Плещеев Алексей Николаевич

Стихотворения и проза

НОЧНЫЕ ДУМЫ

1. ДЕЗДЕМОНЕ(ВИАРДО ГАРСИИ)

1

Когда твой голос серебристый,

О Дездемона, слушал я,

Восторгом пламенным и чистым

Была полна душа моя!

Я говорил: нет, эти звуки

С небесной льются вышины;

Пустой, бесплодной жизни муки

Нам усладить они даны!

Я в это чудное мгновенье

Людей и мир — всё позабыл:

Я весь был слух и восхищенье,

Я жадно каждый звук ловил!

Молилась ты, или рыдала,

Иль тихо пела песнь любви -

Как сердце билось, замирало

При звуках тех в моей груди!

Шекспира светлое созданье

Ты так глубоко поняла

И Дездемоны все страданья

Так верно нам передала!

2

Меж тем как шум рукоплесканья

И кликов залу оглашал,

Лишь я один сидел в молчанье,

Ничем восторг не выражал.

Я не бросал тебе букеты,

Не бросил я тебе венок;

Но стих созрел в душе поэта -

Прими же: вот и мой цветок!

Прими его… Хоть не блистает

Красой он южного цветка,

Но солнце так же оживляет

Листки и роз… и василька!

<1843–1844>

2. БЕЗОТЧЕТНАЯ ГРУСТЬ

Fuhlt das Herz ein Sehen

Und ein susses Weh.

Ruckert {*}

{* Сердце чувствует томленье и сладостную скорбь. Рюккерт.}

Ночь весенняя прохладна,

Ароматна и ясна;

В небе чистом тихо светит

Серебристая луна,

И лучом она лобзает

Грудь холодную реки;

За рекою слышны песни

И мелькают огоньки.

Грустно мне! Тоска на сердце

Безотчетная лежит,

По щеке слеза бежит!

Вот луну сокрыли тучи -

Огоньков уж не видать…

Стихли песни… Скоро ль, сердце,

Перестанешь ты страдать!

<1844>

3. ДАЧИ

Люблю я вас, дачки! Идешь себе ночью,

А окна, балконы отворены все;

И звук фортепьяно оттуда несется,

И льются напевы в ночной тишине.

А вот у окна вдруг явилась головка;

Вот черные очи как звезды блестят,

На плечах лилейных шелковые кудри,

Атласные щечки румянцем горят!

И смотришь — а ночь так свежа и ясна,

И розами пахнет, и светит луна!

<1844>

СТАРИК ЗА ФОРТЕПЬЯНО

Что пройдет, то будет мило.

Пушкин

Воспоминание есть единственный

рай, из которого нас нельзя выгнать;

даже праотцы наши не были его лишены.

Жан-Поль

Fille de la douleur, harmonie, harmonie!

Langue que pour l'amour inventa le genie!

Alfred de Musset ("Lucie") {*}

{* Дочь страдания, гармония, гармония! Язык, который изобретен гением

для любви! Альфред Мюссе ("Люси") (франц.). — Ред.}

Гармонической волною

Льются звуки в душу мне:

Говорят они с душою

О былом, о старине.

Помню: мы за фортепьяно

С ней сидели вечерком;

Помню ночку у фонтана,

Поцелуй в саду густом…

Помню грустное прощанье

В час разлуки роковой;

Помню клятвы, обещанья,

Взор, увлаженный слезой.

Всё теперь как не бывало:

Вот уж замужем она -

И любви не испытала

Так давно душа моя.

Я — старик; воспоминанья

Мне осталися одни:

В дни печали, в дни страданья

Утешенье мне они.

И под звуки фортепьяно

Как забудусь я порой,

Ночь, свиданье у фонтана -

Живо всё передо мной.

Гармонической волною

Льются звуки в душу мне;

Говорят они с душою

О былом, о старине!

<1844>

ЧЕЛНОК

(П<етру> В<ладимировичу> В<еревкину>)

Leg'an mein Herz dein Kopfchen,

Und furchte dich nicht zu sehr… {*}

H. Heine

{* Положи твою головку на мое сердце и не слишком бойся.

Г. Гейне (нем.). — Ред.}

Сядем в челнок мы, малютка,

Сядем и вдаль поплывем;

Видишь высокие скалы…

Ночь мы всю там проведем…

Там, от народа подальше,

Можем свободно вздохнуть;

Тихо кудрявой головкой

Ты мне приникнешь на грудь…

Стану я ей любоваться,

Глазки твои целовать…

Так лиe А месяц и звезды

Будут над нами сиять!

<1844>

МОГИЛА

Листья шумели уныло

Ночью осенней порой;

Гроб опускали в могилу,

Гроб, озаренный луной.

Тихо, без плача, зарыли

И удалились все прочь,

Только луна на могилу

Грустно смотрела всю ночь.

<1844>

М. П. Я-Й>

Люблю стремиться я мечтою

В ту благодатную страну,

Где мирт, поникнув головою,

Лобзает светлую волну;

Где кипарисы величаво

К лазури неба вознеслись,

Где сладкозвучные октавы

Из уст Торкватовых лились;

Где Дант, угрюмый и суровый,

Из ада тени вызывал;

К стопам Лауры свой лавровый

Венец Петрарка повергал;

Где Рафаэль, благоговея,

Изображал мадонны лик;

Из массы мрамора Психею

Кановы мощный перст воздвиг;

Где в час, когда луны сияньем

Залив широкий осребрен

И ароматное дыханье

Льют всюду роза и лимон, -

Скользит таинственно гондола

По влаге зыбкой и немой,

И замирает баркарола,

Как поцелуй, в тиши ночной!..

Где жили вы… Где расцветали

Роскошно-гордою красой!

О, расскажите ж, как мечтали

Вы в стороне волшебной той!

Я вас заслушаюсь. Ив очи

Вам устремлю я тихий взгляд -

И небо южной, дивной ночи

Они поэту заменят!..

<1844>

NOTTURNO {*}

{* Ноктюрн (итал.). — Ред.}

Ночь тиха… Едва колышет

Ветер темные листы.

Грудь моя томленьем дышит,

И тоской полны мечты…

Звуки дивные несутся,

Слышу я, в тиши ночной:

То замрут, то вновь польются

Гармонической волной.

Вот вдали между кустами

Свет в окне ее мелькнул…

Как бы жаркими устами

Я к устам ее прильнул!

Ночь бы целую в забвенье

Всё лобзал ее, лобзал…

И слезами упоенья

Грудь младую б обливал…

Но один я… Грустно, скучно!

Огонек в окне погас…

Глухо колокол докучный

Прогудел полночный час…

<1844>

ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Ангел светлый, ангел милый!

Ты покинуть хочешь нас -

И летит к тебе унылый

Мой напев в последний раз.

Хочет сердце разорваться;

Взор туманится слезой.

Я молю: налюбоваться

Дай в последний раз тобой!

О, явися мне как прежде

У заветного окна,

И отрадна, как надежда,

И прекрасна, как весна!

Позабыв и расставанье,

И тоску грядущих дней,

Погружусь я в созерцанье

Неземной красы твоей.

Налюбуюсь тишиною

Голубых твоих очей,

Золотых кудрей волною,

Бледным мрамором плечей.

Всё напрасно. Ангел милый!

Знать, меня не слышишь ты.

Лишь качаются уныло

На окне твоем цветы…

<1844>

После грома, после бури,

После грома, после бури,

После тяжких, мрачных дней

Прояснился свод лазури,

Сердцу стало веселей.

Но надолго ль.. Вот над морем

Тучки новые бегут…

Солнце с тучей, радость с горем

Неразлучно, знать, живут!

<1844>

ДУМА

Как дети иль рабы, преданию послушны,

Как часто в жизни мы бываем равнодушны

К тому, что сердце нам должно бы разрывать,

Что слезы из очей должно бы исторгать.

Мы плакать не хотим, мы не хотим терзаться

И предрассудкам казнь в сомнениях искать;

Не лучше ль слепо им во всем повиноваться,

А в бедствиях судьбу спокойно обвинять!

И, мимо жертв идя шумящею толпою,

Вздыхать и говорить: так велено судьбою!

Когда же совесть вдруг, проснувшись, скажет нам:

"Виновник бед своих — ты, жалкий смертный, сам…

Ты глух, как истукан, на глас мой оставался

И, призрака создав, ему повиновался!" -

Вопль сердца заглушить мы поспешим скорей,

Чтобы не отравить покоя наших дней!

Когда ж среди толпы является порою

Пророк с могучею, великою душою,

С глаголом истины священной на устах, -

Увы, отвержен он! Толпа в его словах

Учения любви и правды не находит…

Ей кажется стыдом речам его внимать,

И, вдохновенный, он когда начнет вещать -

С насмешкой каждый прочь, махнув рукой, отходит.

. . . . . . . . . . . . .

1844

НА ПАМЯТЬ

Когда назло моим желаньям

Нас воля рока разлучит,

Пускай мой стих воспоминанье

В вас о минувшем пробудит;

Напомнит вам о том, кто счастье

Лишь с вами в жизни находил,

Кто вам за дружбу и участье

Любовью искренней платил;

Кто никогда перед толпою

Вам льстивых слов не расточал,

Но, вдохновенный красотою,

Вам тайно стих свой посвящал…

Напомнит всё — и, на досуге

Прочтя заветный ваш альбом,

Вы пожалеете о друге,

Вздохнете, может быть, о нем.

Так нам порой напоминает

Цветок засохший о весне,

Звук песни грустной исторгает

Из глаз слезу о старине.

1844

НА ЗОВ ДРУЗЕЙ

К чему ваш зов, друзьяe Тревожною тоскою

Веселый, шумный пир к чему мне отравлятьe

В восторженных стихах, за влагой золотою,

Давно уж Вакха я не в силах прославлять!

Не веселит меня разгульное похмелье,

И не кипит во мне отвагой прежней кровь;

Исчезло дней былых безумное веселье,

Иссякла дней былых безумная любовь!

А кажется, давно ль, исполнен упованья,

В грядущее я взор доверчиво вперял,

И чужды были мне сомненья и страданья,

И, простодушный, я о счастье помышлял.

В ужасной наготе еще не представали

Мне бедствия тогда страны моей родной,

И муки братьев дух еще не волновали;

Но ныне он прозрел, и чужд ему покой!

Вхожу ли я порой в палаты золотые,

Где в наслажденьях жизнь проводит сибарит,

Гляжу ль я на дворцы, на храмы вековые, -

Всё мне о вековых страданьях говорит.

Сижу ли окружен шумящею толпою

На пиршестве большом, — мне слышен звук цепей; -

Й предстает вдали, как призрак, предо мною

Распятый на кресте божественный плебей!..

И стыдно, стыдно мне… От места ликованья,

Взволнован, я бегу под мой смиренный кров;

Но там гнетет меня ничтожества сознанье,

И душу всю тогда я выплакать готов!

Счастлив, кто прожил век без тягостных сомнений,

Кто взоры устремлял с надеждой к небесам;

Но я о счастье том не знаю сожалений

И за него моих страданий не отдам!

О, не зовите ж вы меня — я умоляю, -

Веселые друзья, на шумный праздник ваш:

Уж бога гроздий я давно не прославляю,

И не забыться мне под говор звонких чаш!..

<1845>

NOTTURNO

Я слышу, знакомые звуки

Несутся в ночной тишине -

Былые заснувшие муки

Они пробудили во мне.

Я слышу знакомые звуки,

Я жадно им прежде внимал

И молча на белые руки,

На светлые очи взирал.

Я слышу знакомые звуки,

И сердце стеснилось мое:

Я помню, в минуту разлуки,

Рыдая, я слушал ее.

Я слышу знакомые звуки

И вижу, опять предо мной

По клавишам белые руки

Скользят, серебримы луной…

<1845>

СОСЕД

Скучно, грустно мне; в окошко

Небо серое глядит;

За стеной соседа песня

Вечно грустная звучит.

Кто сосед мой одинокий

И о чем тоскует онe

Иль судьбою прихотливой

Он с подругой разлученe

Об отчизне ли далекой,

Об отваге ль прошлых дней

Вспоминает он, унылый,

В тесной комнатке своейe

Утомил его, быть может,

Жизни долгий, скучный путь

И, как я, скорей хотел бы

Странник бедный отдохнутьe

Кто б ты ни был, эти заулки

В душу мне отраду льют.

Пой, сосед!.. Но, видно, слезы

Кончить песни не дают.

Вот затих он; и, как прежде,

Всё вокруг меня молчит,

И в окно мое печально

Небо серое глядит.

<1845>

СТРАННИК

Oh! quand viendra-t-il done se jour

que je revais,

Tardif reparateur de tant de jours

mauvaise

Jamais, dit la raison…

H. Moreau {*}

{* Ах, когда же он придет, этот день, о котором я мечтал, запоздалое

возмездие за столько мрачных днейe Никогда, говорит рассудок… Э. Моро

(франц.). — Ред.}

Всё тихо… Тополи над спящими водами,

Как призраки, стоят, луной озарены;

Усеян свод небес дрожащими звездами,

В глубокий сон поля и лес погружены;

Воздушные струи полны ночной прохладой,

Повеял мне в лицо душистый ветерок…

Уж берег виден стал… и дышит грудь отрадой, -

Быстрей же мчи меня, о легкий мой челнок.

Я вижу, огонек мелькнул между кустами

И яркой полосой ложится на реке;

Скитальца ль ждешь к себе, с томленьем и слезами,

Ты, добрый друг, в своем уютном уголкеe

С молитвою ль стоишь пред чистою Мадонной

И слышен шепот твой в полночной тишине;

Иль, может, рвешь листни ты розы благовонной,

Как Гретхен Фауста, гадая обо мне.

Услышав плеск волны, с улыбкой молодою

Ты другу выйдешь ли навстречу в темный грот,

Где, к моему плечу приникнув головою,

Ты говорила мне, бывало: "День придет,

И близок он, когда ни горя, ни страданий

Не будет на земле!" — Нет, он далек, дитя;

И если б знала ты, как много упований,

Прекрасных и святых с тех пор утратил я!

Ты помнишь ли, как мы с тобою расставались,

Как был я духом бодр, как полон юных сил!

Но вот разлуки дни, как грезы, миновались;

Отчизну и тебя я снова посетил!

И что жe Утомлена бесплодною борьбою

Уже душа моя. Потух огонь в глазах;

И впала грудь моя, истерзана тоскою,

И не пылает кровь румянцем на щеках.

Я слышал ближних вопль, я видел их мученья,

Я предрассудка власть повсюду находил;

И страшно стало мне! И мрачный дух сомненья,

Ужасный дух, меня впервые посетил!

Бессилие мое гнетет меня всечасно;.

Уж холод в сердце мне, я чувствую, проник;

И я спешу к тебе, спешу, мой друг прекрасный,

В объятиях твоих забыться хоть на миг!

Сгустилась ночи тьма над спящими водами,

Повеял мне в лицо душистый ветерок.

Усыпан свод небес дрожащими звездами,

Быстрей же к берегам неси меня, челнок!

<1845>

ЕЕ МНЕ ЖАЛЬ

(Графу Д. А. Толстому)

Дай руку мне… Я понимаю

Твою зловещую печаль

И, полон тайных мук, внимаю

Твоим словам: "_Ее_ мне жаль".

Как иногда в реке широкой

Грозой оторванный листок

Несется бледный, одинокой,

Куда влечет его поток, -

Так и она, веленью рока

Всегда покорная, пойдет

Без слез, без жалоб и упрека,

Куда ее он поведет.

В ее груди таится ныне

Любви так много… Боже мой,

Не дай растратить ей в пустыне

Огня, зажженного тобой!

Но этот взор, спокойный, ясный,

Да будет вечно им согрет,

И пусть на зов души прекрасной

Душа другая даст ответ.

Да, верь мне, друг, я понимаю

Твою зловещую печаль

И, полон грусти, повторяю

С тобою сам: "_Ее_ мне жаль".

<1845>

Снова я, раздумья полный,

Снова я, раздумья полный,

В книгу прошлого гляжу,

Но страниц, отрадных сердцу,

В ней не много нахожу!

Здесь напрасные стремленья -

Там напрасная любовь,

И сильнее год от году

Холодеет в сердце кровь.

А порой и мне казалось,

Счастье было найдено;

То же горе! Только счастьем

Притворялося оно!

С каждым днем дорога жизни

Всё становится скучней…

И, послушный воле рока,

Вяло я бреду по ней!

Без надежды, без желанья,

Как волна катится вдаль…

Впереди не вижу цели,

И былого мне не жаль!

<1845>

ПЕСНЯ

"Доброй ночи!" — ты сказала,

Подавая руку мне,

И желала много счастья,

Много радостей во сне.

"Пусть до самого рассвета

Снятся милые черты!" -

Улыбаяся лукаво,

Говорила другу ты!

И сбылись твои желанья,

И тебя увидел я!

Всё твои мне снились взоры,

Взоры, полные огня!

Снилось — в комнатке уютной

Мы сидим с тобой вдвоем;

На полу чертит узоры

Месяц палевым лучом.

Ты меня рукой лилейной

Привлекла на грудь свою,

Нежно в очи целовала

И шептала мне: "люблю!"

И еще так много снилось…

Что за дивный, сладкий сон!

Пожелай, чтобы со мною

Наяву случился он!..

<1845>

ПЕСНЯ

Выйдем на берег; там волны

Ноги нам будут лобзать;

Звезды с таинственной грустью

Будут над нами сиять.

Там ветерок ароматный

Кудри твои разовьет;

Выйдем… Уныло качаясь,

Тополь к себе нас зовет.

В долгом и сладком забвеньи,

Шуму внимая ветвей,

Мы отдохнем от печали,

Мы позабудем людей.

Много они нас терзали,

Мучили много, друг мой:

Те — своей глупой любовью,

Те — бесконечной враждой.

Всё мы забудем, как месяц

В темной лазури блеснет,

Всё — как природе и богу

Гимн соловей запоет!

<1845>

ЛЮБОВЬ ПЕВЦА

На грудь ко мне челом прекрасным,

Молю, склонись, друг верный мой!

Мы хоть на миг в лобзаньи страстном

Найдем забвенье и покой!

А там дай руку — и с тобою

Мы гордо крест наш понесем

И к небесам в борьбе с судьбою

Мольбы о счастье не пошлем…

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил, -

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

Страдать за всех, страдать безмерно,

Лишь в муках счастье находить,

Жрецов Ваала лицемерных

Глаголом истины разить,

Провозглашать любви ученье

Повсюду — нищим, богачам -

Удел поэта… Я волнений

За блага мира не отдам.

А ты! В груди твоей мученья

Таятся также, знаю я,

И ждет не чаша наслажденья, -

Фиал отравленный тебя!

Для страсти знойной и глубокой

Ты рождена — и с давних пор

Толпы бессмысленной, жестокой

Тебе не страшен приговор.

И с давних пор, без сожаленья

О глупом счастье дней былых,

Страдаешь ты, одним прощеньем

Платя врагам за злобу их!

О, дай же руку — и с тобою

Мы гордо крест наш понесем

И к небесам в борьбе с судьбою

Мольбы о счастье не пошлем!..

1845

БАЛ

(Отрывок)

Я помню бал. Горели ярко свечи,

И группы пестрые мелькали предо мной.

Я слушал то отрывистые речи,

То Ланнера мотив унылый и простой.

Но слушал их небрежно и зевая,

А взорами ее — одну ее искал.

Где ты, всегда нарядная, живая,

Как мотылекe Тебя давно я не видал,

Но все к тебе мои неслися думы,

Тобой и в этот миг они еще полны;

И жду тебя, усталый и угрюмый,

Я, как природа ждет дыхания весны!

И длился скучный бал до поздней ночи,

Я покидал его с досадою немой,

Но вдруг ее лазуревые очи,

Как будто две звезды, зажглися предо мной.

И увидал я вновь, отрады полный,

И плечи белые, как первый снег полей,

И смоляных волос густые волны,

И легкий стройный стан красавицы моей.

Но на щеках нет прежнего румянца…

Ты улыбаешься сквозь слезыe Ты грустнаe

Устала ль ты, кружася в вихре танца,

Иль скорбь на дне души твоей затаенаe

Ужель и ты обманута мечтами

И на страдания судьбой обреченаe..

Вот руку мне дрожащими руками

Схватив, "Я замужем", — произнесла она;

А грудь ее высоко волновалась,

И томный взор горел болезненным огнем;

И мука в этом взоре отражалась,

Как отражалось в дни былые счастье в нем.

И я поник в раздумье головою;

Сначала речь завесть о прошлом был готов,

Но, удручен тяжелою тоскою,

Остался, будто тень, и мрачен и без слов.

Я помню бал, горели ярко свечи…

За пестрою толпой следил я в стороне.

Но не искал мой взор отрадной встречи, -

Я никого не ждал, и скучно было мне.

Вдруг Ланнера послышались мне звуки -

Унылый вальс! Знаком он сердцу с давних дней,

И вспомнил я любви тревожной муки,

Я вспомнил блеск давно угаснувших очей!

Да! как листок, весною пожелтелый,

На утре дней и ты увяла, ангел мой;

И видел я, как ты в одежде белой,

В венке из белых роз лежала под парчой…

. . . . . . . . . .

Я вспомнил всё… А музыка гремела,

И пестрая толпа кружилась предо мной!

1845

Когда я в зале многолюдном,

Когда я в зале многолюдном,

Тревогой тайною томим,

Внимаю Штрауса звукам чудным,

То полным грусти, то живым;

Когда пестреет предо мною

Толпа при свете ярких свеч;

И вот, улыбкой молодою

И белизной прозрачных плеч

Блистая, ты ко мне подходишь,

В меня вперяя долгий взор,

И разговор со мной заводишь,

Летучий, бальный разговор…

О, отчего так грустно, больно

Мне станет вдругe.. Тебе едва

Я отвечаю, и невольно

На грудь клонится голова.

И всё мне кажется, судьбою

На муки ты обречена,

Что будет тяжкою борьбою

И эта грудь изнурена;

Что взор горит огнем страданья,

Слезу напрасно затая;

Что безотрадное рыданье

За смехом звонким слышу я!

И жаль мне, жаль тебя — и слезы

Готовы кануть из очей…

Но это всё больные грезы

Души расстроенной моей!

Прости мне, друг; не зная скуки,

Забыв пророческую речь,

Кружись, порхай под эти звуки

При ярком свете бальных свеч!

1845

ГИДАЛЬГО

Полночь. Улицы Мадрида

И безлюдны и темны.

Не звучат шаги о плиты,

И балконы не облиты

Светом палевым луны.

Ароматом ветер дышит,

Зелень темную ветвей

Он едва-едва колышет…

И никто нас не услышит,

О сестра души моей!

Завернись в свой плащ атласный

И в аллею выходи.

Муж заснул… Боязнь напрасна.

Отдохнешь ты безопасно

У гидальго на груди.

Иль как червь до утра гложет

Ревность сердце старикаe..

Если сны его встревожат,

Шпага острая поможет, -

Не дрожит моя рука!

Поклялся твоей красою

Мстить я мужу твоему…

Не владеть ему тобою!

Знаю я: ты злой семьею

Продана была ему!

Выходи же на свиданье,

Донья чудная моя!

Ночь полна благоуханья,

И давно твои лобзанья

Жду под сенью миртов я!..

1845

ЭЛЕГИЯ

(На мотив одного французского поэта)

Да, я люблю тебя, прелестное созданье,

Как бледную звезду в вечерних облаках,

Как розы аромат, как ветерка дыханье,

Как грустной песни звук на дремлющих водах;

Как грезы я люблю, как сладкое забвенье

Под шепот тростника на береге морском, -

Без ревности, без слез, без жажды упоенья;

Любовь моя к тебе — мечтанье о былом…

Гляжу ль я на тебя, прошедшие волненья

Приходят мне на ум, забытая любовь,

И всё, что так давно осмеяно сомненьем,

Что им заменено, что не вернется вновь.

Мне не дано в удел беспечно наслаждаться:

Передо мной лежит далекий, скорбный путь;

И я спешу, дитя, тобой налюбоваться,

Хотя на миг душой от скорби отдохнуть.

<1846>

СОН

(Отрывок из неоконченной поэмы)

La terre est triste et dessechee; mais

elle reverdira. L'haleine du mechant

ne passera pas eternellement sur elle

comme un souffle qui brule.

"Paroles d'un crovant" {*}

{* Земля печальна и иссушена зноем; но она зазеленеет вновь. Дыханье зла не

вечно будет веять над нею палящим дуновеньем. "Слова верующего" (франц.). -

Ред.}

. . . . . . . . . .

Истерзанный тоской, усталостью томим,

Я отдохнуть прилег под явором густым.

Двурогая луна, как серп жнеца кривой,

В лазурной вышине сияла надо мной.

Молчало всё кругом… Прозрачна и ясна,

Лишь о скалу порой дробилася волна.

В раздумье слушал я унылый моря гул,

Но скоро сон глаза усталые сомкнул.

И вдруг явилась мне, прекрасна и светла,

Богиня, что меня пророком избрала.

Чело зеленый мирт венчал листами ей,

И падал по плечам златистый шелк кудрей.

Огнем любви святой был взор ее согрет,

И разливал на всё он теплоту и свет.

Благоговенья полн, лежал недвижим я

И ждал священных слов, дыханье притая.

Но вот она ко мне склонилась и рукой

Коснулася слегка груди моей больной.

И наконец уста разверзлися ее,

И вот что услыхал тогда я от нее:

"Страданьем. и томской твоя томится грудь,

А пред тобой лежит еще далекий путь.

Скажу ль я, что тебя в твоей отчизне ждетe

Подымет на тебя каменья твой народ

За то, что обвинишь могучим словом ты

Рабов греха, рабов постыдной суеты!

За то, что возвестишь ты мщенья грозный час

Тому, кто в тине зла и праздности погряз!

Чье сердце не смущал гонимых братьев стон,

Кому законом был отцов его закон!

Но не страшися их! И знай, что я с тобой,

И камни пролетят над гордой головой.

В цепях ли будешь ты, не унывай и верь,

Я. отопру сама темницы мрачной дверь.

И снова ты пойдешь, избранный мной левит,

И в мире голос твой не даром прозвучит.

Зерно любви в сердца глубоко западет;

Придет пора, и даст оно роскошный плод.

И человеку той поры недолго ждать,

Недолго будет он томиться и страдать.

Воскреснет к жизни мир… Смотри, уж правды луч

Прозревшим пламенем сверкает из-за туч!

Иди же, веры полн… И на груди моей

Ты скоро отдохнешь от муки и скорбей".

Сказала… И потом сокрылася она,

И пробудился я, взволнованный, от сна.

И Истине святой, исполнен новых сил,

Я дал обет служить, как прежде ей служил.

Мой падший дух восстал… И утесненным вновь

Я возвещать пошел свободу и любовь…

<1846>

ПОЭТУ

Le poete doit etre un protestant sublime

Du droit et de l'humanite.

A. Barbier {*}

{* Поэт должен быть возвышенным мятежником во имя права и человечности.

О. Барбье (франц.). — Ред.}

Кто не страдал святым страданьем,

Кто горьких слез не проливал,

Томимый тщетным ожиданьем

Увидеть вечный идеал;

Кто на покой и наслажденья

Души тревоги променял;

В пророков истины каменья

В угодность черни кто бросал;

Кто равнодушно видел муки,

Стон слышал брата своего

И в ком цепей тяжелых звуки

Не пробуждали ничего;

Кто сам, преданья раб послушный,

Готов оковы был носить

И вопли сердца малодушно

В забавах света заглушить, -

Тот не поймет твоих созданий,

Любовью дышащих святой,

И в жизнь иную упований

Не разделить ему с тобой!

И много их в толпе найдется,

Злых, фарисеев и глупцов,

Живущих мыслями отцов,

В ком речь твоя не отзовется;

Но ты иди прямой дорогой,

Привычной, смелою стопой;

Когда в душе сокровищ много,

Не расточай их пред толпой;

Но будь гонимых утешитель,

Врагам озлобленным прости

И верь, что встретишь, как Спаситель,

Учеников ты на пути.

Но будет время… пронесутся

Дни бедствий, горя и тревог;

Жрецы Ваала ужаснутся,

Когда восстанет правды бог!

Навеки в мире водворится

Священной истины закон,

И гордых власть пред ним смирится,

И смолкнет ненависть племен.

. . . . . . . .

. . . . . . . .

Да, верь: любви и примиренья

Пора желанная придет,

И мир, прозрев, твое ученье

Тогда великим назовет.

<1846>

ПРОСТИ

Прости, прости, настало время!

Расстаться должно нам с тобой;

Белеет парус мой, и звезды

Зажглися в тверди голубой.

О, дай усталой головою

Еще на грудь твою прилечь,

В последний раз облить слезами

И шелк волос, и мрамор плеч!

А там расстанемся надолго…

Когда же мы сойдемся вновь,

Дитя! в сердцах, быть может, холод

Заменит прежнюю любовь!

Быть может, дерзко всё былое

Тогда мы вместе осмеем,

Хотя украдкой друг от друга

Слезу невольную прольем…

Прости же, друг! Полна печали

Душа моя… Но час настал,

И в путь нетерпеливым плеском

Зовет меня сребристый вал…

<1846>

ПЕВИЦЕ

(Виардо Гарсии)

Fille de la douleur, harmonie, harmonie, -

Langue que pour l'arnour inventu le genie,

Qui nous vint d'ltalie et qui lui vint

des cieux.

Alfred Musset {*}

{* Дочь страдания — гармония, гармония! Язык, который гением изобретен

для любви, дар, который мы получили от Италии, а она — от неба. Альфред

Мюссе (франц.). — Ред.}

Нет! не забыть мне вас, пленительные звуки,

Как первых сладких слез любви мне не забыть!

Когда внимал я вам, в груди смирялись муки,

И снова был готов я верить и любить!

Мне не забыть ее… То жрицей вдохновенной,

Широколиственным покрытая венком,

Она являлась мне… и пела гимн священный,

А взор ее горел божественным огнем…

То бледный образ в ней я видел Десдемоны,

Когда она, склонясь над арфой золотой,

Об иве пела песнь… и прерывали стоны

Унылый перелив старинной песни той.

Как глубоко она постигла, изучила

Того, кто знал людей и тайны их сердец;

И если бы восстал великий из могилы,

Он на чело ее надел бы свой венец.

Порой являлась мне Розина молодая

И страстная, как ночь страны ее родной…

И, голосу ее волшебному внимая,

В тот благодатный край стремился я душой,

Где всё чарует слух, всё восхищает взоры,

Где вечной синевой блистает неба свод,

Где свищут соловьи на ветвях сикоморы

И кипариса тень дрожит на глади вод!

И грудь моя, полна святого наслажденья,

Восторга чистого, вздымалась высоко,

И отлетали прочь тревожные сомненья,

И было на душе спокойно и легко.

Как друга после дней томительной разлуки,

Готов я был весь мир в объятья заключить…

О! не забыть мне вас, пленительные звуки,

Как первых сладких слез любви мне не забыть!

<1846>

Страдал он в жизни много, много,

Страдал он в жизни много, много,

Но сожаленья не просил

У ближних, так же как у бога,

И гордо зло переносил.

А было время — и сомненья

Свои другим он поверял,

Но тщетно… бедный не слыхал

От брата слова утешенья!

Ему сказали: "Молод ты,

Остынет жар в крови с летами,

Исчезнут пылкие мечты…

Так точно было прежде с нами!"

Но простодушно верил он,

Что не напрасны те стремленья,

И прозревал он в отдаленьи

Священной истины закон.

Ему твердили с укоризной,

Что не любил он край родной;

Он мир считал своей отчизной

И человечество — семьей!

И ту семью любил он страстно

И для ее грядущих благ

Истратить был готов всечасно

Избыток юных сил в трудах.

Но он любимым упованьям

Пределы всюду находил

В стране рабов слепых преданья,

И жажды дел не утолил!

И умер он в борьбе бесплодной,

Никто его не разгадал;

Никто порывов не узнал

Души люб_я_щей, благородной…

Считали все его пустым,

И только юность пожалели;

Когда ж холодный труп отпели,

Рыданья не было над ним.

Над свежей юноши могилой

Теперь березы лишь шумят

Да утром пасмурным звучат

Напевы иволги унылой…

<1846>

Вперед! без страха и сомненья

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Смелей! Дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед.

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет.

Жрецов греха и лжи мы будем

Глаголом истины карать,

И спящих мы от сна разбудим,

И поведем на битву рать!

Не сотворим себе кумира

Ни на земле, ни в небесах;

За все дары и блага мира

Мы не падем пред ним во прах!..

Провозглашать любви ученье

Мы будем нищим, богачам,

И за него снесем гоненье,

Простив безумным палачам!

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил;

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

Пусть нам звездою путеводной

Святая истина горит;

И верьте, голос благородный

Не даром в мире прозвучит!

Внемлите ж, братья, слову брата,

Пока мы полны юных сил:

Вперед, вперед, и без возврата,

Что б рок вдали нам ни сулил!

<1846>

НАПЕВ

О, отчего полна томленья

И странных грез душа моя,

Когда в тиши уединенья

Напев знакомый слышу яe

Не будят в сердце эти звуки

Печали, смолкнувшей давно,

Ни мук любви, ни слез разлуки

Им воскресить не суждено.

Но я люблю твой глас призывный,

Напев далекой стороны,

Как ропот моря заунывный

В часы вечерней тишины…

<1846>

ОТВЕТ

Мы близки друг другу. Я знаю,

Но чужды по духу… Любви

Давно я к тебе не питаю,

И холодны речи мои…

Не в силах я лгать пред тобою,

А правда страшна для тебя…

К чему же бесплодной борьбою

Всечасно терзать нам себяe

В кумирах мне бога не видеть,

Пред ними чела не склонить!

Мне всё суждено ненавидеть,

Что рабски привыкла ты чтить!

"Кто истине, верный призванью,

Себя безвозвратно обрек,

И дом и семью без роптанья

Оставит", — сказал нам пророк…

О, верь мне, напрасны упреки:

Расстаться нам должно с тобой…

Любви мы друг к другу далеки,

Друг друга мы чужды душой!..

<1846>

* * *

1

Случайно мы сошлися с вами

И вот расстанемся опять.

Вы под чужими небесами

Красою будете пленять

То итальянцев смуглолицых,

То жизни полных парижан,

Холодной северной столицы

Забыв и скуку и туман!

Как не забыть, когда пред вами,

Блестя лазурными волнами,

Залив широкий зашумит

И кипарис вас осенит

Своими темными ветвями…

В сиянье лунном Колизей,

Свидетель Рима славных дней,

Предстанет гордый, величавый…

Польются Тассовы октавы,

Засвищет южный соловей…

Иль под окном вам серенаду

Влюбленный юноша споет, -

Всё незнакомую отраду,

Блаженство в душу вам прольет!

И заживете вы привольно

Вдали от русской стороны!

А яe.. Досадно мне и больно!

И жаль мне, жаль вас, как весны…

Да! как весна, вы согревали,

Живили сердце мне порой…

Сомненья прочь вы отгоняли,

Вы путеводною звездой

В пустыне жизни мне сияли…

И был я счастлив… Пустота

Меня, как прежде, не томила,

И прихотливая мечта

В грядущем что-то мне сулила…

2

Но знают все, и с давних пор,

Что у судьбы обыкновенье -

Заветным нашим помышленьям

Идти всегда наперекор;

И вот уж близкий час разлуки

Вы мне пророчите, и вас

Молю я: дайте ваши руки

К губам прижать в последний раз!

Еще на миг до расставанья

У ваших ног забудусь я,

А там от муки и рыданья

Пусть разорвется грудь моя!

3

Но всё не верю я… Скажите,

Ужель расстаться должно намe

А если должно — обманите:

Поверю вашим я словам.

И оживу я, обольщенный

Надеждой ложной… Так порой,

Путем далеким утомленный,

В степи широкой и пустой,

С ее зыбучими песками,

Находит пальму пилигрим,

И под тенистыми ветвями

Ложится он, и перед ним

Встают знакомые картины:

Он видит пестрые равнины,

Он видит горы и леса,

Луга, покрытые стадами,

И, отраженные водами,

Его родные небеса!

Он весел, счастлив, сердце бьется,

Струятся слезы по щекам;

Но гром в пустыне раздается…

Очнулся путник… и глазам

Предстала та же степь немая

И тот же ровный длинный путь,

И смотрит он кругом, вздыхая…

Тоска ему сжимает грудь;

А пальма стройная листами,

Над ним качаяся, шумит,

И он дрожащими устами

Ее за сон благодарит…

<1846>

ЗВУКИ

Не умолкай, не умолкай!

Отрадны сердцу эти звуки;

Хоть на единый миг пускай

В груди больной задремлют муки.

Волненья прошлых, давних дней

Мне песнь твоя напоминает;

И льются слезы из очей,

И сладко сердце замирает…

И мнится мне, что слышу я

Знакомый голос, сердцу милый;

Бывало, он влечет меня

К себе какой-то чудной силой;

И будто снова предо мной

Спокойный, тихий взор сияет

И душу сладостной тоской,

Тоской блаженства наполняет…

Так пой же! Легче дышит грудь,

И стихли в ней сомненья муки…

О, если б мог когда-нибудь

Я умереть под эти звуки!

<1846>

* * *

1

"К чему мечтать о том, что после будет

с нами,

О том, чего уму постигнуть не дано…

Хоть часто тернии здесь смешаны с цветами,

Но всё ж земную жизнь бесславить вам грешно.

Отрадного и в ней, поверьте, много, много…

Смотрите: гром затих, и ясен свод небес…

И тучи прочь бегут лазурного дорогой,

И шепчет им вослед привет прощальный лес.

Смотрите, как луга вокруг благоухают,

Упитана дождем зеленая трава,

И легкий ветерок с волной реки играет,

И рожь златистая колышется едва…

Прекрасен этот мир! Возможно наслажденье!

К чему ж о гробе нам всечасно говорить..

Здесь ласки жен и дев, и страсти упоенья,

Здесь сердце может всё, что хочет, полюбить!"

2

Да! Этот мир хорош; но право наслаждаться

Даровано ли всем могучею судьбойe..

Здесь узники вдали от родины томятся,

Там в рубище бедняк с протянутой рукой.

Тот солнечных лучей напрасно ищет взором, -

Не заглянут они в окно тюрьмы его…

Другой на небеса глядит с немым укором, -

От зноя отдохнуть нет крова у него!

Не для него красы улыбка молодая,

Его трудов другим всегда назначен плод.

Под тяжким бременем нужды изнемогая,

Прекрасным этот мир бедняк не назовет!..

Но пред лицом творца равны его созданья -

И там найдет бедняк за муки воздаянья!

3

Да, верю, верю я, что все пред ним равны…

Но люди не для мук — для счастья рождены!

И сами создали себе они мученья,

Забыв, что на кресте пророк им завещал

Свободы, равенства и братства идеал

И за него велел переносить гоненья.

<1846>

ВСТРЕЧА

(А. П. Я-вой)

Я встретил вас, и пробудилось

Воспоминанье прошлых дней

В душе безрадостной моей.

И сердце сильно так забилось,

И вновь огнем зажегся взор.

О! верьте, верьте мне — с тех пор,

Как разлучился с вами я,

Тянулась глупо жизнь моя,

Однообразна, без волнений;

Мой ровный путь меня томил,

Искал я всюду наслаждений

И всюду скуку находил.

Но вот явились вы — и снова

Любить и веровать готова

Душа воскресшая моя!

Но странно вам, как взор суровый,

Как гордый ваш полупоклон,

Как будто ласковое слово,

Отрадны мне… я вам смешонe

О нет! признайтесь: вид надменный

Врагу прощение таил!

Я всё прочел, когда, смиренный,

Вам в очи взоры устремил!

Гнев не пристал — все скажут это -

Прекрасным ангела чертам,

Как лавры нынешним поэтам,

Как желтый лист к березе летом,

Как туча южным небесам!

Подайте ж руку примиренья,

Сам бог велел прощать врагам,

А вы с таким благоговеньем,

Так часто ходите во храм!

Иль приговора вы страшитесь

Вас окружающих людей;

Иль разорвать вы не решитесь

Приличья светского цепейe

Носите их! пока сомненье

Не взволновало вашу грудь!

Минует время ослепленья,

Захочет сердце отдохнуть,

Тогда, с невольною тоскою

На дни былые бросив взгляд,

Вы друга вспомните порою…

Или врага — я виноват!

<1846>

По чувствам братья мы с тобой,

По чувствам братья мы с тобой,

Мы в искупленье верим оба,

И будем мы питать до гроба

Вражду к бичам страны родной.

Когда ж пробьет желанный час

И встанут спящие народы -

Святое воинство свободы

В своих рядах увидит нас.

Любовью к истине святой

В тебе, я знаю, сердце бьется,

И, верно, отзыв в нем найдется

На неподкупный голос мой..

<1846>

Когда увижу я нежданно погребенье

Когда увижу я нежданно погребенье

И мыслю, что собрат, земной покинув пир,

От жизненных трудов найдя успокоенье,

Сокрылся навсегда в неведомый нам мир,

Тогда опустятся невольно руки долу,

И дух мятежный мой смирится и молчит,

И скорбная душа к отца небес престолу,

Безмолвствуя, в мольбе, но с трепетом летит.

В тот миг душа свята, она чужда земного,

Она так далека всех жизненных сует,

И у подножия престола всеблагого

За милость и покров дает ему обет:

На жизненном пути нездешних наслаждений

Искать, и требовать, и помнить смертный час,

Для неба на земле, средь горя и мучений,

Прожить всегда в добре, для ближнего трудясь.

Но человека здесь мир суетный тревожит,

Тяжел обет души!.. Его он позабыл,

Без вздорных радостей он в мире жить не может

И всё, живя, грешит, как прежде он грешил.

Как дети в жизни мы достойны сожаленья!

Нас надо не учить, а только забавлять.

Ребенок закричал, заплакал, в утешенье

Ему торопится подать игрушку мать.

Его утешили на время, хорошо лиe

Не лучше было бы ребенка наказать;

В нем нет еще ума — в нем есть желанье воли,

И им руководить должны отец и мать!…

<1867>

Как испанская мушка, тоска

Как испанская мушка, тоска

Легла мне на сердце, и в споре

С сердитой судьбой, как треска

Шотландская, высох я вскоре…

С тех пор я таскаюсь едва.

Увы! говорить ли и петь ли

Начну я — страдальца слова

Скрипят, будто ржавые петли…

А по небу ходит луна;

В толкучий несут груду хлама,

Испанка сидит у окна,

И грудь моя взрыта, как яма…

<1847>

НОВЫЙ ГОД

(Кантата с итальянского)

Голос

Слышны клики — поздравленья,

Хрусталя заздравный звон.

Ближе час освобожденья,

Ближе истины закон!

Хор

Год еще мы отстрадали,

Изнуренные борьбой,

Тщетно руки простирали

К небу с теплою мольбой.

Тщетны, тщетны все моленья!

Правды бог не восстает.

Тяжко нам! Зерно сомненья

Каждый день в груди растет..

Голос

О, к чему, к чему роптанье!

Искупленья близок час.

Дух лукавый отрицанья

Да отыдет прочь от вас!

Дни тревог и горя, братья,

Пролетят, как смутный сон.

Уж гремят врагам проклятья -

Слышу я — со всех сторон.

Близок час последней битвы!

Смело двинемся вперед -

И услышит бог молитвы,

И оковы разобьет.

1848

Еще один великий голос смолк,

Еще один великий голос смолк,

Правдивый голос обличенья!

Но где же слезы сожаленьяe

Лишь дети лжи, поднявши буйный толк,

Глумятся над великой тенью.

Давно ль он словом пламенным карал

Тебя, изнеженное племя!

Давно ль любви и правды семя

В сердца людей так щедро он бросалe

Иль позабыто это времяe

Недолго волновала вас

Тех слов пророческая сила;

Дымятся снова злу кадила;

И всё, о чем вещал пророка глас,

Корысть и пошлость поглотила!

Но день придет — и стихнет клевета,

И вместо криков озлобленья,

В тот день великий возрожденья,

Услышит дух поборника Христа

Толпы людской благословенья!

<1852>

ПРИ ПОСЫЛКЕ РАФАЭЛЕВОЙ МАДОННЫ

Окружи счастием счастья достойную,

Дай ей сопутников, полных внимания;

Молодость светлую, старость спокойную,

Сердцу незлобному мир упования!

М. Лермонтов

В часы тяжелых дум, в часы разуверенья,

Когда находим жизнь мы скучной и пустой

И дух слабеет наш под бременем сомненья,

Нам нужен образец терпения святой.

А если те часы печали неизбежны

И суждено вам их в грядущем испытать,

Быть может, этот лик, спокойный, безмятежный,

Вам возвратит тогда и мир и благодать!

Вы обретете вновь всю силу упованья,

И теплую мольбу произнесут уста,

Когда предстанет вам Рафаэля созданье,

Мадонна чистая, обнявшая Христа!

Не гасла вера в ней и сердце не роптало,

Но к небу мысль всегда была устремлена;

О, будьте же и вы — что б вас ни ожидало -

Исполнены любви и веры, как она!

Да не смущает вас душевная тревога;

Да не утратите средь жизненного зла,

Как не утратила святая матерь бога,

Вы сердца чистоты и ясности чела.

<Февраль 1853>

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

(Л. З. Д<андевиль>- при посылке моих стихов)

Опять весна! Опять далекий путь!

В душе моей тревожное сомненье;

Невольный страх мою сжимает грудь:

Засветится ль заря освобожденьяe

Велит ли бог от горя отдохнуть,

Иль роковой, губительный свинец

Положит всем стремлениям конецe

Грядущее ответа не дает…

И я иду, покорный воле рока,

Куда меня звезда моя ведет…

В пустынный край, под небеса Востока!

И лишь молю, чтоб памятен я был

Немногим тем, кого я здесь любил…

О, верьте мне, вы первая из них!

Я забывал при вас тоску изгнанья.

Вам и теперь мой безыскусный стих,

Как сердца дань, я шлю на расставанье.

Пусть иногда в раздумья тихий час

Он обо мне заставит вспомнить вас.

И может быть, вы дружеский привет

Пошлете мне, исполнены участья,

Чтоб, лаской той утешен и согрет,

Мой дух не мог утратить веры в счастье…

Так на чужбине пленнику порой

Отрадна песнь страны его родной!

Весна 1853

ВЕСНА

Und Freud' und Wonne

Aus jeder Brust!

О Erd', о Sonne!

О Gluck, о Lust!'

Гете {*}

{* И радость и блаженство в каждой груди! О земля, о солнце! О счастье,

о веселье! (нем.). — Ред.}

В старый сад выхожу я, росинки

Как алмазы на листьях горят;

И цветы мне головкой кивают,

Разливая кругом аромат.

Всё влечет, веселит мои взоры:

Золотая пчела на цветке,

Разноцветные бабочки крылья

И прыжки воробья на песке.

Как ярка эта зелень деревьев!

Купол неба так чист и глубок!

И брожу я, восторгом объятый,

И слеза застилает зрачок.

За оградой садовой чернеет

Полоса взбороненной земли,

И покрытые соснами горы

Поднимаются к небу вдали.

Как любовью и радостью дышит

Вся природа под вешним лучом,

И душа благодарная чует

Здесь присутствие бога во всем!

Снова крепнут дремавшие силы;

Новой жизни приходит пора,

И становится всё так возможным,

Что мечтою казалось вчера!

Как прекрасна весна! Миллионы

Ей навстречу звучат голосов,

И в моем воскресающем сердце

Ей привет вдохновенный готов!

1853

ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ ГАЗЕТ

Мне тяжело читать кровавые страницы,

Что нам о племенных раздорах говорят,

Как тяжело смотреть на сумрачные лица

Семьи, где издавна господствует разлад.

Отчизну я люблю глубоко и желаю

Всей полнотой души цвести и крепнуть ей,

Но к племенам чужим вражды я не питаю,

Ей места нет в душе незлобивой моей.

Рассказ о подвигах на поле грозной битвы

Восторгом пламенным мне не волнует кровь;

И к небесам я шлю горячие молитвы,

Чтоб низошла в сердца озлобленных любовь.

Чтоб миновали дни тревог, ожесточенья,

Чтоб, позабыв вражду и ненависть свою,

Покорные Христа высокому ученью,

Все племена слились в единую семью!

1854

С…….У

Перед тобой лежит широкий новый путь.

Прими же мой привет, не громкий, но сердечный;

Да будет, как была, твоя согрета грудь

Любовью к ближнему, любовью к правде вечной.

Да не утратишь ты в борьбе со злом упорной

Всего, чем нынче так душа твоя полна,

И веры и любви светильник животворный

Да не зальет в тебе житейская волна.

Подъяв чело, иди бестрепетной стопою;

Иди, храня в душе свой чистый идеал,

На слезы страждущих ответствуя слезою

И ободряя тех, в борьбе кто духом пал.

И если в старости, в раздумья час печальный,

Ты скажешь: в мире я оставил добрый след,

И встретить я могу спокойно миг прощальный,

Ты будешь счастлив, друг: иного счастья нет!

1855

В СТЕПИ

Так скоро, может быть, покинуть должен я,

О степь унылая, простор твой необъятный;

Но вместо радости зачем душа моя

Полна какою-то тоскою непонятнойe

Жалею ль я чегоe Или в краю ином

"Грядущее сулит мне мало утешеньяe

И побреду я вновь знакомым мне путем,

Путем забот, печалей и лишенья.

Как часто у судьбы я допросить хотел,

Какую пристань мне она готовит…

Зачем неравный бой достался мне в удел,

Зачем она. моим надеждам прекословитe

Ответа не было. Напрасно я искал,

Куда б усталою приникнуть головою…

Не видно пристани… И счастья идеал

Уж я давно зову ребяческой мечтою!..

Но пусть без радостей мои проходят дни…

Когда б осталось мне отрадное сознанье,

Что к благу ближнего направлены они,

Я б заглушил в себе безумное роптанье;

Но нет, еще ничьих не утирал я слез

И сердца голосу был часто непослушен;

Я утешения несчастным не принес,

И слаб я был, и горд, и малодушен.

И жаль мне, что я жизнь покину без следа,

Как покидаю край печального изгнанья,

Что ни единый друг от сердца никогда

Не сжал руки моей в минуту расставанья.

Между маем и ноябрем 1856

РАЗДУМЬЕ

Дни скорби и тревог, дни горького сомненья,

Тоски болезненной и безотрадных дум,

Когда ж минуетеe Иль тщетно возрожденья

Так страстно сердце ждет, так сильно жаждет умe

Не вижу я вокруг отрадного рассвета;

Повсюду ночь да ночь, куда ни бросишь взор.

Исчезли без следа мои младые лета,

Как в зимних небесах сверкнувший метеор.

Как мало радостей они мне подарили,

Как скоро светлые рассеялись мечты!

Морозы ранние безжалостно побили

Беспечной юности любимые цветы.

И чистых помыслов, и жарких упований

На жизненном пути растратил много я;

Но средь неравных битв, средь тяжких испытаний

Что ж обрела взамен всех грез душа мояe

Увы! лишь жалкое в себе разуверенье

Да убеждение в бесплодности борьбы,

Да мысль, что ни одно правдивое стремленье

Ждать не должно себе пощады от судьбы.

И даже ты моим призывам изменила,

Друзей свободная и шумная семья!

Привета братского живительная сила

Мне не врачует дух в тревогах бытия.

Но пусть ничем душа больная не согрета,

А с жизнью все-таки расстаться было б жаль,

И хоть не вижу я отрадного рассвета -

Еще невольно взор с надеждой смотрит вдаль.

1856

Не говорите, что напрасно,

Не говорите, что напрасно,

Что для бесплодной лишь борьбы

Стремлений чистых и прекрасных

Дано вам столько от судьбы.

Что всё, чем полно сердце ныне,

Подавит жизни тяжкий гнет;

Что всё растратится в пустыне,

Что дать могло бы цвет и плод.

К чему напрасные сомненья!

Идите смелою стопой;

Вы не из тех, в ком увлеченья

С летами гаснет жар святой.

Пусть дух изведает страданье,

В борьбе пусть будет закален;

И из горнила испытанья

И чист и крепок выйдет он.

Храните ж чистые химеры

Души возвышенной своей,

И животворный пламень веры

Пусть до конца не гаснет в ней!

<1856>

О, если б знали вы, друзья моей весны,

О, если б знали вы, друзья моей весны,

Прекрасных грез моих, порывов благородных,

Какой мучительной тоской отравлены

Проходят дни мои в волнениях бесплодных!

Былое предо мной как призрак восстает,

И тайный голос мне твердит укор правдивый;

Чего убить не мог суровой жизни гнет,

Зарыл я в землю сам, — зарыл, как раб ленивый.

Душе была дана любовь от бога в дар,

И отличать дано добро от зла уменье;

На что же тратил я священный сердца жар,

Упорно ль к цели шел во имя убежденьяe

Я заключал не раз со злом постыдный мир

И пренебрег труда спасительной дорогой,

Не простирал руки тому, кто наг и сир,

И оставался глух к призывам правды строгой.

О, больно, больно мне!!! Скорбит душа моя,

Казнит меня палач неумолимый — совесть;

И в книге прошлого с стыдом читаю я

Погибшей без следа, бесплодной жизни повесть.

1856

ЛИСТОК ИЗ ДНЕВНИКА

Elle etait de се monde ou les plus belles choses

Ont le pire destin,

Et, rose, elle a vecu ce que vivent les roses,

L'espace d'un matin. {*}

{* Она жила в том мире, где всё прекрасное постигает самая жестокая

участь, и, роза, она прожила столько, сколько живут розы, — одно утро

(франц.). — Ред.}

Средь жизни будничной, ее тревог докучных,

Незримых, тайных битв, с той жизнью неразлучных,

Воспоминание лелею я одно,

И сладко так душе и горестно оно.

Я помню, в дальний край гнала меня неволя, -

Судьбы игрушкой быть куда плохая доля!

Так мудрено ль, что злость мне волновала грудь

И что казался мне невыносим мой путьe

Хоть город тот, что мне покинуть предстояло,

Для сердца моего и не был мил нимало,

Но привыкает скоро русский человек:

Где месяц проживет, как будто прожил век,

Притом же иногда меж чопорных педантов,

Меж сплетниц набожных, самодовольных франтов,

Заброшено судьбой, как перл в песке морском,

Найдется существо и с чувством и с умом;

Согреет вас его приветливое слово,

И вы на остальных махнуть рукой готовы.

Так было и со мной: я помню ясный взор,

Улыбку добрую, веселый разговор,

Что от меня вражду, сомненье и печали -

Как духов утра свет — внезапно отгоняли.

_С кудрявым мальчиком, с нарядным мотыльком_

Я не сравню ее плохим своим стихом;

Но жаль мне, что она не встретила поэта:

Не подарил бы он другой сравненье это.

Красавицей она назваться не могла,

Но детской резвостью, но ясностью чела

Она влекла к себе с неодолимой силой;

И тот, кого она приветом вскользь дарила,

Хотя б под бурями житейскими поник,

Душою воскресал и весел был на миг.

Любуясь милою головкою, бывало,

Я рад был, что судьба ее так баловала,

Что жаль ее судьбе; что от тревог и зла

Она щадит ее: печаль бы к ней не шла…

Итак, я уезжал. На долгую разлуку

Еще пришел я раз пожать ей братски руку;

Хотел ей высказать, что там, в глуши степей,

С любовью буду я воспоминать о ней;

Что днями светлыми я ей одной обязан,

Что к ней останусь я душой навек привязан,

И много кой-чего сказать еще хотел;

Но слов не находил и как немой сидел.

И лучше, может быть! Мой вздор сентиментальный

Мог рассмешить ее, пожалуй, в час прощальный!

"Мы с вами свидимся, я знаю, через год,

Вас участь лучшая в краю далеком ждет", -

Она сказала мне с своей улыбкой ясной.

Как солнечным лучам в осенний день ненастный,

Я рад улыбке был; словам поверил я,

И дальний путь уж был не страшен для меня.

Прощаясь, я просил ее, чтоб серенаду

Она сыграла мне, — я в Шуберте отраду

Неизъяснимую для сердца нахожу.

Вот к клавишам она подходит; я гляжу

На светлое чело, на маленькие руки…

И в душу полились мечтательные звуки…

Два года протекло, как прежде много лет,

Еще в душе моей оставив горький след.

Всё так же ратовал я с донкихотским жаром

За призраки свои и чувства тратил даром.

И возвратился вновь я в скучный город свой,

И встретился с давно знакомою толпой.

Всё тех же увидал я чопорных педантов,

Нелепых остряков, честолюбивых франтов,

Прибавилось еще немного новых лиц;

Пред золотым тельцом лежат, как прежде, ниц;

Всё те же ссоры, сплетни и интриги;

В почете карты всё, и всё в опале книги!

Но не нашел я той, к кому в былые дни

Я смело нес и грусть и радости свои…

И часто так к кому душа моя больная

Рвалась, под жизненным ярмом изнемогая!..

И весть услышал я: ее уж больше нет!

Суровым косарем сражен прекрасный цвет,

Суровым косарем, что без разбору косит

И тех, кто жизнь клянет, и тех, кто жизни просит!

Как больно было мне… Но если свет о ней

При мне судил, еще мне делалось больней!

Ему не жаль, казалось, вовсе, что могила

И юность, и красу навеки поглотила…

Клеветников, завистников бездушных толк

И у дверей могилы даже не замолк.

Я снова посетил давно знакомый дом;

Теперь семья другая поселилась в нем.

Вот уголок уютный, где она, бывало,

Вокруг себя друзей немногих собирала.

Отрадных много я припомнил вечеров;

Войдя в ту комнату, я плакать был готов!

Как оживить она домашний круг умела…

Как быстро время с ней, как весело летело:

Невольно лица прояснялися у всех,

Когда звучал ее беспечный, детский смех.

Теперь не то я встретил; чопорно и чинно

Здесь разговор вели, и в ералаш в гостиной

С тремя почтенными старушками играл

От старости едва ходивший генерал.

Изящно в комнатах, роскошно даже было…

Но всё тоску и грусть на сердце наводило…

Но вот хозяйка села за рояль… Она,

Все говорят, артисткой быть великой рождена.

Вот Шуберта опять я слышу серенаду…

И точно… более, казалось бы, не надо

Искусства и желать. Но отчего же мне

Досадно стало такe В душевной глубине

Как будто злоба вдруг к игравшей шевельнулась

За то, что струн души больных она коснулась.

Казалось мне, звучит в игре той мастерской

Насмешка над моей заветною мечтой.

Оставил вечер я… Но всё мотив знакомый

Преследовал меня на улице и дома…

Всё образ предо мной любимый возникал,

И до рассвета глаз в ту ночь я не смыкал.

1856

Когда твой кроткий, ясный взор

Когда твой кроткий, ясный взор

Ты остановишь вдруг на мне,

Иль задушевный разговор

С тобой веду я в тишине;

Когда подашь мне руку ты,

Прощаясь ласково со мной,

И дышат женские черты

Неизъяснимой добротой, -

О, верь! не зависть, не вражда

К тому, с кем ты на путь земной

Соединила жребий свой,

Грудь наполняет мне тогда.

Я лишь молю, чтоб над тобой

Была господня благодать,

Чтоб свет тщеславный и пустой

Тебя не мог пересоздать.

Чтоб сердце свято сберегло

Свои заветные мечты;

Чтобы спокойно и светло

На божий мир глядела ты…

Чтоб клеветы и злобы яд

Не отравил весны твоей;

Чтоб ты не ведала утрат

И омраченных скорбью дней.

Еще молю я, чтобы нас

Не разлучал враждебный рок,

Чтоб кротким светом этих глаз

Я дольше любоваться мог.

<1857>

Есть дни: ни злоба, ни любовь,

Есть дни: ни злоба, ни любовь,

Ни жажда дел, ни к истине стремленье -

Ничто мне не волнует кровь;

И сердце спит, и ум в оцепененьи.

Я остаюсь к призывам жизни глух;

Так холодно взираю, так бесстрастно

На всё, что некогда мой дух

Тревожило и мучило всечасно.

И ласка женская во мне

В те дни ответа даже не находит;

В бездействии, в позорном сне

Душевных сил за часом час проходит.

Мне страшно, страшно за себя;

Боюсь, чтоб сердце вовсе не остыло,

Чтоб не утратил чувства я,

Пока в крови огонь и в теле сила.

Годами я еще не стар…

О боже, всех, кто жаждет искупленья,

Не дай, чтоб пеплом сердца жар

Засыпало мертвящее сомненье!

<1857>

ЗИМНЕЕ КАТАНЬЕ

Зимней ночью при луне

Я душе твоей раскрою

Всё, что ясно будет мне.

Фет

Посмотри, на небе звезды,

Снег блистает серебром,

Едем, друг мой… ночью зимней

Мчаться весело вдвоем.

Полетит как птица тройка,

Колокольчик зазвенит,

И раскинется пред нами

Бесконечной степи вид.

Всё, что сердце днем тревожит:

И забот докучных рой,

И судьбы насмешки злые -

Всё забудем мы с тобой.

И пускай перенесемся,

Обаяния полны,

В мир волшебных пестрых сказок

Нашей доброй старины.

Будем думать, что в хрустальный

Ты дворец заключена,

Что тебя я похищаю

От седого колдуна…

Что мечом моим булатным

Сторож твой — косматый зверь -

Поражен, и мы с тобою

Птицы вольные теперь.

Право, этот мир чудесный

Лучше нашего в сто крат:

Лучше козни чародеев,

Чем житейский наш разлад.

Едем! ждут за воротами

Сани, крытые ковром;

В небе месяц, в небе звезды,

Снег блистает серебром!

<1857>

С. Ф. ДУРОВУ

Уедешь ты на теплый юг!

И где лазурью блещет море -

Покинет тело злой недуг,

Покинет сердце злое горе.

Там отдохнет в семье друзей

Душа, изведавшая муки,

И песен, выстраданных ей,

К нам долетят святые звуки…

И всё, что рок во дни невзгод

Давил железною рукою,

Вдруг встрепенется, оживет,

Как цвет под влагой дождевою.

Господь тебя благослови

За годы долгие несчастья

И тихой радостью любви,

И дружбы ласковым участьем.

И если радостные дни

Придут, послушные желанью,

Меня, собрата по изгнанью,

Ты добрым словом помяни!

18 июля 1857

Тобой лишь ясны дни мои,

Тобой лишь ясны дни мои,

Ты их любовью озарила,

И духа дремлющая сила

На зов откликнулась любви!

О, если б я от дней тревог

Переходя к надежде новой,

Страницу мрачную былого

Из книги жизни вырвать мог!

О, если б мог я заглушить

Укор, что часто шепчет совесть!

Но нет! бесплодной жизни повесть

Слезами горькими не смыть.

Молю того, кто весь любовь,

Он примет скорбное моленье

И, ниспослав мне искупленье,

К добру меня направит вновь -

Чтобы душа моя была

Твоей души достойна ясной,

Чтоб сердца преданности страстной

Ты постыдиться не могла!

Октябрь 1857

МОЛИТВА

О боже мой, восстанови

Мой падший дух, мой дух унылый;

Я жажду веры и любви,

Для новых битв я жажду силы.

Запуган мраком ночи я,

И в нем я ощупью блуждаю;

Ищу в светильник свой огня,

Но где обресть его, не знаю.

В изнеможенья скорбный час

Простри спасительные руки,

Да упадет завеса с глаз,

Да прочь идут сомненья муки.

Внезапным светом озарен,

От лжи мой ум да отрешится

И вместе с сердцем да стремится

Постигнуть истины закон.

Услышь, о боже, голос мой!

Да возлюбив всем сердцем брата,

Во тьме затерянной тропой

Пойду я вновь — и без возврата!

1857

Ты мне мила, пора заката!

Ты мне мила, пора заката!

Какой-то кроткой тишиной

В тот миг душа моя объята;

Как исцелившийся больной,

Что к жизни ждать не мог возврата,

Любви, спокоен и счастлив,

Я к сердцу чувствую прилив.

Земные битвы, скорбь земную,

Всё бремя будничных забот

Я забываю; в грудь больную

Отраду вечер ясный льет;

И я молю, чтоб жизнь такую,

Как этот час, господь послал

Тому, кто в битве духом пал.

1857

О нет, не всякому дано

О нет, не всякому дано

Святое право обличенья!

Кто не взрастил в себе зерно

Любви живой и отреченья,

И бесполезно и смешно

На мир его ожесточенье.

Но если праведная речь

Из сердца чистого стремится,

Она разит, как божий меч;

Дрожит, бледнеет и стыдится

Пред нею тот, кого обречь

Она проклятью не страшится.

Но где тот века проводник,

Что скуп на речи, щедр на дело,

Что, заглушив страстей язык,

Идя на подвиг честно, смело,

Благой пример являть привык

Толпе, в неправде закоснелойe

Где онe Нас к бездне привела

Стезя безверья и порока!

Рабам позорной лжи и зла

Пошли, пошли, господь, пророка,

Чтоб речь его нам сердце жгла

И содрогнулись мы глубоко!

<1858>

Он шел безропотно тернистою дорогой,

Он шел безропотно тернистою дорогой,

Он встретил радостно и гибель и позор;

Уста, вещавшие ученье правды строгой,

Не изрекли толпе глумящейся укор.

Он шел безропотно и, на кресте распятый,

Народам завещал и братство и любовь;

За этот грешный мир, порока тьмой объятый,

За ближнего лилась его святая кровь.

О дети слабые скептического века!

Иль вам не говорит могучий образ тот

О назначении великом человека

И волю спящую на подвиг не зоветe

О нет! не верю я. Не вовсе заглушили

В нас голос истины корысть и суета;

Еще настанет день… Вдохнет и жизнь и силу

В наш обветшалый мир учение Христа!

<1858>

ПОСВЯЩЕНИЕ

Домчатся ль к вам знакомых песен звуки,

Друзья моих погибших юных летe

И братский ваш услышу ль я приветe

Всё те же ль вы, что были до разлукиe

Быть может, мне иных не досчитаться!

А те — в чужой, далекой стороне -

Уже давно забыли обо мне…

И некому на песни отозваться!

Ноя — средь бурь, в дни горя и печали -

Был верен вам, весны моей друзья,

И снова к вам несется песнь моя,

Когда, как сон, невзгоды миновали.

<1858>

БЫЛОЕ

(С. Н. Ф<едоро>ву)

Ночи бледное светило

Кротким светом озарило

Комнатку мою.

Снова слышу за стеною

Над малюткою больною

Баюшки-баю.

Голосок так чист и звонок,

Что под звук его ребенок

Затихает вдруг.

Спой еще! Тебе внимая,

И душа моя больная

Отдохнет от мук.

Помню я иное время,

Легче было жизни бремя,

Веселей жилось!

Шли так быстро эти годы,

Годы счастья и свободы,

Годы светлых грез!

Сколько вызвано мечтою

Лиц знакомых предо мною

И знакомых мест.

Помню лес… деревьев шепот,

И волны стемневшей ропот,

И мерцанье звезд.

Сад запущенный и мрачный,

Над водой пруда прозрачной

Деревенский дом.

Речи нежные и ласки,

В уголке уютном сказки

Зимним вечерком…

Сердце верило, любило,

Всё ему так было мило,

Что теперь смешно!

Но всё тихо за стеною…

Над малюткою больною

Голос смолк давно…

Ах, зачем, былые годы,

Годы участья и свободы,

Я припомнил вас!

На душе тоска сильнее,

И до утра, видно, с нею

Не сомкну я глаз!

<1858>

ПТИЧКА

Для чего, певунья птичка,

Птичка резвая моя,

Ты так рано прилетела

В наши дальние краяe

Заслонили солнце тучи,

Небо всё заволокли;

И тростник сухой и желтый

Клонит ветер до земли.

Вот и дождик, посмотри-ка,

Хлынул словно из ведра;

Скучно, холодно, как будто

Не весенняя пора!

— Не для солнца, не для неба

Прилетела я сюда;

В камышах сухих и желтых

Не совью себе гнезда.

Я совью его под кровлей

Горемыки-бедняка;

Богом я ему в отраду

Послана издалека.

В час, как он, вернувшись с поля

В хату ветхую свою,

Ляжет, грустный, на солому,

Песню я ему спою.

Для него я эту песню

Принесла из-за морей;

Никогда ее не пела

Для счастливых я людей.

В ней поведаю я много

Про иной, чудесный свет,

Где ни бедных, ни богатых,

Ни нужды, ни горя нет.

Эта песня примиренье

В грудь усталую прольет;

И с надеждою на бога

Бедный труженик заснет.

<1858>

Ты хочешь песен, — не пою

Ты хочешь песен, — не пою

Веселых песен я давно;

А душу ясную твою

Встревожить было бы грешно.

О нет, пусть ни единый звук

Не обнаружит пред тобой

Ни затаенных в сердце мук,

Ни дум, навеянных борьбой.

Пусть не узнаешь дольше ты,

Как беспощадно губит свет

Все наши лучшие мечты,

Святые грезы юных лет!

Когда ж пора твоя придет

И с жизнью выйдешь ты на бой,

Когда в тебе житейский гнет

Оставит след глубокий свой

И будешь, горе затая,

Ты тщетно ждать участья слов, -

Тогда зови… и песнь моя

На грустный твой ответит зов.

<1858>

СЕРДЦУ

Скажи мне, долго ль заблуждаться

Тебе, о сердце, сужденоe

Пора бы с грезами расстаться…

Мы старики с тобой давно.

А ты, назло годам и року,

Тревожней бьешься и сильней

(Хоть мало видишь в этом проку),

Чем билось в дни весны своей.

Когда среди волнений света,

В толпе шумящей и пустой,

Слова любимого поэта

Произнесут перед тобой,

Или науки голос строгой

О правде вечной говорит,

Какую ты забьешь тревогу,

Какой огонь в тебе горит!

Красой стыдливою блистая,

Мелькнут ли женские черты -

В восторге чистом замирая,

Навстречу им как рвешься ты.

О перестань! Понять бы можно

Давным-давно в твои лета,

Что бред поэзия ничтожный,

Что правда вечная — мечта!

Что как-то странно поклоненье

В наш век полезный красоте,

Что уж теперь должны стремленья

У человека быть не те…

Пойми, что правда там, где сила,

Где достиженье благ земных,

И, всё забыв, что ты любило,

Живи и бейся лишь для них!

<1858>

ЦВЕТОК

Над пустыней, в полдень знойный,

Горделиво и спокойно

Тучка легкая плывет.

А в пустыне, жаждой мучим

И лучом палимый жгучим,

К ней цветок моленье шлет:

"Посмотри, в стели унылой

Я цвету больной и хилый,

И без сил, и без красы…

Мне цвести так безотрадно:

Нет ни тени здесь прохладной,

Ни свежительной росы,

Я горю, томлюсь от зною,

И поблекшей головою

Я к земле сухой приник.

Каждый день с надеждой тайной

Я всё ждал, что хоть случайно

Залетишь ты к нам на миг;

Вот пришла ты… и взываю

Я с мольбой к тебе, и знаю,

Что к мольбе склонишься ты:

Что прольется дождь обильный,

И, покров стряхнувши пыльный,

Оживут мои листы,

И под влагой неба чистой,

И роскошный и душистый,

Заблистает мой наряд;

И потом, в степи суровой,

Долго, долго к жизни новой

Буду помнить я возврат…"

Но, горда, неумолима,

Пронеслася тучка_ мимо

Над поникнувшим цветком.

Далеко, над сжатой нивой,

Бесполезно, прихотливо

Пролилась она дождем;

А в пустыне, жаждой мучим

И лучом палимый жгучим,

Увядал цветок больной…

И всё ждал он, увядая, -

Тучка вот придет другая…

Но уж не было другой.

<1858>

ПЕСНЯ

Тихо всё, глядится месяц

В воды зыбкие реки;

За рекою слышны песни

И мелькают огоньки.

Отчего так сердцу больноe

Дней ли прошлых стало жаль,

Иль грядущего пугает

Неразгаданная дальe

Отчего в груди томленьеe

И туманит взор слезаe

Или снова надо мною

Собирается грозаe

Вот сокрылся месяц в тучи,

Огоньков уж не видать;

Стихли песни… Скоро ль, сердце,

Перестанешь ты страдатьe

<1858>

Много злых и глупых шуток,

Много злых и глупых шуток,

Жизнь, играла ты со мной,

И стою на перепутье

Я с поникшей головой.

Сердца лучшие порывы

И любимые мечты

Осмеяла беспощадно,

В пух и прах разбила ты.

Подстрекнула ты лукаво

На неравный бой меня,

И в бою том я потратил

Много страсти и огня.

Только людям на потеху

Скоро выбился из сил;

И осталось мне сознанье,

Что я немощен и хил.

Что ж! Пойду дорогой торной,

Думал я, толпе вослед,

Скромен, тих, благонамерен,

Бросив юношеский бред.

Что за гладкая дорога!

Камни здесь не режут ног.

Если б шел по ней я прежде,

Я бы так не изнемог.

Да и цель гораздо ближе;

Пристань мирная в виду…

Сколько там я наслаждений

Неизведанных найду!

Но увы! пришлось недолго

К этой цели мне идти,

И опять я очутился

На проселочном пути.

А виной всё эти грезы,

Эти сны поры былой…

Безотвязные, со мною

Шли они рука с рукой.

И манили всё куда-то,

И шептали что-то мне,

Милых образов так много

Показали в стороне.

Им навстречу устремился

Я, исполнен новых сил:

Шел по терниям колючим,

В бездны мрачные сходил.

И уж думал — подхожу я

К милым призракам моим,

Но напрасно, утомленный,

Простирал я руки к ним.

Отдалялись, улетали

Дорогие от меня…

И внезапно на распутье

Ночью был застигнут я.

Долго ль ночь моя продлится

И что ждет меня за ней,

Я не знаю; знаю только,

Что тоска в душе моей.

Но не торная дорога,

Рано брошенная мной,

Пробуждает сожаленье

В этот миг в душе больной.

Жаль мне призраков любимых,

Жаль роскошных ярких грез,

Что так рано день, сокрывшись,

На лучах своих унес!

<1858>

Дети века все больные, -

Дети века все больные, -

Мне повсюду говорят, -

Ходят бледные, худые,

С жизнью всё у них разлад.

Нет! Напрасно стариками

Оклеветан бедный век;

Посмотрите: перед вами

Современный человек.

Щеки словно как с морозу,

Так румянцем и горят;

Как прилична эта поза,

Как спокоен этот взгляд.

Вы порывов увлеченья

Не заметите за ним;

Но как полон уваженья

Он к достоинствам своим.

Все вопросы разрешает

Он легко, без дальних дум;

Не тревожит, не смущает

Никогда сомненье ум.

И насмешкой острой, милой

Как умеет он кольнуть

Недовольных, что уныло

На житейский смотрят путь,

Предрассудки ненавидят,

Всё твердят про идеал

И лишь зло и гибель видят

В том, что благом мир признал.

Свет приятным разговором

И умом его пленен;

Восклицают дамы хором:

"Как он мил! как он умен!"

Нет! Напрасно старость взводит

Клевету на бедный век:

Жизнь блаженствуя проводит

Современный человек!

<1858>

Когда мне встретится истерзанный борьбою,

Когда мне встретится истерзанный борьбою,

Под гнетом опыта поникший человек;

И речью горькой он, насмешливой и злою

Позору предает во лжи погрязший век;

И вера в род людской в груди его угасла,

И дух, что некогда был полон мощных сил,

Подобно ночнику, потухшему без масла,

Без веры и любви стал немощен и хил;

И правды луч, сверкающий за далью

Грядущих дней, очам его незрим, -

Как больно мне! Глубокою печалью

При встрече той бываю я томим.

И говорю тогда: явись, явись к нам снова,

Господь, в наш бедный мир, где горе и разлад;

Да прозвучит еще божественное слово

И к жизни воззовет твоих отпадших чад!

<1858>

МОЙ ЗНАКОМЫЙ

Он беден был. (Его отец

В гусарах век служил,

Любил танцовщиц и вконец

Именье разорил.)

И ярый был он либерал:

Все слабости людей

Он энергически карал,

Хоть не писал статей.

Не мог терпеть он спину гнуть,

Любил он бедный класс,

Любил помещиков кольнуть

Сатирой злой подчас.

И Жоржем Зандом и Леру

Был страстно увлечен,

Мужей он поучал добру,

Развить старался жен.

Когда же друга моего

Толкнула в глушь судьба,

Он думал — закалит его

С невежеством борьба.

Всех лихоимцев, подлецов

Мечтал он быть грозой;

И за права сирот и вдов

Клялся стоять горой.

Но, ах! грядущее от нас

Густой скрывает мрак;

Не думал он, что близок час

Вступить в законный брак.

Хоть предавал проклятью он

Пустой, бездушный свет,

Но был в губернии пленен

Девицей в тридцать лет.

Она была иных идей…

Ей не был Занд знаком,

Но дали триста душ за ней

И трехэтажный дом.

Женился он, ему пришлась

По сердцу жизнь сам-друг…

Жена ввела его тотчас

В губернский высший круг.

И стал обеды он давать,

И почитал за честь,

Когда к нему съезжалась знать,

Чтоб хорошо поесть.

И если в дом к нему порой

Являлся генерал,

Его, от счастья сам не свой,

Он на крыльце встречал.

Жена крутой имела нрав;

А дом и триста душ

Давали ей так много прав…

И покорился муж.

Хоть иногда еще карал

Он зло в кругу друзей,

Но снисходительней взирал

На слабости людей.

Хоть не утратил он вполне

Могучий слова дар,

Но как-то стынул при жене

Его душевный жар.

Бывало, только заведет

О крепостных он спор,

Глядишь, и зажимает рот

Ему супруги взор.

И встретил я его потом

В губернии другой;

Он был с порядочным брюшком

И чин имел большой.

Пред ним чиновный весь народ

И трепетал и млел;

И уж не триста душ — пятьсот

Он собственных имел.

О добродетели судил

Он за колодой карт…

Когда же юноша входил

Порой пред ним в азарт,

Он непокорность порицал

Как истый бюрократ…

И на виновного бросал

Молниеносный взгляд…

<1858>

Что за детская головка,

Что за детская головка,

Что за тонкие черты!

И в улыбке и в движеньях

Сколько детской простоты!

Лишь во взгляде, полном думы,

Я читаю иногда,

Что исчезли безвозвратно

Детской резвости года.

То огнем, то негой дышат

Эти карие глаза;

Знать, для сердца наступает

Страсти первая гроза…

И боюсь я, и невольно

Грудь сжимается тоской:

Не степной былинке слабой

С ураганом вынесть бой!

<1858>

СТРАННИК

Томит меня мой страннический путь.

Хотелось бы под вечер на покой,

Хотелось бы на дружескую грудь

Усталою приникнуть головой.

Была пора — и в сердце молодом

Кипела страсть, не знавшая преград;

На каждый бой с бестрепетным челом

Я гордо шёл, весенним грозам рад.

Была пора — огонь горел в крови;

И думал я, что песнь моя сильна,

Что правды луч, что луч святой любви

Зажжет в сердцах озлобленных она.

Где ж силы те, где бодрость прежних летe

Сгубила их неравная борьба;

И пустота, бесплодной жизни след,

Ждёт неизбежная, как древняя судьба.

Пора домой! Не опоздать бы мне;

Не заперты ль ворота на запорe

И огонёк мерцает ли в окне,

Маня к себе усталый, грустный взорe

Отворят ли с улыбкою мне дверьe

Услышу ли я ласковый привет:

"Не одинок, не странник ты теперь:

Ты отдохнёшь, любовию согрет…"

<1858>

Знакомые звуки, чудесные звуки!

Знакомые звуки, чудесные звуки!

О, сколько вам силы дано!

Прошедшее счастье, прошедшие муки,

И радость свиданья, и слезы разлуки…

Вам всё воскресить суждено.

Знакомые тени являются снова,

Проходят одна за другой…

И сердце поверить обману готово,

И жаждет, и молит всей жизни былого,

Согретое страстью былой.

И всё, что убито бесплодной борьбою,

Опять шевельнулось в груди…

На доблестный подвиг, на битву с судьбою

Иду я отважно, и яркой звездою

Надежда горит впереди.

В возлюбленном взоре, в улыбке участья

Прочел я давно, что любим;

Не страшны мне грозы, не страшно ненастье;

Я знаю — любви бесконечное счастье

Меня ожидает за ним!

Довольно, довольно!.. замолкните, звуки!

Мою вы терзаете грудь…

Прошедшее счастье, прошедшие муки,

И радость свиданья, и слезы разлуки,

О сердце! навеки забудь!..

<1858>

МОИ САДИК

Как мой садик свеж и зелен!

Распустилась в нем сирень;

От черемухи душистой

И от лип кудрявых — тень…

Правда, нет в нем бледных лилий,

Горделивых георгин,

И лишь пестрые головки

Возвышает мак один.

Да подсолнечник у входа,

Словно верный часовой,

Сторожит себе дорожку,

Всю поросшую травой…

Но люблю я садик скромный:

Он душе моей милей

Городских садов унылых

С сетью правильных аллей.

И весь день, в траве высокой

Лежа, слушать бы я рад,

Как заботливые пчелы

Вкруг черемухи жужжат.

А когда на садик сыплет

Блеск лучей своих луна,

Я сажусь в раздумье тихом

У открытого окна.

Посребренных и дрожащих

Листьев я внимаю шум,

И, одна другой сменяясь,

Грезы мне волнуют ум.

И несут на крыльях легких

В мир иной меня оне…

Как сияет ярко солнце

В той неведомой стране!

Нет вражды под этим солнцем,

Нашей лжи вседневной нет;

Человека озаряет

Там любви и правды свет!

Всё, что истины пророки

Обещают нам вдали,

Люди в братстве неразрывном

Навсегда там обрели…

О, как сладки эти грезы!

Разрастайся ж, расцветай

Ты, мой садик! и почаще

На меня их навевай.

<1858>

Ты помнишь: поникшие ивы

Ты помнишь: поникшие ивы

Качались над спящим прудом;

Томимы тоской, молчаливы,

С тобой мы сидели вдвоем.

В открытые, окна глядели

К нам звезды с высоких небес;

Вдали соловьиные трели

Поля оглашали и лес.

Ты помнишь — тебе я сказала:

Мы много любили с тобой,

Но светлых часов было мало

Дано нам суровой судьбой.

Узнали мы иго неволи,

Всю тяжесть житейских цепей,

Изныло в нас сердце от боли;

Но скрыли мы боль от людей.

В святилище наших страданий

Не дали вломиться толпе -

И молча, без слез и рыданий,

Мы шли по тернистой тропе.

Ты помнишь минуту разлукиe

О, кто из нас думал тогда,

Что сердца забудутся муки,

Что рану излечат года,

Что страсти былые тревоги,

Все бури поры прожитой

Мы, встретясь на новой дороге,

Помянем насмешкою злой!

<1858>

Когда возвратился я в город родной

Когда возвратился я в город родной

И там, над отцовской могилой,

Колена склонил и поник головой,

О, как мое сердце заныло!

Мне всё прожитое припомнилось вдруг;

Припомнились долгие годы,

Что шли средь волнений бесплодных и мук,

Без счастья, любви и свободы.

И мнилось мне, будто отец мой глядит

На сына с тоской и любовью,

Скорбя, что суровым он горем убит,

Что сердце исходит в нем кровью.

Мне слышался говор зеленых ветвей:

"Устал ты и ищешь покою!

Усни здесь! И мы над могилой твоей

Раскинемся тенью густою…"

<1858>

В надежде славы и добра

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни…

Пушкин

Была пора: своих сынов

Отчизна к битве призывала

С толпой несметною врагов,

И рать за ратью восставала,

И бодро шла за ратью рать

Геройской смертью умирать.

Но смолк орудий страшный гул;

И, отстояв свой край родимый,

Народ великий отдохнул.

Отчизна вышла невредима

Из той борьбы… как в старину -

В иную славную войну.

И вот опять она зовет

Своих сынов на бой упорный;

Но этот бой уже не тот…

Со злом и тьмой, с неправдой черной

Она зовет теперь на бой,

Во имя истины святой!

Не страшен нам и новый враг,

И с ним отчизна совладает…

Смотрите! уж редеет мрак,

Уж свет повсюду проникает,

И, содрогаясь, чует зло,

Что торжество его прошло.

<1858>

СЧАСТЛИВЕЦ

Я здоров, румян и весел,

Сытно ем и славно пью;

Никогда нужда и голод

Не стучатся в дверь мою.

Мне наследственный оставил

Мой родитель капитал…

Он его на службе царской

Понемножку собирал.

Я одет всегда по моде

Англичанином-портным;

За приятные манеры

Очень дамами любим.

Не якшаюсь с разной дрянью,

Только с знатными знаком.

И владею превосходно

Я французским языком.

Хоть не делал зла я людям,

Хоть душой и сердцем чист,

Но не скрылся от злословья:

Говорят, я — эгоист!

Клевета! Богоугодных

Разных обществ член и я.

Филантропы пять целковых

Каждый год берут с меня.

Все толкуют: погибает

От неправды род людской…

Тот объелся на обеде,

Умер с голоду другой.

Разве я тому причинойe

Видно, так уж суждено.

Рассуждать об этом, право,

И напрасно и смешно!

Жизнь дана, чтоб наслаждаться, -

Мой на это взгляд такой.

Пусть мечтатели вздыхают -

Я махнул на них рукой.

Я румян, здоров и весел,

Сытно ем и славно пью;

Никогда нужда и голод

Не стучатся в дверь мою.

<1858>

Трудились бедные вы, отдыху не зная,

Трудились бедные вы, отдыху не зная,

Судьбе покорные, трудились день и ночь

И думали: знать, доля уж такая

Нам богом суждена — и горю не помочь!

Смочив поля кровавым, скорбным потом,

Вы знали, что не вам они готовят плод;

Но не роптали вы, согбенные под гнетом.

Нет! вы несли свой крест, как праведник несет.

И тот, кто мир своею чистой кровью

От рабства искупил, кто, как и вы, страдал,

Кому молились вы смиренно и с любовью,

Вам избавителя венчанного послал.

И настает пора святая возрожденья!

Да будет ясен дня грядущего рассвет,

Да принесет он вам с прошедшим примиренье

И раны вековой да уврачует след!

1858

ОПУСТЕВШИЙ ДОМ

Один по улицам брожу я с грустной думой;

На спящий город хор дрожащих звезд глядит.

Вот предо мной дворец забытый и угрюмый,

Где жизнь провел в пирах и неге сибарит.

Когда-то музыка гремела в пышных залах;

Из окон лился свет от тысячи свечей,

И кубки старые усердно осушала

Шумящая толпа напудренных гостей.

Теперь заброшены огромные палаты;

В роскошных комнатах и пусто и темно.

Давно лежит в земле хозяин тороватый;

В чужих краях живут наследники давно.

Стоит уныло дом — а на крылечных плитах,

Под рубищем дрожа, бедняк заснуть прилег

И думает: "Когда б в палатах позабытых

От стужи дали мне хоть тесный уголок!"

<1859>

ПРИЗРАКИ

Старинные, знакомые мотивы

Порой вечернею откуда-то звучат.

В них юности могучие призывы,

В них с пошлостью людской надежд ее разлад.

И призраки знакомые толпою

На звуки те встают… С насмешкой на устах

Идут они медлительной стопою

И будто говорят: "Уж мы давно в гробах

Лежим, забыв стремления земные,

Признав, что жизнь — бесплодная борьба,

Что на земле блаженны только злые,

А праведных разит бессмысленно судьба.

Спокойно мы в могилах наших тлеем,

Нам не восстать из них на голос суеты,

И о тебе мы, бедный, сожалеем:

Еще волнуешься, еще страдаешь ты!

Ты всё еще от жизни ждешь чего-то…

Всё грезы юности живут в душе твоей.

Ты думаешь: упорная работа

Веков готовит рай в грядущем для людей.

Последуй в край ничтожества за нами,

Стряхни с себя скорей оковы бытия,

Пока еще с младенческими снами

Не навсегда душа рассталася твоя!

В гроб низойти с надеждами отрадно!

Нам не было дано узнать отрады той:

Сомненья дух разбил их беспощадно

Задолго до поры прощанья роковой!"

Исчезните, зловещие виденья!

Я не пойду на ваш печальный зов!

Я жить хочу! Страданья и волненья

Я чашу полную испить до дна готов!

И до конца я веры не утрачу,

Что озарит наш мир любви и правды свет,

Пускай я здесь как в море капля значу,

Но каждый честный бой оставить должен след.

Исчезните! А вы, святые звуки,

Вы силу новую в мою вдохните грудь.

Хотя бы жизнь одни сулила муки,

Я бодро встречу их, благословив свой путь!

<1859>

ЛУННОЙ НОЧЬЮ

И мне когда-то было мило

Светило бледное ночей;

Так много грез оно будило

В душе неопытной моей!

Когда лучи его дрожали

На влаге дремлющей реки,

Душа рвалась к неясной дали,

Полна неведомой тоски.

И было томное сиянье

Путеводителем моим,

Когда спешил я на свиданье,

Кипя восторгом молодым.

Прошли неясные стремленья

И поэтические сны!

Теперь иные впечатленья

Во мне луной порождены.

Досадно мне, что так бесстрастно,

С недосягаемых высот,

Глядит она на мир несчастный,

Где лжи и зла повсюду гнет,

Где столько слабых и гонимых,

Изнемогающих от битв,

Где льется столько слез незримых

И скорбных слышится молитв!

<1859>

Пью за славного артиста,

Пью за славного артиста,

Что умеет вызвать в нас

Смех то горький, то веселый -

Правды жизни без прикрас.

Не одним своим талантом,

Он и тем еще нам мил,

Что и в жизни, как в искусстве,

Только правде он служил.

Что, свершая путь свой честно,

Чужд интриг остался он, -

И не ходит к сильным мира

С низкой лестью на поклон.

В том сознаются, конечно,

Даже все его враги,

Что товарищам ни разу

Не подставил он ноги…

И счастлив вдвойне, кто может

Так, как он, прожить свой век,

Всеми чтимый как художник,

Как хороший человек.

1859 (e)

Если в час, когда зажгутся звезды

Если в час, когда зажгутся звезды

Над заснувшею, усталою землей,

Молча ты к открытому окошку

Подойдешь, о друг мой, с тайною тоской…

Слушая задумчиво шептанье

Серебристым светом облитых листов,

Обо мне ты вспомни, и душою,

Где бы ни был я, на твой откликнусь зов.

Вспомни, что тревоги и сомненья

Мне ниспосланы на долю от судьбы;

Что во мне так часто гаснет вера,

А твои доступны небесам мольбы.

Вспомни, друг! И помолись, чтоб в душу

Низошла ко мне святая тишина, -

Тишина, какою вся природа

В этот час успокоения полна…

Помолись, чтоб ангел божий с неба

Низлетел ко мне в час смерти роковой,

Чтоб, на кроткие черты его взирая,

Думал я, что ты стоишь передо мной!

<1860>

Я у матушки выросла в холе

Я у матушки выросла в холе

И кручины не ведала злой;

Да счастливой девической доле

Позавидовал недруг людской.

Речи сладкие стал он, лукавый,

Мне нашептывать ночью и днем;

И наскучили смех и забавы,

И наскучил мне матери дом.

Сердце билось испуганной пташкой,

Не давало ни часу заснуть;

Подымалась под тонкой рубашкой

Высоко моя белая грудь.

Я вставала с постели босая,

И, бывало, всю ночь напролет

Под окошком кого-то ждала я -

Всё казалось мне, кто-то идет…

Я ждала и дождалась милова,

И уж как полюбился он мне;

Молодца не видала такого

Прежде я никогда и во сне.

Очи карие бойко глядели

На меня из-под черных бровей;

Допытать они, видно, хотели,

Что в душе затаилось моей.

Допытали они, что готова

Хоть на гибель для них я была…

И за милым из дома родного

Я, как малый ребенок, пошла.

Был он барин богатый и где-то

Всё в далеких краях проживал;

Слышь, лечился — и только на лето

Он в поместья свои наезжал.

Только лаской его и жила я,

Белый свет с ним казался милей;

Нипочем было мне, что дурная

Шла молва про меня у людей.

Да не думала я, не гадала,

Что любви его скоро конец;

Вдруг постыла милому я стала:

И с другой он пошел под венец.

Не пригожим лицом, не красою

Приманила дворянка его:

Приманила богатой казною -

Много взял он за нею всего.

С той поры будто солнышка нету,

Всё глухая, осенняя ночь;

Как ни жди, не дождешься рассвету;

Как ни плачь, а беде не помочь.

И с красой я своей распрощалась,

Не узнала б теперь меня мать;

Ни кровинки в лице не осталось,

Словно зелья мне дали принять.

Ах! изменой своей — не отравой -

Он с лица мне румянец согнал…

Буду помнить я долго, лукавый,

Что ты ночью мне летней шептал!

<1860>

НА УЛИЦЕ

Вот бежит по тротуару

Моего соседа дочь.

Стройный стан, коса густая,

Глазки черные, как ночь.

В платье стареньком, в дырявой

Кацавейке на плечах;

Знать, с лекарством из аптеки

Пузырек у ней в руках.

Уж давно недугом тяжким

Бедный мой сосед томим;

И давно столяр-хозяин

Заменил его другим.

Дочь бежит, дрожа от стужи,

А на плиты яркий свет

Бьет волной из магазинов;

И чего-чего в них нет!

Серебро, хрусталь и бронза,

Ленты, бархат и атлас…

И прохожие от окон

Отвести не могут глаз.

Хоть и холод погоняет

И домой пора давно,

А с толпой остановилась

Поглядеть она в окно.

Перетянута в корсете,

Иностранка за столом

Что-то пишет… Чай, тепло ей,

Хорошо в житье таком.

Вот две барыни приходят;

Разодеты в пух оне!

Смотрят вещи дорогие…

Отложили к стороне.

Может, их они наденут

Нынче вечером на бал.

Славно жить богатым людям:

Что по вкусу, то и взял.

И невольно защемила

Сердце девичье тоска;

Видно, вспомнила бедняжка

Про больного старика.

И пошла в свой угол темный,

В свой сырой могильный склеп,

Где слезами обливают

Ребятишки черствый хлеб,

Мать сидит и дни и ночи

Над работой заказной,

Чуткий слух свой напрягая,

Не застонет ли больной;

Где, лохмотьями прикрытый,

На полу лежит отец

С неподвижным, тусклым взором,

Желтый, словно как мертвец.

Вот она уж близко дому;

Но при свете фонарей

Видит вдруг — красивый барин

Очутился перед ней.

Он глядит ей смело в очи,

И глядит не в первый раз, -

Где б она ни проходила,

С ней встречается тотчас.

И не раз она слыхала

От него такую речь:

"Полюби! тебя я стану

Холить, нежить и беречь.

Будешь ездить ты в карете,

Будешь в бархате ходить.

Как пойдет к твоей головке

Жемчуга большого нить!

Знатной барыней ты будешь,

И семью твою тогда

Перестанет в жестких лапах

Мять сердитая нужда".

Хоть и прочь она бежала

От лукавых тех речей,

Но потом они звучали

Ей порой в тиши ночей.

И теперь, домой вернувшись,

Молчалива и грустна,

Долго думала о чем-то

И вздыхала всё она…

<1860>

Нет отдыха, мой друг, на жизненном пути.

Нет отдыха, мой друг, на жизненном пути.

Кто раз пошел тернистою дорогой,

Тому на ней лугов цветущих не найти;

Душе больной, измученной тревогой,

Успокоенье смерть одна лишь может дать.

И глупо и смешно его от жизни ждать.

В борьбе с людьми, в борьбе с самим собою

Пройдет твой грустный век; и если из-за туч

Хотя на миг — на краткий миг — порою

Тебе живительный проглянет солнца луч -

Забыв, что ждет за ним опять ненастье,

Что горе новое готово впереди, -

Благодари судьбу, но более не жди:

Нет продолжительного счастья!

<1860>

Скучная картина!

Скучная картина!

Тучи без конца,

Дождик так и льется,

Лужи у крыльца…

Чахлая рябина

Мокнет под окном;

Смотрит деревушка

Сереньким пятном.

Что ты рано в гости,

Осень, к нам пришла,

Еще просит сердце

Света и тепла!

Все тебе не рады!

Твой унылый вид

Горе да невзгоды

Бедному сулит.

Слышит он заране

Крик и плач ребят;

Видит, как от стужи

Ночь они не спят;

Нет одежды теплой,

Нету в печке дров…

Ты на чей же, осень,

Поспешила зов.

Вон и худ и бледен

Сгорбился больной…

Как он рад был солнцу,

Как был бодр весной!

А теперь — наводит

Желтых листьев шум

На душу больную

Рой зловещих дум!

Рано, рано, осень,

В гости к нам пришла…

Многим не дождаться

Света и тепла!

<1860>

ДЕКАБРИСТ

Забывши прыгать и кружиться

Под звуки бального смычка,

Вот юность пылкая теснится

Вокруг седого старика.

С ним в разговор она вступает,

И отзыв он дает на всё,

Что так волнует, увлекает,

Всегда тревожную, ее.

Хоть на челе его угрюмом

Лежит страданий долгих след,

Но взор его еще согрет

Живой, не старческою думой.

К ученью правды и добра

Не знает он вражды суровой;

Он верит сам, что жизни новой

Придет желанная пора.

Поражены его речами,

Любуясь старца сединой,

Твердили юноши: "Летами

Он только стар, но не душой!"

Блажен, кто в старческие годы

Всю свежесть чувства сохранил,

В ком испытанья и невзгоды

Не умертвили духа сил,

Кто друг не рабства, а свободы,

В ком вера в истину жива

И кто бесстрастно не взирает,

Как человечества права

Надменно сильный попирает.

<1860>

ОБЛАКА

Вот и гроза прошла, и небо просветлело;

Приветно солнышко на божий мир глядит,

Вся степь, как раннею весной, зазеленела;

И воздух свеж и чист, и птичка в нем звенит.

И на сердце давно так ясно не бывало;

В нем тихой радостью сменилася тоска;

Всё, чем оно томилось и страдало,

Как будто унесли с собою облака.

Но отчего ж порой, боязнью тайной мучим,

Всё устремляю вдаль я свой несмелый взгляд

И думаю, следя за облаком летучим,

Что старую печаль несет оно назадe

<1861>

НИЩИЕ

1

В удушливый зной по дороге

Оборванный мальчик идет;

Изрезаны камнями ноги,

Струится с лица его пот.

В походке, в движеньях, во взоре

Нет резвости детской следа;

Сквозит в них тяжелое горе,

Как в рубище ветхом нужда.

Он в город ходил наниматься

К богатым купцам в батраки;

Да взять-то такого боятся:

Тщедушный батрак не с руки.

Один он… Свезли на кладбище

Вчера его старую мать.

С сумою под окнами пищу

Приходится, видно, сбирать…

2

Карета шестеркой несется;

За нею пустился он вслед,

Но голос внутри раздается:

"Вот я тебе дам, дармоед!"

Сурово лакейские лица

Взглянули при возгласе том,

И жирный господский возница

Стегнул попрошайку кнутом.

И прочь отскочил он без крика,

Лишь сладить не мог со слезой…

И дальше пошел горемыка,

Поникнув на грудь головой.

Усталый и зноем томимый,

Он в роще дубовой прилег

И видит, с котомкою мимо

Плетется седой старичок.

"Здорово, парнишка! Откудаe

Умаялся! Хворенький, знать!"

— "Из города, дедушка. Худо

Мне, больно". — "Не хлебца ли датьe

Не много набрал я сегодня,

Да надо тебя пожалеть.

Мне с голоду милость господня

Не даст, словно псу, околеть…"

И с братом голодным, что было

В котомке, он всё разделил;

Собрав свои дряхлые силы,

На ключ за водицей сходил.

И горе пока позабыто,

И дружно беседа идет…

Голодного, видно, не сытый,

А только голодный поймет!

<1861>

Перед ветхою избенкой

Перед ветхою избенкой

Старичок сидит седой,

И кудрявого ребенка

Он морщинистой рукой

Охватил. В свой полушубок

Завернул его теплей;

С пухлых щек и алых губок

Не спускает он очей.

"Ох! недолго, внучек милый,

Мне понянчиться с тобой, -

Говорит старик. — В могилу

Мне пора уж на покой.

Долго маялся я; много

Вынес горя на плечах;

Не легка была дорога,

Да господь помог. Он благ.

Хоть во многом был я грешен

И хоть часто я роптал,

Но под старость им утешен:

Мне он радость ниспослал;

Знаю я, мой светик Саша,

Веселей твой будет век:

Доля ждет тебя не наша -

Будешь вольный человек!"

<1861>

ВЕСНА

Песни жаворонков снова

Зазвенели в вышине.

"Гостья милая, здорово!" -

Говорят они весне.

Уж теплее солнце греет,

Стали краше небеса…

Скоро всё зазеленеет -

Степи, рощи и леса.

Позабудет бедный горе,

Расцветет душой старик…

В каждом сердце, в каждом взоре

Радость вспыхнет хоть на миг.

Выйдет пахарь на дорогу,

Взглянет весело вокруг;

Помолясь усердно богу,

Бодро примется за плуг.

С кротким сердцем, с верой сильной

Весь отдастся он трудам -

И пошлет господь обильный

Урожай его полям!

<1861>

БОЛЬНОЙ

Томим недугом, одинокий,

Он в душной комнате лежал;

Сурово ночь в окно глядела,

И ветер в трубах завывал.

Он молод был… Сгубила рано

Его всесильная нужда…

Лицо его следы носило

Ночей бессонных и труда.

Лежал он бледный, неподвижный;

Огонь в глазах его потух;

Он видел смерть… и к ней с мольбою

Взывал его скорбящий дух:

"Помедли, смерть! Не дай в могилу

Во мраке ночи мне сойти.

При блеске дня хочу я миру

Сказать последнее прости!

Я вижу: призраков ужасных

Толпа кружится предо мной;

Их царство — тьма… И торжествуют

Они над спящею землей…

Как отвратительны их лики!

Порока, зла на них печать!

Но это буйное веселье

Должно с зарею миновать…

Она разгонит их… И люди

Пошлют ей радостный привет!

Помедли, смерть! Пускай увижу

Я утра нового рассвет!"

Он говорил, но жизни пламень

В груди больного догорал…

И ночь всё хмурилась… И ветер

Сердито в трубах завывал.

<1861>

ДЕТИ

Люблю я вас, курчавые головки!

Ваш звонкий смех, и ваша беготня,

И хитрости ребяческой уловки -

Всё веселит, всё радует меня!

Гляжу на вас в сердечном умиленьи,

Житейских нужд забыв тяжелый гнет;

Но коротко отрадное забвеньи,

И вновь ему на смену скорбь идет.

И в глубине души, помимо воли,

Мучительный рождается вопрос:

Ужель и вам не видеть лучшей долиe

И вам идти путем бесплодных грезe

Ужель и вы в борьбе со злом могучим

Духовных сил растратите запасe

И правды свет, пронзив густые тучи,

Вам не блеснет и не пригреет васe

Страдали мы — и верили так страстно,

Что день иной придет. О! неужель

Он и от вас далек — тот день прекрасный -

И далека стремлений наших цельe

Ответа нет на мой вопрос унылый…

О, дай-то бог, чтоб эта чаша зла,

Которая всю жизнь нам отравила,

До ваших уст, малютки, не дошла!

<1861>

Друзья свободного искусства

Друзья свободного искусства

Тебе, артист наш дорогой,

С стесненным сердцем, с грустным чувством

Несут привет прощальный свой.

Ты честно шел — прямой дорогой,

Искусству честно ты служил;

И твой юмор правдивый много

Мгновений светлых нам дарил.

Не в мишуре, не в ложных блестках

Являлся ты перед толпой -

Ты на сценических подмостках

Был человек, а не герой!

Осмыслить пошлые явленья

Вседневной жизни ты умел,

И чистый пламень вдохновенья

В душе художника горел.

Смеялись мы, когда пред нами

Лгал с увлеченьем Хлестаков…

Глубоко трогал нас слезами

Своими — Тихон Кабан_о_в.

Но вот недуг неумолимый

День от очей твоих сокрыл -

И расстаешься ты с любимой

Тобою сценой в цвете сил.

И грусть нам в сердце западает,

И слышу я со всех сторон:

"Васильев сцену покидает,

Но позабыт не будет он!"

11 января 1861

ПАМЯТИ К. С. АКСАКОВА

Человек он был…

"Гамлет"

Еще один — испытанный боец,

Чей лозунг был: отчизна и свобода,

Еще один защитник прав народа

Себе нашел безвременный конец!

Он был из тех, кто твердою стопой

Привык идти во имя убежденья;

И сердца жар и чистые стремленья

Он уберег средь пошлости людской.

Он не склонял пред силою чела

И правде лишь служил неколебимо…

И верил он, что скоро край родимый

С себя стряхнет оковы лжи и зла…

В наш грустный век, на подвиги скупой,

Хвала тому, кто _и_збрал путь суровый…

Хвала тому, кто знамя жизни новой

Умел нести бестрепетной рукой.

Февраль 1861

Москва

Нет! лучше гибель без возврата,

Нет! лучше гибель без возврата,

Чем мир постыдный с тьмой и злом,

Чем самому на гибель брата

Смотреть с злорадным торжеством.

Нет! лучше в темную могилу

Унесть безвременно с собой

И сердца пыл, и духа силу,

И грез безумных, страстных рой,

Чем, всё тупея и жирея,

Влачить бессмысленно свой век,

С смиреньем ложным фарисея

Твердя: "Бессилен человек",

Чем променять на сон отрадный

И честный труд, и честный бой

И незаметно в тине смрадной,

В грязи увязнуть с головой!

Июнь 1861

Блажен не ведавший труда,

Блажен не ведавший труда,

Но щедро взысканный от неба.

Блажен не евший никогда

Слезами смоченного хлеба.

Вольней и легче дышит он,

Здоров и телом и душою;

И не поникнет головою,

Сомненьем ранним удручен.

Светло, разумно и прекрасно

Всё в мире кажется ему;

Он волноваться понапрасну

Не даст ни сердцу, ни уму.

Он не растратит духа силы

Средь мелких, будничных забот

И безмятежно до могилы,

Не спотыкаясь, добредет.

Но сколько бедных и голодных

Свой черствый хлеб, свой тяжкий труд

За эту жизнь без скал подводных,

За этот рай не отдадут!

Июль 1861

ПОЭТУ

Пускай заманчив гладкий путь,

Но ты своей высокой цели,

Поэт, и в песнях и на деле

Неколебимо верен будь.

Иди, послушный до конца

Призывам истины могучим;

Иди по терниям колючим,

Без ободренья и венца.

И будь бестрепетным бойцом,

Бойцом за право человека;

Не дай заснуть в пороках века

Твоей душе постыдным сном.

И будет песнь твоя сильна,

Как божий меч, как гром небесный;

И не умрет в сердцах она,

Хотя бы смолк твой голос честный.

Июль 1861

Завидно мне смотреть на мудрецов,

Завидно мне смотреть на мудрецов,

Что знают жизнь так хорошо по книгам;

Всё разрешать они привыкли мигом,

В их головах на всё ответ готов,

То, что других болезненно тревожит,

Презренье в них рождает или смех;

Сомненья червь у них сердец не гложет;

Непогрешим мужей ученых цех!

Но одного лишь я боюсь немножко:

Что, если жизнь, как дерзкий ученик,

Вдруг стащит с них всеведенья парик

И книжки их все вышвырнет в окошкоe

И род людской, сознав, что он идет

Окольною и вязкою дорогой,

Назло иной теории убогой

Вдруг сделает нежданный поворотe

О, что тогдаe.. Но впрочем, не придут

Ни от чего они, я думаю, в смущенье…

И, прежнего исполнены презренья,

Весь род людской безумным назовут!

Декабрь 1861

НОВЫЙ ГОД

(Н. А. Некрасову)

1

Всем, застигнутым ненастьем,

Всем, кого меж нами нет,

"С Новым годом, с новым счастьем!" -

Шлю сердечный я привет.

Пусть его умчит с собою

Ветер в дальние края -

К вам, житейскою волною

Унесенные друзья!

Всем врагам неправды черной,

Восстающим против зла,

Не склоняющим покорно

Перед пошлостью чела -

Всем привет и всем желанье,

Чтоб и новый этот год

Дал вам силу на страданье,

Бодрый дух среди невзгод!

2

Пестрота, и блеск, и говор…

Вся горит огнями зала;

"С Новым годом, с новым счастьем!"

Отовсюду зазвучало.

Сколько здесь приличья, такту

И владеть собой уменья!

Что за тонкие оттенки

В рукожатьях, в поздравленье!

Что изящней, благородней

Их манер и разговора:

Ни движений резких нету,

Ни заносчивого спора!..

Вот оркестр внезапно грянул,

Заглушая говор шумный;

Как досадно!.. Насладиться

Не дает беседой умной.

Вплоть до утра всё бы слушал

Я в сердечном умиленьи

Эти толки — о пороках

Молодого поколенья.

Как правдиво негодует

Убеленный сединами

Муж, что юноши смеются

Нынче даже… над чинами!

Что прекрасное, святое

Всё пятнать они готовы

И что главного в них нету -

Нету нравственной основы.

Лезут в Гракхи, рассуждают

Про аграрные законы;

Небывалые повсюду

"Меньших братии" слышат стоны.

Что за речи золотые!

Сердце радостно забьется,

Как подумаю, что слушать

Целый год мне их придется!

31 декабря 1861

О, не забудь, что ты должник

О, не забудь, что ты должник

Того, кто сир, и наг, и беден,

Кто под ярмом нужды поник,

Чей скорбный лик так худ и бледен,

Что от небес ему одни

С тобой даны права святые

На всё, чем ясны наши дни, -

На наши радости земные!

И тех страдальцев не забудь,

Что обрели венец терновый,

Толпе указывая путь -

Путь к возрожденью, к жизни новой!

И пусть в дому твоем найдут

Борьбой измученные братья

Забвенье мук, от бурь приют

И брата верные объятья!

31 декабря 1861

МОЛЬБА

И к небу взор поднявши свой,

Они — исполнены печали -

Из глубины души больной,

Души измученной взывали:

"У нас на подвиг нету сил!

Исходит сердце наше кровью,

Неравный бой нас истомил,

Взгляни, взгляни на нас с любовью!"

С глаголом мира на устах

Мы шли навстречу наших братии;

Откуда ж их внезапный страх,

Откуда этот вопль проклятийe

Услышав нашу речь, они

Мечи хватали и каменья

И судьям в диком озлобленьи

Кричали бешено: "Распни!"

Ужель вражду и злобу мы

В сердцах людей воспламенили

Лишь тем, что больше зла и тьмы

Добро и свет мы возлюбилиe

Что призывали богачей,

И сильных мира, и свободных

Не гнать от трапезы своей

Нагих, и сирых, и голодныхe

И вот, отверженны людьми,

Изнемогли мы в долгой битве.

О боже истины! вонми

Гонимых чад твоих молитве!

Сердца озлобленных смягчи,

Открой слепым и спящим очи,

И пусть хоть бледные лучи

Блеснут в глубоком мраке ночи!

1861

На сердце злоба накипела

На сердце злоба накипела

От заученных этих фраз!

Слова, слова! А чуть до дела,

Ни сил, ни воли нет у нас!

Как мы сочувствуем народу,

Как об его скорбим нуждах!

За правду мы в огонь и в воду

Идти готовы… на словах.

Развить логически и здраво

Умеем мы, что гибнет мир;

Что богачей и нищих право

Одно на светлой жизни пир.

И поучаем мы охотно,

Что лень постыдна и вредна;

Что не затем, чтоб кушать плотно

Да празднословить, жизнь дана.

А между тем борьбы упорной

Или сурового труда

Бежим мы с трусостью позорной

И не краснеем от стыда!

И кто, неправдою гонимый,

Себе нашел защиту в насe

Бесстрастно мы проходим мимо

Людского горя каждый час.

И фразы нам всего дороже!

Нас убаюкали оне…

Когда ж сознаем мы, о боже!

Что нет спасенья в болтовнеe

<1862>

Природа-мать! К тебе иду

Природа-мать! К тебе иду

С своей глубокою тоскою;

К тебе усталой головою

На лоно с плачем припаду.

Твоих лесов немолчный шум

И нив златистых колыханье,

Лазурь небес и вод журчанье

Разгонят мрак гнетущих дум.

Пусть говорят, что ты к людской

Тоске и скорби безучастна,

Что исцеления напрасно

Ждать от тебя душе больной.

Нет, я не верю! С нами ты

Живешь одною жизнью полной;

Или зачем же ропщут волны

И грустно шепчутся листыe

Зачем же с неба хор светил

Земле так ласково сияет

И слезы чистые роняет

Роса на свежий дерн могилe

На всё ответ в тебе найдет

Тот, кто с любовью бесконечной

К тебе и гнет тоски сердечной,

И радость светлую несет.

О, не отринь, природа-мать,

Борьбой измученного сына,

Чтобы хотя на миг единый

Сошла мне в душу благодать!

Чтобы с себя я мог стряхнуть

И лжи и лености оковы

И с сердцем чистым, с силой новой

Опять пустился бодро в путь….

Да окрылит дух падший мой

Восторг могучими крылами;

Да буду мыслью и делами

Я верен истине одной!

<1862>

ОТЧИЗНА

Природа скудная родимой стороны!

Ты дорога душе моей печальной;

Когда-то, в дни моей умчавшейся весны,

Манил меня чужбины берег дальный…

И пылкая мечта, бывало, предо мной

Рисует всё блестящие картины:

Я вижу свод небес прозрачно-голубой,

Громадных гор зубчатые вершины…

Облиты золотом полуденных лучей,

Казалось, мирт, платаны и оливы

Зовут меня под сень раскидистых ветвей,

И розы мне кивают молчаливо…

То были дни, когда о цели бытия

Мой дух, среди житейских обольщений,

Еще не помышлял… И, легкомыслен, я

Лишь требовал у жизни наслаждений.

Но быстро та пора исчезла без следа,

И скорбь меня нежданно посетила…

И многое, чему душа была чужда,

Вдруг стало ей и дорого и мило.

Покинул я тогда заветную мечту

О стороне волшебной и далекой…

И в родине моей узрел я красоту,

Незримую для суетного ока…

Поля изрытые, колосья желтых нив,

Простор степей, безмолвно величавый;

Весеннею порой широких рек разлив,

Таинственно шумящие дубравы;

Святая тишина убогих деревень,

Где труженик, задавленный невзгодой,

Молился небесам, чтоб новый, лучший день

Над ним взошел — великий день свободы.

Вас понял я тогда; и сердцу так близка

Вдруг стала песнь моей страны родимой -

Звучала ль в песне той глубокая тоска,

Иль слышался разгул неудержимый.

Отчизна! не пленишь ничем ты чуждый взор.

Но ты мила красой своей суровой

Тому, кто сам рвался на волю и простор,

Чей дух носил гнетущие оковы…

<1862>

ОНА И ОН

Das ist eine alte Geschichte…

H. Heine {*}

{* Это старая история… Г. Гейне (нем.). — Ред.}

Ему всё мило было в ней:

И смех ребяческий, и ласки,

Ее голубенькие глазки,

И пряди светлые кудрей.

Мирился он с своей судьбой,

Когда к плечу его, бывало,

Ласкаясь, тихо припадала

Она головкой молодой.

Целуя чистое чело

И гибкий стан обвив рукою,

Он говорил: "На мир с тобою

Смотрю я честно и светло.

Ты дух мой слабый извлекла

Из бездны страшного паденья;

Звездою яркою спасенья

Ты в небесах моих взошла.

Отныне были б без тебя

Мне дни мои невыносимы;

Тоской безвыходной томимый,

Сошел бы в землю я, любя!"

На речи нежные она

Могла ответить лишь слезами

И не "клялася небесами"

Навеки быть ему верна.

Она, без клятв, без громких слов,

Всю жизнь любить его умела;

Она пошла за милым смело,

Покинув свой родимый кров.

Он был хорош. Лицо его

Следы носило жизни бурной.

Сначала света блеск мишурный

Любил он более всего;

Хоть, может быть, и не блистал

Он там звездой первостепенной

И обращался с ним надменно

Иной сиятельный нахал,

Но сердце женское не раз

Умел пленить он речью страстной;

И были все мужья согласны,

Что он опасен, как Ловлас.

В любви он видел жизни цель,

Бросал, потом опять влюблялся;

С одним соперником стрелялся

И сослан был он за дуэль.

Развратом, картами, вином

Он услаждал тоску изгнанья

И, небольшое состоянье

Убив, остался голяком.

Тогда-то он сошелся с ней;

Его ума она сначала

Боялась всё — не понимала

Его возвышенных речей.

Как дикий цвет в полях, цвела

Она, цены себе не зная;

Ей странно было, как такая

Степнячка нравиться могла;

Да и кому еще притомe

Ему, который там, в столице,

Конечно, не с одною львицей

Великосветской был знаком.

Он победить в ней этот страх

Старался нежностью покорной;

Большую опытность, бесспорно,

Имел в сердечных он делах.

И говорил он так умно!

А отличить в наш век, и сразу,

От чувства искреннего фразу

Сердцам наивным мудрено!

И в Петербург с собой увез

Ее он из глуши печальной;

С ним в путь она пустилась дальный

Без горьких жалоб и без слез.

Он представлял друзьям своим

Ее с торжествовавшим взором;

Друзья все поздравляли хором

Его с сокровищем таким.

Как был доволен он и рад,

Когда знакомые артисты,

Бывало, этот облик чистый

С головкой грёзовской сравнят!

Одна беда: своим трудом

Обоим жить им приходилось;

Она без устали трудилась,

Сидела ночи за шитьем;

А он… он места всё искал,

Но, получив ответ повсюду

Один: "Иметь в виду вас буду",

Пока сложивши руки ждал.

Хоть он на связи прошлых лет

Считать имел бы основанье,

Но в этот раз ему вниманья

Не оказал холодный свет.

Уверен я, известно вам,

Читатель мой, что очень трудно

В столице нашей многолюдной

Себя пристроить беднякам.

Себе отказывать во всем

Он не привык. Среди лишений,

Грошовых счетов, огорчений

Нередко желчь кипела в нем.

Купить хотел бы он своей

Подруге пышные наряды,

Чтобы завистливые взгляды

Привлечь, когда идет он с ней.

Ему хотелось побывать

В любимой опере, в балете;

Порой хотелось даже в свете

Блеснуть любезностью опять.

Во сне он часто видел бал;

Гремел оркестр, блистали свечи,

И кто-то пламенные речи

Ему под музыку шептал…

Но что же делала онаe

Ей не мечтался говор бальный:

Зажжет себе огарок сальный

И шьет сидит, не зная сна,

Чтоб только он доволен был,

Клясть перестал судьбы нападки;

Чтоб завтра свежие перчатки

Себе к гулянью он купил.

Она была так весела,

Как бы нужды не знала гнета;

Лишь красота, казалось, что-то

Немного блекнуть начала.

Но наконец — хвала судьбе

(Я отношу сей случай к чудным) -

Местечко с жалованьем скудным

Нашел приятель наш себе.

И стал он в должность каждый день

Ходить и там строчить бумаги;

Но ненадолго в нем отваги

Хватило… не осилил лень!

И, тяготясь своим трудом,

Он стал твердить: "Нет, право, мечи

Приказным быть чернорабочим,

Каким-то упряжным волом.

Не снился мне такой удел!

Доволен будет им не каждый;

Моя душа томится жаждой

Иных, полезных миру дел!"

Но если правду говорить,

Он к делу годен был не слишком;

И не таким, как он, умишкам

Дела великие творить!

И становились всё тошней

Ему служебные занятья;

Всё чаще сыпал он проклятья

И на судьбу, и на людей!

И даже той он не щадил -

Когда домой к себе, бывало,

Придет сердитый и усталый, -

Кому милее жизни был!

Не раз бросал в лицо упрек

Он ей в минуту озлобленья,

Хотя потом просил прощенья

И у ее валялся ног.

То, чем душа была больна,

У ней не изливалось в пенях;

И по ночам лишь на коленях

Молилась пламенно она.

А он всё думал об одном:

"Когда ж мне счастье улыбнетсяe

Иль в должность целый век придется

Мне шляться п_о_ грязи пешком!

Ужели буду поглощен

Я весь чиновничества тиной

И в месяц двадцать два с полтиной

Брать целый век я обречен!"

Желанье благ пережитых

В груди его всё возрастало,

И он во что бы то ни стало

Поклялся вновь добиться их.

Давно известно нам из книг,

Что человеку с силой воли

Возможно всё. Так мудрено ли,

Что цели скоро он достиг.

Достиг… но не путем труда;

Ведь по привычкам был он барин,

А этот путь неблагодарен

В отчизне нашей, господа!

Он часто льстил себя мечтой,

Что, говорить умея плавно,

Он, верно б, был оратор славный

Иль адвокат в стране иной.

Увы! не то ему судил

И бед и радостей виновник,

Капризный рок. Один сановник

Тогда в столице нашей жил.

Хотя у старца голова

Была сединами покрыта,

Но называла волокитой

Его стоустая молва.

И точно, от семьи тайком

(Имел детей он и супругу)

Завел он нежную подругу

И ей купил в Коломне дом.

Связь эта длилась много лет,

И дочь была плодом их страсти,

Хоть, признаюсь, темно отчасти,

Кто произвел ее на свет.

Ее любил он: исполнял

Он дочки каждую затею

И обещался дать за нею

Довольно круглый капитал.

Охота страшная была

У ней отведать жизни брачной;

Но, к сожалению, невзрачной

Ее природа создала.

Хотя подчас пускала в ход

Она румяна и белила,

Но женихов не находила,

А ей уж шел двадцатый год.

Она училась кой-чему,

Но не могла прочесть без скуки

Двух слов: не нравились науки

Ее небойкому уму.

Боялась мать, чтобы греха

Какого с дочкой не случилось, -

И к старцу с просьбой обратилась

Скорей найти ей жениха.

Примерным старец был отцом

И, много времени не тратя,

Искать усердно начал зятя

В обширном ведомстве своем.

И наш приятель там служил;

Фигурой стройной, смелым взором,

Изящным светским разговором

Он тотчас старца поразил,

И старец был ужасно рад,

Что сей чиновник интересный

Живет себе в каморке тесной,

Что беден он и не женат.

К себе он на дом звал его

И там однажды, в кабинете,

Открыл ему, что на примете

Имел невесту для него;

Что не красавица она,

Но обладает состояньем,

Притом с отличным воспитаньем,

И будет добрая жена.

Отвесил наш герой поклон,

И с восхищенным старцем вместе

На смотр к назначенной невесте

Поехать согласился он.

Невеста юная гостей

Ждала с тоской нетерпеливой;

Жених изящный и красивый

Давно во сне являлся ей.

Когда ж предстал ей наяву,

Ее он просто озадачил;

Ей стало жаль, что не назначил

Он где-нибудь ей рандеву.

Что не сошлись они тайком

В саду, в аллее темной, длинной,

А здесь, в гостиной этой, чинно

Сидят, и даже не вдвоем…

Сбылся ее заветный сон,

Его мечты сбывались тоже;

Так дожидаться им чего жеe

Вопрос о браке был решен.

Но в душу страх ему проник:

Как объяснить подруге прежнейe

А объясненье неизбежней

Всё становилось каждый миг.

И этот страх преодолеть

Не в силах будучи, из дому

Он скрылся раз… Она к знакомой

Пошла в тот вечер посидеть.

Когда ж назад она пришла

И, победив свою дремоту,

Хотела взяться за работу, -

Письмо на столике нашла.

Рукой дрожащею печать

Она в испуге надломила,

Прочла… Слезы не проронила

И тихо села на кровать…

И просидела так она

Вплоть до утра, храня молчанье,

Как будто скорби изваянье,

И недвижима, и бледна.

Он ей поведал коротк_о_,

Что в нем уж нету прежней страсти.

Что чувства все не в нашей власти

И с сердцем сладить нелегко.

Ну, словом, он сумел мотив

Найти достаточный измене

И кончил нежно, в нотабене

Подруге помощь предложив.

Но вот уж розовым лучом

К ней утро в комнатку блеснуло:

Она очнулась и взглянула

Глазами мутными кругом.

У ней, казалось, на лице

Уж нет отчаянья и тени;

Привстала… дверь толкнула в сени

И очутилась на крыльце.

Всё спало. Даже в мелочной

Лавчонке не было продажи,

И не гремели экипажи

Еще по пыльной мостовой.

С крыльца сошла она и вот

Куда-то улицей пустою

Идет поспешною стопою,

Не озирался идет.

Дома и церкви перед ней

Громадно высились… но скоро

Пошли лачуги да заборы,

А там застава, даль полей…

Минуя фабрик дымных ряд,

Кладбища тесные могилы,

Она идет, идет… и силы

Ей изменить уже хотят.

Ей темя жжет полдневный зной,

Томят ее усталость, голод…

А сердце словно тяжкий молот

Стучит у ней в груди больной.

Переступать она с трудом

Могла — подкашивались ноги…

И вдруг упала средь дороги,

Как колос, срезанный серпом…

Купцом проезжим найдена,

Она в ближайший стан попалась;

И при допросе оказалось,

Что сумасшедшая она.

А наш приятель получил

Довольно выгодное место

И с некрасивою невестой,

Спустя неделю, в брак вступил.

Я видел раз, как их несла

В коляске модной серых пара, -

И пожалел лишенных дара

Свои обделывать дела!

<1862>

ДВЕ ДОРОГИ

(Посв<ящается> И. С. Аксакову)

1

Две легли дороги, братья, перед нами,

А какая лучше, рассудите сами.

Первая дорога — широка, привольна;

Всякого народу ходит тут довольно;

Глаже, веселее не сыскать дороги:

Не изрежут камни пешеходу ноги;

По бокам всё рощи с темною листвою;

Есть где приютиться от дождя и зною.

И в садах роскошных недостатка нету,

И гулять в них может всякий без запрету.

Там плоды на солнце, наливаясь, зреют,

Там цветы в зеленой мураве пестреют,

Как богатой ткани яркие узоры,

Любоваться ими не устанут взоры;

И ведет не к горю, не к нужде гнетущей,

А к счастливой доле этот путь цветущий.

В роскоши да в неге, весело, богато

Заживет счастливец в расписных палатах;

Перед ним холопы будут изгибаться,

От него подачки жадно добиваться…

Золотом пресыщен и пресыщен властью,

Попривыкнув к лести и к подобострастью,

Он совсем забудет, что на белом свете

Есть нужды и горя страждущие дети,

Что они не знают счастья до могилы,

А чела не клонят рабски перед силой.

Славная дорога! Хоть кого заманит,

Околдует сердце, разум отуманит!

2

Но другой есть путь — кремнистый,

По горам крутым идет;

Не шумит здесь сад тенистый

И не зреет сочный плод.

Только острые каменья

Чья-то щедрая рука

Разбросала на мученье

Пешехода-бедняка.

Терн колючий то и дело

Вырастает из земли

И ему вонзает в тело

Иглы острые свои.

И идущим по такому

Безотрадному пути -

В золоченые хоромы,

К наслажденью не прийти!

И не ждут они веселья,

На пирах им места нет:

В путь они пустились с целью

Проложить в пустыне след.

Хоть угрюма та дорога

И не к радостям ведет,

Но по ней за ними много

Новых путников пойдет

С упованьем, что желанный

Час придет когда-нибудь,

Что на край обетованный

Будет им дано взглянуть;

И с душою умиленной,

В этот час, с крутых высот,

Солнца правды над вселенной

Встретят путники восход!..

Так-то, братья! Перед нами

Пролегают два пути:

Рассудите же вы сами,

По какому нам идти!

<1862>

РОДНОЕ

Свесилась уныло

Над оврагом ива,

И всё дно оврага

Поросло крапивой.

В стороне могила

Сиротеет в поле:

Кто-то сам покончил

С горемычной долей!

Вон вдали чернеют,

Словно пни, избушки;

Не из той ли был он

Бедной деревушки.

Там, чай, труд да горе,

Горе без исхода…

И кругом такая

Скудная природа!

Рытвины да кочки,

Даль полей немая;

И летит над ними

С криком галок стая…

Надрывает сердце

Этот вид знакомый…

Грустно на чужбине,

Тяжело и дома!

<1862>

СОВЕТЫ МУДРЕЦОВ

1

Нет! вы к делу не годитесь,

В вас "умеренности" нет!

Лучше с жизнью примиритесь,

Бросьте юношеский бред!

Ненавидеть слишком страстно,

Слишком искренно любить -

Это в книгах всё прекрасно,

Но иначе нужно жить.

В идеалах мало проку,

В них, напротив, вся беда:

С идеалами далеко

Не уйти вам никогда!

2

Ваш язык острее бритвы,

Желчь в речах у вас слышна;

Жизнь, по-вашему, для битвы

Для какой-то создана,

Злым началом отрицанья

Дух ваш слишком заражен;

Всё вам видятся страданья,

Всё вам слышен чей-то стон.

Отрицайте осторожно

И карьеры не губя;

Иногда ругнуть и можно,

Но не громко… про себя!

3

"Или белый, или черный -

Что-нибудь из двух одно!" -

Вами, с пылкостью задорной,

Очень быстро решено.

Это крайности! Ни меры,

Ни границ в вас чувства нет!

Лучший цвет, поверьте, серый:

Он "умеренности" цвет.

А она земные блага

И спокойствие дает;

Вы ж безумною отвагой

Только тешите народ!

4

Но придете вы к тому же!

Поседеет голова,

И стремленья станут _у_же.

Осторожнее слова…

Если ж в сердце сохранится

Пламень юношеских лет,

Лучше б вам и не родиться:

Не уйдете вы от бед!

Бросьте ваши увлеченья,

Изберите путь иной -

Путь единственный спасенья:

Середины золотой!

<1862>

В ЛЕСУ

Шумели листья под ногами,

Мы шли опушкою лесной.

Роса над спящими лугами

Ложилась белой пеленой.

Мы шли. Он молод был, звучала

Отвагой пламенная речь.

Он говорил: "Пора настала,

И стыдно нам себя беречь.

Дружней приняться за работу

Должны все честные умы;

И лжи и зла двойному гнету

Довольно подчинялись мы.

Довольно трусости и лени,

К нам перешедшей от отцов,

И бесполезных сожалений,

И красноречия цветов.

Пускай толпа за подвиг смелый

Нам шлет бессмысленный укор;

Не бросим мы святого дела!

Мы встретим радостно позор!.."

Речам восторженным внимая,

Я думал: "Дай-то, дай-то бог,

Чтоб, на неправду восставая,

Ты в битве той не изнемог!"

Он замолчал… А лес сосновый,

Кивая, ветви простирал,

Как бы его на труд суровый,

На путь святой благословлял…

<1862>

НОЧЬЮ

Неприветна, молчалива

Ночь глядит в мое окно;

Время тянется тоскливо,

Спят домашние давно.

Одному лишь мне не спится:

Только дня замолкнет шум,

В голове моей гнездится

Рой зловещих, мрачных дум.

Всё испуганному взору

Призрак смерти предстает,

И сдается мне, что скоро

С жизнью кончится расчет.

Страсти! жизнь! Хоть вас порою

Проклинал я, жаль мне вас!

Пусть гнетущею тоскою

Грудь полна и в этот час,

Оттого что тьма густая

Над землей еще висит

И повсюду сила злая

Торжествует и крушит.

Но я верю… и расстаться

Жаль мне с верою моей;

Всё хотелось бы дождаться

Первых истины лучей!

Жаль покинуть сердцу милых,

Кто и лаской и слезой

В дни, когда слабел я в силах,

Врачевал мой дух больной!

Кто словами укоризны

Сердце мне не уязвил,

Но кому немало в жизни

Я мгновений отравил.

Жаль мне ненависти честной,

Дорогих любви забот…

Неужель в могиле тесной

Скоро, скоро всё заснетe

<1862>

Всю-то, всю мою дорожку

Всю-то, всю мою дорожку

Ранним снегом занесло!

Было время золотое,

Да как сон оно прошло.

Было время — и блистало

Солнце в яркой синеве,

И цветов пестрело много

В зеленеющей траве.

Шумом радостным шумели

Бесконечные леса…

И звенели в темной чаще

Вольных птичек голоса.

И река спокойно в море

Волны чистые несла;

И дрожащим в этих волнах

Звездам не было числа!

Но разнес осенний ветер

Пожелтевшие листы;

И под холодом поникли

Запоздалые цветы…

Улетели в край далекий,

Под иные небеса,

Птички вольные, покинув

Обнаженные леса!

И в волнах реки шумящих

Не лазурный, чистый свод,

Не бесчисленные звезды -

Тучи смотрятся с высот…

Было время — молодое

Сердце билося в груди;

Жизнь и счастье и свободу

Обещало впереди!

Божий мир казался тесен

Для могучих юных сил;

Как орел ширококрылый,

В беспредельность дух парил!

Жажда подвигов высоких

Волновала смелый ум;

Много в сердце было страсти,

В голове — кипучих дум!

Жизнь! зачем же обещаний

Не сдержала ты своих

И зачем не пощадила

Упований молодыхe

Сгибло всё: надежды, силы…

Как ненастною порой

Зеленеющие всходы

Под дыханьем бури злой!

Было время золотое,

Да как сон оно прошло!

Всю-то, всю мою дорожку

Ранним снегом занесло!

<1862>

К ЮНОСТИ

(Посвящается молодому поколению)

О юность, юность, где же ты,

Где эта пылкая отвага

И вдохновенные мечты,

Готовность где во имя блага,

Покинув всё — семью и дом, -

Идти на битву с мощным злом,

Их нет давно!.. И нету сил

На подвиг трудный и суровый;

Как раб, что много лет носил

Неволи тяжкие оковы,

Я духом слаб, я изнемог,

Сломил меня железный рок.

Лишь одного житейский гнет

Убить в душе моей не в силах,

Одно в ней только не умрет,

Хотя и будет в этих жилах

Струиться старческая кровь:

К отважной юности любовь!..

Когда, толпясь вокруг меня,

Кипит младое поколенье,

Иного, радостного дня

Рассвет я вижу в отдаленье

И говорю с восторгом я:

"Бог помочь, братья и друзья!

Несите твердою рукой

Святое знамя жизни новой,

Не отступая пред толпой,

Бросать каменьями готовой

В того, кто сон ее смутит,

Чья речь, как божий меч, разит.

Бог помочь, братья и друзья!

Когда ж желанный день настанет,

Пусть ваша дружная семья

Отживших нас добром помянет,

Нас всех, чья молодость прошла

В борьбе с гнетущей силой зла!"

25 февраля 1862

ЛЖЕУЧИТЕЛЯМ

Жрецы греха, пророки тьмы!

Напрасно вы постыдной ложью

Затмить хотите правду божью,

Сердца опутать и умы!

Бессильны злобы ухищренья,

Бессильно жало клеветы:

Свободы пылкие мечты,

Ко благу честные стремленья

Вам не убить! Года пройдут,

И лжи замрет бесследно голос;

Зерно добра даст пышный колос,

А ваши плевелы сгниют!

Иль ослепленным вашим взорам

Заря иная не яснаe

Вам дела нет, что племена,

Покончив с вековым раздором,

Друг другу руки подают;

Что столько свергнуто кумиров

И что сильней всех сильных мира

Стал мысли животворный труд!

Вам дела нет! Но час настанет,

Жрецы греха, пророки тьмы,

И человек, как от чумы,

От вас с проклятием отпрянет!

И вы, с позором на челе,

Пойдете, ужасом объяты,

Как древле брат, убивший брата,

Искать приюта на земле!

27 февраля 1862

ЛЕТНИЕ ПЕСНИ

1

Запах розы и жасмина,

Трепет листьев, блеск луны…

Из открытых окон льется

Песня южной стороны…

И томят и нежат душу

Эта ночь и песня мне;

Что затихло, что заснуло -

Снова будят в ней оне.

И нежданно встрепенулась

Вереница давних грез;

А казалось, что навеки

Эти грезы рок унес;

И что всё, чем в молодые

Дни душа была полна,

Поглотила невозвратно

Жизни мутная волна!

Но опять потухший пламень

Загорается в крови,

И опять раскрылось сердце

Для восторга и любви!

Пахнут розы и жасмины,

Серебримые луной…

И поет, поет о счастье

Чей-то голос молодой!..

<1862>

2

И вот шатер свой голубой

Опять раскинула весна;

Окроплены луга росой,

И серебристой полосой

Бросает свет на них луна.

Светла, как детский взор, река,

И ветви ив склонились к ней

Под гнетом легким ветерка;

И прилетел издалека

С звенящей трелью соловей…

Прекрасны вы, дары весны;

И горе бедным и больным,

Чьи очи горьких слез полны…

Такие ночи созданы

Для тех, кто счастлив и любим!

<1862>

3

Отдохну-ка, сяду у лесной опушки;

Вон вдали — соломой крытые избушки,

И бегут над ними тучи вперегонку

Из родного края в дальнюю сторонку.

Белые березы, жидкие осины,

Пашни да овраги — грустные картины;

Не пройдешь без думы без тяжелой мимо.

Что же к ним всё тянет так неодолимоe

Ведь на свете белом всяких стран довольно,

Где и солнце ярко, где и жить привольно.

Но и там, при блеске голубого моря,

Наше сердце ноет от тоски и горя,

Что не видят взоры ни берез плакучих,

Ни избушек этих сереньких, как тучи;

Что же в них так сердцу дорого и милоe

И какая манит тайная к ним силаe

Июль 1861

4

Люблю я п_о_д вечер тропинкою лесною

Спуститься к берегу зеленому реки

И там, расположись под ивою густою,

Смотреть, как невод свой закинут рыбаки,

Как солнце золотит прощальными лучами

И избы за рекой, и пашни, и леса,

А теплый ветерок меж тем, шумя листами,

Едва-едва мои взвевает волоса,

И ласково лицо мое целует ива,

Нагнув ко мне свои сребристые листы.

О, как мне хорошо! Довольный и счастливый,

Лежу я вдалеке от скучной суеты;

Мне в уши не жужжат заученные фразы

Витий, что ратуют за "медленный прогресс"

И от кого бы прочь бежал, как от заразы,

В пустыни дикие, в непроходимый лес.

Порою в разговор рыбак со мной вступает

О том, какой ему на долю выпал лов,

Как сына он к дьячку учиться посылает…

И я внимать ему хоть целый день готов:

Мне по душе его бесхитростное слово,

Как по душе мне жизнь средь вспаханных полей, -

Здесь, пошлости и лжи стряхнув с себя оковы,

Свободней я дышу и чувствую полней.

Июль 1861

5

Солнце горы золотило,

Золотило облака.

Воды светлые катила

В яркой зелени река.

И казалось, эти воды

Унесли с собою вдаль

И недавние невзгоды,

И недавнюю печаль.

И как будто воротилась

Снова дней моих весна;

Сердце весело так билось,

Так душа была ясна.

Всё, чего душа просила

Так напрасно с давних пор,

Всё природа ей дарила:

И свободу, и простор!

Июль 1862

6

Ночь пролетала над миром,

Сны на людей навевая;

С темно-лазоревой ризы

Сыпались звезды, сверкая.

Старые мощные дубы,

Вечнозеленые ели,

Грустные ивы листвою

Ночи навстречу шумели.

Радостно волны журчали,

Образ ее отражая;

Рожь наклонялась, сильнее

Пахла трава луговая.

Крики кузнечиков резвых

И соловьиные трели,

В хоре хвалебном сливаясь,

В воздухе тихом звенели,

И улыбалася кротко

Ночь, над землей пролетая…

С темно-лазуревой ризы

Сыпались звезды, сверкая…

Июль 1862

7

Бледный луч луны пробился

Сквозь таинственной листвы,

И приносит ветер теплый

Запах скошенной травы.

Всё бы только здесь лежал я,

Под навесом этих ив,

В даль немую, в купол звездный,

Взор бесцельно устремив;

Всё бы слушал, как вершина

Ивы дремлющей шумит,

Как на темном дне оврага

По камням родник журчит.

Это тихое журчанье,

Шелест листьев, свет луны -

На меня всё навевает

Примиряющие сны…

Ночь! с твоим сияньем кротким,

Для усталого меня,

Ты дороже и милее

Ярко блещущего дня…

Июль 1862

8

Что ты поникла, зеленая ивушкаe

Что так уныло шумишьe

Или о горе моем ты проведала,

Вместе со мною грустишьe

Шепчутся листья твои серебристые,

Шепчутся с чистой волной…

Не обо мне ли тот шепот таинственный

Вы завели меж собойe

Знать, не укрылася дума гнетущая,

Черная дума от вас!

Вы разгадали, о чем эти жгучие

Слезы лилися из глазe

В шепоте вашем я слышу участие;

Мне вам отрадно внимать…

Только природе страданья незримые

Духа дано врачевать!

<1863>

Зачем при звуках этих песен,

Зачем при звуках этих песен,

Знакомых песен старины,

Ты, сердце, сильно так забилось,

Как будто в дни своей весныe

Ужель восторги и печали,

Все бури юношеских лет,

В тебе оставили навеки

Ничем неизгладимый следe

Ты жарко верило, любило -

Но жизнь разбила все мечты.

Жизнь ничего не пощадила,

Пред чем благоговело ты!

И холоднее год от году

В тебе струиться стала кровь…

Что ж встрепенулось тыe Иль пламень,

Давно угасший, вспыхнул вновьe

Иль просто жаль тебе былого:

Тревог и чувств пережитыхe

Но, как волну, что вдаль умчалась,

Не воротить нам больше их!

Оставь напрасные порывы,

Тревоги старые забудь…

О! лучше б нам под эти звуки

С тобой последним сном заснуть!

<1863>

В суде он слушал приговор -

В суде он слушал приговор -

Его галеры ожидали:

Он был бедняк, и был он вор.

Неделю дети голодали,

И, нищетой удручена,

Глядела в гроб его жена;

Труды, заботы, огорченья,

Знать, не по силам были ей;

И поддался он искушенью:

Украл на хлеб семье своей.

И осуждение бесстрастно

Прочел ему синедрион;

Казалось, нищетой ужасной

Никто из них не поражен;

Пример не нов, да и напрасно

Жалеть — неумолим закон!

Лишь одному людское горе

Доступно было в этот миг,

Любовь в одном светилась взоре:

Глядел — и кроток и велик -

Среди безмолвной тишины

Христос распятый — со стены…

<1863>

УМИРАЮЩИЙ

Оставь, душа, сомненья и надежды!

Конец борьбе с мирским всесильным злом.

Я чувствую: сомкнутся скоро вежды,

Близка пора заснуть последним сном!

Истощены бесплодно наши силы;

Мы не щадя их тратили в борьбе;

Но у дверей темнеющей могилы

Мы не пошлем проклятия судьбе.

И от нее не ждем мы воздаянья

За всё, чем жизнь была отравлена…

Страдали мы — но были те страданья

Дороже нам бездействия и сна.

Покинем мир спокойно, без упрека;

Пусть не для нас победные венцы,

Пусть цель от нас была еще далеко,

Но пали мы как честные борцы!..

<1863>

ВЕСНА

Опять весной в окно мое пахнуло,

И дышится отрадней и вольней…

В груди тоска гнетущая заснула,

Рой светлых дум идет на смену ей.

Сошли снега… Оковы ледяные

Не тяготят сверкающей волны…

И плуга ждут далекие, немые

Поля моей родимой стороны.

О, как бы мне из этих комнат душных

Скорей туда хотелось — на простор,

Где нету фраз трескучих и бездушных,

Где не гремит витий продажных хор.

В поля! в поля! знакомая природа

К себе красой стыдливою манит…

В поля! там песнь воскресшего народа

Свободная и мощная звучит.

<1863>

ИПОХОНДРИЯ

Подумать страшно, что такой

Конец сужден житейской драме;

Что будешь в узкой, темной яме

Лежать недвижный и немой;

Что черви примутся точить

Твое покинутое тело -

Точить то сердце, что умело

И ненавидеть и любить.

И после многих, многих лет

Какой-нибудь мечтатель праздный

Найдет твой череп безобразный

И унесет в свой кабинет,

Чтоб вместо мрамора лежал

Он на листах бумаги пыльной

Или детей, жилец могильный,

Как зашалят они, пугал.

<1863>

ОСЕНЬ

Я узнаю тебя, время унылое:

Эти короткие, бледные дни,

Долгие ночи, дождливые, темные,

И разрушенье — куда ни взгляни.

Сыплются с дерева листья поблекшие,

В поле, желтея, поникли кусты;

По небу тучи плывут бесконечные…

Осень докучная!.. Да, это ты!

Я узнаю тебя, время унылое,

Время тяжелых и горьких забот:

Сердце, когда-то так страстно любившее,

Давит мертвящий сомнения гнет;

Гаснут в нем тихо одна за другою

Юности гордой святые мечты,

И в волосах седина пробивается…

Старость докучная!.. Да, это ты!

<1863>

ТУЧИ

Отвори, мой друг, окошко,

Воздух тепел и душист,

Ни один не колыхнется

На березках белых лист.

Отвори, мой друг, окошко

И не бойся. Стороной

Туча грозная промчалась,

Нас пугавшая с тобой.

Но я вижу, ты за нею

Робким взором всё следишь;

И грозу — тебе сдается -

Предвещает эта тишь.

Посмотри! Блеснуло солнце…

В бледно-розовых лучах

Тонет даль полей немая…

Отгони свой детский страх;

Посмотри, как чист и ясен

Солнца летнего закат…

И на завтра безмятежный

Небеса нам день сулят.

Но я знаю, что за дума

На челе твоем легла:

Ты забыть не можешь тучи,

Что далеко уплыла.

И, невольно подымая

К небу грустные глаза,

Говоришь себе: "Над кем-то

Грянет страшная гроза!

Дай-то бог, чтоб не застигла

Бедных странников она -

Бедных странников, бредущих

В ночь без отдыха и сна;

Не застигла б тех, кто бросил

Близких, родину и дом

И пошел к далекой цели

Неизведанным путем!"

Июль 1863

Что год, то новая утрата, -

Что год, то новая утрата, -

И гибнут силы без конца!

Еще меж нами нет собрата,

За правду честного бойца!

Подумать страшно, скольких мы

Недосчитались в эти годы!

И всех, врагов отважных тьмы,

Сломили ранние невзгоды.

И вот над свежею могилой

Нас дума тяжкая гнетет…

Ужели та же участь ждет

Все возникающие силыe

9 октября 1863

Честные люди, дорогой тернистою

Честные люди, дорогой тернистою

К свету идущие твердой стопой,

Волей железною, совестью чистою

Страшны вы злобе людской!

Пусть не сплетает венки вам победные

Горем задавленный, спящий народ, -

Ваши труды не погибнут бесследные;

Доброе семя даст плод.

Сбудутся ваши святые желания,

Хоть не дождаться поры этой вам

И не видать, как все ваши страдания

Здесь отольются врагам.

Вестники правды, бойцы благородные,

Будете жить вы в правдивых сердцах,

Песню могучую люди свободные

Сложат о ваших делах…

1863

Если хочешь ты, чтоб мирно

Если хочешь ты, чтоб мирно,

Ясно дни твои летели,

Брось тревожные вопросы

И возвышенные цели.

Пусть орлы парят высоко

Где-то там, под облаками;

Что тебе до них! По-волчьи

Вой себе, живя с волками.

Верь, гораздо ближе к делу,

Отложив пустые бредни

О воздушных этих замках,

Постоять часок в передней;

Чаще льстить тому, кто силен

(Но не грубо льстить — с уменьем),

Чем без проку на неправду

Нападать с ожесточеньем.

Не гнушайся дураками -

Это сила в наше время;

Ты насмешкой не убавишь

Их плодящееся племя.

Слушай вздор их терпеливо:

В люди выскочить поможет

Кто-нибудь из них, пожалуй;

Насолить же всякий может.

Общепринятой морали

Ты придерживайся строго

И иди, не уклоняясь,

Торной, битою дорогой.

В тех же, кто с нее своротит,

Полон рьяного усердья,

И каменьями и грязью

Ты швыряй без милосердья.

Чтоб беды какой не вышло,

Дипломата изреченью

Верен будь: "Не поддавайся

Сердца первому движенью";

Брось мечты о благе ближних,

Семьянином будь примерным;

И жену и ребятишек

Обеспечь доходом верным.

И твой век пройдет счастливо;

А покинешь мир наш бренный,

Скажут все, идя за гробом:

"Вот скончался муж почтенный;

Слишком был хорош для мира,

Потому и взят он богом".

И почтит тебя, быть может,

Даже пресса некрологом.

<1864>

Смотрю на нее и любуюсь:

Смотрю на нее и любуюсь:

Как птичка порхает она,

И уст ее детских улыбка,

Как майское утро, ясна.

Смотрю и любуюсь, а сердце

Привычная дума гнетет:

Быть может, и эту головку

Судьба невеселая ждет.

И скоро, быть может, поникнет

Под бурей житейской чело,

Слезой отуманятся глазки,

Что смотрят на мир так светло.

Настанет тяжелое время

Тоски и душевных тревог…

Но всё же пусть лучше страданья

В удел посылает ей рок,

Чем пошлости омут бездонный,

Что много так жертв поглотил,

Где много так гибнет бесследно

И честных стремлений и сил.

<1864>

ГОСТИ

(С немецкого)

Всё-то, всё они болтают!

Нет конца их болтовне…

И безжалостно терзают

Эти люди сердце мне.

Им не видеть, как исходит

Кровью бедное оно,

Что иных в могилу сводит -

Им и странно и смешно.

Их не гложет червь сомненья,

Им неведома борьба,

Бережет их от волненья,

От житейских гроз судьба!

В ночь бессонную незримых

Слез никто из них не льет,

В них судей неумолимых

Падший брат всегда найдет.

Чья душа тоской объята,

Кто утратил и сгубил

Всё, чему он верил свято,

Всё, что искренно любилe

Кто клянет свое паденье,

Век свой, тщетно прожитой, -

К ним за словом ободренья

Не пойдет с своей тоской.

Боже! Как они болтают -

Нет конца их болтовне -

И на части разрывают

Беспощадно сердце мне.

<1864>

ПАМЯТИ Е. А. ПЛЕЩЕЕВОЙ

1

Как ей, почившей вечным сном,

В гробу из дома унесенной,

Уж не вернуться в этот дом,

К семье, печалью удрученной, -

Так в сердце бедное мое

И радость больше не вернется;

В нем скорбь на долгое житье

Незваной гостьей остается.

Не озарит души моей

Былого счастья луч отрадный.

И жизнь, что ждет меня, мрачней

Осенней ночи беспроглядной…

2

Ты не любила этот свет,

Где вечно добрые страдали,

И отошла в тот край, где нет

"Ни воздыханья, ни печали".

И чт_о_, как перл в волнах морей,

Таилось в любящей и честной,

Не знавшей лжи душе твоей,

Осталось людям неизвестно.

Как мало их, кто понимал

Высокий подвиг жизни темной,

От чьих очей не заслонял

Мишурный блеск твой образ скромный,

Кому не чужд был мир твоих

Заветных дум, надежд любимых, -

Их мало, но тобою в них

Оставлен след неизгладимый.

3

Вот она, твоя могила,

Снегом вся занесена.

Всё, чем сердце дорожило,

Всё, чем жизнь была ясна, -

Всё-то, всё навек сокрыла

От очей моих она!

И стою над ней, рыдая,

С головой поникшей я.

О! явись мне, дорогая,

Безупречная моя!

О! покинь хоть на мгновенье

Тесный, мрачный свой приют;

И уста твои прощенье

Мне пускай произнесут.

Всё прости, что омрачало

Дни недолгие твои;

И с улыбкой, как бывало,

На меня опять взгляни!

Тщетен зов мой!.. И не взглянет

На меня твой кроткий взгляд.

Образ милый не предстанет,

И уста твои молчат!

Что земли добычей станет,

Не вернет она назад!

Одинок стою, взывая

К незабвенной тени я;

И скорбящая, больная

Рвется к ней душа моя!

Январь 1865

Москва

APOSTATEN-MARSCH {*}

(Мотив одного немецкого поэта)

{* Песня отступников (нем.). — Ред.}

Пресмыкаться в грязи, ноги сильным лизать,

За подачку от них продавать убежденье,

Кто отважен и чист, на того клеветать,

Чтоб изведал беду и гоненье, -

Вот оно, призванье наше!

Служим верно мы ему.

Горе мысли неподкупной!

Гибель честному уму!

Горе пылким сердцам, что мечты юных дней

Словно клад берегут и, по старой привычке,

Всё о правде кричат да о благе людей, -

Мы дадим им опасные клички.

Горе тем, кто в лицо нам бросает укор,

Кто позором клеймит наше дело и слово;

Мы толпе закричим: он разбойник и вор,

Подавайте скорее оковы!

Было время, когда мы, подъявши чело,

Тоже рвались к борьбе и немало шумели;

Слава богу, теперь опьяненье прошло,

Мы другие преследуем цели.

Мы сознали, что все эти грезы смешны,

Что к почету ведет нас дорога иная

И что старый свой грех искупить мы должны,

Честь и совесть в грязи попирая!

Пресмыкаться в грязи, ноги сильным лизать,

За подачку от них продавать убежденье,

Кто отважен и чист, на того клеветать,

Чтоб изведал беду и гоненье, -

Вот теперь призванье наше!

Служим верно мы ему.

Горе мысли неподкупной!

Гибель честному уму!

Октябрь 1865

Быстро тают снега, побежали ручьи,

Быстро тают снега, побежали ручьи,

И теплей небеса засинели…

Вот недолго еще — прилетят соловьи,

Зазвучат их влюбленные трели.

Все-то, все тебя ждут не дождутся, весна!

Жду и я наболевшей душою,

Чтобы лес зашумел, пробужденный от сна,

Разукрашенный яркой листвою.

Сколько раз этот шум, как ему я внимал,

На меня навевал примиренье;

Я сильнее любил, я полнее прощал,

Затихало в груди озлобленье,

И как будто шептал чей-то голос: "Сомкни

Здесь навеки усталые очи,

Хорошо умереть в эти ясные дни,

В эти теплые, тихие ночи.

Хоть и жаль, может быть, расставаться с землей,

Когда всё вкруг тебя расцветает;

Но блажен, кто, пройдя путь нерадостный свой,

С примиреньем в груди угасает".

<1867>

СЛАВЯНСКИМ ГОСТЯМ

Примите, славяне, наш братский привет,

Любовью он к вам непритворной согрет,

Примите желанье — да крепнет

Духовный меж нами союз,

Чтоб козни врагов не расторгли

Нас ныне связующих уз.

Да крепнет на долгие, долгие лета

Под знаменем правды, науки и света!

Мы верим, что к цели великой

Господня ведет нас рука,

Мы верим — желанная вами

Пора возрожденья близка.

И мощным бойцам за народность и право

Воскликнет весь мир с изумлением: "Слава!":

23 мая 1867

Москва

Где ты, пора веселых встреч, -

Где ты, пора веселых встреч, -

В саду при ярком свете дняe

И детски ласковая речь,

Любить учившая меняe

Где незабвенная пора,

Когда житейскою тропой,

Чиста, правдива и добра,

Она шла об руку со мнойe

Где кроткий свет прекрасных глаз,

Что примиренье в душу лилe

На миг блеснул он — и погас,

На миг он путь мой озарил!

И снова мраком я объят.

И только бледные лучи

Воспоминания дрожат

Еще порой в моей ночи.

Их свет не греет, не живит;

Но жизнь без них еще мрачней;

Больное сердце дорожит

И призраком счастливых дней…

<1868>

Когда тебе молчанием суровым

Когда тебе молчанием суровым

За ласки я платил, мое дитя,

Иль оскорблял тебя ревнивым словом,

Стихала ты, поникнув и грустя.

В глазах твоих напрасно я старался

Подметить гнев: лишь скорбь я видеть мог,

И никогда в тот миг не вырывался

Из уст твоих язвительный упрек.

Когда ж потом, с рыданьем и мольбою

К ногам твоим припав, я говорил:

"Судьба велит расстаться нам с тобою,

Тебе одно лишь горе я дарил!

Оставь меня! Моя душа больная

Былых невзгод с тебя не сбросит гнет!

Ты рвешься жить, и сила молодая

В тебе ключом неудержимым бьет!

Оставь меня! Усеянный цветами,

Быть может, ждет тебя веселый путь,

И страсть еще горячими лучами -

Иная страсть — твою согреет грудь!"

Твой взор тогда огнем негодованья

Сверкал, уста шептали мне упрек…

И верил я легко, что расставанья

Тяжелый час от нас еще далек.

<1868>

Жаль мне тех, чья гибнет сила

Жаль мне тех, чья гибнет сила

Под гнетущим игом зла;

Жаль мне тех, кого могила

Преждевременно взяла;

Тех бойцов с душою чистой,

Мысли доблестных вождей,

Что дорогою тернистой

Бодро к цели шли своей

С словом пламенным пророка,

Пробуждающим от сна;

Я скорблю о них глубоко,

Свято чту их имена.

Но и вас мне жаль порою,

Изнемогших на пути:

Не хотели вы с толпою

Ослепленною брести,

Но не в силах были благу

Ближних жертвовать собой;

Дух ваш гордость и отвагу -

Всё утратил пред бедой.

Жаль мне вас: я знаю, совесть

Часто шепчет вам укор;

Вашей молодости повесть

Вам слезой туманит взор.

В вашем сердце боязливом

Не угасли стыд и честь;

Знаю я, благим порывам

И теперь к вам доступ есть.

Но над вами полной власти

Не иметь им никогда,

Потому что сила страсти

Сердцу вашему чужда.

И идете вы, склоняя

Грустно голову свою,

Но в душе благословляя

Честно гибнущих в бою.

Жаль мне вас… Но есть иные -

И бесчисленны они, -

Что на подвиги благие

Тоже шли в былые дни;

Но высокие стремленья

В жертву пошлости людской

Принесли без сожаленья,

Преклонившись пред толпой.

Честной мысли изменили,

Братьев продали своих,

И позором их клеймили,

И швыряли грязью в них.

Эта дышащая злобой

И предательская рать

Будет ненависть до гроба

В честных душах пробуждать!

<1868>

ОБЛАКА

(Посв<ящается> Г. А. Ларошу)

Я лежал на траве и глядел,

Как по небу плывут облака;

Ветер листьями клена шумел,

Их ко мне нагибая слегка.

И неслись облака надо мной,

Исчезая и тая вдали…

Они солнце ревниво собой

Заслоняли порой от земли.

Будто солнцу хотели сказать:

"Не дари ты ей теплых лучей!

Перестань, перестань согревать

Эту землю любовью своей!

Где сгустилась вечерняя мгла,

Где твой пламенный луч догорел,

Сколько там совершается зла,

Сколько темных, неправедных дел!

Разве лдск она стоит твоихe

Разве, грешная, любит тебяe

Нам одним ты сияй! Нас одних,

Непорочных и чистых, любя!"

И неслись по степям голубым

Облака в бесконечную даль,

Исчезая одно за другим;

Но, казалось, их солнцу не жаль;

Не хотело оно чистоты

Их холодной на землю менять

И горячим лучом с высоты

Стало грешную землю лобзать…

14 июля 1868

Царицыно

СТАРИКИ

Вот и опять мы, как в прежние годы,

Старый товарищ, беседу ведем,

И прожитые когда-то невзгоды

Смутным каким-то нам кажутся сном.

Сколько мы лет не видались с тобою!

Сколько воды с той поры утекло…

Старость, подкравшись к нам тихой стопою,

Избороздила обоим чело.

Пламень, горевший в глазах, потушила,

Снегом обсыпала волосы нам.

Где наша бодрость, отвага и силаe

Видно, они не под стать сединам!

Помнишь, товарищ, минуту разлукиe

Весело вдаль мы глядели тогда;

Жали друг другу с улыбкой мы руки,

Грозная нас не страшила беда.

Мы говорили друг другу, прощаясь:

Скоро желанное время придет;

Сбудется всё, что толпа, издеваясь,

Бредом, мечтаньем нелепым зовет.

Веруя в силу свободного слова,

Думали мы, что могучая рать

Ринуться в битву с неправдой готова,

Стоило только ему прозвучать.

Что же ты вдруг покачал головоюe

Что улыбнулись так горько устаe

Молодость нас обманула с тобою…

Совесть зато у обоих чиста.

Бедны мы оба, в потертой одежде;

Много от нас отшатнулось друзей.

Пусть их! Но сердце в нас бьется,

как прежде,

Верой горячей в добро и людей.

Пыл нетерпенья в душе охладили,

Свергли немало кумиров года;

Но и кумирам толпы не кадили

В чаяньи благ мы земных никогда.

С пеной у рта не бросали каменья

В юность кипучую, если, полна

Гордой отваги, в пылу увлеченья,

Нас за ошибки корила она.

Знаем мы оба: как время настанет

Нам от житейских трудов отдохнуть,

Лихом она стариков не помянет,

Скажет: они пролагали нам путь.

Так-то, товарищ! Разбитым и хилым,

Нам остается глядеть в стороне,

Как нарождаются новые силы,

Как на борьбу выступают оне;

Да вспоминая прожитые годы,

В сердце суровое небо молить,

Чтоб миновали все наши невзгоды

Тех, кто пришел нас, отживших, сменить.

<1869>

Тяжелая, мучительная дума

Тяжелая, мучительная дума

Гнетет меня. Везде она со мной,

В толпе ли я, средь говора и шума,

Иль одинок брожу в тиши лесной.

И шепчет всё неведомый мне голос:

"Жизнь прожита! Смотри: в твоих кудрях

Уж не один седой пробился волос,

В морщинах лоб, огонь потух в глазах.

Прошедшее окинь духовным взором

И совести правдивого суда

Не избегай! Пред строгим приговором,

Раскаянья исполнен и стыда,

Склонись во прах челом когда-то гордым,

Сознай, что жизнь напрасно тратил ты,

Что не служил добру оплотом твердым,

Но был рабом бессильным суеты;

Что больше слез, чем радости и счастья,

Ты преданным и добрым тем дарил,

Кто в дни невзгод, в дни бурного ненастья

Любовью путь твой мрачный озарил!

И что ни в чьей душе существованье

Твое следа оставить не могло…"

Бесплодное и горькое сознанье!

Зачем ко мне теперь лишь ты пришло,

Когда в кудрях седой пробился волос,

Когда для битв житейских нету силe

Зачем мой дух укором этот голос

В былые дни от сна не пробудилe

Жизнь прожита… и скоро с ней проститься

Придет пора… Но думать тяжело,

Что над тобой с любовью не склонится

Ничье в тот миг печальное чело…

<1869>

СЛОВА ДЛЯ МУЗЫКИ

Я помню всё: и голос милый,

И ласки, ласки без конца;

Я буду помнить до могилы

Черты любимого лица.

И сад я помню над рекою,

Где мы, в вечерний, поздний час,

Бродили тихою стопою,

Где мы сошлись в последний раз.

Какой глубокой, страшной муки

Была душа моя полна,

Когда, мои сжимая руки,

"Прости!" — сказала мне она…

Прошли года… Но образ милый

Еще живет в душе моей,

И буду помнить до могилы

Я кроткий свет ее очей…

<1860-е годы>

* * *

Иль те дни еще далеки,

Далека еще пора,

Вами зримая, пророки,

Провозвестники добраe

Скоро ль сменится любовью

Эта ненависть племен

И не будет братской кровью

Меч народов обагренe

Скоро ль мысль в порыве смелом

Лжи оковы разобьет;

Скоро ль слово станет делом,

Дело даст обильный плодe

Скоро ль разума над силой

Мир увидит торжествоe

Или мы сойдем в могилы

Только с верою в негоe

Засветись, о день счастливый!

Разгони густой туман,

Что лежит еще на нивах

Стольких сном объятых стран!

<1870>

ОЖИДАНИЕ

Дед-старик в избушке бедной

Чинит ветхий невод свой;

На постельке рядом внучек

Весь в жару лежит больной.

"Всё ненастье да ненастье,

Скоро ль кончатся дожди!" -

Говорит ребенок деду.

"Скоро, скоро, подожди!"

— "Скоро ль солнышко засветит,

Зашумит трава в степи,

Зашумят в лесу деревья…"

— "Скоро, скоро, потерпи!"

— "Скоро ль с удочкой, как прежде,

Буду я сидеть все дни

Над прудом под тополямиe"

— "Скоро, друг, повремени!"

— "Да когда жеe Вот и маму,

Говорил ты тоже, дед,

Скоро к нам отпустят с неба,

А ее всё нет как нет!"

И малютка недовольный

Замолчал, а дед-старик

Над разодранною сетью

Головой седой поник.

И по старческим морщинам

Тихо катится слеза…

Горе деда разглядели

Внука зоркие глаза.

И звучит ребенка слабый

Голосок еще грустней:

"Не дождусь я, видно, мамы -

Не дождусь и теплых дней!"

<1870>

Он в белом гробике своем

Он в белом гробике своем

Лежал, усыпанный цветами;

Деревья тихо под окном

Качали темными ветвями.

На крепко сомкнутых губах

Улыбка кроткая застыла,

И что-то радостное было

В его младенческих чертах.

Казалось, спал он и видений

К нему нисходит светлый рой,

А не сразил своей косой

Ребенка мрачный смерти гений.

С глазами, красными от слез,

Бледна, исполнена печали,

Склонилась мать над ним. Вопрос

Уста дрожащие шептали:

"Зачем родился ты на свет,

Когда лишь ранняя могила

Тебя ждалаe Какая сила

В ночь превратила твой рассветe"

Напрасно! На вопросы наши

Не даст ответа рок — он нем;

Но лучше, верь мне, лучше тем,

Кто лишь коснулся жизни чаши.

Счастлив заснувший беспробудно

Младенец твой! Не спросит он,

Изнемогая в битве трудной,

Путем тернистым изъязвлен:

"Зачем на свет я был рожденe"

<1871>

Блаженны вы, кому дано

Блаженны вы, кому дано

Посеять в юные сердца

Любви и истины зерно.

Свершайте ж честно, до конца

Свой подвиг трудный и благой,

И нет награды выше той,

Что вас за этот подвиг ждет:

Роскошный цвет, обильный плод

При жизни вашей принесет

Добро, посеянное вами.

Когда ж пробьет прощальный час,

С благоговеньем и слезами

Опустит в землю юность вас.

Но горе вам, коль захотите

Умы вы ложью омрачить;

Позора вы не избежите,

Пятна вам с совести не смыть!

Кто жаждет знанья, жаждет света,

Тем не ужиться долго с тьмой.

Придет пора, спадет долой

С их глаз повязка, что надета

Была предательской рукой;

Оковы рабства, бездну зла,

К которой ваша ложь вела,

Увидев, юность содрогнется,

Полна и скорби и стыда.

От лжеучителей тогда

Она с проклятьем отшатнется;

И имена их презирать

Своих детей научит мать!

<1871>

ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ

Над росистыми лугами

Ветерок ночной гуляет,

Разговор ведет с цветами,

Травку тихо колыхает.

Над заснувшею долиной

Звезды яркие зажглися;

Звуки песни соловьиной

Из-за леса полилися.

Этой ночью не сидится

В душной комнате. Работа

Никакая не спорится,

И бежит от глаз дремота.

В эту ночь сильнее просит

Счастья сердце молодое;

Старика мечта уносит

В невозвратное былое.

Даже тот, чей взор слезою

Злое горе застилает,

Кто поник в борьбе с нуждою,

На мгновенье отдыхает

И, утешенный приветом

Расцветающей природы,

Забывает, что с рассветом

Вновь прийти должны невзгоды.

<1871>

ТОСТЫ

Первый тост наш — за науку!

И за юношей — второй.

Пусть горит им светоч знанья

Путеводною звездой.

Пусть отчизна дорогая

И великий наш народ

В них борцов неколебимых

За добро и свет найдет.

Третий тост наш — в честь искусства!

Воздадим хвалу тому,

Кто обрек себя всецело

На служение ему.

Всем, кто будит в людях словом,

Кистью, звуками, резцом

Красоты и правды чувство, -

Мы привет горячий шлем.

Не забудем также, братья,

Добрым словом помянуть

Тех, навек от нас ушедших,

Что, свершив свой трудный путь

И до гроба сохранивши

В сердце преданность добру,

Произнесть могли с поэтом:

"Знаю: весь я не умру".

Пожелаем, чтоб являлось

На Руси побольше их,

Чистых, доблестных, живущих

Лишь для подвигов благих.

Пожелаем, чтоб не меркло

Над родимой стороной

Солнце разума и знанья,

Солнце истины святой…

<1871>e

ВЕСНА

Уж тает снег, бегут ручьи,

В окно повеяло весною…

Засвищут скоро соловьи,

И лес оденется листвою!

Чиста небесная лазурь,

Теплей и ярче солнце стало,

Пора метелей злых и бурь

Опять надолго миновала.

И сердце сильно так в груди

Стучит, как будто ждет чего-то,

Как будто счастье, впереди

И унесла зима заботы!

Все лица весело глядят.

"Весна!" — читаешь в каждом взоре;

И тот, как празднику, ей рад,

Чья жизнь — лишь тяжкий труд и горе.

Но резвых деток звонкий смех

И беззаботных птичек пенье

Мне говорят — кто больше всех

Природы любит обновленье!

<1872>

ДЕТСТВО

Мне вспомнились детства далекие годы

И тот городок, где я рос,

Приходского храма угрюмые своды,

Вокруг него зелень берез.

Бывало, едва лишь вечерней прохладой

Повеет с соседних полей,

У этих берез, за церковной оградой,

Сойдется нас много детей.

И сам я не знаю, за что облюбили

Мы это местечко, но нам

Так милы дорожки заглохшие были,

Сирень, окружавшая храм.

Там долго веселый наш крик раздавался,

И не было играм конца;

Там матери нежный упрек забывался

И выговор строгий отца.

Мы птичек к себе приручали проворных,

И поняли скоро оне,

Что детской рукой рассыпаются зерна

Для них на церковном окне.

Мне вспомнились лица товарищей милых;

Куда вы девались, друзьяe

Иные далеко, а те уж в могилах…

Рассеялась наша семья!

Один мне всех памятней: кротко светились

Глаза его, был он не смел;

Когда мы, бывало, шумели, резвились,

Он молча в сторонке сидел.

И лишь улыбался, но доброго взора

С игравшей толпы не спускал.

Забитый, больной, он дружился не скоро,

Зато уж друзей не менял.

Двух лет сиротой он остался; призрела

Чужая семья бедняка.

Попреки, толчки он терпел то и дело,

Без слез не едал он куска.

Плохой он работник был в доме, но жадно

Читал всё и ночью и днем.

И что бы ни вычитал в книжках, так складно,

Бывало, расскажет потом.

Расскажет, какие на свете есть страны,

Какие там звери в лесах,

Как тянутся в знойной степи караваны,

Как ловят акулу в морях.

Любили мы слушать его, и казался

Другим в те минуты он нам:

Нежданно огнем его взор загорался

И кровь приливала к щекам.

Он, добрый, голодному нищему брату

Отдать был последнее рад.

И часто дивился: зачем те богаты -

А эти без хлеба сидятe

Что сталось с тобоюe Свела ли в могилу

Беднягу болезнь и нуждаe

Иль их одолел ты, нашел в себе силу

Для честной борьбы и трудаe

Быть может, пустился ты в дальние страны

Свободы и счастья искать;

И всё ты увидел, что стало так рано

Ребяческий ум твой пленять.

Мне вспомнились лица товарищей милых;

Все, все разбрелись вы, друзья…

Иные далеко, а те уж в могилах;

Рассеялась наша семья!

А там, за оградой, всё так же сирени

Цветут, и опять вечеркам

Малютки на старой церковной ступени

Болтают, усевшись рядком.

Там долго их говор и смех раздаются,

И звонкие их голоски

Тогда лишь начнут затихать, как зажгутся

В домах городских огоньки…

<1872>

ЗИМНИЙ ВЕЧЕР

Хорошо вам, детки, -

Зимним вечерком

В комнатке уютной

Сели вы рядком,

Пламя от камина

Освещает вас…

Слушаете жадно

Мамы вы рассказ;

Радость, любопытство

На лице у всех;

Часто прерывает

Маму звонкий смех.

Вот рассказ окончен,

Все пустились в зал…

"Поиграй нам, мама", -

Кто-то пропищал.

"Хоть уж девять било,

Отказать вам жаль…"

И послушно села

Мама за рояль.

И пошло веселье,

Началась возня,

Пляска, песни, хохот,

Визг и беготня!

Пусть гудит сердито

Вьюга под окном,

Хорошо вам, детки,

В гнездышке своем!

Но не всем такое

Счастье бог дает;

Есть на свете много

Бедных и сирот.

У одних могила

Рано мать взяла;

У других нет в зиму

Теплого угла.

Если приведется

Встретить вам таких,

Вы как братьев, детки,

Приголубьте их.

<1872>

В БУРЮ

Комнату лампада

Кротко озаряла;

Мать, над колыбелью

Наклонясь, стояла.

А в саду сердито

Выла буря злая,

Над окном деревья

Темные качая.

И колючей веткой

Ель в стекло стучала,

Как стучит порою

Путник запоздалый.

Дождь шумел; раскаты

Слышалися грома;

И гремел, казалось,

Он над крышей дома.

На малютку сына

Нежно мать глядела;

Колыбель качая,

Тихо песню пела:

"Ах! уймись ты, буря!

Не шумите, ели!

Мой малютка дремлет

Сладко в колыбели.

Ты, гроза господня,

Не буди ребенка;

Пронеситесь, тучи

Черные, сторонкой!

Бурь еще немало

Впереди, быть может,

И не раз забота

Сон его встревожит".

Спи, дитя, спокойно…

Вот гроза стихает;

Матери молитва

Сон твой охраняет.

Завтра, как проснешься

И откроешь глазки,

Снова встретишь солнце,

И любовь, и ласки!

<1872>

ИЗ ЖИЗНИ

1

Из школы детки воротились;

Как разрумянил их мороз!

Вот у крыльца, хвостом виляя,

Встречает их лохматый пес.

Они погладили барбоску,

Он нежно их лизнул в лицо,

И с звонким хохотом взбежали

Малютки живо на крыльцо.

Стучатся в двери; отворяет,

С улыбкой доброй, няня им:

"Пришли! Небось уж захотелось

Покушать птенчикам моим!"

Снимает с мальчика тулупчик

И шубку с девочки она;

Черты старушки просветлели,

Любовь в глазах ее видна.

И, чмокнув няню, ребятишки

Пустились в комнаты бегом;

Трясется пол под их ногами,

Весь ожил старый, тихий дом!

Отец угрюм; он в кабинете

Всё что-то пишет. В спальне мать

Лежит больная; мигом дети

К ней забралися на кровать.

Вот мальчик, с гордостью тетрадку

Из сумки вынув, показал:

"Смотри-ко, мама, две странички

Я без ошибок написал!"

— "А я сегодня рисовала, -

Сказала девочка, — взгляни,

Какая сосенка густая,

А возле кустики и пни.

Ведь всё сама я, право, мама,

Не поправлял учитель мне…"

И мать недуг свой забывает,

Внимая детской болтовне.

Встал и отец из-за работы,

Звенящий слыша голосок.

"Ну что вы, крошки, хорошо ли

Сегодня знали свой урокe"

Спрыгнув с кровати, вперегонку

Бегут они обнять отца…

И грусть мгновенно исчезает

Сего усталого лица.

И даже солнышко, казалось,

В окно смотрело веселей

И блеском ярким осыпало

Головки русые детей!

И птичка в клетке тесной, вторя

Веселым детским голосам,

Не умолкая заливалась,

Как бы навстречу вешним дням!

2

Дед, поднявшись спозаранку,

К внучкам в комнату спешит;

"Доброй весточкой утешить

Вас пришел я, — говорит. -

Всё зимы вы ждали, детки,

Надоела вам давно

Осень хмурая с дождями;

Посмотрите же в окно!

За ночь выпал снег глубокий,

И мороз как в декабре;

Уж впрягли в салазки Жучку

Ребятишки на дворе",

И торм_о_шит дед раскрывших

Глазки сонные внучат!

Но на старого плутишки

Недоверчиво глядят.

"Это, — думают, — нарочно

Всё он выдумал, чтоб мы

Поскорей с постели встали;

Никакой там нет зимы!"

— "Полно, дедушка! Ты хочешь

Засадить нас за урок, -

Отвечает младший внучек, -

Дай поспать еще часок!"

Рассмеялся дед — любимец

Старика был этот внук;

Хоть проказничал он часто,

Всё ему сходило с рук.

"Ах лентяй! Еще не верить

Смеешь ты моим словам…

Марш сейчас с кровати, соня,

И смотри в окошко сам!

Или нет… Ведь пол холодный;

Босиком нельзя ходить,

Донесу тебя к окошку

На себе я, так и быль".

Вмиг вскарабкался на плечи

Мальчуган ему и рад;

Пышут розовые щечки,

И смеется детский взгляд.

Поднял штору дед, — и точно!

Снег под солнечным лучом

Бриллиантами сверкает,

Отливает серебром.

"Слава богу! Слава богу!" -

Детки весело кричат.

И в уме их возникает

Уж картин знакомых ряд:

На салазках с гор катанье

И катанье на коньках…

И рождественская елка

Сверху донизу в огнях!

"Ну вставайте же, лентяи,

Я уж кучеру сказал,

Чтоб ковром покрыл он сани

И Савраску запрягал.

Гостью-зимушку покатим

Мы встречать на хуторок;

Побегут за нами следом

И Барбоска и Дружок.

Ваших кроликов любимых

Там покормим мы, друзья,

И шагающего важно

С умным видом журавля.

Посмеемся над сердитым

И ворчливым индюком;

Всех коровушек мы с вами,

Птичий двор весь обойдем.

А покамест мы гуляем,

Самоварчик закипит…

И яичницу, пожалуй,

Дед потом вам смастерит".

Деду ждать пришлось недолго:

Не успел умолкнуть он,

На ногах уж были детки,

Позабыв и лень и сон.

Вот умылись и оделись

И смотреть бегут скорей,

Запрягает ли Савраску

Кучер дедушкин, Матвей.

Солнце яркое сияет

В зимнем небе голубом,

И равниной снежной мчатся

Сани, крытые ковром.

Визг и крик! Всему хохочут

Детки резвые до слез;

Обдает их снежной пылью,

Лица щиплет им мороз…

Двое в санках, рядом с дедом,

А один на облучке.

"Ну! — кричит. — Пошел, Савраска!

Скоро будем в хуторкеe.."

Как ни счастливы малютки,

Но еще счастливей дед…

Словно с плеч его свалилось

Целых пять десятков лет!

<1873>

МОГИЛА ТРУЖЕНИКА

Спи, бедняк! Ты честно бился,

До утраты сил, с нуждою;

Умер ты, но не склонился

Пред неправдою людскою,

Потому-то над тобою

Речь людская не слышна.

Заросла тропа, что к дому,

Где нашел ты отдых, вьется,

И шагов на ней знакомых

Никогда не раздается.

Лишь природа остается

Другу старому верна.

Всё, что ты любил когда-то,

Здесь она соединила,

И без мрамора богато

Убрана твоя могила.

Над тобой цветут сирени

И шумят листы березы,

Каплет с них роса, как слезы,

На могильные ступени -

В час, когда ночные тени

От лучей дневных бегут.

Мак в траве пестреет яркий,

Льет жасмин благоуханье,

Раздается в полдень жаркий

Вкруг цветов пчелы жужжанье,

Ночью — месяца сиянье

Озаряет твой приют.

Спи, бедняк! Без сожаленья

Ты расстался с этим миром,

Что бросал в тебя каменья,

Оттого что на служенье

Лжи его, его кумирам

Ты себя не обрекал.

В бедной доле, неизвестный,

Век трудясь неутомимо,

Совершал ты подвиг честный,

И в приют свой мрачный, тесный

Ты сошел с несокрушимой,

Страстной верой в идеал!

<1873>

Нет мне от лютого горя покоя,

Нет мне от лютого горя покоя,

Знать, никуда не уйду от него я.

Взялся бы я за свежительный труд,

Жил бы, как добрые люди живут, -

Только где сила, где воля на этоe

Нету в душе на вопрос мой ответа.

Были когда-то и сила и воля, -

Всё доконала суровая доля.

Нет! не встряхнуть мне кудрями опять,

Гордо чела пред бедой не поднять.

С юностью честною, бодро и смело,

Мне ли идти на полезное дело!

Бурею смятый, кой-как я бреду,

Смотришь — и темная яма в виду.

Лютое горе, о если б ты в ней

Сном непробудным заснуло скорей!

<1873>

Теплый день весенний.

Теплый день весенний.

Солнышко блестит,

Птичка, заливаясь,

В поле всех манит.

Улицы, бульвары

Запрудил народ,

Пестрыми толпами

За город идет.

Праздничные лица

Радостно глядят;

Редко, редко встретишь

Невеселый взгляд.

Славно всем живется,

Так легко, что нет

У толпы нарядной

Ни забот, ни бед.

Только мне с тоскою

Справиться невмочь,

Как ее прогнать я

Ни стараюсь прочь.

Где б я ни был — всюду

Шепчет мне она:

"А твоя навеки

Отцвела весна!"

Зашумит ли в роще

Яркая листва,

Мне и в этом шуме

Слышатся слова:

"Нечего от жизни

Ждать тебе. Твой путь

Пройден, — не пора ли

Навсегда уснутьe

И когда сойдешь ты

В землю — над тобой

Зеленеть мы будем

Каждою весной!"

<1873>

НА БЕРЕГУ

(Картинка)

Домик над рекою,

В окнах огонек,

Светлой полосою

На воду он лег.

В доме не дождутся

С ловли рыбака:

Обещал вернуться

Через два денька.

Но прошел и третий,

А его всё нет.

Ждут напрасно дети,

Ждет и старый дед,

Всех нетерпеливей

Ждет его жена,

Ночи молчаливей

И как холст бледна.

Вот за ужин сели,

Ей не до еды.

"Как бы в самом деле

Не было беды".

Вдоль реки несется

Лодочка, на ней

Песня раздается

Всё слышней, слышней.

Звуки той знакомой

Песни услыхав,

Дети вон из дому

Бросились стремглав.

Весело вскочила

Из-за прялки мать,

И у деда сила

Вдруг нашлась бежать.

Песню заглушает

Звонкий крик ребят;

Тщетно унимает

Старый дед внучат.

Вот и воротился

Весел и здоров!

В росказни пустился

Тотчас про улов.

В морды он и в сети

Наловил всего;

С любопытством дети

Слушают его.

Смотрит дед на щуку -

"Больно велика!"

Мать сынишке в руку

Сует окунька,

Девочка присела

Около сетей

И взяла несмело

Парочку ершей.

Прыгают, смеются

Детки, если вдруг

Рыбки встрепенутся,

Выскользнут из рук.

Долго раздавался

Смех их над рекой;

Ими любовался

Месяц золотой.

Ласково мерцали

Звезды с вышины,

Детям обещали

Радостные сны.

<1874>

НОЧЬЮ

Жалобно ветер в трубе завывает,

Ночь неприветная смотрит в окно,

Маятник мерно стучит, догорает

Бледный ночник, в доме спят все давно.

Мне одному этой поздней порою

Сон не смежает тяжелых ресниц;

Прошлого тени встают предо мною,

Много знакомых мне вспомнилось лиц.

Вспомнились те, что когда-то так смела

Вышли на битву с неправдой и злом,

Делу благому отдавшись всецело,

Перед толпой не склоняясь челом.

Те, что, отвергнув все блага мирские,

Честную им нищету предпочли;

В ком ни обман, ни гоненья людские

Веры в добро умертвить не могли.

Где-то теперь выe О, пусть ваше слово

Нам прозвучит в эту темную ночь…

Пусть оно силу на подвиг суровый

Даст нам, готовым в борьбе изнемочь.

Зов наш услышьте средь тьмы беспроглядной,

Нужен усталым ваш братский привет;

Гаснет их вера; увидеть отрадный

Взоры не чают рассвет!

<1874>

ВОСПОМИНАНИЕ

Посреди людского шума

И томящей суеты

Часто вижу пред собою

Вдруг я мертвые черты…

Очи впалые закрыты,

Плотно сомкнуты уста,

Но еще не отлетела

От почившей красота…

Пламя свеч, вокруг горящих,

На лице у ней дрожит,

Словно всё еще румянец

Не сошел с ее ланит.

Я отвесть не в силах взгляда

От спокойного лица,

И тоске, гнетущей сердце,

Меры нет и нет конца…

Помню я, когда сокрыли

Навсегда ее от глаз…

О! как мне взглянуть хотелось

На нее еще хоть раз!

Помню я, как промелькнула

Быстро в памяти моей

Вереница безмятежно

Прожитых счастливых дней…

И понятней с каждым годом

Становилось мне потом

Слово, сказанное миру

"Ада" сумрачным певцом:

Что тяжеле мук для сердца,

Что ужасней пытки нет,

Как о днях былого счастья

Вспоминать в годины бед!..

<1875>

ЗАВТРА

Сценка из вседневной жизни

(Посвящается Ивану Петровичу Ларионову)

Под окошком смуглый мальчик

Пригорюнившись сидит;

Перед ним раскрыта книжка,

Но в нее он не глядит.

Тихо в комнате… лишь слышен

Ровный маятника стук

Да мурлычит разжиревший.

Кот, взобравшись на сундук.

Мать пошла к соседке в гости

Посидеть часок-другой;

Прикорнула няня, к печке

Прислонившись головой,

И упал с колен старушки

Недовязанный чулок.

Вот закрыл букварь малютка -

Знать, нейдет на ум урок.

Что мудреного! В окошко

Смотрит солнышко с небес;

Манит в даль, в поля и рощи,

Их лазуревый навес!

Славно в поле! Там бумажный

Вьется змей под небеса

И товарищей веселых

Раздаются голоса!

Уж какое тут ученье!

Разве тут до букварей:

В голове одна забота -

Как бы в поле поскорей!

И не выдержало сердце

Грамотея моего:

Он вскочил… Блестят глазенки

Нетерпеньем у него.

Подойдя с боязнью к няне,

Заглянул он ей в лицо.

"Спит!" — сказал и осторожно,

Тихо вышел на крыльцо.

На дворе собаку Жучку

От конурки отвязав,

За ворота шалунишка

С нею бросился стремглав.

Миновал он огороды

И соседние сады…

Вот и поле! Мальчик думал:

"Завтра выучу склады!"

Няня старая проснулась;

Из гостей вернулась мать:

"Где же Васяe Ах ленивец!

Уж опять успел удрать!

Погоди же, на орехи

Я задам тебе потом;

С утра до ночи ты завтра

Просидишь за букварем!"

Няня старая вступилась

За любимца своего,

Хоть и знала, что не будет

Мальчугану ничего,

Что тогда лишь, как ребенка

Нету здесь, сурова мать:

"Посмотри-ка — на дворе-то

Нынче что за благодать!

Пусть побегает по воле:

Мал, глупенек паренек;

Подрастет, тогда не станет

Докучать ему урок;

В толк возьмет небось, что нынче

Людям грамота нужна;

А теперь пока милее

Букварей ему весна!"

Поздно вечером вернулись

Вася с Жучкой. На крыльце

Мать сидела, сокрушаясь

О пропавшем беглеце.

Вот вбежал он запыхавшись,

На колени к ней вскочил.

"Посмотри, — вскричал он, — мама,

Что жуков я наловил!"

Глазки радостью светились,

И, пунцовый как пион,

Хохоча, жуков на волю

Выпускал из шапки он,

Разноцветный на головке

У него венок пестрел;

Тот венок схватил он быстро

И на мать свою надел.

Замер выговор невольно

На устах ее. Она

Говорит себе: "Уж завтра

Распеку я шалуна!

А сегодня расцелую…"

И целует без конца,

И свести не может взора

С загорелого лица…

А старушка няня смотрит

В дверь с сияющим лицом

И грозит, смеясь лукаво,

Мальчугану букварем!

<1875>

НА ДАЧЕ

Красивый домик, озаренный

Заката розовым лучом…

Кусты сирени и жасмина

Благоуханье льют кругом;

Балкон уставлен весь цветами,

Обвился плющ вокруг столбов;

И птичка звонко распевает

В зеленой клетке меж цветов.

Шарманка где-то заиграла;

Всё ближе звуки, всё слышней,

И вот из дома выбегает

Толпа нарядная детей.

Друг друга с криком обгоняя,

Они к калитке все спешат,

И как их лица раскраснелись!

Как глазки радостно блестят!

Уж им знакомы эти звуки,

Шарманщик смуглый им знаком:

У деток дружба завязалась

С веселым, добрым стариком.

Он каждый вечер к ним приходит,

Хоть им и нечем заплатить,

-

Что за беда! — готов он даром

Друзей своих повеселить.

Порой, забывшись, долго-долго

Один мотив играет он;

В раздумье тихое о чем-то

Он в те минуты погружен.

С лица его улыбка сходит,

Слезой мутится добрый взгляд;

И смотрит с грустью затаенной

Он на детей, на дом и сад.

Унылой песни этой звуки

Воспоминанья будят в нем

О днях далеких и счастливых,

О многом, сердцу дорогом.

Давно покинутой отчизны

Пред ним сияют небеса;

Катятся волны голубые,

Шумят лавровые леса…

Он видит домик, потонувший

В листве зеленой и цветах,

И образ женщины прекрасной

С малюткой смуглым на руках.

И, как мадонна на картине,

Так у открытого окна

Стоит, прижав к груди ребенка,

С улыбкой ясною она.

А на крыльце кудрявый мальчик

Поет, плетя себе венок;

И дышит счастьем и отрадой

Цветущий мирный уголок.

Старик один теперь… Скосила

Смерть всю семью его; потом

Другая, незваная гостья -

Нужда — к нему прокралась в дом;

И вот побрел он на чужбину,

Побрел с шарманкою своей;

И каждый раз, когда встречает

Он ласку кроткую детей,

На них с глубокою любовью

Глядит старик… В чужом краю

Чужие дети заменяют

Ему погибшую семью.

Болтает, шутит и смеется

Он с ними, словно молодой,

Для них без устали шарманку

Вертя морщинистой рукой!

<1875>

СТАРИК

У лесной опушки домик небольшой

Посещал я часто прошлого весной.

В том домишке бедном жил седой лесник.

Памятен мне долго будешь ты, старик.

Как приходу гостя радовался ты!

Вижу, как теперь я, добрые черты…

Вижу я улыбку на лице твоем -

И морщинкам мелким нет числа на нем!

Вижу армячишко рваный на плечах,

Шапку на затылке, трубочку в зубах;

Помню смех твой тихий, взгляд потухших глаз

О житье минувшем сбивчивый рассказ.

По лесу бродили часто мы вдвоем;

Старику там каждый кустик был знаком.

Знал он, где какая птичка гнезда вьет,

Просеки, тропинки знал наперечет.

А какой охотник был до соловьев!

Всю-то ночь, казалось, слушать он готов,

Как в зеленой чаще песни их звучат;

И еще любил он маленьких ребят.

На своем крылечке сидя каждый день,

Ждет, бывало, деток он из деревень.

Много их сбегалось к деду вечерком;

Щебетали, словно птички перед сном:

"Дедушка, голубчик, сделай мне свисток".

— "Дедушка, найди мне беленький грибок".

— "Ты хотел мне нынче сказку рассказать".

— "Посулил ты белку, дедушка, поймать".

— "Ладно, ладно, детки, дайте только срок,

Будет вам и белка, будет и свисток!"

И смеясь, рукою дряхлой гладил он

Детские головки, белые как лен.

Ждал поры весенней с нетерпеньем я:

Думал, вот приеду снова в те края

И отправлюсь к другу старому скорей.

Он навстречу выйдет с трубочкой своей

И начнет о сельских новостях болтать.

По лесу бродить с ним будем мы опять,

Слушая, как в чаще свищут соловьи…

Но, увы! желанья не сбылись мои.

Как с деревьев падать начал лист сухой,

Смерть подкралась к деду тихою стопой.

Одинок угас он в домике своем,

И горюют детки больше всех по нем:

"Кто поймает белку, сделает свистокe"

Долго будет мил им добрый старичок.

И где спит теперь он непробудным сном,

Часто голоса их слышны вечерком…

<1877>

Я тихо шел по улице безлюдной

Я тихо шел по улице безлюдной

И, погружен в раздумье о былом,

Среди домов, облитых лунным светом,

Узнать хотел давно знакомый дом.

Он неуклюж был, ветх и с мезонином;

Я помню, мне казалось всё, что он

Из городка уездного в столицу

Каким-то чудом был перенесен.

Куда исчез тот домe Иль дух стяжанья

Беднягу стер давно с лица земли,

И, где стоял он, серенький и скромный,

Высокие хоромы возвелиe

Нет, нет! вот он. Сейчас узнал я друга!

Он — тот же всё, каким был и тогда;

И лишь чуть-чуть как будто покривился.

Не мудрено! Берут свое года!

Привет тебе! В стенах твоих нередки

Я поздний час в беседе забывал…

То были дни, когда стопой несмелой

Впервые в жизнь я, юноша, вступал.

Привет тебе! Под этой старой крышей

Жил труженик с высокою душой;

Любви к добру и веры в человека

В нем до конца не гас огонь святой.

Учил он нас мириться с темной долей,

Храня в душе свой чистый идеал;

Учил идти путем тернистым правды

И не искать за подвиги похвал.

Учил любить страну свою родную,

Отдать ей весь запас духовных сил,

Чтить имена борцов за свет и знанье -

Тех, кто одной лишь истине служил.

Читая нам создания поэтов,

Воспламенял он юные сердца;

И мы клялись идти к высокой цели,

Не изменять клялись ей до конца.

Уж нет его: давно он спит в могиле!

Но кто из тех, в чью грудь он заронил

Зерно благих, возвышенных стремлений,

Кто памяти о нем не сохранилe

И предо мной тот скромный образ часто

Встает, хотя десятки лет прошли;

Всё помню я: беседы эти, споры,

Что в уголке убогом мы вели.

О! как бы мне хотелось в дом проникнуть

Иль заглянуть хотя на миг в окно…

Кто здесь живетe Что здесь сердца волнуетe

Безмолвен дом; как в гробе в нем темно.

И дальше я по улице пустынной

Иду… Но всё мне кажется, что вот

За мной знакомый голос раздается

И в старый дом опять меня зовет…

<1877>

НЕНАСТЬЕ

(Картинка)

Приуныли детки, молча

На окне они сидят…

Обещала накануне

Отпустить их мама в сад;

Разбудить себя просили

Няню все они чем свет;

Тачку, грабли и лопаты

Подарил им старый дед,

И с внучатами хотел он

Грядки сам прийти копать.

Деток счастливых насилу

Уложила няня спать.

И всю ночь малюткам снились

Солнце, зелень и цветы

И копающего грядки

Деда добрые чертыe

Что же детки приуныли,

Не слыхать их голосовe..

Отчего печально в окна

Всё глядят они без словe

Оттого, что небо тучи

Обложили всё кругом;

Скрылось солнышко, деревья

Грустно мокнут под дождем;

Оттого, что смолкли птички

И, от бури в свой приют,

В чащу темную, забившись,

Не щебечут, не поют.

Вот и старый дед явился -

И к любимцу своему

Дети бросились, желая

Горе высказать ему:

"Ну как дождик вплоть до ночи

Будет, дедушка, идтиe

Ну как целый день придется

Просидеть нам взапертиe"

— "Что вы! мигом перестанет! -

Утешает старичок. -

А пока садитесь, детки,

Вот сюда ко мне в кружок;

Да послушайте, какую

Расскажу я сказку вам".

И обрадовались детки,

И уселись по местам.

Долго сказывал он сказки

Про лису, про колобок,

Да про квакушку-лягушку,

Да про мышкин теремок.

Жадно слушали малютки,

О ненастье позабыв;

Лишь одну он сказку кончит,

Все кричат наперерыв:

"Расскажи другую!" Деду

Становилось тяжело,

Но тогда ему на смену,

К счастью, солнышко пришло;

И негаданно-нежданно

Яркий блеск его лучей

Озарил седины деда,

Кудри мягкие детей.

Дед вскочил и, настежь окна

Растворив, вскричал: "Ну вот,

Говорил я вам, что мигом

Тучки ветер разнесет!

Посмотрите-ка, как славно

Вспрыснул дождичек листву

И алмазами усыпал

Посвежевшую траву.

Птички звонко распевают,

Рады солнечным лучам,

И цветы свои головки

Поднимают к небесам.

Ну, теперь лопатки, тачку

Забирайте, да и в сад!"

Нет пределов восхищенью,

Крику, хохоту ребят.

Вот уж скачут, словно птички,

На сыром песке аллей!

И летят в лицо им брызги

С яркой зелени ветвей!

Вот уж песенка их в чаще

Беззаботная слышна…

Как и птичкам, детям нужны

Только солнце да весна!

"Дай-то бог, чтоб в вашей жизни, -

Тихо молвил старичок, -

Долгой радостью сменялись

Дни недолгие тревог!

Чтоб вы так же незаметно

Пережить те дни могли,

Как сегодня дождь и бурю,

Сказки слушая мои!"

<1877>

Расстался я с обманчивыми снами

Расстался я с обманчивыми снами

Моей давно исчезнувшей весны;

Казалось, жизни мутными волнами

Уже навек они унесены.

Казалось мне, что нет уж к ним возврата,

Смирился я пред силой роковой;

За что страдал, боролся я когда-то -

Всё я признал несбыточной мечтой.

Казалось, впрок пошли мне наставленья

Тех мудрецов, что, мне бедой грозя,

Твердили: "Брось безумные стремленья!

Порочный мир пересоздать нельзя.

Пусть он коварной лжи опутан сетью,

Не твой картонный меч ее прорвет,

Перешибить нельзя обуха плетью:

Живи же так, как большинство живет!"

И годы шли, и в жилах кровь всё стыла,

В душе всё гасла вера в идеал…

И афоризм "солому ломит сила"

Порывы дум кипучих охлаждал…

Но отчего ж, когда порою снова,

Средь мудрецов с остывшею душой,

Из юных уст восторженное слово

Услышу я, зовущее на бой,

На честный бой, во имя тех забытых

Безумных грез… О! отчего тогда

Вдруг на моих поблекнувших ланитах

Румянец вспыхнет жгучего стыдаe

И отчего так сильно сердце бьется,

Как билось в дни весны моей оно,

И к жизни вновь всё просится и рвется,

Что в глубине его погребеноe

Или когда о наглом ликованье,

О торжестве неправды слышу я,

Зачем во мне кипит негодованье

И злобы так полна душа моя!

И кажется мне пошлостью бездушной

Вся эта мудрость опытных людей,

Которой я принес, как раб послушный,

Вас в жертву, грезы юности моей.

<1878>

БАБУШКА И ВНУЧЕК

Под окном чулок старушка

Вяжет в комнатке уютной

И в очки свои большие

Смотрит в угол поминутно.

А в углу кудрявый мальчик

Молча к стенке прислонился;

На лице его забота,

Взгляд на что-то устремился.

"Что сидишь всё дома, внучекe

Шел бы в сад, копал бы грядки

Или кликнул бы сестренку,

Поиграл бы с ней в лошадки.

Кабы силы да здоровье,

И сама бы с вами, детки,

Побрела я на лужайку;

Дни такие стали редки.

Уж трава желтеет в поле,

Листья падают сухие;

Скоро птички-щебетуньи

Улетят в края чужие!

Присмирел ты что-то, Ваня,

Всё стоишь сложивши ручки;

Посмотри, как светит солнце,

Ни одной на небе тучки!

Что за тишь! Не клонит ветер

Ни былинки, ни цветочка.

Не дождешься ты такого

Благодатного денечка!"

Подошел к старушке внучек

И головкою курчавой

К ней припал; глаза большие

На нее глядят лукаво…

"Знать, гостинцу захотелосьe

Винных ягод, виноградаe

Ну поди возьми в комоде".

— "Нет, гостинца мне не надо!"

— "Уж чего-нибудь да хочешь…

Или, может, напроказилe

Может, сам, когда спала я,

Ты в комод без спросу лазилe

Может, вытащил закладку

Ты из святцев для потехиe

Ну постой же… За проказы

Будет внучку на орехи!"

— "Нет, в комод я твой не лазил;

Не таскал твоей закладки".

— "Так, пожалуй, не задул ли

Перед образом лампадкиe"

— "Нет, бабуся, не шалил я;

А вчера, меня целуя,

Ты сказала: "Будешь умник -

Всё тогда тебе куплю я…""

— "Ишь ведь память-то какая!

Что ж купить тебеe Лошадкуe

Оловянную посуду

Или грабли да лопаткуe"

— "Нет! уж ты мне покупала

И лошадку, и посуду.

Сумку мне купи, бабуся,

В школу с ней ходить я буду".

— "Ай да Ваня! Хочет в школу,

За букварь да за указку.

Где тебе! Садись-ка лучше,

Расскажу тебе я сказку…"

— "Уж и так мне много сказок

Ты, бабуся, говорила;

Если знаешь, расскажи мне

Лучше то, что вправду было.

Шел вчера я мимо школы.

Сколько там детей, родная!

Как рассказывал учитель,

Долго слушал у окна я.

Слушал я — какие земли

Есть за дальними морями…

Города, леса какие

С злыми, страшными зверями.

Он рассказывал: где жарко,

Где всегда стоят морозы,

Отчего дожди, туманы,

Отчего бывают грозы…

И еще — как люди жили

Прежде нас и чем питались;

Как они не знали бога

И болванам поклонялись.

Рисовали тоже дети,

Много я глядел тетрадок, -

Кто глаза, кто нос выводит,

А кто домик да лошадок.

А как кончилось ученье,

Стали хором петь. В окошко

И меня втащил учитель,

Говорит: "Пой с нами, крошка!

Да проси, чтоб присылали

В школу к нам тебя родные,

Все вы скажете спасибо

Ей, как будете большие".

Отпусти меня! Бабусю

Я за это расцелую

И каких тебе картинок

Распрекрасных нарисую!"

И впились в лицо старушки

Глазки бойкие ребенка;

И морщинистую шею

Обвила его ручонка.

На глазах старушки слезы:

"Это божие внушенье!

Будь по-твоему, голубчик,

Знаю я, что свет — ученье.

Бегай в школу, Ваня; только

Спеси там не набирайся;

Как обучишься наукам,

Темным людом не гнушайся!"

Чуть со стула резвый мальчик

Не стащил ее. Пустился

Вон из комнаты, и мигом

Уж в саду он очутился.

И уж русая головка

В темной зелени мелькает…

А старушка то смеется,

То слезинку утирает.

<1878>

Тебе обязан я спасеньем

Тебе обязан я спасеньем

Души, измученной борьбой,

Твоя любовь — мне утешеньем,

Твои слова — закон святой!

Ты безотрадную темницу

Преобразила в рай земной,

Меня ты к жизни пробудила

И возвратила мне покой.

Теперь я снова оживился,

Гляжу вперед теперь смелей,

Мне в жизни новый путь открылся,

Идти по нем спешу скорей!

1879

ПАМЯТИ ПУШКИНА

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Пушкин

Пока надеждою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Пушкин

Мы чтить тебя привыкли с детских лет,

И дорог нам твой образ благородный;

Ты рано смолк; но в памяти народной

Ты не умрешь, возлюбленный поэт!

Бессмертен тот, чья муза до конца

Добру и красоте не изменяла,

Кто волновать умел людей сердца

И в них будить стремленье к идеалу;

Кто сердцем чист средь пошлости людской,

Средь лжи кто верен правде оставался

И кто берег ревниво светоч свой,

Когда на мир унылый мрак спускался.

И всё еще горит нам светоч тот,

Всё гений твой пути нам освещает;

Чтоб духом мы не пали средь невзгод,

О красоте и правде он вещает.

Все лучшие порывы посвятить

Отчизне ты зовешь нас из могилы;

В продажный век, век лжи и грубой силы

Зовешь добру и истине служить.

Вот почему, возлюбленный поэт,

Так дорог нам твой образ благородный;

Вот почему неизгладимый след

Тобой оставлен в памяти народной!

<1880>

Огни погасли в доме,

Огни погасли в доме,

И всё затихло в нем;

В своих кроватках детки

Заснули сладким сном.

С небес далеких кротко

Глядит на них луна;

Вся комнатка сияньем

Ее озарена.

Глядят из сада ветки

Берез и тополей

И шепчут: "Охраняем

Мы тихий сон детей;

Пусть радостные снятся

Всю ночь малюткам сны,

Чудесные виденья

Из сказочной страны.

Когда ж безмолвной ночи

На смену день придет,

Их грезы песня птички

Веселая прервет…

Цветы, как братьям милым,

Привет пошлют им свой,

Головками кивая,

Блестящими росой…"

<1880>

ПЕСНЯ ИЗГНАННИКА

Лети, моя птичка, далеко,

Лети в городок мой родной.

Стоит он в равнине зеленой,

Над светлой широкой рекой.

Ты беленький домик увидишь,

Тенистый вокруг него сад;

В саду том душистые липы,

Березы и клены шумят…

Там, в темной листве притаившись,

Ты песню запой под окном.

И стукнет окно… и головка

Покажется детская в нем.

Ребенка лазурные глазки

Весеннего неба ясней;

Светлей золотистых колосьев

Волна его мягких кудрей.

И будет он слушать певунью,

Сияя восторгом; и ей

Потом на окне разбросает

Он зерна ручонкой своей.

А ты, легкокрылая птичка,

Малютке скажи моему,

Что в крае далеком есть сердце,

Которое рвется к нему;

Что горько мне жить на чужбине,

Что дума одна у меня:

Дождусь ли поры я желанной,

Дождусь ли отрадного дня,

Когда, возвращаясь веселый

В свой мирный родной городок,

Я беленький домик увижу,

Где детский звучит голосок…

И выбежит с хохотом звонким

Малютка навстречу отцу…

И крепко пылающей щечкой

К его он прижмется лицу…

И прошлое горе заставит

Меня позабыть в этот час

Улыбка его дорогая

И блеск голубых его глаз…

<1880>

Бурлила мутная река,

Бурлила мутная река,

Почуяв близкие оковы;

И вдаль куда-то облака

Осенний ветер гнал сурово.

В саду безлюдном и немом

Деревья высились уныло

С листвой поблекшей… Всё кругом

О разрушенье говорило.

Но блеск весны я в сердце нес,

Мне божий мир казался светел;

Природы, полон ярких грез,

Я увяданья не заметил.

—-

Был май, и веяло теплом,

Сады цвели благоухая,

Под ярким солнечным лучом

Волна сверкала голубая.

И тихий шум ветвей густых

Свободных птичек вторил пенью;

Привет в веселых песнях их

Звучал природы возрожденью.

Но мрак царил в душе моей…

Недавней поражен утратой,

Я, средь смеющихся полей,

Уныло шел, тоской объятый.

Небесный купол мне сиял,

Но я могилы видел своды…

И отвращение внушал

Мне пир ликующей природы.

<1881>

Без надежд и ожиданий

Без надежд и ожиданий

Мы встречаем Новый год.

Знаем мы: людских страданий,

Жгучих слез он не уймет;

И не лучше будет житься

Людям с честною душой -

Всем, кто с ложью не мирится,

Не мирится с злом и тьмой;

Кто святое знамя права

Нес всегда, и горд и смел,

И в союз вступать лукаво

С силой грубой не хотел!

Знаем мы: толпа Ваалу

Будет так же всё кадить,

Так же будет рок к нахалу

И глупцу благоволить!

Хоть и верим мы глубоко

В силу мощную добра,

Но, увы, еще далеко

Торжества его пора!

Без надежд и ликований

Мы встречаем Новый год:

Человеческих страданий

Он, как прежде, не уймет.

Но, подняв свои бокалы,

Пожелаем лишь, чтоб тот,

Кто стремленье к идеалу

В сердце чистом бережет,

Не утратил духа силы

Средь житейских бурь и гроз;

Светоч свой чтоб до могилы

Неугаснувшим донес

И чтоб он с своей суровой

Долей тем был примирен,

Что, страдая, жизни новой

Воздвигает зданье он.

<1881>

ИЗ СТАРЫХ ПЕСЕН

Давно, давно мне перестал

Звучать твой голос милый!

Бывало, в сердце пробуждал

Он дремлющие силы.

Дышалось легче мне тогда

И краше жизнь казалась:

Мне счастья нового звезда

Как будто загоралась…

Когда твоих прекрасных глаз

Лучи меня ласкали,

Как ночи мгла в рассвета час,

Летели прочь печали.

Под кротким светом тех лучей,

Их вызванная властью,

Слагалась песнь в душе моей

Весне, любви и счастью!

Но навсегда померк тот свет

И смолк тот голос милый…

Ни радостей, ни песен нет

С тех пор в душе унылой…

<1881>

Ты жаждал правды, жаждал света,

Ты жаждал правды, жаждал света,

Любовью к ближнему согрета

Всегда была душа твоя.

Не суету и наслажденье -

Добру высокое служенье

Считал ты целью бытия.

И, провозвестник жизни новой,

На подвиг трудный и суровый

Ты с юных дней себя обрек…

С горячей верой, с сердцем чистым

Ты бодро шел путем тернистым,

Тщеславных помыслов далек.

Давно уж нет тебя меж нами,

Но над правдивыми сердцами

Еще ты властвуешь досель.

И, духом падших ободряя,

Горит звездой в ночи благая,

Тобой указанная цель!

<1881>

ПАМЯТИ Н. А. НЕКРАСОВА

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей размыкать наше горе,

Рассеять русскую печаль!

Некрасов

Не небесам чужой отчизны -

Я песни родине слагал.

Некрасов

Под небом южной стороны

Он вспоминал свой север дальний,

И яркий блеск ее весны

Души не радовал печальной.

В тот час, как луч вечерний гас

В волнах лазурного залива,

Бродил, быть может, он не раз

Один, угрюмый, молчаливый.

Он слушал, в думу погружен,

Густых и темных миртов шепот,

Вечерний колокола звон,

Волны сверкавшей плеск и ропот.

И край иной пред ним вставал;

С его простором и снегами;

Там буйный ветер тучи гнал

Над бесконечными степями…

И средь пустыни снеговой

Лачужки темные мелькали,

Где труд боролся с нищетой,

Где люди радостей не знали…

Тогда стране своей родной,

Тоски исполнен безысходной,

Слагал он песнь, и в песне той

Поэт о скорби пел народной,

Пел о желанных, лучших днях,

Народа прозревая силы…

И песнь его в людских сердцах

К неправде ненависть будила…

Он смолк… его не слышать нам…

Но в песнях, полных вдохновенья,

Он юным завещал певцам

Народу честное служенье!

<1882>

БЫЛОЕ

1

Картины далекого детства

Порой предо мною встают…

И вижу опять я знакомый,

Весь в белых кувшинчиках пруд.

Вокруг него темная чаща,

Где сотни звучат голосов;

И узкая вьется тропинка

К нему между цепких кустов.

То был уголок мой любимый

В запущенном старом саду.

Сюда с своей детскою думой,

Бывало, всегда я иду.

Под сень этих дубов могучих

И трепетных белых берез

Я детскую радость и слезы,

В груди накипевшие, нес.

И ласково так их вершины,

Казалось в ответ мне шумят,

Что, слушая их, я каким-то

Был сладостным чувством объят…

2

И "детскую" нашу я вижу…

В углу с образами киот…

Лампада пред ними… сиянье

Вокруг она тихое льет.

Давно меня спать уложили,

Но я всё не сплю и очей

Свести не могу любопытных

С молящейся няни моей.

Крестясь и вздыхая, старушка

Кладет за поклоном поклон…

И много она называла

Мне близких и милых имен.

Вот стала она на колени;

Лицо ее мокро от слез.

"О чем она плачетe" — невольно

Во мне шевелился вопрос.

"Прости мне мои прегрешенья!" -

Дрожащие шепчут уста…

А я себе думаю: "Чем же

Она прогневила Христаe"

3

А вот и другая картина:

Морозная ночь и луна…

Равнина, покрытая снегом;

Немая вокруг тишина….

По гладкой, как скатерть, дороге

Мы едем в кибитке с отцом;

Надолго, быть может навеки,

С родным расстаюсь я гнездом…

Звенит под дугой колокольчик,

Полозья кибитки скрипят,

И ноет, болит мое сердце,

И слезы туманят мой взгляд

При мысли, что здесь уж не встречу

Поры я любимой своей,

Поры, когда выступит травка,

Журча засверкает ручей…

Что я не услышу ни шума

Знакомых берез и дубов,

Ни дышащих теплой любовью

И ласкою няниных слов…

<1882>

ПОСЛЕДНЯЯ СЕРЕДА

(П. И. Вейнбергу)

Всю зиму наш амфитрион

Нас созывал в свои палаты…

Они не пышны, не богаты,

И гостя взор не ослеплен

В них белым мрамором колонн

Или амфор массивным златом.

Зато здесь книгами полны

Стоят шкафы. Глядят портреты

Героев мысли со стены,

Всех, чьи созданья спасены

От волн неумолимой Леты…

Но мне сдается, начал я

Писать высоким слогом… "Лета,

Амфитрион, амфоры" — это

Наскучить может вам, друзья.

Увы! всему виною лета, -

Знать, муза старится моя!

Боюсь ужасно, чтоб не сбиться

Совсем на майковский шаблон…

Мне был всегда противен он,

И с ним искусство не мирится.

А потому спешу спуститься

С Олимпа, взяв попроще тон.

Мы обходились превосходно

Без раззолоченных амфор,

Хоть оживлялся часто спор

Вина струею благородной.

Непринужденный разговор

Лился здесь весело, свободно,

Сюда газетная вражда

И сплетня носу не совала,

Здесь наш кружок — людей труда

Мог отдохнуть душой усталой,

И дверь была к нам заперта

Для идиота и нахала…

Но скоро нас лучи весны

Разгонят из столицы душной

По всем концам родной страны,

И мы с хозяином радушным

Пока расстаться все должны.

И вот в последний раз пришли мы,

Чтоб благодарственный привет

Сказать вам, искренно любимый

Наш педагог неутомимый —

И симпатичнейший поэт.

Дай бог, чтоб будущей зимою

У вас мы снова, милый друг,

Сошлись свободною семьею,

Чтоб не редел наш тесный круг,

Чтоб вновь вечернею порою

Делили вместе мы досуг,

Чтоб речью образной и едкой

Нас Григорович услаждал…

Чтоб нам Давыдов так же метко

Мир закулисный рисовал,

Но чтоб не так являлся редко

Сюда Дитятин-генерал.

Чтоб протестант наш вечно пылкий

И обладающий притом

Юмористическою жилкой,

Наш Острогорский, за бутылкой

Всё был веселым остряком.

Чтоб, наконец, нас вдохновляли

Своим присутствием опять

И так же чай нам разливали

Две дамы милые… Едва ли

Мне нужно вам их называть!

Простите мне, что пожеланья

Плохим я выразил стихом…

И дар от нас — в воспоминанье

О наших дружеских собраньях -

Примите скромный наш альбом…

18 апреля 1883

27-го СЕНТЯБРЯ 1883 г.

(На смерть И. С. Тургенева)

Вот благородное угасло сердце…

"Гамлет"

Своей мы гордостью и славой

Тебя недаром признаем;

За человеческое право

Являлся честным ты бойцом.

Когда, исполненный смиренья,

Народ наш в рабстве изнывал,

Великий день освобожденья

К нему ты страстно призывал.

Корыстных, суетных, беспечных

Твой голос смелый устыдил…

Любить в глубоко человечных

Своих созданьях ты учил.

На скорбь людскую и страданья

Ты находил в душе ответ;

Ты мысль будить, будить сознанье

Не уставал на склоне лет.

На склоне лет огонь священный

В груди ты всё еще таил

И нас, художник вдохновенный,

Красою образов дивил!

И нет тебя!.. Недуга злого

Ты жертвой гас в стране чужой,

Но до прощанья рокового

Всё сердцем рвался в край родной.

Его любил ты бесконечно,

Как тот — друг юных дней твоих -

Знаменоносец правды вечной

И мыслей сеятель благих,

Кого так рано смерть сразила,

Но чья пророческая речь

Уж славы луч тебе сулила

И с кем желал ты рядом лечь.

И вот со всех концов прощальный

Тебе привет отчизна шлет…

И много в этот день печальный

Слез о тебе она прольет…

Да, человек он был! — словами

Поэта скажет край родной,

С благоговением цветами

Венчая холм могильный твой.

<1883>

1-е ЯНВАРЯ 1884 г.

Всем трудящимся на благо

Стороны своей родной,

Всем ее ведущим к свету

И бестрепетной рукой

Высоко несущим знамя

Правды вечной и святой,

Всем, кто избрал подвиг трудный

И не ждет себе венца, -

Пожелаем нынче, братья,

Чтоб остались до конца

Верны чистым идеалам

В битве жизни их сердца.

Пожелаем, чтоб не меркнул

Правды луч в краю родном,

Чтоб волной широкой знанье

Разлилось повсюду в нем

И чтоб мира кроткий гений

Осенил его крылом!

<1884>

Как часто образ дорогой

Как часто образ дорогой

Встает в ночи передо мною,

С своей улыбкой молодой,

С своей задумчивой красою.

И вновь я вижу этот взор -

Взор, полный ласки и привета…

Больное сердце с давних пор

Его лучами не согрето!

Но тщетно к призраку с мольбой

Свои я простираю руки,

Взываю тщетно я: "Постой!

Изныла грудь моя от муки…"

Безмолвно он уходит прочь,

И остаюсь один я снова

С своей тоской… И только ночь

Глядит в окно мое сурово…

<1884>

СЛОВА ДЛЯ МУЗЫКИ

(Посвящается П. Н. О<стровско>му)

Нам звезды кроткие сияли,

Чуть веял теплый ветерок,

Кругом цветы благоухали,

И волны ласково журчали

У наших ног.

Мы были юны, мы любили,

И с верой вдаль смотрели мы;

В нас грезы радужные жили,

И нам не страшны вьюги были

Седой зимы.

Где ж эти ночи с их сияньем,

С благоухающей красой

И волн таинственным роптаньемe

Надежд, восторженных мечтаний

Где светлый ройe

Померкли звезды, и уныло

Поникли блеклые цветы…

Когда ж, о сердце, всё, что было,

Что нам весна с тобой дарила.

Забудешь тыe

<1884>

К ПОРТРЕТУ ПЕВИЦЫ

(Ван-Зандт)

Своей чарующей улыбкой

И серебристым голоском

Ты заставляешь биться шибко

Сердец немало. Всё кругом

Тебе с восторгом рукоплещет…

И яркой звездочкою блещет

В столице невской твой талант.

Ценитель музыки серьезной,

Художник, критик, дилетант -

Все без ума от грациозной,

От поэтической Ван-Зандт!

<1884>

НА ЗАКАТЕ

(Посвящается Серафиме Александровне Пагануцци)

Среди гнетущих ум сомнений

Порой, в безмолвии ночей,

Передо мною ваши тени

Встают, друзья весны моей, -

Друзья, делившие со мною

Восторгов юношеских пыл,

Борцы с отважною душою,

Которых рок не пощадил;

И на меня, полны печали,

Глядят, кивая головой,

И будто молвят: "Не пора ли,

Товарищ старый, на покойe

Чего ты ждешьe Твои кумиры

Лежат повержены во прах,

На звук твоей забытой лиры

Ответа нет в людских сердцах.

Взгляни вокруг себя: служенье

Иным свершается богам;

Иные слышны песнопенья,

И опустел наш старый храм.

Всё, что для нас так было свято,

Толпа глумленью предает,

Ты ей смешон, как был когда-то

Смешон несчастный Дон-Кихот.

Не верят в наши идеалы

Те, что тельца златого чтут…

Сойди ж, ненужный и усталый,

Скорей в безмолвный наш приют,

Тебя забвенья тихий гений

Своим крылом там осенит,

Там вечный сон, без сновидений,

Глаза усталому смежит!"

<1884>

В АЛЬБОМ АНТОНУ РУБИНШТЕЙНУ

Могучие; чарующие звуки!

Блажен внимавший им. Он сохранит

В душе своей навек воспоминанье

О тех часах священного восторга,

Которые художник вдохновенный

Ему дарил. Блажен, блажен стократ!

Но и твоя завидна также доля:

Людских сердец ты мощный властелин.

Тебе дано от неба в дар будить

Высокие и чистые стремленья,

Усталых душ печали врачевать

И с жизнью примирять ожесточенных…

Вот почему все шлют тебе привет

И слышатся со всех сторон желанья,

Чтоб гений твой еще пленял нас долго,

Перенося в мир идеальных грез,

И чаще б нам давал изведать сладость

Святых восторга слез!

<1886>

ЕЛКА

В школе шумно; раздается

Беготня и шум детей…

Знать, они не для ученья

Собрались сегодня в ней.

Нет! рождественская елка

В ней сегодня зажжена;

Пестротой своей нарядной

Деток радует она.

Детский взор игрушки манят…

Здесь лошадка, там волчок,

Вот железная дорога,

Вот охотничий рожок.

А фонарики… а звезды,

Что алмазами горят…

А орехи золотые,

А прозрачный виноград!

Будьте ж вы благословенны,

Вы, чья добрая рука

Убирала эту елку

Для малюток бедняка.

Редко, редко озаряет

Радость светлая их дни,

И весь год им будут сниться

Елки яркие огни!

<1887>

НА ПОХОРОНАХ ВСЕВОЛОДА ГАРШИНА

Чиста, как снег на горных высотах,

И кротости исполнена безмерной

Была душа твоя, почивший брат.

Незлобив был, как голубь, ты; вражды

И зависти твое не знало сердце.

Любви и всепрощения родник

Неиссякаемый в груди твоей таился.

Любовью все твои созданья дышат,

Глубокою любовью к человеку…

Не отвергал с презреньем падших ты,

Но пробуждал к ним в ближних состраданье;

Вот почему все честные сердца

Ты влек к себе с неотразимой силой!

Не много тех, кто чистоту души

Умел сберечь средь мутных волн житейских,

Как ты сберег, и в ком не в силах были

Они любви светильник потушить…

Спи мирно, брат наш милый!.. Долго будет

В сердцах людских жить светлый образ твой.

О! если бы могли, хотя на миг,

Твои открыться вежды… в наших взорах

Прочел бы ты, какою беспредельной,

Великой скорбью душу наполняет

Нам мысль, что ты навек от нас ушел!

26 марта 1888

АНТОНУ ПАВЛОВИЧУ ЧЕХОВУ

Цветущий мирный уголок,

Где отдыхал я от тревог

И суеты столицы душной,

Я буду долго вспоминать,

Когда вернусь в нее опять,

Судьбы велениям послушный.

Отрадно будет мне мечтой

Перенестись сюда порой, -

Перенестись к семье радушной,

Где теплый дружеский привет

Нежданно встретил я, где нет

Ни светской чопорности скучной,

Ни карт, ни пошлой болтовни,

С пустою жизнью неразлучной;

Но где в трудах проходят дни

И чистый, бескорыстный труд

На благо края своего

Ценить умеет темный люд,

Платя любовью за него…

Не раз мечта перенесет

Меня в уютный домик тот,

Где вечером, под звук рояли,

В душе усталой оживали

Волненья давних, прошлых дней,

Весны умчавшейся моей,

Ее восторги и печали!..

Спасибо, добрые друзья,

За теплый, ласковый привет,

Которым был я здесь согрет!

Спасибо вам! И если снова

Не встречусь с вами в жизни я,

То помяните добрым словом

В беседе дружеской меня.

6 июня 1888

Усадьба "Лука"

(Посв<ящается> П. И. Вейнбергу)

Так тяжело, так горько мне и больно…

Так много мук в душе затаено,

Что мне сказать уж хочется давно

Всему, что жизнью мы зовем: "Довольно!"

Грядущее сулит лишь ряд мучений,

Нужду, недуг, заботы без конца;

Не сгонит тень с печального лица

Своим крылом надежды светлый гений!

О! если бы хоть мысль, что не бесплодно

Растрачен был запас духовных сил,

Что никогда я с тем, чего не чтил,

Не примирялся, гордый и свободный!

Но нет! Раба бессилье наложило

Свою печать на все мои дела,

И лишь одно сознанье, что прошла

Бесследно жизнь, я унесу в могилу…

1888 или 1889

Кто ты, красавица, с цветами полевыми

Кто ты, красавица, с цветами полевыми,

Вплетенными в златистый шелк кудрей,

С улыбкой ясною, с глазами голубыми,

В одежде, сотканной из солнечных лучей,

И кем тебе таинственная сила

Дана сердца больные врачеватьe

Пришла — и в них ты радость воскресила;

Что жизнь давно, казалось, в них убила,

Всё ожило, всё расцвело опять.

И в честь твою природа гимн слагает,

Звенят ручьи, им вторит птичек хор;

Шумя своей листвой зеленой, бор

К тебе, как друг, объятья простирает.

— Я только гостья здесь; я небом послана

В усталые сердца пролить успокоенье,

Смягчить суровых гнев, вражду и озлобленье,

Я только гостья здесь… зовут меня Весна.

<1891>

Это пламенное солнце,

Это пламенное солнце,

Солнце южной стороны;

Это море голубое,

Вечный шум его волны;

Эти пальмы, эти розы,

Этих вилл красивых ряд,

Что с высот своих на море

Так приветливо глядят, -

Всё-то здесь чарует взоры

Бесконечной красотой,

И царит она всевластно

Над изнеженной толпой…

Но ликующей природе

Не рассеять мрачных дум,

Отравляющих печалью

Сердце мне, гнетущих ум:

В плеске волн и в шуме листьев,

В песне ветра в час ночной

Слышу плач я о невзгоде

Стороны моей родной!..

Ноябрь 1891

Ницца

Как в дни ненастья солнца луч,

Как в дни ненастья солнца луч,

Блеснув внезапно из-за туч,

Всё оживляет на мгновенье -

Так милый, добрый ваш привет

И мне суровых жизни бед

Дает минутное забвенье.

На этот образ молодой,

С его блистающей красой,

Любуюсь я. И в сердце снова

Воскресли грезы прежних дней

Погибшей юности моей,

Волненья счастья прожитого…

Внимая ласковым словам,

Я говорю спасибо вам

За этот луч среди ненастья,

Он дорог мне…

Ноябрь 1891

Ницца

УПРЕК

(Романс)

Томимый горем и тоскою,

Изнемогающий в борьбе,

Послать хотел бы я порою

Упрек язвительный тебе

За то, что жизнь мне отравила,

Что веру в счастье и людей

Ты, беспощадная, убила

В душе измученной моей;

За то, что сгибли дорогие,

Восторга полные, мечты

И все надежды молодые,

Как бурей смятые цветы.

Но нет! Хоть горько мне и больно,

Лишь вспомню я твой светлый взор -

И на устах замрет невольно

Готовый вырваться укор!

ПРИМЕЧАНИЯ

Издание полного собрания стихотворений А. Н. Плещеева — одна из назревших задач публикации классических образцов русской демократической поэзии XIX в. Такое издание не было осуществлено еще ни разу, а выходившие ранее собрания его стихотворений уже не могут быть признаны полными, так как в них не вошел ряд позже найденных произведений. Устарели также и текстологические принципы всех дореволюционных изданий.

Все собрания стихотворений, вышедшие под редакцией П. В. Быкова, в том числе и наиболее полное — "Стихотворения А. Н. Плещеева (1844–1891). Четвертое дополненное издание", СПб., 1905, — механически повторяли авторскую композицию прижизненных изданий поэта с их условно-хронологическим делением на отделы, без соблюдения строгой хронологической последовательности. Этот же принцип определил композицию одного из последних советских изданий — А. Н. Плещеев. Избранное. Под ред. Н. М. Гайденкова и В. И. Коровина (М., 1960). Четырежды обращалась к творчеству Плещеева "Библиотека поэта" (три издания Малой серии — 1937, 1950 и 1957 гг. и одно Большой серии — 1948 г.). В этих изданиях соблюдем хронологический принцип расположения материала, проблема источников текста не решена в этих изданиях последовательно.

Настоящее издание охватывает все оригинальные стихотворения и большую часть переводных произведений Плещеева. Новые данные дают возможность установить, что в ряде случаев А. Н. Плещеев называл оригинальные стихотворения, из цензурных соображений, переводами. Таковы его оригинальные стихотворения: "На зов друзей" (с ссылкой на Барбье), "Новый год" (с ссылкой на перевод с итальянского), "На закате" и т. д. Во всех этих случаях, специально аргументированных в комментариях, эти стихотворения помещены среди оригинальных произведений поэта.

В настоящее издание не включено стихотворение "Праведники", принадлежность которого поэту требует серьезных доказательств (см. "Вопросы литературы", 1957, 9, стр. 190); из переводов, помимо ряда мелких стихотворений различных поэтов, не вошли крупные переводные работы: "Работница" Шевченко, "Сарданапал" Байрона, "Семейство Паци" Альфиери, "Тиберий, третий кесарь" Гауха, "Вильям Ратклифф" Г. Гейне, "Струэнзе" Михаила Бэра. Как правило, большие переводы Плещееву не удавались (примером может служить несовершенный перевод "Вильяма Ратклиффа").

Требует дополнительного изучения вопрос об источниках ряда детских стихотворений, обозначенных как переводы с немецкого, английского и французского, но настолько русифицированных, что их, может быть, следовало бы отнести к стихотворениям на мотивы того или другого поэта (например, "Мальчик и птичка", "Внучка", "Цветок" и др.)- Вопрос об их характере остается пока открытым.

Стихи А. Н. Плещеева печатались во множестве повременных изданий, альманахов, сборников и т. д. {Наиболее полная, хотя и не исчерпывающая, библиография стихотворений Плещеева принадлежит П. В. Быкову. См. "Стихотворения А. Н. Плещеева", СПб., 1905.} Большая часть из них вошла в прижизненные книги поэта — 1846, 1858, 1861, 1863 и 1887 гг. Все они публиковались в эпохи особо жестокого цензурного режима, вдвойне подозрительно относившегося к стихам политического преступника. Цензурные материалы (см. примеч. к стих. "Новый год" ("Слышны клики - поздравленья…"), "Лжеучителям", "К юности" и др.) дают возможность утверждать, что почти во всех политически направленных произведениях Плещеева мы встречаемся с цензурными искажениями. Все это приводит к значительным трудностям при установлении канонического текста, тем более что количество автографов, дошедших до нас, крайне незначительно и документирует большей частью нейтральные в политическом отношении стихотворения.

Следует иметь в виду, что как издания 1840-1860-х гг., так и издание 1887 г. подвергались жесткому цензурному давлению. Крайне показательно замечание поэта в письме к А. С. Гацисскому от 7 декабря 1889 г. Говоря о стихах типа "По чувствам братья мы с тобой…", Плещеев пишет: "Войти они в книжку моих стихов никоим образом не могли. Разве мыслимо их было напечатать в 80-х годах, когда они и в 60-х-то не могли пройти" ("Русская мысль", 1912, No 4, стр. 125). Воссоздание подлинных, бесцензурных текстов стихотворений Плещеева — одна из основных задач настоящего издания. В этой связи большой интерес представляет история первого сборника - "Стихотворения А. Плещеева. 1845–1846" (СПб., 1846). Этот сборник вобрал в себя все основное, написанное Плещеевым в 1840-х годах и только частично опубликованное до его выхода в журналах 1844–1846 гг. При этом, как указано выше, политическая лирика Плещеева по цензурным обстоятельствам осталась за пределами сборника. Авторская датировка отдельных стихотворений, как правило, отсутствует. Сборник имел эпиграф "Homo sum, et nihil humani a me alienum puto" ("Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо"). 11 стихотворений из этого сборника Плещеев воспроизвел в сборнике "Стихотворения А. Н. Плещеева" (М., 1861) в разделе "Несколько стихотворений прежнего периода (1846)" с эпиграфом из стихотворения Пушкина "Демон": "В те дни, когда мне были новы все впечатленья бытия…". С этим же эпиграфом перепечатано из сборника 1846 г. 15 стихотворений под названием "Стихотворения юношеского периода (1846)". О популярности сборника 1846 г. свидетельствует то, что он позднее расходился в списках. Так, в библиотеке поэта и переводчика Струговщикова сохранился список книги Плещеева (ЦГАЛИ). В. Л. Комарович с полным правом использовал в издании "Поэты-петрашевцы" (Л., 1940) рукописные поправки известного библиографа П. А. Ефремова на экземпляре сборника стихотворений Плещеева 1846 г. (Институт русской литературы АН СССР), идущие, как он предположил, от самого поэта.

Обнаруженный нами экземпляр "Стихотворений А. Н. Плещеева" (СПб., 1846) в Государственной исторической библиотеке в Москве (из собрания П. В. Щапова) подтвердил его предположение и дал возможность уточнить историю текста сборника 1846 г. и внести ряд существенных исправлений и дополнений. В этот экземпляр, подаренный поэтом библиографу Г. Н. Геннади ("Г. Н. Геннади от преданного ему автора. 1846 октября 15"), поэт внес собственноручные исправления и дополнения к ряду стихов. Частично они впоследствии были использованы в изданиях 1861 и 1887 гг. в стихотворениях "Поэту", "На зов друзей", частично они имелись в экземпляре П. А. Ефремова, частично они оставались неизвестными.

После долгого перерыва, в 1858 г., выходит новый сборник -  "Стихотворения А. Н. Плещеева", СПб., 1858 (цензурное разрешение 25 апреля 1858 г.). Так как Плещеев выехал из Оренбурга в Петербург только 25 мая 1858 г. ("Исторический вестник", 1905, октябрь, стр. 161–169), то очевидно, это издание печаталось без присмотра поэта. Находясь уже в Москве, Плещеев затевает в апреле 1860 г. новое издание. 5 мая этого года он сообщает Гербелю, что он готовит сборник стихотворений, куда войдут и его переводы из Шевченко. Еще ранее, 14 апреля, он пишет Добролюбову: "…в сентябре я намерен издать еще книжечку моих стихотворений" ("Русская мысль", 1913, No 1, стр. 147. Ср. ЛА, вып. 6, стр. 302). "Стихотворения А. Н. Плещеева. Новое издание, значительно дополненное" появилось в декабре 1860 г. в Москве (цензурное разрешение 19 декабря 1860 г.). Оно состояло из 4-х разделов (1. Новые стихотворения. 2. Стихотворения, изданные в 1858 г. 3. Несколько стихотворений прежнего периода (1846). 4. Из Гейне). В 1863 г. вышло дополнение к этому изданию — "Новые стихотворения А. Плещеева (Дополнение к изданным в 1861 г.)", М., 1863. Отбирая стихотворения для этих изданий,Плещеев включил далеко не все напечатанное им в журналах.

Вновь приступил к изданию своих стихотворений Плещеев только в 1886 г. Это последнее прижизненное издание — "Стихотворения А. Н. Плещеева (1846–1886)", М., 1887 — также печаталось без непосредственного наблюдения поэта, находившегося в Петербурге. В письме к В. С. Пагануцци, наблюдавшему за изданием, Плещеев 31 декабря 1886 г. выражал неудовольствие тем, что издатель не только не информировал его о выходе книги, но и не отправил соответствующих экземпляров в Петербург. 4 января 1887 г. он снова просил поторопить присылку книг. Характерно его замечание: "Цена книги назначена такая умеренная, что я надеюсь — и молодежь станет покупать ее…" (ЦГАЛИ). Все три посмертных издания (1894, 1898, 1905 гг.) в основном воспроизводят тексты сборника 1887 г., но уже в издание 1905 г. П. В. Быков внес некоторые исправления по предшествующим изданиям и первопечатным текстам. Серьезную попытку пересмотра текстов сборника 1887 г. предприняли В. Комарович в издании "Поэты-петрашевцы" (Л., 1940) и А. Федоров в Большой серии "Библиотеки поэта" (Л., 1948). Однако эта работа не была ими последовательно проведена и текст издания 1887 г. лег в основу и этих изданий.

В настоящем собрании именно то издание, где впервые окончательно установилась авторская редакция текста, указывается как источник, по которому печатается данное стихотворение. Если первопечатный текст не менялся, то источник текста специально не оговаривается. И только в тех случаях, когда Плещеев (не по цензурным соображениям, как например в стих. "Мой садик") внес новые поправки в издание 1887 г., тексты печатаются по этому изданию. При этом мы приводим в примечаниях важнейшие разночтения из других редакций, что дает возможность наметить основные вехи творческой истории каждого текста. Стихотворения, не вошедшие в книгу 1887 г., печатаются нами по наиболее авторитетным прижизненным (большей частью единственным) публикациям. В каждом случае, когда сохранился автограф, проведена тщательная сверка текста с автографом и печатными публикациями.

Сложнейшим вопросом творческой биографии Плещеева является научная хронология его произведений, по существу еще не разработанная. Принятая в предшествующих изданиях датировка по первым публикациям далеко не ббезупречна. В ряде случаев Плещеев печатал из-за цензурных трудностей стихотворения через довольно значительный промежуток после их написания (см., например, стих. "Старики" ("Вот и опять мы, как в прежние годы…"), "Тосты" и др.). На основании изучения мемуарных, эпистолярных данных и т. д. ряд стихотворений в нашем издании передатирован. В тех случаях, когда дату написания установить не удалось, пришлось руководствоваться датой первой публикации. Даты в угловых скобках применяются в тех случаях, когда имеется документальное подтверждение, что произведение написано не позже данного года. Предположительные даты сопровождаются знаком (e). Настоящее собрание делится на две части: оригинальные стихотворения и переводные стихотворения.

В соответствии с традицией переводы располагаются по национальным литературам и отдельным авторам. Внутри стихов того или другого автора тексты помещаются в хронологическом порядке. В примечаниях дается библиографическая справка о первой публикации каждого стихотворения и о его последующих прижизненных изданиях, в которых текст подвергался изменениям, указывается источник, по которому печатаетсяб текст, отмечается включение стихотворений в основные прижизненные сборники, дается ссылка на автографы с обозначением их местонахождения. В примечаниях приводятся также сведения по цензурной истории текста, необходимые биографические и историко-литературные разъяснения. Сведения о переложении на музыку текстов Плещеева не претендуют на полноту.

Житейские сцены

Отец и дочь

I

Губернский город Бобров (на географических картах он называется иначе) ни в чем не отставал от других губернских городов нашей России; по отдаленности своей от обеих столиц он даже сохранил в себе несколько более патриархальной простоты нравов, столь справедливо восхищающей противников всяких нововведений. Все в городе Боброве было основано на чистейшей любви. Каждый почти знал за своим соседом грешки, но никому и в голову не приходило обличать их даже намеком. Все граждане были пропитаны сознанием слабости человеческой природы и тою неопровержимою аксиомой, что "ведь свет не пересоздашь, а следовательно, и толковать об этом нечего". Физиономия города Боброва была тоже из самых обыкновенных. В нем, как и повсюду, можно было найти присутственные места, окрашенные охрой, губернаторский дом с венецианскими окнами и балконом, клуб, где по субботам играли в карты, а по четвергам танцовали: кафедральный собор с протодьяконом, изумлявшим все православие своими легкими; две каланчи, откуда обиженные от природы солдаты пожарной команды видели всегда весьма зорко, где не горело, и, напротив, как-то не замечали, где пожар; заведение, куда взъерошенные и небритые чиновники, со спинами, вечно запачканными в белом, каждое первое число являлись менять благородный металл на согревающие жидкости. Словом, все было как и следует в благоустроенном городе…

В этот-то уголок я и попрошу читателя заглянуть со мной. История, которую я взялся передать ему, случилась очень давно; нынче такие истории не случаются, и многим она может показаться несбыточною, но смею уверить, что хотя я не был очевидцем ее, но знаю о ней из самых достоверных источников.

На одной из узких и немощеных улиц Боброва стоял серенький домик с зелеными ставнями и мезонином. Домик этот занимал казначей одного присутственного места, Василий Степанович Агапов. Внизу помещался он сам, а две верхние комнаты состояли в распоряжении семнадцатилетней дочери казначея Маши, хорошенькой девушки с голубыми глазами, несколько выдавшеюся вперед нижнею губкой и такою стройною талиею, что так и хотелось охватить ее рукой. При входе в маленьи комнатки казначеева жилища у каждого становилось как-то легко и весело на душе. Так ласково глядели они, так было в них уютно, тепло и светло. И голубенькие обои, на которых переливались после обеда золотые солнечные лучи, и мебель обитая черною волосяною материей, и шторы с швейцарскими пейзажами, в которых преобладали желтый и зеленый цвета и стенные часы с розаном на белом циферблате — все нравилось посетителю, все, бог знает почему, навевало на него какое-то тихое, успокоивающее чувство. Словно делался он добрей переступая за порог этого домика. Тайна этого впечатления, которому подчинялись даже и самые черствые, как морской сухарь, чиновничьи натуры, заключалась в том, что здесь жила женщина, женщина с любящим, добрым сердцем… Во всем сказывалось присутствие этого сердца. Видно было, что не наемная рука заботилась о порядке и чистоте казначейской квартиры. Изысканности, вылощенной чистоты, холодной симметрии здесь не было места. Хотя пыль не сидела на мебели и полы были чисто вымыты, но вам не пришло бы в голову, как приходит иногда при виде других квартир, что хозяйка, верно, воевала за эту чистоту целое утро с заспанною прислугой. Если говорят, что можно судить о характере человека по его библиотеке, то мне кажется, не менее верное заключение можно сделать по квартире, да, пожалуй, еще и по прислуге. Много раз мне случалось подметить, что у доброго и радушного господина прислуга весело смотрит и рада гостям. Так было у казначея. Шинели снимала обыкновенно с приходящих горничная Маши Василиса, здоровая и румяная девка с платком на голове и какими-то желтыми бусами на шее; и исполняла она эту обязанность с таким добродушным видом и такою сияющею физиономией, что, казалось, каждая черта ее говорит: "Милости просим! Что редко жалуетеe" Но добродушие Василисы было ничто в сравнении с тою детскою, наивною радостью, которая читалась в глазах самого хозяина, когда он выходил навстречу гостю в своем мерлушечьем тулупчике, покрытом темною нанкой, и в черных козловых туфлях. Как чувствительно жал вашу руку, как ласково улыбался! И ничего в этой улыбке не было заискивающего, приторного, пресмыкающегося. В этой улыбке, в серых и чистых глазах просвечивала вся честная, тихая, безвредная жизнь старика, прослужившего более тридцати лет в одном городе, в одном присутственном месте и которого хоть и помяла нужда в своих жестких лапах, но не успела сделать ни желчным завистником, ни мелким домашним тираном. Ни у сослуживцев, ни у домашних Василия Степановича не повернулся бы язык сказать про него дурное слово. Довольный своею скромною долей, не лез он туда, где видел себя не да месте. Много пережил он начальников, много проглотил распеканок, но никогда не дерзал произнести хулу ни на одно значительное лицо. Казалось, он был убежден, что значительное лицо не может не распекать, хотя бы на то не было никакой основательной причины, — что это уж так самим богом положено, что без этого значительному лицу и быть нельзя. Много видел старик на своем веку и своей братьи мелких чиновников, надувавшихся, как лягушка в басне, чтобы походить на какого-нибудь значительного вола, и лопавшихся от натуги; но и их не порицал Василий Степанович, как будто не его дело. А если и подтрунивал кто над ними в его присутствии, он только вздыхал и произносил: "Ох, ох, ох! Немощен человек!" или же ровно ничего не произносил. Учился Василий Степанович на медные деньги. Чиновничью лямку начал тянуть с самых ранних лет, и потому немудрено, если круг его понятий ограничивался тем мирком, где он вращался. Хоть он и непрочь был узнать из газет, что делается на свете божьем, но рассуждать о прочитанном никогда не пускался и всему напечатанному безусловно верил. Более, однакоже, чем политика, интересовали его производства, даже и незнакомых ему лиц, и также известия — что в таком-то городе выпал в июне град с голубиное яйцо или что такая-то река вскрылась двумя неделями раньше, чем это предполагали старожилы. Над подобными известиями он обыкновенно глубоко задумывался и говорил про себя: "Вот оно что, скажите!.. Аe Двумя неделями раньше… отчего бы это такe.."

Тридцати лет Василий Степанович женился на поповской дочке, довольно смазливенькой, но с прегадким норовом, мечтавшей выйти за офицера и дважды обманутой в своих ожиданиях, что сделало ее крайне раздражительною. В первый раз надул ее прапорщик, норовивший обделать дело нашарамыжку, для чего и писал ей страстные послания на серой бумаге, обертывая в них купленную в лавочке сухую пастилу, до которой его красавица была большая охотница. Пастилу она кушала и послания читала, но положительного ничего не обещала. "Думает пастилой отделаться, — говорила она себе, — нет, брат, шутишь! Женись, так — пожалуй; а иначе ничего не возьмешь". Провздыхав понапрасну два месяца и издержав на пастилу три целковых, прапорщик благоразумно ретировался.

В другой раз приударил за поповою дочкою штабс-капитан. Этот был посолиднее и не такой поджарый. Хоть пастилы он не покупал и посланий не сочинял, но от женитьбы был непрочь. Только на приданое чересчур напирал — кремень был. Как ни красноречивы ему казались проповеди его будущего тестя, в которых тот говорил, что богатство есть суета сует, — однажды штабс-капитан даже прослезился, слушая их, — но когда дело дошло до женитьбы, стал требовать наличных. Оказалось, что за невестой отец давал только дюжину ложек польского серебра, самовар ведерный, перину да святцы в кожаном переплете с медными застежками. Штабс-капитану, как человеку походному, перина показалась вещью излишнею, а именины свои он и без святцев знал, а потому он так же, как и прапорщик с пастилой, повернул оглобли.

Злость овладела девчонкой; она решилась презирать всех военных и направила свою артиллерию на присутственные места, которые, не выдержав долгой осады, сдались на капитуляцию. Все чиновники перевлюблялись в хорошенькую дочку попа; но немногие удостоились ее внимания. Два канцеляриста чуть не утопились с горя. Один почтенный советник, вдовец, имевший трех дочерей, Нимфодору, Митродору и Агафоклею, предложил ей свою руку. Но она отвергла всех. Канцеляристы были уж слишком глупы, они только помадились да сигары копеечные курили; советник был стар и плюгав, да притом Нимфодора, Митродора и Агафоклея по целым дням ругались между собою и даже не раз доходили до потасовки. Самым представительным женихом оказался Василий Степанович у которого водились тогда небольшие деньжонки, оставленные ему отцом; и физиономия была приличная, да и ходил он опрятно, чистенько. Она решилась. Девичья жизнь ей наскучила и женихов других не предвиделось. Любви особенной она к Василию Степановичу не чувствовала, но он и не отталкивал ее от себя. Больше всего было ей по сердцу то, что нрава он тихого, мухи не обидит. Этим драгоценным свойством она не преминула воспользоваться и тотчас взяла Василия Степановича в ежовые рукавицы. Он был влюблен, как кошка, и подчинился молодой жене совершенно. Уступчивость его в первое время обезоруживала жену, но впоследствии она все больше и больше становилась капризна, притом начала щеголять страшно и все мужнины деньги проматывала на наряды. Василий Степанович не жаловался и, кроме своей обычной работы, стал заниматься переписыванием, чтобы добыть несколько рублей лишних. Всему покорялся безропотно муж, даже и тому, что жена начала опять заглядываться на военных, к которым, видно, прошло презрение, и только молил бога, чтоб он наградил его потомством. Три раза рожала жена Василия Степановича, и все три раза дети умирали в первый же год. Наконец она перестала вовсе рожать, и Василий Степанович отчаялся уже иметь потомство, как вдруг она совершенно неожиданно, четыре года спустя после смерти первого ребенка, опять почувствовала себя беременною. На этот раз родилась девочка, и рождение ее стоило жизни ее матери. Василий Степанович остался один с своею дочкой. Нельзя и описать, как лелеял, пеленал и пестовал он своего ребенка. Возвращаясь из должности, он целые дни проводил над его колыбелью: сам убаюкивал его, пел всевозможные песни, какие только оставались еще в голове его, не вытесненные разными предписаниями и отношениями. Только и света в глазах у него было, что Маша. Сколько разных планов создалось в уме его насчет ее будущего, чего не сулило ей отцовское сердце! Любовь Василия Степановича к дочери доходила чуть не до безумия; для нее только он хотел жить, хотел бы разбогатеть. Похвалить его Машу значило приобресть полное право на его расположение. Доброе, мягкое сердце чиновника чувствовало потребность к кому-нибудь привязаться. Матери он не знал: она умерла, когда ему не было еще четырех лет. Отец никогда не ласкал его и умел внушить ему более страха, нежели любви. Отец Василия Степановича держался того мнения, что ласки и нежности — дело бабье, и потому питал сына преимущественно нравоучениями. Хотя Василий Степанович и не имел к родителю особенной привязанности, однакоже, когда его не стало, он почувствовал себя еще более одиноким. Мысль, что никому-то до него нет дела на белом свете, что каждому он чужой, часто наводила на него непритворную тоску. Просидев целый день над бумагами, он возвращался домой безо всякой радости; он знал, что никто не ждет его и что не с кем перемолвиться ему задушевным словом. Дружбы, столь воспеваемой поэтами, тоже не испытал Василий Степанович. Попробовал было он раз сдружиться с одним помощником столоначальника, но последствия этой дружбы оказались крайне печальными. Помощник, действительно, ходил к нему каждый день, и обедал у него, и чай пил, и разные благоразумные советы ему давал, как себя держать в обществе, ибо считал себя человеком светским, на том основании, что жена квартального надзирателя была к нему неравнодушна и вышила ему к дню рождения подтяжки шелком. Но одно обстоятельство положило предел этим посещениям и советам. Светскому помощнику понадобились часы, чтобы блеснуть на каком-то вечере. У Василия Степановича были серебряные с цепочкой, хоть и не последней моды, то есть не плоские, но все-таки часы изрядные, пятнадцать целковых стоили. Он, не колеблясь, предложил их своему Пиладу и еще пожелал ему при этом, лукаво подмигнув глазом, успеха в сердечных делах. Неизвестно, сбылось ли это желание и победил ли кого помощник часами, но только, взяв их, он целых пять дней пропадая без вести, несмотря на все поиски городской полиции, к которой его начальство нашлось вынужденным обратиться. На шестой день он сам явился в должность и хотя без часов, но с каким-то украшением под глазами. Где он скрывался, осталось навеки тайной между небом и им; некоторые из его сослуживцев, впрочем, выражали догадку, что, должно быть, у жены квартального надзирателя в каком-нибудь чулане был спрятан и потому самому и не нашла его городская полиция. Но только это предположение в область достоверных фактов не перешло. Одно лишь не подлежало сомнению во всей этой истории, что часы Василия Степановича, по выражению чиновников, ухнули, и помощник с тех пор старался тщательно избегать встречи с своим прежним другом. Огорченный друг только махнул рукой и отказался как от часов, так и от дружбы. Познав тщету этого чувства, Василий Степанович остался опять одиноким. Но скоро подоспела на выручку любовь, исходом, как мы видели, имевшая женитьбу. Как ни яростно был на первых порах влюблен Василий Степанович, но не мог не видеть, что любимое существа далеко не разделяет его страсти, и потому, хотя de jure {Юридически (ред.).} он жил сам-друг, но de facto {Фактически (ред.).} оставался все-таки одинок. Понятно; что он желал приращения своему дому. Любовь отеческая была последнею ступенью его сердечных привязанностей, последним проявлением жившего в груди его чувства. Все это таилось в сердце, подавленное гнетом житейских нужд и обстоятельствe все рванулось наружу и сказалось в этой любви старика к дочери. С какою радостью накупал он девочке обновки, с каким терпением учил ее азбуке, в какой неподдельный восторг приходил от ее детских вопросов; с какой гордостью посматривал он на посторонних, если она при них говорила наизусть какую-нибудь басенку про лебедя, щуку и рака! Василий Степанович так уютно убрал ее комнатку, заказал для нее маленькую мебель, уставил ее окна цветами. По целым вечерам готов он был кататься и кувыркаться с ней по ковру, делать гримасы, смешившие ребенка, прятаться под столы и диван, заставляя Машу искать себя. Если Маша занемогала, Василий Степанович был сам не свой; он опрометью бежал за доктором, со слезами на глазах умолял его спасти девочку, хотя спасать было не от чего потому что у нее оказывалась легкая простуда. Он не спал тогда ночи, терял аппетит; в должности делал непростительные промахи, забывал не только, где нужно ставить е и где ять, но даже титул его превосходительства писал с маленькой буквы. Чиновники все уж знали, какая причина этой рассеянности, и говорили между собой: "Видно, дочка-то у Василия Степановича прихворнула". Когда же Маша выздоравливала, он, отслужив молебен, делал приятелям пуншик и, садясь за бумаги для искупления своей бывшей опрометчивости, изобретал такие шрифты и выводил такие хвостики, что его писанье хоть сейчас в рамку да за стекло. Между тем девочка подрастала. Когда ей наступил тринадцатый год, крестная мать ее, супруга одного из бобровских сановников, предложила Василию Степановичу присылать к ней дочь для занятий вместе с ее детьми. Василий Степанович был вне себя от подобного предложения. И вот каждое утро, отправляясь в должность, он брал с собою дочку и сам отводил ее к благодетельнице. У благодетельницы был свой расчет. У ней тоже была дочка, но такая ленивая и тупоумная, что учителя не знали, что с ней и делать. Пригласив Машу, сановница надеялась возбудить в дочери своей соревнование, а как учитель брал ту же цену с двух, что и с одной (ему предварительно внушили, что Маша бедная девушка et qu'il s'agit d'une bonne action {И что речь идет о добром деле (ред.).}), то благодеяние это было не убыточно. Но Василий Степанович, тем не менее, считал это великою для себя милостью. Соревнования Маша не возбудила в дочери своей покровительницы, но сама воспользовалась всем, чему их учили. Она была любознательна, имела хорошую память и много охоты учиться. Учителя оставались ею очень довольны и не могли нахвалиться отцу. Он с видимым удовольствием слушал эти похвалы, но когда ему говорили, что Маша способнее и прилежнее во сто раз своей подруги, он никак не хотел верить и отвечал: "Ну, уж способнее-то не будет… где ж ей против такой особы… это вы меня только утешить хотите, Андрей Борисыч; как можно, чтобы способнее! Да и на том, что есть, спасибо…"

Важная особа, видя, что науки для ее дочери все равно что к стене горох, решилась прекратить уроки и везти ее в модный пансион, словно пансион был какая-нибудь лечебница от идиотизма. Впрочем, она хорошо сделала, потому что дщерь ее приобрела там весьма развязные манеры и пропасть разных talents agreables, {Приятных талантов (ред.).} которые, конечно, для успеха в свете гораздо полезнее образования. По отъезде покровительницы Василий Степанович впал в раздумье. Пригласить тех же учителей, что занимались у крестной матери Маши, было не по средствам, оставить девочку на произвол судьбы было больно отцовскому сердцу. К счастью, один из учителей, Андрей Борисович Шатров, предложил ему свои услуги бесплатно. Ему так понравилась Маша, что он не хотел бросить ее. Это был молодой человек с добрым и благородным сердцем, года четыре, не более, как кончивший курс в университете и потому еще полный тех восторженных помыслов и чистых стремлений, той готовности служить, истине и добру, которые составляют неотъемлемую принадлежность и лучшее украшение юности. Развить молодое существо, вселить в него свои убеждения, пробудить в нем сознание, указать ему великое назначение женщины — эта цель казалась юноше так прекрасна и возвышенна, что для достижения ее не должно щадить ни сил, ни времени…

И не в самом ли деле такова была эта цельe Не улыбайтесь насмешливо, мой читатель, преждевременно поникший под гнетом суровой действительности… Не бросайте камнем в эти святые грезы, некогда волновавшие и вас, но преклонитесь перед воспоминанием о них, как перед могилой, где похоронена лучшая, часть души вашей… Со слезами обнял старик доброго учителя и поручил ему свою дочь. Надобно сказать, к чести Шатрова, что рвение его не остыло после первых начинаний, как остывает у многих, слишком горячо берущихся за дело. Он преследовал свою цель с терпением, он трудился над развитием своей ученицы с любовью. Хотя ему в первый раз еще выпала на долю такая задача, но он принялся за нее с уменьем. Если ему самому недоставало опытности в подобном деле, зато он видел не раз, как брались за него другие; и эти примеры, удачные и неудачные, послужили ему в пользу. Наконец он много читал и думал, и там, где не было опыта, являлись на помощь мыслительная способность и энергия молодой, свежей натуры, не испорченной болезнями века. Он принадлежал к тем немногим молодым людям, которым удается избежать как болезненной мечтательности, так и сухого, узкого реализма.

Он старался отстранить от своей ученицы все, что могло слишком воспламенить ее воображение и развить его в ущерб другим способностям. Он не упускал случая внушить ей, не в форме сухой морали, а в живой, из сердца льющейся речи, что не счастье и наслаждение цель этой жизни, но что долг и самоотвержение — вот к чему нужно готовить себя человеку. Если бог посылает нам счастье, мы должны принять его с благодарностью, но в то же время должны быть непрестанно готовы к борьбе со злом и искушениями; что сохранить свое человеческое достоинство, какие бы трудные обстоятельства ни встретились в жизни, — вот назначение наше. Он говорил ей, что женщина создана для семейства, что и самое образование должно ей служить к тому, чтобы выполнить достойным образом обязанность дочери, сестры, жены, матери… что если грех зарывать в землю данные от бога способности, то не менее преступно и пренебрегать своими обязанностями во имя какой-нибудь отвлеченное цели. Любите ближних, но начинайте с окружающих вас. Не ищите себе деятельности далеко, она у вас всегда под рукой, и какой бы ни был круг, в который замкнула вас судьба, служение ближнему и добру в нем всегда возможно.

Внимательно слушала молодого человека ученица, устремив на него свои голубые, полные ясной, спокойной души глаза, и глубокое сочувствие к говорившему выражалось в ее чертах. Случалось, что он не мог выносить ее пристального взгляда и невольно потуплялся. В сердца учителя и ученицы, нежданно и неведомо для них самих, заронилась искра божественного, всесогревающего огня…

II

В то время, когда начинается эта история, Василий Степанович уже три года как занимал должность казначея в присутственном месте, где протекла его служебная деятельность. Маше было семнадцать лет. Шатров все так же часто посещал их и продолжал руководить занятиями молодой девушки. Они любили друг друга; отец знал об этой любви и в душе благодарил искренно бога, что его Маше пришелся по сердцу такой хороший человек, как Андрей Борисович. А Андрей Борисович ждал только небольших денег из Петербурга от брата, служившего в каком-то министерстве, чтобы сыграть свадьбу.

Было воскресенье. Старик Агапов ушел к обедне. Маша, у которой разболелась голова, осталась дома и хлопотала над самоваром, чтобы не заставить отца по возвращении долго ждать чаю. Несколько раз прислушивалась она к звону колоколов, желая узнать — скоро ли отойдет обедня. Вот отзвонили "Достойную", вот и народ рассыпался по улицам пестрыми толпами. Служба кончилась, а Василия Степановича все не было. Маша поминутно подбегала к окошку, не видно ли старческой фигуры доброго казначея в старомодной, с несколькими капюшонами, шинельке синего цвета, — но напрасно; вот и совестный судья прокатил на дребезжащих дрожках, почему-то называемых калибром, с визитом к губернатору. Вот промчалась и предводительша в новомодной тогда коляске с сиденьем для лакея; мимо окон прошел откупщик, умильно взглянув на Машу и заставив ее отскочить от окна, потому что вид этого человека всегда раздражал молодую девушку и любезности его подымали в ней желчь. Много еще прошло и проехало знакомых и незнакомых мимо казначейской квартиры, а отец Маши все не являлся.

"Разве зашел куда, — подумала она. — Да он бы сказал заранее; а то, уходя, просил, чтобы чай был готов. С ним никогда не случалось такой неисправности…"

Не успела она докончить в уме своем этой фразы, как дверь отворилась, и вошел Шатров. Бледное продолговатое лицо его было выразительно. В глубоких и черных глазах его просвечивала мысль; густые волосы от природы вились.

— Ты не меня ждала, Маша, — сказал он, увидев удивление на лице своей невесты.

— Я жду отца и не могу понять, куда он девался. Обедня кончилась.

— Я могу тебя успокоить, друг мой, но с уговором, чтобы мне позволено было поцеловать эти хорошенькие глазки…

— Кажется, это и без уговора делается не редко… Ну, где же отецe

— Он у его превосходительства.

— У Тупицынаe Зачемe Разве прислалиe

— Его превосходительство увидели Василия Степановича у обедни и приказали прийти к себе; кажется, я довольно почтительно выражаюсь, Маша, а Василий Степанович все корит меня в излишней резкости. Давай же глазки.

— Не хочешь ли сперва чаюe..

— Сперва глазки.

Он подошел к Маше, взял ее обеими руками за плечи в поцеловал глаза ее.

— Меня тревожит, Маша, что я так долго не получаю от брата ответа на письмо мое, — сказал Шатров, садясь к чайному столу.

— Как ты скоро хочешь, — отвечала Маша: — давно ли послано письмо твоеe

— Мне кажется, что уж целый век. Ну, Маша, квартира совсем почти готова. Какой миленький, уютный будет у нас уголок! Недостает в ней теперь только хорошенькой хозяйки, без которой все теряет цену. Если бы ты знала, друг мой, сколько планов и предположений родится каждый день в голове моей о нашем будущем! Кажется, я никуда не выйду из дому, так мне будет там хорошо, тепло! Теперь я рад, когда не вижу долго своей квартиры; пусто, скучно в ней, чувствуешь сильнее свое одиночество, как сидишь у себя дома; и как-то хочется потолкаться в толпе, хоть знаешь, что мало у тебя с ней общего, что и там ты одинок. Но, по крайней мере, при виде пестроты, при этом движении и шуме внимание отвлечено от самого себя. А когда ты будешь подле меня каждую минуту, мне ничего больше не надо — и возвращаться домой будет так отрадно. Знаешь, что ждет тебя существо, которому можно передать все, что накопилось на сердце в продолжение дня, с полною уверенностью, что тебя выслушают с участием. Да и хозяйка-то ты у меня будешь такая славная, что любо-дорого,

— Господи! Какую ты мне похвальную речь произнес, Андрей! — сказала Маша. — Ты нынче как-то особенно расположен превозносить меня. А знаешь ли, мне как-то грустно становится, когда ты чересчур меня хвалишь…

— Это почемуe

— Когда ждешь от чего-нибудь слишком многого, на деле всегда выходит хуже…

— Да разве я тебя со вчерашнего дня знаюe

— Положим, что ты знаешь давно, но все-таки ты не видел меня перед собой каждый час, каждую минуту. Как знать, что не найдется в моем характере таких мелочей, неровностей, слабостей, капризов, которые могут бросить тень на поэзию домашней жизни и порой бывают даже несноснее больших огорчений для того, кому приходится их терпетьe..

— Я знаю наверное, что у тебя их нет, Маша, а если б даже… разве ты во мне предполагаешь такую нетерпимость к чужим слабостямe Но на это и самый безукоризненный человек не имеет права… не только я… Это обличает страшную сухость сердца. Нет того недостатка, которого бы я не простил тебе, Маша…

— За те великие достоинства, — перебила его Маша, смеясь, — которые есть во мне… опять та же история! Нет, Андрей! Вся моя надежда на тебя… разве ты будешь стараться переделать, исправить меня…

— А так как за мной водится тоже не одна слабость, не один недостаток, то мы прибегнем лучше к теории взаимных уступок; но полно толковать об этом… Поговорим, как будет проходить у нас день…

— Во-первых, мы весь день будем заняты, ты уроками, я — хозяйством или работой; ты думаешь, я забыла твое правило, что труд прежде всего, что чем больше человек занят, тем дальше от него дурные помыслы и дурные дела.

— Ты уж и теперь применяешь к делу мою мораль…

— Знаешь ли, Андрей, я часто думаю: что было бы со мной, если бы не ты. Из меня бы вышла самая пустая, ветреная девчонка. В природе моей много дурного. До тебя я была упряма, ленива, завистлива. Когда я ходила учиться к моей крестной матери, роскошь, которую я там видела, совсем было меня отуманила. Возвращаясь домой, я все находила не по себе. Мне становилось скучно дома; я не хотела видеть, что отец из последнего бьется, чтоб утешить меня чем-нибудь; роптала, зачем он не покупает мне таких же нарядных платьев, таких же дорогих безделушек, какие у дочери моей покровительницы. Мне досадно было, что он не знаком со знатью, что не возит меня на детские балы, в театр. Работать на себя, шить, мне казалось унизительным для дочери чиновника. Хоть я и училась охотно, но часто думала: к чему мне учитьсяe Разве я вижу кого-нибудь, кроме исправника Тихона Фомича да священника, которые ходят к отцу по воскресным днямe Словом, много всякого рода нелепых мыслей лезло в голову. Ты открыл мне глаза… и однако, Андрей, в характере моем столько дурного, что даже слова твои, которые всегда дышали таким искренним убеждением, лились прямо из сердца, — едва ли бы переработали меня, если б… если б я не полюбила тебя…

— Вот видишь ли, Маша, стало быть, ты вовсе не мне обязана, но чувству, которое возникло в душе твоей; а оно приходит часто безотчетно, и совсем не потому, чтобы тот, кто внушил его, был его достоин…

— Нет, я полюбила тебя не безотчетно, я привязалась к тебе за твою доброту, за твое бескорыстное участие к отцу, за все, что о тебе слышала. Я знаю, что не мы одни тебе обязаны. Разве ученики твои не говорили несколько раз при мне, что ты готов пособить каждому из них, чем только можешь, что ты только ищешь случая сделать доброe Вот за что я полюбила тебя, а когда полюбила, все остальное само собой сделалось, я невольно приняла твои правила и привыкла смотреть на жизнь, как смотришь ты сам. Однакож ты слушаешь, что я тут болтаю, а стакан твой совсем остыл.

— Я не могу не заслушаться тебя: ты такая умница, такое добренькое, милое создание…

— Ты начал говорить о том, как мы будем проводить время. По вечерам будем читать вместе, за круглым столиком, при лампе. Чего я не пойму, ты мне растолкуешь. Иногда будем ездить к знакомым. Много знакомых незачем заводить, Андрей, так ли, аe Дома два-три, и будет.

— Иногда поедем в собранье: ведь ты поплясать непрочь.

— Поплясать-то, пожалуй, я люблю. Только ездить на бал дорого стоит. Грешно было бы с моей стороны и нечестно убить на одно платье то, что ты выручаешь в месяц с таким трудом.

— Ах, Маша, Маша! Зачем я не богат, мое сокровище! Клянусь тебе, я никогда никому не завидовал, не роптал на судьбу, что она послала мне скромную долю труженика. Но теперь, теперь я бы желал разбогатеть, Маша, чтоб окружить тебя всем, что делает жизнь приятною, легкою, веселою… Еще давеча, взглянув на комнатку, которую я приготовил для тебя, я сказал себе: не так бы я хотел убрать ее…

— Э! Полно, Андрей! Может быть, в такой комнатке, о какой ты мечтаешь, сами-то мы с тобой сделались бы другие…

— Богатство отстраняет так много искушений, богатому легче быть честным, и больше средств у него делать добро. Кто поручится за себя, что он под гнетом нужды не утратит частицу своего человеческого достоинстваe А добрые делаe Бедный остается только при желании делать их. Иногда видит близкого ему человека на краю гибели — и не может прийти к нему на выручку.

— Перестань, Андрей. Ты не то говорил прежде… и если любовь ко мне причиной этих мыслей, то мне больно. Нет! Богатство как раз превратит людей в эгоистов, и разбогатей мы с тобой, мы, пожалуй, делали бы гораздо меньше, чем делаем теперь. Половину наших добрых намерений перезабыли бы… А отец-то все нейдет, — прибавила Маша, взглянув на часы; потом подошла к Андрею, сидевшему в раздумье, облокотясь на стол, взяла его за голову, посмотрела ему с минуту в лицо и поцеловала его в лоб.

В это мгновение старик отец вошел в комнату. Пойманная на этом братском поцелуе, Маша вспыхнула.

III

— Хе, хе, хе! — смеясь и растягивая слова, произнес казначей. — Ай да дочка! Хорошо! Чуть проводила отца, и целуется с молодым человеком. Чтоe Покраснела, небось, как брусникаe Ну, ступай же, за это поцелуй и меня, старика.

Маша крепко обняла отца и исполнила его желание.

— Где это ты пропадал, отецe — Я ждала, ждала тебя с чаем.

— Ну, да! Ждала… Сама рада-радешенька, что может с женихом с глазу на глаз покалякать; ты со мной не хитри; знаю я вас, вертушек: все как одна.

— Да полно тебе! — Скажи лучше, чаю хочешьe

— Чаюe А что ж, разве выпить еще стаканчикe.. Нет, не хочу.

— Разве уж нил где-нибудьe

— Да еще какой чай-то пил! Такого мы с тобой, дурочка, и во сне не видали. Цветочный, целковых в десять фунт; аe Как тебе это кажетсяe Вот как нынче отец-то твой кутит. Знай наших. Теперь я на твой чай и глядеть не стану.

— Знаю, что ты заходил к Тупицыным.

— Ишь какая, все знает. А кто тебе это сказалe — Небось, вот кто (он указал пальцем на Андрея); чутьем узнал, чутьем, мошенник, что его превосходительство меня потребовали, и сейчас шмыг сюда! То есть чорт их знает, этих влюбленных, как они пронюхают все, что им нужно. Ведь вот я сам точно такой же был… Ты что, егоза, смеешьсяe.. Думаешь, что я всегда такой старый был, как теперьe Врешь, еще получше твоего жениха был. Бывало, как припомадишься, да завьешь себе кок, да манишечку наденешь это глаженую, да как станешь в храме господнем на клиросе, так ваша сестра, девчонки, то и дело на меня искоса поглядывают… Сама поклон в землю кладет, а глаза-то всё в сторону смотрят. Да что вы у меня, в самом деле! Вот я вам покажу себя, женюсь. Да еще на комe На Фекле Фоминишне женюсь, на заседательской дочери. Вот и будешь знать, как над отцом смеяться, как мачеху наживешь.

— Ты что-то нынче особенно в духе, отец. Не награду ли тебе обещал Тупицынe

— В самом деле, — вмешался Андрей: — я редко вас вижу таким веселым. Верно, что-нибудь есть такоеe..

— Да еще какое! Что дашь, Машаe — Скажу тебе радость. Сигар десяток купишь отцуe

— Ну, говори, что такоеe

— Нет, ты скажи, купишьe

— Да вон они на лежанке, куплены еще давеча… Говори же.

— Ай да дочурка, молодец девочка. Ну, теперь можно, так и быть. Слушай же: его превосходительство в день рождения своей супруги, то есть в следующий четверток, изволит давать торжественный бал.

— Мне-то что ж до этого балаe

— Погоди, погоди, не торопись. Не сейчас к докладу (и Василий Степанович расхохотался своей остроте); приглашение по билетам рассылают… Вообрази же ты себе, что вдруг ты получаешь от их превосходительства печатный билет, наравне с какою-нибудь вице-губернаторшей, — ты, казначейская дочка! Ну что! Каковоe Аe А ведь получишь, дурочка, ей-богу, получишь! Ее превосходительство сама мне изволила сказать: надеюсь, говорит, что вы вашу Машеньку привезете. Впрочем, я, говорит, ей билет пригласительный пришлю. Слышишь, Маша. Аe Билет! Да мы этот билет в рамочку вставим, пусть он в твоей комнате и висит. Ведь тебе в своей жизни, может быть, другого приглашения от вельможи и не случится получить.

Маша и Андрей засмеялись.

— Что, радыe То-то же. А все я, я — мне этим обязаны!

Маша подошла к отцу, положила ему на шею свою руку и сказала с улыбкой:

— А я не поеду на бал.

— Что-о-оe К их-то превосходительствам не ехатьe Да ты это меня, видно, морочить захотелаe Стар я, брат Машута, не надуешь. Вижу я, что у тебя в зрачках-то делается, вон, вон, так и бегают глазенки. А в душу-то, чай, во все колокола звонят.

— Не шутя говорю, не поеду. Что мне там делатьe

— Как чтоe Известно, что делают, — танцовать будешь. Или разучиласьe Небось, с Андреем Борисычем-то немало по зале кружитесь.

— Ужасно весело танцовать с незнакомыми. Дам и девиц тоже у меня не будет там знакомых. Не с кем слова сказать… Если б Андрей поехал, другое дело.

— Что ты, Машаe — возразил Шатров. — Захотела, чтоб учителя на такой знатный бал приглашать стали… Разве ты не помнишь, как губернаторша говорила, что в собрании никого дам не было. "Кто ж танцовалe" — спрашивает прокурор. — Учительские жены!

— И сколько хлопот для этого бала!

— Ну уж, как хочешь, а поезжай… Что же я скажу-то ее превосходительствуe Ведь меня, Маша, просто сочтут свиньей неблагодарною. Эдакую честь делают темному, маленькому человеку, а я воспользоваться ей не умею… Нет, Маша, как хочешь, воля твоя, а не моги отказываться, не огорчай ты меня…

— Ну, пожалуйста, отец, скажи, что я занемогла (она поцеловала отца).

— Что ты, господь с тобой, Маша! Болезнь на себя накликать! Этого и не думай. Я во все время службы своей никогда не отговаривался болезнью… Ни, ни! Ни в каком разе. За это за самое бог-то и карает. Вот у нас Хлопушкин, канцелярист, закутил и перестал в должность ходить; болен, мол, лихорадка трясет. Лихорадка-то и пришла в самом деле да вот с полгода его, голубчика, и трясет. Накликал, значит, лихую болесть. Нет, нет! Ты у меня этого и не затевай.

— Да что это им вздумалось меня приглашатьe..

— Денег, видно, опять у Василия Степановича просили, — заметил Андрей.

— Ах, отец, как это ты даешь казенные!

— Что ты, что ты! Его-то превосходительству отказать! Да кому же после этого и поверить… Слава богу, жалованье не маленькое получают; да и крестьяне свои есть. Будет чем отдать… Люди они благороднейшие, ведь уж не в первый раз даю. Другому кому, конечно, сохрани боже! скорее повесить себя позволю… или сам чтобы когда… нет! Этого нет!.. Ну, а начальнику как же не датьe Известно, расходов у них много. Шутка ли, прислуга одна чего стоит, четыре повара на кухне. Опять лошадей тоже восемь содержат; кучера, конюхи там разные. Ну, гости каждый день; чай, сахар… все это пудами, небось, выходит… а чай-то, видишь, какой. Да и нельзя иначе, место такое занимают. Надобно себя показать; одно слово — вельможа.

— Смотрите, будьте осторожнее, Василий Степанович!

— Господи боже мой милостивый! Ведь уж не в первый раз даю, говорят тебе. Всегда самым благороднейшим образом разделывались. Да слыханное ли это дело, чтоб особа в генеральском чине слову своему изменяла. И ведь как вежливо изволят просить: "Не можете ли, мол, почтеннейший Василий Степанович, сделать мне одолжениеe" Слышишь… сделать одолжение генералу! Я же делаю одолжение… маленький-то, темненький-то человечек. Да ему приказать бы стоило только…

— Ну, приказать-то он не имеет права, — сказал Шатров.

— Не имеет, не имеет… Ну да, хоть, положим, и не имеет, да прикажет — и исполняй; а не исполнишь, так разве трудно нашего брата в три погибели согнуть. А на мое-то место, чай, сколько людей зарятся… взял да сменил, и конец делу…

— Получили ли вы хоть распискуe

— Его превосходительство всегда изволили сами предлагать расписку…

— Ну, а нынчеe

— И нынче хотели дать, да наехали гости… ну, и нельзя было; приказали после зайти.

— Эх, Василий Степанович! Человек вы немолодой, а такие промахи делаете. Ну, как что случитсяe Мало ли… разве мы можем отвечать за один час наш.

— А бог-то на чтоe

В эту минуту в передней хлопнула дверь, и кто-то с шумом стал снимать калоши.

Шатров выбежал в залу взглянуть, кто был гость.

— Подгонялов, — произнес он шопотом.

Маша быстро вскочила с места и побежала в другую комнату. Шатров последовал за ней, старик остался один.

Вошел Подгонялов. Это был маленький человечек, лет пятидесяти, лысый, но с гладко примазанными висками в виде гусиных лапок. Физиономию его никогда не покидало сладкое, заискивающее выражение, подобное тому, какое бывает на лице таможенного чиновника, деликатно разрезывающего перочинным ножичком подкладку вашей шинели, чтобы посмотреть, не скрывается ли там контрабанда. Улыбка, глаза, вечно слезившие, неизвестно по какой причине, должно быть по слабости нервов, казалось, так и говорили: ей-богу, ведь я прекраснейший человек; конечно, есть злые языки, называющие меня мошенником, но это клевета, сущая клевета. Нужно было очень немного проницательности, чтобы за этим сладким выражением увидеть не совсем рыцарские свойства. Впрочем, в бобровском обществе капиталист Подгонялов слыл за обязательного и милого человека, который, конечно, своей выгоды не упустит, но кто ж себе врагe Известно, своя рубашка к телу ближе. Жандармский штаб-офицер, одаренный от природы шекспировским сердцеведением, говорил, что Геронтий Петрович Подгонялов — благонамереннейший человек, какого только он встречал в жизни, и полицеймейстер тоже утверждал, что он — праведная душа. Только разве самые отчаянные скептики, большею частию молодежь из кончивших курс в разных заведениях, да учителя гимназии, пропитанные тем, что Фамусов называет завиральными идеями, иронически улыбаясь, слушали похвалы, расточаемые губернскою знатью капиталисту. Носились даже темные слухи, что когда Геронтий Петрович служил в таможне, то он похитил некий таинственный ящик, куда пускали свою лепту все таможенные чиновники, пользовавшиеся кое-какими безгрешными доходами, и таким образом приобрел довольно значительный куш, делившийся обыкновенно по истечении года между всеми чиновниками поровну или соразмерно труду и усердию каждого к приращению общей кассы. Преследовать Геронтия Петровича, конечно, не могли, потому что деньги, которые вмещал в себе заветный ящик, были не совсем законно приобретены. Но, обманувши так неожиданно доверие людей, еще веривших в святое чувство товарищества, он не мог уже оставаться долее при таможне, да и сам он не находил в этом нужды. Будущность его была обеспечена, и с тех пор началась блистательная эпоха его существования. Он участвовал в откупах, в золотых приисках, в разных промышленных предприятиях, и всегда с успехом. Капитал его все увеличивался. Он пускал его в рост под большие проценты, и в то время, когда происходит рассказ мой, владел в Боброве едва ли не самым большим каменным домом и сбирался устроить завод сальных свеч. Впрочем, повторяю, историю о таинственном ящике рассказывали только отчаянные скептики, которые, чорт их знает как, все умеют пронюхать, что вовсе до них не касается. А потому я и не выдаю ее за нечто достоверное, не подлежащее сомнению.

Капиталист одевался крайне прилично. Сюртук у него всегда был новенький, не затасканный, сапоги отлично вычищенные, на руках блестело множество перстней. Целая связка сердоликовых печаток болталась на его довольно круглом брюшке, свидетельствовавшем, что ящик пошел впрок и что никакие болезни века не тревожили почтенного Геронтия Петровича. Впрочем, он тоже подчас был непрочь потолковать о благонамеренности и до глубины души возмущался, если слышал, что какой-нибудь чиновник взял с просителя благодарность или лекарь в рекрутском присутствии, искусно запустив руку в рот здоровому парню, как будто пробуя его челюсти, находил там совершенно нечаянно золотой и потом, обращаясь к приемщику, говорил: "не годится…"

Василий Степанович недолюбливал Подгонялова, не зная, впрочем, и сам, по какой причине. Так, просто не лежало сердце. Но Геронтий Петрович был так вежлив, так предупредителен к казначею, так обязательно предлагал ему разные услуги, то тарантасик прокатиться за город, то пару зайцев, затравленных на последней охоте, то дыню для Маши, что Василий Степанович поневоле старался подавить в себе неприязненное чувство к капиталисту. Притом же было еще одно обстоятельство, побуждавшее казначея платить Геронтию Петровичу за его обязательность тем же и отчасти смягчавшее дурное впечатление, которое всегда производила на душу старика сладкая мина капиталиста. Господин Тупицын, в распоряжении которого состояло все существо Василия Степановича, не только принимал к себе Подгонялова по воскресным и табельным дням и чувствительно жал ему при всей бобровской публике руку, но даже и запросто приглашал его на чашку чаю, а губернатор так ни с кем так охотно не садился играть в карты, как с Геронтием Петровичем.

"Ведь не стали бы с дурным человеком такие особы дружбу вести, — думал про себя Василий Степанович: — а что у меня к нему сердце не лежит, так еще этого ему в укор поставить нельзя. Что я за колдун такой, чтобы человека насквозь видеть".

Что же касается до толков об ящике, то Василий Степанович решительно не хотел им верить, зная, что не найдется в мире ни одного существа, про которое бы злые языки дурно не говорили. А на всех и сам бог не угодит.

IV

— Многоуважаемому Василию Степанычу мое душевное почтение, — произнес капиталист еще на пороге гостиной, весьма ловко сунув подмышку свой бобровый картуз, дабы иметь возможность протянуть обе руки хозяину.

— Милости просим, Геронтий Петрович, милости просим, прошу садиться.

— Сядем-с, — отвечал Подгонялов, опускаясь в кресло и искоса поглядывая на дверь, куда скрылась Маша. Он вынул из заднего кармана фуляр с изображением поезда по железной дороге и отер им свое чело.

— Изволили, кажется, в соборе литургию слушать-сe — спросил он казначея.

— Да-с, Геронтий Петрович, был-с; а вас, кажется, не было, или не досмотрел я…

— Нет-с, я в своем приходе, у Симеона Столпника; там, знаете, попросторнее, а в соборе-то уж очень тесно, потеешь, потеешь, потом рубашку хоть выжми: какая уж тут молитва, прости господи!

— Это точно что так-с, справедливо изволите говорить, жарконько… Я потому более в соборе, знаете, что благолепие такое, величие… ну, и поют архиерейские певчие отменно, словно ангельский клир.

— Преосвященный служилe

— Как же-с, преосвященный. Ведь нынче табель, разве забыть изволилиe

— Да! Так… так… Ну, а Марья Васильевна не были, видно пропочивалиe

— Она к заутрене, Геронтий Петрович, ходила. Нет, она у меня, благодаря господа, не лентяйка, нет. В страхе божием воспитана и в будни так даже иной раз ходит.

— Именно, примерная девица. Можно в образец поставить. Ведь вот подумаешь, Василий Степаныч, дома воспитание Марья Васильевна получили, и средства-то ваши не то чтобы бог знает какие… а ведь почище нынешних-то модниц, что в пансионах образовываются, вышли-с. Вот оно что значит, как душой-то кого господь бог голубиною одарит. Да и глаз-то родительский много значит; нет, кто что ни говори о нынешнем воспитании, а родительский глаз — великое дело. Ну что проку, что по-французски научат, когда тут-то главного нет. (Капиталист показал на сердце.) По-моему, всего важнее нравственность; это первая и святая вещь.

Геронтий Петрович вздохнул, и глаза его заслезили. У Василия Степановича тоже просияла физиономия от похвалы его Маше.

— Не могу гневить бога, Геронтий Петрович, не могу роптать на дочь: послушная, кроткая, умница. Не потому, что я отец ее, так говорю, а и со стороны тоже, я думаю, вот хоть бы вы теперича похвалить изволили…

— Поверьте, мой почтеннейший, поверьте, что не я один, все одинаково о Марье Васильевне отзываются, все в образец благонравия их поставляют. Я не льстец бездушный, не кружева плету, не придворный какой человек, сами знаете, трудами копейку нажил, но уж не могу умолчать. Добродетельная девица, одно слово. Нынче, Василий Степаныч, добродетель не уважается, — прибавил капиталист самым искренним, добродушным тоном: — нынче книги превыше всякой добродетели вознесли. Такой век пошел. Но мы с вами не так рассуждаем. Старого покроя люди. Ох, ох, ох! Что из этих из книг-то вычитают…

— Это действительно, Геронтий Петрович, что нынче не такая строгость, как в старину-с.

— Куда, почтеннейший! Вот хоть бы я теперь; холостой человек, не знаю сам, зачем на свете божьем маюсь; не знаю, кому и добытое честным трудом, в поте лица добытое, оставлю. Сирота как есть, ни роду, ни племени. (При этом глаза его не только заслезили, но и заморгали, и вся поза выразила величайшее смирение, пальцы, переплетясь, лежали на желудке, а голова склонилась набок.) Часто думаю себе: господи боже мой! Если б найти подругу, которая бы, так сказать, усладила путь жизни… Вот бы истинное-то было блаженство. Да нет; страшно все; такие девицы-то нынче пошли… всё мне не по сердцу, нет в них этого (он тихо покачал головой)… всё одни увеселения их прельщают.

— Что же, Геронтий Петрович, если благую мысль возымели, не все же одинаковы; есть и скромные девицы.

— Эх, милейшая душа! Где они, эти скромныеe Откровенно скажу, Марью Васильевну первую и единственную вижу…

— Вы уж слишком ее, Геронтий Петрович, изволите жаловать.

— Я слишкомe Нет, Василий Степаныч! Нет! И в писанин сказано — кесареви кесарево. Прямо, по откровенности, скажу; ведь у меня что на уме, то и на языке, не придворный человек, не политик. Прямо, прямо скажу, Василий Степаныч, что лучшей жены не желал бы, как перед богом.

Василий Степанович сидел молча и потупясь.

— Послушайте, глубокоуважаемый Василий Степаныч. Я, собственно, к вам в этом самом намерении и явился. Соблаговолите! Человек я, как вам небезызвестно, непьющий, состояньице кругленькое; не молод, конечно, да ведь это, смею думать, для такой благоразумной девицы служить препятствием не может. Не дряхлый же я старичишка опять какой-нибудь; благодаря бога еще в своих силах! Я, если можно так выразиться, к ним более отеческое чувство питаю… Это попрочнее будет, смею сказать, милейший Василий Степаныч, нежели теперича у какого-нибудь ферлакура кровь одна играет. А уж в каком Марья Васильевна будут удовольствии жить; я им все имущество свое предоставлю.

Казначей совсем смутился и, не зная что отвечать, сдувал со стола пыль, которой не было.

— Что же вы, дорогой Василий Степаныч, как на этот счет рассудитеe Может быть, в чувствах Марьи Васильевны сомневаетесь; так что жe Поговорите с ними. Я обожду, лишь бы в надежде быть.

— Конечно, Геронтий Петрович, — начал, заикаясь, казначей: — конечно, это честь вы нам изволите делать, какой мы и ожидать не смели-с; мы, конечно, люди маленькие, темные.

— И, полноте, милейший! и сам-то я не в парче взрос. В такой же люльке, как и вас, мамка качала, еще и похуже, пожалуй. Только, что взыскан господом.

— Это так-с, Геронтий Петрович, но все же, можно сказать, честь неожиданная. Только уж вы меня простите великодушно. Отцовское сердце, вы знаете, какое… Я не могу, Геронтий Петрович, видит бог, не могу принуждать Маши…

— Да кто же о принуждении и говорит, милый другe Вы только сообщите Марье Васильевне, что вы желаете этого. Оне, вероятно, и слова не скажут в противоречие воле родительской.

— Нет-с, Геронтий Петрович, как я теперь известен о том, что она другого любит…

— Другого-сe

— И как уже я и сам обязался…

— Вот как-с! (Глаза капиталиста замигали сильнее.) Так уж Марья Васильевна просватаны-сe За кого же это, позвольте осведомитьсяe

— За Шатрова, за Андрея Борисыча. Вот после Рождества и свадьба будет-с. Только письма от братца Андрей Борисыч дожидается.

— Гм! Опоздал, значит. Что делать! Только позвольте, Василий Степаныч, что же вы в этом браке видите такого особенно выгодногоe

— Да я за выгодой не гонюсь, Геронтий Петрович; где нам! Мы люди не бог весть какие. Была бы счастлива Маша. Благо нашелся человек хороший, понравился — и слава богу.

— Конечно-с, конечно-с, кто говорит! Только в кармане-то у него, чай, жиденькоe

— Не умрут с голоду, Геронтий Петрович; он малый-то с головой, не лентяй, не праздношатайка какой; тоже хлеб-то себе трудом добывает. Не пропадет, Геронтий Петрович.

— Так-с, так-с. Только ведь жалованье-то им не больно крупное идет. Знаю я тоже…

— Будет с него. К роскоши не привык, да и Маша моя тоже. Ну, братец еще у Андрея Борисыча есть, в министерстве служит, любим начальством, может, в случае, о местечке похлопотать…

— Так это, оно выходит, вы мне карету подалиe

— Уж вы извините, Геронтий Петрович. Сами изволите знать, слово святая вещь для всякого, до кого ни доведись.

— Ну, конечно! Не сдержите слова перед учителем, так ведь он вас с лица земли стереть может — хе, хе, хе! Вельможа! — иронически произнес Подгонялов.

— Не в том сила, Геронтий Петрович, а для самого себя слову изменить перед богом грех.

— Знаю, знаю. Ведь это я только так, шучу. Мое истинное почтение, Василий Степаныч. Извините, что обеспокоил.

Подгонялов встал с своего места и откланялся. Василий Степанович пошел проводить его до передней и не мог не заметить на лице его сильного неудовольствия, как ни старался он скрыть этого за сладкою улыбкой. Но улыбка эта тотчас же исчезла, как только капиталист вышел за ворота… Он принялся на чем свет стоит ругать казначея.

— Ах ты, старый пес! — говорил он вслух, скрипя калошами по снегу. — Казначейское твое рыло! Каковоe Карету подал! Аe За учителя просватал, за оборванца, который, я чай, с семи лет в одном белье щеголяет… Да ты бы, тряпка чернильная, не только в пояс мне поклониться должен, а еще пойти да Николе свечку поставить, мошенник этакий! Отцовское сердце! Скажите! Туда же, разнежничался, барин какой! Да постой, ведь мы с Тупицыным-то закадычные, водой не разольешь; вексель-то его у меня в кармане. Еще мы найдем случай скрутить тебя, голубчик, постой! Руки-то не стоило бы об тебя марать, плюнул бы на тебя, на подошву старую, да девчонка-то больно хороша! Писаная точно! Я еще таких и не видывал. Плечики такие пухленькие, беленькие…

И на губах Геронтия Петровича показалась снова самая сладкая улыбка. Он прервал монолог свой и предался приятным мечтам о том, как хорошо иметь госпожу Подгонялову с такими пухленькими и беленькими плечиками. Но спустя несколько минут произнес опять с прежним азартом:

— Погоди, шельмец! Скручу, как свят бог скручу! Будет моя Машутка, будет!

V

Бал у господина Тупицына удался как нельзя лучше. Весь город плясал до одышки. Дамы были в восхищении от вкуса, с каким хозяин дома убрал комнаты, от новых полек, выписанных им нарочно для этого случая из Москвы; мужчины всего более остались довольны ужином, за которым подавали такие фрикасе, что иной чиновник и во сне ничего подобного не видал. В свой черед, господин Тупицын совершенно растаял от лестной похвалы, которую изрекли уста градоначальника, когда хозяин дома провожал его до дверей передней.

— Поздравляю, mon cher, поздравляю: вы задали такой бал… — произнес градоначальник, целуя кончики пальцев своей правой руки.

Какой именно бал, он не договорил, но по лицу его можно было видеть, что он даже не подберет приличного эпитета для подобного бала. Хозяин, положа руку на сердце и наклоня голову несколько на сторону, тоже не находил, что сказать, и только улыбка говорила о восторженном настроении души его. Зрители были растроганы этой сценой чуть не до слез.

Ночь после этого бала господин Тупицын провел такую, какой, по сладости чувств, его волновавших, он не проводил с самой свадьбы своей.

Госпожа Тупицына сдержала свое слово и прислала Маше билет. Несмотря на все сопротивления, Маша, наконец, должна была уступить просьбам отца. Одевшись в белое кисейное платье и убравши свою русую головку гирляндою из голубых цветов, она отправилась тоже на бал, в возке, который выпросил для нее Шатров у жены директора гимназии. Не знаю, много ли удовольствия доставил ей этот бал, где не было ее жениха, но зато Василий Степанович находился в неизъяснимом восторге. Прижавшись где-то в уголке, он не спускал глаз с своей Маши, и если ее приглашал танцовать кто-нибудь из губернских львов, старик самодовольно поглядывал на окружающих и, казалось, старался вычитать на их лицах то восхищение, которым так полно было его собственное сердце.

Две недели прошло после бала. В течение этих двух недель Василий Степанович заходил раза три к г. Тупицыну за распиской, но все как-то неудачно: то гости были у него, то самого его не было дома.

В одно ноябрьское утро господин Тупицын был внезапно опечален письмом, полученным с почты. Круглое, как тарелка, лицо его, обнесенное черными густыми бакенбардами и редко принимавшее озабоченное выражение, если он не был занят государственными делами, вдруг помрачилось. Перечитав письмо раза три, от "вашего превосходительства" до "покорнейший и преданнейший слуга", он сложил его и бросил на стол, а сам принялся шагать из угла в угол по кабинету, размахивая шнурками своего великолепного халата из термаламы.

Кабинет господина Тупицына, подобно всем кабинетам деловых людей, был завален книгами и бумагами. На шкафу с книгами стоял даже бюст Сократа.

Путешествие по кабинету продолжалось добрых десять минут, по истечении которых господин Тупицын дернул сонетку и приказал вошедшему затем человеку в сером фраке и красном жилете попросить в кабинет барыню.

Барыня не заставила себя долго ждать. M-me Тупицына была довольно полная дама лет тридцати восьми, с какими-то желтыми пятнами, выступавшими по лицу, впрочем, совершенно незаметными при свечах, по уверению бобровских граждан, с несколько томным выражением в глазах серого цвета, с крупными губами и немножко вздернутым носом. Старички, знавшие ее в цветущую пору жизни, говорили, что она была очень пикантна, и по секрету прибавляли, что ей вовсе не тридцать восемь лет, а сорок два года. Она вошла в белом пеньюаре, с маленьким флакончиком в руке, который она то и дело подносила к носу. Аматер со стороны женской красоты вроде моряка Жевакина не без удовольствия заметил бы приятную полноту рук, видневшихся сквозь тонкие рукава пеньюара, а также и весьма изящный выгиб шеи, несколько наклоненной вперед.

— Qu'avez-vous, Michele Vous paraissez agite, {Что с вами, Мишельe Вы кажетесь взволнованным (ред.).} — спросила она, увидев облако печали на олимпийском челе супруга.

Она была нежная жена и при виде этого облака совсем забыла неудовольствие, которое было овладело ею, когда человек, позвав ее в кабинет, отвлек от чтения Поль-Февалевых "Amours de Paris", {"Парижские любовные похождения" (ред.).} и заметьте, что она остановилась на самом интересном месте.

Господин Тупицын продолжал ходить по комнате и только бровями указал жене на лежавшее на столе письмо, примолвив:

— Прочти, матушка.

— Mais au nom du ciel, {Но во имя неба (ред.).} что такоеe Я не разберу этого барбульяжа… {Пачкотни, маранья (ред.).}

— То-то, барбульяжа! — произнес господин Тупицын, и в тоне его проглядывал упрек, хотя собственно упрекать жену больше, чем самого себя, не было никакой причины. — Вот что ты заговоришь, как Лукошкино-то с молотка продадутe

— Dieu de misericorde! {Боже милостивый (ред.).} Как это с молоткаe..

— Так! Уж оно описано; наш поверенный, Игнатий Парфентьич, кое-как успел вымолить у председателя, чтоб отсрочить продажу. Если мы не пошлем с этою же почтой денег, все будет кончено: опекунский совет не ждет — это не лавочник какой-нибудь.

— Ну что ж, надо послать, Michel.

Мишель горько усмехнулся.

— Давай, если есть, матушка, — сказал он, продолжая шагать по кабинету.

— Как давайe Да разве у нас нетe..

— Разве нетe Гм! Откуда же им быть-то, ты бы об этом подумала.

— Ах, Мишель! Я готова на все, но что я могу, я женщина! Возьми мои бриллианты.

— Ей-богу, ты, матушка, точно какое дитя пятилетнее. Возьми ее бриллианты! Какиеe спрашиваю я. Брошку, что лиe Ведь, кажется, должна бы помнить, что в фермуаре давно бриллианты не существуют, а вместо бриллиантов вставлено чорт знает что. В прошедшем году, не позже, дело происходило. Нужно было обед дать в день твоих именин, ну и… еще были кое-какие обстоятельства… Мог и места лишиться, если бы не… Да я тебе все это излагал тогда же!..

— Ах, Мишель! Я совсем потеряла голову при этом известии… j'ai tout oublie… {Я все забыла (ред.).}

— Да еще это не все, матушка…

— Как! Неужели еще что-нибудьe Ах, как замирает сердце; говори скорей, Мишель!

M-me Тупицына сделала мину, приуготовительную к слезам.

— Донос на меня какой-то подлец сделал.

— Quelle infamie! Une delation! {Какая гнусность! Донос! (ред.).} — могла только воскликнуть генеральша.

— Одно очень важное лицо едет ревизовать губернию и преимущественно должно обратить внимание на мою часть…

— Ну что жe Разве в твоей части есть что-нибудь такоеe

Господин Тупицын махнул рукой, как бы желая выразить, что с бабами толковать, только время попусту тратить.

— Эх, матушка, по-женски ты говоришь…

— Ну что ж! — возразила, обидевшись, m-me Тупицына. — Конечно, по-женски, certainement, {Конечно (ред.).} я женщина; как же я могу иначе судить: je ne suis pas versee dans ces sortes d'affaires. {Я не сведуща в делах этого рода (ред.).}

— Ну, вот и прогневалась. Хоть бы ты меня пощадила! Видишь, кажется, что на мужа со всех сторон бедствия, а ты еще тут обижаться выдумала. Вот ты лучше подумай, как тут обернуться… Ведь я знаю, что у этих господ первое дело в суммы свой нос совать.

Помолчав немного, он прибавил:

— Донесли, что я на казенные деньги обеды даю.

— И кто это донес, боже мой! — отозвалась m-me Тупицина, смягчившись.

— Кто. Мало ли у меня здесь друзей, доброжелателей! Я думаю, эта шельма Сеновалов. Ему хочется на мое место попасть. С прокурором они душа в душу… А у того весь Петербург родня…

— Что же делать, Мишельe

— Ума не приложу! В голову точно кто кулаками стучит. И ведь, как нарочно, еще недавно взял из сумм больше тысячи целковых. Нужно было с этими мошенниками купцами разделаться, а то они ничего отпускать не хотят. Ну и бал тоже, ты сама знаешь, не дешево обошелся. Нельзя же не поддержать себя… Ездим, ездим ко всем, а самим одного бала в год не дать…

— Верно, этот старикашка казначей проболтался, что ты у него берешь.

— Вот еще! Смеет он! Он сам отвечает. Нет. Может быть, это людишки мерзкие подслушали… Я давно говорю, что нужно квартиру переменить… Кабинет подле самой лакейской. Вот негодяй Степка теперь к прокурору поступил. Со зла, что я ему за три месяца денег не отдал, плетет, чай, там всякий вздор, а тот и рад, это ему на руку… Ведь это настоящая салопница, баба старая, всему верит, только сплетнями и живет. Это называется прокурор! Только на пакости его и хватает.

Господин Тупицын находился в сильном волнении.

— Занять, во что бы то ни стало занять нужно, — приговаривал он, махая так сильно шнурками халата, что чуть не задел бедного Сократа.

— Разве за купцами послать… Да ведь это скареды, иуды. Половиков еще сговорчивее. Да я ему и без того целые два года; должен за кучерские кафтаны и за басан к карете. Такой уж город подлый! Я думаю, во всей России подобного не най| дешь. Нет, чтобы кто подал ближнему руку, если видит его на краю бездны; еще, напротив, все норовят, как бы утопить тебя. А тоже христианами себя называют! К обедне по воскресеньям ходят!.. Когда это только господь вынесет меня из этого омута!

— Ах! Michel, quelle idee m'est venue! {Мишель, какая мысль мне пришла! (ред.).} К Подгонялову обратиться!

— Нашла кого! Он и то мой вексель чуть ко взысканию не подал. Этот хуже купцов. С теми, по крайней мере, не церемонишься. Сделает борода ребенка, поедешь к нему крестить, ну, он и доволен и ждет год. А эта скотина к себе уважения требует… Как же! Нельзя! Таможню ограбил.

— Попробуй однакоже. Может быть, нельзя ли как через губернаторшу на него подействовать; он, кажется, ее очень уважает… считает ее grande dame, {Важная дама (ред.).} — иронически прибавила m-me Тупицына. — Хороша grande dame, горничных девок в наказание около постели своей плясать заставляет! C'est impayable. {Уморительно (ред.).}

— Он вообще к женскому полу слаб, — заметил г. Тупицын. — Ужасно безнравственное животное.

— Ну, хочешь, я с ним пококетничаю, Мишельe Может быть, и отопрет свои сундуки.

— Эх, матушка! Кабы ты такая теперь была, как тогда, когда я за тебя сватался, ну, другое дело. Тогда бы ты хоть кого так разнежила. А теперь мы уж с тобой старики.

M-me Тупицына, казалось, не слышала этой фразы и, подойдя к зеркалу, охорашивалась. Видно, Александр Дюма-отец справедливо замечает, что у женщины в сердце есть всегда уголок, в котором она не стареется.

— Ну что ж, Мишель, решаешься послать sa Подгониловымe

— Толку-то в этом мало будет.

— Уж предоставь мне… je me mettrai en quatre, {Я расшибусь в лепешку (ред.).} и увидишь, что сладим дело.

— Ну, пожалуй, попытаться можно.

— Ты меня, смотри, не ревнуй, Мишель, — прибавила m-me Тупицына с обворожительною улыбкой.

Мишель только махнул рукой.

М-те Тупицына вышла и вскоре отправила казачка к Подгонялову с записочкой, написанною на палевой бумажке, с кружевными a jour {Ажурными (ред.).} ободочками, вложенною в самый изящный миниатюрный конверт и запечатанною облаткой с каким-то французским девизом около летящего голубка.

А сам г. Тупицын между тем, уперев локти в письменный стол и держа над глазами руки в виде зонтика, старался вникнуть в каждое слово лежавшего перед ним письма. В письме этом ясно значилось, что ревизор выехал уже и должен быть скоро.

Подгонялов не замедлил явиться на зов г-жи Тупицыной. Не буду в подробности передавать читателю всех средств, употребленных светскою, образованною дамой, чтобы тронуть загрубелое сердце собственника. Мольбы, слезы, вздохи, нежные взгляды — все было пущено в ход. М-те Тупицына оделась с необыкновенным вкусом, приняла позу, какую принимают всегда героини русских повестей, изображающих высшее общество; то есть она предстала капиталисту полусидящею, полулежащею на кушетке. Бледная ручка генеральши то и дело подносила к глазам батистовый платок. В будуаре были опущены розовые шторы, отчего лицо г-жи Тупицыной казалось не так желто, как обыкновенно, и несколько моложе. С искренностью, доходившею до наивности, рассказала она капиталисту плачевные обстоятельства своего Мишеля и проболталась даже, что он взял значительную сумму из казенных денег, причем заметила, что это могло погубить казначея, а мягкое и великодушное сердце ее супруга ничьей гибели не желает. Капиталист был, действительно, тронут доводами светской дамы и хотя сначала крепко заартачился, прикинувшись лазарем, у которого хоть весь дом обыщи, ни гроша не найдешь, но потом обещал подумать и поспросить у одного знакомого, дававшего деньги в рост. От г-жи Тупицыной он прошел в кабинет ее супруга.

VI

— А-а-аe Добрейший Геронтий Петрович! — воскликнул Михаил Максимович Тупицын, как будто явление капиталиста было для него совершенною неожиданностью.

— Мое всенижайшее почтение вашему превосходительству. Изволили меня требовать-с.

— Требоватьe.. Да, да!.. Видите ли, мой почтенный… вы… вы видели женуe

— Сию секунду только от Антонины Семеновны-с.

— Жена вам ничего не сообщалаe

— Как же-с, то есть это насчет займа-с.

— Ну да, ну да! Выручи, голубчик Геронтий Петрович, — сказал г. Тупицын, пожимая руки капиталисту. — Хоть за мной и есть… там… но уж все вместе отдам, в самом непродолжительном времени. Вот из Петербурга должен получить месяца через три порядочный куш. Тяжба там у меня, ну, и совсем решено в мою пользу. Только теперь-то вот обернуться нечем, как рыба об лед бьюсь. Пожалуйста, выручи, Геронтий Петрович! До зарезу нужно.

И при этом Михаил Максимович сделал известный жест, как будто перерезывает себе горло.

— Отчего же, ваше превосходительство, и не выручить ближнего-с; это даже и долг христианский повелевает-с.

— Я никогда, почтенный мой Геронтий Петрович, не сомневался, — произнес самым задушевным тоном г. Тупицын, — что у тебя в тысячу раз больше христианского чувства, чем во всех здешних тузах… Только на словах они все друзья… покуда их обедами кормишь.

— Это точно бывает-с, ваше превосходительство! Нет-с, я не так… Отчего же, коли можно, отчего не извлечь из бедственного положения-с, тем более что вы не кто другой-с, ваше превосходительство.

— Так я могу рассчитывать, почтенный Геронтий Петрович, аe

— Постараюсь, постараюсь, ваше превосходительство. У меня в настоящее время, ей-богу, ни копейки не найдется-с, кроме разве того, что на мое скудное существование оставлено-с. Но уж я для вашего превосходительства постараюсь, все силы употреблю.

— Постарайтесь, голубчик Геронтий Петрович! Век не забуду вашего одолжения.

— Только изволите ли видеть, ваше превосходительств, у меня тоже к вам будет всепокорнейшая просьбица-с.

— Что такое, что такоеe — быстро спросил господин Тупицын. — Я все… изволь… что только от меня…

— От вас, единственно от вас, ваше превосходительство, иначе бы и затруднять не осмелился.

Михаил Максимович очень обрадовался, что и капиталист в нем имел нужду. Ему казалось, что сам бог устраивает все это так кстати.

— Все мы, как ваше превосходительство изволили сами выразить, обязаны, по долгу христианскому, взаимно помогать друг другу. Это в писании так значится.

— Ну да, ну да! В чем же силаe

— Не оставьте, ваше превосходительство. В ваших руках, смею доложить-с, счастие целой жизни моей находится.

— В моих рукахe

— В ваших, и ничьих более. В законный брак вступить имею вожделение-с.

— Вот как! Ну что же, посватать, что лиe Или посаженым отцом бытьe Изволь, изволь, Геронтий Петрович: будь у меня дочь, я бы тебе ее с руками отдал.

— Много признателен, ваше превосходительство, — отвечал Подгонялов, низко кланяясь. — Только я не насчет того, чтобы в посаженые отцы ваше превосходительство просить-с: тут совсем иного рода казус вышел-с. Казначея Агапова изволите знать, ваше превосходительствоe

— Ну, как же! Ну…

— Так вот его дочка-с… сильно зацепила ретивое, ваше превосходительство.

— Ну, и прекрасно! Это доброе дело, коли ты за богатством не гонишься. Отец, чай, и во сне не видал такой партии, радешенек!

— То-то и удивительно, ваше превосходительство, что в нем-то главная загвоздка и есть, главное-то препятствие.

— Что-о-о! Неужели не хочетe

— За другого, изволите видеть, просватал-с; за Шатрова, за учителя.

— Какая глупость!

— Истинно не могу в толк взять, ваше превосходительство, какие он при этом виды питаетe

— Странно, очень странно. Но что ж я-то тут могуe Семейные дела до меня не относятся.

— Оно действительно, ваше превосходительство, не относятся, но опять, с другой стороны если взять, то и относятся-с.

— То есть как же это с другой стороныe Я что-то не понимаю.

— Да со стороны, если можно так выразиться-с, начальственной-с. Потому как вы ему теперь начальник будете, ваше превосходительство, то в вашей власти ему всегда приказать: сделай, мол, то-то; я тебе приказываю.

— Но как же приказать дочь-то выдатьe Это ни с чем несообразно, Геронтий Петрович.

— Как несообразно, ваше превосходительствоe Ведь его судьба некоторым образом вся от вас зависит. Конечно, все мы в руцех божиих, но после бога — в начальнических.

— Конечно, я могу употребить свое влияние, положим, это так. Ну, а если не согласится, что ж я с ним буду делатьe Ведь не на костре его жечь… отдай, да и только! Ведь мы не во времена инквизиции живем.

— Жечь не жечь, ваше превосходительство; зачем жечьe А припереть его эдак хорошенечко к стенке не помешает! Осмелюсь повторить, ваше превосходительство, ведь он в вашей совершенно власти, как есть в вашей. Ведь на волоске одном висит от погибели. Если вам только благоугодно будет, можете его хоть сейчас под суд-с. И солдатом будет-с. А пятидесяти-то лет начинать лямку тянуть, оно не так-то аккуратно…

— Да что ты мне тут поешь, Геронтий Петрович, под суд, в солдатыe.. Да за что же я егоe..

— Как за что, ваше превосходительствоe Антонина Семеновна сами мне изъяснить изволили, что у него в казенных деньгах сильный недочет-с, — сказал Подгонялов, переминаясь и вертя в руках картуз.

Господин Тупицын вытаращил глаза. Он понял, что его супруга брякнула капиталисту даже то, чего и не следовало.

— Недочета нет, это вздор, — возразил он, сконфузясь. — Я у него брал, это так: но я надеюсь, — прибавил он с чувством собственного достоинства, — что вы не считаете этих денег пропащими.

— Сохрани меня творец всевышний иметь подобную мысль! Как я осмелюсь, ваше превосходительство, помилуйте! Я только полагал, что, может быть, к приезду-то ревизора вы не изволите успеть пополнить-с, так как теперича нуждаетесь в капиталах; сумма тоже немаловажная-с.

— Так если б я не пополнил, я отвечать буду, никто другой, — продолжал гордо господин Тупицын.

— Точно так-с, конечно-с… если расписки есть у него-с.

— Разумеется, есть.

— А мне Антонина Семеновна выразили, что вот, мол, добрый какой казначей, без расписки дал, а его вдруг погубить теперича… Так я поэтому только и осмелился заметить…

— Если я не дал еще расписки, так единственно потому, что не успел. Я дам, непременно дам сегодня же.

— Это конечно-с, время не ушло. Только не лишнее ли это будет, ваше превосходительствоe Во-первых-с, давать он не имел ни под каким видом права; а во-вторых, не все ли одно, что вы словесно объясните при ревизии, что деньги вами взяты, что он расписку предъявит. Впрочем, мое дело сторона-с. Так вашему превосходительству не угодно будет снизойти на мою всепокорнейшую просьбицу-сe

— Я все-таки не взял в толк хорошенько, чего вы именно желаетеe..

— Дело простое, ваше превосходительство. Вы его только постращать при чиновниках извольте-с. Ведь это не то, что погубить, — постращать только, что если, мол, ты не найдешь денег к такому-то сроку, так я, мол, тебя под суд. Ну, а уж я тем временем дельце-то обделаю. Скажу, хочешь, Василий Степанович, выручу, отдай дочку. А не отдашь — пропадешь. Наденут амуницию.

— Да помилуйте, как же я постращаю его, когда деньги я сам бралe

— Да кто же это знает, ваше превосходительство, что вы изволили взятьe А может, он и сам растранжирил. Ведь документа нет-с.

— Да ведь это подлость! Ведь он мне в лицо плюнуть может!

— Вашему-то превосходительствуe Что это вы, господь с вами, ваше превосходительство, да виданное ли это дело-с! И подлости тут тоже никакой я не вижу, осмелюсь доложить… Ведь мало ли что нынче подлостью называют-с! Так на все и смотреть-с! Уж нынче век такой-с, только и смотрят — как бы тебя подлецом обозвать. Эдак, пожалуй, и жить совсем нельзя будет, если всего бояться… Ведь говорят же вот, что обеды давать, а купцам не платить по счетам тоже подлость. С просителя благодарность взять — подлость; от казны чем ни на есть пользоваться — подлость. Так много ли после этого, сами вы рассудить извольте, ваше превосходительство, честных людей на свете божием останетсяe А впрочем, как вашему превосходительству будет угодно, только уж и я насчет своего содействия к уплате недоимок в опекунский совет обнадежить не могу, если со стороны вашей не последует такого же желания оказать мне ничтожное одолжение.

Капиталист произнес последние слова твердо и решительно. Прежнее унижение и подобострастие вдруг исчезли. Он говорил, как с равным. Г. Тупицын взглянул на него исподлобья и стал ходить по комнате. По физиономии его можно было догадаться, что в нем совершалась борьба.

"И ведь дернул же чорт жену все выболтать этому мошеннику, — думал он про себя: — ну к чему было изъяснять, на что деньги. Сказала бы, что в совет нужно послать. А почему он там знает, много ли на мне недоимки".

Но обстоятельства сильно прижали господина Тупицына, а выхода не представлялось. Он отпустил Подгонялова, сказав, что подумает.

— Вы только это сообразите, ваше превосходительство, — заметил, откланиваясь, капиталист, — что ведь вы не вред ему, а добро некоторым образом делаете-с. Своего счастья не понимает. Да у меня его дочери такое житье будет, что и принцесса иная не отказалась бы… А за учителем она что увидитe.. Гол как сокол.

Оставшись один, г. Тупицын долго думал. Сперва он изыскивал в уме своем все средства, как бы выйти из своего положения без помощи капиталиста. Он перебрал в памяти всех знакомых, на которых могла бы быть хоть какая-нибудь надежда. Но всем им он оказался уже должен; а многие роптали на него и даже тревожили его просьбами об уплате. Получить он ниоткуда не ждал, по крайней мере в скором времени. Тяжба у него, действительно, была в Петербурге, но в его ли пользу или в пользу противников она решится, это оставалось еще во мраке неизвестности. Круто, больно круто приходилось почтенному сановнику города Боброва. Ясно было, что патриархальность нравов и чистейшая любовь, связывавшая когда-то всех граждан этого города, начинали испаряться и уступать место общественному разладу и враждебному столкновению интересов, свирепствующих в странах цивилизованных. С одной стороны — доносчики, с другой — кредиторы. Каждый сует свой нос куда не следует, каждый подкапывается под твое спокойствие, под твое домашнее благосостояние. Плохо, очень плохо! Когда все предположения занять у знакомых оказались неосуществимыми, он приступил к основательному анализу подгоняловского проекта. Сначала проект этот до глубины души возмутил г. Тупицына. Но потом, вникая глубже в сущность дела, он нашел, что тут, действительно, не было ничего такого, особенно заслуживающего порицания. Ведь казначея только постращают. Ничего больше. А для дочери его, конечно, гораздо выгоднее быть за капиталистом, чем за каким-нибудь мальчишкой. Если она в него влюбилась, это еще не беда. Любовь — вздор. Родители сами должны делать выбор своим детям, а потворствовать романическим склонностям глупо… Родители, которые не видят, где счастие их детей, которые слабы с ними, недостойны великого названия родителей. Если б, например, у его превосходительства были дети, он бы знал, как себя держать с ними. Его бы не упрекнули в слабости. Слабость не любовь. Любовь должна быть разумна, основательна, положительна. Господину Тупицыну, по мере того как он переходил от рассуждения к рассуждению, стало даже казаться, что он делает казначею благодеяние, что играет роль провидения в отношении к нему. Ведь вся эта острастка, ведь это только комедия, ведь деньги-то все-таки господин Тупицын внесет… когда будут, конечно. А между тем устроится судьба девушки. Сам казначей, бедный старик, будет обеспечен. Он уж довольно служил, ему нужно провести эти несколько лет, что ему осталось жить, в довольстве. Решительно Михаил Максимович Тупицын будет виновником его счастья. Он сам будет его благодарить впоследствии. А для благородного сердца так неизъяснимо отрадно быть виною чужого счастья!

Михаил Максимович утешился и даже был очень рад, что не дал еще расписки. Когда вошла в кабинет Антонина Семеновна, чтоб узнать, чем кончилось совещание с капиталистом, муж хотел было распечь ее за неуменье вести переговоры, но передумал и решился лучше предложить на ее суд предложение Подгонялова. Не без запинки, не без замирания сердца начал он излагать дело; но потом, по мере того как входил в предмет свой, речь его становилась все плавнее и плавнее и, наконец, получила даже некоторый оттенок высокого красноречия. Г-жа Тупицына любила вообще, когда хорошо говорят, в особенности когда оратором был ее супруг, и потому невольно поддалась обаянию этой речи; французские романы развили в ней любовь к хорошему слогу.

Сказать по правде, она не совсем поняла, в чем именно состояла эссенция изложенного ее супругом, умевшим облечь свой рассказ в весьма витиеватую форму; но так как тут была замешана девушка, которой участь нужно устроить, являлось затруднительное положение, из которого нужно выбраться, и как Михаил Максимыч нарисовал даже трогательную картину старости казначея, окруженного всеми земными благами, изливающимися из сундуков капиталиста, то Антонина Семеновна осталась очень довольна, и ей показалось даже, что она читала что-то подобное у Гандракура или Фудраса.

Получив совершенное и полное согласие супруги действовать по своему усмотрению, г. Тупицын окончательно успокоился, и нежная чета, после очень долгого и сладкого поцелуя, рассталась в том приятном расположении духа, какое овладевает человеком, внезапно избегнувшим опасности или уплатившим долги, из которых он не мог выбраться всю жизнь.

VII

Весть о близкой ревизии стукнула молотком в сердца чиновников, подведомственных господину Тупицыну. Все взволновалось, закопошилось, принялось судить и рядить. Молодежь, не любившая Тупицына за его частые распеканки и особенно за придирчивость к длинным волосам, которые он считал поползновением к вольнодумству, признаком буйства и непокорности, преисполнилась надежды, что кабан слетит, как они выражались. Мужи, украшенные пряжками и неразлучною с ними опытностью во всех делах административных, приняли известие с подобающим достоинством. Видали они на своем веку разных ревизоров. Сходило с рук прежде, сойдет и теперь. Казначея приезд важной особы тоже смутил сначала, но, полный неколебимой веры в строгость правил господина Тупицына, он вскоре успокоился и только на другой день осмелился снова зайти за распиской. Его почему-то не допустили к Михаилу Максимовичу.

Между тем господин Тупицын объявил, что он намерен ревизовать сумму. Казначей был в полном убеждении, что Михаил Максимович или вынет из бокового кармана недостающие деньги, или как-нибудь так ловко сочтет, что они все окажутся налицо.

Он обманулся. Ни того, ни другого не последовало. Господин Тупицын, недосчитавшись денег, устремил на казначея один из тех недоумевающих, вопросительных взглядов, которые для подчиненного хуже, чем для жида-контрабандиста ружейный выстрел.

Вся физиономия господина Тупицына выразила из себя знак вопросительный. Казалось, так и хочет она сказать: что это значит, аe Отвечайте мне, что это значит, аe Немой вопрос господина Тупицына был страшнее всякого карающего слова. Чиновники с трепетом и замиранием сердца посматривали друг на друга. Казначей был бледен, как лист бумаги. Когда он заикнулся было, что его превосходительству известно, где деньги, господин Тупицын вскипел благородным негодованием и разразился потоком самых страшных укоризн. Он даже усомнился, в здравом ли уме находится казначей, и вопросительно взглянул на чиновников, которые, в свою очередь, взглянули на казначея. Заключил всю эту сцену господин Тушщын очень драматически, воззванием к своим подчиненным, прося, чтоб они сказали, считают ли его способным на похищение казенной собственностиe.. Им отдавал он на суд свою совесть, ничем не запятнанную в течение тридцатипятилетней службы!

Молодые чиновники с длинными волосами, называвшие его кабаном, хотя и очень бы желали сказать: "считаем", но, будучи храбры более в бильярдной, чем в присутствии господина Тупицына, тоже отвечали выразительным пожатием плеч и киванием головы.

Господин Тупицын взмиловался над казначеем и приказал ему в течение недели пополнить сумму или не ждать уже от него пощады.

Возвратился домой казначей сам не свой. Бледность, холодный пот, проступавший на лбу, выражение глубокой скорби в чертах, все это страшно встревожило бедную Машу, платившую отцу за его безграничную привязанность привязанностью не менее сильною. Первый ее вопрос был: "Не болен ли ты, отец, не напоить ли тебя горячимe" Но старик только молча покачал головой. Маша продолжала допрашивать, что с ним, но не добилась никакого положительного ответа. Он отделывался общими фразами: "так, что-то устал, долго проморили в присутствии". Нелегко было обмануть девушку; сердце говорило ей, что тут что-то не ладно. Она всматривалась в глаза старика и ясно читала в них тяжкую, мучительную думу. Зная, что он бессилен против ее ласк, она обнимала его, прижимала лицо свое к его морщинистым коричневым щекам, умоляя не скрывать от нее, что было причиной положения, в котором он находился. Старик искусственно, напряженно смеялся, приговаривая:

— Вот пристала, дурочка, — да что ты, в самом деле, нашла во мне такогоe.. Каким господь создал красавцем, такой и есть.

Но улыбка, сопровождавшая эти слова, так не шла к ним, что больно было смотреть на нее. Она как-то судорожно подергивала губы старика. Страх и тревога все глубже и глубже закрадывались в сердце Маши… Видя, что старик решительно не поддается на ее вопросы, она хотела послать за Шатровым, в надежде, что, может быть, ему удастся лучше, чем ей, выведать, в чем дело. Но старик ушел к себе в комнату, сказав дочери, что хочет часик-другой соснуть. Оставшись одна, Маша впала в раздумье. Предположения и вероятные и несбыточные одно за другим теснились в уме ее. Не распек ли его начальник, думала она между прочим: но за что жеe Кажется, они жили в ладу, и старик делал Тупицыну одолжения, на которые не всякий решится. Часто в наших догадках мы очень близко подходим к истине, а она все-таки ускользает от нас. Так было и с Машей. Но, впрочем, трудно, чтобы чистая, неопытная в знании людей душа ее могла допустить предположение о том, что случилось на самом деле с ее отцом.

Немало передумал и старик, лежа на своей постели с закинутыми за голову обеими руками и взором, неподвижно устремленным в потолочную балку. То ему представлялось все происходившее с ним каким-то безобразным сном, и он не верил себе, точно ли это случилось действительно; то он старался убедить себя, что его превосходительство только пошутили, что это все не более, как комедия. Не может же серьезно произойти такое страшное дело! Он надеялся, что господин Тупицын завтра же пришлет за ним или даже сегодня и скажет: "Ты, братец, на меня не сердись… это я так только, у меня, видишь, не нашлось денег еще, но через неделю я вложу, непременно вложу; а что я тебя распек, это ничего! Это я только так, по наружности, я тебя зато к награде представлю". Голова бедного казначея трещала от вторжения в нее разных мыслей. Наконец он не выдержал, украдкой вышел из своей комнаты, чтобы не видала Маша и не стала бы опять допрашивать, набросил на плечи шинелишку, самым осторожным образом надел калоши и пошел к его превосходительству, где надеялся окончательно разрешить свои сомнения. Господина Тупицына не было дома, а ее превосходительство почивали, потому что не так здоровы. Долго бродил он после этого визита по городским улицам без цели и мысли, как помешанный. Он опомнился только, когда миновал заставу, и там уже, где кончались дома и начинались длинные заборы и огороды, повернул домой.

В отсутствие его явился к нему в дом Подгонялов. Узнав, что хозяина нет дома, он пожелал увидеться с Марьей Васильевной. Маша не приняла бы его в другое время, чувствуя к нему неодолимое отвращение, но надежда узнать что-нибудь об отце заставила ее выйти к гостю.

Капиталист скорчил самую плачевную мину, к чему его физиономия оказывала большую способность. Маша тотчас угадала, что он является недобрым вестником.

— Достойнейшего Василия Степановича нету дома-с, — произнес Подгонялов каким-то жалобно-пискливым голосом, держа, по обыкновению, голову несколько набок.

— Я и не видела, как он вышел, — отвечала Маша. — Верно, по делу какому пошел. Он в эту пору редко уходит.

— Не позволите ли, многоуважаемая Марья Васильевна, пообождать немножечко-с, ибо я имею до них самонужнейшее, не терпящее отлагательства дельце-с.

— Подождите.

Она указала на кресло. Подгонялов сел, глубоко вздохнув. Маша поместилась у окна за работой.

— Не ожидали, надобно полагать, — произнес Геронтий Петрович, помолчав с минуту, — Марья Васильевна-с, такого примерного, можно сказать, несчастия-с с вашим достойным батюшкой-с.

Маша побледнела. Она чувствовала, как будто ножом кто-нибудь хватил ее в самое сердце. Дурные предчувствия начинали сбываться; но она притворилась, что знает все, чтобы заставить Подгонялова высказаться.

— Что делать, — произнесла она дрожащим от волнения голосом: — видно, так богу угодно… — И в эту минуту мысленно обратилась к тому, чье имя произнесла: "Господи, не дай мне услышать что-нибудь ужасное, спаси моего бедного отца!"

— Ведь бывают же такие изверги-с, — продолжал Подгонялов: — воспользоваться доверием, добротою честнейшего человека-с и расставить ему эдакие тенета-с. Подлинно, нет нынче правды на земле-с! В ком и искать ее после этого!

Маша молчала, смутно догадываясь, в чем дело.

— Что теперь предпринятьe — сказала она, наконец, едва слышно.

— Да что, Марья Васильевна, осмелюсь доложить-с, предпринимать тут нечего-с, как только внести всею полностью сумму-с. Поверите ли-с, весь город соболезнует, всякий, конечно, уверен-с, что не батюшка же ваш воспользовались этим кушем, им на что-с! Известно, в чьи лапы все пошло-с, только что выражать-то это открыто многие опасаются-с.

Маше все стало ясно. Еще недавно Шатров в ее присутствии уговаривал отца ее быть осторожнее относительно денег.

— Господи, господи! Где это отец возьметe Он погиб, погиб совершенно!

Слезы хлынули из глаз девушки.

— Действительно, найти трудновато-с. Народ нынче не податлив на деньги стал. Если б еще под залог, под серебро, например, или другие какие ценные вещи, так можно бы, а то нет, трудновато-с.

— Чем же все это может кончиться, скажите мне, если отец не добудетe

— Конец очень неблагоприятный может быть для родителя вашего-с, Марья Васильевна, таить не стану-с, ибо к чемуe

— Ну что же, что с ним сделают, говоритеe

— Да под суд пойдут; от должности, следовательно, отрешены будут. Должны теперь в заключении все это время находиться. А потом… ох, ох, ох (он возвел к небу глаза), потом уж лучше и не думать, Марья Васильевна-с! Такое может произойти бедствие-с… в солдаты, а то и хуже-с…

Закрывшись руками, Маша горько плакала.

— Вы не извольте так себя убивать, Марья Васильевна, — сказал Подгонялов: — еще бог милостив, может, как и поправится дело-с.

— Как, как поправитсяe — говорила Маша сквозь слезы. Потом отерла лицо и прибавила: — А что, если я пойду сама к этому злодею, если выскажу ему, что его поступок низок, бесчестен, подл: может быть, мои слова его усовестят, ему стыдно будет смотреть на мои слезы…

— Эх, Марья Васильевна, полноте-с! Какой тут стыд-с. Да разве у таких людей есть стыдe Да вас, смею доложить, и не допустят к ним-с.

— Я буду стоять у них в сенях до тех пор, пока не увижу его. Весь день, всю ночь простою. Выйдет же когда-нибудь, уж я добьюсь этого.

— Не дозволят-с, Марья Васильевна, не дозволят-с. Швейцар не дозволит в сенях стоять.

— Так научите же, дайте совет; вы старше меня, опытнее. Что ж мне делатьe Я на все пойду, чтобы спасти отца.

— Если вы так изволите говорить-с, то, действительно, средство есть-с и в ваших руках находится-с, Марья Васильевна.

— В моих рукахe Так что ж вы давно не говорили, что ж вы меня мучили понапраснуe Коли в моих руках, стало быть отцу нечего бояться.

— Не посмел-с, Марья Васильевна, не посмел; а средство есть. Я сам готов внести за родителя вашего…

— Выe — Она устремила на него пристальный взгляд, стараясь вычитать, что скрывается за этим предложением. Она знала, что даром он ничего не сделает.

— Точно так-с, я-с.

Он умильно посмотрел на Машу, и этот взгляд сказал ей все.

— Я понимаю, — произнесла она, встав с места: — вы хотите, чтоб я вышла за вас, тогда вы выручите из беды отца. Хорошо. Если никакого другого средства не сыщется, я согласна. Я сказала уж, что я готова на все для отца, и не отопрусь от своих слов. Но только, повторяю, одна крайность может заставить меня выйти за вас. Я сперва употреблю все средства, все усилия, чтобы помочь ему иначе, потому что видеть меня женою вашей будет ему почти так же больно, как быть опозоренным, не сделав ничего бесчестного. К какому дню он должен внести деньгиe

— Через неделю, Марья Васильевна, через неделю беспременно-с. Через десять дней ревизора ожидают-с.

— Накануне назначенного дня вы узнаете мой ответ.

Она вышла. Подгонялов постоял еще несколько минут на одном месте, кусая себе губы, и потом также отправился восвояси.

"Теперь не уйдешь, голубушка, — говорил он себе, сходя с крыльца. — Поищи-ка других-то средств. Прытка больно! Дай срок, приберем тебя к рукам, шелковая выйдешь!"

Маша между тем послала за Шатровым. Когда он явился и она рассказала ему, он, во всем безусловно ей веривший, на этот раз усомнился в справедливости слов ее и начал уверять, что до нее как-нибудь неверно дошла эта история, что этого быть никогда не может. Хоть он и не глядел на действительность сквозь розовую, идиллическую призму, но ему казался, однакоже, несбыточным такой случай. Маша сначала скрыла от него предложение Подгонялова, но когда Шатров продолжал настаивать на своем, что тут что-нибудь да не то, она нашлась вынужденною передать ему от слова до слова свой разговор с Подгоняловым. Кровь бросилась в лицо молодому человеку от негодования. Он увидел вдруг все в ином свете. То, чему он сначала не хотел верить, сделалось для него вдруг возможным. Это непременно устроено Подгоняловым, чтоб овладеть Машей, подумал он, и злость закипела у него в сердце.

В первые минуты волнения при каком-нибудь известии, возмутившем глубоко душу нашу, мы никогда не в состоянии придумать действительных мер, чтобы помочь горю. Мы теряем голову и исключительно поддаемся возникающему в нас чувству. Так и Шатров в пылу негодования хотел бежать к Подгонялову и под дулом пистолета заставить его отказаться от своих намерений, хотел опозорить перед целым обществом Тупицына, и когда Маша, долго сидевшая молча, прервала его, кротко и нежно произнесла:

— Ты слишком встревожен, Андрей, ты не помнишь себя… Это все не поможет… У нас с тобой есть одно только средство…

Он не выдержал… Мысль, не досказанная Машей, вызвала на глаза его слезы, и, бросившись перед ней на колени, он с отчаянием воскликнул:

— Я не уступлю тебя никому, моя Маша! Никому, никогда!

— Полно… успокойся, — шептала Маша, сама глотая слезы и прижимая голову его к груди своей.

Приникнув лицом к коленям ее, он несколько минут оставался недвижим. Дыхание сперлось от слез в груди его. Он не в состоянии был сказать слова.

Наконец он встал, отер лицо свое и, стараясь казаться спокойнее, произнес:

— Прости меня, ради бога, друг мой! Вместо того чтоб успокоить тебя, подать тебе совет, я еще больше навожу на тебя тоску своим малодушием, своим ребячеством… видно, я годен на словах только проповедовать твердость…

В дрожащем голосе Шатрова еще слышались следы слез.

— Нет, Андрей, я знаю, я убеждена, что ты не отступишь и на деле от тех правил, которые внушал мне… Если нужно будет, ты сумеешь отказаться от меня. Ты поймешь, что я должна пожертвовать нашим счастьем — счастью отца.

— Не говори ты мне этого, Маша, молю тебя ради всего, что для тебя дорого; мы найдем средство… добудем денег…

— Гдеe

— Я обегаю весь город.

— И нигде, не найдешь. Деньги не ничтожные; кто даст, кто поверит намe

— Бог поможет…

— Стоим ли мы того, Андрейe

— Он с теми, кто сильно любит…

— Но мы должны быть ко всему готовы, Андрей… До срока осталась неделя, и если мы не найдем денег…

— Найдем, найдем, может быть брат пришлет…

— Так скоро нельзя ждать, ревизор должен быть через десять дней.

— Не теряй надежды до последней минуты, Маша! Авось все устроится.

Разговор их был прерван приходом отца. Увидев покрасневшие от слез глаза Маши и волнение на лице Шатрова, старик понял, что им все известно. В первый раз еще увидел он дочь свою убитую горем, и сердце его болезненно защемило. Думая ее успокоить, он принялся шутить:

— Ну, что вы тут, аe Никак горевать вздумали; не сметь у меня, ни, ни!.. Видно, вам вздору натолковали, а вы и взаправду поверили, это все шутка, слышите…

— Полно, отец, — сказала Маша. — Не обманывай нас. Вместе мы, может быть, лучше придумаем что-нибудь.

— Что придумыватьe Нечего. Я тебе говорю, ничего не будет. Его превосходительство пошутили.

— Ты считаешь меня ребенком, отец, не имеющим ни капли твердости, и боишься высказать предо мной правду…

— Ну вот! Дурачок ты эдакий. Говорят тебе, нет тут ничего такого. А хоть бы и случилось что… все господь бог посылает, он же и выручает, коли на него надеяться будешь; только надейся, вот что! Не унывай только. Ну, отдадут под суд. Ну что жe Мало разве под судом находится и безвиннее насe Может, и оправдаюсь; а не оправдаюсь, так места лишусь, вот и все. Ну что жe С вами жить буду; дадите отцу-старику приют да хлеба кусок.

Хотя старик, говоря эти слова, старался придать своему голосу тон беззаботности, но это не удавалось. Видно, и самому ему тяжело стало, наконец, играть эту комедию, потому что, потолковав еще несколько минут, он отправился к себе. Вскоре ушел и Шатров.

Оставшись одна, Маша пошла взглянуть, что делает отец. Дверь в его комнату была заперта. Она приложила к ней ухо, и до нее достиг шопот молитвы, прерываемой земными поклонами и порою всхлипываньем…

VIII

Напрасно Шатров бросался во все стороны, чтобы найти денег. Только советами да соболезнованиями угощали его те, к кому он прибегал. Напрасно ломал он себе голову, изыскивая других способов помочь беде. Выхода не представлялось никакого. Он похудел в эти дни. Мрачное чувство отчаяния, овладевшее им при мысли, что ему придется отказаться от Маши и видеть ее за существом, ненавистным ей, могло сравниться только с тем разве, что должен испытывать человек, которого хоронят заживо, который слышит, как заколачивают крышку гроба, и не может пошевельнуться. И в самом деле, он чувствовал, что присутствует при похоронах своего счастья, лучших надежд своих. Назначенный срок между тем приближался. Оставалось только два дня. Подгонялов не являлся в дом казначея и ждал, с полным убеждением, что его не минуют. Он уж успел пронюхать, что Шатров не добыл денег, и потому видел себя близким к предположенной цели. Его не обманули ожидания…

В понедельник ждали ревизора, а в субботу было назначено Тупицыным последнее, окончательное свидетельствование суммы, после которого казначей уже не мог рассчитывать на снисхождение начальника.

В четверг вечером Маша вошла в комнату отца. Ему нездоровилось. Он не выходил целый день и сидел в покойном кресле. Перед ним на столе открыта была какая-то церковная книга в кожаном переплете с медными застежками.

— Я к тебе, отец! — сказала Маша, стараясь сообщить более твердости голосу, изменявшему ей.

— Что, Машуточка, скажешьe Что, родная мояe — отвечал старик, повернувшись к ней лицом.

— Я пришла сказать тебе о своем решении.

— О каком это об решении, голубчик мойe

— Подгонялов был у нас как-то без тебя, сватался за меня… Я ему дала слово.

Старик, взволнованный этими словами дочери, быстро отодвинулся на своем кресле.

— Что ты, что ты, Маша, господь с тобой! В здравом ли ты рассудкеe Как это слово далаe.. Я не знаю… ты это шутишь, что лиe

— Нет, отец, не шучу, я решилась твердо.

— Какe Как решиласьe А Андрей-то Борисыч, ты что это, Машенькаe

— Андрей… что жe Погорюет, погорюет, да и забудет.

— Да полно, Маша, как забудет… Он такой хороший человек, учил тебя и все… Да и сама ты его крепко любишь, не знаю я развеe

— Мало ли что! Обживусь и к Подгонялову привыкну.

— Ни, ни, ни, Машуточка! На это и благословения моего тебе не будет.

— Это нужно, необходимо нужно, отец. Я тебе говорю, что я слово дала, а изменять слову, ты сам знаешь, грешно.

— А разве Андрею Борисычу слова не даноe Ты это не так что-то говоришь, Маша.

— Он согласен, чтоб я взяла назад свое слово.

— Машенька, голубчик, душенька!.. (Старик сделал было движение, чтобы встать, но Маша удержала его и села у ног его на шкатулку, которую выдвинула из-под стола.) Я знаю, я вижу, родная ты моя, это ты для меня… Это Подгонялов нашим горем пользуется и склонил тебя, что вот, мол, для отца…

— Ну что ж, если и так… разве я не дочь тебеe Разве бог послал бы мне счастье, если б я отдала тебя на погибельe

— Да какая же тут погибель, Машенькаe

— Перестань, теперь незачем хитрить; ты видишь сам, что это не шутки Тупицына; так не шутят. Он гадкий человек. Посмотри на себя в зеркало, ведь ты в эти дни совсем другой стал; тебя истомила кручина, а ты говоришь, что ничего. Ведь нам неоткуда ждать спасенья…

— Ну что ж, ну, под суд! Так лучше в каторгу пойду, а твоего века загубить не дам Подгонялову. Ведь ты не любишь его, не любишь, аe.. Я знаю…

— Живи не так, как хочется, а так, как бог велит.

— Так разве бог велит родную дочь, детище свое, на жертву отдатьe Ни, ни, и не думай, Машуточка!

— Я решилась, отец, я тебе сказала. Чем же ты меня на жертву отдаешьe Я сама иду за Подгонялова, не ты принуждаешь. Сначала, я сама знаю, мне тяжело будет, горько, ну, а потом привыкну… Господь меня поддержит; не одна я не по любви выхожу. Многие из-за богатства и без всякой нужды идут.

— Да он не под пару тебе. Ты у меня не алчная на деньги была. Я не чужой тебе, знаю, какова ты есть.

— Я только долг свой исполняю; так господь велел. "Чти отца твоего…"

— А ты думаешь, мне лучше, что ли, будет, чем под суд-то итти, смотреть, как старый муж твой век заедает. Нет, Машуточка, я такого греха на душу и брать не хочу. Ведь он старик, Маша; ведь он в отцы тебе потрафит.

— Ну что ж, пускай любит меня, как отец… как ты любишь…

Она поднесла руку его к губам своим, потом, встав с места, сказала твердо:

— Дело кончено. Я должна быть его женой, хоть бы ты и не дал своего согласия. Я решилась.

И вышла из комнаты отца.

Разговор с дочерью лег камнем на душу старика. Мысль, что он будет причиной несчастия дочери, которою он жил и дышал, которую любил так, как только способна была любить душа его, дочери, которая одна в целом мире любила его, — мысль эта терзала, мучила, рвала бедное старое сердце. Он не сомкнул глаз во всю эту ночь. Образ дочери, бледной и заплаканной, то и дело стоял перед ним, и внутренний голос шептал ему: "Ты убил ее, ты сгубил ее молодые годы". Он вскакивал с кровати, зажигал свечу и принимался ходить по комнате, то молча, то рассуждая сам с собой, задавая себе вопросы и отвечая на них. Порой он бросался вдруг на колени и молил, чтобы бог вразумил его, чтобы не допустил дочь его до страшной жертвы.

— На заклание веду агнца; на заклание, — шептал он про себя. — Взмилуйся надо мною, господи! Спаси ее, мою ненаглядную, мое сокровище.

Не легче было и бедной Маше. Она боялась и подумать о том, что ждет ее в будущем. Ей страшно было приподнять уголок этой завесы, за которою скрывалась картина ее семейной жизни с Подгоняловым. Только одно горе, злое, безвыходное горе предвидела несчастная девушка. Но она покорилась судьбе своей и готова была на все. Несколько раз порывалась и она молиться, но молитва не шла на уста ее. Слишком едкую, жгучую боль ощущала она в сердце. Словно змея впилась в него и сосала из него кровь. Только от времени до времени устремляла Маша полный мольбы и отчаяния взор на строгий, божественный лик спасителя, как бы прося пощады своей молодости, своей любви.

Долго, долго сидела она в раздумье, не чувствуя, не замечая, как слезы текли по лицу ее. Наконец, опомнясь, она придвинулась к письменному столу и взяла перо. Нелегко было ей писать, и не раз она покушалась оставить до утра свое намерение, но преодолела себя — и к рассвету были готовы два письма: одно к Подгонялову, извещавшее его, что она принимает его предложение. Другое… но вот это другое целиком.

"Вместе с этим письмом я отправляю письмо к Подгонялову. Я согласна на его предложение. Оно одно может спасти отца. Все кончено для нас; как ни тяжело, как ни больно отречься от самых любимых, самых святых своих помыслов, я должна это сделать. Ты не упрекнешь меня, мой дорогой, мой несравненный, добрый Андрей… Нет! Ты бы сам перестал уважать меня, если б я поступила иначе. Я помню слова твои, ты бросил их не на ветер: "Не в счастье цель жизни, а в том, чтобы сохранить свое человеческое достоинство, чтоб оставаться верным долгу, какая бы судьба ни постигла нас, что бы мы ни встретили на пути своем". Вот что ты говорил, но ни ты, ни я, мы не ждали, что так скоро придется нам применить это правило в жизни. Прощай, мой Андрей! Люблю тебя горячо, безгранично, как никогда никого не любила и не буду любить. Постарайся забыть меня, хоть я и знаю, что нелегко тебе это будет. Благодарю тебя за все, за все и за те бесконечно светлые минуты, которые мне подарила любовь твоя, и за все заботы твои о моем воспитании. Тебе я обязана тем, что у меня достанет теперь силы принести эту жертву. Храни тебя пресвятая заступница! Ей и день и ночь буду молиться, чтобы зажила скорей рана, которую нанесет тебе наша разлука. Для меня не может быть теперь счастия. Я не проживу долго, я это знаю, чувствую, Андрей! Человек, которому я отдаю себя, мне ненавистен. Если б я должна была выйти за него не для спасения отца, я бы кинулась скорей в воду.

Не приходи больше к нам, Андрей, нам будет еще мучительнее, еще больнее… Если можешь, оставайся недолго в этом городе, уезжай отсюда совсем. Еще раз прощай, мой друг, мой брат, моя жизнь, мое счастие, возлюбленный мой Андрей! Крепко, крепко целую тебя, прижимая к сердцу.

О! Если бы ты мог только прочесть, что делается на моей душе… Как я сильно, глубоко, беспредельно люблю тебя!"

Подгонялов, получив согласие Маши, немедленно явился в дом казначея и требовал, чтобы вечером же была помолвка. Маша не противилась. Вскоре после ухода его пришел, несмотря на запрещение Маши, Шатров. Он тихонько прокрался с черного крыльца и, встретив служанку, запретил ей говорить о своем приходе барышне; он чувствовал неодолимую потребность еще раз увидеть Машу, выплакать у ног ее все свое горе, а потом уже обещал себе избегать встречи с ней, как она хотела того.

Он взбежал по лестнице, ведущей в мезонин, и очутился в комнате Маши.

Непритворное, глубокое отчаяние Шатрова потрясло Машу до основания. Она чувствовала, что изнемогает под тяжестью мучительных впечатлений, — и не имела духа прекратить это свидание. Между тем старик отец, не зная, что Андрей наверху, также направился к комнате дочери. Дверь была не совсем притворена, и он еще на лестнице мог слышать их разговор, прерываемый глухими, сдержанными рыданиями.

До него долетели следующие слова.

— Но за что же, за что же, — говорил Андрей, — судьба карает тебяe Ну, пусть я не стою счастия, я не купил на него права своею глупою, бесполезною жизнью, потраченною бог знает как… Но за что же она губит твою молодостьe.. Ты не изведала жизни и должна от нее отречься, потому что жизнь с таким существом хуже смерти!

— Перестань, полно, Андрей! — слышался тихий голос Маши. — Ропотом не помочь горю; покоримся, бог сжалится надо мной, может быть, я не проживу долго… Уходи, уходи, отец может услыхать нас, это еще больше его встревожит. Он и без того ходит как убитый… Бедный, бедный отец! Ему жаль меня! Он видит, что не на радость я иду…

Старик не мог слушать дольше. Он вернулся с половины лестницы назад и, сойдя вниз, долго, долго, как истукан, стоял посредине комнаты, устремив неподвижно глаза в угол…

О чем он думалe Он желал в эти минуты, чтобы лучше его не было на свете.

IX

Вечером состоялась помолвка. Маша так изменилась, что страшно было глядеть на нее. Казалось, она не видит, что делается вокруг нее, и машинально исполняет все, что ей говорят. Подгонялов хотя и видел мертвую бледность ее лица, ее впалые, осунувшиеся щеки и покрасневшие, опухшие от слез веки, но тем не менее не щадил ее и, усевшись при ней, осаждал ее всякого рода любезностями. Она ничего не слыхала и наудачу отвечала то да, то нет. Ответы ее были почти всегда невпопад. Относительно денег, которые следовало внести, Подгонялов сказал казначею, что на другое утро чем свет они будут доставлены.

Когда Василии Степанович, и Маша остались вдвоем, старик подошел к дочери, сидевшей молча на диване, и, гладя ее густые, мягкие волосы, произнес:

— Ты не сокрушайся, Машенька, это ничего, что помолвка была: мало ли и после помолвки расходятся! Это все ничего, не горюй, голубчик. Я приискал теперь в уме такое средство, что мы Подгонялова спровадим.

— Полно, — с грустною улыбкой отвечала Маша: — полно, отец; все кончено — ты напрасно думаешь, что я так сокрушаюсь. Я предала себя воле божией.

— Нет, ты этого не говори, Маша, что все кончено. Еще господь милостив, все в его руках; а что ты сокрушаешься, я это вижу, отцовское сердце не солжет, Маша; я все вижу. Только опять-таки я тебе говорю, погоди, увидишь; уж есть средство такое: и под суд не пойду, и за Подгоняловым не будешь.

Маше показалось в эту минуту, что лицо старика приняло какое-то странное выражение, какого она прежде не подмечала: выражение грусти и решительности в то же время.

— Тебе нужно успокоиться, отец, — сказала она, помолчав: — ты все эти дни был сам не свой и нынче спал мало, усни хорошенько; теперь беда миновала.

— Миновала, да! — повторил он в раздумье, покачивая головой, потом прибавил: — Ты и сама устала крепко, бедняжечка. Немало надрывалась от горя; ступай, моя родная, к себе, ступай. Только дай проститься с тобой, Машенька, да перекрестить тебя.

Он прижал ее голову к груди своей; потом поцеловал ее в лоб, в глаза; целовал ее руки, волосы, шею, целовал и крестил, крестил и целовал.

Хотя Маша привыкла к ласкам отца, но на этот раз он был, казалось ей, нежнее, чем когда-либо. Как-то крепче и дольше целовал он ее и с такою бесконечною любовью смотрел ей в глаза.

Ночью, когда Маша, утомленная, обессилевшая от горя и слез, заснула наконец, старик на цыпочках подкрался к ее постели и снова долго глядел на нее и крестил над ней воздух.

На другое утро Подгонялов с верным человеком прислал будущему тестю деньги. Маша спала еще, но Василий Степанович, как можно было судить по лицу его, и эту ночь не ложился. Посланный, нечто вроде приказчика, с волосами в кружок и в длиннополом нанковом сюртуке, ожидал, казалось, сильных изъявлений радости со стороны казначея и даже, может быть, награды за доставление пакета; но был несказанно озадачен, когда Василий Степанович, возвращая ему конверт нераспечатанным, сказал:

— Доложи, что не надо, мол.

— Как-сe — начал было посланный.

— Так просто, не надо, мол; доложи.

— Больше ничего приказывать не изволите-сe

— Ничего, ступай с богом.

Посол несколько секунд постоял в раздумье и, видя, что казначей скрылся, решился тоже уйти.

В десять часов должен был явиться господин Тупицын для освидетельствования суммы. Чиновники все уже давно собрались и разделились, в ожидании начальника, на группы. Пожилые толковали между собой вполголоса о том, окажутся ли утраченные деньги налицо, причем значительно поднимали брови и потчевали друг друга табаком. (Весть, что Подгонялов женится на Маше, уже была известна, и потому никто почти не сомневался, что деньги будут внесены.) Чиновники помоложе острили, передавая друг другу городские сплетни. Один юноша курил папироску, присевши на корточки и пуская дым в печку, между тем как двое его товарищей загородили его собой, чтобы такого вольнодумства не заметили старшие. Два канцелярские служителя стояли на площадке лестницы и, перевесившись за чугунные перила (присутствие было в верхнем этаже), плевали вниз, прислушиваясь внимательно к происходившему от этого ввуку. С казначеем, как с опальным, как-то боялись разговаривать; его видимо избегали. Он стоял один-одинешенек у окна, барабаня пальцами в стекло, между тем как бледные, посинелые губы его что-то шептали. Лицо его было тоже необычайно бледно.

Наконец раздался стук начальничьего экипажа. Плевавшие канцеляристы бросились со всех ног в комнаты, оставив свое невинное упражнение. Отчаянный курильщик чуть не проглотил сделанный из бубнового туза мундштучок папироски; все начали застегиваться, оправляться и покашливать.

— Ну, что же, — спросил господин Тупицын, обращаясь к Василию Степановичу, пока отпирали ящик: — внесли деньгиe

— Нет денег, ваше превосходительство, — отвечал дрожащим голосом старик.

— Как нетe

— Нет-с.

— Ну, так под суд пойдетеe

— Никак нет-с, ваше превосходительство, и под суд не пойду-с.

— Что-оe..

— Не пойду-с. Уж коли на то пошло, так деньги вами взяты, ваше превосходительство!

— Вы опять за старое!.. Он с ума сошелe.. - обратился с вопросом к окружающим господин Тупицын.

— Да! — каким-то неестественным голосом вскрикнул казначей. — Вы взяли… Вот что!.. Да! И под суд не пойду. Да!.. Не пойду. Вот вам!

И, сделав в подтверждение жест правою рукой, кинулся к дверям. Чиновники остолбенели от изумления.

Выбежав из комнаты, старик прямо устремился к чугунным перилам и с того самого места, где перед тем стояли канцеляристы, бросился головой вниз.

После этой катастрофы казначей жил еще несколько времени, но уже находился в беспамятстве. Недели две спустя Шатров получил из Петербурга от брата деньги. Их бы с лишком достало, чтоб уплатить сумму, причинившую гибель несчастного казначея, если б они не опоздали прийти. После они были употреблены на свадьбу Шатрова и Маши.

Хотя против господина Тупицына не было юридических доказательств, однакож он вскоре лишился места. Ревизор, узнавши об этой истории, довел ее до сведения высшего начальства.

ПРИМЕЧАНИЯ

A. H. Плещеев

(Биографическая справка)

Алексей Николаевич Плещеев, известный русский поэт, родился в 1825 г. в дворянской семье. Он начал свое образование в школе гвардейских прапорщиков в 1840 г., но вскоре ушел оттуда и в 1843 г. поступил на восточное отделение Петербургского университета. Болезнь, отсутствие средств, неудовлетворенность системой преподавания — все это привело к уходу Плещеева из университета через два года. Он целиком посвящает себя литературе, печатается в "Современнике" и других изданиях, а в 1846 г. выпускает первый сборник своих стихотворений. Огромную популярность получило написанное Плещеевым стихотворение "Вперед! без страха и сомненья", ставшее своего рода революционной прокламацией 40-х годов. В это время он уже был связан с петрашевцами (с кружком братьев Бекетовых), а вскоре сблизился и с кружком самого Петрашевского, где развивались и пропагандировались идеи утопического социализма. За участие в этом кружке и распространение письма Белинского к Гоголю Плещеев был в 1849 г. арестован, лишен "всех прав состояния" и отдан рядовым в Оренбургский корпус. Пройдя годы тягчайшей службы поднадзорного солдата, Плещеев за храбрость при взятии крепости Ак-Мечеть был в 1853 г. произведен в прапорщики. В 1856 г. он получил офицерский чин и уволился в отставку. Ему разрешили поступить на гражданскую службу без въезда в столицы.

В 1858 г. Плещеев все же добился въезда в столицы. В 1859 г. он переехал из Оренбурга в Москву. Он печатался в "Современнике", "Библиотеке для чтения" и других изданиях, выпускал сборники своих стихов, куда входили и оригинальные произведения и переводы (из Барбье, Гейне, Фрейлиграта и др.).

Плещеев выступал и как прозаик: в 1860 г. он выпустил сборник своих повестей и рассказов в двух частях. Добролюбов в сочувственном (хотя и сдержанном) отзыве на этот сборник отметил, что произведения Плещеева отличают "общественный элемент" и дух "сострадательной насмешки" над платоническим "благородством" либеральных людей (см. H. A. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 242 и 256).

В 1863 г. во время процесса Чернышевского Третье отделение пыталось привлечь Плещеева к "делу", прибегнув к прямому подлогу, однако эта попытка провалилась. Но сам этот эпизод, усиление реакции, смерть Добролюбова, расправа с Чернышевским, последовавшее в 1866 г. закрытие "Современника" — все это оказало гнетущее влияние на Плещеева. Мотивы надломленности, тоски по несбывшимся надеждам усиливаются в его стихах, становится более ощутимой свойственная и лучшему периоду его поэтического творчества известная идейная расплывчатость и нечеткость.

В 1893 г. Плещеев умер.

Дружеские советы

I ВСТРЕЧА И ГРЕЗЫ

Случилось это в августе. Наступили сумерки. Петербургские сады и скверы мало-помалу запестрели народом. Жители, которых "жестокий рок" счел недостойными дачи, обрадовались, что солнцу надоело, наконец, немилосердно печь их, и вышли из душных своих жилищ, — подышать более или менее свежим воздухом, посмотреть на пыльную зелень. Некоторые, однако ж, предпочитали жиденьким акациям и красному песку монотонных, правильных дорожек просто широкие плиты тротуаров и наслаждались природой на Невском проспекте, который в сумерки, между шестым и седьмым часом, принимает какой-то чудный, успокоительный колорит. Между таковыми-то господами, вдыхавшими в себя запах смолы от торцовой мостовой, в полном убеждении, что они вдыхают свежий и чистый воздух, можно было заметить молодого человека в легоньком, шоколадного цвета с искрой, пальто с длинными темными волосами, довольно живописно выбивавшимися из-под белой пуховой шляпы, и с добрым, меланхолическим выражением лица. Он шел тихо, лениво, несколько переваливаясь с ноги на ногу, заложив руки в карманы пальто и напевая "Aurora-valzer", вещь весьма не новую, но, право, весьма хорошую. Поравнявшись с одним магазином, на каменном крыльце которого итальянец, с угловатыми, загорелыми чертами и небритой бородой, продавал гипсовые статуэтки, расставленные под рост на деревянном лотке, молодой человек остановился. Почувствовал ли он сострадание к оборванной, тощей фигуре уличного Фидиаса или вдруг пришла ему фантазия приобресть изображение какого-нибудь великого человека, но только он подошел к лотку и начал рассматривать грубо выделанные вещицы, прицениваясь к ним и устремляя от времени до времени пристальный взор в черные глаза итальянца. Минут с пять простоял он тут в колебании: кого бы выбрать, Блюхера или Фанни Эльслер, Моцарта или Крылова, или Наполеона Бонапарте. Наконец, он решился на Моцарте и, запрятав его, головой книзу, в глубокий карман пальто, стал расплачиваться. Пока он вынимал кошелек, вышитый розовыми и зелеными полосками, из дверей магазина показался седой старик под руку с молоденькой девушкой. Старик посмотрел на статуэтки, девушка на молодого человека. Молодой человек сначала не заметил их, занятый своей расплатой; но когда они, сойдя на тротуар, также подошли к лотку, он поднял голову и вспыхнул, как серная спичка. Девушка это заметила и не могла скрыть улыбки; это еще более сконфузило юношу, в котором родилось неодолимое желание поторговать еще изображение какого-нибудь великого человека… Он посторонился, дав старику и девушке ближе подойти к статуэткам, но сам не уходил и прислонился к железной решетке, окружавшей спуск в мелочную лавочку.

Старик снимал каждого гения с деревянной палочки и внимательно разглядывал. Приценившись ко всем и посоветовавшись несколько раз с девушкой, он, наконец, нашел, что итальянец уж чересчур дорожится, и отошел прочь. Уходя, девушка опять бросила на молодого человека бойкий, проницательный взгляд и опять заставила его покраснеть. От итальянца, казалось, не ускользнула эта немая сцена, и насмешливая улыбка скользнула на губах его; может быть, он вспомнил при этом иную сцену на своей дальней и знойной родине, вспомнил немой, но выразительный разговор иных очей, черных, как ночь, и сверкающих, как сталь при огне, вспомнил, как и его загрубелые щеки подернулись страстным румянцем, как все было решено в этот миг… и сколько горячих, сладостных поцелуев истрачено было потом на долгом и тайном свидании… а, может быть, ему просто было смешно, что старик только переглядел статуэтки и не купил ни однойe..

Молодой человек несколько секунд смотрел вслед удалявшейся паре и потом тихо пошел за ней, решившись не выпускать ее из виду.

Долго шел он таким образом, в почтительном расстоянии от старика и молодой девушки, строя в голове своей бог знает какие воздушные замки, и незаметно очутился у Летнего сада… В продолжение этого пути девушка два раза быстро оглядывалась, и два раза серенькие, живые Глазки ее встречали пальто шоколадного цвета.

— Это, однако ж, далеко, — сказал себе молодой человек, повертывая за своими незнакомыми проводниками на Цепной мост. — Впрочем, — прибавил он, постояв минут на одном месте, — если уж я столько прошел…

В это время девушка опять оглянулась; это придало решимости молодому человеку, и он опять тронулся с места.

— Она заметила меня, непременно заметила! — воскликнул он так громко, что сам сконфузился, и обернулся, чтоб посмотреть, не подслушал ли кто сзади. Но сзади оказался только разносчик с вареной грушей, который, судя по строгому выражению физиономии, был занят чем-то гораздо более важным, нежели подслушивание чужих фраз.

Сердце молодого человека обмерло, когда старик, при повороте в Фурштадтскую, стал нанимать извозчика; но опасение было напрасное: он не сошелся с извозчиком в цене. Пройдя еще несколько шагов, он качал торговаться с другим, потом с третьим — результаты были одинаковы: извозчики были так же дороги, как и великие люди. Старик не решился взять ни одного и через полчаса благополучно достиг, как говорят русские люди, на своих на двоих — до Песков, На Песках, неподалеку от Таврического сада, они вошли в ворота старого деревянного домика. Измученный молодой человек, проводив их глазами, приклонился к забору, чтоб отдохнуть.

— Далеко! очень далеко! — сказал он. — Но надо следить до конца, нужно узнать, кто она. Боже ты мой! Что это за прелестное личико!.. Да если б она жила втрое дальше, то и тогда бы я не отказался ходить сюда каждый день…

После этого монолога он позвонил у ворот серенького домика. На звонок не отвечал никто. Он позвонил еще. К нему вышла девка весьма невзрачной наружности, с нечесаной головой, без всякой талии и косая.

— Кого вамe- спросила она, осматривая его исподлобья.

— Позвольте спросить, это чей дом-сe..- сказал молодой человек вкрадчивым голосом и даже несколько приподымая с головы шляпу.

— А вам чей нужноe- отвечала девка, нимало не смягчась.

— А мне нужно…

И молодой человек сказал какую-то дикую фамилию, первую, какая ему пришла на ум.

— Не знаю, — произнесла девка отрывисто и пошла прочь, ворча себе под нос:- "Мазурики! ишь лукавый их носит!"

— "Ну, много же я узнал, — подумал молодой человек. — Завтра приду опять. Да, кажется, тут и дворника нет… хоть бы в лавочке узнать… глупая девка!"

Но в лавочку идти он не решился, будучи довольно робкого десятка. Он опасался такого же приема, какой был оказан ему со стороны девки, и потому побрел домой, рассудив, что ему ведь в сущности-то дела нет никакого до имени, что имя тут ничего не значит, что главное — нужно видеть незнакомку почаще…

Дорогой он имел время обдумать план будущих действий, потому что жил не совсем близко от Песков, а именно в шестой линии Васильевского острова, на Среднем проспекте. Мечтая о своей встрече и изыскивая разные средства, чтоб познакомиться с существом, пленившим его, молодой человек совершенно забыл свою усталость. Он ни разу не покусился нанять извозчика и возвратился домой уже в десятом часу. Скажем здесь о нем несколько слов. Василию Михайловичу Ломтеву было двадцать три года; он вел жизнь уединенную, ленивую, мечтательную. Окончив курс наук, не торопился, подобно большей части своих товарищей, отыскивать себе места; "отдохну немножко", — сказал он, хотя отдыхать было не от чего, и стал кое-как перебиваться частными уроками русской словесности, в которой он чувствовал себя всего сильнее, да небольшой срочной работой, получаемой им от знакомого журналиста. Заработанных денег ему только что доставало на прожиток. На удовольствия не приходилось уделять ничего; но он не тужил, и если когда-нибудь у него являлось желание кутнуть немножко, сходить в театр или в другое какое веселое место, то это желание, благодаря ленивой, неподвижной натуре Василия Михайловича, быстро исчезало, не получив должного удовлетворения. В самом деле, одеваться, покупать перчатки, брать заранее билет — все это казалось ему таким ужасным, что он, после некоторых обсуждений pro и contra и после предварительного совещания с своим полосатым кошельком, решался отложить лучше всякое попечение о веселье и принимался по-прежнему читать и курить, курить и читать. Говорят, что по библиотеке человека легко зазнать его характер; не знаю, в какой степени это справедливо вообще, но что касается до Василия Михайловича, то по книгам, стоявшим на его полке, можно было составить себе, действительно, некоторую идею о его личности. Книг этих было немного, и почти все стихи: сочинения Пушкина и Жуковского, Шиллера и Гёте, еще несколько мелких немецких поэтов, "Дон-Кихот", и потом два-три французские романа, как, например, "Оберманн" и "Адольф", два-три эстетические сочинения и, наконец, "Идеи о философии истории" Гердера. Вот и все. Это были, что называется, настольные книги Василия Михайловича. Он беспрестанно перечитывал их, заучивал даже некоторые места наизусть. Пушкина и Шиллера в особенности он не выпускал из рук. Часто, в летнюю ночь, открывал он окно своего мезонина, и, смотря на колыхавшиеся при лунном свете деревья Среднего проспекта, начинал декламировать вслух строфы из Пушкина. Вообще, помечтать очень любил Василий Михайлович, и большая часть его времени проходила в мечтаниях. Разные несбыточные романы, которых он сам был, конечно, героем, складывались у него в голове; ему нравилось, по воле прихотливого воображения, запутывать и развязывать эти сказки; он так сжился с ними, так умел перечувствовать их, что порой ему даже казалось, будто он на самом деле переживает все это. Знакомых у него было немного — большею частью его прежние товарищи, которые иногда навещали его или приглашали к себе. Василий Михайлович по временам не прочь был от кутежа, но только любил, чтоб это было все эстетически. Он имел непобедимое отвращение от всего грязного и уродливого. Красота имела в нем страстного, горячего, хотя несколько робкого поклонника. Сколько раз мечтал он о хорошеньком, светлом создании, которое полюбило бы его и, несмотря на его бедность и ничтожество, подало бы ему руку на долгий житейский путь! О, чего бы не отдал он sa подобную любовь! И каких жертв ни принес бы он тогда любимой женщине; как бы стал он лелеять ее! как бы гордился он этой любовью! как бы возвысился он ею в своих собственных глазах!.. Тогда началась бы настоящая жизнь, полная бесконечного, невыразимого счастья. Но этого существа не находилось до сих пор по самой простой причине: Василий Михайлович весьма редко попадал в общество женщин, а если и попадал когда, то оказывался таким робким, таким застенчивым, что не произносил почти ни слова или произносил что-нибудь такое, что было вовсе некстати и только возбуждало насильственную улыбку. Бойким даром слова не обладал бедный Василий Михайлович, и это огорчало его не на шутку. Он видел, что человек хорошо говорящий, хотя и не так глубоко и сильно чувствующий, будет всегда иметь перевес над ним, концентрированным и неспособным красноречиво высказывать все ощущения, наполняющие грудь его. Товарищи Василия Михайловича очень любили его; они знали его прекрасное, доброе сердце, его необыкновенное сочувствие всему благородному и высокому, его глубокое сострадание к чужому несчастью. Он приобрел даже, в бытность свою в учебном заведении, между ними некоторый авторитет. Во всех ссорах и вообще спорных пунктах к нему обращались, как к самому добросовестному посреднику с рыцарскими понятиями о чести. Несмотря на свою бедность, он всегда готов был предложить нуждающемуся товарищу, не дожидаясь просьбы его, что имел в своем распоряжении; сам же редко прибегал к займу, потому что, как я уже сказал, не позволял себе никаких наслаждений и тратил свои маленькие доходы на необходимое. Родных у Василия Михайловича не быЛо никого в Петербурге. Старушка мать жила где-то в провинции. Все доходы ее ограничивались небольшой пенсией после мужа, отставного капитана, умершего два года спустя после турецкой кампании, и потому сын не мог рассчитывать на ее помощь. Он хотел было сначала перевезти ее в Петербург, но она отвечала, что не желает оставлять своего родного городка, к которому уже давно привыкла, что, притом, она чувствует себя уже слишком дряхлою для такого переселения, и только просила сына почаще писать к ней, уведомляя ее о своем здоровье. Это приказание матери Василий Михайлович исполнял свято и раз в неделю аккуратно отсылал к ней короткое, почтительное послание, от времени до времени прибавляя к нему какую-нибудь безделушку в подарок, что всегда очень утешало добрую старушку; она не могла нахвалиться сыном перед своими знакомыми и только молилась богу, чтоб он не дал ей умереть, не повидавшись еще раз с ее бесценным Васей.

Василий Михайлович, в свою очередь, не прочь был даже вовсе переехать в провинцию, если б только нашлось порядочное и не слишком тяжелое место. Но как подобные места, если они существуют, не являются сами к услугам желающих, и как Василий Михайлович был слишком ленив для того, чтоб хлопотать, то этой мечте едва ли когда-нибудь суждено было перейти в действительность. А в ожидании места молодой человек продолжал курить и декламировать Пушкина, мечтать и давать уроки. Дни тянулись за днями однообразно и вяло, похожие друг на друга как братья-близнецы, не унося и не принося с собой ни печалей, ни радостей…

Наконец, это невозмутимое существование начало утомлять Василия Михайловича; ему захотелось также испытать волнение, захотелось, более чем когда-нибудь, отведать любви "с ее небесною отрадой, с ее мучительной тоской", говоря словами его любимого поэта. Он всматривался в каждое хорошенькое личико, встречавшееся на улице, и спрашивал себя: "Не это ли будущая подруга моей жизниe.." Но будущие подруги проходили мимо, не обращая на молодого человека никакого внимания… и драмы любви все не было, как не было!

— Неужели я умру, никого не любя, кроме героинь великих поэтов, и никем не любимыйe..- восклицал Василий Михайлович, возвращаясь к себе домой после своих вечерних прогулок.

И ему делалось невыразимо грустно… Хотя, казалось бы, времени было у него впереди еще много — ему только что минул двадцать третий год, и мысль о смерти не должна бы приходить ему в голову, ко у Василия Михайловича между прочими особенностями была следующая: он постоянно воображал себя больным с тех пор, как прочел какую-то медицинскую книгу, попавшуюся ему случайно под руку, в которой описывались признаки разных болезней. Напрасно уверял его знакомый доктор, что он совершенно здоров, что и пульс и язык его ясно показывают это — Василий Михайлович каждый день отыскивал у себя признаки то водяной, то какой-нибудь другой, более мудреной и сложной болезни, и погружался в хандру.

Странные, мрачные грёзы приходили ему иногда в голову. Он воображал себя умирающим, одиноким; вокруг постели чужие, незнакомые люди, без участия и сострадания на лицах; это хозяева, у которых он нанимал квартиру; им неприятно, что у них будет, дверь об дверь, покойник, и они не стараются скрыть своего неудовольствия; они вслух говорят, что и похоронить-то его, может быть, придется им на свой счет… Но в этой толпе он вдруг замечает томное, меланхолическое личико, полное невыразимой прелести и доброты. Эти большие голубые глаза устремились на него с таким сожалением… ему показалось даже, что в них блеснули две слезинки… да, он не ошибся: она подносит к лицу платок… но кто же ты, милое, доброе дитя, явившееся, как ангел утешитель, к одру умирающегоe Я, кажется, встречался с тобою при жизниe где же была тыe что не протянула ты мне раньше руки своейe Может быть, я не умирал бы еще теперь, потому что я еще молод… много радужных, светлых надежд, много несбыточных грез уходят со мной в могилу… Если б ты посетила меня раньше, если б я услышал из уст твоих слово любви и сочувствия, я воскрес бы душой, я не угас бы, не погиб бы так скоро…

И она, бледная и дрожащая, бросается перед ним на колени и, прерывая рыданиями слова свои, отвечает ему: "Я дочь этих людей, что были тут сейчас, я любила тебя… любила так долго и тайно, но не смела бы никогда высказать тебе любви, которой ты не замечал, живя подле меня, видя меня перед собой почти каждый день… Теперь я не в силах сдерживать своих чувств; они просятся, рвутся из груди моей… они терзают и давят меня…"

И он прижимает ее к больной груди, осыпает ее горячими поцелуями, обливает слезами и благодарит судьбу, что хоть одну минуту блаженства она даровала ему, хоть одну минуту, прожитую истинною, действительною жизнью! Но, увы! — это были только грезы; у хозяина Василия Михайловича, купца третьей гильдии, никогда не было не только такой, но и никакой дочери…

Порой ему казалось, что он лежит в гробе, что его друзья и знакомые несут его, и он читает на лицах их сожаление… что даже чья-то слеза упала ему на холодный лоб… и этот-то голос говорил над ним:

— Спи мирно! Ты был добрый, благородный человек… Жаль тебя! В душе твоей было много огня, но ты растратил его в пустыне. Много было любви в твоем сердце, но не на кого было излиться ей… И схоронил ты ее навеки в груди своей, как мы схороним тебя сейчас…

И после таких грез, продолжавшихся иногда по целым часам, Василий Михайлович чувствовал себя утомленным, как после тяжелого, неприятного дела… Нередко оказывалось, что лицо его было омочено слезами, и он, как бы стыдясь самого себя, хватался за платок и поспешно утирался.

Я забыл еще прибавить, что Василий Михайлович очень любил музыку и даже сам играл на скрипке, правда, не более как две или три пьесы, но зато это были любимые его пьесы, доставлявшие ему столько же удовольствия, сколько и чтение стихов пушкинских. Эти любимые пьесы его были: "Серенада" Шуберта, "Aurora-valzer" и "Последняя мысль" Вебера. Немецкой музыке он отдавал предпочтение перед итальянской, и потому только изредка посещал оперу. Статуэтка же Моцарта была им куплена сколько из сострадания к бедному скульптору, столько же и из глубокого уважения к этому великому композитору.

Перейдем теперь к рассказу.

Я уже сказал, что Василий Михайлович вернулся домой довольно поздно. Незнакомка совершенно очаровала его, вскружила ему голову. Ее тонкие, нежные черты, ее умные, серые глазки то и дело мерещились ему: "Ну, зачем я не живописецe- говорил он себе. — Ведь вот взял бы карандаш, да и набросал бы эскиз, и любовался бы им каждый час… А то скоро ли я теперь увижу ееe Завтра, пожалуй, опять неудача будет… Господи! Если б встретить ее одну на улице…"

Нужно признаться, что это последнее желание было совершенно бесполезно, потому что заговорить с женщиной на улице Василий Михайлович никогда бы не осмелился, особенно с такой, в которую он влюблен…

В мечтах о своей красавице Василий Михайлович совершенно позабыл бюстик Моцарта, все еще лежавший головой книзу в кармане пальто; уж только тогда, когда ему захотелось поиграть на скрипке, он вздумал о нем и пошел вынимать. Там же лежал полосатый кошелек, который Василий Михайлович счел за нужное обревизовать.

"Чтоб действовать, нужны деньги, — сказал он себе, — а у меня их, кажется, очень мало".

И в самом деле, налицо оказался только целковый. Василий Михайлович задумался.

"И как назло, такое ужасное расстояние! Но ничего, была не была! Зато, если она узнает, что я так далеко хожу для нее, это будет служить ей доказательством моей сильной любви!"

Василию Михайловичу не приходило в голову спросить себя, с какою целью он намерен волочиться. Он видел цель в самой любви и не заботился о последствиях; ему хотелось только, чтоб роман его подарил ему хоть несколько приятных часов. Впрочем, мысль о женитьбе не была совершенно чужда ему; но он мечтал об ней, как о каком-то недосягаемом счастье. Часто воображение рисовало ему такие картины счастливой домашней жизни: он видел себя в маленькой уютной комнатке, изящно отделанной, устланной мягким ковром, озаренной таинственным полусветом матовой лампы… Рядом с ним доброе, любящее существо, полное нежной заботливости… Светлое спокойствие дышит в чертах ее; неизъяснимою грациею проникнуты ее движения; он читает ей Шиллера, и она жадно слушает его, разделяет его восторг, указывает сама на красоты этого дивного гения; ее женственная натура так верно, так хорошо угадывает их своим эстетическим инстинктом… Он в восторге роняет книгу и прижимает к сердцу свою подругу… он счастлив, невыразимо счастлив!

Это был идеал Василия Михайловича… Прибавьте к этому какой-нибудь вальс, сыгранный в сумерки на фортепьяно, хорошенького мальчика или хорошенькую девочку, которая возится на ковре с своими игрушками, да двух добрых приятелей, по временам заходящих потолковать о том, что делается на белом свете, — и больше ничего не желал бы Василий Михайлович!

Но, повторяю, — все это казалось ему недосягаемым счастьем. Он как-то считал себя недостойным его.

"Кто пойдет за меня, бедного, темного человекаe.. и за что полюбить меняe- спрашивал он себя. — Ведь я никогда не выскажу всего, что происходит в этом сердце; а кто ж будет угадыватьe кто пойметe.. Каждый припишет глупости мою робость, мою застенчивость".

Поставив статуэтку Моцарта на стол, Василий Михайлович вынул скрипку и стал играть одну из своих любимых пьес, потом другую, потом третью; потом опять начал сначала — и, таким образом, проиграл за полночь; после чего открыл окно, освежил вспотевшее лицо свое струями воздуха, полюбовался на чистое небо, на чудную прозрачную ночь, помечтал еще о сереньких глазках и греческом носике своей незнакомки и, наконец, лег в постель, наказав хозяйской кухарке разбудить его завтра непременно как можно раньше: он готовился опять в далекое путешествие — на Пески, — но и это второе путешествие также не имело важных результатов. Он видел свою незнакомку, сидевшую у окна, видел, как старик отправился куда-то в вицмундире и с портфелем под мышкой — и только… Василий Михайлович пять раз прошелся мимо окон девушки, и каждый раз она подымала головку и взглядывала на него. Наконец, когда он прошел в шестой, она встала из-за пялец и исчезла. Василий Михайлович вернулся домой с намерением повторять эту прогулку ежедневно.

II ПРИЯТЕЛЬ

Едва Василий Михайлович успел снять пальто и закурить трубку, как вошел к нему приятель его, Околесин, плотный, плечистый малый, лет двадцати шести, с черными, густыми бакенбардами, которые, сливаясь под гладко выбритым, лоснившимся подбородком, образовывали около лица весьма красивую рамку. Околесин был, как это выказывалось во всех приемах его, чрезвычайно высокого мнения о своей наружности. Он не мог пройти мимо зеркала, а иногда даже просто мимо какой-нибудь гладко выполированной вещи, чтоб не посмотреться и не поправить своих воротничков. Эта уверенность в непогрешимости своей физиономии заставляла его считать себя страшным для женского пола ловеласом. Он вполне убежден был, что ни одна женщина не может устоять перед ним, и рассказывал, в подтверждение этого, тысячу более или менее неправдоподобных историй, которых он был героем. Все эти истории обыкновенно заключались какой-нибудь сентенцией, произнесенной тоном ментора, человека, прошедшего через огонь и воду и потерявшего способность увлекаться. За исключением этих слабых сторон, Околесин был очень хороший малый, умевший со всеми ужиться, слывший между приятелями за хорошего товарища и оживлявший всякую компанию своей веселой, неумолкаемой болтовней. Кроме того, он был человек достаточный, имел хорошее место и связи в служебной аристократии; играл с незначительными лицами в преферанс по большой; любезничал с их женами, которым доставал французские романы и билеты в театр; устраивал пикники и, по временам, не прочь был потолковать о предметах философского содержания. Он даже хвалился знакомством своим с учеными и литераторами и иногда, поймав на лету, за хорошим обедом, какую-нибудь идейку, почитал обязанностью всюду разглашать ее, в некоторых кружках выдавая ее за свою собственную, в других же, прибавляя обычную фразу: "Как недавно выразился такой-то".

Околесин и Ломтев воспитывались в одном учебном заведении. Околесин уже был на выходе, когда Ломтев только что начинал курс. Это не мешало им, однако ж, сблизиться. Добродушное, кроткое лицо Ломтева, простота и деликатность его обращения, тихий, откровенный разговор, в котором часто просвечивала теплая, симпатичная натура, сочувствующая искусству и всем прекрасным стремлениям, — все это располагало каждого к молодому человеку с первой встречи. Околесин тотчас же понял, что Ломтев умнее и начитаннее его, и что это человек, не выставляющий каждую минуту напоказ своего ума, как это делает большая часть умных людей для удовлетворения своего тщеславия, не старающийся разбить и уничтожить ближнего для того, чтоб этим придать себе более рельефа, не взирающий с высоты своего величия на все, что хоть вершком пониже его способностями или знанием, но что, напротив, это было олицетворение терпимости, снисходительности, деликатности, ценившей себя слишком мало, но тем более ценимой другими. Околесин понял это, говорю я, и решился короче сойтись с ним, находя это знакомство и очень приятным и не совсем бесполезным, потому что, со стороны интеллектуальной, тут можно было кое-чем поживиться. Ломтев, не залезавший ни к кому сам, не имел также и обыкновения убегать и дичиться людей, искавших его знакомства, если эти люди чем-нибудь особенно неприятно не поразили его. Околесин умел жить и не навязывался нахально на шею Ломтеву, но предоставил сближение с ним случаю и сам только довольно искусно подготовил этот случай.

Ломтев, с любовью отыскивавший в человеке хорошие стороны, тотчас же нашел их в Околесине и простил ему за них дурные, которые, впрочем, его очень забавляли. Скоро они подружились. Околесину посчастливилось оказать Ломтеву какую-то услугу, которую тот, разумеется, ценил в душе гораздо выше, чем она стоит, и с тех пор отношения их сделались еще короче.

— Что это ты, философ, с урока или на урокe- произнес Околесин звучным, здоровым баритоном, входя в комнату и протягивая Ломтеву руку.

— А! Околесин! как я тебе рад… друг мой! — отвечал Василий Михайлович, ставя трубку в угол. — Нет, я не с урока и не на урок.

— Что жe уж не отвык ли носить дома халатe.. душа моя!

— Нет не то; я ходил со двора… только не на урок! — с улыбкой сказал Василий Михайлович.

— Куда ж так раноe не места же искатьe Об этом, кажется, только мне стоит сказать два слова — и мигом будет философу место славное, по характеру!

— Благодарю тебя за участие, Околесин; только я не об месте; тут совсем другое дело… Любовь, Околесин, любовь!..

— Эe Давно лиe.. Три дня тому назад я видел тебя; ты еще был здоров, в своем уме…

— Уж я знал, что ты будешь смеяться… Только, право, теперь это не поможет.

— Да с чего же ты берешь, что я смеюсьe.. Я говорю очень серьезно; только это моя теория, уж извини: любовь — это временное помешательство; а над такими вещами грех смеяться. Лечить я готов… Ну, хочешь лечитьсяe Отвечай на мои вопросы… Во-первых, давно ли обнаружился недугe

— Вчера вечером, друг мой, вообрази…

— Погоди, погоди! Какие признакиe

— Признаки… Сердце мое замирает… я чувствую как бы электрическое сотрясение, когда вспомню об этом удивительном, ясном, поэтическом личике… Я бы охотно отдал три четверти своей жизни за то, чтобы она принадлежала мне остальную четверть…

— Бред естьe- спросил Околесин, прерывая приятеля.

— Вчера целый вечер я не в состоянии был ни за что приняться. Всю ночь блистали передо мной, как звезды, ее чудные глазки… и сегодня чуть свет я отправился туда опять.

— Куда тудаe Ты узнал, стало быть, где она живетe И ведь, небось даль страшнаяe..

— Да… то есть не совсем далеко… на той стороне.

Василий Михайлович не смел признаться Околесину, что он два раза ходил на Пески.

— Ну, что ж дальшеe ты узнал… ну, говорил с ней; что ж онаe..

— Говорил!.. уж ты хочешь бог знает чего с первого раза. Как я мог заговорить, когда она сидела у окнаe..

— А ты гулял мимо. Рыцарь ты Тогенбург!

— Ну, да… ну, что жe.. Рыцарь Тогенбург был с сердцем, умел любить; ты, может быть, скажешь, что и тот рыцарь был сумасшедший, который достал перчатку своей возлюбленной чуть не из львиной пасти…

— Сумасшедшие, братец, все сумасшедшие! Я знаю, что и ты готов в огонь и в воду броситься… Да это все вздор; это все только, покуда не узнал предмета своей страсти… Поверь ты мне, поверь моей опытности в этом деле, предметы нашей страсти только издали кажутся очаровательными; узнать их — это единственное средство вылечиться от сумасшествия… Через неделю тебе так надоест твоя пассия, что уж ты вспомнишь меня. Я испытал это… (Околесин поправил воротнички и манжеты и, как будто без намерения, посмотрелся в полированный стол, который стоял перед ним.)

— Не знаю, о каких ты женщинах говоришь, Околесин, — возразил Василий Михайлович, — может быть, тебе и приходилось встречать таких; но я головой поручусь, что эта девушка другого разряда: в чертах ее, в движениях столько наивной прелести…

— Ну, как хочешь!.. Умоляю тебя только, действуй, действуй скорей. Мне ужасно хочется видеть тебя здоровым… Ну, что ж, она заметила тебя, улыбалась, делала глазкиe..

— Заметить-то заметила, еще вчера заметила, когда я провожал их до дому…

— Их… то есть она с кем же былаe..

— Верно с отцом… старичок такой в вицмундире. Сегодня я видел, как он пошел куда-то с портфелем…

— Браво! это чудесно! значит, в должность уходит. Ну, ты, разумеется, сейчас письмецо…

Околесин подмигнул правым глазом.

— Нет, я не успел…. то есть, правду тебе сказать, мне и в голову не пришло передать письма… а это ты хорошую мысль подал.

— Да как же, братец! уж я все это знаю. Письмо, письмо самое жаркое; стихов туда натолкай; восклицательных знаков побольше; бумажку какую-нибудь возьми парфюме, на облатке, чтобы тут esperance {Надежда (фр.).} была эдакая… и l'affaire eis baclee {Дело сделано (фр.).}.

— Да, да… хорошая мысль! — говорил, ходя по комнате, Василий Михайлович и уже сочинял в голове своей страстное письмо. — Только как же… через кого передатьe..

— Ну, уж это просто срам. Ты точно новорожденный младенец: на что ж дворники-то и кухаркиe..

— Ну, а если ответа мне не будетe

— Второе письмо, третье, четвертое посылай, бомбардируй письмами. Ведь не Трафальгар же она…

— То есть Гибральтар…

— Ах! что я! не Гибральтар же… Ну, уж если, паче чаяния, письма не помогут, так еще средство есть… Я зайду к тебе понаведаться, как ты… Да есть ли, брат, у тебя деньгиe ведь эти, эти… как бишь его…

— Когоe

— Да ну, этого мифологического божка, что у Юпитера на рассылках был…

— Меркурий…

— Ну, да… так я говорю, что ведь эти Меркурии деньги любят…

— У меня есть… мало, правда; да я завтра за уроки получу.

— Смотри, не продиктуй какому-нибудь ученику вместо образцовых стихов, что ли — любовного письма… ведь от вас, философов, это может статься.

— Ну, вот еще!

— Так деньги тебе не нужныe..

— Нет, благодарю.

— Ну, прощай же. Желаю поскорей выздороветь. Смотри же, бомбардируй письмами, опомниться не давай… одно за другим. Нужно, этак, все четыре в один день…

— А если на первое ответятe Впрочем, нет… такого счастья я не смею и ждать…

— Не дожидаясь ответа, братец, второе письмо валяй! Adieu! {Прощай (фр.).} Посидел бы подольше, да не могу — еду к начальнику с докладом на дачу, там и обедать, верно, останусь. А если ты не рано опять ложишься, я бы на обратном пути заехал узнать, как и что…

— Заезжай, пожалуйста, сделай милость… мы поговорим…

— Хорошо. Ты бы черновую рукопись письма-то спрятал — мне показать; мне хочется, знаешь, полюбопытствовать, как вы, философы, там выражаетесь…

Околесин вышел.

"Добрый малый! — сказал себе Василий Михайлович, оставшись один. — Только хочет показаться разочарованным, а на самом деле не прочь и влюбиться… знаю я его!"

Василий Михайлович, тотчас же по уходе Околесина, взял лист почтовой бумаги, очинил перо, придвинул к окну маленький столик и принялся сочинять письмо.

Известно, что русский язык не совсем еще выработался до той легкости, которая потребна для билье-ду и вообще для любовных объяснений; а потому Василий Михайлович был в большом затруднении, как писать: милостивая государыня или просто сударыня, или совершенно ничего не выставлять наверху письма и начать прямо с дела. Наконец, он решился на последнее. Послание сочинялось долго, очень долго. Василий Михайлович писал и драл, драл и писал, так что пропустил даже час урока, что бывало с ним весьма редко, и решился послать к ученику свою записку, в которой говорилось, что учитель внезапно занемог и что, находясь в крайне стеснительном положении, покорнейше просит доставить ему следующие за десять или хоть только за пять уроков деньги. Записка была отправлена с кухаркой, а в ожидании ответа Василий Михайлович стал переписывать свое послание. Он до такой степени углубился в него, что не слыхал, как воротилась кухарка, как положила возле него запечатанный пакет, пробормотав что-то себе под нос, как, наконец, принесен был той же кухаркой обычный обед из трех блюд, которые все успели простыть, пока Василий Михайлович выставил в конце страницы заглавные буквы своей фамилии.

Несмотря, однако ж, на такой усиленный труд, письмо Василия Михайловича вышло довольно бессвязно, и круглоты периодов не было решительно никакой.

"Простите мне мою дерзость, — писал влюбленный юноша, — простите, что я осмелился к вам писать… Я знаю, что не имею на это никакого права, но что же мне делать, когда невыносимая, страшная тоска мучит сердце мое… когда сдавленное в груди чувство так и просится наружу… Я не в силах больше сдерживать его… я не могу ни за что приняться: ваш светлый, небесный образ преследует меня всюду… Ради самого бога, не отвергайте меня! Позвольте видеться, говорить с вами; это все, чего я желаю… Умоляю вас, не откажите мне… Одно только слово, и я счастлив, невыразимо, бесконечно счастлив… Скажите мне, где могу я вас встретить опять, когда услышу звуки вашего голоса, увижу ваш взор, от которого так тепло становится на сердце… О, не оставляйте же без ответа это письмо… Еще раз умоляю вас!.. Одно… только одно слово, написанное рукой вашей…" etc. etc..

Сложив это письмо очень искусно вчетверо и запечатав его в пакет, Василий Михайлович стал одеваться. Когда он натягивал на себя свое шоколадное пальто, ответ ученика попался ему на глаза.

— А! совсем забыл! — произнес Василий Михайлович и потом наивно прибавил, вынув из пакета деньги:

— Странная вещь! Если напишешь — пришлите десять или пять, так уж непременно пришлют пять; это всегда так бывает, я заметил…

После этого глубокомысленного и верного замечания, достойного даже более практического ума, чем каков был Василий Михайлович, он отправился на Пески.

Невзрачная девка, вызванная опять молодым человеком и пришедшая было при виде его в свирепую ярость, скоро смягчилась, почувствовав на ладони холодное прикосновение благородного металла. Письмо было вручено ей, и в ожидании ответа Василий Михайлович стал прохаживаться мимо окон своей возлюбленной. Он не видел ее у окна, из чего заключил, что она читает письмо где-нибудь в глубине комнаты, и ждал. Так прошло четверть часа… полчаса. Наконец, он начинал приходить в нетерпение и решился — еще позвонить. Невзрачная посланница возвратилась на этот звон и, озираясь вокруг исподлобья, сказала сквозь зубы:

— Взяла.

— Взяла! Ну, а ответe

— После, слышь; некогда, устамши.

Пройдясь еще несколько раз мимо серенького домика и не видав никого у окон, Василий Михайлович, грустный, направил стопы восвояси.

— Даже не видел ее! — говорил он дорогой… — Попробую еще письмецо; авось-либо!

Околесин сдержал обещание и часу в одиннадцатом вечера заехал к своему приятелю. Он застал его лежащим на диване с трубкой в зубах.

— Вот и я! Ну, чтоe удалосьe- спросил Околесин, садясь подле Ломтева на диване.

— Нет…

— Не отвечалаe Ну, это известная тактика!..

— Мне даже не удалось ни разу взглянуть на нее… Это просто ужасно! И как я устал!

— А! видно, красавица-то очень далеко живет!

— Да, далеко.

— И не хочет сказать… ведь этакой! боится, чтобы я не отбил!! — самодовольно произнес Околесин. — Не бойся, душа моя, я уже больше не пускаюсь на это, предоставлю вам, молодежи, мечтателям. Я, брат, скоро совсем остепенюсь… жениться хочу.

— Тыe.. Женитьсяe.. В самом делеe Ты не шутишьe

— Честное слово.

— А как же ты давеча против женщин так восставалe

— Да что ж! ведь я и не влюблен; невеста влюблена в меня по уши, жить без меня не может… Добрая девочка такая… Ну, думаю, была не была! Потомство иметь хочется, вот что главное. Ну, да знаешь, женатый человек как-то в обществе тоже больше веса имеет…

— Счастливец! завидую тебе, Околесин! Подле тебя будет всегда любящее существо.

— Э! полно, братец! Я тебе говорю, что это вовсе не по любви делается, а так… Ну, хозяйка будет в доме, с детьми возиться будет. Тут даже и некогда о нежностях думать.

— Ну, а вот я так иначе думаю…

— Да… ну! Оставь это в покое… Только обещай, что шафером у меня будешь.

— Охотно.

Они пожала друг другу руки.

— Ты о себе-то мне скажи… Ну, что ж, завтра еще письмоe

— Да, еще письмо.

— Что ты такой задумчивый, рассеянныйe..

— Мне грустно, что я не видал ее… то есть, кажется бы, не свел глаз с нее!

— Эк тебя! Да послушай, Вася, брось письма: что тут долго возитьсяe Приступай к делу решительнее…

— А как жеe

— Да просто явись, скажи — так и так, простите, что осмелился… Ну, разумеется, простит!

— Нет, я, кажется, никогда не решусь на это, Околесин! Под каким предлогомe.. Да и не пустят меня.

Околесин захохотал.

— Помилуй! Какие тут предлогиe Да первый, какой на ум взбредет…

— Однако ж… я, право, не изобретателен. Это странно, ей-богу! Ведь сидишь дома, бывало, каких глупых историй не выдумаешь, а тут, вот что хочешь делай, не лезет ничего в голову…

— Да просто приди и скажи, что из департамента от папеньки…

— Ну, уж это слишком нагло.

— Чем смелее, тем лучше… От папеньки да и только. Скажи, что ваш папенька, сударыня, очки забыл… ну, вот и предлог. Она сконфузится, станет очков искать, а ты в это время бух на колени — и кончено дело. Там уж не мне учить тебя, что говорить.

— Околесин, друг мой! — воскликнул Василий Михайлович, вскочив с дивана и схватив Околесина за руки. — Ты мой избавитель…

— Твой из-ба-ви-и-и-тель! — запел Околесин из "Роберта". — Так и решено: ты идешь за очками…

— Иду! Не знаю, право, хватит ли у меня духа… страшно, Околесин!

— Выпей рюмку хереса перед тем…

— Да не лучше ли еще письмо…

— Вот уж и начал отступать…

— Ах, я не знаю, что будет со мной! Я не сомкну нынче глаз, я это чувствую… Боже мой! если б только это удалось…

— Удастся, удастся! Женщины это любят; и я понимаю их… я бы на их месте тоже любил… Это значит человек не боится препятствий, для любви пойдет на все… Это Испанию напоминает… Как женюсь, поеду в Испанию; это будет очень романтически…

— Да ведь ты не влюблен…

— Да я так поеду, чтобы страну видеть, нравы оригинальные… Конечно, не для жены… Je ne suis plus d'aqe pour cela {Для этого у меня уже не тот возраст (фр.).}, состарился… Это любопытно, однако ж, мой юный гидальго; чем-то кончится твое похождение… а, кстати, брульйон письма оставилe..

— Да, вот оно.

Околесин положил его в боковой карман и встал с своего места.

— Для чего ты берешьe

— А так, при случае…

— Что при случаеe..

— Тоже какому-нибудь приятелю помочь, пригодится. Прощай, Ломтев.

— Ты уж идешьe.. Погоди, поговорим еще… Я что-то хотел спросить у тебя…

— Вспомни и спроси завтра; я заеду утром, а теперь спешу домой. Ужасно много работы: вот целые три дня даже невесты не видел — так занят… До свиданья!

Василий Михайлович сказал правду: он действительно почти всю ночь не мог сомкнуть глаз; ворочаясь с боку на бок, кряхтя и жмурясь, он представлял себе завтрашнюю сцену в бесконечных видоизменениях. Воображение рисовало ему его возлюбленную в разных костюмах и разных положениях: то сидящую у окна за пяльцами, то ищущую очкев, то встречающею его на пороге своей комнаты с закрасневшимися щечками и улыбкой на устах. Он придумывал разные фразы, которые собирался сказать ей, перешел даже, в мечтах своих, за сцену объяснения — и, к рассвету, уже сидел с подругой своего сердца в той светлой, уютной и теплой комнатке, что, помните, мелькала ему в тумане будущего, как высший идеал счастья. Он даже ласкал у себя на коленях белокурого кудрявого мальчика, как две капли воды похожего на мать. Резвый мальчишка смеялся и, хватая его своими маленькими, пухлыми ручонками за лицо, кричал во все горло: папа, папа, папа!

Наконец, ему кое-как удалось заснуть; но через два часа он вскочил с постели и со страхом взглянул на часы.

— Девять часов! Слава богу, не поздно.

Василий Михайлович особенно позаботился на этот раз о своем туалете; он причесал голову глаже обыкновенного, выпустил воротнички, довольно большие и лежачие, как носят их в Германии ученые и поэты, и надел перчатки. Посмотревшись в зеркало, он изумился бледности своего лица: бессонная ночь оставила на нем печать свою. Действительно, нервы его были расстроены и глаза блестели несколько лихорадочным блеском.

Он отправился.

Когда он ступил на крыльцо, сердце его забилось так сильно, что можно было заметить это сквозь сюртук его. Он остановился, не смея взяться за ручку колокольчика. "Не вернуться ли, не бежать лиe" — подумал он. Дрожь пробежала у него по спине. Наконец, бодрость на мгновение возвратилась к нему; он воспользовался этим мгновением и дернул за колокольчик; за дверью послышались шаги.

Василий Михайлович раскаялся, что позвонил.

Знакомая ему девка отперла дверь и вытаращила на него глаза.

— Что это выe куда выe

Он сунул ей в руку целковый.

— Доложи барышне, что пришел чиновник от папеньки из департамента, за очками.

Василий Михайлович даже позабыл осведомиться, не дома ли папенька.

— За очкамиe- повторила девка, продолжая глупо смотреть на него.

— Ну, да, поскорей…

Она не двигалась с места и, казалось, хотела возражать, но не нашла что. Он дал ей еще какую-то монету, и она пошла, покачивая, в сомнении, головою.

Василий Михайлович вошел в переднюю, но не простоял там минуты, как нежный, тоненький голосок произнес в соседней комнате: "Попроси сюда".

Девка прибежала в переднюю, моргнула глазом и дала знак головой, чтоб молодой человек проходил в залу. Он мигом сбросил с себя пальто и очутился перед своей незнакомкой.

У него позеленело в глазах; все предметы, стоявшие в комнате, заходили вкруг него вверх ногами, и посреди этого хаоса мелькало белое кисейное платьице и черная прозрачная пелеринка на голых плечах… Девушка была восхитительна в этом простом и изящном наряде.

Взглянув в лицо молодого человека, она вспыхнула — догадалась в чем дело — и робким, сконфуженным голосом произнесла:

— Папенька не оставлял очков; он, может быть, потерял их дорогой… а, впрочем… я поищу…

Она сама не помнила, что говорила, и хотела убежать в другую комнату, но у Василия Михайловича откуда ни взялась храбрость: он бросился к ней и загородил ей дорогу… Все фразы, заготовленные им для этого случая, были забыты…

— Ради бога… я не за очками… это не папенька… простите меня… — бормотал он, совсем потерявшись, и вдруг, вследствие ли бессонной ночи, расстроившей его нервы, или потрясенный слишком сильными ощущениями, побледнел как полотно и прислонился к косяку двери…

— Что с вамиe- воскликнула с участием девушка, вперив в него боязливый и сострадательный взгляд.

Не отвечая ни на этот вопрос, ни на этот взгляд, он бросился на стул, стоявший неподалеку и, закрыв руками лицо, зарыдал… С ним сделался нервический припадок.

Девушка вскрикнула и побежала из комнаты. Не прошло минуты, как она вернулась с стаканом воды…

— Выпейте… полноте..- говорила она, подойдя к молодому человеку.

Он все не открывал лица. Наконец, она отвела его руки и тихо отерла своим платком лицо его.

Василий Михайлович, в свою очередь, схватил маленькую, белую ручку девушки и горячо прильнул к ней губами, потом прижал ее к голове, потом к сердцу…

— Перестаньте… папенька может прийти… Он сказал, что вернется раньше…

— Не выгоняйте меня! Сжальтесь надо мной! Скажите мне что-нибудь… одно слово… вы не сердитесь на меняe

— Нет… нет… — отвечала она отрывисто и робко осматриваясь, — но, ради бога… право, я боюсь… если папенька…

— Я не уйду, прежде чем вы не скажете мне, где могу я вас видеть… но только скорей… сегодня же…. Я хочу говорить с вами, высказать вам все, что у меня на душе… прошу… умоляю вас…

— Хорошо… завтра… но только теперь уйдите, сделайте милость.

— Где жеe.. когдаe.. О! не обманывайте меня! назначьте мне место, час…

— Ну, завтра… вечером, в Таврическом саду…

— В котором часуe где именноe..

— В шесть… где хотите…

— У пруда…

— Хорошо, хорошо… уходите скорей…

— Вера Николавна, Вера Николавна! — послышался из передней голос девки, бежавшей к ним впопыхах, — кажись, барин…

— Ну, вот видите! Скорей, скорей, пройдите здесь…

И она толкнула его в маленькую дверь, которая вела в коридор. Он еще раз поцеловал второпях ее ручку и, прошептав: "Завтра!" бросился в кухню, откуда и вышел на свежий воздух. Описывать восхищение Василия Михайловича я не стану. Не стану говорить, как он вернулся домой и что делал весь этот день. Кто не угадает, не поймет этого сам; кто не перешел через подобные ощущенияe

III СВИДАНИЕ, ПИСЬМО И ОТЪЕЗД

Еще не было шести часов, а Василий Михайлович уж давно расхаживался около пруда в Таврическом саду. Грудь его волновалась от нетерпения; он беспрестанно оглядывался во все стороны, не покажется ли в глубине какой-нибудь длинной, тенистой аллеи знакомое белое платье, и повторял про себя: "Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты" и проч. Вдруг кто-то сзади тихо прикоснулся к плечу его; он оглянулся, Вера Николаевна (которую мы будем впредь называть просто Верочкой) стояла перед ним в том же костюме, в каком он видел ее вчера, с маленьким зонтиком в руках. В довольно почтительном расстоянии от них, между зеленью, мелькала невзрачная и вечно угрюмая физиономия Верочкиной прислужницы.

День был ясен и тих; листья не шевелились; по бледно-голубому небу кое-где летали разрозненные беловатые облачка; зелень Таврического сада была как-то менее запылена, нежели прочая петербургская зелень; близость воды придавала прохладу воздуху; воробьи, весело чирикая, скакали на дорожках. Вся эта обстановка могла, пожалуй, за неимением лучшего, заставить даже и не такого мечтателя, как Василий Михайлович, на минуту отвлечься от города и позабыть его душную, пыльную атмосферу и его здания, давящие вас своей громадностью; но для Василия Михайловича этот сад, с его бледною зеленью и полузаплесневевшею водой, превратился в сущее Эльдорадо: все казалось ему свежее и ярче; он чувствовал, что праздник настает для души его и она наполняется светлой, торжественной радостью…

— Я опоздала немножко, — сказала с улыбкой Верочка, подавая Василию Михайловичу руку, которую он сжал крепко в своей, но, однако ж, не осмелился поцеловать.

Они пошли по одной из аллей. Многое хотелось сказать в избытке чувства Василию Михайловичу, и он не знал, с чего начать. Верочка, читая смущение на лице его, заговорила первая.

— Я боялась, чтоб вы не занемогли, — сказала она, — вы вчера были так больны… так больны… вы сильно меня напугали…

— О, это ничего, ничего, Вера Николавна… теперь я совсем здоров… я так счастлив, что не в силах высказать вам; моего счастья, кажется, было бы довольно, чтоб исцелить умирающего… О, если бы вы только знали, в каком сомнении я находился со вчерашнего утра! Мне все казалось, что вы не придете, что вы назначили мне это свидание для того, чтоб отделаться от меня, что, может быть, вы сердитесь за мою дерзость…

— Полноте! — говорила Верочка потупившись. — Я видела вашу искренность… я почувствовала к вам такое сильное участие, что не могла не прийти, хотя бы единственно для того, чтоб узнать, тут ли вы, не сделалось ли чего с вами… Знаете ли, однако ж, я не должна приходить сюда больше! Это свидание должно быть последним…

При этих словах, произнесенных тихим прерывистым голосом, она подняла на него сбои глаза, в которых выражалось какое-то боязливое сожаление: она боялась огорчить молодого человека и, казалось, хотела вычитать на лице его, прежде чем он успеет ответить, впечатление, произведенное ее словами.

— Последнееe- повторил Василий Михайлович. — Так-то всегда бывало со мной! — прибавил он, махнув рукой. — Думаешь, что вот нашлось, наконец, счастье, а оно и ускользнет от тебя, как тень, как призрак…

— Так вы были несчастныe- спросила Верочка с участием.

— Несчастен, потому что я никогда не любил и не был любим; а это, может быть, еще больнее и тягостнее, чем потерять любимое существо…

— Это странно, однако ж; я думала совсем напротив… что вы очень влюбчивы… Но скажите, отчего же это такe Разве вы не встречали ни одной женщины по себеe Или, может быть, вы влюблялись, но любовь ваша проходила так скоро, что вы не хотите и назвать это любовью…

— Нет, нет, Вера Николавна! Даже малейшей вспышки, минутного увлечения не способны были родить во мне те две-три женщины, с которыми я был знаком. Между мною и ими было так мало общего, и они, казалось, поняли это с первой встречи… потому-то и показали ко мне нечто вроде презрения… Я тоже понял еще прежде их и, не чувствуя в себе охоты насиловать для них свою природу, подчиниться для них условиям, постоянно и глубоко возмущавшим меня, бежал из их общества… и стал по-прежнему вести уединенную жизнь, однообразную, не согретую ничьим участием, не оживляемую никакими тревогами, но, по крайней мере, свободную. Нет, я знаю, чувствую, что сердце мое способно любить, и если этот запас любви, наполняющий его, погибнет или растратится даром, то не моя вина…

— Почему же вы думаете, что я не из тех женщин, для которых, как вы говорите, не стоит приносить ничего в жертвуe..

— Почему, почемуe Я и сам не мог себе дать отчета почему, но только, увидев вас, я испытал совсем не то чувство, какое испытывал при встрече с другими женщинами. Какой-то неведомый голос как будто говорил мне: "Она поймет тебя; многое, что волновало тебя, изведало ее сердце; вы не чужды друг другу". И я не обманулся, я это чувствую, я вижу… Это свиданье, этот разговор служит тому доказательством, и он не может быть последним… Нет! нет!.. Ради бога, Вера Николаева, не отвергайте меня; позвольте мне чаще встречать вас; узнайте меня короче…

— Мне грустно, поверьте мне… но… как же мне бытьe.. Я выхожу замуж.

— Замужe.. Боже мой! Боже мой! Зачем я не встретил вас раньшеe Может быть, я был бы навеки счастлив…

— Я расскажу вам все откровенно. Вы увидите, в каком я положении и что мне делать… У меня есть семейство: отец, брат и замужняя сестра. С некоторого времени несчастия одно за другим поражают нас. Не знаю, как пережил их мой отец, который уже довольно дряхл… С него самого начались они. Он служит и жалованьем содержит почти всех нас. Других доходов нет у него. Домик, в котором мы живем, хотя и наша собственность, но ничего не приносит нам, потому что мы сами живем в нем — и еще требует беспрестанных поправок. Это очень старый дом, доставшийся папеньке после старшего брата его. Настали для нас разные грустные обстоятельства; между прочим, с папеньки стали взыскивать значительную сумму, которую он должен был внести за другого по поручительству. Бог знает, чем бы это кончилось, если б не познакомился с нами, случайно, один молодой человек, богатый и имеющий, кажется, обширное знакомство. Он видел меня на одной вечеринке; мне вовсе не хотелось танцовать, потому что на сердце у меня было так тяжело, грустно… Только неотступные Просьбы хозяйки дома, нашей доброй знакомой, заставили меня поехать на этот вечер, на котором я, однако ж, решилась пробыть не более двух часов. Как увидите, эти два часа были употреблены с пользой. Молодой человек также почему-то не танцовал или, по крайней мере, танцовал очень редко, и одие кадрили; мы случайно разговорились, сначала о пустяках: он спросил меня, отчего я с таким упорством отказываю всем мужчинам, меня ангажирующим. Я отвечала, что не расположена веселиться и что если б согласилась танцовать, то усыпила бы своего кавалера. "Советую и вам беречься, — прибавила я, — чувствую, что я сегодня слишком нелюбезна, даже глупа". Но, несмотря на мое предостережение, он продолжал говорить со мной, всячески стараясь развлечь меня. В другое время он, может быть, и успел бы, потому что говорил не глупо, но на этот раз я только принужденно улыбалась на все его остроты. "Боже мой! — воскликнул он наконец. — Что бы я ни дал, чтоб иметь возможность помочь вашему горю!.." Это восклицание было услышано хозяйкой: "А вы знаете это гореe" — спросила она молодого человека, подходя к нам и взяв меня за обе руки. "Нет, я еще не мог заслужить такого доверия…" — отвечал он. "Ну, так я вам расскажу его, — сказала хозяйка, — и вы, может быть, в самом деле поможете… у вас такие связи!" Она увела нас в другую комнату и рассказала молодому человеку все папенькино дело. Он обнаружил большое, непритворное участие, обещал хлопотать и просил позволения сперва приехать к нам, чтобы переговорить с папенькой. Молодой человек сдержал свои обещания, ездил, просил и хлопотал, но денежное взыскание с папеньки остановлено быть не могло. Откуда нам было взять эти деньгиe Папенька ходил совершенно убитый. Мы не знали, к кому бы прибегнуть. Друзья в этих случаях обыкновенно щедры только на советы. Хоть в воду кинься — такое было положение… Однажды молодой человек является к нам и застает папеньку в припадке ужасного отчаяния. Я тоже плакала горько… Последняя надежда наша пропала. Мы обратились к одной богатой помещице, жившей в провинции и которой папенька некогда оказал большие услуги — он выиграл процесс, от которого зависело все ее состояние, — она несколько раз помогала нам, когда мы были в нужде. Правда, это были почти всегда небольшие деньги, но мы могли надеяться, что она, зная честность папеньки и помня его услуги, не откажет и в более значительной сумме. На наше несчастье, помещица умерла, и письмо, посланное к ней, было возвращено нам назад уж наследниками. Молодого человека тронуло положение наше, и он предложил папеньке нужные деньги. Мы не знали, как благодарить его; но он тотчас же уехал, сказав, что деньги будут доставлены вечером. На прощанье я крепко пожала ему руку и, вся в слезах, сказала ему: "Этого я не забуду, пока жива!"

Но этим еще не кончились услуги нашего нового знакомца, потому что не кончились наши несчастия… Я сказала вам, что у меня есть еще брат девятнадцати лет. Он поступил в армейский полк; там, упустив из виду, что мы живем в постоянной нужде, начал он вести жизнь, далеко превышавшую его средства. Папенька узнал это со стороны, от одной старушки, нашей дальней родственницы, приезжавшей оттуда в Петербург помещать куда-то маленького сына. Это несказанно огорчило папеньку… Однажды утром мы получили от брата письмо. Папенька был на службе. Я узнала по адресу руку брата, но предчувствуя что-нибудь недоброе, решилась распечатать письмо и прежде прочесть его сама, с твердым намерением — не показывать его батюшке, если оно будет содержать в себе какое-нибудь грустное известие. Так и случилось: брат писал, что он сделал две тысячи рублей долга и дал честное слово заплатить его через десять дней (от того дня, как послал к нам письмо: именно столько времени требовалось на то, чтоб получить от нас ответ). Что было делатьe Обращаться опять к молодому человеку было бы неделикатно, щекотливо, как вообще занимать у лица, которому не заплачен старый долг. Одно средство находилось в нашем распоряжении — мы могли продать свой домик, самим нанять где-нибудь уголок и жить процентами с остальных денег. Но скоро ли найдешь покупщикаe А брат требовал немедленной присылки. Однако ж письмо я не тотчас, показала папеньке и несколько приготовила его; он, казалось, ждал подобного удара и на совет мой продать наше последнее достояние — дом не возражал ни слова. В тот же вечер приехал к нам молодой человек. Он нашел нас обоих опять печальными, потому что как я ни старалась скрыть горе, но не могла. Лицо мое изменяло мне… Мы решились просить молодого человека поискать покупщика. Он вызвался с удовольствием, но, уходя от нас, отозвал меня в сторону и сказал: "Послушайте, Вера Николаевна, скажите мне откровенно, что заставляет вас продавать этот дом, к которому вы привыкли и который еще вовсе не так ветх, как вы говорите с папенькойe Эта мнимая ветхость только предлог: я вижу, тут что-то кроется. Если вы имеете ко мне хоть малейшую дружбу, если считаете меня достойным вашей доверенности, объясните мне настоящую причину вашего решения…" Я рассказала ему, в чем дело, и даже дала прочесть письмо брата. Он ничего не отвечал и только молча покачал головой; потом подал мне руку и произнес: "Постараюсь обделать дело как можно скорей. Благодарю, что вы обратились ко мне". Между тем я написала к брату письмо, чтоб успокоить его, и просила только не ставить нас снова в такое затруднение. Три дня не являлся к нам молодой человек, и о покупщике не было слуха. Мы начинали беспокоиться, как вдруг получаю я от него, на мое имя, письмо. Он писал, что из-за двух тысяч не стоит продавать дом, что он в эти три дня успел достать их и уже отослал в Т… на имя брата. Признаюсь вам, хоть это письмо меня и очень обрадовало, потому что мне было крайне жаль расставаться с нашим домиком, где я выросла и воспитывалась, но в то же время оно заставило меня задуматься… Мне было как-то странно, удивительно, что этот молодой человек до такой степени добр к нам, услужлив. Две услуги его, оказанные нам, могли даже назваться благодеяниями… И неужели все это делается без всякой отдаленной цели, единственно из доброты сердечнойe Но какую же постороннюю цель мог он иметьe Какие видыe.. Я читала много романов и часто судила по ним о людях, сравнивала встречавшиеся в жизни лица с героями этих романов, применяла свое положение к разным вычитанным положениям, и потому, очень естественно, заключения мои и образ действия бывали, по большей части, ошибочны. На этот раз я тоже в голове своей создала что-то в роде романа; не знаю от чего мне вообразилось, что молодой человек имеет намерение стеснить впоследствии папеньку и заставить меня выйти за него замуж… Иногда мне казались смешны мои собственные мысли, тем более, что последние две тысячи были даны даже без векселя, но тем не менее я не могла от них отделаться. Молодой человек продолжал к нам ездить, был по-прежнему предупредителен и ласков и со мной, и с батюшкой; он проводил у нас целые вечера и оживлял своим веселым характером нашу монотонную жизнь. Он избегал всякого случая говорить об оказанном нам одолжении. Если речь заходила о людском эгоизме, о том, как редко сохраняют в нужде друзей своих, он тотчас переменял разговор. Его деликатность заставила меня краснеть за мои глупые мысли. Узнав его короче, я увидела, что это в самом деле добрейшая душа в мире, хоть он и старался иногда прикидываться, по какой-то очень забавной странности, эгоистом, практическим, жестким человеком…

Наконец, ему удалось одолжить нас еще раз. Сестра моя, бывшая замужем за одним спекулятором и аферистом, всю жизнь хлопотавшим, как бы нажить себе огромное состояние и прожившим на разных акциях то, которое имел, овдовела. После покойника осталось столько разных долгов, что для уплаты их оказалось необходимым продать все его движимое и недвижимое имущество, да и того еще было мало, так что сестра осталась совершенно без приюта и без куска хлеба. В надежде отыскать себе впоследствии какое-нибудь место, она на время поселилась у нас. Сестра моя — женщина добрая, трудолюбивая, серьезная, самой строгой нравственности. Молодой человек познакомился с ней и не прошло двух недель — нашел ей место классной дамы при каком-то благотворительном женском заведении, место, совершенно обеспечивающее ее существование. Благодарность папеньки за все эти поступки нашего знакомого была невыразима. Он привязывался к нему с каждым днем больше и больше. Прибавьте к этому разные мелкие услуги, которые часто ценятся не менее больших, потому что показывают внимание и уважение к вам. Молодой человек доставал папеньке разные книги, привозил нам билеты в театр, играл с папенькой по самой маленькой в преферанс и всех привязал к себе своей снисходительностью, своим легким откровенным характером. Но папеиьку беспокоила мысль — как расквитаться с этим кредитором; чем он был деликатнее, тем скорее папеньке хотелось заплатить ему. Занимая, он имел в виду откладывать ежегодно половину своего жалованья на уплату этого долга, и для этого решился сократить некоторые расходы. Но одно обстоятельство ускорило уплату. По вскрытии духовного завещания помещицы, которой, как я вам говорила, папенька выиграл огромный процесс, оказалось, что она оставила нам участок земли, стоивший по крайней мере тысяч пятнадцать серебром. Какой-то сосед помещицы узнал об этом, тотчас сделал нам предложение продать ему участок, смежный с его имением. Мы, разумеется, были очень рады, и деньги были немедленно, по совершении купчей, возвращены молодому человеку… Но услуги его были так важны для нас, папенька так полюбил его, что ему ужасно хотелось чем-нибудь выразить свою благодарность. Он призвал меня и стал советоваться, что бы подарить на память в именины нашему бывшему кредитору; я вызвалась вышить ему сонетку. Сонетка была очень хороша, и когда я отдала ему ее, то он был так рад, так рад, что я даже удивилась: неужели такая ничтожная вещь может доставить столько удовольствия мужчине, и довольно солидному мужчине, а не мальчикуe Он начал меня уверять, что эта вещь не расстанется с ним, что с ней будет связано воспоминание о лучших днях его жизни: словом, наговорил мне таких вещей, каких мне от него никогда не приходилось слышать и которые казались как-то странны на языке у человека, никогда не упускавшего удобного случая посмеяться над сентиментальностью. Правда, я иногда подозревала, что он лжет, что он говорит не от души, потому что мне случалось заметить два-три взора его, брошенные на меня украдкой, когда он сидел с папенькой за картами, а я работала или читала в другом углу, эти взоры были так нежны, так сладки, что мне всегда приходила после охота спросить у папеньки, не проиграл ли его партнер, и папенька отвечал ему: "Ремизится… страшно ремизится!"… Не знаю, зачем люди хотят казаться не тем, что они есть… и даже самые хорошие люди…

Итак, принимая от меня сонетку, он чуть не объяснился мне в любви; я отделалась шуткой и не придала особого значения словам его, хотя тон, каким они были сказаны, уже изумил меня. После уже они стали для меня яснее. Вечером я получила от него формальное письменное объяснение в любви, в котором говорилось, что он давно любит меня, но не смел открыть мне, и притом он находился в таких щекотливых отношениях к нам, что сделать это предложение раньше казалось ему неделикатным: значило, как будто требовать благодарности за оказанное одолжение, и проч. Потом он просил меня сказать ему откровенно, положа руку на сердце — каковы чувства мои к нему и согласна ли я быть женой его. Я показала это письмо папеньке, который очень обрадовался; эта мысль, казалось, давно уже была у него на уме; но он не высказывал ее, ожидая, не сделает ли кто-нибудь из нас первого шага. "Что ж ты ответишь, Вераe" — спросил потом папенька, гладя меня по голове и устремив на меня пытливый взгляд. "Я сама не знаю, — отвечала я, — подумаю, папенька". Это предложение сделано так неожиданно, что мне в самом деле нужно было хорошенько подумать, взвесить, разобрать свои чувства. На другой вечер папенька пришел в мою комнату, посадил меня подле себя на диван, обнял и тронутым, дрожащим от волнения голосом спросил, надумалась ли я. Казалось, по торжественным приемам его, что он собирается сказать мне что-то важное и серьезное. Действительно, на ответ мой, что нет еще, он стал уговаривать меня не отказываться от этой партии; говорил, что он уже стар и желает видеть меня пристроенной; что у меня нет впереди блестящей будущности; что бедной девушке не должно быть слишком разборчивою на женихов и что поступок человека, предложившего мне свою руку, очень благороден. Потом он прибавил, что этот случай представляет нам возможность достойно выразить ему нашу благодарность за все, что он для нас сделал. Папенька заключил свою речь следующими словами: "Впрочем, дитя мое, я не принуждаю тебя; ты не ребенок и можешь сама рассудить. Говорю тебе, что, согласившись на это предложение, ты истинно утешишь своего старика отца, ибо это докажет, что ты добрая, благодарная девочка!" Я была очень взволнована речью папеньки. Ему самому хотелось бы подольше не расставаться со мной, но он желал мне счастья и думал, что тот, кого судьба посылает мне, может сделать меня счастливой. Я обещала дать решительный ответ через час и сдержала свое обещание; через час я пришла к папеньке с готовым письмом в руке, в котором изъявляла молодому человеку свое полное согласие.

Папенька крепко поцеловал меня и прослезился от радости. Старик был очень счастлив в эту минуту; я тоже была счастлива.

Любила ли я моего жениха, люблю ли я его — я не буду… я не могу отвечать на это, потому что и сама не знаю… Знаю только, что я уважаю этого доброго, благородного человека, что он всегда будет иметь во мне друга, что если даже я не люблю его еще, то полюблю… постараюсь любить…

Через две недели наша свадьба.

Вот моя история. Она, может быть, наскучила вам; но я хотела, чтоб вы знали мое положение. Видеться с вами мне невозможно; не требуйте от меня этого…

— Боже мой! да как же этоe Неужели мы решительно нигде не должны встретиться, Вера Николаевнаe.. О! Зачем я вас не встретил раньшеe.. Но, впрочем, к чему бы это повелоe.. И тогда ваш теперешний жених имел бы надо мной преимущество… Он богат и мог оказать вам не одну услугу; а я… кроме участия, кроме любви, у меня ничего бы не было… Так вы решились выйти за него, не любя его, решились выйти из благодарности…

— Нет, не из одной благодарности. Правда, я не чувствую к нему страсти, но он и не требует ее… Я буду уважать его… любить как друга, как брата…

— Но этого мало для счастья целой жизни. Время придет… и если вы до сих пор не любили, то должны будете кого-нибудь полюбить, и тогда-то увидите, как неосторожно поступили.

— Я подавлю, затаю в себе эту любовь, и никто не узнает о ней. Что же делать, если такова моя участьe.. Но не предвещайте мне этого; может быть, моя дружеская привязанность к жениху разрастется до страсти…

— Едва ли это бывает так.

— Но что же делатьe Я дала слово… и не могу изменить ему.

— Так это последнее наше свидание…

— Последнее… Прошу вас, не старайтесь со мной видеться.

— Зачем же вы пришли сегодняe Зачем не выгнали вы меня, когда я явился к вам в первый разe.. Это свидание останется в моей памяти для того, чтоб говорить мне, что и я мог бы быть счастлив… Но, послушайте, Вера Николавна, позвольте мне только изредка видеть вас, говорить с вами: и это будет уже для меня наслаждение… Пускай вы не хотите любви моей, но чем же это мешает нам видетьсяe..

— Нет… нет!.. прошу вас… Это нужно… вы сделаете это, если любите меня…

— Если люблю васe Вы слишком хорошо знаете, что это слово может заставить меня все сделать… Я исполню ваше требование.

— По крайней мере, на время… Потом мы можем встретиться опять… и будем друзьями… Тогда многое изменится… То, что вы называете любовью ко мне, охладеет, пройдет…

— Никогда!.. никогда!..

— Однако ж, для нашего общего счастья, нам должно забыть друг друга…

— Забытьe А разве это зависит от человекаe Вы думаете, что, перестав с вами видеться, я забуду вас… Вы ошибаетесь, Вера Николаевна, вы не знаете меня! Вам это легко сделать, потому что… знакомство мое не оставит в вас ничего…

— Почему вы знаетеe- быстро прервала Верочка. — Если б это было так, зачем бы мне запрещать вам видеться со мнойe..

— Что вы говоритеe.. Неужели вы чувствуете, что могли бы полюбить меняe.. Скажите мне это еще раз, Вера Николавна! Мне, может быть, так послышалось… Я расстроен…

Верочка отвечала ему молчаливым пожатием руки. Он также сжал се руку, медленно поднес к губам и потом сказал:

— Если это нужно для вашего спокойствия, я готов, как бы мне тяжело ни было…

— Да… да!.. я не могу поручиться, что не полюбила бы вас, а этого не должно, не может быть… Но мне давно пора… меня ждут… Прощайте. Сдержите же свое обещание, не старайтесь со мною видеться… Прощайте…

— Надолго лиe- произнес Василий Михайлович.

Верочка молча пожала плечами. Он еще раз поцеловал ее руку и пошел по аллее, которая вела к выходу,

По возвращении домой Василий Михайлович нашел у себя на столе письмо от матери из провинции и повестку на небольшие деньги. Старушка писала сыну, что она опасно больна, что, может быть, ей скоро придется умереть, и просила его приехать на время к ней. Предвидя, что у него могло не случиться денег, она заняла у своих знакомых небольшую сумму, которую посылала ему на проезд.

Василий Михайлович призадумался над письмом. Оно его опечалило, потому что он любил мать.

— Сама судьба, — произнес он помолчав, — заставляет меня исполнить желание Веры.

В эту минуту вошел Околесин.

— Ну чтоe каково дела идутe..- сказал он, протягивая руку Василию Михайловичу.

— Эх! все как нельзя хуже…

— Почемуe

— Вот письмо от матушки. Старушка бедная занемогла, просит меня приехать к ней.

— Ну, а любовные делаe

— Тоже худо…

— Ты не решился пойти за очками! Я так и знал!

— А вот и ошибся. Не только за очками ходил, но и сейчас был на свиданье, да все это ни к чему не привело.

И Василий Михайлович принялся рассказывать свои похождения за очками,

— Не знаю, что со мною сделалось, брат Околесин, но я расплакался, упал в обморок. Ей, видно, стало меня жаль, и она решилась назначить мне свидание… но зачем…

— Известно зачем, чтоб целые два или три часа врать пустяки, сантиментальничать и целоваться…

— Нет, ты опять ошибся; мы вовсе не сантиментальничали; она, как пришла, объявила мне, что наше свидание должно быть последним…

— Ну, разумеется. Когда ж бывает иначеe Нужно же поломаться, пококетничать…

— Нет, она говорила искренно… Если б ты только видел, как она чужда всякого кокетства, как мило она призналась мне, что она "не ручается, чтобы она не полюбила меня"…

— Она сказала это, и ты…

— Да постой же! Дай мне все рассказать. В том-то и дело, что она не должна любить меня… потому что выходит замуж…

Околесин расхохотался. Василий Михайлович продолжал:

— Она пришла из сожаления, из сострадания ко мне; пришла с тем, чтоб просить меня не преследовать ее. Это благородная, прекрасная девушка… Она рассказала мне всю историю свою; она очень обязана своему жениху, который не раз помогал ее семейству, и потому она не хочет изменить данному слову, не хочет обманывать этого человека. Я дал ей слово и не изменю ему, да и притом я дня через два уеду.

— Ну, уж как ты себе хочешь, а я, право, твоего рыцарства не могу понять. Ты идеализируешь девочку, которая просто с тобой пококетничала, в полной уверенности, что ты на другой же день опять потребуешь у ней свидания…

— Она уважает своего жениха, и если почувствует страсть к другому, то затаит ее в глубине сердца, употребит всю свою волю на то, чтоб противиться этой страсти, бороться с ней…

— О, да я вижу, это страница из романа!… По моему мнению, так уж если ей, действительно, не хочется, чтоб ты ее преследовал, то это разве покуда… Может быть, ей в самом деле хочется выйти замуж, и она боится, чтоб жених как-нибудь не пронюхал о ваших свиданиях и не отказался. В тебе же она не слишком еще уверена; ты ей предлагал одно сердце — а об руке и помина не было. И притом ты, верно, имел неосторожность сказать, что ты беден; а жених, коли он помогал ей — значит, богат… так вот она и рассудила, что выйду замуж… нечего выпускать из рук синицы, когда еще журавли в небе летают…

— Воля твоя, а я не считаю ее способною на такие расчеты… Это чистая натура, еще не испорченная светом.

— А где ты мог узнать ееe.. Ты влюблен, потому и говоришь так. Послушай-ка лучше моего совета, воспользуйся обстоятельствами.

— Какимиe..

— Слушай. Ты должен ехать не сегодня, так завтра. Напиши к своей возлюбленной горячее письмо, в котором требуй последнего свидания. Подчеркни три раза слово: последнее; скажи, что ты навсегда уезжаешь, исполняя ее требование…

— К чему эта ложьe

— Скажи, что ты навсегда уезжаешь, исполняя ее требование. Пусть это докажет ей, что ты готов пожертвовать для нее всем — своими знакомыми, своими привычками, своей карьерой… Сколько ты намерен пробыть в провинцииe

— Не знаю, как здоровье матушки…

— Ну, положим, месяц или два… Через два месяца ты возвращаешься сюда, отыскиваешь свою возлюбленную, бросаешься на колени и говоришь, что ты боролся с своей страстью, но не в силах был подавить ее — и, наконец, решился снова явиться сюда, чтоб быть любимым или умереть! Тебя, разумеется, не допустят умереть — и великодушно простят.

— Нет, обманывать так я не способен. Я напишу к ней только письмо, в котором потребую последнего свидания… и на этом свидании объясню ей все как есть… Я хочу видеть ее еще раз перед отъездом. Бог знает, встречу ли я ее когда-нибудь опять…

— Если воротишься сюда, то, конечно, встретишь.

— Может быть, она уедет куда-нибудь… Может быть, я сам останусь в провинции.

— Зто какe

— Да так. Во-первых, для моего здоровья здешний климат не годится: грудь у меня слаба (Василий Михайлович кашлянул для подтверждения своих слов). Притом же матушка желала бы не расставаться больше со мною; ей уже недолго остается прожить… Наконец, если я останусь здесь, то не отвечаю за себя и, может быть, не сдержу своего обещания…

Околесин пожал плечами и ничего не отвечал на эти доводы. Обменявшись еще несколькими словами, друзья простились.

— Когда ж ты уезжаешьe- спросил Околесин.

— Да если найду билет в дилижанс, то через два или три дня.

— Надеюсь, что мы не раз еще увидимся. Ты не поверишь, как мне досадно, что ты не будешь у меня шафером.

На другой день Василий Михайлович взял в дилижанс билет и потом тотчас же написал к Верочке записку. Вот ее содержание:

"Я уезжаю отсюда, Вера Николавна… может быть, навсегда. Позвольте же мне еще раз вас видеть. Это будет последний; я не нарушу более вашего спокойствия. Молю вас, не откажите мне… Пускай останется у меня на сердце, по крайней мере, одним светлым воспоминанием больше. Жду вас там же, где мы были вчера, и какое-то тайное предчувствие говорит мне, что жду не напрасно".

Покуда известная посланница носила записку своей барышне, Василий Михайлович пошел в сад. Через десять минут Верочка тоже явилась туда. Она пришла торопливо. Щечки ее разгорелись от ходьбы, и Василий Михайлович нашел ее лучше, чем когда-нибудь. Он бросился к ней навстречу.

— Вы писали мне, что уезжаете, — сказала Верочка, протягивая ему руку, — и я не могла не прийти сюда; но дома жених мой; и он и папенька думают, что я у себя в комнате… а потому я должна как можно скорее воротиться… Но, ради бога, скажите, куда вы уезжаете…

— В провинцию, там у меня больная старушка-мать, которая просит меня приехать…

— Отчего вы пишете "навсегда" e Разве вы не вернетесь сюдаe..

— Может быть, нет; на это есть так много причин…

Верочка посмотрела ему в лицо… Он потупил глаза.

— Я угадываю вас: это жертва, которую вы хотите принесть девушке, почти незнакомой вам… и которой, может быть, она недостойна…

— Нет, нет! Вы достойны не такой жертвы, Вера Николавна! Эта жертва слишком ничтожна для меня. Жить здесь и не видеть вас… не все ли равно, что уехать отсюдаe Я ничего не оставляю, что бы привязывало меня к Петербургу. Притом и мать моя будет рада, если я поселюсь с ней, да и здоровье мое выиграет; здесь я постоянно страдаю грудью. Не говорите же мне, что это будет жертва…

Нужно сознаться, что Василий Михайлович нарочно упомянул о своем постоянном и мнимом недуге для того, чтоб показаться более интересным… Несколько минут они молчали… Василий Михайлович шел подле Верочки, опустив голову и ощупывая один за другим зеленые листья, которые он срывал по дорожке. Наконец, он остановился и сказал:

— Вам пора… я задержал вас… Благодарю, что вы не отказали мне в моей последней просьбе… Будьте счастливы, бесконечно счастливы… будьте любимы… и когда-нибудь вспомните обо мне…

Сердце Василия Михайловича сжалось; он схватил обе руки Верочки, пристально посмотрел на нее, как будто любуясь ее красотой, и ему показалось, что в глазах девушки сверкнули две слезинки, но он не смел верить себе: он думал, что ошибался, что, может быть, это просто — солнце…

— Прощайте! — произнесла она голосом, в котором выражалось волнение. — До свидания!..

Через два дня Околесин, провожая своего друга в контору дилижансов, давал ему, по обыкновению, разные советы, как должно вести себя с женщинами, особенно в провинции, где так скоро всех женят, и просил остановиться у него, когда Василий Михайлович вздумает воротиться.

IV ДВА ПИСЬМА

Письмо Веры Николаевны к одной приятельнице.

Декабрь 18…

"Не сердись, ради бога, не сердись на меня, бесценный друг мой, Аннета, что ты столько времени не получала от меня ни строки. Твое письмо и огорчило, и обрадовало меня. Огорчило, потому что ты считаешь меня способной забыть подругу своего детства, ту, от которой у меня не было тайн и которая сама постоянно делилась со мной всеми печалями и всеми радостями; обрадовало, потому что в этих меланхолических строках, в этих нежных, незлобных упреках, я вижу новое подтверждение, новое доказательство твоей ко мне привязанности, заставляющей меня гордиться. Помню, как еще в пансионе все добивались дружбы добренькой, хорошенькой Аннеты и как эта дружба вдруг пала на меня — и возвысила меня в моих собственных глазах так же, как и перед другими. Быстро пронеслись эти счастливые, эти беспечные дни… Но кто из нас позабудет их, кто не сохранит своих первых связейe Мне случалось читать в разных книгах множество нападок на женскую дружбу; но они мне всегда казались несправедливыми; это писали или люди вовсе не знающие женского сердца, или судящие о всех женщинах по двум-трем дурным, которых им удавалось встречать. Редко бывает, чтоб отношения, существовавшие между пансионскими подругами, изменялись впоследствии, даже при совершенном неравенстве в общественном положении.

Между мужчинами, напротив, редко бывает иначе… Мы можем служить примером тому, что я сказала о женской дружбе. Все мы разошлись в разные стороны, по предсказанию Сашеньки А*, написавшей мне в альбом стихи, которые, помнишь, оканчивались так:

И разбредемся мы, mesdames,

По всем российским городам.

Одни разбогатели, сделались знатными дамами, другие трудом поддерживают свое существование, а между тем все по-прежнему любят друг друга, ничего не скрывают одна от другой, находятся в деятельной переписке. Это все я говорю затем, чтоб ты не верила никаким скептическим выходкам, никаким клеветам на женское сердце. Если я так давно не писала тебе, это значит только, что я была слишком полна различными, беспрерывно сменявшими одно другое, ощущениями, которые решительно не давали мне ни на минуту опомниться. Но даже и в это время я несколько раз принималась за перо, чтоб высказать тебе все, что тяготило, тревожило, волновало меня… Но ни одно письмо не кончала я: все письма до такой степени были бессвязны, до такой степени походили на бред больного, расстроенного воображения, что, перечитывая их, я сама приходила в ужас и тотчас же бросала их в печку. Теперь, когда я несколько осмотрелась вокруг себя, когда мало-помалу улеглись в душе моей чувства, внезапно встревожившие ее, и я стала спокойнее, могу, наконец, рассказать тебе все, что было со мной, могу начать свою исповедь, свои confidences {Признания (фр.).}. Имей только терпение читать.

Да, добрая моя Аннета, в это короткое время я много пережила, многое перечувствовала… может быть, даже более, чем во все мои семнадцать лет. Мне кажется, я, наконец, узнала это чувство, к которому все бывшие подруги мои, исключая тебя, считали меня неспособной; помнишь ли, как все они влюблялись, кто в учителей, кто в сына доброй содержательницы нашего пансиона, мадам Декруа, тогда как я была постоянно равнодушна и к застенчивому математику, и к болтуну историку, и к красивому, белокурому, но невыразимо глупому Жоржуe.. Я даже с удивлением спрашивала, что можно находить в нихe И как на меня сердились за это! Какими эпитетами не закидывали меня, так что, наконец, слыша беспрерывно и со всех сторон название бесчувственной, холодной девочки, я и сама стала сомневаться, есть ли у меня сердце. Отчего, в самом деле, думала я, все девушки одного со мной возраста ощущают такую потребность любитьe Пускай выбор их падает на людей не совсем симпатичных и которых они стараются сами идеализировать — это происходит только оттого, что они не видят других мужчин; но все-таки значит, что в сердце их больше любви, чем в моем, что эта любовь просится наружу, ищет себе выхода и, faute de mieux {За неимением лучшего (фр.).}, устремляется на Жоржа… И мне было больно, досадно, что я не испытывала этого чувства, что подруги не хотят открывать мне своих тайн, думая, что я не в состоянии понять их! Одна ты, мой несравненный, единственный друг, Аннета, не доверяя боязливому, ребяческому характеру других подруг и прочтя на моем лице следы печали, которая начинала серьезно мучить меня, только ты пришла ко мне, подала мне руку и, открыв мне свое сердце, просила, чтоб я в свою очередь ничего не скрывала от тебя, постоянно рассказывала тебе причины всех радостей своих и огорчений… С этой минуты я была вся твоя, почувствовала к тебе безграничную симпатию — и дала слово исполнить твое требование… Ты знаешь, осталась ли я верна этому словуe

Слушай же, слушай меня, Аннета! Я сказала тебе, что, кажется, это чувство, давно желанное, давно ожиданное, наконец, пришло ко мне… но, увы, пришло слишком поздно… Впрочем, я и сама не могу дать себе отчета, люблю ли я или нет… Это сделалось так странно и так внезапно; тут столько непонятного, необъяснимого для меня… Расскажу тебе все, все, мой друг; может быть, ты поможешь мне разрешить мои сомнения.

Я писала тебе, в каком плачевном положении мы находились все некоторое время, как мы от него избавились с помощью одного доброго человека, который в настоящую минуту зовет меня женой своей. Когда он совершенно неожиданно сделал мне предложение, я совсем стала в тупик и не знала, что отвечать. Я чувствовала к этому человеку расположение… дружбу; если хочешь, была ему очень благодарна за все его одолжения, но мне никогда не приходило в голову, что я могу сделаться его женою. Связать себя на всю жизнь с человеком, к которому не чувствуешь страсти, в котором, несмотря на его добрые стороны, замечаешь несколько довольно резких, шокирующих недостатков, очень извиняемых в знакомом, но уже менее извиняемых в муже… До сих пор я не обращала внимания на то, что могло не нравиться мне в нем; но когда он изъявил желание сделаться моим мужем, я стала тщательнее, подробнее анализировать характер его, смотреть на него в микроскоп, отчетливо и ясно представляющий мне каждый оттенок, каждый изгиб его сердца, едва заметный для простого глаза… Положительно могу сказать, если б я была совершенно независима от посторонних обстоятельств, то не решилась бы на этот брак. Но мое положение (оно хорошо известно тебе, и ты войдешь в него, я уверена), неизвестность, ожидающая меня в будущем, старость папеньки и его неотступные просьбы заставили меня согласиться. Долго потом обсуживала я свой поступок. Мне казался он не совсем благородным… Может быть, думала я, этот человек надеется найти во мне горячую, страстную привязанность и, вместо этого, встретит только уважение, только благодарность… Притворяться я не могу, не умею — и знаю, что с первых же дней он увидит насквозь мое сердце и прочтет в нем настоящее название того чувства, которое я питаю к нему… С другой стороны, я сама хорошенько не знала себя. Пансионская жизнь пришла мне на память: я вспомнила упреки моих подруг в холодности, в неспособности любить… и сказала себе: откажу я этому человеку, потому что мне кажется, я не довольно люблю его; но если я не в состоянии больше любить никого, если, основываясь на том же предлоге, откажу я и другому и третьему, то мне не трудно будет остаться и старой девой… а ничто так не ужасало меня постоянно, как эта мысль! Однако ж я готова была скорее принести в жертву самое себя, чем сделать несчастным другого. Я, решилась прежде всего объясниться с моим женихом, высказать ему откровенно, положа руку на сердце, свои к нему чувства, и если он не захочет требовать больше, то согласиться на его предложение. За одно могла отвечать я ему, что жена его будет верна своим обязанностям… и этого, кажется, было ему довольно. Когда я все сказала ему, все, что хотела, он взял меня за руку и отвечал, что если я не чувствую к нему ненависти, отвращения, если только не боюсь быть с ним несчастливой, то он, с своей стороны, совершенно довольствуется моей дружбой. Я заметила даже самодовольное выражение на лице его; казалось, он внутренно говорил себе: "Коли есть дружба, то ручаюсь, что она превратится впоследствии в страсть…" Если б это случилось так!..

Но слушай дальше, Анкета. Нас помолвили, поздравляли… Папенька был вне себя от восхищения. У меня также, после моего объяснения с женихом, отлегло от сердца. По крайней мере, я поступила не эгоистически… и не обманула его. На третий день после нашей помолвки, когда жениха моего, ездившего к нам каждый вечер, задержали дома дела — он большой делец, все возится с разными бумагами, — мы пошли с папенькой гулять. Мне нужно было купить перчатки и еще кое-что, и потому мы отправились заодно на Невский. При выходе из одного магазина встретили мы молодого человека, который покупал на крыльце чью-то статуэтку… какого-то музыканта или живописца. Я заключила тотчас же, что он должен быть сам артист. Почему мне это вообразилось, право, не знаю: как будто простой человек не может покупать статуэток великих артистовe Впрочем, друг мой, у него такое поэтическое, такое нежное лицо, что я невольно вспомнила героев своих любимых романов и довольно пристально посмотрела на него. Если б ты знала, как я раскаивалась потом в этом взгляде!.. Но, клянусь тебе, ни малейшего кокетства не было в нем… Он, однако ж, заметил его, сконфузился, покраснел и не двигался с места; это показалось мне так смешно, что я не удержалась от улыбки. Сделав несколько шагов, я по какому-то безотчетному чувству оглянулась назад: мне хотелось знать, все ли он стоит на том же месте и отчасти посмотреть еще раз на это лицо… Он все стоял. Через две минуты я опять оглянулась — на этот раз он шел за нами и сам устремил мне в лицо такой нежный, умоляющий взгляд, что мне вдруг перестало быть смешно… и сердце мое сильно замерло. Я тотчас же отвернулась, но он не переставал идти за нами и преследовал меня вплоть до нашего дома (как тебе покажется это путешествиеe); он сделал это так искусно, что папенька вовсе не заметил его, тогда как я постоянно его видела. Ты скажешь мне, что я сама виновата, что я не должна была ни пристально смотреть на него, ни улыбаться, ни оглядываться назад… Так, мой друг, чувствую, что это все справедливо, что много неосторожности было с моей стороны, но только, повторяю тебе, кокетства не было тут ни на волос. Хоть он и мог подумать, что я поощряю его преследование, но все движения, и улыбка, и пристальный взгляд — были невольны, безотчетны…

Возвратясь домой, я стала к окну. Он несколько раз прошел мимо. Я слышала потом, как он позвонил у ворот; Анисья вышла к нему. Он хотел узнать мою фамилию, но это не удалось ему, потому что Анисья, как тебе известно, не отличается большою деликатностью в обращении, особенно же с незнакомыми. Когда я спросила ее, кто звонил, она отвечала мне: какой-то "шарамыжиик", сам не знает кого ищет. Я думала, что этим все кончится; но как же я ошиблась! На другой день эта же самая Анисья подала мне письмо, сказав, что принес — "не знаю какой человек" и ответа просит. Адреса не было. Если б я увидела на нем незнакомую руку, я бы тотчас возвратила письмо, не читая, потому что подозревала, от кого оно; но я распечатала его, и делать было нечего… Пробежав письмо, я бросила его на окно и прогнала Анисью, строго запретив ей принимать вперед письма от неизвестных людей. Но когда она вышла, я не могла удержаться и снова взяла это письмо: мне любопытно было посмотреть, как он пишет; что он пишет — я знала заранее. Прочтя письмо, я была поражена необыкновенной искренностью, с которой оно писано. Оно вовсе не походило на те любовные объяснения, которые мне случалось встречать в романах и которые всегда казались мне немножко напыщенными… Впрочем, прилагаю тебе копию с него — и ты можешь судить сама. Мне стало жаль моего бедного преследователя… Весь этот день я продумала об нем. Когда приехал жених, я была рассеянна, отвечала невпопад на все его вопросы и, наконец отговорившись головною болью, ушла к себе в комнату раньше обыкновенного. Там я опять принялась перечитывать это письмо… Я ощущала при этом какое-то невыразимо приятное чувство, которое я не в силах растолковать тебе; мне нравилось вникать в эти строчки, придавать им особенный, загадочный смысл и по ним создавать себе биографию лица, писавшего их. Каких романов я только не придумывала! Наконец мне самой стало это смешно… Я оставила письмо и раскрыла первую попавшуюся мне под руку книгу… Это был "Вертер", Гёте, по-французски. (Мне подарил его мой жених вместо кипсека, потому что тут превосходные картинки.) Никогда еще не читала я с таким жадным наслаждением этих страстных, восторженных страниц…

Чувствую, что ты будешь бранить меня, назовешь легковерной, мечтательницей, une tete exaltee {Чересчур экзальтированной (фр.).}; но, несмотря на это, продолжаю. Я хочу, чтоб ты знала все… Побереги же свои упреки: им еще будет место.

Это был только пролог, моя добрая Анкета, — на другое утро начался самый роман…

Папенька, по обыкновению, отправился в должность. Не прешло часа после его ухода, как мне докладывают, что он прислал из департамента какого-то чиновника за очками. Я думала, что, может быть, очки в самом деле остались дома, тем более, что папенька поздно встал и очень торопился. Я велела попросить чиновника в залу… Представь себе мое удивление, мое замешательство, когда я увидела перед собой его… моего преследователя! Меня рассердил поступок его, и я намерена была произнесть что-то очень грозное и самым повелительным тоном, но необъяснимая робость напала на меня — и как ты думаешь, чем разразился мой гневe.. Тем, что я пробормотала: "я поищу очков" и бросилась было вон из комнаты, но он стал у дверей, схватил меня за руку и дрожащим, едва слышным голосом стал мне говорить в чем дело… Если бы ты видела его в эту минуту, Аннета! Он был бледнее этой бумаги, на которой я пишу к тебе. Я испугалась, взглянув ему в лицо, не помню, что отвечала и даже отвечала ли, но… он бросился на стул и зарыдал. Да, милый друг мой, Аннета, он плакал!.. Я в первый раз видела мужчину плачущего… и еще как! Это не могло не подействовать на меня… Скажи мне, что бы ты стала делать на моем местеe Я нашла самым лучшим — принесть ему воды и утереть его слезы своим платком. Сострадание к нему вытеснило в эту минуту все другие чувства из моего сердца. Я не в силах была рассуждать, мне было его так жаль, так жаль… Он, верно, прочел на лице моем это сожаление, потому что взор его выражал бесконечную благодарность. Он горячо целовал мои руки, шептал какие-то бессвязные, непонятные полуфразы… Я не могу понять, Аннета, как можно влюбиться так с одной встречи! Где-то читала я, что самая сильная любовь та, которая родилась беспричинно, вдруг… Правда ли этоe Но, может быть, такая любовь зато и проходит скоро… Когда он пришел немножко в себя, я просила его уйти, потому что папенька мог воротиться. Он отвечал мне, что не уйдет, пока я не назначу ему свидания… и несколько минут продолжал неотступно просить об этом. Наконец, чтобы отделаться от него, я согласилась. В это время папенька был уже на лестнице, и я поскорей толкнула моего влюбленного в коридор, который ведет на черный выход. Вижу… вижу, какое строгое выражение принимает лицо твое при чтении этого письма, бесценный друг мой, Аннета! Вижу, как ты покачиваешь головой и готовишься отечески, любовно пожурить меня… "Надеюсь, ты не была на этом свиданииe" — скажешь ты мне… О! ради бога, не брани, не обвиняй меня! Знаю, что рассудок должен был запретить мне идти, но я не в силах была посоветоваться с рассудком, а если б и посоветовалась, то все-таки не послушалась бы его, я могла повиноваться только сердцу, а оно говорило мне: "Иди, хоть для того, чтобы узнать, не болен ли он после вчерашнего волнения!"

Я пошла и всей душой желала, чтоб он был там… Если б он не пришел, я бы все думала, что с ним сделалосьe может быть, он умирает, и тайно мучилась бы, не имея об нем никаких известий… Я не знала и до сих пор не знаю, кто он, где он живет. Однако ж он явился; казалось, он был очень счастлив… но я тотчас разрушила это мгновенное счастье: я рассказала ему откровенно всю свою историю и потребовала, чтоб он не преследовал меня больше… Я видела, как тяжело ему было дать мне это обещание; но он дал его… Выслушав рассказ мой, он понял, что иначе не может, не должно быть. Он очень робок, застенчив; я удивляюсь даже, как у него достало твердости на это романтическое похождение с очками… И зато слезы его показали, что ему это стоило! Он сказал мне, что никогда еще не любил, что ведет уединенную жизнь, что он чувствует себя не созданным для света и ни одна из тех женщин, с которыми он сходился, не нравилась ему… Мне кажется, он не мог лгать… В нем есть какое-то добродушие, какая-то задушевность, заставляющая верить на слово и невольно располагающая к нему.

На другой же день после нашего свидания я получила от него записку, в которой он говорил, что уезжает отсюда и, может быть, навсегда. Перед отъездом он хотел видеть меня еще раз и умолял прийти опять туда же.

В этот вечер был у нас жених мой. Анисья вызвала меня жестами из другой комнаты и подала эту записку… Я сказала папеньке и жениху, что пойду к себе в комнату написать письмо к тебе, Аннета, а сама ушла на это последнее свидание. Он ждал меня. Получив известие из провинции, что мать его больна, он решился ехать к ней… Я спросила его, зачем же он писал мне, что едет навсегда, и из ответа его поняла, что это жертва, которую он приносит мне, моему спокойствию: он чувствовал, что, оставаясь здесь, не в силах будет исполнить своего обещания…

Я не знала, что думать об этом человеке. Он жертвует всем для женщины, которую видел всего два разаe.. Или он обманывал, надеясь тронуть меня, или в самом деле это глубоко любящая натура, которая для счастья любимого существа способна отречься от своего собственного счастья… Во мне есть какое-то тайное, необъяснимое убеждение, что он не лгал, что он в самом деле уехал. Вот уже два месяца, как я нигде не встречала его. Может быть, я никогда не встречу его больше, никогда не узнаю, что это был за человек… Странный эпизод в моей жизни, неправда ли, Аннетаe Теперь я замужем; муж очень любит меня; он ласков, предупредителен со мной, исполняет, угадывает все мои желания; старается всеми силами, чтоб я как можно больше веселилась, потому что скука, по его мнению, причиною всех супружеских несчастий. Он и не подозревает, как скучны все эти удовольствия, которые он так заботится доставлять мне! Если бы он знал, как бы я ему была благодарна за несколько часов дружеского, откровенного разговора, за какую-нибудь хорошую книгу, прочитанную друг другу вслух, за переданное или разделенное впечатление! Но, увы! С тех пор как я замужем, мы еще, кажется, ни одного вечера не были дома. Знакомые Бориса Михайловича — так зовут моего мужа — приглашают нас к себе наперерыв и сами ездят к нам с визитами. Этими знакомыми нужно дорожить: они все люди полезные… Борис Михайлович даже находит их очень милыми.

По утрам муж мой в должности, в разъездах по разным делам, и возвращается только к обеду. За обедом или после обеда он рассказывает мне разные городские сплетни, а вечером мы куда-нибудь едем… Так проходят все дни наши. Когда я остаюсь одна, на меня часто находит какая-то хандра; не хочется ни за что взяться, шитье валится из рук, начну читать — ничего не понимаю. Не знаю, чему приписать это — расстроенным ли нервам или непривычке к своему новому положению. И бог знает о чем я думаю… Сама не могу дать себе после отчета. Мысли без связи, без последовательности, сменяют одна другую в голове. Часто вспоминаю я о своем детстве, о нашей пансионской жизни; о тебе почти всякий день! Как бы дорого я дала, чтоб ты теперь была подле меня, чтоб я могла обнять тебя, прижать к своему сердцу! Многое хотела бы я тебе еще высказать, чего невозможно передать в письме… Не приедешь ли ты к нам погостить, Аннетаe Неужели ты не можешь хоть на один только месяц покинуть своих воспитанницe Им приищут на это время другую гувернантку…

Папеньке тоже очень хочется тебя видеть. Он приезжает к нам через день обедать и скоро совсем переедет, потому что хочет продать свой серенький домик, в котором одному ему скучно. Каждый раз он осведомляется, не имею ли я от тебя известий… Помнишь, как он, бывало, поручал тебе смотреть за мной, чтоб я не баловалась и не шалила, когда ты по праздникам приходила к нам из пансионаe Он и теперь часто повторяет: "Аннета славная была девушка, скромная, солидная. Дай бог ей счастья!" Дай бог тебе счастья! — это и мое искреннее, горячее желание: будь счастлива и не оставляй твоей старой подруги, которая так часто нуждается в твоих советах, в твоей помощи…

Недавно как-то папенька заехал ко мне совсем неожиданно, утром, и попал на одну из этих минут безотчетной тоски, одолевающей меня по временам, как я уже тебе сказала. Ты не можешь представить себе, как я была рада его приезду! Я с восторгом кинулась ему на шею и прижалась к груди его… Я знала, что подле моего сердца бьется в эту минуту другое, горячо любящее меня, и мне стало так легко, так отрадно… Радостные слезы полились у меня из глаз. Папеньку удивило это; он сжал мои руки, крепко поцеловал меня и спросил, что значат эти слезы, эта бледность, это изнеможение на лице моемe Я напрасно старалась убедить его, что это ничего больше, как раздражительность нервов. Он сомнительно качал головой и требовал, чтоб я откровенно сказала ему, не несчастлива ли я, не огорчает ли меня чем-нибудь муж. Я поспешила его разуверить, отвечала, что муж мой превосходнейший из людей, и дай бог, чтоб все мужья были таковы, но что мне просто вдруг сделалось скучно — сама не могу понять отчего.

"Это романы, романы все! — произнес со вздохом папенька, погрозив мне пальцем, — они вас, молоденьких бабенок, с толку сбивают!" И вслед за этим прочел мне целую тираду о назначении и обязанностях женщин, которую опять завершил крепким и звучным поцелуем.

Эта тирада, нужно признаться, была не совсем кстати… и даже несколько неосторожна: никто не сознает лучше меня обязанностей женщины, и мысль о борьбе с ними не приходила мне в голову…

Когда возвратился домой муж, папенька сказал ему, что я без него скучаю, и советовал реже оставлять меня одну… Борис Михайлович был, кажется, очень доволен первым, и дал слово с неделю не ездить по делам, рапортовавшись больным. Это в самом деле превосходный человек; любит он меня без памяти; нет, кажется, жертвы, которую бы он не был готов принесть мне; я бы должна быть очень счастлива… что я говорю… но разве это в самом деле не такe.. разве мне недостает еще чегоe.. Отчего же так ноет мое сердцеe Отчего эти тоскливые дни, эти бессонные ночиe..

Если б ты знала, какие я все вижу сны, Аннета! Каждый раз он (ты понимаешь, о ком я говорю) является мне. Еще вчера мне снился опять тот сад, где было наше свидание… Я углубилась в самую густую аллею; вдруг кто-то схватил меня за руку… я вскрикнула. В эту минуту тучки, закрывавшие месяц, рассеялись, и он осветил знакомое липо… Это он стоял передо мной — грустный, задумчивый, как тогда. Он посмотрел на меня и тихо сказал: "Ты требовала, чтоб я уехал для твоего спокойствия. Я исполнил твою волю. Скажи же мне, скажи искренно, ничего не тая от меня, была ли ты без меня спокойна, счастливаe.." Я дрожала от волнения и страха, хотела отвечать, но не могла: слова замирали у меня на губах, слезы готовы были брызнуть из глаз. Он обнял меня, и я почувствовала на щеке страстный, жаркий поцелуй…

Я проснулась и долго еще не могла опомниться: сердце мое сильно билось, голова горела. Этот сон не выходил у меня из головы целый день. У меня явилось невыразимое желание увидеть еще раз этого человека… я любила его в этот день, я это чувствовала. Несколько раз вынимала я его письма и с жадностью перечитывала, их, обливала слезами. "Сумасшедшая!" — скажешь ты… Да, мой друг, мне кажется самой, что я до сих пор в каком-то болезненном припадке… Когда вернулся домой Борис Михайлович, мне было стыдно смотреть на него, как будто я сделала какое-нибудь преступление: я покраснела до белков, когда он, по обыкновению, подошел поцеловать меня.

Долго ли еще будет длиться это мучительнее, невыносимое состояниеe.. Если б у нас была деревня, я попросила бы мужа увезти меня; может быть, чистый, деревенский воздух принес бы мне пользу, освежил бы мою обезумевшую голову… Я езжу по вечерам и балам, чтоб развлечься, ко смертельная скука находит на меня и там… Раз в неделю я слушаю оперу, и это еще доставляет мне всего более наслаждения: неопределенность музыки дает возможность подлаживать под нее всякое ощущение…

Вот уже два дня, как муж мой не ездит в должность и сидит со мной. Наскучив болтать о разных городских новостях, о разных историях, случившихся в свете, который вовсе меня не интересует, я предложила как-то Борису Михайловичу сыграть ему что-нибудь из Майербера или Россини… Он с удовольствием принял мое предложение и, закурив сигару, расположился на диване слушать. Я едва была на половине пьесы, как он уж заснул. В другое время я, может быть, рассмеялась бы и, не обращая внимания, продолжала бы играть; но на этот раз я с сердцем встала из-за фортепьяно и ушла к себе в комнату. Не поверишь, как я стала с недавних пор раздражительна: не знаю сама от чего; каждая малость, каждая неловкость моего мужа бесит меня. Некоторые привычки его, на которые я прежде смотрела совершенно равнодушно, кажутся мне теперь смешными, безобразными. Он замечает мои капризы, мою неровность и, к чести его должно сказать, сносит их с истинно британской флегмой. Иногда мне становится совестно за себя, а иногда его хладнокровие сердит, оскорбляет меня: мне кажется оно пренебрежением ко мне. Он как будто считает меня недостойною внимания, думаю я, как будто хочет сказать: ну, что с ней споритьe сумасбродная женщина! ребенок! всего лучше оставить ее в покое; сама уймется!..

На другой день после того, как он заснул под музыку, мы опять сидели вдвоем, и Борис Михайлович, вероятно, желая угодить мне, взял с этажерки Пушкина и начал читать вслух. Для меня нет наказания хуже, как слушать человека дурно читающего. Нужно было слышать, что сделал Борис Михайлович с чудным, гармоническим стихом Пушкина! Вообрази себе, Аннета, он никак не может соблюсти метра и беспрестанно ставит ударение не на том слове, где следует. То есть, в нем решительно нет никакого поэтического чувства! Досталось же от него бедному Пушкину! Я не могла этого вынести, взяла из рук его книгу и сказала, что не лучше ли ему идти к себе в кабинет и читать дело, из которого ему велели составить экстракт: это будет для него интереснее и полезнее. А как он занят собой, если б ты знала! Сколько времени он каждый день стоит перед зеркалом! Право, его туалет длится гораздо дольше моего, и не муж меня ждет, а я должна ждать его, когда мы собираемся ехать куда-нибудь вместе.

Слышу, что ты говоришь мне: "Должно быть снисходительнее к этим мелочам, особенно в муже: у каждого есть свои недостатки… и на солнце есть пятна…"

Знаю, мой друг, знаю и верю, что муж мой est un exellent homme au fond… {В глубине души превосходный человек (фр.).} Мне самой больно и досадно на себя, что я стала такой капризной, сварливой, придирчивой! Но как же быть мнеe Как освободиться от всех этих качеств, не только неприятных, даже отвратительных в женщинеe Куда бежать от гнетущей меня невыносимой тоскиe.. Ради бога, подай мне совет, мой единственный, мой добрый друг, Аннета! Умоляю тебя, пиши ко мне скорее, что ты думаешь обо всем этом. Не заставь меня долго ждать, не заставь сомневаться в твоей готовности помочь мне. Каждая минута ожидания будет для меня веком. Любящая тебя беспредельно

Вера.

P. S. Когда я прочла это письмо, я увидела, как оно длинно и как бессвязно. Я писала его в несколько приемов. Меня не раз отвлекали от него, и потому ты простишь меня… Боюсь одного, разберешь ли ты, будешь ли ты иметь терпение докончить это маранье…"

Письмо Василия Михайловича к Околесину.

"Пишу тебе немного, любезный мой Околесин, потому что скоро надеюсь сам увидеть тебя. Матушка, как тебе уже известно, скончалась, и мне нечего больше делать здесь; однако ж и в Петербурге намерен пробыть недолго. Я писал уже тебе, что я сошелся здесь с одним добрым, прекрасным человеком, в семействе которого жила моя матушка, и был принят как родной. Это старик Т***. Он недавно получил наследство на юге, в Малороссии, и предлагает мне ехать с ним туда, в качестве домашнего учителя его маленьких сыновей, и также для того, чтоб помогать ему, сколько могу, в управлении имением. Я принял это предложение с охотой, хотя на последнее дело не чувствую в себе большой способности. Я это сказал ему; он отвечал, что если это мне наскучит, то он тотчас же оставит меня в покое, и только умолял не отказываться ехать с ним. Он очень меня полюбил, не знаю за что. Это редкий старик: несмотря на то, что ему скоро пятьдесят лет, душа его сохранила много юношеского, много теплоты и сочувствия ко всякому благому делу. Жена у него — простая, добрая женщина, которую муж далеко опередил в образовании, но у которой есть верный женский инстинкт, умеющий отличать истину и многое заменявший ей в жизни. Существо в высшей степени любящее, она посвятила себя воспитанию своих детей, и стоит только взглянуть на них, чтоб тотчас же понять, что воспитание их слишком разнится от того, которое дается в большей части русских семейств, особенно живущих по деревням и в провинции. Нужно было видеть, как эти превосходные люди приняли горячо к сердцу мое горе. Правда, они сами все очень любили мою покойную матушку. Жена Т***, еще до своего замужества будучи очень бедной девушкой, сиротой, познакомилась с матушкой, жила у ней и была ей несколько обязана, С тех пор они постоянно находились в самых дружеских отношениях. Воспитанница X***, Катенька Горева, резвая пятнадцатилетняя девушка (я и забыл тебе сказать о ней), находящаяся у него под опекой, также обнаруживала к матушке во все продолжение ее болезни самую нежную заботливость, самое непритворное участие. Она не отходила от постели больной, подавала ей лекарства, старалась утешать ее и развлекать веселыми россказнями. Катеньку нельзя было узнать во все это время; она так умела переломить свой бойкий, веселый характер, что я удивился ее твердости. Обыкновенно она прыгает, скачет, хохочет без умолку, дразнит попугая или собаку — словом, шумит с утра до ночи. Недели за две до матушкиной кончины ее вдруг стало вовсе не слышно: она совершенно притихла и по целым часам сидела за книгой или пяльцами. Когда матушка умерла, она плакала о ней, как можно только плакать о самом близком существе. С этих пор я помирился с Катенькой; но прежде она решительно надоедала мне: бывало, не даст ничем заняться, непременно постучится в дверь и вбежит под каким-нибудь предлогом; то ей нужно карандаша, то она забыла свои часы завесть и пришла посмотреть сколько на моих, то просит книжку почитать и непременно стихов, которые она потом заучивала наизусть и пресмешно декламировала мне. Не знаю почему, но в присутствии этого ребенка робость моя совершенно исчезает: я забываю, что я с глазу на глаз с женщиной, сам шучу и болтаю разные пустяки. Это, я думаю, именно оттого, что она еще ребенок. Опека ее кончится не прежде, чем через полтора года. Богатая невеста будет… Я думаю, женихи не заставят ждать себя, особенно если ее привезут в Петербург.

Итак, друг мой Околесин, мы скоро увидимся… Ты ведешь теперь уже не ту безалаберную, кочующую жизнь, какую вел, когда мы расстались: ты женат, несмотря на свой скептицизм в отношении к прекрасному полу, и, как из письма твоего видно, доволен своей участью. Завидую тебе, тысячу раз завидую. Я бы тоже был доволен своим теперешним существованием и не прочь бы остаться в этом городке, где нахожусь, если только подле меня так же было постоянно любящее, милое моему сердцу создание… Но, видно, этим мечтам не суждено перейти в действительность!.. А что-то делает моя незнакомкаe Она тоже, может быть, замужем, и почти наверное. Счастлива ли онаe Оставил ли в ней наш трехдневный роман хоть маленький след, хоть какое-нибудь воспоминаниеe.. Иногда я целые дни просиживаю в раздумье об ней. Кажется, мне никогда не забыть этого светлого, грациозного образа, на миг озарившего светом любви мое бедное, темное существование… Тоска нестерпимая находит на меня по временам… Боже мой! Если б я мог еще раз встретить ее, когда вернусь в Петербург! Едва ли… Я пробуду там не более недели, и притом я связан словом, дал обещание — не стараться даже видеть ее. Я выезжаю отсюда через неделю, несколькими днями раньше семейства Т***, которое хочет еще заехать по дороге куда-то в деревню, к каким-то родственникам. Мы сойдемся в Петербурге и отправимся все вместе. Прощай, мой любезный и добрый друг. Нетерпеливо жду минуты, когда опять пожму тебе крепко руку.

Преданный тебе навсегда и всем сердцем

Василий Ломтев".

V МАСКАРАД

В Большом театре давали "Сомнамбулу", эту оперу влюбленных и мечтателей по преимуществу, где душа чахоточного маэстро, кажется, вылилась вся в страстно-меланхолических звуках. Хотя уже не было магического, глубоко-потрясающего голоса Рубини, но знаменитое questo pianto {Это страдание (ит.).} не утратило своего влияния на слушателей и отдавалось страшным, глухим рыданием в их замирающих сердцах… Василий Михайлович, только что возвратившийся из провинции, тоже сидел в креслах. Он внимательно слушал беллиниевскую музыку, но глаза его смотрели на сцену: через несколько кресел от него в бенуаре сидели две женщины, одна пожилая, другая очень молоденькая. Первая, казалось, очень мало обращала внимания на то, что происходило на сцене, и то и дело наводила огромную костяную трубку на разных зрителей, помещавшихся в партере, преимущественно же на эполеты. Вторая, напротив, не спускала со сцены глаз и сидела неподвижно, подперев щеку рукою. Одета она была очень просто, и простота эта еще рельефнее выдавалась подле вычурного, безвкусного наряда ее приятельницы, которой короткие рукава и открытый лиф обнаруживали не совсем роскошные, не поражавшие особенной белизной руки и плечи. На молодой женщине было розовое, шелковое платье, robe montante {Закрытое платье (фр.).}; чепчик с белыми лентами сидел так кокетливо на голове ее и отличался необыкновенной грациозной и легкой формой. На плечах у нее накинута была черная бархатная мантилья; белая лайковая перчатка обтягивала маленькую ручку, державшую золотую с эмалью лорнетку. На зту-то женщину устремил Василий Михайлович пристальный неподвижный взгляд, и по выражению лица его можно было заметить, что созерцание это не только не мешает ему слушать музыку, но что каждый аккорд, каждая нота глубоко вонзаются в его сердце и причиняют ему какую-то сладостную боль…

Василий Михайлович узнал в молодой женщине Верочку. Он не искал этой встречи: должен ли он был видеть в этом какое-то таинственное предопределение и, уступив влечению страсти, изменить своему обещанию, подойти к этой женщине, заговорить с ней, напомнить о себе или бежать вон из театра, пока она не заметила егоe.. Как человек слабый, без воли, Василий Михайлович не решился ни на то, ни на другое, а выбрал среднее, т. е. решил не заговаривать, но и не уходить из театра.

Занавес упал при громких криках и аплодисментах густой толпы. Василий Михайлович один сидел в прежнем положении. Верочка обернулась в его сторону; глаза ее рассеянно скользили по лицам, ее окружавшим, и вдруг остановились на нем: она узнала его… Румянец вспыхнул на щеках ее; она быстро отвернулась по какому-то невольному, инстинктивному движению и заговорила со своей соседкой… Я бы желал подслушать, что говорится в подобных случаях: это очень любопытно… Верочка сказала, может быть, что "Сомнамбула" прекрасная опера или что в театре чрезвычайно жарко. Соседка ее, казалось, не сочла слов этих даже достойными ответа, потому что кивнула ей слегка головой и продолжала смотреть на шумный партер.

"Она даже не поклонилась мне! — подумал Василий Михайлович, — ее рассердило мое появление… не уйти лиe.."

И между тем взоры его как будто были прикованы к Вере Николаевне: он уже не видел лица ее, потому что она встала и, повернувшись к партеру спиной, начала разговаривать с каким-то молодым человеком в палевых перчатках и круто завитым, который только что вошел в ее ложу.

Василию Михайловичу сделалось досадно, зачем она разговаривает с молодым человеком… "Впрочем, может быть, это муж!" — произнес он про себя и тотчас же устремил на него свою маленькую черную трубку.

"Что жe- продолжал он внутренно рассуждать сам с собой. — Он молод, хорош… только, кажется, должен быть фертик такой; едва ли он сделает ее счастливой… Странно, однако ж: она описывала мне его на первом свидании нашем человеком солидным, деловым, а это фигура вовсе не делового человека,."

Тут у Василия Михайловича явилась мысль узнать, как фамилия Верочкина мужа, и он потихоньку, осторожно пробравшись по своему ряду и несколько раз извинившись, хотя ровно никого не задел, отправился в кассу. Во все время, пока он шел к выходу, не спускал он глаз с заветной ложи. Василий Михайлович страх боялся, чтобы Вера Николаевна как-нибудь не уехала, пока он пойдет осведомляться о ней… Ему так хотелось хоть один раз еще полюбоваться на это милое личико!..

"Подожду только, пока она обернется, — уверял он себя в продолжение всего спектакля, — взгляну на нее еще и потом сейчас же уеду…"

Она обертывалась, он глядел — и потом опять оставался.

В кассе сказали Василию Михайловичу, что эта ложа взята баронессой Г***.

"Баронессой Г***,- повторил Василий Михайлович, возвращаясь к своему креслу. — Так вот оно как — баронесса!.. Может быть, оттого-то она и не поклонилась… Боже мой! Неужели в этом светлом, в этом прелестном создании столько мелочного тщеславияe.. Нет, не верю, не верю! Она просто меня не заметила, не узнала…"

Все это, однако ж, весьма грустно настраивало Василия Михайловича. Он погрузился еще в большую задумчивость и, слушая "Perche non posso odiar ii" {Почему не могу ненавидеть тебя (ит.).}, чуть не плакал.

По окончании оперы Василий Михайлович пошел за Верой Николаевной и ее приятельницей на подъезд, закрыв себе лицо воротником шинели, так что его нельзя было узнать. Он поместился за колонной позади обеих женщин, с намерением шмыгнуть к дверям, когда закричат карету баронессы, чтобы в последний раз взглянуть хоть на профиль Верочки.

В ожидании кареты между дамами завязался разговор. Василий Михайлович прислушался.

— Вы заедете за мной завтраe- сказала Верочка, обращаясь к своей спутнице.

— Непременно. A quelle heure irons nouse {В котором часу мы пойдемe (фр.).}

— A quelle heure ca commencee {В котором часу начинаетсяe (фр.).}

— Да, кажется, в 11. Аллегри будет разыгрываться в 12. Я приеду в половине первого.

— Хорошо. Я буду ждать.

— Et votre marie {А ваш мужe (фр.).} Неужели и он с намиe

— Нет, он не любит… Да бог знает зачем и я еду… если бы не вы…

— Уж я ручаюсь, что вам будет весело.

— Еще, может быть, я передумаю…

— Ну, вот! Нет, вы непременно должны ехать, вы дали слово… не то j'enleve cotre mari {Я похищаю вашего мужа (фр.).}, чтоб не входить одной.

— Пожалуй… et puis je me sens mal aujourdhui… {И потом сегодня я себя плохо чувствую (фр.).}

— Э! Это пройдет…

— Карета баронессы Г***! — раздался голос жандарма.

— Allons, allons {Пойдемте, пойдемте (фр.).},- сказала Верочка, схватив свою спутницу за руку и таща ее к дверям.

Верочка прошла мимо Василия Михайловича, не заметив его.

Он вышел вслед за ней и побрел домой. Василий Михайлович только утром того дня возвратился в Петербург. Он остановился уже не на Острову, а в одном отель-гарни, в котором еще прежде нанимал комнату. Он думал было воспользоваться приглашением Околесина и остановиться у него, но, вспомнив, что тот женился и что, следовательно, ему придется быть постоянно в женском обществе, струсил и отправился к своей прежней знакомке, отдававшей внаймы нумера. Притом же он думал, что, может быть, это приглашение Околесина было только обыкновенной учтивостью и что присутствие, постороннего лица может стеснить женатого человека. Вследствие всех этих рассуждений он положил не переезжать к Околесину, но через два часа после приезда пошел к нему повидаться. Околесина не было дома. Василий Михайлович не велел человеку говорить о себе, намереваясь на другой день опять зайти к своему приятелю. Завернув на обратном пути в кондитерскую, он увидел на афише, что итальянцы поют вечером "Соннамбулу", и как эта опера была одной из любимых его опер — он даже играл из нее лучшие места на скрипке, — то и решился ее пслушать. Как назло, билетов в галерею пятого яруса, куда Василий Михайлович обыкновенно отправлялся, не оставалось уже, и он принужден был взять себе кресло. Застань он Околесина дома, он, верно, пригласил бы его вечером, и Василий Михайлович вовсе не пошел бы в театр. Найди он билет в галерею, он не увидел бы Верочки. Известно, что холодность любимого предмета, так же как и всякие другие препятствия, только сильнее воспламеняет человека и делает его способным на такие похождения, на которые бы он, при обыкновенном ходе вещей, никак не отважился. Так случилось и с Василием Михайловичем: ему страх захотелось узнать — отчего ему не поклонилась Верочка… Если она сердится на него, думает, что он обманул ее и вовсе не уезжал, то следовало оправдаться. Если она просто не заметила его, то все-таки он бы очень желал знать, как бы она поступила в таком месте, где бы нельзя было не заметить его… Нужно еще как-нибудь встретиться с ней… Василий Михайлович никогда не ходил в маскарады, и уж одна мысль о белых перчатках, которые нужно было для этого натягивать, о живой и, вероятно, весьма насмешливой болтовне масок, которые решительно поставили бы его в тупик, если б вздумали с чем-нибудь адресоваться к нему, — одна уже эта мысль бросала его и в жар и в холод. Но на этот раз Василий Михайлович начал колебаться, не идти ли ему в маскарад, начал задавать себе вопрос: имеет ли он право быть в маскараде, он, пренебрегающий светскими наслаждениями, и не оскорбит ли уже одна его смиренная, меланхолическая фигура веселой толпы, стремящейся в маскарад, чтобы позабыть, посреди интриг и интрижек всякого рода, все маленькие и большие житейские неприятности, все скучные и серьезные делаe.. Долго, подобно Гамлету, задавал он себе классический вопрос — быть или не быть, и не мог решиться. Он сделал карандашом на клочке бумаги расчетец, во что может стоить ему этот вечер, с извозчиками и с покупкой белых перчаток, и увидел, что сумма денег, потребных на все издержки, не выходила из пределов возможного, придумал несколько весьма удачных фраз, которые бы он отпустил, если б к нему подошли какие-нибудь резвые маски с обычным приветом: "Я тебя знаю", взвесил все шансы pro и contra, и, однако ж, все еще не чувствовал в себе довольно сил, чтоб разрешить трудную задачу, чтоб произнесть окончательно: да или нет!.. Нужно было для этого другое, постороннее беспристрастное лицо; это лицо он нашел в хозяйке своей, добрейшей немке. Да не подумает кто-нибудь, что он поведал ей все тайны своего сердца — нет! он сделал ее только орудием жребия, глашатаем его воли, т. е. дал доброй немке в руки три конца своего красного носового фуляра, на одном из которых завязан был узелок, и, зажмурившись, дернул…

Узелок означал да, и Василий Михайлович, выдернув его, решился ехать.

В каком-то опьянении, не помня сам себя, купил белые перчатки, подстриг и немного подвил свои волосы и, проходив два часа по Невскому, возвратился к себе домой. Тут раздумье взяло его снова…

"Зачем я идуe- спрашивал он сам себя. — Я не увижу ее, если она и будет там: маска скроет от меня прелестные черты ее. А если она сама подойдет ко мне, заговорит со мной… О! за один час разговора с ней я готов пожертвовать всем — не только какими-нибудь привычками, но и всей жизнью моей!.. Да, я не верю, чтоб она заметила меня в театре… Может быть, она позволит мне явиться к ней… может быть, позволит мне называться ее другомe Разве этого уже не довольноe Разве для этого я не готов отказаться от поездки своейe.. Да! Решено. Я буду, я должен быть там…"

В одиннадцать часов Василий Михайлович был уже в маскараде.

Он пришел очень рано; в зале прохаживались только несколько масок, с которыми, покручивая усы, любезничали черкесы, Василию Михайловичу сделалось очень скучно; он сел и, убаюканный звуками военного оркестра, погрузился в мечты. "Каким образом мне узнать ее, когда она войдетe- думал он. — Правда, их войдут две… но ведь мало ли масок входят по двеe.. Мне кажется, сердце должно подсказать мне… и притом ее ручка не имеет себе подобных… Я сейчас же узнаю эту дивную ручку… Боже мой, как быстро, однако ж, прибывает народ!.. Ну, что, если эта зала наполнится всяe.. Меня спять могут не заметить в толпе… Зачем я пришел сюдаe.."

Зала, действительно, с каждой минутой наполнялась все больше и больше. Маскарад начинал оживляться. Повсюду смех, шум, говор… Василий Михайлович был выведен из задумчивости довольно забавным, хотя и очень коротким разговором, происходившим у него под самым носом. Какой-то смуглый, черноволосый молодой человек, в очках, с добродушной, открытой физиономией, и толстый не по летам, прохаживался один, заложив правую руку за свой белый жилет и беспрестанно кивая головой разным знакомым, которых у него оказалось гибель. Вдруг какая-то маска в довольно изящном домино, но с морщинистой и набеленной кожей на полуоткрытом лбе, тихонько ударила его сзади по плечу и произнесла:

— Я тебя знаю…

Толстый молодой человек посмотрел на нее и очень серьезно отвечал:

— Это не делает тебе чести, потому что я незнаком с порядочными женщинами.

Маска отошла, пробормотав: "Mauvais sujet" {Человек с плохой репутацией (фр.).}, при общем смехе окружавших молодого человека приятелей… Василий Михайлович тоже рассмеялся и, поднявшись с места, пошел бродить, стараясь по каким-нибудь признакам узнать ту, для которой пришел, и мимоходом подслушивая отрывистые, летучие фразы. Он обошел два раза вокруг залы и уже хотел подняться наверх, чтоб посмотреть, что делается в фойе, как столкнулся с Околесиным, который влек за собой маску в голубом атласном домино…

— Боже мой, Ломтев! — воскликнул Околесин остановясь. — Вот забавно! Да как ты здесьe Давно ли приехалe..

Маска между тем лорнировала Василия Михайловича, который совсем сконфузился…

— Да… я вчера только приехал; я был у тебя, но не застал дома…

— Заходите завтра, пожалуйста, да только вечером: по утрам меня не бывает… До свидания… Встретимся ещеe

Эти последние слова Околесин произнес, уже отойдя от своего приятеля на несколько шагов и делая ему рукой прощальный жест…

"Это, верно, жена его, — подумал Василий Михайлович, — должно быть, очень хорошенькая, сколько можно судить по нижней части лица… и такая стройная талия… Счастливец, Околесин!"

Василия Михайловича опять начала одолевать хандра, и он решился, пройдя раз по фойе, отправиться домой.

На площадке было рассеяно несколько групп… Какие-то две маски очень маленького роста, схватив под руки белокурого юношу с миниатюрной, сладенькой физиономией и которого они называли Колей, бежали к буфету.

— Дай мне лимонаду, Коля! — пищала одна. — Я так вспотемши!..

— А мне яблока, Коля! — говорила другая…

Какая-то маска, довольно плотного и, должно быть, весьма сантиментального свойства, таща за собой молоденького моряка, которого

…ланиты

Едва пух первый оттенял,

говорила ему жеманно и нараспев:

— Я вижу, воспитанник бури, что сердце твое еще не испытывало любвиe..

Молодой человек, казалось, не совсем довольный эпитетом воспитанника бури и, заметив на губах Василия Михайловича, шедшего подле них, улыбку, от которой тот не мог удержаться при словах маски, сказал:

— Убирайся ты, маска, со своей чепухой…

— Ах, боже мой! — возразила маска, закрываясь в порыве стыда рукой. — Какой недоступный… — И потом, устремив на Василия Михайловича сладкий взор, прибавила что-то, как будто мимоходом…

Василий Михайлович, как видно, не чувствовал большого расположения продолжать разговор и повернулся было к дверям, как вдруг черное домино с пунцовыми лентами взяло его за руку и тоненьким, едва слышным голосом сказало:

— Пойдем в залу… здесь холодно… я хочу говорить с тобой…

Сердце Василия Михайловича сильно забилось. "Это она, — подумал он, — непременно она: как она ни старается переменить голос, я узнаю ее".

— Тебя давно не было видно, — сказало домино, когда они пришли в залу. — Правда ли, что ты был влюбленe..

— Может быть, — отвечал смущенный Василий Михайлович, — только "был" тут не нужно.

— А! Ты влюблен до сих порe Это, впрочем, немудрено было отгадать по твоему грустному виду: ты бродил целый вечер один, бледный, как статуя командора.

— А вы меня давно заметилиe..

— Во-первых, в маскараде не говорят вы… Пари держу, что ты не любишь маскарадов, никогда не бываешь в них и сегодня пришел, потому что она назначила тебе здесь rendez-vouse

— Первое справедливо: я не люблю маскарадов; но свидания не назначал мне никто…

— Зачем же ты пришел сюдаe..

— Надеюсь ее встретить…

— Но как же ты узнаешь ее под маскойe..

— Я и сам не знаю… Какой-то таинственный голос шептал мне: "Иди, ты увидишь ее…" И я решился пойти…

— Вы давно не видалисьe

— Давно… потому что меня не было в Петербурге.

— А! Ты уезжал! Я предчувствую, что тут целый роман. Знаешь ли, я большая мечтательница и люблю создавать себе разные романы. Иногда мне случалось угадывать… Посмотрим, не угадаю ли я теперь. Та, которую ты любишь — девушка…

— Первая ошибка! Теперь она замужем.

— Ну, верно, была еще девушкой, когда ты влюбился в нееe

— Да…

— Какие-нибудь обстоятельства разлучили вас… воля родителей, может быть, недостаток состояния с чьей-нибудь стороны…

— Этот роман случается слишком часто, однако ж это не мой роман. Препятствия были, но она сама причиной их…

— Так это любовь безнадежная… она не любит тебяe

— Не знаю. Впрочем, на что вам… на что тебе знать все этоe

— Может быть, я могу помочь тебе… Я страсть как люблю помогать влюбленным… Скажи же мне, отчего ты уезжал…

— Оттого, что меня призывали домашние дела.

— Так не любовь заставила тебя уехатьe

— Поводом к этому была не любовь, но я ухватился за случай и хотел вовсе не возвращаться сюда или возвратиться только тогда, когда пройдет эта любовь, чтоб не нарушить спокойствия любимой женщины…

— Однако ж ты возвратился… Я не могу понять тебя… если ты возвратился, значит — любовь твоя прошла, а ты мне сказал уже, что ты влюблен до сих пор.

— Я здесь только на несколько дней и потом навсегда или, по крайней мере, очень надолго уеду опять…

— Она знает, что ты здесьe

— Нет, и дай бог чтоб не узнала!.. Я уже раскаиваюсь, что пришел сюда…

— Славный комплимент твоей маске! — сказало домино, засмеявшись…

— Нет, я не так выразился, — возразил смущенный Василий Михайлович. — Я хотел сказать, что мне не следовало являться сюда… потому что я дал обещание не преследовать ее: пусть же она, по крайней мере, не знает, что я изменил обещанию… Больше нам негде встретиться…

— Почему же ты думал, что она будет здесьe Разве она так любит маскарадыe

— Нет, я узнал случайно… Вчера я встретил ее в опере; она не поклонилась мне, не хотела узнать меня. Из этого я заключил, что она или сердита на меня, или успела уже позабыть обо мне. Если она сердита, если она думает, что я вовсе не уезжал, что обманул ее, то мне хотелось разуверить ее; я не хочу, чтоб она унесла обо мне дурное воспоминание. Если ж она позабыла обо мне, значит, я могу оставаться в Петербурге. На подъезде я подслушал разговор ее с другой дамой и узнал, что она будет в маскараде. Долго колебался я — идти или нет и, наконец, решился. Предчувствие меня не обмануло. Она, вероятно, здесь, но не хочет заговорить со мной… А если б она только знала, как много счастья может дать мне одно слово, один взгляд ее!..

— Так ты остаешься в Петербургеe- спросила маска помолчав.

— Не знаю еще… не думаю. Впрочем, меня зовут ехать на юг России, дают мне место…

— Когда же ты хочешь ехатьe

— Может быть, скоро… через неделю или через две.

Маска молчала несколько минут и потом тихо, голосом, выражавшим душевное волнение, спросила:

— И ты бы очень хотел ее видеть ещеe Говорить с нейe..

— О! Чего бы не отдал я за это счастье! Я хотел бы только сказать ей, что я все еще люблю ее, что свято помню данное слово, что готов для нее на все: спросил бы, счастлива ли она с тем, кого судьба послала ей спутником в жизни; напомнил бы ей еще раз, что она имеет во мне верного друга, которому может протянуть руку во всех несчастиях, который радуется всем ее радостям… Но я слишком увлекся грезами… я не увижу ее до отъезда.

— Послушай, что, если я возьмусь помочь тебеe..

— Тыe

— Да. Тебе не веритсяe

— Да ты не знаешь еще, кто она, и я тебе не могу сказать этого по самой простой причине — потому что и я не знаю.

Маска усмехнулась.

— Я не требую… я знаю сама и говорю, что доставлю тебе случай видеть ее, говорить с ней…

— Какe.. Но нет, я не решусь явиться еще раз никуда. Если я не видал ее сегодня, то пусть так и останется. Притом же, где бы я ни встретил ее, я сам не осмелюсь заговорить с нею; а ждать, чтобы она заговорила сама, невозможно, потому что она имела случай сделать это сегодня — и не сделала.

— Если я поручусь тебе, что она подаст тебе руку и скажет: "Я не могу разделять любви вашей, потому что связана долгом, обязанностями, которые должны быть для меня святы, но я прошу вас быть моим другом, как я буду вашим; если вы в самом деле любите меня и дорожите моим спокойствием, то не будете никогда говорить мне о своей любви; мы будем видеться, встречаться, как старые знакомые; я даже представлю вас своему мужу, если вы захотите этого, но дайте мне слово исполнять мои условияe"

Эти слова были произнесены уже не пискливым, поддельным голосом: маска изменила себе, и Василий Михайлович услышал знакомый, серебряный голосок, полный такой задушевности, такого искреннего участия… Он крепко сжал руку своей маске… Она прибавила:

— Что бы ты отвечал этой женщинеe..

— Я отвечал бы, что она делает меня счастливейшим из людей, что я остаюсь здесь и клянусь ей никогда, ни одним неосторожным словом не возмущать ее спокойствия…

В эту минуту они всшли в одну из зал фойе. Там было пусто. Василий Михайлович воспользовался этим случаем, чтоб с жаром поднести к губам руку своей маски…

— Что этоe- сказала она ему. — Ты, кажется, вообразил себе, что она говорит с тобой и говорит именно то самое, что придумало мое воображение…

— Да! Я говорю с ней, я не ошибаюсь — и я счастлив, невыразимо счастлив… Если б я только мог увидеть эти черты…

— Полно, полно! Уверяю тебя, что ты ошибся.

Маска старалась принять свой прежний тон, но он не удавался ей; смех ее дышал притворством.

— Нет! Никто не разуверит меня. Мне слишком хорошо известны звуки этого голоса, знакома эта рука… И как могло постороннее лицо знать мой романe..

— Нечего было знать — ты сам все рассказал мне; немного нужно было воображения, чтоб отгадать самой все остальное… А от нее разве я также не могла узнать всего этогоe Разве она не могла показать мне тебя здесь и поручить мнеe..

— Нет, нет, нет, Вера Николавна! Полноте…

Он не успел договорить, как в залу вошло голубое домино, которое Василий Михайлович встретил несколько времени назад с Околесиным; оно обратилось к даме Василия Михайловича и сказало:

— Votre mari vous cherche… il part… restez vouse {Ваш муж вас ищет. Вы остаетесьe (фр.).}

— Non, non… {Нет, нет… (фр.).}

Она пожала руку Василия Михайловича и тихо произнесла:

— В четверг я опять буду здесь…

— Но до четверга — целая неделя! — возразил было Василий Михайлович, но его уже не слыхали. Он простоял с минуту на одном месте, и когда маски исчезли у него из глаз, пошел в сени отыскивать шинель, довольный тем, что не попусту был в маскараде.

На другой день вечером он отправился к Околесину и нашел его сидящего в прекрасно убранном кабинете, перед камином с сигарой в зубах.

— А! Ломтев! — воскликнул он, вскакивая с места и обнимая приятеле. — Как мне жаль, что вчера я не успел хорошенько поговорить с тобой! Давно ты здесьe

— Только два дня.

— Зачем же ты не остановился у меняe..

— Благодарю тебя, но я боялся быть тебе в тягость.

— Какой вздор! Я был бы очень рад, и жена тоже; у нас есть комната совершенно лишняя, хоть в наймы отдавай; ты бы мог прекрасно в ней расположиться. И нам очень бы весело было втроем… Переезжай-ка!

— Нет, уже не стоит, зачем жеe Я здесь, может быть, не долго останусь.

— Эe Так ты принял предложение этого старика… как бишь его… о котором ты мое писалe

— Да… то есть, вот видишь, я еще не совсем решился… особенно со вчерашнего дня решение мое несколько поколебалось.

— Не с маскарада лиe Как это туда тебя занеслоe Ты, братец, меня так поразил… Ломтев в маскараде! Да никто из твоих знакомых не поверит этому, если рассказать.

— Я и сам дивлюсь, как у меня достало духа… Впрочем, я не раскаиваюсь…

— Уж не завел ли ты в эти два дня какой-нибудь интрижкиe Может, в губернии-то ты пообтесался…

— Нет, это продолжение моей старой истории… помнишьe..

— Старойe- произнес с расстановкой Околесин, припоминая, о чем говорит Василий Михайлович. — А! Вспомнил; это та девочка-то, к которой ты за очками ходилe..

— Да, только она теперь замужем.

— А знаешь ли чтоe Я по твоим письмам думал, что ты влюблен в ту девочку, которая за твоей матерью, во время ее болезни, ходила…

— В Катюe Нет! Я не переставал думать о той…

— Ну, что же, рассказывай; она подошла к тебе сама, была, конечно, очень довольна, что ты уезжал для нее, — ведь, надеюсь, что ты сказал, что ты для ее спокойствия уезжал — и еще больше довольна, что ты скоро возвратился… "будучи не в силах долее выносить с ней разлуку". Так лиe

— Ты совсем не так смотришь ва вещи. Это отнимает у меня охоту тебе рассказывать.

— Нет, нет, продолжай. Мне очень любопытно знать развязку этого приключения.

— Да развязки-то еще нет… и не будет. Это добродетельнейшая женщина в мире; она не изменит своим обязанностям…

— Ты в этом убежденe.. Не просила ли она тебя опять уехатьe

— Нет, я вижу, что она не хочет, чтобы ей приносили жертвы; она позволяет мне остаться, позволяет быть ее другом, но требует, чтобы я никогда не возмущал ее спокойствия словом любви… и я затаю ее в глубине души…

— Да уж коли она сама начала говорить тебе, коли предлагает тебе дружбу, так уже кончено! Ну, может ли существовать дружба между молодым человеком и хорошенькой женщинойe.. Ну, подошла ли бы она к тебе, если б была в самом деле добродетельнейшая женщина в мире, как ты говоришьe..

— Это ровно ничего не доказывает. Если она чувствует ко мне хоть немножко любви, то очень понятно, что ей хотелось знать, отчего я так скоро воротился, не охладела ли совершенно страсть моя или не обманывал ли я и не оставался ли в Петербурге… Притом же она вела разговор осторожно, не высказывалась долго и, наконец, не могла выдержать…

— Все это тебе так только кажется…

— Что же, по-твоему, мне делать должноe..

— Бухнуть при первом же свидании любовное объявление, сказать, что не чувствуешь себя способным к дружбе.

Долго еще Околесин давал Василию Михайловичу подобные наставления и, наконец, прощаясь с ним, сказал;

— Не советую тебе, любезный друг, пренебрегать и поездкой на юг: это здоровью твоему сделает пользу. Да и Катенька-то… знаешь, ведь богатая наследница, брат! Нужно быть практическим человеком…

— Неужели ты считаешь меня способным жениться из-за денегe..

— Да не из-за денег… кто ж тебе говоритe.. А понравиться может, как и всякая другая. Деньги же, право, ничему не помешают… Напротив, дадут тебе средство осуществить многие из твоих задушевных помыслов, которые ты до сих пор считал мечтами. А эта женщина стоит ли, чтоб для нее жертвовать будущимe.. Кокетка… уж по всему видно, что кокетка… Ну, скоро ли ко мне завернешьe- прибавил Околесин, когда Василий Михайлович был уже в передней и надевал шинель. — Мне жаль, что я тебя нынче не мог жене представить: она занемогла, бедняжка, — простудилась вчера в маскараде проклятом…

— А она тоже с тобой была в маскарадеe.. Это голубое домино…

— Нет, нет — это одна ее знакомая… Ну, прощай… А, право, переселился бы ко мне… хоть и ненадолго, все равно. По крайней мере, чаще будем вместе…

— Хорошо, я посмотрю… не говорю наверное.

Они пожали друг другу руки.

Неделя для Василия Михайловича прошла в томительном ожидании, в непрестанном обдумывании плана своих действий. Он в первый раз колебался, не послушаться ли ему советов Околесина, которых он до сих пор никогда не считал серьезными. Боязнь показаться действительно смешным в глазах молодой женщины, недоверие к своему знанию жизни — все это очень смущало и тревожило бедного Василия Михайловича…

Роковой день маскарада застал его еще в раздумье. Наконец, он отдался на полю судьбы и, не гадая ничего заранее, решился действовать так, как настроят его впечатления,

VI БРАСЛЕТ

Выдержка из дневника Верочки

"Боже мой, боже мой! Какой тревожный, мучительный сон! И как я рада, наконец, своему пробуждению! Долго, может быть, целую жизнь не позабыть мне этих тягостных ощущений, положивших меня, наконец, в постель… Но я встала победительницей — и на душе так легко, так светло и отрадно! Тихая сладкая грусть заменяет теперь мрачную тоску, раздиравшую мое бедное сердце. Я могу гордиться своей победой; я смело и без стыда смотрю в глаза мужу; ласки его не заставляют меня больше содрогаться, не вызывают из глубины душа язвительных упреков совести; поцелуи его не жгут меня, как раскаленное железо. Еще несколько дней — и, может быть, прежнее спокойствие совсем возвратится ко мне…

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Сегодня первый день, что я чувствую себя хорошо, но все еще слаба, и доктора запретили мне много ходить по комнате или долго чем-нибудь заниматься: они говорят, что я была очень плоха, что они боялись нервной горячки. Теперь опасность совсем миновала… Да, я сама сознаю это лучше их… Бедный муж мой был в отчаянии, он не отходил от меня. Сколько горя я причинила ему! Он приписывал всю болезнь мою простуде и проклинал маскарады… Если б он знал, как он был прав, проклиная их!

Я не решилась писать к Аннете обо всем, что случилось в последнее время. А она, бедненькая, так перепугалась за меня, так умоляла меня в последнем письме своем ничего не скрывать от нее!.. Когда она приедет ко мне, я перескажу ей все. Однако ж все эти чувства, все эти мысли, так волновавшие меня, не давая мне ни минуты покою, просились наружу… Я не могла схоронить их в себе; я должна была кому-нибудь передать их — и начала вести дневник… Но вот уже две недели как я не дотрагивалась до его листов. И как-то странно перечитывать мне все написанное… Теперь только вижу, в каком я была бреду…

Со дня представления "Сомнамбулы" этот бред идет все crescendo. Помню, какой трепет пробежал по моим жилам, когда я увидела его, сидящего в партере, с глазами, устремленными на меня.

Я не имела духа даже поклониться ему и невольно отворотилась.

В продолжение всего спектакля я была в каком-то опьянении. Я не слушала музыки, хотя и не отводила со сцены глаз… Мне казалось, что все окружающие замечают мое смущение, что они даже знают причину его и смотрят на меня с язвительными улыбками. Как я рада была моему глупому вздыхателю N, когда он вошел в нашу ложу! Я думаю, он пришел в восторг от моей приветливости, от моей с ним любезности — с ним, которого я всегда немилосердно преследую своими насмешками. Он не заметил моих лихорадочных судорожных движений, бессвязности моего разговора, даже беспрестанного повторения одних и тех же вопросов, на которые он отвечал с таким редким терпением — и с такой редкой глупостью!

Мне страшно хотелось узнать — какая причина возвращения в Петербург этого человека. Охладел ли он ко мне и потому считал свое присутствие здесь безопаснымe Но взгляд его говорил другое: я не могла не прочесть в кем любви. Или не в силах он был оставаться долее в разлуке со мной и привязанность к матери не могла вытеснить из его сердца других привязанностейe Наконец, не обманывал ли он меня просто, говоря, что уезжает отсюда, чтоб выманить от меня лишнее свиданиеe..

Кто мог отвечать на все эти вопросыe.. Он один. Но как заставить его быть искреннимe Для этого нужно было третье лицо — а я никому не хотела высказать своей тайны. Я встретила его на другой день в маскараде. Сердце мое замерло, когда я увидела его… Я долго колебалась, подойти к нему или нет, — и, наконец, решилась. Изменив, сколько могла, свой голос, я заговорила с ним, я старалась казаться равнодушной, даже несколько насмешливой, но обыкновенно это тогда и не удается, когда об этом стараешься. Я не думала, однако ж, что он ждал меня, что он пришел сюда для меня. Почему он мог думать, что я там будуe Я спросила его; он отвечал, что подслушал в сенях театра мой разговор с баронессой. Я попалась впросак: он мог подумать, что я заметила его в сенях и нарочно заговорила с баронессой о маскараде, в надежде, что он услышит и сочтет это за косвенный зов… Но делать было нечего, я стала допытывать его.

Он узнал меня, но тем не менее его слова были искренни. Не знаю почему, но я не могу не верить этому человеку. Какое-то тайное убеждение есть у меня, что он не лжет. Он сказал, что приехал сюда не надолго, что опять уедет куда-то на юг и уже бог знает когда возвратится; но перед отъездом ему хотелось видеть еще раз ту, которую он так внезапно и так сильно полюбил и для спокойствия которой готов на всякую жертву…

Мне стало жаль его; мне стало досадно на себя, что я так жестоко поступала с ним до сих пор… Нет, сказала я себе, если он так великодушен, что считает для себя законом волю любимой, но еще ничем не доказавшей ему любви своей, женщины, какие бы жертвы ни заставляла его приносить эта воля, если он так великодушен, то и я должна быть достойна этого великодушия, должна иметь столько мужества, чтобы лицом к лицу бороться с опасностью и не лишать его последнего утешения, которого он вымаливает у меня, позволить ему видеться со мной, предложить ему свою дружбу…

Я решилась — и просила его не уезжать.

Наш разговор был прерван; баронесса сказала, что муж мой едет домой и она тоже. Я не могла оставаться одна и шепнула своему влюбленному: "До следующего маскарада, в четверг!"

Этот второй маскарад решил все…

Пробило двенадцать. Мне нездоровилось. Я несколько простудилась в сенях после первого маскарада и всю неделю не выезжала. Однако ж, преодолев себя и не желая изменять данному обещанию, я отправилась. Он встретился мне, едва я вошла в залу. Я удивилась бледности и расстроенности его лица, спросила его, что с ним, здоров ли он. Он отвечал, что провел всю эту неделю в мучительном беспокойстве и нетерпении, думал, что не будет конца его ожиданиям: так хотелось ему скорее увидеть меня, говорить со мной… Я сняла маску, и мы сели в ложу.

Этот вечер напомнил мне сцену в нашем старом домике, на Песках, когда он явился за папенькиными очками. Он был так же бледен и в таком же волнении… весь дрожал, слезы катились по лицу его, что-то лихорадочное было заметно в его глазах и движениях. Говорил он с жаром, с увлечением, но бессвязно… Я старалась успокоить его и сказала: "Вы больны… В другой раз, когда вы будете спокойнее, я буду отвечать вам; теперь вы не в состоянии меня слушать; уезжайте… Когда-нибудь мы опять увидимся".

— Я умру… если вы отвергнете меня! — воскликнул он. — Сжальтесь! Меня никто не любил еще…

Наконец, чтоб кончить как-нибудь эту сцену, терзавшую меня, я сказала:

— Послушайте. Я не отвергаю вас… но, ради бога, ради вашей любви ко мне, кончимте теперь этот разговор… Я не запрещаю вам видеться со мной, но теперь вам нужно успокоиться…

— Когда же мы увидимся и гдеe..

— Завтра утром, в час, в нашем старом домике, помните, где было наше первое свидание… я буду ждать вас…

Сказав это, я поспешно вышла из ложи.

Возвратилась домой я встревоженная, больная и всю ночь не могла сомкнуть глаз. Мысль о завтрашнем свидании бросала меня то в жар, то в холод. Я не знала, идти мне или нет; несколько раз решала я, что не пойду; но бледные черты его, дышащие такой глубокой грустью, таким ужасным страданием, увлажненные глаза представали мне снова… я слышала его мольбы и рыдания: "Меня никто еще не любил! Я умру, если вы отвергнете меня!" раздавалось в ушах моих, и я изменяла решение… Изнеможенная этими ощущениями, этой тяжелой борьбой, я заснула только под утро, но через два часа проснулась опять и, увидев себя в зеркало, испугалась: меня поразило страшно болезненное выражение моего лица…

Муж хотел послать за доктором; я просила его не делать этого, что к вечеру все пройдет. "Я говорил тебе, что не нужно было ехать в маскарад, сегодня тебе хуже…" — сказал он. Он даже не хотел ехать в должность, но я отговорила его, и он уехал. Оставшись одна, я опять стала думать о предстоявшем свидании, беспрестанно взглядывая на часовую стрелку… Оставался еще час… Сердце мое сильно билось, грудь подымалась, голову давил как будто железный обруч, жилы на висках бились сильно и тяжело… Наконец, в каком-то безотчетном порыве бросилась я к письменному столу, вынула лист почтовой бумаги и начала писать…

Это было письмо к нему… Что заключалось в нем, мне трудно припомнить теперь; я помнила только, пока писала; когда же письмо было готово, я все позабыла… Знаю только, что я послала ему на память браслет с миниатюрным портретом моим, а дома сказала, что потеряла его в маскараде…

Я отослала письмо с прежней моей горничной туда, где назначено было сойтись. Она знает его в лицо и умеет молчать. Когда пробил час, у меня как будто отвалил камень от сердца. Но от беспрерывных и сильных потрясений я к вечеру слегла в постель… Приехал доктор и объявил, что у меня может открыться нервическая горячка.

Я пролежала три недели и, как говорят, в первые дни болезни была в сильном бреду. Муж не отходил от меня; я боялась, не высказала ли я ему своей тайны… До сих пор, однако ж, я не слыхала от него ни малейшего намека. Когда я на обычный вопрос: "Каково тебеe" отвечала: "Лучше", лицо его приняло такое радостное выражение, какого я еще никогда не видала на нем, и, поцеловав меня в лоб, он произнес сквозь слезы: "Ну, слава богу!"

Мне стало жаль моего бедного мужа. Если б он знал, какая гроза собиралась над головой его!

А онe Уехал ли он отсюдаe И что с ним теперьe.."

Неделю спустя после свидания Ломтева с Околесикым, описанного мной в предыдущей главе, и на третий день после маскарада, который был причиной болезни Верочки и о котором читатели имеют понятие из ее дневника, Василий Михайлович снова явился к своему приятелю.

Околесин был что-то не в духе. Он по-прежнему очень обрадовался Василию Михайловичу, усадил его в покойные кресла, предложил трубку, но не торопился закидывать его вопросами об его интриге, не хохотал и вообще говорил как-то тише обыкновенного. Несколько минут разговор тянулся вяло и о таких предметах, которые, по-видимому, не интересовали ни того, ни другого. Околесин отвечал на вопросы Василия Михайловича рассеянно, часто не слыхал, что ему говорят, и от времени до времени поглядывал на дверь в соседнюю комнату.

Наконец, после некоторого молчания Околесин сказал Василию Михайловичу:

— Ах, да! Я и забыл расспросить тебя… Ну, что маскарадe Послушался ты моих советовe..

— Да, но они ровно ни к чему не повели. Я остаюсь при своем прежнем мнении, что это добродетельнейшая из женщин, и уезжаю через несколько дней. Семейство Т*** должно приехать сюда на этой неделе.

— Эe Счастливого пути, любезный друг! Хоть я бы и желал, чтоб ты еще пожил с нами, да делать нечего! Эта поездка будет тебе полезна — уж вспомни меня. Ну, а как же твой идеалe Твоя красавицаe..

— Она назначила мне на другой день свидание — и не явилась…

— Может ли бытьe Это, верно, только уловка, по всему видно, что она страшная кокетка…

— Перестань, Околесин, ты оскорбляешь эту женщину, оскорбляешь мою любовь. Брось свои понятия о женщинах, если понятия эти, действительно, таковы. Когда бы ты прочел письмо, которое она написала мне, ты бы не отзывался так о ней…

— Ну-ка, прочти, может, я и переменю свои понятия…

— Да что читать! Я знаю ответ твой заранее. Ты скажешь, что она хочет заинтересовать меня препятствиями, ты не поймешь всей искренности этого письма, всей глубины чувства, диктовавшего его, или, лучше сказать, не захочешь понять.

— Нет, совсем нет! — самодовольно улыбаясь, возразил Околесин. — Я не скажу этого… Я знаю, что много есть исключений… Ну, прочти же…

Василий Михайлович вынул из бокового кармана письмо и прочел:

"Я не могу, я не должна прийти на это свидание. Не обвиняйте меня… Постарайтесь меня забыть и, верьте, что я буду страдать, может быть, не менее вас. Что делать! Судьба так хотела; она свела нас слишком поздно; мы оба могли быть счастливы, если б встретились раньше… Умоляю вас, забудьте меня!.. Если вы в самом деле любите меня, то не преследуйте меня больше… Я и так поступила слишком неосторожно… я не должна была делать этого… Но пусть это, по крайней мере, послужит вам доказательством моей симпатии к вам… Я не так поступила бы с человеком, к которому ничего не питала бы. Прощайте… прощайте навсегда!

Возьмите на память портрет мой: пусть он иногда напоминает вам ту, которая от полноты сердца желает вам счастья".

Слезы дрожали в голосе, которым Василий Михайлович прочел это письмо.

— Да, — произнес Околесин, — видно, что женщина с чувством писала… А я бы все-таки на твоем месте продолжал преследовать…

Василий Михайлович махнул рукой, как бы говоря: "Неисправим, хоть брось!"

— Ну, а портрет с тобойe Меня, брат, ужасное любопытство берет взглянуть…

— Уж позволь тебе не показывать.

— Отчегоe.. Да что ты, боишься, что ли, чтоб я не встретил ее да не проговорился бы… Я могу тебе слово дать, если ты сомневаешься в моей скромности. И притом, чем же можно ее компрометироватьe Она поступила хорошо: осталась верна своему долгу… значит, добродетель за ней…

— Она, конечно… Пожалуй, я покажу тебе: это браслет с миниатюрой.

Василию Михайловичу, как и всем влюбленным, самому очень хотелось услышать от кого-нибудь похвалу предмету своей страсти, и, вынув завернутый в бумажку браслет с миниатюрным портретом, он вручил его Околесину. Околесин взглянул на портрет и вдруг побледнел… Сердце его сильно билось, руки дрожали; он уронил браслет на пол…

— Ах! — сказал Василий Михайлович, удивляясь этой неловкости своего приятеля. — Как ты неосторожен! Мог разбить.

— Барыня просят вас к себе, Борис Михайлович, — доложил в эту минуту Околесину человек, входя в кабинет.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Околесин, вставая с места. — Извини, — сказал он, обращаясь к Ломтеву, — жена очень больна, простудилась на маскараде, доктора боятся, чтоб нервическая горячка не сделалась… я все с ней сижу… извини…

— Помилуй! — отвечал Василий Михайлович, также направляясь из кабинета.

— Так ты уезжаешь… и скороe..

— Я думаю…

— Ты твердо решилсяe..

— Да.

— Прекрасно сделаешь, уверяю тебя, прекрасно сделаешь… это очень тебе будет полезно!.. Да и женщина-то эта в самом деле, кажется, стоит…

— А! Наконец-то и ты заговорил так!.. Видно, тебя пленила ее красота… Но я тебя задерживаю, ступай к жене… До свиданья.

— До свиданья! Так ты едешь непременноe

— Непременно.

— Это благородно, мой друг, вполне благородно.

Он крепко пожал руку Василию Михайловичу.

"Каков же я-то! — говорил себе Околесин, идя в спальню жены. — Аe давал ему какие советы… и на свою шею! Беда на волоске висела… Дамоклесов меч, да и только! О, болван, болван!"

И он в благородном негодовании колотил себя по лбу.

На возвратном пути от своего приятеля домой Василий Михайлович зашел в кондитерскую и, пока ему готовили чашку кофе, открыл попавшиеся ему под руку "Ведомости". Пробегая, без внимания, разные объявления, он вдруг остановился на одном из них, окруженном толстым черным бордюром. Оно было такого содержания:

"Сего *** декабря утрачен в маскараде, в Большом Театре, браслет с миниатюрным женским портретом. Кто оный доставит (туда-то), получит 25 рублей серебром награждения".

Василий Михайлович остолбенел, прочтя это объявление. Он вспомнил смущение Околесина, вспомнил выроненный на пол браслет — и догадался, в чем дело…

Дня через три или четыре он уехал в губернию, а через год женился на Кате, о которой, помните, писал в письме к Околесину.

Говорят, он совершенно счастлив и собирается ехать в "классическую страну миртов и апельсин", куда так давно стремились его мечты…

ПРИМЕЧАНИЯ

Плещеев дебютировал как беллетрист в 1847 г., и его повести и рассказы были замечены читателями и критиками. Они отличались интересом к простым людям, к их внутреннему миру, сочувствием к "Вопросам века". Образы отвратительных самодуров-крепостников и обездоленных дворовых, разочарованных романтиков, столкновение "маленького человека" с безнравственностью и пошлостью "сильных мира" находим мы в них. Мотив нравственного падения "лишнего человека", иронический подтекст были отмечены Н. А. Добролюбовым как достоинства прозы Плещеева 40-х гг. (Добролюбов Н. А. Благонамеренность и деятельность. // Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1963. Т. 6. С. 208).

Дружеские советы. — Впервые: ОЗ, 1849, т. 63, № 3, с. 61–126. Подпись — А. Плещеев.

Герой "Дружеских советов" — разночинец. Это — мечтатель, человек большой духовной культуры, но в Петербурге, полном социальных контрастов, он становится жертвой несправедливости. Повесть была создана в период особенно близких отношений с Ф. М. Достоевским. Еще ранее Плещеев посвятил Ф. М. Достоевскому "Енотовую шубу" (Рассказ не без морали), напечатанный в 10-м номере "Отечественных, записок" за 1847 г. Достоевский ответил посвящением поэту повести "Белые ночи", появившейся в том же журнале в 1848 г. Характерно, что в период работы Достоевского над "Белыми ночами" Плещеев обдумывал "Дружеские советы". Судьба героев обоих произведений схожа — они бедны, ведут уединенный образ жизни, мечтают о любви, но никогда не любили и не были любимы. К тому же, обуреваемые "жаждой деятельности", они не имеют возможности удовлетворить ее в современной действительности. Сочувствуя своему герою, Плещеев, как и Достоевский, заставляет его осознать, что грезами жить невозможно.

С. 203. Aurora valzer — "Вальс утренней зари" — произведение немецкого композитора Вебера (1786–1826).

…сострадание к оборванкой тощей фигуре уличного Фидиаса… — Фидиас — знаменитый итальянский скульптор V в. до н. э. Здесь, очевидно, имеется в виду скульптура на улицах Петербурга, находившаяся в запущенном состоянии.

…кого бы выбрать, Блюхера или Фанни Эльслер… — Блюхер Гебхард Леберехт (1742–1819) — генерал-фельдмаршал, стоял во главе

прусской армии, сражавшейся против Франции, успешно действовал в сражении при Ватерлоо; Эльслер Фанни (1810–1884) — выдающаяся австрийская балерина, гастролировала в 40-е годы в Петербурге и в Москве.

С. 266…два-три французских романа, как, например, "Оберманн" и "Адольф"… — имеются в виду роман французского писателя Этьена Сенанкура (1770–1846) "Оберман", изображающий молодого человека, разочарованного в обществе, в котором он вращается, и роман французского писателя Бенжамена Констана де Ребека (1767–1830) "Адольф".

С. 270…любимые пьесы его были: "Серенада Шуберта"… и "Последняя мысль" Вебера. — Шуберт Франц (1797–1828) — знаменитый австрийский композитор.

С. 277…билье-ди… — любовная записка (фр.).

С. 281…бральион… — черновой вариант (фр.).

С. 303…кипсек (старинное) — красивый альбом гравюр, подчас с подписями под рисунками.

С. 308…сыграть ему что-нибудь из Мейербера или Россини… — Мейербер Джакомо (наст. имя и фам. Якоб Бер (1791–1864) — немецкий композитор, автор опер "Гугеноты", "Роберт-Дьявол", "Африканка" и др.; Россини Джоаккино (1792–1868) — итальянский композитор автор опер "Севильский цирюльник", "Вильгельм Телль" и др.

С. 312. В Большом театре давали "Сомнамбулу"… — "Сомамбула" — опера известного итальянского композитора Винченцо Беллини (1801–1835), автора опер "Норма", "Пуритане" и др.

…голоса Рубини… — речь идет о знаменитом итальянском певце Рубини Джованни Баттисто (1795 или 1794–1854), одном из лучших исполнителей партий в операх Россини, Доницетти, Беллини.

С. 315…отель-гарни… — отель, меблированные комнаты (фр.).

Пашинцев

I ГОСТЬ

В кабинете, убранном со всеми затеями достатка и моды, наполненном туровскою мебелью и устланном зеленым сукном, молодой человек, лет двадцати пяти, весьма недурной наружности, растянувшись в покойных креслах перед камином, курил сигару. Большие карие глаза его неподвижно смотрели на пламя, брови были нахмурены, что придавало лицу озабоченный вид, мягкие темные волосы спадали несколько на лоб; склоненная набок голова опиралась на руку. Подле него, на маленьком столике, горела свеча и лежала раскрытая книга "Les vies des clames galantes" {"Жизнь галантных дам" (фр.).} Брантома. Раздумье молодого человека длилось около часа и, может, продлилось бы еще более, если бы не раздавшийся в передней звонок, заставивший его приподняться и оборотить голову к двери.

Вошел лакей в ливрее с гербами.

— Господин Глыбин, — доложил он.

— Что ему нужноe- как бы про себя произнес молодой человек и, помолчав секунду, прибавил:- Проси.

Он отодвинул от себя маленький столик, сбросил с сигары пепел и, поправив рукой волосы, приготовился встретить гостя.

Гость этот был по крайней мере вдвое старше его. Густые прекрасно сохранившиеся волосы были белы, как снег. Доброта, сквозившая в светло-голубых глазах его, смягчала строгое выражение лица, которого правильные и благородные черты могли бы служить образцом скульптору для старческой головы. Он держался прямо; что-то гордое замечалось в приемах его и походке; усы, такие же седые, как и голова, и застегнутый доверху черный сюртук обличали в нем отставного военного.

— Вы не ждали меня, Владимир Николаичe- сказал он, протягивая руку хозяину.

— Да, вы довольно редко меня посещаете, Павел Сергеич, — отвечал тот. — Садитесь-ка. — Молодой человек придвинул гостю кресло. — Или сюда не хотите ли, к камину.

— Нет, благодарю, я не люблю тепла. Я приехал с намерением потолковать с вами серьезно, Владимир Николаич.

— Разве вы когда-нибудь говорите иначеe Я всегда удивлялся вам в этом отношении, как и во многих, впрочем; мне казалось, что вы никогда ни о чем не думаете, кроме серьезных вещей.

— Мне было бы и грешно заниматься тем, что тешит нас, молодежь. На все свои годы. Было и мое время. Я отдал дань молодости и давно распрощался с ее увлечениями. У меня на руках семья и несколько сот человек, за которых я несу ответственность перед богом и совестью.

— Это так, но всякий ли способен остановиться вовремя, Павел Сергеичe Всякий ли способен, во имя обязанностей, отказаться от самой привлекательной стороны жизниe..

— Вы говорите, как юноша… Эта самая привлекательная, по вашим словам, сторона жизни кажется только такою, пока не улеглись страсти, не остыла кровь, пока рассудок не вступил в свои права, которых не кочет признавать молодость. А потом на эту привлекательную сторону начинаешь смотреть совсем иными глазами и уж далеко не удовлетворяешься ею. Для старика возможно одно счастье — это сознание, что посильно исполняешь свой долг, словом, — счастье спокойной совести. Но будет об этом, скажите мне, что вы намерены теперь делать с собойe

При этих словах молодого человека несколько покоробило.

— Что делать… — отвечал он, горько улыбнувшись. — Ничего.

— Как ничегоe На что-нибудь надо же решиться, — возразил гость с некоторою резкостью, и лицо его приняло строгое выражение.

— На что же, почтеннейший Павел Сергеичe Вы, кажется, меня немножко знаете; знаете мое прошедшее и можете сказать, к чему я годен… Мне остается одно из двух: или пустить себе пулю в лоб, или идти в маркеры. Вы меня застали в раздумье, на какую из этих двух мер решиться.

— Если вы хотите меня удивить хладнокровием и беспечностью в критическую минуту жизни, так вы ошибаетесь. Я давно перестал удивляться, да и пожил слишком много на свете, я не могу верить искренности подобного хладнокровия.

Молодой человек сделал движение, но гость тихо положил на его руку свою и, не дав ему возразить, продолжал:

— Не прикидывайтесь оскорбленным: я убежден, что вы в глубине души признаете меня правым; а лучше выслушайте меня. Вы сказали, что вы ни к чему не годны, — это вздор. Воспитание и жизнь, которую вы вели до сих пор, правда, значительно исказили вашу природу, но, однако же, не до такой степени, чтоб окончательно лишить вас воли. Хоть вы и стараетесь казаться хладнокровным, но ваши слова обличают совершенный упадок духа. Если же это только непростительная, глубоко вкоренившаяся в вас леность, то вы должны победить ее, и победите. Людей, ни к чему не годных, нет. Есть люди, которые не хотят быть, ни к чему годными, это так. И, может быть, вы один из них. Стыдно, Владимир Николаич! Вы дурь на себя напускаете. Оглянитесь, в какое время мы живем. Ничего не делать — грех перед богом и ближними. Знаете ли вы, что, когда я услыхал о перемене, происшедшей в вашем состоянии, я только в первое мгновение пожалел о вас, а потом сказал себе: это, может быть, к лучшему.

— Благодарю вас за это лучшее, — насмешливо перебил говорившего молодой человек.

— Ирония ваша неуместна, Владимир Николаич, и я опять повторяю, может быть, все к лучшему. Вы оглянетесь на свое прошедшее и покончите с ним навсегда: житейские бури укрепляют человека. Вдумайтесь хорошенько в свое положение, загляните в себя самого поглубже, авось и найдете еще силу для честной и полезной деятельности. Вы еще очень молоды, Владимир Николаич, и все дороги перед вами открыты, бог дал вам ум, способный понять, что труд возвышает и облагораживает человека, что уподобляться рабу, лукавому и ленивому, зарывшему в землю талант свой, жить для одного себя и чужими трудами, — ничуть не похвально. Бог дал вам сердце, готовое любить все доброе и хорошее и отвергнуть все злое и недостойное. Но на сердце этом начала нарастать кора; не дайте ей загрубеть, разбейте ее вовремя, пока еще не поздно, и избавьте свой зрелый возраст от бесплодного раскаяния и угрызений совести, неминуемых в противном случае. Когда этот возраст придет, может быть, с ним и придет желание что-нибудь делать, да уж трудно будет превозмочь себя. Бездействие войдет в привычку, а что сильнее привычкиe Если мои старческие советы не довольно убедительны, я прибавлю к ним имя, на которое, надеюсь, отзовется сердце ваше, которое должно быть ему дорого, — имя вашей матери. Да! Владимир Николаич, ее именем я прошу вас, возьмитесь за дела; перестаньте быть фланером; будьте чем-нибудь.

— Что же мне делать, Павел Сергеевич, научите, что начать, куда броситься!..

— Если у вас нет никакого особенного призвания, служите…

— Служить! Легко сказать, когда я не имею ни малейшего понятия о том, что такое служба. Я не сумею написать самой вздорной бумаги.

— Привыкнуть недолго. В два-три месяца, если не будете лениться, узнаете весь порядок, научитесь всем формальностям, это пустое. Была бы добрая воля.

— Но где же я найду место, какие у меня связиe Друзья моего отца, которые пили и ели у него чуть не каждый день, по смерти его не хотели на меня и глядеть. Когда я сделал им визиты, они приняли меня так важно и холодно, вероятно, пронюхав, что дела мои плохи, и боясь, чтоб я не стал просить о чем-нибудь, — что я дал себе слово больше не быть у них, а о моих собственных друзьях и говорить нечего. Вот уж две недели, как ни один носу ко мне не кажет. Да они и не могли бы для меня ничего сделать, потому что сами слишком мало значат.

— Я думаю, вам нет нужды оставаться в Петербурге; в нем хорошо с деньгами, а вы должны теперь сами, собственным трудом добывать их. Притом, самолюбию вашему придется испытывать беспрестанные толчки, неизбежные при такой перемене положения; поезжайте в провинцию.

— И рад бы, но кудаe.. и как же я там найду себе местоe

— За это я берусь. Поедемте вместе в Ухабинск. Я живу там пятнадцать лет, мне там все знакомы. Я представлю вас тамошним властям и ручаюсь, что вы получите место; сначала, конечно, не бог знает какое, но все же не без жалованья. Там жизнь дешевле. Квартиры вам нанимать не надо, поселитесь у меня, семейство мое будет вам радо. Мы будем считать вас своим. В Ухабинске есть люди порядочные, образованные; есть книги, с тоски не умрете. Ну, что ж, по рукамe

— Благодарю вас, Павел Сергеевич… но я, право, не знаю…

— Что же вас останавливаетe..

— Когда вы думаете ехатьe

— Через неделю… О дороге тоже не заботьтесь. Мы поедем в моем экипаже. Ну, так прощайте, у меня есть дела.

— Верьте мне, что я никогда не забуду того, что вы для меня делаете.

— Без благодарности, я для вас ничего не делаю. Я помню приязнь вашей матушки, помню все, что она сделала для моей жены, а следовательно, и для меня. Оказывая сам услугу, я плачу старый долг, и благодарю бога, что представился случай заплатить его, хоть и далеко не вполне. Желаю от глубины сердечной, чтоб иная духовная жизнь началась для вас со вступлением на поприще, избираемое вами, и чтоб эта жизнь как можно менее походила на ваше прошлое. Прощайте, друг мой.

Глыбин, пожав молодому человеку руку и крепко поцеловав его на прощанье, вышел.

Оставшись один, Владимир Николаевич несколько минут постоял в задумчивости на одном месте; потом продекламировал два стиха из Грибоедова:

Пойду искать по свету,

Где оскорбленному есть чувству уголок…-

и, закурив новую сигару, опять поместился перед камином. "Какой, однако же, славный человек этот Глыбин, — подумал он, — а я прежде считал его сухим педантом и гордецом. Правда, он говорит немножко высокопарно, но сердце у него отличное".

II ПРОШЕДШЕЕ ВЛАДИМИРА НИКОЛАЕВИЧА

Отец Владимира Николаевича Пашинцева служил в молодости в гусарах, но еще поручиком вышел в отставку, вследствие каких-то неприятностей с своим полковым командиром, причиной которых, как говорили многие, была жена этого последнего, страстно влюбившаяся в Пашинцева. Слухи эти тем более казались вероятными, что молодой гусар обладал прекрасною наружностью и самыми изящными манерами. Образования он блестящего, правда, не получил, но на это обстоятельство смотрели тогда гораздо снисходительнее, чем нынче; и притом Пашинцев, потолкавшись между порядочными людьми, приобрел такую сноровку, такое уменье скрывать свои недостатки, что никому никогда и в голову не пришло назвать его необразованным. Вообще он мог бы выбрать девизом своим: "Слыть, а не быть", потому что в свете ему приписывались постоянно качества, которых именно у него не было. Он умел очень мило рассказать анекдот, сострить насчет ближнего, особенно если этот ближний не принадлежал к числу сильных мира сего, умел ловко вклеить в разговор цитату из модного французского романа; и прослыл он человеком умным, тогда как ум его глядел весьма недалеко. Относительно понятий о нравственности он всегда был на стороне большинства и придерживался той обыденной, узкой морали, которую можно сравнить с монетой, перебывавшею в стольких руках, что на ней совершенно изгладились все знаки, определявшие ее стоимость, но потому-то именно и успел заслужить название глубоко нравственного человека, хотя правила, руководившие им, были очень шатки и не один грешок лежал у него на совести. Ни одна лотерея в пользу бедных, ни один домашний спектакль не обходились без его участия. Он неподражаемо исполнял роли jeunes premiers {Первых любовников (фр.).} и имел приятный, хотя несильный тенор, приводивший дам в непритворный восторг, и вот про него говорили, что он человек с добрым, чувствительным сердцем, хотя доброты его только и хватало на публичную, гласную филантропию, а чувствительность проявлялась в одном пении франузских романсов и водевильных куплетов, тогда как в душе его свил себе гнездо самый черствый, самый подленький эгоизм. С юных лет Пашинцев заботился всего более о связях. Чтобы втереться в расположение к знатным, он пускался на тысячу маленьких низостей, искательств и угождений; и в этом случае ему значительно помогала его наружность, которая делала всегда очень приятное впечатление на женщин, так что им он, кажется, преимущественно был обязан своими успехами в свете. Впоследствии это искательство превратилось у него в какую-то хроническую болезнь и отпечаталось на всех приемах и движениях его, приобретших необыкновенную вкрадчивость. Лет тридцати с небольшим он женился на побочной дочери одной важной особы и взял за женой такой куш, который мог бы вполне обеспечить на всю жизнь и его и его потомство. Но выпало не так, он дал полный разгул своему тщеславию, получив посредством важной особы, доступ во все салоны, давно составлявшие предмет его задушевных помыслов и стремлений, захотел явить себя достойным такого знакомства и решился жить, что называется, на широкую ногу. Балы, обеды, пикники, рауты, folles journees {Увеселения (фр.).} и пр. сменяли друг друга. Играть он садился не иначе, как по самой большой, с знаменитейшими игроками клуба. В опере и во французском театре абонировал ложу; дом свой отделал так, что даже затмил своего покровителя; экипажи и лошади Пашинцева возбуждали всеобщее удивление. Словом, он показал, что умеет жить и относительно вкуса поспорит хоть с кем угодно. При подобном существовании, разумеется, не могло надолго хватить денег, взятых в приданое за женой; и Пашинцев должен был это предвидеть. Однако же он не унывал, рассчитывая, видно, на дальнейшее покровительство тестя, а может быть, и на счастливую игру или на ловкость и изворотливость своего ума. Но известно, что судьба очень часто совершенно непредвиденным образом расстраивает самые верные людские соображения. И вот над головой Пашикцева разразился удар, которого он всего менее ожидал. Тесть его умер скоропостижно от апоплексического удара, прежде чем Пашиицев успел уговорить его сделать в пользу дочери духовное завещание. Имение важной особы перешло к законным наследникам, сестре и племяннику, жившим уже несколько лет за границей и находившимся с покойником в очень холодных отношениях. Пашинцев не имел даже возможности завести процесс, потому что жена его была незаконная дочь важной особы, так внезапно переселившейся в лучший мир. Как ни прискорбно было сердцу отставного гусара изменить образ жизни и расстаться с безумною роскошью, в которую он успел втянуться, но другого средства для избежания совершенной нищеты не оставалось, И вот, уплативши часть своих долгов, которых, мимоходом сказать, накопилось довольно, Пашиицев оставил Петербург и поселился в Москве. Но и тут он не мог отказаться от аристократического знакомства и английского клуба, хотя уж дом был отделан не с такою роскошью, орловские рысаки не изумляли более прохожих и ложи в итальянской опере иметь было не нужно, по неимению самой оперы. Предлогом к переселению, конечно, как это всегда бывает, послужил сын, которого Пашиицев хотел приготовлять в Московский университет. "Я хочу;- говорил заботливый отец, — чтобы сын мой получил фундаментальное образование, а Московский университет лучший во всей России", Конечно, находились люди, недоверчиво улыбавшиеся при этих словах, тем более что сыну минуло всего девять лет и, следовательно, в университет готовить его было немножко рано. Может быть, Пашинцев подчас сознавал и сам, что ему не верят, но уж так, видно, человек создан, что убаюкает себя ложью, да и успокоится. По смерти тестя Пашинцев выказал всю сухость и даже низость своей природы, совершенно изменившись в обращении с женой, как будто бедная женщина была виновата, что он сорил деньгами для удовлетворения своего тщеславия и что расчеты его и соображения лопнули вдруг подобно мыльному пузырю. Притворная нежность и заботливость, которыми при жизни важной особы Пашинцев окружал жену и которые доставили ему в свете репутацию прекрасного мужа, заменились холодностью, порой даже грубостью и попреками. Переход этот тем глубже поразил Пашинцеву, что совершился чрезвычайно резко, без всякой постепенности. Пашинцев не считал нужным и маскироваться перед женой. Если б он мало-помалу охладевал к ней, положим, что ей было бы не легче, но она по крайней мере могла бы приписать эту холодность только непостоянству, свойственному многим мужчинам, теперь же перед ней разоблачались корыстолюбие, алчность, тщеславие и грубость мужа, и она потеряла к нему всякое уважение. Она увидела ясно, что он никогда не любил ее, что нежность его была притворная, что он из видов женился на ней, из видов обращался с нею деликатно. Слабая и болезненная от природы, она, казалось, с этим ударом утратила последний остаток сил к с каждым днем таяла как свеча. Вся привязанность ее сосредоточилась на ребенке, который, как будто инстинктивно чувствуя, кто прав и кто виноват в этом семейном разладе, происходившем перед глазами его, платил своей матери такою же нежною любовью, тогда как отца боялся, и только. Это еще более вооружило Пашинцева против жены. Но она недолго тяготила его своим присутствием. Смерть давно сторожила жертву свою; быстро развивавшаяся чахотка свела бедную женщину в могилу. С приличною, изящною печалью шел Пашинцев за гробом своей жены; присутствовавшие на похоронах говорили, что он до такой степени убит, что не может плакать. По смерти матери Владимир перешел под надзор гувернера, пустейшего француза, придерживавшегося крепких напитков; он занимал своего питомца преимущественно гимнастическими упражнениями. Отца ребенок видал только по утрам, когда его водили к нему в кабинет для целования родительской ручки. По целым дням Пашинцев не бывал дома. Вечера проводил в клубах или аристократических московских гостиных; обедал тоже по большей части в гостях или в ресторанах, а если и случалось ему садиться за стол дома, то только тогда, когда он приглашал к себе гостей; но ребенок в эти дни должен был оставаться у себя в детской, потому что разговоры папаши с гостями не отличались скромностью. К довершению всего, Пашинцев, наскучив вдовством, сошелся с какою-то наездницей из цирка, для которой отлично меблировал квартиру, завел низенькую карету на лежачих рессорах и задавал то и дело ужины с шампанским. Наконец настало для Владимира время вступления в университет.

Благодаря отличной памяти Владимир выдержал вступительный экзамен без труда и первое время начал было довольно прилежно слушать лекции; но это скоро ему надоело… Его занимала сначала новизна всего окружающего; мало-помалу аудитория и лица профессоров пригляделись, наука не могла иметь для него интереса… он поступил вовсе не для нее, а для того, чтобы по окончании курса получить диплом и с ним положение в обществе. Притом он сошелся с несколькими молодыми людьми знатных и богатых фамилий, которые все время свое проводили в кутеже, ездили по театрам и маскарадам и для которых ничего не делать было каким-то point d'honneur {Вопросом чести (фр.).}. Эти господа составляли свой особенный кружок, державшийся вдалеке от студентов-тружеников, готовивших себя на служение науке и обществу. Кто рассчитывал на протекцию, кто на деньги. Примкнувши к ним, Владимир не хотел ни в чем отставать от своих новых товарищей. На лекции он стал приходить редко, и то на несколько минут. Все утро проходило у него в визитах или в игре на бильярде. Круг знакомых его сделался так обширен, что у него недоставало вечеров; и иногда в один и тот же вечер он успевал побывать в двух-трех домах. Но, выезжая беспрестанно и кутя на счет товарищей, он не мог не звать и к себе. Нужно было от времени до времени и самому задать вечеринку или обед, и на это просаживалось все годовое жалованье, получаемое от отца, так что потом оказывалось необходимым прибегать к ростовщикам. Хотя все знали, что состояние старика Пашинцева расстроено, но, с другой стороны, образ жизни его говорил ясно, что оно расстроено еще не до такой степени, чтобы какие-нибудь две-три тысячи долгу, сделанного кутилой-студентом, могли быть в тягость его родителю. Однако ж, когда пришлось платить за сына, старик вознегодовал; но Владимир красноречиво доказал ему, что, живя в кругу порядочных людей, нельзя же не делать того, что они делают, и что поддерживать это знакомство необходимо, ибо оно может пригодиться впоследствии; связи, сделанные в годы юношества, говорил он, самые прочные, самые надежные… они остаются на всю жизнь. Отец был тронут этими доводами; и так как связи были всегда его собственным коньком, то он и простил сына и внутренне даже порадовался, что он сблизился avec des enfants de bonnes familles {С детьми из хороших семей (фр.).}, a не с какими-нибудь Ивановыми, Петровыми, Васильевыми, Dieu sait qui enfin {И бог знает кем (фр.).} (надобно заметить, что старик Пашинцев даже думал всегда по-французски), потому что ведь в эти университеты всякая дрянь лезет; не попади он в такой кружок, он, может быть, набрался бы бог знает каких привычек, пожалуй, еще сделался бы метафизиком, либералом.

C'est dans l'air aujordhuit… on a beau parler contre cela! Il pleut d'esprits forts. Nous voyons des gouvernements provisoirs composes de bottiers et de tailleurs {Сейчас это носится в воздухе… сколько говорят об этом! Он вольнодумец. Мы видим временные правительства, состоящие из сапожников и портных (фр.).}.

Владимир, довольный своей победой, дал волю разгулу. Связь отца его с наездницей из цирка не могла для него оставаться тайной; и он не замедлил последовать такому соблазнительному примеру.

Экзамены между тем шли своим чередом. Память постоянно вывозила Владимира; стоило ему подзаняться какой-нибудь месяц, чтобы догнать товарищей, аккуратно следивших за курсом. Вот наконец настал и выпуск. Владимир кончил курс, хоть не кандидатом, но все же кончил, и через два-три месяца по выходе из университета определился куда-то, не то чтобы служить, но числиться… Но жизнь его, в сущности, мало отличалась от той, которую он вел, нося голубой воротник. Все те же выезды, те же пирушки, то же волокитство продолжались и теперь. Разница была только в том, что он переехал в Петербург, попал в фаверы к одной знатной барыне, уже не первой молодости, но еще хорошо сохранившейся и занимавшейся литературой. Барыня эта писала водянистые стихотворения, где прикидывалась страстною, возвышенною натурой, чем-то вроде Лукреции Флориани, ищущей идеала и не находящей его. На самом же деле идеальным стремлениям ее вполне удовлетворяли кирасирские и разные другие кавалерийские офицеры, а иногда и камер-юнкеры и студенты… Она ловила их, как кобчик насекомых. Впоследствии барыня эта, вознегодовав на журналы, отказавшиеся печатать ее стихотворения и даже порядком ее поругивавшие, чего она и заслуживала, озлобилась на литературу, начала кричать о безнравственности ее направления, продолжая между тем втихомолку оказывать благосклонность, разумеется, проникнутую чистейшею нравственностью, разным юношам и преимущественно выступающим на житейское поприще.

Предаваясь с увлечением всем петербургским удовольствиям и втягиваясь все больше и больше в долги, на которые подстрекала его еще и весть, что старик Пашиицев пустился в какие-то спекуляции, выиграв в английском клубе весьма значительный куш, Владимир не помышлял о будущем и никогда не спрашивал себя: хорошо ли он делает, живя такe Никакая серьезная мысль не могла забрести ему в голову, потому что он не был почти вовсе развит в нравственном отношении. Ни одной сколько-нибудь дельной книги не прочитал он. Ничто не наводило его на мысли ни о себе, ни о том, что его окружало. Но зато мелочное самолюбие, тщеславие, желание блистать, производить эффект, возбуждать зависть с каждым днем замечались в нем явственнее. У него было незлое сердце, он слыл в своем кружке хорошим товарищем, но и эти качества по выходе из университета значительно в нем ослабели и могли впоследствии окончательно исчезнуть при его образе жизни и замениться тем узким эгоизмом, той сердечною сухостью, которые составляли преобладающую черту в характере его отца. На всех, кто был беднее и скромнее его, Владимир уже начинал смотреть как на плебеев, которым не следует и руки подавать; а каждого человека с знаниями или даже просто читающего он называл педантом и посматривал на него враждебно. В это-то время он вдруг получил известие о смерти отца, давно уже хворавшего. Владимир никогда не любил его горячо; но смерть его заставила, однако же, юношу призадуматься, призадуматься об отношениях своих к отцу и о своей будущности. Эта смерть вызвала в нем и воспоминание о матери, начинавшее изглаживаться из его памяти. Меланхолический образ стройной и бледной женщины, с горькой улыбкой на губах, с черными думающими глазами, встал перед ним, как живой. Ему вспомнились и нежные, ласки, и горячие поцелуи, которыми осыпала она его детскую, курчавую головку, вспомнились слова, до сих пор почему-то никогда не приходившие ему на ум, слова, о которых он почти позабыл и которые она сказала за несколько дней до смерти: "Будь добр, мой Володя. Люби людей, заботься о счастье близких тебе". Он не понимал тогда этих слов, и бедная женщина, так много страдавшая, может быть, произнесла их только для того, чтоб облегчить свое горе, а между тем они запали в детскую душу и отозвались в ней, когда пришло время.

"Люби людей, будь добр…", а кого он любил до сих пор и в чем проявлялась его добротаe Неужели связи с камелиями можно назвать любовьюe Неужели поверить в долг несколько золотых приятелю на устройство пикника, где тебя же самого напоят шампанским до положения риз, — значит сделать доброе делоe По смерти отца Владимир оказался совершенно нищим. У старика Пашинцева осталось столько долгов, что и половины их невозможно было уплатить доставшимся сыну его имуществом.

У самого Владимира тоже накопилось их немало. Спекуляции, в которые бросился его отец незадолго до своей смерти, при совершенной неспособности его к ним, лопнули. В первую минуту Владимир, не рассуждая долго, хотел пустить себе пулю в лоб; но потом одумался и начал приискивать средства к поправлению своих обстоятельств. И каких мыслей не приходило ему тогда в голову, отуманенную отчаянием! О самых гадких проделках стал он помышлять, изобретая в свое оправдание разные более или менее ловкие софизмы. То он хотел сделаться шулером, то жить на счет какой-нибудь отцветшей, но еще с неугомонивщимися страстями госпожи, каких в Петербурге немало. К чести его нужно сказать, что он не остановился ми на одном из этих предположений и что никакие ловкие софизмы не успели победить природного отвращения к ним в его сердце. Мысль о труде, о службе тоже явилась у него, но он считал себя совершенно неспособным к какой бы то ни было деятельности. Отец несколько раз советовал ему сыскать себе место, но настоять не умел. Владимир откладывал со дня на день; да притом же он составил себе такое понятие о всех служебных местах, что они не могли его привлекать. Хорошего места, на котором бы можно командовать, иметь подчиненных, не дадут сразу, думал он; а проходить через низшие должности, сделаться приказным, подьячим, как он выражался, было ему не под силу, оскорбляло его достоинство, его самолюбие, наконец, его эстетическое чувство. Владимир был, что называется, белоручка и думал, что природа создала людей двух сортов: первый сорт имел назначением наслаждаться жизнью, второй сорт — добывать себе хлеб насущный трудом и доставлять первому сорту средства к наслаждению. Первый обладал слабыми нервами и имел все пять чувств необыкновенно тонко развитыми, у второго нервы были немножко потоньше каната, и ни вкус, ни обоняние не были вовсе развиты. Это уж так самим богом устроено и всегда должно оставаться так.

С каждым днем обстоятельства жали Владимира все сильнее и сильнее. Он еще не мог расстаться с своим изящно убранным кабинетом, но чувствовал, что скоро туровские кушетки и этажерки пойдут одна за другою в продажу, и пойдут, вероятно, за бесценок приятелям, которые попросят уступить им "по дружбе, не слишком дорого".

В такую критическую минуту явился к нему Глыбин, которого он тоже считал педантом и который был старым знакомым его семейства. Некогда он был даже страстно влюблен в мать Владимира, но, бедный армейский офицер, он не мог надеяться получить руку дочери, хотя и незаконной, но единственной дочери важного лица, искавшего ей приличную партию. Глыбин подавил в себе эту привязанность, но навсегда сохранил светлое воспоминание о женщине, которая хотя не платила ему взаимностью, но уважала его за честную душу и была с ним добрее и ласковее всех ее окружающих. Глыбин сделался вхож к важному лицу совершенно случайно. Важное лицо и отец Глыбина когда-то служили вместе на Кавказе; но время и, главное, различие в общественном положении изменили отношения между старыми товарищами. И когда к важному лицу явился сын прежнего сослуживца его, то был принят с тою внимательностью, которая сильно отзывается снисхождением и тотчас же ставит между обоими лицами преграду, исключающую всякую мысль о сближении. Важное лицо спросило Глыбина, когда тот откланялся, не может ли оно быть ему чем-нибудь полезноe Глыбин отвечал, что ему ничего не нужно, и никогда ни с какою просьбою не обращался к важному лицу, но продолжал посещать его, чтобы видеть мать Владимира. Когда ее помолвили за Пашинцева, Глыбин перестал ходить к важному лицу. Со стариком Пашинцевым Глыбин также не мог никогда сойтись. Они смотрели на жизнь с слишком различных точек зрения.

Впоследствии роли переменились. Честным трудом, оборотами, предприимчивостью Глыбин составил себе состояние, и Пашинцев-отец не раз прибегал к нему, когда был стеснен обстоятельствами. Сначала Глыбин не отказывал, и Пашинцев разделывался с ним честно; но наконец обманул его. Глыбин не искал с него, зная, что это будет напрасно, и не желая делать скандала. Он еще помнил жену своего должника и чтил ее память, Но больнее всего было для него видеть испорченность, дурное воспитание Владимира, в котором он замечал способности и который чертами лица живо напоминал свою мать.

Узкая о положении Владимира, Глыбин не замедлил прийти к нему на помощь. Неделю спустя после разговора, описанного мною в первой главе, они уж были в дороге,

III  НОВЫЕ ЛИЦА.

В маленькой гостиной, освещенной лампою, стоявшею на круглом столе перед диваном, сидели две женщины и мужчина. Одна из этих женщин, которой на вид можно было дать лет тридцать шесть, худощавая, с болезненным, бледным и добрым лицом, прислонясь к спинке дивана и закинув назад голову, казалось, находилась под влиянием какой-то сильно тревожившей ее думы, С глазами, устремленными неподвижно на одну точку, она уже несколько минут оставалась в этом положении. Другая, молоденькая девушка, наклонясь к столу, что-то работала; но работа, как видно, не поглощала всех ее мыслей, потому что она вполголоса вела разговор с помещавшимся подле нее в креслах господином, перед которым лежала на столе раскрытая книга. Слушая внимательно каждое слово своей соседки, он не спускал глаз с ее тонкого правильного профиля, со всей ее маленькой и хорошенькой головки, осененной густыми темными волосами. Господин этот имел тоже наружность довольно привлекательную. В серых бойких глазах его было много ума. Хотя смуглые, мужественные черты были неправильны, хотя нос был несколько длинен, но эти недостатки искупались живым и энергичным выражением лица, к которому, как нельзя более, шли и насмешливая улыбка, беспрестанно появлявшаяся на губах, и длинные волосы, живописно откинутые назад, и большие отогнутые воротнички очень тонкой и белой рубашки. Взглянув на этого человека, вы бы невольно сказали: "Вот физиономия, которая должна нравиться женщинам", — и уж потому, что она была недюжинная, вы бы, может быть, сами почувствовали к нему влечение. Господин с выразительными чертами только что читал вслух своим собеседницам роман Жорж Санда "Мопра" и остановился по просьбе старшей из них, сказавшей, что мысли ее в разброде и что она не может слушать внимательно.

— Так вы говорите, Лизавета Павловна, что любить недостойное любви нельзяe- спросил смуглый господин молодую девушку, слегка улыбнувшись.

— Я в этом убеждена.

— И даже имея надежду исправить, пересоздать его, как, например, Эдмея своего Мопраe

— Даже. Прежде чем не совершится пересоздание, привязаться к человеку, которого недостатки резко бросаются нам в глаза, нельзя…

— Значит, нельзя и пересоздать.

— Это какe

— Чтобы пересоздать, нужно сперва полюбить, без любви этого не сделаешь…

— Можно любить, но иначе, не тою любовью, о которой шла речь.

— Нет, тут нужна именно та любовь, потому что такое пересоздание требует жертв, беспрестанного самоотвержения, а на него способным делает нас только страсть.

— Позвольте мне с этим не согласиться. Любовь, в смысле милосердия, способна, может быть, на жертвы еще высшие…

— Сохрани бог, в подобном случае, от милосердия… Что скажет человек, которого вы вздумаете перевоспитывать, если заметит в вас сострадание к нему, не более… Разве гордость его не возмутитсяe Если ои читал "Горе от ума", так непременно скажет вам: "Нельзя ли пожалеть о ком-нибудь другом…" Нет-с, в том-то и дело, что иметь благотворное влияние на другое существо, стоящее на низшей против вас ступени развития, можно только тогда, когда это существо само не замечает, что вы хотите его переделывать, когда оно подчиняется бессознательно вашему нравственному превосходству.

— Такая гордость, о какой вы говорите, возможна только в человеке очень развитом. Это гордость искусственная, до нее доходят анализом, это не гордость, а мелочное самолюбие; оскорбительного в сострадании ничего нет для простой натуры.

— А мне так кажется, что подобная гордость должна быть во всяком человеке, хоть бы он в жизнь свою ни единой книги не прочел и даже не имел понятия о том, что такое анализировать свои чувства…

Впрочем, — прибавил смуглый господин, — бросимте это. Сказать вам по правде, ни в какие перевоспитания я не верю, все это хорошо в романах, а в действительности этого, кажется, никогда не бывает, вероятно, потому, что редко нас хватает на самопожертвование, не доросли мы еще до него.

— Я знаю, что вы не верите ни во что высокое в жизни.

— В героическое не верю — грешен. Что делать… както мало попадалось на житейском пути героев! Иной, смотришь, и начнет, пожалуй, совсем как герой, так и ждешь от него чего-нибудь великого или думаешь, что ему сужден трагический конец, а на поверку выходит, что герой оказывается такою же тряпкою, как и наш брат простой смертный. Новый салоп жене понадобился или личного врага своего доконать захотелось, вот и конец геройству, и опять вспомнишь старика Крылова с его "Волом и Лягушкой".

— Удивительный взгляд, удивительная вера в людей; а я вот хоть и не встречала героев, а все-таки верю, что они возможны, и не думаю, чтобы каждый для женина салопа готов был забыть то, что для него должно быть всего дороже, — честь! Мне досадно, когда так говорят. Еще вы, я знаю, не из дурных побуждений говорите, а есть люди, которые сомневаются в возможности благородного подвига, — единственно из оскорбленного самолюбия. Они сознают, что в них самих нет силы для подвига, и им досадно видеть ее в другом. Из зависти они готовы заподозрить все честное и высокое.

— Но согласитесь, что если они не дураки, они не станут кричать против истинного подвига, совершенного в глазах у всех, потому что каждый будет вправе обвинить их в зависти; а если они видят, что подвига нет, что есть только фразы, за которые воскуряют фимиам, как за подвиг, — естественное дело, что им станет досадно, они чувствуют, что они ничуть не хуже того, кому воскуряют фимиам, они только не говорят фраз и потому не удостоиваются его. И вот они говорят: "посмотрим, подождем, не окажется ли и этот герой таким несостоятельным, каким оказались мы". Помните, когда мы с вами были на фейерверке, когда три ракеты отсырели и вы сами начали говорить, что, верно, и остальные отсыреют, и действительно, все отсырели,

— Но по крайней мере, если б хоть одна ракета совершенно удалась, я бы не стала подкапываться и говорить: нет, все как-то нехорошо, и эта отсырела немножко…

— В первый раз, как мы увидим совершенно удавшуюся ракету, Лизавета Павловна, посмотрите, как я буду хвалить ее.

— Я повторяю вам, что говорила не о вас, в вас еще есть немножко веры… Вы только любите прикинуться неверующим.

Яков Петрович Заворский, к которому относились слова Лизаветы Павловны Глыбиной, дочери знакомого уже вам старика, в самом деле был вовсе не скептик в душе, хотя и старался выказать себя таким. Поступки его совершенно противоречили его словам. Его можно было даже назвать энтузиастом и идеалистом. Он увлекался часто самыми несбыточными предположениями относительно блага ближних. В первой молодости он был страстным поклонником социальных утопий, от которых в зрелом возрасте отступился, но они оставили в нем глубокий след. Он не мог быть хладнокровным зрителем разъедающих, подтачивающих общественный организм пороков, не проходил безучастно мимо страждущего и привык видеть брата в каждом человеке, какое бы ни было его общественное положение, как бы ни было недостаточно его воспитание. В нем не умерло отвращение к неразумной силе и грубому произволу, не исчезла готовность к каждому истинно доброму и полезному предприятию; кроме того, кошелек его был всегда готов к услугам нуждающегося, — хотя сам он подчас кричал против филантропии и уверял, что она только поощряет леность и тунеядство. Нужно прибавить, что Яков Петрович был в высшей степени деликатен в своих добрых делах, так что человек, одолженный им, уходил от него чуть не с убеждением, что он сам сделал Заворскому одолжение, приняв услугу. Черта эта, к несчастью, довольно редко встречается в наше время, когда благодеяния по большей части делаются таким образом, что благодетели теряют всякое право на благодарность. Яков Петрович, обладая тремястами душ, принадлежал к тому меньшинству помещиков, которое любимо своими подданными, но зато, увы, не любимо своими собратьями! Впрочем, Заворский мало обращал внимания на соседей и, живя почти безвыездно в деревне, не находил нужным с ними сближаться. Он искал более общества тех людей, которые, разделяя его образ мыслей, могли быть ему полезны добрым советом и деле хозяйства. Сделать из крестьян своих хороших, предприимчивых, трудолюбивых хозяев — вот к чему он стремился. Глыбин не был его соседом, он имел поместье в другом уезде, но одинаковые цели сблизили их. Притом же Глыбин, как человек опытный и практический, во многом мог быть полезен Заворскому, еще не вполне расставшемуся с прежними мечтами и впадавшему порой в идеализм. В то время, когда происходит рассказ мой, Яков Петрович должен был по своим домашним делам находиться в губернском городе; но и здесь он выезжал очень мало. Губернские власти приходились ему не совсем по нутру. В семействе же Глыбиных он отдыхал сердцем. Жена Глыбина, Авдотья Федоровна, была женщина тихая, добрая, любившая без памяти мужа и дочь и которой вся жизнь ограничивалась тесной сферой семейного кружка. Она не получила почти никакого образования и всем, что знала, была обязана мужу. Она совершенно подчинялась ему, признавая превосходство его над собой; и, надобно отдать ему честь, он не употреблял во зло этого подчинения, а, напротив, обращением своим старался показать, что считает права жены в доме равными во веем правам мужа. Но подчинение ее было добровольное. Глыбин был ее идолом. Каждый день, проведенный в разлуке с ним, казался ей годом; вот отчего мы видели ее при начале этой главы грустно задумчивою. Она с часу на час ждала возвращения мужа из Петербурга.

О старике Глыбине скажу здесь также мимоходом несколько слов. Я уже говорил, что он в молодости был военным. Раненый на Кавказе, он вышел в отставку и возымел сильную охоту образовать себя. Для этого он стал слушать университетские лекции; и слушал он в продолжение нескольких лет; прослушав курс естественных наук, он принялся за медицинский, намереваясь, если достанет сил и способности, сделаться медиком. Обстоятельства его были далеко не блестлщие, и он, кроме пользы ближнему, видел в этой профессии обеспеченный кусок хлеба. Но перемена, происшедшая в его положении, помешала ему кончить курс. Ему досталось по наследству от дяди триста душ, и нужно было ехать в деревню. Два года после того он женился на бедной девушке, сироте, облагодетельствованной матерью Владимира Пашинцева, о которой жена Глыбина до старости не могла вспомнить без слез. Пашинцева по смерти родителей Глыбиной взяла ее к себе и окружила ласками и заботами, какие можно только ждать от сестры. Впоследствии она устроила свадьбу ее с Глыбиным, которого знала за безукоризненно честного и доброй души человека.

Яков Петрович Заворский и Лизавета Павловна были большие друзья. Хотя они часто спорили, порой даже ссорились, но это не мешало им оставаться в самых искренних отношениях. Они имели в характерах нечто общее, хотя и проявлявшееся в различных формах, — это именно идеализм. Заворский маскировал его насмешкой, как будто сам иногда стыдился своей юношеской пылкости. Лизавета Павловна, напротив, не скрывала своего энтузиазма, своей симпатии ко всему страждущему. Сохраняя эту любовь как святыню, Лизавета Павловна старалась, по возможности, доказать ее на деле и не вдалась в фразерство. Фразы она не терпела, хотя разговор ее не походил на разговоры ухабинских барышень, прославивших ее за то мечтательницей. Она, конечно, не оскорблялась этим названием, зная, что эти, чуждые мечтательности, барышни удивительно рано привыкают писать записочки своим обожателям и бить по щекам горничных, и понимая, что у нас зовется мечтателем каждый, кто не погряз по горло в тине сплетничанья, домашних дрязг и ералаша, не дающего, конечно, воли мечтательности. Якову Петровичу доставалось еще более от ухабинскохо общества. Названия вольтериявца, фармазона, вольнодумца, пересмешника, реформатора, крикуна, опасного человека, не уважающего старших, думающего быть умнее всех, сыпались на него со всех сторон.

Горе тому, кто возвысит голос против житейской пошлости; но еще большие гонения ждут человека, который восстал против нее ие одним словом, но и своими поступками показал, что он не мирится с ней, который, вместо того чтобы набивать карман и твердить при этом, что он служит верой и правдой государю своему и отечеству, вместо того чтобы гнуть в три погибели каждого, кого можно гнуть (а многие ли не имеют права хоть кого-нибудь да согнутьe), идет себе прямо и честно дорогой, указанной ему совестью! Как не назвать такого человека опасным и вреднымe

Обращаюсь к рассказу. Лизавету Павловну, не пользовавшуюся расположением общества, боготворили зато все домашние: ради ее ласкового взгляда и приветливого слова каждый готов был в огонь и воду. Однажды, когда она опасно занемогла, прислуга вся впала в уныние, не всегда встречающееся в подобных случаях в барских домах. Оно не выражалось в приторных, лицемерных вздохах и аханьях, но ясно виделось на лице каждого; все молча бродили, как тени, порой только спрашивая друг у друга: "Каково барышнеe" В доме Глыбиных на прислугу не смотрели как на низшую породу на ступенях создания, с которой нельзя говорить, не унизив чувства собственного достоинства; господин не брезгал подчас и посоветоваться с своими людьми, а русскому человеку кажется всего нужнее доброе слово, оно всего скорее способно привязать его к вам. На водку дать, подарить на праздник целковый — дело еще не великой важности, это сделает иногда и тот, кто только что в ухо съездил. Доброе же, человеческое обращение куда как редко приходится встречать русскому простолюдину!

Образ жизни Лизавета Павловна вела скромный и уединенный. Она, пожалуй, не прочь была и повеселиться, но частых выездов не любила, как не любила тратить отцовские деньги на наряды, и хотя одевалась всегда даже с кокетливым изяществом, но изящество это не переходило в роскошь. Она довольствовалась простеньким фуляром, кисеей, а иногда и холстинкой; но платье сидело на ней зато так хорошо, талия ее была так стройна, а воротнички и манжеты, вышитые ею самою, были так милы и такой снежной белизны, что, кажется, никакой пышный наряд не сделал бы ее лучше. В характере Лизаветы Павловны было несколько и отцовской серьезности. Она рано начала думать и отдавать себе отчет во всем происходившем около нее: читать ей давали не все без разбора, и благодаря этому, воображение ее, от природы пылкое, не развилось в ущерб других способностей. Она очень любила музыку и целые вечера проводила, разыгрывая на фортепьяно какую-нибудь трудную классическую пьесу. Музыка сделалась для нее потребностью, такою же, как хлеб и вода; отец ее, тоже страстный меломан, боялся, чтобы после замужества, когда у нее явятся новые обязанности, она не бросила ее, подобно большей части наших девушек, которых учат играть для того только, чтобы похвастаться перед публикой; он наконец совершенно успокоился на этот счет, убедясь, что Лизавета Павловна никогда, ни за что не бросит музыки. "Ведь не мешала же ей теперь музыка заниматься хозяйством, которое почти все лежало на ней, — думал старик, — не пренебрегала же она для нее прозаическими домашними занятиями! Она не любит праздности, не любит таскаться с визитами и по лавкам, не любит сидеть, сложа руки, а это главное. Бог даст, и в свое собственное хозяйство перенесет эти привычки".

— Что это Павел не писал с последнею почтойe- произнесла Авдотья Федоровна, когда Заворский и Лиза замолчали.

— Да, верно, сам едет, — отвечал Яков Петрович.

— Хорошо, кабы так, а что, если захворал!

— Ну вот, Авдотья Федоровна, вы уж начали, смотрите, завтра или послезавтра прикатит.

В эту минуту на улице раздался звон колокольчика.

Все вскочили с мест и, подбежав к окнам, стали прислушиваться. Колокольчик становился все слышнее и слышнее; он все приближался и наконец зазвучал в той улице, где был дом Глыбиных. Несколько мгновений спустя дорожный экипаж остановился у подъезда этого дома.

Авдотья Федоровна, Заворский и Лиза вышли на крыльцо встретить приехавшего.

IV  НОВАЯ ЖИЗНЬ

— Вот вам гость, — сказал Глыбин, поцеловавши дочь и жену и пожав руку Заворскому, и при этих словах указал на входившего за ним в комнаты Владимира Николаевича. — Это сын Лидии Евграфовны Пашинцевой.

Услышав это имя, жена Глыбина радостно вскрикнула.

— Сын Лидии Евграфовны! — проговорила она. — Ах, скажите. Вот не думала увидеть нас здесь, молодой человек!

Владимир Николаевич ловко раскланялся.

— Подойдите-ка, подойдите-ка сюда поближе к лампе, — продолжала Авдотья Федоровна подводя Пашинцева к свету и разглядывая лицо его. — Похож, похож! Как две капли воды. Мы с вашею матушкой очень дружны были. Я никогда не забуду того, что она для меня сделала. Она была моя благодетельница… Да, — помолчав немного, прибавила Авдотья Федоровна, — она умела заставить любить себя. — И слезы навернулись на глазах говорившей. — Очень, очень рада. Что ж вы к нам, на время или совсемe

— Все зависит от обстоятельств, — отвечал Владимир Николаевич, тронутый воспоминанием о матери. — Думаю, что скорей совсем

— Конечно, совсем, — возразил Глыбин. — Владимир Николаевич служить здесь хочет.

— Доброе дело, доброе дело, — сказала Авдотья Федоровна.

— И жить будет у нас. Я к тебе не писал об этом, потому что некогда было Позаботься же приготовить ему комнату — ту, что рядом с библиотекой; она ведь не занятаe

— Нет, нет, не занята. Распоряжусь тотчас. Как я рада, право! — И Глыбина вышла из комнаты.

— А вот моя дочурка, Владимир Николаич, — сказал Глыбин, обнявши Лизу, — рекомендую, видите какая, только что не переросла отца

Владимир Николаевич, поклонившись еще раз, произнес какую-то очень ловко составленную французскую фразу, смысл которой был тот, что он желал бы, чтобы семейство Лизы считало его не чужим себе и чтобы Лиза видела в нем брата, как ее мать видела сестру в его матери. Эту фразу он долго обдумывал дорогой и заучил в нескольких редакциях, прилаживая к разным обстоятельствам, которые могли, по его соображениям, сопровождать прием его у Глыбиных.

Хотя каждая из ухабинских барышень на месте Лизы непременно бы после этой фразы пришла в восторг от Владимира Николаевича и, улучив удобную минуту, выбежала бы в другую комнату, чтобы сказать своей маменьке, que ce jeune homme est charmant {Что этот молодой человек очарователен (фр.).}, но на Лизу слова молодого человека не сделали ровно никакого впечатления, ни дурного, ни хорошего; она только увидела, что у Пашинцева есть, как говорится, много апломбу. Заворскому, менее снисходительному, чем Лиза, фраза Владимира Николаевича положительно не понравилась. Искреннее чувство Авдотьи Федоровны, по мнению Заворского, должно было бы вызвать и со стороны приезжего менее искусственное приветствие. Впрочем, когда его познакомили с Пашинцевым, Яков Петрович довольно крепко пожал ему руку; а Лиза, после слов Владимира Николаевича, подала ему свою и произнесла тоже по-французски:

— Желаю, чтобы мы были друзьями…

Скоро подали чай, и завязалась живая, искренняя беседа, в которой, конечно, менее всего принимал участие Пашинцев, не успевший еще хорошенько ознакомиться с окружавшими его лицами. Он более наблюдал и, казалось, хотел по физиономиям угадать характеры этих людей. На все вопросы Авдотьи Федоровны о семействе Пашинцева он отвечал весьма охотно и с большим тактом; а такт в этом случае был очень нужен ему, потому что Глыбина, не зная, что привело его в провинцию, делала иногда такие вопросы, которые поставили бы другого на месте Владимира Николаевича в тупик. Глыбин несколько раз взглядывал значительно на жену при ее расспросах, но она или не видела, или не понимала этих взглядов. Владимир Николаевич, не распространяясь подробно о своих обстоятельствах, намекнул, однако же, что считает себя обязанным Глыбину, протянувшему ему руку в очень трудную минуту жизни. Лиза ограничилась несколькими вопросами относительно петербургской жизни, оперы, которую ей очень хотелось бы послушать, и литературы. Относительно первого Владимир Николаевич вполне удовлетворил ее любопытство и сделал весьма живой очерк столичных удовольствий; об опере отзывался довольно поверхностно, но при этом очень мило сострил над своим немузыкальным ухом, так что заставил невольно простить себе поверхностность своего отзыва. Что же касается до литературы, то тут он оказался совершенно несведущим. Имена лучших современных писателей наших были ему или вовсе не известны, или известны лишь понаслышке. Как ни старалась скрыть свое удивление Лиза, в простоте сердечной думавшая, что петербургскому юноше стыдно не читать ничего русского, это удивление, однако ж, не ускользнуло от Пашинцева, и он покраснел. Но еще более пришел он в замешательство, когда Глыбин завел с Заворским какой-то серьезный разговор и когда, последний, высказав какое-нибудь мнение, обращался к Владимиру Николаевичу со словами: "Как вы на этот счет думаетеe" Пашинцев никогда ни о чем серьезном, выходившем из сферы его пустой и праздной жизни, не думал, и многие предметы, о которых говорили Заворский и Глыбин, как-то дико звучали в его ушах, Владимир Николаевич уже называл в душе своих собеседников, по привычке, педантами и нетерпеливо ждал, когда наконец придет время спать. Глыбин, казалось, заметил неловкое положение молодого человека, потому что всячески старался свернуть разговор на вседневные, житейские предметы, доступные Пашинцеву; но Заворский, обрадовавшись, что видит перед собой человека, только что возвратившегося из Петербурга, не переставал расспрашивать Глыбина, что говорят и думают в известных кружках о том или другом общественном вопросе, что гласное судопроизводство, как стоит дело об устройстве крестьянского быта, какие толки о политических новостях, какое впечатление произвела такая-то статья журнала, чего ожидают от такого-то деятеля на административном поприще. Словом, Заворский едва давал Глыбину отвечать; не успевал тот кончить, как Заворский забрасывал его новыми расспросами, и расспросам этим, казалось Владимиру Николаевичу, не будет конца. Не менее, чем весь происходивший при нем разговор, удивляло его и то, что Лиза внимательно прислушивалась к этому разговору, что ее не только не клонило ко сну, но что, напротив, в глазах ее так и просвечивалась любознательность, и они беспрестанно переходили с Глыбина на Заворского, с Заворского на Глыбина. Она даже раза два перебила их и сделала Заворскому довольно меткое и показавшееся Пашинцеву справедливым возражение против публичного воспитания женщин, которому она решительно предпочитала домашнее…. "Да это синий чулок, — подумал Владимир Николаевич, — губернская Жорж Санд". Но, несмотря на насмешку над Лизой, сложившуюся в уме его, он чувствовал некоторую досаду, что молоденькая девочка знает больше его и судит о таких вещах, о которых он понятия не имеет. Самолюбие его было задето. Ему очень хотелось знать, какое она составила себе о нем мнение… "Уж, конечно, — думал он, — такое, что я невежда, пустейший человек! Что же больше она могла вывести из моих разговоровe" Он внутренне сознавал, что она вправе была сказать это.

Наконец подали спасительный ужин; в продолжение его Владимир Николаевич был молчалив и задумчив; это, конечно, приписали усталости с дороги, чему он был крайне рад, вовсе не желая, чтоб общество догадалось о тайной причине его неудовольствия, — причине, заключавшейся в сознании своей пустоты, которое впервые пробудилось в сердце молодого человека.

— Этот господин, кажется, мелко плавает, — сказал Заворский, когда Пашинцев ушел в свою комнату.

— Как вы всегда поспешны на заключение о людях! — возразила Лиза.

— Извините, Лизавета Павловна, я не поспешен в суждениях о том, что требует времени для узнания. Я, например, не скажу, что этот молодой человек дурного характера, что он тщеславный или бесчестных правил.

— Еще бы вы это сказали! — воскликнула Лиза.

— Но согласитесь, что ум — такая вещь, которую сразу заметишь, а господин Пашинцев не сказал во весь вечер путного слова.

— Во-первых, ум очень относительная вещь, Яков Петрович, и притом часто мы готовы назвать дураком человека только за то, что он не сочувствует нашим убеждениям

— У меня вовсе нет такой нетерпимости, но согласитесь, что он не высказал несочувствия никаким убеждениям.

— Наконец мы еще чаще необразованность принимаем за глупость. Очень может быть, что этот молодой человек мало читал, мало думал, но я решительно не нашла, чтоб он был глуп.

— Пожалуй, согласен… А вот, кстати, припомните давешний разговор наш.

— Ну, что жe

— Да, вот вам бы взяться за роль Эдмеи, — с некоторою колкостью сказал Заворский, — и начать перевоспитывать этого господина. Славный случай проверить на деле, чье мнение справедливее, ваше или мое, то есть можно ли, не любя человека (я разумею любовь как страсть), пересоздать его… Займитесь-ка им, в самом делеe.. Советую вам.

— Пожалуйста, избавьте меня от советов, — сказала Лиза, вспыхнув, — это вы только могли бы, при вашей самоуверенности, взяться перевоспитывать человека, а я не нахожу в себе для таких подвигов ни уменья, ни силы.

— Ну, полноте, не сердитесь, я пошутил. Лиза не отвечала.

— Ну, не сердитесь же, — повторил умоляющим голосом Заворский, — дайте ручку…

— Не дам.

— Ну, пожалуйста, дайте, не то я всю ночь не усну, а мне завтра дела пропасть, вы знаете, что у меня правило не уходить спать, рассорившись…

— Вы злой человек, — отвечала Лиза, протянув ему руку. — Вас не за что любить.

— Я знаю, что вы меня не любите, — возразил Заворский вполголоса и наклонился к Лизе, как будто для того, чтобы взять лежавшую на окне фуражку.

Лиза слегка закраснелась. Заворский заметил этот румянец и ушел очень довольный.

Глыбин пользовался общим уважением в Ухабинске; он имел репутацию безукоризненно честного человека, и так как он нигде не служил, то положение его относительно губернских властей было совершенно независимое. Они смотрели на него как на равного и даже нередко прибегала к нему за советами. Некоторые отчасти побаивались его, потому что каждое злоупотребление находило в нем беспощадного обвинителя, не стеснявшегося громко и резко высказывать свое мнение, на что давала ему право жизнь, не запятнанная ни одним дурным поступком. Все почитали за честь знакомство с ним и заискивали его расположения: все уверяли его в своей дружбе, хотя в предводители его и не выбрали бы, потому что он все-таки, несмотря на многие отличные качества свои, слыл между этими господами за беспокойного человека и вольнодумца. Глыбин отрекомендовал Владимира Николаевича губернатору. Это был благообразный, седой старичок с звездой на фраке и лысиной на голове, отличавшийся более добротой, чем способностями, и который, при совершенном отсутствии характера, легко подчинялся влиянию людей, более умных и энергических, чем он. Его любили за ласковое, мягкое обращение и гостеприимство, но, что называется, не ставили в грош. Губернатор обласкал Владимира Николаевича как родного и обещал сделать для него все, что может. Имея, однако же, основание не доверять этим лестным обещаниям, Глыбин счел нужным познакомить молодого человека с правителем канцелярии его превосходительства, человеком дельным и энергическим. Строгая и несколько суровая наружность его могла с первого разу внушить подчиненному робость, но, в сущности, правитель тоже имел доброе сердце и готов был помочь каждому, если только помощь эта не противоречила внушениям долга. Он уважал и любил Глыбина, и на просьбу его принять участие в молодом человеке отвечал, что постарается в самом скором времени приискать место, а пока посоветовал Пашинцеву заниматься под его руководством в канцелярии, чтобы попривыкнуть к делу. Тогда открывалась вакансия чиновника особых поручений при губернаторе, и правитель имел в виду убедить его превосходительство дать эту должность Владимиру Николаевичу, если только он окажется способным человеком. Относительно честности молодого человека правитель не сомневался, полагаясь вполне на рекомендацию Глыбина. На другой же день после визита правителю Владимир Николаевич отправился в канцелярию и усердно принялся за работу. Новизна положения и здесь заняла его так же, как занимала по вступлении в университет.

— Ну, что, как идет работаe- спрашивал его Глыбин, когда они сходились к обеду.

— Ничего… Павел Сергеич, идет помаленьку.

— Ведь не слишком трудноe- говорил Глыбин улыбаясь.

— Гораздо менее, чем я думал.

По вечерам продолжал к Глыбиным приходить Заворский, и споры его с Лизой и отцом ее начали более и более заинтересовывать Пашинцева. Он уже менее скучал; и если что казалось ему непонятно, обращался откровенно с вопросом к, разговаривавшим; какой бы наивный, ребяческий ни был вопрос его, Глыбин и Лиза очень снисходительно все объясняли ему; но только при Заворском он не пускался в расспросы, боясь насмешливой улыбки его. Делать визиты ухабинскому обществу Владимир Николаевич пока еще не порывался. Он отчасти боялся, чтобы Глыбин не подумал, что он скучает у них… да и действительно, он еще не скучал и мог обойтись без других знакомств… Лиза начинала ему сильно нравиться…

Скоро кружок, собиравшийся у Глыбиных, увеличился еще несколькими лицами; приехал на вакационное время брат Заворского, студент Московского университета, юноша еще более живой и бойкий, чем Яков Петрович, совершенное подобие того, чем был этот последний лет десяти назад; он привез с собой товарища, не имевшего родных, к кому бы можно было приехать на лето. Студент Заворский пригласил его в деревню к своему брату; а так как эта деревня лежала в нескольких верстах от города, то студенты раза два в неделю непременно отправлялись к Глыбиным. Еще бывало у них лицо, с первой встречи очень поразившее Владимира Николаевича неуклюжестью манер, мозолистыми плебейскими руками и отсутствием накрахмаленных воротничков. Это был домашний учитель Мекешин. Физиономию он имел суровую, глядел несколько исподлобья, носил всегда длиннополый синий сюртук и фуражку с козырьком, очень похожим, как казалось Пашинцеву, на навес у крыльца. По всем приемам его, по всей фигуре вы с первого раза могли угадать в нем семинариста; и говорил он даже на "о". "Чорт знает, — подумал Владимир Николаич, увидев Мекешина, исшедшего в гостиную Глыбиных, — какой народ ходит к Глыбиным". И Владимир Николаевич, презрительно посматривая на Мекешина, долго не удостоивал его словом. Тот, при незнакомом ему лице, тоже как-то ежился и, казалось, боялся высказываться. Видно было, что нужда помяла-таки этого человека и что обстоятельства не развили в нем особенной доверчивости к людям. Глыбин, как водится, познакомил его с Владимиром Николаевичем. Оба они довольно сухо поклонились друг другу, но руки друг другу не подали. Мекешин не подал потому, что не знал, будет ли это приятно его новому знакомому, о котором он заключил по его наружности, что это должен быть светский человек, и потому, что боязнь показаться навязчивым доходила у него до самой последней крайности, впадавшей в чопорность; Пашинцев же потому, что руки Мекешина произвели на него неприятное впечатление, и ои был убежден, что они непременно мокрые. Глыбины между тем были до чрезвычайности ласковы с Мекешиным, не делая ни малейшего различия в обращении между ним и другими гостями, Заворский как-то особенно льнул к нему, и можно было даже подумать, что он делает это, как говорится, в пику Владимиру Николаевичу, на которого решительно не обращал внимания. В конце вечера Мекешин поободрился и сделался разговорчивее, вызванный студентом Заворским на спор о терпимости в литературе. Мекешин утверждал, что терпимость в известные эпохи вредна и что, наконец, трудно уберечься от крайностей тому, кто всю душу свою положит на какое-нибудь дело, что эти крайности свидетельствуют о страстной, энергической, до истощения сил готовой на борьбу натуре. От литературы спор перешел на историю, и здесь Мекешин доказывал, что каждая реакция влекла за собой непременно нетерпимость и крайности и что без них новые идеи никогда бы не привились к обществу. Яков Петрович во всех этих спорах держал сторону Мекешина, против брата. Энергия и прямота, с которою Мекешин отстаивал свои убеждения, и его начитанность произвели впечатление на Владимира Николаевича. Когда Мекешин увлекался предметом спора, в глазах его было столько энтузиазма, щеки его так разгорались, он весь приходил в такое волнение, что к нему невольно в эти минуты лежало сердце, и он переставал быть дурным и неуклюжим. От Лизы не укрылось пренебрежение, с которым Владимир Николаевич смотрел на Мекешина, и то, что они не подали друг другу руки, как при встрече, так и на прощанье. Она тотчас угадала впечатление, произведенное на Владимира Николаевича бедным учителем, и решилась, при первом удобном случае, завести об этом речь с Пашинцевым. В настоящую минуту она ограничилась тем, что, когда Мекешин откланивался, она протянула ему свою руку, которую тот с большим чувством сжал в своей.

На другой день, после обеда, когда Авдотья Федоровна ушла к себе в спальню, почувствовав головную боль, а старика Глыбина не было дома, Лиза сидела под окошком в гостиной и читала.

Владимир Николаевич, войдя в комнату, прервал ее чтение.

— Я пришел некстати, Лизавета Павловна, помешал вам читать, — сказал Пашинцев, порываясь уйти.

— Вовсе нет; я еще двадцать раз успею кончить этот роман до отъезда маленького Заворского. (Глыбины называли студента Заворского для отличия от брата маленьким, и это название шло к нему, потому что он в самом деле был довольно миниатюрен.)

— А это его романe- спросил Пашинцев, садясь против Лизы и перелистывая книгу.

— Да.

— Как вы его находитеe

— Когоe Заворского или романe

— Роман.

— А вы читали егоe

— Нет. Вы знаете, Лизавета Павловна, что я почти ничего не читал.

— Прочтите. Это очень хорошая вещь… Я вообще люблю английские романы, но Диккенс, по-моему, выше всех нынешних писателей.

— Вы, кажется, сходитесь в этом с Яковом Петровичем, как и во многом.

Легкий румянец на мгновение подступил к щекам Лизы и потом снова исчез.

— Да, в наших вкусах есть кое-что общее, ко далеко не все. Мы с ним часто спорим и даже ссоримся.

— Les petites querelles soutiennent l'amitiee {Милые бранятся — только тешатся (дословно: маленькие ссоры утверждают дружбу — фр.).}

— Может быть.

— И на этом основании мне бы тоже хотелось с вами поссориться, Лизавета Павловка.

— Эта поговорка вовсе не говорит, что люди, которые между собой не ссорятся, не могут быть дружны.

— Однако ссора скрепляет дружбу.

— Плохая дружба, которую можно скреплять искусственными средствами. Впрочем, если бы вам захотелось непременно со мной поссориться, дело за этим не станет.

— Будтоe Так, значит, я только предупреждаю ваше желаниеe

— Да… Мне хотелось бы вас побранить немножко.

— Зачем же немножкоe Уж браните больше, умнее буду.

— В уме у вас и так нет недостатка. А вот подобрее быть не мешало бы.

— Вы находите, что я зол, Лизавета Павловна. Но согласитесь, что этот упрек можно сделать скорее Якову Петровичу, который куда как не прочь кольнуть ближнего.

— Но все-таки я скажу, что он добрее вас.

— Может быть. Я действительно слышал, что он делает много добра, но если я его не делаю, Лизавета Павловна, так я в том, право, не виноват. Чем я могу быть полезен другомуe Какое добро я могу сделатьe

— Вы думаете, что добро делать, значит давать деньги взаймыe

— И это тоже, между прочим.

— Это добро, я уверена, и вы делали, ведь вам, конечно, случалось одолжать приятелейe

— Положим.

— А случалось ли вам когда-нибудь привязать к себе человекаe Я заметила, что вы ни с кем не ведете переписки. Отчего бы этоe Неужели вы не оставили в Петербурге ни одного существа, с которым вам тяжело быть в разлуке, которое бы о вас жалелоe

— Совестно признаться, а кажется, что так.

— Отчего же этоe Значит, деньги, которые вы одолжали приятелям, не скрепляли вашей дружбы с нимиe Значит, тут нужно что-нибудь другоеe Единство вкусов, привычек, характеров даже, вероятно, тоже было между вами.

— Все было; но дело в том, что и я и они — мы были порядочными эгоистами и заботились только о том, как бы не скучать.

— Что вам, я думаю, также не всегда удавалось.

— И даже очень часто не удавалось.

— А удавалось ли вам когда-нибудь утешить товарища, упавшего духом, облегчить чье-нибудь гореe Вот эти одолжения — повыше денежных.

— Да, если мне не попадались ни больные, ни задавленные обстоятельствами, — сказал с насмешкой Пашинцев.

— Они не могли не попадаться, — продолжала Лиза, так значительно взглянув на молодого человека в ответ на его насмешку, что он невольно потупился, — едва ли найдется хоть один человек, у которого бы не было горя, который бы не нуждался в утешительном слове, но чтобы заслужить доверие, чтобы вызвать на откровенность и, наконец, чтобы только понять чужое горе, проникнуть в чужое сердце, — нужно любить, а вы не любили Ваших приятелей: вы любить не могли, потому что, как говорите, не уважали их, а на других людей, стоявших ниже вас по своему воспитанию и происхождению, вы смотрели свысока. Вы могли пожать только ту руку, на которой лайковая перчатка. Бедность в ваших глазах была пороком. Все, что не изящно, не вылощено, не приглажено, вселяло в вас отвращение к себе.

— Почему вы так думаетеe..

— Я не думаю, я убеждена. Не далее как вчера вы смотрели с презрением на этого честного, доброго Мекешина, который по уму, по благородству правил заслуживает полного уважения; разве ложный стыд не удержал вас пожать ему руку, единственно потому, что он дурно одет, что у него не аристократическая рукаe Ну, признайтесь, ведь я правду говорюe

— Признаюсь вам, Лизавета Павловна, он действительно мне не понравился сначала, я смотрел на него не с презрением, как вы говорите, но с удивлением, потому что мне не приходилось встречать таких людей, но потом, когда я увидел, что он умный и образованный человек…

— Вы стали смотреть на него снисходительно, но все-таки, верно, говорили про себя, что с такими людьми надо держать себя на благородной дистанции; все-таки вы не обратились к нему ни с одним словом в течение всего вечера и на прощанье опять не решились подать руки ему. Напрасно, Владимир Николаич. Вспомните, что вы теперь хотите служить; что можете получить впоследствии важное место, будете иметь подчиненных, в нужды которых порядочный начальник должен вникать, а если вы не победите в себе эту брезгливость, эту ложную гордость, вы и полезны не будете и любви не заслужите ничьей.

— Лизавета Павловна, я чувствую всю справедливость слов ваших, и, верьте мне, они не пропадут даром. Я употреблю все усилия, чтобы переработать свою глупую натуру. Знаю, что я мелочен, что я тщеславен, но сложите хоть маленькую долю вины на обстоятельства, на воспитание, которое дали мне. Я не приписываю им всего, сознаюсь, что во многом виноват я сам, но и они помогли, право. Я решился твердо, Лизавета Павловна, начать совершенно новую жизнь. И чувствую, что вам обязан этим еще более, чем вашему батюшке. Вы можете вполне пересоздать меня!

— Вы приписываете мне слишком много, Владимир Николаич. Но если дружба моя может хоть сколько-нибудь значить в жизни вашей, я уж буду довольна.

— Она будет для меня всем, всем, Лизавета Павловна. Вот и теперь с вами одною я могу быть откровенен; к вам несу я все, что на сердце, не боясь ни насмешки, ни холодности. После разговора с вами как-то лучше становится. Ваша дружба возвышает меня в собственных глазах. Верьте мое, что я постараюсь сделаться достойным этой дружбы.

Лиза с улыбкой подала ему руку.

Вечером у Глыбиных опять собрались те же лица, что и накануне. Владимир Николаевич был уже совершенно другой с Мекешиным, беспрестанно с ним заговаривал, потчевал его сигарами, жал ему руку, хоть все еще не без некоторого опасения загрязнить свою. От внимания Якова Петровича, заметившего накануне холодность Пашинцева с учителем, не ускользнула эта внезапная перемена, и он тотчас же приписал ее влиянию Лизаветы Павловны.

"Таки взялась за роль Эдмеи!" — сказал он себе и никак не мог воздержаться, чтобы раза два в продолжение вечера не срезать, что называется, Пашинцева, когда тот осмелился было вклеить свое словцо в какой-то серьезный разговор. Лиза при этом, конечно, вступалась за своего protege, стараясь придать словам его совсем иной смысл, чем находил Заворский. К счастью своему, Пашинцев выразился оба раза довольно неопределенно, и потому Лизе удалось кое-как его выпутать.

Владимир Николаевич благодаря влиянию Лизы действительно принялся приучать себя исподволь к серьезному чтению. Он вооружился терпением и целые вечера просиживал за книгой. Одолевши какую-нибудь ученую статью, он вдруг исполнялся гордости и самодовольства и уже считал для себя возможным принять участие в спорах, происходивших у Глыбина; ему страшно хотелось щегольнуть приобретенным знанием, и он начинал отстаивать какую-нибудь вычитанную мысль, приводя в защиту ее вычитанные же аргументы. Конечно, за свою смелость он бывал всегда почти наказан, потому что или Заворский, или Мекешин побивали его наголову. Но он не приходил бы в уныние от своего поражения, довольный уже тем, что ему удалось потолковать о предметах, вызывающих на размышление, если бы Заворский в свои возражения не вклеивал какого-нибудь едкого словца, намекавшего на то, что Владимир Николаевич повторяет чужие слова, как попугай, что он не способен заметить односторонность в вычитанном суждении, не способен взглянуть на предмет с своей точки зрения и т. д. При этих выходках, разумеется, самолюбие Пашинцева сильно страдало (он чувствовал Заворского правым), и он стал ненавидеть своего противника. "Это человек сухой, без сердца", — говорил себе Владимир Николаевич. Но он ошибался. Заворский действовал так под влиянием чувства, заставляющего нас часто действовать наперекор добрым внушениям нашей природы, но от которого, при всем желании нашем, мы не в силах бываем отрешиться: им овладела ревность. Ко всякому другому Заворский был бы снисходительнее; но он стал замечать, что Пашинцев влюблен в Лизу, и ей самой начинает нравиться. Не будь этого, Заворский готов был бы также взять юношу под свое покровительство, помочь ему добрым советом, но теперь Яков Петрович был беспощаден. Он, однако же, сам понимал, что делает дурно, выставляя на вид недостатки соперника и осмеивая его перед Лизой; он даже знал, что этим не только не выиграешь у женщины, а скорее только вооружишь ее против себя и дашь противнику лишний шанс; потому что женщины вообще любят принимать сторону слабых и угнетаемых, и те, которые осмеливаются нападать на их proteges, становятся им противны. Все это понимал Заворский и между тем не в силах был воздержаться. Часто сухость с ним Лизы, ее строгий, холодный взгляд заставляли его раскаиваться в своей раздражительности; он давал себе обещание не повторять нападков своих на Пашинцева — и не сдерживал обещания.

— Я начинаю убеждаться, что я в вас ошиблась, Заворский, — сказала однажды Лиза, оставшись с Яковом Петровичем наедине.

— Очень вам благодарен.

— За чтоe

— Как за чтоe Вы находите, что я лучше, чем вы думали.

— А если хужеe..

— Эта мысль могла бы мне прийти в голову, если бы вы когда-нибудь были обо мне хорошего мнения.

— Ошибаетесь. Я всегда думала, что у вас хорошее сердце…

— У кого нынче не хорошееe Это еще не много. Нынче свет так и кишит добрыми малыми.

— Но не добрыми людьми.

— Вы считали меня всегда таким господином, для которого ничего нет святого, который ни во что хорошее не верит, потому, конечно, что судит о других по себе.

— Вы любили прикинуться таким господином, это правда, mais au fond {Но в сущности (фр.).}, я всегда думала, что вы истинно добрый человек…

— А теперьe

— А теперь начинаю сомневаться…

— Вероятно, потому, что я часто даю щелчки самолюбию этого франтика, что ваш батюшка вывез из Петербургаe

— Тут нет ничего похвального.

— Ну, что ж тут худогоe

— А хоть бы то, что вы этим можете отбить у него охоту к делу.

— Плох же он после этого, а мне казалось, что я ему пользу делаю, напротив; что мои щелчки могут заставить его трудиться с большим рвением и отучат его толковать о том, чего он хорошенько не знает; а то и выйдет из него современный герой.

Что ему книга последняя скажет,

То на душе его сверху и ляжет,

Верить, не верить — ему все равно,

Лишь бы доказано было умно.

— Знать что-нибудь для него так ново, что, право, извинительно, если ему хочется поговорить о том, что он узнал…

— Надо приучать его, чтобы он думал о том, что узнает, а не звонил с чужого слова.

— Все это придет: давно ли он начал что-нибудь делатьe Вы чересчур взыскательны. Наконец, если и действительно у него бывают ребяческие выходки и вы находите нужным дать ему понять, что он не так говорит или поступает, как бы следовало, разве нельзя этого сделать поделикатнееe Ведь вы иногда просто говорите ему грубости.

— Мне кажется, деликатность в этих случаях не так действительна, жесткое словцо скорее проймет.

— Оскорбленное самолюбие может привести человека к тому, на что он иначе никогда не решился бы: разве не бывали примерыe..

— Так вы решительно хотите перевоспитать этого молодчикаe

— Я вам уже сказала, что я никого не берусь перевоспитывать, а если вижу, что человек хочет идти по лучшей дороге, чем шел прежде, так уж, конечно, не стану его сворачивать на старую, это, может быть, очень человечно и благородно, но только не в моем вкусе.

— Если вам угодно, чтобы я не возражал господину Пашинцеву, если я этим успею снова заслужить в ваших глазах репутацию человека с хорошим сердцем, даю вам слово, что, хоть бы он сказал, что завтра мы проснемся все на луне, я с ним и тогда соглашусь. Не хочу уступить ему в покорности, хоть и не отличаюсь, как вы знаете, этой воспрославленною добродетелью.

— Я вас не понимаю.

— Понимаете, да не хотите сознаться; разве он не оказался самым покорным юношейe Вспомните, как он поднял было нос перед Мекешиным; а вы сделали ему внушение, и он на другой же день наичувствительнейшим образом пожал его мозолистую, плебейскую руку. Разве этого малоe Господин Пашинцев выдержал, вероятно, немалую борьбу с своими аристократическими инстинктами, прежде чем решился на подобную жертву.

— Мне кажется, что он не сошелся в первый же раз с Мекешиным, потому что не знал, что он за человек. Вы сами же говорили, что не терпите людей, вешающихся на шею каждому встречному. Значит, это говорит в пользу Пашинцева. А потом, увидев, что Мскешин умен и с благородным сердцем, он подал ему руку. Тут не нужно было ничьих внушений.

— Может быть, и так. Радуюсь, что господин Пашинцев делает все из таких прекрасных побуждений.

— В которые вы Не привыкли верить…

— Если бы я не верил в них, то вы бы заставили меня поверить…

— Но ваш комплимент не заставит меня переменить мое о вас мнение. Я окончательно убеждена, что ум ваш развился в ущерб сердцу.

— Ведь это тоже комплимент, Лизавета Павловна.

— Я бы не была им довольна.

— Вот идет мсье Пашинцев, у которого развитие совершалось, вероятно, наоборот; прощайте, Лизавета Павловна. Внушите ему уж кстати, чтобы он пореже употреблял слова прогресс, цивилизация; они как-то теряют свой смысл в устах его.

— Если б я могла внушить вам, что в ваших устах любовь к человечеству тоже не совсем сохраняет свой настоящий смысл!

"Она к нему не равнодушна, это верно, — подумал, уходя, Заворский, — иначе бы не вступалась за него так горячо".

Служебная деятельность Владимира Николаевича началась довольно удачно. Ему дали обещанное место чиновника по особым поручениям. Правитель дел отзывался о его способностях с похвалой. Его превосходительству нравилось более всего в Пашинцеве то, что ou un jeune homme comme il faut {Светский молодой человек (фр.).}, не похожий на других чиновников его канцелярии, между которыми находились даже молодцы, сморкавшиеся без платка; а уж лайковых перчаток не носил решительно ни один. Его превосходительство очень соболезновал, что окружен такими gens mal eleves {Плохо воспитанными людьми (фр.).}, и приглашал к себе служить молодых людей из Петербурга, но никто не шел, потому что Ухабинская губерния лежала черт знает где, — на краю света; да и служба у его превосходительства никому не льстила. Даже и губернаторши хорошенькой не было, через которую бы можно себе карьеру сделать. Самого его превосходительства может забрать в руки какой-нибудь дока, вылезший из приказных, и изволь ему кланяться. Так рассуждали столичные молодые люди, получавшие лестное предложение его превосходительства служить в Ухабинске, и он остался со своими чиновниками, не носившими перчаток и носовых платков. Впрочем, правитель дел носил и то и другое, и если его превосходительство не считал его вполне комильфо, то и не считал его вполне мовежанром.

Отношенияя правителя и разговоры у Глыбиных воспалили в Пашинцеве ярость к преследованию лихоимства. Правитель обещал ему поручить первое следствие, которое представится; но, однако же, предупредил его, что даст ему в руководители "мужа, искушенного горнилом опыта", чтобы Владимир Николаевич не сделал промаха.

Его превосходительство, отдавая должную справедливость изящной наружности своего нового чиновника и его комильфотству и ловкости, не преминул выразить свое удивление, что такой милый молодой человек вовсе не посещает общества.

— Напрасно, напрасно, mon cher, — проговорил благодушный старец Владимиру Николаевичу, — общество формирует молодого человека: никогда не надо избегать общества; чем более вы будете посещать общество, тем менее полезут вам в голову эти вредные, заразительные идеи, ces idees pernicieuses {Эти опасные идеи (фр.).}, которые нынче любит молодежь, croyez moi, mon cher {Верьте мне, мой дорогой (фр.).}, я знаю жизнь, говорю вам как отец сыну.

К этому его превосходительство присовокупил, что Владимиру Николаевичу необходимо познакомиться с ухабинскими дамами, il y en a ce qui sont charmantes {Среди них есть очаровательные (фр.).}, и тут же заметил, что женщины — это, можно сказать, цвет и краса создания и что кто не любит la causerie {Непринужденной беседы (фр.).}, тот не может назваться порядочным человеком, un homme comme il faut.

Когда Владимир Николаевич сообщил Глыбиным, что губернатор непременно желает отрекомендовать его дамам, Павел Сергеевич усмехнулся и сказал:

— Ну что ж, познакомьтесь… узнайте поближе провинциальное общество, это не мешает…

— Очень любопытно знать, какое впечатление оно сделает на мсье Пгшиицева, — вмешался Заворский. — Мне кажется, оно должно ему понравиться…

— Почему вы думаете этоe- спросил Пашинцев.

— Потому, во-первых, что здесь много хорошеньких женщин… а какой же молодой человек не любит хорошеньких женщинe А потом оно вам напомнит вашу петербургскую жизнь, — продолжал Заворский.

— Может быть, я вовсе не желаю, чтобы мне о ней что-нибудь напоминало, а что касается до хорошеньких женщин, то мне случалось их видеть довольно, и одна красота еще не может произвести на меня сильное впечатление.

— Видели довольноe.. Да, я думаю, прекрасное никогда не надоест видеть, сколько ни смотри; если вы вчера видели картину Иванова, так из этого не следует, что вам не захотелось завтра видеть Брюловаe И зачем же одна красота только… здешние дамы имеют много и других достоинств… на театре отлично играют, романы французские читают… вы так горячо стоите за прогресс цивилизации, это должно вас радовать…

— Если вы думаете, что я только в этом и вижу цивилизацию, так очень ошибаетесь…

— Чего же вам еще надоe.. Филантропии, что лиe.. И за этим дело не станет… Они у нас и ближних любят… кроме мужей, разумеется… с первого раза всучат вам дюжину билетов на какую-нибудь благотворительную лотерею. Уж не знаю, что бы и сталось с здешними бедными, если бы не наши добрые, милые дамы!

— Да перестаньте, Заворский, — перебила Лиза, — предоставьте Владимиру Николаичу самому увидеть все… гораздо лучше, если он взглянет на общество без всякого предубеждения.

— Вы правы, Лизавета Павловна, — и я молчу. Меня тоже интересует суждение господина Пашинцева о здешней публике.

— Когда же вы намерены, Владимир Николаич, выступить на светское поприщеe- спросила Лиза.

— Да вот, говорят, в среду будет бал в собрании; так я и отправлюсь. Там увижу всех разом.

— И потом сделаете визиты тем, которые вам понравятся.

— Едва ли я буду делать визиты. Новые знакомства отняли бы у меня слишком много времени, а я уж и так довольно потратил его, бог знает на что.

— Что жe- сказал Заворский. — Если вы немножко отстали в знаниях, зато, вероятно, приобрели много опыта… жизнь ведь тоже учит не меньше книг.

— Есть книги хорошие, из которых научаешься уму-разуму, и есть дурные, из которых ничего не выжмешь; так точно и жизнь: бывает она бесполезная, пустая, бывает и плодотворная.

— Ну, — произнес Заворский вполголоса, чтобы Лиза не могла его слышать, — плодотворная жизнь еще у вас впереди, молодой и холостой человек.

Пашинцев вспыхнул при этом плоском каламбуре; но приход какого-то нового лица прервал разговор их.

Лиза, при вести о намерении Пашинцева познакомиться с ухабинским обществом, сначала было призадумалась. Она боялась за Владимира Николаевича, чтоб он опять не увлекся и не бросил своих занятий и службы, но потом сказала себе: "Пускай, это послужит ему испытанием; если он не поддастся, значит, желание переработать себя в нем глубоко и сильно, значит, у него есть воля. Если же напротив, то, конечно, Заворский скажет тогда, что из Пашинцева никогда ничего не выйдет". Но ей не хотелось этого допускать, притом она надеялась несколько на свое влияние. А лучше, если бы он не пускался, заключила Лиза! И в самом деле, уж если человек не надеется на свою силу, то не лучше ли ему стараться избегать тех положений, которые ставят его в необходимость боротьсяe Сколько есть людей, честно, без укоров совести проживших жизнь, может быть, единственно потому, что им не встречалось больших искушенийe Конечно, эти натуры не внушают к себе такой симпатии и уважения, как противоположные им, отстоявшие свою независимость посреди самых неблагоприятных обстоятельств, — но что же делатьe Всякому своя доля, и весь мир не может состоять из героев.

V УХАБИНСКАЯ ПУБЛИКА

Был очень табельный день, и потому зал ухабинского собрания блистал ярче обыкновенного. Кроме шести люстр, постоянно зажигавшихся в простые клубные дни (ухабинская публика в течение всей зимы отплясывала в собрании каждую среду), но стенам горели повсюду свечи, отчего была нестерпимая духота. Снаружи здание тоже иллюминовали, и на улице густая толпа народа любовалась на длинные ряды плошек, украшавших балкон и тротуарные тумбочки, нисколько не боясь возвратиться домой с головною болью от чада и копоти. У подъезда обнаруживалось необыкновенное движение, кареты подъезжали одна за другой, и из них с легкостью сильфид выскакивали очаровательные ухабинские дамы в необозримых кринолинах, сопровождаемые мужьями в черных фраках и белых галстуках или в серебряных и золотых эполетах. Мужья не уподоблялись сильфам, они довольно тяжеловато и с озабоченным видом ступали по устланным ковровыми половиками ступеням лестницы; на лице многих из них можно было прочесть грибоедовский стих: "Бал вещь хорошая, неволя-то горька!" Молодые, развязные кавалеры опережали мужей и жен и спешили, сбросив с себя шинель, подойти к зеркалу, висевшему в прихожей, чтобы поправить свои помятые шляпой или каской прически. Для этой надобности лежала на столике под зеркалом щетка грязноватого свойства. Зал наполнялся быстро и начинал представлять для глаз весьма живописную пестроту: розовые, голубые, белые платья, аксельбанты, красные панталоны, звезды на фраках и на мундирах, Станиславы на шее, Станиславы в петличках, белые бурнусы на синих кафтанах, даже один гусарский доломан и один черкесский чекмень, усы, бакенбарды, лысины, убеленные сединами старцы и старицы, цветущие здравием юноши с проборами посередине головы, с проборами на затылке, с проборами сбоку, цветы, ленты, колосья, обнаженные плечи, пухленькие и тощие, — словом, было от чего зарябить в глазах, закружиться в голове. И все так изящно, прилично, нигде карикатурной фигуры, нигде допотопного чепца, нигде безвкусного сочетания цветов. Самый придирчивый столичный франт, окинув пытливым взором это многолюдное общество, сквозь вставленную в глаз лорнетку, не нашел бы ничего провинциального, отсталого; от всего веяло модой, утонченным вкусом, знакомством с столицей, словом — просвещением! Запах от различных духов, которыми были пропитаны носовые платки, как дамские, так и мужские, и от московской и петербургской помады, которою, кажется, также не брезговали оба пола, запах этот, говорю я, наполняя воздух зала, раздражал нервы и производил что-то вроде опьянения. Оркестр еще молчал, и капельмейстер, в длиннейшем белом жилете, с волнением посматривал в прихожую. В зале слышалось только жужжанье, какое бывает в жаркий летний день в комнате, когда налетят в нее шмели и осы… Ожидали его превосходительства, ибо до него никогда не начинались танцы. Дамы, пользуясь минутами ожидания, то и дело бегали в уборную поправлять туалеты. На бале они, казалось, забывали свои антипатии, свою вражду, все ссоры, интрижки и сплетни, которыми так изобилует провинциальная жизнь; обращались друг к другу с самыми ласковыми, дружескими названиями, chere madame В, душа моя Софья Ивановна, и поправляли друг другу платья, прикалывали бантики, советовали спустить пониже цветок, и все это с такою предупредительностью, с такою любовью, что вы невольно умилились бы, если бы только вас пустить в уборную. Казалось, ни малейшего соперничества не существует между ними. Каждая заботится только о том, чтобы ее приятельница была лучше ее. Ну, совершенная Аркадия! Может быть, и в самом деле между ними не было соперничестваe.. Обилие кавалеров, отличавшихся на ухабинских балах, могло бы придать этому предположению большое вероятие, но нет! Уж так создан свет, что иной ловкий кавалер понравится трем дамам вдруг, бог знает за что, — ничего в нем, кажется, нет такого, только что панталоны узкие носит, — а другой как ни финти, как ни старайся пленить, а все неймет, все остается вакантным, и потому-то злые языки говорили, что эта дружба ухабинских дам продолжалась только до начатия танцев, а под конец бала выходило совсем другое. Впрочем, я никогда не верил злым языкам.

Наконец частный пристав в синих очках, стоящий у самого выхода, дал знак капельмейстеру, и оркестр грянул; мужчины столпились к дверям, дамы выровнялись в одну шеренгу против мужчин, так что образовалась улица, по которой его превосходительство, раскланиваясь и улыбаясь на обе стороны, прошел медленно и торжественно; за ним следовал Владимир Николаевич, завитой, раздушенный и в белом галстуке, его превосходительство, однако ж, имел не совсем представительную наружность: старенький, седенький и сутуловатый, с большою лысиной на макушке, он вовсе не смотрел начальником. Ничего в нем не было олимпийского, и батальонный командир ухабинского гарнизона справедливо утверждал, что это потому происходит, что его превосходительство в военной службе никогда ие служил, выправки не имеет, и при этом батальонный командир, озираясь вокруг себя для того, чтобы удостовериться, не подслушивает ли его кто, добавлял: "А уж какой это губернатор, коли ростом не вышел!.. Вот был здесь, лет десять тому назад, губернатором Максим Семеныч, — ну, это начальник, нечего сказать! От одного взгляда, бывало, подчиненный, как угорелая кошка, по всем углам замечется, словно кипятком ошпарит; а уж если крикнет на тебя, так-таки тут и присядешь; из своих рук казачьих офицеров нагайками лупил. Отлупит, а потом, как гнев-то пройдет, денег даст. Зачем же теперь и начальника ставят, коли не затем, чтобы от него подчиненному трепет былe Без трепету и порядка быть никакого не может".

Трепета действительно перед его превосходительством мало чувствовали, но зато дамы были от него без ума а говорили, что они никогда не встречали такого доброго, милого старичка. И теперь они его окружили и осыпали вопросами о здоровье, о том, что пишут ему нового из Петербурга, где, как все знали, у него были большие связи, и скоро ли он намерен дать у себя бал. Некоторые, посмелее, даже приглашали его вальсировать; а одна подарила ему цветочек из своего букета и сама продела этот цветок в петличку губернаторского фрака, за что его превосходительство с чувством пожал маленькие пальчики очаровательницы. Но от вальса он положительно отказался и, воспользовавшись этим случаем, представил дамам своего нового чиновника по особым поручениям, qui valse superieurement {Который превосходно вальсирует (фр.).}, как выразился его превосходительство, хотя он и не видел Пашинцева вальсирующим Дамы, с самого появления Владимира Николаевича, посматривали на него с любопытством, тем более что появление его было совершенно неожиданно; никто не знал, что приехал молодой человек из Петербурга, и всех удивляло, как это подобная новость не разнеслась по Ухабинску, который, как и все провинции, был очень падок на новость. Конечно, если бы приезжий был человек не светский, если бы он притом был пожилой — с пряжкой за пятнадцать лет или крестом на шее, то он мог бы преспокойно явиться в собрание, не возбудив ничьего любопытства. Мало ли приезжает чиновников служить в ухабинские присутственные места!.. Но это совсем другое дело. Владимир Николаевич глядел совершенным щеголем. От испытующего взгляда дам не укрылись ни модные воротнички тонкой отличной рубашки, ни петербургский покрой фрака, ни даже изящный фасон сапог, не похожих вовсе на сапоги ухабинских франтов, стучавшие и с какими-то тупыми, как будто обрезанными носками. Владимир Николаевич тотчас же пригласил на вальс самую хорошенькую барыню, ту, которая подарила его превосходительству цветок, а потом и всех остальных. Дамы остались очень довольны его ловкостью, ему тоже понравились их стройные талии, свеженькие туалеты и белые плечи. Желая познакомиться с ухабинскими дамами покороче, он стал было приглашать их и на кадрили, но, к сожалению, в Ухабинске водилось обыкновение — ангажировать заранее, и потому все оказались уже разобранными, так что он едва успел найти дам на две последние кадрили; а на мазурку тоже остался без дамы.

— Ах, какая досада! — сказала маленькая, хорошенькая, живая барыня с черными выразительными глазками и несколько азиатским типом лица, которую большая часть ухабинских барынь не могла терпеть за способность подмечать их слабости и смешные стороны, другой, сидевшей около нее, довольно невзрачной, но, по мнению ухабинской публики, очень умной и ученой, читавшей даже "Фауста" на немецком языке. — Меня ангажировал на мазурку Пашинцев, а я должна была ему отказать, потому что танцую с этим вон юношей, с которым скука невыносимая, говорит все фразами из французских диалогов. Мне счастье нынче на кавалеров, нечего сказать! Первую кадриль дала милому ротмистру Амарантскому. Намедни я чуть не захохотала ему в лицо… играли кадриль на мотив "барыни"; а он говорит: как мне эта кадриль напоминает Бетховена!

— Вообще, — заметила ученая барыня, — наши кавалеры не имеют понятия, что значит causerie {Непринужденный разговор (фр.).}. Один только Чижиков, молодой человек — tout a fait comme il faut… {Совсем светский (фр.).}

— Ну уж, Лизавета Семеновна, хорош и ваш Чижиков, помешался на какой-то аристократии казанского сочинения, толкует о связях, о знати, у которой и в передней-то не был. Он с своими аристократическими претензиями похож на Авдотью Васильевну, про которую он же сам рассказывает, будто она говорит, что ее род происходит от Минина и Пожарского и что у нее есть огромнейшая родословная, которою даже покрывали у водителей ее в кладовой кадку.

Ученая дама, читавшая "Фауста", продолжала отстаивать комильфотство Чижикова, лучше которого она действительно ничего не знала, потому что не выезжала из Ухабинска, где папа ее служил когда-то по откупам.

Разговор их прервал Чижиков, высокий, тонкий молодой человек с длинными зубами и выдающеюся нижнею челюстью, уже несколько лет безнадежно вздыхавший о камер-юнкерстве, которое не давалось ему, как клад. Он в самом деле бредил аристократизмом и беспрестанно восклицал ma foi {Ей-богу (фр.).}, вероятно считая это высшим признаком бонтона, но, впрочем, был добрый малый, и еще один из лучших в Ухабинске. Он подошел к дамам и начал им говорить, что ему пишут из Казани о женитьбе графа З… на какой-то казанской барышне с пятьюдесятью тысячами годового дохода, но вовсе не аристократической фамилии, и при этом резко высказал нелюбовь свою к мезальянсам.

— Что нам до вашего графа З… — сказала дама с черными глазами, — ведь мы его не знаем, пускай себе женится на ком хочет; посмотрите, Лизавета Семеновна, — прибавила она вполголоса, обратись к соседке, — как Карачеева нынче мало декольте.

И обе захохотали.

— Elle finira par ne plus s'habiller dutoit {Кончится тем, что она в конце концов совсем перестанет одеваться (фр.).}…

— И друг ее, Миркайхилидзева, в том же роде, — заметила Лизавета Семеновна.

— J'aurais donne l'une pour ne pas voir l'autre {Я бы отдала одну, лишь бы не видеть другую (фр.).},- отвечала дама с черными глазками.

Заиграли кадриль. К обеим дамам подошли кавалеры; ученую взял какой-то румяный, улыбающийся, плотный господин с плоским, как лопата, лицом; а ту — кавалерист Амарантский, говоривший как-то в нос и нараспев и считавший себя необыкновенно светским, потому что в Петербурге был раз на бале у какого-то графа Вертихвостова.

У Амарантского висели на мундире два креста и медаль, которые он так искусно носил, что казалось, будто вся грудь его увешана орденами. Танцуя, он то и дело играл цепочкой и рисовался; а в разговоре употреблял самые вычурные, изысканные фразы а la Марлинский.

Владимир Николаевич во время кадрили приютился один в конце залы и смотрел в лорнет на танцующих. Он успел уже познакомиться с некоторыми мужчинами, но более с молодыми, которые все танцевали, и потому ему было бы не к кому обратиться за сведениями относительно выплясывавшей перед ним публики, если бы судьба вскоре не послала ему словоохотливого соседа, вовсе ему не известного, но тем не менее вполне удовлетворившего его любознательности.

Это был господин довольно некрасивый, с желчным лицом, с тонкими сжатыми губами, одетый мешковато и остриженный под гребенку. Во взгляде небольших серых глаз его нельзя было не заметить ума; но взгляд этот не привлекал; напротив, что-то отталкивающее, холодное, злое выражалось в нем. Это был некто господин Выжлятников, проживавший в Ухабинске без всякого дела и неизвестно с какою целью. Он когда-то служил; но, не уживаясь ни с каким начальством, переходил из одного ведомства в другое, пока наконец не вышел вовсе в отставку. Говорили, что у него был капитал, достаточный для того, чтобы прожить безбедно в провинции, но недостаточный для того, чтобы жить в Петербурге, куда, однако ж, стремились все его помыслы и куда он собирался уже несколько лет сряду.

Он жил скупо, не делал у себя ни вечеров, ни обедов; но любил хорошо поесть и попить на чужой счет, не упуская, однако ж, случая ругнуть за глаза тех, у кого ел и пил.

Многие боялись его за злой язык, некоторые считали его даже способным на доносы, но несмотря на это, а может быть, даже и потому именно, заискивали в нем. Сам его превосходительство побаивался господина Выжлятникова и косо поглядывал на него, что, однако, не мешало маститому старцу протягивать при встрече и при прощанье руку Выжлятникову.

"Croyez moi que c'est un homme dangereux {Поверьте мне: это человек опасный (фр.).},- говорил обыкновенно его превосходительство своим приближенным, когда речь заходила о Выжлятникове, — я знаю жизнь, я довольно видел на своем веку всяких людей: это неблагонамеренный человек". Господин Выжлятников редко чем оставался доволен; нечего говорить уже о распоряжениях местного начальства, находивших в нем всегда строгого судью и порицателя, но когда речь даже шла о литературе, о театре, о каком-нибудь обеде, о дамском туалете, он во всем находил что ругнуть и не любил при этом затрудняться в выражениях; цинизм всшел у него в плоть и кровь. Молодежи он нравился потому, что выходки его иногда были довольно забавны. Ока думала о нем, что это человек с оскорбленным самолюбием, которому не повезло и который потому озлобился на все и всех; и, может быть, это мнение было самое справедливое. К приезжим Выжлятников как-то особенно льнул, навязывался на знакомство и старался навязать взгляд свой на ухабинскую публику. До него уже долетела весть о появлении нового лица; он тотчас же выскочил из бильярдной, где смотрел, как гусар с каким-то штатским играл a la guerre {Как на войне (фр.).}, и подсел к Владимиру Николаевичу,

— Вы, кажется, недавно к нам пожаловалиe- заговорил он с Пашинцевым, повертевшись предварительно на стуле и раза два крякнув.

Пашинцев окинул беглым взглядом своего соседа и вежливо отвечал:

— Месяца два.

— Уже! Как же это вы до сих пор не удостоивали своим присутствием наших общественных увеселенийe

— Я никуда не хотел выезжать, у меня есть занятия…

— Занятия-сe Ученые, вероятно… Смею спросить — какою наукою изволите эаниматься-сe

— Яe.. Я политическою экономией занимаюсь, — отпустил Владимир Николаевич, вероятно на том основании, что недавно прочел какую-то краткую историю политической экономии.

— Гм. Так-с. — Выжлятников пытливо взглянул на молодого человека и подумал: "Врет!" — Вы, однако же, на службу поступать изволитеe

— Да, я сделан чиновником по особым поручениям при начальнике губернии.

— Стало быть, так сказать, и Фемиде и Аполлону в одно время намерены посвятить себя. Прекрасно! Не изволите ли также литературой заниматьсяe

— Нет.

— Жаль-с.

— Почему же жальe

— "Губернские очерки" господина Щедрина, конечно, знакомы вамe

— Как же.

— Состоя при его превосходительстве в должности чиновника по особым поручениям, могли бы много интересных и поучительных материалов почерпнуть-с. Насчет замечательных личностей, я вам доложу, город наш не уступит Крутогорску.

— В самом делеe

— Так точно-с. Положительнейшкм образом можно сказать, богатый рудник для писателя. Жаль, что не тронут.

— А вы старожил здешнийe

— Да-с. Лет десяток здесь маюсь.

— Так вы здесь всех знаетеe

— Решительно всех-с. Почти каждого из этих лиц, беснующихся перед вами, могу сообщить полнейшую биографию.

— Вот как! Даже биографию! Ну, это вот, например, это что за лицо: старик, почтенная наружность такая, и почему он один только в длинном сюртуке, когда все во фракахe

— Это-с Семен Власьич Загородин. Ему дозволяется нашим обществом эта вольность потому более, что он здесь, так сказать, по ошибке.

— То есть как это по ошибкеe

— Да так-с. Его место не в Ухабинске, а подальше. Значит, несчастный человек. Как же ему не уважитьe

— Я решительно не понимаю.

— Да оно для свежего человека действительно непонятно. А для нас так очень ясно. Мы люди сердобольные, сочувствуем несчастным. Он, изволите видеть, злостный банкрот и вообще всякие пакости в своей жизни выделывал, да, умный человек, всегда вывернуться умел. Имение вот заблаговременно на детей перевел. Вон энта барыня — это его дочка-с. Отличное образование получила-с: "Фауста" на немецком языке читает и о разных высоких чувствах рассуждать умеет. Я вам про него, если угодно, расскажу анекдотец, которым и сам господин Щедрин не побрезговал бы.

— Сделайте одолжение, это очень любопытно.

— Первоначальное служение его было в таможне-с. Ну, таможня, сами изволите знать, какое место. Питательнее, можно сказать, на свете ничего нет. Золотых приисков иметь не нужно. Кажется, самим богом устроено для поправления человеческих обстоятельств. Ну-с, вот наш Семен Власьич и приютился туда, С управляющим душа в душу жил, и вместе они всякие эдакия дела обделывали. Только вот раз понадобился Семену Власьичу куш значительный; думал он, думал, как бы это добыть, да и выкинул штуку. Возьми да и напиши на управляющего донос. Так, мол, и так, вот мы с ним какие дела обделывали. Восчувствовал я, говорит, грешный раб, что против присяги шел, и приношу мое чистосердечное покаяние. Следствия формального просит и все доказательства представить берется. Написавши, сударь мой, этот донос, марш с ним к губернатору. Губернатор тогда был человек смирный, незлобивый и с управляющим в дружбе состоял. Жаль ему стало управляющего. Начал умаливать Семена Власьича. Тот и руками и ногами, "Не хочу, говорит, ничего слышать; совесть меня терзает". Совесть совестью, а за управляющим гонца. Является. "Что прикажете, ваше превосходительствоe" Губернатор ему и изъясняет все обстоятельства. Возопил управляющий гласом великим. "Что ты, говорит, Семен Власьич, бога не боишься или старую хлеб-соль забылe" — "Нет, отвечает, помню, да присяга выше хлеба-соли". Ну, знаете, часа два его умасливали, наконец подался. Согласился взять серебром десять тысяч и слово честное дал, что изорвет донос.

— Молодец, однако ж, нечего сказать.

— Позвольте-с, сударь мой, здесь еще не конец истории; тут еще эдакой эпизод, или эпилог, как это называется там, будет-с. Взявши деньги и поуспокоившись, таким образом, насчет присяги, отправляется Семен Власьич к полицмейстеру. Друг его был закадычный полицмейстер: всех детей у него крестил; такая же ракалия, как и он. Бывало, краденую вещь сыщет, да у себя и оставит, а сам скажет — не нашел. С вора же между тем, конечно, благодарность жирнейшую слупит. Да не в том дело… Вот-с приезжает Семен Власьич к куманьку и говорит: "Ну, брат, послал бог на шапку. Эдакой штуки и ты, при всем своем, можно сказать, гениальном соображении, не удирал", — и рассказал всю историю. Кум только руки растопырил. "А хочешь, — продолжает Семен Власьич, — и тебе такой же куш предоставлюe Только, чур, мне половину". Ударили по рукам. Семен Власьич вручил полицмейстеру свой донос и дал инструкцию ехать с ним к губернатору и сказать, что нашел, мол, ваше превосходительство, на базаре пакет запечатанный: раскрыл и увидел донос. По долгу присяги и службы не могу такого злоупотребления попустить. Обязан отправить бумагу по назначению. Сказано, сделано. Губернатор снова за управляющим. У полицмейстера, видно, совесть была посговорчивее, недолго ломался. Зато взял не десять, а двадцать тысяч, потому десять нужно было Семену Власьичу заплатить. После такого пассажа, конечно, Семен Власьич в таможне оставаться не заблагорассудил. В откупа пустился.

— Славная история, — сказал Владимир Николаевич. — И много вы еще таких знаетеe

— Достаточно-с. Томика два можно составить. Истинно соболезную, что господь бог сочинителем меня не сотворил. А впрочем, советую вам с Семеном Власьичем познакомиться, обедами угощает отличными. Вино все из Санкт-Петербурга.

— Покорнейше благодарю! А скажите, вот эта хорошенькая барынька, что с кавалерийским полковником танцует, кто такаяe

— Карачеева-с, чиновника жена, добродетельная супруга и примерная мать, как все утверждают. Сама детей кормит.

— Кажется, полковник-то за ней крепко приударяетe

— Да он, говорят, ловкий-с. Образованным человеком слывет, все более потому, что долгов не платит. У нас это признаком хорошего воспитания почитается. Видите, как лицо-то у него напружилосьe Это все оттого, что уж затянулся слишком… Нельзя-с, из гвардии. На том стоим.

— А что такое муж ееe

— Муж ничего; славный муж. Тоже служил в военной, гастроном большой, трюфели любит и на этом основании, должно быть, почитает себя за аристократа. В сущности, тряпка, колпак, ничего больше. Толстеет только, другого от него пути никакого нет. К делу решительно способности не оказывает… больше по части иллюминаций его употребляют: если где пикник устроить, блины или катанье какое-нибудь — на это мастер. И ведь как ни брюхат, а кланяться любит. Черт его знает, как это он и делает, что у него спина так гнется! Уж где подлисить, поподличать, подмазаться нужно — сделайте одолжение, лицом в грязь не ударим!.. Без мыла в душу влезет. Хоть на брюхе ерзать заставьте его сейчас по паркету, если только вы генерал, не откажется. Радешенек из себя шута корчить. Я думаю, у него от поклонов когда-нибудь позвоночный столб лопнет. Хоть бы уж поскорей лопнул, а то смотреть противно. А вот не угодно ли на группу немцев полюбоваться, — народ достойный… Шток, Шванц и Фиш. Шток с Шванцем бароны, а Фиш просто немец; Шток рыцарем слывет, честнейших правил, говорят, а такой интриган, каких свет не производил, и руку вам будет чувствительно жать, а только что отвернется, напакостит! Вон его половина; белобрысая, с буклями. Тоже, говорят, добродетельная: да кто же с этакою рожей добродетелен не будет. Рада-радешенька, чай, что мужа сыскала. Зато, говорят, каждое утро любовные письма его перечитывает, которые он к ней двадцать лет назад написал, когда еще женихом был, — приятное занятие, а главное, трогательное. Фиш — это тонкий немец; с четырьмя губернаторами ладил и всех очаровывал. Посмотрите, как улыбается. Сладость неописанная; он всем друг, всем приятель, всех то и дело целует, словно двадцать лет не видал. Иезуит, даром, что Лютеру верует. А уж как делишки свои обделывает! Местечко, кажется, не ахти, а под городом и деревенька явилась, и сыновья в Петербурге воспитываются. Видно, немецкому богу хорошо молится. Шванц — этот из злых немцев будет. — Бирон в своем муравейнике. Норовит, как бы ближнего столкнуть да на его место сесть. Я где-то читал, что лучший из немцев — из людей лучший. Не знаю; а что сквернейший из немцев есть из людей сквернейший, так это верно.

— Вы, однако же, я вижу, всех хорошо расписываете.

— Куда мне, этого ли они стоят!

— Ну, а что вы скажете про эту даму с испанским личикомe

— Помилуйте, да где же вы тут Испанию-то нашлиe Калмыцкая физиономия попросту, а вы говорите испанская. Это прероманическая дама-с. Это некоторым образом Мария-с. ("Полтаву" изволили читатьe) Как та в Мазепу втюрилась, так и эта в старца столетнего. Старец был добрый, всё ей брильянты дарил. Ну, как же его не любить былоe Притом вельможа, значит, все перед ней ничком лежало. Как уехал отсюда, она вослед ему бежать хотела, да муж не пустил. Муж у ней крут попался. Образованнейшая дама-с! По-французски так и режет, и все о любви, о чувствах. И богомольная такая, ни одной обедни не пропустит; да все, знаете, на коленях молится. Видно, господа бога просит, не пошлет ей еще вельможного старца с брильянтами и разными муар-антиками.

Много еще разных разностей рассказывал Владимиру Николаевичу господин Выжлятников; сообщил ему, что какой-то провиантский чиновник отбил жену у другого провиантского чиновника, что один господин продал другому медную сигарочницу за золотую, что третий хотел поступить на театр, чтобы переменить свою фамилию, которая неблагопристойна; словом, понес такую ахинею, что Владимир Николаевич уже не знал, как от него избавиться. Кадриль давно кончилась, а желчный господин все расписывал ухабинскую публику. Наконец Пашинцев, воспользовавшись тем, что рассказчик, громко чихнув, начал сморкаться, скользнул в другую комнату.

В этой комнате шла игра в карты. Около столов несколько человек, по-видимому, с участием следили за игравшими. Два штаб-офицера с красными воротниками о чем-то горячо спорили. Владимир Николаевич прислушался.

— Так вы полагаете, — говорил один с бурбонскою физиономией, — что нужно произносить вкус, а не скусe

— Разумеется, — отвечал другой, довольно красивый мужчина, перешедший из гвардии и считавший себя светским человеком, — когда же вы услышите в порядочном обществе скусe

— Нет уж, позвольте, Андрей Федорович, как вам угодно, это не так; отчего же в уставе теперича сказано: скуси патрон, а не вкуси патронe

Владимир Николаевич, боясь расхохотаться и кусая губы, отправился далее. В комнате, смежной с залой, отдыхали после танцев дамы; туда же явились несколько старух, усевшихся вдоль стены. Владимира Николаевича занимала провинциальная публика, и он с любопытством вслушивался в ее разговоры. Старуха в белом чепце с желчною, ядовитою физиономией говорила другой:

— Когда графиня здесь была губернаторшей, так она нас любила, так была с нами хороша, что даже девкам своим запретила, чтобы не смели ни с кем знаться, кроме наших девок. Можно сказать, что мы были ею обласканы.

— Прекрасная женщина была графиня, — отвечала другая старуха, вздохнувши, — и общество тогда было здесь несравненно лучше, Надежда Андреевна.

— Какое же сравнение, Степанида Яковлевна, тогда одних генеральских домов сколько было! А теперь что! Какая-нибудь капитанша роль разыгрывает; этот старичишка перед каждою смазливенькою рожицей так и тает; ведь удивление, в чем Душа держится, а туда же к юбкам поближе, греховодник эдакой! Тьфу, пакость какая!

В дверях Пашинцев снова столкнулся с Выжлятниковым.

— Скучаете, молодой человек, в нашем обществеe- спросил он Владимира Николаевича.

— Нет, я ищу свою даму; кажется, начинают кадриль.

— А позвольте узнать, с кем изволите танцеватьe

— Да с тою, как ее, с Карачеевой.

— Да вон она-с… под сенью плюща с полковником разговаривает-с.

Пашинцев бросился в тот угол, куда ему указал Выжлятников, желчно усмехнуншийся ему вослед,

Владимир Николаевич заметно развеселился ко время кадрили, болтал без умолку с своею дамой и остался чрезвычайно доволен как ею, так и собой. В мазурке беспрестанно выбирали его, потому что он танцевал гораздо ловчее ухабинских франтов. После бала несколько человек молодежи стали уговаривать Карачееву остаться ужинать. Ей очень хотелось согласиться, тем более что в числе просивших находился и перетянутый в струнку полковник. Но оставаться одной было неловко. Пашинцев взялся это устроить и убедил присоединиться к ней одну очень миленькую барыню с тонкими смуглыми чертами и чувствительным сердцем, очень любившую помогать влюбленным; фамилия этой дамы была Сидорова. Муж ее, постоянно ездивший по поручению губернатора на ловлю раскольничьих попов, и на этот раз был в отсутствии; стало быть, никто не мог стеснять свободы ее, и она даже очень обрадовалась приглашению Пашинцева, тем более что Карачеева состояла с ней в интимных отношениях.

Ужин прошел чрезвычайно весело. Карачеева, желая, вероятно, побесить полковника, принялась кокетничать с Пашинцевым, который, выпив стакана два шампанского, тоже не ударил в грязь лицом. Он острил, рассказывал уморительные анекдоты и, казалось, призвал на помощь всю свою развязность, чтобы очаровать свою собеседницу. Муж Карачеевой, потому ли, что был слишком уверен в жене, или потому, что был совершенный колпак, не обращал внимания на жену. Он сам врал более всех, врал довольно забавно и под конец запел даже французские гривуазные куплеты, заменяя только те строки, которые чересчур скоромны, припевом: тра-ла, ла, ла, ла. Эта вольность в обращении с дамами очень понравилась Пашинцеву; но еще более нравились ему плечи и руки Карачеевой, с которых он не спускал своих масляных глаз. Он возвратился домой очень поздно, и в голове его была совершенная ералашь. Он все напевал слышанную гривуазную песенку, коверкая текст и фальшивя.

— А что за милочка эта Карачеева, — бормотал он, закутываясь в одеяло и зажмуривая глаза, чтобы живее представить себе соблазнительные формы молоденькой ухабинской львицы. — Главное, — плечи, плечи, плечи! Впрочем, и ручки славные, и ножки такие маленькие, каких я еще не видывал.

VI  ЗНАКОМСТВА

На другой день после бала Лиза не замедлила расспросить Владимира Николаевича о впечатлении, сделанном на него обществом. Хотя оно понравилось ему, он не высказал этого сразу, потому что слыхал в доме Глыбина нападки на пустоту и пошлость ухабинской публики. Он как будто боялся, чтобы и его самого не заподозрили в пустоте и чтобы не сказали про него, что он удовлетворяется очень малым.

— Так себе, — отвечал Пашинцев на вопрос Лизы, — вся эта публика очень прилична, я не нашел в ней ничего особенно резкого, бросающегося в глаза. По одному разу, конечно, нельзя сделать верного заключения, но, сколько мне кажется, есть люди порядочные, я встретил довольно ласковый прием.

— Ну, это не удивительно, вас рекомендовал губернатор. Что ж, вы познакомились с дамамиe Рассказывайте, с кем вы танцевали и кто больше других вам понравился.

— Я познакомился со многими, но особенно никто не понравился мне.

— Согласитесь, однако же, здесь есть очень коротенькие.

— Очень хорошенькие не скажу, но есть действительно недурные, вот Карачеева, например, Сидорова.

— A madame S., madame D., madame Г.e

— Все они недурны, но в Карачеевой как-то более симпатического.

— Я с ней была некоторое время очень хороша, она на меня сделала именно то же впечатление, что и на вас.

— А потом разошлисьe

— Да.

— Почему жеe Вы нашли, что она хуже, чем вы думалиe

— Может быть; впрочем, я не виню ее, мне всегда казалось, что, если бы не муж, из нее бы вышла гораздо лучшая женщина, в ней есть хорошее, или по крайней мере было, но муж, вместо того чтобы постараться развить ее, дал в ней заглохнуть всем добрым качествам и повел ее по другой дороге. Он корчит важного барина и хлопочет только о том, чтобы жить на широкую ногу.

— Неужелиe А знаете, он мне показался очень милым господином

— Он врет иногда довольно мило, это правда, но и только меня постоянно отталкивало от него это искательство перед тем, кто посильнее, а потеряй этот сильный свое значение, свой вес, Карачеев первый обратится к нему спиной. Нет человека здесь, который бы заискивал больше у прежнего губернатора. Послушайте же, что он говорит теперь о нем и о жене его. Это тем более гадко, что он им даже несколько обязан.

— А мадам Сидороваe Ода, кажется, глуповата.

— Я не согласна; она действительно боится высказывать свое мнение о чем бы то ни было; но это следы воспитания. У ней была гувернантка говорят очень злая, которая совсем запугала ее; гувернантка эта отвечала за нее на все вопросы и всегда прибавляла: "Это не по нашему уму, не спрашивайте нас, мы дли этого слишком глупы". Согласитесь, что такая метода не придает храбрости.

— А муж ееe

— Муж ее честный человек, но мало образованный: занятый всегда службой или хозяйством, он не мог подвинуть ее ни на шаг, да и вообще здешняя атмосфера как-то не способствует женскому развитию, здесь никто ничего не читает, ничему не сочувствует, кроме сплетен, все друг на друга злословят или играют в карты.

— В злословии я уж успел удостовериться: мне встретился некто господин Выжлятников, рассказавший мне много кое-чего про здешнее общество.

— Этому господину не во всем верьте. Злость еще можно простить человеку, стоящему выше того кружка, который он бранит, человеку, приходящему в негодование от несправедливости и пошлости, с которыми он не способен помириться; но если он нападает на все и всех потому только, что его не позвали обедать к губернатору или обошли чином, то согласитесь, что он не заслуживает ни веры, ни уважения. Скажите мне, вы намерены делать визитыe

— Я думаю, нужно будет сделать некоторым, с кем меня познакомили.

— Уж если делать, то всем. Вы не знаете, как легко наживаются здесь враги. Визит еще ми к чему не обязывает; с некоторыми вы так и можете остаться на визитах: но по крайней мере вы не оскорбите ничьего самолюбия.

Владимир Николаевич так и сделал. Он поехал ко всем членам ухабинского общества, составлявшим тамошний высший круг. В Ухабинске, как и в Петербурге, как и во всех городах наших, было несколько кружков, и каждый кружок старался подражать другому, стоившему выше его на ступенях общественной иерархии. Только один высший копировал Петербург. Выжлятников, никого не оставлявший в покое и вращавшийся во всех кружках без изъятия, в каждом кружке ругая все остальные, выражался про ухабинскую аристократию, что эта аристократия только до Трущобина (пограничный уездный город Ухабинской губернии), а чуть две версты от Трущобииа отъехал, уж и не различишь, что аристократ, что холоп. Прежде всего Владимир Николаевич объездил генералов, потом дам, с которыми танцевал, а потом уж и остальных. Генералы, из которых иные едва волочили ноги от старости, приняли его очень радушно, толковали все боле о службе и о карьере и оказались все крайне недовольны разными нововведениями, проникнувшими, к их крайнему огорчению, даже и в такой отдаленный город, как Ухабинск, откуда действительно, говоря словами Гоголя, хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь. Дамы показались Владимиру Николаевичу так же милы, как и на бале, хотя у некоторых лица были бледнее и под глазами от утомления образовались синеватые круги. Они еще не успели отдохнуть от бала. У Карачеевой он застал перетянутого полковника. Они сидели рядом на маленьком диванчике. Она работала; он, живописно облокотясь на спинку дивана и запустив все пять коротких и красных пальцев своих в волоса, о чем-то ей рассказывал, по-видимому с большим чувством, потому что на лице madame Карачеевой, несмотря на обилие пудры, пробивался румянец. Полковник был маленький, коренастый, плотный человечек, с крупными, аляповатыми чертами лица, с красными огромными руками. Он считался в Ухабинске образцом светскости, потому что недурно говорил по-французски и с шиком, по выражению тамошней молодежи, полькировал. Он служил очень счастливо, потому что был еще молод, толковал обо всем с чувством собственного достоинства, хотя большею частью общими местами. Ума у полковника было именно настолько, насколько нужно, чтобы разыгрывать в каком-нибудь Ухабинске роль аристократа. Чтение серьезных книг не было его слабостью, он был того убеждения; что много читать — ум за разум зайдет. Вообще, после нескольких минут разговора с полковником как-то невольно приходили вам на ум эти меткие строки поэта:

То был гвардейский офицер,

Воитель черноокий,

Блистал он светскостью манер

И лоб имел высокий.

Был очень тонкого ума,

Воспитан превосходно,

Читал Фудраса и Дюма

И мыслил благородно.

Ко всему сказанному можно добавить еще, что, несмотря на молодые еще лета, он, подобно генералам, едва таскавшим ноги, строго порицал дух времени и отдавал преимущество той давно минувшей поре, когда подчиненный не смел рассуждать, а должен был знать только три слова: никак нет-с, точно так-с, слушаю-с.

По лицу полковника видно было, что он недоволен приходом Пашинцева, казалось, прервавшего его на очень интересном месте разговора. Но зато madame Карачеева с тонкостью и тактом, делавшими честь ее молодым летам, нисколько не подала виду, что Владимир Николаевич пришел некстати. Напротив, она была с ним любезна до чрезвычайности. Узнавши, что он остановился у Глыбиных, отозвалась о них с большою похвалой; только когда речь зашла о Заворском, сказала: "Да, я его знаю", — и уже ничего больше не прибавила, из чего Пашинцев заключил, что она недолюбливает Якова Петровича, и потому, разделяя сам то же чувство к нему, позволил себе раза два кольнуть его, назвав педантом, человеком с больною печенью и вследствие этого видящим все в мрачном свете. С этим madame Карачеева согласилась и даже присовокупила какое-то злое словцо от себя. Она имела в Ухабинске репутацию скромной, ни о ком дурно не говорящей женщины, но это была репутация узурпированная. Карачеева была только осторожна и ни о ком не говорила дурно с теми, которые могли перенесть ее отзыв по назначению, а исподтишка не прочь была ужалить. Вообще, когда было нужно, она умела прикинуться совершенно овечкой, готовой уступать во всем каждому, не задевающей ничьего самолюбия, заботящеюся только о том, чтобы ее любили. И ухабинская молодежь действительно называла ее ангелом. В сущности же она олицетворяла собою русскую пословицу. "В тихом омуте черти водятся". Полковник выразился о Заворском, что, может, это очень ученый человек, mais non pas un homme agreable en societe {Но в обществе человек неприятный (фр.).}.

— Как вам понравился балe- спросила Владимира Николаевича madame Карачеева.

— l'en suis fou, madame, что за прекрасные туалеты, et quelle quantite de jolies personnes! {Я поражен, сударыня…сколько хорошеньких женщин (фр.).}

— Не правда ли, какая хорошенькая, например, madame Z.e- Карачеева в душе не терпела этой женщины, иногда очень метко на ее счет острившей, но ее метода была хвалить при незнакомых тех, которые ее бранят, чтобы уж вполне заслужить прозвание ангела. В интимных разговорах она говорила другое. Притом же ей теперь хотелось выпытать, не интересуется ли Пашинцев madame Z. и можно ли надеяться завербовать его в свои поклонники. Но Пашинцев был себе на уме и отозвался о madame Z. очень равнодушно. Поболтав у Карачеевой с полчаса и попросив позволения бывать у нее, отправился далее. У madame Z., дамы с черными глазками и восточным типом, он тоже просидел несколько минут с большим удовольствием, потому что она была умна и разговор ее отличался метким сарказмом. Она не следовала примеру Карачеевой — и осторожность не была ее правилом. Она высказывала свое мнение смело, a qui veut l'entendre {Во всеуслышание (фр.).}. Здесь Пашинцев, рассыпавшись опять в похвалах Ухабинску, довольно пренебрежительно отнесся к madame Карачеевой, узнавши из слов madame Z., что они между собой не ладят. Много еще сделал визитов Владимир Николаевич и заключил их одним очень скучным семейством, куда он решился положительно больше не ездить. Это была семья провиантского чиновника Тычкова. Сам господин Тычков был высокий мужчина с рыжими бакенбардами, до того тощий и болезненный, что казалось, если нечаянно задеть его пальцем, то он сейчас же упадет. Говорил он медленно, нараспев и по временам неприятно гнусил. Любимою темой для разговора служили ему воспоминания о поре студенчества его. Но, несмотря на то что подобные воспоминания придают часто свежий, поэтический оттенок словам даже зачерствевших под жизненным гнетом людей, переносят каждого из нас к счастливейшим, вечно дорогим нашему сердцу дням, рассказы господина Тычкова не навевали ничего, кроме скуки, потому что ни искры теплоты не было в этом господине, у которого на первом плане выступало всегда собственное я. Себя он считал какою-то высшею натурой, призванною к чему-то более прекрасному, чем служить по провиантской части, хотя решительно никаких данных не было к такому предположению. В сущности же это был пустейший фразер, говоривший книжным языком, языком ученых статей сороковых годов, без всякого убеждения, старавшийся примениться к образу мыслей своих слушателей, особливо если это были люди с весом и авторитетом, и к довершению всего страшный сплетник, сплетник из самых вредных, потому что, если только кто-нибудь задевал, хоть ненамеренно, его самолюбие, он готов был даже наклеветать на того самым бесстыдным образом. Биографии сотоварищей его, которые он то и дело рассказывал (замечая всегда предварительно, что это была замечательная натура или высокогуманная личность), биографии эти обыкновенно походили на его собственную и кончались тем, что гуманная личность делалась провиантским, или таможенным чиновником, или женилась на "камелии", или же наконец с кругу спивалась. В домашнем быту господин этот находился под башмаком тещи и супруги, молодой дамы иностранного происхождения, ужасно хлопотавшей о хорошем тоне, который как-то ей не давался, и любившей анализировать разные тонкие оттенки чувства, вроде Устиньки г. Островского, толкующей о том, что лучше — иметь да потерять или ждать да не дождаться. И не столько жена господина Тычкова держала в доме бразды правления, сколько теща, крикливая, вспыльчивая старуха, о которой, впрочем, гуманный господин Тычков говорил, что это чрезвычайно свежая, энергическая, хоть и непосредственная натура. Когда супруга и теща возвышали свои пронзительные голоса, то не только не было слышно самого господина Тычкова, забывавшего тогда весь Плутарх знаменитых личностей, которыми набита была его плешивая голова, но даже не было слышно звонка, если приезжал гость. Только одна жидовская синагога могла представить что-нибудь подобное. Пашинцев не знал, как ускользнуть из гостеприимных лап господина Тычкова, который, узнав, что Пашинцев был студент, да еще занимается политическою экономией, тотчас же пустился сообщать ему биографии замечательных натур, занимавшихся политическою экономией и кончивших провиантскою частью.

Битых два часа выдерживал Владимир Николаевич эту пытку, выслушал до двадцати тупых анекдотов и наконец, улучив-таки минуту, когда теща, не согласная с каким-то мнением господина Тычкова, громко на него прикрикнула, решился встать со своего места. Он вышел от господина Тычкова с головною болью и с потом на лбу.

Мало-помалу Владимир Николаевич стал незаметно втягиваться в общественную жизнь Ухабинска. Его звали на вечера и обеды, и он ни от одного из них не отказывался. Его вскоре посвятили во все ухабинские сплетни и дрязги; он узнал, что общество, как ни малочисленно оно было, делилось на бесконечные партии. Одна портия язвила другую; одна другую старалась затмить светскостью. Его превосходительство, имея от природы доброе сердце, не мог не соболезновать такому ходу дел; можно даже сказать утвердительно, что сплетни и дрязги занимали его гораздо более, чем административные соображения; не раз пытался его превосходительство примирить враждующие стороны, но неудачно; при нем все, казалось, живут душа в душу, а только что он исчезал за дверью, как начиналась опять пикировка. Владимир Николаевич тоже невольно как-то пристал к одной партии — именно карачеевской, что очень радовало самое madame Карачееву, во-первых, потому, что он был петербургский, а во-вторых, потому, что она любила, чтоб у нее была, толпа адоратеров; и чем больше их было, тем веселее глядела madame Карачеева. Владимиру Николаевичу она решительно вскружила голову, хотя, как мы увидим, и ненадолго. Несмотря на ловкого полковника, стоявшего при ней настороже и не выпускавшего ее из виду, как собака кусок говядины, ей удавалось лавировать между обоими своими обожателями. С Пашинцевым она иногда втихомолку подшучивала над его соперником, что он самонадеянный фат, а при полковнике отзывалась о Пашинцеве как о мальчишке. Если я сказал, что Пашинцеву она вскружила голову, то должен оговориться, что я отнюдь не разумею под этим серьезного чувства. Владимира Николаевича более всего увлекала пластика; относительно же ее ангельского характера он имел свое мнение, не совсем согласовавшееся с отзывами ухабинской молодежи. Он раскусил Карачееву очень скоро; но два-три ободрительных слова, брошенных ею как будто вскользь, пробудили в нем надежду на успех, а потому он начал, вопреки убеждению своему, отстаивать ее против всех дамских нападок. С полковником он не сошелся, они хотя и жали чувствительно друг другу руки, но косо посматривали один на другого. В обществе Глыбиных Владимир Николаевич стал заметно скучать, и когда Заворский, по своему обыкновению, отпускал на его счет колкое словцо, он уже не огорчался по-прежнему, но говорил себе: "Это желчный педант, которого и все общество здесь не любит, не стоит обращать на него внимания", — и уходил сидеть к Карачеевой. Естественно, что ему нравилось лучше бывать там, где он мог играть роль, где сознавал себя не ниже окружающего по развитию и образованию, чем между людьми, беспрестанно и волей и неволей дававшими щелчки его самолюбию, в котором у него не было недостатка. Пашинцев дошел до того, что если у Глыбина заводили речь о каком-нибудь научном или общественном вопросе, то он тотчас приписывал это намерению уколоть его невежество. "Они нарочно стараются выказать свои знания, — думал он, — чтобы унизить меня", — и нарочно посреди разговора вставал с места и отправлялся к себе в комнату. Но в ухабинских гостиных он любил тотчас щегольнуть ученостью, ввернуть какой-нибудь научный термин и вообще придать себе вид занимающегося, серьезного человека. Это случалось с ним в особенности тогда, когда ему почему-нибудь не везло у Карачеевой. Чуть он замечал, что она внимательнее к полковнику, чем к нему, как делал скучающую, разочарованную мину и начинал вслух порицать себя, что так долго не принимался за свои занятия, что ведет праздную жизнь, и при этом прибавлял, что в наше время непростительно не иметь цели в жизни, убивать ее на сплетни и карты, ибо назначение человека — приносить пользу ближним. Потом, придравшись к чему-нибудь, начинал хвалить Лизу Глыбину, которая действительно в эти минуты, когда ему не удавалось у Карачеевой, влекла его к себе и казалась ему несравненно лучшим существом, чем все ухабинские дамы. Но когда мир с Карачеевой бывал опять заключен, когда она вклеивала в разговор новое ободрительное, обнадеживающее словцо, он забывал и Глыбиных, и занятия…

Между тем Глыбины, замечая его частые отсутствия и слыша от многих, что он записался в поклонники madame Карачеевой, стали опасаться, чтоб он опять не возобновил своего прежнего образа жизни.

— Это еще не беда, — говорил старик Глыбин, — если ему нравится хорошенькая женщина; он молод, не перебесился, нельзя же требовать, чтобы из него в эти лета вышел отшельник; но я боюсь, чтобы частые выезды и знакомство с здешнею молодежью не вовлекли его в издержки выше его средств. Пожалуй, по старой привычке долгов наделает, а это бог знает к чему может повести.

— Надо бы ему как-нибудь намекнуть, папа, — сказала Лиза, задумываясь.

— Теперь еще нет ничего, и потому намек мог бы оскорбить его; такие вещи говорить щекотливо, мой друг…

— По-моему, не стоит этот мальчишка, чтобы с ним нянчиться, — вмешался Заворский.

— А знаете ли, Яков Петрович, — возражала Лиза, — вы, может быть, всему виной. Вы оттолкнули Пашинцева от нас, потому что не пощадили его самолюбия, вы оскорбляли его часто, а мне кажется, если бы вы постарались иметь на него влияние, вы успели бы больше, чем кто-нибудь. Пашинцев сознает вас выше себя, поверьте, а участие людей, которые выше нас по своим нравственным и умственным качествам, глубоко на нас действует, оно поднимает нас в наших собственных глазах.

— Вы все идеализируете, Лизавета Павловна; я так думаю, это просто прежние привычки берут верх над этим мальчиком, да и меня он не считает таким, как вы говорите. Он производит в здешнем обществе эффект, — вот и причина, почему ему там нравится.

— Ну хорошо, положим. Но я прошу вас, не повторяйте ваших нападок на него. Сделайте это для меня. Когда-то вы называли меня своим другом и говорили, что готовы для меня на все; или и вы тоже пренебрегаете маленькими жертвами и ждете, не представится ли случай для какой-нибудь огромной жертвыe

— Чтобы доказать вам противное, я отныне не только не скажу ничего, что бы могло рассердить вашего protege, но всеми силами постараюсь не дать ему завязнуть в ухабинской тине; а если не успею, не приписывайте этого недостатку доброй воли с моей стороны. Но, право, мне немножко смешна вся эта история. Господин Пашинцев играет в ней роль Роберта, Карачеева — Бертрама, а я — Алисы.

— Уж вы вечно найдете сравнение! Насмешка все подрывает у вас!

"Она не любит Пашинцева, — думал после этого разговора Заворский, — иначе ей было бы совестно просить меня, чтобы я образумил его. Она притворилась бы равнодушною, понимая, что ее легко заподозрить в ревности. Нет, в ней живет более святое, более широкое чувство; это тоже любовь, но не та. Если бы ей нравился Пашянцев, гордость ее возмутилась бы при мысли, что ей предпочитают Карачееву. Она скрыла бы от всех чувство, подавила бы его в себе. А теперь, стараясь отвлечь его от ухабинской публики, она действует с простодушием, с наивностью ребенка; эгоизм ни при чем здесь. Нет! Положительно, она к Пашинцеву равнодушна",

И при этой мысли Заворский почувствовал, что он сам полюбил Пашинцева. Действительно, с этой поры Владимир Николаевич не узнавал в нем прежнего Заворского, так он сделался с ним кроток, добр и любезен! Яков Петрович всеми силами старался заохотить Пашинцева к занятию; предложил ему прочесть вместе одну книгу и зная, что некоторые места могут казаться темны для него, не дожидаясь его расспросов, сам начинал объяснять их, но делал это так, что Пашинцеву не могло и в голову прийти, что его подозревают в непонимании. Яков Петрович, прерывая чтение, как будто высказывал мысли, на которые чтение наводит его, а между тем только развивал и пояснял прочитанное суждение. Пашинцев совершенно простил Заворскому его прежние нападки и сделался с ним откровенен. Он даже по свойственной всем влюбленным страстишке потолковать о предмете своей любви завел однажды с Яковом Петровичем речь о Карачеевой. Заворский не только не ответил ему насмешкой, но отплатил такою же откровенностью и рассказал, что до ее замужества сам некоторое время увлекался ею и чуть-чуть не сделал предложения. Но, к счастью, подвернулся Карачеев, который был гораздо богаче Заворского, и она, рассчитывая на выгодное замужество, тотчас же бросила своего прежнего обожателя, хотя и прикидывалась неравнодушною к нему. Надо признаться, что у Заворского сначала явилось было намерение подстрекнуть Пашинцева на более упорное волокитство за Карачеевой, для того чтобы отвлечь его от Лизы, но, вспомнив данное ей обещание, он тотчас же оттолкнул от себя такой нечестный помысел. Владимир Николаевич, слушая, как новый приятель его анализировал Карачееву, сознавал в душе, что он прав; но, однако же, решился добиться успеха, сколько из самолюбия, чтобы доконать полковника, столько и потому, что Карачеева возбуждала в нем страсть.

Но вскоре он должен был отступиться. Карачеева пересказала все интимные его разговоры с ней, по секрету, мужу и полковнику, которые подняли его на смех, возвеличивая, конечно, добродетель madame Карачеевой. Когда Пашинцеву все это передали, он пришел в неописанную ярость и начал повсюду бранить свою пассию (как выражались ухабинские барыни), уверяя, что он ничего подобного не говорил ей и что она делает это для того, чтобы усыпить доверие мужа. После этой неудачной попытки над сердцем одной из ухабинских красавиц Пашинцев принял твердое, как ему казалось, решение опять засесть за политическую экономию, не отказываясь, однако же, при случае отомстить Карачеевой. Но в это время его послали в какой-то уезд Ухабинской губернии на следствие. "Нужно ему проветриться, зашалберничался", — сказал правитель и прикомандировал его для узнания порядка следствий к одному опытному чиновнику. Пашинцев рад был этой поездке, она давала ему возможность рассеять неприятное впечатление, произведенное на него историей с madame Карачеевой, и отдохнуть от вихря ухабинской жизни.

"Это мое последнее увлечение, — говорил он себе, сидя в повозке подле опытного чиновника, покуривавшего из коротенького чубучка. — Я чувствую, что во мне совершился кризис! Ветхий человек умирает во мне и настает пора новой жизни".

Потом он вспоминал о Лизе, и никогда не казался ему таким привлекательным ее кроткий и ясный образ, как во время разлуки.

Лиза между тем тоже радовалась за Владимира Николаевича и стала гораздо нежнее и ласковее с Заворским, которого влиянию преимущественно приписывала перемену в Пашинцеве.

VII  НАДЯ ВАСИЛЬКОВА

Пашинцев никогда еще не живал в наших мирных, спокойных уездных городках; ему случалось в них останавливаться только проездом. Сначала его очень заинтересовала тихая уездная жизнь; заинтересовало его и следствие, все эти допросы, показания и прочее, но, однако же, все это заинтересовало его ненадолго. Скоро он начал позевывать, слушая своего ментора, дававшего ему при каждом удобном случае наставления, как должно действовать, какая форма такой-то и такой-то бумаги, чего не надобно упускать из виду. Пашикцев, воображая, что изучение производства следствий поглотит все его время, привез с собой только одну книгу, которую в два вечера прочел от доски до доски. Следующие вечера он уже лежал на диване, задрав кверху ноги и мечтая то о Лизе, то о Карачеевой; о последней, однако ж, более, чем о первой. Правдивость требует, впрочем, заметить, что наконец и эта мысль ему надоела.

"Хоть бы знакомство какое завести, — говорил он себе. — Давеча, проходя мимо одного домика, я видел в окне прехорошенькую головку. Справиться бы, кто это".

Справка была на другой же день наведена. Оказалось, что домик, замеченный Владимиром Николаевичем, принадлежал отставному капитану Василькову, который уже более десяти лет проживал в уездном городке и почти никуда не показывался, потому что был человек больной. С ним вместе жили сестра его покойной жены, старая девушка, и шестнадцатилетняя дочка Надя. Все эти подробности сообщил Пашинцеву опытный чиновник, который производил следствие и который, как оказалось, не только был знаком с Васильковым, но даже, когда позволяло время, навещал его. Услышав об этом, Владимир Николаевич тотчас попросил своего ментора отрекомендовать его капитану. Ментор изъявил согласие, но с условием, что он сначала предупредит Васильковых.

— Они люди простые, небогатые, не привыкли к таким гостям, как вы. Губернаторский чиновник, да еще из Петербурга!

— Да ведь и вы губернаторский, — возразил Пашинцев.

— Ну, я дело другое. Я с Васильковым девять лет знаком, да притом же человек не светский, старого покроя, при мне им церемониться нечего, а ваша братия, нынешняя молодежь, критиковать любите…

— Я вовсе не из таких, Парфен Иваныч, и если мое присутствие стеснит семейство капитана, я лучше вовсе не пойду.

— А вот я спрошу. Да как бы вам скучно там не показалосьe Люди простые, необразованные…

— Вы ошибаетесь, мне вовсе не нужно их образование; я люблю простых, но добрых и честных людей.

— Ну, как знаете. А если за дочкой приволокнуться хотите, так это напрасно.

— Вот уж вы мне сейчас бог знает какие цели приписываете. Грешно вам, Парфен Иваныч.

— Чего грешноe Молодежь, известно, к молодежи льнет. Ведь не для старика же вы туда идете!

— Положим, что не для старика; но мне просто может быть приятно в обществе молоденькой и хорошенькой девушки; зачем же непременно предполагать волокитствоe

— Да, видите, трудненько удержаться. Знаем мы, сами были молоды. Только опять-таки говорю, напрасно будет; потому девчонка-то, кажись, уж просватана.

— Ну вот видите, если просватана, так тем более мне странно было бы волочиться.

У ментора на этот аргумент не вылетело из уст ничего, кроме нескольких колец дыму, которые он пускал с большим искусством, сделавши предварительно самый маленький ротик, что придавало его рябоватой серьезной физиономии очень смешное выражение.

Капитан, услышав о желании Пашинпева познакомиться с ним, покрутил свои длинные седые усы и пробормотал себе под нос: "Пускай придет". Он вообще отличался невозмутимостью своего права, и никто из знакомых его не помнил, чтобы какое-нибудь известие, радостное или печальное, произвело на него особенное впечатление. Если ему говорили, что такой-то обитатель города умер, он спокойно произносил: "Царство ему небесное!" — хотя бы этот обитатель был его короткий приятель и бывал у него каждый день. Если он слышал, что кто-нибудь женится, то издавал такой какой-то неопределенный звук вроде "гм!", и можно наверное предположить, что если бы один из его повседневных посетителей, квартальный надзиратель Миловзоров, или приходский священник отец Тихон, или молодой чиновник из уездного суда Сорочкин, вошли к нему в одно прекрасное утро с известием, что он получил миллион в наследство от какого-нибудь родственника, которого и существования он не подозревал, или что его произвели в главнокомандующие, он и тут бы не выпустил из рук своей пенковой трубки и не выразил бы удивления. Разве только усом седым моргнул бы, что он и без того беспрестанно делал. Очевидно, что весть о предстоящем визите Пашинцева и подавно не могла его расшевелить, как обстоятельство самое обыкновенное. Но зато женский пол эта весть совсем озадачила. Варвара Кузьминишна, капитанская свояченица, так и всплеснула руками. Она отроду Петербургских не видывала. Когда-то, еще в лета ее ранней молодости, приезжал к ее папеньке, купцу третьей гильдии, просить денег под залог часов один поручик из Петербурга, ехавший в отпуск в деревню и на дороге проигравшийся; но с тех пор она о петербуржцах только и слышала, что в разговорах или читала в повестях, до которых была большая охотница, хотя много в них не понимала. Она воображала себе, что каждый столичный житель должен быть непременно франт и пересмешник, и уж заранее дала себе обет не показываться, когда явится к ним Пашинцев, а сперва посмотреть на него в щелку. Надя, дочь капитана, тоже чего-то испугалась и, закрасневшись, потупила свои светлые, голубые глазки. Она знала, что гость станет с ней любезничать, начнет ее расспрашивать о разных вещах, а она такая застенчивая, робкая, притом же такая необразованная, не умеет и отвечать хорошенько. Надя раза два видела Пашннцева в окошко; он так щеголевато одевался, носил шляпу и светлые перчатки, тогда как туземные юноши ходили в самых залихватских фуражках с длинными-предлинными кистями, а перчаток вовсе никогда не надевали; он так пристально и дерзко смотрел в окно, у которого она сидела за пяльцами, тогда как молодые чиновники уездного суда, завидя ее, конфузились и терялись. У бедной Нади от страха и сердце замерло. И какое она наденет платье, когда он придетe Ведь в серенькой холстинковой блузе, в которой она всякий день ходит, не покажешься, — стыдно; а два ситцевых, как нарочно, только что в мытье отданы. Шелковое воскресное надетьe Не смешно ли будетe В будни так разрядиться! Он тотчас же догадается, что это для него.

Все эти мысли мгновенно осадили хорошенькую головку Нади; и, поспешно встав из-за пялец, девушка отправилась к себе в комнату, подмигнув тетке, чтобы и та шла туда же. Целые два часа продолжалось там совещание. Варвара Кузьминишна настаивала на шелковом платье, а Надя доказывала, что холостинковое приличнее. Так на холостинковом и решили.

— Пусть его думает, что хочет, — сказала Надя, — мы не имеем достатка, чтобы ходить каждый день в шелку. Зачем я буду перед ним рядитьсяe Обманывать, что ли, своим состояниемe Да зачем мнеe Что он петербургский-тоe А мне бог с ним! Я знакомиться с ним не навязывалась. Не понравится ему, что я в холстинковом платье, так не ходи к нам, плакать не будем.

— Нет, нет, нет, Надя, как хочешь, — возражала Варвара Кузьминишна, — a шелковое лучше, ты барышня, а не какая-нибудь горничная, а барышни в больших городах всё в шелковых платьях ходят. Вот еще, чем мы угощать-то его будемe Я думаю, Наденька, кофею сварить; это всего приличнее будет. Он мужчина молодой, деликатный, с понятиями, не то что здешние чиновники; тем, конечно, что кофей! Им водочка чтоб была, главное дело.

— Что же, тетенька, не все и здешние одну водку тянут, Андрей Андреевич ее и в рот не берет.

— Да много ли таких, как Андрей Андреевич твой, наберетсяe Один, да и обчелся. Кто об нем говоритe Это красная девушка.

Андрей Андреевич Сорочкин, о котором шла речь, был чиновник лет двадцати трех, без памяти влюбленный в Надю и пользовавшийся ее расположением. Он каждый день приходил к Васильковым, и его считали у них в доме своим. В городе давно уже было слышна, что капитан просватал за Сорочкина свою дочку, но неизвестно почему не объявляет этого. Одни говорили, что Сорочкин ждет повышения, с которым сопряжено большее жалованье, другие — что старик Васильков нарочно отложил свадьбу на год, чтобы испытать своего будущего зятя, не ветрогон ли он и постоянен ли в своих привязанностях. Но ни те, ни другие не были правы. Андрей Андреевич, хоть и получал довольно скромное жалованье, но зная, что Надя неприхотлива, не избалована, готов был хоть сейчас же жениться; капитану тоже не приходило на ум испытывать его, он далеко не смотрел, лишь бы был человек непьющий, а до остального ему дела не было. Коли дочка сама его полюбила, так сама за него и отвечай: хорошая жена, думал капитан, должна уметь мужа к себе привязать. Коли муж с другими бабенками знается — значит, жена виновата. Следовательно, помеха шла не отсюда. Она заключалась в характере самого Сорочкнна. Он никак не мог решиться высказать Наде свою любовь, хотя и был почти уверен, что она его не отвергнет. Сколько раз собирался он объясниться! Бывало, все слова дома заранее придумает, а как придет, язык точно к нёбу присох. Немало стыдил его учитель уездного училища Горностаев, которому он как задушевному другу поверял все свои сокровенные тайны; Горностаев даже учил его, как должно объясниться, советуя при этом вклеить в объяснение какие-то бенедиктовские стихи; Андрей Андреевич все откладывал со дня на день. Как только свидится с Надей, вся твердость его неизвестно куда и исчезнет. Раза два даже он для куражу выпивал по рюмке мадеры, но и мадера оказывалась недействительною. Надя тоже была, как я уж сказал, нрава застенчивого и всякого разговора о любви избегала. Но ей очень хотелось, чтобы Андрей Андреевич наконец попросил руки ее. Она очень любила его и не одну ночь провела, мечтая о том, как бы они славно зажили, как бы она стала хозяйничать в своем доме и как бы крепко целовала своего мужа каждый день, по возвращении из должности. Подстрекаемый Горностаевым, а еще более своею собственной страстью, Андрей Андреевич решился наконец написать к Наде письмо и изложить подробно горестное состояние своего сердца. Приняв такое решение, он все утро не мог составить в уездном суде ни одной бумаги. Мечты его были далеко. Он двадцать раз обдумывал фразу, которой начнет письмо, и очень соболезновал, что не выписал себе письмовника, о котором недавно объявляли в газетах. В этом письмовнике находились письма на все возможные и даже невозможные случаи. Хотя Горностаев обещал помочь своему другу в сочинении рокового письма, но в этом случае Андрей Андреевич мало на него полагался, зная, что учитель слишком витиеват и, пожалуй, такое нагородит, что Надя и в толк не возьмет. Может быть, несчастный любовник подумал бы о письме еще с неделю, если бы не весть о том, что Пашинцев собирается сделать визит Васильковым. Эта весть произвела на Сорочкина самое дурное впечатление. В сердце его закипела ревность. "Зачем, — подумал он, — этот фертик хочет познакомиться с капитаномe Верно, прослышал о красоте Нади или сам где-нибудь увидел ее. Ну как вздумает за ней ухаживать!" Андрей Андреевич считал себя в таком случае заранее погибшим. Как он ни был уверен в любви Нади, но петербургский франт с модными воротничками, в накрахмаленной рубашке, с стеклышком в глазу казался ему до того страшным соперником, что бороться с ним не было никакой возможности. Уж он, верно, найдет средство понравиться неопытной девушке и оттереть бедного, смирного чиновника.

— Господи! — кричал Сорочкин, шагая по своей комнате в малиновом бумажном халате и сопровождая свои восклицания выразительными жестами. — Господи! За что наказуешьe И все сам, сам, глупая башка, виноват, уже давно бы мог мужем Наденькиным быть! Теперь сидел бы с ней, с моей душечкой, на диванчике, читал бы ей разные книжки или песни бы пел и никакого бонтона столичного к себе не пустил бы.

Сетования эти были прерваны приходом Горностаева. Наружность учителя была черезвычайно комическая. Низенький, с огромнейшею взъерошенною головой, с короткими ногами, с руками, вечно заложенными в карманы пестрых, клетчатых шаровар, он в самом серьезном человеке вызвал бы непременно улыбку. Нужно еще прибавить, что он беспрестанно хмурил брови, желая придать своей физиономии значительное выражение, и как-то дико вращал зрачками, особенно же когда декламировал стихи, а декламировал он их то и дело. Он был малый очень добрый и от природы неглупый; но безобразная жизнь и страсть к вину совершенно испортили ему дорогу. Начальство часто делало ему строгие выговоры и внушения. Он обижался, огрызался и переходил из одного города в другой. В городе Грязнухине, где происходил описываемый мной эпизод, ему как-то удалось просидеть долее, чем во всех других городах, на своем месте. С Андреем Андреевичем их сблизила страсть к стихам и еще то обстоятельство, что Горностаев, во всю жизнь свою не умевший понравиться ни одной женщине, хотя был до них большой охотник, ужасно симпатизировал всем влюбленным и ничем не был так доволен, как ежели кто-нибудь выбирал его в поверенные своих сердечных тайн. С того дня, как Сорочкин признался ему в любви к Наде, он имел в нем преданнейшего друга.

— Скажи, о чем задумался, Алонзоe- продекламировал из какой-то драмы, напечатанной в покойном "Пантеоне", Горностаев, входя в комнату и не снимая шляпы. Сорочкин тотчас сообщил ему свои спасения.

Горностаев выслушал, глубокомысленно сдвинув брови, и потом, покачав головой, отвечал:

Оставь сомнения свои

В душе болезненно-пугливой,

Гнетущей мысли не таи;

Грустя напрасно и бесплодно,

Не призревай змею в груди,

И к Васильковым в дом свободно

С челом… С челом… С челом…

С челом бестрепетным иди.

Насилу подобрал эпитет! Полно, полно, Аидрюша! Как не стыдно горевать по-пустому, это трусость! Ужели ты не имеешь доверия к девушке, которая любит тебя так нежно и пламенно своею первою любовьюe Неужели она способна предпочесть тебе, человеку с душой, с сердцем, какого-нибудь петербургского прощелыгу единственно потому, что у него модный фрак и золотые часы, а у тебя вицмундир и часы томпаковыеe Нет, я не верю, не должен, не хочу верить этому. Она неиспорченная, чистая, благородная натура.

Такие души я любил давно,

Отыскивать по миру на свободе,

Твоя Надежда, друг мой, в этом роде.

— Да полно тебе чепуху городить, — сказал обиженным голосом Сорочкин. — Я ему дело говорю, а он все стихи да стихи! Теперь мне не до стихов; ты вот лучше помоги мне письмо написать.

— Письмоe А ты еще все не написал егоe

— То-то и есть, что не написал.

— Ну так давай перо и бумаги.

— Ты мне скажи, Горностаев, свое мнение: как ты думаешь, зачем этот франт знакомиться хочет с Васильковымиe

— Зачемe- Горностаев опять сдвинул брови и, помолчав, сказал: — Я думаю, что ему просто скучно здесь, привык блистать на паркетах. Может, и поволочится, что за беда! Ведь не женится… Она ему не пара…

— Знаю, что не женится. Да это-то и худо, что он будет только так, для препровождения времени, а она, пожалуй, его полюбит. Уж кабы человек, который жениться может, ну другое дело! Как мне ни больно, да уж я скрепил бы сердце, лишь бы только она счастлива была. А он поступит так, как этот господин порядочный человек, помнишь, что мы недавно читали; только несчастие ее и мое сделает.

— Она не полюбит его!

— А как полюбитe

— Не полюбит. Она знает, что,-

ты любил ее,

Как сорок тысяч франтов

Любить не могут…

— И что это капитан пускает его к себе! Сказал бы: я человек больной, куда мне новые знакомства! А то, ничего, сидит в своих валенках да усами поводит, как прусак. Еще рад небось, что честь ему делают.

— Ха-ха-ха! Ты юмористом делаешься, Андрюша. Как прусак — это метко сказано. Но послушай, мой друг, повторяю тебе, унывать не следует. Должно принять борьбу. Скажи себе, как Алеко:

Нет! Я, не споря,

От прав своих не откажусь.

Какая же это любовь, коли уж ты, ничего не видя, хныкать принялсяe Если ты эдак упадешь духом при ней, она, конечно, тебя разлюбит: женщины не любят слабых характеров. Они любят энергию, силу…

— Хорошо тебе говорить.

Сорочкин продолжал молча ходить по комнате и наконец, махнув рукой, воскликнул:

— Будь что будет… Ты прав, нечего прежде времена убиваться. Сядем-ка за письмо. Уж коли она будет моя невеста, тогда я его близко не подпущу, тогда уж дело-то кончено. Настою, чтобы через неделю и свадьба была. Давай писать.

И друзья принялась сочинять любовную эпистолу, долженствовавшую решить участь Сорочкина.

В то самое утро, как Пашинцев явился к капитану с первым визитом. Надя получила письмо от Сорочкина. Письмо было написано очень трогательно, так что Надя чуть не прослезилась. Она тотчас же прочла его вслух своей тетке, с которою жила в большой дружбе. Варваре Кузьминишне послание влюбленного чиновника еще более пришлось по сердцу; она вспомнила, как во времена оны один юный полковой лекарь, пылавший к ней долгою и безнадежною страстью, говорил ей почти то же самое изустно в тенистой, густой аллее старого сада, при свете луны. Глубокий вздох вырвался из груди старой девицы. Она всплакнула втихомолку от Нади и внутренно пожелала, чтобы роман племянницы развязался счастливее, нежели ее собственный, потому что полковой лекарь вскоре после объяснения ушел с полком в другую губернию и там, неверный, женился на другой девице, за которою взял что-то очень много денег и каменный дом. С тех пор никто уже не признавался в любви Варваре Кузьминишне; быстро отцвела красота ее, а с нею исчезли и мечты о замужестве. К тому же и папенька обанкротился, едва успев выдать за капитана свою младшую дочку, к которой Варвара Кузьминишна, осиротевши, и переехала на житье. Но роман с лекарем оставил неизгладимый след в мягкой душе ее. Он, во-первых, поселил в ней недоверие к неверным мужчинам, а во-вторых, пристрастил Варвару Кузьминишну к чтению романов и повестей, преимущественно же тех, где описывались любовные приключения. Так как и Надя имела к ним слабость, то иногда по целым ночам читала их тетке вслух. И обе они немало тужили и даже плакали, если повесть кончалась несчастливо и любовники не соединялись в ней законными узами.

— Ну что это, право, какая жалость! — говорила обыкновенно Варвара Кузьминишна, утирая слезы белым бумажным платком. — Как это можно, чтобы такой прелестный мужчина, как Лидин, погиб через этого злодея Ножова!

— А мне так всего более жаль Зинаиду, — возражала Наденька. И обе они начинали толковать, как бы они устроили судьбу героя и героини, если бы были на месте сочинителя.

Надя, уже боявшаяся, как мы видели, Пашинцева, еще более растерялась при нем по причине получения от Сорочкина письма. Мысли ее так были заняты этим письмом, что она почти ничего не слышала, что говорил Пашинцев, и на все его вопросы отвечала как-то невпопад. Владимир Николаевич, видя, что молодая девушка перед ним конфузится, оставил ее в покое, намереваясь в один из следующих визитов познакомиться с ней покороче, и исключительно занялся с капитаном. Он навел разговор на Кавказ, начал описывать тамошнюю природу и боевые стычки с такою живостью, как будто видел эту природу и участвовал в этих стычках. Капитан был совершенно очарован своим гостем и как-то особенно моргал усами, выкуривая трубку за трубкой. Надя воспользовалась разговором отца с Владимиром Николаевичем и, не дождавшись окончания визита последнего, ушла к себе в комнату, чтобы еще раз перечесть письмо Сорочкина и хорошенько обдумать, как лучше сообщить о кем капитану. Хотя она была вполне убеждена, что со стороны его не будет препятствий, но все-таки сцена могла выйти довольно патетическая. Варвара Кузьминишна советовала племяннице, ничего не говоря, отдать роковое письмо отцу и тотчас же припасть к ногам его. Пашинцев между тем, толкуя с капитаном о неустрашимости русских воинов и хитрости горцев, все посматривал на дверь, куда вышла Надя, не покажется ли она снова; но она не показывалась, и он, допив поданную ему чашку кофе, начал раскланиваться. Перед уходом он попросил у капитана позволения зайти иногда вечерком, на что капитан, конечно, изъявил полное согласие и даже так крепко жал при этом руку гостя в своих воинских лапах, что тот чуть не вскрикнул от боли.

— Славный молодой человек, — бормотал капитан по уходе Пашинцева, шагая по комнате, — славный, главный, славный. И вечерком обещался зайти. Не играет ли в три листикаe (Три листика была любимая игра капитана.)

"Хорошенькая девочка эта Надя, — думал, возвращаясь домой, Пашинцев, — от нечего делать можно за ней приволокнуться. Конечно, без особенных целей, а так… Но какая она робкая, застенчивая; все краснеет, конфузится. Должно быть, совсем еще не развитое существо. Вот бы потрудиться над ее развитием! И занятие будет, да и доброе дело сделаю. Ведь жених ее, верно, тоже не из далеких… Право, славная мысль мне пришла в голову".

И Владимир Николаевич не шутя стал раздумывать о том, как приняться за развитие Нади. Он вспомнил о Глыбиных, о Лизе. Ему казалось, что это будет заслугой в глазах Лизы. Он уже заранее воображал, как, возвратясь в Ухабинск, он с гордостью даст отчет и ей и Заворскому о своей деятельности в уездном городе. По крайней мере его не упрекнут, что он проводил время в праздности. Кроме пользы служебной, извлеченной им для себя из этой поездки, он и сам еще принесет пользу. Мысль о развитии Нади так наэлектризовала Владимира Николаевича, что он воротился к себе домой в каком-то энтузиазме… Между тем у капитана вечером того же дня произошла помолвка. Письмо Сорочкина вручено было старику Варварой Кузьминишной. Он надел очки и принялся его читать; но, не дойдя и до половины, бросил, сказав:

— Черт его знает, какую чушь нагородил. Чего ему там надоe- Свояченица тут же объяснила чего. — Ну, так бы просто и сказал, хочу, мол, жениться, а то понес ахинею!

— Что ж, вы согласны будете, братец, отдать Андрею Андреевичу руку Надиe- спросила Варвара Кузьминишна.

— Чего ж тут не соглашатьсяe Девка в поре. Пускай берет. Он непьющий.

Оказалось, что Наде "припадать" было незачем. Вечером явился Сорочкин, явился отец Тихон поиграть с капитаном в три листика, да заодно уж и обручил влюбленных. На вопрос Андрея Андреевича, был ли губернаторский чиновник и как Надя нашла его, она отвечала, что не сказала с ним и двух слов и даже в лицо его хорошенько не рассмотрела. Такой ответ как маслом помазал по сердцу Сорочкина.

Спустя два дня в уездном городе уж ни для кого не было тайной, что Надя помолвлена. Сорочкина поздравляли его товарищи в уездном суде и требовали непременно, чтобы он, на радостях, угостил их, Горностаев чуть не задушил его в своих объятиях и прочел ему с большим чувством длинные стихи, где говорилось о сладостных цепях Гименея. К Наде тоже собрались вечером ее подруги и нажелали ей с три короба всяких благ. Она, по обыкновению, конфузилась и краснела, по хорошенькие глазки ее блистали радостью, а на губках то и дело появлялась улыбка. Надя никогда не была так мила, как в этот вечер. Счастье сообщает и безобразному лицу какое-то привлекательное выражение, не только хорошенькому. Это, может быть, оттого, что человек в минуты счастья становится добрее.

Когда девушки наболтались вдоволь о предстоящей свадьбе, о том, кто будет шить невесте венчальное платье, откуда ока возьмет цветы на голову, какую наймет жених квартиру и куда молодые поедут с визитами, начались игры, Андрей Андреевич привел с собой Горностаева, который до той поры не бывал в доме капитана, и еще двух молодых чиновников, Кошкина и Животикова, страшно напомаженных и еще более страшно занятых своею физиономией, но добрых и веселых малых. Кошкин слыл в городе ловеласом и носил на пальцах пропасть колечек с бирюзой и без бирюзы, серебряных и томпаковых, но более всего волосяных. Животиков не имел такого успеха у женщин, но зато был в городе первым танцором и отлично играл на гармонике. Без него не обходилась ни одна вечеринка, и после ужина он обыкновенно входил в такой азарт, что пускался один плясать казачка и при этом выкидывал руками и ногами самые забавные штуки, от которых все гости помирали со смеху. Подруги Нади были тоже славные девушки, особенно одна, Маннчка Рукавишникова. Живая, быстроглазая, смуглая, настоящая цыганка; где была она, там непременно песни, визг, хохот, с ней никогда не скучали. Не один чиновник уездного суда, не один проезжий офицер заглядывались на ее черные огненные глаза и прекрасный бюст, не одну любовную записочку случалось ей получать. Но не трогали как-то эти записочки ее сердца, она ими обыкновенно обвертывала свечи или делала из них папильотки. Над обожателями своими Маничка очень любила подтрунить и всегда хвасталась подругам, что ни разу еще не была влюблена, чему, впрочем, подруги никак не хотели верить, особенно с тех пор, как одна из них случайно нашла у нее в комоде между бельем портрет какого-то господина с закрученными кверху усиками. Подруги не решались спросить у нее, кто был оригинал, а Маничка никогда о нем и не заикалась. Знали только, что он не из этого города, а, вероятно, из того, где ее отец был года четыре назад исправником. Другая девушка, Катенька Бульбенко, уступала Маничке в красоте и в живости, но имела необыкновенно доброе, нежное сердце и была очень влюбчива и мечтательна. К ней не писали записочек, но нескромные болтуны уверяли, будто она сама иногда писала их. Впрочем, известно, что уездные города ничем так не изобилуют, как пустыми сплетнями. И за сплетнями всегда за первыми водятся разного рода грешки.

Фанты были в самом разгаре, и Маничке Рукавишниковой второй раз приходилось целоваться с Горностаевым, который сначала не знал, куда деться от стыда, а потом вдруг расхрабрился и, ко всеобщему удовольствию, произнес самым страстным голосом:

Лобзай меня, твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина! -

как дверь в переднюю отворилась, и вошел Пашинцев. Веселая компания вдруг присмирела и смутилась. Особенно екнуло сердце у Андрея Андреевича. Пашинцев очень ловко и вежливо со всеми раскланялся и произнес:

— Мой приход, кажется, расстроил вашу игру.

Бойкая Маничка, прежде всех оправившаяся от смущения, видя, что у Нади язык прильнул к нёбу, тотчас же ответила за нее:

— Ничего, давайте играть с нами вместе.

Пашинцев принял это предложение с видимым удовольствием. Но Андрею Андреевичу было оно крепко не по душе.

"Ну, как ему придется с Наденькой целоваться, — подумал он. — Я ему не позволю".

Надя тоже порядком испугалась и во время ответа Манички все дергала ее сзади за платье. Но зато Катенька Бульбенко очень обрадовалась, что Пашинцев будет участвовать в игре, и внутренне пожелала, чтобы ей пришлось с ним целоваться. Пашинцев показался ей очень хорошеньким, и она предчувствовала, что непременно в него влюбится к концу вечера.

— Давайте в другую игру играть, — сказал Сорочкин. — Эти фанты уже надоели, давайте в соседи.

— Ну вот еще, какая скука! — возразила Маничка. — Вздор, вздор, давайте свое кольцо, Архип Авдеевич, — прибавила она, обратясь к Кошкину и протягивая ему платок, в который собирались фанты.

Делать было нечего. Стали продолжать игру в фанты. На этот раз пришлось Маничке целоваться с женихом Нади, а потом самой Наде с Пашинцевым. Когда он подошел к ней, она сидела ни жива, ни мертва. Катенька Бульбенко с завистью на нее посмотрела. Сорочкин, хотя и говорил себе, что не позволит, но, однако же, не сделал ни одного движения и будто прирос к месту, только губу нижнюю себе укусил крепко. Но Пашинцев скоро успокоил его; вместо того, чтобы целовать Надю в губы, на что, по условиям игры, имел полное право, он поцеловал ее руку. Андрей Андреевич был очень доволен. У Нади тоже отлегло от сердца. После фантов Владимир Николаевич предложил какую-то свою игру, очень веселую, где, однако, не нужно было целоваться. Он показал в этот вечер очень много такта, стараясь всеми силами победить в обществе, в которое попал, всякое недоверие к себе; ни малейшей принужденности, ни малейшей церемонии не проглядывало в его обращении: он дурачился и смешил девушек, но в известных границах, соблюдая приличие и деликатность; с мужчинами поставил себя на товарищескую ногу, так что постороннему никак бы не пришло в голову, что Пашинцев видит их в первый раз. Скоро вся эта компания совершенно перестала дичиться его и забыла, что перед ней петербургский франт и губернаторский чиновник.

Пашинцев сразу заметил, что, когда он подходит к Наде, Сорочкина как будто начинает коробить, и потому старался не оказывать ей особенного внимания перед прочими девушками, хотя она нравилась ему гораздо более всех. Он даже прикинулся слегка заинтересованным Маничкой, которая как ни догадлива была на все такие проделки, но на этот раз не заметила его хитрости и была очень довольна. Она тотчас же откинула с ним всякие церемонии и, когда играли в веревочку, раза два так ударила его по рукам, что они покраснели у него, как у гуся. "У этой, — подумал он, — рука еще потяжелее капитанской будет". Андрей Андреевич, видя, что Пашинцев ухаживает за Маничкой, возблагодарил небо и во весь остальной вечер был чрезвычайно весел. Раза два или три он совершенно незаметно для общества прикоснулся губами к волосам и платью Нади, что еще более усилило его радостное настроение и заставило его считать себя каким-то отчаянным смельчаком, совершившим великий подвиг. Поздно разошлись гости от капитана. Все остались весьма довольны Пашинцевым, и Горностаев сказал своему другу:

— Он, брат, как видно, отличный парень и носа вовсе не задирает. Ты напрасно его подозревал. Он, кажется, за Маничкой приволокнулся, аe

— Кажется, — отвечал Андрей Андреевич, который шел, погруженный в сладостные мечты о будущем блаженстве с Надей.

— Ну, уж только эта Манька, — продолжал Горностаев, — настоящая полежаевская цыганка:

Кто идет перед толпою,

По широкой площади,

С загорелой красотою,

На щеках и на грудиe

Узнаю тебя, вакханка

Незабвенной старины.

Что это за поэтище, этот Полежаев, черт побери! Вот душа-то была, Везувий! Только жаль:

Не расцвел и отцвел,

В утре пасмурных дней;

Что любил, в том нашел

Гибель жизни своей!

А уж именно, я думаю, кто полюбит эту Маню, погибнет, беспременно погибнет, потому — бес, не девчонка!

Волшебный демон, лживый, но прекрасный.

Всех менее остался доволен Пашинцевым сам хозяин, с которым он отказался играть в три листика. Но, однако же, капитан скоро утешился, потому что пришел квартальный офицер Миловзоров, никогда не отговаривавшийся и постоянно проигрывавший то гривенник, то двугривенный.

На другой день Пашинцев зашел к капитану утром, нарочно, чтобы не застать там Сорочкина, который до трех часов бывал всегда в должности. Поздоровавшись с хозяином и сказав с ним несколько слов о погоде, он осведомился, где Надя. Ему отвечали, что, верно, она в угловой, вышивает. Владимир Николаевич пошел в угловую. Он действительно застал Надю за пяльцами. Услышав в другой комнате шаги, ома подумала, что Андрей Андреевич как-нибудь вырвался из присутствия, чтобы поболтать с невестой, но, увидев губернаторского чиновника, удивилась, однако же сконфузилась менее обыкновенного. Со вчерашнего дня она уже несколько иначе смотрела на Пашинцева.

— Здравствуйте, Надежда Львовна, — произнес Пашинцев и протянул ей руку. Она не знала, подать ли ему свою или нет; но подумав, что это, верно, так делается между знатными, решилась подать и покраснела. — Я не помешаю вам работать, если посижу у вас несколько минутe- продолжал Владимир Николаевич.

— Чем жеe помилуйте, — отвечала Надя.

— Может, вы хотите быть одни, так скажите мне откровенно, не церемонясь, я уйду и приду в другой раз.

— Нет-с; я одна не люблю быть. Я и теперь Андрея Андреевича поджидала…

— Ну, Андрей Андреевич — это другое дело. Он помешать не может… Позвольте мне закурить папироску.

— Извольте-с. Я сейчас вам спичек принесу. — Ома поднялась было с своего места, но Пашинцев, слегка коснувшись руки Нади, усадил ее.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, у меня есть свои. А скажите, — продолжал он, поместившись против нее и закинув голову назад, — ведь бывают же иногда у вас минуты, когда присутствие посторонних гам в тягостьe

— Если что-нибудь такое особенное на сердце лежит, так правда, что иногда не до разговора.

— Вы были именно в таком расположении духа, когда я в первый раз приходил к вам. Не правда лиe

— Это поутру-тоe Да, точно.

— Видите, как я угадал. Не будет с моей стороны нескромностью, если я спрошу вас, что вас тогда встревожилоe

— Я от Андрея Андреевича письмо получила.

— А! С предложениемe

— Ну да.

— Что, вы очень любите Андрея Андреевичаe

— Уж, конечно, люблю. Разве я без этого пошла бы за него замужe

— А за что вы его любитеe

— Как за чтоe Да за все, он тихий, добрый, такой солидный. И меня любит.

— Вы прекрасная девушка, Надежда Львовна. Не ищете богатства, как большая часть барышень. Нашли доброго человека, который вас любит, и идете за него.

— Что в богатстве-тоe.. Не с деньгами жить, с человеком. Да кто еще богатый-то нашу сестру за себя возьмет, — богатый найдет себе получше.

— Чем же получшеe

— И красотой, и образованием, всем.

— Ну, красотой-то вас бог не обидел, а насчет образования — вы еще очень молоды, перед вами целая жизнь. Была бы только охота. Скажите мне, вы любите читатьe

— Очень люблю, да книжек здесь мало.

— Что ж вы читаетеe

— А что попадется…

— Повести, я думаю, большею частьюe

— Повести, романы. "Путешествие ко святым местам" читала.

— Откуда вы достаете книгиe

— Андрей Андреевич носит. Здесь городничий получает журнал. Окружной тоже.

— Какие же журналыe

— "Библиотеку для чтения" и еще "Собрание иностранных романов".

— Ну, а статьи ученые в "Библиотеке" вы не читаетеe

— Нет. Раз попробовала, да что-то не понимаю… где уж нам ученостью заниматься.

— Вы бы попросили Андрея Андреевича пояснить вам.

— Ему самому некогда читать. Целый день в должности, вечером тоже отдохнуть хочется. Вот стишков он мне читал много.

— Каких жеe

— Да разных. И Пушкина и других сочинителей.

— Что ж, вам Пушкин нравитсяe

— Иное нравится, а иное тоже не совсем понятно. Вот мне Татьяна очень понравилась, я об ней раза три читала. Еще "Кавказский пленник" очень хорошо.

— Знаете ли, что я вам предложу, Надежда Львовнаe Хотите, я буду вам вслух читатьe Вы любите слушатьe

— Ах! Ужасно люблю; особенно когда кто хорошо читает.

— Я хоть не особенно хорошо, но все же порядочно читаю; и если вам угодно, буду приходить к вам. У меня нет с собой книг, но я выпишу из Ухабинска, дня через четыре придут. Вечером, я думаю, вам некогда слушать, а по утрам, когда вы одни, скучаете без Андрея Андреевича, я буду вас развлекать. Хотитеe

— Я буду очень рада. Только отчего же вечером не читатьe Андрей Андреевич тоже любит слушать.

— Ну, и вечером, пожалуй. Но я буду просить вас об одном, Надежда Львовна: если что покажется вам непонятно, не конфузьтесь, спросите меня прямо. Я постараюсь объяснить вам. Смотрите на меня как на друга, на брата; откиньте всякие церемонии. Я человек простой; верьте мне. Может быть, вы совсем иначе думаете обо мне и считаете меня столичным франтом, который занят собой и желает блистать в свете. Вы крепко ошибаетесь, если так, Надежда Львовна. Я постараюсь вам это доказать. Я буду очень, очень счастлив, если хоть чем-нибудь успею угодить вам и оставлю в вас о себе доброе воспоминание.

Пашинцев говорил таким убедительным, искренним и ласковым тоном, что нельзя было ему не поверить. Наде эти слова были очень по сердцу, и она так же искренно отвечала, подняв на Пашинцева свои спокойные ясные глазки:

— Я вам буду очень благодарна, Владимир Николаевич. Только вот что жаль, вы ведь к нам ненадолго приехалиe

— Я спрашивал нынче Парфена Ивановича, он мне сказал, что следствие еще продолжится с месяц, а может, и больше, нужны какие-то справки. Да наконец я могу подать рапорт о болезни и прожить здесь еще несколько времени.

— Вот это славно бы, если бы вы у нас подольше пожили и на свадьбу мою остались бы.

— А ваша свадьба скороe

— Андрей Андреевич просил, чтобы поскорее, да нельзя; много еще нужно сделать из гардероба, да и квартира, которую он нанял, не опросталась. Жильцы через месяц только съедут; деньги вперед отдали. А там ее красить будут. Андрей Андреевич одну комнату еще бумажками оклеить хочет.

В эту минуту кукушка на старинных часах в капитанском кабинете прокуковала два раза.

— Однако же скоро Андрей Андреевич должен прийти, — сказал Пашинцев, вставая. — Тогда уж я буду лишний. Прощайте, Надежда Львовна. Помните же наше условие.

Он опять протянул ей руку, и на этот раз она уже смелее подала ему свою. Дойдя до дверей, Пашинцев остановился, как будто припомнив что-то, и произнес:

— Да! Я хотел еще спросить вас: кто эта Маничка, которую я вчера у вас виделe

— Это исправникова дочка. А что, она вам понравиласьe

— Так себе, она миленькая. Часто она у вас бываетe

— Довольно часто.

— Гм! Прощайте.

— Прощайте, Владимир Николаевич.

По приходе Андрея Андреевича Надя тотчас ему рассказала о своем разговоре с Пашинцевым. Жених сначала нахмурился; но потом, услыхав, что Владимир Николаевич осведомлялся о Маничке, успокоился и остался вполне убежден, что он нарочно приходил для того, чтобы расспросить о ней и узнать, часто ли она ходит в дом капитана.

Сорочкин еще более повеселел, когда Надя позволила ему поцеловать в левый глаз.

Через несколько дней книги пришли, и Пашинцев начал свои чтения. Он не только выбирал статьи из русских журналов, ко даже переводил разные отрывки из французских книг, которые, по его мнению, могли способствовать развитию Нади. Так, например, было у него сочинение, рекомендованное ему Лизой: "Histoire morale des femmes" {"История женской морали" (фр.).} Легуве, где действительно есть несколько недурных глав о воспитании, о супружеской жизни, об обязанностях матери и жены и о положении женщины в современном обществе. Пашинцев несколько вечеров трудился над этими главами и хоть не совсем гладко и литературным языком, но по крайней мере понятно для своих слушателей сумел передать их. Много нового открылось для Нади во всем, что читал и говорил Владимир Николаевич. Часто, прослушав его несколько часов с напряженным вниманием, она просила его оставить ей рукопись и по уходе его перечитывала опять те места, которые сделали на нее особенное впечатление, стараясь вникнуть в каждое выражение, усвоить себе каждую мысль.

Андрей Андреевич и Горностаев тоже присутствовали при чтениях Пашинцева. Первый большею частью молчал, хотя ему и хотелось подчас вклеить какое-нибудь словечко, выразить какое-нибудь суждение, но природная робость и недоверие к своим умственным способностям удерживали его. Он боялся обмолвиться, сказать что-нибудь невпопад и только кряхтел да посматривал исподлобья на Пашинцева, не скользит ли у него на губах насмешливая улыбка. Эта улыбка ужасно пугала бедного Сорочкина. Горностаев был смелее своего друга и хоть не часто, но возражал Пашинцеву. Споров, однако же, между ними не происходило, потому что оба они, и Горностаев и Пашинцев, не способны были бы поддерживать споры: Пашинцев сам не шел далее прочитанного; развить какую-нибудь мысль в своей голове было ему не под силу; иногда только, припомнив что-нибудь слышанное им от Заворского или от Мекешина, он повторял это слово в слово и приобретал, таким образом, весьма дешево репутацию умного человека в мнении своей невзыскательной аудитории.

Капитан тоже попробовал было слушать, но с первого же разу вздремнул и потом не отрывался более от трех листиков. Раз как-то Сорочкин, победив свою робость, рискнул наконец вымолвить свое слово, но — увы! — лучше бы ему было не рисковать. Надобно сказать правду, что он не совсем понял то, на что ему вздумалось возразить, но все-таки он не заслуживал такого страшного нагоняя, такого сильного щелчка своему самолюбию, какой заблагорассудил дать ему Владимир Николаевич. Между Пашинцевым и Сорочкиным повторилась та же история, которая происходила некогда между Заворским и Пашинцевым. Забыл ли наш юноша то неприятное положение, в которое ставили его резкие выходки Заворского, те глубокие раны, которые они наносили душе его, или обрадовался он случаю выместить на невинном существе свою еще не совсем зажившую боль; но только он не пощадил Сорочкина. Казалось, он выжидал только удобного времени, выжидал предлога, чтобы начать нападки на бедного чиновника. Действительно, с той поры он не переставал колоть и язвить его, намекая на его тупоумие и всеми силами старался унизить его в глазах Нади. Заворскому могло до некоторой степени служить извинением то обстоятельство, что он без памяти был влюблен в Лизу. Что же извиняло Пашинцева и для чего он старался расстроить доброе согласие между женихом и невестойe Заворский хорошо понимал, что, унижая перед Лизой человека, которого она взяла под свою нравственную опеку, он нисколько не ослабляет ее участия к нему и что только сам теряет этим в ее глазах, и потому вскоре победил дурное чувство, говорившее в нем, и сблизился с Пашинцевым. Пашинцев действовал иначе. Надя нравилась ему, но не до такой степени, чтобы Сорочкин мог возбудить в нем ревность. Он унижал его единственно из своего само любия. Гаденькое, эгоистическое, тщеславное побуждение руководило им. Ему было весело пустить пыль в глаза этому обществу, стоявшему ниже его по образованию (а по правде сказать, так мало ниже!); он хотел, чтоб ему удивлялись, поклонялись и, главное, чтоб его боялись. Если он хотел нравиться, то разве только одной Наде; если хотел заслужить чью-нибудь любовь, то разве ее. На других он взирал с высоты своего светского величия, и если в первый раз обошелся с ними ласково, то только с той целью, чтобы иметь доступ к Наде и не слишком запугать ее. Он думал, что он уже подвиг совершает, развивая и просвещая эту девушку. Ни разу не пришла ему в голову мысль о том, что сталось бы с Надей, если бы удалось ему унизить в глазах ее Сорочкина, вселить к нему отвращение в ее сердце. Согласился ли бы Пашинцев заменить ей Сорочкина, жениться на нейe Жениться на бедной, ничтожной, необразованной девочке, не имеющей никакого понятия о светских приличиях, в которых он воспитан. И что сказал бы Ухабинск, что сказала бы madame Карачеева, если бы он вывез из захолустья такую женуe Обольстить девушку он считал бесчестным, низким. А назвать ее женой не хватило бы у него смелости. И потому, стараясь понравиться ей, возбудить в ней к себе привязанность, Пашинцев поступил бы как школьник, несмотря на роль ментора, которую он взял на себя. Он не мог не сознаться себе в этом. А между тем он не упускал случая сближаться с ней и, стараясь себя уверить, что действует исключительно в видах ее пользы, ее развития, поступал, однако же, не совсем чисто. Толкуя ей беспрестанно о ее прекрасной натуре, осужденной заглохнуть в душной и грязной среде, в которую бросила ее судьба, намекая ей то и дело, что Сорочкин не стоит ее мизинца, он не мог не вскружить ее голову.

Так и случилось.

Надя начала заметно охладевать к жениху; все, что он говорил, стало казаться ей как-то странным, смешным, она уже не с таким нетерпением, как бывало, ждала его прихода, а зато без Пашинцева ей становилось скучно. Когда заходила о нем речь, ее бросало в краску; то же самое бывало, если она слышала шаги его или вдруг замечала его в дверях комнаты, где сидела. Конечно, все это не могло не укрыться от Андрея Андреевича, который любил ее так, как только способен был любить. С тех пор как он сделал предложение и получил согласие, прошла его робость; он сблизился с Надей и привязался к ней еще сильнее. В огонь и в воду, казалось, готов он был за свою невесту. Ее ласковым взглядом, ее улыбкой, пожатием руки он был счастлив на целый день. Ни начальничья распеканка, ни проигрыш, ни сплетня — словом никакая неудача не в силах была возмутить то ясное настроение, в которое приводила его уверенность в любви Нади. И вот, вдруг, она изменяется к нему, начинает от него отдаляться. Его присутствие как будто тяготит ее. Когда он заговорит в присутствии Пашинцева, ей как будто стыдно и совестно за него; она с робостью смотрит на Владимира Николаевича и, кажется, ждет, что вот он напустится на него с своею гладкою, увлекательною речью. Пашинцев в этом кружке ощущал какую-то особенную смелость; у него бог весть откуда взялся апломб; каждое слово дышало самоуверенностью, чего нельзя было вовсе заметить в нем в обществе Глыбиных. Надя смотрела на него как на необыкновенного человека, как на одного из героев тех повестей, которые она, бывало, читает по ночам вслух Варваре Кузьминишне. Ее самолюбию так льстило, что Владимир Николаевич отличил ее перед всеми подругами, что он ставит ее выше всех окружающих. И самая наружность его все больше и больше ей нравилась. Когда он читал, она украдкой взглядывала на его лицо, что-то неотразимо влекло ее к этому лицу и, взглянувши на него раз, хотелось взглянуть в другой и в третий, хотелось вовсе ее отрывать взора от этих карих глаз, от этой насмешливой улыбки, от этого бледного чистого лба и смотреть и смотреть на них целые дни, целую жизнь.

И одевался он так хорошо, так просто; не носил пестрых жилетов, не повязывал цветных галстуков, не выставлял напоказ позолоченной цепочки. Рубашка на груди его была такая белая, так хорошо накрахмалена и выглажена; каждая складочка отделялась на ней так рельефно; и сзади не торчали из-за воротничка тесемочки, обличавшие присутствие манишки. Манеры Пашинцева были так небрежны и вместе так милы. Он не садился на кончик стула, поджав под него ноги; когда смеялся или был чем-нибудь удивлен, не хлопал себя по ляжкам и не приседал; никогда не хихикал, закрывши себе рот рукой; никогда не торчал из его кармана кончик клетчатого бумажного платка и никогда не свертывал он своих батистовых платков в клубочек. Что бы ни говорили, а нет такой женщины в мире, для которой внешность не имела бы ровно никакого значения. Положим, что умная женщина не увлечется одною внешностью; положим даже, что она может полюбить человека довольно не эстетической внешности, но тогда она постарается переделать его на свой лад. Она, верно, не раз во время своего увлечения скажет про себя: "Как жаль, что он так дурно одевается" или "что у него такие дурные манеры!" Человек, не вполне достойный любви, но вполне приличный, всегда скорее нравится ей, нежели тот, у кого эти свойства наоборот.

Горько, очень горько было видеть бедняге Сорочкину эту перемену к нему Нади. Много жалоб на судьбу свою вырывалось у него из сердца во время дружеских бесед с Горностаевым; много проклятий Пашинцеву, которого Андрей Андреевич возненавидел. И чего бы он не дал за то, чтобы Пашинцев поскорее отправился восвояси, в Ухабинск! Не проходило дня, чтобы он не наведался о ходе следствия, производимого ментором Владимира Николаевича. А Пашинцев между тем каждое утро являлся к Наде и сидел с нею до той минуты, пока жених возвращался из должности. Он дочитывал ей историю любви Бельтова с Круциферской.

Нечего говорить, что она воображала Андрея Андреевича Круциферским, Пашинцева Бельтовым, а себя героиней романа. Нечего и говорить, что оба они, и Надя и Пашинцев, задавая себе вопрос: "Кто виноватe" — решали, что виновата судьба. И не в самом ли деле судьба, которой Владимир Николаевич был только олицетворением.

Когда Пашинцев дошел до того места, где Круциферская говорит Бельтову: "Но, знайте, Вольдемар, что вы любимы, бесконечно любимы", Надя, слушавшая его с напряженным вниманием и давно уже сдерживавшая слезы, не могла вытерпеть дольше и зарыдала.

Пашинцев бросил книгу и, подойдя к Наде, стал перед нею на колени.

— Надя, Надя, любишь ли ты своего Вольдемара, как любила Бельтова эта женщинаe- спрашивал он, восторженно целуя руки молодой девушки.

Она, не отвечая ни слова, обвила шею его руками и, приложив свои горячие щеки к лицу его, крепко сжимала его в объятиях.

В столовой раздались шаги Андрея Андреевича. Надя быстро выпустила из рук голову Пашинцева и, вскочив со своего места, убежала в смежную комнату. Владимир Николаевич уселся на стул и притворился читающим.

Вошел Сорочкин. Он робко поклонился Пашинцеву и хотел спросить, где Надежда Львовна; но Пашинцев, не дождавшись его вопроса, сказал;

— Надежда Львовна нездорова и нынче никого не может принять.

У Сорочкина при слове "нездорова" вытянулась физиономия.

— Не тревожьтесь. Ничего нет важного, — успокоил его Пашинцев, улыбнувшись, и потом, взяв шляпу, направился к передней.

Андрей Андреевич, осведомившись еще у Варвары Кузьминишны о здоровье своей невесты и получив ответ, что у ней сильная головная боль, побрел домой опечаленный и задумчивый. Ему что-то подозрительна казалась болезнь Нади.

С этого дня Надя стала еще более чуждаться Сорочкина и всячески избегала случая оставаться с ним наедине. Ей тяжело было, казалось, взглянуть ему прямо в лицо.

— Я не могу идти за него, — сказала она однажды Пашинцеву, когда они были вдвоем. — Зачем мне его обманыватьe Я ему прямо скажу, что не люблю его.

— Конечно, это благородно, Надя, — отвечал Пашинцев. — Такая девушка, как ты, не может поступить иначе. Связать себя с ним на всю жизнь, не любя его, значило бы погубить и его и себя. Правда, он человек добрый, но он не стоит тебя. Ах, Надя, Надя! Зачем я узнал тебя, зачем приехал в этот городe Может быть, я буду причиной твоего несчастья. Если бы я мог не расставаться с тобой, посвятить тебе всю жизнь… Но ты не знаешь моих обстоятельств, моего прошлого.

— Я знаю, Володя, что тебе нельзя жениться на мне, тебе не такую жену надобно, куда я гожусь! У тебя, верно, знатные, богатые родные; они не захотят и принять меня в семью свою. Нет, Володя. Я не хочу сама ссорить тебя с ними. Ты сам после раскаешься: у других твоих знакомых жены образованные, умные, а у тебя будет простая, невоспитанная девчонка, которая ни войти-то в общество не умеет, ни поклониться-то хорошенько, не только что разговор какой умный вести… Нет, нет, Володя, пускай я здесь так и останусь, так и заглохну. Я лучше здешнего города и не стою. Мне хотелось бы только, чтобы ты еще побыл со мной, не уезжал так скоро. Я не знаю, что станется со мной, когда ты уедешь.

И слезы лились, лились по щекам Нади.

— Надя, Надя, друг мой! Прости мне, — говорил Пашинцев, обнимая ее и целуя ей голову, руки, шею.

— Мне так хорошо, так хорошо с тобой. Всю бы жизнь, кажется, просидела вот так, глядя на тебя, на мое сокровище…

— Я останусь, останусь, Надя, сколько ты хочешь, только не проклинай меня, что я испортил жизнь твою.

— Что ты, господь с тобой, Володя! За что проклинатьe Разве я не узнала счастья с тобойe Да я бы всю жизнь прожила с Сорочкиным — и ни одной минуты не была бы так счастлива, как теперь. Люби меня, люби, Володя, и я, кажется, до самой смерти все буду жить тобой, и уедешь ты, оставишь меня, а я все буду любить тебя, все буду и день и мочь о тебе только думать.

Владимиру Николаевичу не совсем легко было слушать эти признания наивной девочки, в которую он заронил искру любви, сам оставаясь почти равнодушным. "Великий совершил подвиг, — думал он, — будет чем похвастаться перед Лизой". Если бы он еще не старался внушить Наде привязанность к себе, если бы все это само собою случилось, некого было бы и винить. Но совесть Владимира Николаевича была далеко не чиста в этом случае.

Надя исполнила свое намерение и в первый же раз, как Андрей Андреевич пришел к ней, сказала ему дрожащим от волнения голосом:

— Андрей Андреевич, я давно хотела поговорить с вами, да все не хватало духу, но теперь пора, я больше не могу притворяться, не могу вас обманывать.

У Андрея Андреевича замерло сердце, он предвидел, к чему это клонится.

— Не сердитесь на меня, Андрей Андреевич. Я не виновата; видит бог, не виновата, что это так случилось. Я не могу быть вам женой, Андрей Андреевич.

— Как же это, Надежда Львовна, — пробормотал Сорочкин. — Стало быть, вы уже не любите меня, стало быть, я теперича и надежды никакой иметь не могу.

— Не браните меня, не упрекайте. Я вас любила, когда согласилась выйти за вас, но ведь с сердцем не совладаешь; что ж делать, Андрей Андреевич! Вы найдете себе другую девушку, которая будет любить вас, а меня оставьте.

— Не надо мне никакой другой, Надежда Львовна; это я знаю вы почему, только ведь он не будет вас так любить, он не женится на вас, увидите.

— Да кто ж вам говорит, что я хочу за него выйтиe Не трогайте его, он не виноват; он и не обнадеживал меня.

— Так как же это, Надежда Львовна, неужели так-таки и все кончено теперичаe

— Все! Если вы боитесь, что в городе говорить будут про вас дурно, что вот, мол, невеста вам отказала, так вы не беспокойтесь. Пускай на меня все падет. Я сама всем сказать готова, что вы от меня отказались, и вы так говорите, вам поверят: все знают, что Владимир Николаевич часто бывает у нас: многие уж заметили, может быть, что я при нем сама не своя.

— Нет, этого я не скажу, Надежда Львовна, вы не так обо мне понимаете, нет! Уж если так богу угодно, так пусть же я… пусть же вы мне откажете.

Сорочкин не мог долее продолжать. В горле у него стояли слезы, и, схватив фуражку, он опрометью пустился вон из комнаты.

Прибежав к другу своему Горностаеву, Андрей Андреевич дал волю своему отчаянию. Он кинулся на кровать и, уткнув голову в подушку, плакал как малый ребенок целые четверть часа.

Горностаев долго не мог добиться от него, что с ним сделалось, и когда наконец Сорочкин, всхлипывая, выговорил, что Надя ему отказала, учитель, по обыкновению, насупил брови и, зашагав по комнате, продекламировал:

Ты любишь горестно и трудно,

А сердце женское — шутя!

Вечером того же дня Андрей Андреевич, запершись в своей комнате, опорожнил целые две бутылки сквернейшего лиссабонского, вследствие чего и проспал всю ночь на полу как был, в вицмундире, не раздеваясь. То же самое повторил он и на другой и на третий день, уже в обществе Горностаева, а когда в кармане у него значительно поубавилось денег и лиссабонского купить было не на что, прибег к простячку.

VIII  СТАРАЯ ЗНАКОМАЯ

Следствие опытного чиновника приходило к концу. Нужно было собираться в дорогу. Владимиру Николаевичу было жаль Нади, которой привязанность к нему росла не по дням, а по часам; и он несколько раз подумывал, не подать ли рапорт о болезни; но потом, обсудив хорошенько свое положение, приходил к заключению, что ведь это ровно ни к чему не поведет, что надо же когда-нибудь расстаться и что даже чем скорее, тем лучше. Ему стоило сказать одно слово, и Надя готова была ему отдаться вполне, беззаветно, но он удерживался произносить это слово, не желая иметь лишний проступок на совести, или, может быть, просто потому, что у него не хватало на это смелости. Он уж и без того боялся, чтобы слух об его отношениях к Наде не дошел до Глыбиных. В уездном городе уже ходили разные толки, не совсем благоприятные для Нади. Никто не мог довольно надивиться, что Андрей Андреевич, такой смирный и трезвый, вдруг начал пьянствовать и буянить, и когда Варвара Кузьминишна по секрету рассказала гостям, что Наденькиному жениху отказали, узнавши о его дурном поведении, гости молчали и как-то недоверчиво покачивали головой, а потом, возвратись домой, задавали себе вопрос, не от того ли жених и с пути-то сбился, что ему отказалиe

Однажды утром, гуляя и проходя мимо почтовой станции, находившейся в полуверсте от города, Владимир Николаевич увидел у крыльца ее великолепную дорожную карету, в которую впрягали шестерку лошадей. Станционный смотритель в форменном сюртуке и без шапки суетился около экипажа, понукал ямщиков и даже сам перелаживал постромки.

— Кто это проезжаетe- обратился к нему с вопросом Пашинцев.

— Отставной ротмистр Гагин, губернатору родственник доводится, на службу в Ухабинск едет.

— А вы почему знаете, что родственникe

— Люди сказывали-с.

— Что ж, семейныйe

— С супругой.

В эту минуту из почтовой станции кто-то сильно застучал в окно. Пашинцев оглянулся и увидел молодую красивую женщину в изящной дорожной шубке.

— Господи! — воскликнул Владимир Николаевич, — Софья Михайловна! — и бросился в станционный дом.

Дама, стучавшая ему в окно, встретила его на пороге.

— Вас ли я вижу, Софья Михайловнаe- с удивлением спросил Владимир Николаевич.

— Вас ли я вижу, Владимир Николаевичe- смеясь, повторила проезжая. — Что вы тут делаете в этом захолустьеe Неужели служитеe

— Нет, я служу в Ухабинске, а здесь на время по поручению; но вы, вы как сюда попалиe

— А вот я вам все сейчас расскажу. Но сначала пойдемте, я вас представлю мужу.

— Мужуe

— Да, мужу, я опять замужем. Наскучило вдоветь. George, George! — кричала мужу Софья Михайловна. — Поди сюда, я тебе отрекомендую старого знакомого, un ancien ami a moi {Моего старого друга (фр.).}, monsieur Пашинцева.

Из-за перегородки, разделявшей комнату на две части, показалась толстая фигура с головой, обстриженной под гребенку, с круглым, добродушным лицом и густыми бакенбардами.

— Charme {Очень приятно (фр.).},- произнес сиплым голосом отставной ротмистр, протягивая Пашинцеву руку.

— Он тоже служит в Ухабинске, — сказала Софья Михайловна, движением головы показывая на Пашинцева, — chez votre oncle {У вашего дядюшки (фр.).}.

— Да, я чиновником по особым поручениям при Федоре Федоровиче, — подтвердил Пашинцев. — И вы хотите тоже к немуe

— Да, он звал меня, но не знаю, есть ли вакантное место. Покуда поживу так, ознакомлюсь с городом. Вот боюсь за Софи, она у меня к провинции не привыкла. Мне-то все равно. Я пошлялся по свету довольно.

— Расскажите, monsieur Пашинцев, что такое Ухабинскe Что там за людиe Есть ли обществоe

— Как вам сказать. Можно найти дома два-три порядочных.

— Что там, веселятся, танцуют, есть балы, маскарады, театрe

— Театр плох, маскарадов и в заводе нет, а танцевать любят.

— Ну, что ж, есть хорошенькие женщиныe Уж вы, верно, тут разные конкеты делаете.

— Пока еще ни одной не сделал. Вы слишком много мне приписываете. Женщины есть недурные, но с страшными претензиями ка комильфо, которого они в глаза не видали. Одеваются сносно.

— Ну, послушайте, вы мой кавалер на первую мазурку, которую я танцую в Ухабинске.

Пашинцев поблагодарил Софью Михайловну поклоном.

— Я думаю, какие вы туалеты везете с собой, Софья Михайловна! Вы ведь всегда славились искусством одеваться, как и многим другим.

— Ну, ну, ну, без комплиментов.

— Что ж, разве это неправдаe Воображаю, как наши барыни взволнуются, узнав о вашем приезде. А что с ними будет, когда вы затмите их и красотой и туалетом! Они все перебесятся. Особенно есть там одна, Карачеева, qui fait la pluie et le beau temps {Которая задает тон (фр.).} в Ухабинске, презавистливая персона! Нетерпеливо желаю быть свидетелем ваших дебютов в этом милом обществе.

И Владимир Николаевич начал подробно описывать всех ухабинских дам, почти в таких же чертах, в каких ему описывал ухабинских мужчин Выжлятников. Софья Михайловна заливалась самым искренним и веселым смехом, слушая его болтовню, от которой у ней вдруг возгорелось живейшее желание поскорее явиться в ухабинском обществе и возбудить зависть тамошних дам.

— Вы еще долго останетесь в этом городишкеe- спросила она Пашинцева, когда он кончил. — Вы, я думаю, здесь умирали с тоскиe- прибавила она, прежде чем он успел ответить.

— Да, скучал-таки порядком. Сначала мне все это было ново, но потом опротивело страшно. Теперь мое поручение кончено, и я могу ехать.

— Ах, боже мой, Жорж! Так возьмем его с собой в карете. Ведь у нас места много. Вы не в своем экипажеe

— С удовольствием, — отвечал ротмистр.

— Нет, я на перекладных. Mersi за вашу внимательность, — сказал Пашинцев, — но только нам бы пришлось долго ждать меня, я не собирался.

— Ну, что ж такоеe Мы, пожалуй, подождем час-два, сколько хотите. Жорж еще будет очень рад. Он хотел непременно пить чай, но я его торопила ехать. Мне, признаюсь, ужасно наскучила дорога.

— Я, право, не знаю…

— Да что не знаетеe Allez chercher vos effets {Идите за своими вещами (фр.).}, и дело с концом.

Владимир Николаевич колебался еще несколько секунд. Ему жаль стало Нади, которая была не приготовлена к такой скорой разлуке с ним. Но потом он подумал, что оно и лучше, коли поскорее уехать: во-первых, сцен разных избежишь, да притом и наскучило, по правде, играть добровольную роль платонического вздыхателя; пожалуй, еще как-нибудь увлечешься. И наконец ехать в великолепном дормезе с хорошенькой женщиною лучше, чем трястись на перекладных, рядом с опытным чиновником, от которого всегда несет гадчайшим табаком и водкой. И он решился.

Возвратясь домой, он тотчас велел укладывать свои пожитки, которые, впрочем, все заключались в одном чемодане. Ментор его, поглядев на него с удивлением, спросил:

— Разве вы одни уехать хотитеe

— Нет, меня приглашает с собой племянник губернатора. Он тоже на службу в Ухабинск едет.

— А! Так-с. Ну, а как же, проститься разве к капитану-то не забежитеe

— Не знаю, право, успею ли, ведь меня ждут… невежливо. Если уж не удастся, так вот что я вас попрошу, добрейший мой Парфен Иванович, окажите дружбу.

— Ну-с, что такоеe

— Извинитесь, пожалуйста, за меня; скажите, мол, что Пашннцев бумагу получил и что немедленно его вызывают в город. Скажетеe

— Сказать, пожалуй, скажу. Да вы бы забежали лучше. Ну, что вам стоитe Одну минуточку; попрощайтесь только.

— Ах, какой вы, Парфен Иванович! Я бы и рад, ей-богу, да ведь опоздаю!

— Ну, как знаете!

"А что, в самом деле, — подумал Пашинцев, — не зайти лиe Боюсь только, как бы с девочкой обморока не случилось. Ну! Была не была — зайду. А то жаль ее, в самом деле, бедненькую. Мой внезапный отъезд оскорбит ее. Не написать ли разве письмоe Нет, уж лучше схожу. Так и быть".

— Я зайду, коли так, Парфен Иванович.

— Ну, ладно.

Пашинцев простился с опытным чиновником и вышел. Парфен Иванович посмотрел ему вслед и, затянувшись, флегматически произнес:

— Ветрогон мальчишка! Только сбил девку с толку.

Надя сидела, по обыкновению, у окна с книгой, когда вошел Владимир Николаевич. Она не ждала его и вздрогнула.

— Надя, — решительно произнес Владимир Николаевич, делая над собой усилие. — Я еду сейчас же.

Надя побледнела, как лист бумаги.

— Что ты говоришь, Владимирe- прошептала она чуть внятно.

— Я получил бумагу. Меня требуют безотлагательно по делам службы в Ухабинск.

Надя закрыла лицо руками и откинулась в кресло.

— Я зашел проститься, Надя, — несмело произнес Владимир Николаевич. — Лошади готовы.

Надя сидела неподвижно, только грудь ее тяжело дышала.

— Надя, Надя! Полно, друг мой, — говорил Владимир Николаевич, между тем как глаза его невольно взглянули в угол, где стояли на деревянной тумбочке старинного фасона бронзовые часы.

Он подошел ближе к Наде и отвел руки от лица ее. Оно было все мокро от слез.

— Надо проститься, — сказал он.-- Я приеду, Надя, верь мне.

— Когдаe- спросила она, остановив на нем свои заплаканные глаза.

— Скоро. Губернатор должен ехать на ревизию. Он возьмет и меня с собой.

— Правда ли это, Володяe Ты только хочешь утешить меня.

— Клянусь тебе.

— Господи, как я буду ждать тебя! Володя! Володя! Если бы ты только знал, как я тебя люблю!..

И, снова залившись слезами, она повисла у него на шее. Пашинцеву самому сделалось грустно. И у него готовы были выступить на глазах слезы. "Что бы, право, жениться на ней! — подумал он. — Едва ли кто-нибудь будет любить меня больше".

Видя, что Пашинцев плачет, Надя сделала над собой усилие и в свой черед принялась утешать его, потом перекрестила и произнесла твердо:

— Поезжай с богом, будь счастлив!

Пашинцев еще раз крепко обнял ее, поцеловал и выбежал из комнаты. Надя без чувств опустилась в кресло.

— Ну что, совсемe- встретила Владимира Николаевича вопросом Софья Михайловна, сидевшая с мужем за чаем. — А мы еще не готовы. Не налить ли и вам чаюe

— Нет, благодарю вас, — отвечал Пашинцев и молча придвинулся к столу, Наденька еще не вышла у него из головы, и он думал о своем романе с ней. Он не мог не сознаться, что поступал ребячески, глупо, нечестно, хотя и старался оправдать себя тем, что заронил в нее зерно сознания.

Но, впрочем, задумчивость его скоро прошла. Он опять сделался говорлив и весел. Он ощущал даже какое-то довольство при мысли, что вырвался из этого захолустья и что кончились все эти тяжелые, слезливые сцены. Несколько минут спустя все трое уже ехали по дороге в Ухабинск. Чем ближе подъезжал к нему Пашинцев, тем менее думал о Наде. Она начинала испаряться из его памяти, и вся эта история стала казаться ему каким-то сном, смутным и безобразным, но в котором были, однако же, два-три отрадных мгновения. Ухабинск с его дамами, сплетнями и балами наконец овладел исключительно его мыслями. Ему припомнилась нелепая история с Карачеевой; и он, сидя против хорошенькой, ласковой и смеющейся Софьи Михайловны, преисполнился таким презрением, такою ненавистью к предмету своей бывшей страсти, что решился непременно отомстить ей за свое унижение. А чем же лучше отомстить, как не полным и совершенным невниманием и ухаживанием за другойe Он уже заранее воображал себе, как, идя визави с Карачеевой в кадриле, будет бросать на нее насмешливые взгляды и острить на ее счет с своею дамой, с милою и элегантной Софьей Михайловной; как Софья Михайловна будет смеяться его остротам и как Карачеева, догадываясь, что смеются над ней, будет краснеть и кусать себе губы с досады. Пашинцеву очень льстило, что Софья Михайловна, которая должна занять в Ухабинске et par droit de conquete et par droit de naissance {По праву власти и по праву происхождения (фр.).} (т. е. как родственница губернатора и как петербургская дама) первое место, будет иметь его своим постоянным, неизменным чичероне и что он возбудит зависть во всех ухабинских кавалерах.

"Карачеева думает, — говорил себе Владимир Николаевич, — что я ужасно огорчен предпочтением, которое она оказывает передо мной полковнику; так пускай же посмотрит, как я огорчен!" О, если бы она могла видеть его теперь, едущего в одной карете с Софьей Михайловной!

Приятные мечтания его расстраивало только порой опасение, чтобы Глыбины не проведали о его проделке с Надей и Сорочкиным. Впрочем, что жe Разве он поступил бесчестноe Надя готова была все принести ему в жертву, но он не воспользовался этим, хотя был уверен, что одно слово его могло подвинуть ее на такой шаг, который бы погубил ее репутацию, ее честь. Она, наверное, сохранит о кем воспоминание как о благородном человеке. Она может повторить ему слова Татьяны Онегину: "Вы поступили благородно". Но он был милостивее Онегина. Он не прочел Наде морали; Владимиру Николаевичу как-то уже не приходило теперь в голову, что разбить сердце бедной, неопытной, не знающей людей девушки тоже не совсем честное дело и что как-то странно человеку превозносить себя, например, хотя бы за то, что, оставшись один в комнате, он не украл часов, имея полную возможность украсть их.

По приезде в Ухабинск Пашинцев нашел некоторую перемену в семействе Глыбиных. Перемена эта состояла в том, что в отсутствие его Лиза и Заворский еще более сблизились. Заворский почти не выходил от Глыбиных, и так как это возбуждало в городе толки, на которые, однако же, Яков Петрович не обращал внимания, то Пашинцев и заключил, что, вероятно, дело близко к свадьбе. Его приняли по-прежнему ласково и радушно; но расспросы Лизы об уездном городе и о том, как Пашинцев проводил там время, возбудили в нем подозрение, не знает ли она чего об отношениях его к Наде. Подозрения его превратились в уверенность, когда Лиза осведомилась, не встречал ли он некоего Горностаева, который был товарищем Мекешина и даже изредка с ним переписывался.

"Горностаев писал обо всем Мекешину, — подумал Пашинцев, — а этот передал Глыбиным".

И он положил при первом удобном случае оправдаться перед Лизой. Не знаю почему, он сам не мог дать себе в этом отчета, но только мнением Лизы он дорожил более, нежели чьим-либо из всего кружка Глыбиных. Что бы он ни делал, она беспрестанно стояла у него перед глазами с своим испытующим взглядом. Она была чем-то вроде совести, не дававшей ему покоя. Перед другими он еще вывертывался, лгал подчас, но перед ней до сих пор приходил в подобных случаях в совершенное смущение. Может быть, в этом заключалась причина, почему он не мог влюбиться в Лизу, хотя был по природе влюбчив и хотя наружность

Лизы ему с первой же встречи очень понравилась. Он чувствовал, что она была бы к нему очень строга и что он всегда находился бы у ней в нравственном подчинении. А это было бы оскорбительно для его самолюбия. Ему хотелось бы самому подчинять.

На другой день, выбрал минуту, когда Заворекого не было, он пришел к Лизе.

— Как вы провели эти два месяца, Лизавета Павловнаe- спросил он.

— Так же, как проводила и прежние.

— Много читалиe

— Нет, меньше обыкновенного. Зато музыкой занималась много. Ужо сыграю вам бетховенскую сонату, которую без вас разучила.

— Merci. Я тоже много занимался, только не музыкой.

— Службойe

— Нет, и не службой.

— Чем жеe..

— Сказать вам, смеяться будете.

— Вы знаете, что насмешливость не в моем характере.

— Целые вечера я сидел за переводами…

— Что этоe Уж не хотите ли вы работать для журналовe

— Нет. Мне хотелось прочесть кое-что людям, которые не знают французского языка.

— Это доброе дело.

— Вам не смешно, что я брался за роль учителя, тогда как мне и самому еще нужно так много учитьсяe

— Вы, верно, брались за то, что сами хорошо усвоили себеe

— Мне казалось так.

— Ну, что же, вам, вероятно, были благодарныe

— Более чем сколько я мог ждать! Лизавета Павловна! Вы когда-то желали, чтобы мы были друзьями и позволили мне быть с вами откровенным… В отсутствие мое вы не изменились ко мнеe

— Разве можно измениться без причины только потому, что человек не подле насe

— Так согласитесь выслушать меня. Может быть, вы уже что-нибудь знаете о том, что я хочу рассказать вам. Может быть, Мекешину писали…

— Я решительно ничего не слыхала, Владимир Николаевич, и не знаю, что вы хотите рассказать мне.

Лиза говорила так искренно, что нельзя было усомниться в справедливости слов ее. "Напрасно же я начал", — подумал Пашинцев. И, пользуясь тем, что Лиза ничего не знала, он рассказал ей историю свою с Надей не совсем так, как она была. Если бы Лизе заранее было все известно, он покаялся бы чистосердечно, обвинил бы себя в легкомыслии и мог быть уверен, что Лиза по своей доброте не осталась бы равнодушною к его раскаянию, которое сочла бы за половину исправления; даже приписала бы его поступок неопытности, незнанию женского сердца, увлечению и бог знает еще чему — словом, постаралась бы оправдать его в своих глазах. Но теперь, когда она ничего не знала, у Владимира Николаевича явилось непреодолимое желание похвастаться, порисоваться, и он рассказал, что, встретив девушку, способную к развитию, старался убедить ее в необходимости учиться и читать, старался изменить ее взгляд на жизнь, на отношение к людям; но когда заметил в этой девушке маленькое расположение к себе, то тотчас же удалился, чувствуя, что не может платить взаимностью, и чтобы не расстроить ее с человеком, которого она уже называла женихом своим. Словом, он изобразил себя таким, каким бы ему следовало быть в этом случае, а не таким, каким он, к сожалению, оказался.

Он еще в первый раз солгал перед Лизой, и ему стало страшно после своего рассказа, особенно когда Лиза протянула ему руку и сказала, что отныне они более друзья, чем когда-либо.

— Не всякий бы сделал это на вашем месте, Владимир Николаевич, — прибавила Лиза. — Мне случалось видеть, как молодой человек, единственно потому, что замечал расположение к нему женщины, сам начинал прикидываться влюбленным в нее, хотя этого вовсе не было на деле. Нужно много честности и чистоты душевной, чтобы не поддаться самолюбию, которое обыкновенно сильнее всего над нами. Женщин, которые стараются завлечь мужчину, не любя, чтобы потом, поиграв со страстью, бросить его, называют кокетками. Для мужчин, делающих то же самое, еще не придумано названия Впрочем, нет! Женщины называют их низкими, бесчестными, сухими эгоистами. Если вы, вместо того чтобы стараться завлечь эту девушку и унизить ее жениха (что было бы вам очень легко, потому что он уступает вам, конечно, во всем), внушили ей, напротив, что истинное назначение женщины делать счастливыми окружающих ее, быть хорошею женой, умною матерью, способною хорошо воспитать детей своих, сделать из них детей в истинном смысле этого слова; если вы, вместо того чтобы развить в ней гордое презрение к окружающим ее людям, которым обстоятельства мешали развиться или которых бог создал менее способными и восприимчивыми, чем ее, пробудили, напротив, в ее сердце участие, сострадание, любовь к ним, словом, заставили ее взглянуть, по христиански, на ее отношения к ближним, — вы сделали благое дело, и влияние ваше навсегда оставило в этой девушке глубокий, благотворный, неизгладимый след. Она вспомнит о вас, вспомнит не раз и с благодарностью, хотя бы вы больше никогда не встретили ее!

Пашинцев, слушая эту восторженную тираду Лизы, не спускал с нее глаз. Ему хотелось подметить, не выражает ли лицо ее тонкой иронии; но ни в чертах, ни в голосе Лизы не было ни тени ее. Лиза говорила от полноты души и без всякой затаенной мысли. Но ненадолго удалось Пашинцеву обмануть Лизу. На другой день Заворский, который, если помнит читатель, незадолго до отъезда Владимира Николаевича довольно близко сошелся с ним, войдя к нему в комнату, сказал:

— Скажите мне, пожалуйста, Пашинцев, если только этот вопрос не слишком нескромен с моей стороны, что у вас была за история в N… с какою-то молоденькой девочкойe Вы рассказывали Лизе Глыбиной дело совсем иначе; Мекешину пишут черт знает что… будто вы завлекли эту девочку, рассорили ее с женихом, который спился с горя, и что вообще погубили ее репутацию.

Пашинцев покраснел, как малина.

— Если какая-нибудь сплетня заслуживает в ваших глазах больше доверия, чем мои слова, так что же я буду отвечать вамe

— Да вы не горячитесь, а толком скажите. Если бы я больше доверял сплетням, так не стал бы вас и спрашивать. Я именно хочу, чтобы вы объяснили мне дело; потому что мне грустно, что о вас распускают подобные слухи.

— Я даю вам мое честное слово, Яков Петрович, — смягчившись, произнес Пашинцев, — что я не обольщал этой девушки. Это не в моих правилах.

— Не обольщали… это еще не все. И не обольщая, вы могли запятнать ее репутацию в мнении того общества, где она живет. Ну, а жених-то — правда этоe

— Что за инквизиторство, Яков Петровичe Я даю отчет в моих действиях только совести.

— Желаю от всего сердца, чтобы она всегда оставалась чиста, — отвечал Загорский и переменил разговор. Однако же подумал про себя: "Что-нибудь да напроказил молодец".

Опытный чиновник и бывший ментор Владимира Николаевича тоже распускал под рукой слухи, совершенно тождественные с теми, которые дошли до Мекешина. Все это заставило Заворского и Лизу усомниться в справедливости рассказа Владимира Николаевича. Лиза была огорчена этим; но, не зная, однако же, подробностей всей истории, она не подавала Пашинцеву и виду, что не верит ему. Но всего более поколебало в ней доверие к словам его то обстоятельство, что Пашинцев вдруг начал избегать их общества. Чувствуя себя виноватым перед Лизой, он действительно как-то стеснялся ее присутствием; все казалось ему, что она смотрит уж на него иначе, считает его хвастунишкой, лгуном; и в словах, сказанных ею без всякого особенного намерения, начал видеть намеки на себя. Вскоре он почти совсем отшатнулся от Глыбиных и целые дни проводил у Софьи Михайловны.

Приезд петербургской дамы действительно взбаламутил всю ухабинскую публику. Прежде чем Софья Михайловна успела появиться в обществе, Пашинцев уже распустил слух о ее красоте, любезности и необыкновенном умении одеваться, прибавляя, конечно, к ее описанию в виде "нотабене": "Я ее давно знаю: мы в Петербурге были с ней друзьями, когда она еще не выходила за Гагина". Ухабинские львицы, чтобы не ударить перед ней лицом в грязь, тотчас же пустились заказывать себе новые платья, так что единственная в городе модистка madame Лавиа едва успевала шить. Некоторые дамы выписали себе куафюры из Казани, куда моды достигали ранее, чем в Ухабинск. Одна дама, не отличавшаяся особенною образованностью, хотя имела мужем астронома и химика и читала обыкновенно русские повести с карандашом в руках для каких-то заметок, изъявила искреннее сожаление, что между Ухабинском и Казанью не существует телеграфа, ибо по телеграфу могли бы скорее прислать кауфюру; и при этом с большою язвительностью отозвалась о варварстве, в котором до сей поры находится Россия. Madame Карачеева прежде всего осведомилась: умна ли Софья Михайловнаe Красота и туалет не пугали ее, но ума в соперницах своих она почему-то страшно боялась. Независимая барынька с азиатским типом лица спросила: не важничает ли эта петербургская львицаe И если важничает, то дала себе слово держаться от нее как можно дальше. Одна полковница, в молодости сильно пошалившая, и когда-то жившая в Крутогорске, где она была генеральшей (потому что теперь вторично вступила в супружество), полюбопытствовала узнать — не слишком ли строгих правил приезжая дама и можно ли при ней рассказывать скандалезные анекдотцы; одна старуха ехидного свойства заранее очень обиделась, что какая-то капитанша будет в Ухабимске играть роль, по родству с губернатором, тогда как первою дамой должна быть непременно генеральша. Мужчины были заинтересованы не меньше дам. Хорошенькое личико, как известно, не только и Ухабинске, ко и повсюду, не исключая Чукотского носа, заставляет сладостно трепетать мужские сердца, как холостые, так и женатые. Ухабинский лев, платонически вздыхавший о камер-юнкерстве, Чижиков, тотчас же купил себе сткляпку крепчайших духов и полдюжины разноцветных перчаток и сшил восхитительные панталоны неопределенного цвета, со штрипками, сидевшие в обтяжку, намереваясь пленить этими вещами приезжую даму. Высокий и тощий корнет Серебрицкий, вечно рассказывавший о своих бывших связях и знакомствах с польскими графами и графинями и имевший страшную претензию на репутацию "mauvaise langue" {Злоязычник (фр.).}, готовился при первом же свидании с Софьей Михайловной страшно отбрить ей все ухабинское общество. Двое юношей, служивших в губернской канцелярии, белокурый в очках и черноволосый без очков, но с pince-nez, тоже хоть были не из самых любезных, но не отчаивались в возможности понравиться. Адъютант бригадного командира, распоряжавшийся на балах всеми танцами и кричавший при этом как на плацу во всю глотку: "Chaine, grand rond, promenade, saluez-vous dames" {Цепочка, большой круг, прогулка, поклон дамам (фр. — фигуры бальных танцев).}, имел всех более надежды сделаться постоянным кавалером губернаторской родственницы. Надежды свои он основывал, во-первых, на том, что сам когда-то служил в Петербурге, что говорит по-французски с особенным шиком (любимое выражение ухабинских франтов) и что, наконец, носил единственные в Ухабинске аксельбанты. Он уж заранее косо поглядывал на штафирку Пашинцева и давал себе слово уничтожить его в глазах Софьи Михайловны. Адъютант был довольно богат и не щадил денег на маленькие угождения дамам. Его самоуверенность чрезвычайно как обижала одного офицера с серебряными эполетами и с чрезвычайно узеньким воротником у мундира, господина чистенького, тоненького, приличного до бесцветности. Офицер этот был постоянным прихвостнем ухабинской аристократии и задирал нос перед всеми, кто к ней не принадлежал. Желчный, самолюбивый, обидчивый, он не мог терпеть ничьего первенства в обществе; во всем видел себе оскорбление, намек на его личность и тому, кто намеренно или случайно задевал его самолюбие, готов был напакостить самым подлейшим образом. Распустить самую низкую сплетню, оклеветать даже человека было ему нипочем. Он пресмыкался перед сильными мира сего, подобно гаду; но если сильные теряли вдруг, вследствие игры случая, свою силу, он первый оборачивался к ним спиной и лягал их, как известное животное в известной басне умирающего льва. Про него рассказывали, что однажды он, как-то по ошибке, не попал в список приглашенных на генерал-губернаторский бал. Это так глубоко взволновало его, что он тотчас же бросился к генерал-губернатору и со слезами спрашивал, чем он успел заслужить такую немилость его высокопревосходительства, что не удостоился приглашения. Его высокопревосходительство поспешил успокоить его, объяснив, что тут произошло недоразумение; но, желая вознаградить бедняжку за этот неумышленный афронт и поощрить его патриотические чувствования, приказал представить его немедленно к Станиславу четвертой степени. Даже полковник, ухаживавший за madame Карачеевой, и тот в душе питал злое намерение перебежать под чужое знамя, хотя весьма искусно таил это намерение от всех и преимущественно от Карачеевой. Итак, появление Софьи Михайловны произвело в Ухабинске сильную ферментацию, как появление французского войска в Италии. Общие ожидания не обманулись. Она в две недели покорила себе сердца всей мужской половины Ухабинска, не исключая двух юных чиновников губернаторской канцелярии и солидного офицера с серебряными эполетами, и успела заслужить самое строгое осуждение половины женской. Эта последняя громко начала поговаривать, что обращение Софьи Михайловны с мужчинами слишком вольно, что платья у ней чересчур декольте, нога до безобразия велика, что даже в чертах ее ничего нет особенного и бог знает чем она привлекает к себе мужчин, разве только одною беззастенчивостью да тем, что она новое лицо в городе.

Пашинцев, как и следовало ожидать, был ее безотлучным спутником. Потому ли, что она прежде была с ним знакома, или что он ей нравился более прочей ухабинской молодежи, но только она отдавала ему перед ней заметное предпочтение, которое чрезвычайно льстило Владимиру Николаевичу и бесило его соперников, в особенности адъютанта Бычкова. Адъютант всеми силами старался затмить Пашинцева и французским акцентом, и неистовым криком grand rond, и тысячею разных услуг, которые он вызывался оказывать не только Софье Михайловне, но и ее мужу. Отставной ротмистр принадлежал к числу самых снисходительных и добрых мужей. Он предоставлял жене полнейшую свободу действий и даже был очень доволен, что у нее столько поклонников. Сам же он проводил все вечера свои в клубе за картами, играя, впрочем, но маленькой, потому что приехал в Ухабинск для поправления обстоятельств, сильно порасстроенвых поездкой с молодою женой за границу и зимой, проведенной в вихре петербургских удовольствий. Он ожидал места, которое должно было скоро открыться, и надеялся, что, просидев на этом месте годика три-четыре, будет опять в состоянии катнуть если не в чужие края, так в Петербург. Софья Михайловна, как благоразумная женщина, покорилась своей участи и в чаянии грядущих благ старалась по крайней мере извлечь из жизни в Ухабинске все, что она может дать. Она была очень веселого нрава: сидеть дома и скучать за работой или за книгой куда не любила и положила себе во что бы то ни стало расшевелить ухабинскую публику. Балы, вечера, folles journees {Увеселения (фр.).}, пикники должны были следовать в ее предположениях одни за другими. Она заставила его превосходительство, своего сановного родственника, дать два бала; подстрекнула Карачеева, подстрекнула еще двух-трех господ не отставать от губернатора и наконец затеяла маскарад. Но это нововведение не имело успеха в Ухабинске. Дамы ухабинские совсем не умели интриговать (в маскарадном смысле) и даже голоса своего никак не могли изменить. Все узнавали их с первого слова. Но, кроме того, маскарад кончился очень забавкою историей. В числе масок явились актрисы тамошней труппы. Дамы это пронюхали и пришли в такое благородное негодование, что начали требовать, чтобы все сняли маски, и ежели между присутствующими действительно окажутся актрисы, то чтобы они были с позором изгнаны. Мужчины вследствие этого разделились на партии. Одни соглашались исполнить требование дам, другие утверждали, что в маскарад имеет право явиться каждый. Решились обратиться за советом к Софье Михайловне. Она, разумеется, оказалась на стороне последних. Тогда дамы покорились ее авторитету и остались; но некоторые отстояли независимость своих мнений и тотчас же уехали. Две дамы, узнав о присутствии актрис, даже упали в обморок, и мужья должны были отливать их водой.

Маскарад этот долго составлял предмет разговоров в Ухабинске. Софья Михайловна нажила им себе много врагов. К числу самых горячих ее защитников, конечно, принадлежали Пашинцев и Бычков. Оба лезли из кожи, чтобы доказать, что она была права. Пашинцев горячился в особенности потому, что против Софьи Михайловны высказалась Карачеева, которую он не упускал случая язвить и колоть; а так как ей все пересказывали специалисты по части сплетен (каждая (e) изобилует подобными господами, но Ухабинск в особенности), то она сделалась первым его врагом.

Но еще более криков поднялось на разбитную Софью Михайловну, когда она однажды зимнею ночью, забрав с собой всю молодежь, отправилась с нею на тройках куда-то за город и возвратилась к рассвету. Мужчины были все сильно навеселе и, громко распевая песни, разбудили некоторых дам, имевших слишком чуткий сон. Такой скандал был делом непривычным в мирном Ухабинске, где если и пошаливали, то келейно, семейным образом. Забавнее всего в этой истории казалось ухабинской публике то обстоятельство, что муж Софьи Михайловны во время ее ночной прогулки за город спал у себя дома весьма спокойно, и, вероятно, сон его не был так чуток, как сон тех дам, которых разбудили песни, потому что ротмистр ничего не слыхал. Даже его превосходительство, узнав об этой истории, сделал племяннице своей замечание, впрочем, очень легкое, полушутливое. Он не мог быть строг ни с кем вообще, а с хорошеньким женским личиком и подавно.

После этого катанья дамы даже съезжались на совещание, на котором был серьезно предложен вопрос, можно ли ездить к Софье Михайловне и принимать ее у себяe Голоса, по обыкновению, разделились. К баллотировке же не прибегли, за неимением шаров, ибо бильярдные оказались слишком велики, да и число их было недостаточно; так дело ничем и покончилось или покончилось вот чем: Софья Михайловна три дня спустя сделала вечер, и дамы были на нем в полном сборе. Это последнее обстоятельство подало Пашинцеву повод не без основания заметить, что ежели дамы и горячились, то единственно потому, что Софья Михайловна не пригласила их участвовать в катанье. Карачеева же утверждала, что она без мужа ни за что на свете не поехала бы и что это катанье — c'est une horreur! ea n'a pas ne nom! {Это ужас, этому нет названия (фр.).}

Посреди этих удовольствий Пашинцев вовсе забыл о Глыбиных. Он не видал их иногда по два и по три дня, и когда являлся к ним, то не более как на четверть часа. Казалось, он только хотел, чтобы на совести у него не лежал визит к ним. Живя в одном доме, нельзя же было совсем прекратить посещения. Но потребности видеть Глыбиных, говорить с ними он не ощущал. Софья Михайловна совсем вскружила ему голову. Он был совершенно счастлив в ее присутствии и вполне доволен тем, что отомстил Карачеевой за свое унижение. За дело, разумеется, Владимир Николаевич ни за какое не принимался.

Но всего хуже было, конечно, то, что он вел жизнь не по средствам, втягивался в издержки, начинал делать долги. Желая ни в чем не уступать Бычкову, он покупал Софье Михайловне дорогие букеты, устраивал на свой счет пикники, проигрывал в пари разные дорогие безделушки, которые приходилось иногда выписывать из Москвы или Петербурга. Он начал сперва занимать небольшие деньги у знакомых, с обещанием возвратить их в первых числах месяца; потом прибегнул к ростовщикам и стал давать векселя. Очень часто обедал он с веселого компанией в клубе, и если кто ставил бутылку шампанского, он ставил их три; обеды писались на счет, который в три-четыре месяца вырос до колоссальных, по-тамошнему, размеров. В театре он потчевал дам конфетами, платя за красивые бонбоньерки втрое против их настоящей ценности. Иногда он нанимал на целый день щегольскую коляску или пролетки, чтобы сопровождать Софью Михайловну за город, и платил за это удовольствие чуть не половину своего месячного жалованья. По необширности Ухабинска Пашинцев легко мог бы сделать свои визиты пешком; но он совестился отстать в этом случае, как и во всех других, от Бычкова, подъезжавшего всегда к крыльцу ухабинских аристократов в отличном экипаже. В нем проснулась старая жизнь. Тщеславие заговорило с прежнею силой. Купцы, извозчики, эконом клуба — все верили Пашинцеву в кредит, потому что не знали его состояния, но, видя его близкие отношения с племянником губернатора и со всею аристократией города, считали его человеком достаточным. Во-вторых, он жил у Глыбина; многие принимали его за родственника их, что он очень хорошо знал и в чем не старался разуверять; а Глыбин пользовался таким доверием в городе, что каждый купец готов был ему дать по первому его спросу любую сумму под одну только расписку или даже на честное слово. До Глыбина начали доходить слухи о мотовстве его протеже; он даже встретил однажды у себя на дворе двух кредиторов Пашинцева и заплатил им по счетам, запретив, однако же, говорить ему об этом. При первой же встрече с Владимиром Николаевичем старик решился подать ему совет не тратить так много денег. Пашинцев выслушал доброе, ласковое увещание Павла Сергеевича и сконфузился. При всем желании обидеться, обидеться было невозможно, потому что увещание не имело в себе, и тени упрека и вовсе не отзывалось нравоучением. Поблагодарив Глыбина за совет и за уплату кредиторам, Пашинцев обещал воздержаться и при первой возможности возвратить деньги. Придя в свою комнату, он сел к столу, взял карандаш и клочок бумаги и стал считать долги свои. Их оказалось гораздо больше, чем он ожидал. Он призадумался. Жалованье маленькое, надежд никаких: ждать неоткуда. У него защемило сердце. Он машинально раскрыл первую попавшуюся книгу; это были "Записки охотника", и случайно наткнулся на следующие слова Радилова: "Нет такого положения, из которого бы нельзя было выйти". Пашинцев закрыл книгу и, встав с места, произнес решительно: "Конечно, нет. Надо попробовать все средства. Поищу счастья в игре!" Вечером он пошел в клуб, после ужина начался ланскнехт. Пашинцев пустил свои последние пятьдесят рублей. Ему повезло. Он выиграл около пятисот. В другой раз он выиграл тысячу и повеселел. Он тотчас же уплатил часть долгов, чтобы снова иметь кредит. Несмотря на обещание быть воздержнее, несмотря на собственное желание не входить больше в долги, он не в силах был сладить с своею вечною страстишкой блеснуть, пустить пыль в глаза. Выигрыш был для него пагубен. Он дал ему легкомысленную веру в счастье. У Пашинцева начало возникать убеждение, что судьба всегда выручит его из самых трудных положений. Он с каждым днем все больше и больше пристращался к игре.

Между тем правитель канцелярии, которому Глыбин рекомендовал Пашинцева, видя его беспорядочную, рассеянную жизнь, возымел намерение занять его чем-нибудь, отвлечь от этой траты времени, сил и денег в пустых удовольствиях. К тому же и его превосходительство, наслышавшись от Софьи Михайловны о редких качествах молодого человека, захотел повысить его, дать ему средства отличиться на поприще служебном и сообщил об этом правителю. Правитель, призвав Пашинцева, сказал ему, что, может быть, скоро ему дадут довольно важное поручение и что он должен постараться оправдать доверие начальства. Пашинцев поблагодарил, но в душе не совсем был этим доволен. Он боялся, чтобы Бычков без него не втерся в интимность к Софье Михайловне, которая уж начала благоволить к адъютанту и не раз говорила Пашинцеву, что он не отдает должной справедливости этому господину. Неделю спустя после разговора с правителем канцелярии Владимир Николаевич отправился вечером к Бычкову, справлявшему именины. Он застал там всех ухабинских мужчин высшего круга, женатых и холостых, служащих и неслужащих, военных и статских. После ералаши и толков о городских сплетнях сели за ужин. Вина было вдоволь. Хозяин в военном сюртуке, нараспашку, без эполет то и дело бегал с откупоренными бутылками и подливал гостям. Пашинцев порядком-таки выпил, и в голове у него зашумело.

— А что, господа, — сказал он, — будет после ужина банчикe

— Еще бы нет, — отвечал хозяин. — Непременно.

— Кто заложит, выe

— Пожалуй, хоть я, или вы не хотите лиe

— Нет, уж я стану понтировать.

После ужина раскрыли ломберные столы — и банк начался.

В нем приняли участие очень многие; хозяин заложил банк, который с тысячи целковых скоро вырос до десяти. Те, у кого в голове играл хмель от шампанского, горячились и много спустили. К ним принадлежал и Пашинцев. Он яростно гнул углы, устраивал куши вовсе некстати, держал мазу ко всем картам других понтеров; и после каждого проигрыша все более и более выходил из себя. Вдруг отворилась дверь, и совсем неожиданно для него явился Глыбин. Появление его на холостой вечеринке требует пояснения. Незадолго до того дня он имел с Бычковым сделку, а именно: купил у него несколько десятин земли около Ух-бинска. Это было для Бычкова поводом к знакомству. Он на другой же день поехал с визитом к Глыбину, пролюбезничал целых два часа с Лизой и возвратился в восхищении от всего семейства. Потом два раза приглашал старика Глыбина к себе на именины, раз через посланного, а другой раз сам. Но Глыбин, несмотря на все это, едва ли бы отправился к нему, если бы не проведал, что у него также Пашинцев. Старик знал, что у Бычкова бывает всегда сильная игра; предвидел, что все общество подопьет, и боялся за Владимира Николаевича. До него уже дошли слухи о его счастливой игре в клубе. Зная по опыту, как завлекает выигрыш, он желал предостеречь Пашинцева и заехал именно потому так поздно, чтобы попасть на банк, который обыкновенно происходил в конце вечера.

Хозяин, увидев Глыбина, встал с места и, держа в руке колоду, хотел было идти навстречу гостю, но тот взял его за плечи и усадил.

— Не беспокойтесь, ради бога, я присяду и посмотрю, как молодежь сражается. Извините, что я так поздно, были дела, а не хотелось изменить обещанию.

— Vaut mieux tard que jamais {Лучше поздно, чем никогда (фр.).}, Павел Сергеевич, — любезно сказал адъютант.- Prenez place isi {Садитесь здесь (фр.).}. На диване покойнее.

— Merci, merci, — отвечал Глыбин, — мне здесь прекрасно, — и поместился около Пашинцева.

Владимир Николаевич дорого бы дал, чтобы избавиться от этого соседства. Сначала он хотел было уменьшить куши вообще и играть осторожнее, но ему пришло в голову, что присутствующие могут это заметить и приписать трусости перед Глыбиным, на которого и без того глядели, как на какого-то опекуна Пашинцева. Он продолжал прежнюю игру. В этот вечер несчастье решительно преследовало бедного молодого человека.

Видя, что он страшно проигрывается и воспользовавшись минутой, когда карта его была бита, Глыбин спросил его:

— Вы не будете ставить другой карты в эту талиюe

— Нет.

— А до новой талии еще далеко; пойдемте, мне нужно сказать вам два словечка.

Пашинцев встал из-за стола. Глыбин взял его под руку и пошел в другую комнату.

— Поедемте домой, Владимир Николаевич, вы проиграетесь в пух. Расплатитесь и поедемте.

— Нет, я хочу отыграться.

— Знаете поговорку: "Играй, да не отыгрывайся" e Вам не везет нынче, поедемте лучше.

— А может, еще повезет, почему вы знаетеe

— Послушайтесь дружеского совета. Ну, если вы проиграете большой куш, что тогдаe

— Я найду средство заплатить, будьте уверены.

— Займете опятьe Остерегитесь, Владимир Николаевич. Подумайте о себе. Может дурно кончиться.

Пашинцев был в раздражительном состоянии вследствие своего проигрыша; да и пары шампанского тяжело легли на мозг его, и ему показались оскорбительными слова старика, несмотря на кроткий тон, каким они были сказаны,

— Увольте меня, прошу вас, от этой опеки, — ответил Пашинцев довольно громко. — Если я вам обязан, то это еще не даст вам права стеснять меня в своих действиях, Я не мальчик и знаю, что делаю. Сделайте одолжение, оставьте меня!

И, повернувшись к Глыбину спиной, он возвратился к своему месту. Глыбин побыл еще несколько минут и потихоньку вышел, не замеченный хозяином. Он был глубоко опечален выходкой Пашинцева. Игра продолжалась до света. Пашинцев проиграл пять тысяч серебром. Он подождал, пока разошлись все гости, и стал просить Бычкова рассрочить эту уплату денег. Бычков согласился взять с него вексель и ждать два месяца, но не более, сказав, что деньги ему крайне нужны.

Пашинцев возвратился домой убитый. Не раздеваясь, кинулся он на постель, но не мог ни на минуту сомкнуть глаз. Как ни думал он о средствах выпутаться из беды, а их не предвиделось. Немало досадовал он также на себя за грубый ответ Глыбину, у которого ему теперь неловким казалось оставаться жить. Была минута, когда он готов был на другой день пойти к Глыбину и извиниться. Но ложный стыд и мелкое самолюбие удержали его, он счел это для себя унизительным.

Два дня он ходил повеся голову. Попробовал еще поиграть в клубе и опять проиграл Бычкову, и тоже не заплатил. Через неделю правитель дел, призвав его к себе, сказал, что ему готово предписание ехать в Глиновецкий уезд для производства следствия по жалобе рабочих и заводчика Мытареса, делающего им притеснения и не удовлетворяющего их заработною платой.

Пашинцев рад был освежиться на время, вырваться из Ухабинска. Он надеялся, что новые впечатления хоть несколько рассеют тоску его.

Перед отъездом ему захотелось проститься с Лизой. Он знал, что по возвращении, может быть, уже не найдет ее в Ухабинске, потому что если она выйдет за Заворского, то поедет с ним сначала в его деревню, а потом на зиму за границу.

Пашинцев боялся встретиться с стариком Глыбииым. К счастью, он отлучился дня на два в деревню; и, пользуясь его отсутствием, Владимир Николаевич исполнил свое намерение; но у Лизы в этот день сильно болела голова, и она не встала с постели. Пашинцева не приняли. Он приписал это своей размолвке с Глыбиным; но все-таки велел сказать, что заходил проститься.

Вечер ои просидел у Софьи Михайловны, которая, узнав, что он рано утром на другой день уезжает, с соболезнованием воскликнула: "Неужели так скоро!" и, пожелав ему как можно меньше скучать, заговорила о постороннем, кажется, о том, с кем она должна в следующем клубе танцевать мазурку.

Возвратясь домой, Владимир Николаевич нашел у себя записку Лизы. Он быстро распечатал ее и прочел:

"Вы заходили проститься, Владимир Николаевич, и мне очень грустно, что я не могу вас видеть. Сильная головная боль и жар заставляют меня не выходить из комнаты. Но я хочу хоть в письме пожелать вам доброго пути и успеха и вашей деятельности. Мне говорили, что вам дали важное поручение: что от вас будет зависеть участь многих бедных людей, угнетенных и задавленных неправдой. Завидую вам, Вы явитесь к ним утешителем, вы облегчите их страдания. Благослови вас бог. От полноты сердца, дружески протягиваю вам руку. Возвращайтесь скорее к нам и не забывайте искренно уважающую Вас Л. Г.".

— А славная эта Лиза! — произнес Пашинцев. — Дай бог ей счастья! — и спрятал ее записку в бумажник.

В дороге Владимир Николаевич действительно несколько позабыл о своем положении; но по приезде на место следствия снова напала на него страшная тоска. Тоска эта парализовала его деятельность, подтачивала его энергию. Вместе с ним производил следствие чиновник постороннего ведомства. Но, будучи по природе ленив и с первых же дней захворав лихорадкой и притом находясь в приязненных отношениях с ухабинским губернатором, он не хотел мешать его чиновнику и предоставил все делать ему одному, а сам только подписывал, где нужно. Присутствовал также при следствии и жандармский офицер, молодой человек, но он еще менее вступался в дела и очень сошелся с Владимиром Николаевичем. Заводчик оказался действительно отъявленным разбойником, но так умел хоронить концы, что уже несколько лет безнаказанно поступал самым противозаконным образом. Сначала Пашинцев повел дело как следует, и бедные рабочие ожили. У них явилась надежда избавиться от своего притеснителя. Но когда однажды Владимир Николаевич получил от Бычкова письмо, напоминавшее ему об уплате денег и в котором адъютант угрожал ему подать вексель ко взысканию, а за клубный долг выставить его на черную доску, он пришел в решительное отчаяние и почувствовал себя совершенно неспособным ни к какому делу. Скорыми шагами ходил он по своей просторной, но грязной и сырой комнате, кусая губы. Он не заметил, как нагорела сальная свеча и в комнате становилось все темней и темней. В трубе завывал ветер; собака где-то вдали жалобно и пронзительно выла. Все располагало к унынию, и сердце Пашинцева сжималось болезненно. "Ну, что ж, — думал он, — коли нет другого исхода, так пулю в лоб, да и дело с концом. Выставит, мерзавец, на черную доску, опозорит. Что скажет Софи, Карачеева как обрадуется с своим безмозглым полковником. Гнусная вся эта публика… не стоит она тех страданий, которые я теперь выношу единственно потому, что имел глупость дорожить ею, ее мнением, что принимал к сердцу ее пошленькие интересы. Если бы можно было не возвращаться больше в Ухабинск!"

Вдруг скрипнула дверь, и в ней показалась длинная фигура, в длиннополом сюртуке, обстриженная в скобу, с красным лицом, на котором выражалось лукавство и вместе подобострастие.

— Кто ты такойe Кого тебеe- быстро спросил Пашинцев.

— От Трофима Савельича, ваше благородие, к вашей милости-с.

— От какого Трофима Савельичаe

— О Мытарева-с; приказчик ихний.

Пашинцев нахмурился.

— Что ему от меня нужноe

Длинная фигура робко осмотрелась кругом и, подойдя к Пашинцеву, произнесла вкрадчиво:

— Трофим Савельич наказывали попросить ваше благородие…

— Что такое, о чем попроситьe..

— Да нельзя ли как, то ись насчет ихнего дельца порадеть, а что уж от них благодарность какая угодно будет вашему благородию.

— Вон! — крикнул Пашинцев. — Не то я кликну людей и тебя обыщут.

Длинная фигура юркнула в дверь.

Владимир Николаевич снова зашагал из угла в угол.

"Судьба искушает меня!" — сказал он про себя и, задумавшись, остановился посреди комнаты.

Между тем длинная фигура, притаившись в передней, все чего-то ждала.

Владимир Николаевич лег на жесткий диван и пролежал битый час. Чье-то покашливанье вывело его из задумчивости. Он встал и пошел в переднюю.

— Что же, ваше благородиеe- начала было опять длинная фигура.

— Так ты еще не ушел, канальяe- крикнул Пашинцев.

Длинная фигура мгновенно исчезла.

Пашинцев беспокойно пропел эту ночь; он то ложился на диван, то опять вставал и ходил, несколько раз вынимал из бумажника записку Лизы и перечитывал ее.

Через неделю пришло новое письмо от Бычкова, довольно наглое, где он говорил, что напоминает в последний раз н что ежели не получит удовлетворительного ответа, то ему будет ясно, с кем он имеет дело, и он тогда отбросит всякую деликатность, могущую существовать только в отношениях с порядочным человеком.

На другой день по получении Пашинцевым этого письма длинная фигура снова появилась у него в комнате и уже не так быстро исчезла. А заводчик Мытарев после этой аудиенции своего приказчика с чиновником губернатора вдруг, неизвестно отчего, поднял голову, которую было повесил в последнее время, и снова заговорил с рабочими на два тона выше.

"А, видно, славное поручение дали Пашинцеву, — рассказывал ухабинской публике Бычков. — Я от него получил шесть тысяч, которые он мне оставался должен; а ведь малый-то был гол как сокол". Между тем правитель канцелярии получил из Глиновецка письмо от своего приятеля, уездного лекаря, очень честного и почтенного человека. Он, между прочим, пенял ему, что прислали на следствие чиновника, который повел дело лицеприятно и, как кажется, взял с заводчика, потому что отправил через уездную почтовую контору, вероятно по неопытности, в Ухабинск шесть тысяч серебром. Оправдать, прибавлял лекарь, он никоим образом не может заводчика, но, вероятно, постарается выставить его проделки в более мягком свете, а это будет тяжкий грех, потому что бедный народ терпел от него самые страшные, невероятные утеснения. Вслед за этим письмом пришел о том же самом предмете и формальный донос на имя губернатора.

Правитель канцелярии тотчас приехал к Глыбину и передал ему все эти сведения.

— Если это окажется справедливым, его нужно будет предать суду, — прибавил правитель.

— Хотя я не должен бы просить за него, потому что он поступил бесчестно, — отвечал Глыбин, — но если это возможно, пощадите его молодость. Пускай он будет уволен от службы по прошению. В общественном мнении он уже опозорен. Может быть, это заставит его опомниться и исправит. Ведь он еще очень молод, ему двадцать семь лет, не больше.

Правитель, не давал слова, обещал, однако же, сделать все, что от него будет зависеть.

IX  ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Представьте себе хорошенький, уютный дамский кабинет, обитый голубыми обоями, с голубыми портьерами и занавесями на окнах, уставленный цветами и устланный мягким, дорогим ковром. Над диваном висит прекрасная копия с одной из мадонн Мурильо, две этажерки сверху донизу наполнены сочинениями лучших русских и иностранных писателей. В углу покойный диванчик и перед ним на круглом столе, покрытом ковровою салфеткой, фарфоровая лампа, которая ярко и весело освещает комнату. Каждая безделка, каждый уголок в этой комнате говорят вам, что в устройстве ее участвовала не пустая прихоть, но нежная внимательность человека, старающегося окружить любимое существо спокойствием и довольством. Убрать так комнату может только тот, кто в награду за свои хлопоты и заботы надеется увидеть на дорогом ему лице светлую, ласковую, благодарную улыбку, проливающую в его сердце бесконечное, глубокое счастье. Не удивляйтесь, если, введя вас в этот кабинет, я скажу вам, что вы находитесь в деревенском доме Якова Петровича Заворского. Вот и сам он, довольный, веселый, радостный, сидит на угловом диване подле жены своей, которая положила ему руку на плечо и, устремив на него любящий, ясный, как весеннее небо, взгляд, о чем-то спрашивает его. Поодаль старики, его тесть и теща, глядят на молодую чету, счастливые ее счастьем. Но на их лицах в то же время вы прочли бы и какую-то тихую, затаенную грусть. Не мудрено, хотя они теперь все вместе, но старики уже знают, что завтра, или послезавтра, или через неделю они возвратятся в свой дом одни, и та, которая веселила их старческие дни, как иногда веселят на мгновение блеснувшие лучи солнца суровый ландшафт северной природы, та, при которой они сами становились моложе, расцветая отживающим сердцем, не будет уже с ними, что не на них одних сосредоточена теперь ее привязанность, но есть уже существо, которое, может быть, стало дороже их, и дом их для нее уже не свой дом. Она сама жена, сама хозяйка. А потом и надолго придется расстаться. Молодые сбираются за границу. Возвратясь, застанут ли они стариков в живыхe Ведь старческие дни сочтены. Вот что, глядя на детей своих, думали Глыбины и что нагоняло облако грусти на их лица.

В комнату вошел человек и подал Лизе письмо.

— Ко мнеe- спросила Лиза, удивясь. — От кого бы это! рука незнакомая.

Муж, смотревший все время, пока читала, на лицо ее, как бы опасаясь, чтобы какая-нибудь грустная, тревожная весть не смутила их молодого счастья, заметил, что при последних строках письма у Лизы выступили слезы.

— Что такое, ради бога, Лизаe- с беспокойством спросил Заворский,

— Я прочту вам вслух это письмо, — тронутым голосом произнесла Лиза и прочла следующее: — "Взглянувши на подпись этого письма, вы, может быть, бросите его и не станете читать. Знакомое имя не вызовет в вас ничего, кроме глубокого презрения. Я бы и не смел писать к вам, Лизавета Павловна, если бы не знал наверное, что через два дня, а может, и через день, меня не будет в живых. Вам пишет умирающий; и вы не можете его не выслушать, вы, ангел доброты, более чем кто-нибудь способный прощать. Да! Я умираю; умираю в тесной, душной, грязной каморке на станции, окруженный чужими, равнодушными лицами, на которых я читаю только желание избавиться поскорее от больного, что им накачала на шею судьба. Поблизости нет и лекаря. Какой-то лекарь проезжал вчера и, посмотрев меня, ничего не сказал, только покачал головой. А после его отъезда мне предложили, не хочу ли я причаститься. Я собрал последний остаток сил, чтобы написать к вам. После отрешения моего от должности, убитый и опозоренный, отправился я куда глаза глядят, не имея ничего в виду, не зная, чего мне искать, чего желать, Сначала я хотел пустить себе пулю в лоб; но и на это не хватило сил. Я стал утешать себя какими-то несбыточными надеждами. Я говорил себе, что я еще способен к перерождению, могу еще сделаться честным человеком и долгими годами покаяния и труда искупить свой поступок, свое падение. Вздор! Никогда бы из меня ничего не вышло. Я бесхарактерное, слабодушное существо. Если вы своим теплым участием, своею чистою дружбой не могли восстановить меня, чего же я мог надеяться! Хорошо сделала судьба, что послала мне болезнь, которая должна свести меня в землю. Но перед смертью я хочу вымолить у вас прощение. Чего бы я не дал, о, боже мой, чтобы услышать его из уст ваших, чтоб еще раз взглянуть на вас, чтобы ваша рука закрыла мне глаза! Но я не стою этого счастья, как не стоил дружбы вашей при жизни. Храни вас господь! Да не помрачит ни одно облачко вашей жизни; да найдете вы полное, беспредельное счастье, которого вы заслуживаете! Благодарю вас за светлые мгновения, подаренные мне вашею дружбой, за ваше желание поднять меня из этой грязи, куда втолкнули меня и моя слабость, и мое нелепое воспитание. Ведь оно тоже отчасти виной моего падения, не так лиe Как ни много я виноват, но все же мне кажется, что если бы с детства повели меня иначе, я бы еще мог быть порядочным человеком. Не всех же создает бог сильными, и не все же слабые так падают. Не знаю почему — но мне верится, что вы простите меня, что вы будете заступницей моею и перед окружающими вас, которых суровый упрек я так заслужил, и перед всеми, кто захочет бросать камень осуждения в мою память. Мне верится также, что вы исполните и еще последнюю просьбу умирающего. Вот она: в уездном городе*** есть девушка, перед которою я тоже много виноват, которой существование я, может быть, навсегда отравил. Повидайтесь с ней, скажите ей слово утешения и передайте ей о моем раскаянии, попросите, чтобы и она и жених ее простили меня. Я знаю, как много значит слово утешения, сказанное вами! Прощайте, моя добрая, мой светлый гений, мой бывший, несравненный друг! Навсегда прощайте.

Владимир Пашинцев".

Лиза едва могла дочесть это письмо и глотала слезы.

— Мне жаль его, Яков, — сказала она, обратясь к мужу, спрятав на груди его свою хорошенькую головку. — Если бы не его прошедшее…

— И если бы не эта подлая среда, — отвечал Заворский с раздражительностью, ясно показывавшею, что письмо Пашинцева задело за живое и его, — которая вместо того, чтобы поддержать человека, вывести его на честный путь, сама толкает его в бездну. Если бы ухабинские женщины были похожи на тебя, Лиза, если бы благородное ухабинское общество, вместо того чтобы сплетничать, плясать и обыгрывать друг друга в карты, занималось делом и руководилось не дюжинною, пошлою моралью, он, конечно, не пал бы.

Лиза исполнила просьбу Пашинцева и виделась с Надей. Во все время отсутствия Пашинцева у ней не вырвалось ему ни одного упрека; а смерть его глубоко ее опечалила. Красота Нади начинает блекнуть, и, кажется, ей суждена та же доля, что и ее тетке, то есть остаться старой девушкой.

ПРИМЕЧАНИЯ

"Пашинцев". — Впервые: PB, 1859, ноябрь, кн. I, т. 24, с. 106–146, 429–480.

Печатается по тексту первой публикации.

Повесть написана в ссылке в Оренбурге в "минуты глубочайшего омерзения к окружающему", по словам Плещеева. В ней воспроизведены страшные нравы в "ухабинских губерниях" России, с царившими в них чинопочитанием, властью денег, пошлостью чиновничьей знати, ее паразитизмом. Не случайно "высший свет" столицы оренбургского края узнал себя и предал автора "анафеме". Зато рядовые оренбуржцы прочли повесть с большим интересом.

Герой повести "Пашинцев", которую Плещеев считал лучшим своим прозаическим произведением, — человек, не имеющий твердых убеждений и принципов, ставший жертвой "среды", ее "законов" и требований. Плещеев развенчивает Пашинцева: как ни отвратительна "заедающая среда", печальный конец героя — результат его безволия.

Плещееву очень хотелось услышать отзыв Добролюбова о повести. Как раз в начале 1860 г. вышли два томика его прозы. "Пашинцев" туда не вошел. Но в статье "Благонамеренность и деятельность" Критик выделил главное достоинство рассказов Плещеева: "Элемент общественный" проникает их постоянно и этим отличает от множества бесцветных рассказов 30 и 50-х гг.". Добролюбов положительно оценил и повесть, изображающую надуманные страдания, ничтожество практических устремлений так называемого "образованного общества", Плещеев снимает с своих персонажей ореол страдания, которым были окружены "лишние люди" в литературе, создав в "Пашинцеве" героя другого типа — учителя Мекешина, которого отличают энергия, прямота. В его уста автор вкладывает свои размышления о настоящих людях как о натурах "страстных, энергических, до истощения готовых на борьбу". (Плещеев А. Н. Повести и рассказы. СПб., 1897. Т. 2. С. 38).

С. 333. Брантом Пьер де Бурдейль (1540–1614) — французский писатель, автор мемуаров, книг из великосветской жизни; одна из них — "Жизнь галантных дам".

С. 337. "Пойду искать по свету…" — монолог Чацкого из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума" (действие 4-е, явление 14-е).

С. 342. Лукреция Флориани — главная героиня одноименного романа Ж. Санд.

С. 365. "Что ему книга последняя скажет…" — из поэмы Н. А. Некрасова "Саша".

С. 375…a la Марлинский… — Марлинский-Бестужев А. А. (1797–1837) — писатель-романист.

С. 385…хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь. — Реплика Городничего из пьесы Н. В. Гоголя "Ревизор".

С. 386. "То был гвардейский офицер…" — из стихотворения Н. А. Некрасова "Прекрасная партия".

С. 388…вроде Устиньки г. Островского… — героини комедии А. Н. Островского "Праздничный сон до обеда".

С. 391. Господин Пашинцев играет в ней роль Роберта, Карачеева — Бертрама, а я — Алисы. — Герои оперы немецкого композитора Мейербера "Роберт-Дьявол" (по пьесе Э. Скриба).

С. 397…бенедиктовские стихи… — Бенедиктов В. Г. (1807–1873) — русский поэт, его помпезные стихи были популярны среди читателей с невзыскательным вкусом.

С. 399."…о чем задумался, Алонзоe" — из драмы Е. П. Растопчиной "Дочь Дон Жуана".

"Оставь сомнения свои…" — перефразированные строки из стихотворения Н. А. Некрасова "Когда из мрака заблужденья".

С. 400. "Такие души я любил давно…" — из стихотворения М. Ю. Лермонтова "Сказка для детей".

"…ты любил ее…" — в основе слова Гамлета: "Я любил ее, как сорок тысяч братьев любить не могут…" — из трагедии В. Шекспира "Гамлет".

"Нет! Я не споря…" — из поэмы А. С. Пушкина "Цыганы".

С. 401–402…Лидин погиб через этого злодея Ножова… жаль Зинаиду… — герои романа Ф. В. Булгарина "Иван Выжигин".

С. 405. "Лобзай меня, твои лобзанья…" — из стихотворения А. С. Пушкина "В крови горит огонь желанья…".

С. 407. "Не расцвел и отцвел…" — из стихотворения А. И. Полежаева "Вечерняя заря".

"Волшебный демон, лживый, но прекрасный…" — из стихотворения А. С. Пушкина "В начале жизни помню я…",

С. 410. Легиве Жан (1807–1903) — французский поэт и драматург.

С. 414…историю любви Бельтова с Круциферской… — Герои романа А. И. Герцена "Кто виноватe"

С. 417. "Ты любишь горестно и трудно…" — из поэмы А. С. Пушкина "Цыганы".

СТАРОЕ СТАРИТСЯ, МОЛОДОЕ РАСТЕТЪ

КОМЕДІЯ ВЪ ДВУХЪ ДeЙСТВІЯХЪ

Сюжетъ заимствованъ.

ДЕЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Владиміръ Александровичъ Берестовъ; — 64 лeтъ.

Евгеній Борисовичъ Залeсовъ, — его племянникъ.

Николай Петровичъ Гардeевъ.

Надежда Дмитріевна, — жена его.

Любочка, — дочь ихъ.

Степанъ, — слуга Гардeевыхъ.

Настя, — горничная Гардeевыхъ.

Дeйствіе въ С.-Петербургe.

ДeЙСТВІЕ ПЕРВОЕ "ПОЗВОЛЬТЕ, СУДАРЫНЯ"..

Комната, выходящая въ садъ. На лeво каминъ, на право окно, Боковыя двери. Дверь въ глубинe. На лeво столъ, на право диванъ.

ЯВЛЕНІЕ 1.

ЛЮБА, потомъ ГАРДeБВЪ.

Люба. (Ставитъ цвeты въ вазу на каминъ.) Какъ я люблю цвeты! особенно, когда нарвешь ихъ сама, въ своемъ саду.

Гардeевъ. (Входя въ правую дверь.) Любочка! Любокъ!

Люба. Ахъ, папа, это ты… какъ рано поднялся.

Гардeевъ. Здравствуй, голубчикъ. (Цeлуетъ ее.) Ты видeла нынче мамашуe

Люба. Видeла, она одeвается.

Гардeевъ. Она съ тобой не говорилаe

Люба. Нeтъ. О чемъe

Гардeевъ. Такъ вообще, что она нынче въ духee

Люба. Какъ всегда.

Гардeевъ. Ну, это плохо.

Люба. Почемуe

Гардeевъ. Вотъ видишь, голубчикъ, я вчера былъ въ клубe… Тамъ новыхъ старшинъ выбирали, и меня, между прочимъ, выбрали; ну, разумeется, спрыски, — нельзя-же… поужинали, какъ водится.

Люба. И хорошій былъ ужинъe

Гардeевъ. Еще-бы! У насъ поваръ такой, какого ни въ одномъ клубe нeтъ.

Люба. А признайся, ты любишь покутить, папаe

Гардeевъ. Каюсь, голубчикъ, люблю, ужасно люблю… Кабы ты знала, какой я въ молодости былъ кутила!.. Мнe-бы только въ гусарахъ служить… Ну, разумeется, какъ женился, — я все это прекратилъ.

Люба. Ужъ будто и прекратилъe

Гардeевъ. (Смeясь.) Ну, то есть почти прекратилъ… но не въ томъ дeло, душа моя; такъ вотъ видишь-ли, мамаша мнe строго на строго наказывала, чтобъ я къ часу былъ дома.

Люба. А ты когда вернулсяe

Гардeевъ. Въ тридцать семь минутъ.

Люба. Вторагоe

Гардeевъ. Нeтъ, четвертаго.

Люба. О! Это ты называешь прекратилъe

Гардeевъ. Люба! и ты противъ меня, Брутъ ты этакій!.. Слушай-же дальше. Прошелъ я къ себe потихоньку, на цыпочкахъ, даже Степану не велeлъ идти за собой, — самъ, говорю, раздeнусь… Да какъ то неосторожно наткнулся на кушетку… И что это за глупую моду выдумали, разставлять мебель посреди комнаты, чортъ знаетъ.

Люба. Ну, и что-жьe

Гардeевъ. Ну и застучалъ, разумeется… Кушетка сдвинулась съ мeста… Въ эту самую минуту изъ мамашиной спальни раздался голосъ: "тридцать семь минутъ четвертаго, мы завтра поговоримъ".

Люба. (Смeясь.) Попался! вотъ тебя мамаша-то распечетъ теперь!

Гардeевъ. Поэтому-то я тебя и спрашиваю, въ духe-ли онаe Коли не въ духe, бeда моя.

Смeется.

Люба. Ты, кажется, однако не очень трусишьe

Гардeевъ. Это правда. Вeдь въ сущности мамаша добрeйшая женщина; но немножко, знаешь, властолюбива… Она какъ Людовикъ XIV. Вeдь тебя, надeюсь, учили въ пансіонe, кто былъ Людовикъ XIVe

Люба. Конечно.

Гардeевъ. Ну, такъ вотъ онъ всегда говорилъ: "государство — это я!" А мамаша говоритъ: "домъ — это я"! Чай, тебe тоже достается часто, дурочка, аe

Щиплетъ ее за щеку.

Люба. Нeтъ! Я ужъ знаю, что она любитъ, и никогда ей не противорeчу. Она вeдь славная мамаша.

Гардeевъ. Конечно… Но послушай, Люба, такъ какъ мы теперь одни, а это не часто случается, то я хочу поговорите съ тобой по секрету.

Люба. Я слушаю, папа.

Гардeевъ. Этотъ франтикъ, съ которымъ мы прошлымъ лeтомъ познакомились на дачe. — Нравится тебee

Люба. Нравится.

Гардeевъ. И ты за него пошла-быe

Люба. Отчего-же нeтъ.

Гардeевъ. Ну! такъ я тебe скажу, что онъ, кажется, намeренъ нынче сдeлать тебe предложеніе. По крайней мeрe, онъ намекалъ. Такъ ты хорошенько подумай объ этомъ. Я знаю, что мамаша твоя рeшила ужъ эту свадьбу, но если юноша тебe не нравится, то вeдь можно и передeлать.

Люба. Нeтъ, нeтъ, папа, очень нравится.

Гардeевъ. Ну, какъ знаешь, а то-бы я энергически воспротивился.

Люба. Успокойся, папа, тебe вовсе не нужно будетъ противиться.

Гардeевъ. Не нужноe Ну, это по мнe еще лучше… тссъ! мамаша!

ЯВЛЕНІЕ 2.

Тe-ЖЕ и НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА.

Люба. (Идя къ ней на встрeчу.) Здравствуй, мамаша.

Надежда Дмитріевна. (Цeлуя ее.) Здравствуй. Любочка.

Гардeевъ. (Женe.) Здравствуй, душа моя.

Надежда Дмитріевна. (Холодно.) Здравствуйте!

Гардeевъ. (Про себя.) Сердится! 37 минутъ четвертаго.

Надежда Дмитріевна. (Оглядывая дочь.) Что это такоеe голубое платье! Я тебe, кажется, вчера вечеромъ сказала, чтобъ ты надeла розовое.

Люба. Да мамаша, я думала…

Надежда Дмитріевна. Что ты думалаe!.

Люба. Настя мнe сказала, что голубой цвeтъ идетъ въ блондинкамъ…

Надежда Дмитріевна. Настя дура. Никакой цвeтъ не идетъ къ блондинкамъ такъ, какъ розовый.

Люба. Спроси у папы; онъ тоже…

Гардeевъ. (Живо.) Я въ этомъ не знаю толку. (Про себя.) Зачeмъ она меня путаетъe

Надежда Дмитріевна. Ступай и надeнь розовое платье.

Люба. Но, мамаша…

Надежда Дмитріевна. (Повелительно.) Я, кажется, сказала ясно.

Люба. Слушаю, мамаша. (Про себя.) Какъ она ни говори, а къ блондинкамъ идетъ лучше голубое.

Уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 3.

ГАРДeЕВЪ и НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА.

Гардeевъ. (Про себя.) "Я, кажется, сказала ясно!" — Она просто величественна… Какой жестъ! какая поза!

Надежда Дмитріевна. Теперь позвольте поговорить съ вами-съ. Выборъ старшинъ продолжался довольно долго.

Гардeевъ. Да; сперва по запискамъ, потомъ шарами баллотировали.

Надежда Дмитріевна. А потомъ ужинали.

Гардeевъ. И произносили спичи.

Надежда Дмитріевна. До половины четвертагоe

Гардeевъ. Мнe кажется, твои часы идутъ впередъ, душа моя.

Надежда Дмитріевна. Нeтъ, сударь. Вчера только былъ часовщикъ и поставилъ ихъ.

Гардeевъ. Этотъ часовщикъ всегда пьянъ, душа моя. Я двадцать разъ говорилъ, что нужно перемeнить его. Виномъ отъ него за версту…

Надежда Дмитріевна. Довольно! Вeрны или не вeрны часы мои, но я васъ прошу, чтобъ впередъ этихъ оргій не было.

Гардeевъ. Оргій! — точно дворянскій клубъ дворецъ какой нибудь Лукреціи Борджіа.

Надежда Дмитріевна. Я, кажется, сказала ясно!

Гардeевъ. Нeтъ, позволь! Ты отличная женщина; но у тебя есть наклонности къ деспотизму, — къ тиранству… Ты иногда точно какой нибудь богдыханъ: если на твоей дочери голубое платье, ты ей велишь надeть розовое, если у меня панталоны сeрые, ты мнe велишь надeть черные.

Надежда Дмитріевна. Развe все, что касается домашней жизни, не мое дeлоe

Гардeевъ. Панталоны! какая-жe эта домашняя жизнь, душа мояe Или, напримeръ; клубъ: я, конечно, не сопротивляюсь, я привыкъ къ рабству, потому что это продолжается тридцать лeтъ; но иногда ты ужъ слишкомъ далёко заходишь.

Надежда Дмитріевна. Скажите, пожалуйста, на что вы жалуетесьe Хозяйство, что-ли, дурно идетъe

Гардeевъ. На счетъ хозяйства я не говорю; напротивъ, хозяйство идетъ отлично.

Надежда Дмитріевна. Случалось-ли когда нибудь, чтобы вамъ дурно выгладили рубашкуe Бываетъ-ли у васъ не убрана комнатаe Опоздали-ли когда нибудь вамъ подать кофеe- спрашиваю я васъ.

Гардeевъ. Это все такъ… Я ни слова противъ этого… но характеръ твой…

Надежда Дмитріевна. Что-жьe я капризна, сварлива, кричу, бранюсьe

Гардeевъ. Нeтъ, совсeмъ нeтъ… но ужъ если ты забрала что нибудь въ голову, то тебя никакъ не разубeдишь.

Надежда Дмитріевна. Когда я выражаю какое-нибудь мнeніе, значитъ, считаю его справедливымъ; если-бы я отъ него отступилась, я была-бы дура.

Гардeевъ. Хорошо, хорошо; только если-бъ я поступалъ точно также, такъ у насъ такой-бы кавардакъ въ домe пошелъ, что хоть святыхъ вонъ выноси.

Надежда Дмитріевна. Кто-жь вамъ мeшаетъ, попробуйте.

Гардeевъ. Нeтъ, — слуга покорный, я не желаю пробовать… я люблю спокойствіе… споры для меня хуже всего. Вотъ ты захотeла купить домъ, Богъ знаетъ, въ какой глуши…

Надежда Дмитріевна. Что-жьe- вeдь вы пeшкомъ не ходите, лошади свои есть, — не все-ли равноe.. Я не понимаю квартиры безъ сада… этотъ домъ замeняетъ намъ дачу… Все-таки экономія.

Гардeевъ. Но каково-же eздить отсюда въ клубъ или въ театръ.

Надежда Дмитріевна. Довольно… Вы нынче, должно быть, встали съ лeвой ноги.

Звонитъ въ колокольчикъ.

ЯВЛЕНІЕ 4.

Тe-ЖЕ, НАСТЯ и СТЕПАНЪ.

Степанъ входитъ въ среднюю дверь, а Настя въ лeвую.

Надежда Дмитріевна. Поди сюда, Степанъ. (Настe.) А ты жди тамъ у дверей.

Гардeевъ. (Про себя.) Ну, развe это не Людовикъ XIV-йe

Надежда Дмитріевна. (Степану.) Зачeмъ ты трогалъ картину, которая виситъ въ столовойe она висeла прямо, — теперь покривилась.

Степанъ. Тамъ была паутина, сударыня.

Надежда Дмитріевна. Нуe

Степанъ. Такъ я снялъ ее-съ.

Надежда Дмитріевна. Скажите, пожалуйста!.. Кажется, я строго приказывала тебe не трогать картинъ!

Степанъ. Но вeдь паутина, сударыня…

Надежда Дмитріевна. Ты долженъ сникать ихъ, когда я тебe прикажу. Можетъ быть, мнe нравится паутина!.. Развe ты можешь знать мои мысли, или указывать мнe, что надо и что не надоe Смотри, чтобъ впередъ этого не было… ступай.

Степанъ. Слушаю, сударыня.

Гардeевъ. (Про себя.) Вотъ тебe урокъ, болванъ, не смeй стирать пыль.

Надежда Дмитріевна… Что вы говоритеe

Гардeевъ. Я… ничего… Отлично идетъ у тебя хозяйство.

Надежда Дмитріевна. (Настe.) Подойди. (Настя подходитъ.) Ты съ нeкоторыхъ поръ часто бeгаешь со двора.

Настя. Сестра пріeхала изъ Москвы, сударыня.

Надежда Дмитріевна. Сколько ей лeтъe

Настя. Двадцать девять-съ.

Надежда Дмитріевна. А тебee

Настя. Двадцать два-съ.

Надежда Дмитріевна. Вамъ-бы лучше жениться!

Гардeевъ. Какъe на сестрe-то женитьсяe

Надежда Дмитріевна. Чeмъ она занимается — эта сестраe (Настя молчитъ, потупившись.) Ты лучше скажи всю правду… Я не люблю, когда меня обманываютъ… а не то — можешь идти, куда хочешь.

Настя. Сударыня, я, право…

Надежда Дмитріевна. Вздоръ, вздоръ… говори, чeмъ занимаетсяe

Настя. (Сконфуженно.) Онъ полотеръ, сударыня.

Надежда Дмитріевна. Я такъ и знала.

Гардeевъ. (Про себя.) Какая удивительная проницательность!.. Отлично, отлично идетъ хозяйство!

Надежда Дмитріевна. И зачeмъ это ты вeчно надeваешь это розовое платьеe

Настя. Мнe сказали, сударыня, что такъ какъ я бeлокурая…

Надежда Дмитріевна. Ахъ, какъ глупа! — туда-же франтитъ. Розовый цвeтъ не идетъ къ блондинкамъ.

Гардeевъ. (Удивленно.) Какъ!

Надежда Дмитріевна. При томъ-же, дочь моя въ розовомъ. Ступай и надeнь сейчасъ голубое, которое я тебe подарила на прошлой недeлe.

Настя. Оно, сударыня…

Надежда Дмитріевна. Безъ объясненій! Я сказала ясно!

Настя. Слушаю, сударыня.

Уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 5.

ГАРДeЕВЪ и НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА.

Гардeевъ. Необычайно! Великолeпно! Ты мнe напоминаешь покойнаго Каратыгина. Мнe иногда кажется, что я женатъ на Римскомъ Императорe!

Надежда Дмитріевна. Смeйся, сколько угодно; а съ этими людьми иначе нельзя. (Смотритъ на часы.) Двeнадцать.

Гардeевъ. Я тебe говорю, что твои часы бeгутъ впередъ.

Надежда Дмитріевна. Какъ-бы не пріeхалъ Евгеній Борисовичъ; онъ спрашивалъ меня, буду-ли я дома нынче утромъ… а я еще въ блузe. Пойти, одeться. Если онъ пріeдетъ, прими его.

Гардeевъ. Хорошо.

Надежда Дмитріевна уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 6.

ГАРДeЕВЪ одинъ, потомъ ЗАЛeСОВЪ и БЕРЕСТОВЪ.

Гардeевъ. Не могу не удивляться административнымъ способностямъ моей жены… жаль только, что прислуга у насъ часто мeняется.

Степанъ. (Докладывая.) Евгеній Борисовичъ и съ ними еще какой-то господинъ-съ.

Гардeевъ. Какой господинъe

Степанъ. Не могу знать-съ. Они еще никогда не были… старенькій такой-съ.

Гардeевъ. Проси… Кто-бы это былъe.. А я думалъ, что онъ пріeхалъ дeлать предложеніе.

Залeсовъ. (Входитъ съ Берестовымъ. У Берестова половина лица закрыта кашне.) Позвольте мнe, Николай Петровичъ, познакомить васъ съ дядюшкой, Владиміромъ Александровичемъ, который только вчера вечеромъ пріeхалъ изъ за-границы. Я никакъ не ждалъ такого сюрприза; дядя ничего не писалъ мнe…

Гардeевъ. Ахъ, очень, очень радъ!… Милости просимъ.

Берестовъ. (Снимая кашне.) Извините, что я являюсь къ вамъ въ такомъ видe, я страдаю гриппомъ.

Гардeевъ. Не церемоньтесь, сдeлайте милость… Надeньте опять.

Берестовъ. Нeтъ, нeтъ… У васъ въ комнатe тепло… (Передаетъ кашне Залeсову, тотъ кладетъ его на кресло.) Боюсь ужасно здeшняго климата…

Гардeевъ. Да, ужъ климатъ у насъ, могу сказать… Но все таки поeздка за-границу, конечно, послужила вамъ въ пользуe

Берестовъ. О да!.. (Вынимаетъ изъ кармана бонбоньерку и глотаетъ бульдегомы.) Вотъ, питаюсь бульдегомами… мягчитъ… не прикажете-лиe

Гардeевъ. Покорнeйше благодарю. Какая прелестнeйшая у васъ бомбоньерка, старинная. Позвольте взглянуть. Я большой аматеръ до старинныхъ вещей. И что за восхитительная головка нарисована на нейe

Берестовъ. Это моя-съ.

Залeсовъ. Это дядюшка, когда ему было 28 лeтъ..

Берестовъ. Портретъ этотъ писанъ былъ по заказу моего отца и достался мнe въ наслeдство… вeдь это собственно должна-бы быть табакерка… да-съ! какъ мы мeняемся-то, аe Подите-ка, узнайте меня въ этомъ юношe.

Гардeевъ. Признаюсь.

Залeсовъ. Да вeдь вамъ 65 лeтъ, дядюшка!

Берестовъ. Я тогда носилъ усики… меня называли: le beau Вольдемаръ.

Гардeевъ. Ха, ха, ха! И вы одерживали побeды!

Берестовъ. (Оглядываясь:) Супруги вашей тутъ нeтъe

Гардeевъ. Нeтъ.

Берестовъ. (Конфиденціально.) Эта драма, которую я люблю разсказывать… молодая дeвушка, 15-ти лeтъ, Стройная, воздушная… (Вздыхаетъ.) Я любилъ ее.

Залeсовъ. Ну, заладилъ теперь.

Гардeевъ. И она тоже съ своей стороныe..

Берестовъ. О! — самой пламенной; самой страстной любовью. Я просилъ руки ея. Я былъ тогда бeдный офицеръ, и только что началъ службу… Отецъ ея меня выгналъ.

Гардeевъ. Ахъ, чортъ возьми!

Берестовъ. То есть, учтивымъ образомъ попросилъ больше не посeщать его. Я былъ въ отчаяніи. Она назначила мнe послeднее свиданіе чрезъ стараго камердинера своего отца… одного изъ тeхъ вeрныхъ, преданныхъ слугъ, которые за 25 рублей готовы надуть своего барина; Но, къ несчастію, насъ предали… Вдругъ я услышалъ на лeстницe голосъ отца… "Я погибла"! — вскричала молодая дeвушка. "Я тоже", — произнесъ вeрный слуга. Оставалось только одно… два этажа… Я не поколебался. Вольдемаръ никогда не колебался!.. Едва я успeлъ выскочить, какъ въ меня выстрeлили изъ ружья.

Гардeевъ. Ай, ай, ай!

Берестовъ. Ружье было заряжено солью…. Это больно, но не опасно.

Гардeевъ. Понимаю.

Залeсовъ. Бeдный дядюшка!.

Берестовъ. Какъ только я оправился и могъ сeсть на лошадь, я уeхалъ на Кавказъ… Отецъ, какъ я узналъ потомъ, увeрилъ дочь, что я умеръ отъ послeдствій, моей раны.

Гардeевъ. (Смeясь.) Но, къ счастью, у васъ только гриппъ.

Берестовъ. Гдe-же ваши дамыe

Залeсовъ. Если позволите, я пойду предупрежу Любовь Николаевну… она, кажется, въ саду что-то читаетъ.

Гардeевъ. Ступайте, я займу вашего дяденьку…

Залeсовъ уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 7.

ГАРДeЕВЪ и БЕРЕСТОВЪ.

Береетрвъ. Прекрасный малый! Я отвeчаю вамъ за него головой… потому что… (Закашливается.) Вотъ это всегда такъ, когда я разсказываю… но я люблю разсказывать.

Садятся оба на диванъ.

Гардeевъ. Это у васъ дурной кашель… бронхитъ… надо успокоительнаго.

Берестовъ. (Оправившись.) Я попрошу у васъ позволенія не согласиться съ вашимъ мнeніемъ… Это раздраженіе слизистыхъ оболочекъ… нужно укрeпляющее.

Гардeевъ. Вы думаетеe

Берестовъ. Бордосское вино и жирный бульонъ, — вотъ это полезно.

Гардeевъ. Это зависитъ отъ организма. У меня былъ гриппъ, и мнe очень помогъ солодковый корень.

Берестовъ. Въ такомъ случаe, у васъ былъ не гриппъ.

Гардeевъ. Прошу извиненія, гриппъ.

Берестовъ. И я тоже прошу извиненія. Не довольно кашлять для того, чтобъ имeть право сказать: у меня гриппъ; у васъ просто былъ кашель.

Гардeевъ. Ну, положимъ. Я не стану спорить,

Берестовъ. И хорошо сдeлаете. Я изучилъ этотъ вопросъ.

Гардeевъ. (Перемeняя разговоръ.) Очень сожалeю, что я не могъ поeхать за-границу съ Евгеніемъ Борисовичемъ. Я бы ранeе имeлъ удовольствіе познакомиться съ вами.

Берестовъ. Это я долженъ сожалeть…

Гардeевъ. И притомъ Пиренеи — это такая великолeпная мeстность.

Берестовъ. Я попрошу у васъ позволенія не согласиться въ вашимъ мнeніемъ.

Гардeевъ. Вы тамъ былиe

Берестовъ. Нeтъ-съ, я никогда тамъ не былъ; но я себe представляю.

Гардeевъ. Помилуйте, горы, водопады.

Берестовъ. Горы! Что такое горыe Я называю ихъ порокомъ природы. Нужно лeзть къ верху или спускаться внизъ. Это ужасно утомительно. А водопады! Грязная вода, талый снeгъ… иногда они даже причиняютъ страшный безпорядокъ.

Гардeевъ. Да; но знаете, все таки живописный пейзажъ… это пріятно.

Берестовъ. И никакихъ живописныхъ пейзажей… Швейцарія — это другое дeло. Вотъ страна! горы, водопады!

Гардeевъ. Да вeдь вы, кажется, ихъ не любитеe

Берестовъ. Яe Я нахожу ихъ безподобными въ Швейцаріи. Потому что Швейцарія — это совсeмъ не то. Какой народъ! какія коровы! какой сыръ! и Вильгельмъ Тель, геніальное произведеніе Россини! Смeйтесь, сколько хотите…

Гардeевъ. Я не смeюсь.

Берестовъ. (Вставая.) Смeйтесь, во это геніальная вещь. Не говорите мнe о вашихъ Пиринеяхъ.

Гардeевъ. (Тоже вставая.) Я не настаиваю. (Про себя.) Вотъ дурачина. (Вслухъ.) Давно вы оставили службуe

Берестовъ. Двeнадцать лeтъ… то есть скоро двeнадцать.

Гардeевъ. Я вотъ все совeтую Евгенію Борисовичу въ адвокаты идти… славная профессія, — свободная, независимая.

Берестовъ. Я попрошу у васъ позволенія не согласиться съ вашимъ мнeніемъ.

Гардeевъ. (Про себя.) Опять.

Берестовъ. Вeчно заниматься тяжбами, чужими интересами, выслушивать глупыхъ кліентовъ… видeть, какъ хнычатъ женщины, которыя хлопочатъ о разводe съ мужьями.

Гардeевъ. Да, это пожалуй, справедливо. Профессія дeйствительно не хорошая.

Берестовъ. Я попрошу у васъ позволенія не согласиться и съ этимъ.

Гардeевъ. (Удивленный.) Какъe

Берестовъ. Не хорошей профессіей называется та, гдe человeкъ не можетъ быть полезенъ своему ближнему… Но адвокатъ, честный адвокатъ, можетъ оказать значительныя услуги обществу… Примирить враждующихъ, защищать невинныхъ, отстаивать правду. Это прекраснeйшая профессія.

Гардeевъ. Значитъ, вы измeняете ваше мнeніе.

Берестовъ. Никогда-съ! Если я выразилъ какое нибудь мнeніе, значитъ, я признаю его справедливымъ; а если-бъ я отъ него отступился, я былъ-бы дуракъ.

Гардeевъ. (Про себя.) Совсeмъ, какъ жена моя.

Берестовъ. Впрочемъ, государь мой, мы можемъ быть съ вами различныхъ мнeній, но это не должно мeшать взаимному уваженію.

Гардeевъ. О! Конечно! (Про себя.) Когда придетъ жена, — они выцарапаютъ другъ другу глаза.

ЯВЛЕНІЕ 8.

Тe-ЖЕ, НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА, ЛЮБА и ЗАЛeСОВЪ.

Люба и Залeсовъ входятъ въ среднюю дверь. Надежда Дмитріевна въ боковую.

Гардeевъ. Наденька, Люба, — это дядюшка Евгенія Борисовича… только что изъ за-границы. Моя жена и дочь.

Берестовъ. Цвeтокъ и бутонъ.

Раскланивается.

Надежда Дмитріевна. Charmee… Это такъ любезно съ вашей стороны, что вы тотчасъ-же насъ посeтили.

Берестовъ. О! Madame! Я уже давно желалъ имeть удовольствіе познакомиться съ вами… Племянникъ писалъ мнe самыя восторженныя письма о всемъ вашемъ семействe… (Любочкe.) и особливо… вы догадаетесь о комъ, Mademoiselle..! (Вздыхаетъ.) Но человeкъ предполагаетъ… а гриппъ располагаетъ!

Люба и Залeсовъ отходятъ къ камину.

Надежда Дмитріевна. Мы живемъ такъ далеко — я думаю, вы устали къ намъ eхатьe

Берестовъ. О, нeтъ! Какой у васъ миленькій домикъ… и съ садомъ! Это въ Петербургe такая рeдкость.

Надежда Дмитріевна. Хоть небольшой садикъ, но все таки воздухъ чище.

Берестовъ. Что до меня, то я не понимаю квартиры безъ сада.

Надежда Дмитріевна. (Мужу.) Вотъ видишь!.. (Берестову.) Что-жё вы не садитесьe

Берестовъ. (Садясь за диванъ.) Merci, я не усталъ.

Гардeевъ. Нeтъ, по моему, мы далеконько забрались.

Берестовъ. Помилуйте, если есть свои лошади, это ровно ничего не значитъ.

Надежда Дмитріевна. (Мужу.) Вотъ видишь!

Берестовъ. (Любe.) Какое у васъ прелестное платье, mademoiselle. Розовый цвeтъ вообще- такъ идетъ къ блондинкамъ.

Надежда Дмитріевна, (мужу.) Что я говорила давеча!

Гордeевъ. (Про себя.) Покамeстъ ему везетъ.

Берестовъ. Я, можетъ быть, кажусь вамъ невeждой по части дамскихъ туалетовъ…

Надежда Дмитріевна. О! напротивъ.

Берестовъ. Какъ-бы то ни было, когда я высказываю какое нибудь мнeніе, значитъ, я считаю его справедливымъ. Если-бъ я отъ него отступился, я былъ-бы глупъ.

Надежда Дмитріевна. (Въ восхищеніи.) Совсeмъ, какъ я! совсeмъ, какъ я! (Залeсову.) Что за милый человeкъ вашъ дядюшка! (Берестову.) Но простите меня, вы eхали такую даль, и въ жару, а я не предложу вамъ ничего.

Берестовъ. Merci, merci! eсть я не хочу, но я чувствую, нeкоторую жажду.

Гардeевъ. Хотите сельтерской воды или пива… Пиво очень утоляетъ жажду.

Берестовъ. Прошу васъ извинить меня: пиво не утоляетъ. Это предразсудокъ, — думать, что оно утоляетъ.

Гардeевъ. Однако-жь я слыхалъ, что…

Надежда Дмитріевна. Ну, довольно, ты вeчно споришь.

Берестовъ. Я-бы попросилъ бульону… Вотъ это утоляетъ.

Гардeевъ. Милости просимъ въ столовую, завтракъ накрытъ.

Берестовъ. Благодарю васъ.

Подаетъ руку Надеждe Дмитріевнe, чтобы вести ее.

Надежда Дмитріевна. Я никогда не завтракаю, Я подожду васъ здeсь.

Берестовъ. (Подаетъ руку Любочки.) Mademoiselle!.. (Любочка идетъ съ нимъ; обращаясь къ Залeсову.) Что взялъ, племянникъ!.. Эхъ вы, нынeшняя молодежь! Ротозeй!

Гордeевъ, Любочка, Берестовъ уходятъ.

ЯВЛЕНІЕ 9.

НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА одна, потомъ ЗАЛeСОВЪ.

Надежда Дмитріевна. Но какой очаровательный человeкъ! И что за манеры!.. Видно сейчасъ, что долго жилъ за-границей, и что принадлежитъ къ порядочному обществу. Какъ пріятно будетъ породниться съ такимъ человeкомъ.

Залeсовъ. (Входя.) Усадивъ дядюшку кушать, я вернулся на минуточку къ вамъ. Онъ просто въ восторгe отъ васъ… Говоритъ, что вы восхитительнeйшая женщина въ мірe: вашъ умъ, ваша любезность, ваши манеры совсeмъ очаровали его.

Надежда Дмитріевна. (Довольная.) Въ самомъ дeлee А что онъ говорилъ о мужee

Залeсовъ. Онъ находитъ, что Николай Петровичъ любитъ слишкомъ спорить.,

Надежда Дмитріевна. Ну да, ну да; это правда. Какъ, однако-же, онъ умeлъ сейчасъ замeтить его недостатки. Удивительная наблюдательность… Что значитъ свeтскій человeкъ!

Залeсовъ. Я вотъ что хотeлъ сказать вамъ, Надежда Дмитріевна: для васъ уже конечно, не тайна, что я люблю Любовь Николаевну, что она ко мнe тоже расположена. Я намeревался нынче же просить у васъ руки ея, но когда объявилъ объ этомъ дядe, то онъ вызвался сдeлать это за меня самъ, и сказалъ, что всегда такъ водилось въ порядочномъ обществe. Онъ вeдь у меня престранный, пренастойчивый, и во всемъ придерживается старинной моды. Предупреждаю васъ и надeюсь, что вы позволите мнe расчитывать на ваше согласіе… (Цeлуетъ ея руку.) Ужъ не сердитесь, если онъ васъ немножко промучитъ… Онъ любитъ ужасно распространяться обо всемъ… вотъ онъ.

Надежда Дмитріевна. Будьте спокойны, все уладится, какъ нельзя лучше. Я ужъ давно смотрю на васъ, какъ на роднаго.

Залeсовъ уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 10.

НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА и БЕРЕСТОВЪ.

Берестовъ. (Подходитъ къ Надеждe Дмитріевнe и жметъ ей руку.) Вашъ поваръ дeлаетъ бульонъ мастерски.

Надежда Дмитріевна. Въ самомъ дeлee Вамъ понравилсяe

Берестовъ. Чрезвычайно… Есть нeсколько способовъ приготовлять бульонъ;- и этотъ способъ самый лучшій… Только въ Парижe у Вефура я eлъ подобный… Mais, pardon, все это для васъ нисколько не интересно. Скажите, я не безпокою васъe

Надежда Дмитріевна. Mais non, mais non, садитесь, прошу васъ.

Берестовъ. (Садясь.) Знаете-ли, что я сожалeю только объ одномъ: зачeмъ я не узналъ васъ раньшеe Я считаю напрасно погибшей всю жизнь, прожитую до встрeчи съ вами!

Надежда Дмитріевна. (Конфузясь.) Вы слишкомъ любезны.

Берестовъ. Я искренній человeкъ, — вотъ и все. Хотите-ли вы, чтобъ я сказалъ вамъ, что меня привело сюдаe

Надежда Дмитріевна. Охотно… Я не сомнeваюсь, что мы съ вами во всемъ сойдемся.

Берестовъ. Я являюсь къ вамъ въ качествe дяди… А дядя, вы знаете, часто больше, чeмъ отецъ.

Надежда Дмитріевна. О!

Берестовъ. Чтоe

Надежда Дмитріевна. Больше, чeмъ отецъ! это черезчуръ!

Берестовъ. Позвольте, сударыня; я не беру своего слова назадъ. Я нахожу, что дядю недовольно цeнятъ въ нашемъ обществe. Я могъ бы привести тысячу примeровъ преданности, самыхъ нeжныхъ попеченій… Не говоря уже о дядяхъ изъ Америки.

Надежда Дмитріевна. (Смeясь.) О!

Берестовъ. Никто никогда не слыхалъ объ отцe изъ Америки, между тeмъ какъ дядя изъ Америки…

Надежда Дмитріевна. Оставимъ Америку. Вы мнe сказали, что дядя иногда больше, чeмъ отецъ.

Берестовъ. Позвольте, сударыня… Я сказалъ часто больше, нежели отецъ.

Надежда Дмитріевна. Это почти одно и то же.

Берестовъ. Позвольте, сударыня… Иногда означаетъ отъ времени до времени, то есть рeдко, какъ исключеніе, тогда какъ означаетъ — часто. Такъ я сказалъ, что дядя часто больше отца.

Надежда Дмитріевна. Я этого не могу допустить.

Берестовъ. Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. (Про себя.) Фу! Какъ онъ надоeдаетъ своимъ "позвольте, сударыня!"

Берестовъ. Когда я что нибудь утверждаю, я дeлаю это не на-обумъ, не легкомысленно: я сначала обдумываю и готовъ доказать свои слова. Если отецъ любитъ сына, заботится о немъ, объ его воспитаніи, о его карьерe, онъ исполняетъ только; долгъ, повинуется закону. Но если дядя, который, въ сущности не обязанъ ничего дeлать для племянника, развe только подарить игрушку на Рождество или на Пасху яичко, да и того можетъ, пожалуй, не дарить, коли не захочетъ… если, говорю я, дядя усыновляетъ племянника, воспитываетъ его, опредeляетъ на службу, и все это добровольно…

Надежда Дмитріевна. Положимъ; но ксе-таки…

Берестовъ. Не прерывайте меня!.. Это благородно! великодушно! прекрасно! и потому я. имeю полное основаніе сказать, что дядя часто больше, нежели отецъ.

Надежда Дмитріевна. Почему вы не прибавите еще больше, нежели матьe

Берестовъ. Я не желаю сводить мать съ ея пьедестала!

Надежда Дмитріевна. Слава Богу, хоть это.

Берестовъ. Но, однакоже… (Берестовъ, который съ нeкотораго времени ежится, поднимаетъ воротникъ своего сюртука.) У васъ открыто окно!.. Позвольте, сударыня, — у меня еще гриппъ.

Надежда Дмитріевна. Виновата. Я не замeтила!

Берестовъ. (Идетъ и затворяетъ окно.) Я ничего такъ не боюсь, какъ сквознаго вeтру… А, у, васъ шпингалетыe.. По старой модe.

Надежда Дмитріевна. (Вставая). Это по моему удобнeе.

Берестовъ. Прошу васъ извинить меня… Новый механизмъ гораздо проще…. Хлопъ! и готово.

Надежда Дмитріевна. Этотъ новый механизмъ очень скоро портится. У меня былъ. Я велeла опять сдeлать шпингалеты.

Берестовъ. Совершенно напротивъ. Шпингалеты портятся. У меня они тоже были Я велeлъ замeнить ихъ новой системой… Впрочемъ, шпингалеты, конечно, дешевле.

Надежда Дмитріевна. Вовсе не дешевле.

Берестовъ. Позвольте, сударыня!.

Надежда Дмитріевна. Опять!

Берестову. Я испыталъ обe системы, я знаю.

Надежда Дмитріевна. И я тоже.

Берестовъ. Шпингалеты стоятъ три цeлковыхъ, а новый приборъ пятъ и даже шесть.

Надежда Дмитріевна. Совершенно напротивъ: шпингалеты стоятъ пять.

Берестовъ. Три.

Надежда Дмитріевна. Я еще вчера заплатила по счету.

Берестовъ. А племянникъ мой, у котораго я остановился, при мнe платилъ нынче утромъ.

Надежда Дмитріевна. Я покажу вамъ счетъ.

Берестовъ. Невозможно!

Надежда Дмитріевна. Когда я вамъ говорю…

Берестовъ. Желалъ-бы взглянуть этотъ счетъ.

Надежда Дмитріевна. Сейчасъ отыщу… Вы увидите, что 6 рублей.

Берестовъ. Три.

Надежда Дмитріевна. Ну, посмотримъ.

Уходитъ поспeшно влeво.

ЯВЛЕНІЕ ІІ.

БЕРЕСТОВЪ, потомъ ЗАЛeСОВЪ.

Берестовъ. Вотъ упрямая баба! Шесть рублей шпингалеты! Никогда, никогда!

Залeсовъ. (Входя.) Ну, что, дядюшкаe

Берестовъ. А! Это ты… Очень кстати. Скажи, пожалуйста. (Подводитъ его къ окну.) Что стоятъ шпингалетыe

Залeсовъ. Чтоe

Берестовъ. Вeдь три цeлковыхъe

Залeсовъ. Гдe-же Надежда Дмитріевнаe

Берестовъ. Пошла за счетомъ. Сейчасъ придетъ.

Залeсовъ. За какимъ счетомъe

Берестовъ. Не съ тобой-ли счетъ, по которому ты нынче при мнe платилъe

Залeсовъ. Да о чемъ вы мнe говоритеe

Берестовъ. О шпингалетахъ, о шпингалетахъ, о шпингалетахъ. (Ходитъ быстро по комнатe, потомъ закашливается.) Вотъ опять… Волненіе мнe положительно вредно.

Вынимаетъ бонбоньерку, глотетъ будельгомъ и оставляетъ бомбоньерку на столe.

Залeсовъ. Что-же предложенье-тоe

Берестовъ. Какоеe

Залeсовъ. Какъ какоеe Вы хотeли просить за меня руку Любы.

Берестовъ. Ахъ, чортъ возьми! Началъ было, да она заговорила про шпингалеты.

Залeсовъ. Покорнeйше благодарю!

Берестовъ. Не безпокойся; какъ только она придетъ, сейчасъ опять начну.

ЯВЛЕНІЕ 12.

Тe-ЖЕ и ГАРДeЕВЪ.

Гардeевъ. Жены нeтъ здeсьe

Берестовъ. Вотъ мужъ, — все равно. (Гардeеву.) Милостивый государь! Дядя часто болeе, нежели отецъ.

Гардeевъ. Ого!

Берестовъ. Что-съe

Гардeевъ. Я ничего-съ (Про себя.) Не нужно его сердить.

Берестовъ. А мнe показалось… (Продолжаетъ.) Милостивый государь, дядя часто болeе, нежели отецъ, и я, въ качествe дяди Евгенія, имeю честь просить у васъ для него руки вашей дочки.

Залeсовъ. (Про себя.) Очень хорошо.

Гардeевъ. Я очень благодаренъ за честь… Намъ весьма лестно… но я бы попросилъ васъ обратиться къ женe. Домашнія дeла — это по ея части… Вотъ она кстати.

ЯВЛЕНІЕ 13.

Тe-ЖЕ и НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА.

Берестовъ. (Надеждe Дмитріевнe.) Сударыня! Дядя часто…

Надежда Дмитріевна. Нашла! Извольте посмотрeть, шпингалеты — 5 рублей.

Берестовъ. Позвольте, сударыня… Это только доказываетъ, что слесарь васъ обкрадываетъ. Мы вамъ пришлемъ своего.

Гардeевъ. (Про себя.) Что у нихъ тамъ произошлоe

Надежда Дмитріевна. Мнe не нужно вашего слесаря!

Залeсовъ. (Дядe.) Предложенье-то, дядюшка!

Берестовъ. Помню, помню… Ступай вонъ,

Залeсовъ. (Надеждe Дмитріевнe.) Оставляю васъ съ дядюшкой. Ради Бога, выслушайте его снисходительно.

Надежда Дмитріевна. Для васъ, Евгеній Борисовичъ, извольте, обeщаю.

ЯВЛЕНІЕ 14.

БЕРЕСТОВЪ, НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА и ГАРДeЕВЪ.

Надежда Дмитріевна. Извольте говорить, я васъ слушаю.

Гардeевъ. (Про себя.) Это очень любопытно.

Берестовъ. Дядя, сударыня… (Съ удареніемъ.) Иногда больше, нежели отецъ; изволите замeтить, я говорю: иногда. Я дeлаю уступку… И потому, какъ дядя, я имeю честь просить для своего племянника руки Любовь Николаевны.

Надежда Дмитріевна. Мы считаемъ за честь…

Берестовъ. Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. (Про себя.) Какъe еще! (Вслухъ.) Что такое-съe

Берестовъ. Я хотeлъ только сказать, что это честь для насъ.

Надежда Дмитріевна. Для обeихъ сторонъ.

Берестовъ. Не стану говорить вамъ о характерe племянника, это мой характеръ.

Надежда Дмитріевна. (Про себя.) Къ счастію, это неправда.

Берестовъ. Я ему дарю двадцать пять тысячъ. Согласитесь, что для дяди это… По смерти моей онъ получитъ втрое.

Надежда Дмитріевна. Прошу васъ не думать, чтобъ нами руководилъ интересъ…

Берестовъ. Позвольте, сударыня.

Надежда Дмитріевна. (Вспыливъ.) Да позвольте же мнe, наконецъ, сказать слово. Вы ежеминутно повторяете: "позвольте, сударыня, позвольте, сударыня"!

Гардeевъ. Наденька!

Берестовъ. Довольно, сударыня! Теперь я не скажу ничего… (Припоминая.) Впрочемъ, нeтъ, еще одно слово… Послeднее… Надeюсь, что оно будетъ принято благосклонно. Независимо отъ двадцати пяти тысячъ, я предлагаю молодымъ квартиру у меня въ домe.

Гардeевъ. Какъe

Надежда Дмитріевна. Чтоe

Берестовъ. Со столомъ, освeщеніемъ и отопленіемъ.

Надежда Дмитріевна. Нeтъ-съ, я на это не согласна. Я приготовила имъ квартиру въ своемъ домe.

Берестовъ. Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. И желаю, чтобъ дочь моя не покидала меня.

Берестовъ. Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. (Внe себя.) Позвольте, позвольте, позвольте! Это, наконецъ, нестерпимо! Говорите какъ нибудь иначе!

Проходитъ мимо Берестова въ негодованіи.

Гардeевъ. Наденька, душа моя, полно!

Берестовъ. Спокойствіе… Прежде всего спокойствіе! Зачeмъ горячитьсяe Будемъ разсуждать хладнокровно. Если дочь ваша уeдетъ, вамъ останется мужъ.

Надежда Дмитріевна. Скажите, пожалуйста!… Мужъ!

Берестовъ. Все таки, это кто нибудь!

Гардeевъ. (Про себя.) Покорнeйше благодаримъ.

Берестовъ. Тогда какъ я совершенно одинъ. У меня только и есть родни, что племянникъ. И вы, конечно, не удивитесь, что я непремeнно хочу, чтобъ онъ оставался при мнe.

Надежда Дмитріевна. Вы хотите, вы хотите!… а если я не хочуe

Берестовъ. По, однако-жъ…

Надежда Дмитріевна. Никогда!

Берестовъ. Позвольте, сударыня!

Надежда Дмитріевна. Не позволю, сударь! Не позволю, не позволю! — Да или нeтъ, выбирайте.

Берестовъ. Довольно! (Надeваетъ свой кашне.) Я еще могу иногда уступить кротости, добротe, граціи, — но насилію, деспотизму — никогда!.. На этихъ условіяхъ я вамъ не отдаю моего племянника.

Надежда Дмитріевна. Что-жь! постараемся обойтись безъ него.

Гардeевъ. (Берестову, который беретъ свою шляпу.) Какъ! Вы уeзжаетеe

Берестовъ. Да-съ, къ сожалeнію, уeзжаю.

Надежда Дмитріевна. Какъ вамъ угодно.

Берестовъ. (Раскланиваясъ съ Надеждой Дмитріевной.) Прошу васъ принять, сударыня, увeреніе въ совершенномъ моемъ почтеніи. (Гардeеву.) Имeю честь кланяться.

Уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 15.

Тe-ЖЕ, безъ БЕРЕСТОВА.

Надежда Дмитріевна. Наконецъ-то уeхалъ; совсeмъ измучилъ.

Гардeевъ. Ты ужъ съ нимъ очень круто, душа моя.

Надежда Дмитріевна. Онъ способенъ вывесть изъ терпeнія ангела.

Гардeевъ. Бeдная молодежь-то чeмъ виноватаe Они такъ влюблены другъ въ друга!

Надежда Дмитріевна. Утeшатся!.. Чтобъ я породнилась съ такимъ господиномъe- никогда. Онъ совсeмъ разстроитъ мои нервы… "Позвольте, сударыня! Позвольте, сударыня!" — мумія старая!

Уходитъ разсерженная.

Гардeевъ. (Одинъ.) Такъ я и зналъ, что они сцeпятся… Что мнe теперь дeлать съ Любочкойe

ЯВЛЕНІЕ 16.

ГАРДeЕВЪ и ЗАЛeСОВЪ.

За лeсовъ. Ну, чтоe Гдe-же дядяe

Гардeевъ. Тютю! Уeхалъ!

Залeсовъ. Какъe кудаe

Гардeевъ! (Жметъ ему руку). Свадьба лопнула, другъ мой! Мужайтесь.

Залeсовъ. Вы шутитеe Это невозможно!

Гардeевъ. Вашъ дядя и моя жена не сошлись характерами… Стычка между ними произошла, горячая.

Залeсовъ. Изъ за чегоe

Гардeевъ. Такъ… Изъ за вашей будущей резиденціи, изъ за шпингалетовъ, чортъ знаетъ, изъ за чего еще.

Залeсовъ. Нeтъ, этого не будетъ! Я ихъ уломаю.

Гардeевъ. Ничто не поможетъ. Жена не хочетъ и слышать о родствe съ такимъ человeкомъ, какъ вашъ дядя… Онъ тоже уeхалъ взбeшенный.

Залeсовъ. Послушайте… Если они не согласятся… я… я… не знаю, на что рeшусь… Я увезу Любовь Николаевну!

Гардeевъ. Что ты, что ты… Опомнись, братецъ!

Залeсовъ. Увезу, увезу… Ни на что не посмотрю.

Гардeевъ. Ей Богуe

Залeсовъ. Клянусь вамъ!

Гардeевъ. Зачeмъ-же ты, братецъ, мнe.-то, отцу, говоришь объ этомъe.. Ну, увози тамъ себe, только, чтобъ я не зналъ.

Залeоовъ. (Крeпко жметъ ему руку.) Николай Петровичъ, — у васъ доброе, благородное сердце! Вы не способны быть деспотомъ, какъ другіе.

Гардeевъ. Это такъ, братецъ, не способенъ. А знаешь что, Евгеній Борисовичъ, ты все таки лучше, прежде чeмъ увозить-то Любу, съeздилъ-бы къ дядюшкe… авось передумаетъ… уговори его, чтобъ онъ извинился передъ женой… Она покорность ужасно какъ любитъ.

Залeсовъ. eду и привезу его!

Гардeевъ. Отлично! Давай Богъ успeха… (Залeсовъ уходитъ.) Люблю эту молодежь, — кипятокъ! Я самъ точно такой-же былъ до женитьбы!.. Ужасно эта женитьба портитъ людей.

Уходитъ, напeвая;

"Свадьба мнe милeй всего!"

ДeЙСТВІЕ ВТОРОЕ. "ДeЛО ДАВНО МИНУВШИХЪ ДНЕЙ"

ЯВЛЕНІЕ 1.

НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА и потомъ ГАРДeЕВЪ.

Надежда Дмитріевна. (Входя и садясь на диванъ.) До сихъ поръ не могу успокоиться! (Нюхаетъ спиртъ.) Любочка бeдная плачетъ, Николай Петровичъ ходитъ, какъ мокрая курица… что-жь мнe дeлать, наконецъ! Конечно, мнe и самой жаль Любу; но не могу-же я уступить этому несносному старику. Онъ, пожалуй, И ее станетъ также тиранить. (Увидавъ на столe забытую Берестовымъ бонбоньерку.) Что это такоеe.. (Беретъ и, посмотрeвъ, вскрикиваетъ.) Боже мой! Этотъ портретъ!.. Откуда онъ взялсяe Это Вольдемаръ! Да! Это онъ!..

Гардeевъ. (Входя.) Какой Вольдемаръe

Надежда Дмитріевна. (Сконфуженно.) я не говорила Вольдемаръ… Я сказала, какая хорошенькая табакерочка.

Гардeевъ. Нeтъ, я очень хорошо слышалъ…

Надежда Дмитріевна. Скажи мнe, чья эта вещицаe

Гардeевъ. Это… моя…

Надежда Дмитріевна. Твояe

Гардeевъ. Да, я собираю коллекцію миніатюръ. Ты знаешь, я охотникъ до старинныхъ вещей. Я купилъ ее недавно на аукціонe…

Надежда. Дмитріевна. Какая странная случайность!

Гардeевъ. Какаяe J

Надежда Дмитріевна. Ты не знаешь, какое удовольствіе ты мнe сдeлалъ… Эта головка напоминаетъ мнe много, много.

Гардeевъ. Что-же такое именноe

Надежда Дмитріевна. Ты этого не можешь понять!.. Воспоминанія дeтства, и сладостныя и горькія въ то же время!.. Уйди, другъ мой, я хочу остаться одна. Мнe нужно сосредоточиться…

Задумывается.

Гардeевъ. (Про себя.) Нeтъ! Я понимаю!.. Я все понимаю! эта воздушная стройная дeвушка, о которой разсказывалъ старикъ, была она!.. такъ это изъ за нея онъ въ окно-то скакнулъe- прекрасно! Хорошо, что убрался отсюда… Хоть это было очень давно и между ними ничего такого не происходило, но все таки лучше подальше отъ соблазну, лучше что убрался. Пускай она считаетъ его умершимъ!.. А какъ Евгеній его уговоритъ, да привезетъe Скверно!

Уходитъ.

ЯВЛЕНІЕ 2.

НАДЕЖДА ДМИТРІЕВНА одна, потомъ БЕРЕСТОВЪ.

Надежда Дмитріевна. Вотъ онъ, съ его блeднымъ, интереснымъ лицемъ, съ маленькими у силами… Благородный молодой человeкe! онъ не испугался выскочить изъ окна, онъ погибъ жертвой своей преданности! своей любви… бeдный, бeдный другъ!

Цeлуетъ портретъ.

Берестовъ. (Входя въ среднюю дверь и не замeчая Надежды Дмитріевны.) Поклялся, что не пріeду, а все таки пріeхалъ. Какая досада! должно быть, здeсь оставилъ бонбоньерку… Я просто буду въ отчаяніи, если она пропадетъ! отцовская! (Увидавъ Надежду Дмитріевну.) Ахъ! какъ это непріятно, — мой врагъ! (Вслухъ.) Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. Это опять вы… съ вашимъ "позвольте, сударыня".

Берестовъ. Да-съ, я забылъ… (Хочетъ взять у ней изъ рукъ бонбоньерку.) Покорно васъ благодарю.

Надежда Дмитріевна. Что это значитъe Это бонбоньерка моего мужа.

Берестовъ. Моя-съ.

Надежда Дмитріевна. Нeтъ ужъ, всe, сударь, въ свой чередъ.

Берестовъ. Я вамъ говорю, что это моя. Она съ моимъ портретомъ.

Надежда Дмитріевна. Съ вашимъe!.. Ха, ха, ха! Это милоe Взгляните на себя въ зеркало.

Берестовъ. Да вeдь мнe было тогда 28 лeтъ… я носилъ усики…

Надежда Дмитріевна. (Про себя, смотря на него.) Онъe- не можетъ быть!

Берестовъ. Что съ ней такоеe

Надежда: Дмитріевна. Да развe ваша фамилія не Залeсовъe развe вы не дядя Евгенія Борисовичаe

Берестовъ. Дядя, но только со стороны матери… Какъe- онъ представилъ меня вамъ и не сказалъ даже моей фамиліиe.. Влюбленные, впрочемъ, всегда разсeяны. Но, стало быть, онъ и прежде не называлъ меня вамъ и, вeроятно, даже не говорилъ обо мнe, — вотъ это неблагодарно съ его стороны.

Надежда Дмитріевна. (Въ волненіи.) Нeтъ, нeтъ… онъ часто говорилъ о васъ, но всегда называлъ васъ просто дядя Владиміръ Александровичъ… И я думала, что вы тоже Залeсовъ.

Берестовъ. Я Берестовъ.

Надежда Дмитріевна. Можетъ-ли это бытьe.. Я не вeрю,

Берестовъ. Но позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. Отвeчайте, отвeчайте сейчасъ, что было въ ночь на 23-е августаe

Берестовъ. О какой именно ночи вы говоритеe… О той, когда я выскочилъ въ окноe

Надежда Дмитріевна. Услышавъ голосъ папаши, который входилъ по лeстницe.

Берестовъ. (Удавленный.) Папаши!

Надежда Дмитріевна. (Восторженно.) Вольдемаръ!

Берестовъ. Надина!

Бросаются другъ къ другу въ объятія.

Надежда Дмитріевна. Это выe Боже! Но выстрeлъ изъ ружьяe Я думала, что васъ убили.

Берестовъ. (По секрету.) Нeтъ, только посолили!

Надежда Дмитріевна. Дайте мнe посмотрeть на васъ, Вольдемаръ.

Берестовъ. И мнe на васъ, Дина!

Берутъ другъ друга за руки и любуются одинъ другимъ.

Надежда Дмитріевна. (Про себя.) Какъ онъ возмужалъ.

Берестовъ. (Про себя.) Какъ, однако-жь, она разбухла! и когда я подумаю, что я выскочилъ въ окно изъ за этой толстой барыни!

Надежда Дмитріевна. Но что-же было съ вамиe гдe вы странствовалиe

Берестовъ. Сперва на Кавказe, потомъ вышелъ въ отставку, жилъ за-границей.

Надежда Дмитріевна. И остались холостякомъe

Берестовъ. Совершеннeйшимъ.

Надежда Дмитріевна. Вы не хотeли отдать вашего сердца другой!.. Это благородно. Merci.

Жметъ ему руку.

Берестовъ. Не за что… (Про себя.) Растолстeла, а все такая-же романическая!

Надежда Дмитріевна. Я часто, часто думала о васъ… Въ первое время, когда бывало произносили ваше имя, я плакала, краснeла.

Берестовъ. И у меня тоже при имени Надины сильно стучало сердце. (Естественно.) Какъ это все глупо-то, Господи!

Надежда Дмитріевна. Что-оe

Берестовъ. То есть, я хочу сказать, какъ мы слабы были.

Надежда Дмитріевна. (Интимно, взявъ его подъ руку.) Помните, вечеръ у губернатораe

Берестовъ. Еще-бы не помнить!

Надежда Дмитріевна. Когда я вошла въ гостиную, вы сидeли за фортепіано и пeли.

Берестовъ. Тогда я пeлъ, теперь кашляю.

Надежда Дмитріевна. Какой у васъ былъ очаровательный голосъ!

Берестовъ. Что было, того ужъ нeтъ.

Надежда Дмитріевна. Я помню, вы пeли "Талисманъ".

Берестовъ. Поетъ:

"Отъ измeны, отъ забвенья,

"Отъ сердечныхъ новыхъ ранъ,

"Отъ… (Забываетъ слова и доканчиваетъ годовомъ.)

"Сохранитъ мой талисманъ"!

Нынче ужъ такихъ романсовъ композиторы не пишутъ. Вкусъ, поэзія — все это пропало!

Надежда Дмитріевна. Это былъ вашъ тріумфъ. На мнe было бeлое платье и на головe розы.

Берестовъ. Бeлыя розы; я ихъ какъ теперь вижу.

Надежда Дмитріевна. (Въ восторгъ.) Онъ помнитъ.

Берестовъ. Мнe помнится даже, что я васъ поцeловалъ… въ угловой комнатe, когда вы пришли туда поправить передъ трюмо прическу…

Надежда Дмитріевна (Живо.) Нeтъ, этого не было.

Берестовъ. Тогда я не говорилъ: "позвольте, сударыня…" а шелъ прямо!.. Преграды для меня не существовали.

Надежда Дмитріевна. (Смeясь.) Какой вы были шалунъ.

Берестовъ. Но согласитесь, что тогдашняя молодежь была любезнeе нынeшней.

Надежда Дмитріевна. О, конечно! какое сравненіе! Нынeшніе — накрахмаленные, солидные, скучные… не танцуютъ, а прохаживаются.

Берестовъ. У нихъ точно собачья старость!.. Жизни, души, огня нeтъ! Какъ мы-то отплясывали… мазурку бывало.

Надежда Дмитріевна. Вы въ особенности… Но Дольше всего я любила, когда вы дeлали solo въ пятой фигурe, — это было даже трогательно.

Берестовъ. Вeдь мы па дeлали… а теперь что! У васъ balance выходило прелестно, и потомъ эти jetes battus. Съ васъ рисовать надо было!.. какая ножка у васъ была крошечная! Я думаю, теперь все забыли!

Надежда Дмитріевна. (Смeясь.) Не совсeмъ. Смотрите, такъ-лиe..

Начинаетъ танцевать, Берестовъ подпeваетъ.

Берестовъ. (Про себя.) Ничего, ножки-то еще не дурны.

Надежда Дмитріевна. Вольдемаръe

Берестовъ. Надина!

Надежда Дмитріевна. А что, если-бъ я вышла, за васъ, были-бы мы счастливыe

Берестовъ. (Нерeшительно.) Гмъ!

Надежда Дмитріевна. Откровенно — положа руку на сердцеe

Берестовъ. Откровенноe Пожалуй, мы-бы не сошлись характерами.

Надежда Дмитріевна. Это правда. Вы очень упрямы.

Берестовъ. А вы-тоe еще хуже.

Надежда Дмитріевна. У меня сильная воля.

Берестовъ. Которая стоитъ двухъ! у меня такая-же. Представьте-же себe, что-бы это было: четыре воли въ супружествee Мы-бы тарелками другъ въ друга швыряли.

Надежда Дмитріевна. Да. Пожалуй, мы не созданы другъ для друга.

Берестовъ. Я тоже думаю.

Надежда Дмитріевна. Но теперь намъ остается дружба.

Берестовъ. Искренняя дружба, съ маленькимъ уголочкомъ въ сердцe для вспоминанія, что никогда не мeшаетъ… Я буду часто видeться съ вами… Мы будемъ вспоминать о губернаторскомъ балe.

Надежда Дмитріевна. Съ условіемъ: не говорите вы больше "позвольте, сударыня", "у меня гриппъ".

Берестовъ. (Забывшись.) Позвольте…

Надежда Джитріевна. Ну вотъ опять…

Берестовъ. Обeщаюсь! клянусь!

Беретъ ее за руку.

ЯВЛЕНІЕ ПОСЛeДНЕЕ.

Тe-ЖЕ и ЗАЛeСОВЪ, потомъ ГАРДeЕВЪ и ЛЮБА.

Залeсовъ. (Увидавъ дядю.) Вотъ онъ, — а я его ищу по всему городу.

Гардeевъ. (Входя съ Любой.) Не плакать, будь тверда… авось удастся… (Увидавъ Берестова.) Видишь, онъ воротился!

Берестовъ. Ну, друзья, все улажено.

Гардeевъ, Люба и Залeсовъ. Какъe!

Надежда Дмитріевна. Да, мы согласились.

Гардeевъ. Неужелиe (Про себя.) Узнали-ли они другъ другаe

Надежда Дмитріевна. Черезъ двe недeли свадьба — и вы будете жить у вашего дядюшки… а я буду eздить къ вамъ всякій день.

Берестовъ. Нeтъ, я не согласенъ.

Надежда Дмитріевна. (Идетъ къ нему.) Я такъ хочу.

Берестовъ. А я не хочу. Я хочу, чтобъ молодые жили здeсь у родителей.

Люба (Про себя.) Они опять поссорятся!.. (Вслухъ.) Это можно примирить.

Надежда Дмитріевна. Какъe

Люба. Пускай дядюшка… (Опомнившись.) Пускай Владиміръ Александровичъ поселится у васъ…

Гардeевъ, (Живо.) Нeтъ, нeтъ, нeтъ.

Надежда Дмитріевна. Это невозможно.

Берестовъ. Невозможно, ни подъ какимъ видомъ.

Люба. Такъ вотъ какъ: полгода мы будемъ гостить у васъ, а полгода вы у насъ.

Берестовъ. Это пожалуй.

Надежда Дмитріевна. На это и я согласна.

Берестовъ. Я зналъ, что все устроится,

Гардeевъ. А все таки, это меня безпокоитъ!

Берестовъ. (Гардeеву.) А вы знаете, та молоденькая дeвушка, изъ-за которой я выскочилъ въ окно…

Гардeевъ. Нуe

Берестовъ. Я ее нашелъ. Это жена ваша.

Гардeевъ. (Про себя.) Узнали другъ друга.

Берестовъ. Потолстeла немножко!

Гардeевъ. Я надeюсь, милостивый государь, что вы, какъ благородный человeкъ…

Берестовъ. Да вы взгляните на насъ! (Показывая на Надежду Дмитріевну.) 52 года! (На себя.) 64! Двоимъ-то намъ 116 лeтъ! Шутка-ли!

Гардeевъ. И то правда! (Про себя.) Какой я, въ самомъ дeлe, дуракъ!

Берестовъ. Да, батюшка! Старое старится — (Показывая на Любу и Залeсова.) Молодое растетъ и цвeтетъ.

Степанъ. (Входя.) Кушать готово.

Надежда Дмитріевна. (Берестову.) Вы извольте оставаться, я васъ не пущу.

Берестовъ. Позвольте, сударыня…

Надежда Дмитріевна. Опятьe

Берестовъ. Предложить вамъ руку.

Ведетъ ее къ столу.

Content

Плещеев Алексей Николаевич Стихотворения и проза

НОЧНЫЕ ДУМЫ

СТАРИК ЗА ФОРТЕПЬЯНО

ЧЕЛНОК

МОГИЛА

М. П. Я-Й>

NOTTURNO

ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

После грома, после бури,

ДУМА

НА ПАМЯТЬ

НА ЗОВ ДРУЗЕЙ

NOTTURNO

СТРАННИК

ЕЕ МНЕ ЖАЛЬ

Снова я, раздумья полный,

ПЕСНЯ

ПЕСНЯ

ЛЮБОВЬ ПЕВЦА

БАЛ

Когда я в зале многолюдном,

ГИДАЛЬГО

ЭЛЕГИЯ

СОН

ПОЭТУ

ПРОСТИ

ПЕВИЦЕ

Страдал он в жизни много, много,

Вперед! без страха и сомненья

НАПЕВ

ОТВЕТ

* * *

ЗВУКИ

* * *

ВСТРЕЧА

По чувствам братья мы с тобой,

Когда увижу я нежданно погребенье

Как испанская мушка, тоска

НОВЫЙ ГОД

Еще один великий голос смолк,

ПРИ ПОСЫЛКЕ РАФАЭЛЕВОЙ МАДОННЫ

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

ВЕСНА

ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ ГАЗЕТ

С…….У

В СТЕПИ

РАЗДУМЬЕ

Не говорите, что напрасно,

О, если б знали вы, друзья моей весны,

ЛИСТОК ИЗ ДНЕВНИКА

Когда твой кроткий, ясный взор

Есть дни: ни злоба, ни любовь,

ЗИМНЕЕ КАТАНЬЕ

С. Ф. ДУРОВУ

Тобой лишь ясны дни мои,

МОЛИТВА

Ты мне мила, пора заката!

О нет, не всякому дано

Он шел безропотно тернистою дорогой,

ПОСВЯЩЕНИЕ

БЫЛОЕ

ПТИЧКА

Ты хочешь песен, — не пою

СЕРДЦУ

ЦВЕТОК

ПЕСНЯ

Много злых и глупых шуток,

Дети века все больные, -

Когда мне встретится истерзанный борьбою,

МОЙ ЗНАКОМЫЙ

Что за детская головка,

СТРАННИК

Знакомые звуки, чудесные звуки!

МОИ САДИК

Ты помнишь: поникшие ивы

Когда возвратился я в город родной

В надежде славы и добра

СЧАСТЛИВЕЦ

Трудились бедные вы, отдыху не зная,

ОПУСТЕВШИЙ ДОМ

ПРИЗРАКИ

ЛУННОЙ НОЧЬЮ

Пью за славного артиста,

Если в час, когда зажгутся звезды

Я у матушки выросла в холе

НА УЛИЦЕ

Нет отдыха, мой друг, на жизненном пути.

Скучная картина!

ДЕКАБРИСТ

ОБЛАКА

НИЩИЕ

Перед ветхою избенкой

ВЕСНА

БОЛЬНОЙ

ДЕТИ

Друзья свободного искусства

ПАМЯТИ К. С. АКСАКОВА

Нет! лучше гибель без возврата,

Блажен не ведавший труда,

ПОЭТУ

Завидно мне смотреть на мудрецов,

НОВЫЙ ГОД

О, не забудь, что ты должник

МОЛЬБА

На сердце злоба накипела

Природа-мать! К тебе иду

ОТЧИЗНА

ОНА И ОН

ДВЕ ДОРОГИ

РОДНОЕ

СОВЕТЫ МУДРЕЦОВ

В ЛЕСУ

НОЧЬЮ

Всю-то, всю мою дорожку

К ЮНОСТИ

ЛЖЕУЧИТЕЛЯМ

ЛЕТНИЕ ПЕСНИ

Зачем при звуках этих песен,

В суде он слушал приговор -

УМИРАЮЩИЙ

ВЕСНА

ИПОХОНДРИЯ

ОСЕНЬ

ТУЧИ

Что год, то новая утрата, -

Честные люди, дорогой тернистою

Если хочешь ты, чтоб мирно

Смотрю на нее и любуюсь:

ГОСТИ

ПАМЯТИ Е. А. ПЛЕЩЕЕВОЙ

APOSTATEN-MARSCH

Быстро тают снега, побежали ручьи,

СЛАВЯНСКИМ ГОСТЯМ

Где ты, пора веселых встреч, -

Когда тебе молчанием суровым

Жаль мне тех, чья гибнет сила

ОБЛАКА

СТАРИКИ

Тяжелая, мучительная дума

СЛОВА ДЛЯ МУЗЫКИ

ОЖИДАНИЕ

Он в белом гробике своем

Блаженны вы, кому дано

ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ

ТОСТЫ

ВЕСНА

ДЕТСТВО

ЗИМНИЙ ВЕЧЕР

В БУРЮ

ИЗ ЖИЗНИ

МОГИЛА ТРУЖЕНИКА

Нет мне от лютого горя покоя,

Теплый день весенний.

НА БЕРЕГУ

НОЧЬЮ

ВОСПОМИНАНИЕ

ЗАВТРА

НА ДАЧЕ

СТАРИК

Я тихо шел по улице безлюдной

НЕНАСТЬЕ

Расстался я с обманчивыми снами

БАБУШКА И ВНУЧЕК

Тебе обязан я спасеньем

ПАМЯТИ ПУШКИНА

Огни погасли в доме,

ПЕСНЯ ИЗГНАННИКА

Бурлила мутная река,

Без надежд и ожиданий

ИЗ СТАРЫХ ПЕСЕН

Ты жаждал правды, жаждал света,

ПАМЯТИ Н. А. НЕКРАСОВА

БЫЛОЕ

ПОСЛЕДНЯЯ СЕРЕДА

27-го СЕНТЯБРЯ 1883 г.

1-е ЯНВАРЯ 1884 г.

Как часто образ дорогой

К ПОРТРЕТУ ПЕВИЦЫ

НА ЗАКАТЕ

В АЛЬБОМ АНТОНУ РУБИНШТЕЙНУ

ЕЛКА

НА ПОХОРОНАХ ВСЕВОЛОДА ГАРШИНА

АНТОНУ ПАВЛОВИЧУ ЧЕХОВУ

(Посв<ящается> П. И. Вейнбергу)

Кто ты, красавица, с цветами полевыми

Это пламенное солнце,

Как в дни ненастья солнца луч,

УПРЕК

ПРИМЕЧАНИЯ

Житейские сцены

Дружеские советы

Пашинцев

СТАРОЕ СТАРИТСЯ, МОЛОДОЕ РАСТЕТЪ