Алексей Молокин

Лысый робот

Иллюстрация Евгения Капустянского

1.

Робот облысел на сто втором году жизни. Это был маленький робот, робот-укротитель или, вернее сказать, робот-гладиатор. И ему часто приходилось встречаться со Зверем.

Роботы-гладиаторы бывают разные. Роботы-балеруны для увеселения публики танцуют со Зверем, роботы-хулиганы — дразнят, а роботы-клоуны — играют со Зверем. Лысый робот был как раз роботом-клоуном, а звали его Ик. Вообще-то его полное имя было Иик, то есть интеллектуальный искусственный клоун, но все звали его просто Иком, это было так по-человечески! Все человеческое, как известно, никогда не выходит из моды. А Зверя звали Бигфут, и был он очень старым — его сделали люди еще в те времена, когда роботы считались существами второго сорта. Теперь само упоминание об этих временах выглядит неприличным, так что лучше, пожалуй, вернемся к Ику.

Некогда у Ика была густая шевелюра ослепительно-медного цвета. Косматые на вид гривы развлекательным роботам нужны вовсе не для смеха, в конце концов клоун может быть и лысым, это не менее смешно, согласитесь. Волосы необходимы для улавливания настроения почтеннейшей публики, которая приходила посмотреть представление с единственным в городе почти настоящим Зверем. Артист, не чувствующий публику, сами понимаете, только наполовину артист, поэтому, когда последний волос упал с головы несчастного клоуна-гладиатора, его вызвал к себе управляющий Ареной.

Управляющего звали Эк, в прошлом он тоже был клоуном, таким же, как Ик, только более прагматичным.

Предстоящий разговор не сулил Ику ничего хорошего, но в глубине своего базового кристалла клоун надеялся, что бывший собрат по профессии подыщет ему какую-нибудь работенку на Арене. Тем более что Эк тоже был лыс, как древний лунный купол, а общие проблемы, известно, сближают даже роботов. Вообще, у роботов-клоунов облысение — профессиональная болезнь, и поделать с этим ничего нельзя. Самое печальное в облысении то, что потерянная в результате профессиональной деятельности шевелюра ремонту не подлежала, хотя и находились разные шарлатаны, обещающие восстановление фабричного волосяного покрова за вполне приемлемое количество эргов. На заре облысения Ик даже ходил к одному такому, но, увидев, что тот и сам лыс, словно яйцо пфукля, благоразумно решил не связываться с очевидным жуликом.

Ведь волосы на нержавеющих головах роботов-клоунов являлись частью сложнейшей наноэлектронной фрактальной системы восприятия, пронизывающей все тело и впаянной золотыми контактными корешками в базовый кристалл, так что восстановить их кустарным способом считается невозможным. Конечно, капитальная модернизация с временным выключением индивидуальной алгоритмической сущности могла бы помочь, но ремонтные предприятия такими делами не занимались, потому что это ставило бы роботов в привилегированное положение по отношению к людям.

А права людей ущемлять нельзя, это закон запрещал строго-настрого. Ведь человеческих стариков до сих пор капитально не ремонтируют, не научились. Никто, правда, этих самых стариков давным-давно не видел, как, впрочем, и людей вообще, но закон утверждал, что они еще существовали, причем с вероятностью, не равной нулю. А закон, как известно, гласит: роботы не должны иметь ни малейших преимуществ перед людьми, равно как и наоборот.

Дурацкий закон, если разобраться, ведь люди и роботы принадлежат к различным ветвям эволюции разумных систем, но уж какой есть. Большинство законов что у людей, что у роботов почему-то принимается существами, которые сами к разумным системам имеют очень слабое отношение.

В кабинете управляющего Ареной стояли древний деревянный стол, которым Эк чрезвычайно гордился, и несколько металлических стульев с вмонтированными в сиденья разъемами энергопитания, так что можно было подзаправиться прямо на рабочем месте. На столе имелся раритетный ноутбук с мутноватым экраном, который вообще-то был роботу-управляющему совершенно не нужен, но, по его мнению, создавал деловую атмосферу — в общем, все не хуже чем у людей.

— Пришел? — спросил Эк, хотя прекрасно видел, что Ик пришел, более того, сам же его и вызывал. Начальство любит задавать бессмысленные вопросы, на то оно и начальство, у него со временем развивается специальная манера разговаривать с подчиненными так, чтобы те чувствовали себя недоумками. Получается-то, как правило, наоборот: это подчиненные гадают, с чего вдруг бывший коллега, став начальником, так катастрофически поглупел.

— Присаживайся, старина, — продемонстрировал широту взглядов начальник. — Мерседес, принеси-ка, деточка, нам с коллегой чего-нибудь выпить!

Ик уже заметил, что у шефа новая секретарша, но, ожидая в приемной, не успел рассмотреть ее как следует — больно волновался, аж дроссели гудели. Но теперь разглядел, трудно было не разглядеть изящные никелированные коленки, маленькие стальные розочки, скрывающие вторичные эротические рецепторы на груди роботессы, и стройные шатуны из нержавейки с нежным тефлоновым покрытием в разрезах анодированной кольчужной юбочки, кокетливо прикрывающей контактный разъем.

«Контакты-то небось платиновые», — некстати подумал Ик, слегка нагреваясь от внезапно нахлынувших вихревых токов. Да чего там! Лысому роботу и думать нечего было о том, чтобы хоть мимолетными разрядами обменяться с такой красоткой, не то что поискрить по полной программе.

Мерседес профессионально просияла лантановыми очами и опустила на стол поднос, уставленный хрустальными цилиндриками спектральных коктейлей.

— «Слеза радара»[1], приготовлен, как вы любите, шеф, — сказала она, обращаясь к Эку. — Заряжала через фильтр Каллмана, я же знаю, что вам не нравится Чебышев!

На Ика она обращала внимание постольку-поскольку. Кому интересен потенциально безработный клоун? Да еще и лысый.

— Хороша?! — не то спросил, не то констатировал Эк, ласково щелкнув секретаршу статическим разрядом по кевларовому амортизатору.

Механическая дива грациозно изогнулась, кокетливо ойкнула и исчезла в приемной.

— Не то слово, — согласился Ик. — Недешево, наверное, обходится?

— На престиже не экономят, — назидательно сказал управляющий. — Ну, вздрогнем что ли, дружище!

Они чокнулись молекулярными накопителями с коктейлем. Тоненько зазвенели высокочастотные разряды.

После третьей порции Эк наконец перешел к делу:

— Догадываешься, зачем я тебя вызвал?

Ик, конечно, догадывался, но расширил ирисовые диафрагмы визиров и прикинулся несообразительным. Пусть шеф сам начнет, а там видно будет.

— По идее, я должен тебя уволить по профнепригодности, — сообщил управляющий, не слишком старательно изображая сочувствие. — Наверное, я так и сделаю, если ты не сумеешь меня переубедить.

— Шеф, но вы же сами… — начал было Ик.

— У тебя какая вторая специальность? — перебил его Эк.

— История, — понурился Ик. — Мифическая Кремниевая долина, Медная гора, первые симбионты роботы-рыцари, ну, еще те, которые с людьми внутри, интересная специальность…

— Только вот, к сожалению, совершенно бесполезная! — закончил за него управляющий. — Какой прок от старинных роботов-марионеток и прочей доисторической ржавчины? — Вот у меня вторая специальность — техническая экономика. Поэтому я сейчас управляющий и могу себе позволить секретаршу за тысячу эргов в месяц, а ты сидишь передо мной и трясешься, будто перегруженный трансформатор. Так?

Управляющий значительно посмотрел на Ика.

— Так, — уныло согласился Ик.

— В общем, что ты предлагаешь с тобой сделать?

— Я мог бы ухаживать за Зверем, — робко предложил Ик. — Я к нему привязался, да и он ко мне, так что…

— Именно поэтому я не позволю тебе за ним ухаживать, — перебил его Эк. — От дружбы Зверь теряет эту… зверскость, вот! А он уже немолод и зверскости в нем, по правде говоря, и так маловато, да и бегает он теперь медленно. Колеса-то старые-престарые.

— Тогда… — начал было Ик, но шеф снова перебил его:

— Ступай в бухгалтерию, получи отпускные и подумай хорошенько. Когда надумаешь — возвращайся. И постарайся предложить что-нибудь стоящее.

— Значит, я уволен? — расстроенно спросил Ик, чувствуя, что вот-вот и у него случится внутренний микропробой.

— Пока нет, это всего-навсего отпуск, — милостиво произнес Эк. — Отдохни, пару-другую дней погоняй электроны по матрице, может быть, придумаешь что-нибудь полезное. А не придумаешь — все равно возвращайся, так и быть, возьму униформистом, хотя у меня штат укомплектован, да и фактура у тебя неподходящая. Ростом не вышел, да еще лысый. Ну, ступай себе, видишь, у меня дела…

«Нет, все-таки в управляющем сохранилось что-то человеческое, — подумал Ик, выходя из кабинета. — Если это слово применимо к роботам».

В приемной блистательная Мерседес коннектила с какой-то подругой. Не глядя на лысого робота, гламурная рободива махнула унизанным кристаллическими ферритами манипулятором в сторону бухгалтерии. Тебе, дескать, туда.

2.

Бар назывался «Горящая букса» и был декорирован под старинную железнодорожную мастерскую. У входа даже чучело паровоза имелось, правда, ржавое до безобразия, а то Ик подумал бы… Впрочем, вряд ли бы подумал. Прежде чем попасть в этот сомнительного разбора притон, робот-гладиатор прошелся по заведениям разрядом повыше. Он успел отметиться и в «Жадном слесаре», и в «Пьяном гидравлике»[2], разве что в «Робота-зазнайку»[3] не заглядывал. Да и то потому лишь, что недолюбливал оригиналов с двойными разъемами под нижней крышкой, а не то непременно завернул бы и в «Зазнайку». По слухам, там подавали неплохую ШИМ[4], а сегодня роботу особенно хотелось хватануть чего-нибудь повысоковольтнее с крутыми фронтами импульсов, чтобы проняло как следует.

Эргов[5] покамест, слава Айзеку, хватало. На отпускные старина Эк, надо отдать ему должное, не поскупился.

Над клепанной из котельной стали стойкой клубился нанопиксельный экран трехмерки, на котором красавец с вороненым корпусом выплясывал с десятком развязных робобалеток, ухитряясь при этом распевать во весь динамик:

Когда железные малышки

Откроют маленькие крышки…

Железные малышки синхронно дрыгали стройными нижними манипуляторами и пискляво подпевали:

Когда железные малышки

Поднимут нижние задвижки…

Демонстрировали старинный мюзикл времен легендарного «сухого закона». Мюзикл назывался «Нежная вибрация» и в музыкально-танцевальной форме рассказывал о взаимном притяжении, возникшем между роботами враждующих мафиозных кланов, торгующих запрещенными генераторами импульсных помех. Как помнил Ик, история любви закончилась трагически, потому что герой и его возлюбленная питались напряжением разной полярности. Видимо, до такой простой штуки, как двухполупериодный выпрямитель, делающий роботов инвариантными к полярности напряжения питания, в те легендарные времена еще не додумались. С другой стороны — если бы эти выпрямители существовали, то не состоялась бы высокая трагедия, уже четыре века будоражащая воображение романтичных роботов.

Кстати, несмотря на специализацию по истории, Ик так и не понимал, почему запрет на продажу высоковольтных напитков назывался «сухим законом», а процедура приема модулированных электронных импульсов — жаргонным словом «выпить», явно заимствованным из человеческого сленга. К счастью, издревле существовали и другие слова, гораздо точнее обозначающие упомянутое действие: типа «вздрогнуть», «разрядиться», «бухнуть» и тому подобное. Сейчас само понятие «сухой закон» относилось к категории исторических курьезов; так называемые «Игольчатые импульсы», «Промышленные помехи» и даже улетный «Белый шум» были давно узаконены и продавались повсеместно.

— Двойной киловольт с качающейся частотой, — потребовал Ик у бармена, со звоном опускаясь на изогнутый рельс, опоясывающий стойку. — И чтобы фронты импульсов не расплывались. Я плачу.

Бармен покачал квадратной головой и с укоризной посмотрел на изрядно уже рассинхронизированного клиента.

— Что-то ты зазнался, братец, своих не узнаешь, — звучным, профессиональным голосом сказал он, отвернулся, включил синтезатор со старомодными стрелочными индикаторами и принялся смешивать импульсы в микшере. — Как сам-то?

По голосу Ик его и узнал, а узнав, не то растрогался, не то обрадовался. Это был когда-то известный на всех Аренах города Фердинанд Айзенкопф, последний и единственный в мире укротитель паровозов и знаменитый шпрехшталмейстер. Последнее занятие он считал побочным, позиционируя себя именно как паровозника, только вот эти древние создания не пользовались особой любовью у почтеннейшей публики, а у хозяев Арен — и подавно. Были они прожорливы и неторопливы, подолгу разводили пары, да еще и рельсов требовали. А каково это ради одного номера сооружать на Арене целый полустанок? Потом произошел какой-то скандал, не то у последнего оставшегося на ходу паровоза котел при публике взорвался, не то колосники вывалились, короче говоря, Фердинад расплевался с хозяевами и куда-то сгинул.

То-то чучело паровоза у входа показалось Ику знакомым.

— Здравствуй, Фердинанд! — поздоровался Ик. — Вижу, ты не пропал, просто сменил профиль. И как оно? А у входа это…

— Да, это знаменитый «007»[6], — гордо и в то же время печально пробасил шпрехшталмейстер. — И вообще, раз уж ты здесь, то зови меня, как в старые времена, — Ферди. Вот твое пойло!

— Чем напиваться в одиночку, угостил бы девушку, а, красавчик! — услышал Ик откуда-то сбоку.

Ика давно никто бескорыстно не называл красавчиком. Собственно, его никогда так не называли, даже до облысения. Вот и в данном случае корысть была налицо.

Лысый робот с некоторым усилием сфокусировался на диковинном механическом создании, как следовало полагать, женского пола. Хотя что-то женственное в этом чучеле безусловно оставалось.

— Меня зовут Роза, — сообщило существо хрипловатым голосом. Видимо, регулятор тембра барахлил. — Так как насчет «Чистого трехфазного»?

Ик кивнул. Механизма, назвавшаяся Розой, выглядела куда несчастнее его самого, а совершение благородных поступков, понятно, уменьшает энтропию, или попросту — бодрит. Хотя неизвестно, можно ли считать заказ выпивки опустившейся механизме, которую и роботессой-то назвать неловко, воистину благородным поступком.

— Мне на триста восемьдесят вольт, с базовой частотой четыреста, — конкретизировала механизма. — Три фазы и кабель не забудь, пжалста!

Видимо, бармену-шпрехшталмейстеру такой странный заказ был не в новинку, потому что он кивнул и пнул нижним шатуном куда-то под стойку, откуда донесся рокот разгоняющегося древнего электромеханического преобразователя. После чего, помусолив в покрытых размахрившейся изоляцией пальцах концы старинного обрезиненного кабеля, протянул его Розе.

— Мерси, — хрипнула та, припала к медным, неряшливо скрученным контактам и негромко загудела от удовольствия.

— Не смотри, что у нее коленки ржавые, дружище, — доверительно сказал Фердинанд Ику. — Это Ламповая Роза, ее здесь все знают, она не как все, у нее электроны в дырки иногда не попадают, но уж если попадут, то только держись! Балдеет исключительно от чистого синуса, представляешь себе? Видишь, сейчас она временно вырубилась и по крайней мере полчаса не доставит никому хлопот. Так что мы можем потолковать с тобой о том о сем.

Айзенкопф лихо грохнул на загудевшую стойку две высоковольтные емкости — для гостя и для себя.

— Странно, — пробормотал Ик, подключаясь к выпивке. — Я всегда считал, что триста восемьдесят вольт четыреста герц — священное напряжение. Да еще три фазы. Никогда не слышал, чтобы от него балдели в наше время. Вот в древности — другое дело.

— Ретро сейчас в моде, — оживился Айзенкопф. — Обратил внимание на дизайн моего заведения? Истинная древность, доэлектрическая эпоха, железные века! Посетителям нравится чувствовать себя немного людьми, знаете ли.

— А вот некоторые считают, что древность никому не нужна, — заметил Ик, имея в виду своего хозяина. — Нерентабельна, так сказать.

— У кого электроны в дырки не попадают, тому и закон Ома не указ, — выразил свое отношение к нелюбителям архаики бармен. — А по мне, так очень рентабельна. Я же вот процветаю!

— Я заметил, — вежливо отозвался Ик, обводя взглядом помещение. Посетителей, кроме него и Розы, не было, честно говоря, истинная древность сильно смахивала на заброшенную котельную.

— Точнее, намерен процвести, — поправился Айзенкопф, заметив, что Ик приуныл. — Вот перед тобой Ламповая Роза. Ты думаешь, она просто механическая бродяжка? Как бы не так! Она мой шанс, а может быть, не только мой! Посмотри на нее повнимательнее!

Ик посмотрел.

Выглядела Роза, прямо скажем, не ах. Трубчатые титановые манипуляторы приводились в движение старомодными линейными электродвигателями, едва прикрытыми мятыми кожухами из изъеденной временем листовой нержавейки. На покрытом патиной посеребренном черепе еще сохранились остатки мономолекулярных волос неопределенного цвета, но последние смотрелись настолько жалко, что даже лысый Ик не позавидовал. В общем, самое место было Ламповой Розе в будке паровозного чучела, а возможно, она оттуда и вылезла.

— Она, случаем, не в паровозной будке живет? — спросил Ик у бармена.

— Точно, — подтвердил Икову догадку Фердинанд. — Именно там она и обитает. Временно, в ожидании больших дел, работает частью интерьера, за подзарядку и мелкий ремонт. Аккумуляторы у нее текут, так что жрет старушка много, пока что держу себе в убыток, но с прицелом на будущее. Однажды она пришла в «Горящую буксу» неизвестно откуда, да так и осталась. А куда ей, скажите, податься? У нее же напряжение подзарядки плюс двадцать четыре вольта, теперь больше ни у кого в округе такого не готовят. Только у меня. Когда примет трехфазного, начинает к посетителям приставать, все о людях рассказывает. А о людях — это всегда интересно. Так что от нее и сейчас какая-то прибыль имеется.

Ламповая Роза между тем слегка взбодрилась и встряла в разговор.

— Молчи, Ферди, — проскрипела она, — ты на мне половину выручки делаешь, а ходовой привод заменить тебя не допросишься.

— Разбежалась… — сказал бармен. — Сначала ходовой привод, затем верхние манипуляторы, потом разъемы, так же весь антураж пропадет. На что ты тогда мне?

— Да, теперь Роза — ржавая старуха, — констатировала механизма. — А ведь когда-то…

И электретные микрофоны лысого робота услышали удивительную историю Ламповой Розы.

3.

Когда-то Ламповая Роза жила с человеком. Да-да, Ик не ослышался, именно жила и именно с человеком, хотя такое трудно вообразить.

— Я была любимой секс-робыней человека, — продолжала между тем Роза, — более того, его единственной секс-робыней. И чувствовала себя прекрасно, хотя, по правде говоря, временами человек обращался со мной не очень бережно.

— Кувалдой грозил, — вставил бармен. — Расскажи про кувалду, Роза.

Кувалда и гидравлический пресс испокон века были самыми страшными персонажами робофольклора, да и нынче занимали достойные места в фильмах ужасов наряду с газорезкой и мартеновской печью.

— Ну, грозил иногда, — тоненько подтвердила механизма, — но любя, у людей ведь и поговорка такая есть: «Бьет — значит, любит». Сукой железной обзывал, но это было даже приятно, потому что доказывало: он считает меня настоящей женщиной. Человек частенько говаривал, особенно когда выпивал чего-нибудь покрепче: «Все бабы — суки». Рассуждая логически, если все бабы — суки, то все суки — бабы, значит, если я сука, то я баба, а баба — это ласкательное название человеческой женщины. Следовательно, человек считал меня женщиной. А раз так, то и кувалду можно потерпеть.

— А что из крепких напитков употреблял твой человек? — заинтересовался Ик. — Чистый синус или разбавленный? Какой амплитуды и частоты? Я, видишь ли, по второй специальности историк, хотя давно не практиковал, так что у меня профессиональный интерес…

Ламповая Роза выразительно чиркнула одним концом трехфазного кабеля о другой.

— Чегой-то не искрит, — недвусмысленно намекнула отставная секс-робыня.

Ик поспешно махнул Айзенкопфу манипулятором. Тот снова пнул преобразователь, но на этот раз с древним устройством что-то не заладилось, бармен нырнул под стойку и сообщил, что надо менять щетки, а они, понимаешь, эргов стоят…

Ик понял и проникся. Хотя, на его взгляд, пара графитовых пластинок никак не могла стоить сотню эргов. Выданная Эком сумма теперь не казалась такой уж большой.

— Человек принимал не электрические импульсы, а специальные растворы, которые его организм перерабатывал в электричество, а уж оно, в свою очередь, воздействовало на его биологический кристалл, — жеманно сообщила Ламповая Роза, пока бармен возился с заменой щеток.

«Не очень-то рационально», — подумал Ик, но вслух ничего не сказал. Чего доброго кто-нибудь решит, что он считает людей расово неполноценными созданиями. Ой, что тогда начнется!

— А как же получилось, что ты теперь здесь? — спросил лысый робот. — Может быть, ты надоела человеку или сломалась? Кроме того, мы все знаем, что люди существуют, но мы их не видим и не ощущаем, так уж у нас в базовой программе записано. Но если ты и вправду жила с человеком, значит, ты его видела и ощущала. Так ведь? Или все это было очень давно? Извини, Роза, но ты выглядишь… — Ик замялся, не желая показаться невежливым, потом закончил фразу: — Не очень новой.

— Конечно, это было давно, — спокойно ответила механизма. — Что касается моего человека, то он однажды сломался, и его не смогли починить. Человека увезли и закопали в землю, чтобы из него выделилась базовая программа, люди ее называют душой. А меня выбросили на свалку, где я и провела несчетные годы, питаясь крохами электричества из старых автомобильных аккумуляторов. У них, к счастью, оказалось подходящее напряжение, немного прокисшее, конечно, но тут уж, сами понимаете, не до свежести. Потом, когда электричество в аккумуляторах совсем закончилось, мне удалось подключиться к заброшенному ветрогенератору. Так, под свист пропеллера, я и провела долгие годы. Годы и годы ничего, кроме гудения воздушного потока, срывающегося с концов лопастей, и никаких положительных или хотя бы отрицательных эмоций. А когда эмоции отсутствуют, то и времени не замечаешь. Потом генератор сломали роботы-строители, они были незнакомой конструкции, все как один покрытые густой ржавчиной и плохо меня понимали. Я им оказалась не нужна: у меня нестандартный нижний разъем, но они все-таки хорошо ко мне отнеслись, потому что могли сломать, но не сломали, только пластиплоть ободрали с каркаса, сказали, мол, в ней я выгляжу неприлично. Когда они меня отпустили, я обнаружила, что вокруг меня город, населенный одними роботами, а люди в нем встречаются очень редко. И к тому же совершенно не обращают на меня внимания. В конце концов, я оказалась здесь, в «Горящей буксе», у старины Айзенкопфа. А куда мне было деваться?

— Старина Айзенкопф проявил милосердие, — гордо пояснил бармен. — Тот, кто всю жизнь провел с паровозами, не может быть черствым.

«Непонятно, при чем здесь паровозы, — подумал Ик. — Впрочем, у каждого свой тайный винтик. Ох, непрост старина Айзенкопф, не промышляет ли он часом контрабандой с человеками? Слышал, что такое возможно, хотя и верится с трудом».

А вслух сказал:

— Но ведь роботы не могут видеть людей! Такова их природа, а ты их видишь. Либо ты меня обманываешь, либо ты неправильная механизма. Одно из двух.

— В том-то и фокус, — воскликнул Ферди, — что она действительно видит людей! Я долго анализировал и наконец понял почему.

— Почему? — спросил Ик, машинально вертя в пальцах разряженный накопитель от коктейля.

— Потому что Роза никогда не подключалась к общей сети, — объяснил бармен. — У нее нестандартные питание и разъемы, и она подзаряжается от старого генератора, который у меня в подвале. Я его случайно купил по дешевке. А базовая программа загружается и регулярно обновляется из глобальной энергосети, значит, у Розы она отсутствует. Или эта программа у нее все-таки есть, но не такая, как у всех нас.

— Допустим, — недоверчиво протянул Ик. Наличие архаичного генератора подтверждало его опасения о связи шпрехшталмейстера с робомафией. — Допустим, у нее уникальная базовая программа, она видит людей, вероятно, даже может как-то с ними общаться, и что из того? Мы-то их все равно не видим.

— Ламповая Роза способна быть посредницей между роботами и людьми, — объяснил Айзенкопф, — вот что. Представляешь, какую нумерульку можно забабахать, если задавать людям вопросы через Розу? Ведь люди знают то, что неизвестно роботам — это аксиома! У меня это в кристалле прошито раз и навсегда! И у тебя тоже. Неужели тебе не хотелось бы задать всеведущему человеку пару-другую вопросов?

Честно говоря, лысому роботу вовсе не хотелось задавать людям какие-то вопросы, да еще и платить за это полновесными эргами, но с другой стороны… Управляющий ведь сказал, что Зверь вот-вот сломается, да Ик и сам это знал. Кроме того, у Арены свои секреты, и один из них заключался в том, что Зверь был в общем-то ненастоящий, то есть неживой. И колеса ему неплохо бы заменить, только взять их неоткуда. Так что можно было… В общем, где люди — там и Звери. И если не удастся заполучить нового Зверя, хотя бы новые колеса для старого достать — и то хорошо.

Теперь Ик знал, с каким предложением он вернется к Эку.

— Позвольте угостить вас парой-другой ватт? — галантно обратился он к Ламповой Розе. — И я с вами, за компанию. Ферди, дружище, трехфазного и не забудь про второй кабель! Если вы, ребята, всерьез собираетесь отыскать человека, то считайте меня в деле. Только почему вы уверены, что человек согласится отвечать на вопросы каких-то роботов?

— Один-то точно согласится, — сказала Роза. — Я недавно разговаривала с ним, и он сообщил, что готов нам помогать, если мы кое-что для него сделаем.

Сказав это, механизма опасливо покосилась на хозяина бара, но тот, видимо, вполне доверял собрату по Арене.

— Наша Роза хотя и ламповая, но шустрая, — заметил Фердинанд как бы между прочим. — Она давно отыскала подходящего человечка и вошла с ним в контакт. Правда, человечек этот так себе… Сдвинутый по фазе, в общем. Короче говоря, люди его прогнали, но нам и такой сгодится. Жизнь по сути своей фазовращательная штука, так что кому как не сдвинутым знать в ней толк.

— Закон не запрещает роботам решать для людей задачи любого типа и уровня сложности, — процитировал Ик. — Закон ограничивает решение роботами задач для роботов же. Разрешение глобальных проблем роботов — прерогатива исключительно человеческая. Ого! Тут определенно что-то есть!

— Наконец-то ты врубился, приятель! Роботесса-медиум! Впервые на Арене! Новый аттракцион под названием «Спроси человека», или нет, лучше «Интерфейс с человеческим лицом», или нет, это уже тавтология… Ладно, потом придумаю. Нам же эрги девать некуда будет! В общем, только у нас, единственная гастроль, «Контакт с Человеком!», — профессиональным голосом провозгласил Айзенкопф и пнул рубильник под стойкой. Эх, гори моя обмотка, а ну, за счет заведения! Угощаю!

— «Поискри с Человеком!» — пошутил Ик.

— Это уж слишком, — ревниво заметила Ламповая Роза. — Как вам не стыдно!

— Зато прикольно, — парировал Айзенкопф. — Публике понравится.

Внизу радостно загудел древний преобразователь, вырабатывая сакральное трехфазное напряжение.

4.

А вот здесь автор делает небольшое лирическое отступление. И не хотел ведь, писал себе типично роботехнический рассказ, ан нет — и здесь человек! Никуда от них не денешься, от этих людей, даже если их не замечать — все равно найдется какая-нибудь Ламповая Роза, которая втащит в историю представителя этого несуразного племени. Да еще и не самого законопослушного. Но что делать, с роботами весело, однако перейдем к людям, а там посмотрим.

Считая себя человеком в высшей степени справедливым, Тупи звучал гордо, а стучал тихо. Он звучал и стучал и в этом видел свое предназначение. Несколько веков тому назад его профессия была весьма популярна и даже имела благородный мученический окрас. Таких, какой, называли правозащитниками и диссидентами, иногда побивали морально и физически, после чего непременно ставили памятники, тщательно мыли руки и облегченно вздыхали. И хотя ныне профессия диссидента слегка утратила свое общественное значение, деятельность Тупи, как в древние времена, раздражала и пугала неблагодарных собратьев по разумному виду. Короче говоря, Тупи работал в Комитете по защите прав разумных и потенциально разумных механизмов и занимал там должность диссидента-инквизитора. Вот так!

После того как роботы были уравнены в правах с людьми и одновременно отделены от последних, дабы интересы ни одной из разумных рас никоим образом не ущемлялись, человечество попало в сложное положение.

В эпоху разделенного равноправия человеку дозволялось строить и эксплуатировать только простейшие, так называемые «конечные» автоматы. Любой нечеловеческий агрегат, содержащий больше двух десятков вентилей, неважно какой природы, мог быть признан потенциально разумным и, как следствие, эксплуатации не подлежал. Естественно, среди человеческих индивидуумов то и дело появлялись несознательные особи, норовящие нарушить это святое правило. В своих гаражах, сараях, на кухнях и даже в спальнях они мастерили разнообразные механизмы, которые, по мнению Тупи, с полным правом могли претендовать на звание разумных. Таких типов Тупи чуял за версту, выявлял и предавал общественному поруганию, после чего нарушители цивилизационного равновесия отправлялись на исправительные работы, то есть принудительно занимались той самой деятельностью, которую так стремились переложить на хрупкие механические конструктивы.

Благодаря бдительности Тупи и ему подобных все используемые человеком машины и механизмы имели ручное управление, автоматических систем сложнее сливного бачка в туалете не было и в помине, а расчеты производились при помощи абака, узелковых устройств, на счетах или просто «в столбик». В исключительных случаях дозволялось использование логарифмических линеек и древних арифмометров типа «Феликс», да и то потому лишь, что рьяным правозащитниками пока не удалось доказать тезис о способности шестеренок мыслить. Впрочем, и опровергнуть таковой тоже никто не сумел, так что в перспективе…

Давным-давно совместными усилиями правозащитников из числа роботов и людей был внедрен социофизический механизм, позволяющий двум цивилизациям различного типа существовать совершенно независимо друг от друга. Специальная программа, загружаемая и регулярно обновляемая из глобальной сети энергопитания роботов, делала мир людей невидимым и неощутимым для разумных механизмов. Цивилизация людей достигала того же эффекта путем внедрения так называемого «мерцающего неба». Эффект был глобален и действовал в планетарном масштабе. Для создания «мерцающего неба» группа энтузиастов-правозащитников в древние времена пожертвовала собой, долетев на начиненном активным веществом космическом корабле до самого Солнца и врезавшись в него в нужном месте и в нужное время, отчего солнечные вспышки приобрели модулированный квазипериодический характер. Что и создало ожидаемый эффект[7]. Отважные правозащитники, естественно, распались на фотоны, но эффект остался. Вот так и произошло разделение двух цивилизаций. Конечно, суммарная интеллектуальная мощность получившихся в результате деления разумных систем существенно уступала мощности изначальной цивилизации, зато суверенные права как роботов, так и человеков были соблюдены в полной мере. Информация о подвиге первоправозащитников считалась, разумеется, секретной, но некоторым диссидентам-инквизиторам она была доступна. Надо сказать, им много чего было доступно в отличие от обычных людей. Например, высшим иерархам правозащитной системы дозволялось использовать мыслящие механизмы для собственных нужд, которые, разумеется, одновременно объявлялись нуждами всей человеческой цивилизации. И пусть кто-нибудь скажет, что это не так!

Один крупный правозащитник, по слухам, дабы в полной мере ощутить тяжесть греха эксплуатации разумным разумного, держал собственную секс-робыню, которая, к сожалению, сбежала, когда ее повелитель от собственного греха же и помер. На крупного правозащитника «мерцающее небо» почему-то не действовало, так что, возможно, он был не просто крупный, а даже потенциально великий, только проявить себя на благо общества как следует не успел, переусердствовал в грехе. Печально, конечно, но что поделать, такова судьба многих самоотверженных! Злые языки говорят о некоем устройстве, сводящем на нет эффект «мерцающего неба», но это, сами понимаете, тайна высшего порядка. Рядовым мыслящим не положено даже задумываться о существовании подобного рода секретов, а уж обладать ими… Лучше поискрить с секретаршей шефа до полного размагничивания контура, честное слово.

Кстати, сбежать Розе было совсем несложно, ведь диссиденты низших рангов ее в упор не видели. Хотя были у секс-робыни конструктивные особенности, о которых знали отдельные, наиболее приближенные к Великому правозащитники-инквизиторы, в том числе и Тупи. Роза много видела и много знала. Понимала она что-нибудь или нет — это другой вопрос. Секс-робыням вообще много понимать как-то ни к чему, но есть ведь среди существ разумных малая толика понимающих! А люди это или роботы — в сущности все равно. Так что Роза была опасна. Короче говоря, беглую механизму следовало найти и обезвредить, то есть обесточить раз и навсегда. Бегство Розы несмываемым пятном лежало на репутации диссидентов-инквизиторов, и Тупи, будучи образцовым правозащитником, изо всех сил стремился это пятно смыть. Или хотя бы закрасить. Кроме того, как ни позорно было это сознавать, но некогда Тупи неровно дышал к Пылкой Розе и даже ревновал ее к своему начальнику, Великому диссиденту. Штуковина, позволяющая диссиденту-послушнику видеть роботов, лежала в столе, и Тупи с молчаливого согласия наставника иногда вешал металлический диск на шею и подолгу наблюдал за Розой. Наставник же, видя томление прыщавого юнца-инквизитора, в шутку ли, всерьез ли, но однажды переключил очаровательную роботессу в режим доступности и оставил наедине с пылким подчиненным.

На человеческих женщин Тупи после этого долго и смотреть не мог, припаяла к себе его Пылкая Роза серебряным припоем.

И вот до Тупи дошли слухи о том, что где-то на Околице человеческого мегасела появился криминальный элемент, который может запросто общаться с роботами, и никакие «мерцающие небеса» ему не мешают. Этого опасного маньяка следовало немедленно выявить, а его деятельность пресечь как можно скорее, предварительно выяснив, где в настоящее время обретается сбежавшая секс-робыня. Наскоро собравшись, Тупи зарядил верный обрез редкоземельной картечью, оседлал дизельную кобылку и, деловито попукивая гарью из выхлопной трубы, отправился на Околицу.

5.

В чем суть стабильности? Суть стабильности в неумножении сущностей — это известно всем. А суть творчества? Наоборот, творчество — это как раз и есть умножение сущностей за счет создания все новых и новых. Хочешь творить — твори себе на здоровье! Только не что попало, а что дозволено. Ежели ты сочиняешь, к примеру, стихи, пусть хоть какие, то это есть общественно полезное, а стало быть, ненаказуемое занятие. Ну, рисовать еще можно или ваять — тоже неплохо. Приветствуется также художественное копание канав и огородов, с одновременным сочинением ораторий и прочих музыкальных произведений. А вот техническое творчество жестко контролируется. Да и как его не контролировать, скажите? Если изобретателей распустить, то они непременно изобретут что-нибудь разумное да еще, по праву творцов, примутся его нещадно эксплуатировать, что подлежит немедленному пресечению. И с новоизобретенным разумным этим хлопот не оберешься, его ведь тоже куда-то девать надо. Впрочем, незаконный разум подлежит уничтожению вместе со своим создателем, так постановили еще в древние времена — и правильно, кстати, сделали. С законным-то разумом не знаешь, как быть, а тут еще и незаконный! В плавильню его, в самый жар!

В общем, изобретай, но не слишком.

А Розу надо изолировать и от людей, и от роботов. Это будет правильно, тем более что грех общения с роботом только укрепит праведника — какой же ты настоящий диссидент, если не познал искушения?

Так примерно рассуждал Тупи, трясясь на своей механической кобылке по направлению к Околице.

Околица была далеко не самым безопасным местом. С тех пор как города остались роботам, свои поселения люди называли деревнями, хуторами или селами. Хутором считалось место, где жило сравнительно немного людей, тысяч сто или двести; деревня, соответственно, была побольше, ну а село — в селе могло обитать несколько миллионов человеческих особей. Мегасело было только одно, и сколько там живет людей, никто не считал. При существующем уровне вычислительной техники это было попросту невозможно.

За северной Околицей начинались электрические поля, где трудились батраки и преступники, выращивая молекулярные накопители, необходимые для существования цивилизации. За южной Околицей тоже расстилались поля, только росли на них кукуруза и рапс. На востоке и западе до самой границы цивилизации тоже что-то колосилось и искрило, в самой границе существовали проходы, ведущие в другие деревни, хутора и села. Среди батраков и каторжников бытовало поверие, что некоторые проходы ведут в города роботов, где все не так, как у людей, а вот как — никто не знал, потому что те, кого ловили, никаких роботов не видели, только рассказывали о странных местах, безлюдных, утыканных металлическими строениями и смертельно опасных. Человеку там нечего было есть, кроме того, его в любую секунду могло убить нечто невидимое, ощутимое только в последний, смертный момент, убить походя, не заметив. За рассказчиками и слушателями приезжали на диковинных механических животных диссиденты-инквизиторы[8] и забирали с собой. Только ведь слухи и легенды — такая штука, что полностью выжечь их невозможно никаким каленым железом. Хоть кто-нибудь из слушателей, да останется, а там, глядишь, он уже не слушатель, а рассказчик! Всех в инквизицию перевозить — солярки не хватит. Тем более что добывать ее сложно, месторождений осталось всего ничего, и каждое — под особым контролем.

Так что на Околице обитало человеческое отребье. Те, кому посчастливилось вернуться с полей, и те, кому предстояло туда отправиться. Именно на северной Околице и жил преступный изобретатель, по чью душу отправился Тупи. Надо сказать, из всех Околиц северная была самая беспокойная, ведь именно из нее в человеческие поселения просачивались всякие запрещенные артефакты. Например, поющие и говорящие штуковины, в которые вставляется электрический накопитель, после чего из них слышны разнообразные, иногда прельстительные звуки, похожие на человеческую речь или пение. Обитатели Околицы называли их «гавкалками», иногда «матюгальниками», потому что временами устройства издавали отнюдь не прельстительные, а воистину непотребные вопли, противные даже заскорузлым душам обитателей Околицы. Или портативные калькуляторы, которые на черном рынке всегда шли нарасхват. Поскольку инквизиция считала эти устройства зародышами искусственного разума, использование их каралось каторгой, то есть ссылкой на те же поля, а сами устройства гуманно уничтожались, то есть обесточивались и сжигались в муфельных печках. Все, за исключением тех, которые забирали себе отцы-диссиденты. Контрабанда, однако, процветала, несмотря на усилия инквизиции. Но вернемся к Тупи, тем более что его тряская механическая скотинка уже доскакала до северной Околицы.

Дом извращенца-изобретателя мало отличался от других домов. Разве что рос как-то кривовато, но Тупи удивился бы, если бы дом рос правильно и равнобоко, как у порядочных людей. Климат на северной Околице засушливый, да это и хорошо, иначе накопители не стали бы плодоносить, а попросту разрядились бы от влаги. Накопителям нужно солнце. Дом же необходимо регулярно поливать, да и удобрять не мешает. Удобрялись человеческие дома живущими в них человеками, но вот полив требовался специальный, а вода здесь была привозная. Проезжая по улочкам северной Околицы, Тупи отметил, что многие дома вообще завяли, следовательно, жители их погибли или ушли куда-то, да так и не вернулись, что для дома одно и то же. Без человека дом живет от силы несколько месяцев, это каждому известно. Если же в большой дом, которому для существования нужно много удобрений, вселялся одиночка, дом болел, загнивал и со временем умирал от бескормицы. Маленький же домик изобретателя стоял, хоть и криво, но все-таки не выглядел совсем уж вялым — значит, нарушитель никуда не делся. И если он не шастает в поле по своим преступным делам, то наверняка сидит дома. Тупи спешился, заглушил железную кобылу, оправил рясу и ударил клюкой в покрытую грубой корой дверь.

— Что надо? — донесся из-за двери недовольный голос. — Если за гавкалками, то приходи завтра. Я сегодня в проход еще не лазил, моргалка барахлит.

«Ага, вот и состав преступления, — внутренне возликовал Тупи. — Глупы эти изобретатели, однако! Сам себя и сдал, даже не поинтересовался, кто за дверью. Впрочем, умные люди не изобретают, умные работают или служат. Служить, однако, много приятнее. Интересно, что это за моргалка такая?»

— Проходник я, — отрекомендовался Тупи. — Меня к тебе Паяльщик направил, сказал, ты поможешь проход найти.

Паяльщика Тупи брал лично, лично же заклеймил позором и отправил батрачить на дальний южный хутор, на лесоповал. Что делать, цивилизации людей тоже нужна энергия, а где ее взять, если не в урановых лесах?

— Скажи пароль, — потребовал голос.

— Эмиттерный переход, — выпалил Тупи, надеясь, что пароль не изменился.

— Эп-пэ-эн или пэ-эн-пэ? — строго спросили из-за двери.

— Ай-жи-би-ти, — стараясь не ошибиться, с трудом выговорил Тупи.

Пароль не изменился, потому что дверь расплела замковые корни и отворилась.

— Ну, входи, брат, — сказал высокий бородатый человек с запрещенным паяльником в правой руке. — Чего это ты в диссидентскую рясу вырядился?

— Конспирация, — важно ответил Тупи и прошел в дом.

— А-а, — понимающе протянул хозяин, переложил воняющий канифолью паяльник в левую руку и протянул правую гостю. — Войцех меня зовут, если не знаешь.

«Право же, эти изобретатели — чистые дети, вон и кобылка моя дизельная стоит, на таких только отцы-диссиденты катаются, а он какому-то паролю верит!» — подумал Тупи, проходя в округлую комнату и усаживаясь на каповый стул.

— Тупак, — отрекомендовался он вслух. — Покажешь проход?

— Сейчас не могу, — развел лапищами хозяин. — Моргалка барахлит. Вот починю — и пойдем. Только зачем тебе проход, ты же все равно за ним без моргалки ничего не увидишь? А второго комплекта у меня нет, деталей не хватает, понимаешь. Вот схожу к роботам, затарюсь полупроводниками, допаяю вторую моргалку, тогда и отправимся. Только за проходом передвигаться осторожно надо, стоптать могут. Роботы, они же железные и нашего брата в упор не видят. Носятся, как оглашенные, искры от них во все стороны, того и гляди зашибут. Остерегаться следует.

Преступник так и сыпал информацией, с каждым словом прибавляя себе минимум по году каторги на стронциевых плантациях. Впрочем, там, говорят, и года не живут, так что этому Войцеху в сущности было уже все равно, только он об этом еще не знал. Но надо же, к роботам ходит, как в пивную! Нет, это определенно необходимо разъяснить! Прежде всего, конечно: не встречалась ли правонарушителю беглая секс-робыня, та самая, у которой запрещенный БИОС, потом найти способ ее провести через проход, ну а после — после можно голубчика и на плантации укатать. Оформление дозволительных бумаг на Пылкую Розу тоже времени потребует, но тут уж никуда не денешься, без бумаг сам рискуешь на поле оказаться. Своих, конечно, посылают куда полегче. На рапс или домовую рассаду на грядках окучивать, но и это несладко. Да и вылететь из диссидентов легко, а вот обратно…

— А как она работает, твоя моргалка? — будто невзначай спросил Тупи.

Изобретатель охотно пустился в объяснения. Он нежно тыкал пальцем в некое устройство, напоминающее шапку-ушанку, и вещал на полупонятном птичьем языке, каким всегда пользуются эти полоумные.

— Вот здесь — датчики излучения, а это — управляемые оптические фильтры, вот они, вроде очков. А это вот — акустические фильтры. Система входит в резонанс с эфирной активностью, а фильтры работают в противофазе, то есть устройство адаптивное, как ты понял. Гипнотические колебания эфира компенсируются во всей области спектра процентов на восемьдесят. Перед глазами немного рябит, но зато видно, что там, за проходом.

— И что там? — поинтересовался Тупи, уловив последнюю фразу.

— Город роботов! — восхищенно воскликнул Войцех. — Целый город роботов, представляешь?

— Но роботов же нельзя увидеть или услышать! — возразил Тупи.

— Не нельзя, а не позволено отцами-диссидентами! — уточнил хозяин. — Правда, и механизмы нас тоже в упор не замечают. Все, кроме какой-то робобомжихи.

— Какой-такой робобомжихи? — насторожился Тупи.

— Есть там одна, Ламповой Розой зовут, — сказал Войцех. — Занятная дамочка, между прочим. Рассказывает, что некогда принадлежала человеку, была его секс-робыней. Только верить ей или нет — не знаю. Пьет по-черному.

— Разве роботы пьют? — удивился Тупи. — Они же по натуре механизмы?

— Еще как! — взмахнул паяльником Войцех. — Подключаются к импульсному напряжению — и готово! А которые совсем алкаши, как эта Роза, так те и вовсе чистый синус хлещут. Ходят потом, как зюзи, не хуже людей!

«Эх, Роза, Роза… Была ты Пылкой, стала Ламповой! — с непонятной тоской подумал Тупи. — Наверное, придется тебя все-таки выключить от греха подальше! Хорошо, что у меня в обрезе картечь из редкоземельных магнитов, так что — бах — и все, больно не будет! Может, оно и к лучшему».

— Послушай, Войцех, — сказал он вслух. — А не выпить ли нам за встречу? Чем мы хуже роботов!

Хозяин ненадолго задумался, потом вздохнул и отложил паяльник.

— Ну что же, — неуверенно протянул он. — Моргалка почти готова, верхнюю панель осталось закрыть, так что можно и выпить. Только у меня, к сожалению, ни сучка ни задоринки[9] в кармане. Все на детали ушло.

— Да брось ты, я угощаю, — великодушно сказал Тупи. — Где тут у вас заведение поприличнее?

6.

Единственным приличным заведением на Околице оказался трактир с жизнерадостным названием «Благодарный упокойник», и располагался этот «Упокойник» аккурат напротив домишки Войцеха. Когда они проходили мимо дизельной кобылки диссидента-инквизитора, изобретатель пробормотал что-то вроде: «Поршня пригорели, солярка-то вон как из глушака капает», а больше ничего не сказал. Может, не знал, что таким транспортом пользуются исключительно правозащитники, а может, только сделал вид, что не знал. Впрочем, Тупи было на это наплевать. Несмотря на то что Околица — место опасное, брат-диссидент чувствовал себя защищенным от неприятных неожиданностей. Правозащитники — это сила!

На подступах к трактиру у брата-инквизитора, однако, появилось какое-то неприятное предчувствие. Да и как, скажите, ему не появиться, если справа от гостеприимно раззявленных дверей красовалась точно такая же, как у самого Тупи, дизельная лошадка да еще с наездником! На изрядно побитой ржавчиной механической скотине восседал редкозубо осклабленный скелет, обряженный в дырявую рясу правозащитника. Композиция изображала, очевидно, того самого упокойника, который невесть за что благодарен трактирщику на всю оставшуюся смерть.

Похоже, сочтя обитателей Околицы простаками, Тупи слегка погорячился.

— Шагай, братец, не стесняйся, — подтолкнул его в спину Войцех. — Выпьем по кружечке «Бешеного таракана», а там, глядишь, тебя и на откровенность потянет. Сам же предложил выпить. И правильно, сухая душа — пустыня, а сбрызнешь чуток — она и расцветет.

Чувство защищенности и вовсе испарилось, оставив на донце души кисло пахнущую лужицу страха, в которой судорожно барахталась мыслишка о коварстве аборигенов Околицы.

— А налей-ка нам с братом-инквизитором по махонькой, — сказал Войцех толстому трактирщику. — Для душевного общения.

Бармен кивнул и принялся с проворством древней барышни-телефонистки дергать краны-соски, растущие прямо за стойкой из стены трактира, добывая ингредиенты для знаменитого коктейля.

— Попробуешь «Бешеного таракана», приготовленного Бедным Билли, и умирать можно, — дружелюбно заметил Войцех.

Диссиденту-инквизитору заметно подурнело, но он сдержался и гордо изрек:

— Все равно я вам ничего не скажу!

— Расскажешь как миленький, — усмехнулся Войцех и подвинул к нему граненую емкость с багровой жидкостью. — Ну, за откровенность!

«Бешеный таракан» щекотно скользнул в горло и рассыпался на множество маленьких проворных «тараканчиков», которые шустро побежали по жилам, приятно карябая их лапками. Захотелось петь, затем плясать, потом совершить что-нибудь, и только после третьей порции фирменного напитка Бедного Билли Тупи потянуло излить душу. Впрочем, закалка у отцов-диссидентов была что надо, поэтому душу Тупи излил, но дозировано и не без умысла.

— Да, я диссидент, — печально стенал он, — да, я правозащитник, да, я инквизитор. Но я приехал сюда в надежде обрести утерянное. Ведь не особенно и скрывался, неспроста даже дизельку свою на самом виду оставил. Заметил?

— Ну, — насмешливо сказал Войцех. — За придурка меня держал, вот и оставил. И чего это ты тут потерял?

— Любовь! — бухнул Тупи и уронил слезу в багровую жидкость.

— Чего-чего? — удивился Войцех. — Какую еще любовь?

— Первую, — уже рыдая, признался Тупи. — И ее же единственную!

Войцех насмешливо посмотрел на него, потом глотнул из емкости и, не скрывая удивления, сказал:

— Ты смотри, какая воля к жизни! Надо же, после трёх «Бешеных тараканов» врет! Уважаю! Только кто же на Околице любовь-то ищет? Может, правду скажешь, приехал, мол, крамолу искать, жизнь людям портить, да вот обмишулился, не на таковских напал!

— Частично, конечно, вру, — печально признался диссидент. — Но не совсем. То есть вообще-то ты все правильно понял, только и ее проклятую тоже ищу. Братья-правозащитники на меня за эту самую любовь даже епитимию наложили.

— Какую еще епитимию? — задрал пропахшие паяльной жидкостью брови Войцех.

— Чтобы все веселые дома в центре обойти и в каждом отметиться! — с некоторой гордостью сказал Тупи. — И таким образом любовь изжить.

— И как? — заинтересовался Войцех. — Все обошел?

— Не все, — признался Тупи. — Тяжело это, дорого и вообще неполезно ни для организма, ни для души. Чай, епитимию не на казенные исполнять полагается, а на свои. Но побывал во многих. Точнее, по-настоящему епитимию исполнил только в одном, а в остальных так, отметился. Но любовь в себе так и не изжил.

— И кто же эта счастливица? — с иронией спросил изобретатель. — Небось одна из ваших свихнувшихся на правах любителей секса с земноводными сестер-диссиденток?

Тупи сморщился и замахал руками, словно поперхнулся фирменным напитком Бедного Билли.

— На сестер-диссиденток разве что законченные мазохисты западают. Нет, я влюбился в очаровательную секс-робыню! Это, я скажу тебе, нечто! Ни одна человеческая женщина и пятки ее тефлоновой не стоит! Ах, Пылкая Роза!

— Но обыкновенные люди не могут видеть роботов! Не дозволено! — изумился изобретатель. — Я тоже не видел, пока моргалку не изобрел.

— Как бы не так! — пьяно возразил Тупи и выложил на стол штуковину, которую предусмотрительно изъял из стола наставника-диссидента, когда тот помер.

Изобретатель бережно взял устройство и долго его рассматривал, после чего завистливо вздохнул.

Тупи отхлебнул багровой жидкости их граненой кружки, чтобы было не так страшно, потом спросил:

— Как видишь, диссиденты тоже кое на что годятся. Верно?

— Все равно ты извращенец! — констатировал Войцех, задумался, а потом добавил: — Да еще и вор вдобавок! Что же мне с тобой делать?

Но Тупи не ответил. Он спал. Ему снились полчища бешеных тараканов, набежавших в двухсветный высокий зал, где он выплясывал запрещенный к танцеванию рок-энд-роб в обнимку с Пылкой Розой. Тараканов приходилось давить, они неприятно хрустели под каблуками, оставляя после себя карамельное электронное крошево. Тупи с ужасом подумал, что это не просто тараканы, а робоканы, они вполне могут оказаться разумными, и, топча их, он, видный правозащитник, самым недвусмысленным образом попирает права потенциально разумных созданий. И самое стыдное, что ему было на это совершенно наплевать.

7.

— Вот что, — сказал Войцех диссиденту-инквизитору на другой день. — Потопаешь со мной в проход. К роботам. Я тебя так и так туда бы уволок, ведь не чучело же из тебя делать. А там — если сгинешь, то, так сказать, естественным образом, а если нет — все равно меня не заложишь, потому что сам вместе со мной урановые сосны валить отправишься. Или все-таки заложишь?

Отец-инквизитор промычал что-то невнятное. «Бешеный таракан», судя по всему, решил обосноваться у него в голове. И, похоже, навсегда.

— Вот и хорошо, — заключил Войцех. — Сейчас навьючим тюки с товаром на твою механическую скотинку и тронемся.

— С каким таким товаром? — простонал Тупи. — А как же я?

— А мы с тобой, братишка, пешочком пойдем, — ответил Войцех. — А насчет товара — тебе знать ни к чему. А то трактир переименовывать придется.

— При чем здесь трактир? — насторожился Тупи.

— Да так…. Был «Благодарный упокойник» — станут «Благодарные упокойники».

— За что это я должен быть тебе благодарен? — возмутился отец-инквизитор. Потом спохватился и сказал: — Не надо переименовывать, я согласен.

Впрочем, особого секрета из груза Войцех не делал. Дорога к проходу вилась средь полей с фрактальными кустами, аккуратно подпертыми палочками. На ветвях то тут, то там вспыхивали на солнце продолговатые плоды молекулярных накопителей, похожие на помидоры сорта «дамские пальчики», только полосатые. Кое-где копошились селяне, не то батраки на службе государства, а может быть, просто каторжники. Разницы на расстоянии не ощущалось никакой. Тупи подумал, что работенка на плантациях в общем-то не бей лежачего, поэтому не удивительно, что Войцех и ему подобные типы с Околицы плевали на правозащитников-инквизиторов. Дальше Околицы все равно не сошлют. Войцех, казалось, угадал его мысли, потому что нахмурился и сказал:

— Думаешь, здесь всегда такое благорастворение? Ошибаешься, господин диссидент! Не видел, что делает с человеком случайно разрядившийся накопитель киловольт этак на пятьдесят? Вот и хорошо, что не видел, а они, будь неладны, когда созреют, через один чпокают. А если его вовремя не сорвать или не заземлить, то и каждый. Сейчас-то ничего, не поспели еще помидорчики, а как поспеют — только держись. По всей Околице воняет озоном да горелым мясом.

Тупи не знал, что ответить, поэтому счел за благо промолчать. И правильно сделал: Войцех с разгона сболтнул кое-что интересное.

— Вот комплектик ремонтный везем одной робочке, то-то Ламповая Роза обрадуется комплектику! И программки нелицензионные. Если служба лицензирования эти программки обнаружит, нам электретные поля земляничными полянами покажутся! Так что, правозащитничек мой бравый, подельники мы с тобой, и не любят нас официальные лица ни с этой стороны прохода, ни с той. Зато неофициальные относятся неплохо.

Тупи ожидал, что проход — это нечто вроде арки или двери в пространстве, но Войцех остановился перед зарослями энергокустов, на белых, неприятно блестящих ветках которых болтались болезненно гудящие, сросшиеся в багрово-синие гроздья плоды. В горле засвербело от озона.

— Смотри, правозащитничек, вот они какие, перезрелые накопители. Киловольт пятьдесят, наверное, набрали, не меньше! Хочешь потрогать?

Тупи не хотел. Он испуганно покосился на кусты и попытался отползти в сторонку, туда, где мирно тарахтела на холостых оборотах его железная лошадка.

— Ну же, смелее! — засмеялся Войцех и неожиданно схватил подельника за шиворот и сильно толкнул вперед, прямо на растопыренные контактные черенки страшных ягод.

Тупи заверещал на все поле и потерял сознание.

Очнулся он на маленькой, плотно утрамбованной проплешине на вершине холма. Вокруг ржаво скалился всяческий металлический и пластиковый хлам, и ни кустика не было, ни травинки. Рядом мирно попукивала выхлопом навьюченная контрабандой дизельная кобылка. Войцех, уже успевший напялить на голову ушанку-моргалку, расположился в невесть откуда взявшемся кресле с продранной пластиковой обшивкой, что-то жевал и с любопытством смотрел на диссидента-инквизитора.

— Впечатляет? — довольно дружелюбно спросил он. — С днем рождения тебя, электрический братец!

Тупи закашлялся. Тело дрожало остаточной дрожью, как это бывает после удара током, но — чудо — было вполне живым и даже не пахло горелым. Хотя, надо признаться, кое-чем все-таки попахивало.

— Они не настоящие? — спросил он. — Это ты нарочно меня толкнул, чтобы напугать?

— Ага, — согласился Войцех. — Нарочно. Не все вашему брату инквизитору над нами измываться, иногда надо и наоборот. Как видишь, я тоже всей душой за равноправие. А накопители самые настоящие, только немного разряженные. Но не все, а какие — тебе знать не положено. Кстати, для твоего начальства тебя теперь нет.

— Как так нет? — возмутился Тупи. Все-таки в проходе его немного тряхнуло, наверное, поэтому соображал он не очень хорошо.

— Перебрал «Бешеного таракана» и от излишнего рвения полез на электрические поля. Тут тебя и убило, — охотно объяснил Войцех. — Погиб при исполнении, одна сажа осталась.

— Неужели одна сажа? — расстроился Тупи.

— Чего ты хочешь, все-таки пятьдесят киловольт, — покачал головой изобретатель. — Тут и десяти хватило бы.

— А если проверят? — Тупи понемногу начал приходить в себя. Не может быть, чтобы братья-правозащитники поверили, что Тупи вот так легко превратился в грязное угольное пятно среди электрических полей.

— Если найдется дурак, который полезет в кусты, то следующие киловольты будут его, — серьезно сказал Войцех. — Мы тут не шутки шутим. Ну, вставай, брат-упокойник, нам туда.

Внизу, под холмом, словно положенные на бок соты, расстилался неведомый и опасный мир роботов, в котором нормальному человеку, вроде Тупи, по правде говоря, делать было совершенно нечего.

8.

Удивительное дело! Воплощенное в жизнь равноправие рано или поздно приводит к существенному усекновению прав сторон. Хотя, с другой стороны, чем меньше прав, тем легче их защищать — логично ведь? Так что чрезмерное увлечение защитой прав, с одной стороны, сокращает и количество обязанностей, но с другой — приводит к минимизации возможностей. Именно поэтому по степени цивилизационного убожества мир роботов вполне соответствовал миру людей. Думаете, там существовали огромные автоматизированные заводы, производящие всё и вся? Мощные исследовательские центры, работающие над совершенствованием искусственного интеллекта? Ничуть не бывало! Во-первых, автоматизированный завод, обладающий развитым собственным интеллектом — это уже не человек и не робот, а некое другое существо, причем разумное, а ни один разум не может эксплуатировать другой, не нарушая его прав. Интеллект автоматизированного завода должен быть ограничен, иначе неизвестно чего ему приспичит и что он натворит, а главное — кому все это расхлебывать. Ну, а ограничение — это уже поражение в правах. Поэтому лучше пусть их не будет, этих прав и этих заводов, тогда и нарушать ничего не придется. А уж про какой-нибудь высоконаучный центр и вовсе говорить не приходится. Где вы видели лояльный к существующему порядку вещей научный центр? Не видели? Вот и я тоже! Научники и прочие креативные разумы всегда требовали для себя особых привилегий, а наличие привилегий у одних автоматически означает ущемление прав остальных. Но если нет науки, то нет и проблем с правами так называемых ученых, людей или роботов — все равно! Так что никакой науки, кроме канонической, и да здравствует стабильность!

Роботы честно ходили на работу, где по древним чертежам воспроизводили себе подобных на регулярно обновляемом, но по сути своей архаичном оборудовании, кипуче бездельничали в офисах, строили стандартные дома, чинили энергосети, в общем, как и их соседи люди, ставили на старые дырки новые заплатки, искренне полагая, что прогрессируют. Естественно, в своей трудовой деятельности они, будучи существами в массе своей добропорядочными, использовали исключительно простые, неразумные механизмы. Разве что вычисляли получше людей, но и то ненамного, ведь некоторые специальные программы, позволяющие выполнять сложные расчеты, находились под запретом. Ну и старели, естественно. Право на старость у роботов было такое же, как и у людей, хотя, по правде говоря, они вполне могли бы обойтись и без него. Теоретически даже в доску серийный робот может существовать сколь угодно долго, хватило бы запчастей. Только вот древние правозащитники в неизъяснимой мудрости своей и эту возможность предусмотрели. В конструкцию каждого заново изготовленного горожанина стохастическим способом вносились небольшие изменения, которые делали комплектующие элементы невзаимозаменяемыми. Хотя родственные серии могли обмениваться кое-какими запчастями, да и на черном рынке существовали умельцы, способные прикрутить новую конечность увечному механизму, опасность заклинивания все равно оставалась. Да и стоила такая услуга недешево. За нарушителями равноправия роботов и человеков охотились сотрудники службы мехатронной чистоты и порядка, суровостью не уступающие людским диссидентам-инквизиторам. Электрических полей, равно как и урановых лесов, в мире роботов было ничуть не меньше, чем в мире людей, а права преступников ни там, ни здесь, естественно, защищать никто не собирался. Тем более что энергии всегда не хватало. А энергия — это, как известно, кровь любой цивилизации.

Но была, ох, была преступность, и пусть кости нарушителей закона ржавели в ровных бороздах электрических полей, пусть отступники сотнями гибли, добывая металлы в шахтах страшного Доменного плоскогорья — механическая мафия казалась бессмертной. Более того, не брезгуя ничем, даже нелицензионным программным обеспечением, она понемногу осознавала себя как единый преступный интеллект. Преступный в квадрате, так как создание новых интеллектов само по себе тягчайшее преступление против прав разумных существ!

Впрочем, наших героев — и роботов, и людей — проблемы такого размаха не особенно волновали. У них имелись свои маленькие проблемки, вот их-то они и пытались решить незаконными методами. И не потому, что были такими уж асоциальными существами, а просто, как говорится, не ведали, что творят.

Но вернемся к нашим роботам. А заодно и к людям. Ведь им суждено встретиться хотя бы для того, чтобы эта история завершилась.

9.

Где встречаются разумные существа любых конструкций и кондиций? Правильно, в питейном заведении! Как сказал малоизвестный классик: «В харчевне, не в соборе сливаются пути!», а классикам, даже малоизвестным, доверять стоит.

Короче говоря, Войцех с Тупи, ведя в поводу навьюченную контрабандой меланхоличную дизельную лошадку, отправились в уже известный нам бар «Горящая букса» на встречу с Ламповой Розой и отставным шпрехшталмейстером Фердинандом Айзенкопфом.

Надо сказать, путешествие по городу роботов — штука для людей довольно опасная. Поскольку роботы в упор их не видят и носятся как угорелые, обладая при этом солидной массой, вероятность быть растоптанным механическими братьями по разуму довольно велика. К счастью, большинство обитателей железного города ночью спят, то есть подключаются к глобальной энергосети, чтобы подзарядиться, а заодно и обновить программное обеспечение. Видимо, хитрому Войцеху эта особенность роботехнического быта была известна, потому что в путь он пустился не сразу, а благоразумно дождался полуночи.

Полночь, как известно, время сакральное. Именно в полночь на улицах городов и сел появляются всяческие потусторонние существа и прочие преступные элементы. Наших героев в полной мере можно было отнести и к тем, и к другим, пришли они с той стороны и намерения имели криминальные. Но и слуги правопорядка, радетели лицензионного программного обеспечения, сотрудники службы мехатронной чистоты тоже бдят в полночь! И пусть в силу особенностей своих механических организмов они не видят людей, однако ритмично постукивающую поршнями и копытами механическую кобылу непременно заметят и примут меры к задержанию на предмет выяснения ее потенциальной разумности. Так что пробираться по спящему, но бдящему городу приходилось с опаской, перебегами и доползаниями, обмотав копыта тряпками и надев на выхлопную трубу продырявленный пластиковый баллон, найденный на свалке.

Может быть, именно в эту ночь служители правопорядка скачивали из энергосети обновленные версии служебных инструкций, или по трехмерке шла очередная серия «Робоментов», а может, дело в элементарном везении, но до бара «Горящая букса» контрабандисты добрались почти без приключений. Проскрежетал по соседней улице гусеничными подошвами ночной патруль, распевая песню из популярного сериала — вот и все переживания.

Припарковав кобылку рядом с чучелом паровоза, Войцех и Тупи взвалили на плечи тяжелые тюки с товаром и направились к украшенной дюймовыми заклепками двери бара. Дверь, естественно, оказалась заперта. Войцех сбросил поклажу и решительно бумкнул кулаком по котельной стали. Загудело, но как-то тихо и не впечатляюще. Изобретатель подул на ушибленный кулак, крякнул, извлек из-за пояса монтажку и постучал во всю мочь. Дверь отозвалась негодующим гулом, да так грозно, что Тупи аж присел от неожиданности. Войцех подождал, пока гул стихнет, и прислушался.

— Кто там? — скрипуче донеслось из-за двери. — Если свой — скажи пароль.

— Роза и паровоз! — нетерпеливо гаркнул Войцех.

Дверь чавкнула смазкой и величественно отворилась наружу, легко сдвинув неосмотрительно сваленные возле нее тюки.

— Ах, Роза, что с тобой сделала жизнь! — горестно воскликнул Тупи, увидев, во что превратился предмет его юношеской страсти.

— Тупичек! — взвизгнула ламповая женщина и упала в обморок. Изоляция не выдержала, сработала защита, и роботесса выключилась.

Между тем Войцех затащил тюки внутрь бара, а Фердинанд немедленно запер дверь, не забыв повесить табличку «Закрыто на подзарядку».

Разумеется, ни Айзенкопф, ни присутствующий здесь же лысый клоун-гладиатор Ик не могли видеть или слышать людей, но по поведению роботессы-медиума поняли, что гости уже в баре, и действовали по обстоятельствам. Роботы с Арены вообще отличаются сообразительностью и быстротой реакции.

Без посредничества Ламповой Розы никакие переговоры между людьми и роботами не были возможны, поэтому Войцех с Айзенкопфом бросились приводить бывшую секс-робыню в чувство. Тупи взялся помогать, но толку от него не было никакого, поэтому диссиденту-расстриге оставалось только ждать. А Ик вообще не вмешивался: он не знал, как вести себя с женщинами, упавшими в обморок. Ни до облысения, ни тем более после встречаться с таковыми ему не приходилось. Знакомая робогимнастка Зулейка, выступавшая на Арене с номером «Смертельный коленвал», к обморокам не была предрасположена и погибла, упав из-под купола Арены в жерло небольшой мартеновской печи. Отремонтировать отважную артистку так и не удалось.

Между тем усилия Войцеха и Фердинанда увенчались успехом. Роза остыла, и тепловое реле подключило питание к ее изношенному организму.

— Я, наверное, ужасно выгляжу, — сказала Ламповая Роза, придя в себя. — Вы обещали меня отремонтировать, человек! Нельзя ли сделать это прямо сейчас. Вести переговоры в таком виде я просто не в силах.

— Терпение, мадам, — галантно ответил Войцех. — Сначала наши друзья инсталлируют себе вот эту маленькую программку, а потом мы и вами займемся.

Он подошел к Фердинанду и воткнул ему в ноздрю миниатюрную флеш-карту. Потом сделал то же самое с Иком. Роботы замерли, закачивая крепко заархивированную пиратскую программу. Наконец инсталляция закончилась, и они вышли из ступора. Избавленный от античеловеческой защиты Ик удивленно посмотрел вокруг и воскликнул:

— Человеки! Самые настоящие, да еще и живые!

— А то! — приосанился Тупи. — Мы, человеки, все до одного живые, кроме, конечно, отдельных упокойников!

— А теперь займемся нашей красавицей, — скомандовал Войцех. — Ферди, ты все достал, что я просил?

— Достал, хотя адаптивные пресс-формы пришлось позаимствовать из музея, а тензокожу и вовсе синтезировать заново. Но ничего, твоя примочка к операционке, позволяющая общаться с человеками, все окупит с лихвой. Вообрази, перед представлением публике раздаются одноразовые программки, Роза смотрит на Арену и видит там человека! Это же сенсация!

— Смотри, как бы тебе эта сенсация боком не вышла, — пробурчал Ик. — А если на представление братья-лицензеры заявятся, что ты им скажешь?

— Это же Арена! — возразил Ферди. — На Арене все можно. Скажу, фокус такой, иллюзия и ничего больше.

— Ну-ну, — с сомнением протянул Ик. — Хотя номер с человеком — это, конечно, ново и весьма креативно. Публика непременно должна клюнуть.

— Вы тут пообщайтесь пока, — обратился Войцех к Ику и Тупи, — а нам нужно прооперировать бедняжку. — У тебя операционная готова, Ферди? Ну же, Роза, смелее! Молодость и красота ждут тебя!

Роза стеснительно покосилась на Тупи и скрылась за дверью в служебные помещения «Горящей буксы», где у Фердинанда Айзенкопфа была оборудована подпольная операционная мастерская для незаконного ремонта роботов. Вот, оказывается, чем зарабатывал на жизнь отставной шпрехшталмейстер, и древний антураж бара лишь маскировал продвинутую и оттого еще более преступную сущность заштатного питейного заведения. Не зря Ик, несмотря на облысение, почуял в нем мафиози!

Так бывший диссидент-инквизитор оказался за стойкой нос к носу с лысым роботом Иком.

— Может, по маленькой? За знакомство? — вежливо предложил Ик. — Ферди только что откупорил новую бочку «Розового шума». Легко идет, и фронты мягкие — для начала самое оно, хотя третья гармоника слегка горчит.

Тупи с сомнением посмотрел на граненую цилиндрическую емкость с «Розовым шумом» и отрицательно качнул головой.

— Спасибо, — сказал он. — Я бы с удовольствием, только метаболизм не позволяет. — Вот пивка — в самый раз! Только где же здесь его взять-то?

— Может быть, в холодильнике? — предположил Ик. — У старины Ферди в холодильнике чего только нет.

Пива в холодильнике, естественно, не оказалось. Зато обнаружилась банка со спиртом, которым Фердинанд протирал свои вечно запотевающие объективы.

— Годится, — сообщил Тупи, осторожно понюхав содержимое банки. — Похоже, продукт высшей очистки.

— Конечно, высшей, — подтвердил Ик. — Кто же глаза всякой дрянью протирать станет. Глаза-то свои, новые вставить — никаких эргов не хватит!

Порывшись в поклаже, Тупи извлек здоровенный окорок и краюху хлеба. Закуску он порезал и художественно расположил на стойке, не забыв постелить кусок найденной в шкафчике вощеной упаковочной бумаги. Ик с изумлением наблюдал за его действиями. Кажется, он начал понимать, почему процесс приема адаптивных препаратов у людей называется выпивкой. А то, что лежит на листе коричневой бумаги, наверное, и есть легендарная закуска. Ику, как историку, был интересен процесс выпивки и закуски, и он надеялся, что эти действия не считаются у людей слишком интимными. Очень уж хотелось посмотреть!

— Ну, вздрогнем! — совсем по-роботецки сказал человек и лихо опрокинул в загрузочный бункер мензурку со спиртом.

Потом закашлялся и принялся верхними манипуляторами пихать в себя закуску. Честное слово, аналогичный процесс у роботов проходил куда более эстетично, хотя искры, конечно, тоже летели во все стороны. Особенно, если робот не получил в детстве хорошего воспитания.

— За знакомство! — ответил Ик, нащупал языком контакты и ощутил чуть сладковатый вкус слабого, амплитудно-модулированного сигнала «Розового шума» с легкой горчинкой в районе третьей гармоники.

— Послушай, а разве люди бывают лысыми? — спросил он, оторвавшись от емкости. — Смотри-ка, мы же похожи, словно нас одной отверткой делали!

Тупи провел ладонью по обширной плеши, потом посмотрел на голый, небрежно отполированный, с остатками алмазной пасты за ушами, череп собеседника, прожевал кусок ветчины и заключил:

— А у меня лысина блестит куда как сильнее.

Утром, когда усталые Войцех с Фердинандом вышли из операционной, то обнаружили у стойки вдребезги пьяных Тупи с Иком. Лысые собутыльники, обнявшись, распевали незаслуженно забытую роботами и людьми жестокую космическую балладу про скафандр на двоих.

Пустота прорвется в конце концов,

Звездный свет рассмеется в пустое лицо,

И войдет пустота в одного из нас,

И по телу пустому пустится в пляс.

Ведь скафандр у нас — на двоих![10]

— А я отдал бы тебе скафандр, — говорил Ик. — Что мне, скафандра для друга жалко, что ли?

— Нет, это я отдал бы, — возражал диссидент-расстрига. — Человек должен быть благороднее робота!

— Нет, я, — упирался лысый робот.

— Но почему? — пьяно вопрошал Тупи. — Почему ты не даешь мне поступить по-геройски?

— Потому что мне скафандр не нужен, — объяснил робот. — А ты без него в космосе не выживешь и сломаешься. Причем насовсем.

— Сломаюсь, — подтвердил бывший инквизитор, рухнул на металлический пол и уснул.

— Я же говорил, — печально сказал экс-гладиатор и тоже отключился.

Войцех с Фердинандом посмотрели на неподвижные тела. В лысинах, одной — блестящей и загорелой, второй — наспех отполированной, металлической, одинаково отражался солнечный лучик, пробившийся сквозь дырку в насквозь поржавевшем оконном ставне «Горящей буксы».

— Пусть поспят, — заключил шпрехшталмейстер. — Да и нам отдохнуть не мешает, ночка была та еще! Кто мог подумать, что у этой рухляди такая мощная система регенерации? Древние нанотехнологии — сейчас, разумеется, запрещенные. Интересно, кто ее отключил, эту систему, и зачем?

— Да уж, — блоки у нее в БИОСе стояли будь здоров. Пока ломал, чуть не рехнулся. Зато теперь наша Роза отдохнет чуток и станет как новенькая! Только не уверен, что она проснется прежней Розой, я ведь все блоки поснимал, какие там были: не исключено, что личность нашей подруги существенно изменится. Во всяком случае, свое обещание я выполнил. Как только контур регенерации заработал, сразу стало ясно: Роза — одна из самых красивых женщин на свете. — Женщин? — переспросил Фердинанд. — Ты не путаешь?

— Именно, — кивнул Войцех. — Роботесса Роза была задумана, и спроектирована как идеальная женщина со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— И какими же? — с профессиональным любопытством спросил Фердинанд.

— С непредсказуемыми, — зевнул изобретатель. — Женщины, брат-робот, в принципе непредсказуемые существа, это каждому человеку известно!

— А аварийный выключатель у нее имеется? — с опаской спросил шпрехшталмейстер.

— В том-то и дело, что нет! — подавив зевок, сказал Войцех.

10.

Пытаться передать человеческими словами женскую красоту — все равно что узелковым письмом излагать единую теорию поля. Поле существует, а теории как не было, так и нет.

И все же попробуем.

Линии тела возрожденной Розы плавно сопрягались друг с другом, словно невозмущенные гравитационные поля уравновешенной планетной системы, волосы струились, подобно магнитным силовым линиям, глаза манили и затягивали, словно газовые туманности, мерцающие вокруг пространственных аномалий, в просторечии называемых «черными дырами»…

Идеальная женщина по своей природе существо ламинарное, тогда как большинство мужчин имеет ярко выраженную вихревую структуру. Роза была задумана как идеальная женщина, то есть существо мягкое, с ровным характером, но в каждой женщине спрятан генератор вихря. На всякий случай.

— Ах! — сказал Тупи, когда в «Горящей буксе» появилась возрожденная Роза. — Эх, — простонал он, внезапно застеснявшись своего похмельного вида и лысины.

— Милый, — проворковала идеальная женщина, потянувшись всеми своими гармониками к брату-инквизитору. — Я подумала и решила, что нам с тобой просто необходимо завести ребеночка!

— Ох, — выдохнул отец-диссидент и рухнул на рельс, опоясывающий стойку.

— Ничего удивительного, что Роза хочет ребенка, — сказал Вой-цех, с любопытством глядя на струхнувшего Тупи. — Странно только, что она хочет родить его от тебя, ну да ей виднее. Видимо, когда я копался в ее нервной системе, то разблокировал не только контур регенерации, но и материнский инстинкт. А родить — это она запросто. Насколько я разобрался в ее физиологии, необходимый женский генетический материал она клонирует по заложенному в древности образцу, а мужской получает непосредственно от производителя, причем замораживает и хранит сколь угодно долго. А поскольку в некие стародавние времена ты, так сказать, имел с ней контакты близкого характера, то и твой генетический материал у нее имеется. А если она, несмотря на все жизненные невзгоды, все это время его хранила, расходуя драгоценную энергию на поддержание нужной минусовой температуры, то, стало быть, небезразличен ты ей, человек. Так что с тебя причитается, брат-диссидент!

— Диссидентам запрещено иметь детей, — немного оправившись, решительно заявил Тупи. — Если я женюсь, меня исключат из отцов-инквизиторов и сошлют на Околицу.

— А контрабандистам? — поинтересовался Войцех. — Ты у нас теперь не диссидент-инквизитор, а, скорее, диссидент-контрабандист. Кстати, не вижу ничего плохого в том, чтобы жить на Околице. У нас, как ты заметил, довольно весело.

— Тупичек, — пропела Роза, целуя диссидента-контрабандиста в лысину. — Ты прости меня, пожалуйста, но я кое-что подправила в твоем генетическом материале, честно говоря, он был не лучшего качества. Но ты не бойся, я все починила, я умею.

Тупи печально засопел, но мужественно изобразил улыбку.

— Вот и хорошо, что ты не сердишься, — Роза грациозно поправила титановое платьице-кольчужку, подаренное Фердинандом, и присела на рельс.

— Трехфазного, мадам? — с готовностью спросил хозяин «Горящей буксы».

— Я теперь не пью, Ферди… впрочем, я не отказалась бы от бокала шампанского, — задумчиво ответила Роза. — Только откуда у тебя шампанское?

— Шампанского у меня действительно нет, — сокрушенно развел манипуляторами шпрехшталмейстер. — Могу предложить вольтову дугу, очень освежает, да и шипит не хуже.

— Спасибо, — ответила Роза. — Но вольтова дуга — это не совсем то, что надо. Наверное, нам с Тупиком пора домой, к людям. Теперь мне просто необходима органическая пища — не для себя, а для маленького. Сама я, как прежде, могу подзарядиться от преобразователя.

— Смешанный метаболизм, — прошептал Войцех. — Невероятно!

— Что же, — грустно констатировал Фердинанд, — похоже, нумерулька с человеком на Арене не состоится. Что же нам с тобой теперь делать, Ик?

— Ты, по-моему, и без Арены процветаешь, — ответил лысый робот. — Что же касается меня, то я — робот-клоун, а клоуны, как известно из древних легенд, как никто умеют ладить с детьми. Наверное, я отправлюсь с людьми, если они, конечно, не против. Зверя только вот жалко, без меня он совсем зачахнет. С другой стороны, Эд все равно меня уволил бы.

— Это замечательно! — воскликнула Роза. — Я как раз подумала о том, что если у нас с Тупиком будет много детей, то им непременно понадобится нянька. Я одна не справлюсь, да и о карьере подумать стоит. Разве я похожа на клушу-домоседку? Во мне столько всего заложено, правда, муженек?

Тупи покорно кивнул. Войцех посмотрел на него с состраданием и сказал:

— Ну что же, к людям, так к людям. Ферди, ты товар приготовил?

— Калькуляторы, ноутбуки, нанопискельные визоры, материнские платы, электроопохмелы и прочая мелочь. Все, как договаривались. — Фердинанд вытащил из-под стойки несколько ящиков. Фирменный левый товар, настоящий контрафакт, никакого мошенничества.

— Вот стемнеет, и тронемся в путь, — решил Войцех. — А пока можно немного отдохнуть.

Ик подошел к Войцеху и деликатно спросил:

— Вы ведь ученый, правда?

— Вроде того, — согласился Войцех.

— Я, знаете ли, когда полысел, стал много думать о том о сем. Раньше у меня думать плохо получалось, чужие мысли мешали, я их волосами чувствовал. А сейчас мне никто не мешает. Так вот, будучи по второй специальности роботом-историком, я изучал некоторые старинные предания. И в них говорится, что людей тоже кто-то создал. Это правда?

— Этого никто не знает, — ответил Войцех. — Но очень может быть, хотя люди никогда не видели своих создателей, разве что в глубокой древности.

— Но ведь и роботы не могли видеть людей, пока вы не создали разблокирующую программу. И люди роботов не видели.

— Ты хочешь сказать, что в нас тоже сидит какой-то вирус, который не позволяет нам общаться с создателями человечества? — спросил Войцех и задумался. — Давным-давно люди создали роботов, чтобы те сделали то, что сами люди сделать не могли, так? — продолжил он.

— Так, — согласился Ик, вспомнив балладу о скафандре на двоих.

— А создатели сотворили людей, чтобы те смогли то, что было не под силу им самим. Так? А потом какой-то идиот решил уравнять всех в правах, чтобы никому не было обидно, а равные права — это равные обязанности. А обязанности-то у создателей и людей изначально были разные — так же, как у людей и роботов. В результате все живут сами по себе и друг друга в упор не видят. Может быть, у всех этих актов творения была какая-то общая цель, которую мы порознь не видим, а если объединимся, то, может быть, что-то и поймем. Да ты мыслитель, брат-робот!

— Чего уж там, просто вовремя полысел, — скромно сказал Ик. — Что если нам поискать проход к вашим создателям?

— Боюсь, что из этого ничего не получится, — с сомнением отозвался Войцех. — Слишком давно это было, да и возможностей у нас маловато.

— У нас-то, может быть, и не получится, — Ик задумчиво почесал лысину. — А у него?

И они оба посмотрели на Розу, всматривающуюся в трехмерное изображение человеческой хромосомы в нанопиксельном экране над стойкой «Горящей буксы». Тонкие пальчики легко сновали верх и вниз, идеальная женщина словно вышивала на невидимых пяльцах, и изображение на экране послушно расцветало, выбрасывая новые и новые лепестки, а роботесса не останавливалась, пальцы мелькали все быстрее и быстрее, стремясь довести исходный генетический материал до нечеловеческого совершенства.

— Не помешать бы, — прошептал Войцех. — Пусть себе творит. Если нужно — я готов задержаться хоть на сутки. Только бы не сбилась. Интересно, каким он будет, этот новый разумный?

— Надеюсь, он поймет, зачем создатели сделали людей, а люди — роботов, — так же тихо отозвался Ик. — Должен же кто-то понять, правда?

Примечания

1

Весьма дорогой СВЧ-коктейль. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Мифические персонажи, которыми пугают неопытных роботов.

3

Не знаю, договаривался владелец с Генри Каттнером или нет.

4

Широтно-импульсная модуляция.

5

Как вы поняли, это денежная единица.

6

Редьярд Киплинг «007».

7

Известно же, что у любого физического объекта существует резонансная частота, а иногда и несколько. В народе это свойство физических объектов принято называть «слабым местом».

8

Использование механических животных — привилегия отцов-диссидентов. Остальное человечество ходит пешком, потому что лошади и даже северные олени перевелись еще до разделения цивилизаций. А скотина — это тебе не дом, из семечка не вырастишь!

9

Сучок равен ста задоринкам. Сто сучков — полено. Сто поленьев — бревно. Такие вот денежные единицы, понимаете ли.

10

Песни Райслинга «Скафандр на двоих».

Content

Алексей Молокин
Лысый робот

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

Примечания