Не обижайтесь, пожалуйста! Вам нетрудно будет договориться с моим преемником, если ваши взгляды и гражданская совесть позволят вам служить этому режиму. Если это так, то ничто не помешает вам стать коллаборационистом.

Брих вскинул голову и поглядел на Бароха.

— Вы сказали — коллаборационистом? Это слово имеет плохой привкус в нашей стране, пан директор!

— Знаю, — невозмутимо отозвался Барох. — Хотя первоначально оно не имело такого смысла. В данном случае я сознательно употребил его… имея в виду ваше благо, друг мой. Но оставим этот вариант в стороне. Есть и другие возможности у человека с вашими данными. Не хочу, однако, вас ни на что уговаривать, у порядочных людей могут быть разные убеждения, а я сторонник терпимости.

— Мог бы я узнать, что это за другие возможности, пан директор?

Барох вдруг замолк, пристально и словно в размышлении глядя на собеседника, потом соскочил со стола, вырвал листок из блокнота, начертил на нем золотым пером несколько слов и подал недоумевающему Бриху.

— Ничего особенного, всего лишь мой лондонский адрес. Разбираете почерк? Фамилию я не пишу, вы ее знаете, имя мое — Оскар. Этого достаточно. Ну, берите, берите, я ничем не рискую, это только адрес, могут быть обстоятельства, при которых он вам пригодится. Мне хочется этим показать, что я отношусь к вам по-дружески, и, быть может, немного компенсировать разочарование, которое я вам, против своей воли, принес.

Брих взял листок и молча положил его в бумажник.

— Итак, мы условились быть взаимно откровенными, не правда ли? — спросил Барох.

— Да… — вздохнул Брих. — Но не знаю, что я могу вам сказать…

— Хотя бы и ничего, не в этом дело! — со смехом прервал его Барох. — Бывали вы когда-нибудь на Западе?

— Если не считать подневольного пребывания в Германии, где бомбы падали мне на голову, — нет.

— Ну-с? — Барох положил руки на стол, уставился на Бриха и выжидательно замолк. Молчание становилось напряженным. Брих наклонился и хрустнул пальцами.

— Не знаю, что вам сказать, пан директор. Мне все это кажется более сложным. Во многом я с вами согласен… вполне согласен! Все же… нельзя закрывать глаза. Я просто не представляю, что мог бы эмигрировать… Ведь здесь моя родина… подумать только, чем была для меня Прага в годы войны… Я бежал сюда из Германии…

Страна и город действительно прекрасны.

— Кроме того… кое-что здесь изменилось к лучшему. Стоит только оглянуться, чтобы увидеть, что многие люди, пожалуй, большинство, ждут, что именно теперь все пойдет на лад… Пусть даже меня лично и не…

— Правильно, друг мой! Остается маленький вопрос: кому будет лучше? Боюсь, что отнюдь не юристам. И вообще не интеллигенции. Стоило бы вспомнить о советском примере, но мы, конечно, можем и не заимствовать его, обстановка у нас, да и во всем мире, сейчас иная… Кстати, считаете ли вы нынешнее соотношение сил на земном шаре окончательным? Я — нет! Интеллигенция — по крайней мере настоящая, непродавшаяся, готовая никогда не служить насилию и бесправию, — она не поддерживает нынешний режим. Есть, разумеется, и другая, их интеллигенция, этого я не оспариваю. Пора решать, вы на распутье, мой дорогой. Я не сомневаюсь, что режим постарается использовать каждого специалиста, привлечь даже тех, кто пойдет на это с оговорками. Но все это только на определенный, ограниченный срок — до тех пор, пока не будут созданы собственные благонадежные кадры. Видите, опять это словечко «пока». Вы с вашими способностями в любой момент найдете себе применение где угодно. Но в один прекрасный день… Ладно, оставим эту тему, вы еще сами поразмыслите обо всем. Кстати, мы ведь встретились не для того, чтобы дискутировать, правда?

На столе зажужжал телефон, прервав Бароха. Он снял трубку, сказал несколько слов и обратился к неподвижному Бриху.

— Ну, друг мой, мои обязанности призывают меня. — Улыбаясь, он встал. — Извините и не обижайтесь. Кстати, по-моему, мы уже переговорили обо всем. Остается только пожать друг другу руки, и я пожелаю вам всяческого успеха. Не сомневаюсь, что вы найдете правильный путь…

Брих вышел от Бароха с чувством человека, у которого обрушились все его воздушные замки. Он остановился на этажной площадке, сжал голову руками, словно боясь, что она лопнет от напора мыслей, потом вошел в лифт.

Постукивающая кабинка эскалаторного лифта подняла его на пятый этаж. В коридоре на Бриха натыкались люди, все они спешили вниз, на ходу застегивая пальто. Он увидел среди них Мареду, который нес на плече свернутое знамя и с кем-то разговаривал на ходу. Брих отошел в сторону, но Мареда заметил его и закричал: «Здравствуйте, доктор!»

По радио и по городской трансляционной сети было объявлено, что отставка министров принята. В течение пяти дней события все нарастали. Через кованые ворота пышного здания компании служащие вышли на асфальт мостовой и широким неровным потоком, толпясь, медленно двинулись вперед по боковым переулкам, к Вацлавской площади. Знамена, знамена, лозунги, на которых еще не просохла краска, шляпы и кепки, лица. Возгласы, общий восторг. Улица, заполненная кишащей, возбужденной толпой, словно вздохнула с облегчением после дней испытания.

Большинство служащих компании шли охотно, многие пели, иные шагали безразлично, а были и такие, что вышли на мороз с постными лицами сирот и, увлекаемые мощным потоком восторженных людей, брели по мостовой с тупо-покорным видом и бегающим взглядом; они были ошеломлены, никто на них не обращал внимания, а сами себе они казались беспомощным перышком в половодье.

Брих вошел в отдел.

— Что с вами, доктор, вам нехорошо? — спросил Главач; он причесывался у зеркала над умывальником и спешил догнать Штетку и остальных, которые уже ушли. Не дождавшись ответа, он выбежал, хлопнув дверью.

Брих сел за стол в опустевшей комнате и подпер голову руками. За широким окном сумерки уже опускались на крыши домов. Брих глядел в окно. Он закурил окурок сигареты и слушал свое прерывистое дыхание.

Тишина угнетала его. Сегодня никто не звал Бриха, не вынуждал его присоединиться к коллективу, но Брих сам чувствовал, что ему не высидеть в пустой комнате. Он встал, надел пальто и вышел, не зная куда и зачем. Э-э, не важно! Надо поглядеть своими глазами…

Он сбежал по безлюдной лестнице, вышел на улицу и, надвинув шляпу на лоб и засунув руки в карманы, поспешно продирался через толпу. Душным, забитым людьми пассажем он выбрался прямо на Вацлавскую площадь. Вот оно! Людской поток увлек его, Брих не сопротивлялся. Наконец он застрял, прижатый к железной решетке у витрины магазина детского белья. Брих то тупо глядел в витрину, на запыленные розовые и голубые детские гарнитурчики, то снова обращал взор на улицу… Ему казалось, что перед его глазами мчатся обрывки какого-то ускоренно демонстрируемого фильма. У него немного озябли ноги, он топтался на месте и шмыгал носом, затерявшись в шумной толпе, погрузившись в ее тесную теплоту. Ему было все видно и все слышно. Брих увидел, как в буре ликующих возгласов на нижнем конце Вацлавской площади появился премьер-министр и торжественным голосом объявил в микрофон, что президент принял отставку министров и утвердил новый состав правительства. Казалось, темные стены домов рухнут от бури восторга, которая взметнулась после этих слов. Какой-то человек рядом орал Бриху в самое ухо, приподнимался на цыпочки и махал шляпой, смеясь и чуть не плача от радости. Не сдержавшись, он хлопнул Бриха по плечу, настолько упоенный, что не заметил выражения лица соседа. Все вокруг ликовали, мужчины и женщины… Это их победа, слушай их, Брих! Слышишь эти возгласы?

«Да здрав-ству-ет то-ва-рищ Гот-вальд! Да здрав-ству-ет…» — кричал человек рядом; у него даже напряглись вены на шее. Его голос тонул в урагане звуков, бушевавшем на площади. «Да здрав-ству-ет…» Что же такое происходит? Что случилось? Настал рай на земле? Погляди, все они верят в этот рай! «Работы, хлеба и мира!», «Да здравствует товарищ Готвальд!», «Да здравствует КПЧ!», «Ка-Пе-Че!»

Брих вцепился руками в решетку за спиной. Мысли, слова, лица смешались в его сознании. Патера, Ондра, Бартош, дядюшка, Барох! Все словно бы кончилось и все начинается сначала. Конец старым порядкам. О каком это пути только что говорил оратор? Для кого все это лишь начало? Вот оно, распутье, выбирай же дорогу, Брих!

Он протолкался сквозь толпу. Прочь отсюда! Пробежав пассаж, Брих спешил по растревоженным улицам, уже погружавшимся в туманные сумерки. Обратно на службу! Брих вспомнил, что забыл там портфель.

Репродукторы разносили шум площади по улицам вечернего города.

Брих шел по затихшим коридорам компании. Его подошвы одиноко шлепали по резиновым дорожкам. В полутьме резко вырисовывались контуры столов и шкафов в пустом помещении контокоррентного отдела. Брих ощупью нашел на столе портфель, и, когда снова вышел в безлюдный коридор, ему показалось, что где-то раздался слабый стон.

Брих остановился и затаил дыхание. Ни звука. Он недоуменно покачал головой и зашагал было снова, но новый, еще более отчетливый стон приковал его к месту.

Откуда же это?

Прислушиваясь, он дошел до конца коридора, где была дверь в комнатку Бартоша, не колеблясь постучал и вошел.

В прокуренной комнатке горела только настольная лампа. Поникший Бартош сидел, бессильно опустив голову на стол, и тихо стонал. Глаза у него были закрыты, левая рука прижата к животу, в правой он судорожно стиснул стеклянный шарик пресс-папье, словно желая раздавить его в приступе острой боли.

— Что с вами?

Брих положил руку ему на плечо. Бартош с трудом поднял голову и поглядел на вошедшего измученными глазами. Он закусил губы, но сквозь них все же часто вырывались болезненные стоны.

— Вызвать скорую помощь?

Бартош медленно покачал головой, на лбу у него выступил пот.

— Нет, не надо… Пройдет… — прошептал он и попытался встать.

Брих выскочил в коридор, намочил у крана полотенце и обмотал его вокруг головы Бартоша. Это было ни к чему, и все же больной немного успокоился. Тяжело дыша впалой грудью, он тыльной стороной руки стирал со лба струйки пота. Немного погодя он сказал терпеливо ожидавшему Бриху:

— Благодарю вас, Брих. Я думал, что эта проклятая боль вывернет мне все внутренности. На Вацлавской меня вдруг так забрало, что я едва добрался сюда. Но мне уже… уже легче. Так хотелось остаться там до конца!.. Вы видели? Вот теперь все в порядке!

— Я помогу вам доехать домой.

— Большое спасибо!

На улице Брих попытался взять такси, но Бартош запротестовал. Доедем и на трамвае!

Трамвая пришлось ждать довольно долго. Улицы были все еще запружены демонстрантами, и трамвай тащился на Малую Страну кружным путем. Брих поддерживал ослабевшего Бартоша и не без усилий довел его до дверей дома в тихой уличке на Страгове. Отперев дверь ключом, который он нашел в кармане Бартоша, Брих дотащил больного по деревянным ступенькам до дверей квартиры, позвонил и передал бессильного Бартоша перепуганной хозяйке квартиры.

Брих хотел тотчас же уйти, но бойкая старуха удержала его, настойчиво предлагая заботливому пану зайти согреться и выпить чашечку липового чая.

Немного поколебавшись, Брих согласился и переступил порог квартиры. Они отвели стонавшего Бартоша в его комнату, и, пока хозяйка кипятила на керосинке чай, Брих оглядел слабо освещенную комнату. Поистине холостяцкая берлога, поразительно унылая и неуютная! Ветхая, изъеденная жучком мебель, от каменных стен веет холодом и плесенью. Собственно говоря, комната содержится в образцовом порядке, но в ней не хватает руки, которая превратила бы помещение из четырех стен в настоящее человеческое жилье. На этажерке аккуратно, даже педантично расставлены книги. На столе несколько брошюр — «Анти-Дюринг», «Материализм и эмпириокритицизм» и рядом потрепанный томик стихов Гейне, заложенный густо исчерканной полоской бумаги. Среди книг на этажерке Бриха удивили «Торс жизни» Томана и «Плотина» Шрамека. Этих произведений он не ожидал увидеть здесь. На комоде статуэтка Ленина и на простенькой кружевной салфетке два фотоснимка: на одном — седовласая женщина в платочке сложила на коленях старческие руки, на другом — молодая, не очень красивая девушка и в нижнем углу шаблонная надпись: «В память о 1936 годе в Билине. Ярмила К.». Брих удивленно покосился на человека, который, повернувшись к стене, лежал в одежде на кровати и тяжело дышал.

Гнетущая обстановка! Дом был тих, словно заколдован, только иногда кто-то сбегал вниз по лестнице, и тогда гул разносился от подвала до конька крыши. «Вот так он живет», — подумал Брих, и в душе его шевельнулась жалость.

Разговорчивая хозяйка принесла несладкий чай в майоликовой чашке (для солидных гостей) и засыпала Бриха жалобами на скудную пенсию, которую она получает за покойного мужа, мелкого акцизного служащего, — упокой господь его душу! — на жалкие продуктовые пайки и нехватку топлива. «До чего только все это доведет!»

Когда Брих уже встал, стараясь отделаться от этих старушечьих излияний, он заметил, что Бартош повернулся на постели и протягивает ему руку.

Брих пожал его потную ладонь и застегнул пальто.

— Не сердитесь, что задержал вас, доктор. Когда-нибудь, может, смогу с вами расквитаться. Всего хорошего… Нет, нет, мне ничего не нужно.

По гулкой лестнице Брих вышел на улицу и облегченно вздохнул.

Он шел по улицам Малой Страны. Холод пронизывал до самых костей. Прогулки в этой части Праги были всегда отрадой Бриха. «Хорошо бы жить тут», — думал он, бывало, проходя здесь и любуясь романтической красотой извилистых уличек, сплетенных под величественной сенью Града. Здесь словно замирало оживленное уличное движение столицы, не звенели трамваи, не рявкали автомобили, все здесь располагало к тихой мечтательности, нежило, баюкало в колыбели старины, радовало красотами. Прага, Прага! Брих остановился над темной Влтавой, облокотился о каменные перила Карлова моста и вдыхал свежий запах реки.

Дальше, к центру города! Прага словно изменилась за сегодняшний день. Избегая главных улиц, Брих свернул в переулки и пошел быстрее. Спустившись к одному из проспектов, примыкающих к Вацлавской площади, он остановился: дорогу преградили шеренги рабочей милиции. Им не было конца. Они маршировали между рядами высоких фонарей. Раз-два, раз-два! Твердым, почти солдатским шагом они шли по мостовой, свет падал на их прихваченные морозом лица, правые руки сжимали ремни винтовок, кепки были надвинуты на уши. Сотни спокойных, уверенных в себе лиц проплывали мимо Бриха, изо ртов паром вырывалось дыхание. Раз-два, раз-два! Необычное зрелище приковало Бриха к месту, он стоял на краю тротуара, поеживаясь от холода. Равномерный топот подкованных сапог доводил его чуть не до головокружения, казалось, проникал до мозга костей. В рядах вдруг мелькнуло знакомое лицо: сосед Патера! Но прежде чем Брих успел разглядеть как следует, лицо проплыло мимо, наполовину скрытое тенью козырька, и смешалось с остальными.

Раз-два, раз-два! Человек в форме корпуса национальной безопасности, стоявший на краю тротуара, взял под козырек и только тогда опустил руку, когда прошел первый отряд. Шум шагов затих, вечерняя улица опустела, Бриху казалось, что она замолкла в изумлении. Он сам был ошеломлен и только сейчас начал приходить в себя. За эти пять бурных дней ничто не подействовало на него так сильно, как вид этого молчаливого, дисциплинированного шествия вооруженных людей, этой рабочей армии в простой одежде, армии, проникнутой железной решимостью и выросшей как бы из-под земли.

Это конец всему, конец глупеньким иллюзиям… Остается идти вперед. Вперед… но куда же, Брих?

Стараясь ни о чем не думать, Брих шагал домой. Но на темной галерее, в уголке у лестницы, где из плохо закрытого крана шумно капала вода, Бриха ждала новая неожиданность. У дверей его квартиры, опершись о перила, стояла тоненькая фигурка.

Возможно ли? Что-то забытое, тяжелое нахлынуло на Бриха, сердце тревожно забилось. Так она, бывало, ждала его тогда!

Брих все еще не верил глазам. Он рванулся к ней, ясно слыша, как расшатанные кафельные плитки ерзают у него под ногами. Только в трех шагах он увидел в душной темноте светлое пятно волос и услышал знакомый голос. Да, это была Ирена!

10

На той стороне галереи осветилось окно, желтый отблеск упал на лицо Ирены. Она чуть шевельнулась, улыбнулась смущенно и подала руку.

— Я жду тебя, Франтишек. Ондра, наверное, заедет за мной. Понимаешь… я никак не могла усидеть одна в квартире… Ты удивлен?

Он попытался скрыть удивление веселой репликой.

— Нет, не удивлен, я слишком хорошо тебя знаю. Изо всех возможностей ты всегда выбираешь самую необычную. Ну, заходи!

Он растерянно открыл комнату, прошел вперед и молча зажег настольную лампу, пользуясь паузой, чтобы оправиться от удивления.

— Не смотри, прошу тебя, вокруг, я сегодня не убирал! Сама знаешь, мужское хозяйство!

Он суетился, стараясь как-нибудь, навести порядок, сунул смятую пижаму в диван, прикрыл скрипучую дверь шкафа. Потом зажег в печке старые бумаги и поставил на плитку кастрюльку с водой.

— Холодно, как в кутузке, — сказал он, потирая руки.

Каким привычным движением она села на свое всегдашнее место на диване! Словно еще вчера сидела тут… Ее тонкие, нервные пальцы прошлись по грубой мебельной ткани, она наклонила голову, и две пряди светлых волос упали на задумчивое лицо. Она чем-то расстроена.

— Давно я не была здесь!

— Пожалуй, целую вечность, — усмехнулся он и сел напротив.

— Почему ты так говоришь?

— А тебе так не кажется?

Она отвела глаза и оглядела комнату. Пестрая диванная подушка, фарфоровый слоник на ночном столике и пятнышко на стене… Такое знакомое! Похоже на заячью голову, верно? Как давно это было! У того стула, что куплен у старьевщика, отваливается ножка. Видно ли еще днем из окна черного человека на крыше, измазанного сажей, — трубочиста, которым пугают всех малышей? Эй, трубочист, тронь меня на счастье![18]

Ирена обвела взглядом знакомый мирок. Она была растрогана и старалась подавить в себе это чувство. Взгляд ее задержался на темном контуре пианино.

— С каких пор у тебя это?

Брих сплел пальцы.

— С некоего дня…

— Так… — прошептала Ирена и знакомым жестом отбросила со лба волосы.

Молчание громоздилось вокруг них, многозначительное, ненужное молчание, гнетущее бременем воспоминаний. Скорее бы снова заговорить, — прервать это молчание болтовней, дружеским поддразниванием и ворчливой обороной, за которыми последует отрезвляющий смех. Сколько сил им в свое время стоило наладить отношения, чтобы можно было спокойно дышать, спокойно глядеть в глаза друг другу. Обычно помогало присутствие кого-нибудь третьего или нескольких людей; Брих и Ирена старались не оставаться наедине, оба подсознательно опасались пауз, недосказанных фраз, близких к скрытому упреку, звучавших ненужной горечью.

Ирена решительно встала, открыла пыльную крышку пианино и прошлась по клавишам. Быстрые тихие аккорды разнеслись по комнате, чужие и нестерпимо фальшивые: пианино было сильно расстроено. Ирена засмеялась и энергичнее ударила по клавишам. Плач потревоженного младенца в соседней комнате заставил ее остановиться.

— У соседей родился мальчик, — коротко объяснил Брих.

Ирене стало неловко, и она попыталась скрыть это вопросом:

— У Патеры?

— У тебя хорошая память, — засмеялся он и встал. — Как видишь, девочка, у меня все по-старому. Печка все так же дымит, в приемнике надо заменить выходную лампу, а диск патефона по-прежнему приходится раскручивать пальцем. Я техническая бездарность. Ничто не изменилось в этой дыре и…

Ирена торопливо вернулась на диван. Она повернулась к Бриху, с лица ее вдруг исчезла улыбка.

— Ты тоже не изменился? — прервала она его на полуслове.

Он бросил на нее беспокойный взгляд и попытался улыбнуться.

— Я? Может быть… После полезного воспитания чувств с твоей помощью я раскрыл глаза, вскачь окончил факультет, получил звание доктора прав, потом поступил на службу, снова глотаю знания, как прилежный ученик, и сейчас ты видишь перед собой человека with a great expectation, как сказал старик Диккенс, человека с большими надеждами. К сожалению, он все ждет, пока сбудутся эти надежды, и, судя по нынешней обстановке, долго еще будет ждать. Но он не хнычет. А сегодня…

— А сегодня тут снова сижу я, — прервала она.

— Да! — быстро сказал он и сел напротив. Стул под ним угрожающе закачался. — Что поделаешь! Остается только дружески сказать: добро пожаловать! Чай скоро закипит, надеюсь, ты до тех пор не закоченеешь. Итак, добро пожаловать, хоть я и не знаю, какой ветер занес тебя сюда… в мою берлогу.

— Наверное, потребность выбирать самый необычный путь, как ты сказал.

— Ладно.

— Я поступила неправильно?

— Нет, — голос его был нетверд. — Конечно, с одним условием…

— Я его знаю, Франтишек.

Опять молчание. Кастрюлька с водой запрыгала на плитке и дала Бриху желанную возможность встать и скрыть смущение. Он заварил чай, единственным достоинством которого была его температура. Они молча пили этот чай, словно это было занятие, требовавшее максимального внимания. Ирена поставила чашку на ночной столик и расстегнула пальто, ей, видимо, стало теплее. Брих чувствовал на себе ее напряженный взгляд и упорно уклонялся от него, понимая, что рискованный разговор близок. Мысли обоих упорно стекались в одно русло.

Брих хотел заговорить, но она опередила его.

— Мы с тобой до конца жизни обречены на молчание?

Он машинально кивнул.

— Я думаю, что между нами есть безмолвный уговор — не дуть на пепел. Это условие наших встреч… как друзей.

— Друзья могут быть откровенны и искренни. Иначе…

— Всякая дружба основана на каких-нибудь условиях.

Он выпрямился и заходил по комнате. Зачем она начала этот разговор? Нет, не надо разрывать могилу, где покоится мучительная любовь, рожденная годами оккупации и иссякшая, когда кончилась война. Хватит! Скольких душевных сил ему это стоило, сколько раз он стискивал зубы. Помогли напряженная работа, надежды на будущее, упрямая воля к жизни. Шрамы скрыты глубоко, но и теперь могут воспалиться. Нет, нет, не могут, теперь все уже прошло! Должно пройти!

Брих сунул руки в карманы и глубоко вздохнул. Потом недовольно покачал головой, почти подозревая Ирену в том, что она пришла разыграть какую-то жестокую мелодраму. Зачем, со скуки, что ли? Лучше молчать! Но молчание опасно, оно тяжело, как свинец. Брих попытался успокоительно улыбнуться:

— Ты все та же!

Она понурилась, на лицо легла серая тень.

— Ты никогда не понимал меня. Но ты добрый, ты принял меня по-дружески, хоть и не веришь мне…

— Откуда ты знаешь?

— Не сердись, я чувствую. Не будем говорить об этом, Франтишек. Ничего ты не понял. Ты всегда видел во мне лишь поверхностную, шальную девчонку, капризную и балованную. Да, я оставила тебя и вышла замуж за Ондру… Он был богаче, щедрее, сильнее — так ты это себе представляешь? Что ж, я обманула доверие, вот и все. Сейчас ты спрашиваешь себя, зачем я пришла. Я скажу: потому что я тебе доверяю. Мне не с кем поговорить, я одинока, и у меня…

— И это говоришь мне ты, жена Ондры! По какому праву?

— Разве это важно?

— Очень важно! Кстати, ну и денек ты выбрала для этого. О господи!

— Пусть! Я не могла не прийти. Именно сегодня!

— Оглянись, посмотри, что делается вокруг. В последние дни произошли события, которые перевернут всю нашу жизнь. Я еще не разобрался как следует во всем, но я нутром чувствую это, девочка. Это будут памятные дни. Серьезно, Ирена, пустяки сейчас надо оставить. Я все уже давно в себе погасил… слава богу! А теперь…

— А теперь остается одно: политика! — гневно воскликнула она, но тотчас стихла и закрыла руками лицо. — Это похоже на заклинания: политика, эпоха… Я всегда считала, что мне до этого нет дела. При чем тут я, Франтишек? Все вы носитесь с политикой как одержимые: Ондра, ты, мой брат… Я с ума сойду от этого! Ондра говорит: чего тебе не хватает, дурочка, ты моя жена, политика — это гадость, грязь. Но ведь я тоже человек, а не бесчувственная кукла, без воли и разума! Меня все это тоже касается, я знаю! Я хочу, чтобы кто-то поговорил со мной, чтобы мне помогли разобраться: мне кажется, я блуждаю в тумане, и от этого мне страшно. К кому было пойти, как не к тебе?

Брих всплеснул руками.

— Дорогая, боюсь, что ты выбрала неверный адрес. У меня самого ералаш в голове. Хаос! Я не знаю, что делать и что будет дальше… Как я могу помочь тебе разобраться? Что может объяснить человек, который сегодня, только сейчас, потерпел крах всех надежд? Да, да, Ирена! Я думал, что строю на прочном фундаменте: на знаниях, на своем дипломе. А что получается? Не знаю! Все покрыто мраком неизвестности. Я работал как вол и все ждал, ждал. Распланировал свою жизнь, свою работу… себя самого. А теперь мне кажется, что под ногами хрустят осколки разбитого вдребезги. Что будет дальше? Это я хотел бы знать! Ждать? Не знаю, сейчас вовсе не знаю, кто прав, кто неправ. — Он умолк, подперев голову руками, глядя на женщину, сидевшую перед ним, и от усталости у него смыкались веки. Словно кто-то набросил на Бриха тяжелое одеяло: хотелось спать, только спать. Спать и не разговаривать, не думать, не чувствовать ничего… Он вздрагивал от холода. Только когда за дверью послышались шорох и стук, Брих поднял голову. Вошел Раж и застал их в унылом молчании.

— Что же вы, граждане, сидите тут как монахи в великий пост?

Раж был немного навеселе, Брих заметил это по блеску его глаз и нетвердой походке. Они обменялись рукопожатиями. Раж повалился в кресло, устало отдуваясь. Рассеянным взглядом он обвел комнату, слова не шли ему на язык, потом потер руками лицо и сказал:

— Нечего сказать, весело тут у тебя! Как раз подходящее для меня настроеньице! Запустить бы какую-нибудь заунывную пластинку, было бы в самый раз!.. Эх, если бы вы знали…

— Что с тобой? — спросил Брих.

— Ты еще спрашиваешь! — Раж, пошатываясь, встал, чтобы снять промокшее пальто, но ноги у него ослабли, и он снова плюхнулся в кресло.

— Промахнулись мы, юрист! — хрипло произнес он. — Все… все пошло к чертям! А ты все проповедуешь? Правильно, так нам и надо. Мы тоже проповедовали и играли в демократов, вместо того чтобы… э-э, к черту все! Голова трещит! Надеюсь, наш юрист отвлек тебя от твоих мыслей, Ирена?

Она попыталась прервать его, но Раж отмахнулся.

— Ну, ладно, я только скажу пару слов нашему социалисту. Теперь ты видишь, доктор прав Брих? Это грабители! Грабители и убийцы! Воры!

— Не кричи, рядом спят. Ты пьян, вот и все.

— Да, пьян. Почему мне не напиться? Ты можешь оставаться равнодушным. Ты всегда был нищим, мудрствующий интеллигент, тебе все трын-трава. Ты примиришься с этим. Похнычешь немного над утраченной свободой и демократией, а потом впряжешься в хомут. Заткнешься и станешь ручным, я тебя знаю!

— Ты смешон, — отозвался Брих. — Шел бы ты спать!

Раж кивнул отяжелевшей головой.

— Ты прав, довольно мы с тобой наговорились за те годы, что знаем друг друга. Довольно поспорили! Демократия, свобода, социализм! Пхе! Сейчас не время спорить. Что такое свобода, черт возьми? Теперь ты это видишь. Дай черни свободу, и получишь нож в спину, как получил я! «Бей тиранов, бей эксплуататоров!» Видел бы ты это сегодня! Работнички умеют скалить зубы Взять бы пулемет и загнать всю эту сволочь в их норы. Свинцом их кормить, а не речами.

— Извини, но я еще порядочный человек и не пал так низко, — возмущенно прервал Брих. — Не будь ты пьян, я бы открыл дверь и выставил тебя на мороз.

— Видишь, какой он, погляди, Ирена, на этого беззубого демократа, — хрипло рассмеялся Раж, тыча пальцем в Бриха. — Ладно, ладно, поговори, пока они не взяли и тебя за горло. Не воображай, что вы, юристы, будете нужны! Пхе! На черта им ваши просвещенные мозги. Дадут вам немного поболтать, а потом марш в концлагерь. Шепчитесь там, братцы, сколько угодно о возвышенных идеалах. Ты это понимаешь не хуже меня!

Раж взглянул на притихшую Ирену, и его смутил испуг на ее лице. Затаив дыхание, она не сводила с него глаз, расширенных страхом. Раж устало покачал головой и взял ее за руку. Рука была как неживая.

— Ничего, Ирена. Я немного перехватил, но, скажи я тебе, что мне пришлось сегодня перенести, ты поняла бы меня. Подлое время! А что мы тут с Брихом заспорили, это уже старая привычка, еще с детских лет. Не обращай внимания. Тебя все это не касается, не принимай всерьез того, что я сказал.

Она вырвала руку и съежилась на диване.

— Касается, Ондра!

— То есть? Надеюсь, наш пророк не сбил тебя еще больше с толку?

— Можешь говорить что хочешь, — раздраженно сказал Брих. — Мои взгляды тебе известны: я не против социализма. Никакой разумный человек не может…

— Ага! — Раж с веселым видом хлопнул себя по колену. — Не говорил ли я! Ты и тебе подобные смиритесь! Придете в Каноссу! Хлеб насущный дороже разговорчиков и теоретических упражнений господина Пероутки[19]. Правильно! Будешь вести себя хорошо — скоро станешь у коммунистов парторгом. При твоем-то усердии и сообразительности!

— Вздор! — возразил Брих. — Конечно, мы с тобой разные люди, и ты знаешь это. Твой отец был богачом, и ты пристрастен. Но ради кучки людей не должны повторяться былые несправедливости. Я за социализм, но не за то, что творится сейчас. Надо искать другой путь, но не вспять.

— Интеллигентщина! — усмехнулся Раж. — Шли к лесу, звали волка, волк пришел и сожрал их с потрохами. А теперь они будут хныкать.

— Ничего ты не понимаешь.

Брих встал. Сунув руки в карманы и наклонив голову, он стал ходить по комнате, чтобы согреться. Когда он напряженно думал, он не мог сидеть на месте, у него начинала кружиться голова и сердце сжимала тоска! Что будет дальше? Брих остановился у книжной полки и не без нежности потрогал корешки книг, которые покупал, отказывая себе в еде. Он вздохнул. Прощай, мятежник и бродяга Рембо, ты не понадобишься в мире, на пороге которого мы стоим. Кому нужны твои хрупкие образы, облеченные в трепетные слова, ты устарел. Прощайте, вечно недочитанные Пруст и Верлен, как вы ненужны и немы в наступающем веке тракторов и лопат. Вас заменят политические брошюры. У нашего века суровая правда жизни — хлеб. Тенденциозность во всем! В музыке понадобится разве только гармоника, под нее хорошо орать песни трудовых бригад. Иная и поэзия нового века, она чужда мне, у нее вкус ржаного хлеба. Кого теперь волнует «Отдых фавна» и Равель? «Смиришься», — сказал Раж. С чем? С крахом моих надежд, с миром, который нельзя не признать, но где я чувствую себя чужеземцем?

— Что вы соизволите предпринять, гражданин? — насмешливо произнес за его спиной Ондржей. — Взбунтуетесь? Сядете в тюрьму, как образцовый мученик за свободу?

Брих резко повернулся к нему, но сдержался и только пожал плечами.

— Я? Нет. Это ни к чему. Понимаешь ли, я не уверен, что они не правы, вот в чем дело! Стоит только оглянуться. Против кого бороться? Против рабочих? Я не сентиментален, но не смогу этого. Как хочешь, они во многом правы. Будь я уверен в обратном, не думай, я бы не колебался… Голова идет кругом! Я не примирюсь, но… Сегодня мне вспомнилась мать. Она надорвалась на работе, чтобы я мог выучиться и выйти в люди! А теперь все как в потемках. Она не была коммунисткой, верила в боженьку и в католический рай. Обманутая нищая! Сердце сжимается, когда вспомнишь об этом. Будь она коммунисткой, мне не было бы ее так жалко. Коммунисты были не одиноки, в каждом из них жила надежда и ненависть. Ты этого никогда не поймешь.

Раж слушал, удобно развалившись в кресле и вытянув ноги.

— Что же ты предпримешь? — спросил он, покачивая головой.

— Не знаю, может быть, ничего. Постараюсь сохранить разум, сердце и чистые руки. Не впервые в истории людям, стремящимся к достойной жизни, приходится замыкаться в себе.

— И ждать!

— Может быть, и ждать, если есть чего. Но только не мириться со злом, из какого бы лагеря оно ни пришло. И не служить ему.

— Значит, загнивать. Короче говоря, ты проспал те блаженные времена демократии, когда можно было за кружкой пива спорить о лучшем устройстве мира. Нынешнее время само хватает тебя за фалды и без церемоний спрашивает: маленький человек, какова твоя позиция? Ты «за» или «против»? Нам надо знать. Можем мы на тебя рассчитывать или надо дать тебе почтительного пинка? Мы не намерены за тобой ухаживать и расспрашивать: что вас беспокоит, сударь?

— Мои мысли остаются со мной, вот здесь. — Брих постучал себе пальцем по лбу. — До них никому нет дела.

— Долго ты собираешься выдержать такую позицию, приятель?

— Это уж мое дело! — вспылил наконец Брих. — Не сомневаюсь, что ты…

Раж тяжело встал.

— Разумеется. Я не опущу рук, я не интеллигент. Это не конец драки, а только начало.

Пошатываясь, он подошел к радиоприемнику, включил его и начал поворачивать регулятор. Брих не сводил с него глаз. Вскоре в приемнике послышалось хорошо знакомое: тра-та-та-там! Четыре удара в литавры с трудом доносились сквозь оглушительный шум и треск, и Бриху казалось, что они пронизывают его насквозь.

— Говорит Лондон. Начинаем нашу вечернюю передачу…

Брих сел на свое место, провел ладонью по пылающему лбу, чувствуя, что по спине у него пробежали мурашки. Слышишь! Вспомни ночи времен протектората: тра-та-та-там! Война продолжается! Твоя жизнь последних лет — лишь обманчивая интермедия в кровавом спектакле, и больше ничего.

Диктор изрыгал поток новостей о Чехословакии. «Нью-Йорк геральд трибун» сообщает о коммунистическом путче… Корреспондент парижского «Фигаро» передает из Праги… «Дейли Мейл»! Демократический мир возмущен поруганием свободы и демократии в Чехословакии… массовые аресты, расстрел студентов… Опустился железный занавес, как предсказывал Уинстон Черчилль! Франция: премьер-министр… Война, война, война!

Люди опять начнут спрашивать: будет война?

Брих с содроганием слушал радио, слова диктора захлестывали его, как мутный поток. Он взглянул на Ирену. Она сидела на диване, бледная, и нервными пальцами теребила бахрому пестрой подушки. Их взгляды встретились. Что было в ее глазах? Только бессильный и безмолвный страх. Тра-та-та-там! Помнишь? «Берегись, нет ли кого-нибудь за дверью!»

Ирена, говорил он ей тогда, война кончится! Представляешь себе? Перестанут выть сирены, мы не будем жаться у водосточной трубы… Как мы устроим свою жизнь? Ты не будешь по ночам упаковывать гайки на заводе Юнкерса… Эти исцарапанные пальцы будут касаться только клавиш рояля. В мире настанет тишина, глубокая утренняя тишина, как после ночной бури. Только ветер будет шелестеть в густой листве…

«Чехословакия в руках коммунистов — револьвер, направленный на Запад!..»

Мир! Как мы ждали его! Он казался тихим пристанищем затравленных, надежным берегом, где можно прилечь, дать отдохнуть измученному телу, затихнуть и ощущать, как сладка жизнь! Не беда, девочка, что у нас ничего нет. Мы уберем старый мамин комод и купим новый. Мы найдем себе квартиру. В ней все будет белое, светлое, как мир. В ней будут яркие лампочки! Мы будем работать и жить друг для друга, вот увидишь, чего мы добьемся!

«…Западные государства получили новый урок», — пишет «Монд».

Как же это случилось?.. Ирена сидит напротив, сложив руки на коленях, лицо ее в тени, в глазах испуг. Что сказать ей? Все обрушилось, как снежная баба под лучами солнца, все кончено… Вихрь этих пяти дней ворвался в твою жизнь, все в ней перепутал и вывернул наизнанку, перевернул весь твой мир. Брих вспомнил сегодняшний разговор с Барохом и ощутил бессильный гнев. Конец всему! Конец «выходу в люди», мама! «Смиришься, — говорит Ондржей, — будешь служить». А как сказал этот приветливый, ловкий человек в директорском кабинете? «Станете коллаборационистом». От жалости к самому себе и к этой женщине перехватывает дыхание… Чего она боится?

Таков, стало быть, мир, о котором мы мечтали? Послушай, они лгут, люди из того лагеря, все лгут! Взгляни хоть на своего старого приятеля, вот он, Ондра, который столько раз помогал тебе при протекторате. Вы были друзьями, хоть это и странная дружба. А сейчас он согнулся у освещенного ящичка радио и впитывает в себя каждое слово, как высохшая земля впитывает дождь. Тра-та-та-там!

Раж выключил радио, выпрямился и потянулся, словно стряхивая пыль и усталость. Он вынул из кармана портсигар и закурил, сосредоточенно размышляя.

— А что будешь делать ты? — спросил Брих.

Для меня вопрос вполне ясен. По правде сказать, я учитывал все возможности. Ты же меня знаешь. — Он самодовольно улыбнулся и выпустил дым. — Еще кое-какие дела закончу здесь, а потом за рубеж! Через западную границу! Ты поедешь с нами.

Он сказал это решительно и уверенно, и Брих внутренне весь ощетинился от протеста. Вечно одно и то же! Брих всегда упирался. Сегодня он лишь спокойно и решительно покачал головой.

— Не поеду. Это вздор.

— Поедешь, мой мальчик! У тебя гамлетовская натура: будешь долго колебаться, но наконец соберешь свои манатки и поедешь со мной. Там тебе бояться нечего, а здесь тебе не будет жизни, разве если дашь скрутить себя в бараний рог. Но ты честный человек и идеалист, я тебя знаю. А со мной ты не пропадешь, не бойся.

— А что потом?

Раж устало улыбнулся.

— Иные, может быть, будут призывать к сопротивлению, к подпольщине. Найдется немало сумасбродов, которые обожгутся на этом. Я не сторонник геройских поз и романтики. Это совершенно бесцельно, внутри страны не вырвешь власть из рук коммунистов. Я подхожу к вопросу практически: война! Это верное дело, это карта, которая не может быть бита, и выигрыша ждать недолго. На нее я ставлю, не колеблясь, мой мальчик.

— Таков, стало быть, выход? — ужаснулся Брих. — Нет, я его не принимаю.

— Можешь не принимать! — грубо выкрикнул Раж. — Мир наплюет на твое несогласие, пацифист! Ты не согласен? Я бы тоже предпочел мирно заниматься торговлей. Но если иначе не выходит, значит, берись за пулеметы. Я согласен, тысячу раз согласен.

В пьяных глазах Ража пылала злоба, он представлял себе кучки рабочих во дворе своей фабрики, видел их лица, стиснутые зубы, сжатые кулаки. Сколько раз уже вставала сегодня в его сознании эта сцена!

— Так-то, приятель! Это я называю отстаивать свободу делом, а не скулить о ее утрате. Так должно быть! Главный козырь в наших руках: это атомная бомба, если хочешь знать!

Раж почти выкрикнул эту фразу, стукнув кулаком по ручке кресла.

В наступившей тишине вдруг раздался жалобный, укоризненный плач младенца, пробужденного от сладкой дремы. За стеной щелкнул выключатель, было слышно, как мать убаюкивает ребенка.

Ирена больше не владела собой. Ошеломленный Брих слышал ее учащенное дыхание, похожее на всхлипывание. Подавив вопль, она вцепилась пальцами в волосы, вскочила с места и, без шляпки, в расстегнутом пальто, не оглядываясь, бросилась к выходу. Не успели оба мужчины опомниться, как Ирена исчезла во тьме.

Впереди кто-то громко отсчитал: «Раз, два, три, четыре…» Грянула песня.

В городе да в Колине

Выпивка дозволена.

У моей шинкарочки

Выпьем мы по чарочке.

Дружина рабочей милиции подходила к заводу. Все революционные песни были уже спеты, и кто-то вспомнил эту лихую, всем известную песенку, под которую так хорошо маршировать. Когда поешь, легче дышится и не замечаешь, как мороз щиплет нос.

Пели дружно и зычно, отстукивая каблуками по мостовой; бойкая песенка разносилась по безлюдной темной улице. Во время коротких пауз слышался только скрип ружейных ремней, стук подкованных сапог и опять: раз, два, три…

Дружинники свернули в переулок. Светились во тьме окна их завода; казалось, он приветствует их, дружески щурясь. Через застекленную крышу в ночь выливался желтый свет. Наконец-то дома!

Патера толкнул локтем Пепика, шагавшего рядом:

— Пой, Пепик. Не бойся, зубы не отморозишь!

Тот размашисто шагал, слегка согнувшись, своей обычной настороженной боксерской походкой. Лицо у Пепика было, как всегда, серьезное. Толчок в бок вывел его из раздумья, он кивнул и запел, не обращая внимания на резкий ветер.

Оказалось, что у Пепика тонкий «козлетон», дисгармонирующий с внушительными басами, слившимися в дружный хор. На фоне этого хора блеющий голосок Пепика напоминал мотылька, заблудившегося над гладью реки. Он пел так фальшиво, что шагавший рядом Етелка вскоре взбунтовался.

— Знаешь, лучше не пой. Занимайся своим боксом. У меня, парень, душа музыкальная, мне твой «козлетон» просто зарез. Тебе бы петь в хоре церковных сторожей и богомолок…

— Когда нужно будет выжить мышей из дому, позову тебя спеть, Пепик! — вставил из заднего ряда «кабальеро» Сантар.

— Факт! — подтвердил Патера. — Треснутая дудка, а не голос!

Пепик перестал петь, но не изменил серьезного выражения лица, только флегматично пробормотал что-то вроде: «Вы еще мне будете говорить!» И продолжал шагать как ни в чем не бывало. Разве он уверял, что он Карузо? В чем же дело?

Дружина промаршировала в распахнутые ворота; у проходной ей салютовал ночной сторож Бейшовец. Старый служака знал толк в таких делах: несмотря на проклятую ломоту в пояснице, он вытянулся в струнку, приложил руку к козырьку и стоял так, пока мимо него не прошел последний боец. Он знал что к чему!

— Ай да дедка! — крикнули из рядов. — Что за выправка! Такая была только у покойного генерала Лаудона да вот у Бейшовца из нашей проходной!

— Ра-а-азойдись! — раздалась команда.

По бетонированному двору простучали шаги, звякнули стальные подковки на сапогах. Дружинники разошлись, разговаривая. В темноте, у входа в цех, слышались крепкие шуточки, смех и возгласы. Напряжение прошло. Никто не говорил о победе, никому не нужно было громких слов. Победа стала чем-то физически ощутимым: она чувствовалась в выражении лиц, в прищуренных глазах, в соленых словечках, в радости, для которой не нужно особых деклараций, — победа была во всем.

Адамек в зимней куртке стоял в дверях цеха, задумчиво покуривая. Он ухватил Патеру за рукав.

— Пошевеливайся, Йозеф, я хочу поспеть на поезд.

— Поди погрейся еще минутку, пока я сдам пушку. Встретимся у ворот.

Остались пустяки: сдать оружие, так же запросто как ты его взял, с улыбкой похлопать по спине товарищей, как и они тебя. До свиданья, ребята, завтра опять помаршируем, чтобы не зажиреть.

Не задерживаясь больше, Патера поспешил через двор к проходной. Адамек, жестикулируя, беседовал со сторожем.

— Ну, пошли!

Удивительное дело: шли они рядом по ночным улицам и именно сегодня, когда есть о чем говорить, почти все время молчали. Город засыпал после беспокойного дня, уже присмиревший, затихший. Дома закрывали глаза. Ветер дул в лицо, когда они шли по площади Инвалидов. Названивая и грохоча, промчался переполненный трамвай.

Наконец молчание стало тяготить Патеру. Ведь был такой день! Патера не любил многословия и высокопарной болтовни о больших делах, но сейчас у него была потребность поговорить, излить душу. Хоть сегодня! Боже, что за молчальник этот Адамек, слова из него не вытянешь. Ведь сегодня он дождался того, чего ждал четыре десятка лет, за что дрался, получая удары полицейских дубинок.

А он шагает, держа под мышкой поношенную сумку, покачивая седой головой, сипло покашливает и молчит как пень!

Подходя к перекрестку, где они обычно расставались, Патера не выдержал:

— Как твой абрикос, Алоис? Выживет?

Адамек очнулся от задумчивости и пожал плечами.

— Весной видно будет.

— Если ты о нем как следует позаботился, выживет.

— В том-то и дело! — кивнул Адамек и опять умолк.

На перекрестке они остановились. Патера извлек из кармана окурок и чиркнул спичкой, но назойливый ветер задул огонек у него перед носом. Ч-черт! Патера чиркнул другой раз, третий, ворча и сражаясь с ветром. Адамеку невтерпеж стало глядеть на эту возню, сердитым жестом он вынул зажигалку в виде патрона.

— Говорил я тебе, Йозеф, заведи себе такую штуку, не связывайся со спичками.

Патера закурил и задумчиво держал в руке зажигалку.

— Так, так, — сказал он, затягиваясь, — что ты насчет всего этого скажешь?

— Все в порядке, — отозвался Адамек с обычным спокойствием.

Патера рассердился.

— В порядке! Каменный ты человек! Только разве это порядок? Мы победили, победили по всему фронту! Они и очухаться не успели, как полетели вверх тормашками. Это же было… ну… ты знаешь, бывали дни, когда всякая дрянь торчала у нас перед носом и заслоняла завтрашний день. А теперь!.. Вот и у нас на заводе: не говорю, что нам надо задрать нос, но факт, что мы твердо стоим на ногах и никто не заставит нас отступить. А?

Адамек серьезно слушал, кивая головой. Когда Патера замолчал, он неторопливо ответил:

— Ничего нового ты мне не сказал, Йозеф. Мы победили, да! Так оно и должно было быть. Я только думаю, что нам может выйти боком, ежели мы зазнаемся, сдвинем шляпу на затылок, мы, мол, победили, нам море по колено. Может, иные умные головы так и представляют себе. Таких надо отрезвить, да поскорей. Сейчас все только еще начинается, ты это помни.

— Как это понимать? Что мы вернем им кормушки?

— Ну уж это нет! — Адамек решительно махнул рукой. — Они свою игру проиграли, но смирятся с этим не так-то легко. Теперь-то и поднимется шум. И у нас и за границей. Погляди только, что делается на свете, и поймешь. Классовая борьба, братец, это не игра в лото: проиграл, и клади фишки. Они будут и хитрить и кусаться, как крысы, будь уверен! Чего только они не выдумают, у многих из нас от этого, может быть, голова пойдет кругом. Почитай, что было в свое время в Советском Союзе, — узнаешь, какие бывают дела. И еще одно: теперь надо поплевать на руки да взяться как следует за работу. При протекторате многие привыкли лодырничать. Вот хоть бы и Берка: у него это в крови, забывает, трепач, что теперь другое время. И не он один. А теперь мы отвечаем за все… За все, да!

Адамек замолк, надсадно закашлялся, потом продолжал сипло:

— Это как с моим саженцем; посадишь его, он привьется. Очень хорошо! Но потом, если хочешь абрикосов, не храни на сеновале. Сам по себе он не вырастет — ни черта не получишь… Я иногда еду в поезде и думаю обо всем этом…

Патера курил и слушал. Он прав, этот старый мудрец, он бьет в самую точку. И все-таки Патера недовольно покачал головой и швырнул окурок в канаву.

— Верно, Алоис. Но, по-моему, сегодня можно и порадоваться, а не ворчать и пророчествовать.

— Кто тебе сказал, черт подери, что я не радуюсь?

— Глядишь сычом, словно у тебя что-то украли. Хотел бы я знать, когда ты будешь хоть капельку доволен.

— Кто тебе сказал, что я недоволен? — сердито прервал его Адамек. — Да еще сегодня! Что ты ко мне прицепился, юнец? Я очень даже доволен. Но только я не теряю головы, чтобы не лишиться того, чем я доволен. Ну, мне пора, а то поезд уйдет из-под носа. До завтра, Йозеф, увидимся в цеху. Как твой малыш? Привет ему от старого ворчуна, каким ты меня считаешь. Наша Яруна переболела корью. Намаялся я с ней: все «расскажи да расскажи сказку, дедушка, нет, не эту, эту я уже знаю»… На нее сказок не напасешься, самому мне, что ли, на старости лет из пальца высасывать? Погоди, и тебя это ждет!

Они пожали друг другу руки, и Адамек пошел через затихший перекресток.

Он был уже на рельсах, когда Патера спохватился, что не отдал ему зажигалку.

— Эй, Алоис, возьми-ка свою бомбу!

Адамек только рукой махнул.

— Оставь себе на память, у меня дома есть еще одна… И вообще надоело мне смотреть, как ты вечно возишься со спичками.

В воротах своего дома Патера столкнулся со стройной женщиной. Она попросила выпустить ее, он молча кивнул и не успел еще запереть калитку, как по лестнице сбежал мужчина, быстро проскочил мимо него, догнал на тротуаре женщину и обнял ее за плечи. «Как будто знакомые», — подумал Патера, но не был уверен в этом: на лестнице было темно.

Еще в передней был слышен плач его первенца. Патера вошел, промерзший до костей и голодный как волк, но на лице у него была улыбка. Он скинул пальто, разулся и в носках подошел к кровати, где жена перепеленывала маленького крикуна.

Патера погладил ее по плечу, поцеловал в голову и пожурил нарушителя ночного спокойствия.

— Стыдись, мужчине не полагается плакать!

Это, впрочем, не помогло. Жена обратила на него усталые глаза и беспомощно пожала плечами. Он улыбнулся и махнул рукой.

— Легкие у него, как мехи, это факт. А не болит у него что-нибудь? Нет? Так покричи, партизан, ты сегодня победил по всему фронту.

Несмотря на слабое сопротивление жены, он взял в руки белое одеяльце с кричащим розовым младенцем и рассмеялся так громко и заразительно, что, наверное, было слышно во всем доме.

Мы победили, Власта, окончательно победили! С сегодняшнего дня не велю тебе хмуриться! Жизнь перед нами — прямая дорога. Прямо в рай!.. Теперь дай мне поесть, черт подери, а то я проглочу тебя в один присест вместе с этим хулиганом!

Часть вторая

СМЯТЕНИЕ

1

Снежинки таяли на лету и превращались в дождевые капли. День и ночь они сыпались из рваных туч, которые серыми клубами ползли над крышами Праги. Мартовские ливни стучались в скованную еще морозом землю, превращая пригородные дороги в озера грязи. Куда ни глянь, вода, грязная, наводящая уныние…

Лишь в начале апреля из-за туч выглянуло удивленное солнце и заиграло в осколках луж. Лучи его перебрались и через ветхую каменную ограду огорода, со всех сторон стиснутого большими домами — этакий заповедник природы на рубеже города и предместья. Солнце вплело прохладные нити своих лучей в ветви орешника, окружавшего маленький домик посреди сада, и разбудило влажную землю. Под их волнующим прикосновением обильно струились запахи близкой весны: пряный аромат земли, сдобренный испарениями перегноя, запахи коры, прелой листвы и еще чего-то, даже непонятно чего… Эти запахи охватывают человека, едва он входит в калитку и по грязной дорожке идет к домику, они носятся в воздухе и проникают в тело. Чувствуешь их?

Иржина Мизинова топала по дороге, осторожно перепрыгивая через лужи. Голова у нее немного кружилась. Под навесом огородник и его жена возились с какой-то работой; на приветствия Иржины они молча подняли головы. Она смущенно миновала их, перескакивая через грязь, как козленок. Подняв взгляд, заметила пару глаз, глядевших на нее из узкого окошечка мансарды, Иржина помахала рукой, тотчас снова опустила глаза и пошла быстрее. До чего неловко идти под чьими-то взглядами, чувствуешь себя как неловкий любитель на глазах у злорадствующей публики.

Ну, еще минутку, и я уже там. Она, как мышка, юркнула в дом, в дверях торопливо попудрила нос и прошлась помадой по тонким губам. Ее каблучки простучали по крутой лестнице. Наконец-то! «До чего мучительна эта «процедура прихода», — вздохнула девушка. Сердце ее взволнованно билось, веснушчатое лицо разрумянилось, как осеннее яблоко. Не постучавшись, Иржина вбежала в комнату. Засунув руки в карманы бумажных брюк, Индра ждал ее у окна, заслонив его своими широкими плечами. Он шагнул навстречу девушке и с лету поцеловал ее в губы.

— Здравствуй, Иржина, что так поздно?

— Не сердись, дома мне пришлось выдумать урок музыки. Видишь ли, отец… — торопливо объяснила она, снимая пальто. В комнате с косым потолком было тепло, топилась потрескавшаяся печь. Иржина села на скрипучий диванчик у стены.

— Этот твой огородник опять пялился на меня, когда я шла, — пожаловалась она. — Я никак не могу привыкнуть к их косым взглядам. Глядят, как на грешницу, а я бегу со всех ног, будто меня бьют по пяткам. Ей-богу!

Индра сжал губы и передернул плечами.

— Дело твое, девочка. Мы ведь уже говорили об этом. Подумаешь, «барышня из приличного дома»! Пора преодолеть в себе этот дурацкий пережиток. Мы взрослые люди, не хочешь же ты, чтобы из-за мещанских предрассудков мы встречались только в кафе или в кино? Менять квартиру я не намерен. Я бы с ума сошел, если пришлось бы жить квартирантом где-нибудь в душной улице. В конце концов, кому до нас какое дело?

«Он прав, — молча думала Иржина. — Всегда и во всем прав». Она сама не могла себе представить Индру на другой квартире. И все эти милые мелочи: череп на шатком письменном столе (Индра называл его «герр Франц», а Иржина его ненавидела), груды лекционных записей, запыленный анатомический атлас и старенькая, ужасно вонючая трубка, стоптанные комнатные туфли (обязательно куплю ему новые, не раз решала Иржина), два ветхих венских стула, полка с книгами и хрипучий самодельный радиоприемник — все это так характерно для Индры. С этой получердачной каморкой, обставленной с мужской непритязательностью и вечно неприбранной, связано все, что в короткой жизни Иржины можно было назвать счастьем. Разве мог бы жить в скучном комфорте однокомнатной квартиры с ванной этот импульсивный здоровяк с широким, немного мужиковатым лицом, твердой линией подбородка и вечно растрепанным вихром жестких волос, в которых застревали снежинки и капли дождя? Он всегда ходил без шляпы и без галстука, считая, видно, их буржуазным предрассудком. Привычки у него были скверные: он ожесточенно дымил трубкой, плевал на пол у печки, как матрос, хохотал так, что сотрясался весь домик, и громоподобно ругался. Ни в чем он не знал меры, отдавался всему, что делал, целиком.

Именно таким она его и любила, хотя к чувству восхищения примешивались смутная боязнь, сознание собственной незначительности и стыд. Стыдилась она многого: своих веснушек и тупого вздернутого носика, редких зубов и тонких потрескавшихся губ, стыдилась ячменя на глазу. «Нет, я не красива», — честно и огорченно признавалась она себе перед зеркалом в ванной. Зеркало безжалостно и откровенно отражало худощавую фигурку с тонкими руками и мальчишески узким тазом, плоской грудной клеткой, на которой чуть пробивались маленькие груди. «Беда, да и только!» — огорчалась Иржина. Зачем он сошелся с такой глупой несознательной девчонкой из мещанской семьи, с девчонкой, которая испуганно жмется в его объятиях и унизительно врет дома, потому что не смеет сказать отцу о своей любви. Ох, этот отец! Иржина боится его злых насмешливых упреков. Нет, папа не любит ее. Она не красавица, это факт, она не удалась родителям. Иржина жила между двух огней, связанная с противоположными мирами, каждый из которых по-своему пугал и подавлял ее. Вон Индра — ему все ясно, он во всем разбирается, на факультете его уважают, как активиста. Он умеет обращаться с ней нежно и по-товарищески, но иногда вдруг бывает непостижимо суров, может уничтожить ее насмешкой, подавить язвительным сарказмом, высмеять ее мещанское происхождение, ее робость.

Недавно он подсунул ей, словно бы ненароком, несколько политических брошюр, сняв их с переполненной, расшатанной этажерки. Эти ужасающе непонятные заглавия: «О диалектическом и историческом материализме», «Диалектика природы». «Вот ведь придумал для меня наказание!», — с испугом думала Иржина, неся под мышкой первые три книги. Пришлось спрятать их от отца. Он, если увидит, наверняка высмеет ее или выбранит за то, что она не читает что-нибудь полезное, не учится. Иржина, накинув платок на лампочку, украдкой читала в постели премудрые брошюры, стараясь вызубрить три особенности производства и определение производительных сил. Все это так малопонятно! Ум с непривычки с трудом разбирался в незнакомых понятиях, голова трещала, глаза смыкались… Зачем только написаны эти книги — на мою погибель? Еще хуже было, когда Индра начал разговор о прочитанном. По его осторожным вопросам она поняла, что он исподволь проверяет ее. Конечно, проверки она не выдержала. Заметив, как он сжал губы и нахмурился, она разрыдалась у него на плече:

— Индра, милый… Право, меня это страшно интересует, я бы очень хотела понять… но никак не могу.

Индра был обезоружен и невольно растроган этим честным признанием. Он ласково погладил ее по голове и пробормотал, что со временем дело пойдет на лад. В тот же вечер она ушла от него с новыми книгами, и все началось заново… Индра не привык уступать и не видел к этому оснований. Зачем щадить эту неженку из мещанской семьи?

— Ты меня любишь? — спрашивала она порой со слезами на глазах; слезы были ее единственной защитой, Индра их не выносил. Он решительно вытирал ей заплаканное лицо и не велел больше плакать.

— Люблю, Иржина. Если бы не любил, прогнал бы тебя домой, можешь не сомневаться. Сам толком не знаю, почему люблю, вернее — еще не разобрался. Но именно поэтому ты не должна оставаться отсталой. Плохой я был бы коммунист, если бы не хотел, чтобы моя любимая девушка росла идейно, не стояла на месте. Это мой долг. Я не мог бы жить с глуповатой, мещански ограниченной дамочкой, пойми!

— Я хочу, понимаешь, хочу стать другой. Я знаю, ты прав, но я не виновата, что такая родилась… Будь терпелив со мной… Я боюсь, что я тебе в тягость. Я переменюсь, обязательно переменюсь!

— Не хнычь, девочка, — раздраженно говорил Индра. — Больше всего на свете не выношу женских слез.

— И пожалуйста, без сантиментов. У меня работы и хлопот на факультете по горло да еще готовлюсь к выпускным.

Он как бы мановением руки уничтожал пробежавшую между ними тень, но Иржина женским чутьем понимала, что он недоволен ею. «Так не может тянуться долго», — думала она наедине с собой, терзаясь недобрыми предчувствиями. Когда-нибудь он придет и скажет своим непререкаемым тоном: «Давай расстанемся, девочка, нет смысла тянуть эту канитель, мы не подходим друг другу. Выходи-ка замуж за того мещанского женишка, которого сватает тебе почтенный папаша, и прощай навсегда». Это опасение висело над ней, как дамоклов меч, оно лишало Иржину последней уверенности в себе. Что тогда у нее останется? Ничего! Мир обрушится, солнце погаснет. Доучусь на фармаколога, зашлют меня в какую-нибудь аптеку, и останусь противной старой девой, буду до конца дней своих продавать аспирин и слабительное… Бррр!

Но все огорчения забывались в минуты шального головокружительного счастья, какого Иржина не знала в своих девических грезах. Часами они молча лежали на продавленном диванчике, пружины которого врезались в бока — надо было найти местечко в самой середке и тесно прижаться друг к другу, — целовались и ласкались с безмерным упоением. В такие моменты Иржине казалось, что она не так уж дурна собой и даже желанна. Прикрыв глаза, она слушала дыхание любимого. С каждой встречей она узнавала Индру все больше, ей казалось, что, тая в его объятиях, она проникает в самое его сердце. Мой, мой Индра, моя радость и наслаждение! В такие минуты он становился роднее, был уступчивее, руки у него были мягкие и лицо совсем юношеское. Он вставал подложить угля в печку и возвращался, сияя безмятежной улыбкой. За окном шелестела под ветром листва каштанов, дождь стучал по жестяному карнизу или сыпалась легкая пороша. На этажерке ворчало радио, в нем звучали отдаленные голоса, но они не мешали Индре и Иржине; иногда слышалась музыка, она усиливала очарование этих сладостных минут, подобных островкам радости в безбрежном море факультетских забот, в гнетущей обстановке семьи, где все тяготило Иржину.

Почему проходят эти чудесные минуты? Я не хочу, чтобы они проходили!

Бурные февральские дни разлучили их. У такого видного факультетского активиста сейчас нет времени для любви. Иржина понимала это. Индра — член комитета действия, дел у него по горло. Иржина попробовала дозвониться ему, но ей сказали, что у него важное заседание, оно началось еще утром и неизвестно когда кончится.

Иржина огорченно повесила трубку. Однажды вечером она даже пришла к нему домой, но, услышав за дверью незнакомые мужские голоса и смех, звучавший на всю их комнатку, не отважилась постучать. Хмурый огородник в первом этаже, высунув голову, неприветливо оглядел Иржину и, закрыв дверь, проворчал жене так, что было слышно и Иржине:

— Это опять барышня, что ходит к тому, наверху…

По твердой от мороза дорожке Иржина прошла мимо теплиц и вышла на грязную улицу. Барышня! Ей было мучительно стыдно…

Сегодня она прибежала к Индре прямо с лекции, дрожа от нетерпения рассказать свою новость. Что-то он скажет?

Иржине показалось, что Индра изменился за эти тревожные дни.

— Приходится заниматься всеми делами на факультете! — говорил он, сунув руки в карманы и размашисто шагая по комнате. — Политическая обстановка сложная, было много реакционеров, теперь заварилась такая каша! А мне надо зубрить фармакологию, я ее запустил. Но я не жалею об этом, — продолжал он как-то почти про себя. — Ты не представляешь, что у нас была за баталия. И еще не все кончилось.

Иржина глядела, выжидая удобного момента, чтобы выложить свою новость, но отважилась на это, только когда они лежали рядом и сумерки скрыли ее лицо.

— Индра… сегодня я подала заявление в партию, — расхрабрившись, сказала она и тотчас продолжала, словно испуганная лаконичностью этого простого факта. — Понимаешь… Они сказали… что доверяют мне. Я помогала им в последнее время. Они мне сами предложили. Мы, говорят, тебе верим, товарищ Мизинова. Ну, и я заполнила анкету. Рука не дрогнула!

В диване жалобно пропела пружина, Индра встал. Он зажег лампу, закурил трубку и, усиленно посасывая ее, потирал подбородок.

— Та-ак! — сказал он, словно ошеломленный этой новостью. Потом помолчал, обернулся к Иржине и уперся в нее взглядом прищуренных глаз. — Надеюсь, тебе ясно, что ты вступила не в какой-нибудь благотворительный кружок, Иржина. Партия — не танцкласс для буржуазных девиц с дуэньями. Партия — это…

— Да ведь я…

— …это боевая организация, — напористо продолжал Индра. — Известно тебе, что говорил о ней Ленин? Член партии должен быть бесстрашен. А ты дрожишь как щенок от всякого пустяка. В последнее время к нам в партию лезет всякая дрянь, мещане, трусы, уж я — то знаю, я насчет этого даже поругался на комитете. Либеральный уклончик! Что скажут старые проверенные партийцы, если попадать в партию будет так просто?.. Ты уверена, что сумеешь быть настоящей коммунисткой?

— Я вступаю с честными намерениями, Индра.

— Честных намерений мало! Честных людей на свете пропасть, но не все они могут быть членами партии. Ладно, я не сержусь. Я знаю, что тебя толкнуло: ты хотела сделать мне приятное, да? Очень трогательно, но я в таком деле не признаю никаких скидок. Не хочу тебе ничего приказывать, но я тебя хорошо знаю, а потому советую пойти в комитет и сказать: «Я, товарищи, ошиблась: подала заявление искренне, но не смогу быть настоящим членом партии. Я боюсь. Верните мне мое заявление».

— Нет, я этого не сделаю! — Она вдруг замолкла, как бы испугавшись собственной решимости, села, покраснела от волнения и упрямо поглядела ему в глаза. Индра удивился и в глубине души великодушно решил, что это ему импонирует.

— Как хочешь, — сказал он, пожав плечами, выбил трубку и вернулся на диван. Он слышал учащенное дыхание Иржины и попытался обнять ее за плечи, но ее тело, всегда такое податливое, оставалось напряженным, губы сжатыми. «Ах ты, наивный куренок, — беззлобно усмехнулся Индра. — Ну и не буду трогать тебя». Короткая размолвка испортила им настроение, оба почувствовали это. Иржина встала и быстро оделась.

— Уж не собираешься ли ты уходить, Иржина? Сегодня…

— Не сердись, — виновато прошептала она. — Дома начнутся разговоры…

Индра кисло засмеялся и сердито взъерошил растрепанные волосы.

— Ах, так! Отважная коммунистка боится грозного папаши! Вот оно что! Мы так долго не виделись, и я думал… Есть о чем поговорить, Иржина…

— Индра, я не могу…

— Вот тебе и первая проба! А если партия даст тебе боевое задание, что тогда? Скажешь: не сердитесь, товарищи, я полна благих намерений, но папаша у меня обыватель, он рассердится. Надо подождать, пока он подобреет. Старая это песня… товарищ Мизинова!

— Неправда! — воскликнула Иржина. Она хотела заспорить, но сегодня впервые побоялась расплакаться. Так нет же! Она стиснула зубы. Все равно он прав: разве она вступила бы в партию, не будь у нее Индры? Едва ли. Ну и пусть. Она поступила честно и думала, что он порадуется. А он? Что плохого я сделала? Просто я… боюсь отца, но все-таки подала заявление. И сейчас Индра, конечно, заговорит об этом, чтобы еще больше меня унизить… Вот, так и есть!

— Ты уже похвасталась папаше? Ручаюсь, что он будет как громом поражен. Дочь — большевичка! Он просто умрет на месте.

— Я еще не…

— А-а, тогда все ясно. Товарищ Иржина Мизинова перешла на нелегальное положение! Единственная коммунистка во всей стране!

Индра захохотал, размахивая руками и топая по полу.

— Я ему скажу, — твердо объявила Иржина, и ее пылающее лицо стало сердитым. — Скажу! Докажу тебе… и всем другим…

— Ну посмотрим, посмотрим, девушка!

Иржина нерешительно остановилась в двери. Нельзя же так уйти! Индра понял, подбежал к ней, крепко поцеловал, ласково погладил по голове.

— Ничего, Иржинка, я желаю тебе добра. Сам знаю, что я немного резок, да и ты меня знаешь. Я тебя встречу завтра около факультета, хочешь? Но все-таки придется тебе со временем решать: с кем ты считаешься по-настоящему — с отцом или со мной. Не выношу обывательской трусости. Я тебя люблю, но могу и расстаться с тобой, если… Но хватит об этом, черт возьми. Сейчас тысяча девятьсот сорок восьмой год, а это что-нибудь да значит. Итак, честь труду и выше голову!

Иржина возвращалась домой в полупустом трамвае и дрожала от холода. Но внутренний жар сжигал ее. А какая сумятица в голове! Который час? О господи, уже девять! На урок музыки не сошлешься, отец легко может проверить. Надо быстро что-то придумать. Можно бы заехать на Жижков, к Франте Бриху, ему можно все рассказать. Что-то он скажет? Посмеется надо мной? Нет! Но поездка на Жижков отнимет время, и неизвестно, будет ли Брих дома. Иржина любила своего двоюродного брата, он был добрым и чутким, никогда не высмеивал ее. Кстати, и с Индрой она познакомилась у него, хотя эти двое теперь не встречаются и Индра язвит по адресу Бриха. Почему они не поладили?.. На кого же сослаться? Придется на подружку Зорку из общежития. Отец ее не любит, говорит, что она мужеподобна и неучтива. Тем лучше, по крайней мере, не станет звонить ей и проверять!

Иржина из автомата позвонила Зорке и вскоре уже торопливо шла по аллее мимо голых акаций, освещенных светом уличных фонарей. Поднимаясь по улице на Виноградах и подходя к ненавистному дому, который она должна со временем унаследовать от бабки, Иржина вдруг почувствовала страх. Вот беда! Сердце трепетало, как пойманная птичка, и, казалось, готово было выскочить. На ногах словно повисли гири. Я должна сказать отцу! Иржина представила себе этот разговор. Подняв голову, она станет перед отцом, лицо у нее будет решительное, и она объявит смело и громко: «Папа, я сегодня вступила в коммунистическую партию! Понял? Нет, не пытайся меня отговаривать, я уже совершеннолетняя… почти, и решила это твердо, по зрелом размышлении!» Вот как она ему скажет. Или нет… может быть, иначе? Смелее, товарищ Мизинова! «А что будет потом? Может, он даст мне пощечину, может быть… Нет, он будет насмехаться! Ну и пусть, мне-то что! Я должна все выдержать! Для партии! Для Индры, если он даже не хочет этого», — упорно твердила Иржина, но, пока она отпирала ключом дверь, твердая решимость слетела с нее, как шелуха. На лестнице было прохладно, сквозь круглый глазок швейцарской на Иржину уставился пристальный взгляд, заставивший ее вздрогнуть. Недремлющее око привратницы Гассмановой! Пусть, пусть следит, противная баба! Стиснув зубы, Иржина устремилась вверх по темной лестнице.

Из передней она увидела свет в гостиной. Отец, видимо, еще сидел там. Не успела Иржина на цыпочках прокрасться к себе в комнату, чтобы собрать остатки своей храбрости, как в замке снова повернулся ключ и вошла мать. Она вернулась с вечернего молебствия в религиозной секте «Единение подлинных христиан». На ее круглом лице было обычное умиление. Она не заметила волнения Иржины, дочь и мать редко понимали друг друга.

— Я думала, ты пойдешь со мной, Иржиночка, — укоризненно сказала она, вынимая из сумки молитвенник с золотым обрезом и Библию.

— Извини, мама, у меня поздно кончились занятия.

— Погоди, не убегай, девочка! — Мать задержала ее в передней. — Ты слишком предана свету и его соблазнам, а надо больше думать о бессмертии души. Сегодня брат Папоушек произнес проповедь на евангельский стих «И восстанет народ на народ… будут глады, моры и землетрясения по местам… и многие лжепророки восстанут и прельстят многих». Прочти-ка Евангелие от Матфея, глава двадцать четвертая, это оттуда. Каждый день может случиться, что господь отвратит лик свой от грешного человечества… Я, твоя мать, девочка…

Иржине удалось наконец удрать к себе. Она бросилась на кушетку и закрыла глаза. С ума можно сойти! Иржина слышала, как мать рассказывает отцу о сегодняшней проповеди. Отец не против ее увлечения религией, хотя в душе подсмеивается над святошами из «Единения», которые иногда приходят к ним с визитом и постными голосами осведомляются, испытал ли уже хозяин дома духовное возрождение, провозглашенное их сектой. Отец смирился и с тем, что «сестра» Мизинова, умильно улыбаясь, угощает ханжей чаем с лимоном и кексом. Иржина этого не понимала: неужели отец к старости не хочет порвать и с силами небесными, хотя его трезвый ум, конечно, не верит в них? Кто его знает! Но маме совсем задурили голову.

«Единение» представляло собой хилую секту; узколобый догматизм ее участников и их фанатичная приверженность к букве Писания отпугивали от них других верующих. Иржина с крайней неохотой и лишь после долгих уговоров сопровождала иной раз мать в подвальное помещение в Старом Месте, где «Единение» собиралось на молебствия. Все они были на один лад: гудит фисгармония, молящиеся, набожно уставясь в потолок, фальшивыми голосами поют нудные песнопения, кругом приторные физиономии «братьев» и «сестер», «избранников божьих». Потом местный «жрец» читает длинную проповедь, пугая божьей карой всех, кто не прислушается к предостерегающему голосу «Единения». Мир попал в лапы сатаны, и горе тому, кто не жаждет духовного возрождения! Смерть как программа, смерть знаменует собой окончательное избавление от суеты мирской и вознесение в лоно господне… Иржине все это казалось и смехотворным и противным. К ней приставали с вопросом, когда же она станет подлинной христианкой. Иржина с трудом преодолевала желание крикнуть им в лицо: «Отстаньте вы от меня! Мне отрадно жить на свете! Я люблю живого человека, вам не сделать из меня богомольную мумию. Все вы мне противны, да, противны, и я терпеть вас не могу!»

Но и здесь у Иржины не хватало духу решительно отказать матери. Знал бы Индра, что она иногда ходит с матерью на эти проповеди, знали бы товарищи по факультету! Иржине казалось, что она качается на канате между двумя утесами и того и гляди разобьется об острые грани. Если бы можно было поделиться с Индрой своими терзаниями! Нельзя, ведь она его знает!

Как любит его Иржина! Он словно всегда с ней, и во сне и наяву, любовь окрашивает все ее ощущения, радости, надежды, чаяния, — все связано с ним! Она любит его всем существом, каждой клеточкой! Стать его женой! Она даже не решается мечтать об этом, таким это кажется несбыточным. И все же… О, Индра!

Иржина лежала в своей тихой комнатке и представляла себе Индру. Вот он стоит, сунув руки в карманы, и хмурится. Он неумолим и мил, своенравен и чуток, далек и близок… Страшный и любимый! Он молчит, но в глазах у него суровый вопрос: «Что же, Иржина? Я или…»

Иржина вздохнула и вцепилась пальцами в подушку. Рядом со своей пылающей головой она положила старого медвежонка с потертым носом, верного товарища ее детских снов. Но и медвежонок не помог.

«Ты же знаешь, Индра. Только ты. Тысячу раз ты и твой мир! А я, как заколдованная, как спящая царевна, и не знаю, стоит ли меня будить. Не мучь меня, подожди немного, еще денек, тогда я решусь, хотя мне так страшно… Я робкая, я трусиха, кому я нужна!»

В гостиной медленно пробили часы. Иржина испуганно вскочила и на цыпочках побежала в ванную освежить лицо. Резкий голос приковал ее к месту:

— Иржина, на минутку!

Мизина сидел над старым кожаным альбомом, просматривая семейные фотографии. Он смерил дочь испытующим следовательским взглядом.

— Не соблаговолите ли вы объяснить, барышня, где вы так задержались сегодня? Ты начинаешь вести себя очень странно. Пока я кормлю тебя, я не допущу этого. Хотя бы изобретай приемлемую ложь, чтобы не раздражать меня.

Он и не представлял себе, как помог ей этой фразой. Иржина выполнила пожелание отца, сама удивляясь, как легко она лжет. Расхрабрившись, она глядела ему в глаза, придумывая правдоподобнейшие подробности. Мизина, по-видимому, поверил.

— Допустим, — кивнул он, — хотя я не понимаю, зачем тебе такая подруга. Ничему хорошему ты от нее не научишься.

Он захлопнул альбом и аккуратно уложил его в стол, потом поднял глаза и увидел, что дочь все стоит перед ним и у нее какое-то странное выражение лица.

— Хочешь сказать еще что-нибудь?

Он наклонился над столом и выжидательно уперся в дочь взглядом. Что с ней такое? Вид у нее страдальческий, хочет что-то сказать, губы шевелятся, но не произносят ни слова.

— Так, ради бога, говори. Поскорей, а то я совсем засыпаю и не намерен долго торчать тут. Что еще за новость, ну? — Мизина скривил рот в насмешливой улыбке.

— Нет, ничего…

Иржина с трудом произнесла эти слова и тотчас убежала от прищуренных глаз отца. Она боялась, что вот-вот расплачется: комок уже подступал к горлу, грудь словно сжало железным обручем.

— Спасовала ты, товарищ Иржина. Как ты жалка!

Уткнувшись лицом в подушку, она дала волю слезам. В них расплылся образ любимого энергичного лица, остался только протяжный гул в голове.

2

На следующее утро сотрудников контокоррентного отдела ждала новая неожиданность. Впрочем, была ли это неожиданность? Люди жили в атмосфере напряженного ожидания и панических слухов, которые, как рой взбудораженных пчел, носились по зданию компании. Жжж! Вы слышали? Слышали?

— Вот оно, господа! — вздрогнув, прошептал бухгалтер Штетка, надевая сатиновые нарукавники, и уставился покрасневшими, усталыми глазами на свой письменный стол. В Штетке боролись испуг и чувство облегчения: он боялся упустить что-нибудь, быть обойденным.

Что же теперь?

Главач спокойно сидел за столом и внимательно читал гектографированную листовку, к которой была приложена анкета для вступления в компартию.

— В чем дело, пан бухгалтер? — отозвался он. — Можно подумать, что это такой уж сюрприз. Самое обыкновенное приглашение, очень вежливо. Кто хочет — вступай, кто не хочет, не суйся. Написано черным по белому. Я не волнуюсь.

— Вам и не с чего, пан Главач! — Штетка покачал головой, оглянулся на дверь и понизил голос. — Вы холостой человек, вам не надо кормить семью. А мне как быть? В столовке я слышал… кто не подпишет, того уволят…

— Чепуха! Вы приглядитесь, кто это говорит, тогда вам…

— А если все-таки! Нет дыма без огня. Уволят, как реакционера. Немедленно… Говорят, уже были такие случаи…

— Да вы прочтите как следует! — махнул рукой Главач. — Хотел бы я знать, кто меня заставит вступить! Я еще подумаю. Это мое дело! Терпеть не могу паники и трепа, обо всем этом слишком много болтают. Я не собираюсь из-за этого ломать голову и расстраиваться. Как вы на это смотрите, пан Брих?

Брих, не оборачиваясь, пожал плечами.

— Так же, как и вы. Это личное дело каждого, — сказал он, размечая счета цветным карандашом. Листовку с анкетой он, войдя, отодвинул на край стола с таким видом, что, мол, считает ее не более важной, чем любое другое письмо.

— Видите, пан бухгалтер, — удовлетворенно сказал Главач, — и наш доктор говорит то же самое. Каждый человек своему счастью кузнец.

Но все это не очень-то утешало Штетку, плоскогрудого чиновника с лицом, похожим на промокашку. Им-то легко говорить, они одинокие, им бы только себя прокормить. Штетка никак не мог сосредоточиться сегодня. Дрожащими пальцами он то перебирал счета в жестяной коробке, то вытаскивал учетные карточки, но не мог разобрать ни одной цифры. Анкета, лежавшая на забрызганном чернилами столе, все время лезла ему в глаза. Штетке казалось, что она вырастает до гигантских размеров. Ффу! Бухгалтер отер пестрым платком лоб и уставился на семейные фотоснимки, стоявшие у него на столе. Он любил иногда поглядеть на свой выводок, смысл и цель своего скромного существования. Вот Ладичек, он уже ходит в пятый класс, вот Маринка, малокровная, нежная девчушка с льняными волосами, мягкими, как цыплячий пух. Вот маленький Иржичек, его позднее дитятко, баловень с трогательной соской во рту, в рубашонке и пеленках. Сыночек! А это Анежка, его любимая жена. Штетка вспомнил, как она каждое утро с любовной заботливостью готовит ему завтрак — два куска хлеба, смазанных тончайшим слоем гусиного сала (впрочем, сало бывает редко) или маргарином с абрикосовым джемом собственного изготовления, как любовно без конца латает ветхую одежонку всей семьи. «Моя Анежка — волшебница, она лучший бухгалтер в мире», — не раз говорил он. Как умело она выкручивается на скудное жалованье, которое он по первым числам выкладывает ей на покрытый старенькой клеенкой стол! У нее хватает даже на семена для канарейки; звонкий голосок этой певучей бестии так приятно разносится по чистенькой квартирке. Что сталось бы со всеми ними, если бы… Нет, лучше и не думать! Подписать, и готово! Он уже все обсудил вчера с женой, целую ночь они шептались в кровати. И зачем только свалилась на нас такая проблема! На старости-то лет! Всю жизнь Штетка сторонился политики, плохое это дело для маленького, нечестолюбивого человека, который хочет жить лишь ради семьи. А теперь вот пожалуйте! Нет, он не вправе рисковать!.. Бриху и Главачу легко говорить. А что, если все-таки?.. Говорят, правда, что нынешний режим долго не выдержит, что все опять переменится. Что же будет тогда? «А зачем ты, Штетка, пошел к коммунистам?» — спросят его. Что ответить, а? Распроклятая политика! «Люди добрые, — скажет он, — нельзя было не вступить! Я же многосемейный!..» Но кто знает, будут ли еще такие перемены. Надо думать о завтрашнем дне, а не о послезавтрашнем! Да!

В отделе стоит гнетущая тишина, Штетке не по себе. Все работают, как будто ничего не случилось, каждый думает о своем. И добродушный старик Штетка решает, что надо развлечь сослуживцев, рассеять их озабоченность каким-нибудь забавным рассказом.

— В прежние-то времена тоже жилось несладко, — нарушает он общее молчание. — Всегда нелегко было заработать на хлеб насущный. Вот теперь, например, у нас есть арифмометры и пишущие машинки. Великое дело! Стук, стук, и письмишко готово! Как конфетка, какой у тебя ни будь почерк, хоть бы ты царапал, как курица лапой. А когда я поступал в бухгалтерию к Тайницу, было куда хуже. Старик любил красивый почерк, от бухгалтера требовал каллиграфии. Напишешь цифру не так — и пропал. Устроили мне там у него испытание, все обошлось хорошо, ни в чем я не сплоховал, но старый Тайниц вызывает меня и говорит: «Всем вы мне годитесь, молодой человек, если бы не почерк. Почерк у вас плохой». Как сейчас его вижу: сидит передо мной в кожаном кресле, сигара во рту, и говорит этак раскатисто: «Плохой почерррк!.. Разве это тройки? Горбатые черти, а не тройки! Вот что: вакансия откроется через месяц, научитесь пока писать тройки, тогда и являйтесь». И точка. Вот ведь какая загвоздка! А дома у нас пятеро ждут не дождутся, когда я принесу первую получку. Я как одержимый ходил целый месяц, все практиковался красиво писать тройку. Сколько бумаги извел! Писал на полях газеты, на бумажных кульках, чертил в воздухе на ходу. Тройки, тройки, все тройки! Даже во сне они мне мерещились, в жар бросало, а над головой висела этакая пузатая тройка, покачивалась, и мне казалось, что она чугунная. Ну, наконец я все же пришел в себя и тройку научился красиво писать, но место это все равно мне не досталось, Тайниц взял кого-то по протекции. А сейчас, пожалуйста, стук-стук, и тройки все как на подбор. Великое это дело, говорю я, технический прогресс. Теперь уж никто не боится такой чепухи, как тройка…

Трагикомическая история не нашла отклика, только смешливая Врзалова хихикнула. В комнате воцарилась тишина, сотрудники сидели, как под стеклянным колпаком, склонив головы над бумагами, и каждый думал: вступать или не вступать?

В обеденный перерыв Штетка отправился на рекогносцировку по другим бухгалтериям и выяснил, что настроение всюду примерно одинаковое. Некоторые без долгих размышлений и с охотой подавали заявления: последние события побудили этих людей делом выразить свои взгляды. Партия звала их, и они шли. Были и такие, что вступали в партию по самым разным побуждениям, из корыстных целей, под влиянием слухов и страхов. Все поспешно несли анкеты в бухгалтерию отдела капиталовложений, лысоватому и рябоватому бухгалтеру Мареде, заменявшему Бартоша, который лежал в больнице. Вручение анкеты не обходилось без разговора, Мареда терпеливо выслушивал каждого. Он вызывал у людей доверие, которое развязывало языки.

— Вот она, товарищ Мареда. Я счастлив, что могу…

Или:

— Я уже давно собирался вступить, но все как-то не было времени… да и семейные неурядицы… Я всегда шел в ногу с трудовым народом…

— Я перед войной ходил без работы…

— Мой отец был деревенским сапожником…

— Мой… — мелким торговцем…

— …кочегаром на паровозе…

— Я еще до войны прочитал «Капитал» Маркса…

— Я был в русском плену…

И так далее.

Многие ограничивались просто дружеским взглядом, и в глазах этих людей Мареда видел честные намерения. Он крепко жал им руку и тоже молчал. Во время обеда ему под дверь подсунули анкету, на которой печатными буквами было написано: «Будьте вы прокляты, не сносить вам головы! Будете болтаться в петле, чего вам от души желаем — друг демократии». Мареда коротко засмеялся, смял бумажку и бросил ее в корзину. «Дурак!» — подумал он даже без волнения. Остальные анкеты он разложил по папкам, готовя их к заседанию парткома; весь день у него не было ни минуты свободной.

В отделах шли упорные разговоры и споры, по большей части шепотком, чуть ли не на ухо, с оглядкой, не идет ли кто из них. Возникали бог весть откуда фантастические слухи, вздувались и опять опадали, как проткнутый рыбий пузырь; на смену им приходили другие, свежие. Штетке казалось, что он перышко, гонимое ветрами этих слухов. О господи боже! До чего же он несчастен, сбит с толку, беспомощен! Никогда человек не занимался политикой, и вот извольте… Что делать?

— Я вам говорю, — услышал он в одном из отделов, — дали ему эту анкету: заполняй и подпиши, а не то сматывай удочки. Факт, бесспорный факт, мой деверь слышал собственными ушами. А вы говорите — добровольно…

— Не верю. Какой смысл из-за этого увольнять людей?

— Попробуйте сами не подписать, тогда узнаете.

— А я подпишу. Я не реакционер, живу скромно и считаю, что при старом режиме было много безобразий. Этого нельзя отрицать, господа.

Штетка прибежал к своему столу и тяжело вздохнул; его растерянность не уменьшилась. Что поделаешь! Он обмакнул перо, снял с него волосок и стал тщательно заполнять анкету, отирая лоб пестрым платком. Перо жалобно скрипело. От этой усердной работы его отвлек сдавленный стон, раздавшийся у стола Марии Ландовой. Вцепившись тонкими пальцами в волосы, Ландова судорожно всхлипывала над своей машинкой.

— Пусть меня уволят! Пусть меня выгонят, но я не вступлю… Я не могу! — восклицала она срывающимся голосом. — Я не хочу! Пусть… Мне все равно!

Слезы ручьями текли по ее исказившемуся лицу. Испуганные сослуживцы окружили ее. Но утешения не помогали: Ландова, правда, не произносила больше ни слова, но ее худые плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий.

— Что случилось? — спросил в дверях чей-то голос. Все обернулись как по команде. Надо же, чтобы именно сейчас принесло Мареду выяснить какую-то неточность в счетах. Оторопевший Штетка попытался спасти положение и плел что-то с пятого через десятое: «Барышне… м-м-м… стало дурно… м-м-м… она еще с утра…»

Брих прервал его и, нахмурившись, повернулся к Мареде:

— Это не так. Раз вы спрашиваете, я вам скажу, в чем дело. Она боится быть уволенной, если не вступит в компартию.

— Напрасно! — быстро прервал его Мареда, наклонился над всхлипывающей женщиной, взял анкету, на которой была написана только фамилия, и сказал успокоительно: — Не плачьте! Никто вас не принуждает, мы никого не неволим. Ну, хватит уж плакать!

Видно было, что ему неприятно все это. Он направился к дверям, но Брих остановил его:

— Возьмите и эту, она не понадобится.

И подал ему свою анкету.

Мареда спокойно взял ее, кивнул головой на прощанье и, заметив волнение Бриха, спросил, слегка улыбнувшись:

— Почему? Можете, конечно, не отвечать, если не хотите, дело ваше.

— У меня нет причин молчать, господин Мареда. Я не согласен с самоуправством! Я не согласен…

— Вопрос только в том, кто самоуправничает, — сдержанно возразил Мареда.

— Я не коммунист, и никто меня не заставит… Поскольку я не жулик, не карьерист и не трус, не подпишу!

— Вас кто-нибудь заставляет, пан Брих? — уже в дверях усмехнулся Мареда. — Если кто вздумает это делать, пошлите его ко мне. Некоторые люди боятся собственной совести, вот и все. Да еще слухи. Может, кое-где и есть перегибы, но, во всяком случае, мы никого не преследуем за честность. За это я вам ручаюсь. Ну, всего хорошего!

Дверь за ним захлопнулась. Ошеломленный Штетка заломил руки.

— Вы с ума сошли, — обратился он к неподвижному Бриху. — Такое сказать! Да ведь… да ведь вы знаете…

— Очень хорошо знаю, господин бухгалтер. Сами вы уже заполнили анкету, а обо мне не беспокойтесь. У меня нет ни жены, ни детей, ни канарейки, — мне бояться нечего…

Настойчивый телефонный звонок прервал Бриха. В трубке раздался голос Ондржея. Ради предосторожности он звонил из автоматной будки и вел разговор так, словно речь шла о невинной туристской вылазке.

— Ну, как, уважаемый юрист, решил? Я наметил на середину апреля, так что еще есть время. Цела у тебя окарина, на которой ты играл, когда мы бродили по берегу Влтавы? Захвати ее с собой. И хватит колебаться, Гамлет ты этакий!

— Никуда я не поеду! — рассердился Брих и бросил трубку.

— Вот это правильно, — одобрительно отозвался Главач. — С женским полом надо быть построже, это факт. Здорово вы выложили свое мнение Мареде! Это была речь мужа, я такое всегда ценю. Если бы каждый не дрейфил, как и вы, не было бы дурацких страхов. Мы не Кашалоты, нам деньги сами не лезли в руки, и не Барохи… — Заметив, что Брих с любопытством поднял голову, Главач не замедлил поделиться новостью: — Да, я как раз хотел рассказать вам, коллега. В столовке я сейчас видел знакомых из экспортного. Пан директор Барох уже собрал свои чемоданы и дал тягу. Говорят, уехал в открытую, со всеми удобствами, туда, за горы и долы. Ну, он тертый калач, не пропадет за границей. Почуял, что тут ему не повезет, и убрался к своим. Не успел даже как следует развернуться здесь этот мировой специалист. Скоро там будет новый хозяин. Вас, Брих, он, конечно, примет с распростертыми объятиями. Экспортники говорили, что у них после ухода Бароха пойдет дым коромыслом. Но вам горя мало, вы молодчина. Начальники в последнее время то и дело меняются, то один, то другой. А вкалывать все равно нужно, это факт, господа и дамы. Итак, Брих, когда вы нам скажете «адье»?

Брих, согнувшись, сидел за столом и не ответил ни слова.

3

Кабинет главного бухгалтера контокоррентного отдела сотрудники прозвали «аквариумом». Сравнение было довольно меткое: сквозь стеклянную стену кабинета они целый день могли наблюдать неторопливые движения своего начальства. Двери там были звуконепроницаемые, чтобы сидящих в кабинете не беспокоил стук пишущих машинок, поэтому все, что происходило в «аквариуме», походило на однообразную пантомиму: двое актеров, главбух Карел Казда и его заместитель Мизина, раскрывают рты и говорят, но в отделе не слышно ни слова. Иногда они ссорятся, и Брих видит, как дядюшка, заложив пальцы в проймы жилета, нервно шагает по кабинету, а Казда, схватившись за грудь, гнется над столом. И все это разыгрывается в полном безмолвии.

Дядюшка Мизина! Размышляя о нем, Брих ясно сознавал, что дядюшка ему крайне антипатичен и чем больше он узнает этого дядю, тем больше ненавидит его. Впрочем, неприязнь была взаимной. Во-первых, Брих терпеть не мог дядину велеречивость, его наставления, изрекаемые на каждом шагу. «Надо бы тебе жениться, Франтишек, нет ничего лучше, чем домашнее питание. Покойница, твоя мать, всплакнула бы, увидев, как ты отощал. Ты чудак и фантазер, тебе не хватает реалистического взгляда на жизнь. Во всем виноваты глупые книжки и жалкие мечтания. Выбрось все это из головы. По субботам изволь приходить к нам ужинать, надо тебе хоть раз в неделю прилично поесть. Тетя иной раз прямо ахает, глядя на тебя. Никаких отговорок!»

Для своих лет — ему было пятьдесят три года — Мизина хорошо сохранился, у него была сокольская выправка, физиономия провинциального аптекаря, седина на висках и тщательно подстриженная щеточка усов.

«Что у меня общего с этим человеком? — думал иногда Брих. — Правда, он устроил меня на службу, сдержал слово, данное моей матери. А теперь считает своим правом поучать меня».

В «аквариуме» напротив дяди сидел Казда, его давний друг и полная противоположность ему. Лысый череп Казды, всегда склоненного над столом, походил на зеленоватое яблоко. Их странная дружба имела еще более странную историю. Казда и Мизина вместе окончили Высшее коммерческое училище, вместе зубрили торговую премудрость и строили планы будущей карьеры. Первая мировая война разлучила их больше чем на год. За это время они обменялись десятками писем, наполненных взаимными заверениями в дружбе. После войны они опять нашли друг друга.

Дядюшка Мизина был в те годы лихой мужчина с романтическим прошлым. Это прошлое звалось Бедришка и вместе с братом Антонином выступало в паре жонглеров «Тони и Беди». Ах, где оно, доброе старое время! Шесть мячей летают над головами брата и сестры, погоняемые быстрыми руками, потом, вращаясь, летят белые обручи, шесть или восемь штук сразу, и в заключение — серебристые кегли. Основную тяжесть номера нес брат, у Бедришки руки были не такие ловкие. Зато она грациозно подпрыгивала в стремительном ритме галопа и сладко улыбалась. И так как у нее были прелестные ножки, дядюшка поэтически уподоблял их райским столпам, то, в общем, она обеспечивала номеру немалую долю их общего успеха. Мизина стал тогда завсегдатаем варьете и отбивал себе ладоши, аплодируя очаровательной Беди. Потом последовали букеты роз, стишки, переписанные из разных источников, и скандал, устроенный братом прелестницы. Он кричал, что не позволит какой-то канцелярской крысе сгубить ему номер. И вся головокружительная любовь Мизины окончилась горькими слезами Бедришки, тайным визитом к абортмахерше и увесистой оплеухой от братца «Тони», — о ней Мизина обычно скромно умалчивал.

Так он получил урок жизни. После этого Мизина остепенился. Этому содействовали верный друг Казда и скорая женитьба. Оба женились на двух стареющих сестрах из богатой мещанской семьи, получив в приданое по доходному дому и присовокупив, таким образом, к узам дружбы еще и узы родства, которые в мещанских семьях считаются священными. Оба вскоре стали счастливыми отцами, причем благосклонный случай пожелал, чтобы у Казды родился сын, а у Мизины дочь, что открывало перед обоими перспективу еще более упрочить родственные связи. Оба радостно потирали руки.

Но и это было еще не все. Мизина и Казда вместе поступили на службу во вновь созданную компанию химических фабрикатов, оба работали бок о бок и одинаково продвигались по служебной лестнице до того дня, когда, по прихоти все того же — на сей раз ехидного — случая, Казда перегнал своего друга. В горячей дружбе возникла трещина. Оба это почувствовали и постарались скрыть, хотя для имеющих глаза и уши зависть Мизины была секретом полишинеля. Годами друзья работали рядом, разница в должности у них была пустяковая — одна ступенька служебной лестницы и пара сотен в окладе, — и все же разница! Они глядели друг на друга подчеркнуто приветливо, взглядом испытанных друзей: Казда утомленно, дядюшка с нежно заботливым выражением на цветущем лице.

— Береги себя, Карел! — уговаривал он Казду десять раз в день.

И не зря: Казда постоянно болел. Во время оккупации кто-то донес в гестапо, что он слушает заграничное радио, и этого апатичного добряка с грустным выражением лица и мешочками под глазами уволокли в тюрьму прямо от хрипящего радиоприемника. Вернулся он физически надломленный, вокруг запавшего рта легла горькая складка, прозрачные уши оттопырились. Мизина, заменявший его на посту главного бухгалтера, скромно отступил на свое прежнее место. Сколько ночей ему не спалось после этого! «Я сберег для него должность, — любил рассказывать он. — Знали бы вы, сколько было возни с гестапо. Несчастный Карел! Моя жена чуть с ума не сошла. Но господа нацисты не добились от меня ни словечка!»

Мизина стоит у распахнутого окна и нежится на солнце. В «аквариум» врывается холодный предвесенний ветер.

— Эх, солнышко! — вкусно потягиваясь, говорит Мизина. — Помнишь Италию, Карел! Солнце! Солнышко! Опять меня тянет побродить с мольбертом. Обязательно поброжу!

На протяжении своей достойной жизни дядюшка переменил несколько увлечений: был членом кружка барабанщиков и мандолинистов, подвизался в любительских спектаклях, особенно отличаясь в любовных ролях. Живопись была его последним коньком. За несколько лет он намалевал множество картин, вызывавших у многочисленной родни столь же почтительные, сколь и фальшивые восторги. На этих полотнах кроваво алел карминовый закат и высились острые скалы в пене прибоя; много раз была скопирована на полотне открытка с видом острова Капри, куда дядюшка когда-то совершил свадебное путешествие. Ах, Капри!..

— Этот воздух сведет меня в могилу! — бормочет Казда, не поднимая взгляда. — Врач меня предупреждал, Индржих! Подумай же о моем здоровье, прошу тебя.

— Что за шарлатаны эти врачи! Не знает, как лечить, и прописывает соду или спертый воздух! А я убежден, что тебе нужен свежий. Чувствуешь, пахнет весной? Воздух как мед, а?

Мизина шагает по ковру, расхваливая целительное действие свежего воздуха. Что против него всяческие лекарства и выдумки врачей! Он живо жестикулирует, не обращая внимания на друга, который хрипит и тяжело дышит над ведомостью, подавленный потоком дружеского красноречия. Прозрачные уши Казды вздрагивают.

— Да нет же, нет! — хрипло протестует он наконец, сердится и стучит морщинистым кулаком по столу. — Закрой, пожалуйста! — Казда вытирает взмокший лоб, прерывисто дышит.

Мизина быстро закрывает окно и обращает на друга обиженный взгляд, сделав вид, что уязвлен до глубины души. Он стоит за столом и пристально смотрит на поникшего Казду. Напряженная пауза.

— Так, так, Карел, — грустно кивнув и проникновенно понизив голос, говорит Мизина. — Приказывай, пожалуйста. Ты здесь начальник, не я.

— Да что ты, Индржих! Я совсем не потому, что я начальник! — огорченно возражает Казда, покачав головой. — Я не хотел тебя обидеть… Я только потому, что… ведь такой холодный воздух… — Он смущенно глядит на обиженного Мизину и делает шаг к примирению. — Ты же сам вчера жаловался, что у тебя першит в горле.

— Пхе, пустяки!

Дядюшка пружинистым шагом ходит по «аквариуму», останавливается у окна, глядит на мокрые крыши гаражей. Руки у него в карманах, весь он как натянутая тетива.

Минута безмолвного размышления.

— Но, конечно, если ты чувствуешь себя неважно… — говорит он после паузы.

— Ничего подобного! — восклицает Казда. — Я ни на что не жалуюсь.

— Я слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе работать через силу, — прерывает его Мизина. — А здесь тебя готовы загнать, как лошадь. Какое бездушие! — Он поворачивается к приятелю, нежно кладет ему руку на плечо, но эта рука тяжела, как свинец. Казде кажется, что она пригибает его к столу. — Этого не нужно, старый друг. Ты сам должен следить за своим самочувствием. Если тебе хоть немного нездоровится, отправляйся домой и ложись. Я тебя тут заменю, можешь не беспокоиться. Работа не волк, в лес не убежит. Смерть с работой не считается, приходит и забирает человека.

— Ну, что ты! — Казда жмется под рукой Мизины и оглядывается с испуганным видом. — Дело-то ведь срочное, баланс надо закончить к пятому…

— Ну, ну, ну! Ничего, не умрут. Да и кто тебе сказал, что мы его не закончим?

Оба склоняются над бумагами и погружаются в тихий мир чисел. Мизина иногда поглядывает на сутулую фигуру своего друга, прислушивается к его сиплому дыханию. Сколько он еще протянет? С непритворной озабоченностью он задал этот вопрос врачу Казды, но тот только пожал плечами: «С астмой можно дожить и до глубокой старости. Но вот сердце у него плохое, склероз».

Казда прокуривает весь кабинет вонючими сигаретами для астматиков, а Мизина изволь весь день дышать этим дымом!

— Ты решительно против того, чтобы немного открыть окно? — говорит он спустя несколько минут, обмахиваясь рукой, словно ему грозит медленное удушье. — Эти твои сигареты отвратно пахнут. Вонь, как в зверинце…

— Я в этом не виноват, — бормочет Казда. — И ты мне уже в тысячный раз напоминаешь об этом, Индржих. Не сам же я выдумал себе эту болезнь!

— В тысячный или не в тысячный, а смердят они по-прежнему, — не без горечи, но тоном самоотречения резюмирует Мизина, разыгрывая очередную сцену дружеской самоотверженности.

Мизину раздражает горькая усмешка, которую вызвали на тонких губах его друга напряженные политические события последних дней. Раздражает его и тупая преданность работе, свойственная Казде: сидит тут, как лягушка в вонючей луже, и апатично наблюдает кипящую вокруг жизнь. Анкеты, которые они нашли на своих столах, не взволновали Казду, он только иногда поглядывал на Мизину глазами, которые усталость окружила резкими кругами, — кажется, что из них только что выпал монокль, — и снова, как крот в землю, с увлечением зарывался в работу.

— Вступишь? — вдруг спросил он, не поднимая глаз.

Мизина стоял, опираясь суставами пальцев на стеклянную доску стола, и, задумавшись, сосредоточенно глядел перед собой. Вопрос Казды вывел его из раздумья. Он пожал плечами.

— Это серьезный шаг. Что ты мне посоветуешь как друг, Карел?

Казда горько усмехнулся и кивнул головой.

— Вступишь!

— Как так вступлю? Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал Казда удивительно уверенным тоном и после паузы добавил, опять не поднимая головы, словно бы не отваживаясь взглянуть Мизине в глаза: — Ты этого только и ждал.

Непривычны были эти прямые слова. Мизина наклонился вперед и сдержал порывистое дыхание. Так вот он каков, этот пожиратель пилюль!

— Да, — сказал наконец Мизина, и глаза его превратились в щелки. — Вступлю, если ты хочешь знать. Я долго колебался, но ты, именно ты, помог мне решиться. Да, да, и можешь думать что хочешь. Считай, что я гонюсь за карьерой. Подозревай, подозревай! Я давно приглядываюсь ко всему, что творится вокруг. И скажу тебе, что компартия совсем не так плоха, как говорят твои партийные «братья». Я — за простой народ. А в последние дни у меня раскрылись глаза.

Казда упорно молчал, уткнувшись в бумаги и словно не слыша. Это побудило Мизину к прямой атаке.

— А ты мне скажи, зачем ты совался в эту вашу партию? Какой из тебя политик? На собрания не ходишь, только платишь членские взносы. Что тебе надо было у этих «братьев»? Наживешь теперь неприятности под старость лет. Может, даже…

— Не думаю! — встревоженно возразил Казда, дрожащей рукой кладя перо на стол. — Не думаю! Я никого не убил и не обокрал. Работаю честно, так и буду работать, пока не умру. Мне все равно, кто командует, это не мое дело. Меня никто не сможет упрекнуть даже в том, что…

— Поди расскажи им это. Скажут, что ты ради Кашалота…

— Все знают, что больше всех к нему подлизывался ты, что ты…

— Наглая ложь! — Мизина хлопнул кулаком по столу. — Клевета! И ты, мой друг, повторяешь ее… вот уж не ожидал! Этого я дождался от человека, за которого готов отдать последнюю каплю крови, ради которого…

Он не договорил, от волнения комок подкатил к горлу. Отвернувшись к окну, Мизина упорно ждал, пока друг обратится к нему со словами примирения. Но сегодня впервые не дождался. Тогда он после паузы отер платком вспотевший лоб и грустно прошептал:

— Я от всей души, Карел, а ты меня порочишь. Пачкаешь нашу старую дружбу подозрениями и напраслиной. Карьера! Нечего сказать, дождался я упрека от товарища!

— Оставь ты этот разговор, ради бога! — Казда вытащил из кармана пакетик с пилюльками, бумага неприятно зашуршала. — В партии национал-социалистов я был еще до войны и теперь выходить из нее не стану, — защищался он. — Я не из тех, кто меняет убеждения, как перчатки. В политике я не разбираюсь, ходить на собрания у меня нет охоты, да и здоровье не позволяет. Если даже я ошибался, то могу каждому спокойно глядеть в глаза. Казда не вор, он свое дело знает и в бухгалтерии всегда будет нужен. Так-то. У меня слабое здоровье. Для меня главное — покой, я не могу себе позволить волноваться. Мне нужно, чтобы меня не волновала ни политика, ни… никто вообще, понятно?

— Пожалуйста! Я больше не скажу тебе ни словечка, — холодно объявил Мизина и обиженно вскинул голову. — Кстати, начальник ты, а не я. Приказывай, — добавил он свою обычную формулу, и Казда ясно уловил оттенок насмешки в этих словах. Старик вздохнул и ничего не сказал. Приятели, как по команде, склонились над бумагами. Обоим было ясно, что их дружба с сегодняшнего дня надломилась; трещина, которую оба тщательно скрывали, стала шире, ее уже не прикрыть дырявым полотнищем показной заботы.

В тот же день после обеда Мизина понес свою заполненную анкету к Мареде. У дверей он остановился, чтобы успокоиться. Сердце у него взволнованно билось. Он опасался проявить чрезмерную ретивость, это может вызвать подозрения. Послюнив ладонь, он пригладил седые прядки на висках, поправил галстук и золотые очки и трижды постучал в дверь. Дверь сама распахнулась, и из прокуренной комнаты выплыла сморщенная физиономия Штетки. Глазки у него лихорадочно горели. Он кивнул Мизине, и тот, слегка кашлянув, бочком вошел в дверь.

Все прошло хорошо. Мареда безо всяких комментариев принял анкету, положил ее в папку и дал ему понять, что не интересуется восторженной речью, которую тот заготовил на всякий случай. Мизина вернулся в «аквариум», надел пальто и вопреки обыкновению вышел, не прощаясь и хлопнув дверью.

По дороге домой на Винограды он сделал крюк через Ригровы сады. Выпрямившись, он шагал по асфальтированным дорожкам, среди голых деревьев и кустов, и энергично помахивал тростью, которую носил больше для элегантности, чем для других целей, выкидывая на ходу всякие артикулы. Мимо проходили влюбленные парочки. Прижавшись друг к другу, они гуляли, вдыхая сырой предвесенний воздух, и не обращали на Мизину никакого внимания. Ему вспомнилась Иржина. Что-то не нравится ему ее вид, наверное, нечисто дело! Девчонка ходит — тело без души. Не иначе, завела шашни. Надо будет пробрать ее, с досадой решил он. Дрянь этакая…

Отвлекшись от мыслей о дочери, Мизина внимательно продумал свои сегодняшние действия. Он остался доволен ими, хотя в душе его шевелилось смутное беспокойство и им владели сложные ощущения человека, который только что вступил на скользкий путь, изобилующий волчьими ямами. И все-таки этот путь наверняка ведет к желанной цели!

Ну, что же. Решено!

И он энергично взмахнул тростью.

4

Резкие порывы мартовских ветров с новой силой ударили по стенам города.

В одно такое вихревое утро Патера выбежал из дому и поспешил по крутой улочке к трамвайной остановке. Тщательно выбритый, со следами зубной пасты в уголках губ, он сегодня принарядился — надел воскресный костюм, обычную кепку заменил шляпой — шляпы он не любил, но Власта была непреклонна. Мол, что о тебе подумают? Ладно, ничего не поделаешь…

Со стороны Ольшан задребезжала переполненная семерка. Патера втиснулся на площадку и, зажатый телами пассажиров, поехал, покачиваясь при каждом толчке вагона.

Что им от меня надо? Раз сто повторял он про себя этот вопрос со вчерашнего дня, но не находил удовлетворительного ответа.

Вчера, когда он после перерыва возвращался в цех, Пепик мотнул головой в его сторону и сказал:

— Слышь, разыскивал тут тебя какой-то холуй из конторы, к заместителю тебя вызывают. Зачем, не знаю, он не изволил доложить.

Патера ополоснул в умывалке руки, гребешком с выломанными зубьями причесал свой чуб и через двор отправился в административное здание. В дверях столкнулся с Адамеком, тот многозначительно взмахнул своими белесыми ресницами:

— Поспешай, Йозеф! Сдается, готовят для тебя что-то солидное!

Большего Патера от него не добился.

Заместитель директора, коренастый, с полнокровным лицом, подал ему широкую свою лапу и указал на стул. Порывшись в бумагах на столе, лаконично объяснил:

— Нда… ничего конкретного сказать не могу. Звонили из главного управления, вызывают тебя на завтра. Вот я записал на бумажке, к кому тебе явиться. Разберешь мой почерк?

Это было все, что Патера узнал на заводе.

Перед гранитным зданием на углу двух центральных улиц Патера отряхнул пальто и вошел. Он был здесь впервые. Огляделся. Заводской человек, он вырос среди дружной суеты гулких цехов, привык быть в гуще людей, и здесь ему не нравилось. Да он задохнулся бы в атмосфере канцелярии, факт!

Швейцар стрельнул в него подозрительным взглядом и указал на лестницу — мраморную, по которой водопадом стекал алый ковер, такой толстый, что ноги тонули в нем, как в вязком масле. Третий этаж налево, комната сто двадцать три. Можете воспользоваться лифтом.

Лифт Патера отверг и честно потопал по ступенькам, оглядывая стены, увешанные портретами рабочих. Как хорошо знал он такие лица — воплощение честности, смекалки и простоты! Здешние передовики ему незнакомы, но чувство такое, будто со многими он встречался. Ощутил легкий прилив гордости. А вот еще… Да это же Мрачек, Ферда Мрачек с их завода, удалой грибник из Чернокостелецка, славный парень! И работяга! Жаловался как-то: с дочкой у него неладно, последствия полиомиелита — никак не начнет ходить. А там — кого же это вывесили? Нéнадал, из их котельной! Ах, чтоб тебя, Карел! Сразу стало легче на сердце. Эх, ребята, — подумал Патера, до чего ж я рад встретить вас здесь!

В коридоре его обдало приятным теплом. То и дело с Патерой сталкивались служащие с папками под мышкой, явно поспешавшие по важным делам.

А вот и сто двадцать третья комната. Обивка двери заглушила стук. Патера вошел, теребя в руках шляпу, забрызганную уличной грязью; потоки света, падавшие через широкое окно, заставили его сощуриться. Из-за письменного стола упруго поднялась русоволосая девица с невероятно тонкой талией, пошла ему навстречу, распространяя вокруг аромат сирени; на лице ее блуждала улыбка, такая же откровенно-искусственная, как и цветок за поясом.

— Товарищ Патера, не так ли?

Он молча кивнул и терпеливо стал ждать, пока она докладывала о нем за дверью. Но вот она вышла, сделала приглашающий жест. Патера отклеился от ковра и вошел в роскошный кабинет.

Из-за широкого стола поднялся низенький человек с острым носиком и живыми колючими темными глазами за стеклами в черной оправе, быстро пошел навстречу Патере.

— Привет, товарищ, я тебя ждал. Моя фамилия Полак…

Он пожал Патере руку и быстро говорил при этом, словно стрелял из пулемета, — Патера не успевал следить за смыслом, и вскоре ему стало казаться, будто он попал в какую-то западню из слов и жестов. Полак усадил его в кресло у журнального столика филигранной работы, откуда-то возникла шкатулка с сигарами, открылась словно сама собой, и в руке у Патеры очутилась сигара. Сигар он принципиально не курил, но предложение сделано было таким покоряюще-уверенным тоном, что он не успел подыскать слов для вежливого отказа. Тогда, помяв сигару в пальцах, он вытащил свой складной нож с перламутровым черенком, обрезал кончик и попытался зажечь ее. И так сосредоточился на этом занятии, что вихрь слов Полака пролетел мимо его ушей.

— Итак, в чем суть дела? — помолчав немного, снова заговорил Полак; откинувшись в кресле, он сцепил пальцы на впалом животе и, прищурясь, поднял взгляд к потолку, словно там надеялся найти нужное выражение для своих мыслей.

Патера наконец-то разглядел его как следует.

— Суть дела в Лешанском заводе, — ответил Полак на собственный вопрос.

Он встал, быстрыми шажками подошел к карте на стене и ткнул пальцем в какую-то точку неподалеку от Праги.

— Вот здесь! Может, тебе знакомы те места?

— Знакомы, — сказал Патера. — Побывал там как-то, провел денька два…

— Отлично! — обрадовался Полак.

Вернувшись в кресло, он занял прежнюю позу и продолжал беседу. Расспросил Патеру о семье, причем оказалось, что он уже многое о нем знает — и о его работе на заводе, о функции в партийной организации, о том, где Патера работал прежде, и так далее. Слушая его, Патера только диву давался.

— Быть может, говорить об этом преждевременно, но будет лучше, товарищ, чтоб ты заранее подготовился и узнал обо всем. Ситуация на заводе в Лешанах такова, что в данное время там нет директора. После Февраля вышли кое-какие неприятности, и заводом временно руководит заведующий производством. Конечно, долго так продолжаться не может. Завод очень важный… Впрочем, об этом позднее. Подбирая кадры, мы остановились на твоей кандидатуре, и, думаю, у тебя есть все предпосылки…

— Я… ты что, хочешь сказать, чтоб я… директором?! — Патера был поражен. — Да у меня ни образования нет, ни опыта… и вообще…

— Ну и что? — перебил его Полак. — Ты рабочий, умный человек, надежный, испытанный коммунист. Что касается профессиональной стороны дела — полагаю, ты не испугаешься: не умеешь — научишься! Как это делают другие. Или не веришь, что рабочий может управлять заводом? Опыт Советского Союза подтверждает — может! Не хочу сейчас говорить о политической стороне дела, о том, что возникает необходимость…

— Да верю я, — выдохнул Патера, опустив на колено тяжелую руку. — Даже убежден, что это правильно, но…

— Что — но? — приветливым, ободряющим тоном спросил Полак.

Патера смущенно улыбнулся, тряхнул головой.

— Очень уж ты как-то… сразу, — честно признался он. — Ладно, все я понимаю. Только в толк не возьму — почему именно я? Пойми, у нас на заводе есть много получше и поопытней меня, к примеру, Адамек или…

Человек, сидевший в кресле напротив, дал ему выговориться, изложить свое мнение и все время улыбался с дружеской снисходительностью. Слушал терпеливо, кивал головой, а когда Патера кончил, наклонился вперед и весело шлепнул его по колену:

— Сознайся, товарищ! Малость побаиваешься, дескать, не справишься, так ведь? Чего там, признавайся!

Патера, помяв пальцами тщательно выбритый подбородок, не стал отпираться:

— Побаиваюсь! Отчего ж не признаться? Пойми, школу-то кончил давно, как знать, полезет ли мне учеба в голову. По-моему, дело-то не простое… Директор! Тут надо все как следует взвесить, обмозговать, не то ведь больше вреда можно принести, чем пользы, вот и попал бы пальцем в небо, правда? А кто это придумал?

— Партия, товарищ Патера!

— Ну хорошо, а конкретно?

Полак приятно улыбнулся.

— Не думай, что партия не знает способных людей.

— Ты бы удивился! И вот ведь что: чем дольше мы с тобой беседуем, тем тверже я убеждаюсь, что ты — именно тот, кто нужен для Лешанского завода. Так! Не воображай, будто капиталистические директоры разбирались во всех тонкостях производства. Искусство руководителя — в другом. Он должен разбираться в людях, не вязнуть в мелочах, уметь сплотить коллектив и стать на деле ведущей личностью, авторитетом. Нет, товарищ, я за тебя не боюсь. Да ведь такой страх означает, что у тебя есть глубокое чувство ответственности перед рабочим классом. Это хороший признак!

— Хороший признак? — удивленно поднял брови Патера.

— Конечно! Помни: только глупец не колеблется и никогда не боится. Глупец не соразмеряет своих сил и слепо бросается в опасность. Бояться — очень по-человечески, а по-большевистски — преодолеть страх, дорогой товарищ. Это закаляет! Да, мы ведем борьбу, мы боремся, — распалился Полак, даже кулачком взмахнул, чтобы подчеркнуть значение своих слов. — Мы принимаем на себя все более и более сложные задачи, громим последышей реакции, но всегда необходимо помнить, ради чего мы все это делаем…

— Зачем он мне это говорит? — с неудовольствием поерзал в кресле Патера. Не олух же я… Патера не выносил высокопарных речей на такие темы, это казалось ему вроде кощунства, — и он даже не попытался скрыть своего неудовольствия.

А тот, напротив него, чутко уловил это настроение острым своим носиком и смолк. Потом бодренько поднялся и протянул Патере тонкую руку, давая понять, что считает беседу законченной. Многозначительно взглянул на часы.

— Ну, на сегодня хватит, товарищ! Только прошу отнестись к этому серьезно, почти как к делу решенному. И в этом смысле обдумай предложение. Через некоторое время я снова тебя приглашу и спрошу, что надумал. Договорились, правда?

Он дружески улыбнулся и, легонько похлопывая по спине, проводил неуклюже ступавшего Патеру по дороге.

Когда за посетителем закрылась дверь, Полак вызвал русоволосую секретаршу:

— Пометь, Марцелка, через три недели опять вызвать его.

— Хорошо, товарищ.

Через некоторое время девушка зачем-то снова зашла в кабинет и застала Полака за телефонным разговором; опершись локтями на стол, он говорил в трубку:

— Ну вот, я с ним побеседовал… Предпочитаю быть осторожным в своих суждениях. Гм… нет… Нет, ни в коем разе… это я почувствовал бы. Впечатление вполне хорошее. Этакий неотесанный медведь, но думаю… Гм… Убежден, что не откажется. Боится немножко, но принял очень серьезно… Ладно, буду держать тебя в курсе.

Погруженный в невеселые мысли, Патера медленно спускался по лестнице. В голове у него шумело. Казалось ему, будто рабочие с портретов — такие близкие! — теперь смотрят на него как-то серьезнее, сосредоточеннее, словно спрашивают: «Ну как, Йозеф, что решишь?» Остановился перед фотографией Ферды Мрачека, разглядывая каждую складку на его узком, худощавом лице с толстым, неправильно посаженным носом и умными прищуренными глазами. В морщинке у губ спрятался едва заметный смешок. «Хорошо тебе усмехаться, Ферда! — мелькнуло в голове. — А мне-то каково? Директор завода… Что ж, надо подумать. Посоветоваться с парткомом. С Адамеком. Ребята помогут. Прямо сегодня все им и выложу…» Но уже сейчас, глубоко где-то внутри, он знал, что все решено. Будет долго прикидывать так и эдак, терзаться чувством собственной неспособности, недостатком веры в себя, быть может, сто раз вспотеет от страха в своей постели, но потом стиснет зубы, вздохнет поглубже — и возьмется за дело.

В конце концов, это партийное поручение! И огромное отличие для простого рабочего, доверие партии, и он не имеет права, просто не смеет бежать от этого, как мальчишка. Вообще этот товарищ прав во всем, хотя язык у него без костей, а ручишки словно из воска. Ну, да люди разные бывают. Не у всякого лапы как лопата, с такой кожей, что хоть картошку скреби. Полак — образованный и вполне приятный человек, а тебе, Пепик, надо привыкать и к другим людям, чем те, кто до сих пор тебя окружали. Когда-нибудь у всех руки станут как бархатные, того и добиваемся!

Доехал до завода на трамвае, по грязному тротуару пробежал до проходной, придерживая шляпу, чтобы не сдуло сильным ветром. Когда шел через двор, кто-то его окликнул:

— Эй, Патера! На свадьбе свидетелем побывал?

Патера не оглянулся на шутника, взбежал по лестнице в раздевалку, снял свой воскресный костюм, аккуратно повесил на плечики. Цех уже издалека приветствовал его гулким грохотом, особым запахом металла и пыли. Наконец-то дома! Поздоровался со всеми, подняв палец к кепке, ткнул кулаком Пепика, который, сидя на корточках, копался в ящике с инструментами. Здесь объяснялись жестами, кивками головы; не пройдет и минуты, как пневматический молот Патеры застучит короткими очередями по серебряной плоскости дюраля, — тррра, тррра! — вытряхнет все заботы из его души, прогонит гнетущую растерянность, все заглушит металлическим своим голосом. Здесь ты как на фронте, в оглушающей атаке, где тонет все, что есть в тебе слабого и робкого! И некогда в этом копаться, тебе хорошо тут, чувствуешь свою силу и ловишь себя на том, что под этот мужественный грохот, отдающийся в голове, насвистываешь какой-то назойливый мотивчик.

Рядом, с короткими перерывами, жужжит электродрель Пепика, вонзаясь острием в дюраль, сыплется из-под него на цементный пол серебряная пыль. Вот Пепик поднял глаза, ощупал тебя серьезным, вопросительным взглядом. Ничего, ухмыляется про себя Патера, пускай помучается от любопытства! Только в перерыве, когда уселись рядышком на деревянный ящик и принялись жевать, вперив взгляды в одну точку на полу, Пепик не утерпел:

— Ну, что? Чего они от тебя хотели-то?

— Не свались на пол, Пепик! Хотят сделать меня директором одного завода. — И Патера, как ни в чем не бывало, положил в рот очередной кусок отбивной.

Пепик недоверчиво провел пальцем под чумазым носом.

— А ты что? Согласился?

Патера пожал плечами. Тщательно закрыл крышкой свою жестяную коробочку с едой, сунул ее в карман.

— Еще нет. Обмозговать надо. Посоветуй, Пепик, что делать?

Пепик, полуоткрыв рот, довольно глупо таращился на него — Патера, как бы утешая, хлопнул его по мускулистой спине:

— Если соглашусь — возьму тебя с собой! Пускай будет там у меня хоть одна знакомая физиономия… Ладно, не хмурься! Все ведь это еще… не того!

Вот так. И нарушено славное рабочее настроение, всегда объединявшее их. Нет, они по-прежнему работают вместе, но втиснулось между ними что-то, как бы туча нелегких раздумий. Пепик с яростным упорством сверлил отверстия. Ах ты черт, как все изменилось! И это теперь, когда мы так хорошо сыгрались! И зачем они придумали такое… Пепик работал молча, стиснув зубы, словно был перед ним противник тяжелого веса, а не холодный гладкий металл. Ну, если Патера согласится — пойду с ним, решил про себя Пепик. Но тут же вспомнился ему боксерский клуб, скакалки, медицинболы, закаляющие грудную клетку тяжелыми ударами, освещенный квадрат ринга и то великолепное волнение, от которого сбегаются слюни под языком в ожидании гонга и команда, когда ты ринешься из своего угла, охваченный жаждой боя, — и опять заколебался. Руки опустились.

Остаток смены прошел в молчании. После гудка Патера пошел в партком. Сидел за круглым столом, смолил сигарету за сигаретой, настолько погрузясь в свои мысли, что как бы отсутствовал на заседании. Директор!.. А что скажет на это Власта?

Заседание затянулось допоздна — обсуждались важные вопросы заводской жизни, рассматривались заявления о вступлении в партию, в числе прочих — Пепика. Только тут Патера высказался, хотя в этом и нужды не было — Пепик пользовался всеобщим доверием. За последние дни парторганизация разрослась, пора было подумать о ее разделении, об избрании новых бюро. Стали называть имена, обратились и к молчаливому Патере.

— Что с тобой, Йозеф? Сидишь нынче как пенсионер. Возглавишь бюро у вас в заклепочном, если предложим твою кандидатуру?

Патера очнулся, оторвал взгляд от окна, за которым уже стемнело, задавил окурок в пепельнице. И заговорил. Так и так, товарищи, кому же еще рассказать об этом, как не вам… Он говорил тихо и серьезно, поделился с ними своими опасениями, стараясь ничего не упустить. Вот как обстоят у меня дела, товарищи!

Он кончил, и настала тишина — люди обдумывали услышанное. Потом завязался оживленный разговор. У Патеры сложилось впечатление, что он их вовсе не удивил; он слушал товарищей, легонько кивал головой, и было ему хорошо среди своих. Взгляд его скользил по лицам — о каждом из них он мог бы рассказывать часами.

— К примеру, Машек. Послушать только, какие ехидные вставляет он замечания — любит поддеть, хитрец! Вот он сейчас рассуждает:

— Чего там! Подумаешь, директор… Ясное дело, соглашайся. Но только партия посылает тебя туда не для того, чтоб ты там свои косточки покоил, это, брат, работенка — ого! Думаю только: как бы ты там нос не задрал, бывает, что и сам не заметишь, — так я говорю? И уж придется тебе набить свою башку разными ученостями, чтоб не погореть…

Патера уловил под этими словами привкус зависти — и усмехнулся. Смотри, Славек, не поддавайся честолюбию, знаю, вообще-то ты парень что надо и честный коммунист, но на этом масле можешь и поскользнуться! — думал он, глядя на говорившего Машека.

Адамек, постукивая карандашом, старался успокоить Батьку, который нетерпеливо ерзал на стуле и все перебивал медлительного Етелку. Всякий раз, как тот заговорит, Батьку приходилось придерживать — его взрывчатая натура не выносила мешкотности этого добряка, который с трудом ворочал языком.

— Чего боишься, Йозеф! — взорвался Батька, едва Етелка захлопнул рот. — Чик-чик ножницами — и готово дело!

Шлифовальщик Батька, лохматый, жилистый, с вечно нахмуренными бровями, всегда все решал мгновенно, Адамеку часто приходилось умерять его пыл:

— Да погоди ты, егоза! Все-то тебе сразу чик-чик — и готово! Ты не портной, а шлифовальщик, так что поосторожней с ножницами!

Все засмеялись — знали излюбленный оборот Ферды Батьки, которому все хотелось «чикнуть» без долгих раздумий.

Потом еще говорили Дрвотка и старый Говорка — Патера знал их всех, всем верил, как себе самому. Все такие разные — у каждого свои недостатки и достоинства, взгляды, привычки, нелегкий жизненный опыт, — и все же были они словно из одного, хорошо замешенного теста. Каждый со своей точки зрения смотрел на задачу, вдруг вставшую перед ними высокой горой, но в конце концов приходили к единому мнению.

Адамек кратко подвел итог:

— Что ж, по-моему, колебаться тут нечего, хотя это и трудная задача для Патеры… Что я могу сказать? Соглашайся, Йозеф! Так должно быть. Я тебя знаю! Ты еще молокосос, может, и споткнешься где, да башка у тебя варит, книжки читать умеешь, умеешь и видеть все, что творится вокруг. Нам нынче ждать некогда! Одно заруби себе на носу: наши головы ничуть не глупее прочих, а потому бояться тебе нечего. Орешек-то крепкий, но в конце концов — а мы-то на что и те товарищи, которые будут там? Обопрись на них да на партию — и обязательно справишься. А нам, конечно, придется найти другого председателя, ведь незаменимых нет. Вот так!

Поздним вечером возвращался Патера домой. По полупустому вагону трамвая гуляли сквозняки, Патера озяб, но не обращал на это внимания.

Товарищи не сказали ничего нового, ничего такого, чего он не знал бы и раньше. Одно он чувствовал определенно: он не один! А это, в сущности, и было все, в чем он сегодня нуждался. Вот так: становишься сильнее от силы других! — думал он, блуждая глазами по строчкам газеты, которую не успел еще сегодня прочитать. И было ему хорошо.

На темной галерее Патера увидел женскую фигурку, которая только что вышла из их передней. Женщина показалась ему знакомой, и Патера обратился к ней:

— Вы ищете кого-нибудь?

— Да, доктора прав Бриха. Я стучала, но его, видимо, нет дома.

— Удивляюсь. Я его всегда слышу по вечерам: ходит по комнате или заводит граммофон. Пойдемте, попробуем постучать еще раз.

Он взялся за ручку двери, дверь подалась. На ночном столике горела лампа, но комната была пуста.

— Наверное, он где-нибудь недалеко, — пробурчал Патера, обращаясь к темной фигурке за его спиной. — Хотите подождать?

Женщина кивнула и переступила порог комнаты. Свет лампы блеснул на ее русых волосах. Патера узнал Ирену.

— А ведь мы немного знакомы? Я вас помню.

— Да, знакомы, — тихо сказала она. — Вы пан Патера?

— Он самый, — улыбнулся он и взялся за ручку своей двери.

— Я слышала, что у вас родился мальчик. У него такой звонкий голосок…

Видя, что она в выжидательной позе остановилась в дверях, Патера тоже остановился и вдруг внезапно сказал:

— Хотите видеть его во всей красе? Зайдите к нам! Да вы не стесняйтесь. Может, это не по правилам, но мы простая семья. Только не рассчитывайте увидеть у нас образцовый порядок. Сами знаете, что значит такое сокровище в доме.

Ирена секунду помедлила, потом вошла. В комнате было тепло, ребенка недавно купали. От окна к дверям протянулась гирлянда стираных пеленок. Аничка лежала ничком на кровати и перелистывала книжку с картинками. Темноволосая хозяйка положила младенца в кроватку и встретила позднюю гостью приветливой и искренней улыбкой.

— Посидите у нас, барышня. Я вас тоже немного помню, вы приходили к соседу… Погодите-ка, я вытру стул, Аничка весь его замазала красками. Чем вас угостить? Хотите кофе? И от ужина у нас остались оладьи. Не буду вас упрашивать, но если есть охота…

— Правильно! — вставил Патера, который, подойдя к печке, заглядывал в кастрюли. — Давайте поужинаем вместе. Моя жена отлично готовит, сами увидите. Не заставляйте себя просить!

На такое простое и сердечное приглашение нельзя было ответить отказом. Ирена недолго колебалась и вскоре уже сидела за столом, напротив Патеры, с аппетитом ела оладьи и чувствовала себя прекрасно. Патера и его жена были приятно удивлены тем, что эта красивая женщина в дорогой шубе совсем не чинится. Сидя с ними, Ирена вспомнила низенький домик в Яворжи, вспомнила отца и Вашека. Чем-то его напоминает этот крепкий человек?

Патера весело угощал ее:

— Оладьи, правда, без творога, но чего нет, того нет. Угощайтесь безо всяких, оладьев у нас много. На галерее вы бы простыли, а тут мы услышим через стену, когда придет сосед.

— Я, собственно, зашла только взглянуть на вашего мальчика, — с полным ртом объяснила Ирена. Довольная мамаша развела руками и повела ее к постельке.

— Вот он. Вчера я его слегка перекормила, и он отрыгивал. Но желудок у него здоровый, как у утенка. Весь в отца — тот, кажется, переварит и гвозди.

Младенец показался Ирене розовым, как лепесток яблоневого цвета. Он бессмысленно глядел перед собой, и крохотные кулачки у него были смешно стиснуты, личико иногда передергивалось — видно, еще побаливал животик — и глаза моргали. Но в этом личике уже наметился перелом от первозданной невыразительности к человеческой осмысленности. Ирена глядела на него молча и чуть дыша, бледная и задумчивая. Минуты бежали, казалось, время на цыпочках обходит этот тихий и уютный уголок, этот нежный побег едва пробудившейся жизни… Чье-то прикосновение вывело Ирену из раздумья. Девочка с косичками, шлепая босыми ножками, подошла к постельке и синими глазами уставилась на незнакомую женщину: ты кто такая?

— Чудесный! — шепотом сказала Ирена и выпрямилась. Она оглянулась с непонятной Патерам робостью и стала поспешно прощаться. Она, мол, подождет Бриха в его комнате. Хозяева не удерживали ее, Власта подала ей теплую руку и пригласила зайти еще как-нибудь поглядеть на мальчика. Это было сказано так просто и искренне, что Ирена охотно согласилась.

Когда за ней закрылась дверь, Патера шутливым жестом ухватил Аничку за «крысиные хвостики» и скомандовал: «Ну-ка марш на боковую, ты, любопытная женщина!» Потом вымылся до пояса у рукомойника, и, когда, пыхтя от удовольствия, ожесточенно тер полотенцем волосатую грудь, жена спросила его:

— Что ты скажешь о ней?

Патера удивленно взглянул на жену.

— О ком? О вот этой? — он сунул мускулистые руки в рукава ночной рубашки и пожал плечами в знак того, что не подвержен женскому любопытству. — Красивая. Но что я о ней знаю? Встретил ее тут, на этаже. По-моему, у них раньше была любовь с соседом, а потом они разошлись. Их дело…

— Мне она нравится… А ты заметил?

— Что?

— Вы, мужчины, ничего не видите. У нее на глазах были слезы, когда она уходила.

— Глупости. Тебе показалось. Просто так падал свет. Вам, женщинам, все представляется как в романе. А впрочем, может, я и ничего не понимаю.

— Ну, так не шуми, а то всех разбудишь. Бабушке сегодня нездоровится!

5

Ирена спала под зажженной настольной лампой, положив голову на пеструю подушку и поджав ноги. Брих осторожно прикрыл дверь, на цыпочках подошел к кушетке и протянул руку, чтобы разбудить ее, но остановился.

Как она сюда попала? Брих совсем забыл, что вышел в закусочную и не запер дверь.

«Зачем она пришла?» Он невольно пожал плечами, снял промокшее пальто, сел на стул и стал смотреть на Ирену. Вот она какая! Ему казалось, что после долгих месяцев разлуки он заново узнает ее. Она тихо дышала, полуоткрыв рот, как ребенок. Круглый абажур бросал тень на бледное лицо в водопаде светлых волос.

Разбудить ее? Брих пошарил по карманам и нахмурился, убедившись, что курить нечего. Этим движением он, видимо, побеспокоил Ирену. Она шевельнулась, тихо вздохнула и зарылась лицом в подушку. На губах ее мелькнула трогательная, совсем детская улыбка, но глаза не раскрылись.

Брих подпер голову руками и оставался недвижим.

Не думать, закрыть глаза, заткнуть уши!

Но не избавишься от этих мыслей!

Когда, собственно, все это началось? В начале всего была Прага, придавленная пятью годами оккупации. Занавешенные окна, всюду потемки и молчание. Светилась только надежда на будущее. И борьба. Это люди носили в себе. Тогда сражались всеми средствами — словом, молчанием, взглядом, оружием. Все реже нацисты устраивали парады, барабан войны отбивал последнюю дробь, в Прагу съезжались битые, промерзшие, отупелые вояки со всех гитлеровских фронтов. Чехи жили кто чем мог — главное, надеждами, ожиданием, предчувствием скорого рассвета. Помнишь тогдашний странный деликатес — медовое масло, сладкое, почти не жирное, от которого щипало язык?

В эту Прагу Брих вернулся из Германии. На нем была истрепанная одежда, в душе — подорванное доверие к людям, желудок выворачивался наизнанку от голода. Все желания Бриха тогда, казалось, можно было выразить тремя словами: есть, спать, жить. Не очень много для человека двадцати шести лет! Ранней осенью сорок четвертого года Брих покинул «райх», бежав из какого-то бедлама, прежде считавшегося городом и уже раз двадцать перепаханного взрывами бомб, из какого-то невероятного полусна, от которого сохранилось очень мало: вой сирен, лишавший его сна, трупы и обглоданные огнем дома. Память обо всем этом и бессильный гнев — таков безрадостный итог тех лет.

Прага встретила его не слишком приветливо. Улицы, дома, люди! Он и узнавал и не узнавал их. Началась зыбкая жизнь без документов, без продуктовых карточек. Пойти на старую квартиру он не рискнул. Ночевал у знакомых, несколько дней провел у тетки Пошвицовой, но у нее, бедняги, было слишком много страхов и слишком мало съестного. Побывал он и у дядюшки Мизины, смертельно перепугав все семейство. Правда, его накормили и дядя вытащил для него из шкафа поношенный, безнадежно старомодный костюм, но потом взволнованно сунул племяннику смятую сотенную бумажку и ласково выпроводил его из квартиры.

— Пойми, милый мальчик… Если бы рисковал только я сам… Но у нас ребенок, Иржина… Пойдут разговоры… а над нами живет эсэсовец. Ты ведь беспаспортный!

Сколько злых дней и ночей скитался Брих! Казалось, целую вечность! Однажды он случайно встретил Ондржея. Они не виделись больше четырех лет. Раж выглядел превосходно и был, как обычно, полон жизни. Он сумел подмазать кого следует, избавился от тотальной мобилизации и успешно использовал возможности пышно расцветшей спекуляции. Дел у него было по горло. Работал он на широкую ногу, и везло ему изумительно; он был в своей стихии, считал коммерческие авантюры увлекательным приключением и скромным вкладом в экономический подрыв гитлеровского тыла. Сочетая таким образом приятное с полезным, он строил планы на будущее, спокойно ожидая краха третьей империи и прихода американских войск. «Это верное дело, братец!» У Ража были надежные сведения. Положение Бриха его не испугало, а скупость была ему чужда. Он сунул руку в карман и с обычной щедростью вручил приятелю горсть тысячных кредиток.

— Бери, не смущайся, мы свои люди. В долг без отдачи. Будет нужно еще, дай знать, только осторожно.

И Бриху стало жить легче.

Другой счастливый случай столкнул его с Индрой Бераном. Они встречались мимоходом в каком-то студенческом кружке до оккупации и теперь сразу узнали друг друга. До войны Индра жил в студенческом общежитии, после сентябрьских студенческих беспорядков тысяча девятьсот тридцать девятого года, вместе с группой других студентов, попал в концлагерь Ораниенбаум. В тысяча девятьсот сорок втором году его выпустили, и теперь он работал по тотальной мобилизации на стройке туннеля. Брих напрямик рассказал ему все о себе, и, видимо, эта доверчивость побудила Индру предложить ему занять, «бис кригсэнде»[20], как тогда говаривали, продавленный диван в комнатке домика, укрывшегося среди большого сада, где до сих пор и живет Индра. Брих наконец смог вздохнуть спокойно: спасен!

Дни и ночи он валялся на скрипучем диване, стараясь возможно реже выходить из дому, читал Достоевского, спал, а когда спускались сумерки, равнодушно глядел в окно на засыпающий сад и терзался бездействием и нечистой совестью. Перечитав все книги на этажерке, он однажды выкопал в старом сундуке под крышей «Капитал» Карла Маркса и «Государство и революцию» Ленина. Брих сделал попытку вчитаться в «Капитал», продираясь через страницы сложных экономических рассуждений, но тревога и ожидание не дали ему сосредоточиться на этом нелегком материале.

Хотелось выйти на свежий воздух и добивать подлый строй, укравший у него пять драгоценных лет жизни. «Я мог бы уже закончить университет», — со злобой думал Брих. Он накопил в себе достаточно жгучей ненависти к нацизму, и эта ненависть звала к действию, требовала отважных поступков.

Индра вскоре обнаружил, что Брих рылся в сундуке, нахмурился и выругал его неосторожным дурнем. Он был скуп на слова, недоверчив, но по беглым намекам, которыми он прощупывал Бриха, тот понял, что сам Индра не ждет освобождения сложа руки. Ничего определенного Индра, разумеется, не говорил.

Позднее Бриху почти наверное стало ясно, что Индра работает в подполье. По вечерам Индра уходил, возвращался, когда Брих уже спал, утром был сонный и злой как черт, ругался, натягивал на себя тряпье и ехал на работу в туннель.

Иногда кто-то стучал в дверь, и Индра просил Бриха пойти прогуляться в сад. Это было унизительно, но Брих повиновался. О чем они там шептались? И за кого он меня принимает? Значит, не верит мне? После одного из таких случаев он напрямик попросил Индру:

— Примите меня к себе, я хочу работать с вами.

Индра долго молчал, осторожно беседовал с Брихом, далеко за полночь, и не сказал ни да ни нет. Только спустя месяц он дал положительный ответ.

— Ладно. Но я тебя не неволю. Прежде подумай, во что ты ввязываешься. Не жди, Франта, романтики и эффектных подвигов. Из-за этого мы уже потеряли немало хороших людей, это теперь пройденный этап. Если не чувствуешь себя готовым и не находишь в себе достаточно терпения и дисциплины, лучше скажи заранее, пока ты не наделал глупостей, которые принесут беду тебе и другим.

Так все и началось. Брих горел жаждой опасных подвигов, но вскоре ему пришлось разочароваться. Он так никогда и не узнал руководства организации, познакомился только с двумя людьми, да и то знал только их подпольные клички. Ему давали смехотворно мелкие поручения, которые казались ничтожными, детскими, игрушечными, недостойными его зрелой ненависти. Брих выполнял их образцово, без отговорок, и все ждал чего-то более крупного. Что же, не доверяют они ему?

Индра пожимал плечами и молчал. Брих воображал, что будет по меньшей мере взрывать мосты, с бешено бьющимся сердцем прятаться под железнодорожной насыпью, сжимая в руке динамитную шашку, ходить с заряженным револьвером, стрелять и скрываться… Может быть, его схватят… о-о, тогда он сумеет проявить отвагу и стойкость! Недешево достанется он нацистам! Но вместо всего этого ему поручали какие-то пустяки и педантически требовали их точного выполнения; видимо, это были мельчайшие и незначительные детали крупной операции, которую он даже не мог представить себе в целом. У Бриха все время было досадное ощущение, что главное делается без него, другими, где-то за его спиной. Несмотря на это, он никогда не жаловался и продолжал работу. Однажды подполью понадобилась крупная сумма денег. Брих предложил достать ее из надежного источника. Не ожидая согласия, он обратился к Ондржею. Тот легко угадал по уклончивым и загадочным ответам товарища, для чего нужны деньги, усмехнулся и, не моргнув глазом, дал нужную сумму.

— Бери, бери, герой, — весело сказал он. — Да смотри береги голову. Бери, не отказывайся, пусть хоть раз этот мусор пойдет на хорошее дело. И курево возьми тоже.

Он насовал в карманы Бриха пачки сигарет, предназначенных для лазарета, шоколад, бутылку хорошего рома и еще что-то съестное.

По дороге домой Брих решил, что нельзя все это сразу выложить перед Индрой: могут возникнуть ненужные подозрения. Он сложил подарки в чемодан и вынимал их постепенно. Но сомнения у Индры все же возникли.

— Откуда это у тебя? — хмуро спросил он.

— Не беспокойся, от одного приятеля. Он надежный человек и даже не знает, где я живу и с кем делюсь.

Индра ворчливо возразил, что не желает, чтобы грязные лапы спекулянтов касались того, за что другие рискуют головой. Но сигареты он иногда брал и курил с жадностью заядлого курильщика. Скорей бы все это кончилось! Больше ничего Индра не сказал, и серые осенние дни, дни без особых тревог, потянулись дальше. Индра раздобыл Бриху фальшивое удостоверение личности и трудовую книжку с отметкой, так что теперь можно было выходить на улицу. Жизнь сразу стала легче. Так Брих и жил — «бис кригсэнде»…

В конце ноября, бродя по городу, он случайно познакомился с Иреной. Тривиальное знакомство на трамвайной остановке. Их представил друг другу школьный товарищ Бриха, работавший на том же заводе, где Ирена. Оказалось, что Брих ездит на том же номере трамвая, что и эта светловолосая девушка. Может быть, и не на том же, кто знает? Может, Брих просто вскочил за ней в уже тронувшийся вагон, движимый неясным стремлением не потерять ее из виду? Он уже не помнит, как было дело. В трамвае у него не хватило двадцати геллеров. Он мучительно шарил по карманам в присутствии этой девушки, потом начались длинные объяснения с кондуктором на глазах у забавлявшихся пассажиров, и Брих уже опасался, что придется вынуть фальшивое удостоверение личности. Но девушка рассмеялась и взяла для него билет. Он смущенно распрощался, побагровев от стыда, и с сожалением глядел вслед уходящему трамваю. Она стояла на задней площадке, и ее пышные русые волосы ярко выделялись даже при слабом свете. Кажется, она помахала ему рукой. Брих тоже помахал и разочарованно сказал себе: вот и все. Что ж поделаешь!

Нет, не все! Было ли это случайностью? Суеверные люди говорят — рок, судьба. Так или иначе, через два-три дня Брих и Ирена снова увидели друг друга под вечер на людной улице и радостно поздоровались, как старые знакомые.

— Это вы? — в один голос воскликнули оба и рассмеялись. Брих и в сумерках заметил, как она хороша. В радостном изумлении он смотрел на девушку, идущую рядом. Обоим не хотелось расставаться. Они зашли в плохонькое кафе и там, у пустого столика, за чашкой пахнущего желудем суррогатного кофе, Брих услышал протекторатную одиссею Ирены. Она учится в консерватории, питается кое-как, квартирует у ворчливой старухи, где приходится ходить чуть не на цыпочках. Их трое в одной комнате. Она — приезжая, из Яворжи, ее отец — мастер стекольного завода, у нее есть брат Вашек, который вечно спорит с ней. Ирена обрадовалась, что Брих любит музыку, и они тотчас рассказали друг другу о своих вкусах и пристрастиях: «Знаете симфонию ре минор Цезаря Франка? А Шопен! А Моцарт! Моцарта я играла еще девчонкой в Яворжи, а Бетховена все еще не решаюсь…»

Брих смотрел на нее: с каким увлечением она говорит, даже морщит при этом лоб, какая она живая и темпераментная!..

Сладкая дрожь возникала в сердце и пронизывала все существо Бриха.

Девушка пожаловалась, что ей приходится тотальничать на заводе в Высочанах: мобилизован ее год рождения — тысяча девятьсот двадцать четвертый. Она крепит металлические вентили на шлангах авиамоторов, работает посменно. Мерзкое занятие для пианистки — днем и ночью болят пальцы. Вся работа — пять повторяющихся движений: надеть крышечку и завернуть ее ключом. Сколько этих проклятых шлангов проходит каждый день через мои руки! Ненавижу их и то гнусное блюдо, кровь с картофелем, которым нас кормят в заводской столовке. Прямо тошнит от него! Хорошо, что иногда днем прилетают гости и начинают выть сирены. Бежим в поле, там сыро и холодно, моросит дождь; прятаться в туннеле под насыпью — не большое удовольствие, но хоть ненадолго избавляешься от этих шлангов и от противного мастера. Этот плешивый кот все старается прикоснуться ко мне. От него пахнет затхлыми кожами… А руки мои так и просятся на клавиши! Жить, жить по-человечески! Когда все это кончится? Проклятая немчура!

Брих и сейчас улыбается, вспоминая этот вечер в кафе.

Что было потом? Потом была любовь! Были всякие трогательные пустяки, которые повторяются в каждой любви и кажутся влюбленным новыми и значительными: условленные места встреч, интимные словечки, подшучивание и нежность, нарастающее взаимное влечение… Все это сейчас смутно, и сладко, и покрыто пеленой времени. Брих помнит старую облупленную заводскую ограду — он изучал ее, как карту, прохаживаясь в ожидании гудка. Вот идет Ирена и сейчас скажет: «Здравствуй, милый! Мне сегодня так не терпелось увидеть тебя!» Что ты ответишь ей?

«Милая! Что мы будем делать сегодня? Нам всегда так хорошо вместе. Станем у водосточной трубы — ой, ой, капли падают тебе на волосы!.. Сядем на мокрую скамейку в парке под безлистными кустами и будем целоваться. Ты моя хорошая, моя желанная. Дай я поцелую все шрамы на твоих маленьких нервных руках, которые сегодня целый день возились со шлангами и французским ключом. Спорить мы сегодня не будем, ни за что!»

Казалось, небо прояснилось над Брихом. Новая жажда жизни вспыхнула в нем, вселенная представилась ему головокружительно прекрасной, все виделось сквозь розовые очки надежды. Когда наступит мир, чего только не совершит Брих для своей любимой. Я перестану мечтать, я скажу себе: жизнь и Ирена! Брих отложил Достоевского, взялся за Роллана. Они вместе читали «Пьер и Люс». Общего крова у них с Иреной не было, вечно они жили взаимным влечением и общими чаяниями, жили ожиданием. И все же сколько это давало радости! Какая это была девушка! Брих никогда не мог постичь до конца ее переменчивую, своенравную, мечтательную и удивительно чистую натуру. Как она была хороша даже в простом платочке и старых отцовских брюках!..

Случалось, что Брих и Ирена ссорились, но примирение было таким сладким! Иногда она пробовала свои коготки… и через минуту подставляла губы. Брих ходил как во сне. Как вынести это бремя счастья? Есть у меня право на него? Не выдержав, он все рассказал Индре. Тот выслушал его хмуро. «Упрекать тебя не буду, дело твое. Но будь осторожен, ты отвечаешь не только за себя, но и за нее».

Индра явно считал любовь роскошью в дни, когда надо думать об общем деле. Брих вскоре почувствовал стену недоверия, ему перестали давать сколько-нибудь серьезные задания. Это было обидно, но он не выражал недовольства.

Пришел день, когда на улицах Праги залаяли пулеметы и в грохоте боев кончился мерзкий и унизительный период жизни. Май тысяча девятьсот сорок пятого года! Брих выполнил свой долг, пятеро суток он не прилег ни на минуту. Запах пыли, крови и сирени никогда не изгладится из его памяти. Советские танки грохотали по пражской мостовой, пражане встречали их с ликованием.

Брих и Ирена, как хмельные, ходили по израненному городу, осколки стекла хрустели под ногами, пыль лезла в глаза, но молодые люди были по-детски счастливы. Брих вступил в настоящую жизнь, ему казалось, что теперь наступит какой-то всемирный праздничный пир, человечество начнет обниматься и рука об руку пойдет к светлому будущему.

Жить! Как много было в этом слове! После бурных майских событий Брих и Ирена в один солнечный день сбежали за город, бродили по лугам, пьяные друг другом, и в тот день наконец после долгого томительного ожидания пришла полная близость. Ирена уступила ему без колебаний, с девической чистотой и беззаветностью… До сих пор он помнит ее пылающее лицо с полуоткрытым ртом, пышные русые волосы, разметавшиеся по траве, удивленные и бестрепетные глаза. Они долго лежали рядом, переполненные благодарностью друг к другу, и молчали. Серебристые облака медленно плыли под синим простором неба, и ветер нежными пальцами перебирал листву едва зазеленевших деревьев. Сказочные минуты! Ирена положила голову ему на плечо. По гладкой коже ее руки бежала пятнистая божья коровка; вот она расправила крылышки и улетела. Влюбленные долго глядели в глаза друг другу, не решаясь заговорить. Все было так чисто, так ясно, так понятно…

Потом будни начали медленно и словно нехотя выползать из шумных и упоительных праздников. Снято затемнение, город засиял огнями, заблагоухал весной и свободой. Индра предложил Бриху вступить в компартию. Но тот только покачал головой. Сколько других дел казались ему теперь более важными.

— Зачем? Разве это нужно?

Индра задумчиво поглядел на него.

— Да, нужно. Ты боролся вместе с нами во время войны, приходи и теперь к нам.

Брих упрямо покачал головой.

— Я боролся против нацистов и готов был примкнуть к кому угодно для борьбы с ними. Кстати говоря, трудно назвать мое пустяковое участие борьбой. Но я не разбираюсь в политике, друг. Теперь с нацистами покончено, к чему политика?

Индра серьезно покачал головой:

— Мало ты извлек уроков из войны, Брих. Не стану тебя уговаривать. Тебе же хуже.

Их пути разошлись.

Первые заботы: записаться в университет и получить обратно свою комнату. И то и другое Бриху удалось; он жадно накинулся на работу. И вот… Первое отрезвление: где-то далеко взорвалась атомная бомба. Где-то за тридевять земель, в Японии, а от грохота этого взрыва дрогнуло счастье Бриха. Страшно, но все же это случилось за тридевять земель, в Японии. Однако и в Чехословакии стали поднимать голову те, кто помалкивал в дни освобождения, кому был ненавистен грохот советских танков и мощное русское «ура!». Созданы четыре политические партии. К чему? Брих был разочарован. Нужно ли это? И нужно ли это было во время оккупации? Страницы газет наполнились мелочной клеветой: казалось, неуверенная нога пробует крепость льда — шаг, еще один — можно пройти! Можно начать свистопляску и орать во весь голос. Различия политических взглядов, первые споры и ссоры… Сначала Брих не понимал их и раздражался, потом стал пожимать плечами: видимо, так и должно быть. Так было всегда. Может, в этом и заключается свобода. Не все развивается гладко, ворчуны кое в чем правы. Время летело. Ирена жила в общежитии, получала стипендию, страстно увлекалась музыкой. Новые заботы, экзамены, новые люди, новые лица вокруг. Эти будни! И Брих и Ирена тонули в них. Сжимая ее в объятиях, слушая вместе с ней любимые пластинки в своей комнате или «Итальянский концерт» Баха, который она однажды сыграла ему в плохоньком кафе, Брих чувствовал: это его прежняя Ирена. И все же он понимал, что все как-то изменилось. Но не признавался себе в этом. Брих внимательно наблюдал Ирену, она казалась рассеянной и усталой, в ее глазах были нетерпение и жажда чего-то; чего — он не понимал. Иногда они ссорились, он упрекал, что она забывает его и невнимательна, что она слишком втянулась в общество коллег по консерватории. «Так много приходится работать, пойми, мальчик». Брих соглашался. Пришла первая зима, он упорно трудился, экономил каждую копейку — бережливость была у него в крови — и строил планы домашнего обзаведения. Куплю диван, Ондра даст взаймы. Куда поставить пианино? У Ирены не было своего инструмента, и Брих решил сделать ей сюрприз. Он подрабатывал рецензиями в газетах, скопидомничал, зарывался в работу, как крот. Не раз у них с Иреной не хватало времени для встречи. Это были дурные недели и месяцы. Брих чувствовал: что-то вырастает между ним и Иреной, но не знал, что делать. Резкий ветер освобожденной жизни уносил их в разные стороны.

Однажды он познакомил ее с Ондржеем. Падал снег. Он выбелил улицы. Ондржей что-то праздновал и пригласил их, как старых знакомых, в бар. Там играл джаз, на барабанщике была маскарадная шапочка. Люди пили, веселились, танцевали. Ирена больше всех. Бриха удивило, как легко сдружились Раж и Ирена. Все хохотали, пикировались, вспоминали детские годы и его, Бриха, фантазерство. После этого все трое стали встречаться чаще. Брих ничего не подозревал, планировал будущую жизнь и честолюбиво стремился вперед: сдать вторые государственные экзамены, заработать денег, жениться на Ирене! Сейчас этого еще нельзя, на стипендию не проживешь.

Однажды она сказала ему, что беременна, Брих немного растерялся, но был нежен, погладил Ирену по пылавшим щекам. Ведь он так любит ее! В глазах Ирены отражался внутренний жар, она вопрошающе глядела на Бриха, а он не понимал, в чем дело. Взволнованно шагая по комнате, он рассуждал вслух: как разумнее поступить? Ирена поняла без слов и кивнула. Брих стиснул зубы. Так начался конец их любви. Бриху это стоило всех его сбережений, но он не отчаивался. Когда все было сделано, он привез ее к себе и заботился, как о ребенке. Слезы выступали на его глазах. Он смутно понимал: случилось то, чего не следовало делать. Ирена лежала на диване, бледная, с какой-то нездоровой умудренностью во взоре, без слов упрека. Но ему казалось, что в ней что-то надломилось. Брих не умолкал, стараясь во что бы то ни стало отвлечь Ирену от мрачных мыслей, но она отчужденно молчала. В самый неподходящий момент он завел речь об их будущем браке, надеясь этим ободрить ее. Но Ирена уклонилась от разговора. «Зачем ты говоришь об этом? — спрашивали ее глаза. — Ты ведь сам понимаешь, что у нас с тобой… все уже в прошлом. Не жить нам вместе, мальчик. То, что было между нами, оказалось слишком слабым, отступило перед новой жизнью. Не горюй, не мы виноваты в этом».

Брих понял ее с немым ужасом. Ведь это немыслимо! Это не был внезапный крах, для него не было причин. Брих еще и сейчас тщетно спрашивает себя, почему это произошло, по какой причине? Самым ужасным было медленное умирание чувств, затяжная неопределенность. С каждым днем Ирена все дальше отходила от него. Брих был горд, не гонялся за ней, не выпрашивал чувства, зная, что это было бы зря. Ирена неудержимо отдалялась от него.

Наконец в глубокой тоске он задал ей вопрос в упор. Она сидела вот тут, у него на диване. Опустив голову, Ирена сказала ему все, о чем он лишь смутно догадывался. Она могла быть упрямой, своевольной, сердитой, но лгать она не умела, это он знал. Она сказала ему, что ее любит Ондра, что они встречаются и он хочет, чтобы она вышла за него замуж. На вопрос, любит ли и она его, Ирена не ответила. Брих больше не расспрашивал, все было ясно. Он встал, криво усмехнувшись и сжав губы, словно подавив крик боли, но держал себя в руках до ее ухода. Она поняла его состояние, кивнула, ее узкая рука выскользнула из его ладони… Хлопнула дверь.

Конец, всему конец! Никогда он не переживал того, что пережил в эти дни. Казалось, солнце не светит и жить нет смысла. Только врожденная воля к жизни и упорный труд держали Бриха на ногах. Он оглушал себя работой, подхлестывал честолюбие, боясь собственных мыслей, боясь дать перевес чувствам. Чувство самосохранения здорового человека, упорная привязанность к жизни удержали его от отчаянного поступка. Выдержать, выдержать, твердил он себе, блуждая по улицам. Через неделю ему позвонил Ондра и серьезным тоном попросил встретиться. Брих поехал на Бржевнов. Раж принял его, необычно серьезный и сдержанный. Они сели друг против друга и молчали. Начал Брих:

— Ты ее любишь?

Ондржей отвел взгляд.

— Как никого на свете, — прошептал он, и Брих поверил. Больше говорить было не о чем. С минуту они молчали, наконец Брих сказал, хотя и без намерения изменить положение вещей:

— Вы очень разные люди, учти. Подумал ты об этом?

— Да. Мы с тобой тоже разные люди, и все же друзья. Впервые в жизни я встретил женщину, которую по-настоящему… люблю. Если не стесняться громких слов, Франтишек, скажу тебе, что я жить без нее не могу…

Брих встал, застегнул пальто, двигаясь как заведенный. Он хотел быстро уйти, но Раж положил руку ему на плечо.

— Чего бы я не дал за то, чтобы это не был ты, друг, — сказал он срывающимся голосом, какого Брих никогда у него не слышал.

Брих отвернулся и качнул головой.

— Не беспокойся. Я не умею играть роль отвергнутого любовника. Я даже не покончу с собой, не бойся, я не трус. Будь здоров!

Раж поколебался и протянул руку.

— Останемся друзьями?

— Ты хочешь невозможного, — глухо сказал Брих. — Мелодраматические сцены не по мне, но… скажу тебе: я с ума схожу. Плевать мне на чуткость, но хоть немного такта надо иметь. Так что отстань ты от меня, пожалуйста! Старая история: я всегда оставался в проигрыше. А теперь больше не уговаривай меня!

Он, как лунатик, пошел к двери и, уже взявшись за ручку, повернулся к неподвижному Ражу, сверкнув глазами:

— Если ты когда-нибудь ее обидишь, не попадайся мне на глаза. Будем врагами.

— Согласен, Франтишек!

Это было все. В тот вечер Брих впервые вернулся домой пьяный, тщательно закрыл дверь и дал волю отчаянию. Мир медленно и безнадежно рушился у него на глазах, в них не было уже слез. Брих был опустошен, и ему понадобилась вся сила духа, вся здоровая воля к жизни, чтобы отвернуться от прошлого. Дни и ночи он блуждал среди людей как во сне, стиснув кулаки и зубы, ему казалось, что он выброшен волной на пустынный берег.

Как болезненно царапали его осколки прошлого! Через несколько дней после случившегося грузчики транспортной конторы, здоровенные парни, принесли в огромных ручищах старенькое пианино. Брих уже забыл о задуманном сюрпризе, ради которого отказывался от ужинов. Спокойно! Он взял себя в руки, показал, куда поставить этот уже ненужный инструмент — к стене, у окна. Когда грузчики ушли, Брих сел за пианино и попытался сыграть простенький мотивчик — «Пастухи, озорники…». Не получилось: пианино было безнадежно расстроено, как жизнь Бриха. Не звучало.

Он закрыл крышку, встал, выгреб из ящика все ее письма, любительские снимки и сжег все это в печке, запретив себе даже вздохнуть. Потом открыл окно, в комнату ворвался весенний ветер. Брих сел за стол, закутал шею шарфом и взялся за международное право, неподвижный, безучастный, опустошенный.

Месяцами он высиживал так, с муравьиным упорством строя жизнь сначала. И выдержал. Погрузился в учебу, безразличный ко всему. Голова жадно впитывала знания, сердце постепенно глохло. Работа стала для Бриха целью, смыслом жизни, лекарством. А жизнь еще впереди! Две-три женщины прошли через нее, как тени, ничего не дали ему и ничего не оставили на пожарище его души. И все же жизнь прекрасна, хоть и приходится иногда стискивать зубы. Еще прекраснее она для того, у кого есть упорство и честолюбие, кто полон решимости идти вперед, добиваться успеха.

Они встретились много месяцев спустя на церемонии присуждения ему докторской степени. Ирена пришла с мужем, в глазах ее был тихий вопрос, она протянула Бриху цветы и выжидательно молчала. Брих ответил ей улыбкой и не отказался выпить вместе за свой первый успех в жизни.

Отныне он доктор прав Франтишек Брих. Жаль, что мать не дожила до этого. «Ну что ж, — думал он, держа в руке бокал, — все как будто в порядке, смешно упорствовать… Да и к чему? Все это в прошлом». Они чокнулись и развеселились. Больше всего радовалась примирению Ирена. Она изменилась, и все же Брих узнавал ее.

Итак, за здоровье! Да здравствует жизнь, да здравствует будущее, оно наше!

Брих отмахнулся от воспоминаний, охвативших его, когда он смотрел на спящую Ирену. Он встал, подложил угля в печку и опять подошел к дивану. «Разбудить или не разбудить?» — подумал он, глядя в ее усталое лицо, такое знакомое и близкое. Горькая жалость поднялась в нем. Зачем она опять пришла? Почему к нему и почему именно сегодня? Он давно успокоился, как бы поставил точку. Да, это было незрелое чувство двух незрелых людей. Заурядный случай, какие часто бывали в душные годы протектората. Все это развеял резкий ветер свободы. То ли Бриху было слишком одиноко тогда, то ли ему очень нужен был близкий человек, а быть может, в те недобрые дни не только жизнь, но и любовь была временной, «бис кригсэнде»… И все же… все же ты чувствуешь, что никогда не вырвешь ее совсем из сердца. Не отпирайся!

Тогда все было в прошлом. Тогда…

А сегодня? Что случилось сегодня, несколько часов назад? Тот же кабинет экспортного директора, тот же телефон на стеклянной доске, тот же стол, только человек за ним другой. Брих сидел и спокойно слушал. Сердце у него уже не колотилось от волнения. Он знал, что ему скажут и что он ответит. Взяв предложенную сигарету, он курил, давая новому директору высказаться. Иногда Брих кивал в знак согласия, но слова собеседника не проникали глубоко в его сознание.

— Не буду начинать от Адама, ты сам знаешь, товарищ, что в связи с последними событиями у нас тут произошли серьезные перемены… — быстро говорил инженер Секвенс, иногда, под напором новой мысли, даже не кончая фразы. — Бывший директор Барох, видимо, уже беседовал с тобой… Ну так вот, он ушел со своего поста. На этот счет я не буду распространяться. Наследство он оставил неважное… В общем, возглавить это дело поручили мне. Скажу откровенно — положение незавидное. Копнули мы тут в его делах — лезут наружу всякие махинации. Но это в скобках, это пока не относится к делу. Главная трудность — нехватка квалифицированных специалистов, которые могли бы самостоятельно разбираться в деле… Это не случайно. Барох прятал все концы, чтобы никто не знал, как он орудует. На нескольких его приспешников, как оказалось, полагаться нельзя, придется перевести их на другую работу. Они слишком пропитаны деляческим духом. Я не говорю, что они не знают дела… но теперь важно не только это, ведь нам придется смотреть на вещи по-новому, с точки зрения общегосударственных нужд… в общем, с послефевральских позиций. Ты сам понимаешь.

Брих все еще молчал. Секвенса он знал в лицо, и новый экспортный директор был ему симпатичен; Бриху даже не хотелось его огорчать. Секвенс был молодой человек спортивного склада, его серые глаза смотрели собеседнику прямо в лицо, а приветливость не казалась искусственной, даже когда он предлагал гостю сигареты, которых сам не курил. Разговаривая, он дружески улыбался, видимо уверенный, что приятно удивит Бриха. В нем чувствовались решительность, творческая жилка, трудолюбие и здравый смысл. Брих заметил у него на столе фотографию красивой брюнетки с ребенком на руках, а рядом два билета в театр. На отвороте однобортного пиджака Секвенса алел партийный значок.

Брих слушал его приятный и звучный баритон и думал о другом. Все уже решено!

— Я выяснил, что ты знаешь три иностранных языка и проявляешь серьезный интерес к нашей работе. Отлично! Здесь есть где развернуться юристу. Мне известно, что ты должен был перейти в наше управление в конце марта, но мы сократим этот срок. Что ты скажешь насчет того, чтобы приступить с понедельника? Само собой разумеется, тебе понадобится время, чтобы осмотреться, положение тут нелегкое, у меня прямо голова идет кругом. Но при твоей подготовке на это уйдет не много времени.

Брих почувствовал, что дальше молчать было бы бестактно по отношению к этому прямодушному человеку.

— Вы сказали, что кое-кого придется перевести на другую работу. Я понимаю, сейчас не каждому можно доверять. Значит ли это, что мне…

— Да, значит, — прервал его Секвенс. — С вами все в порядке. — Он чуть нахмурился, заметив, что Брих обращается к нему на «вы», но ничем не проявил своего неудовольствия и продолжал говорить, пока Брих не заговорил сам.

— Скажу вам сразу: я не вступил в партию и…

— Я это знаю. Ну, и что же?

— Все-таки… это ответственный пост, особенно теперь, и…

— Не говорите, что вы боитесь ответственности. Мы все несем ее.

Брих пожал плечами.

— В определенных условиях я ее не боюсь. Но сейчас, в нынешней обстановке… когда одних людей убирают, а на их место ставят других…

— В какой обстановке? Вызванной тем, что мы дали по рукам кое-кому из нарушителей мира! Ну вас, Брих! — Секвенс махнул рукой. — Убеждения у людей могут быть разные, но каждый честный работник, особенно образованный человек, нужен нам до зарезу. Попросту говоря, вы нам нужны. Двери для вас открыты настежь.

Брих внимательно наблюдал Секвенса, думая, что все идет именно так, как кое-кто уже предсказал ему. Это предсказание снова звучало у него в ушах, и Брих машинально пощупал бумажник. Там адрес! Да, Секвенс симпатичен, но это их человек. А он, Брих, не может идти с ними. Руки прочь!

Он встал с кресла.

— Сожалею, но мне придется разочаровать вас. Меня не интересует это назначение.

Секвенс разом замолк и изумленно уставился на Бриха. Он тоже встал, высокий, широкоплечий, и недоуменно покачал головой.

— Вы отказываетесь? Что же мне делать с вами?

— Я был бы благодарен, если бы вы меня не уговаривали.

Новый директор помолчал, сунул руки в карманы, потом пожал плечами.

— Ладно. Но скажите, вы намерены остаться в бухгалтерии? С дипломом юриста, знанием иностранных языков и многих других наук? Коснеть на должности, с которой справится любой юнец, окончивший коммерческое училище? Это неразумно, Брих! Было бы глупо с вашей стороны оставаться там, а с нашей стороны безответственно оставить вас. Это расточительство кадров! Я не собираюсь уговаривать вас, но хочу сказать, что ваш долг перед республикой — занимать место, соответствующее вашему образованию и способностям. Подумайте хорошенько! Ваш отказ — вы не обижайтесь! — я считаю блажью.

— Дело взгляда. С работой в бухгалтерии я справляюсь.

— Этого никто не отрицает. Разумеется, для перевода нужно ваше согласие, никто вас не тянет сюда на аркане. Но наряду с этим ясно, что…

Брих неподвижно стоял и лишь отрицательно покачивал головой.

— Так, — воскликнул наконец Секвенс. — Что же мне с вами делать? Скажите, ради бога, в чем дело? Мы разумные люди и можем договориться. Мне непонятны причины!

— Мне не хотелось бы говорить о них, пан директор, — холодно сказал Брих. — По-моему, это ни к чему: я знаю, что мы не найдем общего языка. Буду краток. Есть люди, которые рвутся к карьере любой ценой. Таких много. Сейчас они, наверное, считают, что пришло их время. Я не из их числа, я не могу и не хочу быть таким. Я не жажду карьеры в низменном смысле этого слова, плевать мне на нее! Чтобы она имела для меня смысл, я должен знать, ради чего работать… для кого должен работать свободно, руководствуясь собственным убеждением. Я не ручной зверек, которого можно кормить из рук. — Заметив напряженный взгляд Секвенса, он продолжал, повысив голос: — Не сердитесь на меня за откровенность. Вы навели обо мне справки и, вероятно, поинтересовались, кем был мой дедушка, шарманщиком или капиталистом; по-вашему, это важно. Уверяю вас, это далеко не все. Вы узнали, что у меня есть интерес к работе. Придется уточнить ваши сведения: у меня был интерес, теперь его нет. Я не умею служить любому хозяину и боюсь, что служил бы вам сейчас без охоты, работал бы плохо. Мне трудно смотреть на вещи, как вы выражаетесь, с послефевральских позиций. Таким образом, в нынешних обстоятельствах я не тот ценный кадр, каким вы меня считаете.

Секвенс внимательно слушал, на его широком лбу легла глубокая морщина. Он понял. Смерив взглядом нетерпеливо переминающегося Бриха, он коротко кивнул.

— Ладно. Я не так уж непонятлив. И я отвечу вам откровенно.

На его губах мелькнула горькая усмешка, он зашагал по кабинету, чуть наклонившись вперед и засунув руки в карманы.

— Вы нам нужны, Брих, — сказал он, тоже слегка повысив голос, — но не любой ценой. Если работа без капиталистов, без Барохов, работа для республики, для нынешнего строя кажется вам подневольным трудом — спасибо, не надо! Вы нам нужны, но мы обойдемся и без вас. Справимся, можете быть уверены. Трудовой народ не станет упрашивать обиженных, упрямых и высокомерных — да, высокомерных! — интеллигентов, которые упорствуют, ничего не понимая, и которым не нравятся нынешние хозяева страны. Не хотите — как хотите. Ясно, что принуждать вас никто не станет. В известной мере я вам благодарен за откровенность. И вместе с тем мне вас жалко. Остается только сказать: жаль — и идти дальше. Теперь давайте расстанемся, а то я не поручусь, что мы не перегрыземся по-настоящему. Может быть, у вас со временем откроются глаза, тогда приходите и будьте так же откровенны, как сегодня. Этот разговор пусть останется между нами; боюсь, что многие наши честные люди проявили бы к вам меньше терпимости и понимания, чем я. Всего хорошего!

— То, что этот разговор должен остаться между нами, лишь подкрепляет мою уверенность в том, что я принял правильное решение, — отчужденно сказал Брих. — Спасибо за внимание, пан директор, всего хорошего.

На этом они расстались. Брих поднялся к себе на пятый этаж. Он молча шел по лестнице и думал: решено!

Пройдено важное перепутье, он свернул в сторону. Но в душе Бриха не было ни триумфа, ни умиротворения. Только разочарование, горечь и сумбур в голове. Куда теперь? Он остановился на площадке, извлек из бумажника клочок бумаги с каракулями Бароха, подержал его в руке, хотел выкинуть в окно, но, поколебавшись, снова сунул в бумажник и зашагал дальше.

Рабочий день кончился, коридоры заполнились спешившими людьми, Брих шел против течения, не замечая никого. Ему казалось, что он входит в какой-то серый туман. В дым. В безвоздушное пространство.

6

Ирена проснулась несколько минут назад и теперь торопливо пудрилась перед зеркалом, а Брих ждал у дверей, позвякивая ключами. Нужно проводить ее до трамвая и заодно пройтись, освежить голову после всех сегодняшних передряг.

— Ондра уже сказал тебе? — спросила она тихо, не поворачивая головы.

Брих кивнул.

— Хочешь, чтобы я поздравил тебя? Когда это выяснилось?

— Уже давно. С месяц.

Они пошли рядом по сумрачным жижковским улочкам. Ирена пожаловалась на головную боль и предложила пройтись пешком через Ригровы сады — на Вацлавской площади она возьмет такси. Брих молча согласился, решив, что это лучше, чем вертеться под одеялом, тщетно борясь с бессонницей. Он чувствовал, что она хочет что-то сказать ему. Иначе зачем бы пришла?

Они молча шли по асфальтовым дорожкам среди голого кустарника. Холодный и резкий ночной ветер развевал полы пальто, дул в лицо, и это было приятно. В широкой долине под ними искрился город, шумели пороги перекрестков и над Петршинским холмом в серо-синей тьме поблескивали два красных огонька — два крохотных «глазка» в темном занавесе. Ирена вздрогнула от холода, он это почувствовал — взяла Бриха под руку и слегка прижалась к нему.

— Что ты скажешь об этом? — спросила она, прервав его размышления.

— Самая естественная вещь в мире, Ирена. Все в порядке! Что бы ни происходило вокруг, это прекрасно! Сейчас пишут о протекторате так, словно тогда все люди только страдали, сидели в тюрьмах, вообще не жили. А ведь было не так. И в то мрачное время люди любили, рожали детей. В этом нет ничего противоестественного, ничего плохого. Жить, жить во что бы то ни стало! Лишь бы не ценой предательства. Жить хотя бы на пороге смерти. Я слышал, что даже в концлагерях рождались дети и, представь себе, некоторые выжили! Это похоже на чудо, но если можно чему-нибудь изумляться в человеке, то именно…

Брих увлекся, даже растрогался и оживленно излагал свои мысли молчаливой Ирене. Найдя в темноте ее руку, он сжал ее в своей, словно чувствуя, что ей нужны ободрение и поддержка. Ее рука была холодна и дрожала.

— Я не могла сидеть одна дома, — тихо сказала она, когда Брих умолк. — Мне было так страшно. Совсем одна! К кому мне было пойти, как не к тебе?

— Что-нибудь случилось?

— Да. У нас был обыск. Пришли четверо, я впустила их, они были вежливы, один даже извинялся за беспокойство, они, мол, по долгу службы, обнаружены какие-то непорядки. Я чувствовала себя ужасно… как воровка, мне казалось, что я с ума сойду от стыда и страха!

— Это на них похоже! — воскликнул Брих, отпуская ее руку. — Уже и в квартиру лезут! Нынче совесть ни для кого не помеха. Они называют это ликвидацией капиталистического класса. Классовая борьба! Ты знаешь, что у нас с Ондрой на все различные взгляды… но этот обыск меня возмущает. Ты не волнуйся. Я не верю, что Ондра виноват в чем-нибудь, кроме того, что он фабрикант.

— Но они оказались правы. Я знаю, я сама убедилась…

— Откуда ты знаешь, что они правы?

— Знаю! Я жила как слепая, а теперь мне кажется, что я вижу страшный сон, падаю куда-то в пропасть. Я не хочу… мне хочется жить иначе… да, иначе! Ведь у меня будет от него ребенок, Франта!

Эти слова прозвучали, как вопль. Брих начал понимать, в чем дело, и умолк. Он остановился и взглянул на Ирену — тонкая, маленькая тень в полутьме. Слышно было ее дыхание. Странное волнение охватило Бриха. Он противился ему, стараясь овладеть собой, и вдруг обнял Ирену за плечи, прижал к себе. Он ощутил аромат ее волос, почувствовал, как она затрепетала в его объятии. Мимо торопливо прошел поздний прохожий и оглянулся. «Принял нас за влюбленных, которые ждут не дождутся весны», — подумал Брих, смущенно отстраняясь от Ирены.

— Мы теряем голову, Ирена! Надо взять себя в руки и хладнокровно взглянуть на вещи.

Ирена закрыла лицо руками и медленно покачала головой. Резкий порыв ветра просвистел у них над головами.

— Нет! Я тысячу раз думала, и я не согласна с тем, что он замышляет. Ты ведь знаешь об этом. А я… я хочу жить здесь, среди своих, дома, хочу родить ребенка и играть для наших людей… Куда убегать? Я здесь родилась, и я не хочу эмигрировать. Что делать, посоветуй, что делать?

Брих растерянно стоял перед ней. Минута растроганности прошла, им овладели стыд и разочарование. Он взял Ирену под руку и повел дальше.

— Ты говорила это Ондре?

— Он и слышать не хочет.

— Ладно. Я скажу ему сам.

— Не надо. Это лишнее. Ондра не примирится с новыми порядками, я это знаю, но я…

Ондра — твой муж, — глухо сказал Брих. — Он, как они выражаются, капиталистический предприниматель…

— Уже нет. У него больше нет фабрики, — воскликнула Ирена. — И я рада этому. Уже нет! И он страшно изменился. Что с ним сделалось, Франтишек! Люди возненавидели друг друга. Я его не знала таким… что-то таилось в нем и теперь вырвалось наружу. Он злой. После того злосчастного февраля он ходит как хищник. И пьет. Он перепуган, но скрывает это от меня. И следит за мной, я это чувствую. Ты скажешь: у него неприятности. Да! Но мне уже не жалко его. Все его дела были обманом, хищениями, я знаю теперь. Деньги, на которые я жила… Он считает меня истеричкой, а я уже не могу больше! И никакого выхода. Я не могу ему верить, и у меня так тяжко на душе. С утра он твердит: «У меня неприятности, Ирена, эти скоты хотят меня погубить…» Подчас я боюсь его. Это страшно!

— Успокойся ты, ради бога! — Брих сжал ей руку, заметив, что прохожие оборачиваются на них. — Не надо так волноваться. Что ты хочешь, чтобы я тебе посоветовал? Разойтись с ним? Отвернуться от него? От своего мужа? Я не вправе сказать это. Он еще одумается и найдет разумный выход. Образумься же!

— Образумиться? — нервно возразила она. — Как можно образумиться? Выхода нет. Я хотела бы убежать домой, к отцу, здесь мне душно, но от кого убегать? Ведь Ондра мой муж! Я так радовалась ребенку, но я хочу, чтобы он родился здесь, на родине. Мне кажется, что я полюбила какого-то иностранца! Что с ним происходит? Он бредит местью…

— Болтает спьяна, Ирена!

— Нет, нет, это у него из глубины души. Я с ума схожу. Как жить дальше?

При свете фонаря Брих заметил, что она тихо плачет, похожая на заблудившегося и перепуганного ребенка. Ошеломленный и подавленный, он глядел в ее подурневшее от слез лицо и твердил какой-то утешительный вздор. Брих прислушивался к собственным словам, и ему казалось, что говорит кто-то другой… «Нет, — подумал он, не видя выхода, — она будет несчастна и в конце концов… в конце концов уйдет от него!»

Мимо прошли несколько прохожих — двое-трое рабочих, трамвайщик с чемоданчиком, которым он помахивал, шагая усталой походкой, две бойкие смеющиеся медсестры в накрахмаленных чепцах… Все были спокойны.

На Вацлавской площади Брих остановил такси и протянул руку Ирене.

— Так ты и не услышала от меня того, что хотела?

— Я знаю тебя и не виню. Ты хороший, но что-то всегда заставляет тебя промолчать. Никогда ты меня не понимал, и теперь тоже.

— Может быть. — Брих постарался улыбнуться. — Будь разумной, девочка, это все, что я могу тебе сказать. Опять все будет хорошо…

— Не будет, Франтишек, и ты это знаешь! Не обманывай себя! И приходи к нам…

Она захлопнула дверцу машины.

Брих поднял воротник пальто. С грохотом подкатил трамвай. Брих попытался попасть в вагон, но был оттиснут толпой людей, осаждавших переполненный трамвай. Видя, что придется висеть на подножке, он решил не ехать.

Бодрый кондуктор перевел стрелку и щелкнул щипчиками[21] перед носом у Бриха.

— Прошу, гражданин, прошу. В вагоне тепло и уютно. Едете или нет?

— Не еду! — сказал Брих и зашагал домой.

Раж до позднего вечера ждал Ирену в гостиной. Перед ним стояла откупоренная бутылка коньяку, он невозмутимо пил, беспрерывно куря. Сквозь стеклянные двери Ирена увидела из холла, что муж до сих пор не спит, и ждала, что он обрушится на нее с язвительными упреками, скрывая под легкомысленным смехом с трудом сдерживаемый гнев. Она знала, что он беспричинно ревнив, хотя умеет владеть собой и не быть смешным. Его сдержанное спокойствие удивило Ирену.

Прежде всего она прошла в ванную, чтобы освежиться и скрыть следы волнения. «Это как состязание, — подумала она устало, — и оно началось с февральских дней». В последнее время муж не спускает с нее глаз. Чего он боится? Но он скрывал свои чувства, говорил с ней ласково и мягко, не выходя из себя. Он постепенно нащупывал причины ее душевного смятения и, чуя опасность, удваивал нежность.

— Сожалею, что тебе пришлось пережить этот обыск, девочка, — сказал он, когда она вернулась в гостиную. — Не моя вина, что тебе пришлось терпеть их грубости. Мы живем в таком государстве.

— Они вовсе не были грубы, — перебила она, не меняя выражения лица.

— Тем лучше! Я не мог этому помешать. Но меня интересует одна вещь: мой кабинет был заперт на ключ. Как они туда попали?

— Я открыла им…

— Да?.. — выдохнул он.

Раж не удивился, он подозревал, что так оно и было. Он на секунду прищурил глаза, губы у него слегка дрогнули, но он сейчас же усмехнулся и кивнул:

— Само собой, ты не совершила никакой ошибки. Все равно нельзя было им помешать. Впрочем, я не малый ребенок и предвидел это. Утер им нос, они меня не перехитрили!

Он наклонился в кресле, повеселев, порылся в кармане и протянул Ирене маленькую коробочку. Ирена открыла ее, и оттуда выпала серебряная пудреница с художественной чеканкой на крышке, очевидно, очень дорогая.

— Зачем это? — недовольно спросила Ирена и посмотрела мужу в лицо.

— Если ты забыла, то это еще не значит, что не помню я. Завтра у нас маленький юбилей. Два года! Дата, правда, не круглая, но не бойся, дела мои не так плохи, чтобы экономить за счет того, кого я люблю. Кроме того, эта штучка приглянулась тебе в витрине на Национальном проспекте. Вот и получай ее, девочка!

Ирена всегда с трудом выносила показную расточительность мужа. Он любил прихвастнуть своей щедростью, его забавлял испуг бывшей студентки при виде дорогих безделушек, стоимость которых значительно превышала трехкратный размер стипендии. Она принимала подарки с неясным ощущением стыда, притворяясь обрадованной, полной восторга, чтоб доставить удовольствие Ондржею. Ей казалось, что это одно из проявлений его любви. Но сегодня она положила серебряную вещичку обратно в коробочку и вернула, упрямо покачав головой.

— Тебе не нравится?

— Я не хочу, не настаивай, пожалуйста!

Он понял, что уговоры бесполезны, обиженно улыбнулся и бросил коробочку в мусорную корзину, показывая, что вещь для него ничего не значит. Это было одной из его снобистских выходок. Ирене стало противно, она отвернулась, стиснула пальцы на коленях, но ничего не сказала. Раж пожал плечами, склонился над радиоприемником и включил его. Медленно повернув рычажок, он поймал ночную передачу «Голоса Америки», откинулся в кресле и стал слушать, скрыв лицо в тени, но не спуская глаз с жены. Дребезжащий голос быстро прочел последние известия, перечислил имена беглецов из «полицейского государства», вступивших в «мир западной свободы и демократии». Министр, два-три известных журналиста, целый список… Брань и оскорбительные шутки по адресу родной страны!

— Ты не мог бы выключить? — тихо попросила она.

Он исполнил ее просьбу со спокойной улыбкой.

— Пожалуйста! Впрочем, у меня тоже сегодня адски болит голова. Ну и денек выдался! Кстати, приходил Борис Тайхман, ждал тебя. Сказал, что вы условились пойти вместе к каким-то его знакомым, и торчал здесь почти до одиннадцати. Выпил море коньяку. Ты ему что-нибудь обещала?

— Нет.

— Правильно! Я считаю, что он — неподходящее общество для моей жены. Не хочу читать мораль и даже не спрашиваю, где ты была до сих пор. Но этот глупый зазнайка пришел похвалиться тем, что его выгнали из университета, — по-видимому, он считает это достижением. Его брат — этот сумасшедший собиратель фарфора, ты ведь его знаешь, — по крайней мере, цивилизованный человек. Больше ничего нового, только письмо тебе!

Ирена взяла белый конверт и сразу узнала почерк Вашека. Она обрадовалась и в то же время испугалась. Что случилось? Вашек не любит писать понапрасну. Она представила себе, как он садится за шаткий стол в их комнатке, ерошит волосы и начинает сажать на бумагу свои угловатые, неуклюжие буквы, вздыхая при этом, словно поднимается в гору с тяжелой ношей. Остальные, включая отца, смотрят на него и боятся шевельнуться. Дорогие мои!

«Здравствуй, Ирена, — традиционно начинал Вашек. Он не любил пустословия и витиеватости и сразу переходил к делу, излагая его короткими фразами, — мол, так и так! — Все здоровы, сестренка, иногда вспоминаем о тебе. Что ты поделываешь? В последнее время мы с тобой немного не ладили. Ты знаешь меня, я не лезу за словом в карман, но я — твой брат и всегда желал тебе только добра! Отец все время ворчит, без конца твердит одно и то же, ему сейчас никак не угодишь. Мы ссоримся теперь каждый день, он упрям, как баран. Почему ты не подаешь вестей? Отец как на иголках. Наконец-то наш завод национализирован, больше нет никаких «Тайхманов и сыновей». Изрядная заваруха была вокруг этого дела, но Тайхман в конце концов согласился. Мы переселили его и Елизавету в домик садовника, и они живут там, как лорды. Чего им еще нужно? Само собой, на фабрике работать он не хочет, лодырничает, возится там со своими охотничьими ружьями. Обойдемся и без Тайхмана. А этого его управляющего посадили сразу же за разные плутни, он уже созрел для тюрьмы. Не жаль его. Таких капиталистических прихвостней — хоть пруд пруди, но мы-то найдем себе честного человека. Я председательствую в заводском комитете, работы у меня по горло, много всякой писанины, как у господского писаря, а на трубе нынче некогда играть. Божка тут пристает, чтобы я передал тебе привет от нее, что я и делаю. Маленькая Ганка посылает тетечке горячий поцелуй, а Вашек так визжит над ухом, что я чуть не оглох, и потому кончаю. Приезжай поглядеть на нас и напиши, как твоя музыка, и вообще…»

Ирена перечитала еще раз неровные строки, и на глаза навернулись слезы умиления. Нигде прямого вопроса, никаких упреков и навязчивого любопытства, и все-таки сколько мужской заботы и страха за нее в каждом слове скупых фраз. «Поеду-ка я домой!» — раздумывала она, но ее отвлек голос мужа.

— Хорошие новости? — спросил он, притворяясь заинтересованным. Ирена пожала плечами и вложила письмо в конверт. Она была почти уверена, что он вскрывал письмо, хотя на конверте нет ни малейших следов, но не показала виду.

— В общем хорошие! У Тайхманов национализировали стекольный завод, — вскользь заметила она и встала.

Раж свистнул от удивления.

— Смотри-ка! Впрочем, какая это теперь новость! Скоро будут национализировать носы у людей. Не ошибусь, если скажу, что твой братец принимал участие в ликвидации капиталистического класса, не так ли?

— Конечно! — произнесла она твердо и прямо посмотрела ему в глаза, в ней нарастал гнев.

— А ты, разумеется, из родственных симпатий согласна с этим!

— Полностью! — вырвалось у нее; она чувствовала, что больше не может оставаться спокойной.

Раж пристально посмотрел на жену. Она выдержала этот взгляд. Раж громко и весело рассмеялся.

— Здорово, Ирена! В голове у тебя совершенная каша. Ты, видимо, считаешь брата современным героем, да? Интересно! — иронизировал он, но глаза его недобро сверкнули. — Если бы я не знал тебя, мне пришлось бы считать врагом собственную жену; ужасно, но факт! Извини, но в политике ты ничего не смыслишь, Иренка, хотя в остальном молодчина! Может быть, я допустил ошибку, не просвещая тебя на этот счет. Я поступал так с хорошими намерениями, но сейчас это выходит мне боком. Однако я терпелив, деточка, и люблю тебя.

Он вскочил, обнял ее за плечи и крепко прижал к себе. Она замерла, упрямо смотрела ему в глаза и, закусив губы, боролась с желанием убежать. Но куда? Он говорил тихим, нежным голосом, проникающим в самую душу, и сбивал с толку, хотя и не убеждал окончательно. Она дрожала от прикосновения Ондры, но он держал ее крепко, вырваться было невозможно.

— Что произошло между нами, Ирена? Мы играем скверную комедию, и оба знаем об этом. Это мерзко, недостойно! Мы оба не виноваты: это подлое время пытается вбить между нами клин. Давай же держаться друг за друга, не дадим разлучить нас! Ведь ты моя жена, Ирена. Не забывай об этом. Я не знаю, чего ты от меня хочешь!

— Нет, знаешь!

— Но это безумие, вздор! Пойми, в каком я положении, здесь мне грозит опасность, нас травят, как зайцев. Нет, есть только один путь, и мы на нем не одиноки. Все порядочные люди и демократы рано или поздно… Пойми, что здесь произошло…

— Но у меня будет ребенок! — воскликнула она, измученная этим спором. — Я не хочу!

— Именно потому, что у нас будет ребенок, мы должны уехать! Ты думаешь, я допущу, чтобы мой сын вырос здесь, в этой тюрьме, чтобы я видел, как вы нуждаетесь? Прозябать здесь, как раб, из-за каких-то сантиментов? Нет, этого не нужно, это нелепо, ты сама скоро поняла бы. Времени для размышлений мало. Я не желаю, Ирена, и категорически запрещаю тебе ездить к отцу. Я против того, чтобы тебя там сбивали с толку. Ты моя жена, принадлежишь мне, и никому другому! Я запрещаю тебе, я обязан рассуждать здраво. Но оставим спор, он ни к чему. Я отчасти тебя понимаю, ты перепугана, но для страха нет причин. Мы выберемся, вероятно, не раньше чем через месяц, приготовься к этому времени. Кстати, с нами поедет Брих…

— Ты уверен, что он поедет?

— Конечно! Он понадобится мне там, ведь он очень хорошо говорит на нескольких языках…

— Он тебе понадобится! — воскликнула она с горечью. — До него тебе дела нет!

— Преувеличиваешь, Ирена! Я желаю ему добра. И знаю его. Интеллигентик, он будет колебаться и раздумывать, вертеться, как ржавый флюгер на ветру, но в конце концов поедет! Для него это тоже единственный путь, не сомневаюсь! С такой путаницей в голове, как у него, он не найдет здесь счастья. Довольно, оставим этот разговор, ты хочешь спать, утро вечера мудренее!

Но он снова заговорил на эту тему, когда Ирена, измученная бесконечным спором, расчесывала волосы перед зеркалом в спальне.

— Ты просто дурочка, я знаю, чего ты боишься! Зря! Мы будем жить хорошо и начнем все сначала! На свободе! Ты, я и ребенок… Я знаю, как ты ему радуешься. Посмотри, я получил сегодня окольным путем письмо оттуда… Ты понимаешь немного по-французски?

Она стремительно обернулась, бледная как мел, ноздри ее раздувались.

— Я не хочу ничего читать! Неужели ты меня никогда не поймешь?

Раж посмотрел на Ирену. «Без конца одно и то же», — подумал он, и ему показалось, что он больше не сможет сдерживаться. Вот всегда так: она перестает упорствовать, и он думает, что вопрос решен, но оказывается, что это не так. Что ж, спокойствие! Надо улыбнуться и начать все сызнова! Он знает жену. Нужны осторожность и такт, чтобы не прийти в ярость от этих вспышек ее детского упрямства. Он знает, что поставит на своем, но эта никчемная и нескончаемая борьба с женской строптивостью начинает его утомлять, да и надоедать, ведь все повторяется до противности. Иногда он спрашивал себя: а что, если я не сумею уговорить ее? Поеду я без нее? Ответа он не находил, да и к чему его искать? Ведь он любит жену, несмотря на то, что она своим упрямством пробуждает в нем слепой гнев. И он не привык уступать. Когда-то его забавляли уступки ей, но сейчас другое дело! Она поедет! Нужны только спокойствие и выдержка. Тем не менее ему казалось, что он пробивается сквозь стену льда, когда он спросил:

— Почему? Опять дуришь!

— Потому что… потому что не поеду! — воскликнула она в отчаянии и швырнула гребень на ковер. — Не поеду! Понимаешь теперь? Ты меня не любишь, ты не мог бы хотеть этого… Я не могу и не хочу! — вырвалось у нее, и ей захотелось кричать от страха. Этому конца нет! Ирена бросилась на постель и забилась в судорожных рыданиях. «Не поеду, не поеду!» Раж подсел к ней, мягко обнял за плечи и заговорил ласково, словно утешая упрямого ребенка. Он снова повторил все свои доводы, так жестко, так холодно-настойчиво, что она заткнула уши, чтобы ничего не слышать; перед глазами у нее проносились неясные картины, человеческие лица! Патера с оладьей в руке, позади него улыбается черноволосая женщина с простым, спокойным лицом, и маленький ребенок в теплом полумраке. И Брих стал перед ней, немой, беспомощно пожимая плечами: благоразумие, благоразумие, Ирена! И Вашек, его слова и родной дом, там так безопасно. Убежать домой и спрятаться за сарайчиком для кроликов, как когда-то в детстве… «Ирена! — доносится в это тайное убежище голос отца. — Ну же, Иренка, куда ты спряталась?» — «Я здесь!» — «Кто это кричал?» И Вашек, этот верзила, с проклятиями ловит ее, маленькую, сажает на ветку старого ореха, сиди там, реви, пока не смиришься! Но куда сейчас? Куда бежать от этого… Нет, я не смею допустить, я должна, должна сопротивляться! Но… Ведь это же Ондра, какой он был близкий, я любила… Ирене казалось, что ее окатывает какое-то предательское бессилие: она слышала, как Ондра рядом с ней все говорит и говорит, — нет, этот не умеет уступать, он ее сломит! Она чувствовала, как нежно берет он ее, ослабевшую и вялую, в сильные объятия, целует крепко в застывшие губы и шепчет. Она так беспомощна и разбита, что даже не сопротивляется. Она чувствует только унизительный стыд, отчаяние проигрыша, испытывает мгновенное наслаждение… и потом ничего, решительно ничего, кроме унижения, пустоты и бесслезных рыданий.

Ирена закрыла глаза руками и оттолкнула Ондру от себя. Но она понимала, что все это уже ни к чему. В борьбе один на один с мужем она потерпела поражение. Ее прекрасная, но такая нетвердая решимость сгорела, как щепотка магния, и ветер развеял пепел. Неравная борьба за что-то, что она скорее чувствует, чем понимает разумом, начинается снова…

7

Во второй половине марта весеннее солнце уперлось лучами в застывшую почву и дышало на нее до тех пор, пока спящую землю не проткнула трава, колючая, как щетина на небритом подбородке. Но едва взъерошенное ветром облачко закрывало горячий шар, как прохожие начинали стучать зубами от холода.

К горсточке храбрецов, не побоявшихся весенней прохлады, принадлежал и Бартош.

После полудня он расположился на скамеечке под Новоместской башней, закутанный в зимнее пальто, подняв воротник и засунув руки в карманы. Он щурится на солнышке, подставляя ему похудевшее лицо.

Третьего дня Бартош выписался из клиники. Те несколько недель, которые он был привязан к белой койке, прошли в бесконечном ожидании! Он лежал, обреченный на бездействие! Сколько он ни возмущался, ничего не вышло. Ты запустил свою болезнь, ну и лежи теперь, глазей в потолок, умирая со скуки, и молчи! Приветливый врач, хороший коммунист, который простукивал и вертел его во все стороны, наградил Бартоша на прощанье наставлением:

— Сохраняй благоразумие, товарищ! Какой тебе интерес занимать у нас койку? — ворчал он, пожимая Бартошу руку. — Не перегружай себя работой и собраниями, хотя я и знаю, что сейчас у нас их по горло, — то, что я говорю тебе, относится и ко мне. Сон, свежий воздух и солнце! Сегодня первый весенний день, выберись-ка из дому!

Бартош что-то бормотал, растерянно попытался возразить, но врач знал, как его образумить.

— Политическая ошибка, товарищ! Уклон! Зря испортить себе здоровье — для большевика в этом нет никакого геройства. Заботиться о людях, — а я думаю, ты это делаешь, — значит заботиться и о самом себе, не продавать свою шкуру задешево! И чтоб я не скоро увидел тебя здесь!

Теперь Бартош сидит здесь на ярком солнышке и слегка поеживается от холода, но ему хорошо. «Вот как, — думает он, — этого я, дурак, еще никогда не пробовал!»

Но попытайся уберечься от мыслей — не сумеешь! Вскочить бы лучше да побежать, чтобы организовать и то и это. Нет, до шести — отдых! В шесть начнется заседание районного комитета, а до тех пор — покой, выкинуть все из головы!

Вчера он вернулся на службу. Сойдя с трамвая, летел на работу, словно за ним рвались гранаты. И сразу же с головой погрузился в хлопоты, говорил сразу со множеством людей, звонил по телефону и после часу дня с досадой вспомнил, что забыл пообедать. Проклятая жизнь — приучусь я когда-нибудь к порядку?

В здании компании за время его болезни произошло много перемен: вместо Кашалота руководство всеми бухгалтериями было поручено инженеру Сламе, социал-демократу, искреннему и порядочному человеку, опытному специалисту. Он долго прозябал под раскидистой сенью Кашалота на второстепенном месте, без надежды на повышение. В бухгалтерии повеяло свежим ветром: Слама не был поклонником карьеризма и решительно прекратил противное подхалимство, которое было у некоторых служащих во главе с Мизиной просто в крови. Бартоша он встретил с улыбкой на спокойном лице, без пиджака, с засученными рукавами клетчатой рубашки, до боли крепко пожал ему руку. В трех коротких фразах сообщил, что отменил ненужные отчеты, которые Бартош до сих пор составлял по категорическому указанию директора, и сказал, что немедленно переводит его в отдел контокоррентных счетов к Казде; там необходим еще один человек. Старый Штетка уже не справляется с работой и сам высказал желание перейти в отдел статистики оборота, почему бы не удовлетворить его просьбу, правда?

— Так что ж? Согласен, товарищ?

Бартошу понравилась решительность Сламы и его желание работать, и он сейчас же согласился.

Когда Бартош вернулся в свою мышиную нору в конце коридора, чтобы освободить стол, то с удивлением осознал, что почти рад, хотя и привык к одиночеству. Он спрашивал себя, нет ли в нем какой-то перемены оттого, что он, лежа на больничной койке вместе с десятком больных, слушал их вздохи и рассказы, чтобы скоротать вечера. Глупости! Бартош не служил в армии и не знал особой прелести дружбы, объединяющей мужчин одной казармы; взрослый, он жил всегда один, и его общение с людьми ограничивалось встречами с товарищами на партийных собраниях, и вдруг теперь одиночество стало ему как-то в тягость.

Странно! Вчера вечером, вернувшись из больницы, он понял, что ему недостает пустяковой болтовни людей вокруг и холостяцкая комнатка нагоняет на него уныние. Он решил, что пойдет куда-нибудь, но вдруг снова с удивлением убедился, что идти, собственно, некуда. У него не было друзей и таких знакомых, у которых вечером он мог бы со спокойной совестью нажать кнопку звонка; он перебрал несколько лиц из комитета и отказался от этой затеи, стоит только представить себе, с каким изумлением его встретят, если он ни с того ни с сего появится у их дверей; возможно, что они бы даже немного испугались, подумали, что случилось что-то чрезвычайное, значит, лучше не надо! В кино ему не хотелось и еще меньше в кафе. Табачный дым зря соблазнял бы его, возможно, что пришлось бы слушать мяуканье оркестра, — куда уж! Он решительно все отверг и, так как в комнате было сыро и холодно, залез, как хомяк, под перину, немножко почитал, и после некоторых усилий ему удалось заснуть.

«Странные у тебя идеи, Бартош, — подумал он, когда сейчас вспомнил об этом. — На старости лет тебе хочется болтать о пустяках, как скучающей буржуазной дамочке».

Он сунул фотографию матери в ящик стола, чахлую крапиву поставил на окно, опасаясь доверить ее при переезде неосторожным рукам рабочих, затем присел за непривычно пустой стол и стал перелистывать записную книжку. В больнице прибавилось несколько незначительных записей, несколько попыток написать характеристики больных, но все они показались ему поверхностными, незаконченными, слабыми. Он хотел уже сунуть записную книжку в карман, когда на глаза ему попалась запись: «Франтишек Брих, доктор прав!..» И ряд вопросительных и восклицательных знаков. Интерес был пробужден. «Что же с ним? Возможно, в отделе контокоррентных счетов я не встречу его, должно быть, он уже прижился двумя этажами ниже». Но не успел он подумать над этой дразнящей любопытство неоконченной записью, как в каморку ворвалась крикливая кучка силачей, которые явились перенести его канцелярскую обстановку. Он покорно освободил им путь.

Едва ли он мог представить себе, какой переполох вызвало в отделе контокоррентных счетов известие о его переводе. Новость принес Мизина, и, когда он огласил ее, настала тишина, как после взрыва бомбы. Старый Штетка тихонько вздохнул и невольно заслонил рукой лицо, словно защищаясь от незримого удара:

— Вот так сюрприз, господа и дамы! — прошептал он. — И как раз его! Ну, хоть бы кто-нибудь другой, например Мареда, или… но…

Перспектива быстрого отступления в отдел статистики показалась ему теперь спасательным поясом, брошенным в бушующие волны.

Притихли и женщины. У Марии Ландовой ни с того ни с сего глаза затуманились слезами, мягкий подбородок жалобно задрожал, и, если бы Брих вовремя не успокоил ее, она, вероятно, предалась бы своему бессильному горю. Главач сохранял легкомысленное спокойствие, но, судя по его поговоркам, приход этого «твердокаменного» не слишком пришелся ему по вкусу. Готовьтесь, господа! Главач вступил в партию совершенно добровольно, был принят единогласно, и это его подбодрило; он вслух хвалил доклад о международном положении на последнем партийном собрании: «Господа, у меня в башке прояснилось, я просто рот раскрыл, все понятно, как слово божье…» Но рядом с Бартошем, этим холодным праведником, в присутствии которого у тебя возникает неприятное ощущение, что ты наверняка допустил в отношении партии и народа что-то бесчестное, чего ты и сам не понимаешь, Главач чувствовал себя как-то неуверенно.

— Господа! — честно признался он. — Теперь придется придержать язык, особенно такой, как у меня! Что скажете, пан Брих!

— Меня это не удивляет, — пробормотал Брих и даже бровью не повел. Следить за столькими языками, сколько их здесь есть в управлении, не легкое дело. И это называется демократией! Понимай ее каждый как хочешь!

В «аквариуме» новость не дождалась отклика. Мизина оповестил о приходе пресловутого коммуниста, от одного появления которого кое у кого начинают бегать мурашки по спине, но эта канцелярская крыса Казда что-то пробормотал в ответ, едва повернув голову. Он оперся локтями о стол, положил ладонь на позеленевший череп и начал дрожащими пальцами выстукивать марш. Через стеклянную перегородку Мизина увидел, как неуклюжие парни с трудом протащили в дверь черный письменный стол, и, заметив вошедшего вслед за ними Бартоша, вышел из «аквариума», чтобы не опоздать.

— Сердечно вас приветствую, товарищ, в нашей семейке, — звонко заговорил он, открывая в улыбке залатанные золотом зубы и стараясь поймать руку Бартоша. Бартош принужденно улыбнулся, прищурив глаза на Мизину, который хлопотал у окна над устройством его стола. Стараниями Мизины стол Бартоша был водружен наконец напротив стола Бриха; теперь Бартош и Брих были раз и навсегда обречены смотреть друг на друга и делить один телефонный аппарат, который из-за короткого шнура пришлось оставить, несмотря на протесты Бриха, на столе у Бартоша. Бартош предложил поменяться местами, но Брих обиженно отказался. После ухода Мизины Бартош обошел столы и всем по порядку пожал руку. Ландова опустила голову, будто школьница перед учителем, и ее холодная рука задрожала в его ладони, как сухой лист. Она робко избегала взгляда Бартоша.

— Надеюсь, я не буду вам мешать сигаретами, — сказал Бартош с виноватой улыбкой. — Впрочем, теперь я много курить не стану.

— Ну, что там, — одновременно отозвались Штетка и Главач, растерянно взглянув друг на друга; Штетка стыдливо отступил, а более храбрый Главач набрался смелости:

— Кроме, значит, пана Штетки и барышни Ландовой, мы все дымим, как цыгане. А пан Штетка…

Штетка, имя которого было упомянуто всуе, беспокойно поерзал на стуле. Проклятый Главач, легкомысленный человек! Почему все время «пан» Штетка, вместо полагающегося товарищ?.. Чего доброго, подумают, что мы тут прославляем господ, говорим друг другу «вы», растим реакцию — неприятностей не оберешься! Главач стоял к нему спиной, так что нельзя было предупредить его знаком. Когда Бартош вежливо спросил: «Так вы переходите в отдел статистики, пан Штетка?» — тот оцепенел, еле пошевелил пересохшим языком: «Да-а, товарищ!» — и быстро отвел глаза. Не было ли в этом «пане» иронии? Скрытого намека?

— Может, нам удлинить шнур от телефона? — обратился Бартош к Бриху. — Я думаю, что долго сидеть вместе нам не придется, но пока вы не уйдете, может, это поможет делу, как вы думаете?

— Конечно, — кивнул Брих и добавил: — Впрочем, не знаю, куда бы я мог уйти. Вы, вероятно, плохо осведомлены!

Телефон, зазвонивший на столе Бартоша, принудил Бриха к первому мучительному путешествию через шнуры и провода. Звонил Ондра. Он болтал без конца, а Бриху приходилось отвечать с таинственной односложностью, потому что все, как нарочно, благоговейно стихли и, как ему казалось, навострили уши.

Наконец Брих с треском бросил трубку на рычаг. Уже сидя на месте, он заметил на себе первый пытливый взгляд своего визави и почувствовал, что его охватывает тихое возмущение. «Начинается!» — подумал он и погрузился в работу.

Днем на заседании парткома Бартош в первый раз вышел из себя. На повестке дня стоял вопрос о приеме новых членов на общем партийном собрании. Бартош просмотрел заявления, делая короткие пометки на листочке бумаги, потом попросил слова и резко, с хмурым лицом, выступил против послефевральских методов вовлечения в партию:

— Явная ошибка, товарищи! С первого взгляда видно, что вот эти подали заявления из трусости. А вот эти карьеры ради! Нарушение полной добровольности — это недопустимая ошибка, преступление против партии: понуждение ведь может быть и не прямым. Не знаю, имело ли у нас место давление на людей при вовлечении в партию, но решительно протестую против огульного приема. Это ослабит наши ряды, хотя ясно, что весь мусор в конце концов всплывет на поверхность. Мы знаем, товарищи, что такое партия нового типа, об этом достаточно ясно написано!

Он говорил горячо и прочувствованно и стучал пальцем по бумаге, возражать было невозможно. И все-таки он чувствовал, что он чем-то задел присутствующих, что в чем-то внутренне они несогласны с ним; его хмуро слушали, а он отчитывал их, точно школьников. Когда Бартош кончил, вдруг вспыхнул горячий спор, начали даже стучать кулаками по столу. Больше всех шумел Мареда, этот тихоня. Он упрекнул Бартоша в холодности и чрезмерной подозрительности. Почему такой-то не должен был подавать заявление? Что ты о нем знаешь? Мы должны верить людям, проверять их, а не рубить сплеча, направо-налево. Вот и обращение Готвальда открывает людям двери в партию, призывает доверять им.

— Да, но не каждому! — решительно перебил его Бартош. — Читай как следует, товарищ! Призыв относится к честным людям, и таких много. Я убежден, что партия воспитает из них коммунистов. Но нужно выбирать. Нельзя упрощать дело с помощью циркуляра! Карьеристам, мелкобуржуазным предателям, которые лезут теперь к нам, полные ненависти, с нечистой совестью, и хотят как можно скорей доказать свою лояльность, этим места в партии нет! Партия возлагает на нас, низовых партийных работников, обязанность самим разобраться, кто достоин быть членом партии!

Спору не видно было конца, голосование было бурное. В конце концов Бартош, как всегда, убедил товарищей, были вычеркнуты несколько наиболее одиозных кандидатур, но он, несмотря на это, остался недоволен.

— Разве я не был прав? — спросил он Мареду, когда они встали из-за стола.

— Был. Как обычно, — хмуро ответил Мареда.

Только сегодня Бартош ясно осознал, хотя ощущал это и раньше, что между ним и ими углубляется какая-то невидимая трещина.

К нему относились дружески, но как-то сдержанно, ценили его солидное образование, политический кругозор, организационный опыт; он никогда не совершал ошибок, ни разу не поскользнулся, на любой случай жизни мог точно вспомнить цитату или пример из истории партии, охотно помогал, советовал, не обижал людей, самоотверженно заменял в работе кого и когда угодно, ни у кого не было с ним личных неладов, и все же… Иногда он замечал, что если он входил в комнату, то вдруг разом умолкал дружный заразительный смех и все строго принимались за работу. Слишком непогрешимый? Непонятный? Все, конечно, были уверены в его честности, энтузиазме и образцовом товарищеском отношении к ним ко всем. И все-таки… Он это почувствовал сегодня вдвойне, и неясная тоска сжала его сердце. В голову лезли глупости. Например, все зовут друг друга по имени. Вот Вашек, вот Франта, Бузек, Камил. «Товарищ такой-то», — говорят им только на собраниях, а его так называют даже при случайной встрече, в коридоре. Всегда только «товарищ Бартош»! «Ну, а какое значение это имеет? — возразил он сам себе. — Может ли быть более прекрасное обращение, чем «товарищ»? Не может, ну вот видишь!» И тем не менее ему захотелось попросить, чтобы его звали Бедржих, или Беда, или Фрицек, или… как угодно; в самом деле — он это понял сегодня — его имя как бы перестало существовать, его давно уже никто так не называл; ни к чему это, он отлично обойдется и одной фамилией. Жаль своего имени! Сказать им об этом? Нет! Ему представилось, как трудно было бы им произносить это «Бедржих», как бы они старались, чтобы не обидеть его, как путались бы и поправлялись, и тотчас же отверг это мучительное представление. Это должно прийти само собой. Но как? Можно поболтать с ними о пустяках, о их семьях, о хлопотах, о детях. Мареда, например, страстный рыболов. Недавно Бартош видел у него на столе брошюрку о рыболовстве и хотел что-то заметить по этому поводу, но ничего не получилось. Может быть, он сказал бы глупость, ведь он не разбирается в удочках, лесках и во всех этих рыбацких снастях. Он тогда только отметил в своей записной книжке: «Мареда рыбачит!» На этом и кончилось. Жаль! Было бы прекрасно… «В чем тут, собственно, дело? — ломал он себе голову вечером дома. — Как избавиться от этого? От чего, собственно? Нет ли во мне какого-нибудь недостатка, хотя бы, скажем, эта замкнутость! Ах, люди!» Бартош, поеживаясь от холода, взял в руки записную книжку и перелистал тщательно исписанные страницы. Ему пришло в голову что-то о Мареде, он протянул руку за карандашом, но захлопнул и отложил записную книжку, как будто она ему мешала.

Эти из комитета! Как они сегодня яростно спорили! Словно что-то защищали от него, что-то, чего он ясно не понимал. В конце концов они не могли не согласиться с его доводами, и согласились! Конечно, нужно было возразить им, не допустить ошибок! В этом он был прав. Но, может быть, следовало сказать это иначе? Непогрешимый Бартош, подумаешь! «Я форменный идиот! Да, — понял он с горечью, — они признают тебя, уважают, но не любят! Ты им удивительно чужд и далек! Товарищам! И в этом ошибка, Бартош, в полном смысле слова — политическая ошибка, как ни поверни, признавай ее или нет, но это так».

Дурацкие мысли лезут в голову, одна вытесняет другую, а ты сиди и не думай! Так говорят врачи!

Несколько молодых мамаш сошлись неподалеку от его скамейки. Они болтают, смеются, покачивая колясочки. Солнце освещает их лица. Они кажутся Бартошу красивыми и здоровыми, а сам он рядом с ними — как старый-престарый пень, поросший мхом и затянутый паутиной. Ради этих молодых мамаш стоит надрываться на собраниях, гнуться над работой и хлопотать! И ради этого пухлого, черноглазого карапуза, который неуверенно ковыляет на кривых непослушных ножках, держась за мамину юбку. Мальчуган останавливается прямо перед Бартошем и рассматривает его с серьезной сосредоточенностью и любопытством, которое выглядело бы у взрослого человека дерзостью. «Кто ты?» — доверчиво спрашивают круглые глазенки. Бартош боится встать, чтобы не испугать его, надувает губы и делает одну из тех дурацких гримас, которыми взрослые удостаивают малышей с нелепым намерением осчастливить их. Но вышло наоборот — малыш испугался и с сердитым криком пустился наутек. Скорей к маме, да здравствует спасительная юбка, и дело выиграно! Как тут поступить? Хотелось погладить малыша по мягким волосикам, показать ему «козу рогатую», и вдруг такой конец.

Повернув голову, Бартош заметил знакомое лицо. Сослуживица Мария Ландова! Да она ли это? Идет, непривычно выпрямившись, и ведет девочку лет шести в короткой юбочке, на лоб ей падает красивая челочка. Очки на вздернутом носике — видимо, от косоглазия. Обе очень милы: машинистка, которая что-то быстро рассказывает девочке, показалась Бартошу выше и моложе, чем обычно. Он удивленно глядел на нее. Словно, уйдя со службы, она смыла с себя канцелярскую пыль и только теперь превратилась в женщину. Она даже сняла очки в роговой оправе, которые уродовали ее, и поэтому узнала Бартоша только поравнявшись с ним. Он заметил, как лицо Ландовой дрогнуло от недовольства и испуга, она попыталась наклонить голову и притвориться, что не видит его. Но было уже поздно.

Он поймал ее взгляд и улыбнулся, вставая со скамейки.

— Добрый день, барышня! — поздоровался он. — Вот так встреча!

— …Добрый день, — выдавила она, опуская глаза, и было видно, что она не собирается останавливаться. Он понял и не хотел ей мешать. Но как найти достаточно быстро прощальное слово? В растерянности от мучительной паузы он спросил:

— Это ваша дочка?

И тут же спохватился, что это бестактный вопрос; Ландова-то ведь не замужем.

— Да.

Она произнесла это без всякой обиды, с откровенной гордостью. Последовало молчание, чувствовалось, что Ландова не хочет продолжать разговор. «Да» и «нет» — других ответов на свои вопросы он не получал. Девочка, которая с любопытством его рассматривала, оказалась храбрее. Она объяснила ему без церемоний певучим голоском, что зовут ее, как и маму, Мария, но все называют ее Машей, что у нее есть бабушка, что она уже ходит в первый класс, и без обиняков добавила дальнейшие подробности: она любит книжки с картинками и ходит на гимнастику в «Сокол», живет с мамочкой, а папы у них нет.

— Маша! — вскрикнула испуганная Ландова, страдальчески взглянув на Бартоша. Он хотел ей помочь оправиться от смущения и задал вопрос девчурке:

— А кукла у тебя есть?

Удачно! Он узнал, что куклы у нее нет, потому что есть медведь.

— Что ты говоришь! — изумился он. — Живой?

Она замотала головой, так что волосики на плечах запрыгали. Где там! Маленький мишка, но он очень болен, у него болит животик, в нем такая вот дырка, из нее сыплются опилки, и лапка оторвана. Мамочка ее пришила. Он очень хороший, и Маша его любит.

Они незаметно пошли по дорожке, и девочка продолжала трещать без умолку. Ландова, растерявшись от этой детской болтовни, уже не пыталась остановить дочь. Она смотрела на Бартоша серыми несчастными глазами, но тот улыбался. Однако, заметив, что Ландова сама не своя и ей не терпится распрощаться с ним, пока Маша не выболтала еще чего-нибудь важного, он помог ей. У края дорожки он расстался с ними, хотя у него еще оставалось время и ему хотелось побыть с девочкой.

— Всего хорошего, Маша! — протянул он руку. — Передай привет мишке и слушайся маму!

— До свиданья! — пропела она, доверчиво вложив тоненькую ручонку в его ладонь. — Вы придете посмотреть на мишку?

— А что, если он будет этим недоволен? — поспешно возразил Бартош. — Ведь он болен!

Бартош постарался замять это бесхитростное приглашение, заметив смятение Ландовой, которая не знала, куда девать глаза. Он подал ей руку и, немного поколебавшись, тихо спросил:

— Наверное, большая радость — иметь дома такую болтушку, правда?

Она потупилась, будто не решаясь ответить. Ей казалось, что он хочет слишком далеко проникнуть в ее личную жизнь — именно он! Какое ему дело? Может ли он понять, сколько ночей она проплакала в отчаянии, прежде чем завоевала право на это нежное, радостное чувство! Материнство! Маша принадлежит ей, только ей! Ее отец изменил! Это был плохой человек, эгоистичный, лживый, она любила его юной, слепой любовью, прощала… нет, лучше не вспоминать об этом! Все это позади, она давно уже потушила в себе этот унизительный огонь, после которого ничего не осталось, кроме пожарища в сердце и маленькой Маши. И все-таки, протянув Бартошу свои тонкие пальцы и заметив его вопросительный, скромный взгляд, она закончила их встречу непонятной для нее самой вспышкой доверия:

— Да… это большая радость.

Бартош вернулся на ту же скамейку. Он привык точно распределять свое время, а до вечернего собрания оставалось еще около часа. Он сидел и думал.

«Вы придете посмотреть на мишку?» — вдруг вспомнилось ему. Едва заметная улыбка шевельнула его обветренные губы.

Поздно ночью он добрался по тихим улочкам домой и еще у двери заметил на столе письмо в голубом конверте. Вдова Барашкова прислонила его к пустой вазе. Это было удивительно, он не привык получать письма: мама не пишет, у нее ослабло зрение, а брат, этот толстосум-мясник, — лучше забыть о нем! Письмо было без подписи и без обратного адреса.

«Чтоб ты сдох, красная сволочь!» — начиналось оно. Дальше шло двадцать строк на машинке, полных брани и оскорблений, которые мог породить только мозг, ослепленный безрассудной ненавистью. Бартош брезгливо отложил письмо, потом снова взял, заинтересованный извращенной образностью оборотов и угроз, видимо, свихнувшегося анонима. Кто бы мог осчастливить его такими излияниями? Конечно, кто-то из тех, кто хорошо знает Бартоша, об этом говорила каждая строчка. «Ну, голову ломать не стоит, — решил он невозмутимо. — У меня серьезные заботы, а этот аноним не объявится. Будет только марать бумагу и писать, писать, писать! Самоуслаждение злого и трусливого человечишки». Он задумался над психикой человека, который сидит за столом и пишет анонимные письма. Нет, реакционная крыса, меня ты не запугаешь! Попусту марки тратишь.

Сначала он хотел выбросить письмо, потом вынул из кармана красный карандаш, написал на полях единицу в красном кружке, достал из шкафа канцелярскую папку, в которой он из любви к порядку хранил немногочисленную корреспонденцию, и вложил в отдел с большой буквой А — отныне «Анонимы» — первую добычу, уверенный, что со временем папка пополнится.

Он тут же забыл об этом, другие, хорошие мысли вытеснили письмо из головы. Он вернулся к столу, перелистал записную книжку, нашел запись: «Мария Ландова…», нехотя прочел написанное. Все это показалось ему сейчас ничтожным и глупым. Какое мальчишество! «Что я, собственно, о ней знаю? К чему все это? Я дурак!» Он уже хотел отложить записную книжку, но тут в голове у него промелькнуло приятное воспоминание. И на ближайшей свободной страничке он написал своим строгим почерком: «Маша…»

Он подумал немного, стесняясь коснуться холодными словами минуты простенькой встречи, мысль о которой все еще таилась в глубине всех его раздумий, и наконец приписал короткое, хотя и важное примечание: «Купить медведя!»

8

Мизина обычно завтракал в столовой один. Дочь предпочитала выпить кофе в кухне и улизнуть из дому, чтобы не слушать папашиных утренних нотаций. Мизина не возражал против этого, он любил покой и комфорт. Завтрак был для него своего рода обрядом, которому он предавался, как истинный гурман. День надо начинать приятно: душ заставляет кровь циркулировать быстрее и сохраняет юношескую гибкость тела, утренняя зарядка в ванной будит аппетит. Завтрак уже приготовлен в столовой по всем правилам: по левую руку рогалики, тут же сахарница и салфетка, справа — газета. Мизина листает ее, просматривая заголовки, и время от времени раздраженно делится мнениями с супругой: «Ты только представь себе, что тут пишут!..»

Газетам он всегда уделял мало внимания. Разве что просмотрит в воскресенье после обеда иллюстрированный журнал, прежде чем сладкая дремота смежит ему очи. После освобождения от оккупации Мизина подписался на профсоюзную газету «Праце», не потому что был таким уж рьяным профсоюзником, а просто как-то механически: в свое время он был почитателем покойной «потаскушки», как в его кругах фамильярно называли газету «Народни политика» (ему нравились ее тупой консерватизм и внешняя солидность), а редакция и издательство «Праце» помещались теперь в том же здании, где когда-то выходила «Народни политика». Газету Пероутки он недолюбливал, считая ее слишком утонченной для маленького чешского человека, но соглашался, что в ней встречаются порой интересные наблюдения. Теперь жена подавала ему к завтраку и «Руде право», которое Мизина засовывал в карман пальто так, чтобы название газеты было видно, когда он войдет в бухгалтерию.

Мизина еще сидел за завтраком, когда в передней звякнул звонок. Мизина беспокойно поднял взгляд и задержал у рта руку с надкушенной булочкой. Кого там черт несет? Он кивнул жене, и та с испуганным видом заторопилась в переднюю. Мизина, напрягая слух, слышал, что она с кем-то разговаривает, но не узнавал голоса нарушителя его утреннего спокойствия.

Наконец вошла жена и растерянно подала ему сложенную восьмушку бумаги.

— Гассманиха, — прошептала она, косясь на дверь.

Мизина пробежал листок глазами, вытянув губы, выпустил через них воздух и удивленно поднял брови. Ну, ясное дело, разве привратница принесет что-нибудь приятное? Вся прелесть завтрака бесследно исчезла. Мизина хмуро отодвинул недопитую чашку. Прочтя лаконичное сообщение — повестку на общее собрание низовой участковой парторганизации[22], сегодня, в восемь вечера, в помещении ресторана Котрбы, — он сразу почувствовал себя как-то неладно. Засосало под ложечкой. На повестке было написано корявым почерком: «Поскольку в повестке дня стоит вопрос о твоем приеме в партию, в твоих интересах прийти обязательно и вовремя».

Мизина раньше обычного встал из-за стола. Повестка окончательно лишила его аппетита. И дома преследует меня эта напасть!

— Пойдешь? — шепнула за его спиной жена, которая прочла повестку, заглянув через плечо мужа. Выражение христианского мученичества на ее пухлом лице рассердило Мизину. Бедняжка была богобоязненна и не могла примириться с его вступлением в безбожную партию, — ведь это угроза бессмертию души! — хотя практической сметкой понимала выгодность этого шага: из их ночных разговоров она знала, куда метит ее супруг.

Мизина с трудом удержался от резкого ответа.

— Ничего не поделаешь, — решительно сказал он, надевая в передней пальто, — кто сказал «а», должен сказать и «б».

Перед отходом он подкрался на цыпочках к двери одной из комнат, затаив дыхание прильнул к замочной скважине и с минуту глядел в нее. В ограниченном кругозоре этого отверстия он увидел свою тещу — владелицу дома, неимоверно тощую старуху с расплетенными седыми косичками. Она сидела на постели, сложив руки на коленях и беззвучно двигая челюстями, словно жевала что-то.

Мизина выпрямился.

— Ничего нового, — вяло сказал он притихшей жене. — Мамаша, видимо, в порядке.

Это была обычная формулировка, — он никогда не говорил ни больше, ни меньше.

Мизина небрежно поцеловал жену и вышел из дому. Сунув руку в карман, он убедился, что не забыл партийного значка, и стал неторопливо спускаться с лестницы. Внизу его ждал неприятный сюрприз. Привратница Гассманова стояла перед ним, загородив дверь широкой спиной, и приветствовала его своим скрипучим голосом, разносившимся по всему дому: «Так приходите сегодня вечером, пан управляющий».

Мизина торопливо кивнул, изобразив на лице подобие улыбки, и поспешил пройти мимо. «Проклятая баба, — со злостью подумал он, очутившись на улице. — Как обнаглела теперь!» Мизина побаивался привратницы, да и не он один. Ох, уж эта Гассманиха! Он помнил, как угодлива она бывала раньше — так и рассыпалась: «Слушаюсь, барин, чего изволите, барин?» Ее муж пенсионер, в прошлом швейцар банка, личность почти неизвестная в доме, вечно сидел в швейцарской у плиты, кашлял и плевался. Главой семьи был не он, а она. Незадолго до февраля Гассманиха вступила в компартию и с тех пор забрала весь дом на Виноградах в свои руки. Днем и вечером она торчала в окне швейцарской, скрестив руки под мощным бюстом, и бдительным оком оглядывала улицу. Ничто не укрывалось от ее взгляда, каждый, кто проходил по лестнице, мог быть уверен, что привратница наблюдает его в глазок. Она знала все обо всех: у кого что сегодня на ужин, кто купил новый ковер. Многих жильцов бросало в дрожь от одного ее взгляда: Гассманиха любила посплетничать, и язык у нее был что бритва. До войны она была услужлива и даже немного раболепна, во время войны усердно поносила Гитлера, но одновременно признавала, что он «здорово расправился с жидами», в частности, с той богатой старухой с пятого этажа. В доме шепотком говорили, что Гассманихе достались «на сохранение» кое-какие ценности выселенной старухи. Некоторые жильцы даже слышали ее препирательства с молодой истощенной еврейкой, которая, выйдя из концлагеря, явилась за вещами своей бабушки. Но Гассманиха выставила заплаканную девушку за дверь раньше, чем злые языки успели получить достаточно пищи для сплетен. Ничего не доказано. А теперь разговоры на этот счет и подавно умолкли. Щекотливое дело! Да и кто захочет ссориться с Гассманихой? Ведь стоит только не так взглянуть на нее, и она уже отпустит вам вслед ядовитую реплику о том, что «господа, видно, проспали и не знают, что нынче не старая республика, нынче нельзя обижать трудового человека!». Гассманиха правила самовластной рукой, и многие жильцы, зная, что их спокойная жизнь в доме на Виноградах целиком зависит от отношений со швейцарихой, не скупились на благодарность за доставку продовольственных карточек на квартиру.

Мысль о Гассманихе удручала Мизину. Он всегда презирал ее, считал эту бабу ничтожеством, но что, если сегодня на собрании она заговорит? И скажет, что он зять домовладелицы! Глупость, конечно, дом пока что не его, и он может доказать это. Теща не выпустит дом из рук, пока не загнется. Что может доказать швейцариха?

Прогулка через Ригровы сады по дороге на службу успокоительно подействовала на Мизину, но мысль его продолжала напряженно работать. Скорей бы уж покончить с этой процедурой! В парторганизации на службе он уже проскочил, хотя несколько человек высказались против, в том числе и Бартош. Теперь Мизина представил себе, как сегодня вечером его будут сверлить любопытные взгляды швейцарих, прислуг и кустарей, всей этой голытьбы из соседних полуподвалов, как они начнут задавать ему бесцеремонные вопросы, а он будет торчать у всех на глазах, как глиняный болван в тире, и остро чувствовать свое унижение. От этой картины его бросало в жар и холод.

На службу он пришел вовремя, заскочив на соседней улице в какое-то парадное, чтобы прицепить партийный значок на отворот пальто. «Честь труду!» — бодро гаркнул он привратнику и ловко вскочил в кабину «бесконечного» лифта, которая, постукивая, донесла его до пятого этажа. Приветливо здороваясь с встречными, Мизина направился в свой отдел.

— Честь труду!

Между столами сотрудников он проходил в «аквариум». Все знают, к кому обращено громкое приветствие Мизины, и никто не отзывается. Главач еще приглаживает у умывальника свой элегантный чуб, Брих почти не поднимает глаз, Бартош бурчит что-то невнятное и, проводив Мизину взглядом, вставляет в мундштук половину сигареты и говорит Бриху: «Огонь есть?» Тот молча подает ему коробку спичек. «Спасибо».

Машинистка Ландова, молодая женщина в роговых очках, опускает голову к пишущей машинке, тихо вздыхает и начинает стучать. «При просмотре наших записей мы установили, что по направленному Вам нашему счету…» и т. д.

За всеми этими короткими репликами, обрывками фраз и испытующими взглядами Брих ясно чувствует общее напряжение. После ухода из отдела перепуганного Штетки и прихода туда Бартоша в отделе установилась атмосфера молчаливого служебного усердия. Нарушал молчание обычно сам Бартош. С сослуживцами он держался по-товарищески, — приятная неожиданность! — это все признавали, но все-таки… Иной раз сотрудники перебрасывались парой слов, но вскоре разговор иссякал. Понемногу, однако, в отделе привыкли к Бартошу. Главач, решив, что он «хороший мужик», стал держаться непринужденнее; опять зазвучал звонкий смех хохотушки Врзаловой. Ландова примиренно глядела в одну точку перед собой, но упорно избегала взгляда Бартоша. Однажды, после долгих колебаний, он осведомился у нее, как поживают Маша и медвежонок. «Спасибо, оба здоровы», — потупившись, прошептала она.

Жизнь в отделе потекла по-прежнему. Время от времени Главач рассказывал вполне приличный анекдот или советовался о решении шахматной задачи из газеты, а когда узнал, что Бартош — опытный шахматист, недолго думая, перешагнул последний рубеж недоверия. «Надо нам сыгрануть, товарищ Бартош!» — повторил он, наверное, раз двадцать, и Бартош каждый раз соглашался с серьезным видом, скромно подчеркивая, что давно не играл. Как-то он рассказал, что во время войны он и один француз, тоже сидевший в Бухенвальде, сделали шахматы из хлебного мякиша и часто играли, — это был у них единственный способ общения: языков друг друга они не знали.

Француза звали Жерар, он был преподавателем древних языков в Клермон-Ферране. Нацисты убили его перед самым концом войны… У них это называлось «убит при попытке к бегству». Светлый был человек! Когда его уносили, в руке нашли измазанную шахматную фигурку, черную королеву… С тех пор я не садился играть в шахматы… как-то не хватало времени, — извиняющимся тоном заключил Бартош. Отведя глаза от окна, за которым апрельский дождь стучал по крышам, он поймал взгляд Ландовой. Роговые очки некрасиво увеличивали ее серые глаза. Какой-то вопрос, очевидно, вертелся у нее на языке, но так и остался невысказанным. Бартош с удивлением заметил, что у Ландовой красивые, нежные глаза, и сердце его странно сжалось.

— Вы были в концлагере? — спросил Главач.

— Тридцать девять месяцев, двенадцать дней, шесть часов и одиннадцать минут, — с шутливой педантичностью, слегка улыбнувшись, отозвался Бартош и тотчас добавил, чтобы сгладить невеселое впечатление: — Месиво, которое там называлось хлебом, годилось разве что на шахматные фигурки. Проглотить его было не так-то легко.

Больше он не говорил о концлагере. Вспоминать это не очень приятно.

Брих почти не слушал этих разговоров, мыслями он был где-то далеко. В последнее время он редко улыбался, редко вступал в разговоры, и его общение с новым сотрудником отдела ограничивалось приветствиями, короткими деловыми фразами и репликами: «Спасибо!» — «Пожалуйста!» И все же Брих чувствовал, что напряженность между ним и новым, незваным человеком растет изо дня в день. Бог весть почему! Поднимешь голову и поймаешь молчаливый, внимательный взгляд. «Наблюдает! — думал Брих и хмурился. — Созорничать бы, показать ему язык!» Бриху казалось, что эти проницательные, глубоко посаженные глаза следят за каждым его жестом и выражением лица, что взгляд их лезет под кожу, как заноза, взрезает его, как скальпель, чтобы бесцеремонно проникнуть в нутро. Гляди, гляди, у меня крепкие нервы! И все же в Брихе нарастало унизительное беспокойство, глупая тревога, хоть и не от страха.

Иногда на столе Бартоша звонил телефон: вызывали Бриха, и ему приходилось совершать путь вокруг стола, запинаясь о шнур.

— Привет, уважаемый юрист, говорит Ондра! Все улажено, едем в конце апреля. Звоню тебе, чтобы ты заблаговременно приготовился.

— Не дури! — сдерживая злость, говорил Брих, оглядываясь на безразличного с виду, согнувшегося над бумагами Бартоша. — Я уже сказал тебе: отстань!

С невозмутимым видом он возвращался к своему столу, но на душе у него было тревожно. Раж с каждым днем усиливал натиск. Уговорам не было конца. Но все же Брих чувствовал, что его приятель не надеется на успех. «Не поеду!» Настояния Ража выводили его из равновесия, потому что телефонные разговоры происходили при внешне безразличном Бартоше. За недели, прошедшие с февраля, Брих обменялся с Бартошем всего лишь несколькими незначительными фразами, но он знал, что столкновение, которого он не хотел, неизбежно. Этот неприятный сухощавый человек, притаившись, как хищник, только и ждет случая, чтобы втянуть его, Бриха, в ненужный и волнующий спор. Так нет же, не доставлю ему такого удовольствия!

Но все это было не так-то просто. Брих не собирался обманывать себя, это было бы трусостью. Надо же глядеть на вещи прямо и видеть, что идешь в пустоту… Впервые в жизни Брихом овладело отвращение к работе. Ему казалось, что он связан по рукам и ногам. Он пытался преодолеть это отвращение, упорно сидел дома над учебниками, как червь в землю, вгрызался в пособие по английскому языку, но мысли у него разбегались. К чему учиться? Все равно всему конец, и усердие теперь бесцельно, глупо, мучительно, как вся его нынешняя жизнь. Почва ускользала из-под ног, все становилось бессмысленным.

Брих вставал из-за стола и пускался в утомительные прогулки по вечерней Праге, бродил по улицам, предаваясь мыслям, на которые не находил ответа.

Он думал об Ондре, об Ирене, о Барохе… В памяти вставало красивое, приветливое лицо бывшего экспортного директора, бумажка с его адресом жгла грудь… Распутье? Да, Брих на распутье, но путь, который предложил Барох, немыслим. Быть выброшенным на чужой берег, лететь как перышко по воле ветра в бурном мире? Покинуть страну, где ты родился, народ, на языке которого ты говоришь, город, без которого ты зачахнешь от тоски? Ведь ты иной, чем Ондра и чем Барох. Но в минуты подавленности он задумывался над их доводами, перед его взором развертывались заманчивые картины. Дальние страны! С детства он мечтал увидеть их! Пыхтящий локомотив увозит его в далекие края… Франция, море… Прогулки по кипучим муравейникам городов, знакомство с местами, названия которых звучат, как экзотическая музыка. Начать жизнь снова, по-иному… Но ведь уехать сейчас — значит, быть может, не вернуться сюда никогда!

Опершись локтями о неубранный столик закусочной, Брих поужинал кнедликами с невкусной подливкой. Вокруг него болтали посетители, но он ничего не слышал — он размышлял. За что бороться? За свободу и демократию против насилия? Стало быть, за то, что называли Первой республикой? За идеалы гуманности? А где они существовали в той республике, кроме как в книгах? Бартош, конечно, сказал бы, что это борьба за капитализм, ведь у них сейчас же готов ответ на все!

Брих не мог не признаться перед самим собой, что пропаганда так называемых реакционеров — это попросту дешевые конфетки в красивой обертке демократической фразеологии. А радио с того берега? Кое в чем они правы, а кое-что врут. Бороться против нынешнего режима? Против Патеры, которого он каждый день встречает на лестнице? Против соседа, что живет рядом? И в конечном счете, может быть, и вправду против социализма, а ведь эти люди хотят его. Сколько он сам еще до февраля спорил о социализме с Ондрой, упрекая товарища в предубежденности, — ведь Ондра частный предприниматель! — и защищал от саркастических выпадов приятеля эту благородную идею, сочетающую в себе величайшую человечность, справедливость и разум. Да, только глупец или преступник может восставать против социализма. Но сейчас Бриху казалось, что он очнулся от розового сна и уперся в какую-то стену. Не так он представлял себе социализм! Террор, диктатура, комитеты действия, рабочая милиция… Страх и ненависть! Месть и сведение счетов. Слыша подчас волнующие новости, Брих стискивал зубы. Изволь слушать их радио, читать их газеты! Все усердствуют наперебой в восхвалении социализма, все на один лад! Трусость людей так и выпирает наружу. Одних увольняют, других, более благонадежных, принимают на их места. Грозит опасность, что возникнет новая каста избранных. Новые карьеристы, ненавидя компартию, рвутся в ее ряды, видя в партбилете пропуск в рай несвободы. Трудбригады, лозунги, митинговщина — все это социализм? Власть рабочих? Нет, он, Брих, не примирится с этим, он не может и не хочет быть таким, как дядюшка Мизина. Лучше жить бессмысленно, чем позорно.

И вместе с тем Брих чувствовал, что не в силах, просто не может поднять руку против всего этого. Ведь они во многом правы, он видел это во всем. Ведь и в самом деле сколько несправедливости было у нас до февраля, спекулянты жирели, как клопы, присваивая плоды чужого труда. Да, это так. И о многом другом, что было в прошлом, не приходится жалеть.

В том-то и беда Бриха: он висит между двух миров, не в силах сказать ни да, ни нет, и терзается сознанием своей ненужности. А ведь так хочется работать, идти вперед, жить по-человечески… так хочется! Что же остается делать? Стоять в стороне, идти путем, который никуда не ведет, и ждать, ждать, ждать? Но чего? Замкнуться в себе? Погрузиться в мир собственного разума и сердца, как бы зыбок и недолговечен ни был этот мир, не покоряться насилию, не служить всему тому, чего он, Брих, не приемлет. Иначе он стал бы противен самому себе.

Весть об отказе Бриха от повышения разнеслась по бухгалтериям. Брих чувствовал это по тому, как на него поглядывали: одни недоуменно, другие с молчаливым восхищением, которое его не радовало. «Человек с характером!» — говорили о нем. Да, не всякий может позволить себе такую роскошь! Брих даже получил анонимное письмо, автор которого в высокопарных выражениях превозносил непримиримость Бриха к диктатуре. Брих, мол, будет вознагражден сторицей… как только нынешний режим потерпит крах. «Кретин! Примитивный, торгашеский, мещанский умишко!» — подумал Брих, яростно разорвал письмо и бросил его в корзину. Не менее яростно он отразил упреки дядюшки Мизины, который напустился на него: «Отказался от собственного счастья, дуралей! Такой случай — редкость!»

Работа в бухгалтерии опротивела Бриху, она теперь казалась ему убийственно скучной; сознание того, что отныне он постоянно будет заниматься ею, нагоняло уныние. Ведь это работа только ради жалованья, из которого пара сотен уходит на скромное пропитание и несколько сотен — в сбережения. Брих с детства привык экономить, экономил и теперь, хоть и не знал для чего. Может быть, на две-три редкие книги, которые букинист припрячет для него под прилавком, стопки их уже высятся у него на столе, Бодлер, Малларме… Брих перечитал Джойса, Хаксли, попытался перечитать Пруста. И снова бросал книги. В них сотни человеческих судеб и мнений, но в них нет ответа на те вопросы, которые не дают ему покоя.

А еще Ирена. После того ночного разговора он больше не видел ее, но понимал, что все осталось недосказанным. Он боролся с желанием повидать ее. Снял однажды телефонную трубку, но рука сама опустилась. Зачем встречаться? Не нужно, больно и безнадежно! Ирена просит то, чего он не может дать ей. Она требует ответа на вопросы, в которых он не разбирается. Усиливать ее растерянность своей растерянностью, ну уж нет! Плохая это была бы услуга такому близкому… такому дорогому человеку. Лучше не думать об этом!

Все эти мысли и чувства таились глубоко в душе Бриха, а жить он продолжал по-прежнему одиноко. По утрам делал гимнастику, раз в неделю ходил в бассейн, ужинал все в той же закусочной и все, что в нем жило, скрывал за невозмутимым выражением лица, а иной раз даже смеялся, слушая свежий анекдот общительного Главача. Надо жить, что бы ни происходило, надо дышать, разговаривать с людьми, — Брих не любил уныния, он противился ему изо всех сил, противопоставлял ему всю свою волю к жизни. Видно, таков удел моего поколения — строить воздушные замки, видеть, как они рассыпаются в прах, и снова складывать из обломков новый мир по своему образу и подобию… и так без конца. Мы живем в эпоху переоценки всех ценностей: то, что вчера казалось хорошим, будет сметено завтра. А ты, дружище, живи.

Началось это совсем невинно. Мизина вызвал племянника в «аквариум» и дал ему срочную работу.

— Ничего не поделаешь, придется тебе задержаться, — коротко объяснил он. — Ну, ничего, Франтишек, я попросил остаться и товарища Бартоша. Он охотно согласился помочь тебе. Завтра после обеда отчет должен быть у меня на столе.

Брих хотел было категорически отказаться, но, узнав в чем дело, махнул рукой и без возражений взялся за работу. Когда все ушли, он и Бартош зажгли настольные лампы и погрузились в бумаги. Счетная машина Бартоша неутомимо щелкала в тишине, длинная полоска бумаги выползала из нее, свитком ложилась на стол и опускалась на истоптанный паркет. Оба молчали, но Брих чувствовал, что разговор неизбежен. Ну, что ж! Он надолго забаррикадировался сосредоточенной работой, но когда поднял глаза, встретился с пристальным взглядом Бартоша.

— Вам нужно что-нибудь? — спросил Брих.

Бартош отрицательно качнул головой: он просто отдыхал. Закурив сигарету, он выпустил дым. Зеленоватая тень от абажура закрывала верхнюю часть его лица. С минуту он курил, поглядывая на Бриха, занятого расчетами, потом спокойно спросил:

— Так как ваши дела, а?

Брих поднял голову и сделал вид, что не понимает.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, как вам живется? Мы тут сидим рядом, а ничего не знаем друг о друге. — Он коротко усмехнулся. — Надеюсь, этот откровенный вопрос не вызовет у вас подозрения, что я что-то выведываю.

— Дело ваше. Кстати говоря, я не слишком интересная личность.

— Допустим. Но я вот гляжу на вас, и, хоть вы и неинтересная личность, у меня возникает много вопросов. Вы сами знаете, что для них немало оснований.

— Например? — Брих снова наклонился над бумагами и не глядел на Бартоша, как будто бы слова собеседника совсем не волновали его.

— Например, почему вы все еще сидите здесь? Вам давно бы уже следовало перебраться двумя этажами ниже. Надеюсь, вы остаетесь здесь не из родственных чувств. Здесь вас нетрудно заменить, а для человека с юридическим образованием эта работа попросту примитивна.

— Вы в самом деле того мнения, что я заслуживаю повышения? Теперь? Но я ведь не состою в вашей партии и даже не собираюсь вступать в нее. Нет, я не из числа призванных.

Бартош улыбнулся.

— Вздор. Нам нужны образованные и честные люди. А вы именно такой человек. Не понимаете вы, что ли, что перед вами сейчас, как никогда, открыты все пути.

— Понимаю, и все же… Разве вы считаете дурным то, что я сижу здесь?

— Я считаю это нелепым, — спокойно сказал Бартош.

— Откровенно говоря, это прежде всего мое дело. Как вы думаете?

— Прежде всего да. Но не целиком. Сейчас каждый должен делать ту работу, на какую способен. Образование — это вклад в человека, его надо возвращать с процентами. Вот как надо подходить к этому вопросу.

— Спасибо за поучение, — коротко сказал Брих. — Мне уже говорили нечто подобное. Мол, нерациональное использование кадров. Это верно, но при других обстоятельствах. Кончим, однако, этот разговор. Есть у вас еще вопросы?

Бартош выдул из мундштука окурок прямо на пол, но тотчас же нагнулся и сунул его в переполненную пепельницу. Потом он снова повернулся к Бриху.

— Помнится, в феврале у нас с вами был интересный разговор. Жаль, что мы его тогда не докончили.

— Излишне к нему возвращаться. Сейчас все переменилось.

— Вот видите. А меня как раз интересует, каковы ваши взгляды сейчас?

— Взгляды на что?

Слабая улыбка не сходила с губ Бартоша. С минуту он размышлял, глядя на стол.

— Ладно, будем вполне откровенны; вы с нами, Брих, или против нас?

Это был вопрос в упор, направленный прямо в цель, он, казалось, проник в самое сердце Бриха.

— Не уверяйте меня, что в нынешней обстановке вы часто говорите откровенно, — раздраженно сказал он. — Это было бы наивно. Вы спрашиваете всерьез?

— Вас — безусловно всерьез.

— У меня нет причин не ответить, — сказал Брих, поднимая взгляд. — Не знаю, чего вы добиваетесь, но это не важно. Я ни с кем. Ни с кем! Ни с вами, ни против вас. Я не считаю, что партийная ограниченность — это прямая дорога в рай. Не то чтобы я был во всем несогласен с вами. Но из нашего последнего разговора вам должно быть ясно, чего я не приемлю. В этом смысле мои взгляды не изменились. И оставим эти темы, пожалуйста. По принципиальным вопросам мы не договоримся. Споры о свободе и демократии кончаются обычно впустую, а нам сейчас нужно составлять отчет, а не спорить. У вас свои взгляды, и я на них не посягаю. Мы работаем дружно, а большего, может быть, и не надо.

— Ладно, — согласился Бартош. — Скажу вам только вот что: вы кое с чем несогласны, и это я вполне понимаю. Но надо иметь ясность в основном вопросе, каково прошлое и каково будущее, где смерть и где жизнь. Для этого достаточно здравого смысла и непредубежденности. Вы говорите: я ни там, ни здесь. Это вздор, и к тому же опасный. И я…

— Можете доложить об этом где и кому угодно! — вспыхнул Брих и тотчас почувствовал, что сказал глупость. Сердце у него колотилось. Бартош недоуменно посмотрел на него, засмеялся и забарабанил пальцами по столу.

— Вы имеете в виду донос на вас? О господи! Пропаганда небылиц сейчас, правда, развернулась вовсю, но я не думал, что ей поддадитесь и вы, умный человек… Кроме того, я считаю вас порядочным человеком. Не стройте из себя мученика за чужие интересы. По-моему, у вас просто хаос в голове, вы кормитесь какими-то гнилыми идеями. Ни там, ни здесь! Как это назвать, а? Вздор, и только.

— Называйте как хотите, — уже сердито возразил Брих. — Если человек не поглощает безропотно вашу пропаганду, значит, он кормится гнилыми идеями. Любите вы навешивать ярлыки. Бац — и зачислен в реакционеры! Меня вы, наверное, тоже уже классифицировали: редкий экземпляр. Ну, хватит. Я никому не мешаю, политикой больше не интересуюсь, за карьерой не гонюсь, зарабатываю свой хлеб честным трудом… Оставим эти разговоры, чтобы сохранить здоровые отношения по работе. У вас наверняка и без того хватает хлопот. Не стоит увеличивать их из-за одного человека, который, как вы выражаетесь, питается гнилыми идеями. — И он демонстративно уткнулся в бумаги, показывая, что считает этот неприятный и бестолковый разговор законченным. Раз и навсегда!

Бартош нагнулся и снял очки. Его лицо стало вдруг необычно молодым и словно бы обнаженным. Роговая оправа стукнула о стеклянную доску стола. Бартош протер пальцами глаза, взгляд его был серьезен.

— Я хотел откровенного разговора с вами, Брих. Я согласен и допускаю, что в борьбе, которая разгорелась кругом, совершаются ошибки. Кое с кем, возможно, обошлись или еще обойдутся несправедливо. Но не может же это совсем сбить с толку разумного человека. Ведь решаются великие дела. Я понимаю, что вас многое волнует, со многим вы, возможно, не согласны. Но, господи боже, не палить же из пушек по воробьям. Вы безусловно во многом правы, однако ошибаетесь в самом главном. И никакой вы не редкий случай, совсем нет! — Он продолжал тихим голосом, не смущаясь кажущимся безразличием Бриха, и говорил с полной откровенностью, зная, что шаблонные фразы не возымеют действия; ему было ясно, что Брих только делает вид, будто не слушает. — Интеллигенция — это особая проблема… Разумеется, часть ее. Многие образованные и честные люди не понимают, что все происходящее — в их собственных интересах. Социализм не только для рабочих и для членов компартии, он для всех. У нас много беспорядков, да и мы, коммунисты, не всегда действуем правильно, кое-чего мы еще просто не умеем. Мешает и груз прошлого, врожденный консерватизм. До недавнего времени в нашей стране был деятель, претендовавший на роль идейного вождя интеллигенции. Вы знаете, о ком я говорю. Он даже придумал не лишенное элегантности название той болезни, которую прививали себе люди, верившие в его надпартийность; они называли себя внутренней эмиграцией! Но это же вздор! В конце концов он стал изменником и теперь ищет случая облить грязью нашу республику. Что у него на уме, то будет и на языке, вот увидите. Такова логика борьбы. Так вот, этот прожженный деятель тоже клялся, что он не против социализма. Почему бы, мол, и не построить социализм, давайте поговорим об этом, господа. И он разглагольствовал так возвышенно и хитро, что ему удавалось держать в заблуждении многих совсем неглупых людей. Метод у него был неплохой: так называемый объективизм. Своего рода патент на чистый разум. Надпартийная точка зрения! Фальшивый гуманизм и жонглирование понятиями, которые, как вы сказали, имеют вполне определенное содержание: свобода, демократия, социализм. Особенно успешно он занимался «ловлей блох» — извлекал на свет всякие мелкие промахи и недостатки и поднимал крик: «Не таким мы представляли себе социализм, это же террор, надругательство над демократией!» Раздуть, отвести глаза, чтобы люди не увидели правды, не смогли отличить ее от лжи, вот его метод. Заглушить мелкими фактами, пусть подлинными, главную и великую правду и разжигать в интеллигентах кастовое сознание: «Нас, мол, не тронь! Духовная соль народа, интеллигенция, под угрозой коммунистического произвола!» Нашлось немало таких, кто попался на это. Даже честные и порядочные люди…

Счетная машина Бартоша опять защелкала. Оба продолжали работать в напряженной тишине. Брих курил и упорно молчал. У него болела голова, он прижимал кулаки к вискам, но не уходил.

Бартош вдруг снова заговорил, словно побуждаемый новой мыслью.

— А жаль, Брих. Сидим мы тут рядом, а не можем найти общего языка. В конце концов вы поймете сами, после того как крепко ушибетесь. А ушибетесь вы наверняка. От души вам желаю, чтобы это не было смертельное увечье.

Брих взглянул на него, нахмурив брови:

— Каркаете?

— Такой уж я противный ворон.

Уборщица заглянула в дверь и, увидев, что в комнате двое еще работают, сделала недовольное лицо и ушла, грохоча совками и жестяным ведром.

После этого неоконченного разговора отношения между Брихом и Бартошем стали еще более натянутыми. Бриху казалось, что глаза человека, сидящего напротив, следят за каждым его шагом, каждым движением. Но Брих оставался невозмутим, даже когда однажды на столе Бартоша зазвонил телефон и в трубке снова раздался знакомый голос; Брих покосился на Бартоша, тот, безразличный с виду, сидел над бумагами. «Прикидывается! — с немым гневом подумал Брих. — А сам навострил уши. Пускай! Следи, следи, соглядатай, все вы такие!» И положил трубку.

После того вечернего спора они перестали говорить на серьезные темы. Бартош чувствовал, что Брих уклоняется от наводящих вопросов, а спрашивать в упор было бесцельно. Бартош это знал. Держались они друг с другом учтиво, и обоим казалось, что они разговаривают словно бы на расстоянии; Брих упорно придавал такой характер их отношениям, отгородившись стеной безличной вежливости и деловитости. Бартошу оставалось терпеливо наблюдать и выжидать. Это он умел.

К короткой записи о Брихе в блокноте Бартоша прибавилось пять густо исписанных страниц. На них продолжалась безмолвная борьба, спор с этим растерявшимся интеллигентом. Там были вопросы, ответы, возражения. Бартош чувствовал, что Брих побудил его ответить на вопросы, которыми он сам никогда не задавался. И он писал, подыскивая слова, размышлял. Как сказал этот Брих? «Наклеиваете ярлыки — бац, и готово»? Не мне ли это не в бровь, а прямо в глаз? Разве весь этот мой блокнот не сплошное наклеивание ярлыков? Блажь! Нелепое пустое занятие!

Бартош писал, рассуждая о Брихе, но вдруг ясно почувствовал, что не доведет этих записей до конца. Удивительно сложная штука — человек! Вот и Брих… Как понять его? Бартош сам удивился тому, что написал в конце пятой страницы: «И все же этот человек мне симпатичен. Я ему верю. Как же быть? Как помочь ему, пока еще не поздно? И зачем, собственно, ему помогать? Разве нам так уж важен один запутавшийся интеллигент? Есть ли у нас время возиться с ним? Ради чего? Для того, чтобы дать экспортному управлению еще одного сотрудника? Для того, чтобы уговорить Бриха принять назначение? Нет, не только в этом дело, главное — сам человек. Надо ему помочь, если даже он отчаянно упирается. Но как подступиться к нему? Обычные слова не помогут. Бриха надо убедить как-то иначе, вот что. Но как? И сумею ли я это вообще?»

Бартош захлопнул и отодвинул блокнот. Странное дело, что-то нашло на тебя, Бартош, чего ты и сам не понимаешь… Какая-то тоска и сознание беспомощности. Ты всегда считал, что не знаешь сомнений, а теперь вдруг ощутил, что тебе не хватает чего-то важного, что изменит твой прежний, резкий и прямолинейный взгляд на людей. Тебе хочется выбросить все свои блокноты и бежать прочь из затхлой комнатушки, бежать куда?.. Бог весть! Туда, где вокруг тебя будут живые люди.

А потом он о чем-то вспомнил, и по его губам пробежала усмешка.

9

Возвращаясь со службы тем же путем через Ригровы сады, Мизина опять встретил Кашалота. Издалека узнав бывшего управляющего, он хотел было свернуть в сторону, но Кашалот уже заметил его. «Ничего не поделаешь, — с досадой подумал Мизина. — Опять будет болтать этот бывший. О терроре, о демократии, о том, что «всему скоро конец», — об этом, мол, уже объявило западное радио. Будет расспрашивать об обстановке в компании и надоедать жалобами. Знал бы он, куда я иду сегодня вечером!» Недавний Кашалот сказал ему таинственным шепотом, что всякий, кто спутается с коммунистами, будет отовсюду изгнан, уничтожен, превращен в прах и после свержения нынешнего режима в лучшем случае сможет пойти в чернорабочие. Пхе! Кашалот казался Мизине смешным и ничтожным. И это тот самый Кашалот, перед которым все трепетали? Облезший беззубый тигр. Вон он тащится в поношенной, пахнущей нафталином шубе — видно, и этим демонстрирует полученные обиды. Плохо выбритый, правая рука в повязке… «Паралич, что ли? Уж лучше не буду спрашивать. И вообще не стоит слишком часто показываться рядом с ним, еще увидит кто-нибудь из знакомых, пойдут разговоры… Ага, повесил нос, приуныл, канцелярский орел! — мысленно хихикает Мизина. — Этакое свержение кумира иногда полезная вещь!»

Но он ничем не выдаст своих мыслей, боже упаси! Надо быть предупредительным. Что, если прогнозы Кашалота сбудутся? Тогда этот подлец — а ведь он и есть подлец — станет крупной величиной. Его будут считать жертвой коммунистической расправы, он герой, давайте его сюда, да здравствует Кашалот! Он не склонил гордой головы перед тиранией!

И Мизина выслушал жалобы Кашалота, сочувственно кивая головой и осторожно поглядывая по сторонам. Сегодня в душе Мизины даже шевельнулось сочувствие: как это страшно — быть низвергнутым с такой высоты! Его самого угнетала мысль о вчерашнем партийном собрании, и в этом были истоки сочувствия. «Да, да, не забуду, устрою, не беспокойтесь, уважаемый пан директор».

«Кретин! — подумал он, отделавшись от бывшего хозяина у выхода из парка. — Полетел кувырком, а раньше сидел в директорском кресле, раздувался, как пузырь, и всех подминал под себя. Так молчи теперь и не бросай тень на других людей».

За ужином у Мизины не было аппетита, он вяло жевал и мрачно смотрел через стол на Иржину, которая тотчас после ужина удрала в свою комнату. Хотелось распечь жену за то, что она сегодня — как назло — приготовила его любимое блюдо — тушеные почки с картофелем. Могла бы, даже при своем скудоумии, сообразить, что ему сегодня не до еды.

— Что нового на службе? — спросила она, как обычно.

Мизина нервно покосился на столовые часы, но все же ответил:

— Представь себе, Маничка, у Казды опять был припадок. Ушел домой…

— Карел?

— А кто же еще! Боюсь, что он уже не жилец на этом свете… Ну, ну, прошу тебя, не пускай слезу, тебе просто ничего сказать нельзя. Хватит с меня трепки нервов на службе. Может быть, даже придется поехать с трудбригадой… А Казда сам виноват, я его предупреждал.

— А у Алека Казды как раз начинаются государственные экзамены! — вздохнула жена.

— Ну и что ж? Его отец ведь еще не в гробу, — нахмурился Мизина и, подумав, добавил: — Живуч, как кошка!

— А ты думаешь, Индржих… ты думаешь…

— Ничего я не думаю! — рассердился он и развел руками. — Ты сразу вообразишь бог весть что!

И вышел в переднюю переодеться к собранию. Жена приготовила ему праздничный костюм и белую крахмальную сорочку, но Мизина решительно отверг все это. Какова идиотка! Надо как раз наоборот. Он вытащил из шкафа заношенное пальто с пузырями на локтях, снял с руки золотое кольцо и заменил золотые очки на роговые. Возражения изумленной жены были пресечены решительным жестом.

— Ладно, все в порядке. Не понимаешь — не суйся.

Хозяйка ресторана «Котрба» — крутобокая буфетчица, «вдова Йозефа Котрбы», — стояла за пивным прилавком, положив пухлую руку на пивной кран. Она удивленно воззрилась на Мизину. Что ему тут нужно?

— Честь труду! — поспешно пробормотал он в дверях и прошел в зал. Пришел он одним из первых, за полчаса до начала собрания. Экая досада, к чему такое подчеркнутое рвение. За председательским столиком сидел какой-то незнакомый человек — видимо, член партийного комитета. Он бросил на Мизину беглый взгляд, невнятно ответил на его громогласное приветствие и продолжал просматривать анкеты. У него было простое, грубоватое, загорелое лицо, чуть выпяченные губы — в общем, как показалось Мизине, довольно приветливый человек.

Мизина оглядел зал, ища, где бы пристроиться, и выбрал столик в углу у окна. За спиной стена и виден весь зал. Он уселся, облокотясь на стол, покрытый застиранной скатертью с трафаретным узором из синих и желтых цветочков. Этот узор он много раз разглядывал на протяжении вечера.

К восьми часам в зал стали собираться люди. Они весело и по-дружески говорили между собой, в помещении зазвучали говор и смех. Мизина внимательно рассматривал всех. Вон тот, носатый, наверняка добряк. А кто председатель? Видимо, этот парень с удивительно светлыми волосами; похоже, что он преждевременно поседел. Вот он садится за председательский столик… Были и знакомые лица. Вон тот юнец живет у нас на пятом этаже. Наверное, студент. Вон советник Боуз из земского комитета, Мизина хотел помахать ему, но не решился… Инженер, что живет напротив, давно носит партийный значок. Вот угольщик из угловой лавки. Хорошо, что мы берем уголь прямо со склада и он меня не знает.

К столику Мизины подсели трое, видимо, рабочих, со спокойными, морщинистыми лицами. Старший простуженно шмыгал носом. Говорили они на самые заурядные темы, все трое оказались железнодорожниками. Мизина дружески улыбнулся им и попытался завязать беседу, но она не клеилась. Тогда он извлек из кармана повестку, положил ее перед собой и стал терпеливо ждать.

Как тут накурено! Синий табачный дым клубился под потолком. Буфетчица со стуком поставила перед Мизиной кружку пива, он хотел было запротестовать, так как пил только минеральную воду, но, заметив, что все остальные не возражают против пива, вовремя прикусил язык.

«Еще и это придется стерпеть! — жалобно подумал он, ибо был ярым трезвенником. — Нализаться тут пивом, как сапожник!»

Светловолосый человек постучал карандашом о пивную кружку, и шум в зале утих.

— Товарищи, начинаем собрание нашей низовой партийной организации. На повестке дня…

А где Гассманиха? У Мизины на мгновение вспыхнула надежда, что ее не будет, и тотчас погасла: в зал торопливо вошла запыхавшаяся Гассманова в черном платке и с рыночной сумкой, которую она всегда брала с собой, когда выходила за пределы своей домовой империи. Переваливаясь с боку на бок, как утка, толкая сидящих в спины, она пробралась вперед и уселась вблизи председательского столика, обратив к залу хмурое, сосредоточенное лицо. Ее величественный вид лишил Мизину последних остатков мужества и выдержки, беспокойство овладело всем его существом, тело как-то обмякло. Что может рассказать о нем Гассманиха, он просто не представлял себе: ведь прежде они едва ли обмолвились парой слов. Но неизвестность только усиливала тревогу. Скорей бы все кончилось! Доклад о международном положении бесконечен! Что там такое говорит о западных державах этот долговязый докладчик? Мизина слушал вполуха и все приглядывался к людям, сидевшим рядом. Вот и родственная душа: советник Боуз, он когда-то был активистом католической партии. «Его положение еще похуже моего», — с удовольствием подумал Мизина.

Раздались короткие аплодисменты, доклад окончен. Мизина тоже усердно хлопал в ладоши. Начались прения. Выступила и Гассманова. Говорила она совсем не на тему, честила реакцию и капитализм, путала и плела с пятого на десятое, то и дело повторяясь, как заигранная шарманка. Мизина сразу заметил, что здесь ее не принимают всерьез и дают ей выговориться, терпеливо ожидая, пока иссякнет ее ораторский пыл. Председателю все же пришлось напомнить ей: «Говори по существу, товарищ Гассманова, и покороче. Другие тоже хотят выступить». Гассманиха сердито помолчала, потом плюхнулась на стул, все еще возбужденная собственной речью. До конца собрания она обиженно молчала и, насупясь, глядела в одну точку.

Когда перешли к приему в партию, Мизина почувствовал, что у него сдают нервы. «Хоть бы знать, какой я по порядку», — думал он, обводя взглядом лица, покрасневшие от жары и волнения.

Придется встать и стоять напоказ перед всеми этими швейцарами и угольщиками! Мизину охватил унизительный страх перед тем моментом, когда здесь, в этом зале, пропитанном дымом дешевого табака, будет произнесено его имя. На службе тебя хоть все знают… а здесь, под злорадными взорами улицы… Страшно, унизительно! Никогда уже я не буду жить для себя, ужасался Мизина; отныне я стану членом организации, сборища которой еще недавно полиция разгоняла дубинками…

Мизина овладел собой и внимательно следил за процедурой приема — фамилия произносилась за фамилией, дело шло быстро: прочтена биография, и собрание охотно поднимает руки. Иным задавали неприятные вопросы, возникал возбужденный спор, некоторые голосовали против. С заявлением советника Боуза вышла заминка: кто-то заявил, что этот господин во время оккупации подавал заявление о вступлении в антибольшевистскую лигу. Ого-го! Толстый советник вытирал белоснежным платком багровый затылок и отражал атаку спрашивающих. «Пришлось подать, товарищи, иначе было не прожить». Он попытался отвлечь внимание собрания пространным рассказом о своей благотворительности во время войны, но из этого ничего не вышло. «А теперь тоже иначе не прожить?» — спросил кто-то. Вновь напряженный момент! Мизине стало жалко советника. Мог же человек ошибиться! Но, совершенно ошалелый, он поднял руку против вместе со всеми, — хотя не имел права голосовать. Тот бессильно опустился на стул и вскоре исчез из зала.

— Товарищ Мизина Индржих!

У Мизины хрустнули колени, он с трудом выпрямился и, побледнев, не сводил глаз с председательского столика. Была оглашена его биография и анкетные данные. «Состоял ли в других партиях?» — «Не состоял», — гордо ответил он. «Никогда?» — «Никогда!» — «Все в порядке. Есть ли вопросы, прежде чем мы проголосуем?.. Вопросов нет?»

Минута молчания показалась Мизине нескончаемой, мучительной. Он отважился взглянуть на Гассманиху. Она сидела на своем стуле, чуть наклонившись вперед, и серьезно смотрела на Мизину, недвижимая, как древний идол. В ее глазах было торжество: привратница заметила волнение Мизины и тешилась видом его напряженного лица. Но она не сказала ни слова. Толстой ручищей взяла пивную кружку и сделала изрядный глоток.

Какой-то пожилой товарищ встал и попросил принимаемого вкратце изложить мотивы, по которым он вступает в партию. Мизина еще днем подготовил речь, где содержались ответы на все вопросы. Он долго и со свойственной ему методичностью составлял этот текст, сейчас лежавший у него в кармане. Поправив пальцем очки, он начал приятным, убедительным голосом, выдававшим бывшего участника любительских спектаклей.

— Уважаемые товарищи, охотно и от всей души готов рассказать вам, как я, простой труженик, после долгих и подчас мучительных поисков, пришел к решению, которое стало одним из поворотных пунктов моей жизни, исполненной труда и лишений. Мне, как и тысячам других наших людей, честных чехов, открыли глаза величественные исторические события победоносного февраля, и вот я стою тут, перед вами, в числе тех, кто обращается за товарищеским доверием, прося оказать ему величайшую честь, на какую может претендовать гражданин нашей страны, — быть принятым в нашу славную, победоносную и всевозрождающую партию…

Он перевел дыхание и с пылающим лицом продолжал речь, уже увереннее нанизывая периоды, как актер в монологе. Он проникновенно рассказал о своем безрадостном детстве в бедной семье железнодорожного сторожа, упомянул о прачке-сестре, о своем участии в первой мировой войне и о своей честной канцелярской карьере, которая, в условиях эксплуататорского режима, далеко не соответствовала его способностям и усердию. Перечислив своих наиболее бедных родственников, он благоразумно умолчал о тещином доходном доме, на который уже двадцать лет точит зубы.

Говорил он умело: когда нужно, склонял голову, словно охваченный грустными воспоминаниями, когда нужно, патетически возвышал голос. Речь была длинная, рассчитанная на то, чтобы растрогать женщин и вызвать одобрение мужчин. Но Мизина не достиг ни того, ни другого. Он окинул взглядом лица и прочел на них только одно: нетерпение. Люди хмурились, слушая его, и глядели замкнуто и неприветливо. Председатель попросил Мизину говорить покороче. Тот слегка поклонился и, несколько разочарованный, закончил свое выступление, сел, выпил пива и скромно притих. Он смутно сознавал, что его речь не попала в цель и скорее вызвала недоверие и антипатию. Почему? Непонятно! А впрочем, к чему ломать голову? Мотивов для отвода не было, все, в том числе и Гассманиха, проголосовали «за».

Собрание кончилось через час, и этот час показался Мизине нескончаемым. Он сидел за недопитой кружкой пива, ослабев от напряжения, которое чувствовалось даже в кончиках пальцев. Скорей бы конец! Уйти раньше он не отваживался и сидел, ласково улыбаясь соседям по столу.

В заключение пели «Интернационал». Мизина, выпрямившись, стоял за столом, лицо у него было торжественно-серьезное. Он беззвучно открывал рот, потому что не знал слов, но не петь было нельзя.

Когда все начали расходиться, он пробрался к светловолосому председателю парторганизации, еще раз выразил ему свои чувства и спросил, будут ли его теперь приглашать на собрания. Сделал он это для того, чтобы показать себя, так как прекрасно знал, что отныне его, к сожалению, приглашать будут.

— Не беспокойся, товарищ, — усмехнулся председатель и лукаво посмотрел на него. — От собраний ты теперь не избавишься.

Хитрый ответ: понимай как знаешь! Мизина принял его как шутку и принужденно улыбнулся.

— А ведь мы знакомы, — раздался за его спиной голос Гассмановой. Мизина, вздрогнув, обернулся и сделал удивленное лицо.

— Так вы тоже вступили к коммунистам? — осведомилась она ядовито. Мизина поспешил заговорить, боясь, как бы она не сболтнула лишнего.

— Я… м-да… я понял, что… я, пани… то есть товарищ Гассманова, вы же знаете, что я…

— Вот видите, — укоризненно прервала она. — А могли бы уже давно быть в партии. Я ведь вас агитировала.

«Врет, — подумал он с отвращением, — никогда и не заикалась на этот счет». Но он не возражал и стоял с видом виноватого школьника.

По дороге домой Мизина все еще с отвращением думал об этом собрании. Проклятое время! Придется быть на «ты» со всеми этими типами… Даже с Гассманихой. Ему, человеку с высшим коммерческим образованием! Он шел налитый скверным пивом, раздувшийся, как утопленник, измученный, униженный, злой. Сделав крюк, чтобы обойти Гассманиху, которая вразвалку шествовала со своей рыночной сумкой, — еще пришлось бы завязать с ней разговор, хватит с него на сегодня! — Мизина неверной рукой всунул ключ в парадную дверь и живо взбежал по ступенькам. Домой, скорей домой, захлопнуть за собой дверь, дважды повернуть ключ и быть в безопасности! Здесь он снова становится самим собой, Индржихом Мизиной, паном Индржихом Мизиной!

В прохладной ванной он прополоскал рот, чтобы избавиться от непривычного привкуса пива, основательно вымылся и, надев свои любимые шлепанцы, прошел в спальню. В передней он столкнулся с перепуганной дочерью. Иржина что-то забормотала, но он прервал ее решительным жестом. Завтра, завтра, барышня! Сейчас я не хочу нервничать перед сном, это нездорово, а завтра, погоди, я задам тебе жару, чтобы не шлялась.

Супруга ждала его в постели, воздев очки на нос. На перине лежала раскрытая брошюра духовного содержания: видимо, супруга молилась. Теперь она поглядела на мужа с озабоченным и опасливым видом. На щите или со щитом? Мизина еще раз хладнокровно отметил про себя, что связал свою жизнь с некрасивой и очень глупой женщиной. А как она постарела! Зато превосходно стряпает, прямо-таки виртуоз в этом деле. В годы, когда человек уже отбросил иллюзии юности и живет неприкрашенной реальностью, это что-нибудь да значит! Как бы сейчас выглядела его быстроногая Бедржишка? Э-э, что говорить!

— Почему не спишь? — проворчал он.

Пружинная сетка прогнулась под ним, и постель приняла его в теплые объятия. «Отличное изобретение — кровать, — с наслаждением подумал Мизина. — Тот, кто ее изобрел, сделал великий вклад в мировую цивилизацию». Та-ак! Все мирские заботы оставить за дверью и смежить глаза. Но перед тем как заснуть, он повернулся к супруге, чтобы предотвратить ее глупые вопросы.

— Помолилась и спи! Хватит того, что все это свалилось на меня! Знали бы вы, что мне пришлось перенести. Ради вас! Фу, весь мир идет к гибели!

10

Вода подточила плотину, из нее выпал камень и увлек за собой другие… Но плотина еще держится. И все же Брих чувствовал, что какое-то незримое течение вторгается в его жизнь, подобно подземной реке, которая подтачивает фундамент.

Теплые весенние сумерки спустились на дворик и выманили из квартир обитателей дома на Жижкове. Две соседки, подбоченясь, судачили у водопроводной колонки, вода, звеня, наполняла жестяное ведро. Они кивнули Бриху в ответ на его приветствие и молча глядели ему вслед, пока он не вошел на лестницу.

Заурядный жижковский дом жил дружной добрососедской жизнью. Здесь обитали простые, неимущие люди, в теплые вечера они не стеснялись вслух обсуждать свои дела на общей галерее. Брих знал большинство из них в лицо, но мало с кем общался. Получердачное окно пятого этажа сейчас ярко освещено, оттуда слышится смех, пение и звуки гитары: у художника, видно, собралась веселая компания — спрыснуть удачно проданную картину. В окне домовладелицы, старухи в черном, величественно сидит ангорская кошка и изумрудными глазами глядит в синие потемки, наполненные манящими запахами весны. С домовладелицей Брих встречался только тогда, когда переступал порог пропахшей нафталином квартирки, чтобы уплатить за комнату. Старуха жила, погруженная в воспоминания о далеком прошлом, тихая, как мышь. Ее не беспокоили крики детей на галерее, она была почти совсем глухая. Бриха она принимала со старомодной учтивостью, усаживалась на скрипучую кушетку и прикладывала руки к уху. «Говорят, будут отнимать дома, — кричала она, как все глухие. — Коммунисты! Пускай берут, мне с ним одно мученье. Хорошо, что мой покойник не дожил до этого, он бы ни за что не примирился. А что нового, молодой человек? Говорят, будет война? Опять? Опять, я говорю? И почему это люди такие беспокойные?.. Пошла прочь, Саломея! — гнала она кошку. — Сколько раз я тебе говорила: не садись на кружевную салфетку, порвешь ее когтями, дурочка!»

Брих всегда старался поскорей выбраться из этой затхлой квартирки.

…Старенький теннисный мяч выкатился из коридора, покатился по кафельному полу галереи и, бац, полетел во двор. За ним выбежала светловолосая Аничка и надула губки, собираясь разреветься. Патера в клетчатой рубашке с засученными рукавами вышел на галерею и взял девочку на руки.

— Не хнычь, — сказал он, покачивая ее. — Мы найдем его во дворе. А теперь марш в кровать, таким мышатам, как ты, давно пора видеть девятый сон. — Он заметил Бриха, спустил девочку с рук и слегка шлепнул, загоняя домой. — А-а, сосед! У нас лежит для вас посылка. Почтальон принес и оставил жене.

Он зашел к себе и принес Бриху объемистый, но довольно легкий пакет, перевязанный шпагатом. Брих прикинул его на руке.

— Что бы это могло быть?

— Вот этого уж я не знаю, — хитро усмехнулся Патера. — Видно, деревенская тетушка зарезала свинью и вспомнила о вас.

— Такой благодетельной тетушки, к сожалению, не существует.

Они с минуту стояли, беседуя. Бриху было легко с Патерой, в нем чувствовалось душевное здоровье и равновесие, рука у него была, как корка свежеиспеченного хлеба, шершавая, теплая.

— Ну, спасибо. Отличный вечер, а?

— Да, — кивнул Патера. — Даже жалко становится, что ты не моложе лет на десять. Взять бы девушку да закатиться с ней на Петршин. А вместо этого надо паять бак для белья, течет, подлый.

Он почесал голову и вернулся домой.

У себя в комнате Брих сорвал обертку с загадочного пакета. Внутри оказался красивый глобус, похожий на тот, что был у них в географическом кабинете жижковской гимназии. Еще мальчишкой он мечтал о таком глобусе. От легкого прикосновения глобус завертелся на оси, желтые континенты слились с синью океанов в пеструю полосу.

На дне картонки лежала записка. «Не правда ли, земной шар так велик? Вперед, в свободный мир!»

Больше ни слова. Брих повертел записку и расхохотался. Глупейший подарок, ясно, от кого он! Брих подержал глобус в руке. Мир, весь мир! Как он мечтал поездить по свету. Вот Франция, прекрасная Франция, вот Атлантический океан, Огненная Земля и острова Рождества, вот необъятные просторы Советского Союза, Рио-де-Жанейро и Шанхай, Каракас, маньчжурские сопки и далекая пустыня Гоби — великий, безграничный, взбудораженный земной шар. Вот он, у меня в руках!

На другой день с утра шел дождь. Капризный ветер гнал над крышами насыщенные влагой облака, выжимая из них грязноватую влагу. Апрельский дождь то начинался, то переставал, он монотонно выстукивал минорную мелодию по жестяным карнизам, водосточные трубы захлебывались потоками воды.

Брих поднял голову от столбцов цифр и сделал открытие: Мария Ландова не носила больше роговых очков. Выглядела она необычно, и ее задумчивые глаза словно бы посветлели. Брих не успел поразмыслить о причинах этой метаморфозы: дядюшка вызвал его в «аквариум» и подвалил еще кучу работы. Казалось, он хотел заездить племянника. Казды сегодня в «аквариуме» не было: жена утром звонила, что он не встает с постели.

— Так, так, — покачал головой Мизина после этого звонка. — Боюсь, что он уже не жилец…

И он вздохнул.

— Тогда вы получите повышение, — небрежно заметил Брих.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, это же естественно. Особенно после того, как вы вступили в партию.

Дядюшка мечтательно поглядел в окно. Потом заложил пальцы в проймы жилета и зашагал по комнате, остановился около Бриха, сделал возмущенное лицо и ткнул ему пальцем в живот.

— Вот таковы вы, молодые: сплошной цинизм. Черт вас разберет! Кстати, заходила к тебе вчера вечером наша Иржина?

Брих не знал, что ответить, он догадывался, что Иржина сослалась на него, но не стал лгать и отрицательно покачал головой.

— Так я и думал! — удовлетворенно кивнул дядя. Он украдкой оглядел отдел и, видя, что Бартош, склонясь над столом, усердно трудится, нагнулся к племяннику.

— Ужас, что творится! Гибнут основы цивилизации, разлагаются нравы…

— Это я уже слышал от вас сто раз.

— Ну, и что же! — хрипло возразил Мизина. — Это правда, и я не перестану повторять ее. Не нравишься ты мне, Франтишек, в последнее время! Делаешь глупости! А моя дочь! Смотрю я на нее и думаю: «Кто же ты? Какие принципы признаешь? К чему стремишься?» Уважение к традициям, к семье, к законной собственности — все это теперь трын-трава. Взамен них жестокость, безжалостность. Что для вас авторитеты? Я, бывало, уважал родителей, уважал старших и начальство. А вы? Ладно, оставим это, сейчас не время… Кстати, завтра вечером приходи к нам ужинать. У Иржины день рождения, так что никаких отговорок, баста!

Когда Брих вернулся к своему столу, Бартош перебросил ему письмо в белом конверте.

— Какое-то любовное послание, — пошутил он. — Мне дали его для вас внизу, в экспедиции.

— Едва ли любовное. Этот вид корреспонденции не по моей специальности, — отшутился Брих. Он взял письмо и равнодушно поставил его рядом с отрывным календарем. Наверное, очередное домогательство Ондры, неинтересно! Сегодня Ондра уже звонил и подробно рассказывал о предстоящем путешествии, разумеется так, что если бы даже кто-нибудь услышал, не понял бы ни характера поездки, ни ее цели. А вчера Брих получил по почте роскошный атлас и проспекты «Чедока»[23], рекламирующие красоты Франции и Швейцарии. «Усердствует, — пренебрежительно подумал он. — Глупо!»

Позавтракав, он вскрыл конверт и сперва даже не смог толком прочесть письмо. Взгляд его блуждал по густо исписанной странице и никак не мог уловить смысл фраз. Брих начал снова: «Долой коммунистическую диктатуру!»

Ему показалось, что из-за стола напротив на него устремился любопытный взгляд. Брих испуганно поднял глаза и встал, сунув письмо в карман. Прочь отсюда, от любопытных взглядов! Он вышел в коридор и заметил, что ускоряет шаг чуть ли не до рыси.

«Куда же я?» — мелькнуло у него. И ему стало стыдно. Как это глупо!

Брих вошел в уборную и там, в пахнущей нафталином полутьме, перечитал письмо раз, потом другой. Листок дрожал у него в руке, приходилось подносить близко к глазам.

Листовка была написана умно. В ней не было противной смеси бессильной злобы и страха, характерных для подобных произведений этих дней. Она скорее напоминала серьезную политическую статью. Автор с научной объективностью учитывал плюсы противника, хладнокровно отделял их от минусов, вдумчиво взвешивал и оценивал, прежде чем сделать веский и уничтожающий вывод: долой диктатуру!

Шли вопросы и ответы! «Вы за демократию? Да, но не за такую, какую коммунисты навязали нашему народу. Масарик говорил: демократия — это дискуссия. Вы за социализм? Да, но за такой, при котором будет свобода и терпимость к инакомыслию…» Следовал краткий экскурс в историю чешского народа, подтверждавший, что чехам всегда были свойственны свободолюбие, любовь к правде и традиции героического сопротивления насилию. Выразительными цитатами были показаны гуманные идеалы Масарика и его резкое осуждение большевизма. «Чех! — говорилось дальше в листовке. — Новая эпоха тьмы[24], в которую ты ныне ввергнут, зовет тебя к действию! Из малых ручейков возникнет мощный поток всенародного отпора террору и произволу, диктуемым извне. Если ты, чех, настоящий человек, христианин, демократ, подлинный социалист, не жди освобождения только извне, со стороны, действуй сам. Мы не хотим нового бессмысленного кровопролития, но нужно показать коммунистам истинную волю народа!»

В конце было приписано печатными буквами: «Если ты хочешь, чтобы наша прекрасная родина вновь обрела свободу, свободу для всех, перепиши эту листовку на машинке в пяти экземплярах и разошли их своим знакомым, которых считаешь надежными. — Аноним также предупреждал, что ведется точный учет того, кто как поступает с этими листовками (ты тоже должен отметить у себя, кому их пошлешь). — Если же ты не передашь ее куда следует, то сам пеняй на последствия этого после освобождения. Час расплаты близок!»

Итак, угроза! Эта приписка обозлила Бриха. Он вспомнил, как его мать получила однажды такое же «цепное письмо», (разумеется, религиозного содержания), вспомнил, как она переписывала его под тусклой желтой лампочкой своими измученными, изъеденными содой и мылом руками, — лишь бы их не постигла беда, как она постигла те семьи, которые пренебрегли этим благочестивым начинанием. В письме были упомянуты наказанные грешники: владелец мясной лавки К. богохульно отозвался о священном послании и завернул в него мясо. Через год его девочка умерла от менингита — вот она, карающая рука господня!

Брих до сих пор помнил этого «владельца мясной лавки К.». Тьфу!

Приписка обозлила его, он хотел разорвать письмо и бросить в унитаз, но что-то задержало его руку. Сердце забилось. Он перечитал листовку еще раз. В ней не было ничего, с чем он не мог бы согласиться. Значит, переписать и разослать? Не потому, что он трус и боится угроз. Да, конечно, не из страха. Но ведь это мышиная возня, кукиш в кармане, бумажный, бесцельный бунт. Ну, а разве при протекторате мы не боролись за свободу и такими методами? Но ведь тогда здесь были чужаки, фашисты, они заполонили страну, душили ее. А теперь… против своих же? Это письмо зовет на борьбу против масс, которые Брих видел в феврале на улицах. Это вздорный донкихотский поступок, но… но ведь это призыв к борьбе за свободу, перечитай его! Это не озлобленные выпады реакционера или торговца, лишившегося своих товаров. Так написал бы и сам Брих, это именно то, что он думает.

Эти мысли были мучительны. Брих сунул листовку в карман, напился у крана в коридоре и вернулся в отдел. Никто ни о чем не догадывается! Брих не без труда заставил себя не смотреть на коллег. Этот Бартош! Как бы ему хотелось заглянуть мне в душу! Не-ет, не дождешься! Закурив сигарету, Брих пускал дым и глядел в окно, за которым шел дождь. Он нагнулся над счетами, но мысли кружились, как кружатся птицы над чащей леса, не зная, где опуститься. «Кто же знает обо мне? — мелькнуло у Бриха. — Кто знает, что я «надежный»? Кто послал мне эту листовку?» Видно, кроме той пары глаз напротив, что следит за ним в отделе, есть еще и другие. На той стороне. Они толкают его к действию, эти незримые наблюдатели. Они будут следить за каждым его шагом, снова раскидывать свои сети и наконец заполонят его сознание!.. Нет, не соглашаться!

У Бриха страшно разболелась голова, он сжал ее руками и закрыл глаза.

— Вам нездоровится? — услышал он над собой голос Бартоша.

Брих вскинул голову, стиснул пальцами твердую доску стола и посмотрел перед собой измученным взглядом. Что ему надо? Но поняв, что вопрос был задан без назойливого любопытства, просто из участия, Брих овладел собой.

— Ничего, — с трудом сказал он и попытался улыбнуться. Поскорей уйти, уйти отсюда! Он потушил окурок, чадивший в переполненной пепельнице, и опять замкнулся в себе.

— Сходите к врачу, — тихо сказал Бартош.

— Спасибо, нет надобности. У меня всего-навсего разболелась голова. Вчера я поздно лег.

Пишущие машинки снова затрещали, ветер и редкий дождь хлестали в окна. «Шальная погода!» — проронил Главач.

Бартош, не поднимая глаз от бумаг, размечал цветным карандашом длинные столбцы цифр.

— Что, получили неприятное известие? — спросил он наугад и продолжал работать.

— Трудно сказать, — ответил наконец Брих и не успел сказать ничего больше, потому что зазвонил телефон. Бартош снял трубку.

— Это вас, Брих. Обычный голос.

— Не бросай трубки, юрист! — услышал взволнованный Брих в трескучей трубке. — Всего пару слов. Я сдаюсь, баран ты этакий. Поступай как хочешь. Я буду скучать без тебя на прогулке, спорить-то будет не с кем! А теперь всерьез: в субботу приходи к нам. Маленькая вечеринка… на прощанье. Хочу пожать тебе руку и опрокинуть пару рюмок со старым однокашником. И Ирена тоже. Она вчера была у тебя? Нет, нет, я ничего!.. Если ты едешь с нами, можешь не приходить в субботу, если же нет, приходи обязательно! Договорились? Больше я не звоню, а ты до субботы еще подумай.

— Приду, — упрямо сказал Брих.

— Шляпа! — насмешливо пропела мембрана, прежде чем Брих успел повесить трубку.

Круглые часы над дверью показывали четвертый час. Бартош поглядывал на них, чувствуя, как с каждой минутой в нем нарастает странное волнение. Сегодня он спросит ее! Что такое с ним творится, он и сам не понимает! Непостижимая, тоскливая и прекрасная песня зазвучала, вырвавшись из его сурового сердца. Только, пожалуйста, не называй имени, Бартош, ведь это нелепо, невероятно: ты и она!

И все же это было так. Иногда он поднимал взгляд и косился на пишущую машинку. Оттуда, казалось, веяло незнакомым теплом. И вместе с тем — тоской. Не помогает твоя прирожденная аккуратность, Бартош, не помогает блокнот… Да успокойся же, образумься!

Мария Ландова! Одно из заурядных имен, фигурирующих в этом блокноте. Но почему тебя тянет к ней? Ты не знаешь и не поймешь этого! Целыми днями вы сидите рядом, и ты даже не смеешь взглянуть ей в лицо. А ее не тянет к тебе, она, наверное, — нет, наверняка! — даже побаивается тебя! Иногда ты встречаешь уклончивый взгляд ее глубоких серых глаз, иногда заглядишься на быстрые пальцы над клавишами, иной раз завяжешь разговор о самых обыденных вещах, но и этот разговор скоро иссякает, потому что Мария не поддерживает его, а Бартош стесняется продолжать. Так почему же именно она?.. «Добрый день!» — говорит он ей по утрам. «Добрый день!» — раздается тихий ответ, в котором звучит нежелание вступать в разговор. Рассудком, конечно, можно понять, ведь он знает кое-что о ее жизни, у него записано в блокноте. Странная женщина! На столе, под стеклом, у нее лежит стихотворение Киплинга «Когда» и несколько наивных афоризмов. В верхнем ящике ее стола Бартош недавно заметил портрет «папаши Масарика».

Нет, он не ошибается в ней: она наивна, политически совершенно несознательна, видимо, сентиментальна, полна глупых предрассудков, робка и пришиблена. Она верит всем вымыслам о народной демократии и коммунистах… и о нем! Наверное, ее даже можно убедить, что он питается кровью «честных демократов». Итак, логически ясно, что она — враждебна, проникнута наследием ненавистного и презренного прошлого и пассивна!

Так почему же именно она? И маленькая Маша?.. Как это объяснить?

Читаешь дома инструкцию райкома и с испугом сознаешь, что тебе хотелось бы быть на службе, потому что там она. Преодолей же это! У тебя пропасть работы, скоро выборы, реакция возлагает на них последние надежды, партия ведет острую классовую борьбу. Что ни день, какая-нибудь реакционная тварь удирает за границу и там поднимает крик по радио: террор, полицейский режим, диктатура! На западе бряцают оружием и испытывают атомную бомбу. Поистине сейчас не время заниматься личными переживаниями. Ты знаешь, как сильна партия, знаешь, что солнце светит нам с востока — это Советский Союз — надежная опора. У нас бывали времена и потруднее, но и сейчас надо не дремать. Партия выросла, приняла в свои ряды тысячи честных людей, и это правильно. Но надо пресечь попытки врагов, предательских крыс, иуд и иудушек разного калибра, старающихся пролезть в партию, чтобы подорвать ее изнутри. Это не пройдет!

Приходится говорить на собраниях до хрипоты. Чувствуешь уважение и восхищение одних, страх и ненависть других. Споришь со своими и чужими. Иной раз, сжав голову руками, упорно стараешься поглубже осмыслить все эти бурные и вдохновляющие события. Что сейчас нужно делать? Наносить удары и набираться сил, бороться с головокружением у тех, кто вообразил, что все уже достигнуто. Нет, борьба еще только начинается! Бороться с диктаторскими наклонностями некоторых честолюбцев! С администрированием и карьеризмом. Ведь есть и такие коммунисты, которые пытаются шкурнически использовать партбилет. Их немного, но их честолюбие принесло много бед. Вот ему, Бартошу, пришлось выдержать у себя в комитете упорную борьбу с бывшим кладовщиком Саской, типичным честолюбцем и зазнайкой. Напористый Саска ходил гоголем, корчил из себя значительную персону, неутомимо «разоблачал» чьи-нибудь «проступки». Всякими интригами ему удалось, несмотря на возражения честных членов парткома, стать заместителем начальника отдела закупок. В компании он стал притчей во языцех, на него указывали пальцем. Вражеская пропаганда раздула несколько подобных случаев до гигантских размеров: вот-де каковы коммунисты!..

Надо отражать клевету и нападки из-за угла, разъяснять трудящимся причины продовольственных затруднений, а с продовольствием прескверно. Надо организовать в компании трудовые бригады добровольцев и отправить их в помощь угольным шахтам, там до зарезу нужны рабочие руки. А по вечерам еще приходится читать мерзкие анонимки, изобилующие бранью, гнусностями, бессильной злобой и кровожадными угрозами. Ну и что ж! Анонимка кладется в папку, а ты сплюнешь и подумаешь: «Пишите, сволочи, не жалейте бешеной слюны, рисуйте в ваших письмах петли и виселицы. Нас это не испугает, не собьет с пути, мы взялись за дело и не отступим, что бы ни случилось…»

Бартошу кажется, что он и без того живет в пять раз напряженнее обычного, а тут еще одна мысль неотвратимо проникает в душу.

Почему именно Мария и Маша? Они нераздельны. Женщина с робким уклончивым взглядом и ребенок. Бартош всегда думал, что партия — его единственная семья, теперь он вдруг с изумлением обнаруживает, что хочет еще и другой семьи. Ему вспоминается мать. Старушка живет в ветхом домике около Пардубиц. Сколько горя она испытала из-за него во время войны, когда он попал в концлагерь! Бартош любит мать, но сыновняя любовь — это нечто совсем иное: она хороша и издалека, она довольствуется тихими воспоминаниями и допускает разлуку. «Съезжу к маме», — много раз решал Бартош, но всегда оказывалось, что нельзя отлучиться, потому что предстоит какое-нибудь важное собрание и на нем обязательно надо быть.

Как он готовился к сегодняшнему дню! Бартош даже чуть улыбнулся, вспомнив свой робкий визит в игрушечный магазин. Сколько он колебался и раздумывал, ведь ему никогда не доводилось покупать игрушек. На полках магазина виднелись головы марионеток, расписные лица кукол. Бартош заметил там целую колонну пожарных автомобилей, коробки с играми, целлулоидовых рыбок и всякую всячину. Откуда-то из полумрака вынырнула улыбчивая продавщица.

— Медведя, — серьезно ответил Бартош на ее вопрос, опустил глаза и сделал невозмутимое лицо. Но ему было не по себе.

Девушка ушла за прилавок, тотчас вернулась с коробками и принялась обслуживать покупателя.

— У вас мальчик или девочка?

Бартош недоуменно взглянул на нее и нахмурился.

— Хм… В общем, девочка! — смущенно пробормотал он, чтобы избавиться от новых вопросов.

Продавщица предложила ему куклу с закрывающимися глазами и с бантом в желтых волосах, которая издавала смешной звук. Но Бартош решительно отверг куклу. Только медведя!

Он долго прятал игрушку в служебном столе, выжидая подходящего момента. Наконец дождался. Они остались вдвоем в комнате, Мария стояла около рукомойника и надевала пальто. Бартош быстро извлек коробку из ящика и с виноватой улыбкой подошел к Марии.

— Я… я думал, что Маше это понравится… вот и купил его, — запинаясь, произнес он.

Ошеломленные, они стояли друг против друга. Ландова покраснела и упорно отводила взгляд. Бартош уже прочел на этом лице решительный отказ. И вдруг, почувствовав его смущение и мольбу, она взяла коробку, быстро сунула ее в сумку, как что-то постыдное, испуганно поблагодарила и выбежала из комнаты. Бартош был подавлен. Не важно, зато Маша будет рада.

Он не знал, что Маше так и не суждено было в тот день порадоваться игрушке. По дороге Мария решила отдать медведя соседской девочке, но потом раздумала и заперла его в старенький комод. «Пусть лежит, — твердо сказала она себе. — Не позволю Маше брать подарки от такого человека… Что ему от меня надо?» Женским чутьем она чувствовала тягу Бартоша к ней и не знала, что делать. Его внимание угнетало и пугало Марию. Ей стоило немалых усилий в течение целого дня уклоняться от взглядов Бартоша и от разговоров с ним. Правда, он был тактичен, не навязчив, выглядел усталым и застенчивым: Ландова даже поймала себя на том, что чувствует к нему нечто вроде симпатии, смешанной с жалостью. Но она быстро подавила в себе это чувство. Ведь он коммунист! Она слабо представляла себе, что это значит, но кругом слышала только жалобы на коммунистов и брань по их адресу. Коммунисты! Мать целый день жалуется на нехватку продуктов. А кто виноват в этом? Коммунисты! Машу придется не пускать больше в «Сокол», потому что им завладели коммунисты. Они сняли с должности и перевели на пенсию советника, что живет на пятом этаже. Советник, правда, дурной человек, но все-таки этого не следовало делать. Из соседнего дома пятнадцатилетний мальчик убежал за границу. Кто виноват? Коммунисты! У нас нет больше свободы и демократии (правда, сама Мария этого не ощущала, ведь она живет только на скудный заработок, да еще кормит старуху мать), но она убеждена, что и это произошло по вине коммунистов. Мать очень набожна, жизнь у нее трудная, и единственное утешение она находит в религии. Что бы она сказала, узнав, что к ее дочери неравнодушен… коммунист! Ужасно!

Что он ищет во мне? Женщину? Женщина давно спит во мне. Горькое и унизительное разочарование отрезвило ее. Годы идут, и она совсем немолода: тридцать четыре года. Маша — смысл и цель ее жизни. Надо воспитать девочку хорошим человеком, патриоткой, стойкой женщиной, которая не попадется так легко, как ее мать! Надо приучить Машу не доверять людям, всегда быть настороже, чему ее мать научил лишь жестокий опыт. Вечером Мария с испугом заметила, что она дольше обычного задержалась у зеркала. Ей стало стыдно, ведь мужчины уже давно не смотрят на нее как на женщину, она привыкла к этому и не хочет другого отношения. Она только придаток к машинке, на которой восемь часов в день работают ее руки.

И все же на следующий день Мария оставила дома свои роговые очки. Ведь она обходится и без них… Но заметив удивленные взгляды сослуживцев — особенно Брих что-то чует, — она решила опять носить очки.

Сегодня, после четырех, когда закрылась дверь за Брихом, Бартош застал ее врасплох тихим вопросом: понравился ли Маше медведь? Мария растерялась и не знала, что ответить. Так неожиданно! Она хотела было солгать, но, увидев его напряженный взгляд, не смогла сделать этого и сказала откровенно:

— Не сердитесь… Я его Маше не дала. Я не могла…

— Почему же? — Бартош удивленно покачал головой.

Она пожала плечами, и ее лицо приняло упрямое выражение. Однако удивление и огорчение Бартоша были слишком непритворными, невозможно было не верить ему; Марии стало немного стыдно. Ну и пусть! Пусть знает, что она не приняла подарка от человека, которого одни боятся, — и она тоже! — другие ненавидят, а Мизина заискивает перед ним, как перед сатрапом. Пусть же он знает, что у нее есть свои взгляды и… и что Машу она к нему никогда не подпустит!

И все же, когда он глухим голосом спросил, можно ли немного проводить ее, она сначала протестующе поглядела на него, потом испугалась, а потом вопреки своему намерению кивнула.

Всю дорогу она молчала и чувствовала себя очень неловко. Как давно она не шла рядом с мужчиной! Бартош говорил мало и медленно, бережно выбирая слова. Мария напряженно прислушивалась. О чем это он, зачем он мне это говорит?

Бартош рассказал что-то о своем детстве, о мальчишеских проделках, но Мария даже не улыбнулась. Он понял, что ей это неинтересно, и умолк. Они остановились на трамвайной остановке. «Слава богу, конец», — с облегчением подумала она. Подъехал восемнадцатый номер. Не успела Мария протянуть руку на прощание, как Бартош вошел в вагон вместе с ней. Всю дорогу до Голешовиц он не сказал ни слова. Они подошли к ее дому. Тревога и растерянность охватили Марию. Только бы их никто не видел, такая пища для сплетен! И не дай бог, если Маша выскочит на улицу, еще узнает его и… А мамаша? Что за глупости! Я веду себя как семиклассница, которую вопреки родительскому запрету провожает юнец с пушком на подбородке.

Дальше ни шагу! Мария остановилась, испуганно взглянула на Бартоша, хотела что-то сказать, но только открыла сумочку и демонстративно вынула ключи. Он понял и тоже остановился.

— Покойной ночи! — Он пожал ей руку, потом решительно поглядел в лицо. — А ведь мне надо сказать вам кое-что, я во всех делах люблю ясность. Не сердитесь за прямоту, может быть, так не полагается, но я боюсь долго надоедать вам. Вы, наверное, спрашиваете себя, зачем я вас провожал? Но ведь вы знаете. Я не найду для этого слов… Да, может быть, их и говорить не надо… Но… вы мне нужны… Может быть, это потому, что я слишком одинок, понимаете… Иной раз хочется поговорить с кем-нибудь. Но мне кажется, что вы меня… вроде как бы боитесь… Я знаю, все это странно… Но вы мне… как-то близки… Нет, вы не обижайтесь, если…

Она глядела на него расширенными глазами, не в силах двинуться с места. Зачем он говорит это, лучше бы молчал, ведь это безумие!

— Машу я люблю, — продолжал он. — Правда! Да иначе и быть не может, ведь все, что мы делаем в республике, это для всех… таких Маш.

Он замолчал, думая, что она, верно, как раз обратного мнения. Нет, слова бессильны и только мешают. Но он заметил, что Мария не обиделась.

— Покойной ночи!

В полном смятении чувств Бартош остался стоять на улице. Закурив, он сказал себе: «Ты совсем спятил, Бартош. Все это чепуха!»

Тут он вспомнил, что в половине восьмого у него заседание в райкоме, на повестке дня подготовка первомайской демонстрации, в этом году она особенно важна. Отбросив сигарету, Бартош зашагал к центру, торопясь как на пожар. Ветер раздувал полы его макинтоша.

Он не знал, что вечером Мария открыла старый комод, вынула неразвязанную коробку и вручила ничего не подозревающей Маше новехонького медведя. Радостный возглас девочки заставил ее вздрогнуть. «Боже мой, — испуганно подумала она, — что же я наделала!»

— Мы назовем его Мишкой, да, мамочка? А Митю я тоже себе оставлю, хоть он и старенький. Пускай дружат. Мамочка, это ты мне его купила?

— Нет, Машка, и не приставай больше.

Но Маша не отставала. Она покачала головой так, что разлетелись косички.

— Кто купил?

Как ответить любопытной мышке? Как уладить все это? Скажу, что это от одного дяденьки у меня на службе, которого мы однажды встретили в парке. Маша все равно не помнит его, и все будет в порядке.

В порядке ли? Марии хотелось схватить медведя, сунуть его обратно в коробку и отнести Бартошу. Она ничего от него не хочет, ничего!.. Но уже поздно!

Она чувствует, что попалась, опозорилась и катится по наклонной плоскости…

11

Как-то апрельским вечером Пепик Ворачек отправился к Патере. От Глоубетина до Жижкова путь немалый. Пепик колебался целый день; идти к Патере — значит отказаться от тренировки, без которой, перед важной встречей их команды со словаками, теряешь уверенность в себе. Ну, может, застану еще ребят в спортзале, — хмуро утешал себя Пепик, пока трамвай вез его через город.

Кому это надо, выносить такое напряжение! Сегодня Патеру опять вызывали в главное управление, и наверняка решилось — по-прежнему ли им вместе клепать заклепки и вкалывать, трудясь над двухлетним планом — чего Пепик молча, но упорно желал, — или Патера «пойдет вверх», как выражались в цеху. Пепик от души желал ему всего наилучшего, однако такая перспектива портила ему настроение. Это ведь не просто так, не хаханьки, и Патера немало поломал себе голову, немало перемучился и передумал — хотя ни словом об этом не обмолвился, — прежде чем сказать: «Соглашаюсь я, Пепик, не то был бы я просто тряпкой и изрядным дерьмом, коли б уклонился! А ты, парень, должен ехать со мной, как ни верти!» Легко сказать: поехали со мной. Это значит — свернуть боксерское барахлишко, разбить команду, с которой провел немало боев, и не без успеха, сказать им: «Бывайте здоровы, ребята», а может, и навсегда повесить боксерские перчатки на гвоздик, отказаться от ринга… Нет, нельзя этого делать! А с другой стороны, надо тогда сказать Патере «ни пуха, ни пера» и на том поставить точку. Тоже ведь неладно!

Трамвай полз как улитка. Когда Пепик наконец постучал в дверь с фамилией «Патера», он чуть ли не физически, где-то в области желудка, почувствовал беспокойство. Недаром любители бокса говорили, что желудок у него — слабое место, и кому удастся поддеть его хорошим аперкотом, тот и одержит верх над Ворачеком, владеющим великолепным хуком правой.

Патера был дома. Нет, видали — без пяти минут директор, а сидит у печки на низеньком табурете и колупает ложкой картофельное пюре с луком прямо из сковородки…

Патера удивленно оглянулся на пришедшего.

— Ба, да это Пепик!

Встретили его сердечно, Власта налила ему кружку эрзац-бурды, а Пепик так растерялся, что принял; глухая бабушка, суетясь на кухне, вытерла для него стул, хотя стулья уже мыли сегодня; но для мужского разговора здесь было не место. Пепик с серьезным видом обозрел младшего Патеренка — малыш плескался, как рыбка, в деревянном корытце, Пепик смущенно ему улыбался, выжимая из себя какое-то неопределенное мычание, и обрадовался, когда Патера увел его на тихую галерею.

Опершись локтями на перила, помолчали, глядя в темный дворик у ног. Наконец Пепик приступил к допросу:

— Ну, как? А мы-то ждали: ты появишься на заводе.

— Не получилось — беготни было много, — ответил Патера, не поднимая на него взгляда, и снова погрузился в загадочное молчание.

С другого конца галереи подкралась полосатая кошка, потерлась о брюки Патеры. Тот поднял ее за шиворот, почесал за ушами — внутри кошки немедленно заработал ласково мурлыкающий моторчик — и снова опустил ее наземь. Пепик не выдержал:

— Ну что, согласился?

Патера медленно выпустил дым изо рта, покачал головой:

— Нет!

— Что? А я думал, ты уже все обмозговал!

— Ну и обмозговал.

— Значит, согласен?

— Еще нет, Пепик. Выяснились кое-какие дела, которые надо приводить в порядок. Вообще все это преждевременно, да если и будет, то очень не скоро. И потом… я не так уж стремлюсь директорствовать, ты ведь знаешь. Это назначение от многого зависит…

Пепик удивленно покачал головой. Молчал, не зная, надо ли радоваться. Почему-то ему казалось, что следует запретить себе радоваться. Но ведь Патера совсем уже было решился, елки-палки! В чем же дело? Ты уже возомнил о нем бог весть что, а он: «зависит от многого, да то, да се»… Раздумывает, как адвокат или кисейная барышня. Что ж, нет так нет, стало быть, все в порядке, тогда чего ж мне тут еще делать? Шататься по гостям не в моем вкусе, идиотское занятие — к тому же, может, поспею еще на тренировку. И Пепику вдруг очень захотелось работать с боксерской грушей, молотить по ней кулаками до тех пор, пока вся злость не уйдет и снова не станешь самим собой, спокойным парнем Пепиком Ворачком.

— Ну, я пошел. Похоже, опять вместе будем вышивать по дюралю?

— Угадал, Пепик, — вяло улыбнувшись, ответил Патера. — Завтра же навалимся.

Патера шлепнул его по спине и долго смотрел, как, свесив жилистые руки, раскачиваясь на ходу, удаляется от него Пепик; вот уже и ступеньки загремели под его быстрыми шагами.

Патера вернулся на свою табуретку у печки.

— Если б он знал! — мысленно восклицал он, опустив голову на руки. Какое сегодня число? Забыть этот день, вырвать из календаря! Ах, чепуха, это не поможет. Утром — такой веселый, кепка набекрень, шел по улице, насвистывая песенку о том, как «ходят по дорожке девушки», и чувствовал себя отлично, а каких-нибудь два-три часа спустя…

Как это было? Одной фразой, единственным словом…

Лестница с портретами рабочих все та же, вот и дверь под номером сто двадцать три. За дверью та же рыжая барышня с осиной талией и товарищ Полак, важное лицо, сморчок с мышиным носиком, в очках — вид у него, как у веселой совы. Все повторилось до мельчайших подробностей; он сел в кресло, откусил кончик сигары — и начался разговор как ни в чем не бывало: обсудили уже все мелочи. Полак объяснил, что еще нужно сделать — пройти курсы, беседу в министерстве… Семью пускай оставит в Праге, пока не устроится, точные инструкции еще получит.

Патера согласился и собрался уходить — от всего этого у него голова пошла кругом.

— Я знал, товарищ, ты, как рабочий и настоящий коммунист, примешь правильное решение, и не сомневаюсь — в своей новой должности хорошо послужишь родине и партии. Товарищ начальник главного управления примет тебя еще в этом месяце.

— Признаться, я малость волнуюсь, — ответил Патера, но тотчас добавил: — Но я справлюсь, сделаю все, что в моих силах. Конечно, неохота тащить семью из Праги, у меня ведь маленький ребенок и старая мама, трудно ей будет расставаться с привычным жильем. Да ладно, это не такое уж непреодолимое препятствие…

— Это твое дело, товарищ, — дружески засмеялся Полак. — Ты директор, тебе и решать!

Он встал, пожал Патере руку и пошел проводить его до двери; шел как-то скособочившись, потому что держал руку на плече Патеры, а тот был выше ростом.

— Ну, товарищ, — честь труду, и до свиданья!

Патера уже взялся за ручку двери, и Полак вдруг, будто вспомнив о чем-то несущественном, окликнул его от своего стола:

— Минутку, товарищ, я забыл кое-что… В голове столько забот, так что не удивляйся…

— В чем дело?

— Вернись на секунду да дверь закрой!

Он вынул из ящика зеленый скоросшиватель, перелистал бумаги, будто разыскивал что-то. Отыскал, наморщил лоб, сложил трубочкой малиновые губы и сквозь сверкающие очки взглянул на Патеру, который, усевшись на стуле напротив него, спокойно ждал. Патера был терпелив — по его мнению, любопытство — исключительно женское свойство.

— Вот в чем дело, товарищ, — приветливо заговорил Полак с мирной, ничего не говорящей улыбкой. Он отложил скоросшиватель и сцепил тонкие пальцы. Партийный значок красиво поблескивал на лацкане его темного, хорошего покроя, пиджака. — На мой взгляд, это мелочь, и мы договоримся. Уверен, тебе только головой кивнуть, и все станет на свои места. Заранее оговариваюсь — лично я не придаю этому особого значения, как, впрочем, и решающие инстанции. Итак, этот разговор останется между нами, договорились? Разгласить его — значит повредить делу и… себе самому.

— Да в чем дело-то? — уже с нетерпением, но еще спокойно повторил Патера.

— Сейчас, сейчас. Речь пойдет о прошлом, точнее, о временах протектората. Насколько мне известно, ты активно участвовал в подпольной работе — вплоть до твоего ареста в сорок втором, правда?

Патера кивнул.

— Правильно, — оживился Полак. — Потом тебя арестовали и выпустили через пять месяцев. Можешь ты мне сказать, как это получилось? То есть почему тебя выпустили?

— Ничего странного в этом нет. Арестовали меня не за нелегальную деятельность — у меня тогда оборвались связи. Тогда многих схватили — видимо, незадача вышла… А меня взяли за ерунду — попытка саботажа на заводе, но я не признался. Меня освободили по недостатку доказательств.

— Вот уж истинно счастливый случай! — кивнул Полак.

— Это могут подтвердить и наши заводские.

— Зачем? Не нужно — у меня нет ни малейшего повода не верить тебе. Тем более что такие вещи трудно доказывать — документов сохранилось мало, и если начать подозревать всех — ах ты, боже мой! Но дело не в том. Итак, ты был связан с подпольем вне завода, это сходится. Гм… Еще вопрос: получал ли ты какие-нибудь награды за свою работу, я имею в виду — нелегальную?

— Нет. Понимаешь, я и не добивался. Просто рад был, что все кончилось. Дел было по горло, завод разбомбили американцы, мы торопились наладить производство… И потом…

— Понимаю, понимаю тебя. Хотя…

— Что — хотя?

— Да нет, ничего, просто стечение обстоятельств. И все-таки: мог бы ты назвать некоторых людей, с которыми встречался в подполье? Тех, кого ты знал по имени, хотя бы по подпольной кличке? В те времена в конспиративной работе действовали еще недостаточно осторожно, и многие за это поплатились… к сожалению.

Патера сразу припомнил два-три имени и описал внешность этих людей. Ни с кем из них он с тех пор не виделся, связи оборвались с его арестом. А когда выпустили, то направили на работу вне Праги.

— Что с ними сталось? — с интересом спросил он.

— Многие из них сильно пострадали, но это к делу не относится. Еще последний вопрос, действительно последний, а там пожмем друг другу руки как мужчины и коммунисты…

— Сдается, ты меня допрашиваешь, — заметил Патера, — его раздражала манера, с какой Полак задавал вопросы; пристальный взгляд этого человека как бы приклеился к его лицу.

— Что ты, товарищ, какой там допрос, — с оттенком укора возразил Полак. — Не надо это так воспринимать! Ты коммунист и понимаешь, что партия посылает тебя на очень ответственное место. Директор завода! Следовательно, необходимо, чтобы между нами была полная ясность. Никто тебя не обвиняет и не судит!

— Ну ладно, спрашивай.

Полак снял очки, положил на стеклянную доску стола, помял покрасневшие веки. Без очков он выглядел немножко смешным и беззащитным. Легонько качнув головой, он тихо спросил:

— Знал ты в подполье человека по имени Ангел?

— Знал, — тотчас ответил Патера, — и даже был связан с ним напрямую, передавал ему сообщения о…

— Где ты с ним встречался?

— В его квартире на Смихове. Впрочем, не знаю, его ли была эта квартира и звали ли его так на самом деле. Насколько мне известно, он был в партии еще до войны…

— Так, так. Впрочем, я не стал бы этого утверждать категорически — в каждом стаде бывает и паршивая овца, а что до его партийности, то тут все несколько сложнее, и вообще…

— Что с ним? — Патера даже встал со стула.

— Сядь и не волнуйся, не надо, я уже сказал, что это никакой не допрос. Не пугайся, но должен тебе сказать: он был агентом пражского гестапо, предателем, преступником, прокравшимся в ряды честных людей — и многих он, мягко говоря, довел до беды. Не сердись, я обязан был сказать тебе это. Хоть и без малейшего удовольствия… Не ты один попался на эту удочку, заверяю тебя, и хочу верить…

Полак не докончил фразы. Он опять надел очки и воззрился на Патеру. Пододвинул пачку сигарет, Патера к ней не притронулся. А тот вскочил, сунул руки в карманы и мелкими шажками забегал по ковру.

Как все это понять? Патера оцепенело уставился на стекло на столе, на маленькую расплывшуюся чернильную кляксу… Противно скрипели ботинки Полака, а за окном дождь — назойливый, непрерывный… Сознание возвращалось как бы волнами. Да, волны плещут о берег, захватывают его каждым своим всплеском; сожми голову руками, пока не лопнула! Как много проносится в мозгу за единую секунду… Власта, маленький Пепа — что-то он сейчас делает? Спит или размахивает ручонками, лепечет что-то… А Андулка, а мама, а товарищи на заводе… Думай о них! Что происходит? Понять, ради бога, понять! Целая гора! На вид безобидная, но вот же — расселась в тот самый миг, когда он доверчиво подошел к ней, камнями завалила сердце…

Вздохнуть!

— Это ложь! — с трудом прохрипел он — ему сдавило горло. Хотел вскочить, пошарил перед собой руками — но был здесь тот, другой, казалось, разросшийся до чудовищных размеров, и ему достаточно было двух слов, чтоб отбросить Патеру обратно на стул.

— Увы, это правда! И нет смысла дискутировать.

— Нет смысла… дискутировать… — машинально повторил Патера.

— Если хочешь, покажу документы. Но мне нужно знать другое!

— Где… где он?

— Кто?

— Этот… где он?

— Этот нам уже не поможет. Удрал за границу тотчас после войны.

Человек на стуле, казалось, разваливался на части. Упершись кулаками о стол, закрыл глаза, из груди его вырывалось какое-то прерывистое сипенье. Долго не шевелился Патера — Полак смотрел на него терпеливо, с искренним сочувствием.

Наконец Патера пришел в себя.

— Что же теперь? Что делать? — спросил он чужим голосом. — Говори, что тебе надо?.. Спросишь, знал ли об этом и я? Может, я такой же гнусный осведомитель, доносчик… предатель? Что? Чего ты добиваешься?..

— Спокойно, товарищ, — перебил его Полак. — Советую держать нервы в руках. И не кричи! Вовсе нежелательно, чтобы это дошло до ушей третьих лиц…

— Не желаю я ни перед кем ничего скрывать… понятно? — Патера стукнул кулаком по столу. — Не желаю! Что мне остается? Оправдаться! Найду его, из-под земли достану, даже если он на тридцать метров зарылся, за шиворот приволоку — говори!

— Да опомнись ты, наконец! — срывающимся голосом прикрикнул Полак — у него, видно, тоже расходились нервы. Он остановился, стал поглаживать отвороты пиджака — чтобы успокоиться. Сел за стол, устало передохнул и заговорил слабым тоном:

— Послушай, не стану я тебе, коммунисту, объяснять, что живем мы не в изолированном мире, не в заповеднике, что вокруг нас враги — теперь, как и раньше… Каждый из нас может поскользнуться, совершить ошибку — важно намерение человека, его отношение к делу… Что я хочу от тебя услышать? Правду! Ты не знал об этом, не знал, что передаешь сообщения мерзавцу… Не знал, что, помимо воли, быть может, привел кого-то на край несчастья, а то и на виселицу… Это не твоя вина, во всяком случае, не моральная вина перед партией — и партия тебе поверит!

— Нет, я так не хочу, — прохрипел Патера, тряхнув головой. — Доказательства! Вот что нужно…

— Их ты не добудешь! Нет их! Твое доказательство — твоя рабочая рука и слово коммуниста, — напористо выговорил Полак, но, увидев, что Патера упрямо качает головой, продолжал: — Вот ты говоришь: секреты от партии. Глупец! Партия об этом знает!

— Неправда! Не может того быть! Кто об этом знает?

— Я! И другие товарищи, не стану называть их, но уверяю: это люди достаточно ответственные и много понимающие. Ты не один, дорогой товарищ. Более того: смотри на это дело сегодняшними глазами. Ты нужен партии, и тебе сейчас представляется возможность дать самое убедительное — и самонужнейшее — доказательство из всех, какие ты можешь дать! Это твоя работа. Самоотверженная…..

Патера схватился за голову — ему казалось, сейчас она расколется, как взрывчатка. Как все это понять? Повернулся помертвевшим лицом к Полаку.

— Хочешь довести меня до безумия?

— Нет! Если только ты сам себя не доведешь. Перед тобой открывается возможность доказать свою невиновность: прими ответственное задание и работай — этим ты докажешь, что и сердцем ты коммунист, а как таковой просто не мог быть предателем. Криком тут ничего не докажешь, как бы ты ни распинал сам себя. И я не хочу, чтоб ты терзал свою душу, в таком состоянии лучше вернуться к твоим заклепкам. Самобичеванием и смятением никому ты не поможешь, ни себе, ни своей семье, а ведь у тебя маленький сын! Докажи, что ты достоин доверия, и веди себя соответственно!

— Да не могу я его принять! Доверия партии! Кому тогда будет ясна правда? Тебе? Между мной и партией должна быть ясность, понятно? Ясность! Иначе — это значит обмануть… такое доверие, и ты… Ты хочешь, чтоб я именно теперь… принял это…

Он выдавливал из себя обрывки фраз, будто выдергивал их из воспаленного мозга, — и не заметил, как Полак нажал кнопку звонка под столешницей. Вскоре зазвонил телефон, Полак снял трубку и стал слушать с серьезным видом, кивая головой. То было испытанное средство прекратить разговор, который зашел в тупик.

— Хорошо, товарищ, сейчас приду! — бросил он в трубку и нетерпеливо посмотрел на ничего не подозревающего Патеру. Потом встал, вышел из-за стола, положил ему на плечо руку, как бы утешая:

— Закончим на этом, товарищ, у меня дела… Тем более что тебе нужно прийти в себя. Хочу только сказать еще: по-человечески я тебя понимаю. Бывают тяжелые моменты в жизни коммуниста… — Он помолчал, глядя в окно на крышу противоположного дома, по которой хлестал дождь. — Но ведь они-то и закаляют, испытывают крепость сердца, теснее связывают человека с партией. Ничего не говори, знаю я, что ты хочешь сказать! Ступай-ка теперь к себе да все обдумай. Разумно, реально, без ребячливости. Ведь что нужно: найти конструктивное ядро и спросить себя: чем могу я быть полезен партии в данный момент и в будущем? Вот что важно, что требует самоотвержения, понимаешь? А я тебе, брат, верю. В подтверждение этого вот моя рука!

Патера отлично видел протянутую руку, но не сделал никакого движения навстречу ей. Протекла минута тягостного ожидания, руку отвели, и Патера поднялся, как деревянная кукла.

Что еще? Все сказано, остается только уйти.

Привычным движением нахлобучил кепку.

— Ладно, как хочешь, — бросил ему вслед Полак. — Я согласен. Приходи, когда переваришь все — не сомневаюсь, ты найдешь единственно правильный выход. Важно одно: молчать. Это, надеюсь, тебе ясно. Все это не предназначено для ушей…

— …рядовых коммунистов, — договорил за него Патера.

Ему так хотелось взорваться — напряжение, нараставшее в нем, требовало разрядки.

— Что ж, почему бы и не сказать прямо? Да, это не предназначено для того, чтоб размазывать по собраниям. Из-за какой-нибудь мелочи все так может запутаться, что и концов не сыщешь, поскольку доказательств не хватает. И принесло бы это много вреда, а ты, как человек и как коммунист, просто утонул бы. И погиб, товарищ! Я, как человек и член партии, запрещаю — слышишь?! — запрещаю тебе губить себя. Никаких глупостей! Рассуждай логично!

— Логично!.. — Патера закрыл лицо ладонями.

— Именно так! Сейчас ты на это не способен, сейчас ты способен только извергнуть из себя хаос, царящий в душе, но запомни одно, пожалуйста: если вздумаешь безответственной, преждевременной, истеричной — скажу прямо — идиотской болтовней нанести вред интересам партии, то не только я, но и решающие инстанции будут вынуждены принять крутые меры. Никакого мученичества! Я сам — несмотря на то, что как человек ты мне симпатичен, несмотря на слабость, какую ты выказал, — не стану колебаться ни секунды. Учти это — и честь труду!

В дверях Патера оглянулся, бросил на Полака недоумевающий взгляд. А тот сидел уже за столом и белым платочком вытирал лицо, как после тяжелой физической борьбы. Тем не менее он ответил Патере слабой, ободряющей улыбкой.

Громко хлопнула дверь кабинета номер сто двадцать три.

Под ногами падала куда-то лестница с портретами по стенам. Ах, эти знакомые глаза! Смотрят, сузившись в щелочки, а сколько в них серьезности, смутных подозрений, отчуждения и печали! Ферда! Ферда Мрачек! Патера шел шпалерой глаз и лиц, как слепой хватаясь за перила. Прочь отсюда! На свежий воздух! На завод! — Нет, нельзя; сегодня не хочу смотреть в лица товарищей, сначала… Что сначала? Куда теперь? Домой? Нет, задохнулся бы там… Так куда же? Куда? А сердце… Никогда не ощущал этот послушный механизм в груди, а теперь — будто кто-то сжимает его горячей ладонью…

— Тебе нехорошо, товарищ? — спросил швейцар — три недели назад он встретил Патеру как чужака; но тот, кто сейчас в ответ ему отрицательно качнул головой, был уже совсем другим человеком.

Вращающиеся двери подхватили Патеру и извергли на улицу.

Он плыл по мокрому тротуару в толпе пешеходов, руки повисли, опустошенный мозг отказывался принимать глыбы мыслей. Дойдя до угла, Патера закурил сигарету. С удивлением осознал, что тело его еще живет, требует своего. Зашел в маленькую закусочную, стиснутую жилыми домами Старого Места; здесь шипел аппарат эспрессо, под запотевшим стеклом засыхали жалкие бутербродики с вялой петрушкой. У Патеры не было с собой талонов на мясо — он понес к высокому столику порцию картошки с подливой и с трудом проглотил несколько ложек.

— Хлебные карточки есть? — спросил молодой официант с тиком под правым глазом. — Если хотите хлеба, давайте талон на пятьдесят граммов.

Патера отрицательно качнул головой и вышел словно лунатик.

В витринах магазинов тускло отражалась его сгорбившаяся фигура. Патера бездумно разглядывал текстильные изделия, гипсовые манекены — нечеловечески элегантные — идиотски улыбались ему белыми как мел зубами; он смотрел и не видел их, думать они не мешали. Апрельский дождь пролился на город, забарабанил по скользкому асфальту. Патера приютился в подъезде магазина грампластинок, рупор над дверьми оглушил его пронзительной мелодией саксофона, в которую врывались сердитые возгласы труб, — проигрывали пластинку с меланхолическим танго. Нет, уж лучше под дождем! Сжал кулаки в карманах, поднял воротник, побрел дальше. Куда глаза глядят. А куда же еще?

На набережной он опомнился.

Подставил разгоряченное лицо ветру, поднявшемуся с реки, но это не помогло. Надо что-то делать, не покоряться же, как овца на бойне! Пойти в ближайшее отделение госбезопасности и сказать: товарищи, случилось то-то и то-то, требую расследования! Нет. Расследовать — не в человеческих силах, он сам сказал, этот… Или в райком партии, на завод, созвать партийный комитет! Нет, тот человек прав, в самом деле только навредишь. Патера представил себе изумленные лица — Адамека, Машека, Батьки — «Патера, чик-чик, и готово!» Сказал бы он так сегодня?

Вскочив в трамвай, поехал на Смихов. Ага, вот здесь: угол улиц, обдуваемый ветрами, оклеенный плакатами — здесь я как-то ночью столкнулся с пьяными эсэсовцами; разбитая мостовая узкой улочки, ветер с реки доносит назойливый смрад пивоваренного солода. Который же дом? — Дом он узнал тоже по запаху. В коридоре первого этажа терпко пахло деревом и столярным клеем: тут была столярная мастерская. Да, здесь!

Четвертый этаж, дверь возле самой лестницы. Перевел дух, попытался успокоить сердце — казалось, с каждой ступенькой оно поднимается все выше к горлу, как пузырек воздуха в стеклянной трубочке. Позвонил, не прочитав табличку на двери. Все равно тут темно.

За дверью послышалось:

— Кто там?

Патера молчал, не зная, как себя назвать. Голос спросил:

— Это ты, Павел? Мамочка, это, наверное, Павел!

Брякнула дверная цепочка, и из темной прихожей выглянула черноволосая девушка в тренировочных брюках. Вопросительно посмотрела на неподвижного Патеру.

— Что вам угодно?

— Нельзя ли войти на минутку? — спросил он осипшим голосом и шагнул через порог, словно опасался отказа.

— Мамочка, тут мужчина какой-то незнакомый! — крикнула девушка без всякого возмущения, но с оттенком разочарования.

Из соседней двери вышла дородная мамаша в кухонном переднике, устремила на пришельца любопытный, но приветливый взгляд. Терпеливо выслушала его объяснения.

— Нет, этого имени я не слыхала, — сразу ответила на его вопрос. — Не помню. Вы не ошиблись номером?

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Патера. — Но, может быть, у него было другое имя… Собственно, я и сам забыл. Высокий такой, черные волосы, большой нос. Вечно ходил со светло-желтым портфелем под мышкой, а разговаривал…

— Мне очень жаль, но, право, не помню.

— А кто жил в этой квартире во время войны?

Женщина спокойно скрестила руки на груди и, подумав немного, ответила:

— Видите ли, это вам вряд ли кто скажет точно. Говорят, жил тут какой-то бывший советник, уже на пенсии, по фамилии… Постойте, странная такая фамилия… Ох, бедная моя головушка! Ну, может, вспомню потом. Вдовец, жена у него умерла в сорок первом. Тихие такие люди, ни с кем в доме не общались. Когда он овдовел, так и из дому-то почти не выходил, навещала его молодая девушка, может быть, дочка, только не думаю — когда его перед самым концом войны хватил удар, никто ее не видел даже на похоронах. И ничего-то после бедняги не осталось, а к могиле его проводили только соседки. Ужасно, когда остаешься совсем один на старости лет, правда? Никто и не помянет… И наследники, кажется, не объявились — вещички да кое-какую меблишку увезли власти…

Управдомша, визгливая женщина, была сдержаннее. Да, она помнит высокого с желтым портфелем, попадался ей на лестнице, но ей о нем ничего не известно.

— А вы-то почему интересуетесь? — вызывающе осведомилась она, уперев в бока пухлые кулаки. — Кабы помнить всякого, кто когда тебе лестницу сапожищами испоганил, так и памяти не хватит!

Ничего. Единственный след на песке развеял ветер, занес пеплом шести лет, перевернувших жизни людей.

Ну, куда же еще? Дальше нет пути! Точка! И я ведь ничего не сделал, этот человек прав! Как он сказал? — Обдумать все разумно! Реально! Найти конструктивное ядро… Он прав: если опрометчиво раскрыть рот, и впрямь можно нанести ущерб партии. Что же мне остается?

Принять завод и работать до изнеможения! Работать за пятерых, браться за самое трудное, быть на передней линии борьбы, стократно возместить зло, причиненное этой тенью… Выход ли это? Быть может. Но как жить, господи, как с таким грузом жить в партии? Сможешь ли посмотреть в глаза Адамеку? Невозможно! Тогда что же? Выйти из партии? Стать вне ее рядов? Прийти к товарищам, сказать: выхожу из партии, потому что… потому что… почему?! Что сказать им? Что — не верю? Болен? Громоздить ложь дальше? Выйти хотя бы из состава парткома!

А не лгал ли тот? Ерунда, зачем ему лгать? Он коммунист, занимает ответственный пост и даже верит тебе, верит, что ты невиновен, хочет тебе помочь. Ты не имеешь права подозревать! Это тебе не поможет…

И вот сидит теперь Патера на табуретке, положив кулаки на колени, следит взглядом за женой. Та кормит ребенка. Так близко она — протяни руку, и водопад черных волос прольется у тебя меж пальцев. Так близко — а ему кажется, она отдаляется. Сказать ей? Представил ее глаза, расширенные от изумления, может, от страха… Нет! А ведь он никогда не имел от нее тайн. Но вдруг это будет опасно? — Кормящей матери нужен покой, значит, стисни зубы и молчи. Власта должна быть в безопасности, и все остальные тоже — ребенок, мать, маленькая Андулка. Надо молчать, одному тащить неподъемную тяжесть. Рассуждать, обдумывать — если есть что! Опять круг, все время замыкается круг…

Из соседней комнаты долетели звуки радио, проникли через тонкую стенку. Этот блажной, этот свихнувшийся Брих слушает зарубежные передачи. В последнее время — каждый вечер. Впрочем, это не запрещено. Удары барабана бьют в виски Патеры. Музыка. А мир — мир несется опрометью к новой войне! «Ньюс кроникл» пишет в передовице… Слушайте комментарий к последним событиям в Чехословакии…

Ложь, ложь, беззастенчивая ложь просачивается через стенку… Минутка тишины — потом из соседней комнаты донеслись звуки шагов.

Патера еще вчера хотел зайти к соседу, поговорить. Сегодня на это нет сил. И кажется: нет уже Патеры, рухнул он в какую-то яму, поглубже, чем Брих…

Власта расслышала тяжелый вздох за спиной. Обернулась — нет, ничего. Патера, заметив, что она на него смотрит, встал, погладил ее по голове, попытался улыбнуться. «Я лгу!» — подумал он.

— Что с тобой?

— Ничего, девочка. Так, заботы. Ништо — посплю, и забудется. Прошу только, ни о чем сегодня не спрашивай. Как малыш? В порядке? А я вчера на заводе заказал билеты на субботу в Национальный… Сможешь пойти?

Он все говорит, говорит, впервые избегая ее взгляда, но прекрасно знает: жена ему не верит. Подошел к двери, снял пальто с вешалки и так, налегке, выбежал на ночную улицу.

Часть третья

РЕШЕНИЕ

1

Пирог с маком да «Сказки Гофмана», исполняемые не слишком уверенной рукой, — вот главные детские впечатления Франтишка Бриха, сохранившиеся в памяти от посещений квартиры дяди Мизины. «Замечательный рояль! — с гордостью хвастался дядя своею собственностью, надуваясь, как зобатый голубь. — Настоящий Петрофф!» — «Идите же, кофеек остынет!» — прерывала его тетушка, с улыбкой приглашая гостей к столу.

И покойная мама! За три дня начиналось: «Хорошенько вымой шею, Франтишек, она у тебя как сапог! Мизины — важные люди, еще оговаривать станут! И ничего не трогай, ты неуклюжий, дядюшка этого не терпит. Да ручку ему поцелуй! И не набрасывайся на торт, словно неделю голодал, не то скажут: новый разбойник Бабинский растет!» Мама… В гостях у Мизины, бывало, застенчиво примостится на краешке плюшевого канапе — бедная родственница, подавленная роскошью буржуазной квартиры; теребит уголок белоснежной скатерти, жеманно отламывает кусочек сдобной булки. Берите, берите, золовушка, не стесняйтесь…

Уже фасад дома на Виноградах отличали все признаки разжиревшего вкуса своего времени, своего создателя и хозяина. Приближаясь к нему, Брих всякий раз вспоминал мать. Архитектурное чудо в стиле «модерн»… Глиняные колоссы подпирают свод над коваными дверьми, нимфы и сатиры ухмыляются с пролетов ледяной лестницы…

В феврале сорок пятого, во время налета, поблизости упала бомба, взрывом попортило все безвкусные украшения дома: его достоинство было покороблено и осмеяно! Зато эти повреждения давали дядюшке возможность рассказывать всем и каждому, сколько страху он тогда натерпелся. Начинал он всегда словами: «Стою это я вот здесь, набиваю сигаретки, жена в кухне возится, вдруг — бац!»

Дверь открыла тетка, с пошлой приветливостью матроны влепила Бриху поцелуйчик.

— Проходи, Франтик, — зачирикала сладенько, вводя племянника в гостиную. — Придется немножко подождать, сам знаешь, служанки у нас уже нет, наши помогают мне на кухне!

Брих мог выбирать — перелистывать, зевая, семейный альбом или лениво разглядывать комнату. Раскрыл альбом, лежавший на дубовом секретере, и без всякого интереса в который раз принялся рассматривать фотографии родичей — отцов, дедов, прадедов; нашел пожелтевшую свадебную карточку родителей — ее засунули подальше: еще бы — бедные родственники! О, эти лихо закрученные отцовские усы, волосы, подстриженные ежиком, робкий взгляд мамы! Она вышла замуж вопреки воле семьи, против воли брата, который так никогда и не простил, что она привела в дом мужа-бедняка, машиниста паровоза. Отец умер вскоре после окончания первой мировой — сказались последствия фронтового ранения. Дальше — снимки Иржины, по ним можно проследить развитие фотографии за последние двадцать лет. Иржинка в колясочке, первый путь в школу, первое причастие. «Наша душечка», — написано на одной карточке некрасивым почерком. А вот дядюшка: выпускник гимназии с элегантным узеньким галстучком, вольноопределяющийся накануне отбытия на фронт. Фотографии пожелтевшие, заплесневелые, любительские и профессиональные с непременными резными креслами, античными колоннами и полотняными кулисами, изображающими парковую перспективу; семейные пирамиды, группы, кто-то из родственников выставил округлое брюшко, чтобы камера увековечила золотую цепочку часов.

Брих с детства сохранил неприязненное отношение к квартире дяди. Здесь не найдешь интимных, греющих душу мелочей, присущих жилью бедняков: тут картинку, засунутую за стекло буфета, там линолеум, прожженный сигаретой. У Мизины все отмечено мещанской аккуратностью, все подчинено неприязненному порядку. Аквариум, освещенный снизу, горка с небольшой выставкой фарфоровой посуды, которой никто никогда не пользовался — этот фарфор предназначен только для того, чтоб его вытирали от пыли в ожидании свадьбы Иржинки. «Все это будет твоим, девочка», — говаривала дочери тетка, проходя через гостиную. Иржина как-то призналась Бриху, что порой ее охватывает желание переколотить весь этот хлам. Ненавидит! Тетушка была типом хозяйки-уборщицы; в школе домоводства, которую она посещала как дочь состоятельных родителей, ей внушили твердые правила относительно поддержания порядка, и теперь даже уход служанки не мешает ей по пять раз в день протирать пол, хотя гостей, которые могли бы осудить ее, у них не бывало — приходили лишь Брих да изредка семейство Казды.

В гостиную заглянула Иржина в накрахмаленном фартучке, заговорщически подмигнула:

— Очень скучно?

— Как всегда — ничего.

— Так договорились? Выручишь?

— Положись на меня, товарищ! — он тоже сощурил глаза в улыбке, и Иржина снова скрылась на кухне.

Сегодня она звонила ему на работу и в обычном для себя стремительном темпе попросила встретиться. Брих согласился — он любил свою несмелую двоюродную сестренку, подавленную отцовской безапелляционностью, понимал ее, хотя и поддразнивал иной раз, добродушно посмеиваясь над крошечными заботами и, сам того не желая, сделался ее поверенным; Иржина, не стесняясь, выбалтывала ему свои девичьи тайны. Да, он разговаривал с ней, но в последнее время перестал давать советы. Особенно с тех пор, как она влюбилась и не могла выбросить из головы его бывшего соратника, Индру Берана. О, тот наверняка ходит теперь задрав нос, — олицетворенная важность! Ну, это уж ее дело!

Они встретились в кафе, и Иржина, разрумянившись на бегу, за чашкой чаю излила свои сердечные горести. Брих слушал терпеливо, кивал головой. Бедняжка Иржинка! Жизнь ее теперь — непрерывная цепь опасений и страхов: Индра — отец — институт… И она металась между ними, подобно бильярдному шару меж бортов. Призналась, что вступила в коммунистическую партию, а дома об этом еще не знают! Не знают, что она дружит с Индрой. Сколько раз готова была уже открыться отцу, но тот одним взглядом, одним язвительным словцом закрывал ей рот. И Индре она лжет! Сказала, что дома во всем призналась, но чувствует: он ей не верит. Подозревает в трусости и вообще недоволен… Что делать, Франтишек? Ведь все это рухнет, вся эта непрочная стена лжи! А товарищи в партийном комитете так хорошо к ней относятся, ей так вольно дышится среди них, что и сказать нельзя… Если бы не они — задохнулась бы дома! Папа каждый вечер слушает заграничное радио, отпускает ехидные словечки! И она должна это слушать! А его таинственные перешептывания с мамой! Вчера ей удалось перехватить и спрятать от родителей повестку на партсобрание, но долго так тянуться не может, все обнаружится! Что тогда скажет папа об ее партийности? А мама все твердит: подумай о душе, девонька! И таскает с собой на сборища верующих, а когда Иржина отказывается, начинаются упреки, слезы… Я просто непорядочная, не могу я так дальше, ведь я лгу, предаю партию, скрывая, что состою в ее рядах, я вообще не могу считаться коммунисткой, обманываю всех, и Индру тоже… Все это скверно кончится!

— Послушай, — прервал Брих ее причитания, — ты сама-то знаешь, чего хочешь?

Иржина недоуменно взглянула на него. Как это не знает? Она хочет жить как человек, смотреть людям прямо в глаза, любить Индру и…

Брих остановил ее:

— Что тебе делать — не скажу, хотя и знаю, Иржинка, кто за всем этим стоит, ради кого ты вступила в партию.

— Неправда! Напротив! — вскричала она и потупилась. — Мы все время из-за этого ссоримся! Индра высмеивает меня, как и ты!

Озадаченный Брих покачал головой.

— Конечно, это твое дело, Иржинка. Но сомневаюсь, чтобы от тебя была большая польза партии. Не спутала ли ты ее с благотворительным обществом? Партия как защитница робких барышень от злых папочек — это уж, ей-богу… Да и вообще, понимаешь ли ты, что происходит? Известно ли тебе, что им нужно? Откуда ты знаешь, что они правы?

— Знаю! — строптиво вырвалось у нее.

Иржина посмотрела на свои пальцы — у нее была дурная привычка — разволновавшись, грызть ногти. Сколько ей за это доставалось! Вот и теперь Брих легонько шлепнул ее по руке, отвел пальцы от рта. «Знаю…» Знает она только то, что мало образованна, Индра часто доказывал ей это, ну и пускай! Шепотом она добавила:

— Я это чувствую… И я… я хочу быть коммунисткой, понял?!

Она чувствует! Брих снисходительно усмехнулся.

— Это, конечно, убеждение — твердое, как скала. Что ж, коли оно у тебя есть, Иржина, — действуй! Больше ничего тебе посоветовать не могу. Ты сама уже взрослая.

Иржина обвела рассеянным взглядом полупустое кафе, потом со вздохом пожала плечами:

— Не знаю, как тебе сказать, Франта. У меня такое чувство, будто я чем-то… как бы скована. А ведь это мои родители, я им обязана… даже если… если мы совершенно не понимаем друг друга. А мама — мне ее жалко, отец превратил ее бог знает во что, а с другой стороны…

— Чти отца своего и матерь свою, — иронично процитировал Брих. — Религиозный предрассудок, товарищ коммунистка! Поздравляю с такой сознательностью…

— Да нет, не так! И не смейся надо мной, пожалуйста, и ты тоже! Я сама не понимаю, что мне мешает. Просто кажется: живу в клетке, трясу решетку, стараюсь вырваться на волю — и не могу! — Тряхнув головой, она вскочила, взяла сумочку. — Кажется, я слишком задержала тебя своим нытьем. Прости. Но вечером — поможешь мне, да?

И посмотрела на него с такой детской мольбой, что он кивнул. Завтра Индра уезжает на неделю — добровольцем в бригаду, и именно сегодня, когда в семье Мизины званый вечер, он вспомнил, что надо попрощаться с Иржиной. Брат и сестра условились, что около девяти Брих вытащит Иржину из дому под предлогом небольшой вечерней прогулки.

— Что с тобой поделаешь, барышня! Впрочем, характер у меня слабый, и хотя я не слишком гожусь на роль Купидона, — ладно, помогу! Только это ведь не решение вопроса, пойми, трусишка.

— Знаю, — девушка остановилась, на ее веснушчатом личике расцвела счастливая улыбка. — Ты прелесть! Ну, я помчалась, а то дома опять начнется буря. Папа сторожит меня, я ему сказала, что у нас сегодня семинар… Ах, только б удалось! От всего этого у меня живот схватило…

Сидя теперь в гостиной дяди, Брих думал о недолгом, торопливом разговоре с Иржиной в кафе; не удержался от улыбки. Странная пошла молодежь, размышлял он. К примеру, — Иржина или сын Казды Алек… и этот Индра. Всего несколько лет разницы между ним, Брихом, и этими тремя, — а они уже не такие, как он. У них свои проблемы, свои трудности — но не те, что были у него во времена Первой республики. Эти молодые — яснее, прямее, есть в них какая-то решимость, уверенность в себе — сложные они, но не запутавшиеся. Взять хотя бы Иржину. Наивная, робкая, такая ясная — и все же…

Как это она сказала? «Знаю, чего хочу»?

В гостиную вбежал дядя, опоясанный фартуком, на подносе, который он нес, — супница с горячей лапшой. За ним по пятам — Алек Казда. Сегодня его тоже пригласили отметить день рождения Иржины. Алек поздоровался с Брихом; вид у него был утомленный.

— Что нового на факультете? — осведомился Брих: Алек учился на юридическом.

— Нового хватает, как ты легко можешь представить. Теперь многое изменилось к лучшему.

Алек говорил серьезно, но Брих недоверчиво махнул рукой.

— Никаких разговоров, мальчики, суп простынет! Я сам готовил. К столу, к столу! — весело закричал дядя тоном ярмарочного зазывалы, который вовсю старается загнать побольше зевак под полотняную крышу своего балагана. — А ты, Иржина, ступай в ванную, лапки вымой. Поросенок! Ну, ребята, пошли, пошли — долго звать не стану! А после ужина каждому — по кружечке пивка!

Едва опустили ложки в тарелки, в столовую приплелась бабушка. Все вскочили подвинуть ей стул, но она вроде и не заметила. Прислонив тонкую палочку к столу, обратила на дочь свои бледно-голубые колючие глазки. Что-то ее, видимо, рассердило. Скрипучим голосом бабушка осведомилась, кто это рылся в ее комнате?! Не желает она, чтоб туда совались, она сама приберется! Брих не впервые становился свидетелем короткой, но сердитой ссоры за семейным столом. Тетка, вздыхая, отвергла обвинение своей матери, но старуха упрямо стучала палкой об пол.

— Нет, нет! Я с первого взгляда все вижу! Меня не проведешь! — твердила она, отыскивая глазами зятя.

Тот поспешил вмешаться, поняв, что ссора подбирается к той грани, когда бабушка начнет грозить переселиться к Каздам.

— Дивлюсь я вам, матушка, — с горьким упреком сказал он. — И что вы все беспокоитесь! Вы же знаете, как мы вас любим!

Старуха бросила на него язвительный взгляд и замолчала. Но взгляд ее словно говорил: «Нечего болтать, шут гороховый, сам только и ждешь, когда я помру!» Однако аппетита это ей не испортило. Ела она жадно, будто животное, долго пережевывала пищу. Пергаментная кожа, обтягивавшая ее выступающие скулы, двигалась. Брих поражался, глядя, как доблестно справляются с мясом ее дрожащие пальцы.

— Ну как, Алек? — обратилась она к внуку, не поднимая головы от тарелки. — Что папа?

— Плохо, бабушка, — грустно ответил юноша. — Сегодня первый день вышел на работу, а вернулся — опять хуже стало. Если б только он согласился лечиться!

— Зря уговариваете, — поддакнул дядя. — Сколько я к нему приставал: «Карел! Брось все, лечись! Ну, чего тебе недостает?» — Как горох об стенку. Ушел бы на пенсию, пока его не унесли прямо от письменного стола. Бедный мой, непокорный друг, охо-хо!

Бабушка покачала своей маленькой головкой. Так, так! Это была жадная старуха, скупая до умопомрачения. Всякий раз, глядя на нее, Брих вспоминал бальзаковского старика Гранде. Бессердечная, твердокаменная хранительница состояния, сколоченного по грошику вместе с покойным мужем, подозрительная и обидчивая. Сердце ее принадлежит вкладным книжкам. Что ж, правильно! Знает старуха, что живет в атмосфере алчности. Этот паршивый огрызок, этот шут гороховый, ее зять, втершийся в семью с одними заплатами на заднице, подстерегает ее денежки. Голодом бы ее уморил. Ей надо быть неумолимой, как меч! Быть на страже! Состояние уменьшалось, кругом воры, все вынюхивают в ее каморке. На ее срочном вкладе красовалась фантастическая сумма, о которой родня толковала затаив дыхание. И все пропало из-за Гитлера! Черт бы его побрал! А на то, что осталось, точит зубы Мизина; осталось-то немало. В сорок шестом продала доходный дом на Жижкове, и хорошо сделала. Кое-кто распускал слухи, будто деньги она не доверила сберегательной кассе, держит под подушкой. Спит на них, сторожит, ключ от каморки на шее носит. Все это не мешало ей торговаться с зятем за каждый кусок хлеба, она готова была чуть ли не взвешивать свои порции и пересчитывать их стоимость в кронах. И всегда одерживала верх в спорах. Это доставляло ей ребяческую радость. Причину притворной ласковости зятя она всегда отлично понимала.

Понимал ее и Мизина. Ясно ведь, что семидесятисемилетняя бабка когда-нибудь да протянет ноги, и в выигрыше будет тот, кто раньше проникнет в ее каморку. Но бабка здорова как дуб, глянь, как набивает брюхо. Пожалуй, и до ста лет дотянет, и нас всех переживет. Не лучше ли все-таки отправить ее жить к Каздам? Этот вопрос вечно мучил Мизину. Тоскливо проводил он взглядом старуху, которая тотчас после ужина потащилась в свою нору. И размечтался, вспомнив, как она стара.

Брих наблюдал за дядей с брезгливым интересом. Ему понятен был дядин взгляд. Если б можно было проникнуть в его мозг через щелочки хитрых глаз — он увидел бы картину давно ожидаемых похорон по первому разряду, с повышенной дозой теткиных слез и с нанятым хором певчих. Мысленно Брих уже слышал трогательную дядюшкину речь над гробом тещи — о, он-то уж постарается составить такую, чтоб родня сморкалась в платочки при упоминании о бабушкином благородстве и материнской ее нежности.

Алек ел так беззвучно, словно пища, не дойдя до его рта, куда-то испарялась. Он будто не следил за происходящим. Долговязый, физически слабый юноша с узкими плечами, с которых свисали тонкие, как бы паучьи, руки. Казалось, в нем живут только глаза за выпуклыми стеклами очков; двигался он вяло, и размахивал руками, будто крыльями вспугнутой птицы. Хрупкостью, свойственной городским детям, он напоминал тонкую былинку, из сумрачной тени доходных домов тянущуюся высоко к солнцу.

— Как успехи? — спросил его дядя после ужина.

— Хорошо, — лаконично ответил Алек.

Он не любил об этом распространяться, юриспруденция его не слишком занимала, видно было, что его пристрастие — в другом.

— А что стишки? Пописываешь? — великодушно поинтересовался дядя.

Алек молча кивнул, вовсе не стремясь поддерживать беседу о своих писаниях. Он вообще неохотно говорил о них и, когда его стихотворение напечатали в журнале, старался избегать фальшивых восторгов родственников. «А у нас в семье — поэт!», — говорили те с благоговением. Один Брих критически относился к стихам Алека, упрекая его за склонность подчиняться разнообразным влияниям. Алек, нервничая, соглашался: «Лучше не умею… пока. Да, надо иначе…»

— Ну, как хочешь, — великодушно продолжал дядя. — Пиши себе, только я думаю, тебе полезнее свежий воздух. Будущий адвокат и стишки — это как-то не согласуется. А впрочем, я в этом не разбираюсь. Иной раз диву даешься, чего только не приходит в голову такому юнцу…

После ужина дядюшку осенило: пускай Иржина ради своего праздника сыграет на рояле, надо же посмотреть, насколько продвинулась она в этом искусстве. Иржина отчаянно отнекивалась; вспыхнув, приводила всевозможные отговорки, но дядя несокрушимо стоял на своем. Упрекнул ее в бездарности:

— Десять лет вколачиваю в тебя деньги, инструмент приобрел — настоящий Петрофф! А ты, оказывается, ничего не умеешь?

Тут он решил посрамить дочь: сам-де сыграет неученой своей рукой. И сейчас же погнал всех от стола в гостиную. Подняв крышку рояля, подождал, чтобы все расселись по креслам — как виртуоз, который неприязненно подгоняет опоздавших слушателей. Бросил укоризненный взгляд на тетушку — она, торопясь, вышла из кухни с вечной вышивкой в руках и устроилась в плюшевом кресле. Тучная тетка походила на раскормленную ангорскую кошку. Бриху пришло в голову: если б сейчас все разом смолкли, стало бы слышно, как она мурлычет. Вышивая по канве, тетушка время от времени окидывала поверх очков свое семейство снисходительным взглядом пышнотелой матроны. И пока дядя бренчал излюбленные «Сказки Гофмана» — единственную пьесу, которую он разучил с грехом пополам и угощал ею гостей уже добрых двадцать лет, Брих думал о тетке.

Он не питал к ней ни привязанности, ни ненависти. Тетушка Маня! Смысл ее жизни был прост, философию можно было уместить в нескольких банальных фразах. Единственным проявлением ее чувствительности были слезы. Она оплакивала многочисленные кори и поносы родственников, оплакивала любую старую щетку, которую приходилось выкидывать на помойку, тетушка настолько усовершенствовалась в этом ремесле, что сделалась желанной участницей похорон, завзятой плакальщицей, охотно и щедро обливающей родных покойника обильными слезами, повторяя неизменные утешения, вроде «ему там, бедняжке, лучше теперь, ничего у него уже не болит» или «вы встретитесь с ним снова в царствии Господа, который соблаговолил отозвать своего слугу из сей юдоли слез». Вот только когда дело касалось служанок, сочувствия ей никогда недоставало, ведь эти ужасные твари непременно обманут, обчистят ее кладовку, так что приходится им как следует давать по рукам. Боже, куда-то мы катимся?

Тетушка единственная захлопала, когда дядя закончил свой музыкальный экзерсис, и поспешила на кухню готовить кофе.

А дядюшка с наслаждением погрузился в мягкое кресло, вытянул длинные ноги в любимых домашних туфлях и пустился в разглагольствования. После обильного ужина он обожал поболтать, и все знали, что за чем последует.

— Вот я и говорю, — начал он, собрав на лбу морщины с таким важным видом, словно тут же, не вставая с кресла, принимал на себя ответственность за все человечество. — Наша эпоха подрывает основы цивилизации. Брак, семья, уважение к другому — все это как бы…

— Какие основы и какой цивилизации? — перебил его Алек.

Он сидел на оттоманке рядом с обеспокоенной Иржиной и в этот момент закуривал сигарету. Брих знал наверняка: сейчас между Алеком и дядей начнется перепалка. Они всегда ссорились — Алек открыто симпатизировал режиму и не выносил политического двуличия дяди.

Мизина поднял брови — и моментально раздул мехи своего красноречия. Брих слушал его без интереса, ведь всякий раз повторялось одно и то же, будто заводилась шарманка. Спор шел о дальнейшей национализации промышленности, о патриотизме, обо всем, что свершалось в стране.

— Ты, малец, не так запоешь, когда вместо наследства получишь шиш! — Мизина воинственно поднял палец. — Ведется генеральное наступление на частную собственность!

Обрисовав в нескольких фразах гибель промышленности без частнокапиталистической инициативы, он закончил, как обычно, проблемами всеобщей нравственности, особенно молодежи. Под ударом — семья, основа государства, говорю вам, в наше время рвутся и уничтожаются священные узы между людьми, супруги восстают друг против друга, дети — против родителей, и все это не может не закончиться катастрофой!

Брих взглянул на молчаливую Иржину. Она сидела подле Алека, сложив руки на коленях, и не отрывала глаз от старинных часов с маятником. Восемь! Брих подбодрил ее улыбкой: не бойся, девочка, я не забыл! Сделаю, что смогу…

Мысли его витали далеко отсюда. Знал он тот источник, из которого выбивается фонтанчик дядюшкиной аргументации. Несмотря на возвышенные фразы, этот эгоист думает только о себе, о собственной выгоде, карьере, и, хотя кое в чем он прав, его правда жалка и неблаговидна.

Чепуха! — вскричал Алек. — Вечный порядок — бессмыслица! Был такой порядок — капитализм, и теперь ему конец. Оказалось, человечеству в нем тесно, как в старом пиджаке. Теперь он пригоден лишь немногим людям.

— Это ты вычитал в грошовых брошюрках, сынок!

— Держу пари, ты и их-то не читал, — отрезал Алек. — Тебе, конечно, достаточно собственного разуменья. Потому и размахиваешь обветшалыми аргументами, опровергнутыми еще сто лет назад. А что-нибудь поновее…

Слишком уж личные выпады стали сигналом к дальнейшему спору. Дядя погрозил пальцем:

— Легко тебе фантазировать, малец, когда тебя папа кормит! Верю! Только жизнь-то, она уж остудит ваши воспаленные куриные мозги. Жизнь — драка и всегда будет дракой! Ты только посмотри на людишек: они и нынче лезут через головы друг дружки! Драка, — со вкусом повторил он, как бы найдя точное определение. — То-то и оно! Драка за все! За, кусок хлеба, за теплую постель, за лучшее местечко под солнцем. Воображаете, будто постигли всю премудрость, да опыта вам не хватает, сопляки! Этого уж никто не изменит, это вроде естественного закона: более способный пожирает менее способного…

— Нет! — покачал головой Алек. — Такими людей сделала эксплуатация. Вечный страх за хлеб… И вас она таким сделала. Но это изменится!

— Поживем — увидим! — хихикнул с насмешкой дядя. — От этой детской болезни я давно избавился. Юнец вылупился из скорлупы, папенька его кормит-поит — о, тогда хорошо фантазировать! Но жизнь обобьет твою поэтическую пылающую башку. Надо мыслить практически. Как взрослый!

Алек встал, с отвращением махнул рукой. Брих не узнавал обычно тихого, мечтательного юношу. Тот дрожал от возбуждения; подойдя к роялю и не садясь, взял несколько аккордов и задумался надолго. А дядя все развивал свою философию до ненужных подробностей. Наконец Алек повернулся к нему:

— Что это, по-твоему, «быть взрослым», дядя? Видеть мир как зверинец, где сильный пожирает слабого, где человек подстерегает человека? Хорошо. В таком случае ничего не остается, как отбросить прочь эту вашу взрослость. Плевать нам на нее! Лучше до смерти оставаться детьми, чем жить со взрослыми волками!

Он проговорил это тихо, с лукавой улыбкой, зная, что заденет дядю.

— Поэтическая болтовня, мальчик! Давай-ка еще какие-нибудь газетные стишки, в стишках-то оно выразительнее. И — ура — поехали в добровольные бригады, да здравствуют лопата с киркой, инструмент цивилизации!

Брих, не принимая участия в разговоре, слушал разгорячившегося дядю, курил да поглядывал на часы. Он не испытывал ни малейшего желания подливать масла в огонь, но чувствовал, что симпатии его на стороне Алека. Он и сам не раз спорил с восторженным юношей, им были известны взгляды друг друга. Следовало признать: Алек был весьма начитан и умен, и все же дискуссии эти обычно ничем не кончались — они никогда не сходились в главных вопросах. Брих не понимал, как может столь развитый молодой человек соглашаться с тем, что происходит в стране. Они спорили обо всем: о демократии, о свободе в искусстве, об «уравниловке» в культуре. Обезличка! Алек отвечал с раздраженным возмущением, тем самым обнажая перед Брихом свою слабость: его аргументам не хватало четкости. Но он был честен и с некоторым смущением сознавался: «Надо выбирать — то или другое! Это единственное решение, и потому я принимаю все, что происходит. Все! Это логично и человечно, и мне неясно, как можно не понимать этого!»

Стрелка часов медленно подползала к девяти. Брих не удержался, ввязался в спор язвительным замечанием. Он рассчитал правильно и угодил точно в цель:

— Одно мне интересно знать, дядюшка: почему вы, с вашими воззрениями, которые вы отстаиваете сейчас, вступили в компартию?

Мизина взглянул на него неприязненно, нахмурился. Поймав удивленный взгляд Алека, быстро проговорил:

— А это ты сюда не припутывай! Это тут ни при чем! Жизненная необходимость! — Он разволновался, закурил сигарету и смешно заскользил по льду замешательства. — Не представляйся глупее, чем ты есть! Ты это испытал на собственной шкуре. Надо было вступить… впрочем…

Тут он поймал изумленный и как бы испуганный взгляд дочери. Что это с ней? Неужто так глупа и отстала, что не понимает: он был вынужден это сделать! Мизина тщательно следил, чтобы при Иржине не упоминали о его партийности. Другим тоже бросилось в глаза удивление девушки. Мизина хотел было сказать ей какую-нибудь резкость, но предпочел не обратить внимания и поспешно закончил:

— Впрочем, я не говорю, что в принципе против идеи социализма. Если только все будет развиваться разумно и обдуманно.

Видно было, что он совсем запутался и только пытается как-то поддержать рушащийся отцовский авторитет. Однако настроение у него испортилось вконец, и он досадливо махнул рукой.

— Вот как! — засмеялся Алек. — В принципе ты не против социализма! Только, господа, не вдруг… Забавно.

— Будь я твоим отцом, — побледнев, перебил его Мизина, — я бы с тобой не так поговорил, парень! Сдается, у твоего бедного папы рука слабовата. Вообще теперь подрастают целые поколения детей, которых отцам не удержать! Высокомерные, дерзкие — идеалисты, видишь ли! Наглотались премудростей и ждут теперь, ковыряя в носу, когда наступит рай. В одной руке брошюрка, в другой…

— Кирка, — насмешливо подхватил Алек. — Меж тем как папеньки весь остаток дней своих наладились скулить: «Никому не верьте, мир гибнет!» А молодежи на это начхать. У нее впереди вся жизнь, не поддается она на ваше нытье. Она хочет жить и верить в мир, верить, что есть будущее. Любой ценой, понятно?!

Снова вмешался Брих:

— Это, конечно, весьма отчетливая политическая программа, Алек. Прямо-таки обдуманное мировоззрение. Мол, отстаньте от нас, мы хотим жить и радоваться. Особенно подходяще это было во времена протектората. Свобода растоптана, люди в концлагерях, повсюду стреляют! «Ах, отстаньте, мы хотим жить! Любой ценой!»

— Пустая демагогия! — взорвался Алек. — Я говорю о настоящей молодежи, а эта была на нужном месте!

— Как просто, — язвительно усмехнулся Брих. — Лично я не вижу никакого будущего при любой несвободе. В том числе и при теперешней. У меня, по крайней мере, хватает смелости признаться в этом и не играть в жмурки, говоря, что теперь у нас свобода. Я, видишь ли, кое-что испытал и могу…

— Испытал, да ничего не понял, — спокойно возразил Алек.

Не успев ответить, Брих поймал умоляющий взгляд Иржины и посмотрел на часы. Девять! Индра, наверное, уже бродит вокруг дома, а бедняжка Иржина разрывается от нетерпения. Из соображений такта Брих замолчал, поджидая удобный момент, чтоб, не вызывая подозрений дяди, предложить ей прогуляться. Время стремительно неслось вперед, разговор увязал, однако не заканчивался. Тетушка отложила вышивание и позвала Иржину помочь принести из кухни чашки с чаем. Пришлось идти. От двери измученными глазами протелеграфировала Бриху свою тревогу, он ободряюще кивнул: не бойся! Потягивали горячий чай, похрустывали солеными палочками — изделием тетки; гордая повариха расхваливала новую электрическую печку, а стрелка часов прыжком перескочила на четверть десятого.

Иржина украдкой сжала руку Бриху. Тот повернулся к ней, не отставляя хрупкую чайную чашечку, беспомощно пожал плечами: осторожно, у дяди — великолепный нюх! После чая! Тут ему послышался свист с улицы, почти неразличимый за звоном чашечек. Брих поставил свою чашку на блюдце, но не успел и рта раскрыть, как Иржина, потеряв терпенье, — она так и ерзала на стуле, будто на иголках, — сделала отчаянную, безрассудную попытку сбежать: она совсем не умела притворяться!

— Можно мне немножко пройтись с Франтой, папочка? — замирающим шепотом выговорила она и тут же потупилась. — Что-то голова разболелась…

Мизина замер, не донеся чашки до губ, и недоверчиво посмотрел на дочь.

— Это что такое?! Нет, хватит с меня твоих ночных прогулок, барышня! Пока я тебя кормлю…

— Но мы совсем ненадолго, правда, Франта? Понимаешь, папа…

— Довольно! Болит голова — прими аспирин и марш в постель!

Иржина смолкла, перевела на Бриха отчаянный взгляд. Что делать? — ломал он себе голову. Придется как-то дать знак Алеку, с ним дядя скорее посчитается. Только скорее! И он наклонился к юноше, но его опередил долгий звонок в передней. Все разом подняли головы, словно за дверью стояла сама неотвратимая судьба.

2

Больше всех испугалась Иржина. Невольно вскинув руки к лицу, чтобы закрыть его, она вслед за матерью побежала в прихожую; у дяди в трясущихся пальцах чашка заходила ходуном, он осторожно опустил ее на блюдечко.

— Кто бы это мог быть, черт побери?! Так поздно?

Дверь распахнулась, и в комнату, вслед за пунцовой, как пион, тетушкой, ворвался Индра, толкая перед собой обмиравшую Иржину. «Уже один только его вид возмутит дядюшку, — подумал Брих. — Надо немедля вмешаться!»

Поздно. Индра — в рубашке с распахнутым воротом, без галстука, с партийным значком на лацкане пиджака — подошел к столу и сразу как бы заполнил собой все помещение. Кивнул Бриху — здорово, мол, — и бесстрашно уставился на Мизину. А тот сидел в кресле с выражением сфинкса и прищуренными глазами настороженно рассматривал пришельца; он уже пришел в себя.

— Не сердитесь, пан Мизина, — смело загремел Индра, — но я завтра уезжаю с бригадой, и мы с Иржинкой условились попрощаться. Надеюсь, вы не возражаете?

Лицо Мизины дрогнуло. Он поискал глазами дочь, испепелил ее взглядом, но тотчас повернулся к неожиданному гостю и послал ему слащавую улыбку, не предвещавшую ничего хорошего. Наклонившись вперед в своем кресле, он долго молчал, а когда заговорил, то почти никто не распознал бы ярости, сочившейся из его слов, как сироп из дырявой кастрюли.

— Так, так, с бригадой… — Приветливая улыбка, рука потянулась к отставленной было чашке с чаем. — И, значит, вы условились? Это новость! Гм, гм… Ну что ж, садитесь, выпейте с нами чайку…

— Спасибо, — с грубоватой решимостью отказался Индра, — обо мне не хлопочите!

Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, оглянулся на стены, увешанные дядюшкиной мазней — видно было, что ему здесь не по себе.

— Простите, — продолжал неумолимый Мизина, — вы, безусловно, верите в экономическую эффективность добровольческих бригад? Или едете для того лишь, чтоб горланить песни? Ах, нынешняя молодежь! Все-то у нее песни, все-то смех… Но позвольте, я закончу. Да вы присядьте, не спешите, так славно, что мы все собрались здесь, над нами не каплет… Да уж не растерялись ли вы?

— Я? — не понял Индра и громко рассмеялся. — Ничуть! С чего бы?

— Постойте, постойте, молодой человек. Вы ворвались сюда вихрем, ни я, ни моя жена ничего о вас не знаем — даже того, что вы изволите дружить с нашей дочерью.

— Как не знаете?

— Да вот так! Наше золотце не удосужилось… Так что, сами понимаете, обстоятельства нашей встречи не совсем обычны. Равно как и время вашего визита по меньшей мере… не совсем отвечает правилам. Но я вас не упрекаю. И коль скоро вы зашли, давайте разберемся в деле поглубже, а выводы, надеюсь, явятся сами собой. Итак, вопрос первый: почему вы подружились с Иржинкой? Девчонка она глупая и невзрачная, таково мое мнение. Гляжу я на вас и говорю себе: настоящий боец! И вдруг — девчонка из буржуазной семьи. Вам это не мешает?

— Мешает, — откровенно брякнул Индра — и тотчас усугубил ситуацию. — Надеюсь, она стряхнет с себя этот прах, если хотите знать, пан Мизина!

— Вы серьезно? — В тоне дядюшки почувствовался холод.

— Совершенно.

— Хорошо. Но почему все-таки вы с ней дружите?

— А, черт! — рассердился смущенный Индра. — Да ведь это же ясно: потому, что я… люблю ее!

Он с трудом выдавил эти слова, подкрепив их взмахом руки.

— Отлично, — кивнул Мизина. — У меня камень свалился с души. А не сообщите ли вы мне также — собираетесь ли вы на ней жениться? Согласитесь, что, как отец, я имею право…

— Имеете. Но, знаете, я ведь вам не отвечу. Это зависит не от меня одного.

— Да от кого же еще? — полюбопытствовал дядя.

У Иржины сдали нервы, она переводила испуганный взгляд с одного на другого и безжалостно терзала ногти.

— Папа, пожалуйста… оставь!

— Ты молчи! — оборвал ее Мизина и снова приклеил любезную улыбку на тщательно выбритое лицо: видимо, разговор начал его забавлять. — Ну-с, а в случае, если вы все-таки соблаговолите: сможете вы ее прокормить? А? Каковы ваши перспективы?

Индра тоже весело улыбнулся — он уже понял игру Мизины и решил атаковать его теми же приемами. Погоди, буржуйчик, я тебя пощекочу!

— Перспективы? С вашей точки зрения, они, конечно, туманны, пан Мизина. Я еще только учусь. Участвую в бригадах, в собраниях, состою в парткоме факультета, а еще… впрочем, пожалуй, нет смысла перечислять все. О том, чтобы прокормить жену, пока не может быть и речи, живу на стипендию. Да важно ли это? Нынче женщина без труда может сама себя прокормить. Что касается будущего, то я забочусь о нем в более широком смысле слова — о будущем всего общества! Оно, в свою очередь, позаботится и обо мне.

Ему удалось несколько смутить чопорного Мизину.

— Вот видите! Черта лысого оно о вас позаботится, молодой человек! — Мизина погрозил ему пальцем, но еще не давал воли своему гневу. — Вам бы посоветоваться с более опытными людьми, коли вы так уж горячо любите нашу девочку. Но вы, конечно, и своим умишком обходитесь, не так ли? И наверняка думаете обо мне: обыватель. А? Несовременный человек, мелкобуржуазный реакционер и все такое прочее… Старикашки — дураки и все такое прочее. Однако, уважаемый… кавалер, вам еще слишком многого не хватает, чтоб утереть мне нос. Опыта, опыта старых работяг, честных людей, которые всю жизнь…

— Ну, хватит! — не выдержал Индра. — Опыт мы ценим, он нам нужен. Да не всякий! И возраст тут ни при чем. Знаю я стариков, которым и тридцати нет. Что же до старости, о какой вы говорите, — благодарю покорно! Посмотрите только, как вы изгадили мир!

«Тут он хватил через край, — подумал Брих, — в этом весь он!»

Брих угадал: с лица дядюшки сползло выражение терпеливой снисходительности, он принялся наводить порядок.

— Ладно, оставим это, тем более что, как я замечаю, к свойствам нынешней молодежи следует причислить и добрую толику наглости. Да, наглости! Одним словом, я не желаю — и говорю это здесь, в присутствии дочери, — не желаю, чтоб вы тратили на нее свое драгоценное время, которое можете посвятить делам куда более полезным — собраниям, бригадам и прочим социалистическим достижениям! Учебе, естественно, несколько меньше… И как человек, желающий добра молодежи, советую вам раз и навсегда: образумьтесь! Иржина выйдет замуж за человека, который в состоянии будет ее прокормить. Я не старомоден, но, поверьте, так и будет! И этим человеком наверняка будете не вы, не говоря уж о том, что вы просто несовместимы. Не для того я ее воспитывал. Для любви, позвольте заявить, нужны и деньги, и разум!

— У вас его — через край! — прохрипел Индра. — Я тоже хочу прямо вам в лицо высказать кое-какую правду…

— Индра! — выкрикнула Иржина — во время разговора она дрожала как тростинка, закрыв лицо ладонями. — Индра, прошу тебя…

— Ты молчи! — оборвал ее дядя. — С вами, барышня, разговор отдельный! — Дядя уже чувствовал себя хозяином положения. — Всякий диспут, даже самый прекрасный, должен иметь конец. Предлагаю прекратить его. Именно сейчас, в самый критический момент.

Он встал, решительным шагом бывшего вольноопределяющегося подошел к двери и рывком распахнул ее, сделав многозначительный жест.

— Это что — вы меня гоните? — осипшим голосом спросил Индра, он угрожающе выставил подбородок и не стронулся с места.

— Вы догадливы, — медоточивым тоном произнес дядя.

Брих понял: пора вмешаться. Он поднялся, положил руку на плечо Индры, предлагая выйти вместе — ему уже тоже пора, — но Индра скинул его руку, вырвался, ошеломленно уставился на Иржину — та и дышать перестала, — затем провел ладонью по лицу, словно сметая с него липкую паутину, его передернуло от отвращения.

— Господи, да где это я? Зашел попрощаться с Иржиной, а тут спрашивают, есть ли у меня деньги? Да какой сейчас год на дворе — тысяча девятьсот сорок восьмой? В этом гнезде обывателей чувствуешь себя, как пан Броучек, да только в двадцатом столетии! Где же ваш спинет, уважаемые? Откройте-ка окна, у вас пахнет угаром! Иржина, позови-ка сюда еще кого-нибудь из парткома, пусть полюбуются!

— Хватит болтать, юноша, — прошипел Мизина.

— Прекрасно — я ухожу, вашбродь! Надеюсь, я не помешал вашему пищеварению? И не воображайте, что мне у вас нравится. Иржина! — со злостью обратился он к оцепеневшей девушке. — Знаешь, кто ты? Гусыня! Противно!

— Индра… Прошу тебя, Индра…

— Нет, ты хуже — ты трусиха… предательница! А я… Нет, выйди-ка со мной! В этом сумасшедшем доме невозможно мыслить нормально. Идешь?

— Иржина останется дома, — бросил Мизина, поворачивая ручку двери.

— Я обращался к Иржине, — отрезал Индра. — Она совершеннолетняя!

А Иржина стояла, парализованная безобразной сценой, подбородок у нее трясся от страха, но глаза оставались сухими, и она только смотрела на Индру затуманенным взором. Это как во сне! Кричишь, а звука слов не слышно. Индра! Индра! Хочешь убежать — и не в силах пошевелиться. Отец словно пригвоздил ее к месту своим гневом, связал по ногам и рукам… Мама в ужасе, схватившись за голову, спаслась бегством на кухню, и оттуда доносятся ее причитания над засыхающими блюдами. Авторитет отца, возводившийся долгие годы, напрягся до предела, как тетива.

— Так ты идешь, Иржина? — уже спокойно спросил Индра.

— Индра… Индра, пожалуйста, будь благоразумен!..

— Плевал я на такое благоразумие! Теперь все кончено, поняла? Это была ложь! Гнусная ложь, но мы покончим с ней разом… Или я… или ты пойдешь со мной, или оставайся в этом заплесневелом музее. Решай — я жду!

У Бриха от волнения сжало горло, но он не двинулся. Смотрел на Иржину. Дядя — само величие. Брих заметил, однако, как судорожно вцепился он в ручку двери. Алек нервно перебирал ноты на рояле, лицо его передернуло тиком. Он с трудом сдерживался, не способный издать ни звука. Понимал: все теперь зависит от Иржины.

Часы равнодушно пробили половину десятого.

— Прощай! Видеть тебя не хочу!

Индра выбежал, словно за спиной у него горело. Хлопнула дверь.

Из каморки выглянуло сморщенное лицо бабушки — шум ссоры вывел ее из легкой дремоты. Вышла посмотреть — не грабители ли явились за ее деньгами? Индра, вихрем промчавшийся мимо, загнал старуху обратно, и она мгновенно заперлась на ключ. Стук входной двери эхом отозвался на тихой лестнице с нимфами и сатирами — и все кончилось.

Что было потом? Дядя не спеша подошел к дочери, вернул ее к жизни звонкой пощечиной, но, когда заговорил, в голосе послышались уже примирительные нотки.

— Чтоб не врала другой раз, будто голова болит. Тоже мне — бригадница!

Иржина, оскорбленная, схватилась за щеку, но тотчас выпрямилась, обвела всех безумным взглядом.

— Пойду с ним! — И, увидев страшные глаза отца, добавила уже бессильно: — Пойду…

Тетка, заторопившаяся из кухни, расслышала последнее слово и ударилась в плач.

— Доченька моя! Опомнись, детка! Ты сошла с ума! — Кинувшись к дочери, она заключила ее в свои материнские объятия, оросила ее слезами и никак не хотела успокоиться. — Иржинка! Иржиночка моя! Ты меня уморишь! Дети… ох, эти дети! Что делается! Опомнись! Думай о боге всемогущем! Невесточка моя! Да я ж для тебя только и живу! Нельзя так… Папочка рассердится… Он так заботится о нас… Смерти моей хочешь, замучить… — И слезы без конца.

— Довольно! — Дядя решил прекратить эту сцену. Подошел к Иржине с намерением прибегнуть к самому действенному наказанию, но Брих, медливший до сих пор, схватил его руку словно клещами:

— Не троньте ее, слышите?! — побледнев, прошипел он в лицо дяди. — Не троньте, или я вас ударю!

Обхватив за плечи, Брих увел измученную сестру в ее комнатку. Она рухнула на постель как подрубленная, уткнулась в подушку. Брих только ласково гладил ее по голове, говорить не принуждал: самой придется выпутываться из трудного положения.

— Приди в себя, девочка!

В прихожей его ждал расстроенный Алек; оба надели пальто и поспешили уйти отсюда, а вслед им летел голос дяди, который все еще кричал в гостиной:

— Вот оно, твое воспитание! «Доченька моя»! Обезьянья любовь! Это ты виновата, я — то давно подозревал, что она за штучка! Воображаешь, будто ангела вырастила, а девка… девка-то валяется с таким… Вот она, их молодежь! Свинство одно! Еще и подарки ей ко дню рождения покупает, пустельге этакой! Лгунья она и обманщица! Потаскушка растет, вот и все!..

Наконец-то — свежий воздух! Глубоко вздохнуть да сплюнуть… Брих подождал Алека, задержавшегося, чтобы уплатить дворничихе Гассмановой за то, что отперла парадное. На углу они увидели Индру. Тот стоял, прислонясь спиной к стволу акации, и успокаивал нервы курением. В свете фонаря блестело его широкоскулое лицо, смоченное мелким дождиком, на который он и внимания не обращал. Спутанные волосы свисали на лоб. Оттолкнувшись ногой от дерева, Индра пошел им навстречу.

— Ну, как там?

— Да ничего, — Алек хлопнул Индру по плечу. — Вот мне — худо, не перевариваю родственничков. Ох, этот дядя! Ты, конечно, не очень-то помог Иржине.

— Сожалею, — буркнул Индра. — Но это уж не мое дело.

— Как так? — вступил в разговор возмущенный Брих. — А я думал, ты ее любишь!

Индра не ответил, не вынимая рук из карманов, мрачный, шагал он рядом с ними, покашливал — видно, простыл. Алек, чтобы успокоиться, мурлыкал какой-то мотив; он весь ушел в себя. Что за вечер! Серый, бесприютный… Всплыли в памяти строчки стихов. Чьи? Не вспомнить. Свет уличных фонарей струился на мокрую мостовую, вызывая тоскливое чувство. Какой-то неясный ритм звучал в душе Алека — там-тада, там-тада, там… и обрывки фраз, какая-то смесь слов, до отчаяния неуловимых, напев гнева и протеста, а перед глазами все стояла дядюшкина квартира, его домашние туфли; чувства путаные, хаотические, — как это высказать? Как? Эту песню надо написать для людей! Ах, ничего я не умею… Быть может, когда-нибудь из души вырвется живая песня… там-тада, там-тада, там…

Громкий голос нарушил течение мысли, оборвал ритм, он исчез.

— А я и не говорю, что не люблю, — это Индра с таким опозданием ответил Бриху. — Но ей надо выбраться из этого мелкобуржуазного болота! Сейчас не такое время, понимаешь? А она трусливая, слепая, врет со страху… И проныра! В партию вступила! Нет, я не мог бы с ней жить. Не подходим мы друг дружке, ну и хорошо, что все кончилось. Я пошел спать — бывайте!

Индра пересек улицу и побежал к остановке трамвая; руки он держал в карманах и от этого чуть сутулился. Со злостью наподдал ногой камешек, попавшийся на тротуаре, и скрылся за углом.

Брих с Алеком молча продолжали путь под дождем. Внезапно Брих спросил:

— Послушай, ты веришь всему этому? Ну, тому, что сегодня защищал у дяди?

Алек удивленно обернулся — вопрос прервал его размышления.

— Верю!

За этим простым ответом последовало молчание. Попались навстречу несколько прохожих, закутанных в плащи, капли дождя стекали с полей их шляп. Алек неожиданно заговорил:

— Недавно побывал я на одном заводе. Такой выпал случай… И, знаешь, мне все казалось, я как-то идиотски выделяюсь и поговорить-то с рабочими как следует не умею. Будто кукла… Но было интересно. Там люди не страдают дурацкими завихрениями, как ты. Или как я!

— Что ты этим хочешь доказать? — Брих посмотрел в лицо Алеку. — И вообще — разве у тебя тоже бывают завихрения? Умный ты парень, но если я что-то… недопонимаю в тебе — так это твое ослепление партией. Я, разумеется, ни в какой партии не состою.

— Я тоже, — шепотом признался Алек; свет фонаря блеснул на выпуклых стеклах его очков. Почувствовав на себе недоуменный взгляд спутника, тряхнул головой, пояснил: — Ну да, беспартийный я! Много размышлял о себе. Думал, все понял, а понял-то я черта лысого! — так сурово оценил он свое состояние. — Думал, достаточно быть коммунистом в душе, партийный билет не надобен, и незачем вступать в члены. Проще говоря, недооценил я вопрос прочной организации. Быть может, считал себя неприспособленным к коллективизму. Принципиальная, школярская ошибка! Я попросту не дорос. Потом произошли февральские события, а я стоял в сторонке. Неважно я себя чувствовал! Типично интеллигентский недуг — влияние среды подчас сильнее собственного ума и сердца!

— Ну, это ты играючи поправишь, — снисходительно улыбнулся Брих.

— В том-то и дело, что нет! Я в партию не вступил, — и свалял дурака. Мне ведь предлагали вступить, я всегда голосовал с коммунистами, многие удивлялись: как, разве Алек Казда беспартийный? Вот именно! А теперь чувствую: надо как-то заслужить, чтоб приняли. Я ведь не дядюшка Мизина. Что ты на это скажешь?

— Скажу только, что вряд ли ты сможешь писать хорошие стихи. Разве что рифмовать лозунги да передовицы! Тенденциозные агитки о наступающем благоденствии!

— Ничего — мне не к спеху, — без всякой обиды отозвался Алек. — Но скажу тебе: ни одно хорошее стихотворение не родилось из воздуха. Для этого нужна почва под ногами. Вот что я хочу обрести.

Он невольно прибавил шагу — стало холоднее, да, видно, ему и разговаривать расхотелось. Сегодняшняя сцена у Мизины потрясла его.

— Я все думаю о дяде, — немного погодя заговорил Брих. — Что ты мне, в сущности, предлагаешь? Чтоб я примирился, как он?

— Нет! Ни с чем не примиряйся. Ты должен понять. И уж тогда решиться.

— Боюсь, мы опять поругаемся, как обычно, и ты снова примешься доказывать, что все происходящее — это нормально. Не думай, я и сам голову над этим ломаю, я — то не ослеплен. Только ни к чему мои раздумья не приводят!

— Правильно! — с непримиримой резкостью подхватил Алек. — Ты не ослеплен — ты слеп на оба глаза. Ничего не понимаешь, в голове ералаш, а потому ты в высшей степени несвободен. Я с тобой согласен: ты исповедуешь фикцию!

— Ну, ну, продолжай, — холодно вымолвил Брих. — Неплохо придумал!

— Я думал об этом после нашего недавнего спора, — уже спокойно сказал Алек. — Ничего особенного. У тебя есть добрая воля, ты стремишься быть прогрессивным и, видимо, соглашаешься со всем — но Февраль сбил тебя с толку. И ты не знаешь, куда дальше, и стараешься не быть ни там, ни тут. Быть над всем. Этакий поклонник объективного разума… Ярлык надпартийности… Но ведь истина-то — не беспартийна! И никогда такою не была! В тебе сидит инфекция, выпестованная обдуманно, преднамеренно, буржуазный объективизм имеет у нас традиции, это элегантный недуг части нашей интеллигенции. Недуг, в сущности, реакционный, хоть ты и стараешься быть честным. Нейтральным. Но ты не можешь им быть! Это глупость!

— Поразительный анализ. Так все просто! А что, ты и гороскопы составляешь?

— Да они и не нужны.

Они дошли до остановки перед Музеем, стали ждать трамвая — каждый свой. Алек поднял воротник, углядев, что снизу по Вацлавской площади ползет девятнадцатый. Подал свою тонкую руку молчаливому Бриху — и пожал с неожиданной силой.

— Из такого хаоса, как у тебя в голове, извлекают немалую пользу те, кто по ту сторону. Сегодня нельзя стоять ни там, ни тут, болтаться между тем и другим. В одиночку. Время наступило решающее, а ты уже теперь — на том берегу, они тебя и увлекут за собой! Опомнись, пока не поздно, не то тебя сметут со всем твоим хламом! Как все, что мешает. И это будет справедливо, я это одобряю, хотя тебя — тебя мне было бы жалко потерять. Ну, будь здоров, мой подходит.

Девятнадцатый остановился, скрипя тормозами, заторопились пассажиры, невольно наталкиваясь на обоих. Перед тем как вскочить в вагон, Алек улыбнулся, ткнул Бриха под ребра:

— Пригляди за Иржинкой, по-моему, хлебнет она теперь горя! И — проснись, наконец!

В тот же вечер, уединившись в своей комнате, Брих вытащил из нагрудного кармана анонимную листовку. Сколько дней она пролежала у его сердца! Сейчас, усевшись под лампой за стол, заваленный книгами, внимательно перечитал текст. И текст этот зазвучал как-то призывнее, побуждал к действию. Брих трепетал от волнения, скрытого гнева, голова раскалывалась под напором мыслей. Сколько он размышлял над этим! Алек сказал: надо решать. Да! Решать! Но не так, как имеет в виду этот слепец! И не так, как Мизина! Брих не примирится. Да, в моей стране была задушена свобода! В людей вселился страх, да, это так. Вновь и вновь Брих продумывал все, оценивал, взвешивал. Был краткий миг свободы и демократии между оккупацией и нынешним днем, но и он находился под угрозой ненависти, узколобых политических доктрин, политической борьбы! Надо подать голос, чтобы не задохнуться, и если нельзя открыто — то вот так… Разве это уже не доказательство того, что необходимо выкрикнуть свое несогласие хотя бы анонимно, через листовки?!

Брих вынул из ящика стопку бумаги, и перо побежало по чистому листу. Ах, сердце! Он старался не оставлять на бумаге отпечатков пальцев. Отвратительное чувство — но Брих упорно продолжал писать. Долой диктатуру коммунистов! Брих не способен был машинально переписывать текст, он все-таки не писарь, он самостоятельно мыслящий человек. И он прибавлял от себя, опускал, изменял текст. Писал со страстью, ему казалось: раскрылись сердце его и мозг, и вот выплескиваются на бумагу длинные фразы, в них вся его боль, его упрямое несогласие, горечь и разочарование тем, что разбились его представления о жизни, о работе, о положении среди людей. Не кровопролития, не дальнейшей борьбы — нет, он хочет только объяснить свой образ мыслей, свое желание жить по-настоящему, свободно, показать, что его, как и других, от имени которых он пишет, не согнуть! И он не одинок, он знает!

Брих писал и писал свое генеральное обвинение эпохе, тоталитарному режиму. То и дело запутывался в цитатах и глубокомысленных выводах, ведущих в пустоту. И поспешно возвращался к словам листовки, к голым фактам — и все же то, что выходило из-под его пера, смахивало скорее на несколько сумбурный философско-политический трактат. Ударность листовки, ее мобилизующий характер заслонил избыток сложных рассуждений. Ну и пускай! Он пишет от себя. «Предатель!» — билось у него в голове. Но кого же я предал? Некого мне предавать, я принадлежу только себе, я свободен, руководствуюсь только собственными убеждениями! И Брих упрямо исписывал листки — один, второй, третий, зачеркивал, изменял, вписывал… И думалось ему: вот — тихий безрассудный бунт одиночки, объявление священной войны чему-то огромному, этакое современное донкихотство… Душа его полнилась горьким удовлетворением, он наслаждался тем, что действует. Наконец-то — вот оно, решение!

Через стенку проникла тоненькая ниточка детского голоска, затем — голоса женщин. «Больше я ему не дам, мама, — говорил более молодой голос. — Не то желудочек испортится. Я его взвешивала. Он кричит не от голода». И немного погодя: «Не знаете, куда ушел Пепа?»

Плач ребенка мешал Бриху. Отложив перо, он бросился на тахту. Закрыть глаза, сдавить виски ладонями! Спать!

Утром, придя на службу, Брих все подозревал, что тощий тип, сидящий напротив него, своим носом ищейки учует беспокойство, поселившееся в нем, хотя Брих скрывал его под маской равнодушия, чуть ли не безразличия. А тот так и сверлит его своими проницательными глазами… Пускай! Я не сдамся! В четыре часа, едва за уходящими сотрудниками захлопнулась дверь и Брих остался один, он бросился к машинке Врзаловой, заложил несколько копий и принялся терпеливо стукать по клавишам.

Печатал он неважно, да и машинка была плохая. Тюк, тюк! — уныло разносилось по комнате, а за окнами опускались на крыши печальные сумерки.

Тюк, тюк, тюк! Брих до того погрузился в работу, что не заметил, как за стеклом «аквариума» появилось лицо дяди Мизины. Тот тоже задержался на работе, и его привлек стук машинки. Прищурив глаза, Мизина с любопытством наблюдал за поздней деятельностью племянника, но не выходил к нему.

Готово, дописано! Брих хотел еще перечитать свое творение, но в темную уже комнату ввалилась уборщица — ее жирные бока так и тряслись. Она смерила Бриха недовольным взглядом. Привычку взяли — торчат тут после рабочего времени! А ты жди, когда милостивый пан соизволит удалиться!

— Долго еще будете работать, пан доктор? — резко спросила уборщица и, ни минуты не медля, начала тереть вокруг него половой щеткой, она тяжело дышала, злобно ворчала по поводу того, что Брих насорил пеплом на паркете.

Он испуганно сунул рукопись в стол, навалил на нее кипу счетов и по сумрачным коридорам побежал к выходу. На предвечерних улицах уже веяло теплым дыханием весны. Брих шагал, не глядя на прохожих, пока не дошел до привокзального сквера. Сел на свободную скамейку, чтоб успокоилось бешено колотившееся сердце.

Вскоре над его головой засветился молочный шар фонаря, свет лег ему на лицо. Он встал, пошел дальше.

Потом весь вечер просидел в кресле, размышлял. Кто-то стучался в дверь — Брих не двинулся, не открыл. Стучавшийся, подождав немного, ушел — хлопнула дверь в прихожей. Брих выглянул в окно и в свете уличного фонаря узнал Иржину. Она торопливо шла вверх по улице. Ну и что? Еще раз послужить ей в роли жилетки, выслушать жалобное песнопенье девичьего сердца? Бриха вдруг пронизало сострадание и нечто вроде опасения, но он заставил себя вернуться к своим размышлениям. Кому? Кому послать свое воззвание? Попытался было заняться экономической географией, да отодвинул учебник. Начал читать толстый роман Пристли — раскопал у букиниста на языке оригинала, — ускользала связность повествования. Включил приемник, прослушал вечернюю передачу «Голоса Америки» и сразу переключил на проигрыватель, стал рассеянно слушать «Прелюд» Дебюсси. Сегодня музыка не доходила до души, не волновала, она была немой и звучала, словно для кого-то другого.

Слушал, думал об Ирене, и тоска наваливалась на сердце.

Закрыл усталые глаза.

3

Она что-то подозревает? — думал Патера. Наверняка! Власта умна и наблюдательна, от нее ничего не скроешь. Он познакомился с ней вскоре после майской революции, иной раз в шутку называл «адвокатик женского пола». Каждый день поджидал ее перед магазином тканей; с грохотом падала железная штора, и Власта выбегала из магазина, брала его под руку, светясь улыбкой. Такая она была. Любила всем сердцем, до самой глубины его — но и рассудком руководилась. Любить означало для нее заботиться, стоя на земле обеими ногами. Когда он с юношеской неуклюжестью признался ей, что хочет, чтобы она стала его женой, Власта и не подумала посмеяться над ним. Ждала этих слов без нетерпения и приняла как должное. Что ж, он ее любит, она его тоже, и это прекрасно, и хорошо, и естественно — и надо сделать из этого практические выводы.

Согласилась без колебаний и сразу начала строить планы. Власта снимала комнату и знала, что Патера живет с матерью и маленькой племянницей, оставшейся сироткой после гибели его брата и невестки, и что занимают они плохонькую двухкомнатную квартирку, — но не испугалась этого. Он же ни минуты не сомневался, что Власта заменит мать маленькой Аничке, и не ошибся. И вот эта квартирка наполнилась светом и смехом, Власта вошла в нее с одним чемоданчиком, но принесла с собой нечто нематериальное, некую смесь тепла, добра, надежности, — люди именуют это счастьем! Оказалось, что обманное словечко, так часто употребляемое всуе, имеет свое содержание. Оно сделалось постоянным, но вслух никогда не называемым, гостем; заполнило дни Патеры, как свежий воздух. Казалось, нет такой тучи, которая могла бы омрачить их скромный очаг. Интересы у них были общие, Власта любила читать, хотела, чтобы чисто было и в ней, и вокруг нее, умела заразительно смеяться — а когда нужно, то и браниться. Оба любили природу и с самой весны до осенних заморозков выбирались в Брдский лес, собирали грибы, шалили вместе с Аничкой, которую Патера нес на закорках большую часть дороги, и возвращались домой, шумные, проголодавшиеся и счастливые. Патера работал на заводе, Власта целый день моталась за прилавком; когда она забеременела, стало одной радостью больше. В один прекрасный день в маленькой квартирке появился крошечный крикун, и Патере казалось — ничто уже не может разрушить мир его простого дома.

Теперь, когда он думал об этом, болью искажалось его лицо. А ведь рядом с ним — все та же Власта! Наверняка угадывает — с мужем происходит что-то непонятное; Патера чувствует на себе ее взгляды, и, хотя она ни словом не обмолвилась, — он-то знает: она ждет. Ждет его объяснений! И напрасно. Как будто тень легла между ними, как будто встали между ними хмурые горы, которые ни перейти, ни обойти, как будто бездонная пропасть раскрыла свою пасть прямо у них под ногами. Патера по-прежнему ходил на завод, разговаривал с товарищами, нажимал на спуск клепального молотка, под грохот цеха перекидывался отрывочными словами с хмурым Пепиком. А тот тоже смутно о чем-то догадывался. Пепик прозрачен, как лесной родник, Пепик не актер. Все как прежде — и все же совсем не так.

«Люди еще не заметили, что я не могу смотреть им в глаза», — думал Патера, возвращаясь три дня назад с общего партсобрания. Один, совсем один. Он сбежал с собрания! Даже не голосовал за прием в партию Пепика — ему казалось, будто его голос чем-то запачкает этого честного парня.

«А никто и не заметил, что я не голосовал», — с облегчением вздохнул Патера.

Но так дальше нельзя. Как прежде, спешил домой — взять на руки сынишку, рассказать Власте обо всем, что случилось за день, о всякой чепухе! Власта привыкла быть среди людей, ей теперь не хватает работы, беготни за прилавком, на котором разложены рулоны белоснежного полотна для детских рубашечек, и, хотя она ничего не говорила, он-то все понимал, старался как-то возместить ей эту потерю. Теперь и это кончилось! Что ей теперь сказать?

Вчера ввалился домой поздно вечером, пьяный. Впервые за долгие годы, впервые за время их брака. Поддался на уговоры Берки со склада материалов и с его компанией затащился в какой-то либеньский кабак, наслушался там пьяной болтовни за стопками дешевой водки. Зачем пошел? Будто не знает Берку! Когда-то хороший был рабочий, да война испортила. Во время оккупации Берка мастерил «налево» электроплитки — их в шутку называли «берковары», — успешно спекулировал ими и научился пропивать эти легко доставшиеся деньги с еще большей легкостью. Против его «левой» работенки тогда никто не возражал, но протекторатная привычка въелась ему в кровь, и он уже не мог от нее избавиться. Война разбудила в Берке предприимчивого ремесленника. Он страшно возмутился, когда его вызвали на заседание завкома для дисциплинарного разбора; Берка упрямо стоял на своем, тогда его перевели на склад. «Может, скажут, это — не подпольная деятельность?! — жаловался подвыпивший Берка под согласный ропот своих дружков. — Делать плитки из нацистского дюраля, да в рабочее время, оплаченное нацистами?! Вот уж самая что ни на есть подпольная! А теперь за дурацкую железяку — мордой об стол! Пхе! Расхвастались своей двухлеткой, больно умные все стали, а рабочая солидарность — тю-тю! Ладно, пей, Йозеф, — хлопал он по спине молчаливого Патеру. — Ты один не строишь из себя мандарина, ты-то понимаешь товарища. Я тебе налью, не бойся — угощаю! Дайте-ка нам карточки, пани Гечичкова, перекинемся в дурачка во славу двухлетнего плана!»

«Хватит трепаться!» — заорал Патера, да так, что все подняли испуганные раскрасневшиеся физиономии.

Патера встал, шваркнул стопку об заплеванный пол и, шатаясь, выбрался на улицу. Желудок у него ходил ходуном, язык обметало. В трамвае задремал в уголке, заехал куда-то к реке, вышел, побрел по набережной под деревьями; в конце концов перегнулся через каменную балюстраду и с болью изверг из себя этот трусливый, унылый вечер. Голова трещала.

А Власта ждала при зажженной лампе. Она сразу все поняла, едва он ввалился в дверь. Не сказала ни слова — и это было самое ужасное. Лишь когда он опрокинул стул и разбудил сына, она подсела к нему на постель. Патера отводил глаза. «Да ничего со мной не случилось, ничего», — бормотал он, а она и не расспрашивала. Только дрожала — то ли от холода, то ли от тревоги. Ах ты, моя! Патера схватил ее в объятия, обвил слабыми руками, словно решил никогда больше не отпускать ее от себя, зарылся воспаленным лицом в гущу черных волос. Она гладила его по голове с немым, почти материнским терпением. Как понять его, чем помочь? А он был рад, что она не видит его лица, его глаз.

Прятал глаза — и молчал.

И тут решился. Этой ночью, обнимая Власту, сказал себе: приму предложение! Да, Полак прав, он, Патера, ни в чем не виновен, надо думать о будущем, о том, как помочь партии в борьбе. Стиснуть зубы, думать о жене, о детях, о матери — да и о себе тоже. Иначе что же с ним будет? И зря он себя терзает, ведь того же мнения и ответственный товарищ — и он прав! Он прав. Тысячу раз. А я был идиот.

Утром, когда он постучался в дверь под номером сто двадцать три, ему уже казалось, что ночную свою решимость он растерял по дороге. Снова его охватили сомнения. Прав ли он? Или только убеждает сам себя, ведь так удобнее, легче? Правильно это решение или я только хочу, чтоб оно было правильно? Так как же, господи боже? Неужели я трус?

Явился он без предупреждения, и Полак заставил его долго ждать в приемной. Наверное, даже дольше, чем необходимо. Посетитель, на которого сослался Полак, давно ушел, а дверь кабинета все не открывалась. Патера терпеливо сидел на стуле, положив руки на колени, и безучастно смотрел по сторонам. Секретарша проворными пальцами тюкала на машинке. Кого она ему напоминает? Модная прическа, профессиональная улыбка — прямо манекен в витрине, только табличку с ценой платья привесить.

Насколько же его жена теплее, живее. И красивее! Сердце у него сжалось.

— Так как же, товарищ Патера? — спросил Полак, когда они уселись друг против друга; перекинув ногу на ногу, он показал на коробку сигар — сегодня Патера не принял предложенного — и озарил его приветливой, ободряющей улыбкой. — Надеюсь, ты решился наконец и можно продолжить разговор о твоем назначении. Признаться, дело-то не терпит, сам понимаешь.

Патера потупился. Зачем он, собственно, пришел? Он сидел на краешке стула, кепка на коленях, кулаки уперты в бедра, и молчал. Потом смущенно качнул головой:

— Нет… Не решился!

Полак вскочил и, отбросив всякую приветливость, завел безнадежный разговор; заходил вокруг упорно молчавшего Патеры, размахивая рукой.

— Ты слишком примитивно себе это представляешь, дорогой товарищ, — в тоне Полака звучала усталость. — Я тебе прямо скажу: с принципами сентиментальной гимназистки в политической борьбе не выстоишь! Жизнь сложна, она ставит человека перед страшными вопросами. Испытывает его…

Он окружил Патеру непробиваемой стеной аргументов. Патере казалось, на голову ему набросили сеть и теперь затягивают. И все же чем больше старался этот человек, чем сильнее напрягал голосовые связки, так что из горла его рвалось уже какое-то устрашающее шипение, — тем менее он, Патера, верил его правде. И молчал, упрямо качал головой, отвечал односложно, понимая, что в словесном поединке обязательно будет разбит.

— Нет, я не могу. Пойми.

— Тогда я вообще не понимаю, зачем ты пришел, — пожал плечами Полак. — Но знаешь, интерес к тебе как к человеку заставляет меня сделать еще одну попытку. Пойми: своим признанием ты ничего не изменишь. Рассуждай логически: то, что ты называешь откровенностью по отношению к партии, — просто ребячество, уверяю тебя! Не более! Ты сказал, что не знал об этом Ангеле, — и у меня нет никаких оснований тебе не верить. Я хочу тебе верить и верю. Но пойди докажи это на собрании! В любом случае — на твоем имени пятно. А люди, запятнанные хоть тенью подозрения, партии в ее открытой борьбе не нужны. Что ты собираешься делать, скажи на милость? Кричать вслух? А чего достигнешь? Пойдут шушукаться: видали, вот какие бывают среди коммунистов! И нам придется тебя отстранить, ну, понял? В интересах партии, для которой ты станешь неудобным. И жаль будет, честное слово, жаль такого работника. Партии ты нужен живым, а не политическим трупом!

На этом сегодня Полак решил закончить разговор.

— Довольно, товарищ, я слишком занят, сам понимаешь. — Он нажал кнопку под столешницей, и вскоре зазвонил телефон.

— Я уж не говорю о том, — добавил он, положив трубку после короткого разговора, — что это могло бы означать для тебя лично. Для твоей семьи, для детей. В общем, не валяй дурака. Спрячем это дело вот сюда, в ящик, и баста. Нам от тебя требуется дисциплина, а не сентиментальничанье. И партия…

— Партия! Партия! — вскипел Патера. — Не понимаю! У нас на заводе тоже партия, так что же, по-вашему, — ей об этом знать не следует? Я хочу очиститься от подозрений, а не…

— Как?! Так ты хочешь?.. Предупреждаю: я еще раз говорил об этом с ответственными товарищами, я их не назову, но, слово коммуниста, ручаюсь, что это товарищи, призванные решать, и они не станут убивать верблюда из-за воображаемого комара, потому что у них есть опыт, — так вот, эти товарищи знают о тебе все. Но все это ушло в прошлое, а нам важно исключительно одно будущее. Послушай, я даже рад, что ты так настойчиво обдумываешь это дело, честное слово. В противном случае я опасался бы легковесности и податливой совести. Но суди разумно! Всему ведь есть мера. Весь смысл в том, чтобы твои действия были полезны партии, а не звучали гнусной клеветой, недоказуемой грязной выдумкой, вредной для дела! Приходи еще, вижу: с тобой торопиться нельзя. И образумься! Решения, которые созревают не сразу — самые твердые. Приходи!

Полак взял его под руку и довел до двери, он снова стал дружелюбен и терпелив, даже утешающе похлопал неуклюжего Патеру по спине. Тот остановился в дверях, теребя пальцами кепку. Сдавленным голосом спросил:

— А если… если не соглашусь? Как же мне тогда… жить-то?

Полак стал серьезным, подумал немного, сунув руки в карманы. Блеснули стекла его очков:

— Сам видишь: такой возможности нет. Ты прекрасно понимаешь, перед тобой лишь два пути: или — или!

Патера неопределенно махнул рукой, удивленно взглянул на Полака:

— Это угроза, — тихо произнес он.

— Нет! Для настоящего большевика, который просто не мог совершить ничего бесчестного, который способен доказать это своим трудом, всей жизнью — это не угроза. И не может ею быть. В противном случае…

— Да?..

— Оставим это! — Полак уже приветливо улыбался. — Не то еще подумаешь, я хочу давить на тебя. Нет, это твое дело. Я тебя не шантажирую. И не верю в какой-то «иной случай». Ты, конечно, найдешь единственно правильное решение. И приходи сказать мне об этом. Честь!

Когда за Патерой закрылась обитая кожей дверь, Полак поднял трубку, соединился с секретаршей.

— Марцелка, отметьте у себя: если в течение трех недель Патера не явится сам, дайте мне знать. А теперь — меня нет, позвоните доктору Шваху, пускай зайдет после обеда. И не соединяйте меня ни с кем!

Он сел за стол, выкурил для успокоения сигарету, но все чувствовал себя как-то не в своей тарелке. Горло давил ворот рубашки, царапал сзади. Надо сказать жене, чтоб запретила прачке так туго крахмалить. Невыносимо. Он к этому не привык.

Интересно, раздражало бы это и того человека?

Тут Полак с удивлением признался, что не понимает этого упорного простака Патеру. Есть в нем что-то странное — не разберешь! Мелькнуло воспоминание об одной ночи… одной ночи! В конце концов, все можно объяснить. Он, Полак, очутился тогда без гроша в кармане, без сигарет, без завтрашнего дня. И он был голоден. А голодать и нуждаться он не привык. Отец всегда твердил: быть бедным — ни героично, ни умно. Это не заслуга! Быть бедным — позор. Глупость. И вот он, Полак, сидит здесь…

Как быть с Патерой?

Как ни странно, этот упрямец чем-то ему симпатичен. Он вызывает сочувствие и одновременно бесит, влечет к себе, как вершина горы, — это его-то, юриста, из старинной пражской адвокатской семьи! Толкуешь ему, будто по скале колотишь, по дереву — не пробить. Полак вынул из ящика зеленую папку с фамилией того, кто сейчас ушел, снова закурил и начал листать, выписывая на полях краткие замечания.

Расстроенно отбросил вечное перо — оно звякнуло о стекло на столе. Проклятая жизнь! Ну, посмотрим…

Снял трубку городского телефона, набрал номер. Подождал, постукивая короткими пальцами по резному подлокотнику кресла, наконец заговорил:

— Это Полак… Нет, так, мелочь. Был у меня сегодня этот Патера. Помнишь — Ангел? Вот именно. Нет, он еще не одумался, тут спешить нельзя, но дело на верном пути, он и сам дойдет… Нет, не будет, ручаюсь… Нет, пока ничего не предпринимать, не стоит, право же… Не так все это просто, понимаешь, я знаю, но он — рабочий!

А тот, о ком шел с кем-то разговор, возвращался трамваем на завод. Скверик у Дома инвалидов озаряли щедрые лучи весеннего солнца, травка будто смеялась, мир выглядел радостным и надежным. В вагон ввалились школьники, целый класс — видно, на экскурсию собрались, — вокруг Патеры россыпями смеха зазвенели детские голоса, молодой учитель быстрым взглядом следил за этой буйной оравой.

— Что изменилось? — думал Патера. Да, ему угрожали, приставили нож к горлу; что теперь? Как быть дальше? Кто-то где-то о тебе говорит, в каких-то бумагах твое имя записано в страшной связи; кто-то, чье лицо тебе не видать, решает твою судьбу. Коммунист ли он? Сомнения нет. И ты не вывернешься, как ни бейся — круг замкнулся!

В заводские ворота он входил с тяжестью в желудке. На дворе уронили железную трубу, резкий грохот полоснул по барабанным перепонкам.

Пепек с любопытством посмотрел на Патеру:

— Что нового?

— Да ничего…

В раздевалке снял костюм, ополоснул лицо под краном, влез в рабочий комбинезон — и набросился на работу с таким пылом, словно спешил заглушить мучительные мысли громом клепального молотка. Не удалось! Перед глазами стояло лицо жены. Патера стискивал зубы, пот так и лил с него градом.

В тот же вечер, только закончилось заседание парткома и все уже собирались разойтись, Патера взял слово и сдавленным голосом попросил освободить его от членства в комитете. Он высился над длинным столом — бог ведает, зачем встал, высказывая свою просьбу, вставать у них было не принято. Уставив глаза в землю, он испытывал такое чувство, будто проваливается в пропасть, заполненную изумленной тишиной. Глаза товарищей, онемевших от удивления… Измученный мозг Патеры придумал смехотворный, неправдоподобный повод: устал я, товарищи, ночи не сплю, видимо, здоровье подкачало. Пойду к доктору. Боюсь, от меня проку не будет, поэтому… поймите, товарищи!

Еле выдавил из себя эту унизительную полуправду; даже ложь не так бы его удручала, как эта гнусная часть правды, которой он думал облегчить совесть. Действительно, нервы у него расстроены — но отчего?! Он лжет! Трус! — шипело в голове. И они сразу поймут это, не научился он врать со спокойной уверенностью. Но они заставят себя поверить ему — ведь это же Патера, коммунист до мозга костей, испытанный, мы его знаем, положим за него обе руки в огонь!

Патера сел на место, а вокруг поднялся гомон.

— Адамек! Смотрит на него через стол, Патере кажется, что он утратил свою обычную рассудительную невозмутимость — хотя, как обычно, постукивает карандашом по столу, призывая товарищей высказаться по порядку. Тихо, товарищи! Берите слово по очереди!

Батька сердито ерзал на стуле, размахивая руками.

— Что делать, товарищи? Патера навострил лыжи! Еще бы, ведь он директором будет, ему теперь с нами неинтересно! Отрезать — и баста!

Нет, не удалось Адамеку удержать в руках обсуждение, он сдался. А Патера, равнодушный, сидел среди них, слушал, — тут были все, он узнавал их по голосу, по выражению лица, по жестам. И он им… лгал! Вот Машек — его вопросы вонзаются, как дробинки в тело, а Патера отвечает неуверенно, отводит глаза, громоздит ложь на ложь.

Голоса, слова… Ураганный огонь вопросов!

— Да это же чепуха, Йозеф! — слышит он Дрвоту. — Рехнулся ты, что ли? Весь завод тебя недавно выбирал! Единогласно! Нервы! Ты — и нервы! Да ладно, что с тобой поделаешь, коли смыться задумал…

Намекали на его будущее директорство, все новые вопросы так и вились над ним, и Патера все больше запутывался.

— Насчет директорства говорить преждевременно, товарищи, тут еще многое надо устроить, и вообще…

Вот сейчас, подумал он, взять и выбросить из себя все непонятное, что меня давит… Что они скажут? Нет! Прав Полак — так один лишь вред… Всем вред — партии, заводу, Власте, все поставлю под удар, посею смятение, панику… Надо самому с этим справляться!

Неприятный разговор затянулся на добрый час, но ни к чему не привел. Все устали, накурились, проголодались, слова не шли с языка, в голове шумело. В конце концов Адамек постучал карандашом и подвел итог. Протерев слезящиеся глаза, он вперил прямой взгляд в замолчавшего, измученного Патеру — он тоже уже потерял терпение.

— Итак, Йозеф, если ты не решишь иначе, — что делать? Замену-то мы найдем легко, это ты знаешь. Партия найдет замену любому. Вот наоборот — бывает труднее. Что ж тебе сказать, друг? Рассудка ты, что ли, лишился? Да по твоему носу видать — ты и директорства этого испугался. Ладно! Видно, есть у тебя причины. А жаль! Поразмысли-ка хорошенько, даю тебе сроку до следующего собрания. А теперь закрываю заседание, товарищи. Доброй ночи.

В двойной темноте возвращался домой Патера. Сегодня не стал поджидать Адамека, шел один, бежал от его слов, от его глаз. Миновал тихие улочки, остановился только перед опущенным шлагбаумом у Дома инвалидов. Ночной экспресс прогрохотал мимо, как сказочный конь-огонь, рассыпая в ночь охапки искр; возле туннеля дал гудок. И — дальше!

Человек поднимается на холм, прямо, наверх, трава еще мокрая после ливня, идти скользко. Дыхание со свистом вырывается из груди. Человек останавливается, озирается вокруг. Над головой весеннее небо, расцветшее букетами звезд, и город с его мерцающими огоньками — словно зеркало, в котором отразилась искрящаяся бесконечность.

Опустив голову, Патера шагает дальше. Что же такое произошло недавно?

Он знает, он ясно это чувствует.

Он остался один.

4

Темнота за окнами постепенно светлеет — рассвет субботнего дня входит в улицы Жижкова. Зачирикали воробьи на карнизах, их чириканье перемежается мгновеньями тишины, когда словно слышишь, как старый дом дышит десятками легких. Но это — только на минутку. Потом — цокот копыт по мостовой: развозят молоко.

У Патеры, за стеной, зазвонил будильник и разбудил звуки утра.

Брих встал, как всегда, поупражнялся с эспандером, оделся и побежал на работу. Еще полдня в субботу — а там отдых! Главач сидит за столом, бранит погоду. Сумасшедший дом! Утром солнце, а смотрите сейчас! Надвигается дождь, друзья, а у меня свидание в Стромовке! Как тут не сбесишься — ох, и не везет же мне!

Бартош насмешливо утешает его, а тут входит Мизина с обычным «Честь труду!». Скрывается в «аквариуме». Бартош отвечает ему легким кивком, вставляет в прокуренный мундштук половину сигареты. Поймав взгляд со стороны пишущей машинки, склоняется над столом.

Казда притащился с небольшим опозданием, более похожий на призрак, чем на живого человека. Болезненно-желтый, прошаркал мимо столов, сгорбленный, с уныло опущенной головой, и так сильно захлопнул за собой дверь «аквариума», что стекла задребезжали. Все проводили его взглядом.

— Господи! — сочувственно вздохнула Врзалова. — И зачем ходит? Дождется — вынесут его прямо от месячного отчета… До чего плох!

Только Брих со своего места мог видеть пантомиму, разыгравшуюся в «аквариуме». Казда трясущейся рукой достал из кармана коробочку с таблетками, рассыпав их по столу и по ковру. Мизина быстро вскочил, помог собрать. Спасибо, спасибо… Казда поспешно взял ручку, углубился в бумаги.

Никто в отделе не подозревал, что за стеклами «аквариума» между двумя приятелями достигает апогея незримая деликатная борьба. В последнее время оба редко обращались друг к другу, ограничиваясь чисто деловыми разговорами, что вполне устраивало Казду. Сегодня он чувствовал себя хуже обычного, поднялся с постели раньше времени и с крайним напряжением сил, до работы добрел скорее по инерции.

Мизина наблюдал за ним через стол, то и дело настороженно оглядываясь на отдел. У самой стеклянной перегородки, спиной к ней, сидел Бартош — Мизина видел лишь его склоненную спину да лысину на темени.

— Повторяю, тебе нужно немедленно лечь в постель, Карел! — не удержался Мизина, понизив голос до шепота. — Ты совершенно болен. Ну, не понимаем мы друг друга — твоими стараниями, благодаря твоей мнительности, — однако теперь не до шуток. Ты серьезно болен, милый!

Казда, скрючившись на стуле, сипло отнекивался: ничего со мной не случилось, такое бывает по утрам, скоро и вовсе оправлюсь. Работу не брошу!

— Господи, ну и дружок мне достался! — воскликнул Мизина. — Говори с ним как ангел, как черт — все впустую!

Он заклинал Казду пойти домой, лечь, уговаривал, как упрямого ребенка, — нет, этот тупой работяга ну просто как пень. Тряси его, старайся расшевелить — никакого толку! Присох к своему стулу, упорный, эгоистичный, боится, как бы кто не занял его место… Куда там лечиться — он скорее помрет, чем позволит себя уговорить. А может, он надо мной смеется? — вдруг заподозрил Мизина. — Может, ему и впрямь не так плохо и он мысленно потирает руки? Комитет действия закончил работу, и Казду оставили заведующим отделом. Они не возражают против Казды! И надеяться не на что. Долго ли еще он проторчит здесь? Пока у меня нервы не лопнут? Нет, надо сдержаться…

Мизина отступать не умел, и так случилось, что он совершил роковую ошибку — высказал вслух мысль, которую лелеял с тех пор, как Казда заболел. Начал он мирно, тихим голосом; подобно луговому ручейку, извилистым путем, исподволь, приближался к этой своей мысли, прикрывая ее гладкими фразами, стараясь удерживать ласковый тон.

— Карел, друг! Ну давай серьезно. Мы знакомы вот уже сорок лет, это дает мне право говорить с тобой, как с самим собой. К тому же мы свойственники — одна семья… Думаю, надо тебе уходить на пенсию. Посуди сам: пенсия у тебя будет хорошая, ведь стаж работы немалый, — так плюнь ты на все заботы, залезай в халат! А то знаешь, как оно нынче водится — собрание за собранием, трясешься, вдруг не угодишь кому…

Покосившись на Казду, он понял, что надо было держать язык за зубами. Казда задрожал как лист на ветру, поднял свою костлявую руку и бессильно уронил ее на стол.

— Никогда! — лихорадочно прохрипел он. — Никогда! Никогда ты меня отсюда не выпрешь — понял? Никогда! Иуда!

Карты были открыты — потрепанный плащ дружбы трещал по всем швам. Мизина, белый как мел, поднялся, обжигаемый жаром неистребимой ненависти Казды, яростной агрессивности наседки, защищающей своих цыплят. Жизнь его хочет отнять, его место! Никогда! Казда вцепился в стол, словно боялся, как бы его не оторвали силой, напрягся так, что желтое лицо побагровело от прилива крови.

— Никогда!.. — хрипел он в лицо Мизины. — Думаешь, я совсем ослеп? Хочешь избавиться от меня? Чтоб я подох, а ты бы тут расселся один? Подождешь, дружочек… я пока еще не помер…

Старика била дрожь, так что Мизина начал опасаться, как бы его не хватил удар, — и все же не двинулся с места, даже когда друг захлебнулся судорожным кашлем и по его сморщенному, искаженному лицу потекли слезы бессилия.

— Так убей! — сипел Казда в промежутках между приступами кашля. — Чего ждешь? Я и сопротивляться не смогу, ты меня измучил… Лицемер!.. Друг называется… Убей! Пускай подохну! Если мешаю тебе…

— Этого недолго ждать, — ледяным тоном прошептал Мизина, но тотчас примирительно добавил: — Если будешь так вот напрасно волноваться, без всяких оснований… — Говоря это, он перегнулся через стол, так что его дыхание обдавало лицо Казды.

— А тот утихал, слабел — Мизина овладел положением. Тут только он заметил, что в дверях стоит Брих с бумагами в руках.

— Тебе что?! — гаркнул он, и не успел растерявшийся Брих опомниться, как дядя пресек его попытку объяснить свое появление. — Потом придешь! Не видишь, как ему плохо? Да пожалейте его хоть немного, болен он! — Снова повернувшись к Казде, он продолжал с нарочитой беззаботностью, с какой утешают тяжелобольных. — Приди в себя, Карлуша! Ну? Стоит ли волноваться из-за пустяков?

Мизина отошел к окну, рывком открыл его, словно задыхался. Пахнуло теплым весенними ветром, который приятно холодил виски, городские шумы долетали из ущелий улиц, на горизонте собирались дождевые тучи.

— Что нового на фронте в «аквариуме»? — не поднимая глаз от бумаг, спросил Бартош, когда ошарашенный Брих вернулся на свое место.

— Кажется, Казде сегодня очень плохо, — в замешательстве ответил тот.

— Так, так. И товарищ Мизина уже, видно, так и дрожит от нетерпения поздравить себя… Еще бы! Такая дружба, сорок лет, доктор! Ну, ну — может, и дождется товарищ Мизина…

Бриху достаточно было одного взгляда, чтобы понять: ничто не ускользнуло от проницательных глаз Бартоша. Этот ничего не пропустит и все поймет!

По широкому карнизу застучали капли дождя.

По субботам в буфете обедов не было, и Брих зашел после работы пообедать в небольшой трактир, недавно им облюбованный. Поел без особого аппетита, просмотрел газеты, журналы, не в силах подавить зевоту. Взглянул на часы-браслет. Половина второго.

Вспомнился проницательный взгляд Бартоша. Интересный человек этот коммунист! Как бы он поступил, если б знал?.. Ясно как. Нет сомнений, не раздумывая, отправился бы в ближайший участок госбезопасности. Наверняка! И притом вполне бескорыстно. Бартош хороший человек, только не понимает шуток с такими вещами. Коммунист душой и телом, уважает мнения других — такого человека можно и нужно ценить. Если б он узнал…

И тут его облило холодом. Он бросил газету на стул, уже вставая, провел по лбу вспотевшей ладонью.

Идиот! Вчера от уборщицы спрятал свои листочки в ящик, а замок-то испорчен… Ну да, это так! Легкомысленный болван! Спокойно, не сходи с ума… Что делал Бартош, когда он, Брих, уходил из отдела? Что? Брих напрягал память, заставляя себя вспомнить подробности. Конечно, Бартош торчал за столом, сказал — останется еще поработать. Вскинул глаза на уходящего Бриха. Такой взгляд чувствуешь спиной. Бартош явно медлил, — дожидаясь, чтобы ушли все. Конечно, конечно, так и есть! Вспомни, как он на тебя уставился, передавая конверт с листовкой! И потом тоже! Чуял что-то, ищейка! А вдруг он и листовку-то сам послал, чтоб проверить меня — ничего удивительного, от него и этого можно ждать. И теперь наблюдает, как буду себя вести. Я это чувствовал, я это знал! — пронеслось в голове у Бриха. Теперь все уже ушли из отдела, Бартош встал, роется в моем столе… Не в первый раз — и легко может объяснить это тем, что искал накладные или какую-нибудь там точилку… Вот он открыл ящик, нашел, читает! И — к телефону! Скорей! Брих — подлый предатель! Так это может быть. Так может случиться!

— Официант, счет!

Брих выбежал из трактира, застегивая пальто уже на улице под дождем; кинулся к зданию компании, но потом сумел сдержать шаг: глупости, каша у меня в голове, спокойно! Люди уже оборачиваются на тебя, иди медленнее, чтоб не обращать на себя внимания. Сердце бушует в груди, подгоняет ноги, но мозг укрощает их, и они уже не торопятся. Что я ему скажу? Да ничего! Да, я так думаю! И писал это я!

В проходной никого. Брих пробежал по коридору мимо уборщиц, моющих пол, ворвался в отдел, еле переводя дух.

А тут — ни души, но еще не убирали. Он бросился к столу, вытащил верхний ящик, стал перебирать груду ненужных бумаг. Ага, вот! Облегченно вздохнул. Совсем я спятил. Сколько я сделал копий? Пять, твердо помню — пять. Одна, две, три… как ни рылся, нашел только три копии своего воззвания. Ну, еще раз! Действительно ли было пять? Не помню — может быть, спутал. Дурак! Ничего я не спутал! Кто-то тут рылся, наверняка, погляди же! С первого взгляда видно! И копий я сделал пять, помню совершенно точно. Значит, Бартош… Ерунда, я схожу с ума. Схватился за голову. Я не перечитывал, быть может, сунул две копии в карман, когда вошла уборщица, и случайно выронил? Где-нибудь на улице? Растяпа, неисправимый болван! Играешь в сопротивление, а не успел шагу ступить — и вот что получилось!

Как был, в мокром пальто, свалился на стул. Догадки беспорядочно кружились в голове, как осенние листья под ветром. Спокойно! Ничего сверхъестественного не случилось. Я писал то, что чувствовал, не более! Писал за себя, так что пускай теперь…

Но страх уже вонзил в него свой ледяной коготь.

Тут только он заметил, что дядя еще не ушел — за стеклом «аквариума» виднелась его седеющая голова, его острый профиль. Брих встал: надо спросить дядю, когда ушел Бартош. В распахнутом пальто, с шарфом, свободно обмотанным вокруг шеи — все еще было мокрое от дождя, — он быстро подошел к двери «аквариума», открыл…

Странная тишина поразила его и — сладковатый запах дядиных сигарет. В раскрытое окно долетали шорохи весеннего дождя, порывы сырого ветра.

Дядя стоял над столом Казды, опираясь пальцами на стеклянную доску; брови его были сдвинуты, а лицо застыло — он словно замечтался и даже не услышал звука открываемой двери. На столе громко тикали в тишине часы, старинная луковица, которые Казда всегда перед началом работы вынимал из жилетного кармана и клал перед собой. Теперь сам Казда лежал головой на столе, руки его бессильно свешивались чуть не до полу, на котором валялись какие-то листы, густо испещренные цифрами, и коробочка с таблетками. В неподвижных зрачках Казды трепетал страх. Еле слышный хрип вырывался из сведенного судорогой рта.

Мизина медленно обернулся. Казалось, появление племянника его нисколько не удивило. Он словно приходил в себя после пережитого потрясения. Скованным жестом показал на Казду:

— Сознание потерял… — произнес он сдавленным голосом. Потом вдруг вспыхнул и набросился на растерявшегося племянника. — Ну чего уставился? Не видишь, что случилось? Что за люди, ей-богу!

Брих бросился к телефону и дозвонился сразу. Положив трубку, сел на стул и только тут задрожал, как в лихорадке. Он не мог совладать со своими трясущимися руками. Глядел в лицо Мизине, по-прежнему ничего не выражавшее, даже когда он ощупал пульс больного.

— Жив, — бросил он коротко и пошел закрыть окно.

Дождь перестал, по комнате скользнул луч солнца, прорвавшийся сквозь пелену облаков.

Вернувшись к неподвижному Казде, Мизина погладил его по плечу.

Время ожидания — долгое, нескончаемое — прошло в молчании. Брих все еще ничего не понимал. Что тут разыгралось?

Дядя опять закурил — руки у него прыгали, так что он никак не мог поднести огонек зажигалки к кончику сигареты.

— Да что же они не едут?!

Когда санитары уносили бесчувственное тело, Брих двинулся было за ними, но Мизина ухватил его за рукав и удержал.

— Погоди, мальчик, — проговорил он, когда дверь закрылась, и принялся расхаживать из угла в угол. По лицу его градом катились слезы. Нагнувшись, он собрал с пола рассыпавшиеся таблетки, уложил их в коробочку и задумчиво покачал ее на ладони, словно в память о верном товарище.

— Вот так и теряешь друга, — прошептал он. Вытер платком лоб. — Бедный добрый Карел! Как я уговаривал его отдохнуть! Сколько просил! Подумай о себе, Карел! Бесполезно. Как пень. Но… это ведь самый мой лучший друг! Мы были словно родные братья! Познакомились еще в первом классе, и никогда между нами не было ни вот столечко… Какая была дружба! Такой ваше поколение и не знает! Не понимает! Вы не понимаете, что это такое — нравственные ценности. Сорок лет! Сорок лет!

Он словно разговаривал сам с собой, растравлял себя воспоминаниями о мелких эпизодах этой дружбы — и лил слезы, как если бы Карела уже не было в живых.

— Бросьте, дядя, — сурово одернул его Брих. — Кого вы пытаетесь убедить? Меня? Я не слепой. Можете радоваться. Он вам уже не помеха!

Мизина окаменел. Остановился возле стола Казды. Потом его печальное лицо вздрогнуло, он поднял палец и прошипел с ненавистью:

— Ах ты… что выдумал?! Что ты себе позволяешь?..

— А вот и позволяю! — отрезал Брих. — Но не бойтесь, я не пойду доносить, да, впрочем, и не о чем. На дружеские чувства закон не распространяется.

Мизина дернулся как ужаленный и по праву человека, переживающего большое горе, указал племяннику на дверь, драматически воскликнув:

— Вон! Видеть тебя не желаю! Неблагодарный! Для того ли я тебе помогал, когда ты вернулся из Германии с голой задницей? Для того на работу устроил? Чтоб ты мне теперь… бросил в лицо эту гнусную, эту подлую ложь?! Твоя покойница мать перевернулась бы в гробу, если бы знала, до чего…

— Маму не трогайте, — отмахнулся Брих. — Она была честный и чистый человек, хотя в ваших глазах — всего лишь прачка!

Дядю невозможно было успокоить: он захлебывался от обиды.

— Убирайся! Все вы такие! Молодое поколение! Мразь! Я тебе запрещаю повторять… подобные слова! Ты еще узнаешь дядю Мизину, негодяй! Запрещаю! Вынюхивать под дверью — это ты умеешь, подслушать, втереться в доверие, а потом оплевать, обвинить! — Плотина его невозмутимого достоинства окончательно рухнула, накипевший гнев и раздражений требовали выхода. — Дочь?! — Он захлебывался словами, чуть не плача. — Да есть ли у меня дочь? Потаскушку вырастил! За моей спиной с проходимцем валяется, а я надрываюсь, чтобы…

Уборщицы, возившиеся в коридоре, с любопытством заглянули в отдел. Заметив их, Мизина понизил голос до шепота, но ничего не успел больше сказать — звонок телефона прервал их разговор. Он схватил трубку.

— Слушаю…

На другом конце провода кто-то торопливо говорил, дядя долго слушал, сунув руку в карман, — и вдруг, с ужасом вытаращив глаза, взревел:

— Что?! Что?!

И пошатнулся, выпустил трубку, схватился за щеки. Рухнул в кресло, челюсть у него отвисла, руки упали, как подрубленные ветки. Брих бросился к нему, не зная, что делать. А голос в трубке все кричал: «Алло! Алло!» — Что это, все сегодня с ума посходили? Ничего не понимающий Брих повесил трубку.

Взял за плечи обессилевшего дядю, посадил прямо. Мизину била дрожь, зрачки у него расширились, пустым взглядом он уставился на племянника.

— Да что случилось?! — Брих тряхнул дядю. — Вы слышите?!

Мизина медленно приходил в себя. В лице — ни кровинки. Закрыл глаза руками, зубы его стучали.

— Иржинка…

И разразился рыданиями, которые так не соответствовали его сединам.

Что делать? Брих отвез убитого горем отца на такси, доволок его, трясущегося и бормочущего что-то, до квартиры и на трамвае поехал к себе; в голове не умещалось все происходящее. В тревоге он метался по комнате. Иржинка! Он представлял себе ее маленькое веснушчатое личико белым как снег, ее тоненькие ручки-палочки на простыне — и задохнулся от гнева и жалости. Жива ли? Как это она недавно сказала — «знаю, чего хочу!». Ах, подлец дядя! Затравил-таки ее!

В конце концов Брих не выдержал, надел пальто и снова отправился на Винограды. Семейство дяди он застал в полном смятении. Ему долго никто не открывал. Брих настойчиво звонил, наконец раздались шаркающие шаги — к двери подошла тетка с опухшими глазами, — видно, сегодня она вылила уже все слезы и теперь только как-то глухо стонала, подрагивая жирным подбородком. Брих не смог добиться от нее ни одного путного слова и очень не скоро узнал наконец, что случилось. Вздохнул с облегчением.

Иржинка была уже вне опасности — ее отчаянная попытка была неумелой и половинчатой, как все, что она до сих пор делала. Утром выпила целую коробочку порошков, легла на тахту, закрыла глаза, но в волнении забыла запереться.

Написала три письма — Индре, родителям (очень коротенькое) и последнее, самое длинное, — товарищам по факультету. В нем она честно признавалась в слабости и простыми словами благодарила за то, что они так хорошо к ней относились. Тетка ставила на кухне тесто для воскресных пирогов и вдруг услыхала отчаянные крики. В ужасе поспешила к дочери и, найдя ее в конвульсиях, совсем потеряла голову. Только уж соседи, встревоженные нечеловеческим воплем — тетка металась по прихожей, вцепившись себе в волосы, и, стуча зубами, бормотала какие-то молитвы, — вмешались и вызвали врача. К счастью, Иржину сразу начало рвать. Вскоре явился пожилой, уставший доктор, осмотрел ее, назначил лекарства и попытался — безрезультатно — расспросить тетку.

— Я и не представляла себе! — жалобно причитала мать, обливая слезами руку доктора, поросшую рыжеватыми волосками. — Я не… Иржиночка моя! Бедная моя деточка!.. Невесточка моя!.. Вот этими руками нянчила я тебя, маленькую, и что же ты натворила!..

Изнемогший доктор в конце концов грубо прикрикнул на нее и загнал в кухню, приказав сидеть, пока не придет в себя.

— Больной необходим покой и тишина!

Его морщинистое лицо побагровело от гнева, и он строго запретил тетке переступать порог комнаты дочери. Конечно, он не предполагал, что тем самым даст повод к новому взрыву причитаний искушенной плакальщицы:

— Меня даже не пускают к тебе, деточка моя! Мать от дочери отрывают! Пустите меня к моей любимице, к моей душеньке!..

Врач дождался появления Мизины, увел его, насмерть перепуганного, в гостиную и успокоил.

— Опасности больше нет. Проглотила она сущую чепуху, но ей необходим покой. Главное — ни в чем не упрекать, не заводить разговоров ни о самом поступке, ни о его мотивах. А то может случиться нервное потрясение — она очень слаба. Подобные вещи почти всегда имеют психические причины и последствия. Так что — предельная бережность и ласка! Вам известны причины ее поступка?

Мизина оцепенело помолчал, потом отрицательно покачал головой.

— Хорошо — и не старайтесь теперь это выяснить, не входите к ней, а главное, успокойте жену, — сердито сказал доктор. — Вашей дочери вредны не столько эти порошки, сколько истерика матери. Если это не изменится, я без всякой жалости отправлю вашу дочь в больницу. Полагаюсь на вас, сударь! Если что — звоните.

За рассерженным доктором захлопнулась дверь, а дядя принялся собирать черепки разбитого равновесия. Приходил в себя после удара, страшного своей внезапностью. Как гром с ясного неба! Ему казалось — пока ехал в такси, прожил целую жизнь. Кара, кара! Перед глазами вставало перекошенное лицо друга. Ужасающая связь обоих событий чуть ли не сводила с ума. Так скоро! В душе одно за другим пробуждалось нечто, чего он до сих пор не изведал…

Да нет, ерунда, ни в чем он не виноват, никто не может его в чем-либо упрекнуть. Казда — больной человек!

И ведь все уже в порядке! Тяжелое бремя свалилось с души Мизины, он опомнился, побежал в ванную ополоснуть лицо, причесаться. Фу! Всегда воображаешь самое страшное. Иржина вне опасности! Мизина чуть ли не оскорбился тем, что ему пришлось пережить такой ужас. В нем нарастал гневный укор. Сумасбродная девчонка! Чуть с ума его не свела! Но на ближайшее будущее Мизина, памятуя о рекомендациях врача, запретил себе всякую строгость по отношению к дочери. На цыпочках вошел он в кухню, тихонько притворил за собой дверь и накинулся на жену, которая сидела над перестоявшимся тестом, неспособная шевельнуться.

— Перестань реветь! Опасность миновала! Лучше подумай-ка, нет ли тут и твоей вины! Обезьянье воспитание! И свари кофе, да покрепче, не такую бурду, как всегда!

Когда пришел Брих, дядя был уже в своей обычной форме. С полным пониманием драматических эффектов он все описал племяннику, ни словом не упомянув об их ссоре; словно поступок Иржины вышиб ее из его памяти.

— И теперь, Франтишек, к ней никому нельзя входить, хотя все уже в порядке. Спасибо тебе, мальчик, что не оставил меня. Не знаю, не знаю, чем все это кончилось бы, — безобразная выходка нашей дочки могла лишить меня рассудка! — добавил он с видом всепрощающего человека.

Брих поспешил было уйти, но вдруг услышал оклик Иржины. Наверное, она узнала его по голосу.

— Что ж, мальчик, ступай, коли она хочет тебя видеть, — шепотом сказал дядя, подталкивая Бриха к двери в комнату дочери. — Надо исполнять ее желания. Раз уж она хочет видеть тебя, а не нас с матерью, — ступай!

Ступая на цыпочках, он подвел Бриха к двери Иржины, преувеличивая деликатность, как преувеличивал все; однако видно было, что в душе это все-таки угнетало его. Неблагодарная! Впуская племянника в дверь, с любопытством заглянул через его плечо.

Иржина лежала, откинувшись на подушки, прозрачно-белая, и взглянула на вошедшего потухшими глазами; на ее похудевшем лице они казались несоразмерно огромными.

Брих подсел к ней, нежно взял слабую руку — Иржина не противилась. Ее апатия встревожила двоюродного брата. Он погладил ее по голове.

— Что тебе сказать, малышка? Недавно мы разговаривали с тобой, помнишь? Мне казалось, ты все-таки мужественнее… Нет, я не упрекаю тебя, я — то знаю, как бывает трудно, порой невыносимо… Но это ведь не решение, Иржинка, теперь-то ты это поняла, правда?

Она не ответила. Отвернулась к стене, расписанной банальными розовыми цветочками. Он подметил, как вздрагивают ее ноздри от подавляемого плача.

— Даже этого я не сумела сделать, Франтишек! — прошептала она чуть слышно. — Видишь, что вышло… Даже на это у меня не хватило смелости. И кричала-то я больше от страха, чем от боли. Как мне теперь жить? Как смотреть в глаза людям?

— Никто тебя ни в чем не упрекнет, Иржинка. И незачем кому-либо объяснять…

Она покачала головой.

— Что поделаешь, я больше не могу так жить. Притворяться. Вот встану, сама пойду в партком факультета… и все скажу! Исключите меня из партии… Я — трусливая мещанка и никогда не стану другой… Я подвела вас… Никогда из меня ничего не получится… Так и он говорил!

Слезы текли по осунувшемуся лицу, мочили подушку, Иржина героически глотала их, сжимая потрескавшиеся губы. Брих не знал, что ей сказать, чем помочь, сердце терзала невероятная жалость к ней, к себе, ко всем! Куда ни глянь — страдания, смятение… Сумасшедшее время, оно отрывает людей друг от друга! Он погладил ее по голове — так нежно, как только был способен, и вдруг, смущаясь, предложил нелепое:

— Хочешь, я позвоню ему? Он наверняка придет, он неплохой, я давно его знаю и верю, что… и дядя тоже, конечно…

Иржина так и вскинулась, словно эта безумная идея ужаснула ее. Решительно покачала головой:

— Нет… не смей! Не делай этого! Я запрещаю! С этим я сама должна справляться, ему до этого дела нет! Он заставит себя прийти, из сострадания, а я этого уже не переживу. Этому конец, конец, понимаешь?! Никогда он меня не любил, а теперь, после всего… Я не смогла бы взглянуть ему в глаза! И не думай, что одно это меня так… угнетало. Я кажусь себе ничтожной, ненужной, я наверняка сойду с ума от этой квартиры, от наших, от всей моей жизни, все это убивает меня… Мне уже не вырваться. Сам видишь — ты свидетель. Просто я… не умею жить!

Она уже не сдерживала слез, плакала тихонько, беспомощно, как ребенок. Брих не знал, что ей сказать. Права ли она? Права! Этот упрямый, холодный парень способен любить только какие-то воплощения добродетелей, которые он сам признает как догму, — но не человека. Он погубил бы ее, и Иржина это прекрасно знает. Брих понимал ее.

— Не стану уговаривать тебя не плакать, — промолвил он наконец, вставая; мягко взял ее за плечи. — Но мужайся, малышка! Поплачь, легче станет. Но ты обязана жить, понимаешь? Обязана! А то, что ты сделала, — не решение. Обещай мне, что будешь умницей!

Она обещала — безрадостно подала вялую руку, попыталась улыбнуться. Улыбка едва обозначилась.

— Спасибо, Франтишек.

Тетка, подслушивавшая под дверью, засыпала его плаксивыми вопросами. Он ответил резко, даже не стараясь скрыть укоризны и негодования:

— Она выберется, только не ходите к ней. Сама опамятуется. Дайте же ей покой, черт возьми!

Из гостиной доносился громкий голос дяди, смешиваясь со старческим хныканьем и постукиванием палки об пол. Бабушка, окопавшаяся в своей каморке, даже не заметила, что в семье горе. У нее были свои заботы.

— А я вам говорю, — слышался тихий, напряженно-злобный голос дяди, — никто не мог взять ваших денег! У нас воров нет, дорогая матушка! В доме Мизины не воруют, дабы вам было ясно! Прошу это учесть. Может, эти деньги, о которых я и понятия не имею, вы сами куда-то запрятали, так что не сваливайте это на голову честным людям! Да еще в такой день, господи боже!..

Его голос дрогнул, но бабку невозможно было своротить. Старческим слезливым тоном она все твердила свои обвинения. Потом дверь из гостиной открылась, и старушка, вся в черном, сгорбленная, похожая на призрак, заковыляла в свое убежище, бормоча, что сегодня же переедет к Каздам. По дороге метнула злобный взгляд на дочь.

— А вот этого я вам не советую! — бросил ей вслед выведенный из себя дядя. — У Анежки нынче хлопот полон рот… Только вас ей и не хватало!

— Что-о? — повернулась на голос бабка, берясь за ручку своей двери.

Она ничего не понимала — или не желала понять. Захлопнув дверь за собой, дважды повернула ключ. Но и за дверью все еще звучал ее каркающий голос.

— Нет, она сведет меня с ума! — перевел дух Мизина, обращаясь к Бриху, как бы призывая его в свидетели своих мучений. — Сам видишь, мальчик, каково мне живется! Она просто укорачивает мои дни! Собрать бы вещички, и адье — будь я моложе, ни минуты бы не…

Брих чувствовал себя как среди помешанных; он словно смотрел старинный фильм, в котором актеры переигрывали, патетически заламывая руки и хватаясь за голову. В кухне верещал плохо настроенный приемник, и не было милосердной руки, которая выключила бы его. Истлевшая кровля почтенного дома дала трещину… Бриху стало тошно в этой мещанской обстановке. Из кухни пахнуло подозрительным чадом, и заплаканная тетушка спохватилась:

— Господи, молоко! Ох, я совсем голову потеряла…

Но тут в дверь позвонили, и тетушка побежала открывать. В темную прихожую вошел Алек. Черный костюм, узкое лицо осунулось, глаза под выпуклыми стеклами очков покраснели. Всем вдруг показалось, что он двигается будто во сне. Довольно небрежно отстранил он плачущую тетку, которая схватила было его в объятия, словно хотела помешать ему выговорить то, что все угадывали.

— Ну, как отец? — понуро спросил дядя, невольно подняв руку к лицу.

Алек вздохнул и вымолвил уже спокойным, хотя все еще глухим голосом:

— Я из больницы. Хочу только сказать… папы уже нет в живых.

Обессиленный всем случившимся, Брих вернулся домой вечером. В почтовом ящике нашел заказное письмо. Ему не надо было угадывать отправителя. На сей раз Раж был лаконичен, просто дал инструкцию: ехать! И постскриптум: «Сегодня вечером, доктор, ждем тебя к себе!»

Брих скомкал письмо и швырнул в холодную печку. Затем вынул из кармана уцелевшие копии воззвания, перечитал фразы, наспех состряпанные из смятения, злобы, тоски, и горько усмехнулся. И этим ты думаешь остановить реку? Глупец! Носишься, как сорванный лист, вихри кружат тебя над бурным потоком, а ты… Балаганный герой, воин, размахивающий бумажным мечом! Смейся, Патера, и ты, Бартош, высмейте болвана, который в ржавых доспехах и с мутью в башке курам на смех вышел на битву, в справедливости которой у самого нет уверенности.

Кому же их послать? — задумался Брих над своими прокламациями. Нет, все это смешно. Постарался представить кое-каких знакомых по кафе, куда он, бывало, ходил поиграть в шахматы, поболтать о том о сем. Он не заглядывал туда с февраля, события того месяца распугали их как зайцев, теперь столик у третьего окна пустовал по пятницам. Ни к кому из тамошних завсегдатаев не питал он дружеских чувств — то была случайная компания людей с изощренными мозгами. С ними хорошо порассуждать, поспорить о политике, об искусстве, о чем угодно. Здесь ковали афоризмы, комментировали мировые события, рассказывали рискованные анекдоты и переставляли шахматные фигуры. Ядром компании был, пожалуй, Тучка — коренастый и буйный, с круглым лицом бонвивана и убежденного эпикурейца, журналист, специализировавшийся по вопросам национальной экономики. Спустив очки на кончик красного носа, толстыми пальцами перелистывал он лондонский «Экономист» или какие-нибудь другие издания по статистике. Он обожал доказывать абсолютную устарелость экономических тезисов марксизма и даже выпустил на эту тему хитроумно составленную брошюру. Тучка предрекал пагубные последствия слишком поспешной национализации. «Смотрите! Вон Англия тоже национализирует, но как разумно!» Опытный полемист, он прекрасно владел приемами газетной дискуссии. Ходили слухи — хотя сам он никогда в этом не признавался, — что он личный консультант одного из министров, подавших в отставку в феврале; Февраль подставил ему подножку и вышвырнул его планы на свалку.

Как-то на улице Брих случайно встретил осторожного доктора Вавру и узнал от него, что Тучка еще в начале марта ушел за кордон. Вавра сам был даже членом компартии, вступив в нее по непонятным мотивам тотчас после войны; поэтому он считал своим долгом время от времени возражать Тучке, но аргументы его были слабы и неубедительны, поэтому обычно пальму первенства он оставлял за Тучкой, причем миролюбиво пожимал плечами и, улыбаясь, говорил: «Amicus Plato, magis amica veritas»[25]. Вавра происходил из зажиточной семьи, кампания по обложению особым налогом миллионеров потрясла его, и он нерешительно собирался выйти из партии, но так и не осуществил этого намерения. Брих слыхал от некоего Блажека, будто Вавра замешан в каком-то аморальном деле, но, может, это была и клевета — кто знает?

Так кому же послать? Блажеку? Тихоне? Блажек, зимой и летом в шерстяном шарфе, сидел в углу кафе с бокалом натурального сока да потирал свои влажные, холодные руки. Подолгу молчал, с умным видом хмуря брови, а потом разражался каким-нибудь афоризмом, удивляя всех. Браво, доктор, в тихом омуте… Нет, такому посылать воззвание нельзя. Этот трусливый министерский чиновник типа «чего изволите», встретив Бриха на улице, сказал, что вступил в компартию, — жизненная необходимость, у меня семья, понимаете? — и не слишком радушно пригласил к себе домой сыграть в шахматы. Он теперь принципиально играет только дома, с зятем. А вы читали «Азию» Гунтера? Остроумная, занимательная книга! Будьте здоровы, доктор! Подал Бриху свой влажный плавник и прошелестел прочь в своем дождевике. Трус!

Иногда заглядывал в кафе еще некий Шпачек, о его появлении с готовностью возглашал Тучка: «А-а, наш поэт!» Шпачек говорил мало, зато сбивчиво и презрительно отзывался обо всех современных поэтах, делая исключение лишь для немногих. «Единственной ценностью в наше время становится исключительность», — вещал он — и сам руководился этим постулатом. Известно было, что он издал несколько сборников, которые тотчас же были преданы забвению. Скука, невнятица, абстракция! «Подлинный поэт пишет нынче только для себя, не подлаживаясь к подлому вкусу улицы». Шпачека волновали только коньяк да философия экзистенциализма, но он же яростно ссорился с Матерной, экзистенциалистом до мозга костей, обвиняя его в недостаточной эрудиции. Шпачек последовательно отвергал все, признавая единственным под солнцем поэтом лишь одного — но всякий раз иного. И надписи на стенах! И меню! Он охотно пророчил гибель свободы творчества и два года, с назойливостью торговца вразнос, надоедал всем делом Зощенко — Ахматовой, хотя и сознавался, что не читал ни строчки ни того, ни другой. Его воззрения были путаны, изменчивы, как апрельская погода. То он ругался с Тучкой, обвинял его в фальши, в приязни к заплесневелой буржуазии, объявлял себя сторонником национализации, чуть ли не за грудки хватал оппонента, то… Как-то вечером Шпачек прочитал Бриху одно из своих последних стихотворений — нет, это он не станет печатать, не отдаст на поругание идиотам! Читал он эти стихи на улице, под фонарем, и слушателю становилось тошно от панегирического восхваления атомной бомбы, от садистского призыва к гибели, к истреблению человечества. Это стихотворение Шпачек объявил рассветом новейшей поэзии атомной эры, атомной поэзии. «Сильный табачок для овечьих мозгов — кто меня поймет, а?» Под конец расплакался и выхлестнул на ощутившего непреодолимое отвращение Бриха целые ведра сетований человека, единственно зрячего среди сотни ослепленных скотов, взял в долг сто крон и отбыл. Дуралей! Да и вся эта компания случайных людей, где все — чужие друг другу… Почесать язык с ними можно, но согреться — нет! Это неверный путь.

Задумавшись над своими прокламациями, Брих не расслышал слабого стука в дверь и не успел спрятать свои бумаги, когда в комнату вошел Патера, ведя за ручку маленькую Аничку.

— Не сердитесь, доктор, — смущенно переминаясь, пробормотал Патера.

Бриху он показался изменившимся — воспаленные глаза на пепельно-бледном лице, словно изжеванном бессонницей… Совсем не прежний Патера, с искорками доброго настроения в глазах! Патера, которого Брих всегда считал воплощением тихой, спокойной силы.

— Господи, что с вами? Я вас давно не видел — вы не больны?

— Нет, нет, только вот голова в последние дни… что-то беспокоит. Но это пустяки…

Поколебавшись, он выдавил наконец странную просьбу.

— Может, это вам не с руки… Дело-то вот в чем: я вызвался поехать в Кладно, добровольно отработать смену. Уголь, знаете ли, — у них там какие-то нелады… И мы с женой как-то не успели договориться, она ушла на прогулку с малышом, мамы тоже нет дома… и вот Аничка остается одна. А наш грузовик того гляди уедет… Так я хочу вас попросить, нельзя ли ненадолго оставить у вас девчушку? Жена вернется с минуты на минуту…

Что его привело ко мне? — размышлял Брих, пока смущенный Патера выговаривал свою просьбу. Какую роль играет в моей жизни этот простой человек? Какое тепло он излучает? Бартош — тот иной. Тот умеет говорить, аргументировать, и если бы он, Брих, скрестил оружие с Бартошем, — тот, возможно, и проиграл бы, но ни за что не признался бы в проигрыше. А от Патеры исходит тепло и простое дружелюбие. Близкий человек.

Брих подметил, как облегченно вздохнул сосед, когда он согласно кивнул. Нимало не медля, Патера нахлобучил кепку — и дверь за ним закрылась, будто Патера торопился убежать.

И вот они остались вдвоем — доктор Брих и маленький ребенок. Аничка стояла возле его кресла, уставясь ему в лицо голубыми глазами, ее пальчики крепко вцепились в подлокотник. Брих не был подготовлен, непосредственность детского взгляда его озадачивала, хотя вообще-то оба признавали друг друга. Потом на губках девочки родилась улыбка, такая доверчивая, шедшая прямо из души, — и Брих улыбнулся ей, погладил по тоненьким косичкам, и все сразу стало славно. Ну что, Аничка, чем же нам с тобой заняться?

Он подвел ее к приемнику, включил светящуюся шкалу и снова погасил — это она уже знала. Дома у них тоже есть «ладно».

Брих откопал в книжном шкафу потрепанную книгу сказок, почитал ей про принца Баяю, благовоспитанная девочка слушала его, не прерывая; надув губки, она не сводила голубых своих глаз с его губ, но Брих подметил, что четырехлетний умишко воспринимал сказку разве что наполовину, — и умолк. «Еще, еще!» — запросила она. Больше всего ей понравились картинки. Вот это дракон — у-у! Брих снял с полки фигурку Будды, который смешно раскачивал головой, отдал ей. Аничка с любопытством ощупала фигурку пальчиками, и, когда Будда закачал головой, девочка рассмеялась жемчужным смехом. Обрадованный Брих тоже засмеялся — и началась игра. Они возились на ковре, как два ребенка, Брих катал ее на спине, затрубил, как сердитый слон — к неописуемому ее восторгу, — потом схватил на руки и стал бросать на кушетку, так что только пружины стонали.

«Хай-хуп!» — кричала Аничка, шаловливо переворачиваясь на животик. Потом они стали болтать, Аничка с женской мудростью осведомилась, почему он шепелявит, если уже взрослый, и что значит слово «доктор», и есть ли у него папа, который работает на заводе. А Бриху казалось, что под захлебывающийся смех ребенка он пробуждается от какого-то липкого сна.

Маленькой непоседе надоело разговаривать, она сползла с кушетки и принялась обследовать комнату. Чужая комната всегда вызывала в ней любопытство. Сколько всяких тайн, сколько интересных закоулков! Поднявшись на цыпочки, дотянулась до стола, нащупала копии воззвания; ее действия сопровождал удивленный взгляд взрослого дяди.

«Дядя, а ты умеешь делать голубя? Сделай, дядя!» — просили голубые глазки. Вот ведь любопытная! Брих хотел было отнять у нее бумаги, но его остановил ее вопрошающий взгляд. Аничка протянула ему листки с обезоруживающей доверчивостью и терпеливо стала ждать. Что с тобой, дядя? Отчего ты хмуришься?

Что делать? Брих еще поколебался, но потом быстро перегнул первый лист. Как же это, господи, делается? Сколько бумажных голубей сделано его руками, сколько их он выпустил в небо? Работа увлекла его — в каждом мужчине сохраняется мальчишеская страсть к игре, подумалось ему. Вот так — а теперь еще хвост… Готово! Как я неловок, у голубя слишком тяжела задняя часть, надо оторвать немного… Ну, вот!

— Смотри, девочка!

Бумажная птица полетела под восхищенный визг Анички и беспомощно ткнулась в стенку у окна. И второй голубь, и третий покружились над столом и упали за печкой. Еще! Аничка подпрыгивала, подпрыгивали ее косички, девочка хлопала в ладошки, бегая за голубями, как собачка. А из окна не выпустим?

Брих захохотал во все горло. Смеялся над Аничкой, над самим собой, надо всем — но в этом неудержимом хохоте звучала и горечь.

Когда Аничка совсем запыхалась и присела на краешек кушетки, Брих резкими движениями разорвал бумажного летуна на мелкие кусочки: рвал основательно и с чувством отвращения подбросил обрывки вверх: смотри, Аничка, снег! Девочка залилась радостным смехом, мелкие хлопья бумажной метели, обрывки слов опускались ей на голову, на пол, цеплялись за косички. Аничка встряхнулась, как щенок, и оба снова принялись играть. Брих покатал ее на плечах, на колене-лошадке, заглушая свои тревоги болтовней с ребенком. Потом они уселись на пол, стали дуть на белые клочки и смеялись, смеялись…

Ну вот, тем все и кончилось, подумал Брих, обнимая малышку. Наверное, так и следует. Идиот! Что, в сущности, произошло? Глупость! Случайность! Не более! И вот нее снова вернулось на старую, проторенную дорогу.

Все осталось внутри!

5

До отъезда вечернего скорого оставалось еще восемь минут, но все вагоны состава, стоящего под выгнутой крышей вокзала, были уже переполнены. Звяканье, резкие удары молотка по буксам, гудки, смех, слова, слезы, чемоданы, узлы, кто-то подает с перрона седовласой даме бумажный стакан с пивом, отвратительно воняет дешевая сигара крестьянина, сидящего напротив…

Ирене удалось втиснуться на жесткую скамью третьего класса, и пассажиры, протискивавшиеся по узкому коридору, задевали ее чемоданами. В купе было тепло, как в хлеву, пахло дегтем, кисловатым дымом и сосисками. В соседнем вагоне бренчали на гитаре, молодые голоса что-то пели, неслись звуки перронного динамика, но голос дикторши терялся под гулким сводом, ничего нельзя было разобрать.

Ирена не сняла плащ, только пояс расстегнула, а чемоданчик затолкала под скамью. Растерянно озиралась — ей было не по себе.

Она сразу заметила в толпе на перроне, сразу узнала — Раж! Потом он скрылся, видимо, пошел по вагонам. Что делать? Уйти, бежать? У Ирены уже не было сил. Опустила голову, а когда подняла ее — Раж был уже в коридоре, пробивался, спотыкаясь о чемоданы, но еще не видел ее. Только сейчас… В глазах его блеснуло удовлетворение — и вот он уже перед ней. Ирена равнодушно посмотрела ему в лицо, а он схватил ее за плечи, устало улыбнулся — и Ирена встала.

— Пойдем! — тихо, но повелительно произнес он; без долгих слов подхватил чемоданчик, вывел ее, словно заблудившуюся овечку, словно капризного ребенка. Когда они спустились на перрон, позади них уже захлопывались двери вагонов, угрожающе засвистел кондуктор. Раж обнял Ирену левой рукой и, покачивая чемоданчик в правой, повел к выходу. Ребенок, просто маленький ребенок эта Ирена! — усмехался Раж в душе, ничуть не удивленный ее поступком.

— Глупышка! — заговорил он, поднимаясь по лестнице подземного перехода. — Что тебе взбрело?

В его тоне не было упрека, разве лишь снисходительное добродушие, хотя эта история стоила ему добрых двух часов изрядного напряжения и беготни. Но теперь все в порядке!

Ирена никак не отозвалась, упрямо смотрела себе под ноги. Шла, как послушная овечка, — через трамвайные пути, к черному автомобилю, который мирно поджидал их у тротуара. Ей казалось — у нее нет уже собственной воли, сопротивление иссякло, все затихало в душе, осталась лишь равнодушная покорность. Села в машину, Раж захлопнул дверцу и, чтоб успокоиться, закурил. Предложил сигарету и ей.

— Как ты узнал? — В ее тоне слышался не столько протест, сколько любопытство. От сигареты она отказалась, и он не настаивал, только слегка улыбнулся.

— Это не так уж трудно, Ирена. При всей твоей хитрости и упрямстве ты прозрачна, как родничок. Одного не понимаю: зачем тебе было занимать деньги у нашего бережливого Бриха? Почему дома не взяла? Ведь эти деньги — и мои, и моей жены. Да я бы и не заметил убыли. А в общем-то я тебя понимаю и уверяю, со мной всегда можно договориться, если исходить из рассудка и логики. Ты же просто сваляла дурака. Какая тебе нужда ездить в третьем классе? На машине ведь было бы удобней, как ты думаешь?

Он нажал на стартер, и черный автомобиль покатил по шумным улицам.

Всю дорогу Ирена молчала. Все оказалось тщетным, по-детски глупым… Сколько их, напрасных попыток, предшествовало сегодняшнему неудачному побегу? Раж умнее ее, он всегда одерживал верх. И не нужно больше никаких слов, он ее понять не может, а его не уговоришь, теперь ей это ясно: в конце концов он всегда добьется своего. Раж не умел проигрывать.

«Время, в которое мы живем, Иренка, — внушал он ей, — не в силах оторвать нас друг от друга. Ты не должна этого допускать. И я не позволю. Всегда я старался угождать тебе, пожалуй, избаловал немножко, но теперь требую понимания. Здесь я оставаться не могу — в этой стране я одной ногой в тюрьме, и ты это знаешь. Я задохнусь тут! Тут нет моей вины, милая. Отбросим нее сентиментальные доводы. Ты — моя жена, и я не позволю, чтобы кто бы то ни было, даже твой брат… встревал между нами, пойми это, пожалуйста. А тут еще ребенок будет, и он — не только твой! Я и о нем думаю!»

Сколько раз повторял он ей это, хоть и разными словами. Сколько дней и ночей смятенной, никогда не угасающей борьбы — Ирена не умела даже связно высказать свои аргументы. Она только чувствовала довод, который жил глубоко в ней: смутный страх погубить себя, неясное предчувствие… А Ондра умел опутать ее словами, он использовал все — от соображений разума, деликатных уговоров и страстных объятий до злых, резких упреков; и все же всем своим существом она чувствовала, что не может согласиться с ним, что он не прав, что он толкает ее в пропасть, принуждает совершить прыжок, который перевернет всю ее жизнь, прыжок в темноту.

И она знала: он стережет ее. Стережет каждый ее шаг, каждую мысль. Делал он это весьма продуманно и бережно, хотя под этой бережностью она угадывала скрытый гнев. Ну и пускай стережет, ей нечего таить! С того дня как «Лабора» была национализирована, Раж редко выходил из дому, посетителей принимал в своем домашнем кабинете. Ирена постоянно чувствовала себя осажденной его вниманием. Против него не нашли ничего порочащего, Ирена и сама не могла ни в чем его обвинить, однако угадывала: долго так тянуться не может, Ондре надо торопиться с отъездом.

Когда же это кончится?!

Вашек еще дважды писал ей, и когда она брала в руки его письма, то ощущала: Раж уже прочитал их. Он отдавал их ей с легкой улыбкой превосходства, словно письма эти и не стоили того, чтобы скрывать их от нее.

Вот она сидит за роялем, и письмо брата, с его грубым, невыработанным почерком, лежит на черной крышке. Вашек коротко сообщал о мелких, по-видимому, неважных событиях в Яворжи, без всяких нежностей поругивал отца и кончал простым вопросом, снова повергавшим ее в смятение: «Что с тобой? Перестань разыгрывать важную барыню! Приезжай!»

Домой… Как она мечтала об этом — и как не верила самой себе! Как взглянуть в лицо домашним? Если б Вашек знал! И батя! Где ее дом? В Яворжи? Нет, ее дом здесь, у мужа. Где он будет завтра? Через неделю? Ирена боялась завтрашнего дня.

Но ведь было же в ней, под сердцем, таинственное ядрышко, семечко, прорастающее в тепле ее тела! Оно есть! Спит еще, заколдованное временем, спит в сладостном и таком мучительном ожидании. Ирена сняла пальцы с клавиш, приложила ладони к животу. Вечером, в ванной, стояла нагая перед зеркалом, рассматривала себя. Все еще ничего! Живот — чуть выпуклый, и на лицо ее проникла невольная горечь. Как счастлива была бы! А пока — ничего, безмолвное ничто, хотя она уверена: ее недобрая, ее ненужная жизнь обрела новый смысл, и сама она изменилась, готова биться против всего мира за это малое, невидимое, угадываемое ядрышко в ее теле, способна отбросить все, все — даже Ондру! Теперь она обязана думать только об этом таинственном существе. Оберегать его. Но как? Где жизнь, где смерть?

Как жить дальше?

Ирена с головой ушла в работу, много упражнялась в игре на рояле. Ей отчаянно хотелось жить, жить как все люди, жить и играть для них, играть всем; это пробуждалось в ней от сна под сладостным прикосновением жизни. Весенними вечерами, когда ветер раскачивал зеленые кроны деревьев в саду, она слушала пластинки. Сметана, Дворжак… Бетховен! Радость и отвага! Она погружалась в этот неосязаемый мир, искала в нем гармонии, и мир этот говорил ей внятно, ясно, настойчиво: жить, Ирена! Не сдаваться! У тебя будет ребенок!..

Она попыталась ответить Вашеку — и не смогла. Что писать? Всякую чепуху? Когда ее давит страх и нерешительность? Обернись — и почувствуешь на себе пристальный взгляд мужа. Да, это твой муж. Это Ондра. Да любишь ли ты его еще? Любишь, хотя все задушено страхом, все распадается в смятении, в отравляющей душу скрытной борьбе. Ирена разорвала начатое было письмо, принялась писать другое — и повторилась та же история. В конце концов Вашек тоже перестал ей писать. Наверняка думает, что она обиделась по-глупому, и упрямо молчит.

Квартира, которая прежде так нравилась ей, теперь начала ее стеснять. Временами ей удавалось вырываться отсюда, и постепенно она обрела невольных, ничего не подозревающих союзников. Как-то поехала на Жижков, постучалась в дверь к Патерам. Предлог был хорош — по дороге Ирена купила голубой костюмчик для маленького, причем сердце ее сильно билось от волнения. Встретили ее как всегда, просто и так сердечно! Ирене казалось: эта черноволосая женщина все понимает, подсознательно угадывает ее мучения. Она — мудрая. Передала малыша Ирене на руки, и та, затаив дыхание, испытала наслаждение, столь же неизведанное, сколь головокружительное. После этого она чаще стала сюда заглядывать. Когда Власта отправлялась на прогулку, Ирена шла с нею, даже колясочку возила по парку, щурясь от весеннего солнца, которое поигрывало на голубом одеяльце, вплетало золотые нити в ветви деревьев, озаряло весь город.

Женщины беседовали о будничных делах, о квартирном кризисе, о детских болезнях; Ирена приносила Власте книги, но обе чувствовали, что настоящий, сближающий их разговор серебряным ручейком бежит под обыкновенными словами. В обществе этой спокойной, уравновешенной матери к Ирене возвращались и смех, и уверенность в себе, и решимость действовать. Надо действовать! Однако каким-то шестым чувством Ирена угадывала, что у Власты случилось горе. Это замечалось по ее темным глазам, по движениям, утратившим решительность, по оттенку голоса. Нет, наверное, я ошибаюсь, думала Ирена. Что может омрачить такое сильное и чистое счастье молодой матери? Но что я знаю?.. И Ирена возвращалась в свою роскошную просторную квартиру, словно в тюрьму, а в дверях ее уже поджидал Раж со спокойно-вопрошающим взором: упрекал без слов.

Ездила Ирена и в студенческое общежитие, к бывшим подружкам. Ах, вернуться бы! Вернуть прошлое! Многие знакомые девушки еще жили там. Встретили с дружеской веселостью — а она чувствовала, как что-то их разъединяет. Ей уже нет места среди них. Талантливая Ирена Стракова зарыла свой талант… Нет, еще нет, она еще может начать сначала, она это знает, докажет им! Кое-кто из бывших однокурсниц уже составил себе имя, выступает в концертах — Ирена читала на афишах их фамилии, и горькая зависть охватывала ее, смешиваясь с укорами совести. Знали бы они!.. С плохо скрытым любопытством девушки спрашивали, как ей живется, — Ирена не жаловалась. Зачем рассказывать? Они ей не помогут, это касается ее одной…

Возвращаясь, она приняла решение оставить квартиру, которая ее угнетает. Глупая, ничтожная, безумная мысль… Куда ей съезжать? От мужа? Да — и от него! А имеет ли она право бросать его именно сейчас, когда ему так трудно? И вообще это неосуществимо, не найти ей другого пристанища, даже койки в общежитии.

Раж, вернувшись домой, недоуменно покачал головой: заметил — Ирена сняла с пальцев все украшения, надела поношенное простое платье, которое сама купила до замужества, и перебралась в маленькую комнатушку, выходившую в холл. Этим узеньким помещеньицем с окном в сад никогда не пользовались — Раж не терпел постоянной прислуги, уборку четырех остальных комнат взяла на себя домоуправша. Кровать да пустой шкаф — вот и все, что было в этой комнатушке. Ирена перенесла сюда стеганое одеяло, подушку, чемоданчик, с которым, счастливой новобрачной, переступила порог этой квартиры, и кучу нот. Только это ее, больше ничего. Ирена знала, что взбесит мужа, и не ошиблась. Он вошел к ней, сел на кровать и взъерошил пальцами свои густые волосы.

— Это что, демонстрация? — спросил он, еще владея собой. — Против чего? Ты хоть отдаешь себе отчет, до чего ты смешна? Это же глупость, дикая идея!

— Да. — Ирена стояла, опираясь спиной о шкаф, в который складывала ноты, и смотрела ему в лицо с раздражением и упрямством. — Думай что хочешь. Только прошу не уговаривать.

Ондра был достаточно проницателен, чтоб не пытаться сломить ее бессмысленный, ребяческий бунт. Лучше смириться и не ставить под удар конечный успех резким несогласием с ее дикой выходкой. Он умел владеть собой, даже когда в нем бушевала ярость. Мгновение ему казалось — он ненавидит ее, как врага, как… И он помолчал, напряженно наблюдая за ней, потом кивнул головой и снисходительно улыбнулся:

— Пожалуйста, как хочешь. Мне всегда были несколько неясны пути твоего мышления. Это что же — пародия на бедность? Я скажу управдомше, пускай принесет корыто с ведром, если угодно. А впрочем, квартира-то все равно только временно наша, недолго нам тут жить, выставят нас…

— И правильно сделают, — холодно подхватила она. — Правильно! Сколько людей ютятся на двух-трех квадратных метрах…

— О! — Он кивнул. — Таких гражданских добродетелей я не ожидал. Насколько мне известно, раньше тебе такие мысли в головку не приходили. Прямо будто слышу твоего милейшего братца. Нет, милая моя, дело вовсе не в этом, будь добра понять. Впрочем, настаивать я не собираюсь.

— Ты эгоист!

— Вот как! Значит, тот, кому удается прилично жить в этой нищенской стране, — эгоист, по-твоему? Как трогательно. Ну, валяй. Смею ли только спросить: когда ты до этого додумалась?

— К сожалению, поздно.

— Ну ладно, не будем ссориться.

Раж встал, энергичным шагом удалился в свой кабинет. Налил в рюмку коньяку, чтоб успокоиться, но сердце его исподволь наливалось злобой. И на Ирену тоже. Неблагодарная дура! Постарался вспомнить лицо ее брата — он видел Вашека лишь однажды, но этого достаточно. Дерзкая, наглая рожа. Ондру передернуло от ненависти. Как они похожи! Ирена обезумела. Сумасбродная девчонка из рабочей семьи! Ему казалось, он начинает смотреть на нее другими глазами. Но — спокойно! Улыбнись! Скоро он все возьмет в свои руки. Там, на свободе! Ко всем заботам — не угодно ли еще и это… Но он не сдастся, он все взвесил — и не один раз. Он ведь любит ее, она ему нужна, может, именно потому, что постоянно приходится укрощать ее, завоевывать, он никогда не владел ею полностью. И потом — ребенок! Его ребенок!

Ондра часто думал о нем и в последние дни уже чуть ли не радовался ему. Потерял он много — им удалось порядком его общипать, фабрика пошла к черту, но он, Раж, не сломится и ребенка своего им не отдаст! Ребенок этот явится в неподходящее время, и Раж подсознательно угадывал, что именно ребенок — причина позорной, унизительной борьбы между ним и женой. Хорошо, он будет бороться! Может быть, родится сын — его сын! Раж! Он всему научит сына, выкует из него настоящего парня, с горячей ражевской кровью и холодной головой, научит ненавидеть все, что стоит на его пути. Все, что отравляет жизнь. Ради этого стоит на время стиснуть зубы.

Вечером Ондра бродил по пустынным комнатам. Попробовал повернуть дверную ручку маленькой комнаты — она не поддалась. Подавил искушение вышибить дверь и одним махом сломить протест Ирены; лучше прибегнуть к испытанной тактике — терпение!

С тех пор дом стал невыносим для Ирены, хотя Раж изощрялся в деликатности. Она же все думала об отце, о Яворжи и запиралась в своей комнатушке.

«На следующей неделе!» — сказал он ей позавчера спокойным тоном. Ирена слышала его долгие переговоры по телефону, к нему приходили посетители, знакомые и незнакомые. Готовилась прощальная вечеринка, Ондра пригласил нескольких близких друзей. От жены он ничего не требовал, она ни в чем не участвовала, он все приготовил сам да еще ободряюще улыбался при этом.

Вчера Ирена нашла в почтовом ящике письмо Вашека, пробежала его глазами и сразу решилась: прочь отсюда! Домой! Но как скрыть волнение, овладевшее ею? Откуда взять окончательную решимость? Суметь покинуть мужа? Ведь это бред! И все же — поехала к Бриху на работу, позвонила снизу от швейцара. Он выбежал без пальто, удивленно смотрел на нее, ни о чем не спрашивал. Отдал ей смешную сумму — только на проезд — и растерянно пожал руку. Действуй разумно, Ирена! Но что такое — разумно?

А сегодня после обеда позвонил ей этот надутый чурбан Борис. Тоже еще не отказался от своего! Болтал без конца, сказал, что вечером придет, что рад встретиться. Ирена бросила трубку и скрылась в своем убежище, чувствуя на себе взгляд мужа, ей казалось, он обо всем догадался. Ну и пусть! Больше так жить невозможно! Надо действовать, пока есть силы!

Услыхав, что Ондра куда-то ушел, выбежала из дому с потертым чемоданчиком в руках. Сердце бешено колотилось. Бросила последний взгляд на виллу — и умиление и тоска охватили ее. Была ли я здесь счастлива? Была, была! Как слепой щенок, сознайся, Ирена!

Сознайся: шаг твой неверен, и ты колеблешься!

И вот возвращение. Рядом сидит муж, твердой рукой держит руль, самоуверенный, довольный, спокойный. Машина миновала мост и, рокоча, поднялась по Хоткову серпантину, потом налево, по аллее высоких деревьев, вдоль Града; неотвратимо приближается к знакомой улице, к знакомой вилле, а Ирена сидит и пассивно, непонимающе смотрит в окно на убегающую мостовую.

— Останови! — вызвалось у нее вдруг; она закрыла лицо ладонями.

— Зачем? — Ондра не уменьшил скорости.

— Затем что… Потому что нам надо поговорить!

Он подкатил к тротуару, выключил мотор и обратил к ней вопросительный взор.

— Ну? Я жду.

Она заговорила, не глядя ему в лицо:

— Ондра… мы должны разойтись, слышишь! Нам надо развестись. Я не могу больше. Мы никогда не подходили друг другу, это была ошибка, теперь я знаю…

Раж перегнулся к ней, обнял за плечи, левой рукой отвел ее руки от лица, приподнял голову за подбородок и тихо, серьезно ответил:

— Неправда, Ирена, и ты это знаешь. Неужели ты не понимаешь, как я тебя люблю? Нет смысла снова пережевывать все это, ты и сама от меня не уйдешь, потому что это погубит и тебя, и нашего ребенка. Ребенка, Ирена! Он такой же мой, как и твой. Нельзя нам расходиться — это было бы бесчеловечно, преступно! Ничего не бойся и хоть немножко доверяй мне. Быть может, в твоих глазах я слишком трезвый человек, но ведь человек же! Я ничего не боюсь, кроме… одиночества. Пойми же меня, прошу тебя! Ты видишь во мне хищника или эгоиста, занятого только собой, — но это не так! Я тоже не могу жить лишь для себя. Вот ты даешь — деньги… ладно, признаю, я люблю зарабатывать их, но этого мне мало. Мне необходимо жить с кем-то, ради кого-то! Вообще ты не имеешь права отстранять меня от нашего ребенка! Не имеешь и знаешь это! Я не люблю говорить о таких вещах, быть может, из глупого стыда, и пеленок я не выношу, а сострадание меня просто оскорбляет — и все же это так!

Раж говорил тихо и искренне, смотрел ей прямо в лицо — и она поверила. Да, он прав. Она его жена, и он имеет право решать, как ей жить. Странной была эта минутка в автомобиле. Ирена молчала. Ондра тронул машину и вскоре, подъехав к бржевновской вилле, помог ей выйти, как больному ребенку. Погладил по голове и повел в опустевший дом.

Ирена перестала сопротивляться. Кончено.

Она знала: участь ее решена. Проиграла.

А вечером — первым из гостей — явился Брих и оказался свидетелем бурной сцены. Ирена решительно отказалась принимать какое бы то ни было участие в прощальной вечеринке и упрямо отвергала все доводы Ондры.

— Здорово, друг! — приветствовал Бриха расстроенный Раж. — Ради бога, скажи ты ей! Господи, до чего у меня глупая жена… Прямо школьница!

Брих невесело усмехнулся:

— Я бы посоветовал вам при подобном обмене мнений закрывать дверь в холл. Вас еще на лестнице слышно.

Он пожал обоим руки и стал перед зеркалом приглаживать волосы; Ондра продолжал уламывать жену.

— Видеть никого не хочу! — И Ирена, не простившись с Брихом, круто повернулась, ушла в свою комнатушку, хлопнув дверью.

— Малость дурит, Франта, — устало вздохнул Раж, уводя приятеля в гостиную. — Выпьем-ка сначала одни. Мне надо отмыться от сегодняшних впечатлений. Бррр! Ты не представляешь… А, ладно, оставим это.

Огромная квартира была достаточно просторна, чтобы вместить многочисленных гостей. Двери в столовую, в кабинет и в холл были распахнуты — Бриху всегда казалось, что он — как бы среди декораций пошлого фильма, он никогда и не скрывал своего мнения о вкусе хозяев. На потолке кабинета горели лампы дневного света, голубоватым сиянием озаряя домашний бар, и высокие табуретки, и набор разнообразных бутылок. Раж гордился своим искусством смешивать коктейли.

— Пускай все летит к чертям, братец, — говорил Раж Бриху. — Пускай лучше все эти бутылки выпьют приличные люди, чем те, кто потом взломает замок на двери. Все, что ты тут видишь, уже продано! — Он удовлетворенно ухмыльнулся. — В среду тут останутся голые стены, так что милости просим…

Звякнул звонок, начали съезжаться гости. Пришел оптовый торговец мехами Калоус со своей стареющей супругой, подал Бриху потную руку; пока они здоровались, его жена не сводила любопытных глаз с помятых брюк Бриха. Затем, восторгаясь квартирой, спросила, где же хозяйка; Ондра объяснил отсутствие жены внезапным приступом мигрени и заговорил с меховщиком о трудностях с продажей автомобиля.

— Не возьмете и ста двадцати, — утверждал Калоус. — Кто же нынче станет покупать?

— Тогда уж лучше прямо в Влтаву, — отозвался Раж. — Знаете, во что он мне обошелся?

— Золотой мой! — печально покачал головой Калоус. — Цены на машины падают, как спелые груши… — Тут он наклонился к собеседнику, привыкнув после февральских событий поверять свои мысли шепотом. — Разве что попытаетесь прямо на автомобиле… До чего приятно! Брат Безменца так и сделал — и удачно. Только, держу пари, поездка его была отнюдь не всухую. Сами понимаете, — он добродушно засмеялся, — у любителей выпить были урожайные годы!

Явились еще гости. По гулкому пивному басу, каким он сам о себе доложил, Брих узнал адвоката Лазецкого, шумного человека с лицом старого сатира и с бычьим загривком. Огромной своей лапой Лазецкий пожал руки всем, болтая без передышки. Впрочем, болтовня была его профессией. Лазецкий вспомнил Бриха — в свое время Ондра знакомил их — и ткнул его под ребра:

— Ну как, еще киснете в конторе? Плюньте на это дело, молодой человек, выходите-ка на свежий ветер! Тут вам счастья не видать. Приличные юристы — не рудничные лошади! — жизнерадостно шумел он, тряся руку Бриха.

Среди пришедших Брих заметил восковой бледности лицо — дочь Калоуса, Рия. Она с абсолютно безразличным видом бродила по комнатам, выставляя напоказ свою безысходную скуку. Наконец устало рухнула в глубокое кресло, скрестила длинные ноги в брюках, которыми она, видимо, собралась шокировать старшее поколение, распушила тонкими пальцами челку своих коротко стриженных волос соломенного цвета.

— Хэллоу, — дерзко протянула она, когда Брих пожал ей руку, а глазами добавила: «А ты меня вовсе не интересуешь, понятно? Что смотришь? Ну, не огорчайся. Меня тут никто не интересует. Все они дураки».

Брих заговорил с ней на беглом английском языке — Рия одобрительно кивнула, отпила глоток коньяку из пузатой рюмки, усмехнулась. Известно было, что эта девушка крадет всякие мелкие вещи: сахарные щипчики, ложечки, случалось ей утащить даже вечное перо из чьего-нибудь кармана. Ее это забавляло. На другой день честные Калоусы возвращали украденное с сопроводительными записочками — мол, по странному недоразумению… и так далее. Таким образом, они извиняли удивительную склонность своей дочери, и Рия спокойно продолжала свои воровские забавы.

Бориса Тайхмана Брих немножко помнил — встречались в коридорах юридического факультета. Для Бориса же лицо Бриха было слишком незначительным, тем более что тот не был ни его соратником по питомнику Рансдорфа, ни приятелем. Непоседливый человечек с птичьей физиономией оказался братом Бориса, Камилом, известным любителем и коллекционером старинного фарфора. Рядом с Камилом скучала его любовница, на кукольном личике которой, обработанном ежедневными массажами, в редкостной гармонии сочетались рекламная красота с бездонной пустотой души.

— Вы играете в бридж? — томно осведомилась она.

Брих отрицательно мотнул головой, чем пробудил в ее лениво-чувственных глазах почти интерес. Она быстро повернулась к своему покровителю:

— Камил, угости меня сигаретой. Почему ты не взял. «Пэлл-Мэлл», ты же знаешь, в последнее время я не выношу американских. От них голова болит.

Зашумел разговор, состоящий из гудения мужских и щебета женских голосов; временами вспыхивал смех. Звенели бокалы.

Слова, смех, платья, перстни, сигареты, граммофонная музыка… Брих слонялся среди всего этого и чувствовал себя лишним; жевал бутерброды, запивал их дорогим вином и немножко скучал. Входили еще люди, имена некоторых он знал — они красовались на вывесках магазинов в центре Праги. Дамский салон мадам Ружковой! Была здесь и молодежь с теннисных кортов, и завсегдатаи горных гостиниц, хорошенькие бездуховные личики, безупречного покроя костюмы, болтовня, как в барах.

Брих остался незамеченным — и это его не огорчало. Он слушал.

«Ты еще учишься?» Спрошенный, плечистый молодец, отложил граммофонную пластинку на приемник. «Нет, я теперь там только гастролирую. Не перевариваю их марксизм — да и можно ли сдавать коллоквиум, когда у тебя на шее Надя? Абсурд, говорю я, абсурд!» — «Не знаю, что вы имеете против него? Мэсон великолепен…» — «Видно, тебе нравятся его садистские губы», — послышался в сторонке девичий голосок. «И так он его побил, что с ним два дня невозможно было разговаривать. Слышно, у него не выходит хук — не смешно ли?» — «Приходи послушать, зятек прислал из Брюсселя: Стен Кептон, Глен Миллер, все звезды…» — «Раж-то каков? Молодец, правда? Папа сказал, он хитрый, как десять чертей, и рука у него длинная! Понимаешь — импорт-экспорт…»

А рядом: «Моему парню не дают учиться! Говорю ему: да вступи ты в их партию! Не приняли. Лодырь он, дескать. А я за него честные денежки плачу!» — «Как вы поступите с виллой в Сенограбах? Никогда не забуду тех летних вечеров! И эти ваши — как вы их называете? Глиссады? Изумительно!»

«Да они и до слета не продержатся! Бездари! Вот разрушать, на это они мастера, а впрочем… Ха!» — «Вы обратили внимание на Тибурову, дорогая? Вся в черном! Ну конечно, — такая трагедия… Как, вы не знаете? Отец у них застрелился, когда пришли его национализировать. Ушел к реке и там пустил себе пулю в лоб. Он — на их совести!»

«А вы как?» — «Я? Никак. Отнимут у меня все, возьму Аленку, и переселимся мы под Ирасеков мост. И на дощечке напишу: «Вот во что коммунисты превращают людей!» — «Они хотели, чтоб я работал на них, готовы пальцами выковырнуть каждого, кто хоть в чем-то разумеет. Предложили пять тысяч — забавно, правда? Нет, лучше подождать, недолго им хозяйничать, пока Запад терпит». — «А вы слыхали про Патека? Я имею в виду молодого. Я сказал ему, чтобы он плюнул на них, и знаете, что он мне ответил? Что они правы, его отец — эксплуататор, и что сам он даже поедет на какую-то стройку… Слаба рука у Патека-старшего, я бы своему парню шею свернул!»

Молодежь желает танцевать! Стол отодвинули в угол, превратив столовую в дансинг. Расхныкался саксофон с пластинки, заскулили кларнеты, под глухие удары барабана соединились в трясучем подпрыгивании две-три пары. Под конец остался один Борис с обесцвеченной блондинкой, остальные обступили их, стали хлопать в ладоши в такт судорожной пляске — а те покачивались на месте, с одурманенными взорами, с оскаленными зубами.

«О, Зузанна, Зузанна! — грубым голосом пела певица с пластинки. — О, Зузанна!»

6

Последними пришли какой-то мужчина со стройной, высокой женщиной. Мужчина — верзила с удлиненным черепом — оказался иностранцем, корреспондентом одного из западных агентств печати. Этого человека с лицом постаревшего мальчишки, вымуштрованного, по-видимому, в лучшем колледже, влекли в Чехословакию сложные интересы. Он держался приветливо, и лишь проницательный наблюдатель мог уловить в его вежливости оттенок жестокого пренебрежения. Он мог быть одновременно разговорчивым — и молчаливым, веселым — и холодно-чопорным: образец британского деятеля, воспитанного для колоний.

Этот человек слабо пожал руку Бриху, пробормотав свое имя:

— Гиттингс!

И не обнаружил никакого удивления по поводу правильной, хотя и несколько неуверенной английской речи Бриха. Вероятно, он считал владение английским языком чем-то само собой разумеющимся для гражданина незначительной малой страны. Брих подметил, как Гиттингс втихомолку потешается над дамочками, которые выдавливали из себя какие-то маловразумительные слова, отдаленно напоминающие английские. «Oh yes, certainly»[26], — кивал он в ответ, а глаза у него лукаво поблескивали. В этом пестром обществе он, вероятно, чувствовал себя гением среди идиотов.

На женщину, пришедшую с Гиттингсом, Брих поглядывал с интересом. Она не отходила от своего спутника, который выказывал ей явную почтительность; но Раж перехватил ее и сам представил гостям. Женщина была очень красива: русые волосы ниспадали на ее хрупкую шею, при разговоре она слегка щурила свои выразительные глаза и успевала отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы с улыбкой удовольствия, с совершенным самообладанием. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, чем она отличалась от прочих женщин, которые судорожно старались быть элегантными и остроумными, переигрывали и делались смешными. Среди могучих мужчин она казалась газелью среди бегемотов. Когда Брих подал ей руку, она прищурила глаза; рука ее была невесома, словно кисейный платочек, и холодна.

— Эвочка, это наш Франтишек, — с неприятной фамильярностью представил его Раж и продолжал прерванную болтовню.

Брих внимательно посмотрел ей в лицо.

— Как вы слышали, я — их Франтишек, — сказал он с легкой улыбкой.

Не успела она ответить, как ею завладела стайка дам, а к Бриху обратился Ондра:

— Ну как, брат, не скучно тебе у нас? Народу многовато, я даже малость испугался. Знаешь что, пойдем-ка в кабинет да выпьем за старую дружбу!

Он взял Бриха под руку и повел к бару; разлил по рюмкам золотистый мартини и поднял свою.

— Кто эта женщина? — полюбопытствовал Брих.

— Ага! Что скажешь — великолепный экземпляр, правда? А умна!

— Откуда ты ее знаешь?

— Это долго рассказывать. Познакомился я с ней года два тому, когда она вернулась в Чехословакию, и с тех пор она не раз бывала мне нужна. Но оставим это, лучше выпьем. За что, старик? Давай хотя бы — за твою свободу? Чтоб поскорее вернулась к нам, согласен? Демократия, свобода, чистый воздух без коммунистов, воздух, которым можно дышать!

Брих молчал, ему не хотелось поддержать тост Ондржея — он звучал насмешкой. Молча опорожнил он рюмку и вернулся в гостиную, сел в кресло под пальмой. Немножко кружилась голова — он не привык к алкоголю. Из кабинета доносился веселый голос Ража, и через дверь видно было, как он, повязав белый фартук, манипулирует у бара блестящим шейкером: мастер по коктейлям! А вокруг него — смех, ободряющие выкрики гостей…

— Друзья, честные демократы! — разглагольствовал Раж. — Я приготовлю вам на прощанье нечто такое, чего вам не забыть никогда!

Брих перестал вслушиваться; курил с усталым видом, он был подавлен. Чудовищный день! Брих перебрал в памяти все, что навалилось на него с сегодняшнего утра. Листовки. Глаза Бартоша. Дядя, и Казда, и Иржинка, и…

И Патера! Брих закрыл глаза ладонями. Представил себе Патеру под землей, в шахте, с измазанным улыбающимся лицом. Опустил голову на грудь — ему казалось, будто весь он — в вязкой грязи. Уйти?

— Можно? — услышал он над собой; поднял покрасневшие глаза, поморгал с довольно глупым видом.

Эва. Она явно собиралась подсесть к нему, он вскочил, с готовностью пододвинул ей соседнее кресло. Повеяло слабым ароматом духов.

— Предупреждаю вас, — не слишком любезно выговорил он.

— О чем?

— Боюсь, я не веселый человек.

— А если я ищу разнообразия? — она ободряюще улыбнулась. — Смотрите: все они наверняка воображают, что очень остроумны.

— В таком случае разнообразие вы обнаружили, — кивнул он. — Я — весьма экзотический зверь. — И на удивленно поднятые брови Эвы объяснил. — Вы умеете молчать? Представьте: у меня нет ни прибыльного торгового предприятия, ни процветающей фабрики, назначенной к национализации. Не правда ли, странно?

Эва рассмеялась мелким горловым смешком.

— По-видимому, вы о них дурного мнения?

— Вот именно так.

— Я тоже. Хорошего они не стоят: кормятся отбросами и жиреют на них. Назовите кому-нибудь из них, ну, хотя бы… имя Франц Кафка — они и не слыхивали. А вы, ручаюсь, слыхали.

— Быть может.

Эва с интересом заглянула ему в лицо и тряхнула головой.

— Однако их можно извинить. Кто хочет заработать много денег, не смеет отвлекаться. Делать деньги — это сложная специализация. Но поговорим лучше о вас.

— Вы серьезно? Ведь мы — среди людей, которые уже разучились интересоваться друг другом! И потом, я скучен. Я вас предупредил. Что вы хотите услышать? Вероятно, что вы — красивы? Так это вам уже известно.

Она рассерженно откинулась в кресле.

— Бррр, это больно! Боюсь, теперь вы пригласите меня танцевать.

— Не беспокойтесь, вряд ли. Я вас предупредил и умываю руки, как Пилат. Вечерами я обычно решаю кроссворды — пущусь теперь разгадывать вас. Вы меня заинтересовали, и я задаю себе вопрос, хотя он и дерзок: кто вы? К этой компании вы не подходите.

— Пожалуй, теперь и я должна отплатить вам предупреждением. Послушайте, у меня такое впечатление, будто вы за мной ухаживаете. В общем… я согласна, но с одним условием: купите мне на ярмарке пряничное сердечко с надписью: «Вечная любовь». А какой приз вы настреляете для меня в тире? Иначе — какой же вы ухажер? Видите, я требовательна! Довольно вам, чтоб отказаться и не рисковать?

— Я ничем не рискую — рискуете только вы. Подумаешь, один скучный вечер! А кроме того, не верю я вашему цинизму. Это — оборона, панцирь против всего, что ранит. Циник — обычно человек, у которого есть ранимые места, вот он их и защищает. Неприятно только, что при этом он ранит других, и его защита иной раз — нападение. Трудно ему живется.

— Где вы это вычитали? — живо поинтересовалась она, наклонившись.

— Не помню. А что?

— Не хотите же вы убедить меня, что есть еще люди, способные сами что-то придумать? Все остроумное и мудрое уже было когда-то написано. Возможно, вы правы, но нее это куда сложнее! — Улыбнулась устало. — И все же: с вами не скучно. Вы даже заинтересовали меня, один из всех этих добродушных отцов семейств. С вами приятно разговаривать. Вы ведь все знаете, не так ли? Любопытно, какую цель вы этим преследуете? Хотите, чтоб я стала вашей любовницей?

Брих изумленно воззрился на нее — такая откровенность его покоробила.

— Вы так меня поняли? Неужели простой интерес к человеку представляется вам такой роскошью?

— Да нет! Это я на всякий случай предупредила вас — как и вы меня, не более.

Они разговорились как старые знакомые. Эва рассказывала о себе с поразительной откровенностью, а он все меньше и меньше понимал ее. Расспрашивал, о чем только мог, стараясь сохранить необычность беседы. После небольшой паузы спросил:

— Слышите пластинку? Это поет Поль Робсон. Как странно. Сынки богачей слушают и — растроганы. Чтобы птица пела, надо ей выколоть глаза… Вы говорите по-английски?

— И порядочно, — ответила она с лукавой усмешкой. — Я ведь всю войну прожила в Лондоне, до сорок шестого. Довольно?

— Замужем?

— Какое это имеет отношение к сказанному?

— Кое-какое имеет. Эта песня — жалоба негра, закабаленного белыми людьми.

— Послушайте! — новый интерес пробудился в ней. — Вы коммунист?

— Нет.

Она вздохнула с некоторым разочарованием.

— Жаль! Я бы хотела поговорить с настоящим коммунистом. Стало быть, вы, как нынче говорят, — реакционер?

— Дешевый ярлык. Я его отвергаю. И не просите, чтобы я вам объяснил. Это очень сложно, и вы, быть может, будете смеяться. Я пытаюсь заполнить пропасть людьми… но оставим это!

Он тряхнул головой и замолчал.

— Не старайтесь быть оригинальным, — упрекнула его Эва. — Не надо. Я поняла, вы — не пустышка. Но знаете что? Принесите-ка мне выпить.

К ним подкрался комичный человечек, подвижный, как персонаж водевиля; тщательно подстриженные усики напрасно пытались прикрыть заячью губу. Со старинной галантностью человечек поклонился Эве:

— Приветствую вас, милостивая пани! Все еще в этой неприютной атмосфере?

— Тише, пан инженер! — осадила она его с наигранной серьезностью и незаметно показала на Бриха. — Этот господин, знаете, из полиции и, быть может, завтра явится забрать вас!

Озорно усмехаясь, она избавилась от испуганного человечка.

Брих встал, пошел за вином.

В кабинете у бара шли дебаты в мужском кружке. Хозяин говорил сам, опираясь локтями на прилавок:

— Ерунда… Хотеть делать дела тут — просто ребячество! Утопия, пан фабрикант!

— Да нет же! — возражал его оппонент. — Хорошие листовочки, шепотки, беспорядки на заводах, смута… Меры, испытанные во время войны!

— Война… — с пьяным ужасом пробормотал седой, почтенного вида человек; его неподвижный взор был устремлен в пространство, губы кривились, и весь он покачивался на высоком табурете. — Снова такие жертвы…

— Это в вас заговорил врач, — Раж успокаивающе похлопал его по плечу.

— И пьяный к тому же, — согласился седой; хрипло засмеявшись, он церемонным жестом поднял рюмку, подержал ее перед глазами. — Видите — не дрожит! Хирургу нужна твердая рука. Как и политику…

— Не думал я, что и хирурги бывают сентиментальны, — с этими словами Раж подлил ему коньяку. — Что же касается политиков, особенно наших, то это уже доказано неопровержимо…

— Вот мой диагноз: после опьянения — нравственное похмелье, — угрюмо проворчал врач и трясущимися пальцами провел по седым волосам. — Неприятное осложнение…

Мало кто заметил коротенькую сценку, разыгравшуюся в холле. Борис Тайхман, обследовав всю квартиру, выскользнул из больших комнат, нашел убежище Ирены, вломился к ней и, застав ее перед зажженной лампой, пристал с хмельными речами и хвастовством. Ирена выбежала в холл и тут столкнулась с мужем, который нес под мышкой блок сигарет.

— Ондра!

Раж остановился, выслушал ее — и гнев прочертил морщинку у него на лбу.

— Подожди здесь, — твердо сказал он ей, отнес блок в кабинет и тотчас вернулся, чтобы навести порядок. Легкое опьянение породило в нем ярость — кто-то посмел поднять глаза на женщину, с которой он живет!

Преступника он застал в холле — Борис с удрученным видом стоял перед Иреной, а увидев Ража, не смог подавить дрожь. Прямо как провинившийся школьник.

— Не трогай меня, — тихо проговорил он, чувствуя, как от яростного взгляда Ража у него слабеют руки.

Ондра схватил его за запястья, стал дергать, шипя в лицо:

— Трусливая тварь! Думаешь, я тебя не раскусил, и уже давно? Теперь с этим покончено! Не был бы ты пьян, выволок бы я тебя на улицу и шею свернул! И нечего дрожать! Собирайся да проваливай отсюда, или…

Повелительным жестом он указал Борису на дверь и ушел к гостям. Ирена заперлась в своей комнатушке, а Борис все торчал, как пришитый, в пустом холле. Закрыл руками перекошенное лицо. Выгнали! А с какой насмешкой она смотрела — заметил? Трус, — швырнули ему в лицо. Как мальчишке, который описался от страха перед кулаком мужчины, об такого и мараться не стоит…

Борис бежал, хлопнув дверью. Трус! — свистело у него в мозгу. На улице он остановился, привалясь спиной к ограде, ему казалось — сейчас он рухнет прямо на камни, разрыдается от бессильной злобы. Может, вернуться, при всех вытащить заряженный револьвер — вот он, в кармане! — и стрелять. Стрелять! Ужас, смятение! Это Борис стреляет! Женщины визжат от страха…

Он перевел дыхание, опустил голову. Нет — он и этого не сумеет. Он всегда чувствовал это в себе, заглушал дикими выходками, ребяческим хвастовством, и вот теперь… теперь это вышло наружу. При ней! Кого он ненавидит больше — ее или его? Он так был подавлен своим позором, что не мог понять.

Отлепившись от ограды, двинулся вперед. Нет! Он им еще покажет! Соберется с духом и, прежде чем уехать, совершит нечто ошеломляющее. Нечто такое, от чего у них дыхание перехватит. Потрясет весь мир! Ненавидит, ненавидит все и вся! Докажет им и себе, что…

Он шел, шатаясь, наткнулся на фонарный столб — и вскрикнул в невольном испуге.

А Брих все еще сидел под пальмой рядом со своей странной собеседницей. Разговаривали, умолкали… Эва откинула голову на спинку кресла — она устала. Часы в спальне пробили полночь. Что мне тут нужно? — думал Брих. Реальность ли все это? Невольное воспоминание — и перед ним снова всплыло лицо Патеры. Казалось, с той минуты, как Патера нерешительно постучался к нему сегодня, прошла чуть ли не вечность, и он, Брих, пролетел за это время неизмеримое пространство, разделяющее два мира. Патера — и эти люди! Где же мое-то место? Здесь? И зачем я болтаю с этой женщиной? Что может она сказать мне? Да, интересна, приятна, волнует — Брих оглядел ее со стороны. Кто ты такая? Каким ветром тебя занесло сюда? Тебе тоже не место здесь! Заметил: у нее большой рот, чувственные ноздри. Губы — определенно злые.

— О чем задумались, доктор? — спросила она, нарушив течение его мысли.

— Откуда вы знаете мое звание?

— Чего я только не знаю. — Она усмехнулась. — Но ответьте на мой вопрос.

Он пожал плечами:

— Да ни о чем интересном — быть может, об истине. Где она? Здесь, в этом? — он обвел рукой полукруг.

— Тем не менее вопрос интересный. Хотя я никогда об этом не задумываюсь. Но скажу вам: если и есть истина, то, уж во всяком случае, — не здесь. Можете смеяться.

— Не над чем. Скорее поражаться впору. Это ведь и ваша…

— Вы уверены? Не путайте две вещи. Одно дело мировоззрение — оно не налагает обязательств. А вот жизнь, единственная, — обязывает. И я, признаюсь, не могла бы жить без денег. Это, конечно, дурно, да?

— Это печально. Утратить всякую веру и жить вопреки своим убеждениям… Я так не смог бы.

— Вы умны. Да, это печально. Но коли уж как-то живешь, незачем лгать, что живешь правильно. Правда печальна, как видите. Но ведь не обязательно всегда жить в собственном доме — иной раз подойдет и гостиница, если она с удобствами. Порой мне хочется… ах, нет, глупости! Эти же, другие, здоровы, сильны, полны жизни. Они ничего не боятся! Но, возможно, я наивна.

Брих удивленно вскинул голову:

— А вы боитесь? Чего?

— Что вы хотите знать? Вероятно, вы меня переоценили. И почему, собственно, я разговариваю с вами так открыто? Разойдемся — и конец. Но поздно уже. В сущности, я боюсь всего. Быть может — старости. Холодного зеркала. Отчужденности. Она везде! Говорят, надо жить так, чтоб легко умиралось. Не скажете ли, как это делается?

— Наверное, так: жить ради других, жить правдиво, жертвовать собой…

— Я уже сказала вам, что — быть может — считаю истиной. Она — в руках бедняков. А для меня быть бедной значило бы плохо распорядиться жизнью — я не могу! И наверное, всю жизнь буду бояться, потом постарею, мною перестанут интересоваться, мне перестанут докучать глупые лица, лживые речи. Ах, иначе у меня не выходит! Впрочем, какое мне дело до морали — я не пастор. И оставим это, господин исповедник.

Они долго молчали, потом он осмелился спросить:

— А у вас не бывает иногда желания бежать от своей жизни?

Она кивнула, положила тонкую руку ему на плечо.

— Бывает — но я сопротивляюсь.

Брих покачал головой:

— Почему? Страшно?

Она ответила не сразу — задумалась.

— Для этого вам надо бы знать всю мою жизнь. Началась она здесь, в Чехии. Представьте маленький городишко, сахарный завод с запахами свекольных обрезков, вокруг — прелестный ландшафт, и топает по нему мой папа с почтовой сумкой через плечо. Нас было четверо, брат умер. Школа, учитель, от которого разило луком, в потрепанном костюме. И грязная улица. Что за будущность! С порога нашего дома был виден невысокий холм с деревянной вышкой для обозрения, на вышке страшный холод, а заберешься туда — увидишь мир! Мир! Уйти от учителя, провонявшего луком! Сначала Прага — перебивалась кое-как, работала, голодала. Потом Лондон — наконец-то широкий мир! Я люблю Лондон, но с трудом переношу англичан.

— Там вы вышли замуж, — догадался Брих.

— Да, только не напоминайте мне об этом. Он был не плохой человек и вовсе не глупый. И помог мне в самое трудное время, женился на мне вопреки протестам своей патрицианской семьи. Англичане способны порой на самые сумасбродные выходки… Это был состоятельный человек с отвратительными привычками и — на двадцать три года старше меня. Сидим, бывало, у камина, и я весь вечер подливаю ему в чай молоко. Я умирала от скуки! Вот вам и высший свет… Когда, во время войны, поблизости разорвалась бомба, он едва повернул голову и сказал: «Дураки». Что бы я ему ни толковала, он только кивнет головой в ответ на мои жалобы и ничего не изменит. Упрямец. Ничто не могло вывести его из неподвижности, даже сама смерть. Но он меня любил. Любил непонятно, закостенело, нежно — ничто не могло сбить его с однажды занятой позиции. В сущности, я не знаю, что о нем сказать. Мы прожили пять лет, а когда он умер, мне казалось — я так и не узнала, что это был за человек. После него осталось много денег, а больше ничего. Грустная история, правда? И я вернулась на родину.

— Зачем?

— Трудно сказать. Это называется: отчизна, родной дом… Быть может, затосковала по холму с вышкой, на которой так холодно, по запаху свекольных обрезков, по учителю… Вот и все.

— И вы нашли это? — с трогательным участием спросил Брих.

— Нет. Вероятно, вернуться в прошлое можно только при определенных условиях. Вероятно, то, что называется родиной, надо носить в себе. Я в этом не разбираюсь. Все тут стало мне чужим, малым, тесным, неприятным… И я стала чужой всему. Вы правы, мне тут не место. Я сделала глупость. Но довольно об этом. Почему я рассказываю все именно вам?

Из кабинета прибрел Гиттингс, видимо искавший Эву. Глаза у него блестели от выпитого, но вел он себя сдержанно.

— Хэлло, Монти! — окликнула его Эва. — Подсаживайтесь к нам да расскажите что-нибудь веселенькое!

Гиттингс пододвинул себе кресло, зажег трубку. Принялся расхваливать Прагу — замечательный город! К сожалению… Он оборвал на полуслове и глянул на Бриха.

Завязалась неторопливая беседа. Речь Гиттингса изобиловала красноречивыми паузами и сложными предложениями, но Брих всякий раз точно знал, на что он целится, и у него возникало неприятное ощущение, что этот мальчишеского облика иностранец знает о нем больше чем нужно, хотя и держится трезво, не позволяя себе сколько-нибудь резко критиковать режим; Гиттингс говорил все больше намеками и лишь как бы мимоходом ронял неблагоприятные суждения об увиденном. Брих чувствовал: этот человек старается вызвать его на более откровенный разговор и тщательно его прощупывает. Гиттингс спокойно похвалил английский язык Бриха, дружески улыбнулся:

— Вы превосходно владеете нашим языком, друг мой. Такой правильный английский встретишь только на континенте. Я даже могу сказать вам, кого вы читали: Бернарда Шоу, нашего ядовитого старикана, и Уайльда — правда?

Брих кивнул, хотя знал, что все это только вежливая лесть — он еще не совсем освоил произношение, и сколько-нибудь долгий разговор его утомлял.

— Знаете, — начал вдруг Гиттингс, — а у меня ведь затруднения. К сожалению, я, видно, так и не выучу ваш язык, а здесь очень мало кто может изъясняться по-английски достаточно точно. Поэтому мне трудно составить себе объективное мнение о вашей стране, а оно мне необходимо; зрительных впечатлений мне мало. Интересная, прекрасная страна! Меня, конечно, в первую очередь интересует ее экономическое положение. Как по-вашему: этот большой эксперимент не опасен?

Брих напряженно слушал, как этот корреспондент пробивается к своей туманной цели, строя свои невозмутимые фразы, и пристально наблюдал за женщиной, которая тихо отдыхала в кресле, прикрыв глаза; ответил он неохотно и лаконично.

— Скажу вам, — продолжал Гиттингс, — я наслушался здесь — и не только от присутствующих, — немало интересного. Признаюсь, хотел бы узнать и ваше мнение.

Брих поднял брови. «Чего ты от меня ждешь? — напряженно соображал он. — Чтобы я тоже начал ругать режим и вылил на тебя ушат жалоб? — В душе его поднялся бессознательный протест, несогласие, даже сердце забилось сильнее. — Нет, не дождешься, не могу! Все, что у нас происходит — пускай я даже не одобряю этого, — касается исключительно нашей страны, и нечего совать сюда чужие пальцы! Как это гнусно — оговаривать перед иностранцем родную страну!»

Он нахмурился, вздохнул.

— Почему же именно мое мнение?

Гиттингс мягко усмехнулся:

— Причин несколько. Вы говорите по-английски. К чему отрицать? Насколько мне известно, вы служите на весьма значительном национальном предприятии и, по всей вероятности, имеете общие представления… И вы симпатичны мне.

Брих, словно молнией озаренный, все понял и возмущенно, с нескрываемым отвращением, ответил:

— Насколько мне известно — если верить западным радиостанциям, — вы уже составили свое мнение о нас.

— Абсолютно негативное. И вещаете об этом на весь мир. Мне нечего добавить, разве только, что это — не то объективное мнение, которое вы лично желали бы услышать. Действительно, все не так однозначно. И я не знаю, что…

— А все же…

— Простите, — совсем уж невежливо перебил его Брих, — боюсь, что Раж неверно вас информировал. Нет у меня способностей к тому, чего вы, по всей видимости, от меня ждете. Ни способностей, ни… желания.

После этой резкой, незавуалированной отповеди возникла тягостная пауза, но Гиттингс сделал вид, что ничего не понял. Даже, нисколько не обидевшись, поправил неверное словосочетание, допущенное в волнении Брихом, выбил свою трубку, и его мальчишеское лицо сморщилось в примирительной улыбке. Он удивленно покачал головой:

— Кажется, я начинаю понимать… Вы ошиблись, мое предложение носило несколько иной характер — жаль! Если оно задело вас — прошу меня извинить.

Став снова чопорно-вежливым, Гиттингс самым изысканным способом сумел выказать пренебрежение к Бриху, обратившись к молчаливой участнице беседы:

— Вы устали, вечер был утомителен, хотя и не лишен интереса. Если позволите, я отвезу вас домой.

Он встал и упругим шагом вышел в холл за пальто. В дверях простился с гостеприимным хозяином, который, пожимая руку иностранцу, с трудом извлек из памяти несколько ломаных английских фраз.

Эва тоже поднялась и, подавив зевоту, протянула Бриху хрупкую руку:

— Благодарю вас, это был удивительный разговор. Жаль, что я так устала.

Он слабо пожал ее холеную руку.

— Жаль, что мы больше не свидимся.

— А вам бы хотелось этого? — Она улыбчиво, с оттенком легкого кокетства, посмотрела на него своими выразительными глазами — такая невероятно хрупкая и такая самоуверенная красавица. — Сомневаюсь. Вы интересный человек — умный, проницательный и все-таки несколько наивный. Мы говорили о вас с Ражем. Обдумайте! Не стану вас убеждать, но если нам суждено где-нибудь встретиться, то не здесь! Итак, до свидания. Я буду рада повидать вас.

Брих с сомнением покачал головой.

— Скорее всего я вас разочарую. Мы разные люди… Мне трудно было б жить без холма с вышкой, на которой так холодно!

— Даже если дома станет… невозможно дышать? — полюбопытствовала она и, помолчав, добавила серьезно: — Будет война. Увы, она неизбежна, хотя я тоже ее не хочу. На чью сторону встанете вы? Мы живем в такое время…

Она исчезла так внезапно, что Брих еще не опамятовался от ее слов, улыбок, от приятного аромата, неотделимого от ее облика. Мысли смешались, он глотнул вина — голова закружилась. Эва красива, она притягивала и вместе с тем отталкивала. Чужая, вырванная с корнем — он почти восхищался ею и одновременно испытывал смутную жалость. И — протест. Что все это значило? Зачем они встретились? Что она пришла сказать ему? Или явилась, чтобы предостеречь? Вот он отверг недвусмысленное предложение Гиттингса и разорвал свое воззвание. Почему? Брих не знал, но чувство было такое, как будто он еле-еле ускользнул от крючка, заброшенного с другой стороны. Правильно, вот его путь. А та? Нет, не «до свидания»… Прощай! Никогда он больше ее не встретит, так он решил. Не хочет. Вспомнил о Бартоше, и тревога объяла его. Нашел ли Бартош его воззвание?

Хриплое пение подвыпивших юнцов, собравшихся в столовой, вывело его из задумчивости. С пьяной воинственностью, обнявшись за плечи, они орали американский марш. В квартире осталось лишь несколько завзятых выпивох — добродетельные дамы с дочерьми откланялись еще до полуночи. Со стороны бара донесся звон бокалов и взрыв хохота. Разошедшийся Раж смешал коктейль, который кто-то окрестил дразнящим названием, чем сорвал шумную овацию: «Атомик бомб»! Отлично придумано!

Брих собирался удалиться не прощаясь, но к нему привязался совершенно пьяный Лазецкий: он еле ворочал языком и икал.

— Позззор, док… доктор! Сввинство! Вы еще на сввободе? Дождетесь… вввсех… вввсе расстрелять! Война будет, бр-брат! Все вдррррызг!

И он разрыдался на плече у Бриха, словно огромный толстый ребенок.

В темном холле Брих помедлил. Ирена! Подумал о ней — и все в нем сжалось. Зайти к ней? Увидятся ли они еще когда-нибудь? Что ей сказать на вечное прощанье? Поколебавшись, он постучался в комнатушку, нажал на ручку двери. Заперто. Но, затаив дыхание, расслышал слабый шелест платья. Ирена там, но не отпирает. Брих хотел постучать еще, но шорох за спиной заставил его обернуться: Рия Калоусова, в полумраке вешалки, обшаривала карманы его собственного пальто. Бриха она не замечала.

Он подошел к ней. Рия повернула к нему свое прозрачное лицо, не выражавшее ни удивления, ни пристыженности, только бесчувственную меланхолию. Как нашаливший ребенок, без сопротивления позволила ему силой разжать ладонь и отобрать украденную мелочь: мундштук, проездной билет, оторванную пуговицу… Брих не стал упрекать ее, а она смотрела на него рыбьими глазами и некрасиво ухмылялась. Не обращая более на нее внимания, он надел пальто; ее судорожный смех заставил его ускорить шаги. Испытывая отвращение, он захлопнул за собой дверь ненавистной квартиры.

«Никогда больше не войду сюда!»

7

В тот вечер Бартош шел с работы необычным маршрутом и с необычными чувствами. Раньше он с трамвайной остановки направлялся прямо к дому, не глядя по сторонам, спешил — хотя, кроме потребности уснуть, домой ничто его не тянуло. Спешка, по-видимому, стала неписаным законом нашего времени и обитателей этого города — так Бартош недавно пометил в своей записной книжке.

Сегодня он неторопливо поднимался по едва различимым тропкам Семинарского парка, ускоряя шаг, лишь когда проходил мимо скамеек, чтобы не мешать влюбленным парочкам. Скоро он запыхался, прислонился спиной к непрочной ограде и закурил последнюю сигарету из тех, что доктор разрешил ему выкуривать за день. Сигарета была невкусна, он отшвырнул ее в траву и продолжал подъем в гору.

Недавно голые ветви уже покрылись первыми цветами, под темным звездным небом они светились белыми огоньками. После короткого вечернего дождика распогодилось, воздух был теплый, ароматный, ветерок ласкал лицо, шевелил поредевшие волосы Бартоша. Хорошо на свете!

«Что же я тут брожу?» — подумал Бартош и сам себе показался немножко смешным. Трудно ответить на такой вопрос. Впрочем, он просто выполняет рекомендацию врача, это уж точно. Весна! Как давно не наслаждался он этим сладостным временем года! Словно оно было не для него… Весна — для молодых парней и девушек, не для стареющего пропыленного бюрократа, по горло заваленного анкетами, цифрами, организационными вопросами и прочими будничными делами. Прямо кактус какой-то, и вдруг — нате: разгуливает, словно школьник, радуется темноте… Он-то всегда думал: иная весна привлекает его, так сказать, весна человечества. Закроешь глаза, чтоб лучше ее представить — и не сможешь! Столько света! Да, ради этого стоит молчать, трудиться изо всех сил, волноваться, а коли нужно — так и драться. Вот так!

Нынешняя весна совсем не такая, как прежние! В один прекрасный день Бартош вдруг осознал, что любит женщину. Это захватило его врасплох, и он основательно проверил себя. И ничего не мог с собой поделать — он просто ощущал это, хоть об стенку бейся — вот и все! Возможно ли?

Впервые за долгие годы заметил, что в сквере на островке Кампа, где он часто прохаживался, педантично выполняя предписания врача, зазеленела мелкая травка. Поразительное открытие после бесконечных серых лет! Как все это связано между собой? Бартош стал наблюдать дальше. Сначала в улицы ворвались разведчики — апрельские ветры; потом солнце спустило с тетивы пучок стрел; и тотчас весна внезапным штурмом овладела укреплениями города, от ее дыхания за одну ночь бесшумно взорвались липкие почки, солнце отворило их, наделив красотой и сиянием первого снега. Обычная весна, преходящая, как сам человек, — а вот зацепила его! Погоди, остановись, безумный! Ты смешон, даже Брих уже что-то учуял… Ну и пусть!

Сегодня Бартош все высказал ей и теперь несет домой смятенную, разбереженную душу, ничего не понимая. Так что же ты? Спеши домой — но как удручает мысль о сиротливой комнатенке! Хочется бродить под звездным куполом, вдыхать воздух — и думать о ней. Забросить свои записи? Сколько тетрадей исписал в тщетном стремлении понять людей! И вот — перестал понимать сам себя.

Он спускался по крутому переулку, и внезапно его захватила сумасбродная идея: сделать последнюю запись. Давно уже ничего не заносил в свои тетрадки. А ведь казалось — достиг спокойствия, каменного, несокрушимого, в голове и в сердце установился столь любезный порядок. Замкнулся круг жизни, были распланированы пути, определено место среди людей. И вот — круг разорван изнутри и снаружи, следовательно — снова принимайся за уборку в себе самом!

Последняя запись будет о Бедржихе Бартоше.

С нетерпением уселся он дома за стол, и перо само полетело по бумаге, подхлестываемое напором мыслей. Из кухни доносились шаркающие шажки вдовы Барашковой, они не мешали излиться тому, что он хотел высказать. Он слышал только, как пульсирует кровь в висках и собственное дыхание. Он писал: «…это называют любовью! Ладно, в свое время был у меня довольно печальный опыт. Но это в прошлом. Поразительна способность человека излечиваться. Тогда я думал, ничто не ждет меня больше. И никто. Так мало осталось у меня от нее: страсть фотографировать — я сам достал для нее дешевый аппаратик, — пять-шесть писем, которые давно не перечитываю, да что-то в душе, что давно уже не причиняет боли. Все кончилось, и сегодня я знаю: расстаться было правильно, хотя очень больно. Что же теперь? Напрасно спрашиваю себя, почему именно к этой женщине?.. Чего-то в тебе не хватало, что-то было не в порядке! Ты коммунист, партиец, и то, что делаешь, — делаешь ради человечества. Это требует любви, а откуда тебе ее взять? Кого ты любил до сих пор? Человечество? Можно ли любить человечество — и не уметь при этом любить человека? Не уметь принадлежать одному из миллионов? Быть одиноким, с застывшим сердцем, обросшим мохом, не чувствуя теплого дыхания близкого существа — и любить всех: какая леденящая задача! Абстрактная любовь! Это то же самое, как любить родину и не иметь в ней родного дома. Нет, такое желание — не эгоизм, не пережиток, не привязанность к собственному садику. Это — почва под ногами! Ты жил обманом, в затхлой дыре, как филин. Холодный спаситель, ты распространял холод вокруг себя. Тебя и на себя-то не хватало, на собственное сердце, теперь-то это тебе понятно! Впрочем, упрекать себя не в чем, много потрудился — и понял. Ты не был помехой. Раньше, до войны, в партии были разные люди, нас объединяла общая борьба, и каждый исполнял свою задачу. Меня в ячейке называли «Фрицек»[27], и у меня была своя роль. Я не был выдающимся организатором, для этого у меня, вероятно, не хватало воображения, ораторского дара, искусства убеждать, зажигать других. Я знал об этом и не обманывал ожиданий товарищей. Вел мелкую, невидную работу — организовывал собрания, приводил в порядок бумажные дела, партийную печать. За что брался — выполнял. О моей работе знали. Потом концлагерь. Мама глаза выплакала. Не могу сказать, чтоб я очень уж страдал. Затрещины, пинки, строй. Другие пострадали больше, голову там сложили. Нацисты как бы не заметили меня, никого я не интересовал, не возбуждал ненависти. Главное — это тянулось бесконечно. Потом я вернулся, и снова: анкеты, организационная деятельность, работа для партии. Я не жалуюсь, я нужен партии, знаю. Но однажды поднимешь голову, увидишь: живешь один, живешь плохо и отчаянно тоскуешь по близкому человеку. Увидишь: тебе необходимы силы и тепло другого. Теперь ты все это нашел. Глупцы твердят: это дар небес. По-моему, это чепуха, идеалистическое пустословие, которым хотят приукрасить то, что само по себе прекрасно и величественно. И она не случайна, она не чудо, эта потребность изголодавшегося сердца. Оно одно может найти в себе столь головокружительное — и столь мучительное — чувство. Ожиревшее сердце спит. Стало быть, это — она, Мария Ландова… обыкновенное имя!»

Написал ее имя и не знал, что дальше. Отложил перо, закрыл тетрадку. В дверь постучалась квартирохозяйка, спросила, не хочет ли он чаю. Опасаясь, как бы болтливая старушка не разговорилась, Бартош, после недолгого сопротивления с ее стороны, сумел-таки заставить ее удалиться, отвечая односложными «да» и «нет». Когда за ней закрылась дверь, он вернулся к воспоминаниям о сегодняшней предвечерней встрече.

Мария Ландова давно угадала, что с ним происходит. Женщины особенно чутки к таким вещам и улавливают их как бы шестым чувством. Бартош прочитал это по ее лицу, по глазам, старательно избегавшим его взгляда, и не стал ее преследовать. Мария долго противилась тому, что должно было высказать. Порой они перебрасывались короткими репликами, совершенно прозаическими, а ему все представлялось, что слова эти несут какой-то иной, подспудный смысл. Обоих это очень смущало. Бартош заметил, что по окончании рабочего дня Мария торопится уйти, как правило вместе с Врзаловой или с Брихом — словно опасается, что он, Бартош, захочет ее проводить. А он и не пытался предложить ей это — но как быть дальше? Он не знал. И дни проходили, а все оставалось неясным, нарастало напряжение, которое не могло длиться долго.

Потом Бартош понял, что молчать далее — позорно и недостойно, и казалось ему, Мария расценивает это так же. Веду себя как мальчишка! Вот и случилось, что сегодня он подождал, когда уйдет с работы Брих; Мария Ландова тоже как будто медлила, задержалась вроде случайно, расчесывая перед зеркалом свои каштановые волосы. Бартош встал, подошел к ней и заметил, как дрожит ее рука, державшая расческу. Он спокойно попросил ее встретиться с ним сегодня; она, не оборачиваясь, словно боялась глянуть ему в лицо, кивнула в зеркале, смутилась и поспешила выйти. Только в коридоре застегнула пальто.

До чего непривычно после стольких лет одиночества снова ждать женщину. Мария пришла со значительным опозданием. Он подметил, что она слегка напудрилась, и улыбнулся про себя, но это было ему почему-то приятно. Женщина. Они не торопясь пошли по набережной к Национальному театру; налетел апрельский дождичек, загнал их в кафе. И там, за столиком у окна, Бартош разговорился. Доверился ей как другу, как близкому человеку. Без преувеличений влюбленного, доверчиво, просто сказал, что любит ее.

Ее пальцы, привыкшие к машинке, нервно играли ложечкой, взгляд ее серых глаз ускользал, рассматривая в окно мокрую набережную, словно оттуда появится нечто такое, что прервет это мгновенье. Я вас люблю… Он рассказал ей о себе, а потом с той же простотой попросил ее стать его женой. Ложечка звякнула о мраморную столешницу, пальцы замерли от неожиданности. Марии хотелось перебить Бартоша, словно он неуместно пошутил, словно навлекал на нее какую-то опасность.

Она упрямо качала головой — но глаза ее выдали. Когда она подняла голову, Бартош увидел в них слезы.

— Не говорите этого, пожалуйста! Вы ведь ничего обо мне не знаете… — робко прошептала она. — Я догадывалась, что вы хотите мне сказать, и пришла только потому, чтобы сказать вам — это невозможно! Мы с вами… не пара, и я давно примирилась… пожалуйста, поймите! Все это уже ушло, и я не хочу, не могу никому верить. Есть ведь еще маленькая Маша…

Он прервал ее, прикрыв ладонью ее руку:

— Как мне объяснить вам, Мария? Вы разрешите так называть вас? Знаете, я запретил себе стыдиться, когда буду разговаривать с вами об этих вещах. Мы взрослые люди, и я был бы смешон, если б стал изображать этакого жениха… Не по годам мне представляться влюбленным, и глупо было бы думать…

— Нет, я не это имела в виду! Я не хотела вас обидеть…

— Погодите, дайте мне договорить. Я хочу сказать, что Маша… Посмотрите, оба мы уже немало прожили, мы с вами очень разные люди, я знаю. У вас другие воззрения на жизнь и… на все. Если начать сейчас говорить об этом — мы наверняка рассоримся. А может, и возненавидим друг друга, я говорю честно, Мария: я в корне не согласен с вашими взглядами, но люблю вас. Вы понимаете? Нам обязательно надо быть вместе, я должен переубедить вас! Должен, Мария! А Маша… поймите, я вижу в вас не любовницу, я потому еще люблю вас, что вы — мать! Как это объяснить, когда я сам… Вы нужны мне, я уверен!

— Да, но вы… вы будете презирать меня, — уклоняясь от его взгляда, лихорадочно заговорила Мария. — Я… Понимаете, я не очень разбираюсь в том, что происходит вокруг… Нет, более того — мне это не нравится, а вы… И я не хочу, чтобы вы меня переубеждали, не хочу! Все так дурно и скверно, повсюду я слышу жалобы, ненависть, моя мама — мы ведь живем вместе — верит в бога, и я не могла бы сказать ей, что вы… — Она наконец подняла на него свои глаза, полные горести, и, уже не сводя с него взгляда, сумбурно продолжала говорить, ей надо было высказать все и со всем покончить. — Нет, вы не думайте, что я вас не… Сама не знаю, откуда это во мне взялось, я боролась, но это сильнее меня, и все-таки… И все-таки мы не можем жить вместе! Пожалуйста, я ведь сказала вам то, в чем боюсь признаться самой себе, я верю, вы наверняка хороший человек, и вообще — вы не злоупотребите этим и никогда больше не станете возвращаться к этому разговору. Я не хочу, не могу и не буду вашей женой, я не могла бы жить с человеком, о котором думаю, что он служит недоброму делу, которого люди боятся… которому я никогда не поверю! Это было бы ужасно и кончилось бы плохо, а у меня на руках Маша, я хочу воспитать ее таким человеком, каким сама представляю… Больше никогда не говорите об этом!

Что делать? Он понимал: все слова теперь бессильны и только увеличат ее смятение. Уплатил за две чашки кофе и с улыбкой кивнул ей: пошли? В молчании возвращались они на трамвайную остановку, дождичек брызгал в их разгоряченные лица. Мария шла рядом, но на расстоянии полушага от него, чтоб никто из встречных не счел их более чем просто знакомыми.

Встали на островке остановки, среди немногих ожидающих трамвая, и тщетно искали слова расставания; Бартош думал, что уже никогда больше им так не встретиться.

С реки тянуло влажным холодком, Мария поеживалась в стареньком дождевичке, нетерпеливо высматривала свой трамвай.

Наконец он подошел; Бартош ждал, что Мария уедет, — и удивился: она его пропустила. Вдруг взглянула на спутника снизу вверх, с какой-то тихой мольбой — может, просила прощения серыми глазами. Бартош не понимал, что с ней. Скрипнули тормоза следующего трамвая, Мария схватилась за металлический поручень, но взгляд Бартоша остановил ее.

— Так едете или нет?! — нетерпеливо спросил кондуктор.

Нет! Кондуктор дернул звонок — и опять они оказались рядом, ошеломленные и безмолвные. Мария несогласно качала головой, но он слышал ее учащенное дыхание.

И тут произошло невероятное. Бартош ощутил в своей руке ее озябшую ладонь. Поднял голову. Мария перевела его с опустевшей остановки на противоположную сторону улицы, они обогнали нескольких прохожих под раскрытыми зонтиками и молча зашагали вдоль набережной. Дождь прекратился, свежий ветер приятно холодил лицо, вечернее солнышко выглянуло из облаков. Мария остановилась. Бартош недоумевал. Мокрые перила над рекой, деревья роняют капли прямо им на голову… От фонарей на высоких столбах протянулись, легли на речную рябь светящие полосы, похожие на дрожащие пальцы. Какие глаза у Марии!

Она прерывисто дышала — и вдруг крепко обняла его с отчаянной, печальной отвагой, прижалась губами к его холодным тонким губам.

— Но я все равно люблю тебя… — услышал он словно во сне.

Это головокружительное мгновение под раскидистой кроной дерева, ронявшего дождевые капли… Бартош вызвал его в памяти — и вернулся к тетради: с тихим восторгом доведет он до конца последнюю запись, и нечего колебаться.

«Это — она, я знаю! Станет ли моей женой? Не знаю, и все же я не могу жить без этого чувства, проснувшегося во мне. Оно — драгоценность. Сила. И — путь к людям. Борьба, весна — все как-то связано между собой. Вчера в райкоме было совещание насчет первомайской демонстрации. Как всегда, все свалили на меня! Ничего, мол, Бартош — тот потянет. «Демонстрация должна получиться торжественной, товарищи! Предлагаю так и решить». Надо было потребовать, чтобы это занесли в протокол. Сколько уж было демонстраций под полицейскими дубинками! А нынче… Шагая с товарищами, буду думать о ней. Ну и, конечно, о порядке — чтоб по восемь человек в ряду. Лишь бы погода не подкачала. А потом пойду к ней, заставлю поверить в нашу правду, это — главное условие для всего дальнейшего. Сегодня Мария еще далека от нашей правды, осуждает ее. Я обязан распрямить ее, терпеливо, постоянно, не упуская того драгоценного, прекрасного и сложного в ней, что до сих пор ускользало от меня, когда я в одинокие свои вечера исписывал тетради глупыми суждениями о людях и жил вполсилы. Словно ощупывал людей вскользь, холодными и любопытствующими пальцами, и слова, с которыми я к ним обращался, были мертвы. Поучения! Все это чувствовали, даже я сам! Быть может, слова мои были справедливы, но в них не было огня, который воспламенил бы сердца. По-моему, я начинаю понимать! По крайней мере, знаю теперь, каким путем должен идти. Сумею ли? Но это необходимо! Сколько раз, получая партийное задание, твердил я про себя это словечко: «должен». Любовь? Удивительное слово, пожалуй, я даже боюсь написать его, хотя знаю: дело тут в большем. Позже, быть может, я сожгу тетрадки, куда педантично заносил свои наблюдения с высокой башни одиночества. Любить — только тогда научишься понимать человека. И, кажется мне, в конце концов, это — политическая задача: открыть в себе источник живой воды и принести ее людям. Кому? Да тем, кто не понимает! Тут я имею в виду и Бриха. Что с ним? Оба мы чувствуем напряженность, возникшую между нами: я знаю о нем совсем мало, и все же вижу: он переживает что-то тяжелое, ему трудно. Как проникнуть ему в душу? Вот я написал: «политическая задача». Так или иначе — поразительно прекрасна сложная человеческая жизнь. Слава тебе, время, в котором живет такой незаметный человек по имени Бедржих Бартош, хвала тебе, прекрасная весна человечества! Глупец и бедняк, кто этого не видит!»

Бартош проставил под записью дату: апрель тысяча девятьсот сорок восьмого года. И, вдавив в бумагу восклицательный знак за последним словом, вскочил из-за стола в безмерном, доселе не ведомом возбуждении. Сердце колотилось где-то в горле. Впервые он остался доволен своей записью! Круг замыкается давно угадываемой уверенностью, ею теперь полнилось его сердце. Эх! Если бы кто прочитал написанное, то, может, счел бы это лирическими излияниями гимназиста, сказал бы: выспренний пафос! Не зная как следует реальной жизни, неудачник излагает свои мечтания на бумаге; нет того, чтоб выйти на улицу, к живым людям, ощутить их боль, их радость. Что же теперь? Совершить бы нечто большое, огромное, найти кого-то, кому все можно выложить! Нет, нет, Бартош, спокойно, без жестов!

Он рывком отворил дверь комнаты. В кухоньке вдовы Барашковой, где вечно пахнет жареным луком и мазями от ревматизма, пронзительно тикал будильник; было темно и холодно — говорливая старушка, наверное, забежала к соседке — поболтать. Бартош закрыл дверь в кухню. Нужно переселиться отсюда!

Прочь из этой норы, я здесь задыхаюсь, твердо решил он, расхаживая по своей выстывшей комнате. Остановился перед зеркалом, висевшим над потрескавшимся умывальником, стал с любопытством разглядывать свое помятое худощавое лицо, губы, от уголков которых разбежались горькие морщины, изрядно поредевшие волосы — и усмехнулся удовлетворенной мальчишеской улыбкой: хочешь пробить изнутри эту печальную маску горячей струей радости? Помни, тебе сорок пять, еще вчера ты считал себя стариком, чуть не пенсионером! Какая чепуха!

Распахнул окно. Высунулся, увидел под собой чешую шиферных крыш. Город искрился огнями, шумел, гудел — огромный улей, живой, неусыпный. Ветер пронесся над крышами, нежной ладонью погладил его по лицу.

8

«С глубокой скорбью, — значилось на траурном билете, — семейство Казда извещает о том, что Всемогущий Владыка жизни и смерти пожелал призвать своего раба, а нашего драгоценного супруга, любящего отца, дядю, двоюродного брата и зятя Карела Казду, начальника отдела… заслуженного члена…» и так далее. «Мир праху твоему! Скорбящие родные…» Далее следовал список в порядке близости к незабвенному усопшему; назван был также друг и свояк покойного Мизина.

В понедельник Мизина явился на работу в черном костюме, с глазами, исполненными печали. Его седина светилась трагическим серебром лент на погребальных венках, голос словно подточен был горем, достойную физиономию как бы осеняли крыла ангела смерти.

Дорогой друг… Несчастный Карел… Один я остался! Глаза его не просыхали от слез. С утра, сокрушенный горем, он принимал соболезнования и небрежные слова утешения.

На сотрудников смерть Казды произвела гнетущее впечатление. Они вспоминали об этом угрюмом добряке, канцелярской крысе, которого почему-то жалели еще в ту пору, когда он, сгорбившись, сидел за стеклом «аквариума», перебирали разные мелкие, случаи, происходившие с ним. Бухгалтерия решила в полном составе явиться на похороны. Растроганный Главач вместе с Бартошем самоотверженно собирал деньги на венок; память усопшего почтили вставанием и минутой молчания, нарушаемой лишь сиплыми горестными вздохами Мизины. Вот и все, что они могли сделать для «старика».

Мизина искренне переживал свою утрату — теперь, когда не стало его давнего приятеля, он горевал без притворства; это не помешало ему уловить выражение глаз Бриха, оценить его взгляд и забеспокоиться. Брих смотрел на него враждебно и укоризненно, Мизина старался пренебречь этим, но в конце концов не выдержал. Вызвал племянника в «аквариум» и, тщательно закрыв дверь, сдавленным голосом заговорил:

— Ну-с, что такое? Что вам не по нраву, молодой господин критик? Что тебе от меня надо? Оставь меня в покое! — В расстройстве он плюхнулся в кресло, вытер платочком покрасневшие глаза. — Пойми! Казда был мне другом, и — что бы тебе ни казалось, что бы ты ни думал, он был мне очень дорог! Ведь… ведь это… частица моей жизни, молодости, они прошли бок о бок с ним! И вот нет его…

Брих с изумлением понял, что дядя действительно страдает. Как понять его? Однажды Брих попытался поговорить о нем с Бартошем, но у этого марксиста на все была готовая формула. «Этому есть одно название, тут один корень: капитализм в душах людей! — не раздумывая, ответил Бартош. — Надо смотреть, в каких условиях и в каких ситуациях развиваются чувства и отношения людей. При капитализме даже нормальные человеческие чувства — скажем, любовь или дружба — вырождаются». Брих тогда подумал, что есть мозги, задуренные формулами, но промолчал; он не принимал такой упрощенности, хотя и угадывал, что в ней много правды. Экономические отношения, капитализм… Слишком простое объяснение!

Теперь он внимательно наблюдал за дядей и молчал. Что ж, у дядюшки в кармане членский билет партии, что может грозить его позорной карьере? Чего боится этот шут, по недоброй случайности — брат покойной матери Бриха?

С отвращением вернулся Брих к своему столу, не переставая чувствовать на себе озабоченный взгляд дяди. И всякий раз, как он наклонялся к Бартошу, Мизина выходил из «аквариума», иной раз под смехотворным предлогом. Следил — как бы племянник не наболтал чего… «Глупо! — думал Брих. — Уж если б я хотел выбрать себе исповедника, то подыскал бы кого другого, а не этого коммуниста, чей скрытый интерес ко мне я и сам ощущаю, как раскаленное клеймо. Да и что могу я наболтать? Ничего! Просто он в чем-то меня подозревает!» Однако, Брих поймал себя на том, что сегодня он чаще обычного перегибается через стол и обращается к Бартошу с малозначительными разговорами. Пускай дядюшка понервничает! — мрачно сказал он себе.

А Бартош… ничего не знает! Сегодня Брих шел на работу, и сердце его сжимало гнетущее предчувствие — что-то произойдет? Бартош уже спокойно сидел на своем месте, сосал мундштук и даже дружески улыбнулся Бриху; лицо его было каким-то праздничным, просветленным. Что это с ним? Он даже выглядел чуть ли не моложе, свежее, и светлый галстук повязал — раньше Брих не видел у него такого. «Всего доброго, доктор! — ответил он на приветствие Бриха и сразу посерьезнел. — Печальная новость! Казда — слыхали?» Брих кивнул.

Бартош ничего не знает! — с облегчением вздохнул он, но тотчас в нем шевельнулся червь сомнения: куда тогда подевались проклятые копии? Не ломает ли Бартош комедии? Поймал на себе испытующий, из-под бровей, взгляд «этого коммуниста», и что-то дрогнуло в его душе. Знает? Нет? Натворил я дел…

В обеденный перерыв, когда Бартош и Брих остались одни в отделе, последний пустил несколько пробных стрел в виде небрежных вопросов:

— Неужели у вас столько работы, что вы и по субботам задерживаетесь? Когда вы ушли-то в прошлую субботу?

Бартош посмотрел на него недоуменным взглядом, по которому Брих ничего не мог прочитать.

Подумав немного, Брих предпринял смелый шаг. Вытащив верхний ящик стола, порылся в бумагах и вслух посетовал:

— Год прошу исправить замок — без толку! Господа слесари еще не удосужились. Неприятно оставлять ящики незапертыми.

Бартош чуть поднял брови, легонько усмехнулся:

— А у вас там что, любовная переписка? Люди бывают любопытны до неприличия!

— Люди — или ты? — напряженно соображал Брих. Что ты замыслил? Играешь комедию, хочешь загнать меня в угол? Ну да, я написал то, что думаю! Ничего ты не дождешься. Разве это не ваша вина? Вселили в людей страх! Он не удержался, последние слова произнес вслух, да сразу досадливо смолк. Зарекался же впредь спорить с Бартошем, а теперь сам дал ему случай…

— Отчасти вы правы, — кивнул Бартош. — Есть люди, которые скоро начнут пугаться собственной тени. Совесть им спать не дает. Шепотная пропаганда бьет по ним, как палка по ковру. Террор! Анонимы макают перья в желчь, а тут еще дружки на Западе вопят: коммунистическая диктатура, полицейский режим…

— А вы? Считаете, что так и должно быть?

— Неправильно ставите вопрос, доктор. Просто нас это не удивляет.

Он вынул из нагрудного кармана и протянул Бриху голубой служебный конверт. Внутри был белый лист бумаги, на нем — неумело нарисованная виселица с петлей, а ниже большими буквами: «Место свободно, красная собака, и ждет тебя! День расплаты близок!» Брих брезгливо перекинул анонимку обратно, а Бартош с усталой усмешкой сказал:

— Тридцать пятое по счету извещение одного и того же автора. Пишет каждый день, и долго мне гадать не приходится… Я ведь был председателем комитета действия. Да что… Как вам это нравится? Классовая борьба не закончилась Февралем, напротив! Изменились методы и средства, и они тем подлее, чем бессильнее. Это вот писал трус, крот. Ручаюсь: пока писал, обливался потом от страха. Герой! Но не это важно.

— А что?

— Важно — кто именно боится у нас в стране. Уверяю вас, рабочие на заводах не боятся! И ни один честный человек, если только он не поддался шептунам. Знаю, вы возразите: мол, были ошибки, слишком крутые меры, промахи, — но я убежден, что каждый, кого несправедливо обидели, доищется правды. Но и это не самое главное…

Брих в недоумении развел руками:

— Как не самое главное? Во время оккупации людей стреляли и вешали. Сколько миллионов евреев погибло в крематориях? Их тоже «несправедливо обидели»?.. Благодарю покорно! Это, по-вашему, не самое главное!

— Если кто и вправе об этом говорить, то прежде всего — коммунисты! — возмущенный, крикнул Бартош. — То был фашизм! То был сам принцип фашизма! Уж не хотите ли вы сравнивать протекторат, нацистскую оккупацию с сегодняшним днем — неужели вы серьезно так думаете, доктор?!

— Я имею в виду совсем другое, и вы это знаете. — Брих, побледнев, махнул рукой. — Во времена протектората не только расстреливали и вешали, убивали и проливали кровь. Не всех застрелили и уничтожили физически, Бартош, и все же порядочные люди чувствовали этот протекторат на собственной шкуре. Протекторат — это был вечный страх, неизвестность, предатели, шпионы, чувство униженности, атмосфера несвободы…

— И вы, кажется, немножко потеряли там голову, доктор Брих! — вспыхнул Бартош и перегнулся через стол. — Иной раз мы слишком просто пользуемся словом «пережитки». Их надо бы поточнее различать! Что за пережитки? Когда они возникли, из-за чего? Врачи утверждают: правильный диагноз есть условие правильного лечения…

— Стало быть, вы считаете себя целителями?

— Почему бы и нет? Сумбур в вашей голове порожден протекторатом. Вы не один такой. Прочитайте-ка внимательнее «Днешек» и увидите, кто сумел извлечь из этого пользу — и какую. Нынче многие тащат на спине этот заплесневелый ранец: страх, боязнь открыто высказать свое мнение, как-то себя проявить — это духовное подполье… Такие люди просто не умеют дышать настоящей свободой. Они ее не знают! Улыбайтесь себе на здоровье. Вы объелись, изгваздались в помоях либерализма, ложного гуманизма, вы поклоняетесь самоварному золоту, доктор! Быть может, я ошибаюсь, но честно высказываю то, что о вас думаю. Вы поклоняетесь призраку, капиталистическому обману насчет свободы личности, а я вас уверяю: не может быть личность свободна в эксплуататорском обществе! Свобода, которая существует — повторяю, существует! — в нашем государстве, свобода большинства — реального большинства, — эта свобода допускает, чтоб был страх, да, страх, но у спекулянтов, негодяев, саботажников, всей этой вредоносной швали. Эти боятся правильно, раньше или позже мы наступим им на пятки. Всем этим сочинителям подметных писем, отравителям воздуха, трусливым анонимам!

Он выкрикивал все это словно обвинения, даже раскраснелся и при этом прямо смотрел в глаза Бриху; на его лбу собрались морщины.

Все знает, промелькнуло в воспаленном мозгу Бриха — голова его раскалывалась от боли. Он вскочил в возбуждении, яростно задвинул ящик, но не успел пошевелить пересохшим языком, словно прилипшим к нёбу, как Бартош уже спокойно добавил:

— Вас, доктор, я, конечно, не причисляю к подобному сброду. Вы заблуждаетесь, но не можете стать врагом, потому что в сущности своей вы человек честный и мягкий. Поэтому, несмотря на хаос у вас в голове, вы не смогли тогда, в феврале, поднять руку «против». Так я вас понял.

Брих в смущении опустился на стул, раздираемый противоречивыми чувствами. Схватился за виски. Тут из «аквариума» выбежал горестный дядя, бессильно, как мешок с овсом, упал на стул возле Бартоша.

— Извините меня, товарищ! — чуть ли не рыдая, произнес он. — Но не могу я там оставаться! Поймите, сколько лет мы сидели вместе… И вот — пустой стул… Коробочка с таблетками… Пепел сигарет… Он все время стоит у меня перед глазами!

Появление Мизины прервало разговор; оба не сразу нашлись, что ответить сломленному горем человеку. Наконец взволнованный Брих ответил дяде словами, сдобренными едкой насмешкой:

— Успокойтесь, дядюшка, ему теперь хорошо. Как он жил? На пенсию вы отпускать его не хотели, ну что бы вы делали здесь без друга, правда? Он не мог ни есть, ни пить, должен был избегать малейшего волнения… и молчать, когда его обливали грязью. Жизнь — это драка, вы сами это утверждали. И если б не вы…

— Он был болен! — перебил его Мизина, от резкого движения стул под ним скрипнул. — Я сам советовал ему уйти на пенсию, но он был слишком добр и слишком… упрям. Но я ничего — de mortuis nil nisi bene, о мертвых только хорошее, как говорят латиняне, и я…

Некрасивая игра продолжалась.

Весь понедельник в контокоррентном отделе царило гробовое молчание, всем было совестно разговаривать громко; даже болтушка Главач упорно трудился, и Врзалова забывала хихикать; Мария Ландова смиренно склоняла шею над машинкой; весеннее солнце, проникнув сквозь запыленные окна, играло на ее лице. На работу она пришла серая и тихая, как всегда, взялась за перепечатку — но Бартош явственно ощущал слабенькое, едва заметное излучение, исходившее от нее. Иногда взгляды их встречались, но Мария тотчас отводила глаза.

«Пересматривая наши записи…»

После обеда Бартоша вызвали на совещание по подготовке бригады сотрудников в помощь угольному разрезу в Соколовском районе. Дело важное, и Бартош, как член парткома, взял его на себя, чем нажил немало хлопот. Приходилось убеждать, уговаривать, высчитывать выгоды от этого мероприятия — а люди не решались, и добровольцев все еще недоставало. В конце концов рассерженный Бартош заявил, что сам поедет на эти два месяца, и никто не мог отговорить его от этого решения, хотя протестовал весь комитет.

— Ты бы лучше о своем здоровье подумал, — сердито твердил Мареда. — И потом, не такое тут у нас идеальное положение, ты и тут нужен!

Когда все разошлись после рабочего дня и в отделе наступила гнетущая, полная выжидания тишина, Бартош сказал Бриху, — тот задержался тоже:

— Доктор, вам не кажется, что мы не закончили нашу беседу? Давайте поговорим серьезно!

Брих небрежно убирал бумаги в стол. Не поднимая головы, пожал плечами:

— А чего еще говорить?

— Ладно — значит, хотите продолжать ломать комедию. — Как бы не замечая стену нарочитого недоверия, возведенную из ехидных замечаний и упрямого отмалчивания, Бартош пошел в открытую: — Вы думаете, доктор, что я слежу за вами, как полицейский…

— Думаю, — отозвался Брих и прямо посмотрел ему в глаза. Такая открытая атака заставила его покинуть свою раковину и выбраться на ветер бесконечных, болезненных споров, не сулящих успеха. И он стал защищаться, нападая, — хотя устыдился еще прежде, чем выговорить: — Тем более что мы оба следим друг за другом. Я, например, слежу за вами и Марией Ландовой…

Этим он, однако, вовсе не смутил оппонента; Бартош только коротко взглянул на окно и кивнул:

— Вы наблюдательны, а мне нечего скрывать: я ее люблю. Неужели это вас удивляет?

— Сознаюсь — да! В вас — удивляет! Я-то думал, все свои чувства вы истратили на политику. Вы хотите спасти человечество, а отдельный человек, да к тому же… Вы же не имеете права отвлекаться на нечто подобное!

— Пожалуй, я пойду и дальше и признаюсь: да, еще несколько дней тому назад вы, быть может, были бы недалеки от истины. За это время я кое-что осознал, но это не важно. Политика и человек — неразрывны. Настоящую политику нельзя отрывать от человека. Это покажется вам выспренней фразой, не правда ли? Но это так. Однако поговорим о вас. Знаете, я много о вас думал, вы того стоите, доктор! Молодой, способный человек, полный жизненных сил — и отказывается от хорошей должности! Почему? Из-за интеллигентского страданьица? Если б вы хоть не кичились своей образованностью, как большинство вам подобных, — с вами можно было бы разговаривать. Жаль, доктор, жаль, что вы не с нами!

Брих помахал типографски отпечатанным обращением, которое нашел утром у себя на столе:

— Вы имеете в виду вот это приглашение поработать в бригаде на угольном разрезе?

— Почему бы и нет? Хотя бы и это. Но для вас у меня нашлось бы кое-что поинтереснее.

Дальше Бартош говорил уже один, Брих отмалчивался, решив не отвечать, чтоб не сойти с ума от сумятицы, переживаемой в последние дни. Неужели Бартош вбил себе в голову обратить меня в свою веру? — возмущенно думал он. Никогда я не найду общего языка с этим заблудшим человеком. Замуровал себя в марксизме, как в стене. И все же Брих не мог не признать, что непонятно отчего, но в нем живет доверие к Бартошу. Вот уже несколько дней он замечал трогательную, затаенную привязанность Бартоша к Ландовой — и был поражен. Бартош — и Ландова! Ерунда какая-то. Совсем недавно она чуть ли не страшилась посмотреть ему в лицо! Держу пари — коммунистов типа Бартоша она считала воплощением дьявола. А теперь?..

Бартош все говорил и говорил, и Брих наконец не сдержался.

— Чего вы от меня хотите, господи?! Кажется, я честно работаю и живу… Что вам до меня? Вы знаете, что я с вами не согласен, и я не ребенок, чтобы вам брать надо мной политическую опеку! Или вам приказано шпионить за мной и уговаривать?..

Он осекся, пристыженный, — понял, что в запальчивости обидел Бартоша. Тот тоже замолчал, пристально глядя на него, словно соображая, есть ли смысл продолжать. В конце концов первым заговорил Брих:

— Простите, в последнее время я… не в своей тарелке. Вы же, сдается, уже составили себе мнение обо всем и обо мне тоже. Ведь я многое принимаю: национализация — да! Ограничить доходы фабрикантов — да, я ведь никакой не капиталист, я верил во все, я думал — социализм… Но дело зашло слишком далеко, национализируют уже все подряд, вокруг себя я вижу вредную практику… Я все представлял себе иначе, Бартош, и, клянусь, честно относился к социализму, я хотел работать, отдать все, на что способен, — но теперь не могу! Нынешний февраль меня излечил… не могу! Знаете, каково человеку, у которого крадут целые годы жизни, ввергают в рабство, бросают бомбы на голову… Я не визжал от страха — но только потому, что стыдно было…

— Бомбы бросали на голову не одному вам.

— Вы правы, но теперь я узнал цену свободе. Оставим это, а то еще начнем спорить о том, что она такое, и не договоримся: проблема сложная да и понятие философское; но все было — одни слова! А я могу представить вам факты, тысячи фактов, с которыми я не согласен!

— Например?

Брих поколебался, но не смутился. С горьким упреком сказал:

— Например, кладовщика делают заместителем заведующего важным отделом. Почему? Есть ли у него способности подняться выше должности кладовщика? Нет! Образование? Да по всему учреждению ходят анекдоты о том, как он работает! Вы, видимо, их не слышали — еще бы!

Бартош несколько смешался: Брих действительно попал в точку, приведя в пример Саску. Саска — карьерист, втершийся в партию. Против этого хвастуна, набитого демагогическими фразами, Бартош долго боролся и в парткоме, и в профкоме, но честолюбивый кладовщик все-таки добился своего. Сколько раз еще придется схлестываться с такими, которые дискредитируют партию! И Бартош внимательно слушал, о чем говорит Брих. А тот продолжал:

— По-вашему, Бартош, это мелочь. А я имею в виду не один этот случай, не только этого честолюбивого типа, я вижу в этом систему! Систему несвободы! Абсолютизм! У меня были некоторые возражения против теории, но я был за социализм! А это что — тоже социализм? Вы хотите, чтобы я перешел на ответственную работу. Давайте рассуждать вместе: в отделе экспорта сидит теперь молодой, неопытный Секвенс. Да, он образован, он член партии — и все-таки не дорос еще до такой должности. В отделе развал, беспорядок, я — то знаю…

— Вот и помогите ему, черт возьми, что вам мешает?

— Помочь? — с сомнением усмехнулся Брих. — Надолго ли? Пока какой-нибудь кладовщик задумает меня вытеснить? Нет. Нет у меня партийного билета, образование мое скромное, а ведь и у меня было желание работать! Теперь я от этого излечился. Интеллигент, да еще беспартийный, нынче не в почете, так мне кажется…

Бартош хмуро закурил; помолчав, покачал головой.

— И все же вы ошибаетесь, доктор. Да, признаю, и сегодня еще случаются ошибки. Я мог бы назвать вам куда больше примеров — но ведь это все хлам! Что вы мне доказали? Аргументируете мелкими просчетами, а я вам назову другие, решающие факты — главные! На Западе начинают вооружаться, вы должны это знать! Готовят крестовый поход против социализма. И нет иного пути: с ними или против них, доктор! — Он сцепил руки, лежавшие на столе, и не спускал с Бриха внимательного взгляда. — А против нас, доктор, никаких новых доводов вы не придумали. Тут только — так или так. Уже многие интеллигенты вроде вас высказывались за социализм. А теперь упали духом: не осуществились их наивные иллюзии. Они полагают, то, что наступает, должно приспособиться к их вкусам. И фрондируют. А зря. Им самим следует понять необходимость, логику происходящего… понять, что такое подлинная свобода.

Брих упрямо мотнул головой:

— Нет, вы не можете доказать мне, что у нас теперь свобода! Там, где диктатура, свободы быть не может. И я не верю, что долго просуществует то, что построено на угнетении одной части общества в пользу другой. Без демократии, без разума… Не верю, потому и отвергаю… Я — не Мизина!

— Но так всегда было и будет, пока существуют классы, доктор! Теперь скулит всякий фабрикант, у которого национализировали предприятие, всякий реакционер; слово «свобода» стало прямо каким-то заклинанием. Жулики, спекулянты, шпионы вопят: отдайте нам нашу свободу, снимите с нас намордники, мы кусаться хотим! Позвольте нам оплевывать вас в печати, вставлять вам палки в колеса! И скулят они по такой свободе, как по топору, которым можно подрубить корни дерева. Поразительно, до чего же образованные люди бывают отсталыми в политических вопросах! Как легко их ослепить недостатками, ошибками, человеческими слабостями — а то и, признаю, неизбежной в борьбе суровостью… — Бартош помолчал, потом ошеломил Бриха неожиданным вопросом: — Вам доводилось видеть только что родившегося ребенка?

— Доводилось, и совсем недавно. Только не понимаю, что тут общего с вашими…

— А оно есть: я хочу сказать, новорожденные обычно некрасивы. Они выбрались на свет через кровь и слизь, у них смятое, вспухшее лицо, и лишь тот, кто знает, какими они будут после, видит, как они прекрасны! Вы стоите сейчас у колыбели новорожденного — а ставите условия. Хотите, чтоб дитя уже умело ходить. Хотите гражданских свобод, а забыли спросить: заслужил ли я их? Вообще — гражданин ли я этого государства? Этой эпохи?

— Вам что, документы предъявить? — съязвил Брих.

— Ах, не то — вы меня не поняли, — Бартош провел по лицу ладонями. — Свобода, доктор, не камень, с неба не падает…

— Я знаю одно: она — ценность, за которую веками боролись лучшие люди!

— И не завоевали ее. Да и не могли. Настоящая-то, абсолютная — впереди. Свобода… Важно — для кого, кто ее кому дает, кто у кого отнимает! Если вы имеете в виду то, что под словом «свобода» понимают либералы, то это только позолота. Именно из их лозунгов капитализм состряпал свою свободу. Такая же царит и в джунглях! Вот вы теперь в смятении, пережевываете допотопные понятия, а в результате что? Нейтралитет, бегство от общества. Внутренняя эмиграция. Вы связаны по рукам и ногам. На необитаемом острове, непонимающий и ослепленный, вы не можете быть свободным. Это исключено.

Бартош перевел дыхание — ему показалось, что собеседник слушает его одним ухом, уставился в окно на крыши противоположных домов, курит, кривит лицо. И Бартош с огорчением подумал, что говорит впустую, что слова его вялы, понятия нечетки. И все же он добавил:

— До войны я два года ходил без работы. Республика Масарика кичилась демократизмом, слово «свобода» наперебой склоняло большинство политических партий. А я не чувствовал никакой свободы. Она тяготила меня! Человек был отдан на произвол бедствиям и невежеству. Демагоги! Потом случилось так, что я обрел подлинную свободу…

— Мне даже нет нужды спрашивать, когда именно, — буркнул Брих, швыряя на стол ножик для разрезания бумаг, которым нервно поигрывал все это время, встал и застегнул пиджак, собираясь уходить.

— И не спрашивайте! Я долго блуждал. Казалось бы, так просто: понять — и действовать. Познать истину и встать на ее сторону. А меня тогда опять вышвырнули с работы, сколько унижений я перенес от так называемых демократов, которые даже не колебались стрелять в рабочих… Зато я стал свободен. Я уже не был одинок, бездеятелен, слеп, лишний…

В этот момент из коридора в канцелярию вошел Мизина, прервав этот нескончаемый диспут. Удивленно поморгал, застав сослуживцев, которые так и сидели на своих местах, и вопросительно глянул на Бриха. Но не сказал ничего.

Час назад его вызвал к себе директор Слама и коротко попросил впредь до окончательного решения взять на себя руководство отделом вместо умершего Казды.

— Знаю, товарищ, — извиняющимся тоном проговорил директор, положив в знак утешения свою широкую лапу ему на плечо. — Вы были друзьями, и, может быть, неуместно заводить речь об этом сегодня, но нельзя же оставлять без руководства столь важный отдел. Ты, конечно, понимаешь это.

Мизина сидел напротив Сламы, сложив руки на коленях, и вид у него был такой, будто слова директора не могут пробить панцирь его безмерной скорби. Неподвижным взглядом уставился он в одну точку, но потом как бы встрепенулся — серьезный, сознающий свою ответственность человек — и согласно кивнул:

— Понимаю, товарищ директор!

Только выйдя в пустынный коридор, он забылся и радостно потер руки.

Брих закрыл за собой дверь и стал спускаться по лестнице, голодный, угнетенный, расстроенный утомительным разговором; он словно продирался через колючие кусты. Пропаганда? Но — не глупая! Все ведь можно обосновать, а Бартош умеет это делать. Со всех сторон обложил своими аргументами, и все — чтобы он, Брих, поддался, ослеп, изменил своей совести и начал служить… Он нужен им, это еще Барох говорил, вот и хотят его использовать… пока, а потом… Отсюда и эта настойчивая агитация. Слова, слова, слова, — как это у Гамлета?.. А практика совсем другая. Политические лозунги, газеты, наполненные восхвалениями — а невежд с партийным билетом ставят на ответственные посты! Барох был прав. Натравили людей друг на друга, весь мир… Война! Вот оборотная сторона! И все же он, Брих, не в состоянии пойти против всего этого. Все же разговор с Бартошем поселил в нем сомнения. Нет, не переубедил, только увеличил смятение и удрученность. Как это сказала та женщина той ночью? «Даже если дома станет невозможно дышать?» А может, уже невозможно? Долго ли он выдержит эти метания? Как защитится? Что дальше? Прочь отсюда, от всего этого! Что мне мешает? Не сентиментальные ли причины? Трусость, удерживающая от того, чтобы распрощаться с родиной и начать жизнь снова в другом месте? Нерешительность, хотя под ногами у тебя сыпучий песок, а не твердая почва? Мысли тяжело ворочались в мозгу, и Брих не видел выхода. В нем поднимались только гнев и горечь за самого себя.

На улицы спускался весенний вечер, небо прояснилось, из разорванных туч, теснимых ветром к западу, вырвалось вечернее карминно-красное солнце, медленно скрываясь за Петршинским холмом.

— А воздух какой! Свежий, прохладный — весь город напоен ароматом…

Еще из проходной Брих заметил Ирену. Сердце сжалось. О господи, когда же хоть это-то кончится! Ирена, с непокрытой головой, зажав под мышкой сумочку, терпеливо поджидала его на противоположном тротуаре. Заметив Бриха, упругим шагом направилась к нему, перейдя через улицу.

— Распогодилось, — вместо приветствия проговорила она. — В субботу мы с тобой почти не виделись, вот я и пришла.

Брих наклонил голову, подстроился под ее шаг и поспешил увести подальше от любопытных глаз.

Они пошли рядышком, оба слегка смущенные, и будто не знали, с чего начать. Брих понял: она пришла попрощаться. И завел разговор о всякой чепухе, просто чтоб разогнать неприятное стеснение; непритязательная шутка удалась, Ирена даже улыбнулась. Оба боялись растрогаться. И правильно; теперь надо не думать ни о чем, идти вот так, бок о бок, как давно когда-то, не испортить последнее свидание бесполезными слезами и словами.

Шестой час изверг из раскрытого зева кинотеатров густые потоки людей. Брих с Иреной пробивались сквозь толпу — в ней недолго и потерять друг друга. Взялись за руки. Ирена сказала, что идет в Старое Место, к подругам по общежитию, ноты вернуть. Брих решил ее проводить.

Так шли они по своему родному городу. Заглянули в буфет-автомат, Брих отдал последние талоны на мясо за пару ароматных шпекачек. Ели, стоя за высокими столиками, Брих засмеялся как мальчишка, когда у Ирены в зубах лопнула жирная шпекачка и она забеспокоилась, как бы теплый жир не брызнул на ее светлый костюм. Вот забудешься и увидишь рядом прежнюю Ирену, такую знакомую: все как раньше, ты возьмешь ее под руку, и вы вместе пойдете по шумным проспектам, остановитесь у витрины мебельного магазина. Посмотри! Вот такой книжный шкаф я бы хотел приобрести, только чуточку светлее. И не думай об этой широкой тахте, очень дорого… Так мечталось, когда денег в кармане было как раз на два самых дешевых билета в кино да на трамвай. И ты провожаешь ее домой, хитришь, чтоб пройти через Кампу, и там, под деревьями, обнимешь ее…

Это — все та же, прежняя Ирена?

Улочки Старого Места встретили их, окутанные задумчивыми сумерками. Ирена шла рядом, болтала о всякой ерунде. С каждым шагом в нем нарастало смятение, слова и шаги словно увязали в болоте. Потом оба и вовсе умолкли.

Ирена остановилась перед старым домом в узкой улице; тень сумерек падала на ее лицо. Брих понял; они дошли. Общежитие отсюда недалеко — они простятся здесь, без лишних свидетелей.

Он вынул руки из карманов пальто.

Ирена посмотрела ему в лицо.

— Вот мы и пришли, — прошептала с вымученной улыбкой. — Здесь мы расстанемся. Не бойся, я не буду сентиментальной, знаю, ты этого не выносишь…

— Когда?.. — перебил он ее бесцветным голосом.

— В среду утром.

— Так скоро? Значит, решено?

— Да.

Она отвела волосы со лба; стояла так близко, что он чувствовал ее дыхание на своем лице. Заметил: она собрала всю свою волю, чтобы сдержаться, а он неотрывно смотрел на нее, запечатлевая ее черты. Значит, здесь вот, под фонарем на улочке Старого Места, завершается долгая недобрая история протекторатной любви, любви, потерпевшей крушение, — он так никогда и не понял почему; любви, стоившей ему стольких сил. Она уедет — и незачем больше что-либо отрицать. Она останется в нем, он чувствовал это, хотя необходимость научила его дышать даже без нее, смеяться, как-то жить. Он будто склеил себя из осколков — но под пеплом все еще тлело чувство… Недобрая минута. Но и ее надо пережить. Он преодолел и большее.

— Что ж, остается лишь пожелать: огромного тебе счастья, Ирена!

Он вымолвил это спокойно, а душу рвала жестокая боль. Отвел глаза.

— А больше ты ничего мне не скажешь?

Он молчал, стиснув зубы.

Мимо прошли несколько прохожих; какой-то человек в распахнутом пальто выбежал из дома, попросил у Бриха прикурить. Откуда-то повеяло запахом глаженого белья, в домах по радио прогудело семь часов, начали передавать новости. Ирена заговорила сама:

— Думаешь, и теперь еще надо молчать? Почему? Хоть теперь-то будем откровенны друг с другом, мы ведь больше не увидимся, я знаю! Это были ужасные недели, я искала у тебя помощи, а ты не понял. Я ни в чем тебя не упрекаю: ты — бессловесный, немой. И никогда не поймешь, почему мы разошлись, даже теперь не поймешь! А может, не пойму и я. И все же ты мне очень близок, я ведь никогда не переставала любить тебя… и страшно мне будет теперь на свете…

— Ирена! — он попытался остановить ее, но напрасно.

— Теперь уже незачем лгать себе, мы с тобой имеем право сказать правду друг другу. Ты хорошо играл и держался, но я — то знаю, ты тоже не переставал любить меня. Проиграла я, Франтишек, все проиграла, и мне не хватает слов…

— Не надо об этом, Ирена. Важно только то, что впереди.

— А что у нас впереди? Ты знаешь? Я — нет, я только боюсь, и все же уезжаю… У меня не хватает сил сопротивляться. Я была слепа! А ты? Да если бы ты сказал хоть одно человеческое слово, ведь мне так мало было нужно… Если б ты сказал «не уезжай», я бы осталась… Ты бы помог… Если б я знала, что права, когда боюсь уезжать… с мужем… Слышишь?!. Что я права…

Она закрыла лицо руками. Брих взял ее за плечи; он пробуждался от потрясения, на душе у него было скверно. Чего же она от него ждала? Ведь это глупо! Что мог он ей сказать, когда он сам не знает, как быть? Уговаривать ее остаться? Здесь, в стране, где установилась диктатура, тоталитарный режим, как это называют на Западе? Он и сам-то торчит посреди всего этого, бессильный, разбитый. Сколько раз сам подумывал уехать, сам болтается тут как щепка… Бежать от смятения, опутавшего его по рукам и ногам? Все у него рассеялось — представления о мире, честолюбивые планы, любовь… Ему ли было поддержать ее? Сказать, что любит по-прежнему? Жене друга и матери его ребенка?

И он молчал. Мимо них пробежал растрепанный мальчишка с бидоном пива, свистнул по-мужски и с любопытством оглянулся. Ирена успокоилась, протянула Бриху озябшую руку.

— Прощай. Всего тебе хорошего, и…

— Тебе тоже, Ирена. Я верю, что мы еще…

Он не договорил, опустил глаза, крепко пожал ей руку. Уйти теперь! Уйти! А он все еще колеблется, словно не в силах оторвать ног от камней тротуара, и Ирена все стоит, смотрит ему в лицо, будто ждет чего-то; летели секунды. Ему казалось, горло свело от жалости и тоски — по ней, по себе, по всему. Будет война… Он чуть не задохнулся. С силой вдохнул воздух и прижал Ирену к себе, как давно когда-то, не обращая внимания на то, что их видят прохожие, — все ему было безразлично, все развеялось в этот краткий миг, в это сумасшедшее, жестокое, головокружительное мгновенье признания; казалось, время остановилось и ты пронесся через вселенную отчужденности к ней, в одну эту секунду, когда к губам твоим прижались теплые губы. Милая моя, я никогда не переставал любить тебя, ты… Это безумие, я знаю… И она прильнула к нему, провела по его лицу своими трепетными пальцами, в глазах ее сверкали слезы. Она не скрывала их.

И разом все кончилось, они в испуге отстранились друг от друга.

Конец — оставалось лишь разойтись.

Брих повернулся и, сунув руки в карманы, стиснув зубы, не оглядываясь, торопливо пошел прочь.

9

На хрустальной вазе значилась марка завода «Тайхман и сыновья». Когда-то она предназначалась в дар иностранному благодетелю, и по приказу владельца завода ее выгранил лучший гранильщик Вацлав Страка-младший. Великолепное изделие шлифовального искусства, вызвавшее немало разговоров. В конце концов ваза очутилась на ночном столике в пражской гарсоньерке Бориса.

Унизительная сцена в субботнюю ночь лишила Бориса привычного равновесия. Все воскресенье он метался в четырех стенах своего студенческого жилья. Борис любил эту «берлогу», обставленную по его вкусу: модерная мебель, центральное отопление, яркий ковер с дорожкой перед тахтой, у окна превосходная радиола с богатым набором пластинок свинг-музыки, которую он страстно любил; на стенах несколько картин сюрреалистов — Борис их не понимал, но его восхищал интерес, возбуждаемый ими у многочисленных посетителей. И — увеличенная фотография седовласой стареющей красавицы. Даже в опьянении гость не смел хоть словом коснуться этого портрета: то было изображение матери Бориса Тайхмана. Стены небольшой прихожей были обиты пробкой и оклеены этикетками иностранных вин и сигарет всевозможных марок; на комоде возвышалась стопка иллюстрированных цветных журналов, привезенных из Франции и Америки, в том числе — несколько порнографических. Эти журналы тоже предоставлялись всегда к услугам гостей Бориса.

Приятная обстановка!

И все же в это воскресенье Борис томился здесь, ничто его не радовало. Стократно переживал он унижение, испытанное накануне. Ощущение было почти физическим. «Трус!» Это словечко свистело в ушах, обжигало глаза слезами, сверлило мозг, словно шилом. Он видел перед собой лицо Ража, его мощную руку, которая трясла его, как мокрую собачонку, и в бессильной злобе метался по комнате, как раненый зверь. И о ней он думал, об этой недотроге из Яворжи! Флирт и позорное завершение, ничего больше! Это она во всем виновата. Фабричная оборванка, сестра того самого коммуниста, который теперь распоряжается на его фабрике! В последний раз Борис видел Вацлава, съездив домой, когда родителей переселяли из виллы в домишко садовника. Нет больше родного дома! Вспоминая слезы матери, когда она прощалась со своей комнатой — чудесной, теплой комнатой, по которой он, Борис, бегал малышом, комнатой, полной удивительных сказок и песен, — он кусал себе губы. Воспринимал это как осквернение памяти матери. Председатель фабричного совета! Борис воображал, как теперь этот Вацлав Страка расположился в конторе стекольной фабрики, украденной и национализированной с его помощью; как он раздувается от чувства собственной значительности. А его сестра-то! Борис непрестанно думал об этом, и ему казалось, будто гнев его стекает в единое русло.

В таком расположении духа он задержал свой взгляд на хрустальной вазе. Взял в руки, взвесил, словно размышляя — а не шваркнуть ли ею об стенку; какая-то расплывчатая мысль постепенно выкристаллизовывалась в его голове.

Звонок оторвал его от неприятных раздумий.

За дверью буйствовала компания знакомых: как свои, они колотили в дверь, кто-то нажал кнопку звонка да так и не отпускал, пока Борис не открыл. Их было человек десять, в том числе братья Коблиц, близкие друзья, со своими девушками. Оба брата были бездельники по убеждению — провалившиеся студенты на содержании у родителей, отличные устроители беспутных вечеринок с еще более беспутными девчонками, с выпивкой и джазом. Борис добродушно презирал их, но они его забавляли. После Февраля вокруг братьев Коблиц образовалась подпольная группа, на сборищах которой много пили, фантазировали, взывали к западной цивилизации; составлялись многословные прокламации, которые эти конспираторы затем бросали в ящики для писем — если погода благоприятствовала и было боевое настроение.

Они ввалились в гарсоньерку Бориса, с бесцеремонностью сынков из богатых семей пооткрывали все что можно, заверещал граммофон, заглушая крики и щебет девиц. Борис не принимал участия в импровизированной пирушке, просто терпел нежданных гостей. С мрачным видом сидел на тахте, молчал и пил.

— Что с тобой? — приставали к нему.

— У-у! — показала на него пальцем узкобедрая блондинка.

— Гляньте! У него такой вид, будто он намеревается поубивать нас! — восторженно перешептывались девицы.

Борис действительно выглядел загадочным. Иногда он наклонялся вперед, чтобы облить вином одну из отплясывающих пар, что принималось как невинная шутка. А он был утомлен, негодовал на весь мир, был зол и грустен. Дураки, думал он, даже не знают, что я в последний раз с ними! Безобидные кретины… Расслышав, как один из братьев Коблиц заговорил о новой кампании с листовками, кисло рассмеялся. Листовочки, бумажки — и это они называют борьбой! Ему хотелось высмеять их, оскорбить, выгнать из дому и предаться своей печали. Все пошло к черту — деньги, фабрика, университет, приятная жизнь, родной дом, — а эти болтают о каких-то листовках, тоже мне борцы! Он начинал их ненавидеть. Погодите, твари, я вам покажу, как ведет себя мужчина, Борис Тайхман, я вам такое покажу, что весь мир содрогнется… нечто ужасное! Знали бы они, что с ним случилось… Бориса передернуло при одном помышлении о язвительном смехе.

Пошатываясь, он поднялся с бутылкой в руке. Захотелось скандала, дикой выходки, крику, которые погребли бы его муку, его сплин; шум пьяной компании начал бесить его.

— Ну, хватит! Довольно, слышите?! — заорал он срывающимся голосом.

Его качало, словно ветром — действовал алкоголь, — а они приняли его выкрик за очередную его выходку, ответили смехом, кто-то шлепнул его по спине. Да они что, смеются надо мной?! Может, уже что-то пронюхали? Борис шваркнул бутылкой по визжащему граммофону, и только треск и звон разбитого стекла установили тишину. Борис пошарил вокруг себя руками, как слепой.

— Вы мне надоели! Проваливайте, идиоты! Игрунчики! Играете в сопротивление, а сами — трусы! Все! А, вы еще здесь? Чего глазеете? У-у! Хотите увидеть кое-что? Ладно, считаю до трех, а там посмотрим…

Он вытащил из ящика стола заряженный револьвер и замахал им, потешаясь испуганными воплями и визгом девиц. Господи, да отнимите у него оружие! Борис! Борис, не валяй дурака! Что это с ним? Совсем спятил?!

Невообразимый хаос, бегство перед черным отверстием ствола, а Борис, гоняя приятелей по комнате, как кроликов, цедил сквозь зубы:

— Раз… Два… и…

Будто муравейник разворошил, мелькнула брезгливая мысль, принеся удовлетворение.

— Три!

Нажал на спуск: трррах! И сразу — мертвенная тишина… Хрустальная ваза покачнулась, но не разлетелась на куски: пуля отбила лишь краешек и вошла в дерево стола. Добротное изделие — «Made in Czechoslovakia»!

С потешной быстротой, как в немом фильме, приятели поспешили убраться, а Борис стоял, широко расставив ноги, с револьвером в руке, и гомерически хохотал. Герои! Подпольщики! Видал? Пальтишки-то застегивают уже за дверью, на глазах у соседей, прервавших воскресный отдых — они выскочили, услыхав выстрел. Что случилось? Борис вышел на лестничную площадку, успокоил соседей. Ничего не случилось, прошу прощения, господа! День рождения бывает лишь раз в году… просто невинный эксперимент…

Вернувшись в разгромленную комнату, посмотрел на вазу. Она стояла на прежнем месте, покалеченная, но устоявшая в бою. Борис бросился на тахту, зарылся головой в мягкую подушку. И зарыдал, как мальчишка.

Проснулся он в понедельник только к полудню, чувствуя себя разбитым, и вдруг решился: домой! Проститься с отцом и матерью, достать денег… Мерзавец Камил! Он-то наверняка огреб достаточно, чтобы весело пуститься в широкий мир. Пока я жил тут в свое удовольствие, он воровал, этот прожженный коллекционер фарфора, бесценный сводный братик! Но от меня ему не избавиться. Вчера сожительница Камила — этот смешной тип зависит от нее полностью — все мне рассказала. Видно, радуется, что там, за кордоном, поменяет своего уродца с клювом попугая на более пригожего брата. Хитрая шлюшка! Борис, разумеется, и там вопьется в братца как клещ, недаром он хорошо осведомлен о махинациях Камила с накладными на иностранные поставки. Один только отец ничего не подозревает. Доверил старшему сыну от первого брака финансовые дела предприятия, руководство отделом экспорта, сам же только и занят что своими дурацкими ружьями. Борис все разнюхал и держит братца под колпаком; Камил покупал его молчание приличными карманными деньгами. Но больше этого не будет.

Борис выведал у Гелены, что Камил тоже собирается в Яворжи за родительским благословением. Видно, задумал вытянуть побольше да и смыться из-под носа у братца. Не спеши, мерзавец! Я таки устрою тебе маленькое кровопускание! Сегодня же!

Обильный обед подкрепил Бориса. Вернувшись в свою «берлогу», он затолкал все, что поценнее, в два чемодана и отвез их в автомобиле на вокзал, сдал в камеру хранения. Домой уже не возвращусь, подумал он и забросил ключ от квартиры в канаву. Но, еще выходя из дому, бросил взгляд на вазу. Нет, ее он им не оставит! Прихватил с собой, кинул на заднее сиденье своего маленького «оппеля». Лучше сам разобью! Нажал на стартер, мотор послушно схватил, и спортивный автомобильчик покатился по пражской мостовой, как застоявшаяся лошадка.

Вскоре город остался позади.

Весеннее солнце любовно озаряло землю. На взрыхленных пашнях уже пробились всходы, сочная зелень светилась под небесным рефлектором. Потом пошел лес, пересеченный прямой дорогой; лес выдыхал дурманящие запахи влажных мхов, сосновой коры, смолы, весенней свежести. Но всего этого Борис сегодня не замечал. Только когда «оппель», захлебываясь большими оборотами мотора, вырвался на открытую холмистую равнину, водитель обратил внимание на изломанные хребты туч на западе. Будет дождь! Солнце из черно-синих клубов на горизонте — эта картина вселяла в сердце странную тоску.

Подвиг… Его великий подвиг! Борис еще не знал, что это будет, только чувствовал — хотя под ложечкой сосало от боязни перед тем, что он должен совершить, — это было как долг, тяжелее камня. Словно там, под ложечкой, было вместилище всех его страхов. Подвиг, устрашающий, оглушительный, как взрыв, безумно смелый, от него перехватит дыхание у людей, и он заглушит эту жалостную муку в душе, эту одурь в голове. Он им покажет! Всем! Ненавидит… и чувствует себя оскверненным этим скрываемым страхом, человеком, у которого отняли жизнь, все. Что бы такое сделать? Поджечь фабрику? Глупо: ведь когда-нибудь, скоро, она снова станет его, скоро он вернется ее владельцем. Так что же тогда?

Борис остановил машину на полпути, вышел, потянулся. Ааахх! В этом месте шоссе взобралось на холм, срезанный справа скалистым обрывом, как буханка хлеба. Под обрывом шумела неширокая, но быстрая речка. От нее, взбираясь по морщинистой каменной стене, обвевая лицо Бориса, дул прохладный ветерок. Приятно! Опершись на ржавые перила, Борис долго смотрел на пенные струи; наподдал ногой камешек и проследил, как он отскочил от стены и исчез в быстрине, вскипавшей между острыми камнями порога.

Вернулся к машине, увидел хрустальную вазу на заднем сиденье. Вытащил ее, с интересом провел пальцем по щербинке, оставшейся от пули. Гм… Отнес к перилам. Вот, а теперь посмотрим, так ли ты крепка — хоп! Описав в воздухе небольшую дугу, ваза разбилась об острый камень. С треском вдребезги разлетелся толстый хрусталь. Борис вздохнул с облегчением. Избавился!

И тут его озарило: наконец то, что нужно! Точно! Треск разбившейся вазы словно развеял тучи смутных мыслей, и вынырнула из них звезда Сириус. Ну да, вот она! И все, освещенное счастливой мыслью, словно вспышкой магния, стало ясным. Борис затрепетал от нетерпения, сел за руль и захлопнул дверцу машины.

«Оппелек» рванул вперед, словно камень из пращи, помчался под черными тучами, уже обложившими небо; накрапывал дождик. С пашен, с темных лесных полос постепенно поднимались сумерки.

С того дня, как их переселили из виллы при фабрике в домик садовника, выходивший узкими окошками на жалкую улочку, Елизавета Филипповна Тайхманова редко покидала свое кресло-качалку. Три комнатенки, забитые мебелью из восьмикомнатной виллы, напоминали мебельный склад, ковры в несколько слоев покрыли истоптанный пол. Последняя служанка ушла две недели назад — работать на фабрике. К Тайхманам ходила теперь только жена бывшего садовника — придет, вытрет пыль, проследит, чтобы новые обитатели домика не погибли от грязи и голода. Елизавета Филипповна готовить не умела. Да в этом у нее никогда и не было нужды.

Целыми днями просиживала она в кресле-качалке, положив на подлокотники ослабевшие руки, прикрыв ноги шерстяным пледом, и мечтательно смотрела в окно. По утрам мимо проходили рабочие, зажав под мышкой сумки с завтраком. Елизавета Филипповна слышала их грубые голоса, их громкий смех, от которого чуть ли не дрожали оконные стекла, — но вряд ли все это доходило до ее сознания. Далеко, далеко отсюда была ее душа!

Муж в стеганом халате слонялся по квартире, рылся в ящиках, словно искал, чем бы заполнить пустоту дней. Одну из комнат их бывшей виллы целиком заполняли старинные пистолеты, инкрустированные перламутром, мушкеты, аркебузы, ружья, смешные пистоли; теперь, под его придирчивым надзором, весь этот хлам перенесли сюда. Уходу за оружием он отдавал все свое время, не нужное никому. Казалось, он и забыл о фабрике, основанной еще его дедом, стеклодувом-голодранцем, с одним помощником да двумя учениками. Отец расширил дело, добавил гранильную мастерскую. Какое стало предприятие! И вот теперь его прогнали. Явная несправедливость — и за нее Тайхман в душе упрекал судьбу — это ведь она виновата! А коммунисты, по его мнению, — всего лишь слепые исполнители чьей-то злой воли. Он и не противился; он не был борцом, не был таким же предприимчивым хищником, как его дед и отец. Вырос барским сыночком, изнеженным, привычным к комфорту, к беспечным занятиям своим увлечением. Теперь старик постепенно погружался в апатию, дряхлел, впадал в детство, эгоистически отстаивая свой бездеятельный покой. Случалось, за весь день они с женой не произносили ни слова — каждый уважал мир другого.

После обеда почтальон принес телеграмму от Бориса. Тайхман прочитал ее в прихожей и крикнул в сторону кресла-качалки:

— Лиза, Борис приедет нынче вечером!

Хрупкая рука вяло поднялась и снова опустилась на подлокотник. «Борис приедет…» — едва шевельнулись губы матери. Одинокая слезинка скатилась по морщинкам увядшего лица. Борис! Как все это было давно!

Елизавета Филипповна Смирненская… Глубокие очи, словно омуты под вечерним небом; лицо белое, как ствол березки в усадьбе под Смоленском. Как это далеко, далеко! Какой красавицей была, когда встретил ее в Праге овдовевший фабрикант! Две тяжелые косы, черные как вороново крыло. Спадали на широкую спину или на высокую грудь. От всего осталось лишь несколько чемоданов, набитых тряпками, гувернантка, вскоре укатившая на родину, во Францию, да вечно пьяный отец-помещик. Едва успели собрать вещички и бежать от красных. Деникин, Врангель, Колчак, — сколько раз слышала она эти фамилии. Все рухнуло, оставалось ждать, ждать… Двадцать восемь лет! Брат, милый, стройный Андрюша, который, озорничая, дергал ее за косы, пропал где-то на юге, в кровавых сражениях деникинцев с большевиками. И Борис… Борис Трофимович… Встретила его на балу в Смоленске царица бала Лиза Смирненская — он тогда был поручиком царской армии. Где он? Сгинул в этом безумии, что разрушило ее родной очаг, в пепел обратило усадьбу, из покорных мужиков сотворило свирепых хищников? Как это понять? Что ей оставалось в этом мире? Безделушки, бальная книжечка, в которой повторялось его имя, да веер — его подарок. Он тогда уходил на фронт. Милый, чудесный Борис с глазами как агаты, они искрились смехом и всякий раз при взгляде на нее туманились любовью. Камешек с родного порога да кукла — память о детстве. А потом — муж, которого никогда не любила, даже когда родился сын, ее маленький Борис. Этот человек был ей всегда чужд; полюбив ее с первого взгляда, он предложил ей свое богатство, но она никогда его не понимала, так и не привыкла к нему, как не могла свыкнуться с этой маленькой страной, о которой прежде и не слыхивала. Молодость и любовь! Елизавета Филипповна жила, замуровав себя в воспоминания. Верила, ждала, а годы летели — и ничего не происходило. Зато у нее был Борис! Она представляла его себе молоденьким офицериком, затянутым в мундир, красавцем-щеголем, наследником богатого имения, куда она когда-нибудь вернется с торжеством и славою. Она окружила сына любовью, нерастраченной нежностью. Над его колыбелью шептала сладкие, певучие слова на родном языке. Потом с горечью призналась: Борис вырастает совсем не таким, о каком она мечтала. Он просто томится от скуки, когда она учит его русскому языку, рассказывает о плодородных просторах, о катаньях на тройке, о белой березе в своем саду. Константиновка, милое название! Порой мелькал огонечек надежды. Один такой огонек звался Куртом Ханке, он был немецким офицером. С ним она познакомилась, когда Ханке вернулся после битвы под Москвой и проводил свой отпуск в Яворжи. Культурный, воспитанный, веселый, он прилично исполнял на рояле вальсы Штрауса; победоносный завоеватель, он освободит ее родное селение от большевиков! И Елизавета Филипповна в упоении шептала сыну: «Боренька, мы скоро вернемся домой, слышишь? В твое родовое! Боренька…» Как захватить его своей любовью, своим восторгом? Борис не понимал ее. Он мечтал совсем о другом, не о какой-то там дурацкой деревне, как бы не так.

Ханке отбыл на фронт, обещав поклониться России, ее деревне, ее облакам, обещал прогнать большевиков, отвоевать для нее родину. Глупая! Годом позже стало известно: Ханке убит во время карательной экспедиции против партизан. Погас огонечек сладостной надежды, более того: то самое, от чего она бежала с отцом и гувернанткой, явилось сюда, достигло Яворжи! Грохотали орудия, и все курты откатывались на запад. Когда в Яворжи вошли загорелые советские солдаты, Елизавета Филипповна заперлась на втором этаже виллы и не выходила целыми неделями. Помешавшись от горя и страха, прислушивалась к топоту сапог, к смеху, звукам гармошки, к треску ракет, что пускали в саду. К русской речи. А люди смеялись, ликовали, окликали освободителей, словно братьев! Все чужое кругом… Конец, конец всему! Елизавета Филипповна утратила всякий интерес к жизни, и когда пришли ее выселять — это случилось совсем недавно, — она даже не возражала. Ей все стало безразлично. Только Борис…

В тот вечер Борис не находил себе места. Дождливыми сумерками приближался он к дому садовника; сунув руки в карманы, подняв воротник, шагал, оскользаясь по размокшей дороге, окаймленной кустами сирени, и упорно обдумывал свой план. Как выманить Страку из дому? Послать письмо? Ладно, там увидим.

Мать обняла его, всхлипывая от радости. Он не противился — он нежно любил ее. Уселся даже на скамеечку перед ее креслом, положил ей голову на колени. Здесь так хорошо! Мать, в сущности, была единственным человеком, кого он любил, кому доверял, хотя плохо переносил ее вечные слезы и жалобы. Здесь, у ее колен, был покой, здесь он снова мог себя чувствовать маленьким обожаемым мальчиком, избалованным лаской; здесь — безопасность, единственное безмятежное место среди грохота жизни.

С отцом они перебросились лишь несколькими словами. Узнав, что Камила еще не было, Борис облегченно вздохнул. И опять пошел к матери — хотел посвятить ей все остающееся время. Они тихо разговаривали. Елизавета Филипповна упрекнула сына за то, что тот в последнее время стал забывать о ней; Борис оправдывался множеством хлопот. Что его исключили из университета, мать уже знала. Как жестоки эти люди! Какой ужасный мир! Словно наседка крылья, она распростерла над ним материнскую заботливость — Борис почувствовал, что надо изо всех сил бороться с умилением, охватившим его, ведь он — исполнитель особой миссии! Великого деяния! Оберегая мать, он не стал делиться с нею своими замыслами.

Как здесь неуютно! Борис окинул взглядом голые стены неубранной комнаты, и гнев, и жалость сдавили горло: так унизить его родителей! Он встал, выглянул в окно через тюлевую занавеску. Одинокий фонарь на пустынной улочке изнемогал в борьбе с дождливым мраком. Недобрая печаль падала на камни вместе с каплями дождя, и в сердце закрадывалась гнетущая тоска. Как быть дальше?

Нет, он не смеет отступиться!

Борис чуть не вздрогнул в испуге: мимо окна мелькнула тень человека… Это он! С первого взгляда Борис узнал коренастую, плотную фигуру в дождевике, перехваченном поясом, в плоской кепке на светловолосой голове. От такого невероятного совпадения сильно заколотилось сердце.

Это было как приказ.

Куда он идет? Скорей за ним! Борис на бегу натянул плащ, даже не объяснив удивленной матери свой внезапный уход. Вернулся он скоро, весь промокший, но с горячечным блеском в глазах. Решено! Под холодным дождем Борис до подробностей продумал, как действовать дальше. Теперь — спокойно! Забыть об этом! Подавить дрожь в теле! Еще в полумраке прихожей он нащупал в кармане холодный металл револьвера. Нет! Слишком громко, это опасно. Что-нибудь еще… Прокрался в темную кухню, там на полу еще были свалены ящики с посудой и приборами. В одном из них Борис отыскал длинный острый нож, подивился даже, откуда в обыкновенной кухне может оказаться такое опасное оружие. Попробовал лезвие.

Остаток вечера Борис был очень нежен и внимателен к родителям. Выпил с отцом несколько стопочек хорошего джина, попытался развеселить мать, рассказал смешной случай из студенческой жизни, но обмануть ее не смог. Сердцем своим она почуяла его возбуждение, но никакими, даже самыми осторожными вопросами так и не сумела ничего выведать. Пыталась даже улыбаться. Ах, Бориска! Ей представлялся тот пухленький малыш, что ковылял, держась за ее юбки, и жалобно хныкал; и теперь она рассказывала сыну о его небольших прегрешениях, всем своим существом погрузясь в прошлое, — печальная, так жестоко обманутая жизнью женщина.

Борис был тронут. Бедные мои родители, думал он, как это грустно — а что поделаешь? Отомстить за них? Да, и я совершу это сегодня же. Сделаю! Сам за них отомщу! И если мамины драгоценности возьму не я, то их наверняка украдет Камил, эта бессердечная пиявка! А когда вернусь — стократно, тысячекратно возмещу им все! Ну, теперь пора: девять часов.

Борис встал, обхватил голову матери, поцеловал ее в волосы.

— Обещай мне, Лиза, — зашептал он, — обещай, что никогда не будешь держать на меня зла! Понимаешь — никогда! Что бы ни случилось, и всегда…

— Но, маленький мой, с чего бы мне… Что с тобой происходит? Я тебя не понимаю…

— …и всегда будешь верить, что я люблю тебя, как никого в целом мире!

Объясняя, что сегодня же ночью он должен уехать, Борис не мог справиться с волнением. Под ее грустным взором слабело возбужденное желание действовать, решимость таяла. Нет, нельзя поддаваться! Мать выпросила у него обещание, что он скоро вернется — ее гордый орел, ее душенька…

А теперь — скорее действовать! Это оказалось легким до смешного. Отец дремал после джина над своими ружьями, Борис незаметно выскользнул в соседнюю комнату. Ага, вот и мамин комод. Заработали пальцы, замок раскрылся бесшумно. Борис нашарил металлическую шкатулку, вскрыл ее ножом, как сказочную раковину-жемчужницу. Памятные мелочи, не имеющие ценности, отложил в сторону, запретив себе смеяться над ними. Бальная книжечка с записью о котильоне, черная коса, связка писем на русском языке. Какой-то камешек. Веер, подаренный поручиком, упал на пол — а, черт! Из соседней комнаты тотчас послышался голос матери:

— Боренька! Где ты там?

Так она звала его, когда он был маленьким и иногда, упрямясь, прятался под лестницей. Этот возглас заставил его прервать лихорадочные действия.

— Сейчас, сейчас приду! — откликнулся он, и голос его сорвался.

Тяжелое ожерелье с бриллиантами, платиновая табакерка, три нитки натурального жемчуга, несколько брошей — все перешло в его кожаный портфель. Задерживая дыхание, он перебирал пальцами сверкающее богатство, нащупал — ага, вот! — серьги матери, ее любимые памятные вещицы… Поколебавшись, бросил и их в ненасытное чрево портфеля, но тотчас вынул, положил на место. Нет, это не возьму, подумал с отвращением к самому себе, вздохнул. Так — готово! Вынес портфель в прихожую и вернулся к Елизавете Филипповне. Нет, это не кража, я ведь взял свое! Все равно досталось бы по наследству, а мне эти ценности нужны сейчас! Так успокаивал он свою совесть.

— Ну, душенька, пока! — Он поспешно поцеловал плачущую мать, взял со стола недопитую бутылку — пригодится! — и выбежал в ночь.

Уходил он тем же путем, каким и пришел: через забор, по каменистой тропке вдоль реки. Сам себе казался героем приключенческого фильма. На мосту бушевал ветер, хлестал дождь. Навстречу шла легковая машина — Борис зажмурился, ослепленный фарами, и чертыхнулся, когда его обдало брызгами грязи. Спрятал портфель под сиденьем своего «оппеля», предусмотрительно оставленного у кладбищенской стены за чертой городка. Откупорил бутылку, залпом опорожнил ее. Вместе с теплом от джина по телу разлилась новая волна отваги и решимости.

Не садясь в машину, захлопнул дверцу и выбросил бутылку подальше. Услышал, как она плюхнулась в размокшую пашню.

Теперь — вперед!

В городке ничто ему не грозило. Шлепая по лужам, он добрался до нужного места и спрятался от дождя в проеме ворот, ведших в сад священника. Здесь — черта города, только подальше по размытой дороге мерцало в сырой тьме несколько огоньков в домах рабочего поселка. А кроме них — поля, сады, река. По этой дороге должен возвращаться Страка, рассудил Борис. Как дойдет до того вон дерева, я оттолкнусь ногой от ворот и…

Проклятый дождь! Шелестит в кронах каштанов, с плеском льется на разбитый тротуар. В конце улицы ветер раскачивает фонарь, в его тусклом свете с трудом различаешь очертания предметов.

И как пустынно!

Потом в поселке где-то залаяла собака, и тотчас другие вступили в этот унылый концерт.

Свистнул пригородный поезд у переезда. А так — все тихо.

Борис, дрожа от холода, следил за светящейся стрелкой часов. А сердце! Мечется, будто хочет вырваться, а грудная клетка словно сдавлена железным обручем. Нет, это не страх! Он не поддастся ему! — И все же никак не совладать с непроизвольной дрожью, зубы начали выбивать дробь, Борис судорожно стиснул нож в кармане плаща. Я должен, должен! Я докажу им, докажу!.. Скорей бы уж, чтоб все было позади! Одиннадцать часов. Бесконечность! А может, он не придет, затрепетала в нем робкая надежда. Борис резко одернул сам себя. Стало грустно — отравленный тоской, он затерян в гнетущей тьме, один на один со своей готовностью совершить великий подвиг; сжимает зубы — а на глаза навертываются слезы. Быть бы дома, у мамы, ощутить на своих волосах ее нежную ладонь! Нет — не думать. Теперь все решается. Тот — коммунист, твердил про себя Борис, коммунист! Коммунист! Ее брат! Один из тех, кто отнял у него все! Я должен, должен! Половина двенадцатого — жду целую вечность… Борису казалось, что с каждой минутой, секундой даже, через поры его тела испаряется решимость действовать, что это ожидание в ночи перемалывает его мельничными жерновами, связывает ноги, сдавливает горло. Кровь свистит в мозгу! Выдержать! У меня — нож! Ничего со мной не может случиться! Я не трус! Не думать, не думать ни о чем! Никто не догадается! Скорей бы покончить с этим, скорей бы…

Когда после такого страшного ожидания Борис услыхал приближающиеся шаги, хлюпающие по грязи дороги, ему почудилось — он теряет сознание, умирает от ужаса, становится неживым предметом…

Или это сон? Нет, это не может быть правдой, он не здесь, с ножом в кармане, и мозг его не истерзан страхом — он далеко отсюда, в тепле, в приятной безопасности…

Борис выглянул из своего укрытия, вперил взгляд в темноту и задохнулся.

Он! — мелькнуло в мозгу.

Вжавшись в проем ворот, он закрыл глаза, не в силах пошевелиться.

Гранильщик Вацлав Страка возвращался с заседания совета Национального комитета. Он устал: заседание затянулось. Обсуждали проведение Первого мая. Праздник на носу, а господа комитетчики только глаза протерли. Ясное дело, опять, как всегда и везде, все взваливают на стекольную фабрику! И председатель фабричного совета — к тому же еще и душа фабричного оркестра — обязан в этом участвовать!

Послали за ним только под вечер. Вацлав поворчал, поломался — мол, проспали, так и делайте все сами! Мы-то, на фабрике, уже готовы! Но потом нахлобучил кепку и отправился с намерением малость вправить мозги этим сонным тетерям из Национального. Тем более что дома нынче будто черти с цепи сорвались. Перед ужином вспыхнула обычная ссора между отцом и сыном, какой уж тут отдых! Оба сели за стол друг против друга, мрачно уткнулись в тарелки с картофельной запеканкой; даже дети сегодня не осмеливались пикнуть. С ума сойти. Этот старый дуралей вбил себе в голову двинуть в Прагу к доченьке, выплакать на ее груди свое родительское горе. Так его там и ждали!

Что происходит с Иреной? Не ответила на два его письма. А он все поджидал почтальона — напрасно. Встревожился, чертыхался в душе, что отнюдь не снимало тревоги. Чертова девка! Начал было третье письмо, чтобы как следует ее отчитать, да не дописал, так и носил в кармане. Никому незачем знать, что он ей пишет. Или обиделась, надутая барынька? Если в самом деле обиделась, так и дьявол с ней! Ей же добра хотел. Будто она его не знает. Но подсознательно чувствовал, что дело тут в чем-то другом, он хорошо знал свою сестренку. Чтобы так ее изменил брак с этим… не хочется верить.

Ну, не пишет, и ладно. Милости выпрашивать не станем, хмуро рассудил Вацлав, — и все-таки что-то не давало ему покоя. И он резко осадил свою жену, Божку, когда та в разговоре коснулась больного места в семье. Что могло случиться с Иреной?

С такими мыслями он возвращался домой. Заглянул по дороге в трактир, принял стопку водки «для сугрева», и теперь ему шагалось легко. Только дождь сволочной льет и льет. Вацлав прибавил шагу, сунул руки в карманы.

Прошел под фонарем в конце улочки, тень от козырька кепки надвое разделила его лицо. Двинулся вдоль высокой ограды сада священника, обходя лужи, едва заметные в тусклом свете далекого фонаря; насвистывал тихонько, в такт шагам.

Огоньки рабочего поселка уже подмигивали ему издали.

Быстро миновал ворота в ограде и, лишь отойдя немного, услышал нечто вроде тяжкого вздоха у себя за спиной. Круто повернувшись, вынул руки из карманов и перестал свистеть. Вгляделся в темноту. Ничего. Хотел было двинуться дальше, но тут заметил в проеме силуэт неподвижно стоящего мужчины. Подумал, что это обман зрения, но темная фигура шевельнулась.

Вацлав подошел ближе. И верно, кто-то стоит, прижавшись к воротам, тихий и оцепенелый, только дышит сипло.

— Кто там?! — крикнул Вацлав и подошел на шаг ближе.

Тишина! Вацлав хотел вынуть спички из кармана, но тут человек выскочил из проема и с хриплым, безумным воплем взмахнул рукой… Нанес удар! Руку вела судорожная сила безумца. И достигла цели! Борис ощутил это по пальцам. Какое ощущение!

Еще раз!

Вацлав зашатался, внезапный удар отбросил его к мокрой стене, он вскрикнул от боли, но тотчас схватил нападавшего за горло, сдавил, словно тисками.

— Ах ты, мерзавец!..

Третий удар прервал дыхание, снова бросил Вацлава на стену — нож глубоко вошел в плечо и там застрял. Вацлав уже слабо взмахнул рукой — рука попала в пустоту.

Болезненная судорога свела сильное тело, перед глазами вспыхнуло белое пламя — и Вацлав рухнул наземь, словно могучее дерево, вырванное с корнем. Тьма, тьма. Он упал поперек дороги, разбрызгав воду луж, и потерял сознание.

Так он остался лежать, уткнувшись лицом в грязь, на дне беззвездной ночи, накрытый крышкой непроницаемой темноты, и жизнь медленно вытекала из его мощного тела. Плоская кепка валялась в стороне, из карманов выскользнули в лужу карточки на дополнительный паек для семейных, стопка приглашений на празднование Первого мая да неоконченное письмо.

А дождь все лил и лил.

А другой бежал, подгоняемый страхом. Ноги сами несли его, увязая в раскисшей пашне, спотыкаясь о камни на межах. Он упал на колени, всем телом растянулся в луже, встал и, шатаясь, машинально побрел дальше.

Прочь! Подальше отсюда!

Впереди шумела черная река. Борис рухнул на каменистую дорожку, его начало рвать. Казалось, судорога и боль вывернут все внутренности, он корчился в истерике и конвульсиях, из глаз градом текли слезы. Он рыдал от страха.

Нож! Он забыл на месте преступления нож и знал, что исчерпал уже все свое мужество, чтобы вернуться за ним. Господи боже, нож найдут, начнется следствие! Они все раскроют! Погонятся за ним с заряженными револьверами и дрессированными собаками! Кажется, лай уже слышен… Ох, что я натворил! Убил! Убил коммуниста, и теперь…

По мосту он промчался, словно безумец, ветер сорвал шляпу с его головы, растрепал волосы, хлестал по перекошенному лицу розгами дождя — Борис ни о чем больше не думал и за шляпой не вернулся, теперь уже все равно, только прочь отсюда!

Машина! Бросился за руль, трясущимися руками нащупал рычаг переключения скоростей. Ключ, стартер… Ну! Остывший мотор слегка ворохнулся, но не схватил. Борис вспотел от ужаса. Что же теперь? Или все сговорилось против него? Он бешено передвигал рычаг, вновь и вновь нажимал на стартер, всхлипывая от страха и напряжения; наконец мотор завелся, «оппелек» ожил, но колеса беспомощно буксовали в глубокой грязи. Борис до отказа утопил педаль акселератора, выжимая из мотора всю силу, — и маленький автомобиль, рванувшись из трясины, покатил, подскакивая на выбоинах. Ну вот и шоссе!

Как бешеный мчался Борис в эту мрачную ночь! Стеклоочистители жужжали перед воспаленным лицом, размазывая полукругами водяные капли, в размытом свете фар, асфальт был едва различим, но Борис не снижал скорости. Стенающий «оппелек» проносился через спящие деревни, через железнодорожные переезды, пробиваясь сквозь ветер. Наконец ворвался в черную плоть леса. Быстрей! У Бориса зуб на зуб не попадал, он и не пытался унять дрожь, сосредоточившись на сумасшедшей гонке. Что это воет? Слышишь? Не сирены ли полицейских машин? Он видел нечто подобное в одном американском фильме. Приятно было испытывать напряжение, сидя в кресле, а теперь… Глянул в зеркальце заднего обзора: позади — лишь пустая, черно-черная тьма, наслоившаяся до самого неба. Ничего.

Что это?!

Посреди леса — прокол. Почувствовал, как задергался, заскакал «оппелек», его повело в сторону, перед вытаращенными глазами Бориса на долю секунды мелькнул белый придорожный столбик. Изо всех сил он нажал на тормоз, и ему удалось остановиться на самом краю кювета. Выскочив из машины и рассмотрев, что случилось, не сдержался, сильно пнул ногой спустивший баллон.

Как быть? Менять колесо некогда! Фары отбрасывали два светящихся столба на мокрые ветки сосен; Борис выключил их и в отчаянии долго стоял посреди дороги.

Как темно!

Наконец вынул из-под сиденья туго набитый портфель, завел мотор. Ковыляя, доехал до того места, где от шоссе отходила в сторону лесная дорога, свернул на нее и, остановившись в кустах, в нескольких метрах от поворота, вышел. Захлопнув дверцу машины и всхлипывая по-детски, пошел пешком. Вперед!

Пока выбрался из леса, совсем обессилел. Впереди, в мелкой, как тарелка, долине осколочками поздних огней заискрился городок; неподалеку Борис разглядел дрожащие фонари железнодорожной станции и двинул к ним напрямик, через посевы и травянистые межи. Продирался через кусты, падал, царапая ладони об острые камни; хныкал от боли, но все же, спотыкаясь, шел дальше. Подходя к железнодорожному полотну, услышал двойной удар станционного колокола. Счастливая случайность — из темноты выкатил ночной местный поезд, освещенные окошки полупустых вагонов возвестили спасение.

Борис ввалился в последний вагон — в лицо пахнуло теплом человеческих тел и запахом мокрых пальто. У зевающей проводницы купил билет, расспросил, где сделать пересадку на Прагу. Отлично! Рухнул на скамью, не выпуская из рук портфеля, и постепенно начал стряхивать с себя ужас недавних переживаний. Нет, сейчас — никаких мыслей, забыть обо всем! Он спасен! Спасен! Какое сладостное ощущение! Он вышел победителем! В Праге переночует у братьев Коблиц, выспится, и завтра… Завтра!

В купе ехало несколько сонных железнодорожников — возвращались домой, к своим постелям, после дежурства. Двое клевали носом, свесив на грудь тяжелые головы; трое других играли, шлепая захватанными картами по плоской сумке, которую подпирали коленями.

— А вальта не хочешь? — сказал юркий железнодорожник, сидевший у окна, и бросил свою карту. Этим ходом он выиграл, повернул к измученному Борису свое довольное лицо, окинув взглядом его промокшее пальто и слипшиеся на лбу волосы, произнес:

— Вот дождь-то, а? Собачья погодка!

Его сосед, тасуя карты, заметил, что Борис тщетно охлопывает свои карманы, и добродушно подсунул ему под нос пачку «партизанок».

— Закуривай, приятель, я — то знаю, каково курцу, когда нечем затянуться. Испытал во время войны.

Борис принял, тепло поблагодарил. Жадно, прямо-таки с наслаждением вдохнул едкий дым дешевой сигареты; потом вытянул по полу ноги, затекшие от усталости, и глубоко, с облегчением, перевел дух.

Он засыпал на жесткой скамье; на утомленном лице играла мягкая мальчишеская улыбка.

А перед внутренним взором всплыли… осколки хрустальной вазы.

10

После свидания с Иреной Брих пошел домой. Ему надо было побыть одному, опамятоваться, разобраться в себе. В ящике для писем нашел приглашение на празднование Первого мая. Повертел недоуменно в руках и не сразу заметил на обороте наспех нацарапанные слова. Индра Беран! Он коротко сообщал, что не застал его дома и зайдет еще раз около половины восьмого — необходимо поговорить.

Индра прибежал с небольшим опозданием. Без приглашения уселся на скрипучий стул, оглядел комнату.

— Слушай, что с Иржиной? Я ждал ее около университета, а мне сказали — она тяжело заболела. Что с ней?

Сильно встревоженный, Индра теребил свою жесткую шевелюру. А Брих стоял над ним, руки в карманах, и некрасиво кривил губы.

— Как будто тебя это еще интересует, — неохотно выговорил он.

— Да, интересует! — Беран с силой хлопнул себя по колену, но тотчас опустил глаза: почему это он должен исповедоваться перед Брихом? Проклятая жизнь! Работы столько, что голова кругом, а тут… С того злополучного вечера Индра все убеждал себя, что он прав. Прав! В конце концов, после долгого раздумья, он рассказал обо всем нескольким товарищам, которые заглянули в его нетопырье гнездо после собрания — поболтать, выпить стаканчик легкого винца. Его образ действий вызвал тогда жестокий спор. Одни его одобряли — чего, мол, расстраиваться из-за какой-то буржуазной девчонки! Но эти были в меньшинстве. Большинство осудило Индру. А он упрямо качал головой: терпение, отпущенное человеку, со временем истощается! И нечего спорить, не голосовать же. Да не в том дело! Особенно нападал на него Ирка Кеймар — он близко знал Иржину. «Она честная девушка, — твердил он. — А ты удобно вышел из игры! Корчишь из себя этакого верховного жреца, а сам просто догматик!»

Когда они ушли, Индре хотелось что-нибудь разбить. До сих пор он не подозревал, сколько значит для него эта худенькая, не очень красивая девушка, которая порой раздражала его своими взглядами, полными обожания, своей безмерной преданностью. Просто привычка, решил он круто. Пройдет! Может ли он жить с такой несознательной женщиной, — она часто плачет, а характер у нее — словно из творога! Вступила в партию! Пхе! Да никогда она не станет коммунисткой. Никогда! Ему вспомнилось, как бурно, как упорно она протестовала, когда он заставлял ее выйти из партии. Тогда она взбунтовалась — впервые за все время их романа! Так ведь из этого надо делать выводы, барышня, а не совать голову в песок и трястись!

Остаток ночи он провел без сна. А под утро, когда в саду уже зачирикали птицы, открыл окно, впустил в прокуренную комнату прохладный весенний ветерок — и представил дело еще и с другой стороны. Да ты же любишь ее, сознался он себе, делай что хочешь, как ни вертись, а — любишь! Она тебе нужна! И ты на ней женишься! Как ты, в сущности, помогал ей, дуралей? Не отрицай! Смеялся, ядовитыми уколами, как мог, сбивал ее с ног, дурак ты и негодяй, неотесанный деревенщина! Да ты вел себя с ней как инквизитор! После того незадачливого дня Индра с трудом заставлял себя взяться за учебники. И дома места себе не находил, все стояло перед ним веснушчатое личико и робкие, влюбленные глаза. Да, брат, прав Кеймар: ты ее затравил! Он выбил свою обкусанную трубку о гипсовый череп «пана Франца» и после ночной полемики с самим собой принял резолюцию: разыщу ее и скажу, что люблю! Наведу самокритику! Мы с ней как следует все разберем и надо всем посмеемся. И я тут же попрошу ее выйти за меня. Но, елки-палки, не сумасшедший ли дом?! Что мы с ней делать-то будем? Как жить в этой дыре? А если — ребенок? Нет, надо подождать, пока я не закончу учебу. А вообще-то как-нибудь поместимся. И точка! Я ее люблю и был бы гнусный мещанин, если б испугался…

И вот он сидит у Бриха в крайней тревоге, сжав кулаки и хмуря брови. Поднял к нему свое по-деревенски румяное лицо и нетерпеливо потребовал:

— Да говори же ты, не тяни жилы, черт!

Брих не сразу решился ответить.

— Ладно, если хочешь, скажу тебе правду. Но ты должен обещать, что не будешь искать с ней встречи. Предупреждаю: она этого не желает, и твои домогательства могут ей сейчас опасно повредить. Дело в том, что Иржина… пыталась покончить с собой, отравиться хотела…

Заметив, как побледнел Беран, Брих умолк. Индра закусил губу, вытаращил глаза и вскинул руку, как бы для того, чтоб отодвинуть от себя непонятное.

— Ты что… сказал? — прохрипел он; шаткий стул под ним скрипнул. — Что… она хотела? Почему?!

— По-моему, это ты должен знать! — с гневным укором перебил его Брих. — Я не собираюсь тебя упрекать, мы очень разные люди, и у тебя на все своя точка зрения, но это твоя вина, понял? Она не хочет тебя видеть, наконец-то обрела свою гордость и поняла, что ты вообще неспособен любить, ты холодный человек, а на твое запоздалое сострадание ей плевать с высокого дерева! Теперь я за нее не боюсь. Сама справится, без твоей помощи — уйди с ее дороги! Я не на все смотрю так же, как она, но вполне ее понимаю. И если есть в тебе хоть капля мужской чести — не ищи ее, не пиши, она строго запретила мне рассказывать тебе о ней. Это все!

Индра вскочил, замахнулся кулаком:

— Лжешь! Ты это выдумал, чтоб нас разлучить! Неправда все это, слышишь, ты, жалкий реакционеришка! Но если ты все это выдумал — тогда…

— Что тогда? — процедил бледный Брих, смело становясь лицом к лицу с Бераном.

Индра выдохнул и опустил кулак. Остыл, отвернулся, натянул на голову берет.

— Не злись на меня, Франта, — вымолвил он бесцветным голосом. — Кажется, я схожу с ума. Прости…

Брих смотрел, как он медленно идет к двери, низко опустив голову; остановился на пороге, обернулся, словно хотел еще что-то спросить, но тут же рывком отворил дверь и выбежал. Дверь захлопнулась.

Проклятый псих! — подумал Брих. Вот таковы все они… И все же почувствовал что-то, отдаленно напоминающее жалость. А, к черту!

Он все еще думал об Индре, когда, постучавшись, к нему вошел нежданный гость — дядюшка Мизина. До сих пор весь в черном, при траурном галстуке с серебряной булавкой, в руках тонкая тросточка. Вероятно, он встретился на лестнице с Индрой, потому что спросил, тыча палкой к двери:

— Это был он?

И когда Брих кивнул, дядя только хмыкнул и больше о Беране не заговаривал.

— Я, знаешь, вышел прогуляться, голова что-то болит… Ну и говорю себе: зайду-ка я к этому юродивому, потолкую…

Он брезгливо опустился на самый краешек скрипучего стула, где только что сидел Беран, и обвел комнату покровительственным взглядом.

— Ничего себе свинюшник, — прокомментировал он увиденное, приподнимая концом трости смятую пижаму, валявшуюся на тахте. — Ненормально живешь, пора тебе жениться да покончить с этим дурацким отшельничеством.

Дядя с детства был противен Бриху, а в последнее время его сентенции прямо-таки напрашивались на ехидные отповеди.

— Какая трогательная забота, дядя! Помнится, я нуждался в вашей драгоценной благосклонности главным образом во время войны. Впрочем, оно и понятно: кому охота возиться с жалким беглецом, который, как мальчишка, удрал из рейха, жил вне закона, без документов и продовольственных карточек…

— Упрекаешь! — с горечью перебил его Мизина. — А ведь знаешь сам, тогда это было невозможно, племянничек! Охота тебе старое вспоминать!

Он перекинул ногу на ногу и принялся чертить что-то на полу концом трости. Брих ни секунды не сомневался, что дядя явился к нему с совершенно конкретным намерением. Не такой он человек, чтоб прийти просто повидаться с бедным родственником.

Начал Мизина мягко:

— Послушай, мальчик, скажу тебе напрямик: у меня такое чувство, будто в последнее время наши с тобой отношения немножко омрачились. Я вовсе не требую почтительности, которую ты обязан питать ко мне как к дяде, родному брату твоей покойной матери, и, кстати, — к человеку, старшему по возрасту, но все же… тебе не кажется?

— Еще бы! — прервал его племянник, насмешливо сощурив глаза. Он уселся напротив дяди и принял такую же позу, закурил, выпустил изо рта клуб дыма и, не повышая голоса, продолжал: — Это оттого, милый дядюшка, что я вас прямо-таки ненавижу. Все ломаю себе голову: кто же и когда наконец истребит вас, мещан? Коммунистам, видать, с вами не справиться — слишком уж вы хитры. Те только разговоры ведут против мещанства, меж тем как вы проползаете в их партию, словно клопы, против которых еще не придумали порошка.

— Мели, мели языком, господин философ, — ничуть не обидевшись, покачал головой дядя; видно было, что он еще не позволяет себе взорваться. — Хорошо, я — мещанин. Это мое дело. А ты-то кто? Молокосос! Мечтатель! Но оставим это. Я пришел к тебе с предложением.

— Слушаю.

— Давно пора мне поговорить с тобой разумно, как родственнику, который желает тебе добра. Нервный ты стал, прямо беда! Раздраженный какой-то, и я не понимаю, что творится в твоей путаной башке. И думаю, тебе пошло бы на пользу… переменить обстановку. В нашем учреждении карьеры ты уже не сделаешь — так хватай ее за волосы в другом месте. Мне-то ведь до пенсии еще далеко… — Он подумал немного и добавил вкрадчиво: — Слушай, мальчик, твоя мама, которую я так любил, перед смертью поручила мне заботу о тебе, так? Сегодня я договорился с Машеком, уполномоченным объединения металлургических заводов, — им нужен молодой юрист для отдела кадров. Завтра сходи туда, представься, это отличный шанс! Лично я рекомендую тебе: перестань валять дурака и вступай в партию — впрочем, это не обязательное условие.

Брих не мог долее сдерживаться — вспыхнул:

— Не трудитесь — я не уйду! Я вас насквозь вижу — нет, не бойтесь, я никому не стану открывать на вас глаза… Ведь с вас все — как с гуся вода. Если уж я захотел бы от вас избавиться, то просто застрелил бы — это милосерднее и человечнее, чем сорокалетняя непорочная дружба!

Поверх очков в золотой оправе Мизина бросил на него взгляд человека, несправедливо обиженного.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно, раз сами напрашиваетесь, то и получайте! — Брих заходил по комнате, обуреваемый страстным желанием, к которому примешивалась и жгучая ненависть — желание выгнать дядю вон, покончить с их немыслимыми отношениями. Ему уже все было безразлично. — Вы почему ко мне явились? Потому что вам неприятно видеть человека, который застиг вас в минутку слабости, так? Боитесь, что я заговорю? Да нет — для ареста этого мало, доказательств нет, хотя я — то знаю: вы довели Казду до смерти! Не непосредственно, для этого вы слишком трусливы. Вы отравляли его по каплям! А теперь дрожите, как бы я не проболтался, не испортил вам карьеру. Дельце, достойное библейского Иуды… Казда не соглашался уйти на пенсию — пришлось ему лечь в могилу. Поздравляю, чистая работа!

Это развязало бурю. Глаза Мизины сощурились, превратившись в узенькие щелочки. Дрожа, поднялся он со стула, опираясь на тросточку, — и казалось, вырос до самого потолка; грудь его вздымалась, словно в ней надулись мехи оскорбленного достоинства, он исходил желчью — грозил взрыв. Упер конец трости в живот Бриху и прохрипел сдавленным голосом:

— Не знаешь ты дядюшку Мизину! — При этом он покачивал седой головой, словно отказываясь понимать племянника. — Ты еще меня не знаешь, мальчик!

— Знаю, — парировал Брих. — Слишком хорошо знаю. И мама вас знала! Она вас боялась! Вы — гроб повапленный! Отравляете воздух своим дыханием, своими словами… Спросите хоть у собственной дочери!

Дядя вздрогнул, как дерево, по корням которого ударили топором. Его сухие губы растянулись в изумлении.

— Циничный… вульгарный мальчишка! Думаешь, я у тебя в руках? Ошибаешься! Узнаешь еще, кто такой дядя Мизина!

— Если это вызов, — сипло выговорил Брих, — то принимаю!

Мизина поднял трость и хлестнул ею племянника по лицу. От режущей боли в мозгу Бриха вспыхнул карминно-красный свет; он бросился к дяде, вырвал трость и треснул ею по столу, затем схватил ошеломленного дядю за лацканы. Они стали бороться, обдавая друг друга ядовитым дыханием; с грохотом упал стул. Возбужденное, прерывистое дыхание дяди свистело где-то возле Брихова уха, Мизина упал спиной на шаткий шкаф, фарфоровая фигурка Будды смешно закивала головой, но Брих уже подтолкнул дядю к двери и распахнул ее.

— Вон! — взревел он, еле переводя дух — он уже терял последнее самообладание и сам испугался, что может убить. — Уходите сейчас же!

На темной наружной галерее никого не было. Из квартир, выходивших на галерею, доносилась какая-то радиопередача. Мизина вернулся в комнату за своей тростью, пригладил виски, надел шляпу. Лицо его было белым как снег. Он прошел мимо охваченного дрожью племянника и зашагал по галерее размеренной, достойной походкой, унося на окаменевшем лице свое унижение и ненависть. Брих провожал его затравленным взглядом. В конце галереи Мизина остановился, обернулся и, подняв трость, погрозил ею. Топот чьих-то ног по деревянной лестнице положил конец этим угрозам, и Мизина начал спускаться, нащупывая ступени тростью.

А на галерею поднялся Патера, удивленно оглядываясь на спускающегося Мизину. Увидев Бриха — тот стоял, опершись на перила, и глядел в колодец двора, — спросил:

— Кто это был?

— Не скажу точно, — задумчиво ответил Брих, — но, по-моему, сам Иуда… Лучше не спрашивайте, Патера!

Тот выразил удивление:

— Не верю я байкам, доктор!

Брих пожал плечами, удалился к себе и захлопнул дверь.

Дождь… С самого утра — дождь. Вторник. Мокрые крыши блестят, как рыбьи спины, низкие тучи обдирают свои брюха об острия шпилей; тучи затянули всю ту часть неба, которую можно увидеть в широкие окна контокоррентного отдела.

Здесь царит тишина. Ничего не происходит. Дядя с утра носа не высовывал из «аквариума»; после завтрака пригласил к себе Бартоша — Брих видел через стекло, что они серьезно о чем-то разговаривают, но не придал этому особого значения.

В десять часов позвонил Раж.

— Завтра утром, дружище! Ирена? Все в порядке. Ну, будь здоров, мы тебе напишем. Твое решение — окончательное, правда? Жаль, ты не представляешь, как мне будет не хватать тебя… Я должен тебе еще партию в шахматы… Не беспокойся, этот должок я еще отдам! И скоро! Ну, успеха тебе и крепких нервов, умник-разумник!

Брих задумчиво положил трубку и спустился в буфет позавтракать. На обратном пути, в длинном коридоре, его остановил служитель, разносивший почту:

— Есть кое-что для вас!

С важным видом подав Бриху открытку, служитель двинулся дальше. А Брих отошел к окну — разглядеть открытку. Дрожь охватила все его тело, в горле пересохло.

На открытке была изображена мрачная башня лондонского Тауэра, река с судами, а на обороте нацарапано пером несколько обычных слов привета — больше ничего, да инициалы О. Б. Брих смотрел на эту неразборчивую подпись, чувствуя сильное сердцебиение. Что все это значит? Непонятно… Внешне равнодушно сунул открытку в карман и вошел в свой отдел.

Как раз в это время и Бартош вернулся из «аквариума». Хмурясь, сел он за стол, вставил в мундштук половину сигареты. Посидел несколько минут, уставясь в пространство, потом принялся за дело. Машинка Ландовой упорно выбивала — тюк-тюк-тюк, — за окнами барабанил по железному карнизу дождь, в остальном — тишина.

Потом Брих ощутил на себе пристальный взгляд. Притворился, будто не замечает, только пальцы слегка задрожали. В чем дело? Он не отрывался от бумаг, словно ничто его не интересует, кроме счетов фирмы Резинотреста — тщетная уловка! Открытка из Лондона оттягивала карман! Что-то невысказанное висело в воздухе, воздух прямо-таки пропитался этим невысказанным, и мгновения полной тишины, когда переставала стрекотать машинка, были как полые пузыри, и Бриху тогда казалось, что его дыхание вырывается со свистом, как пар из перегретого котла. Недобрая тишина! За стеклами «аквариума» мелькает фигура дяди, серебрится на его висках седина: Мизина беспокойно расхаживает по истоптанному ковру.

Определенно что-то случилось, напряжение стало прямо-таки осязаемым! И взгляд человека напротив сегодня какой-то не такой. Вот сосчитаю до трех, решил Брих, и посмотрю ему в глаза. Раз, два… Поднял голову, и взгляды обоих встретились. Первым отвел глаза Брих, отложил ручку. Только выдержать!

Тут Бартош, перегнувшись через стол, прошептал:

— Выйдем в коридор, что ли… Мне необходимо с вами поговорить. Я выйду первым.

Брих невольно кивнул, встал, сунул вечную ручку в карман и, как кукла, машинально последовал за Бартошем. Позднее он не раз вспоминал мельчайшие подробности этого эпизода. Они шли по пустому коридору, за дверьми, заикаясь, бормотали машинки. Остановились в конце коридора, возле уборных. За своей спиной Брих нащупал холодный металл калорифера. Где-то близко журчала вода. Вода, вода, одна вода… Теплее — горячо! Какие глупости застревают порой в мозгу. Игры в предместье Жижков… А теперь вот стоят друг против друга два взрослых человека и молчат. Бартош пристально смотрит ему в лицо, он отчего-то взволнован, горькие морщинки в углах его губ сегодня словно прорезались глубже. Он вынул из кармана сложенный лист бумаги, сунул под нос Бриху:

— Это вы писали?

Брих сразу узнал копию своего воззвания; он тупо таращился на текст, отпечатанный его рукой, и ему казалось, что все это происходит во сне. Странно только, что испугался он меньше, чем ожидал. Это скорее был не испуг, а упадок духа. Близились чьи-то шаги, чмокая по каучуковому ковру, — нет, они не чмокали, а противно так взвизгивали… Раз-два… Или это часы тикают? А, теперь не важно. Вообще все не важно. Нет, все-таки часы. Старые вокзальные часы с маятником… и собачий лай! Вспомнил, как бежал из рейха, к маме, а ее уже не было в живых… Ах, это сердце! Как бешено колотится… Брих решился, поднял глаза на неподвижное лицо стоящего перед ним человека. Ну да, обманул я твои ожидания, что поделаешь… Таким уж я уродился.

— Писали? — беспощадно допытывался Бартош, охваченный негодованием.

Брих закрыл руками окаменевшее лицо, сдавил, словно хотел отпечатать его на ладони. Кивнул. Зачем отпираться? Все уже утратило смысл. Все мои иллюзии… Он сел на калорифер, мысли разбежались во все стороны, как уличные ребятишки, разбившие витрину пана Мистерки, кондитера. Помнишь? «Бежим, ребята!»

И внезапно его охватила злость.

— Стало быть, вы все же… Так я и думал! Вы следили за мной! Хоть бы уж дружеских слов-то не говорили! Рыться в чужом столе — и улыбаться тому человеку! Отличная ловушка! Это что, тоже сообразуется с вашим мировоззрением? Такова-то ваша свобода, которую вы проповедовали еще вчера?

Бартош взволнованно перебил его:

— Замолчите! Не следовало бы мне говорить вам, но пора кончать комедию. Это мне передал ваш дядя. Боится, видите ли, ответственности, хочет доказать свою лояльность…

— Вот как! — Брих раскинул руки, его срывающийся голос пронесся по коридору, гулко отражаясь от стен. — Чего же вы ждете? Телефонная книга у вас на столе — звоните в госбезопасность! Как видите, я — саботажник, вредитель… хватайте меня за крыло, мне уже все равно… Я больше не могу! И сопротивляться не стану, все бессмысленно… Доносите же, доносите на меня!

И он не противился, когда Бартош схватил его за плечи и с силой, какой никто в нем не подозревал бы, затолкал Бриха в самый угол:

— Придержите язык, доктор!

Он поднял кулак, словно хотел ударом кулака заставить Бриха опамятоваться — он был вне себя от гнева и горечи.

— Хотите, чтоб я донес? Думаете, не рискну? Глупец! Ошибся я в вас, думал, вы все-таки возьметесь за ум…

— Это уже ваше дело, я тут ни при чем!

— Чего вы хотите этим добиться? Остановить движение мира? Да вы просто блаженный, до идиотизма запутавшийся интеллигент! Вот чем кончаются сказочки о нейтралитете… Но хватит играть в игрушки, слышишь, Брих?!

Вцепившись худыми пальцами в отвороты его пиджака, Бартош затряс его, как упрямого мальчишку. Побледневший Брих не мог понять, отчего тот так волнуется. Резко вырвался, провел по лицу ладонью.

— Отстаньте от меня, Бартош! Действуйте! Я — да, я не согласен с вами! Я не ребенок, у меня своя голова на плечах…

— А в ней свинюшник, — гневно бросил ему в лицо Бартош.

— Что вы от меня хотите? К чему принуждаете?

— Чтоб вы проснулись! Пока не поздно! Ничего, ничего вы не остановите, только себе же голову разобьете. Неужели не понимаете, чего мы хотим? Да если б даже все такие, как вы, заблудшие, поднялись против того, что неизбежно настанет… если б руки свои по локоть стерли писанием подобных опусов — ничего они не смогут! Их сметут!

— На таких, как я, не рассчитывайте, — выдохнул Брих, упрямо качая головой.

Он перестал слушать Бартоша, ему хотелось зажать уши и покончить со всем! Со своим смятением! В нем нарастал непреклонный отпор, гнев, усиленный страхом, злая и оскорбленная гордость. Опустив руку в карман, он нащупал гладкую поверхность открытки. Строптиво стиснул зубы. Кто-то приближался к ним по коридору, и Бартош замолчал. Тихонько насвистывая, человек вошел в уборную. А между этими двумя встало молчание — казалось, говорить больше не о чем. Еще шаг — и обрыв: дальше ходу нет! Оцепеневший Брих стоял, замкнувшись в себе; напряженность постепенно рассеивалась.

Что дальше? Все уже ясно!

Бартош усталым жестом протер глаза и уже спокойно проговорил:

— Оставим это. Но сегодня все должно решиться, доктор! Сегодня же! — В этих словах явственно прозвучал повелительный оттенок, и Брих снова возмутился. — Знаю, здесь нам не договориться. Приходите вечером ко мне домой, адрес вам известен. Ну-ну, не смотрите на меня волком, не хочу я вас губить. Вы сами себя губите. Я, доктор, вам доверял… видел в вас человека честного, а вы… Свои идиотские теории оставьте дома — нынче никто не может быть нейтральным, мол, моя хата с краю. Надо выбрать путь. А это, — он показал на сложенную бумажку, — не думайте, я вашего дядю насквозь вижу. И хочу… хочу в последний раз поверить вам! Быть может, я делаю ошибку — ну, увидим. — Уходя, он ткнул Бриха в грудь. — Значит, в восемь вечера у меня! Решено?

И пошел по коридору. Встретил какого-то знакомого, заговорил с ним — ошеломленный Брих все торчал на месте, не вынимая руки из кармана.

11

Решено? Да, решено, думал Брих, оставшись в коридоре. Камень сорвался со скалы и летит вниз. За эти бесконечные недели созрело деяние, которое разом покончит с унизительной нерешительностью. Теперь только хладнокровно обдумать, как провести остаток дня, что еще успеть сделать, что завершить. Скорее! Брих снова спустился в буфет, выкурил сигарету над чашкой остывшей бурды, задавил окурок в пепельнице, встал.

Позвонил Ражу — никто не брал трубку. Не важно. Вернулся в отдел, поправил перед дверью смятый галстук, причесался и с лицом, лишенным всякого выражения, с лицом, стянутым решимостью, прошел мимо столов сотрудников, постучался в «аквариум» и вошел туда.

Мизина круто обернулся — и у него сделалось такое лицо, как если бы в дверь вошел призрак. Нет, дядюшка, это я, успокойтесь, я еще на свободе! На лацкане у Мизины — партийный значок, на столе разложено «Руде право» — дядя ждал своего возвышения. А повысить его должны со дня на день, ибо заменить Казду больше некем. Стул покойного друга Мизина обвязал траурной лентой… Теперь он мерил племянника несколько неуверенным, чуточку виноватым взглядом — опасался скандала, взрыва мстительности, но, услыхав, зачем тот явился, сразу выпрямил спину, превратился в начальствующее лицо.

Брих кратко сообщил Мизине, что чувствует себя нездоровым, нервы разыгрались, и поэтому хочет воспользоваться отпуском. Причем с завтрашнего дня. Мизина, проформы ради, запротестовал — это будет не по инструкции, об отпуске следует предупреждать минимум за две недели, но он, Мизина, понимает состояние племянника, и тот может отправляться хоть сейчас. Ответственность за это он, Мизина, возьмет на себя!

При этом на лице дяди играла легкая улыбка, и Брих заметил, как задрожали у него руки, так он торопился заполнить отпускной формуляр для отдела кадров. Легко, играючи, не обременяя своей ленивой совести, избавляется от родственничка! Даже потрепал его по плечу.

— Действительно, мальчик, нервы у тебя, кажись, никуда. Это все объясняет, и я тебя прощаю, — великодушно изрек Мизина.

— Перестаньте паясничать! — Брих сбросил его руку с плеча.

Дядя не обиделся. Так, формальности, бумаги — все в порядке. Брих двинулся к двери, но дядя остановил его вопросом, где он хочет провести отпуск.

— В пекле! — с ненавистью бросил Брих. — Там, где старший Казда!

Мизина протянул ему было руку, но, уловив презрительный взгляд, поскорее убрал ее. Брих молча плюнул ему под ноги и вышел вон. Ты выиграл, заплесневелый старикашка, и не стоишь того, чтоб я об тебя руки марал!

Дальше, дальше. Все уже пошло как по маслу. Когда спешил домой на Жижков, поймал себя на том, что громко насвистывает. Как давно он этого не делал? Может, сейчас, если оттолкнуться от мокрого тротуара — воспарит ввысь, полетит, подхваченный теплым ветерком, как паутинка бабьего лета… Хо-хо!

Решено, все твердил он про себя, чувствуя, как в душу входит этакое удовлетворение, извращенное наслаждение собственной изменой. Все разрешила случайность. Он запрет прошлое семью замками, как гнилой подвал, полный смрада, мух и пауков, а ключи бросит в реку. Такое, наверное, испытывает самоубийца, созрев для страшного поступка.

Брих шел по шумным улицам, солнце светило ему в лицо; потом небо опять нахмурилось, брызнул короткий апрельский дождичек. Люди, нестройный хор клаксонов, трамвайные звонки, торцы мостовой, розовые младенцы в колясках, вокзал, железнодорожный виадук… Скорее домой!

Поднялся по деревянной лестнице на галерею, у водопроводного крана столкнулся с двумя толстыми соседками — они стояли, чесали языки, не замечая, как выливается вода из кувшинов, так небрежно они их держали.

— Добрый день, пан доктор!

Нужны деньги. Как можно больше денег. Сейчас снял со сберкнижки смешную сумму, которую сумел скопить. «Забираю все!» — сказал он человеку за перегородкой. А дома выгреб из шкафа все свои ценности — мамин браслет, подаренный к ее свадьбе, часы с цепочкой, что остались от отца, лампу, глобус, одежду, эспандер…

Все это выносил из дому по частям. Кое-что продал ветошникам, кое-что снес в ломбард. Когда он в четвертый раз появился перед оценщиком, тот недоуменно воззрился на него через толстые стекла очков, однако оставил комментарии про себя и цену вещам называл равнодушным тоном. Пальто, поношенное — сто пятьдесят. Настольная лампа под зеленым абажуром — полсотни крон, больше не могу. Глобус — двести восемьдесят… За все про все тысяча четыреста восемьдесят крон.

Набив карманы ломбардными квитанциями, Брих вышел на улицу и тут сделал нечто смехотворное, чего не позволял себе никогда прежде: взял такси. И поехал по мокрым улицам на Малую Страну.

Остановил такси на площади Мальтийцев; потом шаги его прозвучали по Большому Приорскому; Брих проходил по улицам, лаская взглядом фронтоны, фризы, шиферные крыши старинных домов. Никогда больше не ходить ему здесь! Вернувшись к такси, сказал: «Теперь к реке!» Пешком прошел по Карлову мосту, по этой аллее изваяний, под старой Мостовой башней. Перегнувшись через каменную балюстраду, долго смотрел на реку; Влтава поднялась после весенних дождей. Брих вытащил ломбардные квитанции, тщательно изорвал их и пустил клочки по ветру над рекой. Обрывки бумажек затрепыхались, закружились, как конфетти на маскараде, и опустились на воду — течение унесло их под мост. Видишь, вот твое прошлое! Вот как ты жил! Словно в ломбарде… Однако надо торопиться.

Таксист, терпеливо ожидавший полоумного клиента на площади Крестоносцев, получил приказ: «На Ольшанское кладбище!»

Брих поехал проститься с покойной матерью и с трудом отыскал жалкий холмик; от него пахло мокрой травой и гниющими листьями клена, осенявшего могилу. Проржавевший фонарик поскрипывал под легкими порывами ветра. Могила была нема. Брих настойчиво старался вызвать в памяти лицо, руки… Мамочка!

Тоска сжимала сердце, слезы выступили на глазах.

С тяжелыми мыслями поехал он домой, все в том же такси, попросил остановиться на соседней улице — у обитателей скромного жижковского дома не принято было разъезжать в такси. Он быстро спустился по крутой улочке. У ворот дома мальчишки играли в «вышибалочку» — щелчками отправляли стеклянные шарики в ямку на тротуаре, чтобы выбрить из нее шарик противника. Дети хором, чинно пропели ему: «Добрый день!», Брих, невольно помешав им, вошел в холодную подворотню.

Дома набил в потертый рюкзак самые необходимые вещи: пару носков, мамин портрет, потрепанную книгу Андрэ Жида. Действовал он теперь спокойно, хладнокровно, решительно. Подводил черту под прошлой жизнью — бросил в печь письма, свои заметки; сжигал за собой мосты.

Потом сел к столу и написал первое письмо.

«Бартош, сегодня вечером Вы напрасно будете ждать меня, и я прошу у Вас прощенья. Когда Вы прочтете эти строки, я буду далеко. Быть может, это сумасбродство — писать письмо, не рассчитывая на ответ, но мы с Вами так хорошо узнали друг друга по нашим спорам, что ответ Ваш я мог бы написать сам. Но ничего. Я должен поблагодарить Вас, теперь-то я сумел понять: Вы были честны со мной. Не я — другие заслуживают Ваших забот! Вы требовали, чтобы я сделал выбор. А я не могу! Я бы солгал, быть может, даже сам себе. Поэтому я должен уехать. Не стану сейчас разбираться во всем, быть может, я и сам себя не совсем понимаю. Согласиться с вами я не могу, не могу, кажется, и молчать, примириться — но и бороться не могу. Попытался было, и вышло смешно, позорно — Вы сами тому свидетель. Остается сказать, что эти воззвания я так и не разослал. Занес было слабую руку для удара — и сбили ее не Вы, не Ваши слова, а некто более простой: рабочий, ребенок… или истина, которая, пожалуй, заключается именно в том, чем Вы живете; только я не умею ее принять. Уезжаю я не легко и не добровольно. Обещаю вам: никогда не подниму руку против того, за что Вы боретесь. Найду себе где-нибудь место в стороне от этой яростной борьбы и постараюсь жить как порядочный, внутренне честный человек. Существует ли такое местечко в нашем разделенном мире? Но я попытаюсь, потому что это единственный выход. Хоть в этом не обману Вашего доверия. Я создан из другого теста, и все же пишу Вам теперь, что, несмотря на все, Вы были мне симпатичны и в других обстоятельствах я хотел бы быть вашим другом. И дружбу Вашу я бы ценил. Будьте здоровы, я думаю о Вас и о Л. и желаю вам обоим человеческого счастья.

Брих».

Второе письмо никому не было адресовано. Брих оставил его на столе, на видном месте, а в нем писал, что добровольно уходит из жизни, и пускай никто его не разыскивает. Все это казалось ему смешным, как в романах. Гротескное завещание! Мебель, протертый ковер, мамин шкаф — тетке своей, Пошвинцовой; фарфорового Будду — маленькой Аничке, ей нравилось, как фигурка качает головой. Сидя над письмом, Брих представлял себе, как будут чесать о нем языки, сойдясь у водопроводного крана, соседки. Такой молодой, образованный, пани, кто бы подумал, что покончит с собой, ах, горе какое! И сосед был хороший, как-то помог решить задачку нашей Божке…

Брих вынул бумажник, навел в нем порядок. Документы, деньги, квитанции прачечной — ну, за бельем-то я уже не успею, — подумал с досадой; пропуск в бассейн, а вот — бумажка с торопливо написанным адресом. Вынул из кармана открытку. Да это от Бароха! Как это он сказал на прощанье? «Не сомневаюсь, вы найдете правильный путь, друг мой…» Его путь? И та женщина в субботнюю ночь: «…даже если дома вам нечем станет дышать?»

Услышал за стенкой шаги, встал, взял письмо, адресованное Бартошу, и, не раздумывая, постучался к соседям. Семейство сидело за ужином, Патера удивленно приподнялся с места, предложил гостю тарелочку супа. Брих отказался:

— Прошу вас, ешьте спокойно, я не помешаю…

Он протянул Аничке Будду и погладил девочку по волосикам — у нее загорелись глазки. Глянь, мама, как он головкой кивает, видишь? Патере Брих подал конверт со служебным адресом Бартоша, объяснил недоумевающему соседу, что должен на некоторое время уехать из Праги, и попросил отослать письмо только на третий день. Просьба была странной, но Патера, озадаченно почесывая в затылке, обещал:

— Ладно, сделаю.

Брих и сам был смущен, но, обменявшись еще несколькими словами, стал прощаться во избежание дальнейших расспросов. Подошел к колыбели взглянуть на малыша. Ребеночек таращил на него свои глазки-изюминки и размахивал кулачками.

— Ну, будьте здоровы, — сказал Брих и крепко пожал руку всем троим, Патере же коротко заглянул в самые глаза, но тотчас потупился.

— Ладно, будьте здоровы и вы, и — до свидания! — кивнул Патера.

Брих вернулся к себе с неприятным ощущением. Конец всему, конец шутовской комедии! Теперь — смотреть только вперед, даже если там одна темнота. В сумерках он выбрался из квартиры как вор — в непромокаемой куртке, высоких ботинках на шнурках, с туго набитым рюкзаком за спиной. Ключ от своей комнаты кинул в ящик для писем и прошмыгнул по галерее мимо освещенных окон. Было семь часов, из квартир неслись запахи еды, слышалось звяканье приборов, приглушенный говор: обитатели дома ужинали. Скрипнула расшатанная половица под каблуком, на подоконнике управдомши сидела ангорская кошка, она посмотрела на Бриха надменно-презрительным взглядом.

Прочь из этого дома! На лестнице встретился с художником с пятого этажа — тот, тяжело дыша, поднимался к себе с новой рамой и уступил дорогу Бриху. Они иногда перекидывались двумя-тремя словами, и сегодня художник тоже спросил:

— В турпоход, доктор? Не рановато ли?

— Ничего, — Брих вежливо поклонился, не задерживаясь.

— Пожалуй, погодка вам не благоприятствует. Сумасшедший апрель, то дождь, то солнце!

Слава богу, конец притворству, — думал Брих, поднимаясь с тяжелым рюкзаком по крутой улочке к трамваю, мимо знакомых домов, лавок, мимо трактира на углу, с грифельной доской у входа, на которой небрежно, мелом, начертано: «Сегодня свежие колбаски». Из дверей трактира пахнуло пивными опивками и прочими ароматами.

Итак, завершается недобрая глава его жизни — он устремился к пределам, за которыми будет уже не теперешним колеблющимся, нерешительным интеллектуалом, а совсем другим человеком! Конец Бриху, блаженному дурачку, который хотел стоять в стороне! Теперь он решился — и вот идет вперед с одним рюкзаком за плечами…

Переполненный трамвай прогрохотал по мосту. Брих не удержался — вышел. Пешком прошелся по Кампе, уютному островку, притулившемуся в ласковых сумерках; свежий ветерок с реки шелестел в верхушках деревьев, вливался в легкие. Брих в последний раз смотрел на свой город.

Пластический массив Малой Страны искрится огнями у подножия Града, ощетинившегося своими шпилями на фоне темного неба. И каменный мост, укрепленный деревянными надолбами, обгрызенными острыми льдинами, и огни фонарей на набережной, и их дрожащие отражения на речной ряби, и шум плотины… Влюбленные отвергают мокрое гостеприимство скамеек…

Брих шел мимо старой мельницы, мимо каменной красоты города, и тоска сжимала ему горло. Слезы обжигали глаза, и он не удерживал их — пускай текут…

Ах ты, город мой! Никогда еще Брих не сознавал, что он для него значит, — только теперь… Живи — чтобы где-то там, в далеком мире, я знал: есть еще отчизна, проигранная, преданная, но такая желанная! Весь остаток дней своих буду тосковать по ней, как по мечте, слишком прекрасной, чтоб могла осуществиться!

Прощай, сладостная Прага! Брих родился в ее стенах, и вот идет по улицам как чужой — и не замедляет шаг. А ведь именно теперь, больше, чем когда-либо, хотелось ему пасть на колени, вцепиться пальцами в неровные камни мостовой, в мокрую траву скверов и слушать лепет воды в плотине, и пенье птиц в кронах деревьев, и резкий скрип красных трамваев, и шаги, и смех, и дыхание людей! И умирать было бы легче в этих стенах, чем где-либо в другом месте. Какое же безумие гонит его отсюда? Зачем же прощается он с ним теперь с отчаянием и тоской и презрением к самому себе?

Пересек Малостранскую площадь; какой-то прохожий, старик, попросил у него прикурить; Брих охотно дал ему огня и, задыхаясь, стал подниматься по Нерудовой улице к Граду. Тяжелый рюкзак тянул к земле, железные подковки высоких ботинок звякали о камни тротуара.

Поднявшись к Граду, обернулся к мерцающей глади города, вздымающегося мягкими волнами холмов. Город, лежащий в неглубокой приречной долине, переливался огнями, словно сокровище несметной цены. Как задержать вздох, рвущийся из груди, как дотащить груз до конца? Брих чувствовал себя камнем, пущенным из пращи. Из пращи случайности!

Случайности ли?

Нет! Случайности не было, он шел к этой точке, и вот дошел. Дальше!

Вот и она, эта проклятая вилла! Три дня назад Брих решил никогда больше не переступать ее порога — и вот она встречает его притушенным светом, злая, мрачная, как трясина…

Долго стоял Брих перед входом. По аллее акаций прошла мимо него старая женщина с собачонкой на поводке; потом парень с девушкой, две стройные тени; обнявшись, они шагали в ногу.

Когда поднимался по ковровой дорожке на тихой лестнице, издали смутно донесся величавый звон часов на Граде. Брих остановился, прислушался.

Да, верно: баммм… баммм… Голос металла летел в вечернем воздухе, и Брих с бьющимся сердцем считал удары: один, два, три, четыре… восемь!

Бартош, наверное, тоже слышит их и ждет его. Ждет!

Яростно стиснул кнопку, звонок закричал за дверью, как птица, которую душат. Еще! Шаги, тревожное перешептывание в холле, шорох за дверью, наконец, осторожное:

— Кто там?

В круглом дверном глазке появился чей-то глаз, исчез. И снова — тишина.

— Открывай! — Брих забарабанил в дверь кулаком. Твердые, упрямые удары отозвались призрачным эхом в полутьме лестницы. — Открывай! Это я, Брих! Еду с вами!

Часть четвертая

БЕГСТВО

1

Утренний экспресс, постукивая на стыках, пробивался сквозь ветер по Средне-Чешской равнине; в запотевший прямоугольник окна вплывали невысокие холмы, в туманных ложбинах опадала линия горизонта. Поезд прополз мимо сонного полустанка с простенькой коробочкой станционного здания; мелькнула герань в окнах начальника станции, такая же алая, как фуражка человека, салютующего поезду с полупустынного перрона; проплыли мимо синие фигурки железнодорожников, возившиеся у дебаркадера, затем резкие толчки, звяканье металла о металл — проскочили стрелки — и снова размеренное, ускоряющееся «т-дум, т-дум, т-дум»… Картинка с полустанком уносится назад, кто-то стоит на насыпи, машет рукой (старая похвальная привычка, она сближает людей) — и вот уже новые станцийки; по грязным разъезженным дорогам спешат к ним бабки с плетеными корзинами на спине, школьники с ранцами за плечами; и опять беленькие деревеньки, рассыпанные по долине, которую кто-то будто вдавил в землю ласковой ладонью; местечки со шпилями костелов, люди на полях, лошади; пыхтя, переползают тракторы с пригорка на пригорок; лес, река; пашни распахнулись, лелея в своих бороздах скупые лучи солнца, весеннее утро встало над Южной Чехией, метя землю подолом рассветных туманов.

Т-дум, т-дум, т-дум… Гудит земля трудовым гулом будней, как улей, маленькие люди, занятые своим делом, приникли к своей земле; а надо всем этим кружит вольная птица — вверх, вверх, к синей пелене неба, в разрывах грязной парусины дождевых туч. Около десяти часов утра лучи солнца раздернули тучи, перебегают по волнам гривастых холмов.

— Тебе нехорошо? — повернулся Брих от окна к притихшей Ирене. Она скорчилась на мягком плюшевом сиденье, крепко сжав зубы, судорожно сцепив пальцы.

— Тряска на меня плохо действует.

Брих приоткрыл окно, впустил ей в волосы ветер.

В купе второго класса они были втроем; напротив поместился Ондра с картой на коленях, словно генерал перед решающей битвой. Он курил без передышки и морщил лоб. Наклонился к Бриху, ткнул пальцем в карту.

— Здесь, — он упер острый кончик вечной ручки в темно-оранжевое пятнышко в центре Шумавских гор. — Вот и пригодились мои туристские походы по Шумаве… Знаю там каждый камень. На первый взгляд такие неудобства бессмысленны, но я не хочу ничем рисковать, там — самое безопасное место… глушь совершенная… Я обо всем договорился — пока еще сравнительно легко переходить границу, но через два-три месяца, когда они и сюда наставят своих людей…

Брих не слушал. Он вскинул озабоченный взгляд на Ирену — прижав платок к губам, она выбежала в коридор, шатаясь, добрела до уборной.

— А может, выйдем? — крикнул он Ондре в ухо, когда поезд стал притормаживать перед крупной станцией. Это был Табор.

— С ума спятил?!

Вернулась побледневшая Ирена и рухнула на сиденье, отведя с белого лба прядку светлых волос; Ондра наклонился к ней:

— В Будейовицах подожди Калоусов и поезжай с ними на машине. Они обо всем подробно осведомлены. А мы с Франтишком отправимся вперед и все подготовим!

Заметив несогласие в ее взгляде, он махнул рукой, не дав ей заговорить:

— Ладно, хватит. Пожалуйста, без анархизма и переживаний — сейчас не время, девочка!

С ободряющим выражением на лице он повернулся к Бриху, который задумчиво смотрел на убегающие назад холмы и равнины, потер руки.

— Все уладится, как уладилось с тобой, братец. На девяносто девять процентов. Хватит с тебя, мечтатель?

В Будейовицах перед отелем они увидели знакомый автомобиль, набитый чемоданами. Раж громко рассмеялся:

— Видали, меховщик уже явился со всем семейством! Спешит! Ни дать ни взять, вспугнутый заяц…

Семейство Калоусов они нашли в ресторане за сытным обедом. Помахали им, и взмыленный Калоус поднял свой тяжелый зад, полез, пробираясь меж столами к ним навстречу.

— Вот радость так радость! Благополучно доехали?

Он весь дымился страхом, как дымится паром коняга угольщика, и старался ободрить себя шумным смехом, пространно рассказывая о поломке автомобиля в дороге.

— А мне и не жалко эту телегу, хоть бы ее и не было!

Пани Калоусова поглядывала на вновь прибывших, рассеянно теребя батистовый платочек; Рия со скучающим видом сидела на стуле, не сняв дождевика, словно брезговала, помаргивала зеленоватыми глазами, без всякого интереса разглядывая Бриха. За обедом Брих заметил, как она стащила со стола дешевую фаянсовую пепельницу и запихула ее в свою сумочку. Восьмилетний отпрыск Калоуса, веснушчатый Карличек, ковырял вилкой еду, пытаясь выяснить ее составные части, за что его тут же пожурили.

— Что ты так копаешься, Карличек?

— Я там волос нашел, — капризничал мальчик, косясь на бокал красного вина, которое пил отец. Потом он незаметно подставил ножку пробегавшему мимо мальчику-официанту, но тот ловко обошел препятствие.

— Ох, эти женщины! — поддразнил своих дам Калоус. — Никак не хотели расстаться со своими туалетами. Наказание мне с ними!

— Какое ужасное время! — жалобно протянула Калоусова, обращаясь к молчаливой Ирене, которая не дотрагивалась до еды и лишь стакан за стаканом пила минеральную воду. — Что вы чувствуете, моя дорогая? Не правда ли, колос-сально! Волнующе! Как в захватывающем романе, не так ли? Я говорю вчера Гуго: Гуго!.. Вам не худо, моя милая? Да, совсем как те чешские изгнанники, покидавшие родину… Я кажусь себе Яном Амосом Коменским![28] Как это трагично! Порой я становлюсь отважной и говорю Гуго: Гуго!.. И вдруг накатывает настроение… я бы сказала, чуть ли не печальное, ностальгическое… Как вспомнился мне вчера наш сад в Сенограбах… там, наверное, уже магнолии расцвели — боже, что я стану делать на далекой чужбине без магнолий! Скажите, дорогая… Гуго!..

— Откуда я вас знаю? — перегнулась Рия к Бриху. Он посмотрел в ее кукольное лицо — ему было не до болтовни.

— Угадайте! — безразлично улыбнулся он. — Там было почти темно!

Рия в ответ пустила ему в глаза струйку дыма.

— Нет…

— Франтишек — бука, — смеясь, объяснил Ондра. — Предупреждаю вас, Рия!

Их разговор прервала Калоусова, сделав падчерице выговор за то, что она слишком много курит.

— А вам-то что? — дерзко парировала Рия. — Заботьтесь о себе…

Вмешался Калоус, чтобы предотвратить ссору, и это ему удалось без труда. Калоусова тотчас перенесла свое внимание на Ирену, закудахтала:

— Вам, кажется, и в самом деле дурно? Вы так бледны, моя милочка! Могла ли я подумать, что поеду путешествовать с этим лежебокой Калоусом! Я ему сказала: Гуго!..

Брих краем уха прислушивался к глупой болтовне за столом, курил и озабоченно следил за Иреной. Ее желание исполнилось: он едет с ней! За зеркальными окнами брызнул редкий дождик, и «волнительное приключение» пани Калоусовой начало оборачиваться теневой стороной. На лица легли морщинки озабоченности. Карличек заявил, что у него ноет зуб. Калоусова опасалась, не смоется ли краска с волос. Вчера всю вторую половину дня она просидела у парикмахера. «Какой у нас теперь будет вид?!» Брих ждал, что она велит Калоусу прекратить дождь. По-видимому, она была уверена, что Ян Амос Коменский покидал родину в сухую погоду, а этот противный дождь, конечно, заказали коммунисты, посадившие в их меховой магазин национального управляющего. Калоус добродушно утешал жену; подозвал официанта. Расплачиваясь, вытащил крупную банкноту.

Наступило время расстаться. Брих и Раж надели плащи, готовясь уходить. Ирена была очень взволнована, но владела собой. С покорным безразличием протянула Бриху безвольную руку. Калоус все вытирал мокрый лоб и нес околесицу, его пухлая рука прилипла к ладони Бриха комком теплой глины. Толстяк потел от волнения; казалось, он уменьшается, словно страх обгладывал его со всех сторон. С окончания войны страх ни разу не покидал этого суетливого пожилого бодрячка и теперь достиг своего апогея. Проклятые красные, согнавшие его с теплого местечка под дождь…

— Что, если… если вдруг… что-нибудь? — прокаркал он осевшим голосом, и все округлые линии его лица вытянулись.

Решающий момент отъезда сильно на него подействовал.

Раж ободряюще хлопнул по плечу готового рухнуть человека.

— Не думайте об этом, дружище! Тогда уж лучше прямо вернуться и пойти гнуть спину на фабрику. Таких там много наберется!

Под усилившимся дождем Раж и Брих пешком двинулись к вокзалу. Им встретились рабочие пивоваренного завода — те шли, подняв воротники, прижимая к себе сумки, задорные шуточки мячиком летали между ними; идущий впереди громко насвистывал. Откуда-то донесся голос фабричного гудка; маленький трамвай продребезжал по мокрым рельсам.

Четвертый путь справа! Брих был совершенно спокоен; он не ощущал ни малейшего страха. Их ждет пригородный поезд с тяжело пыхтящим паровозом, он увезет их в самое сердце Шумавских гор. По дороге Ондра объяснил план перехода. С практической сметкой настоящего предпринимателя он все основательно продумал, рассчитал до малейших подробностей. Они вдвоем будут как бы разведчиками; подождут остальных в брошенной хижине лесоруба, куда их отведет проводник. Хижина — в стороне от всех дорог, посреди леса, от границы ее отделяет не больше двадцати — тридцати минут быстрой ходьбы. Впрочем, они пробудут там самую малость, и, если им хоть немного повезет, все будет в порядке. Конечно, тут есть риск, но пограничные посты пока слабы и сосредоточены в местах, наиболее удобных для перехода. Однако и такая возможность учтена.

Когда коротенький пригородный состав, дернувшись, тронулся с места и потащился к горам, снова хлынул проливной дождь, нахлестывая грязные стекла окон.

Ветер. Упорный дождь! Из непроглядного мрака вынырнул желтый мигающий огонек, набирающий скорость поезд приближает его, увеличивает; оказывается, это фонарь отбрасывает свет на белую стену горного полустанка, который будто нерешительно останавливается перед первыми вагонами. Безлюдный перрон, посыпанный желтым песком, выступает из темноты и скрывается в ней. Никто не сошел с поезда. Короткий удар колокола, и свисток врезается в шелестящую тишину.

Кто-то прикоснулся к локтю Бриха. На перроне, спиной к фонарю вырисовывается стройная тень человека; другой, очень низенький, тащит от первого вагона объемистый мешок; состав дернулся, запыхтел астматический паровозик — пока еще на месте, словно набирался смелости, чтобы ползти дальше в гору.

— Давай! — шепнул Ондра над ухом Бриха и прыгнул с подножки в темноту. Брих — за ним. Рраз! Ладони ощутили влажность травы. Он лежал в неглубокой канаве в нескольких десятках метров от полустанка и слышал рядом с собой чье-то частое дыхание.

— Подождем, пока совсем скроется, — буркнул Ондра.

Они двинулись в путь. Сначала не видели ничего: кругом тьма, исчерна-черная, осязаемая, затканная дождем, прослоенная липким туманом. Когда глаза привыкли, на угольно-черном фоне постепенно начали вырисовываться неясные очертания предметов. Жалкий фонарь на перроне погас, по песку проскрипели быстрые шаги; вдали замер перестук поезда, и вот остались только дождливая тишина да лес, колышущий мокрые вершины деревьев.

Ондра шепотом объяснил, что где-то недалеко течет Влтава. Верно — Брих разглядел контуры разбитого мостика и аллею тополей у шоссе, взбегающего на холм; на его склоне сверлило темноту несколько дрожащих зеленоватых точек — светлячки. Кто-то ехал по аллее на велосипеде, световой конус слабенького фонаря прыгал по грязи, облизывая стволы тополей. Вдруг — лай собак!

— Пошли. — Ондра сошел с дороги и двинулся по отлогому склону. Брих — за ним; они шагали по торфянику, травянистая почва пружинила под ногами. Скоро перед ними поднялась черная стена леса. Ондра остановился и вытащил карту.

— Посвети мне!

Шумавские леса, сырые и хмурые, встретили их негостеприимной величавостью, безлюдность гор поглотила их. А ветер! Свистя, раскачивал он разлапистые кроны сосен, стряхивал в лицо дождевые капли с веток. Ондра, видимо, хорошо здесь ориентировался.

— Теперь должно быть недалеко, — сказал он приглушенно и быстрым шагом двинулся по лесной просеке.

Дорога казалась бесконечной. Не заблудились ли мы? — соображал Брих, оскользаясь на траве. Пальцы озябли; он ловил руками ветви, раздвигаемые Ражем, — распрямляясь, они словно старались хлестнуть его по лицу. Услышал, как тихо выругался Ондра.

Край путаных троп…

После долгих блужданий вышли на вырубку. Дождь прекратился, стало тихо, из разорванных туч выскользнул месяц, осветил ненадолго открывшуюся впереди низинку. То была долина детских сказок; словно расступились призрачные просторы тьмы.

Переходили вброд ручьи, кишевшие форелью, гремящие по отшлифованным голышам; спускаясь в широкую низину, месили ногами чавкающее болото. Выбежали на грязную разъезженную дорогу с глубокими глинистыми колеями, где мерцала дождевая вода, но вскоре предпочли оставить ее и пошли по траве.

Неверный месяц! Обманчивым светом обливал он гребни холмов, и деревья, и заросшие кустами склоны, увеличивая все до неестественных размеров; в мертвенном безмолвии скользил по серебряной кайме вспухших, словно рельефных облаков, отражая в лужах свой побледневший лик. Прояснил на горизонте очертания темных гор, горбившихся над долиной в хмуром молчании.

По их склонам, сквозь дремучие леса вьется пограничная линия. Изумрудное сияние месяца смещало расстояния, и казалось, будто горы эти далеко-далеко. Брих разглядел деревушку у их подножия и толкнул Ондру в бок. Деревня прижалась в тени под темным валом молчаливых гор; вот месяц снова озарил все вокруг, и крыши заблестели серебристым отсветом. Все слилось в единую белую тень, пронизанную мерцающим светом.

— Сейчас туда не пойдем, — проворчал Раж. — А то собаки всю деревню поднимут.

Они наткнулись на горную лачугу с нахлобученной соломенной крышей, взлохмаченной ветрами, вошли через разбухшие двери, ощупывая голые стены лучом карманного фонарика. Никого! Ветер всхлипывал, яростно тряс крышу, внутри остро пахло сеном и плесенью; на земляном полу стояли лужи, но по углам лежало сухое сено, было тепло и тихо, располагало к отдыху. Брих и Раж в изнеможении бросились на сено. Ондра, вглядываясь во тьму, закурил сигарету; Брих молчал. Его охватила тоска, проникла в самое сердце. Граница казалась такой далекой, недосягаемой! А что будет по ту сторону? Брих открыл глаза и в темноте, на ощупь, вытащил портсигар. Сено шуршало при каждом движении.

Остаток ночи прокурили, перебрасываясь редкими фразами; сна не было.

— Тебе не хочется обратно? — шепотом спросил Раж. Щелкнула зажигалка, трепетное пламя выхватило из тьмы его лицо. В вопросе прозвучала легкая насмешка. Брих нехотя проворчал что-то. Опять замолчали, но тишина давила. После долгой паузы Раж проговорил:

— Вот мы и у цели. Позволишь теперь спросить о причине твоего внезапного решения? Это было для меня приятным сюрпризом, братец.

Брих помедлил с ответом; шевельнулся — сено зашуршало.

— Нет смысла об этом говорить. Глупости, быть может, — слова… не больше…

— А может — листовка? — сдерживая смех, допытывался Раж.

Сено перестало шуршать, Ондра совсем близко услышал тихое дыхание.

— Откуда ты знаешь?

— Очень просто, милый мой доктор! Я сам ее посылал. Чистая работа, как вижу. Вон куда тебя занесло… А то наш милый Брих пустился было в единоборство с гидрой, у которой миллион голов. Безумство! Так — удобнее и эффективнее. Изнутри никому уже не свалить этот режим… Только дурак в состоянии начать игру в конспирацию…

Брих нетерпеливо прервал его:

— Так это ты писал?..

— Нет, у меня не такое легкое перо… С автором листовки скоро встретишься. Он пойдет с нами. Тертый калач, он тебе из яловой коровы теленка выдоит! Лазецкого знаешь?

Раж помолчал, затягиваясь ароматной сигаретой, потом спросил:

— Ну, как? Надеюсь, ты не начал снова колебаться?..

— Колебаться поздно, — без всякого выражения ответил Брих.

— Ты прав. У меня тоже нервы разыгрались. Еще дня два-три, по моему подсчету, — и для меня тоже могло оказаться слишком поздно. Земля горела под ногами… Вчера, когда ты стучался, я думал — все пропало, думал, что… впрочем, нет, ничего.

— Что? Какое-нибудь…

— Мошенничество? — Раж коротко хохотнул. — Ох, и наивный ты человек! Перехитрить врага — не мошенничество. Греки не постеснялись пустить в Трою деревянного коня. Разве это был обман? Военная хитрость!

— С каких пор наша республика стала тебе врагом?

— С тех пор, как вылупилась из яйца! Я это всей кожей чувствовал. Коммунистическое предприятие! Национализация, всюду расселись коммунисты… Выборы! А президентом — шут гороховый![29] Безвольный человечишка. Болтал о демократии, кокетничал с русскими… пфа! Трус, не умел вовремя показать зубы, повернуть руль в безопасную гавань… В феврале все это только завершилось — я ничуть не удивился. Ладно, к черту все это!

Помолчав, Ондржей снова заговорил:

— Скажу тебе одну вещь, старина. Ты же не заподозришь меня в сентиментальности: я рад, что ты со мной. Порой, как задумаюсь обо всем… Многое мы с тобой пережили, случалось, хватали друг друга за вихры, ругались, но… Ничего не скажешь, я уже теперь многое получил от жизни. Жену и друга. Ты не пожалеешь, со мной ты нигде не пропадешь. Славное ощущение…

Брих закинул руки за голову — слабое тиканье часиков нагоняло сон.

Время неохотно тащилось к утру, день наступал медленно, и только в шестом часу нерешительный рассвет пробился сквозь щели. Издали донеслись крики птиц. Стала видна на земляном полу сломанная, полусгнившая оглобля; в углу акульей пастью щерился старый башмак; сломанные грабли, ржавая банка из-под американских консервов — убогий натюрморт!

Чуть позже послышались детские голоса. Они приближались со стороны раскисшей дороги — деревенские ребятишки бежали в местечко, в школу, разряжая по дороге накопившуюся энергию; маленькие ноги звучно шлепали по грязи. Мальчишки галдели, пронзительно свистели, девочки испуганно визжали. Школьники везде одинаковы. Они брызгались водой из луж и швыряли камешки. А ну, кто выше?!

Случайный камень щелкнул о дверь, и вот уже целый град забарабанил по соломенной крыше, захлюпал в жидкой грязи вокруг лачуги. Искристый, шебечущий смех — потом задумчивая пауза.

— Что там внутри? — спросил тоненький голосок у самой двери.

— Угадай!.. Ступай погляди!

— Вот еще, — возразил юный смельчак. — Мне и неинтересно вовсе.

— А я знаю, что там. Там — крысы!

— Батя говорил — здесь теперь шатаются недобрые люди… Ребята, пошли, уже семь часов!

Детские голоса замерли в торжественной тишине горного утра.

Брих вытянул затекшие за ночь руки и ноги, через щель в двери стал рассматривать окрестности. Утреннее солнышко прорвало сетку тумана, и долина засверкала всей прелестью весеннего дня, заиграла яркой зеленью свежей травы; с левой стороны — шумавская деревушка с соломенными крышами, позади нее радостная долина круто переходит в лесистые склоны, поднимающиеся к отрогам горного хребта. В синем небе взмахивал крыльями одинокий стервятник.

Ондра коротко изложил план. Он сходит в деревню за человеком, который проводит их к условленному месту, а Брих пусть ждет у опушки. Он должен соблюдать величайшую осторожность, чтобы не наткнуться на пограничный патруль, хотя опасность здесь невелика.

Бриху стало легче на душе, когда голову овеял резкий ветер, принесший из леса одурманивающие ароматы. Он оглянулся на ходу и увидел, как Раж задами подбирается к деревне, пригнувшись, словно рысь на охоте. Деревушка просыпалась для дневных трудов, где-то за избами визжала дисковая пила, удары молота отдались от стены леса гулким эхом. Хорошо идти по росистой траве среди зарослей боярышника, так и хочется засвистеть, глубоко вдохнуть прокуренными легкими пронизывающий ветер! Брих спугнул заячью семейку, пригревшуюся в ямке под густым кустом; на опушке леса увидел серну с теленком — они стояли, неподвижные, как изваяние, но Брих споткнулся о камень, и они исчезли в подлеске. Брих подошел к опушке, огляделся. Ничего — только глубокая, сладостная тишина! Она успокаивала напряженные нервы. Из сырого сумрака ельника тянуло терпким запахом смолы, смешанным с нежным ароматом мхов; у ног бормотал тоненький ручеек, обвивший трепетно сверкающей ленточкой замшелые камни и сгнившие комли вывороченных стволов; ручеек спешил по травянистому склону вниз, в долину. Скрипели деревья, вздымая качающиеся лохматые головы, терлись друг о друга в весеннем томлении, колеблемые ветром.

Брих зашел поглубже в лес; уселся в кустах возле дороги на старый пень. Как прекрасен мир! Жаль!

Уже — идут…

По каменистой дороге поднимался Ондра. Впереди него раскачивающейся, ритмичной походкой горца шел очень худой человек в порванной шинели и в пилотке со споротыми знаками различия гитлеровской армии. Заметив Бриха, он остановился, но Ондра шепотом все объяснил ему. Человек кивнул, хотя сразу было заметно, что Брих ему не очень понравился. Он уставился на Бриха тупыми, равнодушными бледно-голубыми глазами; правая рука его, на которой не хватало мизинца и безымянного пальца, довольно ловко обхватывала суковатую палку. Искаженное лицо с острыми скулами заросло рыжеватой щетиной; говоря, он облизывал потрескавшиеся губы.

— Пан Ханс, — представил его Ондра, и человек что-то проворчал на своем гнусавом наречии. Больше он уже не обращал внимания на Бриха и, ссутулившись, неторопливо двинулся вверх по крутому склону. Он шел через молодой лес по еле заметной тропке, терявшейся во мху, среди камней, поросших лишайником; множество говорливых ручейков пересекало ее. Брих и Раж следовали за проводником, в зеленом сумраке продирались сквозь сплетенные ветви старых деревьев, перелезали через вывороченные, истлевшие стволы, устало брели по буйным зарослям папоротников. Сквозь щетинистые лапы елей скупо просеивался солнечный свет, в утренней прохладе трепетали на листьях папоротника капельки росы.

Выше, выше! С каждым шагом — ближе к границе!

В зеленой бездне лесных чащ раздался одинокий птичий вскрик. Казалось, тропка совсем исчезла под буреломом, протянувшим в сине-зеленый сумрак судорожно искривленные когти корней.

Странная, широкошумная тишина лежала в чащобах. Голос в этой тишине звучал с гнетущей сиротливостью.

— Это — единственный путь к хижине лесоруба, — сказал Раж, обернувшись к Бриху.

Тот упорно шагал, осторожно ставя ноги, и сердце его работало на полные обороты. Порой он поднимал глаза и видел меж ветвей ясно-голубое небо и растрепанные облака, бегущие низко над самым лесом.

Наконец-то! В глубине леса, на небольшой поляне, выросла перед ними маленькая хижина, срубленная из толстых еловых бревен. Край земли! Тропка за хижиной терялась в густом молодняке.

— Там — граница, — буркнул пан Ханс на своем примитивном немецком языке и махнул палкой вдоль тропки. Большего Ондра от него не добился, затрудняясь говорить по-немецки, проводник был скуп на слова, будто боялся, как бы они не предприняли чего-нибудь на собственный риск, лишив его заслуженного заработка. Вид у него был убогий. Оказалось, что через границу поведет не он, а какой-то Герман из выселенных немцев[30]. Он придет за ними с той стороны. Это, видимо, опытный контрабандист, знающий здесь каждое дерево и каким-то инстинктом умеющий избежать опасности.

— Неприятно, зато надежно, — удовлетворенно оценил положение Раж.

Брих заметил, что деревянная щеколда хижины отодвинута, и показал на нее.

— Кто там? — без всякого волнения обратился Раж к горцу.

— Один господин… Еще со вчерашнего дня.

Они вошли; Бриху пришлось наклониться, чтобы не стукнуться о притолоку. В лицо пахнуло запахом сопревшего тряпья и плесени; сквозь щели в ставнях пробивался скупой свет. Несколько жестких коек, пять грубо сколоченных стульев, полуразвалившаяся и давно не топленная печь. Грязные одеяла на койках воняли резким мужским потом, темные углы сплошь затканы паутиной. На земляном полу — россыпь окурков: видимо, эта жалкая хижина оказывала свое заплесневелое гостеприимство уже многим беглецам. Растоптанный тюбик губной помады, консервные банки, протертые стельки, треснувшее зеркальце, на печи — старая газета.

— Черт возьми! — воскликнул Раж. — Пусть меня повесят, если это не Борис!

Молодой человек в белом свитере поднялся с лавки и, не вынимая рук из карманов, подошел ближе. Лицо его все еще было в тени.

— Попал в точку, Раж! Это я и есть, во всей своей красе и обаянии!

И, помолчав, добавил с легким вызовом:

— Имеете что-нибудь против?

Раж некоторое время пристально глядел на него, потом сбросил мешок наземь и ответил:

— Все зависит от вас! Мы свои счеты покончили, а здесь не место для глупостей. Как вы находите?

Борис облегченно вздохнул.

— Согласен! И — оставим это. У нас, по-моему, довольно других забот, чтобы драться здесь, хотя… — махнул он рукой.

— Как вы сюда попали?

— Куда не попадет ловкий человек? Вот будет весело, когда привалит Камил со своей трясогузкой! Рожу скривит, словно лимон пососал!

— Вы знакомы? — Ондра хотел представить Бриха. Борис помнил его смутно, но протянул ему холеную руку и дружески осклабился:

— Тоже жертва Февраля?

Брих неохотно пожал плечами:

— Как посмотреть… Может быть…

Не интересуясь им больше, Борис вернулся к своей скамье. Предложил сигарету Ондре; Брих, сложивший у печки свой рюкзак, слушал их разговор. Спокойно, без волнения, оба ругали новый строй, а исчерпав эту тему, принялись ворчать на промозглый холод — здесь и вправду было сыро. Борис подышал на руки и потер их. Брих не знал, понимает ли Ханс достаточно по-чешски, но тот, видимо, понял: встал с табуретки у печки и проворно развел огонь. Настрогал кривым ножом пучок лучинок из смолистого полена, поджег их в печке контрабандной зажигалкой. Когда промозглый воздух в хижине согрелся, Ханс опять спокойно уселся на табуретку, вытянув тощие паучьи ноги, скрестил руки на груди, склонил голову и задремал.

Брих, сидя на стуле, жевал хлеб с сыром.

Молчали. Борис от скуки принялся насвистывать затасканную джазовую мелодийку, притопывая в такт носком ноги. Потом хлопнул ладонью по скамье, протяжно зевнул.

— Черт знает какая тоска! Это вонючий Зигфрид запретил мне заводить патефон. А у меня пластинки — первый сорт! Тащишь все это из самой Праги, а теперь подыхай со скуки!

— Вы, вероятно, спутали наше путешествие с воскресной прогулкой? — злобно спросил Ондра.

— Господи, да не делайте вы из этого роман ужасов! Карл Май[31] вышел из моды! Здесь нас никто не застукает. А хоть бы и так! Ну и что? Неужели вы позволите отвести себя вниз, в каталажку? Ведь взяли бы мы с собой на тот свет, в пекло, хоть одного красного, а?

— Не расходуйте храбрость раньше времени, Борис! Я говорю не об опасности, а об осторожности. Речь идет не только о вас!

— Ладно, ладно! Ну что ж, в картишки перекинемся?

Они сели за стол, зашлепали картами. Борис играл плохо и азартно, в одну минуту проиграл уйму денег и швырнул карты на стол.

— Ффу — вот не везет!

Брих приоткрыл ставню. Маленькое окошко со стеклом, засиженным мухами, было обращено в сторону границы. Там… там, где над пиками высоких елей кружит коршун, — там чужбина, подумал он, и мутные мысли овладели им.

Из ветреной дали долетело тоненькое звяканье деревенского колокола.

Било полдень.

2

Перед самым вечером, в шорохах ливня, явились Калоусы с Иреной. Кряхтенье Калоуса слышалось еще за дверью. Они ввалились в хижину, внеся с собой ветер и дождь. Привел их тот же Ханс, тощий и суковатый, как еловый сушняк; на этот раз голову его прикрывал насквозь промокший мешок. В этом капюшоне Ханс смахивал на какого-то лжепророка или вождя секты фанатиков.

— Ну, вот и мы…

Прибывшие были разбиты и телом и духом. Толстяк меховщик, обливаясь потом, кряхтел под тяжестью своих чемоданов; его волосы, мокрые от дождя, слиплись, свисали над толстым подвижным носом, обрюзгшее лицо было злобно-усталым.

— Уф! Я думал, пробил мой последний час, друзья мои! — просипел он, хватаясь за сердце, чтобы умерить его бешеные скачки. Увидел в печке огонь и поспешно придвинулся к теплу, с удовлетворенным ворчанием потирая озябшие руки.

— Боже, как хорошо, как хорошо!

Брих занялся изнемогающей Иреной — ей подъем обошелся дороже всех. Она бессильно опустилась на табуретку возле печки как была — в расстегнутом пальто, со слипшимися волосами — и уткнула голову в ладони. Ее знобило. Ондра спохватился, достал из чемодана шерстяные носки и без лишних слов начал ее переобувать.

Ирена не сопротивлялась, героически превозмогая усталость.

— Тебе плохо? — тихо спросил Брих. Она молча кивнула, упрямо избегая его взгляда. Он отвел ее к койке, прикрыл жесткими одеялами. Она тотчас закрыла глаза и забылась сном. Брих обернулся к Ондре.

— Скорее бы перейти — ей нужен врач.

Тот поднял голову.

— Нельзя — мы должны держаться все вместе, если не желаем заблудиться и окончить свою эпопею в тюрьме. Впрочем, вряд ли мы здесь засидимся. Вообще, это не воскресная прогулка, и Ирена обязана выдержать!

Калоусова все еще стояла столбом посреди хижины в своих размокших туфлях, отказываясь принять суровое гостеприимство этой лачуги; казалось, она просыпается после какого-то мерзкого сна. Всклокоченные волосы со знаменитым рыжим отливом и морщинистое лицо с отсыревшими комками пудры делали ее похожей на бабу-ягу; она брезгливо растопырила руки, а ее негодующий взор выискивал жертву. Нашла!

— Во всем виноват ты, Гуго! — бросила она обвинение своему толстячку, гревшемуся у печки. Всплеснула руками: — Боже, какой ливень! Так вот она, твоя горная хижина, Гуго!

Калоус, удрученный обстоятельствами, вяло пожал плечами, попытался ободрить жену:

— Но послушай… Кто же виноват?

— Ты! И никто другой.

Калоус со страдальческим видом обернулся к своей мучительнице, умоляюще сложил руки. Лицо его болезненно скривилось, и он горько упрекнул жену:

— Господи, ты-то хоть помолчи! Разве не видишь, каково мне? Сердце…

И он строптиво отвернулся к теплой печке, бормоча что-то непочтительное.

— Вы, вероятно, стали жертвой заблуждения, милостивая государыня, — вмешался Ондра. — Вы не под магнолиями в Сенограбах, и вы здесь не одни. Потише, пожалуйста!

Калоусова в изумлении подняла глаза и разом перенесла свой гнев на Ондру: ей, видимо, хотелось кричать от оскорбления, но даже ее скромный интеллект подсказал, что этот хладнокровный человек вряд ли оценит по достоинству ее пафос. Поэтому она остановилась перед Ондрой в позе благородной дамы и произнесла, подняв нос к гнилым потолочным балкам:

— Я всегда предполагала, что вы грубиян, господин Раж! Теперь вы показали себя при всех. А еще образованный! — добавила она с презрением, удовлетворенная своим демаршем.

Ондра, ничуть не обидевшись, рассмеялся и махнул рукой. Склонясь над столом, он принялся рассматривать карту.

— Меня интересует, когда мы отсюда уберемся, — произнес Борис, который от души забавлялся происходившим. Он встал, потянулся. — Право, удовольствий здесь не слишком много, поверьте!

— Дождетесь! — отрезал Ондра. — Я категорически запрещаю, поняли, Борис? Зарубите себе это на носу…

— Оставьте ваши назидания, Раж!

— …Категорически запрещаю, — строго перебил его Ондра, — принимать опрометчивые решения на свой страх и риск! Это — наилучший способ засадить всех нас в кутузку. Подождем остальных, — еще несколько часов — и мы в безопасности.

Его твердый повелительный тон подействовал успокоительно, Борис не стал возражать. Змеиным движением приблизился он к Рии, безмолвно сидевшей на скамье, не расстегнув плаща. Она только озиралась и старалась ни к чему не прикасаться. Борис галантно помог ей снять плащ и подсел к ней.

— Оба — идиоты, — с полной серьезностью отозвалась она о родителях.

Борис сочувственно улыбнулся, шлепнул себя по коленям.

— Тут вряд ли что возразишь, — сказал он, повернув к ней свое смазливое лицо.

Калоусова уже успокоилась. Встала поискать ручной чемоданчик; нашла, вынула зеркальце и тюбики с различными кремами и молча отдалась сложной косметической процедуре. Брих, подняв глаза от книги Андрэ Жида, стал наблюдать, как она втирает мази в обрюзгшее лицо, как легонько, кончиками пальцев постукивает по лбу, чтобы сморщенная кожа впитала жир. Утраченная было самоуверенность разом вернулась к ней, и она тотчас заявила, что одеяла отвратительно воняют и она не подумает лечь, даже если бы ее умолял сам… не знаю кто.

Неподвижный Ханс, скрестив на груди руки и вытянув ноги, наблюдал за компанией со своего места у печки. Он мог часами сидеть, словно оцепенев, так что начинало казаться, — это вовсе не живой человек. Солдатская пилотка придавала ему весьма своеобразный вид. А тонкие мочки оттопыренных ушей! Типичный немецкий солдат, каких тысячи месили грязь на украинских дорогах. Интересно, убивал ли этот? — размышлял Брих. О чем он думает? Над головой Ханса на деревянной жердочке сушился его промокший мешок — капли падали на горячую печку, с шипеньем превращаясь в пар. Тсссс! Тсссс! Отупляюще, монотонно… Дождь прекратился, за окном быстро смеркалось. Горы стояли пустынные и темные, серые туманы призрачно стлались по вершинам, стекали по склонам, окружавшим хижину.

Тишина… Ханс поднялся, стал собираться в деревню. Его возня нарушила гнетущую тишину, все испуганно вскинули головы. Как только за ним захлопнулась дверь и задвинулась щеколда, все набросились на Ража с взволнованными расспросами:

— Ну, как? Что будет дальше?

Калоус взял с койки одеяло и, зябко поеживаясь, накинул на плечи. Теперь он был похож на индейскую скво. Понуро побрел к своей табуретке у печи.

— Он нас запер! Что это, господи? У меня такое чувство, будто мы — скот, которого согнали на убой. Можете думать, друзья, что я трус, но все страшно действует на нервы. Когда мы наконец перейдем границу?

— Не валяйте дурака! — вполголоса перебил Калоуса Раж. — Не сходите с ума, друзья! Дверь заперли снаружи — правильно. С этим придется примириться. А что, если случайно — повторяю, совершенно случайно — кто-нибудь пройдет мимо? Надо сохранять абсолютную тишину, будто в хижине никого нет, поняли? Этот тип не первых нас переводит через границу. За нами явится с той стороны какой-то Герман и проведет нас до американского гарнизона. Не бойтесь! Это — стреляный воробей, он переводил через границу десятки людей. Завтра утром, самое позднее, он будет здесь. А до тех пор — возьмитесь за ум, успокойте свои нервы. Мне здесь тоже не по себе, каждую минуту нас могут… Но вы должны были рассчитывать и на это — здесь вам не курорт! Будьте уверены: мы не дадимся им в руки, словно слепые щенки. Известно ли вам, ради чего мы все это делаем? Понимаете ли вы, что мы в нескольких шагах от границы этого полицейского государства, за которой — свобода! Сво-бо-да! Без коммунистов! Там ни у кого не отбирают заводы и магазины, там можно спокойно дышать! Стоит овчинка выделки, как по-вашему?

Все постепенно успокоились. Ондра встал, закрыл ставни, приподнял закопченное стекло керосиновой лампы, зажег фитиль. Мутный свет пополз по хижине, не достигая углов. Ирена спала на койке, подложив ладони под бледную щеку. Брих поднял ноги на скамью, обхватил колени руками. Колеблющееся пламя лампы отбрасывало на замшелые бревна расплывчатые тени бесцельно слоняющихся людей. Маленький Карличек крепко уснул на койке и что-то бормотал во сне. С противоположного склона налетел порыв горного ветра, зарыдал в ветвях, Затряс дверью. Все испуганно оглянулись.

Ирена открыла глаза, безмолвно уставилась на Бриха. В ее расширенных зрачках застыл детский ужас. Бриху стало жаль ее, и он выжал из себя улыбку. Подошел Ондра, зашептал ей что-то, словно уговаривая. Она, не обращая на него внимания, недвижным взглядом уставилась в пространство; глаза ее блестели от горючих слез, тонкие пальцы вцепились в деревянную койку.

Борис сидел у окна возле Рии, уже держа ее за безвольную руку: от нечего делать взялся обольщать девушку. Рия смотрела на него невыразительным взглядом рыбы и явно скучала. Борис предложил ей погадать по руке — испытанный трюк, до сих пор на эту приманку клевали все женщины. Что написано на этой ладони? Конечно, горы счастья! Вот — переход через границу, какой-то красивый город, постойте… это Ницца или что? Палм Бич, Флорида! Водные лыжи! Голливуд? Ага… А потом — брак с богатым американцем, владельцем фабрики ананасных консервов, и белые яхты на побережье Майами. Довольно?

— А другого ничего не видите? — спросила Рия, некрасиво скривив губы.

— Ничего. Вернее… все зависит… А что вы там еще хотите увидеть?

Ну, хотя бы… самоубийство.

— У-у! Чье?

Рия утомленно улыбнулась и, отвернувшись, сквозь щель в ставне глядела на сгущающуюся ветреную тьму. Вид у девушки был болезненный — худые пальцы с хрусткими суставами и длинными ногтями судорожно сплелись, вздрагивая от напряжения.

— Ничье, — со вздохом ответила она. — Я просто так. Скучно, правда? Жизнь отвратительна, несуразна… Вам — нравится?

— В другом месте — да, — не раздумывая, ответил он. — Только не здесь! Поэтому я и ухожу.

— Деньги у вас есть? А то ведь вы на себя не заработаете!

— Надеюсь, деньги не трудно будет достать, моя дорогая, — весело засмеялся он. — Но вернемся к самоубийству. Почему именно самоубийство?

— Бывает, что это — единственный выход. Акт свободной воли…

— Что с вами, собственно, случилось? — в нем проснулся интерес.

— Ничего. Разве не страшно именно это? Я — просто лишняя, а люди бесконечно гнусны! Ничего не понимают. Тупая скотина. У них примитивные желания. Жратва, деньги, приевшаяся любовь… Потная любовь! Отец думает только о деньгах, а мачеха… Вы сами ее видели, — дура, взбалмошная, безобразная, злая! И потом, у нее есть секреты… Нет, ничего ужасного! Всего лишь грязь, тупо-обыденная мерзость. И я, к сожалению, все знаю. Как ужасно знать все! Вы — тоже лишний, только не догадываетесь об этом. Разве вы живете? Слушайте, вам не кажется, что мы гнием? Все мы такие. А те пышут здоровьем. В один прекрасный день нас выкинут на свалку, а место, которое мы занимали, сполоснут водой. И дело с концом. Так и надо! Жизнь не остановится и будет точно такой же бессмысленной, абсурдной! Надеюсь, я вас напугала.

— Бррр, — весело встряхнулся Борис, — у меня от страха мурашки по коже побежали. Быть может, вы правы, но мы, пожалуй, еще продержимся немного! Пока жив — надеюсь. А потом пусть хоть громом побьет всю эту сволочь. После нас — хоть потоп! Но пока мы крепко держим дверную ручку, а когда хлопнем дверью — вся наша заплесневелая планета прикажет долго жить! Вы интересная женщина. Философ! Постойте, я должен еще разок взглянуть на вашу руку, слишком слабый был свет… Ну да, так и есть! Попытка самоубийства, но вот здесь эта линия… кто-то вас спасет и полюбит…

— Трогательно, — устало хохотнула Рия, — как в цветном голливудском фильме. А не сказано на моей ладони, что этот «кто-то» будет в белом свитере?

— Это уж зависит от вас, — Борис сверкнул зубами в поощрительной улыбке. — Это и будет акт свободной воли.

— А затем последует любовная идиллия на тему: «И любовь их расцвела тройным цветком». Вы банальны, как жених по объявлению. Дайте мне лучше закурить.

— Простите, — обиженно произнес Борис, предлагая ей английские сигареты «Нэви кат». Он недовольно отодвинулся, засвистел, зевнул.

— Сейчас бы этакий бифштекс — не очень прожаренный, а так, в самый раз, и хорошую сигарету! — рассуждал про себя Калоус, уловив приятный запах табака. Он сидел спиной к огню, закутанный в одеяло, словно пастух-кочевник. — Скорей бы добраться. Прошлую ночь в Будейовицах я почти не спал…

— Почему?

— Все казалось, в дверь стучит госбезопасность, я то и дело вскакивал.

Брих поднял голову:

— Послушайте… не знаю… А вдруг там, по ту сторону, вас ждет разочарование? Вы знаете, какова там жизнь?

— О, я с удовольствием послушаю, — отозвался Калоус. Остальные тоже повернулись к нему.

— Там — Германия! Я был в Германии во время войны. Разбитые города, разруха в экономике, быть может — голод, бараки, крысы, грязь и лагеря для интернированных. За такое короткое время…

— Так говорят коммунисты, — скрипуче засмеялась Калоусова, — а я скажу вам другое. Там — порядочные люди. И с нас этого вполне достаточно. Лучше жить на воде да на хлебе…

— Правильно, — довольным тоном подхватил Калоус. — С нас этого достаточно! Там живут люди, которые не суют нос в карман другого. И воров там сажают в кутузку. Но слушайте! Что же заставляет вас бежать туда, если… вы так думаете?

Брих невесело усмехнулся, спрыгнул со скамьи, сделал несколько шагов и остановился у печки, глядя в щелку, как за дверцей буйно пляшет дрожащее пламя.

— Как будто — ничто, — равнодушно ответил он, не поднимая головы.

— Странный юмор, — проворчал Калоус, плотнее закутываясь в одеяло.

— Наш Франтишек всегда очень странно шутит, — раздался в полумраке голос Ондры. — Но мне кажется, не мешало бы немного отворить окно. А то прямо задыхаешься.

Он прикрутил фитиль; Брих открыл ставни и загляделся на ночное небо.

Холодный ветер, как назойливый пес, лизнул его в лицо, но в груди Брих чувствовал необычный жар. Сразу сильно заболела голова. Когда ветер на мгновение стихал, слышался далекий лай собак. Откуда? Или собаки учуяли чужих, крадущихся к границе…

Потом приглушенные голоса, шаги, шорох подметок о камни. От черного массива леса отделилась фигура, напоминающая ветхозаветных пророков, — Ханс со своим мешком на голове плавной, раскачивающейся походкой двигался к хижине; за ним, выныривая из темноты леса, следовали шатающиеся, спотыкающиеся тени. Кто-то зацепился за выступающий корень, охнул. Пришельцы напоминали шайку контрабандистов.

— Идут, — обернулся от окна Брих.

— Наконец-то, давно пора!

Щеколда со стуком отскочила, и в темном прямоугольнике двери появилась жердеобразная фигура немца; следом входили остальные, задевая за порог. Борис поднялся, сунул руки в карманы, лицо его застыло в напряжении. В дверь ворвался сквозняк, — кто-то крикнул: «Закройте окно!» — который, казалось, вталкивал внутрь все новые тени, колышущиеся в неверном свете лампы.

Адвокат Лазецкий, перешагнув порог, тотчас выпрямил свое медвежье тело, с бодрой улыбкой широко развел лапы. Калоус бурно приветствовал его. Преданный адвокат сопровождал своих клиентов за границу, всегда готовый служить им своим опытом, разумом и жизнерадостной улыбкой. Даритель оптимизма!

За ним тихонько проскользнул в дверь Камил Тайхман, смешной, плюгавый человечек с мигающими совиными глазами и птичьим носом; туристская шапочка съехала ему на уши. Он кряхтел под тяжестью своего багажа, казалось, что его длинные обезьяньи руки свисают от согнутых плеч до самого пола. Увидев Бориса, он словно примерз к порогу, заморгал в изумлении. Любовница Камила подтолкнула его и вошла следом — налегке, только с маленьким чемоданчиком да с американским журналом, который торчал из кармана ее элегантного пальто.

— Хэлло, друзья!

Когда она плавным шагом проплыла мимо Бриха, он уловил томный запах дорогих духов.

Проем двери заполнила плечистая фигура молодого человека с широким деревенским лицом, которое поразило Бриха выражением бодрости. Где он видел это честное лицо? Да ведь это Маркуп из второй роты, из Кельна! Они знали друг друга очень недолго, но Маркуп сразу вспомнил Бриха и обрадовался ему.

— Откуда ты взялся?! — воскликнули оба почти одновременно.

— О, об этом нам надо потолковать! — дружески ткнул Маркуп Бриха под ребра. — Я уже все вспомнил! Раз мы после налета вместе сгружали доски. Господи, как называлась та улица?..

Деревенский здоровяк, славный парень! Он обошел всех и каждому крепко пожал руку, громко представляясь:

— Маркуп. Очень приятно!

Калоус с испуганным видом поспешил освободить свои пальцы от этого мужского пожатия и потом долго расправлял их. Уфф!

— Этому-то что здесь понадобилось? — удивился Брих, но не успел толком об этом подумать: в следующий миг у него сперло дыхание. Ондра за его спиной резко отодвинул стул и ринулся к черному проему двери, в котором появилась новая фигура.

Это было как удар.

В дверях стояла женщина, с которой он встретился в ту памятную субботнюю ночь.

3

— Удивлены?

Подала ему нежную руку, стащила с русых волос мокрый капюшон элегантной спортивной куртки. Ее большой рот приоткрылся в светлой улыбке.

— Да! — изумленно вздохнул он. — Восхищен вашим умением предвидеть.

— Это было не так трудно. Вы созревали для этого, как гроздь винограда. И вот — созрели. Что сказать вам? Что я рада? Вы знаете, что сейчас открывается перед нами? Безбрежный, бескрайний мир!

— Одичавший мир…

— Не важно! Я люблю ветер!

Прежде чем он успел ответить, ею завладел Ондра. Что с ним случилось? — подумал Брих, наблюдая, как тот галантно помогает ей снять куртку. Ондра так и сверлил ее своим хищным ражевским взглядом, за который Брих его ненавидел; шепнул ей что-то на ухо — она кивнула.

Вокруг раздавались шумные приветствия; оживившийся Калоус хлопал Лазецкого по широкой спине, смеясь, говорил, что теперь, когда здесь его юридический представитель, с ним уже не может произойти ничего дурного.

— Разве это не комфорт, друзья? — резвился он.

Искушенный законник для виду отмахивался:

— Дорогой дружище, не из одного болота я вас вытащил, но здесь, пожалуй, от меня никакого проку не будет. Мораль и право в полицейском государстве пошли псу под хвост. Частная собственность и свобода личности растоптаны, и пройдет немало времени, пока мы образумим господ большевиков.

— Немало времени? Ох, Лазецкий, хитрец! А я — то думал, вы прирожденный оптимист! Да они к осени выдохнутся! А то, при случае, — одна атомная бомбочка, и мы двинемся обратно. Я еще подумаю, распаковывать ли чемоданы… Тем более что мы собираемся переждать это время в Альпах. Моя супруга всю жизнь пристает ко мне с этим.

Остальные разразились веселым смехом, и кривая хорошего настроения поползла вверх. Любое проявление оптимизма было желанным. Об этом позаботился готовый к услугам адвокат; оправившись после дорожных передряг, он начал пространно описывать все трудности пути, ведущего к «этой дыре», причем показывал свои мозоли. Ничего, дамы и господа, за каждую мозоль я надеру уши одному из «товарищей»! Я свое возьму!

Маркуп скромно удалился в угол. Он пожал каждому руку, и компания, тренированным нюхом определив чужого, отодвинулась от него, так что вскоре молодой человек остался в одиночестве. Только Брих подсел к нему. Маркуп раскрыл потрепанный портфельчик, вынул из него свои конспекты, огрызок красного карандаша и принялся подчеркивать строчки, совершенно углубившись в работу.

— Что ты изучаешь? — осведомился Брих.

Маркуп удивленно поднял глаза, усмехнулся:

— Ты хочешь спросить, что я изучал, верно? — И он махнул рукой. — Медицину!

Будто лишь сейчас осознав положение, Маркуп отшвырнул карандаш.

— Проклятая сила привычки! Слушай, как тебе удалось тогда выбраться из Германии?

Камил Тайхман только теперь со стуком опустил наземь свои чемоданы, заплатил Хансу за помощь и воздвигся перед сводным братом, неподвижный, как жена Лота.

— Что тебе здесь надо? — холодно спросил он.

— Мне нужен ты, — насмешливо прищурил глаза Борис. Он встал перед тщедушным Камилом, выпятил грудь, прочно расставил ноги — воплощенный укор совести. Потом рассмеялся так громко, что Ондра прикрикнул на него.

— Тебе ведь известна притча о горе и Магомете? Глупо, правда, но подходит. Я нашел тебя нюхом. От всего сердца приветствую тебя, любезный братец, в этой вонючей норе. И скажи, к чему были все эти тайны с отъездом? От меня не избавишься! Я хотел прижать тебя к сердцу… Или ты испугался, что я перешел к коммунистам и хочу тебя выдать? Или дело в чем-то другом?..

— Перестань болтать! — раздраженно рявкнул Тайхман-старший. — Не срами нас, мальчишка!

— Черт бы побрал этих братьев, — взялся успокаивать их Лазецкий. — Только сойдутся — и давай ругаться. Господа, это приключение всех нас сроднит, вот увидите! Но мне кажется, нет никаких причин задерживаться. Здесь не очень-то уютно, не правда ли, милостивая госпожа?

Калоусова молча возвела очи горе и разразилась потоком жалобных упреков по адресу мужа, а тот снова уселся на стул у самой печки, объявив, что занимает этот стул до самого отхода, так чтоб никто не садился на него. Он грелся, как старый кот.

— Послушайте, ваша милость, — возмущенно откликнулся Борис. — По какому праву?! Захочу — и сам сяду на этот стул! Здесь все привилегии — к черту!

Предотвращая перепалку, вмешался Лазецкий, успокаивающим тоном предлагая перемирие:

— Господа, господа, не станете же вы торговаться из-за стула! Наша цель куда важнее… Спокойно, никакой паники! Все можно устроить мирно, демократически — не правда ли?

С приходом последней группы в хижине действительно стало очень тесно. Сесть было некуда — стулья все заняли, а от коек шел слишком неприятный запах. Эва уверенно уселась возле самой печки, и Калоусовой это не понравилось. Видали, пришла последней, а забрала лучшее место! Кто она такая вообще? По какому праву? Гуго!..

— Послушайте, уважаемая дама, — зашипел Ондра, — прекратите! Она останется там, где сидит. Покорно прошу, ограничьте ваши претензии!

— Я не с вами разговариваю, — отрезала Калоусова и обратилась к супругу за мужественной защитой, но тот утомленно молчал и глядел в пространство. Лазецкий попытался замять недоразумение, рассказав двусмысленный анекдот — один из тех, которые он записывал в блокнотик, — но успеха не имел. Все озабоченно хмурились. Брих шепотом беседовал с Маркупом, наблюдая за Хансом, который, сидя в своей излюбленной позе, жмурил в тепле глаза, невозмутимо спокойный, вознесенный над этим сбродом, суетившимся вокруг. Бриху показалось, что Ханс насмешливо усмехается.

Камил Тайхман сел на чемоданы посреди хижины, словно для того, чтобы лучше видеть окружающих; время от времени он бросал на Бориса испытующие взгляды, полные невысказанных опасений. Он не стал раздеваться и каждые пять минут спрашивал Ража, когда же они двинутся через границу.

— Почему это тебя так интересует, дорогой? — спросил, подойдя, Борис. — Все равно я, как брат, буду держаться за тебя с цепкостью клеща. Боюсь, как бы ты не плюхнулся в какую-нибудь лужу. Такой уж ты цыпленок…

— Как знаешь, — махнул рукой Камил, — но я, как брат, советую тебе быть осторожнее.

— Благодарю за предупреждение, — сказал Борис и бодро, изо всей силы, хлопнул Камила по спине, едва не свалив на пол. — Признаться, твоя хрупкая нежность трогает. Все-таки брат есть брат, хоть он и попытался улизнуть из-под носа. Сказывается родная кровь, не так ли, невестушка?

Крашеная блондинка подняла глаза от раскрытого учебника английского языка и понимающе улыбнулась Борису. Эта слишком выразительная улыбка заставила дрогнуть птичье лицо Тайхмана-старшего, но не вывела его из равновесия. Наблюдая за обоими, Камил заметил, что его любовница шепчет про себя. Брих понял — она старается вызубрить несколько английских глаголов, произнося их с ужасным акцентом, перенятым из американских фильмов, и сказал ей:

— Вы слишком искажаете акцент.

Задетая за живое, она обернулась к нему и отрезала:

— Если угодно, можете меня поучить!

— Возьмешь учителя, — проворчал Камил, — а теперь брось это дело, не действуй мне на нервы.

Борис язвительно захохотал.

— Лучший учитель — красивый молодой американец! К примеру, офицер! Но он обязательно должен быть красивым, уроды нам ни к чему. С ним, невестушка, вы в два счета договоритесь, и акцент исправится!

Калоус не сдержался, прыснул, залился грудным смехом, но быстро стих под укоризненным взглядом жены. А она обратилась к Борису:

— Вы слишком развязны, молодой человек, надеюсь, вы это сознаете! Я таких замечаний не потерплю!

Камил Тайхман позеленел от ярости, но сдержался. Никакое оскорбление не могло принудить его подняться со своих чемоданов.

— Болтаешь как дурак, да ты дурак и есть, — пробормотал он, замыкаясь в себе.

— Все дураки, — вдруг произнесла Рия, чем привлекла всеобщее внимание. Она дерзко выдержала эти взгляды; уголки ее губ опустились, а в глазах отразился интерес исследователя. — Сброд!

Все пропустили это мимо ушей — никому не хотелось пускаться в дебаты с этой свихнувшейся декадентской барышней. Только Калоусова одернула ее:

— Но-но-но, девочка, потише! Ты не дома!

Ондра сидел верхом на стуле, положив локти на спинку, и о чем-то шептался с Эвой.

— Что такое с вашей женой? — любезно поинтересовалась она.

Ондра нахмурился, ответил довольно резко:

— Трудновато далась ей дорога сюда. Отдыхает. Ничего серьезного. Быть может, просто от волнения. Но вы обещали мне объяснить одну вещь, Эва! Как Гиттингс? Есть?

Она утвердительно кивнула головой.

— Есть, не бойтесь, все получится хорошо. Так же, как и с вашим другом… Разве я вам не говорила, что все хорошо кончится?

Он пожал плечами:

— Не знаю, я не был столь уверен. Он мне не очень нравится — у него какой-то заскок… Прочитал слишком много книг и ко многим из них отнесся слишком серьезно. Но давайте поговорим о другом: это было опасно?

Эва прервала его нетерпеливым движением руки:

— Нет! Вы помогли мне, ладно — но я не желаю, чтобы вы рассказывали все при этих… не будьте ребенком! Это — мое дело! Лучше вернемся к вашему другу…

Ондра поднял голову, встревоженно спросил:

— Кажется, он вас интересует?

Эва улыбнулась.

— А вы очень удивитесь, если я скажу — да? Он человек интеллигентный, честный, с ним хорошо — и вместе с тем грустно…

— Ему порой приходят на ум странные мысли, — кивнул Ондра. — Он всегда любил кокетничать с коммунизмом… еще в школе. Впрочем, только в пределах интеллигентских умствований. Наивненький пацифист, поэтическая натура — ничего интересного! Эти интеллигентики — ненадежные людишки. Куда ветер, туда и они, проповедники чистого разума… У них нет достаточных причин быть последовательными противниками. Одна болтовня — этого мало! Февраль только наступил им на мозоль, но не раздавил ребра! От этой боли они со временем опомнятся, и наступит день, когда они утвердительно кивнут. Слабохарактерные выродки!

Эва слушала со снисходительной улыбкой, потом шутливо добавила:

— Он несознательный, так?

Ондра рассмеялся этой гротескной шутке, кивнул.

Брих принялся шагать по хижине. Ему страшно вдруг захотелось выйти на свежий воздух, но Ханс внезапно покинул хижину и запер дверь снаружи. Дышать нечем!

— Не можете ли вы прекратить этот топот? — раздался с койки голос Калоусовой: она все же рискнула улечься на вонючие одеяла. — Нервы-то не восстанавливаются.

Брих остановился возле Ирены и долго глядел ей в лицо. Она не замечала его, вперив потухший взор в затхлый сумрак; он положил ей ладонь на лоб, и ему показалось, что у нее жар.

— У тебя что-нибудь болит?

Она покачала головой и отвернулась в темный угол.

Маркуп уснул здоровым сном. Он сидел, привалившись спиной к бревенчатой стене, и громко храпел полуоткрытым ртом, как опоздавший на поезд пассажир в зале ожидания. Конспекты его соскользнули на пол, и Маркуп во сне наступил на них. На румяном лице застыло выражение человека, у которого совесть чиста.

Лазецкий пристроился у стола. Развязал мешок и начал ужинать. Не спеша отрезал карманным ножом кусочки хлеба и печеночного паштета и отправлял в рот, запивая пивом прямо из бутылки. Основательно пережевывая пищу, рассуждал вслух:

— Как зовут этого парня, который нас поведет?

— Какой-то Герман, — ответил Ондра, не сводя глаз с Эвы.

— Герман, — адвокат кивнул, засмеялся. — Верно, тертый калач, сейчас у него доходы ого-го! Конъюнктура! Но я не желал бы этим заниматься. Налоговое дело гораздо безопаснее. Он что, из выселенных?

— Да. Кажется, был нацистом.

— Пфа! — выдохнул грузный законник, покачав головой.

Маленький Карличек Калоус пробрался к Лазецкому и стал следить, с каким аппетитом жует адвокат; он даже позволил Лазецкому сунуть себе кусочек хлеба с паштетом и с полным ртом спросил:

— А что это такое — выселенный?

Лазецкий потрепал ребенка по попке:

— Видали, какой любопытный! Видишь ли, голубок: этот Герман во время войны, наверное, очень храбро сражался против большевиков. Он умел стрелять в них.

— А большевики — плохие, правда? — спросил мальчик.

— Еще какие плохие! Сам видишь: и мне и твоему папе приходится бежать от них! Ну, да это как в сказках: в конце концов приедут славные рыцари и отсекут большевистскому дракону все девять голов, и мы получим обратно наши королевства и свободу. Вот оно как!

— А когда это будет?

— Скоро! — ответил Лазецкий и пустился забавлять мальчика болтовней. Его сказка о девятиглавом драконе очень понравилась Калоусу-старшему, и он попробовал развить ее.

— А скажите, дорогой Лазецкий, как будет с принцессой, которую мы получим в награду? — спросил меховщик, трясясь от смеха на своем стуле.

— А что вы скажете о славненьком магазинчике на Национальном проспекте, сто пятьдесят тысяч дневного оборота, — это вам не принцесса? — весело гудел Лазецкий. — Да вдобавок — самый пронырливый под солнцем юрисконсульт! На одних только мизерных налогах вы вернете свой вклад сторицей! Мы соорудим декларацию — настоящую поэму!

— Лазецкий, — рассыпался смехом меховщик, — когда большевики полетят к чертям, я разведусь! Чтоб был у вас опять приличный процесс! Вы не должны заплесневеть…

— Эй, ты, — беззлобно окликнула его жена, — куда ты без меня?.. Такой трус, такая шляпа…

— Сударыня, — задохнулся от смеха адвокат, — всякому своя принцесса! Мы демократы, не так ли? Каждому свое — и без всякого социализма! У любого — свой час. Скажем, сейчас конъюнктура улыбнулась господину Герману. Герман… Герман…

Он несколько раз повторил это имя, пока Раж не окликнул его, прося перестать, — это имя бренчало, рычало, как пес. В хижине воцарилось почти веселое настроение. Попытка удалась. Ползучие тени страха рассеялись от шуток Лазецкого, поднялся говор, сказку продолжили, придумывая забавные подробности, мужчины заговорили о политике — и через некоторое время стало казаться, что все в наилучшем порядке: коммунисты положены на лопатки, остается лишь чуточку пнуть… Ну, не говорил ли я? Они не умеют управлять государством… Продержатся самое большее до сокольского слета, до осени, не дольше! Рабочие уже прозревают…

Лазецкий пустился в теорию:

— Этот режим никому не дает возможности стать самостоятельным, выбиться в люди. Все будут осуждены до смерти служить за деньги, как наемники. Но это противоречит складу ума большей части людей! Оковы! Возьмите, к примеру, — сколько рабочих у нас желает, как говорится, «устроиться», завести собственную мастерскую, пусть маленькую, да свою! Это очень серьезно! Раньше он мог это сделать, а теперь — нет! Мораль и вкусы ремесленника слишком очевидны. Вот почему этот строй не продержится. Все это со временем само восстанет против них. Начнется голод…

Все сочли слова Лазецкого блестящим доказательством неизбежного краха тех. Рассуждали дальше: что вы, какой Бенеш — нет, нет, развенчанная фигура! Нужно правительство сильной руки! Ах, не говорите! Гитлер — ну и что? Дурак он, вот и все! Не рассорился бы с Америкой, мог бы сохранить порядок в Германии, и вся Европа благодарила бы его, сама легла бы к его ногам… Он-то умел расправляться с коммунистами, умел наладить дисциплину. Без дисциплины невозможно движение вперед…

…Норковая шуба, сударыня! Я продала ее в последний момент, и мне плакать хочется, как подумаю, сколько я за нее получила! Не хватает еще, чтобы в ней расхаживала какая-нибудь фабричная… Старую беседку в Сенограбах мы велим снести, Гуго, нельзя приглашать приличных людей в такой хлев… Я их купила в сорок шестом, сударыня, и они еще как новые… настоящий нейлон. Вы не поверите! Одним словом — качество!..

…Нет, республику — никогда! Будущую Европу следует решать как федерацию: Соединенные Штаты Европы. Возьмите план Маршалла! Что вы о нем скажете? Франция сгнила до основания. Вырождающаяся страна, насквозь зараженная коммунизмом, прямо ужас!.. Ах, оставьте… Тебе не дует в спину, котик?

Разговор настолько оживился, что никто не слыхал скрипа двери и не заметил Ханса, который вихрем ворвался снаружи в дурно пахнущую духоту и предостерегающе взмахнул трехпалой рукой:

— Погасить свет! Скорее гасите, и — тихо!

Он словно пролаял это на своем гнусавом наречии; Раж, не растерявшись, бросился к лампе, задул пламя. Не слышали? Абсолютная тишина! И тьма… Шшшто только делается… Гуго! — раздался в темноте сиплый шепот…. Иисус-Мария… Смятение, упал стул, приглушенный, хриплый стон. Тихо — тсссс! — голос Ондры шипел, словно газ, вытекающий из лопнувшей трубы. Топот каблуков на полу, задавленный смех. Рия…

Кто-то пытался открыть дверь, но Ханс, удирая в кусты, запер ее снаружи. Кто-то бешено ударил по двери, словно хотел сорвать ее с петель, затряс скобу. Дверь не поддалась. Ударом кулака Раж свалил неосмотрительного. Темные фигуры метались, натыкаясь друг на друга в душной тьме. Тсссс — тише, черт возьми, кому дорога жизнь, пусть не двигается! Прочь, прочь отсюда, откройте дверь, слышите… Откройте дверь! Лазецкий наткнулся руками на голову Калоуса и ощупывал ее, словно слепой. «Идиоты, идиоты, — приглушенным голосом повторяла Рия с упрямством истерички, отстукивая по деревянной стене костлявым пальцем. — Идиоты… идиоты!..»

Наконец ценой неимоверных усилий Ражу удалось овладеть положением.

В душной коробке хижины воцарилась тишина, неотвязная, наполненная стуком зубов и сиплым дыханием: воздуху!

— Откройте окна, — захныкала Калоусова, — я задыхаюсь…

Брих сидел на скамье: он приоткрыл ставни и выглянул в агатово-черную тьму: ветер свистел по склонам гор. Мысли, смерч мыслей! Что будет дальше? В висках пульсировала взбудораженная кровь. Ханс, видимо, почуял, что к хижине приближается дозор. Что, если… Ох, что-то будет! Брих вздрогнул от озноба, хотя по спине его стекали струйки пота. Пялься, пялься в темноту! Тебе покажется — кругом крадущиеся шаги, тени, взволнованное дыхание, звяканье оружия, свистящий шепот. Шаги, шаги! Пятно света, скользящее по кустам, по глыбам валунов. Или это обман зрения? Протри глаза да вздохни поглубже! Отдаленный собачий лай… Обман слуха?

Собачий лай на границе… все повторяется, только в обратном порядке. Он бежит из пылающей Германии, прочь от развалин, от трупов, от полузасыпанных тел, прочь от Фрица Малекке с его чисто арийским носом — от ефрейтора Малекке! Однажды этот Малекке разбил кулаком лицо французскому парнишке: за попытку к бегству. Как звали того черноволосого лотарингца? Пьер, Жан, Франсуа — не помню. Мы бежим в маленькую страну, у которой отгрызли пограничные области, бежим в Protektorat Вöhmen und Mähren[32], и на границах лают собаки, чуют людей, охваченных страхом. Хмельники! Их земля мягка, размазывается в пальцах… Проснись, безумец, все повторяется! Только наоборот. Отвратительный сон, тяжкий, как базальтовый камень. Что это — свет? Или отблеск лунного луча на кончике еловой ветки? Шаги? Тишина… Брих ощутил на своем затылке чью-то руку и прерывистое взволнованное дыхание. Это была Эва.

— Откройте окно, — шепнула она. — Откройте, бога ради…

Он удержал ее решительным движением, успокоительно погладил по шелковистым волосам. Секунды тянулись невыносимо медленно. Долго ли выдержишь в этой спертой духоте, в этом паровом котле, который в любую минуту может разлететься от взрыва страха, нервов, натянутых, как тетива лука?..

Ничего… Только тиканье ручных часов. Прошла минута, две… пять… десять… полчаса… Где Ханс? Доски койки скрипнули под отяжелевшим телом, проплыла во тьме алая точка сигареты — кто-то стал у двери, упорно пробуя скобу, готовый вырваться в темноту, в лес, зарыться от страха в землю, как крот…

— Пустите меня отсюда! — взвизгивает женский голос, но его заглушает чья-то ладонь. — Пустите… меня от… сюда!

Шум борьбы у порога — и снова сиплая тишина… И шаги снаружи, кто-то шарит по двери, нащупывает щеколду. Дверь скрипнула. В темном проеме вырисовывается фигура древнего пророка. Чирк!

Ханс зажигает спичку, подносит ее к лампе. Все следят за ним расширенными зрачками.

— In Ordnung,[33] — равнодушно гнусавит он, и по хижине разливается желтоватый свет. Ондра, застывший напротив двери, пошевелился, словно ожившая статуя, поспешно засунул пистолет в карман спортивной куртки. Брих уставился в оконную щель.

Темные верхушки деревьев раскачивались на ночном ветру.

4

Проснулся Маркуп, непонимающим взглядом огляделся, моргая, как разбуженная сова. Он все проспал здоровым сном; поднял с полу испачканные конспекты и с печальным вздохом засунул в портфель. Кто же все время стоял у самой двери? Лазецкий!.. Широкой спиной, похожей на заднюю стенку массивного шкафа, он упирался в косяк, тер слезящиеся глаза.

— Перестать бы топить, — сказал он и добавил: — Надо что-то предпринять, пока мы не свихнулись! Я не трус, но…

Видно было, как он старается освободиться от пережитого ужаса. Надо что-то предпринять! Калоусова со взлохмаченными волосами, похожая на ведьму; ее муж, скорчившийся на стуле, груда костей и сала… Рия судорожно рассмеялась, и смех ее звенел фальшиво, как звук погнутого кларнета.

— Нас переловят, как мышей, — давилась она смехом, — так нам и надо…

Она дернула металлический замок своей сумочки, оттуда вывалилась дешевая пепельница из будейовицкого ресторана, но никто этого не заметил.

— Заставьте ее замолчать, ради бога! — молила Калоусова: она заметалась по хижине, словно хотела заглушить хохот падчерицы стуком своих каблуков. — Из-за нее мы все попадем в сумасшедший дом, остановите же ее! Не видите, она рехнулась?

— Перестаньте, Рия, — успокоительным тоном произнес Ондра, — я знаю, все это нелегко перенести, но вы должны выдержать. Возьмите себя в руки!

— Зачем? — воскликнула девушка. — Какой в этом смысл, Раж? Как вы смешны! Притворяетесь героем, а у самого тоже душа в пятки ушла!

— Конечно, в этом есть смысл, Рия, девочка моя, — мягко сказал Лазецкий, который тем временем пришел в себя. — Еще бы! Перед вами открывается весь мир, и…

Она перебила его злобным хохотом, мотнула головой:

— Говорите, говорите, господин адвокат, вас это успокоит! У вас язык хорошо подвешен. Но вы — гнусные, все, и вы, господин адвокат. Вас следовало бы расстрелять! Вот было бы весело — бац! Бац!

Все испугались — зрачки ее расширились от представления гибели, охватившей весь земной шар; несчастный Калоус, шаркая, подошел к ней и плачущим голосом начал увещевать.

— Ремня бы ей, — жестко заметила его супруга. — Мало ее били в детстве! Папочка избаловал девчонку, испортил! Еще утешать ее!

Меховщик сердито обернулся к жене:

— Замолчи! Замолчи, ты… В тебе заговорила мачеха! Да, мачеха, мачеха!

— Перестаньте! — яростно прикрикнул на них Ондра, начиная терять терпение. — Будете в безопасности, тогда и затевайте ваши свары! А теперь — спать, никто не потащит вас отсюда на закорках, помните это!

Лазецкий недоуменно покачал головой, положил на стол тяжелые руки:

— Легко сказать — «спать»… Признаюсь, Раж… не нравится мне тут…

— Вы не на курорте — мне тоже не нравится! Что дальше?

— Что дальше… — Лазецкий наклонился к нему. — Этот немец — понимаете? Он вообще — надежен?.. Что, если… — Он шептал так, чтобы его слышали все. — Что, если он только играет… издергает нам нервы, а потом всех… Это ведь так и делается, я слыхал…

Ужасная мысль, высказанная адвокатом, повергла всех в смятение. Ондра собрался было резко возразить Лазецкому, но остановился, увидев страх на лицах присутствующих. Упрямо сжав зубы, подумал, покосился на равнодушного Ханса, который, скрестив руки на груди, клевал носом у печки. Вид у того был миролюбивый и честный.

— Ну, я бы за него не поручился, — покачал головой Лазецкий, когда Ондра поделился с ним своими соображениями насчет проводника. — У меня тоже есть опыт…

— Чего с ним вожжаться, — наклонился к ним Борис, — я думаю, это не проблема — помочь ему безболезненно переселиться в Валгаллу, и все тут!

Лазецкий готов был согласиться с ним, но Раж решительно отверг эту идею.

— Вы рехнулись, Борис!..

— А вы струсили! — отрезал тот, испытывая чувство удовлетворения.

— Я мог бы взять вас за шиворот и вышвырнуть прямиком в коммунистическую каталажку, Борис, да не желаю руки марать. Хотите попасть в безопасное место с целыми ребрами, заткните глотку и слушайтесь. Если вы поднимете на него оружие, то следующую пулю я лично всажу в вашу бестолковую башку. Поймите, наконец, что без него нам не перейти границу! Не перейти! Никто из нас не знает этой местности, мы зависим от него! Впрочем, согласен, за ним надо следить… на всякий случай.

Это было разумное предложение, и мужчины договорились, что будут сменять друг друга. Дежурный займет место сзади Ханса — так, чтобы это не бросалось в глаза, и при малейшей опасности обезвредит его.

Борис взялся дежурить первым; остальные стали устраиваться на отдых.

— Не трудись понапрасну, — прошептал в лицо Борису Камил Тайхман. Он вскочил, встал перед братом, как взъерошенная наседка, защищающая своих цыплят, — в данном случае чемоданы, которые он согревал своим задом. — Отойди!

— Но-но-но, — насмешливо возразил Борис, — хочешь высидеть выводок летучих мышей из чемоданов? Надеюсь, ты тащишь в них свою коллекцию фарфора!

— А если и так? — пискнул Камил, не двигаясь с места.

Борис повернул мрачное лицо к любовнице брата:

— Геленка, нет нужды доказывать вам, что ваш друг — псих. Смотрите, не заденьте его чемоданы. Он кусается, как крыса. Чем крупнее вор…

Камил, морща свое птичье лицо, подыскивал слова, которыми можно было бы уязвить Бориса.

— Болтай себе на здоровье! Но я хочу сказать, что порядочному человеку очень неприятно находиться под одной крышей… — тут он сделал драматическую паузу, чтобы дальнейшее прозвучало, как удар хлыста, — …с убийцей!

Все изумленно подняли головы; но Камил еще не кончил:

— С человеком, который в состоянии ограбить собственных родителей и навлечь на них беду!.. Хочешь, чтобы я сказал все? Среди нас есть один человек… женщина, которую это могло бы сильно заинтересовать!..

— Молчи! — заорал Борис, чтобы заглушить голос брата. — Пустая болтовня, достойная такого гнусного вора… грабителя… Ты сам обобрал отца до последнего…

— Сочиняй больше, мерзавец! Ты бежал, как заяц, а если бы тебя поймали, так с живого содрали бы шкуру!

— Отец на твоей совести, не на моей! Ты сам их…

— Не произноси слова «отец»! Только благодаря мне он ничего не потерял…

Какая-то отвратительная тайна, сквозившая в недомолвках обоих Тайхманов, разливалась болотной черной грязью; все поспешили остановить братьев, словно сами боялись услышать то, что еще не высказано. Даже любовница Камила вмешалась, отталкивая их друг от друга:

— Прекратите, безумцы! Вы оба как неразумные мальчишки!

— Уж ты-то молчи! — крикнул ей Камил, задыхаясь от обиды. — Я-то знаю, что у тебя на уме, я не слепой, девочка!

Он снова ушел в себя, уселся на свои чемоданы, не обращая больше внимания на любовницу, которая проливала притворные слезы на плече Бориса.

За всем этим никто не заметил, как Калоус прямо со стулом пододвинулся к Хансу и что-то шепотом ему втолковывал. Ханс упрямо качал головой, отмахиваясь от назойливого толстяка:

— Es geht doch nicht…[34]

— Что это вы там шепчетесь, Калоус? — окликнул его Раж. — Хотите, чтоб вас одного перевели раньше других?

Меховщик испуганно повернул к Ондре смущенное лицо, забормотал что-то.

— Иуда! — прошипел Борис. — Предатель! Так бы и пристрелил…

— Хотел удрать, а нас оставить на бобах!..

— Привлек бы внимание пограничников, и нас схватили бы, видали такого?!

Калоус вяло отодвинулся вместе со стулом, нагнул жирную шею, на которую хлынул дождь упреков и брань. Подлый Калоус!

— Неужели не понимаете, что это невозможно! — встряхнул его Раж. — Да вы никогда не перейдете границу один с вашими чемоданами! Вы же ползете как таракан!

— Разве что оставите чемоданы здесь, — насмешливо добавил Брих, которого уже тошнило от всего происходящего; Калоус обернулся к нему, будто ужаленный.

— Так рассуждать можете только вы! — закричал он. — Потому что вы нищий! Вам легко бегать! А знаете ли вы, что в этом чемодане? Тут не только деньги! Тут двадцать лет непрестанного труда и забот! Двадцать лет бессонных ночей! А вы говорите, словно это пустяк: оставьте здесь… Да вся моя жизнь оказалась бы ненужной, если бы… Впрочем, вы никогда не поймете…

— Гуго — видишь? — вмешалась его жена. — Что я говорила? Нас сюда заманили, чтобы ограбить! Посмотрите на него! Что нам вообще о нем известно? Кто его знает? Господин Лазецкий! — с видом великомученицы взмолилась она, обращаясь к одуревшему адвокату. — Ради господа бога, наведите порядок, заступитесь за нас, вы видите, что делается… Вы же наш поверенный…

— Бросьте, — перебила ее Эва, — если вы считаете, что находитесь среди грабителей, вам не поможешь. Но, уверяю вас, мадам, выглядите вы смешно!

Борис разразился злорадным смехом:

— Один — ноль в вашу пользу!

— А вы… вы… — указательный палец Калоусовой обличительно протянулся к Эве, — кто вас знает как следует? Вы-то кто такая?

— Милостивая госпожа, — промолвил наконец адвокат, и на его приветливом лице появилась ободряющая улыбка. — Милостивая госпожа, успокойтесь! Я лично заверяю вас, что ваши опасения лишены оснований и производят некрасивое впечатление, хотя все мы, конечно, извиняем вас — ваши нервы перенапряжены в эти тяжкие минуты. Всех присутствующих, в том числе и доктора Бриха, я знаю хорошо и ручаюсь, что это порядочные, честные люди. Не смотрите на все так мрачно, сударыня! Если у кого-нибудь и вырывается порой резкое слово, то это вызвано исключительно условиями нашего здешнего пребывания. Не более. Завтра мы об этом забудем, а как только перешагнем границу и доберемся до наших подлинных друзей, — все будет в наилучшем порядке.

— Проповедуете, как поп, — насмешливо фыркнула Эва, усаживаясь на скамью у окна, рядом с Брихом. Упершись локтями в колени, взглянула на него.

— Противно! — прошептал Брих.

Эва откровенно удивилась:

— Даже когда я рядом с вами?

Он с горечью перебил ее, отведя взгляд в сторону:

— Мне сейчас не до светской беседы.

— А вы их не знали? О невинное дитя! Они — денежные мешки. Иметь много денег — это болезнь. И вы ведь покидаете страну не из-за них.

— Но с ними! Дорога — та же!

Эва стихла, почти покорная; он чувствовал тепло ее тела, и запах ее духов кружил ему голову.

Адвокат все еще разглагольствовал. Чувствуя себя вне привычных параграфов законов, он привлекал на помощь себе абстрактные бессмыслицы, попеременно ссылался на чувства, здравый смысл, приличное воспитание и богатство своих клиентов; расхаживая по хижине и непрестанно жестикулируя, он сулил им золотые горы, роскошные отели с видом на Альпы, размалевывал будущее, как лавочник, крикливыми красками; остальные тем временем готовились к ночлегу. Борис, не вынимая руки из кармана, занял место за спиной Ханса; маленький Карличек Калоус свернулся клубочком, как песик, и дышал учащенно, словно торопился поспеть к утру. Завязалась ссора из-за коек, но Ондра строго объявил, что на койках будут спать женщины. Эва отказалась. Калоусова трудилась над своим лицом, умащивая его на ночь. Маркуп, как деревянный, сидел на стуле, усердно листал книгу с золотым обрезом, и губы его шевелились. Брих заметил, что он незаметно перекрестился, потом вытянул свои ноги-бревна и спустя мгновение снова заснул здоровым крепким сном, слегка похрапывая и не выпуская из рук молитвенника.

Ханс нарушил думы Бриха: поднялся со стула, снял с жердочки просохший мешок, явно собираясь в дорогу. Все встревоженно следили за ним. Борис выпрямился, как хищник перед прыжком. Рука его чуть-чуть высунулась из кармана, но Раж остановил его жестом.

— Куда?.. — спросил он Ханса и стал перед ним, широко расставив ноги.

— Вниз… в деревню.

— Когда мы двинемся дальше? — спросил Лазецкий на литературном немецком языке.

— Да… не знаю, — длинный Ханс почесал голову. Бриху показалось, что он заметил на его топорном лице усмешку превосходства. Потом немец добавил, улыбаясь, будто торговец, который не может вовремя поставить товар нетерпеливому заказчику: — Вот когда Герман придет… Не раньше.

— А когда же, черт возьми, явится этот ваш Герман? — разнервничался теперь и Камил Тайхман, не слезая со своих чемоданов. — Герман, Герман — существует ли вообще этот Герман? Нам нужно что-нибудь реальное, а не пустые посулы! Мы платим наличными, уважаемый! Он придет утром?

— Может быть, — сказал Ханс и вперевалку пошел к двери.

Борис шевельнулся, тихо зашептал:

— Вот оно! Довольно с ним нянчиться, надеюсь, Раж, вам теперь все ясно… Я пойду за ним следом и позабочусь… приготовьтесь в путь…

— Погодите! — остановил его Ондра. Он оттащил Ханса в сторону и что-то долго шептал ему на ухо. Тот слушал, кивая головой, потом недоуменно взглянул на Ондру, сделал отрицательный жест, но потом все же молча кивнул еще раз, вернулся на свой стул и перебросил мешок через жердочку. Громкий вздох облегчения! Ханс приподнялся, погасил керосиновую лампу, открыл ставни. Никто не мог уснуть; хижину наполнил запах керосина, чад ел глаза, а воображение потрясали кошмарные картины, от которых сжималось сердце. Ветер за окнами длинным помелом разметал тучи, вытряхивая из них по временам летучий дождик; капли дробно барабанили по деревянной крыше.

Когда придет Герман… А уши заложило страхом, и они слышат только приближающиеся крадущиеся шаги… Лучик света — откуда? Светлячок, летающий в ночи… Брих сидел между Рией и Эвой на скамье, неотрывно глядя в ветреную темноту. А мысли! Так и ворошатся в мозгу… «Герман, нацист Герман! Быть может, убийца… Быть может, его руки обагрены кровью людей! Украинцы, евреи, французский рабочий, кочегар Андре, — помнишь?! — профессор из Варшавы и другие… Другие, согнанные насильно, ограбленные, вне себя от ужаса и боли, толпы изможденных тел, гниющих в предоставленных им помойных ямах гитлеровского рая! Скольких я знал? А дым, поднимавшийся над Освенцимом, Майданеком, Бухенвальдом, Берген-Бельзеном! Четыре года назад я двинулся в путь на родину. Ехали в длинном составе, набитом телами и страхами, поезд то пятился, то неуверенно въезжал на переезды; женщины падали в обморок от духоты, а мимо проплывали разбитые бомбежками фабрики и сожженные города, страна воющих сирен, куда, верно, не возвращались даже перелетные птицы; здесь горел сам воздух! Мертвенная тьма поглотила мир, и тьму эту прорезали лишь мигающие огоньки на станциях. Пьер вспоминал свой Париж. Он зацепился в памяти Пьера перекрестком незнакомых улиц, где продавали цветы. Пьер был рабочим картонажной фабрики и давал себе клятву прежде всего разделаться с Петэном, изменником, сволочью. Потом жениться на Марсели. Он показал Бриху любительскую фотокарточку с загнутыми уголками; с фотографии улыбалась черноволосая девушка — опираясь о велосипед, она стояла на маленьком мостике над речкой. Это и была Марсель. Французы сыты по горло предателями. Знаешь, кто победил Францию? Торговец, фабрикант, тип в кожаном пальто! Однажды после налета, когда они вытаскивали из-под обломков мертвых, Пьер погасил голубой пламень сварочного аппарата и ни с того ни с сего сказал: «Надо бы нам обещать друг другу, что мы сделаем все, лишь бы это не повторялось. Ради этого вот, — он с горечью повел вокруг металлическим клювом аппарата, — не стоило трудиться. Сколько человеческого труда здесь погребено!»

Они пожали друг другу руки — больше Брих никогда не видал Пьера. Но были другие, они говорили на всех языках в сердце нового Вавилона, который не успел достроить свою башню. Одних он понимал при помощи слов, других — с помощью взглядов, жестов, предложенной сигареты. Во всех было что-то общее. «Выжить!» — говорили они друг другу глазами при встрече. Пережить этот гнилой, старый, обанкротившийся мир — и начать снова. Не умереть!

— Спите? — раздался рядом голос Эвы. Брих не ответил — он не мог отрешиться от своих дум; не двинулся, даже ощутив, как легкая рука обвила его шею. Эва устало склонила голову к нему на плечо, от ее шелковистых волос где-то у самого лица Бриха пахло ароматом тонких духов. Шаги, шаги в темноте?.. Что ей от меня нужно? Ему захотелось отодвинуться от этой иностранки, но он не шевельнулся, даже когда его пересохшие губы закрыл поцелуй, причиняющий боль, — скорее укус! Он заметил, как брезгливо отстранилась от них темная тень Рии. Ему показалось, что он уловил удивленный, горький вздох. Брих прошептал Эве:

— Все это бессмысленно. Оставьте! Я не могу, понимаете, не могу так жить! Вам этого не понять!

— Боитесь? — шепнула она ему на ухо.

Он кивнул.

— Кого? Не меня ли?

Брих покачал головой:

— Нет! Эх, стукнули бы меня по голове дубинкой… Все… все — только обман!

Рука Эвы соскользнула с его шеи. Они зашептались, словно боясь нарушить сон остальных, и без того прерывистый и неглубокий. Разговаривали ли они вообще? Ему казалось, они молчат и отвечают друг другу мыслями, лишь иногда произнося вслух обрывки фраз, непонятные для третьего человека.

— Деньги не упрекайте, они — мертвы. Но необходимы, — убеждала Эва.

Немного погодя Брих ответил:

— У моей матери их не было. Она умерла оттого, что их недоставало. А отец? Я его не помню. Он вернулся с войны с какой-то скрытой травмой и умер от нее. Но теперь мне начинает казаться, что он умер от чего-то другого, чего я не понимал до сих пор. Почему он умер? Без славы, без денег! Напрасная смерть! Он был машинистом, водил паровозы и вернулся с победоносной войны побежденным!

Эва молчала, снова положила голову к нему на плечо.

— Бедняга! Но не надо быть сентиментальным — кого вы упрекаете?

— Я как раз ищу, кого можно упрекнуть. Жизнь? Нет! Слишком общее понятие, ссылка на то, чего нельзя постичь. Но я как-то начинаю понимать, что существует причина, подлинная причина того, почему этот незнакомый мне человек должен был умереть!

Эва предложила ему сигарету, щелкнула зажигалка, огонек на секунду осветил ее лицо. Оно не имело выражения — лицо куклы. Ничего не прочитал Брих на этом лице. Только когда огонь погас, она заговорила:

— Мы оба… Впрочем, нет, оставим это, вы не поймете… Скажите, может ли такой человек, как я, — может ли он любить? Имеет ли право?

Он погладил ее по волосам:

— Важно — сумеет ли…

Эва отстранилась от него.

— Довольно, — перебила она с оттенком разочарования в голосе. — Вы жестоки.

— Быть может, — допустил он. — Но вам что-то было от меня нужно…

— Да, признаюсь, — было, но оставим и это. Поздно!

Она поднялась и отошла в темноте к первой свободной койке, легла на одеяло, не сняв ботинок, и уставилась во тьму. Закрыть глаза! Брих услышал чей-то шепот, полный многозначительных пауз, узнал Ондру. И всхлипывание. Потом — тишина. Кто-то упрямо курил, алый глазок описывал круги, вспыхивая в темноте.

Неизмеримые, бесконечные часы ползли к утру.

Полусон-полубдение, нечто вроде липкого обморока, в котором фантазия заставляет течение жизни идти вспять. Полнокровные, одутловатые лица, словно вылепленные из тумана и дыма, обрывки фраз, оборванные жесты, лишенные смысла, звуковой фон… Толпы! Измена! Нас предали! А называется это просто: Мюнхен! В тот день ты стоял где-то около Национального театра… О, эта глухая, растерянная тишина! И репродукторы, из которых выскальзывают одни и те же четыре аккорда арфы. Какой-то человек ухватился за фонарный столб, словно хочет извергнуть из себя все то, что его душит. И старая дама, рыдающая на углу! Нас обманули! Глаза людей… Обманули! Измена! Нас продали! Рабочие проходили по городу, неся мятеж на своих губах. Измена! А потом — слякотный март и грохот мотоциклов. Тогда умерла мама. А что потом? Потом… тьма! Ворота университета захлопнулись перед твоим носом, — и пошли допросы! «Ты будешь барином, Франтишек», — говаривала мама. Смешно! И снова толпы: «В от-став-ку! В от-став-ку!» Слышишь? Как все это связано между собой!

Брих очнулся от забытья. Где я? Хотелось размять ноги, избавиться от неприятных мурашек; пошарил, разыскивая сигарету. Ох, эта тишина!

Сон улетел, сменился отупляющим бдением под желтой грязной лампой.

И неслышный плач на койке.

Ирена.

5

Мутный рассвет продирался через предутренние туманы; в шестом часу можно было уже разглядеть разлапые ветви елей за окном, но в ущелье еще лежала ночь.

— Ты куда? — спросил Ондра Бриха.

— Проветриться. Голова трещит. Немного погуляю…

Он вышел из хижины, отупев от бессонной ночи; мокрая трава горной поляны с хрустом ложилась под ноги. На спине он ощущал пристальный взгляд: Раж стерег каждый его шаг. Глубокая предрассветная тишина окутала лес, дышавший теперь безопасностью и миром. Потом Брих услышал несмелый крик птиц. Возвращаясь к хижине, увидел Маркупа: засучив рукава клетчатой рубашки, он делал гимнастику, а там и вовсе скинул рубашку, обнажив мощный торс; принялся гнуть свое красивое тело, слепленное из жгутов тренированных мышц; делал все серьезно, словно справлял языческий обряд. Увидев Бриха, опустил руки, виновато улыбнулся:

— Старая привычка… стараюсь сохранить форму.

— Давай, давай! Все равно здесь это — единственная разумная деятельность.

— Слушай, — спросил Маркуп, всовывая мускулистые руки в рукава, — что, собственно, стряслось ночью?

Брих махнул рукой:

— Радуйся, что проспал! При нормальных условиях все бывает в порядке. Страсти и свинство спокойно спят в широких постелях. А здесь все проявляется в полной мере.

— Скверная компания, — сказал Маркуп.

— Мы принадлежим к ней, — перебил его Брих.

Маркуп склонил загорелое деревенское лицо, вперил пристальный взор в выступающий корень, задумался. Потом раскинул руки, хлопнул себя по бедрам и воскликнул:

— А ты ведь прав! Хотя я не совсем понимаю — почему. У отца — крошечное хозяйство, нас дома — семеро. Я перебиваюсь на стипендию, иногда грузил уголь в депо. Нашим нужна помощь. Не подумай, что я жалуюсь. Я… многое могу вынести.

— Так зачем же?! — жарко спросил Брих.

— Потому что они там… атеисты, понимаешь? Коммунизм — это безбожие! А я верю в бога. Я так воспитан и не позволю отнять у меня веру или запрещать ее. Я работы не боюсь — наоборот. Молись и трудись, говаривал мой дед. Вот оно как! Видишь ли… я — то думал, что буду лечить наших деревенских. Чудесная жизнь — быть сельским лекарем! Ходишь к пациентам по полям, по лесу, любуешься миром божьим. Вправляешь батракам вывихнутые руки, помогаешь младенцам выкарабкиваться на свет, рвешь последние зубы у дедов. Все тебя знают и украдкой поругивают, но говорят себе: этот — наш. Есть у тебя свое место. А город гнетет меня! Ну, теперь…

— Не понимаю, зачем же ты бежишь?

— Не знаю… не знаю! Ведь нужно, чтобы человек имел право верить в своего бога, дружище! А они сказали: нет. В России, говорят, тоже выгоняли попов. Политики я не касаюсь, не понимаю ее, но это, кажется, правда. Так говорили в клубе, а я из тех, кто серьезно относится к жизни. Я и сделал вывод.

Из хижины вышла Эва, бросила взгляд Бриху. На ее бледном лице бессонная ночь провела темные круги под глазами; тонкими пальцами она поправляла растрепанные волосы. Маркуп проскользнул мимо нее в хижину.

— Вы его знаете? — спросил ее Брих.

Эва кивнула.

— Святой Игнатий Лойола, — улыбнулась она, — а в остальном славный парень. Я с ним познакомилась случайно. Встретила его во вторник, — он уходил с какого-то тайного собрания и озирался, как раздраженный бык. Он признался, что убежит из коммунистической тюрьмы, из этого царства антихриста, а когда я сказала, что помогу, — он мигом собрал свое немудрые студенческие пожитки и отправился в тот же вечер. Думаю, когда-нибудь пожалеет. Этот сюда не подходит.

— А вы уверены, что я подхожу?

— Совершенно уверена, — кокетливо усмехнулась она. Снова это была та знакомая, цинично откровенная женщина, какой Брих узнал ее на вечеринке у Ондры. — Хотя бы ради меня. Не верите? Я вижу: в душе у вас разлад, а это мне нравится. Уравновешенные люди наводят на меня страшную тоску. Впрочем, после сегодняшей ночи я вам не удивляюсь.

— Это было отвратительно, — перебил он, — гнусно…

— Совершенно верно. Это вас удивило? Люди — животные.

— Не все. Эти, — он показал на хижину, — эти — да.

— Кто идет с ними, разделит их падение. Вот вывод из сегодняшей ночи.

— Ладно, — дразняще улыбнулась она. — Допустим, они дегенерируют. Но как это прекрасно — дегенерировать с набитыми чемоданами, господин пастор! Нет, правда, вы кажетесь мне похожим на шотландского пастора. Вы строго судите людей, они, верно, кажутся вам ужасными. Интересно, какой кажусь вам я? Испорченная, избалованная женщина — сноб с перекрашенными волосами… а может быть, и подлая — так?

Он не ответил, повернулся, чтобы уйти. Она задержала его слабой рукой, глядя прямо в глаза. Они стояли около хижины, в нескольких шагах от границы; вокруг над остроконечными пиками леса, выступавшими из седой пустоты во всей своей древней, изначальной мощи, тянулись молочно-белые клубы тумана, а эти двое стояли и неотрывно глядели друг другу в глаза. Когда после минуты тяжелого молчания Эва заговорила, ее голос показался Бриху другим, каким-то растроганным.

— Так вы ничего не понимаете? Не понимаете… Вы что ж, хотите, чтобы я сама вам сказала, невозможный вы человек? — Она беспомощно покачала головой, провела пальцами по русым волосам, растрепанным после ночи, взглянула на него со странной мольбой. — Мой бог, как же вы злы! Притворяетесь непонятливым. Наверное, вы очень самоуверенны, правда?

Брих ошеломленно молчал. Послышался скрип двери, на порог вышел Ондра, сонно зевнул, оглядел их покрасневшими глазами с неясной угрозой во взоре — словно запрещал делать что-либо за его спиной. Эва отодвинулась, со склоненной головой прошла мимо него в хижину.

Раж глядел ей вслед пристальным, подстерегающим взглядом, а когда дверь захлопнулась, показал на нее через плечо большим пальцем:

— Ну, как дела, докторишка?

Брих махнул рукой, ничего не ответив, ушел в хижину.

Ханс отправился в лес за дровами. Ондра безмолвно последовал за ним. Вскоре они вернулись по каменистой тропинке, неся охапки сырого хвороста; подкованные башмаки Ханса оскользались на камнях, но лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Ist gut[35], — кивнул он своей маленькой головкой.

— Когда же придет Герман? — засыпали его вопросами обитатели хижины, пока он складывал хворост у печи; немец и глазом не моргнул, только потянулся, смущенно высморкался в платок. Калоус бодро похлопал его по плечу. Лазецкий угостил сигарой. Ханс пробубнил благодарность, откусил кончик сигары и выплюнул в печку. Потом все же снизошел и объяснил ситуацию на своем маловразумительном диалекте: видно, на границе что-то случилось, вот Герман и задерживается, но господа могут быть спокойны, он придет обязательно. Его ничто не остановит, он проворнее лисы. Только немного терпения. Здесь опасности почти нет, хотя… Пограничные посты тоже не дремлют, и перейти на ту сторону может только здешний человек, да и то не всегда благополучно. Ханс говорил без единого жеста, и ему, видно, было приятно, что владельцы тяжелых чемоданов слушают его с жадным вниманием, словно хотят насытиться его утешениями. Эх-эх-эх…

Бесконечный день! С ума сойдешь! Ханс вышел, опустил снаружи щеколду — из окна за ним следил Раж — и влез обратно через окно. Гнетущее напряжение давило. Упадок духа, усугубленный скукой, мучительным бездействием! Борис брился перед зеркальцем роскошного несессера, за ним следили глаза его незаконной невестки, которая поглядывала на него поверх учебника английского языка. Ее любовник утомленно восседал на чемоданах, ястребиным взором следя за обоими. Он не снял ни пальто, ни шапку и сидел, уйдя в себя, маленький, сухонький, некрасивый, готовый первым выйти наружу, первым переступить пограничную линию. Гелена неохотно опустила глаза и машинально начала заучивать английские фразы, которые она, быть может, скоро произнесет, глядя в лицо какому-нибудь рослому парню из Канзас-Сити или Фриско. Фразы не запоминались, и она загрустила.

Лазецкий пространно излагал свои взгляды на международное положение — когда начнется война, когда она кончится и где лучше всего ее переждать. Альпийские ледники хорошо выдержат атомные взрывы, твердил он с серьезным видом. Франкистская Испания — тоже неплохое местечко. Вы видели когда-нибудь бой быков, сударыня? В Германии, пожалуй, порядочный сквозняк, у них там, верно, побиты все окна, хе-хе-хе! У меня есть иллюстрированный каталог Италии, если вам интересно! Только учтите — там жарко! И грязно! И полно коммунистов!

Раж опирался на койку, на которой проснулась Ирена.

Она лежала с открытыми глазами и слабо дышала. Ондра вытащил из заднего кармана заклеенный конверт.

— Перед самым уходом принес почтальон; последнее письмо, полученное тобой в этой стране, девочка, — сказал он, надеясь порадовать Ирену. Она взглянула на конверт, надписанный незнакомым почерком, штамп невозможно было разобрать. Ее ничто больше не интересовало, и ей не хотелось читать письмо при муже. Она сложила конверт, засунула его в кармашек непромокаемой куртки. Ондра что-то говорил, — она, казалось, не слушала, устремив неподвижный взгляд в пространство.

Сумерки медленно опускались на горы, надо было открыть дверь, чтобы люди могли подышать свежим воздухом. Щеколду на ночь так и не задвинули — и не может быть, чтобы он не пришел, этот проклятый, паршивый тип!

«Когда придет Герман» — эти слова стали девизом изнурительного ожидания. Они были у всех на языке, словно весть о мессии, который выведет свой народ в страну свободы и счастья; их то и дело повторяли, их можно было прочесть в широко распахнутых глазах. Следить за временем по часам, зевать, слушать далекий лай собак, вдыхать керосиновый чад и угар от печки, в которой потрескивают сырые дрова… Равнодушное лицо Ханса, его трехпалая рука — все это угнетало бесконечно; а за окном шуршал в деревьях ливень, бесконечными часами мочил косматые гребни гор.

Снова зажгли грязную лампу, снова в ее мутном свете позеленели все лица; напряжение и тревога сгущались под бревенчатой кровлей, прорываясь в коротких вспышках ссор, возникавших неизвестно из-за чего и неизвестно почему погасавших.

— Вы рехнулись, Калоус! — крикнул вдруг Ондра. — В такое время пить?!

Он вырвал из рук задрожавшего толстяка бутылку и с бешенством швырнул ее в угол. Меховщик смотрел на него глазами побитой собачонки — он был уже сильно пьян. Опьянение его, теперь уже явное, было веселым, болтливым, Калоус пискливо хихикал, временами на него нападала икота, его дряблое жирное лицо то и дело заливалось злобным румянцем. Никто не обращал на него внимания — у всех было достаточно собственных забот.

Взялись за Ханса, требуя, чтобы он наконец открыл, когда же придет за ними этот тип с той стороны. Ханс упрямо качал головой, и его бормотание стало совсем уж непонятным. Что делать? Лазецкий не успевал утешать других и самого себя; он все вытирал платком вспотевший затылок. Ондра, шагая из угла в угол, споткнулся о чемоданчик Бориса, и тот яростно крикнул:

— Нельзя ли повнимательней?!

— Что там у вас? Тоже золото?

Кто-то лихорадочно барабанил пальцами по столу, остальные дружно закричали на него. Перестаньте!

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Рия, просидевшая весь день на скамье тихо и незаметно, встала и деревянным шагом лунатика двинулась к двери. Никто не придал этому значения, пока она не дернула скобу и не открыла дверь.

— Я сейчас покончу с собой! — крикнула она и исчезла во тьме.

Ужас охватил всех; Ондра с Маркупом ринулись вслед за ней, но скоро вернулись, промокшие до нитки. Рия затерялась в темноте среди деревьев.

Началась паника.

— Ее поймают, слышите?! — заплакала любовница Тайхмана. — Сделайте же что-нибудь, ради бога! Ее поймают, а потом придут за нами. Камил, уйдем отсюда! Уйдем отсюда, богом прошу тебя!

Поднялось страшное смятение, все похватали с полу свои чемоданы, у двери образовалась давка. Ондра стал спиной к двери, раскинув руки, — лицо его окаменело от ярости.

— Никто отсюда не уйдет! Вы совсем ума лишились! Нельзя этого делать — никто сам не сумеет… Будем верить: она ничего не натворит!

Этот грошик надежды никого не успокоил — все кричали наперебой, требуя, чтобы их тотчас же выпустили; Раж был непреклонен. Уговаривал:

— Образумьтесь же наконец! Может быть, она и вправду всего лишь покончит с собой. Спокойно! Тише!

Инцидент завершился безнадежным плачем женщин. Чувствовалось, что долго они не выдержат, напряжение достигло предела. Бледная Эва уже стояла рядом с Брихом посреди хижины, судорожно сжимая его руку. Ирена сидела на краю койки, спрятав лицо в ладонях. Что будет дальше? — думал Брих.

— Во всем виновата ты! — плаксивым голосом обратился Калоус к жене. — Ты, ты, ты! Ты — мачеха! Ты истерзала ее, отравила ей жизнь!

— Подлая тварь! — бросила та ему в лицо. — Тебе ли меня упрекать! Ты сам всему причиной! Ты и твоя ненасытная жадность. Избаловал ее, а история с тем человеком… хочешь, скажу?

— Молчи! Замолчи сейчас же! Сама только и смотрела, как бы выскочить за богатого! На тебе и рубашки не было, когда я на тебе женился! — шипел разъяренный Калоус; он уже перестал владеть собой, но супруга не смирилась — расхохоталась ненавидящим смехом, фурией воздвиглась перед ним:

— Женился? Женился? Ты меня купил! И заплатил мне своими спекулянтскими деньгами, грязная скотина! Купил мое молчание, если бы я тогда заговорила, сидеть бы тебе за решеткой, коллаборационист несчастный! Я тебя насквозь видела! То-то ты вздохнул с облегчением, когда вышел декрет, вспомни только, — подбоченившись, торжествовала она в своей ненависти, высясь над Калоусом. — Вот и господин адвокат может сказать, вспомни, какие ты пенки снимал, — правда, господин Лазецкий?

Лазецкий, совершенно сбитый с толку, сделал попытку остановить этот поток нечистот:

— Сударыня, вы слишком взволнованы!

— Лжете, вы такой же гнусный лавочник! Он и вас подкупил! Оба вы одинаковы, но стоит мне сказать лишь несколько слов, хотя бы о…

— Сударыня! — загремел Лазецкий, приближаясь к ней.

— Не трогайте меня, гнусный паршивец! Да, Гуго, ты купил меня, ты боялся, что я заговорю, потому и уломал меня выйти за тебя. Ты даже нес что-то такое о любви… Тихо, тихо, Гуго, а то задохнешься! Эх, ты… ха-ха-ха! Рия могла быть сегодня счастливой женщиной, как другие, если б не ты!

С ней справились объединенными усилиями. Лазецкий оттеснил ее своим мощным телом к самой койке, не переставая бомбардировать успокаивающими комплиментами; разом отрезвевший Калоус заглушил ее последние слова.

Тут зазвенело оконное стекло. Из темноты кто-то бросил камнем. Камень пробил окно и упал на стол. Ондра, не потерявший присутствия духа, задул лампу, и в хижине мгновенно воцарилась испуганная тишина. Что такое? Кто открыл ставни?

В темноте раздался приглушенный возглас, и еще один камень влетел в хижину. Смех. Это Рия! Нельзя было понять, что она говорит, только это походило на злобное заклинание. Кто-то впотьмах выбежал за дверь, и вскоре, когда в хижине закрыли ставни и зажгли лампу, Ондра, держа револьвер в руке, втолкнул упирающуюся девушку и захлопнул за собой дверь.

— Вот она, несчастная!

Рия обвела презрительным взглядом зеленоватые пятна лиц; у нее был такой вид, словно ее только что вытащили из глубокого омута, затянутого ряской; лицо расцарапано ветками и искажено ненавистью. Вялой походкой вернулась она на свое прежнее место — на скамью у окна — и погрузилась в равнодушное молчание. Брих заметил, что из глаз ее текут бессильные слезы, скатываясь по восковым щекам. Калоус опасливо приблизился к ней, попробовал отечески погладить по голове, по мокрому лицу, выжимая из себя глупые слова утешения. Рия в бешенстве сбросила его руку.

— Оставьте меня в покое!

Лазецкий возобновил атаки на Ханса; тот неподвижно торчал на своей табуретке, поглядывая сверху вниз на велеречивого адвоката, который засыпал его вопросами на канцелярском немецком языке, стараясь вытянуть решающее слово. А Ханс сидел — воплощенное достоинство горца.

— Ну-с, приятель, — включился в беседу Калоус, приняв бодрую мину, — что поделывают американцы?

Ханс пожал плечами:

— Ja, die Amerikaner…[36]

Он закурил хорошую сигару и, наслаждаясь, выпускал дым с благоговением бедняка, которому перепадает подобное курево разве на ярмарку или в престольный праздник. Ханс — честный человек, решили все.

— Браво, камрад, — похлопал его по спине Лазецкий. — Выкурите эту сигару в знак дружбы с нами. Мы — не из тех жестоких людей, которые повинны в выселении немцев. Я говорю всем и совершенно открыто: это было самое крупное преступление за последние годы. Зверские меры большевизирующегося правительства против невинных граждан немецкой национальности.

Лазецкий говорил по-немецки — его слова предназначались исключительно для Ханса, а тот и бровью не повел. Быть может, плохо понимал болтовню адвоката или был слишком занят, наслаждался дорогой сигарой.

— После будущей войны мы исправим большевистские перегибы, — заверял Ханса адвокат. — Я хорошо знаю немцев по последней войне. Порядочные, работящие люди. Врожденное чувство дисциплины. Это — европейцы. Ненавидят всякого рода перевороты и анархию. А какие солдаты! Да они просто призваны исправить военные ошибки Гитлера в России и спасти человечество от большевистской чумы! Вы — союзники всех честных демократов, и мы сочувствуем вам! Мы знаем, как жестоко хотели с вами поступить, словно вы можете отвечать за промахи и непродуманные шаги вашего… фюрера…

— Конечно, — поспешно вставил Калоус, — я не знаю лучших партнеров в торговле, чем немцы! Мне в тысячу раз милее порядочный немец, который уважает… гм… чем большевизированный чех! С немцем, если он из приличной семьи, всегда договоришься. Я лично был с ними в хороших отношениях. После войны много болтали, всякое говорили о немцах, о Гитлере; кто же спорит, он делал глупости, хотя бы вот концлагеря, это было неумно, — но никто меня не разубедит в том, что при протекторате было время исключительного процветания и порядка. И хорошо, что коммунистов сажали. Плохо только, что их не переарестовали и не уничтожили всех. Было бы, по крайней мере, спокойно, и мы могли бы сидеть у камина в Сенограбах, а не бродить по горам. Не здесь, понимаете?

— Еще ничего не потеряно, — добавил Лазецкий, — люди всякое говорят, а я скажу определенно: война! Вот путь! Кардинальное решение! И война будет, или я не Лазецкий. Должна быть! Мы заставим коммунистов плясать под атомную музыку, пусть только начнется! А вы, — он обернулся к молчаливому Хансу, — вы станете лучшими нашими союзниками. Ничего не попишешь, трусливым душонкам это придется не по вкусу, но хватит с нас разговоров, давайте смотреть на вещи с трезвым политическим реализмом. Решение может быть только одно: война!

Ханс задумчиво хмурил брови и курил. Слова адвоката, видно, с трудом проникали в извилины его примитивного мозга, оставляя грязные отпечатки. Ханс был не способен размышлять об отдаленных перспективах. Он был простой человек. Только авантюра его фюрера оторвала Ханса от молчаливых гор, от топора и саней, на которых он свозил бревна в долину, и заставила без особого удовольствия прошагать через бескрайние просторы Советского Союза; под Великими Луками он заплатил за это путешествие двумя пальцами и вовсе не сердился, когда его, со всей ротой, погнали назад. Он привык к горам и к бедности, и его не устраивала политическая концепция Лазецкого, пропахшая порохом и обещавшая новые нежелательные походы, во время которых Ханс мог распроститься уже с головой.

Он поднял невыразительное лицо с тонкими мочками ушей.

— Na, ja[37], — война, говорю, это свинство, — прогнусавил он и, подняв вверх трехпалую руку, подержал ее на свету, словно присягая. — Свинство! Думаю вот: зачем это все было?

Мысли медленно выстраивались у него в голове. Он никогда не понимал политики — не то что Герман Мёсбек, который явился в деревню с этим проклятым фюрером; Ханс всегда подсознательно чувствовал, что ему придется туго, если оторваться от родных гор. А теперь еще эти… Он помогал им перейти границу, не понимая как следует, что им там нужно; думал о своем домике, который надо перекрыть, думал о деньгах, которые сами лезут в руки. Свою простую речь он перемежал паузами, долго и трудно подыскивая слова. Не так-то много доводилось ему в жизни говорить!

— У меня дома дочка да парнишка. Зеппом зовут. До этого я в лес ходил, теперь плохо держу топор из-за проклятых пальцев. Э-эх, война — большое свинство…

Ханс почесал светловолосую голову, неприязненно взглянул на собеседников, словно сердясь на себя за то, что пустился в разговоры с этими господами, и снова погрузился в молчание. Докурил сигару, хрипло закашлялся.

— Войны бывают справедливые и несправедливые, друг мой, — продолжал Лазецкий, наклоняясь к Хансу, словно ему бог весть как важно было мнение этого огрубелого мужика с куриным мозгом. — В данном случае война — последняя надежда на спасение человечества и цивилизации от большевизма! Вам в армии, несомненно, объясняли, что большевизм — это заговор против порядочности, против цивилизованных людей, против вас, против религии. Вот почему война должна быть! Чтобы трудолюбивым людям, таким, как вы и другие… не приходилось дрожать за свое добро, нажитое честным трудом. Так… у вас есть свой домик?

Ханс удивленно кивнул:

— Домишко и две козы…

— Вот видите! — нетерпеливо перебил его адвокат. — Это ведь ваше! Защищайте свое добро от коммунистов, камрад! Еще ничто не потеряно! У вас — сильные союзники во всем мире! От вас, немцев, все будет зависеть главным образом, — Гитлер был сумасшедший дилетант, но, что бы вы на этот счет ни думали, он разоблачил коммунизм и первый нанес ему удар! А теперь надо еще нанести удар, смертельный! Война, которая разразится в ближайшее время, смоет всю несправедливость, и вы будете иметь огромные заслуги перед человечеством! Понимаете, камрад? Война должна — понимаете?! — должна быть, без нее мир погибнет! Миру нужен ее очищающий огонь. Война… Война…

Подобно фанатическому идолопоклоннику, Лазецкий упивался этим жестким немецким словом, похожим на скрежет: «Krieg! Krieg!..»

Слушай его, Брих! Это не сон, ты действительно здесь! Стоишь, не в силах вздохнуть, смотришь на разгоряченные лица людей, окружавших адвоката. Они слушают его призывы, ошеломленные картинами гибельного смерча, разрушенных городов, убитых людей, страны, истолченной в гигантской стальной ступе, куда они хотят потом вернуться со своими набитыми чемоданами и открыть свои лавчонки! Война! Война!

Ты-то ее знаешь! На собственной шкуре познал зубастое чудовище, его когти, которые душат насмерть, скрежещущий хохот его пулеметов! Ты проходил через войну, шатаясь, словно в смертельном сне. Война! Она — в них, она гнездится в их ожиревших сердцах, в мозгу, в их теле, которое так похоже на человеческое! Ты обманут! Сирены — помнишь? Эссен, Кельн, Швейнфурт, Нюрнберг и как там еще назывались эти станции?.. Траурные фонтаны воды из разорванных водопроводных труб, они снова и снова бьют из-под мостовой, перепаханной бомбами, взрытая воронками земля, как в пятнах на барсовой шкуре, — в них еще дрожат лужи вчерашнего дождя. Закроешь глаза — и в ноздри бьют запахи дыма, чада, тления, забивают горло, щиплют глаза. Весь животный ужас сосредоточился в спине, и ты ощущаешь себя ничтожным червяком, который жмется к тонкой перегородке, к куску закопченной жести. Помнишь? Пламя, черепицы, лопающиеся от жара, осколки проносятся в воздухе обезумевшими птицами; промерзший поезд то двинется, то остановится или попятится, пока пуля не перервет дыхания паровоза; дома, раскроенные гигантским лезвием прямо по жилищам людей, и стены, на которых со слезами на глазах различаешь нарисованного медвежонка, картинку за разбитым стеклом, милые безделушки, которых касались детские ручки, разбитая кукольная посуда, книжка с порванной обложкой, онемевший будильник и колясочка, катящаяся по мостовой среди разрушения, подталкиваемая чьей-то рукой. Лучше не вспоминать! А выстрелы, треск залпов! Где? На Украине. В Лидице. За проволокой, по которой проходит электрический ток. И маленькие дети. Это — самое страшное! Ты видишь их в поездах: расширенные глаза, кукла из тряпья в слабеньких ручонках; а тысячи других, в кровавых болотах фронтов, маленькие, беззащитные, брошенные. Так бродят они — по полям боев, по лагерям. Плачут — и земля переворачивается в бреду. Война первая, вторая… Когда это кончится? Солдаты всей Европы на темных морозных вокзалах ждут лоснящуюся махину паровоза — он отвезет их в неизвестность, к порогу смерти. Из окна паровоза высунется кочегар — да это твой отец! Ты знаешь его лицо только по фотографии. Бедный, бедный, побежденный во всех войнах, даже в победоносных! Он ведет паровоз по равнинам Галиции, едет за своей — ненужной — смертью, за которую кто-то неизвестный загребет деньги. Кто приказал? Почему он должен умереть? О, эта горькая усмешка на губах! Тысячи, миллионы солдат — и у всех лицо твоего отца. Окутанное забвением, неясное, с глубокими складками у рта и с грустными глазами. Другие люди раздуются на их крови, набьют карманы на пирамидах трупов. Эти другие — взгляни — вот они, Брих! Они похожи на разъевшихся тараканов, такие звучно щелкают под каблуком. Ничего ты не понял, глупец! Слышишь? Голос Лазецкого гремит военным барабаном, сзывает на новые бойни…

Бриху казалось, что его задушит ненависть, отвращение к самому себе. Он нашел силы для какого-то безрассудного жеста, инстинктивно стремясь спастись от удушья.

— Замолчите! — хрипло выкрикнул он. — Вы — безумцы!..

В изумленной тишине все разом обернулись. Он заметил, что Эва, сделав шаг в сторону, взглянула ему в лицо. Лазецкий выпрямился, не успев закрыть рот.

— Если тут кто и безумен, так это, кажется, вы! — произнес он в наступившей тишине, несколько сбитый восклицанием Бриха. — Только вы, друг мой!

— Глупец, — бросил Брих прямо в покрасневшее лицо Лазецкого. — Да и все вы тоже! Вы знаете, что такое война? Это…

— Так ступайте в монастырь! — Калоус обозлился, замахал своими коротенькими руками. — Здесь вы себя достаточно показали! Война должна быть, иначе всему конец, она необходима…

— Чему конец? — спросил Брих, побледнев.

— Да демократии, конечно! — удивленно ответила госпожа Калоусова.

— Вашей демократии? Этому жульничеству?

— Вы немного комедиант, доктор, — опомнившись, адвокат рассмеялся. Он сел на стул и шлепнул себя по толстым ляжкам, пытаясь облегченным смехом рассеять напряжение. — И артист! Кто бы мог подумать… столько пафоса!

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — небрежно процитировала любовница Тайхмана. — Погодите, это, кажется, Гавличек[38] сказал, да, пан доктор?

— Что до меня, — отозвался Борис, — то мне война не кажется такой страшной. В военных романах несколько преувеличивают, чтобы пощекотать нервы читателю. Хотя, конечно, трусы…

— Бросьте, молодой человек, — уже спокойно перебил его Лазецкий. — Нет смысла спорить! Кстати, доктор, как вы это себе представляете? Не хотите ли вернуться? Или думаете, коммунисты уйдут сами? Добровольно? Не будьте смешным, дорогой! Послушайте, никто из нас не хочет убивать женщин и детей, но если свобода и демократия требуют, чтобы большевики были изгнаны хотя бы и пулями, — тогда… Впрочем, вы не остановите этого развития, даже если встанете на голову, тем более вашими смелыми идеями, — эх вы, пацифист! Не будьте смешным, особенно в глазах дамы, за которой вы так наивно ухаживаете на глазах у всех…

Брих не ответил на грубый намек. Он искал глазами Эву. Она одиноко стояла у окна с некрасивой усмешкой на губах; после слов Лазецкого повернулась к нему, покраснев:

— Слушайте, Лазецкий, я знаю, у вас достаточно поводов мстить мне. Хотите, чтоб я бросила вам в лицо всю правду? Не торопитесь, вы, смешной мошенник от юриспруденции, а то, пожалуй, придется пожалеть!

— Милостивая сударыня, — испуганно пролепетал Лазецкий, — я отнюдь не хотел вас обидеть. Это ошибка! Вот только доктор Брих…

— Не смейте говорить о нем, — воскликнула она, резким жестом остановив смех Бориса. — Он — единственный порядочный человек здесь. Единственный, поняли? А вы что? Сброд!

Она села на койку и прикрыла лицо, не обращая внимания на общее замешательство и на короткие взрывы смеха Рии.

— Аминь, — фыркнул Борис, — как трогательно, господа и дамы! Собралось отменное общество: она — светская дама, он — порядочный человек! Нечто подобное я читал у Броумфильда. Настоящий модный роман!

— Замолчите, — выкрикнул из своего угла Маркуп, смерив Бориса возмущенным взглядом. — Я запрещаю вам оскорблять людей, вы… бессердечный человек!

— Бросьте глупить, — нетерпеливо прикрикнул на них Раж. — Пора взять себя в руки. Приготовьтесь к пути — вторую ночь никто из нас уже не выдержит…

— Но что вы сделаете, если тот тип все не идет? — спросил адвокат.

— Двинемся без него! — Раж наклонился к карте, разостланной на столе, рассуждая вслух. — Я поговорю с этим… Заставлю идти с нами хотя бы под дулом револьвера. Пусть никто из вас не вмешивается, я сам договорюсь с ним, по возможности мирно. Борис, я вас предупредил! Только попробуйте двинуться, попробуйте поставить под угрозу остальных — и не выйдете отсюда живым! Зарубите это себе на носу…

В хижине поднялся оживленный говор, головы склонились над картой Ража; перебирали все «за» и «против», но каждому было ясно, что медлить более нельзя, если они не хотят сойти с ума. Брих, никем не замеченный, стоял в стороне. У него кружилась голова; шатаясь, подошел он к двери, открыл, вышел из липкой духоты в черную ночь. Сначала он не видел ничего, кроме тьмы.

Куда идти? Продвигаясь ощупью, нашел сразу за хижиной пенек, опустился на него, взявшись за голову. Вот сейчас!.. А перед глазами — лица: Патера, Бартош… Вихрь слов, взглядов! Город!.. Он вспомнил его вечерний облик в тот день, когда прощался с ним. Какая разбитая, разворошенная жизнь! Молодость! Он родился, когда по улицам еще бродили инвалиды первой мировой войны, и рос для новой. А сейчас?

Скрипнула дверь, кто-то вышел вслед за ним. Узнал ее! Зачем она его ищет? Тихо позвала:

— Доктор… Доктор, слышите?

Он молчал, не двигаясь. Иностранка, человек без родины, перекати-поле… Он начал понимать Эву, и жалость сдавила ему горло. Эва нашла его — он почувствовал на плече ее легкую руку, поднялся. Она стояла перед ним, в светлом жакетике, дрожа от холода.

— Доктор… Что вы хотите сделать? Доктор!

Он упорно молчал, резкий ветер, смешанный с каплями дождя, бил в лицо.

— Я знаю, — зашептала Эва как бы про себя. — Я предчувствовала… Жаль!..

Брих взял ее за плечи, но ему казалось — она страшно далека.

— Что сказать вам? Очень мало: спасибо! Вы и не представляете, как помогли мне понять, что здесь мне не место… Я больше не могу… А вы?

Он почувствовал, что она дрожит, отпустил ее, уронил руки. Вскоре она заговорила уже спокойным, уравновешенным голосом:

— Вы были правы… Мы разные люди, доктор, и я — тоже больше не могу. Это так. Хотела бы жить иначе… не могу. Это сильнее меня — и мне страшно… Непонятливый человек — сделайте так! Я говорю вам это, хотя сама себя не понимаю и не соглашаюсь с вами…

Она круто повернулась и ушла — маленькая черная тень; дверь хижины приоткрылась, мутный свет брызнул в темноту — вот и все. Брих снова опустился на сырой пень.

Здесь, в нескольких сотнях метров от рубежа, под качающимися вершинами деревьев, почти у цели, в нем забрезжил свет.

Спустя некоторое время он встал, выпрямился, глубоко вдохнул холодный воздух, принесенный ветром из долины, и вернулся в хижину.

И казалось ему, что сюда вошел совсем, совсем другой человек.

6

— Куда вы? — спросил Лазецкий; он поднял голову от карты и заметил, что Брих возится с рюкзаком. Брих оставил свое занятие и взглянул в лицо адвоката. Тот, видно, первый почуял что-то, забеспокоился. Подошел к Бриху, заслонив лампу могучей спиной. Огромная тень, пятно с каемкой желтого света по краям. Все остальные тоже воззрились на Бриха.

Тот перебросил рюкзак за спину. Он еще владел собой.

— Если хотите знать — обратно.

Это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Люди поднимались со стульев, зашелестели удивленные вздохи. К чертям! Брих казался себе артистом, который внезапно завладел вниманием публики. Она была ему безразлична. В ошеломленной тишине он сделал шагов пять к двери, но тут ему на плечо легла тяжелая лапа Лазецкого.

Брих круто обернулся, сбросил ее.

— Вы сошли с ума? — заботливо спросил адвокат, придвинув толстощекое лицо к Бриху. — Понимаю… тяжелое положение. У вас жар…

— Нет у меня жара! — неожиданно рявкнул ему в лицо Брих. Он чувствовал, что исчерпал все свое хладнокровие. — Наоборот! Наконец-то я избавился от бреда! В вашем обществе это было нетрудно — спасибо всем вам! А главное — вам… за вашу листовку…

— Сумасшедший! — прошипел побледневший Ондра. — Ты спятил!

— Думай что угодно. Но не пытайся меня удерживать. Я решил. Твердо решил!

Проклятия, испуг женщин. Со всех сторон на него набросились, но не пошатнули его решимости. Однако были и исключения. Маркуп взволнованно встал, недоуменно моргая. Эва беспокойно курила, металась раскаленная точка сигареты, зажатой в ее пальцах, она смотрела на Бриха прищуренными глазами.

А Ирена! Он нашел ее взглядом. Она рывком села на край деревянной койки, дрожащими пальцами застегивая куртку, ее светлые волосы слабо отсвечивали в темноте. Она смотрела ему в глаза отсутствующим, словно затуманенным взглядом — Брих не понимал его. Что она хотела сказать? «Прощай, Ирена! Вот она, разлука… Я должен — не могу иначе! Прочь отсюда! Никто меня не остановит. Будь сильной, сильной, Ирена! О, ты…»

На него кричали — он не обращал внимания.

— Послушайте! — размахивал руками Лазецкий. — Послушайте, несчастный! Вас схватят здесь, у границы, — подите объясните, что вы возвращаетесь в их полицейское государство! Да они вам и не поверят! Вас засадят, смехотворный вы герой! В ваших же интересах, говорю, не валяйте дурака!..

— Я скажу им правду.

— Господи Христе — он рехнулся! — Калоусова прикрыла руками лицо. — Я знала, что все это плохо кончится… все мы из-за него попадем на виселицу! Сделайте же что-нибудь, объясните ему, ради бога! Гуго…

— Великолепно! — исступленно захохотала Рия, аплодируя; Калоус нерешительно потряс ее за плечо, она оттолкнула его.

Лазецкий заставил всех замолчать и вступил с Брихом в переговоры. Он пустил в ход всю свою ловкость; подошел, потрепал Бриха по плечу — воплощенная приветливость! Снисходительно покачал головой.

— Это неразумно, дорогой коллега, — начал он, — прошу вас, подумайте как следует. Вы ведь юрист и знаете, сколько будет дважды два. Поймите, дело не только в вас, но и во всех остальных. Вы только что совершенно ясно выразили свое мнение, я понимаю, но дело-то серьезное! Думайте обо всем что хотите, можете нам не сочувствовать, но — здесь женщины! И даже ребенок!

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что мы не можем вас отсюда выпустить. Мы на одном корабле! Опомнитесь! Если вас поймают — найдут всех нас, и мы пропали! Видите, в каком мы очутились положении. Да, нас найдут! Из-за вашего упрямства! Подождите, пока мы перейдем на ту сторону, и тогда отправляйтесь на все четыре стороны.

Голос Лазецкого обрел жесткие, злобные интонации — он понял, что все его доводы отскакивают от Бриха, как горох от стенки. И он перешел к угрозам:

— Знаете, кем вы станете? Скажу вам прямо: убийцей! Вы этого не сделаете! Хотя бы потому, что вы можете себе представить, какое это будет иметь для вас значение, когда мы вернемся. А мы вернемся! Я говорю как ваш старший брат, как отец, как коллега! Вы же образованный, интеллигентный человек, неужто не понимаете: для вас это равняется самоубийству? С вами поступят как с предателем, ручаюсь! Как с провокатором! Вы же не хотите этого… Или…

— Прекратите болтовню! — крикнул Брих и взмахнул рукой, словно желая прорвать неотвязную паутину слов адвоката. Как разбить сжимающийся круг? Он задыхался, слова вырывались, как пулеметные очереди:

— Чего вы, собственно, от меня хотите? Чтобы я шел с вами? А я не могу дальше! Не могу! Вы прогнили! Вы — грязные, преступные, вы — поджигатели! Какого труда мне стоило… разобраться в вас… Но теперь я вас понял! Вы… вы — враги людей! Чего вы хотите? Новой войны? Во имя чего?

— Остановите его! — вскрикнула Калоусова. — Вы видите, он сошел с ума!

— Ради ваших денег, ваших лавок, — хрипло продолжал Брих, — ради них вы скулите, требуя демократии, свободы… чтоб снова обманывать людей! Негодяи! Вот почему вы воете, жаждете новой крови! Лазецкий… вы чувствуете, что вам конец… Никто больше не попадется на вашу удочку… Тоже мне демократы! Ну и скатертью дорога… А меня оставьте в покое! Я сам сделаю все, лишь бы вам не удалось, лишь бы вы… сдохли… сдохли!

Голос его потонул в буре негодующих криков, кто-то стучал по столу. Брих невольно пятился к двери — перед его глазами замелькали кулаки. А женщины! Калоусова превратилась в настоящую фурию, грозила ему костлявым кулачком, вне себя от оскорбления.

— Заткните ему наконец глотку! — сипел Борис, но Раж, стоявший над картой, поймал его руку, отшвырнул назад.

— Тихо! Это дело мы решим спокойно!

Брих пытался сбросить с плеча тяжелую руку Лазецкого.

— Вы, шут гороховый! — брызгая слюной, хрипел ему в лицо адвокат. — Скверный комедиант… Кого вы оскорбляете?!

Он схватил Бриха за отвороты куртки, затряс. Бриху с трудом удалось его оттолкнуть — адвокат закачался, налетел спиной на стол, задел лампу — она погасла. Минутное замешательство, кто-то в темноте схватил Бриха за горло, но он одним ударом в грудь отбросил противника.

— Свет! Зажгите свет!

Вскоре зеленоватый слабый свет разлился по хижине, и Брих увидел, что за горло его хватал Борис. Теперь он сидел на скамье, еле переводя дыхание, от ярости белый как мел. Лазецкий вытирал платком багровый затылок; резким движением он протянул руку к Бриху:

— Вот и сказалось большевистское отродье! Так… Эй вы, умалишенный! Нищий… начитался разных брошюрок и теперь… Во имя чего хочешь судить нас, во имя…

— Нет! — уже хладнокровно ответил Брих. — Я вас судить не имею права, для этого я слишком замаран… вашей грязью. Но есть еще люди, которые…

— Вы дурак!

— Заткните ему глотку!

Брих разыскал глазами Ража, и взгляды их скрестились. Раж все еще стоял у стола, опираясь костяшками пальцев на разложенную карту, и смотрел на Бриха узкими щелочками глаз, его лоб над переносицей пересекла складка. Брих знал эту складку. Только теперь он почувствовал настоящую опасность. Здесь, в эту минуту, кончается их странная, неравная дружба — сейчас они разойдутся! Взмахом руки Раж установил тишину, — его послушались, замолчали. Что-то повторялось здесь… Сколько раз проигрывал ты в безнадежной борьбе с этой барской волей? Проигрывал еще юным шестиклассником и позднее тоже… Раж закурил сигарету, улыбнулся с ясным сознанием своего превосходства, выпустил вверх дым.

— Ну, продолжай, приятель! Выкладывай все!

— Вы того не стоите! Не пытайся меня уговаривать… Все теперь кончилось… Я вас ненавижу! И тебя… фальшивый друг…

Лазецкий обратился к Ондре:

— Раж, вы привели в нашу среду явного предателя. Это ведь он не сейчас придумал, это — заранее подготовленный маскарад, организованная акция, — готов спорить, что шпики только и ждут его знака, он собрался за ними! Вам ясно, Раж, какую ответственность вы несете?

После этих слов началась паника, но Ондра еще раз сумел овладеть положением. Он сделал шаг вперед, решив принести Бриха в жертву всеобщей ненависти.

— Есть у тебя еще что-нибудь на сердце, дружочек? — насмешливо спросил он, проведя ладонью по лицу; потом сказал сдавленным голосом: — Видали докторишку! Я всегда считал тебя безобидным дурачком, Брих! Сколько уже лет? Четырнадцать! Времени достаточно, чтобы распознать глупца и болтуна. — Он выдавил из себя ледяной смешок. — Мечтатель! Я знал тебя нищим, в рваных портках, этаким забавным ручным зверенышем — ты жрал из рук!

— Что еще? — спокойно спросил Брих.

— Погоди — не так все просто… Здесь кончается наша дружба, и между нами — пропасть! Смотри не сломай шею. А это не трудно… Я списывал у него сочинения, господа и дамы, он был прилежным ученичком, право. Неглуп. И стал интеллигентом. Интеллигент! Когда-то он развлекал меня своим тупым идеализмом. Да, докторишка, мир наполнен стремлением к справедливости! Да здравствует социализм! Знаю я это — вспомни, ты упрямился еще несколько дней назад, а в конце концов постучал в мою дверь, словно испуганная собачонка, с нищенским узелком в руках… Но сейчас, братец, дело обстоит серьезнее! Меня бы теперь не смутило, если б ты решился прострелить свою путаную башку! Я даже помог бы тебе. Но посадить нас — всех нас, присутствующих здесь, — посадить нас в лужу — это тебе не удастся, мальчик мой, нет! Да ты и не посмеешь! Знаешь, я не сентиментален…

— Говори что хочешь, — посмею, — ответил Брих, переступая на месте.

Раж разразился холодным смехом, показывая на бывшего друга:

— Я знаю, что надо делать, друзья! Сохраняйте спокойствие — я сам с ним справлюсь. Сам выкормил его — и сам прострелю ему башку, если это понадобится. А ты не теряй разума, слышишь? У меня ведь тоже есть нервы, ты не выйдешь отсюда, даю голову на отсечение!

Брих повернулся к двери и протянул руку к скобе. Два, три шага! Его охватил озноб, но он не поддался.

Поднялось смятение.

Все похватали свои чемоданы и рюкзаки, готовясь сломя голову бежать в лес. Слышно было, как Калоус бешено расталкивает Ханса, сует ему в руку банкноты; Борис незаметно приблизился к брату, Калоусова зажимает рот сыну, он отбивается, лягаясь. Лазецкий ринулся к двери, заслонил ее широкой спиной и раскинул руки, словно требуя, чтобы его распяли.

— Не теряйте голову, ради бога! Тихо! Не шумите, друзья! — По лицу его стекали струйки пота…

— Стой! — прозвучал резкий окрик. Все замерли. Брих почувствовал, как страх сдавил ему горло и душа дрогнула от гневной печали.

— Ни шагу дальше — предупреждаю! — сказал Раж. — Ты меня знаешь!

Он шагнул к Бриху, опустил руку в карман и вынул револьвер. Это произвело впечатление. Лица окаменели от страха, любовница Тайхмана заткнула уши и закрыла глаза. Калоус тупо таращился на револьвер, раскрыв рот. Маркуп приподнялся, наклонившись вперед, словно приготовился к прыжку.

— Где Ирена? — оглянулся Брих. И не нашел ее. — Где она?

Нащупал дверную скобу, — Лазецкий охотно выпустил ее и отошел от того места, куда может попасть пуля. Скоба холодила ладонь Бриха. По спине катился холодный пот. Наступила тишина. Затишье перед бурей. Тишина в конце дружбы, за которую он, быть может, заплатит жизнью. Он пристально смотрел в черное отверстие. Впервые смерть с такой настойчивостью глядела ему в глаза. Не сон ли это?

Недобрые секунды — в каждую их них проживаешь целую жизнь.

— Брих, — услышал он словно издалека, — не заставляй меня… Ты сошел с ума…

В дверь хижины ударил порыв дождя, ветер ворвался в щели, заколебал пламя. Тишина! И в ней свистящий голос Бориса:

— Что за церемонии, к чему… Стреляйте же, трус! Он предатель! Шпик красных!.. Пристрелить, как собаку!..

Борису хотелось кричать, бить все вокруг — он чувствовал, что нервы изменяют ему и бессильный ужас подбирается к горлу, высасывает силу… подстегивает ноги — бежать! Чего ждет этот болван?

Тишина… Эва поднялась механически, как кукла, встала около Ража, опустив плечи; ее деланное спокойствие улетучилось, искаженное лицо вздрагивало от внутренней борьбы. Она старалась не встречаться ни с кем взглядом. Ханс тупо уставился в пространство — все это его не касалось. Калоус так и забыл закрыть рот. Ему хотелось убежать отсюда, пока не поздно! Что сейчас произойдет? Лазецкий застыл у койки, как житель Помпеи, застигнутый извержением вулкана.

— Друзья, спокойно, мы должны договориться… образованные люди…

Брих стоял ошеломленный, ничего не понимающий! Только — выдержать! Не рухнуть от страха на пороге! Где Ирена? Он напрягал зрение, стараясь разглядеть ее в зеленоватом сумраке, и не нашел. Где же она? Думай, останови это смятение мыслей! Сказать ей наконец… заговорить! Ах, сколько недосказанного! Патера, Бартош! Как сказал тот странный человек: понять — и действовать! Действовать! Жаль, они не узнают… Отчаянная жалость сдавила горло — жалость к человеку, к некоему Бриху… И — ярость! Яростное возмущение этим страшным миром, который накинул ему на голову сеть… в последнюю минуту! Что сделать? Броситься с криком, слепо, подставить грудь?.. Нет! Он не имеет права! Надо жить, теперь он должен жить — теперь, когда начал понимать…

Скоба заскрипела, стон ее проник до костей.

— Брих!

Вперед! Но как? Он повернулся и, собрав жалкие остатки отваги, просчитывал свой прыжок на волю, самый трудный и, быть может, самый дорогостоящий прыжок в его жизни. Дыхание его участилось, сердце металось, — но он не отступил. На лбу Ража жемчужинками выступил пот.

Борис бросился на Ража, как взбесившийся пес, вырвал из рук револьвер и завизжал истерически:

— Сдохни… сдохни тогда! — Но в момент, когда он нажал на спуск, кто-то толкнул его под руку: Эва. Глухой звук выстрела, зажатый стенами, не дал эха — лишь звоном отозвался в барабанных перепонках. Пуля вонзилась в деревянный косяк возле руки Бриха.

Он непонимающе оглянулся на Эву. Она прижимала ладони к вискам, по лицу ее катились слезы. Ослабев, опустилась на скамью.

Раж грубо оттолкнул Бориса, которого била лихорадка, вырвал у него оружие и снова…

Только сейчас Маркуп опомнился от испуга и ринулся на Ража всем телом, словно бык.

— Сумасшедший… убийца! Не позволю!

Лазецкий обхватил его сзади медвежьими лапами, поволок в угол — Маркуп бешено отбивался ногами. Вскоре этому крепышу удалось повалить адвоката, и оба покатились, хрипя в тесном объятии. Борис пришел в себя, закричал на Ража:

— Трус! Видали? Не может выстрелить! Чего ждете? Пока все тут сбесятся? Я хочу выйти отсюда живым! Прочь отсюда!

Черный глазок снова нацелился на грудь Бриха. Это — конец, блеснуло в его отуманенном мозгу, но уже без печали.

Он опять нажал на скобу…

7

Когда он позже вспоминал об этом, все представлялось ему бесконечным горячечным сном. Как же все было?

В душную тишину хижины донесся снаружи шум. Быть может, это ветки шуршат под ветром и дождем?.. Нет, под рукой человека! Шарканье подкованных башмаков по камням, потом… осторожные, крадущиеся шаги за порогом. Они приближались.

Тихо!.. Мы пропали!

Брих обежал глазами спутников. В их лихорадочно расширенных глазах отражалась лишь тупая покорность судьбе.

Пойманы! Ноги уже не в силах сдвинуться с места…

Раж твердой рукой перевел дуло пистолета на дверь.

Кто-то снаружи нажал на скобу, и Брих быстро снял с нее руку; дверь медленно приоткрылась, словно входил человек с нечистой совестью. Вот из темноты на желтый свет вынырнуло мужское лицо с маленькими глазками, щурившимися на лампу, лицо, заросшее черной щетиной, с выступающими скулами и низким лбом под дешевым кепи с мягким козырьком. Ондра изумленно опустил револьвер, и человек змеиным движением проскользнул внутрь. Раскачивающейся походкой подошел к лампе, настороженно и нагло рассматривая недоумевающие лица.

— Na was…[39]

Все следили за незнакомцем с немым изумлением — в сердцах зародилось робкое предчувствие спасения. Один только Ханс оживился, встал со своего стула.

— Aber — das ist doch Hermann![40] — сказал он на своем гундосом наречии.

Брих получил возможность скрыться — в наступившей суматохе никто о нем не вспомнил. И он кинулся в свистящую тьму ночи — ветер уперся ему в спину и толкал вперед, жадными пальцами теребя волосы. Прочь отсюда!

Его поглотила темнота — густая, непроницаемая; он пробивался через нее, как слепец, спотыкаясь, уходил по неровной тропке, единственной, ведущей к хижине через густые заросли кустов. Шел на ощупь, хвостатые ветки били по лицу. Тропка круто спускалась, сыпались из-под ног мелкие камни. Брих очень медленно пробирался вперед. Зацепился за выступающий корень, упал в мокрые папоротники.

Попробовал зажечь спичку, она не загорелась — коробка отсырела. Встал, потащился дальше.

Впереди хмуро громоздилась черная стена леса. Туда!

Выбравшись из кустов, Брих широко раскрыл глаза. Усилием воли сдержал крик, сердце громко забилось в груди. Неужели он сошел с ума?! На темном фоне, в трех-четырех шагах от него, белело неясное пятно. Он протянул руку… и вдруг ощутил… что-то теплое — человеческую руку, мокрую от дождя…

Вскрикнул от неожиданности, различив во тьме женскую фигуру. Узнал, бросился к ней. Прижал к себе, привлек к своей щеке ее голову. Женщина дрожала в легкой курточке, едва держась на ногах от изнеможения.

— Ирена! — Это было как вздох.

Ему казалось, он бредит, и все же — это была она! Всхлипывала в его объятиях от страха и прижималась к нему; шептала что-то, но ветер срывал слова с ее губ, уносил в мрачную тьму. Так они стояли, двое затерянных среди ветреной ночи, не в силах прийти в себя от пережитых ужасов. Брих потряс Ирену за плечи, словно желая пробудить ее от смертного сна.

Он снял шарф, обмотал Ирене шею.

Что теперь? Один, на дне черной бездны, с обессилевшей женщиной на руках, посреди леса, где тропки исчезают под ногами, где слышится далекий лай собак. Что теперь?

Сквозь тихий плач расслышал ее слова:

— Я не могу больше! Не могу… Я хочу домой… Не могу я с ним! Лучше умереть…

Брих снова встряхнул ее, начал успокаивать, — пришлось напрягать голос, чтобы перекрыть шум леса. Он все прижимал Ирену к себе, как бы защищая.

— Мужайся, Ирена… не плачь! — В эту отчаянную минуту что-то рвалось в нем, ему казалось — открывается душа, и прямо оттуда льются слова. — Мы вернемся, Ирена… Не бойся теперь… Все начнем снова, и по-другому!

О, ветреная апрельская ночь в горах! Ветер бушевал по склонам, вытряхивая из туч мелкую россыпь дождя, рыдал в верхушках деревьев…

Брих и Ирена брели сквозь ночь, шатаясь как пьяные, и капли дождя, просеянные сквозь ветви, падали им на лица. От дерева к дереву! Вот тропинка! А теперь где?

— Вперед, Ирена! Ты должна выдержать!

Иногда она падала и не могла подняться, засыпала в его объятиях. Он разговаривал с ней, повышая голос до хриплого крика, стараясь заглушить треск веток. Слышал ее плач. Обнимал за плечи.

То и дело приходилось отдыхать. Брих гладил ее по мокрым волосам, стараясь собрать последние остатки мужества и силы, капли дождя и пота катились по его усталому лицу.

Держись, Ирена!

Когда добрели до опушки леса, начало светать.

Ирена свалилась возле ручейка, который с лепетом перескакивал через камни, стремясь в долину. Брих опустился на колени, омыл ее лицо ледяной водой.

Пришлось взять ее на руки. Ветер улегся, как усталый пес. Брих вышел из зеленого сумрака. В предутреннем тумане угадывалось травянистое ложе долины, стиснутой двумя гребнями гор.

Мягкая почва трясины чавкала, прогибалась под неверными шагами. Брих продирался сквозь сети тумана; где-то недалеко раздался враждебный лай собак, почуявших чужих. Значит, деревня близко. Вперед! И он тащился дальше, ведомый скорее инстинктом, чем сознанием; вскоре заметил, что липкие завесы холодного тумана осветились утренним светом. Туман почти рассеялся, когда Брих с бесчувственной женщиной на руках наткнулся на брошенную лачугу, ту самую, из которой несколько дней назад они с Ондрой двинулись в горы. Ему казалось, это было неимоверно давно, за тридевять земель. Соломенная крыша появилась перед ним, как видение из старой сказки.

Толкнув ногой дверь, он вошел в лачугу. Положил Ирену на сено в углу и сам свалился рядом, подкошенный усталостью; заснул.

Проснулся он бог весть когда, — представление о времени было утрачено. Его пробудило сосущее чувство голода, от которого конвульсивно сжималось все нутро. Брих открыл рюкзак, вытащил из-под кучи вещей кусок хлеба и жадно впился в него зубами. Взглянул на спящую Ирену. Она лежала возле него с закрытыми глазами; в волосах ее запуталось сено. Услышав, как она бормочет во сне, Брих положил руку на ее белый лоб. Лоб пылал. Брих встал, подошел к двери, выглянул. Ему показалось, что снова спускаются сумерки. Сколько же времени они спали? Вернувшись к Ирене, заметил, что она смотрит на него застывшим взглядом широко открытых глаз — не понимает, что с ней произошло.

Брих стащил с себя свитер, набросил на нее, хотя у самого зуб на зуб не попадал.

— Ирена! — тихонько позвал ее.

Она не двинулась, в глазах ее все еще стоял сон. Она работает на заводе, идет война, и ей надо надевать на шланги блестящие наконечники. Как протяжно воют сирены! Она отбивает свой листок в механических часах, идет через проходную мимо дремлющего охранника, и на углу, около грязной, обшарпанной стены ее ждет с привычной улыбкой этот близкий человек; он оглядывается через плечо — нет ли слежки. Будет мир, моя милая, моя ясная, люди перестанут убивать друг друга! Эти тонкие пальчики, израненные гаечным ключом и наконечниками шлангов, будут касаться только белых-белых клавиш! Перестанут выть, раздирая ночи, сирены, — наступит мир!..

— Где я? — спрашивали ее расширенные зрачки.

Постепенно она узнавала его, пробуждаясь после потрясения, и, казалось, ей становится лучше. Дыхание успокоилось. Брих отломил хлеба — она с аппетитом принялась жевать черствый ломоть. По губам ее скользнула робкая улыбка — Ирена словно извинялась за свою жадность и голод. Брих погладил ее по щеке, ободряюще усмехнулся.

— Ну, как тебе?

— Лучше…

Они встали и, одурманенные запахом лежалого сена, вышли в сгущающиеся сумерки.

Брих осторожно обнял Ирену за плечи, и так они двинулись по грязной проселочной дороге. Позади осталась деревня с неприятным собачьим лаем; неторопливо перейдя вырубку, они вступили в молодой лес. Брих отодвигал ветки, оглядываясь на спутницу; всю дорогу оба молчали. Он нашарил в кармане отсыревший окурок, жадно закурил. На развилке дорог подождал Ирену, обнял ее опущенные плечи.

Она откинула голову, прямо взглянула ему в глаза, кивнула в ответ на безмолвный вопрос. Дойду!

После двух часов медленной ходьбы вышли из леса; внизу в долине замерцали в вечерней мгле огоньки местечка, к которому, сипло отдуваясь, подъезжал маленький поезд; вот он прогрохотал по мосту… Брих узнал коробочку станционного здания и направился к нему по сочной траве склона, ведя за руку усталую Ирену.

По темно-синему небу, подгоняемые мягким ветерком, ползли на восток косматые тучи.

Брих оглянулся и с тихой радостью увидел, что Ирена мужественно шагает за ним по высокой траве; она шла, наклонив голову и расставив руки для равновесия. Он помог ей перепрыгнуть через ручеек. Домой! Как можно скорее — домой! Он решил — надо, чтобы она как можно скорее очутилась среди близких людей. Он отправит ее в Яворжи! Домой!

Но что дальше? И есть ли у них обоих родной дом? Позади — взорванные мосты, пепелище, пустыня! Брих глубоко вздохнул, посмотрел на гаснущее небо. Остановился, взял Ирену за руку. Тем лучше, храбро подумал он, начнем сызнова! Какая-то дикая, мятежная радость поднималась в нем при виде обессиленной, слабой женщины, которая вздрагивала в его объятиях.

— Скоро придем на станцию, девочка моя…

Они обогнули ровные штабеля пахучих досок, перешли через блестящие полосы рельсов — и вот уже под ногами заскрипел песок безлюдного перрона. Маленький глухой полустанок со смешной коробочкой вокзала, затерявшийся в горах, — такие часто встречаются на линии; зажглась мигающая лампочка, из тьмы подкатил дизельный поезд, из комнаты дежурного вынырнул человек в красной фуражке — стройная тень, постоял, пока вышла одна-единственная бабка; но вот дали свисток, и человек обернулся к двум путникам, появившимся бог весть откуда.

— Вы ждете поезда?

Брих объяснил, что они хотят еще сегодня уехать в Будейовице; дежурный смерил их удивленным взглядом, но потом посоветовал сесть на ночной поезд и пригласил их в прохладный зал ожидания.

— Можете зажечь здесь свет. Ждать добрых три часа. Нет, в городе, к сожалению, гостиниц нет…

Он вернулся к постукивавшему телеграфному аппарату, а Брих увел Ирену в зал ожидания. Они устроились на лавке; Брих развязал рюкзак, надел на ноги измученной женщины сухие чулки, набросил на нее плащ.

— Отдохни, времени уйма!

В мешке он нашел папиросную бумагу; вывернул карманы, вытряхивая из всех швов табачную пыль, скрутил тоненькую сигаретку, выкурил с жадностью и наслаждением.

Потом вышел на перрон и только тут услышал неторопливый, степенный ход старых часов в зале ожидания, медленно отмерявших вечернее время.

Слабый крик вывел его из задумчивости. Или это ему показалось? Он вбежал и увидел: Ирена, учащенно дыша, смотрит в пространство расширенными глазами. Потом опустила веки, сжала виски пальцами. С колен ее упало сложенное письмо.

Брих встревоженно подбежал к ней — он не понимал, что с ней стряслось; схватил за плечи.

— Что с тобой? — Он взял ее лицо в ладони и увидел, как оно исказилось в бессильном ужасе. Она оттолкнула его, сжалась в комок. Показала на письмо, лежавшее на полу у ног:

— Посмотри…

— Что это? Кто тебе это дал?

— Он мне дал… там, в горах… Прочитай!

Брих поднял с пола письмо, стал читать при мутном свете лампочки и никак не мог понять… торопливо нацарапанные строчки мелькали перед глазами, прыгали… а по окнам все барабанил дождь.

Брих дочитал письмо; тело его покрылось гусиной кожей. Господи, когда же все это кончится?!

Божена Стракова, жена брата Ирены, писала ей, что на Вашека было совершено покушение, когда он возвращался с заседания Национального комитета. Органы безопасности легко установили, что преступником был младший сын бывшего владельца стекольного завода Борис Тайхман, но он скрылся и до сих пор не обнаружен. К счастью, раненого скоро нашли товарищи с завода, возвращавшиеся той же дорогой, и теперь он в больнице. Вашеку нанесены две колотые раны кухонным ножом, мягкие ткани серьезно повреждены, и врачи опасаются частичной инвалидности. «Сама знаешь, Иренка, — писала Божена, — что это значит для Вашека! Очутиться без работы… Он еще об этом не знает. Слишком много крови потерял, но у него крепкий организм, так что раны не смертельны. Он шлет тебе привет, Иренка, и вспоминает о тебе. И я с детьми тоже. Сама понимаешь, у нас все вверх ногами, я думала, сойду с ума, а батя ходит теперь по двору как привидение, за все время ни словечка не сказал…»

Голос Ирены оторвал его от письма. Он чуть ли не испугался того спокойного равнодушия, которое прозвучало в ее словах, — за ним скрывалось глубокое отчаяние.

— Это моя вина, Франтишек… теперь я знаю. Вашек меня предупреждал, хотел мне помочь… Мне страшно, как подумаю, что еще позавчера я была… среди этих…

Сжимая кулаки, Брих молчал; знал — сейчас ей нужно выговориться, и он терпеливо ждал, когда пройдет первый прилив отчаяния; но тут он, упрямо качнув головой, перебил Ирену:

— Нет, это не твоя вина! Я ведь тоже не умел найти слова… Ты тогда правильно сказала: я был нем. Но теперь надо смотреть вперед!

За окнами прогрохотал товарный поезд, пыхтящий паровоз, отфыркиваясь, выбросил в темноту горсть искр — и снова стало тихо, только ленивые взмахи маятника отсчитывали время. Брих обнял Ирену, терпеливо ожидая, когда она успокоится.

Она уперлась локтями в колени, недвижно глядя вперед.

— Я бросила мужа… — сказала она в этой тишине.

Он все еще молчал — мысли постепенно приходили в порядок, заострялись, приобретали четкие очертания. И когда он заговорил, Ирена удивленно подняла голову и пристально стала смотреть ему в лицо. Он говорил спокойно, но решительно и твердо:

— Ты поступила правильно, Ирена! Ты чувствовала то, чего я не умел выразить словами…

Он нашел ее холодную руку, пожал.

— Что будет дальше? — спросила она немного погодя, как бы обращаясь к самой себе.

— Не бойся… Мы вернемся! Вернемся! Наверное, всего этого могло и не быть, если бы я опомнился раньше… если бы у меня не был зажат рот. Мы вернемся вместе и вместе начнем… Ведь ты же знаешь, я никогда не переставал любить тебя… но даже и об этом не умел сказать!

Он замолчал, когда она положила ему на губы свою ладонь, — понял. Она сидела, сжавшись комочком, и слезы все еще текли по ее лицу.

— Я теперь ничья… убежала от него… Он наводил на меня ужас… и все эти люди… Разве это — люди?!

Ирена положила голову ему на плечо, шептала бессвязные фразы, и глаза ее расширялись от страха, когда перед ее мысленным взором возникало пережитое.

— Боюсь, как бы он тоже не вернулся… Он способен на все… Мне хочется уехать отсюда, Франтишек… Домой!

Он легонько тряхнул ее за плечо — ему показалось, что лихорадка снова застилает ее сознание.

— Он найдет нас тут, — шептала она, — он хитрый… Я раньше его не знала, он умел притворяться… связать меня… Я думала, он меня любит… а он не любит! Не умеет… и не может! Только себя! Около него я всегда была маленькой серенькой мышкой — он подавлял меня, даже когда я сопротивлялась изо всех сил… А ты… Когда я увидела тебя там, в хижине, тогда я поняла, что должна… должна вернуться… Я ведь хочу жить!

Глубоко потрясенный, он начал понимать, какую отчаянную борьбу выдержала эта хрупкая женщина; ему казалось, он просыпается, рвется жесткая оболочка, в которой долгие месяцы дремало его сердце. Он снова нашел ее — мужественную, сильную Ирену. А она все еще нервно вздрагивала от перенесенного ужаса, и душу его переполняла растроганная гордость. Ничего больше не говоря, он погладил ее по голове, встал.

Она откинулась на жесткую спинку скамьи, закрыла глаза, тихо уснула.

Брих на цыпочках вышел на перрон. Голова разламывалась от усталости, глаза жгло, но он дышал глубоко, вбирая в легкие воздух. Песок поскрипывал под ногами. Он поднял воротник, прислонился к стене. Ветер! Ветер метался по долине, срывал все, что слабо держалось, втягивал в свою пляску, яростно выл в проводах, дергал дребезжащую жестяную вывеску, пробирал до костей. Красный фонарь на стрелке, цементные столбики у дороги — все словно качалось, плыло по ревущей реке ночи.

Дуй, ветер, дуй! Брих подставил ему лицо. Лампочка вспыхнула у него над головой, борясь с темнотой. Брих дотронулся до нагрудного кармана. Здесь! Он вытащил бумажник, нашел среди документов сложенный клочок, о котором слишком много думал в последние дни. В слабом желтом свете прочитал эти наспех нацарапанные слова. «Ничего особенного, — вспомнился голос, — это только адрес лондонской квартиры, я ничем не рискую. Мое имя — Оскар… Я убежден, вы найдете верный путь!..» Да, подумал Брих, в эту ветреную ночь я его нашел! Разорвал бумажку на мелкие клочки, подошел к самым рельсам и бросил обрывки навстречу воздушному потоку. Они затрепетали над головой — и тьма поглотила их.

Человек взглянул на небо, сунул руки в карманы. Ветер поднялся к низким тучам, оттеснил их на восток. Из черной тьмы донеслось двойное тиканье — стеклянная дверь дежурки отворилась, выпустила стройную тень. Дежурный застегнул тесный мундир, обратился к одинокому путнику:

— Приготовьтесь! Поезд подойдет с минуты на минуту.

8

Утренний экспресс размеренно, усыпляюще постукивал на стыках путей, тянул за собой хвост дыма. За окнами волнами вставали зеленые холмы. Поезд прошел через сосновый лес, металлическим громом прогремел по стрелкам перед вокзалом.

Земля возвращалась — мирная, прекрасная, озаренная майским солнцем… Потом пошли буковый лес, река, белое шоссе; взрыхленная пашня лелеяла солнечные лучи в любовном объятии. Поля — коричневые, зеленые, золотые.

Старушка, согнувшаяся под тяжестью корзины, жует сморщенным ртом, напротив нее — загорелый старикан с трубочкой, зажатой между двумя оставшимися зубами, крутит от безделья пальцами да кивает коротко остриженной головой, поддакивая разговорчивой старушке. После двух затяжек сообщает: едет он к замужней дочери. У него под рукой в маленькой корзиночке под платком попискивают пухлые пасхальные цыплята.

У окна друг против друга сидят двое измученных туристов — мужчина и женщина; не отрываясь, глядят в окно. Когда густой лес закрывает обзор, мужчина обращается к женщине с тихим вопросом:

— Тебе нехорошо?

— Это все из-за тряски, — отвечает женщина и тут же мужественно добавляет: — Но это пройдет!

Экспресс выезжает из леса на открытое место, и лучи солнца падают на побледневшее лицо женщины. Они сидят друг против друга, женщина сложила руки на коленях и слабо улыбается. В садике возле дома обходчика розоватым цветом цветет молодая яблоня.

Табор — Бенешов — Прага!

Половодье пассажиров выплеснуло их из гулкого вокзала прямо на улицу. Их встретил город, солнце и цветы в сквере напротив. Они стояли рядом, ослепленные сиянием, растерянно жмуря глаза.

— Куда теперь?

Брих взял Ирену под руку — и они двинулись пешком.

Вот они медленно идут по бетонным дорожкам Ригровых садов, взявшись за руки, — двое брошенных детей… О чем, собственно, говорить? Брих поглядывает сбоку на Ирену и улыбается, видя, как устало бредет она, погруженная в мысли, от которых так быстро меняется выражение ее лица. Брих остановился около цветущей сирени, чтобы дать отдохнуть своей спутнице. Наклонил ветку, прильнул обветренным лицом к сиреневой кисти. У их ног шумел город, живой, залитый солнцем, он мерно дышал в тени своих холмов и Петршинской горы. Брих скользнул взглядом по блестящим крышам, по ощетинившимся шпилям башен и перевел глаза на молчащую женщину.

Потянул ее за руку, побуждая продолжать путь.

Вот и знакомая галерея с расшатанными половицами, в углу капает из крана вода. Из открытых окон несутся запахи воскресного обеда; откуда-то с противоположной стороны прилетел разноцветный детский мяч, зазвенел озорной смех. Брих ловко поймал мяч и, размахнувшись, бросил обратно. Из окна управдомши пренебрежительным взглядом окинула их откормленная ангорская кошка, сохраняя ленивую неподвижность мохнатой игрушки.

Брих взломал жестяной почтовый ящик, на дне его нашел ключ от комнаты и первым вошел в затхлую прохладу своего жилища. Подождал, пока Ирена перешагнет порог, и закрыл дверь. Так! Стремительно подошел к окну, рывком распахнул его — в комнату ворвался свежий воздух.

Комната имела нежилой, разграбленный вид. На потертом ковре валялись старые газеты, журналы, которые Брих выгреб из книжного шкафа, когда уносил книги к букинисту. Старые номера «Днешека» и «Свободных новин», театральные программы, рукописи и англо-чешский экономический словарь. Словарь он поднял, сдул с него тоненький слой пыли. Раскрытый шкаф, оставшийся после покойницы мамы, — все вещи, кроме нескольких изношенных тряпок, переселились оттуда в ломбард, — патефон без пластинок, на тахте беспорядочно разбросанная постель и смятая пижама, пепельница, переполненная окурками…

На краю стола Брих нашел свое идиотское завещание, разорвал его с чувством стыда, обрывки запихал в холодную печь.

С чего, собственно, начинать? Придется во всем начинать сызнова! Обновить все! От одежды и разоренной комнаты до мировоззрения, и это уж — на всю жизнь. Ничего! Тем лучше! Долой старый хлам! Бывший бережливый студент Брих почувствовал чуть ли не облегчение.

Только теперь он обернулся к безмолвной Ирене.

Она стояла посреди разгрома, озираясь с таким видом, будто пришла сюда впервые. Чужая!.. Она выглядела усталой, растрепанные волосы свешивались на лоб, в блуждающих глазах — след недобрых дней. Потом она знакомым движением откинула со лба прядку светлых волос. Что ей здесь, собственно, надо? Сама ведь ушла отсюда… Как это было давно! О, эти милые мелочи — ямка на тахте, крошечное пятнышко на стене, оно похоже на головку кролика, правда?.. У расшатанного стула, купленного у старьевщика, отваливается ножка. И ходит ли еще по гребню противоположной крыши черный акробат-трубочист с гирей и метлой, перебираясь от трубы к трубе по узенькому карнизу?

Взгляд ее остановился на черном пианино с запыленной крышкой. Подошла неуверенным шагом, как бы помимо своей воли, открыла, положила на клавиши тонкие пальцы. В пустой комнате зазвучал режущий ухо фальшивый аккорд. Брр! Расстроено, ей стало неприятно. Испугавшись своего недовольства, обернулась, поймала улыбку Бриха.

Он подошел, молча расстегнул ее забрызганную грязью куртку, помог снять. Ирена не сопротивлялась, даже когда Брих мягко обхватил ее сзади за опущенные плечи и усадил в старое кресло.

И стало ей очень хорошо. Она все поняла и поверила, когда Брих наклонился к ней и после долгого молчания шепнул на ухо:

— Отдохни, Ирена! Ты — дома…

На третий день утром он проводил ее на вокзал и подождал на перроне, пока поезд не тронулся.

После этого двинулся знакомым, исхоженным путем в железобетонное здание компании. Когда он, в единственном оставшемся у него костюме, появился в дверях своего отдела и решительно ступил внутрь, его засыпали удивленными вопросами. Он принял их со спокойной улыбкой.

— Глядите-ка, Брих вернулся!

— Как же так? Не ждали мы вас уже сегодня!

А рассудительный Главач сказал:

— Вы правы, коллега! Погода сумасшедшая, как влюбленная девчонка. Потерпите лучше до лета!

Брих скромно уселся за свой стол и тотчас заметил, что место напротив пусто. Только на стекле стола валялся обгрызенный мундштук вишневого дерева и черный очешник. Ландова тихонько объяснила, что Бартош побежал на какое-то совещание. Брих кивнул.

Он принялся за работу. Несколько позже, подняв голову, увидел за стеклами «аквариума» изумленное длинное лицо с величественной сединой на висках и усмехнулся про себя. Пусть смотрит!

Вскоре стеклянная дверь отворилась, и Мизина позвал к себе племянника. Дядя сел на свое место и принял позу начальника: вытянув правую руку на столе, откинулся на спинку кресла, на столе было разложено «Руде право», на праздничном костюме цвета спелых слив поблескивал партийный значок.

В таком виде Мизина ожидал назначения на должность властителя отдела. Назначение все не приходило, и Индржих Мизина начал беспокоиться.

Что такое, к чему эти проволочки, черт возьми? Вот бюрократы — раньше это было делом нескольких дней, а теперь все зависит от множества интересов различных людей, которым надо понравиться, — быть может, даже от этого заплесневелого Бартоша!

Мизина яро ненавидел его, но умел владеть собой.

На письменном столе Мизины возвышалась аккуратная стопка брошюр с произведениями классиков марксизма-ленинизма, которые он, не выбирая, купил в ближайшей книжной лавке. Дайте мне эту, и ту, и еще вон ту: «Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны»… — Мизина с изумлением прочитал заголовок, но подумал свое. Ишь ты! Дома он на всякий случай тщательно разрезал книжки и отчеркнул первые попавшиеся абзацы красным карандашом; даже попытался прочитать одну из них, чтобы при случае высказать свое мнение, но не выдержал. Пхе! Ох, этот Бартош!

Иногда Мизина приглашал Бартоша к себе в «аквариум»; ему уже трудно стало придумывать достаточные и не вызывающие подозрения предлоги для долгих восторженных разговоров о партии и рабочем классе. Он припоминал, раздувая до невероятных размеров, унижения, которые выпали на его долю в капиталистической республике. Постукивая пальцем по очередной статье в газете, он так усердствовал, что на щеках его выступали пятна гнева.

— Скоро господа империалисты доиграют свою позорную роль, товарищ, — взволнованно восклицал он, ястребиным оком впиваясь в равнодушное лицо Бартоша. Этот тип только кивал головой без всякого интереса и молчал как пень. Так, так! Но безразличие собеседника не сбивало Мизину с толку, и он продолжал развивать свой наступательный порыв.

— Теперь, — пылко вещал он, — когда я понял и нашел свою задачу — служить рабочему классу и всемирному прогрессу, — пойми, товарищ, я естественно, всей душой стремлюсь отдать себя в распоряжение партии, отдать мои способности и усердие, стремлюсь расти — ты меня понимаешь…

С беспокойством и тихой ненавистью подмечал он скептическую усмешку на губах этого тощего, хладнокровного коммуниста, слушавшего его восторженные излияния; подстегиваемый равнодушием собеседника, он достигал патетических высот, но смутно чуял, что стреляет мимо цели, что залпы его не в состоянии проломить стену недоверия и явной, до дерзости откровенной насмешки.

Мерзавец! Мизина весь дрожал, раздумывая по ночам о работе, ворочаясь на перине подле спокойно дышащей жены. Все это может стать опасным! Теперь нужно одно — продержаться! Только продержаться!

Однажды он позвал Бартоша и в разговоре как бы мимоходом заметил:

— Знаешь, товарищ, не понимаю я некоторых людей! К примеру, инженер Слама. Не то чтобы я имел что-то против него… Нет, нет! Слама — хороший человек. Но вчера он мне признался, что смоется с общего собрания, потому что вечером ему надо сидеть с дочуркой. Его жена уехала в деревню к матери. Хорошо, я понимаю это, но ведь можно было попросить соседку, верно? Если бы что серьезное — ладно, но… в деревню к маме! В такое время, когда решается все… и общее собрание, — это уж, по-моему…

Бартош и бровью не повел. Кивнул, устремил на Мизину колючие глаза и сказал:

— Будь так добр, не составишь ли ты для меня список всех, кто позавчера сбежал с собрания?

Он высказал свою просьбу твердо и с таким серьезным видом, что Мизина согласился, тут же торопливо вынул лист бумаги и начал вспоминать имена, прямо трясясь от усердия. Подал список терпеливо ожидавшему Бартошу, тот взял его кончиками пальцев и, не глянув на фамилии, порвал и клочки бросил в корзину.

— Вот так, уважаемый товарищ, это делается, запомни на будущее. И если случится, что ты будешь конкретно не согласен с кем-либо из товарищей, — скажешь это ему в глаза, при всех!

Мизина понял, что попался, как мальчишка, но еще совладал с собой.

Ему даже удалось добиться назначения заместителем уполномоченного партийной десятки в бухгалтерии; он взялся за эту работу засучив рукава и был до того инициативен, что заслужил прозвище «товарищ Усердный». Узнав об этом, рассудил, что повредить ему это прозвище не может, и не стал возражать. Но он почувствовал, что члены парткома — этого ненавистного ему божества — не принимают его всерьез; это его задело, и он решил их переубедить. Вечерами он по собственному почину изготовил подробный список своей десятки, разработав со сметкой бухгалтера и статистика ведомость учета посещения собраний, которую разграфил цветными карандашами. Эта ведомость произвела эффект. Мизина выписал все партийные газеты. Он первым являлся на партийные и профсоюзные собрания и выступал в прениях с рвением честолюбивого школяра.

В воскресенье он даже облекся в старые обноски, незаметно выскользнул из дому и отправился на субботник в парк. Там всю первую половину дня он самоотверженно единоборствовал с тачкой и липкой глиной и вернулся домой, разбитый непривычным для чиновника трудом. Вторую половину воскресного дня он пролежал пластом на кушетке, тяжко вздыхая и думая о жизни в самых мрачных тонах.

Но, несмотря на все эти хитроумные меры, назначение все не приходило. В чем я ошибся? — ничего не понимая, спрашивал себя Мизина.

Заложив большие пальцы в проймы жилета, он теперь засыпал Бриха расспросами. В ответах племянника уловил нескрываемое отвращение и оскорбительную издевку и милостиво отпустил его, проводил из «аквариума» растерянным взглядом.

Когда за Брихом закрылась со стуком дверь, Мизина недоуменно покачал своей достойной головой.

Только этого тут еще не хватало!

В ту минуту, когда Главач передавал Бриху груду необработанных писем, вернулся Бартош. Он держал под мышкой пачку бумаг, был чем-то озабочен и явно рассержен; на Бриха он покосился одним глазом, но как ни в чем не бывало сел за стол, аккуратно подтянув брюки. Вставил полсигареты в мундштук — казалось, он вовсе не удивился.

— Значит, вернулись?

— Вернулся, — кивнул Брих. Впервые он сам старался встретиться с пристальным взглядом Бартоша, тоже вынул сигарету, похлопал себя по карманам, Бартош перебросил ему коробок спичек.

— Прошу, доктор!

И быстро склонился к бумагам, так что Брих не успел уловить его легкую улыбку, вернее, тень улыбки, зародившуюся где-то в морщинках вокруг тонких губ и мгновенно исчезнувшую.

Упрямо застучала пишущая машинка, и время потекло ни шатко ни валко.

Только к полудню, когда остальные ушли в буфет, Брих поднял глаза от работы. Бартош смотрел на него, сцепив на столе костлявые пальцы; он слабо усмехнулся, словно прочитав на лице Бриха невысказанный вопрос.

— Я отвык удивляться ни с того ни с сего. Да и чему?

Левой рукой Бартош пододвинул к себе осьмушку белой бумаги, начал чертить на ней карандашом геометрически точные линии. Телефон отвлек его. Он долго с кем-то разговаривал, а потом, бросив трубку на рычаги, ворчливо пробормотал:

— Растяпа… И когда мы от этого отучимся? При капиталистах он бы себе этого не позволил, а сегодня думает, все можно… — Заметив выжидательный взгляд Бриха, сказал: — Вам что-то нужно от меня? Валяйте!

Прямое приглашение повергло Бриха в растерянность. Он представлял себе встречу с Бартошем иначе, более торжественно. Теперь же только пожал плечами.

— Не знаю, как начать… Быть может… а что, если я приду к вам сегодня вечером, с опозданием на неделю? Я многое понял за это время…

— Не кажется ли вам, что мы с вами растратили уже слишком много слов? — неохотно возразил Бартош, но тут же самоотверженно добавил: — Разумеется, я ничего не имею против, живу я одиноко, так что вы никому не помешаете. Но начните сейчас! Что вы поняли?

Майское солнце заливало крыши напротив. И на них в задумчивости воззрился Брих, когда заговорил:

— Что? Нет… не скажу, что понял все. Это будет ложь, я по-прежнему многое не одобряю… да и в себе-то еще не все распутал. Но — я здесь, Бартош. Вот и все! Быть может, мы и дальше будем ругаться, не способен я на этакие метаморфозы по мановению руки…

— А кто этого от вас требует? — сердито перебил его Бартош, не поднимая глаз от бумаги. — Ни с чем не соглашайтесь дешевой ценой! Сомнения не заткнешь ватой, это — длительный процесс у такого человека, как вы или я. Дальше…

Брих усиленно старался разобраться в своих мыслях — это не получалось. Они выходили растрепанные, незавершенные, и Брих досадливо морщил лоб.

— Как вам сказать? Наверное, я понял только… самое главное, как вы говорите. Основное. Где свет, а где тьма, где жизнь и где смерть. Что такое будущее, мир… и где прошлое. Вам, может, все это кажется смешным и патетичным, но вы поймете, когда… Одно я знаю твердо: невозможно оставаться порядочным человеком, если ты… сложил руки за спиной… и увиливаешь… если видишь зло — и не борешься против него… если ты — ни на чьей стороне. Знаете, в голове у меня до сих пор полный хаос, но я знаю одно: я должен быть здесь… здесь мое место…

Он замолчал, неуверенным взглядом скользнул по худому лицу собеседника. Собственные слова казались ему излишне пышными, неточными, громкими. Бартош хмурился, обуреваемый нетерпением. Он выдул в пепельницу дымящийся окурок и продолжал чертить что-то. Казалось, слова Бриха его совсем не тронули.

— Что же дальше?

— Дальше? Не знаю… Наверное, это будет сентиментальность, но я благодарен вам, Бартош… Я не выносил вашего интереса ко мне, но теперь я его понимаю. Весь вчерашний день я думал над вопросом: что дальше? Что я могу делать дальше? Прежде всего я должен просто прийти в себя, а потом… Нет, в партию я… не вступлю. Я — не коммунист. Не могу — это тоже было бы ложью.

— Да, это было бы ложью, — жестко прервал его Бартош. — Коммунист — не верующий. Не пономарь. Он должен знать, постигнуть, а вам до этого еще очень далеко, и кто знает, поймете ли вы вообще когда-либо… Не смотрите предубежденно вокруг себя — я знаю, о чем вы подумаете, — он молча показал через плечо на дверь «аквариума». — Порядочно таких субъектов проникло в партию вместе с честными людьми, но уверяю вас: их маски сидят не прочно. И даже значки. Их путь — не ваш путь, настолько-то я вам доверяю. Трудно вам будет.

— Знаю! Но что же тогда? — спросил Брих, недовольный собой. — Я понял кое-что и хочу сделать из этого выводы. Это был крах, а я привык признавать свои проигрыши… Но что же тогда?

Бартош дорисовал на листочке четкий квадрат, с педантичной тщательностью разделил его на части, потом смял бумажку и сердито бросил в корзину.

Взглянул на жадно слушавшего Бриха:

— Станьте гражданином, доктор!

— Раз как-то вы уже говорили об этом… А я еще хотел показать вам документы, свидетельство о гражданстве…

Бартош махнул рукой.

— Пораздумайте об этом словечке, доктор. Оно имеет точное содержание. Быть сегодня настоящим гражданином — это, знаете ли, много! Нам нужны миллионы таких подлинных граждан… Это активная роль. Гражданин тот, кто идет со всей республикой… Кто ее строит. Строит, конечно, и для себя! Быть гражданином — значит не просто торчать на перекрестке с документами в кармане, не просто плыть по течению к тому, что необходимо и правильно, и при этом хныкать! Гражданин — тот, кто в этой стране — у себя дома, кто абсолютно свободен… на которого общество — или, скажем для точности, республика — рассчитывает. Вы не были таким гражданином — вы были всего-навсего жителем — обдумайте же это раз и навсегда! И тогда действуйте!

Они даже не заметили, что из-за стеклянной двери «аквариума» за ними следит товарищ Усердный, — множество тревожных вопросов отражалось на его лице. Зачем вернулся этот дерзкий прохвост? Что все это значит? Через некоторое время Мизина вышел из двери упругим шагом, застегивая на ходу пиджак цвета спелых слив.

— Обедать не идешь, товарищ? — приветливо спросил он Бартоша; тот промолчал в ответ. После неловкой паузы Мизина пригладил ладонью седину на висках. — Ну, в таком случае — приятного аппетита…

Они подождали, пока за ним закроется дверь. Бартош теперь молчал, склонившись над столом, словно совсем перестал обращать внимание на задумавшегося Бриха. Отточенным цветным карандашом отмечал что-то в длинном списке имен, ставя против них кружочки, галочки, знаки вопроса, некоторые замыкая в скобки. Порядок должен быть! Его небольшая голова почти исчезла в сером облаке дыма. Слишком много курю, недовольно подумал он и быстро погасил сигарету о край пепельницы.

— Что это вы делаете? — спросил Брих, помолчав.

— Ничего особенного, — пробормотал Бартош. — Список добровольцев на шахты. После обеда я должен сообщить состав бригады. Дьявольская работа — все ноги оттоптал, мотаясь, — господам здорово не хочется поднять зад из кресла. Но все уже в порядке. — Он заметил, что Брих собирается сказать что-то, и предупредил его резким взмахом руки: — Послушайте, я знаю, что вам сейчас, вероятно, пришло в голову. Я вам рассказал вовсе не для этого. Пожалуйста, без всяких демонстраций. — Он коротко усмехнулся: — До Февраля субботники называли пропагандистским маскарадом коммунистов; держу пари — вы тоже так думали. Ладно, но теперь дело в угле, а не в метаморфозах интеллигентов. Впрочем, мне известно одно дело, которое сейчас принесло бы гораздо больше пользы для всех, — добавил он и умолк.

— Мне тоже! — воскликнул Брих после короткой паузы. — Вы думаете, мне можно теперь, после всего?.. Я должен прийти в себя, Бартош, я…

— Вот это правильно! Вы спрашиваете — можно ли. По-моему, не можно, а должно! Там, наверное, начнется ваш настоящий путь. Но это ваше дело, я вам давно сказал.

Он без всякого волнения посмотрел в лицо Бриха и остался доволен. Ему показалось, что легкий румянец окрасил щеки Бриха; он заметил беспокойство молодого человека — многообещающее беспокойство. Брих тоже улыбнулся и облегченно вздохнул.

— Я не лентяй и не трус, Бартош! — смело сказал он, решительно стукнув по столу. — Я докажу вам это, недоверчивый вы и хладнокровный человек…

Так сидели они друг против друга, и по лицам их пробегали легкие улыбки; вдруг Бартош, вспомнив о чем-то, нахмурился и прежде, чем Брих опомнился, кинул ему через стол, прямо под нос, белый конверт. Брих растерянно повертел его в руках — он узнал этот конверт! Ведь он сам писал на нем адрес Бартоша — и теперь с волнением вынул свое письмо с двумя потрепанными копиями листовки.

— Значит, вы получили это? — стыдясь, выдавил он.

— С каких это пор почта не доставляет писем? Сегодня утром пришло! Болтовня! Оно ничуть меня не растрогало. Берите, берите, доктор! Я не хочу засорять мозги всякими благоглупостями. Прочитайте — интересно, какого вы сегодня об этом мнения.

И он прищуренными глазами смотрел, как Брих рвет письмо, рвет на мелкие кусочки и бросает в корзину.

— Только такого, Бартош.

— Эффектно, — ничуть не тронутый, оценил Бартош. — Бумагу-то всегда можно порвать. Но все это только начало. Ничего особенного не произошло…

— Знаю!

Бартош поднялся, сунул вечное перо в карман. Привел все в порядок на столе, высыпал в корзину окурки из переполненной пепельницы, полил чахлый цветок теплой водой из банки, потом довольно усмехнулся и сказал Бриху, пристально следящему за ним:

— Ну, пошли, пошли! Опять я много курил и забыл вовремя пообедать. Если у меня взбунтуется желудок, вы будете виноваты. Пошевеливайтесь, доктор, а то в столовке съедят всю лапшу с маком!

В тот же вечер беспорядочная, отрывочная запись в тетради номер тридцать семь была завершена несколькими краткими фразами: «Не хочу забегать вперед, но думаю, этот свихнувшийся интеллигент возьмется за ум. Станьте гражданином, сказал я ему. Кто знает — понял ли он вообще… И что мне взбрело в голову? Какую роль во всем этом деле играл я, который и себе-то не умеет дать толковый совет? Сложная штука этот человек!»

Бартош еще подумал, недовольный тем, что ничего больше не приходило в голову. Что дальше? Дальше — будущее. Ничто не кончается. Захлопнув тетрадь, бросил ее на дно ящика, к тридцати шести предыдущим, с предчувствием, что вряд ли когда-нибудь откроет его.

Конец дурацкой бухгалтерии! Конец навсегда!

9

Примерно через неделю, ясным майским утром, Брих без колебаний постучал в дверь двумя этажами ниже — в кабинет заведующего экспортным отделом компании. Он предупредил о себе по телефону, и ждать ему не пришлось.

— Войдите!

Брих открыл дверь и решительно переступил порог. Из-за стола поднялся молодой еще человек спортивного склада, рукава его клетчатой рубашки были засучены. Он пошел навстречу Бриху, рассматривая его серыми глазами. Протянул руку для пожатия, показал на пустой стул около стола. Несмотря на несколько усталый вид, движения его отличались живостью.

Дверь бесшумно захлопнулась, и в кабинете завязался серьезный разговор.

Но это уже относится к другой, лучшей главе в жизни Бриха.

Часть пятая

ПУТИ-ДОРОГИ

1

Прошло жаркое лето. Над городом склонилась ласковая осень; во второй половине сентября деревья покорно платили дань желтеющей земле помятыми медяками листьев; холодными утрами вяло пробивалось сквозь молочные туманы слабеющее солнце.

В один такой день Патера сидел на лавочке солнечной набережной; сумку с завтраком и термосом он положил рядом. Сидел, думал. Мимо, под деревьями, одетыми багрянцем, женщины катили коляски; Патера смотрел на них, не выпуская сигареты из губ, и думал о Власте.

Вчера он застал ее тихонько плачущей. Плакала она уже не в первый раз, он знал, но от этого страдания его не уменьшались. Что ей сказать? Сколько раз он спрашивал себя об этом. Рассказать все? Поймет ли она, как долго он собирался с духом, сколько ночей провел без сна, борясь с желанием ее разбудить? Казалось, все уснуло в летнем зное. Но не в нем! Там, внутри, ныла рана, хотя Полак, кажется, отказался от своего замысла. Нет, это невозможно забыть!

Впрочем, в начале сентября Полак снова дал о себе знать, и все продолжалось с нарастающей стремительностью.

Поверил бы Патера когда-нибудь, что между ним и Властой ни с того, ни с сего могут вспыхивать злые, унизительные ссоры? Откуда они? И даже ревность…

Власта — и ревность! Смешно! И все же: она ревновала его к ночным шатаниям, после которых он возвращался с растревоженной душой, избитый, замкнувшийся в себе, а то и пьяный.

С женской проницательностью она что-то чуяла — и не знала, как помочь. Умолкала, когда он ни с того, ни с сего взрывался необузданным, бурным гневом, орал на всех, а потом уходил, пристыженный, бормоча извинения. Сколько раз с терпеливой нежностью пыталась она проникнуть ему в душу — и не могла. Какие туманы наслоились между ними? Какой клин вбит между ним и ею, между ним и… партией? Да моя ли она еще, партия? — вновь и вновь задавался вопросом Патера.

Кто это — партия?

Полак? Что ему от меня надо?

Что сказать Власте? Поймет ли, сколько страшных разговоров, кружащихся бессильно вокруг одной точки, пришлось ему перенести, как глубоко он опустился? Сколько раз уже вроде успокаивался, уже соглашался, принимал предложение, доказывая себе, что этого требует партия. Сколько раз, осаждаемый красноречием того человека, признавал «разумность» его доводов — чтобы в последнюю минуту что-то в нем вскрикнуло: нет! Сколько угроз, поначалу завуалированных, а там и откровенно грубых, сколько яростных атак на его мозг! Какой крестный путь… Сколько раз один, без помощи, искал затерянные дороги — а они всегда уходили в песок, во тьму, без надежды на успех!

Как дальше?

Нет пути дальше!

Написал даже письмо в ЦК, но не отдал. Попадет еще не к тому, к кому надо… А к кому надо? Все ведь там — товарищи, члены одной партии. Возможно ли, чтоб один имел право знать что-то, а другой — нет? Может ли так быть?

— Ребяческая выходка, Патера! — разволновался Полак, когда Патера рассказал ему о своей бесплодной поездке в ЦК. — Ведешь себя как упрямый и трусливый мул! Ребенок, играющий спичками! Предупреждаю: еще один необдуманный шаг, и тебя уничтожат за нарушение партийной тайны!

— Это не партийная тайна, а моя, личная! — стукнул по столу Патера. — И я хочу от нее избавиться! Невподъем она мне, ясно? И партия — одна, а не две! Одна, которая знает обо мне все, — да я — то ее не знаю! Кто это, покажи мне ее лицо! А другая — ничего обо мне не знает, зато я ее знаю, принадлежу к ней… И не могу я так… Нет, не говори., что кое-кто обо мне знает, — не надо, меня это не успокоит!

Бесконечные, изнурительные дни, недели, месяцы…

Он еще не дал согласия. Хотя временами пробуждалось жгучее желание сдаться, принять предложение! Рабочий директор! Власта заслуживает лучшей жизни, чем я ей дал, это верно. Прими я — и все заботы побоку. Покой, тишина, работа. Как мне все это нужно! И Власте. Уехали бы отсюда. Далеко! Забыть обо всем! Я-то ведь никакой не предатель, и, если что случилось, — я не виноват! Пускай и нет у меня доказательств! Нет их у меня — и не найти их. Тайна. Действительно, чем помогу я партии, если выболтаю эту тайну? Да ничем, это ей не нужно. Полак прав! Только наврежу, осрамлю, начнут говорить: слыхали, Патера-то! Притворялся стойким коммунистом, честного из себя разыгрывал, а на совести-то у него… Ну да, доказать это нельзя, но есть основание для подозрений — кто его знает! Как это сказал тот человек: конструктивное решение? А пожалуй, так оно и есть, и зря я себя терзаю…

Но, очутившись на заводе, среди своих, разом понимал всю пагубность таких мыслей; знал: не сможет он оправдаться перед суровыми лицами товарищей, перед Пепеком Ворачеком с его разорванной бровью, перед Адамеком, Батькой, перед черноволосым «кабальеро» Сантаром, который повязывает голову дюралевой проволокой, чтоб чуб не падал на лоб, перед дедом Митисеком — ни перед одним из них! Это будет измена, измена, и он этого не выдержит, не оправдается ни перед кем!

Не может это быть конструктивным решением! Лжет он… этот!

А как следят за ним на заводе! Патера вышел из комитета, зато попал под микроскоп пристальных взглядов, которые стерегут каждый его шаг — и всякий раз останавливают на самом краю пропасти. Он понимал по видимости безобидную пальбу их расспросов, они всегда начинались просто: «Ну, как поживаешь, Йозеф? Что твое директорство? Семья в порядке? Новую квартиру уже дали? Ничего, вот станешь директором — разживешься!»

Знали бы они! — рассуждал сам с собой Патера, в одиночестве шагая домой после работы. Стискивал зубы. Тосковал по товарищам — и опасался их бдительности, спасался одиночеством, как больное животное, — и все же чувствовал, как его охватывает этот несентиментальный, скупой на выражение чувств товарищеский интерес к нему.

Почему? Этот вопрос обжигал мозг. Словно они чуют: с ним что-то неладное, и именно теперь ему необходимо чувствовать их рядом, у локтя… С горькой гордостью думал он обо всех знакомых людях, но молчал. Эх, товарищи, товарищи…

С ним была и семья — Аничка, семимесячный Пепик, он уже лепечет что-то, вытягивается с каждым днем. А если рассказать? Что произойдет с ним, если все станет известно?!

Но Патера ощущал интерес к себе и с другой стороны. Сверху, из неведомой темноты. Где-то о тебе судят-рядят, имя твое бродит по бумагам и документам, которые не должны появляться на свет; кто-то решает твою судьбу, требует от тебя чего-то… А ты и лиц-то не видишь! Полак? Да нет, не один он. Другие — но кто? У них, конечно, высокое положение, партия им доверяет… Нет, не додумать до конца, от этого мысли мешаются в мозгу… Что тебе приходит в голову? Это безумие! Очнись!

Поймет ли все это Власта?

Разберется ли хотя в одном сегодняшнем случае?

Разговор с Полаком уже весь состоял из угроз и успокоительных слов, обволакивал мозг липкой пеленой, связывал ноги, сковывал мысль. Патера выбежал от него, пустился по улице, словно спасаясь от погони. В заводском буфете наскоро опрокинул стаканчик-другой и побрел под темнеющим небом; голова раскалывалась, надежда исчезала. Целые часы простоял на мосту под Летной, мозг был воспален до боли, в нем будто что-то протяжно свистело. Пьяными глазами уставился Патера на темную реку.

Покончить со всем? А что еще остается? Ничего! Написать жене, он так ее любит… Товарищам на завод, приложить к письму красный партбилет — заблудился я, товарищи… не коммунист я больше… малодушный пьяница не может им быть… очищаю ваши ряды от себя самого…

Так стоял он, опираясь грудью на каменную балюстраду — один, один, затерянный в городе, и недобрые мысли ворошились у него в голове; и все же было у него такое чувство, будто все стоят рядом с ним. Десятки глаз стерегут его шаги, и среди них — самые преданные, те, что понимают и укоряют… Нет, не способен он на это, прочь отсюда! Оторвал взгляд от воды, удалился и, понурившись, заспешил домой. Под взглядом жены испытал такое жестокое чувство стыда, как никогда в жизни. Куда уж глубже… Где оно, дно этой трясины, Йозеф? Надо что-то делать…

Вчера, когда шел с работы, к нему присоединился старый Адамек. Давно они не хаживали вместе! Предлог Адамек нашел довольно прозрачный: надо-де ему забежать к зятю на Жижков, стало быть, им по дороге. Старый друг поджидал Патеру в проходной, уклониться было невозможно. В суровом молчании пошли бок о бок по маленьким улочкам, поднялись на крутой холм Витков. Патера шагал быстро, опустив голову, Адамек запыхался, его легкие, пораженные бронхитом, сипло всасывали воздух, как пересохший насос, но старик не отставал. Только уже на холме, на улицах Жижкова, Адамек встрепенулся, пошел в атаку.

— Ты бывал разговорчивее, Йозеф, — он замедлил шаг, — ну, ничего, тогда я сам начну, без околичностей. Ты пьешь! Вот уж никогда бы не подумал. Патера — и пьянствует! Об этом уже на заводе болтают.

— На свои пью, — буркнул Патера и осекся.

— Так, так. Верно. Я не поп, чтоб корить тебя. Я и сам, к примеру, перед поллитром не праздновал труса, а в престольный праздник, бывало, не хуже других мог, как говорят каменщики, замуровать в пиво рюмашечку рома. Да что там, не монахи мы, но ведь питье питью рознь. Из комитета ты сбежал, ладно, — но это! У тебя же семья, и ты член партии… Ты не один! И брось ты этого Берку!

Адамек говорил спокойно, размашисто жестикулируя, а Патера упорно молчал да смотрел себе под ноги, словно пересчитывал камешки тротуара. А что он мог ответить?

Остановились прикурить; Патера держал в руке зажигалку — когда-то ее подарил ему Адамек, — и будто задумался, разглядывая ее. Как давно это было! Тогда он был другим. Тогда…

Тем временем они подошли к перекрестку, от которого круто спускалась вниз тесная улочка; здесь кончался их совместный путь. Остановились в тяжком замешательстве. Трудная минута.

Вдруг Адамек разозлился:

— Да господи Иисусе, что это с тобой? Стар я, чтоб бросать слова на ветер! — Он с гневным упреком махнул рукой. — И не собираюсь я ничего у тебя выпытывать. Но все-таки я председатель твоей организации, Йозеф, вот и подумал: что-то засело у парня в башке, потолкуй с ним, вы ведь не со вчерашнего дня знакомы. Не нравишься ты мне, в глаза говорю. Видать, в какую-то кашу вляпался — в какую, не знаю, но ведь любую расхлебать можно… Скажу одно: держись партии, Йозеф! Твои передряги — не только твои. Выложи их нам! А то забился в угол, как шелудивый пес, зарылся в себя и задыхаешься там. Что с тобой? Перестал нам верить? Нет, теперь ничего мне не говори, обдумай сперва хорошенько. Вчера мы в парткоме толковали о тебе — сам знаешь, все руками разводят, Патера то, Патера сё, кое-кто уже и слышать о тебе не хочет. Видали, мол, каков, тоже мне — рабочий директор! Хвост поджал да и подальше от огня… а еще коммунист! Ну, а все-таки скажу: мы тебе еще верим, Йозеф, — верим как честному парню. И будем стоять за тебя, что бы там ни было! Учти это — и встряхнись! Приходи к нам! Ну, я пошел, мне просто надо было выложить тебе все это. И вообще… насчет зятя, это я тебя обманул, в жизни у меня не было зятя на Жижкове. Ну! Выше голову и… А я побежал, не то трамвай из-под носа…

Адамек пожал ему руку, ткнул кулаком под ребра, как бы для того, чтобы выпрямить поникшего Патеру, и они разошлись.

В эту минуту Патера знал: решено.

Знал он это и сегодня, без малого час назад, когда — в который уже раз! — сидел в глубоком кресле, усыпляющем своей податливой мягкостью, и строптиво глядел на Полака, отгородившись от него словно каменным валом. Он больше молчал, чем говорил, только головой качал, тем не менее тот, другой, ясно почувствовал: что-то изменилось, не проникнуть ему в душу Патеры, не вскрыть ее.

— Так это твое последнее слово, товарищ?..

Патера кивнул, высвобождаясь из объятий кресла. Полак поднялся одновременно с ним. Заговорил — побледневший, но сдержанно-спокойный, не вынимая рук из кармана. От его слов веяло холодом.

— Надеюсь, ты все хорошо взвесил. Времени тебе было предоставлено достаточно. Даже слишком. И я не верю, что ты не изменишь своего решения и окончательно обманешь ожидания партии. То, что ты собираешься сделать, — не что иное, как глупое дезертирство, уклонение от задачи, которую поставила перед тобой…

Патера поднял руку, но тот, напротив, не дал ему слова вставить и сам продолжал:

— Не надо; все мы с тобой уже обговорили, остается подвести итог, резюмировать. Это я и сделаю. Ты требуешь оправдания, — но ни партия, ни я не можем тебе его дать. Партия может проверить тебя только на деле.

Патера резко перебил его:

— Не говори за партию!

— Я говорю от ее имени. Ты отказываешься — хорошо. Хочу обратить твое внимание: должность, которую ты получил бы, — не обычная, ты работал бы по специальным инструкциям…

— Но почему именно я?! — вскричал Патера. — Почему? Какую цель ты преследуешь?

— Партия знает, почему именно тебе… Повторяю: ты отказываешься — ладно, считаю дело Патеры законченным… со всеми последствиями, логически вытекающими из твоего отказа, основанного на полном непонимании подлинных нужд партии. Я же, если это тебя интересует, составил о тебе свое личное мнение и был бы плохим коммунистом, если б утаил его. За время наших неоднократных разговоров я понял, что тебя очень устраивает остаться в сторонке, понимаю… весьма логично в твоем случае…

— Ты на что намекаешь? — задрожав всем телом, Патера шагнул к Полаку.

— А, ты хочешь знать мое мнение? Да ты сам же его и сформулировал! Считаю тебя подлым предателем и убежден: при протекторате ты иначе активничал…

Он не договорил — рабочая ручища схватила его за горло, сдавила. Полак стал лягаться, он извивался в железных тисках, как червь — ошеломленный Патера отпустил его, одним рывком швырнул обратно в кресло.

— Ах ты… мерзавец! — загремел он. — Кто ты такой? Кто говорит твоими устами? Не произноси имени партии своей грязной пастью, ты!..

Испуг, ярость… Полак вскочил с кресла, как чертик на пружинке, метнулся к столу — нажать кнопку звонка, но Патера поймал его за полу пиджака, рванул, снова бросил в кресло.

— Погоди… я не кончил! Я — Патера, понятно? Патеры — потомственные рабочие, мой батя… Ты слушай! Патеры — честные люди. Мы дрались за партию, это наша партия, мы свои хребты подставляли… голодали… У нас была только она! И мы ей верим! Шли за нее в бой… за Советы, за Готвальда, и никто — никто! — не заставит меня что-то скрывать от нее, как Иуда… как ты требуешь! Зачем ты это требуешь? Какая цель у тебя и у этих твоих… невидимых товарищей? Где они? Отведи меня к ним, я и им крикну это в лицо! Где ты был тогда? Уж верно, не подставлял свою холеную рожу…

— Это оскорбление! — завопил Полак. — Сбесился! Преступник! Вот ты и показал себя — гестаповец! — Он взвился, как раздразненная кобра, бросился в контратаку. — Да я тебя сотру в порошок, понял?! Мне-то партия доверяет, та партия, которую ты оскорбляешь! Мне доверяют товарищи из ЦК… Узнаешь еще!

— Значит, они тебя еще не раскусили — а то и сами… — Патера пошатнулся, сжал раскалывавшиеся виски. — Нет, ты и тебе подобные — не партия! Тут вы меня не собьете! Не партия говорит твоими устами… Ты — грязная, подлая крыса, враг… Чужаки вы, втерлись… Партия — это мы, миллионы нас, честных людей, а не кучка негодяев с двойным дном! Так, а теперь ступай, ликвидируй меня, арестовывай! А я прокричу обо всем, чего бы мне это ни стоило, хотя бы и жизни! Не могу я так жить… Ступай, мне уже все равно. Уйди, пока я не свернул тебе шею!

Он рухнул в кресло, обхватил голову руками — ему уже все стало безразличным. Вот он изверг из себя весь ужас, разраставшийся в нем месяцами, отравлявший мозг как мышьяк, как светильный газ. Он глубоко вдавил посиневшие веки, его колотила дрожь. Словно издали, из безмерной, глухой дали, расслышал над собой приглушенный, насмешливый голос, подрагивавший от гнева и страха:

— Значит, по-твоему, я и товарищи… многие товарищи из высших инстанций… Значит, мы… а хочешь, я назову тебе некоторых? Да у тебя в глазах потемнеет, уверяю! У них достаточно власти, чтоб расправиться с тобой…

Патера перестал слушать; поднялся, как лунатик, нахлобучил кепку и, шатаясь, побрел к двери. Какой ужас! Он не мог поверить тому, что только что сорвалось с его губ. Невозможно!

Обернулся еще, смерил Полака взглядом с головы до ног и недоуменно пожал плечами:

— Делай, что считаешь нужным.

Щелк! — дверь кабинета номер сто двадцать три захлопнулась за ним.

В последний раз!

Кончено. Что теперь? Теперь сидит Йозеф Патера на лавочке, на солнечной набережной, положив рядом с собой сумку, и не думает уже ни о чем. Перезрелое яблоко вечернего солнца закатывается в ложбину за Страговом, с реки потянуло холодком. Патера зябко поежился, встал, побрел вдоль реки, уйдя в свои мысли. То и дело наталкивался на прохожих, просил глазами прощения и шел, шел…

О Власте он думал, о детях, о товарищах на заводе, обо всех близких, кого любит, кому верит. О партии своей думает, всем существом ощущает ее, живую, жизнедарную, ласковую и строгую, железную, непримиримую к человеческим промахам. Для него партия — живой, теплый организм, удивительное сообщество сердец, умов и рук. Его партия! Патера и думать забыл о недавно пережитом, о грозящей ему опасности — более того, как ни странно, у него такое чувство, будто он только что избежал самой страшной опасности. Необъяснимое чувство!

Кончено. А теперь пусть будет что будет.

У Национального театра сел в трамвай, поехал на Жижков — домой! Впервые за долгое время снова радовался своему дому, жене, детям — потому, что выкарабкался из смятенного состояния.

Вот его путь, и он сделал по нему первый шаг!

Дома в комнате была одна Аничка. Она сидела у кроватки маленького, дергала его за пальчики, что-то ему напевая. Патера погладил ее по тоненьким косичкам.

— А мама у тети Ирены, — с важным видом сообщила она.

Патера сел на стул, взял девочку на колени. Его мать, склонившись над плитой в кухне, что-то помешивала в кастрюльке и не расслышала, как он пришел.

Вернулась Власта, раскрасневшаяся от странной спешки, взволнованная. Патера тотчас понял: происходит что-то необычное. Власта отозвала его к двери и шепнула на ухо с мягкой, такой по-женски светлой улыбкой:

— Я была у соседей… Кажется, у Ирены началось!

Патера удивился:

— Она ведь ждала позднее…

Пришлось Власте поднажать на мужа, чтоб раскачать, вывести из растерянности, присущей мужчинам. Они ведь всегда теряют голову в таких случаях.

— Так бывает при первых родах. Мы обе с ней ошиблись в расчетах, а Брих уехал в Брно на три дня — командировка. Сама я не могу, мне надо малыша кормить, придется тебе отвезти ее в родильный дом, мы все приготовили, так что не мешкай, беги за такси! Да Бриху телеграмму отправь, адрес он оставил, я тебе дам. Пускай возвращается! Ужин оставлю в духовке. Скорее же, двигай!

Патера еще потоптался неуклюже в прихожей, Власта довольно бесцеремонно вытолкала его на галерею — и его закружил бурный водоворот событий, выбивший из головы все посторонние мысли. Такси нашел только на Главном проспекте, умолил водителя ехать побыстрее. Потом — наверх, за Иреной. Вместе с женой довел страдалицу до машины, Власта положила на сиденье чемоданчик с необходимыми вещами, женщины обнялись и расцеловались.

— Ну, поезжай, — со слезами на глазах шепнула Власта и погладила Ирену по щеке. — И держись! Счастливо тебе!

Патера сидел в машине рядом с Иреной, молча поглядывая на нее. Схватки налетали короткими волнами, одна за другой, атакуя укрепления жизни. Ирена мужественно терпела, лишь тихонько постанывала сквозь сомкнутые губы. Патера взял ее руку своей ручищей, она благодарно взглянула на него, попыталась через силу улыбнуться. Он стал рассказывать ей какую-то утешительную чепуху, а сам нетерпеливо поглядывал в окошко.

— Я сразу пошлю ему телеграмму, увидишь — прискочит, как заяц! Ты ведь не боишься, правда? — все спрашивал он осевшим голосом — сам нервничал больше нее.

Ирена отрицательно мотнула головой, хотела сказать что-то, но сильная боль снова сдавила ей внутренности.

Наконец приехали! Он помог ей выйти из машины, по лестнице чуть ли не нес ее на руках, перед белой дверью ее снова схватила нестерпимая боль! Патера едва успел передать ее в руки спокойных медсестер, и она скрылась за другой белой дверью, а Патера увидел себя в пустой белоснежной комнате ожидания. Похлопав по карманам, вытащил пачку с последней сигаретой, но, глянув на табличку, запрещающую курить, тотчас испуганно сунул обратно и устыдился. Дверь отворилась, вошел кудрявый врач в белых теннисках, спросил:

— Вы подождете, правда?

Патера усердно кивнул.

— Вы отец ребенка? — осведомился молодой врач, приветливо улыбаясь.

— Нет, — покачал головой Патера, — но я подожду.

Врач попросил его выйти в коридор.

— Это продлится недолго. Вы приехали в последний момент!

Двери, двери… Патера рассматривал номера на них, а за дверьми раздавались требовательные крики, пронзительное многоголосие крошечных граждан. Мимо него шмыгали сестры, шелестя крахмальными юбками, и каждая спрашивала, чего он ждет, и каждой он терпеливо объяснял.

Как-то там Ирена? Хороша справедливость! Мы, мужчины, и понятия не имеем, каково оно… Да в состоянии ли мы достаточно оценить женщин? — И он с удвоенной нежностью думал о Власте. Давно ли это было? Тогда они жили с ней еще в глубоком мире… тогда!

И снова захлестнули мучительные мысли. Чем все это кончится? Как все это понять? Патера устало опустился на жесткую скамью, свесил голову; в ушах звенел пронзительный крик младенцев, заявлявших о себе миру людей. Вот кого надо защищать! Вот она, сама жизнь!

И, сидя в приемной на жесткой скамье, Патера до странности ясно стал понимать: что-то не в порядке! Какая-то гнойная язва угнездилась в живом теле, невидимая, непостижимая. Какой-то древоточец впился в живую ткань, стремясь изнутри подточить ствол дерева, расшатать его и свалить. Ужасная догадка — нет ведь никаких доказательств, просто каким-то смрадом пахнуло тебе в нос от слов, гладких, уклончивых — не более! Ты сходишь с ума, Патера? Ведь это немыслимо, безумно, тебе страшно додумать это до конца, ты отказываешься верить… и все же! Что можешь ты предпринять против этого, ты, простой рабочий, не наделенный крючкотворным адвокатским умом? Раздавят ведь как червяка! Что ты можешь сделать? Против чего восстаешь? Против тени, которую, быть может, породил твой воспаленный мозг, против призрака… Но ты должен, должен — слышишь?!

Почувствовав на плече чью-то руку, он испуганно вскочил, непонимающе моргая: к нему склонилось приветливое лицо врача; Патера слышал его слова, ощущал тепло руки. Поспешно кивнув раз, другой, надел кепку и улыбнулся. Когда он улыбался так в последний раз? Спускаясь по широкой лестнице, недоуменно качал головой. Им овладело смутное упоение, бурная, ликующая радость, яростная гордость жизнью. Зашагал по вечерним улицам, ветер стряхнул к его ногам ржавый лист каштана, дунул в лицо.

Раз-два! — победный марш зазвучал в голове. О, неистребимая, торжествующая жизнь!

На углу терпеливо старался зажечь сигарету, но ветер гасил маленькое пламя.

Зажигалка — подарок Адамека!

На главном почтамте послал телеграмму Бриху и побежал домой. Уже на пороге встретил озабоченный взгляд Власты. Патера шмякнул кепку на стул, улыбнулся и громким голосом развеял ее опасения:

— Ничего, Власта, успокойся! Все в порядке — мальчик у нее!

2

— Обратили на него внимание? — склонился Главач к старому Штетке; после долгого перерыва они случайно встретились в буфете и даже нашли два места за одним столиком.

Штетка тщательно очищал тарелку, низко наклонясь, чуть ли не мочил свой сизый нос в гороховом супе, словно боялся, что хоть капля да пропадет. Поедая суп, он откусывал от тонкого ломтя хлеба, который положила ему в сумку Анежка, возлюбленная супруга. На вопрос Главача Штетка чуть приподнял лысую голову, покосился поверх очков на кого-то, кто прошел мимо их столика, и легонько кивнул:

— Эк как его пристукнуло! Так уж не надо было бы с ним поступать, пан Главач. Жалко человека! Ждал повышения, как спасения души…

Главач круто возразил:

— Нет уж, пан бухгалтер, скажу прямо: поделом ему! Я человек не злорадный, вы меня знаете, но — поделом! Ведь настоящим иудой вышел, плантатором! Вы не представляете, как он в последнее время занесся, как придирался к нам! Чуть голову от бумаг поднимешь — он уже тут как тут, мол, что такое, работайте, работайте, товарищи! Мы строим социализм! Да черт возьми, разве я лодырь? Просто он хотел себя показать перед начальством — а главное, перед Бартошем, — так и лез в одно место; однако, его раскусили. Бартош — дельный коммунист, насквозь его видит. Вот это мне в них нравится. Слыхал я от Марушки, этот иуда пытался доносить директору, идиотскую ведомость выдумал. Но не вышло! С утра еще не вылезал из «аквариума».

Удрученный Штетка поискал глазами своего бывшего начальника. А, вон он! А каким молодцом был!

Мизина, с бледным и равнодушным лицом, действительно стоял в длинной очереди за закусками — такой скромный теперь… Он принес свой обед на подносе, поспешно съел и ушел, ни с кем не заговаривая. А к нему так и прилипали взгляды — весть о его посрамлении, окрыленная злорадством, разлетелась по всему учреждению. Не поздоровавшись ни с кем, Мизина прошел через свой отдел, но все же не совладал с собой — сильнее обычного хлопнул дверью «аквариума», так что стекла задребезжали. Главач, уже сидевший на своем месте, поднял голову от счетов фирмы «Капето — под национальным управлением» и надул щеки.

— По моим соображениям, друзья, дело клонится к кровавей мести. Только кому? — с серьезным видом проговорил, он; Врзалова хихикнула за своей машинкой, покосилась на Бартоша, а тот работал как ни в чем не бывало.

— Почему ты так думаешь?

— Черт возьми, товарищ, не считай меня наивным, — парировал Главач. — Пусть меня повесят, если это не мат в два хода. Как гром с ясного неба! Точно такой же мат, какой я собираюсь дать тебе в отместку за твою западню конем, куда я попался. А что, когда сыграем? Тут меня мало кто может прижучить в шахматишки, разве что Брих, так на то он и доктор. Да, это я называю — мат!

Бартош только кивнул. Действительно, нетрудно было себе представить, что творится сейчас в мозгу бюрократа, сидевшего за стеклами «аквариума». Бартош ожидал встречного хода с его стороны, но пока головы себе над этим не ломал.

Иные думы, иные заботы одолевали его. Вчера донесся до него слух о готовящейся в партии первой проверке. Очистить, укрепить ряды! Выровнять шаг! Серьезная забота, трудное испытание. Надо, чтоб партком хорошенько подготовился, надо… Надо… Ох, сколько же «надо», господи боже! На районном активе сделать доклад о международном положении. Разобраться с партийным бюро одной из уличных ячеек, над которой ему поручено шефство, — в это бюро проникли странные элементы… Мелкие буржуа, карьеристы, действительно странное бюро, а перед ним трясется вся улица. Надо…

Надо жить! Подними голову — встретишь взгляд серых глаз. Поймешь его. Такова твоя жизнь. Горькая, полная неясностей — и все же твоя!

Что изменилось с того вечера в тихом кафе на набережной? Были потом другие вечера, другие разговоры, такие же мучительные, такие же безысходные, как и тот, первый. Ничего крупного, никаких перемен, одна лишь пыльная, нескончаемая дорога; лишь два человека, которых влекла друг к другу сила неожиданно возникшего чувства, но отталкивало все остальное; продираемся сквозь колючки споров, бесконечных споров! Оба словно поднимаемся по каменистой, поросшей кустами крутизне, а ноги теряют силу, и дыхания не хватает. Бартош знал: в этом деле половинчатого решения быть не может.

Знала это и Мария. Слишком часто разбегались они, в ужасе от той пропасти, что пролегла между ними, измучила ссорами, запачкала подозрениями, обозлила друг на друга.

Порой Бартошу казалось, разделявшее их расстояние исчисляется световыми годами, — две блуждающие звезды отдаленных галактик… Порой он терял терпение, израсходовав его на нескончаемые несогласия; вдруг с отчаянием понимал, что уже и не представляет, как быть дальше, что начинает глухо презирать ее, считать ничтожеством, глупой, сентиментальной старой девой, которая просто неспособна вырваться из вязкого болота наивных предрассудков и постичь удивительно простую, яснее солнца, истину.

— Господи, Мария, да кто это тебе нашептал?! — хватался он за голову. — Ведь такое могла породить только самая тупая башка реакционера!

А потом опять:

— Какое же это отсутствие патриотизма? Да рассуждай ты как разумный человек! Кто больше сражался за свою родину, чем Красная Армия? Кто отдал больше жизней за родину? Коммунисты или буржуа? Кто продал республику в Мюнхене? Забыла уже? Советский Союз и коммунисты — или твой «демократический» Запад?

Без конца, без конца. Иногда казалось, он и любит ее, и ненавидит. Схватить бы ее за плечи, разом вытряхнуть все эти глупости, сорвать их…

— Зачем, зачем ты все это говоришь? — отчаянно отбивалась Мария. — Я больше не могу!

— Затем, что люблю тебя! И хочу, чтоб ты была моей женой, потому что…

— Это невозможно! Никогда я ею не стану! Хотя бы из-за Маши! Мы с тобой…

Он не сдавался. Иногда терял власть над собой — когда бывал утомлен делами, собраниями, когда побаливал желудок. Тогда все ему казалось мелким, напрасным, он делался несправедливым, язвительно-агрессивным, изводил ее насмешками и ехидными замечаниями. И сидели они тогда как совсем чужие. Случалось, Мария вставала и уходила, оскорбленная, с высоко поднятой головой. А он быстро остывал, испугавшись того, что наделал. Как-то она даже написала ему:

«Не хочу продолжать! Нет смысла, мы никогда не сойдемся, и мне уже не хочется, чтоб ты меня переубеждал. Пожалуйста, считай, что все кончено».

Бартош принял это послание всерьез, но несколько дней спустя глаза Марии, полные тщетно скрываемой печали, ее выдали.

— Вечером придешь? — тихо спросил он, улучив минутку, когда они остались в отделе одни.

Она пристыженно кивнула и выбежала вон. Не могла иначе.

В конце августа они, похоже, разошлись окончательно. Поругались из-за маленькой, ничего не подозревающей Маши, Бартош заявил, что не допустит, чтоб девочка выросла глупой, ничтожной гусыней; она должна стать сильным, прямодушным человеком, который понимает происходящее вокруг. Мария дала ему отпор с такой яростью, какой он еще не видывал. Посмотрел на нее в изумлении. Это случилось на трамвайной остановке, и она прямо в лицо сказала ему, что не позволит влиять на Машу и вбивать ей в голову воззрения, чуждые матери.

— Маша — моя, и ничья больше! Не трогай ее! Она вырастет такой, какой я считаю нужным, понимаешь?!

Она вскочила в трамвай и уехала, и Бартош, сочтя все это безнадежное дело оконченным, пришел в отчаяние. Несколько дней после этого они даже не смотрели друг на друга. Но однажды Мария не вышла на работу, позвонила, сказала, что Машенька тяжело больна: воспаление легких. Бартош места себе не находил. Ни в этот день, ни на следующий.

Отпросился с заседания райкома и отправился к ним домой — повидать Машу. Позвонил; открыла ему старая мать Марии, крайне удивилась — бедняжка и понятия не имела о его существовании.

Тяжелый вечер провел он у Машиной кроватки. Девочка горела в сильном жару, даже не узнала его. Убитая горем Мария сутками не отходила от больной. Смотрела на Бартоша сквозь бессильные слезы, спрашивала глазами: ну что ты меня мучаешь? Не видишь, каково мне? Она считала болезнь дочери божьей карой за проявленную слабость, молила бога простить ее за то, что в ней, безвольной, проснулось это дурное, греховное чувство. Бартош думал, что рехнется от злости на такое малодушное суеверие, Мария и ее мать, сломленные отчаянием, не в силах ничего сделать, только путались и мешали друг другу, а состояние девочки не улучшалось. Как быть? В конце концов он ушел, не промолвил ни слова; очутившись на улице, бросился бегом. И в тот же вечер поехал к одному хорошему знакомому, вместе с которым прожил несколько страшных месяцев в Бухенвальде. Этот знакомый работал теперь доцентом на медицинском факультете университета. Бартош ворвался к нему, вытащил из дому и к полуночи доставил на такси к маленькой пациентке. Еще в машине он упросил этого товарища взять Машу в свою клинику.

Болезнь протекала очень тяжело, и только через три дня наступил перелом. С чем только не приходилось Бартошу бороться в эти дни! С болезнью, суеверием, собственной усталостью; он держал постоянную связь с доктором по телефону, по десять раз на дню надоедал ему, добывал лекарства… Это заметили даже в отделе, но ему все уже было безразлично. Бартош не стыдился забот о маленькой Маше, думал о ней постоянно, не стыдился уже и лихорадочного блеска своих глаз.

Эти немногие дни перевернули всю его жизнь, и он это понимал. Не могли не заметить этого и товарищи по комитету. Что с ним такое? Удивленно посмотрели на него, когда он отпрашивался с заседания парткома — по личному делу, товарищи, объяснил он, уже застегивая пальто, чтобы бежать в клинику. Отпустили охотно, чуть ли не помогли надеть пальто. Он отлично понимал их глубокое удивление. Как, Бартош, этот сухарь — и личное дело? Такого еще не бывало!

В клинике его ждали добрые вести. Маша быстро шла на поправку. Бартош вернулся в здание компании и застал еще весь комитет в сборе — заседание было в разгаре. Все притворились, будто не замечают его появления, только после заседания Мареда спросил:

— Ну как? Уладилось дело-то?

Тут Бартош не удержался и все рассказал. Излил свою душу этим близким людям, поведал обо всем, что его мучило, — о своем отношении к Марии Ландовой, о своей борьбе за нее, о болезни Машеньки… Товарищи не унизились до дешевых утешений — пробормотали несколько по-мужски ободряющих слов, пожали руку, кто-то хлопнул его по плечу.

Но с этого дня их отношение к нему стало меняться.

Бартош забросил свои записи, все педантичные привычки старого холостяка, свои прихоти — даже про свой желудок забыл. Просто перестал обращать на него внимание, и желудок послушно молчал. Не время сейчас для нервных срывов! Никогда еще не угнетало его так нелюдимое его логово. Все тянуло прочь отсюда, к людям. Теплыми августовскими вечерами он бродил по малостранским улочкам, захаживал даже в кино. Но сосредоточить мысли на содержании фильма не мог — переживал собственное приключение, полностью его поглотившее. Просто он жил! Приятель сообщил ему, что Маша уже совсем здорова. На другой день Бартош купил в игрушечном магазине нового, больше прежнего, медвежонка и через рассыльного послал девочке.

Однажды вечером, когда он уже собирался удирать из квартиры вдовы Барашковой, к нему явился неожиданный гость: Мареда, казначей парткома, просунул в дверь свою лысую голову.

— Шел вот мимо и говорю себе: загляни к нему, спроси, как поживает, — стесняясь, пустился Мареда в объяснения, но Бартош радостно вскочил, предложил стул.

Хотел даже наскрести чего-нибудь из своих скромных запасов натурального кофе, да Мареда решительно отказался: высокое давление не позволяет.

— Послушай, такой чудесный вечер, по-моему, просто грех торчать в комнате. А не вырваться ли нам да глотнуть свежего воздуха в наши канцелярские легкие, как думаешь, Бедржих?

Можно ли было устоять перед таким предложением?

На другой день вышла на работу Мария Ландова — изнуренная недосыпанием и пережитыми волнениями, но с тихой радостью в глазах. Бартош не стал навязываться — и уловил ее пристыженный взгляд. После работы она задержала его, прошептала:

— Спасибо за все, за все… Машенька шлет привет, медвежонок очень ее порадовал…

Больше ничего не случилось — все покатилось по прежним рельсам.

Но потом снова начались свидания, новая борьба. Теперь, правда, в более мягкой и дружеской форме, но — борьба. Они сближались, не сознавая этого, — уже действовала привычка. Случались даже вечера, исполненные тихого согласия и мира, однако решающее слово все еще не было произнесено. Пропасть зияла между ними, и перешагнуть ее они пока не отваживались.

Сегодня, когда за спиной Бартоша щелкнула дверь «аквариума», он даже не оглянулся, знал: Мизина идет к нему. Так оно и было. Мизина, наклонившись, прошептал, явно не желая, чтоб его слышали другие:

— Не будешь ли так любезен, товарищ, зайти на пару слов?

Бартош поднял голову:

— По служебному делу или по личному?

— Да вроде по личному… но и…

— После конца работы — устраивает?

Мизина, заглядывая ему в глаза, поспешно кивнул и поскорее убрался в «аквариум», спасаясь от взглядов, которые ощущал спиной. Радуются, сволочи! — подумал он. Сколько сигарет он сегодня выкурил?

В четыре часа, когда за Главачеком и Врзаловой закрылась дверь, Бартош обратился к Марии:

— Подождешь? Я недолго. Хочу проводить тебя, попросить кое о чем. Может, это глупость, но мне хотелось бы… так подождешь?

Мария улыбнулась в знак согласия. Бартош подтянул узел галстука и постучал в стеклянную дверь.

Мизина ждал его, притворяясь, будто усердно работает. Только когда стукнула дверь, он оторвал глаза от бумаг и обратил их на вошедшего.

— Присядь, товарищ, — бодро начал он, показывая на кресло.

Бартош спокойно уселся.

— Можешь уделить мне несколько минут?

Бартош посмотрел на Мизину.

— О чем будет разговор? — Опыт бесчисленных собраний научил его заранее намечать программу.

— Да ни о чем конкретном, — небрежно ответил Мизина.

Сцепив пальцы, он собирался с мыслями; притянул к себе портсигар, вставил дорогую сигарету в мундштук слоновой кости и, выпустив первое облачко ароматного дыма, проговорил:

— Признаться, мне кое-что неясно из того, что здесь происходит. Не люблю ходить вокруг да около и спрошу прямо: я — о своем деле.

— О твоем деле? — Бартош поднял брови, вроде не понимая. — Не знаю никакого твоего дела.

Это подхлестнуло Мизину, он бросился в атаку.

— Хорошо — почему же тогда на место Казды сажают Билека? Он моложе меня, пойми, к тому же — беспартийный! Молокосос! Это оскорбительно. У меня законное право…

— Ничего такого мне не известно, — холодно перебил его Бартош. — Должности не высиживают, как цыплят из яиц. Законное право! Что это такое?

— И все же мне неясно! — нетерпеливо воскликнул Мизина, пристально следя за выражением лица собеседника, даже пригнулся настороженно. — А тебе ясно, да?

— Вполне.

Это слово, произнесенное резко и четко, словно повисло над головой Мизины. Его сбивала с толку еле заметная усмешка Бартоша. Насмехается? Само-то лицо неподвижно, но усмешка была, то ли где-то под кожей, спрятанная в морщинах, то ли в усталых глазах.

— Тогда что же? — хрипло спросил Мизина. — Значит, недоверие!

Бартош слегка пожал плечами и промолчал, затягиваясь сигаретой. Кажется, чуть качнул головой?

Тишина залегла между ними. За широким окном теряло силы сентябрьское солнышко.

— Да говори же, мерзавец! — мысленно воскликнул Мизина; весь напрягшись, он с трудом сдерживал дрожь в пальцах, сжимавших пожелтевший мундштук. В нем поднималась волна трусливого бешенства; он тяжело дышал, и мысли безнадежно путались.

— Не знаю… не понимаю, зачем партии без нужды наживать врагов, — с горечью пробормотал он и отвел глаза, показав Бартошу свой благородный профиль.

— То есть вас? — невозмутимо уточнил Бартош, и Мизина подметил опасные нотки в его тоне. Поспешил дать отбой — улыбнулся, покачал головой.

— Конечно, я не о себе, — голос его осел. — Меня-то, дорогой товарищ… как бы это сказать… выбросили за борт. На свалку. Ладно, ничего. Я уже почти старик. Еще в Первой республике привык к унижениям, к непризнанию… Тогда капиталисты, теперь… Я выказал добрую волю, вступил в партию, хотел работать. Что ж — видно, не гожусь. — Он театрально развел руками и встал, будто одолеваемый глубоким волнением. Зашагал по комнате, сунул руки в карманы.

— Вас никто в партию не приглашал.

— Как это не приглашал? А бланк заявления? Мне его прислали…

— Ошиблись. Эти заявления предназначались не для каждого.

— Обижаешь?

— Ничуть. Просто констатирую: бланки должны были разослать лишь… некоторым.

— Ладно! — Мизина остановил его взволнованным жестом и тотчас перешел к укорам. — Мое прошлое ничем не запятнано, понял? Мизину никто ни в чем не может упрекнуть хотя бы вот настолько! Хотел бы я знать, сколько проходимцев вы приняли в партию…

— А мы их и выкинем — со временем. Всех до единого. Не удержатся!

— Как бы они вас не выкинули… но оставим это. Просто, — Мизина снова развел руками, — я кое-кому не нравлюсь… Вот и расправились. А у меня, бог свидетель, были добрые намерения. Помочь республике… партии… работать…

— А вам никто и не мешает. Работайте на здоровье.

Тут уж Мизина перестал владеть собой.

— Работайте! Работайте! — закричал он дрожащим голосом, и лицо его потемнело от негодования. — Убили вы меня! Унизили! Понимаешь ты это? Двадцать пять лет ждал! Трудился как вол! И что? А ничего! Вот она, награда! Без нужды врагов наживаете… Страшных врагов! Попомнишь ты еще мои слова! С огнем играете! Подкапываетесь… но когда-нибудь все это вам же на голову рухнет!

Он резко провел рукой сверху вниз, обозначая, каким глубоким будет их падение, сказался актер-любитель.

— Вы нам угрожаете?

— Нет — предостерегаю!

— От кого? От себя?

— Нет. Я уже старый человек. Уж вы об этом позаботились. Но врагов у вас много. Страшно они вас ненавидят, товарищ. И много их!

— Вас много.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал. Никому не спрятаться за партбилет!

— Хорошо, — ошеломленный таким оборотом Мизина перевел дух. — Но что вы будете делать с врагами-то?

Бартош перегнулся вперед:

— С настоящими — будем бороться. И разобьем их. Это уж можете нам поверить. А всяких скользких насекомых, ядовитых пауков, весь этот трусливый, подлый сброд — раздавим!

Бартош даже задохнулся, на лбу его прорезались морщины. Ударив обеими руками по подлокотникам, встал, словно оттолкнулся от кресла.

От двери еще обернулся:

— Вы нас предостерегли — спасибо; хочу отплатить вам за труд. Я предостерегаю вас! Поняли мы друг друга?

Дверь за ним захлопнулась со звоном.

Он подошел к Марии, которая слышала весь разговор и теперь, бледная, стояла перед зеркалом, надевая синий берет. Бартош взял ее под руку:

— Пошли, девочка, — надо мне вдохнуть свежего воздуха.

Они вышли из стихшего здания, за углом молча взялись под руки и зашагали вперед. Бартош повел ее улицами Нового Места к Влтаве. Слушал ее рассказ о забавах Машеньки, успокоенно улыбался и молчал, поглядывая на прохожих. Пришли на Кампу, остановились у невысокой каменной ограды над самой плотиной, под старым, уже покрывающимся осенним золотом каштаном, что клонил свои ветви над водой. В последнее время они полюбили это место. Здесь было тихо, грохот города долетал издали, словно поглощаемый гулом плотины, белевшей от пены поперек темной реки в спускающихся сумерках. На том берегу разом вспыхнули огни набережной, дрожащие пальцы отсветов легли на гладь реки.

— Хотел я тебя попросить, Мария, — тихо проговорил Бартош. — Есть у меня старенькая мама, я тебе о ней рассказывал. Живет она в деревне, у Лабы-реки. Все откладывал, но теперь решил: послезавтра съезжу к ней. Что-то взгрустнулось мне. Да, старая она уже, и мне немножко тревожно за нее.

Мария поддержала его намерение, хотя и не догадывалась, зачем он ей об этом говорит.

— Так вот хочу тебя попросить: поедем вместе! Стоят такие чудесные дни, тебе у нас понравится, пражанка! Поедем!

Она помолчала, глядя на реку, — обдумывала предложение. Потом подняла к нему серые свои глаза и кивнула.

Возвращаясь в свой дом на Виноградах окольным путем, через Ригровы сады, Мизина встретил Ворваня, — бывшего «Кашалота», — которого не видел уже давно. Он издали узнал этого ощипанного, дряхлеющего орла, хотел уклониться от встречи, но Ворвань тоже заметил Мизину и двинулся к нему. Только тебя мне не хватало! — подумал дядюшка. Будешь отравлять мне настроение своим хныканьем! У меня и своих бед довольно!

— Низко кланяюсь, пан директор. — Мизина приподнял шляпу, не останавливаясь.

Ворвань вынужден был подстроиться к нему; засеменил рядышком, словно послушный ученик с преподавателем, который может провалить его на экзаменах. Ворвань очень изменился, постарел, на плаву его держала только упрямая, слепая вера, что однажды он вернется в директорское кресло. Кого бы первым расстрелять? — кровожадно соображал он по ночам, прослушав обнадеживающие комментарии «Голоса Америки». Кого? Их ведь много, как песчинок на берегу моря; и он разумно расстался с мыслью, что можно будет перестрелять всех коммунистов, всех, кто его опозорил, — ведь этак станут все заводы, следовательно, окажется не у дел и сама компания. Их слишком много! И виселиц не поставишь сколько нужно — на это уйдут целые леса, а древесину можно использовать куда выгоднее. Перед глазами у Ворваня все стояло несколько человек — уж эти-то его, этих он возьмет на себя! Особенно того, чье лицо являлось ему даже во сне: Бартоша!

И вот он пыхтит рядом с молчащим Мизиной, накручивая шарманку привычных посулов. Теперь уж крайний срок — весна! Атлантический пакт! Слушали в пятницу передачу Би-би-си? В Западной Германии — военные маневры. За рубежами подготовляют для нас новое правительство….. А как дела в компании? Я так и думал, все под горку, правда? А сына моего забрали в их армию! Нет, долго они не продержатся, особенно в экономике, ведь это все — дураки, профаны! Рабочие директоры — слыхали такое? Настанет голод, обнищание, уж это-то их образумит! Слыхали, на заводах беспорядки… Вот и хорошо! Однако, уважаемый друг, потребуется кое-что и от нас… это вам уже не протекторат!

А Мизина все быстрее шел по дорожке, усыпанной палым листом, словно задумал совсем загнать Ворваня. Болтай, болтай, дружок, что мне до тебя? Изредка он, правда, кивал с вежливым «да, да, пан директор, таково и мое мнение», но темпа не снижал. Хотел отвязаться. Голова у него раскалывалась, и этот бормочущий шепоток изводил, как рой слепней. Оставь ты меня в покое, черт побери! Мне все равно! Мне уже все совершенно безразлично! Паршивая жизнь. Провалился бы этот обанкротившийся болван! Насосался иллюзий, как младенец из рожка!

— Нужно активно противодействовать режиму, — заговорщически шептал Ворвань. — Вы понимаете? Наш Славек… У него есть кое-какие контакты, и было бы хорошо… у вас-то ведь есть возможность. Ничего крупного, а все-таки — доступ к цифрам, которые могли бы заинтересовать… Я говорю вам это, исходя из абсолютного доверия к вам как к подлинному патриоту, надежному стороннику демократии, который…

Мизина остановился, как громом пораженный, и с большим трудом удержался от того, чтоб заорать на Ворваня прямо тут, на месте. Отрицательно помахал пальцем.

— Нет! На это я не пойду, — отрезал неуступчиво. — Мне и в голову не придет впутываться… Не по мне это дело — и я не верю в успех. Черта лысого! Я не вчера родился, пан директор!

— Но… обдумайте еще, друг мой… — заблеял ошеломленный Ворвань.

Мизина гневным жестом оборвал его:

— Я уже сказал! И по горло я сыт всеми этими листовками, подметными письмами по цепочке… Все это дерьмо, извините. Не стоит даже денег на марки, а уж тем более времени. И катитесь вы от меня, черт вас возьми! Раз навсегда оставьте меня в покое, играйте себе на здоровье в сопротивление — дома, с вашим Славеком! Меня-то комитет действия не выкинул с работы, как вас! Когда вы были директором, вам и в голову не приходило сделать меня заведующим отделом. Тогда вам Казда был хорош! Вот к нему и обращайтесь. И вообще, я не создан для конспирации. Пускай этим занимается кто хочет, ничего не имею против. А я уже в летах и не собираюсь разыгрывать из себя этакую Мата Хари!

Распаленный собственным негодованием, он с неловкой поспешностью сунул руку уничтоженному Ворваню; сказать бы ему в глаза, что он дурак, да пожелать отправиться кое-куда, о чем не принято говорить среди приличных людей, — но Мизина сдержался. И поступил мудро, не высказав такого пожелания. Потому как — а что, если слова этого облезлого бедолаги сбудутся, и скоро? Тогда уж Ворвань так раздуется на глазах — до неба вырастет! Нет, надо быть осмотрительным…

Мизина, поколебавшись, даже пошел на компромисс — обязался в последний раз переписать анонимную листовку, которую таинственно сунул ему в руку обескураженный Ворвань. И простился с ним, как с особой, перед которой в походе против коммунистов стоят такие важные задачи, до которых он, Мизина, человек маленький, просто не дорос.

— Уж вы простите мне мой взрыв, пан директор, я ведь не со зла. Нервы, знаете ли. У кого нынче они в порядке? До свиданья, и больших вам удач!

И Мизина ушел, не оглядываясь. На углу своей улицы остановился, с силой взмахнул тростью. Его захлестывало чувство унижения, жгучая злоба на всех, на весь мир. Этот Бартош! Как вспомнит его тощую физиономию, окутанную голубоватым сигаретным дымком, его указующий перст, так прямо дрожь охватывает. Забиться к себе, захлопнуть за собой дверь в этот мерзкий мир… Домой! Скорей домой!

Хха! Еще руку в огонь совать! Как бы не так!

3

Стоит! Иржина выглянула из окна и сразу его узнала. Прислонился широкой спиной к стволу акации, руки в карманах, к губе прилипла сигарета — ждет. Иржина приложила руку к груди — как бьется сердце!

Свет фонаря освещал правую половину его лица… Это все Зорка, подружка! Наверняка выболтала ему, что сегодня вечером Иржина пойдет в театр — вот он и стоит перед домом, ждет. Предательница Зорка!

Вместе с тем Иржина чувствовала, что ведет себя глупо, по-ребячески; все равно рано или поздно будет нужно, и даже правильно, встретиться с ним, поговорить — как люди, которым уже нечего стыдиться. Иржина томилась по встрече — и боялась ее.

А Индра упорно искал встречи с ней; раз как-то ждал ее перед факультетом, но она углядела его раньше, чем он ее, и пошла другой дорогой. Но не вечно же так будет!

Индра послал ей несколько писем, первое она вернула нераспечатанным, потом уж любопытство одолело. С присущей ему прямотой он писал, что думает обо всем этом.

«Я люблю тебя, Иржина, быть может, все случившееся было необходимо, чтоб я хорошенько это понял и образумился. Клянчить я не умею. Понимаешь, не поклонник я красивых фраз и надуманных сантиментов, я всегда говорю прямо и по делу, потому скажу тебе без обиняков: мне тебя не хватает! Не знаю, сойдемся ли мы с тобой когда-нибудь как любовники, теперь-то я уразумел: тебя не очень-то все это влечет, и не думай, что я из-за этого отчаюсь и опущу руки, я не привык хныкать, но я по тебе тоскую. И все говорю себе: ладно, пускай не так, но ведь мы можем встретиться как два разумных человека и все друг другу объяснить. Недавно слыхал про тебя и порадовался. Растешь, девушка! Вот теперь я вижу такую Иржину, какой всегда хотел тебя видеть. А слыхал я, что ты едешь с группой на молодежную стройку, я бы тоже поехал, да надо в каникулы помочь своим в деревне, батя уже старый, а на нашего Богоуша положиться нельзя. Еще хочу сказать, что патологию я сдал, а чего мне это стоило!»

Иржина ответила коротко, ни словечком не упомянув о прежних отношениях. Писала о будничных делах, об успехах — как товарищу, даже не очень близкому. В конце добавила, что встречаться им не следует, ей нужен покой для работы и ему, конечно, тоже. Глупое, оскорбительно-холодное письмо! Все-таки я действительно мещанка, вскоре уже думала она. Индра не ответил и уехал на каникулы. Только послал открытку с фотографией местной школы и памятника павшим — и привет. Все. Гордый.

А теперь стоит под окнами, ждет, опираясь ногой о ствол акации.

Тут Иржина заметила отца — он приближался к дому своей достойной, ровной походкой. Вот эти двое увидели друг друга, узнали; Индра встал на обе ноги и вынул руки из карманов. Отец на секунду замер, как бы желая удостовериться, что зрение его не обманывает, хотел было что-то сказать, но тотчас двинулся дальше, вошел в дом. Ну и пускай, пускай видел!

Иржина знала: отец не заговорит об Индре. Он избегал разговоров о случившемся, как бы закрыл его подлым мещанским молчанием, как закрывают крышкой ведро с гниющими отбросами. Скрыть позор добропорядочного семейства! Стараниями родителей удалось замять ее отчаянный поступок; молчали о нем и за семейным столом. Ничего этого попросту не было! Семейное табу! С Иржиной отец обращался теперь с мягкой пренебрежительностью, как с не очень удачным ребенком, требующим снисхождения; даже не возражал, когда она вечерами уходила на репетиции ансамбля, который сколачивали на факультете, или на партийные собрания. Он просто перестал обращать внимание на дочь. Списал вчистую.

Проходили дни, недели, месяцы. Иржина вернулась со стройки молодежи — сильная, загорелая, выражение ее глаз стало спокойнее и увереннее; она с удовольствием работала, ходила с подружкой в кино — однако Индру не забыла. Слишком глубоко засел он в ней — Иржина тосковала по нему более, чем когда-либо.

И все же знала: нельзя ей сходить со своего пути, нельзя допустить прежнюю неразбериху; тут ей не поможет и Индра. Сама должна выкарабкаться. А потом…

Кто знает, что будет потом! Когда, после своего малодушного поступка, которого она стыдилась еще и сейчас, Иржина вернулась на учебу — не раздумывая, первым долгом пошла в партком и все, все рассказала. Не станет она обманывать партию! Стояла перед товарищами, прямая, искренняя, не стыдясь даже слез.

— Поняла я, товарищи, что не доросла… Не нашла в себе сил воспротивиться в нужный момент. Я ведь скрывала дома, что вступила в партию, и… Но я вступала с чистыми помыслами, верила, что из меня получится… А теперь — выхожу. Сама сознаю… хотя отдала бы не знаю что, только б… только бы быть с вами!

Долгие часы взволнованно обсуждали заявление товарища Мизиновой — оно всех поразило. Лица пылали. С ней говорили напрямик, она напрямик отвечала. И окончательное решение было единодушным: Иржина остается в партии! Она ушам своим не поверила, глаза жгло от умиления — и от сигаретного дыма. Председательствующий обратился к девушке, которая вела протокол:

— Запиши: партком, обсудив заявление товарища Мизиновой, единогласно пришел к мнению, что… Как бы это сформулировать? Что, несмотря на приведенные обстоятельства, мы по-прежнему считаем ее членом партии… Потому что убеждены в ее честном отношении к партии и к людям — именно за ее откровенное и искреннее признание собственных слабостей… Партком выносит решение, чтобы впредь все его члены оказывали Мизиновой внимание и помощь… Записала?.. Убеждены, что у нее есть все предпосылки для того, чтобы расти в человеческом и партийном смысле… Вот так, Иржинка, и не иначе! Довольна? Ну, выше голову, девушка!

Выше голову! — твердила она про себя, торопясь домой. Они тебе верят, верят, что у тебя, боязливого цыпленка из буржуазной семьи, есть предпосылки… Нет, теперь я не имею права их разочаровать! Нельзя!

И после, на каждом шагу, она ощущала бдительное и терпеливое внимание к себе. Десятки рук, десятки глаз поддерживали ее, никто никогда не спрашивал о том, о чем она сама не заговаривала, но стояли за нее. Давали разные мелкие поручения, как могли выпрямляли тоненький росток ее веры в себя. Она все исполняла образцово и охотно; много читала. Сначала беллетристику: Горький, Шолохов, Алексей Толстой. На одном дыхании прочитала хождение по мукам двух сестер. Катя, Даша, — нет ли и в моей судьбе хоть капельки схожего с вашей? Выше голову, Иржина! Когда-то ты думала, ничто на свете не поставит тебя на ноги, тебя, разбитую на мелкие, острые осколки. Только теперь ты начинаешь дышать полной грудью, выпутываться из пустых сетей своей семьи.

Чем ближе узнавала она настоящую жизнь, тем дальше отрывалась, освобождалась от затхлой Виноградской квартиры. И сознавала это. Стала там чужой. Разве это мой дом? Это только неуютная, грязная ночлежка, куда ходят спать по глупой инерции. Домашние тоже заметили в ней перемену. Дома Иржина молчала, как бы брезгливо уединялась в своей комнате, за ужином едва поднимала глаза от тарелки, а доев, быстро уходила к себе.

— Дитя мое, доченька! — вздыхала мать. — Что с тобой? Кто тебя отнимает у меня? Ты ведь моя единственная дочурка, я люблю тебя… только для тебя и живу… куда же ты удаляешься? Даже в церковь не хочешь пойти со мной… Слышала бы ты, как прекрасно истолковал брат Папоушек Девяносто пятый псалом: «Пойдемте, воспоем Господу, воскричим скале спасения нашего…» Отвернись от мирских дел, душенька моя, думай о спасении души в такое злое, бурное время…

— Оставь ее, — с горечью обрывал отец причитания матери. — Не хватало еще умолять барышню! Ты стара и глупа, ничего не понимаешь. Таково нынешнее поколение! Союз молодежи — пфф! Бригады, мяуканье под гитару о трудовых подвигах, собрания! Мы-то не пели, мы работали, трудом завоевывали свое место под солнцем…

Иржина молчала, и это еще пуще его подхлестывало. Отец не понимал ее, ненавидел в ней что-то неведомое, опасное, разраставшееся с каждым днем. Но пока не срывался — голова его была забита собственными неудачами.

— Что молчишь? — спросит, бывало, за столом. — Пень ты или моя дочь? Мы с матерью противны тебе? Эти сопливые политиканы тебе милее, правда? Ну, ну…

Иржина вдруг поняла, что родители ей совершенно чужды, что она наблюдает за ними холодно и без робости, как за насекомыми, кишащими за стеклом; из врожденного, всю жизнь внушаемого почтительного отношения к родителям запрещала себе презирать их, стискивала зубы. Подальше от них. Она уже по-новому оценивала отца. Его глупую скаредность, отсталость. Лицо Тартюфа-активиста, которым он прикрывал перед всеми свои карьеристские устремления. Злой, жалкий лицемер! Эти мелкие пристрастия, поглотившие все его сердце! Возвращается, довольный, с собраний — и тут же включает приемник, чтобы с жадностью выслушать известия с другого берега… Его осторожничанье, его мелочные расчеты! Спекулянт! И это — мой отец? Дома он сбрасывает маску и, чувствуя себя в полной безопасности за запертой дверью, дает волю инстинктивной ненависти ко всему миру. При этом он даже не обращал внимания на присутствие дочери, считая ее слишком ничтожной и слабой, чтоб еще и перед ней ломать утомительную комедию. Прочь от него, от его ядовитой болтовни, от фальшивых слез матери, от религиозного фанатизма, который совсем затуманил ее мозг, прочь от каркающих предсказаний конца света, от фарфорового сервиза, которым никто никогда не пользовался в ожидании свадьбы дочери из порядочной семьи, прочь от этой железной шкатулки с деньгами, которую она вынуждена называть бабушкой, — прочь от всего этого!

Постепенно, шаг за шагом, Иржина обретала союзников. Узнала историю своего кузена, познакомилась с Иреной, они подружились. Иржина навещала ее, и обе подолгу сидели в маленькой комнате на Жижкове, рассказывая друг другу о себе. Как близка стала Иржине эта светловолосая женщина! Вместе с нею Иржина радовалась ребенку, который скоро родится, задумывалась и над своей судьбой. Ничего не поделаешь, она, эта судьба, имела одно лицо, один только человек мог стать отцом ее ребенка, если…

И вот теперь этот человек стоит под окнами ее комнаты, ждет. Иржина узнала бы его даже среди тысячной толпы.

Прижала руку к сердцу. Оно так сильно билось в узенькой, несмело выгнутой груди.

Услышала: в прихожую вошел отец. Хлопнула дверь столовой, прошлепали в прихожую шаги матери. Родители тихо о чем-то заговорили, отец с каждым словом повышал голос. Видимо, что-то случилось, Иржина затаила дыхание, прислушиваясь.

В прихожей застучала бабушкина палка — старуха ковыляла в столовую ужинать, что-то ворча своим скрипучим голосом; ее появление прервало диалог отца и матери.

Когда Иржина вошла в столовую, там полыхала ссора между отцом и бабкой: речь шла о доплате старухе на питание; они торговались за каждый грош, как базарные перекупщики. Старуха вытащила из кармана черной юбки записную книжку и обличала зятя, постукивая скрюченным когтем по записи расходов.

— А рыбу вашу я в рот не брала! — упрямо каркала она. — Тухлая она! Хотите отравить меня, смерти моей ждете?

И она застучала палкой по полу, как всегда угрожая своим отъездом.

Иржина не узнавала сегодня отца. Что с ним произошло? Он вышел из себя, глаза его злобно сверкали; ударил кулаком по столу так, что посуда зазвенела, схватил тарелку, швырнул на пол.

— Хотите меня до сумасшествия довести?! — взревел он, драматически хватаясь за сердце. — Уже и дома покоя нет! Все вы против меня сговорились! Я работаю, прямо кровью харкаю, а вы… Ну и ступайте к своей Каздовой, черт с вами! Подавитесь своими деньгами!

Безобразная сцена не прекращалась, подстегиваемая причитаниями матери. Бабушка, дрожа, встала, стукнула палкой об пол. По лицу ее катились старческие слезинки, что отнюдь не смягчило ее. Ни за что! И она без слова поплелась в свою нору, оставляя всех в неуверенности относительно своего замысла; но сегодня это было безразлично Мизине: в нем не утихали пережитое унижение, которое ему пришлось вытерпеть, разочарование и ярость, им нужен был выход.

Вот он, нашел! Прищуренными глазами посмотрел на дочь. Ее невозмутимость выводила его из себя, и Мизина, содрогаясь от ненависти, следил, как тихо и молча Иржина ест, словно все происходящее ее не касается, страшно далекая, строптиво-отчужденная, это он счел оскорблением себе, неслыханной дерзостью. И впервые за долгие месяцы сорвался. Отшвырнул нож.

— Ну что, доченька! — проговорил он злобно. — Молчишь! А что думаешь, осмелюсь спросить? Тебе все равно, да? И если б нас с матерью поубивали, ты тоже спокойно продолжала бы есть, а? Презираешь нас? Сдается, не по вкусу мы тебе!

Он подогревал себя собственными словами.

Иржина прямо посмотрела ему в глаза и молча продолжала есть. На какую-то долю секунды отец уловил ее смелый, холодно-спокойный взгляд. Вскочил, наставил на нее указательный палец:

— Ну, так проваливай и ты из моего дома! Бесстыдница! Вижу, что в твоей замороченной башке делается! Убирайся к своим, большевичка! Валяйся со своим беспортошным любовничком… Он уже ждет не дождется!

Иржина без единого слова положила прибор и встала, бледная как плат.

— Куда?! Что это значит?!

— Ухожу, — ответила она, направляясь к двери.

И захлопнула ее за собой так решительно, что Мизина разом остыл, недоуменно посмотрел на жену. Так и сидели они, в полном ошеломлении. Мать опомнилась первой — всплеснула руками, впервые за двадцать три года супружества отважилась на бунт.

— Это ты… ты ее выгнал! Бесчувственный! Мою доченьку! Выгнал! Бедняжку мою!..

— Молчи! Тебя еще не хватало!

Он встал из-за стола, опрокинув стул, и шагом бывшего вольноопределяющегося двинулся к комнате Иржины; жена за ним. Неслыханно! Он распахнул дверь, вошел. Дочь усталыми движениями укладывала чемодан — белье, несколько платьев, голубую рубашку Союза молодежи, две-три книги, свою подушку… На отца не обратила внимания — спешила.

— Рехнулась, Иржина? Слышишь? Я запрещаю!..

Она продолжала укладываться, даже не оглянулась.

— Иржинка, Иржиночка! — заломила руки мать. — Дитятко мое, прости папочку… Ты же знаешь, у него неприятности… люди такие дурные… Иржинка моя…

— Не проси ее! — прикрикнул на жену Мизина, подошел к дочери, схватил за руку; она вырвала руку с такой силой, что он покачнулся, — глаза ее блестели. Отец был поражен ее решительностью. — Иржина, как отец — запрещаю! Никуда не пойдешь! Довольно ломать комедию! Не искушай мое терпение, Иржина!

— Не беспокойтесь, — ответила она с пылающим лицом, запирая набитый чемодан. — Кончать с собой я не собираюсь. Я теперь другая.

Он вытаращил на нее непонимающие глаза, сел на кушетку, замолчал. Поступок дочери потряс его. Он беззвучно шевелил губами, но ни единого слова не сорвалось с них. Придя в себя, осипшим голосом пустился в уговоры:

— Глупая! Ведь ты знаешь, в последнее время я хорошо к тебе относился… Но то, что ты вытворяешь…

— Это тут ни при чем. Я все равно ушла бы.

Он не сводил с нее глаз и заговорил не сразу.

— Весь мир сошел с ума… Иржина, ты же все-таки моя дочь! Моя дочь!

— Ваше тут — мебель, квартира, что угодно, только не я, — твердо возразила Иржина.

Мизина с трагическим видом опустил голову — растрогать ее, что ли, хотел, — воздел руки и уронил их на колени.

— Понимаю… У нас много крику, но пойми: ты мое единственное дитя, я тебя… люблю и думаю только о твоем благе, Иржина… Зачем ты такую нелепость…

Иржина поставила чемодан на пол и круто повернулась к отцу:

— Потому что… потому что так надо! Я должна уйти от вас, поймите! Вы меня чуть не лишили рассудка… Я уже совершеннолетняя, и столько во мне ненависти к тому, как вы живете, что лучше из окна выброситься, чем остаться здесь!

— Иржина! — Мизина опять вскипел. — Так может говорить не моя дочь, а… потаскушка!

— Не уговаривайте меня — бесполезно. Я пойду своей дорогой и буду жить своей жизнью. На нее вы не имеете права!

Нет, они не могли понять. Мизина даже задохнулся.

— Страшно! Слышишь, мать? А мы ей жизнь дали! Вот тебе уважение и благодарность доченьки…

Мать бросилась к ней, плача и умоляя, схватила в свои объятия, обливала слезами. Иржину терзала жалость к этой забитой женщине, к матери, но ничто уже не могло ее удержать.

— Мамочка… — И на ее глазах выступили слезы.

Погладила мать по голове и высвободилась из ее объятий; надела берет на свои рыжеватые волосы и, прежде чем родители опомнились, проскользнула мимо них в прихожую.

Дверь захлопнулась совсем неслышно — и все же этот стук пронзил их до мозга костей. Что же это такое? — непонимающе уставились они друг на друга. Мизина с глуповатым видом обвел глазами выдвинутые ящики комода, свои банальные рисунки, фотографии маленькой Иржинки с веснушками и челочкой — как же это было давно! Почему же все так вышло? Почему опустела эта комната? Почему?..

Мизина как бы медленно пробуждался от сна. Провел ладонью по сухому лицу, облизал губы. Посмотрел на жену — та сидела на кушетке, сложив на коленях пухлые руки, — и ощутил безмерную, жестокую жалость к себе, к ней, ко всей жизни.

— Ну, ладно, — он похлопал жену по спине в порыве некоторой нежности. — Не плачь больше, мамочка. Она добилась чего хотела. Не наша это дочь, отобрали ее у нас! Все — сплошной обман. Такое уж время…

Она сцепила пальцы, материнскую грудь терзало отчаяние, Мизина чуть ли не испугался, заметив, что глаза ее сухи.

— «…и встанут многие лжепророки и соблазнят многих, — с исступленным видом процитировала она Евангелие от Матфея, — и умножится неправедность, охладеет любовь многих…» — Она покачала седеющей головой, — и наконец-то брызнули слезы; Мизина даже облегченно вздохнул. — Что с нами будет, папочка! Одни мы остались… Все рухнуло!

Он взбодрился — мягкотелость жены не нравилась ему, однако и у него на душе кошки скребли. Взял жену за плечи, увел в гостиную, словно больную. Глупая! Но восстать у него уже не было сил, он сам себе казался запачканным, слабым, старым — и достойным сожаления. Чудилось ему, будто со стен, с потолка сыплется на него прах, навевая мучительную тоску. Все пошло к дьяволу! Мечты! Желания! Исковерканная жизнь! Сумасшедшее время! Мир катится к погибели. Но он, Мизина, еще не сдастся. Еще остается у него ненависть, жгучая, всесжигающая злоба…

Позже он придвинул стул к приемнику, включил — минутка, и вот сквозь свист и шипение прорвался «Голос Америки». Мизина приглушил звук, — этажом выше живет этот инженер, коммунист, а Мизина отнюдь не желает накликать на себя беду. О нет! Он не идиот! Надо ждать — но так, чтобы не обжечься. А там увидим!

Хорошо ли заперта дверь? На два поворота? Ждал четверть века и еще подождет. Жадно прильнув ухом к деревянному ящичку, похолодевший от холода, поселившегося в его душе, в его квартире, среди картин, как две капли воды похожий на всех людей своего типа, просиживает дядюшка Мизина каждый вечер у своего хрипящего приемника и ждет, ждет, ждет… когда над ним сомкнется время!

В последний раз сбежала Иржина по широкой лестнице с гипсовыми нимфами по углам; много лет бегала она по ней и всегда немножко боялась ее леденящей тишины. Через круглый глазок в двери под лестницей заметила неподвижное, всевидящее око управдомши Гассмановой. Но сегодня это ей безразлично.

— Прощай, старуха, прощай, проклятый дом! Не хочу знать тебя, никогда не войду сюда больше!

Иржина выбежала на стемневшую улицу, легкий ветерок дунул в лицо, взъерошил волосы.

Огляделась.

Стройная тень оттолкнулась от ствола акации, приблизилась к ней.

— Иржина!

Она перехватила чемодан в левую руку, правую без колебаний подала Индре. У него был удивленный вид — наверное, он не мог понять, почему она идет в театр с чемоданом. Иржина в нескольких словах объяснила ему положение дел, говоря обо всем как о давно прошедшем, которое уже не причиняет боли. Даже улыбалась счастливо.

Индра кивнул, вызвался нести чемодан. Она отдала ему чемодан не раздумывая, и они пошли по вечерним улицам.

— А я думал, ты уже не выйдешь. Утром звонил Зорке, и она сказала мне…

— Так я и думала, что это она, — усмехнулась Иржина. — Вот предательница!

— Сердишься?

— Да нет.

Молча приняв это к сведению, Индра заговорил о разных разностях; болтовня его была несколько бессвязной, и он злился на себя за это. Рассказывал о знакомых, передавал приветы, расспрашивал ее об учебе. Иржина отвечала спокойно, как равная равному, невозмутимо шагала рядом, и ему приходилось сдерживать свой шаг. Всегда, идя рядом с ней, он казался себе чуточку смешным; иной раз, забывшись, обгонял ее, и надо было остановиться, подождать. Странная упряжка, думал он кисло. Ну да что там шаг — это куда ни шло. А вот все остальное! Он вслушивался в глупости, произносимые им самим, в свой невеселый смешок, и казалось ему — это кто-то другой говорит, потому что его одолевали неприятные мысли. Только как к этому подступиться? И вообще заговаривать ли об этом?

— Слушай, — выдавил он все-таки из себя, когда они протиснулись сквозь толпу на Вацлавской. — Я вот подумал: тебе, в сущности, негде теперь жить. Может, хочешь…

— Нет! — она решительно мотнула головой, не останавливаясь. — Сегодня переночую у Зорки и как можно скорее сниму комнату. Как-нибудь устроюсь, это меня не заботит. На улице, конечно, не останусь — не думай.

Он недовольно проворчал что-то, совсем растерявшись. Брел рядом с ней, опустив голову, глядя на однообразный узор тротуара, вымощенного мелкими гранитными кубиками. Чемоданчик раскачивался в его правой руке, кулак левой он засунул в карман, отчего на кармане вздулась шишка. В нем нарастал гнев на то, что он не сумел выразить свою мысль. Расстегнул ворот клетчатой рубашки, словно он его душил.

Кривые улочки Старого Места встретили их тишиной; они шли под газовыми фонарями, неторопливо приближаясь к дому, в котором жила Зорка, — а нужные слова все не приходили. Дойдя до последнего угла, оклеенного плакатами, Индра не сдержался, со стуком поставил наземь чемодан:

— Ну, хватит! Довольно ходить вокруг да около! Мы не комедианты. Сейчас двинем обратно и поедем ко мне! Ведь все это глупости, Иржина. Ты же знаешь, я тебя люблю! Живи у меня, а завтра я схожу в ратушу насчет оформления. Я твердо решил: дальше не пойду!

Иржина стояла перед ним, освещенная желтым светом фонаря, маленькая, худенькая, но серьезная и спокойная.

— Нет, Индра, не уговаривай, — покачала она головой. — Бесполезно. Я тоже решила никогда не повторять того, что было… что едва не погубило меня. Ты бы вскоре опять увидел во мне прежнюю дурочку. И быть может, был бы еще прав. Понимаешь? Я не отказываю тебе, это глупости. Но я уже не могла бы жить рядом с тобой как робкая курочка, не могла — и ты тоже не мог бы. Мне предстоит пройти еще какой-то путь, и я пройду по нему, потому что это — правильный путь. И если в конце его мы встретимся, то встретимся как равные. Здесь нельзя торопиться. Я многое поняла, через многое пробилась в последние месяцы, не старайся меня сбить. Да, впрочем, тебе это и не удастся. Понимаешь ли ты?

Он стоял перед ней, словно удивленный мальчишка. Прошел мимо человек с сумкой за спиной, проехала машина, Индра все молчал — раздумывал. Что ей ответить? Хотел было возразить, начать уговаривать, да взглянул ей в лицо — и со вздохом пожал плечами.

— Наверное, ты права, не разбираюсь я в этом.

Он взял ее под руку и повел к дому. Посмотрел на нее сверху и со стороны — улыбнулся:

— Скажу тебе одно: я тобой горжусь, товарищ Мизинова!

Она тоже улыбнулась, но ничего не сказала.

Потом он спросил:

— Что же ты теперь будешь делать?

— Очень просто! Прежде всего раздобуду жилье, потом найду работу, если не дадут стипендию. Этого я не боюсь. Закончу учебу и пойду служить. Я и этого не боюсь — вообще ничего! Вероятно, уеду из Праги, хотя не совсем понимаю зачем…

— Ты права, — одобрил он ее решение. — Я тоже уеду. Город мне не по нутру. Вот добью университет, поеду куда-нибудь, где чистый воздух. А что ты скажешь, может, мы…

Ее взгляд заставил его замолчать. Индра пожал плечами, поставил чемодан у кованой двери дома и запустил пятерню в свои жесткие вихры. Из окон первого этажа доносились звуки гитары, в окне этажом выше звонко засмеялась девушка, а так — тишина кругом. Индра собрался уходить, подал руку.

— Ну, — успеха тебе, Иржина! — с наигранной твердостью произнес он и, крепко сжав ее руку, тихонько добавил: — Мы ведь не прощаемся, я уверен!

Иржина подняла к нему лицо.

И тут он схватил ее в объятия, приник толстыми губами к ее, холодным. Она не противилась. Даже сама прижалась к нему, обняла за шею тонкими руками.

Индра быстро пошел прочь, не дожидаясь, чтоб она вошла в дом; не оглянулся. Странные мысли вихрем проносились у него в голове. Что же думать обо всем происходящем, черт возьми? Мы с ней, в сущности, ничего и обсудить-то не успели! К чему ненужные осложнения — я ведь люблю ее! Он со злостью наподдал ногой скомканную бумажку, валявшуюся на тротуаре, сунул руки в карманы.

Лишь постепенно мысли его прояснились.

Иржина права! Как ни прикидывай, а она права, товарищ Беран, и перестань ты раз и навсегда воображать себя умнее всех. Эта маленькая мещанка здорово тебя проучила. Тем лучше!

Он поднял глаза на узкую полоску ночного неба, видневшуюся над ущельем старой улочки, и подумал: распогодилось — завтра будет славный денек!

Рано утром в воскресенье Бартош поехал к матери — впервые не один. Погожее сентябрьское утро выбралось из рассветных туманов, солнышко, хоть и слабое уже, пригрело землю, словно баюкая ее в теплом объятии. Над вспаханными полями дрожал прозрачный чистый воздух.

Бартош всегда любил осень. Костерки полыхают на скошенных полях, пахнет печеной картошкой, сожженной ботвой… Яблоки в корзине наполнили своим ароматом горницу, из которой ты вышел в мир, в мир жестоких схваток, разочарований и счастья, всего того, что называют жизнью; и где-то глубоко в себе ты уносишь этот сладкий яблочный аромат.

Он смотрел из окна поезда на пролетающие мимо пейзажи и вспоминал.

Оглянулся, поймал взгляд серых глаз, ответил легкой улыбкой. Многое хотел бы он сказать Марии, уверен был: она поймет, но купе забито людьми и вещами, разговаривать трудно. Мария пришла на вокзал нарядная, раскрасневшаяся от спешки, смущения; Бартошу понравилась ее пестрая косынка. А она хорошенькая, с некоторым удивлением подумал он — и чуть ли не подосадовал. И вот они едут к его матери, каждый остро осознает близость другого. Странное, непривычное чувство — знать, что ты — вдвоем среди посторонних людей и вместе с этим другим человеком едешь к общей с ним цели.

Вышли на шумном вокзале; перед обшарпанным закопченным зданием сели в автобус, он затрясся по изъезженной проселочной дороге. Автобус довез их до деревенской площади, откуда уже недалеко было до домика, притулившегося под старым раскидистым ореховым деревом. Здесь Бартош родился, здесь он знает каждый камень, каждую щербинку на углах домов. Вот усадьба богача Сикоры, владельца самых крупных угодий в предместье, через этот забор мы лазили с мальчишками, отправляясь в поход на сикоровский сад — у него там зрели груши, сочные, ничуть не менее вкусные оттого, что расплачивались за них выволочкой и разорванными штанами. А сразу за садом течет по прелестной равнине Лаба, его река. Ветер шуршит камышами, незримой ладонью гладит речную поверхность. Куда течет наша река, мама? Бартош помнит, какое огромное значение в его глазах приобрела Лаба, когда он узнал, что впадает она в далекое море, по которому плавают корабли. Мир, далекий мир — и этот маленький ветшающий домик, от которого протянулись твои следы…

Их встретила на пороге застенчивая старушка, с простой приветливостью приняла и Марию, пригласила в низенькую горницу, захлопотала, не зная, как получше их угостить. Мелкими шажками убежала в кухню доваривать праздничный обед, но то и дело прибегала к ним, радуясь нежданным гостям; ее, казалось, вовсе не интересовало, в каких отношениях с ее Бедей состоит эта стройная барышня из Праги — по крайней мере, она об этом не спрашивала.

Бартош исподволь наблюдал за Марией. Та сидела, положив руки на вышитую скатерть, и странно размягченным взглядом обводила комнату. Молчала; взяла в руки бутылку, внутри которой был искусно собран крошечный кораблик; глянула на часы-кукушку с позолоченной шишечкой-грузом и перевела глаза на фотографию школьника с ранцем за спиной — мальчик стоял с очень важным видом возле кресла и с любопытством наблюдал за действиями провинциального фотографа. Мария улыбнулась, повернулась к Бартошу:

— Это ты?

— Я.

После обеда остались у стола, завели разговор. Старушка рассказывала им о временах, давно минувших; о первой мировой войне, отнявшей у нее мужа, а у Бедржиха отца, о юных годах сына. Вспоминала его проделки и насмешливо улыбалась, уговаривала счастливую Марию не стесняться, отведать яблочного пирога, который испекла наспех — специально для Бедржиха, он так любит! Кабы написал заранее, она приготовила бы с маком — маку выпросила бы у соседки, нынче, знаете, его не достать, трудная жизнь… Но ничего, бог даст, и получше станет. Мария с первого взгляда полюбила старушку и мысленно корила Бартоша за то, что тот забывает о ней. Этому надо положить конец, мать стара, и, хотя бодрая еще, как перепелочка, все-таки о ней нужно заботиться.

Потом Бедржих с Марией вышли погулять. Бродили вдоль реки, по тропке, вьющейся меж кустов и камышей. Над ними возвышалось головокружительно-голубое осеннее небо, озаренное неярким солнышком, его сияющее отражение купалось в речной ряби. Пересекли желтеющий луг и вошли в реденькую рощу, уже сбрасывавшую летний наряд; под ногами шуршали палые листья, и Бедржих с Марией вели тихий разговор.

Он рассказывал ей о своей молодости, о долгих горьких годах поисков и борьбы, о женщине, которую когда-то любил, о людях, с которыми встречался в нацистских концлагерях, — и о том пути, который привел его в партию. Ему ничего не надо было скрывать.

Мария слушала молча, опустив голову, смотрела себе под ноги, порой прерывала его словом, вопросом. Понимала его. И какая-то сильная уверенность и отвага просыпались в ее сердце, вытесняя страх перед будущим. Жизнь простерлась перед ней, как открытая равнина, пересеченная сетью дорог.

Вот эта — ее дорога!

В тенистой лощинке посреди рощи Бартош поднялся на мшистый пригорок, за руку подтянул к себе Марию. Она стала рядом, и он уловил в ее глазах до сих пор не ведомый ему тихий свет.

Возвращались в переполненном вагоне, зажатые людскими телами в темном коридоре у самого окна, за окном пролетали, сцепляясь, прочерчивая воздух огненными чертами, искры от паровоза, грохот поезда мешал разговаривать. Бартош только смотрел на белевшее в полутьме пятно ее лица, прижавшегося лбом к стеклу, да переступал с ноги на ногу, балансируя между наваленными на полу чемоданами и узлами. Никогда еще не испытывал он такого странного состояния души. Закурить бы!

Вдруг он почувствовал, как в его ладонь скользнула теплая рука. Было это так просто и красноречиво — он тотчас все понял. Сжал теплую ладошку, тонкие пальцы машинистки, и уже не выпускал всю дорогу.

И еще в тот же вечер порог его неуютного холостяцкого логова перешагнула живая, во плоти, женщина. С ее появлением, казалось, все изменилось, даже лампа на голом круглом столике засветилась ярче. Вдова Барашкова от изумления забыла захлопнуть свой беззубый рот и прямо-таки рухнула на табуретку в кухоньке, где вечно пахло подгорелым луком и мазью от ревматизма. И сидела там, укоризненно качая головой. Кто бы подумал, святая Мария Святогорская! Но недолго вдова выдержала в одиночестве — побежала к соседке излить свое разочарование.

— Пани, милая, представьте, мой-то даму привел! И теперь она у него! Вот уж не заслужила я такого за всю мою заботу! — И пошла молоть мельничка сплетен. — Такой приличный жилец, и вот переманит его теперь какая-то… А каким порядочным казался, пани милая, кто бы подумал…

Дня через три, на глазах у «этой женщины», Бартош выгреб из ящиков все свои тетради, исписанные заметками о людях, об их лицах, жестах, словах, об их пристрастиях, радостях и горестях — выгреб все это мудрствование, через которое старался постичь сложность человеческих душ, набил всем этим печку и без колебаний чиркнул спичкой.

Освобожденно вздохнул, вытер руки платком и — стал жить.

4

Подходит к концу наша история, похожая на день, в который были и тучи и солнце; но уже завтра, с рассветом, встанет новый день, быть может, еще более наполненный всем тем, что делает жизнь человечной, а борьбу — прекрасной. Всем, что движет вперед, туда, за черту горизонта, которого достигает наш взгляд. История завершена, но открыты пути людей, этих нескольких обыкновенных участников сильного, благородного времени. Оно ворвалось в их жизни, чтобы перепахать и отворить их души, поставило перед ними вопросы, которые не обойдешь, как пенек на полевой тропинке. И вот — первые перекрестки.

Досказать осталось немногое.

Однажды, на склоне сентября, Вацлав Страка, председатель заводского совета Приозерной стекольной фабрики, национального предприятия в Яворжи, отправился в Прагу.

Причина поездки была хороша.

В домик рабочего поселка прилетела телеграмма и всколыхнула всю семью. Телеграмму положили на стол, и там она лежала вплоть до отъезда Вацлава. Старый стеклодув Страка мотался по комнате как призрак, кашлял измученными легкими и раз двадцать принимался перечитывать несколько телеграфных слов.

В последние месяцы его старая голова шла кругом, отказывалась понимать события, вихрем налетавшие на него. Сначала принесли сына Вацлава с кровавыми ранами на теле. Это чуть не лишило его рассудка, а когда он узнал, кто совершил злодеяние, — разъярился и проклял своих бывших кормильцев и в этой и в той жизни. Выздоравливающему Вашеку пришлось успокаивать старика — тот считал себя виноватым. Затем в один прекрасный день на пороге дома объявилась дочь и рассказала всю свою историю. И опять старик ничего не мог взять в толк. Бродил по дому, качая головой, да сплевывал. Его Ирена! Он настаивал, чтоб она осталась дома, и не понимал, почему она не согласилась, уехала. Сколько забот! А Вашек еще ее поддерживал! Мол, хочет сама встать на ноги. Нет, не мог постичь этого старик, все маячила у него перед глазами маленькая Иренка, его любимица, его баловень — отца душила запоздалая нежность, страх за нее… И в это-то тревожное время и подоспела телеграмма.

На кратком семейном совете было решено ехать в Прагу Вашеку — старик недомогал, очень уж расчувствовался, того и гляди заплачет. Он поедет потом. С этого момента он то и дело выдвигал дикие идеи — что надо сделать, что послать Ирене и внучку — и настаивал на своем со старческой неуступчивостью, даже снова разругался с сыном. После этого потихоньку отправился в городскую сберкассу, снял несколько тысяч из денег, которые копил себе на похороны, и послал их дочери и внуку. Хорошо еще, Вожена, сноха, оказалась по-матерински практичной: послала молодой матери бельишко, оставшееся от собственных детей — пригодится! Вашек прирезал во дворе молодого кролика.

— Ну вот… — бормотал старый стеклодув, прощаясь с сыном — умиление сдавило ему горло, он путался в словах. — Передай привет обоим… и тому человеку, который ее приютил… всем там привет передай, да пускай домой-то заедут! И если что… того… да сам-то гляди осторожнее!

Вацлав свободно вздохнул, только очутившись на дороге к станции. Божена несла его чемодан — правая рука Вашека еще висела на перевязи. Он постепенно выздоравливал, железный организм справлялся с последствиями ранения, но при всяком резком движении в руке все еще отзывалась боль. И все-таки он уже потихоньку двигал ею, упрямо пробовал, когда никто не видел, шипел от боли и гнева — но так, чтоб никто не слышал. Ничего, дело пойдет! Чертова рука…

На перроне он поцеловал жену и вскочил в вагон.

В тот же день к вечеру Вашек постучался в комнату к Бриху, где теперь жила Ирена, и ввалился без всякого стеснения. Ирена лишь накануне вернулась из родильного дома, в комнате все было вверх ногами. Она кинулась навстречу брату с ликующим криком, повисла у него на шее:

— Вашек! Вашек, это ты?

— Нет — мой дух, — смущенно отозвался он, заметив, что в комнате они не одни.

Вацлав терпеть не мог патетики, особенно на глазах у людей, в таких случаях он всегда казался себе плохим актером-любителем. И теперь высвободился из объятий сестры и, ухватив ее за пышные кудри, потрепал шутливо, как маленькую девочку.

— На, ощупай меня, коли не веришь! Я это, я. А теперь похвались-ка, где же твой нахлебник, дай-ка взглянуть на него, родня, чай!

Ирена, покраснев от материнской гордости, позвала брата к кроватке у окна. Он наклонился, задерживая дыхание, к спящему младенцу, задумался, стараясь спрятать покрасневшее взволнованное лицо. Новорожденные всегда казались ему такими крошечными! Он спросил, сколько весит племянник, довольно проворчал:

— Так…

И весело подмигнул Ирене: порядок, девочка! Только теперь обвел взглядом комнату.

У стола стоял стройный человек с темно-карими внимательными глазами и сосредоточенно наблюдал за ним. Вашек пристально посмотрел на него — всего секунду, но этого было достаточно. Он всегда полагался на первое впечатление: понравится или нет? Порой корил себя за опрометчивость суждения, ибо случалось, что на какое-то время ему приходилось менять свое мнение о человеке; но, как правило, первое впечатление не обманывало. Такой опыт вынес он из общения с людьми. Сейчас он сразу понял, кто этот стройный малый, — слыхал о нем от Ирены, но до сих пор с ним не встречался. Так постояли они, меряя друг друга по-мужски испытующими взглядами, потом этот человек отлепился от стола и со спокойной улыбкой, понравившейся Вашеку, протянул руку:

— Брих!

Ладно. Вашек тотчас почувствовал, что этому человеку не нужна его благодарность, и был приятно удивлен, ощутив, сколько честной силы вложил Брих в рукопожатие. Гм, а этот парень не из теста слеплен, удовлетворенно подумал он.

— Страка! — сердечно ответил Вашек. — Рад познакомиться с вами. Наша девчонка о вас рассказывала.

Говорил он громко, и Ирена попросила быть потише — как бы не разбудил ребенка. Вашек плюхнулся на стул, который, однако, накренился, — ой, ой! — Вашек едва успел вскочить. И тотчас громогласно захохотал. Всякое смущение прошло, и вскоре Вашек, размахивая руками, непринужденно болтал, словно у себя дома.

— Надеюсь, девочка, теперь ты снова засядешь за пианино. Ты ведь из музыкантской семьи! Твое бренчанье стоило уйму денег, а их надо вернуть!

Он рассказал о Яворжи, об отце, удовлетворенно хмыкнул, узнав, что Ирена уже взялась за работу, хочет наверстать упущенное; и только о своем ранении Вашек решительно отклонил все разговоры.

— Слушай, дело прошлое, чего ж копаться! Одно меня бесит; не попался мне в лапы этот подонок. А рука уже ничего, глянь, как двигается! Все эти подонки — не самое страшное нынче. Только на то и способны, что пырнуть из-за угла да дать деру, — а вот убить… Нет, всех нас им теперь уже не перебить. Ну, я побежал — у меня тут еще дельце в профсоюзе. Сами понимаете: председатель заводского совета, голова идет кругом. Будьте же все здоровы да валяйте в Яворжи!

Он ушел, оставив за собой славную атмосферу мужественной силы. Брих проводил его до галереи, а вернувшись, застал Ирену на тахте: она еще мало ходила и быстро уставала, приходилось отдыхать.

Брих подсел к ней, взял за руку. Она смотрела на него из-под светлых бровей с тихой улыбкой на порозовевшем лице и казалась счастливее и прекраснее, чем когда-либо.

Многое изменилось за последние месяцы; Брих что-то понял, чего-то еще нет. И поймет ли когда?

Ирена поселилась с ребенком в его комнате, а он перебрался в холостяцкую берлогу Бартоша, который в ней больше не нуждался. Вот ведь как! — посмеялся Брих, когда впервые улегся в постель под шиферной крышей малостранского дома. — Всегда-то я мечтал жить на Малой Стране! Несколько романтическая мечта, и вдруг жизнь поворачивается, и ты оказываешься именно там, где мечталось. На новой своей работе он еще только нащупывал почву под ногами; честолюбие, жажда активной деятельности, новые заботы. И все же — счастье! Оно вокруг тебя, только не будь трусом. Брих снова принялся за учебу, часами просиживал за столом Бартоша над учебниками, статистическими пособиями, и его мозг, изголодавшийся от бездеятельности, все впитывал легко и жадно. Господи, сколько всего надо усвоить!

Он заботливо опекал Ирену и радовался при виде того, как к ней возвращаются силы, как стряхивает она с себя пыль и грязь. Начала работать, строит планы. Брих просил Власту помочь ей и знал, что Ирена — в надежных руках. Удастся ли ему когда-нибудь достойно отблагодарить Патеру и его жену? Над этим он не ломал себе головы — такие услуги были чем-то естественным для черноволосой Власты.

Но о самих себе они с Иреной еще не заговаривали откровенно. Бриху это казалось преждевременным да и лишним; ей надо было сперва полностью прийти в себя, нужен был покой, чтоб вывести малыша в мир. Да, но ребенок-то — не его… Раздумывая обо всем этом во время вечерних прогулок по улочкам Малой Страны, Брих ощущал в душе некую занозу, разочарование. Боролся с этим и кое-как справлялся. Глупец я! Но… но это сидело в нем. Да и Ирена, с присущей ей чуткостью, угадывала, что-то в нем бродит, и тщательно избегала разговоров об их будущей жизни, хотя и не скрывала своего счастья. Ребенок! Как она ему радовалась!

И вот теперь сидят они друг с дружкой, а рядом в мягких перинках спит ребенок. Брих держит Ирену за руку и с безмолвным изумлением оглядывается на запутанные пути, по которым пришлось им идти навстречу друг другу. Началось все это… постой, когда же это началось? Тогда выли сирены над крышами, была война, долгая, бесконечная, умирали люди — в эти-то темные ночи и родилась их любовь. Была она незрелая, робко сжавшаяся — только «до конца войны», как он потом назвал ее; нечто нереальное, хоть и дурманяще-прекрасное, — желание прибиться поближе друг к другу, тень, некрещеное дитя одиночества и тоски двух молодых людей, жаждавших настоящей жизни; а позади этой любви зияла уже только боль несбывшейся надежды, и смятение, и блуждание в тумане.

Какой кружный путь к сильному человеческому чувству, что дозревало в них в последние месяцы! С напряжением ждал Брих появления неведомого маленького существа, словно в нем было решение всех запутанных мыслей и чувств.

И вот оно явилось. Ирена показала ему ребенка без стыда, без чувства вины, лицо ее радостно розовело, и в эту головокружительную минуту он ощутил, как в душу его входит уверенность.

Тонкая рука выскользнула из его ладоней. Он очнулся от задумчивости. Смотрел, как Ирена берет ребенка на руки и поразительно прекрасным, благородным, древним как мир движением всех матерей подносит его к пышной белой груди, чтоб перелить в него силу своего щедрого тела, — у Бриха даже дыхание замерло. Смотрел на нее безмолвно, в нем поднималась волна согревающей нежности, несказанной, безмерной гордости этой хрупкой, но торжествующей женщиной.

Ирена подняла на него глаза, знакомым жестом отвела прядку волос со лба и легонько ему улыбнулась.

Несколько позднее Брих услышал за тонкой стеной, отделявшей его комнату от соседей, как простучали по полу подкованные ботинки: видимо, домой пришел Патера. Брих встал, взял на руки ребенка и успокоил Ирену, следившую за его действиями вопрошающим взглядом:

— Не бойся, мы сейчас вернемся. Надо же представиться соседям!

Осторожно неся ребенка, он вышел в темную прихожую и, освободив левую руку, постучался.

Патера был один: жена с детьми еще не вернулись с прогулки, а мать гостила у своей больной сестры в Розтоках. Патера стоял у окна, спиной к двери. Стук в дверь оторвал его от мыслей, он круто обернулся, узнал вошедшего.

— Входите, доктор. О, какие гости!

— Мы пришли сказать вам спасибо, Патера.

— За что? — не понял тот. — Сначала я вам, потом вы мне — соседи небось! Помните, как я бегал к вам за помощью, когда появился наш Пепа? В феврале-то?

— С той поры многое изменилось, — серьезно проговорил Брих, и показалось ему: какая-то тень промелькнула по лицу соседа.

— Вы правы, доктор. Изменилось… — вздохнул он, но тотчас встрепенулся, провел рукой по лицу, улыбнулся, с любопытством отвернул одеяльце. — Славный бутуз, доктор. А я — то ведь первым узнал о его… этом самом. Конкуренция нашему парнишке! Что ж, поздравляю. Постойте, кажется, моя-то прячет в буфете капельку рому, еще с рождества, — может, нам бы…

— Патера, — с нетерпением перебил его Брих, — я должен многое сказать вам, многое объяснить. Да подождите вы, ради бога! Ведь этот ребенок…

Он осекся, заметив, как недоуменно поднял брови Патера. Оба стояли у стола, разделенные ребенком, которого Брих держал на руках. Брих в нескольких словах рассказал все. Патера покачал головой, помолчал смущенно, потом, чуть ли не с возмущением, воскликнул:

— Ну и что?! Такое, значит, дело — и что особенного? Что вы от меня-то хотите? Чтоб я вас пожалел или посоветовал, что делать? А я — то думал…

— Да ничего не надо, дружище. Я уже сам знаю. Просто вспомнил наш с вами недавний разговор, тогда, в феврале. Нет, я за свои слова не стыжусь, я тогда думал, что прав. И не стыжусь признаться, что сила вашей правды… победила меня. Знаете ли вы, что я чуть было не совершил?! Предательство, дружок! Да вовремя опомнился. В последнюю минуту!

— Зачем вы мне это говорите? — выдохнул Патера. — Я это и так знаю.

Брих пожал плечами:

— Вы правы, наверное, это глупо и не нужно…

— Да нет! — нетерпеливо перебил его Патера — и смолк.

Взял у Бриха белоснежный сверточек в свои сильные руки, отнес к окну, чтоб заглянуть в глупенькое личико, в глазки, ничего еще не понимающие. Долго разглядывал — и вдруг громко — Бриху показалось, строптиво — рассмеялся, как человек, который с трудом научился смеяться по-прежнему.

— Ну, добро пожаловать! — сказал Патера младенцу. — Приветствую тебя, маленький гражданин, в нашем мире! Ах ты, человечек, сумел-таки выбрать хорошее время!

Когда за Брихом закрылась дверь и Патера остался один — сильное волнение охватило его.

Он снял с вешалки пальто, надел, задев при этом правый карман — а в нем было письмо, пришло позавчера на его домашний адрес. Письмо короткое, просто приглашение явиться сегодня утром, но достаточно выразительное, чтобы Патера почуял за тремя гладкими фразами явную угрозу.

Не пошел. Нарочно поменялся на утреннюю смену, чтоб одолеть тревогу и искушение продолжать разговор, — и вот с утра сегодня давил пневматическим молотком заклепки. Грохот металла заглушал мысли.

Нет, больше его не собьешь! Как бы тот ни старался!

А теперь скорей за дело.

Сел к кухонному столу, аккуратно отвернув стопку выстиранных пеленок, вынул из ящика скрипучее перо, которым давно никто не писал, разлинованный лист — и перо быстро побежало по бумаге.

Патера писал Власте, жене, и лицо ее стояло перед ним, оно доверчиво улыбалось, обрамленное смоляно-черными кудрями, оно было близко и спокойно. Написал ей обо всем, обо всем, чего не мог высказать за целых пять месяцев, — ни о чем не умолчал, ничего не приукрасил.

В улицы Жижкова медленно прокрадывались ранние осенние сумерки, надо бы зажечь лампу над столом; на буфете пронзительно тикал будильник — он не мешал. Мысли сами просились к перу, ясные, точные. Патера кончил, облегченно вздохнул, подумав, приписал еще несколько слов.

«То, что я теперь делаю, — вовсе не печально, Властина моя! Так надо. В сущности, я даже не знаю, почему выбор пал именно на меня, и не знаю, каким целям я должен был служить, но не это главное. Главное — то, что я не могу жить с нечистой совестью, с какой-то тайной, права не имею. А потому пойду, не глядя ни на себя, ни на вас. Долго не мог я этому поверить, но теперь знаю: враг нападает на нас не только снаружи, но и изнутри. И мы распознаем его не по красивым змеиным словам, а по его методам, по мыслям, чуждым нам, — и я знаю, уничтожить его мы можем только сообща. Отдельный человек слаб, бессилен. И если я в чем виноват, так только в том, что долго раздумывал. И знаю, ты со мной согласишься. Я доверяю тебе, нашей партии, нашим людям до конца, значит, и бояться нечего, хотя я еще и не знаю, что получится. Но знаю теперь, в чем мой долг и где мое место. И я люблю вас всех, тебя, маму, Аничку и нашего малыша, потому и иду!»

Вложил письмо в конверт, большими буквами надписал на нем имя жены и прислонил к недопитой чашке кофе.

Встал.

Снял с вешалки кепку, открыл дверь. Над узким двориком клубилась туманная мгла осеннего вечера. Деревянные ступени заскрипели под ногами.

Вниз по крутой улочке Патера чуть ли не бежал. Трамвай долго тащился по городу, стеная на поворотах. Входили люди, надоедливо звякал звонок, кондуктор с шуточками продавал билеты.

Наконец выбрались из шумного улья центра, загромыхали по Длинному проспекту через Карлин.

Ах, такая знакомая, тысячи раз пройденная дорога — единственный путь для Йозефа Патеры! Он словно новыми глазами смотрел на нее, узнавал перекрестки, освещенные витрины, кусты вдоль трамвайной линии, блестящий шар газохранилища в Либени — все теперь обретало для него новое значение.

Наконец!

Торопливо пересек заводской двор, обошел платформу, груженную дюралем, адский грохот ударил по барабанным перепонкам. Смесь знакомых запахов — металла, пыли, пота и еще чего-то, что не имеет названия. Тут были все рабочие его смены.

Пепек Ворачек заморгал светлыми ресницами:

— Ты что, с неба свалился?

У длинного стола с шеренгой тисков увидел Адамека. Старый рабочий прервал работу, глянул на Патеру поверх очков.

— Гляньте-ка, Патера! Уж не пожар ли у тебя?

Адамек не спеша отложил напильник, вытер руки о фартук и терпеливо выслушал просьбу Патеры. Покивал головой, подумал, обошелся без расспросов, нюхом учуял: дело важное.

— Ясное дело, раз надо, созову комитет. Почти все на месте, кроме Етелки, за Машеком пошлю домой, он тут близко живет. Ладно, значит, через час в парткоме. Хорошо… А в чем дело-то? До завтрашнего заседания не потерпит? Ну ладно, сделаю, — бормотал он, протискиваясь меж станков.

Добрые полчаса просидел Патера в помещении парткома, курил сигарету за сигаретой, разглядывал стены. Все тут было ему знакомо. Сколько долгих часов провел он здесь, у этого стола с пепельницами, переполненными окурками. Знал каждую царапину на столе, каждое пятнышко. За широким окном — силуэт заводских корпусов, очерченный твердыми линиями на фоне серо-голубых сумерек, цепочки огней, стройные стволы труб, устремленных в небо. Голые стены — два портрета да плакаты, вот и все.

Стали собираться члены парткома. Входили один за другим, он знал всех. Адамек сел во главе стола, вынул из кармашка комбинезона очки, торжественно воздел их на нос, от скуки стал терпеливым взглядом просматривать бумаги, перебирать их.

Вбежал черноволосый красавец Сантар, за ним — Ирачек, Тоник Ирачек, — Патера вспомнил, как в студеную февральскую ночь стоял вместе с ним в карауле; за ним еще и еще другие…

— Что опять стряслось? — проворчал в дверях Машек, которого вытащили из дому, оторвав от приемника. — Уж и вечерами человек в себе не волен… С собрания на собрание…

Адамек молча показал головой на Патеру, Машек удивленно нахмурил брови, проглотил недосказанные слова. Чего это он? Покачав головой, уселся на стул, с которого имел обыкновение вскакивать, выпаливая ехидные реплики; шлепнул кепкой о колено и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

Ввалился взъерошенный Ферда Батька, этот горлопан с вечно взлохмаченными бровями, — Батька всегда вспыхивал, как пучок пакли, когда его упрекали за отсутствие по неуважительной причине. Еще с порога он заговорил в своей обычной манере:

— Ну что, ребята, чего нынче стричь будем! В чем дело?

Его вызвали из буфета, где шел жаркий спор насчет плановых заданий; Батька успел-таки опрокинуть стопочку для куражу. Адамеку пришлось его утихомирить:

— Слышь ты, переведи дух, шлифовальщик, стричь будешь после… Ей-богу, чистый портняжка, не токарь!

Как хорошо знал всех Патера! Этих предавать нельзя! Каждый — личность, непохожая на других, каждый нес в себе свои недостатки и достоинства, свои мнения, привычки, жизненный опыт, у каждого был свой взгляд на вещи, свои увлечения, свои неприятности, — и все же все были как бы из одного, хорошо замешенного теста; как члены одной семьи, порой ссорившиеся, и все же родные. Легко дышалось в этой семье, она была как бы малой частицей чего-то огромного, живого, сказочно сильного. Оглядись вокруг, Патера, — это нельзя предать, это хуже смерти! И ты это знаешь!

Хорошее семя посеяла в тебе твоя партия!

Нетерпеливо застучал карандаш Адамека, постепенно утихал шум голосов. Все глаза устремились в одном направлении — глаза спокойные, выжидающие, прищуренные.

Адамек открыл заседание и кивнул Патере.

Тот встал, оперся кулаками о стол, слегка наклонившись вперед. Ощутил на себе взгляды. Теперь он уже мог их выдержать, они уже не приводили его в смятение, не ужасали. А лица!

Власта! — подумал он. И вдруг почувствовал ее рядом с собой, свою жену, и она подбодряла его взглядом: говори!

Еще минуту постоял он, не начиная, — широкоплечий, окутанный синеватым облаком сигаретного дыма; набрал в легкие воздуху, распрямил спину, сбрасывая с себя каменную тяжесть. И заговорил:

— Теперь, товарищи… теперь я расскажу вам все!

Ромео, Джульетта и тьма

Повесть

Вновь это слово «изгнан». О, к чертям

всю философию! Она не может

Создать Джульетту, передвинуть город

Иль уничтожить этот приговор.

Так что в ней пользы?

Шекспир. Ромео и Джульетта (Перевод Щепкиной-Куперник)

Старые дома, как старые люди, полны воспоминаний. У них своя жизнь, свое лицо. Их потрескавшиеся стены впитали, вероятно, все запахи, обитающие вблизи человеческого жилья. Давно уже улетучился волглый запах известки и цемента, столь характерный для безликих коробок на окраине города, которые до сих пор не имеют даже своей истории. Стены старых домов живут. Судьбы людей вдохнули в них жизнь.

Что видели эти стены? Что слышали?

Старые дома имеют свой голос. Прислушайся: кто-то не торопясь идет по галерее тяжелой, усталой походкой и тихонько насвистывает… Вот он остановился, стену лизнула короткая вспышка спички… Двинулся дальше, исхоженные ступени деревянной лестницы жалобно скрипнули на повороте; откуда-то во тьму ворвался говорок радио, хлопнула дверь и заглушила его; заплакал ребенок…

Он лежит навзничь, прижав руки к телу, открытые глаза устремлены в черноту окна. За окном — галерея, вымощенная плитками, шагнешь — и щербатая плитка звякнет под ногой; дальше — квадратный колодец двора. Июньская ночь овевает крыши нежным дыханьем. А наверху — тишина, безмолвствует Вега из созвездия Лиры, от растрепанного края легкого облачка оторвалась луна и подглядывает в окно, словно физиономия, лишенная выражения.

Ночь вошла в город, и ее тишина поглотила его; тишина шелестит, звенит в висках, полная намеков и неясных шорохов; и только медлительный шаг старых часов монотонно долбит стенку. Часы? А может быть, сердце? Он слышит в груди его упругие удары. Сердце толкает кровь, гонит ее к вискам. А где-то там — дебри мыслей.

Снова лежит он здесь, замурованный в стенах города, в тесной коробке комнаты, которую можно измерить пятью шагами. Туда и обратно…

Сколько раз за последнее время пускался он в этот путь без цели, без смысла. С желанием размозжить себе череп о стенку! Нет, не хватит воли. Да это и не поможет. Не двигаться! Мучительно для человека, которому восемнадцать лет. Не думать! Как это, собственно, делается — не думать? Может быть, сжать веки — вот так? Спрятаться ото всего на свете за их воспаленными скорлупками?

Он упрямо закрыл глаза. Словно в колодце! Летишь, падаешь все глубже, без надежды, что это когда-нибудь кончится и ты растворишься в исцеляющей пустоте, не имеющей названия. Воспоминания. Больно думать, больно дышать, больно существовать. Весь мир стал иным, он подернут серой пеленой, безразличен.

А дальше? Дороги нет. Ушла из-под ног. И кажется, что после долгих тщетных поисков ты пришел туда, где обрывается горизонт.

«Но ты должен жить!» — слышит он голос.

Откуда? Голос звучит в нем самом.

На лестнице послышались тихие шаги. Они выводят его из оцепенения, он приоткрывает глаза, прислушивается: знакомое шарканье все ближе. Раздается робкий стук в дверь. Он остается неподвижным.

— Павел! Ты здесь?

Он затаил дыхание. Слезы набежали на глаза. Наконец-то. Он не удерживает их. Слезы приносят облегчение. Он слышит за дверью усталый вздох.

Тот, за дверью, переминается с ноги на ногу, прислушивается, снова стучит!

— Ты слышишь? Отвори же! Будь благоразумен!

Юноша не отзывается.

Он не хочет слов и уговоров. Что можно сказать? Правду? Она проста: больше так нельзя, и все! Но ты, тот, что за дверью, с этим не согласишься. Ты стар, у тебя своя правда, ты будешь говорить о благоразумии. Старая нудная песня, ты смиренно принимаешь мир таким, каков он есть, ты только прячешься от его ударов. Благоразумие! К чему оно мне, если нечем дышать? Я потерял себя. Покончить бы со всем, но для этого нужно иметь какой-то особый, отвратительный талант, а у меня его нет. К чему ты хочешь привести меня? К ничегонеделанию? Зачем?

Вчера вечером, когда я ушел… Помнишь?.. Я стоял на мосту и смотрел в воду. Нет, она не манила меня… Теперь я уже знаю, что не способен на это. Я стоял, и все. Оглянулся и заметил в нескольких шагах тебя. Ты притулился под синим фонарем в поношенном пальтишке, ссутулившись под бременем забот и прожитых лет. Меня вдруг охватила жалость к тебе, к себе, ко всему. Я знаю, ты оберегал меня, совершенно искренне считая, что я тебя не вижу.

Отец!

— Павел…

Стук прекратился.

Зашаркали, удаляясь, шаги, гулко хлопнула дверь подъезда.

За тридевять земель уносит память!

Опять и опять возвращаться мыслями к прошлому, пятиться назад подобно раку, подобно пауку скользить по серебряной паутинке.

К чему?

Он вспоминает, как в эту комнатку заглядывало летнее утро. Когда-то здесь бывало совсем не плохо. Порой бренчала гитара и раздавались песни, на пыльном полу валялись раскрытые книги. Собственно, ничего не изменилось. Та же кушетка с продавленными пружинами, звездный атлас, колченогий стул и таз с оббитой эмалью. У окна — столик, здесь между пыльной фигуркой очкастой совы и лампой с бумажным абажуром хрипит самодельный радиоприемник. Павел собрал его сам, и чтобы извлечь из хаотического треска и завывания голос хотя бы пражских станций, нужно хорошенько стукнуть по этой деревянной коробке. Здесь две двери: одна — всегда запертая изнутри — ведет в мастерскую, вторая выходит прямо в коридор. Убожество мебели, приобретенной за бесценок у староместских старьевщиков, не лишает каморку уюта. Здесь можно читать и мечтать. Здесь чувствуешь себя самостоятельным и взрослым. Стоит только запереть двери.

Днем из мастерской доносится перестук двух швейных машинок, слышно, как подмастерье Чепек скрипучим голосом отчитывает ученика, как отцовский басок пришепетывает: «… Извольте, эту складочку уберем, здесь чуточку припосадим… так… и костюмчик выйдет на славу…»

За окном на галерее мелькают люди. Случайный прохожий заглянет иногда в окошко, но что можно увидеть сквозь стекла, матовые от пыли?

Изредка сюда вторгается ватага школьных товарищей и наполняет комнатку гамом и возней. А совсем недавно, с месяц назад, здесь были храбро распиты две бутылки дешевого разливного вина. Молодежь шумела до поздней ночи, пока не постучали в стенку разбуженные соседи.

Тогда здесь жил совсем другой человек — юнец, который изредка одалживал у отца бритву и помазок, чтоб сбрить с подбородка несколько волосков и придать себе необходимую самоуверенность перед свиданием.

— Смотри нос не отрежь, — советовал отец серьезно, а в морщинках у губ таилась улыбка. — Подождет, не убежит!

Они с отцом любили друг друга. Отец умел быть великодушно понятливым, обращался с ним как со взрослым и всегда ровно. Восемнадцатилетний мужчина умеет ценить это. Отец не задавал неуместных вопросов, и поэтому не было необходимости лгать. Наверное, они так хорошо понимали друг друга именно потому, что разница в возрасте между ними более сорока лет. Павел рос единственным, поздним ребенком под крылышком вечных забот стареющих родителей.

Старые люди боязливы и неразумны, с ними нужно терпенье. За каждым углом им мерещится опасность. Особенно маме: «Этого нельзя, того не смей! Ты ведь один у нас, Павел! Павличек! Ни во что не вмешивайся, дитя мое!» Он принимал нравоучения с мужской досадой, втайне подозревая, что родителям, по малопонятным причинам, нравятся эти нудные причитания. Конечно: война! Немцы сначала обкорнали наши границы, а теперь разгуливают по всей стране. Бесконечные сообщения о победах на суше, в воздухе и на море, сопровождаемые барабанным боем! И называется это: Protektorat für Вöhmen und Mähren. Но старый Чепек упрямо именует его, это так называемое государство, — Протентократ[41].

«Ох, казнь египетская!» — причитает мама. На все случаи жизни у нее найдется изречение из Библии.

В школе зубри биографии нацистских «апостолов», если не хочешь, чтоб тебя засыпал на выпускных экзаменах немецкий инспектор: «Also, sagen sie mir, wo wurde Adolf Hitler geboren? Und jeitzt etwas über das Winter-hifswerk»[42]. «Героические немецкие вооруженные силы снова потопили столько-то и столько-то кораблей водоизмещением…»

Потанцевать негде, в кино скулы сводит от зевоты: бесконечный журнал — сплошное хвастовство и пресмыкательство перед фюрером.

Мама сидит по вечерам, спустив очки на кончик носа, и читает, шевеля тонкими губами, Библию. Отец — напротив нее. Ругает эрзацы, из которых разве что волшебник может состряпать костюм. Он не ходит больше в кафе «Вдова Йозефа Шлапака», сидит дома, читает Ирасека. Он патриот, немножко старомодный, как и те костюмы, что выходят из его добропорядочной мастерской.

Куда деваться?

Что делать?

Немцы явились — уберутся, союзники в конце концов намылят им шею, и снова будет порядок. А я? Когда человеку восемнадцать, он мучительно ищет, сам не зная что, им владеют желания, жажда, тревожные мечтания, неясные, сильные до боли.

Протекторат — мерзость, школа — мерзость. Что делать? Научиться жить на крохотном просторчике согнувшись; жить этим нудным, как жеваная резина, «временно»; мучиться чепухой, развлекаться чепухой, ведь стенку лбом… и так далее! А девушки — робкие, мимолетные встречи на Петршине, которые кончаются неуклюжим поцелуем у запертого парадного. И все! Иногда он говорил себе: это неправильно! В твоей стране немцы. Они бросают людей в тюрьмы, убивают… Но что ты можешь сделать, если старшие так безнадежно изуродовали этот мир? Ты попал в него не по своей вине. Ты выбрал бы для себя иной мир, но тебя никто не спрашивал. Итак, все «временно»! Все равно: ты сдашь выпускные экзамены, и тебя проглотит военный завод; либо погонят в Германию, и ты побредешь с узелком в руке, но не как сказочный Гонза, а просто по мобилизации, и будешь гнить там, гнить, тянуть ненавистную лямку, пока вся эта мерзость не кончится. Ужасные, проклятые годы! Изволь отложить свои мечты на неопределенное время.

Но жить все-таки нужно. Как бы там ни было!

И сегодня…

За тридевять земель уносит память!

Часы за стеной величаво пробили одиннадцать. Старый дом уснул. Только тот, в каморке, лежит навзничь, крепко прижав руки к телу. Глаза широко открыты, всматриваются в черноту, мысли летят.

И все возвращается, все приходит снова. Сколько дней это длилось? Как началось?

В один прекрасный день в восьмом классе «Б» окончились выпускные письменные экзамены…

I

— Павел, — слышит он из темноты тихий голос.

Он не удивляется. Этот голос все еще живет в нем.

— Ну?

— Что с нами будет?

Все тот же вопрос. Вездесущий. Но и это не удивляет Павла. В первые дни он знал, как уйти от него. Хотя бы на время. Но с каждым днем это становилось все трудней. Услышав вопрос, он не находил ничего разумнее, как обнять ее и поцеловать. Это было просто и действенно. Он что-то говорил, понимая, что необходимо поскорей отвести ее мысли в тихое русло еще и потому, что молчание можно было счесть за ответ. Но что ответить? Есть тысяча вариантов, может быть. А может быть, ни одного. Все только — «может быть».

Он начинал шагать между кушеткой и столиком, размахивая руками, бормотать что-то невразумительное, прислушиваясь к своим словам с горьким недоумением. Сначала все казалось таким простым. Все, что произошло. Были только она и он! И если забыть о завтрашнем дне, о том, что творится в городе, в стране, во всем мире, тогда, может быть, действительно все в порядке. Опять — «может быть»!

Он достал из кармана измятую пачку сигарет, поискал спички, преследуемый ее взглядом.

— Не кури! Не сердись, но по ночам здесь нечем дышать.

Согласился. Она права. Сунул пачку обратно в карман и улыбнулся. Вспомнил: такая же маленькая белая пачка сигарет свела их пути. Повод бывает иногда таким прозаичным. Даже сигарета из первого в жизни пайка. В восемнадцать лет сигарета придает солидность. Усядешься с выражением светской скуки, достанешь ее заученным жестом, закуришь и сразу почувствуешь себя приобщенным к миру взрослых. Восемнадцать лет! Позади укоризненные взгляды отца и материнские уговоры: это, мол, так вредно для здоровья. Кончено! Теперь он официально признанный курильщик и может забежать с собственным талоном на табак в лавочку на углу. «Пожалуйста, пани Барашкова», — кинуть увядшей женщине в полутьму табачной лавки.

Письменные экзамены кончились, голова все еще трещит от волнений, в кармане лежит билет в кино. До начала два часа.

После ужина он толкался по улицам, асфальт слабо излучал тепло, накопленное за день, весенний сумрак медленно закрадывался в город. Павел любил такие одинокие прогулки. Идешь, мечтая, — руки в карманах — мимо витрин навстречу мимолетным приключениям, проплываешь между людьми, искоса поглядываешь на девушек, просто так, мимоходом, напустив на себя безразличие, чтоб тебя не сочли зеленым юнцом. А что, если подойти к одной из этих таинственных созданий и сказать: «Добрый вечер!..» Нет, нет, он никогда не осмелится!

Павел взглянул на часы на Новоместской башне. Семь! Времени еще достаточно.

И отправился в парк, собираясь спокойно выкурить свою вечернюю сигарету.

Там они встретились.

Он присел на самый край скамейки, отметив без всякого интереса, что на другом конце кто-то сидит. Он был настолько погружен в свои мысли, что даже не обратил внимания на девушку. Она была для него тенью, силуэтом чужой фигуры, не больше. Он вытянул длинные ноги и закурил. Над головой отцветал куст сирени, облетающие кисти белели во мраке, распространяя сладковатый аромат. Солнце пряталось за дом напротив, деревья начинали терять в траве свои длинные тени. Изредка, тихо переговариваясь, проходили влюбленные, тесно прижавшись друг к другу, торопился прохожий с сумкой под мышкой, семенила старая дама в шали из синельки, с хромоногой собачонкой. Здесь было пустынно.

Шум вечернего города доносился словно издалека.

Павел зевнул.

Вздох? Он прикрыл рот и обернулся.

Девушка все еще сидела на другом конце скамейки, ссутулившись, прижав к груди черный чемоданчик, будто опасаясь, что кто-нибудь вырвет его из рук. Голова низко опущена, виден лишь профиль. В вечернем сумраке лицо странно белеет под темными волосами; легкая ткань юбки обтягивает плотно сжатые колени.

Девушка была неподвижна, казалось, она дремлет.

Павел поймал себя на том, что смотрит на нее с нескрываемым любопытством, и это заставило его нахмуриться. Попытался отвести глаза, но не смог. Он перестал чувствовать себя наедине с самим собой, когда так приятно мечтается.

«Что, барышня, «он» не пришел на свиданье?»

И вдруг с удивлением заметил, что девушка плачет. От подавляемых еле слышных рыданий вздрагивали сгорбленные плечи. Он швырнул окурок на дорожку и отважился спросить:

— Что с вами?

Она не изменила позы, не подняла головы. Вопрос повис без ответа. Он откашлялся и пододвинулся ближе.

— Вы плачете?

Девушка молча затрясла головой.

Зачем она лжет? Он подсел еще ближе, тщетно подыскивая слова.

Если протянуть руку, то можно коснуться ее.

Девушка резко обернулась. Темные расширенные глаза смотрели с таким необъяснимым ужасом и враждебностью, что Павел отпрянул. Нет, ее никак нельзя было назвать красивой, он заметил, что у нее широкий рот и веснушки на носу. «Рева и воображала», — подумал он и отвернулся. Перестал замечать, выказывая этим явное отсутствие интереса. Но встать и уйти не смог. Они долго сидели так, в гнетущем молчании. Ему показалось, что прошел целый час, прежде чем он решился обратиться к ней снова:

— Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Нет. Оставьте, прошу вас! Не обращайте на меня внимания!

— Но я… вы… ведь вы плачете… Я только… вы не подумайте…

Он прислушался к своему отрывистому бормотанью, и ему показалось, что это говорит не он, а кто-то другой.

«Что же дальше? — Его самоуверенности был нанесен удар. — А дальше бери ноги в руки и катись, раз не умеешь заговорить с девушкой».

Время шло. Павел взглянул на часы. Десятый час, фильм уже начался, черт побери! Над городом нависла весенняя тьма. Но, оглянувшись, он остался сидеть. Девушка все плакала, низко опустив голову, всхлипывая. Павел решительно обернулся к ней.

Она выпрямилась, будто собираясь вскочить и убежать.

— Уходите!

Теперь он уже и вовсе не мог ничего понять и только растерянно пожал плечами.

— Но почему… Ведь я…

— Какое вам до меня дело? Отстаньте! Поняли?

— Хорошо… если вы не хотите, — пожалуйста!

«Наверное, какая-нибудь психопатка, — решил он сердито. — «Он» бросил, и она решила наложить на себя руки. Собирается небось травиться спичечными головками! Ишь, как ощетинилась. А может, просто строит из себя, как все девчонки. Ну что ж! Прощайте, мадемуазель, всего наилучшего, разбирайтесь в своих делах сами, если не хотите разговаривать, — мне это ни к чему!»

Он решительно поднялся, достал сигарету, сунул ее с церемонной небрежностью в рот и полез за спичками, явно давая понять, что не интересуется соседкой ни капельки.

Она испугалась. Вскочила и, словно обороняясь, встала против него. Чемоданчик, который она все время лихорадочно прижимала к груди, выскользнул у нее из рук и, стукнувшись о бетонную дорожку, лег между ними. Он хотел надменно усмехнуться ее глупому испугу и удалиться с чувством полного превосходства, но чиркнул спичкой и, пораженный, застыл на месте, растерянно моргая глазами.

В трепетном свете, осветившем на миг ее фигуру, он успел заметить на помятом жакете ярко-желтую звезду с черными буквами: Jude[43].

II

У него вырвалось:

— Значит, вы?..

И умолк, забыв про сигарету. Спичка, догорев, обожгла пальцы, и только тогда он отбросил ее. Они стояли друг против друга, две безмолвные тени под угасающим небом.

Она с вызовом тряхнула головой:

— Да. Ну и что? Струсили?

— Чего мне трусить?

Он поднял чемоданчик с земли, поставил на скамейку. Девушка опустилась возле и обхватила чемоданчик рукой. Он сел рядом, беспомощно теребя пальцами лицо. Чемоданчик разделял их.

— Почему? Почему я должен бояться?

Она покачала головой.

— Почему? Вам что, дома не говорили? Или в школе? Вам же не разрешается общаться с такими, как я! Вы этого не знали?

Он не ответил. Он слышал ее дыхание. Девушка подняла лицо и уже спокойно смотрела на темное небо. Он сидел молча, упершись локтями в колени, и пошевельнулся, лишь услыхав ее приглушенный голос:

— Об этом можно рассказывать часами. Когда я была маленькой, то притворялась больной, чтоб не ходить в школу… иногда. Боялась математики. Она мне не давалась. Теперь бы я уже ее не пропустила… теперь нет. Но теперь мне все запрещено. Даже кино…

Он машинально дотронулся до бумажника с билетом, но тут же отдернул руку. «Все равно уже поздно», — подумал он без всякого сожаления.

— Может, и сюда, в парк, мне тоже нельзя. Скорее нет, чем да… Сейчас это уже несущественно. Вот теперь вам все известно, можете уходить.

— А вы?

— Что я?

— Вы пойдете домой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… еще не хочу! — нервно сказала она. — Почему вас это интересует? Это не ваша забота. Я — прокаженная.

— Не надо так говорить, — перебил он, — ведь я же так не считаю.

Она опустила голову.

— Не обижайтесь, — голос ее зазвучал мягче. — Было бы ужасно, если бы вы так считали. Вы бы донесли на меня. — Она вздрогнула от охватившего ее вдруг холода и съежилась в своем жакетике.

— Бррр, становится холодно. Смотрите не простудитесь. Почему вы не уходите?

— Я тоже еще не хочу, — отрезал он. — Я не малое дитя.

Смущение обрывало разговор. А вокруг них уже сгущалась непроглядная тьма. И стены домов, возвышавшиеся над парком словно крепостные стены, не светились ни единым окошком: черные шторы наглухо закупорили окна, за которыми дышали люди. О, эта тьма! Светящаяся точка сигареты случайного прохожего взметнулась над кустами и исчезла, а эти двое все сидели, поставив между собой чемоданчик, и пытались связать нить бессвязного разговора.

— Вы, наверное, подумали, что я буду приставать к вам, правда?

— Да. Я так решила.

— Нет… Я просто так… Вот сижу здесь… У меня был билет в кино…

Она перебила его:

— Из-за меня вы не пошли.

— Нет, пустяки, вы об этом не думайте, мне на это… гм… У нас сегодня были письменные. Я так боялся засыпаться по-немецкому… сами понимаете, сейчас… но…

— Я бы тоже в этом году кончала. Меня из седьмого выставили.

— Не сердитесь, что я вам об этом напомнил.

— А я и не сержусь. Давайте не будем каждую минуту извиняться друг перед дружкой, ладно?

Он удовлетворенно кивнул головой, раздумывая, о чем говорить дальше. Он знал, что теперь не сможет просто так подняться, сказать: «Спокойной ночи» — и уйти.

Он показал на чемоданчик.

— А что у вас там?

— Все. Ничего лишнего. Платье, зубная щетка. Любимая книжка. И еще… Здесь гораздо меньше пятидесяти килограммов, но у меня больше ничего нет.

Он не понял.

— Почему именно пятьдесят?

Девушка выложила ему все, сбивчиво, взволнованно, перебивая сама себя, но основное он понял. Раньше она жила с родителями в маленьком городке под Прагой, отец был врачом. Потом явились немцы, старший брат бежал куда-то на восток, а может быть на запад, этого никто не знает. Последний год она жила в Праге, у родственников, сестра отца была замужем за арийцем, — тех, кто состоит в смешанных браках, пока не трогают. Этот маленький обман удался… Маму с папой отправили в Терезин[44] еще в прошлом году, в ноябре. Вот уже три месяца, как от них ни строчки… Как вы думаете, их там уже нет? А почему же тогда они не пишут? Они договорились о шифре, чтоб можно было друг другу хоть кое-что рассказать. В первых письмах родители особенно не жаловались, может быть, чтоб не пугать ее. Вы думаете, они еще там? Как по-вашему? — настойчиво спрашивала она. Он беспомощно пожимал плечами. В этих делах он не разбирается и до сих пор о них особенно не задумывался.

А потом? Что было потом? На днях пришел ее черед. У нее в кармане лежит повестка для отправки в Терезин, с перечислением всех кар в случае неявки в назначенный день, в назначенное место. Вот, собственно, и все.

— А когда вам надо явиться? — спросил он глухо.

— Надо было… — выдохнула девушка. — Сегодня утром.

Его охватил ужас.

— Вы не пошли?

— Нет.

Он тихонько свистнул от изумления. О чем тут говорить? Может быть, сейчас, пока они сидят здесь и разговаривают, ее уже ищут. Парни в кожаных пальто с оттопыренными карманами и шляпах с опущенными полями, колотят сапогами в двери ее родственников. Уф! Он однажды столкнулся с такими на лестнице своего дома, до сих пор при воспоминании о них мороз пробегает по коже.

А она здесь…

Плач девушки вывел его из тяжелого раздумья. Она уткнулась лицом в ладони, тщетно пытаясь приглушить всхлипывания. Тогда он обхватил ее за плечи. Девушка не сопротивлялась.

Слова, слова! Как ужасно чувствовать свое бессилье. Он легонько потряс ее.

— Послушайте, не надо плакать! Слышите? Ничего еще не случилось.

— Я и сама не знаю, почему не пошла, — шептала она, всхлипывая. — Не знаю… Я боюсь, что их там уже нет… Почему же тогда они не пишут? Куда их увезли? Я слышала… нет, хватит об этом. Ведь я не овца какая-нибудь, чтоб меня можно было загнать в вагон и везти куда угодно… Я никому не делала зла.

Он с силой сжал ее плечи, пытаясь успокоить. Какой-то холодок поднимался в его груди, охватывал тело, пощипывал глаза.

— Говорили, что мы будем там работать, заниматься садоводством… Я этого не боюсь, я люблю деревья, умею… Мне писала Бланка, подруга, мы договорились, когда она уезжала, что… У меня ее письмо с собой, хотите прочесть? Вы думаете, я трусиха, но я не хочу… Я знаю, если попадешь в их руки… я это чувствую. А может быть, это и неправда, может быть, мне все это кажется, потому что я боюсь. Я сделала страшную глупость, да? Ну скажите хоть слово…

Он стиснул зубы, дыхание перехватывало. И вдруг в порыве гнева, не сознавая, что говорит, выпалил:

— Вы поступили правильно!

— Вы думаете? Почему?

— Теперь уже поздно рассуждать. Они не должны схватить вас. Перестаньте плакать!

— Зачем я вам все рассказала? Ведь это касается только меня. Ведь я даже не вижу вашего лица. Не знаю, кто вы.

Павел растерялся; он казался себе маленьким, поникшим, бессильным. Смятенные мысли метались в мозгу. Как быть дальше? Уйти? Нет, уйти он не может. И не хочет. Что делать? Он молча вглядывался во тьму весенней ночи. Две-три влюбленные парочки заняли ближайшие скамейки, он видел их силуэты, огоньки сигарет. Обернулся к безмолвной девушке, она сидела совсем близко к нему и тряслась от озноба, прижимая к себе чемоданчик. Павел напряженно думал. И вдруг его осенило. Сумасшедшее, безрассудное решение. Он не представлял, да и не мог представить себе его последствий, но это было решение, достойное мужчины. Оно покорило его своей простотой.

Он закурил, отшвырнул спичку в траву и решительно поднялся. Одной рукой взял у ничего не понимающей девушки чемодан, второй легонько обнял ее за плечи и помог встать.

— Идемте со мной. Не бойтесь. С вами ничего плохого не случится.

Улица, вторая, еще улица. Они идут в темноте, жмутся к стенам домов, одной рукой он обнимает ее за плечи, другой размахивает чемоданчиком; она не противится, идет покорно. Фонари бросают на землю синие снопики слабого света, слепые окна смотрят во тьму. Он ведет ее по знакомым улицам, где мог бы пройти и с завязанными глазами; тысячи раз он ходил здесь один, а теперь рядом бредет маленькая молчаливая девушка. Иногда мелькнет прохожий, по мостовой промчится автомобиль, громыхнет трамвай, скрипуче застонав у остановки.

Над крышами мерцают ясные звезды.

— Здесь! Тихонько за мной!

Тяжелым ключом он отпер парадное и провел ее за руку по темной лестнице на первый этаж. Звякнул маленький ключ в замке, и темнота непроветренной комнаты дохнула им в лицо табаком и затхлостью. Он вошел первым.

Дверь за девушкой захлопнулась. «Нас никто не видел, наверное, — подумал он. — Света не зажигать!» В темноте он подошел к окну и впустил в комнату струю чистого воздуха. Потом захлопнул рамы и опустил глухую бумажную штору. Заметил мимоходом, что слева бумага надорвана и чуть-чуть пропускает свет. «Нужно обязательно подклеить», — подумал он, кто знает, в который раз. Нащупал выключатель настольной лампы, повернул.

Слабая лампочка разлила по каморке тусклый свет. Он обернулся к гостье. Она все еще стояла неподвижно у дверей, рядом с чемоданчиком, и разглядывала голые стены. Девушка никак не могла прийти в себя. «Где я? — спрашивали темные глаза. — Кто ты? Зачем ты привел меня сюда? Чего от меня хочешь?»

Он понял ее взгляд:

— Устраивайтесь. Будете здесь жить.

А когда он с гостеприимной простотой плюхнулся на скрипучий, зашатавшийся под ним стул и по-мальчишески улыбнулся, осмелела и она, осторожно опустилась на краешек кушетки, словно все еще не веря в ее реальность, и вздохнула. Огляделась и с любопытством подпрыгнула на старых пружинах. Кротко улыбаясь, подняла на него глаза.

— Здесь очень мило.

— Не очень. Но зато здесь вы в безопасности. Сюда никто не придет. Меня зовут Павел.

— А меня — Эстер.

— Необычное имя.

— Отцу иногда приходили в голову странные идеи. Вам не нравится?

— Я этого не говорил. Непривычно, и все.

Он встал, прошелся, объясняя ей самое необходимое:

— Тут шерстяное одеяло, я беру его, когда еду за город, от него еще пахнет сеном, здесь чашка, шкафчик, вешалка, эти двери ведут в мастерскую, днем туда не ходите. Двери запирайте на ключ. Днем сидите тихо, рядом работают, договорились? Умывальник и уборная сразу за дверью, утром и ночью… и ни в коем случае не показывайтесь на лестнице. Не включайте радио. Обещаете? И не забывайте о затемнении, прежде чем включить свет, с галереи все видно. Об остальном позабочусь я сам. И еще… Чтоб не забыть…

Он казался себе довольно нелепым. Наконец он сел напротив девушки и взглянул на нее. Только теперь, при свете, он заметил, что она красива. Лицо под темными волосами было удивительно белым, оно не отличалось классической правильностью, но мелкие недостатки не только не портили его, но делали более выразительным. Глаза, из которых глядела черная ночь, сияли из-под густых бровей, соединенных на переносице редкими волосками. Робкие, трогательные и удивленные, они были прекрасны. Он скользнул взглядом по жакету с желтой звездой. И быстро спрятал глаза. У него слегка закружилась голова. Какой-то незнакомый аромат исходил от ее волос.

Он посмотрел ей в лицо и ободряюще улыбнулся.

— Все еще боитесь?

— Уже нет. Совсем не боюсь.

Она покачала головой, но, поймав его взгляд, потупилась и помрачнела. Он встал и взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Боже мой, надо бежать. Уже поздно.

— Вы придете? — тихонько спросила она, пристально глядя ему в глаза. Он стоял перед ней, гордый своим мужским превосходством. Ему было хорошо, и он отгонял все черные мысли.

Он погладил ее по волосам и очень обрадовался, что девушка не отстранилась.

— Приду, — сказал он весело. — Скоро. Завтра! Вы не бойтесь, здесь с вами ничего не случится. И вообще все будет хорошо. Увидите! И будем на «ты», ладно, Эстер?

Он летел домой как ветер. От старого дома, где он оставил ее, было недалеко: десять минут быстрой ходьбы, пять минут бега, не больше. Он предпочел бег; мчался галопом по мостовой и мысленно утешал себя, что «старики» — так он называл родителей — уже, наверное, спят.

Они не спали. Молча сидели друг против друга за кухонным столиком. Отец многозначительно посмотрел на будильник. У мамы глаза припухли от слез. Только этого не хватало! Он поскорей отвел взгляд, стесненный чувством собственной вины перед этими добряками, подошел к остывшей плите, взялся за кофейник, собираясь налить себе холодного кофе, хотя пить ему вовсе не хотелось. Часы противно тикали в напряженной тишине.

— Не кажется ли тебе, — заговорил наконец отец, — что ты являешься несколько поздно? Не соблаговолишь ли ты объяснить нам причину? Ты же знаешь, что мать и я — мы беспокоимся.

Павел сделал вид, что не понимает, пожал плечами.

— Я ведь уже не младенец, — неуверенно возразил он.

Мама сжала руки, подбородок у нее задрожал от волнения.

— Я же сказал вам, что иду в кино. У меня после экзамена голова болела… Потом… поболтал на улице… с Войтой…

— С Войтой? — холодно переспросил отец, подняв брови.

Он кивнул. Перехватил испытующий взгляд и потоптался на месте. Сгорбленный старостью портной поднялся и молча повернулся к нему спиной. Уж лучше бы он кинулся на Павла и начал его избивать… Портной аккуратно спрятал очки в футляр, сложил газету и сунул ее в шкаф. Покачал головой.

— А я — то думал, что мы с тобой не лжем друг другу… Постой, не перебивай! Пойми нас, мальчик! Времена тяжелые. А ты слишком молод, чтобы… ладно, оставим это! Скоро одиннадцать. Я не стану выпытывать, где ты был, хотя знаю, что ты солгал. Да, солгал…

«Что ему известно? — раздумывал Павел. — Что ему сказать? Правду? А что он ответит? Что я сошел с ума? Конечно! Нет, надо подождать, прощупать его, может быть, завтра… Придется врать», — заключил он огорченно.

— А что, собственно, произошло? — спросил он неуверенно.

— Что? Ничего особенного. Войта заходил, спрашивал тебя. Вот и все.

Что отвечать, если не хочешь еще глубже погрязнуть во лжи? Ничего. Стиснуть зубы и спрятать глаза. И молчать.

Этой ночью он засыпал, охваченный противоречивыми чувствами. Что изменилось с сегодняшнего вечера? Его обуревали страх и странная радость, любопытство и гордость. Ее зовут Эстер. Какое имя! И он спас ее. Конечно! Куда бы она пошла? Он повернулся и лег навзничь, закинув руки за голову. Долго не мигая смотрел на потолок, пытаясь представить себе ее белое лицо с огромными темными глазами, волнение отгоняло сон. Спать, спать, а как только взойдет солнце — к ней…

Завтра, завтра!

На следующий день после полудня все громкоговорители города сообщили, что утром 27 мая 1942 года в Праге было совершено покушение на имперского гаулейтера Гейдриха. Чей-то твердый, ровный и безличный голос, голос-машина, разносимый радио по затихшим улицам, повис над стенами домов, и эхо дробило его.

Голос застиг Павла на углу их улицы. Юноша прислушался, затаил дыхание. В первое мгновение он смог разобрать лишь обрывки фраз. И остальные прохожие не могли сначала ничего понять… В глазах у всех вопрос.

Что, собственно, произошло? Слушайте!

…за поимку преступников… десять миллионов крон… в районе оберландрата… чрезвычайное положение… запрещается выходить из дому позже двадцати одного часа… закрываются все… кто… после указанного времени появится на улице, будет расстрелян…

Вслед за сообщением наступила странная тишина. Трамвай равнодушно спускался вниз по центральной площади, жалобно повизгивая несмазанными тормозами.

Голос зазвучал снова…

III

— Ведь это же идиотизм! — раздраженно заявил подмастерье Чепек. Был обеденный перерыв. Чепек восседал на стуле и мрачно поедал из кастрюльки постный гуляш, близоруко щурясь на него через очки и запивая это «лакомое» блюдо дрянным пивом. Никто не ответил ему. Всем было известно, что если уж в его лысой голове засядет какая-нибудь нелепая идея, то ее ничем не выбьешь.

— Трудно сказать, — неопределенно бормочет мастер, и его взгляд настороженно обшаривает мастерскую. Здесь, кроме них, еще двое. Вихрастый ученик Пепик орудует веником, политика его не занимает, у него свои интересы. И Павел. Тот сидит у окна, глядит на улицу и постукивает линейкой по гладильной доске.

Полуденное солнце уперлось в стену дома напротив.

Вид мастерской успокаивает портного. Все в порядке. Ох, этот Чепек! Смутьян! Кто-кто, а он-то уж его знает. Они портняжат вместе еще с первой мировой войны, и ему прекрасно известны крайние взгляды помощника. Частенько они спорят до хрипоты, но это не мешает им оставаться добрыми друзьями.

Мастер сносит от него даже обвинения в чрезмерной осторожности, которая, мол, в крови у всех ремесленников. Пускай себе упрекает, в такие времена осторожность не повредит. Он не мальчишка, честолюбие ремесленника, если оно у него когда-нибудь и было, давно уже отброшено. У него на плечах семья, Павел. Его надо вырастить, поставить на ноги. Сейчас самое верное — держать язык за зубами. Чепек — тот может молоть языком. Ему что, он один как перст, вечера убивает в пивной «У черта» за скверным пивом и картами. Там идут такие баталии!

— Подстрелить одного волка не значит перебить всю стаю, — скрипучим голосом рассуждает Чепек. — Ты только посмотри газету! Вот заварится каша! Взглянешь косо — готово. Пиф-паф! Теперь нацисты на нас отыграются… — Сощурив глаза под стеклами очков, он читает газету, потирая рукой щетинистый подбородок. У него отвратительная манера читать вслух, сопровождая газетные сообщения комментариями и насмешками.

— Вы только послушайте! Великая победа под Харьковом. Ай да Германия, ай да молодец. Или вот…

Мастер терпит, ерзает на стуле. Он не испытывает ни малейшего желания возражать. Какое там! Этот трепач подымет такой крик! А сейчас и у стен есть уши. Время от времени мастер испытующе поглядывает на сына и пробует перевести разговор на недошитый костюм старого заказчика. Но чертов Чепек и на эту удочку не клюет, дескать, ладно, ничего с ним не случится, подождет!

— Ты только послушай! Раскошелились, не пожалели мошной тряхнуть, — стучит Чепек пальцем по газете: — «Десять миллионов получит опознавший дамский велосипед, шапку и портфель».

— Ну-ка, Пепик, хватит в носу ковырять, примерь ту самую шапку, а я погляжу. Мне эти гроши вот как пригодятся! Читаем дальше: «… Лица, проживающие в про… протентократе без прописки, обязаны немедленно прописаться. Не выполнившие этого приказа до субботы… будут расстреляны. Лица, укрывающие непрописанных, также будут расстреляны». Хм-м… загляну-ка я под стол, не прячем ли мы там кого-нибудь из покушавшихся, — добавляет он со злостью и, нахмурив лоб, бросает быстрый взгляд на хозяина. — Я тебя очень хорошо знаю, Алоиз, для тебя самое главное — как бы чего не вышло!

— Да перестань ты, — шепчет мастер невесело.

— А что! Тут все черным по белому, я ничего не прибавил!

В наступившей душной тишине линейка вдруг перестала стучать по гладильной доске. Портной повернулся к окну. Мальчик сидит, немного согнувшись, все еще глядя на улицу, перечеркнутую посреди мостовой резкой тенью.

Что-то не нравится ему сын в последние дни, очень уж молчалив.

— Что с тобой, Павел? Тебе нездоровится?

— Нет. Просто здесь душно.

Эта вынужденная ложь, эти вопросы без ответов создали недобрую напряженность, воздвигли между отцом и сыном стеклянную стену — вопросы скользят по ней, как дождевые капли.

— Что ты понимаешь? — вмешивается Чепек. — Сейчас сдавать экзамены не так просто.

Линейка выскользнула из рук и стукнулась о доску; Павел поднялся и, пряча лицо, проскользнул между двумя швейными машинками. Прежде чем кто-нибудь успел опомниться, за ним захлопнулись двери.

Он бежит по улице, а рядом с ним мчится вопрос: «Что с тобой?»

Ах, у кого хватит сил все время слушать эти разговоры! Ненужные, затрепанные, как старые брюки. Взгляды отца! Он спасается от них, убегает по раскаленной улице куда глаза глядят, куда ноги несут.

Знакомые витрины: кондитерская — на пятачок ванильного просил он, когда был малышом. И тянулся на цыпочках, разжимая ладошку с потной захватанной монеткой. А рядом, в нескольких шагах, опустошенное войной окно колбасной лавки Франтишка Теребы, того самого, у которого пальцы безобразно опухли от кипятка. Он сам варил для покупателей сосиски. Сейчас все продукты по карточкам, колбасник в лавочке скучает, обожженные руки заживают. Галка с подрезанными крылышками забавно прыгает у лестницы возле подвала угольщика. Она все еще здесь. Улицы, и дома, и подъезды, обшарпанные стены с рисунками не всегда целомудренного свойства. Все хорошо знакомо. Это его мир, здесь бегал мальчуган в разбитых футболом башмаках. «Мальчишка портного из одиннадцатой!» Один дружески улыбнется, другой щелкнет по лбу, а лавочница вдруг великодушно протянет леденец: «Держи, Павлик, ты заслужил». Все это позади. Ты уже взрослый, тебе говорят «вы», старый мяч безнадежно закатился куда-то в темный угол, и вообще, кто знает, существуют ли теперь леденцы?

Он очнулся от воспоминаний и заметил, что бежит по знакомому парку; приостановился, удивляясь особой интуиции, которая направляла его шаги к тому самому месту. Фонтан извергает в небо струйки воды, ласковый ветерок бросает в разгоряченное лицо водяную пыль.

Здесь, здесь! Он присел на ту самую, ничем не примечательную, обыкновенную скамью, провел ладонью по облупленному лаку спинки. Здесь, на этом краю, сидела она. Тут — он. Юноша замер, уткнувшись лицом в ладони. Порой кто-нибудь пройдет мимо, порой светлая тучка закроет солнце; многоголосый шум города долетает сюда издалека, а в мысли вплетается однообразный рокот самолета. «…а также будут расстреляны лица…» Ты знаешь, какой вкус у страха? Соленый, но не похожий на соль. Страх — это странный холодок, который вдруг просыпается у тебя внутри и вызывает дрожь; это сороконожка с ледяными лапками, которая пробегает по телу, подбирается к сердцу, дотрагивается… И тут же исчезает. Встряхнешься, и на минуту отпустит. Ничего нет. Ведь ничего не случилось! Но… Через минуту снова похолодеют руки, ладони станут влажными, дрогнут. Павел стыдится этой дрожи. Кое-как ему удается увести мысли в сторону, занять их сотней обычных забот. Это похоже на отлив. Но прилив снова и снова захлестывает его. Она там! Что дальше? И снова все перемешивается. Туча, готовая разразиться грозой бог знает какой силы, — и стихийная радость, буйная мелодия, рвущаяся из груди наперекор всему. Она там, и мы еще посмотрим!

Вчера утром — это было так давно — он проснулся в своей комнате… Казалось, все было как обычно: книги, грамота за выигранную стометровку, дешевый фотоаппарат, в клетке щелкал кенарь, за окном рассветал день. Нужно было только протереть глаза, вскочить на ноги и встать под душ. «Они дали мне сегодня выспаться после экзамена, — подумал он с благодарностью. — Отец уже в мастерской, а мама отправилась в поход по магазинам».

Он позавтракал — и бегом в старый дом, вверх по лестнице, подгоняемый нетерпеливым любопытством. Озираясь, повернул ключ.

Она спала на кушетке лицом к стене, уткнувшись в подушку. Он увидел густую волну разметавшихся смоляных волос и контуры тела. Девушка повернулась на спину, и смятое одеяло соскользнуло на пыльный пол. Он укрыл ее, рассматривая лицо. Спящая, она казалась ему маленькой и беззащитной. Тихое дыхание вдруг прервал глубокий вздох, губы шевельнула кроткая детская улыбка.

Аккуратная! Он заметил, что перед сном она переоделась в полосатенькую пижаму, юбку сложила на стуле, а туфли поставила возле кушетки, старательно подровняв носы. Жакетик с желтой звездой перебросила через спинку стула. Павел смотрел на нее, не осмеливаясь вздохнуть, двинуться с места. Потом на цыпочках добрался до дверей, взялся за ручку. Он придет попозже, когда она проснется. Осторожно прикрыл двери и помчался домой. Думать! Думать! Решать! Хорошо еще, что не надо ходить в школу, у него теперь заботы поважней, чем повторять латынь или зубрить биографию Германа Геринга.

Он ворвался домой; мать еще не вернулась из похода по магазинам. Ба! Он хлопнул себя по лбу. Ведь ей же нужно что-то есть, пусть это глупо, смешно, но это так! Он открыл кладовку, быстро отрезал пару толстых ломтей хлеба, намазал их размякшим маргарином, в пустую бутылку налил немного кофе, а когда начал рассовывать все по карманам, пришла мать. Он забеспокоился. Всевидящие материнские глаза! Она ничего не заметила? «Мамочка, я взял хлеба и пошел».

Он облегченно вздохнул, ускользнув от материнского ока. А что, если открыться ребятам? Они могли бы помочь. Нет, нельзя. Вот было бы шуму! Лучше молчать.

Когда он, запыхавшись, вернулся, девушка все еще спала.

Он сел рядом и ждал. Ждал. Время шло, но он не замечал его. Забыл обо всем.

Из мастерской доносится голос отца, полный неприятного, преувеличенного смирения ремесленника перед заказчиком, которое Павел ненавидел. Слышатся шаги по скрипучему паркету и шипенье утюга; женщина на галерее развешивает пестрое белье и сонно зевает. Чумазый печник тащится по выщербленной мостовой двора с корзиной, полной глины.

Павел не заметил, как затрепетали ее ресницы. Глаза вдруг широко открылись. Выражение их было в первый момент бессмысленным. Он не мог сдержать улыбки.

Девушка быстро села, извечным защитным движением запахнула у самого горла пижаму и уставилась на него с ужасом.

— Где я?

— Тсс! Тише!

Он предостерегающе ткнул пальцем по направлению к дверям в мастерскую.

— Ведь мы же знакомы. Вы забыли… ты забыла!

Она вспомнила и облегченно вздохнула.

— Да. Уже знаю. Ты Павел?

— Угу.

— А там…

— Отец. Там его мастерская. Он портной. Я тебе вчера рассказывал.

Она кивнула головой. Теперь она будет говорить шепотом. Она все помнит. Потом, словно сообразив, что полуодета, забеспокоилась. Покраснела и потупилась.

— Мне надо одеться, — сказала она, неуверенно улыбаясь.

— Уйти?

— Нет, не уходи, пожалуйста! Мне здесь страшно одной. Ночью что-то шелестело, кто-то бегал по полу…

— Наверное, мыши. Не бойся, здесь их нет.

— Правда?

— Правда!

Она опять вздохнула.

— Тогда все в порядке. А теперь, пожалуйста, отвернись!

Он что-то пробормотал и повернулся к окну, засунув руки в карманы. Его немного удивила просьба не уходить. Он слышал шлепанье босых ног по полу, стук туфелек, шорох одежды. Кровь прихлынула к вискам, тело одеревенело.

— Можно.

Павел медленно повернулся, как будто все это не представляло для него никакого интереса, и придал лицу самое безразличное выражение. Девушка стояла перед ним уже одетая, в жакетике с желтой звездой на груди и расчесывала гребнем спутанные волосы. Стиснув зубы, без сожаления рвала она свою густую шевелюру, волосы трещали под расческой. Она нравилась ему, хотя лицо ее было все еще помято сном. Девушка зевнула и потянулась, как кошка.

— Ах, как я поспала! Мне хотелось бы все время спать, спать и не просыпаться, пока все не кончится и не вернутся наши. Или… или лучше не просыпаться вообще!

— Не говори так, — перебил он ее, — ты не должна так говорить.

— Тебе хорошо — не должна, не должна! А мне сейчас так скверно жить на свете!

— Но ты больше не будешь так говорить, правда?

— Не буду, если ты не хочешь!

Она села на кушетку, все еще расчесывая волосы, и взглянула на него. Он ткнул пальцем в желтую звезду.

— Может быть, снимешь это?

— Зачем? Это плохо?

— Я так не думаю! — перебил он поспешно. — Но зачем?.. Мне кажется, что здесь это ни к чему!

Она задумалась и решительно покачала головой.

— Нет. Нам запрещено ходить без звезды. Понимаешь? Я не виновата. И совсем не стыжусь. Папа тоже носит такую. И Бланка.

— Я тебя не заставляю. Я только… Я тебе притащил кое-что. Хочешь есть?

— Ужасно! Ты не смейся. Я со вчерашнего утра ничего не ела. Ходила по городу и ревела, ревела, как маленькая. Тетя завернула мне на дорогу съестного, но я забыла пакетик где-то на набережной. Я совсем потеряла голову.

Она жадно вцепилась в горбушку, запивая хлеб несладким суррогатом кофе. Не успел он оглянуться, как все было съедено и она смахнула крошки с губ. Он смотрел на нее с тихой радостью и щемящей тоской. Маленький проголодавшийся зверек, вот и все. Она поблагодарила его робкой улыбкой. Он ободряюще улыбнулся в ответ и уселся на колченогий стул.

— Фьють, однако и аппетит у тебя!

Она кивнула так энергично, что волосы упали на лоб.

— Ужасный! Папа говорил, что я обжора. А человеку, как назло, страшно хочется есть, когда есть нечего. Мы всегда жили небогато, а в последнее время стало совсем плохо. Иногда вспомнит старый пациент и принесет что-нибудь. Клали ночью под окошко, и я привыкла утром смотреть, не лежит ли там сверток. Однажды положили мясо… Отца любили. Говорят, что провинциальные врачи грубияны, но мой папа был хороший, ни на кого не кричал…

Она вспоминала. Руки со сцепленными пальцами лежали на коленях, лицо ясное.

— Летом еще ничего; у нас был садик, у мамы росли там розы и георгины. А потом пришлось посадить овощи — морковь, цветную капусту и немного картошки. Ботвой кормили кроликов. Ты когда-нибудь видел крольчат? Совсем крохотных? У них мягонькие мордочки, а когда такой дотронется до ладошки, это просто… А папа разводил пчел. Но тебе этого не понять, по тебе сразу видно, что ты из Праги.

— Это еще почему?

Она засмеялась:

— Ты такой бледный, нежный. Как стебелек хмеля.

Он досадливо перебил ее:

— Ничего подобного! Я сильный, не воображай. — Явно задетый, он приподнялся. — Доказать? Смотри!

И прежде чем девушка успела опомниться, обхватил ее правой рукой за плечи, левой под коленями и поднял. Уф! Странно, она была тяжелей, чем казалось. Он подбросил ее. Девушка защищалась обеими руками и смеялась звонким смехом. Он уронил ее на старую кушетку и испуганно приложил палец к губам.

— Тссс! Ради бога! — Он кивнул головой в сторону мастерской, и смех оборвался. Они смотрели друг на друга молча, запыхавшись. Летели секунды. Он провел ладонью по лицу — его обычный жест в моменты растерянности или смущения.

— Правда, — сказала девушка одобрительно, — ты сильный.

Он скромно пожал плечами.

— Достаточно… если понадобится…

За дверями тарахтела швейная машинка, палящее солнце стояло над двориком. Двор был похож на коробку без крышки, в которую солнце без всякой жалости льет зной. На раскаленной мостовой разлеглась кошка, неподвижная, изнуренная жарой. Мальчишка пинал ногами мяч.

— Я пойду, — сказал вдруг Павел в наступившей тишине.

— Тебе нужно?

— Меня ждут к обеду. Старики будут беспокоиться.

— Ты придешь?

Он кивнул.

— Скоро?

— Скоро…

— Сегодня?

Он улыбнулся успокаивающе.

— Сегодня. Конечно, — сказал он, уже ухватившись за ручку двери.

IV

…Это очень походило на воровство. У Павла заранее начинало колотиться сердце и кусок застревал в горле. Все эти дни они ужинали в напряженном молчании, приборы неприятно звякали, и Павел, упрямо опустив глаза, ерзал на стуле под вопрошающим взглядом отца. С каждым днем будет все труднее уносить тарелку в свою комнату и отделять скудную порцию в припрятанную кастрюльку. Чудо, что все до сих пор еще не открылось!

Удалось! Павел топтался в передней, медлил, потом сунулся в кухню, чтобы решительно и без долгих объяснений заявить, что идет играть в шахматы. После обеда он обеспечил себе у Войты крепкое алиби, Войта согласился, хотя сгорал от любопытства: «Давай выкладывай! Какая она?» Павел выдумал какое-то курьезное приключение, но правды не сказал.

— Будь осторожен, Павлик! — вздыхает мать.

— Возвращайся пораньше. Ты ведь знаешь, что творится вокруг, ах, боже мой! — отец предпочитает нудным наставлениям и вопросам укоризненный взгляд. Это действует сильнее.

Третий день Эстер у него. Вчера он с трудом нашел объяснения, чтобы уйти вовремя. Что он мог сказать ей? Ничего! Лучше, если она вообще не будет знать о последних событиях.

Он спешил, улыбаясь и радуясь успеху, хотя желудок сжимался от голода. Черная кастрюлька согревала грудь, словно живое существо. Трофей хоть и не поэтический, но драгоценный. Смешно! Ну и что ж? Кнедлики с черешней — и она! Будьте благословенны вы, пузатые, осклизлые клецки, политые застывающим маргарином!

И вдруг ему пришло в голову: не хлебом же единым жив человек. Ей нужно читать, чтоб не сойти с ума от тоски и черных мыслей. О чем она думает в бесконечные часы одиночества? Где блуждает? Ей надо читать, уйти в книгу, оторваться от собственной судьбы, спрятаться в чужих судьбах. Он остановился на «Жане Кристофе» и еще прихватил «Швейка». Ей надо смеяться. Смеяться!

— Ты хороший, — сказала она. Убрала рукой волосы со лба, с благодарностью заглянула ему в глаза. — Почему ты такой? Ведь я приношу тебе только заботы!

Павел остановил ее отрицательным жестом. Он честно старался отогнать от себя мысли о собственном благородстве, убежденный, что не имеет на это права.

— Почему ты такой?

Юноша отвел глаза, пожал плечами.

— Не знаю… А что тут такого? Я обыкновенный. Выгнать тебя? А ты смогла бы? Этого ни один человек не сможет.

— А ты понимаешь, кого прячешь? Ведь ты же меня совсем не знаешь.

— Знаю. Иногда мне кажется, что я знаю тебя тысячу лет.

Она удивленно раскрыла глаза.

— Правда?

— Правда. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что и мне так кажется. Глупо? Может быть. Так принято говорить, да? Я думала об этом вчера, когда ты так рано ушел. Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь! А мы ведь только позавчера вечером встретились. В парке, на лавочке. Может быть, мы знали друг друга в прошлой жизни. Мы, наверное, были братом и сестрой. Или возлюбленными. У нас была несчастная любовь. Я болтаю глупости, правда?..

— Неважно. Я с удовольствием слушаю, — перебил он ее, и тоска сжала ему грудь. Голос девушки кружил голову, мягко проникал в сердце, сдавливал мятущейся негой. Павел боялся ее. В полутьме он видел ее силуэт; она сидела на краю кушетки, прижав к себе колени, опустив голову. Он растянулся рядом, лег навзничь, скрестив руки под головой. «Возлюбленные… Несчастная любовь…» Нет! Не так! Прошлая жизнь! Фу! Он испытывал неприязнь к этим словам.

— Знаешь, а я не верю в такую чепуху. Прошлая жизнь — сказки для кисейных барышень. И звезды — не дырки в небе или в бумажных шторах. Звезды — это миры, миллионы миров, а месяц — остывший шар. Поэты ничего в этом не смыслят; все это математика, телескопы и цифры, фантастические формулы…

Он рассказывал, а девушка, словно устыдившись своих слов, молчала. Павел протянул руку и погладил ее по плечу, будто желая извиниться за прозаическую трезвость своих суждений. Но ведь она не знает этого. Он хочет быть ученым.

— Ты обиделась?

— Нет. Ты, наверное, прав, а я просто дура.

На крыши спускались сумерки, в их каморку уже закрадывалась тьма, но лампу зажигать не хотелось. С галереи лился желтоватый свет, процеженный через сито занавесок, где-то бормотало радио. Все эти звуки — голоса старого дома — были знакомы ему. Ритмичный стук молотка рассказывал, что молодожены с третьего этажа купили мебель и мужу приходится самому приводить в порядок этот хлам, приобретенный у старьевщиков; сами знаете — в нынешние времена… Из мастерской художника, что забралась под самую крышу, слышатся аккорды гитары и приглушенное пение. Художник разгоняет мышей и тоску. Недавно от него ушла жена, на галерее до сих пор судачат: «Вертихвостка!» Но находятся защитницы: «Ах, бабочки милые, да кому охота жить в вечной нищете, в дыре под самой крышей и нюхать вонь скипидара?»

Голоса, звуки. А над всем этим раскинулось молчаливое мерцающее небо.

Павел смотрел, и ему казалось, что он слышит, как, свистя, проносятся в холодных пространствах миры.

— Павел!..

Он встал, чтоб опустить штору, но голос девушки остановил его.

— Ты когда-нибудь испытываешь страх?

— Перед чем?

— Перед всем… перед жизнью.

Он колебался.

— Иногда…

— А я — постоянно.

— Чего ты боишься? Мышей? Я поставлю мышеловки, — пошутил он невесело.

— Не смейся надо мной. Мне не с кем больше поделиться. Страх все время гложет меня. Даже когда я думаю совсем о другом, даже когда смеюсь. Словно подстерегает, прячется где-то здесь, под сердцем…

— Мой отец говорит, что только камни ничего не боятся. Они неживые.

Он наконец поднялся с кушетки и опустил затемнение, включил лампочку, свет упал на ее лицо. Девушка зажмурилась, заморгала. Он попытался пошутить. Он так боялся ее мыслей.

— Как дела, синьорина Капулетти? Что поделывает ваш отец? Все еще враждует с Монтекки?

— Нет, ему не до того. Он в Терезине… надеюсь…

Ему стало стыдно за неуместную шутку, кровь ударила в голову. Но, как это ни странно, его слова не обидели ее, она просто констатировала факт, глядя на него снизу вверх с такой всепрощающей улыбкой. Павел подсел к ней поближе и принялся внимательно разглядывать ее.

— Почему ты смотришь на меня? Я тебе не нравлюсь?

— Ты же знаешь, что это не так, — возразил он. — Ты мне очень нравишься… Правда!

— А чем? — настаивала Эстер упрямо.

Павел с минуту колебался, подыскивая слова.

— Ты такая же, как все остальные девушки…

— Ты о чем? Почему я не должна быть, как остальные? — Эстер поняла его не сразу.

Девушка нахмурилась и резко повернулась к нему:

— Потому что я еврейка?

— Что ты! — отпирался он растерянно. — Я, собственно, имел в виду совсем не это… Говорят, будто…

— Что говорят? Я знаю! Что мы не как все? Что у нас длинные носы и…

Юноша с досадой остановил ее и взъерошил себе волосы.

— Да, всякое мелют… Люди бывают так глупы. И злы…

Павел вскочил и зашагал по комнате, засунув руки в карманы, красный от стыда и досады на себя самого. Потом оглянулся и увидел Эстер все на том же месте, в той же позе, с руками, опущенными на колени. Серая тень лежала на ее лице. Он закусил губу. «Дурак! Мелю языком невесть что!»

Не сдержавшись, он выдохнул:

— Эстер… я…

Девушка подняла глаза, в них таилась усталая усмешка. «Я ведь все понимаю», — сказали они ему. Он казался себе просто мальчишкой перед взрослой женщиной. Горькая жалость и какая-то дикая радость заполнили его сердце, рвались из груди. «Эстер! Как мне высказать тебе все это! Со мной что-то происходит, не знаю…»

— Почему ты молчишь, — прохрипел он, — скажи что-нибудь!

Он порывисто бросился к девушке, с силой схватил ее за плечи. Вырвать, отнять ее у этой неподвижности! Девушка молча сопротивлялась. Она была сильная, но после упорной борьбы Павлу удалось повернуть ее лицом к себе. Оно было далеким, замкнутым, рот плотно сжат, глаза, блестевшие под опущенными ресницами, смотрели отсутствующе, так, будто мысли ее витали где-то далеко.

— Эстер… послушай… Не плачь, ты не смеешь плакать! Я…

Он поцеловал ее. Неловко, по-мальчишески. Девушка дернула головой, и его губы скользнули по ее щеке, но он не сдался и все-таки добрался до ее рта.

Она перестала сопротивляться, повернулась, закрыла глаза и приникла к нему.

И сразу все кончилось.

И все началось. И оба поняли это.

Их окружала трепещущая тишина, слова приходили издалека. Дом засыпал беспокойным сном, а эти двое бодрствовали. Слышишь? Как тихо сейчас. Чуть слышные шажки и шорох — это просто мыши…

— Зачем ты поцеловал меня?

Он пожал плечами. Волосы девушки сияли, словно черное пламя, широко открытые глаза смотрели без гнева. Без удивления. В них был лишь вопрос. И слабая, чуть заметная улыбка.

— Потому что… потому что люблю тебя! Ведь ты же знаешь. Я люблю тебя. Ты… ты должна верить мне, Эстер…

— Зачем ты так говоришь?

— Потому что это правда. Да! Разве это плохо?

— Нет. А когда ты это понял?

— Зачем тебе?

— Просто так…

— Не знаю. Наверное, когда мы встретились. Или когда ты уплетала хлеб. Вчера утром, когда ты спала, мне страшно хотелось поцеловать тебя. Но я побоялся разбудить. Когда?.. Я и сам не знаю.

Юноша застыл в нерешительности. Он сцепил тонкие пальцы, хрустнул суставами и потянулся, сладко застонав, словно проделал трудную работу. На его лице блуждала виноватая улыбка.

— Ведь ты не сердишься, правда? Если бы…

Она решительно покачала головой и обхватила руками колени.

Павел заглянул ей в глаза и понял бессмысленность своего вопроса. Ее глаза сияли. Эстер положила руки ему на плечи. Он невольно зажмурился. Она легонько коснулась губами его губ и по-детски засмеялась. Потом вздохнула:

— Боже мой, Павел… ведь я тоже… разве ты не понимаешь, что и я… люблю тебя. Да! Будь что будет: люблю тебя, Павел, милый!

Каждая любовь имеет свою историю. Иногда очень короткую. Так сказать, историю в миниатюре. У нее есть время роста и зрелости. Солнечные взлеты и стремительные паденья. Свои бури и ненастья.

Когда Павел возвращался домой, улицы ему казались полными света. Это было, конечно, не так. Свет был в нем, вокруг царила тьма. В лучах этого света он казался себе сильным, его удивляло богатство чувств, пробудившихся в нем. Прежний Павел, который не знал Эстер, заурядный, ничем не примечательный юнец, вызывал в нем жалость. Как он жил? И жил ли вообще? Ходил в школу, читал книги, ждал чего-то от жизни, о чем-то мечтал, дружил с обыкновенными ребятами. Это был совсем иной человек.

Но дом был все таким же, неизменным, знакомым до последней мелочи. Он жмурился на яркий свет лампы. Родители сидели друг против друга и молчали. На шкафчике приглушенно играло радио. На приемнике висела табличка: «Помни, за прием заграничных станций тебе грозит тюрьма или смерть!» Мать на деревянном грибке штопала носки. Когда-то он любил возиться с этим грибком. Вдруг ему пришло в голову, что его старики затеяли игру. Игру в спокойствие. Отлично! Он присоединяется! Нарочито зевнув, Павел взялся за еду. И лишь когда он уже пил жидкий кофе, делая вид, что его больше всего на свете занимает помятый кофейник, отец положил раскрытую книгу на стол и заговорил:

— Ты ничего не хочешь нам рассказать, Павел?

Юноша поставил чашку и покачал головой.

— Нет… мне нечего…

— Ты ходишь как лунатик. Конечно, тебе уже восемнадцать, но я боюсь, как бы ты совсем не потерял голову. Ты ведь знаешь, что творится вокруг. Самое разумное сейчас — сидеть дома…

Он умолк, перехватив взгляд сына. Увидел в нем только протест — немой, твердый протест.

— Не знаю, что особенного вы заметили во мне. — Павел встал и, ничего больше не добавив, ушел в свою комнатку, сам того не желая, резко хлопнув дверью.

Старики остались одни. Мать отложила деревянный грибок, он стукнул об стол; молча, через роговую оправу очков взглянула на мужа. Тот поднялся, собираясь спать.

— Нет, лгать он не умеет. И не хочет, — заметил старик словно про себя. — Пока еще не хочет.

Он беспомощно пожал плечами и захлопнул книгу.

V

Кроме бессильного гнева, кипящего в каждом сердце, многими в эти дни овладел страх. Словно душная деревенская перина, под которой мучают ночные кошмары, навалился он на город. Он подобрался к сердцу, не отпускал ни за едой, ни во сне, захлестывал человека, когда тот обнимал любимую, когда нянчил ребенка. Страх выползал из репродукторов, со страниц газет.

— О чем ты думаешь? — спрашивала Эстер, замечая, что Павел невесело задумался. Иногда раздумье его было таким глубоким, а картины, рисуемые воображением, так страшны, что голос ее долетал словно из недосягаемой дали.

Павел тер ладонью лицо, вымученно улыбался тусклой улыбкой.

— Да так, пустяки… ничего особенного.

Но он понимал, что обмануть ее не удастся, и, обняв, прижимался губами к ее глазам, зарывался лицом в ее волосы, прячась в их мягкой душистой мгле. «Если б ты только знала, — думал он, — если б только могла предположить…»

Улицы дышат июньским зноем, парки, как и полагается в эту пору, играют всеми красками летних цветов, божья коровка пробирается по ладони и расправляет крылышки. Что-то жестокое чудится в этом равнодушии природы — она буйным цветом безумствует под горячими лучами солнца, в то время как со стороны Кобылис[45] по городу разносится эхо залпов. Палачи по уши завалены работой. Стволы винтовок не успевают остывать. «…а также будут расстреляны лица…»

— Люблю тебя, — шепчет Эстер.

Но, даже когда он чувствует ее губы на своих, мысли не останавливают своего бешеного бега. Перед глазами проходят списки: имена, обычные, простые имена. Они низвергаются с газетных страниц, они кричат со стен домов, с плакатов, наклеенных возле афиш кино и реклам зубного эликсира. Мотивировка ошеломляюще коротка: осужденные предоставляли убежище непрописанным лицам — бах! — одобрительно отзывались о покушении на протектора — бах! — призывали укрывать преступников — бах, бах! — хранили оружие — бах!..

Люблю тебя! О господи, за что еще будут расстреливать? За взгляд, за то, что осмеливаешься жить, за вздох, за слезы! Бах! Бах! В пражском гестапо звонят телефоны. Летят доносы, сыплются путаные показания. Ассигнуются еще миллионы, гестаповцы считают, что это поможет навести на след преступников. Но где они, эти преступники? Существуют ли вообще? Может быть, их уже давно нет в живых и расстрелы никогда не прекратятся?

Имена, имена, имена, адреса и залпы. Даже подмастерье Чепек бросил свои комментарии. Каждое утро, прочитав газеты, он торжественно поднимается, распрямляет старую спину и в гнетущей тишине стаскивает шапчонку, чтобы почтить память расстрелянных.

Павел читал списки затаив дыхание. Стоял перед ними стиснув зубы, сжав кулаки. Июньское солнце упиралось ему в затылок, пот струйками сбегал за воротник. Он отходил от этих листов, чувствуя слабость во всем теле. Второй день он читает списки. Новые, не просохшие от клея, они стали еще длиннее, в них новые имена. Новые имена — это лица, руки, губы, глаза, сотни глаз…

Очень легко можно представить себе здесь и свое имя.

А дальше — имя отца, матери, Чепека.

Антонин Чепек, портной, проживающий…

За ним… ее имя! Почему бы нет?

Оно было бы просто одним из многих, и чьи-нибудь глаза, пробегая строки, не выделили бы его среди других. А потом залп, которого уже не сможешь дослушать.

Сидеть дома, где молчание становилось все напряженней, не было сил. Он жил там под неусыпным родительским оком, опутанный предупредительным вниманием отца и матери, и сбегал от них при первой же возможности. Ему оставалась только улица, выбеленная солнцем, застывшая в кажущейся неподвижности. Мостовая пышет жаром. Лица непроницаемы, как маски, — все во взглядах, брошенных украдкой. Все — в словах, которые произносятся с оглядкой, одними губами. Жалобно скрежещут трамваи, страдающие хроническим недоеданием смазочного масла, гудки машин проникают в мозг. Стекла витрин тускло отражают фигуру юноши; он бредет, засунув руки в карманы; прохлада пассажей и переходов, запах общественных уборных, пекло открытой набережной, река, сморенная зноем.

Немецкий солдат-инвалид пытается поймать в объектив дешевого фотоаппарата контуры Града. Он щурится на солнце, довольный своей участью, и щелкает затвором. Вид у него бодрый, уверенный. Наверное, теперь он пошлет этот столько раз рисованный и фотографированный силуэт куда-то в свой дом, украсив снимок традиционной надписью: «Моей любимой Монике».

Комедия была разыграна с помпой. Жалкая кучка марионеток из «правительства» отправилась, угодливо согнув спины, за приказаниями к новому начальству с невероятно длинным титулом. Жизнь как в захлопнувшейся западне.

Павел сжал голову руками. Он сидел у реки на днище перевернутой лодки, укрывшись в тени моста. Какая-то собачонка обнюхала его ноги и отбежала к своему хозяину.

Если Эстер найдут, если ее там найдут, что будет?

Глупый вопрос! Существует официальная такса: пристрелят как зверя! Выволокут из убежища и пристрелят! А потом его самого, отца, маму, может быть, Чепека и даже Пепика и других, которые об Эстер и знать ничего не знают, может быть, схватят и школьных друзей — Войту, Камила… Кто знает, ожидать можно всякого!

Страшная тяжесть словно каменная гора навалилась на юношу. Моментами он испытывал такой ужас, что мечтал выскочить из собственной кожи, словно это была одежда прокаженного. А Эстер ничего не знает. Не должна знать, он будет нести это в себе. Если Эстер узнает, опасность увеличится. Неизвестно, как она поступит.

Никто не должен знать об этом! Но долго ли он сам это выдержит? Когда у него сдадут нервы и он начнет кричать? Когда она сойдет с ума от тоски в этих четырех стенах?

Но она должна, должна выдержать, вынести, иначе все теряет смысл!

Скоро ли это кончится? Скоро ли кончится война? Скоро ли уберутся немцы?

Теперь Павел думал о немцах совсем иначе, чем прежде, его душила ненависть, мучила страстная жажда борьбы. Пулемет! Стрелять прямо в эти увешанные медалями, выгнутые колесом груди. Нажать гашетку — тра-та-та! Бороться! Его охватил гнев на людей. Почему они не дерутся голыми руками? Он с наслаждением присоединился бы к ним, бросился бы в первые ряды. Почему они молчат? Почему только шепчутся? Чего ждут?

— Как вы думаете, пан Чепек? — как-то спросил Павел с деланным равнодушием. — Когда все это кончится?

— О чем это ты? Что кончится, молодой человек?

— Ну, война, конечно…

— Ах, вот что! Эта проклятая война…

Подмастерье привычно оглядывается вокруг, задумчиво скребет щетину на подбородке, откладывает в сторону ножницы и заговорщицки подмигивает:

— Осенью они получат от русских сполна, молодой человек. Можешь быть уверен!

В те дни Павел с жадностью накидывался на газеты, глотал даже отрывочные сообщения немецкого командования, упорно выискивая в них признаки слабости, упадка, хотя бы едва заметных намеков на отступление. Их не было.

Если б воля одного-единственного человека могла обладать действенной силой, немецкий фронт рухнул бы через секунду.

Сводки полны дифирамбами непобедимому гитлеровскому воинству, сообщениями о наступлении на востоке, о потопленных судах, об успешных действиях японцев, о грандиозных победах маршала Роммеля в Северной Африке…

В один из вечеров Павел забежал к Войте, которому удалось кое-как наладить свой двухламповый приемник. Плотно закрыв двери, можно ловить заграницу. Передачи давали надежду, но осторожность комментариев и сообщений была малоутешительна. Скорее наоборот! Прогнозам явно недоставало сказочно простого оптимизма пророчеств Чепека. Что же делать? Думать, думать! Бежать отсюда вместе с ней! Но куда? Закрывшись в своей комнате, Павел штудировал карту Европы и беспомощно кусал губы. Я сумасшедший, безумный! Куда ни глянь — всюду они! На севере, на западе, на востоке, на юге. Они расползлись по Европе как тараканы, как саранча. Спрятаться можно разве что под землей, с круглой дырой в голове. Его бросало в дрожь. Только теперь он по-настоящему понял то, в чем раньше не отдавал себе отчета. В западне!

Люблю тебя!

Он должен что-то предпринять! Что? Жениться на ней! А поможет это? Он осторожно разузнал. Нет — все напрасно! Она уже вне закона, официально она просто не существует даже как еврейка. Все пути назад отрезаны.

Ничто больше не интересовало Павла. Угрожающе приближались устные экзамены, но он и не вспоминал о них. Павел перестал встречаться с товарищами; иногда кто-нибудь из них стучал в дверь его комнатки, и эти двое замирали затаив дыхание. Павел перестал читать, звезды тоже не интересовали его. На что они теперь? Какое мне дело до звезд, если собственная жизнь повисла на волоске. Он убивал время шатаньем по улицам. У него было такое чувство, будто ветер несет его по городу как смятый обрывок газеты. Павел простаивал над рекой, швыряя камешки в ленивые струи, сидел в парке на лавочке, пока неожиданный июньский дождик не загонял его в тоннель пассажа. Со странным чувством смотрел Павел на летнюю грозу, раскалывавшую небо и низвергавшую потоки воды на камни мостовой. Вдыхал полной грудью острый послегрозовой воздух, не замечая его аромата.

Хуже всего было дома. «Павлик, то, Павлик, это!» Мама. Что я, ребенок? Мама просто невозможна, но какой толк сердиться на нее! По вечерам она сидела одна в кухне над раскрытой Библией и шепотом, полузакрыв глаза, сложив молитвенно пальцы, беседовала со своим богом. Впору разреветься как маленькому.

— Тетя Бета пишет, чтоб ты приехал к ним на каникулы. Поможешь убирать урожай. Они очень добры к нам.

— Летом! Почем я знаю, что со мной будет летом!

— Не говори так, не мучай меня, Павлик! Что это за манера уносить ужин к себе в комнату? Ведь мы всегда ужинали вместе! Да что с тобой? Нездоровится? Дитя, дитя! Вечером ты опять уйдешь? Куда?

Оставалось только лгать! Ему пришлось призвать на помощь товарищей, они, сгорая от любопытства, помогали ему выбираться из дому по вечерам. Павел выходил, оглядываясь, не идет ли кто за ним. Отец упорно молчал, сохраняя безразлично-обиженный вид. Они перестали понимать друг друга, но Павел чувствовал, как следят за ним глаза отца. Тот ждал.

Однажды Павел шел к ней. Вдруг оглянулся и увидел отца. Отец, прихрамывая, старался поспеть за ним. В гневе Павел прибавил шаг. Шел все быстрее. Почти бежал. Взглянул мельком и с мучительным испугом заметил, что отец тоже бежит. Ужасное зрелище! Прихрамывая, задыхаясь, по-стариковски. Павел завернул за угол и, словно воришка, проскользнув через парадное, спрятался в воротах. В щель он наблюдал за отцом. Видел, как тот скорбно оглядывает темнеющую улицу, тяжело дышит, вытирает платочком вспотевший лоб, обмахивается шляпой. И вдруг Павел увидел, как отец постарел. Он показался Павлу таким одиноким, этот усталый, маленький, неудачливый ремесленник, посвятивший всю свою жизнь близким. Юноша едва сдержался, чтоб не выскочить и не броситься с рыданьем к нему на грудь. Отец! Что ты можешь сказать мне? Ничего! Я боюсь твоих глаз, твоего страха, я с трудом несу свой. Ты начнешь говорить о благоразумии. Но что мне сейчас в нем? И что такое вообще благоразумие? Где оно? У тебя? У меня? Не знаю, отец! Благоразумие — это прогнать ее. Вытащить из убежища. А то и просто убить. Можно сказать: в самообороне. Или убить тихо, а потом взять на руки и во тьме перекинуть через кладбищенскую ограду. И никто ее не хватится. Она уже больше ни с кем, ни с чем не связана. Только со мной. И с тьмой.

В тот вечер они с Эстер услыхали тихий стук в дверь. Павел прижал палец к губам, погасил лампочку и затаил дыхание.

— Павел!..

Позвал отец. Минута показалась им вечностью. Павел слышал, как колотится ее сердце. Он положил на него свою руку: оно испуганно билось под его ладонью. Тот, за дверями, не сдавался. Зашел в свою мастерскую, толкнул дверь. Тщетно. Она была заперта, ключ торчал в замке, ручка свободно ходила вверх-вниз, вверх-вниз, но не поддавалась.

Хлопнули двери. Он ушел, но настроение было испорчено.

Павел поднялся и собрался уходить. Эстер не просила его остаться. Лицо его исказилось. Какое-то мучительное оцепенение овладело им, страх, стыд, застрявшие комом в горле. Он сумрачно погладил ее по волосам и попытался улыбнуться. Эстер кивнула головой и ответила грустной улыбкой. Она все понимала.

Павел, измученный происшедшим, лег спать без ужина, но сон не приходил. Он лежал на спине, руки под головой, не было сил погасить лампочку. Услыхал скрип дверей, но глаз не открыл, притворился спящим. Он знал, кто пришел. Сквозь ресницы, в лучиках света, он видел отца. Тот склонился над ним, морщинистый, усталый. Старые глаза пытались хоть что-нибудь прочесть на лице сына.

— Павел…

Сын крепко зажмурил глаза, стараясь дышать равномерно, как во сне. Его душили слезы. «Я — каменный! Лгу! Лгу тому, кто учил меня говорить правду. Зачем он учил меня этому, если теперь я вынужден лгать?»

— Павел, ты спишь? Ты слышишь, мальчик?

Сухонькая рука портного легко скользнула по волосам сына, погасила свет у изголовья, и портной на цыпочках, чуть слышно вздохнув, возвратился на кухню к своей газете. Здесь на первой странице, под большим портретом в черной рамке, было опубликовано сообщение: «Обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих скончался от ран, полученных в результате покушения».

VI

Дни бешено мчались вперед.

Шум мирской суеты долетал сюда издалека. Тяжесть страха и безнадежности, которую Павел носил в себе целый день, исчезала от одного взмаха ее ресниц, движения губ, прикосновения руки. Жизнь его разделилась теперь на две, такие не похожие друг на друга, половины.

Здесь, с Эстер, они проводили чудесные вечера, с глазу на глаз со звездами, дышали дыханием друг друга, счастливые друг другом. А рядом жил старый дом. Они шепотом беседовали, шутили, болтали чепуху, поддразнивали друг друга и тихонько смеялись, ибо радость, согласно самой природе молодости, побеждала все и вся. И тогда им казалось, что все в порядке, что им удалось спастись, что они спрятались за стенами города и теперь находятся в полной безопасности.

Да, в безопасности! Пять шагов туда, пять обратно!

Иногда Павел молчал, у него не было слов, и он говорил с ней просто глазами. «Я и не знал, что на свете существует такое! До того, как я встретил тебя, было одно ожиданье… Только ожиданье. Как глупо! Когда мне было четырнадцать лет, я придумал сентиментальную историю. Будто я, летчик, спас красавицу… Полюбил ее и взял в жены. Я даже имя придумал. Смешно, правда? Она была совсем не такая, как ты. Просто тень, и сейчас я этого даже стыжусь. Сейчас есть ты, ты опираешься о мое плечо, и я слышу запах твоих волос. Чем они пахнут?»

В такие минуты останавливалось время. Они говорили друг с другом без слов, грезили молча. Казалось, они бродят рука об руку по дорогам, совсем не похожим на те, что опутали мир за окном; казалось, все тонет в лучах солнца, и земля, по которой они ступают, не уходит у них из-под ног. Они бегут по лугам, свежий ветер с гор треплет их волосы. Над головой открытое синее небо. Как она смеется! Многоголосое эхо разносит среди гор ее смех. Павел обнимает ее. Валит в высокую траву, ложится рядом, чтобы видеть вблизи живые влажные губы, прикрытые ресницы, из-под которых струится черный свет. Кладет голову к ней на грудь, закрывает глаза. Слышишь, как шумит мир?! Ты здесь, со мной! Он чувствует легкое прикосновение ее ладони. Земля обняла и покачивает их в своих надежных руках. Все затихает вокруг. Они плывут в прозрачной зеленоватой воде. Она — немного впереди. Потом, обернувшись, манит рукой…

«Где я все это видел! — думает Павел. — Откуда знаю это озеро с берегами, поросшими камышом, окруженное пологими лугами, аллею тополей, дорогу, теряющуюся в белой тени березовой рощи? Где этот мир? Как туда попасть?»

Картина изменилась. Они стоят в узком проходе вагона, а пейзаж за окном мелькает — светлый, темный, снова золотой…

— Павел…

Он очнулся. Вокруг — все те же четыре стены.

— Что?..

С минуту она колеблется, подыскивая слова.

— У тебя… была… девушка?

Юноша приподнялся на локтях.

— Как? Имел ли я…

— Да… — Эстер совсем растерялась. — Я об этом…

Павел помолчал, неприятно пораженный вопросом.

Он не ожидал его. Словно холодной водой облила. Он упрямо уставился в потолок. Запинаясь, признался просто и неохотно:

— Нет.

И тут же повернулся к ней:

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Я рада.

— Почему?

— Не знаю. Я правда очень рада.

Эстер тихонько засмеялась, подняла голову с его плеча, взяла его лицо в свои ладони и тихонько дотронулась до него губами. Потом забралась под его руку, устраиваясь поудобней, свернулась как котенок. И облегченно вздохнула.

— А ты?

Девушка не расслышала его слов, погруженная в свои мысли. Ее молчание больно отозвалось в его сердце. Он резко двинулся, невольно оттолкнув ее от себя.

— А ты?

Она взглянула удивленно.

— Я? Тоже нет. Ты думал…

— Ничего я не думал!

— Но ты тоже рад, правда?

— Конечно, — признался он и вздохнул.

— А ты об этом думал?

— Не особенно. Меня это не интересовало… Хотя, если по-честному, — да! Я думал об этом.

— И обо мне?

Павел судорожно вздохнул, мучимый стыдом и непонятным страхом.

— И о тебе! Ты сердишься?

— Почему? Ведь я люблю тебя. И хотела бы отдать тебе все, что у меня есть.

— Ты хорошая, — сказал он растроганно.

— Нет. Я этого боюсь…

— Не бойся. Я никогда не обижу тебя… И если…

— Я знаю. Понимаешь, я сначала была обыкновенной девчонкой, нескладным подростком, подруги звали меня Эста. А потом я выросла, и вдруг оказалось, что я не как все — я еврейка. Будто я стала совсем другой. Почему? Мне запретили встречаться с арийцами. Знаешь, Павел, а ведь ты, собственно говоря, тоже ариец.

Она рассмеялась и пальцами забралась в его волосы.

— Не мели чепухи, — заворчал он, стараясь освободиться, хотя на самом деле ему было приятно.

— Нет, буду! Я люблю твои волосы! Мне вдруг все стало казаться смешным. Мне сегодня хочется смеяться. Что было потом? Потом все случилось само собой, я здесь и не виновата, что люблю вас, ариец! Правда… не виновата…

— Не зли меня!

Какая-то новая идея пришла ей в голову.

— Послушай, ты умеешь танцевать?

— Что это вдруг? Умею… кое-как. Ходил на танцы.

— А мне было нельзя. У меня было такое красивое платье, но маме пришлось перешить его. Танцевать меня учил папа.

— Меня танцы не очень занимали. Это для пижонов — взбить кок, расфуфыриться. Перед «Беседой»[46] наши все удирали. И я тоже.

— А я страшно любила танцевать.

— Где же вы танцевали? — спросил он недоверчиво.

— Дома, конечно, в комнате. Опустим затемнение, чтобы нас никто не видел и не слышал. Мама сядет за рояль, начнет играть вальс, а папа учит меня. Раз, два, три, тата-та-тата-та. Он замечательно танцевал, и я быстро научилась. Это так легко. Давай потанцуем?

— С ума сошла! — Он недоуменно раскрыл глаза, но девушка уже тащила его за собой. Он неохотно поднялся, ероша растрепанные волосы и укоризненно качая головой.

— Мне так хочется, Павел, — умоляла она, полная непонятного возбуждения. Щеки ее зарумянились. — Никто не увидит, а я… я буду так счастлива. Хочешь, я что-то покажу тебе! Погоди! Я сейчас приду, а ты попытайся поймать по радио какую-нибудь музыку, ладно?

Прежде чем Павел опомнился, она повернула ключ в дверях, проскользнула в темную мастерскую и зажгла там свет. Павел ужаснулся:

— Гаси скорей, ради бога! Не затемнено! Гаси!

Павел включил приемник, тщетно пытаясь найти танцевальную музыку. Среди хрипов и треска слышались лишь траурные фанфары и дробь барабана. Репортаж. Мертвого гаулейтера перевозят из больницы на Град.

Мороз пробежал по коже, Павел быстро выключил радио.

Но, обернувшись, не смог удержаться от смеха. В дверях стояла Эстер; она стащила с манекена недошитый пиджак с приметанными рукавами и надела на себя. Пиджак был велик, маленькие руки утонули в рукавах, подбитые ватой плечи опустились, пиджак висел ниже колен. Павел всплеснул руками.

— Ох, держите меня! Что ты напялила?

— Я тебе не нравлюсь? — расхохоталась она счастливым смехом. Галантными па менуэта она приблизилась к нему и остановилась с глубоким поклоном:

— Смею надеяться на следующий танец, милорд?

— Да, миледи, — поддержал игру Павел, приняв чопорный вид. — Но программу танцев я, к сожалению, забыл дома на рояле, так что музыки не будет!

Он снял с нее смешной пиджак, неловко подхватил ее и начал тихонько насвистывать какой-то вальсик, запомнившийся ему еще с тех времен, когда он ходил на танцы:

— М-тата, м-тата…

Они закружились между кушеткой и столиком, захваченные этой игрой в жизнь. Став вдруг серьезными, они танцевали, а широкая тень двух фигур скользила по стенам, карабкалась на потолок, трепетала, ломаясь в углах. Свет и тень, кружась, падали на их лица. Эстер показалась вдруг Павлу совсем иной. Она танцевала, откинув назад голову, опустив ресницы, губы ее слегка приоткрылись. Она стала гибкой, податливой, хрупкой, бесплотно легкой в ритме движения, словно снежинка, словно дыханье.

Павел споткнулся о ее чемоданчик и потерял равновесие. Девушка выскользнула из его рук и упала на диван. И сам он тоже рухнул рядом. Оба расхохотались. Павел запустил руки в ее волосы.

— Давай! Давай еще покружимся!

— Наверное, мы сошли с ума!

Смех умолк.

— Эстер!

— Да?..

Он не узнавал ее глаз. Они горели лихорадочным огнем. Павел смотрел в них, захваченный их сияньем, дыхание у него перехватило.

Эстер вдруг резко обняла его. Прижала к себе с неожиданной силой, прильнула губами к его рту.

Павел невольно закрыл глаза, боясь шевельнуться.

— Ты мой… — услыхал он сквозь туман шепот, — мой… Никогда не оставляй меня… Павел! Мне хочется спрятаться с тобой от всего…

Он прижал ее к себе. Пожар охватил их обоих, помутил сознание. Все исчезло, осталась лишь она, средоточие всего на свете. Это было подобно полету. Водовороту. Он ласкал ее лицо с суровой нежностью, ослепленный новым чувством. О сердце! Оно билось, как мощный колокол. А ее дыханье! Оно овевало разгоряченное лицо, шевелило волосы на висках. И лишь когда Павел прижал губы к ее груди, Эстер, сопротивляясь, выгнулась всем телом.

— Нет, Павел, умоляю… Нет! Не сегодня… Павел… Не смотри так… Послушай! Умоляю…

Он отпустил ее, заметив слезы на глазах. Он начинал приходить в себя. Все ушло, наступил отлив, мгновенный отлив. Напряжение уходило, оставляя лишь стыдливый трепет, горячую тоску. Он вдруг показался себе опустошенным, одиноким, расстояние между ними все увеличивалось. Ему хотелось плакать.

Юноша сел, потер ладонью лицо. Опомнился, сраженный мыслью, что он смешон. Стало мучительно стыдно. Мальчишка, сопляк! Он не смел взглянуть ей в лицо.

Встал и, словно пытаясь прогнать неловкость, сжимающую грудь, прерывающимся голосом сказал:

— Я открою окно. Здесь можно задохнуться!

VII

Они остались в темноте. Клин неба в окне искрился ранними звездами. Павел уставился на девушку невидящим взглядом, сердце билось смятенно. Его охватило сожаление, горечь, угрызения совести, чувства, которым в человеческом лексиконе не подобрать слов. Недобрый стыд. Он затягивал молчание. Почему? Почему она оттолкнула его? Хотела унизить? Он не знал. В темноте прозвучал тихий вопрос:

— Ты сердишься?

— Нет.

— Правда?

Он молчал, не желая лгать.

— Почему ты молчишь?

— Думаю.

— О чем? Умоляю, говори. Только не молчи!

— Ни о чем. Просто так.

— Ты плохой. Что я тебе сделала? Ты злишься, что…

— Забудь об этом, — перебил он ее взволнованно. — Ничего страшного не произошло.

— Ты говоришь неправду. Произошло… Я испугалась. Но потом… ты веришь мне? Ты… И у тебя внутри все тоскует?

— Гм…

— Я не хотела тебя обидеть. Правда. Я глупая… и неблагодарная, теперь ты это уже знаешь.

Павел вздохнул: «Как трудно с тобой!» Нашел ее голову, погрузил пальцы в волосы, но все то необыкновенное, что было пережито, ушло безвозвратно. А притворяться они не умели.

Эстер положила голову ему на грудь, прижалась ухом.

— Что ты делаешь?

— Слушаю. Там бьется живое сердце. Постой, не двигайся, я хочу слушать. Вот — тук, тук. Мне хотелось бы поцеловать его.

— Глупышка. Ну бьется, что из того?

— Когда человек умирает, оно перестает биться…

— Что же тут странного? — возразил он с досадой.

— Ничего. Я знаю. И дыхание останавливается. Меня больше всего ужасает, что человек перестает дышать. Когда мне бывает трудно, я говорю себе: дурочка, ведь ты же дышишь, ведь ты же можешь дышать! Это великое счастье, и нужно вовремя это понять. Идем попробуем вместе, хочешь? Вдохни… вдохни глубоко воздух, чувствуешь? И думай: я дышу, еще дышу… как я богат…

Павел невольно поддался этому сумасбродству. Они глубоко вдыхали влажный ветер июньской ночи. «Мы, наверное, сходим с ума, — думал Павел, — но ты, Эстер, дыши, живи, никогда не переставай дышать, ради меня!»

Он поднялся, собираясь закрыть окно.

— Не опускай затемнения, я хочу видеть небо. Ночью здесь как в темнице. Я ненавижу тьму.

— Я тоже.

Он вернулся на кушетку, закурил, и красный огонек заколыхался возле них, как поплавок на ряби вод. Павел обнял ее за плечи, пытаясь перевести мысли на что-нибудь обычное, простое. Он всем существом ненавидел эти никчемные горькие мысли о смерти. Зачем Эстер говорит о ней? Разве мало того, что смерть носится над городом?

— Что ты будешь делать после войны? Кроме того, конечно, что станешь моей женой?

Павел почувствовал, как она благодарно прильнула к нему.

— Я? Мне хотелось бы танцевать.

— Как Саломея?

— Да. Но я не стану требовать ничьей головы. Танцы совсем не легкое занятие, но я постараюсь. Я танцевала, когда никто не видел. Я набрасывала на плечи пеструю скатерть со стола, а папа смотрел, как я скачу по саду, и смеялся: «На кого ты похожа, Эста, глупышка!» Только богу известно, что я танцевала. Просто так, понимаешь? Для себя. Когда мне было грустно, это был печальный танец, когда я радовалась — веселый. Один раз мы с мамой были в балете. Он назывался «Из сказки в сказку». Красиво! Мне бы тоже хотелось когда-нибудь танцевать в театре, на огромной сцене. Я танцую, а сноп света бегает за мной. И вдруг загораются люстры, люди аплодируют, я раскланиваюсь и… потом выбегаю на свежий воздух…

— А там тебя жду я и говорю: «Сегодня ты была великолепна!»

— И мы идем куда-нибудь вдвоем, только вдвоем, мы и ветер! Ты любишь ветер?

— Люблю. Осенью, когда опадают листья. Я люблю осень. В ней есть какое-то величественное спокойствие и порядок.

— А что ты будешь делать после войны?

— Я? Учиться. Мне еще столько надо узнать!

— О звездах?

— Откуда ты знаешь? — спросил он, удивленно подняв голову.

— Я так думаю.

— Ага. Вечерами я буду сидеть в обсерватории. Открою купол и стану наблюдать небо. Я уже пробовал. Это необыкновенно! Я еще мальчишкой у тетки в деревне любил лежать по ночам в траве. Лежишь и смотришь на небо. И вдруг начинает казаться, что земля под тобой заколебалась и ты летишь. Вселенная! По пути ты встречаешь Землю, машешь ей рукой. Привет, Юпитер! Как поживаешь, Венера? Ты смотришь на месяц и вдруг замечаешь — ведь это вовсе не плоский блин, как его обычно видят люди, это шар, он несется в пространстве без конца, без края, без точки опоры. Представишь себе все это, и голова пойдет кругом.

Но как только начнешь заниматься астрономией всерьез и погрузишься в цифры и формулы, поймешь: это математика, а не поэзия…

Девушка восхищалась: как много он знает об этих древних безмолвных мирах!

Он рассказывал ей о звездных катастрофах, об иных солнцах, не освещающих нашу землю, об августовских метеорах — их называют персеиды, — нам кажется, что они как из рога изобилия сыплются из созвездия Персея; о маяках вселенной, о гиганте Антаре, рядом с которым наше Солнце кажется маленьким шариком, каким мальчишки играют весной в лунки. Он залезал в дебри толкований законов Кеплера о движении планет, не задумываясь, что ее сознанию это недоступно. Не важно! Девушка, притихнув, слушала, охваченная светлой радостью, преклоняясь перед его увлечением. В такие минуты она начинала понимать, как сильно любит его.

— Ты покажешь мне все это, да?

— Конечно!

— Может быть, ты откроешь новую звезду. Назови ее моим именем! Такой еще нет?

— Дурочка! — снисходительно смеялся он. — Ты воображаешь, что так легко открыть новую звезду?

— А как называется ну хотя бы вон та, яркая, видишь? — спросила она, показывая пальцем.

— Вега, альфа-звезда из созвездия Лиры. Взгляни на это созвездие. Вон та звезда, эта и вон там — все это Лира.

— Ну, на лиру не очень-то похоже.

— Гм… Ее так назвали давно. У древних, наверное, было более сильное воображение, чем у нас. А вообще ты видела когда-нибудь настоящую лиру?

— Нет.

— Ну так вот.

— А ты?

— Мм-м… тоже.

— Ну так вот, — ответила она ему его же словами и озорно чмокнула в губы. Она помахала небу рукой: — Э-ге-гей, Вега из созвездия Лиры, приветствую тебя! Я — Эстер! Гляди, ты заметил, она мне подмигнула. С ней можно скорей договориться, чем с людьми, хотя она далеко, а люди близко.

Он обнял ее и закрыл рот своими губами. «Болтушка», — думал он, а сам радовался, что она именно такая — живая, непоседливая, с неожиданными идеями, полная любопытства, буйной фантазии, быстрых перемен в настроении и чувствах, — что мысли ее скачут, перегоняя друг друга, и уследить за ними невозможно.

— Павел, — шепнула она вдруг, — а что там, за звездами?

— Что ты имеешь в виду? Там опять звезды. Вселенная. Бесконечность…

— А дальше? За всем этим?

— Другие звезды, другие миры, это называется Галактика…

— А бог там есть?

Павел не задавался этим вопросом. Для будущего ученого он казался ему постыдным.

— Не знаю, — пробормотал он неохотно и пожал плечами. — Я об этом не думал. Меня интересует наука. Все остальное ерунда на постном масле. А ты? Ты веришь в бога? Какого? Вашего?

— Я? Я даже не знаю. Признаюсь, мне иногда хочется, чтоб он был. Добрый, справедливый старичок, которому можно пожаловаться на людей, — на тех, что меня преследуют безо, всякой причины. Глупо, наверное, но, если б он был, я не стала бы бояться. Бог поманил бы меня пальцем и сказал: «Иди, Эстер, иди, девочка, сюда, наверх, не бойся! Там, внизу, ты никому не нужна…»

— Эстер! — оборвал он ее испуганно. — Ты нужна мне!

— Я знаю. Но бога-то нет. Разве бы он допустил такое? Знаешь, наши — дома — не были религиозны. Отец тоже верил только в науку, как ты. И я в нее верю. Я рада, что ты такой умный, так много знаешь.

— А я рад, что ты есть, — вырвалось у него. Он обнимал ее, гладил по лицу, укрощенный всем тем, что сближало их. Это было словно песня без слов, и третий не смог бы услыхать ее, хотя она и была реальной, такой яркой, такой явственной.

Павел опустил бумажную штору и зажег лампу. Его охватило желание взглянуть в ее лицо.

— …Я счастлив, что ты живешь на свете, Эстер, моя звезда! Я открыл тебя случайно. В парке, не на небе. Из какого созвездия ты выпала? Не знаю. Ты должна быть со мной всегда, слышишь? Слышишь? Я, наверное, несу чепуху, но я не могу сказать иначе… Ты так близка мне… ближе, чем отец и мать. Я не могу жить без тебя! Когда-нибудь я встречу твоих родителей и скажу им спасибо! А еще скажу, что всегда буду любить тебя. Всегда буду тебя любить!

В этот момент их одиночество было нарушено. Они и не подозревали, что в маленькую щелку, между помятой бумагой и оконной рамой, из тьмы на свет заглянул прищуренный глаз. Взгляд ощупал стены, убогую мебель и на мгновение остановился на девичьем жакете, переброшенном через спинку стула. На нем была нашита желтая звезда, не похожая на те, небесные. Глаз исчез. Под тяжелыми шагами заскрипела деревянная лестница. Старый дом погрузился в тишину.

VIII

О, как изменился мир! Уместился в четырех стенах, между потолком и пыльным полом. Мир людей остался за окном. Эстер видела в окошко полоску неба. На нее она могла смотреть часами. Видела замшелую черепичную крышу, прогнувшуюся от старости, словно на нее оперлась рука невидимого великана. Кроны двух каштанов легли на нее верхними ветвями.

Подойти близко к окну Эстер не смела: так было решено, и Павел настаивал на этом. Ее мирок! Он похож на тюремную камеру.

Голоса долетают сюда издалека. Иногда она различает их. Эстер стала невидимым свидетелем жизни старого дома: слушала обрывки разговоров, ссоры, звон воды о дно жестяной лохани, чьи-то шаги, днем перестук швейных машинок, знакомые голоса из мастерской. Скрипучему отвечал пришепетывающий, а то раздавались и чужие, незнакомые голоса. Вечером откуда-то доносился прилежный стук молотка, приглушенные аккорды гитары, чье-то неясное пенье. Требовательный плач ребенка вызывал у нее жалость. В ночной тиши за стенкой торжественно тикали часы, степенно отбивая каждые полчаса; где-то возились мыши. Она уже свыклась с этими отголосками чужой жизни. Сотни раз она оглядывала и свой мирок, а потом перестала замечать и его. Сначала ей казалось, что она сойдет с ума от одиночества. Она часами лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала. А когда опускалась тьма, тщательно причесывалась, вытирала глаза, чтоб встретить Павла спокойно, с обычной радостной улыбкой.

— Новости есть?

— Никак нет, — рапортовала она, выгнув по-военному грудь, со счастливой улыбкой. — Все в порядке, капитан!

— Отлично! — отвечал он серьезно, отдавая честь. — Вольно! Сначала поешь! Проголодалась, да?

Она отрицательно мотала головой, волосы подпрыгивали по плечам. Она никогда не признавалась в этом.

— Неправда! Я знаю, что ты голодная. Ты ведь не лесная фея.

Павел, конфузясь, вытаскивал из школьной сумки кастрюльку с облупившейся эмалью, и Эстер проглатывала ее содержимое с жадностью, легко уличавшей ее во лжи.

— Как ты думаешь, — бормотала она с полным ртом, — а бывают феи-неарийки? А?

— Глупости! — мрачнел юноша и засовывал пустую кастрюльку обратно в сумку. — Маловато, да? Больше не удалось достать, не сердись, — добавлял он со смущенной улыбкой.

Она вытирала рукой губы и целовала его в лоб. Только он связывал ее с миром живых людей. Теперь он для нее — все. Когда Павел был с ней, когда он грубовато обнимал ее сильными руками и ерошил волосы, тогда было хорошо. Когда он уходил, оставались лишь ненависть к этим четырем стенам и страстное желание вырваться. Прочь! Вышибить двери и бежать! Куда угодно! Туда, где люди! К отцу, к маме! Но где они? Наверное, ждут ее, наверное, пишут прекрасные длинные письма, которые блуждают по свету, словно паутинки бабьего лета. Бежать домой! Но где он теперь, ее дом? Бежать сейчас же, пока тьма не вползет в каморку и не заполнит ее, словно газ. Она боится тьмы. Нельзя жить одним и только одним ожиданием минуты, когда ручка двери осторожно повернется и войдет он. На лице беззаботная улыбка, в глазах беспокойство, изобличающее его в притворстве.

Эстер чувствовала, что с каждым днем они становятся все ближе друг другу. Она знала, чувствовала, что в них обоих таится какой-то необъяснимый страх перед тем, что надвигается на них, висит между ними, как вопрос без слов, рвется из глубин нежности и снова отдаляется, отталкиваемое робостью. Это было в движениях его рук, в его глазах, губах, он таил это в себе усилиями воли, и она была благодарна ему. Ее пугали минуты, когда они не могли смотреть в глаза друг другу.

Павел вставал, зажигал сигарету, тер ладонью лицо.

— Тебе уже недолго здесь оставаться. Ты такая бледная. Тебе нужно солнце. Почему ты молчишь? Что с тобой?

— Обещай мне… что сегодня ты ни разу не взглянешь на часы. Ни разу!

— Я просто так, по привычке.

— А кажется, будто ты каждую минуту собираешься уйти.

— Зачем ты так говоришь? Это неправда!

— Иной раз я сама себе в тягость. Мне кажется тогда, что мы сошли с ума, Павел. Если бы у меня хватило благоразумия, если бы я меньше любила тебя, я бы ушла.

— Ты в своем уме? Ты не знаешь, что…

— Что?

— Ничего… Потерпи, я знаю, что делаю. Осталось каких-нибудь несколько дней, ты должна выдержать, ведь… это невозможно… прошу тебя, верь мне!

В такие минуты он притягивал ее к себе, обнимал, словно желая передать ей свою волю. Она покорялась его рукам, прикрыв глаза, обнимала его со всей силой своего чувства. Оно поднималось в ней, кружило голову, беззаветное, полное незнакомой неги. Спрятаться в него от всего на свете, сломать наконец эту мучительную грань, где кончался он и начиналась она.

Ну как она могла уйти?

И снова одна. Дверь закрылась.

Она лежит без сил, все кануло в какой-то полусон-полуявь, стало безразлично, немо. Ночь и день — сколько их уже было! И ей начинает казаться, что сердце бьется все тише и кровь в жилах замедляет свой бег. Только память работает в полную силу. Мелькают, как в волшебном фонаре, неясные, бледные обрывки видений. Иногда ей кажется, что все то, прежнее, вовсе не было жизнью. Это было лишь ожидание, прелюдия, сон. В этом сне — все. Отец, мама, их городок, старая школа с совой и чучелом нетопыря в кабинете, поросший водорослями пруд Троничек, зеленая беседка в саду. Папины ульи, которые летом наполнялись чудесным жужжаньем. Бальное платье, что так и осталось висеть в старом шкафу. И еще кабинет врача, весь белый, сверкающий, пропахший мылом и дезинфекцией, — заколдованное царство, в которое маленькая егоза не имела доступа. Приемная с черной дубовой мебелью и зачитанными календарями на столе; на стене картина — паровоз в клубах пара — и литография: врач защищает девушку, отталкивая отвратительный скелет, который тянется к ней когтистыми руками. Врач молод и совсем не походит на отца, но, взглянув на него, Эстер начинает чувствовать гордость и за папу. А под картиной топают грязными сапогами пациенты из окрестных деревень, распространяя запахи хлева и оставляя на полу следы весенней грязи. Лица, голоса, слова. Резкий звонок разносится по дому, папа разговаривает с кем-то у калитки, кивая своей благородной серебряной головой, вот он возвращается по дорожке в дом, идет в гараж. А потом она вместе с отцом трясется в старом, астматичном автомобиле по грязному проселку. Отец крутит руль, он серьезен, машина подскакивает на колдобинах, разбрызгивая грязь. Отец должен отогнать смерть от чьего-то изголовья. Пока он находится в доме, Эстер ждет в машине. Смотрит: на пороге женщины взволнованно размахивают руками, кто-то промчался на велосипеде и забрызгал водой из лужи взъерошенную гусыню. Но вот появляется отец, он доволен — попыхивает сигарой, и «пиколка» снова фырчит мотором. И лишь когда они трясутся по дороге среди промокших полей, папа неожиданно объявляет: «А у той женщины родился мальчик». Эстер спрашивает: «Это очень больно, когда кто-нибудь рождается?..» — «Много будешь знать — скоро состаришься». И оба хохочут, им хорошо под дождливым осенним небом.

Ей уже тринадцать лет! У нее закадычная подружка Итка; общими силами им удалось уговорить маму, и Эстер остригла косы. Небольшой заговор, папа недовольно ворчит. Она уже почти девушка; она капризна, уныла, испуганная тем, что пришло к ней, перепутало мысли, беспомощная перед нахлынувшими на нее яркими чувствами, то буйная, то сентиментальная, ушедшая в свой запутанный мир. Секреты, и шепот, и резкий девчоночий смех, одинокие прогулки, носовой платочек, зажатый в кулак. Что делать? И маленькое нескладное увлечение. Его имя было Ярослав, но все называли его просто Ярек. Он был на класс старше и раньше совсем не замечал ее.

Как же все началось? Это было у пруда Троничка на скошенном лугу. Эстер прыгала босая, танцевала сама для себя. Заметив на берегу Ярека, она застыла на месте как вкопанная. Надулась. Он прислонился к дереву, руки засунул в карманы и усмехался. Обычно Ярек был серьезен и улыбка у него получалась кривоватой, грустной, но на сей раз, увидев, что девочка глядит, вся зардевшись, не зная куда девать руки, ноги, он как-то неприятно расхохотался и многозначительно стукнул себя пальцем по лбу. Фью-ють! Прежде чем убежать, Эстер успела показать ему язык. Но на этом дело не кончилось. Ярек начал крутиться возле их дома, опустив голову, руки в карманах брюк; Эстер чувствовала на себе его странные взгляды из-под сдвинутых бровей и была сама не своя. Она тогда читала «Бабушку»[47] и сразу представила себя Викторкой, а Ярека Черным охотником. Вот. Только у этого, у ее, глаза были васильковые и рот детский.

Эстер получила многозначительное письмо. Оно было нацарапано в спешке мальчишеской рукой на листке, вырванном из тетради в линейку: «Я вас люблю. Хотите со мной встречаться? Буду ждать завтра в четыре на известном месте. Преданный вам Я. П.», — а под этим настойчивый постскриптум: «Немедленно уничтожьте!!!»

Письмо она порвала, уверяя себя, что возмущена, но не прийти на свидание не смогла. До сих пор он стоит перед ее глазами, с зализанным, выгоревшим на солнце чубом, с лицом, подергивающимся от волнения; вот он оторвался от дерева, качнулся ей навстречу, щуря глаза, пробормотал ломким голосом первую фразу, которую наверняка старательно приготовил по дороге. Ну, конечно, она сказала, что случайно проходила мимо. Ярек погрустнел, растерял слова. А потом ее выдумка как-то забылась. Мальчик вежливо шел рядом с ней узкой тропинкой вдоль берега пруда, мучительно размышляя, взять ли ее за руку, а она злорадствовала, довольная его замешательством. Он не знал, о чем говорить, как развязать одеревеневший язык. «Вам не холодно?» — «Нет». — «Вы были когда-нибудь в Праге?» — «Да». — «Вы спешите домой?» — «Нет». — «Гм…»

Они стали встречаться. Ярек был очень мил, из-за мужской невозмутимости проглядывала мальчишеская робость. Ярек открылся ей: он мечтает путешествовать и уже приобрел толстый атлас. Перспектива стать наследником отцовской аптеки и торговать аспирином и слабительным его ужасала, лучше удрать. Серьезно, с видом заговорщика, он предложил и ей бежать вместе. Эстер смеялась. Впрочем, она все время смеялась над ним. Но сама думала о Яреке как о своей первой любви.

Перелом! Иначе этого не назовешь. Перелом не был внезапным. В тот день, когда по городу промчались немецкие мотоциклы, заляпанные глиной, у Эстер было свидание на опушке леса. Они месили жидкую предвесеннюю грязь и молчали.

Дни мчались вперед. Эстер понимала не все, лишь кое-что читала на лицах родителей, вылавливала из обрывков недосказанных фраз.

«Папа, что происходит?» — «Ничего, Эстушка, пока еще ничего». Почему при ней замолкают? А потом рухнуло все, одно за другим: уроки танцев, школа — она уже не смела туда ходить, а вскоре с немым отчаянием обнаружила, что люди хотят без слов убедить ее в том, что она не такая, как другие: еврейка. Несколько еврейских семейств бежало за границу, и в их домах поселились чужие, незнакомые люди, которых ненавидели жители городка. Почему бежали? «Папа, мы тоже должны уехать?» — «Нет, Эста, мы останемся здесь! Здесь наша родина». Многие знакомые отца советовали им уехать, но отец был непреклонен. Потом приехал проститься брат Камил. Он учился в Праге на медицинском, но ему уже давно запретили посещать лекции. Камил исчез из их жизни бесследно. А потом стало еще хуже. Прошло много времени, пока Эстер поняла, почему Итка всегда куда-нибудь спешит. Она забегала теперь только вечерами, с заднего крыльца. Итка была доброй. Девушки сидели в зеленой беседке, Итка гладила ее волосы: «Не плачь, когда-нибудь все это кончится». — «Я знаю, я не буду плакать. Что нового в школе? А на танцах? С кем ты больше всех танцуешь? Хочешь, я покажу тебе свое платье?»

А Ярек? Он становился все более пугливым. Свидания стали реже и молчаливей. Очень, мол, много уроков. Ярек прятал глаза, вид у него был виноватый, а улыбки кривые. Эстер поняла: он трус! И такой хочет стать путешественником! Нет, он смирится и привыкнет в конце концов к прилавку провинциальной аптеки. И еще будет доволен собой, продавая аспирин и слабительное. Эстер не жалела его, глядя, как он изворачивается, что-то мямлит в ответ на прямо поставленный вопрос: не боится ли он встречаться с еврейкой. Конечно, он боялся! Что-то в нем угасло, разрушилось. Быстро, словно в самообороне, она старалась отвыкнуть от него, от этих свиданий. Она обманулась в нем. Ярек вдруг начинал сочувствовать ей. За это Эстер ненавидела его. Однажды он забыл спросить, когда они встретятся снова. Для Эстер это не было неожиданностью. Через несколько дней она получила отстуканное на машинке письмо, в котором Ярек уверял ее в своей неослабевающей любви. Говорил о рассудке, о железной необходимости, убеждал войти в его положение. Потом следовали заверения: когда все это кончится, они поженятся и вместе будут бродить по свету. Он просил вернуть фотографии. Это самое разумное. Подписаться забыл, но не отказал себе в постскриптуме: пожалуйста, немедленно уничтожь!

Все кончилось, а у нее даже не сжалось сердце. Осталось лишь молчаливое презрение и горечь. Ничто не шевельнулось в ее душе, когда она увидела, что он точно так же, как раньше с ней, неуклюже шагает рядом с Иткой. Наверное, и ей он сулит вечную любовь и бегство в большой мир.

Эстер окружила пустота. Она ощущала ее везде, куда ни протягивала руку. Правда, большинство жителей городка и его окрестностей держались по отношению к ним дружелюбно, тайком, но выразительно давая понять, что они не согласны со всем происходящим, что считают их своими. Особенно пациенты победней, те не забывали своего «пана доктора», хотя его белоснежный кабинет никто теперь не посещал. Всегда находилось дружеское слово и добрая рука помощи. Но эту странную, непонятную пустоту нельзя было заполнить одним лишь участием. Посыпался град новых, все более страшных приказов.

О, эти сострадательные взгляды! Эстер казалось, что именно сострадание творит пропасть между ней и всеми остальными. Слышишь? «Бедняжка, я знаю, что вы ни в чем не виноваты. Мы все любим твоего папу, вы порядочные люди». «Зачем мне это, скажите ради бога? — ломала она день и ночь голову. — Почему? Почему нас жалеют?» Но появились и другие, особенно когда маме пришлось нашить на их одежду желтые звезды. Кое-кто начал точить зубы на их домик. Друзья предупредили.

А бывшие соученики! Эстер избегала их. При встречах они вели себя по-разному. Одни шептали, отводя глаза и не замедляя шага: «Привет», — другие заговорщицки подмаргивали, подходили: «Что поделываешь? Приходи как-нибудь!» Случилось даже, что в начале учебного года она получила от анонимного адресата посылку с учебниками и смогла заниматься сама. Но были и такие, что взглянули на нее по-новому, с мрачным чувством собственного превосходства, пялились с идиотским любопытством, с нескрываемым интересом, как на чудо. Этих она ненавидела. Разница, которой они раньше не знали, вдруг стала явной, и «паршивую овцу» изгнали из стада.

Как выжечь из памяти надпись, нацарапанную на заборе? Она заметила ее однажды рано утром, когда вышла из дому: «Жиды, убирайтесь вон!» Корявые белые буквы. Они ринулись на нее, ослепили. Эстер, рыдая от ужаса, вбежала в дом и упала на руки отцу. Он взял ее голову и молча прижал к груди. «Отец, за что? — захлебывалась она. — Что мы сделали? Я пойду сотру!» Но он молчал, необъяснимо спокойный, словно примирившийся со всем. «Нет, Эста, этим не поможешь. Не замечай… мы должны выдержать… не плачь, девочка…»

Эстер открыла глаза. Где я? Во двор — за ее спиной — вползает сумрак, кто-то шагает по галерее и тихонько насвистывает. Девушка лежит, запрокинув голову, внутри все сжимается от голода — боже, когда же наконец придет Павел?

Опять видение: папа! Он склоняется над ней, она слышит легкий запах дезинфекции от его накрахмаленного халата, он гладит ее трясущейся рукой по волосам и молчит. Почему он молчит? Почему не бунтует? Почему… Он знает что-то ужасное? Что? Какое преступление он совершил?

Эстер видит бледное, в морщинках лицо с мудрыми темными глазами и тщедушную фигуру, на которой болтается поношенное пальто с желтой звездой. Молчаливый, погруженный в заботы, он плетется из дому на заре. Но и теперь, несмотря ни на что, вечерами, за опущенными черными шторами, он умеет вызвать смех и учит ее танцевать вальс. В памяти всплывает образ новой подружки, Бланки, — девушек сблизил общий удел желтой звезды; а рядом мама, которая ухитряется приготовить обед «из ничего». Тайком плачущая мама и дом, окруженный тьмой и предчувствиями, — нет, нет, они все еще вместе.

Мрачные, пустые недели, месяцы! Где я? Это сон, это, конечно, всего лишь сон, мучительный сон о дожде, о какой-то старой тачке… Она тарахтит по блестящей от воды мостовой, сумки и чемоданы подпрыгивают — пятьдесят кило на человека. Папа тащит тачку, а они с мамой плетутся рядом. У ворот они простятся. Так нужно. Идет дождь. А вокруг снуют люди, все мокрое, дождь льет на всем белом свете — наверное, так начинался всемирный потоп, мелькает у нее в голове; камни мостовой похожи один на другой как две капли воды. Если она ни разу не наступит на темную полоску, они снова соберутся вместе. Эстер верит в это и не верит. Не могут же они стоять здесь вечно! Подъезжают все новые тележки и тачки, подходят и так просто, с чемоданчиком в руке, с желтыми, одинаковыми звездами на пальто, мужчины, женщины, дети. Слезы, и смех, и дождь, старик с бородой, набухшей от влаги, девчушка с белокурыми косичками держит в руках чумазую куклу, дама из общества… И снова дождь, слова, официальные документы, мокрые стены домов, опрокинутая урна и канава, в которой бурлит вода. Окна, глаза.

Отец шепчет слова утешения и отирает платком вспотевший лоб, он измучен, но улыбается слабой улыбкой, капли сбегают с полей шляпы. Поцелуи. Мама больше не может сдерживать слезы. «Доченька… моя…» — «Папа, — шепчет Эстер на ухо отцу, — за что?.. Что мы сделали?» — «Ничего, Эста, ничего плохого. Только то, что мы есть, — только, понимаешь, Эста? Теперешние времена — это тьма, сопротивляйся ей… Не плачь, мы вернемся в свой садик и снова будем вместе ездить к пациентам… Будь мужественна, пиши нам!.. Мы не преступники… Все будет хорошо…» Но уговоры уже не помогают. «Я хочу ехать с вами! Возьмите меня с собой! Без вас мне здесь нет места! Я боюсь…»

Старая тачка двинулась, въехала в ворота, ее заливает дождь; люди, идущие рядом, спотыкаются об нее. «Отец!» — «Прощай, Эста, до скорой встречи, до свиданья, девочка, до свиданья в Терезине». — «Отец! Отец!» — кричит она вслед.

И больше не видит их…

Эстер вскочила с кушетки, прижала ладони к лицу. Опустила штору и зажгла лампу. Надо причесаться, привести себя в порядок к его приходу. Она прислонила карманное зеркальце к пустой вазе и прошлась расческой по растрепанным волосам. Блестящая поверхность зеркала отразила чужое лицо, помятое недобрым сном.

Эстер от испуга широко открыла глаза. Это не я! Не я! Ей показалось, что опускается потолок. Падает прямо на нее. Она вскочила и бросилась к дверям, тяжело дыша. Нет, ей показалось. Она поняла — это от голода. Голод грыз внутренности, мутил рассудок, причинял боль. На какие-то мгновенья тело вздымалось, словно пришпоренное голодом, и снова ослабевало.

О господи, почему не приходит Павел?

Рука замерла на дверной ручке.

Эстер прижалась ухом к дверям, прислушалась. Кто-то возится. А может быть, это шумит в голове?

Она вспомнила себя — ту маленькую девочку, что прислонялась ухом к телеграфным столбам в аллее. Ты слышишь отдаленные звуки дальних далей? Манящее гуденье тишины?

Прочь, прочь! Она поняла, что однажды не выдержит, убежит и зароется в опавшую листву, заберется в кроличью нору там, за их садом. Ее вдруг охватило страстное желание бежать. Оно овладело руками, ногами. Сердце стучало, как молот о наковальню. Сейчас же!

Эстер нажала на ручку. Дверь легко поддалась, распахнулась во мглу коридора, освещаемого лишь синей мигалкой под потолком. Пахнет затхлостью. Где-то хлопнула дверь. Кап, кап, кап, — стучат капли о раковину.

Шаг, еще один! Минуту было тихо, но вдруг лестница заскрипела под чьим-то тяжелым шагом. Она научилась распознавать шаги людей, лиц которых не знала. Это идет грузный человек, страдающий одышкой. Нет, это не Павел, его она узнавала чутьем, обостренным вечным нетерпеньем ожидания. Сегодня, может быть, не придет, он что-то говорил об этом. Жуткий вечер!

Шаги приближались. Она испуганно отступила. Скользнула в комнату, захлопнула двери. Сердце подкатило к самому горлу. Шаги удалялись, заскрипели под ногами плитки галереи.

Эстер облегченно вздохнула.

Что было бы, если бы тот ее увидел!

Она умоется и будет ждать.

Может быть, он все-таки придет?

Девушка подошла к дверям, повернула ключ и гибким движением пробралась в темную мастерскую. Она обходилась без света, свободно минуя швейные машинки и манекен со сметанным пиджаком. Умывальник в углу. Вслепую она нащупала кран. Расстегнула блузку, направила струю на плечи. О, как приятно погрузить лицо в ладони, полные воды, и плескать, плескать холодную воду на шею, на волосы. Она так увлеклась, что не слыхала, как щелкнул выключатель.

Эстер вскрикнула. Схватилась за полотенце, прижала его к груди, непонимающе щурясь на лампочку.

— Попалась!

Человек стоял в дверях соседней комнаты, совсем близко и с любопытством разглядывал ее поверх очков. Голос его показался ей знакомым. Он был долговязый, тощий как жердь, немного сгорбленный, лысый. Он улыбался доброй улыбкой и был похож на волшебного старичка из сказки. Человек был вовсе не страшным, но Эстер не могла вымолвить ни слова.

— Откуда ты взялась, барышня?

Эстер молчала, дрожа от холода. Она смотрела на него расширенными глазами, полуоткрыв рот, и прижимала полотенце к груди.

— Так это ты хозяйничаешь здесь по ночам, — сказал человек с тихим смехом. — Вот я тебя и выследил. А почему ты молчишь? Ты немая?

Она покачала головой, но не издала ни звука.

— Ну, ну… ты не должна меня бояться. Одевайся и поговорим, хорошо?

IX

Беда стряслась тремя днями позже. Жильцы, не колеблясь, сходились во мнении: здесь не обошлось без Рейсека. Дом от подвала до чердака заселяли старожилы, а они-то уж, говоря между нами, разбираются, кто чем дышит, понимают, с кем можно отвести душу и от кого лучше держаться подальше.

Но точно никто ничего не знал. Рейсек? Неужели? Тс…

Он с незапамятных времен жил на третьем этаже, и все-таки никто из соседей не мог бы с уверенностью сказать, что знаком с ним коротко, а с того момента, как молва разнесла по галерее слух, что Рейсек заодно с немцами, никто к дружбе с ним и не стремился.

Его знали как плохого соседа, живущего замкнуто. И жене он запрещал потолковать вволю с соседками у водопроводного крана. Рейсек держался с некоторым высокомерием, как человек, играющий в любительском спектакле важную персону, опасаясь уронить свое достоинство панибратством или грубостью. В доме знали, что его небольшая мастерская на окраине города безнадежно разорилась в годы кризиса. Он, как видно, тяжело переживал свой крах. Его привыкли видеть возвращающимся после ужина в свою квартирку с набитой сумкой под мышкой, обрюзгшего и задыхающегося, жалкого из-за своих тщетных потуг казаться благородным, из-за своей одышки и меланхолически опущенного носа.

Его жена скончалась еще в тридцать восьмом, угасла словно свечка, и никто в доме не заметил ее кончины. Умерла — схоронили, жизнь в старом доме поплелась дальше, своим чередом. Худосочный отпрыск Рейсека исчез из дому года через два после смерти матери. Говорили, что он учится в рейхе. Вы только подумайте! Рейсек! Время от времени он появлялся в доме, подняв воротник черного плаща, надвинув шляпу на лоб, топая по скрипучим плиткам галереи начищенными сапогами. Последний раз его видели месяца два назад. Он вышел из квартиры в немецком мундире, с чемоданом в руке. Рейсеки — отец и сын — прощались в дверях, кидались друг другу в объятия, целовались в губы. И старый Рейсек демонстративно хлопал своего солдата по спине. В этот вечер старик пьянствовал у себя в квартире с какими-то подозрительными приятелями, они орали до рассвета военные марши и били бутылки. В доме никто не мог спать. С тех пор пьянки стали повторяться все чаще, и дом молчаливо и без особого любопытства отметил: Рейсек запил! Мнение о нем изменилось. Если когда-то его считали безвредным, неприметным и даже чудаковатым, то в последнее время стали опасаться. При его появлении разговор обрывался на полуслове. Его избегали. Осторожно — Рейсек! Тссс! Но именно в последние месяцы он, этот нелюдимый человек, стал общительней, еще издали раскланивался, пытался завязать разговор. Глупец! Его окружала глубокая пропасть, и все попытки оставались безуспешными, ему не отвечали, лишь уклончиво пожимали плечами.

Попойки в его квартире становились все более частыми, недостатка в деньгах, как видно, не было. Еще бы! Он начал шикарно одеваться, и на галерее поговаривали даже, что дома он ходит в стеганом халате, какие носят разве что домовладельцы. Иногда его встречали в новеньком, с иголочки, костюме с бутоньеркой в петлице. Совсем жених! Не может быть, скажете тоже! Никто ничего толком не знал, никто его ни о чем не спрашивал. Он излучал доброжелательство, но молчаливая враждебность между ним и домом все возрастала.

А два дня назад произошло неожиданное событие. Рейсек выскочил из своей квартиры на галерею, сопровождаемый десятками внимательных взглядов из-за оконных занавесок. В его руке была какая-то бумажка. Казалось, он ослеп от слез. Рейсек рыдал в голос и дрожал всем телом. Постучал в соседнюю дверь и протянул удивленной женщине листок, не в силах вымолвить ни слова. Рейсек вздыхал, сморкался в пестрый платок. Соседка пробежала глазами письмо, сочувственно покачала головой, но ничего не сказала. От нее все узнали, что сын Рейсека погиб на Восточном фронте, под Харьковом, «за фюрера и великую Германскую империю». Так-так!

Женщина вернула письмо и закрыла дверь. Рейсек остался на галерее один. Он поплелся вверх по лестнице, постучал в дверь к художнику и, не дожидаясь ответа, ввалился в его мастерскую. Только богу известно, почему Рейсек направился именно туда! Все знали художника. Это был порядочный, немного странный человек. Возможно, Рейсеку захотелось излить свою душу такому же одинокому, как и он, или просто потому, что бывают в жизни моменты, когда никто не может оставаться наедине со своим горем.

Но через минуту Рейсек снова появился на лестнице. Он кубарем катился вниз. Задерживался, хватаясь рукой за перила, оборачивался и кричал, хриплым голосом обращаясь к дверям мастерской:

— Да, я горжусь! Вы угадали, вы… Да, я… горжусь!

Все были уверены, что он либо пьян, либо тронулся с горя, но его вопли были полны бешеной угрозой. И когда на следующий день стряслась беда, все соседи сошлись в одном: это Рейсек!

Павел и Эстер карабкались на скалистую горную вершину, они были уже высоко над седыми тучами и лезли все выше, боролись за каждый выступ, за каждый метр. Кто-то — лица его Павел не мог припомнить — приказал им забраться туда. Эстер выбилась из сил. Она показывала ему руки с кровавыми ссадинами на ладонях и плакала навзрыд. Павел успокаивал ее, убеждая лезть дальше. Но голоса своего не слышал. Он тащил ее, волочил за собой по острым камням, и сердце его разрывалось от нечеловеческих усилий. Выше! Павел боялся взглянуть вниз, чтоб не рухнуть в пропасть, подернутую грязными клочьями тумана, он смотрел только вверх. Осталось всего несколько метров: только обогнуть эту глыбу и подняться по осклизлым ступеням, высеченным в гранитной скале. Они едва удерживаются на ногах от резких порывов ветра. Павел хочет перекричать его, напрягает голос, но слышно лишь завывание бури. Павел подтаскивает девушку к себе на крохотную площадку, она падает к его ногам. «Вперед, ты должна выдержать! Еще несколько шагов, стиснуть зубы, выше, выше!» И вдруг, вскрикнув от ужаса, он замечает, что над ними парит какая-то огромная птица. Тень распластанных крыльев падает Эстер на лицо. Он видит глаза птицы. Это человеческие глаза. Откуда он знает их? Павел стоит на последней ступеньке, судорожно цепляясь за железную скобу, крепко держит Эстер за руку. Она висит над пропастью, на ее потрепанном жакетике ярко выделяется звезда. Из мрачных глубин снова появляется птица. Павел видит: вместо когтей у нее человеческие руки. Птица вцепилась в ноги Эстер, тащит вниз, рвет со страшной силой. Не выдержать! Они молча смотрят друг на друга, шевелят губами, слов больше нет, все слова исчерпаны. Остались лишь глаза. Вдруг Павел видит, что у нее нет больше глаз. Лишь две черные глазницы, а в них тьма. Наверное, птица… Руки у него разжимаются. Эстер падает во мглу, становится все меньше, меньше, и крик ее отдается гулким эхом. Крик оборвался… Павел стал легким, какая-то посторонняя сила внесла его на вершину, он поднялся бы еще выше, если б чужие руки не задержали его. Это были одни руки, без тела, Павел хочет броситься вниз, за Эстер, но руки держат его. Хочет кричать, но они затыкают ему рот. Он борется, но руки сильнее. И вдруг Павел в ужасе узнает их. Кидается за ними, катится по осклизлым камням, падает на колени. Руки то исчезают в редком тумане, то приближаются. Еще не все потеряно. О, эти руки!..

Павел проснулся.

Июньское утро смотрит в окно, в кухне тарахтит кофейная мельничка, все на своих местах. Он недоуменно озирается вокруг, не в силах очнуться от сна.

Весь день сон преследует его своей призрачной тенью. Чепуха! Это только сон!

В тот день Павел сдавал устные экзамены на аттестат зрелости.

Как ему все безразлично! Он стоит перед экзаменаторами и, словно автомат, с отвращением бубнит биографию фюрера. Все постыло, мучительно, абсурдно. Он ходит прохладными школьными коридорами, избегая знакомых. «Что с вами? — в глазах классного руководителя вопрос. — Вы больны? Отвечали прилично, но что-то, мальчик, вы мне не нравитесь!»

А товарищи: «Ты что, Павел, совсем уже спятил?» — «Я сегодня, наверное, засыплюсь по немецкому».

Кто-то стоит перед классной дверью бледный как бумага. «И как спрягается это их чертово «Sein»?..» «Adolf Hitler wurde in Braunau geboren…»[48]

— Да вылезай ты из своей норы, Павел, пойдем сыграем на бильярде! Хватит зубрить.

Экзамены он выдержал. Аттестат выдали, оставили в покое!

А ему все безразлично.

Он плетется по улице, раскаленной июньским солнцем, и рядом, словно собака, бредущая вслед за слепцом, тащится сон.

Свеженаклеенное сообщение на углу пригвоздило его к мостовой. Цепенея, он прочел об уничтожении деревни, название которой слышал впервые. Вокруг за спиной толпятся люди, читают.

Молчат затаив дыхание…

«Мужчины расстреляны, женщины отправлены в концентрационные лагеря, дети… соответствующее воспитание! Деревню сровняли с землей…»

А рядом — новые списки расстрелянных. Павел расталкивает толпу, низко опускает голову, боится взглянуть кому-нибудь в глаза.

Он бежит, мчится по улице. И снова рядом с ним двигается сон, птица с человеческими руками. Павел прибавляет шаг, стараясь избавиться от страшного сна. Он бежит к Эстер. Запыхавшись, замедляет шаг, ему кажется, что прохожие оглядываются на него. Переводит дыхание, сует руки в карманы. А когда поднимает глаза от однообразного, тысячи раз виденного каменного узора мостовой, вздрагивает от ужаса, глаза вылезают из орбит, тело покрывается холодным потом, ноги подкашиваются. Сон! Павел прижался спиной к телефонной будке. У старого дома стоит приземистый черный автомобиль, подозрительно знакомый «мерседес». Шофер ждет на тротуаре, засунув руки в карманы кожаной куртки. Он курит, зевает, поводя глазами по стенам дома, по окнам. Кажется, окна пусты, и жизнь на улице плетется обычным чередом. Но Павел знает, черная машина приковала все взгляды, десятки расширенных страхом глаз следят за ней сквозь ажур занавесок. Ужас охватил улицу, Павел ничего не видит, но чувствует, как ужас струится в воздухе, словно горючий газ.

К ней, быстрее к ней! Я схожу с ума! Стучит в висках. Он отшатнулся от будки и как лунатик двинулся к дому. Он идет. На свете не осталось ничего, кроме черной машины. Весь мир поглотил туман; ему кажется, что он слышит крики, слова команды! Нет, вокруг все тихо, лишь скрежещет трамвай, шумит город… А этот автомобиль… Он как гигантский магнит, как лампа, к которой слетается ночная мошкара… Павел идет. Готовый драться, рвать зубами… Кто-то хватает его за рукав. Он поворачивает голову и видит знакомое лицо соседа. Павел вынул руки из кармана, задержался.

— Не ходи туда, Павел, — шепчет сосед, не замедляя шага. Он держит его за рукав и деликатно, но настойчиво тащит обратно.

— Что?..

— Они! За кем-то приехали. Ничего не знаю…

Павел пришел в себя у телефонной будки на углу. Солнце немилосердно жжет, сверлит горячими лучами кожу, струйки пота стекают за рубашку. «Проснусь, — говорит он себе, — проснусь, и все будет в порядке: комната, кенарь, книжки, звездный атлас. Все это только сон, все! Может быть, и она?.. Нет, только не это!»

Через стекла будки он смотрит на автомобиль.

Интересно, сколько длится вечность?..

Почему они не идут? И это работа для мужчин, для хорошо оплачиваемых, откормленных убийц! Да ведь она умрет в их лапах от одного только страха.

Но вот они показались в воротах. Пятеро, пять здоровенных парней. К счастью, Павел не видит их лиц. С ними простоволосый немолодой человек. В пиджаке, в рубашке с расстегнутым воротом. Его ведут к машине без наручников. Уверены в силе своих кулаков и револьверов. У них такой будничный вид, что издали может даже показаться, будто люди собрались на прогулку. Вот они уже рядом с машиной, шофер садится за руль, дверцы распахнуты, мотор послушно фыркает. Простоволосый человек на минуту задерживается, и луч солнца освещает его лицо. Он поднимает голову и смотрит на улицу, на окна с азалиями и фуксиями на подоконниках. Десятки глаз провожают его. Он глубоко вздыхает и выпрямляется.

Да, это он: художник из мансарды! Один из пятерых толкает его кулаком в бок и вталкивает во тьму автомобиля. Хлопают дверцы, черная машина с оглушающим ревом срывается с места и мчится по оцепеневшей от ужаса улице.

X

Все вокруг — дома, окна, лица прохожих, вывески магазинов, обшарпанные углы домов — все как будто поднимается из отхлынувших вод, стряхивает с себя ужас. Постепенно и словно нехотя улица оживает: где-то тявкнула собачонка, зацокали копыта коней с пивоваренного завода.

Павел оторвал ноги от мостовой. Он двинулся вперед, испытывая постыдное чувство облегчения: эгоистичное, гадкое, подлое облегчение.

А теперь думай, думай, шевели мозгами! Абсолютно ясно: здесь ей больше оставаться нельзя. Они могут подвергнуть обыску весь дом — «рассадник крамолы», облазить квартиры, чердак, подвалы. Сегодня, завтра, как только будет поменьше работы. Эстер необходимо уехать. Но куда? К тетке в деревню? Та живет на хуторе. Надо что-то придумать, поговорить с отцом, с мамой, убедить их, принудить, даже если они будут умирать от страха. Эстер должна жить. Пусть уляжется эта истерика, пусть винтовки немного остынут, пусть снова придут тупые, застойные протекторатные будни.

Он шел, согнувшись под бременем тяжкого раздумья.

Улица была равнодушна, выбеленная полуденным зноем. Горло пересохло от жажды. Сначала к отцу в мастерскую — напиться, оглядеться!

В мастерской духота. Явился новый заказчик.

И какой!

Он стоит, широко расставив ноги, среди обрезков дрянной материи, повернувшись к Павлу плотной спиной. Павел сразу узнал его и вздрогнул. Что ему надо? Заказчик болтает без умолку, несет чепуху.

Ему отвечают скупо. Портной стоит перед ним на коленях и полотняным метром измеряет длину брюк, потом записывает в растрепанный блокнот.

Отец молча взглянул на сына и нахмурился.

Впрочем, молчат все. Только новый заказчик Рейсек весело размахивает руками.

И болтает, болтает, болтает.

— Вот я и говорю себе: где еще искать портного, если он у тебя под носом. И явился к вам, хозяин! Постарайтесь сделать из меня франта!..

Никто не смеется, в паузах между его фразами стоит глухая тишина. Слышно, как Пепик, вытаскивая наметку из недошитой суконной жилетки, простуженно шмыгает носом. Большая муха, одуревшая от духоты, с жужжанием бьется в оконное стекло. «Бззз… бзз…» Чепек упирается тощим животом в портновский стол, мнет пальцами материал, подносит его к близоруким глазам и с видом знатока кивает головой. «Гм, гм…»

— Что скажете? — спрашивает Рейсек. Он вытаскивает из кармана пакетик с конфетами и с наслаждением засовывает одну в рот. Сластена!

— Ничего отрезик, а?

— Мечта, — с каменным лицом подтверждает подмастерье, избегая молящих и предостерегающих взглядов хозяина. — Такого сегодня в магазинах не купишь.

— Еще бы… — картаво бахвалится Рейсек — конфета мешает ему говорить, — но что-то не нравится ему в этом ответе. — А что вы, собственно, имеете в виду? Он у меня лежит уже давно… Попрошу вас сделать костюм как можно скорей. Есть причины. А… что касается денег — наличными!

— Как бы вам не вспотеть в нем, — заботливо замечает Чепек и отодвигает материал.

— Думаете? — безучастно взглянув на него, спрашивает Рейсек.

Портной судорожно кашляет, Чепек понимает, что означает этот кашель. Портной пытается заглушить опасный разговор.

— Лето, говорят, жаркое будет — по столетнему календарю, — поясняет Чепек серьезно и стучит пальцем по отрезу. — Камвольная шерсть!

— Ага!

— Что вы изволили сказать?

— Ничего. Я только сказал — ага!

— Ага! Один тоже недавно сказал «ага», и для него это плохо кончилось. А ведь был малый не промах. Да-а-а, сегодня лучше…

— Доморощенный Швейк.

— Вот как? А что, собственно, вы имеете против Швейка?

— Болван, — отвечает Рейсек. — Опасный. Многие сейчас швейкуют. Шутят. Национальная болезнь. Можешь думать что тебе угодно, черт подери, но глупости брось. Начнет как Швейк, а кончит как саботажник, как подрывной элемент, на виселице. Жаль мне чешские головы, ей-богу!

— Конечно, — соглашается Чепек, — очень жаль…

— Вы, уважаемый, желаете две пуговки или одну? — вмешивается портной, отирая потный лоб.

— Одну! — отрезает заказчик и продолжает: — Война! Ужасно! Кто знает, чем все это кончится…

— Что? Война? — удивляется Чепек. — Абсолютно ясно! Газеты пишут…

— Конечно! Но ведь нужно соображать, соображать нужно, — распаляется от собственных слов заказчик. — Наши не желают оценить, что им не надо валяться в окопах! Руки у них чешутся… Не ценят, что могут спокойно жить…

— Я бы сказал, что они недостаточно благодарны за то покровительство, что нам оказывает Германия.

Рейсек на мгновение умолкает и, вперив в Чепека задумчивый пристальный взгляд, пожимает плечами.

— Естественно, национальные чувства. Я, конечно, их разделяю — пожалуйста! Но ты смотри на вещи трезво! Реалистически. Им некогда с нами возиться, у них и так дел по горло! Стенку лбом не прошибешь!

— Святые слова, — страстно подхватывает Чепек.

— В конце концов, ни одно государство не станет терпеть анархии. Представьте, нашелся и такой, что спрятал в спинке кровати винтовку… Винтовка старая, наверное, еще времен Тридцатилетней войны. Хлам. Вообще не стреляет. И они хотят идти против танков и самолетов. Сумасшедшие! А находятся и такие, — добавляет он, помолчав, — которые скрывают у себя непрописанных. И даже жидов! Вы понимаете? А потом их… потом… а ты ума не приложишь, как таких безумцев, мечтателей, фантазеров предостеречь.

Глаза его бегают с предмета на предмет и останавливаются на дверях, ведущих в комнатенку. Скользят по лицам присутствующих. Он выжидает. Ну?

— Как тот, наверху, — не выдерживает опять неугомонный Чепек.

— Кто?

— Тот, с чердака. Сегодня его увели.

— Большевик.

— Серьезно? Откуда вам известно?

— Это знают все. Такой старый дом…

Тут вмешался вконец измученный портной.

— Когда уважаемый желает… получить костюмчик?..

— Как можно скорей, хозяин! Через неделю можно? Отлично! На примерку приду через три дня. Договорились.

И он вразвалку, как старый медведь, направляется к выходу, вытирая затылок пестрым платком и криво усмехаясь.

— Отлично поболтали, правда? Ну, до скорого.

И вдруг Рейсек быстро поворачивается на каблуках. Тут происходит неожиданное: он шагает к двери, что ведет в комнату Павла.

Прежде чем кто-либо успел опомниться, Рейсек схватился за ручку, нажал ее.

Никто не тронулся с места. Только Павел. Он поднялся, бледный как полотно. Никто не заметил этого. Нащупал за спиной большие портновские ножницы, сжал их в кулаке так, что побелели суставы. Сейчас! Он, сузив глаза, следил за рукой на дверной ручке. Птица! Рука опять нажала на дверь. Ударить! Наброситься сзади, всадить изо всех сил ножницы под ребра, резать, рубить эту руку! Тело напружинилось для бешеного прыжка.

Отошел!

Павел вздохнул.

Ручка не поддалась. Рейсек обернулся, виновато улыбаясь, перебегая испытующим взглядом с одного на другого, смущенно пожал плечами.

— Выход здесь, извольте вот сюда, — учтиво пролепетал портной.

— Ах, да! Черт возьми! Перепутал двери. Это от жары! Жара!

Он вышел. В мастерской воцарилась гробовая тишина. Молчание. Духота.

Подмастерье опомнился первым. Его лицо приняло обычное язвительное выражение.

— Вот видишь, — кивнул он на двери, — вот у тебя и новый заказчик.

Портной уткнулся в блокнот, будто его интересует только мерка. Он вертится, передергивает плечами.

— Что? Воротничок жмет?

— Ну… ну… эхм… хм…

— И ты будешь шить ему это барахло? — налетает на него без долгих предисловий подмастерье и с отвращением стучит пальцем по материалу.

Обороняясь, портной разводит руками:

— Ну что я? Что опять — я? Сошью, не сошью! Голову надо иметь на плечах, а ты все со своими разговорчиками. Это тебе не в карты играть.

— Ах, вот оно что! Пускай хоть человечью кожу несет, а ты будешь шить ему пиджак на двух пуговках?!

— Ты что, рехнулся? — лепечет, едва дыша, мастер. Чепек остается Чепеком. — Да это была бы провокация, если б…

— Значит, сошьешь?

— Пойми же ты бога ради! Что мне делать?

— Накласть в штаны! Тебе лучше знать! Ты здесь хозяин. Пусть они жиреют за счет нашего «благоразумия»? Эх, ты! Одно слово — ремесленничек!

Но обычная перебранка не началась, ее остановил звук упавших на стол портновских ножниц.

«Это был лишь сон», — думал Павел с облегчением. Действительность, живая и теплая, здесь, возле него. К ней можно прикоснуться. Протяни руку, погрузи пальцы в ее волосы, потрогай ресницы, дотронься до губ, коснись их своими губами.

Он спасся от страшного сна, вернулся к самому себе. Но что-то осталось. Все события дня видоизменяются, превращаясь в безумные символы. Неясные предостережения из неизвестности. Кажется, ты в западне. Она не видна, но ясно ощутима.

— Ты спишь?

— Нет.

Павел повернул голову, взглянул на небо. Оно безмолвно и не манит к полету. Звезды по законам вселенной сгруппировались в созвездия, он может их все назвать по именам, они холодно мерцают, неизменные, равнодушные, немые. К чему они, эти звезды!

— Что с ним сделают? — послышалось из тьмы.

Павел поднялся на локтях.

— Ты видела?

— Да. Его тащили под окнами. Один из тех остановился и закурил. Он был бледный, тощий, может быть, больной; на правой руке перчатка, наверное, там у него рана.

— Он видел тебя?

— Нет. Я спряталась за одеялом.

— Хорошо, — кивнул Павел. — Правильно сделала.

— Кто это был?

— Откуда я знаю.

— Нет, тот, которого увели.

— Ах, этот! Художник из мансарды. Ты его знаешь — это он играл на гитаре.

— Такие печальные песенки.

— Когда-то он певал и другие. Говорят, от него ушла жена. Не знаю. Ничего я не знаю. Всякое болтают.

— Почему его забрали?

— В доме говорят — коммунист…

— А за что их преследуют?

— Наверное, за то, что и в России коммунисты.

— Они борются против немцев. Но больше я об этом ничего не знаю. Никогда не интересовался.

— Русские их в конце концов разобьют? Как ты думаешь?

— Уверен. Обязательно разобьют! Но когда это будет?

— А за что они преследуют нас?

— Потому что они звери. Выдумали расовую теорию. Как в средневековье. Тогда выдумали гетто.

— Но ведь сейчас не средневековье. Сейчас двадцатый век.

Павел горько усмехнулся.

— Правда. Двадцатый. Но мы живем в удивительное время. Мне это не приходило в голову, пока я не встретил тебя. Встретил — и сразу прозрел. Их протекторат — это ловушка, понимаешь?

Он умолк, лег навзничь. Нашел в темноте Эстер и прижал к себе. Гладил по волосам, пропускал непослушные пряди между пальцами, пытаясь сосредоточить свои мысли только на ней. Не получалось.

— Павел… — проговорила девушка тихо.

— Что?

— А что происходит там, снаружи?

Вопрос прозвучал как-то особенно умоляюще. Павел забеспокоился. Выпрямился, протянул руку и включил лампу. Стало светло. Он повернулся к ней с нарочито равнодушным лицом.

— Ничего!.. Ты о чем? Не понимаю, — бормотал он без всякой последовательности, избегая ее взгляда. Но увидел ее глаза и понял: девушка что-то знает. В ее словах был страх.

— Что ты знаешь? — спросил он беспокойно.

— Не много. Только то, что ты обманываешь меня. К чему?

Он обхватил ее плечи, сжал и слабо встряхнул. Ткнул пальцем в молчащий приемник и начал укоризненно:

— Слушала, признавайся! Чертов ящик, его давно пора вышвырнуть за окно. Я просил тебя не делать этого. Почему вы все такие любопытные? Люди в доме разные. Может быть, и не плохие, все — конечно, нет, но они боятся. Над нами живет один, он примазался к немцам. Мне придется это несчастное барахло унести. Ты совершенно не соображаешь! Здесь ты в безопасности. У меня! Что делается там, тебя не касается, пойми это наконец.

— Касается! И тебя тоже. Ты это знаешь!

— Что я знаю? Что знаю, господи боже мой?..

Она разрыдалась, прижала его к себе. Обхватила руками его голову. И все, что в последние дни давило ее сердце, разом вырвалось наружу. Павел освободился из ее объятий, сел. Слушал, стиснув зубы, катая между пальцами бумажку. Он рылся в карманах, разыскивая хоть какой-нибудь окурок. Не нашел. Руки у него дрожали.

— Я больше не могу молчать, Павел… Это было бы нехорошо. Я знаю все, слышишь? Все… И то, что тебя расстреляют, если меня найдут, и твоего папу, и маму, всех… Мне хочется кричать от страха… за себя….. Но с тобой этого не должно, не должно случиться…

— Молчи!.. Успокойся!..

— Сегодня я видела их… Я уже больше не могу… Не могу! Я люблю тебя, люблю больше, чем себя, я с ума сойду от страха! Я так люблю тебя… Но я уже не могу… не смею быть среди людей… А ты… ты должен жить… Понимаешь? Павел!..

Он оборвал ее выкрик. Эстер в припадке отчаяния извивалась под его руками, но он не отпускал ее, пока она не успокоилась. Девушка уткнулась лицом в подушку, рыдания сотрясали ее тело. Павел сел на стул рядом, стиснув голову руками, пустым взглядом уставился на черный чемоданчик.

— Что ты хочешь делать?

— Уйти! Сейчас же… Сегодня…

— Нет! — выкрикнул он. — Не разрешу!

— Я должна, Павел! Неужели ты не понимаешь?

— Нет. Не понимаю! И не желаю понимать. Тебя сейчас же схватят.

— Если меня найдут здесь, они убьют и тебя.

— Если тебя не будет, мне все безразлично!

— Павел! — крикнула она.

— Это правда. Я так чувствую. Не хочу! Это все равно что смерть. Хуже. Если тебя не будет, я не хочу ничего знать, ничего слышать, ничего чувствовать. Мир, в котором мы живем, не стоит того. Почему мы не родились в другое время? У нас было бы небо над головой. Обыкновенное небо. Недавно мы вместе дышали. Помнишь? Вместе! И мне было хорошо. Дышать только для себя одного — бессмыслица. Вдохнуть ни для кого, выдохнуть ни для кого, раз-два, тупая, ненужная работа. Для идиотов. Тьфу! Спасибо… не желаю!

— Ты не прав, Павел!.. Я… я хочу жить!..

— Я тоже. Тысячу раз! Но без тебя — нет!

Слова вылетали с упрямством отчаяния, с мрачным бешенством, которого Эстер до сих пор за ним не знала. Он ударял кулаком по колену.

— Знаешь, что самое страшное? Самое страшное — ни на что не надеяться. Чего тогда можно ждать? Что люди опять начнут вспарывать друг другу животы? Швырять огонь на головы? Гетто! Прогресс, техника — и средневековье! Как могли люди дойти до этого? Ведь это же джунгли! Даже если в них есть центральное отопление! Тошнит от всего… Вот именно такими и представляю себе последние дни человечества. Всюду тьма…

— Но должен быть и свет.

— Наверное, — допустил он, махнув рукой. — Где?

— Надо искать.

— Искать? Он здесь. Рядом с тобой. Иного нет!

— Мы не одни в этом мире, Павел.

— Хорошо, — перебил Павел девушку, — но теперь у нас другие заботы. Может быть, даже лучше, что ты все знаешь. Послушай: мне совершенно ясно, что здесь ты оставаться не можешь. Я знаю, каково тебе. Я кое-что предприму. Что — я уже знаю. Но ты обещай мне выдержать до тех пор! Выдержать! Ты должна выдержать! Если ты меня любишь и хочешь, чтоб мы оба остались в живых. Обещаешь?

— Да, — чуть слышно шепнула Эстер.

Он опрокинулся на спинку, положил ее руку к себе на грудь. Рука была теплая, легкая, словно невесомая. Павел закрыл глаза, измученный тяжелым днем, попытался ни о чем не думать. Не получалось. События гнездились в мозгу, отравляли его. Хотелось уснуть, окунуться в бездумный мир снов. Бежать.

— Спать!

— Павел! — услышал он издалека.

— А…

— Его убьют, Павел?

— Не знаю. Не думай об этом. Я… я не знаю…

Павел уснул беспокойным сном. Как ребенок, вздыхал, вздрагивал. Эстер охраняла его сон, смотрела в его лицо. Она понимала, что ему пора вставать, что родители — старики, как он называл их, — волнуются; она торговалась с собой за минуты, секунды, прислушивалась к его дыханию. Нежность заливала ее. Он был ее, был единственным, что осталось у нее на свете.

* * *

Ответ на ее вопрос принесли газеты. В новых списках расстрелянных на предпоследней строке снизу жильцы старого дома нашли имя и адрес художника из мансарды…

XI

Дышать стало нечем.

Драма на апокалипсический сюжет близилась к финалу, но никто в городе не мог представить себе, каким он будет. Был объявлен непонятный ультиматум. Назначены день, час. К этому времени таинственные участники покушения должны быть извлечены из своих укрытий. В противном случае… Что? От их поимки, может быть, зависит завтрашний восход солнца?

— Прочти-ка, — стучит Чепек пальцем по газете. — Здесь тебе Эммануил[49] объясняет, как в Риме карали за солидарность с мятежниками. После Лидиц меня уже ничем не удивишь.

Портной, уткнувшись очками в газету, ужасается, качает головой:

— Но это, вероятно… это, вероятно, все-таки…

Ничего нового немцы придумать не смогли. Это было апофеозом мести, безобразной оргией, массовой бойней на полигоне в Кобылисах. Стрельба, выламывание дверей. Облавы и разграбление квартир. Руки переодетых грабителей наконец-то получили настоящую работу. Ужас и злоба. Рыдания. Транспорты с евреями, отправленные с лихорадочной спешкой под угрожающий рев. Трезвон телефонов, подметные письма, взятые с потолка сведения об участниках покушения, которые, наверное, провалились сквозь землю. Все новые списки на перекрестках, имена, имена, имена. Имена и адреса, изрыгаемые печатью и радио рядом с сообщениями о решительных поражениях неприятеля на всех фронтах. Ничего нового. Лишь завывания радио, гром барабанов, раболепные демонстрации, на которых министры, уподобившиеся восковым фигурам паноптикума, захлебываясь, лопаясь от переполняющего их пафоса, клеймят большевистскую язву на теле народа. «Горе нам, — гремел лысый принципал[50], — горе, если Германия будет вынуждена вынести приговор всему народу!»

— Этот сейчас на коне, — сухо замечает Чепек. — Голова как коленка, но за верную службу Германии ему обязательно присвоят звание «почетного блондина». Вот он и старается, ишь, расквакался…..

От слухов, что носятся в воздухе, мороз пробегает по коже: если до завтра не будут найдены участники покушения, каждый десятый…

В тот день, дважды стукнув в дверь мастерской, вошел Рейсек. Явился на примерку и удивленно открыл глаза, когда увидел свой отрез на столе нераскроенным. Уселся, разомлев от жары, на стул, отирая платком затылок, пыхтел, исходя пόтом. Пожаловался:

— Жарынь, уф-ф-ф! Ну, хозяин, так как?..

Все молчали, склонившись над работой.

Без долгих вступлений, не колеблясь, Рейсек сам начал разговор. Он извергал какую-то адскую смесь причитаний над муками чешского народа — вторая Белая гора, о боже! — возмущений его проклятой политической ограниченностью и ругательств по адресу тех, кто заварил всю эту кашу. Он все больше входил в раж, кипел от гнева и в напряженной тишине бегал глазами по мастерской. Наконец уперся пристальным взглядом в запертую дверь комнатки и, вытащив из кармана измятый пакетик с конфетами, засунул одну в рот. Это успокаивает!

Когда он молчал, вид у него был усталый и добродушный.

Портной опомнился и начал извиняться:

— Полно работы, — с горячностью лгал он, — мы совсем запарились, но если б вы, дорогой господин, послезавтра… или лучше — в понедельник… если вам…

— Добро, — пробормотал Рейсек с набитым ртом. И великодушно добавил: — Я подожду. Но не долго. — Он с трудом поднялся и предложил всем по очереди конфеты из открытого кулька. — Угощайтесь, приятели, отличные конфеты.

Чепек, все время сохранявший угрюмое молчание, что-то буркнул, но конфеты не взял. Мастер заколебался, но отказаться не отважился. Он робко влез рукой в пакетик, виновато взглянул на Чепека, который сидел, повернувшись к нему спиной, и, казалось, ничего не видел. Портной облегченно вздохнул.

— Благодарствуйте, — шепнул он едва слышно.

Заказчик шагнул к дверям, щедро рассыпая слова добрососедской любезности.

Когда за ним захлопнулись двери, Чепек не смог отказать себе в удовольствии и заметил, не сморгнув глазом:

— Смотри не подавись!

Ни одна из отпущенных им когда-либо шпилек не уязвляла мастера так сильно, как эта сухая фраза. А тут еще жара и нервное напряжение совсем доконали старого добряка. Он вспылил.

— Что? — выкрикнул он фальцетом. — Что тебе надо? Оставь меня в покое! У меня семья, сын… Я его вырастить хочу… И больная жена… Тебе этого… тебе этого никогда не понять!

— Пойму, Лойза, — с необычной мягкостью ответил Чепек.

— Ты хочешь сделать из меня коллаборациониста? — трясся портной, чуть не плача от гнева. — Ну что из того, что я собираюсь сшить ему эту тряпку? Конфетка? Она не поможет немцам выиграть войну. Какой из меня борец, герой! Я не могу себе этого позволить…

— Должен! — твердо перебил его Чепек. Он отбросил недошитый пиджак. — Хоть раз в жизни должен! Даже если от страха наложишь в штаны. Либо пан, либо пропал! Иначе ты подлец. Я тоже не Яношик[51], поверь! Но бывают моменты, когда человек должен доказать, что он действительно человек, что он может смело смотреть в глаза порядочным людям.

— Что… что ты… ради всего святого… городишь?

Чепек встал, обнял портного и, поддерживая как лунатика, отвел в уголок. Ему было немного жаль этого старика с сантиметром на шее.

— Слушай, — зашептал он. — Я не хотел пугать тебя, но что-то мне все это не нравится, лучше уж расскажу, пока не поздно…

* * *

Павлу показалось, что домой вернулся какой-то новый человек. Отец приплелся на кухню с пепельно-серым лицом и бегающими глазами, руки, как плети, повисли вдоль тела; тихонько сел на свое местечко, робко шепнул обычное приветствие, тщетно пытаясь улыбнуться.

Он быстро опустил голову над тарелкой дымящегося картофельного супа. Не стал, как обычно, искать газету, не включил радио. Было видно, что он всеми силами пытается удержать на лице обычное миролюбивое выражение, но актер он был плохой… Ложка танцевала в дрожащих пальцах.

— Что с тобой? — спросила жена.

Он вздрогнул, поднял лицо, слабо улыбнулся.

— Ничего, Марженка, ничего… Что со мной может быть? — повторял он глухо, опустив глаза в тарелку. — Меня что-то сегодня… лихорадит немного.

— Я заварю тебе липовый чай.

— Нет… не надо! Я пойду прилягу.

Они поужинали молча, портной низко склонил голову, избегая глаз сына, морщинки на его лице дрожали от волнения.

Павел слышал его прерывистое сиплое дыхание. Наверное, отец действительно болен. Но что-то витало над ними. На комоде тикал будильник, и его торопливые шаги перекликались со звоном приборов. Ужасная, душная тишина.

— Ружа прислала нам копченого мяса, — нарушила тишину мать.

— Гм-м-м… она очень добра. Кончится война, и мы, наверное, сможем ее отблагодарить.

— Ты почему не ешь?

— Не могу!.. У меня сегодня что-то аппетита нет, — извинялся он, стыдливо моргая глазами.

И вдруг вздрогнул от испуга, ложка звякнула о тарелку.

— Кто-то стучится в дверь, вы слышите? — спросил он, заикаясь, и попытался встать. Ноги под ним подломились и вернули тело обратно на стул.

— Кто это к нам так поздно? — удивилась мать.

— Я ничего не слыхал, — заявил Павел.

Он встал, вышел в темную переднюю и рывком отворил дверь на лестницу.

Слух не обманул отца. За дверями стояла соседка. Она зашла попросить гладильную доску. Свою они прожгли утюгом. Ее приход и сетования на неосторожность дочери, которая — бестолочь этакая — сожгла доску, немного разрядили тяжелое молчание и помогли Павлу в его обычном разбое. Соседка отвлекла мать, и он успел отворить кладовку и отхватил еще пару ломтей хлеба. На полочке он заметил грудинку, завернутую в бумагу. Она была не начата, и резать ее Павел не отважился.

В своей комнате Павел переоделся в любимую клетчатую рубашку, вытащил из шкафа книжку, привычно провел ногтем по прутикам птичьей клетки и приготовился незаметно удрать, чтоб избежать осуждающего взгляда матери.

В полутемной передней его внимание привлек беленький сверток, что лежал на шкафчике у самых дверей на лестницу. Минуту назад его не было. Это он знал твердо. Павел удивленно ощупал бумагу, развернул и увидел в полумраке толстый кусок жирной грудинки и два ломтя хлеба. Он ничего не мог понять.

И лишь обернувшись, в ужасе заметил, что в дверях темной тенью стоит отец, сдерживает дыхание, молчит. Павлу показалось, что старик стал меньше ростом. Он вскрикнул от испуга.

— Отец…

— Тшшш…! — прошептал в страхе портной и ткнул пальцем в сторону кухни: жена все еще разговаривала с болтливой соседкой.

— Возьми с собой!

— Отец… Ты знаешь?.. Ты знаешь?..

— Молчи! Ради бога молчи! — перебил его отец отчаянным голосом, испуганно ухватил за плечи и потряс, будто желая разбудить, предостеречь от необдуманного шага. — Мама не должна ничего знать, слышишь! Ничего! Ничего! Она больна, у нее слабое сердце… Я тоже ничего не знаю… Не хочу знать! Ах… Идем в твою комнату… Нам надо поговорить… Как быть дальше, боже мой, как быть дальше!

* * *

В тот вечер Павел мчался по сумеречным улицам, словно сбросив с себя непомерную тяжесть, которую влачил до сих пор один, без чьей-либо помощи. В нем слабо тлела надежда. Ногами овладело отчаянное нетерпение. Скорей! «Не так быстро, лечу как сумасшедший, люди оглядываются», — думал он, а сердце стучало, раз-два, раз-два, подошвы ударяли о мостовую, все еще теплую от дневной жары. Он казался сам себе легче от сладостной тяжести пакета. Какая-то внутренняя сила подбрасывала его, он мог бы без труда вознестись и поплыть по воздуху, словно сухой лист, словно птичье перышко.

Вот она, улица, вот их старый дом. Кошка в нижнем окне лениво зевнет, когда он пробежит мимо. Вот тяжелые ворота с медной ручкой, ребенком он никак не мог до нее дотянуться. По деревянной спирали лестницы он мчится как ветер, не дыша, через три ступеньки, и останавливается лишь у самых дверей. Надо успокоиться.

Он стоит перед дверью, стараясь дышать ровно, переводит дух.

И тут в призрачном свете синей лампы вдруг замечает на дверях какой-то рисунок. «Нет, это мне кажется!» Он подходит совсем близко, но опять ничего не может разобрать. И несмотря на это… Рисунок явственно выделяется на дверях даже при слабом свете.

Павел оглянулся, чиркнул спичкой. Холодный ужас пронизал его до самых костей.

На дверях нацарапана шестиугольная звезда. Мелом, неуклюже, тяжелой рукой. Два кривых треугольника, один на другом. Небольшие, но так и бьют в глаза. Он оцепенел. Какие-то панические сигналы летят по телу. Как электрический ток. Что это значит? Случайность? Кто узнал? Кто узнал? И почему… почему уже раньше… боже мой, я схожу с ума… Но почему все это… Конец… Скорее что-нибудь!..

«Jude» — резало ему глаза, раздирало уши, словно тысячи горластых репродукторов. Все в нем оборвалось — осталась горсточка пепла, словно вспыхнула и сгорела магнезия: ффф — и улетела! Это конец!

Он схватился за голову. Протер глаза, сверток с хлебом выскользнул, стукнулся об пол. Павел опомнился. Довольно! Не думать! Завтра все кончится! Все!

Он нагнулся за свертком и упрямо стиснул зубы. Он отгонял мысли и страх. Вытащил из кармана платок и, вкладывая слишком много силы, стер мел, вырвал его из потрескавшегося лака.

В комнатке горела настольная лампа, затемнение опущено, хотя на улице еще не наступила ночь. Эстер нет. Лишь черный чемоданчик стоит на своем обычном месте. Павел застыл, держась за ручку двери, не решаясь войти, не веря глазам.

— Эстер!

Услышал дыхание. Потом увидел ее. Она жалась к стенке за распахнутой дверью. Он быстро захлопнул дверь. Теперь Эстер стояла прямо против него, одетая, опустив руки, смотрела на него темными круглыми глазами.

— Что ты делаешь, Эстер! Неужели ты хотела…

Его охватила нежная жалость. Он сжимал ее в объятиях, целовал холодные губы.

— Зачем ты прячешься! Опомнись! Смотри, что я принес… Что-нибудь случилось?

Он отпустил ее, и она присела на самый краешек кушетки, глядя куда-то вперед, не шевелилась, сжимая в кулаке мокрый скомканный платочек.

Павел взял ее за плечо и легонько потряс.

— Ну!

Она прошептала:

— Здесь кто-то был.

— Это я. Я хотел…

— Не сейчас. Раньше. Это был не ты!

— Тебе, наверное, показалось? Кто мог…

— Нет. Я слышала чье-то сопенье. Определенно! Он и в окно на меня смотрел.

— Видел тебя?

— Не знаю… Думаю, что не разглядел.

— Гм.

Павел снял с девушки жакет, усадил на кушетку.

— Тебе, наверное, показалось. А в общем теперь уже все равно. Завтра ты отсюда уйдешь. Да ты слушаешь меня, а?

Он подсел к ней и все объяснил. Завтра он отвезет ее к тетке, в деревню. Поездом это недалеко. Ей, правда, нельзя ездить поездом, но если отпороть звезду и переодеться, никто не обратит внимания. Немножечко везения — и ничего плохого не случится. Не должно. Тетка живет на хуторе, на первый случай там безопасно. Он приедет через несколько дней. Тетя хорошая. Вот увидишь, там ты будешь жить как в раю. Лес, лес, облака и воздух. Тебе нужен свежий воздух. А когда приеду я, будем все время вместе. Только ты и я. Только ты и я. Вместе станем смотреть на небо. Ты еще помнишь Вегу?

Эстер тихонько слушала, а он, возбужденный собственным воображением, рисовал ей сказочные картины. Он все обдумал до мельчайших подробностей. Она выйдет из комнаты, вместе они двинутся на вокзал, он понесет чемоданчик, ей даст в руки хозяйственную сумку, и пойдут они рядышком, как брат и сестра.

— Купанье там классное. Два пруда. Послушай-ка, а ты плавать умеешь? Смотри не утони! Что я тогда буду делать?..

Он прогонял своими восторженными речами ее тоску и страх. Эстер слабо, с молчаливой благодарностью улыбалась его заботливости.

— А если нас схватят?

— Нет, не схватят. Не думай об этом. Ведь мы же будем вместе. А вместе ты не боишься! Завтра, завтра!

Им обоим стало казаться, что в комнате посветлело, часы на его руке тикали ясно и безбоязненно. Павел лег совсем близенько к ней, погасил лампу. Обнял. Она съежилась в его объятиях и закрыла глаза. Они вели безмолвную беседу, разговаривали без слов, одной лишь речью тела, крови, дыхания. Думали о завтрашнем дне, о лесе и облаках, о созвездии Лиры, обо всем, что увидят и почувствуют, о том, что оба будут жить. Может быть, завтра…

Все это походило на приступ легкого головокружения. И было рядом — рукой подать.

Откуда-то сверху донесся шум. Треск стекла. И чей-то хриплый голос. Пьяный вой. Рейсек с друзьями вином заливает одиночество. Этот шум приходил издалека, не мешал, они его не замечали.

— Ты мой, — услышал вдруг Павел ее шепот. — Ты мой единственный человек! Ты знаешь, я хотела сегодня убежать.

— Куда?

— Не знаю. Наверное, к отцу и маме, в Терезин. Я очень по ним стосковалась. Что с ними? Ты думаешь, они там?

Павел не знал что ответить, не хотел глупых утешений, дешевой лжи, но вместе с тем боялся тех мыслей, что составляли ее мир. Он молчал.

— Но я не смогла уйти. Не смогла. Я люблю тебя. Ты всегда со мной. Даже когда я думаю о чем-нибудь ином. И когда мне грустно, ты все-таки со мной. Я никогда не поверила бы, что на свете может быть такое. Все в тебе люблю: голос, губы, светлые волосы, сердце. Я слышу его, когда ты близко. И эту морщинку: она появляется, если ты озабочен… Я так тоскую по твоим рукам, так люблю их прикосновение… По твоему дыханью… Если мы переживем эти времена, я за все вознагражу тебя, если ты только будешь еще любить меня…

— Почему ты так говоришь?

— Тогда я уже ничего на свете не буду бояться. Обещаю тебе! Я хочу иметь твоего ребенка. Я это знаю! Твое дитя!

У Павла кружилась голова. Он затаил дыхание. Сжал ее в объятиях, опасаясь слов. Пусть замолчит! Неизбежность надвигающегося заставила его трепетать. Ласки Эстер застали его врасплох. Он не узнавал ее. Поднялся на локтях, ее шепот кружил ему голову, дурманил, сердце бешено колотилось.

— Слышишь? Очнись!

— Павел!

— Что? — прошептал он.

Эстер с силой притянула его, прижалась губами к его неподвижному рту. Он услышал ее голос.

— Хочу быть твоей. Сейчас, сейчас же, не жди… милый…

* * *

Прочь время! Оно шумело рядом, но их не касалось. Они выпали из его грохочущей кареты.

Сверху снова раздался хриплый вопль, звон разбиваемого стекла, треск дверных косяков, кто-то протопал под окном, оставляя за собой безобразные ругательства, угрожая кому-то. И снова тишина с далеким шорохом мышиных лапок и величественное тиканье часов за стеной. Тик… так…

Все кончилось; они возвращались на землю, еще ничего не понимая, потрясенные той силой, что таилась в них обоих. Оба молчали. Слов не было. Павел не открывал глаз, он все еще всем своим существом чувствовал ее близость. Кружилась голова. Они долго лежали так, среди городских стен, две маленькие судьбы, заброшенные под чью-то крышу. Сколько это длилось? Годы, световые годы, которыми измеряется расстояние между звездами.

Павел взглянул на светящийся циферблат и ужаснулся.

За окном стояла ночь.

Он осторожно встал, зажег лампочку. Удивился, что ничего не изменилось. Ничего. Стол, стул, черный чемоданчик, на окне молчит приемник. Он вернулся взглядом к Эстер.

Она уснула.

Желтоватый свет падал на ее волосы.

Павел склонился над ней затаив дыхание. Впился глазами в ее лицо. Она пошевелилась от его пристального взгляда. Легкая детская улыбка скользнула по губам, она прижалась лицом к подушке. Павел поцеловал ее, заботливо прикрыл одеялом и на цыпочках пошел к дверям. Не удержался, обернулся.

Резко распахнул двери и шагнул во тьму.

XII

Трах! Одинокий выстрел хлестнул по ночным улицам. Потом наступила тишина. Над городом еще лежала тьма. Звездная ночь только собиралась повернуться к утру. Нигде ни проблеска света.

Выстрел пробрался в сон откуда-то издалека, и пробуждающийся не поверил бы в его реальность, если б… один за другим не грохнули еще и еще, объединенные воедино треском пулемета. Та-та-та…

И снова минута невообразимой тишины в пустынных темных улицах.

И опять все повторилось с удесятеренной силой, перейдя в оглушительный грохот, от которого задрожали стекла в слепых окнах. Грохот заметался эхом в руслах улиц, как черная спугнутая птица, забился крыльями о стены домов.

Грохот несся над городом, врезался в сердце.

Стекла снова задребезжали.

Ужас, удесятеренный тьмой, охватывает душу, а мозг, неохотно стряхивая сон, в первые мгновения отказывается что-либо понимать.

Что происходит? Откуда? Это близко? Кажется, со стороны реки?

— Иисусе Христе! Иисусе Христе! — монотонно повторяет голос в соседней комнате.

Это мама. Когда Павел проснулся, все были уже на ногах. Он слышал материнские причитания:

— Иисусе!.. Спаси!..

Он выскочил из теплой постели, стуча зубами от холода, и, ничего не понимая, кинулся к окну. Стукнулся коленом об угол стула, и боль окончательно убедила, что это не во сне. Тихонько застонал. Высунулся на улицу, оперся руками о подоконник.

Все еще тьма! Над крышами мерцают звезды, побледневшие в предчувствии утра. В окнах напротив, среди цветочных горшков и банок варенья, белеют лица.

Недвижимые. Немые.

Павел отскочил обратно в комнату, одержимый единственной мыслью: «К ней! Быстрее!» Зажег лампочку над изголовьем постели и в страхе погасил, услыхав выкрики из дома напротив: «Свет! Погасить свет! Затемнение!»

Оглушительный грохот пригвоздил его к месту, налетел как смерч, завихряясь в узких уличках, промчался над городом, уперся в окна, бешено сотрясая рамы, ворвался в комнату. Пушки! Павел как пьяный шарил, вслепую нащупывая вещи. Рубаха, брюки, сандалии! Он сразу попал в них босыми ступнями. Дребезжание стекла и мамины монотонные заклинания тонули в буре звуков, рвали нервы.

«К ней! К ней! — Мозг впустую, как мельница без зерна, перемалывал эти два слова. — К ней! К ней!»

На улице залился свисток, и сразу же на центральной площади заревели моторы тяжелых военных грузовиков. Они громыхали во тьме, рвались куда-то вниз, к набережной, где среди города разыгрывалась непонятная битва.

И еще машины, свистки. Та-та-та…

Павел распахнул двери, зажег в передней свет. И очутился перед отцом. Портной был одет в потертый люстриновый костюм, на темени растрепанная прядка зеленоватых седин, в глазах тупая решимость. Они молча глядели друг другу в лицо, дрожа от внутреннего холода. Беспомощное пожатье плеч.

— Отец!

Павел проскользнул мимо него, распахнул дверь на лестницу и, прежде чем портной опомнился, уже летел сломя голову вниз. Ворота… Он ухватился за тяжелую металлическую ручку, отчаянно затряс ее.

Заперто!

Еще раз!..

Темная мужская фигура выросла за его спиной, схватила за локти, лица он не видел, но по шепелявому голосу узнал привратника.

— Ты куда?

— Откройте! Я должен… — Он вертел ручку. Та не поддавалась. Мужская рука сжала его запястье железными тисками, тащила от ворот. Павел бешено вырывался.

— Откройте! Слышите? Мне необходимо… быстрее, прошу вас!

— Рехнулся. Это теперь-то? Не слышишь, что ли? — тряс его за плечи мужчина. — Опомнись, парень! Я не имею права никого выпускать… слышишь! Запрещено… А если даже! Далеко тебе не уйти… стреляют рядом… окружают целые кварталы, может быть, и нас…

Павел схватился за голову, сжал ее ладонями. Свист. Завывающий, высокий! Он уперся лбом в решетку ворот. Решетка давит, приятно холодит. Твердая материя. Павел вцепился в нее пальцами, повис всей тяжестью. Ноги ослабели. «Откройте! — стучало где-то внутри. — Откройте!» Он слышал, как лязгают его зубы. Смешной звук.

Он не смог подавить прерывистого всхлипывания, удержать рыдающий стон. Что делать? Ждать, ждать! Пока ее найдут, вытащат из тьмы? Потом придут за ними. О эта ночь! Тьма застала их врасплох! Отчаяние разрывало его. Он стиснул веки. Трах! Приглушенные голоса за его спиной. Равнодушные!

— Что с ним? — шепчет кто-то. И другой: — Спятил, наверное! — Бедняга! Не может быть! Такой мальчишка. — Сегодня ничему удивляться не приходится. Отведите его в постель… Постойте… Что там происходит? Тихо!

Легкая рука легла на его плечо, вздрагивая, провела по волосам. Он узнал ее. Обернулся, на лице потустороннее выражение. Текут слезы, но их никто не видит. Отец! Он прижался головой к отцовскому плечу, едва различая прерывистый шепот: — Поздно… мальчик… Остается только ждать… надеяться… Может быть, ничего… может быть… Мы должны выдержать. Мама… ничего… понимаешь, она больна… не должна… Они уже на нашей улице…

Пронзительный вой заглушил прерывистый шепот отца.

* * *

Его слышала и Эстер в своем убежище. К ней он был еще ближе. Он приближался с молниеносной быстротой, он уже рядом. Неужели из-за нее? Ах, нет! Она ничего не понимала. Минутами затыкала уши. Скорчившись, сидела одетая, в помятом жакетике с желтой звездой. Ноги поджаты, рукой обхватила чемоданчик, притиснула к себе, чтоб никто не отнял. Так и сидела, не то уснув, не то бодрствуя, оглушенная, неподвижная. Только губы ее беззвучно шевелились. Грохот, от которого едва не рушились старые стены, задушил в ней все. Слова, мысли. Остались лишь слезы — облегчающие соленые слезы.

Эстер сидела в темноте и пристально смотрела широко открытыми глазами в сторону окна. Девушку охватила тупая покорность, удивившая ее самое. Окно начало светлеть, выступая из тьмы. Рассветало медленно, свет вставал из ночи, словно из глубины вод. В робких сумерках на галерее двигались человеческие фигуры, будто силуэты, вырезанные из черной бумаги и наклеенные на серую. Они взволнованно размахивали руками, метались как безумные под окном. Дом не спал. Разбуженные люди выскочили на галерею. Они дрожали от предрассветной прохлады. Эстер по стенке подкралась ближе к окну, напрягла слух. В короткие минуты дребезжащей тишины были слышны голоса. Грубые мужские басы. Женские. Некоторые она узнала. И плач. Испуганные причитания. Крик разбуженного ребенка. Хлопанье дверей, шаги, топот на лестнице. Люди!

Тра-та-та…

Стрельба не прекращалась. После затишья снова взрывался грохот, сыпалась барабанная дробь пулемета, воздух сотрясали гулкие взрывы. Они распарывали небо, срывали с башен стаи птиц.

— Пушки, — сказал кто-то.

— В городе? Чепуха. Против кого?

— Говорю вам, это невозможно!

— Не знаю, но только это орудия. Близко… как будто от реки.

— Нет! Это просто эхо, слышите? Вот! Отец… Отец… Что будет? Они последовательны. Обещали — вот и началось. Сохрани нас… сбесившиеся псы… Бах, бах… та-та-та… Иди домой, прошу тебя, иди домой…

Кто-то шел с улицы, его шаги шаркали по исхоженным ступеням. Он вышел на галерею и остановился возле фигур, столпившихся под окном. Его засыпали испуганными вопросами:

— Что происходит? Что происходит?

— Не знаю толком, но слыхал, что их уже поймали…

— Кого поймали?

— Ну этих… тех, что прихлопнули Гейдриха… Окружили в православной церкви на Рессловке…

— Это близко от нас…

— Сохрани их господь и пречистая дева…

— Молчите! Молчите! Не стойте здесь, уходите! Расходитесь по домам! Я еле добрался… Слышите, какая кутерьма на улице…

Какая-то мужская фигура выскочила из своей квартиры на галерею со страшным известием:

— Немцы… они окружают… и нас… Посмотрите из окна, полна улица, приехали на машинах… вооруженные…

Это была правда. Минутная тишина, наступившая после грохота выстрелов, наполнилась ревом автомобилей. Слышался скрипучий топот военных сапог, хлопанье дверей, свистки; отрывистые слова команды перекрыл новый раскат грома. В предутренней дымке робко вставал рассвет. Никто в него не верил. Рассвет без птичьего щебета?

— Расходитесь, — повторил зло и настойчиво тот, что явился с улицы. — Факт. Наверное, они начнут с обысков. Если в доме что-нибудь обнаружат, мы пропали. Ступайте по своим квартирам и запритесь! Притворяйтесь спящими!

Сверху донеслись какие-то крики. Слов никто не разобрал, но в слабом свете все узнали опухшую с перепоя физиономию. Рейсек! Он мчался вниз по винтовой лестнице, хватаясь пухлыми руками за перила, переваливался на трясущихся ножках, как пивной бочонок.

— Вот видите! — визжал он, потрясая кулаками над головой. Он заметался среди испуганных жильцов, тыча поднятым пальцем. — Теперь… нас всех расстреляют! Пусть! По заслугам… все знали, все… молчали…

Кто-то тряхнул его:

— Катись домой, пьянчуга!

От Рейсека брезгливо отодвигались, пятились, опасаясь, уж не рехнулся ли он от страха. Но Рейсек вертелся среди жильцов, размахивал руками, изрыгая непонятные угрозы. От него несло винным перегаром, а по морщинистым щекам катились слезы.

— Да утихомирьте его! Что он такое болтает?

— Что такое мы знали?

— Тьфу! Пьяная свинья!

— Что мы должны были знать?

Рейсек замахал руками:

— Теперь отказываетесь!.. Все… все знали, что здесь — здесь за окном… девка! Непрописанная! Она там… ее найдут и… пиф! паф! Ха-ха! К чертям…

Чья-то рука схватила его сзади за горло, другая пыталась заткнуть его брызжущий слюной рот. Он боролся, как взбесившаяся крыса, скользя ногами по плиткам галереи. Молотил кулаками, добрался до чьих-то ребер. Верещал в клещах мужских объятий, лягал воздух, пока не угодил кому-то в коленку. Раздался болезненный вскрик. Рейсек с отчаянием бешеного пса вцепился зубами в руку, затыкающую ему рот. Женщины разбежались.

— Пустите… пустите! — хрипел Рейсек среди грохота выстрелов.

— Не орите! Услышат…

— Тихо!

С неестественной силой безумца Рейсеку удалось разорвать железные тиски. Шатаясь, ловя ртом воздух, обалдевший от всего происходящего, он налетел на стену, ударил себя кулаком в грудь.

— Вы… сумасшедшие… я не хочу… слышите! Я не хочу… из-за вонючей жидовки… пусть идет сама, пока есть время… я сам… я сам… выкурю ее из норы… сейчас же…

Прежде чем кто-либо успел опомниться, он, как бешеный бык, ринулся в коридор. К дверям комнатенки! Навалился всем телом, ударил кулаками в филенку. Молотил, кряхтя от напряжения, обуреваемый слепой, страшной ненавистью, пытаясь выломать дверь. Отопри! Глухие удары мрачно разлетались по старому дому. Страх овладел этажами.

— Aufmachen! Отворяй! — орал он и крутил ручку. Потом с непонятной обдуманностью начал гнуть ее сверху, желая вывернуть, вырвать из дерева. Не получалось. Он снова ударил в дверь в каком-то бесовском исступлении.

— Auf-ma-chen! Открывай… ты, проклятая девка! Ты там, я знаю!

Та, внутри, слышала все. Знала, что близится конец.

Быстро светало. Розоватая заря билась в окно, пальба не прекращалась. Эстер стояла среди комнаты одетая, опустив руки, ждала. Просто ждала. Дыхание стало прерывистым, воздух застревал в горле. Закрыла глаза. Так лучше. Ледяное спокойствие. Покорность. Ничего не видеть. Скоро все кончится. Та давящая печаль, что еще осталась в сердце, — это о нем.

— Где он сейчас? Почему не здесь? Она была еще полна им.

Град ударов в дверь и приглушенные крики пробудили ее к жизни. И треск дерева. Куда? Куда? Потеряв голову, Эстер заметалась среди стен, телом овладел инстинкт загнанного зверя. Куда? К окну! Назад. Спрятаться под кушетку! Она расплакалась наконец, ослепленная страхом. Удары гвоздями входили в мозг. Эстер упала на диван, заткнула уши.

— Aufmachen! Отворяй!

Неизвестная сила подняла ее, швырнула ко вторым дверям, девушка распахнула их, вбежала в пустую мастерскую. Затемнение опущено, глухая тьма! Она двигалась неуверенно, вытянув перед собой свободную руку. Стол, стул, манекен, утюг, сверток со старыми журналами, длинные портновские ножницы! Взять их, повернуть острием к груди, погрузить сюда, в то место, где бьется жизнь. Конец, покой, бегство! Сильный удар в висок выбил у нее из рук ножницы, ноги подкосились, дурнота заволокла мозг… Наконец-то теперь стук в дверь и пальбу она слышала откуда-то издалека. Тишина… Наверное, теперь наступит тишина, только тишина — а-ах! — вздохнула она, отдаваясь сладостному чувству небытия…

Свет! Разве это возможно? Сейчас, когда всему конец? И все-таки…

Свет проник через густые ресницы, узкой полоской осветил лицо. Эстер упрямо сжала веки. И вдруг почувствовала прикосновение руки.

Настойчивый шепот у самого лица:

— Идем! Быстро, малышка… Не бойся!..

Она поверила в это, лишь почувствовав, что мужские руки поднимают ее, полуживую. Она не сопротивлялась, когда они потащили ее по полу.

— Да встань же, — словно капризного ребенка, уговаривал ее задыхающийся голос. — Ты должна выдержать!

Руки отпустили ее. Она упала на что-то мягкое, и что-то мягкое прикрыло ее теплой мягкой волной. Сразу стало тихо, темно. Знакомый кисловатый запах ткани, соприкасавшейся с утюгом, проник в нос.

— Лежи здесь… И ни звука… Я скажу, когда будет…

Где это она? Чемоданчик. Где чемоданчик? Она нащупала его и прижала к себе. Сжалась в клубочек, чтобы стать еще меньше. Не открывала глаз.

XIII

Двери поддались. Рейсеку удалось высадить их. Он влетел в комнату, пошарил по стене, нашел выключатель, свист вырывался из его легких. Тупо оглядел пустое убежище. Протер тыльной стороной руки глаза, пытаясь разглядеть получше. Удрала! Темные фигуры вступили в комнату вслед за ним и молча столпились за его спиной. Он чувствовал их дыхание на своем затылке. Рейсек заметил полуоткрытую дверь в мастерскую, втиснулся широкими плечами между косяков, но неподвижная тьма пригвоздила его к месту. Длинный лучик света, брызнув ему в лицо, рассек тьму. Осветил его физиономию: ушные мочки, побагровевшие от ярости, слезящиеся глазки, идиотски моргающие от света, заплаканную рожу пьяного дьявола.

— Чего тебе? — рявкнул из тьмы мужской голос.

Рейсек вздрогнул, шагнул вперед, выставив кулаки.

— Где она? Я знаю, она здесь!

Из комнатушки вслед за ним вынырнули несколько темных фигур. Они стояли за его спиной. Полукругом. Молча. Рейсек еще подался вперед, прикрывая глаза от острого света. Твердый голос остановил его:

— Ни шагу дальше! Стой и заткнись! Хочешь, чтоб явились те… с улицы. Тебя же пришибут вместе с нами! Как собаку…

Вихрь залпов приблизился, сотрясая оконные рамы.

— Кто ты? — зашипел Рейсек.

— А тебе-то что!.. Ты вор? Чего тебе здесь надо?

— Ее… девку… все равно ей не уйти…

— Пьяная скотина! Тебе померещилось. Катись! Сыпь отсюда, покуда цел, ползи в свою конуру да забудь все, что тебе почудилось… Только пискни — до вечера не доживешь… Сотни глаз следят за тобой!

— Что?.. Что тако…

Фонарик приближался к незваному гостю медленно и угрожающе, обливая его лицо белым светом… Он отступил перед ослепительным лучом, пятясь как рак, что-то бормоча… налетел спиной на мужские фигуры, почувствовал, что они с отвращением расступились. Он падал в темную брешь между ними, ища руками точку опоры, пытаясь ухватиться за черную пустоту.

— Не подходи! — взвизгнул он прерывающимся голосом, выкинув вперед руки. И тут что-то мягкое шлепнуло его по лицу. Не успел он опомниться, как удар повторился. Еще и еще. Душные удары сыпались градом, он оборонялся обеими руками.

— Получай! — раздался голос из тьмы. В лицо Рейсека полетел кусок материала.

— Убирайся отсюда! Здесь шьют только людям!

Зловещая тишина, тишина, не нарушаемая даже мягкими шажками мышиных лапок, снова повисла над мастерской. Лишь грозное громыхание орудий да очереди пулеметов доносятся сюда с улицы.

Фонарик погас.

Человек проковылял к окну, поднял черную бумагу. Июньский рассвет уже очертил во мгле контуры вещей. Они так хорошо знакомы ему. Среди них прошла жизнь. Он оглядел комнату, отошел от окна к своему стулу, ссутулившись, сел. За долгие годы портняжничанья он привык к этой позе. В тоске он сжимает лысый череп ладонями. Проклятая жизнь! Бух… бух… — несется над крышами. Звенят стекла в окнах… Та-та-та.

Слышишь? Они!

Ох, плохо, люди, плохо!

Его душит страх. Но он гонит его от себя. Что он! Никому не нужный старик. Ни жены, ни детей, жизнь прошла за картишками, никчемная, как камень при дороге! Что ему? Он уже давно скитается по свету, припадая на левую ногу. Первая мировая… Галиция… И еще где-то, у черта на куличках.

Шорох за спиной заставил его обернуться, мысли разлетелись, как стая воробьев.

В дверях чулана стояла Эстер. Под растрепанными волосами пятном расползлось лицо. Оно белеет в редких сумерках. Чепек почти испугался его. Желтая звезда, черный чемоданчик в руке. Он поднялся. Девушка, наверное, не видела его, а может быть, не хотела видеть. Уже никого! Не успел он сдвинуться с места, она, словно заводная кукла, двинулась вперед. Раз, два! Он настиг ее у самых дверей, закрыв дорогу всем телом. Ему не нравился этот отсутствующий взгляд больших глаз, расширенных тьмой.

— Послушай! — Чепек положил руки ей на плечи. Потряс, пытаясь привести в себя. — Куда ты, девочка?

— Пустите меня!

— Опомнись! Ведь это я… Они там, на улице, слышишь?

— Я должна… — шепчут губы, — мне уже пора… пора идти…

— Куда… несчастная… куда ты…

— Я должна к ним… Они в Терезине. Пустите… они, наверное, пишут мне, а… мне уже нет здесь места… вы не смеете держать меня. Ведь его убьют… понимаете… пустите меня…

Чепек сжимал руками хрупкие плечи, тряс гибкое девичье тело, оно извивалось под его пальцами. Он прижимал ее изо всех сил к своей груди, успокаивая, гладил по волосам. Мелкие слезы сыпались из глаз, орошая лицо. Он плакал. О ней, о себе, об этом обманутом ожесточенном мире. Умолял. Она не слышала.

— Пустите… пустите… пожалуйста!..

Эстер боролась, как дикая кошка. Она уперлась обеими руками в его грудь и неожиданно оттолкнула с такой силой, что Чепек покачнулся, стукнулся об стол и свалился на стул. А когда поднялся, девушка была уже у самой двери. Схватилась за ручку.

Снаружи не было заперто, она проскользнула между створками. Щелкнул замок. Она исчезла! Исчезла!..

Коридор! Пустой, тихий!

Эстер оглянулась вокруг, сердце бешено стучало в груди. Лестница. Она побежала, чемоданчик ударялся об стену, глухое эхо возвращало испуганный стук каблучков. Застоявшийся воздух пахнул в лицо. Оглянулась. Вправо — унылый дворик, влево — тьма, ворота! Она рванулась к ним, на бегу заметила какую-то темную фигуру. Человек вскрикнул от ужаса. Эстер оттолкнула его, медная ручка на секунду остудила ладонь, ворота распахнулись — улица!

Свет! Но солнце еще не взошло.

Страшный грохот потряс воздух, затрещали выстрелы. Ворота захлопнулись. Она всем телом прижалась к блестящей вывеске лавчонки: «Кофе, вино, ликеры. Колониальные товары».

И вдруг увидела их. Немцев! Быстро зажмурила глаза. Открыла. Они были тут.

Ее трясло от страха, но глаз она не отвела.

Солдаты стояли по одной стороне улицы, на краю тротуара, в двух шагах друг от друга, спиной к стенам домов, спиной к ней. Лиц их Эстер не видела. Дула винтовок выставлены вперед, на головах каски.

Тихие. Неподвижные. Статуи! Каменные статуи с широко расставленными ногами, призраки, страшные в своем оцепенении. Они еще не видели Эстер и стояли спокойно. Еще…

Мозг отдает приказы: сейчас… сейчас! Она затравленно оглянулась. Куда? Не дыша, по стенке, спиной к опущенным жалюзи кралась она к углу. Два шага, три! Шаг… еще… Странно, что ее до сих пор не заметили, не услыхали стука ее сердца! Удивительное чувство: она ушла от самой себя, душный страх заставил ее вылезти из собственной кожи, это чье-то чужое тело извивается за широкими серо-зелеными спинами, а она только следит за ним. Нет, все это не касается ее, все это неправда…

Еще шаг… угол!

Ноги сами пустились в шальное бегство, подгоняемые бессмысленным страхом… Вот он, угол… Прочь, прочь! Запертые ворота, затемненные окна…

Свисток, словно стрела, настиг ее на углу следующей улицы. Она не замедлила бега, она ничего не видела, не слышала! Чемоданчик!.. Выступ ворот вышиб его из рук, но она не остановилась… Прочь, прочь… Рыдания сотрясают тело, выкачивают силу из обожженных легких… Снова свист, еще — со всех сторон… И топот кованых сапог, десятка, сотен… Металлический лязг каблуков… Вперед… Куда? Улочка вдруг выплеснулась на главную площадь… Приземистые военные машины на углах, а рядом серо-зеленые фигуры в касках… Они! Там — они!..

Эстер втиснулась в нишу дома. Скользнула вдоль ворот. Ручка… Нажала… заперто! «Наконец-то!» — мелькнуло у нее в голове с чувством сладостного облегчения. Какой-то скрип снова вернул ее к жизни. Она затравленно оглянулась. В двух шагах дом, пробитый темным тоннелем пассажа. Два, три прыжка… там! Она летела по скользким камням в едкой мгле, цепляясь руками… Тоннель, длинный, перерезанный узким двориком. Бочки и бутылки, козлы для выбивания ковров. Глаза! Она заметила чьи-то испуганные глаза, но продолжала мчаться вперед, без цели, без мыслей, как машина, раз-два… Волосы метались по ветру… Споткнулась. Под ладонью оползала волглая потрескавшаяся штукатурка. Пронзительный свист снова заставил ее подняться… Трах! Та-та-та… Вперед! Она видит, тьма тоннеля отступает, кончается, а там… Эстер не верит своим глазам… там… ты видишь?

Свет!

Ах, наконец! Ей хочется громко кричать, настоящий свет… Она приближается к нему с каждым прыжком… Несколько десятков метров — и там, за тротуаром, в зареве восходящего солнца зеленеют кудрявые кусты, трава, деревья, величественно неподвижные в безветрии летнего утра… и солнце… Смотри, трусишка… как рушится, рассеивается нагромождение тьмы… как изумителен пылающий свет… Трах! Трах! Несколько шагов, и она ворвется в мягкую траву, зароется в нее пальцами, затеряется, как муравей. Что это там белеет среди кустов?.. Да ведь это сад, их сад, да, она не ошибается… И белый накрахмаленный халат… Она бежит к нему… Летит по свежему воздуху, так чудесно, не по-земному легкая, летит туда… «Отец! — кричит она ему. — Отец!.. Я уже бегу, подожди меня… Как мне было страшно, отец, да нет, я знаю… Об этом уже… Ведь вы живы, папочка мой… Почему вы не писали?.. Ваши… письма затерялись… Знаешь, я его страшно люблю, папочка… Отведи нас домой!.. Я, наверное, умерла от страха… но им не сдалась… Отец, да подожди же!..»

Эстер вырвалась из тоннеля.

Она уже не слышала, как со всех сторон протяжно залились свистки. Ни жутких выкриков преследователей, ни хриплых слов команды. Все сосредоточилось в нескольких оставшихся шагах.

Уже в безопасности!

Эстер свалилась внезапно как подкошенная, упала всем телом на край несжатого газона, раскинув руки, обняла землю. Капельки утренней росы, трепеща на качающихся стеблях травы, окропили ее волосы. Стрельба прекратилась, наступила тишина. Тишина после бури.

Эстер не слышала ее. Она не пошевелилась и тогда, когда, топая по мостовой, к ней приблизились несколько пар кованых сапог. Они обступили ее.

Минутку стояли; потом один сапог привычным медленным движением перевернул ее лицом к солнцу.

Кто-то удивленно свистнул и спокойно, теперь уже совсем беззлобно, сказал:

— Schau, Ernst! Da ist ja eine junge Jüdin…[52]

Старые дома, как старые люди, они полны воспоминаний. У них свое лицо, свой запах. Стены их живут своей, особой жизнью. Что они видели! Что слышали! Чего только не впитала за долгие годы их потрескавшаяся штукатурка! Да, эти стены живут судьбами людей, которые прошли под их сенью. Одни судьбы вспоминаются часто, другие забыты. О некоторых молчат. Эти существуют без слов, невидимые, невысказанные. Они — неписаная волнующая история старых домов.

«Ты должен жить», — звучит в его ушах голос. Павел знает его.

Он все еще лежит навзничь, полуоткрыв глаза, пристально смотрит в окно. Будний день встает из алых предутренних облачков, обычный день, которым закончится это повествование.

Сотни раз возвращался Павел от скамейки в парке до той необъяснимой минуты… Ничего, собственно, не случилось! Он взялся за ручку двери, вошел.

Комната была пуста! Никого!

Поиски на ощупь, в пустоте. Вопросы без ответов. Почему все молчат? Молчат люди, вещи. Почему ничего не случилось? Почему жизнь вернулась в обычную колею, застыла в затхлом воздухе протектората? Почему не обрушилось небо?

И сердце бьется в груди, как раньше!

Лица, слова, голос! Только его он слышит, едва закроет глаза. «Жить! Жить!»

Как? Павел спорит с ним, но голос сильней его. Он — в нем, упорно возвращает к той страшной ночи, когда он измерил всю глубину отчаяния.

И Павел сдался перед ним. Прежний путь окончен.

Он встал.

Распахнул настежь окно и впустил внутрь пронзительный шум воробьиного щебета.

Медленно, как после долгого сна, Павел приходил в себя. Как давно он не ел? Он заложил руки за голову, потянулся так, что хрустнула поясница, глубоко вобрал в себя свежий воздух летнего утра.

Узкий дворик с одинокой тележкой каменщика, над крышами — голубое небо. Медленно встает рассвет.

Вот оно: первый луч тихо скользнул по старой крыше и увяз где-то в кудрявой кроне каштана. Павел стиснул зубы.

Входи, свет!

У старых домов свой утренний голос. Слушай: кто-то спускается по лестнице, тихонько насвистывает, кепка на мгновение мелькает под окошком, подошвы шаркают о кафель, наверху звонит будильник, и разбуженный ребенок отвечает ему раздраженным ревом. Шаги и голоса, струйка воды, ударяясь о металлическую лохань, поет в углу галереи, где-то звенит высокий девичий смех… Дом пробуждается, из открытых дверей кухни слышно тарахтение кофейной мельницы…

Примечания

1

Жижков — рабочий район Праги.

2

Ондра — уменьшительное от имени Ондржей.

3

Окарина — музыкальный инструмент.

4

Батя — чешский «обувной король», известный промышленный магнат в старой Чехословакии, погиб в авиационной катастрофе.

5

«Свободне новины» — реакционная газета, издавалась до февраля 1948 года.

6

В партии чешских национал-социалистов было принято обращение брат».

7

Католическая, или так называемая «народная», партия — одна из буржуазных партий, входящая в Национальный фронт.

8

Зенкл и Дртина — министры, подавшие в отставку, лидеры буржуазных партий.

9

Летрих — лидер реакционной словацкой «Демократической» партии.

10

Историческое здание пражской ратуши со знаменитыми курантами, сильно пострадавшее в конце войны; сейчас оно полностью восстановлено.

11

В Чехословакии степень доктора присуждалась после окончания университета или института.

12

Шальда — известный чешский литературный критик.

13

Коллаборационист — лицо, сотрудничавшее с захватчиками в странах, временно оккупированных фашистскими агрессорами во время второй мировой войны 1939–1945 годов.

14

Депутатник — в старой Чехословакии — наемный работник, имеющий собственное мизерное хозяйство и получающий от помещика вознаграждение за труд натурой.

15

Тусар — лидер правых социал-демократов, возглавлявший правительство в 1919–1920 годах.

16

«Песнь о Бернадетте» — книжка религиозного содержания; Бернадетта — католическая святая.

17

«Соколы» — чешская национальная спортивная организация, основанная в 1863 году.

18

Суеверные люди считают, что прикосновение трубочиста приносит счастье.

19

Пероутка — реакционный журналист, ярый враг народно-демократического строя, после 1948 года эмигрировал.

20

До конца войны (нем.).

21

В пражском трамвае кондуктора щипчиками пробивают билеты, отмечая тарифные участки.

22

В те годы низовые организации Чехословацкой компартии строились по смешанному территориальному и производственному признаку: коммунист состоял в двух парторганизациях — по месту работы и по месту жительства.

23

«Чедок» — чехословацкое агентство путешествий.

24

Эпоха тьмы — в чешской истории период утраты национальной независимости, после событий 1620 года.

25

Платон мне друг, но истина дороже (лат.).

26

О да, конечно (англ.).

27

Фрицек — Фриц, Фридрих — немецкая форма имени Бедржих.

28

Ян Амос Коменский — великий чешский ученый и педагог XVII века, покинувший Чехию после Белогорской битвы в 1620 году, когда страна надолго потеряла национальную независимость.

29

Речь идет о Бенеше.

30

После второй мировой войны, согласно Потсдамским решениям, из северных пограничных областей Чехословакии были выселены так называемые «судетские немцы», населявшие эти области.

31

Карл Май — немецкий писатель (1842–1919), автор приключенческих романов.

32

Протекторат Богемия и Моравия (нем.), так называли Чехию нацисты.

33

В порядке (нем.).

34

Нельзя этого делать… (нем.).

35

Все хорошо (нем.).

36

Ну… американцы… (нем.).

37

Ну да (нем.).

38

Карел Гавличек-Боровский — известный чешский писатель XIX века.

39

Ну, как… (нем.)

40

Да ведь это же Герман! (нем.)

41

Протентократ (чеш.) — пока, временно.

42

Скажите, где родился Адольф Гитлер? А теперь жертвуйте на зимнюю помощь (нем.).

43

Еврей (нем.). Такие звезды были обязаны носить во время гитлеровской оккупации евреи.

44

Терезин — концентрационный лагерь на севере Чехии.

45

Кобылисы — полигон в предместье Праги.

46

«Беседа» — чешский танец.

47

«Бабушка» — произведение известной чешской писательницы Божены Немцовой. Викторка, Черный охотник — персонажи этой книги.

48

Адольф Гитлер родился в Браунау (нем.).

49

Эммануил — очевидно, имеется в виду министр протекторатного правительства Моравец.

50

Имеется в виду министр Моравец.

51

Яношик — легендарный национальный герой, символ бунтарства, казнен в 1713 г.

52

Гляди, Эрнст! Да ведь это молодая жидовочка! (нем.)

Content

Ян Отченашек
Гражданин Брих
Ромео, Джульетта и тьма

От редакции

Гражданин Брих Роман

Прелюдия

Часть первая ВИХРИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая СМЯТЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть третья РЕШЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть четвертая БЕГСТВО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть пятая ПУТИ-ДОРОГИ

1

2

3

4

Ромео, Джульетта и тьма Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Примечания