Уильям Фолкнер

Звук и ярость

William Faulkner

The Sound and the Fury

© William Faulkner, 1929

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

От переводчика

Перевод этот был закончен году в семидесятом и должен был выйти в издательстве «Художественная литература», но в те времена готовые рукописи годами ждали своей очереди, и в 1973 году журнал «Иностранная литература» напечатал этот роман Фолкнера в переводе О. Сороки под названием «Шум и ярость». А поскольку тогда действовало постановление не то Министерства культура, не то Комитета по делам печати, воспрещавшее публиковать одно и то же произведение в разных переводах через относительно короткие сроки, «Звук и ярость» оставался невостребованным до настоящего издания[1]. Кстати, в этом постановлении был свой смысл: в стране не хватало бумаги, и считалось, что читателям выгоднее получить два разных произведения, чем одно в разных переводах.

С другой стороны, фолкнеровский «The Sound and the Fury» – роман-веха в истории литературы XX века и, бесспорно, требует нескольких переводов, как, например, пьесы Шекспира, поскольку всякий переводчик вольно или невольно вкладывает в перевод свое понимание замысла и стиля переводимого автора. Когда они относительно ясны и просты, бывает вполне достаточно одного хорошего перевода, но не когда дело касается произведений особой сложности.

Разнятся и позиции переводчиков. Одни считают перевод средством самовыражения, другие видят свою задачу в том, чтобы отредактировать переводимого автора, подогнать его текст под некие нормы, якобы обязательные для литературного языка и без соблюдения каковых русский читатель ничего не поймет. А для этого кое-что опускается, кое-что добавляется от себя, кое-что растолковывается или перетолковывается. Третьи, к которым принадлежу и я, пытаются средствами русского языка воссоздать всю совокупность художественных приемов писателя, которые отличают его от всех остальных, писавших до него или после.

Иногда перевод оценивают положительно за то, что он «написан хорошим русским языком». На мой взгляд, это то же, что хвалить балерину за то, что у нее есть ноги. Конечно, без ног в классическом балете делать нечего, как и в переводе «без хорошего русского языка». Но не ноги делают балерину балериной. Да и что подразумевается под хорошим русским языком? Видимо, тот, которым пишут школьные сочинения отличники. Под понятие «хорошего русского языка», безусловно, подходит проза Пушкина, Лескова, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Зощенко, Андрея Белого, но только язык (то есть стиль) у них всех абсолютно разный. Вот почему язык переводов никак не следует стричь под одну гребенку, исходя из критерия «хорошести».

(Естественно, все вышесказанное не относится к малограмотным переложениям развлекательной литературы, которой сейчас завалены книжные прилавки. Эта продукция, опирающаяся на полное пренебрежение как к русскому, так и к английскому языку, просто не подходит под понятие перевода.)

Проблемы перевода обретают особую остроту, когда дело касается такого новаторского произведения, как «The Sound and the Fury», которое сразу вознесло Фолкнера на вершину славы. Писатель использовал в романе принципиально новые приемы, причем к некоторым даже сам никогда больше не обращался. Он хотел писать и писал так, как до него не писал никто. Иными словами, подгонять стиль Фолкнера под установившиеся нормы – значит калечить его, если не уничтожать вовсе.

В предисловии к первому американскому изданию романа его редактор писал: «Моя главная задача – подбодрить читателя… пугающегося книг, которые представляются трудными. Автор (вначале) представляет нам все содержание романа в единой перепутанной картине… Правда, он кое-что подсказывает, меняя шрифт… тем не менее я утверждаю, что ни один нормальный читатель не сумеет разобраться в людях и событиях, читая первую часть романа в первый раз… Вполне понятно, что эту книгу следует перечитать по меньшей мере еще раз». Зато тогда, продолжает редактор, уже зная многое – например, что одно и то же имя носят два разных персонажа, – уже улавливая связи в словно бы хаотичном нагромождении, читатель сумеет в полной мере оценить, с каким великолепным искусством построен роман.

Иными словами, «Звук и ярость» это в определенном смысле роман-ребус, и чтобы целое стало ясным, каждый компонент должен быть точным.

Замысел романа воплощен в названии, восходящем к словам шекспировского Макбета: «Life… is tale / Told by an idiot, full of sound and fury, / Signifying nothing» (акт V, сц. V). В разных переводах «Макбета» на русский фраза эта переведена по-разному, тем более что необходимо было соблюдать стихотворный размер. Примерный прозаический перевод: «Жизнь… повесть, рассказанная идиотом: полно в ней звука и исступленности, но ничего не значащих». То есть возникает образ слабоумного, что-то исступленно выкрикивающего, бурно жестикулирующего, но что он пытается сообщить, понятно только ему. Взяв шекспировские слова «sound» и «fury», Фолкнер добавил к ним определенный артикль, то есть наиболее точный перевод названия был бы «Тот звук и та ярость»: иными словами, он прямо отсылает английского читателя к хрестоматийной цитате. У русского читателя, кроме разве что шекспироведа, такая ассоциация не возникает.

Теперь почему «звук», а не «шум». В цитате подразумевается устная речь, состоящая из звуков. «Шум» же – это мешанина разнообразных звуков, чаще механического происхождения. К тому же русский «звук» и в переносном смысле употребляется, как в английском – «sound». Вот хотя бы пушкинское: «Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось». Строго говоря, в слове «Москва» фонетически – шесть звуков, но их сочетание воспринимается как единый звук. Или писаревское: «Нет того слова, которое мы не сумели бы… превратить в пустой звук».

Фолкнер стремился показать события романа через восприятие глубокого дебила, для которого мир состоит из разрозненных фрагментов, причем существующих для него только в данный момент. Даже собственная рука для него – нечто, существующее само по себе.

На этом приеме построена первая часть романа. Впоследствии сам Фолкнер признавал, что до конца выполнить свой замысел ему не удалось и кое в чем ему приходилось от него отступать.

Вторая и третья части – это внутренние монологи двух других персонажей, во многом строящиеся вокруг событий, так или иначе отраженных в первой части. И, наконец, четвертая часть дана от автора во вполне реалистическом плане.

Для издания романа в 1946 году Фолкнер написал «Приложение» – краткие биографии членов рода Компсонов и некоторых людей, так или иначе оказавших влияние на их жизнь.

Это своего рода послесловие дано здесь в приложении, как и «ключ», помогающий разобраться в связи эпизодов первой и второй части. Но получить полное представление о стиле романа, в котором важно не ЧТО, а КАК написано, можно только прочитав роман с начала и до конца, не заглядывая ни в какие «ключи». Если продолжить сравнение с ребусом, есть ли смысл решать его, заранее подглядев ответ?

И. Гурова

Седьмое апреля 1928 года

Сквозь забор, между цветочными плетениями, я видел, как они ударяют. Они подходили туда, где флаг, и я пошел вдоль забора. Ластер искал в траве у цветочного дерева. Они вытащили флаг, и они ударяли. Потом они поставили флаг назад, и они пошли к площадке, и он ударил, и другой ударил. Потом они пошли, и я пошел вдоль забора. Ластер ушел от цветочного дерева, и мы пошли вдоль забора, и они остановились, и мы остановились, и я смотрел сквозь забор, пока Ластер искал в траве.

– Эй, кэдди[2]. – Он ударил. Они пошли через луг. Я держался за забор и глядел, как они уходят.

– Послушать тебя. – Сказал Ластер. – Хорош, нечего сказать, тридцать три года, и такое вытворяешь. А я еще ходил в город, в такую даль, тебе пирог покупать. Кончай выть. Лучше бы помог мне найти этот четвертак, чтобы я вечером пошел в цирк.

Они ударяли мало на той стороне луга. Я пошел назад вдоль забора, туда, где был флаг. Он хлопал на яркой траве и деревьях.

– Ну ладно. – Сказал Ластер. – Мы тут все обсмотрели. Они сюда сейчас больше не подойдут. Пойдем к ручью и отыщем четвертак, пока его там негры не отыскали.

Он был красный и хлопал на лугу. Потом была птица, косо на него и наклонно. Ластер кинул. Флаг хлопал на яркой траве и деревьях. Я держался за забор.

– Хватит выть. – Сказал Ластер. – Раз они сюда не идут, так я ж заставить их не могу, верно. Если ты не кончишь, мэмми не устроит тебе день рождения. Если ты не кончишь, знаешь, что я сделаю. Я съем весь пирог целиком. И свечки тоже съем. Съем тридцать три свечки. Ну ладно. Идем к ручью. Мне нужно найти мой четвертак. Может, мы найдем мячик. Вон. Вон они. В той стороне. Видишь. – Он подошел к забору и вытянул свою руку. – Видишь их. Они сюда больше не подойдут. Идем.

Мы пошли вдоль забора и пришли к садовому забору, где были наши тени. Моя тень была на заборе выше тени Ластера. Мы дошли до сломанного места и пролезли сквозь.

– Погоди-ка. – Сказал Ластер. – Ты опять зацепился за тот гвоздь. Ты что, не можешь здесь пролезть, не зацепившись за тот гвоздь.

Кэдди отцепила меня, и мы пролезли сквозь. Дядя Мори сказал, чтобы нас никто не видел, а поэтому надо нагнуться, сказала Кэдди. Нагнись, Бенджи. Вот так, видишь. Мы нагнулись и прошли через сад, где цветы скрипели и стучали об нас. Земля была жесткая. Мы перелезли через забор, где свиньи хрюкали и сопели. Наверное, им грустно, потому что одну из них сегодня убили, сказала Кэдди. Земля была жесткая, взбитая и узловатая.

Держи руки в карманах, сказала Кэдди. Не то ты их отморозишь. Ты ведь не хочешь отморозить руки на Рождество, верно.

– Там очень холодно. – Сказал Верш. – Незачем тебе выходить.

– Что такое. – Сказала мама.

– Он хочет пойти гулять. – Сказал Верш.

– Так пусть идет. – Сказал дядя Мори.

– Очень холодно. – Сказала мама. – Ему лучше остаться дома. Бенджамин. Немедленно прекрати.

– Ничего с ним не будет. – Сказал дядя Мори.

– Бенджамин, кому я говорю. – Сказала мама. – Если ты будешь плохо себя вести, ты пойдешь на кухню.

– Мэмми говорит, чтоб его сегодня на кухню не пускали. – Сказал Верш. – Она говорит, что ей хватит забот со стряпней.

– Пусть идет, Каролина. – Сказал дядя Мори. – Ты совсем из-за него расхвораешься.

– Я знаю. – Сказала мама. – Это ниспосланная мне кара. Мне порой кажется.

– Я знаю. Я знаю. – Сказал дядя Мори. – Тебе следует беречь силы. Я сварю тебе пуншу.

– Он только расстроит меня еще больше. – Сказала мама. – Разве ты не знаешь.

– Ты подбодришься. – Сказал дядя Мори. – Укутай его получше, малый, и пойди погуляй с ним.

Дядя Мори ушел. Верш ушел.

– Пожалуйста, тише. – Сказала мама. – Мы же не можем одеть тебя быстрее. Я не хочу, чтобы ты заболел.

Верш надел мои калоши и пальто, и мы взяли мою шапку, и вышли. Дядя Мори убирал бутылку в буфет в столовой.

– Погуляй с ним полчаса, малый. – Сказал дядя Мори. – Но только во дворе.

– Да, сэр. – Сказал Верш. – Мы никогда его на улицу не выпускаем.

Мы вышли за дверь. Солнце было холодное и яркое.

– Куда ты. – Сказал Верш. – Тебя ж не в город берут, верно. – Мы пошли сквозь стучащие листья. Калитка была холодная. – Лучше держи руки в карманах. – Сказал Верш. – Вот они примерзнут к калитке, что ты тогда будешь делать. Почему ты не подождал их в комнате. – Он положил мои руки в мои карманы. Я слышал, как он стучит в листьях. Я чуял холод. Калитка была холодная.

– Вот тебе орешки. Эге-гей. Кыш на дерево. Посмотри-ка на белку, Бенджи.

Я совсем не чувствовал калитки, но я чуял яркий холод.

– Сунул бы ты руки назад в карманы.

Кэдди шагала. Потом она бежала, а ее ранец мотался и прыгал позади нее.

– Здравствуй, Бенджи. – Сказала Кэдди. Она открыла калитку, и вошла, и нагнулась вниз. Кэдди пахла, как листья. – Ты вышел меня встретить. – Сказала она. – Ты вышел встретить Кэдди. Верш, что же ты, ведь у него руки совсем замерзли.

– Я ему говорил, чтобы он сунул их в карманы. – Сказал Верш. – А он все держался за калитку.

– Ты вышел встретить Кэдди. – Сказала она, растирая мои руки. – Что. Что ты хочешь сказать Кэдди. – Кэдди пахла, как деревья, и как когда она говорит, что мы спим.

Чего ты воешь, сказал Ластер. Можешь опять глядеть на них, когда мы придем к ручью. Держи. Вот тебе цветочек дурмана. Он дал мне цветок. Мы пошли сквозь забор на пустырь.

– Что. – Сказала Кэдди. – Что ты хочешь сказать Кэдди. Они послали его гулять, Верш.

– Он никак не хотел угомониться. – Сказал Верш. – Перестал, только когда его пустили, и пошел прямо сюда, и стал смотреть за калитку.

– Что. – Сказала Кэдди. – Ты думал, будет Рождество, когда я приду из школы. Ты это думал. Рождество будет послезавтра. Санта Клаус, Бенджи. Санта Клаус. Ну, давай побежим домой и согреемся. – Она взяла мою руку, и мы побежали сквозь яркие шелестящие листья. Мы побежали вверх по ступенькам из яркого холода в темный холод. Дядя Мори убирал бутылку назад в буфет. Он позвал Кэдди. Кэдди сказала:

– Отведи его к огню, Верш. Иди с Вершем. – Сказала она. – Я сейчас приду.

Мы пошли к огню. Мама сказала:

– Замерз он, Верш.

– Нет, мэм. – Сказал Верш.

– Сними с него пальто и калоши. – Сказала мама. – Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не приводил его в комнаты в калошах.

– Да, мэм. – Сказал Верш. – Ну-ка, стой смирно. – Он снял мои калоши и расстегнул мое пальто. Кэдди сказала:

– Погоди, Верш. Можно, он еще погуляет, мама. Я хочу взять его с собой.

– Лучше не надо. – Сказал дядя Мори. – Он сегодня уже достаточно нагулялся.

– Я думаю, вам обоим лучше остаться дома. – Сказала мама. – Дилси говорит, что очень похолодало.

– Ну, мама. – Сказала Кэдди.

– Чепуха. – Сказал дядя Мори. – Она весь день сидела в школе. Ей нужно подышать свежим воздухом. Иди погуляй, Кэндейс.

– Позволь ему пойти, мама. – Сказала Кэдди. – Пожалуйста. Ты ведь знаешь, он будет плакать.

– Так зачем же ты заговорила про это при нем. – Сказала мама. – Зачем ты сюда пришла. Чтобы дать ему повод снова меня расстроить. Ты сегодня достаточно погуляла. Я думаю, тебе будет лучше остаться и поиграть с ним здесь.

– Пусть идут, Каролина. – Сказал дядя Мори. – Немножко холода им не повредит. Помни, тебе надо беречь силы.

– Я знаю. – Сказала мама. – Никто не знает, как я боюсь Рождества. Никто не знает. Я ведь не из тех женщин, кто способен вынести что угодно. Я хотела бы быть сильнее, ради Джейсона и ради детей.

– Ты должна крепиться и не расстраиваться из-за них. – Сказал дядя Мори. – Идите, погуляйте, дети. Но только недолго. Иначе мама расстроится.

– Да, сэр. – Сказала Кэдди. – Идем, Бенджи. Мы опять пойдем гулять. – Она застегнула мое пальто, и мы пошли гулять.

– Ты что, собираешься вывести малыша на улицу без калош. – Сказала мама. – Ты что же, хочешь, чтобы он заболел, когда в доме полно гостей.

– Я забыла. – Сказала Кэдди. – Я думала, он в калошах.

Мы пошли назад.

– Ты должна думать. – Сказала мама. Ну-ка, стой смирно. Сказал Верш. Он надел мои калоши. – Когда-нибудь меня не станет, и тебе придется думать о нем. Потопай-ка. Сказал Верш. – Подойди сюда и поцелуй маму, Бенджамин.

Кэдди повела меня к маминому креслу, и мама взяла мое лицо в свои руки, и потом она прижала меня к себе.

– Мой бедненький малыш. – Сказала она. Она меня отпустила. – Вы с Вершем хорошенько его берегите, деточка.

– Да, мэм. – Сказала Кэдди.

Мы вышли. Кэдди сказала:

– Можешь не ходить, Верш. Я за ним послежу.

– Хорошо. – Сказал Верш. – Мне и самому неохота выходить на такой холод. – Он пошел дальше, а мы остановились в передней, и Кэдди встала на колени, и прижала свои руки вокруг меня, а свое холодное яркое лицо к моему лицу. Она пахла, как деревья.

– Ты вовсе не бедненький малыш. Ведь верно. У тебя есть твоя Кэдди. Разве у тебя нет твоей Кэдди.

Да перестань ты выть и пускать слюни, сказал Ластер. И не стыдно тебе так вопить. Мы пошли мимо каретного сарая, где была коляска. У нее было новое колесо.

– Ну-ка, залезай и сиди смирно, пока не придет мамаша. – Сказала Дилси. Она затолкнула меня в коляску. Т.П. держал вожжи. – И почему это Джейсон не купит новый фаэтон. – Сказала Дилси. – Этот вот-вот развалится на куски прямо под вами. Только посмотрите на колеса.

Мама вышла, опуская вниз свою вуаль. У нее были цветы.

– Где Роскус. – Сказала она.

– Роскус сегодня рук поднять не может. – Сказала Дилси. – Т.П. хорошо правит.

– Я боюсь. – Сказала мама. – Мне кажется, вы могли бы раз в неделю позаботиться о кучере для меня. Я же прошу такую малость, Бог свидетель.

– Вы же не хуже меня знаете, мисс Каролина, какой у Роскуса ревматизм, и не может он больше делать, чем делает. – Сказала Дилси. – Ну-ка, садитесь, да поскорее. Т.П. отвезет вас не хуже Роскуса.

– Я боюсь. – Сказала мама. – Ведь с малышом.

Дилси пошла вверх по ступенькам.

– Вы такого детину малышом называете. – Сказала она. Она взяла локоть мамы. – Они ведь однолетки с Т.П. Ну, идите же, если хотите поехать.

– Я боюсь. – Сказала мама. Они пошли вниз по ступенькам, и Дилси помогла маме сесть. – Быть может, это было бы лучше всего для нас всех. – Сказала мама.

– И не стыдно вам так говорить. – Сказала Дилси. – Да ведь нет такого человека, чтобы заставить Королеву и рысью бежать, не то что понести. А уж черному парню восемнадцати лет это и вовсе не под силу. Она постарше и его, и Бенджи вместе взятых. А ты не вздумай погонять Королеву, слышишь, Т.П. Если ты не отвезешь мисс Каролину, как ей нравится, я скажу Роскусу. Его еще не так скрутило, чтобы он этого не смог.

– Да, мэм. – Сказал Т.П.

– Я знаю, что-нибудь случится. – Сказала мама. – Прекрати, Бенджамин.

– Дайте ему подержать цветочек. – Сказала Дилси. – Вот чего он хочет. – Она всунула свою руку.

– Нет, нет. – Сказала мама. – Так их все растреплешь.

– Держите их покрепче. – Сказала Дилси. – Я вытащу ему один. – Она дала мне цветок, и ее рука ушла.

– Ну, поезжайте, а то Квентин вас увидит и тоже захочет поехать. – Сказала Дилси.

– Где она. – Сказала мама.

– Играет около дома с Ластером. – Сказала Дилси. – Поезжай, Т.П., и держи вожжи, как тебя учил Роскус.

– Да, мэм. – Сказал Т.П. – Но-о, Королева.

– Квентин. – Сказала мама. – Не позволяй.

– Само собой. – Сказала Дилси.

Коляска прыгала и хрустела по двору.

– Я боюсь ехать и оставить Квентин. – Сказала мама. – Мне лучше не ездить, Т.П. – Мы проехали сквозь ворота, и она больше не прыгала. Т.П. ударил Королеву кнутом.

– Т.П., кому я говорю. – Сказала мама.

– Ее надо разогреть. – Сказал Т.П. – Чтоб не заснула, пока не вернется в сарай.

– Поворачивай. – Сказала мама. – Я боюсь ехать и оставить Квентин.

– Тут повернуть нельзя. – Сказал Т.П. Потом стало шире.

– А тут. – Сказала мама.

– Ладно. – Сказал Т.П. Мы начали поворачивать.

– Т.П., кому я говорю. – Сказала мама, сжимая меня.

– Мне ж надо повернуть. – Сказал Т.П. – Тпру, Королева. – Мы остановились.

– Ты нас перевернешь. – Сказала мама.

– Чего ж вы хотите. – Сказал Т.П.

– Я боюсь, ты не сумеешь повернуть. – Сказала мама.

– Но-о, Королева. – Сказал Т.П. Мы поехали.

– Я знаю, Дилси недосмотрит и с Квентин что-нибудь случится, пока меня нет. – Сказала мама. – Мы должны поскорее вернуться.

– Но-о. – Сказал Т.П. Он ударил Королеву кнутом.

– Т.П., кому я говорю. – Сказала мама, сжимая меня. Я слышал копыта Королевы, и яркие формы гладко и непрерывно шли по обеим сторонам, а их тени текли через спину Королевы. Они шли, как яркие верхушки колес. Потом на одной стороне они остановились у высокого белого столба, где был солдат. Но на другой стороне они шли гладко и непрерывно, только медленнее.

– Чего ты хочешь. – Сказал Джейсон. Его руки были в карманах, а за его ухом был карандаш.

– Мы едем на кладбище. – Сказала мама.

– Ладно. – Сказал Джейсон. – Я ж тебе не препятствую, так. Я что, только для того тебе и потребовался, чтобы сказать мне это.

– Я знаю, ты не поедешь. – Сказала мама. – Я бы чувствовала себя в большей безопасности.

– В безопасности от чего. – Сказал Джейсон. – Отец и Квентин не могут тебе ничего сделать.

Мама сунула платок под свою вуаль.

– Прекрати, мать, – Сказал Джейсон. – Ты что, хочешь, чтобы этот проклятый псих начал вопить посреди площади. Поезжай, Т.П.

– Но-о, Королева. – Сказал Т.П.

– Это ниспосланная мне кара. – Сказала мама. – Но и меня тоже скоро не станет.

– Э-эй. – Сказал Джейсон.

– Тпру. – Сказал Т.П. Джейсон сказал:

– Дядя Мори прицеливается взять у тебя полсотни. Как ты на это смотришь.

– Зачем спрашивать меня. – Сказала мама. – У меня нет права ничего решать. Я стараюсь не мешать тебе и Дилси. Скоро меня не станет, и тогда вы

– Поезжай, Т.П. – Сказал Джейсон.

– Но-о, Королева. – Сказал Т.П. Формы потекли. Те, на другой стороне, снова начали, яркие, и быстрые, и гладкие, как когда Кэдди говорит, что сейчас мы будем спать.

Плакса-вакса, сказал Ластер. И тебе не стыдно. Мы прошли сквозь сарай. Стойла все были открыты. Нету у тебя пони в яблоках, чтоб кататься, сказал Ластер. Пол был сухой и пыльный. Крыша проваливалась. В косых дырах вертелось желтое. Чего тебя сюда понесло. Ты что, хочешь, чтоб они тебе мячиком башку прошибли.

– Держи руки в карманах. – Сказала Кэдди. – Не то ты их отморозишь. Ты же не хочешь отморозить руки на Рождество, верно.

Мы пошли вокруг сарая. Большая корова и маленькая стояли в двери, и мы слышали, как Принц, и Королева, и Мечта топают внутри сарая.

– Не будь так холодно, мы бы поехали на Мечте. – Сказала Кэдди. – Но сегодня так холодно, что не удержишься. – Потом мы увидели ручей, где качался дым. – Вон там убивают свинью. – Сказала Кэдди. – Мы можем вернуться с той стороны и посмотреть. – Мы пошли вниз по холму.

– Хочешь понести письмо. – Сказала Кэдди. – Ну, так понеси. – Она взяла письмо из своего кармана и положила в мой. – Это рождественский подарок. – Сказала Кэдди. – Дядя Мори хочет сделать миссис Паттерсон сюрприз. Мы должны отдать его ей так, чтобы никто не видел. Держи руки в карманах поглубже. – Мы пришли к ручью.

– Он замерз. – Сказала Кэдди. – Посмотри. – Она отломила верхушку воды и прижала кусок к моему лицу. – Лед. Это значит, что сейчас очень холодно. – Она помогла мне перейти, и мы пошли вверх по холму. – Нам нельзя даже сказать маме и папе. Знаешь, что я думаю. Я думаю, что это сюрприз для мамы, и папы, и для мистера Паттерсона, для них всех, потому что мистер Паттерсон прислал тебе конфет прошлым летом.

Там был забор. Стебли высохли, и в них стучал ветер.

– Только я не понимаю, почему дядя Мори не послал Верша. – Сказала Кэдди. – Верш ничего не сказал бы. – Миссис Паттерсон смотрела из окна. – Подожди здесь. – Сказала Кэдди. – Вот тут. Я сейчас вернусь. Дай мне письмо. – Она взяла письмо из моего кармана. – Держи руки в карманах. – Она перелезла через забор с письмом в руке и пошла сквозь бурые стучащие цветы. Миссис Паттерсон подошла к двери, и открыла ее, и стояла там.

Мистер Паттерсон рубил в зеленых цветах. Он перестал рубить и посмотрел на меня. Миссис Паттерсон шла через сад бегом. Когда я увидел ее глаза, я начал плакать. Эй, ты, идиот, сказала миссис Паттерсон, я же говорила ему, чтобы он больше никогда не присылал тебя одного. Дай его мне. Быстрее. Мистер Паттерсон шел к нам быстро с тяпкой. Миссис Паттерсон нагнулась через забор, протягивая свою руку. Она старалась перелезть через забор. Дай его мне, сказала она, дай его мне. Мистер Паттерсон перелез через забор. Он взял письмо. Платье миссис Паттерсон зацепилось в заборе. Я опять увидел ее глаза, и я побежал вниз по холму.

– Там ничего, кроме домов, нету. – Сказал Ластер. – Мы пойдем к ручью.

Внизу у ручья они стирали. Одна пела. Я чуял белье, которое хлопало, и дым, который качался через ручей.

– Ты оставайся тут. – Сказал Ластер. – Там тебе делать нечего. Они наверняка в тебя заедут.

– Чего он хочет сделать.

– Он сам не знает, чего он хочет сделать. – Сказал Ластер. – Он думает, что он хочет пойти вон туда, где они гоняют мячик. Сиди тут и играй с цветочком дурмана. Посмотри-ка, как ребята играют в ручье, раз уж тебе приспичило на что-то смотреть. Почему ты не можешь вести себя, как все люди. – Я сел на берегу, где они стирали, и дым качался синий.

– Вы тут не видали четвертака. – Сказал Ластер.

– Какого еще четвертака.

– Того, который был у меня утром. – Сказал Ластер. – Я его где-то потерял. Провалился сквозь вот эту дырку у меня в кармане. Если я его не отыщу, мне в цирк сегодня не пойти.

– Откуда у тебя четвертак, малый. Нашел, что ли, в кармане какого-нибудь белого, пока он не смотрел.

– Оттуда, откуда надо. – Сказал Ластер. – И там еще много осталось. Только мне нужно этот найти. А вы его тут не находили.

– Да буду я еще четвертаки искать. У меня своего дела хватает.

– Пойдем-ка. – Сказал Ластер. – Поможешь мне искать.

– Да он, если и увидит, так небось не поймет, что это, а.

– Помочь он все равно может. – Сказал Ластер. – Вы сегодня в цирк идете.

– Какой еще там цирк. Когда я покончу с этой лоханью, так до того устану, что рук поднять не смогу, не то, чтобы по циркам ходить.

– А на спор, ты там будешь. – Сказал Ластер. – А на спор, ты вчера там была. А на спор, вы все там будете, когда двери откроют.

– Черных там и без меня хватит. Как вчера.

– Деньги черных не хуже белых, разве нет.

– Белые дают черному деньги, потому что знают – явится сюда другой белый с оркестром, тут же их назад заберет, а черный пусть еще поработает.

– Никто ж тебя в цирк не гонит.

– Покуда нет. Не додумались еще, вот что.

– Чего это ты на белых взъедаешься.

– Ничего я на них не взъедаюсь. Я иду своей дорогой, а они пусть идут своей. Нужен мне этот цирк.

– У них там один человек играет песни на пиле. Как на банджо.

– Вы ходили вчера. – Сказал Ластер. – А я пойду сегодня. Если только найду, где я потерял четвертак.

– И его с собой возьмешь, а.

– Я-то. – Сказал Ластер. – Только мне и не хватало, чтобы он начал.

– А что ты делаешь, когда он заревет.

– Даю ему раза. – Сказал Ластер. Он сел и закатал штанины. Они играли в ручье.

– Вы тут мячики не находили, а. – Сказал Ластер.

– Очень ты язык распускаешь. Вот твоя бабушка услышит.

Ластер вошел в ручей, где они играли. Он искал в воде вдоль берега.

– Он у меня был, когда мы ходили здесь утром. – Сказал Ластер.

– Как же ты его потерял.

– А вот через эту самую дырку в кармане. – Сказал Ластер. Они искали в ручье. Потом они все быстро выпрямились и перестали, потом они плескались и дрались в ручье. Ластер схватил его, и они присели в воде, глядя вверх на холм сквозь кусты.

– Где они. – Сказал Ластер.

– Не видно пока.

Ластер положил его в карман. Они сошли вниз по холму.

– Сюда мяч не падал.

– Должно быть, упал в воду. Вы, ребята, тут его не видели и не слышали.

– Я не слышал, чтоб сюда что-нибудь свалилось. – Сказал Ластер. – Вроде бы стукнуло вон о то дерево. А куда дальше полетело, я не знаю.

Они поискали в ручье.

– Черт. Надо поискать по ручью. Он упал сюда. Я видел.

Они поискали по ручью. Они пошли назад вверх по холму.

– Ты мяча не брал, а. – Сказал мальчик.

– А на кой он мне. – Сказал Ластер. – Никаких мячиков я не видал.

Мальчик влез в воду. Он пошел дальше. Он повернулся и опять посмотрел на Ластера. Он пошел дальше по ручью.

Человек наверху холма сказал: «Кэдди». Мальчик вылез из воды и пошел вверх по холму.

– Послушать тебя. – Сказал Ластер. – Тише.

– Чего он завыл.

– Бог его знает. – Сказал Ластер. – Вот примется, и все тут. Целое утро только и воет. Может, потому, что у него сегодня день рождения.

– А сколько ему.

– Ему тридцать три. – Сказал Ластер. – Тридцать три стукнуло сегодня утром.

– Ему, значит, три годика уже тридцать лет.

– Я говорю, что мне мэмми говорила. – Сказал Ластер. – Я не знаю. Только на пироге будет тридцать три свечки. Маленький такой пирог. Они все на нем и не уместятся. Тише ты. Поди-ка сюда. – Он подошел и схватил мой локоть. – Псих ты старый. – Сказал он. – Хочешь, чтоб я тебя выдрал.

– Выдерешь, как же.

– В первый раз, что ли. А ну, тише. – Сказал Ластер. – Я уж тебе говорил, туда ходить нельзя. Они тебе мячиком башку начисто отшибут. Иди сюда. Ну. – Он потащил меня назад. – Садись. – Я сел, и он снял мои башмаки и закатал вверх мои штаны. – А теперь лезь в воду и играй, может, тогда перестанешь выть и пускать слюни.

Я стих, и влез в воду, и пришел Роскус, и сказал, чтоб шли ужинать, и Кэдди сказала:

Еще ужинать не пора. Я не пойду.

Она была мокрая. Мы играли в ручье, и Кэдди присела, и намочила платье, и Верш сказал:

– Твоя мамаша тебя выдерет за то, что ты намочила платье.

– А вот и нет. – Сказала Кэдди.

– Откуда ты знаешь. – Сказал Квентин.

– А вот знаю. – Сказала Кэдди. – А ты откуда знаешь.

– Она сама говорила, что выдерет. – Сказал Квентин. – А потом, я старше тебя.

– Мне семь лет. – Сказала Кэдди. – И я знаю.

– А мне больше. – Сказал Квентин. – Я хожу в школу. Правда, Верш.

– Я пойду в школу в будущем году. – Сказала Кэдди. – Когда будет будущий год. Правда, Верш.

– Ты знаешь, она тебя драла, когда ты мочила платье. – Сказал Верш.

– Ничего оно не мокрое. – Сказала Кэдди. Она встала в воде и посмотрела на свое платье. – Я его сниму. – Сказала она. – И оно высохнет.

– На спор, не снимешь. – Сказал Квентин.

– На спор, сниму. – Сказала Кэдди.

– Тебе же хуже будет. – Сказал Квентин.

Кэдди подошла к Вершу и ко мне и повернула к нему спину.

– Расстегни его, Верш. – Сказала она.

– Не расстегивай, Верш. – Сказал Квентин.

– Да что оно, мое, что ли. – Сказал Верш.

– Лучше расстегни, Верш. – Сказала Кэдди. – Не то я расскажу Дилси, что ты делал вчера. – И Верш расстегнул платье.

– Только попробуй снять платье. – Сказал Квентин. Кэдди сняла платье и бросила его на берег. На ней не стало ничего, кроме лифчика и панталончиков, и Квентин шлепнул ее, и она поскользнулась, и упала в воду. Она встала и начала плескать воду на Квентина, а Квентин плескал воду на Кэдди. Вода попала на Верша и на меня, и Верш поднял меня вверх и посадил на берег. Он сказал, что расскажет про Кэдди и Квентина, и тогда Квентин и Кэдди начали плескать воду на Верша. Он встал позади куста.

– Я расскажу мэмми про вас про всех. – Сказал Верш.

Квентин вылез вверх на берег и хотел схватить Верша, но Верш убежал, и Квентин не смог его схватить. Когда Квентин пришел назад, Верш остановился и стал кричать, что он расскажет. Кэдди сказала ему, что они позволят, чтобы он пришел назад, если он не будет рассказывать. Верш сказал, что не будет, и они ему позволили.

– Теперь ты довольна. – Сказал Квентин. – Нас теперь обоих выдерут.

– А мне все равно. – Сказала Кэдди. – Я убегу.

– Как же, убежишь. – Сказал Квентин.

– Я убегу и никогда не вернусь. – Сказала Кэдди. Я начал плакать. Кэдди повернулась и сказала: «Тише», и я стих. Потом они играли в ручье. Джейсон тоже играл. Он был сам по себе дальше по ручью. Верш обошел вокруг куста и опять взял меня вниз в воду. Кэдди была сзади вся мокрая и грязная, и я заплакал, и она подошла, и присела в воде.

– Тише. – Сказала она. – Я не убегу. – И я стих. Кэдди пахла, как деревья под дождем.

Что это с тобой, сказал Ластер. Чего ты воешь, а не играешь в ручье, как все люди.

Почему ты не отведешь его домой. Тебе что, не говорили, чтобы ты не уводила его со двора.

Он все еще думает, что это ихний луг, сказал Ластер. А из дома нас тут никто не увидит.

Зато мы видим. А кому охота смотреть на полоумного. Только несчастье накликать.

Пришел Роскус и сказал, чтоб шли ужинать, а Кэдди сказала, что еще не пора ужинать.

– Нет, пора, – Сказал Роскус. – Дилси говорит, чтоб вы все шли домой. Веди-ка их, Верш. – Он пошел вверх по холму, где мычала корова.

– Может, мы высохнем, пока дойдем. – Сказал Квентин.

– Это ты виноват. – Сказала Кэдди. – И хорошо, если нас выдерут. – Она надела свое платье, и Верш его застегнул.

– Они не узнают, что ты мокрая. – Сказал Верш. – На тебе не видно. Только если я и Джейсон расскажем.

– А ты расскажешь, Джейсон. – Сказала Кэдди.

– Про кого. – Сказал Джейсон.

– Он не расскажет. – Сказал Квентин. – Ведь правда, Джейсон.

– На спор, расскажет. – Сказала Кэдди. – Он расскажет Буленьке.

– Он ей не расскажет. – Сказал Квентин. – Она больна. Если мы пойдем медленно, будет совсем темно и они ничего не увидят.

– Мне все равно, увидят они или нет. – Сказала Кэдди. – Я сама расскажу. Возьми его на закорки и отнеси на холм, Верш.

– Джейсон не расскажет. – Сказал Квентин. – Помнишь, я тебе сделал лук и стрелу, Джейсон.

– Он сломался. – Сказал Джейсон.

– Пусть рассказывает. – Сказала Кэдди. – Плевать я хотела. Возьми Мори на закорки, Верш. – Верш присел, и я влез на его спину.

Увидимся вечером в цирке, сказал Ластер. Ну-ка, пошли. Нам нужно отыскать этот четвертак.

– Если мы пойдем медленно, будет уже темно, когда мы придем. – Сказал Квентин.

– Я не пойду медленно. – Сказала Кэдди. Мы пошли вверх, но Квентин не пошел. Он был внизу у ручья, когда мы пошли туда, где можно было чуять свиней. Они хрюкали и сопели в корыте в углу. Джейсон шел позади нас, его руки были в карманах. Роскус доил корову в двери сарая.

Коровы пришли, прыгая, из сарая.

– Давай. – Сказал Т.П. – Повопи еще. Я и сам буду вопить. Ого-го-го. – Квентин снова пнул Т.П. ногой. Он пнул его ногой в корыто, где едят свиньи, и Т.П. лежал там. – Ух ты. – Сказал Т.П. – Что же это он делает, а. Видел, как этот белый меня пнул. Ого-го-го.

Я не плакал, но я не мог остановиться. Я не плакал, но земля не хотела стоять, и тогда я заплакал. Земля повертывалась вверх, и коровы бежали вверх по холму. Т.П. старался подняться вверх. Он опять упал вниз, и коровы бежали вниз по холму. Квентин держал мой локоть, и мы пошли к сараю. Потом сарая там не было, и мы ждали, чтобы он пришел назад. Я не видел, как он пришел назад. Он пришел позади нас, и Квентин посадил меня в корыто, где едят коровы. Я стал держаться за корыто. Оно тоже уходило, и я держался за него. Коровы опять бежали вниз по холму поперек двери. Я не мог остановиться. Квентин и Т.П. шли вверх по холму и дрались. Т.П. падал вниз по холму, а Квентин тащил его вверх по холму. Квентин ударил Т.П. Я не мог остановиться.

– Встань. – Сказал Квентин. – Жди тут. Не смей уходить, пока я не вернусь.

– Мы с Бенджи пойдем назад на свадьбу. – Сказал Т.П. – Ого-го-го.

Квентин опять ударил Т.П. Потом он начал тыкать Т.П. о стену. Т.П. смеялся. Каждый раз, как Квентин тыкал его о стену, он старался сказать «ого-го-го», но не мог, потому что смеялся. Я перестал плакать, но я не мог остановиться. Т.П. упал на меня, и дверь сарая ушла. Она ушла вниз по холму, и Т.П. дрался сам по себе, и он опять упал вниз. Он все еще смеялся, и я не мог остановиться, и я хотел встать вверх, и упал вниз, и я не мог остановиться. Верш сказал:

– Ну, вот устроил. Надо же. Ну-ка, хватит вопить.

Т.П. все еще смеялся. Он хлопал по двери и смеялся.

– Ого-го-го. – Сказал он. – Мы с Бенджи пойдем назад на свадьбу. Сассапариловая водичка. – Сказал Т.П.

– Тише. – Сказал Верш. – Откуда ты ее взял.

– Из погреба. – Сказал Т.П. – Ого-го-го.

– Тише ты. – Сказал Верш. – А где в погребе.

– А везде. – Сказал Т.П. Он стал смеяться еще больше. – Сто бутылок осталось. Миллион. Поберегись, негр, я буду вопить.

Квентин сказал:

– Подними его.

Верш поднял меня.

– Выпей это, Бенджи. – Сказал Квентин. Стакан был горячий. – Тише. – Сказал Квентин. – Выпей это.

– Сассапариловая водичка. – Сказал Т.П. – Дайте я выпью, мистер Квентин.

– А ты замолчи. – Сказал Верш. – Мистер Квентин тебе покажет.

– Держи его, Верш. – Сказал Квентин.

Они держали меня. Она была горячая на моем подбородке и на моей рубашке.

– Пей. – Сказал Квентин. Они держали мою голову. Внутри меня было горячо, и я начал опять. Я теперь плакал, и внутри меня что-то случалось, и я плакал еще, и они держали меня, пока это не перестало случаться. Потом я стих. Оно все еще шло вокруг, а потом начались формы. – Открой ларь, Верш. – Они шли медленно. – Расстели пустые мешки на полу. – Они шли быстро, почти так быстро, как надо. – Так. Бери его за ноги. – Они шли, гладкие и яркие. Я слышал, как Т.П. смеется. Я пошел с ними вверх по яркому холму…

Наверху холма Верш спустил меня вниз.

– Иди сюда, Квентин. – Позвал он, глядя назад вниз с холма. Квентин еще стоял там у ручья. Он кидал в тень, где был ручей.

– Ну и пусть хрыча там и остается. – Сказала Кэдди. Она взяла мою руку, и мы пошли мимо сарая и сквозь калитку. На кирпичной дорожке была лягушка, она сидела прямо на середине. Кэдди перешагнула через нее и потянула меня дальше.

– Иди, Мори. – Сказала Кэдди. Она все сидела там, пока Джейсон не ткнул ее башмаком.

– Будешь в бородавках. – Сказал Верш. Лягушка упрыгала.

– Иди, Мори. – Сказала Кэдди.

– Там сегодня гости. – Сказал Верш.

– Откуда ты знаешь. – Сказала Кэдди.

– А все лампы горят. – Сказал Верш. – Во всех окнах.

– Что же, мы не можем зажечь все лампы и без гостей, если нам хочется. – Сказала Кэдди.

– На спор, там гости. – Сказал Верш. – Лучше идите через черный ход и сразу наверх.

– Мне все равно. – Сказала Кэдди. – Я пойду прямо в гостиную, где они сидят.

– На спор, твой папаша тебя выдерет. – Сказал Верш.

– Мне все равно. – Сказала Кэдди. – Я пойду прямо в гостиную. Я пойду прямо в столовую и съем весь ужин.

– Где ж ты будешь сидеть. – Сказал Верш.

– В буленькином кресле. – Сказала Кэдди. – Она теперь ест в кровати.

– Я хочу есть. – Сказал Джейсон. Он прошел мимо нас и побежал дальше по дорожке. Его руки были в карманах, и он упал вниз. Верш пошел и поднял его вверх.

– Не будешь держать руки в карманах, так не упадешь. – Сказал Верш. – Ты такой толстый, что не успеешь их вытащить, чтоб упереться.

Папа стоял рядом с кухонными ступеньками.

– Где Квентин. – Сказал он.

– Идет по дорожке. – Сказал Верш. Квентин шел медленно. Его рубашка была белое пятно.

– А. – Сказал папа. Свет падал вниз по ступенькам, на него.

– Кэдди и Квентин плескали друг на друга водой. – Сказал Джейсон.

Мы ждали.

– Да. – Сказал папа. Квентин подошел, и папа сказал: – Сегодня вы будете ужинать на кухне. – Он остановился и поднял меня вверх, и свет покатился по ступенькам и на меня тоже, и я смотрел вниз на Кэдди, и Джейсона, и Квентина, и Верша. Папа повернулся к ступенькам. – Только вы не должны шуметь.

– Почему мы не должны шуметь, папа. – Сказала Кэдди. – У нас гости, да.

– Да. – Сказал папа.

– Я же говорил, что гости. – Сказал Верш.

– Не говорил. – Сказала Кэдди. – Это я сказала. Я сказала, что пойду.

– Тише. – Сказал папа. Они стихли, и папа открыл дверь, и мы пошли через заднее крыльцо, и вошли в кухню. Там была Дилси, и папа посадил меня на стул, и опустил перекладину, и подтолкнул его к столу, где был ужин. Он пускал пар.

– Слушайтесь Дилси. – Сказал папа. – Последи, чтобы они поменьше шумели, Дилси.

– Да, сэр. – Сказала Дилси. Папа ушел.

– Смотрите, слушайтесь Дилси. – Сказал он позади нас. Я наклонил мое лицо туда, где был ужин. Он пускал пар на мое лицо.

– Пусть они сегодня слушаются меня, папа. – Сказала Кэдди.

– Не буду. – Сказал Джейсон. – Я буду слушаться Дилси.

– Нет, будешь, если папа скажет. – Сказала Кэдди. – Пусть они меня слушаются, папа.

– Не буду. – Сказал Джейсон. – Я не буду тебя слушаться.

– Тише. – Сказал папа. – Ну, так все слушайтесь Кэдди. Когда они кончат, проводи их наверх по задней лестнице, Дилси.

– Да, сэр. – Сказала Дилси.

– Вот. – Сказала Кэдди. – Теперь вы будете меня слушаться.

– Сидите тихо. – Сказала Дилси. – Сегодня нельзя шуметь.

– Почему сегодня нельзя шуметь. – Прошептала Кэдди.

– Поменьше спрашивай. – Сказала Дилси. – Узнаешь в Господне время. – Она принесла мою миску. Она пускала пар, и он пришел и щекотал мое лицо. – Поди сюда, Верш. – Сказала Дилси.

– А когда будет Господне время, Дилси. – Сказала Кэдди.

– В воскресенье. – Сказал Квентин. – Ничегошеньки ты не знаешь.

– Ш-ш-ш-ш. – Сказала Дилси. – Ведь мистер Джейсон сказал, чтобы вы не шумели. Ешьте ужин. Ну-ка, Верш. Возьми его ложку. – Рука Верша пришла с ложкой в миску. Ложка пришла вверх к моему рту. Пар щекотал в моем рту. Потом мы перестали есть, и мы посмотрели друг на друга, и мы не шумели, и тогда мы опять услышали это, и я начал плакать.

– Что это было. – Сказала Кэдди. Она положила свою руку на мою руку.

– Это мама. – Сказал Квентин. Ложка пришла вверх, и я съел, потом я опять плакал.

– Тише. – Сказала Кэдди. Но я не стих, и она пришла и прижала свои руки вокруг меня. Дилси пошла и закрыла обе двери, и мы этого не слышали.

– Ш-ш-ш, тише. – Сказала Кэдди. Я стих и ел. Квентин не ел, а Джейсон ел.

– Это мама. – Сказал Квентин. Он встал.

– Ну-ка, сядь сейчас же. – Сказала Дилси. – Там гости, а ты весь в грязи. Ты тоже садись, Кэдди, и доедай.

– Она плачет. – Сказал Квентин.

– Это кто-то пел. – Сказала Кэдди. – Правда, Дилси.

– Ну-ка, ешьте ужин, как велел мистер Джейсон. – Сказала Дилси. – Узнаете все в Господне время. – Кэдди пошла назад к своему стулу.

– Я вам говорила, что это званый вечер. – Сказала она.

Верш сказал:

– Он все съел.

– Подай сюда его миску. – Сказала Дилси. Миска ушла.

– Дилси. – Сказала Кэдди. – Квентин не ест. Он ведь должен меня слушаться, правда.

– Ешь, Квентин. – Сказала Дилси. – Доедайте и убирайтесь из моей кухни.

– Я больше не хочу есть. – Сказал Квентин.

– Ты должен есть, если я велю. – Сказала Кэдди. – Правда, Дилси.

Миска пускала пар в мое лицо, и рука Верша опускала в нее ложку, и пар щекотал внутри моего рта.

– Я больше не хочу есть. – Сказал Квентин. – Как они могли устроить вечер, если Буленька больна.

– Они устроили его внизу. – Сказала Кэдди. – Она может выйти на площадку и все увидеть. Я так и сделаю, когда надену ночную рубашку.

– Мама плачет. – Сказал Квентин. – Правда, она плачет, Дилси.

– Не приставай ко мне, малый. – Сказала Дилси. – Мне еще нужно готовить ужин для них для всех, когда вы кончите.

Потом даже Джейсон кончил есть и стал плакать.

– Теперь ты начал. – Сказала Дилси.

– Он теперь каждый вечер плачет, потому что Буленька больна и ему нельзя спать с ней. – Сказала Кэдди. – Плакса-вакса.

– Я про тебя все расскажу. – Сказал Джейсон.

Он плакал.

– А ты уже рассказал. – Сказала Кэдди. – Больше тебе про меня рассказать нечего, вот.

– Вам всем пора спать. – Сказала Дилси. Она пришла, и сняла меня вниз, и вытерла мое лицо и руки теплым полотенцем. – Верш, проводи их по задней лестнице, но только чтоб тихо. Джейсон, хватит плакать.

– Еще рано ложиться. – Сказала Кэдди. – Мы никогда так рано не ложимся.

– А сегодня ляжете. – Сказала Дилси. – Ваш папаша велел, чтоб вы сразу шли наверх, когда поужинаете. Вы сами слышали.

– Он велел, чтоб слушались меня. – Сказала Кэдди.

– Я не буду тебя слушаться. – Сказал Джейсон.

– А вот будешь. – Сказала Кэдди. – Идемте. Вы должны делать, как я говорю.

– Смотри, чтоб они не шумели, Верш. – Сказала Дилси. – Вы ведь все будете вести себя тихо.

– А почему мы должны сегодня вести себя тихо. – Сказала Кэдди.

– Ваша мамаша плохо себя чувствует. – Сказала Дилси. – Ну-ка, все идите с Вершем.

– Я говорил вам, что мама плачет. – Сказал Квентин. Верш поднял меня вверх и открыл дверь на заднее крыльцо. Мы вышли, и Верш закрыл дверь, и стало черное. Я чуял Верша и чувствовал его.

– Ну-ка, ведите себя тихо. Мы пока наверх не пойдем. Мистер Джейсон сказал, чтоб вы сразу шли наверх. Он сказал, чтоб слушались меня. Я тебя не буду слушаться. Но он сказал, чтоб мы все. Правда, он сказал, Квентин. – Я чувствовал голову Верша. Я слышал нас. – Правда, он сказал, Верш. Да, сказал. Тогда я говорю, чтоб мы пока пошли гулять. Идем. – Верш открыл дверь, и мы вышли.

Мы пошли вниз по ступенькам.

– Нам лучше пойти к дому Верша, чтобы мы не шумели. – Сказала Кэдди. Верш опустил меня вниз, и Кэдди взяла мою руку, и мы пошли по кирпичной дорожке.

– Иди. – Сказала Кэдди. – Лягушки тут больше нет. Она давно ускакала в сад. Может, мы увидим еще одну. – Роскус шел с подойником. Он пошел дальше. Квентин не шел с нами. Он сидел на кухонных ступеньках. Мы пошли к дому Верша. Мне нравилось чуять дом Верша. Там горел огонь, и Т.П. в рубашке на корточках перед ним кидал в пламя.

Тогда я встал, и Т.П. одел меня, и мы пошли на кухню, и ели. Дилси пела, и я начал плакать, и она перестала.

– Держи его подальше от дома, слышишь. – Сказала Дилси.

– Нам по этой дороге идти нельзя. – Сказал Т.П.

Мы играли в ручье.

– Нам туда идти нельзя. – Сказал Т.П. – Ты что, не знаешь, мэмми же сказала, что нельзя.

Дилси пела в кухне, и я начал плакать.

– Тише. – Сказал Т.П. – Пойдем. Сходим в сарай.

Роскус доил у сарая. Он доил одной рукой и стонал. Птицы сидели на двери сарая и глядели на него. Одна слетела вниз и ела с коровами. Я глядел, как Роскус доит, а Т.П. кормил Королеву и Принца. Теленок был в свином закутке. Он тер носом о сетку и кричал.

– Т.П. – Сказал Роскус. Т.П. сказал «сэр» в сарае. Мечта держала голову над дверью, потому что Т.П. ее еще не кормил. – Кончай там. – Сказал Роскус. – И иди доить. У меня правая рука совсем не слушается.

Т.П. пришел и доил.

– Почему ты доктору не покажешь. – Сказал Т.П.

– А что доктор сделает. – Сказал Роскус. – В этом доме все равно толку не будет.

– Чем этот дом плох. – Сказал Т.П.

– Нет этому дому судьбы. – Сказал Роскус. – Выпусти теленка, раз ты кончил.

Нет этому дому судьбы, сказал Роскус. Позади него и Верша огонь поднимался и падал, скользя по его лицу и по лицу Верша. Дилси кончила укладывать меня в кровать. Кровать пахла, как Т.П. Мне это нравилось.

– Ты-то чего об этом знаешь. – Сказала Дилси. – На тебя что, накатило.

– И не надо, чтоб накатывало. – Сказал Роскус. – Разве ж знак не лежит в этой кровати. Разве ж люди пятнадцать лет не видят этот знак.

– Ну и что. – Сказала Дилси. – Тебе-то и твоим худа от этого не было. Верш работает, и Фроуни замуж выдали, и Т.П. уже так вырос, что подменит тебя, когда ревматизм тебя совсем скрутит.

– Вот их уже двое. – Сказал Роскус. – Значит, будет еще один. Я видел знак, и ты тоже.

– Я в ту ночь козодоя слышал. – Сказал Т.П. – И Дэн никак не шел к дому, хоть ему миску уже поставили. Ближе сарая не подходил. И выть начал, чуть стемнело. Верш слышал.

– И не один еще будет, а больше. – Сказала Дилси. – Покажи-ка мне человека, который никогда не умрет, слава Иисусу.

– Не только в смерти дело. – Сказал Роскус.

– Я знаю, про что ты думаешь. – Сказала Дилси. – И уж если назовешь это имя, так тебе судьбы не будет, разве сам посидишь с ним, пока он не наплачется.

– Нет этому дому судьбы. – Сказал Роскус. – Я с самого начала знал. А как ему сменили имя, так уж все ясно стало.

– Да замолчи ты. – Сказала Дилси. Она положила одеяло наверх. Оно пахло, как Т.П. – Чтоб я вас больше не слышала, пока он не заснет.

– Я видел знак. – Сказал Роскус.

– Такой знак, что Т.П. должен делать за тебя всю твою работу. – Сказала Дилси. Он и Квентин пусть поиграют с Ластером, Т.П. Отведи их к дому, чтобы Фроуни за ними присматривала, а сам иди помогай отцу.

Мы кончили есть. И мы пошли к дому Т.П., Квентин на руках у Т.П. Ластер играл в песке. Т.П. опустил Квентин вниз, и она тоже играла в песке. У Ластера были катушки, и он и Квентин дрались, и у Квентин были катушки. Ластер плакал, и пришла Фроуни, и дала Ластеру жестянку, чтобы играть, и потом катушки были у меня, и Квентин дралась со мной, и я плакал.

– Тише. – Сказала Фроуни. – И не стыдно тебе. Отнял игрушки у маленькой. – Она взяла катушки у меня и опять дала их Квентин.

– Тише. – Сказала Фроуни. – Тише, тебе говорят.

– Тише ты. – Сказала Фроуни. – Выдрать тебя надо, вот что. – Она взяла Ластера и Квентин. – Ну-ка, идем. – Сказала она. Мы пошли к сараю. Т.П. доил корову. Роскус сидел на ящике.

– Ну, что он еще наделал. – Сказал Роскус.

– Нет уж, держите его тут. – Сказала Фроуни. – Он опять дрался с маленькими. Отнимал у них игрушки. Оставайся с Т.П. Может, ты стихнешь.

– Смотри, выдои все до капли. – Сказал Роскус. – Прошлой зимой у тебя молодая корова перестала доиться. Если и эта перестанет, останемся совсем без молока.

Дилси пела.

– Не туда. – Сказал Т.П. – Ты что, не знаешь, мэмми сказала, что туда нельзя.

Они пели.

– Пойдем. – Сказал Т.П. – Пойдем туда, где Квентин и Ластер. Поиграешь с ними.

Квентин и Ластер играли в песке перед домом Т.П. В доме был огонь. Он поднимался и падал, и Роскус сидел перед ним черный.

– Вот и трое, благодарение Господу. – Сказал Роскус. – Я тебе два года назад говорил. Нет этому дому судьбы.

– Так чего же ты тут остаешься. – Сказала Дилси. Она раздевала меня. – От твоих разговоров про судьбу-несудьбу Верш себе в голову Мемфис и забрал. Вот и радуйся.

– Ну, если Вершу хуже судьбы не будет. – Сказал Роскус.

Вошла Фроуни.

– Все сделали. – Сказала Дилси.

– Т.П. кончает. – Сказала Фроуни. – Мисс Каролина говорит, чтоб ты скорее шла. Квентин спать хочет.

– И так уж скорее некуда. – Сказала Дилси. – Пора бы ей запомнить, что крыльев у меня нету.

– А что я тебе говорю. – Сказал Роскус. – Никакому дому судьбы не будет, если в нем имя собственного ребенка называть не хотят.

– Тише. – Сказала Дилси. – Ты что, хочешь, чтоб он опять начал.

– Чтоб ребенок рос, не зная, как его мамашу зовут. – Сказал Роскус.

– О ней не беспокойся. – Сказала Дилси. – Я их всех вырастила, так выращу и еще одну. И замолчи. Дай ему уснуть.

– Имя сказать. – Сказала Фроуни. – Да он же ни одного имени не знает.

– Ты попробуй скажи его, и увидишь, знает или не знает. – Сказала Дилси. – Ты его скажи, когда он спит, и он тебя все равно услышит, вот что.

– Он знает куда больше, чем люди думают. – Сказал Роскус. – Он знал, когда их время приходило, не хуже этого пойнтера. Он бы тебе сказал, когда ему самому время придет, умей он говорить. Или тебе. Или мне.

– Мама, забери Ластера из кровати. – Сказала Фроуни. – Как бы он ему вреда не сделал.

– Замолчи ты. – Сказала Дилси. – Дура ты, что ли. И чего ты Роскуса слушаешь. Ложись, Бенджи.

Дилси толкнула меня, и я лег в кровать, где уже был Ластер. Он спал. Дилси взяла длинный кусок дерева и положила его между Ластером и мной.

– Смотри оставайся на своей половине. – Сказала Дилси. – Ластер маленький, так ты можешь его ушибить.

Туда еще нельзя, сказал Т.П. Погоди.

Мы смотрели за угол дома и глядели, как уезжают кареты.

– Ну-ка. – Сказал Т.П. Мы бежали к углу забора и глядели, как они проезжают. Квентин у него на руках. – Вон он едет. – Сказал Т.П. – Видишь, в той, за стеклом. Смотри на него. Он лежит там внутри. Видишь.

Идем, сказал Ластер, я этот мячик унесу домой, чтоб не потерять. Нет уж, я его тебе не дам. Если они его у тебя увидят, то скажут, что ты его украл. Тише, ну. Я тебе его не дам. На кой он тебе. Ты мячиком играть не умеешь.

Фроуни и Т.П. играли в песке у двери. У Т.П. были светляки в бутылке.

– Как это вы все ушли. – Сказала Фроуни.

– У нас гости. – Сказала Кэдди. – Папа сказал, чтобы мы сегодня слушались меня. Значит, ты и Т.П. тоже должны меня слушаться.

– Я не буду тебя слушаться. – Сказал Джейсон. – И Фроуни и Т.П. тоже не должны.

– Нет, они будут слушаться, если я им скажу. – Сказала Кэдди. – Только, может, я им не скажу.

– Т.П. никого не слушается. – Сказала Фроуни. – А похороны начались или нет еще.

– Что такое похороны. – Сказал Джейсон.

– Мэмми же велела, чтоб ты им не говорила. – Сказал Верш.

– Это когда причитают. – Сказала Фроуни. – Над сестрой Бьюлой Клей причитали два дня.

В доме Дилси причитали. Дилси причитала. Когда Дилси причитала, Ластер сказал тише, и мы стихли; и тогда я начал плакать, и Серый завыл под кухонными ступеньками. Тогда Дилси перестала, и мы перестали.

– А. – Сказала Кэдди. – Это же негры. У белых не бывает.

– Мэмми сказала, чтоб мы им не говорили, Фроуни. – Сказал Верш.

– Чего им не говорили. – Сказала Кэдди.

Дилси причитала, и когда стало громко, я начал плакать, и Серый выл под ступеньками. Ластер, сказала Фроуни в окне, уведи их к сараю. Я не могу готовить, с вами тут оглохнешь. И собаку тоже. Уведи их отсюда.

Я туда не пойду, сказал Ластер. Еще встречу деда. Я его видел вчера. Он махал руками в сарае.

– Это еще почему. – Сказала Фроуни. – Белые тоже умирают. Ваша бабка сейчас мертвая не хуже всякого негра.

– Собаки бывают мертвые. – Сказала Кэдди. – И еще когда Нэнси упала в канаву, и Роскус ее застрелил, и прилетели сарычи и раздели ее.

Кости выкруглились из канавы, где темные вьюнки были в темной канаве, на лунный свет, будто эти формы остановились. Потом они все остановились, и было темно, и когда я остановился, чтобы начать опять, я слышал маму и ноги, которые быстро уходили, и я чуял это. Потом пришла комната, но мои глаза пошли и закрылись. Я не остановился. Я чуял это. Т.П. отшпилил простыни.

– Тише. – Сказал он. – Ш-ш-ш-ш.

Но я чуял это. Т.П. поднял меня вверх, и он быстро надел мою одежду.

– Тише, Бенджи. – Сказал он. – Мы пойдем к нам домой. Ты же хочешь пойти к нам домой, к Фроуни. Тише. Ш-ш-ш-ш.

Он зашнуровал мои башмаки, и надел мою шапку, и мы вышли. В передней горел свет. За передней мы слышали маму.

– Ш-ш-ш-ш, Бенджи. – Сказал Т.П. – Мы сейчас выйдем.

Открылась дверь, и я чуял это еще сильнее, чем раньше. И вышла голова. Это не был папа. Папа был там больной.

– Ты что, не можешь увести его из дома.

– Мы и идем. – Сказал Т.П. Дилси шла вверх по ступенькам.

– Тише. – Сказала она. – Тише. Отведи его домой, Т.П. Фроуни ему постелит. Вы там за ним приглядывайте. Тише, Бенджи. Иди с Т.П.

Она пошла туда, где мы слышали маму.

– Пусть он там и остается. – Это не был папа. Он закрыл дверь, но я все-таки чуял это.

Мы пошли вниз по ступенькам. Ступеньки шли вниз в темноту, и Т.П. взял мою руку, и мы вышли из двери, из темноты. Дэн сидел на заднем дворе и выл.

– Он его чует. – Сказал Т.П. – А ты как узнал, тоже так.

Мы шли вниз по ступенькам, где были наши тени.

– Я забыл твою куртку. – Сказал Т.П. – Тут холодно. Только я все равно назад не пойду.

Дэн выл.

– Тише ты. – Сказал Т.П. Наши тени двигались, а тень Дэна не двигалась, а только чтобы выть, когда он выл.

– Не поведу ж я тебя домой, пока ты ревешь. – Сказал Т.П. – И раньше-то терпеть трудно было, а ведь теперь у тебя голосина, как у быка. Ну, идем.

Мы шли по кирпичной дорожке вместе с нашими тенями. Свиной закуток пах как свиньи. Корова стояла на пустыре и жевала на нас. Дэн выл.

– Ты так весь город перебудишь. – Сказал Т.П. – Да тише ты.

Мы увидели Мечту, она ела у ручья. Луна светила на воду, когда мы пришли туда.

– Нет уж. – Сказал Т.П. – Тут слишком близко. Нам тут оставаться нельзя. Идем. Ну, посмотри-ка на себя. Всю ногу обмочил. Ну, иди, иди. – Дэн выл.

Из жужжащей травы вышла канава. Кости выкруглились из темных вьюнков.

– Ну. – Сказал Т.П. – Реви теперь сколько хочешь. У тебя, чтобы реветь, есть вся ночь и луг в двадцать акров.

Т.П. лег в канаву, а я сел и стал глядеть на кости, где сарычи ели Нэнси и хлопали крыльями из канавы, черные, и медленные, и тяжелые.

Он у меня еще был, когда мы шли тут раньше, сказал Ластер. Я ж его тебе показывал. Разве ты не видел. Я вынул его из кармана вот тут и показал тебе.

– Ты что, думаешь, сарычи разденут Буленьку. – Сказала Кэдди. – Ты ополоумел.

– Ты хрыча. – Сказал Джейсон. Он начал плакать.

– А ты пустая башка. – Сказала Кэдди. Джейсон плакал. Его руки были в карманах.

– Джейсон будет богатым. – Сказал Верш. – Он все время держится за свои денежки.

Джейсон плакал.

– Ну вот, он из-за тебя начал. – Сказала Кэдди. – Тише, Джейсон. Как же сарычи доберутся туда, где Буленька. Папа их не пустит. Ты бы разве позволил сарычам себя раздеть. Ну, тише.

Джейсон стих.

– Фроуни сказала, это похороны. – Сказал он.

– Да нет же. – Сказала Кэдди. – Это гости. Фроуни про это ничего не знает. Он хочет твоих светляков, Т.П. Дай ему подержать.

Т.П. дал мне бутылку со светляками.

– На спор, если мы подойдем к окну гостиной, то чего-нибудь увидим. – Сказала Кэдди. – Тогда вы мне поверите.

– Я и так знаю. – Сказала Фроуни. – Чего мне смотреть.

– Помолчала бы ты, Фроуни. – Сказал Верш. – Мэмми тебя выдерет.

– А что. – Сказала Кэдди.

– Я знаю, что я знаю. – Сказала Фроуни.

– Пошли. – Сказала Кэдди. – Обойдем дом.

Мы начали идти.

– Отдайте Т.П. светляков. – Сказала Фроуни.

– Пусть он еще подержит, ладно, Т.П. – Сказала Кэдди. – Мы ее потом принесем.

– Вы-то их не ловили. – Сказала Фроуни.

– А если я позволю, чтобы вы с Т.П. тоже пошли, вы дадите ему еще ее подержать. – Сказала Кэдди.

– Нам с Т.П. никто не велел тебя слушаться. – Сказала Фроуни.

– А если я скажу, что и не надо, вы дадите ему еще ее подержать. – Сказала Кэдди.

– Ладно. – Сказала Фроуни. – Пусть держит, Т.П. А мы пойдем поглядим, как они причитают.

– Они не причитают. – Сказала Кэдди. – Говорю же вам, это гости. Разве они причитают, Верш.

– Будем тут стоять, так не узнаем, чего они делают. – Сказал Верш.

– Идем. – Сказала Кэдди. – Фроуни и Т.П. не должны меня слушаться. А все мы остальные должны. Верш, лучше понеси его. Темно становится.

Верш поднял меня вверх, и мы пошли вокруг кухни.

Когда мы поглядели за угол, к дому шли огни. Т.П. пошел назад к двери погреба и открыл ее.

Ты знаешь, что там, сказал Т.П. Содовая. Я видел, как мистер Джейсон вылезал с бутылками в обеих руках. Подожди-ка тут минутку.

Т.П. пошел и посмотрел в дверь кухни. Дилси сказала, чего ты сюда пялишься. Где Бенджи.

А там, сказал Т.П.

Так иди смотри за ним, сказала Дилси. Не пускай его в дом. Да, мэм, сказал Т.П. А они уже начали.

Иди и следи, чтоб его никто не увидел, сказала Дилси. А у меня и так хлопот хватает.

Из-под дома выползла змея. Джейсон сказал, что он не боится змей, и Кэдди сказала, что он боится, а она нет, и Верш сказал, что они оба боятся, и Кэдди сказала, чтоб мы не шумели, как папа сказал.

Только не начни реветь, сказал Т.П. Ты ж хочешь попробовать сассапариловой водички.

Она щекотала мой нос и глаза.

Не хочешь пить, так дай мне, сказал Т.П. Хорошо прошло. Ну-ка, возьмем еще бутылочку, пока к нам никто не лезет. Эй, не шуми.

Мы остановились под деревом рядом с окном гостиной. Верш опустил меня вниз на мокрую траву. Она была холодная. Во всех окнах были огни.

– Буленька вон там. – Сказала Кэдди. – Ей теперь каждый день плохо. Когда она выздоровеет, у нас будет пикник.

– Я знаю, что я знаю. – Сказала Фроуни.

Деревья жужжали, и трава.

– А то, которое рядом, это где мы болеем корью. – Сказала Кэдди. – А где вы с Т.П. болеете корью, Фроуни.

– Где болеем, там и болеем. – Сказала Фроуни.

– Они еще не начали. – Сказала Кэдди.

Они сейчас начнут, сказал Т.П. Ты стой тут, а я принесу ящик, чтоб смотреть в окно. Э-эй, давай-ка допьем эту сассапарилку. Пьешь, и в тебе прямо верещит, точно козодой.

Мы выпили сассапарилку, и Т.П. пихнул бутылку сквозь решетку под дом, и ушел. Я слышал их в гостиной и царапал моими руками по стене. Т.П. притащил ящик. Т.П. упал вниз, и он начал смеяться. Он лежал и смеялся в траву. Он встал и подтащил ящик под окно, стараясь, чтобы не смеяться.

– Ух, боюсь, и начну же я вопить. – Сказал Т.П. – Лезь на ящик и смотри, начали они.

– Они не начали, потому что музыканты еще не приезжали. – Сказала Кэдди.

– Не будет никаких музыкантов. – Сказала Фроуни.

– А ты откуда знаешь. – Сказала Кэдди.

– Я знаю, что я знаю. – Сказала Фроуни.

– Ничегошеньки ты не знаешь. – Сказала Кэдди. Она подошла к дереву. – Подсади меня, Верш.

– Твой папаша велел, чтоб ты к этому дереву не подходила. – Сказал Верш.

– Это давно было. – Сказала Кэдди. – Наверно, он забыл. И еще он сказал, чтоб меня сегодня слушались. Разве он не сказал, чтоб меня сегодня слушались.

– Я тебя не буду слушаться. – Сказал Джейсон. – И Фроуни с Т.П. тоже не будут.

– Подсади меня, Верш. – Сказала Кэдди.

– Ладно. – Сказал Верш. – Выдерут-то тебя. А не меня. – Он подошел и подсадил Кэдди вверх на первую ветку. Мы глядели на грязный низ ее панталончиков. Потом мы не стали ее видеть. Мы слышали, как дерево хлещет.

– Мистер Джейсон сказал, что он тебя выдерет, если ты сломаешь дерево. – Сказал Верш.

– А я расскажу, вот. – Сказал Джейсон.

Дерево перестало хлестать. Мы смотрели вверх в неподвижные ветки.

– Что ты видишь. – Прошептала Фроуни.

Я видел их. Потом я видел Кэдди с цветами в волосах и в длинной вуали, как светящийся ветер. Кэдди. Кэдди.

– Тише. – Сказал Т.П. – Они тебя услышат. Слезай быстрее. – Он тащил меня. Кэдди. Я царапал моими руками по стене. Кэдди. Т.П. тащил меня.

– Тише. – Сказал он. – Тише. Иди сюда быстрее. – Он тащил меня. Кэдди. – Тише ты, Бенджи. Хочешь, чтоб они тебя услышали. Пойдем выпьем еще сассапарилки, а потом можно и вернуться, если ты стихнешь. Возьмем-ка еще одну бутылочку, не то мы оба завопим. Мы скажем, что ее Дэн выпил. Мистер Квентин всегда говорит, какой он умный, вот мы и скажем, что он сассапарильная собака.

Лунный свет шел по ступенькам погреба. Мы выпили еще сассапарилки.

– Знаешь, чего я хочу. – Сказал Т.П. – Я хочу, чтоб в эту погребную дверь вошел медведь. Знаешь, что я сделаю. Я подойду прямо к нему и плюну ему в глаза. Дай-ка мне бутылку заткнуть рот, пока я не завопил.

Т.П. упал вниз. Он начал смеяться, и погребная дверь, и лунный свет упрыгнули, и меня что-то ударило.

– Тише ты. – Сказал Т.П., стараясь, чтобы не смеяться. – Господи, они ж нас услышат. Вставай. – Сказал Т.П. – Вставай, Бенджи, быстрей. – Он молотил вокруг и смеялся, и я старался встать. Погребные ступеньки бежали вверх по холму в лунном свете, и Т.П. упал вверх по холму в лунный свет, и я бежал, и был забор, и Т.П. бежал позади меня и говорил: «Тише ты тише ты». Потом он упал в цветы, а я набежал на ящик. Но когда я стал влезать на него, он упрыгнул и ударил меня по затылку, и мое горло сделало звук. Оно опять сделало звук, и я перестал стараться встать, и оно снова сделало звук, и я начал плакать. Но мое горло все делало и делало звук, а Т.П. тащил меня. Оно все делало и делало его, и я не знал, плачу я или нет, и Т.П. упал на меня, смеясь, и оно все делало и делало звук, и Квентин пнул Т.П., и Кэдди прижала свои руки вокруг меня, и свою светящуюся вуаль, и я больше не чувствовал запаха деревьев, и я начал плакать.

Бенджи, сказала Кэдди, Бенджи. Она опять прижала свои руки вокруг меня, но я ушел. – В чем дело, Бенджи. – Сказала она. – Эта шляпа. – Она сняла свою шляпу, и опять пришла, и я ушел.

– Бенджи. – Сказала она. – В чем дело, Бенджи. Что сделала Кэдди.

– Ему не нравится это дурацкое платье. – Сказал Джейсон. – Ты думаешь, ты взрослая, да. Ты думаешь, ты лучше всех, да. Воображала.

– Ты замолчи. – Сказала Кэдди. – Хорек ты. Бенджи.

– Только потому, что тебе четырнадцать, ты воображаешь, будто ты взрослая, да. – Сказал Джейсон. – Ты думаешь, ты кто-то. Да.

– Тише, Бенджи. – Сказала Кэдди. – Ты потревожишь маму. Тише.

Но я не стих, и она ушла, и я пошел за ней, и она остановилась на ступеньках, и ждала, и я тоже остановился.

– В чем дело, Бенджи. – Сказала Кэдди. – Скажи Кэдди. Она сделает. Попробуй.

– Кэндейс. – Сказала мама.

– Да, мэм. – Сказала Кэдди.

– Зачем ты его дразнишь. – Сказала мама. – Приведи его сюда.

Мы пошли в мамину комнату. На ее голове была болезнь на сложенном полотенце.

– Что еще случилось. – Сказала мама. – Бенджамин.

– Бенджи. – Сказала Кэдди. Она опять пришла, но я ушел.

– Ты, конечно, что-то ему сделала. – Сказала мама. – Почему ты не перестанешь приставать к нему и не дашь мне немного покоя. Дай ему шкатулку и, пожалуйста, уйди и не приставай к нему.

Кэдди взяла шкатулку, и поставила ее на пол, и открыла. Она была вся полная звезд. Пока я не двигался, они не двигались. Когда я шевелился, они блестели и бросали искры. Я стих.

Потом я услышал, что Кэдди идет, и опять начал.

– Бенджамин. – Сказала мама. – Пойди сюда. – Я пошел к двери. – Бенджамин, кому я говорю. – Сказала мама.

– В чем дело. – Сказал папа. – Куда ты идешь.

– Уведи его вниз, Джейсон, и пусть за ним кто-нибудь присмотрит. – Сказала мама. – Ты знаешь, я больна, и все-таки ты.

Папа закрыл дверь позади нас.

– Т.П. – Сказал он.

– Сэр. – Сказал Т.П. внизу.

– Бенджи идет вниз. – Сказал папа. – Иди с Т.П.

Я пошел к двери ванной. Я слушал воду.

– Бенджи. – Сказал Т.П. внизу.

Я слышал воду. Я стал слушать ее.

– Бенджи. – Сказал Т.П. внизу.

Я слушал воду.

Я не слышал воду, и Кэдди открыла дверь.

– Что ты, Бенджи. – Сказала она. Она посмотрела на меня, и я пошел, и она прижала свои руки вокруг меня. – Значит, ты опять отыскал Кэдди. – Сказала она. – Ты думал, Кэдди убежала. – Кэдди пахла, как деревья.

Мы пошли в комнату Кэдди. Она села рядом с зеркалом. Она остановила свои руки и смотрела на меня.

– Что ты, Бенджи. В чем дело. – Сказала она. – Ты не должен плакать. Кэдди не уйдет. Погляди-ка. – Она подняла бутылку, и вынула пробку, и поднесла к моему носу. – Приятно. Понюхай. Хорошо.

Я ушел, и я не стих, и она держала бутылку в руке, и смотрела на меня.

– А. – Сказала она. Она поставила бутылку, и пришла, и прижала свои руки вокруг меня. – Так вот в чем дело. И ты старался сказать Кэдди, только ты не умел ей сказать. Ты хотел, но ты не умел, правда. Конечно, Кэдди не будет. Конечно, Кэдди не будет. Погоди минутку, дай мне одеться.

Кэдди оделась, и опять взяла бутылку, и мы пошли вниз в кухню.

– Дилси. – Сказала Кэдди. – У Бенджи есть для тебя подарок. – Она нагнулась вниз и положила бутылку в мою руку. – А теперь протяни ее Дилси. – Кэдди протянула мою руку, и Дилси взяла бутылку.

– Подумать только. – Сказала Дилси. – Мой малыш подарил Дилси бутылочку духов. Погляди-ка, Роскус.

Кэдди пахла, как деревья.

– А мы духов не любим. – Сказала Кэдди.

Она пахла, как деревья.

– Ну-ну. – Сказала Дилси. – Ты уже большой, и тебе пора спать одному. Ты теперь большой мальчик. Тебе тринадцать лет. Такой большой, что можешь спать один в комнате дядя Мори. – Сказала Дилси.

Дядя Мори был болен. Его глаз был болен, и его рот. Верш отнес ему ужин наверх на подносе.

– Мори говорит, что намерен застрелить этого негодяя. – Сказал папа. – Я рекомендовал ему не говорить об этом Паттерсону заранее. – Он выпил.

– Джейсон. – Сказала мама.

– Кого застрелить, отец. – Сказал Квентин. – За что дядя Мори хочет его застрелить.

– За то, что он рассердился на невинную шутку. – Сказал папа.

– Джейсон. – Сказала мама. – Как ты можешь. Если бы на твоих глазах Мори застрелили из засады, ты бы только посмеялся.

– В таком случае Мори лучше не попадать в засаду. – Сказал папа.

– Кого застрелить, отец. – Сказал Квентин. – Кого дядя Мори намерен застрелить.

– Никого. – Сказал папа. – У меня ведь нет пистолетов.

Мама начала плакать.

– Если ты считаешь, что Мори тебя объедает, так почему ты не можешь, как мужчина, сказать ему это в лицо. Высмеивать его перед детьми у него за спиной.

– Ни в коем случае. – Сказал папа. – Я восхищаюсь Мори. Он необходим мне для сохранения моего чувства расового превосходства. Я бы не променял Мори на самую породистую пару. И знаешь почему, Квентин.

– Нет, сэр. – Сказал Квентин.

– Et ego in Arcadia[3]. He помню, как по-латыни сено. – Сказал папа. – Ну-ну. – Сказал он. – Я только шутил. – Он выпил, и поставил рюмку, и пошел, и положил руку на плечо мамы.

– Так не шутят. – Сказала мама. – По происхождению мои родные ничем не уступают твоим. Только потому, что у Мори плохое здоровье.

– Разумеется. – Сказал отец. – Плохое здоровье есть первопричина всякой жизни. Сотворенные болезнью, через гниение, в разложение, Верш.

– Сэр. – Сказал Верш позади моего стула.

– Возьми графин и наполни его.

– И скажи, чтобы Дилси увела Бенджамина наверх спать. – Сказала мама.

– Ты большой мальчик. – Сказала Дилси. – Кэдди устала спать с тобой. Ну-ка, тише, и спи. – Комната ушла, но я не стих, и комната пришла назад, и Дилси пришла, и села на кровати, глядя на меня.

– Тише, будь хорошим мальчиком и замолчи. – Сказала Дилси. – Не хочешь, а. Так погоди минутку.

Она ушла. В двери ничего не было. Потом в ней была Кэдди.

– Тише. – Сказала Кэдди. – Я иду.

Я стих, и Дилси отогнула покрывало, и Кэдди легла между покрывалом и одеялом. Она не сняла купального халата.

– Ну. – Сказала она. – Вот я. – Дилси пришла с одеялом, и расстелила его на ней, и подоткнула его вокруг нее.

– Он уснет через минутку. – Сказала Дилси. – Я не буду гасить лампы у тебя в комнате.

– Хорошо. – Сказала Кэдди. Она положила свою голову на подушке рядом с моей. – Спокойной ночи, Дилси.

– Спокойной ночи, деточка. – Сказала Дилси. Комната стала черная. Кэдди пахла, как деревья.

Мы смотрели вверх на дерево, где она была.

– Что она видит, Верш. – Прошептала Фроуни.

– Ш-ш-ш-ш. – Сказала Кэдди в дереве. Дилси сказала:

– А ну-ка, идите сюда. – Она вышла из-за угла дома. – Почему это вы не пошли наверх, как сказал ваш папаша, а убежали сюда, пока я не видела. Где Кэдди и Квентин.

– Я ей говорил, чтоб она не лезла на это дерево. – Сказал Джейсон. – Я про нее все расскажу.

– Кто на какое дерево. – Сказала Дилси. Она подошла и посмотрела вверх на дерево. – Кэдди. – Сказала Дилси. Ветки начали опять трястись.

– Ах ты, сатана. – Сказала Дилси. – Слезай-ка оттуда.

– Тише. – Сказала Кэдди. – Разве ты не знаешь, что папа велел не шуметь. – Ее ноги стали видны, и Дилси потянулась вверх и вытащила ее из дерева.

– Как это тебе взбрело в голову пустить их сюда. – Сказала Дилси.

– А она ничего не слушала. – Сказал Верш.

– А вы что здесь делаете. – Сказала Дилси. – Кто вам сказал, чтобы вы сюда шли.

– Она. – Сказала Фроуни. – Она сказала, чтобы мы шли.

– А кто вам сказал, чтобы вы делали то, что она говорит. – Сказала Дилси. – А ну, домой. – Фроуни и Т.П. стали уходить. Мы перестали их видеть, когда они еще уходили.

– Ночь на дворе, а вы разгуливаете. – Сказала Дилси. Она подняла меня вверх, и мы пошли к кухне.

– Убежали у меня за спиной. – Сказала Дилси. – А ведь знаете, что вам давно пора спать.

– Ш-ш-ш-ш, Дилси. – Сказала Кэдди. – Не говори так громко. Мы не должны шуметь.

– Ну, так замолчи и не шуми, – Сказала Дилси. – Где Квентин.

– Квентин злится, потому что он должен слушаться меня сегодня вечером. – Сказала Кэдди. – А у него бутылка Т.П. со светляками.

– Ничего, Т.П. без нее обойдется. – Сказала Дилси. – Пойди найди Квентина, Верш. Роскус говорит, что видел, как он шел к сараю. – Верш пошел. Мы перестали его видеть.

– Они там ничего не делают. – Сказала Кэдди. – Просто сидят на стульях и смотрят.

– И уж как-нибудь без вас обойдутся. – Сказала Дилси. Мы пошли вокруг кухни.

Куда тебя теперь несет, сказал Ластер. Идешь опять смотреть, как они гоняют мячик. Мы ж его там уже искали. Стой. Погоди минутку. Жди тут и ни с места, пока я не схожу за мячиком. Я придумал одну штуку.

Кухня была темная. Деревья на небе были черные. Дэн вперевалку вышел из-под ступенек и стал жевать мою лодыжку. Я пошел вокруг кухни, где была луна. Дэн тоже пошел в луну, волоча ноги.

– Бенджи. – Сказал Т.П. в доме.

Цветочное дерево у окна гостиной не было темное, а густые деревья были. Трава жужжала в лунном свете, где моя тень шагала по траве.

– Бенджи, кому я говорю. – Сказал Т.П. в доме. – Где ты прячешься. Ты убежал. Я знаю.

Ластер вернулся. Подожди, сказал он. Здесь. Не ходи туда. Мисс Квентин и ее дружок вон там на качелях. Иди-ка сюда. Вернись, Бенджи.

Под деревьями было темно. Дэн не хотел идти. Он остался в лунном свете. Потом стали видны качели, и я начал плакать.

Уйди-ка отсюда, Бенджи, сказал Ластер. Ты же знаешь, что мисс Квентин разозлится.

На качелях было два, а потом один. Кэдди пришла быстро, белая в темноте.

– Бенджи. – Сказала она. – Как же ты убежал. Где Верш.

Она прижала свои руки вокруг меня, и я стих, и держался за ее платье, и тянул ее.

– Что ты, Бенджи. – Сказала она. – В чем дело. Т.П. – Позвала она.

Один на качелях встал и подошел, и я плакал, и тянул платье Кэдди.

– Бенджи. – Сказала Кэдди. – Это же Чарли. Разве ты не знаешь Чарли.

– Где его негр. – Сказал Чарли. – Чего это ему позволяют бегать без присмотра.

– Тише, Бенджи. – Сказала Кэдди. – Уйди, Чарли. Ты ему не нравишься. – Чарли ушел, и я стих. Я тянул платье Кэдди.

– Что ты, Бенджи. – Сказала Кэдди. – Разве ты не позволишь мне остаться тут и немножко поговорить с Чарли.

– Позови этого негра. – Сказал Чарли. Он пришел назад. Я заплакал громче и тянул платье Кэдди.

– Уйди, Чарли. – Сказала Кэдди. Чарли пришел и положил свои руки на Кэдди, и я плакал. Я плакал громко.

– Нет, нет. – Сказала Кэдди. – Нет. Нет.

– Он же не умеет говорить. – Сказал Чарли. – Кэдди.

– Ты с ума сошел. – Сказала Кэдди. Она начала дышать быстро. – Видеть он умеет. Не надо. Не надо. – Кэдди дралась. Они оба дышали быстро. – Ради Бога. Ради Бога. – Прошептала Кэдди.

– Прогони его. – Сказал Чарли.

– Ладно. – Сказала Кэдди. – Пусти.

– Ты его прогонишь. – Сказал Чарли.

– Да. – Сказала Кэдди. – Пусти. – Чарли ушел. – Тише. – Сказала Кэдди. – Он ушел. – Я стих. Я слышал и чувствовал, как ходит ее грудь.

– Мне придется отвести его в дом. – Сказала она. Она взяла мою руку. – Я иду. – Прошептала она.

– Погоди. – Сказал Чарли. – Позови негра.

– Нет. – Сказала Кэдди. – Я вернусь. Идем, Бенджи.

– Кэдди. – Прошептал Чарли. Громко. Мы шли дальше. – Лучше вернись. Ты вернешься. – Кэдди и я бежали. – Кэдди. – Сказал Чарли. Мы бежали в лунный свет, в сторону кухни.

– Кэдди. – Сказал Чарли.

Кэдди и я бежали. Мы бежали вверх по кухонным ступенькам на крыльцо, и Кэдди стала в темноте на колени и держала меня. Я слышал ее и чувствовал ее грудь.

– Я не буду. – Сказала она. – Я больше не буду. Никогда. Бенджи. Бенджи. – Потом она плакала, и я плакал, и мы держали друг друга. – Тише. – Сказала она. – Тише. Я больше не буду. – И тогда я стих, и Кэдди встала, и мы пошли в кухню, и зажгли свет, и Кэдди взяла кухонное мыло, и терла свой рот над раковиной. Очень сильно. Кэдди пахла, как деревья.

Я ж тебе говорил, не лезь туда, сказал Ластер. Они сели вверх на качелях. Быстро. Квентин положила свои руки на волосы. У него был красный галстук.

Псих ты полоумный, сказала Квентин. Я расскажу Дилси, что он всюду за мной шляется, а ты позволяешь. Она тебя выдерет как следует, я уж позабочусь.

– Я не мог его остановить. – Сказал Ластер. – Иди сюда, Бенджи.

– Нет, мог. – Сказала Квентин. – Ты и не пробовал. Вы оба меня выслеживаете. Это что, бабушка вас послала шпионить за мной. – Она выпрыгнула из качелей. – Уведи его сию же минуту и больше не пускай сюда, не то Джейсон тебя выдерет, уж я позабочусь.

– Я с ним не могу справиться. – Сказал Ластер. – Сами попробуйте, если вы такая ловкая.

– Заткнись. – Сказала Квентин. – Уведешь ты его или нет.

– А, пусть его остается. – Сказал он. У него был красный галстук. Солнце на галстуке было красное. – Посмотри-ка, Джек. – Он зажег спичку и положил ее в свой рот. Потом он вынул спичку из своего рта. Она еще горела. – Хочешь попробовать. – Сказал он. – Я подошел туда. – Открой рот. – Сказал он. Я открыл мой рот. Квентин ударила спичку своей рукой, и она ушла.

– Черт тебя подери. – Сказала Квентин. – Ты что, хочешь, чтобы он начал. Ты что, не знаешь, что он будет реветь весь день. Вот я расскажу Дилси. – Она ушла бегом.

– Эй, детка. – Сказал он. – Э-эй. Вернись. Я не буду его дразнить.

Квентин бежала дальше к дому. Она ушла за угол кухни.

– Ну, устроил ты историю. – Сказал он. – Так что ли, Джек.

– Он не понимает, что вы говорите. – Сказал Ластер. – Он же глухонемой.

– А. – Сказал он. – И давно.

– Сегодня как раз тридцать три года. – Сказал Ластер. – Родился дурачком. А вы что, из цирка.

– А что. – Сказал он.

– Вроде я вас тут раньше не видел. – Сказал Ластер.

– Ну, предположим. Так что. – Сказал он.

– Ничего. – Сказал Ластер. – Я пойду вечером.

Он смотрел на меня.

– А это, случайно, не вы на пиле песни играете. – Сказал Ластер.

– Чтобы это узнать, надо сначала заплатить двадцать пять центов. – Сказал он. Он смотрел на меня. – А почему его не запрут. – Сказал он. – Чего ты его сюда привел.

– А меня-то что спрашивать. – Сказал Ластер. – Разве ж с ним сладишь. Я сюда пришел поискать четвертак, который потерял. Без него я ж не смогу пойти вечером в цирк. И похоже, что не смогу. – Ластер смотрел на землю. – У вас, случаем, лишних двадцать пять центов не найдется. – Сказал Ластер.

– Нет. – Сказал он. – Не найдется.

– Ну, так значит, надо искать. – Сказал Ластер. Он положил свою руку в карман. – И гольфовый мячик тоже купить не хотите, а. – Сказал Ластер.

– Какой мячик. – Сказал он.

– Гольфовый. – Сказал Ластер. – Отдам всего за двадцать пять центов.

– Еще чего. – Сказал он. – На черта он мне сдался.

– Да я так и думал. – Сказал Ластер. – Иди сюда, ослиная башка. – Сказал он. – Иди сюда и смотри, как они гоняют мячик. Ну-ка, держи. Чтобы тебе не с одним дурманом играть. – Ластер поднял его и отдал мне. Оно было яркое.

– Откуда это у тебя. – Сказал он. Его галстук был красный на солнце и шагал.

– Нашел вон под тем кустом. – Сказал Ластер. – Мне сперва показалось, что это мой четвертак.

Он подошел и взял его.

– Тише. – Сказал Ластер. – Он отдаст, только посмотрит.

– Агнес Мейбл Бекки. – Сказал он. Он посмотрел в сторону дома.

– Тише. – Сказал Ластер. – Он сейчас отдаст.

Он отдал его мне, и я стих.

– Кто к ней приходил вчера вечером. – Сказал он.

– Не знаю. – Сказал Ластер. – Они приходят каждый вечер, а она вылезает из окна вон по тому дереву. Я за ними не слежу.

– Ну, один из них оставил след, черт подери. – Сказал он. Он посмотрел на дом. Потом он пошел и сел на качели.

– Проваливайте. – Сказал он. – Надоели.

– Иди сюда. – Сказал Ластер. – Устроил историю, и будет. Мисс Квентин небось уже все про тебя рассказала.

Мы подошли к забору и смотрели между цветочными плетениями. Ластер искал в траве.

– Тут он у меня еще был. – Сказал он. Я видел флаг, и он хлопал, и солнце косо падало на широкую траву.

– Они скоро подойдут. – Сказал Ластер. – Вон они там, только они уходят. Ну-ка, помоги мне искать.

Мы пошли вдоль забора.

– Тише. – Сказал Ластер. – Ну, как я их заставлю идти сюда, если они не идут. Погоди. Сейчас подойдут. Вон гляди. Идут.

Я пошел вдоль забора к калитке, где проходили девочки с ранцами.

– Бенджи, кому я говорю. – Сказал Ластер. – Ну-ка, вернись.

Нечего тебе смотреть за калитку, сказал Т.П. Мисс Кэдди уехала далеко отсюда. Вышла замуж и бросила тебя. Нечего тебе держаться за калитку и плакать. Она ж тебя не услышит.

Чего он хочет, Т.П., сказала мама. Неужели ты не можешь поиграть с ним, чтобы он вел себя тихо.

Он хочет пойти смотреть сквозь калитку, сказал Т.П.

Но этого нельзя, сказала мама. Идет дождь. Поиграй с ним, чтобы он вел себя тихо. Бенджамин, кому я говорю.

Нет уж, так его не утихомиришь, сказал Т.П. Он думает, раз он стоит у калитки, так мисс Кэдди вернется.

Глупости, сказала мама.

Я слышал, как они разговаривали. Я вышел за дверь, и я их больше не слышал, и я пошел к калитке, где проходили девочки с ранцами. Они смотрели на меня и шагали быстро, повернув головы. Я старался сказать, но они шли дальше, и я шел вдоль забора, и старался сказать, а они шли быстрее. Потом они бежали бегом, и я подошел к углу забора, и я не мог идти дальше, и я держался за забор, и глядел им вслед, и старался сказать.

– Бенджи, кому я говорю. – Сказал Т.П. – Чего это ты сбегаешь тайком. Вот Дилси тебя выпорет.

– Нечего тебе выть и пускать слюни сквозь забор. – Сказал Т.П. – Только девочек напугал. Вон посмотри, они на ту сторону улицы перешли.

Как он вышел, сказал папа. Джейсон, а ты не оставил калитку открытой, когда пришел домой.

Конечно, не оставил, – сказал Джейсон. Что ж я, по-вашему, совсем ничего не соображаю. Вы что, думаете, я хотел, чтобы случилось вот такое. Наша семейка и без того хороша. Я всегда знал, что так будет. Ну, теперь-то вы отошлете его в Джексон. Конечно, если миссис Бэргесс его прежде не пристрелит.

Тише, сказал папа.

Я всегда знал, что так будет, сказал Джейсон.

Она была открытая, когда я ее тронул, и я держался за нее в сумерках. Я не плакал, и я старался остановиться, и глядел, как девочки подходят в сумерках. Я не плакал.

– Вон он.

Они остановились.

– Он не может выйти. Да и все равно он никого не трогает. Идем.

– Я боюсь. Боюсь. Я перейду на ту сторону улицы.

– Он не может выйти.

Я не плакал.

– Ну, чего ты, трусиха. Идем.

Они подходили в сумерках. Я не плакал, и я держался за калитку. Они подходили медленно.

– Я боюсь.

– Он тебя не тронет. Я тут каждый день хожу. Он просто бежит вдоль забора, и все.

Они подходили. Я открыл калитку, и они остановились, и поворачивались. Я старался сказать, и я схватил ее, стараясь сказать, и она закричала, и я старался сказать, и старался, и яркие формы начали останавливаться, и я старался выбраться. Я старался снять его с моего лица, но яркие формы снова шли. Они шли вверх на холм, туда, где он падал, и я старался заплакать. Но когда я вдохнул внутрь, я не смог выдохнуть наружу, чтобы заплакать, и я старался не упасть с холма, и я упал с холма в яркие вертящиеся формы.

Эй, псих, сказал Ластер. Вон, идут. Ну, так перестань пускать слюни и выть.

Они подошли к флагу. Он вынул его, и они ударили, потом он поставил флаг назад.

– Мистер. – Сказал Ластер.

Он посмотрел кругом.

– Что. – Сказал он.

– Гольфового мячика не купите. – Сказал Ластер.

– Покажи-ка. – Сказал он. Он подошел к забору, и Ластер протянул мяч сквозь него.

– Где ты его взял. – Сказал он.

– Нашел. – Сказал Ластер.

– Это я знаю. – Сказал он. – Где. В чей-нибудь сумке.

– Я нашел его вон там во дворе. – Сказал Ластер. – Отдам за двадцать пять центов.

– А он что, твой, чтобы продавать. – Сказал он.

– Я его нашел. – Сказал Ластер.

– Так найди себе еще один. – Сказал он. Он положил его в свой карман и ушел.

– Мне же сегодня в цирк нужно. – Сказал Ластер.

– Вот именно. – Сказал он. Он пошел к площадке. – Клюшку, кэдди. – Сказал он. Он ударил.

– Это надо же. – Сказал Ластер. – Вопишь, когда не видишь их, и вопишь, когда видишь. Почему ты не заткнешься. Что, по-твоему, людям нравится тебя все время слышать. Э-эй. Ты уронил свой дурман. – Он поднял его и опять дал его мне. – Надо бы сорвать новый. Этот ты совсем измочалил. – Мы стояли у забора и глядели на них.

– С этим белым не сговоришься. – Сказал Ластер. – Ты сам видел, как он забрал мой мячик. – Они пошли дальше. Мы пошли вдоль забора. Мы пришли к саду и не могли идти дальше. Я держался за забор и смотрел сквозь цветочные плетения. Они ушли.

– Ты-то чего воешь. – Сказал Ластер. – Заткнись. Это мне нужно выть, а не тебе. На-ка. Чего ты не держишь цветочек. Теперь из-за него начнешь реветь. – Он дал мне цветок. – Ну, куда теперь тебя понесло.

Наши тени были на траве. Они дошли до деревьев раньше нас. Моя дошла первой. Потом мы дошли туда, а потом тени ушли. В бутылке был цветок. Я поставил в нее другой цветок.

– Ты же взрослый. – Сказал Ластер. – А играешь с двумя цветочками в бутылке. Ты знаешь, что с тобой сделают, когда мисс Каролина помрет. Тебя отправят в Джексон, где тебе самое место. Так говорит мистер Джейсон. Будешь там весь день напролет держаться за решетку вместе с другими психами и пускать слюни. Посмотрим, как тебе это понравится.

Ластер ударил цветы рукой, и они упали.

– Вот и тебе то же будет в Джексоне, когда ты заревешь.

Я старался поднять цветы. Ластер поднял их, и они ушли. Я начал плакать.

– Реви. – Сказал Ластер. – Реви. А, так тебе надо пореветь. Ну, ладно. Кэдди. – Шепнул он. – Кэдди. Реви теперь. Кэдди.

– Ластер. – Сказала Дилси из кухни.

Цветы пришли назад.

– Тише. – Сказал Ластер. – Вот они. Смотри. Все, как было. Тише. Ну-ка.

– Ластер, кому я говорю. – Сказала Дилси.

– Да, мэм. – Сказал Ластер. – Сейчас идем. Ну, хватит поднимать шум. Вставай. – Он дернул мой локоть, и я встал. Мы вышли из деревьев. Наши тени ушли.

– Тише. – Сказал Ластер. – Вон сколько людей на тебя смотрят. Тише.

– Веди его сюда. – Сказала Дилси. Она пошла вниз по ступенькам.

– Что ты ему сделал. – Сказала она.

– Ничего я ему не делал. – Сказал Ластер. – Он взял да и заревел.

– Нет, сделал. – Сказала Дилси. – Что-то ты ему сделал. Где вы были.

– Там, под можжевельником. – Сказал Ластер.

– И Квентин ты довел. – Сказала Дилси. – Чего ты его к ней подпускаешь. Разве ты не знаешь, что она не любит, чтоб он был там, где она.

– Вот и я тоже. – Сказал Ластер. – Только мне-то он не дядя.

– Ты мне не груби, малый. – Сказала Дилси.

– Ничего я ему не делал. – Сказал Ластер. – Он играл там, а потом вдруг заревел.

– Ты небось его кладбище разломал. – Сказала Дилси.

– Не трогал я его кладбища. – Сказал Ластер.

– Ты мне не ври, малый. – Сказала Дилси. Мы пошли вверх по ступенькам в кухню. Дилси открыла огневую дверь, и пододвинула к ней стул, и я сел. Я стих.

И чего тебе понадобилось, чтоб она начинала, сказала Дилси. Чего ты его туда пустила.

Он же только смотрел на огонь, сказала Кэдди. Мама говорила ему его новое имя. Мы не думали, что она начнет.

Да знаю я, сказала Дилси. Он в одном конце дома, она в другом. Ну-ка, оставь все это в покое. Ничего не трогай, пока я не вернусь.

– И не стыдно тебе. – Сказала Дилси. – Чего ты его дразнишь. – Она поставила пирог на стол.

– Ничего я его не дразню. – Сказал Ластер. – Он играл бутылкой с ромашками, да вдруг как начал реветь. Ты сама его слышала.

– А ты, конечно, к его цветам и не прикоснулся. – Сказала Дилси.

– Не трогал я его кладбища. – Сказал Ластер. – Очень мне нужен его мусор. Я просто искал мой четвертак.

– Так ты его потерял, значит. – Сказала Дилси. Она зажгла свечки на пироге. Одни были маленькие. Другие были большие, нарезанные на кусочки. – Я ж тебе говорила: спрячь хорошенько. А теперь ты небось хочешь, чтоб я взяла у Фроуни еще двадцать пять центов.

– Нет уж, я в цирк пойду, Бенджи там или не Бенджи. – Сказал Ластер. – Не буду я таскаться за ним еще ночью.

– Ты будешь делать то, чего он хочет, малый. – Сказала Дилси. – Слышишь.

– Что я, всегда, что ли, этого не делаю. – Сказал Ластер. – Разве ж я не всегда делаю, чего он хочет. А, Бенджи.

– Ну, и делай. – Сказала Дилси. – Привел его сюда, когда он орет, чтобы и она начала. Ну-ка, садитесь и ешьте пирог, пока Джейсон не пришел. Я не желаю, чтобы он на меня накидывался за пирог, который я на собственные деньги купила. Чтоб я пекла пироги тут, когда он на кухне каждое яйцо пересчитывает. Ну, смотри, не трогай его сейчас, или, может, ты не хочешь идти вечером в этот твой цирк.

Дилси ушла.

– Ты свечки задувать не умеешь. – Сказал Ластер. – Смотри, как я буду задувать. – Он нагнулся вниз и надул свое лицо. Свечки ушли. Я начал плакать. – Тише. – Сказал Ластер. – Ну-ка. Смотри сюда на огонь, а я пирог нарежу.

Я слышал часы, и я слышал Кэдди, как она стоит позади меня, и я слышал крышу. Дождь еще идет, сказала Кэдди. Ненавижу дождь. Все ненавижу. И потом ее лицо пришло на мои колени, и она плакала, и держала меня, и я начал плакать. Потом я опять смотрел на огонь, и яркие, гладкие формы опять шли. Я слышал часы, и крышу, и Кэдди.

Я съел пирога. Пришла рука Ластера и взяла другой кусок. Я слышал, как он ест. Я смотрел на огонь.

Длинная железка прошла через мое плечо. Она пошла к огневой двери, и тогда огонь ушел. Я начал плакать.

– Ну, чего ты вопишь. – Сказал Ластер. – Смотри туда. – Огонь был там. Я стих. – Ты что, не можешь глядеть на огонь и не шуметь, как мэмми тебе велела. – Сказал Ластер. – И не стыдно тебе. Вот. Вот тебе еще пирога.

– Что ты ему теперь сделал. – Сказала Дилси. – Ты что, не можешь его оставить в покое.

– Я ж только старался, чтоб он замолчал и не тревожил мисс Каролину. – Сказал Ластер. – А он чего-то снова начал.

– Я-то знаю, как кличут это чего. – Сказала Дилси. – Дай только Верш домой вернется, я ему скажу, чтоб он тебя хорошенько проучил. Это все ты. Ты весь день только этим и занимался. К ручью ты его водил.

– Нет, мэм. – Сказал Ластер. – Мы весь день были во дворе, как ты велела.

Его рука пришла за другим куском пирога. Дилси ударила его руку.

– Только протяни еще раз, и я ее оттяпаю вот этим секачом. – Сказала Дилси. – Небось, он еще и кусочка не попробовал.

– А вот и нет. – Сказал Ластер. – Он съел вдвое больше моего. Спроси его, если не веришь.

– Только протяни еще раз. – Сказала Дилси. – Только протяни.

Вот так, сказала Дилси. Теперь, значит, мой черед плакать. Так вот и будем плакать вместе с Мори. Его теперь зовут Бенджи, сказала Кэдди.

Это еще почему, сказала Дилси. Он же свое крещеное имя до дырок пока не сносил, а.

Бенджамин это как в Библии Вениамин, сказала Кэдди. Ему это имя больше подходит, чем Мори.

Это еще почему, сказала Дилси.

Так мама говорит, сказала Кэдди.

Еще чего выдумают, сказала Дилси. Имя ему не поможет. И не повредит. Если имя менять, добра не будет. Вот мое имя было Дилси, как я родилась. И будет Дилси, когда уж и меня давно позабудут.

Откуда же будет известно, что оно Дилси, если его давно позабудут, Дилси, сказала Кэдди.

Оно будет в книге, деточка, сказала Дилси. Записано там.

А разве ты читать умеешь, сказала Кэдди.

Зачем, сказала Дилси. Мне прочтут. А я должна буду только сказать: я здесь.

Длинная железка прошла через мое плечо, и огонь ушел. Я начал плакать.

Дилси и Ластер дрались.

– Я все видела. – Сказала Дилси. – Нет уж, я все видела. – Она тащила Ластера из угла и трясла его. – Значит, он просто так, а. Вот погоди, вернется домой твой папаша. Будь я помоложе, я бы тебе уши с корнем повыдергала. Взять бы да и запереть тебя в погребе, и никаких тебе цирков. И запру.

– О-о, мэмми. – Сказал Ластер. – О-о, мэмми.

Я протянул руку туда, где раньше был огонь.

– Держи его. – Сказала Дилси. – Держи.

Моя рука дернулась назад, и я положил ее в мой рот, и Дилси меня схватила. Я все еще слышал часы между моим голосом. Дилси протянула руку назад и ударила Ластера по голове. Мой голос каждый раз выходил очень громкий.

– Давай скорей соду. – Сказала Дилси. Она взяла мою руку из моего рта. Мой голос вышел тогда громче, а моя рука старалась пойти назад в мой рот, но Дилси ее держала. Мой голос выходил громкий. Она сыпала соду на мою руку.

– Сбегай в кладовку и оторви полоску от тряпки там на гвозде. – Сказала она. – Ну, тише, тише. Ты же не хочешь, чтоб твоя мамаша опять расхворалась. Ну-ка, погляди на огонь. Дилси сейчас сделает так, чтобы рука у тебя перестала болеть. Погляди на огонь. – Она открыла огневую дверь. Я смотрел на огонь, но моя рука не переставала, и я не переставал. Моя рука старалась пойти в мой рот, но Дилси ее держала.

Она обернула вокруг нее тряпку. Мама сказала:

– Ну, что тут еще. Неужели мне и болеть спокойно нельзя. Неужели два взрослых негра ничего не могут сделать и я должна вставать с постели и спускаться к нему.

– Да ничего с ним не случилось. – Сказала Дилси. – Он сейчас замолчит. Обжег немножко руку, вот и все.

– Два взрослых негра, и вам нужно тащить его в дом, когда он вопит. – Сказала мама. – Вы нарочно стараетесь, чтобы он начал, потому что знаете, как я больна. – Она пошла и остановилась рядом со мной. – Тише. – Сказала она. – Сию же минуту замолчи. Ты что, давала ему этого пирога.

– Я сама его купила. – Сказала Дилси. – Из кладовки Джейсона на него и пригоршни муки не пошло. У него же сегодня день рождения.

– Ты что, хочешь отравить его дешевым пирогом из лавки. – Сказала мама. – Ты этого хочешь. Неужели у меня никогда не будет хоть минуты покоя.

– Идите-ка наверх и ложитесь. – Сказала Дилси. – Она сию минуту перестанет жечь, и он стихнет. Ну-ка, идемте.

– И оставить его тут, чтобы вы еще что-нибудь устроили. – Сказала мама. – Как я могу лечь, пока он тут вопит. Бенджамин. Замолчи сейчас же.

– Так некуда же его увести. – Сказала Дилси. – Это раньше у нас простор был. Ведь когда он плачет, его же во дворе не оставишь, чтоб все соседи смотрели.

– Я знаю, я знаю. – Сказала мама. – Это все моя вина. Скоро меня не станет, и тебе и Джейсону будет лучше. – Она начала плакать.

– Ну, тише, тише. – Сказала Дилси. – Не то опять сляжете. Идите-ка к себе наверх. Ластер уведет его в кабинет и поиграет с ним, пока я соберу ему ужин.

Дилси и мама ушли.

– Тише. – Сказал Ластер. – Тише ты. Хочешь, чтоб я тебе и другую руку опалил. Ничего у тебя не болит. А ну, тише.

– Возьми-ка. – Сказала Дилси. – И перестань плакать. – Она дала мне туфлю, и я стих. – Отведи его в кабинет. – Сказала она. – И если я его еще раз услышу, так я сама тебя выдеру.

Мы пошли в кабинет. Ластер зажег свет. Окна стали черные, и пришло высокое темное место на стене, и я пошел и потрогал его. Оно было как дверь, только оно не было дверь.

Огонь пришел позади меня, и я пошел к огню, и сел на пол, держа туфлю. Огонь пошел выше. Он пошел в подушку на мамином кресле.

– Тише ты. – Сказал Ластер. – Можешь ты хоть минуту помолчать. Вот я для тебя огонь развел, а ты даже и не смотришь.

Твое имя теперь Бенджи, сказала Кэдди. Слышишь. Бенджи. Бенджи.

Не говори ему этого, сказала мама. Приведи его сюда.

Кэдди подняла меня под плечами.

Встань, Мо… то есть Бенджи, сказала она.

Только не вздумай его нести, сказала мама. Неужели ты не можешь привести его сюда. Или ты и этого сообразить не способна.

Я могу его донести, – сказала Кэдди. – Дай я его понесу, Дилси.

– Ах ты кроха. – Сказала Дилси. – Ты ж такая маленькая, что и блохи не подымешь. Иди-ка и не шуми, как велел мистер Джейсон.

Наверху ступенек был свет. Там был папа в рубашке. Он так смотрел, что это было Тише. Кэдди прошептала:

– Что, мама заболела.

Верш поставил меня вниз, и мы пошли в мамину комнату. Там был огонь. Он поднимался и падал на стенах. Там был другой огонь в зеркале. Я чуял болезнь. Она была полотенце, сложенное на маминой голове. Ее волосы были на подушке. Огонь до них не доставал, но он светил на ее руке, где прыгали ее кольца.

– Подойди и скажи маме спокойной ночи. – Сказала Кэдди. Мы подошли к кровати. Огонь ушел из зеркала. Папа встал с кровати, и поднял меня вверх, и мама положила руку на мою голову.

– Который час. – Сказала мама. Ее глаза были закрыты.

– Без десяти семь. – Сказал папа.

– Ему еще рано ложиться. – Сказала мама. – Он проснется на рассвете, а еще одного такого дня, как нынешний, я просто не вынесу.

– Ну, ну. – Сказал папа. Он потрогал мамино лицо.

– Я знаю, что я для тебя только обуза. – Сказала мама. – Но меня скоро не станет. Тогда я уже не буду тебе докучать.

– Тише. – Сказал папа. – Я пока отведу его вниз. – Он поднял меня вверх. – Пойдем, старина. Давай-ка спустимся пока вниз. Нам придется не шуметь, потому что Квентин занимается.

Кэдди пошла, и наклонила свое лицо над кроватью, и мамина рука пришла в свет огня. Ее кольца прыгали на спине Кэдди.

Мама больна, сказал, папа. Дилси вас уложит. Где Квентин.

Верш пошел за ним, сказала Дилси.

Папа стоял и глядел, как мы идем мимо. Мы слышали маму в ее комнате. Кэдди сказала «тише». Джейсон все еще лез по ступенькам. Его руки были в карманах.

– Вы все сегодня должны быть умниками. – Сказал папа. – И не шумите, чтобы не потревожить маму.

– Мы не будем шуметь. – Сказала Кэдди. – Смотри не шуми, Джейсон. – Сказала она. Мы шли на цыпочках.

Мы слышали крышу. Я видел огонь в зеркале тоже. Кэдди опять подняла меня.

– Ну, идем же. – Сказала она. – А потом вернешься к огню. Тише.

– Кэндейс. – Сказала мама.

– Тише, Бенджи. – Сказала Кэдди. – Мама зовет тебя на минутку. Будь умником. А потом ты вернешься, Бенджи.

Кэдди опустила меня вниз, и я стих.

– Мама, позволь ему остаться тут. Он насмотрится на огонь, а тогда ты ему и скажешь.

– Кэндейс. – Сказала мама. Кэдди нагнулась и подняла меня. Мы шатались. – Кэндейс. – Сказала мама.

– Тише. – Сказала Кэдди. – Ты же его и отсюда видишь. Тише.

– Подведи его сюда. – Сказала мама. – Он уже большой, и тебе нельзя носить его на руках. И не смей больше. Ты повредишь себе спину. Все женщины в нашей семье гордились своей осанкой. Может быть, ты хочешь быть похожей на прачку.

– Он совсем не тяжелый. – Сказала Кэдди. – Мне не трудно его носить.

– Ну, так я не желаю, чтобы его носили. – Сказала мама. – Пятилетнего ребенка. Нет, нет. Не ко мне на колени. Пусть постоит.

– Если ты его возьмешь, он перестанет. – Сказала Кэдди. – Тише. – Сказала она. – Ты можешь сейчас же вернуться. Вот. Вот твоя подушка. Видишь.

– Кэндейс, не смей. – Сказала мама.

– Позволь ему на нее посмотреть, и он замолчит. – Сказала Кэдди. – Приподнимись, я сейчас ее вытащу. Вот, Бенджи. Смотри.

Я смотрел на нее и стих.

– Вы чересчур ему потакаете. – Сказала мама. – Ты и твой отец. Вы не понимаете, что расплачиваться за это приходится мне. Буленька вот так же избаловала Джейсона, и он отвыкал два года, а я не настолько сильна, чтобы еще раз пережить то же самое с Бенджамином.

– Но зачем тебе беспокоиться из-за него. – Сказала Кэдди. – Я люблю о нем заботиться. Правда ведь, Бенджи.

– Кэндейс. – Сказала мама. – Я уже говорила тебе, чтобы ты не называла его так. Как будто мало того, что твой отец придумал тебе это нелепое уменьшительное имя. Я не потерплю, чтобы и его называли какой-то кличкой. Уменьшительные имена вульгарны. Ими пользуются только простолюдины. Бенджамин. – Сказала она.

– Посмотри на меня. – Сказала мама.

– Бенджамин. – Сказала она. Она взяла мое лицо в свои руки и повернула его к своему лицу.

– Бенджамин. – Сказала она. – Убери эту подушку, Кэндейс.

– Он заплачет. – Сказала Кэдди.

– Убери эту подушку, кому я говорю. – Сказала мама. – Он должен научиться послушанию.

Подушка ушла.

– Тише, Бенджи. – Сказала Кэдди.

– Пойди туда и сядь. – Сказала мама. – Бенджамин. – Она держала мое лицо рядом со своим.

– Прекрати это. – Сказала она. – Прекрати.

Но я не прекратил, и мама схватила меня в свои руки, и начала плакать, и я плакал. Потом подушка пришла назад, и Кэдди держала ее над головой мамы. Она потянула маму назад на кресло, и мама плакала, лежа на красной и желтой подушке.

– Тише, мама. – Сказала Кэдди. – Пойди наверх, ляг и болей спокойно. Я схожу за Дилси. – Она повела меня к огню, и я смотрел на яркие гладкие формы. Я слышал огонь и крышу.

Папа поднял меня вверх. Он пах как дождь.

– Ну, Бенджи. – Сказал он. – Был ты сегодня умником.

Кэдди и Джейсон дрались в зеркале.

– Кэдди, кому я говорю. – Сказал папа.

Они дрались. Джейсон начал плакать.

– Кэдди. – Сказал папа. Джейсон плакал. Он больше не дрался, но мы видели, что Кэдди дерется в зеркале, и папа опустил меня вниз, и пошел в зеркало, и тоже дрался. Он поднял Кэдди вверх. Она дралась. Джейсон лежал на полу и плакал. В его руке были ножницы. Папа держал Кэдди.

– Он изрезал всех куколок Бенджи. – Сказала Кэдди. – Я распорю ему брюхо.

– Кэндейс. – Сказал папа.

– Распорю. – Сказала Кэдди. – Распорю. – Она дралась. Папа держал ее. Она пнула Джейсона ногой. Он укатился в угол и ушел из зеркала. Папа принес Кэдди к огню. Они все ушли из зеркала. Только огонь был в нем. Будто огонь был в двери.

– Прекрати. – Сказал папа. – Ты хочешь, чтобы маме у нее в комнате стало нехорошо.

Кэдди прекратила.

– Он изрезал всех куколок, которых сделал Мо… Бенджи и я. – Сказала Кэдди. – Просто из подлости.

– И вовсе нет. – Сказал Джейсон. Он сидел на полу и плакал. – Я не знал, что они его. Я думал, что это просто бумага, и все.

– Нет, ты не мог не знать. – Сказала Кэдди. – Ты нарочно.

– Тише. – Сказал папа. – Джейсон. – Сказал он.

– Я тебе завтра сделаю еще. – Сказала Кэдди. – Мы их сделаем много-много. А вот подушка, посмотри на нее.

Вошел Джейсон.

Сколько раз тебе повторять, чтоб ты замолчал, сказал Ластер.

Ну, что еще случилось, сказал Джейсон.

– Да ничего. – Сказал Ластер. – Он с утра орет.

– Так почему ты в таком случае не перестанешь к нему приставать. – Сказал Джейсон. – Если не можешь заставить его замолчать, так отведи его на кухню. Мы же не можем все запереться у себя, как мать.

– Мэмми не велела пускать его на кухню, пока она готовит ужин. – Сказал Ластер.

– Ну, так играй с ним и смотри, чтобы он не расходился. – Сказал Джейсон. – Весь день работаешь как вол, а дома тебе устраивают сумасшедший дом. – Он развернул газету и читал ее.

Ты ведь можешь смотреть на огонь, и на зеркало, и еще на подушку, сказала Кэдди. Тебе не нужно ждать ужина, чтобы смотреть на подушку. Мы слышали крышу. И мы слышали, как Джейсон громко плачет за стеной.

Дилси сказала:

– Значит, ты пришел, Джейсон. Ты к нему не приставал, а.

– Нет, мэм. – Сказал Ластер.

– Где Квентин. – Сказала Дилси. – Ужин совсем готов.

– Не знаю, мэм. – Сказал Ластер. – Я ее не видел.

Дилси ушла.

– Квентин. – Сказала она в передней. – Квентин. Ужин готов.

Мы слышали крышу. Квентин тоже пах как дождь.

Что сделал Джейсон, сказал он.

Изрезал всех куколок Бенджи, сказала Кэдди.

Мама не велела называть его Бенджи, сказал Квентин. Он сел на коврик рядом с нами. Хоть бы дождь перестал, сказал он. Ничем нельзя заняться.

Ты дрался, сказала Кэдди. Правда.

Немножко, сказал Квентин.

Все равно видно, сказала Кэдди. Папа сразу заметит.

Ну и пусть, сказал Квентин. Скорее бы дождь перестал.

Квентин сказала:

– Ведь Дилси сказала, что ужин готов.

– Да, мэм. – Сказал Ластер. Джейсон посмотрел на Квентин. Потом он опять читал газету. Квентин вошла.

– Она говорит, он совсем готов. – Сказал Ластер. Квентин прыгнула в мамино кресло. Ластер сказал:

– Мистер Джейсон.

– Что. – Сказал Джейсон.

– Дайте мне пару монет. – Сказал Ластер.

– Для чего. – Сказал Джейсон.

– Чтоб пойти вечером в цирк. – Сказал Ластер.

– Мне показалось, что Дилси собиралась взять для тебя двадцать пять центов у Фроуни. – Сказал Джейсон.

– Она взяла. – Сказал Ластер. – Только я их потерял. Мы с Бенджи их весь день искали. Вот спросите его.

– Ну, так у него и займи. – Сказал Джейсон. – Я свои деньги зарабатываю. – Он читал газету. Квентин смотрела на огонь. Огонь был на ее глазах и на ее рту. Ее рот был красный.

– Я старался не пускать его туда. – Сказал Ластер.

– Заткнись. – Сказала Квентин. Джейсон посмотрел на нее.

– Я ведь, кажется, говорил тебе, что я сделаю, если опять увижу тебя с этим циркачом. – Сказал он. Квентин смотрела на огонь. – Ты слышала. – Сказал Джейсон.

– Слышала. – Сказала Квентин. – Что ж ты этого не делаешь.

– Не беспокойся. – Сказал Джейсон.

– Я и не беспокоюсь. – Сказала Квентин. Джейсон опять читал газету.

Я слышал крышу. Папа наклонился вперед и посмотрел.

Ого, Квентин, сказал он. Кто победил.

– Никто. – Сказал Квентин. – Нас розняли. Учителя.

– А с кем. – Сказал папа. – Ну-ка, скажи.

– Все было как полагается. – Сказал Квентин. – Он с меня ростом.

– Прекрасно. – Сказал папа. – А можешь ты сказать, в чем было дело.

– Да ни в чем. – Сказал Квентин. – Он сказал, что положит ей в стол лягушку, а она не посмеет его выдрать.

– А. – Сказал папа. – Она. И что потом.

– Да, сэр. – Сказал Квентин. – А потом я его стукнул.

Мы слышали крышу, и огонь, и сопение снаружи двери.

– Где же он собирался достать лягушку в ноябре. – Сказал папа.

– Не знаю, сэр. – Сказал Квентин.

Мы слышали их.

– Джейсон. – Сказал папа. Мы слышали Джейсона.

– Джейсон. – Сказал папа. – Иди сюда и прекрати это.

Мы слышали крышу, и огонь, и Джейсона.

– Прекрати немедленно. – Сказал папа. – Или ты хочешь, чтобы я снова тебя высек. – Папа поднял Джейсона вверх на стул рядом с собой. Джейсон сопел. Мы слышали огонь и крышу. Джейсон сопел громче.

– Еще раз. – Сказал папа. Мы слышали огонь и крышу.

Дилси сказала: Ну, ладно. Идите-ка ужинать.

Верш пах как дождь. И он пах как собака. Мы слышали огонь и крышу.

Мы слышали Кэдди, она шла быстро. Папа и мама посмотрели на дверь. Кэдди прошла сквозь нее, она шла быстро. Она не смотрела. Она шла быстро.

– Кэндейс. – Сказала мама.

Кэдди перестала идти.

– Да, мама. – Сказала она.

– Тише, Каролина. – Сказал папа.

– Подойди ко мне. – Сказала мама.

– Тише, Каролина. – Сказал папа. – Оставь ее в покое.

Кэдди пошла к двери, и стояла там, и смотрела на папу и маму. Ее глаза прилетели ко мне и улетели. Я начал плакать. Мой голос был громкий, и я встал. Кэдди вошла, и стояла спиной к стене, и смотрела на меня. Я пошел к ней, и плакал, а она прижалась к стене, и я увидел ее глаза, и я плакал громче и тянул ее платье. Она подняла руки, но я тянул ее платье. Ее глаза бежали.

Верш сказал: Теперь тебя звать Бенджамин. А знаешь, почему теперь тебя звать Бенджамин. Они делают из тебя синегубого оборотня. Мама говорит, что в старину твой дедушка сменил имя у одного негра, и он стал проповедником, а как поглядели, губы у него синие. А раньше он синегубым не был. И как в полную луну женщина на сносях посмотрит ему в глаза, так дитя родится синегубым. И вот раз вечером, когда там уже с десяток синегубых детей бегало, он домой и не вернулся. Охотники на опоссумов нашли его в лесу обглоданного дочиста. И знаешь, кто его обглодал. Эти самые синегубые дети.

Мы были в передней. Кэдди все еще смотрела на меня. Ее рука была на ее рту, и я видел ее глаза, и я плакал. Мы пошли вверх по ступенькам. Она опять остановилась у стены, и смотрела на меня, и я плакал, и она пошла дальше, и я пошел, и плакал, и она прижалась к стене, и смотрела на меня. Она открыла дверь своей комнаты, но я потянул ее платье, и мы пошли в ванную, и она встала у двери, и смотрела на меня. Потом она положила локоть поперек своего лица, и я толкал ее и плакал.

Что ты с ним делаешь, сказал Джейсон. Почему ты не можешь оставить его в покое.

Я его не трогаю, сказал Ластер. Он весь день так. Его нужно выдрать.

Его нужно отправить в Джексон, сказала Квентин. Как можно жить в таком доме.

Если вам не нравится, барышня, так можете отправляться на все четыре стороны, сказал Джейсон.

И отправлюсь, сказала Квентин. Не беспокойся.

Верш сказал:

– Ну-ка, подвинься, дай мне обсушить ноги. – Он меня немножко подвинул. – И смотри не реви. Вон же она видна и отсюда. Так чего тебе еще нужно. Тебе-то на дождь выходить не обязательно, не то что мне. Ты счастливчиком уродился, только откуда тебе это знать. – Он лежал на спине перед огнем.

– А ты знаешь, почему тебя теперь звать Бенджамин. – Сказал Верш. – Твою мамашу гордость заела. Так мэмми говорит.

– Сиди смирно, дай мне обсушить ноги. – Сказал Верш. – Не то знаешь, что я сделаю. Спущу тебе шкуру с задницы.

Мы слышали огонь, и крышу, и Верша.

Верш быстро встал и дернул свои ноги назад. Папа сказал:

– Ничего, Верш.

– Ужином его я покормлю. – Сказала Кэдди. – Когда его кормит Верш, он иногда плачет.

– Отнеси поднос наверх. – Сказала Дилси. – И иди скорей кормить Бенджи.

– Разве ты не хочешь, чтобы Кэдди тебя покормила. – Сказала Кэдди.

Ему что, обязательно надо класть эту грязную туфлю на стол, сказала Квентин. Почему ты его не кормишь на кухне. Точно со свиньей ужинаешь.

Если тебе не нравится, как мы едим, так не выходи к столу, сказал Джейсон.

Пар шел от Роскуса. Он сидел перед плитой. Духовкина дверь была открыта, и Роскус держал в ней свои ноги. Пар шел от миски. Кэдди хорошо положила ложку в мой рот. Внутри миски было черное пятно.

Ну-ну, сказала Дилси. Он тебе больше мешать не будет.

Оно спустилось ниже метки. Потом миска была пустая. Она ушла.

– Он сегодня голоден. – Сказала Кэдди. Миска пришла назад. Я не видел пятна. Потом я его видел. – Он просто с голоду умирает. – Сказала Кэдди. – Посмотрите, сколько он съел.

Как же, сказала Квентин. Вы подсылаете его шпионить за мной. Я ненавижу этот дом. Я убегу.

Роскус сказал:

– Дождь на всю ночь зарядил.

Долго же ты бегала, если только обед пробегала, сказал Джейсон.

Вот увидишь, сказала Квентин.

– Уж не знаю, что и делать. – Сказала Дилси. – У меня в бок так вступило, что я шагу сделать не могу. Лазай тут весь вечер вверх-вниз по лестнице.

Ну, меня ты этим не удивишь, сказал Джейсон. Ты меня ничем не удивишь, что бы ты ни выкинула.

Квентин бросила салфетку на стол.

Замолчи-ка, Джейсон, сказала Дилси. Она пошла и прижала свою руку вокруг Квентин. Сядь, деточка, сказала Дилси. Стыда у него нет попрекать тебя, будто ты в этом виновата.

– Она что, опять надулась. – Сказал Роскус.

– Замолчи-ка. – Сказала Дилси.

Квентин оттолкнула Дилси. Она смотрела на Джейсона. Ее рот был красный. Она взяла свой стакан с водой, и отвела свою руку назад, глядя на Джейсона. Дилси схватила ее руку. Они дрались. Стакан разбился на столе, и вода бежала в стол. Квентин побежала.

– Мама опять больна. – Сказала Кэдди.

– Конечно, больна. – Сказала Дилси. – От такой погоды кто хочешь заболеет. Ну, когда же ты кончишь есть, малый.

Черт бы тебя побрал, сказала Квентин. Черт бы тебя побрал. Мы слышали, как она бежит по ступенькам. Мы пошли в кабинет.

Кэдди дала мне подушку, и я смотрел на подушку, и на зеркало, и на огонь.

– Мы не должны шуметь, потому что Квентин занимается. – Сказал папа. – Что ты делаешь, Джейсон.

– Ничего. – Сказал Джейсон.

– В таком случае, может быть, ты придешь делать это сюда. – Сказал папа.

Джейсон вышел из угла.

– Что ты жуешь. – Сказал папа.

– Ничего. – Сказал Джейсон.

– Он опять жует бумагу. – Сказала Кэдди.

– Подойди сюда, Джейсон. – Сказал папа.

Джейсон плюнул в огонь. Она зашипела, развернулась, стала черная. Потом она была серая. Потом она ушла. Кэдди, и папа, и Джейсон были в мамином кресле. Глаза Джейсона были распухшие и закрытые, а его рот двигался, словно пробовал. Голова Кэдди была на плече папы. Ее волосы были как огонь, и маленькие точки огня были в ее глазах, и я пошел, и папа меня поднял в кресло, и Кэдди меня держала. Она пахла, как деревья.

Она пахла, как деревья. В углу было темно, но я видел окно. Я сидел на корточках и держал туфлю. Я не видел туфлю, но мои руки ее видели, и я слышал, как становится ночь, и мои руки видели туфлю, но себя я не видел, но мои руки видели туфлю, и я сидел там на корточках и слышал, как становится темно.

Вот ты где, сказал Ластер. Посмотри-ка, что у меня есть. Он показал его мне. Знаешь, где я его взял. Мне мисс Квентин дала. Я ж знал, что все равно пойду. А ты чего тут делаешь. Я уж думал, ты сбежал во двор. Тебе что, мало. Весь день выл и пускал слюни, а теперь вот запрятался в пустую комнату и бормочешь тут. Идем-ка ложиться спать, чтобы я успел к началу. Сегодня я не могу с тобой всю ночь дурака валять. Как затрубят, только меня тут и видели.

Мы не пошли в нашу комнату.

– Мы тут болеем корью. – Сказала Кэдди. – Почему мы сегодня будем спать тут.

– А тебе не все равно, где спать. – Сказала Дилси. Она закрыла дверь, и села, и начала раздевать меня. Джейсон начал плакать. – Тише. – Сказала Дилси.

– Я хочу спать с Буленькой. – Сказал Джейсон.

– Она больна. – Сказала Кэдди. – Ты будешь с ней спать, когда она выздоровеет, правда, Дилси.

– Ну-ка, тише. – Сказала Дилси. Джейсон стих.

– А тут наши рубашки. – Сказала Кэдди. – Словно мы переехали.

– И побыстрее их надевайте. – Сказала Дилси. – Расстегни-ка Джейсона.

Кэдди расстегнула Джейсона. Он начал плакать.

– Ты хочешь, чтобы тебя выдрали. – Сказала Дилси. Джейсон стих.

Квентин, сказала мама в коридоре.

Что, сказала Квентин за стеной. Мы слышали, как мама заперла дверь. Она посмотрела в нашу дверь, и вошла, и нагнулась над кроватью, и поцеловала меня в лоб.

Когда ты его уложишь, пойди и спроси Дилси, может быть, ей не угодно дать мне грелку, сказала мама. Скажи ей, что в этом случае я попробую обойтись. Скажи ей, что я просто хотела бы знать.

Да, мэм, сказал Ластер. Ну, давай. Снимай штаны.

Квентин и Верш вошли. Лицо Квентина было повернуто.

– Чего ты плачешь. – Сказала Кэдди.

– Тише. – Сказала Дилси. – Ну-ка, раздевайтесь. А ты иди домой, Верш.

Я стал раздетый, и я смотрел на себя, и я начал плакать. Тише, сказал Ластер. Ищи их не ищи, толку не будет. Нету их. А если не кончишь, никаких дней рождений тебе не будет. Он надел мою рубашку. Я стих, и тогда Ластер перестал, а его голова была повернута к окну. Потом он пошел к окну и посмотрел наружу. Он вернулся и взял мой локоть. Вон она, сказал он. Ну-ка, не шуми. Мы пошли к окну и посмотрели наружу. Оно вышло из окна Квентин и полезло поперек в дерево. Мы глядели, как дерево трясется. Тряска пошла вниз по дереву, потом оно вышло, и мы смотрели, как оно ушло по траве. Потом мы перестали его видеть. Давай-ка, сказал Ластер. Ну, вот. Слышишь, трубы. Ложись в кровать, а то я с ногами не совладаю.

Было две кровати. Квентин лег на другую. Он повернул свое лицо к стене. Дилси положила Джейсона к нему. Кэдди сняла свое платье.

– Ну-ка, погляди на свои панталончики. – Сказала Дилси. – Скажи спасибо, что мамаша тебя не видела.

– А я про нее уже рассказал. – Сказал Джейсон.

– Чего от тебя и ждать. – Сказала Дилси.

– И что тебе за это было. – Сказала Кэдди. – Ябеда.

– А что мне за это было. – Сказал Джейсон.

– Почему ты не надеваешь рубашку. – Сказала Дилси. Она пошла и помогла Кэдди снять лифчик и панталончики. – Полюбуйся на себя. – Сказала Дилси. Она свернула панталончики и потерла Кэдди сзади. – Ведь насквозь промокли. – Сказала она. – А купать тебя сегодня никто не будет. Ну, вот. – Она надела рубашку Кэдди на нее, и Кэдди залезла в кровать, и Дилси пошла к двери и положила руку на свет. – Ну, смотрите, не шумите. – Сказала она.

– Хорошо. – Сказала Кэдди. – Мама сегодня не придет. – Сказала она. – А потому мы будем слушаться меня.

– Да. – Сказала Дилси. – Ну-ка, спите.

– Мама больна. – Сказала Кэдди. – Они с Буленькой обе больны.

– Тише. – Сказала Дилси. – Спите скорее.

Комната стала черная, кроме двери. Потом дверь стала черная. Кэдди сказала:

– Тише, Мори. – И положила свою руку на меня, и я не стал растихать. Мы слышали нас. Мы слышали темноту.

Она ушла, и папа смотрел на нас. Он смотрел на Квентина и Джейсона, потом он пришел, и поцеловал Кэдди, и положил свою руку на мою голову.

– А мама очень больна. – Сказала Кэдди.

– Нет. – Сказал папа. – Ведь ты будешь хорошо заботиться о Мори.

– Да. – Сказала Кэдди.

Папа пошел к двери и опять посмотрел на нас. Потом опять пришла темнота. И он стоял черный в двери, а потом дверь опять стала черная. Кэдди держала меня, и я слышал нас всех, и темноту, и то, что я чуял. А потом я видел окна, где деревья жужжали. Потом темнота начала идти в гладкие яркие формы, как она всегда идет, даже когда Кэдди говорит, что я спал.

Второе июня 1910 года

На занавесках возникла тень оконной рамы, что означало семь часов утра, и я вновь уже был во времени и слышал, как тикают карманные часы. Они принадлежали деду, и когда отец отдал их мне, он сказал: Квентин, я дарю тебе гробницу всех надежд и желаний, и есть нечто прискорбно уместное в том, что ты используешь их для приобретения reducto absurdum[4] всего человеческого опыта, который применим к твоим личным нуждам не больше, чем был применим к его нуждам или к нуждам его отца. Я дарю их тебе не для того, чтобы ты помнил о времени, но для того, чтобы ты иногда забывал о нем и не тщился победить его. Потому что, сказал он, ни одна битва никогда не выигрывается. Она даже не начинается. Поле брани только открывает человеку глаза на его собственное безумие и отчаяние, а победа – это самообман философов и глупцов.

Часы были прислонены к коробке из-под воротничков, и я лежал и слушал их. То есть не слушал, а слышал: вряд ли кто-нибудь сознательно слушает тиканье часов, карманных ли, или настенных. Зачем? Можно очень долго не слышать этого звука, а потом он за одно мгновение целиком воссоздаст в сознании всю длинную, исчезающую вдали процессию времени, которое прошло неуслышанным. Как сказал отец: можно увидеть, как по длинным раздельным солнечным лучам словно бы спускается Христос. И добрый святой Франциск, который говорил «сестра моя Смерть», у которого никогда не было сестры.

Я слышал, как за стеной заскрипели пружины кровати Шрива, и тут же его шлепанцы зашуршали по полу. Я встал, и подошел к комоду, и провел рукой по его верху, и нащупал часы, и положил их циферблатом вниз, и вернулся в постель. Но тень рамы лежала на занавесках, и я давно научился определять по ней время с точностью почти до минуты, а потому мне пришлось повернуться спиной, чувствуя, как чешутся глаза, которые некогда были у животных на затылке, бывшем тогда макушкой. Приобретаешь праздные привычки, чтобы потом жалеть. Это сказал отец. Что Христос не был распят: его уничтожило легкое пощелкивание крохотных колесиков. Что не было сестры.

И как только их уже нельзя было увидеть, я начал прикидывать, который час. Отец сказал: постоянные размышления о позиции механических стрелок на произвольно размеченном циферблате есть симптом функционирования сознания. Выделение, сказал отец, подобное поту. А я говорю: хорошо. Прикидывай. Прикидывай сколько хочешь.

Если бы было пасмурно, я мог бы смотреть на окно и думать о том, что он сказал о праздных привычках. Думать, что им в Нью-Лондоне было бы неплохо, если бы погода и дальше держалась такая. Почему бы и нет? Месяц юных новобрачных, глас, звучавший Она выбежала из зеркала, из скопления аромата. Розы. Розы. Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон оповещают о бракосочетании их. Розы. Не девственницы, как кизил, молочай. Я сказал, я совершил кровосмешение, отец, сказал я. Розы. Хитрость и безмятежность. Если ты пробудешь в Гарварде год, но не увидишь лодочных гонок, деньги следовало бы вернуть. Пусть их получит Джейсон. Дайте Джейсону год в Гарварде.

Шрив стоял на пороге, пристегивая воротничок, а его очки поблескивали розовато, словно он умыл их вместе с лицом.

– Прогуливаешь сегодня?

– А что, уже так поздно?

Он посмотрел на свои часы.

– Через две минуты зазвонят.

– Я не думал, что так поздно. (Он все еще глядел на часы, округляя рот.) Мне придется поспешить. Еще один прогул – и мое дело плохо. Декан предупредил меня на прошлой неделе… – Он сунул часы в карман. И я замолчал.

– Ну, так натягивай поскорее штаны и бегом, – сказал он. И вышел.

Я встал и начал ходить по комнате, прислушиваясь к нему за стеной. Он прошел через гостиную к двери.

– Ты еще не готов?

– Нет еще. Ты иди. Я успею.

Он вышел. Дверь закрылась. Его ноги прошагали по коридору. Тогда я снова услышал часы. Я перестал ходить, и подошел к окну, и отдернул занавески, и поглядел, как они бегут в церковь: одни и те же суют руки в одни и те же вскинутые рукава сюртуков, те же книги и хлюпающие воротнички проносятся мимо, как мусор в половодье, и Споуд. Назвал Шрива моим супругом. Отстань от него, сказал Шрив, если у него хватает ума не гоняться за грязными шлюшками, так кому какое. На Юге стыдятся быть девственными. Мальчики. Мужчины. Они лгут про это. Потому что для женщины это значит меньше, сказал отец. Он сказал, что девственность придумали мужчины, а не женщины. Отец сказал, что это как смерть: всего лишь состояние, в котором остаются другие, а я сказал: но верить, что это не важно, а он сказал: это-то и грустно, и не только девственность, а и все остальное, а я сказал: почему недевственной должна была стать она, а не я, а он сказал: потому-то грустно и это – ничто не стоит даже того, чтобы его изменить, а Шрив сказал: если у него хватает ума не гоняться за грязными шлюшками, а я сказал: у вас когда-нибудь была сестра? Была? Была?

Споуд между ними был как черепаха на улице среди вихрей сухих листьев: воротничок до ушей, идет обычной неторопливой походкой. Он из Южной Каролины, старшекурсник. Его клуб хвастает, что он ни разу не бежал в церковь и ни разу не пришел туда вовремя, ни разу за четыре года не пропустил ни службы, ни занятий, и ни разу не явился в церковь или на первую лекцию в рубашке на теле и в носках на ногах. Около десяти он зайдет к Томпсону, потребует две чашки кофе, сядет, достанет носки из кармана, снимет башмаки и будет надевать носки, пока кофе стынет. К полудню на нем уже будет рубашка и воротничок, как на всех. Его то и дело обгоняли, но он не ускорил шага. Через несколько минут двор опустел.

Воробей косо прорезал солнечный луч и на подоконнике наклонил голову, глядя на меня. Глаз у него был круглый и блестящий. Он смотрел на меня одним глазом, а потом – оп! – и уже другим, а горлышко у него пульсировало чаще самого частого пульса. Начали бить куранты. Воробей перестал сменять глаза и глядел на меня, не отрываясь, все одним и тем же, пока не раздался последний удар, точно и он слушал. Потом спорхнул с подоконника и исчез.

Последний удар стих не сразу. Он еще долго дрожал в воздухе, не столько слышный, сколько ощутимый. Как все когда-либо звонившие колокола еще звонят длинными замирающими солнечными лучами, и Иисус, и святой Франциск, говорящий о своей сестре. Потому что если бы это было просто чтобы в ад, если бы это было только это, и все. Кончено. Если бы только все кончалось. И никого там, кроме нее и меня. Если бы только мы могли сделать что-то настолько ужасное, чтобы они бежали из ада, все, кроме нас. Я совершил кровосмешение сказал я отец это был я это не был Далтон Эймес. И когда он дал Далтон Эймес. Далтон Эймес. Далтон Эймес. Когда он дал мне пистолет, я не стал. Вот почему я не стал. Он был бы там, и она, и я. Далтон Эймес. Далтон Эймес. Далтон Эймес. Если бы только мы могли сделать что-то настолько ужасное, и отец сказал: это тоже грустно, люди не могут сделать что-то настолько ужасное, они вообще не могут сделать хоть что-то очень ужасное, они даже не могут вспомнить завтра, что казалось им ужасным сегодня, и я сказал: так можно отстраниться от чего угодно, а он сказал: но можно ли? А я погляжу вниз и увижу мои бормочущие кости и глубокую воду, как ветер, как кровля из ветра, и после долгого времени уже нельзя будет различить даже кости на пустынном и нетронутом песке. И в тот день, когда Он скажет: восстаньте, только утюг всплывет из глубины. Но не когда ты понимаешь, что тебе ничто не может помочь – ни религия, ни гордость, ни что-нибудь другое, а когда ты понимаешь, что никакая помощь тебе не нужна. Далтон Эймес. Далтон Эймес. Далтон Эймес. Если бы я мог быть его матерью, когда она смеялась, приподняв разверстое тело, обнимая его отца, и моей рукой удержать, видеть, наблюдать, как он умрет, еще не живши. Мгновение она стояла в дверях.

Я подошел к комоду и взял часы, по-прежнему циферблатом вниз. Я стукнул стекло о край комода, и подхватил осколки в ладонь, и ссыпал их в пепельницу, и сорвал стрелки, и положил туда же. Часы продолжали тикать. Я повернул их циферблатом вверх, пустым циферблатом, за которым пощелкивали и пощелкивали крохотные колесики, словно ничего не случилось. Иисус, идущий по морю Галилейскому, никогда не лгущий Вашингтон. Отец привез Джейсону со Всемирной выставки в Сент-Луисе часовой брелок – крохотный бинокль, в который можно было посмотреть одним глазом и увидеть небоскреб, паучок колеса обозрения, Ниагарский водопад на булавочной головке. На циферблате был красный мазок. Когда я его увидел, мой большой палец начал зудеть. Я положил часы, и пошел в спальню Шрива, и достал йод, и смазал порез. Остатки стекла я вычистил из ободка уголком полотенца.

Я вынул две смены белья, носки, рубашки, воротнички и галстуки и упаковал мой кофр. Я уложил все, кроме нового костюма, старого костюма, двух пар башмаков, двух шляп и моих книг. Я отнес книги в гостиную и положил стопкой на столе – те, которые я привез из дома, и остальные отец говорил, что прежде джентльмена узнавали по его книгам, а теперь его узнают по тем, которые он не вернул, и запер кофр, и написал на нем адрес. Куранты отбили четверть. Я стоял и слушал, пока звон не затих.

Я принял ванну и побрился. От воды палец опять начал зудеть, и я еще раз смазал его йодом. Я надел новый костюм, и опустил часы в жилетный кармашек, и положил второй костюм и все прочее, и бритву, и щетки в мой саквояж, и завернул ключ от кофра в бумагу, и положил в конверт, и адресовал его отцу, и написал две записки, и запечатал их.

Тень еще не совсем ушла со ступенек. Я остановился в дверях и следил, как движется тень. Она двигалась почти зримо, прокрадывалась внутрь двери, оттесняла мою тень назад в дверь. Только она уже бежала, когда я услышал его. В зеркале она бежала до того, как я понял, что случилось. Так быстро, забросив шлейф на локоть, она выбежала из зеркала, как облако, ее фата свивалась длинными проблесками, ее каблучки стучали быстро и хрупко, и сжимая платье на плече другой рукой, она выбежала из зеркала и пахли розы розы глас, звучавший над Эдемом. И сразу она была уже за крыльцом, и я не слышал больше ее каблучков в лунном свете, как облако парящая тень фаты, бегущая по траве в рев. Т.П. в росе ого-го-го сассапарилловая водичка и Бенджи ревущий под ящиком. У отца на бегущей груди серебряная двумя крылами кираса.

Шрив сказал:

– Так ты не… Что это, свадьба или поминки?

– Я не успел, – сказал я.

– Еще бы! Ты бы больше прихорашивался. В чем дело? Что, по-твоему, нынче воскресенье?

– Ну, может, полиция посмотрит сквозь пальцы, что я в кои-то веки надел новый костюм, – сказал я.

– Я имел в виду студентов. Ты так возгордился, что и на лекции не пойдешь?

– Сперва поем.

Тень ушла со ступенек. Я вышел на солнечный свет и снова нашел свою тень. Я спускался по ступенькам чуть-чуть впереди нее. Пробило половину. Потом звон оборвался и замер.

Диакона не было и на почте. Я наклеил марки на два конверта, один отправил отцу, а письмо Шриву положил во внутренний карман и тут вспомнил, где я в последний раз видел Диакона. В День памяти погибших, в мундире Великой армии республики в рядах процессии. Если терпеливо подождать на углу, то непременно его увидишь, какая бы процессия ни проходила мимо. В предыдущий раз она была устроена в ознаменование дня рождения Колумба, или Гарибальди, или еще кого-то. Он шел в колонне мусорщиков, в цилиндре, высоко держа двухдюймовый итальянский флажок, куря сигару среди метел и совков. Но в последний раз это, несомненно, была В.А.Р., потому что Шрив сказал:

– Ну вот. Только посмотри, что твой дед сделал с этим несчастным негром.

– Да, – сказал я. – Теперь он может день за днем маршировать в процессиях. А если бы не мой дед, ему пришлось бы работать, как приходится белым.

Я его так и не увидел. Но с другой стороны, даже работающего негра невозможно отыскать, когда он тебе нужен, не говоря уж о таком, который не знает никаких забот. Подошел трамвай. Я поехал в город, зашел к Паркеру и хорошо позавтракал. Пока я ел, я услышал, как куранты отбили четыре четверти. Но ведь, наверное, требуется не меньше часа, чтобы потерять время более длинное, чем история, с течением которой оно обрело механическое движение вперед.

Кончив завтракать, я купил сигару. Продавщица сказала, что пятидесятицентовые – самый лучшие, и я купил пятидесятицентовую, закурил ее и вышел на улицу. Я постоял, сделал две затяжки, зажал ее в руке и направился к углу. Я прошел мимо витрины часовщика, но вовремя отвернулся. На углу на меня с двух сторон напали два чистильщика сапог, вереща пронзительно, как сороки. Я дал одному сигару, а другому пять центов. Тогда они отстали от меня. Тот, кому досталась сигара, начал уговаривать второго купить ее за пять центов.

В вышине ярко блестели на солнце часы, и я подумал, как наше тело незаметно понуждает нас сделать то, чего мы делать не хотим. Я ощущал свои затылочные мышцы, и слышал, как в кармашке тикают и тикают мои часы, и вскоре я перестал слышать что-нибудь, кроме часов в кармашке. Я повернул назад и пошел к витрине. Он работал за столиком по ту сторону витрины. Он начинал лысеть. У него в глазу была лупа – металлическая трубка, ввинченная в его лицо. Я вошел.

Лавка была полна тиканья, точно трещали цикады в сентябрьской траве, и я различил ход больших настенных часов над его головой. Он поглядел на меня, его глаз за стеклом лупы был большим, смазанным, торопливым. Я вынул мои часы и протянул ему.

– Я их сломал.

Он перевернул их на ладони.

– Да уж! Наверное, наступили на них, не иначе.

– Да, сэр. Я смахнул их с комода и наступил на них в темноте. Но они идут.

Он открыл крышку и заглянул внутрь.

– Как будто все в порядке. Но без подробного осмотра я ничего точно сказать не могу. Я займусь ими попозже днем.

– Я принесу их потом, – сказал я. – А можно вас спросить, верно ли идут все эти часы в витрине?

Он держал мои часы на ладони и смотрел на меня смазанным торопливым глазом.

– Я поспорил с одним приятелем, – сказал я. – А очки забыл дома.

– Ну, пожалуйста, – сказал он, положил мои часы, привстал с табурета и взглянул за перегородку. Потом посмотрел на стену. – Сейчас двад…

– Не говорите сэр, – перебил я. – Будьте так любезны. Просто скажите, верно они идут или нет.

Он снова посмотрел на меня. Он опустился на табурет и сдвинул лупу на лоб. Вокруг его глаза остался красный кружок, и без нее его лицо стало голым.

– Что вы празднуете сегодня? – сказал он. – Лодочные гонки будут еще только через неделю, ведь так?

– Да, сэр. Этой мой собственный праздник. День рождения. Какие-нибудь из них идут верно?

– Нет. Но они еще не отрегулированы и не поставлены. Если вы хотите купить…

– Нет, сэр. Мне не нужны карманные часы. У нас в гостиной есть настенные. И потом, я починю эти. – Я протянул руку.

– Лучше оставьте их прямо сейчас.

– Я занесу их попозже. – Он отдал мне часы. Я положил их в кармашек. За тиканьем остальных я их больше не слышал. – Очень вам признателен. Надеюсь, я отнял у вас не слишком много времени.

– Ничего. Принесите, когда вам будет удобно. И лучше отложите праздновать, пока мы не выиграем гонки.

– Да, сэр. Я, наверное, так и сделаю.

Я вышел, и тиканье осталось за дверью. Я оглянулся на витрину. Он следил за мной через загородку. В витрине было около десятка часов, десяток разных положений стрелок, и каждые показывали свое время с той же властной и противоречивой уверенностью, какая была и у моих – вообще без стрелок. Противореча друг другу. Я услышал, как тикают мои в кармашке, хотя никто не мог их увидеть, хотя они все равно ничего не показали бы, даже если бы их и увидели.

И потому я велел себе увидеть вон те. Потому что отец сказал, что часы убивают время. Он сказал, что время мертво, пока его отщелкивают крохотные колесики; только когда часы останавливаются, время вновь оживает. Стрелки были раскинуты, чуть-чуть отклоняясь от горизонтали, под очень малым углом, как чайка, наклонно покачивающаяся на ветру. Держа все, о чем я когда-нибудь сожалел, как молодой месяц держит воду – по словам негров. Часовщик уже снова работал, нагнувшись над столиком, и лупа туннелем уходила в его лицо. Волосы у него были разделены пробором посредине. Пробор впадал в плешь, похожую на сухое декабрьское болото.

Я увидел на той стороне улицы скобяную лавку. Я не знал, что утюги продаются на вес.

Приказчик сказал:

– Эти весят десять фунтов.

Только они были больше, чем я предполагал. И я купил два маленьких шестифунтовых, потому что, завернутые, они будут похожи на башмаки. Вместе они были достаточно тяжелыми, но я снова вспомнил, что отец говорил о человеческом опыте reducto absurdum, и подумал, что это, по-видимому, для меня единственный случай применить Гарвард. Может быть, к следующему году, может быть, требуется два года в университете, чтобы научиться, как это сделать надлежащим образом.

Но в воздухе они были достаточно тяжелыми. Подошел трамвай. Я сел. Я не видел дощечки спереди. Вагон был полон, главным образом преуспевающими на вид людьми, которые читали газеты. Единственное свободное место было рядом с негром. На нем был котелок и сверкающие штиблеты, и он держал погасшую сигару. Прежде мне казалось, что южанин всегда должен помнить о существовании негров. Мне казалось, что северяне ждут от него чего-нибудь такого. Когда я в первый раз приехал на Север, я повторял про себя: приучайся воспринимать их как цветных, а не как черномазых, и если бы мне просто почти не пришлось встречаться с ними, я бы потратил напрасно много времени и энергии, прежде чем понял бы, что лучше всего считать всех людей, и черных и белых, тем, чем они считают себя сами, и оставлять их в покое. Так произошло, когда я осознал, что «черномазый» – это не столько личность, сколько форма поведения, своего рода вывернутое наизнанку отражение белых, среди которых он живет. Но сначала я думал, что мне полагается испытывать некоторую грусть оттого, что тут они меня не окружают, так как я думал, что северяне думают, будто я ее испытываю. Однако я понял, что мне действительно недостает Роскуса, и Дилси, и всех их, только в то утро в Виргинии. Когда я проснулся, поезд стоял, и я поднял шторку и выглянул. Мой вагон перегораживал проселок, где две белые изгороди сбегали по склону холма, а потом разворачивались наружу и вниз, точно раструб горна, и между двумя глубокими колеями сидел на муле негр, ожидая, когда поезд уйдет. Сколько он тут простоял, я не знаю, но он сидел на своем муле, раскорячив ноги, закутав голову в обрывок одеяла, словно они всегда были здесь с изгородями, и с проселком, или даже с холмом, вырезанные из его склона, как надпись, гласящая: «Ты вернулся домой». Седла у него не было, и ноги почти доставали до земли. Мул был похож на кролика. Я опустил окно.

– Эй, дядюшка! – сказал я. – Что же это ты?

– Сударь? – Он взглянул на меня, потом распутал одеяло и освободил ухо.

– Подарок на Рождество! – сказал я.

– Считайте за мной, хозяин. Уж попался так попался!

– На этот раз я тебе спущу. – Я сдернул мои брюки с сетки и выудил двадцать пять центов. – Но дальше – смотри! Я проеду тут на обратном пути, через два дня после Нового года, и уж тогда будь начеку! – Я бросил монету в окно. – Купи себе чего-нибудь к Рождеству.

– Хорошо, сударь, – сказал он, слез с мула, подбросил монету и потер ее о штаны. – Спасибо, молодой хозяин, спасибо.

И тут поезд тронулся. Я высунулся из окна в прохладный воздух и посмотрел назад. Он все еще стоял там рядом со своим тощим кроликом-мулом, оба жалкие, неподвижные, меньше всего нетерпеливые. Поезд под отрывистое тяжелое пыхтенье паровоза начал поворачивать, и они плавно скрылись из вида, воплощение забытых мною качеств: жалкого неисчерпаемого терпения, бездеятельной безмятежности, той смеси детской и вездесущей безответственности с парадоксальной надежностью, которая охраняет и защищает тех, кого безрассудно любит, и непрерывно их грабит, и уклоняется от долга и обязательств с помощью столь откровенных приемов, что их даже не назовешь хитростью, а при поимке на воровстве или лжи испытывает только то искреннее и непосредственное восхищение перед победителем, которое джентльмен питает к противнику, взявшему над ним верх в честном состязании, и еще снисходительной и неизменной терпимости к причудам белых, словно у добрых дедушки и бабушки к капризным и своевольным внучатам. И весь этот день, пока поезд вился по обрывистым ущельям и по уступам, где движение ощущалось только как звук выбрасываемого пара и стенание колес, а вечные горы уходили в густое небо, я думал о доме, об унылой станции, о глине, о неграх и фермерах, толпящихся на площади с игрушечными обезьянками, тележками и леденцами в мешках, из которых торчат римские свечи, и внутри у меня все устремлялось вперед, как в школе, когда раздавался звонок.

Я не начинал считать до тех пор, пока часы не били три. Тогда я начинал, считал до шестидесяти, загибал палец и думал о тех четырнадцати пальцах, которые еще остается загнуть, или о тринадцати, о двенадцати, восьми, семи, пока вдруг не начинал ощущать тишину и немигающие умишки, и я говорил: «Мисс?» «Тебя зовут Квентин, ведь так?» – сказала мисс Лора. И еще тишина, и жестокие немигающие умишки, и руки, вздергиваемые в тишину. «Скажи Квентину, Генри, кто открыл реку Миссисипи». «Де Сото». И тут умишки отступали, и я пугался, что отстал, и принимался считать быстрее, загибал еще один палец, а потом пугался, что слишком спешу, и считал медленнее, а потом опять пугался и снова считал быстрее. Поэтому мне никогда не удавалось кончить счет точно к звонку и к внезапному топоту ног, уже бегущих, уже ощущающих землю в истертых половицах, и день звенел стеклом легко и коротко, и внутри у меня все устремлялось вперед, пока я еще сидел неподвижно. Устремлялось вперед, пока я еще сидел неподвижно. Мгновение она стояла в дверях. Бенджи. Ревел. Бенджамин. Вениамин, сын моей старости, ревел. Кэдди! Кэдди!

Я убегу. Он заплакал, она подошла и погладила его. Тише! Я не убегу. Тише! Он стих. Дилси.

Он, когда хочет, чует, что ему говорят. Ему не надо слушать или там говорить.

А он чует, какое новое имя ему дали? А он чует злую судьбу?

А что ему судьба? Судьба ему ничего сделать не может.

Разве ж они ему имя переменили не для того, чтобы переменитъ ему судьбу?

Трамвай остановился, тронулся, опять остановился. За окном я видел людские макушки под новыми соломенными шляпами, пока еще не выгоревшими. Теперь в вагоне ехали женщины с кошелками, а мужчин в рабочей одежде стало много больше, чем воротничков и начищенных ботинок.

Негр дотронулся до моего колена. «Извините», – сказал он. Я отодвинул ноги и дал ему пройти. Мы ехали вдоль глухой стены, и шум трамвая летел назад в вагон, на женщин с кошелками на коленях, и на мужчину в мятой шляпе, за ленту которой была заткнута трубка. Я чуял запах воды и сквозь пролом в стене увидел блеск воды, и две мачты, и чайку, неподвижно повисшую в воздухе, словно на невидимой проволоке, натянутой между мачтами, и я поднял руку и сквозь сюртук нащупал письма, которые написал. Когда трамвай остановился, я сошел.

Мост был разведен, чтобы пропустить шхуну. Ее тащил буксир, копошась у ее борта, оставляя позади себя полосы дыма, и все-таки шхуна, казалось, плыла сама по себе. На носу голый по пояс человек укладывал канат. Его загорелое тело было коричневым, как табачный лист. Другой человек в соломенной шляпе без донышка стоял у штурвала. Шхуна прошла сквозь мост, двигаясь без парусов, как привидение в разгар дня, а над ее кормой парили три чайки, точно игрушки на невидимой проволоке.

Когда мост навели, я пошел дальше и облокотился о перила над лодочными сараями. Бон был пуст, ворота закрыты. Команда теперь тренировалась только под вечер, отдыхая перед. Тень моста, ярусы перил, моя тень, плоско опрокинутая в воду – так легко я перехитрил ее, не желающую меня покинуть. Она вытянулась в длину на пятьдесят футов, если не больше – будь у меня чем вогнать ее под воду и держать там, пока она не утонет, – тень пакета, как будто с парой башмаков, лежала на воде. Негры говорят, что тень утопленника все время высматривает его в воде. Она колебалась и поблескивала, как дыхание, и бон, тоже медлительный, как дыхание, и полускрытый водой мусор, уносящийся в море, к пещерам и гротам моря. Вытесненная вода равна чему-то чего-то. Reducto absurdum всего человеческого опыта, а два шестифунтовых утюга весят больше, чем один портновский. Грешно понапрасну губить добро, скажет Дилси. Когда Буленька умерла, Бенджи знал. Он плакал. Он ее чует. Он ее чует.

Буксир возвращался вниз по течению, и вода, разрезанная на два длинных катящихся цилиндра, наконец раскачала бон эхом проходящего буксира, и бон накренился на катящемся цилиндре с таким звуком, будто что-то лопнуло, и с долгим пронзительным скрипом ворота разъехались, и два человека вынесли скиф. Они спустили его на воду, и секунду спустя вышел Блэнд с веслами. На нем были спортивные брюки, серая куртка и соломенное канотье. Либо он, либо его мать прочитали где-то, что оксфордские студенты гребут в спортивных костюмах и в канотье, а потому как-то в начале марта Джеральду купили скиф-одиночку, и он отправился прокатиться по реке в своем спортивном костюме и в канотье. Лодочники грозили вызвать полицию, но он все равно поплыл. Его мать ехала в наемном автомобиле в меховом костюме, словно полярный путешественник, и смотрела, как он отчаливает при шестибалльном ветре, между вереницами льдин, похожих на грязных овец. С тех пор я уверовал, что Бог – не только джентльмен и поклонник честной игры, по еще и кентуккиец. Когда он отплыл, она обогнула пристани, снова выехала к реке и следовала по берегу параллельно ему на первой передаче. Как говорили, никто не догадался бы, что они хотя бы знакомы – ну, словно король и королева – и даже не смотрели друг на друга, а просто двигались бок о бок через Массачусетс параллельным курсом, точно две планеты.

Он сел и отчалил. Теперь он греб очень неплохо. Еще бы! Говорили, его мать убеждала его бросить греблю и заняться чем-нибудь таким, чем его сокурсники не могли или не желали заниматься, но против обыкновения он заупрямился. Если только можно назвать это упрямством – поза скучающего принца, и золотые кудри, и фиалковые глаза, и ресницы, и костюм из Нью-Йорка, а его мама рассказывает нам про лошадей Джеральда, и про негров Джеральда, и про любовниц Джеральда. Кентуккийские мужья и отцы, наверное, ужасно обрадовались, когда она увезла Джеральда в Кембридж. Она сняла квартиру в городе, и у Джеральда там тоже была своя квартира, не считая его комнат в университете. Она одобряла знакомство Джеральда со мной, потому что я проявил хоть какое-то сознание ноблес оближ, позаботившись родиться южнее линии Майсона-Диксона, и еще с некоторыми, кто отвечал необходимым географическим требованиям (хотя бы в минимальной степени). Во всяком случае, извиняла. Или смотрела сквозь пальцы. Но с тех пор, как она встретила Споуда у церкви, и он сказал, что она не леди – ни одна настоящая леди не позволила бы себе выйти из дому в столь поздний час, она не могла простить ему его пяти имен, включающих и фамилию одного английского герцогского рода. Наверное, она утешалась мыслью, что какой-нибудь заблудший Мэнго или Мортемар спутался с дочкой привратника. Что было вполне вероятно, придумала она это или нет. Споуд был чемпионом мира среди трепачей: все приемы разрешаются, удары ниже пояса – по усмотрению участников.

Скиф уже превратился в темное пятнышко, весла равномерно вспыхивали на солнце, точно лодка шла пунктиром. У вас когда-нибудь была сестра! Нет но они все сучки. У вас когда-нибудь была сестра. Мгновение она была. Сучки. Не сучка мгновение она стояла в дверях Далтон Эймес. Далтон Эймес. Далтоновские рубашки. Я все время думал, будто это гимнастерки, армейские гимнастерки, пока не увидел, что они сшиты из толстой чесучи или из тонкой фланели, потому что они делали его лицо таким смуглым, его глаза такими голубыми. Далтон Эймес. Только чуть-чуть не хватило до аристократичности. Театральный реквизит. Просто папье-маше, пощупай. А-а. Асбест! Не совсем бронза. Но не хочет приглашать его в дом.

Кэдди ведь тоже женщина, не забывай. И может исходить из женских побуждений.

Почему ты не пригласишь его в дом, Кэдди? Почему ты как негритянка на лугу в канавах в темном лесу в жаркой скрытой ярости в темном лесу.

И я уже некоторое время слышал тиканье часов и чувствовал, как письма хрустят под сюртуком на перилах, и я налег на перила, следя за моей тенью, как я ее перехитрил. Я пошел вдоль перил, но мой костюм тоже был темным, и я мог вытереть ладони, следя за моей тенью, как я ее перехитрил. Я ввел ее в тень набережной. И повернул на восток.

Гарвард мой гарвардец Гарвард гарвард Этот прыщавый младенец с цветными ленточками, с которым она познакомилась на церковном пикнике. Жмется к забору, стараясь высвистеть ее, как щенка. Потому что его не удавалось заманить в столовую мама верила что он рассчитывал наложить на нее чары когда они будут вдвоем. И все-таки любой мерзавец Он лежал у ящика под окном и ревел который может приехать в лимузине с цветком в петлице. Гарвард. Квентин это Герберт. Мой гарвардец. Герберт будет как старший брат уже обещал Джейсону место в банке.

Душа нараспашку, целлулоидный, как коммивояжер. Лицо все в зубах, но без улыбки. Я там про него слышал. Одни зубы, но без улыбки. Ты будешь править?

Садись Квентин.

Ты будешь править.

Это ее автомобиль разве тебе не приятно что твоя сестричка первая в городе обзавелась авто Герберт его подарок. Луис дает ей уроки каждое утро разве ты не получил моего письма мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон оповещают о бракосочетании своей дочери Кэндейс с мистером Сиднеем Гербертом Хедом двадцать пятого апреля тысяча девятьсот десятого года в Джефферсоне штат Миссисипи. Принимают после первого августа номер тот-то такой-то проспект Саут-Бенд штат Индиана. Шрив сказал: ты что, так его и не вскроешь? Три дня. Раза. Мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон. Примчался с запада младой Лохинвар немножечко рано, не так ли?

Я с юга. С тобой прямо обхохочешься.

О да, это же где-то в глуши.

С тобой прямо обхохочешься. Тебе бы в цирк поступить.

Я поступил. Там я и испортил зрение, купая слоновьих блох. Три раза. Эти деревенские девочки. По ним ничего не скажешь. Ведь так. Ну, во всяком случае, Байрон так своего и не добился, слава Богу. Но не бей того, кто в очках. Ты что, так его и не вскроешь? Оно лежало на столе свечи светили на каждом углу на конверте перевязанные запачканной розовой подвязкой два искусственных цветка. Не бей того кто в очках.

Эти деревенские бедолаги никогда прежде не видели авто сколько их нажми на грушу Кэндейс чтобы Она не смотрела на меня они убрались с дороги не смотрела на меня твоему отцу не понравится если ты переедешь кого-нибудь теперь уж вашему отцу волей-неволей придется купить авто я уже почти жалею Герберт что вы приехали на нем сюда я получила столько удовольствия конечно есть экипаж но очень часто когда мне хотелось бы совершить прогулку мистер Компсон успевает задать слугам работу и мне не сносить головы если я им помешаю он утверждает будто Роскус всегда в моем распоряжении но я знаю чего стоят такие слова я знаю как часто люди дают обещания только чтобы успокоить свою совесть и вы будете так же обращаться с моей дочуркой Герберт но я знаю что нет Герберт нас всех ужасно избаловал Квентин я писала тебе что он намерен взять Джейсона к себе в банк когда Джейсон кончит школу из Джейсона выйдет прекрасный банкир он единственный из моих детей обладает практическим складом ума и за это можете благодарить меня он пошел в мою семью остальные все Компсоны Джейсон поставлял муку. Они клеили змеев на задней веранде и продавали по пять центов штука. Он и сынишка Паттерсонов. Джейсон был казначеем.

В этом трамвае негров не было, а невыгоревшие шляпы продолжали проноситься за окном. В Гарвард. Мы продали луг Бенджи Он лежал на земле под окном и ревел. Мы продали луг Бенджи чтобы отправить Квентина в Гарвард братом вам. Ваш маленький брат.

Вам следовало бы обзавестись авто вы сразу расцвели бы верно Квентин я сразу начал называть его Квентином я ведь столько о нем слышал от Кэндейс.

Ну конечно конечно я хочу чтобы мои мальчики были не просто друзья да Кэндейс и Квентин не просто друзья. Отец я совершил какая жалость что у вас никогда не было ни брата ни сестры Ни сестры ни сестры не было сестры Не спрашивайте Квентина они с мистером Компсоном чувствуют себя просто оскорбленными когда у меня хватает сил выйти к столу сейчас я держусь на одних нервах мне придется поплатиться за это потом когда вы увезете мою маленькую дочурку и я останусь без нее. У моей маленькой сестрички не было. Если бы я мог сказать маме. Мама.

Если только я не увезу вас взамен мистер Компсон вряд ли сумеет настигнуть автомобиль.

Ах Герберт Кэндейс ты слышишь что Она не смотрела на меня нежная упрямая линия подбородка она не оглядывалась назад Впрочем не ревнуй он просто льстит старухе взрослая замужняя дочь я не в силах поверить.

Чепуха вы выглядите совсем молоденькой вы куда моложе Кэндейс у вас румянец как у девушки Лицо сердито заплаканное запах камфары и слез голос плачущий упорно и тихо за сумеречной дверью сумеречный запах жимолости. С чердака несут пустые кофры звучащие как гробы Френч-Лиз. Смерть не найдя у лизунца.

Шляпы невыгоревшие и не шляпы. Три года я не могу носить шляпы. Не мог. А будут шляпы, когда меня не будет, ни Гарварда. Где лучшие из мыслей, сказал отец, висят как сухой и мертвый плющ на ветхом мертвом кирпиче. Ни Гарварда. Для меня, во всяком случае. Опять. Печальнее, чем было. Опять. Печальнее всего. Опять.

Споуд теперь был в рубашке, значит, уже почти. И я опять смогу увидеть мою тень если не поберегусь которую я заманил в воду опять ступлю на мою непроницаемую тень. Но нет сестры. Я бы не стал. Я не допущу чтобы за моей дочерью шпионили я бы не стал.

Как я могу заставить их слушаться когда ты всегда учил их не уважать меня и мои желания я знаю ты презираешь мою семью но это еще не причина учить моих детей моих родных детей рожденных мною в муках не уважать Втаптывая кости моей тени в бетон твердыни каблуками, и тут я услышал часы и потрогал письма сквозь сюртук.

Я не допущу чтобы за моей дочерью шпионили ты ли Квентин или кто-нибудь еще что бы она по-твоему ни сделала

Во всяком случае ты согласен что есть причина следить за ней.

Я бы не стал я бы не стал Я знаю я не хотел быть резким но женщины не уважают ни друг друга ни себя

Но почему она Куранты начали бить, когда я наступил на мою тень, но они отбили только четверть. Диакона нигде не было видно. думала, что стал бы мог бы

Она не имела этого в виду но так поступают женщины это потому что она любит Кэдди.

Уличные фонари сбегали с холма потом поднимались к городу я ступал по брюху моей тени. Я мог протянуть руку за нее. ощущая отца позади себя за пределами хриплой летней тьмы тьмы августа уличные фонари отец и я защищаем женщин друг от друга от них самих наших женщин Женщины так уж устроены они не научатся распознавать людей для этого существуем мы они просто рождаются с плодоносной практичной подозрительностью которая часто приносит урожай и обычно не ошибаются в них есть некое сродство со злом способность добавлять то чего не хватает злу инстинктивно закутываться в него как ты натягиваешь на себя одеяло во сне подготовляют сознание для него до тех пор пока зло не послужит своему назначению существовало ли оно на самом деле или нет Он шел между двух первокурсников. Он еще не совсем очнулся после процессии, потому что отдал мне честь с офицерским высокомерием.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал я, остановившись.

– Поговорить со мной? Ладно. До новой встречи, ребята, – сказал он, остановившись и поворачивая назад. – Рад был поболтать с вами.

Диакон в своем репертуаре. Другого такого психолога не найдешь. Говорят, что он за сорок лет не пропустил перед началом учебного года ни единого поезда и что он способен узнать в толпе южанина с одного взгляда. Он ни разу не ошибся, а стоит вам раскрыть рот, и он уже может назвать ваш штат. У него была специальная одежда, чтобы встречать поезда – одеяние, прямо-таки взятое из хижины дяди Тома, заплаты и прочее.

«Да, сэр. Сюда-сюда, молодой хозяин, сейчас мы возьмем ваши вещи. Эй, мальчик, иди сюда, бери чемоданы», – тут на вас надвигалась гора всяческого багажа, а под ней белый мальчишка лет пятнадцати. Диакон ухитрялся навьючить на него еще один чемодан и отсылал. «Смотри только, не урони. Да, сэр, молодой хозяин, только скажите старому негру номер ваших комнат, и когда вы подъедете, все будет на месте, не извольте беспокоиться».

С этой минуты и до тех пор, пока он окончательно не подчинил вас, он постоянно околачивался у вас в комнатах, вездесущий и болтливый, хотя его манеры становились все более северными по мере того, как улучшался его костюм, и наконец, хорошенько выдоив вас, прежде чем вы успевали понять, что, собственно, происходит, он уже называл вас Квентином, то есть вообще по имени, и на нем уже был подержанный костюм от Брукса и шляпа, украшенная лентой принстонского клуба, не помню уж какого, которую кто-то ему подарил и которая, по его сладостному и неколебимому убеждению, была отрезана от шарфа, препоясывавшего военный мундир Эйба Линкольна. Давным-давно, когда он только появился в университете, приехав, откуда бы он там ни приехал, кто-то пустил слух, будто он окончил богословский факультет. И когда он разобрался, что это означает, ему так понравилась эта легенда, что он сам принялся рассказывать ее и в конце концов, по-видимому, твердо в нее уверовал. Во всяком случае, он постоянно рассказывал длинные и бессмысленные анекдоты о своих студенческих днях, фамильярно называя умерших и уехавших профессоров по имени, и почти всегда неверно. Однако он был опорой, ментором и другом неисчислимых поколений простодушных, тоскующих по дому первокурсников, и наверное, несмотря на его мелкое мошенничество и лицемерие, в глазах Небес он был не более смраден, чем всякий другой человек.

– Что-то я тебя дня три-четыре не видел, – сказал он, все еще глядя на меня сквозь дымку военной славы. – Болен?

– Нет. Я здоров. Занимался, конечно. Зато я тебя видел.

– Где?

– В последней процессии.

– А, да. Действительно, я там был. Меня такие вещи совсем не интересуют, сам понимаешь, но ребята любят, чтобы я был с ними – ветераны то есть. Ну и дамы хотят, чтобы все ветераны участвовали. Вот и делаешь им одолжение.

– И еще на итальянском праздничке, – сказал я. – Ты там, наверное, делал одолжение Женскому христианскому союзу трезвости?

– Ах, это! Я пошел ради моего зятя. Ему втемяшилось устроиться в городское управление. Мусорщиком. Я ему говорю: тебе что, метла заместо подушки потребовалась? А ты меня верно видел?

– Да. Оба раза.

– То есть в мундире. Ну и как я выглядел?

– Ты выглядел прекрасно. Ты выглядел лучше всех. Им бы тебя в генералы произвести, Диакон.

Он потрогал меня за локоть, в его руке – усталая мягкость негритянских рук.

– Послушай. Только это не для посторонних. Тебе-то я могу сказать, потому что мы с тобой свои, что там ни говори. – Он наклонился ко мне и зачастил, глядя в сторону. – Я сейчас тяну кое за какие веревочки. Вот погоди до будущего года. Только погоди. А тогда и сам увидишь, где я буду маршировать. Не буду рассказывать, как и что, я только скажу: погоди, и увидишь, мой милый. – Тут он посмотрел мне в лицо, похлопал меня по плечу и, покачиваясь на каблуках, закивал. – Да, сэр. Я три года назад пошел в демократы не за здорово живешь. Мой зять в городском управлении, я… Да, сэр. Уж для того только стоило стать демократом, чтобы этот сукин сын взялся за работу… Ну а я – встань на том же углу ровно через год без двух дней, и сам увидишь.

– Будем надеяться. Ты это заслужил, Диакон. Да, кстати… – Я вынул из кармана письмо. – Занеси его завтра ко мне и отдай Шриву. У него для тебя кое-что будет. Но помни: завтра, не раньше.

Он взял письмо и оглядел его.

– Запечатано.

– Да. И внутри написано: «Действительно только с завтрашнего дня».

– Гм, – сказал он. Он посмотрел на конверт и пожевал губами. – Кое-что для меня, а?

– Да. Подарок, который я хочу тебе сделать.

Теперь он глядел прямо на меня, и конверт белел на солнце в его черной руке. Глаза у него были ласковые, карие, без зрачков, и внезапно я увидел, что из-за трескучей белой болтовни о мундирах и политике, из-за гарвардской позы на меня смотрит Роскус, робкий, загадочный, косноязычный и печальный.

– Вы ж не задумали подшутить над старым негром, а?

– Ты сам знаешь, что нет. Хоть один южанин когда-нибудь над тобой подшутил?

– Верно. Они хорошие люди. Только жить с ними нельзя.

– А ты пробовал? – спросил я. Но Роскус исчез. Снова он скрылся за той личностью, которую давно выучился подставлять миру вместо себя: чванной, поддельной, не совсем топорной.

– Я исполню твое желание, мой милый.

– Но только завтра, не забудь.

– Конечно, – сказал он. – Я понял, мой милый. Ну, что ж…

– Надеюсь… – сказал я. Он посмотрел на меня сверху вниз, доброжелательный, мудрый. Внезапно я протянул ему руку, и он потряс ее важно, с чванной высоты своих муниципальных и военных грез. – Ты хороший человек, Диакон. Надеюсь… Ты тут многим юнцам помог.

– Я стараюсь со всеми обходиться одинаково, – сказал он. – Никаких мелочных сословных границ я не провожу. Для меня человек – всегда человек, где бы я его ни встретил.

– Надеюсь, ты и дальше будешь приобретать не меньше друзей, чем прежде.

– Молодые ребята. Я с ними лажу. И они меня тоже не забывают, – сказал он, помахивая конвертом. Потом положил его во внутренний карман и застегнул сюртук. – Да, сэр, – сказал он. – У меня всегда было много хороших друзей.

Снова начали бить куранты. Половину. Я стоял в брюхе моей тени и слушал размеренные спокойные удары в солнечном свете среди тоненьких, еще маленьких листочков. Размеренные, мирные, безмятежные, с оттенком осени, всегда присущим колоколам даже в месяц юных новобрачных. Лежал под окном и ревел Он один раз взглянул на нее и знал. Устами младенца. Уличные фонари Куранты смолкли. Я снова пошел на почту, втаптывая мою тень в тротуар. сбегали с холма потом поднимались к городу как лампы подвешенные на стене одна над другой. Отец сказал потому что она любит Кэдди она любит людей за их недостатки. Дядя Мори топыря ноги перед камином вытащил руку чтобы выпить в честь Рождества. Джейсон бежал упал с руками в карманах и лежал как связанная курица пока Верш не поднял его. Ты бы хоть когда бегаешь руки из карманов вытаскивал тогда бы и сам встал. Катал головой в колыбели и раскатал затылок. Кэдди сказала Джейсону что Верш говорил что дядя Мори не работает потому что он всегда катал головой в колыбели когда был маленьким.

По тротуару мне навстречу шел Шрив, шаркая, по-толстому серьезный, его очки поблескивали под бегущими листьями, как две лужицы.

– Я дал Диакону записку с разрешением взять некоторые вещи. Меня днем может не быть, так ты ему не позволяй ничего брать до завтра, хорошо?

– Ладно. – Он посмотрел на меня. – А, собственно говоря, чем ты сегодня занимаешься? Разоделся, как на праздник, и болтаешься с похоронным видом, точно пролог к самосожжению вдовицы. Ты утром ходил на психологию?

– Ничем я не занимаюсь. Не раньше, чем завтра, ты понял?

– А что это у тебя тут?

– Так. Башмаки отдавал подбить. Не раньше, чем завтра, слышишь?

– Еще бы. Ладно. Да, кстати, ты утром видел письмо на столе?

– Нет.

– Лежит там. От Семирамиды. Завез шофер еще до десяти.

– Ладно. Я схожу за ним. И что ей понадобилось?

– Наверное, очередной домашний концерт-соло. Тум-ти-ти-те Джеральд бэ-бэ-бэ. Чуть-чуть погромче на барабане, Квентин. Черт, я рад, что я не джентльмен. – Он пошел дальше, поглаживая книгу, чуть оплывший, по-толстому сосредоточенный. Уличные фонари ты считаешь так потому что среди наших предков есть губернатор и три генерала а у мамы никого

любой живой человек лучше любого мертвого но нет ни живого ни мертвого человека который был бы намного лучше любого другого живого или мертвого человека а вот мама так думает. Кончено. Кончено. Значит мы все были отравлены ты путаешь грех и мораль а женщины никогда твою мать заботит мораль а грех это или нет она даже не задумывается

Джейсон я должна уехать тебе остаются остальные я возьму Джейсона и уеду туда где нас никто не знает чтобы он мог вырасти забыв все это остальные меня не любят они вообще ничего никогда не любили с этим их компсоновским себялюбием и ложной гордостью Джейсон был единственным к кому мое сердце тянулось без страха

вздор о Джейсоне нечего беспокоиться я думал когда ты почувствуешь себя лучше вы с Кэдди могли бы поехать в Френч-Лиз

и оставить Джейсона тут на тебя и прислугу

она забудет про него тогда все эти разговоры постепенно прекратятся смерть не найдя у лизунца

может быть мне удастся найти ей мужа не смерть у лизунца

Подошел трамвай. Куранты все еще отбивали половину. Я влез, и он тронулся, заглушая половину. Нет – три четверти. Во всякой случае, есть еще не меньше десяти минут. Оставить Гарвард мечту твоей матери ради продали луг Бенджи ради

чем я провинилась что у меня такие дети Бенджамин был достаточной карой а теперь она совсем не считается со мной с собственной матерью я страдала ради нее мечтала строила планы приносила жертвы и сходила в долину смертной тени а она за всю жизнь ни разу даже не подумала обо мне иногда я гляжу на нее и не верю что это мое дитя кроме Джейсона он ни разу не причинил мне горя с той минуты как я в первый раз взяла его на руки я знала уже тогда что он будет моей радостью моим спасением я думала что Бенджамин достаточная кара за мои грехи я думала что он ниспосланная мне кара за то что я забыв гордость вышла замуж за человека который ставил себя выше меня я не жалуюсь я любила его больше них всех из-за этого из-за того что это мой долг хотя Джейсон все время был в моем сердце но теперь я вижу что страдала недостаточно теперь я вижу что должна расплачиваться не только за мои грехи но и за твои что ты сделал за грехи твоей закосневшей в гордости семьи должна я расплачиваться но конечно ты станешь на их сторону ты всегда находил оправдания для своей крови только Джейсон способен поступать плохо потому что он больше Бэском чем Компсон я твоя родная дочь моя дочурка моя малютка она не лучше чем когда я была девушкой я к несчастью была всего лишь Бэском я твердо выучила что середины нет что женщина либо леди либо нет но мне и в голову не могло прийти когда я в первый раз взяла ее на руки что моя дочь настолько забудется ты же знаешь мне стоит поглядеть ей в глаза и я все узнаю ты возможно думаешь что она скажет тебе но она ничего не говорит она скрытная ты не знаешь ее я знаю что она проделывала только я скорее умру чем скажу тебе что она делала продолжай придираться к Джейсону обвинять меня что я велела ему следить за ней будто это преступление а твоей дочери можно я знаю ты его не любишь ты всяким гадостям о нем веришь будто ты сам никогда да-да высмеивай его как высмеиваешь Мори ты не можешь ранить меня больнее чем уже ранили твои дети и меня не станет и Джейсона некому будет любить оберегать его от этого я гляжу на него каждый день боясь увидеть что компсоновская кровь начинает в нем сказываться раз уже его сестра тайком убегает чтобы встретиться как ты это назовешь ты хоть раз его видел так позволь мне попробовать узнать кто он это же не ради меня я его видеть не хочу это ради тебя чтобы оберечь тебя но кто может бороться с дурной кровью ты мне не позволяешь мы должны сидеть сложа руки а она пусть не только волочит твое имя по грязи но оскверняет самый воздух которым дышат твои дети Джейсон ты должен отпустить меня я больше не могу терпеть отдай мне Джейсона тебе останутся остальные они не моя плоть и кровь как он чужие ничего моего и я боюсь их я могу взять Джейсона и уехать туда где нас не знают я на колени паду и буду молить об отпущении моих грехов чтобы его миновало это проклятие и забыть что остальные были

Если пробило три четверти, то и десяти минут не остается. Трамвай только-только отошел, а уже много народа ждало следующего. Я спросил, но он не знал, пройдет ли еще один до полудня или нет, а ведь казалось бы, раз линия междугородная. Ну и первым подошел снова городской вагон. Я влез. Полдень всегда ощущаешь. Наверное, даже шахтеры в недрах земли. Для того и гудки: потому что люди так потеют; если убраться подальше от пота, то не услышишь гудков, а за восемь минут можно удалиться от пота в Бостоне как раз настолько. Отец сказал: человек – это итог своих несчастий. Можно бы подумать, что в один прекрасный день несчастью надоест, но ведь твое несчастье – это время, сказал отец. Чайка, прикрепленная к невидимой проволоке, увлекаемая сквозь пространство. Ты уносишь символ своего душевного крушения в вечность. Крылья там пошире, сказал отец, только кто умеет играть на арфе.

Я слышал свои часы каждый раз, когда трамвай останавливался, но не часто: они уже принялись есть А кому это надо играть Пища необходимость в пище внутри тебя тоже пространство пространство и время смешались Желудок говорит полдень мозг говорит час пищи. Ладно я думаю сколько сейчас времени ну и что. Люди сходили. Вагон теперь останавливался реже, опустошенный потребностью в пище.

Потом стало уже после. Я сошел, и постоял в своей тени, и через некоторое время подошел трамвай, и я сел и вернулся на междугородную станцию. От нее как раз отходил трамвай, и я нашел место у окна, и он тронулся, и я смотрел, как город растрепывается в болотистую равнину, а потом – деревья. Иногда мне была видна река и я думал как им будет хорошо в Нью-Лондоне если погода и скиф Джеральда торжественно плывущий в сверкании предполудня и я подумал что еще понадобилось старухе, раз она посылает мне записку до десяти утра. Какому портрету Джеральда должен я среди прочих служить Далтон Эймес а-а асбест Квентин выстрелил задним планом. Пейзажу с девушками. У женщин и правда всегда его голос над какофонией болтовни глас звучавший есть сродство со злом и убежденность, что ни одной женщине нельзя доверять, а вот некоторые мужчины так невинны, что нуждаются в защите. Некрасивые девушки. Дальние родственницы и друзья семьи, которых самый факт знакомства как бы кровно обязывает к ноблес оближ. А она будет сидеть и объяснять нам в их присутствии, какая это несправедливость судьбы, что Джеральду досталась вся фамильная красота, потому что мужчина ведь в ней не нуждается, ему без нее даже лучше, а вот девушка без нее просто обречена. Рассказывать нам о женщинах Джеральда Квентин выстрелил в Герберта он выстрелил свой голос сквозь пол в комнату Кэдди тоном самодовольного одобрения. «Когда ему было семнадцать, я как-то сказала: «Ах, как нехорошо, что у тебя такие губы, им место на лице девушки», и можете себе представить занавески откинутые в сумерках на благоухание яблони ее голова на фоне сумерек ее руки заложенные за голову окрыленную кимоно глас звучавший над Эдемом одежда на ложе распознанная носом над яблоком что он сказал? И ведь ему было всего семнадцать, не забудьте! «Мама, – сказал он, – они часто там бывают». И он будет сидеть в царственных позах, следя за двумя-тремя сквозь ресницы. А они будут падать, как ласточки в полете, задевая его ресницы. Шрив сказал, что он часто Так ты позаботишься о Бенджи и об отце

Чем меньше ты будешь говорить о Бенджи и об отце тем лучше когда ты с ними считалась Кэдди

Обещай

Тебе незачем о них беспокоиться у тебя все будет прекрасно

Обещай мне нехорошо ты не можешь не обещать гадал кто придумал эту остроту но ведь он всегда считал что миссис Блэнд удивительно сохранилась он сказал что она полирует Джеральда для соблазнения герцогини. Она называла Шрива этим жирным канадским мальчишкой дважды она подбирала мне другого сожителя даже не посоветовавшись со мной один раз переехать предстояло мне другой

Он распахнул дверь в сумерках. Его лицо напоминало тыквенный пирог.

– Ну, я произнесу слова нежного прощанья. Жестокая судьба может нас разлучить, но никому другому я своего сердца не отдам. Никогда.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о жестокой судьбе в восьми ярдах абрикосового шелка и с таким количеством металла, фунт на фунт, какое и не снилось ни одному галерному рабу, а также о единственной владелице и собственнице (достоверно подлинного передвижного нужника) покойной Конфедерации.

И он рассказал мне, как она ходила к проктору настаивать, чтобы Шрива переселили, и как проктор проявил свое низменное плебейство, пожелав прежде узнать мнение самого Шрива. Тогда она предложила, чтобы он послал за Шривом немедленно и тут же все сделал, но он это сделать отказался, а потому с тех пор она была со Шривом прямо-таки невежлива. «Я принципиально никогда не говорю грубо о лицах, принадлежащих к женскому полу, – сказал Шрив, – но у этой женщины гораздо больше свойств, роднящих ее с сукой, чем у любой другой дамы во всех этих суверенных штатах и владениях». И вот Письмо на столе доставленное нарочным приказ с ароматом и цветом орхидеи Если бы она знала что я прошел почти под самым окном зная что оно там и не Милостивая государыня у меня еще не было случая получить ваше послание но я заранее прошу извинить меня на сегодня и на вчера и на завтра и на любой другой Насколько я понимаю следующий будет посвящен тому как Джеральд сбрасывает своего негра с лестницы и как негр умоляет чтобы ему разрешили пройти курс на богословском факультете дабы быть возле хозяина массы джеральда и Как он бежал всю дорогу до станции рядом с экипажем проливая слезы когда масса джеральд я подожду дня назначенного для истории о том как лесопильный муж ворвался в кухонную дверь с дробовиком Джеральд вышел и перекусил дробовик пополам и вернул его по принадлежности и вытер руки шелковым платком бросил платок в плиту эту я слышал всего два раза

выстрелил в я видел как ты вошел сюда выбрал удобную минуту и присоединился думал нам стоит познакомиться поближе хочешь сигару

Спасибо я не курю

Да там видно все сильно переменилось с моего времени не возражаешь если я

Пожалуйста

Спасибо я много слышал думаю твоя мама не рассердится если я суну спичку за экран верно о тебе Кэндейс все время говорила о тебе во Френч-Лиз. Я совсем взревновал и говорю себе какой это еще Квентин и надо бы мне взглянуть что это за зверь потому что я по уши врезался понимаешь едва увидел малютку тебе-то я признаюсь мне и в голову не приходило что она говорит про своего брата она столько говорила словно ты единственный человек в мире куда там мужу может все-таки закуришь

Я не курю

В таком случае не буду настаивать хотя сигарки недурны обошлись мне двадцать пять долларов сотня оптом приятель в Гаване да уж там видно много перемен я все обещаю себе съездить но никак времени не выберу десять лет уже тяну лямку и не могу выбраться из банка за годы учения понятия меняются что кажется важным на первом курсе знаешь ли расскажи-ка как там дела

Я не расскажу ни отцу ни маме если вы об этом

Не расскажешь что не расскажешь а так вот ты о чем ну так запомни мне наплевать расскажешь ты или нет запомни это конечно неприятно но не уголовное преступление не я первый не я последний мне просто не повезло может тебе повезло больше

Вы лжете

Полегче полегче я ведь у тебя ничего не выпытываю обижаться тут нечего по молодости лет ты смотришь на это куда серьезнее чем оно тебе покажется через пять лет

Я не знаю как еще можно смотреть на мошенничество вряд ли Гарвард научит меня чему-нибудь другому

Прямо театр уж наверное тебя взяли в студенческий драматический ты прав рассказывать им об этом незачем кто прошлое помянет а зачем нам ссориться из-за такого пустяка ты мне нравишься Квентин мне нравится твое лицо ты не похож на здешнего деревенщину я рад что мы нашли общий язык я обещал твоей маме устроить что-нибудь для Джейсона но я буду рад помочь и тебе Джейсону и тут будет не худо но такому молодцу как ты в такой дыре делать нечего

Спасибо лучше держитесь Джейсона он вам подойдет больше меня

Я теперь очень жалею что так получилось но тогда я был желторотым мальчишкой у меня не было такой мамы как ваша меня некому было учить тонкостям ее конечно очень огорчает да ты прав незачем это конечно относится и к Кэндейс

Я говорил про маму и отца

Послушай погляди на меня хорошенько как по-твоему долго ты против меня выдержишь

Мне долго выдерживать не придется если вы и драться обучались тем же способом ну попробуйте долго ли я выдержу

Ах ты чертов к чему ты клонишь

Вот попробуйте

Господи сигара что бы сказала твоя мама если бы ее каминную полку прожгло можно сказать в последнюю секунду послушай Квентин мы того и гляди натворим о чем сами потом будем жалеть ты мне нравишься понравился с самой первой минуты я сказал он наверное чертовски хороший малый кто бы он там ни был не то Кэндейс так бы им не бредила послушай я уже десять лет делом занимаюсь а когда живешь среди людей все выглядит по-другому ты сам убедишься так давай поладим ты и я сыны Гарварда и все прочее наверное я бы теперь этого места и не узнал самое лучшее место для молодого человека я обязательно пошлю туда моих сыновей предоставлю им возможности каких у меня не было погоди не уходи давай обсудим молодой человек набирается таких понятий и я это только приветствую пока он учится ему это полезно формирует его характер поддерживает традиции учебного заведения но когда он выходит в мир ему приходится урывать свое тем способом какой лучше всего годится потому что он скоро убеждается что все так делают ну давай пожмем друг другу руки и кто прошлое помянет ради твоей мамы побереги ее здоровье ну так давай руку погляди-ка прямо из монастыря посмотри ни пятнышка и даже не складывались ни разу

Уберите ваши деньги

Нет нет послушай я же теперь член семьи я знаю как это бывает в молодости всякие свои личные дела а старика нелегко заставить раскошелиться уж я-то знаю сам там учился и не так давно если на то пошло но теперь я женюсь и все прочее особенно там ну не глупи послушай когда мы сможем потолковать по душам как следует я хочу рассказать тебе об одной вдовушке в городе

Я и это слышал уберите свои чертовы деньги

Считай что берешь взаймы зажмурься и будешь на пятьдесят

Держите свои руки от меня подальше и лучше уберите сигару с каминной полки

Ну и рассказывай черт тебя подери и увидишь что это тебе даст не будь ты круглым дураком ты бы понял что они у меня вот где и желторотому братцу Галахеду останется только заткнуться твоя мама мне про тебя рассказывала воображаешь себя входи входи дорогая мы с Квентином как раз знакомимся болтаем о Гарварде я тебе нужен не может и минуты пробыть без своего старичка

Герберт уйди на несколько минут мне нужно поговорить с Квентином

Входи входи поболтаем все вместе познакомимся покороче я как раз рассказывал Квентину про

Уйди Герберт уйди пока

Ну хорошо конечно вам с братцем хочется потолковать вдвоем еще разок э

Лучше уберите сигару с каминной полки

Прав как всегда мой мальчик ну так я пошел пусть покомандуют пока могут послезавтра это уже будет ах пожалуйста муженек а дорогая поцелуй-ка нас детка

Не надо отложи до послезавтра

Тогда потребую с процентами не позволяй Квентину начинать того что он не сможет кончить да кстати рассказывал ли я Квентину анекдот о говорящем попугае и что с ним случилось грустная история напомни-ка мне и сам подумай ну до скорого в юмористическом журнальчике

Ну

Ну

Что ты опять затеял

Ничего

Ты опять вмешиваешься в мои дела тебе мало прошлого лета

Кэдди у тебя жар Ты больна как же ты

Мне просто нехорошо. Я не могу просить

Выстрелил свой голос сквозь

Не за этого мерзавца Кэдди

Иногда река сверкала позади всего крутыми отблесками поперек полудня и позже. Теперь уже много позже, хотя мы проехали мимо того места, где он все еще греб против течения, величественный перед ликом бога богов. Так лучше. Богов. В Бостоне, штат Массачусетс, бог тоже плебей. А может быть, просто ничей не муж. Мокрые весла несут его пунктиром в женских ладонях. Вознося. Вознося. Раз ничей не муж, так бог его не интересует. За этого мерзавца Кэдди Река сверкала за крутым изгибом.

Мне нехорошо так обещай

Больна как же ты больна

Мне просто нехорошо я не могу просить никого просить не могу но обещай что ты

Если о них нужно заботиться то из-за тебя раз ты больна Мы слышали, как проехал под окном автомобиль, на станцию, к поезду 8.10. Назад привезет родственников. Несколько голов. Обрастает головами. И не цирюльниками. Маникюршами. У нас когда-то был породистый конь. Да, в конюшне, а под седлом – ублюдок. Квентин выстрелил все их голоса сквозь пол в комнату Кэдди

Трамвай остановился. Я сошел в середину моей тени. Рельсы пересекла дорога. Там был деревянный навес и старик жевал что-то, вынимая из бумажного мешочка, и тут трамвая не стало уже и слышно, дорога уходила под деревья, там она становилась тенистой, однако июньская листва в Новой Англии немногим гуще апрельской, дома, в Миссисипи. Я увидел пароходную трубу. Я повернулся к ней спиной, втаптывая мою тень в пыль. Во мне пряталось что-то жуткое иногда по ночам я видела как оно ухмыляется мне я видела его сквозь них ухмылялось мне сквозь их лица теперь оно пропало и мне нехорошо

Кэдди

Не прикасайся ко мне просто обещай

Раз ты больна ты не можешь

Нет могу после этого все будет хорошо будет уже не важно не позволяй чтобы его отослали в Джексон обещай

Обещаю Кэдди Кэдди

Не прикасайся ко мне не прикасайся ко мне

Какое оно Кэдди

Что

Которое ухмыляется тебе то что сквозь них

Я все еще мог видеть трубу. Там вода устремляется к морю и тихим гротам. Они будут тихо переворачиваться, и когда Он скажет: «Восстаньте» – только одни утюги. Когда мы с Вершем уходили охотиться на весь день, мы не брали еды, и к двенадцати часам я начинал испытывать голод. Я оставался голодным до часа, а потом внезапно забывал даже о том, что больше не чувствую голода. Уличные фонари сбегают с холма потом услышал как автомобиль спускается с холма. Ручка кресла плоская прохладная и гладкая под моим лбом образуя кресло яблоня клонясь на мои волосы над эдемской одеждой распознанной носом у тебя жар я еще вчера почувствовал словно стоишь у плиты.

Не прикасайся ко мне.

Кэдди ты не можешь раз ты больна. Этот мерзавец.

Мне необходимо выйти замуж. Потом они сказали мне что кость придется ломать еще раз

Наконец я уже не мог видеть трубы. Дорога шла вдоль каменной ограды. Деревья нависали над оградой, обрызганные солнечным светом. Камень был прохладным. И проходя вдоль нее, ощущаешь прохладу. Только наши края не похожи на эти. Даже в том, что просто идешь там, уже что-то есть. Как бы замершая и буйная плодоносность, вовеки насыщающая голод по хлебу. Струящаяся вокруг тебя, не сумрачная, не блюдущая каждый скаредный камешек. Словно все это наспех, только чтобы хватило зелени каждому дереву, и даже голубая даль совсем не та, яркая и химерическая. сказали мне что кость придется ломать еще раз и внутри меня что-то начало говорить Ай Ай Ай и я покрылся потом Чего мне бояться я знаю что такое сломанная нога все знаю ничего такого мне просто придется дольше не выходить из дому только и всего а мои челюстные мышцы онемели и мой рот говорил Погодите Погодите минуточку сквозь пот ай ай ай где-то за зубами а отец черт бы побрал эту лошадь черт бы побрал эту лошадь Погодите я сам виноват Он утром проходил вдоль забора с корзинкой на кухню барабаня палкой по забору утром я добрался до окна прямо в гипсе и подстерегал его с куском угля Дилси сказала ты же себя вовсе покалечишь совсем рехнулся ведь четырех дней не прошло как ты ее сломал Погодите я сейчас свыкнусь одну минуточку погодите одну минуточку я сейчас

Даже звук как будто не держался в этом воздухе, словно воздух совсем истерся, так долго разнося звуки. Собачий лай разносится дальше шума поезда – во всяком случае, в темноте. И голоса некоторых людей. Негров. Луис Хэтчер и не думал пользоваться своим рожком, хоть и таскал его вместе со старым фонарем. Я сказал:

– Луис, когда ты в последний раз чистил свой фонарь?

– А недавно. Помните, когда разлив все там посмывал? Так я его в тот самый день и чистил. Сидели мы со старухой у огня в тот вечер, а она и говорит: «Луис, а что ты будешь делать, если вода и сюда дойдет?», а я говорю: «И верно. Надо бы почистить фонарь-то». Вот я его и почистил в тот вечер.

– Разлив же был в Пенсильвании, – сказал я. – И сюда вода никак дойти не могла.

– Это вы так говорите, – сказал Луис. – А вода и в Джефферсоне такая же мокрая, как в Пенсильвании, и подняться может не хуже. Вот те-то, кто говорит, будто высокой воде сюда не дойти, и плавают потом на крышах.

– И вы с Мартой в ту ночь ушли из дому?

– А как же, ушли. Я почистил фонарь, и мы с ней до утра просидели на холме за погостом. А знай я тут холм повыше, так мы бы на нем сидели.

– И с тех пор ты фонаря не чистил?

– А чего его чистить без надобности?

– Значит, будешь ждать еще одного наводнения?

– От прошлого-то он нас упас.

– Ну, дядюшка Луис, это ты уже слишком, – сказал я.

– А чего там. Вы по-своему делайте, а я буду по-своему. Коли мне, чтоб спастись от разлива, надо только почистить этот вот фонарь, так чего мне спорить-то?

– При свете дядюшка Луис и не поймает ничего, – сказал Верш.

– Я на опоссумов в этих местах охотился, когда еще твоему папаше гнид в волосах горным маслом травили, – сказал Луис. – И с пустыми руками домой не возвращался.

– Что так, то так, – сказал Верш. – Столько опоссумов, как дядюшка Луис, тут никто не добывал.

– Да уж, – сказал Луис, – опоссумам моего света хватает. Что-то я не слышал, чтоб они жаловались. Э-эй, потише. Он! Ого-го! Куси его, пес. – И мы, замерев, сидели среди сухих листьев, которые чуть шуршали от нашего затаенного дыхания и от медленного дыхания земли и безветренного октября, ощущая, как резкий чад фонаря оскверняет ломкий воздух, прислушиваясь к собачьему лаю и к замирающему вдали голосу дядюшки Луиса. Он никогда его не повышал, и все же в тихие вечера мы слышали его, сидя на веранде. Когда он отзывал собак, его голос звучал совсем как рожок, который он носил за плечом и никогда не пускал в ход, но только чище и мягче, словно его голос был частью мрака и тишины, взметывался из них и снова уходил в них. Ого-гооо. Ого-гооо. Ого-гооооооооо. Мне необходимо выйти замуж.

Сколько их было Кэдди очень много

Не знаю слишком много ведь ты позаботишься о Бенджи об отце

Значит ты не знаешь чей он а он знает

Не прикасайся ко мне ведь ты позаботишься о Бенджи об отце

Я начал ощущать воду до того, как подошел к мосту. Мост был из серого камня, обросший лишайниками, в пятнах сочащейся сырости, где крадучись расползалась плесень. Вода под ним была прозрачной и тихой в тени, она шептала и булькала у каменных опор в замирающих спиралях крутящегося неба. Кэдди этот

необходимо выйти замуж Верш рассказывал мне про человека, который себя изуродовал. Он пошел в лес и сделал это бритвой, сидя в канаве. Обломком бритвы, и бросил их назад через плечо одним движением, клубочек крови, назад, прямо назад. Но дело не в том. Не в том, чтобы их не было теперь. А в том, чтобы их вообще никогда не было, тогда бы я мог сказать А это Это для меня китайская грамота Я не знаю китайского. А отец сказал Это потому что ты девственник неужели ты не понимаешь? Женщины никогда не бывают девственны. Чистота это негативное состояние а потому противное природе. Это природа причиняет тебе боль не Кэдди а я сказал Это только слова а он сказал Как и девственность а я сказал ты не знаешь. Ты не можешь знать а он сказал Нет. Стоит понять это и трагедия становится вторичной.

Там, куда падала тень моста, можно было заглянуть в глубину, но не до дна. Если надолго оставить лист в воде, через некоторое время мякоть исчезает и тоненькие прожилки колышутся медлительно, словно во сне. Они не соприкасаются друг с другом, как бы спутаны они ни были раньше, как бы ни были спаяны с костями. И может быть, когда Он скажет: «Восстаньте», глаза тоже всплывут из тихой глубины и сна взглянуть на благодать. А потом всплывут утюги. Я спрятал их под мостом, вернулся и оперся о перила.

Я не мог увидеть дна, но заглядывал далеко в глубину бегущей воды, а потом я увидел тень, повисшую в струе течения, как толстая стрела. Поденки толклись над самой водой, то появляясь из тени моста, то исчезая в ней. Если бы за всем этим просто был ад: чистое пламя мы двое более чем мертвые. Тогда у тебя буду только я тогда только я тогда мы двое среди тыкающих пальцев и гнусности за чистым пламенем. Стрела увеличилась, все так же без движения, затем в мгновенном водовороте форель увлекла мушку под воду с великаньим изяществом слона, подбирающего орехи. Воронка медленно растаяла, уносимая течением, и я снова увидел стрелу: носом к течению она изящно подрагивала в такт движению воды, над которой косо толклись и замирали поденки. Только ты и я тогда среди тычущих пальцев и гнусности огражденные чистым пламенем

Форель висела, изящная и неподвижная, среди колыхания теней. Три мальчика с удочками вошли на мост, и мы все перегнулись через перила и начали смотреть на форель. Они ее знали. Она была местной знаменитостью.

– Эту форель ловят уже двадцать пять лет. В Бостоне один магазин обещал спиннинг за двадцать пять долларов тому, кто ее поймает.

– Ну и почему же вы ее не поймали? Разве вам не хочется получить спиннинг за двадцать пять долларов?

– Да, – сказали они. Перегнувшись через перила, они смотрели на форель. – Еще как! – сказал один.

– А я бы не взял спиннинг, – сказал другой. – Я бы взял деньгами.

– Может, они не согласятся, – сказал третий. – Вот увидишь, возьмешь спиннинг как миленький.

– А я его продам.

– Двадцать пять долларов тебе за него не выручить.

– А я возьму сколько дадут. На кой мне спиннинг за двадцать пять долларов, я вот этой удочкой наловлю не меньше.

И они начали говорить о том, что они купили бы на двадцать пять долларов. Говорили они все разом, настойчиво, воинственно, нетерпеливо, превращая нереальность в возможность, затем в вероятность, затем в неопровержимый факт, как говорят люди, претворяя свои желания в слова.

– Я бы купил лошадь и фургон, – сказал второй.

– Держи карман шире, – сказали остальные двое.

– А вот и купил бы. Я знаю, где их можно купить за двадцать пять долларов. Я знаю, кто их продаст.

– Ну и кто?

– А кто бы ни был. Куплю за двадцать пять долларов, вот и все.

– Как же, купишь, – сказали остальные двое. – Ничего он не знает. Только треплется.

– Ну да? – сказал он. Они продолжали потешаться над ним, но он больше ничего не говорил. Перегнувшись через перила, он смотрел на форель, которую уже истратил, и внезапно злость, враждебность исчезли из их голосов, словно и в их мыслях он уже поймал форель и купил свой фургон и лошадь, потому что и им было присуще это свойство взрослых, которых вид безмолвного превосходства способен убедить в чем угодно. Мне кажется, люди, тратящие друг друга и себя на слова, во всяком случае последовательны, когда приписывают мудрость молчащему языку, и некоторое время я ощущал, как эти двое торопливо ищут средства справиться с ним, отнять у него его фургон и лошадь.

– Тебе за спиннинг двадцать пять долларов не выручить, – сказал первый. – Спорим на что хочешь.

– Да он же еще форели-то не поймал! – внезапно сказал третий, и они оба закричали:

– А что я тебе говорю? Как этого человека зовут? А вот скажи, скажи! Нет такого человека, и все!

– Да заткнитесь вы, – сказал второй. – Смотрите, вот она.

Они перегнулись через перила, неподвижные, совсем одинаковые, и их удочки, тонкие косые линии в солнечном свете, тоже совсем одинаковые. Форель неторопливо поднялась к поверхности, чуть колышущаяся, растущая тень; снова крохотная воронка медленно растаяла, уносимая течением.

– Во дает! – пробормотал первый.

– Мы-то ее больше и не ловим, – сказал он. – Мы просто смотрим, как приезжие бостонцы стараются.

– А разве другой рыбы в этой заводи нет?

– Нет. Она всю разогнала. Лучше всего тут клюет пониже у омута.

– А вот и нет, – сказал второй. – У мастерской Биглоу клюет еще лучше, две на одну. – И они принялись спорить, где клюет лучше, а потом внезапно замолчали, глядя, как форель снова поднимается к поверхности и крутящийся водоворот засасывает кусочек неба. Я спросил, далеко ли до ближайшего города. Они объяснили.

– А трамвайная остановка вон там, ближняя то есть, – сказал второй, показывая назад на дорогу. – А вам куда?

– Никуда. Я просто гуляю.

– Вы из университета?

– Да. А в этом городе есть фабрики?

– Фабрики? – Они посмотрели на меня.

– Нет, – сказал второй. – В городе нету. – Они оглядели мой костюм. – Вы что, работу ищете?

– А мастерская Биглоу? – сказал третий. – Это же фабрика.

– Тоже мне фабрика! Ему настоящая нужна.

– С гудком, – сказал я. – Я ни одного часового гудка не слышал.

– А, – сказал второй. – На унитарианской церкви есть часы на колокольне. Можете узнать время по ним. А что, у вас на этой цепочке часов нет?

– Я их сломал сегодня утром. – Я показал им мои часы. Они принялись сосредоточенно их рассматривать.

– Еще идут, – сказал второй. – А почем такие часы?

– Это подарок, – сказал я. – Мне их подарил отец, когда я кончил школу.

– А вы что, канадец? – сказал третий. Волосы у него были рыжие.

– Почему канадец?

– Нет, он говорит вовсе не так, как они, – сказал второй. – Я слышал, как они говорят. А он говорит, как негры-певцы на ярмарке.

– Эй! – сказал третий. – Вот он тебя сейчас как стукнет!

– Это за что же?

– А ты сказал, что он говорит, как цветной.

– Заткнись ты, – сказал второй. – Как подыметесь на тот холм, так и увидите колокольню.

Я поблагодарил их.

– Удачной ловли. Только старушку вы не ловите. Она заслужила, чтобы ее оставили в покое.

– Эту рыбу никому не поймать, – сказал первый. Они перегнулись через перила, глядя в воду, три удочки в солнечном свете, как три косые нити желтого огня. Я шел по своей тени, снова втаптывая ее в узорную тень деревьев. Дорога изгибалась, уходя все выше от воды. Она пересекла гребень холма и извивами уходила вниз, увлекая взгляд, мысли вперед, под тихие зеленые своды, к квадратной башенке над деревьями и к круглому глазу часов, но еще очень далекому. Я сел на траву у дороги. Трава была высокой, неисчислимой. Тени на дороге были неподвижны, словно их нанесли по трафарету косыми карандашами солнечных лучей. Но это был всего только поезд, и мало-помалу он затих за деревьями, этот долгий звук, и тут я услышал мои часы и замирающий шум поезда, как будто он уносился через другой месяц, через другое лето, где-то еще, мчась под повисшей чайкой, и мчалось все. Кроме Джеральда. А он будет величественно грести в августейшем одиночестве через полдень, выгребая из полудня вверх по нескончаемому сияющему воздуху, как в апофеозе, возносясь в сонную бесконечность, где только он и чайка: она – ужасающе неподвижная, и он – в размеренных гребках и выносах весел, воплощение инерции, и мир, крохотный под их тенями на солнце. Кэдди этот мерзавец этот мерзавец Кэдди

Их голоса поднялись над гребнем, и три тонкие удочки, как уравновешенные нити бегущего огня. Они посмотрели на меня, проходя мимо, не замедляя шага.

– Ну, – сказал я, – что-то я ее не вижу.

– А мы ее и не ловили, – сказал первый. – Эту рыбу никому не поймать.

– Вон часы, – сказал второй, указывая. – Подойдите чуть поближе, и будет видно, который час.

– Да, – сказал я. – Хорошо. – Я встал. – Вы идете в город?

– Мы идем к омуту ловить голавлей, – сказал первый.

– У омута ничего не поймаешь, – сказал второй.

– А ты, конечно, попрешься к мастерской, где купальщики всю рыбу распугали.

– У омута ничего не поймаешь.

– А мы нигде ничего не поймаем, если будем стоять на месте, – сказал третий.

– И чего ты все омут да омут, – сказал второй. – Там же ничего не поймаешь.

– Ну, так и не ходи, – сказал первый. – Ты ко мне веревочкой не привязан.

– Пошли к мастерской искупаемся, – сказал третий.

– Я пойду к омуту удить, – сказал первый. – А вы как хотите.

– Ну-ка, скажи, когда ты в последний раз слышал, что в омуте хоть что-нибудь поймали? – сказал второй третьему.

– Пошли к мастерской искупаемся, – сказал третий. Башенка медленно опускалась за деревья, круглый циферблат часов был еще достаточно далеко. Мы шли по узорной тени. Мы подошли к яблоневому саду, бело-розовому. Он был полон пчел, мы уже слышали их гуденье.

– Пошли к мастерской искупаемся, – сказал третий. Около сада от дороги ответвлялась тропка. Третий мальчик замедлил шаг и остановился. Первый пошел дальше, пятнышки солнечного света скользили по удочке, по его плечам и вниз по спине. – Да брось ты, а? – сказал третий. Второй мальчик тоже остановился. Почему тебе необходимо выйти замуж Кэдди

Ты хочешь чтобы я сказала это по-твоему если я скажу это этого не будет

– Пошли к мастерской, – сказал он. – Да брось ты, а?

Первый мальчик продолжал идти вперед. Звука его шагов не было слышно: его босые подошвы опускались в неглубокую пыль бесшумнее листьев. В саду пчелиное гудение звучало как крепчающий ветер – звук, зачарованный перед самым крещендо и остающийся все таким же. Дорога шла вдоль ограды, под смыкающимися арками, разорванная цветением, растворяющаяся в деревьях. Солнечный свет косо падал на нее, скудный и нетерпеливый. Желтые мотыльки вспыхивали в тени, как пятнышки солнца.

– Чего тебе приспичило идти к омуту? – сказал второй мальчик. – Можешь удить и у мастерской, если тебе хочется.

– А пусть его идет, – сказал третий. Они смотрели вслед первому мальчику. Солнечный свет заплатками скользил по его идущим плечам, желтыми муравьями поблескивал на удилище.

– Кенни, – сказал второй. Скажи это отцу скажешь скажу я порождение моего отца Порождающий я сочинил его сотворил я его Скажи это ему и ничего не будет потому что он скажет что я не и тогда и ты и я ведь чадолюбие

– А ну, пошли, – сказал мальчик. – Они уже все там. – Они посмотрели вслед первому мальчику.

– Ладно, – сказали они вдруг, – ну и иди, маменькин сыночек. Если он искупается, у него волосы намокнут и его выдерут. – Они свернули на тропку и зашагали по ней; а желтые мотыльки косо вились над ними по краю тени.

это потому что нет ничего другого мне кажется что-то другое есть но если нет тогда я Ты убедишься что даже несправедливость едва ли стоит того чем ты себя считаешь. Он не посмотрел на меня: твердо сжатые губы, лицо, слегка отвернутое под мятой шляпой.

– Почему ты не пошел купаться с ними? – сказал я. этот мерзавец Кэдди

Значит ты старался затеять с ним ссору значит ты

Лжец и негодяй Кэдди выгнали из клуба за шулерство никто с ним не разговаривал на зимних экзаменах пытался списывать и его исключили

Ну и что я ведь не собираюсь играть в карты с

– Ты больше любишь удить рыбу, чем купаться? – сказал я. Гудение пчел отдалилось, но оставалось таким же, словно не оно претворялось в тишину, а просто разделяющая нас тишина увеличивалась, как поднимается вода в реке. Дорога снова повернула и превратилась в улицу между тенистыми газонами с белыми домиками. Кэдди этот мерзавец и ты можешь думать о Бенджи об отце и все-таки выйти я не обо мне

О чем еще я могу думать о чем еще я все время думаю Мальчик ушел с улицы. Он перелез через палисадник, ни разу не оглянувшись, прошел по газону к дереву, положил удилище, залез на дерево и сел на сук спиной к дороге, и пятна солнца наконец застыли без движения на его белой рубашке. Еще все время думаю я даже не могу плакать я умерла в прошлом году я говорила тебе но я тогда не понимала что это значит я не понимала что я говорю Дома на исходе августа бывают дни вроде этого, воздух легкий и нетерпеливый вроде этого, и в нем есть что-то грустное, ностальгическое, знакомое. Человек – итог своего климатического опыта, сказал отец. Человек – итог того, что владеет тобой. Задача на нечистые свойства, нудно доводимая до неизбежного нуля: ничья праха и желания. Но теперь я понимаю что я мертва говорю тебе

Тогда почему ты должна послушай мы можем уехать ты Бенджи и я где нас никто не знает где В двуколку была впряжена белая лошадь, ее копыта чмокали в неглубокой пыли, колеса в тонкой паутине спиц постукивали коротко и сухо, катясь вверх по склону под трепещущей шалью листьев. Вяз. Нет – вязум. Вязум.

На что на твои университетские деньги на деньги за которые они продали луг чтобы ты мог поступить в Гарвард разве ты не понимаешь ты теперь обязан кончить если ты не кончишь у него ничего не будет

Продали луг Его белая рубашка была неподвижна на суку во вспыхивающей тени. Колеса в тонкой паутине спиц. Под днищем двуколки дробное мельканье копыт, как движения дамских рук над вышивкой, уменьшаясь без продвижения вперед, точно некто, крутящий ножную мельницу, которую быстро утаскивают со сцены. Улица снова повернула. Теперь я увидел белую башенку, круглое глупое самоутверждение часов. Продали луг

Они говорят отец умрет через год если он не перестанет пить а он не перестанет он не может перестать после того как я после прошлого лета и тогда Бенджи отправят в Джексон я не могу заплакать не могу даже заплакать мгновение она стояла в дверях в следующее мгновение он тянул ее за платье и ревел его голос бил волнами от стены к стене а она вжималась в стену становясь все меньше и меньше и глаза на белом лице были как вдавленные в него два больших пальца пока он не вытолкнул ее из комнаты а его голос бил от стены к стене словно собственная инерция не давала ему остановиться словно для него не было места в тишине ревел

Когда дверь открылась, звякнул колокольчик, всего один раз. Звонко, чисто и негромко, в аккуратной полутьме над дверью, словно он был отлит так, чтобы издавать только этот один-единственный, чистый, негромкий звук, не снашиваясь и не требуя слишком больших затрат тишины для ее восстановления, когда дверь распахнулась в запах теплого свежего хлеба; маленькая замарашка с глазами как у плюшевого медведя и двумя косичками из лакированной кожи.

– Здравствуй, сестричка. – Ее лицо в сладкой теплой пустоте было как чашка молока, разбавленного кофе. – Тут кто-нибудь есть?

Но она только смотрела на меня до тех пор, пока не открылась еще одна дверь и не вошла хозяйка. На прилавке с рядами хрустящих геометрических форм под стеклом ее аккуратное серое лицо, ее волосы, гладкие и редкие на аккуратном сером черепе, очки в аккуратных серых ободках плывут, приближаясь, как что-то на проволоке, как денежный ящик в лавке. Она была похожа на библиотекаршу. Нечто среди пыльных полок упорядоченных непреложных фактов, давно отлученных от реальности, мирно иссыхающее, как если б дуновение воздуха, который видит свершение несправедливости

– Две вон таких, будьте добры, сударыня.

Она достала из-под прилавка бумажный квадрат, вырезанный из газеты, положила его на прилавок и вынула две плюшки. Девочка не спускала с них неподвижные немигающие глаза, как две черные изюминки, всплывшие в чашке жидкого кофе. Страна пархатых родина макаронников. Смотрела на хлеб, на аккуратные серые руки, на толстое золотое кольцо на левом указательном пальце под синеватым узлом сустава.

– Вы сами печете свои булочки, сударыня?

– Сэр? – сказала она. Вот так. «Сэр?» Словно на сцене. «Сэр?» – Пять центов. Еще что-нибудь?

– Нет, сударыня. Не мне. Вот этой барышне.

Ей не хватало роста, чтобы заглянуть через витрину, а потому она прошла к концу прилавка и оттуда поглядела на девочку.

– Нет, сударыня, она уже была здесь, когда я вошел.

– Негодница, – сказала она и вышла из-за прилавка, но к девочке не прикоснулась. – Что у тебя в карманах?

– У нее нет карманов, – сказал я. – Она ничего не делала. Просто стояла тут и ждала вас.

– Почему же в таком случае не позвонил колокольчик? – Она свирепо посмотрела на меня. Ей не хватало только пучка розог и черной доски за спиной с 2 × 2 = 5. – Спрячет под платьем, и не догадаешься. Ну-ка, девочка. Как ты сюда вошла?

Девочка ничего не сказала. Она уставилась на хозяйку, потом бросила на меня мимолетный черный взгляд и снова уставилась на хозяйку.

– Уж эти иностранцы, – сказала хозяйка. – Как она могла войти, чтобы колокольчик не зазвонил?

– Она вошла, когда я открыл дверь, – сказал я. – Он звякнул один раз за нас обоих. Отсюда ей до прилавка не дотянуться. Да, по-моему, она бы и не взяла ничего, если бы и могла. Правда, сестричка? – Девочка посмотрела на меня потаенным созерцательным взглядом. – Что тебе нужно? Хлеба?

Она подняла кулачок. Он развернулся, открыв пятицентовик, влажный и грязный от влажной грязцы, въевшейся в ее ладонь. Монета была сыроватой и теплой. Я почувствовал ее чуть металлический запах.

– Будьте так добры, сударыня, у вас есть булка за пять центов?

Она достала из-под прилавка вырезанный из газеты бумажный квадрат, положила на прилавок и завернула в него булку. Я положил на прилавок монету девочки и еще одну

– И будьте добры, еще одну такую же плюшку, сударыня.

Она достала еще одну плюшку.

– Дайте мне ваш пакет, – сказала она.

Я отдал ей сверток, и она развернула плюшки, и приложила к ним третью, и завернула их, и взяла монеты, и нащупала в кармане передника два медяка, и дала их мне. Я передал их девочке. Ее пальцы сомкнулись вокруг них, влажные и теплые, как червячки.

– Вы для нее купили эту плюшку? – сказала хозяйка.

– Да, мэм, – сказал я. – Наверное, запах ваших изделий нравится ей не меньше, чем мне.

Я взял оба свертка, отдал хлеб девочке, а хозяйка, вся чугунно-серая, смотрела на нас из-за прилавка с холодной непреложностью.

– Погодите минутку, – сказала она и прошла в глубину помещения. Снова открылась и закрылась внутренняя дверь. Девочка глядела на меня, прижимая булку к своему грязному платью.

– Как тебя зовут? – сказал я. Она отвела взгляд, но по-прежнему сохраняла полную неподвижность. Казалось, она даже не дышала. Вернулась хозяйка. В руке она держала что-то бесформенное. Она несла этот непонятный комок так, словно это была ручная крыса, которая сдохла.

– Вот, – сказала она. Девочка посмотрела на нее. – Возьми, – сказала хозяйка, тыча комком в девочку. – У нее только вид такой. А начнешь есть, и никакой разницы не заметишь. Бери же, я не могу стоять тут весь день.

Девочка взяла комок, все еще насторожено глядя на нее. Хозяйка вытерла руки о передник.

– Надо будет починить колокольчик, – сказала она, подошла к двери и рывком отворила ее. Колокольчик звякнул один раз, чуть слышно, чисто и незримо. Мы пошли к двери, к щурящейся спине хозяйки.

– Спасибо за сдобу, – сказал я.

– Уж эти иностранцы, – сказала она, вглядываясь в полутьму, где звякнул колокольчик. – Послушайте моего совета, молодой человек, держитесь от них подальше.

– Да, мэм, – сказал я. – Идем, сестричка. – Мы вышли. – Благодарю вас, сударыня.

Она притянула к себе дверь, потом снова распахнула, заставив колокольчик издать его единственную негромкую ноту.

– Иностранцы! – сказала она, щурясь на колокольчик.

Мы пошли по улице.

– Ну-с, – сказал я, – как насчет мороженого? – Она кусала корявую сдобу. – Ты любишь мороженое? – Она обратила на меня черный неподвижный взгляд, продолжая жевать. – Пошли.

Мы дошли до аптеки и взяли мороженого. Она по-прежнему прижимала к себе булку.

– Почему ты ее не положишь, тебе ведь удобнее будет есть? – сказал я, протягивая руку. Но она крепко держала булку и жевала мороженое, словно это была тянучка. Надкусанная сдоба лежала на столике. Девочка сосредоточенно съела мороженое, а затем опять вгрызлась в сдобу, посматривая на витрины. Я доел мороженое, и мы вышли на улицу.

– В какой стороне твой дом? – сказал я.

Двуколка, та самая, с белой лошадью. Только Док Пибоди очень уж жирен. Триста фунтов. Едешь с ним в гору, цепляешься изо всех сил. Дети. Идти пешком легче, чем так цепляться. Ты уже была у доктора Кэдди

Для чего я не могу просить сейчас после все будет хорошо будет уже не важно

Потому что женщины так хрупки так таинственны сказал отец. Хрупкое равновесие периодической скверны уравновешенной между двумя лунами. Лунами сказал он полные и желтые как августовские луны ее ляжки ее бедра. Вне вне их всегда кроме. Желтые. Как подошвы ног от ходьбы. Потом узнать, что какой-то мужчина что все это таинственное властное скрытое. И все это внутри них облекается вкрадчивостью и ждет только прикосновения чтобы. Жидкое гниение как поднявшаяся со дна падаль плывущая как белесая резина дрябло наполненная мешая запах жимолости.

– А не лучше ли тебе отнести хлеб домой?

Она посмотрела на меня. Она жевала тихо и сосредоточенно, по ее горлу через правильные интервалы проходила легкая волна. Я развернул мой пакет и дал ей плюшку.

– До свидания, – сказал я.

Я пошел дальше. Потом я оглянулся. Она была прямо позади меня.

– Тебе в эту сторону?

Она ничего не сказала. Она шагала рядом со мной, почти у меня под локтем, и ела. Мы пошли дальше. Было тихо, нам почти не встречались прохожие мешая запах жимолости Она бы мне сказала чтобы я не сидел там на ступеньках не слышал как в сумерках хлопает ее дверь как Бенджи все еще плачет Ужин она тогда сошла бы вниз мешая запах жимолости со всем этим Мы дошли до угла.

– Ну, мне туда, – сказал я. – До свидания. – Она тоже остановилась. Она дожевала последний кусок сдобы, а затем принялась за плюшку, глядя на меня над обгрызанным краем. – До свидания, – сказал я, свернул в боковую улицу, и пошел дальше, и дошел до следующего угла, и только тогда остановился.

– В какой стороне ты живешь? – сказал я. – Вот в той? – я указал дальше по улице. Она по-прежнему смотрела на меня. – Ты живешь вон там? Уж наверное ты живешь рядом со станцией, где ходят поезда. Ведь так? – Она продолжала смотреть на меня, безмятежная, затаенная, жующая. Улица и впереди и сзади была пуста, тихие газоны и дома, очень аккуратные среди деревьев, но ни одного человека нигде, кроме перекрестка, откуда мы пришли. Мы повернулись и пошли назад. Перед какой-то лавкой сидели на стульях двое мужчин.

– Может быть, вы знаете эту девочку? Она идет за мной, и я никак не могу от нее добиться, где она живет.

Они перестали смотреть на меня и посмотрели на нее.

– Тут недавно итальянцы поселились. Несколько семей. Так она, наверно, ихняя, – сказал один из них. На нем был порыжелый сюртук. – Я ее вроде бы видел. Как тебя звать, девочка? – Она некоторое время смотрела на него черным взглядом, а ее челюсти сосредоточенно двигались. Она глотала, не переставая жевать.

– Может, она только по-итальянски и говорит, – сказал второй.

– Ее послали за хлебом, – сказал я. – Значит, как-то она объясняться умеет.

– Как звать твоего папу? – сказал первый. – Пит? Джо? Его звать Джон, а?

Она откусила кусок плюшки.

– Что мне с ней делать? – сказал я. – Она идет и идет за мной. А мне пора возвращаться в Бостон.

– Вы что, из университета?

– Да, сэр. И мне уже нужно возвращаться.

– Так пройдите дальше по улице и сдайте ее Энсу. Он наверняка в прокатной конюшне. Ну, шериф.

– Пожалуй, я так и сделаю, – сказал я. – Надо же о ней как-то позаботиться. Весьма признателен. Пошли, сестричка.

Мы пошли по улице, по теневой стороне, где тень ломаного фасада медленным пятном ползла по мостовой. Мы подошли к прокатной конюшне. Шерифа там не оказалось. Мужчина, сидевший на стуле, откинутом к косяку низкой широкой двери, за которой темный прохладный аммиачный ветерок гулял между двумя рядами стойл, посоветовал заглянуть на почту. Он тоже ее не знал.

– Мне все эти иностранцы на одно лицо. Сведите-ка ее за пути, они там живут. Может, кто ее и признает.

Мы пошли на почту. Она была на другом конце улицы. Человек в сюртуке развертывал газету.

– Энс только что уехал из города, – сказал он. – Вам надо бы пройти за станцию и прогуляться у домов над речкой. Там уж кто-нибудь ее да узнает.

– Пожалуй, я так и сделаю, – сказал я. – Пошли, сестричка.

Она запихнула последний кусок плюшки в рот и сглотнула.

– Хочешь еще? – сказал я.

Она жевала и глядела на меня черными немигающими дружелюбными глазами. Я достал две оставшиеся плюшки, протянул ей одну и откусил кусок от второй. Я спросил прохожего, как пройти к станции, и он показал.

– Пошли, сестричка.

Мы отыскали станцию и перешли через пути к реке. Там был мост, а по берегу, следуя его изгибу, тянулась улица из беспорядочно разбросанных деревянных домишек, обращенных фасадом к железной дороге. Жалкая улица, но не однородная и в чем-то яркая. В центре запущенного участка за останками забора из обломанного штакетника стоял ветхий, осевший набок фаэтон и потемневший от непогоды дом – из его чердачного окна свисало белье ярко-розового цвета.

– Может, это твой дом? – сказал я. Она посмотрела на меня над плюшкой. – Вот этот? – сказал я, указывая. Она продолжала жевать, но мне показалось, что в ее выражении появилось что-то утвердительное, словно она соглашалась, хотя и не слишком охотно. – Вот этот? – сказал я. – Ну, так пошли. – Я открыл сломанную калитку и оглянулся на нее. – Здесь? – сказал я. – Может, это твой дом?

Она быстро закивала, глядя на меня, вгрызаясь во влажный полумесяц плюшки. Мы пошли к дому. Дорожка из разбитых неодинаковых плит, прободенных молодыми жесткими стеблями травы, вела к покосившемуся крыльцу. В доме не было заметно никакого движения, неподвижно было и розовое белье, свисавшее в безветрии из чердачного окна. Вытянув футов шесть проволоки, я перестал дергать фарфоровую ручку звонка. И начал стучать. Из жующего рта девочки боком торчала корка.

Дверь открыла женщина. Она посмотрела на меня, затем быстро заговорила с девочкой по-итальянски с повышающейся интонацией и после паузы – вопросительно. Она снова принялась ей что-то говорить, а девочка смотрела на нее поверх корки, которую запихивала в рот грязными пальцами.

– Она говорит, что живет здесь, – сказал я. – Я встретил ее в городе. Эта булка для вас?

– Не говору, – сказала женщина. Она снова заговорила с девочкой. Девочка только смотрела на нее.

– Не живет тут? – сказал я, указал на девочку, потом на нее, потом на дверь. Женщина покачала головой и быстро заговорила. Она подошла к краю крыльца и показала на дорогу, продолжая говорить.

Я тоже отчаянно закивал.

– Вы идете показывать? – сказал я. Я взял ее за локоть, тыча другой рукой в сторону дороги. Она стремительно говорила, указывая. – Вы идете показывать, – сказал я, пытаясь свести ее по ступенькам.

– Si, si[5], – сказала она, упираясь, показывая мне, показывая. Я снова закивал.

– Спасибо. Спасибо. Спасибо. – Я спустился по ступенькам и направился к калитке – не бегом, но очень быстро. Я добрался до калитки, остановился и некоторое время смотрел на нее. Корка уже исчезла, и она смотрела на меня своим черным дружелюбным пристальным взглядом. Женщина стояла на крыльце, не спуская с нас глаз.

– Ну, так пошли, – сказал я. – Рано или поздно мы найдем правильный дом.

Она пошла, держась под самым моим локтем. Мы пошли дальше. Все дома казались пустыми. Ни одной живой души вокруг. Та бездыханность, которая чудится в пустых домах. Но не могли же они все быть пустыми. Все эти комнаты, если бы можно было разом отсечь стены. Сударыня, вот ваша дочь, будьте любезны. Нет. Сударыня, во имя всего святого, вот ваша дочь. Она шагала рядом, под самым моим локтем ее лоснящиеся косички, и тут последний дом остался позади, а дорога, следуя изгибу берега, скрылась за забором. Из сломанной калитки выходила женщина, сжимая под подбородком концы головного платка. Дорога, изгибаясь, уходила дальше, совсем пустая. Я нащупал монету и отдал ее девочке. Двадцать пять центов.

– До свидания, сестричка, – сказал я и побежал.

Я бежал быстро, не оглядываясь. На повороте я оглянулся. Она стояла на дороге, маленькая фигурка с булкой, прижатой к грязному платьицу, с неподвижными, черными, немигающими глазами. Я побежал дальше.

От дороги ответвлялся проулок. Я свернул туда и вскоре перешел на быстрый шаг. Проулок вился по задам – некрашеные дома, где на веревках висело все то же пестрое белье самых неожиданных расцветок, амбар с провалившимся коньком, тихонько ветшающий среди корявых яблонь, неподрезанных и тонущих в бурьяне, розово-белых, жужжащих солнечным светом и пчелами. Я оглянулся. У начала проулка никого не было. Я еще больше замедлил шаг, моя тень обгоняла меня, волоча голову по бурьяну, заслонявшему забор.

Проулок свернул к запертым воротам, почти потерялся в траве, превратился в узенькую тропку, в рубец, сходящий на нет в молодой траве. Я перелез через забор, оказался в огороженной рощице, прошел через нее, уперся в новый забор и пошел вдоль него. Моя тень была теперь позади меня. Хмель и вьюнки там, где дома росла бы жимолость. Снова и снова, особенно в сумерках, когда шел дождь, мешая жимолость со всем этим, словно так было еще мало, еще недостаточно невыносимо. Как ты позволила ему целовать целовать

Я ему не позволила я его заставила и смотрит как я злюсь Что ты делаешь? Красный отпечаток моей ладони вспыхнувший на ее лице как включенный свет под твоей ладонью ее глаза наливаются блеском

Это не за то что ты целовалась. Локти девочки в пятнадцать лет отец сказал ты глотаешь словно у тебя в горле рыбья кость застряла что с тобой и Кэдди по ту сторону стола не глядит на меня. Это за то что ты позволила городскому хлыщу я ударил тебя будешь ты будешь теперь конечно ты скажешь телячья привязь. Моя красная ладонь вспыхивающая на ее лице. Что ты на это скажешь обдирая ее голову о. Стебли травы крест-накрест в ее плоти щекоча обдирая ее голову. Скажи телячья привязь скажи скажи

Я во всяком случае не целовала грязной девчонки вроде Натали Стена ушла в тень, а за ней – моя тень, я опять ее перехитрил. Я забыл, что река изгибается вдоль дороги. Я влез на забор. И она смотрела, как я прыгнул вниз. Прижимая булку к платью.

Я стоял в бурьяне, и мы некоторое время смотрели друг на друга.

– Почему ты не сказала мне, что живешь здесь, сестричка? – Булка постепенно разрывала бумагу, ее следовало бы завернуть в другой лист. – Ну так пойдем и покажи мне дом. – не грязную девчонку вроде Натали. Шел дождь, мы слышали, как он стучит по крыше, вздыхая в высокой сладкой пустоте сарая.

Тут? коснувшись ее

Не тут

Тут? Он не был сильным но мы ничего не слышали кроме крыши так будто это была моя кровь или ее кровь

Она столкнула меня с лестницы и убежала и бросила меня Кэдди

Тебе было больно вот тут когда Кэдди убежала тебе вот тут

О-о Она шла под самым моим локтем – макушка ее лакированной головы, булка, вылезающая из газетных лохмотьев.

– Если ты не вернешься домой сейчас же, то совсем замусолишь булку. И что тогда скажет твоя мама? Спорю на что хочешь я могу тебя поднять

Не сможешь я тяжелая

А Кэдди ушла она что ушла в дом от нашего дома сарая не видно ты думаешь видно сарай от

Это все она она столкнула меня она убежала

Я могу тебя поднять вот увидишь

О-о ее кровь или моя кровь О-о Мы пошли дальше по неглубокой пыли, и наши ноги были бесшумны, как резина, в неглубокой пыли, где карандаши солнца косо вписали деревья. И я снова ощущал, как бежит вода быстро и мирно в потаенной тиши.

– Далеко же ты живешь, верно. Какая же ты умница, что ходишь так далеко в город совсем одна. – Это словно танцевать сидя, ты умеешь танцевать сидя? Мы слышали дождь, крысу в кормушке, пустой сарай без лошадей. Как ты держишь когда танцуешь ты держишь вот так

О-о

Я всегда держал вот так ты думала у меня не хватит силы да

О-о О-о О-о О-о

Я держал вот так то есть ты слышала что я сказал я сказал

о-о о-о о-о о-о

Дорога уходила вперед, тихая и пустая, лучи солнца ложились все более косо. Ее жесткие косички были перевязаны на кончиках пунцовыми тряпочками. Уголок газетного листа чуть-чуть хлопал при каждом ее шаге, обнажая нос булки. Я остановился.

– Послушай, ты живешь на этой дороге? Ведь мы давным-давно прошли последний дом.

Она посмотрела на меня, черная, потаенная, дружелюбная.

– Где же ты живешь, сестричка? Наверное, там позади, в городе?

Где-то в лесу посвистывала птица, за ломаными и редкими, косо падающими лучами.

– Твой папа будет беспокоиться, куда ты делась. На верное, тебя накажут за то, что ты не пошла с хлебом прямо домой.

Птица снова засвистела, невидимая – звук бессмысленный и глубокий, без обертонов, обрывающийся так, словно его отсекли ножом, и вновь это ощущение воды, быстрой и мирной над потаенными местами, только осязаемой, но не видной, не слышной.

– Черт побери, сестричка! – Уже половина листа обвисла. – От него больше нет никакого толку. – Я оторвал его и бросил у дороги. – Пошли. Нам надо вернуться в город. Пойдем вдоль реки.

Мы сошли с дороги. Во мху росли маленькие бледные цветочки, и ощущение воды, немой и невидимой. Я жал вот так то есть я держал Она стояла в дверях глядя на нас уперев руки в бока

Ты меня толкнула это все ты я чуть не расшиблась

Мы танцевали сидя спорю на что хочешь Кэдди не умеет танцевать сидя

Перестань перестань

Я просто отряхиваю твое платье сзади

Держи свои руки от меня подальше это все ты ух и зла же я на тебя

Мне все равно она посмотрела на нас злись себе она ушла. До нас доносились крики, плеск воды; на миг блеснуло загорелое тело.

Злись себе. Моя рубашка намокла и волосы тоже. Через крышу уже громко слышную крышу я видел как Натали идет по саду сквозь дождь. Промокни до костей схвати воспаление легких убирайся к себе домой Коровья Морда. Я со всего маху прыгнул в свиную лужу грязь желто вспучилась мне по пояс воняя я проваливался увязал а потом упал и прокатился по ней. – Слышишь, как они бултыхаются, сестричка? Я и сам бы не отказался.

Будь у меня время. Когда у меня будет время. Я услышал мои часы. грязь была теплее дождя она смердела нестерпимо. Она повернулась спиной я обошел и встал перед ней. Ты знаешь что я делал? Она повернулась спиной я обошел и встал перед ней дождь впитывался в грязь приминал ее лифчик сквозь платье грязь смердела невыносимо. Я ее тискал вот что я делал. Она повернулась спиной я обошел и встал перед ней. Я тискал ее слышишь что я говорю

Мне нет дела что бы ты там ни делал.

Нет дела нет дела я тебя заставлю я заставлю чтобы тебе было дело. Она ударила меня по рукам я мазал ее грязью другой рукой я не чувствовал влажные хлопки ее руки я соскребал грязь с ног и мазал ее влажное крепкое извивающееся тело и слышал как ее пальцы впиваются в мое лицо но не чувствовал их даже когда дождь на моих губах стал сладковатым

Они первыми увидели нас из воды, головы и плечи. Они завопили, а один, скорчившись, приподнялся и прыгнул к ним. Они были словно бобры, вода плескала им в подбородки, они вопили.

– Уведите девчонку. Чего это вы притащили сюда девчонку? Проваливайте!

– Она вам не помешает. Мы просто хотим немножко на вас посмотреть.

Они скорчились в воде. Они тесно сдвинули головы, следя за нами. Затем они рассыпались и кинулись в нашу сторону, плеща водой. Мы торопливо отошли.

– Послушайте, мальчики, она вам не помешает.

– А ну, проваливай отсюда, Гарвард! – Это крикнул второй мальчик, который на мосту придумал лошадь и фургон. – Обливай их, ребята!

– Давай вылезем и искупаем их, – сказал другой. – Девчонки, что ли, бояться!

– Обливай их! Обливай их! – Они кинулись к нам, плеща водой. Мы отошли. – Проваливайте отсюда! – вопили они. – Проваливайте отсюда!

Мы ушли. Они сгрудились под берегом, прилизанная голова к прилизанной голове над сверкающей водой. Мы пошли дальше.

– Это не для нас, верно. – Кое-где на мох ложились косые солнечные лучи, уже почти горизонтальные. – Бедняжка, ты всего только девочка. – Во мху росли маленькие цветочки, я никогда еще не видел таких крохотных. – Ты всего только девочка, бедняжка. – Тропинка изгибалась возле воды. Затем вода вновь стала неподвижной, темной, и неподвижной, и быстрой. – Только девочка и ничего больше, бедная сестричка. – Мы лежали в мокрой траве задыхаясь дождь на моей спине как холодная дробь. Теперь тебе есть дело есть есть

Господи в каком мы виде вставай. Там где на мой лоб попадал дождь его начало саднить я провел рукой она стала красной капли дождя на ней розовели. Больно тебе

Конечно больно как ты думаешь

Еще немного и я бы тебе глаза выцарапала Господи ну и воняем же мы попробуем отмыться в ручье – Вот город, сестричка. Теперь тебе уже придется пойти домой. Мне нужно возвратиться к себе в университет. Посмотри, как уже поздно. Ты теперь пойдешь домой, правда? – но она только бросила на меня свой черный потаенный дружелюбный взгляд, прижимая к груди полуобнаженную булку. – Да она мокрая. А я-то думал, что мы успели отскочить. – Я достал носовой платок и попытался вытереть булку, но корка начала отходить, и я перестал. – Надо дать ей высохнуть самой. Возьми-ка ее вот так. – Она взяла ее вот так. У булки был такой вид, будто ее обгрызли крысы. и вода накатывалась и накатывалась на скорченную спину корка грязи воняющая из-под воды пятнающая рябую поверхность воды точно жир на горячей плите я сказал тебе что заставлю тебя

Мне нет никакого дела что ты

Тут мы услышали топот, и остановились, и поглядели назад, и увидели, что он бежит к нам по тропе, и горизонтальные тени хлестали по его ногам.

– Он торопится. Нам лучше… – Тут я увидел еще одного человека, пожилого человека, который бежал, переваливаясь с дубинкой в руке, и мальчика, голого по пояс, который на бегу придерживал штаны.

– Вон Джулио, – сказала девочка, и тут я увидел его итальянское лицо и его глаза, и он прыгнул на меня. Мы упали. Его кулаки тыкались в мое лицо, и он говорил что-то и, кажется, пытался меня укусить, а потом его оттащили и держали, а он вырывался, дергался и вопил, а они держали его за локти, а он все пытался пнуть меня ногой, пока они его совсем не оттащили. Девочка голосила, обнимая булку обеими руками. Полуголый мальчик метался по сторонам и прыгал, придерживая брюки, и кто-то поставил меня на ноги, и я успел увидеть, как из-за безмятежного поворота появилась бегом еще одна совершенно голая фигура, на полушаге сменила направление и прыгнула за деревья, держа позади себя штаны и рубашку, твердые, как две доски. Джулио все еще рвался ко мне. Человек, который поднял меня, сказал:

– Тпру-у! Попался! – На нем был только жилет, без сюртука. С металлической бляхой. В другой руке он сжимал узловатую отполированную дубинку.

– Вы ведь Энс? – сказал я. – Я вас искал. Что случилось?

– Предупреждаю вас, что все, сказанное вами, будет использовано против вас, – сказал он. – Вы арестованы.

– Я его убиваю, – сказал Джулио. И начал вырываться. Его держали двое. Девочка безостановочно голосила, обнимая хлеб. – Ты крадал мою сестру, – сказал Джулио. – Пустите, мистеры.

– Украл его сестру? – сказал я. – Но я же…

– Заткнись, – сказал Энс. – Расскажешь судье.

– Украл его сестру? – сказал я. Джулио вырвался и снова прыгнул на меня, но шериф перехватил его, и они боролись, пока двое остальных снова не скрутили ему руки. Энс, пыхтя, отпустил его.

– Дурак ты итальянский, – сказал он. – Вот возьму и тебя тоже арестую за нападение и нанесение побоев. – Он повернулся ко мне. – Пойдешь по-хорошему или надеть на тебя наручники?

– Я пойду по-хорошему, – сказал я. – Что хотите, только бы найти кого-то… что-то сделать с… Украл его сестру, – сказал я. – Украл его…

– Я тебя предупредил, – сказал Энс. – Он прицеливается обвинить тебя в преступном покушении. Эй ты, скажи, чтобы девчонка перестала выть!

– О, – сказал я. Потом я начал смеяться. Еще двое мальчиков с мокрыми прилипшими ко лбу волосами и круглыми глазами вышли из кустов, застегивая рубашки, уже промокшие на плечах и лопатках, и я попытался подавить смех, но не мог.

– Ты с ним поосторожнее, Энс, он, по-моему, свихнутый.

– Я п-перестану, – сказал я. – С-сейчас пройдет. В тот раз получилось ах-ха-ха, – сказал я, смеясь. – Дайте я немного посижу.

Я сел, и они смотрели на меня, и девочка с лицом в грязных потеках и словно обгрызанной булкой, и вода, быстрая и мирная, чуть ниже тропы. Потом смех иссяк. Но мое горло все еще пыталось смеяться – как позывы к рвоте, когда желудок уже пуст.

– Тпру-у, – сказал Энс. – Возьми-ка себя в руки.

– Ладно, – сказал я, напрягая горло. Рядом кружил еще один желтый мотылек, словно взлетевшее солнечное пятнышко. Вскоре я уже мог немного расслабить горло. Я встал. – Я готов. Куда идти?

Мы направились дальше по тропе, двое других вели Джулио, а девочка и мальчишки шли позади. Тропа вилась по берегу до моста. Мы перешли мост и рельсы, а из дверей на нас смотрели люди, и все больше мальчишек, взявшихся неизвестно откуда, присоединялось к нам, и на главную улицу мы вышли во главе целой процессии. Перед аптекой стояло авто, очень большое, но узнал я их, только когда миссис Блэнд сказала:

– Да это же Квентин! Квентин Компсон! – Тогда я увидел Джеральда. И Споуда на заднем сиденье, вольготно откинувшегося. И Шрива. Обе девушки были мне незнакомы.

– Квентин Компсон! – сказала миссис Блэнд.

– Добрый день, – сказал я, приподнимая шляпу. – Я арестован. К сожалению, я не получил вашей записки. Шрив вам говорил?

– Арестован? – сказал Шрив. – Извините, – сказал он, приподнялся над сиденьями, перебрался через их ноги и вылез. Мои спортивные брюки обтягивали его, как перчатка. Я совсем не помнил, что забыл их. И я не помнил, сколько подбородков у миссис Блэнд. Девушка покрасивее сидела с Джеральдом на переднем сиденье. Они смотрели на меня сквозь свои вуали с благовоспитанным ужасом. – Кто арестован? – сказал Шрив. – В чем дело, мистер?

– Джеральд, – сказала миссис Блэнд. – Отошли этих людей. Садитесь в автомобиль, Квентин.

Джеральд вылез. Споуд не шевельнулся.

– Что он натворил, капитан? – сказал он. – Ограбил курятник?

– Предупреждаю вас, – сказал Энс. – Вы знаете арестованного?

– Знаю, – сказал Шрив. – Послушайте…

– Тогда можете пойти к судье. Вы препятствуете отправлению правосудия. Пошли! – Он дернул меня за локоть.

– Ну так всего хорошего, – сказал я. – Я рад, что повидал вас всех. Мне очень жаль, что я не сумел поехать с вами.

– Джеральд, кому я говорю, – сказала миссис Блэнд.

– Послушайте, констебль, – сказал Джеральд.

– Предупреждаю вас, что вы препятствуете представителю закона при исполнении служебных обязанностей, – сказал Энс. – Если вам есть что сказать, то можете пойти к судье и опознать арестованного. – Мы пошли дальше. Это была уже настоящая процессия со мной и Энсом во главе. Я слышал, как они объясняют им, в чем дело, и Споуд задавал вопросы, а потом Джулио что-то бешено сказал по-итальянски, и я оглянулся, и увидел девочку – она стояла у тротуара и смотрела на меня своим дружелюбным непостижимым взглядом.

– Шагай домой, – крикнул Джулио. – Я с тебя всю шкуру спущу.

Мы пошли дальше по улице и свернули туда, где посреди газона стоял одноэтажный дом из красного с белым кирпича. Мы пошли по мощеной дорожке к двери. Там Энс остановил всех, кроме нас, и приказал им ждать снаружи. Мы вошли в пустую комнату, пропахшую табачным перегаром. В деревянном ящике с песком стояла чугунная печка, на стене висела выцветшая карта и грязный план города. Из-за выщербленного стола на нас поверх очков в стальной оправе щурился человек с буйной гривой седых волос.

– Поймал его, Энс? – сказал он.

– Поймал, судья.

Он открыл огромную пыльную книгу, пододвинул ее к себе и обмакнул заросшее перо в чернильницу, полную чего-то вроде угольной пыли.

– Послушайте, мистер, – сказал Шрив.

– Фамилия арестованного, – сказал судья. Я сообщил ее. Он записал ее в книгу, перо царапало с невыносимой медлительностью.

– Послушайте, мистер, – сказал Шрив. – Мы знаем этого молодого человека. Мы…

– Соблюдайте тишину в суде, – сказал Энс.

– Заткнись, милок, – сказал Споуд. – Позволь ему обделать это по-своему. Он ведь все равно обойдется без твоего позволения.

– Возраст, – сказал судья. Я сообщил его. Он записал, шевеля губами, пока писал. – Занятие. – Я сообщил его. – Гарвардский студент, э? – сказал он и посмотрел на меня, слегка согнув шею, чтобы взглянуть поверх очков. Глаза у него были ясные и холодные, как у козла. – Что же это вы затеяли – приехали сюда, крадете детей…

– Они свихнулись, судья, – сказал Шрив. – Кому это взбрело на ум утверждать, будто он похищает…

Джулио бешено замахал руками.

– Свихнулись? – сказал он. – Или я его не сам поймал, а? Или я моими глазами не видел…

– Ты врешь, – сказал Шрив. – Ты ничего подобного…

– Соблюдайте тишину, – сказал судья. – Если они не прекратят, выставь их, Энс. – Они прекратили. Судья посмотрел на Шрива, потом на Споуда, потом на Джеральда. – Вы знаете этого молодого человека? – сказал он Споуду.

– Да, ваша честь, – сказал Споуд. – Желторотый мальчишка из деревни, приехал сюда учиться. Он ничего дурного сделать не хотел. Я думаю, шериф без труда убедится, что вышла ошибка. У него отец проповедник.

– Гм, – сказал судья. – А что вы, собственно, делали? – Я рассказал, а он смотрел на меня холодными светлыми глазами. – Как по-твоему, Энс?

– Не исключено, – сказал Энс. – С этими дураками итальянскими.

– Я американец, – сказал Джулио. – У меня бумага.

– Где девочка?

– Он отослал ее домой.

– Была она испугана или как?

– Нет, не была. Вот разве перепугалась, когда Джулио набросился на арестованного. Они просто шли по речной тропе к городу. Там купались мальчишки и сказали нам, куда они пошли.

– Это ошибка, судья, – сказал Споуд. – Дети и собаки постоянно за ним увязываются. Он тут ничего поделать не может.

– Гм, – сказал судья. Он некоторое время смотрел в окно. Мы глядели на него. Я слышал, как почесывается Джулио. Судья отвернулся от окна.

– Вы там согласны, что девочке не было причинено никакого вреда?

– Пока не причинено, – сказал Джулио угрюмо.

– Вы оставили работу, чтобы ее искать?

– Оставил, да. Я бегал. Я бегал, как дьявол. Там глядел, тут глядел, потом человек говорит видел, как он давал ей, чтобы есть. И она идет с ним.

– Гм, – сказал судья. – Ну, сынок, думается мне, ты должен бы возместить Джулио, что ты оторвал его от работы.

– Да, сэр, – сказал я. – Сколько?

– Доллар, думается мне.

Я дал Джулио доллар.

– Ну, – сказал Споуд, – если это все… полагаю, он отпущен, ваша честь?

Судья даже не посмотрел на него.

– Далеко тебе пришлось за ним бегать, Энс?

– Мили две, не меньше. Часа два прошло, прежде чем мы его изловили.

– Гм, – сказал судья. Несколько мгновений он размышлял. Мы глядели на него, на жесткий хохол, на очки, сдвинутые к кончику носа. Желтый прямоугольник окна медленно удлинялся на полу, достигая стены, всползая на нее. Пылинки кружились и косо скользили вниз. – Шесть долларов.

– Шесть долларов? – сказал Шрив. – За что?

– Шесть долларов, – сказал судья. Он посмотрел на Шрива, потом опять на меня.

– Послушайте, – сказал Шрив.

– Помолчи-ка, – сказал Споуд. – Дай их ему, милок, и пошли отсюда. Нас ведь ждут дамы. Есть у тебя шесть долларов?

– Да, – сказал я и дал ему шесть долларов.

– Дело прекращено, – сказал он.

– Возьми квитанцию, – сказал Шрив. – Возьми квитанцию с подписью.

Судья кротко посмотрел на Шрива.

– Дело прекращено, – сказал он, не повышая голоса.

– Да будь я… – сказал Шрив.

– Идем-идем, – сказал Споуд, беря его под локоть. – Всего хорошего, судья. Весьма обязаны. – Когда мы выходили, вновь бешено взорвался голос Джулио и смолк. Споуд смотрел на меня, его карие глаза были насмешливыми и чуть холодными. – Ну, милок, полагаю, теперь ты будешь гоняться за девицами только в Бостоне.

– Дурак проклятый, – сказал Шрив. – Какого черта тебе понадобилось тащиться сюда и валять дурака с проклятыми макаронниками?

– Пошли, – сказал Споуд. – Им, наверное, надоело ждать.

Миссис Блэнд разговаривала с ними. Они были мисс Холмс и мисс Дейнджерфилд, и они перестали ее слушать и вновь посмотрели на меня все с тем же благовоспитанным и жадным ужасом, – ускользающие и таинственные.

– Квентин Компсон, – сказала миссис Блэнд. – Что бы сказала ваша мама? Молодым людям естественно попадать в переделки, но чтобы деревенский полицейский! И ходить пешком! Джеральд, что, по их мнению, он сделал?

– Ничего, – сказал Джеральд.

– Вздор. В чем было дело. Споуд?

– Он пытался похитить ту малолетнюю чумазую девчонку, но его вовремя изловили.

– Вздор, – сказала миссис Блэнд, но ее голос как-то замер, и она пристально посмотрела на меня, а девицы вздохнули тихо и в унисон. – Чепуха, – энергично сказала миссис Блэнд. – Но чего еще можно ждать от невежественных плебеев янки. Садитесь в автомобиль, Квентин.

Мы со Шривом сели на маленькие откидные сиденья. Джеральд завел автомобиль, влез, и мы поехали.

– А теперь, Квентин, объясните мне, что это за глупости, – сказала миссис Блэнд. Я объяснил им, Шрив в ярости горбился на своем маленьком сиденье, а Споуд снова вольготно откинулся рядом с мисс Дейнджерфилд.

– И самое смешное, что все это время Квентин водил нас всех за нос, – сказал Споуд. – Все это время мы считали его образцовым юношей, которому всякий может спокойно доверить свою дочь, и вот полиция наконец открыла нам глаза на его темные делишки.

– Замолчите, Споуд, – сказала миссис Блэнд. Мы проехали по улице, миновали мост, проехали мимо дома, где из окна свисало розовое белье. – Ну, это вам наказание за то, что вы не прочли моей записки. Почему вы за ней не вернулись? Мистер Маккензи говорит, что он вам сказал про нее.

– Да, мэм, я хотел вернуться, но не сумел.

– Вы бы заставили нас ждать уж не знаю как долго, если бы не мистер Маккензи. Он сказал, что вы не возвращались, и одно место оказалось свободным, а потому мы пригласили его. Но мы в любом случае рады вам, мистер Маккензи. – Шрив ничего не сказал. Его руки были сложены на груди, и он свирепо смотрел прямо перед собой мимо фуражки Джеральда. Это была английская фуражка для автомобильных прогулок. Так сказала миссис Блэнд. Мы проехали этот дом, и три других, и еще двор, где у калитки стояла та самая девочка. Булки в руках у нее уже не было, и лицо словно покрывали потеки угольной пыли. Я помахал ей, но она не ответила и только медленно повернула голову вслед за автомобилем, провожая нас своим немигающим взглядом. Затем мы помчались вдоль стены, и наши тени бежали по стене, а потом мы проехали мимо куска газеты на краю дороги, и я опять начал смеяться. Я ощущал его у себя в горле и начал смотреть на деревья, где косо ложился уходящий день, и думал об этом дне, и о птице, и о купающихся мальчиках. Но я все-таки не мог подавить его, и тут я понял, что если буду слишком стараться подавить его, то заплачу, и я подумал о том, как я думал, что не могу быть девственником, если столько их проходит среди теней и шепчется своими нежными девичьими голосами, медля в тенистых местах, и возникают слова, и аромат духов, и глаза, которые ощущаешь, не видя, но если бы это было так просто, то это был бы пустяк, а если бы это был пустяк, то что я такое, и тут миссис Блэнд сказала: – Квентин? Ему нехорошо, мистер Маккензи? – И тут толстая ладонь Шрива коснулась моего колена, а Споуд начал говорить, и я уже не пытался подавлять его.

– Если корзина ему мешает, мистер Маккензи, переставьте ее на свою сторону. Я захватила корзину вина, так как считаю, что молодым джентльменам следует пить вино, хоть мой отец, дедушка Джеральда делать это Ты когда-нибудь В сером мраке немного света ее руки сомкнутые вокруг

– Что они и делают, когда подворачивается случай, – сказал Споуд. – А, Шрив? ее колен ее лицо запрокинутое к небу запах жимолости на ее лице и горле

– А также пиво, – сказал Шрив. Его рука опять коснулась моего колена. Я опять отодвинул мое колено, как тонкий слой сиреневой краски говорила о нем и он стоял

– Ты не джентльмен, – сказал Споуд. между нами и ее силуэт начинал терять очертания не из-за темноты

– Нет, я канадец, – сказал Шрив. говорила о нем лопасти весел пунктиром увлекая его пунктиром Английская фуражка для автомобильных прогулок и все время мчась внизу и они двое потерявшие очертания друг в друге во веки и более того он служил в армии убивал людей

– Я обожаю Канаду, – сказала мисс Дейнджерфилд. – По-моему, она изумительна.

– Ты когда-нибудь пил духи? – сказал Споуд. одной рукой он мог посадить ее к себе на плечо и бегом унося ее Носясь

– Нет, – сказал Шрив. уносясь зверь о двух спинах и она теряя очертания в пунктире весел уносясь свиньи Евбулея уносясь спаренные друг в друге сколько их Кэдди много

– И я нет, – сказал Споуд. Я не знаю слишком много во мне пряталось что-то жуткое во мне Отец я совершил Ты когда-нибудь делал это Мы не мы не делали этого делали мы это

– и у дедушки Джеральда было обыкновение самому собирать мяту перед завтраком, пока еще не высохла роса. Он даже старику Уилки не позволял до нее касаться помнишь Джеральд а всегда собирал ее сам и приготовлял себе мятный шербет. Когда дело касалось его шербета он был придирчив как старая дева и отмерял все составные части согласно рецепту который хранил в своей голове. И рецепт этот он сообщил только одному-единственному человеку. Это был мы делали как же ты можешь не знать погоди немного я скажу тебе как это было это было преступление мы совершили страшное преступление его нельзя скрыть ты думаешь можно но погоди Бедный Квентин ты ведь никогда этого не делал ведь так и я скажу тебе как это было я скажу отцу и тогда иначе будет нельзя потому что ты любишь отца тогда нам придется уехать среди тыкающих пальцев и гнусности чистое пламя я заставлю тебя сказать что мы я заставлю тебя я сильнее чем ты я заставлю ты знаешь что мы ты думала это были они а это был я послушай я обманывал тебя и все время это был я ты думала я был в доме где эта проклятая жимолость стараясь не думать качели можжевельники потаенные вздымающиеся волны дыхание замкнутое впивая неистовые вздохи да Да Да Да – и сам никогда вина не пил, но он всегда говорил, что корзина в какой книге вы это прочли в той где лодочный костюм Джеральда вина составляет необходимость принадлежность пикника в котором участвуют джентльмены ты любила их Кэдди ты любила их Когда они прикасались ко мне я умирала

мгновение она стояла там в следующее он уже вопил и тянул ее за платье в переднюю и на лестницу вопя и толкая ее вверх по ступенькам к двери ванной она остановилась спиной к двери закрывая лицо рукой вопя и пытаясь втолкнуть ее в ванную когда она пришла Т.П. кормил его ужином он начал но сперва только хныкал пока она не прикоснулась к нему тогда он завопил она стояла там ее глаза как загнанные в угол крысы потом я бежал в серой тьме пахло дождем и теплый сырой воздух высвободил все цветочные ароматы и цикады пиликали в траве сопровождая меня маленьким островком тишины Мечта смотрела на меня через забор пятнистая как лоскутное одеяло на бельевой веревке я подумал черт бы побрал этого негра он опять забыл задать ей корм опять я бежал вниз с холма в этот вакуум как дыхание скользящее по зеркалу она лежала в воде головой на песчаной косе вода струилась у ее бедер в воде было чуть больше света ее намокшая юбка колыхалась по сторонам в такт течению воды крупной рябью бегущей в никуда обновляющей себя собственным движением я стоял на откосе я чувствовал запах жимолости в просвете воды воздух словно моросил жимолостью и царапаньем цикад и они ощущались телом как что-то вещественное

а Бенджи еще плачет

я не знаю нет я не знаю

бедный Бенджи

я сел на откосе трава была сыроватой я заметил что мои башмаки намокли

вылезай из воды ты что с ума сошла

но она не пошевельнулась ее лицо было белым пятном выделенным из смутного пятна песка рамкой ее волос

ну вылезай же

она села в воде потом поднялась с юбки хлопающей по ногам стекала вода она поднялась на откос в хлопающей одежде села

почему ты ее не выжмешь хочешь простудиться

да

вода журчала и булькала перекатываясь через песчаную косу в темноту под ивами на отмели вода бежала складками как кусок материи все еще храня немножко света как свойственно воде

он пересек все океаны объехал вокруг света

потом она говорила о нем обхватив мокрые колени запрокинув лицо в сером свете запах жимолости свет в комнате мамы и в комнате Бенджи где Т.П. укладывал его спать

ты любишь его

ее рука протянулась я не шевельнулся пальцы неловко скользнули по моему локтю вниз и она прижала мою ладонь к своей груди ее сердце стучало

нет нет

так значит он заставил тебя он заставил тебя сделать это принудил он сильнее тебя и он завтра я убью его я клянусь отцу незачем знать пусть потом когда все произойдет и тогда ты и я никому не будет нужно знать мы можем взять мои университетские деньги сообщить что я больше не буду учиться Кэдди ты его ненавидишь ведь ненавидишь ведь

она прижимала мою ладонь к своей груди ее сердце стучало я повернулся и схватил ее за локоть

Кэдди ведь ты ненавидишь его ты его

она передвинула мою ладонь выше на горло удары ее сердца как молот

бедный Квентин

ее лицо было запрокинуто в небо оно было низко так низко что все запахи и звуки ночи казалось были придавлены книзу словно под обвисшим тентом особенно жимолость она проникла в мое дыхание она была на ее лице и горле как краска ее кровь билась под моей ладонью я опирался на другую руку она начала дрожать и дергаться и мне приходилось с силой втягивать воздух чтобы вырвать глоток его из этой густой серой жимолости

да я ненавижу его я умерла бы ради него я уже умерла ради него я умираю ради него снова и снова каждый раз

когда я поднял руку я все еще чувствовал как перекрещенные прутики и травинки жгут ладонь

бедный Квентин

она откинулась обхватив руками колени

ты же никогда этого не делал ведь так

что делал что

то что я то что я делала

да да много раз с разными девушками

потом я плакал и ее ладонь снова прикоснулась ко мне и я уже плакал прижимаясь к ее мокрой блузке потом она лежала на спине глядя мимо моей головы в небо я видел белую полоску под радужной оболочкой ее глаз я раскрыл мой нож

ты помнишь день когда умерла Буленька и ты села в воду в панталончиках

да

я прижал острие ножа к ее горлу

это продлится всего секунду одну секунду потом я свое я свое потом

хорошо а можешь ты свое сам

да лезвия достаточно длинные Бенджи уже уложили

да

это продлится всего секунду я постараюсь не сделать больно

хорошо

закрой глаза

нет не так тебе придется нажать сильнее

положи на него руку

но она не шевельнулась ее глаза были широко раскрыты и смотрели мимо моей головы в небо

Кэдди ты помнишь как Дилси тебя бранила потому что твои панталончики были все в грязи

не плачь

я не плачу Кэдди

нажми на него или ты не

ты хочешь чтобы я

да нажми

положи на него руку

не плачь бедный Квентин

но я не мог остановиться она прижала мою голову к своей влажной твердой груди я слышал как ее сердце теперь бьется ровно и медленно а не стучит как молот и вода журчала под ивами в темноте и волны жимолости катились по воздуху моя рука подо мной была вывернута

что это что ты делаешь

ее мышцы напряглись я приподнялся и сел

нож я его уронил

она села

который час

не знаю

она поднялась на ноги я шарил по земле

пусть я ухожу

я ощущал что она стоит там я чувствовал запах ее влажной одежды ощущал ее там

он где-то здесь

пусть ты можешь отыскать его завтра идем же

погоди я его найду

ты боишься что

вот он он был все время прямо тут

да ну так идем же

я встал и пошел за ней мы поднимались по откосу цикады смолкали перед нами странно сидишь и уронишь что-то и шаришь повсюду вокруг

серо было серо от росы косо уходящей в серое небо а потом деревья

черт бы побрал эту жимолость чтоб она больше не пахла

прежде она тебе нравилась

мы поднялись на гребень и пошли дальше к деревьям она натолкнулась на меня немного отстранилась канава была черным рубцом в серой траве она снова натолкнулась на меня она посмотрела на меня и отстранилась мы подошли к канаве

пойдем сюда

зачем

посмотрим видны ли еще кости Нэнси я все забываю посмотреть а ты

их оплели лозы и шиповник темно

они были как раз тут трудно разобрать видны они или нет так ведь

прекрати Квентин

пошли

канава сузилась сошла на нет и она повернула к деревьям

прекрати Квентин

Кэдди

я снова встал перед ней

Кэдди

прекрати

я схватил ее

я сильней тебя

она застыла твердая не поддающаяся но неподвижная

я не стану драться лучше прекрати

Кэдди не надо Кэдди

это бессмысленно разве ты не понимаешь это бессмысленно пусти меня

жимолость моросила и моросила я слышал кольцо следящих за нами цикад она отступила пошла мимо к деревьям

иди домой тебе незачем идти

я шел

почему ты не хочешь пойти домой

черт бы побрал эту жимолость

мы дошли до изгороди она пролезла сквозь нее я пролез сквозь нее когда я выпрямился он вышел из деревьев в серое он шел к нам шел к нам высокий и плоский и застывший даже двигаясь как застывший она пошла к нему

это Квентин я вся мокрая насквозь мокрая не надо если не хочешь

их тени одна тень ее голова поднялась она была над его головой в небо выше две их головы

не надо если ты не хочешь

потом двух голов не стало темнота пахла дождем сырой травой и листьями серый свет моросил как дождь жимолость катилась серыми волнами я видел ее лицо пятно у его плеча он держал ее на сгибе локтя точно она была не больше ребенка он протянул руку

рад познакомиться

мы пожали руки друг другу и стояли там ее тень выше его тени одна тень

а ты Квентин

немного погуляю пожалуй я пройдусь через лес к дороге и назад через город

я повернулся и пошел

доброй ночи

Квентин

я остановился

чего тебе

в лесу заливались древесные лягушки чуя дождь в воздухе как игрушечные музыкальные мельницы которые так трудно вертеть и жимолость

пойди сюда

чего тебе

пойди сюда Квентин

я вернулся она коснулась моего плеча наклонив свою тень пятно ее лица наклонилось из его высокой тени я отступил

послушай

иди домой

я не хочу спать я пройдусь

подожди меня у ручья

я пройдусь

я скоро приду подожди меня подожди

нет я пройдусь по лесу

я не оглядывался древесные лягушки не обращали на меня серый среди деревьев как мох моросил и все-таки дождь не начинался и я повернул назад к опушке и там сразу снова почувствовал запах жимолости я видел лампочки курантов на здании суда и сияние города квадрат в небе и темные ивы вдоль ручья и свет в окнах мамы и все еще свет в комнате Бенджи и нагнувшись я пролез сквозь изгородь и побежал по лугу я бежал по серой траве среди цикад жимолость все сильнее и сильнее и запах воды и тут я увидел воду цвета серой жимолости я лег на откосе лицом к самой земле чтобы больше не чувствовать запаха жимолости и я его не чувствовал и лежал слушая как земля проникает сквозь мою одежду слушая воду и я уже не дышал так тяжело и я лежал там и думал если я не отодвину лица я не буду тяжело дышать и ощущать ее запах и потом я совсем ни о чем не думал она шла по берегу и остановилась я не шевельнулся

уже поздно иди домой

что

иди домой уже поздно

хорошо

ее одежда шуршала я не шевельнулся она перестала шуршать

ты пойдешь или нет я тебе говорю

я не слышала

Кэдди

да я пойду если ты хочешь я пойду

я приподнялся и сел она сидела на земле обхватив руками колено

иди же домой я тебе говорю

да я сделаю все что ты хочешь да

она даже не смотрела на меня я схватил ее за плечи и начал трясти

замолчи

я тряс ее

замолчи ты замолчи ты

да

она подняла лицо и я увидел что она даже не смотрит на меня я увидел белую полоску

встань

я потянул ее она совсем расслабилась я поставил ее на ноги

ну иди же

Бенджи все еще плакал когда ты уходил

иди

мы перешли ручей стала видна крыша потом окна верхнего этажа

он уже спит

я должен был остановиться чтобы запереть калитку она шла дальше в сером свете запах дождя но дождь все не начинался и жимолость снова доносилась от садовой изгороди снова она вошла в тень тогда я услышал ее шаги

Кэдди

я остановился у ступенек и не слышал ее шагов

Кэдди

я услышал ее шаги потом моя рука дотронулась до нее не теплой не прохладной просто застывшей ее одежда еще немного сырая еще

а сейчас ты любишь его

и ни дыхания кроме медленного словно очень далекого дыхания

Кэдди сейчас ты любишь его

не знаю

за серым светом тени предметов как падаль в загнивающей воде

я хотел бы чтобы ты умерла

хотел бы ты войдешь или нет

ты думаешь о нем сейчас

не знаю

скажи мне о чем ты думаешь скажи мне

прекрати прекрати Квентин

замолчи ты замолчи ты ты слышишь замолчи ты замолчишь ты

ну хорошо мы очень шумим

я тебя убью слышишь

пойдем к качелям тут они тебя услышат

я не плачу по-твоему я плачу

нет тише мы разбудим Бенджи

иди в дом иди сейчас же

я не плачу я скверная и ты ничем помочь не можешь

на нас проклятие это не наша вина не наша вина

тише иди же и ложись спать

ты не можешь меня заставить на нас проклятие

в конце концов я его увидел он входил в парикмахерскую он выглянул и я прошел и стал ждать

я ищу вас уже третий день

ты хотел меня видеть

я намерен вас увидеть

он быстро скатал сигарету двумя движениями не больше он чиркнул спичкой прижав ее большим пальцем

здесь мы разговаривать не можем давай встретимся где-нибудь

я приду к вам вы в гостинице

нет это не годится знаешь мост через речку позади

да хорошо

ровно в час

да

я повернулся

очень вам признателен

послушай

я остановился посмотрел назад

с ней ничего

он казался вылитым из бронзы гимнастерка цвета хаки

я ей зачем-нибудь нужен

я буду там в час

она слышала как я велел Т.П. оседлать Принца к часу она следила за мной почти не ела и пришла

что ты затеваешь

ничего неужели я не могу поехать верхом если мне хочется

ты что-то затеваешь что

не твое дело шлюха шлюха

Т.П. стоял с Принцем у боковой двери

расседлай я пойду пешком

я прошел по подъездной дороге вышел за калитку свернул в проулок и побежал еще далеко от моста я увидел он облокотился о перила а лошадь привязана в лесу он поглядел через плечо потом повернулся спиной и не поднимал головы пока я не вышел на мост и не остановился он держал в руке кусок коры отламывал кусочки и бросал через перила в воду

я пришел сказать чтобы вы уезжали отсюда

он не торопясь отломил кусок коры аккуратно бросил его в воду и смотрел как он уплывает

я сказал что вы должны уехать отсюда

он посмотрел на меня

тебя она послала

я говорю чтобы вы уезжали ни мой отец и никто еще это я говорю

послушай брось это я хочу знать как она очень они ее допекают

вот об этом вам нечего беспокоиться

и тут я услышал как я сказал даю вам срок до заката чтобы уехать

он отломил кусочек коры бросил его в воду потом положил кору на перила свернул сигарету теми же двумя быстрыми движениями швырнул спичку через перила

что ты сделаешь если я не уеду

я убью вас и не думайте что если я кажусь вам мальчишкой

дым вырвался из его ноздрей двумя струями наискось через его лицо

сколько тебе лет

я задрожал мои руки лежали на перилах я подумал если я уберу их он поймет почему

даю вам срок до вечера

послушай приятель как тебя Бенджи дурачок верно а ты

Квентин

мои губы сказали это я этого не сказал

даю вам срок до заката

Квентин

он аккуратно сбил сигаретный пепел о перила он проделал это медленно и тщательно словно точил карандаш мои руки перестали дрожать

слушай не стоит принимать так близко к сердцу ты тут ни при чем малыш так был бы кто-нибудь другой

у вас когда-нибудь была сестра у вас

нет но они все сучки

я ударил его открытой ладонью не успев сжать ее в кулак прямо по лицу его рука рванулась так же быстро как моя сигарета полетела через перила я замахнулся другой рукой он схватил ее прежде чем сигарета долетела до воды сжал оба мои запястья одной рукой а другая его рука метнулась под мышку пиджака позади него косые лучи солнца и птица пела где-то за солнцем мы смотрели друг на друга пока пела птица он выпустил мои руки

вот посмотри

он взял кору с перил и бросил ее в воду она всплыла течение подхватило ее понесло его рука лежала на перилах небрежно держа револьвер мы ждали

ты в нее сейчас не попадешь

нет

она уплывала в лесу было совсем тихо я снова услышал птицу и воду потом когда револьвер был поднят он совсем не целился кора исчезла потом ее обломки всплыли веером он попал еще в два в кусочки не больше серебряного доллара

этого пожалуй хватит

он открыл барабан подул в ствол крохотный клочок дыма рассеялся он перезарядил три гнезда закрыл барабан и протянул его мне рукояткой вперед

зачем я и пробовать не стану

судя по твоим словам он тебе понадобится я его тебе даю потому что ты видел как он бьет

к черту ваш револьвер

я ударил его я все еще старался ударить его долго после того как он сжал мои запястья но я все еще старался потом я словно смотрел на него сквозь осколок цветного стекла я слышал свою кровь а потом я снова увидел небо и ветки на его фоне и косые лучи солнца между ними а он удерживал меня на ногах

вы меня ударили

я ничего не услышал

что

ударил как ты себя чувствуешь

ничего пустите

он отпустил меня я прислонился к перилам

ты себя ничего чувствуешь

оставьте меня в покое ничего

ты сумеешь добраться до дома

уезжайте оставьте меня в покое

тебе не стоит идти пешком возьми мою лошадь

нет уезжайте

бросишь поводья на седло отпустишь ее и она сама вернется в конюшню

оставьте меня в покое уезжайте оставьте меня в покое

я оперся о перила и смотрел в воду я слышал как он отвязал лошадь и уехал и скоро я уже ничего не слышал только воду и потом снова птицу я ушел с моста и сел прислонившись спиной к дереву и прижал голову к дереву и закрыл глаза пятно солнечного света пробилось сквозь листву и упало мне на глаза и я чуть-чуть подвинулся по стволу и снова услышал птицу и воду и тогда все словно откатилось куда-то и я больше совсем ничего не чувствовал и мне стало почти хорошо после всех этих дней и ночей когда жимолость волнами накатывалась из темноты в мою комнату где я пытался уснуть и даже когда я понял что он меня не ударял что он и про это солгал ради нее и что я просто лишился чувств словно барышня но даже это не имело больше никакого значения и я сидел прислонившись к дереву и пылинки солнца задевали мое лицо как желтые листья на ветке слушал воду и не думал ни о чем совсем ни о чем даже когда я услышал быстрый лошадиный топот я сидел там закрыв глаза и слышал как сведенные вместе копыта взметнули шипящий песок и бегущие ноги и ее твердые бегущие руки

дурак ты дурак ты ранен

я открыл глаза ее руки бежали по моему лицу

я не знала где пока не услышала револьвер я не знала где я не думала что он и ты убежать тайком я не думала чтобы он

она сжимала мое лицо в ладонях стукала мою голову о дерево

прекрати прекрати это

я схватил ее запястья

перестань перестань

я знала он не станет я знала он не станет

она пыталась ударить мою голову о дерево я сказала чтобы он больше не смел со мной разговаривать я сказала ему

она попробовала вырвать руки

пусти меня

прекрати я сильнее чем ты прекрати сейчас же

пусти меня я должна его догнать и попросить у него пусти меня Квентин пожалуйста пусти меня пусти меня

вдруг она перестала рваться ее руки расслабились

да я ему объясню он мне поверит пусть потом он мне поверит

Кэдди

она не привязала Принца и ему вот-вот могло прийти на ум отправиться домой

пусть потом он мне поверит

ты любишь его Кэдди

я что

она посмотрела на меня ее глаза опустели и стали как глаза статуй белые и невидящие и безмятежные

приложи руку к моему горлу

она взяла мою руку и приложила ее ладонь к своему горлу

теперь скажи его имя

Далтон Эймес

я ощутил первое биение крови оно нарастало ускорялось

скажи еще раз

ее лицо глядело на деревья где косо падал солнечный свет и где птица

скажи еще раз

Далтон Эймес

ее кровь под моей ладонью билась все сильнее и сильнее

Она текла долго, и я ощущал свое лицо – холодное и какое-то мертвое, и мой глаз, и царапина у меня на пальце снова начала зудеть. Я слышал, как Шрив качает воду, потом он вернулся ко мне с тазиком, и в нем болтался круглый кусок сумерек с желтым краем, как уносящийся вдаль воздушный шар, а затем – мое отражение. Я попытался рассмотреть мое лицо.

– Перестала? – сказал Шрив. – Дай-ка мне платок. – Он попытался взять его из моих пальцев.

– Осторожнее, – сказал я. – Я и сам могу. Да, почти не идет. – Я обмакнул платок, расплескав шар. Платок окрасил воду. – Жаль, что у меня нет чистого платка.

– Для глаза тебе нужен бы кусок сырого мяса, – сказал Шрив. – Как пить дать будешь завтра с фонарем. Сукин сын, – сказал он.

– Ему здорово досталось? – Я выжал платок и попробовал стереть кровь с жилета.

– Ничего не выйдет, – сказал Шрив. – Придется отдать в чистку. Ну, прижми же его к глазу, чего ты ждешь?

– Что-то я все-таки сотру, – сказал я. Но она почти не отчищалась. – А в каком виде у меня воротничок?

– Не знаю, – сказал Шрив. – Прижми его к глазу. Вот так.

– Осторожнее, – сказал я. – Я и сам могу. Ему здорово досталось?

– Может быть, ты его и съездил разок. Может, я в эту секунду отвел глаза или мигнул. Он своим боксом разделал тебя под орех. Швырял тебя своим боксом куда хотел. Зачем тебе понадобилось лезть на него с кулаками? Дурак ты. Как ты себя чувствуешь?

– Я чувствую себя прекрасно, – сказал я. – Не найдется ли, чем мне почистить жилет?

– Забудь про свой дурацкий жилет. Глаз болит?

– Я чувствую себя прекрасно, – сказал я. Все было лиловатым и неподвижным, зелень неба бледнела за мезонином в золото, дым из трубы поднимался прямо вверх в безветренном воздухе. Я снова услышал, как кто-то качает воду. Какой-то человек наполнял ведерко, поглядывая на нас через качающееся плечо. За дверью прошла женщина, но она не посмотрела наружу. Я услышал, как где-то замычала корова.

– Ну ладно, – сказал Шрив. – Оставь жилет в покое и прижми платок к глазу. Я отправлю твой костюм в чистку завтра прямо с утра.

– Хорошо. Жалко, что я хоть кровью на него немножко не накапал.

– Сукин сын, – сказал Шрив. Из дома вышел Споуд, по-видимому, кончая разговаривать с женщиной, и направился к нам через двор. Он смотрел на меня своим холодным насмешливым взглядом.

– Ну, милок, – сказал он, глядя на меня. – Провалиться мне на этом месте, любишь ты хлопотные развлечения. Сначала похищаешь, потом дерешься. А по праздникам ты что делаешь? Жжешь дома?

– Я ничего, – сказал я. – Что сказала миссис Блэнд?

– Она жучит Джеральда за то, что он тебя раскровянил. А потом будет жучить тебя за то, что ты это допустил. Против драк она ничего не имеет, но вот кровь ей неприятна. По-моему ты несколько упал в ее мнении, потому что не умеешь сдерживать свою кровь. Как ты себя чувствуешь?

– Само собой, – сказал Шрив. – Раз уж тебе не дано быть Блэндом, так ты можешь это хоть немножко искупить, совершив прелюбодеяние или подравшись с кем-нибудь из них. А что именно, так это уж зависит от пола.

– Совершенно справедливо, – сказал Споуд. – Но я не знал, что Квентин пьян.

– А он и не пьян вовсе, – сказал Шрив. – Неужели только у пьяного может возникнуть желание врезать этому сукину сыну?

– Ну, мне теперь для такого желания придется сильно нализаться, я ведь видел, чем это кончилось для Квентина. Где он научился боксировать?

– Он каждый день ездил к Майку в город, – сказал я.

– Вот как? – сказал Споуд. – И ты знал про это, когда стукнул его?

– Не знаю, – сказал я. – Кажется. Да.

– Смочи его еще раз, – сказал Шрив. – Принести тебе свежей воды?

– Сойдет и эта, – сказал я, снова смочил платок и прижал его к глазу. – Если бы было чем почистить жилет.

Споуд все еще смотрел на меня.

– Послушай, – сказал он. – За что ты его ударил? Что он такого сказал?

– Не знаю. Я не знаю, почему я это сделал.

– Я сообразил, что происходит, только когда ты вдруг взвился и сказал: «У вас когда-нибудь была сестра? Была?», а когда он сказал – «нет», ты его ударил. Я замечал, что ты все время на него посматриваешь, но ты вроде бы даже не слышал, что говорят кругом, пока вдруг не взвился и не спросил у него, были у него сестры или нет.

– А, он трепался как обычно, – сказал Шрив. – Про своих женщин. Ну, знаешь его манеру говорить при девушках так, чтобы они не вполне понимали, про что он. Эти его паршивые намеки, и вранье, и прочее, что и смысла-то не имеет. Рассказывал нам про какую-то девочку в Атлантик-сити, с которой он уговорился в дансинге, а сам надул ее и отправился в отель спать, и как, лежа в постели, он жалел бедняжку, которая ждала его на набережной и осталась без того, чего ей требовалось. Рассуждал о телесной красоте и ее печальной участи, и как туго приходится женщинам: они без чего угодно могут обойтись, но только не без того, чтобы лечь на спину. Так сказать, Леда, рыскающая в кустах, стеная и вопия без своего лебедя. Сукин сын. Я бы сам ему врезал. Только я бы воспользовался ее проклятой корзинкой с вином.

– О! – сказал Споуд. – Защитник прекрасного пола. Милок, ты возбуждаешь не только восхищение, но и ужас.

Он посмотрел на меня холодно и насмешливо.

– Боже великий, – сказал он.

– Мне жаль, что я его ударил, – сказал я. – Как я выгляжу? Может, все-таки вернуться и покончить с этим?

– К черту извинения, – сказал Шрив. – Пусть идут ко всем чертям. Мы едем в город.

– Ему следует вернуться, чтобы они убедились, что он дерется как джентльмен, – сказал Споуд. – То есть получает по шеям, как истый джентльмен.

– В таком виде? – сказал Шрив. – Когда у него вся одежда в крови?

– Ну, ладно, – сказал Споуд. – Тебе лучше знать.

– Он ведь не может расхаживать в нижней рубашке, – сказал Шрив. – Он пока еще не старшекурсник. Пошли. Пора возвращаться в город.

– А тебе зачем ехать в город? – сказал я. – Ты можешь ехать на пикник.

– К черту их, – сказал Шрив. – Пошли. Ну.

– Что мне им сказать? – сказал Споуд. – Что вы с Квентином тоже подрались?

– Ничего не говори, – сказал Шрив. – Скажи ей, что срок контракта истек с заходом солнца. Пошли, Квентин. Я только спрошу у этой женщины, где тут ближайшая остановка междугородного…

– Нет, – сказал я. – Я не собираюсь возвращаться в город.

Шрив остановился, глядя на меня. Вполоборота его очки были похожи на маленькие желтые луны.

– Что же ты собираешься делать?

– Я пока еще не собираюсь возвращаться в город. А ты отправляйся на пикник. Скажи им, что я не захотел вернуться, потому что испачкал костюм.

– Послушай, – сказал он. – Что ты затеваешь?

– Ничего. Я прекрасно себя чувствую. Вы со Споудом идите к ним. Увидимся завтра. – Я пошел через двор к дороге.

– Ты знаешь, где остановка? – сказал Шрив.

– Найду. Увидимся завтра. Скажи миссис Блэнд, я очень сожалею, что испортил ее пикник. – Они стояли, глядя мне вслед. Я обошел дом. Мощеная дорожка вела к дороге. По обеим сторонам дорожки росли розы. Я вышел через калитку на дорогу. Она уходила вниз по склону к лесу, и там я различил возле нее авто. Я начал подниматься вверх по склону. По мере того как я поднимался, свет становился ярче, и я еще не добрался до гребня, когда услышал трамвай. Звук доносился сквозь сумерки откуда-то издалека, и я остановился и прислушался. Авто я больше не различал, но на дороге у дома стоял Шрив и смотрел вверх. Позади него на крыше дома, как тонкий слой краски, лежал желтый свет. Я взмахнул рукой и пошел дальше за гребень, прислушиваясь к трамваю. Затем дом исчез, и я остановился в зелено-желтом свете и услышал, что шум трамвая становится громче, громче, громче, а в тот миг, когда он начал затихать, он вдруг оборвался вовсе. Я подождал, пока не услышал, что он снова тронулся. И пошел дальше.

Я спускался, и свет медленно слабел, но не изменял своих свойств, словно это я, а не свет, становился другим, уменьшался, хотя еще можно было бы читать газету, даже когда дорога углубилась в лес. Очень скоро я дошел до проселка. И свернул на него. Он был у́же и темнее дороги, но когда он вывел меня к трамвайной остановке – еще одному деревянному навесу – свет оставался все тем же. После проселка он казался ярче, словно я шел по проселку сквозь ночь и вышел в утро. Очень скоро подошел трамвай. Я влез – они начали оглядываться на мой глаз – и выбрал свободное место слева.

В трамвае горели лампочки, а потому, пока мы ехали между деревьями, я не видел ничего, кроме собственного лица и женщины по ту сторону прохода в шляпке со сломанным пером на самой макушке, но едва мы выехали из-под деревьев, я снова увидел сумерки, такой свет, словно время вправду остановилось на какой-то срок и солнце висит прямо за горизонтом, и тогда мы проехали мимо навеса, где раньше старик ел что-то из бумажного мешочка, и дорога, уходящая вперед под сумерками в сумерки, и ощущение воды, быстрой и мирной, сразу же за ними. Затем трамвай снова поехал, и в открытую дверь ворвался сквозняк, и все усиливался, пока не просквозил весь вагон ароматом лета и темноты, но не жимолости. Аромат жимолости, по-моему, самый печальный из всех. Я помню их много. Глицинии, например. В дождливые дни, когда мама чувствовала себя не настолько плохо, чтобы вовсе не подходить к окнам, мы обыкновенно играли под глицинией. Когда мама оставалась лежать в постели, Дилси надевала на нас старые костюмчики и позволяла нам бежать под дождь, потому что, говаривала она, дождик детям никогда не вредит. Но если мама вставала, мы всегда сначала играли на веранде, пока она не говорила, что мы слишком шумим, и тогда мы выходили на дождь и играли у трельяжа с глицинией.

Это было то место, где я утром в последний раз увидел реку. Где-то тут. Я ощущал воду за сумерками, ее запах. Когда она весной начинала цвести и шел дождь этот запах был повсюду в другое время он был не так заметен но когда шел дождь этот запах начинал проникать в дом с сумерками то ли в сумерках дождь шел сильнее то ли было что-то в самом свете но только он всегда был особенно сильным в сумерках и я лежал в постели и думал когда же перестанет пахнуть когда же перестанет пахнуть. Сквозняк в дверях пахнул водой сырое ровное дыхание. Иногда мне удавалось усыпить себя повторяя снова и снова но потом когда запах жимолости смешался со всем этим оно уже олицетворяло ночь и тревогу казалось я лежал не засыпая и не бодрствуя глядя в длинный коридор серого полусвета где все что было надежным становилось смутным парадоксальным все что я сделал смутные тени все что я чувствовал в страдании обретало видимую форму искаженную издевательскую вне соответствий несло отрицание смысла который должно было утверждать думая я был я не был кто был не был кто.

Я ощущал запах речных излучин за сумраком и я видел последний свет, сонный и безмятежный на болотистых равнинах, осколки разбитого зеркала, а за ними в бледном ясном воздухе начинались огоньки, трепетные, как мотыльки, парящие в темной дали. Бенджамин. Вениамин сын моей. Он всегда сидел перед этим зеркалом. Убежище самое верное где все противоречия примирялись умолкали разрешались. Вениамин сын моей старости оставленный заложником в Египте. О Вениамин. Дилси говорила, что маму гордость заела. Они входят в жизнь белых вот так – внезапными резкими черными струйками, которые выделяют белые факты в миг неопровержимой истины, словно под микроскопом; и все остальное время – просто голоса, которые смеются, когда вы не понимаете, над чем можно смеяться, слезы, когда нет причин для слез. Они бьются об заклад, четным или нечетным будет число провожающих на похоронах. Целый бордель их в Мемфисе впал в религиозное исступление и они голые выбежали на улицу. Чтобы справиться с одной из них, потребовалось трое полицейских. Да Иисус О добрый человек Иисус О-о добрый человек

Трамвай остановился. Я сошел, а они смотрели на мой глаз. Когда подошел городской трамвай, он был полон. Я остался на задней площадке.

– Впереди есть свободные места, – сказал кондуктор. Я заглянул в вагон. Слева свободных мест не было.

– Мне недалеко, – сказал я. – Я постою тут.

Мы переехали через реку. То есть через мост, медленно изгибающийся в высоте между безмолвием и темной пустотой, где огоньки, желтые, красные, зеленые, трепетали в ясном воздухе, повторяясь опять и опять.

– Вы бы все-таки прошли вперед и сели, – сказал кондуктор.

– Мне скоро сходить, – сказал я. – Остановки через две.

Я сошел еще до почты. Впрочем, они все сейчас уже сидят где-нибудь, и тут я услышал мои часы и начал прислушиваться, не пробьют ли куранты, и потрогал письмо Шриву под сюртуком, а по моей руке струились обкусанные тени вязов. А потом, когда я свернул в большой двор, куранты действительно начали бить, и я шел дальше, а звуки набегали, как рябь в пруду, обгоняли меня и уносились дальше, говоря: без четверти – что? Пусть так. Без четверти что.

В наших окнах было темно. Подъезд был пуст. Войдя, я пошел вдоль левой стены, но он был пуст – только лестница, изгибаясь, уходила вверх, в тени, и отзвуки шагов печальных поколений, как легкая пыль на тенях, и мои шаги, будящие их, чтобы вновь оседала легкая пыль.

Я увидел письмо прежде, чем зажег свет, – оно было прислонено к книге на столе так, чтобы я сразу его увидел. Назвал его моим супругом. Но Споуд сказал, что они едут куда-то там и вернутся очень поздно, а миссис Блэнд требуется еще один кавалер. Я бы его увидел, а следующего трамвая ему придется ждать час, потому что после шести. Я вынул часы и послушал, как они пощелкивают, не зная, что они даже врать не могут. Потом я положил их на стол циферблатом вверх, и взял письмо миссис Блэнд, и разорвал его, и бросил клочки в корзину, и снял сюртук, жилет, воротничок, галстук и рубашку. Галстук тоже был испорчен. Но ведь негры. Кровавый узор, и может быть, он скажет, что это тот, который носил Христос. В комнате Шрива я нашел бензин, разложил жилет на столе, чтобы он лежал на твердом, и открыл пузырек.

первое авто в городе у девушки Девушка вот именно Джейсон не выносил запаха бензина его тошнило и уж совсем взбесился что у девушки не было сестры и только Бенджамин Вениамин сын моей печальной если бы у меня была мать чтобы я мог сказать мама мама Бензина ушло очень много, а потом я уже не мог разобрать, осталось ли пятно или это только бензин. От него опять зазудела царапина, и я пошел вымыть руки, а жилет повесил на стул и опустил лампочку, чтобы она сушила мокрое место. Я вымыл лицо и руки, но все равно чувствовал его запах под запахом мыла – жгучий, стягивающий ноздри. Потом я открыл саквояж, и достал рубашку, воротничок и галстук, а окровавленные спрятал, и закрыл саквояж, и оделся. Пока я приглаживал волосы, пробило половину. Но все равно еще было время до трех четвертей, если, конечно увидев в мчащейся темноте только его собственное лицо без сломанного пера если их не две но не могут же две точно такие же ехать в Бостон в ту же самую ночь и тогда мое лицо его лицо на миг за грохотом когда из темноты два освещенных окна в окостенелом мгновенном грохоте исчезло его лицо и мое в тот миг как я вижу видел видел ли я не попрощавшись навес пустой без жевания дорога пустая в темноте в тишине мост изгибающийся в тишину в темноту в сон вода мирная и быстрая не попрощавшись

Я погасил свет и ушел к себе в спальню, прочь от бензина, но продолжал чувствовать его запах. Я стоял у окна, и занавески медленно появлялись из темноты и касались моего лица, словно кто-то, дышащий во сне, медленно возвращаясь в темноту, оставляя прикосновение. После того как они исчезли наверху мама лежала в кресле прикрывая рот платком с камфорой. Отец все так же сидел рядом с ней держа ее руку а рев бился отступал в отдаление словно для него не было места в тишине Когда я был маленьким, в одной из наших книжек была картинка, изображавшая какое-то темное место, в котором единственный луч света косо падал на два лица, вознесенные из тени. Ты знаешь, что бы я сделала, будь я королем? Она никогда не была королевой или феей, а обязательно королем, или великаном, или генералом Я бы разломала стену и вытащила бы их и хорошенько их выдрала бы Она была смята, вырвана. Я был рад. Я открывал бы ее опять и опять пока темница не стала бы мамой она и отец вверху в слабом свете держась за руки а мы затерявшиеся где-то даже ниже них даже без единого луча света. Потом к этому примешивалась жимолость. Едва я гасил свет и пытался уснуть как она начинала вливаться в комнату волнами нарастая и нарастая и я задыхался и мне приходилось с силой втягивать воздух чтобы вырвать глоток его пока я не вставал и не отыскивал дорогу ощупью как тогда когда был совсем маленьким руки способны видеть касаясь в сознании чертя невидимую дверь Дверь теперь руки ничего не видят Мой нос видел бензин, жилет на столе, дверь. Коридор все еще был пуст и свободен от шагов печальных поколений ищущих воды. и глаза не видящие стиснутые как зубы не доверяя сомневаясь даже когда нет боли голень лодыжка колено долгое невидимое течение лестничных перил где неверный шаг в темноте наполненной спящими мама отец Кэдди Джейсон Мори дверь я не боюсь только мама отец Кэдди Джейсон Мори спят уже так давно я догоню я буду спать быстро когда я дверь Дверь дверь Она тоже была пуста – трубы, фаянс, грязноватые тихие стены, трон раздумий. Я забыл стакан но я мог бы руки способны видеть охлаждая пальцы невидимое лебединое горло где и без жезла Моисея стаканом коснись легко не стуча наклони прохладное горло стуча охлаждая металл стакан полня переполняя охлаждая стакан пальцы смывая сон оставляя вкус увлажненного сна в долгой тишине горла Я пошел назад по коридору, будя в тишине шепчущие батальоны потерянных шагов, назад в бензин, а часы отстукивали свою неистовую ложь на темном столе. Потом занавески, дышащие из темноты на мое лицо, оставляющие дыхание на моем лице. Еще четверть часа. А потом я перестану быть. Слова, исполненные высшего покоя. Слова, исполненные наивысшего покоя. Non fui. Sum. Fui. Non sum. Где-то я слышал однажды колокола. Миссисипи или Массачусетс. Я был. Меня нет. Массачусетс или Миссисипи. У Шрива в кофре есть бутылка. Ты что так его и не вскроешь мистер и миссис Джейсон Ричмонд Компсон извещают Три Раза. Дня. Ты что так его и не вскроешь о бракосочетании своей дочери Кэндейс что алкоголь учит путать средства с целью Я есмь. Пей. Меня не было. Давайте продадим луг Бенджи чтобы Квентин мог поступить в Гарвард и я мог бы стучать моими костями кость о кость. Я буду мертв в. Неужели всего только год сказала Кэдди. У Шрива в кофре есть бутылка. Сэр я не нуждаюсь в бутылке Шрива я продал луг Бенджи и я могу быть мертвым в Гарварде Кэдди сказала в пещерах и гротах моря мирно колыхаясь в такт движению приливов и отливов потому что Гарвард столь прекрасно звучит сорок акров невысокая цена за прекрасный звук. Прекрасный мертвый звук мы обменяем луг Бенджи на прекрасный мертвый звук. Его ему надолго хватит потому что он его не может услышать разве что почует едва она вошла в дверь он начал плакать я все время думал что это один из городских хлыщей которыми ее всегда дразнил отец пока не. Я замечал его не больше любого заезжего коммивояжера думал что это армейские гимнастерки пока не понял внезапно что он вовсе не думает обо мне как о потенциальной опасности но думает о ней когда он посмотрел на меня смотрел на меня сквозь нее словно сквозь осколок цветного стекла зачем тебе понадобилось вмешиваться разве ты не знаешь что никакой пользы от этого не будет я думал ты оставишь это маме и Джейсону

разве мама подослала Джейсона шпионить за тобой я не стал бы

Женщины пользуются только чужими кодексами чести это потому что она любит Кэдди и оставалась внизу даже когда была больна чтобы отец не поддразнивал дядю Мори в присутствии Джейсона отец говорил что дядя Мори нетверд в мифологии ему не следовало бы прибегать к услугам бессмертного слепого мальчика самолично а лучше было бы избрать Джейсона ибо Джейсон допустил бы только тот же промах который допустил бы сам дядя Мори а не тот который заработал ему синяк под глазом сынишка Паттерсонов был к тому же меньше Джейсона они продавали змеи по пять центов штука пока не перессорились из-за финансовой стороны Джейсон нашел себе другого партнера еще меньше во всяком случае достаточно маленького потому что Т.П. сказал что Джейсон по-прежнему казначей но отец сказал с какой стати дяде Мори нужно работать если он отец может содержать не то пять не то шесть негров которые ничего не делают и только сидят засунув ноги в духовку разумеется он может предоставлять дяде Мори стол и кров и одалживать ему небольшие суммы поскольку благодаря ему его отца вера в небесное происхождение человеческой породы не утрачивает жара и тогда мама начинала плакать и говорила что отец считает будто его семья лучше ее семьи что он высмеивает дядю Мори чтобы научить нас тому же она не могла понять что отец учил нас что все люди это просто сгустки куклы набитые опилками набранными с мусорных куч куда были выброшены все прежние куклы и опилки текли из какой раны в каком боку того кто не за меня не умер. Бывало смерть представлялась мне человеком вроде дедушки его другом очень близким тайным другом каким нам представлялось дедушкино бюро ни в коем случае не трогать и даже громко не разговаривать в комнате где оно стояло мне всегда казалось что они где-то вместе все это время ждут чтобы старый полковник Сарторис сошел вниз и сел рядом с ними ждут на высоком месте за можжевельником полковник Сарторис был еще выше и глядел вдаль на что-то и они ждали когда он кончит глядеть на это и спустится вниз дедушка был в мундире и нам было слышно журчание их голосов за можжевельником они всегда разговаривали и дедушка всегда был прав.

Начало бить три четверти. Прозвучала первая нота, размеренная и спокойная, безмятежно категоричная, опорожняя неторопливую тишину для следующего удара и если бы люди только могли вечно сменять друг друга вот так сливаться как пламя взметывающееся на мгновение а затем чисто и навсегда задутое в прохладном извечном мраке а не лежать там стараясь не думать о качелях до тех пор пока все можжевельники не обретали тот властный мертвый запах духов который так ненавидит Бенджи. Только вообразив эту купу я уже словно слышал шепот потаенные вздымающиеся волны обонял биение жаркой крови в необузданной несокрытой плоти видел на фоне алых век попарно выпущенных на волю свиней устремляющихся в совокуплении в море и он просто мы должны недолгий срок бодрствовать и смотреть как вершится зло но так не всегда и я для мужественного человека срок может стать короче и он ты считаешь это мужеством и я да сэр а вы разве нет и он каждый человек судья своих собственных добродетелей и то считаешь ли ты это мужественным или нет гораздо важнее самого поступка любого поступка иначе все это несерьезно и я вы не верите что я серьезно и он я думаю ты даже чересчур серьезно вот почему у меня нет повода беспокоиться ведь иначе ты не почувствовал бы потребности во что бы то ни стало сообщить мне что совершил кровосмешение и я я не лгал я не лгал и он ты хотел сублимировать естественное человеческое безрассудство в невыразимый ужас а затем экзорцировать его с помощью истины и я ради того чтобы отгородить ее от громогласного мира чтобы он вынужден был бежать нас и тогда его звук стал бы словно никогда не бывшим и он ты пытался заставить ее и я я боялся я боялся что вдруг она и тогда от этого не было бы никакого толка но если бы я мог сказать вам мы совершили это тогда стало бы так и других уже не было бы и мир с ревом ринулся бы прочь и он но вернемся к тому о чем мы говорили тут ты тоже не лжешь но ты все еще слеп к тому что есть в тебе к той части общей истины к цепи естественных событий и причин которая омрачает чело всякого человека даже бенджи ты не думаешь об абсолютном конце ты замышляешь апофеоз в котором временное состояние духа обретет симметрию вознесясь над плотью осознавая и себя и плоть которую он не вполне сбросит ты даже не будешь мертв и я временное и он тебе невыносима мысль что в один прекрасный день это перестанет причинять тебе такую боль как сейчас вот теперь мы добрались до сути ты по-видимому смотришь на это как на некий новый опыт который за одну ночь так сказать убелит твою голову сединой ничуть не изменив твоей внешности в таком случае ты этого не сделаешь ведь это будет игра не наверняка а как ни странно человек зачатый всегда случайно чей каждый вздох очередной бросок костей причем фальшивых тем не менее не решается на этот заключительный бросок которого как ему заранее известно он избежать не может не испробовав прежде всех средств уклониться начиная от насилия до дешевой софистики включительно которая не способна обмануть и ребенка пока в один прекрасный день просто от отвращения он очертя голову не поставит все на слепое выпадение единственной карты ни один человек не делает этого в первом приступе отчаяния раскаяния или горя он делает это только когда осознает что даже отчаяние или раскаяние или горе вовсе не важны для темного игрока держащего стаканчик с костями и я временно и он трудно поверить что любовь или печаль не более чем облигация купленная ненамеренно выходящая в тираж хочешь ты того или нет и отбираемая без предупреждения с заменой на те бумаги которые в тот момент вздумается выпустить богам нет ты этого не сделаешь пока не поверишь что даже она быть может все-таки не вполне стоит отчаяния и я я никогда не сделаю этого никто не знает что знаю я и он я думаю тебе лучше всего немедленно уехать в кембридж или провести месяц в мэне у тебя хватит на это денег если ты будешь экономен пожалуй наилучший выход необходимость считать каждый грош исцелила больше болячек чем иисус и я предположим я осознаю там то что по-вашему должен осознать через неделю или через месяц и он тогда ты вспомнишь что твоя мать мечтала чтобы ты учился в гарварде с той минуты когда ты увидел свет и что ни один компсон еще не обманывал надежд дамы и я временное так будет лучше для меня для всех нас и он каждый человек судья своих добродетелей но да не будет ни один человек предписывать другому что для него лучше и я временное и он было вот печальнейшее из всех слов и в мире нет ничего другого даже не отчаяние пока не наступит время и это не время пока не наступит

Прозвучала последняя нота. Наконец она перестала дрожать и темнота вновь стала тихой и неподвижной. Я вошел в гостиную и зажег свет. Я надел жилет. Бензин теперь почти совсем не чувствовался и пятна в зеркале не было видно. В отличие от синяка под глазом. Я надел сюртук. Письмо Шриву зашуршало под материей, и я вынул его, и проверил адрес, и положил в боковой карман. Потом я отнес часы в комнату Шрива, и положил в его ящик, и вернулся в свою комнату, и достал свежий носовой платок, и пошел к двери, и положил руку на выключатель. Тут я вспомнил, что не почистил зубы, и мне пришлось снова открыть саквояж. Я нашел зубную щетку, и взял пасту Шрива, и вышел, и почистил зубы. Я как мог отжал щетку, и убрал ее в саквояж, и запер его, и снова пошел к двери. Прежде чем погасить свет, я осмотрелся, проверяя, все ли я сделал, и увидел, что забыл шляпу. Я же пойду мимо почты и обязательно кого-нибудь встречу, и они решат, что я юный гарвардский студент, который ломается под старшекурсника. Кроме того, я забыл ее почистить, но у Шрива была щетка, и потому мне больше не пришлось открывать саквояж.

Шестое апреля 1928 года

Раз уж сука, так уж сука, я так говорю. Я говорю: скажи спасибо, если у тебя всего только беспокойства, что она прогуливает школу. Я говорю: ей бы сейчас на кухне быть, а не торчать наверху у себя в комнате и мазать морду, поджидая, чтобы шестеро черномазых, которые и со стула-то не встанут, пока для равновесия не набьют брюхо хлебом с мясом, приготовили ей завтрак. А мать говорит:

– Но допустить, чтобы в школе думали, что она меня совсем не слушается, что я не могу…

– Так ведь не можешь же, – говорю я. – Верно? Ты никогда и не пробовала держать ее в руках, – говорю я. – Так чего же ты теперь хватилась, когда ей семнадцать стукнуло?

Тут она задумалась.

– Но допустить, чтобы они думали, что… Я даже не знала, что у них есть табель. Она мне еще осенью сказала, что с этого года их у них больше нет. И вот теперь учитель Джанкин звонит мне и предупреждает, что ей придется покинуть школу, если она еще раз пропустит занятия. Но как она их пропускает? Куда она ходит? Ты ведь весь день в городе и, наверное, видел бы ее, если она гуляет по улицам.

– Да, – говорю я. – Если она гуляет по улицам. Только навряд ли она сбегает из школы, чтобы заниматься тем, чем можно заниматься на глазах у всех, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она.

– Я ничего не имею в виду, – говорю я. – Просто ответил на твой вопрос, и все.

Тут она опять принялась плакать и бормотать, что собственная ее плоть и кровь восстает, чтобы служить ей проклятием.

– Ты же сама меня спросила, – говорю я.

– Я не тебя имею в виду, – говорит она. – Ты – единственный из них, кто не стал для меня укором.

– Конечно, – говорю я. – У меня на это времени не было. У меня же не было времени, чтобы поступить в Гарвард, как Квентин, или упиться до смерти, как отец. Я должен был работать. Но, разумеется, если ты хочешь, если ты хочешь, чтобы я ходил за ней по пятам и выяснял, чем она занимается, так я брошу магазин и устроюсь на какую-нибудь ночную работу. Тогда я смогу следить за ней днем, а на ночное дежурство посылай Бена.

– Я знаю, что я для тебя только бремя и обуза, – говорит она и плачет в подушку.

– Мне ли этого не знать, – говорю я. – Ты мне это твердишь вот уже тринадцать лет. Даже Бен, наверное, успел это усвоить. Ты хочешь, чтобы я с ней поговорил?

– Ты думаешь, это принесет какую-нибудь пользу? – говорит она.

– Нет, не принесет, если ты явишься вниз и начнешь вмешиваться, едва я примусь за дело, – говорю я. – Если хочешь, чтобы я ее образумил, только скажи, но сама уж не суйся. Всякий раз, как я попробую, ты тут же встреваешь, и она смеется над нами обоими.

– Помни, что она твоя плоть и кровь, – говорит она.

– Конечно, – говорю я, – я как раз про это думаю – про плоть. И немножечко крови, будь моя воля. Когда люди ведут себя, как черномазые, то, кем бы они ни были, их следует учить, как черномазых, и дело с концом.

– Я боюсь, что она выведет тебя из терпения, – говорит она.

– Ну, – говорю я, – от твоей системы толку было мало. Так ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделал, или нет? Тогда решай. Мне ведь пора на работу.

– Я знаю, как ты ради нас надрываешься, – говорит она. – Ты ведь знаешь, если бы вышло по-моему, у тебя была бы своя контора, и ты сидел бы в ней не больше, чем подобает Бэскому. Ведь ты Бэском, несмотря на свою фамилию. Я знаю, если бы твой отец мог предвидеть…

– Ну, – говорю я, – наверное, даже и он имел право иной раз дать промашку, как все прочие, всякие там Смиты и Джонсы.

Тут она опять принялась плакать.

– Слышать, с какой горечью ты говоришь о своем покойном отце, – говорит она.

– Ладно, – говорю я. – Ладно. Будь по-твоему. Но только раз уж у меня нет своей конторы, то мне пора отправляться в чужую. Так хочешь ты, чтобы я с ней поговорил?

– Я боюсь, что она выведет тебя из терпения, – говорит она.

– Ладно, – говорю я. – Значит, я ничего говорить не буду.

– Но что-то ведь надо сделать, – говорит она. – Допустить, чтобы люди думали, будто я разрешаю ей не ходить в школу и бегать по улицам, или что я не могу ее заставить… Джейсон, Джейсон, – говорит она. – Как ты мог. Как ты мог покинуть меня, чтобы я влачила все это бремя.

– Ну, будет, будет, – говорю я. – Ты себя опять в постель уложишь. Почему бы тебе попросту не запереть ее наверху на весь день, а то поручить ее мне и больше ни о чем не беспокоиться?

– Моя собственная плоть и кровь, – говорит она и плачет. А потому я говорю:

– Ладно. Я ею займусь. Кончай плакать.

– Только не теряй терпения, – говорит она. – Ведь она еще совсем ребенок, не забывай.

– Хорошо, – говорю я. – Не потеряю. – Я вышел и затворил за собой дверь.

– Джейсон, – говорит она. Я ничего не ответил и пошел по коридору. – Джейсон, – говорит она за дверью. Я спустился вниз. В столовой никого не было, но тут я услышал ее голос на кухне. Она упрашивала Дилси налить ей еще чашку кофе. Я вошел.

– Это что, твоя школьная форма? – говорю я. – А может, нынче праздник?

– Всего полчашечки, Дилси, – говорит она. – Ну, пожалуйста.

– Нет уж, – говорит Дилси. – Не дам. Куда еще кофе больше одной чашки в семнадцать-то лет, а уж что мисс Каролина скажет, я и не говорю. Или ты опять хочешь опоздать?

– Ничего у нее не выйдет, – говорю я. – С этим мы сейчас покончим раз и навсегда. – Она посмотрела на меня, держа чашку. Откинула волосы со лба, и кимоно сползло у нее с плеча. – Поставь-ка чашку и пойди сюда на минутку, – говорю я.

– Зачем? – говорит она.

– Ну, – говорю я. – Поставь чашку в раковину и пойди сюда.

– Чего ты еще придумал, Джейсон? – говорит Дилси.

– Может, ты думаешь, что можешь плевать на меня, как на свою бабку и всех прочих, – говорю я. – Только ты ошибаешься. Даю тебе десять секунд, чтобы ты поставила чашку, как я сказал.

Она перестала смотреть на меня. И посмотрела на Дилси.

– Который сейчас час, Дилси? – говорит она. – Когда пройдет десять секунд, ты свистни. Только полчашечки, Дилси, пожа…

Я схватил ее за локоть. Она уронила чашку. Чашка разбилась об пол, а она рванулась и посмотрела на меня, но я держал ее за локоть. Дилси поднялась со стула.

– Джейсон, кому я говорю, – говорит она.

– Отпусти, – говорит Квентин, – не то я тебя ударю.

– А, – говорю, – ударишь? Значит, ударишь? – Она замахнулась. Я схватил и эту руку и держал ее, как дикую кошку. – Значит, – говорю, – ударишь? Думаешь, ударишь?

– Джейсон, кому я говорю! – говорит Дилси.

Я поволок ее в столовую. Кимоно у нее развязалось и хлопало, а она чуть не голая под ним. Дилси ковыляла следом. Я повернулся и ногой захлопнул дверь у нее перед носом.

– Ты не суйся, – говорю я.

Квентин прислонилась к столу и начала завязывать кимоно. Я посмотрел на нее.

– А теперь, – говорю я, – я желаю знать, почему ты прогуливаешь школу, и врешь своей бабушке, и подделываешь ее подпись в табеле, и расстраиваешь ее до того, что она совсем разболелась. Ну, так почему?

Она ничего не сказала. Она завязывала кимоно под самым подбородком, закутывалась в него и смотрела на меня. Она еще не успела намазаться, и лицо у нее было такое, будто она его протерла масляной ветошью. Я подошел и схватил ее за запястье.

– Так почему? – говорю я.

– Не твое собачье дело, – говорит она. – Отпусти меня, слышишь?

Дилси открыла дверь.

– Джейсон, кому я говорю, – говорит она.

– Убирайся отсюда, сказано тебе, – говорю я и даже не оглядываюсь. – Я желаю знать, куда ты ходишь, когда прогуливаешь школу, – говорю я. – По улицам ты не шляешься, не то бы я тебя видел. С кем это у тебя шашни? Прячешься в лесу с каким-нибудь прилизанным сопляком? Ты куда ходишь?

– Ты… ты погань! – говорит она. Она все время вырывалась, но я держал ее крепко. – Погань ты, погань! – говорит она.

– Я тебе покажу, – говорю я. – Ты можешь напугать старуху, но я тебе покажу, с кем ты сейчас имеешь дело. – Я перехватил ее одной рукой, а она бросила вырываться и только смотрела на меня. Глаза у нее становились все шире и чернее.

– Ты что? – говорит она.

– Погоди, вот вытащу ремень, и я тебе покажу, – говорю я, выдергивая ремень из брюк. Тут Дилси схватила меня за локоть.

– Джейсон, – говорит она. – Джейсон, кому я говорю! И не стыдно тебе?

– Дилси, – говорит Квентин, – Дилси.

– Я ему не позволю, – говорит Дилси. – Не бойся, деточка.

Она вцепилась в мой локоть. Тут ремень выдернулся, я высвободил локоть и отпихнул ее. Она ткнулась о стол. Она так стара, что еле ноги волочит. Ну, да это пусть: нужно же, чтобы на кухне кто-то доедал, чего не сожрут молодые. Она подковыляла к нам, встала между нами и опять давай хватать меня за руку.

– Ну, так бей меня, – говорит она. – Раз уж тебе надо кого-то бить. Бей меня, – говорит она.

– И думаешь, не буду? – говорю я.

– От тебя какой хочешь дьявольщины можно ждать, – говорит она. И тут я услышал шаги матери на лестнице. Уж мог бы я знать, что она в стороне не останется. Я разжал руки. Она попятилась к стене, а сама сжимает ворот кимоно.

– Ладно, – говорю я. – Отложим пока. Только не думай, что можешь плевать на меня. Я ведь не старуха и не полудохлая черная карга. Потаскуха ты поганая, – говорю я.

– Дилси, – говорит она. – Дилси, я хочу к моей маме.

Дилси подошла к ней.

– Ну, будет, будет, – говорит она. – Он тебя и пальцем не тронет, пока я тут.

Мать сошла по лестнице.

– Джейсон, – говорит она. – Дилси.

– Ну, будет, будет, – говорит Дилси. – Я не дам ему до тебя дотронуться. – И положила руку на плечо Квентин. Квентин ее отпихнула.

– Черная погань, – говорит она. И бежит к двери.

– Дилси, – говорит мать со ступенек. Квентин побежала по лестнице мимо нее. – Квентин, – говорит мать. – Квентин, кому я говорю. – Квентин не обернулась. Я слышал, как она пробежала по верхней площадке, потом по коридору. Потом хлопнула дверь.

Мать было остановилась. Потом опять начала спускаться.

– Дилси, – говорит она.

– Ладно, – говорит Дилси, – сейчас иду. А ты заводи свою машину и подожди, – говорит она. – Отвезешь ее в школу.

– Не беспокойся, – говорю я. – Я отвезу ее в школу и присмотрю, чтобы она там осталась. Раз уж я начал, так доведу дело до конца.

– Джейсон, – говорит мать со ступенек.

– Иди, – говорит Дилси и идет к двери. – Ты что, хочешь, чтобы она начала? Сейчас иду, мисс Каролина.

Я вышел. И слышал, как они говорят на ступеньках.

– Идите-ка назад в постель, – говорила Дилси. – Разве ж вы не знаете, что вам еще нельзя вставать. Идите-ка ложитесь. А я пригляжу, чтобы она не опоздала в школу.

Я вышел черным ходом, чтобы вывести машину из гаража, и тут мне пришлось идти чуть ли не вокруг всего дома – устроились себе у парадного крыльца.

– По-моему, я велел тебе повесить колесо сзади, – говорю я.

– Я не успел, – говорит Ластер. – За ним же некому приглядывать, пока мэмми на кухне.

– Да, – говорю я. – Я кормлю целую кухню черномазых бездельников, чтоб они за ним ходили, но если мне нужно сменить шину, так я должен все делать сам.

– Мне ведь не с кем его оставить, – говорит он. И тут он начинает выть и пускать слюни.

– Уведи его за дом, – говорю я. – Какого черта тебе надо держать его тут на виду у всех? – В общем, я успел их спровадить до того, как он заревел во всю мочь. Хватит и воскресений, когда на этом проклятом лугу полно людей, которым только и дела, что гонять взад и вперед чертов мячик – ни тебе других забот, ни шестерки черномазых нахлебников. А он бегает у забора и ревет всякий раз, как их завидит: того и гляди, с меня начнут взыскивать плату за членство в гольф-клубе, и пусть мать с Дилси гоняют тростью пару фарфоровых дверных ручек, а то я и сам начну играть ночью с фонарем. Тогда нас всех отправят в Джексон. И можно будет отпраздновать воссоединение друзей и знакомых.

Я опять пошел за дом к гаражу. Колесо стояло у стены, но черт меня подери, если я стану его вешать. Я вывел машину задом и развернулся. Она стояла у дорожки. Я говорю:

– Я знаю, что учебников у тебя нет никаких, и просто хочу спросить, куда ты их девала, если только это меня касается. Конечно, у меня нет никакого права спрашивать, – говорю я. – Ведь я всего лишь заплатил за них в сентябре одиннадцать долларов шестьдесят пять центов.

– За мои учебники платит мама, – говорит она. – Твоих денег на меня и цента не истрачено. Я лучше с голода умру.

– Да? – говорю я. – Скажи это своей бабушке и послушай, что она скажет. Что-то вроде ты не совсем голой ходишь, – говорю я, – хоть эта штукатурка у тебя на морде и прячет куда больше, чем все прочее, что на тебе надето.

– Хоть один цент на это пошел из твоих или ее денег? – говорит она.

– Спроси свою бабушку, – говорю я. – Спроси ее, что сталось с этими чеками. Помнится, ты видела, как она один такой сжигала. – Она даже не слушала. Лицо у нее было все облеплено краской, а глаза злые, как у дворняжки.

– Если бы я подумала, что на это пошел хоть один твой или ее цент, знаешь, что я сделала бы? – говорит она и хватает себя за платье.

– Так что бы ты сделала? – говорю я. – Напялила бы на себя бочку?

– Я бы тут же разорвала его в клочья и вышвырнула на улицу, – говорит она. – Может, ты мне не веришь?

– Конечно, разорвала бы, – говорю я. – Ты только и делаешь, что их рвешь.

– Вот сам увидишь, – говорит она. Вцепилась в воротник обеими руками и дернула.

– Только порви это платье, – говорю я, – и я тут же на месте задам тебе такую порку, что ты до конца жизни не забудешь.

– Вот гляди, – говорит она. Тут я увидел, что она и в самом деле старается порвать его, содрать с себя. К тому времени, когда я остановил машину и схватил ее за руки, на нас глазело уже человек десять, не меньше. Это меня до того взбесило, что я на минуту как ослеп.

– Только попробуй еще раз, и ты у меня пожалеешь, что на свет родилась, – говорю я.

– Уже жалею, – говорит она. И перестала, а потом глаза у нее сделались какие-то странные, и я говорю себе: если ты заревешь тут, в машине, я тебя выпорю. Я тебя в порошок сотру. На свое счастье, она не заревела, а потому я выпустил ее руки и поехал дальше. Хорошо хоть, что мы были возле переулка и можно было свернуть и объехать площадь стороной. На участке Бирда ставили шатер. Эрл еще вчера дал мне две контрамарки за афиши в наших витринах. Она сидела, отвернувшись, и грызла губы.

– Уже жалею, – говорит она. – Не понимаю, зачем я вообще родилась.

– А я вот знаю человека, который никак не разберется и в том, что ему про это известно, – говорю я. Я остановился перед школой. Только что дали звонок, и последние из них как раз входили в дверь. – Ну, хоть раз ты не опоздала, – говорю я. – Так как же: войдешь и останешься там или мне пойти с тобой? – Она вылезла и хлопнула дверцей. – Запомни, что я говорю, – говорю я. – Я ведь не шучу. Если я опять услышу, что ты прячешься по задворкам с одним из этих поганых сопляков.

Тут она обернулась.

– Я не прячусь по задворкам, – говорит она. – Пусть кто хочет знает, что я делаю.

– Все и знают, – говорю я. – Каждый человек в городе знает, что ты такое. Но больше я этого не потерплю, слышишь? Мне-то все равно, что бы ты там ни делала, – говорю я. – Но у меня в городе есть положение, и я не допущу, чтобы моя родственница вела себя, как черномазая девка. Слышишь?

– Мне все равно, – говорит она. – Я скверная, и попаду в ад, и мне все равно. Уж лучше быть в аду, чем там, где ты.

– Если я еще хоть раз услышу, что ты не была в школе, так ты пожалеешь, что ты не в аду, – говорю я. Она повернулась и побежала через двор. – Еще хоть раз, запомни, – говорю я. Она не оглянулась.

Я свернул к почте, забрал письмо, поехал дальше к магазину и поставил машину. Когда я вошел, Эрл поглядел на меня. Я дал ему возможность сказать что-нибудь насчет того, что я опоздал. Но он сказал только:

– Привезли культиваторы. Ты бы помог дядюшке Джобу управиться с ними.

Я пошел на задний двор, где старик Джоб распаковывал ящики со скоростью три болта в час.

– Тебе бы у меня работать, – говорю я. – Каждый второй черный бездельник в этом городе жрет у меня на кухне.

– Я работаю, чтоб был доволен тот, кто платит мне вечером в субботу, – говорит он. – А потому слушать всяких прочих у меня времени нету. – Он свинтил гайку. – Да и кто нынче в здешних краях работает. Разве что долгоносики, – говорит он.

– Ну, так скажи спасибо, что ты не долгоносик, – говорю я. – А то пока тут с культиваторами тянут, ты бы, глядишь, и до смерти заработался.

– Оно правда, – говорит он. – Какая она жизнь у долгоносиков-то. Работают на жарком солнце каждый божий день и в дождь и в ведро. И крылечка-то у них нет, чтоб посидеть да посмотреть, как растут арбузы, и от субботы им никакого проку.

– Ну, получай ты жалованье от меня, – говорю я, – тебе тоже от субботы особого проку не было бы. Давай вытаскивай эти штуки из ящиков и волоки внутрь.

Ее письмо я вскрыл первым и вынул чек. Одно слово – женщина. С опозданием на шесть дней. А они еще твердят мужчинам, будто могут сами вести дела. Интересно, долго ли продержится делец, который думает, будто первое число бывает шестого. Чего доброго, когда придет справка из банка о состоянии счета, этой тут втемяшится узнать, почему я вдруг положил мое жалованье на депозит только шестого. О таких вещах женщина никогда не подумает.

«Я не получила ответа на мое письмо о пасхальном платье для Квентин. Оно дошло благополучно? Я не получила ответа на два моих последних письма к ней, хотя чек, вложенный во второе, был кассирован вместе с другим чеком. Не больна ли она? Сообщи мне немедленно, или я сама приеду узнать, в чем дело. Ты обещал писать мне, если ей что-нибудь понадобится. Жду от тебя письма до десятого. Нет, лучше немедленно телеграфируй. Мои письма к ней ты вскрываешь. Я это знаю, как если бы видела своими глазами. Немедленно телеграфируй мне о ней по этому адресу».

Тут Эрл начал кричать на Джоба, а потому я убрал их и пошел немного его расшевелить. Здешним краям нужна белая рабочая сила. Пусть-ка эти поганые черные лентяи поголодают годик-другой. Может, тогда бы они поняли, как им вольготно живется.

Время шло к десяти, и я прошел в магазин. Там был коммивояжер. До десяти оставалось минут десять, и я пригласил его пойти выпить кока-колы. Мы заговорили о видах на урожай.

– Пустое дело, – говорю я. – Хлопок – пожива для спекулянтов. Они морочат фермерам голову всякими посулами, ну, те и рады стараться – собирают урожай побольше, чтобы они могли крутить на бирже двойную игру и облапошивать дураков. И вы думаете, фермеру от этого что-нибудь перепадает, кроме обгорелой шеи и горба на спине? Вы думаете, человек, который набивает мозоли, выращивая его, получает хоть на цент больше, чем только чтоб с голоду не умереть? – говорю я. – Если урожай большой, его хоть и не собирай, а маленький, так и очищать нечего. И все ради чего? Чтобы чертова шайка нью-йоркских евреев, я имею в виду не людей еврейской религии, – говорю я. – Я знавал евреев, которые были образцовыми гражданами. Может, и вы тоже, – говорю я.

– Нет, – говорит он. – Я американец.

– Извините, – говорю я. – Я каждому человеку отдаю должное, не важно, какая у него религия или еще там что-нибудь. Против евреев я лично ничего не имею, – говорю я. – Просто у них порода такая. Вы же согласитесь, что они ничего не производят. Приходят в новые края вслед за пионерами и продают им одежду.

– Вы, наверное, имеете в виду армян, – говорит он. – А пионерам новая одежда ни к чему.

– Извините, – говорю я. – Я человеку его религию никогда в упрек не ставлю.

– Само собой, – говорит он. – Я американец. В моем роду была французская кровь, вот почему у меня такой нос. А я настоящий американец.

– И я тоже, – говорю я. – Немного нас таких осталось. А я имею в виду тех, кто сидит в Нью-Йорке и обдирает дураков, которые пускаются в спекуляции.

– Верно, – говорит он. – Нет ничего хуже спекуляций – для бедного человека. Надо бы ввести против этого закон.

– Так как же, прав я или нет? – говорю я.

– Да, пожалуй, правы, – говорит он. – На фермера все шишки валятся.

– Я знаю, что я прав, – говорю я. – Это пустая затея, если только не получать сведения от человека, знающего всю подноготную. У меня вот есть связи с людьми, которые варятся в самом котле. Их консультирует один из крупнейших биржевиков Нью-Йорка. А сам я всегда так делаю, – говорю я. – Никогда не рискую многим за раз. Вот те, кто воображает, будто знает все досконально, и пробует с тремя долларами взять биржу за горло, это самая верная их добыча. На таких вот их дело и строится.

Тут пробило десять. Я пошел на телеграф. При открытии биржи его курс чуть поднялся, как они и предупреждали. Я пошел в угол и снова вытащил телеграмму, для верности. Пока я ее перечитывал, пришло сообщение. Он поднялся на два пункта. Они там все покупали. Я это понял из того, что они говорили. Отстать боятся. Будто не знают, что кончиться может только одним. Будто есть закон, чтоб только покупать, а все другое воспрещается. Ну, этим нью-йоркским евреям тоже, наверное, жить нужно. Но черт меня подери, до чего все-таки дело дошло, если каждый поганый иностранец, который ни гроша не заработал в стране, назначенной ему Богом, может приехать сюда и тянуть деньги из карманов американцев. Он поднялся еще на два пункта. А всего на четыре. Но, черт, они же там на месте и знают, что происходит. А если я не собираюсь слушаться их советов, так какого черта я плачу им десять долларов в месяц? Я уже вышел, но тут вспомнил, вернулся и послал телеграмму: «Все хорошо. К. напишет сегодня».

– К? – говорит телеграфист.

– Да, – говорю я. – Вы что, букву «К» прочесть не умеете?

– Я просто удостоверился, – говорит он.

– Пошлите ее так, как я написал, вот и удостоверитесь, – говорю я. – Пошлите доплатной.

– Что вы телеграфируете, Джейсон? – говорит док Райт и заглядывает мне через плечо. – Шифрованное распоряжение покупать?

– Не важно, – говорю я. – Вы, ребята, полагайтесь на свое суждение. Вы же об этом знаете куда больше, чем они там, в Нью-Йорке.

– Да уж пожалуй, – говорит он. – Надежнее было бы самому его выращивать по два цента фунт.

Пришло новое сообщение. Он упал на пункт.

– Джейсон продает, – говорит Хопкинс. – Только посмотрите на его лицо.

– Это не важно, что я делаю, – говорю я. – Вы, ребята, полагайтесь на свое суждение. Богатым нью-йоркским евреям тоже ведь жить надо, – говорю я.

Я пошел назад в магазин. Эрл был занят за прилавком. Я прошел в контору и прочел письмо Лорейн. «Милый папулечка, как мне жалко, что тебя тут нет. Когда папулечка в отъезде, и повеселиться не с кем. Я очень скучаю без моего дусеньки папулечки». Как не скучать. В прошлый раз я дал ей сорок долларов. Взял да и дал. Я женщине никогда ничего не обещаю и не говорю, что думаю ей подарить. Только так с ними и можно справиться. Всегда держи их в неизвестности. Если больше нечем ее удивить, то дай ей разок в челюсть.

Я порвал его и сжег над плевательницей. У меня правило: не сохранять ни единого клочка бумаги, на которой писала женщина, и сам я им никогда не пишу. Лорейн без конца пристает, чтобы я ей писал, но я говорю: все, что я забыл тебе сказать, подождет, пока я снова не приеду в Мемфис, но, говорю я, если хочешь, можешь иногда писать мне, только в простом конверте, а если ты попробуешь позвонить мне по телефону, больше тебе в Мемфисе не жить, говорю я. Я говорю: когда я тут, я парень компанейский, но я не позволю, чтобы мне звонили женщины. Вот, говорю я, и даю ей сорок долларов. Если ты надерешься и тебе вдруг взбредет в голову позвонить мне, так вспомни про это и сначала сосчитай до десяти.

– А когда же это будет? – говорит она.

– Что? – говорю я.

– Когда ты приедешь? – говорит она.

– Я дам тебе знать, – говорю я. Тут она попробовала заплатить за пиво, но я ей не позволил. – Не швыряй свои деньги зря, – говорю я. – Купи на них новое платье. – Я и горничной дал пять долларов. Ведь если на то пошло, я так говорю, сами деньги ничего не стоят; все дело в том, как их тратить. Они же ничьи, так чего их копить. Они принадлежат тому, кто сумеет забрать их и удержать. Вот здесь, в Джефферсоне, один такой нажил кучу денег, сбывая гнилой товар черномазым, а жил в каморке над лавкой, не больше свиного закутка, и сам себе стряпал. Лет пять назад он заболел. И до того перепугался, что только встал на ноги, как ударился в религию и купил себе китайского миссионера за пять тысяч долларов в год. Я часто думаю, как он взбесится, если помрет и увидит, что никакого рая нет, и вспомнит про свои пять тысяч в год. Я так говорю: лучше ему было бы тут же помереть и сберечь свои деньги.

Когда оно совсем сгорело, я хотел было засунуть остальные в карман пиджака, и вдруг меня прямо как ударило вскрыть письмо Квентин сейчас же, не откладывая, пока я поеду домой, но тут Эрл начал звать меня из магазина, а потому я их спрятал, и пошел, и стал обслуживать темного деревенщину, который пятнадцать минут решал, какой ремень для хомута купить – за двадцать центов или за тридцать пять.

– Возьмите-ка вот тот, хороший, – говорю я. – Завели моду выбирать для работы что подешевле, так какой же от нее толк может быть?

– Коли этот нехорош, – говорит он, – так чего ж вы его продаете?

– Я же не сказал, что он нехорош, – говорю я. – Я сказал, что он не так хорош, как вон тот.

– А почем вы знаете, что не так? – говорит он. – Вы их что, пробовали?

– Потому, что за него не просят тридцать пять центов, – говорю я. – Вот я и знаю, что он не так хорош.

Он держал в руке двадцатицентовый ремень и пропускал его между пальцев.

– Я, пожалуй, вот этот возьму, – говорит он. Я предложил завернуть ремень, но он его скатал и сунул под комбинезон. Потом вытащил кисет, в конце концов развязал его, вытряхнул на ладонь несколько монет и протянул мне четвертак. – Лучше я на эти пятнадцать центов перекушу малость, – говорит он.

– Ладно, – говорю я. – Вам решать. Только не жалуйтесь, когда в будущем году приедете покупать новую сбрую.

– Ну, до будущего года еще дожить надо.

В конце концов я от него отделался, но всякий раз, чуть я достану это письмо, что-нибудь обязательно мне мешало. Понаехали в город на представление, толпами явились бросать деньги на ерунду, от которой городу ни толку, ни прибыли, если не считать того, что поделят между собой взяточники в городском управлении, а Эрл носится взад и вперед, точно курица в курятнике, приговаривая: «Да, сударыня, мистер Компсон сейчас вами займется. Джейсон, покажи этой даме маслобойку и крючков для москитной сетки на пять центов».

Что ж, Джейсон работать любит. Я говорю: нет, меня-то в университет не посылали, а то ведь в Гарварде учат, как пускаться плавать по ночам, не умея плавать, а в Сьюани даже не учат, что такое вода. Я говорю: вы бы послали меня в университет штата; может, я бы научился останавливать свои часы пипеткой, а Бена послали бы во флот, говорю я, а то в кавалерию, там ведь требуются мерины. Ну а когда она отослала Квентин домой, чтобы я и ее кормил, я говорю: и это неплохо – вместо того, чтобы мне на север ехать и в банке работать, работу для меня сюда прислали, и тут мать принялась плакать, и я говорю: я ж ничего не имею против, пусть живет тут; если это доставит тебе удовольствие, я брошу работу и сам буду ее нянчить, а уж вы с Дилси заботьтесь, чтобы муки в ларе хватало, или пусть Бен заботится. Отдай его внаймы в балаган. Уж наверное где-нибудь найдутся люди, которые не пожалеют десяти центов, чтобы поглазеть на него, и тут она еще больше разнюнилась, и все повторяла: мой бедный лишенный разума малютка, а я говорю: да, он тебе будет хорошей опорой, когда подрастет, а то покуда он всего только в полтора раза выше меня, а она говорит, что скоро умрет и тогда нам всем станет легче, а потому я говорю: ладно, ладно, будь по-твоему. Это же твоя внучка, чего остальные ее бабки с полной уверенностью сказать не могут. Только, говорю я, это только вопрос времени. Если ты веришь, будто она и правда не будет пробовать с ней увидеться, ты себя же морочишь, до первого же раза, а мать все повторяла, слава Богу, ты не Компсон, если не считать фамилии, потому что ты все, что у меня теперь осталось, ты и Мори, а я говорю: без дяди Мори я бы отлично обошелся, и тут пошли и сказали, что все готово и пора ехать. Мать тогда перестала плакать. Она опустила вуаль, и мы пошли вниз. Дядя Мори выходил из столовой, прижав платок ко рту. Они очистили проход, и мы вышли из двери, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дилси гонит Бена и Т.П. назад за угол. Мы спустились с крыльца и влезли внутрь. Дядя Мори все говорил: бедная сестренка, бедная сестренка, а сам катал слова во рту и похлопывал мать по руке. Катал слова вокруг чего-то.

– Ты надел повязку? – говорит она. – Почему они не трогают? Ведь Бенджамин может выйти и устроить сцену. Бедный малютка. Ведь он не знает. Ведь он даже не может понять.

– Ну, ну, – говорит дядя Мори, а сам похлопывает ее по руке и катает слова во рту. – Так лучше. Пусть не осознает своей потери, пока может.

– Другим женщинам в такие минуты дано опереться на своих детей, – говорит мать.

– У тебя есть Джейсон и я, – говорит он.

– Как это ужасно для меня, – говорит она. – Лишиться их обоих менее чем за два года, вот так лишиться.

– Ну, ну, – говорит он. И через минуту-другую исподтишка поднес руку ко рту и выбросил их в окошко. И тут я понял, какой запах все время чувствовал. Гвоздики. Наверное, он решил хоть так ознаменовать похороны отца, а может, буфет решил, что это все еще отец, и подставил ему ножку, когда он проходил мимо. Я так говорю: раз уж ему понадобилось что-то продавать, чтобы послать Квентина в Гарвард, так нам всем было бы лучше, если б он продал этот буфет, а на часть вырученных денег купил бы себе смирительную рубашку с одним рукавом. Вот, может, почему, когда дело дошло до меня, компсоновского-то уже ничего не осталось, как говорит мать, пропил он его, и делу конец. Во всяком случае, я не слышал, чтобы он предлагал продать что-нибудь, чтобы послать в Гарвард меня.

И он все похлопывал ее по руке и говорил «бедная сестренка», похлопывал ее по руке одной из черных перчаток, счет за которые нам прислали через четыре дня, потому что было двадцать шестое, потому что было то же самое число, когда месяц назад отец поехал туда, и забрал эту, и привез домой, и никому не сказал, где та, и вообще ничего, а мать плакала и говорила:

– И ты с ним даже не виделся? Ты даже не попытался сделать что-нибудь, чтобы он ее обеспечил?

А отец говорит:

– Нет, она не возьмет его денег, ни одного цента.

А мать говорит:

– Его можно заставить судебным порядком. Ему ничего доказать не удастся, если только… Джейсон Компсон, – говорит она. – Неужели ты был таким дураком, что сказал…

– Тише, Каролина, – говорит отец и послал меня к Дилси помочь ей достать с чердака старую колыбель, а я говорю:

– Ну, вот оно, мое место в банке, на дом доставили. – Потому что мы все время надеялись, что они поладят и он будет ее содержать, потому что мать твердила, что хоть настолько-то она должна считаться со своей семьей и не лишать меня моего шанса, ведь для нее-то и для Квентина все было сделано.

– Да где ж ей еще и жить? – говорит Дилси. – Кто ее будет растить, как не я? Разве ж не я всех вас вырастила?

– И на славу потрудилась, нечего сказать, – говорю я. – Ну, уж зато теперь ей будет из-за чего беспокоиться. – Мы снесли колыбель вниз, и Дилси пошла в ее прежнюю комнату. Тут мать и начала.

– Тише, мисс Каролина, – говорит Дилси. – Вы ж ее так разбудите.

– Здесь? – говорит мать. – Чтобы ее заразил оскверненный воздух? И так уж будет нелегко, при такой-то наследственности.

– Тише, – говорит отец. – Не говори глупостей.

– Да почему ей нельзя спать здесь, – говорит Дилси. – Ведь в этой комнате я каждый божий день укладывала ее маму с той самой поры, как она подросла и начала спать одна.

– Вы не понимаете, – говорит мать. – Дожить до того, чтобы мою собственную дочь выгнал муж. Бедненькая невинная малютка, – говорит она и глядит на Квентин. – Ты никогда не узнаешь, причиной каких страданий ты была.

– Тише, Каролина, – говорит отец.

– Не надо бы так, при Джейсоне-то, – говорит Дилси.

– Я старалась оградить его, – говорит мать. – Я всегда старалась оградить его. И уж во всяком случае ее я постараюсь защитить.

– Хотела бы я знать, чем ей повредит спать в этой комнате, – говорит Дилси.

– Что я могу с собой поделать, – говорит мать. – Я знаю, я всего лишь старуха, доставляющая всем лишние хлопоты. Но я знаю, что людям не дано безнаказанно попирать божеские законы.

– Чепуха, – говорит отец. – В таком случае, Дилси, устрой ее в комнате мисс Каролины.

– Говори «чепуха», если хочешь, – говорит мать. – Но она не должна этого узнать. Даже имя это должно остаться ей неизвестным. Дилси, я запрещаю тебе произносить это имя в ее присутствии. Если бы она могла вырасти, не узнав, что у нее была мать, я возблагодарила бы Бога.

– Не будь дурой, – говорит отец.

– Я никогда не вмешивалась в то, как ты их воспитывал, – говорит мать. – Но больше я терпеть не могу. Мы должны решить немедленно, сегодня же вечером. Либо это имя никогда не будет произноситься при ней, либо она должна покинуть этот дом, либо его покину я. Выбирай.

– Тише, – говорит отец. – Ты расстроена. Уложи ее здесь, Дилси.

– И вы тоже того и гляди разболеетесь, – говорит Дилси. – На вас лица нет. Ложитесь-ка. А я сварю вам горячего пуншику, вы и уснете. Ведь с самого отъезда небось не спали как следует.

– Нет, – говорит мать. – Разве ты не знаешь, что говорит доктор? Почему же ты стараешься, чтобы он пил? Ведь только в этом все и дело. Посмотри на меня, я тоже страдаю, но я не настолько слаба, чтобы убивать себя с помощью виски.

– Вздор, – говорит отец. – Что доктора понимают? Они зарабатывают на жизнь, рекомендуя людям делать то, чего они в данный момент не делают, и этим исчерпывается все, что кто-либо знает о дегенерировавшей обезьяне. Ты бы еще пригласила священнослужителя, чтобы он держал меня за руку. – Тут мать заплакала, а он вышел. Спустился вниз, и я услышал, как скрипнула дверца буфета. Я проснулся и услышал, что он опять идет вниз. Мать, наверное, заснула, потому что в доме наконец стало тихо. Он тоже старался все делать тихо, потому что я его больше не слышал. Только край его ночной рубашки и босые ноги перед буфетом.

Дилси приладила колыбель, раздела ее и уложила. С того времени, как он внес ее в дом, она ни разу не проснулась.

– Какая большая, ей тут скоро тесно станет, – говорит Дилси. – Ну вот. Я себе постелю напротив, чтоб вам ночью не вставать.

– Я спать не буду, – говорит мать. – Иди домой. Я обойдусь. Я счастлива буду посвятить ей остаток моей жизни, если этим воспрепятствую…

– Тише, – говорит Дилси. – Уж мы ее вырастим. А ты тоже иди ложись, – говорит она мне. – Тебе завтра в школу идти.

Я и ушел, но тут мать позвала меня обратно и стала плакаться.

– Ты моя единственная надежда, – говорит она. – Каждый вечер я благодарю Бога, что он дал мне тебя. – И пока мы ждали, чтобы они тронулись, она говорит: если и его должно было призвать, благодарю Бога, что мне остался ты, а не Квентин. Благодарю Бога, что ты не Компсон, потому что теперь у меня никого нет, кроме тебя и Мори, а я говорю: ну, без дяди Мори я бы отлично обошелся. А он все похлопывал ее по руке черной перчаткой и говорил в сторону. Он их снял, когда пришел его черед взять лопату. Пристроился одним из первых, где над ними держали зонтик, и они притопывали, чтобы сбить глину с башмаков, а она липла к лопатам, так что они их встряхивали, и она стукалась об него с глухим стуком, и когда я отошел за карету, то увидел, как он позади памятника опять прикладывается к бутылке. Я думал, он никогда не кончит, ведь на мне был новый костюм, но на колеса глины налипло совсем немного, только мать все равно увидела и говорит: не знаю, когда у тебя будет другой костюм, а дядя Мори говорит:

– Ну, ну. Не тревожься. Я же с тобой. Всегда.

Да, с нами. Всегда. Четвертое письмо было от него. Только чего его вскрывать. Я бы сам мог его написать, а то продекламировать по памяти, накинув для верности десять долларов. Но о том, другом письме было у меня подозрение. Я прямо предчувствовал, что она опять взялась за свои штучки. После того, первого раза она сразу стала осторожнее. Она быстро убедилась, что я другой породы, чем отец. Когда стали ее засыпать, мать, конечно, принялась плакать, и дядя Мори сел с ней и уехал. Он говорит: поедешь с кем-нибудь еще. Тебя всякий с удовольствием подвезет. Мне нужно скорее отвезти твою мать, а я хотел было сказать: чего же вы сразу не захватили две бутылки вместо одной, только вспомнил, где мы, ну и дал им уехать. Много им было дела до того, что я весь промок – ведь какое будет матери удовольствие опасаться, а не схватил ли я воспаление легких.

Ну, я начал думать об этом и смотрел, как они швыряют в нее землю и прихлопывают лопатами, точно раствор готовят или ставят изгородь, и мне стало как-то не по себе, и я решил немного прогуляться. Я подумал, если я пойду к городу, они меня нагонят и начнут усаживать, и прошел в глубину к негритянскому кладбищу. Я встал под можжевельниками, куда дождь почти совсем не попадал – только иногда немножко покапывало. Оттуда мне было видно, как они кончили и разошлись. Когда они все ушли, я подождал минуту и тоже пошел.

Мне надо было смотреть на тропинку, чтобы не залезть в мокрую траву, а потому я уже почти дошел туда, когда увидел, что она стоит там в черной накидке и глядит на цветы: я сразу понял, кто это, еще прежде, чем она повернулась, и посмотрела на меня, и откинула вуаль.

– Здравствуй, Джейсон, – говорит она и протягивает руку. Мы пожали друг другу руки.

– Что ты тут делаешь? – говорю я. – Мне казалось, ты обещала ей никогда сюда не возвращаться. Мне казалось, у тебя хватит ума не возвращаться.

– Да? – говорит она. И снова посмотрела на цветы. Их было не меньше, чем на пятьдесят долларов. Кто-то положил пучок на квентиновскую. – Тебе казалось?

– Ну, да я не удивляюсь, – говорю я. – От тебя чего хочешь можно ждать. Ты же никого не слушаешься. Тебе на всех наплевать.

– А, – говорит она. – Ты про то место в банке. – Она посмотрела на меня. – Мне жаль, что так получилось, Джейсон.

– Как не жаль, – говорю я. – Теперь ты посбавишь форсу. Только приезжать тебе было незачем. Ничего не осталось. Спроси у дяди Мори, если мне не веришь.

– Мне ничего не нужно, – говорит она. И посмотрела на могилу. – Почему меня не известили? – говорит она. – Я случайно увидела в газете. На последней странице. Случайно.

Я ничего не сказал. Мы стояли и смотрели на могилу, и тут я начал думать о том, как мы были маленькими, то да се, и опять мне стало не по себе, и я подумал, что теперь дядя Мори будет все время торчать в доме и всем заправлять, вот как сейчас, когда он меня бросил, чтобы я один добирался домой под дождем. Я говорю:

– Очень тебя это трогает, то-то ты тайком пробралась сюда, не успел он умереть. Только пользы тебе от этого никакой не будет. Не думай, что тебе удастся этим воспользоваться и пробраться назад. Если не можешь усидеть на своей лошади, так ходи пешком, – говорю я. – Мы в нашем доме даже имени твоего не знаем, – говорю я. – Ты это знаешь? Мы даже считаем, что ты там, где он и Квентин, – говорю я. – Ты это знаешь?

– Я знаю это, – говорит она. – Джейсон, – говорит она, глядя на могилу, – если ты устроишь, чтобы я могла минутку на нее посмотреть, я дам тебе пятьдесят долларов.

– Нет у тебя пятидесяти долларов, – говорю я.

– Ты это устроишь? – говорит она, не глядя на меня.

– Покажи, – говорю я. – Я не верю, что у тебя есть пятьдесят долларов.

Я видел, где ее руки копошились под накидкой, а потом она высунула руку. Провалиться мне, если в кулаке у нее не было полно денег. Я разглядел пару крупных бумажек.

– Он все еще дает тебе деньги? – говорю я. – Сколько он тебе посылает?

– Я дам тебе сто, – говорит она. – Устроишь?

– Минутку, и не больше, – говорю я. – И чтобы все, как я скажу: я и за тысячу долларов не соглашусь, чтобы она узнала.

– Да, – говорит она. – Как скажешь. Только бы мне ее на минутку увидеть. Я ни о чем не буду просить и ничего не сделаю. Я сразу уйду.

– Давай деньги, – говорю я.

– Я отдам их тебе после, – говорит она.

– Ты мне что, не доверяешь? – говорю я.

– Нет, – говорит она. – Я тебя знаю. Я выросла вместе с тобой.

– Уж кому-кому говорить о доверии, как не тебе, – говорю я. – Ну, – говорю я, – довольно с меня мокнуть под дождем. До свидания. – И я повернулся, чтобы уйти.

– Джейсон, – говорит она. Я остановился.

– Ну? – говорю я. – Только побыстрее. Я совсем промок.

– Хорошо, – говорит она. – Вот. – Вокруг никого не было видно. Я пошел назад и взял деньги. Она их все не выпускала. – Ты сделаешь это? – говорит она и глядит на меня из-под вуали. – Обещаешь?

– Давай же, – говорю я. – Ты что, ждешь, чтобы нас тут увидели?

Она выпустила их. Я положил деньги в карман.

– Ты сделаешь, Джейсон? – говорит она. – Я бы не стала тебя просить, если бы был другой выход.

– Тут ты права, другого выхода у тебя нет, – говорю я. – Конечно, сделаю. Я же сказал, что сделаю, верно? Только уж тебе придется делать все, как я говорю.

– Да, – говорит она. – Хорошо.

Ну, я сказал, где ей стоять, и пошел в прокатную конюшню. Я прибавил шагу и пришел туда, как раз когда они начали распрягать лошадей из кареты. Я спросил, расплатились ли за нее, а он сказал: нет, и я сказал, что миссис Компсон кое-что забыла и ей опять требуется карета, ну и ее мне дали. Правил Минк. Я купил ему сигару, и пока не начало темнеть, мы ездили и ездили по задворкам, чтобы его не увидели. Потом Минк сказал, что ему пора возвращаться, и я сказал, что куплю ему еще сигару, и мы въехали в проулок, и я через двор пошел к дому. Я постоял в передней, пока не услышал, что мать и дядя Мори наверху, а тогда пошел на кухню. Она и Бен были там с Дилси. Я сказал, что мать ее требует, и унес ее. Я отыскал дождевик дяди Мори, завернул ее, взял на руки, пошел в проулок и сел в карету. И велел Минку ехать к вокзалу. Он боялся ехать мимо конюшен, и нам пришлось ехать кружным путем, и я увидел, что она стоит на углу под фонарем, и велел Минку ехать возле самого тротуара, а потом, когда я скажу «погоняй», хлестнуть лошадей как следует. Тут я снял с нее дождевик и поднес ее к окошку, и Кэдди ее увидела, и так и кинулась к ней.

– Погоняй, Минк! – говорю я, и Минк хлестнул их, и мы пронеслись мимо нее, как пожарные. – А теперь садись на поезд, как обещала, – говорю я. Я видел в заднее окошко, что она бежит за нами. – Погоняй, – говорю я. – Поехали домой. – Когда мы поворачивали за угол, она все еще бежала.

Ну, я ночью пересчитал деньги еще раз и спрятал их, и мне полегчало. Я говорю, наверное, это тебя научит, ты теперь будешь знать, как лишать меня места, это тебе с рук не сойдет, и не надейся. Мне и в голову не приходило, что она не сдержит обещания и не уедет с вечерним поездом. Но тогда я еще мало чего о них знал, и у меня хватало глупости верить тому, что они говорят: на следующее утро, провалиться мне, если она не заявилась прямо в магазин, правда, у нее хватило ума опустить вуаль и ни с кем не заговаривать. Было это в субботу утром, раз я был в магазине, а она быстрым шагом в заднюю дверь и прямо к конторке.

– Лжец, – говорит она. – Лжец.

– Ты что, взбесилась? – говорю я. – Чего это ты вздумала? Тебя тут не хватало! – Она было открыла рот, но я ей его заткнул. Я говорю: – Из-за тебя я уже лишился одного места, ты что, хочешь, чтобы я и это потерял? Если тебе надо со мной поговорить, я встречусь с тобой где-нибудь, когда стемнеет. И о чем тебе со мной говорить? – говорю я. – Разве я не все сделал, что сказал? Я сказал: увидеть ее на минутку, так? Ну и разве ты ее не увидела? – Она стояла, смотрела на меня и дрожала, как в ознобе, а руки у нее стиснуты и подергиваются. – Я сделал то, что сказал, – говорю я. – А ты соврала. Ты же обещала, что уедешь с вечерним поездом. Разве не так? Разве не обещала? А если ты думаешь, что можешь получить назад деньги, то попробуй, – говорю я. – Да будь это тысяча долларов, все равно ты бы осталась у меня в долгу, ведь на какой риск я пошел. А если я увижу или услышу, что ты еще в городе после того, как уйдет поезд номер семнадцать, – говорю я, – я скажу матери и дяде Мори. А уж тогда жди, когда ты ее опять увидишь. – Она стояла, глядела на меня и выламывала пальцы.

– Будь ты проклят, – говорит она. – Будь ты проклят.

– Ну конечно, – говорю я. – Это тоже можно. Только помни, что я говорю: задержись после того, как уйдет семнадцатый, и я им скажу.

После того, как она ушла, мне стало легче. Я говорю: наверно, ты теперь два раза подумаешь, прежде чем отнимать у меня место, которое мне обещали. Я был тогда ребенком. Я верил людям, когда они говорили, что сделают то-то и то-то. С тех пор я поумнел. А кроме того, я так говорю, мне ничья помощь не требуется, я стою на собственных ногах, и всегда было так. Тут я вдруг подумал про Дилси и про дядю Мори. Я подумал, как она улестит Дилси и как дядя Мори за десять долларов что угодно сделает. А я тут и не могу даже уйти из магазина, чтобы уберечь собственную мать. Как она говорит: если уж кого-то из вас должно было призвать, благодарю Бога, что он оставил мне тебя, я могу на тебя положиться, а я говорю: да уж, с этим магазином я навряд ли когда-нибудь сумею убраться так далеко, чтобы ты не могла до меня дотянуться. Кому-то же нужно держаться за те крохи, которые нам остались, я так считаю.

А потом я, как пришел домой, сразу обработал Дилси. Я сказал Дилси, что у нее проказа, и взял Библию, и прочел то место, где у человека вся плоть сгнила, и сказал ей, что если она хоть раз посмотрит на нее, на Бена или на Квентин, так и они проказу подцепят. Ну, я и думал, что все устроил – до того дня, когда я вернулся домой, а Бен ревел. Надрывался во всю мочь, и ничем нельзя было его утихомирить. Мать говорит: так дайте ему туфлю. Дилси словно бы не услышала. Мать опять свое. Ну, я и говорю: ладно, я пойду, я этого чертова шума не выдержу. Я так говорю: я много могу вытерпеть и ничего такого от них не жду, но если уж я должен весь день напролет работать в чертовом магазине, так, черт побери, неужто я не заслужил права хотя бы поесть спокойно. И я говорю, что пойду, а Дилси быстро говорит:

– Джейсон!

Тут я сразу сообразил что к чему, но чтобы удостовериться, все-таки пошел, взял туфлю и принес ее, и, как я и ждал, чуть он ее увидел, так вы бы подумали, что мы его режем. Ну, я заставил Дилси признаться, а потом сказал матери. Тогда нам пришлось уложить ее в постель, а когда все поутихло, я нагнал на Дилси страху божьего. То есть если можно на черномазых нагнать страху. То-то и беда с неграми: если они служат у вас долго, то начинают слишком много о себе понимать, и толку от них ни на грош. Думают, будто они поставлены над всеми командовать.

– Хотела бы я знать, что плохого, если бедное дитятко взглянет на своего ребеночка, – говорит Дилси. – Будь мистер Джейсон тут, все было бы по-другому.

– Только мистера Джейсона тут нет, – говорю я. – Я знаю, меня самого ты ни в грош не ставишь, но мать-то небось послушаешь. Ты волнуй ее, волнуй, пока тоже в гроб не вгонишь, чтоб потом напустить в дом всяких подонков. Ну, для чего ты дала этому проклятому идиоту посмотреть на нее?

– Ты холодный человек, Джейсон, да и человек ли ты, – говорит она. – Я благодарю Бога, что у меня сердце другое, хоть оно и черное.

– Какой ни есть, а мучной ларь я полным держу, – говорю я. – А если ты еще раз такое устроишь, то уж ты этой муки есть не будешь.

А потому в следующий раз я ей сказал, что если она опять попробует подговорить Дилси, так мать Дилси рассчитает, Бена отошлет в Джексон, а сама заберет Квентин и уедет. Она стояла и смотрела на меня. Уличного фонаря поблизости не было, и я ее лица почти не видел. Но все равно я чувствовал, что она смотрит на меня. Когда мы были маленькими и она злилась, а сделать ничего не могла, у нее верхняя губа начинала прыгать. Как подпрыгнет, так все больше зубов откроет, и все это время она стояла как столб, совсем застыв, и только эта губа вздергивалась над зубами все выше и выше. Но она ничего говорить не стала, а только сказала:

– Хорошо. Сколько?

– Что ж, если один взгляд в окошко кареты стоил сотню, – говорю я. Ну, после этого она вела себя неплохо, только один раз захотела посмотреть банковские справки.

– Я знаю, мама на них расписывается, – говорит она. – Но я хочу посмотреть банковские справки. Я хочу сама убедиться, куда поступают чеки.

– Это личное дело матери, – говорю я. – Если ты считаешь, что у тебя есть право совать нос в ее частные дела, я скажу ей, что, по твоему мнению, эти чеки кто-то незаконно присваивает, и ты хочешь провести ревизию, потому что ей не доверяешь.

Она ничего не сказала и не пошевелилась. Я только слышал, как она шептала: будь ты проклят, о, будь ты проклят, о, будь ты проклят.

– Да говори вслух, – говорю я. – Это же не секрет, что мы с тобой друг про друга думаем. Может, ты хочешь забрать деньги назад, – говорю я.

– Слушай, Джейсон, – говорит она. – Не лги мне. Про нее. Можешь мне ничего не показывать. Если этого мало, я буду каждый месяц посылать больше. Только обещай, что она будет… что она… Это-то ты можешь сделать. Все, что ей нужно. Будь добр к ней. Мелочи, которых я не могу… которые они не позволят… Но ты же ничего делать не станешь. В тебе никогда не было ни капли теплой крови. Слушай, – говорит она. – Если ты уговоришь мать вернуть мне ее, я дам тебе тысячу долларов.

– У тебя нет тысячи долларов, – говорю я. – Ты врешь, я знаю.

– Нет, есть. Они у меня будут. Я могу их достать.

– И я знаю, как ты их достанешь, – говорю я. – Тем же способом, каким ее получила. А когда она подрастет… – Тут я подумал, что она и правда сейчас меня ударит, а потом я вовсе перестал понимать, что она думает сделать. С минуту она двигалась, как заводная игрушка, у которой слишком туго скрутили пружину и она вот-вот разлетится на куски.

– Нет, я с ума сошла, – говорит она. – Я обезумела. Я не могу взять ее. Оставьте ее у себя. О чем я думаю. Джейсон, – говорит она, вцепляясь мне в локоть. Руки у нее были горячие, точно от лихорадки. – Ты должен обещать мне, что будешь о ней заботиться, будешь… Она твоя племянница, твоя собственная плоть и кровь. Обещай, Джейсон. Ты носишь имя отца. Как ты думаешь, пришлось бы мне просить его дважды? Или даже один раз?

– Это верно, – говорю я. – Кое-что он мне все-таки оставил. Так чего же ты от меня хочешь? – говорю я. – Чтобы я купил передник и колясочку? Я тебя в это не втравливал, – говорю я. – Я рискую куда больше, чем ты, потому что тебе-то терять нечего. Так вот, если ты думаешь…

– Нет, – говорит она, и смеется, и давится смехом. – Нет. Мне терять нечего, – говорит она, и все давится, и прижимает ладонь ко рту. – Не-не-не-чего, – говорит она.

– Эй, – говорю я. – Прекрати!

– С-с-стараюсь, – говорит она, прижимая ладонь ко рту. – Господи, господи.

– Я ухожу, – говорю я. – Ни к чему, чтобы меня здесь видели. А ты убирайся из города, слышишь?

– Погоди, – говорит она и хватает меня за локоть. – Я прекратила. И больше не буду. Ты обещаешь, Джейсон? – говорит она, и я прямо чувствую, как ее глаза впиваются мне в лицо. – Обещаешь? Мама… эти деньги… если ей что-нибудь понадобится… Если я буду присылать тебе чеки для нее, другие, кроме этих, ты отдашь их ей? Ты не скажешь? Ты приглядишь, чтобы у нее было все, как у других девочек?

– Само собой, – говорю я. – До сих пор, пока ты будешь вести себя как следует и делать то, что я тебе говорю.

И тут, конечно, Эрл подходит уже в шляпе и говорит:

– Я пошел к Роджерсу перекусить. На то, чтобы пообедать дома, у нас времени, пожалуй, не будет.

– Почему это не будет? – говорю я.

– Из-за цирка, – говорит он. – Они ведь дают и дневное представление, так что все уж постараются покончить с покупками поскорее, чтобы успеть. А потому нам лучше просто заглянуть к Роджерсу.

– Ладно, – говорю я. – Желудок-то ваш. Хотите быть рабом своего дела, так будьте, мне все равно.

– Ну, уж ты-то рабом никакого дела никогда не будешь, – говорит он.

– Конечно. Если только это не дело Джейсона Компсона, – говорю я.

Ну и когда я вернулся к конторке и вскрыл его, меня только одно удивило: это был почтовый перевод, а не чек. Вот так. Нет уж, им доверять нельзя. А я-то, я-то перед таким риском не остановился, рисковал, что мать узнает, как она приезжала в город раз в год, а то и два, а мне приходилось врать матери. Вот она, благодарность. И с нее станется известить почту, чтобы никому, кроме нее, денег по нему не выдавали. Совать такой малявке пятьдесят долларов. Да я до двадцати одного года и в глаза пятидесяти долларов не видел, а все другие ребята всю вторую половину дня гуляли, и по субботам тоже, а я в магазине работал. Я так говорю: как же мы можем держать ее в руках, когда она сует ей деньги у нас за спиной. У нее тот же дом, что был у тебя, говорю я, и воспитывают ее так же. Уж наверно матери виднее, что ей нужно, чем тебе – у тебя-то и дома даже нет. Если ты хочешь давать ей деньги, говорю я, посылай их матери, а не давай ей. Если уж я подвергаюсь такому риску каждые два-три месяца, то ты будешь все делать, как я говорю, или уговору конец.

И только-только я приготовился взяться за дело, ведь если Эрл рассчитывал, что я побегу за угол, чтобы нажраться несварения желудка на двадцать пять центов за его счет, так он сильно ошибается. Может, я и не сижу, задрав ноги на конторку из красного дерева, но мне платят за то, что я делаю внутри этого помещения, а уж снаружи будьте добры, не мешайте: я как-нибудь сумею устроиться по-человечески. Я стою на собственных ногах, и мне для подпорки не нужны ничьи конторки из красного дерева. И вот только-только я приготовился начать. Ведь придется все бросить и бежать в магазин, чуть какой-нибудь темной деревенщине понадобится гвоздей на десять центов или еще чего-нибудь, а Эрл за углом глотает свой бутерброд и уж как пить дать возвращается назад, и тут я увидел, что все бланки кончились. И сразу вспомнил, что собирался пополнить запас, но теперь уж поздно было, и тут я поднял голову, и вот она, Квентин. Вошла со двора. Я услышал, как она спрашивает у Джоба, здесь ли я. Мне только-только хватило времени сунуть их в ящик и задвинуть его.

Она подошла к конторке. Я взглянул на часы.

– Ты уже обедала? – говорю я. – Еще только двенадцать. Я слышал, как било. Ты что, на крыльях слетала домой и назад?

– Я обедать домой не пойду, – говорит она. – Было мне сегодня письмо?

– А ты что, ждешь письма? – говорю я. – Обзавелась дружком, который писать умеет?

– От мамы, – говорит она. – Было мне письмо от мамы? – говорит она и глядит на меня.

– Матери есть от нее письмо, – говорю я. – Я его не вскрывал. Тебе придется подождать, пока она его вскроет. Думаю, она тебе даст его прочесть.

– Джейсон, ну, пожалуйста, – говорит она, не слушая. – Было мне письмо?

– В чем дело? – говорю я. – Прежде ты что-то ни из-за кого так не волновалась. Денег, наверное, от нее ждешь?

– Она сказала, что она… – говорит она. – Ну, пожалуйста, Джейсон, – говорит она. – Было?

– Значит, ты все-таки побывала нынче в школе, – говорю я. – Где-то же тебя научили говорить «пожалуйста». Погоди минутку, пока я обслужу покупателя.

Я пошел и обслужил его. Потом повернулся, чтобы пойти назад, а ее за конторкой не видно. Я побежал. Вбежал как раз, когда она выдернула руку из ящика. Я отобрал у нее письмо: бил ее кулак о край конторки, пока она не разжала пальцы.

– Так вот ты как? – говорю я.

– Отдай его мне, – говорит она. – Ты его уже вскрыл. Отдай его мне. Пожалуйста, Джейсон. Оно мое. Я видела адрес.

– Сейчас вот дам тебе ремня для хомута, – говорю я. – Вот что я тебе дам. Роешься в моих бумагах.

– В нем есть деньги? – говорит она, стараясь его схватить. – Она сказала, что пришлет мне денег. Она обещала. Отдай.

– А зачем тебе понадобились деньги? – говорю я.

– Она сказала, что пришлет, – говорит она. – Отдай его мне. Пожалуйста, Джейсон. Я тебя больше никогда ни о чем не попрошу, только сейчас отдай его мне.

– И отдам, не торопись только, – говорю я. Я вынул письмо и перевод и отдал ей письмо. Она протянула руку за переводом, а на письмо даже не посмотрела. – Сначала тебе нужно на нем расписаться, – говорю я.

– Сколько там? – говорит она.

– Прочти письмо, – говорю я. – Наверное, там сказано.

Она прочла его быстро, в один момент.

– Тут ничего не сказано, – говорит она, поднимая голову. И бросила письмо на пол. – Сколько там?

– Десять долларов, – говорю я.

– Десять долларов? – говорит она, уставившись на меня.

– И ты должна чертовски радоваться, – говорю я. – Такая малявка. И чего это тебе вдруг так понадобились деньги?

– Десять долларов? – говорит она, точно во сне разговаривает. – Только десять долларов? – и попробовала схватить перевод. – Ты врешь! – говорит она. – Вор! – говорит она. – Вор!

– Так вот ты так? – говорю я и отпихиваю ее.

– Отдай! – говорит она. – Он мой. Она его мне прислала. Я посмотрю, что в нем. Посмотрю.

– Посмотришь? – говорю я и отпихиваю ее. – Как же это ты посмотришь?

– Дай мне посмотреть, Джейсон, – говорит она. – Пожалуйста. Я больше тебя ни о чем никогда просить не буду.

– Ты думаешь, я вру? – говорю я. – За одно это ты его не увидишь.

– Только десять долларов, – говорит она. – Она сказала мне, что она… она сказала мне… Джейсон, ну, пожалуйста, пожалуйста. Мне нужны деньги. Нужны. Отдай мне его, Джейсон. Я сделаю все, что ты захочешь, только отдай.

– Скажи, зачем тебе понадобились деньги, – говорю я.

– Они мне нужны, – говорит она. Она все смотрела на меня. Потом вдруг перестала смотреть, а глаз не отвела. Я знал, что сейчас она соврет. – Я задолжала, – говорит она. – И должна вернуть долг. Сегодня вернуть.

– Кому? – говорю я. Она выламывала пальцы, и я видел, что она придумывает, что бы соврать. – Опять брала в долг по лавкам? – говорю я. – Не трудись говорить мне это. Если ты отыщешь в городе торговца, который поверит тебе в долг после того, как я с ними потолковал, так я берусь сжевать твою покупку, не глядя.

– Это одна девочка, – говорит она. – Одна девочка. Я заняла деньги у одной девочки. И должна их вернуть. Джейсон, дай его мне. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Мне они нужны. Мама тебе заплатит. Я напишу, чтобы она тебе заплатила, и больше никогда ни о чем ее просить не буду. Я покажу тебе письмо. Пожалуйста, Джейсон. Они мне нужны.

– Скажи, зачем они тебе понадобились, и я погляжу, – говорю я. – Ну-ка, скажи. – Она только стояла, а ее пальцы дергали платье. – Ладно, – говорю я. – Если десяти долларов тебе мало, я просто отнесу его домой матери, и ты знаешь, что с ним тогда будет. Конечно, если ты так богата, что не нуждаешься в десяти долларах…

Она стояла, глядя в пол, и бормотала словно про себя:

– Она сказала, что пришлет мне денег. Она сказала, что присылает деньги сюда, а ты говоришь, что она ничего не присылает. Она сказала, что присылала сюда очень много денег. Она говорит, что они для меня. Что я могу брать их. А ты говоришь, что у нас совсем нет никаких денег.

– Ты об этом знаешь столько же, сколько я, – говорю я. – Ты видела, что случается с этими чеками.

– Да, – говорит она, глядя в пол. – Десять долларов, – говорит она. – Десять долларов.

– И можешь поблагодарить свою счастливую звезду, что их десять, а не меньше, – говорю я. – Вот, – говорю я. И положил перевод лицом вниз на конторку. И прижал ладонью. – Распишись на нем.

– Можно я посмотрю? – говорит она. – Я только хочу поглядеть. Что бы там ни стояло, я больше десяти долларов не попрошу. Можешь взять себе остальное. Я только посмотрю.

– Нет, после такого твоего поведения, – говорю я. – Тебе надо выучить одно: когда я говорю, чтобы ты что-то сделала, так делай. Распишись вот на этой строчке.

Она взяла ручку, но не стала расписываться, а только стояла, опустив голову, и ручка дергалась у нее в пальцах. Совсем как ее мать.

– Господи, – говорит она, – Господи.

– Да. – говорю я. – Вот этому тебе придется выучиться, хоть бы ты больше ничему выучиться не смогла. Распишись и убирайся отсюда.

Она расписалась.

– Где деньги? – говорит она. Я взял перевод, промакнул чернила и спрятал в карман. Потом дал ей десять долларов.

– А теперь иди в школу на дневные занятия, слышишь? – говорю я. Она не ответила. Смяла бумажку в кулаке, словно тряпку какую-нибудь, и вышла из магазина как раз, когда вошел Эрл. С ним вошел покупатель, и они остались в магазине. Я собрал, что требовалось, надел шляпу и прошел в магазин.

– Много было дела? – говорит Эрл.

– Не очень, – говорю я. Он посмотрел за дверь.

– Это твоя машина там? – говорит он. – Лучше не езди обедать домой. Перед началом представления опять, наверное, будет наплыв. Перекуси у Роджерса, а чек положи в ящик.

– Весьма обязан, – говорю я. – Но я пока еще умудряюсь сам себя кормить.

И ведь будет болтаться тут и следить за дверью, как ястреб, пока я снова в нее не войду. Ну что же, придется ему последить часок-другой: я и так делаю что могу. В прошлый раз я говорю: это последний, смотри не забудь сразу же раздобыть новые. Но где же тут вспомнить в этой карусели. И вот теперь этому проклятому цирку понадобилось устраивать представление как раз в тот день, когда мне придется весь город обегать, чтобы найти бланки чеков, не говоря уж обо всем прочем, что мне приходится делать, чтобы поддержать дом, а тут еще Эрл следит за дверью, как ястреб.

Я пошел в типографию и объяснил ему, что хочу подшутить над одним приятелем, но у него ничего не нашлось. Тогда он посоветовал мне посмотреть в старом оперном театре, где сложили бумаги и всякий хлам из старого Торгово-Земельного банка, когда он лопнул, а потому я еще покрутил по проулкам, чтобы Эрл меня не увидел, разыскал-таки старика Симмонса, взял у него ключ, пошел туда и стал рыться. Наконец я отыскал книжку какого-то сентлуисского банка. И уж конечно ей именно в этот раз вздумается рассмотреть его повнимательнее. Ну, обойдется и таким. У меня на это времени больше нет.

Я пошел назад в магазин.

– Забыл бумаги, которые мать хочет отослать в банк, – говорю я. Прошел к конторке и заполнил чек. Со всей этой спешкой, говорю я себе, хорошо еще, что она глазами стала слаба, с этой потаскушкой в доме, такая христиански терпеливая женщина, как мать. Я говорю, ты не хуже меня знаешь, что из нее вырастет, но, говорю, это твое дело, если ты из-за отца хочешь держать ее у себя в доме и растить. Тут она принимается плакать и говорит, что это ее собственная плоть и кровь, а я говорю: ладно, будь по-твоему. Я-то вы держу, если ты выдержишь.

Я привел письмо в порядок, заклеил его и вышел.

– Постарайся не задерживаться, если сможешь, – говорит Эрл.

– Ладно, – говорю я. И пошел на телеграф. Все умники, конечно, были там.

– Кто-нибудь из вас, ребята, уже нажил свой миллиончик? – говорю я.

– Где уж, когда на бирже такое делается, – говорит док.

– А что там? – говорю я. Я подошел и посмотрел. Он стоял на три пункта ниже, чем при открытии. – Неужто вы, ребята, допустите, чтобы такой пустяк, рыночный курс хлопка, взял над вами верх? – говорю я. – Я ж думал, вы такие умники, что вам все нипочем.

– Умники, прах его побери, – говорит док. – К двенадцати часам он упал на двенадцать пунктов. Я погорел начисто.

– На двенадцать пунктов? – говорю я. – Какого же черта меня никто не известил? Почему вы меня не известили? – говорю я телеграфисту.

– Я принимаю, когда передают, – говорит он. – И подпольной маклерской конторы не держу.

– Тоже умник выискался, а? – говорю я. – Сколько моих денег перебрали, что могли бы, кажется, позвонить мне. Или, может, ваша поганая компания стакнулась с погаными нью-йоркскими акулами?

Он ничего не сказал. И сделал вид, что очень занят.

– Много вы себе позволять стали, – говорю я. – Оглянуться не успеете, как придется вам добывать хлеб работой.

– Что это с вами? – говорит док. – У вас ведь еще в запасе три пункта.

– Да, – говорю я. – Если б я продавал. Но об этом, если не ошибаюсь, разговора не было. А вы, ребята, все погорели?

– Я дважды обжегся, – говорит док. – И переиграл в самую последнюю минуту.

– Ну, – говорит А. О. Сноупс, – я же его собираю, так будет только справедливо, если и он с меня иной раз что-нибудь соберет.

Я ушел, а они остались продавать и покупать между собой по пяти центов пункт. Я высмотрел черномазого и послал его за моей машиной, а сам стоял на углу и ждал. Как Эрл осматривает улицу из конца в конец, одним глазом поглядывая на часы, я не видел, потому что с этого места двери не видно. Примерно так через неделю он вернулся с машиной.

– Где ты пропадал? – говорю я. – Ездил форсил перед девками?

– Я приехал сразу, как мог, – говорит он. – Из-за этих фургонов мне всю площадь объезжать пришлось.

Мне еще не встречался черномазый, у которого не было бы непробиваемого алиби, что бы он там ни натворил. Но пусти его одного с машиной, и он обязательно начнет форсить. Я сел и поехал кругом площади. И увидел-таки Эрла по ту ее сторону.

Я прошел прямо на кухню и сказал Дилси, чтобы она поторопилась с обедом.

– Квентин еще не вернулась, – говорит она.

– Ну и что? – говорю я. – Ты мне еще скажи, что Ластер не готов кушать. Квентин знает, когда в этом доме обедают. Поторопись, слышишь.

Мать была у себя в комнате. Я отдал ей письмо. Она вскрыла его, вынула чек и сидит, держит его в руке. Я пошел, принес ей из угла совок и дал спичку.

Она взяла спичку, но не стала ее зажигать. Она сидела и смотрела на чек. Говорил же я, что так и будет.

– Мне очень неприятно делать это, – говорит она. – Увеличивать твое бремя, добавляя Квентин…

– Как-нибудь проживем, – говорю я. – Кончай с этим поскорее.

Но она все сидела и держала чек.

– Он на другой банк, – говорит она. – Прежние были на банк в Индианаполисе.

– Да, – говорю я. – Женщинам и это разрешается.

– Что разрешается? – говорит она.

– Держать деньги в двух разных банках, – говорю я.

– А, – говорит она. И некоторое время глядела на чек. – Я рада узнать, что она так… что у нее так много… Господь видит, что я поступаю как должно, – говорит она.

– Давай, – говорю я. – Не тяни. Кончай это развлечение.

– Развлечение? – говорит она. – Когда я думаю…

– Я думал, ты сжигаешь по двести долларов в месяц для развлечения, – говорю я. – Ну, давай же. Хочешь, я зажгу спичку?

– Я могла бы перебороть себя и принять их, – говорит она. – Ради моих детей. У меня нет гордости.

– Ты ж никогда не будешь спокойна, – говорю я. – Ты же знаешь, что не будешь, – говорю я. – Один раз ты решила, так пусть так и остается. Мы и без этого проживем.

– Я во всем полагаюсь на тебя, – говорит она. – Но иногда я начинаю опасаться, не лишаю ли я вас того, что по праву принадлежит вам. Возможно, я понесу за это кару. Если хочешь, я растопчу мою гордость и приму их.

– Какой толк начинать теперь, когда ты уничтожала их пятнадцать лет подряд? – говорю я. – Если ты и дальше будешь так делать, то ничего не потеряешь, но если ты начнешь их брать теперь, выйдет, что ты потеряла пятьдесят тысяч долларов. Жили ж мы до сих пор, верно? – говорю я. – Я что-то пока не видел тебя в богадельне.

– Да, – говорит она. – Мы, Бэскомы, ни от кого милостыни не принимаем. И уж во всяком случае, не от падшей женщины.

Она чиркнула спичкой, подожгла чек и положила его в совок, а потом конверт, и смотрела, как они горят.

– Ты не знаешь, что это такое, – говорит она. – Благодарение Богу, ты никогда не узнаешь, что чувствует мать.

– В мире есть много женщин не лучше нее, – говорю я.

– Но они не мои дочери, – говорит она. – Дело не во мне, – говорит она. – Я бы с радостью приняла ее обратно со всеми ее грехами, ведь она моя плоть и кровь. Это ради Квентин.

Ну, я мог бы сказать, что о Квентин беспокоиться, пожалуй, нечего, но я так говорю: я многого не требую, но вот есть и спать я хочу без того, чтобы в доме ругались и хныкали две бабы.

– И ради тебя, – говорит она. – Я же знаю, как ты к ней относишься.

– Пусть возвращается, – говорю я. – То есть мне все едино.

– Нет, – говорит она. – Из уважения к памяти твоего отца я не могу.

– Хотя он все время уговаривал тебя, чтобы ты позволила ей вернуться, когда Герберт ее выгнал? – говорю я.

– Ты не понимаешь, – говорит она. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы мне было еще тяжелее. Но мой долг – страдать ради моих детей, – говорит она. – Я и это снесу.

– Снесешь-то снесешь, но зачем устраивать себе лишние хлопоты? – говорю я. Бумажка догорела. Я отнес ее к камину и ссыпал пепел на решетку. – По-моему, жалко зря жечь деньги, – говорю я.

– Не дай мне Бог дожить до того дня. когда моим детям придется принимать эту цену греха, – говорит она. – Уж лучше мне увидеть тебя в гробу.

– Будь по-твоему, – говорю я. – А обедать мы скоро сядем? – говорю я. – Если нет, то мне придется так уехать. У нас сегодня наплыв. – Она встала. – Я ей уже сказал раз, – говорю я. – Только она ждет не то Квентин, не то Ластера, не то еще кого-то. Дай я ее позову. Погоди. – Но она подошла к лестнице и крикнула.

– Квентин еще не пришла, – говорит Дилси.

– Ну, мне надо возвращаться, – говорю я. – Съем в городе бутерброд. Я не хочу, чтобы Дилси из-за меня что-то меняла. – Тут она, конечно, снова начала, а Дилси ковыляла взад-вперед и ворчала:

– Ладно, ладно, я и так спешу.

– Я стараюсь угодить вам всем, – говорит мать. – Я стараюсь облегчить тебе жизнь как могу.

– Я ж не жалуюсь, так ведь? – говорю я. – Я хоть слово сказал, кроме того, что мне нужно возвращаться на работу?

– Я знаю, – говорит она. – Я знаю, тебе не предоставили таких же возможностей, как остальным, и ты должен был похоронить себя в деревенской лавке. Я хотела, чтобы ты сделал карьеру. Я знала, что твой отец никогда не поймет, что ты – единственный из них, у кого есть деловой талант, и потом, когда все остальное рухнуло, я верила, что она выйдет замуж и Герберт… после того, как он обещал…

– Ну, наверное, он все это врал, – говорю я. – Может, у него и банка-то никакого не было. А если и был, так с чего бы он стал искать себе служащего в Миссисипи.

Потом мы сели обедать. Я слышал, как Ластер на кухне кормит Бена. Я так говорю: раз уж нам нужно кормить еще один рот, а она не хочет брать эти деньги, так почему бы не отослать его в Джексон. Ему там будет веселее с такими же, как он. Я говорю: Бог свидетель, этому семейству давно не до гордости, но тут и гордость-то не требуется, кому приятно смотреть, как тридцатилетний дылда играет во дворе с черномазым мальчишкой, а когда на поле играют в гольф, бегает взад-вперед у забора и ревет коровой. Я говорю: если бы его сразу отослали в Джексон, нам бы всем теперь было лучше. Я говорю: ты свой долг по отношению к нему исполнила, ты сделала все, чего от тебя можно было требовать, и куда больше, чем сделали бы многие и многие, так почему бы не отослать его туда и не извлечь хоть какую-нибудь пользу из налогов, которые мы платим. Тут она говорит: меня скоро не станет, я знаю, что я для тебя только обуза. А я говорю: ты это столько времени повторяешь, что я начинаю тебе верить, только, говорю я, ты уж не сделай промашки и не сообщи мне, что тебя уже не стало, не то я его в тот же вечер отправлю на номере семнадцатом, и, говорю я, мне, кажется, известно местечко, куда и ее заберут, и зовется оно не улицей Млека и не проспектом Мёда. Тут она принялась плакать, и я говорю: ну, ладно, ладно, у меня гордости не меньше, чем у всякого другого, если дело касается моих родственников, даже если я не знаю, откуда они взялись.

Мы некоторое время ели молча. Мать опять послала Дилси на крыльцо поглядеть, не идет ли Квентин.

– Я же в который раз повторяю, не придет она обедать, – говорю я.

– Этого она себе не позволит, – говорит мать. – Она знает, что я не разрешаю ей бегать по улицам, когда время садиться за стол. Ты хорошо смотрела, Дилси?

– Ну, так не разрешай, – говорю я.

– Что я могу поделать? – говорит она. – Вы все никогда со мной не считались. Никогда.

– Если бы ты не вмешивалась, я бы заставил ее слушаться, – говорю я. – Мне хватит одного дня, чтобы ее образумить.

– Ты можешь обойтись с ней слишком грубо, – говорит она. – Ты вспыльчив, как твой дядя Мори.

Тут я вспомнил про его письмо. Вынул его и отдал ей.

– Можешь не вскрывать, – говорю я. – Банк поставит тебя в известность, сколько на сей раз.

– Оно адресовано тебе, – говорит она.

– Давай вскрой его, – говорю я. Она вскрыла, прочла и отдала его мне.

«Дорогой племянник, – говорилось в нем, – ты будешь рад узнать, что предо мной открывается некая возможность, относительно которой по причинам, каковые я объясню тебе, входить в подробности я не стану, пока мне не представится возможность осведомить тебя обо всем, не подвергаясь риску. Мой деловой опыт научил меня остерегаться и не доверять конфиденциальные сведения ничему более опосредствованному, нежели изустное слово, и крайние меры предосторожности, которые я принимаю, уже сами по себе должны дать тебе представление о ее блистательности. Незачем упоминать, что я исчерпывающе ознакомился со всеми ее фазами и без малейших колебаний могу сказать тебе, что это именно тот редкостный дар судьбы, который выпадает человеку раз в жизни, и теперь я ясно вижу перед собой близкое осуществление цели, к которой столь давно и неизменно стремлюсь, а именно окончательное приведение в порядок моих дел, что позволит мне вернуть в надлежащее положение ту семью, которой я имею честь быть последним представителем мужского пола, ту семью, к которой я всегда причислял твою благородную матушку и ее детей.

При настоящем положении вещей я не вполне в состоянии извлечь из этой возможности все, что она сулит, но, желая ограничиться пределами только нашего семейного круга, я сегодня обращаюсь в банк твоей матушки за той незначительной суммой, которая мне необходима для восполнения моего первоначального вложения, и на которую, дабы поставить все на официальную ногу, я прилагаю вексель с обязательством выплачивать восемь процентов годовых. Незачем упоминать, что это – чистейшая формальность, долженствующая оградить твою матушку на тот нежданный случай, который всех нас подстерегает, поскольку человек – лишь игрушка судьбы. Ибо я, естественно, распоряжусь этой суммой как бы своей собственной, делая тем самым твою матушку сопричастной всем выгодам указанной возможности, которая, согласно моему исчерпывающему рассмотрению, представляет собой настоящее золотое дно – если ты извинишь банальность – чистейшей воды и блеска дивной красоты.

Это, как ты понимаешь, – конфиденциальное сообщение одного делового человека другому: мы сами соберем урожай с наших виноградников, а? И зная, сколь деликатно здоровье твоей матушки, а также ту робость, которую изысканно воспитанные южные аристократки, естественно, испытывают перед всяческими деловыми вопросами, и их очаровательную склонность ненароком проговариваться о подобных делах в светской беседе, я полагал бы, что тебе лучше ей ничего не говорить. А по зрелом размышлении я прямо советую тебе этого не делать. Будет лучше просто вернуть указанную сумму в банк в недалеком будущем, причем сразу со всеми другими мелкими суммами, которые я пока остаюсь ей должен, и вообще ничего ей про это не говорить. Наш с тобой долг – ограждать ее от грубого материального мира, насколько это в наших силах.

Твой любящий дядя Мори Л. Бэском»

– И что же ты думаешь сделать? – говорю я, перебрасывая его через стол.

– Я знаю, ты недоволен тем, что я ему что-то даю.

– Это твои деньги, – говорю я. – Если ты даже пожелаешь выбросить их в окошко, они твои.

– Он мой родной брат, – говорит мать. – Он последний Бэском. Когда нас не станет, род Бэскомов прекратится.

– То-то будет горе, – говорю я. – Ладно, ладно, – говорю я. – Это твои деньги. Делай с ними, что пожелаешь. Хочешь, чтобы я дал банку распоряжение выплатить?

– Я знаю, ты недоволен, – говорит она. – Я понимаю, какое ты несешь бремя. Когда меня не станет, оно сделается легче.

– Я мог бы сделать его легче прямо при тебе, – говорю я. – Ладно, ладно, больше я про это упоминать не буду. Хоть заведи тут сумасшедший дом, если тебе этого хочется.

– Он твой родной брат, – говорит она. – Даже если он и лишен разума.

– Я возьму твою банковскую книжку, – говорю я. – Сегодня я получаю жалованье.

– Он заставил тебя прождать пять дней, – говорит она. – Ты уверен, что магазин не терпит убытков? Мне кажется странным, что владелец прибыльного дела не платит своим служащим в срок.

– Все в порядке, – говорю я. – Он надежен, как банк. Я ему сказал, что готов ждать, пока мы не получим по месячным счетам. Вот почему иногда получается задержка.

– Я просто не вынесла бы, если бы ты лишился тех крох, которые я могла вложить в дело для тебя, – говорит она. – Я часто думаю, что Эрл плохой делец. Я знаю, он не считается с правами, на какие дает тебе право капитал, который ты вложил в его магазин. Я намерена поговорить с ним.

– Нет уж, оставь его в покое, – говорю я. – Это его магазин.

– Ты вложил в него тысячу долларов.

– Оставь его в покое, – говорю я. – Я слежу. У меня есть твоя доверенность. Все будет в порядке.

– Ты не знаешь, какое ты для меня утешение, – говорит она. – Ты всегда был моей радостью и гордостью, но когда ты сам по собственной воле пришел ко мне и настоял на том, чтобы каждый месяц класть свое жалованье в банк на мое имя, я возблагодарила Бога, что ты был мне оставлен, если уж их должно было призвать.

– С них спросу нет, – говорю я. – Они, думается, сделали что могли.

– Когда ты так говоришь, я знаю, что ты вспоминаешь о своем отце с горечью, – говорит она. – И полагаю, ты имеешь на это право. Но этим ты разбиваешь мне сердце.

Я встал.

– Если тебе приспичило плакать, – говорю я, – так займись этим в одиночестве, потому что мне пора назад. Я схожу за банковской книжкой.

– Я схожу за ней, – говорит она.

– Сиди, – говорю я. – Я схожу. – Я поднялся наверх, взял банковскую книжку из ее бюро и вернулся в город. Я отправился в банк, кассировал чек и перевод, положил еще десять долларов, а потом остановился у телеграфа. Он стоял на пункт выше, чем при открытии. Я потерял уже тринадцать пунктов, и все из-за того, что ей понадобилось в двенадцать часов явиться туда скандалить и морочить мне голову из-за этого письма.

– Когда поступило сообщение? – говорю я.

– Примерно час назад, – говорит он.

– Час назад? – говорю я. – За что же мы вам платим? – говорю я. – За еженедельные бюллетени? Как вы хотите, чтобы человек что-нибудь сделал при таком положении? Биржа полетит ко всем чертям, а мы и знать ничего не будем.

– А я и не хочу вовсе, чтобы вы что-нибудь делали, – говорит он. – По новому закону теперь играть на хлопке никому не обязательно.

– Да неужто? – говорю я. – Что-то я ничего про это не слышал. Наверное, известие послали тоже через «Вестерн юнион».

Я поехал назад в магазин. Тринадцать пунктов. Черт меня подери, если я поверю, будто хоть кто-нибудь что-нибудь понимает в этих махинациях, кроме тех, кто посиживает в нью-йоркских конторах и смотрит, как деревенские дураки упрашивают забрать у них деньги. Ну а человек, который чуть что сразу на попятный, только выдает, что он в себя не верит, и я так говорю: раз ты не собираешься слушаться советов, так какой смысл платить за них деньги. Кроме того, они варятся в самом котле и знают, что там делается. Телеграмма лежала у меня в кармане. Мне надо будет только доказать, что они использовали телеграфную компанию для мошенничества. А это то же, что подпольная маклерская контора. И я бы не стал и минуты лишней тянуть. Черт подери, неужто такая большая и богатая компания, как «Вестерн юнион», не может передать сообщение о биржевых курсах вовремя. Хоть бы наполовину так быстро, как телеграмму тебе: ваш счет исчерпан. Но плевать они хотят на людей. Они заодно с нью-йоркской шайкой. Это уж как пить дать.

Когда я вошел, Эрл поглядел на свои часы. Но ничего не сказал. Потом покупатель ушел. И он, конечно, говорит:

– Ездил домой обедать?

– Мне пришлось побывать у зубного врача, – говорю я, потому что его не касается, где я ем, хоть и обязан торчать с ним в магазине до вечера. И слушать, как он распространяется, после всего, что мне пришлось вытерпеть. Возьмите деревенского лавочника, самую мелочь, два на четыре, я так говорю: пятьсот долларов у человека, а уж беспокоится на пятьдесят тысяч.

– Ты мог бы предупредить меня, – говорит он. – Я ждал, что ты сразу вернешься.

– Я вам хоть сейчас отдам этот зуб и еще десять долларов в придачу, – говорю я. – У нас ведь условлено: час на обед, – говорю я. – А если я вас не устраиваю, так вы знаете, что в таком случае можно сделать.

– Это я давно знаю, – говорит он. – Если бы не твоя мать, так я бы это уже сделал. Только я очень ей сочувствую, Джейсон, жаль, что кое-кто, кого я знаю, не может сказать того же.

– Ну и держите свое сочувствие при себе, – говорю я. – Когда нам понадобится сочувствие, я вас загодя предупрежу.

– Я тебя долго покрывал с этим делом, Джейсон, – говорит он.

– Да? – говорю я, чтобы его подзадорить. Надо же послушать, что он скажет, прежде чем я заткну ему пасть.

– По-моему, про то, откуда взялся этот автомобиль, мне известно больше, чем ей.

– Вы так думаете? – говорю я. – Когда же вы собираетесь пустить сплетню, что я украл его у собственной матери?

– Я ничего не говорю, – говорит он. – Я знаю, что она дала тебе доверенность на ведение всех ее дел. И я знаю, что она все еще думает, будто эта тысяча по-прежнему вложена в мой магазин.

– Ладно, – говорю я. – Раз уж вы так много знаете, я еще кое-что добавлю: сходите в банк и спросите, на чей счет я двенадцать лет вношу первого числа каждого месяца по сто шестьдесят долларов.

– Я ничего не говорю, – говорит он. – Я просто прошу тебя быть с этих пор поаккуратнее.

Я больше ничего не сказал. Все равно без толку. Я давно убедился: раз человек попал в колею, так самое лучшее для вас оставить его там. А уж когда человек заберет в голову, что он должен на вас наябедничать для вашей же пользы, то – спокойной ночи. Хорошо, что меня Бог миловал от такой совести, с которой надо все время нянчиться, как с больным щенком. Нужна мне такая аккуратность, то-то он из кожи вон лезет, чтобы его дело ему больше восьми процентов прибыли не приносило. Прямо-таки думает, его под суд отдадут за ростовщичество, если прибыль у него выйдет больше восьми процентов. Какие, к черту, шансы могут быть у человека, прикованного к такому вот городишке и к такому вот делу. Я бы за один год поставил его дело так, что ему больше никогда работать не пришлось бы, да только он бы все пожертвовал церкви или еще куда-нибудь. Уж если я чего терпеть не могу, так это ханжей, черт их дери. Раз человек задумал что-то, в чем они не могут разобраться, так уж, значит, этот человек мошенник, и при первой возможности они считают своим моральным долгом рассказывать третьим лицам то, о чем они говорить и право-то не имеют. Я так говорю: если бы каждый раз, когда человек делает то, в чем я до конца разобраться не могу, я бы думал, что он обязательно мошенник, то уж наверное я бы скоро отыскал в этих книгах такое, о чем вы бы не захотели, чтобы я побежал рассказывать тем, кому, на мой взгляд, следовало бы знать про это, да и откуда я знаю, может, они про это знают куда больше моего, а если нет, так мне-то какого черта надо лезть не в свое дело, а он говорит:

– Мои книги открыты для всех. Если у кого-нибудь есть ко мне претензии или если она считает себя в доле, то пусть идет прямо в контору и смотрит себе на здоровье.

– Уж конечно, сами вы не скажете, – говорю я. – Вам совесть не позволит. Вы ее просто проводите в контору, и пусть она смотрит и разбирается. А сами-то вы не скажете.

– Я вовсе не хочу вмешиваться в твои дела, – говорит он. – Я знаю, тебе не пришлось получить то, что в свое время получил Квентин. Но у твоей матери жизнь тоже не была счастливой, и если она придет сюда и спросит, почему ты больше не в доле, я должен буду ей сказать. И не в тысяче долларов тут дело. Ты сам знаешь. Но человек ничего хорошего не дождется, если факты и его счетные книги не сходятся. А врать я никому не собираюсь, ни ради себя, ни ради других.

– Ну, – говорю я, – эта ваша совесть, наверное, счетовод получше меня, ей же не надо днем уходить обедать. Только бы мне она есть не мешала, – говорю я. Потому что, черт подери, как я могу что-нибудь делать как следует с этим-то проклятым семейством, и она ведь палец о палец не ударит, чтобы образумить ее, да и их всех тоже, прямо как в тот день, когда увидела, как один такой целует Кэдди, и весь следующий день расхаживала по дому в черном и в вуали, и даже отец не мог добиться от нее ни слова – только плакала и твердила, что ее дочурка умерла, а Кэдди было тогда всего пятнадцать, так через три года что ей оставалось надевать – власяницу или прямо наждачную бумагу. Ты думаешь, я могу позволить, чтобы она бегала по улице с каждым заезжим коммивояжером, говорю я, а они потом сообщают всем встречным и поперечным, где можно подцепить клевую девчонку, если их занесет в Джефферсон. У меня гордости мало: где уж мне, когда надо кормить целую кухню черномазых и держать дома лучшее украшение казенного приюта для умалишенных. Кровь, говорю я, губернаторы и генералы. Нам чертовски повезло, что у нас в роду хоть королей и президентов не было, а то мы все бы сейчас в Джексоне гонялись за бабочками. Я говорю, ну, будь она еще моя, куда ни шло: я бы по крайней мере твердо знал, что она подзаборница, а то теперь даже самому Господу Богу, ей-ей, неизвестно, так это или не так.

А потом, слышу, заиграл оркестр, и они мало-помалу убрались. Отправились на представление все до единого. Торгуются из-за двадцатицентового ремня, выгадывают пятнадцать центов, чтобы отдать их шайке проклятых янки, которые, может, долларов десять заплатили за такую привилегию. Я прошел на склад.

– Ну, – говорю я, – если ты не побережешься, этот болт врастет тебе в руку. И тогда я его топором вырубать буду. Что, по-твоему, будут есть долгоносики, если из-за твоей возни с культиваторами они совсем без хлопка останутся? – говорю я. – Полынь?

– А на трубах играть они умеют, – говорит он. – Мне вот сказали, у них там один человек играет на ручной пиле. Прямо как на банджо.

– Слушай, – говорю я. – Знаешь, сколько этот цирк потратит тут в городе? Долларов десять, – говорю я. – Те самые десять долларов, которые уже лежат в кармане у Бака Терпина.

– А за что это они дали мистеру Баку десять долларов? – говорит он.

– За привилегию устроить тут представление, – говорю я. – А все остальное, что они тут потратят, у тебя в глазу уместится.

– Выходит, они уплатили десять долларов, только чтоб представлять тут? – говорит он.

– Всего-навсего, – говорю я. – А сколько, по-твоему…

– Вот так так, – говорит он. – Это что ж, выходит, с них же еще и деньги берут, чтобы они тут представляли? Да я бы хоть сейчас десять долларов заплатил, только чтоб посмотреть, как он на пиле играет. И по ихним ценам выходит, что завтра поутру я буду им должен девять долларов семьдесят пять центов.

А потом какой-нибудь янки начинает морочить тебе голову разговорами о том, что неграм надо дорогу открыть. Ну и открывай, вот что я говорю. Только пошире – так, чтобы к югу от Луисвилла ни одного и с ищейками было бы не отыскать. Потому что я растолковал ему, как они в субботу ночью отправятся дальше и увезут из нашего графства не меньше тысячи долларов, а он говорит:

– И на здоровье. Я от этих двадцати пяти центов не обеднею.

– Какие, к черту, двадцать пять центов, – говорю я. – Не в них дело. А десять или пятнадцать центов, которые ты выкинешь за двухцентовую коробку леденцов или еще там за что-нибудь. А время, которое ты вот сейчас зря тратишь, пока слушаешь оркестр.

– И правда, – говорит он. – Ну, коли я доживу до вечера, так они увезут из города на двадцать пять центов больше, это уж вернее верного.

– Вот и выходит, что ты дурак, – говорю я.

– Ну и что? – говорит он. – За это же в тюрьму не сажают, а то бы дороги мостили не одни черные каторжники.

Тут я случайно посмотрел в проулок и увидел ее. Я попятился посмотреть на часы и не заметил, кто он такой, потому что смотрел на часы. Ровно половина третьего. Может, кто и удивится, чего это она на сорок пять минут раньше на улице делает, да только не я. Как я посмотрел за дверь, так сразу увидел его красный галстук, и еще подумал, кому это взбрело в голову нацепить красный галстук. Но она кралась по проулку, косясь на дверь, а потому мне не до него было, я уж потом спохватился. Я просто смотрел и диву давался, до чего же мало у нее ко мне уважения: она ж не только школу прогуляла, хотя я ей это прямо запретил, но еще вздумала мне назло пройти мимо магазина, так-таки напрашиваясь, чтобы я ее увидел. Только ей за дверью ничего видно не было, потому что солнце светило прямо с той стороны, и смотри не смотри, толку чуть, словно на включенные автомобильные фары, ну я и стоял там, и глядел, как она проходит мимо: морда размалевана, как у клоуна, волосы напомажены и закручены, а уж платье, да выйди женщина в эдаком виде, когда я был мальчишкой, в самом что ни на есть таком квартале, вот так заголив ноги и задницу, ее бы сразу забрали в участок. Провалиться мне, они теперь так одеваются, будто хотят, чтобы каждого встречного подмывало хлопнуть по ней хорошенько. Ну и я начал думать, кому это взбрело в голову нацепить красный галстук, и вдруг мне стало ясно, что он из цирка, словно она сама мне про это сказала. Я многое могу вытерпеть; не мог бы, так как бы я в этом бедламе жил, а потому, чуть только они завернули за угол, я спрыгнул и пошел за ними. Дожили: я без шляпы в разгар дня должен бегать по всяким закоулкам ради доброго имени моей матери. Я так говорю: с такой ты ничего не сделаешь, раз уж это в ней сидит. Если это у нее в крови, с ней уж ничего не сделаешь. Только одно и можно сделать: избавиться от нее, пусть себе живет с такими же, как она.

Я вышел на улицу, но их нигде не было видно. А я без шляпы, словно тоже полоумный. Ну и всякий, конечно, подумает: один из них полоумный, другой утопился, а третью выгнал на улицу собственный муж, так чего же всем остальным тоже не ополоуметь. Я все время видел, как они следят за мной, точно ястребы, выжидая случая сказать: ну, меня это не удивляет, ничего другого я и не ждал, в их семье все полоумные. Продать землю чтобы послать его в Гарвард и платить налоги на содержание университета нашего штата хоть я его даже и снаружи не видел если не считать двух бейсбольных матчей и не разрешить чтобы имя ее собственной дочери произносилось в доме ну и отец скоро совсем контору забросил а только сидел весь день с графином мне были видны его босые ноги и край ночной рубашки и я слышал как позвякивает графин а потом уж сам не мог и пришлось Т.П. ему наливать а она говорит ты не уважаешь памяти отца а я говорю это почему же она надежно заспиртована и долго проживет только если я тоже полоумный так что же мне-то выкинуть от одного вида воды меня мутит и уж лучше я хвачу стакан бензина чем виски а Лорейн объясняет им ему пить нехорошо но если вы не верите что он настоящий мужчина так давайте я вас научу как убедиться говорит она если поймаю тебя с какой-нибудь из этих шлюх так ты знаешь что я сделаю говорит она я ей покажу и замахивается я ей покажу только дай мне до нее добраться говорит она а я говорю если я не пью это мое дело но тебя я когда-нибудь ограничивал я говорю я куплю тебе пива столько что хоть купайся если хочешь потому что я уважаю хорошую честную шлюху потому что при таком здоровье матери и моих стараниях поддержать мое положение чтобы она ни в грош не ставила что я стараюсь для нее делать и превратила свое имя и мое имя и имя моей матери в присловье для всего города.

А ее и нет уже. Увидела, что я выхожу, и шмыгнула в другой проулок, и бегает по задворкам с поганым циркачом в красном галстуке, на который все пялятся и думают, кому это взбрело в голову нацепить красный галстук. А посыльный все бубнит и бубнит, ну, я и взял телеграмму, и даже не заметил, как я ее взял. Я понял, что это, только когда расписался в получении, и вскрыл, даже не очень интересуясь, что в ней. Наверно, я и так все время знал. Только этого теперь и не хватало, и ведь нарочно задержали, когда я уже отметил чек в расчетной книжке.

Не понимаю, как этот город величиной не больше Нью-Йорка способен вместить всех, кто обирает нас, деревенских дураков. Работай как черт целый день, посылай им свои деньги и получай взамен малюсенькую бумажку: ваш счет исчерпан при курсе 20.62. Манят вас, позволяют накопить немножко бумажной прибыли и – бац! Ваш счет исчерпан при курсе 20.62. И как будто этого мало, еще плати кому-то по десяти долларов в месяц, чтобы тебе сообщали, как их можно просадить побыстрее, потому что либо он ничего об этом не знает, либо стакнулся с телеграфной компанией. Ну, я с ними покончил. В последний раз меня ободрали. Любой дурак, кроме такого, у которого хватает глупости полагаться на слово еврея, мог бы сообразить, что курс все время будет подниматься, потому что чертову дельту вот-вот опять затопит, и хлопок смоет, как было в прошлом году. Пусть все, что человек вырастил и своим потом полил, вымывает с корнем год за годом, а они там в Вашингтоне тратят по пятьдесят тысяч долларов в день, чтобы держать армию в Никарагуа или еще в какой-нибудь дыре. Конечно, она опять разольется, и тогда хлопок пойдет по тридцати центов фунт. Нет, я просто хочу ущемить их разок и вернуть свои деньги. Я не замахиваюсь на большой куш; это приманка для биржевых игроков в глухих городишках, а я просто хочу вернуть свои деньги, которые заграбастали проклятые евреи с их гарантиями и секретными сведениями. Тогда я покончу с этим, и не видать им больше ни одного моего цента, как своих ушей.

Я пошел назад в магазин. Было уже половина четвертого. Времени ни на что путное не оставалось, но я привык. Этому я и без Гарварда выучился. Оркестр бросил играть. Заманили их всех внутрь, так чего ж дуть зря. Эрл говорит:

– Он тебя разыскал? Вот только что заходил. Я думал, ты где-то на складе.

– Да, – говорю я. – Я ее получил. Не могли же они прятать ее от меня весь день. Город для этого слишком мал. Мне надо заглянуть домой на минуту, – говорю я. – Можете вычесть из жалованья, если вам от этого полегчает.

– Поезжай, – говорит он. – Теперь я и один справлюсь. Надеюсь, новости не плохие.

– Сходите на телеграф и узнайте, – говорю я. – У них там есть время с вами разговаривать, а у меня нет.

– Я же просто спросил, – говорит он. – Твоя мать знает, что может всегда на меня рассчитывать.

– Как уж вас и благодарить, – говорю я. – Постараюсь вернуться сразу, как смогу.

– Не торопись, – говорит он. – Теперь я и один справлюсь. Поезжай.

Я сел в машину и поехал домой. Один раз утром, второй раз днем, и вот теперь снова, а тут еще она – гоняйся за ней по всему городу и выпрашивай у них разрешение съесть хоть кусочек из того, что на мои же деньги куплено. Иногда я думаю, а какой смысл во всем этом. Я просто полоумный, что тяну лямку после всех этих примеров. А теперь я, конечно, явлюсь домой как раз вовремя, чтобы отправиться снова прогуляться за корзиной помидоров или еще за чем-нибудь, а потом вернусь в город, воняя, как камфорная фабрика, не то голова у меня и вовсе лопнет. Сколько раз я ей повторял, что этот проклятый аспирин – одна мука с водой, чтобы пичкать тех, кто воображает себя больным. Я говорю: ты даже представления не имеешь, что такое головная боль. Я говорю: ты думаешь, стал бы я возиться с этим поганым автомобилем, будь на то моя воля. Я говорю, ладно, обойдусь без машины, научился же я обходиться без многих и многих вещей, но если тебе так приспичило рисковать жизнью в этой колымаге с черным недоростком на козлах, так делай как хочешь, потому что, говорю я, Бог бережет таких, как Бен, уж кто-кто, а Бог, он знает, что обязан что-то для него сделать, но если ты думаешь, что я доверю механизм ценой в тысячу долларов черномазому недоростку, да и взрослому тоже, если уж на то пошло, то сама его ему и покупай, потому что, говорю я, в машине-то ты кататься любишь, разве нет.

Дилси сказала, что мать в доме. Я вошел в переднюю и стал слушать, но ничего не услышал. Я поднялся наверх, но когда я проходил мимо ее двери, она меня окликнула.

– Я просто хотела знать, кто это, – говорит она. – Я тут столько времени провожу одна, что каждый звук слышу.

– Могла бы и не проводить, – говорю я. – Разъезжала бы целый день по гостям, как другие дамы, кто тебе мешает.

Она подошла к двери.

– Я подумала, не заболел ли ты, – говорит она. – Ведь тебе пришлось обедать второпях.

– Ну, подождем до следующего раза, – говорю я. – Чего тебе?

– Что-нибудь случилось? – говорит она.

– Откуда? – говорю я. – Неужто мне нельзя заехать домой посреди дня без того, чтобы всполошить весь дом.

– Ты Квентин не видел? – говорит она.

– Она в школе, – говорю я.

– Скоро четыре, – говорит она. – Я с полчаса назад слышала, как било три. Ей уже пора бы вернуться домой.

– Пора бы? – говорю я. – Когда это она возвращалась до темноты?

– Ей пора бы уже вернуться, – говорит она. – Когда я была девочкой…

– Тебя было кому на ум наставить, – говорю я. – А ее некому.

– Я ничего не могу с ней поделать, – говорит она. – Сколько ни пробовала.

– А мне по какой-то причине и попробовать не даешь, – говорю я. – Ну, так и будь довольна. – Я пошел к себе в комнату. Тихонько повернул ключ и стоял там, пока ручка не повернулась. Тут она говорит:

– Джейсон.

– Что? – говорю я.

– Я просто подумала, не случилось ли чего.

– Здесь – нет, – говорю я. – Обращайтесь по адресу.

– Я не хочу тебе надоедать, – говорит она.

– Рад слышать, – говорю я. – А то я не был уверен. Я думал, что, может быть, ошибаюсь. Тебе что-нибудь нужно?

Через минуту она говорит:

– Нет. Ничего. – И ушла. Я достал шкатулку, отсчитал деньги, снова спрятал шкатулку, отпер дверь и вышел. Я вспомнил было про камфору, а потом передумал, все равно уже поздно было. Да и поездка мне оставалась всего одна. Она стояла у своей двери и ждала.

– У тебя есть какое-нибудь поручение в город? – говорю я.

– Нет, – говорит она. – Я не хочу вмешиваться в твои дела. Но я не представляю, что я буду делать, если с тобой что-нибудь случится, Джейсон.

– У меня все в порядке, – говорю я. – Просто голова болит.

– Мне бы хотелось, чтобы ты принял аспирин, – говорит она. – Я знаю, ты не перестанешь пользоваться автомобилем.

– При чем тут автомобиль? – говорю я. – Как у человека может разболеться голова от автомобиля?

– Ты знаешь, что тебе всегда делалось нехорошо от бензина, – говорит она. – Еще когда ты был маленьким. Мне бы хотелось, чтобы ты принял аспирин.

– Ну, пусть и дальше хочется, – говорю я. – От этого вреда тебе не будет.

Я влез в машину и поехал назад в город. Только я свернул на улицу, как увидел, что навстречу несется «форд». И вдруг он остановился. Я услышал, как завизжали шины, он пошел юзом, дал задний, развернулся, и только я подумал, что за черт, как увидел этот красный галстук. А потом ее лицо в заднем окошке. Он рванул в боковой проезд. Я увидел, что он снова повернул, но только я выехал на параллельную улицу, а он уже сворачивает за угол и мчится как черт.

У меня в глазах стало красно. Чуть я узнал этот красный галстук после того, что я ей говорил, я про все забыл. Даже про головную боль вспомнил, только когда доехал до первой развилки и должен был остановиться. Вот мы тратим и тратим деньги на дороги, но, черт подери, это же все равно что ехать по крыше из гофрированного железа. Хотел бы я знать, как при таких условиях человек может догнать даже тачку. Я свой автомобиль берегу и не намерен разносить его на куски, словно какой-нибудь «форд». Ну, да ведь они его как пить дать угнали, так, конечно, им плевать. Я так говорю: кровь, она всегда сказывается. Если уж в тебе такая кровь, так от тебя чего угодно ждать можно. Я говорю, что бы там, по-твоему, ни была обязана для нее делать, ты все уже давно сделала. Я говорю, с этих пор тебе некого винить, кроме себя, потому что ты сама знаешь, как на твоем месте поступил бы любой разумный человек. Я говорю, если уж мне приходится все время разыгрывать из себя чертова сыщика, так я по крайней мере пойду туда, где мне за это будут платить.

Ну, так мне пришлось остановиться у развилки. Вот тут я и вспомнил про нее. Точно внутрь забрался кто-то с молотком и давай долбить. Я говорю: я пытался оберечь тебя от нее, я говорю: да пусть она идет ко всем чертям, как ей вздумается, и чем скорее, тем лучше. Я говорю: чего еще можно ждать, кроме заезжего коммивояжера и грошовых циркачей, ведь даже городские сопляки теперь обходят ее стороной. Ты не знаешь, что делается, говорю я, ты не слышишь разговоров, которые я слышу, и можешь побиться об заклад, я им затыкаю глотки. Я говорю: моя семья владела здесь рабами, когда вы все держали грошовые лавочки и ковыряли исполу землю, на которую ни один черномазый и глядеть не желал.

Если ковыряли. Хорошо, хоть Господь сделал что-то для этого края, ведь те, кто в нем живет, ни разу палец о палец не ударили. Вот сейчас, днем в пятницу, я прямо отсюда вижу полных три мили земли, которую никто и не думал вспахивать, а все сильные и здоровые мужчины, какие только есть в графстве, сидят сейчас в городе, в этом цирке. Да будь я умирающим с голоду приезжим, так мне даже не у кого было бы спросить, как добраться до города. А она хочет пичкать меня аспирином. Я говорю: нет уж, если я буду есть хлеб, так только за столом. Я говорю: вот ты распространяешься, скольким ты для нас жертвуешь, а сама могла бы покупать по десять новых платьев в год за те деньги, которые выбрасываешь на чертовы патентованные снадобья. Мне от нее нужны не лекарства, а только законная передышка, и она без всякого лечения пройдет, но до сих пор, пока мне приходится работать по десять часов в день, чтобы содержать полную кухню черномазых на той ноге, к которой они привыкли, и посылать их в цирк с черномазыми со всего графства, только этот-то уже опоздал. Когда он туда доберется, представление как раз кончится.

Ну, потом он поравнялся с машиной, и когда мне наконец удалось вбить в его башку, не проезжали ли мимо него двое людей в «форде», он сказал: да. Я поехал дальше и там, где ответвлялся проселок, увидел следы шин. Эб Рассел возился на своем участке, но я даже не стал его расспрашивать, и едва проехал его сарай, как увидел «форд». Спрятали, нечего сказать. Вот так всегда, что бы она ни делала. Я так говорю: меня ж даже не столько это возмущает, она ведь ничего с собой поделать не может, а то, как она плюет на свою семью и не желает соблюдать никаких приличий. Я все время боюсь, что наткнусь на них где-нибудь посреди улицы или под фургоном на площади, как на собачью свадьбу.

Я поставил машину и вылез. И вот теперь иди в обход через распаханное поле, единственное, которое я видел на всей дороге от города, и при каждом шаге тебя словно кто-то сзади дубиной по затылку бьет. Я все думал о том, что вот перейду поле и уж дальше пойду по ровной земле, не спотыкаясь на каждом шагу, но в лесу было полно кустов, крутись тут среди них, а потом я дошел до овражка, заросшего шиповником. Я пошел было вдоль него, но заросли становились все гуще и гуще, а Эрл тем временем небось названивает домой, чтобы узнать, где я, и совсем расстраивает мать.

Когда я наконец продрался через него, я уже так заплутался, что должен был остановиться, чтобы прикинуть, в какой стороне теперь машина. Я знал, что они где-нибудь рядом с ней, под ближайшим кустом, и потому повернул и стал пробираться назад к дороге. Но я никак не мог сообразить, далеко ли до нее, а потому то и дело останавливался и прислушивался, и тогда ногам переставала требоваться кровь, и она вся кидалась мне в голову, точно она вот-вот лопнет, а солнце опускалось как раз так, чтобы бить мне прямо в глаза, и в ушах у меня такой звон стоял, что я ничего не слышал. Я пошел дальше, стараясь ступать потише, и тут я вроде бы услышал собаку, а уж если она меня учует, так примчится сюда и поднимет такой тарарам, что можно будет все бросить.

На меня налипли листья, репьи и всякий мусор – и на одежде, и под одеждой, и в башмаках, а когда я остановился, чтобы оглядеться, то ухватился за жгучий сумах. Я одного только не понимаю, почему это был сумах, а не, скажем, змея или еще что-нибудь. А потому я даже и руки не отнял. Просто стоял там, пока собака не убежала. А потом пошел дальше.

Я уже вовсе не понимал, в какой стороне теперь машина. И ни о чем не мог думать, кроме моей головы, и все время останавливался, и мне даже мерещилось, что, может, «форда»-то я на самом деле и не видел, и я уж до того дошел, что мне все равно было, видел не видел. Я так говорю: пусть она валяется день и ночь напролет со всеми в городе, кто только носит брюки, мне-то что. Какие у меня могут быть обязательства по отношению к тем, кто вовсе со мной не считается, да и вообще ее хватит на то, чтобы нарочно бросить тут «форд», чтобы я без толку бегал до ночи, а Эрл тем временем ведет ее в контору и показывает ей книги, такой уж он добродетельный, черт бы его побрал. Я говорю: чертовски весело будет тебе в раю, где уж не придется совать нос в чужие дела, только смотри не попадайся мне за этим, говорю я, я закрываю на это глаза ради твоей бабушки, но дай только мне поймать тебя за этим здесь, где живет моя мать. Эти проклятые напомаженные сопляки воображают, будто задают жару всем чертям, так я им задам настоящего жару, а заодно и тебе. Он у меня живо решит, что этот его красный галстук – билет прямо в преисподнюю, пусть не думает, что может шляться по лесам с моей племянницей.

Тут и солнце в глаза палило, и кровь приливала к голове, так что я думал, что она вот-вот лопнет и по крайней мере со всем этим будет покончено, и шиповник и всякая дрянь ко мне цеплялись, а потом я вышел к песчаной канаве, где они прятались, и узнал дерево, где стояла машина, и едва я выбрался из канавы и побежал, как услышал, что машина тронулась. Она рванулась с места и засигналила. Они жали на грушу, и она словно выговаривала «яах, яах». Яаааах – только я ее и видел. Я выбрался на дорогу, как раз когда она скрылась за поворотом.

К тому времени, когда я добрался до своей машины, их уже и след простыл, только сигнал был слышен. Ну, я даже ни о чем не подумал и только говорил: мчись. Мчись назад в город. Мчись домой и попробуй убедить мать, что я тебя не видел в этом «форде». Попробуй убедить ее, что я не знаю, кто он такой. Попробуй убедить ее, что вас в этой канаве не было. Попробуй убедить ее, что вообще ты стояла.

А сигнал все твердил яааах, яааах, яааааах, слабее и слабее. Потом он совсем затих, и я услышал, как в сарае Рассела мычит корова. И все-таки мне даже в голову не пришло. Встал у дверцы, открыл ее и занес ногу. И тут вроде бы подумал, что машина кренится сильнее, чем следовало бы при таком наклоне дороги, но обнаружил я это, только когда влез и тронулся с места.

Ну, я просто остался сидеть там. Солнце уже начинало заходить, а до города пять миль. Их даже на то не хватило, чтобы проколоть шину, провертеть в ней дырку. Просто выпустили из нее воздух, и все. Я просто стоял там и думал про кухню, полную черномазых, и ведь ни у одного не нашлось времени подвесить колесо на место и завинтить пару гаек. И выходило как-то странно, потому что даже она не могла так все предугадать, чтобы вытащить насос заранее, если только не сообразила, пока он выпускал воздух. Но скорее кто-нибудь вытащил его и дал Бену поиграть вместо брызгалки, потому что они автомобиль на куски бы разнесли, если бы ему этого захотелось, а Дилси говорит: никто до твоей машины не касался. И с чего бы это нам понадобилось ее трогать? А я говорю: ты ж черномазая. И тебе очень повезло, знаешь? Я говорю: я б с тобой хоть сейчас поменялся, потому что только у белого настолько ума не хватает, чтобы переживать из-за того, что вытворяет шлюшка, у которой еще молоко на губах не обсохло.

Я пошел к Расселу. Насос у него был. Это у них вышла промашка. Только мне все равно не верилось, что у нее хватило бы духу. Я все думал, что нет, не хватило бы. Не понимаю почему, только я никак не выучусь, что женщина что угодно сделает. Я все думал: давай пока забудем, как я к тебе отношусь и как ты ко мне относишься, я бы просто-напросто не сделал тебе такого, я бы не сделал тебе такого, что бы ты мне ни сделала. Потому что, я так говорю, кровь это кровь, и никуда тут не денешься. Тут дело не в шутке, до которой додумался бы любой восьмилетний балбес, а в том, чтобы над твоим родным дядей смеялся человек, который расхаживает в красных галстуках. Приезжают в город, называют нас деревенщиной и думают, что им в такой дыре и делать нечего. Ну, он сам не понимает, до чего он прав. И она тоже. Если она так на это смотрит, то пусть и убирается – скатертью дорожка.

Я остановил машину, отдал насос Расселу и поехал в город. Свернул к аптеке, выпил кока-колы, а потом поехал на телеграф. При закрытии биржи он стоял на 12.21, упав на сорок пунктов. Пять долларов умножить на сорок; купи себе на них чего-нибудь, если можешь, а она скажет: они мне нужны, нужны, а я скажу: очень жаль, придется тебе обратиться к кому-нибудь еще, а у меня денег нет, где мне было их зарабатывать, другого дела хватало.

Я только поглядел на него.

– Я вам скажу кое-что новенькое, – говорю я. – Вас, наверное, удивит, что меня интересует курс хлопка, – говорю я. – Вы ведь об этом и понятия не имели, а?

– Я все сделал, чтобы ее доставить, – говорит он. – Два раза в магазин посылал и звонил вам домой, но никто не знал, где вы, – говорит он и роется в ящике.

– Что доставить? – говорю я. Он дал мне телеграмму. – В котором часу она пришла? – говорю я.

– Около половины четвертого, – говорит он.

– А сейчас десять минут шестого, – говорю я.

– Я пытался ее доставить, – говорит он. – И не смог вас найти.

– Это ж не моя вина, а? – говорю я. И вскрыл ее, просто чтобы посмотреть, что они мне на этот раз наврали. Хорошенькое же у них положение, если они аж до Миссисипи добираются, чтобы прикарманивать по десять долларов в месяц. Продавайте, говорилось в ней. Курс будет неустойчивым с общей тенденцией к понижению. Из-за официальных заявлений не тревожьтесь.

– Сколько стоит послать такую телеграмму? – говорю я. Он сказал.

– Она оплачена, – говорит он.

– Ну, и на том спасибо, – говорю я. – Я все это и сам знал. Пошлите доплатной, – говорю я и беру бланк. Покупайте, написал я. Курс вот-вот подскочит до небес. Кратковременные колебания, чтобы подцепить на крючок деревенских простаков, которые еще не добрались до телеграфа. Не тревожьтесь. – Пошлите доплатной, – говорю я.

Он посмотрел на телеграмму, потом посмотрел на часы.

– Биржа закрылась час назад, – говорит он.

– Ну, – говорю я, – это тоже не моя вина. Я ж ее не придумывал. Я только купил кое-что, находясь под впечатлением, что телеграфная компания будет ставить меня в известность о колебаниях курса.

– Сообщения вывешиваются сразу же, как поступают, – говорит он.

– Вот-вот, – говорю я. – А в Мемфисе пишут курсы на доске каждые десять секунд, – говорю я. – Сегодня я чуть-чуть туда не доехал, всего шестьдесят семь миль оставалось.

Он поглядел на телеграмму.

– Хотите ее послать? – говорит он.

– Я все еще не переменил своего намерения, – говорю я. Написал вторую и отсчитал деньги. – И эту тоже, если только вы способны передать слово «покупайте» без ошибок.

Я поехал назад в магазин. И уже оттуда услышал оркестр. Хорошая вещь сухой закон. Прежде они являлись по субботам с одной парой башмаков на все семейство, и в башмаках был папаша, и шли в транспортную контору за его зельем, а теперь вот прут в цирк уже все босиком, а торговцы в дверях, будто тигры в клетке или еще кто, смотрят, как они проходят мимо. Эрл говорит:

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Что? – говорю я. Он посмотрел на свои часы. Потом пошел к двери и посмотрел на часы над судом. – Вам бы обзавестись часами за доллар, – говорю я. – Дешевле выйдет всякий раз думать, что они врут.

– Что? – говорит он.

– Ничего, – говорю я. – Надеюсь, я не доставил вам лишних хлопот.

– Покупателей было мало, – говорит он. – Все отправились в цирк. Так что ладно.

– Если не ладно, – говорю я, – так вы знаете, что вы можете сделать.

– Я сказал, что ладно, – говорит он.

– Я слышал, – говорю я. – А если не ладно, так вы знаете, что вы можете сделать.

– Ты что, хочешь совсем уйти? – говорит он.

– Это не мой магазин, – говорю я. – Мои желания значения не имеют. Только не воображайте, будто делаете мне одолжение, если я у вас служу.

– Ты был бы хорошим дельцом, Джейсон, если бы сам себе не мешал, – говорит он.

– Во всяком случае, я умею заниматься собственными делами, а в чужие не лезть, – говорю я.

– Не понимаю, зачем ты добиваешься, чтобы я тебя уволил, – говорит он. – Ты знаешь, что можешь уйти, когда захочешь, и мы расстанемся по-хорошему.

– Может, поэтому я и не ухожу, – говорю я. – Я делаю свою работу, вы мне за нее платите, и все тут. – Я пошел в контору, выпил воды и вышел во двор. Джоб наконец-то покончил с культиваторами. Тут было тихо, и скоро голове стало легче. Я слышал, как они поют, а потом и оркестр. Ну и пусть они увезут из графства все четвертаки и десятицентовики до единого, мне-то что. Я сделал что мог. Только дурак, прожив с мое, не поймет, когда надо бросить. Особенно раз это не мое дело. Будь она моя дочь, все было бы по-другому, потому что у нее времени бы не было; она бы работала, чтобы прокормить всяких больных, и идиотов, и черномазых, только у меня духу не хватило бы привести в этот дом кого-нибудь. Уважение не позволило бы. Я мужчина, я могу это выдержать, это моя собственная плоть и кровь, и хотел бы я посмотреть на человека, который посмел бы говорить неуважительно о женщине, которую я считаю своим другом, это только порядочные женщины себе позволяют, а хотел бы я увидеть порядочную благочестивую женщину, которая хоть вполовину была бы такой надежной, как Лорейн, шлюха она там или не шлюха. Я ж говорю если бы я женился ты бы взвилась что твой воздушный шар а она говорит я хочу чтобы ты был счастлив имел бы собственную семью а не надрывался всю жизнь ради нас. Но меня скоро не станет и тогда ты сможешь жениться только ты никогда не найдешь жены достойной тебя а я говорю как бы не так. Ты ж выпрыгнешь из могилы ты сама знаешь. Я говорю спасибо с меня хватает женщин о ком заботиться а если я женюсь так она наверняка окажется наркоманкой. Нам же в семье только этого и не хватает, говорю я.

Солнце уже спустилось за методистскую церковь, и вокруг колокольни кружили голуби, а когда оркестр перестал, я услышал, как они воркуют. С Рождества едва четыре месяца прошло, а их опять полным-полно. Небось преподобный Уотхол теперь сыт по горло. Вы б подумали, что мы в людей стреляем, такие он речи произносил и даже за чье-то ружье ухватился, когда они подлетали. Тут тебе и мир на земле, и во человецех благоволение, и малая птица не упадет на землю. Да ему-то что, сколько бы их не расплодилось – делать ему нечего, вот и за временем следить не нужно. Налогов он не платит, и не его денежки каждый год выбрасываются на чистку башенных часов, чтоб они хоть как-нибудь ходили. За их чистку сорок пять долларов платят. Я тогда сосчитал на земле сотню с лишним недовылупленных птенцов. Уж вроде могло бы у них хватить здравого смысла убраться из города. Хорошо хоть, что семейных уз у меня не больше, чем у голубя, что так, то так.

Оркестр опять играл, быстро и громко, словно им было пора расходиться. Ну, теперь они должны быть довольны. Может, им хватит музыки на все пятнадцать миль до дому, и пока они будут распрягать в темноте, задавать корм скотине и доить. Насвистят скотине эти мотивчики, перескажут шутки, и вроде бы можно подсчитывать, сколько они заработали, не взяв в цирк и скотину. Прямо-таки получается, что человек с пятью детьми и семью мулами выгадал чистых двадцать пять центов, когда повел в цирк свое семейство. Вот так. Эрл вошел в контору с двумя свертками.

– Надо бы их доставить, – говорит он. – Где дядюшка Джоб?

– В цирк ушел, я думаю, – говорю я. – За ними нужен глаз да глаз.

– Он не имеет привычки сбегать, – говорит он. – На него я могу положиться.

– На меня намекаете, – говорю я.

Он подошел к двери, выглянул наружу и прислушался.

– Хороший оркестр, – говорит он. – Представлению пора бы уже кончиться.

– Если только они не собрались заночевать там, – говорю я. Ласточки начали кружить, и я слышал, как воробьи собираются на деревьях во дворе суда. То и дело они стайками взлетали над крышей и сразу скрывались из вида. На мой взгляд, мороки от них не меньше, чем от голубей. Из-за них во дворе суда нельзя даже посидеть спокойно. Не успеешь оглянуться, как блям! Прямо тебе на шляпу. Но стреляют по ним пусть миллионеры, пять-то центов за выстрел. Взяли бы да насыпали на площади отравы, так в один день от них избавились бы, потому что если торговец не может справиться со своим товаром и он у него по площади бегает, то пусть торгует не курами, а чем-нибудь, что не ест, – плугами там или луком. А если человек собаку удержать не может, так либо она ему не нужна, либо такому и заводить собак нечего. Я так говорю: если все дела в городе вести по-деревенски, так и выйдет не город, а черт-те что.

– Даже если они и кончили, нам от этого проку не будет, – говорю я. – Пока запрягут да выедут, им все равно раньше полуночи домой не добраться.

– Ну что же, – говорит он. – Зато повеселились. Почему бы им и не поразвлечься время от времени? Фермеры на холмах трудятся с утра до ночи и получают с этого самую малость.

– А кто ж их заставляет заводить фермы на холмах, – говорю я. – Да и в других местах тоже.

– А что было бы с тобой и со мной, если бы не фермеры? – говорит он.

– Я бы сейчас был дома, – говорю я. – Лежал бы со льдом на голове.

– Что-то часто у тебя голова болит, – говорит он. – Почему бы тебе не заняться зубами всерьез? Он утром их все проверил?

– Кто он? – говорю я.

– Ты же говорил, что утром ходил к зубному врачу.

– Вас что, не устраивает, что у меня голова болит в рабочее время? – говорю я. – Так, что ли?

Они заполнили весь проулок, возвращаясь из цирка.

– Вон они идут, – говорит он. – Вернусь-ка я в магазин.

Он ушел. Странная вещь: что бы с тобой ни было, мужчина всегда даст тебе совет проверить зубы, а женщина – жениться. И давать тебе советы, как вести дела, обязательно будет человек, который сам ни в чем никакого толку не добился. Вроде того, как всякие там университетские профессора, у которых за душой и пары крепких носков не найдется, дают тебе советы, каким способом заработать миллион за десять лет, а женщина, не сумевшая даже мужа подцепить, всегда готова дать совет по части семейной жизни.

Старик Джоб подъехал с фургоном. И пяти минут не прошло, как он кончил заматывать вожжи вокруг скобы для кнута.

– Ну, – говорю я, – хорошее было представление?

– Я еще не видел, – говорит он. – А вот вечером пусть меня полиция в шатре ищет.

– Не видел, как бы не так, – говорю я. – Тебя же с трех часов тут не было. Мистер Эрл только что сюда приходил, спрашивал тебя.

– Я делал свое дело, – говорит он. – Мистер Эрл знает, где я был.

– Надувай его, если хочешь, – говорю я. – Я про тебя не расскажу.

– А кого же другого мне и надувать, как не его, – говорит он. – Чего мне зря время тратить, чтобы надувать человека, коли мне все едино, увижу я его вечером в субботу или нет? Вас надувать я и пробовать не стану, – говорит он. – Вы для меня больно ловки. Да уж, – говорит он и с деловым таким видом кладет в фургон не то пять, не то шесть малюсеньких сверточков. – Вы для меня больно ловки. Другого такого ловкача в городе не сыщешь. Вот вы-то запросто надуваете человека, который уж до того ловок, что сам за собой не угонится, – говорит он, забираясь на козлы и разматывая вожжи.

– Кого же это? – говорю я.

– А мистера Джейсона Компсона, – говорит он. – Но-о, Дэн, пошел.

Одно колесо держалось на честном слове. Я смотрел ему вслед, проверяя, успеет он выехать из проулка или оно раньше соскочит. Черномазый, он на чем хочешь поедет, только дай ему. Я говорю, на эту колымагу смотреть противно, а все-таки ты держишь ее в каретнике уже сто лет, чтобы он мог раз в неделю прокатиться на кладбище. Я говорю, не он первый, кому приходится делать то, чего он не хочет. У меня бы он в машине ездил как миленький или сидел бы дома. Да что он, понимает, что ли, куда едет, на чем едет, а мы держим коляску и лошадь, чтобы он мог кататься по воскресеньям.

Ведь Джобу плевать, соскочит колесо или нет, только бы ему недалеко было возвращаться пешком. Я так говорю: единственное место для них – это поле, где б они работали с зари до заката. Ведь им ничего нет хуже зажиточности или легкой работы. Дайте-ка кому-нибудь из них потереться возле белых, и он уже гроша ломаного не стоит. До того навостряется, что бездельничает прямо у вас на глазах, вот как Роскус, а он всего только одну промашку и сделал: в один прекрасный день недоглядел да и помер. Увиливают, крадут, дерзят вам все больше и больше, пока в конце концов не пристукнешь их бруском или еще чем-нибудь. Ну, это уж пусть Эрл беспокоится. Только я бы никогда не позволил, чтобы мой магазин рекламировал по всему городу старикашка негр с фургоном, который вот-вот развалится на первом же углу.

Солнце теперь освещало только небо, и внутри становилось темно. Я пошел в магазин. Площадь была пуста. Эрл в конторе запирал сейф, и тут начали бить часы.

– Запри заднюю дверь, – говорит он. Я пошел туда, запер ее и вернулся. – Ты ведь идешь сегодня в цирк, – говорит он. – Я же дал тебе вчера контрамарки?

– Да, – говорю я. – Хотите взять их назад?

– Нет-нет, – говорит он. – Я просто забыл, отдал ли я их тебе или нет. Зачем бы им пропадать зря.

Он запер дверь, сказал «спокойной ночи» и пошел к себе. На ветках еще верещали воробьи, но площадь была пуста, если не считать двух-трех машин. Перед аптекой стоял «форд», может, тот, а может, нет, только я даже не посмотрел на него. Я знаю, когда с меня довольно. Я готов ей помогать, но я знаю, когда с меня достаточно. Разве что научить Ластера водить машину; пусть бы они гонялись за ней хоть весь день напролет, а я бы сидел себе дома с Беном.

Я зашел туда и купил пару сигар. Потом решил выпить кока-колы, чтобы голова опять не разболелась, и некоторое время мы с ними разговаривали.

– Ну, – говорит Мак, – уж наверно в этом году вы ставите на «Янки».

– Это еще почему? – говорю я.

– Так ведь – говорит он, – их никто в лиге победить не может.

– Как бы не так, – говорю я. – Они выдохлись, – говорю я. – Сколько, по-вашему, может везти одной команде?

– Я бы не сказал, что это везенье, – говорит Мак.

– На команду, в которой играет этот самый ваш Рут, я и гроша ломаного не поставил бы, – говорю я. – Даже если б знал, что они наверняка выиграют.

– Да? – говорит Мак.

– Я могу вам в обеих лигах назвать десяток игроков, которым он и в подметки не годится, – говорю я.

– Что вы имеете против Рута? – говорит Мак.

– Ничего, – говорю я. – Ничего я против него не имею. Мне даже на его фото смотреть не хочется. – И вышел.

Загорелись фонари, и люди шли по улицам домой. Иной раз воробьи не могут угомониться до полной темноты. В тот вечер, когда в первый раз зажгли новые фонари у суда, они совсем с ума посходили, метались взад-вперед и бились о фонари до самого утра. Так было еще две-три ночи, а потом как-то на заре они все улетели. А месяца через два взяли да и вернулись.

Я поехал домой. В доме света еще не зажигали, но все они, конечно, пялятся в окна, а Дилси ворчит на кухне, словно это ее ужин может перестояться, пока я не приеду. Послушать ее, так подумаешь, что во всем мире только один ужин и есть – тот, который ей из-за меня пришлось подержать несколько минут в духовке. Ну, хоть на этот раз Бен и черномазый не висели на калитке, будто медведь с обезьяной в одной клетке. Чуть только солнце начнет заходить, он уже прется к калитке, как корова в хлев, виснет на ней, мотает головой и вроде бы хнычет про себя. Мало ему того, что с ним уже случилось. Да если бы со мной сделали то, что с ним, за шуточки с открытыми калитками, я бы ни к одной калитке больше нипочем не подошел бы. Я часто прикидывал, что у него в голове делается там, у калитки, когда он глядит, как девочки идут из школы, и не соображает, что не хочет и не может захотеть того, чего вроде старается захотеть. И что у него в голове делается, когда его раздевают, а он посмотрит на себя и примется хныкать. Но я так говорю: они дела до конца не довели. Я говорю: я знаю, что тебе требуется, тебе требуется то, что сделали с Беном, тогда ты будешь вести себя прилично. А если ты не знаешь, что с ним сделали, говорю я, так спроси у Дилси.

У матери в комнате горел свет. Я поставил машину и пошел на кухню. Там были Ластер и Бен.

– Где Дилси? – говорю я. – Накрывает ужин?

– Она наверху с мисс Каролиной, – говорит Ластер. – Они там ругаются. Как мисс Квентин домой вернулась, так и начали. Мэмми их там разнимает. А цирк приехал, мистер Джейсон?

– Да, – говорю я.

– Я и подумал, что вроде оркестр играет, – говорит он. – Эх, и хочется мне сходить туда, – говорит он. – Да я и пошел бы, будь у меня двадцать пять центов.

Тут вошла Дилси.

– Так ты явился? – говорит она. – Куда это ты до ночи пропадал? Знаешь ведь, сколько я работы должна переделать, так почему же не можешь вернуться вовремя?

– Может, я в цирк ходил, – говорю я. – Ужин готов?

– Эх, и хочется мне сходить туда, – говорит Ластер. – Да я и пошел бы, будь у меня двадцать пять центов.

– Никакие цирки тебе не нужны, – говорит Дилси. – Иди-ка в комнаты и посиди там, – говорит она. – А наверх не ходи, не то они опять начнут.

– Что случилось? – говорю я.

– Квентин вернулась и говорит, что ты весь вечер ее выслеживал, и тут мисс Каролина на нее набросилась. Почему ты от нее не отвяжешься? Неужто ты не можешь жить в одном доме с родной своей племянницей и не ссориться?

– То есть как это ссориться? – говорю я. – Я же не видел ее с самого утра. Ну и на что она жалуется? Что я заставил ее пойти в школу? Уж чего хуже, – говорю я.

– Занимайся своими делами, а ее оставь, – говорит Дилси. – Я бы ее оберегала, только бы вы с мисс Каролиной не мешались. Иди-ка туда да сиди смирно, пока я ужин соберу.

– Будь у меня двадцать пять центов, – говорит Ластер, – я бы в цирк пошел.

– Будь у тебя крылья, ты бы на небо улетел, – говорит Дилси. – Чтоб я больше про этот цирк не слышала.

– А, да, – говорю я. – Мне же дали два билета. – Я достал их из пиджака.

– Вы, значит, пойдете? – говорит Ластер.

– Ну нет, – говорю я. – Я и за десять долларов туда не пойду.

– Дайте мне билетик, мистер Джейсон, – говорит он.

– Я его тебе продам, – говорю я. – Ну как?

– У меня денег нет, – говорит он.

– Очень жаль, – говорю я. И поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Дайте мне билетик, мистер Джейсон, – говорит он. – Вам же два не нужны.

– Замолчи, – говорит Дилси. – Нашел у кого просить.

– Сколько вы за него хотите? – говорит он.

– Пять центов, – говорю я.

– У меня столько нет, – говорит он.

– А сколько у тебя есть? – говорю я.

– Ничего у меня нет, – говорит он.

– Ну и ладно, – говорю я. И пошел.

– Мистер Джейсон, – говорит он.

– Да замолчи ты, – говорит Дилси. – Он же тебя дразнит. А на билеты сам пойдет. Уходи, Джейсон, и оставь его в покое.

– Они мне не нужны, – говорю я. – И подошел к плите. – Я зашел сюда, чтобы их сжечь. Но, может, ты хочешь купить один за пять центов? – говорю я, поглядев на него, и открываю дверцу.

– У меня столько нет, – говорит он.

– Ну и ладно, – говорю я. И бросил один билет в огонь.

– Джейсон, – говорит Дилси. – И не стыдно тебе?

– Мистер Джейсон, – говорит он. – Ну, пожалуйста, сэр. Я вам буду шины целый месяц накачивать хоть каждый день.

– Мне нужны наличные, – говорю я. – Отдам за пять центов.

– Тише, Ластер, – говорит Дилси. И пихнула его назад. – Жги, – говорит она. – Бросай его в огонь. Жги. Кончай с этим.

– Отдам за пять центов, – говорю я.

– Жги, – говорит Дилси. – Нет у него пяти центов. Ну же. Бросай его в огонь.

– Ну ладно, – говорю я. И бросил его в огонь, и Дилси закрыла дверцу.

– А ведь взрослый вроде бы человек, – говорит она. – Уходи из моей кухни. Тише, – говорит она Ластеру. – А то из-за тебя еще и Бенджи начнет. Я сегодня возьму для тебя двадцать пять центов у Фроуни, и ты пойдешь завтра вечером. А пока замолчи-ка.

Я пошел в гостиную. Наверху ничего не было слышно. Я развернул газету. Немного погодя пришел Бен с Ластером. Бен подошел к пятну на стене, где прежде висело зеркало, и давай тереть его ладонями, пускать слюни и хныкать. Ластер начал мешать в камине.

– Что это ты делаешь? – говорю я. – Нам сегодня огня не нужно.

– А чтоб его утихомирить, – говорит он. – На Пасху всегда холодно.

– Ну, сегодня-то еще не Пасха, – говорю я. – Отойди.

Он положил кочергу, снял с материного кресла подушку и сунул ее Бену, а он скорчился перед камином и затих.

Я читал газету. Сверху не доносилось ни звука, а потом вошла Дилси, отослала Бена с Ластером на кухню и сказала, что ужин готов.

– Ладно, – говорю я. Она вышла. А я сидел и читал газету. Потом я услышал, как Дилси заглянула в дверь.

– Почему ты не идешь? – говорит она.

– Жду ужина, – говорю я.

– Он на столе, – говорит она. – Я же тебе сказала.

– Разве? – говорю я. – Прошу прощения. Я не слышал, чтобы кто-нибудь спустился в столовую.

– Они не сойдут, – говорит она. – Иди и ешь, а я им чего-нибудь отнесу.

– Они что, заболели? – говорю я. – Что у них нашел доктор? Не черную оспу, надеюсь?

– Иди же, Джейсон, – говорит она. – Не задерживай меня больше.

– Ладно, – говорю я и снова поднимаю газету. – Я подожду ужина.

Я чувствовал, что она смотрит на меня с порога. Я читал газету.

– Зачем ты все это делаешь? – говорит она. – Ведь знаешь же, что у меня и без тебя хлопот по горло.

– Если мать расхворалась с того времени, как она спускалась к обеду, так ладно, – говорю я. – Но пока я плачу за еду для тех, кто моложе меня, им придется выходить к столу, чтобы есть ее. Скажи мне, когда ужин будет готов, – говорю я и снова читаю газету. Я слышал, как она ковыляла вверх по лестнице, кряхтела и охала, словно она приставная между ступеньками по три фута. Я услышал, как она остановилась у материной двери, а потом я услышал, как она зовет Квентин, словно дверь заперта, потом она вернулась в материну комнату, а потом мать вышла и поговорила с Квентин. Потом они сошли вниз. Я читал газету.

Дилси подошла к двери.

– Иди, – говорит она. – Пока ты еще какую-нибудь дьявольщину не придумал. Уж сегодня ты постарался.

Я пошел в столовую. Квентин сидела опустив голову. Она опять накрасилась. Нос у нее был точно фарфоровый изолятор.

– Я в восторге, что ты настолько хорошо себя чувствуешь, что смогла спуститься к ужину, – говорю я матери.

– Разве я могу отказать тебе в такой малости, – говорит она. – Конечно, ради тебя я всегда спущусь к столу. И не важно, как я себя чувствую. Я понимаю, что мужчине, после того, как он проработает весь день, приятно посидеть за ужином в кругу семьи. Я с радостью делаю то, что тебе нравится. Я бы только хотела, чтобы вы с Квентин лучше ладили. Мне было бы легче.

– Мы прекрасно ладим, – говорю я. – Пусть она хоть весь день сидит, запершись у себя в комнате, если ей так хочется, я ничего против не имею. Но никаких визгов и капризов в часы еды я не допущу. Я знаю, это значит требовать от нее очень многого, но уж так я положил в моем собственном доме. В твоем доме, хотел я сказать.

– Он твой, – говорит мать. – Теперь ты его глава.

Квентин так и не подняла глаз. Я разделил жаркое по тарелкам, и она начала есть.

– Мясо у тебя ничего? – говорю я. – Если нет, я поищу кусок получше.

Она молчит.

– Я говорю, мясо у тебя ничего? – говорю я.

– Что? – говорит она. – Да, вполне.

– Хочешь еще риса? – говорю я.

– Нет, – говорит она.

– Все-таки дай я тебе подложу, – говорю я.

– Я не хочу больше, – говорит она.

– Не стоит благодарности, – говорю я. – Кушай на здоровье.

– Твоя головная боль прошла? – говорит мать.

– Какая головная боль? – говорю я.

– Я боялась, что у тебя голова разболится, – говорит она. – Когда ты приезжал днем.

– А! – говорю я. – Нет, она не разболелась. Мы сегодня были так заняты, что я про все забыл.

– Потому ты и вернулся поздно? – говорит мать. Я заметил, что Квентин слушает. Я посмотрел на нее. Ее нож и вилка все еще двигались, но она глядела на меня и сразу же опустила голову. Я говорю:

– Нет. Я часа в три одолжил машину одному человеку, и мне пришлось ждать, пока он ее не вернул. – Я опять начал есть.

– А кто он? – говорит мать.

– Кто-то из циркачей, – говорю я. – Муж его сестры вроде бы поехал кататься с какой-то из городских девиц, и он их разыскивал.

Квентин сидела совсем неподвижно и не жевала.

– Напрасно ты одалживаешь машину таким людям, – говорит мать. – Ты никому не отказываешь. Вот почему я редко ее у тебя прошу.

– Я и сам уже начал так думать, – говорю я. – Но тут он вернулся. И говорит, нашел то, что искал.

– А кто она? – говорит мать.

– Я тебе потом скажу, – говорю я. – Мне не хочется говорить о таких вещах при Квентин.

Квентин перестала есть. Иногда она отпивала воды, а так сидела и крошила лепешку, наклонив голову над тарелкой.

– Да, – говорит мать. – Разумеется, женщины, которые сидят взаперти, как я, ничего не знают о том, что происходит в городе.

– Да, – говорю я. – Не знают.

– Моя жизнь была совсем другой, – говорит мать. – Слава Богу, что я ничего не знаю об этой мерзости. Я и знать про нее не хочу. Я ведь в этом не похожа на других людей.

Я больше ничего не стал говорить. Квентин сидела и крошила лепешку, пока я не кончил есть, а тогда она говорит:

– Можно мне теперь уйти? – ни на кого не глядя.

– Что? – говорю я. – Конечно, можно. Тебе же со стола убирать не надо.

Она поглядела на меня. Она раскрошила всю лепешку, но ее пальцы двигались так, словно все еще крошили, а глаза были как пойманные в ловушку, и тут она начала кусать губы – словно отравилась всем этим красным свинцом.

– Бабушка, – говорит она. – Бабушка…

– Тебе хотелось поесть еще чего-нибудь? – говорю я.

– Почему он так со мной обращается, бабушка? – говорит она. – Я ему никогда ничего плохого не делала.

– Я хочу, чтобы вы ладили друг с другом, – говорит мать. – У меня только вы и остались, и я так хочу, чтобы вы лучше ладили между собой.

– Это он виноват, – говорит она. – Он мне дышать не дает, а я так не могу… Если я ему тут мешаю, почему он не позволяет мне вернуться к…

– Довольно, – говорю я. – Ни слова больше.

– Так почему он мне дышать не дает, – говорит она. – Он… он нарочно…

– Он заменил тебе отца, которого у тебя никогда не было, – говорит мать. – Это его хлеб мы с тобой едим. И он имеет право требовать от тебя послушания.

– Это он виноват, – говорит она. И вскочила. – Он меня вынуждает. Если бы он только… – Она смотрела на нас, ее глаза были как пойманные в ловушку, а пальцы дергались.

– Если бы я только – что? – говорю я.

– Что бы я ни сделала, виноват будешь ты, – говорит она, – Я скверная, потому что мне ничего другого не остается. Ты меня такой сделал. Лучше бы я умерла! Лучше бы мы все умерли! – И она убежала. Мы слышали, как она взбежала по лестнице. Потом хлопнула дверь.

– Первая разумная вещь, которую она в жизни сказала, – говорю я.

– Она сегодня не была в школе, – говорит мать.

– Откуда ты знаешь? – говорю я. – Ты ездила в город?

– Я просто знаю, – говорит она. – Я бы хотела, чтобы ты был с ней поласковее.

– Тогда нужно устроить так, чтобы я видел ее чаще одного раза в день, – говорю я. – Тебе придется присмотреть, чтобы она всегда выходила к столу. Тогда я смогу каждый раз подкладывать ей еще один кусок мяса.

– Ты мог бы быть добрее в мелочах, – говорит она.

– Например, не обращать внимания, когда ты попросишь меня последить, чтобы она пошла в школу, – говорю я.

– Сегодня она в школе не была, – говорит она. – Я это знаю. Она говорит, что поехала днем покататься на автомобиле с одним мальчиком, а ты ее выслеживал.

– Как бы это я мог ее выслеживать, – говорю я, – когда весь день на моей машине ездил другой? А была она сегодня в школе или нет, это дело прошлое, – говорю я. – Если уж тебе приспичило беспокоиться по этому поводу, так отложи до понедельника.

– Мне так хотелось бы, чтобы вы с ней ладили, – говорит она. – Но она полностью унаследовала все ее упрямство. И квентиновское тоже. Я еще тогда подумала: с ее наследственностью и дать ей это имя. Иногда мне кажется, что она – кара, ниспосланная мне за Кэдди и Квентина.

– Господи Боже ты мой, – говорю я. – Хорошенькие же у тебя мысли. Неудивительно, что ты все время доводишь себя до болезни.

– Что? – говорит она. – Я не понимаю.

– Надеюсь, – говорю я. – Порядочная женщина многого не понимает такого, чего ей полезнее вовсе не знать.

– Они оба были такими, – говорит она. – Когда я пыталась исправлять их недостатки, они всегда находили защиту у твоего отца. Он говорил, что за ними не нужно приглядывать, что они уже знают, что такое чистоплотность и честность, а большему никого научить нельзя. И теперь, надеюсь, он удовлетворен.

– У тебя же есть такая опора, как Бен, – говорю я. – Смотри веселее.

– Они нарочно не допускали меня в свою жизнь, – говорит она. – Всегда она и Квентин, с самого начала. Они всегда что-то затевали против меня. И против тебя тоже, хотя ты был слишком мал, чтобы понимать это. Они всегда смотрели на нас с тобой, словно на посторонних, точно так же, как на твоего дядю Мори. Я всегда говорила твоему отцу, что им дано слишком много воли, что они слишком много времени проводят вместе. Когда Квентин пошел в школу, нам пришлось на следующий год и ее отдать туда же, чтобы она от него не отстала. Она не могла стерпеть, чтобы кто-то из вас умел делать то, чего не умеет она. Одно тщеславие, тщеславие и ложная гордость. А затем, когда с ней произошло все это, я знала, что Квентин сочтет себя обязанным выкинуть что-нибудь столь же скверное. Но я не предполагала, что он окажется настолько эгоистичным, чтобы… мне и в голову не приходило, что он…

– Может, он знал, что будет девочка, – говорю я. – И что еще одной такой ему не выдержать.

– Он мог бы воздействовать на нее, – говорит она. – Он был единственным, с кем она как будто считалась. Но и это часть моей кары, я полагаю.

– Да, – говорю я. – Очень жаль, что случилось это с ним, а не со мной. Тебе было бы куда лучше.

– Ты говоришь такие вещи, чтобы сделать мне больно, – говорит она. – Впрочем, я это заслужила. Когда продавали землю, чтобы послать Квентина в Гарвард, я сказала твоему отцу, что он должен точно так же обеспечить и тебя. Затем, когда Герберт предложил взять тебя в банк, я думала: теперь Джейсон обеспечен, а когда расходы начали расти и я была вынуждена продать нашу мебель и оставшийся луг, я сразу же написала ей, потому что, думала я, она, конечно, поймет, что она и Квентин получили свою долю и часть доли Джейсона и что от нее зависит, как это ему возместить. Я думала, она это сделает из уважения к отцу. И тогда я в это верила. Но я всего лишь бедная старуха; меня учили верить, что люди поступаются собой ради своей плоти и крови. Это я виновата. Ты был в полном праве упрекать меня.

– Ты думаешь, мне нужна чья-нибудь помощь, чтобы стоять на своих ногах? – говорю я. – И особенно от женщины, которая не может назвать отца собственного ребенка.

– Джейсон, – говорит она.

– Ладно, – говорю я – Я не это хотел сказать. Само собой.

– Если бы я поверила, что это возможно, после всех моих страданий.

– Само собой, невозможно, – говорю я. – Я не это хотел сказать.

– Надеюсь, хоть это меня миновало, – говорит она.

– Ну, конечно, – говорю я. – Она так похожа на них обоих, что никаких сомнений тут быть не может.

– Я бы этого не вынесла, – говорит она.

– Ну, так перестань об этом думать, – говорю я. – Она опять приставала к тебе, чтобы уходить по вечерам?

– Нет. Я втолковала ей, что это делается для ее же собственного блага и что когда-нибудь она меня за это еще поблагодарит. Она берет с собой учебники и после того, как я запираю дверь, садится заниматься. Иногда свет у нее горит очень поздно, до одиннадцати часов.

– Откуда ты знаешь, что она занимается? – говорю я.

– Но я не знаю, что еще она могла бы делать там одна, – говорит она. – Читать она никогда не читала.

– Да, – говорю я. – Само собой, ты не знаешь. И можешь поблагодарить за это судьбу, – говорю я. Только какой смысл было говорить это вслух. Опять бы она принялась плакаться.

Я слышал, как она поднималась к себе. Потом она окликнула Квентин, и Квентин говорит «что» из-за двери. Спокойной ночи, говорит мать. Потом я услышал, как ключ повернулся в замке и мать пошла к себе в комнату.

Когда я докурил сигару и пошел наверх, свет у нее еще горел. Я видел пустую замочную скважину, но не слышал ни звука. Тихо же она занимается. Может, она научилась этому в школе. Я сказал матери «спокойной ночи», пошел к себе в комнату, достал шкатулку и снова их пересчитал. Мне было слышно, как Великий Американский Мерин храпит, точно лесопилка. Я где-то читал, что с мужчинами это проделывают, чтобы у них были женские голоса. Но, может, он не разобрал, что с ним сделали. Пожалуй, он даже не знал, что он пытался сделать и почему мистер Берджесс оглушил его колом. И если бы его отослали в Джексон, пока он еще был под эфиром, он бы ничего и не заметил. Но для Компсона это чересчур простая мысль. Слишком уж несложная. Да и вообще ждать с этим, пока он не сбежал и не накинулся на маленькую девочку посреди улицы на глазах у ее отца. Ну, я так говорю: резать не начинали долго, а бросили слишком быстро. Я по меньшей мере двух знаю, кому очень требовалось что-нибудь в том же роде, и до одной из них рукой подать. Да впрочем, и от этого, наверное, толку бы не было. Я так говорю: раз уж сука, так уж всегда сука. Вот только дайте мне двадцать четыре часа, чтобы никакой нью-йоркский еврей не сообщал мне, будет он падать или нет. Я куш сорвать не собираюсь, приберегите это, чтобы заманивать умников. Мне просто нужен равный шанс, чтобы вернуть свои деньги. А как только я это сделаю, пусть тащат сюда хоть целый бордель и приют для умалишенных в придачу, свою кровать я уступлю двоим, а еще кто-нибудь пусть садится за столом на мое место.

Восьмое апреля 1928 года

День занимался пасмурный и холодный – надвигающаяся с северо-востока стена серого света, которая не таяла влагой, а словно распадалась на мельчайшие ядовитые частицы, подобные пылинкам, и когда Дилси отворила дверь хижины, они под прямым углом впились в ее кожу, осаждаясь не то чтобы влагой, а скорее веществом со свойствами жидкого и еще не совсем застывшего масла. Поверх ее тюрбана была надета детская черная соломенная шляпа, а лиловое платье закрывала коричневая бархатная накидка с опушкой из неведомого облезлого меха. Несколько минут она стояла в дверях, подняв сложенное из тысяч морщин лицо с запавшими щеками и ртом и костлявую руку с ладонью, белесоватой, как рыбье брюхо, навстречу мчащемуся ветру, а потом раздвинула накидку и внимательно осмотрела перед своего платья.

Оно тощими складками падало с плеч на иссохшую грудь, потом натягивалось на животе и вновь падало складками в оттенках царственного и гибнущего пурпура, чуть вздуваясь на нижних юбках, которые она будет удалять слой за слоем в свершении весны и теплых дней. Когда-то она была дородной, но теперь на ее костях дрябло лежала одна только кожа, натягивавшаяся на опухшем точно от водянки животе так, будто мышцы и ткани были мужеством и стойкостью, и их пожирали дни или годы, пока не остался один лишь несокрушимый скелет, который, как крепостные развалины или маяк, высился теперь над дремотными неизменными внутренностями, а над всем – спавшееся лицо, чьи кости, казалось, выступили за пределы плоти, поднималось навстречу измороси и ветру наступающего дня с выражением одновременно и фатальной покорности, и недоуменного детского разочарования. Потом она повернулась и вошла, закрыв за собой дверь.

Перед дверью была плешь голой земли. Ее, как старинное серебро или разровненные ладонями стены мексиканских глинобитных домов, покрывала патина, из поколения в поколение создававшаяся босыми подошвами. Возле хижины, затеняя ее летом, стояли три тутовых дерева, и проклюнувшиеся листочки, которые позже станут широкими и безмятежными, как ладони, колыхались плоскими волнами под напором мчащегося воздуха. Из ниоткуда появились две сойки, взвились под ударом ветра, как пестрые тряпочки или обрывки бумаги, опустились на тутовые деревья и закачались, наклонно повисая, выныривая, пронзительно стрекоча на ветру, а он рвал и уносил их резкий крик, как обрывки бумаги или тряпочки. Потом к ним присоединились еще три птицы, и все они качались и наклонно повисали на выкрученных ветках, пронзительно стрекоча. Дверь хижины открылась, и снова вышла Дилси, на этот раз в мужской фетровой шляпе и солдатской шинели – под истрепанными полами шинели неровно вздувалось синее ситцевое платье, которое билось вокруг ее ног, пока она шла через двор и поднималась по ступенькам к кухонной двери.

Секунду спустя она вышла с открытым зонтиком в руке, наклоняя его против ветра, и направилась к поленнице, и положила зонтик. Тут же поймала его, и остановила, и продолжала держать, оглядываясь по сторонам. Потом она закрыла его, и положила, и набрала поленьев на согнутую руку, и подобрала зонтик, и в конце концов открыла его, и вернулась к крыльцу, и, с трудом удерживая поленья, закрыла зонтик, а потом поставила его в угол у самой двери. Поленья она свалила в угол за плитой. Потом сняла шинель и шляпу, и сдернула с гвоздя засаленный фартук, и надела его, и развела огонь в плите. Она возилась, стуча по решетке и гремя вьюшками, и тут миссис Компсон принялась звать ее с верхней площадки лестницы.

На ней был стеганый халат из черного атласа, и одной рукой она стягивала воротник под подбородком. В другой руке она держала красную резиновую грелку и, стоя на верхней площадке задней лестницы, монотонно и равномерно выкрикивала «Дилси» в тихий провал лестничной клетки, который уходил в непроницаемый мрак, а затем вновь возникал там, где поперек него серело окно. «Дилси», – звала она без всякого выражения, не меняя тона, не торопясь, точно вовсе не ждала ответа. «Дилси!»

Дилси откликнулась и перестала греметь у плиты, но прежде чем она успела выйти из кухни, миссис Компсон снова ее позвала – и еще раз, прежде чем она успела пройти столовую и ее голова обрисовалась на сером пятне окна.

– Да ладно, – сказала Дилси. – Вот же я. Как вода согреется, так я ее и налью. – Она подобрала юбки и начала подниматься по лестнице, совсем заслонив серый свет. – Положите-ка да идите назад в постель.

– Я не могла понять, что случилось, – сказала миссис Компсон. – Я проснулась уже час назад, если не больше, а на кухне ни единого звука.

– Положите ее и идите себе назад в постель, – сказала Дилси. Она с трудом одолевала ступеньки, переваливаясь, тяжело дыша. – Плита у меня растопится через минутку, а через две и вода закипит.

– Я проснулась уже час назад, если не больше, – сказала миссис Компсон, – и подумала, может быть, ты ждешь, чтобы я спустилась и затопила плиту.

Дилси добралась до верхней площадки и взяла грелку.

– Я налью ее через минутку, – сказала она. – Ластер нынче проспал. Он вчера полночи проколобродил из-за этого цирка. Я уж сама огонь разведу. Идите-ка, не то всех перебудите до того, как я управлюсь.

– Если ты разрешаешь Ластеру всякое баловство, которое мешает ему исполнять свои обязанности, то сама и расплачивайся, – сказала миссис Компсон. – Джейсону это не понравится, если он узнает. Ты сама понимаешь.

– Он не на деньги Джейсона ходил, – сказала Дилси. – Уж это-то так.

Она начала спускаться. Миссис Компсон вернулась в свою комнату. Снова улегшись в постель, она продолжала слышать, как Дилси все еще спускается с мучительной и жуткой медлительностью, которая могла бы вывести из себя, если бы вскоре звук этих шагов не приглушила качающаяся дверь кладовой.

Дилси вошла на кухню, и растопила плиту, и начала готовить завтрак. Вдруг она отошла от плиты, и направилась к окну, и посмотрела в сторону своей хижины, а потом пошла к двери, и открыла ее, и крикнула в мчащуюся непогоду.

– Ластер! – крикнула она, встав так, чтобы лучше слышать, отклоняя лицо от ветра. – Ластер, кому я говорю! – Она прислушалась, и тут, когда она готовилась крикнуть еще раз, из-за угла кухни появился Ластер.

– Что, мэм? – спросил он невинно, до того невинно, что Дилси, на мгновение застыв, посмотрела на него с выражением, которое было не просто удивленным.

– Где ты был? – спросила она.

– Да нигде, – сказал он. – Просто в погребе.

– А что ты делал в погребе? – сказала она. – Не стой на дожде, дурак, – сказала она.

– Ничего не делал, – сказал он и поднялся по ступенькам.

– Только попробуй войти без охапки поленьев, – сказала она. – И так уж я таскаю за тебя дрова и растапливаю за тебя плиту. Говорила я тебе вчера или не говорила, чтоб ты не смел уходить, пока не натаскаешь полный ящик?

– А я натаскал, – сказал Ластер. – До самого верха.

– Так куда же они делись?

– Не знаю, мэм. Я их не брал.

– Ну, так натаскай опять до самого верха, – сказала она. – А потом иди к Бенджи.

Она захлопнула дверь. Ластер пошел к поленнице. Пять соек покружили над домом, пронзительно стрекоча, и снова метнулись к тутовым деревьям. Ластер проводил их взглядом. Он подобрал камешек и бросил.

– Кыш! – сказал он. – Ну-ка, проваливайте к себе в ад. Понедельник-то еще не настал.

Он взгромоздил себе на грудь гору поленьев. Он ничего из-за них не видел, и кое-как добрел до крыльца, и поднялся по ступенькам, и слепо ткнулся в дверь, рассыпая плахи. Тогда Дилси открыла ему дверь, и он слепо зашагал через кухню.

– Ластер, кому я говорю! – крикнула она, но он уже обрушил поленья в ящик с оглушительным грохотом.

– Фу! – сказал он.

– Ты что, весь дом хочешь перебудить? – сказала Дилси и ударила его по затылку открытой ладонью. – Ну-ка, иди наверх одевать Бенджи.

– Да, мэм, – сказал он. И пошел к входной двери.

– Куда это ты идешь? – сказала Дилси.

– А лучше я пойду через парадное, чтоб не разбудить мисс Каролину и их всех.

– Иди по задней лестнице, как тебе говорят, и одень Бенджи, – сказала Дилси. – Ну, живее.

– Да, мэм, – сказал Ластер. Он повернулся и вышел через дверь столовой. Немного погодя дверь перестала скрипеть. Дилси готовилась печь лепешки. Она ровно потряхивала ситом над доской для теста и пела – сначала про себя – без точного мотива и без слов что-то монотонное, тоскливое, жалобное и суровое, вытряхивая легкую непрерывную метель муки на доску для теста. Плита уже согревала кухню и наполняла ее минорным ропотом огня, и вскоре Дилси запела громче, словно и ее голос оттаял в нарастающем тепле, и тут миссис Компсон снова выкрикнула наверху ее имя. Дилси подняла голову, словно ее взгляд мог пронизать и пронизал стены и потолок, и увидела на верхней лестничной площадке старуху в стеганом халате, выкликающую ее имя с механической регулярностью.

– О Господи! – сказала Дилси. Она поставила сито, и подхватила край фартука, и вытерла руки, и взяла грелку со стула, на который ее положила, и собрала фартук комком на ручке чайника, уже пускавшего струйки пара. – Через минутку, – крикнула она. – Вода только согрелась.

Однако миссис Компсон имела в виду другое, и, ухватив грелку за горлышко, как зарезанную курицу, Дилси подошла к нижней ступеньке лестницы и посмотрела вверх.

– А разве Ластер его не одевает? – сказала она.

– Ластер в доме и не появлялся. Я все время лежала и слушала, не идет ли он. Я знала, что он опоздает, по я все-таки надеялась, что он придет прежде, чем Бенджамин разбудит Джейсона в единственное утро за всю неделю, когда Джейсон может позволить себе выспаться.

– А как, по-вашему, может кто-нибудь спать, если вы будете стоять в коридоре и кричать на людей ни свет ни заря? – сказала Дилси. Она начала подниматься по лестнице, тяжело преодолевая каждую ступеньку. – Я послала малого наверх полчаса назад.

Миссис Компсон глядела на нее, зажимая халат под подбородком.

– Что ты хочешь делать? – сказала она.

– Одену Бенджи и отведу его на кухню, чтоб он не разбудил Джейсона и Квентин, – сказала Дилси.

– А завтрак ты еще и не начинала готовить?

– Будет вам и завтрак, – сказала Дилси. – А вы шли бы в постель, пока Ластер у вас не затопит. Утро нынче холодное.

– Я это знаю, – сказала миссис Компсон. – У меня ноги как лед. Они так замерзли, что я проснулась. – Она наблюдала, как Дилси поднимается по ступенькам. На это ей потребовалось много времени. – Ты знаешь, как Джейсон сердится, если завтрак запаздывает, – сказала миссис Компсон.

– Я могу делать зараз только одно дело, – сказала Дилси. – Ложитесь-ка в постель, мало мне сегодня хлопот и без вас.

– Если ты бросаешь все, чтобы одеть Бенджамина, то мне, наверное, надо сойти вниз и заняться завтраком. Ты не хуже меня знаешь, как ведет себя Джейсон, если завтрак запаздывает.

– А кто будет есть то, что вы настряпаете, хотела бы я знать? – сказала Дилси. – Ну-ка, идите, – сказала она, карабкаясь по ступенькам. Миссис Компсон наблюдала, как она поднимается, одной рукой упираясь в стену, другой придерживая юбки.

– Ты что же, хочешь разбудить его только для того, чтобы одеть? – сказала она.

Дилси остановилась. Она стояла, занеся ногу над следующей ступенькой, упираясь рукой в стену, вырисовываясь неподвижной и бесформенной массой через серое пятно окна позади нее.

– Так он что, еще не проснулся? – сказала она.

– Когда я к нему заглянула, он еще спал, – сказала миссис Компсон. – Но ведь он обычно просыпается раньше. Он никогда не спит дольше половины восьмого. Ты сама знаешь.

Дилси ничего не сказала. Она просто перестала подниматься, но миссис Компсон, хотя видела она только вздутое пятно без глубины, тем не менее знала, что она чуть-чуть опустила лицо и стоит теперь, как корова под дождем, сжимая горлышко пустой грелки.

– Ведь не тебе приходится нести это бремя, – сказала миссис Компсон. – Это не твой долг. Ты-то можешь уехать. Ты-то не должна терпеть это изо дня в день. У тебя нет никаких обязательств перед ними, перед памятью мистера Компсона. Я знаю, ты никогда не питала к Джейсону добрых чувств. Ты никогда даже не пыталась этого скрывать.

Дилси ничего не сказала. Она медленно повернулась и пошла вниз, упираясь рукой в стену, перенося свое тело со ступеньки на ступеньку, как делают маленькие дети.

– Идите к себе, а его не тревожьте, – сказала она. – Не ходите туда больше. Я пошлю Ластера наверх, как разыщу. А вы его не тревожьте.

Она вернулась на кухню. Она заглянула в плиту, потом накинула фартук на голову, и надела шинель, и открыла наружную дверь, и оглядела двор. Капли измороси били ее по лицу, жесткие и крохотные, но больше нигде вокруг не было видно никакого движения. Дилси спустилась с крыльца, осторожно, словно стараясь не шуметь, и пошла за угол кухни. И тут же Ластер быстро и невинно возник из двери погреба.

Дилси остановилась.

– Чего это ты затеял? – спросила она.

– Ничего, – сказал Ластер. – Мистер Джейсон велел мне поискать, откуда в погреб натекает вода.

– Когда он тебе это велел? – сказала Дилси. – На прошлый Новый год, так?

– Я просто подумал, что вот посмотрю, пока они спят, – сказал Ластер. Дилси подошла к двери. Он посторонился, и она заглянула во тьму, пропитанную запахом сырой земли, плесени и резины.

– Хм, – сказала Дилси. Она опять посмотрела на Ластера. Он ответил ей ясным, невинным и открытым взглядом. – Не знаю, чего ты затеял, но только не дело, это уж верно. Решил изводить меня нынче, как все они, так, что ли? Ну-ка иди наверх к Бенджи, слышишь?

– Да, мэм, – сказал Ластер. Он быстро пошел к кухонному крыльцу.

– Э-эй! – сказала Дилси. – Принеси-ка мне прежде еще одну охапку дров.

– Да, мэм, – сказал он, пробежал мимо нее но ступенькам и направился к поленнице. Когда минуту спустя он вновь наткнулся на дверь, вновь невидимый и слепой за пределами своей дровяной ипостаси, Дилси открыла дверь и твердой рукой провела его через кухню.

– Только опять брось их в ящик, – сказала она. – Только брось!

– Я ж не нарочно, – пыхтя, сказал Ластер. – По-другому я ж не могу.

– Тогда стой и держи их, – сказала Дилси. Она начала снимать с груды по одному полену. – Что это на тебя нынче нашло? Сколько я тебя раньше за дровами ни посылала, больше шести плашек зараз ты не приносил, хоть тебя убей. Чего это ты хочешь у меня выпросить? Что, цирк не уехал, что ли?

– Нет, мэм. Уехал.

Она уложила в ящик последнее полено.

– Ну а теперь иди к Бенджи, как тебе было велено, – сказала она. – И я не желаю, чтоб на меня опять с лестницы кричали, пока я не позвоню к завтраку. Слышишь?

– Да, мэм, – сказал Ластер. Он исчез за внутренней дверью. Дилси подбросила поленьев в плиту и вернулась к доске для теста. Вскоре она снова запела.

В кухне становилось все теплее. И пока Дилси ковыляла по ней, собирая составные части завтрака, обдумывая его, пепельный оттенок, из-за которого в это утро казалось, будто ее кожа, как и кожа Ластера, слегка присыпана древесной золой, исчез, сменился глубоким глянцевитым тоном. На стене над буфетом тикали невидимые часы, доступные взгляду только вечером, когда зажигалась лампа, но и тогда загадочные и неисповедимые, потому что у них была только одна стрелка. С предварительным хрипом, словно откашлявшись, они пробили пять раз.

– Восемь часов, – сказала Дилси. Она остановилась и отклонила голову, прислушиваясь. Но не услышала ничего, кроме звука часов и огня. Она открыла духовку, посмотрела на противень с лепешками и так, нагнувшись, неподвижно ждала, пока кто-то спускался по лестнице. Она слышала, как шаги пересекли столовую, потом внутренняя дверь распахнулась и вошел Ластер, а за ним крупный мужчина, словно слепленный из вещества, частицы которого никак не желали прилипать друг к другу и к поддерживавшему их костяку. Его кожа была мертвенной, безволосой и опухшей, двигался он вперевалку, как ученый медведь. Его светлые и мягкие волосы были аккуратно зачесаны на лоб, как у детей на дагерротипах. Глаза у него были нежной васильковой синевы, толстогубый слюнявый рот полуоткрыт.

– Он замерз? – спросила Дилси. Она обтерла руки о фартук и потрогала его руку.

– Он, может, и нет, а я замерз, – сказал Ластер. – На Пасху почему-то всегда холодно. Я ни одной теплой Пасхи не упомню. Мисс Каролина говорит, чтоб ты не утруждалась, что она обойдется без грелки, если тебе некогда ее налить.

– О Господи, – сказала Дилси. Она задвинула кресло в угол между дровяным ящиком и плитой. Мужчина послушно подошел и сел в кресло.

– Сходи в столовую погляди, где я там грелку положила, – сказала Дилси. Ластер принес грелку из столовой, Дилси налила ее и отдала ему. – Сбегай наверх, – сказала она. – И посмотри, Джейсон проснулся? Скажешь им, что завтрак готов.

Ластер вышел. Бен сидел рядом с плитой. Он сидел обмякнув, совершенно неподвижно, и только его голова непрерывно подпрыгивала, пока он следил за движениями Дилси нежным смутным взглядом. Вернулся Ластер.

– Встал, – сказал он. – Мисс Каролина говорит, чтоб ты накрывала. – Он подошел к плите и растопырил пальцы перед плитой. – Встать-то он встал, – сказал он. – Только с левой ноги.

– Что еще приключилось? – сказала Дилси. – Ну-ка, отойди. Не загораживай плиты. Как я, по-твоему, буду завтрак собирать?

– Я замерз, – сказал Ластер.

– А ты бы об этом раньше подумал, когда в погреб лазил, – сказала Дилси. – Ну что там с Джейсоном приключилось.

– Он говорит, мы с Бенджи разбили окно у него в комнате.

– А оно что, разбито? – сказала Дилси.

– Он говорит, разбито, – сказал Ластер. – И что я его разбил.

– Да как же ты его разбил, когда она у него и день и ночь на замке?

– Он говорит, я камнями кидался, – сказал Ластер.

– А ты кидался?

– Нет, мэм, – сказал Ластер.

– Не смей мне врать, малый, – сказала Дилси.

– Да не разбивал я, – сказал Ластер. – Вот у Бенджи спроси. На кой мне его окно.

– Ну а кто ж его разбил? – сказала Дилси. – Это он себя разжигает, чтоб Квентин разбудить, – сказала она, вытаскивая из духовки противень с лепешками.

– Само собой, – сказал Ластер. – Чудные они. Хорошо, что я не из ихних.

– Это из кого же? – сказала Дилси. – Я тебе вот что скажу, малый: в тебе этой компсоновской дьявольщины сидит не меньше, чем в них всех. Ты верно знаешь, что не разбивал окна?

– Да зачем мне его разбивать?

– А зачем ты все эти свои штучки вытворяешь? – сказала Дилси. – Я буду на стол накрывать, а ты смотри, чтоб он опять себе руку не сжег.

Она пошла в столовую, и они слышали, как она ходит там, потом она вернулась, и поставила тарелку на кухонный стол, и наполнила ее. Бен следил за ней, пуская слюни, издавая еле слышный нетерпеливый звук.

– Ладно, ладно, деточка, – сказала она. – Вот твой завтрак. Придвинь его кресло, Ластер. – Ластер пододвинул кресло к столу, и Бен снова сел, похныкивая и пуская слюни. Дилси повязала ему на шею полотенце и вытерла концом его рот. – И хоть один-то раз не замарай ему рубаху, – сказала она Ластеру, протягивая ложку.

Бен перестал хныкать. Он следил за движением ложки от тарелки к его рту. Казалось, даже нетерпение вязло в его оплывших мышцах, и сам голод был тоже нечленоразделен и не осознавал себя как голод. Ластер кормил его ловко и машинально. Иногда, правда, он спохватывался и делал обманное движение ложкой, заставляя Бена проглотить пустой воздух, однако нетрудно было заметить, что мысли Ластера заняты совсем другим. Его свободная рука лежала на спинке стула, и она двигалась по этой мертвой поверхности осторожно и нежно, словно он извлекал неслышную мелодию из мертвой пустоты, и один раз, начав дразнить Бена, он даже забыл сунуть ложку ему в рот, и его пальцы продолжали извлекать из убитого дерева беззвучное, но сложное арпеджио, пока хныканье Бена не заставило его очнуться.

Дилси ковыляла взад и вперед по столовой. Вскоре она тряхнула небольшим звонким колокольчиком, и Ластер в кухне услышал шаги миссис Компсон и Джейсона на лестнице, а потом голос Джейсона, и закатил глаза, прислушиваясь.

– Конечно, я знаю, что они его не разбивали, – сказал Джейсон. – Само собой. Может быть, оно разбилось из-за перемены погоды.

– Я не понимаю, как это могло произойти, – сказала миссис Компсон. – Ты ведь запираешь свою комнату, когда уезжаешь в город, и весь день она остается запертой. Никто из нас туда не ходит – только по воскресеньям, чтобы убрать ее. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я способна пойти туда, куда меня не зовут, или что я разрешу пойти кому-нибудь другому.

– Я ж не говорил, что его разбила ты, верно? – сказал Джейсон.

– Я вовсе не хочу ходить к тебе в комнату, – сказала миссис Компсон. – Я умею уважать личную жизнь других. Я не переступила бы ее порога, даже будь у меня ключ.

– Да, – сказал Джейсон. – Я знаю, что твои ключи к этому замку не подходят. Потому я и сменил прежний. Но кроме того, я хотел бы знать, каким образом окно оказалось разбитым.

– Ластер говорит, что это не он, – сказала Дилси.

– Это я знал, и не спрашивая его, – сказал Джейсон. – Где Квентин? – сказал он.

– Там же, где каждое воскресенье, – сказала Дилси. – Да что это на тебя последнее время нашло?

– Ну, теперь мы все это изменим, – сказал Джейсон. – Подымись, скажи ей, что завтрак готов.

– Оставь ты ее в покое, Джейсон, слышишь? – сказала Дилси. – Она встает к завтраку каждый будний день, а по воскресеньям мисс Каролина позволяет ей полежать. Будто ты не знаешь.

– Я не могу содержать полную кухню негров, чтоб они ей прислуживали. К большому моему сожалению, конечно, – сказал Джейсон. – Поди скажи ей, что завтрак готов.

– Никто ей не прислуживает, – сказала Дилси. – Я ставлю ей завтрак в духовку, и она сама…

– Ты слышала, что я сказал? – сказал Джейсон.

– Слышала, – сказала Дилси. – Когда ты дома, ничего другого и не услышишь. Если не Квентин или твоя мамаша, так Ластер с Бенджи. И чего вы это ему позволяете, мисс Каролина?

– Лучше делай то, что он тебе говорит, – сказала миссис Компсон. – Он ведь теперь глава семьи. И вправе требовать, чтобы мы считались с его желаниями. И я стараюсь. А уж если я могу, то ты и подавно.

– Ну а толку-то что, если он со злости подымет Квентин пораньше? Может, ты думаешь, это она твое окно разбила?

– И разбила бы, если б ей в голову взбрело, – сказал Джейсон. – Иди и делай, что я тебе сказал.

– А и разбила бы, так и поделом, – сказала Дилси, направляясь к лестнице. – Ведь ты ж, пока дома, весь день ее точишь.

– Тише, Дилси, – сказала миссис Компсон. – Не тебе и не мне говорить Джейсону, как он должен поступать. Иногда мне кажется, что он неправ, но я стараюсь выполнять его желания ради вас же всех. Если я в силах спуститься к столу, то Квентин и подавно.

Дилси вышла. Они слышали, как она поднимается по лестнице. Они слышали это очень долго.

– Прислуга у тебя редкостная, – сказал Джейсон. Он положил еду на тарелку матери и на свою. – У тебя когда-нибудь были такие, которые хоть гроша ломаного стоили? В те времена, конечно, которых я по молодости лет помнить не могу.

– Мне приходится им потакать, – сказала миссис Компсон. – Ведь я целиком от них завишу. У меня ведь совсем нет сил. Если бы я была покрепче. Если бы я могла делать всю домашнюю работу сама и хотя бы так облегчить твое бремя.

– И жили бы мы в хорошем хлеву, – сказал Джейсон. – Поживей, Дилси! – крикнул он.

– Я знаю, ты на меня сердишься, – сказала миссис Компсон. – За то, что я позволила им пойти сегодня в церковь.

– Куда пойти? – сказал Джейсон. – Разве этот проклятый цирк еще не уехал?

– В церковь, – сказала миссис Компсон. – У негров нынче торжественная пасхальная служба. Я две недели назад обещала Дилси, что отпущу их.

– Другими словами, мы будем есть холодный обед, – сказал Джейсон. – Или вовсе останемся без обеда.

– Я знаю, это моя вина, – сказала миссис Компсон. – Я знаю, ты на меня сердишься.

– За что? – сказал Джейсон. – Ты же Христа не воскрешала, верно?

Они слышали, как Дилси одолела последнюю ступеньку, слышали ее медленные шаги у себя над головой.

– Квентин, – сказала она. Когда она позвала в первый раз, Джейсон положил нож и вилку, и они с матерью замерли друг против друга над разделяющим их столом в одинаковой позе: один – холодный и хитрый, с плотной шапкой каштановых волос, которые курчавились двумя упрямыми рожками по сторонам лба, точно у буфетчика на карикатуре, и карими, точно два камешка глазами, с радужной оболочкой в темном кольце, другая – холодная и сварливая, с совершенно белыми волосами и с глазами опухшими, обиженными и такими темными, что невозможно было отличить зрачок от радужной оболочки.

– Квентин, – сказала Дилси. – Вставай, деточка. Они тебя завтракать ждут.

– Я не понимаю, как твое окно могло разбиться, – сказала миссис Компсон. – Ты уверен, что это случилось вчера? Ведь до сих пор погода стояла теплая, и оно могло быть давно разбито. И верхняя часть закрыта шторой.

– Я тебе уже в последний раз повторял, что это случилось вчера, – сказал Джейсон. – Я что, по-твоему, не знаю комнаты, в которой живу? Я что, по-твоему, прожил бы неделю с дырой в окне, в которую руку просунуть можно… – Его голос оборвался, замер, и он уставился на мать глазами, на мгновение совсем пустыми. Словно его глаза сдерживали дыхание, пока мать смотрела на него, повернув к нему дряблое лицо, сварливое, нескончаемое, ясновидящее и все-таки тупое. И пока они сидели так, Дилси сказала:

– Квентин. Не шути надо мной, деточка. Иди завтракать, деточка. Они тебя ждут.

– Я этого не понимаю, – сказала миссис Компсон. – Словно кто-то пытался проникнуть в дом… – Джейсон вскочил. Его стул с грохотом опрокинулся на пол. – Что… – сказала миссис Компсон, недоуменно глядя, как он пронесся мимо нее и, прыгая через ступеньки вверх по лестнице, столкнулся с Дилси. Его лицо было теперь в тени, и Дилси сказала:

– Она надулась. Твоя мамаша не отперла… – Но Джейсон пробежал мимо нее и дальше по коридору к двери. Он не стал окликать Квентин. Он ухватился за ручку и дернул ее, потом замер, держась за ручку и наклонив голову, словно прислушивался к чему-то, что было гораздо дальше, чем трехмерная комната за дверью, и что он уже слышал. Его поза была позой человека, который делает вид, будто прислушивается, чтобы заслонить от себя то, что он уже слышит. У него за спиной миссис Компсон поднималась по лестнице, выкликая его имя. Потом она увидела Дилси и перестала звать его и вместо этого начала звать Дилси.

– Говорю ж тебе, что она еще не отперла двери-то, – сказала Дилси.

Когда она заговорила, он повернулся и побежал к ней, но его голос был спокоен и деловит.

– Она ключ с собой носит? – сказал он. – То есть он сейчас при ней или ей надо будет…

– Дилси, – сказала миссис Компсон на лестнице.

– Кто он-то? – сказала Дилси. – Перестал бы ты…

– Ключ, – сказал Джейсон. – От этой комнаты. Она его все время с собой носит? Мать? – Тут он увидел миссис Компсон и сбежал к ней по ступенькам. – Дай мне ключ, – сказал он. И начал ощупывать карманы ее порыжелой черной кофты. Она сопротивлялась.

– Джейсон, – сказала она. – Джейсон! Или вы с Дилси хотите, чтобы я опять слегла? – сказала она, пытаясь оттолкнуть его. – Неужели вы не можете хоть в воскресенье дать мне немножко покоя?

– Ключ, – сказал Джейсон, ощупывая ее. – Дай его. – Он оглянулся на дверь, точно ожидая, что она распахнется прежде, чем он успеет добежать до нее с ключом, которого у него еще не было.

– Дилси, кому я говорю! – сказала миссис Компсон, обеими руками стягивая кофту на груди.

– Дай мне ключ, старая дура! – внезапно закричал Джейсон. Из ее кармана он вытащил огромную связку ржавых ключей на железном кольце, с какими расхаживали средневековые тюремщики, и побежал назад по коридору. Обе старухи пошли за ним.

– Джейсон, кому я говорю! – сказала миссис Компсон. – Он ведь не разберет, который из них, – сказала она. – Ты знаешь, Дилси, что я никому не позволяю брать мои ключи, – сказала она. И начала стенать.

– Тише, – сказала Дилси. – Он ей ничего не сделает. Я не дам.

– Но в воскресное утро, в моем собственном доме, – сказала миссис Компсон. – Когда я так старалась растить их добрыми христианами. Дай я найду этот ключ, Джейсон, – сказала она. И положила руку ему на локоть. Потом она начала отнимать у него связку, но он отшвырнул ее, дернув рукой, и поглядел на нее холодными затравленными глазами, а потом снова взялся за дверь и непослушные ключи.

– Тише, – сказала Дилси. – Джейсон, кому я говорю.

– Произошло что-то ужасное, – сказала миссис Компсон, снова стеная. – Я знаю, знаю, Джейсон, кому я говорю, – сказала она, снова вцепляясь в него. – Он даже не позволяет мне найти ключ к комнате в моем собственном доме!

– Ну, ну, – сказала Дилси. – Что может случиться? Я же тут. Я ему не позволю ее и пальцем тронуть. Квентин, – сказала она, повышая голос, – не бойся, деточка! Я тут.

Дверь открылась, распахнувшись внутрь. Он секунду стоял на пороге, заслоняя комнату, потом отступил в сторону.

– Входите, – сказал он сиплым, невесомым голосом.

Они вошли. Эта комната не была комнатой молодой девушки, эта комната не была чьей-то комнатой, и слабый запах дешевой косметики, и несколько женских вещиц, и другие свидетельства неумелых и безнадежных попыток придать ей женственность только усугубляли ее безликость, придавая ей ту мертвенную и стереотипную временность, которая присуща комнатам в домах тайных свиданий. Постель не была смята. На полу валялось грязное розовое трико из дешевого шелка, чуть-чуть слишком розовое, из полуоткрытого ящика комода свисал чулок. Окно было открыто. За ним совсем рядом с домом росла груша. Она цвела, и ветки царапались и шуршали о дом, и сложенный из тысяч капель воздух врывался в окно, принося в комнату тоскливый запах ее цветов.

– Ну вот, – сказала Дилси. – Разве ж я вам не говорила, что с ней все хорошо?

– Хорошо? – сказала миссис Компсон. Дилси вошла за ней в комнату и потрогала ее за плечо.

– Идите-ка прилягте, – сказала она. – Я ее отыщу через десять минут.

Миссис Компсон оттолкнула ее.

– Ищи записку, – сказала она. – Квентин оставил записку, когда он это сделал.

– Ладно, – сказала Дилси. – Найду и записку. А вы идите-ка к себе.

– Я знала, что это случится, с той самой минуты, когда они нарекли ее Квентин, – сказала миссис Компсон. Она подошла к комоду и начала переворачивать разбросанные там мелочи – флакончики духов, коробочку с пудрой, огрызок карандаша, ножницы со сломанным лезвием, которые лежали на заштопанном шарфе в пыли пудры и пятнах румян. – Ищи записку, – сказала она.

– Ищу, – сказала Дилси. – А вы идите-ка. Мы с Джейсоном все найдем. А вы идите-ка к себе.

– Джейсон, – сказала миссис Компсон. – Где он? – Она пошла к двери. Дилси пошла следом за ней по коридору к другой двери. Эта дверь была закрыта. – Джейсон! – крикнула она у двери. Он не ответил. Она подергала ручку и снова его окликнула. Но он опять не ответил, потому что выкидывал себе за спину вещи из стенного шкафа: одежду, башмаки, чемодан. Затем он выбрался наружу, держа выпиленный кусок деревянной стенки, и положил его на пол, и снова нырнул в шкаф, и вернулся с железным ящиком. Он поставил его на кровать, и, глядя на сломанный замок, извлек из кармана кольцо с ключами, и выбрал ключ, и некоторое время продолжал глядеть на сломанный замок, держа в руке выбранный ключ, затем сунул ключи назад в карман и аккуратно вывернул на кровать содержимое ящика. Все так же аккуратно он разобрал бумаги, беря их по одной и встряхивая. Потом он взял ящик, встряхнул и его, и медленно уложил в него бумаги, и опять застыл с ящиком в руке, наклонив голову и глядя на сломанный замок. Он слышал, как снаружи за окном, стрекоча, пролетели сойки, и ветер унес их стрекотание, и где-то проехал автомобиль и тоже затих в отдалении. За дверью его мать снова произнесла его имя, но он не шевельнулся. Он услышал, как Дилси увела ее по коридору, а затем хлопнула дверь. Тогда он убрал ящик в шкаф, и швырнул назад одежду, и спустился вниз к телефону. Пока он стоял, прижав трубку к уху, и ждал, по лестнице сошла Дилси. Она посмотрела на него и, не остановившись, пошла дальше.

Ему ответили.

– Говорит Джейсон Компсон, – сказал он так сипло, что вынужден был повторить. – Джейсон Компсон, – сказал он, справившись со своим голосом. – Приготовьтесь выехать через десять минут – если сами не можете, пошлите помощника. Я подъеду… Что?.. Ограбление. У меня в доме. Я знаю кто… Ограбление, я сказал. Приготовьтесь выехать… Что? Разве вы не платный представитель закона?.. Да, я подъеду через пять минут. Приготовьтесь выехать сразу же. Не то я сообщу об этом губернатору.

Он бросил трубку на рычаг, и прошел через столовую, где на столе уже остыл едва начатый завтрак, и вошел в кухню. Дилси наливала горячую воду в грелку. Бен сидел – безмятежный и пустой. Рядом с ним Ластер выглядел маленькой бойкой собачонкой. Он что-то жевал. Джейсон прошел через кухню.

– Ты что, и завтракать не будешь? – спросила Дилси. Он словно не услышал. – Доешь-ка свой завтрак, Джейсон. – Он продолжал идти. Наружная дверь захлопнулась за ним. Ластер встал, и подошел к окну, и выглянул.

– Ого-го! – сказал он. – Чего там вышло-то? Он что, отлупил мисс Квентин?

– Ну-ка, прикуси язык, – сказала Дилси. – Если Бенджи из-за тебя начнет, я с тебя шкуру спущу. Смотри, чтоб он сидел тихо, пока я не вернусь. – Она завинтила грелку и вышла. Они слышали, как она карабкается по ступенькам, а потом услышали, как мимо дома в своем автомобиле проехал Джейсон. В кухне стояла полная тишина, только бормотали часы и кипящий чайник.

– Хочешь на спор? – сказал Ластер. – На спор, он ее отлупил. Прошиб ей голову, а теперь поехал за доктором. Спорим? – Часы тикали торжественно и сурово. Словно бился сухой пульс разрушающегося дома; потом они зажужжали, откашлялись и пробили шесть раз. Бен посмотрел на них, потом посмотрел на круглую голову Ластера в окне, и его голова снова начала подпрыгивать. Он пускал слюни и хныкал.

– Тише ты, псих, – сказал Ластер, не оборачиваясь. – Похоже, в церковь-то мы сегодня и не пойдем. – Но Бен сидел в кресле, слабо постанывая, его большие пухлые руки болтались между колен. Внезапно он заплакал – это был неторопливый рев, бессмысленный и непрерывный. – Тише, – сказал Ластер. Он повернулся и занес руку – Ты что, хочешь, чтоб я тебя выдрал? – Но Бен смотрел на него и неторопливо ревел при каждом выдохе. Ластер подошел и встряхнул его. – Тише ты! Сию минуту замолчи! – крикнул он. – Вон смотри, – сказал он. Он вытащил Бена из кресла, и повернул кресло к плите, и открыл дверцу, и пихнул Бена назад на сиденье. Словно юркий буксир вталкивал громоздкий танкер в узкий док. Бен сел лицом к багровому квадрату дверцы. Он стих. Тогда они снова услышали часы и медленные шаги Дилси на лестнице. Когда она вошла, он снова захныкал. Потом заплакал громче.

– Чего ты ему сделал? – сказала Дилси. – Хоть уж в такое-то утро оставил бы его в покое.

– Ничего я ему не сделал, – сказал Ластер. – Его мистер Джейсон напугал, вот и все. А он что, совсем пришиб мисс Квентин?

– Тише, Бенджи, – сказала Дилси. Он стих. Она подошла к окну и посмотрела наружу. – Дождь-то кончился? – сказала она.

– Да, мэм, – сказал Ластер. – Давно уже.

– Ну, так пока идите на воздух, – сказала она. – Я только-только успокоила мисс Каролину.

– В церковь-то мы пойдем? – сказал Ластер.

– Время придет, узнаешь. Держи его подальше от дома, пока я тебя не кликну.

– А можно мы на луг пойдем? – сказал Ластер.

– Идите. Только держи его подальше от дома. У меня больше сил нету.

– Да, мэм, – сказал Ластер. – А куда мистер Джейсон поехал, мэмми?

– Тебе что, и это знать надо? – сказала Дилси и начала убирать со стола, – Тише, Бенджи. Сейчас Ластер возьмет тебя на двор поиграть.

– А что он сделал мисс Квентин, мама? – сказал Ластер.

– Ничего он ей не сделал. Ну-ка, идите отсюда.

– На спор, ее тут и нету, – сказал Ластер.

Дилси посмотрела на него.

– А ты откуда знаешь?

– Мы с Бенджи вчера вечером видели, как она вылезала из своего окна. Верно, Бенджи?

– Ты ее видел? – сказала Дилси, глядя на него.

– А мы ее каждый вечер видели, как она вылезает, – сказал Ластер. – Прямо по старой груше.

– Ты мне не ври, малый, – сказала Дилси.

– Ничего я не вру. Вот спроси у Бенджи.

– Чего ж ты раньше ничего не говорил?

– А мое какое дело? – сказал Ластер. – Что я, дурной, лезть в дела белых? Вставай, Бенджи. Пошли отсюда.

Они вышли. Дилси постояла у стола, потом пошла в столовую, и унесла оттуда несъеденный завтрак, и позавтракала сама, и прибралась на кухне. Потом она сняла фартук, и повесила его, и пошла к лестнице, и постояла там, прислушиваясь. Сверху не доносилось ни звука. Она надела шинель и шляпу и пошла через двор к своей хижине.

Дождь перестал. Ветер налетал теперь с юго-востока по голубым разводьям в вышине. На гребне холма за деревьями, за крышами и шпилями городка, как бледный лоскут, лежал солнечный свет, и тут же исчез. С ветром донесся колокольный звон, и сразу, точно по сигналу, другие колокола подхватили этот звук и повторили его. Дверь хижины распахнулась и появилась Дилси, снова в коричневой накидке и лиловом платье, но теперь в белых замусоленных перчатках по локоть и без тюрбана. Она вышла во двор и позвала Ластера. Подождав немного, она направилась к дому, обогнула его, держась у самой стены, приблизилась к двери погреба и заглянула в дверь. Бен сидел на ступеньках. Перед ним на сыром полу расположился Ластер. В левой руке он держал пилу, и полотно под давлением его ладони немного выгибалось, и в этот момент он как раз ударил по полотну старой деревянной мялкой, которой она больше тридцати лет размешивала тесто. Пила издала одно-единственное ленивое «блямм», и звук этот сразу же оборвался с безжизненной поспешностью, а полотно по-прежнему изгибалось узким чистым полумесяцем между ладонью Ластера и полом. Недвижное, непостижное, оно выпучивалось дугой.

– Он вот так и бил, – сказал Ластер. – Я только никак не подберу, чем бить.

– А, вот ты что? – сказала Дилси. – Ну-ка, дай мне мялку.

– Ей же ничего не сделалось, – сказал Ластер.

– Дай ее мне, – сказала Дилси. – И убери пилу, откуда ты ее взял.

Он убрал пилу и подал ей мялку. Тогда Бен снова застонал безнадежно и долго. За этим стоном не крылось ничего. Это был только звук. Быть может, вся протяженность времени, и несправедливость, и тоска благодаря какому-то сочетанию планет вдруг обрели голос.

– Вот слышишь? – сказал Ластер. – Он все время так, с той самой минуты, как ты выставила нас из дому. И что это на него сегодня накатило?

– Веди его сюда, – сказала Дилси.

– Пошли, Бенджи, – сказал Ластер. Он спустился по ступенькам и взял Бена за локоть. Бен послушно пошел, испуская заунывный стон, тот неторопливый хриплый звук, который издают корабли, который словно начинается прежде, чем возникает сам звук, и словно кончается прежде, чем смолкнет сам звук.

– Сбегай за его шапкой, – сказала Дилси. – Только потише, чтоб мисс Каролина не услышала. Ну, живее. Мы и так припоздали.

– Она ж его все равно услышит, если ты его не утихомиришь, – сказал Ластер.

– Он замолчит, когда мы уйдем со двора, – сказала Дилси. – Он это чует. Вот тут что.

– Чего чует, мэмми? – сказал Ластер.

– Ну-ка беги за шапкой, – сказала Дилси. Ластер убежал. Они стояли в дверях погреба, Бен на ступеньку ниже нее. Небо теперь разорвалось на лохмотья облаков, которые волочили свои быстрые тени из захиревшего сада, через сломанный забор и по двору. Дилси медленно и равномерно гладила Бена по голове, прижимая челку ко лбу. Он стонал спокойно, неторопливо.

– Тише, – сказала Дилси. – Тише. Мы сейчас пойдем. Тише.

Он стонал спокойно и непрерывно.

Вернулся Ластер в жесткой новой соломенной шляпе с пестрой лентой. В руке он держал матерчатую шапку. Шляпа Ластера, как прожекторный луч, выявляла какие-то своеобразные плоскости и углы его черепа. Настолько своеобразной была ее форма, что в первый момент чудилось, будто она покрывала голову кого-то другого, кто стоит прямо позади Ластера. Дилси посмотрела на шляпу.

– А почему ты старую не одел?

– Не нашел, – сказал Ластер.

– Где уж! Сам небось вчера постарался положить ее так, чтоб сегодня не найти. Хочешь, чтоб и эта покорежилась?

– Да ну, мэмми! – сказал Ластер. – Дождя ж не будет!

– А ты почем знаешь? Пойди отыщи старую, а новую убери.

– Да ну, мэмми!

– Тогда возьми зонтик.

– Да ну, мэмми!

– Тут уж как хочешь, – сказала Дилси. – Либо старую шляпу бери, либо зонтик, мне все равно.

Ластер пошел в хижину. Бен негромко постанывал.

– Пойдем-ка, – сказала Дилси. – Они нас догонят. Пойдем послушаем, как поют.

Они пошли вокруг дома к калитке.

– Тише, – время от времени повторяла Дилси, пока они шли по дорожке. Они подошли к калитке. Дилси открыла ее. Их нагонял Ластер с зонтиком. Рядом с ним шла женщина.

– Вот и они, – сказала Дилси. Они вышли за калитку. – Ну же, – сказала она. Бен умолк. Ластер и его мать догнали их. На Фроуни было ярко-голубое шелковое платье и шляпка с цветами. Она была сухощавая, с плоским приятным лицом.

– Ты ж полтора месяца работы на себя напялила, – сказала Дилси. – А что ты будешь делать, как польет дождь?

– Промокну, надо думать, – сказала Фроуни. – Я еще пока дождя разгонять не научилась.

– Мэмми только одно и знает: дождь да дождь, – сказал Ластер.

– А кто другой о вас побеспокоится? – сказала Дилси. – Идите же, мы и так припоздали.

– Сегодня проповедовать будет преподобный Шигог, – сказала Фроуни.

– А? – сказала Дилси. – Это кто же?

– Он из Сент-Луиса, – сказала Фроуни. – Хороший проповедник.

– Э-хе, – сказала Дилси. – Тут такой человек нужен, чтоб сумел нагнать страху Божьего на всех этих пустоголовых мальчишек.

– Сегодня проповедовать будет преподобный Шигог, – сказала Фроуни. – Так говорили.

Они шли по улице. По всей ее тихой длине яркие кучки белых двигались к церкви под гонимый ветром колокольный звон, время от времени вступая в случайные неуверенные блики солнца. Ветер налетал порывами с юго-востока, особенно холодный и сырой после теплых дней.

– Не водила бы ты его в церковь, мама, – сказала Фроуни. – А то люди говорят.

– Какие еще люди? – сказала Дилси.

– Я сама слышала, – сказала Фроуни.

– Знаю я, какие это люди, – сказала Дилси. – Белые голодранцы. Вот кто. Думают, для белой церкви он нехорош, а для негритянской церкви так чересчур хорош.

– Говорить-то им не запретишь, – сказала Фроуни.

– А ты их пошли со мной поговорить, – сказала Дилси. – Я им растолкую, что Господь милосердный не разбирает, есть у него соображение или нет. Это только белые голодранцы разбирают.

Улица повернула, пошла под уклон и превратилась в проселок. Справа и слева, гораздо ниже дороги, тянулась плоская равнина, усеянная лачугами, – их крытые дранкой крыши приходились вровень с проселком. В крохотных двориках без единой травинки валялась поломанная мебель, кирпичи, доски, черепки – остатки когда то полезных вещей. Там густо рос только бурьян, а деревья – и тутовник, и акация, и клены – деревья были отмечены той же мерзкой иссушенностью, которая окружала дома; деревья, чьи развертывающиеся листочки казались тоскливым и упрямым напоминанием о сентябре, словно весна обошла их стороной, предоставив им впитывать густой явный запах негров, в котором они росли.

Когда они проходили мимо, негры окликали их из открытых дверей, чаще всего Дилси.

– Сестрица Гибсон! Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. А вы как?

– Очень хорошо. Спасибо.

Они выходили из хижин и взбирались по темному от тени склону к дороге – мужчины, одетые солидно, в жестко коричневые или черные цвета, с золотыми часовыми цепочками, а иногда с тросточками; молодые люди в дешевом буйстве голубизны или разноцветных полосок, в умопомрачительных шляпах; чопорно шелестящие женщины и дети в костюмчиках белых детей, перекупленных у старьевщиков. Дети смотрели на Бена скрытно, как ночные зверьки.

– А тебе слабо его дернуть.

– И ничего не слабо.

– А вот слабо. Струсишь.

– Он никого не трогает. Полоумный, одно слово.

– А что, полоумные никого не трогают?

– Этот нет. Я его дергал.

– А сейчас тебе слабо.

– Да ведь мисс Дилси смотрит.

– Ты бы и так струсил.

– Он никого не трогает. Полоумный, одно слово.

Люди старшего поколения неизменно заговаривали с Дилси, хотя – если только они не были совсем стариками – отвечать она предоставляла Фроуни.

– Мама сегодня чувствует себя не очень хорошо.

– Вот жалость-то. Ну, да преподобный Шигог ее вылечит. Он даст ей утешение и избавление от бремени забот.

Дорога пошла вверх, и открылся вид, более всего похожий на размалеванный задник. Врезаясь в рыжий глиняный откос, увенчанный дубами, дорога обрывалась, как обрезанная лента. Над ней вздымала перекошенный шпиль дощатая, будто намалеванная церковь, и все было плоским, лишенным перспективы, как размалеванный картон, поставленный над предельным краем плоской земли на фоне ветреного солнечного сияния космических пространств, и апреля, и позднего утра в колокольном звоне. К церкви с размеренной воскресной неторопливостью шествовали вереницы прихожан. Женщины и дети входили, не задерживаясь, мужчины останавливались снаружи и переговаривались тихими группами, пока колокол не перестал звонить. Тогда вошли и они.

Церковь была украшена скудными цветами с огородов и живых изгородей и гирляндами из цветной бумаги. Над кафедрой висел рождественский колокол, весь во вмятинах. Кафедра была пуста, но члены хора уже заняли свои места и обмахивались, хотя было вовсе не жарко.

Женщины почти все собрались в углу. Они болтали. Затем раздался удар колокола, и они разошлись по своим скамьям, и на несколько мгновений воцарилось общее ожидание. Снова раздался удар колокола. Хор поднялся и запел, а прихожане все вместе повернули головы, глядя, как шестеро ребятишек – четыре девочки с бабочками лоскутов в тугих косичках и два почти наголо остриженных мальчика – шествуют по проходу, связанные гирляндами из белых лент и цветов, а за ними гуськом идут двое мужчин. Второй из мужчин с кожей светло-кофейного цвета, высокий и широкоплечий, выглядел в сюртуке и белом галстуке очень внушительно. Голова его была величавой и мудрой, шея накатывалась на воротничок тугими складками. Но он был хорошо им знаком, а потому головы не поворачивались за ним, когда он проходил, и только после того, как хор умолк, они поняли, что приезжий священник уже вошел в церковь; и когда они увидели, что человек, который шел впереди их пастыря, поднимается на кафедру первым, раздался не поддающийся описанию звук – вздох, свидетельство изумления и разочарования.

Приезжий был щуплым коротышкой в потертом альпаковом сюртуке. Лицо у него было черным и сморщенным, как у старой обезьянки. И все время, пока снова пел хор и пока шестеро ребятишек, встав, пели жиденьким, испуганным безголосым шепотком, они смотрели на плюгавого человечка, придавленного, уничтоженного внушительной дородностью их пастыря, с тревожным недоумением. Они все еще смотрели на него с недоумением и недоверием, когда их пастырь встал и представил им гостя звучным раскатистым голосом, елей которого только усугублял плюгавость приезжего.

– И вот такого-то тащили из самого Сент-Луиса, – шепнула Фроуни.

– Видывала я Господни орудия и почудней, – сказала Дилси. – Тише, – сказала она Бену. – Они сейчас опять запоют.

Когда гость встал, он заговорил совсем как белый. Его голос был ровным и холодным. Он казался слишком для него могучим, и сначала они слушали только из любопытства, будто вдруг заговорила обезьяна. И следили за ним, как следили бы за канатоходцем. Они даже забыли про его плюгавость из-за виртуозности, с какой он бежал, останавливался и бросался вперед на холодной монотонной проволоке своего голоса, так что, когда он наконец как бы соскользнул вниз и замер рядом с кафедрой, оперев на нее руку на высоте плеча, а его обезьянье тело обрело неподвижность мумии или опустевшего сосуда, прихожане вздохнули, точно очнувшись от общего сна, и зашевелились на скамьях. За кафедрой обмахивались члены хора. Дилси прошептала:

– Тише. Они сейчас запоют.

И тут голос сказал:

– Братья.

Проповедник не шевельнулся. Его рука все еще лежала поперек кафедры, и он сохранял свою позу, пока звучные раскаты этого голоса замирали между стен. Этот голос был непохож на прежний, как день на тьму, и его грустная ясность, ясность альтгорна, проникала в их сердца и говорила там, когда сам голос уже смолк в гаснущем громоздящемся отголоске.

– Братья и сестры, – вновь сказал голос. Проповедник убрал руку и принялся расхаживать перед кафедрой, сцепив пальцы за спиной, – тощая фигурка, сгорбленная, скрюченная, словно закоченевшая в долгой схватке с неумолимой землей.

– Память и кровь Агнца со мною!

Он мерно расхаживал взад и вперед под скрученной цветной бумагой и рождественским колоколом, сгорбившись, сцепив пальцы за спиной. Он был как источенная маленькая скала, затопляемая волнами его собственного голоса. Всем своим телом он словно питал этот голос, который демоном впивался в его плоть. И прихожане, казалось, собственными глазами видели, как голос пожирал его, и он уже был ничто, и они были ничто, и не осталось даже голоса, и сами их сердца говорили друг с другом ритмичным напевом, не нуждающимся в словах, так что, когда он остановился, прислонившись к кафедре, подняв обезьянье личико, в позе, исполненной просветленности и муки распятия, преображавший плюгавость и незначительность, зачеркивавший их, по церкви пронесся долгий стонущий выдох и одинокий возглас высокого женского сопрано:

– Да, Иисусе!

Снаружи, клубясь, летели облака, и тусклые окна вспыхивали и угасали в призрачном движении с востока на запад. По дороге проехал автомобиль, взревывая на песке, и затих в отдалении. Дилси сидела выпрямившись, положив ладонь на колено Бену. Две слезы ползли по ее запавшим щекам, исчезая и появляясь в тысячекратно дробящемся блистании жертв, и самоотречения, и времени.

– Братья, – сказал проповедник резким шепотом, не шевельнувшись.

– Да, Иисусе! – сказал женский голос, стихая.

– Братья и сестры! – Его голос снова трубно загремел, и теперь он уже произносил слова не как белый. Он выпрямился и воздел руки.

– Память и кровь Агнца со мною! – Они не заметили, когда именно его интонация, его произношение стали негритянскими, они только чуть покачивались на скамьях, его голос вбирал их в себя.

– Когда долгие и холодные… Говорю вам, братья, когда долгие и холодные… Я вижу свет, и я вижу слово, бедный грешник. Они прошли в Египте, мчащиеся колесницы; род проходит за родом. Был богач, где он теперь, о братья? Был бедняк, где он теперь, о сестры? Говорю вам, коль не будет у вас млека и росы спасенья, когда долгие и холодные годы пройдут и минут.

– Да, Иисусе!

– Говорю вам, братья, и говорю вам, сестры, придет время. Бедный грешник скажет: дайте мне упокоиться с Господом, дайте мне сложить мою ношу. А что тогда скажет Иисус, о братья? О сестры? С тобою память и кровь Агнца? Потому что не буду я набивать рай битком!

Он порылся в кармане, и достал носовой платок, и тер им лицо. Прихожане испустили тихий единый звук: «Мммммммммм!» Женский голос сказал:

– Да, Иисусе, Иисусе!

– Братья! Поглядите на малых детей вон там. Иисус тоже был таким. Его мама приняла славу и муки. Может, под вечер держала она его на руках, а ангелы баюкали его песней, может, смотрела она из двери и увидела, как идут римские полицейские. – Он расхаживал взад и вперед, утирая лицо. – Слушайте, братья! Я вижу тот день. Сидит Мария на пороге и держит Иисуса на коленях, маленького Иисуса. Такой, как вот эти дети, маленький Иисус. Я слышу, ангелы поют во славе мирные песни; я вижу, закрылись глазки, вижу, вскочила Мария, вижу лицо солдата: Мы убьем! Мы убьем! Мы убьем твоего маленького Иисуса! Я слышу, как плачет и стенает его бедная мама без слова Божьего, без спасения.

– Ммммммммммммммммммм! Иисус! Маленький Иисус! – и еще голос, все пронзительнее:

– Я вижу, о Иисусе! О, я вижу! – и еще один, без слов, как пузырьки в воде.

– Я вижу, братья! Я вижу! Вижу зрелище жгущее и слепящее! Вижу Голгофу, животворящие древа, вижу вора, и убийцу, и одного из малых сих; слышу похвальбу и хвастанье: если ты Иисус, то возьми свое древо и ходи! Слышу плач женщин и вечерние стенания. Я слышу вопль, и рыдания, и отвернутый лик Божий: они убили Иисуса, они убили моего Сына!

– Ммммммммммммммммм! Иисусе! Я вижу, о Иисусе!

– О слепой грешник! Вам говорю, братья, к вам обращаюсь, сестры; отвернул Господь свой всемогущий лик и сказал: я не стану набивать мой рай битком! Вижу я, осиротелый Бог затворил свою дверь; вижу, катит воды поток, вижу тьму и смерть вечную поколений. И вот! Братья! Да, братья! Что же я вижу? Что я вижу, о грешник? Я вижу воскресение и свет, вижу, кроткий Иисус говорит: они убили меня, чтоб вы могли жить; я умер, чтоб те, кто видит и верит, не умерли никогда. Братья, о братья! Я вижу День Судный, и слышу золотые трубы, трубящие славу, и восстают мертвые, с кем кровь и память Агнца!

В вихре голосов и рук сидел Бен с блаженной неподвижностью в нежном синем взоре. Рядом, выпрямившись, сидела Дилси и плакала строго и тихо в горниле и крови вспомянутого Агнца.

И пока они шли в ярком полудне вверх по песчаной дороге среди беззаботной болтовни расходящихся прихожан, она продолжала плакать, не обращая внимания на разговоры вокруг.

– Вот проповедник так проповедник! Поначалу-то и смотреть вроде не на что, а уж потом!

– Он увидел державу и славу.

– Верно. Видел их. Прямо как я тебя.

Дилси плакала беззвучно, и ее лицо оставалось неподвижным, а слезы катились своими извилистыми путями среди морщин; она шла, высоко подняв голову, и не вытирала их.

– Ну, чего ты, мама? – сказала Фроуни. – Люди же смотрят. А скоро мы мимо белых пойдем.

– Я видела первого и последнего, – сказала Дилси. – Ну и оставь меня.

– Чего первого и последнего? – сказала Фроуни.

– Оставь, – сказала Дилси. – Видела я начало, а теперь вижу конец.

Однако прежде, чем они свернули на улицу, она остановилась, приподняв платье, и утерла глаза подолом самой верхней из нижних юбок. Потом они пошли дальше. Бен плелся рядом с Дилси и глядел на Ластера, который, лихо заломив новую соломенную шляпу, вышагивал с зонтиком впереди в солнечном свете, как большой глупый пес глядит на маленькую умную собачонку. Они дошли до калитки и свернули в нее. Бен сразу начал хныкать, и некоторое время все они смотрели от калитки на квадратный облупившийся дом с обветшалым крыльцом-верандой.

– Что там нынче случилось-то? – сказала Фроуни. – Что-то ведь не так.

– Ничего, – сказала Дилси. – У тебя свои дела, а у белых свои.

– Что-то там не так, – сказала Фроуни. – Я ж его ни свет ни заря услышала. Ну, да это не мое дело.

– А я знаю что, – сказал Ластер.

– Лучше б ты поменьше знал, – сказала Дилси. – Фроуни ж сказала, что это не твое дело, ты что, не слышал? Уведи-ка Бенджи за дом, и чтоб он у тебя не плакал, пока я соберу обед.

– А я знаю, где мисс Квентин, – сказал Ластер.

– Ну и знай, да только про себя, – сказала Дилси. – Как Квентин понадобится твой совет, я тебе скажу. А теперь идите-ка играть за домом.

– Ты же знаешь, что будет, чуть они там начнут гонять мячик, – сказал Ластер.

– Они еще не сейчас начнут. А к тому времени Т.П. подойдет покатать его. Ну-ка, дай мне новую шляпу-то.

Ластер отдал ей шляпу и пошел с Беном на задний двор. Бен все еще хныкал, но негромко. Дилси и Фроуни пошли в хижину. Вскоре Дилси снова появилась в вылинявшем ситцевом платье и пошла на кухню. Огонь в плите погас. В доме не было слышно ни звука. Она надела фартук и поднялась наверх. Нигде не было слышно ни звука. В комнате Квентин все оставалось как перед их уходом. Она вошла, и подобрала трико, и убрала чулок в ящик, и закрыла его. Дверь миссис Компсон была закрыта. Дилси постояла перед ней, прислушиваясь. Потом открыла ее и вошла – вошла в душную всеобъемлющую вонь камфоры. Шторы были опущены, комната и кровать в полумраке, так что сначала она решила, что миссис Компсон спит, и уже повернулась уходить, когда та заговорила.

– Ну? – сказала она. – Что такое?

– Это я, – сказала Дилси. – Вам нужно чего?

Миссис Компсон не ответила. Немного погодя, вовсе не повернув головы, она сказала:

– Где Джейсон?

– Он еще не вернулся, – сказала Дилси. – Чего вам нужно-то?

Миссис Компсон ничего не сказала. Подобно многим холодным слабым натурам, столкнувшимся наконец с неотвратимой катастрофой, она откуда-то эксгумировала подобие стойкости, силы. У нее это была неколебимая убежденность в сути еще не открывшегося события.

– Ну? – сказала она потом. – Ты ее нашла?

– Что нашла? О чем вы?

– Записку. Все-таки у нее должно было хватить уважения, чтобы написать записку. Даже Квентин написал.

– Об чем это вы? – сказала Дилси. – Разве вы не знаете, что она жива-здорова? Помяните мое слово, еще не стемнеет, как она придет.

– Вздор, – сказала миссис Компсон. – Это у нее в крови. Как дядя, так и племянница. Или как мать. Уж и не знаю, что было бы хуже. Но меня, кажется, это даже не трогает.

– Да зачем вы так говорите? – сказала Дилси. – С чего бы она вдруг такое сделала?

– Не знаю. А какая причина была у Квентина? Во имя всего святого, какая у него была причина? Ведь не просто же он хотел пойти мне наперекор и заставить меня страдать. Каков бы ни был Бог, этого бы он не допустил. Я же из благородной семьи. Глядя на мое потомство, можно и усомниться, но это так.

– Вот погодите, и сами увидите, – сказала Дилси. – Вечером она будет тут. У себя в постели.

Миссис Компсон ничего не ответила. Намоченное камфорой полотенце лежало у нее на лбу. Черный халат лежал поперек изножья постели. Дилси стояла, держась за дверную ручку, и смотрела на нее.

– Ну? – сказала миссис Компсон. – Чего ты ждешь? Ты собираешься приготовить хоть какой-нибудь обед для Джейсона и Бенджамина или нет?

– Джейсон еще не пришел, – сказала Дилси. – Чего-нибудь я сготовлю. А вам все-таки ничего не нужно? Грелка еще горячая?

– Ты могла бы дать мне мою Библию.

– Я ж дала вам ее утром.

– Ты положила ее на край кровати. Сколько времени, по-твоему, она могла там пролежать?

Дилси прошла от двери к кровати, и пошарила в тенях под ее краем, и нащупала раскрытую Библию, упавшую переплетом вверх. Она расправила загнувшиеся страницы и опять положила книгу на кровать. Миссис Компсон не открыла глаз. Ее волосы и подушка были одного цвета, под апостольским платом влажного от камфоры полотенца она походила на молящуюся старуху монашенку.

– Не клади же ее опять туда, – сказала она, не открывая глаз. – Ты положила ее туда в тот раз. Или ты хочешь, чтобы я встала с постели поднимать ее?

Дилси протянула руку с Библией через нее и положила книгу на широкий край постели.

– Вы ж так читать не сможете, – сказала она. – Может, поднять немножко штору?

– Нет. Оставь шторы в покое. Иди и приготовь что-нибудь для Джейсона.

Дилси вышла. Она закрыла дверь и вернулась в кухню. Плита почти совсем остыла. Пока Дилси стояла перед ней, часы над буфетом пробили десять раз.

– Час дня, – сказала она вслух. – Джейсон домой не вернется. Я видела первого и последнего, – сказала она, глядя на холодную плиту. – Я видела первого и послед него.

Она принялась ставить на стол кое-какую холодную еду. Двигаясь взад и вперед, она запела гимн. Она повторяла и повторяла две первые строчки до конца мелодии. Собрав на стол, она подошла к двери и позвала Ластера, и через две-три минуты вошли Ластер с Беном. Бен все еще постанывал, словно про себя.

– Он так и не замолчал, – сказал Ластер.

– Идите-ка есть, – сказала Дилси. – Джейсон обедать не вернется.

Они сели за стол. С твердой пищей Бен справлялся сам, однако и теперь, когда перед ним стоял холодный обед, Дилси все-таки повязала ему на шею полотенце. Они с Ластером начали есть. Дилси расхаживала по кухне, напевая те две строчки гимна, которые помнила.

– Можете себе стонать и есть на здоровье, – сказала она. – Джейсон домой не вернется.

В это время он был в двадцати милях от них. Выйдя из дому, он сразу же поехал в город, обгоняя неторопливых воскресных прохожих и властный звон в смятенном воздухе. Он пересек пустынную площадь и свернул в узкую улочку, в которой тишина была еще резче, и остановился перед деревянным домом, и пошел по обсаженной цветами дорожке к крыльцу.

За дверью из проволочной сетки разговаривали люди. Он поднял руку чтобы постучать, но услышал шаги и удерживал ее, пока дверь не отворил дюжий мужчина в черных суконных брюках и накрахмаленной белой рубашке без воротничка. У него была буйная седеющая шевелюра и серые глаза, круглые и блестящие, как у маленького мальчика. Он схватил руку Джейсона и втянул его в дом, продолжая энергично ее трясти.

– Входите же, – сказал он. – Входите.

– Вы готовы ехать? – сказал Джейсон.

– Да входите же, – сказал тот, подхватив его за локоть и вталкивая в комнату, где сидели мужчина и женщина. – Вы ведь знакомы с мужем Мертл? Джейсон Компсон – Вернон.

– Да, – сказал Джейсон. Он даже не посмотрел на Вернона, и когда шериф подтащил стул из угла, Вернон сказал:

– Мы пойдем, чтобы не мешать вам разговаривать. Пошли, Мертл.

– Нет-нет, – сказал шериф. – Сидите где сидели. Не так ведь уж это серьезно, а, Джейсон? Садитесь-ка.

– Я расскажу вам все по дороге, – сказал Джейсон. – Берите пальто и шляпу.

– Ну, мы пошли, – сказал Вернон, вставая.

– Сиди где сидишь, – сказал шериф. – Мы с Джейсоном выйдем на веранду.

– Да берите же пальто и шляпу, – сказал Джейсон. – Они и так уже опередили нас на двенадцать часов. – Шериф повел его назад на крыльцо. Проходившие мимо мужчина и женщина окликнули его. Он в ответ дружески и благодушно помахал рукой. Колокола все еще звонили – в той части города, которая носила название Негритянской лощины.

– Берите же шляпу, шериф, – сказал Джейсон. Шериф пододвинул два стула:

– Садитесь-ка и объясните мне, что, собственно, случилось.

– Я объяснил вам по телефону, – сказал Джейсон, продолжая стоять. – Я сделал это, чтобы сберечь время. Мне что же, к закону обращаться, чтобы заставить вас исполнить ваш прямой долг?

– Ну-ка садитесь и объясните все толком, – сказал шериф. – А уж я окажу вам всемерную помощь.

– Помощь, как бы не так, – сказал Джейсон. – Вы вот это называете помощью?

– Мы ведь теряем время из-за вас, – сказал шериф. – Ну-ка садитесь и объясните все толком.

И Джейсон объяснил ему, и, подогреваемый ощущением незаслуженной обиды и бессилия, которое нарастало с каждым словом, он в яростном нагромождении самооправданий и возмущения скоро забыл, что спешит. Шериф смотрел на него холодными блестящими глазами.

– Но вы же не знаете наверное, что это сделали они, – сказал он. – Вы только так думаете.

– Не знаю? – сказал Джейсон. – Я же целых два дня гонялся за ней по всяким закоулкам, чтоб не дать ей встретиться с ним, после того как я ей сказал, что я с ней сделаю, если еще раз застану их вместе, а вы говорите, я не знаю, что эта стер…

– Ну-ну, – сказал шериф. – Достаточно. Хватит этого. – Он посмотрел через улицу, засунув руки в карманы.

– И когда я обращаюсь к вам, как к представителю закона, – сказал Джейсон.

– Этот цирк всю неделю будет в Моттсоне, – сказал шериф.

– Да, – сказал Джейсон. – И если бы я мог найти представителя закона, который не вовсе плюет на обязанность защищать людей, которые избрали его на должность, я бы уже был там.

Он повторил свой рассказ, одну только суть, по-видимому, извлекая какое-то удовольствие из своего унижения и бессилия. Шериф, казалось, его не слушал.

– Джейсон, – сказал он. – А зачем вы прятали в доме три тысячи долларов?

– Зачем? – сказал Джейсон. – Где я держу мои деньги, мое дело. Ваше дело помочь мне их вернуть.

– А ваша мать знала, что вы храните дома такую сумму?

– Послушайте, – сказал Джейсон. – В моем доме произошло ограбление. Я знаю, кто это сделал и где они находятся. Я обращаюсь к вам, как к представителю закона, и еще раз спрашиваю вас, намерены вы что-либо предпринять для возвращения мне моей собственности или нет?

– А что вы сделаете с девчонкой, если поймаете их?

– Ничего, – сказал Джейсон. – Ни-че-го. Я к ней и пальцем не прикоснусь. К суке, которая стоила мне места, единственного моего шанса в жизни, которая убила моего отца, и каждый день укорачивает жизнь моей матери, и сделала мое имя посмешищем в городе. Я ей ничего не сделаю, – сказал он. – Ни-че-го.

– Это вы довели девочку до того, что она сбежала, Джейсон, – сказал шериф.

– Как я устраиваю жизнь моей семьи, не ваше дело, – сказал Джейсон. – Собираетесь вы помочь мне или нет?

– Вы довели ее до того, что она сбежала из дому, – сказал шериф. – И у меня есть кое-какие подозрения, чьи это деньги на самом деле, хотя, пожалуй, узнать наверное я это никогда не узнаю.

Джейсон стоял, медленно перекручивая поля зажатой в руке шляпы. Он сказал негромко:

– Вы, значит, ничего не сделаете, чтобы поймать их?

– Это не мое дело, Джейсон. Будь у вас доказательства, мне пришлось бы принимать меры. А пока, как ни погляди, это не мое дело.

– Так, значит? – сказал Джейсон. – Подумайте хорошенько.

– Так, Джейсон.

– Ну, ладно, – сказал Джейсон. Он надел шляпу. – Вы еще пожалеете. Не так уж я беспомощен. Это вам не Россия, где для человека с бляхой уже и закон не писан.

Он спустился по ступенькам, и сел в автомобиль, и завел мотор. Шериф смотрел, как он отъехал, развернулся и промчался мимо в сторону города.

Колокольный звон снова несся высоко в бегущем солнечном свете яркими растрепанными лохмотьями звука. Джейсон остановился у бензоколонки и велел проверить шины и наполнить бак.

– Далеко собрались? – спросил его негр. Он ничего не ответил. – Похоже, что все-таки распогодилось, – сказал негр.

– Распогодилось, черт, – сказал Джейсон. – К двенадцати будет лить черт-те как. – Он посмотрел на небо, представляя себе дождь, скользкую глину дорог, свой автомобиль, застрявший в милях и милях от города. Он думал об этом с торжеством – о том, что, отправившись теперь, он останется без обеда и в утолении потребности спешить к полудню окажется как раз на самом дальнем расстоянии от обоих городков. Ему представилось, что таким образом обстоятельства складываются в его пользу, и потому он сказал негру:

– Какого черта ты копаешься? Тебе кто-нибудь заплатил, чтобы ты задержал мой автомобиль тут подольше?

– Да в этой шине вовсе воздуху не осталось, – сказал негр.

– Ну, так убирайся ко всем чертям и дай мне шланг, – сказал Джейсон.

– Теперь-то она накачана, – сказал негр, выпрямляясь. – Можете себе ехать.

Джейсон сел, завел мотор и уехал. Он поставил вторую скорость, мотор зачихал и закашлял, и он начал насиловать мотор, давая полный газ и злобно включая и выключая подсос.

– Будет дождь, – сказал он. – Даст полдороги проехать и польет как из ведра. – И он выехал из колокольного звона и из городка, представляя, как вязнет в грязи, разыскивая упряжку. – И все эти сукины дети будут, конечно, в церкви. – Он представил себе, как в конце концов разыщет церковь и заберет упряжку и как хозяин выбежит с криком, а он ударом свалит его с ног. – Я Джейсон Компсон. Посмотрим, как вы меня остановите. Посмотрим, как вы выберете в шерифы человека, который сможет меня остановить, – сказал он, представляя, как входит в здание суда по главе колонны солдат и выволакивает шерифа наружу. – Думает, что будет сидеть сложа руки и смотреть, как я лишаюсь места. Я ему покажу место.

О своей племяннице он не думал вовсе, ни о реальной ценности денег. И она, и они в течение десяти лет не имели для него ни собственного существования, ни личности; вместе они всего лишь символизировали место в банке, которого он лишился, еще не получив его.

Воздух просветлел, бегущие пятна теней больше не сливались воедино, и ему представилось, что проясняющийся день – это еще один коварный удар врага, новая битва, в которую он несет старые раны. Время от времени он проезжал мимо церквей, некрашеных дощатых сооружений со шпилями из кровельного железа, возле них были привязаны упряжки и стояли потрепанные автомобили, и ему представлялось, что каждая из них – пост, с которого арьергард Обстоятельств мимолетно оглядывается на него.

– И будь Ты тоже проклят, – сказал он. – Посмотрим, сможешь ли Ты меня остановить. – И представил себе, как во главе своей колонны солдат с закованным шерифом позади он стащит Всемогущего с Его престола, если понадобится; и увидел легионы и ада и небес в боевом строю, сквозь которые он прокладывает себе дорогу и наконец-то хватает убегающую племянницу.

Ветер дул с юго-востока. Он непрерывно бил в его щеку. Казалось, он чувствовал, как непрерывное давление ветра проникает в глубину его черепа, и внезапно с обычным зловещим предчувствием он нажал на тормоз, и остановил автомобиль, и замер на сиденье. Потом он положил руку на шею и начал сыпать проклятиями, и сидел так, и сыпал проклятиями, хрипло шепча. Когда ему приходилось отправляться в дальние поездки, он на всякий случай брал с собой платок, смоченный в камфоре, и как только выезжал из городка, обвязывал им шею, чтобы вдыхать пары, и вот теперь он вылез и поднял подушки сиденья в надежде, что там найдется забытый платок. Он пошарил под обоими сиденьями и опять постоял немного, сыпля проклятиями, ощущая, что его торжество обернулось насмешкой над ним же. Он прислонился к дверце и закрыл глаза. Он мог вернуться и взять забытую камфору или же поехать дальше. И в том и в другом случае голова у него будет раскалываться, но дома он наверняка найдет камфору и в воскресенье, а если поедет дальше, то еще неизвестно. Но если он вернется, то попадет в Моттсон на полтора часа позже.

– Может, если я поеду медленно, – сказал он. – Может, если я поеду медленно, думая о чем-нибудь другом…

Он влез в машину и тронулся.

– Я буду думать о чем-нибудь другом, – сказал он и начал думать о Лорейн. Он воображал, что лежит с ней в постели, но только он просто лежал возле нее и упрашивал помочь ему, потом он опять подумал о деньгах и о том, что его перехитрила женщина, девчонка. Если бы он мог уверить себя, что его обокрал мужчина. Но чтоб у него было украдено то, что должно было компенсировать ему потерянное место, то, что он приобрел ценой таких усилий и риска, да еще украдено самим символом утраченного места и – что хуже всего – стервой девчонкой. Он ехал вперед, укрывая лицо от упрямого ветра краем воротника.

Он видел, как противостоящие силы его судьбы и его воли быстро и непоправимо приближаются к неминуемой точке скрещения, и начал хитрить. Нельзя допустить промаха, сказал он себе. Правильным будет только одно, без выбора, и он должен сделать именно это. Он не сомневался, что они оба узнают его сразу же, а ему остается надеяться, что первой он увидит ее, разве только мужчина не снял красного галстука. И тот факт, что он зависел от этого галстука, казался кульминацией нависающей катастрофы; он почти чуял ее запах, ощущал ее за стуком в висках.

Он выехал на гребень последнего холма. В долине висел дым, и крыши, и один-два шпиля над верхушками деревьев. Он спустился по склону в город, сбавив скорость, снова напоминая себе, что надо соблюдать осторожность, сперва найти, где поставлен цирковой шатер. Теперь он стал хуже видеть и знал, что это катастрофа нашептывает, чтобы он сразу же поискал что-нибудь от головы. На бензоколонке ему сказали, что шатер еще не установлен, но что цирковые вагоны загнаны на запасные пути в конце станции. Он поехал туда.

На путях стояли два пестро раскрашенных пульмана. Прежде чем вылезти, он произвел разведку. Он старался дышать неглубоко, чтобы кровь не так стучала под черепной крышкой. Он вылез и пошел вдоль станционной ограды, не спуская глаз с вагонов. На окнах кое-где висело белье, влажное и мятое, словно его только что постирали. На земле возле ступенек одного из пульманов стояли три парусиновых стула. Но он не замечал никаких признаков жизни, пока к двери не подошел мужчина в грязном фартуке и не выплеснул широким жестом грязную воду из кастрюли – на металлическом брюхе кастрюли блеснуло солнце, и мужчина снова вошел в вагон.

Теперь мне придется перехватить его прежде, чем он успеет предостеречь их, подумал он. Ему не пришло в голову, что, может быть, их вовсе и нет здесь, в вагоне. То, что их здесь нет, что все не решится тем, первым ли он заметит их или они его, противоречило самой сути вещей и шло вразрез со всем ритмом событий. И более того: он должен увидеть их первым, вернуть себе деньги, а тогда, что бы они ни сделали, ему будет все равно, иначе же весь свет узнает, что он, Джейсон Компсон, был обокраден Квентин, своей племянницей, сукой.

Он снова произвел разведку. Потом подошел к вагону, и поднялся по ступенькам быстро и бесшумно, и остановился в дверях. В кухне было темно, пахло прогорклым и кислым. Мужчина, смутный белый мазок, напевал надтреснутым дрожащим тенорком. Старик, подумал он, и пониже меня ростом. Он вошел в вагон, и мужчина обернулся.

– Э-эй! – сказал мужчина, переставая петь.

– Где они? – сказал Джейсон. – Ну, живо. В спальном вагоне?

– Да кто? – сказал мужчина.

– Ты мне не ври, – сказал Джейсон. И слепо двинулся сквозь захламленный полумрак.

– Чего, чего? – сказал мужчина. – Это ты кого вруном обзываешь? – И когда Джейсон схватил его за плечо, он вскрикнул: – Эй, поосторожней!

– Не ври, – сказал Джейсон. – Где они?

– Ну, погоди, сволочь, – сказал мужчина. Его плечо, сжатое пальцами Джейсона, было худым и слабым. Он попытался вырваться, потом повернулся и начал шарить среди посуды на столе позади себя.

– Ну, говори, – сказал Джейсон. – Где они?

– Я тебе скажу, где они, – взвизгнул тот. – Дай только найду секач.

– Потише, – сказал Джейсон, пытаясь его удержать. – Я же только спрашиваю.

– Сволочь, – взвизгнул тот, шаря по столу. Джейсон попытался обхватить его обеими руками, скрутить его слабосильную ярость. Тело под его руками казалось таким старым и хрупким, и все же таким смертоносно нацеленным, что Джейсон впервые четко и пронзительно увидел катастрофу, к которой устремлялся очертя голову.

– Хватит! – сказал он. – Эй! Эй! Погодите, и я уйду.

– Вруном меня называть, – стонал тот. – Пусти. Только пусти, я тебе покажу.

Джейсон дико озирался, не выпуская его. Снаружи теперь было светло и солнечно, стремительно, светло и пусто, и он подумал о том, как люди вскоре с чинной праздничностью пойдут потихоньку домой к воскресному обеду, а он пытается удержать этого смертоносного щуплого старикашку и не смеет выпустить его из своей хватки на то мгновение, которое требуется, чтобы повернуться и выскочить вон.

– Погодите, чтобы я успел выйти? – сказал он. – Погодите?

Но тот продолжал вырываться, и Джейсон высвободил одну руку и стукнул его по голове. Удар был неуклюжим, торопливым и несильным, однако старик сразу обмяк и рухнул на пол, загрохотав по кастрюлям и ведрам. Джейсон стоял над ним, задыхаясь, прислушиваясь. Потом повернулся и бросился вон из вагона. У двери он овладел собой, и спустился уже медленнее, и опять остановился у ступенек. Его дыхание звучало как «ха, ха», и он еще стоял, стараясь утишить его, поглядывая то туда, то сюда, как вдруг обернулся на шорох позади – как раз вовремя, чтобы увидеть, что щуплый старикашка неуклюже и яростно прыгнул из тамбура, занося ржавый топор.

Он попытался ухватить топор, не ощущая толчка, но зная, что падает, думая: вот как это кончится, и он решил, что сейчас умрет, и когда что-то ударило его в затылок, он подумал: как он мог ударить меня с той стороны? Но может быть, он ударил меня уже давно, подумал он. А я только сейчас почувствовал, и он подумал: быстрей. Быстрей. Кончай с этим, и тогда яростное нежелание умирать охватило его, и он забился, слыша, как старик взвизгивает и сыплет проклятия надтреснутым голосом.

Он все еще рвался, когда его поставили на ноги, но его держали крепко, и он перестал.

– Кровь сильно идет? – сказал он. – Из затылка? Идет кровь? – Он говорил это, чувствуя, что его быстро куда-то тащат, и услышал, как жиденький яростный голос старика замирает позади него. – Поглядите мне на голову, – сказал он. – Погодите, я…

– Какое, к черту, погодите, – сказал тот, кто его держал. – Этот чертов шершень вас прикончит. Идите, не останавливайтесь. Ничего с вами не случилось.

– Он меня ударил, – сказал Джейсон. – Кровь идет?

– Да не останавливайтесь же! – Он повел Джейсона вокруг станции на пустой перрон, где стояла грузовая тележка, где жестко росла трава в квадрате из жестких цветов под электрической вывеской: «Не в бровь, а прямо в – Моттсон»; пробел между словами был заполнен человеческим глазом с электрическим зрачком. Он отпустил Джейсона.

– Ну-ка, – сказал он, – уезжайте отсюда и не возвращайтесь. Чего вы хотели? Покончить с собой?

– Я ищу двух людей, – сказал Джейсон. – Я просто спросил у него, где они.

– Кого вы ищете?

– Девушку, – сказал Джейсон. – И мужчину. На нем был красный галстук вчера в Джефферсоне. Из этого цирка. Они меня обворовали.

– А, – сказал тот. – Так это вы, значит? Ну, их тут нет.

– Выходит, так, – сказал Джейсон. Он прислонился к стене, и прижал ладонь к затылку, и посмотрел на нее. – Я думал, идет кровь, – сказал он. – Я думал, он ударил меня топором.

– Ударились затылком о рельс, – сказал тот. – Уезжайте-ка. Их тут нет.

– Да. Он сказал, что их здесь нет. Я думал, он врет.

– Вы думаете, что и я вру? – сказал тот.

– Нет, – сказал Джейсон. – Я знаю, что их здесь нет.

– Я велел ему убираться ко всем чертям, им обоим, – сказал тот. – В своем цирке я ничего подобного не потерплю. У меня солидное дело с солидной труппой.

– Да, – сказал Джейсон. – Вы не знаете, куда они поехали?

– Нет. И знать не хочу. Человека, который выкидывает такие штуки, я в своей труппе не оставлю. А вы ее… брат?

– Нет, – сказал Джейсон. – Это не имеет значения. Я просто хотел увидеть их. Вы уверены, что он меня не ударил? Ну, что крови нет.

– Крови бы хватило, если бы я не подоспел. Держитесь отсюда подальше. Этот сморчок вас убьет. Вон там ваш автомобиль?

– Да.

– Ну, так садитесь в него и возвращайтесь в Джефферсон. Если вы их и разыщете, так не в моем цирке. У меня солидное дело. Вы говорите, они вас обворовали?

– Нет, – сказал Джейсон. – Это не важно.

Он пошел к автомобилю и влез в него. Что мне надо сделать? – подумал он. Потом вспомнил. Он завел мотор и медленно ехал по улице, пока не нашел аптеку. Дверь была заперта. Он постоял немного, держась за ручку двери и наклонив голову. Потом отвернулся и, дождавшись прохожего, спросил, нет ли тут где-нибудь открытой аптеки, но открытой аптеки не было. Тогда он спросил, когда проходит поезд на север, и прохожий сказал, что в два тридцать. Он пересек тротуар и снова сел в автомобиль. Немного погодя мимо прошли двое молодых негров. Он окликнул их.

– Кто-нибудь из вас умеет править автомобилем?

– Да, сэр.

– Сколько возьмете, чтобы отвезти меня сейчас в Джефферсон?

Они переглянулись и пошептались.

– Заплачу доллар, – сказал Джейсон.

Они снова пошептались.

– За доллар не поедем, – сказал один.

– А за сколько поедете?

– Ты можешь поехать? – сказал один.

– У меня дела, – сказал другой. – А тебе-то почему его не отвезти? У тебя же дел никаких нету.

– Есть.

– Какие же это у тебя дела?

Они снова пошептались, пересмеиваясь.

– Я дам два доллара, – сказал Джейсон. – Любому из вас.

– Да нет, и у меня дела, – сказал первый.

– Ладно, – сказал Джейсон. – Проваливайте.

Он просидел там некоторое время. Он услышал, как часы пробили половину, потом мимо все чаще начали проходить люди, одетые по-воскресному, по-пасхальному. Некоторые, проходя, смотрели на него, на человека, неподвижно сидящего за рулем маленького автомобиля среди нитей своей невидимой жизни, расползшейся, как изношенный носок. Немного погодя подошел негр в комбинезоне.

– Это вам нужно в Джефферсон? – сказал он.

– Да, – сказал Джейсон. – Сколько возьмешь?

– Четыре доллара.

– Два.

– Меньше чем за четыре не могу. – Человек в автомобиле сидел неподвижно. Он даже не смотрел на него. Негр сказал: – Так нужен я вам или нет?

– Ладно, – сказал Джейсон. – Влезай.

Он пододвинулся, и негр сел за руль. Джейсон закрыл глаза. В Джефферсоне я что-нибудь от нее найду, сказал он себе, приноравливаясь к тряске. Там я что-нибудь найду. Они поехали по улицам, где люди мирно расходились по домам к праздничному обеду, и выехали из города. Он думал только об этом. Он не думал о своем доме, где Бен и Ластер за кухонным столом ели холодный обед. Нечто – отсутствие в любом постоянном зле катастрофы, угрозы – позволило ему забыть про Джефферсон, как про тот город, который он видел раньше, в котором должна будет возобновиться его жизнь.

Когда Бен и Ластер кончили есть, Дилси отослала их во двор.

– И смотри, чтоб я его до четырех не слышала. А тогда уж Т.П. подойдет.

– Да, мэм, – сказал Ластер. Они вышли. Дилси поела сама и прибрала на кухне. Потом она пошла к лестнице и прислушалась, но сверху не доносилось ни звука. Она вернулась на кухню, и вышла через наружную дверь, и остановилась на крыльце. Бена и Ластера не было видно, но тут же со стороны погреба донеслось еще одно медлительное «блямм», и она пошла к его двери и поглядела вниз, на повторение утренней сцены.

– Он вот так и делал, – сказал Ластер. Он созерцал неподвижную пилу с унынием, полным надежды. – Только у меня нет, чем ее надо бить, – сказал он.

– Да уж в погребе тебе искать нечего, – сказала Дилси. – Ну-ка, веди его на солнышко. Вы оба тут схватите воспаление легких, на сыром-то полу.

Она подождала, глядя, как они идут через двор к купе можжевельников неподалеку от забора. Потом пошла к себе в хижину.

– Смотри не начинай, – сказал Ластер. – С меня на сегодня твоих штучек хватит.

Там висел гамак из бочарных клепок и проволочных жгутов. Ластер разлегся в гамаке, но Бен побрел дальше, смутно и бесцельно. Он снова захныкал.

– А ну, тише, – сказал Ластер. – Вот я сейчас тебя выдеру.

Он откинулся в гамаке. Бен больше не двигался, но Ластер слышал, как он плачет.

– Ну, стихнешь ты или нет? – сказал Ластер. Он встал и пошел туда, где Бен сидел на корточках перед земляным холмиком. По обеим его сторонам в землю были воткнуты пустые синие пузырьки, в которых когда-то был яд. Из одного торчала увядшая веточка дурмана. Бен сидел перед ней на корточках и стонал – это был непрерывный, неторопливый, нечленораздельный звук. Не переставая стонать, он смутно пошарил вокруг, и нашел прутик, и воткнул его в другой пузырек.

– Чего ты не заткнешься? – сказал Ластер. – Ты что, хочешь, чтоб я тебе устроил, из-за чего выть? Вот так, что ли?

Он опустился на колени и, внезапно выдернув пузырек, спрятал его за спину. Бен перестал стонать. Он сидел на корточках и глядел на круглую впадину, где только что был пузырек, потом, когда он набрал полные легкие воздуха, Ластер показал ему пузырек.

– Тише! – прошипел он. – Не вздумай реветь! Ни-ни! Вот он. Видишь? Вот. Ну, да тут ты наверняка начнешь. Пошли. Посмотрим, начали они уже гонять мячик. – Он взял Бена за локоть, и поднял на ноги, и они пошли к забору, и стояли там бок о бок, глядя сквозь спутанные плети жимолости – еще не цветущей.

– Вон, – сказал Ластер. – Вон они. Видишь?

Они смотрели, как четверо игроков в гольф прогнали мячи через выровненный круг и направились к следующей лунке. Бен смотрел, хныча, пуская слюни. Когда игроки пошли дальше, он двинулся за ними вдоль забора, дергая головой и постанывая. Один из них сказал:

– Эй, кэдди. Подай сумку.

– Тише, Бенджи, – сказал Ластер, но Бен продолжал продвигаться вперед своей косолапой рысцой, цепляясь за забор, стеная хриплым безнадежным голосом. Игрок ударил и пошел дальше. Бен не отставал от него, а там, где забор повернул под прямым углом, уцепился за столб и смотрел, как игроки проходят и удаляются.

– Ну, теперь ты заткнешься? – сказал Ластер. – Ну, теперь ты заткнешься? – Он потряс Бена за локоть. Бен вцепился в забор, стеная непрерывно и хрипло. – Кончишь ты? – сказал Ластер. – Или нет? – Бен смотрел сквозь забор. – Ну ладно, – сказал Ластер. – Тебе нужно из-за чего бы повыть? – Он оглянулся через плечо на дом. Потом прошептал: – Кэдди! Ну, реви теперь! Кэдди! Кэдди! Кэдди!

Мгновение спустя в медленных паузах голоса Бена Ластер расслышал, что Дилси зовет его. Он взял Бена за локоть, и они пошли через двор к ней.

– Я ж говорил, что он молчать не будет, – сказал Ластер.

– Паршивец! – сказала Дилси. – Что ты ему сделал?

– Ничего я не делал. Я ж говорил, как они начнут играть, так он и начнет.

– Ну-ка, иди сюда, – сказала Дилси. – Тише, Бенджи. Тише.

Но он не стих. Они быстро перешли через двор к хижине и вошли.

– Сбегай за туфлей, – сказала Дилси. – Только смотри не потревожь мисс Каролину. Если она что скажет, ответь, что я с ним. Ну, иди. Уж это-то ты можешь сделать как следует!

Ластер вышел. Дилси подвела Бена к кровати, и притянула его к себе, и обняла, покачивая взад и вперед, вытирая его слюнявый рот подолом юбки.

– Ну, тише, – сказала она, поглаживая его по голове. – Тише. Дилси с тобой.

Но он ревел медленно, жалко, без слез: темный безнадежный вопль всей безгласной горести под солнцем. Вернулся Ластер, неся белую атласную туфлю. Теперь она была пожелтевшей, и порванной, и замусоленной, и когда они сунули ее в руку Бена, он ненадолго стих. Но он все еще хныкал и вскоре снова начал громко стонать.

– Может, ты Т.П. поищешь? – сказала Дилси.

– Он вчера говорил, что поедет сегодня в Сент-Джон. Говорил, что вернется к четырем.

Дилси покачивалась взад и вперед, поглаживая Бена по голове.

– Как еще долго, о Иисусе, – сказала она. – Как еще долго.

– Я ж умею править, мэмми, – сказал Ластер.

– Ты вас обоих разобьешь, – сказала Дилси. – Из одного баловства. Уметь-то ты умеешь, я знаю. Только я тебе не доверяю. Ну, тише, – сказала она. – Тише. Тише.

– Ничего не разобью, – сказал Ластер. – Я же правлю с Т.П. – Дилси покачивалась взад и вперед, обнимая Бена. – Мисс Каролина говорит, если ты его не успокоишь, она встанет, спустится и сама его успокоит.

– Тише, деточка, – сказала Дилси, поглаживая Бена по голове. – Ластер, деточка, – сказала она, – ты ведь послушаешь свою старую бабушку и будешь править хорошо?

– Да, мэм, – сказал Ластер. – Я же правлю прямо как Т.П.

Дилси погладила Бена по голове, покачиваясь взад и вперед.

– Я делаю что могу, – сказала она. – Господу это ведомо. Ну, так иди запрягай, – сказала она, вставая. Ластер кубарем выкатился за дверь. Бен держал туфлю и плакал. – Ну, тише. Ластер пошел запрягать, сейчас он повезет тебя на кладбище. В дом за твоей шапкой нам лучше не ходить, – сказала она, и пошла к ситцевой занавеске, отгораживавшей угол комнаты, и достала фетровую шляпу, в которой ходила утром. – Это-то еще ничего, у нас и похуже творится, только люди не знают, – сказала она. – Ну, да ты-то Божье дитя, и я скоро уж буду среди его детей, слава Иисусу. Ну, вот.

Она надела шляпу ему на голову и застегнула его пальто. Он хныкал, не умолкая. Она взяла у него туфлю, и спрятала ее, и они вышли. Ластер подъехал, восседая на козлах древнего, осевшего набок фаэтона, запряженного дряхлой белой лошадью.

– Ты побережешься, Ластер? – сказала Дилси.

– Да, мэм, – сказал Ластер.

Она помогла Бену сесть на заднее сиденье. Он было перестал плакать, но теперь вновь захныкал.

– Это ему цветочек требуется, – сказал Ластер. – Погоди, я сейчас.

– Нет, уж ты сиди, – сказала Дилси. Она подошла к лошади и взяла ее под уздцы. – Ну а теперь беги за цветком.

Ластер побежал за дом в сторону сада. Он вернулся с одним нарциссом.

– Он же сломанный, – сказала Дилси. – Почему ты не принес ему хороший?

– Так других нету, – сказал Ластер. – Вы же их все забрали в пятницу, чтоб украсить церковь. Погоди, я его починю. – И пока Дилси держала лошадь, Ластер соорудил на стебле лубок из прутика и двух обрывков бечевки и дал нарцисс Бену. Потом он взобрался на козлы и взял вожжи. Дилси все еще держала лошадь.

– А дорогу-то ты не спутаешь? – сказала она. – Прямо по улице, вокруг площади до кладбища и сразу домой.

– Да, мэм, – сказал Ластер. – Но-о, Королева.

– Ты побережешься?

– Да, мэм.

Дилси отпустила лошадь.

– Но-о, Королева, – сказал Ластер.

– Э-эй, – сказала Дилси. – Отдай-ка мне кнут.

– Да ну, мэмми, – сказал Ластер.

– Отдай сейчас же, – сказала Дилси, подходя к колесу. Ластер с неохотой отдал ей кнут.

– Так теперь Королева и с места не стронется.

– Об этом можешь не беспокоиться, – сказала Дилси. – Королева получше тебя знает, куда ей идти. Твое дело сидеть и держать вожжи. Так дорогу-то ты знаешь?

– Да, мэм. Как Т.П. ездит каждое воскресенье.

– Ну и ты так же вот съезди в это воскресенье.

– Само собой. Что мне, Т.П. вожжей не давал сто раз, а то и побольше?

– Вот и еще раз так же съезди, – сказала Дилси. – Ну, трогай. И если ты расшибешь Бенджи, малый, не знаю, что я тобой сделаю. Тебе и так не миновать стать каторжником, но ты у меня еще раньше отправишься мостить дороги, запомни мое слово.

– Да, мэм, – сказал Ластер. – Но-о, Королева.

Он хлопнул вожжами по широкой спине Королевы, и фаэтон дернулся.

– Ластер, кому я говорю! – сказала Дилси.

– Но-о! – сказал Ластер. И снова хлопнул вожжами. С утробным рокотанием Королева медленно побрела к воротам и повернула на улицу, где Ластеру удалось добиться от нее аллюра, напоминавшего длительное и незавершающееся падение мордой вперед.

Бен перестал хныкать. Он сидел на середине сиденья, держа починенный цветок вертикально в кулаке, и глаза его были безмятежными и несказанными. Прямо перед ним круглая голова Ластера то и дело поворачивалась назад, пока дом не скрылся из вида, а тогда Ластер подъехал к тротуару, и Бен смотрел, как он спустился с козел и выломал хлыст из живой изгороди. Королева опустила голову и щипала траву, пока Ластер не взобрался на козлы, и не вздернул ее головы, и не заставил снова тронуться с места. Тогда он расставил локти и, подняв хлыст и вожжи, принял лихую позу, которая никак не вязалась с чинным цоканьем копыт Королевы и басовым органным аккомпанементом ее внутренностей. Их обгоняли автомобили и пешеходы. Обогнала их и компания негритянских подростков.

– Да это ж Ластер! Куда собрался, Ластер? На погост?

– Приветик, – сказал Ластер. – Вам всем его тоже не миновать. Но-о, слониха.

Они добрались до площади, где солдат-южанин всматривался из-под мраморной ладони пустыми глазами в ветер и облака. Ластер поднял себя еще на одну зарубку и, хлестнув неуязвимую Королеву прутом, обвел взглядом площадь.

– А вон автомобиль мистера Джейсона, – сказал он и тут заметил еще одну компанию негров. – Ну-ка, Бенджи, покажем этим черномазым, как ездят благородные люди, – сказал он. – Как по-твоему? – Он оглянулся. Бен сидел, зажав в кулаке цветок, его взгляд был пустым и спокойным. Ластер еще раз хлестнул Королеву и повернул ее, объезжая памятник слева.

Мгновение Бен сидел среди абсолютного зияния. Потом он заревел. Его рев нарастал волнами, почти без промежутков для вдоха. В этом реве было нечто большее, чем изумление, в нем был ужас, потрясение, агония, безглазая, безъязыковая – только звук и глаза Ластера, на белый миг скошенные назад.

– Господи! – сказал он. – Тише! Тише! Господи! – Он стремительно повернулся и хлестнул Королеву. Прут сломался, и он бросил обломок, и под голос Бена, нарастающий в невозможное крещендо, подхватил концы вожжей и наклонился вперед, но тут Джейсон, перебежав через площадь, вскочил на подножку.

Ударом локтя он отшвырнул Ластера, и схватил вожжи, и повернул Королеву, и, сложив вожжи вдвое, хлестнул ее поперек крупа. Он хлестал ее снова и снова, и она пошла тяжелым галопом, а над ними ревел хриплый ужас Бена, и он повернул ее так, что памятник остался справа. Тогда он стукнул Ластера кулаком по голове.

– С чего тебе взбрело везти его слева? – сказал он. Он потянулся через козлы и ударил Бена, вновь сломав стебель цветка. – Заткнись! – сказал он. Рывком остановив Королеву, он спрыгнул на землю. – Вези его, к черту домой. Если ты еще раз вытащишь его за ворота, я тебя убью!

– Слушаю, сэр, – сказал Ластер. Он взял вожжи и хлестнул Королеву концами. – Живей! Живей! Бенджи, побойся Бога!

Голос Бена все ревел и ревел. Королева снова задвигалась, ее копыта снова начали ровно цокать, и Бен сразу стих. Ластер быстро оглянулся через плечо и поехал дальше. Сломанный цветок свисал по кулаку Бена, и его глаза были пустыми, и синими, и снова безмятежными, потому что карниз и фасад опять ровно текли слева направо; столб и дерево, окно и подъезд, и щит для афиш – все на своих положенных местах.

Дополнение

Компсоны – 1699–1945

ИККЕМОТУББЕ. Обездоленный американский король, именуемый «l’Homme» (а иногда de l’homme) своим названым братом французским шевалье, который, не родись он слишком поздно, мог бы занять место в блистательном и сверкающем созвездии рыцарственных мерзавцев – наполеоновских маршалов, и который таким способом перевел на французский чикасский титул, означавший «Мужчина»; каковой перевод Иккемотуббе, сам человек остроумный и с воображением, а не только проницательный знаток людских характеров, включая и собственный, сделав еще шаг, энглизировал в «Doom[6]». И который даровал из своих огромных утраченных владений целую квадратную милю девственной северо-миссисипской земли, истинно квадратную, как крышка карточного стола (и тогда густо поросшую лесом, поскольку случилось это в былые дни до 1833 года, когда звезды попадали, и Джефферсон, штат Миссисипи, представлял собой длинное одноэтажное бревенчатое здание с замазанными глиной щелями, где помещался агент по делам индейцев чикасо со своей лавкой), внуку шотландского беглеца, который потерял свои права и родину, потому что связал свою судьбу с королем, который тоже был обездолен. Отчасти дарованной в возмещение за право мирно отправиться тем способом, какой он и его племя сочтут подходящим, пешком или верхом, но при условии, что лошади будут их собственными, в дикий западный край, вскоре за тем получивший название «Оклахома» – понятия тогда не имея ни о какой нефти.

ДЖЕКСОН. Великий Белый Отец со шпагой. (Старый дуэлянт, буйный поджарый облезлый, не знающий сноса неуязвимый старый лев, который ставил благоденствие нации выше Белого Дома, а здоровье своей новой партии – выше и того и другого, а выше всех них он ставил не честь своей жены, но принцип, что честь должно защищать так или иначе, потому что защищалась она так или иначе.) Который утвердил, припечатал печатью и скрепил собственноручной подписью вышеупомянутый дар в своем золотом типи в Васси-Тауне, тоже понятия не имея ни о какой нефти: так чтобы со временем бездомные потомки изгнанников с родной земли разъезжали осоловевшие от выпивки и великолепно беспробудные над отведенным для их костей пыльным приютом в сделанных на заказ багряно выкрашенных катафалках и пожарных машинах.

Эти были Компсонами:

КВЕНТИН МАКЛАХАН. Сын печатника в Глазго, осиротевший и росший у родственников матери в горах Пера. Бежал в Каролину с Каллонденского поля с клеймором[7] и тартановым пледом, который носил днем и которым укрывался ночью, а больше почти ни с чем. В восемьдесят лет, разок восстав против английского короля, он не пожелал повторить этой ошибки, а потому как-то ночью 1779 года бежал с младенцем внуком и пледом (клеймор исчез вместе с его сыном, отцом внука, из Тарлтонского полка на поле сражения в Джорджии примерно за год до того) в Кентукки, где один его сосед по фамилии Бун или Бунн уже основал поселок.

ЧАРЛЬЗ СТЮАРТ. Ославленный и опозоренный именем и чином в британском полку. Брошен замертво в болотах Джорджии своей отступающей армией, а затем наступающей американской, причем обе ошиблись, сочтя его покойником. Клеймор все еще был при нем, когда, на самодельной деревянной ноге, он в конце концов четыре года спустя нагнал своего отца и сына в Хэрродсбурге, в Кентукки, как раз вовремя, чтобы похоронить отца и вступить в долгий период раздвоения личности, все еще пытаясь быть школьным учителем, веря, что именно им ему хочется быть, пока наконец не сдался и не стал игроком, кем был на самом деле, как и все Компсоны, словно бы сами того не зная, при условии, что ход был отчаянным, а шансы невелики. Преуспел в конце концов подвергнуть риску не только собственную шею, но и благополучие своей семьи, и даже честность имени, которое ему предстояло оставить после себя, когда вступил в братство, возглавлявшееся его знакомым по фамилии Уилкинсон (человеком немалых талантов, и влияния, и интеллекта, и веса), а тем самым и в заговор с целью отторжения всей долины Миссисипи от Соединенных Штатов и присоединения ее к Испании. В свою очередь бежал, когда мыльный пузырь лопнул (а не лопнуть он не мог, как должен был бы понять любой человек, кроме Компсона – школьного учителя), оказавшись совершенно уникальным в том, что был единственным заговорщиком, вынужденным покинуть страну и бежать – но не от мести и воздаяния правительства, которое попытался четвертовать, а от бешеного отвращения своих недавних собратьев, теперь отчаянно опасавшихся за свою безопасность. Он не был изгнан из Соединенных Штатов, но договорился до того, что остался без родной страны; выдворение его объяснялось не изменой, а громогласностью и разглагольствованиями при ее осуществлении, так что он устно сжигал за собой каждый мост, прежде чем добраться до места постройки нового – а потому не начальник военной полиции и даже не представитель гражданских властей, но его недавние собратья по комплоту взялись за то, чтобы убрать его из Кентукки и из Соединенных Штатов, и если бы они его изловили, то, вероятно, заодно и из этого мира. Бежал ночью, блюдя семейную традицию, с сыном, и старым клей-мором, и пледом.

ДЖЕЙСОН ЛИКУРГ. Который, принуждаемый, быть может, воздействием пышного имени, данного ему сардоническим озлобленным деревянноногим неукротимым отцом, который, пожалуй, все еще в глубине сердца верил, что хотел он быть школьным учителем, преподающим латынь, однажды в 1811 году отправился по Натчезскому тракту с парой отличных пистолетов и одной тощей седельной сумкой на поджарой, но крепконогой кобылке, способной покрыть первые пятьсот ярдов менее чем за полминуты, а следующие – не более, хотя этим все и ограничивалось. Но этого было вполне достаточно. Который добрался до агентства по делам чикасо в Окатобе (которая в 1860 году все еще называлась Старым Джефферсоном) и дальше не поехал. Который до истечения шести месяцев уже был клерком агента, а до истечения двенадцати – его партнером, официально по-прежнему клерком, а на самом деле совладельцем теперь весьма богатой лавки, пополняемой товарами на выигрыши кобылки в соревнованиях с лошадьми молодых людей Иккемотуббе, на дистанциях, которые он, Компсон, всегда заботливо ограничивал четвертью мили или в крайнем случае полутора тысячью ярдов; и в следующем году собственником кобылки стал Иккемотуббе, а Компсон стал владельцем квадратной мили земли, каковая в будущем оказалась почти в центре города Джефферсона, тогда покрытую лесом, и все еще покрытую лесом двадцать лет спустя, хотя был это уже не лес, а скорее парк, с поселком рабов и конюшнями и огородами и ухоженными газонами и аллеями и беседками, спланированный тем же архитектором, который построил дом с колоннами и портиком, обмеблированный благодаря пароходам из Франции и Нового Орлеана; и все еще оставалась полной квадратной милей в 1840 году (и не только селение белых, называвшееся Джефферсон начало ее окружать, но вскоре ей предстояло оказаться внутри чисто белого графства, потому что еще немного – и потомки Иккемотуббе и его люди исчезнут, а оставшиеся будут жить не как воины и охотники, а как белые – как ленивые фермеры или кое-где как хозяева того, что и они называли плантациями, и владельцы ленивых рабов, чуть более грязные, чем белые, чуть более бездеятельные, чуть более жестокие – пока наконец не исчезнет и сама дикарская кровь, лишь иногда напоминая о себе формой носа негра на повозке с хлопком, или белого рабочего на лесопильне, или траппера, или кочегара на паровозе), известной тогда как «Компсоновское Владение», поскольку теперь там все было достойно, чтобы плодить принцев, государственных мужей и генералов и епископов в отомщение за Компсонов, обездоленных на Каллоденском поле, и в Каролине, и в Кентукки, а затем известной как «Дом губернатора», поскольку со временем она действительно произвела на свет или, во всяком случае, породила губернатора – опять Квентина Маклахана в честь каллоденского деда, и все еще известной как «Дом старого губернатора», даже после того как она породила (1861) генерала (именуемой так по заранее предрешенному согласию и единодушию всего города и всего графства, будто они даже тогда и заранее знали, что старый губернатор был последним Компсоном, кому не предстояло терпеть неудачи во всем, чего бы он ни касался, исключая долгожительство или самоубийство) – того бригадира Джейсона Ликурга II, который потерпел неудачу при Шайло в 62-м и снова потерпел, хотя и не столь катастрофическую, при Рисеке в 64-м, который первый заложил все еще полную квадратную милю спекулянту из Новой Англии в 66-м после того, как старый город был сожжен федеральным генералом Смитом, и новый городок, что со временем населят главным образом потомки не Компсонов, но Сноупсов, начал наползать на нее, откусывать от и вгрызаться в, поскольку потерпевший неудачу бригадир тратил следующие сорок лет на то, чтобы продавать куски ее для уплаты по закладной на остатки, пока однажды в 1900 году не умер тихо на армейской койке в охотничье-рыболовном лагере в низине реки Таллахатчи, где провел почти все последние дни своей жизни.

И даже старый губернатор был теперь забыт: то, что осталось от квадратной мили, теперь было известно просто как Компсоновский двор – утонувшие в бурьяне следы былых погибших газонов и аллей, который уже слишком давно нуждался в подновлении, облупившиеся колонны портика, где Джейсон III (выращенный в адвоката, и действительно у него была контора на втором этаже над площадью, где погребенные в пыльных ящиках некоторые стариннейшие фамилии графства – Холстон и Сатпен, Греньер и Бошан и Колдфилд – выцветали год за годом в бездонных бумажных лабиринтах; и кто знает, какая мечта жила в неувядаемом сердце его отца, ныне завершающего третью из своих ипостасей – в первой как сын блестящего и благородного политика, во второй как вождь мужественных и благородных воинов на поле брани, в третьей как своего рода привилегированный псевдо-Дэниел Бун и Робинзон Крузо, который не впал в детство потому лишь, что никогда его не покидал – о том, как эта адвокатская контора может оказаться преддверием губернаторского дворца и былого великолепия) сидел весь день напролет с графином виски и беспорядочной грудой зачитанных Горациев и Ливиев и Катуллов, сочиняя (как говорили) едкие и сатирические панегирики и мертвым, и живым своим согорожанам, который продал остатки квадратной мили за исключением лоскута с домом и огородом и ветхой конюшней и единственной хижиной для слуг, жилья семьи Дилси, гольф-клубу за наличные деньги, чтобы его дочь Кэндейс могла в апреле сыграть свою великолепную свадьбу, а его сын Квентин мог проучиться год в Гарварде и покончить самоубийством в июне следующего года; уже известный как Старый Компсоновский двор, хотя Компсоны еще жили там в те весенние сумерки 1928 года, когда обреченная гибели безымянная семнадцатилетняя праправнучка старого губернатора украла у своего последнего сохранившего рассудок родственника (своего дяди Джейсона IV) его тайно скопленные деньги и спустилась по водосточной трубе и убежала с циркачом из бродячего цирка; и все еще известный как Старый Компсоновский двор еще долго после того, как все следы Компсонов исчезли из него; после того, как умерла вдовствующая мать, и Джейсон IV, перестав теперь бояться Дилси, поместил своего брата-идиота в приют для умалишенных штата в Джексоне и продал дом человеку, превратившему его в мебелирашки для присяжных, а также торговцев мулами и лошадьми; и все еще известный как Старый Компсоновский двор даже после того, как мебелирашки (а вскоре и поле для гольфа) исчезли и старая квадратная миля вновь обрела единство под рядами и рядами небольших теснящихся сшитых на живую нитку частновладельческих полугородских бунгало.

И эти:

КВЕНТИН III. Который любил не тело своей сестры, но некую идею компсоновской чести, ненадежно и (он прекрасно это знал) лишь временно поддерживаемой крохотной непрочной плевой ее девственности – точно миниатюрное подобие огромного земного шара, балансируемое на носу дрессированного тюленя. Который возлюбил не идею инцеста, которого не совершил бы, но некое пресвитерианское понятие вечной кары за него: таким образом он, а не Бог мог бы ввергнуть себя и сестру в ад, где мог бы вечно оберегать ее и хранить ее, вовеки хранящей плеву среди адского пламени. Но который любил смерть превыше всего, который любил только смерть, любил и жил в сознательном и почти извращенном предвкушении смерти, как влюбленный любит и сознательно избегает коснуться ждущего желающего близкого нежного несравненного тела возлюбленной, пока более не в силах выносить не воздержания, но запрета, а потому бросает, швыряет себя, уступает, тонет. Покончил самоубийством в Кембридже, штат Массачусетс, в июне 1910 года, через два месяца после свадьбы сестры, подождав, чтобы закончить академический год и тем самым получить все положенное за плату за обучение – не потому, что в нем жил дух каллоденского, каролинского и кентуккийского прадедов, но потому, что оставшийся кусок старой Компсоновской мили, проданный, чтобы оплатить свадьбу его сестры и его год в Гарварде, был единственным, не считая той же сестры и зрелища живого огня, что его младший брат, родившийся идиотом, всегда любил.

КЭНДЕЙС (КЭДДИ). Обреченная и знавшая это, принявшая гибель, не ища ее и не убегая от нее. Любила брата вопреки ему, любила не только его, но любила в нем ожесточенного пророка и несгибаемого неподкупного судью того, что он считал честью семьи и ее гибелью, а он думал, что любит в ней, хотя на самом деле ненавидел в ней то, что считал хрупким обреченным сосудом семейной гордости и гнусным орудием семейного позора; и не только это, она любила его не только вопреки, но и потому, что сам он был не способен любить, и смирялась с тем, что ему превыше всего требовалось ценить не ее, но девственность, которой она была хранительницей и которую нисколько не ценила: хрупкая стесняющая физическая особенность, значившая для нее не больше заусеницы. Знала, что больше всего брат любит смерть, и не ревновала: могла бы подать ему (а может быть, расчетливостью в устройстве ее брака и подала) пресловутую чашу яда. Была два месяца беременна от другого ребенком, которому уже дала имя Квентин, будет ли это мальчик или девочка, в честь брата, который, как они оба (она и брат) знали, был фактически уже мертв, когда она вышла замуж (1910) за очень завидного жениха из Индианы, с которым она и ее мать познакомились, отдыхая в Френч-Лизе предыдущим летом. Он развелся с ней в 1911 году. В 1920 году вышла за второстепенного киномагната в калифорнийском Голливуде. Развелась с ним по взаимному согласию в Мексике в 1925 году. Исчезла в Париже во время немецкой оккупации в 1940 году, все еще красивая и, вероятно, все еще богатая, так как выглядела на пятнадцать лет моложе своих сорока восьми, и с тех пор о ней никто ничего не слышал. Но только в Джефферсоне жила женщина, библиотекарша городской библиотеки, женщина – серая мышка, которая замуж не вышла, а затем остальную часть жизни провела, пытаясь укрывать «Вовеки Эмбер» во всех ее аккуратно накладывающихся друг на друга ипостасях, и «Юргена» и «Тома Джонса» от рук младшеклассников и старшеклассников, которые могли снять их с задних полок, даже не вставая на цыпочки, тогда как ей, чтобы дотянуться туда и замаскировать книгу, приходилось залезать на ящик. Однажды в 1943 году после недели душевных метаний, граничивших почти с помешательством, во время которой те, кто входил в библиотеку, обязательно видели, как она торопливо задвигает ящик своего стола и поворачивает ключ в замке (так что почтенные матроны, супруги банкиров и докторов и адвокатов – некоторые из них тоже учились в том давнем классе, – приходившие во второй половине дня с экземплярами «Вовеки Эмбер» и томиками Торна Смита, тщательно укрытыми от посторонних глаз обертками из мемфисских и джексоновских газет, решали, что она, видимо, тяжело заболевает, а может быть, и сходит с ума), она закрыла и заперла библиотеку прямо днем и, крепко зажав сумочку под мышкой, а на ее обычно бесцветных щеках пылали два красных пятна решимости, вошла в магазин сельскохозяйственных орудий, где Джейсон IV начинал продавцом, и где он теперь вел собственное дело скупщика хлопка, расхаживая по этой сумрачной пещере, куда обычно входили только мужчины – пещере, заваленной и обнесенной и сталагмитно-сталактитно загроможденной плугами и лемехами и гирляндами постромок и хомутов для мулов и свиными тушами без окороков и дешевыми башмаками и лошадиными мазями и мукой и патокой, а сумрачной потому, что товары в ней не выставлялись напоказ, но скорее припрятывались, поскольку те, кто снабжает миссисипских фермеров, или, вернее, миссисипских негров-фермеров за долю в урожае, не желают, пока урожай этот не будет собран и примерно оценен, показывать им то, что они могли бы научиться требовать, а лишь снабжать их по прямой просьбе о, тем, в чем они не могли не нуждаться, – и решительным шагом прошла в глубину, в сердце владений Джейсона: обнесенный барьером закуток, заставленный конторками с ячейками с наколотыми, собирающими пыль и волокна расписками за хлопок, и счетными книгами и образчиками хлопка, и воняющий смешанными запахами сыра и керосина и смазки для упряжи, и с огромной чугунной печкой, заплевывавшейся табачной жвачкой почти сто лет, прямо к длинному высокому наклонному прилавку, за которым стоял Джейсон, и, больше не взглянув на мужчин в комбинезонах, которые, когда она вошла, перестали разговаривать и даже жевать жвачку, она с полуобморочной отчаянностью открыла сумочку и вытряхнула что-то и развернула на прилавке и замерла, дрожа и часто-часто дыша, пока Джейсон разглядывал это – картинку, цветную фотографию, ясно вырезанную из глянцевого иллюстрированного журнала, – фотографию, полную роскоши и денег и солнечного света – с каннабьерским[8] задником гор и пальм и кипарисов и моря, открытая мощная дорогая хромоотделанная спортивная машина, лицо женщины без шляпы между шелковым ярким шарфом и котиковым манто, вневозрастное и красивое, холодно безмятежное и проклятое; рядом с ней красивый худощавый мужчина средних лет с орденскими лентами и знаками различия немецкого штабного генерала – и мышкообразная мышкосерая старая дева, дрожа, в ужасе поражаясь собственной дерзости, глядя через нее на бездетного холостяка, с которым кончалась эта длинная цепь мужчин, в каждом из которых было что-то от порядочности и гордости, даже после того как они начинали идти на сделки с совестью, а гордость по большей части преображалась в тщеславие и жалость к себе: начиная от апатрида, которому пришлось бежать из родной страны почти ни с чем, кроме жизни, и который тем не менее отказался принять поражение; и дальше через мужчину, который дважды ставил на кон свою жизнь и свое доброе имя и дважды проигрывал, и тоже не пожелал принять этого; и того, кто, располагая лишь умной кобылкой, отомстил за обездоленных отца и деда и приобрел княжество; и блистательного и благородного губернатора; и генерала, который, хотя и потерпел неудачу, командуя в битве мужественными и благородными воинами, по крайней мере в этой неудаче рисковал и своей жизнью; до эрудированного алкоголика, который продал последний кусок наследия предков не для того, чтобы купить спиртное, но чтобы предоставить одному из своих сыновей самый лучший шанс в жизни, какой только мог вообразить.

– Это Кэдди! – прошептала библиотекарша. – Мы должны ее спасти!

– Да, это правда Кэд, – сказал Джейсон. Потом он захохотал. Стоял там, хохотал, стоя над фотографией, над холодным красивым лицом, теперь помятым, перечерченным сгибами от недельного пребывания в ящике стола и в сумочке. И библиотекарша знала, почему он смеется, та, которая не называла его иначе, как мистер Компсон, уже тридцать два года с того самого дня в 1911 году, когда Кэндейс, отвергнутая мужем, привезла свою дочку домой и оставила младенца и уехала на следующем поезде, чтобы больше туда никогда не возвращаться, и не только кухарка-негритянка Дилси, но и библиотекарша чисто инстинктивно поняла, что Джейсон каким-то образом использовал и жизнь ребенка, и ее незаконнорожденность, чтобы шантажом принудить мать не только не приезжать больше в Джефферсон до конца ее жизни, но и назначить его единственным непроверяемым хранителем денег, которые она будет присылать на содержание ребенка, и которая вообще отказывалась говорить с ним с того дня в 1928 году, когда дочь спустилась по водосточной трубе и убежала с циркачом.

– Джейсон! – вскричала она. – Мы должны спасти ее! Джейсон! Джейсон… – и все еще выкрикивая это, даже когда он взял фотографию двумя пальцами и бросил ее назад ей через прилавок.

– Это Кэндейс? – сказал он. – Не смеши меня. Этой сучке и тридцати нет. А той теперь пятьдесят.

И библиотека оставалась запертой и весь следующий день, когда в три часа, измучившись, стерев ноги, но по-прежнему полная решимости и по-прежнему сжимая сумочку, она свернула в аккуратный дворик в негритянском районе Мемфиса и поднялась на крыльцо аккуратного домика, и позвонила, и дверь открылась, и черная женщина, примерно ее ровесница, выглянула наружу и спокойно посмотрела на нее.

– Фроуни, верно? – сказала библиотекарша. – Ты разве меня не помнишь… Меллиса Мийк, из Джефферсона…

– Да, – сказала негритянка. – Войдите. Вам мама нужна.

И она вошла в комнату, аккуратно прибранную и все-таки захламленную комнату старой негритянки, пропахшую запахом старости, старух, старых негров, где старуха в качалке рядом с камином, где, хотя был июнь, тлел огонь – некогда крупная дородная женщина в выцветшем чистом ситцевом платье и безупречном тюрбане, намотанном вокруг головы, над мутными и теперь, видимо, почти незрячими глазами, – и вложила мятую вырезку в черные руки, которые, подобно женщинам ее расы, оставались такими же гибкими и изящными, какими были, когда ей было тридцать или двадцать, или даже семнадцать.

– Это Кэдди! – сказала библиотекарша. – Да-да. Дилси! Дилси!

– Что он-то сказал? – сказала старая негритянка. И библиотекарша знала, кого она подразумевает под «он», и библиотекарша нисколько не удивилась не только тому, что старая негритянка знала, что она (библиотекарша) поймет, кого она подразумевает под «он», но и тому, что старая негритянка сразу поняла, что она уже показала фотографию Джейсону.

– Неужели ты не знаешь, что он сказал? – вскричала она. – Когда он понял, что ей грозит опасность, он сказал, что это она, даже и не покажи я ему фотографию. Но чуть он сообразил, что кто-то, ну, кто угодно, даже я, хочет ее спасти, попробует ее спасти, он сказал, что это не она. Но это она! Только погляди!

– Погляди на мои глаза, – сказала старая негритянка. – Как я смогу увидеть эту карточку?

– Позови Фроуни! – вскричала библиотекарша. – Она ее узнает!

Но старая негритянка уже аккуратно складывала вырезку по сгибам и отдала ее назад.

– Глаза у меня больше ни на что не годны, – сказала она. – Увидеть ее я не могу.

И все. В шесть часов она пробралась сквозь толпы на автовокзале, сжимая под мышкой одной руки сумочку, а в другой обратный билет, и ее вынесла на грохочущую платформу приливная волна из немногих гражданских лиц пожилого возраста, но главным образом из солдат и матросов на пути либо к дому в отпуск, либо к смерти и бездомных молодых женщин, их спутниц, которые уже два года существовали день ото дня в пульманах и отелях, если им везло, и в дневных вагонах, и автобусах, и на вокзалах, и в залах ожидания, и в общественных туалетах, когда не везло, задерживаясь где-либо ровно настолько, чтобы ощениться в благотворительной больнице или в полицейском участке, а затем отправиться дальше, и протолкалась в автобус, меньше всех остальных в нем, так что ее ноги лишь иногда касались пола, пока неясная фигура (мужчина в хаки – она его не разглядела, потому что уже снова плакала) не поднялась, не подхватила ее и не усадила возле окна, где она, продолжая плакать, могла смотреть на проносящийся мимо город, а потом он остался позади, и вскоре она будет дома в безопасности Джефферсона, где жизнь тоже проживалась со всеми ее непостижимыми страстями, и бурлением, и горем, и яростью, и отчаянием, но здесь в шесть часов на ней можно было захлопнуть переплетные крышки, и даже легонькая детская рука могла вернуть ее к другим, но не описанным, на тихих вечных полках и запереть их на ключ и оставить там на целую ночь без сновидений. Да, – думала она, тихонько плача, – именно так она не хотела увидеть ее узнать Кэдди это или нет потому что знает Кэдди не хочет чтобы ее спасали не имеет больше ничего ради чего быть спасенной ничего стоящего утраты что она могла бы утратить

ДЖЕЙСОН IV. Первый здравомыслящий Компсон с докаллоденских времен и (бездетный холостяк) последний. Логически рационально мыслящий и даже философ в старой традиции стоиков – вообще не думающий о Боге, ни так, ни эдак, с полицией просто считающийся, а потому страшащийся и уважающий негритянку, своего заклятого врага с минуты его рождения, и смертельного с того дня в 1911 году, когда она тоже чистым ясновидением узнала, что он использует незаконнорожденность младенца-девочки, чтобы шантажировать ее мать, которая стряпала пищу, которую он ел. Который не только отражал Компсонов и выстаивал против них, но соперничал и выстаивал в схватках со Сноупсами, которые с начала века прибирали городок к рукам, по мере того, как Компсоны и Сарторисы и им подобные мало-помалу исчезли из него (не Сноупсы, но Джейсон Компсон лично, едва умерла его мать – племянница уже спустилась по водосточной трубе и исчезла, так что Дилси лишилась обеих этих дубинок, чтобы угрожать ему, – отправил своего младшего брата-идиота в штатный приют, и оставил старый дом, предварительно разгородив огромные некогда великолепные комнаты на, как выразился, номера, и продал его человеку, который открыл там мебелерашки), хотя это было не так уж трудно, поскольку для него весь остальной город и мир и человечество тоже, за исключением его самого, состояли из Компсонов, необъяснимых, но вполне предсказуемых в том смысле, что им ни в каком смысле нельзя было доверять. Который, поскольку все деньги от продажи луга были истрачены на свадьбу его сестры и год его брата в Гарварде, на собственные скудные сбережения из жалкой заработной платы продавца послал себя в мемфисскую школу, где научился различать и оценивать сорта хлопка, и так завел собственное дело, с которым после смерти отца-алкоголика взвалил на себя всю обузу догнивающей семьи в догнивающем доме, содержа брата-идиота ради их матери, жертвуя теми радостями, какие по праву, справедливости и даже необходимости положены тридцатилетнему холостяку, ради того, чтобы жизнь его матери могла по возможности и дальше оставаться похожей на прежнюю; но не потому, что любил ее, а (всегда оставаясь здравомыслящим человеком) просто потому, что боялся кухарки-негритянки, которую никак не мог заставить уйти, даже когда попробовал перестать выплачивать еженедельное жалованье; и который, несмотря на все это, все-таки сумел скопить почти три тысячи долларов (2840 долларов и 50 центов), как он сообщил в ту ночь, когда его племянница их украла; в жалких трагичных монетках и полдолларах, и сбережения эти он хранил не в банке – для него всякий банкир тоже был просто еще одним Компсоном, – а прятал в запертом ящике бюро у себя в комнате, где кровать стелил и менял на ней простыни и наволочки сам, поскольку держал дверь на замке все время, кроме тех моментов, когда входил и выходил через нее. Кто вслед за неуклюжим неумелым посягательством его брата-идиота на проходившую мимо девочку устроил, чтобы его назначили опекуном брата, скрыв это от матери, а потому сумел устроить кастрацию этого животного так, что мать даже не заметила, что оно покидало дом; и который после смерти матери в 1933 году смог освободиться не только от брата-идиота и от дома, но и от негритянки, перебравшись в контору из двух комнат над лавкой, где хранились его хлопковые счетные книги и образчики, которую он перестроил в спальню с кухней и ванной, в которых с субботы по воскресенье можно было увидеть крупную некрасивую добродушную крашено-рыжую женщину с приятным лицом, уже не молодую, в круглых широкополых шляпах и (в зависимости от времени года) в манто из поддельного меха; их двоих, пожилого скупщика хлопка и женщину, которую городок называл просто его подружкой из Мемфиса, видели по субботам в местном кино вечером, а утром в воскресенье – когда они поднимались по внешней лестнице в квартиру с бумажными пакетами с батонами и яйцами и апельсинами и банками с супами – по-домашнему, по-супружески, по-семейному, пока вечерний автобус не увозил ее назад в Мемфис. Теперь он обрел эмансипацию. Он был свободен. «В тысяча восемьсот шестьдесят пятом, – говаривал он, – Эйб Линкольн освободил черномазых от Компсонов. В тысяча девятьсот тридцать третьем Джейсон Компсон освободил Компсонов от черномазых».

БЕНДЖАМИН. Урожденный Мори в честь единственного брата его матери, красивого франтоватого хвастливого никчемного холостяка, который занимал деньги у всех и каждого, даже у Дилси, хотя она была чернокожей, объясняя ей, вытаскивая руку из кармана, что она не просто в его глазах является членом семьи его сестры, но и в чьих угодно глазах будет прирожденной леди. Кто, когда наконец даже его мать поняла, что он такое, и с рыданиями настаивала на изменении его имени, был перекрещен в Бенджамина своим братом Квентином (Вениамин сын нашей старости, проданный в Египет). Который любил три вещи – луг, проданный, чтобы оплатить свадьбу Кэндейс и послать Квентина в Гарвард, свою сестру Кэндейс, свет огня. Который не лишился ни одной из них, потому что сестры не помнил, только ее утрату, а огонь был такой же яркостью, как отход ко сну, а луг проданный стал даже лучше, чем прежде, потому что теперь он и Т.П. могли не только вне-временно следовать вдоль забора за движениями, и для него не имело никакого значения, что движения эти были людьми, размахивающими клюшками для гольфа, но еще Т.П. приводил их к зарослям травы или бурьяна, и в руке Т.П. вдруг появлялись маленькие белые сфероиды, которые соперничали, а иногда и преодолевали то, что, как он не знал, было силой тяготения и все незыблемые законы, когда их выпускали из руки в сторону деревянного пола, или стены коптильни, или бетонного тротуара. Охолощен в 1910-м. Помещен в штатный приют для умалишенных в 1933 году. И тогда тоже ничего не лишился, потому что, как было и с его сестрой, луга он не помнил, а только его утрату, а свет огня по-прежнему оставался яркостью сна.

КВЕНТИН. Последняя. Дочь Кэндейс. Безотцовщина за девять месяцев до своего рождения, безымянная при рождении и уже обреченная остаться безмужней с того мига, как делящаяся яйцеклетка определила свой пол. Которая в семнадцать лет в одна тысяча восемьсот девяносто пятую годовщину кануна воскресения Господа Нашего добралась по водосточной трубе из комнаты, где дядя запер ее в полдень, до запертого окна его собственной запертой и пустой спальни и выбила стекло и влезла в окно и дядиной кочергой взломала запертый ящик бюро и забрала деньги (и не 2840 долларов 50 центов, а почти семь тысяч долларов, чем и объяснялось бешенство Джейсона, его багровая нестерпимая ярость, которая в тот вечер, а затем в течение следующих пяти лет вспыхивая с почти или просто прежней силой, заставляла его серьезно опасаться, что в какой-то момент уничтожит его, убьет его с мгновенностью пули или молнии – ведь, хотя у него украли не какие-то жалкие три тысячи долларов, но почти семь тысяч, он даже не мог сказать про это никому другому; потому что у него украли семь тысяч долларов, а не просто три, ему не только не дано было найти моральную поддержку – в сочувствии он не нуждался – у других людей, к несчастью, получивши одну стерву в сестры, а вторую в племянницы, он не мог обратиться в полицию; потому что потеряв четыре тысячи долларов, ему не принадлежавших, он не мог вернуть даже три тысячи, которые были его, поскольку эти первые четыре тысячи долларов не только по закону принадлежали его племяннице, как часть денег, которые последние шестнадцать лет присылались ее матерью на ее содержание, но они вообще не существовали, будучи официально заявленными как истраченные и израсходованные в ежегодных отчетах, ежегодно представлявшихся им в окружной суд по его обязанности как опекуна и доверенного лица; так что у него украли не только плоды его воровства, но и его сбережения, и украла их его собственная жертва; у него украли не только четыре тысячи долларов, ради приобретения которых он рисковал тюрьмой, но и три тысячи, которые он накопил ценой жертв и отказа себе во всем, почти по монетке, по монетке за без малого двадцать лет – и украла их не просто его жертва, но совсем еще девчонка, совершившая это одним махом, без предварительного умысла или плана, не зная и даже не думая, сколько найдет, когда взламывала ящик; и теперь он даже не мог обратиться за помощью в полицию – он, который всегда считался с полицией, никогда не причинял ей хлопот, год из года платил налоги, которые содержали полицейских в паразитическом и садистском безделье; и не только это: он и сам не посмел преследовать девушку, потому что мог ее поймать, и она бы заговорила, так что единственным выходом для него оставалась тщетная мечта, заставлявшая его потеть и ворочаться на постели по ночам еще два, три и даже четыре года после случившегося, когда ему уже следовало давно об этом забыть – как он внезапно хватает ее, кидается на нее из темноты, прежде чем она успеет промотать все деньги, и убивает ее прежде, чем она успеет хоть что-нибудь сказать) и спустилась по той же водосточной трубе в сумерках и бежала с циркачом, который уже был судим за двоеженство. И вот так исчезла; какая бы оккупация ее ни настигла, хромированного «мерседеса» не появилось бы; и ни на одном снимке не окажется штабного генерала.

Вот и все. Эти остальные не были Компсонами. Они были чернокожими:

Т.П. Который ходил по мемфисской Бил-стрит в щегольской яркой дешевой бескомпромиссной одежде, которую фабриковали специально для него владельцы чикагских и нью-йоркских швейных фабрик, основанных на потогонной системе.

ФРОУНИ. Которая вышла за проводника пульмана и поселилась в Сент-Луисе, а позже переехала назад в Мемфис, чтобы приютить мать, так как Дилси не хотела уезжать дальше.

ЛАСТЕР. Мужчина в возрасте 14 лет. Который не только был способен один заботиться и справляться с идиотом вдвое его старше и втрое тяжелее, но и развлекать его.

ДИЛСИ.

Они терпели и пребывали.

Приложение

Роман состоит из четырех частей, причем каждая занимает один день: седьмое апреля 1928 года, второе июня 1910 года, шестое апреля 1928 года и восьмое апреля 1928 года. События каждого дня развиваются в хронологическом порядке, но в первые три беспорядочной мозаикой, переходя из одного в другой, вкраплены отрывки эпизодов прошлого.

Эдмонд Л. Уалп

Часть I. Хронология эпизодов

Часть I. Ключ к смене эпизодов

Часть II

* Лето, когда Кэдди теряет девственность, включает несколько значимых эпизодов. 1. После того как Кэдди начинает видеться с Далтоном Эймесом, мистер Компсон обвиняет Квентина, что он шпионит за сестрой, Квентин это отрицает. Мистер Компсон извиняется и беседует с Квентином о миссис Компсон и многом другом. 2. Бенджи чует, что Кэдди потеряла девственность, Квентин обличает Кэдди у ручья. 3. Квентин встречается с Далтоном Эймесом на мосту. 4. Миссис Компсон и Кэдди уезжают в Френч-Лиз. 5. Квентин тщетно убеждает отца, что повинен в инцесте: они беседуют о самоубийстве, о все губящем времени и т. д.

Часть II. Ключ к смене эпизодов

Мысленные ассоциации Квентина стремительны, и многие его воспоминания спаиваются. В нижеследующем списке я постарался определить указания на основные эпизоды. (Например, «Она выбежала из зеркала» – указание на свадьбу Кэдди.) Однако многие мысли Квентина не ассоциируются с конкретными эпизодами. Такие ассоциации, как «Джейсон поставлял муку», просто указываются как воспоминание о ком-то или о чем-то.

Примечания

1

Имеется в виду первое издание, вышедшее в 2001 г. (Издательство АСТ). – Примеч. ред.

2

Мальчик, носящий клюшки за игроками в гольф. – Примеч. пер.

3

И я в Аркадии (лат.).

4

Сведенный к абсурду (лат.).

5

Да, да (ит.).

6

Рок, обреченность (англ.).

7

В Каллоденской битве (16 апреля 1746 года) были разгромлены шотландские сторонники принца Чарльза Стюарта, претендента на английский престол. Клеймор – холодное оружие шотландских горцев. – Примеч. пер.

8

Каннабьера – улица в Марселе. – Примеч. пер.

Content

Уильям Фолкнер
Звук и ярость

От переводчика

Седьмое апреля 1928 года

Второе июня 1910 года

Шестое апреля 1928 года

Восьмое апреля 1928 года

Дополнение

Приложение

Примечания