Две невесты Петра II

Отечественная история.

М. БРЭ, 1996, т. 2

ОЛГОРУКОВ Иван Алексеевич (1708, Варшава — 8.11.1739, Новгород), фаворит императора Петра II, светлейший князь (1729). Из рода Долгоруковых, старший сын А. Г. Долгорукова. Долгое время жил в Варшаве у деда — Г. Ф. Долгорукова, затем у дяди — С. Г. Долгорукова. В 1723 приехал в Россию. С 1725 гоф-юнкер великого князя Петра Алексеевича (будущего императора Петра II). С июля 1727 камергер. В 1727 оказался замешанным в деле П. А. Толстого и А. М. Девиера, за что отправлен А. Д. Меншиковым поручиком в армейский полк. После восшествия на престол императора Петра II возвращён ко двору. Между императором Петром II и Д. установились дружеские отношения, используя которые Д. способствовал разрыву Петра II с Меншиковым. С февраля 1728 обер-камергер и майор гвардии. Отличался высокомерием, имел репутацию гуляки и ловеласа, вовлекал Петра II в кутежи; способствовал его обручению со своей сестрой Екатериной. Во время болезни Петра II (январь 1730) подделал его подпись на подложном завещании, составленном отцом и дядьями; однако склонить Петра II к передаче престола сестре Д. отказался. С воцарением Анны Ивановны 9 апреля сослан в Касимовский уезд Воронежской губернии. По манифесту 12.6.1730 вместе с отцом сослан в Берёзов. В 1737 в Петербург поступил донос тобольского подьячего О. Тишина о «непорядочных» поступках Долгоруковых, которые якобы «говорили важные злодейственные непристойные слова» об императрице Анне Ивановне и Э. И. Бироне. В 1738 начато следствие. Д. вывезен в Тобольск, затем в Шлиссельбург. На допросах под пытками рассказал о подложном завещании и роли в его составлении своих родственников. По обвинению в государственной измене Д. вместе с С. Г., И. Г. и В. Л. Долгоруковыми казнён (четвертован).

Супруга Д. — Наталья Борисовна Д. (17.1.1714 — 3.7.1771) — дочь Б. П. Шереметева. В конце 1729 обручена с Д. Когда начались гонения на Долгоруковых, она отвергла советы родственников отказаться от брака; свадьба состоялась 6.4.1730. 9 апреля сослана вместе с Д. После казни мужа (1739) получила разрешение жить у брата — П. Б. Шереметева, в октябре 1740 прибыла в Москву. В 1758 уехала в Киев и постриглась в монахини Киево-Флоровского монастыря (в сентябре) с именем Нектарии. В январе 1767 написала «Своеручные записки...», которые охватывали период её жизни до приезда в Берёзов.

Часть первая

ДОЧЬ СВЕТЛЕЙШЕГО КНЯЗЯ

Глава 1

Он рождён был в натуре, ко всякой добродетели

склонной, хотя в роскоши и жил, яко человек,

только никому зла не сделал и никого ничем

не обидел, разве что нечаянно.

Записки Н. Б. Долгорукой

оссия воевала. 1708 год был для неё самым тяжёлым. Разделавшись с датчанами, поляками и саксонцами, Карл XII тайно готовил вторжение в Московию, не сомневаясь в том, что этот поход будет кратким и победоносным. «Нигде не может быть заключён мир выгоднее и надёжнее, как только в самой Москве», — говорилось в тайной записке премьер-министра Швеции Пилере Карлу XII.

Овеянная славой многочисленных побед шведская армия, по их представлению, должна была совершить лёгкую прогулку и разделаться с русскими с таким же успехом, как с датчанами, поляками и саксонцами. «Шведская армия к 1708 году приобрела такую славу, что никто не сомневался, что победители датского, польского и шлезвигского противника вскоре победят Москву, тем более что король к своей главной армии решил присоединить и ту армию, которая стояла в Лифляндии. Все считали поход таким выгодным, что каждый, кто только имел искру честолюбия, хотел принять в нём участие, полагая, что теперь настал удачный момент получить почести и богатства. Король назначил генерала Акселя Спарра московским губернатором», — так писал шведский офицер Вейе.

Карл XII собрал армию такой силы, которую ещё ни один из его предков не выводил на поле брани. Победой в Московии король думал компенсировать все убытки, понесённые в этой войне с русскими.

Пётр и его приближённые были озабочены и лихорадочно искали пути к миру. Однако все попытки к перемирию с Карлом XII успеха не имели. Тогда Пётр отдал приказ о срочных мерах по защите Отечества. На западных границах и в столице России начали строить оборонительные сооружения. Грозным указом повелевалось срочно отремонтировать стены Кремля и Китай-города, расположить на них пушки. Ремонтные работы велись и на Земляном валу. Английский посол Чарльз Витворт, лично наблюдавший за этими работами, доносил в Лондон: «Укрепления вокруг Москвы возводятся с прежним усердием, но, так как они возводятся в морозы, сам старший их инженер опасается, как бы большая часть не обрушилась при оттепели, обыкновенно наступающей здесь в начале апреля. Когда работы будут окончены, верхи снабжены будут сильной артиллерией разного калибра; на валах и бастионах предположено поставить около двух тысяч орудий... Несколько сот чугунных орудий и мортир недавно привезено ещё из Сибири».

Карл XII родился в 1682 году. Французский граф Гюнскар дал ему такую характеристику:

«Король шведский высокого роста, выше меня почти па голову. Он очень красив, с прекрасными глазами, хорошим цветом овального лица, немного пришепётывает. Носит небольшой парик с волосами, сзади связанными в кошельке. Он носит подгалстучник, очень узкое полукафтанье из гладкого сукна с рукавами узкими, как у наших камзолов, поверх полукафтанья небольшую портупею со шпагой необычайной длины и ширины, башмаки почти плоские, что составляет одеяние довольно странное для государя его возраста».

А вот как писал о Карле XII английский посол Степней:

«Это высокого роста, хорошо сложенный государь, но довольно неряшливый. Манеры его грубее, чем можно было ожидать.

Для государя всегда имеется наготове осёдланный конь. Карл вскакивает на него и несётся впереди один, не дожидаясь, пока кто-нибудь успеет последовать за ним. Он иногда делает в день по десяти—двенадцати немецких миль, что равняется сорока восьми—пятидесяти английским, и это даже зимой, бывает весь покрыт грязью, словно почтальон. Одежда его голубого цвета с жёлтыми медными пуговицами, полы полукафтанья отвёрнуты спереди и сзади, открывая камзол и кожаные штаны, часто очень сальные. Он носит чёрный креп вместо галстука, но ворот его сюртука застегнут так высоко, что из-под него всё равно ничего не видно.

Рубашка и рукава обыкновенно очень грязны, манжеты и перчатки он надевает, только когда едет верхом.

Руки такого же цвета, как обшлага, так что их с трудом можно различить. Волосы у него светло-каштановые, очень жирные и короткие, и он их расчёсывает только пальцами. Он садится без всяких церемоний на первый попавшийся в столовой стул. Ест быстро, никогда не остаётся за столом дольше четверти часа и не говорит за обедом ни слова. Пиво — единственно употребляемый им напиток. Он не признает ни простынь, ни пологов над кроватью, перина, лежащая под ним, служит ему и одеялом. Рядом с постелью у него лежит прекрасная, покрытая позолотой Библия — единственная представительная вещь из всей его обстановки».

А тем временем в том же тревожном 1708 году в семье князя Алексея Григорьевича Долгорукого произошло событие, возможно, не отмеченное бы никем, кроме близких родственников, если бы его последствия не сказались роковым образом на всём семействе и даже на делах Великого Преобразователя.

В семье князя Алексея Григорьевича и его супруги княгини Прасковьи Юрьевны родился первенец, а поскольку он появился на свет в праздник Иванова дня, то и имя ему было дано Иван.

К удивлению Прасковьи Юрьевны, всё время пребывания в тяжести она совсем не чувствовала своего состояния вопреки страхам, которые нагоняли на неё разговоры окружавших её женщин. Только одна старушка-богомолка, случайно забредшая к ним в церковь по случаю праздника, сказала ей, быстро взглянув:

— Легко родишь — трудно жить будет.

— Кто трудно жить будет? — переспросила княгиня Прасковья. — Я, что ли, или тот, кто рождён? — с недоверчивой улыбкой обратилась она к старухе.

— А это уж как Бог даст, всё в его воле. Может, он, а может, и ты.

— Да ладно, будет тебе, старая, каркать, — прервала странницу родственница и подруга княгини, гостившая у Долгоруковых. — Ты не слушай её, Прасковьюшка, не слушай, а ты, богомолка, пошла, пошла вон. Нечего тебе здесь делать, ещё порчу какую нашлёшь на молодую.

— Ну зачем же ты так строго с ней? Она говорит сама не знает что, лишь бы разжалобить кого-нибудь.

Княгиня догнала старуху и, протянув ей монетку, проговорила:

— Не обижайся, бабушка, она не со зла говорит. Я и сама знаю: как Бог захочет, так всё и случится.

— Дай-то тебе Господь всего, что пожелаешь, да побереги себя, шибко-то не бегай. Чай, родишь скоро? — спросила старуха, оглядывая княгиню Прасковью быстрым взглядом своих не по-старушечьи ясных глаз.

— Должно, уже совсем скоро, — улыбнулась Прасковья Юрьевна и, повернувшись, пошла к дому.

Большой каменный дом князей Долгоруких стоял среди ухоженного огромного сада с вычищенными дорожками, ровными рядами лип, клёнов и дубов. В этом саду располагалась целая цепочка прудов, соединённых между собой протоками. Посреди самого большого пруда был небольшой живописный остров, весь в зарослях черёмухи и малины. К нему вели новые деревянные узенькие мостки с перильцами из стволов молоденьких берёзок. Возле мостков был сооружён причал, возле которого легко покачивались на воде красиво расписанные весельные лодки. За парком простирался фруктовый сад с рядами яблонь и вишен. За садом возвышались оранжереи, где круглый год вызревали свои и заморские фрукты и овощи. В стороне, за оранжереями, огороженные забором, помещались хозяйственные постройки: конюшня, псарня с огромным количеством собак, птичий и скотный дворы.

Во всём был виден достаток и порядок, направляемый умелой рукой. Всю дорогу до дома княгиня Прасковья молчала, была задумчива и только у самого дома, дотронувшись легко до руки подруги, сказала:

— Уж ты, Марьюшка, не уезжай сегодня, побудь со мной, а то что-то боязно мне. Да и Алексей Григорьевич в Москву уехал, обещал скоро воротиться, да всё нет его.

— Не печалься, Панечка, конечно, не уеду, побуду с тобой. Это, видно, та старуха в церкви на тебя печаль нагнала, а ты не мысли ничего дурного. Я вот родила уже двоих ребяток и, видишь, живая перед тобой стою, — улыбнулась подружка.

— Спасибо тебе, Марьюшка. Знаю, что ты не оставишь меня.

Родила княгиня Прасковья под вечер большого горластого мальчишку, и, правда, всё так и вышло, как говорила старуха. Княгиня словно и не заметила, как родила, как рядом с нею оказался её сынок, её первенец.

Нарочный, посланный в Москву за князем, скоро воротился вместе с ним. Князь Алексей ворвался в комнату роженицы как был — в дорожном платье и в пыли.

— Ну, Прасковьюшка, ну, княгинюшка! — закричал он с порога, расталкивая толпившуюся возле кровати роженицы челядь. — Ну, угодила, ну, порадовала! Сына родила, да какого! — говорил он, взяв на руки ребёнка и разглядывая сморщенное красное личико и широко открытый рот, откуда неслись громкие вопли. — Кричи, кричи, Иванушка, кричи громче, пускай все вокруг знают, что ещё один Долгорукий на свет явился и не кончится вовек род их!

— Полно, полно, князь, оставь младенца, — сказала Марьюшка, которая неотлучно находилась при роженице. — Видишь, зашёлся весь от плача, — говорила она, протягивая руки, чтобы забрать младенца.

— Пускай кричит, русский кричит — здоровее будет.

Князь отвернулся от Марьюшки, крепко прижимая к себе сына, но, словно вспомнив что-то, резко наклонился к постели княгини и положил младенца рядом с матерью. Обернувшись к дверям, громко крикнул:

— Прошка где? Зовите сюда! Пускай идёт немедля да несёт сюда всё, что в Москве Купили!

Все бывшие в комнате засуетились. Кто-то, открыв дверь, громко звал Прошку, кто-то, расталкивая всех, выбежал из горницы разыскивать этого самого Прошку.

Прошка появился сразу же, будто ожидал за дверью, когда его позовут. Это был молодой, высокий, под стать князю, молодец, постоянно сопровождавший его но всех поездках. Он вошёл робко, как входят в помещение, где лежит больной, и застыл у двери, опустив на пол огромную ковровую сумку.

— Чего стал? — окликнул его князь. — Иди сюда! Смотри, какого красавца мне княгинюшка принесла! Да не робей! Сумку-то, сумку тащи сюда!

Прошка подошёл ближе, остановился подле кровати, с удивлением разглядывая притихшего младенца.

— Вот он какой! Видал? — не унимался князь, снопа беря ребёнка на руки.

Тот сразу же начал вновь кричать.

— Ты бы, Алексей Григорьевич, положил младенца, пускай полежит на воле, а то всё в темноте да в темноте обретался, — слабо улыбаясь, проговорила княгиня.

Князь осторожно положил ребёнка и сразу же, обернувшись к Прошке, приказал:

— Сумку-то давай выгружай!

Прошка наклонился к сумке, раскрыл её, стал вытаскивать оттуда куски дорогих материй: бархат, парчу, кружева, узорные платки, вышитые рубашки. Всё это Алексей Григорьевич кучей свалил на кровать в ноги роженицы. Наконец, достав со дна сумки довольно большой замшевый кошелёк, Прошка подал его князю.

— Это тебе, Прасковья Юрьевна, — сказал князь, медленно вытаскивая из кошелька длинные бриллиантовые серьги из крупных камней, радугой блеснувших на солнце, которое щедро заливало горницу.

Выбирать имя младенцу долго не пришлось. Так и окрестили его, как князь Алексей Григорьевич назвал, — Иваном...

Крестили Ивана в своей церкви в Горенках. Церковь была небольшая, но изрядно расписанная местными мастерами, учившимися даже у итальянцев. Те, признавая особо талант одного из них, уговаривали его уехать в Италию, суля большие деньги за умение. Но Илья — так прозывался мастер — не соглашался оставить Россию. Не лежала у него душа к чужим краям. С радостью расписывал он церковь в Горенках. В цветах и винограде смотрели со стен искусно выписанные Ильёй Алексей Божий человек, убогий Лазарь, Михаил-архангел с мечом, Георгий со щитом и копьём, благоверный Александр Невский, Кирилл и Мефодий, которые Писание давали и Крест веры водружали. Читали Писание Иван Златоуст и Иоанн Богослов. Ласково глядели на людей со стен церкви Сергий и Савва, а грозный Илья в высоте гремел молниями в тучах. Шли под самым куполом к лучезарному престолу святые мученики: мужи и жёны. Над входом в церковь и по краям его Илья написал Страшный Господень суд. Шли голые и босые — блаженные, нищие духом, плакавшие и смиренные; и были тут многие знакомые Илье лица: и псари княжеские, и повара, и шорники — все смотрели со стен на молящихся.

Вот в этой-то церкви и окрестили младенца. Позже, когда кончилось празднество, вошла княгиня в горницу, где кормилица Агафья собиралась кормить дитя, распеленала его да так и застыла над ним в испуге. Здоровая краснощёкая кормилица уставилась на госпожу.

— Али что случилось с дитём? — спросила она.

— Ты посмотри, Агафьюшка, ты только посмотри! Кто ж такое сотворил? — всё также испуганно произнесла Прасковья Юрьевна.

— Ничего такого не вижу, — пожала плечами Агафья, склоняясь над ребёнком. — Всё вроде бы на месте, ручки-ножки целы, вон как сучит ими, — говорила она, разглядывая дитя.

— Да я не о том, — начиная сердиться, сказала княгиня. — Ты гляди, гляди — ведь крестильная рубашечка на нём наизнанку надета!

— А и верно, как есть наизнанку, — повторила Агафья и с испугом взглянула на хозяйку.

— Кто ж это так сподобился? — не могла успокоиться Прасковья Юрьевна.

— Неужто крестная Марьюшка недоглядела?

— Видно, что так. Она рубашечку-то держала, может, и недоглядела. А ведь это нехорошо, Агафьюшка, — задумчиво произнесла княгиня.

— Пустое это всё. Мало ли чего бывает: когда наизнанку нечаянно надену, а другой раз так и нарочно, чтобы нарядная-то сторона целей была, — уверенно сказала Агафья, ловко пеленая младенца и прикладывая его к груди.

— Нет-нет, Агафьюшка, ты погоди, погоди. Ты положи его да распеленай снова, я ему другую рубашечку надену, а эту долой, долой, — проговорила скороговоркой княгиня, роясь в груде детского приданого.

Наконец злосчастная рубашечка была снята, ребёнок вновь спелёнут и передан Агафье.

— Ты уж, Агафьюшка, не сказывай никому про это.

— Про рубашечку, что ли?

— Да, да, про неё. Ведь это нехорошо, нехорошо, — торопливо повторяла княгиня, пряча рубашечку в карман своего платья.

Шведская армия выжидала. На знаменитом совете русских в Бешенковичах был обсуждён и одобрен Петром I план ведения кампании, если шведы начнут наступление.

План по поручению государя был составлен Александром Даниловичем Меншиковым[1].

В своём плане, который назывался «Како поступать против неприятеля при сих обстоятельствах», Меншиков допускал передвижение неприятеля в любом направлении, но куда бы ни тронулись шведы — на Смоленск, Москву, Ингерманландию или на Украину, — русские войска должны были придерживаться единой схемы: главной армии надлежало двигаться впереди неприятеля, производя опустошение местности; кавалерийским частям — находиться в тылу шведов, наносить удары на переправах и уничтожать мелкие отряды. Конница должна была сопровождать шведов на флангах. Если же неприятель, паче чаяния, откажется от намерения вторгнуться в Россию и захочет вернуться в Силезию, то главная задача будет у драгун: эти маневренные части должны были держать шведов в постоянном напряжении и изматывать их. Пехоту намечалось направить против армии Левенгаупта, с тем чтобы, загнав его в Ригу, осадить и принудить к капитуляции.

Ставка в войне была высокой. Речь шла не о частичных уступках, а об утрате целостности Российского государства. Именно это обстоятельство, независимо от того, в каком направлении двинутся шведы, вынудило Петра I на суровые условия ведения войны. В указе от 9 августа 1708 года он повелевал: «Ежели же неприятель пойдёт на Украину, тогда иттить у оной перед и везде провиант и фураж, також хлеб, стоящий в поле и в гумнах или житницах по деревням (кроме только городов) польской и свой, жечь не жалея и строения перед оным и по бокам, такоже мосты портить, леса зарубать и на больших переправах держать по возможности. Також и то сказать, ежели кто повезёт к неприятелю что ни есть, хотя за деньги, тот будет повешен, також ровно и тот, который ведает, а не скажет».

Этот план возымел своё действие. Шведы терпели нужду и в хлебе, и в фураже.

На требования солдат о хлебе Карл XII их утешал, говоря, что терпеть им осталось немного, и тогда им в провианте никакого оскудения не будет, но в Москве всё изменится.

В дневниковых записях в сентябре 1708 года анонимный автор писал: «...голод в армии растёт с каждым днём: о хлебе уже больше не имеют понятия, войско кормится только кашей, вина нет ни в погребах, ни за столом короля... Трудно даже выразить словами то, что приходится испытывать в настоящее время, но всё это пустяк по сравнению с тем, что предстоит ещё испытать в будущем».

План русских — отступая, донимать врага — дал свои результаты.

Всё лето 1708 года то тут, то там сталкивались русские и шведы. Особое значение для российских войск имели сражения при селе Добром, о котором Пётр писал Апраксину: «Я, как почал слушать, такого огня и порядочного действия от наших солдат не слыхал и не видал. Дай, Боже, впредь так».

Особую роль для русских играла их победа у деревни Лесной, где в руки солдат попал огромный обоз шведов с необходимым продовольствием и припасами, который вёл на помощь армии Карла генерал Левенгаупт. Успех русских войск от Полтавской баталии отделяло ровно девять месяцев. Неслучайно Пётр назвал победу при Лесной матерью полтавской победы.

Обессиленные войска Карла XII, не получив подкрепления из обоза, повернули с дороги на Москву (где мечтали обосноваться на зимних квартирах) на Украину.

Измена гетмана Украины Ивана Степановича Мазепы и переход его на сторону врагов России — шведов — могли иметь трагические последствия для Петра. Этот поступок был так неожиданен для царя потому, что он всегда с особым уважением относился к гетману, ценя его ум и опытность. Тяжело переживая это предательство, Пётр с раздражением писал: «Всем есть известно, что от времени Богдана Хмельницкого, который пришёл в подданство, все гетманы являлись изменниками и какое великое бедство государство наше терпело, а наипаче Малая Россия от того».

На измену Мазепы Пётр ответил решительно и быстро. Резиденция Мазепы город Батурин был разорён, многие его сторонники казнены, а украинская армия оказалась прочно отрезанной драгунами Меншикова.

Разместившись на зимних квартирах на Украине, армия Карла несла большие потери. Её солдаты гибли от холода: зима 1708 года была очень суровой.

Весна 1709 года застала шведскую армию за осадой крепости Полтава. Взятие Полтавы открывало дорогу на Харьков и Белгород, а также в Крым и турецкий Очаков. Кроме того, Карл надеялся здесь выманить Петра и сразиться с ним в чистом поле.

Осада Полтавы затягивалась и становилась всё труднее. Оставить её Пётр не мог, и с этого момента желание Карла встретиться наконец с армией Петра стало и его желанием. Встреча двух армий была неминуемой.

Русские войска переправились через реку Ворсклу и встали в нескольких вёрстах от Полтавы. За спиной у них был крутой берег реки, слева — густой лес, справа — глубокая лощина. Солдаты построили укреплённый лагерь. Перед ними лежало довольно узкое полтавское поле. Поперёк поля Пётр приказал построить несколько укреплённых редутов.

В ночь с 26 на 27 июня шведская армия вышла на поле и построилась в боевом порядке. Раненного накануне Карла вынесли к войску на носилках. Армия громкими криками приветствовала своего короля. Он дал главнокомандующему армией фельдмаршалу графу Ронгшильду приказ о наступлении.

Четырьмя колоннами под оглушительный бой барабанов в сумерках раннего утра шведы двинулись навстречу русским. На полтавское поле вышла в то утро одна из лучших армий мира. Солдаты её были опытны, дисциплинированны и хладнокровны. Их вели в бой талантливые генералы, а во главе войска стоял великий полководец — король, не знавший поражений.

Пётр, не любивший генеральных сражений, понимал, что всё может решить случай, который в один миг изменит судьбу армии и трона. Он говорил: «...сия игра в Божьих руках, и кто ведает, кому счастье будет».

На полтавском поле в ожесточённой схватке сошлись две огромные армии: тридцатидвухтысячная армия русских и двадцатитысячная шведов. Армии двинулись навстречу друг другу. Впереди на любимой белой лошади Лизет ехал сам Пётр, за ним фельдмаршал Шереметев, а далее под знамёнами и барабанный бой вся русская армия. Пётр передал командование армией фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву, а сам отошёл в сторону и встал в ряды своего Преображенского полка.

Исход кровопролитной битвы был решён стойкостью русских солдат, которые смогли сдержать натиск опытного и сильного противника. Шведы дрогнули и побежали. Началась погоня, которая кончилась на границе поля.

Трофеи, попавшие в руки русских, были огромны. II плену оказались видные генералы и придворные Карла. Самого короля, безуспешно старавшегося остановить бегущих солдат, охрана увезла с полтавского поля. Бегущая шведская армия была застигнута 30 июня у местечка Переволочна, на берегу Днепра. Брошенная своим королём, шестнадцатитысячная армия сдалась отряду русской конницы в девять тысяч человек.

В этом же 1709 году, 19 декабря, у победителя шведов в Полтавской битве Петра I родилась дочь Елизавета. Она появилась на свет под победный марш войск вернувшейся армии её отца, ведущей за собой длинный обоз пленных и военных трофеев.

Глава 2

Ивану казалось, что он помнил себя с самого раннего детства. Помнил, может быть, потому, что были в его детстве такие моменты, которые, возможно, вызвали внутри у него какой-то ясный огонь, осветивший то или иное событие.

Он помнит, как ранним весенним утром он идёт по росной мягкой траве босиком туда, откуда доносится чей-то громкий жалобный крик. Вот крик всё громче и громче, и он уже не идёт, а бежит. Но что это? Крик доносится откуда-то сверху. Он запрокидывает голову и в ясном, безоблачном, светло-голубом небе видит совсем низко летящего над двором большого ястреба, который тащит жёлтого пушистого гусёнка, только недавно выпущенного во двор птичника. Длинная шея гусёнка беспомощно болтается из стороны в сторону, а крик его надрывает душу.

Иванушка стремглав бежит к дому, где видит отца, собирающегося в отъезд. Иванушка с разбега тычется ему в колени и, не в силах что-либо сказать, только тянет ручонку вверх, откуда всё ещё несётся крик птенца.

— Ах, вот отчего слёзы, — поняв, в чём дело, говорит князь. — Полно, полно, перестань, — успокаивает он сына, — сам виноват, не поберёгся, значит, раз ястреб сумел его изловить.

Иван, всё ещё пряча голову в коленях отца, продолжает всхлипывать.

— Что за нежности такие? — строго одёргивает его отец, решительно отстраняя от себя.

— Жалко, жалко, — тянет Иванушка, — гусёнка жалко.

— Жалко, говоришь? Сейчас поглядим, — говорит князь и кричит людям, толпящимся рядом: — Позвать сюда Прошку!

Тут же появляется Прошка.

— Эй, Прохор, ступай на птичник, тащи сюда всех гусят!

— Гусят? — плотоядно улыбается Прошка, словно зная наперёд, что задумал князь.

Всё ещё плачущий Иван не видит, когда возле него вновь оказывается Прошка уже с большой плетёной корзиной, в которой копошатся несколько гусят.

— Ну-ка, Прошка, покажи, жаль ли тебе этих глупышей.

— Как прикажете, ваше сиятельство.

Иван, перестав плакать, со страхом ждёт, что же последует дальше.

— Чего копаешься, долго ещё ждать? — нетерпеливо окликает Прошку князь.

— Может, пожалеете мальчонку? — робко возражает тот.

— Я тебе пожалею! Я тебя самого так пожалею, что долго не забудешь!

Молча, не говоря больше ни слова, Прошка вытаскивает одного за другим маленьких беспомощных гусят и, свернув им одним движением руки шеи, бросает на траву.

Иван с ужасом смотрит то на отца, то на Прошку, то на плетёную корзину, где уже нет ни одного птенца, то на безжизненные тельца только что убитых гусят.

— Собакам на псарню снесёшь, — резко бросает князь Прошке и, не глядя больше на сына, едет со двора.

Всю ночь Ивану снится огромная чёрная птица. Она летит за ним совсем низко, а он всё бежит и бежит от неё и никак не может спрятаться. Он просыпается в страхе и с удивлением видит себя лежащим на полу и няньку, крепко спящую на лавке напротив его кровати.

Уже много позже, когда Иван, пристрастившись к охоте, сам убивал и зайцев, и уток, и прочее зверье, он с каким-то странным чувством неловкости вспоминал свою детскую жалость к гусятам, так просто задушенным Прошкой.

Однако были у него и светлые воспоминания, вызывавшие добрую улыбку даже спустя много лет.

Помнился ему ясный морозный день совсем ранней весны, когда бесконечное число мужицких саней свозили на двор к погребу громадные глыбы льда. По ним было весело взбираться, скользя до самой крыши сарая, срывать и грызть длинные прозрачные сосульки, свисавшие с неё. Помнил прохладный хрустящий вкус таявших во рту сосулек, от которых сводило челюсти и ломило зубы. Мужики с грохотом скатывали огромные глыбы, засыпали лёд чистым снегом из сада, опускали в погреб и накрепко закрывали его.

Помнились обиды на отца, когда тот обещал взять его с собой на Масленицу в Москву, а уехал без него.

Но всё сразу забывалось, когда отец был добр, привозил ему игрушки из Москвы. Особенно же радовался Иван, когда отец однажды подарил ему пегого жеребёнка, с которым он не расставался всё то время, что жил в доме отца.

Вспоминался Ивану и день его рождения, когда в Горенки съехалось множество гостей с детьми. Его дальняя родственница Даша — девочка много старше его, худая, длинная, некрасивая — так привязалась к нему, что он не знал, куда от неё спрятаться. Она же хотела играть и танцевать только с ним, а у него от её близости появлялось чувство неловкости и стыда. В конце концов он расплакался, и нянька Аннушка увела его в дом, утешая и успокаивая.

Дорога в Варшаву к деду ему почти не запомнилась. Они выехали из Москвы ранним морозным утром. Его, закутанного с головы до ног в огромный лисий тулуп, усадили в кибитку да ещё прикрыли медвежьей шкурой так, что при всём желании он не мог ничего видеть, да и размеренный бег сытых лошадей клонил его всё время ко сну.

На редких остановках его вытаскивали из саней, освобождали от мехов и одежды. Лишь тогда он с удивлением разглядывал незнакомые лида, обжигаясь, пил горячее питье, и вновь его усаживали в кибитку, и вновь перед ним расстилалась всё та же дорога, по сторонам которой мелькали то заснеженные поля со стогами покрытого снегом сена, то длинные скирды соломы, то тёмный, почти чёрный лес, где нельзя было рассмотреть ни проталинки, ни просвета.

Зато дом деда в Варшаве запомнился ему сразу и надолго. Он был высокий, с белыми колоннами, вытянутый длинной подковой. Чем-то напоминал Ивану их дом в Горенках, даже сад за домом был похож на их сад, но, пожалуй, этим и ограничивалось сходство.

Внутри дома прямо с порога видна была бесконечная вереница комнат. В каждой из них была особая, только для этой комнаты обстановка: красное дерево, орех, дуб; горки, столики с гнутыми золочёными ножками, пузатые старинные комоды, зеркала, ковры, гобелены, картины в золочёных же рамах, роскошные мягкие диваны, обитые то кожей, то ярким бархатом. И горках под стеклом расставлена была посуда из тонкого фарфора.

Дед Ивана, Григорий Фёдорович Долгорукий[2], — высокий, ещё очень статный мужчина — уже давно жил в Варшаве, служа дипломатом от российского государя. Много лет, проведённые им в Польше, сделали его совершенным европейцем, что сказывалось в его одежде, лице и манерах, неторопливых и важных. Ивану дед сразу понравился и тем, что поздоровался с ним, словно со взрослым, и тем, что не донимал его всякими глупыми вопросами, которые так любили задавать родственники в России. Даже строгость деда была не в тягость Ивану. Усаживая внука за учёбу, Григорий Фёдорович умел так объяснить ему, что всё становилось попятным само собой, а особенно понял Иван то, что знания ему потом могут весьма пригодиться.

Из вереницы бесконечно длинных дней, проведённых Иваном в Польше сначала в доме деда, а позже в доме дяди — родного брата отца, ему запомнились, пожалуй, только два.

Как-то летом, живя в имении дяди вблизи Варшавы, изнывая от жары и не зная, чем себя занять, он набрёл на небольшое озерцо, скрытое зарослями ивняка. Обрадованный своим открытием, он уже было решил броситься в воду, как вдруг совсем недалеко от того куста, за которым он стоял, Иван услышал девичьи голоса и весёлый звонкий смех. Он осторожно, стараясь не шуметь, отошёл подальше и, найдя удобное место, раздвинул кусты и посмотрел на берег и озеро. Что-то бело-розовое, большое и гладкое пронеслось мимо него и упало в воду. В первый момент Иван даже не мог понять, что это было, пока над зеркальной поверхностью озера не появилась голова девушки и две руки мерными взмахами не встревожили тихую гладь воды. Через некоторое время девушка, повернувшись на спину и едва двигая руками и ногами, спокойно лежала на воде. Он не мог отвести взгляда от девушки. Это было так неожиданно, так волнующе ново, что он, распластавшись на земле, жадно следил за всеми её движениями.

Иван не заметил, что разговор и смех за соседним кустом смолкли. Он не замечал ничего, кроме бело-розового тела девушки на глади озера. Вдруг он почувствовал, что кто-то крепко схватил его за ноги и за руки. От страха он крепко зажмурился. Громкий весёлый смех над самым ухом заставил его открыть глаза и взглянуть на тех, кто держал в плену его руки и ноги. Он задохнулся от неожиданности увиденного. Две совершенно нагие девушки, смеясь, вытащили его из кустов и, всё так же крепко держа, начали звать подружку, подплывавшую к берегу.

— Смотри, смотри, Марыся, такой маленький, а уже за девушками на озере подглядывает! — громко спорила одна из девушек, обращаясь к той, что выходила из воды.

— Да он прехорошенький! — сказала та, которую подруги называли Марысей.

— А что, подружки, искупаем его?

— Искупаем, искупаем! — подхватили две другие девушки.

В один миг они сорвали с Ивана одежду, отбросили её далеко в сторону и, взяв крепко за руки и за ноги, понесли его к воде. Иван оторопел. Он извивался всем телом, пытаясь вывернуться из цепких рук девушек, но те держали его своими прохладными руками очень крепко. Стараясь вырваться, он отчаянно барахтался, попадая голой рукой или ногой по упругим мокрым телам своих мучительниц.

Они несколько раз окунули его в воду с головой, болтая и весело смеясь. Скоро это занятие надоело им, и они, сильно раскачав худенькое небольшое тело Ивана, кинули его в воду у самого берега, а сами, всё так же хохоча, поплыли к другому берегу.

Задыхаясь от воды, попавшей ему в рот и нос, от обиды, злости и ещё какого-то неясного чувства, он выскочил на берег, с трудом натянул на мокрое тело одежду и бросился бежать.

Он бежал долго, пока уставшие ноги не зацепились за поваленное дерево и он не упал в траву, уткнувшись в неё лицом.

То неясное чувство, которое охватило его там, на озере, когда крепкие девичьи руки держали его мокрое голое тело, навалилось на него вновь. Это было и бешенство, и ещё что-то, ему самому непонятное. Ему хотелось поймать своих мучительниц и так же сильно сжать их нагие тела в своих руках. От бессильной ярости он заплакал, зарывшись лицом в густую душистую траву.

И потом, много позже, пускаясь в бесчисленные любовные приключения, он никогда не забывал то неожиданное чувство новизны, злобы и страсти, которое заполнило его летним вечером на берегу маленького озера там, в Польше.

Однажды поздним летним вечером, когда в доме деда все уже спали, возле парадного крыльца остановилась запылённая карета и усталый путник с трудом выбрался из неё. Это был отец Ивана — князь Алексей Григорьевич. Поднятый переполох разбудил весь дом, и, суетясь и толкаясь, все спешили встретить приехавших.

Проснувшись, Иван тоже заторопился к отцу, радуясь и удивляясь его неожиданному приезду. Князь Алексей, едва поздоровавшись с родными, почти не заметил сына, вертевшегося возле него, попросил налить ему вина, чтобы прогнать дорожную усталость, и пошёл в кабинет старика отца, увлекая его за собой.

Иван, не замеченный взволнованными домочадцами и отцом, проскользнул следом за ним и дедом и тихо устроился в глубоком низком кресле. Когда принесли свечи, дед, обнаружив Ивана, хотел было выставить его вон, понимая, что разговор с сыном будет непростой, но князь Алексей, махнув рукой, сказал:

— Ништо, пусть остаётся, большой уже. Пусть узнает, что на свете творится.

— Что случилось? — спросил Григорий Фёдорович, опускаясь на деревянный стул с высокой спинкой, стоявший возле стола. — Что за спешка погнала тебя в такую даль? Или ты за ним? — Он кивнул головой в сторону притихшего в кресле Ивана.

— Нет, нет, — несколько раз повторил князь Алексей. — Пусть пока здесь поживёт, у тебя. — Помолчав, он добавил:— Самому бы впору куда податься, да куда уж тут денешься, — как-то обречённо проговорил он, взмахнув рукой.

— Что ж стряслось там у вас такого? — вновь спросил князь Григорий.

— А то случилось, что после всех розысков да казней царевича Алексея убили!

— Как убили?! — воскликнул потрясённый новостью старый князь.

Он даже привстал со стула и смотрел на сына с выражением ужаса.

— Да, да, нет больше царевича. Вот и бумагу я от государя привёз польскому правительству — официальное оповещение о его смерти.

— Где же оно? — нетерпеливо спросил князь Григорий.

— Вот оно, вот. — Алексей Григорьевич протянул аккуратно сложенную бумагу, которую достал из потайного кармана камзола.

Старый князь Григорий Фёдорович Долгорукий — русский дипломат при польском дворе — углубился в доставленную ему бумагу.

Глава 3

Сын Петра I и Евдокии Фёдоровны Лопухиной, первой жены Петра, Алексей родился 19 февраля 1690 года. Ни в физическом, ни в духовном отношении он ничем не напоминал отца, но в то же время в нём не было той непривлекательности, какую ему часто приписывают. Здоровьем он обладал слабым и, кроме того, скоро подорванным всякого рода излишествами. Он был одарён от природы умом любознательным, любовью к чтению, способностями к изучению иностранных языков.

Любимым его занятием было чтение богословских книг. Он не был ни тупым, ни ограниченным. Внешне он был некрасив и недурен, с выпуклым лбом, круглыми беспокойными глазами. Если он был невоспитан, груб, жесток — это прежде всего потому, что с раннего возраста его принудили пить чрез меру, и он часто бывал пьян. И если ему случалось вцепиться в волосы своему воспитателю или схватить за бороду своего Духовника, то такие вспышки кажутся невинными в сравнении с выходками его отца, служившего ему примером.

Невоспитанное, грубое, жестокое было всё общество, среди которого жил царевич.

В нём не было враждебности к преобразовательному движению в России, начатому его отцом. Его пугало и беспокоило стремление Петра проводить преобразования слишком быстро. Он был не единственным, оказавшим сопротивление, такие взгляды разделяла с ним добрая половина России.

До девяти лет Алексей оставался при матери, но в 1699 году несчастную Евдокию заточили в Суздальский монастырь. Алексея это повергло в отчаяние и послужило, возможно, причиной его раннего озлобления. Мать ему заменили наставники. Отец, поглощённый заботами войны, постоянно отсутствовал. Он вмешался в воспитание своего наследника довольно поздно, и тут произошло первое столкновение отца с сыном. Воитель Пётр считал необходимым сделать наследника солдатом. Алексей же не обладал боевым духом. После бесплодных попыток Петра внушить сыну любовь к воинству царевич был предоставлен самому себе. Перебравшись в новую столицу — Петербург, Пётр оставил его в Москве.

Дом Алексея в Москве стал Центром для всех недовольных, которых было немало возле стен Кремля. Это были всё те, кого раздражали и смущали новые порядки, потрясения, связанные с лихорадочной деятельностью Петра.

Отца Алексей видел редко и всегда в роли наставника, сурового и раздражённого. Никогда ни одного ласкового слова, неизменные упрёки, угрозы, иногда побои. Желание видеть своего сына за военным делом не покидало Петра, и в 1708 году он посылает Алексея в Смоленск комиссаром по продовольственной части, затем в Москву с поручением укрепить город против ожидаемого нападения шведов. Алексей с порученным делом не справился, чем вызвал гнев отца.

Из-за болезни Алексей не принимает участия в Полтавской битве. Видя нежелание сына служить, Пётр отравляет его в Германию: во-первых, для усовершенствования в науках, а во-вторых, для поисков себе him невесты, влияние которой помогло бы изменить ни правление его мыслей.

Такое решение отца обрадовало Алексея. Он едет в Дрезден, где занимается изучением геометрии, фортификации. Он оживлённо переписывается с друзьями, оставшимися в Москве, которые сообщают ему о всех делах, творящихся в России, своих горестях и надеждах.

Окружение Алексея в Германии не забывало о желании Петра женить сына. После поисков невесты в нескольких княжествах Германии Алексей остановил свой выбор на принцессе Софии Шарлотте Вольфенбютельской.

14 октября 1711 года в немецком городе Торгау состоялась свадьба царевича Алексея с принцессой Шарлоттой.

Вначале брак обещал быть счастливым. Алексей, по-видимому, нашёл себе жену по вкусу, но тут вновь ж с испортило нетерпение Петра. Он всё же пытается наста вить сына служить, и два года — с 1711 по 1713 — Алексей почти всё время проводит в дороге, выполняя поручения отца, связанные с войной.

К влиянию почти постоянной разлуки в отношениях супругов прибавилась ещё помеха уже морального свойства. Шарлотта была лютеранкой и осталась ею, выйдя замуж за Алексея. Она общалась только по-немецки с теми слугами, которых вывезла с собой из Германии. Алексей же был фанатично предан православию, и это ещё больше разделило супругов.

Своими требованиями Пётр способствовал укреплению в Алексее неприятия новых порядков. Между отцом и сыном возникла открытая вражда, выявившая их полную несхожесть.

Вокруг Алексея росло число его сторонников, стоявших в оппозиции к Петру. Тут были представители духовенства, древних знатных фамилий, таких, как Голицыны, Долгорукие, — они всё чаще и чаще поглядывали в сторону наследника Петра, его сына, царевича Алексея. Всё это отдаляло его от отца.

В 1714 году, уезжая в Карлсбад на лечение, Алексей расстаётся с женой без сожаления. В этом же году у него рождается дочь Наталья. Через год Шарлотта родила второго ребёнка — сына Петра; скоро после родов, в октябре 1715 года, она умирает.

С рождением сына у царевича Алексея меняется очень многое. Теперь государство получило второго наследника, а это означает, что неспособного к правлению Алексея можно отстранить от престола. Пётр пишет сыну письмо, где прямо угрожает ему отречением от престола из-за нежелания подчиниться воле отца.

Ещё одно событие усугубило положение Алексея. Тогда же, в 1715 году, вторая жена Петра, Екатерина, родила сына, которого тоже назвали Петром. Положение с наследованием российского престола становится совсем непростым.

По совету близких друзей Кикина[3] и Вяземского[4] Алексей в письме к отцу признает себя неспособным к управлению, чувствуя себя больным телом и душой, добровольно отказывается от своих прав на корону и просит только разрешения удалиться куда-нибудь в деревню, чтобы иметь возможность жить там смирно по своему усмотрению. Петра такое предложение сына не устроило, поскольку наследник, живущий частной жизнью, всегда представляет собой определённую угрозу, и царь предлагает другой вариант: Алексей или будет царствовать, или пострижётся в монастырь. Растерявшийся Алексей вновь обращается к близким друзьям, которые советуют ему принять постриг. Кикин сказал царевичу: «Оттуда тоже можно вернуться, ведь клобук не прибит к голове гвоздями, можно его и снять». Письмо Алексея к отцу было кратким: «Милостивый государь-батюшка! Письмо Ваше я получил, на которое больше писать за болезнью своею не могу. Желаю монашеского чина и прошу о сём милостивого позволения. Раб ваш и непотребный сын Алексей». Друзьям же он сообщает в письмах: «Я иду в монастырь, к тому принуждённый».

В 1716 году Пётр I покидает Россию, едет за границу, и в этом же году Алексей получает от отца письмо, в котором тот требует или приехать к нему в войско, или сообщить, куда и в какой монастырь он намерен отправиться.

И тут Алексей по совету всё тех же друзей решает бежать, опасаясь за свою жизнь, но в то же время извещает Александра Даниловича Меншикова, что хочет отправиться к отцу, и просит у него тысячу червонцев на дорогу и разрешение захватить с собой свою любовницу Ефросинью.

Перед отъездом, уже в последнюю минуту, царевич доверился в своих тайных замыслах своему камердинеру Афанасьеву, который оставался в Петербурге. Алексей признался в том, что он вовсе не думает ехать к отцу, а отправится в Вену, чтобы там отдаться под покровительство императора Карла VI, который по жене приходился ему родственником. Он направился в Вену, потому что уже знал о намерениях Карла предоставить ему покровительство и по три тысячи флоринов ежемесячно на проживание.

При первом же известии об исчезновении сына Пётр посылает на его поиски искусных сыщиков: Веселовского[5] — русского резидента в Вене, капитана Румянцева[6], затем графа и дипломата Толстого[7]. За царевичем Алексеем устроена настоящая погоня, которая продолжалась целый год.

Наконец Алексей был найден Румянцевым и Толстым в Неаполе, в крепости Сен-Эльм. Началось давление на Алексея. Ему было показано письмо Петра, грозное и в то же время милостивое, обещавшее прощение за все провинности взамен покорности и возвращения в Россию. В конце концов под большим давлением Толстого и Румянцева Алексей соглашается вернуться, выговорив себе два условия: во-первых, позволение спокойно жить в своих поместьях, во-вторых, разрешение на брак с Ефросиньей. После поклонения мощам Святого Николая в Бари Алексей отдаётся в руки преследователей, дав согласие добровольно возвратиться с ними в Россию.

Письмо Петра, полученное Алексеем уже в дороге, совсем успокоило его. Отец разрешал ему жениться на Ефросинье с одним условием: чтобы венчание происходило в России. «...А чтоб в чужих краях жениться, то больше стыда принесёт», — писал в своём письме Пётр. 31 января 1718 года Алексей прибыл в Москву.

Возвращение опального царевича вызвало сильную тревогу как среди его сторонников, так и среди противников, которые понимали, что грозный царь не удовлетворится этим. Уже 3 февраля 1718 года в Кремле было созвано собрание высшего духовенства и гражданских сановников. Алексей появился перед ними в качестве обвиняемого без шпаги. При виде сына Петра охватил гнев, он осыпал его упрёками, бранью. Царевич упал на колени, плача, просил о прощении, поверив которому согласился вернуться. Пётр обещал простить, но прежде виновный и недостойный царевич должен был торжественно отказаться от престола и выдать соучастников своей вины, всех, кто советовал ему преступно бежать. Началось то, чего все со страхом ожидали: допросы, пытки, казни.

В Успенском соборе Алексей отрёкся от престола в пользу своего брата Петра, сына Екатерины.

В беседах с отцом с глазу на глаз Алексей выдал всех, кого мог вспомнить, кто помогал ему добрым слоном или делом.

Кикин, Вяземский, Долгорукий[8], камердинер Афанасьев были выданы первыми. Хотя в ходе следствия выяснилось, что между Алексеем и его друзьями не существовало никакого соглашения относительно преследования определённой цели, не было и тени заговори, все схваченные были строго наказаны. Более всех пострадал бывший сподвижник и друг Петра — Кикин: получив сто ударов кнута, он был колесован.

Вяземский и Долгорукий были лишены имений, должностей и сосланы. Пётр заставил Алексея присутствовать при казни своих друзей, затем его увезли в Петербург.

Царевич полагал, что теперь всё кончилось, и был даже доволен своей судьбой. Пережитые им несчастья сделали его бесчувственным.

Допрос Ефросиньи, привезённой в Петербург позже Алексея, дал материал для нового розыска. Передавая разговоры, которые вёл с нею Алексей, Ефросинья донесла о «непристойных» его речах: «Когда буду государем, буду жить зиму в Москве, лето в Ярославле. Петербург оставлю простым городом... Когда узнал о болезни маленького Петра Петровича, говорил: «Вот видишь, что Бог делает. Батюшка делает своё, а Бог своё».

В мае 1718 года Алексей был сопровождён Петром в Петергоф, и это не была увеселительная прогулка. Впоследствии один из крестьян был осуждён на каторгу за то, что рассказывал, как царевича в той загородной поездке отвели в отдалённый сарай и оттуда раздавались крики и стоны.

13 июня Пётр созвал собрание духовенства и гражданских чинов, вручил им записку, в которой, взывая к их правосудию, просил решить между ним и сыном неправый спор. В собрании духовенство затруднилось высказаться определённо, через пять дней оно дало уклончивый ответ. Сенат требовал дополнительного следствия. Это было самым большим желанием Петра, что означало гибель для Алексея.

Дополнительное дознание не принесло ничего нового, не было выявлено никакого заговора, только «слова многие».

19 июня царевич был подвергнут пытке. Двадцать пять ударов кнута и новое признание Алексея под пыткой. Да, он желал смерти своего отца, в этом он признался своему духовнику и получил от него ответ: «Бог тебе простит, мы все желаем ему смерти для того, что в народе тягости много». Однако для обвинения царевича этого было мало. Толстой, ведущий следствие, хотел найти факты. Алексей сделал очередное признание. 24 июня новый допрос в застенке. Всем было ясно, что ни кнут, ни дыба не дадут больше ничего, однако нельзя было допустить, чтобы царевича оправдали.

Несмотря на легковесность улик, собранных против него, Алексей всё же олицетворял в глазах Петра-преобразователя враждебную партию, против которой царь вёл борьбу уже двадцать лет, — это были противники, мятежники, с которыми он оказался лицом к лицу.

Верховный суд, состоявший из сенаторов, министров, высших военных чинов, гвардейских штаб-офицеров (участие духовенства как ненадёжного было отклонено), должен был вынести приговор. Сто двадцать семь судей, и каждый знает, чего ждёт от него Пётр, и никто не имеет смелости отказать ему в своём голосе. Единственный гвардейский офицер уклонился от подписи: он не умел писать.

24 июня царевичу был вынесен смертный приговор. Однако он не был приведён в исполнение. Алексей умер раньше, чем свершилась воля суда, направляемая Петром. Случилось это 26 июля 1718 года в застенках Петропавловской крепости.

Глава 4

— Ты говоришь «убили», — тихо произнёс старый князь, передавая сыну свёрнутую бумагу, — но здесь сказано, что умер он.

Князь Григорий снова взял и развернул бумагу. Поднеся её ближе к огню, он прочёл:

— «...пресёк вчерашнего дня его, сына нашего Алексея, живот по приключившейся ему по объявлению оной сентеции и обличения его в столь великих против нас и всего государства преступлений жестокой болезни...»

Князь остановился, значительно взглянул на сына и продолжил чтение, но медленнее и чуть громче:

— «...которая вначале была подобна апоплексии...»

Он повторил это слово несколько раз — «апоплексии».

— Не читай дальше, — прервал его князь Алексей. — Всё это ложь.

— Что ложь? — удивился старый князь.

— Всё ложь! И апоплексия, и то, что Алексей исповедался и причастился! Всё ложь! Не мог он исповедаться и причаститься не мог!

Несколько мгновений отец и сын молча смотрели друг на друга.

— Почему ж ты так мыслишь? — неуверенно спросил сына Григорий Фёдорович.

— Некогда было ему, — горько усмехнулся князь Алексей, — не успел он исповедаться, под пыткой умер.

— Под пыткой, под пыткой, — опустив голову на грудь, тихо проговорил старый князь.

Иваном овладел такой страх, словно здесь, рядом, стоял кто-то, готовый каждую минуту схватить и его, и отца, и деда.

Утром, ещё до отъезда отца, Иван незаметно выбрался из дому и помчался прочь, не разбирая дороги, лишь бы быть дальше, как можно дальше от всего услышанного вечером. Он боялся, что вопреки обещанию отца оставить его у деда тот вдруг передумает и увезёт его туда, в страшную и забытую им Россию. Его нашли на дальнем лугу пастухи и принесли в дом без чувств.

Перепуганный дед не отходил от него, пока Иван не пришёл в сознание. Потом ещё несколько дней он пролежал в постели в жестокой лихорадке, но, открывая глаза, всегда видел склонённое над ним встревоженное лицо деда.

Как-то князь Григорий застал внука горько плачущим и долго не мог дознаться, чем вызваны его слёзы и тот давний побег из дому, который едва не стоил ему жизни.

— Хорошо, — говорил князь, — что наткнулись на тебя знакомые люди, не то, кто знает где бы ты сейчас был!

Иван перестал плакать, приподнялся на постели, схватил руку деда, прижал её к своему мокрому от слёз лицу и забормотал быстро, голосом, прерывающимся от рыданий:

— Поклянись мне, поклянись сейчас, — он умоляюще посмотрел на деда, — что не отправишь меня туда...

— Куда туда? — удивился старый князь.

— Ну, туда, — всё ещё всхлипывая и утирая лицо и нос рукой, быстро сказал Иван. — Туда, в Москву, — пояснил он.

— В Москву-у? — изумлённо протянул Григорий Фёдорович. — Зачем же я тебя туда отправлю? Ты тут у меня живёшь. Мы ведь с тобой дружим? Дружим, — повторил князь, гладя внука по взлохмаченной и влажной от лихорадки голове. — Ну так как? Дружим мы с тобой или нет? — спросил он, ласково улыбаясь внуку.

Вместо ответа Иван крепко прижал к своим губам руку деда и поцеловал.

— Ну, будет, будет, — успокаивал Ивана растроганный князь. — Не бойся, не бойся, — повторял он, — я тебя от себя никуда не отпущу. Будешь здесь со мной, хочешь?

Иван часто-часто закивал головой и проговорил:

— А туда я никогда не поеду.

— Ну уж и никогда, — улыбнулся дед. — Мало ли что может случиться. Может быть, ты и сам захочешь уехать.

— А что может случиться? — спросил Иван, уже совсем успокоенный обещаниями деда не отправлять его в Москву.

— Да мало ли что.

— Ну что?

— Мы все не вечны на этом свете, — тихо, задумчиво выговорил старый князь.

Иван с испугом смотрел на него, ничего не понимая.

— Ничего, ничего, — успокаивал его дед. — Глядишь, и тем, кто сегодня там, — он неопределённо махнул рукой, — жизнью людей распоряжается, самим придётся ответ держать.

— Ответ держать? Кому? — удивлённо спрашивал Иван.

— Ванюша, — как-то значительно и медленно начал старик, — ты уже большой мальчик и должен знать, что все мы когда-нибудь будем держать ответ перед Господом.

— Перед Господом, — тихо повторил Иван.

— Да, перед ним, — серьёзно, глядя прямо в глаза внука, ответил князь. — Здесь, на земле, — продолжал он, — не все суду человеческому подвластны.

— Значит, он тоже неподвластен?

— Кто он?

— Государь наш?

— Он тоже.

Иван кивнул, внимательно и серьёзно глядя на деда. В его больших глазах, блестящих от недавних слёз, была недетская боль.

Глава 5

Ивану исполнилось пятнадцать лет, когда скончался его дед, старый князь Григорий Фёдорович, и как-то сразу Иван почувствовал себя взрослым и осиротевшим. Не стало больше любимого деда, с которым можно было поговорить обо всём: и о своих младенческих страхах, и о любовных приключениях, которых к его возрасту случилось у него множество.

Был он высок, строен, широкоплеч, ловок, подвижен, всегда весел и большой мастер на всякие выдумки.

Теперь он уже не подглядывал тайком за нагими купальщицами на озере — сами купальщицы, завидев его, идущего на озеро, спешили туда же.

К пятнадцати годам он уже знал такое, что дед, послушав его откровенные рассказы, только качал головой и, давая житейские советы, советовал остепениться. Но говорил он об этом с такой весёлой, озорной улыбкой, словно и сам был таким же неугомонным искателем приключений, как и его внук.

Вместо умершего деда должность русского дипломата при польском правительстве была передана сыну князя Григория Фёдоровича — князю Сергею Григорьевичу Долгорукому, родному дяде Ивана.

Иван ещё некоторое время пробыл в его доме в Варшаве, делая вид, что занимается разными науками, и повесничая.

Как-то раз, вернувшись домой ранее из-за непогоды, мешавшей охоте, Иван неожиданно увидел в столовой за накрытым столом отца. Отчего-то сердце у него замерло, потом сильно забилось, он испугался, что отец снова, как когда-то давно, приехал с плохими вестями. От растерянности он даже остановился и несколько секунд не подходил к отцу.

— Ну что, сынок, и с отцом поздороваться не спешишь? — весело улыбаясь, спросил князь Алексей и, не ожидая от Ивана ответа, продолжал: — Вырос-то как! С меня уже ростом будешь!

Он выпрямился на стуле, высоко поднял голову.

— Нет, Алексей, — возразил ему брат Сергей Григорьевич, — Иван-то сейчас повыше тебя будет.

— Так уж и выше, — не сдавался князь Алексей и уже было собрался встать рядом с сыном, чтобы помериться с ним ростом, как Иван, приветливо улыбаясь, сам подошёл к нему, ласково говоря:

— Не слушайте, батюшка, дядюшку, ему лишь бы своё доказать. Конечно, я ещё не дотянул до вашего роста, но, Бог даст, ещё сравняемся.

— Сравняемся, сравняемся, — примирительно повторил князь Алексей. — А ты и впрямь стал молодец хоть куда, — внимательно, как незнакомого, оглядывая сына, сказал он.

Иван смутился.

— Ну, садись, садись, молодец, посиди с нами. Посидим, побеседуем, — говорил князь Алексей, освобождая место подле себя. — Садись рядышком, сынок. — Протягивая Ивану большой бокал вина, он добавил: — Выпьем с тобой за встречу.

— А дядя что ж, не станет пить? — спросил Иван, глядя на пустой бокал возле прибора князя Сергея.

— Сегодня не буду, Иван. Что-то нездоровится, да и рановато для меня. Ты же знаешь, я редко принимаю вино так рано.

— Знаю, знаю, — кивнул Иван.

Он действительно знал способность князя Сергея месяцами не дотрагиваться до вина, зато уж потом тот давал себе волю и недели по три четыре пил без перерыва, не занимаясь ничем и сердясь на всех, кто пытался помешать ему.

— Ладно, сынок, — согласился князь Алексей, — мы с тобой вдвоём оскоромимся. Со свиданием! — проговорил он, осушая залпом изрядный бокал густого красного вина.

Иван последовал его примеру.

— Изрядное винцо здесь у вас, — вытирая губы, похвалил напиток князь Алексей.

— Плохого дядюшка не держит, — отозвался Иван, с улыбкой ставя на стол свой пустой бокал.

— Да ты, Иван, никак всё и выпил?

— Сами изволили сказать, что вино хорошее, а кто ж хорошее оставляет? — опять улыбнулся Иван.

— А не рано ли ему так-то пить? — обратился князь Алексей к брату, словно ища у него поддержки.

— Что ж рано? Или забыл, как в России пьют?

— Где ж забыть, — ответил князь Алексей, вновь наливая бокалы себе и сыну.

— Пускай привыкает, не век же ему здесь оставаться, надо будет и туда вернуться. — Сергей Григорьевич махнул рукой в сторону двери.

— Вот об этом я и приехал потолковать, — вновь осушив бокал и вытерев рот, сказал князь Алексей.

Иван насторожился. Давняя, заглохшая было тревога шевельнулась где-то внутри, он весь напрягся, готовый к отпору и защите.

— Что ж... — медленно проговорил князь Сергей после некоторого молчания, установившегося за столом. — Что ж, сейчас, я полагаю, самое время ко двору вернуться.

— Верно, ох верно ты, князь Сергей, говоришь: сейчас самое время возле власть имущих показаться.

— Кто ж у вас там теперь власть в руках держит?

— Известно, кто! Как самого-то не стало, так он и выскочил, словно чёрт из-под печки: тут как тут.

— Светлейший, что ли? — с понимающей улыбкой отозвался князь Сергей.

— Кто ж ещё! Известно, он. Низкорослый, без роду и племени, а всех оттеснил! Что там мы, князья Долгорукие! — Князь Алексей гулко ударил себя в грудь кулаком. — Или Шереметевы, Голицыны, — продолжал он перечислять, — ведь всех оттеснил. Сам у ног государыни стал да как крепко держится!

— За ноги, что ли? — лукаво улыбнулся князь Сергей.

— А ты не шути, не шути. Может, и за ноги когда держит — того никто не видал, а вот как поутру к государыне в опочивальню заходит — так это многим известно.

Иван, забыв о страхе, с любопытством прислушивался к словам отца.

— А знаешь, что она, государыня-то, говорит ему, проснувшись?

— Откуда ж мне знать, я при том не присутствовал, — снова улыбнулся князь Сергей.

— Вот то-то, что не присутствовал, а кто бывал, так такое говорят!

— Ну и что ж говорят? — спокойно подзадоривал брата князь Сергей.

— А то и говорят, что если бы не знали, так не говорили бы.

— А ты скажи, может, и поверю.

— Увидела она, государыня, как-то светлейшего, когда он входил к ней в опочивальню, сама его и спрашивает: «А чего б нам с тобой, Данилыч, сейчас выпить?»

Громкий смех князя Сергея был ответом. Откинувшись на спинку высокого стула, запрокинув голову, он смеялся так громко, что, казалось, зазвенела на столе хрустальная посуда.

— Что ж ты смеёшься так? — обиженно спросил князь Алексей. — Думаешь, я сам этакое-то придумал?

— Какое! — еле сдерживая смех, ответил Сергей Григорьевич. — Такое разве придумаешь? Такое слышать надо! — И, посерьёзнев, спросил, обращаясь к брату: — А ты думаешь, после ночной попойки они государственные дела решать станут? Как внутри страны что-то наладить или с соседними странами?

— Нет, — в замешательстве пожал плечами князь Алексей.

— Ты вот у него, у Ивана, спроси, о чём он утром, с похмелья проснувшись, думает?

Князь Алексей заинтересованно посмотрел на сына. Иван смущённо улыбнулся, вертя в руках пустой бокал.

— Не стесняйся, Иван, скажи отцу, о чём с похмелья думается поутру.

— Как бы чего выпить, — не глядя на отца, ответил Иван.

— Видишь, вот тебе и ответ молодого человека. И чего ж, Ванюша, более всего выпить охота? — не унимался князь Сергей.

— А это ведь когда чего, — потупясь, улыбнулся Иван.

— Ну и чего же? Да ты не стесняйся, скажи отцу, чтоб он знал, о чём с похмелья думается.

— Когда водочки хватил бы, а когда и рассолу огуречного, — всё так же улыбаясь, ответил Иван.

— Слышишь, что молодость-то говорит: водочки или рассольчику. Так ведь это молодость, а там женщина пожилая, грузная, многими недугами отягощённая...

— Ты, видно, хорошо осведомлен обо всех наших тамошних делах, — перебил его князь Алексей.

— А то как же? Как же я могу свою должность здесь исправлять, ежели не буду знать, что там у вас творится?

— Ну и дела, — пожал плечами удивлённый князь Алексей.

— Всё, всё, дорогой братец, нам известно, — значительно проговорил князь Сергей.

— Так уж и всё? — с сомнением возразил ему князь Алексей.

— Полагаю, что да, известно. Знали мы, что, презрев траур по покойному супругу, пустилась государыня во все тяжкие, да так, что и молодого своего любовника до болезни довела.

— Неужто и это известно? — с нескрываемым интересом спросил князь Алексей.

— Ну как же, знаем, что молодой красавец Левенвольде, её теперешний фаворит, не справился с таким весельем, слёг бедняга в лихорадке.

Князь Сергей снова зашёлся в долгом громком смехе.

В тот же вечер, посоветовавшись с братом, Алексей Григорьевич решил, не медля, отправить Ивана в Петербург, где, по его уверению, настало благоприятное время для молодого человека сделать карьеру, должную его роду. Правда, Сергей Григорьевич предостерёг брата от слишком большой близости к трону.

— Лучше подальше, но надёжнее, — задумчиво глядя на Ивана, на его красивое лицо, сказал князь Сергей.

— Что ж надёжнее может быть, чем благорасположение государыни?

— Сегодня государыня есть, а завтра...

— Да что ты такое говоришь? — перебил брата князь Алексей, — Бог с тобой, Сергей!

— Что говорю? Правду. Все мы смертны, а государыня, я слышал, совсем слаба здоровьем.

— Ты что ж, не советуешь ему ехать?

— Нет, почему же, только близко на глаза государыне сразу лезть не следует. — Помолчав, князь добавил с улыбкой: — Она сама его приметит.

— Так что ж ты всё-таки посоветуешь?

— Я уже говорил Ивану и сейчас повторю: учиться ему надо, чтоб сам мог во всех хитростях придворной да и любой другой политики разбираться. А это ох какое непростое дело.

— Так как же быть с ним? — не отступал от брата Алексей Григорьевич.

Князь Сергей задумался, но вдруг, словно вспомнив что-то и оживившись, сказал, обращаясь к Ивану:

— Я тебе, Ванюша, письмо рекомендательное напишу.

— Письмо? — переспросил всё время молчавший Иван. — К девице пригожей или к вдовушке?

— Оставь, Иван, сейчас эти шутки, ты ведь судьбу свою определяешь. Девицы да вдовушки от тебя никуда не денутся...

— А что, он и по вдовушкам у вас ходок? — перебил брата князь Алексей.

— У-у-у, — протянул Сергей Григорьевич, — он тебе сам всё потом расскажет, а теперь о деле надо речь вести. Я тебе, Иван, — продолжал он, — письмо Дам к очень стоящему человеку.

— Кто такой? — полюбопытствовал князь Алексей.

— Имя ему Генрих Фик.

— Как же, как же, наслышаны о нём. Государственный человек, Коммерц-коллегии вице-президент, с ним и государь, бывало, часто совет держал, — уважительно отозвался князь Алексей.

— Вот к нему и будет письмо. Ты, Иван, как приедешь в Петербург, сразу же к нему ступай, скажи, от князя Сергея Долгорукого письмо к нему имеешь, да сам-то князю племянник родной.

Дорога к Петербургу мало занимала Ивана. Погода стояла пасмурная, часто принимался моросить совсем не летний дождь, всё выглядело серым и унылым. Иван почти всё время дремал, привалившись к углу кареты. Ему снились сладкие сны, где охота на зверье перемежалась с видениями польских красоток, которых он покидал с немалым сожалением.

Как-то раз к вечеру, очнувшись от грёз, он выглянул в оконце кареты и приободрился. Дождь перестал; на вечернем небе, освещённом лучами заходящего солнца, словно огромная дуга, повисла разноцветная радуга. По мере захода солнца её краски блекли, скоро они совсем пропали, и на умытом дождём небе показалась луна. Она была какая-то странная, не круглая, как обычно, а урезанная, будто хлебный каравай, от которого отрезали большую горбушку. Он смотрел на неё до тех пор, пока длинные тёмные облака совсем не скрыли её из виду.

Глава 6

Было уже совсем поздно, когда карета, в которой ехал Иван, остановилась и возница, открыв дверцу, хриплым от долгого молчания голосом сказал:

— Все, ваше сиятельство, прибыли. Аккурат к самой гостинице вас доставил. Сейчас на постелю ляжете, уж там и доспите ночку-то.

— Приехали? — вылезая из кареты и потягиваясь, переспросил Иван.

— Так точно, ваше сиятельство, аккурат к самому крыльцу подвёз.

Иван с любопытством огляделся вокруг. В сером свете не то ночи, не то рассвета неясно проступали очертания стоявших рядом больших каменных домов. Тихий плеск воды говорил о том, что где-то совсем близко река.

— Так это мы к самой Неве подъехали?

— Никак нет, ваше сиятельство, то совсем другая река, Мойкой прозывается.

— Мойкой? — улыбнулся Иван. — Что ж у неё такое имя странное?

— А это уж никак не могу знать, ваше сиятельство. Мойка — она и есть Мойка.

— Далеко ли она?

— Нет, эвон, за углом, тут рядом.

— Проводишь?

— Никак нет, ваше сиятельство. Время уже позднее, а мне ещё далеко, до Купчина добираться. Это, почитай, совсем в другой конец ехать надобно. Хорошо, ежели доберусь к рассвету, а лошадям ведь тоже отдых требуется.

Щедро расплатившись с возницей, Иван вошёл в помещение, слабо освещённое фонарём. К нему сразу же подошёл опрятно одетый, в чистой рубахе и жилетке пожилой человек. Поклонившись, спросил об имени и звании. Услышав фамилию Долгоруких, ещё раз низко поклонился, окликнул кого-то, обернувшись вглубь помещения. Откуда выбежал мальчонка лет десяти.

— Вот, Михайла, — строго сказал пожилой человек, обращаясь к мальчишке, — отведи его сиятельство в комнату наверху да посмотри наперёд, прибрана ли она после немца.

— Всё как есть прибрано, всё в лучшем виде, — быстро ответил мальчишка.

Комната, куда привели Ивана, была довольно большая. Михайла, посветив фонарём, поставил его на стол, зажёг свечи в большом подсвечнике и, низко кланяясь, вышел, сказав:

— Если что вашему сиятельству потребуется, дерните вот за эту верёвочку, я услышу.

— Хорошо, хорошо. — Иван бросил мальчишке несколько мелких монеток, которые тот ловко подхватил на лету.

Утром, умывшись и приведя себя в порядок перед довольно большим зеркалом в тёмной раме, висевшем на стене как раз напротив его постели, Иван остался доволен собой. Он спустился вниз, где сразу же был встречен вчерашним служителем. Оказалось, что зовут служителя Иваном, чему он, по его словам, был несказанно рад, поскольку у его светлости такое же имя. Иван узнал, что гостиница эта — подворье Александро-Невской лавры. Прервав словоизлияния служителя, Иван спросил, где он сможет найти дом Генриха Фика, если, конечно, тёзке известно это имя.

— Как же, как же, — охотно отозвался служитель, — известный в городе человек. Знаем, знаем, как не знать, а живёт он здесь неподалёку, на Миллионной.

— На Миллионной? — переспросил Иван.

— Да, да, — подтвердил служитель. — Только ведь вы, ваше сиятельство, с непривычки заплутать можете. Я лучше вам в провожатые Михайлу пошлю.

— Вот за это спасибо.

— Да вы никак, ваше сиятельство, в нашей столице впервой?

— «В нашей столице», — с улыбкой повторил Иван.

— Это ж и моя столица. — И, кивнув, добавил: — Впервой я здесь.

— Я так и понял, — улыбнулся и служитель, — уж больно вид у вас совсем как у приезжих немцев.

— Зови скорее Михайлу, — прервал его Иван. — Некогда мне, дел много.

Улица, на которую Иван приехал вчера вечером и которую за темнотой не мог разглядеть, была довольно узка. Два ряда каменных домов выходили фасадами на проезжую часть, на дорогу, мощённую булыжником. По ней в обе стороны ехали экипажи. По краям дороги были проложены узкие деревянные мостки для пешеходов.

От вчерашней непогоды не осталось и следа. На высоком прозрачном голубом небе уже довольно высоко стояло солнце, щедро согревая землю, политую накануне дождями.

Иван с провожатым обогнули стоявший рядом дом и вышли к набережной реки, по которой сновали лодки и медленно передвигались баржи, груженные сеном и дровами.

— Это Нева? — неуверенно спросил Иван Михайлу.

— He-а, то не Нева. Она вон там. — Он махнул рукой куда-то вперёд.

— А, так это Мойка, — вспомнил Иван название, которое вечером называл ему служитель гостиницы.

— Она самая и есть. Вот ступайте сюда, — позвал его мальчишка, направляясь к реке. — Здесь и сходни есть.

— Разве нам туда надобно? — удивился Иван, показывая на другой берег.

— Не-а, — мотнул головой Михайла, — нам туда. — Он указал на угол большого дома, выходящего фасадом к реке.

— Так пойдём, куда следует, — начиная сердиться, одёрнул его Иван.

— Сей секунд, это я просто так, — говорил мальчишка, ловко спускаясь к мосткам по отлогому, поросшему травой склону реки.

Там, присев на корточки, он опустил руку в воду.

— Гляньте, ваше сиятельство, вода-то тёплая, словно молоко парное. Так бы и искупался!

— Я тебе искупаюсь! — прикрикнул на него Иван. — Ты меня куда надо доставь, а там хоть весь день из воды не вылезай.

— Да, не вылеза-ай, — обиженно протянул мальчишка. — Меня потом с подворья не выпустят, у нас строго, — говорил он, нехотя поднимаясь от реки.

Они молча пошли вперёд. Наконец Михайла остановился и, глянув на простиравшуюся перед ними широкую улицу, гордо произнёс:

— Першпектива Невская.

По улице неслись пролётки, двуколки, экипажи, и было непонятно, как они не сталкиваются друг с другом в таком частом потоке.

— А там что? — спросил Иван, указывая на противоположную сторону улицы, где толпилась масса народу и откуда нёсся нестройный гул людских голосов.

— Так это ж рынок!

— Рынок?

— Ну да, — с долей некоторого превосходства пояснил мальчишка. — Сегодня ж торговый день, вот и приехали сюда торговать. — И, заглядывая в глаза Ивана, он произнёс просительно: — А то, может, зайдём?

— Я тебе зайду! — снова прикрикнул на него Иван, посмеиваясь про себя и удивляясь тому, что этот смешной вихрастый мальчишка ведёт себя с ним как с равным.

Всю остальную дорогу Михайла не сказал больше ни слова, только иногда косо поглядывал на Ивана.

Они остановились возле большого дома, ничем не отличавшегося от десятка таких же домов на широкой, мощёной улице.

— Вот здесь, — проговорил провожатый Ивана.

— Теперь ступай, — отпустил мальчишку Иван, поднимаясь по довольно крутым ступеням крыльца, и с тайной завистью подумал: «Теперь небось купаться помчится, а тут...»

Но он не успел додумать, что «тут», как дверь растворилась и на пороге появилась молоденькая, очень миленькая девица, чисто и опрятно одетая, с небольшой плетёной корзинкой в руках.

Несколько мгновений Иван остолбенело смотрел на неё. Она с неменьшим любопытством оглядывала неожиданного посетителя.

— Господину сюда? — спросила она застенчиво с тем неправильным произношением, с которым говорят немцы, недавно живущие в России.

— Теперь сюда, — ответил Иван, окидывая девушку быстрым взглядом, отчего она смутилась и покраснела. Он добавил по-немецки: — Не обижайтесь, фрейлейн, мне сюда, если я не ошибся, и это дом господина Фика?

— О, молодой человек говорит по-немецки, — улыбаясь, заметила девушка.

— И не только, — чуть рисуясь, ответил Иван. — Но об этом, полагаю, мы с вами ещё побеседуем, а сейчас мне бы хотелось представиться господину Фику, если это возможно, — всё так же рисуясь и чуть насмешливо проговорил он.

— О да, да, конечно возможно! Скажите, кто вы, и я сейчас же скажу дядюшке.

— Ну, слава Богу, «дядюшке», а то я уже подумал было... — чуть замешкался с ответом Иван. — Скажите господину Фику, что его желал бы видеть князь Иван Алексеевич Долгорукий, племянник Сергея Григорьевича Долгорукого, от которого у меня к господину Фику конфиденциальное письмо.

— О, князь, конечно, конечно, я сейчас же передам дяде, а вы пока проходите сюда.

Она чуть посторонилась, и Иван, ступив через порог, оказался в довольно просторной прихожей с вешалкой, зеркалом, огромным тёмным платяным шкафом и тем удивительным запахом корицы, свежести и ещё чего-то особенного, чем обычно пахнет в немецких домах. Девушка повела его по коридору, мелькая и шурша шёлковым платьем.

— Пожалуйте сюда.

Она отворила дверь, выходящую в коридор, и Иван очутился в комнате, тесно заставленной книжными шкафами.

Шкафов было так много, что они заполняли собой всю комнату, оставляя лишь небольшое пространство у окна для маленького письменного стола и двух кресел, одно из которых стояло прямо перед столом, а другое сбоку от него.

— Сюда, сюда, пожалуйста, — пропуская Ивана вперёд, сказала девушка.

Он сделал несколько шагов.

— Садитесь, садитесь сюда, пожалуйста. Обождать чуть-чуть, хорошо? — улыбнулась она.

— Хорошо. — Иван тоже улыбнулся ей в ответ.

Оставшись один, он с любопытством принялся разглядывать комнату.

Огромные шкафы, стоявшие и вдоль стен, и поперёк комнаты, были заполнены книгами в тёмных кожаных переплётах с золотым тиснением на корешках. Стол, возле которого сидел Иван, был завален бумагами, разложенными на аккуратные стопки. Иван подвинул к себе одну из них и, любопытствуя, отвернул верхний лист. То, что он увидел, так увлекло его, что он, забыв обо всём, придвинул к себе всю стопку бумаги и принялся читать:

«Замечено, что жёны и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего гнусный запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных.

Указую: впредь перед ассамблеей мыться в бане с мылом со тщанием и не только за чистотой верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным запахом своим не позорить жён российских».

Ивана так захватило чтение этого странного указа Петра, что он совсем не слышал, как господин Фик вошёл в комнату. Он молча стоял возле стола, ожидая, когда молодой человек кончит читать.

Наконец Иван отодвинул от себя бумаги и, улыбаясь тому, что только сейчас прочёл, поднял глаза. Он увидел перед собой высокого, ещё не старого мужчину приятной наружности, наблюдавшего за ним.

— Простите меня, — смущаясь, проговорил Иван.

— Я без вашего ведома стал читать эти бумаги. — Он указал рукой на отодвинутую стопку.

— Ничего, ничего, дорогой князь, — приятным низким голосом ответил господин Фик. — Я и сам всегда с неослабным интересом читаю и перечитываю указы усопшего без времени государя.

Он вздохнул, лицо его сделалось печальным, он умолк. Несколько минут в комнате длилось неловкое молчание, которое прервал господин Фик:

— Очень рад вашему приходу, дорогой князь. Чем могу быть вам полезен?

Иван достал пакет из кожаной сумки, висевшей у него на плече, передал его господину Фику.

— Вот, пожалуйста, примите от моего дядюшки, князя Сергея Григорьевича Долгорукого, письмо, к вам писанное.

— Так князь Сергей Григорьевич ваш дядюшка будет?

Иван молча кивнул.

— Приятно, очень приятно, я хорошо знаю вашего дядюшку, весьма достойный человек и умница. — Господин Фик помолчал, рассматривая письмо.— Вы позволите, я прочту, — обратился он к Ивану, вскрывая письмо.

Иван молча ждал, пока господин Фик читал довольно длинное письмо, написанное убористым аккуратным почерком на таком же длинном листе бумаги.

— Приятно, очень приятно, — закончив чтение, проговорил господин Фик, — что такой красивый молодой человек не ищет себе светских утех, а желает заниматься серьёзными делами, желает, как пишет уважаемый князь Сергей Григорьевич, приобретя необходимые знания, быть нужным своему Отечеству.

Иван скромно молчал, выслушивая похвалы своим желаниям, о которых он и понятия не имел, поскольку дядюшка Сергей Григорьевич не сказал ему, о чём он просит господина Фика. Единственное, что знал Иван и о чём перед отъездом сообщил дядюшка, было то, что господин Фик является вице-президентом Коммерц-коллегии, что он очень знающий человек, сама же коллегия ведает всеми торговыми делами по всей стране, но дальше этого познания Ивана в столь серьёзном вопросе не шли.

Побеседовав ещё немного на общие темы, господин Фик и князь Иван расстались, очень довольные друг другом. Они договорились, что князь Иван будет приходить сюда, в дом господина Фика на Миллионной, два раза в неделю, чтобы усвоить премудрости управления, которыми владел господин Фик.

Иван посетовал в душе, что только дважды в неделю он сможет бывать здесь, но не из-за ущерба познанию, а из-за того, что только дважды в неделю он сможет видеть прекрасную племянницу господина Фика, имя которой было ему пока неизвестно.

Очень скоро Иван узнал, что прекрасную родственницу господина Фика зовут Кларой, но дальше этого дело не шло. Сидя за столом в кабинете своего известного учителя, слушал он пространные речи о том, как государству увеличить доходы свои и частных лиц; как создать новые источники дохода; где и как сыскать новые источники производства; как быстрее и успешнее заменить привозные товары отечественными; как можно возбудить деятельность народа и разбудить дух предприимчивости; каким средством побудить праздный люд — монахов, монахинь, нищих — занять место в рядах трудящегося населения; как особо необходимо устранить равнодушие администрации к силам производительным; как изменить неудовлетворительное правосудие; как быстрее и надёжнее наладить развитие кредита, создать третье сословие, — всё это дало бы возможность ввести Россию в современное экономическое движение.

Иван молча и внимательно слушал умные рассуждения господина Фика, иногда даже что-то записывал в купленную для этой цели специальную толстую книгу, но мысли его были заняты совсем другим. Он думал о прекрасной Кларе, о её лукавой улыбке, блестящих глазках.

Однако скоро в жизни Ивана случились такие события (уж, верно, по воле Провидения), что он забыл и о прекрасной Кларе, и об учёных наставлениях господина Фика.

Глава 7

Может быть, стараниями дядюшки Сергея Григорьевича, весьма уважаемого вельможи при дворе Екатерины I, а может быть, сама государыня приметила красивого юношу, только князь Иван был назначен гоф-юнкером при дворе великого князя Петра Алексеевича, того самого Петра Алексеевича, отец которого — несчастный царевич Алексей — был убит в каземате Петропавловской крепости.

Тогда великому князю Петру Алексеевичу исполнилось неполных три года, а его родной сестре, великой княгине Наталье, — четыре. Дети, круглые сироты, жили в полном небрежении до тех пор, пока великий государь не поселил их рядом с собой и не занялся их воспитанием. Однако дело это было поручено малосведущим людям, и дети росли сами по себе. Судьба их резко изменилась после смерти императора, когда встал вопрос о том, кому передать престол, оставшийся сирым, поскольку Великий Преобразователь в силу различных причин не сумел распорядиться своим огромным наследством и не завещал его никому.

Но свято место пусто не бывает, и вокруг наследия Петра кипели нешуточные страсти, подогреваемые личными, своекорыстными интересами толпы вельмож, стоявших у подножия трона.

Родовитое дворянство, состоявшее из известных фамилий, интриговало в пользу десятилетнего великого князя Петра Алексеевича, считая его законным прямым наследником императора по мужской линии. Такой поворот событий был не по душе той части знати из «подлых людишек», которую возвысил Пётр за их заслуги, чего родовитое дворянство никак не могло простить этой «новой знати». Таким низкородным был Александр Данилович Меншиков — один из первейших вельмож царствования Екатерины I.

У Александра Даниловича были свои сокровенные причины бояться возведения на престол сына царевича Алексея, к убийству которого он, вернейший слуга своего господина Петра Великого, приложил немалые старания. По смерти государя все мысли и желания Александра Даниловича сводились к одному — не дать великому князю Петру Алексеевичу занять пустующее место своего деда на троне.

Не упуская времени, светлейший князь Александр Данилович (конечно, с согласия супруги покойного государя) перевёл всю государственную казну в Петропавловскую крепость, где и поместил её под крепким надёжным караулом. Тут же войскам, давно не получавшим жалованья, были выплачены все долги. Генералом Иваном Ивановичем Бутурлиным был приведён ко дворцу подчинённый ему Семёновский гвардейский полк.

Деньги и гвардейцы в конце концов решили трудный вопрос о наследовании трона, на который была возведена, в обход законному наследнику, супруга покойного императора — Екатерина Алексеевна, ставшая императрицей Екатериной I.

Удивительная судьба Екатерины Алексеевны известна многим: Марта Скавронская, бывшая услужница в семье пастора Глюка, бывшая пленница фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, бывшая служанка в доме Александра Даниловича Меншикова, бывшая наложница царя Петра Алексеевича, сделавшаяся после венчания с ним в 1712 году его законной женой. О судьбе же внука Петра I и пасынка Екатерины I Петра Алексеевича известно меньше, да и жизнь его была слишком коротка, чтобы в пятнадцать прожитых им лет вместить много событий.

Но вернёмся к прерванному повествованию. Итак, после смерти Петра Великого на российском престоле оказалась его супруга, а теперь императрица Екатерина Алексеевна. Такой поворот событий не погасил невидимую околотронную борьбу её сторонников и противников. Тем не менее при великом князе Петре Алексеевиче образовался небольшой двор с необходимым штатом придворных. В этот штат и попал в должности гоф-юнкера, или просто наперсника, князь Иван Долгорукий.

Назначение ко двору великого князя не столько обрадовало князя Ивана, сколько удивило. В первое мгновение он даже хотел отказаться от такой должности, совершенно не зная, что он там будет делать, как занимать и чем развлекать великого князя, которому не исполнилось ещё и десяти лет.

Другое дело, если бы его определили в штат императрицы, в котором, правда, и без него было достаточно молодых людей приятной наружности. Но однажды, заметив заинтересованный взгляд государыни, скользнувший по его лицу, он решил, что всё ещё может случиться. Он уже успел узнать, что её молодому фавориту, красавцу Рейнгольду Левенвольде, оказалась не по силам чрезмерно весёлая жизнь его повелительницы, от которой он часто испытывал недомогания.

Правда, увидев совсем близко Екатерину Алексеевну, князь Иван понял её фаворита и даже в душе посочувствовал ему. Весьма располневшая и отяжелевшая от частых родов и неумеренного веселья государыня давно потеряла женскую привлекательность. Князь Иван представил как-то себя на месте её фаворита и понял частые недомогания красавца Рейнгольда Левенвольде.

Думая о том, чем и как он будет развлекать великого князя, Иван вдруг остановился на мысли, которая показалась ему весьма занятной. Во-первых, во что бы то ни стало он должен завоевать полное доверие. Как это сделать, он ещё подумает. Во-вторых, надо попытаться отвратить усердное опекунство светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, не оставлявшего великого князя. Князь Иван не сомневался, что это ему удастся вполне, поскольку он как гоф-юнкер будет находиться при великом князе не от случая к случаю, как светлейший, а всё время, постоянно. К тому же разница в возрасте в какие-то восемь лет не помешает ему сойтись близко с великим князем, тем более что Пётр Алексеевич уже заметно отличал его ото всех своих приближённых. Он то спрашивал у него совета, то давал ему особые поручения. Сблизиться же с Петром Алексеевичем князю Ивану помог случай.

Как-то раз утром, выйдя из дома, чтобы направиться на службу ко двору, князь Иван буквально споткнулся о какое-то лохматое грязное существо, которое с радостным визгом наскакивало на него. Присмотревшись внимательнее к этому созданию, князь Иван вдруг тоже взвизгнул и схватил его на руки. Это существо оказалось маленькой измождённой собачонкой. Она радостно визжала, норовя лизнуть князя в лицо. Иван не мог поверить, что это создание — оставленная им в Варшаве когда-то чистая и ухоженная болонка, подаренная ему знакомой молодой дамой. Он не верил, что эта самая собачонка проделала такой длинный путь из Польши до порога его дома. Она отыскала его и теперь, изъявляя свою радость, скулила и без конца лизала его руки и лицо.

Крепко прижав к себе собачонку, Иван вернулся в дом. Передавая это грязное взъерошенное существо лакею, он приказал немедленно вымыть его и накормить…

Глядя на то, как Шарлотта (так звали собаку), вымытая и расчёсанная, жадно хватала кусок за куском, князь Иван уже знал, чем и как он привлечёт к себе великого князя.

Когда князь Иван явился во дворец, Пётр Алексеевич был занят. У него в классной комнате — небольшом помещении, тесно заставленном шкафами, столом, стульями, где вся стена была завешана географическими картами и какими-то рисунками, — находились светлейший князь Александр Данилович Меншиков и вице-канцлер Андрей Иванович Остерман[9]. Увидев своего гоф-юнкера, великий князь тут же соскользнул со стула и бросился к Ивану, отмахнувшись от недоумённых восклицаний обоих наставников.

— После, после, — коротко сказал великий князь, махнув рукой, — сейчас другое.

Александр Данилович и назначенный воспитателем к великому князю Остерман обменялись многозначительными взглядами.

— Что так поздно? — спросил великий князь Ивана. — Я уж обеспокоился, не захворал ли ты или, может, как в прошлый раз, тебя лошадь зашибла.

— Нет-нет, — с улыбкой ответил князь Иван, — ничего такого со мной не случилось, а приключилась совсем другая преинтересная история.

— Преинтересная история? — с любопытством переспросил великий князь.

— Весьма, весьма прелюбопытная, — всё так же улыбаясь, ответил князь Иван.

Меншиков с Остерманом внимательно прислушивались к разговору.

Иван молчал, не решив для себя, стоит ли ему рассказывать историю с собакой в присутствии наставников великого князя.

Тот, видя нерешительность Ивана, и, очевидно, поняв, что он не может или не хочет говорить при вельможах, сказал, обращаясь к Меншикову:

— Вы, батюшка, не гневайтесь, мы только на минуточку выйдем с князем Иваном, и я тут же ворочусь к вам.

Он мило улыбнулся простодушной детской улыбкой, за которой скрывалось любопытство и нетерпение поскорее расспросить князя Ивана о том, что так надолго задержало его.

Они вышли из комнаты в широкий коридор, куда выходило несколько дверей. Одна из них была приоткрыта, и из-за неё доносились громкие голоса дежурных офицеров.

Великий князь, взяв Ивана за руку, отвёл его в дальний угол коридора, где они спрятались за плотной тёмной шторой.

— Ну говори, говори же скорее, Иванушка. Знаю, что не опоздал бы, если бы не важная причина.

— Да уж и не знаю, ваша светлость...

— Перестань, перестань, — прервал его великий князь. — Не называй меня так, когда мы с тобой одни. Сколько раз уж я тебя просил: зови меня просто — Петруша.

— Как изволите приказать, — улыбнулся Иван.

— Ну так говори, говори же, что приключилось с тобой?

— История-то, может, совсем пустяшная, но очень уж небывалая.

— Так что ж это за небывалая история? — всё с большим нетерпением повторил великий князь.

— Видите ли...

— Нет-нет, просто Петруша, а то и слушать не стану и дружить с тобой не буду, — капризно произнёс Пётр Алексеевич, рассерженно топнув ногой.

— Хорошо, хорошо, Петруша, — мягко произнёс князь Иван.

— Как славно ты сказал «Петруша», — обрадовался великий князь. — Так меня только сестрица Наталья зовёт, и больше никто.

Услышав историю о собаке, которая сама нашла оставившего её в Варшаве Ивана, великий князь был растроган до слёз.

— Сама, сама она пришла к тебе, — повторял он без конца. — Да как она, Иванушка, нашла-то тебя? Ведь столько вёрст от Петербурга до Варшавы? — И он с удивлением смотрел на Ивана, словно ожидая от него разрешения столь трудной задачи.

— Сам не пойму, как такое крохотное создание отыскало меня.

— Послушай, Иванушка, ты сейчас же, не медля, ступай домой и принеси её сюда. Хочу и я на неё посмотреть.

С уходом великого князя Остерман и Меншиков снова обменялись многозначительными взглядами.

— Не нравится мне, ох, как не нравится эта привязанность великого князя к Долгорукому, — нахмурился Александр Данилович, в задумчивости барабаня пальцами по крышке стола, покрытого пятнами от чернил и красок.

— Думаю, беды здесь большой нет, — тонко улыбнулся Андрей Иванович. — Великий князь ещё слишком молод, дитя, в сущности, а князь Иван хотя и старше его, но ведь тоже очень молод, да и затейный такой: всегда что-нибудь новое для Петра Алексеевича придумает.

— Да-да, молод, молод, — повторил в раздумье Меншиков, всё так же барабаня пальцами по столу.

Остерман молчал.

— Так что ж это за программу для великого князя ты, Андрей Иванович, приготовил? — спросил Меншиков, наконец внимательно посмотрев на Остермана.

— Вот, извольте взглянуть, — любезно сразу же ответил Остерман, протягивая Александру Даниловичу длинный лист белой бумаги, весь исписанный ровным, аккуратным почерком.

— Нет-нет, — отстранил Меншиков руку Остермана, в которой тот держал лист. — Нет, Андрей Иванович, ты мне сам прочти.

— Как прикажете, — вновь едва заметно улыбнулся Остерман.

Поднеся бумагу близко к глазам и наклонив голову слегка набок, он принялся читать. Но тут же, оторвавшись от чтения, сказал, глядя серьёзно в лицо собеседнику:

— Для своей программы я позаимствовал рассуждения известного учёного из Италии — Макьявелли[10].

— Хорошо, хорошо, — в нетерпении кивнул головой Меншиков. — Какая разница, кого, лишь бы была составлена с толком.

— Прошу меня простить за пояснение, — сказал Остерман, принимаясь за чтение. — Программа обучения и воспитания, заимствованная мною у итальянского учёного Макьявелли, — начал он чуть хриплым голосом.

Но по мере чтения голос его окреп, и он читал написанное с увлечением:

— «Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему в дар то, что имеют самого дорогого или чем надеются доставить ему наибольшее удовольствие, а именно: коней, оружие, парчу, драгоценные камни и прочие украшения, достойные величия государей.

Я же, вознамериваясь засвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не нашёл среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои о том, что касается деяний великих людей, приобретённое мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших.

Положив много времени и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, и заключив свои размышления в небольшой труд, который предлагаю в дар Вашей светлости... верю, что вы удостоите принять его, зная, что не в моих силах преподнести Вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог...»

— «Опасностей и тревог», — повторил Меншиков, прерывая чтение Остермана.

Тот вопросительно посмотрел на него. Лицо Меншикова было очень серьёзно.

— Как ты говоришь, Андрей Иванович, звали того учёного?

— Макьявелли, — повторил Остерман медленно и раздельно.

— Макьявелли, Макьявелли, — несколько раз сказал Меншиков и вдруг, улыбнувшись, хлопнул Остермана по плечу:

— А не дурак был этот самый Макьявелли. Как ты, Андрей Иванович, полагаешь?

— Полагаю, не дурак, — вновь тонко улыбнулся Остерман.

Они ещё продолжали обсуждать план обучения великого князя наукам, куда входило множество занятий, таких, как танцы, верховая езда, стрельба и другие физические упражнения, когда дверь отворилась и в комнату вошёл великий князь с тощей собачонкой на руках.

К великому сожалению Остермана, его прекрасной программе, которую он позаимствовал у величайшего ума прошлого итальянца Макиавелли, не суждено было осуществиться.

Великий князь поначалу охотно выслушивал поучения Андрея Ивановича и потому, что сам учитель был ему по душе, и потому, что рассказывал он занятно, хотя и не всегда понятно. Пётр Алексеевич быстро утомлялся, ему надоедали арифметические правила, казалось нудным и ненужным учить чужой язык. Так, однажды на уроке французского языка, где присутствовал и Остерман, великий князь, отвернувшись от учителя, спросил у Андрея Ивановича:

— А что, французский принц тоже русский язык учит?

Вопрос великого князя настолько обескуражил Остермана, что он несколько мгновений молчал, с каким-то удивлением глядя на ученика, а потом, улыбнувшись, ответил полушутя-полусерьёзно:

— Полагаю, что не сыскался ещё для него толковый учитель, чтобы русский язык ему растолковать.

— Ага! — обрадованно вскричал великий князь. — Значит, он мой язык не учит и не знает? Ну и я его язык учить не стану!

Растерявшийся француз-учитель вопросительно смотрел то на Остермана, то на великого князя, не зная, продолжать ему урок или закончить.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Остерман, — сейчас великий князь отдохнёт немного, порезвится, а позже мы с ним разберёмся в этом вопросе.

Обрадованный Пётр Алексеевич вскочил с места, подбежал к Андрею Ивановичу, обнял его за шею и крепко поцеловал.

Растроганный до слёз Остерман приласкал неусидчивого ученика и, гладя его по длинным, мягким, как у девочки, волосам, ласково сказал:

— Пусть французский принц не будет знать русский язык, но мой дорогой великий князь одолеет все трудности учёбы.

— Да-да, — торопливо прервал его Пётр Алексеевич, — но только потом, потом, а сейчас можно мне туда? — Он указал рукой на окно, за которым во дворе с толпой придворных стоял князь Иван, что-то рассказывая и смеясь.

Дружба великого князя с Иваном Долгоруким крепла день ото дня. Петра Алексеевича не занимали больше ни подаренные государыней игрушки, ни долгие прогулки с батюшкой, как он называл Меншикова, ни поездки с ним на верфь, где великий князь без всякого интереса наблюдал за работой плотников, канатчиков и прочего люда, стремясь как можно скорее закончить эту поучительную, но скучную прогулку.

Его не увлекали рассказы Александра Даниловича о том, как он вместе с дедом великого князя работал в Голландии на верфях.

— И вот этими руками, — говорил Меншиков, протягивая вперёд руки, — я построил не один корабль.

Пётр Алексеевич с недоверием смотрел на широкие ладони «батюшки», на его короткие пальцы, унизанные кольцами с дорогими камнями, блестевшими в лучах солнца, и ничего не говорил.

Ему хотелось скорее вырваться, оставить эти верфи, полные грохота, шума, непонятной суеты, чтобы как можно быстрее оказаться дома, где он всегда находил на месте своего гоф-юнкера, с которым ему было так весело и интересно.

К моменту нашего повествования князю Ивану Алексеевичу Долгорукому исполнилось уже восемнадцать лет. Это был необыкновенно красивый молодой человек, самоуверенный и вместе с тем учтивый. От постоянных физических занятий то с лошадьми, то с собаками на охоте был он подвижен и ловок. Всегда с улыбкой на полных ярких губах, князь Иван казался довольным и собой, и своим положением, и другими. Он был убеждён в том, что живёт и делает всё правильно. Он был не в состоянии обдумывать ни свои слова, ни свои поступки, ни то, что может получиться из того или другого его шага. Он был уверен, что Бог сотворил его именно для той жизни, которую он вёл. Он не был игроком: играя, никогда не желал страстно, как другие, выигрыша; проигрывая, никогда не жалел и не огорчался.

Он не был тщеславен. Ему было совершенно всё равно, что бы о нём ни думали; он не был и честолюбив, чем очень раздражал отца, старого князя Алексея Григорьевича, стремившегося и для себя, и для него к получению почестей и званий. Он не был скуп, не отказывал никому, кто просил у него. Единственное, что он любил, — это было веселье и женщины. А так как он считал, что в этих его пристрастиях не было ничего неблагородного, то и вёл себя соответственно. Обдумывать же то, что выходило дурно для других людей из-за удовлетворения его вкусов, он не мог и в душе считал себя прекрасным человеком, искренне презирая подлецов и глупцов.

Назначение гоф-юнкером к незначительному двору великого князя Петра Алексеевича недолго огорчало молодого человека. Так скоро приблизившись ко двору, князь Иван получил возможность часто посещать куртаги[11] государыни Екатерины, которая ввела их в постоянное заведение.

На этих куртагах, куда являлось избранное общество (в отличие от ассамблей, введённых Петром Великим, куда доступ был дозволен всем), князь Иван мог блеснуть своим умением танцевать, мило общаться с дамами, которые буквально были от него без ума. Он же, развлекаясь, не ставил перед собой таких особых целей, как женитьба на богатой невесте. Нет, он просто веселился. Ему доставляло огромное удовольствие танцевать с цесаревной Елизаветой, смотревшей на него более чем ласково.

Возможно, их обоюдное тяготение и завершилось бы романом, если бы... если бы не одно обстоятельство.

Глава 8

Казалось, что после смерти императора Петра Великого ничего в государстве не изменилось и всё шло своим чередом по заведённому им порядку, но так лишь казалось.

Несмотря на заверения Екатерины, занявшей опустевший трон супруга, в том, что она будет заботиться о благе монархии, что сделает всё возможное, чтобы продолжить путь почившего государя, дело обстояло иначе.

С воцарением Екатерины в стране произошли обычные перемещения среди армейских и штатских чинов.

Екатерина и её советники стремились показать всем, что страна уверенно идёт по пути, начертанному Великим Преобразователем.

Началом царствования Екатерины были её слова, сказанные при вступлении на царство: «Мы желаем все дела, начатые трудами императора, с помощью Божиего совершить».

Императрица первым своим шагом внушила, подданным, что намерена править «милостиво». Получили прощение многие вельможи, провинившиеся перед государем. Так, избежал наказания генерал-майор Чернышев, свободно вздохнул Александр Данилович Меншиков, над головой которого должен был разразиться жестокий гнев Петра.

Жизнь становилась спокойнее. Крутой и требовательный нрав Петра никому не давал возможности расслабиться. Даруя милости, Екатерина поддержала амнистии, объявленные Петром в последние часы своей жизни. Она освободила не только должников, жуликов и воров, но и многих политических заключённых и ссыльных. Так, на свободу была отпущена проходившая по делу Вилима Монса статс-дама Екатерины Балк, был возвращён из ссылки бывший вице-канцлер Шафиров.

Екатерина не отменила ни одного из преобразований, начатых Петром. В феврале 1725 года отправился из Петербурга в свою знаменитую первую Камчатскую экспедицию капитан-командор Витус Беринг, рассчитывавший найти пролив между Азией и Америкой. Приехали в Россию из разных стран первые учёные, приглашённые в Академию наук. Никаких перемен не произошло и во внешней политике России.

Иностранные послы были приняты вице-канцлером Андреем Ивановичем Остерманом, который заверил их в неизменности политического курса России. И действительно, на первых порах ничего в стране не изменилось. Русские послы в европейских столицах получили подтверждения своих полномочий.

Казалось, всё шло, как и раньше, с размахом, энергично, уверенно, но так лишь казалось. Спокойно было только на поверхности жизни. Многое было неладно... Не было единства среди вельмож, окружавших Екатерину. Особое возвышение Александра Даниловича Меншикова вызывало зависть и неприязнь среди сановников. Сам же Александр Данилович, не ожидая нападок со стороны своих недругов, спешил поскорее разделаться с ними. Он отправил в отдалённые края тех, кто был ему неугоден. Так, отослав в Ригу президента Военной коллегии Репнина, он занял его место и, получив власть над армией, стал недосягаем для своих врагов.

И в хозяйственных делах страны тоже не всё было хорошо. Несмотря на то, что государыня сама иногда присутствовала на учениях своих солдат, инспектировала флот и даже руководила морскими манёврами, дело не ладилось. У матросов не было одежды, суда старели и не сменялись. Во всё царствование Екатерины — чуть более двух лет — на воду спустили лишь два линейных корабля. Было назначено и перевооружение флота и армии, но денег для этого не было.

Императрица веселилась! Вот что писали о жизни двора Екатерины иностранные резиденты: «Нет возможности определить поведение этого двора. День превращается в ночь. Всё стоит, ничего не делается. Никто не хочет взять на себя никакого дела. Дворец становится недоступным; всюду интриги, искательство, распад»; «Боюсь прослыть за враля, если опишу придворную жизнь. Кто поверит, что ужасные попойки превращают здесь день в ночь... О делах позабыли, всё стоит и погибает»; «Казна пуста, денег не поступает, никому не платят. Одним словом, не нахожу красок, чтобы описать этот хаос».

Как же существовала страна? Кто управлял ею при таком хаосе? После смерти Петра административные органы, Сенат, коллегии — все оказались неспособными к какой-либо инициативе. Их всех заменил Александр Данилович Меншиков. Он и сделался хозяином положения. Он сделался им по той простой причине, что был готов к этому. Был подготовлен к этому службой у Петра, часто поручавшего ему самостоятельные решения многих вопросов и дел. Такое возвышение Меншикова вызывало ропот и недовольство родовитой и неродовитой знати...

Заслужив у Петра всевозможные почести, должности и милости, упрочив своё положение у трона, теперь Александр Данилович был озабочен лишь одним — устройством судьбы своих подрастающих детей. 13 марта 1726 года возле дворца Меншикова на Васильевском острове было необыкновенно оживлённо. Несмотря на весеннюю непогоду, когда с низкого хмурого неба принимался падать то частый дождь, то мокрый липкий снег, вереница нарядных экипажей всё подъезжала и подъезжала к парадному крыльцу дома.

Приезд государыни в окружении фрейлин, вельмож и гвардейцев был встречен громом артиллерийских залпов. В доме светлейшего князя праздновали помолвку старшей дочери Александра Даниловича Марии с сыном польского графа Петром Сапегой.

Пятнадцатилетняя Мария с раннего утра была взволнованна и неспокойна. Ей всё не верилось, что это она сегодня обменяется кольцами со своим женихом.

С того самого первого дня, когда Маша узнала о сватовстве графа Петра Сапеги, когда она впервые увидела у них дома этого высокого темноволосого красавца, она никак не могла привыкнуть к мысли, что именно он скоро, совсем скоро станет её мужем.

Она полюбила графа сразу же, как только увидела его, входящего к ним в дом с огромным букетом ярких цветов. До сих пор помнит она, с каким изумлённым восторгом смотрела на пришедшего, совсем не понимая, что делается и говорится вокруг неё. Сам граф, учтиво поклонившись всем, передал букет её матери. Смущённая Дарья Михайловна стояла с букетом в руках, совершенно скрывшим её лицо. Когда Дарья Михайловна, обратившись к прислуге, попросила принести для цветов вазу, Маша, сорвавшись с места, выбежала в соседнюю комнату, где на каминной полке стояла недавно кем-то подаренная редкая вазочка с пятью отдельными рожками для цветов. Вернувшись в комнату, Маша протянула её матери.

— Да что ты, Машутка! — засмеялась Дарья Михайловна. — Да сюда только пять цветочков уместишь, у неё лишь пять рожков, а здесь, глянь, сколько!

Она передала букет подошедшей девушке, которая поместила его в огромный расписной глиняный кувшин.

— Вот и славно, видишь, как красиво, — сказала Дарья Михайловна, обернувшись к растерянной Маше, всё ещё державшей в руках изящную вазочку.

— Это ничего, ничего, — улыбнувшись, сказал граф Пётр, — мы сейчас это устроим.

Он подошёл к расписному кувшину, в котором был букет, выбрал из него пять белых махровых нарциссов и аккуратно поместил каждый цветок в вазочку, которую всё ещё держала Маша, совсем уж растерявшаяся.

— Это, княжна, только вам.

— Мне? Совсем только мне? — переспросила взволнованная девушка.

— Да, только вам, — снова улыбнулся граф, ласково глядя на Машу.

— Ия могу их унести к себе?

— Конечно, конечно, они ваши.

Что было потом, что она делала и что говорила она и другие, Маша помнила смутно. Ей всё время хотелось убежать к себе в комнату, где на столе возле окна она поставила вазочку с пятью белоснежными цветами, и, не отрываясь, смотреть на них, думая о своём негаданном счастье. Но он был здесь, рядом. Сидя напротив неё, он часто поглядывал на неё, и, встретившись с ним взглядом, Маша краснела.

Её красивое, обычно бледное лицо заливал яркий румянец, ей становилось жарко, даже глазам было больно смотреть на него, и на них наворачивались невесть откуда и почему набегавшие слёзы.

Граф Пётр видел её смущение, улыбался ей приветливо и отводил взгляд, продолжая разговаривать с другими. Она слышала его негромкий приятный голос, но от волнения не могла понять ни слова.

Всю ночь перед обручением Маша не могла заснуть. Она металась на широкой, ставшей вдруг слишком тёплой постели. Голова у неё горела, в висках стучало, она никак не могла поверить, что этот высокий, красивый, ещё недавно совсем чужой ей человек скоро станет её супругом.

— Супругом, супругом, — шептала она.

«А ну как всё разладится? — вдруг подумалось ей. От этой мысли озноб пробежал по спине, а руки и ноги похолодели.— Нет, нет, — успокаивала она саму себя, — отчего же всё может вдруг разладиться? Он красивый, но и я недурна».

При этой мысли Маша соскочила с постели, зажгла свечу и, тихонько ступая босыми ногами, пробралась в большую залу, где в простенках между окнами загадочно поблескивали зеркала. Подойдя к одному из них, она подняла руку со свечой «повыше, чтобы разглядеть себя в его пугающей глубине. Маша увидела своё отражение, многократно повторенное зеркалами.

Приблизив лицо к холодной поверхности, она старалась получше рассмотреть себя. Из бездны зеркала на неё глянуло бледное, взволнованное, какое-то совсем незнакомое лицо с глазами, блестевшими то ли от возбуждения, то ли от готовых пролиться слёз.

Где-то рядом послышались голоса. Маша узнала негромкий голос отца и голос её тётки Варвары. Она загасила свечу, испуганно прижалась к стене.

Огромная зеркальная зала осветилась ясным месяцем, стоявшим высоко в чистом, начинающем уже светлеть небе. Голоса становились всё слышней, шаги приближались к зале, где затаилась Маша. Ни жива ни мертва она застыла на месте, боясь, что её сейчас увидят здесь одну, с погашенной свечой в руке. Она искала и не могла найти оправдания своему поступку.

Шаги смолкли совсем близко за дверью залы, и такой знакомый голос отца произнёс:

— Вот, Варварушка, оглянуться не успеешь, как дедом станешь. Старик, старик, совсем старым становлюсь.

— Полно, полно, Александр Данилович, что говоришь-то, какой же ты старик? Вон поди, взгляни на себя в зеркало. Такой же красавец, как и прежде. Не хуже Машиного жениха.

Маша сильнее прижалась к стене, со страхом ожидая появления в зале отца и тётки.

— Ну, Варварушка, спасибо тебе, утешила. Только ты одна видишь меня таким, каков я бывал раньше.

Затаив дыхание, забыв о страхе быть увиденной, Маша ждала продолжения разговора отца и тётки.

— Для меня ты всегда будешь таким, каким бывал прежде, — услышала Маша взволнованный голос тётки.

— Знаю, знаю, Варварушка, всё знаю и люблю тебя за верность твою.

Голоса смолкли, стало совсем тихо. Какое-то странное чувство неловкости от всего услышанного охватило Машу. Она уже было решила выйти из своего убежища, когда звуки удаляющихся шагов сказали ей, что отец и тётка ушли.

Остаток ночи Маша уже не металась на смятой постели, а потрясённая всем услышанным, подошла к окну и долго-долго смотрела на светлеющее ясное небо, на разгорающуюся где-то далеко-далеко за Невой розовую полоску зари.

В день обручения с Петром Сапегой Маша так волновалась, что никого не видела отчётливо вокруг себя и ничего не слышала в общем торжественном гуле голосов, музыки, громе орудий.

Она не могла слышать, как великий князь Пётр Алексеевич, стоявший совсем близко от неё, сказал довольно громко своему постоянному спутнику Ивану Долгорукому:

— Взгляни на невесту, она такая же бледная, как та мраморная статуя, что стоит у них при входе в дом.

— Да и холодная, наверно, такая же, — улыбаясь, ответил князь Иван.

Императрица, раскрасневшаяся от волнения и какого-то внутреннего оживления, нарядная, всё ещё привлекательная, блестя драгоценными камнями, украшавшими её причёску, собственноручно надела невесте и жениху приготовленные кольца.

Из-за волнения, не оставлявшего Машу, она не могла видеть, как надевая кольцо на палец её жениху, Екатерина сжала его ладонь своей маленькой и горячей рукой, посмотрев ему в глаза так откровенно и призывно, что тот на какое-то время совсем смешался и ответил на крепкое рукопожатие государыни, взяв её руку двумя руками и сильно сжав её.

После обручения дни для Маши летели стремительно. Она то носилась по дому, то бегала в людскую, где четыре швеи день и ночь кроили и шили одежду в приданое. Тут были и рубашки. Тётка Варвара, соблюдавшая старинные обычаи, настояла на том, чтобы дюжину таких рубашек изготовили из красного шелка, украсив их кружевом и вышивкой. Особой заботой тётки и матери было постельное бельё, которого готовилось так много, что оно заполнило собой всю горницу. Для шитья платья невесты была приглашена приезжая искусная портниха из Польши, которую кстати порекомендовал жених, сказав, что многие знатные дамы Варшавы почитали для себя за честь шить у неё наряды.

Презрев старинный обычай, когда жених до свадьбы не должен был видеть невесту, граф Сапега часто бывал в доме Меншиковых, где его всегда ждали. Для него в эти дни готовились его любимые кушанья, Маша сама в такой день часто забегала на кухню, где возле длинной раскалённой плиты суетились повара, стоял шум от посуды, гул голосов и вкусно пахло то жарким, то сдобным тестом. Она даже сама пробовала готовить любимые женихом пироги с мясом.

В столовой за столом, где, кроме своей семьи, постоянно собиралось много народу, жениху нравилось все: и молодая красавица невеста, и её добрая мать, всегда с ласковой улыбкой предлагавшая ему отведать то или другое блюдо, и тётка невесты Варвара Михайловна с её бесконечными интересными рассказами о старине, о тех смешных, как казалось жениху, привычках, которые строго соблюдались раньше. Слушали рассказ Варвары Михайловны о том, как увидевший до свадьбы невесту жених уже не имел права отказаться от неё. Такие истории у жениха и невесты вызывали веселье. Улыбаясь, они переглядывались друг с другом, и взгляды их красноречиво говорили о том, что с ними такого уж никогда не случится. А Варвара Михайловна, не обращая внимания на их переглядывания, очень серьёзно продолжала рассказывать о всех старинных правилах и обрядах, положенных исполняться на свадьбе. Особенно подробно говорила она о правилах передачи приданого невесты. О приданом она всегда высказывалась сосредоточенно, словно желая жениху и невесте поступать так же, как заведено было встарь.

Графа Сапегу больше всего развлёк рассказ Варвары Михайловны о том, что приданое невесты должно было быть доставлено в дом жениха ещё до свадьбы и строго по росписи. Увидев улыбки слушавших, Варвара Михайловна серьёзно добавила:

— Это чтобы обмана не было. Как ведь в старину говорили: «Денежки на стол — девушку за стол».

При этих словах рассказчицы все громко рассмеялись.

— Не бойтесь, граф, — обратился к жениху Александр Данилович, — тут всё чисто, всё без обману. И девица за столом — сами изволите видеть — не кривая, и не слепая, и не хромая.

Слова хозяина потонули в громком смехе гостей. Смущённая разговором Маша покраснела до слёз.

— И с приданым всё будет в полном порядке, — продолжал Меншиков.

Неожиданно встав из-за стола, он вышел, сопровождаемый озадаченными взглядами обедающих. Однако недоумённое молчание было прервано его скорым возвращением.

Александр Данилович, улыбаясь, подошёл к тому месту, где сидел за столом жених, и, чуть наклонясь, поставил рядом с ним довольно объёмистую шкатулку из красного дерева, обитую по углам узорным серебром. В замке шкатулки торчал маленький ключик. Гости, вновь умолкнувшие, с любопытством смотрели то на самого хозяина, то на смущённого жениха, то на шкатулку.

— Вот, граф, видите эту небольшую коробочку? — спросил Александр Данилович. — Откройте её.

Жених с недоумением смотрел на отца невесты.

— Да-да, откройте, не бойтесь. Поверните ключик, и она откроется.

Присутствующие за столом, перестав есть, ждали, глядя на жениха. Граф Пётр осторожно, словно боясь сломать ключик, повернул его. Раздался тихий мелодичный щелчок, и крышка шкатулки открылась сама.

Глазам любопытствующих гостей открылось, наконец, содержимое шкатулки. Она, как волшебный сказочный ларец, доверху была заполнена драгоценностями. Тут были массивные кольца, длинные с подвесками серьги, ожерелья, и всё это блестело и переливалось от игры драгоценных камней. Послышались восхищенные, завистливые восклицания. Жених смущённо перевёл взгляд со сверкающих драгоценностей на лицо невесты, не зная, как повести себя и что сказать.

— Ну что, граф, — самодовольно проговорил Александр Данилович, — хорошо невестино приданое?

Оправившись от неловкости инцидента, которого молодой человек никак не ожидал, он взглянул на свою невесту, сидевшую напротив, пунцовую от смущения и с глазами, полными слёз, слегка отодвинул от себя драгоценности и, глядя прямо в лицо Александра Даниловича, тихо ответил:

— Приданое красивое, только моя невеста прекраснее.

В предсвадебных хлопотах незаметно прошло лето. Оставаясь одна в своей комнате, Маша подолгу лежала без сна, глядя то на подаренное женихом обручальное кольцо, то на тот давнишний, уже засохший букет белых нарциссов, к которому она никому не разрешала прикасаться.

Осень стояла звонкая, тёплая, с багряной листвой увядающего сада, со сладковато-пряным ароматом последних цветов.

Часто по вечерам Маша приходила в комнату тётки и, подождав, пока та не окончит вечернюю молитву, забивалась к ней в постель и, крепко обняв её за худенькие плечи, прижималась к ней, шепча в ухо все свои заветные секреты.

— Счастливая ты, девка, — говорила тётка. Маше ласковым голосом. — Замуж по любви идёшь, великое это дело — по любви, — вздыхая, повторяла Варвара Михайловна.

Маша замирала от её слов и про себя шептала молитву, прося Бога оградить и её, и её жениха от всяких неожиданных напастей.

Между тем дома творилось что-то неясное. Александр Данилович уезжал из дому ещё затемно и возвращался так поздно, что порой уже все спали, исключая Дарью Михайловну, которая никогда не ложилась, пока супруга не было дома, иногда ожидая его до самого утра, что сильно сердило светлейшего.

— Ну что за дела? — говорил он возмущённо. — Вырос уже вроде, нянек мне не требуется.

Но тут же, видя расстроенное лицо жены, произносил ласково:

— Не тревожься ты так, княгинюшка, обо мне.

— Да как же, отец мой, не тревожиться, — отвечала она, — Лихих людей кругом полным-полно. Вот, говорят, недавно за Фонтанкой-рекой опять кого-то жизни лишили.

— Так ведь это за Фонтанкой, — смеясь, замечал князь, — я в такую даль не езжу, что мне там делать-то. Нет-нет, я далее дворца государыни нигде не бываю. — И, помолчав, добавлял: — Хотя и там лихих людей хватает.

— Скажи-ка ты мне, отец родной, — обращалась Дарья Михайловна ласково к мужу, — свадьбу-то Машенькину когда играть будем?

— Свадьбу, свадьбу, — как бы не понимая, о чём идёт речь, повторял Александр Данилович.

— Да, Машенькину свадьбу, — говорила более решительно Дарья Михайловна.

— Да, да, свадьбу, — словно очнувшись и как-то странно глядя на жену, повторял Меншиков. — Свадьбу, свадьбу...

И вдруг однажды, взяв жену за руку, усадил её на диван и сам присел рядом. Встревоженная Дарья Михайловна, ничего не понимая, испуганно смотрела на него.

— Послушай, княгинюшка, — сказал он ласково и в то же время очень серьёзно, — я полагаю, что этой свадьбы вообще не будет.

— Да ты что, отец мой, как это — не будет свадьбы? — испуганно вскрикнула Дарья Михайловна, прикрывая рот ладонью.

— Тише, тише, — остановил её сердито князь. — Что ты, мать моя, так всполошилась? Я ведь не сказал, что свадьбы вообще не будет.

— Как это? — уже ничего не понимая, переспросила Дарья Михайловна.

— Так разве на этом женихе свет клином сошёлся? Не будет этой свадьбы, — князь сделал ударение на слове «этой», — будет другая.

— Как это? Как это? — повторяла Дарья Михайловна.

— А так, — задумчиво произнёс Александр Данилович и замолчал.

— Да ты говори, говори, отец мой, не томи душу мою. Что случилось с женихом-то? Может, заболел?

— Нет, — усмехнулся Меншиков, — с женихом всё в порядке.

— Тогда что же? Не пойму тебя никак, растолкуй ты мне, дуре, всё как есть.

— А тут и толковать нечего, всё просто, всё очень даже просто.

— Что просто? — недоумевала княгиня.

— А то просто, что красив больно жених-то наш.

— Так кому от этого худо, что красив?

— Худо? — повторил Александр Данилович. — Я не сказал, что худо. Чего ж худого в том, что молодец из себя видный да пригожий.

— Не томи, Александр Данилович, не томи душу, скажи ясно, что стряслось-то?

— А то и стряслось, что приглянулся наш нареченный жених государыне.

— Государыне?! — выдохнула Дарья Михайловна, всё ещё ничего не понимая.

— Да-да, ей, государыне, — твёрдо и, как показалось княгине, зло ответил князь.

— Так она ведь ему в матери годится!

— Да хоть бы и в бабушки, что с того?

— Не пойму тебя, отец мой, что она, замуж за него собралась, что ли?

— Ну зачем ей замуж, — ядовито улыбнулся Александр Данилович. — Не она за него замуж собралась...

— А кто же? — в нетерпении прервала его Дарья Михайловна.

— Есть там желающие полакомиться остатками...

— Да говори ты яснее, отец мой, и так голова от твоих речей кругом пошла.

— Думаешь, напрасно его государыня камергером сделала да ко двору приблизила?

— Не знаю я всех дел государыни, — вновь нетерпеливо прервала она мужа.

— Да где тебе и знать-то, да и ни к чему.

— Так что ж из того, что он теперь камергер? Я так полагаю, что это государыня сделала из милости к тебе: ведь он жених твоей дочери.

— Да как же, как же, — вновь так же ядовито улыбаясь, сказал князь, — будет она о других заботиться, когда тут свой интерес имеется.

Дарья Михайловна молчала и непонимающе смотрела на мужа.

Глядя на взволнованное лицо жены, Александр Данилович, помолчав немного, тихо сказал:

— Нет, дорогая моя жёнушка, она его для себя во дворец приблизила, для того и камергером сделала. — Вздохнув, он продолжал: — А чтобы всё это безобразие не так всем в глаза бросалось, решено женить его на её племяннице, благо старая дева тут как тут...

— Да как же это можно? — всплеснула руками Дарья Михайловна.

— Всё, всё можно, дорогая ты моя княгинюшка. Была бы только воля царская, а там уж любое повеление исполнено будет.

— Да как же так? Машенька-то как теперь? — сокрушённо повторяла Дарья Михайловна. — Они ведь любят друг друга.

— А ты, княгинюшка, не очень-то сокрушайся, — неожиданно твёрдо сказал Александр Данилович, — у меня для Машеньки другой жених есть. — И, глядя на залитое слезами лицо жены, добавил: — Есть жених, может, и получше прежнего.

— Кто ж такой? — безучастным голосом спросила Дарья Михайловна.

— А вот этого-то я тебе пока и не скажу, — хитро улыбнулся князь.

Кругом было что-то не так, но что именно изменилось, Маша не могла бы сказать. По-прежнему суетились родные вокруг её приданого, по-прежнему по целым дням девки-швеи не выходили из комнаты, где под присмотром то самой Дарьи Михайловны, то её сестры Варвары шили бельё, рубашки, платья и шубки.

Маша часто слышала, какие-то странные тихие разговоры тётки с матерью, которые сразу же прерывались, как только девушка оказывалась рядом. Александр Данилович теперь редко бывал дома, часто уезжая то в Ригу, то в Митаву, и, судя по его недовольному виду, дела у него шли не очень-то хорошо. Но даже если бы он и был дома, Маша не рискнула бы поговорить с ним о предмете, который её интересовал более всего, — о дне её свадьбы с графом Петром Сапегой, который почему-то всё откладывался и откладывался...

Как-то раз вечером, зайдя к тётке, Маша хотела расспросить её, в чём причина такой долгой отсрочки свадьбы и почему граф Пётр стал ездить к ним намного реже, чем ранее. Но тётка, сославшись на то, что Маша мешает ей молиться перед сном, выпроводила её.

Всё открылось неожиданно. Однажды Маша отправилась в горницу, где девушки-швеи шили для неё затейливое платье по последней французской моде, точно такое же, какое она видела на цесаревне Елизавете. Было холодно, и, жалея тепло, все двери плотно закрывали. Подойдя к закрытой двери, Маша услышала конец фразы, поразивший её.

— Жених-то наш, бают, женится на другой, — говорила одна швея, которую Маша узнала по голосу.

Это была разбитная весёлая девушка Аннушка, всегда всё узнававшая раньше всех. Затаив дыхание, Маша прислонилась к двери, боясь пропустить хотя бы слово из разговора девушек.

Очень скоро она узнала, что её свадьба с графом Петром Сапегой расстраивается из-за повеления государыни.

— Прямо отняла она жениха у нашей барышни, — говорила Аннушка.

— Ну, прямо отняла! — возразила ей другая девушка. — Ей-то он зачем надобен?

— Как зачем? — засмеялась Аннушка. — Жених-то наш красавчик! Уж такой красавчик, такой красавчик, — смеясь, повторяла она, — так бы и съела!

— Да полно тебе зубоскалить, болтушка, — серьёзно возразил ей кто-то из подруг.

— Ну, ей-богу, правду говорю, — продолжала Аннушка, — от верных людей слыхала, что берёт его государыня себе в полюбовники. Старые-то, вишь, ей все надоели, а свеженького да хорошенького всем охота.

За дверью некоторое время было тихо. Маша ни жива ни мертва ждала, что ещё скажет Аннушка.

— А наша-то барышня как же? — спросил её кто-то.

— А как? — весело отозвалась Аннушка. — Да никак. Приданое-то мы не зря готовим: и для неё женишок сыскался...

— Да кто ж такой? — раздалось несколько голосов.

— Кто, кто, — повторила Аннушка, — это уж ни в жисть не догадаетесь.

В ответ прозвучало несколько имён молодых людей, часто бывавших в доме Меншиковых.

— Не, не, девки, не гадайте, всё одно не догадаетесь.

— Так сама скажи, не томи. Чай, не секрет, раз приданое готовим.

— Вот уж верно, женишок так женишок!

— Ну кто же? Кто? Не томи ты нас, Аннушка!

— Да Пётр Алексеевич...

— Какой такой Пётр Алексеевич? — прервала её одна из девушек.

— Какой, какой? Самый что ни на есть настоящий Пётр Алексеевич!

— Неужто великий князь?

— Он, он самый и есть, — уверенно прозвучал голос Аннушки.

— Пустое болтаешь, девка. Какой же он жених? Ему и лет-то от роду есть ли десять?

— Не десять, а поболее, — всё так же уверенно отвечала Аннушка.

— Не может того быть! Ну кто такое дитё женить станет? Наша-то барышня много старше его будет.

— Что ж с того, что старше? Зато он великий князь. Бают...

Но тут Аннушка заговорила так тихо, что оглушённая новостью Маша не слышала больше ничего.

Но даже из того, что она узнала, ей многое стало ясно. Так вот, значит, почему их свадьба всё время откладывается, и граф Пётр совсем перестал бывать у них в доме!

Не помня себя от навалившегося горя, Маша как во сне отошла от двери, поднялась к себе в комнату и бросилась на постель.

Маша металась на постели, не находя себе места. Она то снимала, то вновь надевала обручальное кольцо, подаренное ей женихом в тот памятный радостный день, теперь уже такой далёкий. Наконец она надела кольцо, сжала руку в кулак так крепко, словно кто-то хотел отнять его у неё.

— Нет-нет, — прошептала она, — это всё не так. Надо идти куда-то, бежать, узнать всю правду. Правду, правду, правду, — повторяла она, уткнувшись лицом в подушку и горько плача.

От переживаний она то ли уснула, то ли впала в забытье, и ей привиделась прогулка на шлюпке вдвоём с графом Петром.

Тёплый весенний вечер, когда все неподвижные предметы, окутанные прозрачным серым сумраком, кажутся прекрасными, околдованными, сказочными. Они сидят на корме совсем близко друг к другу. Лодка тихо скользит по глади воды, в которой, словно во сне, отражаются прибрежные деревья и кусты.

Они выезжают в залив. Маша впервые видит необъятную водную ширь, где-то далеко-далеко окрашенную в золотистый цвет закатным солнцем.

И всё это: и вода, и удаляющийся берег, поросший лесом, тишина и прозрачность воздуха, и этот человек, сидящий с ней так близко, рядом, показались ей тогда чем-то нереальным. Ещё тогда почему-то подумалось ей, что вся эта прозрачная красота зыбка, ненадёжна и может растаять, как лёгкое облачко, проплывающее и над ними, и над водой, и над всем миром.

Она очнулась, вскочила с постели, полная какой-то решимости, выбежала из комнаты и понеслась к тётке.

Та стояла на коленях возле небольшого окованного серебряной вязью сундучка, всегда стоявшего в её комнате возле изразцовой печи закрытым. Теперь он был выдвинут из своего угла к кровати, ц тётка перебирала его содержимое: тонкие пожелтевшие кружева, шали, старинные головные уборы, шитые жемчугом. Она внимательно рассматривала их и аккуратной стопкой складывала на разобранной ко сну постели.

— Так это правда?! — сдавленным от волнения голосом произнесла Маша.

— Что правда? — спросила тётка, даже не взглянув на неё и не выпуская из рук вышитой сорочки.

— То правда, что сватают меня за этого, этого... — Она не могла говорить от рыданий.

Тётка молча, тяжело опираясь руками о край сундучка, поднялась с колен, села на постель, прямо на груду одежды, вытащенной ею из сундучка.

— Знаешь уже? — спросила она спокойно, без тени удивления.

Ровный, будничный голос тётки словно отрезвил Машу, она перестала всхлипывать, но слёзы ещё текли по её лицу.

— Полно, полно, голубушка, — сказала тётка ласково, — не плачь, поди сюда, сядь рядышком.

Маша покорно подошла к кровати, тётка отодвинула от края наваленные вещи, освобождая место для племянницы. Маша села возле. Некоторое время обе молчали. Мокрой ладонью Маша вытирала залитое слезами лицо.

— На вот, голубушка, утрись, — протянула ей тётка тонкий белый шёлковый платок с длинными кистями.

Маша машинально взяла платок, уткнулась в него и вновь зарыдала, громко всхлипывая. Тётка сидела неподвижно, молча гладя вздрагивающие плечи Маши. Мало-помалу та успокоилась, перестала плакать и, отняв платок от лица, посмотрела на тётку воспалёнными, распухшими от слёз глазами.

— Ты всё знала? — спросила Маша с какой-то затаённой надеждой, глядя тётке в глаза.

— Да, — коротко ответила та, кивнув головой.

— Что ж ты мне ничего не сказала? — с упрёком произнесла Маша.

— Не велено было, — тихо отозвалась тётка.

— Кем же не велено?

— Отцом. Твоим отцом, вот кем. Всё ведь ещё только решалось.

— Что решалось? — не понимая, о чём говорит тётка, спросила Маша.

— Твоя свадьба с великим князем, — твёрдо ответила Варвара.

— С великим князем! — вскричала Маша, вскакивая с постели. — Да как ты можешь так говорить? Ты же знаешь, что я люблю графа Петра! Знаешь? — повторила Маша, подходя совсем близко к тётке.

— Знаю, — кивнула та.

— Так как же ты можешь, ты... — Маша несколько раз повторила это слово, не найдясь, что сказать ещё.

Варвара спокойно посмотрела на неё.

— Да, да, — горячо продолжала Маша, — как можешь ты говорить такое, ты, ты, которая сама всю жизнь любила моего отца!

При этих словах Маши лицо Варвары Михайловны побледнело, губы крепко сжались в тонкую линию. Застыв в ожидании, она, казалось, ждала, что ещё скажет ей Маша.

— Я знаю, знаю, — уже не так запальчиво и тише проговорила Маша, — слышала, как ты с батюшкой о том говорила.

Маша с опаской взглянула на застывшее, словно окаменевшее лицо тётки. Испугавшись сама своих слов, Маша подошла к ней ближе, склонилась над нею, но та никак не отозвалась. Маша опустилась пред тёткой на колени, уткнувшись лицом в подол её платья, вновь громко и горько зарыдала.

— Ну будет, будет, — наконец спокойно произнесла Варвара Михайловна, гладя Машу по растрепавшимся волосам. — Плакать-то зачем?

Маше показалось, что тётка говорит это, улыбаясь.

— Плакать не об чем, — повторила она ещё спокойнее, — а давай-ка мы с тобой сейчас чайку напьёмся.

Я велю заварить чайку с мятой да малиной, а потом и поговорим.

Сказав это, Варвара Михайловна вышла из комнаты, а сморённая горем и слезам Маша, повалившись на груду вытащенных из сундука вещей, мгновенно уснула.

Позже, напившись ароматного чаю, Маша и тётка долго-долго сидели рядом на постели обнявшись, и Варвара всё говорила и говорила ей тихим спокойным голосом, что всё, что Богом задумано и делается, — благо и нет в том большой беды, что забрали у неё любимого жениха.

— На всё воля Господа, — уверенно повторяла тётка, крестясь на икону в божнице.

Маша слушала её молча, казалась совсем успокоенной, убеждённой её доводами, но неожиданный вопрос, заданный Варваре Михайловне, говорил о том, что её спокойствие только внешнее.

— Так ты говоришь, — повернулась она к тётке, посмотрев на неё глазами, полными муки, — что его не велено из дворца выпускать?

— Сама государыня строго наказала за ним следить, чтоб никуда из дворца не отлучался.

— Так вон оно как, — вздохнула Маша, как показалось Варваре, с облегчением. — Я-то думала, что он по своей воле перестал у нас бывать, а тут вот оно что. — Она не договорила и вновь глубоко вздохнула.

— Да неужто он по своей воле отказался от такой молоденькой красавицы, как ты? — улыбаясь, проговорила Варвара, обнимая племянницу.

— Полагаешь, любит он меня?

— Не сомневайся, моя красавица, не сомневайся! Любит, конечно, любит!

— А уж я-то его как люблю, — вновь всхлипнула Маша, и слёзы снова потекли по её лицу.

— Ну полно, полно, дорогая, успокойся. Давай-ка лучше поговорим о твоём другом женихе.

Маша безучастно кивнула и так же безучастно слушала, как долго и ласково говорила ей тётка о том, что государыня сильно хворает, что долго ей не прожить, а там...

— Что ж там? — безразличным голосом спросила Маша.

— А там, — вдохновляясь, продолжала Варвара Михайловна, — а там он станет государем.

— Почём ты знаешь, что он? — как будто заинтересовалась Маша.

— Уж поверь мне, что всё так и случится, об этом уж батюшка твой постарается.

Словно не замечая последних слов о том, что «батюшка постарается», Маша, казалось, внимательно слушала тётку, которая продолжала рисовать перед нею заманчивые картины жизни, когда она станет женой великого князя, а он потом российским государем.

Обдумав слова тётки, Маша наконец сказала:

— Так ведь великий князь слишком молодой ещё для брака.

— И-и, полно, красавица! Что ты такое говоришь? Да в старину, знаешь ли, как молодца женили? — Варвара Михайловна вопросительно посмотрела на Машу.

— Как? — слабо улыбнулась та.

— Да как можно ранее, чтоб в холостой жизни не избаловался.

— Не избаловался ? Как это?

— Да так. Чего молодому да неженатому делать? Будет тогда, как князь Иван Долгорукий, за всеми девицами волочиться.

— А Иван Долгорукий хорош собой, — отозвалась неожиданно Маша.

— Ну и что с того, что хорош? С лица-то воду не пить, а так-то за душой у него, говорят, и нет ничего. Он прилепился теперь к великому князю, такая, говорят, дружба — водой не разольёшь.

Маша молчала, а Варвара Михайловна продолжала всё так же тихо, спокойно, уверенно:

— Да и великий князь из себя видный, не гляди, что ещё молод. Ты ведь его видала, сама знаешь.

— Видала, — эхом отозвалась Маша.

— Что, разве нехорош? И высок, и строен, а что молод сегодня — так скоро повзрослеет! Глядишь, и тебя догонит, — улыбнулась Варвара Михайловна.

Вернувшись к себе в комнату, Маша постояла без мысли, без чувства возле затворенной двери, потом подошла к столу возле окна, на котором стояло квадратное зеркало в деревянной раме, всевозможные баночки и вазочки, куда она обычно складывала свои украшения, снимая их перед сном. Она долго, как чужое, рассматривала своё неузнаваемо изменившееся лицо, затем медленно сняла с пальца кольцо, подаренное женихом, долго держала его в руках, боясь расстаться, выдвинув ящик стола, положила кольцо в самый дальний угол.

Не раздеваясь и не разбирая постели, Маша легла, закрыла глаза и в течение долгого времени лежала, то ли грезя во сне, то ли засыпая на самом деле.

Неожиданно поднялась рывком, что-то вспомнив, подбежала к столу, снова выдвинула ящик, лихорадочно стала рыться в нём, пока в дальнем его углу не нашла то, что искала. Она осторожно взяла кольцо, долго-долго смотрела, как переливаются на нём камни под лучом уходящего солнца, потом, крепко зажав его в руке, снова легла. В постели, разжав кулак, достала кольцо, любуясь им и вспоминая. Осторожно надела его на средний палец левой руки, крепко сжав ладонь, повернулась к стене и скоро забылась тяжёлым, тревожным сном.

В апреле 1727 года императрица Екатерина I тяжело заболела. И вновь, как два года тому назад, остро встал вопрос о престолонаследии.

После смерти Петра I Меншиков был самым решительным противником воцарения на престоле внука Петра — Петра Алексеевича, сына погибшего царевича Алексея. Тогда Александр Данилович имел много сторонников из числа вельмож, выдвинутых Петром в годы преобразований.

Понадобилось всего два года, чтобы в глазах из явленных единомышленников Меншиков стал самым ярым поборником передачи трона двенадцатилетнему великому князю. Причина тому — желание Меншикова женить Петра Алексеевича на своей старшей дочери Марии. Стремление всесильного вельможи породниться с царствующим домом было юридически закреплено завещанием Екатерины; воля императрицы, несомненно навязанная ей светлейшим, состояла в том, чтобы её наследником стал Пётр II и чтобы он непременно женился на одной из дочерей Меншикова.

Слух о существовании завещания проник в среду сановников и вызвал вполне основательные опасения, что всесильный Меншиков на правах тестя малолетнего государя будет распоряжаться судьбой каждого из них. Однако открыто противодействовать намерениям Меншикова никто не посмел.

В вопросе наследования среди вельмож, окружавших трон, возникли серьёзные разногласия, разделив всех на несколько партий, тяготевших к тому или иному претенденту на престол.

Так, генерал-полицмейстер Петербурга и родственник Меншикова Антон Девьер[12] и Александр Бутурлин ратовали за выдвижение на трон старшей дочери Петра I — Анны Петровны.

Опасаясь укрепления Меншикова при воцарении Петра II, Бутурлин, беседуя с Девьером, пророчески сказал: «Светлейший князь усилится. Однако ж хотя на то и будет воля, пусть он не думает, что Голицын, Куракин и другие ему друзья и дадут над собой властвовать. Нет! Они скажут ему: «Полноте, милейший, ты и так над нами властвовал. Поди прочь».

Взгляды Девьера и Бутурлина разделял и давний единомышленник Меншикова Пётр Андреевич Толстой, однако он предпочитал видеть на троне не Анну Петровну, а её младшую сестру — Елизавету.

Эти вельможи не без оснований опасались мести Петра II за своего погибшего отца, царевича Алексея, к смерти которого они в той или иной степени были причастны.

Знать же в лице Долгоруких, Голицыных, Нарышкиных пугало всесилие Меншикова. Они стояли за возведение на царство законного наследника Романовых, уже обойдённого однажды, при воцарении Екатерины, — великого князя, молодого Петра Алексеевича.

Обращаться же к Екатерине было уже поздно. Она была прикована к постели и слепо выполняла волю Меншикова. Смертельно больную Екатерину он навещал по нескольку раз в день, зорко следя за всеми её действиями.

24 апреля Екатерине стало немного легче, и Меншиков, воспользовавшись этим, сумел подсунуть ей указ об учреждении следственной комиссии над своими противниками, выступавшими против его планов возведения на трон Петра II с условием жениться на одной из дочерей Александра Даниловича.

Генерал-полицмейстер граф Девьер был арестован прямо в покоях государыни. При его разоружении он сделал неудачную попытку заколоть светлейшего князя и своего родственника Меншикова, однако удар был отведён дежурным офицером.

5 мая 1727 года у императрицы началась агония. Меншиков безотлучно находился возле умирающей. В минуту, когда к ней вернулось сознание, она подписала поданный ей Меншиковым указ о наказании всех привлечённых к следствию.

Девьер и Толстой, лишившись чинов и имений, были сосланы: Девьер — в Сибирь, Толстой — в Соловецкий монастырь, где и умер спустя два года. Бутурлин был отправлен в дальнюю деревню. Замешанный в этом деле Иван Долгорукий был отлучён от двора, лишён чина и переведён из гвардии в армию. Расправившись со своими противниками — бывшими единомышленниками Меншиков лишился поддержки, ослабил свои позиции и остался один на один с хитрым, умным и осторожным политиком Андреем Ивановичем Остерманом — вице-канцлером и интриганом.

Эти события самым прямым образом сказались на дальнейшей судьбе светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

Глава 9

Утро 6 мая 1727 года было по-весеннему светлым и радостным.

Окно комнаты, в которой помещался великий князь Пётр Алексеевич, выходило в небольшой садик, окружавший дворец со стороны, противоположной набережной. Томимый какими-то неясными предчувствиями, великий князь, проснувшись рано утром, подошёл к окну и толчком отворил его. Вместе с разноголосым птичьим щебетанием в комнату ворвался свежий, прохладный весенний воздух, несущий с собой запах уже отогретой солнцем земли и первой робкой зелени. Тихий шорох возле двери заставил его быстро обернуться. В комнату осторожно, очевидно боясь разбудить его, входила сестра — великая княгиня Наталья. Пётр поспешил к ней навстречу. Она порывисто обняла его, прижала к себе.

— Что так рано? — спросил брат, поднимая к ней удивлённое её ранним появлением, озабоченное лицо.

— Тише, тише, — шёпотом проговорила Наталья, увлекая его в комнату, подальше от двери.

— Что там? — кивнул головой великий князь в сторону двери.

Ничего не отвечая, Наталья повела его за собой, усадила на край смятой постели, села рядом, крепко обняла за плечи и тихо, почти в самое ухо, прошептала:

— Государыня совсем плоха. Слышала, граф Сапега говорил, что конец уже скоро.

— Она умрёт? — со страхом спросил Пётр.

— Да, — коротко ответила Наталья.

— А как же мы?

Он сильнее прижался к сестре, словно ища у неё защиты.

— Что будет, что будет, Натальюшка? — испуганно повторил он.

— Не знаю, — тихо произнесла сестра, ещё крепче прижимая к себе брата. Близко наклонясь к его лицу, она зашептала:— Слушай, Петруша. Никуда, слышишь, никуда без меня не ходи, — несколько раз повторила она.

— Почему?

— Так уж надо, — таинственно добавила она, — мало ли что может случиться.

— А что может случиться? — не понимая ни её шёпота, ни её таинственности, переспросил Пётр.

— Всё, — решительно и громче ответила сестра. — Ни с кем никуда не езди, слышишь?

Ничего больше не спрашивая, Пётр кивнул в знак согласия.

— Знаешь историю? — неожиданно осведомилась сестра. — Небось учил уже, или тебе не рассказывали?

— Что рассказывали? — ничего не понимал Пётр.

— А то, как маленького царевича Дмитрия, сына царя Ивана, убили, когда отец его умер.

— Убили? — со страхом выдохнул Пётр. — Почему убили?

— А потому убили, — раздельно и наставительно продолжала Наталья, — что он был царский сын и должен был стать царём.

— А кто ж убил его?

— Да мало ли кто! Вон сколько у государыни деток, и все небось хотят её место занять, — совсем как взрослая, рассудительно ответила Наталья.

— А я ведь тоже царский сын? — спросил он с опаской.

— Вот то-то и оно. Ты и есть настоящий наследник — покойного государя Петра законный внук, — сбивчиво докончила она.

— Так что ж, меня тоже могут убить, как Дмитрия? — с испугом спросил великий князь сестру.

— Не бойся, не бойся, братец мой дорогой, — горячо прошептала Наталья, крепко прижимая к себе брата. — Не бойся! Я тебя одного теперь не оставлю!

В этот же день, 6 мая 1727 года, императрица Екатерина скончалась.

Споров о том, кому передать трон, не было. Стараниями светлейшего князя Александра Даниловича единственным наследником российского престола, по завещанию покойной государыни, признавался Пётр Алексеевич — сын царевича Алексея и внук великого Петра.

С этой вестью в покои великого князя поспешил Меншиков в сопровождении целой свиты придворных. Отворив дверь в комнату, все с удивлением увидели брата и сестру, сидевших на кровати и крепко обнявшихся. При виде вошедших они ещё крепче обнялись, прижимаясь друг к другу.

— С двумя вестями пожаловали к вам, ваше высочество, — низко склонившись перед изумлёнными детьми, проговорил Меншиков. — Одна весть печальная. — Голос его дрогнул, он замолчал, но затем продолжил с почтительной улыбкой: — А вторая очень хорошая.

Пётр и Наталья переглянулись.

— Вторая, — торжественно произнёс Меншиков, — это завещание покойной государыни, по которому вы, великий князь Пётр Алексеевич, объявляетесь российским государем.

Он умолк. Несколько минут в комнате было совершенно тихо, только из растворенного окна доносился разноголосый птичий гомон.

— Я государем? — не то удивлённо, не то радостно повторил великий князь, глядя то на Меншикова, то на сестру, не менее его поражённую известием.

— Вы теперь наш государь, — с низким поклоном повторил Меншиков.

Великий князь вскочил с ногами на кровать и запрыгал на ней, радуясь и крича:

— Государь, государь, я теперь государь!

Вошедшие со слезами умиления смотрели на этого хотя и рослого, но в сущности ещё настоящего ребёнка.

Первый человек, которого увидел молодой государь на следующее утро, был Иван Долгорукий.

— Ванюша! — кинулся к нему Пётр Алексеевич. — Ты здесь? Давно ли?

— Только сейчас прибыл, — улыбнулся князь Иван, склоняясь в низком поклоне. — Позвольте поздравить, ваше величество, со счастливым исходом дела.

— Ванюша, что ты, что ты, — радостно заговорил молодой государь, — посмей только называть меня «ваше величество», — погрозил он пальцем, — я тебя тут же отлучу от двора.

— Не буду, не буду, ваше величество!

— Опять! — шутя прикрикнул на него Пётр, притопнув ногой.

— Хорошо, хорошо, — согласился князь Иван. — Как же прикажете теперь к вам обращаться?

— Ну как, — пожал плечами молодой государь, — да всё так же, как и прежде: Петруша — да и все! Для тебя, Ванюша, я навсегда останусь тем, кем был до сей поры.

Князь Иван склонился перед новым государем в низком поклоне.

Государыню ещё не похоронили, и гроб был выставлен во дворце для прощания. Для удобства проживания молодого государя решено было перевести на жительство во дворец светлейшего князя на Васильевском острове. Решение это, правда, было принято единовластно самим светлейшим князем, который после смерти государыни буквально заменил собой все действующее тогда правительство. Родовитая знать не роптала, понимая, что без светлейшего князя ей вряд ли удалось бы возвести на трон прямого наследника Романовых — молодого великого князя.

Многие из родовитой знати получили новые высокие назначения и должности. Отец Ивана Долгорукого стал гофмейстером двора великой княгини Натальи Алексеевны. Сам Иван был прощён светлейшим и вновь определён к особе государя в роли молодого наставника и друга.

На новом месте, во дворце светлейшего, молодому государю понравилось. Пришёлся по душе большой, красивый, нарядно убранный дом с широкой лестницей от самого входа, где стояли различные мраморные фигуры; полюбились большие покои, стены которых были обиты дорогими обоями, увешаны гобеленами и коврами; приглянулись небольшие уютные комнаты с печами, выложенными голубыми узорными изразцами. Картины, статуи, сад во внутреннем дворе дома, оранжереи, где круглый год зрели невиданные в России овощи и фрукты, лошади, экипажи, пристань с причалом, возле которого всегда стояли наготове шлюпки и яхты, — всё говорило о богатстве и значении светлейшего.

Через три недели после кончины государыни Екатерины исполнилась и вторая часть её завещания. Молодой государь обручился со старшей дочерью светлейшего князя — Марией Александровной. Это обручение проходило не так торжественно, как обручение Марии и графа Петра Сапеги. Не было грома орудий, не было толпы гостей. Приехали только избранные — дочери покойной государыни, родовитая знать, хотя и не одобрявшая этот брак, но смирявшаяся с ним, поскольку это было одним из условий воцарения Петра Алексеевича.

Было всё по-домашнему. Жених был очень любезен со всеми, кто прибывал его поздравить. На целование руки он отвечал непосредственным и милым целованием в губы. Невеста была необыкновенно нарядна: голову и шею её украшали крупные бриллианты и жемчуга, Платье было тяжёлое и торжественное. Правда, все отметили, что невеста была очень бледна и рассеянна, её блуждавший взор, которым она окидывала гостей, искал кого-то, но не находя того, кого ей хотелось видеть, становился тусклым и равнодушным.

Она изредка взглядывала на своего жениха, который несмотря на разницу в возрасте (Пётр Алексеевич был на четыре года моложе невесты), выглядел взрослым. Причиной тому послужил, видимо, новый светлый, шитый золотом наряд, да и ростом он не уступал невесте.

Молодой государь надел на палец невесты золотое кольцо с крупным алмазом. Блеск его порадовал невесту, и она впервые за весь вечер улыбнулась жениху.

Великому князю Петру Алексеевичу, ставшему волей умершей царицы Екатерины I российским государем, отвели во дворце Меншикова на Васильевском острове целое крыло дома, располагавшееся налево от главного входа. Покои молодого государя составили несколько комнат: спальня, классная комната и множество отдельных помещений для его двора, прибывшего вместе с ним. Комната Ивана Долгорукого — любимца государя — находилась сразу же за спальней Петра Алексеевича.

Прибыв на новое место жительства, государь осмотрел предназначенную ему спальню, нашёл её весьма удобной, но попросил своего «батюшку», как он привык называть Александра Даниловича, пробить в стене небольшую дверцу, чтобы его комната прямо сообщалась с той, в которой расположился его гоф-юнкер Иван Долгорукий. Меншиков тут же согласился, даже радуясь в душе, что молодой государь будет под постоянным присмотром князя Ивана, которому Александр Данилович не то чтобы не доверял, а просто считал его малоумным человеком, способным разве что ловко танцевать на придворных праздниках да лихо носиться верхом по окрестностям Петербурга, что так нравилось новому государю.

Желание юного монарха было тотчас исполнено, после чего его спальня непосредственно соединилась с покоями, где поселился князь Иван.

Жизнь на новом месте показалась Петру Алексеевичу вполне приятной, если бы... если бы не приходилось часто встречаться со своей нареченной невестой, которая строгим видом своего красивого, всегда без улыбки, лица нравилась ему всё меньше и меньше. Правда, после помолвки Петра Алексеевича и княжны Марии они редко оставались наедине. Мария Александровна — обручённая невеста его величества, как стала она называться после помолвки, — была занята хлопотами к предстоящей свадьбе. Ей был определён придворный штат с массой людей и расходов.

Слушая разговоры о свадьбе, беспрерывно звучащие в доме (казалось, все только этим и были заняты), государь нередко хмурился, чем вызывал недоумение на лице «батюшки» и тётки невесты — Варвары Михайловны, получившей при дворе племянницы должность статс-дамы и немалое денежное содержание. Лишь сама обручённая невеста, казалось, не замечала ничего: ни холодности будущего супруга, ни того, что он избегал любой возможности оставаться вдвоём с ней.

Такое отношение к княжне Марии поддерживал и князь Иван Долгорукий, частенько проводивший в спальне государя целые ночи, благо теперь попасть в неё можно было совершенно незаметно.

Как-то раз после искреннего ночного разговора князя Ивана с молодым государем о его предстоящей свадьбе, его нелюбимой невесте Пётр Алексеевич признался своему сердечному другу, что он совсем не хочет жениться на Марии, что он боится её строгого лица. Он повторил когда-то уже сказанную им фразу, что она такая же холодная, как статуя, что стоит у них в сенях, и, помолчав, с мечтательной улыбкой проговорил:

— То ли дело царевна Елизавета!

— Царевна Елизавета? — удивлённо переспросил князь Иван.

— Да, да, — всё с той же улыбкой произнёс молодой государь. — Она такая красивая, а ловка до чего! — продолжал он, воодушевляясь. — Вчера мы с ней целый день верхами ездили. Она такая красивая! — вновь мечтательно сказал он. — Вот ежели бы мне на ней жениться! Вот счастье-то было бы!

— Так что же, ваше величество влюбились в цесаревну? — улыбаясь, спросил князь Иван.

— Ах, Ванюша, кабы ты знал, как я её люблю!

— Ну а она как же? — после некоторого молчания поинтересовался князь.

— Не знаю, не знаю, а уж так хотелось бы, чтобы и она меня полюбила. — Пётр Алексеевич мечтательно смотрел куда-то мимо князя Ивана, потом, словно очнувшись, произнёс:— Слушай, Ванюша, я тут ей стихи написал, право слово, стихи. Ты только не смейся, — добавил он, увидев улыбку на лице князя Ивана. — Может, они и не очень хороши, но я ей всё-всё там высказал.

— Что высказал?

— Ну что я её очень, очень люблю.

— Уже отдали ей?

— Что? — не понял государь.

— Ну стихи те, что написали.

— Вот в том-то и дело, что нет. Знаешь, Ванюша, когда я думаю про неё, так складно всё говорю ей, а как увижу...

— Словно язык отнимается, — подсказал князь Иван.

— Да, да, Ванюша, будто я немой и говорить совсем не могу.

Князь, улыбаясь, смотрел на влюблённого молодого государя.

— А ты не смейся, не смейся, — обиженно произнёс тот.

— Нет-нет, ваше величество, я и не смеюсь вовсе, просто вспоминаю.

— Вспоминаешь? — оживился государь. — Что же ты вспоминаешь? Ты что, тоже влюблён в цесаревну Елизавету? — озабоченно спросил он.

— Бог миловал, хотя цесаревна страсть как хороша, да в неё, почитай, половина всех мужчин при дворе влюблена.

Князь Иван умолк, несколько минут с улыбкой смотрел на озабоченное лицо юного государя и наконец сказал:

— Нет, я вспоминаю, как я влюбился впервой.

— Ты тоже влюблялся? — обрадованно вскричал государь, садясь рядом с другом и обнимая его.

— Конечно, влюблялся. Да лет-то мне тогда было менее, чем теперь тебе.

— Менее? — удивился государь. — А это возможно?

— Ну отчего же нельзя?

Всю ночь молодой государь и князь Иван провели в разговорах, совсем забыв про сон. Иван рассказывал Петру Алексеевичу о своих бесчисленных любовных приключениях, бывших с ним в Польше, где он долго жил в доме деда. Рассказал даже о том, как подглядывал на озере за купальщицами и как потом влюбился.

— В купальщицу? — затаив дыхание от новизны темы и любопытства, спросил государь.

— В неё, — улыбнулся князь Иван…

— Так что ж ты на ней не женился?

— Женился?! — удивился князь.

— Ну да. Раз влюбился, значит, надо было и жениться.

— Ну нет, — рассудительно возразил Иван. — Разве можно жениться на всех?

— Как на всех? — не понял государь. — Их что, разве много было?

— Кого?

— Ну тех, кого ты любил?

— А то нет! — самодовольно улыбнулся князь Иван, совсем забыв, что говорит, по существу, ещё с ребёнком.

Хотя государю осенью должно было исполниться двенадцать лет, но по своему образу жизни, воспитанию, мыслям это был совершенный ребёнок.

— Значит, можно и много, — задумчиво произнёс он.

— Конечно, можно, — уверенно повторил князь Иван, — ещё как можно-то! А иначе как же и жить тогда? Выходит, как влюбился, так и женись?

— А разве не так? — робко спросил своего наставника государь.

— Боже упаси! В этом деле нельзя торопиться.

— А как быть, ежели влюбишься?

— Вот тебя теперь женят — ведь невесту свою ты совсем не любишь?

— Ох, ежели б ты знал, как не люблю! Ванюша... — тихо и не глядя на Ивана, проговорил Пётр Алексеевич.

— Да, ваше величество.

— Ну опять ты называешь меня так, — стукнув по колену кулаком, рассердился государь, — ведь мы с тобой тут одни. Сейчас же назови меня, как прежде.

— Хорошо, Петруша, хорошо, — медленно и глухо, тоже не глядя на государя, произнёс князь Иван.

— Так-то лучше. Что я хотел тебе сказать? — вспоминая и всё ещё смущаясь, продолжал государь.

— Что же? — спросил князь.

— А ты научишь меня всему?

— Чему? — не понял князь Иван.

— Ну... ну... — никак не решался сказать государь. — Ну как ты всё это делаешь?

— Как можно любить девушек и женщин и не жениться? — откровенно глядя в глаза государя, спросил князь.

— Да, да, — обрадованно проговорил государь, благодарно улыбаясь Ивану за то, что тот отгадал его мысли и избавил от прямого разговора.

— Какие дела! — улыбнулся князь Иван. — Не сомневайся, Петруша, всему тебя обучу, что сам знаю.

После ночной беседы с князем Иваном Пётр Алексеевич направился к сестре Наталье с твёрдым намерением просить, умолять её помочь ему избавиться от женитьбы на Марии Меншиковой, одна только мысль о которой приводила его в содрогание.

Увидев расстроенного брата, упавшего перед нею на колени и молившего о помощи, и узнав причину, великая княжна Наталья Алексеевна ужасно огорчилась.

Став на колени рядом с братом, она обняла его одной рукой за плечи, другой, подняв его заплаканное лицо, стала вытирать слёзы, уговаривая и успокаивая, как маленького:

— Ну что ты, братец, так убиваешься? Не плачь, перестань.

Она поднялась с колен, помогла встать упирающемуся Петру, который, не переставая плакать, обнимал её колени, прижимаясь к ним.

— Ну полно, полно, братец, — повторяла она. — Эдак-то вы, ваше величество, мне всю юбку слезами измочите, — шутливо добавила она, обнимая поднявшегося с колен Петра Алексеевича.

Подождав, пока государь совсем успокоился, Наталья Алексеевна рассудительно тихо сказала, опустив голову:

— Это невозможно, никак невозможно тебе, государь, против воли покойной государыни идти.

— Не государыни, не государыни, — перестав плакать, горячо заговорил Пётр Алексеевич, прерывая сестру. — Это всё его воля, его, его, его! — в запальчивости повторял он, срываясь с места и быстро шагая по комнате.

— Знаю, что его, — ответила она, — его воля во всём. Не сможем мы с тобой, братец, с ним совладать, — ласково сказала она, вновь обнимая его. — У него власти много, что захочет — то и сделает.

— Нет, нет, нет! — горячо запротестовал молодой государь. — Я так не велю, не велю, не велю!

— Хорошо, хорошо, — успокаивала княжна Наталья брата, — потом, может быть, когда укрепишься ты с друзьями своими.

— Ненавижу, ненавижу, а пуще всех её!

Он хотел сказать ещё что-то, но дверь отворилась и на пороге, удивлённо оглядывая расстроенных сестру и брата, появился Александр Данилович.

Желая приучить юного государя к делам, светлейший князь Александр Данилович Меншиков часто брал его с собой то на верфь, то на канатный завод, то в литейный цех, где изготовлялись новые пушки. Нельзя сказать, чтобы эти прогулки очень нравились молодому государю. Попадая куда-либо на завод, он бывал оглушён шумом работающих механизмов, людских голосов, какой-то непонятной для него суетой, в которой он совсем не мог разобраться.

Все эти вынужденные поездки были так непохожи на прогулки верхом с любимым князем Иваном, когда, оторвавшись от свиты, они мчались по полям и лугам навстречу упругому тёплому ветру, свежим запахам травы и леса.

Но после одного неожиданного случая Александр Данилович прекратил такие полезные, как он говорил, поездки с государем, оставляя его на попечение воспитателей — Андрея Ивановича Остермана и князя Ивана.

Как-то раз утром Александр Данилович в простой рубахе и таких же штанах зашёл к государю и в ответ на его удивлённый взгляд предложил и ему одеться попроще, так как сегодня он собирается показать что-то особенное.

На другом берегу Невы вместо обычной роскошной кареты, обитой внутри бархатом и запряжённой шестёркой вороных лошадей, их ожидала небольшая двухместная коляска. Александр Данилович, взяв у возницы вожжи, сел сам на его место, усадил рядом молодого государя и направил лёгкую коляску в сторону Адмиралтейства.

Привычный шум верфи встретил приехавших. Стучали топоры, визжали пилы, перекликались громкими голосами работники, где-то в стороне слышался грохот молота по наковальне.

Меншиков и государь, оставив коляску, пошли вдоль высокого деревянного не то навеса, не то сарая, откуда доносился нестройный гул. Навес оказался местом, где на высоких подставках стоял уже почти готовый корабль.

Пётр Алексеевич, оглушённый гулом, с удивлением смотрел на рабочих, которые, ловко лавируя, сновали по корпусу судна, что-то прилаживая. Пройдя насквозь это помещение, они вышли на улицу, где возле длинного верстака пожилой, крепкого вида мужик старательно обстругивал доску, внимательно осматривая её со всех сторон.

— Ну, тёзка, — обратился к нему светлейший князь, — ещё работаешь?

— А как же, ваше сиятельство, вот дощечек настругать надобно для этого. — Он кивнул головой в сторону навеса, из которого только что вышли Меншиков и Пётр Алексеевич.

— Так его же, как и меня зовут, — пояснил Александр Данилович государю своё обращение к мужику.

— Полный тёзка, — подтвердил плотник, — лишь фамилия малость другая. Их светлость Меншиков, — обернулся он к Петру Алексеевичу, — ну а я Меншовым прозываюсь.

— Это ничего. Ты Данилыч, и меня когда-то здесь так же звали, когда я вот так же, как ты сейчас, рубанком работал.

— Небось позабыли, ваша светлость, как сие орудие и в руках-то держать? — лукаво улыбнулся плотник.

— Обижаешь, Данилыч, — улыбнулся ему в ответ светлейший, — дай-ка сюда свой рубанок, посмотрим, позабыл ли я науку, что в давнее время хорошо знал.

— Что ж, ваше сиятельство, попробуй, коли не шутишь.

Он снял с верстака гладко оструганную доску и, взяв из груды досок одну, приладил её на верстаке.

— Вот, ваша светлость, готово! Работайте, подсобите, чем можете, — вновь лукаво улыбнулся плотник.

Государь с любопытством наблюдал за всей этой сценой, недоумевая: неужели «батюшка» сейчас возьмёт в руки рубанок и станет как простой плотник обделывать доску? «Да получится ли у него? », — не то со страхом, не то с тайным желанием посрамить Меншикова подумал государь.

А тем временем Александр Данилович, взяв у тёзки рубанок, некоторое время рассматривал то доску, лежавшую на верстаке, то рубанок, словно прилаживаясь к ним, и в одно мгновение, так что государь даже не заметил как, начал быстро, ловко, аккуратно обстругивать шероховатую поверхность доски.

— Знатно, ваша светлость, — проговорил плотник, рассматривая обструганную князем доску, — а хоть бы и в плотники к нам.

— Возьмёшь? — улыбнулся Меншиков.

— А чего не взять? Работа славная.

— Дайте и мне эту штуку, — сказал, оживившись, Пётр Алексеевич, указывая на рубанок.

Плотник недоумённо взглянул на него, потом на светлейшего.

— Или не признал? — улыбаясь, спросил Меншиков.

— Никак нет, ваше сиятельство, не могу знать, кто будет этот вьюноша.

— Да это государь твой, голова! — засмеялся Александр Данилович, звонко хлопнув плотника по плечу.

— Госуда-арь?!— протянул удивлённый плотник и тут же запоздало стал низко кланяться.

— Он самый и есть, — всё так же весело отвечал Меншиков. — Вот привёл его к вам на верфь, пускай потрудится, как его дед, покойный государь Пётр Алексеевич, которому он, — Меншиков указал рукой на своего спутника, — полным тёзкой приходится.

— Государь, Пётр Алексеевич, извини ты нас, не признали тебя сразу, ты уж не серчай, — продолжал кланяться плотник, в то время как молодой государь рассматривал тяжёлый рубанок.

— Нет, Данилыч, — сказал Меншиков, забирая у государя рубанок, — с этим инструментом ему ещё не совладать, а ты вот лучше дай-ка нам ножовку небольшую. Пусть его величество попытается ею поработать.

Оглянувшись, он поднял с земли длинный тонкий брусок и, укладывая его на верстак, докончил:

— Пускай его величество сперва попробует отпилить кусок от этого бруска.

— Ну что ж, это можно, это мы мигом, — удивляясь затее светлейшего, скороговоркой произнёс плотник.

Наклонившись к верстаку, он достал из-под него длинный ящик с ручкой посередине, в котором лежал всевозможный инструмент. Данилыч вытащил оттуда маленькую острую одноручную пилу и, протягивая её с поклоном государю, сказал:

— Хороший струмент, им бы и сам ваш дедушка не побрезговал работать.

Взяв в руки лёгонькую пилу, Пётр Алексеевич с удовольствием сжал в руке её отполированную гладкую ручку, вопросительно поглядывая то на «батюшку», то на плотника.

— А ты не боись, ваша светлость, — осмелев, начал плотник, — подходи сюда ближе, руку с пилой клади сюда, вот так, — поправил он своей большой, широкой и тёплой ладонью руку государя.

— Ты его, ваше величество, слушай, он дело знает, — улыбнулся Меншиков.

Плотник, крепко взяв руку государя, несколько раз провёл пилой по бруску, делая на нём заметную ложбинку.

— Понял, понял! — громко крикнул Пётр Алексеевич. — Теперь я сам, сам!

— Пожалуй, можно и самому, — согласился плотник. — Только ты, ваше величество, этой-то ручкой брусок придерживай крепче, чтоб он у тебя под пилой не дёргался.

— Хорошо, хорошо, — быстро ответил государь, желая как можно скорее самостоятельно приняться за дело.

Несколько первых движений пилой ещё шли по намеченному следу, но неожиданно острая пила в неумелых руках молодого государя соскользнула с ложбинки и с силой проехала по другой руке, которой Пётр Алексеевич придерживал конец бруска.

Бросив пилу, он со страхом смотрел, как на руке по всей длине острых зубцов пилы выступает кровь. Меншиков и плотник, занятые разговором, не слыша звука пилы, вдруг разом обернулись к верстаку, где государь с испугом смотрел, как всё больше и больше кровь течёт по руке на верстак, брусок и брошенную пилу. Онемевший от страха плотник принялся лепетать что-то о свой вине и прощении, в то время как Александр Данилович, сбросив с себя чистую рубаху, оторвал от неё изрядный кусок и, прижав рукой рану на руке государя, крепко перевязал её оторванным лоскутом.

Уже много позже, когда Меншикова не было рядом, Пётр Алексеевич вспоминал строгое и решительное лицо «батюшки», когда тот обматывал куском рубахи его окровавленную руку. Ни одного слова упрёка не услышал от него государь, пока они возвращались домой.

Глава 10

В середине июля 1727 года светлейший князь Александр Данилович Меншиков внезапно тяжело заболел. Он был так плох, что даже написал духовную — завещание — и несколько писем влиятельным сановникам с просьбой не оставить в беде его семью.

За время болезни Александра Даниловича неожиданно многое изменилось. Во-первых, уехал из города в Петергоф молодой государь. Там он почти совсем забросил занятия и большую часть времени проводил в бесконечных прогулках верхом, охоте, балах и прочих увеселениях. Однако веселье, постоянным участником которого был князь Иван Долгорукий, подчас оставляло в душе юного монарха глубокое разочарование.

Как-то раз, когда весь двор находился ещё в Петербурге и Пётр Алексеевич жил во дворце своего «батюшки» на Васильевском острове, поздно вечером, когда он уже собирался лечь в постель, отворилась заветная дверь, ведущая в покои его любимца, и сам князь Иван появился на пороге. Он вошёл с кем-то, кого государь не мог рассмотреть из-за полумрака в комнате.

— Ваше величество, — официально произнёс князь Иван, — я пришёл к вам не один.

— С кем же? — удивлённо спросил государь, стараясь рассмотреть незнакомца, пришедшего вместе с Иваном.

— Лизхен, — обратился Иван к спутнику, — подойди поближе.

— Лизхен? — ещё раз удивился Пётр Алексеевич. — Разве это женщина? — недоумевал он, разглядывая мужское платье незнакомца.

— Ну да, женщина, и очень хорошенькая, — смеясь, ответил князь Иван.

Незнакомка, которую князь Иван назвал Лизхен, подошла ближе к постели государя, и только тут Пётр Алексеевич увидел, что в мужском платье, ловко сидящем на ней, действительно была прехорошенькая девушка со светлыми волосами, которые рассыпались по её плечам, как только она сняла с головы шляпу, пухлыми щёчками и голубыми глазками. Всей своей статью она очень напоминала цесаревну Елизавету.

— Её зовут Лизхен? — переспросил государь.

— Да, ваше величество, — тихо ответила незнакомка, склоняясь в низком поклоне.

Некоторое время все трое молчали. Удивлённый государь переводил взгляд с Лизхен на князя Ивана, не зная что сказать.

— Лизхен, — почтительно произнёс князь Иван, — упросила меня познакомить её с вашим величеством.

— Её со мной? — всё так же удивлённо переспросил государь. — Но почему?

— Лизхен, — обратился к ней князь Иван, — скажи сама его величеству Петру Алексеевичу, зачем ты умолила меня привести тебя сюда.

— Затем, — в замешательстве сказала девушка, не глядя на молодого государя, — что я люблю вас.

— Ты любишь меня! — воскликнул Пётр Алексеевич.

Он подошёл к ней совсем близко, с любопытством рассматривая её смущённое лицо.

— Я полагаю, ваше величество, что мне лучше удалиться, чтобы своим присутствием ещё больше не смущать Лизхен.

Государь не успел ничего ответить, как дверь за князем Иваном бесшумно затворилась и он остался наедине с девушкой.

На следующее утро князь Иван, не дожидаясь появления государя в урочное время, тихо постучал в его дверь. Ответа не последовало. Он постучал ещё раз уже чуть громче. За дверью послышались какие-то звуки, похожие то ли на всхлипывания, то ли на вздохи. Решившись наконец открыть дверь, князь Иван заглянул в спальню.

На смятой постели ничком, уткнувшись в подушку, лежал государь, плечи его вздрагивали.

Удивлённый князь Иван подошёл ближе, склонился над государем и услышал, что он плачет. Девушки в комнате не было.

— Ваше величество, — обеспокоенно произнёс князь, — что случилось? Почему вы плачете?

Он слегка коснулся плеча государя, словно желая повернуть его к себе лицом.

— Ах, оставь, оставь меня!— неожиданно громко ответил Пётр Алексеевич, поворачиваясь к Ивану, но не открывая глаз.

Он сел, оперся локтями на подогнутые колени, опустил голову на руки и, мотая ею из стороны в сторону, проговорил скороговоркой:

— Гадко, гадко, всё гадко! Она была такая толстая, потная... Ах, как гадко, — повторял он, не переставая мотать головой.

Поняв, в чём дело, князь Иван присел на край постели, обнял плачущего молодого человека и, укачивая, будто маленького, начал говорить ему что-то тихо и ласково. Пётр Алексеевич, казалось, внимательно слушал его. Наконец он перестал качаться, слёзы словно высохли на его лице, он открыл глаза, посмотрел на своего друга, увидел его добрый, внимательный взгляд, уткнулся головой ему в грудь и затих.

Много позже, уже будучи в Москве, предаваясь вместе со своим наставником и другом всяким утехам, молодой государь, оставшись наедине с ним, иногда с улыбкой вспоминал и ту первую свою ночь с Лизхен, и свои слёзы поутру.

Во время болезни «батюшки» Пётр Алексеевич так отвык от его постоянной опеки, от мысли о необходимости женитьбы на нелюбимой Марии Меншиковой, что не мог даже представить себе возврата к прежней жизни.

Преодолев тяжёлую давнюю болезнь лёгких, Александр Данилович поправился и вновь принялся за разнообразные государственные и светские дела. Его особо заботило строительство своего загородного дома в Ораниенбауме, куда он уехал в конце августа 1727 года.

Молодой государь со всем двором и сестрой Натальей Алексеевной переехал в Петергоф.

30 августа в семье светлейшего князя Александра Даниловича намечались грандиозные торжества по случаю его именин.

К этому дню готовились загодя. Из теплиц в Петербурге были привезены созревшие к тому времени дыни и арбузы, готовились музыканты и певчие, с участием которых должно было пройти освящение церкви, построенной рядом с домом.

Однако к глубокому огорчению и разочарованию светлейшего князя, Дарьи Михайловны и особенно её сестры Варвары Михайловны, улавливающей все изменения, происходящие при дворе молодого государя, ни сам Пётр Алексеевич, ни знатнейшие вельможи на день именин Александра Даниловича к нему не приехали. В этом Варвара Михайловна увидела дурной знак и неоднократно говорила зятю:

— Ох, неспроста всё это, неспроста. Ты бы, Александр Данилович, побывал сам в Петергофе, разузнал бы, что там и как.

— Брось, Варвара Михайловна, — отмахивался от её тревожных предсказаний уверенный в своём могуществе светлейший:— Ну что за дела? Там при нём Андрей Иванович Остерман. Он мне недавно писал, что у них всё хорошо. Государь даже к занятиям пристрастился.

— Ох, не верю я ему, не верю, — качая головой, повторяла Варвара Михайловна. — Какой-то он больно скользкий, словно налим под корягой: и хочешь его на свет вытащить, да не можешь ухватить: так и соскальзывает с рук, так и соскальзывает.

— Ну уж ты, Варвара Михайловна, и скажешь — налим! — смеялся Александр Данилович. — Налим рыба смирная, лежит себе под корягой и лежит. Ты его не тронь, и он тебя не обидит.

— Ладно, ладно, — не соглашалась свояченица, — пусть он-то смирен, а кроме него там щук да прочих хищников полно. Одни Долгорукие чего стоят! Уж им-то палец в рот не клади.

— А никто и не собирается им пальцы в рот совать, на них у нас и острога найдётся, — серьёзно добавил Меншиков, перестав смеяться.

Однако когда ни на день именин, ни на освящение построенной церкви не приехал не только молодой государь, но и никто из родовитых вельмож, Меншиков обеспокоился не на шутку.

Прибыв в Петергоф, он не застал там юного монарха, хотел было повидать его сестру, великую княгиню Наталью Алексеевну, но и её не оказалось дома. Светлейший не мог даже себе представить, что, увидев его подъезжающим к дворцу, сестра государя Наталья Алексеевна, как расшалившаяся девчонка, выпрыгнула из окна первого этажа, благо оно было совсем низко, а под ним на клумбе росли уже начинавшие расцветать гвоздики и флоксы.

Вечером, узнав о приезде светлейшего в Петергоф, князь Алексей Григорьевич Долгорукий, неотступно следивший за двором государя и его сестры, вошёл в покои своего сына, князя Ивана, которые и в Петергофе располагались рядом с покоями государя. Долгорукий застал сына, лежащим на постели поверх дорогого атласного покрывала в верхнем платье, только снятые сапоги валялись в разных углах комнаты.

Заложив руки за голову и подняв согнутые в коленях ноги, князь Иван мечтательно смотрел в окно на уже прозрачное, по-осеннему бледное вечернее небо.

— Всё отдыхаешь, — чуть насмешливо произнёс князь Алексей Григорьевич, без приглашения сына усаживаясь в глубокое низкое кресло.

— Да, устал немного, — не зная, чем объяснить поздний визит отца, не спеша ответил князь Иван, поднимаясь и садясь на постели.

— Ещё бы не устанешь, гоняясь целыми днями за зверьем! — всё так же с видимой насмешкой поддакнул князь Алексей Григорьевич.

— Неужто я по своей воле гоняюсь? — начиная сердиться, ответил сын.

— Знаю, что не по своей: кабы твоя была воля, ты бы не за зверьем, а лишь за девками гонялся.

— Или плохо? — улыбнулся князь Иван.

— Ну ладно, будет. Я к тебе не с тем пришёл, — серьёзно сказал ему отец, — дело есть, и важное.

— Дело? Важное? Ну тогда это не ко мне, а к Андрею Ивановичу Остерману, а того лучше — к самому светлейшему, — всё ещё стараясь обратить всё в шутку, ответил Иван.

— Полно, перестань да сапоги-то надень, а то разговариваешь с отцом как... — Князь Алексей Григорьевич подыскивал сравнение, но, не найдя ничего, продолжал: — Да платье-то оправь: смотреть противно на такое твоё поведение.

— Так в чём же дело? — став серьёзным, спросил князь Иван, усаживаясь напротив отца в такое же глубокое кресло.

— А дело в том, что только ты сейчас можешь подтолкнуть его величество к решительному шагу.

— Это к какому же? — ещё ничего не понимая, насторожился князь Иван.

— Эх, да кабы я был с государем так близок, как ты, уже давно бы это дело было решено.

— Какое дело?

— Важное дело. Сейчас самый момент светлейшего потеснить.

— Это как же? — заинтересованно спросил Иван.

— Эх, горе ты моё! Всё-то тебе надо разжевать да в рот положить. Неужто не ясно, что надоел государю светлейший? Вот как надоел. — Князь Алексей провёл ребром ладони по горлу.

Иван молча слушал, что ещё скажет отец.

— А пуще всего ненавистна государю эта женитьба на Машке Меншиковой.

— Я-то что могу сделать?

— Как что? — удивился князь Алексей. — Да очень даже много можешь. Говори ему каждый день, что, дескать, светлейший, ну «батюшка», как государь его зовёт, слишком много себе воли забрал. Распоряжается всем не он, Пётр Алексеевич, государь наш, а светлейший князь над нами господствует.

— Это так, — согласно кивнул Иван.

— Ну а ежели так, то и укажи ему на примеры.

— Какие примеры?

— Не то ты сам не знаешь, — с иронией посмотрел князь Алексей Григорьевич на сына. — Все при дворе лишь о том и говорят, а ты не знаешь!

— О чём же?

— Да о том, что при освящении церкви в Ораниенбауме, когда государь туда не поехал, светлейший стоял на том месте, которое было для государя назначено.

— Да-да, верно, я слыхал об этом, — оживился князь Иван.

— «Слыхал», — передразнил его отец, — слыхать мало — надо пользоваться этим!

Всё ещё ничего не понимая, князь Иван молча смотрел на отца. Напряжённое молчание длилось долго. Наконец старый князь продолжил:

— Разве это дело, когда царское место в храме его холоп занимает!

— Холоп, — усмехнулся князь Иван.

— А то кто же? Холоп! Мы все государевы холопы. Только он хитростью прополз да возле государя покойного, царство ему небесное, — перекрестился князь Алексей, — сбоку и пригрелся.

— Ну так дальше-то что? — перебил отца князь Иван.

— А то, что надобно подсказать государю, дескать, он молод и многого не знает, такие поступки со стороны его холопа непозволительны. Да разве только это! — помолчав, сказал старый князь.

— А что ещё? — уже с явным интересом спросил сын.

— А то, что он деньги, подаренные государем своей сестре, велел у неё отобрать да к себе унести, — торжествующе добавил Алексей Григорьевич.

— Да-да, — закивал головой князь Иван и, почему-то волнуясь, встал с кресла и принялся ходить по комнате. — Верно, верно, про это я тоже слыхал, государь мне сказывал и очень был тогда сердит, всё повторял, что он докажет светлейшему, кто у нас государь и чьи приказы положено исполнять.

— Вот видишь, сам говоришь, что сердился государь на светлейшего. Так ты эту его злость на дело и употреби.

— Как это?

— Да просто каждый день ему помаленьку и говори, что больно много воли светлейший себе забрал. Вот ещё и генералиссимуса себе выпросил, теперь он над всей армией один хозяин.

— Так, так, так, — возбуждённо повторял князь Иван, — а более всего ему следует говорить о его невесте ненавистной.

— Вот-вот, — обрадованно подхватил князь Алексей Григорьевич, — это, сынок, самое верное. Говори ему, дескать, кто ж в такие молодые годы женится? Тем паче на нелюбимой. Хватит ещё невест на его век, — многозначительно добавил князь Алексей и так посмотрел на сына, что тот подумал о какой-то интриге, которую пока тайно затевает его отец.

Они долго молча смотрели друг на друга, и в глазах отца князь Иван видел жестокую радость.

— Верно, сын, верно. Ты, оказывается, у меня тоже кое-что соображаешь, — хлопнув его по плечу, заключил Алексей Григорьевич.

— Нам бы только светлейшего убрать, а там...

Но старый князь не успел договорить: дверь отворилась, и на пороге комнаты появился молодой государь.

— Ты здоров ли, Ванюша? — обеспокоенно обратился он к князю Ивану. — Мне доложили, что тебя поутру лошадь сильно зашибла!

— Да было маленько, — улыбнулся князь Иван.

— Вот и я зашёл сынка проведать, как услыхал о том. — Да всё, слава Богу, хорошо, — проговорил князь Алексей Григорьевич, отступая к дверям. — Ты если что, Ванюша, кликни меня, я тут, с тобой рядом.

Оставшись один, Иван долго раздумывал над словами отца и понял одно: он вполне может настроить государя и против невесты, которую и сам не переносил, и против «батюшки», позволявшего себе в последнее время много вольностей.

Воспользовавшись правом больного — он действительно накануне упал с лошади, — князь Иван на следующий день остался дома. Государь не захотел никуда ехать без него, и запланированная поездка в гатчинские леса, где водилось много дичи, была отменена.

Целый день они провели в комнате князя Ивана. Государь распорядился, чтобы его не тревожили, и даже обед был принесён в покои князя Ивана.

Улучив удобную минуту, тот словно невзначай начал разговор о предстоящей свадьбе государя и о том, что, судя по слухам, в доме «батюшки» усиленно готовятся к этому дню.

— Ах, — вздохнул государь, — прошу тебя, Ванюша, ежели ты мне друг, не вспоминай об этом.

— Куда ж денешься? — обречённо вздохнул в ответ Иван. — Хочешь не хочешь, а свадьба-то вот она, рядом.

— Нет-нет, я не хочу, чтобы «рядом». — Немного помолчав, государь задумчиво продолжал: — Вот если б можно было отодвинуть её подальше, а не то так и совсем отменить...

— Отменить? — раздумчиво повторил князь Иван и тут же обрадованно всплеснул руками, словно лишь сейчас ему на ум пришло это решение: — Можно, можно, можно!

— Что можно-то? — с надеждой посмотрел на него государь.

— Да свадьбу можно отменить!

— Ты, видно, шутишь, Ванюша, — разочарованно протянул государь. — Как же её отменить возможно? У меня вот и обручальное кольцо. — Он повернул на пальце кольцо.

— Кольцо — это ничего! Кольцо ведь и снять можно, оно ведь не клеем приклеено к пальцу.

Ещё ничего не понимая, государь с удивлением и тайной надеждой смотрел на князя Ивана.

— Всё просто, надо только убрать светлейшего.

— Убрать «батюшку»? — выдохнул государь, не зная, верить ли тому, что говорит друг. — Да как же это сделать?

— Да очень просто....

Весь оставшийся вечер князь Иван и государь, близко сидя друг к другу, говорили о том времени, когда не станет «батюшки», вернее, когда он не сможет командовать всеми, и о том, что они будут делать, как станут свободными.

Глава 11

Размолвка между светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым и молодым государем Петром Алексеевичем всё углублялась.

Вернувшись в Петербург осенью, государь не поехал во дворец на Васильевском острове, а вновь поселился в своём летнем дворце. Этот поступок насторожил Александра Даниловича, но не испугал его. Он приписал такое поведение государя его молодости, увлечению своей красивой тёткой цесаревной Елизаветой, желанию побыть на свободе без постоянного надзора.

Однако события августа, когда не только сам государь, но и виднейшие сановники не появились у него на званом обеде в Ораниенбауме, несколько встревожили светлейшего князя.

Он принялся писать письма в Верховный тайный совет[13], виделся и с государем, и с его сестрой, но всё оставалось по-прежнему. Государь жил у себя во дворце и, более того, прислал нарочного забрать из дома «батюшки» свои вещи, которые были привезены туда весной.

Что-то случилось с неукротимым Александром Даниловичем. Что? Он и сам, пожалуй, не смог бы объяснить. Какие-то незаметные в прежней властной жизни события, на которые он раньше совсем не обращал внимания, теперь занимали его.

Как-то зайдя к себе на хозяйственный двор, где размещались подсобные помещения и небольшая псарня любимых им собак, он долго наблюдал, как два кобеля жестоко грызлись из-за одной кости, брошенной им поваром. Собаки эти, мирно уживавшиеся ранее, сейчас Готовы были загрызть одна другую, в то время как почти обглоданная кость досталась совсем другой собаке. Не зная почему, Александр Данилович долго смотрел на эту собачью драку и даже потом длительное время никак не мог отделаться от какого-то смутного, тревожного воспоминания.

Ему припомнился Пётр Андреевич Толстой, с которым они много лет шли рука об руку, помогая друг другу во всех сложных перипетиях жизни при дворе. Что же случилось потом?

«Да просто, как те две собаки, разодрались из-за брошенной кости», — горько подумалось Александру Даниловичу.

Он отгонял от себя подобные мысли, но какая-то пустота в душе мешала ему проявить ещё имеющуюся у него власть. Он — генералиссимус, в руках которого находились все войска, словно со стороны наблюдал за тем, как стремительно нарастали события.

А они не заставили себя долго ждать. 8 сентября высочайшим повелением государя Меншикову был объявлен домашний арест, правда, никакого караула ни в доме, ни во дворе выставлено не было.

Александр Данилович даже после объявления ему воли государя о его домашнем аресте не взбунтовался, не вознегодовал, не поехал в казармы к войскам, прося у них поддержки — ничего этого он не сделал!

Он сел писать челобитную государю, умолял его о милости. Напрасно! Слёзная челобитная, где он молил о прощении и свободе из-под ареста «памятуя речения Христа-Спасителя», не помогла. Да и обратиться за помощью Александру Даниловичу было уже не к кому. Его давние сподвижники его же усилиями были удалены от двора, а «новые друзья» — родовитые вельможи — только и ждали этого момента. Кругом было пусто. Александр Данилович сделал ещё одну слабую попытку подняться, углубив вражду между вечно враждующими друг с другом Голицыными и Долгорукими. Однако сейчас враждующие кланы объединились в одном общем желании — низвергнуть светлейшего.

Совет, куда входили Голицын[14], канцлер Головкин[15], Апраксин[16] и воспитатель молодого государя Остерман, обсудив план низвержения Меншикова, подписал все необходимые к тому бумаги.

Тогда же, 8 сентября, был издан указ о «непослушании» указам и распоряжениям Меншикова.

Совет постановил сослать опального вельможу в его нижегородское имение и «велеть ему жить тамо безвыездно... А чинов его всех лишить и кавалерию взять».

Правда, по просьбе опального князя решено было отправить его не в Нижегородскую губернию, а в Воронежскую, в город Ранненбург.

Во дворце на Васильевском острове царило смятение. Дарья Михайловна, вздыхая и плача, металась по комнатам: то бралась укладывать столовое серебро, то, оставив его, бежала в горницу, где хранилось приданое Маши, заставляя девушек всё перетряхивать и складывать заново. Варвара Михайловна, всё ещё надеясь на монаршую милость, ездила по городу то к одному, то к другому сановнику, но её часто даже не принимали, а приняв, выслушивали внимательно и сочувственно (с кем, дескать, ни бывало!), но на её слёзные просьбы о милости к опальному только разводили руками, повторяя одно и то же: «Такова монаршая воля».

В этом положении оставался спокойным сам светлейший князь Александр Данилович. Он словно всё ещё не верил, что это случилось с ним на самом деле, а не привиделось ему в страшном сне. Окидывая взглядом дом, двор, убранство комнат, он прекрасно понимал, что никакой обоз не сможет вместить всё то, чем он владел в одном только дворце на Васильевском острове, а ведь были ещё и другие дома и усадьбы. Разве всё это можно было собрать, уложить, упаковать, увезти?

Но всё же общая домашняя суета захватила и его. Увидев как-то старания старшей дочери уложить в небольшой ящик груду вещей, лежавших на полу, он подошёл, осмотрел приготовленные к отправке вещи. Заметив в руках дочери небольшую и не очень ценную пятирожковую вазочку и развёрнутый французский гобелен, где охотник — красивый юноша — напоминал собой графа Петра Сапегу, светлейший улыбнувшись, сказал:

— Шахматы в этот же ящик вели уложить.

— Хорошо, хорошо, батюшка, — кивнула головой дочь, — не беспокойтесь, уложу.

— Столешницу-то шахматную со стола не снимешь, так ты сами фигуры собери да куда понадёжнее припрячь.

— Хорошо, хорошо, батюшка, — повторила Маша.

По всему дому носились слуги: что-то уносили, что-то заворачивали. Повсюду валялась серебряная посуда, скатерти, бельё, одежда. Из раскрытых, доверху заполненных сундуков то свисали галстуки Александра Даниловича, то вываливались парики. Дарья Михайловна никак не могла засунуть в заполненный уже сундук ещё одну шубку то ли старшей дочери, то ли младшей. Отчаявшись справиться с сундуком и вещами, она махнула рукой, заплакала (она вообще плакала теперь всё время) и, позвав пробегавшего мимо слугу, поручила сундук его заботам. Дом представлял собой страшную картину разорённого жилья, где все суетились, наталкивались друг на друга, хватались то за одно, то за другое. Мерные частые удары молотков, заколачивающих ящики, дополняли общую картину хаоса. Наконец отведённые на сборы сутки закончились, и все приготовленные к отправке вещи были уложены.

У подъезда дома стояли готовые к поездке тридцать три кареты, коляски, колымаги, заполненные баулами, баульчиками, сундуками, кое-как забитыми ящиками, узлами. В назначенное время обоз в сопровождении свиты из ста сорока лакеев, поваров, портних, собственных драгун, со всем семейством светлейшего: его самого, жены Дарьи Михайловны, их детей — нареченной невесты Петра Алексеевича, её младшей сестры Александры, сына Александра — и свояченицы Варвары Михайловны тронулись в путь.

Осенний день был хмурый, серый, дождливый, с редкими проблесками солнечных лучей, такой, какими часто бывают осенние дни в Северной столице.

Огромные толпы народа заполняли улицы, где проезжал необычно длинный кортеж, во главе которого в дорогой карете ехал сам Александр Данилович, поминутно выглядывавший из её окна. Увидев в толпе знакомое лицо, он приветливо улыбался, кивал красивой головой, всем своим видом как бы говоря: «Ждите, ждите, скоро свидимся».

Только выехав за пределы города, на дорогу, ведущую к Москве, где толпы народа были уже редки, а к вечеру обоз вообще не встретил ни одного человека, Александр Данилович устало откинулся на подушки и закрыл глаза. Все смолкли, боясь хотя бы словом потревожить его. А он, может быть, только сейчас, перебирая в памяти события последних дней, начиная с его именин в Ораниенбауме, куда не приехал ни сам государь, ни Остерман, которому слепо доверялся Александр Данилович, впервые осознал всю свалившуюся на него беду. Это не была временная «шутка» молодого государя, это была расплата за всю его блестящую удивительную жизнь, не дававшую покоя всем этим... Подумав об «этих», Александр Данилович крепко сжал зубы, открыл глаза, невидящим взором уставился в сумрак кареты, где, тесно прижавшись друг к другу, сидели его близкие, со страхом следившие за ним. Он вновь закрыл глаза, предаваясь терзающим душу воспоминаниям. Но даже сейчас, отправляясь в ссылку, мысль о сопротивлении воле государя, о мятеже в войсках (ведь все войска были у него в подчинении) не приходила ему в голову.

Нет, никогда бы он не стал смущать покой Отечества, призывая себе на помощь подчинённую ему армию.

Под мерное покачивание кареты он впадал в короткий тревожный сон, в котором его уставший мозг будоражили всё те же видения. Среди этих беспокойных видений он вдруг отчётливо увидел лицо Андрея Ивановича Остермана. Увидел так ясно, словно оно в действительности появилось перед ним. Припомнились Александру Даниловичу его всегда полузакрытые глаза, в которых трудно было прочесть что-нибудь, его всегдашнюю полуулыбку на тонких губах, его вкрадчивый голос, говоривший о том, что государь ещё слишком молод, чтобы довлеть над его волей, заставляя много учиться, как того требовал Меншиков.

— Он, он, он, — почти вслух произнёс Александр Данилович, открывая глаза и всматриваясь в пугающую темноту надвигавшейся ночи.

— Что ты, дорогой Александр Данилович? — услышал он рядом с собой тихий голос жены.

— Ничего, ничего, это я так, — успокаивая супругу, сказал он, дотрагиваясь до её вздрагивающей руки.

— Привиделось что во сне?

— Привиделось, привиделось, — тихо ответил Александр Данилович, вновь закрывая глаза.

Теперь в тесноте и темноте кареты он вдруг ясно осознал, что всё случившееся с ним есть результат долгой кропотливой подготовки одного человека — Андрея Ивановича Остермана. Лишь он своим пронырливым умом, своим вкрадчивым поведением смог настроить против него не только государя, но и всё его окружение. Это он подсказал понравившуюся многим бредовую идею женить государя на его красавице тётке — цесаревне Елизавете, которая по своему легкомыслию вскружила голову мальчишке. Меншиков вспомнил, что слышал о каком-то разговоре, о каких-то союзах, но приняв это за сущий вздор, не придал этому слуху никакого значения.

Но теперь ему казалось, что за каждым словом указа о его ссылке он слышит голос Андрея Ивановича. И вновь Александр Данилович припоминал во всех подробностях слова монаршего указа, который повелевал: «Указали мы князя Меншикова послать в нижегородские деревни и велеть ему жить тамо безвыездно, и послать с ним офицера и капральство, солдат от гвардии, которым быть при нём».

Повторяя про себя этот выученный наизусть указ, Александр Данилович за каждым его оборотом уже отчётливо слышал вкрадчивый голос Остермана, видел хитрую усмешку и торжество победы над поверженным соперником в полуприкрытых бесцветных глазах.

И всё же слабая надежда вдруг оживила Александра Даниловича. Эта надежда — старшая дочь Мария, нареченная невеста, на которой государь во исполнение своего обета перед святой церковью должен будет жениться в своё время. Подумав об этом, Александр Данилович вздохнул и, устроившись поудобнее, задремал.

Глава 12

Войдя утром в покои государя, князь Иван застал его грустным. Он стоял возле окна и что-то рисовал пальцем на запотевшем от ночной прохлады стекле.

Он не сразу обернулся к подошедшему князю Ивану, всё так же продолжая выводить на стекле замысловатые узоры.

— Батюшку всё же жаль, — не глядя на вошедшего, медленно проговорил государь.

— Жаль, — отозвался князь Иван, — неужто не жаль! А меня вашему величеству разве было не жаль, когда меня по воле батюшки разжаловали да от вас удалили? Хорошо ещё, в Сибирь не успели...

Молодой государь не дал ему договорить, бросился обнимать друга.

— Да, да, Ванюша, хорошо, что всё закончилось уже, и мы с тобой снова вместе, но, — погрустнев, добавил он, — как вспомню, что он свою рубаху разорвал, чтобы мне руку замотать, когда я её пилой поранил, так сердце и защемит.

— Его в том вина большая была: что ж это он необученному вьюноше пилу в руки сунул?

— Верно, верно, — оживился молодой государь, — забудем про него. Давай-ка, Иванушка, мы с тобой сейчас на охоту в Гатчину поскачем. Там, слышно, по полям да лесам зверья видимо-невидимо!

В то же самое время обеспокоенный князь Алексей Григорьевич, сидя напротив Остермана, говорил, сокрушённо качая головой:

— Видали, Андрей Иванович, как светлейший-то из столицы выезжал?

— Да, — коротко отвечал Остерман, по своей привычке не глядя на собеседника и едва заметно улыбаясь.

— Словно вельможа какой на прогулку собрался, а вовсе не опальный государев слуга в изгнание.

— А он и есть вельможа, — всё так же улыбаясь, произнёс Остерман.

— Как это? — удивился князь Алексей Григорьевич. — Он же в опале!

— В опале, — спокойно повторил Андрей Иванович, — но всё ещё вельможа, и очень значительный. Ведь его многие любят.

— Любят? — вновь удивился князь Алексей. — Да за что ж любить-то его?

— Есть за что, дорогой князь.

— За то, что неправедным путём богатства себе нахватал? За это, что ли?

— Нет, дорогой князь, богатство рождает не любовь, а зависть, а светлейшего любят за его прошлые большие заслуги в военных победах.

— Любят? — с иронией повторил князь Алексей Григорьевич. — «Любили» — хотел ты, наверно, сказать, Андрей Иванович.

— Нет, любят, — повторил Остерман. — Любят за его близость к государю Петру Великому, с которым и победы для России вместе добывал.

— Да-а, — протяжно согласился князь Алексей, — это верно, в военном деле храбрее его, почитай, и не было никого.

— Вот-вот, — медленно проговорил Остерман, — и я о том же толкую. Он хоть и в опале сейчас по указу государя, — тут он вновь тонко улыбнулся и помолчал, словно давая понять собеседнику, кому принадлежит заслуга свержения светлейшего, — но ещё очень, очень силён, — повторил он несколько раз задумчиво.

Ничего не понимающий князь Алексей Григорьевич вопросительно смотрел на Андрея Ивановича.

— Нам сейчас что важно? — прервав молчание, обратился Остерман к Долгорукому.

— И что же?

— Нам сейчас важно, — медленно и очень веско проговорил Остерман, — сейчас важно одно: удалить светлейшего князя из столицы вон. А там посмотрим, посмотрим, — протянул Андрей Иванович и умолк.

Он очнулся от сна в полной темноте покачивающейся повозки и несколько секунд никак не мог сообразить, где он находится и что с ним происходит. Услышав за стенкой кареты звяканье оружия караульных солдат, вспомнил всё случившееся, с тихим стоном отходя ото сна. Привалившись к углу кареты, он вновь закрыл глаза и углубился в свои мысли и переживания. Но цепкая его память никак не хотела вернуться к недавним событиям, ко всему тому, что случилось совсем недавно.

Откуда-то из затуманенного сознания выплыл недавний разговор со свояченицей Варварой Михайловной, которая в пылу ссоры назвала его трусом из-за того, что не обратился он за помощью к своим войскам, которые были ему подвластны и в которых он сам был уверен. Тогда в споре с Варварой Михайловной он не стал ей ничего объяснять, просто промолчал, но сказанное ею в запальчивости слово «трус» острой иглой застряло в его мозгу. И сейчас, перебирая события своей непростой жизни, покачивая головой, он произнёс почти вслух: «Нет, дорогая моя Варвара Михайловна, трусом-то я никогда не бывал».

Ему припомнились давние славные его молодые годы, годы бесконечных войн, где он рядом с другом-царём не струсил ни разу. Ни тогда, когда выводил войска из почти окружённого шведами Гродно, ни в самом жарком бою под Полтавой. «Полтава, Полтава», — повторил он несколько раз и видел себя молодым, здоровым, сильным, искренне привязанным к великому государю, любящим его.

Да что они знают о нём? Под словом «они» Александр Данилович подразумевал всех этих важных господ: Долгоруких, Голицыных, готовых на любую подлость ради своей выгоды. А он? Нет, он был не таков! Совсем не таким увидел себя Александр Данилович. Он увидел себя не опальным ссыльным, обременённым даже сейчас огромными богатствами, дворцами, имениями, а молодым, ловким, деятельным. Нет, не за прислужничество отличал его великий государь Пётр Алексеевич. Отличал он его за храбрость, смётку, ум. Разве поручил бы он ему написание «Артикула краткого для обучения солдат военному ремеслу», в котором предписывалось всем чинам от генерала до рядового изучать его правила, чтобы «совершенно ведать и оные исполнять и от объявленных вин остерегаться»? Это он, Меншиков, имел прямое касательство к повышению боевой выучки войска, что и тогда вызывало зависть у его врагов. Врагов? Их всегда было много. Это, в частности, и главнокомандующий русскими войсками в далёкой теперь уже Северной войне Огильви, который неоднократно безуспешно пытался поссорить его с государем. Только всё это было напрасно.

Вспоминая давно минувшие времена, своих давних врагов и друзей, свои победы и поражения, он, пожалуй, лишь сейчас, в темноте тряской кареты, понял одну простую вещь: в его нынешнем скорбном положении большую роль сыграла обычная всегдашняя человеческая зависть. Зависть к нему самому, к его умению быть близким с сильными мира сего без унижения, зависть к его богатству. «Богатству, богатству, — несколько раз повторил он про себя это слово. — Верно, богатству». Огромному богатству — он, наверно, даже и сам не имел понятия обо всём, чем владел.

Ещё не зная обвинения, которое ему будет предъявлено, он знал твёрдо одно: всем его бедам причина — его богатство и зависть к нему.

Думая о прошлом, размышляя о теперешнем своём положении, он то впадал в забытье, то вновь просыпался, с недоумением вглядываясь в темноту кареты, прислушивался к глубоким вздохам сидящей рядом жены и вновь забывался.

Но и в забытьи его мучили всё те же вопросы: отчего и почему всё так случилось. В одно из тревожных пробуждений он вдруг ясно осознал закономерность зависти к его богатству: он сам давал к этому повод своим всегдашним стремлением к нему.

С того самого времени, как он был приближен ко двору государя, когда увидел богатство и роскошь всех этих высокомерных вельмож, презиравших его, — уже тогда он твёрдо знал, что станет богатым — не просто богатым, а очень богатым. Он понял простую истину: есть только два разряда людей — это бедные и богатые, и тот, кто беден, всегда будет и безнравственным и виноватым во всём. Но как же так вышло? — задавал он сам себе вопрос. Как случилось, что ему не помогло всё его богатство. В чём причина? И как он ни копался во всех перипетиях последних дней, ответ был лишь один — зависть! Зависть не только к его богатству, но и к его влиянию на молодого, несмышлёного ещё государя, которым можно было управлять, как кому захочется.

Глава 13

Они ехали уже два дня, делая небольшие остановки в придорожных, деревенских домах, для того чтобы дать отдых лошадям, сопровождающей команде и самим опальным ссыльным.

Дождливая осенняя погода в день выезда из Петербурга неожиданно сменилась запоздалым теплом. Под яркими лучами уже нежаркого солнца всё преобразилось. За окном кареты мелькали убранные поля ржи, кое-где ещё дожинали овёс, поля которого блестели на солнце. По жнивью бродили стада коров, путались у них под ногами овцы; загорелые дочерна пастухи, завидев длинную вереницу карет и повозок в сопровождении солдат, застывали на месте и долго неподвижно смотрели вслед невиданному обозу.

11 сентября в Ижоре, когда они только-только успели войти в избу, чтобы отдохнуть, в неё вошёл догнавший их курьер от государя, гвардии адъютант Дашков с устным предписанием Верховного тайного совета отобрать у людей Меншикова оружие. Несмотря на отсутствие письменного распоряжения, начальник охраны ссыльных капитан Степан Мартынович Пырский принял к сведению и выполнению пересказанный гонцом указ.

Войдя в горницу, где за столом расположилось всё семейство Меншикова, капитан Пырский официально обратился к Александру Даниловичу и передал ему устный указ.

— Что ж так торопились там, в Совете, что даже бумагу с указом не изволили написать, — усмехнулся Александр Данилович.

— Не могу знать, — коротко ответил Пырский, — велено исполнить устный приказ.

К исполнению указа по изъятию у людей Меншикова оружия команда Пырского приступила в Тосно. Некоторые из вооружённых людей Александра Даниловича не желали отдавать своё оружие, требуя распоряжения самого хозяина. Рассерженный Пырский вошёл в избу, где остановились ссыльные. Александр Данилович, похудевший, бледный, лежал на широкой лавке, покрытой ковром. Возле него, меняя ему холодные примочки, суетились Дарья Михайловна и её сестра.

Выслушав жалобу на своих людей, Меншиков открыл глаза, повернул голову в сторону двери, возле которой стоял капитан, и приподнялся на локте. При этом движении мокрая повязка свалилась с его лба, а возле рта появилась кровавая полоска.

— Куда ж ты, Александр Данилович, — попыталась удержать больного обеспокоенная Дарья Михайловна. — Опять кровь хлынет горлом, что тогда делать станем?

— Не печальтесь, — через силу улыбнулся Меншиков, — чай, вся-то не выйдет, что-нибудь да останется.

— Всё шутки шутишь, — упрекнула его жена, но поняв, что мужа не удержать, отошла от него.

Встав с лавки, Александр Данилович поднял свалившуюся у него со лба мокрую повязку, обтёр ею лицо, отчего она сразу же стала розовой, окрасившись кровью, струящейся изо рта. Накинув на плечи тёплый кафтан, в котором ехал всё время из-за озноба, он вышел на крыльцо.

Несколько его человек, стоя в воинственных позах среди окруживших их солдат, замолчали, увидев хозяина.

— Что, ребята, — сказал Меншиков, обращаясь к ним, — жаль с оружием расставаться?

В ответ послышался неясный ропот.

— Ничего, ничего, отдавайте, или вы воевать надумали? — улыбнулся он.

— Да мало ли что приключится дорогой-то, — сказал один из людей Меншикова, вооружённый фузеёй[17]. — Зачем на войну? — продолжал он. — Лихих людей и по дорогам много — тогда как быть?

— Тогда как? — повторил его вопрос Меншиков. — А вот от лихих людей нас доблестные солдаты капитана оборонять станут. Так ведь, капитан? — повернулся Александр Данилович лицом к Пырскому.

Тот смущённо опустил голову и ничего не ответил.

— Так что, ребята, не бойтесь, защитят нас, защитят! Им велено нас живыми до места доставить, посему в обиду лихим людям не дадут.

Вооружённые люди Меншикова нехотя стали класть оружие на телегу, стоявшую возле крыльца избы.

В Тосно обозу пришлось задержаться, так как после инцидента с разоружением своих людей Александру Даниловичу стало хуже, вновь сильно пошла горлом кровь, он пошатнулся и, наверно, упал бы, если бы его не поддержал капитан. Увидев совсем бледного Александра Даниловича, переполошились женщины, и, опасаясь за его жизнь, Варвара Михайловна твёрдо сказала капитану, что они никуда не тронутся с места, пока к больному не будет привезён доктор Шульц, пользовавший его ещё в Петербурге и знавший всё про его болезнь.

На следующий день больному стало лучше настолько, что, сойдя с лавки, где проспал ночь, он подошёл к столу, за которым всю ночь, не смыкая глаз, просидела возле больного мужа Дарья Михайловна. Он хотел успокоить женщин. Александр Данилович сказал, что ему теперь много лучше и он желал бы, посоветовавшись с Варварой Михайловной, отправить прошение государю о милости к опальным.

— Правда, — улыбнулся он, — ещё толком всех вин своих не знаю.

Варвара Михайловна горячо поддержала его и, достав из походного мешка, с которым не расставалась, письменные принадлежности, принялась писать.

Они обдумали и написали три прошения: одно Верховному тайному совету, второе вице-канцлеру Андрею Ивановичу Остерману и третье по настоянию Варвары Михайловны — придворному лекарю Блюментросту, где она просила его не оставлять Александра Даниловича без лекарской помощи из-за очень плохого здоровья князя.

В этом письме, прося о присылке знатного лекаря Шульца, Меншиков сообщил: «По-прежнему имею мокроту с кровью». Никакого ответа на слёзные прошения о милости к опальным не последовало, да и не могло последовать, поскольку прошения не были доставлены адресатам, а затерялись среди многих бумаг Верховного тайного совета, куда по велению государя направлялась вся переписка ссыльных.

Правда, доктор Шульц был прислан, но никаких ответов на свои прошения лично Александр Данилович не получил.

Молчание бывших «друзей» и облагодетельствованных им придворных не то чтобы ожесточило Меншикова, но пробудило в нём, казалось, давно забытые чувства. Его взбунтовавшаяся гордость не позволила больше никому писать о милости и снисхождении. Даже когда об этом заговаривала Дарья Михайловна или её сестра, он сердито обрывал их, приказывая раз и навсегда ничего ни у кого не просить.

Потрясённый всем случившимся, ещё не до конца им осознанным, Александр Данилович сильно расхворался. Кроме кровохарканья его одолевала слабость, лихорадка, которая доводила его порой до беспамятства. За Тосно в одной из деревень на постоялом дворе с ним случился такой сильный приступ, что родные боялись за его жизнь. Расстроенная Дарья Михайловна умоляла капитана Пырского сделать в той деревне остановку, подождать, пока Александру Даниловичу не станет полегче. Молча выслушав слёзные моления княгини, Пырский отрицательно помотал головой и строго сказал, что он человек подневольный и ему не велено было нигде делать остановки.

Растерявшаяся Дарья Михайловна хотела было сунуть в руку Пырского снятое с пальца кольцо, чтобы задобрить его, но вокруг было много посторонних глаз, зорко следивших за всеми её движениями, и кольцо упало возле её ног в пожухлую траву, мокрую от недавно прошедшего дождя.

С трудом нагнувшись, она подняла его и, не глядя на Пырского, вернулась в избу к больному.

Отказав Дарье Михайловне в её просьбе задержаться в деревне, Пырский, всё же боясь за жизнь князя, велел солдатам из парусины, покрывавшей возы, сделать качалку, которую и привесили к двум лошадям, уложив в неё Александра Даниловича.

Пятого октября, почти через месяц со дня выезда из Петербурга, обоз со ссыльными прибыл в Вышний Волочок. Несколько дней спокойного отдыха и хлопоты лекаря Шульца поставили Александра Даниловича на ноги. Он стал меньше раздражаться, шутил даже с Пырским, благодарил за качалку, которую тот для него придумал, часто и подолгу бродил возле дома, где они остановились, с удовольствием вдыхая уже стылый, по-настоящему осенний воздух.

Холода наступили рано и неожиданно. Замерзшая за ночь земля звенела. Густой иней, словно снег, покрывал сухую траву, ветки кустов, опавшие листья. Александру Даниловичу всё время было холодно даже в шубе, которую для него достали из поклажи. Видя посиневшее лицо и замерзшие руки мужа, Дарья Михайловна сказала, протягивая ему большую тёплую шаль:

— На вот, Александр Данилович, покройся, потеплее станет.

— Нет, княгиня, — улыбнулся Александр Данилович, — что ж ты меня за бабу почитаешь?

— Я ведь так, — оправдывалась Дарья Михайловна, — студёно ведь на воле.

— Ничего, ничего, Бог даст, не замёрзну, — ответил Меншиков, глубже натягивая на уши тёплую соболью шапку.

Через десять дней довольно однообразного и спокойного пути ссыльные прибыли в Клин, где их уже поджидал новый гонец из Петербурга.

Сердце у Александра Даниловича замерло, потом часто и радостно забилось. «Одумались, одумались, — было первой ликующей мыслью князя, — велят обратно ехать, обратно», — весело думал он. И Дарья Михайловна, и её сестра, и нареченная невеста государя застыли в ожидании радостных известий.

Степан Мартынович Пырский, начальник охраны опальных ссыльных, за долгие дни пути вместе с семьёй князя привык к ним и даже по-своему жалел их.

Не зная, за что прогневался на Александра Даниловича государь, Пырский тоже питал надежду, что совсем не опасный, а даже очень приятный в обхождении князь получит монаршую милость, о чём он иногда и говорил с опальным. Появление гонца как будто бы поддержало в нём эту надежду.

Строгий официальный вид курьера, потребовавшего Пырского для разговора в особую, отведённую ему комнатку, не внушил уверенности. А когда Степан Мартынович прочёл протянутую курьером бумагу, ожидания лучшей участи для ссыльных вовсе рухнули.

Пырскому пришлось дважды перечесть бумагу, прежде чем он окончательно понял её трагический смысл.

В указе, подписанном государем, приказывалось ему, капитану Пырскому, изъять у Меншикова, его сына и дочерей все жалованные им ордена, а также говорилось об отправке Варвары Михайловны Арсеньевой в Александровский монастырь.

У нареченной государевой невесты княжны Марии Александровны Меншиковой требовалось изъять обручальное кольцо, поднесённое ей государем Петром Алексеевичем, а взамен вернуть ей то, что она дарила ему при обручении.

Возвращая прочитанную бумагу, Пырский молчал, глядя прямо в лицо курьера. Тот, не торопясь, достал из-за пояса небольшой кованый кошелёк, вынул оттуда золотое кольцо и, отдавая его Пырскому, сказал:

— Это надо передать.

— Хорошо, — согласно кивнул Пырский, принимая кольцо. — Как изволите: сами указ зачтёте или мне поручите?

Помолчав немного, всё так же строго курьер произнёс:

— Кольцо сами, Степан Мартынович, передайте, а указ я зачту, но в вашем присутствии. — И, вновь помолчав, добавил: — Кольцо вернёте, как я указ зачту.

— Как прикажете, — согласился Пырский.

Уже по лицам вошедших в горницу Пырского и курьера из Петербурга Александр Данилович понял, что хорошего ждать не следует. Он выпрямился, сжал кулаки, лицо его словно окаменело. Он ждал, что скажут вошедшие.

Обведя взглядом собравшихся, с нетерпением ожидавших его слов, офицер откашлялся, неторопливо достал свёрнутую бумагу, которую успел убрать после того, как прочёл её Пырскому, медленно развернул и так же медленно начал читать.

Ни единым словом, ни единым взглядом опальное семейство не прервало чтение указа, лишь в том месте, где говорилось о кольце, Маша вздохнула и тут же попробовала снять с пальца кольцо, которое никак не снималось. Из-за холода руки её распухли, и оно сделалось мало.

Варвара Михайловна с укором посмотрела на племянницу, и Маша, сжав руку в кулак, затихла.

Даже Варвара Михайловна, услышав приговор своей судьбе — об отправке её в монастырь, — не проронила ни слова всё время, пока Пырский и курьер, читавший указ, были в горнице, но как только они вышли, она прислонилась к перегородке, отделявшей огромную печь от избы, и разрыдалась.

Она плакала громко, отчаянно, безудержно, так что даже никто из близких не рискнул подойти к ней.

Прибывшим курьером велено было к утру следующего дня сложить всё требуемое на столе в горнице, а Варваре Михайловне быть готовой к отправке в определённый для неё монастырь.

— Ну, поди, рада, что свадьбы не будет? — недобро глядя на княжну Марию, сказала Варвара Михайловна. — Видала я, как ты кольцо-то с пальца сдёргивала! Обрадовалась небось, что свадьбе не бывать, — вновь повторила она.

Княжна Мария молчала, слушая тётку, и лишь едва заметная улыбка промелькнула на её лице.

— Рада, вижу, что рада, — продолжала зло шептать Варвара Михайловна.

— Оставь её в покое, — заступился за дочь Александр Данилович, — так, видно, Богу надо.

— Как же, как же, Богу! Да из-за неё, из-за упрямицы, всё и случилось.

— Что случилось? — не поняв свояченицу, переспросил Меншиков.

— Да всё это, — всё более распаляясь, продолжала Варвара Михайловна. — Думаешь, государю неведомо было, что он ей не по душе? Как же, дожидайся! Да ему, голубчику, этот Ванька Долгорукий небось все уши прожужжал, что она от любви к графу Петру Сапеге помирает, да, наверно, не без корысти — у самого-то сестрица на выданье, так думает: «Уговорю государя, благо мал ещё да глуп, одну бросить, а на другой жениться».

— Что ты такое говоришь! — возмутился Александр Данилович.

— Вот то и говорю, что так оно и случилось. Знаю я этих Долгоруких, всех этих змей подколодных! В глаза-то тебе смотрят да все улыбаются, а как отвернёшься, так и ужалят.

— Полно, полно, Варвара, перестань! Не говори не дело, — строго одёрнул свояченицу Меншиков, видя, что дочь от обиды готова расплакаться. — Какие Долгорукие? О чём ты говоришь? Старый-то князь дурак дураком, а сыночек хорош только девок за подолы хватать.

— Александр Данилович, что ты говоришь такое? Ведь здесь дочери твои, — взмолилась Дарья Михайловна.

К ночи, когда страсти немного улеглись и все направились спать, Александр Данилович окликнул у порога Варвару Михайловну и попросил её остаться. Та быстро подошла к нему, вопросительно глядя в глаза.

— Погоди, Варвара Михайловна, погоди, — повторил он задумчиво. — Есть мысль одна, хочу её с тобой обсудить.

Узнав содержание указа, доставленного курьером, Александр Данилович утратил мужество. Видя слёзы жены и дочерей, неистовство свояченицы, он испугался. Испугался не за себя, а за всех тех беззащитных родных, судьба которых представлялась теперь в самом чёрном цвете. Отбросив гордость, он решил ещё раз попытаться просить защиты у тех, кто был теперь в силе, у тех, кого он знал, кому помогал, когда сам был при власти.

Варвара Михайловна молчала: ждала, что скажет князь.

— Скажи, Варвара, — обратился он к ней кротко и ласково, — есть ли у тебя человек надёжный?

— Надёжный? — переспросила Варвара Михайловна.

— Да, такой надёжный, которому довериться можно?

— Довериться? — всё ещё ничего не понимая, переспросила свояченица. — В чём довериться? Неужто ты решил бежать? — со страхом спросила она.

— Да какое там бежать! — Меншиков безнадёжно махнул рукой. — Бежать раньше можно было, когда моих людей с оружием было вдвое больше, чем у Пырского.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец Александр Данилович сказал, отводя взгляд в сторону:

— Нет, не бежать. Нужен надёжный человек, чтобы сейчас тайно отправить его в Москву да ещё кой-куда.

— В Москву? Это зачем же?

— Хочу послать гонца тайком с просьбой к генералу Михаилу Михайловичу Голицыну[18], Пусть похлопочет перед государем о милости, — он на секунду остановился, — да не мне, не для себя прошу милости, а для них, — он махнул рукой на дверь, за которой скрылись жена и дети.

Варвара Михайловна промолчала.

— Виноват один я, — продолжал Меншиков твёрдо, — так пусть меня одного и казнят. Их-то за что?

Варвара Михайловна, подойдя к нему совсем близко, крепко обняла его и, прижавшись всем телом, заговорила, жарко дыша в самое ухо:

— А я-то как же, дорогой ты мой Александр Данилыч, я-то как без тебя останусь?

Меншиков молча старался высвободиться из её крепких объятий.

— Друг ты мой дорогой, Сашенька, для меня весь свет белый не мил без тебя. Мне бы только рядом с тобой, всё равно куда, хоть в Сибирь, хоть на каторгу, лишь бы с тобой!

— Что ты, что ты, Варвара, — взволнованно прервал её Меншиков. — Ну будет, будет, успокойся.

— Ведь люблю я тебя, дорогой ты мой, — не обращая внимания на слова Александра Даниловича, продолжала Варвара.

— Знаю, всё знаю, — тихо проговорил он.

— Знаешь?! — удивлённо воскликнула Варвара Михайловна, отстраняясь от него.

— Конечно, знаю, не слепой же. Всё вижу и всё знаю.

После этих слов Александра Даниловича Варвара Михайловна отошла от него, провела рукой по лицу, будто стирая с него все те чувства, которые вдруг, помимо её воли, вырвались наружу. И словно не было между ними ничего, словно она не говорила ему только что те страстные слова, которые долгими одинокими ночами твердила сама себе.

Она спросила его по-деловому:

— Когда надо?

— Сейчас.

— Есть у меня один надёжный человек.

— Кто таков?

— Фёдор Фурсов.

— Фурсов? — удивлённо переспросил Меншиков. — Мой служитель, что по своей воле с нами отправился?

— Он самый.

— Хорошо ли знаешь его?

— Человек надёжный, — твёрдо ответила Варвара Михайловна.

Прячась от караула, Александр Данилович обдумал и написал прошения с просьбой о смягчении их участи не только Голицыну, но и губернатору Москвы Ивану Фёдоровичу Ромодановскому, а также давнему своему знакомому, сенатору Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину, которому Меншиков в своё время помог немало.

К утру все послания были написаны и запечатаны. Как только рассвело, Варвара Михайловна вышла из избы, где на ночлег остановилась вся семья опального вельможи, и направилась к небольшому строению, похожему на сарай, в котором ночевали люди Меншикова.

Фёдор только что проснулся и, потягиваясь, вышел на крыльцо. Увидев Варвару Михайловну, идущую к нему, он удивился и, спустившись с покосившегося низкого крыльца, пошёл ей навстречу.

— Ты-то мне, Феденька, и нужен, — обрадовалась Варвара Михайловна.

— Или случилось что с князем?

— Нет, с ним, слава Богу, всё хорошо. Я к тебе сама дело имею.

— Дело? — серьёзно спросил Фёдор.

— Притом тайное, — значительным шёпотом ответила Варвара Михайловна.

Фёдор молчал, глядя себе под ноги. Выждав несколько минут, Варвара Михайловна сказала:

—Уж такое важное дело, что лишь тебе, Феденька, и доверить берусь.

Тот по-прежнему молчал. Варвара Михайловна продолжала:

— Как сегодня поутру тронемся в путь, ты незаметно отстань да и скройся, когда лесочком вон тем проезжать будем. — Варвара Михайловна указала рукой на редкий берёзовый лесок, куда уходила дорога.

Фёдор всё ещё молчал, не зная, чего хочет от него Варвара Михайловна.

— В лесочек-то зачем? — наконец произнёс он, вопросительно взглянув на собеседницу.

— В лесочек-то? Да затем, чтобы скрыться, а потом и поехать.

— Куда ж ехать-то? — спросил Фёдор.

— В Москву поскачешь, — ответила Варвара Михайловна. — Да лошадь-то получше покорми перед дорогой: путь неблизкий, — добавила она строго.

— В Москву-то зачем?

— Письма тайные туда повезёшь.

— Письма? Кому же?

— Всё, всё тебе скажу. Ведь ты грамоту знаешь?

— Ну знаю.

— Нет, писать для тебя ничего не стану, так скажу, а ты запомни, кому какое письмо отдать. Исполнишь? — С последними словами Варвара Михайловна протянула Фёдору тяжёлый мешочек. — Это тебе на дорогу.

— Исполню, чего не исполнить. Давайте, что ли, послания.

Отойдя подальше от дома и завернув за угол, туда, где их не могли видеть, Варвара Михайловна передала ему три пакета, растолковав, кому что передать.

Внимательно выслушав её, Фёдор осторожно взял пакеты, сделал пометки на каждом из них и спрятал пакеты за пазуху.

— Ты уж постарайся, Феденька, сделай всё, как прошу, и я тебя не обижу как вернёшься — ещё денег дам.

— Постараюсь, — коротко пообещал Фёдор.

Но напрасно ждали Александр Данилович и Варвара Михайловна возвращения своего гонца. Добравшись благополучно до Москвы, Фёдор Фурсов не рискнул обратиться с посланиями опальных ссыльных к столь важным особам, решив про себя, что «то немалое дело».

Едва Варвара Михайловна вернулась в избу, где находилось всё семейство князя, там появились капитан Пырский и прибывший накануне курьер.

Увидев Варвару Михайловну уже на ногах, капитан попросил её позвать всех в переднюю горницу, захватив с собой все ордена, что когда-то были даны не только Александру Даниловичу, но и детям его.

Однако Варваре Михайловне не пришлось будить ни самого князя, ни Дарью Михайловну, ни детей: Марию, Александру и младшего сына Александра. Узнав ещё вечером причину, по которой их догнал курьер, Александр Данилович велел принести небольшой красного дерева сундучок, куда сложил все оставшиеся у него после изъятия в Петербурге награды. Сверху он положил обручальное кольцо, полученное княжной Марией от государя при обручении.

Кладя в сундучок кольцо дочери, понял: надежды на милость нет. Для него всё было кончено. В полутёмной заезжей избе вспыхивали и переливались огнями драгоценные камни, украшавшие награды.

Пырский осторожно вынимал из сундучка каждую вещь, передавал её курьеру, который в свою очередь внимательно оглядывал её со всех сторон, клал рядом с сундучком на расстеленную на столе бархатную подстилку, покрывавшую до того вещи в сундучке, ещё раз тщательно осматривал каждую вещь — нет ли где изъятых камней, — затем аккуратно записывал всё в толстый журнал.

Александр Данилович отрешённо смотрел на всё происходящее, словно видел всё в неясном смутном сне, словно происходило это совсем не с ним, а он только случайно попал сюда, в эту заброшенную полутёмную избу, где лишь блеск драгоценных камней напоминал ему о прошлом. Только однажды сердце его забилось сильнее: когда Степан Мартынович извлёк из сундучка последнюю лежавшую там вещицу. Это был нагрудный знак, полученный Меншиковым в давние времена, когда они с государем Петром Алексеевичем, оба молодые, весёлые, задорные, плотничали на Саардамских верфях. Он даже шагнул было вперёд, даже протянул было руку к этой простой, без украшений, но очень дорогой для него вещи, но, увидев недобрый блеск в глазах капитана и строгий взор курьера, остался стоять на своём месте.

— Что-то ваших орденов, Александр Данилович, недостаёт, — сказал вдруг курьер, сурово посмотрев на Меншикова.

— Это каких же? — с едва заметной усмешкой спросил тот.

— Ну как же! Вы были пожалованы орденом Андрея Первозванного, украшенным алмазами, а где ещё орден великого князя Александра Невского?

— A-а, этих, — всё с той же усмешкой проговорил Меншиков.

— Да, этих самых.

— Ну, об этом деле должны были вас в известность поставить.

— Так в чём же дело? — всё ещё не понимая, спросил курьер.

— Да их же ещё в Петербурге у меня изъяли, как только арест объявили. И заодно тогда же яхонт[19] редкий забрали.

— Яхонт? — переспросил курьер.

— Яхонт, — кивнул головой Меншиков.

— О том мне ничего не ведомо.

В этот день, 14 октября, обоз задержался в связи с важным делом изъятия орденов у опального Меншикова. Отправились в путь лишь утром следующего дня. Отделённая ото всех Варвара Михайловна была посажена в особую карету, которую тут же окружила стража, чтобы везти её в назначенный указом Александровский монастырь. Ни слезинки не пролила она, перекрестив всех родных, сказала:

— Помоги вам всем Бог.

Подойдя к Александру Даниловичу, посмотрела ему в глаза, хотела что-то сказать, но он, обняв её, произнёс:

— Спаси тебя Христос.

Стража торопила, прерывая горькое расставание. Варвара Михайловна, не оборачиваясь, подошла к карете, села, и та тут же тронулась в путь, навсегда увозя её и от сестры, и от Александра Даниловича.

Глава 14

Студёным серым ноябрьским днём необычный кортеж с опальными ссыльными прибыл в Ранненбург. Большой господский дом являл собой жалкое зрелище. Некогда белые колонны, поддерживающие балкон второго этажа, облупились и потемнели; ступени крыльца были выбиты, во многих окнах не было стёкол, и они зияли тёмными провалами, некоторые были наглухо заколочены досками.

Помещение, отведённое прибывшим, располагалось на первом этаже и было наспех приведено в порядок: полы вымыты, печи истоплены. Правда, почти совсем не было мебели, с трудом отыскались три поломанных стула да из простых досок сколоченный стол.

Оглядев приготовленное для них помещение, Александр Данилович улыбнувшись, сказал:

— Ну что ж, это не дом на Васильевском, но жить можно.

Дарья Михайловна заплакала; она вообще не переставала плакать с самого отъезда из Петербурга. Александр Данилович, подойдя к ней, обнял её за плечи, прижал к себе, говоря:

— Ничего, ничего, княгиня, всё ведь в наших руках, крыша над головой есть, дети, слава Богу, здоровы, остальное...

Он не договорил. Дарья Михайловна, ещё сильнее прижимаясь к мужу, шептала сквозь слёзы:

— И за что только, Александр Данилович, свалилось на нас это горе? Чем же мы так Господа прогневили?

— Ничего, ничего, княгиня, — повторил Меншиков. — Бог даст, устроимся и здесь.

Суматоха, поднятая слугами, разгружающими поклажу, отвлекла Дарью Михайловну от грустных мыслей. Отерев лицо платком, она вышла на крыльцо распорядиться выгрузкой привезённых вещей.

Их было так много: сундуков, сундучков, баулов, баульчиков, просто огромных узлов, — что скоро они заполнили собой всё свободное пространство.

— Маша! — окликнул Александр Данилович старшую дочь. — Сундучок, сундучок, куда ты шахматы уложила, найди да подай мне. К вечеру мы со Степаном Мартынычем в шахматы играть станем.

— Какие уж тут игры, — возразила Дарья Михайловна, услыхавшая просьбу мужа.

— Обыкновенно какие, шахматные, не с курами же спать по вечеру ложиться.

Маша пошла туда, где дворовые люди князя выгружали оставшиеся вещи. Оглядев всё внимательно: и то, что ещё было на возах, и то, что уже грудилось в доме, — она не нашла заветного сундучка, куда вместе с французским гобеленом положила памятную пятирожковую вазочку и мешочек с шахматными фигурками. Шахматную доску не взяли, поскольку она была столешницей небольшого столика и снять её не было никакой возможности.

Она ещё несколько раз пересмотрела все привезённые вещи, но заветного сундучка так и не сыскала.

— Что, нашла его? — раздался рядом с ней нетерпеливый голос отца.

Маша взглянула на него с испугом, и он понял, что сундучка среди доставленных вещей нет. Он сильно разгневался. — Маша никогда прежде не видала его таким. Он кричал на всех: на неё, на жену, на людей, сразу притихших и присмиревших.

— Ничего никому нельзя доверить! Всё самому надо делать! — выкрикивал он, раскрывая сундуки и выбрасывая из них поклажу.

Груды одежды, дорогих материй, белья, серебряной посуды оказались наваленными на полу. А князь всё швырял и швырял туда извлекаемые им из сундуков вещи. Он остановился внезапно, когда прямо перед собой увидел капитана Пырского. В его глазах князь заметил такой же жадный блеск, какой был тогда, когда царский курьер отбирал у них кавалерию[20]. Мгновенно придя в себя, князь кинул безмолвно стоявшей толпе слуг:

—Убрать всё!

Сам же, ни на кого не глядя, вышел из комнаты.

Ночь он провёл без сна, обдумывая своё теперешнее горькое положение. Милости от государя и от сильных мира сего он уже не ждал. Сам хорошо знал закон выживания при дворе: оступившемуся, впавшему в немилость никто никогда не протянет руки. Ни все награды, ни его прошлые заслуги, ни огромные богатства не смогли уберечь его от царского гнева. И снова простая мысль насторожила его. Богатство, именно его богатство явилось той причиной, по которой он сейчас терпит все невзгоды, свалившиеся на него.

И сейчас, лёжа без сна в доме, полном чужих запахов, он вновь и вновь припоминал тот день, когда следом за объявлением ему домашнего ареста к нему явились посланцы государя с требованием немедленно отдать им его кавалерии — ордена Андрея Первозванного и Александра Невского, щедро изукрашенные алмазами.

Хорошо, он согласен, ордена были пожалованы ему государем, но его собственный яхонт? Его драгоценный крупный камень, который он давным-давно сам купил у сибирского купца, заплатив огромные деньги? При воспоминании об этом камне Александр Данилович даже приподнялся на постели и, опершись рукой о её край, долго всматривался в непроглядную темень ноябрьской ночи за окном.

Уставшая рука подогнулась, он снова лёг, продолжая думать всё об одном и том же. Припомнив жадный блеск в глазах своего охранника, улыбнулся. Повернулся к стене и скоро забылся неспокойным, тревожным сном. Ему привиделось, что он вернулся в Петербург, на Васильевский остров, хотел найти свой дом, но на том месте, где когда-то он стоял, увидел груду ещё тлеющих углей.

Проснувшись, Александр Данилович долго думал о своём провидческом сне, где всё, что было ему дорого, заботливо собрано, превратилось в груду углей, в пепел, в ничто.

За окном уже показался поздний осенний рассвет, послышались голоса, шаги совсем рядом. Он лежал на спине, закинув руки за голову, всё ещё находясь под впечатлением ночного сна, как вдруг громкий, звонкий, заливистый петушиный крик вывел его из задумчивости. Первому петуху откликнулся другой, третий, и скоро петушиная разноголосица, прогнав тяжёлые думы князя, развеселила его.

— Хорошо, ещё не всё кончено, — проговорил Александр Данилович и, приняв какое-то решение, улыбнулся и встал с постели.

Напившись утром чаю, отдав кое-какие распоряжения по дому, он подошёл к Пырскому, который что-то писал в толстом, наполовину заполненном журнале. Увидев подошедшего князя, Степан Мартынович закрыл журнал, вопросительно глядя на Меншикова.

— Вот что, Степан Мартынович, — начал уверенно Александр Данилович, — надо бы мне в городе побывать, разузнать, нет ли где поблизости токарной мастерской.

Пырский долго молчал, испытующе глядя на Меншикова, потом медленно ответил:

— Никак этого сделать нельзя, Александр Данилович.

— Да почему же нельзя? — начиная сердиться, проговорил Меншиков, не привыкший ещё к возражениям.

— Никак нельзя, — упрямо повторил Пырский, опуская глаза и постукивая рукой по закрытому толстому журналу, — нет такого позволения.

— Да у вас вообще никакого позволения касательно меня нет, — всё более и более сердясь, произнёс Меншиков.

— Верно, нет, — согласился Пырский, вновь пристально глядя в глаза опального вельможи, — письменной инструкции, верно, нет, но на словах мне сказано было, чтобы вас от себя не отпускать.

— Так в чём же дело? — сменив тон и улыбнувшись, спросил Александр Данилович. — Самим от себя не велено отпускать, так давайте вместе с вами в город поедем, а?

— Вместе? — задумчиво повторил Пырский, всё так же глядя в лицо князя. — Что ж, вместе, пожалуй, можно отлучиться.

Токарную мастерскую они нашли быстро. Александр Данилович помнил, где какие заведения находятся, ещё с тех давних времён, когда он бывал здесь с государем Петром Алексеевичем, наблюдая за постройкой первых судов.

В большом помещении стояло до десятка токарных станков, за которыми трудились молодые и старые мужики. Меншиков и Пырский подошли к одному из них, остановившись, долго наблюдали за его ловкой работой, наконец Александр Данилович, тронув мастера за плечо, обратился к нему. Тот обернулся, увидев незнакомцев, остановил станок, положил деталь и обтёр запорошенные древесной пылью руки, с любопытством разглядывая подошедших.

— Вот что, любезный, — сказал Меншиков, — можешь ли ты изготовить мне вот такие штуки?

И он развернул перед работником вытащенный из кармана небольшой листок бумаги, на котором были нарисованы шахматные фигурки.

Работник — молодой, сурового вида мужик, широколицый, низкорослый, с крепкими и широкими ладонями странно длинных рук, — взглянув, казалось, мельком на рисунок в руках Меншикова, спросил коротко:

— Шахматы, что ли?

— Шахматы, — подтвердил удивлённый Меншиков, — или знаешь такие фигурки?

— А чего не знать? Чай, у нас ими тоже забавляются.

Только сейчас Меншиков и Пырский вдруг заметили, что в помещении, где совсем недавно стоял равномерный гул от работающих станков, стало совсем тихо, а вокруг них собрались все бывшие там работники, с интересом разглядывая небывалых посетителей.

— Ваше сиятельство, Александр Данилыч, — вдруг раздался за спиной Меншикова чей-то удивлённо-весёлый голос.

Меншиков быстро обернулся и прямо за своей спиной увидел довольно молодого мужика с небольшой красивой круглой бородкой и густыми тёмно-русыми волосами, тронутыми уже частой сединой. Его серые большие глаза приветливо оглядывали пришедших.

— Разве ты меня знаешь? — удивился Меншиков. — Откуда?

— Да как же, ваше сиятельство, — улыбнулся мужик, обнажая крепкие крупные зубы, — изволили здесь бывать с государем Петром Алексеевичем.

— Да, бывало такое, — всё ещё удивляясь, ответил несколько смущённый Меншиков.

— Ну вот видите, ваше сиятельство, а я уже тогда в подмастерьях вот у него, у Трофимыча, вертелся, — указал он на мужика, с которым ранее беседовал Меншиков.

— Да как ты узнал-то меня? — не скрывая явной радости, допытывался Александр Данилович.

— Да нешто такое забудешь? Сам государь тогда вот у него, у Трофимыча, на евойном станке изволил чарку славную из чурбачка выточить, и вы при нём тоже здесь тогда были, всё высматривали да расспрашивали, — говорил словоохотливый давний знакомец.

— Ну уж ты извини меня, — с улыбкой ответил ему Меншиков, — что тебя-то я не признал.

— Да где там! — весело махнул рукой мужик. — Вы, почитай, в своей жизни тысячи таких людей повидали, где ж вам всех-то упомнить!

— Повидал, повидал, — повторил Александр Данилович не то серьёзно, не то грустно.

— Наслышаны, наслышаны про ваше несчастье, да вы не огорчайтесь особенно, — без жалости, но дружелюбно сказал мужик и, меняя тему разговора, спросил: — К нам-то зачем пожаловали?

— Да вот хочу просить Трофимыча — так ведь тебя зовут? — обратился Александр Данилович к пожилому мужику, который разглядывал нарисованные фигурки.

Тот молча кивнул.

— Вот хочу его просить, — повторил Меншиков, — такие фигурки выточить.

— Можно ли поглядеть? — спросил словоохотливый мужик, протягивая руку к листу бумаги.

— Глянь, глянь, — сказал Трофимыч, отдавая ему рисунок и, обратившись к Меншикову, добавил: — Лучше его никто такие мелкие вещицы не сработает, он у нас на этот счёт первейший мастер.

— Сделаешь? — обрадованно спросил Меншиков. — Да звать-то тебя как?

— Звать-то? — улыбнулся тот. — Люди зовут Павлом, а сделать можно, отчего ж нельзя, можно.

— Вот и хорошо, вот и прекрасно, — несколько раз повторил Меншиков. — Сможешь быстро сработать?

— А когда вашей светлости надобно?

— А как сделаешь, так и приноси, играть научу.

— Да он у нас хоть кого обыграет, — улыбнулся Трофимыч.

— Играешь? — удивился Александр Данилович.

— Маленько есть, — улыбнулся Павел.

— Посмотрим, посмотрим, каков ты игрок, — развеселился Меншиков.

Заказав мужикам изготовить ещё целый ряд нужных в хозяйстве вещей, довольные Меншиков и Пырский вернулись домой.

Павел исполнил своё обещание и скоро появился в доме, где жили ссыльные, с новенькими, искусно сделанными шахматами, одна часть которых была покрыта тонким лаком, а другая оставалась светлой. Караульные долго не хотели допустить Павла к опальному князю, пока сам Пырский, увидев его, стоящего на крыльце без шапки, не велел караульным пропустить его.

Александр Данилович, занятый разбором каких-то вещей, тут же оставил своё дело и обрадованно подошёл к Павлу.

— Сделал? Уже? Так скоро? — радостно говорил Меншиков.

— Вот извольте взглянуть, — ответил Павел, доставая из-под мышки свёрток, аккуратно завёрнутый в кусок чистой синей тряпицы.

— Посмотрим, посмотрим, — потирая руки от предвкушения удовольствия, говорил Александр Данилович.

Не спеша Павел развернул тряпицу, из которой достал новенькую доску, сделанную наподобие ящичка.

— Изрядно, изрядно сработано, — с удовольствием повторял Александр Данилович, беря в руки блестящий, разрисованный чёрными и белыми клетками ящичек. — Ба, да тут и замочек! — заметил он удивлённо.

— А то как же, — степенно произнёс Павел. — Забудешь, ваше сиятельство, защёлкнуть, возьмёшь ящичек-то, а фигурки-то и разлетятся, иди ищи их потом, — улыбнулся он, беря из рук Меншикова шахматы и открывая замочек. — Вот и вся недолга, хорошо и всё на месте.

— Молодец, ну молодец! — восхищённо воскликнул Меншиков, разглядывая маленькие, изящно сделанные шахматные фигурки, как и доска, наполовину покрытые тёмным лаком. — Дарья Михайловна! — крикнул он, повернувшись в сторону притворенной двери. — Иди-ка скорее сюда, погляди, что старый мой знакомый принёс!

Услышав весёлый голос мужа, Дарья Михайловна поспешила к нему.

— Погляди, погляди, что сработал для меня этот молодец! Знатно? — радостно спрашивал он у жены.

— Да, хорошо, — согласилась Дарья Михайловна, — совсем не хуже тех, что позабыли дома.

— Не хуже! — воскликнул Меншиков. — Да лучше, в сто раз лучше! — И, обернувшись к жене, он то ли спросил, то ли повелел:

— Награди-ка его, Дарья Михайловна, за сей труд награда умельцу полагается!

— Нет же, ваше сиятельство, — смущённо улыбнулся Павел, — какая награда? Это я себе в радость сработал. — И, помолчав, добавил: — А вот ежели поднесёшь выпить чего — не откажусь.

Садясь играть с Пырским в шахматы, Александр Данилович преследовал определённую цель — ближе сойтись со своим конвоиром и, если можно будет, путём различных подношений облегчить жизнь в заточении себе и семье. Однако, играя с Пырским, Меншиков нашёл в нём довольно искусного игрока и сильного противника. Александр Данилович забывал о своих планах и первоначально всецело отдавался игре. Но случилось так, что Степан Мартынович сам завёл речь о своём небогатом житье, о том, что женат он совсем недавно и жена извела его непомерными желаниями всяческих обнов.

Трудно перечислить, сколько кусков нарядной материи: тафты, бархата, золотой и серебряной парчи — было передано Пырскому на обновки жене.

И тут Александру Даниловичу пришла в голову мысль, исполнив которую, он мог бы сделать Пырскому богатые подарки, благо у опальных ещё оставалось немало добра. Приближалось 6 ноября — день рождения Александра Даниловича. Заказав со своей вотчины различные съестные припасы, Александр Данилович, посоветовавшись с Дарьей Михайловной, решил отметить его широко, по-княжески, словно и не было над ним никакой опалы.

Боясь всяких непредвиденных обстоятельств, Пырский потребовал к незначительной, малочисленной охране прислать дополнительно людей. Ко дню рождения светлейшего князя охрана Ранненбурга составляла без малого двести человек против тех восьмидесяти, что выехали с ними из Петербурга. На дне рождения Александр Данилович решил одарить всех солдат. Тем солдатам, которые охраняли его с самого начала пути, он распорядился выдать по два с половиной рубля, а прибывшим позже из Москвы по два рубля. Солдаты посчитали это весьма справедливым, так как не терпели нужду два месяца, что длилась их дорога от Петербурга. Капралам было выдано по пять рублей, сержантам по десяти, прапорщик получил двадцать, а капитан-поручик пятьдесят.

С самого утра и в доме, и во дворе толкался народ. Накануне, когда только появились слухи о предстоящем награждении, мало кто из солдат в это верил. Но вот слухи подтвердились, и утром князь, нарядно одетый, подтянутый, весёлый, вместе со своей женой приветливо встречали входивших, одаривая каждого, благодарили за ласковое к ним отношение, а старшая дочь Мария подносила гостю на небольшом серебряном подносе вместительную стопку водки или вина, как кто пожелает.

Вечером, пригласив Пырского к праздничному столу, Александр Данилович преподнёс ему дорогой перстень с крупным алмазом, который Степан Мартынович тут же надел на палец, любуясь игрой камня.

Когда уже было много выпито и много сказано, Александр Данилович, обращаясь к Пырскому, неожиданно произнёс:

— Скудный у ваших солдат рацион, Степан Мартынович. Вчера зашёл к ним, когда они обедали, так щи пустые ели солдатики.

— Что ж я-то могу сделать? Такой рацион им отпущен, а взять боле негде. Моего жалованья и на меня самого еле хватает, не то что солдатам из него выделять.

— А мы вот что сделаем, милейший Степан Мартынович, — сказал Меншиков, весело блестя глазами и хлопая рядом сидящего Пырского по плечу. — Я велю из своих денег каждому солдату выдавать по одной копейке на мясо либо на рыбу к обеду.

— Это что же получается, почти по два рубля в день на солдатский котёл? — удивился Пырский.

— Быстро считаешь, Степан Мартынович, — засмеялся Меншиков, — выходит, так.

Однако щедрые дары Александра Даниловича вызвали не только радость среди облагодетельствованных им, но и жестокие распри из-за размеров полученных наград.

Пырский, опасаясь доноса на себя за наибольшее количество полученного от опального ссыльного, решил упредить события и через несколько дней после торжественно отмеченного дня рождения светлейшего сам отправил в Верховный тайный совет донесение, в котором рассказал не только о щедром даре охране, но и о тех подарках, которые получил он в Ранненбурге и ещё ранее.

Ничего не знающий о том Александр Данилович продолжал хлопотать об устройстве дома, полагая, что теперь он сделался его последним пристанищем, где ему суждено будет коротать время до конца своих дней, надеясь на покладистость Пырского, который по-прежнему охотно принимал от него подарки.

Глава 15

Уже несколько часов заседал Верховный тайный совет, а конца заседанию ещё было не видно.

Молодой государь против обыкновения в этот раз присутствовал на нём. Он выказывал явное нетерпение, ёрзая на своём месте, вертясь и постоянно взглядывая на окно, за которым была видна замерзшая Нева, припорошённая рано выпавшим снегом.

Совет собрался в неурочное время по очень важному делу. От начальника охраны опальных ссыльных в Ранненбурге капитана Пырского на имя Верховного тайного совета поступил донос на Меншикова.

Тягучим тихим голосом Остерман долго читал донесение капитана, в подробностях описавшего расточительное поведение опального князя, не забыв поведать и о своей вине — получения от него денег и подарков.

Жарким спорам о судьбе ссыльных, казалось, не будет конца. Наконец молодой государь, сердито хмурясь, встал, томясь от нетерпения как можно скорее покончить с этим нудным делом и вырваться на волю, прочь от этих скучных стариков, туда, где на свежем морозном воздухе ожидали его уже осёдланный конь и милые его сердцу спутники: дорогой Иванушка, сестра Наталья и красавица тётка — цесаревна Елизавета, готовые в любую минуту сорваться с места и мчаться навстречу ветру. Он произнёс, ударяя ладонью по столу:

— Начальника охраны сменить, всё, что есть у батюшки, — он тут же поправился, — у князя Меншикова добра, забрать, чтоб неповадно было свою волю вершить!

Сказав это, молодой государь быстро вышел.

Оставшиеся члены Совета ещё долго обсуждали слова государя, которые многим из них пришлись по душе.

В конце концов были избраны новые люди взамен прежней охраны и особый человек для описи оставшегося имущества светлейшего князя.

Стоя на коленях, Дарья Михайловна молилась в своей комнате. Стояла так она очень давно. Уже все молитвы, которые знала, проговорила, теперь истово крестилась и, горячо шепча, рассказывала своей заступнице Божьей Матери о тех напастях, которые навалились вдруг на их семейство. Она не просила Заступницу о возврате бывшего почёта, не просила для супруга ни славы, ни богатства. Молила Всеблагую о том, чтобы даровала она здоровье и силы дорогому супругу, который, храбрясь на людях, тяжело переживал, она это видела, постигшее их несчастье. Молилась за детей, за милость к ним. Она шептала и шептала заветные слова, высказать которые не могла никому, чтобы не усилить и без того тяжкое горе, и слёзы сами собой текли из её опухших, некогда таких прекрасных глаз.

Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вбежала её любимая комнатная девушка Екатерина Зюзина — Катюша. Злые языки уверяли, что она была незаконнорождённой дочерью самого светлейшего, поскольку появилась у него в доме маленьким ребёнком, однако Дарья Михайловна не обращала внимания на эти слухи, просто любила её как дочь за послушание, услужливость и привязанность к хозяевам.

— Что стряслось, Катенька? — спросила Дарья Михайловна, тяжело поднимаясь с колен.

— Матушка Дарья Михайловна, беда, — задыхаясь, словно от быстрого бега, проговорила Катерина.

— Да что стряслось-то ещё? Ты будто пять вёрст бежала, запыхалась.

— И то правда, матушка Дарья Михайловна, — несколько успокоившись, ответила девушка, — как узнала про всё это, так к вам бегом.

— Да про что ты узнала, милая?

— Нешто не знаете?

— Ничего не ведаю, я с самого утра не бывала нигде.

— Вот то-то, а там невесть что творится.

— Да где там-то? — теряя терпение, спросила Дарья Михайловна.

— Да там, на дворе. Там из Петербурга гонцы приехали.

— Из Петербурга? Гонцы? — встревожилась Дарья Михайловна. — Может, наше прошение до государя дошло и он решил нам милость оказать, обратно воротить?

— Какое там! — обречённо ответила Катерина, махнув рукой. — Тут не то что милость — гляди, как бы хуже не стало.

— Да что хуже-то может быть?

— Всё, всё может быть, — кивнула головой девушка.

— Или знаешь что? — всполошилась Дарья Михайловна. — Говори, не томи.

— Вместе с теми гонцами прибыли ещё и солдаты! Одного-то я хорошо знаю. Его Федюшкой звать, я его ещё раньше там, дома, знала, — произнесла Катерина, покраснев. — Увидал меня, обрадовался, словно родню встретил, говорит: «Я думал, ты уехала от князя опального, в Петербург вернулась. От него, слышно, многие уже отъехали». А я ему и отвечаю: «Мало ли что другие, а я вот не уехала». Так он мне, знаете, что сказал?

— Нет, откуда же мне знать!

— Говорит, что ежели бы Николка позвал, так поехала бы, знал, что нравится он мне.

— Это какой же Николка? — заинтересовалась Дарья Михайловна.

— Да Николка-певчий.

— Ах, певчий, — медленно проговорила Дарья Михайловна, внимательно вглядываясь в девушку. — Так чего же ты с ним не уехала, раз звал?

— Матушка Дарья Михайловна, да куда я от вас уеду? Вы мне всё одно, что мать родная, — заплакала Катерина, — только ежели сами меня прогоните, а я от вас никуда не уйду.

— Да будет, будет, милая, успокойся, — ласково сказала Дарья Михайловна, обнимая её за плечи. — Гнать никого не буду, но и держать силком никого не стану, — твёрдо сказала она.

Из сбивчивого рассказа Катерины Дарья Михайловна поняла, что ещё накануне поздно вечером к ним прибыли люди из Петербурга и, как узнала Катерина от своего знакомого солдатика, прибыли, чтобы убрать Пырского, а на его место поставить другого, поскольку дознались там, в Петербурге, что он много, дескать, воли Александру Даниловичу даёт.

— Знаешь ли, кто приехал сюда?

— Видать не видала, а имя узнала.

— Как зовут-то?

— Петром Наумовичем Мельгуновым прозывается.

— Мельгунов, Мельгунов, — несколько раз повторила Дарья Михайловна, очевидно, стараясь припомнить, кто это. — Нет, не знаю, — произнесла она растерянно.

— Да где вам, матушка Дарья Михайловна, упомнить-то всех! Ведь полон дом с утра до ночи, — сочувственно добавила Катерина.

— А другой-то кто?

— Другой важный такой, не то что капитан тот, сразу видать! Ни с кем не говорит, смотрит так строго.

— Да кто же он? Звать-то как?

— Иван Никифорович Плещеев, — чуть ли не по слогам произнесла Катерина имя второго прибывшего к ним чиновника.

— Плещеев! — обрадованно воскликнула Дарья Михайловна. — Да он у нас в доме только что не ночевал, каждый день с утра уже у дверей его светлости дожидался.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказала Катерина, — станет ли он нынче так перед Александром Даниловичем лебезить, как прежде.

— Это почему же?

— Да потому, что приехал он... — Катерина умолкла, опасливо оглядываясь на дверь.

— Да зачем же приехал он?

— А затем... — Катерина подошла совсем близко к Дарье Михайловне и зашептала ей в самое ухо.

— Неужто правда?

— Вот истинный крест. — Катерина перекрестилась. — Солдатик-то этот, знакомец мой, секретно сказывал мне, что велено от Александра Даниловича все ценные вещи забрать.

— Да как же так — забрать? — вскрикнула Дарья Михайловна. — Нешто это можно?

— Всё, матушка Дарья Михайловна, нынче стало можно, — тихо, но уверенно ответила Катерина. — Может, государю либо сестрице его какие-то вещи у вас приглянулись, вот они и взялись за Александра Данилыча.

— Тише, тише, — остановила её Дарья Михайловна, — что ж теперь делать? Что делать? — засуетилась она, перебирая что-то.

За дверью послышались чьи-то шаги и голоса. Дарья Михайловна и Катерина замерли, боясь пошевелиться.

— Вот что, Катенька. Ты сейчас беги, а к вечеру приди ко мне. Мы с Александром Даниловичем поговорим, может, это ещё всё и не так.

Но всё оказалось совершенно так, как Дарье Михайловне утром рассказала Катерина.

Назначенные Верховным тайным советом чиновники — гвардии капитан Пётр Наумович Мельгунов и действительный статский советник Иван Никифорович Плещеев — прибыли в Ранненбург морозной январской ночью, когда в доме все уже спали.

Плещеев не велел слугам будить спящих, оставив с ними встречу и своё представление на утро.

Поутру, рано проснувшись, Александр Данилович был удивлён необычной суетой и шумом. Накинув халат и сунув ноги в тёплые валяные короткие сапожки, он вышел в прихожую, где обычно у дверей сидел караульный, и застал там необычайное оживление. Несмотря на ранний час, здесь, в прихожей, он увидел Пырского, ещё нескольких солдат, какого-то нового, не известного ему гвардейского капитана и, к удивлению своему, Ивана Никифоровича Плещеева, который в старое время в Петербурге ежедневно ожидал его выхода в доме на Васильевском острове.

— Иван Никифорович! — воскликнул Меншиков, делая шаг к нему и протягивая руку.

К его большому изумлению, Плещеев посмотрел на него как на незнакомого и, не замечая протянутой руки, строго сказал:

— Извольте одеться и быть скоро в гостиной. Имею для вас новые инструкции от Верховного совета, подписанные государем.

Ничем не выдал князь своей обиды и разочарования от подобной встречи с человеком, который ещё совсем недавно почитал для себя счастьем поймать один милостивый взгляд светлейшего князя и для которого Александр Данилович сделал очень много, определив его в доимочную канцелярию президентом.

Тщательно одевшись и выбрив лицо, Меншиков менее чем через час вошёл в гостиную, уже обставленную новой, весьма приличной мебелью, где его уже ожидали Плещеев и тот незнакомый гвардейский капитан, увиденный им ранее в прихожей. Кроме них, скромно опустив голову, сидел Пырский.

— Так вот, — официальным тоном начал Плещеев, обращаясь к Меншикову, — отныне, Александр Данилович, никакие отношения, кроме служебных, меж нами недопустимы. — В установившейся полной тишине он продолжал: — Имею официальные бумаги, — он положил руку на объёмистую папку, лежавшую на столе, — на ряд розысков по вашему делу, поскольку многие жалобы к вам требуют разъяснений и ответа.

Меншиков молчал. Он ждал приглашения сесть, но Плещеев не удосужился предложить ему стул, и он стоял, ожидая продолжения сказанного.

— Во-первых, Александр Данилович, — всё так же строго произнёс Плещеев, — представляю вам вашего нового начальника охраны господина Петра Наумовича Мельгунова, гвардии капитана. — Помолчав, добавил: — Господин Пырский уедет вместе со мной, когда окончим дело.

Никак не реагируя на сказанное, не задав вопроса, чем вызваны столь большие перемены, Меншиков едва взглянул на нового начальника охраны, который, вскочив со своего места, поклонился ему.

— Мне же поручено вести денежные расследования, поскольку многие желают получить от вас удовлетворение своим жалобам.

Окончив официальное представление, Плещеев отпустил Пырского и Мельгунова, сказав:

—Свободны, господа.

Как только дверь за вышедшими затворилась, Иван Никифорович подошёл к Меншикову и протянул обе руки, намереваясь обнять его, но Меншиков отступил на шаг. Плещеев смущённо опустил руки и проговорил:

— Понимаю, всё понимаю, дорогой Александр Данилович, но нельзя иначе при них, — он кивнул головой на дверь, за которой скрылись старый и новый начальники охраны, — нельзя при подчинённых. Вы уж не обессудьте, ежели я при них буду строг, но вдвоём мы с вами будем говорить, как и прежде, по-дружески.

Плещеев, видимо, совсем забыл о том, что раньше он был рад не только разговору со светлейшим князем, но и одному его ласковому взгляду.

— Всё, всё вам скажу, — повторил он совсем другим тоном, как бы желая установить дружеские отношения с опальным вельможей.

Меншиков молчал.

— Да вы садитесь, садитесь, Александр Данилович, — засуетился Плещеев, пододвигая стул Меншикову. — Разговор у нас будет долгим, но вы не сомневайтесь во мне, буду всеми силами, от меня зависящими, стараться облегчить вашу участь.

— Премного благодарен, — с едва заметной усмешкой произнёс Александр Данилович, усаживаясь на стул и выпрямляясь.

Тайный разговор Плещеева с Меншиковым насторожил Пырского. Походив несколько минут возле двери, за которой уединились собеседники, он понял, что так, у дверей, ему подслушать не удастся. И тут он вспомнил, что гостиная, где беседовали Плещеев и Меншиков, одной стеной примыкает к караульному помещению, где обычно находились солдаты в ожидании своей очереди караула. Войдя туда, он застал в комнате нескольких солдат, игравших в кости. Выпроводив всех и оставшись один, Пырский плотно закрыл дверь и внимательно осмотрел небольшое, неприбранное ещё с ночи помещение. К его радости, стена, отделяющая эту комнату от гостиной, была тонкой. Приложив к ней ухо, Пырский услышал довольно громкий голос Плещеева и глуховатый Меншикова, но отдельные слова разобрать было невозможно.

Прикидывая что-то, Пырский измерил эту стену и в ширину и в длину, что-то шепча про себя, развеселился и вышел из комнаты.

— Всё, что касается Петра Наумовича Мельгунова, он сам вам доложит, — начал тихо Плещеев, не глядя на Александра Даниловича. — У меня к вам, дорогой мой князь, есть особое поручение от Верховного совета.

— Какое же особое поручение? — почти равнодушно поинтересовался Меншиков.

— Довольно сложное, а для меня так даже, поверьте, Александр Данилович, и весьма неприятное.

Мельком взглянув на молчавшего Меншикова, Плещеев продолжал, потирая широкие красные, словно замерзшие ладони.

— Но я человек подневольный, что приказано — должен исполнять.

— И что же приказано? — всё с тем же, казалось, равнодушием спросил Меншиков.

— А я, дорогой Александр Данилович, вместо своих слов инструкцию, мне данную, зачту.

Порывшись в пухлой папке, лежавшей рядом с ним на столе, он вытащил длинный лист бумаги и принялся читать. Голос его из дружелюбного и ласкового вновь сделался строгим и официальным.

Инструкция, вручённая Плещееву Верховным тайным советом, скреплённая подписью самого государя, содержала множество финансовых претензий к опальному вельможе, как от частных лиц, так и от государства. Долгов было так много, что Совет посчитал необходимым описать все «пожитки» опальной семьи. Это и было подтверждено в полномочиях Плещеева, назначенного Советом специальным следователем по этому делу.

Арестовав Меншикова и обыскав его дом в Петербурге, сыщики были весьма разочарованы, не найдя там никаких денег, о несметном количестве которых в сундуках князя ходили легенды, а посему было решено провести дополнительное расследование уже в изгнании.

По инструкции Плещееву поручалось допросить Меншикова о деньгах, «чтобы он сказал подлинно, без утайки, где и у кого в сохранении положены. Також нет ли где в чужестранных государствах в банках и в торгах».

Выслушав длинную инструкцию, Александр Данилович спросил:

— Кого ж это мои деньги более всех беспокоят?

Спросил спокойно, с едва заметной насмешкой.

— А вы не шутите, дорогой князь, — всё ещё строго ответил Плещеев. — Об этом я знать не могу, поскольку в Верховный тайный совет не вхож, а исполняю свой долг, как должностное лицо. — И, тут же смягчив тон, он продолжал:— Да вы, дорогой Александр Данилович, не сердитесь, я ведь не только по службе с вами беседую, а от всего сердца облегчения вашей участи желаю.

Все розыски денег у опальных ссыльных ни к чему не привели. Была обнаружена совсем незначительная сумма, которая никак не могла удовлетворить следователя.

Несмотря на частые тайные задушевные разговоры, которые вёл Плещеев с Меншиковым в гостиной с глазу на глаз, выяснить наличие где-либо денег ему никак не удавалось. Тайная инструкция поручала Плещееву, кроме поиска денег светлейшего, найти в его бумагах либо выведать в разговоре существование у князя связей с иноземными державами в пользу последних.

Глава 16

Руководя Верховным тайным советом, Андрей Иванович Остерман прекрасно понимал, что влияние низвергнутого Меншикова было настолько велико, что даже лишение князя всего состояния не делало его менее опасным. А главное — ссылка его в Ранненбург, хотя и в старую, но близко расположенную к Москве крепость, была опасна и очень беспокоила хитрого дипломата. Надо было найти на светлейшего такие материалы, которые дали бы возможность обвинить его в чём-то важном, например в государственной измене, в предательстве интересов России в пользу Швеции, Дании, Польши — всё равно в чью.

Эти материалы позволили бы Остерману, как главному действующему лицу всей интриги, подготовить манифест за подписью государя, а это уже была бы смертная казнь или вечная ссылка в такие места, откуда не возвращаются.

Улучив момент, когда в гостиной никого не было, Пырский, войдя туда, внимательно осмотрел стены, что-то прикидывая. К его большой радости, на стене, отделяющей эту комнату от караульного помещения, висела большая старинная картина, изображающая охоту. На картине был нарисован убитый зверь: Пырский затруднился бы назвать этого зверя. Пасть его была широко раскрыта в предсмертной конвульсии. Что-то измерив на стене, где висела картина, довольный Пырский вновь вернулся в караульное помещение, где его стараниями в тот момент тоже никого не было. Измерив и здесь что-то на стене, он достал заранее приготовленное сверло и начал сверлить дыру как раз там, где висела картина в гостиной.

Работая, он время от времени останавливался, прислушиваясь к звукам в коридоре, но там всё было тихо. Быстро окончив несложное дело, Пырский вновь вернулся в гостиную посмотреть на результат своей работы. Просверлённые им отверстия оказались прямо в пасти поверженного животного, что делало их совершенно незаметными.

Услышав шаги, Пырский поспешил выйти из комнаты, столкнувшись в дверях с Иваном Никифоровичем Плещеевым, подозрительно на него посмотревшим.

Теперь каждый раз, когда Александр Данилович и следователь оставались вдвоём в гостиной и усаживались на широкий диван, стоявший под самой картиной, Пырский спешил в караульное помещение, выпроводив из него всех, закрывал двери, вставал на заранее принесённую подставку и приникал ухом к отверстию в стене. Но даже подслушивая так, ему не удалось узнать ничего нового или тайного, что дало бы ему возможность донести или о секретах светлейшего, или, на что больше всего надеялся Пырский, на скрытый сговор следователя с опальным вельможей, который, пользуясь своим богатством, мог подкупить кого угодно.

А богатство действительно было ещё велико. В этом Пырский убедился в тот день, когда, следуя полученной инструкции, Плещеев приступил к описи и конфискации имущества светлейшего и его семьи. Вот когда у Пырского захватило дух при виде огромного количества драгоценных камней, украшавших пряжки, застёжки, булавки, эфесы шпаг, не говоря уже о женских украшениях: серьгах, брошах, кольцах, сплошь покрытых алмазами, рубинами, изумрудами. Глядя на эти несметные богатства, Пырский корил себя в душе и за свою торопливость с доносом, и за то, что мало перепало ему из этих сокровищ.

Он жадно смотрел на каждый извлекаемый из футляров, коробочек, сундучков предмет, как вдруг заметил пристальный всепонимающий взгляд Александра Даниловича и смутился.

Сам же Меншиков, бывший светлейший князь, бывший вельможа, смотрел на свои богатства, казалось, равнодушно. В его душе произошла странная перемена, и случилось это после памятного для него разговора с Плещеевым, когда тот доверительно сообщил ему, что на него, Меншикова, ищут материалы как на изменника, на предателя интересов России.

Это откровение Плещеева перевернуло что-то в душе Александра Даниловича. Да, его можно было обвинить в чём угодно, и он это понимал. Да, он не был бескорыстным: получая от государя Петра Алексеевича много, желал большего. Хотел денег, поместий, власти — того, что удерживало его, безродного, среди всех этих надменных вельмож, гордящихся только тем, что Бог сподобил их родиться в раззолоченных палатах, а он появился на свет в захудалом доме царского слуги.

Но обвинить его в предательстве! Это было уже слишком! Это обвинение обожгло его обидой и было больнее всего.

С этого момента он стал воспринимать действительность и всё, что с ним происходило, как-то отрешённо, словно он присутствовал при каком-то странном затянувшемся действе, где он, будучи посторонним зрителем, не мог ни уйти сам, ни прервать это действо.

Он заметил жадный блеск в глазах Пырского при виде всех драгоценностей, вываленных на стол перед Плещеевым для подробной их описи, позлорадствовал в душе, что ничего из этого богатства никогда не достанется Пырскому. Плещеев велел Пырскому вернуть даже тот перстень, что подарил ему Меншиков в свой день рождения. Тот с неохотой сделал это.

Александр Данилович смотрел на всю эту сверкающую груду совершенно спокойно и был рад тому, что ни жена его, Дарья Михайловна, ни старшая дочь Мария, бывшая нареченная невеста молодого государя, не проронили ни единого слова. Дарья Михайловна не пролила ни одной слезинки, хотя Александр Данилович знал, что, оставаясь одна, она горько плакала. Он боялся этого больше всего.

К своему удивлению, среди драгоценностей дочери, принесённых ею Плещееву для описи, он не увидел дорогого кольца, подаренного ей когда-то первым её женихом, графом Петром Сапегой. Тут мысли князя приняли совсем другой оборот, и он с жалостью посмотрел на свою покорную, тихую, теперь такую бледную и худенькую дочь. И, может быть, впервые что-то вроде угрызений совести из-за погубленной судьбы дочери шевельнулось в его душе.

Думая о ходе событий, Александр Данилович понимал, что дело зашло далеко и о царской милости сейчас не могло быть и речи.

Окольными путями до него доходили слухи о том, что молодой государь, ведомый Иваном Долгоруким, пустился в разгул с неистовством неискушённой молодости и все государственные дела вершит теперь Верховный тайный совет, где всем заправляет Андрей Иванович Остерман — его бывший ставленник, его надёжная опора при молодом царе. Исходя из этого, ждать ему милости не приходилось ни от кого, тем более от Остермана, так долго ждавшего момента, когда поверженный Меншиков освободит ему место у ступеней царского трона.

Единственное, чего боялся Александр Данилович, так это ухудшения своего нынешнего состояния. Боялся не за себя, а за них — за жену и детей, безвинно страдающих по его вине, хотя она так и не была названа ни царём, ни Верховным тайным советом.

Опись вещей в семье светлейшего князя шла долго. В первый же день, когда среди принесённых Дарьей Михайловной её личных вещей Александр Данилович заметил отсутствие трёх очень дорогих складней, он решил выяснить, где же они, для чего вечером и направился в комнату жены.

Кроме Дарьи Михайловны, он застал в её комнате Катерину, комнатную девушку Дарьи Михайловны, очень ею любимую.

Обе они суетились возле широкой простой кровати Дарьи Михайловны, что-то заворачивая в тёмную шерстяную шаль. Увидев вошедшего Александра Даниловича, обе испугались, стараясь закрыть собой довольно большой свёрток.

— Что это вы делаете? — не строго, но и без привычной ласки в голосе при разговоре с женой спросил Александр Данилович.

— Да это мы, мы... — несколько раз повторила растерявшаяся Дарья Михайловна.

Не слушая её, Александр Данилович подошёл к постели и резким движением руки откинул шаль, закрывавшую какой-то предмет.

Перед ним лежали те самые дорогие складни, отсутствие которых так удивило его при описи.

— Что это вы задумали?

— Мы... Да мы ничего, — вновь невнятно проговорила Дарья Михайловна и замолчала.

— Дозвольте сказать, — прервала молчание Катерина. — Это я присоветовала Дарье Михайловне спрятать складни. Знаю ведь, как она их любит.

— Да, да, — кивнула головой Дарья Михайловна, и слёзы потекли по её исплаканному лицу.

— Спрятать? — удивлённо произнёс Александр Данилович. — А не боишься? Слыхала, как этот следователь стращал всех и каторгой и смертью, ежели кто скроет сам или не донесёт?

— Пускай стращает, — упрямо тряхнула головой Катерина. — На чужое-то добро все горазды руки распустить.

— Ты не очень-то кричи, — улыбнулся Александр Данилович. — Не спрашиваю, где прятать станешь, прячь, где хочешь, только, смотри, осторожно. Я этого человека хорошо знаю, он шутить не станет. Может, казнить не велит, но от кнута не избавит.

— Ну и пускай, — вновь упрямо повторила Катерина, бережно заворачивая осыпанные драгоценными камнями складни.

Оставшись вдвоём, Александр Данилович подошёл к жене и крепко обнял её. Она, всё ещё плача, прижалась к нему, повторяя без конца:

— Что же будет! Ах, что же с нами будет!

— Не плачь, не плачь, княгинюшка, — ласково сказал Александр Данилович, — слышал я, что весь двор теперь в Москву собрался.

Дарья Михайловна, перестав плакать, посмотрела на мужа.

— Государь указ о своей коронации подписал.

Оба помолчали. Александр Данилович продолжал:

— Кто знает, может, он в честь своей коронации объявит амнистию опальным...

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — прервала его Дарья Михайловна, — только не верится мне что-то. Сам-то он, может быть, и сподобился бы на такое дело, — она покачала головой, — но не он ныне там всем управляет.

— Ты права, — медленно произнёс Александр Данилович, — там теперь один Остерман всем ведает, а он, полагаю, минуты этой долго, очень долго дожидался...

— Слышно, не только двор, но и весь чиновный люд в Москву подаётся, — вновь прервала Дарья Михайловна мужа, — столица опять в Москве будет.

Она посмотрела в его лицо тревожным взглядом, в котором было столько боли, что Александр Данилович не выдержал и отвернулся.

— Кто знает, что может случиться. Знаешь ведь, как говорят? — Он, улыбнувшись, посмотрел на жену.

— Как говорят? — почти безразлично спросила она и слабо улыбнулась ему в ответ.

— А так и говорят, что человек предполагает, а Бог располагает.

— Верно, верно, — кивнула Дарья Михайловна, — одна теперь надежда — на Него, чтобы Он не оставил нас своей милостью.

Выйдя из покоев Дарьи Михайловны, Катерина отправилась на людскую половину, где находилось её помещение, которое она делила ещё с несколькими служительницами, добровольно согласившимися сопровождать в изгнание всю семью опального Меншикова.

Перебегая через холодные сени, которые отделяли господскую половину дома от людской, Катерина, прижимая к себе свёрток, спрятанный под шубейкой, думала только об одном: где бы его спрятать так, чтобы никто не отыскал.

Она перебирала в уме многие варианты, начиная от погреба и кончая конюшней, где надеялась найти укромный уголок, но всё это было очень ненадёжно. Везде и днём и ночью были люди. Неожиданно её размышления прервал знакомый хриплый голос Натальи — услужницы при самом князе. Лучше её никто не мог ему угодить в содержании его платья в надлежащем порядке, за что и была она взята им из Петербурга, несмотря на её большое пристрастие к вину. От каждодневного употребления вина лицо этой ещё молодой женщины всегда было опухшим, с тёмными кругами под глазами. Руки и ноги её, как у многих пьющих женщин, стали тонкими. Напившись допьяна, она часто падала, и её разбитое лицо покрывали непроходящие синяки.

Вот эта Наталья, живущая вместе с Катериной в одной комнате, и стояла сейчас перед нею. Катерина вздрогнула от неожиданной встречи, остановилась, крепче прижимая к себе одной рукой свёрток, другой запахивая накинутую на плечи шубейку.

— Чего прячешь-то, а, голубушка? — хмельно улыбаясь и подходя совсем близко к Катерине, спросила Наталья.

— Я? Да ничего не прячу. Холодно, вот и накинула шубейку.

— Да-да, знаем мы этот холод, — всё так же улыбаясь, продолжала Наталья, загораживая дорогу. — Небось, добро господское схоронить собралась? Так ведь?

Она придвинулась совсем близко к девушке, пытаясь распахнуть на ней шубейку.

— Да какое добро? Что ты? Или не видала, где теперь всё их добро? Всё уже отдано, — твёрдо проговорила Катерина, отступая от хмельной Натальи подальше к стене.

— Ой ли? Всё ли? Знаем, знаем, многое ещё и попрятано. Вот и ты сейчас чего несёшь? — не отставала Наталья от Катерины.

— Ничего не несу, — как-то неуверенно ответила Катерина.

— Не боись, девка, я никому ни словечка не скажу и знать не хочу, чего и где ты схоронишь, вот истинный Бог, правду говорю. — Наталья перекрестилась дрожащей рукой. — Никому ни словечка, ни-ни, — погрозила она пальцем кому-то.

Катерина молча ожидала, когда Наталья посторонится и даст ей пройти, но та и не думала отпускать девушку. Она продолжала:

— Только ты, девка, уважь меня.

— Это как же? — растерявшись, спросила Катерина. — Как это я тебя уважу?

— А просто. Ты ведь на барской половине кажинный день бываешь?

— Ну, бываю, — ничего ещё не понимая, кивнула Катерина.

— Ну а мне туда путь заказан. Вид мой им, видишь ли, не нравится. А что вид? — Она приосанилась. — Вид как вид.

— Дальше-то что? От меня-то тебе что надобно?

— Дальше? А дальше-то, девка, вот что: как будешь на ихней половине, прихвати мне оттоль винца маленько.

Она улыбнулась, показывая разведёнными пальцами, сколько ей надо винца.

— Не стану я тебе вино носить, — твёрдо ответила Катерина. — Вон поди к мужикам, что в погреб за ним спускаются, они тебе и нальют, сколько пожелаешь.

— К мужи-и-кам, — протянула каким-то потерянным голосом Наталья. — Мужики-то даром ничего не дадут, знаем мы их! Им сама знаешь, чего надобно от бабы.

— Ничего я не знаю, — дёрнула плечом Катерина, начиная сердиться, — ты меня и так задержала, а меня госпожа дожидается.

— Эх, девка, девка, ничего-то ты не понимаешь, — качнув головой, как-то обречённо продолжала Наталья. — Да мужики мне теперича и даром не нужны. Уж на что хозяин наш собой хорош, а и его не надо. Мне бы, девка, — она наклонилась совсем близко к Катерине, — мне бы лишь винца где раздобыть! Ну ступай, ступай, — сказала она, вдруг меняя и тему разговора и тон, каким были произнесены последние слова. — Бог с ним, с секретом твоим. Прячь что хошь, я-то никому ничего не скажу, а только ты смотри! Здесь не одна я удачу свою ловлю!

Она посторонилась, и Катерина с сильно бьющимся сердцем помчалась к себе.

На счастье, в горнице, где, кроме неё и Натальи, жили ещё две женщины, никого не было.

Она скинула шубейку, положила свёрток на свою постель в углу на широкой лавке, достала из-под неё небольшой сундучок, закрытый на висячий замочек, вытащила из кармана передника маленький ключик, приколотый к карману булавкой, и отперла замочек, который от времени никак не хотел открыться сразу. Возясь возле сундучка, Катерина всё время прислушивалась, не идёт ли кто. Наконец, открыв сундучок, она выкинула из него все свои вещи, уложила на самое дно свёрток и закидала его одеждой.

Весь день Катерина была неспокойна и на вопрос Дарьи Михайловны, надёжно ли убрала она свёрток, только кивнула, не решаясь рассказать ей о встрече с Натальей.

На ночь Катерина решила убрать свёрток из сундучка и положить его себе под голову, надёжно прикрыв подушкой. Так она проделывала некоторое время, стараясь подняться или раньше всех, когда всё ещё спали, или позже, когда все уже уходили из горницы.

Но однажды, в тот самый момент, когда Катерина уже достала из-под подушки заветный свёрток, чтобы перепрятать его в сундучок, в горницу вошла Наталья. Она молча подошла к постели Катерины и так же молча посмотрела на онемевшую от неожиданности девушку.

— Ну чего? Ведь права я была: добро хозяйское прячешь, — сказала она, бесцеремонно беря из рук Катерины свёрток и разворачивая его. — Красота-то какая! — воскликнула она, разглядывая складень, весь изукрашенный алмазами. — А что, девка... — продолжала она с какой-то нехорошей усмешкой, взглянув на неподвижно стоящую Катерину. — А что, — повторила она, — ежели продать этакую-то красоту, а? Деньжищ-то сколь дадут! Вот когда винца-то можно будет попить!

— Тебе бы лишь о вине и думать, — сердито ответила Катерина. — Дай сюда, нечего глаза таращить. Небось уже сказала кому, что я у себя хозяйское добро прячу?

— Ни-ни, ни за что! Вот тебе крест. — Она перекрестилась нетвёрдой рукой. — Да ты не боись, ежели я во хмелю чего и сболтну, так потом всё равно отопрусь: дескать, что с пьяного человека, а особливо с бабы, возьмёшь? Так что ты, девка, не сумлевайся.

И глядя, как Катерина заботливо заворачивает складень и укладывает его в сундучок, Наталья вновь сказала:

— А то, верно, девка, давай продадим?

— Не говори не дело. Мало того, что ты пьёшь, почитай, каждый день, теперь за воровство приняться хочешь? И думать не смей о хозяйском.

— Ладно, будет тебе, заладила одно: хозяйское да хозяйское! Они, дорогая ты моя, пожили всласть, как хотели, а ты вот как собака ихнее добро стережёшь!

После этого случая Катерина обо всём рассказала Дарье Михайловне, боясь не столько болтливости пьяной Натальи, сколько того, что она действительно может выкрасть у неё из сундучка ценные хозяйские вещи.

Расстроенная Дарья Михайловна попросила Катерину принести хранящиеся у неё складни, после чего сама отнесла их Плещееву, говоря, что это её личные вещи — подарок памятный от родителей на свадьбу, а потому она не хотела с ними расставаться, но, подумав, решила и их отнести на опись.

Плещеев долго и внимательно разглядывал дорогие вещи, чуть ли не пересчитал все алмазы и изумруды, украшавшие складни, но убедившись, что все камни на месте, успокоился. Он поблагодарил Дарью Михайловну за то, что сама их принесла, не то до него уже доходят слухи от людей, что не все драгоценности ему переданы.

Глава 17

Успокаивая Дарью Михайловну, вселяя в неё надежду на царскую милость, сам Александр Данилович мало верил в то, что говорил жене, ожидая от своих недругов, окружавших теперь молодого государя тесной толпой, всего самого худшего и для себя, и для своей семьи.

Опасения его усилились, когда он узнал, что в состав Верховного тайного совета включены два новых члена — Василий Лукич и Алексей Григорьевич Долгорукие. От них светлейший князь не ждал для себя ничего хорошего. Оба они были из знатного дворянства, ненавидели его за бывшую близость к Петру Великому и его жене, ставшей при помощи Меншикова императрицей Екатериной Алексеевной, к нынешнему молодому государю, тестем которого он мечтал стать. Вот за эти его желания, думал Александр Данилович, все эти старые вельможи, оттеснённые Петром от трона, больше всего имели на него злобу, а главное — за то, что он, неродовитый сановник, смог настолько приблизиться к трону, что дочь свою просватал за царственного отрока.

Воспоминание об этом более всего ранило душу светлейшего. Глядя на свою теперь всегда грустную старшую дочь, замечая её частые слёзы, корил лишь себя за её искалеченную судьбу.

Он не углублялся в подробности воспоминаний, боясь признаться самому себе, что только он один виновен во всех тех несчастьях, которые свалились на его семью. И дело тут было вовсе не в том, что у него отняли деньги, поместья, драгоценности. Дело было совсем в другом. Но в этом месте Александр Данилович обычно обрывал себя, стараясь заняться любым делом, лишь бы тяжёлые мысли не привели его к печальным выводам.

Он старался отмахнуться от них. При жене и детях бывал молчалив, но внимателен и заботлив.

Весть о назначении Алексея Григорьевича Долгорукого членом Верховного тайного совета особенно расстроила его. Этот Алексей Григорьевич, отец теперешнего царского любимца Ивана, был его злейшим врагом. Чванливый и грубый, он никогда не мог примириться с возвышением безродного Меншикова. Он всегда завидовал Меншикову, его уму, сметливости, удачливости, плетя против светлейшего паутину интриг. Особенно был зол на него Алексей Григорьевич за своего сына Ивана, который по обвинению светлейшего был замешан в деле Девьера о заговоре и чуть не лишился из-за этого жизни.

Александр Данилович понимал, что теперь, добравшись до верховной власти, Алексей Григорьевич Долгорукий сведёт с ним счёты. Правда, сейчас двор был занят подготовкой к коронации молодого государя и переезду в Москву, а потому решение судьбы опального светлейшего князя всё откладывалось и откладывалось.

Несмотря на то что против поверженного вельможи не нашлось никаких веских улик, дело против него не прекращалось.

Остерман вместе с новыми членами Верховного совета — заклятыми врагами Меншикова — смогли убедить Петра II в том, что опального вельможу надо отправить как можно дальше и от Москвы, и от Петербурга.

Выступая в Верховном тайном совете накануне отъезда из Москвы, Андрей Иванович Остерман объявил волю государя, сказав, что его императорское величество изволили о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда-нибудь отослать, пожитки его взять, а оставить княгине его и деткам тысяч по десять на каждого да несколько деревень. Государь приказал Совету составить об этом определение.

Это повеление государя, зачитанное Остерманом Совету, ещё более укрепило Александра Даниловича в его опасениях касательно судьбы своей и всей семьи.

Несмотря на морозный, вьюжный февраль 1728 года, из Раненбурга в Москву часто отправлялись гонцы, привозя оттуда все новости.

Александр Данилович знал, что государь и весь двор уже в Москве. Из Петербурга уехали даже мелкие чиновники, пользуясь слухом о том, что столицей государства Российского вновь станет Москва. Государь готовится к коронации. Опальному князю доносили даже о том, что убор для коронации Петра II, его платье, корону украшают изумруды и алмазы, изъятые из орденов и украшений светлейшего.

Но, как ни странно, эти новости мало трогали его. Александру Даниловичу было важно услышать какие-либо вести о его судьбе, но в праздничной суете подготовки к торжествам коронации о нём, казалось, забыли.

Суровая снежная зима подходила к концу. Февральский влажный ветер порой разгонял плотные серые облака, и тогда на светло-голубом небе появлялись, словно летом, пушистые белые облачка. Однако всё это длилось недолго, вновь с севера задувал холодный ветер, и растаявший было снег покрывался толстой коркой льда, ходить по которому было невозможно. Изворотливые дворовые догадывались в такую погоду натягивать поверх сапог толстые вязаные носки, что давало возможность свободно передвигаться по оледенелой земле.

В один из таких ненастных дней Маша Меншикова, старшая дочь вельможного князя, выйдя из дома, спустилась по скользким ступеням высокого крыльца на землю, но, не сделав и двух шагов, наверняка бы упала, если б её не подхватил подбежавший молодой конюх Никита, который отправился за князем из Петербурга в изгнание по своей доброй воле и с которым Маша частенько выезжала за пределы своего жилища то в город, то к знакомым, жившим неподалёку.

— Что ж это вы, Марья Александровна, в такую-то скользкую погоду одна из дому выходите? — попенял он Маше.

— Спасибо тебе, Никита, что удержал на этом льду.

— Как можно в таких башмачках в этакую непогоду из дому выходить? — Он кивнул на тонкие сафьяновые сапожки девушки. — Вот какую обувку надобно надевать! — Он, смеясь, вытянул вперёд ногу в грубом сапоге, поверх которого был натянут толстый, намокший уже от влаги носок.

— Да, — улыбнулась Маша, — в такой обувке мне и ноги-то будет не поднять.

— Тяжело, это верно, — согласился Никита, — зато во как на земле держит! — Он притопнул ногой по корке льда. — Вишь, как крепко стоит? — улыбнулся он Маше.

— Вижу, вижу, — торопливо согласилась девушка, — но мне, Никитушка, очень надо Катюшу сыскать.

— Это которую же Катюшу? — спросил Никита. — Их тут полно, Катюш этих.

— Да мне надо ту, что у маменьки в горничных служит.

— Ах, эту! Красивую такую?

— Её, её, — закивала Маша.

— Так я её только сейчас видал, побёгла куда-то. — Он махнул рукой в сторону хозяйственных построек.

— Ты уж, Никитушка, сыщи её мне да пришли сюда. Я здесь её ждать стану.

Нет-нет, — запротестовал Никита, — здесь вам стоять никак нельзя, опять, не ровен час, на землю брякнетесь в своих-то сапожках. Давайте-ка я вас лучше до крыльца доведу да там и поставлю. Там твёрдо, не упадёте, — улыбнулся Никита.

— Хорошо, хорошо, — согласилась Маша.

Крепко держась за руку Никиты, она вернулась к дому и поднялась по ступеням на крыльцо.

— Только ты, Никитушка, не медли. Скорее сыщи её, мне очень надо.

— Не сумлевайтесь, я мигом, сейчас прямо туда и пойду.

Сбежав с крыльца, он быстро зашагал в своих тяжёлых сапогах с натянутыми на них носками, ни разу даже не поскользнувшись.

Скоро Маша увидела, как из людской избы вышли двое и чуть не бегом направились к дому, где она ожидала их на крыльце.

Катерина, тоже в вязаных носках, надетых поверх сапожек, шла быстро, не отставая от Никиты.

— Вот, барышня, доставил её вам, — улыбнулся Никита. — Едва от миски со щами оторвал, — добавил он, смеясь.

— Не болтай, — замахала на него руками Катерина. — Вечно что-нибудь несусветное придумает, — беззлобно сказала она.

— Спасибо тебе, Никитушка, — повернувшись к нему, улыбнулась Маша, — теперь ступай. — Помолчав, добавила: — Только далеко не уходи, ты нам понадобишься.

— Я? — удивился Никита, глядя то на Машу, то на Катерину.

— Ну чего глаза-то вылупил? Сказано, понадобишься, — смеясь, повторила Катерина.

— Как кликните, так я буду тут как тут, — заверил девушек Никита, спускаясь с крыльца.

— Послушай, Катюша, — быстрым шёпотом проговорила Маша, подходя совсем близко к ней, — помоги ты мне, очень тебя прошу.

Катерина, ничего не понимая, смотрела на обеспокоенное лицо Маши.

— Да в чём, барышня, я могу вам подсобить? Чего надо-то? Может, спрятать что?

— Нет-нет, — перебила её Маша, — прятать ничего не надо, да и Бог с ним, со всем, тут другое дело...

— Другое? Какое же?

— Хочу, Катюша, чтобы ты мне помогла в Москву уехать.

— Как уехать? Совсем? Неужто вы, барышня милая, одна бежать из дому надумали?

— Нет-нет, что ты! Господь с тобой!

— Тогда не пойму, в Москву-то зачем?

— Затем, что хочу пред государем на колени пасть и о милости батюшке просить.

— Пред государем? — повторила Катерина. — Это как же вы мыслите сделать?

— Слыхала, наверно, сейчас весь Петербург в Москву направился, коронация государя скоро.

— Слыхала, как не слыхать, — кивнула Катерина и добавила: — А ещё говорят, что молодой государь совсем Петербург оставляет, будет в Москве жить.

— Может, и так, да это неважно. Мне бы лишь его увидеть, чтоб милости для батюшки вымолить.

— Да как же вы отсюда-то уедете? — медленно проговорила Катерина. — Тут ведь стража кругом.

— Не волнуйся, я уже обо всём подумала. Ты только скажи, поможешь мне или нет? Тогда кого другого стану просить.

— Что вы, что вы, Марья Александровна, неужто я вас оставлю! — горячо зашептала Катерина. — Вы только скажите мне, чего делать-то надобно?

— Спасибо тебе, Катюша, спасибо! Я знала, что ты меня не оставишь, а делать надобно вот что. — И, склонившись совсем близко к Катерине, Маша зашептала ей в самое ухо.

Та внимательно слушала её, изредка утвердительно кивая головой.

Ранним утром, когда на дворе было ещё совсем темно и обильный снег, выпавший ночью, засыпал землю ровным белым полотном, из дверей дома выскользнули две фигуры, с головы до ног укутанные в длинные не то плащи, не то балахоны. Они осторожно спустились с крыльца и, обойдя дом, подошли к заднему крыльцу, у которого стояла лошадка, запряжённая в небольшие санки.

Возле незамысловатого экипажа никого не было видно. Видимо, лошадка стояла здесь уже давно: всё ещё летевший снег покрывал её спину и упряжь тонким слоем.

— Катюша, — окликнула одна из закутанных фигур другую, — что ж Никиту не видать? Может, случилось что?

— Не тревожьтесь, Марья Александровна, он человек верный, сказал, будет ждать у заднего крыльца, должен быть где-то здесь.

— А может, задержал кто? — в страхе проговорила Маша, прижимаясь к спутнице.

— А вот и вы! — раздался за их спинами приглушённый голос Никиты. — Я уж засумлевался, придёте ли.

— А как же, как же, — ответили разом обе девушки, — а мы думали, куда ж это ты подевался?

— А я вот он, — весело сказал Никита, — никогда ещё никого не обманывал.

— Хорошо, хорошо, — зашептала Маша, — только, ради Бога, тише, а то, неровен час, услышит кто.

Все уселись в санки, и лошадка тронулась. Выпавший ночью густой влажный снег заглушил все звуки, в доме было тихо.

Лошадка, направляемая верной рукой Никиты, повернула направо, где он заранее, ещё с вечера, незаметно расширил дыру в старом плетне настолько, что лошадка и санки проехали через неё без труда.

Опасения путников, что погоня, посланная за ними, может легко найти их по оставленным следам, рассеялись. Не успели они отъехать от дома, как повалил густой липкий снег, начисто заметая все следы.

— Пускай-ка теперь поищут, — смеясь, сказал Никита, обращаясь к девушкам, сидевшим в задке санок, тесно прижавшись друг к другу.

— А ты тише! Не больно-то кричи, — остановила его Катерина, — не по следам, так по твоему голосу зычному беспременно нас отыщут.

Никита тут же умолк и говорил лишь тогда, когда к нему обращались, и то как можно тише.

Маша, боясь каких-либо неожиданных встреч, просила Никиту объезжать города, что повстречаются им на пути. Никита, не раз бывавший в Москве, хорошо знал дорогу. За Воронежем, который они миновали стороной, погода изменилась, сильно похолодало, и, как зимой, дул северный встречный ветер, часто шёл колючий мелкий снег. Весна, которая, казалось, уже наступила в Ранненбурге, сюда совсем не спешила.

Останавливаясь на ночлег в заезжей избе, путники внимательно вслушивались в разговоры случайных попутчиков, стараясь узнать, что творится в Москве. Более всего Маша боялась не успеть на торжества коронации, так как полагала, что после них ей трудно будет увидеть государя.

Уже проехав Тулу, путники узнали, что коронация назначена на самый конец февраля. Маша вздохнула с облегчением. У них ещё было достаточно времени, чтобы поспеть к сроку. Чем ближе они подъезжали к Москве, тем движение на дороге становилось всё более оживлённым. Все стремились в Москву, стараясь не пропустить день коронации молодого государя.

В день коронации погода была самая февральская: с сильным морозом, густым снегом, порывистым ветром. Но, несмотря на непогоду, народу на улицах Москвы было видимо-невидимо. Понимая, что на лошади в санях им будет труднее пробраться к Кремлю, трое беглецов решили идти туда пешком, оставив лошадку на заезжем дворе.

С большим трудом они пробирались в густой людской толпе, стремившейся к Успенскому собору, где после полудня должно было начаться торжество.

Боясь пропустить момент шествия государя в собор, Маша нетерпеливо подгоняла своих спутников. Где-то огромная людская толпа разъединила их с Никитой, и Катерина, взяв крепко Машу за руку, расталкивая всех, повлекла её за собой.

Им удалось пробиться в самый первый ряд любопытствующих, плотно с обеих сторон запрудивших дорогу к храму, по которой должен был пройти государь. Шествие вельмож, сопровождавших государя, растянулось во всю длинную дорогу, ведущую к Успенскому собору. Маша с сильно бьющимся сердцем ждала той минуты, когда государь пройдёт мимо неё.

Он прошёл так близко, что она успела разглядеть не только его бледное лицо и припухшие глаза, но и богатый, расшитый драгоценными камнями наряд. Она уже было собралась кинуться ему в ноги, моля о милости к отцу, как вдруг случилось что-то странное.

Увлечённая видом своего бывшего жениха, Маша совсем не замечала, что делалось вокруг. Не заметила она, как шедший позади государя Иван Долгорукий, пристально взглянув на неё и, видимо, узнав, повернулся к нему и, что-то шепча, указал рукой в ту сторону, где она стояла.

Молодой государь, обернувшись к Ивану, оступился и упал бы, если бы его тут же не подхватили идущие за ним придворные.

На короткое время всё смешалось. Катерина, очевидно, осознав, что произошло, потянула Машу в сторону от дороги, по которой всё ещё шла торжественная процессия. Ничего не понявшая Маша, увлекаемая Катериной, последовала за ней. И лишь, выбравшись из Кремля, оставив далеко за собой толпы любопытных горожан, всё ещё спешащих туда, Катерина рассказала Маше, что случилось там, в Кремле, на пути к собору. Она, видевшая всё и всех, сразу поняла, что Иван Долгорукий узнал дочь опального Меншикова и, обратясь к государю, хотел указать на неё, но тот, поскользнувшись, чуть не упал и не успел никого увидеть.

— Попомните моё слово, Марья Александровна, — медленно и очень серьёзно проговорила Катерина, наклоняясь к Маше, — недолго поцарствует ваш бывший жених, недолго.

— Да что ты такое говоришь, Катя? — в ужасе возразила ей Маша.

— Недолго, недолго, — уверенно повторяла Катерина, — это верная примета — споткнуться на дороге. Это всё одно, что свечка во время венчания в церкви погаснет.

— Не говори, не говори так, — прервала её Маша, — давай-ка лучше думать, что ж нам теперь делать.

— Теперь-то? — повторила Катерина. — А теперь нам скорей домой надобно вернуться, не то как бы чего худого не случилось.

Глава 18

Весна в Ранненбурге была совсем не такой, как в Северной столице. Уже в марте стаял снег, просохли дороги, сквозь булыжники двора кое-где пробивались тонкие, острые побеги молодой травы. На южном склоне неглубокого оврага появились первые ярко-жёлтые цветы.

Однажды, желая порадовать жену и дочерей, Александр Данилович сорвал несколько первых цветов, принёс домой, но вместо ожидаемой радости на лице старшей дочери увидел огорчение.

— Зачем, батюшка, вы их сорвали? — тихо спросила она отца.

— Радостно, Машенька, что зима кончилась, видишь, и цветки появились.

— Пусть бы себе росли, — всё так же тихо продолжала Маша, — тут они скоро пропадут.

Она недоговорила, посмотрела в лицо отца таким грустным взглядом, что, может быть, впервые Александр Данилович ощутил всю глубину той пропасти, в которую его опала увлекла за собой и жену, и дочерей, и сына.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел во двор, где птичьим гомоном звенела весна.

Из Москвы доходили слухи о частых, бесконечных праздниках по случаю коронации молодого государя.

Александр Данилович жадно прислушивался к этим слухам, надеясь отыскать среди них хоть один, упоминавший о его судьбе. Но всё было напрасно, о нём, казалось, совсем забыли! Он уже начал было привыкать к своей новой жизни, как вдруг однажды приехавший из Воронежа Мельгунов, отозвав его в сторону, таинственным шёпотом сообщил ему о том, что ходят по Москве слухи о найденном в Кремле возле Спасских ворот каком-то подмётном письме.

— Мне-то об этом к чему знать? — удивился Ментиков.

— Кто знает, кто знает, Александр Данилович, может, оно как раз вас и касается.

— Меня? — насторожился Менщиков.

— Именно, именно вас, — всё так же тихо ответил Мельгунов.

Меншиков помрачнел.

— Впрочем, всё это пока слухи, может, ничего ещё и нет, — чуть громче проговорил Мельгунов. — Подождём, не будем гадать, может, всё это лишь слухи, — повторил он.

Однако ждать пришлось недолго, и скоро в Ранненбург пришло официальное подтверждение того, что в найденном подмётном письме дело касалось Александра Даниловича Меншикова. Неизвестный автор письма, хваля светлейшего князя, его заслуги, ум, знания, обрушивался с ругательствами на тех, кто теперь был в фаворе: на Голицыных и Долгоруких, — осыпая их бранью за корысть и себялюбие.

Известие о письме переполошило всех обитателей Ранненбурга. Александр Данилович как мог успокаивал испуганных женщин, прекрасно понимая, что такое письмо может наделать много бед. Так оно и вышло.

Смысл подмётного письма состоял в том, что если Меншиков не будет возвращён к власти, то дела никогда не пойдут хорошо.

Письмо встревожило членов Верховного тайного совета, которые сочли опасным пребывание опального вельможи так близко от Москвы. Более того, члены этого Совета негодовали на то, что в подмётном письме пытались возбудить у молодого государя недоверие к новым фаворитам.

4 апреля 1728 года последовал указ о ссылке Меншикова в далёкий сибирский город Берёзов. По указу в ссылку отправлялся не только князь, но и вся его семья: супруга, две дочери и сын.

Александр Данилович молча слушал слова царского указа о том, что ему разрешалось взять с собой в ссылку в Берёзов: «мужска и женска полу десять человек», на каждого ссыльного из семьи милостиво жаловалось по одному рублю на день, а на расходы десяти человек сопровождающих отпускалось по одному рублю на всех.

Окончив читать указ, Мельгунов взглянул на Меншикова. Александр Данилович по-прежнему молчал, глядя куда-то вдаль, поверх головы Мельгунова, и было непонятно, слышал ли он то, что было прочитано, или нет.

Прерывая затянувшееся молчание, Мельгунов кашлянул. Меншиков всё так же молча посмотрел на него.

— Итак, — начал было Мельгунов, но Александр Данилович прервал его:

— Я всё уяснил, государеву милость ценю. — Он скривил в усмешке губы.

— Я вас не понял, князь, — обеспокоенно заметил Мельгунов.

Он ожидал от светлейшего чего угодно, но только не этого молчаливого пренебрежения, не этой язвительной усмешки.

— Чего ж здесь непонятного? — всё с той же усмешкой спросил Меншиков. — На каждого из моей семьи государевой милостью отпускается по одному рублю на день да на всех остальных моих людей один рубль.

— Ах, вы вот о чём, — успокоенно вздохнул Мельгунов, — на то воля государя...

— Вот и я о том же, — перебил его Александр Данилович, — о царских милостях.

Сборы семьи были недолгими. Из оставшегося имущества им разрешено было взять с собой немного оловянной посуды, немного необходимой одежды. Сложнее было с людьми, которым позволили следовать за опальным князем. По указу разрешалось взять с собой лишь десять человек из своей прислуги, а желающих добровольно сопровождать семью светлейшего в дальний неведомый край оказалось много больше..

И самому Александру Даниловичу, и Дарье Михайловне стоило большого труда из верных им слуг отобрать только десять человек, которые, гордясь выбором хозяев, поспешили собрать своё нехитрое имущество.

Ранним весенним ясным утром при громком плаче оставшихся слуг небольшой обоз, состоящий всего из нескольких экипажей, тронулся со двора дома в Ранненбурге, дома, который, как полагал Александр Данилович, станет его последним пристанищем.

Он держался прямо, спустившись с крыльца, помог сойти Дарье Михайловне, которая от слёз ничего не видела и шла, крепко ухватившись за руку мужа. Маша, её младшая сестра, их брат поместились в отдельной повозке. До самых ворот по обе стороны дороги стояли на коленях провожающие. Женщины громко голосили, мужчины молча низко кланялись.

Опасаясь каких-либо неприятностей, лейтенант гвардии Преображенского полка Степан Крюковский, сопровождающий скорбный поезд, попытался было разогнать собравшихся, но те, лишь перестав голосить и встав с колен, долго молча провожали увозимых опальных господ.

Не отъехав от Ранненбурга и десяти вёрст, поезд с арестантами был остановлен несколькими вооружёнными гвардейцами. Началась последняя проверка имущества княжеской семьи. Выйдя из повозки узнать причину столь скорой остановки, Александр Данилович увидев вооружённых людей, понял всё.

Подойдя к Крюковскому, он попросил его только о том, чтобы не тревожили Дарью Михайловну, поскольку она была в забытьи от сильного волнения. Крюковский пообещал уважить просьбу Александра Даниловича, но подошедший к ним высокий молодой детина, видно, старший в этой группе, ответил отказом на слова Крюковского, заявив, что у него строгий приказ досмотреть всё и всех.

Испуганные неожиданной остановкой, дочери подошли к Александру Даниловичу, прильнули к нему. Прижимая к себе дочерей, Александр Данилович увидел, как Маша, незаметно поднеся руку ко рту, что-то положила в него.

— Ничего, ничего, дорогие мои, велено ещё раз осмотреть наши пожитки.

— Кем велено? — спросила младшая дочь Александра, со страхом смотревшая на то, как солдаты вытаскивают из повозки увязанные сундуки, узлы, корзины.

— Государем, наверно, приказано, — медленно ответил Меншиков на вопрос дочери.

При слове «государем». Александр Данилович почувствовал, как вздрогнула и ещё сильнее прижалась к нему старшая дочь. И может быть, лишь сейчас, стоя на просёлочной дороге, возле развороченных сундуков и узлов с жалкими остатками имущества, под ясным весенним небом, откуда неслась беззаботная звонкая песня жаворонка, Меншиков ясно осознал, какое горе он причинил своей дочери, своей Машутке, как он звал её в детстве.

Желая дочери счастья, он сломал ей жизнь, лишив радости любви, любимого человека. Ведь он знал, что она терпеть не могла молодого государя, знал, что мысль о замужестве с ним была для неё хуже смерти. Всё, всё знал он. И только сейчас, когда она, его дочь, его любимая Машутка, вздрогнула при одном упоминании о государе и крепче прижалась к нему, понял он всю глубину её горя, понял — и содрогнулся от содеянного.

Дальнейшее продвижение скорбного обоза уже не имело больше никаких задержек в пути. Лейтенант Крюковский строго соблюдал инструкцию, данную ему Верховным тайным советом: не позволять никаких сношений князя и его семьи ни с кем из окружающих.

На ночлег путников помещали обычно в отдельной избе, не допуская до опальных ссыльных никого из любопытствующих местных жителей. Если же случалось, что ночь заставала путников в дороге и до селения было далеко, Крюковский приказывал останавливаться прямо в поле. Тогда выпрягали лошадей, ставили несколько палаток, где и ночевали.

Пользуясь дозволением вывезти посуду, среди которой был один медный котёл, три кастрюли, три железные треноги, разводили огонь, готовили немудрёную еду. Обычно ужинать в поле садились стражники да кое-кто из слуг. Александр Данилович, Дарья Михайловна и дочери обходились сухими лепёшками, запивая их горячей водой. Сын Меншикова Александр часто присаживался к костру, возле которого сидели стражники, и ел со всеми из общего котла горячее варево, чутко прислушиваясь к разговорам служивых и слуг. Дарья Михайловна вообще редко выходила из повозки. От свалившегося на их семью горя она сильно болела, беспрестанно плакала, отчего глаза её, постоянно воспалённые, стали плохо видеть. Светлейший же был, казалось, совершенно спокоен, ничто не занимало его, порой вся его прошлая жизнь представлялась ему сном, а сам он всегда ехал по этой бесконечной дороге среди лесов, зелёных лугов, болот, и чудилось — конца этой дороге не будет никогда.

День шёл за днём, весеннее ясное тепло центральной России сменилось непогодой Приволжья.

Миновали какое-то большое селение, где провели всего одну ночь, и вновь, поместив в повозки, опальных ссыльных повезли по бесконечной однообразной дороге.

Как-то раз обоз остановился на ночлег в поле. Устав от постоянной тряски в неудобной повозке, Александр Данилович вышел из палатки и остановился заворожённый.

Высоко над ним на тёмном небе то загорались, то гасли звёзды. Возле костра сидели, ужиная, солдаты; их голоса, приглушённые поднимающимся от реки туманом, едва долетали до него. Он был один. Никто не следил за ним. Один и свободен. Свободен! Ему стоило лишь сделать шаг за полосу густого тумана, туда, к реке, и навек затеряться в бескрайних просторах.

Мысль о свободе была так сладка, что он даже сделал несколько шагов от палатки в сторону тумана и реки, как вдруг какой-то неясный звук, донёсшийся до него из палатки, заставил его остановиться. Он прислушался и через секунду, забыв обо всём на свете, повернулся и заспешил к палатке.

Откинув полог, прикрывающий вход, в неясном ночном свете он увидел Дарью Михайловну. Она сидела на разостланном одеяле, привалившись к стенке палатки. Её невидящие глаза были широко открыты, руки вытянуты вперёд, словно ища кого-то. Он кинулся к ней, присел рядом, обнял. Из-за нездоровья она редко поднималась, её так, на одеяле, и вносили в повозку.

— Дарьюшка, что с тобой? Или привиделось что? — зашептал Александр Данилович, склоняясь к жене.

— Сашенька, Сашенька, ты ли это? — проговорила она тихо, припадая к его плечу.

— Это я, я, голубка, — повторял он без конца, гладя её по лицу.

— Плохо мне, Сашенька, ох как плохо и страшно.

— Чего же тебе страшно, голубушка? — говорил Меншиков, содрогаясь от неведомого ему самому какого-то страха.

— Не смерти я боюсь, не её, — прошептала Дарья Михайловна, — за тебя мне боязно, дорогой ты мой. Как ты один без меня останешься? Один, один, совсем один, — повторяла она уже бессвязно, тяжело привалившись к нему всем телом.

Он осторожно опустил её на жёсткое ложе. Глаза её были закрыты, она умолкла, казалось, заснула.

Наутро Дарье Михайловне стало лучше, она даже сама поднялась с постели, причесала свои длинные, ещё очень густые волосы, лишь кое-где тронутые сединой, улыбнулась детям и мужу, с тревогой смотревшим на неё.

— Никак ещё не рассвело? — спросила она, широко открытыми глазами поводя вокруг.

— Пасмурно нынче, Дарьюшка, — тихо ответил Александр Данилович, делая знак детям, чтобы они не выдавали его лжи.

Было ясно, что Дарья Михайловна с каждым днём слепла всё больше и больше. Он помог ей подняться, вывел её из палатки на яркое, освещённое солнцем, зелёное поле.

— Как же ты, Сашенька, говоришь, что пасмурно? — спросила она, повернувшись к Александру Даниловичу. — Вон солнышко как пригревает, тепло. — Помолчав, добавила совсем тихо: — Это не на воле темно, это в глазах моих света не стало.

Она припала к его плечу, и вновь слёзы потекли из её ослепших от горя глаз.

— Ничего, ничего, Дарьюшка, ты только не плачь, а это ничего, это бывает, ты поправишься и снова будешь видеть, как прежде.

Она понемногу успокоилась. Готовая к отправке повозка уже ожидала своих седоков. Александр Данилович помог жене взобраться внутрь повозки, устроил её Поудобнее, подложив ей под спину подушку, сам сел рядом. Скоро все пожитки были собраны, и обоз тронулся.

Сидя рядом с Дарьей Михайловной, Александр Данилович вдруг ясно осознал, что это конец, конец всем его надеждам, конец напряжённым ожиданиям. Царской милости больше не будет никогда. Теперь надо приспособиться к новой жизни, к тем ещё не изведанным горестям, что ждут его впереди.

А самое главное — больше всего он боялся за жизнь своих близких, которые безвинно страдали из-за него.

А из-за чего страдает он? Александр Данилович задавал себе бесконечно один и тот же вопрос, ответа на который у него не было.

До сей поры он не получил ни от государя, ни от Верховного тайного совета ни одного обвинения себе. И его арест, и лишение всего имущества, и теперь вот отправка всей его семьи в далёкую Сибирь — всё это было сделано без предъявления ему какой бы то ни было вины. Мысль об этом подняла в его душе такую бурю ненависти, такую злобу, какой он давно уже не испытывал, подавляя в себе все проявления своей былой безудержной вспыльчивости.

Сейчас он не жалел ни о деньгах, ни о сокровищах в своих дворцах, оставленных им, сейчас он негодовал только за себя как человека униженного, растоптанного, который столько сделал для своей, как оказалось, неблагодарной Родины. Где были все теперешние вельможи, что, давя друг друга, лезут к трону, когда он вместе с государем Петром Алексеевичем добывал для них победы над шведами? Их не было в битвах ни под Нарвой, ни под Лесной, ни под Батуриной, ни под Полтавой.

Эти воспоминания так разбередили его душу, что он готов был бездумно выпрыгнуть из повозки, накинуться на стражников, вымещая на них ту бурю ненависти, которая захлестнула его разум.

Ему стоило большого труда взять себя в руки, успокоиться. А обоз тем временем продолжал монотонно двигаться по бесконечной дороге, ведущей в неизведанное.

Однообразное движение прервалось, когда обоз подъехал к реке, где опальные ссыльные должны были пересесть из повозок на баржу и продолжить свой скорбный путь водой.

Александр Данилович с любопытством осматривал подогнанную к берегу баржу, на которой им надлежало продлить свой путь.

Это было довольно старое судно с одной мачтой, жилой пристройкой на палубе и помещением внизу. Баржу тянули бурлаки, которых Александр Данилович насчитал то ли одиннадцать, то ли более. Это был пёстрый разномастный люд: молодые и старые мужики с лицами угрюмыми и весёлыми, бородатые и безбородые, впряжённые широкими ремнями в одну упряжку. Они подтащили баржу совсем близко к берегу, так что переправиться на неё не составило особого труда.

Глядя на эту разноцветную ватагу бурлаков, Александр Данилович вдруг испытал неодолимое желание оказаться среди них и так же, как они, накинув на грудь широкий ремень, идти по прибрежному песку, таща за собой баржу.

Охватившее его желание было таким сильным, что однажды он, не выдержав, улучил момент, и рано утром, когда ещё все на судне спали, а бурлаки уже готовились в дорогу, он очутился среди них. Казалось, они совсем не удивились его появлению, а, расступившись, дали ему место в середине артели.

— На вот, ваше сиятельство, ремешок-то возьми да накинь на себя вот так, — сказал немолодой мужик, заросший бородой до самых глаз, лукаво поблескивая ярко-синими глазами из-под нависших бровей. — Попробуй вольной волюшки, может, и понравится, — продолжал он с улыбкой.

Все оживились, потеснись, дали место новоявленному товарищу, отпуская в его адрес крепкие словечки и шутки.

— Башмаки-то, ваше сиятельство, сыми, неловко в них тебе будет, — проговорил молодой высокий мужик с дочерна загорелым лицом и открытой грудью, на которой на длинной замасленной тесьме висел металлический крест.

Наклонясь, он протянул Александру Даниловичу пару лаптей и два куска серой тканины.

— Ноги-то, ваше сиятельство, оберни, — продолжал молодой мужик, доброжелательно глядя на Меншикова. — Ноги в нашем деле наипервейшая забота. Что станешь делать, коли ноги собьёшь?

Кругом заговорили все разом, давая Меншикову советы, как лучше обернуть ноги тканиной да приспособить половчее лапти, чтобы сидели плотно, не болтались.

Переобувшись в лапти и сделав в новой обувке несколько шагов по мягкому, прохладному с утра песку, Александр Данилович вдруг почувствовал себя легко, свободно среди этих чужих, незнакомых ему мужиков.

И, может быть, впервые за всю длинную дорогу ему стало весело.

На барже тем временем началось движение. Проснулись стражники, вышел на палубу Крюковский.

— Ну, сейчас начнётся переполох, — качнув головой в сторону баржи, сказал тот молодой мужик, что дал князю лапти. — Сейчас начнётся, — повторил он, — как тебя, ваше сиятельство, хватятся, так и переполошатся.

— Да уж достанется тебе, Данилыч, — подтвердил бородатый мужик, обращаясь к светлейшему так, как давно уже никто не называл его.

От этого обращения Александру Даниловичу стало ещё веселей. Он представил себе, как напуганный, взбешённый Крюковский будет носиться по палубе баржи, ругая стражу нехорошими словами, обнаружив его исчезновение.

— А ты, ваше сиятельство, не боись, — ободрил его молодой высокий мужик, стоявший рядом с Меншиковым. — Пущай побесится, ты ж отседова никуда сбежать не сможешь, мы кругом, да и лямка на тебе...

Его слова заглушил шум, донёсшийся с палубы баржи. Всё так и получилось, как предвидел Александр Данилович. Крюковский с громкими криками выбежал на палубу, осыпая ругательствами стоявших перед ним стражников. Он кричал до тех пор, пока кормчий, приблизившись к нему, не указал молча на артель бурлаков, среди которых выделялась высокая прямая фигура опального князя.

Онемевший от удивления Крюковский, подойдя к борту баржи, долго всматривался в бурлаков, готовых тронуться в путь по первому знаку кормчего.

Безрассудный поступок Меншикова стоил ему ужесточения надзора со стороны стражников.

Крюковский велел поставить себе палатку на палубе прямо возле входа в каюту, где помещались ссыльные. Теперь Александр Данилович вдруг ясно понял, что к прошлой жизни возврата не будет никогда, но ту внутреннюю свободу, которая живёт у него в душе и которую он ощутил с особой силой, когда был среди бурлаков, невозможно сломить никакими силами и запретами.

Дарья Михайловна умерла недалеко от Казани: просто заснула ночью и не проснулась больше. Впервые, может быть, в своей жизни Александр Данилович испытал жестокую боль от потери.

За свою долгую бурную жизнь он потерял многих. Потерял четверых детей, терял друзей, близких и на поле битвы, и в миру, но ничто не могло идти в сравнение с охватившей его болью после смерти жены. Какими ненужными и пустыми казались ему сейчас недавние мысли о свободе там, под ночным высоким небом, и среди артели бурлаков. Зачем ему свобода? Зачем ему вообще жизнь, когда нет рядом с ним единственного человека, в искренней любви которого он никогда не сомневался?

Дарью Михайловну похоронили на бедном кладбище небольшого посёлка вблизи Казани, которую ей так и не суждено было увидеть. Обнимая осиротевших детей, Александр Данилович понял одно — он теперь для них единственный защитник в этом мире, полном зла.

После смерти Дарьи Михайловны Александр Данилович, казалось, потерял всякий интерес к тому, что происходило вокруг него. Он не обращал внимания ни на смену погоды, ни на величественные раздольные виды Заволжья, ни на то, что они где-то пересаживались с одного судна на другое и плыли уже по сибирской реке. Вплотную к её берегам подступали сумрачные хвойные вековые леса, которые сменялись грядами каменистых нагромождений, а потом вновь шли леса, болота, редкие берёзовые островки. Только однажды во время сильной бури, когда их старое судёнышко бросало из стороны в сторону он, выйдя на палубу, вдруг обратился с горячей мольбой к Богу, прося послать ему смерть здесь, сейчас, посреди неизвестной ему бушующей реки. Он молился искренне, горячо, как вдруг увидел, что почти рядом с ним оказался бледный Крюковский. Буря, видно, сильно донимала его. С трудом добравшись до борта, он оперся о него, перевесившись вниз. Налетевший сильный порыв ветра так качнул судно, что обессиленный Крюковский чуть было не свалился за борт. Это и случилось бы, но вовремя подоспевший Меншиков успел ухватить его за ноги и оттащить от опасного края борта.

Александр Данилович, поддерживая Крюковского, помог ему подняться на ноги. Тот несколько секунд молча смотрел на Меншикова, потом, ни слова не говоря, повернулся и, нетвёрдо ступая по качающейся палубе, направился к каюте.

На следующее утро, когда буря утихла и ничто кругом не напоминало о бушевавшей накануне стихии, Меншиков, выйдя на палубу, с удивлением обнаружил, что возле его каюты стражи больше не было.

Летним июльским днём опальные ссыльные были доставлены в Тобольск. Толпы любопытных сопровождали процессию до самого дома губернатора. Меншиков и трое его детей шли окружённые тесным строем солдат, которые то и дело отгоняли слишком близко подходивших зевак.

Дом губернатора, расположенный в центре города, выделялся среди небольших домов своей величиной и внешним видом.

К удивлению Александра Даниловича, на пороге губернаторского дома их встретил сам губернатор Михаил Владимирович Долгорукий[21], которого Меншиков хорошо знал.

Губернатор приказал Крюковскому и солдатам удалиться и подождать его распоряжений возле дома, сам же, подойдя к опальному вельможе, несколько минут молча стоял напротив него, разглядывая неузнаваемо изменившееся лицо Меншикова.

— Не возражаете, Александр Данилович, если мы с вами недолго побеседуем наедине?

— Нисколько, — едва улыбнувшись, ответил Меншиков.

Перепуганные дети обступили отца, словно боясь, что он больше не вернётся к ним.

— Не беспокойтесь, — увидев испуг на лицах детей князя, сказал губернатор, — мы с вашим батюшкой давние знакомцы, побеседуем немного, а вы пока располагайтесь здесь. — Он открыл дверь в соседнюю довольно просторную комнату, заставленную стульями, служившую, вероятно, приёмной губернатора.— Прошу вас, — сказал он Меншикову, пропуская его вперёд.

Миновав приёмную, они оказались в довольно длинном коридоре, по обеим сторонам которого были двери. Пройдя несколько шагов, Михаил Владимирович отворил одну из них и, также пропуская Меншикова вперёд, произнёс:

— Прошу.

Они вошли в довольно просторную комнату, обставленную скромной, но искусно изготовленной мебелью. Письменный стол, шкаф с книгами, узкий деревянный диван составляли убранство кабинета губернатора.

— Прошу, — вновь повторил Михаил Владимирович, указывая князю на небольшое кресло, стоявшее возле стола.

Оглядевшись, Меншиков сел на узкий диванчик, откинувшись на его высокую спинку, вытянул ноги в поношенных, запылённых сапогах, прикрыл глаза.

Губернатор, придвинув поближе к дивану кресло, сел и молча несколько мгновений пристально смотрел на утомлённое, изменившееся лицо светлейшего князя.

— Устали? — тихо спросил он.

Меншиков открыл глаза, взглянул прямо в лицо собеседника и, улыбнувшись, ответил:

— Есть немного.

После чего они ещё немного помолчали, с любопытством, интересом и жалостью рассматривая друг друга.

Меньше всего Александру Даниловичу хотелось сейчас душевного разговора с человеком, которого он знал совсем в другой жизни, в той, где все и даже сидевший теперь перед ним губернатор огромного сибирского края ловили каждый его взгляд. Ему не хотелось выглядеть сейчас ни жалким, ни просящим, ни униженным. Он выпрямился, отодвинулся от спинки дивана, подобрал ноги, и опять прямо посмотрел в лицо губернатору.

— Всё, что смогу, Александр Данилович, я для вас сделаю, — твёрдо сказал губернатор. — Бог даст, ещё всё изменится, будет и на вашей улице праздник.

Меншиков молчал. Губернатор продолжал, чуть понизив голос:

— То, что я видел недавно, будучи в Москве при дворе государя...

— Что? — оживился Меншиков, не дослушав Михаила Владимировича.

— Хаос, — уверенно произнёс губернатор, — одно слово — ха-ос, — повторил он медленно по слогам. — Никто ничего не хочет делать и знать. Государь в тесном кольце моих родственников, из которого ему не вырваться.

— Возможно, и не очень хочется вырываться, — улыбнулся Меншиков.

— Может быть, но ведь он ещё очень молод и, извините меня, Александр Данилович, не готов не только Россией управлять, но и с собой не всегда способен совладать. Да что говорить! Вы это лучше меня знаете, будучи наставником государя с младых его лет.

— Это верно, — коротко согласился Меншиков, не желая вступать в столь опасный разговор, как осуждение поведения государя.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся губернатор, — нашего с вами разговора никто здесь слышать не может. — И помолчав, добавил: — Какую роковую ошибку они совершили, отстранив вас от государя!

— Они — это кто? — заинтересованно спросил Меншиков.

— Да все мои родственники, а более всех Алексей Григорьевич со своим сыном Иваном. Помяните моё слово, Александр Данилович, добром всё это не кончится, — произнёс Михаил Владимирович пророческие слова.

Было решено, что первое время Меншиков с семьёй будут жить в остроге, а он, губернатор, сейчас же распорядится о постройке для ссыльных особого дома.

Глава 19

К удивлению Александра Даниловича, ко времени их прибытия в середине августа в Берёзов там уже шло строительство обещанного губернатором дома для их проживания.

Сменивший в Тобольске начальника стражи опальных ссыльных капитан Миклашевский был много терпимее Крюковского, очевидно, хорошо понимая, что из этих дальних мест, куда судьба привела светлейшего князя, бежать просто не было никакой возможности. Он дозволял и Александру Даниловичу, и его детям самостоятельно ходить по городу и его окрестностям.

Затерянный среди болот, озёр и тайги маленький городок Берёзов, построенный ещё в 1593 году при царе Фёдоре Иоанновиче, своё название получил от остяцкого слова «Сумгут-Вож», что означало Берёзовый город, и ко времени поселения там Меншикова с детьми насчитывал не более четырёхсот дворов служилых казаков, три церкви, воеводский двор, который отличался от служилых изб только размерами, да деревянное здание приказа, где помещалась канцелярия воеводы.

Пользуясь разрешением начальника охраны, Александр Данилович на следующий день по прибытии в Берёзов отправился на то место, где по велению губернатора строили дом для поступивших ссыльных.

Несмотря на август, погода с утра была уже морозная. На ветках елей, росших по всему городу, повис толстый слой инея. Правда, к полудню, когда огромное, красное, почти зимнее солнце выкатилось из-за горизонта, стало гораздо теплее.

Место, отведённое для постройки дома, Александру Даниловичу понравилось. Оно находилось на отшибе, на довольно высоком холме, под которым текла довольно широкая речка Сосьва с тёмной водой, казавшейся густой от неподвижности.

Возле свежеокоренных брёвен сновало человек пять плотников. Александр Данилович, подойдя ближе, остановился возле уже почти возведённого сруба. Несколько минут он молча наблюдал за работой плотников. Наконец один из них, широкоплечий молодой человек с лицом обветренным и строгим, бросив работу, приблизился к нему. Некоторое время они, казалось, с интересом рассматривали друг друга.

Слегка улыбнувшись, мужик сказал, обращаясь к Меншикову:

— Что, ваше сиятельство, охота тебе на нашу работу поглядеть?

Меншиков ничего не ответил, а мужик продолжал:

— Али пришёл проверить, ладно ли работу исполняем?

Остальные плотники, оставив свои дела, тоже подошли ближе к Меншикову, прислушиваясь к тому, что говорил их товарищ.

— Нет, — ответил Александр Данилович, — проверять работу вашу у меня нет надобности. Знаю, что мастеровой человек своей совестью за неё отвечает.

Мужики переглянулись.

— Это как же? — спросил тот мужик, который первым подошёл к Меншикову.

— А то ты, Митюха, не знаешь, как это, — сказал самый молодой из плотников, одетый, несмотря на холодную погоду, в одну лишь рубаху, подпоясанную толстой верёвкой.

— Ты у нас, Васятка, самый молодой да знающий? Вот ты его сиятельству и ответь, — с ехидной улыбкой заметил Митюха.

— Плохо дом сработаешь — а он возьми да развались. Тебя же самого потом совесть замучит, да и работы никто более давать не станет, — серьёзно ответил Васятка.

— Вот это ты правильно сказал, — повернулся Александр Данилович к молодому парню, который, оставив работу, не бросил топор, а так и стоял с ним, перекладывая его из руки в руку. — По молодости и я вот этим инструментом орудовал, — добавил он, беря топор у Василия и внимательно его разглядывая.

— А что, ваше сиятельство, неужто ты с ним можешь управиться? — недоверчиво спросил Митюха, указывая на топор в руках Александра Даниловича.

— Когда-то мог и даже весьма неплохо.

— А сейчас сможешь? — всё с той же ехидной улыбкой допытывался Митюха, оглядываясь на товарищей, которые с интересом слушали их разговор.

— А что, разве попробовать? — лукаво улыбнулся Меншиков, переложив топор в правую руку.

— И то попробуй, попробуй, ваше сиятельство, — заговорили все разом.

— Вот теперь мы должны ровных реек приготовить для рам да косяков, попробуй-ка так отрубить, чтоб ровно с аршин были. А ну, Васятка, — обратился Митюха к молодому парню, — тащи сюда рейки, что тебе велено сделать.

Скоро перед Меншиковым на досках оказались несколько длинных оструганных реек и мерный аршин, по которому полагалось нарубить ровные рейки.

Оглядев со всех сторон одну из них, Александр Данилович протянул её Митюхе, говоря:

— Погляди, чистая это рейка?

Тот недоумённо осмотрел со всех сторон данную ему рейку.

— Да вроде всё чисто.

— Смотри лучше, нет ли на ней каких зарубок, — не отставал от него Меншиков.

— Да вроде нет ничего, — недоумённо пожал плечами Митюха, не понимая, чего от него хотят.

— Хорошо, — громко сказал Меншиков столпившимся возле него плотникам. — Все видали, что рейка без зарубок?

— Ну видали, — ответили разом несколько голосов, — лишь в толк не возьмём, к чему ты, ваше сиятельство, клонишь?

— А вот к чему клоню, — весело ответил Меншиков, скидывая на землю с плеч кафтан. — Клади её сюда, — приказал он молодому парню, указывая на стопку свежеоструганных досок.

Парень, ничего не понимая, исполнил приказание Меншикова. Тот тем временем, положив на доски топор, поплевал на руки, взяв топор, несколько секунд внимательно присматривался к рейке, а затем быстрым взмахом топора отсек от длинной рейки кусок, который упал на землю рядом с досками.

— А теперь, — сказал Меншиков, разглядывая поднятый им отрезок, — тащите сюда аршин.

— А это зачем? — недоумённо спросил Митюха, но молодой плотник, поняв всё, сорвался с места и тут же вернулся с мерным аршином.

— Давай-ка его сюда, — весело проговорил Меншиков, беря у парня мерку и прикладывая её к отрубленному им куску.

Аршин точь-в-точь совпал с отрезком.

— Ну, ваше сиятельство, — выдохнули сразу несколько голосов, — да с таким глазом тебя любая артель к себе возьмёт. На кусок хлеба заработаешь!

— Значит, берёте меня к себе? — так же весело спросил Александр Данилович.

— А то нет! Конечно, берём!

— Вот и хорошо. Как дом достроим, станем тут же церковь рубить. Согласны?

Дружный крик плотников был ответом Александру Даниловичу на его предложение.

Дом для опальных ссыльных получился небольшой, но ладный. Четыре комнаты, разделённые посередине неширокими сенями, составляли всё помещение нового жилища светлейшего князя и его детей.

Одну небольшую комнатку, где уже были сработаны широкие лавки вдоль стен и простой стол из гладкоструганых досок, занял Александр Данилович с сыном, другую, точно такую же, отвели двум дочерям — Марии и Александре, напротив через сени находилась самая большая комната, её заняли люди князя, прибывшие в Берёзов вместе с ним. Самую же маленькую каморку без окон отвели под хранение съестных припасов. Поблизости от дома стараниями Александра Даниловича была срублена и поставлена баня, а рядом в пристройке расположилась кухня, где готовили еду для всей семьи и всех слуг светлейшего.

Понемногу дом обживался. В девичьей комнате появились ковры, покрывающие широкие лавки, а в комнате светлейшего — полки, заполненные книгами, которые читал сын князя Александр. Правда, отдавался он этому занятию не очень-то охотно, но Александр Данилович строго следил за его занятиями, заставляя нередко читать ему вслух. Чаще всего это были книги духовного содержания, а Библия в тёмном кожаном переплёте постоянно лежала на столе.

В красном углу Александр Данилович соорудил небольшой иконостас, где среди немногих икон — без богатого оклада — помещалась особо им любимая. Это была маленькая иконка, совсем потемневшая от времени, где с трудом можно было различить лик Божьей Матери.

Но эта иконка была дорога Александру Даниловичу. Ею когда-то мать князя благословила его. Часто молясь перед нею, он мысленно просил Заступницу не за себя, а за деток своих, страдающих безвинно из-за него.

Как-то раз непогожим, тёмным утром Меншиков вышел из дому, направляясь к тому месту рядом с домом, которое недавно вместе с плотниками выбрал для сооружения церкви во имя Рождества Пресвятой Богородицы. Скрытый туманом, он незаметно подошёл к стройке, где уже, судя по голосам, находились плотники. Ожидая рассвета, они громко разговаривала, и голоса их, хотя и приглушённые туманом, отчётливо были слышны светлейшему.

— И чегой-то ты, Васятка, так перед князем стелешься? — узнал сразу Александр Данилович голос Митюхи.

Василий молчал.

— Думаешь, помилуют его, так он опять в силу войдёт и тебя с собой в столицу увезёт?

— Ну что ты, Митюха, к парню вяжешься? — долетел до Меншикова голос ещё одного работника.

Этот голос Александр Данилович тоже узнал, хотя и слышал его редко, поскольку угрюмый мужик, работая, мало разговаривал. Он всё больше молчал, за что и прозвище у него было Молчун.

— А что, не так, что ли? — задиристо продолжал Митюха. — Ладно бы ещё здесь, на работе, он перед ним стелился! Так нет, и к семье его подлаживается!

Ему никто не ответил, а Митюха говорил:

— Гляжу вчерась, идёт к ихнему дому и маленького кутёнка в шапке тянет.

— Нельзя, что ли? — весело ответил Васятка.

— Небось думаешь, наградят тебя богато за твоё усердие?

Снова ему никто не ответил, а Митюха продолжал с ехидной ноткой в голосе:

— Так не надейся! Слыхали, что всё богатство у него ещё там, в Питере, отобрали.

— До чего ж ты, Митюха, злобный! Ну и что — отобрали, — подал голос Молчун, — а всё, что с ним, у него не отымешь.

— Чего это не отымешь? — удивлённо спросил Митюха.

— Да того, чего у тебя сроду не бывало.

— Это чего же у меня сроду не бывало? — упорствовал Митюха.

— А ты сам помысли, может, и додумаешься.

— А чего тут мыслить? Тут и мыслить нечего.

— Верно, тебе нечего, поскольку ты и не додумаешься вовек! Тебе только тот и человек, у кого мошна тугая, а ты вот попробуй-ка из богатства-то в нищету окунись да человеком останься!

Александр Данилович больше не стал слушать разговор работников, повернувшись, пошёл к дому.

Возвратился он к месту, где строили церковь, уже когда рассвело и туман рассеялся. На короткое время из-за горизонта выплыло холодное красное солнце.

— Ну что, работнички, — поздоровавшись с плотниками, спросил Александр Данилович, — к Рождеству успеем церковь поставить?

— Как Бог даст, — ответил Молчун, и все снова принялись за работу.

Перед самым Рождеством церковь была отстроена, и Меншиков, сняв со стены иконку и завернув её в чистое полотенце, отправился к церкви посмотреть, как её расписывает Васятка, которому Александр Данилович доверил это ответственное дело, увидев как-то его рисунки.

Немного не дойдя до церкви, Александр Данилович споткнулся о разбросанные тут и там остатки брёвен и, не удержав равновесия, упал и покатился с откоса, на краю которого стояла церковь. Он полетел вниз к замерзшей реке, стукнулся об лёд и остался лежать недвижим. Там его и увидели идущие на стройку работники. К их удивлению, Александр Данилович совсем не ушибся, даже нигде не оцарапался о торчащие из-под снега коряги и камни.

— Живой ли, Данилыч? — склоняясь к нему, спросил Митюха.

Меншиков открыл глаза, сел, обеспокоенно схватился за лежащий рядом с ним небольшой свёрток. Отряхнув от снега, осторожно развернул его. Сгрудившиеся вокруг него работники с напряжённым вниманием смотрели на него и на то, как он разворачивал свёрток.

— Цела! — радостно сказал Александр Данилович, вновь заворачивая иконку.

— Не иначе как сама она, Царица Небесная, тебя спасла, — проговорил Молчун, разглядывая икону.

Весть о чудесном спасении Меншикова быстро разнеслась по всему Берёзову. К новой церкви потянулись люди — взглянуть на чудотворную икону, спасшую светлейшего при падении с крутого склона. Сам Александр Данилович теперь каждый день бывал в новой церкви. Встречая его там, люди низко кланялись ему, многие плакали.

Всё, казалось бы, налаживалось, но одно не давало покоя Александру Даниловичу — это его старшая дочь Машутка. Она всё чаще хворала, а когда бывала здорова, то грустная сидела в своей комнате, глядя на то, как её младшая сестра шила шёлком узоры на скатерти либо читала. Иногда Маша просила её почитать вслух, но не слушала, а всё смотрела неподвижным взглядом в одну точку, словно видела там что-то таинственное, различимое лишь ею.

Замечая это, сестра умолкала, но Маша всё так же продолжала разглядывать стену.

Она несколько оживилась, когда Васятка принёс ей в старой меховой шапке маленького щенка, мать которого задрал волк. Она подолгу возилась с ним, а щенок привязался к ней, не отходя от неё ни на шаг.

Когда осенью 1729 года Маша заболела, Александр Данилович сам ухаживал за ней. От сильного жара она впадала в беспамятство, очнувшись, долго оглядывалась, припоминая, где она.

Как-то раз, придя в себя, она подозвала отца, бывшего тут же в комнате. Он склонился над нею. Острая жалость охватила его при виде бледного осунувшегося лица дочери.

— Что, Машутка? — тихо спросил он, наклоняясь совсем близко к больной.

— Батюшка, — еле слышно прошептала Маша, облизывая пересохшие от жара губы, — обещайте мне... — Она умолкла, ослабев, закрыла глаза.

— Что? Что ты желаешь, Машутка?

— Обещайте мне, — вновь повторила она, протягивая к нему слабую исхудалую руку с ладонью, сжатой в маленький кулачок.

— Всё, всё, что только пожелаешь, — прошептал несчастный отец.

— Я знаю, что скоро умру, — медленно, но твёрдо произнесла она.

— Что ты, Машутка, что ты такое говоришь, — чуть громче проговорил убитый горем Александр Данилович.

— Вот как умру, — не возражая отцу, продолжала Маша, — схороните вот это вместе со мной.

Она разжала пальцы, и на ладони дочери Александр Данилович увидел кольцо, которое узнал сразу. Это было обручальное кольцо, подаренное ей её первым женихом Петром Сапегой, свадьба с которым не случилась по его вине.

— Машутка, Машутка, — зашептал он, обнимая ослабевшее тело дочери, — прости ты меня, прости!

Но она уже ничего не слышала.

Мария Александровна тихо умерла осенней ненастной ночью 1729 года. Её похоронили вблизи вновь построенной церкви на краю обрыва, под которым текла река Сосьва, теперь покрытая льдом и снегом.

Исполняя волю умершей дочери, Александр Данилович положил с нею в гроб то кольцо, которое она сумела сберечь вопреки всем обыскам и изъятиям у них ценностей.

Он сам рыл для неё могилу, расчистив замерзшую землю от снега, долго долбил её тяжёлым ломом, пока не подошли к нему знакомые плотники. Сняв шапки, они долго стояли молча.

— Данилыч, — наконец хриплым голосом проговорил Молчун, — дозволь нам подсобить тебе.

Александр Данилович кивнул. Мужики дружно взялись за работу, и скоро глубокая могила для поруганной невесты государя Петра Алексеевича была вырыта.

Тяжёлые думы после смерти дочери не оставляли Меншикова. Возможно, причиной тому было кольцо, сохранённое дочерью, её любовью вопреки всем невзгодам и несчастьям. Возможно, тяжёлые думы о дочери, о её несчастной любви, о других своих детях, будущее которых было неизвестно, подорвали его здоровье. Он реже начал выходить из дома на прогулки, которые раньше совершал каждый день, но, как бы он себя ни чувствовал, в своей церкви он бывал ежедневно, молясь там у своей заветной иконки, прося у неё милости для оставшихся в живых сына и дочери.

Как-то раз, выходя из церкви, после службы, он столкнулся с воеводой Берёзова, который в последнее время частенько приходил в новую церковь.

— Что-то смотрю, Александр Данилович, худо выглядеть стали или хвораете? — остановил его вопросом воевода.

— Да есть маленько, — слабо улыбнулся Меншиков.

Некоторое время они шли молча, направляясь к дому опального ссыльного.

— А я вот что думаю, — произнёс наконец воевода, чуть замедлив шаг, — почему бы вам не отправить прошение о помиловании? Ведь, говорят, государь скоро женится, так на радостях, может, и милости возможны?

Меншиков помолчал, потом остановился и, глядя прямо в лицо собеседника, ответил:

— Нет, господин Бобровский, просить милости я не стану. Буду здесь жить, пока Бог жизни даст, а вам за доброту вашу спасибо.

Пережить дочь Александру Даниловичу Меншикову суждено было ненадолго. В начале ноября с ним случился приступ лихорадки, но во всём Берёзове не нашлось лекаря, способного ему помочь. Он то впадал в забытье, то приходил в сознание. Тогда с душевной болью видел склонённое к нему бледное лицо его младшей дочери.

— Ничего, Шурочка, ничего, не убивайся, — говорил он слабым голосом, — я поправлюсь, обязательно поправлюсь. Мы ещё с тобой за брусникой в лес пойдём.

Дочь улыбалась ему сквозь слёзы.

— Помнишь, как мы с тобой ходили в лес? — продолжал он всё тем же слабым голосом. — Ты всё удивлялась, как Машенькин щенок по ягодам катался.

Вспомнив недавно умершую сестру, Шура заплакала ещё сильнее.

— Ну-ну, полно, полно, не плачь, — успокаивал он её.

В один из приступов лихорадки, мечась в жару, Александр Данилович вдруг увидел свою жену, но не такой, какой она была уже в опале, а молодой красавицей, такой, какой она была, приезжая к нему в войско, когда он бывал на войне то в Польше, то под Полтавой.

Теперь она стояла на крутом берегу речки, то ли Сосьвы, то ли другой какой, а он был на другой стороне и тоже молодой и весёлый. Она протягивала к нему руки, звала. Сам не зная как, он вдруг оказался рядом с нею.

Умер светлейший князь Александр Данилович Ментиков под утро 12 ноября 1729 года, пробыв в опале ровно два года и три месяца.

Попытки объяснить падение Меншикова делались неоднократно. Его пытались обвинить и в жестоком обращении с первой женой Петра Первого, заключённой самим государем в монастырь, и в отравлении второй жены Петра — императрицы Екатерины I. Говорилось, что она «нещастливое или отравленное питье получила». Светлейшего князя обвиняли и в том, что он перевёл в амстердамский и лондонский банки «многие суммы денег», справедливо ставили ему в вину жестокую расправу с противниками его планов женитьбы Петра II на своей дочери, заслуженно обвиняли ещё его современники во властолюбии для возвеличивания своей фамилии. Авторы дореволюционных работ о Меншикове связывали охлаждение Петра II к Меншикову с двумя поступками светлейшего, ущемлявшими якобы престиж императорской власти и поэтому вызвавшими недовольство молодого государя.

Во-первых, Меншиков помешал его распоряжению подарить некоторую сумму денег сестре в день её рождения. Во второй раз Меншиков вызвал гнев государя, когда во время освящения церкви занял кресло, которое предназначалось царю.

Однако подлинные причины падения Меншикова состояли в другом. Это была типичная для XVIII века борьба за власть среди верхов феодального общества. Ни Меншиков, представлявший новую знать, выросшую на почве преобразований, ни Долгорукие, ни Голицыны — отпрыски древних аристократических фамилий — не выступали с планами общественного переустройства. Как показал опыт дворцовых переворотов в XVIII веке — а падение Меншикова как раз и открывает их, — речь всегда шла не об изменении общественного строя и политической системы, а всего лишь о смене лиц, стоявших у власти. Сменялись цари и царицы, место одних временщиков и фаворитов занимали другие, но порядки оставались прежними.

Меншикова мы вспоминаем прежде всего потому, что этот человек-самородок был героем сражений под Полтавой, Батурином; он внёс огромный вклад в укрепление России.

Часть вторая

СЕСТРА ОБЕР-КАМЕРГЕРА

Глава 1

Я довольно знала обыкновение

своего государства,

что все фавориты после

своих государей пропадают.

Записки Н.Б. Долгорукой

пустел Петербург, как только позднее осеннее тепло сменилось зимним холодом и установился санный путь. Множество экипажей, растянувшись вереницей почти на версту, тронулись от Зимнего дворца в Москву, сопровождая императора.

Его нарядный экипаж, окружённый конными гвардейцами, отъехал от дворца ранним морозным утром 9 января 1728 года. Распространившийся накануне по городу слух о том, что государь навсегда покидает ненавистный Петербург, для того чтобы навсегда обосноваться в Москве, сорвал со своих мест не только придворных, но и многих служителей, ремесленников, торговцев, ямщиков и прочий работный люд.

Всю ночь перед отъездом юный государь провёл беспокойно. Он то засыпал ненадолго, то, встревоженный какими-то неясными видениями, пробуждался. То ему казалось, что он забыл взять с собой шпагу отца в дорогих ножнах, которую ему как-то передал Меншиков, то чудилось, что «батюшка» всё ещё рядом с ним, укоризненно и пристально смотрит на него. Он вскакивал в испуге, кидался к князю Ивану, который спал рядом с его постелью, и будил его, а тот, проснувшись, не мог понять, что случилось и почему Пётр так волнуется.

— Послушай, Ванюша, — прерывающимся от волнения голосом говорил государь, — беги сейчас же к цесаревне.

— К кому? — удивлённо спрашивал князь Иван, мотая головой и ничего не понимая со сна.

— К цесаревне Елизавете.

— К цесаревне? — удивлённо повторял князь. — Сейчас, ночью, к ней? Зачем же?

— Узнай, голубчик, не надумала ли она остаться?

— Остаться? — всё более удивляясь, повторял Иван.

— Ну да, да, — торопливо подтверждал государь. — Вдруг ей вздумается здесь остаться и она не поедет со мной в Москву?

— Не может такого быть, — совсем проснувшись, уверенно отвечал князь Иван.

— А ты почему знаешь, что не останется?

— Знаю. Я вчера видал её.

— Видал? Где же?

— Я был у неё, — немного помешкав, сказал князь.

— Ты был у ней? — подозрительно переспросил Пётр.

— Был.

— Зачем же ты был у ней? — терзаемый ревностью, допытывался молодой государь.

— Не боись, ваше величество, — улыбнулся князь Иван, поняв настроение друга, — я не по своей воле там был.

— Не по своей? — обрадованно выдохнул Пётр. — А по чьей же?

— Да Андрей Иванович Остерман велел у неё побывать.

— Это зачем же? — успокоившись, спросил Пётр.

— Не знаю, только он велел мне передать ей, чтоб непременно ехала в Москву, у него к ней какой-то особый интерес.

— Так ты видал её?

— Видал, видал, — равнодушно ответил князь Иван. — Собирала свои пожитки, так что не волнуйся, Петруша, — ласково добавил он, — поедет она с тобой, здесь не останется.

Окончательно успокоившись, Пётр снова ложился, и снова его преследовали видения. Порой ему казалось, что всё это происходит не с ним. Он всё ещё не мог привыкнуть к мысли, что завтра он отправится со всем своим двором в Москву, где его ожидает самый торжественный момент в его жизни.

Там, в Москве, он будет коронован на царство. Он вновь пробуждался, садился на постели, склонив голову на руки, ощупывал её, как бы примеряя корону. Мысль о короне наполняла его детскую душу неизведанной радостью, холодком восторга отзывалось его сердце.

Поздний зимний рассвет высветил длинную вереницу экипажей, саней, лошадей, всадников, толпу людей. Кругом стоял немолчный гул от скрипа полозьев по снегу, фырканья и ржания коней, людских голосов. Взволнованный суетой Пётр поместился в одном экипаже с князем Иваном, чем сильно обидел свою сестру княжну Наталью, но ему было ни до чьих-либо обид. Всё происходящее целиком захватило его самого, не оставляя места для переживаний других.

Ему казалось, что он лишь сейчас впервые увидел и это зимнее светлеющее прозрачное небо, эту узкую розово-красную полоску зари на горизонте, из-за которого уже показался красный край восходящего солнца. Всё было таким необыкновенно новым, может быть, ещё и потому, что всё время на дворе стояла пасмурная, слякотная погода, нагонявшая на него порой беспричинную тоску. Может быть, поэтому такими неожиданно новыми казались и эта гладкая, ровная дорога, припорошённые белым снежком придорожные кусты и сказочные деревья леса, бесконечно тянувшегося по обеим сторонам дороги. Длинные ветки берёз, покрытые инеем, розовели под лучами зимнего яркого солнца, тогда как с другой стороны — там, куда не проникали солнечные лучи — всё было сумрачным и тёмным.

Пётр смотрел только на освещённую солнцем сторону дороги, где сказочные розовые деревья манили к себе неразгаданной тайной, такой же волнующей и манящей, как и то, что ждало его впереди, в Москве.

4 февраля 1728 года царский поезд торжественно въехал в Москву. У самой заставы молодой государь вышел из крытого экипажа и велел подать открытые санки, чтобы стоя приветствовать огромные толпы народа, вышедшего встречать его.

Ему подали шестёрку каурых, без единого пятнышка коней, запряжённых цугом в лёгкие санки с высокой задней спинкой, обитые изнутри медвежьей шкурой. Вместе с ним в эти санки поместился князь Иван Долгорукий, но в отличие от государя он сел сзади, привалившись спиной к стенке саней, совсем скрывшей его.

После недолгой остановки у заставы поезд во главе с государем вновь тронулся в путь.

Видя стоявшего в санях молодого государя, толпы встречающих разражались ликующими криками, которые как волны перекатывались всё дальше и дальше по мере движения саней.

Торжественную встречу государя довершал праздничный перезвон колоколов множества храмов. И всё это — немолчный колокольный звон, радостные крики толпы, весеннее солнце, высокое голубое небо, гомон встревоженных шумом ворон и галок — наполняло душу Петра восторгом, никогда ранее им не испытанным.

Москва сразу же заворожила его, и не только торжеством встречи, а чем-то другим, совершенно отличным от Петербурга. Может быть, это был чистый белый снег, лежащий в сугробах по обочине дороги, его лёгкое весёлое поскрипывание под полозьями санок, возможно, холмистость улиц, так непохожих на длинные ровные улицы Петербурга, где их однообразие ничем не радовало глаз, тогда как здесь, съезжая с горки, он ощущал давно забытую им детскую радость. Да и небо над Москвой было другим: высоким, светлым, прозрачным, в Петербурге же оно серое и низкое, казалось, лежало на крышах домов, прижимая их к земле.

Из-за огромного скопления встречающего народа поезд продвигался медленно. Наконец он выехал на Красную площадь, тоже всю запруженную людьми. Хорошо ещё, что по обеим сторонам дороги стояли войска, оберегая поезд от наиболее ретивых, пробиравшихся как можно ближе к царским санкам.

Государь с любопытством смотрел на красные зубчатые стены Кремля. За ними блестели золотом купола Успенского собора, знакомые ему по картинкам, которые когда-то показывал бывший наставник и названый «батюшка» Александр Данилович Меншиков.

Мысль о нём на какое-то время отвлекла Петра Алексеевича от увиденного, но очень скоро он отогнал её от себя, как и мысль о его дочери и об их теперешней судьбе.

Оставив Красную площадь слева от себя, прибывшие вскоре свернули на довольно длинную улицу, по сторонам которой стояли большие каменные дома, оштукатуренные и покрашенные в светлые тона, отчего улица казалась празднично чистой, словно её вымыли к светлому Христову Воскресению. Наконец государевы сани остановились возле трёхэтажного дома, окна двух этажей которого — первого и третьего — были значительно меньше окон второго этажа. Ажурные кованые ворота отгораживали дом и усадьбу, видневшуюся за ним, от проезжей части улицы.

Не дожидаясь, пока служители торопливо отворят ворота, государь выпрыгнул из саней, с удовольствием разминая ноги, уставшие от долгого стояния в санях. Наконец ворота широко распахнулись, и служители, встретившие государя, низко кланяясь, расступились перед ним.

Возле самого входа в дом, который по обычаю всех таких домов располагался внутри двора, Петра Алексеевича догнал князь Иван. Отстранив подбежавших слуг, он сам распахнул перед ним тяжёлую тёмного дуба дверь, украшенную по углам бронзовыми фигурками львов.

Широкая мраморная лестница, устланная ковром, вела в небольшие квадратные сени, украшенные картинами в золочёных рамах. Высокий молодой дворецкий в красной ливрее встретил приехавших у входа.

— Сюда пожалуйте, ваше императорское величество, — сказал он, указывая рукой налево от входа, куда уходил довольно длинный коридор со множеством выходящих в него дверей. Идя впереди гостей, дворецкий распахнул одну из них и отошёл в сторону, пропуская их вперёд.

— Хорошо, хорошо, — скороговоркой поблагодарил его государь. — Теперь ступай, я сам расположусь, где понравится.

Комната, где оказались Пётр Алексеевич и князь Иван, была просторной. Четыре её высоких окна выходили во двор, где виден был по-зимнему редкий сад с аккуратно расчищенными дорожками. Голубого изразца печь в углу комнаты испускала тепло, отчего в комнате было по-домашнему уютно. Наборный дубовый паркет натёрт и не застлан ковром, что понравилось государю, не любившему излишнего убранства: ни ковров, ни мебели. Однако он не остался в ней, а отворив дверь, вышел в коридор, приглашая за собой князя Ивана. Они долго бродили по коридору, пока наконец не обнаружили двух смежных комнат, к которым примыкала довольно большая, тёмная, без окон комната, служившая, вероятно, гардеробной.

— Вот здесь, Ванюша, мы с тобой и поселимся, — весело сказал Пётр Алексеевич, быстро обежав всё помещение, где ещё не было ни кроватей, ни другой какой-либо мебели.

— Тут же, ваше величество, пусто, — недоумённо оглядывая пустые комнаты, ответил князь.

— Ничего, ничего, Ванюша, я сейчас прикажу поставить здесь кровати. Зато мы тут рядом с тобой будем! Не придётся, как тогда у «батюшки», — он опять назвал Меншикова забытым именем «батюшка», — стену рубить, помнишь?

— Ну как не помнить! Это ведь тогда Лизхен к тебе туда приходила? — многозначительно улыбнувшись, спросил государя князь Иван.

— Будет, будет тебе, Ванюша, не вспоминай о том! Не вспоминай!

— Хорошо, хорошо, не буду больше о том поминать...

Они не закончили разговор, как в комнату вошли сестра Петра Алексеевича княжна Наталья, Андрей Иванович Остерман и целая толпа озабоченных придворных.

— Господи! — воскликнула княжна Наталья. — Наконец-то мы тебя сыскали!

— Сыскали? — удивился Пётр Алексеевич. — Разве мы потерялись?

— Не потерялись, нет, — смешалась сестра, — но вас все разыскивают, чтобы отвести в приготовленные покои. А вы, ваше величество, — добавила она не то шутя, не то серьёзно, — изволите скрываться ото всех.

— Приготовленные покои? — изумлённо протянул Пётр Алексеевич, вопросительно глядя на князя Ивана.

— Да-да, ваше величество, вам приготовлены покои в другой половине дома, — стараясь говорить строго, произнёс Остерман.

— Нет-нет, — резко оборвал его молодой государь, — мы с князем Иваном уже сыскали себе покои и никуда отсюда не уйдём. Ведь так? — обратился он к князю, молчаливо стоявшему рядом.

— Как вашему величеству будет угодно.

— Да-да, — начиная сердиться и притопнув ногой, сказал государь.

— Но тут же нет ничего, — заикнулся было Остерман.

— Нет, значит, должно быть, — всё тем же повелительным тоном произнёс Пётр Алексеевич.

— Хорошо, хорошо, — тут же согласился Андрей Иванович, — я сейчас же распоряжусь, чтобы сюда внесли всё необходимое.

— Только без ковров и разных столиков, — приказал Пётр Алексеевич.

— Хорошо, хорошо, — снова согласился Остерман, — как прикажете.

— Вам дай волю, — смягчаясь, ответил Пётр Алексеевич, — вы натаскаете сюда всякой всячины, так что и ступить будет некуда.

— Послушай, Петруша, а чем тебе столики и всякие мелочи, как ты говоришь, не угодили? — недоумевая, спросила сестра.

— Не угодили, и всё тут! — ничего не объясняя и вновь начиная сердиться, ответил государь.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал Остерман, — а сейчас, ваше величество, извольте пройти в столовую, обед уже подан. Ведь вы с самого утра, как в Москву въехали, ещё не ели.

— А вот это верно! — обрадовался Пётр Алексеевич. — Я совсем позабыл про обед. Идём, князь Иван, ты ведь тоже небось есть хочешь?

— Очень хочу, — улыбнулся тот.

Первые несколько дней пребывания в Москве прошли в суматохе. Погода, вначале такая весенняя, резко изменилась. Чуть ли не каждый день было темно и сыро, а с низкого, как в Петербурге, неба летел мокрый липкий снег. А то вновь подмораживало, светлело, на небе по вечерам перемигивались далёкие звёзды, а выпавший снег сковывало морозом так сильно, что можно было не проваливаясь ходить и ездить по нему до тех пор, пока полуденное солнце не пригревало его.

Однажды, когда кругом все крепко спали, не исключая и стражи, расположившейся рядом с покоями государя, дверь в его опочивальню тихо отворилась и, неслышно ступая, в неё вошёл князь Иван. Подойдя близко к постели государя, он легонько коснулся его плеча и тихо позвал:

— Ваше величество!

Государь крепко спал, что-то шепча во сне. Князь Иван вновь дотронулся до плеча спящего, потряс сильнее и громче позвал:

— Ваше величество, Петруша!

Пётр Алексеевич, пробудившись, рывком сел на постели и, протирая глаза, с удивлением уставился на неожиданного гостя.

— Ванюша! Ты? — наконец произнёс он, разглядывая одетого по-уличному друга. — Что так рано? — Он посмотрел на зашторенное окно, сквозь которое не проникал даже самый слабый свет.— А что ты так вырядился? — спросил он, ничего не понимая со сна и по-прежнему разглядывая необычный наряд князя, на котором был надет короткий овчинный тулупчик и такая же шапка.

— Тс-с-с! — тихо произнёс князь Иван, прикладывая палец к губам, и едва слышно проговорил: — Вставай, Петруша, я и тебе такое же платье припас.

— Мне? Зачем? — удивился государь.

— Вставай, одевайся, потом узнаешь.

Пётр поспешно соскочил с постели, прямо на ночную рубаху послушно натянул протянутый князем Иваном тулупчик, на ноги — длинные сапоги.

— Рубаху-то заправь в голенища, — посоветовал князь Иван. — Гляди, как у меня.

Распахнув полы тулупчика, он показал такие же длинные сапоги, в которые была заправлена его рубаха.

— Так, так, — одобрил он, оглядывая уже одетого государя, — только шапку надень — холодно, и пошли.

— Куда пошли? — всё ещё ничего не понимая, спросил Пётр.

— Сейчас сам всё увидишь, — всё так же шёпотом ответил князь Иван и, взяв государя за руку, повёл его за собой.

У дверей, ведущих в его покои, князь Иван остановился, прислушался. Кругом было тихо. Быстро миновав комнату князя, они очутились в чуланчике, примыкавшем к его покоям. Там, на удивление Петра, вместо заколоченного большого шкафа оказалось довольно широкое окно, которое теперь было растворено, отчего в чуланчике стало много светлее, чем в других комнатах.

— Это что же? — удивлённо спросил государь, подойдя к окну и выглядывая наружу. — Да здесь и лестница! Что ты задумал? — спросил он молчавшего всё время князя Ивана.

— Тише, тише, спускайся, — не отвечая на вопрос друга, проговорил тот.

Заинтригованный придумкой, ничего больше не спрашивая, Пётр перекинул было ногу через подоконник, но князь Иван остановил его:

— Погоди, погоди, Петруша, — удержал он его за руку. — Давай я вперёд стану спускаться, а ты сразу за мной, хорошо?

— Давай, — согласился государь и, поднявшись, пропустил князя.

Лестница была высокая, ступеньки довольно широкие. Они без приключений спустились вниз. Снег вокруг был расчищен, и узкая, утоптанная тропинка вела куда-то вдаль, где терялась в темноте и кустах, обильно припорошённых инеем.

Сойдя на землю вслед за князем Иваном, Пётр вновь спросил:

— А теперь-то куда?

— Тише, тише, вдруг услышат, шуму тогда будет, — проговорил князь, беря Петра за руку и увлекая его за собой.

Скоро утоптанная дорожка упёрлась в высокую ограду, где князь Иван невидимым Петру движением отворил едва заметную калитку. Пройдя через неё, молодые люди оказались на широкой пустынной улице, освещённой лишь выглянувшей из-за облаков луной и мерцающими в просветах неровных туч звёздами. Они шли довольно долго, пока где-то впереди них на небе не появился розовый отблеск восходящего солнца. Стало светлее. Наконец они остановились на высоком берегу, где внизу была слабо различима расчищенная от снега замерзшая река.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и перед глазами необычных путников развернулась огромная, изумительная панорама Москвы. Бледный зимний луч солнца косо скользнул по расходящемуся веером от Кремля городу, касаясь заснеженных крыш и кое-где зажигая яркие блики над белыми крышами, над которыми возвышались купола храмов и монастырей.

Нельзя было представить себе ничего более прекрасного, богатого, роскошного, сказочного, чем эти купола с крестами, сияющими золотом, эти колоколенки с луковичными маковками, эти шести- или восьмигранные шпили с ребристыми, сквозными, округлыми гранями, заостряющиеся над неподвижным скопищем покрытых снегом крыш.

Позолоченные купола, отражая свет, казались чудесно прозрачными, а на их выгнутых поверхностях он сиял точно звёзды. А там, далеко, виднелись лазурные шпили, купола из гладких медных пластин, пригнанных друг к другу. Кое-где купола были выполнены черепицей, подобно чешуе сказочного дракона, а где-то их луковицы были окрашены в зелёный цвет. Совсем далеко виднелись лишь нагромождения куполов, шпилей, башен всевозможных форм, чьи силуэты на голубеющем фоне неба поблескивали золотом, серебром, медью, сапфирами или изумрудами, и над всем этим вставало разгорающееся зимнее солнце.

Задохнувшись от красоты увиденного, юный государь повернулся к своему другу. В его больших светлых глазах стояли слёзы восторга.

— Ванюша, Ванюша, — прошептал он, — как ты мне угодил! Как я рад, что ты меня сюда привёл, ведь я не видал никогда такой красоты!

Помолчав немного, он добавил чуть громче и торжественнее, раскинув руки, словно обнимая всё увиденное им:

— Всё это моё, моё, моё!

— Кроме солнца, — слегка улыбнувшись, заметил князь Иван, — оно ведь не только здесь, но и там, далеко. — Он махнул рукой туда, откуда всё выше и выше поднимался круглый красный шар солнца.

— Хорошо, хорошо, — согласился Пётр, но по его тону князь Иван понял, что он обиделся.

— Полно, Петруша, пошли обратно, а то уж хватились, верно, ищут тебя повсюду.

— Да-да, пошли, — примирительно сказал Пётр, и, повернувшись, они быстро зашагали к дому по той же пустынной дороге.

Подходя к дому, князь Иван увидел впереди девицу с коромыслом на плечах, на котором мерно покачивались бадейки, полные воды.

— Погоди-ка, — остановил он Петра и, ничего не объясняя, скинул с себя тулупчик, вывернул его наизнанку, быстро надел мехом наружу, нахлобучил до самых глаз лохматую шапку и пустился догонять идущую впереди девицу.

Подойдя к ней сзади почти вплотную, он легко снял с её плеч коромысло с бадейками и повесил на себя. Девица от неожиданности остановилась, оглянулась поглядеть, что же такое происходит, но увидев одетого в вывороченный тулуп человека, закричала от страха:

— Сгинь, сгинь, нечистая сила!

Оставив коромысло с бадейками, из которых полилась вода, она помчалась вперёд так быстро, что стали видны её голые ноги, обутые в короткие валяные сапоги.

Весело посмеявшись над глупой девкой, они направились к дому. Шли той же дорогой, что и уходили. К их обоюдному удивлению, всё было тихо: видно, ещё никто не хватился, что государя нет в его покоях. Однако такое затишье было обманчиво.

Не успел князь Иван скинуть с себя и спрятать вывороченный тулупчик, как у него в спальне появился князь Алексей Григорьевич.

— Признавайся, это твои проделки? — сказал он строго, подходя к кровати, в которую успел юркнуть молодой человек.

— Какие проделки? — глядя на отца непонимающим взглядом, переспросил князь Иван.

— Не притворяйся спящим! — проговорил отец, сдёргивая с сына одеяло и глядя на его ноги в мокрых от снега сапогах, которые тот, заслышав чьи-то шаги, не успел скинуть.

— Какие проделки? — всё ещё упрямясь, повторял князь Иван.

— Девку, что воду несла, не ты, что ли, до смерти перепугал? До сей поры кричит, что на неё нечистый дух напал.

— Как же, — улыбнулся князь Иван, — нужна она нечистому духу, такая толстая да рябая.

— Смотри, Иван, — погрозил князь Алексей сыну пальцем, — сам сколь хочешь куролесь, а государя побереги: не ровен час, случится с ним что...

— Поберегу, поберегу, — скороговоркой пообещал князь Иван, стаскивая с ноги сапог.

Глава 2

Прошло несколько дней с памятной ночной прогулки молодого государя и его любимца князя Ивана, и всё более или менее приходило в норму обычной жизни, если не считать хлопот царского окружения по случаю предстоящей коронации Петра Алексеевича. Более всех беспокоилась великая княжна Наталья — сестра государя. Ей казалось, что парадный костюм, в котором он должен был короноваться, недостаточно богат, слишком мало украшен драгоценными камнями.

Однажды, придя к брату, она принесла небольшую серебряную шкатулку и, протягивая её Петру, сказала:

— Посмотри, Петруша, что тебе подойдёт, то и возьми.

— Что это? — удивился государь.

— А ты открой шкатулку, там увидишь.

Осторожно, словно шкатулка была из хрупкого фарфора, Пётр откинул крышку, и его взгляду предстали немногие драгоценности сестры, которые ей достались после смерти их матери и были хорошо известны государю. Там было несколько колец с небольшими сапфирами в обрамлении мелких алмазов, такие же серёжки, жемчужное ожерелье.

— Зачем это мне? — недоумённо спросил Пётр.

— Возьми, возьми, братец, здесь хорошие камни, ты ими украсишь свой наряд.

— Наряд? — повторил Пётр.

— Да, наряд для коронации, — тихо ответила княжна, покраснев.

— А разве он недостаточно украшен?

— Конечно, недостаточно, — громче и твёрдо сказала Наталья и после недолгого молчания продолжала официальным тоном, обращаясь к брату на вы: — Вы, Пётр Алексеевич, совсем не следите за своим платьем.

— Я не слежу? — удивился государь.

— Ну не вы, — поправилась княжна, — а те, кому должно это делать. Они совсем забросили ваш гардероб, благо вы сами с них не требуете и одеваетесь просто как ваши любимые псари.

— А что, разве мои псари плохо одеты? — улыбнулся государь.

— Да я не о том, — начала было сестра, но не успела договорить, как дверь в покои государя отворилась и в широком её проёме показались двое гвардейцев, нёсших довольно большой, окованный серебром сундук. Предшествующий гвардейцам князь Иван, поклонившись государю и его сестре, сказал:

— Дозвольте, государь, внести к вам этот сундук.

— Сундук? — переспросил Пётр. — Зачем же мне сундук, разве здесь кладовая?

— Нет-нет, конечно, я не позволил бы им, — князь кивнул в сторону застывших рядом с сундуком гвардейцев, — вас обеспокоить, если бы это был обычный сундук.

— Что же такого в нём необычного? — взглянув на сестру, спросил государь.

— Очень даже необычный, — с оттенком таинственности в голосе ответил князь Иван.

— Раз уж он такой необычный, тогда проходите с ним сюда, — насмешливо улыбнулся Пётр Алексеевич, подразумевая и здесь какую-либо шутку своего любимца.

Князь Иван кивнул гвардейцам, и те не без труда подняли сундук, внесли его в покои государя и опустили на пол напротив окна, рядом с которым стоял Пётр.

— А чтоб вам, государь, не гадать, как открыть крышку сего сундука, вот вам ключ.

— Даже ключ, — всё ещё подразумевая какую-то выдумку фаворита, снова улыбнулся Пётр, беря у него из рук небольшой серебряный ключ.

— Вот и замок, извольте взглянуть, — наклоняясь к сундуку, проговорил князь Иван.

Пётр собрался было повернуть ключ в замке, но князь Иван остановил его:

— Нет-нет, ваше величество, мы сейчас все уйдём, и тогда вы сами с княжной Натальей осмотрите его.

— Что ж там такое? — удивлённо спросил Пётр. — Кого ты туда спрятал? Может, медведь?

Князь Иван молчал.

— Вы сейчас все уйдёте, мы с княжной останемся, откроем сундук, а он оттуда вырвется да и начнёт нас ломать, так? — глядя с улыбкой на князя Ивана, продолжал допрашивать его государь.

— Не могу знать, — серьёзно ответил тот, — только вам лучше открыть да посмотреть без лишних людей.

— Ну хорошо, хорошо, — быстро проговорил заинтригованный необычным случаем Пётр. — Ступайте, ступайте все, а ты, сестрица, останься, — обратился он к княжне Наталье.

Она вместе со всеми хотела покинуть покои государя.

— Нет уж, нет! Я один с этим сундуком не останусь! — стараясь сделать озабоченное лицо и в то же время смеясь, сказал Пётр.

Все ушли. Несколько минут брат и сестра молча смотрели на объёмистый сундук. Пётр слегка толкнул его ногой, но он даже не сдвинулся с места.

— Тяжёл, — сказал Пётр, наклоняясь к замку. — А ну как правда там зверь какой-то притаился? — спросил он у сестры, берясь за ключ и не решаясь повернуть его в замке.

— Пустое, братец, пустое, — возразила княжна, — князь Иван известный выдумщик, но не до того же, чтобы зверье в сундуке перетаскивать. — Отстранив его руку, она без колебаний повернула ключ в замке.

К удивлению обоих, крышка сундука отворилась сама с тихим мелодичным звоном. Удивлённые брат и сестра заглянули внутрь.

Заполненный чем-то сундук был прикрыт сверху куском тяжёлой тёмной парчи, сверх которой лежало несколько исписанных листков.

— Что ж это такое? — сказала княжна Наталья, беря в руки листки и принимаясь за чтение.

— Сестрица, сестрица, — раздался сдавленный шёпот Петра, — взгляни, взгляни сюда!

Княжна Наталья, оторвавшись от чтения бумаг, обернулась на вскрик брата. Она увидела его стоящим на коленях рядом с сундуком. Парча, покрывавшая его содержимое, была снята, и оттуда выглядывали усыпанными камнями ножны шпаг, трости, ордена, коробки, коробочки, футляры большие и маленькие.

— Откуда это, чей клад? — почти в испуге проговорил Пётр.

— Это... — спокойно протянула княжна Наталья. — Это теперь, братец, всё ваше.

— Моё? — недоверчиво переспросил он.

— Да, ваше и принадлежит вам по праву.

— По какому праву?

—По праву справедливости, поскольку всё это, — княжна дотронулась рукой до покрытой крупными алмазами трости, — было приобретено неправедным путём.

— Неправедным? Но кем же?

— Светлейшим князем Меншиковым.

— Батюшкой?! — непроизвольно воскликнул Пётр.

— Им, — кивнула княжна, — вот тут и список всего имущества, что изъято у светлейшего. Да здесь ещё не все!

— Не все? — перебил её Пётр. — А что же ещё? И где?

— А ещё много-много пудов посуды из серебра.

— Посуды из серебра? Много пудов? — повторил за нею государь. — Где же она? — спросил он, оглядываясь и удивляясь тому, что не видит эту посуду.

— Не волнуйся, братец, она тоже доставлена сюда в особых ящиках.

— Хорошо, хорошо, — проговорил Пётр, — пускай пока подождёт, а мы с тобой давай посмотрим, что здесь-то, в этих коробочках.

Усевшись на пол рядом с сундуком, брат и сестра расстелили между собой на полу тёмный кусок парчи, прикрывавший изнутри сундук, и начали вынимать из него содержимое.

Сначала они делали это осторожно, медленно разглядывая каждую извлечённую из сундука вещь, но их было так много, что скоро они, утомившись, стали быстро вытаскивать футляры, коробки и коробочки и, наскоро раскрывая их, сваливали всё в одну блестящую груду. Тут были усыпанные бриллиантами, жемчугами, изумрудами кольца, серьги, запонки, булавки, алмазные пуговицы от камзолов, пряжки, литое золото в коробках, два огромных алмаза в серебре. Когда уже почти всё содержимое сундука было извлечено и лежало на полу сверкающей грудой, княжна Наталья в одном из углов сундука нашла небольшую коробочку, обтянутую блестящим алым атласом. Открыв её, она так долго рассматривала находившееся там кольцо, что её брат недоумённо обратился к ней:

— Что ж там такого особенного, что ты так долго это разглядываешь?

— Особенное, — многозначительно ответила княжна, протягивая коробочку брату. — Узнаешь? — спросила она, пристально глядя ему в лицо.

Взглянув мельком на коробочку и кольцо, Пётр нахмурился и отвернулся.

— Узнаю. Конечно.

— Это кольцо княжны Марии, что ты дарил ей на обручение, помнишь?

— Да, да, — всё более и более сердясь, ответил брат, — брось его, брось.

— Бросить? Куда бросить? — удивилась княжна Наталья.

— Куда хочешь, а впрочем, — сказал он, помолчав и поворачиваясь к сестре, — дай-ка его мне. — Он взял из рук княжны коробочку, не разглядывая, закрыл её.— Нет, не стану его бросать. — Он спрятал коробочку с кольцом в карман. — Я лучше его уберу.

— Уберёшь? Зачем?

— А затем, — проговорил он, как-то странно улыбаясь, — что когда-нибудь подарю его своей новой невесте.

— Новой невесте? — ещё больше удивилась сестра. — А разве уже есть такая на примете?

— Нет, разумеется, нет. Слава Богу, что от одной-то избавился. — Помолчав, Пётр добавил с шаловливой улыбкой:— Но ведь будет когда-нибудь у меня новая невеста?

— Конечно, будет, — ответила княжна Наталья, — только дарить это кольцо не следует.

— Почему не следует? — по-детски изумляясь, спросил Пётр, вытаскивая коробочку и разглядывая кольцо. — Оно красивое, правда?

С этими словами он протянул кольцо сестре.

— Красивое, — согласилась та. — Только дарить его больше никому не следует, — повторила она.

— Почему? — допытывался брат.

—Потому что оно принесёт несчастье той, кто станет его носить.

— Глупости! Такое красивое кольцо не может принести несчастье, — уверенно произнёс Пётр, пряча кольцо.

Составление описи имущества опального Александра Даниловича Меншикова началось 5 января 1728 года.

В присутствии Меншикова, членов его семьи и многочисленной челяди открывались один за другим подголовники, сундучки, ларчики, футляры, из которых извлекали драгоценности. В общей сложности в опись было включено 425 предметов различных наименований, принадлежавших Меншикову, его супруге, сыну и двум дочерям. Поскольку многие драгоценности записывались под одним наименованием и называлось их общее число (например, 15 булавок, на каждой по одному бриллианту, или две коробки золота литого, два больших алмаза в серебре, 95 камней лаловых больших и средних и столько же малых), то общее количество предметов достигало нескольких тысяч. Среди «пожитков» княжеской семьи интересны предметы домашнего обихода и гардероб вельможи, его супруги и детей. Вся посуда была сработана из серебра: чайники, подносы, кофейники, ножи, вилки. Даже «блюдо», что «бреютца», и «уринник» с ручкой были серебряными.

Современники Меншикова оценивали его сокровища в фантастических суммах.

«Одни говорят, что вещи, отнятые у него, превышают 20 миллионов, другие говорят, что только пять», — сообщал своему правительству саксонский посланник Лефорт.

Воображение современников, судачивших по поводу несметных сокровищ Меншикова, видимо, подогревалось просочившимися сведениями об изъятии у него крупнейшего в Европе яхонта. Эта драгоценность стала предметом особой заботы Верховного тайного совета в связи с тем, что камень стоил колоссальных денег: Меншиков заплатил за него какому-то сибирскому купцу 9 тысяч рублей. Вопреки молве общую сумму сокровищ и денег Меншикова можно определить в 400 тысяч рублей. Немалых денег стоила обстановка дворцов Меншикова, многочисленные вотчины, а также крепостные крестьяне.

Изъятые у Меншикова иностранные ордена без бриллиантов были отправлены в Иностранную коллегию, часть русских орденов обрела новых владельцев. Орден Святой Екатерины, изъятый у сына Александра Даниловича, царь отдал своей сестре Наталье. Орден Александра Невского он вручил своему фавориту Ивану Долгорукому. Прочие ордена с бриллиантами, принадлежавшие самому светлейшему, были употреблены самим государем.

Наиболее ценные предметы из сокровищ Меншикова Пётр II подарил своей сестре Наталье Алексеевне: бриллиантовый складень, бриллиант к прусской кавалерии, золотой пояс с пряжкой, усыпанный бриллиантами, и другие.

Использование остальных сокровищ связано, во-первых, с коронацией Петра II, во-вторых, со смертью его сестры. Серебряная посуда весом около центнера употреблена на гробницу княжны Натальи Алексеевны. Многие алмазы, изумруды, жемчуга ушли на изготовление короны. Их извлекали из пуговиц, пряжек, запонок. Всё, что осталось от дележа, попало в руки императрицы Анны Иоанновны. Она затребовала драгоценности на другой день по восшествии на престол (февраль 1730 года).

Какова дальнейшая судьба сокровищ светлейшего? Кто стал владельцем осыпанного бриллиантами складня, бриллианта к прусскому ордену «Чёрного орла»?

Кому достались запонки, серьги, перстни, булавки? Неизвестно.

Попытки обнаружить следы сокровищ Меншикова в собрании главных музеев — Эрмитажа, Оружейной палаты, Исторического музея — не увенчались успехом.

День коронации государя Петра Алексеевича на царство приближался. И без того многолюдная Москва с прибытием в неё государя со всем двором шумела, суетилась, толкалась. Триумфальные ворота, сооружённые на Тверской, в Китай-городе, ко дню приезда государя в Москву, так и стояли неразобранными, ожидая торжественного дня коронации. Даже украшения домов разноцветными тканями и коврами остались неубранными. Правда, кое-где триумфальные сооружения немного покосились, но их тщательно подделывали, укрепляя новыми ёлочками и тонкими, только что срубленными берёзками.

В Лефортовском дворце, где разместился государь со всем двором, суматоха была невообразимая. То спохватывались, что государю необходимо для коронации новое облачение, и бросались искать мастеров, умеющих шить по серебру и золоту, то опасались, что в казне недостанет драгоценных каменьев для украшения царской короны и нового платья. Однако с доставкой государю сокровищ светлейшего князя, что были изъяты у него, всё уладилось.

Особенно была рада за брата великая княжна Наталья Алексеевна, считавшая, что теперь наряд для коронации государя будет выглядеть достойно.

Она каждый день приходила в покои брата, где стоял сундук с сокровищами, открывала серебряным ключом замок, склонившись над сундуком, вынимала оттуда несколько драгоценных вещиц, устроившись удобно рядом, осторожно вытаскивала из колец, брошей, запонок, пуговиц драгоценные камни и раскладывала их по разным серебряным вазочкам, стоявшим тут же, на полу, возле неё.

Как-то раз, когда вазочка с алмазами была уже полна доверху, княжна взяла её в руки, всё так же сидя на полу, высыпала в подол платья и стала перебирать сверкающие камни, подолгу держа каждый в руках, словно не желая расстаться с ним. Неожиданно дверь в покои отворилась, и на пороге появилась цесаревна Елизавета, одетая для прогулки в бархатную голубую шубку, отделанную пушистым мехом черно-бурой лисы. Увидев княжну Наталью в столь странной позе, она подошла ближе, любопытствуя узнать, чем та так занята, что не может даже подняться навстречу. И только подойдя, цесаревна Елизавета сама замерла возле раскрытого сундука.

— Что это вы, княжна, делаете? И что это такое? — указала цесаревна на раскрытый сундук, в котором было полным-полно дорогих украшений.

— Это... это... — несколько раз повторила княжна, растерявшись, — это светлейшего князя Меншикова убранства.

— Светлейшего? — удивлённо переспросила Елизавета.

— Да-да, — торопливо ответила княжна Наталья. — Их лишь вчера доставили Петру Алексеевичу.

— Вче-ера? — протянула недоверчиво цесаревна.

— Вчера, вчера, — скороговоркой продолжала княжна Наталья. — Он, ну Пётр Алексеевич, хотел тебе всё показать, но я упросила его поторопиться с этим... — Она взяла из подола горсть камней и пересыпала их из руки в руку.

— Поторопиться? Зачем? — ещё ничего не понимая, спросила цесаревна.

— Ну как же, — медленно и значительно произнося каждое слово, ответила княжна, — ведь скоро коронация государя.

— Коронация, — как эхо отозвалась цесаревна, — так что ж из того?

— Как что? Ведь ему нужны камни для новой короны.

— Новой короны? — вновь повторила Елизавета. — А что, старая разве не годна?

— Старая? — Княжна Наталья вопросительно посмотрела на цесаревну.

— Ну да, старая, та, в которой матушка моя короновалась.

— Ах, эта, — вздохнула княжна, опустив глаза и перебирая камни в подоле платья. — Она очень велика государю, — наконец промолвила она.

— Велика?

— Да, очень. Так Андрей Иванович Остерман сказал. Он сказал, что надобно новую корону изготовить, благо каменьев для неё теперь предостаточно.

— Теперь-то да, — едва заметно улыбнулась Елизавета.

— Послушай, тётушка, — обратилась к ней Наталья, — помоги мне: одной не управиться со всем этим.

— Помочь? — раздумчиво произнесла цесаревна. — Да я вроде хотела на санях по Москве прокатиться.

— Прокатиться? Одна? — спросила княжна.

— Нет, не одна. Думала, Пётр Алексеевич составит мне компанию.

— Полагаю, что он с удовольствием бы поехал с тобой, только... — замялась княжна.

— Что только? — насторожилась Елизавета. — Небось с Иваном к собакам своим отправился?

— А вот и нет, а вот и не угадала, — радуясь, ответила княжна.

— Так где же он?

— Он с Алексеем Григорьевичем да с Остерманом секретно толкуют о чём-то, в кабинете запёрлись.

— Секретно? — повторила Елизавета и тут же, весело рассмеявшись, сбросила с плеч шубку и села на пол рядом с княжной. — Пусть себе секретничают, а я тебе помогать стану.

25 февраля 1728 года под немолчный перезвон колоколов, громкие восторженные крики бесчисленных толп народа состоялась в Кремле торжественная коронация государя Петра Алексеевича.

Погода в этот день была неустойчивой. С раннего утра летел мокрый снег, но позже, когда пышная процессия ступила на Ивановскую площадь, подул сильный ветер, небо прояснилось и показалось солнце, в один миг преобразив всё вокруг.

Идя впереди сопровождающих его вельмож, Пётр Алексеевич испытывал необыкновенный восторг от бесконечных людских толп, приветствовавших его громкими криками, от замерших солдат, от грома труб и литавр, сопровождавших процессию до самой церкви. Ему самому хотелось кричать от радости вместе со всеми. Порой ему казалось, что всё происходящее ему лишь чудится во сне, но сне отчётливом, ясном, где он всё видит и слышит. Захлестнувшая его радость была настолько велика, что, высоко подняв голову, не видя дороги, он споткнулся обо что-то и едва не упал, и упал бы наверно, если бы его не поддержал идущий следом его фаворит, его любимец, его обер-камергер — князь Иван Долгорукий.

Охваченный восторгом, он не заметил, как многолюдная площадь, до сей поры такая громогласная, вдруг замерла в минутном молчании, и уже кое-где раздавался тревожный шёпот о плохой примете. Но ничего этого не слышал и не видел молодой государь, переживающий в этот день самый торжественный момент в своей жизни.

Он плохо понимал всё, что творилось вокруг до того мгновения, когда на голову его, чуть царапнув кожу лба, была надета корона — та самая корона, богато украшенная драгоценными каменьями из сокровищ светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

Государь веселился. Вместе с ним веселился весь его двор. Как по заказу, после дня коронации установилась ясная погода. Днём пригревало солнышко, а к ночи вступал в свои права мороз, крепко сковывая всё, что за день прогрело солнце. На Москве-реке образовался такой крепкий наст, что по нему можно было ходить и ездить на санях до самого полдня без боязни увязнуть в снегу. С раннего утра шумная ватага молодых придворных государя выезжала на тройках, запряжённых в расписные санки, для катания на самой реке или же отправлялась в ближайшее Подмосковье, где и проводила время до вечера. Пётр Алексеевич гулял в окружении своих постоянных спутников — обер-камергера Ивана Долгорукого, сестры Натальи Алексеевны, красавицы цесаревны Елизаветы. Лицо цесаревны, раскрасневшееся от мороза, с огромными голубыми глазами, всегда улыбчивое и приветливое, заслоняло государю всё остальное. Он не видел вокруг ничего: ни сверкающего на солнце снега, ни безлюдных утренних московских улиц, по которым они мчались прочь из города, ни опушённого инеем леса. Даже звериные следы, которые вдоль и поперёк перечерчивали заснеженные поля, не привлекали к себе его внимания. Лицо прекрасной цесаревны вытесняло собой всё проносящееся мимо их стремительно летящих саней.

Вернувшись к вечеру в Москву и наскоро пообедав, вся молодёжь вновь собиралась вместе, чтобы танцевать, танцевать до утра, а потом, утром, всё вновь повторялось: бешеная скачка коней, сверкающий снег, блестящий взгляд обожаемой тётки. Казалось, так будет вечно, и никогда не кончится эта зима, никогда не устанут нестись вперёд кони, никогда не померкнет ласковый взгляд.

Однако так только казалось. Озабоченные безудержным весельем государя его наставники — Андрей Иванович Остерман и отец его любимца князь Алексей Григорьевич Долгорукий, получившие после коронации множество наград и повышений в должности, часто вели между собой разговоры о времяпровождении государя и не находили выхода.

Как-то раз Андрей Иванович предложил князю Алексею Григорьевичу попробовать переключить внимание государя и на другие стороны жизни.

— Ведь надобно ж ему чему-то научиться, ну хотя бы военному делу, — предложил Андрей Иванович.

— Это как же? — удивился князь Алексей. — Войну, что ли, для него, для его науки кому объявить? — шутя, заметил он.

— Что вы, что вы, — взмахнул руками Остерман, — избави Бог. Слава Господу, сейчас в России всё спокойно, не то...

— Так как же ты, Андрей Иванович, мыслишь научить государя военному ремеслу без войны? — перебил Остермана князь Алексей.

— Просто.

— Как это просто? — не понял князь.

— Так же, как поступал его дед, будучи в его летах.

— Потешные войска, что ли, собрать для него?

— Именно, именно так, — подтвердил Остерман. — Хотя бы в том же Измайлове городок военный построить, солдат туда определить, и пусть с ними занимается.

Алексей Григорьевич молчал, задумавшись, а Остерман продолжал:

— Сделать всё по-настоящему, а в учителя ему дать, — он на секунду задумался, — ну хоть бы и фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына.

Услышав фамилию фельдмаршала, с которым князь Алексей Григорьевич Долгорукий постоянно находился в распрях, он помрачнел, покачал головой.

— Нет, дорогой Андрей Иванович, с этим военным городком ничего не получится.

— Почему же?

— Да потому что государь, кроме войны против зайцев, лисиц да прочей живности, ничего и знать не желает.

— Да-да, — кивая, согласился Остерман, — это верно, и вы, дорогой князь, совершенно в этом правы.

— Прав, конечно прав, — самодовольно согласился князь Алексей.

Несколько минут собеседники молчали, наконец Андрей Иванович произнёс:

— А тогда, дорогой князь, давайте поступим по-иному.

— Это как же?

— Просто, — оживился Остерман. — Раз государь любит охоту и, кроме неё, ничего другого знать не желает...

— Верно, его от охоты никак оторвать невозможно, — опять прервал Остермана Долгорукий.

— Ну и прекрасно.

— Что прекрасно?

— А то и прекрасно, что хотя бы охота его влечёт. Вот и давайте определим к нему опытного, знающего человека, который, охотясь с ним, будет ему сообщать различные полезные для государя сведения.

— А что, Андрей Иванович, — оживился Долгорукий, — это, пожалуй, хорошая мысль. И на охоте, и в то же время как бы на уроке.

— Вот-вот, и я так полагаю: и на охоте, и на уроке, — согласился Остерман, принимая своё же предложение от Долгорукого как только что тем измысленное.

Однако совсем другие, более важные события отвлекли внимание Остермана и князя Алексея от вопроса образования государя.

Однажды, через несколько дней после коронации государя, князя Ивана, собиравшегося сопровождать его в очередной прогулке, остановил отец.

— Всё веселишься? — недружелюбно взглянув на сына, проговорил князь Алексей.

— А что, нельзя? — пожал плечами князь Иван.

— Можно-то можно, но смотри, Иван, знай меру, — погрозил князь Алексей сыну пальцем.

— Меру в чём? — чуть насмешливо спросил тот.

В последнее время отношения отца и сына заметно испортились. Чем лучше государь относился к своему любимцу, тем больше и больше Алексей Григорьевич испытывал к нему неприязнь, очень близкую к ревности.

— Смотри, парень, доиграешься, — вновь погрозил он сыну. — О твоих художествах мне всё доподлинно известно.

— Ну, о моих художествах вам известно, — с иронией повторил князь Иван слова отца, — а вот о том, что дочка светлейшего была в Москве на коронации государя в Кремле, полагаю, вам совсем неизвестно.

Ошеломлённый новостью князь Алексей Григорьевич несколько мгновений молча смотрел на сына, наконец произнёс прерывающимся от волнения голосом:

— Это какая ж дочка светлейшего? Порушенная невеста, что ли?

— Она самая, — спокойно ответил сын.

— Ты что, сам её видал или слыхал от кого?

— Нет, зачем же слыхал? Сам видал, вот как теперь вас вижу.

— Что ты говоришь! Это зачем же она здесь оказалась?

Но князь Иван ничего не успел ответить отцу. С крыльца, окружённый тесным кольцом придворной молодёжи, спускался государь. Князь Иван устремился ему навстречу.

— Постой, постой, Иван! — крикнул вдогонку сыну князь Алексей. — Вечером, как вернётесь, зайди ко мне, поговорить надо!

— О чём это князь Алексей хочет с тобой говорить? — спросил государь, услышав последние слова Долгорукого.

— Не знаю, ваше величество, — улыбнулся князь Иван, — наверно, прослышал о чём-нибудь.

— О твоих похождениях? — полюбопытствовал государь.

— А что? И вам уже что-то донесли?

— Донесли, донесли! Иван, смотри, не очень-то шали! — смеясь, погрозил ему кнутом государь, собираясь самостоятельно править лошадьми.

Вечером, когда вся шумная ватага, окружавшая государя, рассыпалась по многочисленным покоям дворца, князь Алексей Григорьевич подкараулил сына, когда тот выходил от государя, и, ничего не говоря, взяв крепко за руку, повёл его за собой.

Они расположились в караульном помещении, откуда князь Алексей выпроводил дежурного офицера, сказав, что ему надо осмотреть, всё ли сделано так, как он велел, то есть закреплены ли железными скобами окна и двери, чтобы никто посторонний не мог проникнуть в караульню. Оставшись наедине с сыном, князь Алексей усадил его на небольшой деревянный диванчик, стоявший у стены, сам сел рядом.

— Ну, Иван, — сказал он необычайно ласково, — расскажи всё подробно.

— Это о чём же? — притворяясь непонимающим, спросил Иван.

— Не дури, Ванька, говори всё, как есть. Или ещё не понял, что светлейший и в изгнании для нас опасен?

— Опасен? — насторожился Иван.

— И очень.

— Это чём же?

— Тем, что изгнание его от Москвы всего в каких-то трёхстах вёрстах, а это почти что в самой Москве.

Иван молча, без шутовства, внимательно слушал отца.

— Да и денег у него, полагаю, ещё осталось — не пересчитать.

— Так ведь не нашли у него никаких денег при описи.

— Не нашли, не нашли, — передразнил сына князь Алексей. — Он что, по-твоему, дурак, чтобы деньги в сундуке под кроватью прятать?

— Не дурак, — улыбнулся князь Иван.

— Вот то-то! Кем-кем, а вот дураком светлейший никогда не был.

— Думаю, что так, — отозвался князь Иван.

— Что — так? — не понял отец.

— Я говорю, что дураком он никогда не был в отличие от некоторых.

— Смотри, Ванька, не зазнавайся! Это ты сейчас такой весёлый да храбрый, когда у тебя за спиной государь! А не то — так не очень-то умничай, — строго взглянув на сына, сказал князь Алексей и продолжал: — Я полагаю, что денег у него ещё много припрятано, а с деньгами-то да с нашим народом всё можно сотворить. Сегодня он в изгнании, а завтра, гляди, и здесь окажется. А вот ты тогда — неизвестно где.

— Так что ты предлагаешь? — уже серьёзно обеспокоясь, спросил князь Иван.

— Что предлагаю! Я для того тебя и на разговор секретный вызвал, что надобно обсудить, как того супротивника отослать куда подальше, чтоб не только он сам, но и детки его выбраться оттуда вовек не смогли.

— Не смогли, не смогли, не смогли, — повторял последние слова отца князь Иван.

— Что ты заладил одно и то же, словно попугай! Лучше посоветуй, как государю обо всём донести так, чтобы он сам распорядился услать светлейшего куда подальше.

— Куда подальше, куда подальше, — вновь повторил князь Иван.

— Кончай, Иван, я тебе дело толкую, а ты дурачишься.

Князь Иван молчал, глядя мимо отца и что-то обдумывая.

— Может, говорить государю кажинный день о том, что светлейший очень опасен тут рядом, что враг он ему?

— Нет-нет, — прервал князя Алексея сын, — так не годится.

— Это почему же?

— Да потому что он и сам его не больно-то жалует, иначе не свалил бы его так скоро.

— Тогда как же?

— Как же, как же? — повторил князь Иван.

Но князь Алексей на этот раз промолчал.

— Знаю, знаю, — радостно и почему-то шёпотом проговорил Иван.

— Что знаешь-то?

— Знаю, как расположить государя так, чтобы он отослал светлейшего туда, куда и Макар телят не гонял.

— И как ты это мыслишь?

— Мыслю так, что надобно наоборот, говорить государю о светлейшем только хорошо, а нас, Долгоруких, всячески поносить.

— Что ж из этого выйдет? — не понимая, куда клонит сын, спросил князь Алексей.

— А выйдет то, что государь совсем на него осерчает, поскольку сейчас без нас, Долгоруких, — Иван самодовольно легонько ударил себя в грудь, — он не мыслит своей жизни.

— А что, сын, — оживился князь Алексей, — ты, я вижу, не так-то уж и глуп, хотя честить тебя есть за что, но это уж разговор особый.

Скоро, в конце марта, в Кремле у Спасских ворот было найдено подмётное письмо, без подписи, на имя государя, которое и было ему тут же доставлено.

В том анонимном письме, переданном Петру Алексеевичу, выражалось неудовольствие по поводу ссылки Меншикова в Ранненбург, осуждались поступки государя, его поведение и подавался совет вернуть изгнаннику бразды правления. Восхвалялись его «великие способности» и ум сего несчастного министра. Говорилось о том, что Меншикова надо вернуть к власти, не то «дела никогда не пойдут хорошо». В письме также возбуждалось недоверие к новым фаворитам.

Реакция на подмётное письмо была скорой и неотвратимой. Собравшийся Верховный тайный совет, в составе которого из пяти его членов двое были из семьи Долгоруких — Василий Лукич и Алексей Григорьевич, при руководстве Андрея Ивановича Остермана принял решение, тут же подписанное государем, о высылке князя Меншикова с семьёй в сибирский город Берёзов и о полной конфискации его имущества. Таким образом, судьба опасного для Долгоруких соперника была решена.

Позже вдобавок ко всем мерам против светлейшего было принято решение переименовать бастион Меншикова в Петропавловской крепости в «Бастион Его императорского величества Петра Великого». С влиянием Меншикова при дворе было покончено навсегда.

Как-то встретив сына возле покоев государя, князь Алексей Григорьевич, остановив его, сказал:

— Одно дело сладилось хорошо.— Они обменялись многозначительными взглядами. — Теперь осталось ещё одно.

— Какое же?

— Важное, особливо для тебя.

— И что же это за дело?

Но тут послышался голос государя, нетерпеливо звавший своего любимца.

— Потом, потом, — заторопился старый князь, — всё тебе растолкую.

Последние события увлекли князя Ивана за государем так стремительно, что он на время забыл и об отце, и о важном с ним разговоре.

Глава 3

Предложение Остермана о том, что рядом с государем следует находиться сведущему человеку, чтобы время, проведённое государем на охоте (по мнению Андрея Ивановича «потерянное время»), не проходило зря, а наполнялось бы полезными познаниями в различных областях, повлекло за собой поиск подходящего наставника.

И такой человек скоро сыскался. Им оказался молодой князь Сергей Дмитриевич Голицын, камергер в свите государя Петра Алексеевича. Это был очень достойный молодой человек, хорошего воспитания и весьма приличного образования.

Приставляя нового наперсника к государю, Андрей Иванович не случайно остановил своё внимание на этом человеке, происходившем из семьи родовитых князей Голицыных — постоянных и давних врагов Долгоруких. Остерман надеялся уменьшить влияние последних при дворе, а в особенности князя Ивана, который всё более и более входил в доверие к государю.

Бесшабашная жизнь князя Ивана всё более влекла к нему молодого Петра Алексеевича, ведя его по пути, лежащем в стороне от государственных дел и серьёзных занятий.

Правда, после коронации нрав государя начал меняться. Он становился нетерпимым к любым возражениям, вспыльчивым, а порой и гневным.

Так, однажды, рассердясь на псаря, из-за неловкости которого погибла любимая собака Петра Алексеевича, он в страшном гневе сел писать грозный указ о казни несчастного. Неизвестно, чем бы это кончилось, но когда государь распоряжался судьбой своего подданного и уже подписывал грозную бумагу, в его комнате появился князь Иван. Заглянув через плечо государя, он прочёл написанный неровным крупным почерком указ о казни псаря, неожиданно наклонился над государем и больно укусил его за ухо.

Взбешённый Пётр Алексеевич открыл было рот, чтобы излить весь свой гнев на забывшегося слугу, как князь Иван, опережая его, сказал тихим, но твёрдым голосом:

— Вот вам, государь, стало больно, а ведь это только ухо. И я ведь укусил его не со всей силой. А представьте себе, как будет больно несчастному, когда ему станут рубить голову.

Несколько минут Пётр Алексеевич молча смотрел то на покорно стоявшего перед ним князя Ивана, то на подписанный им указ. Наконец, схватив лист бумаги со своим указом, он изорвал его, бросился к князю Ивану и горячо обнял его. В глазах его стояли слёзы.

— Как же я тебя люблю, Ванюша, — проговорил государь, не отпуская князя и преданно заглядывая ему в глаза.

Но таких минут становилось всё меньше.

Государь всё более и более отдавался порывам своего нрава, становившегося похожим на неукротимый нрав его деда — императора Петра I.

Было несколько причин, по которым Пётр Алексеевич стал несколько отдаляться от своего любимца.

Во-первых, князь Иван не очень-то любил охоту за зверьем, предпочитая ей охоту совсем иного свойства. Его страстью были женщины, за которыми он не успевал гоняться, в буквальном смысле, по всем улицам Москвы. О его победах ходили самые невероятные слухи, узнавая о которых он только самодовольно улыбался, потирая руки, и отмалчивался, не оправдываясь и не подтверждая их.

Во-вторых, Пётр Алексеевич ревновал своего друга. Ревновал страшно, со всеми страстями ревности горячо влюблённого. Он ревновал его к красавице цесаревне Елизавете Петровне. Ревность его усугублялась ещё и тем, что только князю Ивану поверял молодой государь все мучения своей первой любви — отчаянной, безнадёжной. Только ему читал государь свои стихи, посвящённые предмету своей любви.

Пётр Алексеевич доверял князю Ивану самые сокровенные секреты, он верил ему безгранично. В Лефортовском дворце, где жил государь, постоянно устраивались танцевальные вечера, и однажды во время очередного такого вечера, войдя в танцевальную залу, Пётр Алексеевич увидел красавицу цесаревну танцующей с князем Иваном. Оба они, разгорячённые танцем и взаимной приязнью, кружились так, словно были одни в этой зале, словно лишь для них играла музыка, ярко горели свечи, для них одних был весь этот праздник.

Ни цесаревна, ни князь Иван, увлечённые друг другом, не заметили искажённого ревностью побледневшего лица государя.

Правда, разбираясь в своих противоречивых чувствах к князю Ивану, Пётр Алексеевич порой не знал, какую из причин вдруг возникшего охлаждения поставить на первое место: то ли ревность, то ли нелюбовь князя к охоте. Молодой государь всё чаще склонялся к тому, что безразличие князя Ивана к охоте, пожалуй, больше, чем ревность, отдалило его от прежнего кумира.

Вот в такую краткую минуту охлаждения к Ивану обратил своё внимание Пётр Алексеевич на другого своего камергера — князя Сергея Дмитриевича Голицына. Их сблизила не только страстная любовь к охоте, но и огромные познания князя Сергея в этой самой охоте, о которой он знал, казалось бы, всё. О собаках говорил как о вполне разумных существах, понимающих не только слово хозяина, но даже его взгляд и жест. Князь Сергей был убеждён, что хорошую охотничью собаку можно воспитать не на псарне — лишь сам хозяин может это сделать. С этой целью он лично отбирал новорождённых щенков, строго следя за их кормлением и ростом. Когда они подрастали, он сам варил им еду, не доверяя этого никому. Молодому государю пришлась по душе безграничная любовь князя Сергея к охоте, к вольной жизни на биваках, к долгим вечерам у костра, скачкам на лошадях, когда разгорячённый конь несёт седока полем, без дороги, навстречу упругому ветру, бьющему в лицо.

Государь внимательно прислушивался к князю Сергею и даже не обиделся, когда тот, увидев подписанную Петром Алексеевичем бумагу о том, чтобы выдавать каждой собаке по два пуда мяса на день, весело рассмеялся.

— Разве здесь что не так написано? — смутился государь. — Может, ошибки где-то — так я в грамматике не очень силён.

— Нет-нет, — продолжая смеяться, ответил князь Сергей, — ошибки здесь нет, всё написано верно. Только... — Он замялся на секунду.

— Что только? — озабоченно спросил государь.

— Только... — Но, прервав себя, князь Сергей продолжал: — Давайте сейчас, ваше императорское величество, пойдём с вами в кладовую, откуда псарям отпускают мясо.

Ещё ничего не понимая, Пётр Алексеевич согласно кивнул. Через некоторое время, пройдя за домом широкий двор, по которому сновали конюхи, служилые люди, повара в колпаках и передниках, они подошли к сараю, где и находилась кладовая. Ворота сарая были распахнуты, и в глубине его виднелись большие и маленькие мясные туши, подвешенные на крюках.

Увидев государя, входящего в кладовую, все находившиеся там работники замерли от неожиданности такого посещения.

— Кто тут у вас главный по отпуску мяса? — оглядывая притихших служителей, спросил князь Сергей.

— Главный? — переспросил молодой бородатый мужик, словно не поняв вопроса.

— Да-да, кладовщик, что мясо собакам отпускает.

— Ах, собакам, — вздохнул с облегчением бородатый, вытирая руки о передник, измазанный кровью. — Так это у нас Егор, это он! Он ведает ихним, ну то есть собачьим кормом.

Тут же из разных углов сарая раздались громкие голоса, звавшие Егора. Он появился в распахнутых дверях сарая, заслонив своей огромной фигурой почти весь их проем.

— Вот он я, кто меня требует? — проговорил он густым басом, оглядываясь вокруг.

Увидев государя с придворным, Егор сразу же осёкся, и голос его неожиданно из раскатистого баса стал тихим, едва слышным.

— Чего изволите, ваше императорское величество? — Егор с трудом согнул своё огромное толстое туловище.

— Ты здесь главный по кормёжке собак мясом? — спросил государь.

— Я, государь, — побледнев до синевы, всё так же тихо ответил Егор. — Или что не так? Может, собачки голодные? Так псари ещё не приходили, сказали, что вчерашнее варево и сегодня сгодится.

— Вот, любезный, подай-ка ты мне мяса столько, сколько здесь писано.

Егор взял бумагу, внимательно, медленно шевеля губами, прочёл её и, ничего не понимая, проговорил:

— Так тут писано — как всегда, два пуда мяса на день каждой собаке.

— Вот-вот, любезный, ты и отвесь государю два пуда. Он сам хочет сегодня собак кормить, — спокойно сказал князь Сергей.

— Сам? — казалось, ещё более побледнел Егор, а голос его звучал совсем глухо.

— Что ж ты стоишь? — нетерпеливо прикрикнул на него государь. — Ты слышал, что тебе было сказано?

— Слышал, слышал, — пролепетал Егор, — сей минут всё будет сделано.

— Нет-нет, ты уж будь любезен к самим весам проводить государя.

— К весам? — повторил Егор. — Отчего же, можно и к весам. Ступайте за мной, ваше императорское величество.

Они втроём зашли за тонкую перегородку, где на огромном длинном столе лежали разрубленные на куски бараньи туши и большой тяжёлый безмен, а кругом на полу валялись кусочки мяса и осколки разрубленных костей. Большой серый упитанный кот спрыгнул со стола, увидев входивших людей. Подойдя к столу, Егор взял безмен посередине, приспособил на одном его конце большой кусок мяса и принялся двигать гирю, пока оба конца безмена не пришли в равновесие.

— Вот, пожалуйте, ваше императорское величество, — сказал он, кладя на свободный край стола взвешенный кусок.

— Постой, постой, братец, — остановил его князь Сергей. — Сколько же весу в этом куске? — спросил он, едва касаясь мяса рукой.

— В этом куске? — словно не поняв вопроса, повторил Егор.

— Да, в нём, — подтвердил князь Сергей.

— В ём чуть поменее пуда.

— Вот видишь, поменее пуда, как ты говоришь. А в записке государя сколько сказано отпустить собакам?

— По два пуда на кажинную, — едва выдохнул Егор.

— Вот ты нам и отвесь ровно два пуда.

Когда всё взвешенное мясо лежало на столе, Пётр Алексеевич с недоумением перевёл взгляд с груды мяса на Егора, затем так же взглянул на Сергея и произнёс удивлённо:

— Это всё одной собаке на один день?

Егор молчал, опустив голову и перекладывая тяжёлый безмен из руки в руку.

— Чего молчишь? Отвечай же государю.

— Так в записке велено, — осмелев, наконец ответил Егор.

— Так велено, — передразнил его князь Сергей, — а самому-то не совестно так нагло обманывать?

Егор молчал.

— Вижу, что не совестно. Вон морду какую наел на собачьем-то корме.

Егор собрался было что-то сказать в своё оправдание, но неожиданный весёлый смех государя прервал гнетущее молчание.

— Два пуда, два пуда, — повторял он, смеясь, — это одной-то собаке?

Он попытался поднять отвешенное мясо, но не смог и продолжал:

— Да тут всей псарне на неделю корму, не то что одной собаке.

— Как изволите, — оживился Егор, видя, что гнев государя угас. — Можем и всей псарне столько-то отпустить.

— Столько и не больше, — перестав смеяться, строго сказал Пётр Алексеевич, погрозив Егору пальцем.

Однако крепнущей дружбе князя Сергея и государя скоро пришёл конец. Обеспокоенные влиянием, которое оказывал молодой Голицын на государя, отец и сын Долгорукие забеспокоились. Очень скоро князь Сергей получил назначение послом к иноземному двору и был отправлен в Германию.

После отлучения князя Сергея от двора сближение государя с прежним фаворитом произошло не сразу, и помог этому, казалось, совсем незначительный случай.

Праздники, танцы, веселье, катание на санях не прерывались ни на день всю зиму. С наступлением весны все развлечения при дворе заменила охота. Как только сошёл снег, просохла земля и можно было отправиться из города, весь двор — буквально весь — со всеми придворными, их жёнами, иностранными дипломатами, льстившими себя надеждой добраться до государя в редкие минуты его отдыха на охоте, отправился из Москвы.

Огромный поезд, состоящий из нарядных экипажей вельмож, телег обслуги с провиантом, необходимой утварью, растянулся длинной вереницей.

Своры гончих и борзых собак в сопровождении ловчих, доезжачих, выжлятников, борзятников неслись впереди всадников, создавая невообразимый переполох.

Весь этот длиннющий поезд скорее напоминал великое переселение народов, чем царский выезд на охоту.

Леса, подступавшие к самой Москве, прямо за её заставами изобиловали зверьем, так что далеко отправляться не было никакой необходимости. Но Пётр Алексеевич всем угодьям предпочитал леса севернее Москвы, может быть потому, что они поразили его своей первозданностью во время его первого путешествия из Петербурга.

Обычно весь охотничий царский выезд выбирал среди леса большую поляну, где и становился лагерем: разбивали палатки, ставили походные кухни с котлами, столами, уставленными медной и прочей посудой. И, как по волшебству, такой лагерь сразу же начинал обрастать торговцами не только из ближних, но и из дальних деревень. На телегах приезжали мужики, бабы, девки, привозили разнообразный товар: расшитую одежду, посуду, всякие безделки, сласти, мочёную бруснику и мочёные яблоки — всё, что пользовалось у охотников, да и не только у них, большим спросом.

Прибывшие к лагерю на телегах располагались в стороне и там тоже налаживали свою походную жизнь, привлекая тех, кто не участвовал в самой охоте, а особенно иностранцев, любивших толкаться среди торгующих мужиков и покупавших у них деревянные расписные ложки и миски, искусно украшенные шкатулки и прочую утварь, привлекающие дешевизной и экзотикой.

Осень стояла на удивление тёплая, и лагерь жил на этой охоте уже более месяца. Как-то в один из сентябрьских погожих дней молодой государь, чувствуя недомогание, утром проспал охоту. Князь Иван остался при нём, радуясь тому, что не надо носиться по полям за зверьем. Он сидел на толстом кругляке берёзы, наблюдая за беспрестанным движением в торговом лагере — так называли бесчисленное количество телег, окружавших государев охотничий лагерь. Внимание князя привлекла тощая старая кляча, бывшая когда-то серой, теперь же совсем пожелтевшая, с поредевшим хвостом и всклокоченной гривой. Её верёвочная упряжь была местами порвана и кое-как подправлена. Лошадёнка тянулась изо всех сил к клочкам зелёной травы, кое-где торчащим среди вытоптанного поля. Пытаясь достать очередной клочок, она сильно дёргала телегу, на которой лежал и, видимо, спал мужик. От постоянных толчков телеги он проснулся, вскочил на ноги и, схватив кнут, бросился к лошади. Хлеща несчастное животное то по вздутым бокам, то по морде, он ругался и приговаривал:

— Ишь, утроба ненасытная, всё бы тебе лишь жрать, нет чтобы постоять смирно!

Лошадь покорно остановилась, опустив голову, доедала последний клок зелёной травы, а мужик, матерясь, продолжал хлестать её кнутом, вымещая на ней свою злость.

Вынести вида несчастного избиваемого животного князь Иван не мог. Он поднялся со своего места, подошёл к мужику и, вырвав у него из рук кнут, стал стегать им злобно ругавшегося мужика, который от неожиданности присел, закрывая голову руками и крича что было мочи:

— За что? Меня-то за что? Это скотину надо лупить, чтоб стояла спокойно!

— Скотину кормить надо! — разъярясь от возмущения и от воплей мужика, прокричал в ответ князь Иван. — Я тебе покажу, как бессловесное животное бить! Только и можете слабых да немощных обижать! — всё более и более распаляясь, кричал он.

Он остановился лишь тогда, когда мужик, повалившись на землю, умолк, а вокруг них собралась молчаливая толпа торговцев, сбежавшихся на крик. Князь Иван бросил рядом с мужиком кнут и, ни на кого не глядя, направился к своей палатке, удивляясь и своему гневу, и той неведомо откуда взявшейся злости, с которой он хлестал такого же худого и несчастного, как и его лошадь, мужика.

Князь не успел ещё дойти до своей палатки, как ему на шею бросился неизвестно откуда появившийся государь.

— Ванюша, Ванюша, — говорил он, волнуясь, — я всё видел, всё-всё: и как ты мужика хлестал, и как за бедную лошадь вступился — я всё видел.

— Жаль скотину, — понемногу приходя в себя от неожиданной вспышки своей злобы и от слов государя, сказал князь Иван.

— Вот за это я и люблю тебя, Ванюша, — за твою жалостливость и справедливость. А мужику этому противному так и надо! Будет теперь помнить!

С этого, казалось бы, пустячного случая привязанность государя к своему камергеру возродилась с новой силой.

Государь Пётр Алексеевич был счастлив. Ложась поздно вечером спать в своём походном жилище после долгого, заполненного движением дня, он радовался тому, что, проснувшись рано поутру, вновь повстречает красавицу цесаревну и снова, как и накануне, будет с нею вдвоём. Он будет мчаться за её разгорячённым, подгоняемым ею конём, видеть перед собой развевающийся шарф её охотничьего платья, смотреть на её прекрасное, разрумянившееся от езды и осеннего холода лицо, в её ярко-синие глаза, в которых отражаются и осеннее в просветах облаков небо, и жёлтые листья берёз, и красные кисти рябин, и он сам, полностью покорённый ею.

Даже упорные доходившие до него из Москвы слухи о серьёзной болезни горячо любимой сестры не могли оторвать его ни от любимой охоты, ни от красавицы Елизаветы. Где-то в глубине души государь надеялся, что болезнь сестры не что иное, как её ревность к Елизавете. Он смеялся над её упрёками в его пристрастии к цесаревне, сердился на сестру за отказ ехать с ним на охоту, называя это капризом. Но, когда в конце октября в его лагере появился Алексей Григорьевич Долгорукий с известием о серьёзном недомогании великой княжны Натальи, государь заволновался. Однако отдавать приказ о возвращении в Москву он медлил, желая ещё хотя бы на день продлить очарование этой охоты. Как на грех, погода стояла отличная: сухая, с небольшими утренними морозцами, ещё тёплыми солнечными днями, — и отъезд в Москву всё откладывался и откладывался.

В один из таких дней, когда князь Иван, сославшись на нездоровье, остался в лагере, к нему в палатку вошёл отец — князь Алексей Григорьевич. Князь Иван лежал на походной низкой кровати, закинув руки за голову, и смотрел на откинутый полог палатки, за которой слышались негромкие голоса оставшейся в лагере прислуги.

— Всё мечтаешь? — с насмешливой улыбкой сказал князь Алексей сыну, чуть наклонив голову при входе в палатку из-за своего высокого роста.

— Да так, отдыхаю, — ответил князь Иван, продолжая лежать и не изменив положения.

— Ну да, конечно, как тут не устать, — всё с той же насмешкой проговорил Алексей Григорьевич, — поди, под сотню вёрст кажинный день наматываешь? Тут и конь с ног свалится, не то что человек.

— В этом неповинен, — приподнимаясь и садясь на постели, ответил сын.

— Как же, неповинен, — повторил князь Алексей его слова, — а кто же тогда государя здесь держит?

— Ну уж это кто угодно, только не я, — улыбнулся князь Иван.

— А ты смеяться-то погоди, — сердито остановил его отец, глядя, на что бы присесть в походном жилище сына.

Найдя в углу берёзовый кругляк, он перенёс его ближе к постели и сел на него, покачавшись для устойчивости. Князь Иван с любопытством наблюдал за действиями отца, ожидая, что же такого пришёл сообщить ему отец, который вообще-то редко в последнее время был с ним ласков или хотя бы серьёзен.

— Вам бы лишь по полям мотаться, за девками гоняться да вино глушить, а о деле совсем никто не хочет и помыслить.

— О каком это деле? — насторожился князь Иван.

— Да о таком, что опять этот немец проклятый каверзу учиняет.

— Какой это немец и какую каверзу он учиняет? — ничего ещё не понимая, переспросил князь Иван.

— Да всё тот же чёртов немец, прости Господи, Остерман этот — вот какой немец.

— Ах, Остерман! — вздохнул князь Иван. — И что же он теперь ещё затевает? — улыбнулся он.

— А ты не смейся. Дело-то весьма важное. Вот ежели удастся ему его устроить, то, думаю, твоему привольному да сладкому житью придёт конец.

— И что же это за дело? — заинтересованно спросил князь Иван, перестав улыбаться.

— Какое, какое, — всё более горячась, повторил князь Алексей. — Да такое дело, что надумал он государя на этой девке женить.

— Государя! Женить на девке! На какой же это девке?

— А то не девка, что ли? Раз мать была потаскухой, она что, не девка, что ли?

— Да какая мать? Да о ком это ты, батюшка, толкуешь, я никак понять не могу, — удивился князь Иван.

— Да об ней, об Катькиной дочке, речь веду.

— О Елизавете Петровне, о цесаревне, что ли? — всё более удивляясь, проговорил князь Иван.

— А о ком же ещё? Понятно, о ней.

—Ну, батюшка, не больно-то ты о ней уважительно поминаешь.

— А чего о ней уважительно поминать? Сама такая потаскуха была, и девка вся в неё пошла. Вон как за государем гоняется, стыд-то девичий в Москве оставила, сюда, почитай, одна явилась государя подманивать!

Князь Иван молчал, недоумённо глядя на отца и ожидая от него объяснений его появлению в лагере и горячей обвинительной речи против покойной государыни и цесаревны Елизаветы.

— Попомни, — строго начал князь Алексей, грозя сыну пальцем, — ежели план этого проклятого немца Остермана сбудется, нам, Долгоруким, солоно придётся.

— Это ежели государь на цесаревне женится? — уточнил князь Иван.

— Ну да, да. Как только сей союз заключится — нам конец, — повторил старший Долгорукий.

— Я в толк никак не возьму, батюшка, от меня-то вы чего хотите?

— Чего хочу! — сердито произнёс князь Алексей. — Неужто самому нельзя догадаться?

— Догадаться? — удивился сын. — Это о чём же мне следует догадаться?

— Да о том, беспонятный ты мой сынок, что Лизку эту от государя отвадить надо.

— Как же её отвадить?

— Не прикидывайся агнцем невинным, будто ты не знаешь, как девку к себе приманить.

— Как девку приманить? — улыбнулся князь Иван.

— Да-да, приманить, и тут, полагаю, тебе мой совет не требуется и просить ты у меня его не станешь.

— Не стану, верно, не стану. Но, — продолжал князь Иван без улыбки, — здесь дело не в том, чтобы девку приманить, а в том, что государя-то от цесаревны никак не отвадишь.

— Государя? — переспросил князь Алексей Григорьевич.

— Вот именно: государя. Ведь не она за ним по полям, как вы говорите, гоняется, а он за ней.

— Ах, вон оно как, — протянул Алексей Григорьевич.

— Да вот так, — кивнул князь Иван, — она-то под венец не торопится.

— А ты откуда знаешь? Сам, что ли, предлагал? — заинтересовался князь Алексей.

— Может, и так, может, спрашивал.

— И что? Отказала?

Князь Иван молчал, вспоминая тот памятный день в Лефортовском дворце, когда, танцуя с нею, опьянённый её близостью и остротой соперничества, он, смеясь, а на самом деле с тревогой ожидал от неё ответа на его предложение выйти за него замуж. Хорошо помнил её звонкий смех, дразнящий взгляд, однако ответа от неё так и не последовало. Но он понял всё, увидев вошедшего в зал государя.

— Что ж, отказала? — вновь спросил князь Алексей, окликая умолкнувшего сына.

— Да так, — пожав плечами, неопределённо ответил князь Иван.

— Откажет, откажет, не сомневайся, — уверенно проговорил старый князь. — Зачем ты ей сдался, когда она повыше тебя метит...

— Да никуда она не метит, — начал сердиться князь Иван. — Ты её не знаешь: не выйдет она замуж ни за кого.

— Как это ни за кого? — удивился князь Алексей.

— Да так, ни за кого.

Замолчав, князь Иван вспомнил слова цесаревны на его признание, что он её любит и готов жениться: «Да я-то тебя, Ванюша, не люблю, а замуж только по любви пойду».

— Не любит она никого, — наконец прервал молчание князь Иван.

— Любит — не любит, а за государя-то и без любви выйти можно.

— Нет, попомни моё слово, не выйдет она за него, — уверенно сказал князь Иван.

— Вот это хорошо, ты меня, сын, успокоил.

— Так что немец ваш ни с чем и останется.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, наконец князь Алексей произнёс:

— Вообще-то нечего ей здесь делать, нечего возле государя болтаться да все карты путать.

— Что же прикажете с ней делать?

— А ничего с ней не надобно делать. Замуж её отдать куда ни на есть подальше от России.

— Это куда ж? Да за кого?

— Да хоть бы и за сына короля польского.

— Это за Морица Саксонского, что ли?

— А чем не жених?

— Конечно, — усмехнулся князь Иван, — хорош жених: раз шесть уж был женат.

— Ну шесть или пять — не в этом дело. Он, я стороной слышал, не прочь жениться на Лизке.

— Да, не прочь, коли ему герцогиня Курляндская Анна отставку дала.

— Много ты знаешь, — махнул рукой князь Алексей. — Это не она ему отставку дала. Где там, влюблена была в него как кошка. Это светлейший, не тем будь помянут, ей все карты смешал.

— Это почему же? — удивился князь Иван, но ответа не получил.

Кто-то, подойдя к его палатке, громко позвал князя Алексея. Поднявшись, тот пообещал сыну ещё наведаться, поскольку у него есть ещё что сказать.

Однако продолжить разговор с сыном князю Алексею случилось не скоро. При дворе произошло событие, заслонившее всё остальное.

Великая княжна Наталья Алексеевна — сестра государя Петра II — умирала. Проведя консилиум, придворные врачи пришли к единому мнению, что состояние княжны безнадёжно.

Окольными путями узнав о суровом приговоре врачей, Наталья Алексеевна сначала очень испугалась. Лёжа без сна долгими ночными часами, она никак не могла свыкнуться с мыслью, что совсем скоро её не станет. Её сознание никак не хотело смириться с тем, что всё-всё, что её окружает, всё, кого она любит, останутся жить, а её не будет. Не будет ни здесь, в Москве, ни где-нибудь в другом месте. Она вскакивала с постели, принималась метаться по спальне, иногда даже одевалась и, проскользнув мимо спящих караульных и сиделок, выбегала на улицу, в сад, где уже вовсю хозяйничала осень. Набегавшись, тяжело дыша, она останавливалась, прислонялась к дереву, обнимала его шершавый, влажный от сырости ствол, прижималась к нему щекой, и безудержные слёзы жалости к себе текли по её лицу.

В один из таких побегов она неожиданно натолкнулась в саду на человека, который, улыбаясь, шёл ей навстречу. Поравнявшись с княжной, он низко поклонился ей и сказал:

— Раненько, княжна, встаёте, раненько.

— Ты разве знаешь меня? — удивилась Наталья Алексеевна.

— Как не знать, — ответил незнакомец.

— Но кто ты? Я тебя никогда здесь не видала, — недоумённо произнесла княжна, разглядывая пожилого невысокого роста мужчину, по платью которого трудно было определить, кто он: то ли служитель, то ли купец.

— Я-то кто? — повторил он вопрос княжны, пристально глядя на неё большими, казавшимися в рассветном сумраке чёрными глазами. — Я так сам по себе.

— Зовут-то тебя как? — спросила Наталья Алексеевна чем-то заинтересовавшего её человека.

— Зовут? — вновь повторил он вопрос княжны и, улыбаясь, добавил: — Не поверите, как зовут.

— Это почему же?

— Имя у меня старинное.

— Старинное? Какое же? — любопытствовала княжна.

— Близнец.

— Как?

— Близнец, — улыбнулся незнакомец.

— Разве есть такое имя?

— Было. В старину так многих называли.

— Многих?

— Да, многих. Вот ежели у кого двойня была — одному давали имя, а другого прозывали просто Близнец.

— Так у тебя брат есть?

— Был, — не сразу ответил мужчина, всё так же пристально глядя на княжну.

— Здесь-то ты что делаешь? Я прежде тебя здесь никогда не видала, — повторила она.

— Верно, не видали, — согласился Близнец. — Я сюда случайно попал, по делу зашёл.

— По делу? По какому делу?

— Да вот усмотрел ещё вчера днём у вас в саду на берёзе нарост лечебный, вот и пробрался сюда пораньше за ним.

Он показал на холщовую сумку, в которой что-то лежало.

— Нарост? Лечебный? — с любопытством спросила княжна. — Ты что, лекарь?

— Можно сказать, что и так.

— Можешь лечить?

— Лечил, — ответил Близнец.

— А вылечить можешь?

— Это ведь смотря у кого какая хворь внутри заведётся. Иную можно вылечить, а иную...

Он не успел договорить, как княжна схватила его за руку и, быстро шагая, повела за собой. От быстрой ходьбы она скоро задохнулась, выпустила руку своего спутника и схватилась за грудь, часто и прерывисто дыша.

— Вам бы, княжна, не следовало в сырость по саду бродить. Это вам лишь во вред.

— Ты разве знаешь, что я больна?

Близнец молча кивнул.

— Откуда знаешь?

— Сразу видать по лицу вашему.

— По лицу? — с удивлением повторила Наталья Алексеевна.

В свете наступающего утра на её исхудавшем лице ярко горели пятна болезненного румянца.

— Вылечишь меня? — тихо с надеждой спросила княжна и, не дожидаясь ответа, повела Близнеца за собой в дом.

Так незнакомец, встреченный княжной Натальей в предрассветном осеннем саду, появился в её покоях. На все недоумённые вопросы придворных княжна твёрдо отвечала, что этого человека ей послал сам Бог и отныне он будет жить здесь, при ней, и являться к ней, когда она того пожелает.

Узнав о болезни сестры, государь поначалу обеспокоился и даже хотел немедленно отправиться в Москву, но, взглянув на раскрасневшееся, сияющее здоровьем лицо цесаревны, только что вернувшейся с ним с охоты, решил отложить отъезд до следующего дня. Размышляя уже потом над частыми болезнями сестры, он вспомнил, как она ревновала его к цесаревне, какие строгие выговоры устраивала ему. Он опять усомнился в истинности её болезни, думая, что она вновь терзается неправедной ревностью к тётке, и решил пока не возвращаться в Москву.

Лишь тогда, когда день спустя в охотничьем лагере появился очень встревоженный Андрей Иванович Остерман, государь понял всё без слов и тут же, покинув лагерь, направился в Москву.

Он вошёл в покои сестры, но она, занятая разговором с каким-то незнакомцем, даже не заметила его.

Заинтригованный Пётр Алексеевич остановился, прислушиваясь. То, что он услышал, так поразило его, что он решил не прерывать беседу сестры с незнакомцем.

Из разговора государь узнал, что этот человек хорошо помнил его деда, хотя видел близко великого государя всего один раз. Но этого раза хватило, чтобы запомнить его на всю жизнь. Называя незнакомца почему-то близнецом, княжна попросила его рассказать о том единственном случае, что оставил в его памяти такой глубокий след.

Посмотрев пристально в измученное болезнью лицо княжны, незнакомец произнёс:

— В тот единственный раз, что я его видел, он собственноручно казнил моего брата Фёдора, с которым мы были близнецы. Его вот нет, а я теперь остался и за него и за себя.

Потрясённая услышанным, княжна, опираясь на руку, приподнялась на постели и с ужасом уставилась на рассказчика. И только тут она увидела брата, неподвижно стоявшего возле двери.

— Петруша! — закричала она, протягивая к нему руки. — Ты слышал, что он, он... — несколько раз повторила она, задыхаясь.

— Да-да, дорогая, слышал, слышал, — ответил Пётр Алексеевич, быстро подходя к сестре и целуя её. — Кто он? Почему он здесь? — строго спросил он, глядя на рассказчика, склонившегося перед ним в низком поклоне.

— Это... это лекарь, — по-прежнему задыхаясь и держась рукой за грудь, тихо проговорила княжна.

— Лекарь? — удивился государь. — Почему я не знаю такого? Откуда он взялся? Кто прислал?

— Никто его не присылал, я его сама нашла. Он сказал, что поможет мне в моей болезни.

Несколько минут в спальне княжны все молчали.

— Помог? — коротко спросил Пётр Алексеевич, обращаясь не то к сестре, не то ко всё ещё склонённому незнакомцу. — Отвечай, когда спрашивают! — строго прикрикнул на него государь.

— Нет, ваше величество, княжне теперь один Бог только может помочь.

— Тогда ступай, ступай, нечего тебе здесь делать, раз только Бог может помочь теперь сестре.

Проводив взглядом удалявшегося странного человека, Пётр Алексеевич бросился к княжне.

— Ну как ты? Похудела, — сказал он, отстраняясь от сестры и внимательно глядя на неё. — А так вовсе не похожа на больную, вон и румянец на щеках, да и глаза блестят как прежде.

— Как я рада, как рада, что ты, Петруша, приехал со мной повидаться. Теперь совсем спокойна буду: ты рядом. Не думай, — улыбнулась она ему слабой, болезненной улыбкой, — я поправлюсь, я поправлюсь, раз ты здесь, — бесконечно повторяла она, целуя брата.

Княжна Наталья Алексеевна умерла под утро 22 ноября. Умерла во сне, никого не обеспокоив своей кончиной. Узнав о смерти сестры, Пётр не мог и не хотел верить этой страшной новости. И лишь когда, войдя к ней в покои, увидел неподвижное, застывшее лицо княжны и прикоснулся к её холодной руке, понял, что это правда.

Велев всем выйти, он наклонился к усопшей и долго всматривался в её знакомое и такое чужое теперь лицо. В этот скорбный час его охватила такая тоска, словно он остался совсем один на свете.

— Один, один, один, — шептал государь, не имея сил оторваться от покойной.

Всё, что ещё недавно занимало, радовало, веселило его, всё, что составляло весь смысл его жизни, показалось таким мелким, ничтожным, ненужным перед лицом всесокрушающей смерти.

Он велел сделать для погребения сестры серебряную усыпальницу, которую тут же изготовили из той посуды, что когда-то принадлежала светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову. Княжну похоронили в Москве, в царской усыпальнице.

Первое время после смерти сестры, великой княжны Натальи Алексеевны, государь никак не мог свыкнуться с мыслью, что её больше нет среди живых. Часто ему слышался её голос, слышался так явственно, что он не знал, было ли то на самом деле или ему только мерещилось. Он откликался на этот знакомый голос, оборачивался, ища сестру, но вокруг была пустота. Кто-то даже однажды, постучав в его окно, отчётливо позвал его по имени. Он подбежал к окну, рывком распахнул его, но там лишь ворона с громким карканьем перелетела с ветки на ветку. Он часто вспоминал, что перед смертью сестры о стекло его окна, распластав крылья, билась большая птица. Из-за сумерек он не разглядел, что это была за птица. Он рассказал об этом случае лекарю Близнецу, с которым теперь часто беседовал. Тот, выслушав рассказ Петра Алексеевича, долго молчал, потом, посмотрев ему прямо в глаза, произнёс тихо, но твёрдо:

— Это ваша сестрица, государь, простилась с вами.

— Как простилась? Я был у неё вечером, мы разговаривали, — возразил государь.

— Вчера была ещё жива...

Он не успел договорить, как в комнату с печальным известием о кончине княжны вошёл князь Алексей Григорьевич.

Сразу после смерти сестры исчез и странный лекарь с ещё более странным именем Близнец.

Пётр Алексеевич жалел о его исчезновении, он ещё так о многом хотел его расспросить, многое узнать, о чём при нём не говорили никогда. Такой запретной темой была и судьба его отца, о которой он знал только, что тот не ладил с дедом и умер почему-то в крепости. Но отчего его грозный дед не любил своего сына? Об этом государю никто никогда не рассказывал. На все его расспросы отвечали всегда одно: умер, дескать, его батюшка, царствие ему небесное, своею смертью, а почему в крепости — о том ведомо было лишь самому государю, который теперь тоже в Царствии Небесном пребывает.

Как ни странно, но историю жизни своего отца Пётр Алексеевич узнал от своего любимца, от Ванечки Долгорукого, который ни по возрасту, ни даже потому что его в то время вообще в России не было, не мог быть свидетелем тех событий. А всё произошло по странному стечению обстоятельств, вызвавших между ними необычный разговор. Как-то раз, зайдя на кухню, куда государь забегал довольно часто, чтобы самому проследить, как готовится его любимое блюдо — варёное мясо в огуречном рассоле с пряностями и кореньями, он неожиданно столкнулся там со своим обер-камергером.

Князь Иван, скинув верхнее платье и оставшись в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами, в холщовом фартуке со следами многих пятен от стряпни стоял возле жаркой плиты и старательно перемешивал что-то большой деревянной ложкой, от чего исходил вкусный запах жареного лука.

— Ванюша, ты что, поваром стал? — окликнул его государь, удивлённый столь необычным зрелищем.

Князь Иван обернулся к государю, но ложку из руки не выпустил, продолжая помешивать то, что жарилось на сковороде.

— Да вот решил сам приготовить одно кушанье, которому в Польше меня жид Евсейка обучил.

— Кушанье? В Польше? Жид? — переспросил государь.

Он подошёл к плите и встал рядом с Иваном, с любопытством наблюдая за его действиями, которые он не оставил даже в присутствии государя.

— Что это? — спросил Пётр Алексеевич, глядя на золотистую поджаренную массу на сковороде.

— Это, ваше величество, — улыбнувшись, ответил князь Иван, — лук жарится в гусином жиру.

— Лук? В гусином жиру? А для чего?

— Для приготовления блюда, которое даёт мужчине силу до самой старости.

— Вот этот лук? — ткнул Пётр Алексеевич рукой в сторону сковороды.

— Нет, не только этот жареный лук.

— Тогда что ещё?

— Ежели вы, ваше величество, не торопитесь, то погодите ещё немного, всё нужное будет готово и тогда отведаете этого кушанья.

— Что ж, тогда и у меня сила мужская будет до старости? — посмеялся государь.

— Ну, до старости вам ещё далеко. Вам, государь, и своей силы ещё надолго достанет, — поворачиваясь к Петру и улыбаясь, проговорил князь Иван.

Он снял горячую сковороду с огня, взяв её за ручку толстой рукавицей.

— Да у тебя, я вижу, тут всё приспособлено для твоей стряпни. Ты что, часто здесь этим занимаешься? — указал государь на большую глиняную миску, где лежали горкой мелко изрубленные крутые яйца и куда Иван опрокинул содержимое сковороды, держа её над миской до тех пор, пока последние капли жира не стекли в неё.

— Осенью, когда гусей забивают, частенько здесь бываю, — ответил князь Иван, перемешивая содержимое миски.

— Что ж, лишь гусиное сало для твоего блюда годится? А другое?

— Нет, другое — это уже будет не то, — всё ещё перемешивая в миске, от которой исходил дразнящий вкусный запах, возразил князь.

— Попробовать-то можно твоё кушанье?

— И не только попробовать, — ответил князь Иван, взяв в руки большую, уже очищенную луковицу. — Вот только приправлю этим лучком — и всё будет готово.

Он принялся ловко и быстро крошить лук на деревянной доске длинным острым ножом.

— Это тоже туда, в миску? — спросил Пётр Алексеевич.

— Обязательно. Как говорил мне жид Евсейка, который меня этой стряпне обучал, в этом луке вся сила и есть.

— Хорошо, хорошо, дай же попробовать, — нетерпеливо проговорил государь, склоняясь над миской и вдыхая острый, пряный запах сырого лука.

Поддев чуть ли не полную большую деревянную ложку готовой смеси, князь Иван протянул её государю. Тот недоверчиво оглядел её, потом взял в рот совсем немного и начал осторожно жевать.

По мере того как государь ощущал вкус незнакомого блюда, лицо его из недоверчивого становилось всё более и более довольным.

— Вкусно! — наконец произнёс он, слизывая с ложки последние капли.

— Ну а я что говорил! — радостно улыбнулся ему в ответ князь Иван.

— Поделишься со мной? Или приказать ещё изготовить?

— Нет-нет, это блюдо я только сам готовлю, а здесь, — князь указал на миску, — и на двоих хватит.

Примостившись в сторонке, государь и князь Иван, вооружившись ложками, весело черпали из одной миски приготовленное князем блюдо.

Когда в миске осталось уже совсем немного, Пётр Алексеевич спросил у князя Ивана:

— Так, значит, этому кушанью тебя жиды научили?

— Да корчмарь один, Евсейкой звали, презанятный был человек.

— Так что же, Ванюша, в Польше ты и с жидами знался?

— Знался. Они же там живут, их там много.

— Пускай много, — согласно кивнул Пётр Алексеевич, — но знаться с ними православному не пристало.

— Это почему же? — взглянув на государя, спросил князь Иван.

— Да потому, что они Христа, нашего Спасителя, на кресте распяли. Они враги рода человеческого.

Князь Иван хотел было что-то сказать, но умолк, увидев входящего в кухню Андрея Ивановича Остермана, который прямо от порога бросился к государю:

— Вот вы где, ваше величество, а там весь двор переполошился, вас ищут. Посол испанский какой день добивается ваше величество увидеть, говорит, дело у него к вашему величеству большой государственной важности.

— Хорошо, Андрей Иванович, скажите, что я сейчас буду.

Повернувшись к князю Ивану, Пётр Алексеевич продолжал разговор, прерванный появлением Остермана:

— Ты, Ванюша, сегодня вечером непременно приходи ко мне, расскажешь, как ты в Польше с жидами дружил.

Князь Иван согласно кивнул:

— Непременно буду у вас, ваше величество.

— Смотри же, ждать тебя стану, — то ли попросил, то ли приказал государь.

Лёжа на боку и опершись на согнутую в локте руку, государь Пётр Алексеевич внимательно слушал сидящего у его постели князя Ивана. Три свечи во многорожковом подсвечнике слабо освещали покои государя. Его юное, очень загорелое лицо было теперь совсем тёмным. Большие светлые глаза тоже казались тёмными, он, не мигая, смотрел на князя, и на лице его блуждала странная улыбка.

— Нет-нет, Иван, — упрямо мотнув головой, повторил Пётр Алексеевич, — мы сейчас станем с тобой говорить про Христа и про то, как его жиды распяли. Ведь это так?

— Так, — утвердительно кивнул князь.

— Вот видишь, они Христа распяли, предали, а ты в Польше с ними дружбу водил. Ведь водил?

— Водил, — коротко подтвердил князь.

— Они же прокляты Богом за своё злодеяние, и с ними лучше не знаться вовсе.

Сквозь упрямое выражение на лице Петра Алексеевича проглядывало едва заметное сомнение.

— Всё верно. Жиды Христа распяли...

— Видишь, видишь! — горячо перебил друга государь, совсем приподнявшись с постели. — И за это они прокляты.

— Так-то оно так, только для них, для жидов, Христос был бунтовщик, — тихо, но убеждённо проговорил князь Иван.

— Как это — бунтовщик?! — удивлённо воскликнул государь, садясь на постели и опираясь на спинку кровати.

— Да, бунтовщик. Ведь сам-то он тоже был евреем, а восстал против законов, что были тогда в том государстве.

— Я это знаю, знаю, — быстро проговорил государь, — мне рассказывал священник. Да ведь законы тогда были суровы, тяжело было людям их сносить, — настаивал он на своём.

— Верно, тяжело было их сносить, — согласился князь Иван, — но на то они и законы, чтобы подданные их исполняли, а что ж это тогда будет, когда законы никто не станет чтить?

— Что будет? — эхом отозвался Пётр Алексеевич.

— Да вот взять хотя бы вашего батюшку, царевича Алексея Петровича.

— Моего батюшку? — недоумённо уставился на князя государь. — А почему ты про него сейчас заговорил?

— Да потому что он против деда твоего, государя Петра Алексеевича, выходит, тоже был бунтовщик.

— Мой батюшка — бунтовщик?

— Ну да, бунтовщик, — подтвердил князь Иван и, глядя на неузнаваемо изменившееся лицо государя, добавил: — За то и жизни его лишил дедушка ваш.

— Как жизни лишил?! — воскликнул Пётр Алексеевич, соскакивая с постели и бегая по комнате.

Князь Иван молчал, ожидая, когда государь немного успокоится. Наконец, остановившись напротив князя и глядя ему прямо в глаза, Пётр Алексеевич спросил:

— А ты, Ванюша, откуда о том знаешь?

— О чём?

— Ну о том, что батюшку моего жизни лишили. Мне говорили, что он хворал долго, оттого и помер.

— Конечно, захвораешь, ежели тебя в крепости истязать станут.

— Что ты такое говоришь? Истязать в крепости?

— Да, истязать, — с каким-то мстительным упрямством повторил князь Иван.

— Да ты-то откуда знаешь? Сам говорил, что тебя в ту пору здесь не было, ты тогда мал был и жил в Польше.

— Верно, жил тогда в Польше, но не так уж я был мал, чтобы не понять всего.

— Чего всего? — допытывался государь.

И тогда князь Иван рассказал Петру Алексеевичу всё, что когда-то слышал в доме деда в Варшаве, когда приезжал отец, князь Алексей Григорьевич, и рассказывал страшные подробности о смерти царевича Алексея — батюшки государя.

Он и сейчас помнил тот страх от услышанного, охвативший его. То же не позабытое волнение овладело им и теперь, каким-то неясным образом оно передалось и Петру Алексеевичу. Тот, перестав кружить по комнате, вновь забрался на постель, лёг, натянув одеяло до самой головы, и оттуда, из-под одеяла, смотрели на князя Ивана его огромные глаза, полные страха. Некоторое время в комнате царила полная тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием горящих свечей.

— А разве можно, разве можно, — несколько раз повторил Пётр Алексеевич, — вот так просто царского сына жизни лишить?

— Значит, можно, — вздохнув, ответил князь Иван. — Ведь он с батюшкой своим, с дедом вашим, был не согласен. Не хотел законам его подчиняться.

— Значит, он был бунтовщик? — выдохнул Пётр Алексеевич.

— Выходит, бунтовщик.

— Как Христос?

— Может, и как Христос.

После этого ночного разговора с князем Иваном Пётр Алексеевич заметно изменился. Он сделался более нетерпимым, не допускал ни малейшего возражения, часто его охватывали приступы безудержного гнева, когда все придворные считали для себя за лучшее не попадаться ему на глаза и ни в коем случае не перечить. Сам же Пётр Алексеевич вдруг как-то сразу потерял интерес и к охоте, и к красавице тётке, которую считал каким-то образом причастной к смерти горячо любимой сестры. Это она, красавица Елизавета, вызывала в душе его сестры неукротимую ревность, которая, государь был убеждён, и свела её в могилу.

Глава 4

Однако с приближением весны, с первым вешним теплом, с немолчным гамом прилетевших грачей и скворцов настроение государя стало меняться. Он всё реже и реже предавался грусти по умершей сестре и хотя красавица Елизавета всё ещё привлекала его внимание, но это было уже совсем не то, что он испытывал к ней прошлым летом, гоняясь вместе с нею по бескрайним просторам Подмосковья.

Он всё чаще и чаще наведывался на псарню и конюшню, проводя много времени среди любимых животных, и вновь, как в прошлом году, лицо его покрыл первый весенний золотистый загар, делая его грубее, отчего Пётр Алексеевич выглядел много старше своих лет. И вообще за зиму он сильно изменился, вырос и теперь был почти вровень с князем Иваном, чем очень гордился. Тело его, привыкшее к движению, было крепким и сильным. Он скорее походил на вполне сформировавшегося юношу, чем на подростка, кем был на самом деле.

После памятного ночного разговора с князем Иваном он взялся было за книги, преимущественно по истории, чем очень обрадовал своего наставника Андрея Ивановича Остермана. Даже к князю Ивану, как показалось многим, он несколько охладел, чем весьма порадовал князя Алексея Григорьевича, для которого его сын Иван был прежде всего соперником за влияние на царя. Для осуществления задуманного старым князем плана охлаждение государя к Ивану было только на руку.

Однако помощь Ивана была необходима старому князю, и однажды поздно вечером, увидев возвращающегося домой сына, князь Алексей остановил его словами:

— Всё за девками гоняешься! Добрые люди, потрудившись, уже отдыхают.

— Почему за девками? — улыбаясь и пожимая плечами, ответил князь Иван. — Теперь за бабами.

— Знаю, знаю, наслышан о твоих геройствах. Смотри, Ванька, — погрозил князь Алексей ему коротким толстым пальцем, — с кем связался!

— А с кем связался? — поддразнивая отца, спросил сын.

— Сам знаешь с кем: ведь это не Просто баба, а жена видного сановника, да к тому же дочка самого канцлера.

— Ну и что с того, что дочка? Мне-то она полюбовница.

— Смотри, Ванька, доиграешься, — прервал сына князь Алексей. — Отца бы постеснялся.

— Хорошо, батюшка, — смиренно сложив руки у груди, проговорил князь Иван, — не буду больше, батюшка, не буду.

— Паясничать-то перестань. Тут дело важное назревает, а ты дурачком прикидываешься.

— Какое ж это дело важное намечается? — заинтересованно спросил Иван, не очень-то доверяя отцу и хорошо зная его желание самому влиять на государя.

— Тут, Ванюша, такое дело, — начал князь ласково, — что без твоей помощи не обойтись.

— Это в чём же моя помощь понадобилась?

— А в том нужна твоя помощь, чтоб государя с охоты в наше имение в Горенках привозить.

— В Горенки? — удивился князь Иван, вспомнив, что туда недавно вернулась из Польши его сестра, княжна Катерина.

— Постойте-ка, батюшка, вы что же, хотите теперь государю Катьку подсунуть, как когда-то Меншиков свою Машку?

— Ну что ты несёшь! Что значит — подсунуть Катьку? Катерина — девушка с понятием, да и красавица, не то что та бледная немочь, меншиковское отродье.

— Так ведь у неё вроде и жених есть, — возразил князь Иван отцу.

— Что не дело болтаешь? Какой такой жених?

— Катерина же сама сказывала.

— Этот немец, что ли?

— Ну да, австрийскому посланнику родственник.

— Ладно, ладно, — отмахнулся князь Алексей от слов сына, — это мы ещё поглядим, кто у неё женихом станет.

Они помолчали. Князь Иван с удивлением смотрел на взволнованное лицо отца.

— Вы что же, батюшка князь Алексей Григорьевич, меншиковы глупости повторить удумали?

— Не тебе судить, что я удумал! Тебя лишь об одном прошу: с охоты как поедете — сворачивай с государем в Горенки.

— Смотрите, батюшка, не вышло б худо из вашей затеи.

— А это мы уж сами будем решать, худо либо добро с того получится, — строго сказал князь Алексей.

— Дело ваше, батюшка. Мне-то что, я государя куда хошь привезу, только добра от того не выйдет, попомните моё слово — не выйдет.

Сестра князя Ивана, княжна Катерина Алексеевна, была на четыре года моложе брата. Так же, как и он, детство своё она провела в Польше у деда, а потом в доме дяди Сергея Григорьевича, где воспитывалась с его детьми и получила совершенно европейское образование. В младенчестве это был замкнутый, неуклюжий ребёнок с худенькими длинными руками и ногами. Единственное, что украшало маленькую княжну, были её тёмные густые волосы.

Живя в Польше у дяди, брат и сестра не очень-то ладили друг с другом. Иван постоянно подтрунивал над сестрой, высмеивая её неловкость, некрасивость, скрытность, увлечение танцами, говоря, что ей при её внешности не помогут даже танцы, и часто доводил своими насмешками сестру до слёз.

Каково же было изумление Ивана, когда зимой 1729 года его сестра Екатерина, по требованию отца оставив Польшу, вернулась в Москву. Иван не поверил своим глазам, когда после долгой разлуки вновь увидел сестру. Вместо неуклюжего подростка с длинными тощими руками и ногами перед ним стояла высокая, стройная, молодая, красивая девушка. Куда девалась её детская угловатость, застенчивость! Теперь это была совершенная красавица с копной тёмных густых волос, уложенных в причёску локонами по европейской моде.

Видя недоумение брата, княжна Катерина весело рассмеялась, что ещё более удивило князя Ивана, поскольку он помнил её совсем другой. Она же, подойдя, крепко обняла его, отступив немного, оглядела внимательно и сказала:

— Ну что, братец, не узнал меня? Стоишь как чужой.

— Катя, ты? — наконец выговорил князь Иван.

— Ну да, да, дурачок, конечно я, а то кто же? — смеясь, ответила сестра.

— Но ты... ты была совсем не такой.

— Да-да, помню, как ты надо мной смеялся, говорил, что мне и жениха будет не сыскать — такая была уродка.

— И ты это помнишь? — удивился Иван. — Неужели я такое тебе мог говорить?

— Мог, ещё как мог.

— Ты уж, сестрица, прости меня.

— Да к чему теперь старое поминать, — перебила его княжна Катерина. — Теперь, полагаю, ты не станешь меня донимать?

— Что ты, сестра, что ты! Да такой красавицы, как ты, во всей Москве не сыщется.

— А уж о твоих победах над здешними красавицами наслышана была даже в Польше!

— Неужели? — искренне удивился князь Иван.

— Наслышана, наслышана, — повторила сестра, улыбаясь и шутливо грозя ему пальцем. — Жениться тебе, братец, надобно, тогда и подвиги свои оставишь.

— Женюсь, женюсь. Как только встречу такую красавицу, чтоб была на тебя похожа, так сразу и женюсь.

— Ты всё шутишь, — ласково сказала сестра, — а я тебе верный совет даю, — значительно добавила она.

— Погоди, погоди, — насторожился князь Иван. — Больно серьёзно ты про женитьбу говоришь. Или сама замуж собралась?

Княжна Катерина, смутившись, покраснела. В её больших тёмных глазах, смотревших в лицо брата, вспыхнула радость.

— Или правда замуж собралась? — повторил князь Иван.

— Правда.

— Кто же тот счастливчик, кому такая красота в жёны достанется? Ну, кто он, кто? — допытывался князь Иван у смущённой его допросом сестры.

— Он, он... — начала было она, но больше ничего не успела сказать.

Дверь с шумом отворилась, и, блистая новым нарядом и румянцем, вошла цесаревна Елизавета. Бросив ревнивый взгляд на княжну, сдержанно поздоровалась с нею и сразу же обратилась к князю Ивану:

— Мы-то его на дворе дожидаемся, ехать давно пора, а он тут разговоры разговаривает.

— Не сердитесь, цесаревна, уже иду. — И, оборотись к сестре, князь добавил: — Может, и ты с нами, Катюша, прокатишься?

Поймав на себе ревнивый, оценивающий взгляд Елизаветы, княжна Катерина, поклонившись ей, прогулку отвергла, сказав, что ещё не успела толком разобраться здесь после приезда.

Лишь спустя несколько дней князь Иван смог, улучив свободную минуту, откровенно, по душам поговорить с сестрой. В этот раз он узнал от княжны, что её жених — молодой граф Мелиссимо, брат австрийского посла при русском дворе. На вопрос князя, любит ли она своего жениха, княжна молча кивнула, причём лицо её залила яркая краска румянца.

Делясь с братом, княжна Катерина рассказала Ивану, что у них уже всё решено и что они оба теперь с нетерпением ждут каких-то бумаг, которые позволят им уехать из России на родину графа.

— А здесь что же, не хочешь остаться? — спросил брат.

— Здесь? — удивлённо переспросила княжна. — Нет, нет, — повторила она несколько раз, отрицательно качая головой. — Что за жизнь здесь?

— Как что за жизнь? — возразил обиженно князь Иван. — Или здесь не люди живут?

— Конечно, люди, — смягчаясь, ответила княжна, — но что за жизнь у них?

— Как что? — повторил князь Иван. — Очень даже весёлая жизнь.

— Вот-вот, а веселья-то всего и есть что с собаками по полям да по лесам за зверьем гоняться.

— Ну, ведь и зверье разное попадается.

— Но я до зверья не большая охотница. Это цесаревне по душе с вами гоняться, а я не люблю всё это.

Однако, повинуясь воле отца, княжна Катерина скоро стала вопреки своим желаниям сопровождать царскую охоту вместе с братом, цесаревной и другими придворными.

Чем больше князь Иван приглядывался к своей сестре, тем более она ему нравилась. И дело тут было не только в её красоте, но и во всём её облике, так не схожем ни с кем. Ему нравилась и её манера одеваться: что бы ни было на ней надето, она всегда казалась нарядной. Даже цесаревна Елизавета, славившаяся своими нарядами, окидывала княжну Долгорукую ревнивым взглядом.

Князю Ивану нравилось её общение с другими людьми, не допускавшее и тени панибратства, будь то знатный вельможа или слуга. Ему импонировало её пристрастие к чтению и музыке, была по душе та музыка, которую она исполняла: то грустная, то весёлая, но всегда ему незнакомая. Ему нравилось даже то, что в еде она была очень разборчива и не ела всё подряд, что подавали у них за столом, приказывая приготовить себе особые кушанья, чему выучила сама одного молодого повара.

Княжна Катерина долго прожила в Польше и теперь, снова попав в Москву, при дворе чувствовала себя одиноко. Она не любила большие тесные собрания придворной молодёжи, где танцам отводилось совсем немного времени, где азартно играли в карты, чего она особенно не любила, или в любую погоду, сопровождая государя, гонялись с ним по окрестным лесам. Не имея близких подруг, она и не стремилась их найти. Ей были неинтересны вечные пересуды девушек о всех событиях придворной жизни, о желаемых или действительных женихах. Возможно, это происходило оттого, что мысли её и чувства были заняты любимым женихом и теми хлопотами, которые предстояли ей в скором времени. Может быть, поэтому княжна была рада дружбе с братом. Ему она доверяла все свои тайны и надежды, ему первому она назвала имя своего любимого. Рассказывая о первой встрече со своим теперешним женихом, княжна оживлялась так, словно заново переживала тот далёкий день, когда на небольшом приёме в доме дяди в Польше она впервые увидела высокого, стройного, светловолосого красавца дипломата, заехавшего к ним по каким-то делам, направляясь на службу в Россию. Красавец дипломат тоже приметил юную княжну. Это была, как она говорила, обоюдная любовь с первого взгляда.

Ей даже не пришлось прибегать к мелким уловкам, как-то: обронить платок или сумочку перед ним, споткнуться случайно рядом с ним — или к массе других уловок, что так известны были среди девушек её круга.

С самого первого взгляда, с первого танца, с самого первого лёгкого пожатия его тёплой ладони она уже знала, что любит его. Потом, встречаясь с ним в Польше — он всё откладывал свой отъезд в Россию, — княжна узнала, что её избранник испытывал к ней те же самые чувства и был несказанно рад, что она в скором времени отправится в Москву. И если раньше ей этого не хотелось, то теперь она будет считать дни до встречи с ним в Москве. Они обменялись клятвами в любви, подарками.

— Вот это колечко он подарил мне, — прерывая свой рассказ, произнесла княжна, протягивая брату правую руку, где на среднем пальце было тоненькое золотое колечко с одной-единственной крупной жемчужиной.

— Что ты ему подарила? — спросил брат, рассматривая колечко.

— Я? — смутилась сестра. — Да так, ничего, пустяки.

— Но всё же, что?

— Свой портрет, — помолчав, наконец проговорила княжна.

— Портрет?

— Да. Маленький такой, как медальон, на шёлковом шнурке.

— А-а, — протянул князь Иван, — небось сразу же надел его?

— Да, надел, — вновь смутившись, ответила сестра.

— Ну, любовь, — не то с завистью, не то с сожалением произнёс князь Иван.

— Любовь, — мечтательно повторила княжна.

Она посмотрела на брата и, заметив его странную улыбку, сказала с чувством:

— Тебе этого, братец, не понять.

— Это почему же?

— Да потому, — улыбнулась княжна. — Про твои амуры слухи и до Польши дошли.

— Смотри-ка, — самодовольно улыбнулся князь Иван, — я-то думал, живу тихо-скромно, никуда не лезу, никому не мешаю, а что амуров много — так это ж хорошо!

Княжна Катерина молчала, с каким-то нескрываемым сожалением глядя на брата. Он посерьёзнел, перестал улыбаться и, посмотрев сестре в глаза, произнёс со значением:

— Любовь — это хорошо, только смотри, чтоб твоя любовь не разметалась по ветру.

— Это почему же? — обеспокоилась княжна не столько словами брата, сколько тем тоном, каким они были сказаны. — Это почему же? — вновь с беспокойством повторила она. — Или ты что знаешь?

— Может, и знаю, — тихо и уже не глядя на сестру, промолвил князь Иван.

— Что ты, братец, знаешь? — в тревоге проговорила княжна. — Может, о графе что-то нехорошее слышал?

— Нет-нет, о нём я ничего не слышал, кроме того, что красавец да в тебя без памяти влюблён.

— Тогда что же? — допытывалась княжна у брата.

— Скоро всё сама узнаешь, — так же значительно ответил князь Иван.

Выйдя из комнаты, он оставил сестру в волнении и предчувствии чего-то нехорошего, что изменит всю её жизнь.

Ждать неожиданных известий ей пришлось недолго.

Весна 1729 года выдалась ранней, тёплой, быстрой. Огромные снежные сугробы, вперемешку с конским навозом окаймлявшие проезжую часть улиц, быстро убывали под лучами солнца, наполняя талой водой выбоины и ухабы на разбитых дорогах, делая их совершенно непроезжими.

Однажды поздней ночью, возвращаясь домой, князь Иван попал в одну из таких ям. Сам он едва выбрался из неё, но любимого коня, сломавшего в той яме ногу, пришлось пристрелить. Узнав об этом, Пётр Алексеевич ужаснулся не тому, что его друг Иван чуть не утонул в яме, а тому, что тот собственноручно пристрелил коня.

Этот ли случай помог, или что другое, ко молодой государь решил рано уехать из Москвы, где опасность попасть в такую же яму ожидала каждого на разбитых московских дорогах.

Уже 1 марта царская охота с огромным количеством борзых и гончих собак, лошадей, экипажей, придворных потянулась из Москвы. В Горенках, имении князя Алексея Григорьевича, ещё лежал на полях снег: скованный сильным ночным морозом, он был крепок и надёжен.

Государю отвели лучшие покои в доме, а всё семейство Алексея Григорьевича расположилось в другой половине дома, где разместились три его дочери, сыновья и он сам с женой — княгиней Прасковьей Юрьевной. Шум и суета в доме стояли невообразимые, но государя стесняли стены дома, он тянулся в поле, в походный лагерь, который был разбит невдалеке, вёрст за пять от имения Алексея Григорьевича, на большой лесной поляне, уже освободившейся от снега.

Княжна Катерина обрадовалась было тому, что все отъехали и жизнь в доме понемногу входила в обычное русло. Но что-то странное творилось в доме. Что? Княжна не могла бы ответить. Князь Иван, не очень любивший охоту, остался в Москве. Казалось, что привязанность государя к своему фавориту начала ослабевать. Он уже подолгу обходился без князя Ивана, не требуя его постоянного присутствия при себе. Цесаревна Елизавета в этот раз тоже не принимала участия в охоте: она отправилась в сопровождении Александра Бутурлина и нескольких девушек-служанок на богомолье.

На сей раз постоянную свиту государя составляло всё семейство Долгоруких, не исключая и жены Алексея Григорьевича — Прасковьи Юрьевны. Более всего неудовольствия высказывала отцу княжна Катерина, не любившая не только охоту, но и огромную шумную толпу, которая сопровождала государя.

Однажды вечером, чувствуя себя разбитой от предыдущей длительной охоты, она решила поговорить с отцом и отказаться от очередной охоты. Однако ей не пришлось объясняться с ним. Один, казалось, незначительный случай прояснил ей многое. Тёплым апрельским днём семья Долгоруких находилась дома, готовясь к новой охоте. У крыльца дома остановился лёгкий щегольской экипаж, в котором княжна Катерина узнала коляску своего жениха. Она уже бросилась было ему навстречу, как неожиданно появившийся перед нею отец удержал её словами:

— Не спеши, дочка, не спеши.

— Но почему? — удивилась княжна.

— Потому что неприлично девице виснуть на молодом человеке.

— Как это виснуть? — удивлённо повторила Катерина. — Ведь этот молодой человек, как вы, батюшка, его назвали, мой жених.

— Был жених, — твёрдо и коротко ответил князь Алексей.

— Как это — был? — бледнея и чуть слышно спросила княжна.

Князь молча наблюдал в окно за тем, как граф Мелиссимо после недолгого разговора с дворецким велел повернуть экипаж и отъехал от крыльца.

Княжна Катерина бросилась к дверям, но отец резко и больно схватил её за руку:

— Постой, не торопись.

— Пустите, пустите! — почти закричала княжна, вырываясь из рук отца и выбегая на крыльцо, но быстрая коляска уже скрылась за деревьями зеленеющего сада.

— Вы, княжна, разве дома? — удивлённо спросил дворецкий, увидев её на крыльце.

— Конечно, дома, — почти грубо ответила она. — Что ты сказал ему?

— То, что велел ваш батюшка: вас нет дома и не будет, вы с государем на охоте.

Расстроенная княжна вернулась в дом, где ожидал её отец.

— Это вы, батюшка, велели сказать, что меня нет дома?

— Я велел, — так же решительно ответил тот.

— Зачем?

— Затем, что у меня для тебя другой жених на примете.

Взбешённая княжна не могла вымолвить ни слова, молча, почти с ненавистью глядя на отца.

— Другой? — наконец еле выдавила она из себя. — А меня вы спросили, нужен ли мне другой жених?

— Ас каких это пор я должен у тебя твоей воли спрашивать? Здесь я один распоряжаюсь: как велю, так тому и быть.

Увидев решительное, жёсткое выражение на лице отца, княжна едва выдохнула:

— И кто же тот, другой жених вами для меня присмотрен?

— А ты не очень-то разговаривай. Набралась там, в заграницах разных, воли и дерзишь отцу, перечишь ему.

— Я же перед вами, батюшка, — смиряясь, проговорила княжна, — смирно стою, но могу же я знать, кого вы мне в женихи сулите?

— Вот так-то лучше, — смягчаясь, ответил князь. — Я давно, дочка, хотел с тобой о том поговорить, да всё минуты нужной не было. Теперь вот самый раз тебе обо всём поведать.

Из разговора с отцом княжна Катерина узнала, что в женихи ей прочат молодого государя. Узнав эту новость, она чуть не лишилась чувств, но отец, не обратив внимания на эти «женские капризы», как он выразился, сказал ей, что это ещё лишь его большое желание, а всё остальное она должна сделать сама.

— Что сделать? — едва понимая, о чём идёт речь, спросила княжна.

— Как что? — удивился князь Алексей. — Государя к себе расположить.

— Расположить? Но я ведь люблю другого.

— Чтоб я больше ни о твоей любви, ни о том, другом, ни о какой иной глупости ни слова от тебя не слышал, — строго сказал князь, вновь крепко беря дочь за руку. — И запомни твёрдо: я никаких глупостей от тебя не потерплю. Знай, что я тебя с этой твоей любовью, ежели что, сам в монастырь отвезу.

Как ни была свободолюбива и решительна княжна Катерина, но угроза отца подействовала на неё.

— Да, вот ещё что. Всё хотел тебя спросить, — продолжал отец, — ты со своей любовью далеко ли зашла с красавчиком этим?

— Да что вы такое говорите?! — задохнувшись от возмущения, едва вымолвила княжна, вырываясь из крепких рук отца.

— А то и говорю, что вы там, по заграницам, совсем стыда девичьего не знаете.

Княжна молчала, по её пылающим от унижения щекам катились слёзы.

— Реветь-то после будешь, как узнаю, ежели что не так.

Княжна молча глотала слёзы.

— Запомни, — погрозил ей князь Алексей толстым коротким пальцем, — ты должна дите только от государя родить! Поняла? Запомни это твёрдо! Тут дело идёт о короне, а не о твоей дурацкой любви, — решительно закончил он свой разговор с дочерью и, не обращая на неё больше никакого внимания, вышел вон, оставив её одну с терзающей душу новостью.

Оглушённая известием, строгим тоном отца в разговоре с ней, княжна Катерина, едва не теряя сознание, добралась до своих покоев и кинулась на постель. Закрыла глаза и вновь, как там, внизу, явственно услышала голос отца, без конца повторявший одно и то же: «Тут дело идёт о короне, а не о твоей дурацкой любви». В её мозгу застряло лишь одно слово — «корона». Оно стучало в висках, отдавалось болью в сердце, от него немели руки и ноги, не хотелось ни видеть никого, ни слышать. Княжна зарылась лицом в подушку, обхватила голову руками, зажала уши, но это слово было где-то внутри. Словно длинная заноза, оно причиняло страдание, как только она пыталась забыть о нём.

Корона, корона! Она рывком села на постели, огляделась. Кругом было темно, тёплая летняя ночь плотно прилегала к окну, отгораживая её от всего мира. Ни один звук не долетал до неё. И лишь одно слово звенело вокруг — «корона», «корона», «корона». Застонав, она закрыла глаза и снова зарылась лицом в подушку. Запоздалые слёзы вдруг хлынули из глаз. Они текли и текли, княжна не в силах была остановить их. Да что ей корона? Зачем ей этот нелюбимый царь-мальчик? Что она будет делать с ним? А её любовь, её красавец жених? При мысли о нём княжна вновь поднялась с измятой, мокрой от слёз подушки. Какое-то возбуждение охватило её. Надо было немедленно что-то предпринимать, что-то решать, пока эта самая корона не сдавила ей голову. Но что делать? Что? Она металась по комнате. Бежать! Бежать не медля! Бежать к нему, он спасёт её и от этого царственного мальчика, и от сурового отца, он защитит её!

Вдруг она остановилась, прислушалась и в ночной тишине явно различила стук конских копыт, затихший у крыльца.

— Это он, он, он, — лихорадочно шептала княжна, — он приехал меня спасти, увезти отсюда, из этого дома, от грядущей страшной судьбы.

Отворив дверь, она вслушивалась в звуки дома, но кругом было тихо. Крадучись, боясь, как бы её не заметили, она спустилась вниз, тихо пробралась к заднему крыльцу и с замирающим от страха сердцем толкнула тяжёлую дверь. Она бесшумно открылась. Тёплый летний ночной воздух, напоенный пряным запахом цветов и скошенного сена, охватил её. Спустившись с крыльца, она прислушалась, вглядываясь в непроглядную темноту ночи и стараясь разглядеть всадника и лошадь, стук копыт которой она явственно слышала у себя в комнате наверху.

Но вокруг было тихо. Вдруг вдали, возле конюшни, ей послышался какой-то шум, показалось даже, что она различила лошадь и всадника.

«Он, он, он!» — радостно застучало в голове, и уже не таясь и не пугаясь, она помчалась туда, откуда доносились неясные звуки.

Княжна, казалось, совсем не обратила внимания, что бежала она без башмаков, которые то ли сбросила сама, то ли они свалились позже, когда спешила. Мокрая трава хлестала её по ногам, намочив подол платья, ставший тяжёлым и липким. Он мешал бежать, она подняла его и, придерживая одной рукой, неслась всё дальше от дома. Не найдя никого возле конюшни, она побежала быстрее.

«Верно, он пошёл на наше заветное место и ждёт там. Скорее, скорее туда». Она мчалась к берегу пруда, к тому месту, где узенькие мостки вели на поросший кустарником остров. В её затуманенном мозгу была только одна мысль: «Скорее, скорее, скорее!»

В тот самый момент, когда княжна уже ступила на шатающиеся Мостки, кто-то схватил её сзади. Она даже не испытала страха, уверенная, что это тот, кого она больше всего сейчас хотела видеть. И лишь тогда, когда за спиной услышала голос брата, испугалась и вся сжалась, втянув голову в плечи.

— Сестра, ты куда? Ночью, в такую темень? — донеслись до неё слова встревоженного князя Ивана.

— Это ты? Это ты только сейчас приехал? — не отвечая на его вопрос, проговорила Катерина.

— Ну я, — ответил князь Иван, ещё ничего не понимая.

— Ас тобой никого больше не было, никто не приехал? — допытывалась она, стараясь в темноте разглядеть его лицо.

— Нет, никто не приехал, только я, — всё так же недоумённо ответил он. — А разве кто-то должен был приехать? Ты ждёшь кого-то?

— Нет, не жду, — едва слышно выдохнула Катерина.

— Тогда что же ты здесь делаешь, да ещё босиком? — удивился князь Иван, разглядев в проблесках лунного света её голые ноги. — Что-то случилось? — озабоченно спросил он сестру.

Княжна Катерина стояла перед ним поникшая, растрёпанная, в мокром платье, подол которого она всё ещё придерживала рукой.

— Ты что? Что с тобой? — Князь Иван потряс её за плечо.

— Ты знал? Знал? — наконец проговорила она, глядя на него огромными чёрными глазами.

— Что знал? — спросил он.

— Знал, что батюшка хочет меня за государя отдать?

— Ах, это, — казалось, с облегчением вздохнул князь Иван. — Тебе уже сказали?

— Нет, ты мне ответь: ты знал?

— Об этой затее батюшки знал, — не сразу и серьёзно ответил князь Иван.

— Что ж ты мне-то ничего не сказал, — несколько раз повторила княжна.

— Зачем? — так же серьёзно спросил брат. — Не сказал затем, чтоб ты глупость какую не сотворила.

— Глупость? — задохнувшись, переспросила Катерина.

— Да, глупость. Бросилась бы, вот как сейчас, бежать незнамо куда и зачем.

— Как это — незнамо куда? — повторила Катерина.

— Да, именно так. Или ты думаешь, что, прибежав к своему жениху, правильно бы поступила?

Уставшая от пережитых волнений и разочарования, княжна стояла безмолвно, безвольно опустив руки: казалось, она слушала и не слышала брата.

— Да что с тобой, Катюша? — ласково проговорил князь Иван, обнимая сестру за плечи.

Она прижалась к нему, и вновь слёзы потекли по её лицу.

— Ну ладно, ладно, перестань, перестань, — уговаривал князь Иван сестру, — давай-ка лучше пойдём в дом да поговорим с тобой серьёзно обо всём.

Княжна покорно пошла за ним.

— Ты должна меня, сестрица, послушать. Ведь я твой старший брат и худого тебе не присоветую, — не обращая внимания на молчание сестры, говорил князь Иван.

Тихо, никого не потревожив в доме, они поднялись в комнату княжны. Лишь там в слабом свете ночника Иван увидел, в каком жалком состоянии сестра, и ему стало жаль её.

— Катюша, смотри, ты совсем измочилась.

— Да, да, — безучастно согласилась она, как будто только сейчас заметив мокрое, липнувшее к босым ногам платье.

— Давай я тебе помогу. Где тут у тебя другое платье? — деловито суетился князь Иван.

Он помог сестре переодеться, насухо вытер её промокшие холодные ноги, поправив постель, сказал:

— Ложись, Катюша, отдыхай, а я рядом сяду, побуду у тебя.

Княжна забралась на постель, села, привалившись к высокой спинке массивной деревянной кровати, подтянула согнутые в коленях ноги к груди и обхватила их руками. Она плохо понимала, что говорил брат. А он говорил всё о том, что ждёт её впереди, если она станет супругой молодого государя. Она по-прежнему слушала и не слышала, но вот что-то в его словах заставило её насторожиться. Она открыла глаза, посмотрела на брата. Он сидел в глубоком кресле, пододвинув его к самой постели. Его красивое лицо было едва освещено, отчего казалось ещё более красивым и незнакомым. Княжна впервые за весь вечер внимательно взглянула на него, пытаясь припомнить то, о чём он только что говорил.

— Корона, сестрица, это не шляпа и не колпак — её так просто сам на себя не наденешь.

Она всё ещё не уловила нить предыдущего разговора и вопросительно смотрела на него.

— Ты лишь представь себе, сестрица, как будет раздосадована Лизка, когда ты станешь государыней.

— Лизка? Какая Лизка? — недоумённо переспросила княжна.

— Да одна у нас Лизка и есть, зазнайка непутёвая. Воображает себя первой красавицей, а тебе-то она и в подмётки не годится.

— Это ты о цесаревне? — оживилась княжна.

— А то о ком же? О ней, конечно. Нет, ты только представь себе, — возбуждённо продолжал князь Иван, вставая с кресла, быстро шагая по комнате и потирая руки. — Представь, — повторил он, — ты, княжна Долгорукая, станешь её государыней! А, каково?

— Представляю, — слабо улыбнулась княжна.

— Вот то-то! Мы, Долгорукие, имеем более прав, чем эта незаконнорождённая цесаревна, — не без злорадства проговорил князь Иван.

— Как это? — оживляясь, проявила интерес к разговору Катерина.

— Да так. Родилась-то она тогда, когда батюшка её, государь Пётр Алексеевич, был ещё не венчан с её матушкой.

— Верно? — всё более и более оживляясь, спросила княжна.

Казалось, что высказанная братом мысль о том, что, став государыней, она сполна рассчитается с цесаревной Елизаветой за её высокомерие, воскресила Катерину.

После ухода брата она ещё долго сидела, обхватив колени руками и склонив к ним голову.

Его слова, его убеждённость, его спокойствие поколебали её непримиримость, посеяли в душе смятение, она растерялась. Что ей делать? Упорствовать ли в своей любви к жениху, в своём желании поступить по-своему, другими словами, по своей любви, или, вняв доводам брата, подчиниться строгому приказу отца? Но тут её размышления прервались. Подчиниться чему? Ведь от государя ещё не было и намёка на какое-то особое к ней расположение. Из слов отца княжна поняла одно: это особое к ней расположение она, княжна Катерина Долгорукая, обязана создать сама. При мысли, что она, уже взрослая девушка, должна добиться любви царя-ребёнка, ей стало смешно, она даже улыбнулась сама себе, представляя, как она станет этого добиваться, но воспоминание о любимом человеке, которого ей предстояло оставить, вновь нагнало на неё грусть. Так, перемежая грустные мысли с какими-то неясными надеждами, она уснула. Сон её был короток и тревожен. Ей мерещилось, что она бежит туда, где ждёт её любимый, то кто-то неведомый останавливает её и, наклонив её голову, с силой пытается надеть на неё тесный металлический обруч. В страхе она просыпалась, ощупывала руками горячую голову и вновь забывалась в тревожном сне, полном неясных призраков, смутных желаний, сквозь которые всё отчётливее и отчётливее проступало только одно слово — КОРОНА.

Выйдя утром к столу, княжна Катерина была спокойна, тщательно причёсана и одета, как всегда.

И лишь необычайная бледность её лица выдавала в ней пережитое волнение. Ласково и покорно поздоровавшись с матерью и отцом, она села за стол подле князя Ивана, который, встав со своего места, ждал, пока сестра усядется рядом. Обеспокоенность князя Ивана мигом прошла, как только он увидел улыбку на бледном лице сестры.

За завтраком говорил лишь князь Алексей Григорьевич. Прасковья Юрьевна вступала в разговор только тогда, когда он обращался к ней с вопросами, большей частью касавшимися хозяйственных распоряжений.

— Батюшка, — неожиданно прозвучал чуть охрипший голос княжны Катерины, — дозвольте мне вместе с братцем уехать.

— Это куда ж князь Иван изволит отбыть? — настороженно спросил старый князь.

— Нужда мне ехать до государя. Надо бы в царском лагере охотников побывать.

— Это какая ж такая нужда вдруг приспела?— спросил Алексей Григорьевич, подозрительно оглядывая сына.

— Да испанский посол де Лириа одолел совсем. Требуется ему государь, и всё тут. Хочет знать, когда его величество пожалует в Москву, не то грозится совсем уехать.

— А, этот, — успокоенно ответил Алексей Григорьевич. — Ну ничего, ничего, никуда не денется.

— Ну так можно мне с братцем в царский лагерь ехать? — вновь попросила княжна Катерина, пристально глядя на отца.

— Отчего ж нельзя? Можно, можно, поезжай, княжна, прогуляйся малость, а то всё дома да дома, — ответил старый князь. — Вон и лицо совсем побледнело, — добавил он, почти ласково взглядывая на дочь.

Брат и сестра вышли.

— Правильная у нас девка Катерина, — сказал жене князь Алексей.

— Жаль её, сердешную, — отозвалась Прасковья Юрьевна на слова мужа. — Вон бледненькая какая, небось проплакала всю ночь над своей судьбой.

— Нашла об чём плакать! Да любая другая девка на её-то месте рада-радёшенька была. Да и наша Катька своего не упустит, не тот характер, чтоб от такого отказываться. Это Ваньке у нас ничего, кроме баб, не надобно. А она нет! Она вся в меня!

Прасковья Юрьевна молчала.

Глава 5

Поросшая травой лесная дорога с глубокими колеями от многочисленных телег вывела княжескую коляску на обширную поляну, с трёх сторон окружённую тёмным лесом, казавшимся непроходимым. Коляска остановилась возле длинного сооружения из неокоренных стволов тоненьких осин и берёз, вместо крыши была натянута потемневшая от дождей парусина. Из глубины этого сооружения доносились громкие мужские голоса. Как только коляска, в которой ехали князь Иван и его сестра, остановилась возле этого строения, как выяснилось потом, конюшни, появились несколько конюхов. Узнав князя Ивана, они приветствовали его громкими радостными возгласами. Сойдя на землю, князь Иван дружески поздоровался с встречающими, помог сестре выйти из коляски. Появление молодой, нарядно одетой княжны вызвало некоторое замешательство. Кто-то с любопытством разглядывал красивую девушку, а те, кто узнали княжну, низко ей поклонились.

Ступив на землю, княжна Катерина с удовольствием сделала несколько шагов, разминая затёкшие от долгого сидения ноги. Служители „бросились выпрягать лошадей, беспрестанно рассказывая о всех новостях жизни в лагере. Как и ожидал князь Иван, государь со всей свитой, собаками, псарями, лошадьми с раннего утра был на охоте. На вопрос князя: «Когда обещал вернуться?» — ответили, что обычно вся охота возвращается к вечеру.

— Государь и ночь бы охотился, — сказал пожилой низенький конюх, — да собакам отдых требуется. — Он улыбнулся.

— А сам-то государь может и сутки в поле быть без еды? — засмеялся князь Иван.

— Он-то? Он может! — утвердительно кивнул головой пожилой конюх.

Княжна Катерина, оглядываясь кругом, пошла к дальнему краю поляны, где стоявшие плотным кольцом телеги привлекли её внимание. Подойдя ближе, она увидела и людей, суетящихся возле телег. Остановившись, княжна с любопытством наблюдала за происходящим. На телегах были разложены разные товары: от деревянных больших и маленьких кадушек до женских украшений, сделанных довольно искусно из кожи, бисера, кружев. Возле товара сновали мужики и бабы, торгуясь, споря, примеряя. Как позже узнала княжна, такой базар всегда сопровождал государеву охоту. Вернее, государев лагерь привлекал к себе торговцев из ближних и дальних деревень, а те в свою очередь манили покупателей. Оживлённый торг стихал лишь к вечеру, когда царская охота возвращалась в лагерь, поскольку торговцам было известно, что государь не терпел торговой суеты рядом со своей охотой.

Княжна Катерина с интересом разглядывала женские безделушки. Некоторые ей очень понравились, но, несмотря на все уговоры торговок, она ничего не купила. Подойдя к возу, на котором в больших и маленьких берёзовых туесках продавались ягоды, она выбрала небольшой туесок, доверху наполненный крупными красными ягодами душистой земляники, и купила его.

— Ешь, красавица, — говорила ей, подавая туесок, молодая краснощёкая крепкая баба, до бровей повязанная белым платком. — Сама собирала, — продолжала она, — ягодка к ягодке. Ешь, ешь, красавица.

Взяв туесок с земляникой, Катерина направилась обратно к конюшне, где князь Иван всё ещё беседовал с конюхами.

— Гляди-ка! — весело вскричал он, увидев подошедшую княжну. — Сестрица уже и ягод насобирала. Когда успела?

Продолжая балагурить, он запустил руку в туесок и поддел большую горсть спелых ягод.

— Вкусно! — сказал он, опрокинув в рот всю горсть сразу и протягивая руку за следующей порцией.

— А ты, ваше сиятельство, так-то все ягоды у сестрицы отберёшь, — заметил князю Ивану всё тот же словоохотливый конюх.

— Ничего-ничего, пусть ест, там ещё много ягод осталось, — махнула она рукой в сторону телег.

Солнце ещё не спряталось за полосой чернеющего леса, когда поляна огласилась собачьим лаем, ржанием коней и громкими голосами людей, возвращавшихся с охоты. В лагере всё пришло в движение, все засуетились. Те из царского окружения, кто не ездили на охоту, поторопились выйти из палаток, тесно одна к другой разместившихся в центре поляны, и спешили встретить усталых охотников. Тут же сновали конюхи, лакеи, повара, оставившие на время свои котлы, под которыми с утра уже был разложен огонь и в которых что-то кипело, варилось и жарилось, издавая дразнящий запах вкусной еды.

Государь легко соскочил с седла, отдав поводья подбежавшим конюхам. Он увидел князя Ивана и обрадованно пошёл к нему.

— Ванюша, наконец-то и ты решил нас навестить, — не то радуясь, не то укоряя, сказал Пётр. — Да ты, я вижу, не один приехал, — продолжал он заметив склонившуюся перед ним княжну Катерину.

Государь подошёл к ней, поднял её и слегка обнял.

— Вот радость-то какая! Рад, рад, княжна, видеть вас здесь, — произнёс Пётр с улыбкой и снова обнял её за плечи.

От него остро пахло лошадью, потом, лесным простором, и этот резкий и необычный запах взволновал княжну, которая, слегка отстранясь, внимательно оглядела государя. Она удивилась тому, что перед ней стоял совсем не мальчик, как она говорила недавно отцу, а высокий, крупный для своего возраста молодой человек. Его тонкая белая кожа загорела до черноты, что несколько огрубляло его красивое лицо. Большие серые глаза смотрели без улыбки, хотя рот его улыбался. Длинные русые волосы были спутаны, он пригладил их рукой.

— Извините, княжна, что я в таком неприбранном виде, но я сейчас искупаюсь и снова буду здесь. — Обернувшись в сторону, он подозвал лакея: — Готова ли вода для умывания?

— Как есть, всё готово, ваше величество, — ответил тот, низко кланяясь.

— Не хотите ли, княжна, искупаться?

— Искупаться? — удивлённо повторила княжна Катерина, оглядываясь и не видя нигде ни речки, ни пруда.

— Да, искупаться, — повторил Пётр и махнул рукой: — Вон там.

— Там?

— Да, там у меня и баня изготовлена, походная, но весьма удобная.

— Удобная?

— Очень. А банщик мой такую вам воду с сосновыми ветками приготовит, что не пожалеете.

— Благодарю вас, государь, — наконец вежливо отказалась княжна, — как-нибудь в другой раз.

— Ну в другой, так в другой, — сразу согласился Пётр. — А ты, Ванюша, мне составишь компанию?

— Ну куда ж я денусь? Беспременно искупаюсь!

— Вот и хорошо, — обрадовался государь, — там и расскажешь мне, что тебя сюда занесло. Знаю-знаю, — погрозил он пальцем, — так бы не приехал.

— Ну почему же? — возразил было князь Иван.

— Да потому, — перебил его Пётр, — что тебя другая охота манит, оттого из Москвы и не едешь. Знаем, наслышаны и в лесу о твоих амурах.

— Уж так и амурах, — улыбнулся князь Иван, скромно опуская глаза.

Походная баня для государя была устроена на краю у самого леса. Это было такое же временное сооружение, как и конюшня, крышу и стены которого заменяла толстая, потемневшая от дождей парусина. Внутри просторного помещения на дощатом полу стояли огромные деревянные лохани, на скамейке возле стены лежали мочала, полотенца, отдельной стопкой высилось чистое бельё. Стоял крепкий хвойный запах, а в ведре, прикрытом деревянным кружком, были запарены свежесломанные ветки сосны, некоторые даже с зелёными неровными шишечками.

Пётр, быстро раздевшись, подошёл к одной из лоханей, потрогал рукой воду, даже понюхал её и велел добавить в неё ещё хвойного настоя. Банные служители тут же принялись исполнять его повеление, отчего остро запахло сосной, а вода в лохани стала светло-зелёной.

— Будет, будет, — проговорил Пётр, погружаясь в тёплую, пахучую воду. — Остальное туда лейте, — указал он на стоявшее рядом глубокое корыто, куда собирался окунуться князь Иван.

Некоторое время государь и князь Иван молчали, слышалось только довольное фырканье и плеск воды.

— Какова, Ванюша, у меня здесь банька? — довольным тоном спросил государь, выкручивая длинные мокрые волосы.

— Банька что надо! Пожалуй, не хуже, чем в Горенках.

— Нет, не говори так. В Горенках в баньке попариться можно, а здесь только обмыться.

— Да, попариться — это хорошо.

— А потом холодной водицей окатиться, — мечтательно улыбаясь, продолжал Пётр.

— Так за чем дело стало? — наполовину высунувшись из своей лохани, спросил князь Иван. — Можно ведь и в Горенки податься, недалеко тут.

— Верно, что недалеко, но охота сейчас хорошо пошла, не хочу прерывать. Вот пойдут дожди — тогда ждите меня в Горенках.

Они помолчали.

— Ты мне только, Ванюша, сейчас о делах ничего не говори, — сказал Пётр, фыркая и отплёвываясь от воды, попавшей ему в рот и нос, когда он погружался с головой.

— Нет, какие дела сейчас? Да если правду говорить, то особо важных дел и нет. Один лишь посол испанский недоволен тем, что самого государя увидеть никак не может. Дескать, это даже для его государя оскорбительно.

— Чем же оскорбительно, Ванюша? — не понимая, спросил Пётр.

— Дескать, вопросы государственной важности не с кем решать.

— Как это не с кем? А Андрей Иванович Остерман на что?

— Верно, Остерман, — согласился князь Иван. — Только его тоже в Москве нет.

— Как это нет? — удивился государь.

— Да так вот и нет. Как узнали, что ваше величество здесь долго пробудет, так и разъехались все по своим имениям.

— И Остерман уехал?

— И он тоже.

— Ну погоди, я до них доберусь, — беззлобно пообещал Пётр. — Дожди начнутся — приеду, с ними разберусь!

И, словно совсем не говорил о делах, он совсем другим тоном спросил:

— Слыхал, что цесаревна на богомолье отправилась. Верно?

— Верно.

— С Санькой Бутурлиным, говорят, так?

— Да, с ним, — подтвердил князь Иван.

Они помолчали.

— Может, её на охоту не позвали? Обиделась, — осторожно предположил государь.

— Какое там! Звал! Отказалась: говорит, пойду на богомолье. Грехи, видно, замаливать, — то ли спросил, то ли подтвердил князь Иван.

— Ну и пусть! А у нас с тобой, Ванюша, грехов нет! Ведь нет?

Пётр, развеселясь, ударил руками по воде так сильно, что высокая струя поднялась вверх и рассыпалась тысячами мелких брызг, долетев даже до князь Ивана.

— Слушай, Ванюша, — неожиданно серьёзно сказал Пётр, — а сестрица у тебя красивая, даже очень.

Эти его переходы от весёлости к серьёзности часто удивляли князя Ивана.

— Красивая, — коротко согласился князь.

— Даже, может, не хуже цесаревны, а?

— Совсем не хуже.

— Послушай, Ванюша, ты сегодня же в Москву отправишься?

— Сегодня попозже.

— А она тоже с тобой уедет?

— Кто она? — делая вид, что не понимает, о ком идёт речь, спросил князь Иван.

— Как кто? Сестрица твоя.

— Ах, она! Об этом надобно у ней самой полюбопытствовать.

— Хорошо, хорошо, — быстро проговорил Пётр, вылезая из воды и закутываясь в большое полотенце, тут же поданное банщиком.

Оставшись одна, княжна Катерина вдруг почувствовала, что она страшно проголодалась. Съеденные ягоды не утолили голода, а лишь усилили его. Бродя по лагерю, она оказалась около кухни, где несколько поваров суетились возле жаровни, над которой поднимался вкусный запах мяса и пирогов. Остановившись невдалеке, она вдыхала сытный запах, постоянно сглатывая набегавшую слюну.

— Не желаете ли, княжна, отведать наших пирожков? — вдруг услышала она рядом с собой женский голос.

Обернувшись, княжна увидела толстую рябую бабу в переднике и аккуратно повязанном цветастом платке, с деревянным лотком в руках, на котором лежали небольшие, румяные, пышные пирожки.

— Пирожков? — обрадованно спросила княжна, удивляясь тому, как вовремя их предложили.

— Попробуйте, попробуйте, — потчевала её рябая баба, — государю нашему очень по вкусу мои пирожки.

— А с чем они? — скрывая нетерпение как можно скорее взять пирожок, спросила княжна.

— А со всем. Вот энти с зайчатиной, а те с морковью, вот с яйцом и зелёным луком, — указывала баба на разложенные по кучкам пирожки, — а энти сладенькие, с ягодками. Чего душа пожелает, то и отведайте.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарила княжна, — я возьму вот этот и этот.

Она взяла по одному пирожку из разных кучек.

— Да что больно мало берёте, — удивилась баба, — они такие махонькие: на один укус всего-то. Вот потому, видно, и худенькая вы больно, что едите, словно птичка.

— Вкусно, — сказала княжна, откусив сразу чуть не полпирожка с луком и яйцом.

— Ну а я что говорила? Вестимо, вкусно. У меня на пирожки энти мамушкин ещё секрет есть. Ни у кого таких пирожков нет, — хвастливо добавила баба.

Ужин был накрыт на большом столе, сколоченном из досок, покрытых скатертью. Вокруг стола тянулись длинные доски, положенные на врытые в землю берёзовые кругляки. Народу к столу набралось много. Государь, умытый и причёсанный, в чистой рубахе с закатанными до локтей рукавами, в узких синих штанах и высоких сапогах был весел, оживлён и смешлив.

Всё, что видела теперь перед собой княжна Катерина, было так ново, так непривычно. Освещённая последними лучами заходящего солнца поляна, палатки, конюшня, кухня, толпа знакомых и совсем незнакомых княжне лиц, одетых просто, как и государь, были так не похожи на собрания этих людей в другой обстановке, где ей случалось бывать при дворе. Это так поразило княжну, что некоторое время она неподвижно стояла возле стола, с удивлением разглядывая окружающих.

— Что это вы, княжна, к столу не торопитесь? — услышала она рядом с собой знакомый, ни на что не похожий голос государя.

Княжна оглянулась. Пётр стоял перед нею. Высокий, стройный, от него вкусно пахло свежестью, длинные волосы были тщательно расчёсаны, загорелое лицо, озарённое косыми лучами заходящего солнца, было картинно красиво. Красиво настолько, что у княжны перехватило дыхание и в какую-то минуту ей показалось, что она знает и любит его давным-давно.

— Идёмте, княжна, — проговорил Пётр, беря её за руку и ведя к столу, где все ждали только государя, чтобы занять свои места.

— Садитесь сюда, — указал ей Пётр место по левую руку от себя, — а тут Ванюша сядет, это его место.

Государь сел только тогда, когда княжна заняла предназначенное ей место. Сразу всё зашевелилось, все стали рассаживаться, смеясь и тесня друг друга. Наконец все уселись, и наступила та недолгая тишина за столом, когда каждый был занят только едой.

Еда была обильной, но не разнообразной. Подавали много мяса: варёного, жареного, тушёного с приправами и специями. Тут были и свинина, и говядина, множество умело приготовленной дичи. Ржаной хлеб, нарезанный большими ломтями, лежал на серебряном блюде на середине стола. Там же размещались и приправы: уксус, соль, хрен. Государь ел много, но не жадно, запивая мясо красным вином, которое постоянно подливали ему слуги в большой хрустальный бокал.

Было шумно. Все говорили чуть не разом, вспоминая различные моменты дневной охоты. Много смеялись над пожилым Головкиным, который, изъявив желание сопровождать государя на охоту, свалился в овраг и едва выбрался оттуда, измочив всю одежду водой, бывшей на дне оврага. Но он не сердился ни на кого и сам посмеивался над своей неловкостью.

После застолья князь Иван собрался отъехать, сказав, что в Москве на раннее утро у него назначены дела. Княжна Катерина решила остаться, чтобы назавтра принять участие в общей охоте.

Весь вечер ушёл на сборы княжны к предстоящему действу. Во-первых, оказалось, что нет свободного дамского седла. Всё, что были, уже имели своих владелиц, да и было их совсем немного. Решено было, что она поедет в мужском седле, но для этого ей понадобится соответствующий костюм, а так как с собой у неё не нашлось нужного платья, решено было подобрать ей то, что придётся впору. Со смехом, шутками и весельем вся молодёжь предлагала ей свои платья. Но она выбрала охотничий костюм, который ей предложил государь и который оказался ей впору.

Проведя целый день в седле, княжна Катерина едва сползла с лошади, подхваченная несколькими молодыми людьми. Всё её тело ныло, ноги болели, трудно было сесть, ещё труднее подняться. Однако она не сердилась на беззлобные насмешки, отпускаемые в её адрес, и сама подшучивала над собой.

Много позже, вспоминая события того вечера, княжна Катерина никак не могла вспомнить череду всех событий. В какой-то момент она просто перестала реально воспринимать происходящее с ней. Хорошо только помнила весёлое застолье вечером, когда она после нелёгкого дня едва спустилась с лошади. Помнила, что сидела за столом рядом с государем и он всё время восторгался её мужеством и красотой, постоянно чокался с нею бокалами, в которых почему-то всегда было полно вина. Оно было так вкусно и приятно, что она пила его много, совсем не заботясь о том, что это вино.

Хорошо помнила, как провожая брата, она прижалась к нему и почему-то заплакала. Князь Иван, погладив её по голове, едва слышно шепнул:

— Держись, сестрица, держись!

Ей почему-то стало смешно от его слов, и, перестав плакать, она рассмеялась.

— Держаться? За что? — не поняла она.

Помнила, что ещё долго после ужина все сидели за столом, вокруг которого ярко горели смоляные факелы; было светло и чуть-чуть жутко. Откуда-то из леса донёсся надрывный крик, словно где-то там плакал ребёнок. Она в испуге приникла к государю, а тот, обняв её, тихо сказал:

— Не бойся, Катенька, это сова.

— Сова? — повторила она и засмеялась, не пытаясь высвободиться из его объятий.

Дальше — провал. Не помнила ничего. Как она попала в палатку государя? Сама ли пришла? Он ли её привёл? Иногда ей казалось, что, проснувшись среди ночи, она вдруг решила, что её красавец жених здесь, совсем рядом, стоит лишь подняться, пройти в соседнюю палатку — там она и найдёт его.

Было ли то во сне или в опьянении, она не могла бы сказать, но, встав со своей постели, она вышла в тёплую темноту летней ночи как лунатик, зная, куда ей надо идти. Откинув полог соседней палатки, шагнула туда.

На широкой походной постели кто-то лежал. Княжна легла рядом. Тот, кто лежал там, проснулся (или не спал?), повернулся к ней, обнял. В каком-то тумане княжна Катерина обняла того, кто повернулся к ней, зашептала слова любви. Слова, которые ещё никому никогда не говорила. Он обнимал её крепко, умело, совсем как взрослый опытный мужчина. Рассвет не принёс ей разочарования. Он целовал её горячо, без конца шепча слова любви.

Княжна Катерина покинула палатку государя не таясь, и все дни, что она провела в этом охотничьем лагере, каждый вечер она оставалась с государем до рассвета.

Начавшиеся долгие дожди положили конец этой летней охоте, и, свернув походный лагерь, государь вместе со всей свитой, псарями, конюхами, поварами уехал в Горенки пережидать ненастье.

Вместе с государем в его карете возвращалась в свой дом в Горенках княжна Катерина.

Глава 6

Всё как-то неуловимо изменилось. Пётр Алексеевич даже не мог бы сказать, что именно, но в его настроениях, желаниях появились совершенно иные чувства и мысли. Может быть, причиной этому были затяжные ненастные дни, когда, как осенью, с тёмного низкого неба сыпал мелкий холодный дождь; может быть, неожиданное свидание с Андреем Ивановичем Остерманом, приехавшим в Горенки для особого с ним разговора; может быть, совсем другое поведение княжны Катерины, которая сделалась вдруг капризной, а порой даже резкой. Так или иначе, но он впервые в своей недолгой жизни почувствовал усталость, и не просто физическую усталость, которая охватывала его после долгой охоты, а какую-то другую, внутреннюю, когда ничего не хотелось: ни двигаться, ни видеть кого-либо, ни слышать о чём-либо.

В один из таких дней он пошёл бродить один по окрестностям имения Горенки, где частенько теперь останавливался между охотами.

День выдался светлым и тёплым. Он долго бродил по знакомым местам. Устав, прилёг на пригорке, вытянулся во весь рост на разогретой, пахнувшей клевером траве, закинул руки за голову и стал смотреть в высокое бледно-голубое небо, по которому ветер гнал разрозненные облачка, напоминавшие ему своим видом то собак, то каких-то невиданных животных, то причудливые башни крепостей. Он смотрел в небо так долго, что ему начало мерещиться, что это он, лёгкий и невесомый, свободно парит в воздухе вместе с облаками. Ему стало так легко и радостно, как никогда ещё не бывало в жизни.

Чей-то тихий голос прервал его не то сон, не то мечтания, и худенькая девичья фигурка, склонившись над ним, закрыла от него и голубое небо, и бегущие по нему облака.

От неожиданности он сел так резко, что закружилась голова, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Скоро придя в себя, он с недоумением обнаружил незнакомку, так неожиданно нарушившую его покой.

— Ты кто? — спросил он наконец, удивляясь схожести девушки с его покойной сестрой. Путая мечты и явь, он уточнил:

— Ты Наталья?

— Нет, — покачала она головой, — Надежда.

— Надежда, Надежда, — несколько раз повторил он, — ты чья?

— Князей Долгоруких. — Помолчав, она добавила: — В услужении у них.

— Ты меня знаешь?

— Да, — коротко ответила она. — Ты — государь наш. Я, как увидала тебя здесь, подумала, что ты помер.

— Помер?

Она посмотрела на него и, опустив голову, сказала:

— Ты лежал совсем как неживой.

— А тебе жаль было бы, если б я помер? — спросил Пётр, внимательно глядя на девушку.

— Вестимо, жаль. Ты вон какой красивый да молодой, а помирают пусть старые.

Эта неожиданная встреча с Надеждой в лесу на какое-то время развлекла его. Он был благодарен ей и за добрые слова, и за жалостливый непритворный взгляд, каким она его одарила.

В Горенках он застал всех сестёр Долгоруких, которые занимались чем-то, собравшись все в одной комнате. К своему изумлению, Пётр увидел там и своего давнего знакомца Фёдора-Близнеца, которого он ещё во время болезни сестры Натальи назвал лекарем.

— Лекарь? — удивился Пётр, входя в комнату.

— Я, ваше величество, — низко поклонился тот.

— Вы, государь, разве знаете его? — спросила княжна Катерина.

— Встречались, — коротко ответил Пётр.

— Так вы, ваше величество, знаете, что он предсказывает судьбу всем, кто пожелает? — спросила младшая сестра княжны Катерины — Анна.

— Ах, ещё и предсказывает? — чуть насмешливо улыбнулся государь. — Я думал, он только лекарь.

— Не обессудьте, государь, — всё ещё кланяясь, сказал Близнец, — но вашей сестрице уже никто не мог бы помочь, она сама так хотела.

— Хватит об этом, — резко оборвал его Пётр. — Что же ты сейчас здесь делаешь? Тоже лечить кого-то собрался?

— Нет, слава Богу, здесь сейчас все здоровы, — без робости ответил лекарь. — Меня вот княжна Катерина позвала растолковать ей кое-что.

— Он о камнях всё-всё знает, — вмешалась Анна.

— Да-да, ваше величество, — подхватила княжна Катерина. — Я прослышала, что вот он, — она протянула руку в сторону Близнеца, — много о камнях знает.

— О камнях? — переспросил Пётр и лишь тогда заметил на столе небольшую резную шкатулку и рядом с нею несколько колец с драгоценными камнями разной величины.

— Да, ваше величество, довелось и о камнях кое-что прознать. Выходит, у каждого камня есть свой характер.

— Ну и что из того?

— А то, ваше величество, что характер камня и на его хозяина повлиять может. А есть и такие камни, что их никак нельзя человеку ни носить, ни даже хранить.

— Интересно, — с любопытством проговорил Пётр, подходя к столу и беря в руки кольцо с ярко-голубым камнем. Обращаясь к Близнецу, он спросил: — Скажи, что за характер вот у этого камня?

— Это бирюза, — ответил Близнец, взяв в руки массивное кольцо.

— Известно, что бирюза, — нетерпеливо прервала его княжна Катерина. — Ты лучше скажи, каков её характер?

Не отвечая на вопрос княжны, Близнец продолжал внимательно разглядывать кольцо.

— Бирюза — чувствительный камень, — медленно произнёс он, ни на кого не глядя.

— Это как? — спросил Пётр.

— Чувствительный означает, что камень сей человека хорошо чувствует.

— Это как же? — повторил Пётр.

— К примеру, ежели человек здоров, он и будет таким голубым. Ну а если хворь какая, то и камень захворает.

— Как так? — допытывался Пётр.

— Как только хозяин кольца — тот, кто носит его на руке, — захворает, так и кольцо, вернее, камень изменится.

— Что значит — изменится?

— А то значит, ваше величество, что и камень потускнеет, болеть станет.

— Ну-ка, княжна, дайте мне это кольцо, — попросил Пётр.

— Извольте, ваше величество, — протянула она кольцо.

Пётр без труда надел его на средний палец левой руки и, отстранив от себя руку, внимательно посмотрел на него. Цвет камня по-прежнему был ярким.

— А ты, лекарь, случаем не дурачишь всех, кто верит тебе? Смотри, камень каким был, таким и остался.

— Слава Богу, ваше величество здоровы, а то бы он не обманул вас, — убеждённо проговорил лекарь.

— Послушайте, ваше величество, — обратилась к Петру княжна Катерина, — верно, у вас есть какие-то украшения с камнями?

— Есть, немного, правда. Я не большой любитель всех этих штучек. — Он указал рукой на раскрытую шкатулку, в которой поблескивали камнями различные женские украшения.

— Прошу вас, ваше величество, — молитвенно сложив руки, сказала княжна, обращаясь к Петру, — велите их принести сюда, и мы все узнаем и про ваши камни.

Через некоторое время немногочисленные драгоценности государя, хранившиеся в небольшом кожаном мешочке, были доставлены и высыпаны на стол рядом со шкатулкой княжны.

Порывшись в них, княжна взяла в руки золотое кольцо с крупным алмазом и снова обратилась к Петру:

— Неужели, ваше величество, вы носите это колечко? Оно ведь такое маленькое.

— Нет, я не ношу его, — слегка смешавшись, ответил Пётр.

— Тогда чьё же оно? И почему вы его бережёте?

Замешкавшись на минуту, Пётр сказал, глядя на княжну:

— Это кольцо я дарил моей бывшей невесте.

— Машке Меншиковой? — спросила княжна с торжеством в голосе.

— Да, ей, — спокойно подтвердил Пётр, так же прямо глядя на княжну.

Та, уже смутившись от своего победного тона, опустила голову, но тут же обратилась к Близнецу:

— Скажи, что сулит этот камень тому, кто его станет носить?

— Этот? — повторил Близнец, беря из рук княжны тонкое кольцо с красивым крупным камнем. — Этот алмаз самый редкостный из всех камней.

Он умолк, разглядывая кольцо. Все напряжённо ждали. Наконец он заговорил, словно читая не видимые никому письмена, начертанные на камне:

— Алмаз — редкостный камень, он укрощает гнев и сластолюбие, сохраняет воздержание и целомудрие.

Он замолчал ненадолго. Все ждали, что он ещё скажет.

— Ежели маленькую его частицу истереть в порошок и дать человеку в питье, то тот непременно умрёт, и никто не дознается, отчего помер несчастный.

Некоторое время в комнате было так тихо, что стал слышен шелест сирени, росшей у самого окна.

— Ваше величество, — прервала тягостное молчание княжна Катерина, — дайте мне это кольцо, вы же его всё равно носить не станете? — Она вопросительно смотрела на Петра, ожидая ответа.— Нет, лучше не так, — сказала княжна, не дождавшись. — Давайте поменяемся. Я подарю вам вот это кольцо, — она протянула ему кольцо с бирюзой, — а вы мне отдадите это.

Пётр молча взял из её рук кольцо и вновь надел его на средний палец левой руки.

Может быть, эта история с кольцом, а может быть, недавний разговор с Остерманом, к которому Пётр всё чаще и чаще возвращался в воспоминаниях, были причиной его плохого душевного состояния.

Пожалуй, разговор с Остерманом посеял главную смуту в его душе. А разговор был неприятный. Как-то раз после охоты Петру доложили, что из Москвы приехал Андрей Иванович Остерман и дожидается его уже давно. Увидев своего наставника, Пётр обрадовался, кинулся ему на шею. Тот растрогался, прослезился, проговорил:

— Возмужали вы, ваше величество, совсем взрослым стали.

После радостной встречи Андрей Иванович повернул разговор так, что, вызвав государя на откровенность, поведал ему всё, что узнал недавно о княжне Катерине.

— С которой, — добавил Остерман, — ваше величество сейчас в большой дружбе.

При упоминании о княжне лицо государя нахмурилось, но он попросил своего наставника рассказать ему всё. Пётр понимал, что только важное сообщение могло привести в Горенки Остермана, не любившего дальних поездок.

И тут Остерман, не желавший и опасавшийся усиления влияния Долгоруких на государя, рассказал ему о том, что княжна Катерина, перед тем как сблизиться с его величеством, была посватана за графа Мелиссимо, брата австрийского посла, что всё уже было оговорено, что молодые люди любили друг друга и лишь ждали разрешения каких-то формальностей, чтобы вступить в брак.

— В брак с графом? — удивился Пётр. — Я слыхал о чём-то таком, но ни о каком браке не шла речь.

— Да, но после того, как было решено сблизить княжну Катерину с вами, речь о браке с графом Мелиссимо уже не шла.

— Кем решено? — не мог прийти в себя Пётр.

— Полагаю, самой княжной Катериной, — потупив глаза, тихо произнёс Остерман.

— Княжной? — не поверил Пётр. — Возможно ли такое?

— Может быть, не только ею, но и по настоятельному совету её батюшки.

— Её батюшки? Князя Алексея Григорьевича?

— Полагаю, что так, — убеждённо подтвердил Остерман.

— Господи! Да что ж это такое творится? — схватившись руками за голову, простонал Пётр. — Да разве возможно такое? — повторил он.

Он остановился против Андрея Ивановича, смотрел ему в глаза и не мог вымолвить ни слова, не желая верить в подобную подлость.

— Возможно, — твёрдо сказал Остерман и, с жалостью глядя на государя, продолжал: — Теперь, когда вашему величеству всё известно, только в вашей власти прекратить эти отношения.

— Нет, нет, нет, — с болью проговорил Пётр, кружа по комнате и всё так же сжимая голову руками.

Остерман со страхом наблюдал за ним.

— Нет, нет, нет, дорогой Андрей Иванович, теперь от меня уже ничего не зависит, я не волен...

— Как это? Почему? — скрывая дрожь в голосе, спросил Остерман.

— Потому, потому, потому, — без конца повторял Пётр, ударяя кулаком по раскрытой ладони. — Поздно, поздно, поздно! Теперь уже ничего нельзя сделать.

Я должен, Андрей Иванович, должен жениться на княжне Долгорукой.

— Боже мой! Какое это несчастье, какое несчастье для вас, для всех! — простонал Остерман.

Молодой государь сдержал своё слово и в середине ноября, вернувшись в Москву, объявил Совету о своём желании жениться на княжне Екатерине Долгорукой. Это объявление было по-разному встречено членами Совета. Даже не все Долгорукие, входившие в состав Совета, были согласны с таким решением государя, но открыто против не выступил никто.

Скоро после объявления о женитьбе государя был издан царский указ, где повелевалось княжну Катерину именовать государыней-невестой и императорским высочеством.

30 ноября 1729 года в Лефортовском дворце, где проживал государь, состоялось торжественное обручение государя Петра Алексеевича с княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой.

Княжна Катерина давно уже забыла о своих смятенных чувствах того времени, когда её женихом считался граф Мелиссимо.

Всё лето, что она провела рядом с государем то на охоте в полевом лагере, то в имении отца в Горенках, её не покидало сомнение. Нет, не в правильности своего выбора, а в обещании государя жениться на ней. Княжна мучилась всё время: даже прочитав указ о том, что отныне она будет именоваться императорским высочеством и государыней-невестой, она не верила в близость свадьбы. Лишь объявление об обручении в конце ноября несколько успокоило её.

С утра она была взволнованна. Не находя себе места, гоняла прислугу по пустякам, сердилась на то, что и платье было измято, и причёска не так шла ей, как всегда.

Мать, Прасковья Юрьевна, как могла успокаивала дочь. Тайно от неё велела даже на кухне приготовить успокоительное питье из корня валерианы и мяты, чем ещё больше рассердила княжну. Почувствовав в питье незнакомый запах, княжна Катерина выплеснула всю чашку в лицо девушке, что принесла питье. Слава Богу, молилась украдкой Прасковья Юрьевна, что питье выплеснулось на лицо и платье служанки, не попав на наряд княжны, уже приготовленный для неё. Княжна успокоилась только тогда, когда с крыльца увидела вереницу карет, запряжённых шестёрками лошадей цугом, готовых везти её в Лефортовский дворец, где ожидал её император.

Скороходы, конные гренадеры, фельдъегеря, камергеры её брата князя Ивана Долгорукого сопровождали карету, где сидела княжна со своей матерью и двумя сёстрами. Её окружали пешие гайдуки[22], камер-пажи верхом, за ней следовали кареты с родственниками, фрейлинами и знатными дамами.

Княжна, сидя в карете, без конца вертела на пальце кольцо с алмазом, которое когда-то Пётр подарил своей первой невесте, Марии Меншиковой, при обручении.

Накануне своего обручения, узнав о смерти Марии в далёком Берёзове, княжна Катерина испытала краткое, но сладостное чувство удовлетворения. Тогда она вынула кольцо из заветной шкатулки и всё время была в смятении. Ей хотелось надеть его в знак своей победы и торжества над соперницей, но какое-то смутное чувство тревоги говорило ей, что лучше этого не делать. Всё же в самую последнюю минуту она, теша своё тщеславие, надела его на палец, любуясь игрой дорогого камня.

Однако когда её карета, украшенная сверху императорской короной, въезжая в ворота дворца, зацепилась за перекладину и императорская корона, упав на землю, разбилась на куски, княжна, испугавшись чего-то, сдёрнула с руки кольцо Марии и сунула его сестре, прошептав:

— Спрячь скорее!

Выходя из кареты, княжна слышала крики в толпе:

— Корона упала! Плохая примета! Свадьбе этой не бывать!

Побледневшая княжна выпрямилась, попыталась улыбнуться встретившей её бабке государя, царице Евдокии[23], но улыбка вышла растерянной и жалкой.

Кроме царицы Евдокии, невесту царя приветствовала великая княжна Елизавета Петровна, взглянув на которую княжна Катерина с мстительной радостью заметила её покрасневшие от слёз глаза.

Невеста и царица Евдокия сели в отведённые им кресла. Цесаревна Елизавета и другие члены царской семьи расположились на стульях. Мать невесты, её сестры, тётки, фрейлины и знатные дамы заняли места за ними и стояли всё время торжественной службы. Так же стояли и все другие приглашённые, не исключая членов дипломатического корпуса и посланников с их супругами.

Дипломатический корпус разместился против дам с правой стороны кресел императора, слева — фельдмаршалы Голицын, Трубецкой, Брюс и члены Верховного совета, а также князь Дмитрий Голицын, князья Василий Владимирович, Михаил Владимирович и все другие Долгорукие, находившиеся в Москве, и все генералы действительной службы.

Государь, прибытие которого возгласил обер-камергер Иван Долгорукий, вошёл в сопровождении фельдмаршала Долгорукого, отца невесты князя Алексея Григорьевича, канцлера Головкина и вице-канцлера Остермана. Пётр Алексеевич занял предназначенные для него кресла напротив невесты. Пробыв на своём месте недолго, он встал, подошёл к невесте и торжественно подвёл её под балдахин, который держали шесть генералов.

Архимандрит Феофан Прокопович[24] совершил богослужение и благословил обручальные кольца, которыми обменялись жених и невеста.

Обручённые подошли под благословение бабки государя, царицы Евдокии. Затем началась церемония целования рук императора и государыни-невесты. Цесаревна Елизавета одной из первых подошла к руке государыни-невесты, и княжна Катерина вновь с нескрываемой радостью увидела её красные от слёз глаза. На обручении был назначен и день свадьбы — 19 января 1730 года.

Радуется, веселится Москва, благо, для того есть причины. Народу в Москву понаехало из ближних и дальних мест видимо-невидимо! Всем радостно, что молодой государь на своей, на православной, женится, а не на нехристи заморской. Радостно, что государь свою столицу вновь в Москву переводит, а о Петербурге злосчастном никто и не поминает.

Морозно, весело. Снегом на дорогах ухабы занесло — дороги ровные, накатанные. Мчись, что есть духу! Только снежок под полозьями саней поскрипывает. Солнце низкое красное золотит опушённые снегом деревья. Белый дым из печных труб столбом уходит в небо. Хорошо! Морозно! В домах потрескивают дрова в печах, из дверей нагретых зданий вырываются клубы белого пара.

С утра до вечера гуляет народ, веселится!

На улицах покупают, продают, торгуются, и над всем людским скопищем висит клубами белый пар, гомон, звон колоколов — праздник!

Однако не всё так благостно. Среди придворной знати росло недовольство усилением одного лишь семейства Долгоруких, которые и знать ничего не хотели — веселились. Особенно был доволен отец невесты — князь Алексей Григорьевич Долгорукий. Заносчивый и глупый в своей важности, он дошёл до того, что бывавших у него гостей заставлял целовать себе руку. Государь осыпал его милостями, подарив двенадцать тысяч крестьянских дворов. Австрийский посланник граф Вратислав, желавший сохранить добрые отношения Австрии с Россией, обещал выхлопотать для него титул герцога и князя Священной империи, герцогство Козельское в Силезии, которое когда-то он собирался подарить Александру Даниловичу Меншикову всё за то же — за хорошие отношения Австрии и России.

Радуясь, князь Алексей часто увозил государя в своё подмосковное имение Горенки, где придворная молодёжь проводила время в праздничных удовольствиях.

На Святки в Горенки приехал и князь Иван, который в последнее время не так часто, как прежде, бывал при государе. Об этом толковали разное — например, что старый князь Алексей, ревнуя сына к государю, всеми силами старался отдалить их друг от друга. Алексею Григорьевичу не нравилось в сыне его жизнелюбие, отсутствие честолюбия и тщеславия. Выговаривая сыну, он нередко сетовал, предупреждая:

— Смотри, Ванька, не больно-то государя по пьяным пирушкам за собой таскай!

— Ныне вы станете его за собой водить, — язвительно замечал князь Иван.

— Смотри у меня! — грозил ему отец коротким толстым пальцем.

Так или иначе, но прежней дружеской близости между Петром Алексеевичем и его обер-камергером не было. И заветная дверь, соединяющая их покои, теперь часто оставалась закрытой.

Оттеснив своего сына от государя, князь Алексей старался увлечь Петра совсем другим, что породило опасения у большей части вельмож за его характер и здоровье.

Появившись на Святках в Горенках, князь Иван вызвал большое оживление среди собравшейся там молодёжи. Как и прежде, государь, обнимая своего обер-камергера, назвал его «любимым другом Ванюшей».

Весёлый, но какой-то таинственный вид князя Ивана озадачивал окружающих, но на все расспросы он значительно улыбался, говоря, что скоро удивит всех необыкновенной новостью. Даже княжна Катерина не могла добиться от брата ничего и в обиде, что всё внимание досталось Ивану, предложила всем погадать, чтобы узнать свою судьбу.

— Гадать! Гадать! — закричали все разом.

Было решено, что гадать станут по старинке — давним простым способом.

Княжна Катерина, обойдя всех желающих гадать, забрала у них небольшие вещицы. Кто-то отдал ей колечко, кто-то серёжку, и, когда вещей набралось порядочно, их, положив на стол, укрыли большим глубоким блюдом. Каждый из гадающих должен был не глядя сунуть руку под блюдо и вытащить из-под него попавшуюся вещь. Если она была не его, то владелец выкупал свою вещь. Если это было колечко, то его пускали по полу, следя за тем, куда оно покатится. Если кольцо катилось к двери, значит, владельцу его выпадала скорая свадьба.

Кольцо князя Ивана покатилось по полу и с первого же раза оказалось возле двери.

— Ну, Ванюша, быть тебе женату, — засмеялся Пётр Алексеевич.

Кольцо же княжны Катерины, пущенное её рукой, осталось на месте; перевернувшись несколько раз, оно остановилось рядом с тем местом, откуда было пущено.

— Нет, ты не умеешь, — сказал князь Иван, желая разрядить возникшую неловкость от неудачи.

Он сам запустил кольцо сестры, но и пущенное его рукой оно не откатилось далеко от стола.

Расстроенная княжна Катерина забрала своё кольцо, говоря:

— Всё это неправда. Вон кольцо Ивана до дверей докатилось, а у него и невесты-то ещё нет.

— Как знать, как знать, сестрица, — таинственно улыбнулся князь Иван.

После неудачи с кольцом княжны никто больше не хотел гадать. Вытаскивая вещицы из-под блюда, княжна Катерина раздала всем кому что принадлежало и убрала блюдо со стола.

— Будет грустить, — послышался громкий голос крестной князя Ивана, родственницы Прасковьи Юрьевны — Марьюшки. — Послушайте лучше, какую я вам историю расскажу, что случилась когда-то с одной девушкой, которая на Святках надумала на своего суженого погадать.

— Расскажи, расскажи, Марьюшка, — раздались голоса собравшихся.

— Ну, слушайте.

Марьюшка удобно устроилась возле широкого дивана, на котором разместилась притихшая молодёжь.

— Говорят, в старину было такое гадание на суженого, — не спеша, тихим голосом начала Марьюшка. — В день Богоявления Господня, когда все уйдут на водосвятие, девушка, что надумала гадать, берёт в руки веник и начинает мести комнату.

— Что ж, они ночью, что ли, пол мели? — спросила княжна Катерина.

— Зачем же ночью? — спокойно ответила Марьюшка. — Всё дело днём вершилось.

— Катя, погоди, — одёрнул сестру князь Иван, — пусть Марьюшка сперва расскажет, а спрашивать после станем.

Княжна Катерина надулась и больше не проронила ни слова.

— Но не просто мести пол, — продолжала Марьюшка, — а со смыслом. Взмахнёт веником направо — молитву сотворит, налево взмахнёт — нечистую силу помянет и нехорошими словами ругает. Потом остановится и говорит: «Суженый-ряженый, явись передо мной, как лист перед травой». Вот ровно в двенадцать часов дня появляется перед нею и останавливается лицом к лицу на правой стороне избы молодой человек, вроде как военный. В одной руке у него шёлковый красный платок, в другой — шапка. Молодец был так красив, что девушка залюбовалась им и даже не подумала, как же это он вошёл, ведь дверь была заперта.

Собравшиеся, затаив дыхание, слушали рассказ, с нетерпением ожидая, что случилось дальше.

— Но на девушку вдруг напал страх, — почти шёпотом продолжала Марьюшка. — Она вскричала: «Чур меня, чур!» — и упала без чувств.

В комнате было тихо, слышалось только потрескивание в жарко натопленной печи. Марьюшка, обведя всех взглядом, продолжала:

— Когда она очнулась, в комнате уже никого не было, лишь она одна лежала на полу. Комната же была заперта, и только красный платок, что был у незнакомца, остался у неё в руках. Убедившись в том, что в запертую дверь живой человек попасть не мог, девушка позаботилась тайно от родных и домашних спрятать платок, а также утаила ото всех чудесное происшествие. — Марьюшка умолкла и вновь оглядела притихших слушателей.— Сказывать ли дальше?

— Сказывай, сказывай, Марьюшка, — просили её младшие братья и сестры княжны Катерины.

Государь сидел молча чуть поодаль, казалось, погруженный в какую-то свою думу.

— Сказывать ли дальше? — прямо к нему обратилась Марьюшка.

Пётр Алексеевич кивнул.

— А дальше было вот что, — всё же неторопливо продолжала рассказчица. — Не прошло и года, как к девушке стал свататься красивый молодой человек, ну точно такой, какого она видела при гадании. Девушка тут же поняла, что это и есть её суженый. Её отдали за него замуж. Прошло два года. Она о платке никогда не вспоминала. Жили они счастливо. И вот однажды на Святках у молодой четы собралось много гостей. И, как всегда на Святках, гости начали говорить о вещих снах, привидениях, гаданиях.

— Ну совсем как мы сегодня, — улыбнулся князь Иван.

— Погоди, Ванюша, не мешай Марьюшке сказывать, — перебил его государь. — Говори, Марьюшка, — попросил он.

Кивнув, она продолжала:

— Ну тут, как всегда, поднялся между гостями спор. Кто говорил, что ничего такого не может быть, но женщины возражали, утверждая, что гадания сбываются. Более всех ратовала за это молодая жена хозяина. Встав из-за стола, она сказала: «Я вам сейчас докажу, что гадание — вовсе не пустяки». Она ушла в свою спальню, вынула из укладки заветный платок и вынесла его к гостям, говоря: «Вот платок, и много в нём тайного». Потом она подала платок мужу и спросила его, узнает ли он этот платок. Её муж взял платок, рассмотрел его и на одном углу увидал метку своей фамилии. Он побледнел. Это был его любимый платок, и связано было с ним одно событие, о котором он ещё никому не рассказывал.

Молодой муж поведал о том, что ровно два года тому назад, когда он ещё был холостым и даже не думал жениться, отправился он на Крещенье на водосвятие. Народу там было множество, он отошёл ото всех в сторонку. Вынув красный платок, он стал отирать им заиндевевшие усы. Вдруг откуда ни возьмись к нему подбежала огромная чёрная собака и выхватила у него из рук платок.

Когда кто-то из гостей спросил хозяйку, как к ней попал этот платок, тогда она и рассказала всю историю с гаданием. Гости подивились, побыли ещё немного и разъехались по домам.

Было уже очень поздно, а молодой хозяин всё никак не успокаивался. Наконец он подошёл к жене, лицо его до неузнаваемости изменилось, и он сказал: «Когда я полюбил тебя, то не знал, что ты достала меня нечистой силой. Мне тебя не нужно, возьми этот платок, надень его на себя и молись Богу».

— Зачем он приказал ей молиться? — чуть дыша от страха, спросила младшая сестра княжны Катерины.

— Затем, что её муж не хотел знаться с нечистой силой.

— И что же он сделал? — допытывалась младшая княжна.

— Он велел жене своей молиться перед иконой Спасителя...

— Только не говори, что он убил её, — взволнованно проговорила княжна Катерина и вышла из комнаты.

Тягостное впечатление от рассказа Марьюшки не могло разогнать даже радостное известие князя Ивана о том, что он тоже решил жениться.

Оставшись один, Пётр Алексеевич никак не мог успокоиться. Рассказ Марьюшки о гадании на Святках сильно подействовал на него. Лёжа в широкой жаркой постели, он метался без сна, припоминая, как скоро всё у него вышло. Как всё это случилось в его отношениях с княжной Катериной? «Верно, и здесь не обошлось без нечистой силы», — мелькнула у него страшная мысль. Почему-то ему вспомнилось, что однажды, помогая ему выбрать галстук для бала, княжна Катерина долго перебирала все галстуки, пока не остановилась на одном, атласном. Может быть, тогда она и унесла один из них, чтобы потом, колдуя над ним, приворожить его? Эта мысль показалась ему нелепой, он старался отделаться от неё, вспоминал недавнюю охоту, покойную сестру. Неожиданно припомнился его разговор с Андреем Ивановичем Остерманом и вся эта странная история о женихе, которому княжна Катерина отказала ради него. Мысли одна страшнее другой не давали покоя. 0-н метался по постели, не находя для себя удобного положения. Вдруг ему становилось холодно, и тогда он забирался с головой под одеяло, а потом внезапно сбрасывал его от жаркой духоты.

Почему это случилось с ним сейчас? Ведь он ещё так молод, а главное — он совсем, совсем не любит княжну. Вот если бы она хотя бы раз посмотрела ему в глаза с такой же кроткой нежностью, как взглянула на него там, в лесу, совсем посторонняя для него девочка Надежда. Он думал о ней, о той незнакомке, которая, может быть, впервые после смерти сестры смотрела на него с такой любовью.

— Господи, — почти вслух произнёс Пётр, — как бы я любил княжну, если б она глядела на меня так же!

Но нет, такого не будет. Он вспомнил чужое для него лицо княжны, её капризную улыбку, её холодный голос. Нет-нет, он никогда не сможет полюбить её. И что же ему теперь делать? «Что делать?» — задавал Пётр сам себе этот неразрешимый вопрос. Ведь ему в жизни так немного надо: был бы только простор полей, жаркий костёр в ночи, осёдланная лошадь да собака у ног. Почему, ну почему все не оставят его в покое, не дадут жить так, как ему хотелось бы?

И вновь вопрос о скорой женитьбе молотком стучал в висках. Что же делать? Отказаться? Что ж с того, что помолвлен? Ведь расторгли же его помолвку с нелюбимой им княжной Марией Меншиковой. «Расторгли, расторгли», — думал он, сжимая руками пылающую голову. Но там было всё совсем другое. А здесь? Мысль о том, что княжна Катерина должна родить от него ребёнка, сразила его. Нет-нет, он никогда не откажется от этой свадьбы, никогда!

Немного успокоившись, Пётр велел позвать к себе князя Ивана. Тот явился скоро, словно ожидал этого.

— Ванюша, Ванюша, — протягивая к нему руки, проговорил Пётр, — я рад, уж так рад, что ты приехал. Садись, садись сюда, — указал он на край своей постели.

Дождавшись, когда князь Иван сел, Пётр продолжал:

— Расскажи, Ванюша, что так долго не приезжал? Совсем меня забыл?

— Как можно, ваше величество? — дружески улыбаясь, возразил князь Иван. — Здесь у вас и без меня народу полно. Скучать, полагаю, вам не дают?

— Ну что с того, что народ? Что с того? — с горечью повторял Пётр. — Народу много, а поговорить по душам мне не с кем.

Он хотел было рассказать князю Ивану о всех своих раздумьях и страхах, но, посмотрев на его красивое, спокойное лицо, на котором не было и тени грусти или сомнения, передумал и промолчал.

При взгляде на осунувшееся, взволнованное лицо государя князю Ивану вдруг стало жаль его. Жаль этого запутавшегося мальчика, которого каждый хотел использовать лишь в своих интересах. Он подвинулся к Петру ближе, обнял его за плечи. Пётр доверчиво прижался к нему. Так, обнявшись, они сидели долго. Наконец князь Иван, видя, что лицо государя прояснилось и он успокоился, сказал:

— А у меня, государь, новость большая.

— Какая новость? Ты о чём?

— Я жениться собрался.

— Ты это вправду? — не веря словам своего друга, удивился Пётр. — Неужто и ты, Ванюша, женишься? — почему-то обрадовался Пётр. — А я думал, что ты давеча пошутил, когда говорил о своей женитьбе.

— Нет. Всё без шуток. Я и сюда-то приехал, чтобы оповестить тебя, Петруша, о своей помолвке, — сказал князь Иван доверительно.

— Помолвке, — совсем повеселел Пётр. Хлопнув в ладоши, он спрыгнул с постели, встал напротив князя Ивана, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза.— Кто ж невеста твоя? Любишь ли ты её, знакома ли она мне? — засыпал Пётр князя Ивана вопросами.

— А ты, Петруша, ложись-ка в постель, а то босым ногам стоять холодно.

— Нет-нет, Иванушка, ты давай выкладывай мне все свои секреты, — сказал Пётр, забираясь под одеяло.

— Да секретов-то особых и нет. Невеста моя и тебе, Петруша, известна.

— Известна? Кто ж такая?

— Наталья Шереметева[25].

— Наталья? — удивлённо повторил Пётр. — Да любишь ли ты её, что так скоро женишься?

— Нет, не люблю.

— Не любишь? А жениться хочешь.

— Так она меня любит.

— Она?

— Да. Ведь когда жениться надумаешь, надобно, чтоб кто-нибудь один да любил.

— Так она тебя любит?

— Да, — вновь коротко ответил князь Иван.

— А ты откуда знаешь? Она что, тебе сама призналась? Ты что, уже был с ней?

— Нет-нет, государь, я с ней не был.

— Откуда тогда знаешь, что любит она тебя?

— Мне её брат сказывал.

— Брат?

— Да. Говорит, как увидала меня, так и полюбила. А теперь вот извелась вся, лишь обо мне и говорит.

— Разве такое возможно? Ты с нею не был совсем, не знаешь её, а женишься?

— Так чтобы любить, вовсе и не надо вместе быть. На расстоянии-то любовь крепче бывает.

— Да, верно, — проговорил Пётр и задумался.

— Так что, Петруша, приглашаем мы тебя с твоей невестой на нашу помолвку.

— Это, Ванюша, очень даже хорошо, что ты сейчас жениться надумал.

— Что так?

— Свадьбу с тобой вместе справлять станем, — обрадованно сказал Пётр.

Глава 7

Обручение князя Ивана Алексеевича Долгорукого с графиней Натальей Борисовной Шереметевой состоялось в декабре 1729 года в родовом доме Шереметевых на Никитской улице в Москве. На торжественном обручении присутствовала вся императорская фамилия, дипломатический корпус, иностранные посланники, генералитет. Всё происходило в нарядно убранной зале, служили архиерей и два архимандрита. Молодые обменялись дорогими кольцами, и жениху с невестой стали дарить подарки. Особо выделялся подарок жениху, который сделал брат невесты. Он подарил князю Ивану шесть пудов старинных изделий из серебра: посуду, кубки, фляги.

Среди общего веселья почти незамеченной осталась молодая женщина, которая во всё время обручения князя Ивана с юной невестой не отнимала мокрого платка от заплаканных глаз. То была Наталья Трубецкая — молодая жена генерал-майора Трубецкого, с которой князь Иван не только жил без всякой закрытости, но и частенько, бывая у неё, потешался над её неудачником-мужем. Наталья Трубецкая сносила все: и надругательства над мужем, за которого её выдали без её воли, и измены князя Ивана — из-за большой своей любви к красавцу князю.

Накануне своего обручения князь Иван, будучи у своей любовницы, хотел расстаться с нею мирно, по-хорошему, прося простить его. Зная её горячий нрав, он опасался, что она придёт на его обручение и сотворит там что-либо, что помешает его женитьбе.

Она выслушала князя Ивана молча, казалась спокойной, но при прощании с ним так сильно обняла его за шею, что он еле оторвал от себя её сведённые судорогой пальцы. Придя в себя, она громко разрыдалась, упав перед ним на колени, обхватила его ноги и прижалась к ним лицом.

На шум сбежались слуги. Им еле-еле удалось поднять обезумевшую женщину. Оставив её на попечение домашних, князь Иван поспешно покинул этот дом, дав себе слово никогда более не бывать здесь.

Теперь, увидев свою прежнюю любовницу на обручении, князь Иван испугался не на шутку. Несмотря на то, что она стояла спокойно среди приглашённых, он велел своему слуге быть близ неё и в тот же миг увести, ежели тот заметит что-либо неладное.

Свадьба князя Ивана и графини Натальи Шереметевой была назначена на тот же день, что и свадьба государя Петра Алексеевича с княжной Екатериной Долгорукой — на 19 января 1730 года.

Таких морозов, какие выпали именно на Крещение 1730 года, не помнили даже самые старые жители Москвы. С раннего утра в ясное морозное небо поднимались белые столбы дыма от топившихся печей и где-то высоко-высоко таяли в зеленовато-голубом пространстве. Красный шар солнца вставал низко над горизонтом, его яркие лучи только слепили, не давая никакого тепла. Внизу, на земле, белый клубящийся пар вырывался из открытых дверей домов, тут же оседая мелким инеем. Пешеходы, лошади, упряжь — всё было в этом иглистом пушистом инее, который нарастал на бровях, ресницах, усах, делая лица людей неузнаваемыми.

6 января, в день Крещения, на церемонии водосвятия на расчищенном от снега льду Москвы-реки были выстроены два полка — Семёновский и Преображенский. Все ожидали государя. К полудню на льду показались раззолоченные санки, запряжённые шестёркой лошадей цугом, в которых ехала государыня-невеста, а государь стоял на запятках её саней. Их сопровождали эскадрон кавалергардов и многочисленная свита. Подъехав к самой проруби, где должно было проходить священное действо, государь сел верхом на подведённую ему лошадь и стал во главе полков.

Все замерли в ожидании торжественной процессии, выходящей из ворот Кремля. Наконец от кремлёвской стены, розовато-седой от мороза, вынесли иконы, кресты, хоругви, вышли священники. Их одеяния, посеребрённые морозом, блестят на солнце, их много-много. В блеске холодного солнца сверкают ризы, иконы, высокие митры архиереев. Они идут из Кремля медленно, долго, поют певчие, гудят колокола. При словах протодиакона: «Во Иорда-а-ани крещающуся Тебе, Господи-и» — грохочет пушка. Все крестятся, поднимают головы, глядят на башню, где из зубцов выплывают чёрные клубы дыма от выстрелов пушки.

Завершив обряд крещения, торжественная процессия уходит назад, под стены Кремля, а пушки всё продолжают палить.

Внезапно погода изменилась, подул сильный северный ветер, небо затянуло белёсой мглой, которая скрыла солнце. Стало ещё холоднее.

Государь Пётр Алексеевич ещё утром, собираясь на водосвятие, почувствовал себя плохо. Голова болела, в теле не было лёгкой радости предстоящего праздника. Андрей Иванович Остерман, не отлучавшийся в последнее время от государя, заикнулся было о том, чтобы тот остался дома, он без слов видел, что тому сильно неможется. Однако государь даже не ответил на заботу своего наставника и лишь глубже натянул на голову меховую шапку, на чём настоял Остерман. Но даже на недолгой дороге от Лефортовского дворца до Москвы-реки государь сильно продрог.

Он не помнил, чтобы ему когда-либо было так холодно. Ему стоило большого труда сесть верхом на лошадь, прикрытую от мороза попоной, которую тут же сняли. Пётр с трудом удерживал поводья окоченевшими руками. Но от своего состояния его скоро отвлекло действо, в котором он участвовал.

А ветер становился всё злее и злее, вот он уже подхватил сметённый со льда снег и закружил его, швыряя колкими снежинками в лица празднующих.

Едва вернувшись домой и войдя в жарко натопленное помещение, Пётр почувствовал сильную головную боль. Сначала он хотел было присутствовать на балу, устроенном в честь праздника, но осмотревший его врач велел ему лечь в постель.

Болезнь навалилась на него неожиданно. Он — крепкий, здоровый — привык всегда ощущать в теле лёгкость, был скор, подвижен. Теперь же перемежающаяся лихорадка кидала его то в жар — тогда он скидывал с себя не только одеяло, но и бельё, — то в холод, когда всё тело его застывало, а зубы во рту непроизвольно стучали друг о друга. Тогда его, заботливо переодев в сухое бельё, укрывали не только одеялом, но и огромной медвежьей полостью.

Возле его постели толпились люди. Он то узнавал их, то удивлялся, кто это и почему они говорят тихо, будто кто-то болен. Его часто посещали видения. То он был с цесаревной на охоте и никак не мог сказать ей, припомнить что-то важное; то ему мерещился Петербург, сестра, смотревшая на него с невыразимой любовью; то вновь он один лежал на лесной поляне, а над ним склонялось чьё-то знакомое доброе лицо, но кто это был — он никак не мог вспомнить.

Однажды утром, проснувшись, он почувствовал себя легко, словно и не был никогда болен. Он сел на постели, огляделся — в комнате никого не было. Взглянув в окно, он вдруг увидел за ним знакомого лекаря, того, кто когда-то приходил к сестре, когда она была больна.

Сойдя с кровати, он подошёл к окну — ноги приятно холодил натёртый воском пол, заглянув ещё раз в окно, снова увидел знакомое лицо. Тот что-то говорил, показывая на окно. Любопытствуя узнать, что говорит лекарь, Пётр рывком распахнул окно. Морозный студёный воздух тут же охватил его, но ему не было ни холодно, ни страшно.

— Ты пришёл меня вылечить? — громко спросил Пётр, с удовольствием вдыхая зимний свежий воздух.

Лекарь отрицательно покачал головой.

— Почему? Почему ты не хочешь меня вылечить?

Лекарь за окном вновь покачал головой, произнеся лишь одно слово:

— Поздно!

— Поздно, поздно, поздно, — несколько раз повторил Пётр и рухнул на пол.

Его нашли на полу возле распахнутого настежь окна без сознания. Суетясь и толкаясь, перенесли на постель, закрыли окно, кто-то тут же велел снова натопить выстывшие покои государя. Все вновь забегали, зашумели, но государь уже ничего не слышал и не понимал.

Мечась в беспамятстве ночью 18 января, он очнулся, сел на постели, посмотрел на всех, столпившихся вокруг него, и отчётливо произнёс:

— Запрягайте сани, хочу ехать к сестре.

Российский государь Пётр Алексеевич Романов скончался в ночь с 18 на 19 января, накануне дня, назначенного для его свадьбы с княжной Екатериной Долгорукой. Ему не было ещё и пятнадцати лет. С его смертью прервалась мужская линия династии Романовых. Россию ожидало смутное время.

В субботу 17 января семейство Долгоруких: Алексей Григорьевич с сыном Иваном, два брата Алексея Григорьевича — Сергей и Иван, Василий Лукич — сидели в нижних покоях Головинского дворца в спальне Алексея Григорьевича и, встревоженные, обсуждали создавшееся положение. Алексей Григорьевич высказал вопрос, который был у всех на уме: — кого следует возвести на престол?

Самый дальновидный из Долгоруких, Василий Лукич, ответил:

— Как ты думаешь?

Тогда Алексей Григорьевич заявил, что, по его мнению, следует составить завещание в пользу его дочери, невесты государя. Осторожный Василий Лукич колебался, находя это слишком опасным. Но когда Сергей Григорьевич присоединился к мнению брата, Василий Лукич, боясь скомпрометировать себя в глазах братьев, переменил тон и показал письмо, полученное им от датского посланника барона Вестфалена. В этом письме Вестфален писал:

«Говорят о безнадёжном положении императора; если бы он скончался, кому перейдёт престол? Воцарение великой княжны Елизаветы было бы неприятно его королевскому величеству. Вы должны были бы позаботиться о возведении на престол племянницы Вашей, невесты императора...»

Это письмо уничтожило последние колебания. Решено было составить фальшивое завещание и, если бы не удалось заставить государя поставить свою подпись и таким образом узаконить его, князь Иван, умевший имитировать почерк Петра, должен был его подписать.

Василия Лукича попросили составить текст завещания, но он был слишком опытным, чтобы согласиться своей рукой написать такой компрометирующий документ. Он сослался на свой плохой почерк, и завещание, составленное словесно им самим и князем Алексеем, было написано в двух экземплярах Сергеем Григорьевичем.

Во время этого собрания в Головинский дворец приехал фельдмаршал Долгорукий. Узнав, в чём дело, он был вне себя от негодования. Алексей Григорьевич уверял его, что можно поднять к присяге княжне Катерине весь Преображенский полк ввиду того, что князь Иван — майор этого полка, а князь Василий Владимирович — старший подполковник; что к Преображенскому полку можно присоединить и Семёновский и обратиться также к канцлеру.

— Что вы, ребята, врёте! — закричал фельдмаршал.

По его мнению, не только увлечь полк на такое дело было нельзя, но и говорить с полком об этом — значило рисковать жизнью. К тому же он напомнил, что княжна Катерина не жена императора, а только его невеста, что присягать ей никто не станет, начиная с него самого. В заключение своей речи он заметил, что предпочитает сказать всё это сейчас, не вводя их во грех, так как лгать и обманывать — не в его привычках.

Высказав всё это, старик встал и ушёл. Его разумные слова ни к чему не привели. Князь Василий Лукич и князь Сергей Григорьевич, люди умные, не могли не понимать опасность той страшной игры, которую затевали, но, ослеплённые честолюбием и жаждой власти, катились по наклонной плоскости.

Князь Иван подписал под одним из завещаний «Пётр», совершив явный подлог. Он поехал во дворец, надеясь ещё заставить государя подписать второй экземпляр и быть избавленным от необходимости предъявлять фальшивый. Однако сделать этого ему не удалось.

Весь вечер в субботу и всю ночь Остерман не выходил из спальни больного. На следующий день, в воскресенье, Пётр потерял сознание. Смерть приближалась быстро. Минула полночь, настал понедельник 19 января — день предполагавшейся свадьбы. В половине второго ночи, не приходя в сознание, Пётр скончался. При нём были Остерман и Иван Долгорукий. После кончины императора князь Алексей Григорьевич попробовал было заявить присутствующим о завещании, но его никто не слушал.

Верховный тайный совет собрался на заседание. Кроме шести членов Совета (канцлер Головкин, вице-канцлер Остерман, князь Дмитрий Голицын, трое из семьи Долгоруких) были приглашены фельдмаршалы Голицын и Долгорукий.

Остерман, оставшись при теле покойного императора, пришёл на заседание на минуту, заявив, что он как иностранец не считает себя вправе принимать участие в совещании, на котором будет решаться вопрос короны Российской империи, прибавив, что подчинится мнению большинства.

Заседание вёл князь Дмитрий Михайлович Голицын. Он заявил, что предъявленное князем Алексеем завещание императора — фальшиво. Возражения Долгоруких никто не стал слушать. Перебрав всех возможных наследников, сразу отклонили детей Петра I как рождённых до брака с Екатериной и остановили свой выбор на дочери покойного царя Ивана — брата Петра I — герцогине Курляндской Анне Иоанновне.

О подложном завещании Петра II более не было и речи. Князь Алексей Григорьевич потом сжёг оба экземпляра.

Глава 8

Увидев недвижное тело своего государя, князь Иван побледнел так сильно, что Андрей Иванович Остерман, бывший с ним возле умирающего, не вытерпел и с явной злобой, тихо, так что расслышал лишь Иван, сказал:

— Добились своего? Доконали государя? Вот теперь-то узнаешь...

Но что он должен был узнать, князь так и не разобрал или не понял.

Огромное горе, ещё до конца не осознанное им, тяжёлой плитой придавило его. На какой-то момент он перестал видеть и слышать, ему казалось, что его тоже уже нет в живых.

Взглянув на неподвижно стоявшего князя Ивана, Остерман перепугался и замолчал. Как в тумане припоминалось потом князю Ивану, что, очнувшись, он заспешил куда-то. Выйдя из опочивальни государя, он обнажил шпагу и с громким криком:

Да здравствует Екатерина, государыня-невеста! — помчался куда-то вниз по лестнице, но никто не откликнулся на его возглас. Он недоумённо оглядел толпу молчаливых придворных, уже прослышавших о горестной вести и заполнивших всё помещение дворца.

Кто-то подошёл к нему и негромко, но твёрдо потребовал, чтобы он перестал кричать и убрал шпагу. Повинуясь этому властному голосу, князь Иван вложил шпагу в ножны и как во сне вышел на улицу, где уже толпился взбудораженный скорбной вестью народ.

Он не помнил, как добрался до дома, как оказался в постели, где мгновенно уснул, будто провалился куда-то. Заснул тяжёлым сном, от которого только через сутки его разбудили обеспокоенные домашние.

Его мало интересовали разговоры вокруг о престолонаследии, он очень хорошо осознавал: кто бы ни оказался на троне, его карьере, его фавору при дворе пришёл конец.

Занятый приготовлениями к погребению государя, князь Иван не бывал почти нигде. Первые несколько дней после кончины Петра он даже не был у своей невесты Натальи Шереметевой, словно совсем забыл о ней, словно не было у него с нею обручения, словно не ожидала его впереди свадебная церемония. Он вспомнил об этом как-то неожиданно, услышав разговор отца и сестры Катерины, которая говорила о нём.

— Теперь невеста-то наша на попятный, должно, пойдёт, — уловил князь Иван, как всегда, резкий голос отца.

— Это отчего же? — спросила княжна Катерина.

— Отчего, отчего, — повторил князь Алексей слова дочери, — а то ты не знаешь?

— Чего не знаю? — удивилась княжна.

— Да того, что все вы, девки, одним миром мазаны.

— Это как же вас, батюшка, понимать?

— Так и понимай! Пока жених в фаворе, то будете рассыпаться перед ним, а как случится что, так...

Он не успел докончить фразу, как его громко и зло перебила дочь:

— Это кто же рассыпался перед женихом? Это вы, батюшка, обо мне речь ведёте?

— А хоть бы и о тебе.

— Обо мне? — задохнувшись от несправедливого обвинения, выпалила Катерина. — Да это вы, вы сами меня...

— Что сам? — грозно спросил отец. — Это я сам тебя в его постель уложил?

— Вы, вы, вы! — истерически закричала Катерина, выбегая из комнаты, где возле двери и столкнулась с братом-князем Иваном.

— Будет, будет, Катя, — сказал Иван, подходя к сестре и обнимая её.

— Слышал, слышал? Ты слышал, как батюшка меня сейчас поносил?

— Брось, забудь, тебе сейчас никак нельзя сердиться. — Князь Иван выразительно посмотрел на её выпирающий из платья живот.

Княжна Катерина плакала, уткнувшись в грудь брата.

— Будет, будет, Катя, — вновь повторил он, — теперь у нас вся надежда только на тебя.

— На меня? — удивлённо спросила она, перестав плакать. — Это почему же?

— Потому, что царское дитя должна родить. Поняла?

Княжна Катерина с выражением крайнего удивления на заплаканном лице взглянула на брата.

— Хорошо бы Бог помог тебе сына родить.

— Сына, — задумчиво повторила княжна.

— Да-да, сына! Представляешь, ведь это царское дитя. Вот уж он-то точно будет иметь все права занять место своего отца.

— Ежели это так, как ты, братец, говоришь, то мне не дадут родить живое дитя.

Сказав это, княжна Катерина посмотрела в глаза князя Ивана так пронзительно уверенно, что ему сделалось страшно. Лишь сейчас увидел он, как побледнела, подурнела его красавица сестра, и жалость к ней, к её разбитой судьбе вдруг охватила его.

— А ты, братец, к невесте-то своей поезжай, проведай, поди, тоже извелась вся, — неожиданно произнесла она, отстраняясь от него и вытирая ладонью мокрое от слёз лицо.

В тот же день князь Иван поехал к невесте на Никитскую. Он застал её стоящей в большой зале у окна, выходившего на широкую Никитскую улицу, по которой несмотря ни на что спешили люди, торговали, кричали, ругались.

Она обернулась сразу, лишь князь Иван вошёл в залу, кинулась к нему и, не обращая внимания на толкавшихся рядом родственников, мгновенно умолкших при его появлении, обняла его.

— Ванюша, родной, я уж и ждать тебя перестала, говорят мне всё, что раздумаешь ты теперь жениться, что не до того тебе сейчас.

— Ну что ты, что ты, Натальюшка, — сказал он ласково, освобождаясь от её объятий, — как можно? Ведь мы с тобой только что не венчаны, а так...

— Вот-вот, и я им то же говорю. — Она обернулась к притихшим родственникам: — Как можно, чтоб отказать жениху!

— Отказать? — побледнев, переспросил Иван.

— Да, да, да, — как в горячке твердила Наталья. — Это они меня всё уговаривают, чтоб я тебе отказала: дескать, молода ещё больно.

— Молода, молода, — бессознательно повторил за нею князь Иван.

— Ну и что с того, что молода, — горячо и громко продолжала Наталья. — У меня нет такого в заводе — сегодня любить одного, а завтра — другого.

— Послушайте, графиня, — неожиданно серьёзно произнёс Иван. — Может, они все, — он протянул руку к молчащей родне, — все правы? И вам не стоит по молодости ваших лет замуж идти?

— Ванюша, ты ли это? Что за слова ты говоришь? Как я могу от себя отказаться? Нет, нет и нет, — вновь горячо заговорила она. — Свадьбе нашей быть непременно, только ты сейчас скажи им всем, что сам берёшь меня за себя замуж.

Наступил скорбный день погребения молодого государя Петра Алексеевича. С раннего утра все улицы, прилегающие ко дворцу, где находилось тело усопшего, были заполнены народом. В скорбной тишине слышался лишь женский плач. Наконец толпа, запрудившая улицу, расступилась, давая дорогу похоронной процессии.

Впереди гроба шло духовенство, множество архиереев, архимандритов и других духовных чинов. За духовенством придворные несли на специальных подушечках государственные гербы, разные ордена, корону. Перед гробом шёл фаворит усопшего государя князь Иван Алексеевич Долгорукий. Он нёс на подушке кавалерию, а два помощника вели мертвенно бледного князя под руки. Он был в длинной траурной одежде, чёрный флёр на шляпе доставал до земли.

Проходя по Никитской улице мимо дома, где жила его невеста, князь Иван взглянул на окно, возле которого она стояла. Взглянул полными слез глазами, словно говоря: «В последний раз провожаю своего государя и друга».

За этой процессией показался гроб, за которым шли придворные, множество знатных дворян, и не было среди них незаплаканного лица. Все скорбели.

Через несколько дней после похорон Петра Алексеевича в Москву под звон колоколов торжественно въезжала новая государыня, суровый лик которой напугал многих. Но были и такие, кто радовался коронной перемене, ожидая для себя милостей от новой царицы.

Брак князя Ивана и молоденькой графини Натальи Шереметевой день ото дня откладывался. Причиной тому была не только смерть и погребение императора, но и сильное нежелание родных Натальи Борисовны войти теперь в родство с отстранённым от дел семейством Долгоруких. О том, что впереди их ждёт немилость, неминуемая опала, никто в Москве не сомневался. Многочисленная родня Натальи Борисовны, ежедневно бывая в доме на Никитской, не уставала отговаривать молодую графиню от этого брака, предрекая ей через него многие беды. Но невеста князя Ивана стойко стояла на своём и с уверенностью юности отвергала все доводы родных, склонявших её к отказу и от жениха, и от брака с ним. Так велика была любовь молоденькой графини к своему жениху, что она предпочитала претерпеть с ним все невзгоды, которые пророчили её родные, чем выйти замуж за нелюбимого, которого в то время усердно ей сватали.

Князь Иван, с одной стороны, и рад был такой верности своей невесты, с другой, опасаясь за свою судьбу, не хотел увлечь за собой ни в чём неповинное существо. Однако Наталья Борисовна была тверда в своём желании завершить обручение браком как можно скорее.

Венчание молодых было назначено на конец марта, но не в Москве, а в подмосковном имении Долгоруких Горенки, где князь Алексей Григорьевич поселился со всем семейством с того дня, как усопшего государя Петра Алексеевича сменила новая государыня.

Узнав об окончательном решении графини Шереметевой венчаться с князем Иваном Долгоруким, все её родственники отступились от неё. Даже родной брат не поехал на венчание, сославшись на немочь. Остальные ближние родственники тоже отвернулись, а дальние, совсем недавно льстившие ей и искавшие её милости, вообще посчитали для себя невозможным быть на этой свадьбе.

В назначенный к свадьбе день никто из родных Натальи Борисовны не появился в доме Шереметевых. Заплаканная невеста, уже наряженная и готовая к отъезду, не отходила от окна в надежде увидеть хоть кого-нибудь из родни, чтобы не одной ехать к жениху. Она уже было собралась взять с собой дворовых девок, как возле парадного крыльца остановилась плохонькая карета и две дальние родственницы-старушки, плача принялись обнимать невесту.

Проводы Натальи Борисовны на венчание напоминали не радостное событие, а печальное. Все плакали, брат, обнимая её, успел шепнуть на прощание:

— Одумайся, сестра, откажись. Потом спохватишься, да будет уже поздно.

От этих слов Наталья Борисовна ещё более расстроилась, и не иначе как Бог помог ей справиться с печалью. Улыбнувшись сквозь слёзы, она села в карету вместе со своими родственницами-старушками и навсегда покинула дом на Никитской улице.

Несмотря на присутствие всей родни князя Ивана, свадьба вышла невесёлой. Все гости только и говорили о том, что надобно ждать больших перемен.

Княжна Катерина на свадебном пиру не была, чувствовала себя неважно на последнем сроке перед рождением ребёнка. Она осталась в своей спальне, где при ней постоянно находилась повитуха, да и сама Прасковья Юрьевна, озабоченная состоянием дочери, всё больше была у неё в комнате, чем за свадебным столом.

Проходя мимо свёкра, который беседовал со своим братом Сергеем Григорьевичем, Наталья услышала, как князь Сергей уговаривал его отправить княжну Катерину рожать в такое место, где бы никто не проведал, что она там.

— Это почему же? — удивился князь Алексей.

— А потому, что бережёного и Бог бережёт, — ответил тот кратко; увидев, что невестка князя находится поблизости, умолк.

Значение этих слов стало понятно Наталье Борисовне позже, когда накануне 1 апреля к ним в Горенки заявилась никому не известная женщина с двумя гвардейцами. Говоря по-русски то ли с немецким, то ли с польским выговором, она представилась повитухой, сказала, что зовут её Элизой и что её к ним в дом по своей большой милости прислала государыня Анна Иоанновна, дабы помочь разродиться княжне Катерине.

На возражение домашних, что у них есть своя повитуха, Элиза не обратила внимания, попросив проводить её в покои княжны, куда и направилась в сопровождении приехавших с нею гвардейцев.

Войдя в комнату княжны, полную народа, где роженица уже мучилась схватками, Элиза властно выпроводила всех и, оставшись наедине с княжной, ловко принялась за своё дело. Только к ночи 1 апреля княжна Катерина разродилась от бремени дочерью. Услышав детский крик, в комнату ворвалась Прасковья Юрьевна, желая тут же взять новорождённое дитя, но, к её большому горю, Элиза протянула ей безжизненное тельце мёртвого ребёнка.

Чадолюбивая государыня словно только и ждала разрешения княжны Катерины от бремени, чтобы обрушить на семью Долгоруких свой неукротимый гнев, приведший к неисчислимым страданиям.

Глава 9

Всё началось с того, что в имение князя Алексея Григорьевича Долгорукого прибыли генерал-лейтенант Ушаков и князь Юсупов с приказом от государыни сделать в доме князя обыск, отобрать все драгоценности, лошадей, охотничьих собак, принадлежавших ранее двору Петра II и присвоенных князем Алексеем и его сыном в дни, когда они были при дворе в полной силе.

Этот приказ государыни имел все основания. От бывших друзей князя, а ныне ставших её приближёнными, государыня узнала, что и князь Алексей, а особенно князь Иван завладели бриллиантами, конфискованными когда-то у Александра Даниловича Меншикова. Часть дворцовой дорогой посуды после смерти государя Петра II тоже оказалась у них. Тогда же они перевели в свои конюшни лучших лошадей, забрали лучших собак царской охоты.

Опала государыни коснулась не только семьи князя Алексея, но вообще всех Долгоруких, занимавших при покойном государе высокие должности. Теперь же новое правительство, боясь их влияния, разбросало их кого куда.

В начале апреля, следуя строгому приказу государыни, Василий Лукич был удалён из Москвы, его определили на губернаторство в далёкую Сибирь, другого Долгорукого отправили в иной конец России — в Астрахань, брат Алексея Григорьевича, Иван Григорьевич, был отправлен в Вологду, князь Сергей сослан в свою дальнюю вотчину.

Такая же участь первоначально была уготована и князю Алексею Григорьевичу. Ему велено было со всем семейством покинуть Москву и поселиться в дальней своей вотчине в селе Никольском Пензенской губернии.

Раскидав всех основных участников составления подложного завещания Петра II, государыня как будто бы успокоилась, однако не совсем.

Получив строгий приказ отправиться в пензенскую вотчину, князь Алексей Григорьевич выехал туда со всем семейством. Они покидали Москву точно так же, как несколько лет тому назад до того светлейший князь Александр Данилович Меншиков оставлял Петербург.

Многочисленные экипажи сопровождались сотнями слуг, сворами охотничьих собак, лошадьми. Громоздкий обоз двигался медленно, часто останавливались. Доехав до Касимова, решили там отдохнуть подольше. Во-первых, потому, что княжна Катерина после родов была ещё очень слаба, а во-вторых, весеннее солнышко манило к себе охотой, страстным почитателем которой был старый князь.

Однако ему недолго пришлось услаждать себя ею. Как-то в июньский вечер, когда князь Алексей Григорьевич отдыхал после удачной охоты, женская часть семейства собралась на половине Прасковьи Юрьевны, которая с самого отъезда из Москвы всё хворала и больше лежала, когда выдавалась удобная минутка, как теперь их отдых в Касимове. Княжна Катерина, уже совсем оправившаяся после мучительных родов, вновь похорошела, вернув себе прежний привлекательный вид. Молодые князь Иван с женой всё время проводили вместе: им отвели отдельный домик. Княжна Катерина, сидевшая возле окна, первая увидела всадников, мчавшихся во весь дух к их дому. Что-то насторожило её. Выйдя из покоев матери и не желая её напрасно тревожить, она вышла на крыльцо. Возле него, уже спешившись, стояли несколько человек, которых княжна заметила из окна.

Одежда их была сильно запылена, лошади взмылены. Подозвав слугу, выскочившего из дома, один из всадников, молодой и пригожий офицер попросил его распорядиться насчёт лошадей, поскольку люди не по своей воле, а велением государыни. Конюхи увели лошадей. Приехавший, увидев княжну Катерину, замер, любуясь красивой молодой женщиной, потом, будто спохватившись, спросил:

— Князь Алексей Григорьевич Долгорукий здесь остановился?

— Да, здесь, — коротко ответила княжна, и сердце её почему-то сжалось, предчувствуя недоброе.

Как оказалось очень скоро, предчувствие не обмануло её. Вслед за верховыми к дому подъехали телеги, в которых помещались солдаты. Тут же офицер, прибывший ранее, передал всем обитателям дома, уже столпившимся на крыльце, что по величайшему указу им велено не ехать в Никольское, а за самовольство и непослушание отправляться в Сибирь.

Узнав скорбную новость, женщины заплакали, молодая жена князя Ивана бросилась к нему и крепко ухватилась за него руками, словно боясь, что их сейчас же разлучат. Княжна Катерина не проронила ни слезинки. Молча она так посмотрела на гвардейского офицера, который привёз им эту весть, что тот в большом смущении опустил голову, повторяя, что такова воля государыни.

— Государыни? — с иронией переспросил князь Иван. — А может быть, этого...

— Иван, — резко оборвал его старый князь, — или тебе всего мало? Хочешь, чтоб нам к этой милости добавили ещё одну?

— Я ничего, — пожав плечами, ответил князь Иван.

— А ежели ничего — так и молчи! — прикрикнул на него отец.

Объявив волю государыни, офицер распорядился, чтобы в дом больше никого не пускали. Всех расселили по разным избам. Иван с женой поместились в сарае, где было сложено сено. У всех дверей поставили часовых с ружьями. Рано утром велено было закладывать кареты и ехать, а куда ехать — опальным не сказали.

Княгиня Наталья более всего боялась, что её разлучат с мужем. Она всё время пыталась дознаться у офицера, сопровождавшего кареты, куда их везут и не разъединят ли её с супругом. На вопрос княгини, куда их везут, тот промолчал, хотя с князем Иваном был знаком, но уверил молодую, что поедет она с мужем своим неразлучно. Уже позже этот самый офицер сказал князю Ивану по старому знакомству, что велено везти их в Берёзов, где все будут находиться под строгим караулом.

Одно лишь название далёкого города — Берёзов, куда должны быть доставлены опальные, так ошеломило князя Ивана, что он несколько минут не мог вымолвить ни слова. «Берёзов, Берёзов» — вертелось у него в голове одно только это слово.

— Не тот ли это Берёзов, куда был отправлен светлейший? — понемногу приходя в себя, наконец спросил князь Иван.

Офицер молча кивнул.

Князю Ивану хотелось задать своему знакомому офицеру ещё много вопросов, а главное — навечно ли ссылают их туда или срок какой определён? Но офицер, заметив, что и так нарушил строгий приказ не говорить никому из семейства Долгоруких, куда их повезут, не произнёс более ни слова.

Эта новость лишила князя Ивана покоя и не давала ни о чём думать, ничего делать. Он совсем не принимал участия в общей семейной суете, когда все носились по дому, собирая свои вещи. По правде говоря, и вещей-то у него почти не было. Всё ценное уже отобрали, его любимые лошади и собаки были конфискованы, а всё остальное не имело для него цены. Его молодая жена по своей неопытности, уезжая из Москвы, тоже ничего не взяла с собой. Даже из тех денег, что ей прислал на дорогу брат, она большую часть отослала ему обратно, посчитав, верно, что одной тысячи рублей слишком много, — все собирались скоро вернуться.

Ночью, лёжа рядом с женой, князь Иван долго ворочался, вздыхал, не мог уснуть, чем беспокоил и так всё время плачущую молодую княгиню. Однако на все её расспросы он не сказал ей о причине, растревожившей его. Зачем? Она и так безвинно терпит все беды из-за любви к нему.

Утром, увидев отца, разговаривающего с караульным и пытающегося узнать у него хоть что-нибудь, что касалось их судьбы, князь Иван отозвал его в сторону и под большим секретом поведал то, что сам узнал накануне от своего знакомого офицера. Скоро князь Иван пожалел о том, что сделал это. При одном только известии, что их везут тайно в Берёзов, со старым князем чуть не случился удар. Прямо на глазах из крепкого, уверенного в себе человека он превратился в согбенного, обессиленного старика.

— Это конец, конец, конец, — несколько раз повторил он, прислонившись к стволу росшего рядом дуба.

Князь Иван молчал.

— Берёзов, Берёзов... Тот Берёзов, куда светлейшего отправили? — то ли спросил, то ли утвердительно сказал Алексей Григорьевич.

Иван недоумённо пожал плечами.

— А разве есть ещё другой?

— А ты, Ванька, как был дураком, так и остался им! Тебе бы лишь шутки шутить. Не мог вовремя...

— Чего не мог? — не дал договорить отцу Иван, становясь сразу серьёзным.

— Сам знаешь, чего не мог, — не объясняя ничего сыну, сказал старый князь и, повернувшись, пошёл в дом, где суетились женщины, собирая в дорогу то, что ещё осталось после обыска и изъятия всех ценностей.

У него было большое искушение поделиться новостью с женой, но, взглянув на бледное, сильно похудевшее лицо Прасковьи Юрьевны, решил пока ничего ей не сообщать.

В углу комнаты все три дочери о чём-то шушукались, перебирая вещи. Он подошёл к ним. Увидев его расстроенное лицо, княжна Катерина спросила:

— Случилось что?

— Случилось, случилось, — отрывисто и зло бросил князь Алексей.

— Что, что? — в один голос спросили дочери.

Он, указав рукой на развороченную груду вещей, где вперемешку с посудой была одежда, кухонная утварь, ответил:

— Вот это и случилось!

И, ничего более не добавив, обратился к княжне Катерине, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и вышел вон.

Оставшись один, князь Алексей никак не мог прийти в себя. Более всего его расстроило не лишение драгоценностей, орденов, имений — указ государыни об их конфискации был ему уже известен — а то, что его ссылают в Берёзов. В тот самый Берёзов, куда он настоял в Совете отправить светлейшего! Вспомнил, как радовался тогда, что избавился от опасного, хитрого, умного врага, стоявшего между его устремлениями и государем. А что вышло? Ровно через два года, два года богатства, славы, надежд, он, униженный, обобранный, растоптанный, отправляется той же дорогой, что и светлейший. Гнев душил его. Не находя ему выхода, он почти выбежал во двор, где ни с того ни с сего с руганью набросился на конюха.

Увидев своего сына рядом с молодой женой, зло подумал: «И этой дуре славы захотелось! Замуж за Ивана пошла, думала в чести да богатстве жить».

В своей злобе князь Алексей, видно, забыл, что замуж за его сына Наталья Борисовна пошла тогда, когда уже не было у того ни славы, ни чести. Оставалось только богатство, но и его теперь нет.

Взойдя на российский престол и разделавшись со своими противниками, среди которых члены семейства Долгоруких были чуть ли не главными её врагами из-за своей прошлой близости к покойному государю и своего влияния при дворе, Анна Иоанновна собрала вокруг себя совсем новых людей, большей частью из немцев, и зорко следила за поведением опальных.

О том, что Долгорукие вопреки её указу отправиться в дальнее пензенское поместье остановились вблизи Москвы, ей сообщил на утреннем докладе Андрей Иванович Остерман, привлечённый государыней ко двору в силу своих обширных знаний внутренних и внешних государственных дел.

Тихим голосом, подобострастно кланяясь новой повелительнице, Остерман с мстительной радостью сообщил ей, что эта остановка в Касимове должна быть рассмотрена её величеством как акт неповиновения её монаршей воле.

— Такие действия не должно оставлять без внимания, — скромно закончил свой доклад Остерман.

Он ликовал в душе оттого, что эта не очень-то умная государыня, поддающаяся внушению, может стать прекрасным орудием в его непримиримой борьбе с Долгорукими, которых он всегда обвинял в дурном влиянии на покойного государя.

Остерман был глубоко убеждён в том, что лишь дурное влияние, особенно князя Ивана, на молодого Петра привело того к преждевременной смерти, о чём вовсе не сентиментальный вице-канцлер искренне жалел, любя государя ещё с той поры, когда тот был его любимым воспитанником.

— Неповиновения? — оживлённо переспросила Анна Иоанновна, поворачиваясь к Остерману от стола, за которым рассматривала драгоценности, доставленные ей от Долгоруких. — Как — неповиновения? — повторила она.

— Да, — всё так же тихо и спокойно ответил Остерман. — Указом вашего величества велено было всему семейству отбыть незамедлительно из Москвы в дальнее имение князя Алексея.

— Так, так, — нетерпеливо перебила его государыня. — Я хорошо помню, что было писано в том указе. Так что же случилось?

— А случилось явное неповиновение. Вместо того чтобы исполнить вашу волю, князь Алексей вместе со всей семьёй останавливается в Касимове, живёт там неделю за неделей, охотится в своё удовольствие, словно и не было ему указа вашего величества.

Государыня молчала. Остерман продолжал:

— Это непослушание, полагаю, происходит по причине его своевольства.

— Своевольства? — сердясь, повторила государыня.

— Именно своевольства, которое он не мог унять при покойном государе.

— Я ему покажу своевольство! — совсем рассердясь, сказала Анна Иоанновна. — Я ему не молодой, несмышлёный государь. Я покажу ему, как своевольничать!

Остерман молчал, ликуя в душе и боясь только, чтобы его радость ни одним движением, ни одним словом не вырвалась наружу.

— Пиши, Андрей Иванович, пиши сейчас, тут, при мне, что всему семейству князя Алексея велено ехать в Сибирь...

Государыня на секунду задумалась, мстительная, злая усмешка тронула её губы, она замолчала.

— В Сибирь, — напомнил ей Остерман, — а куда?

— Куда? — всё так же мстительно улыбаясь, переспросила государыня. — В Берёзов — вот куда!

— В Берёзов? — чуть не подпрыгнул от радости Остерман.

— Да-да, туда, туда, — несколько раз повторила Анна Иоанновна.

— Как вашему величеству будет угодно, — скрывая торжество, тихо ответил Андрей Иванович.

— Да, мне так угодно! И пиши сейчас же, немедля, вот садйсь сюда. — Она показала рукой на стул возле стола, за которым недавно сидела сама. — Вот бумага, пиши тут же, при мне, а я подпишу.

Окончив писать указ об отправке семейства Долгоруких в Берёзов, Андрей Иванович протянул его государыне, на котором она крупными неровными буквами написала: «Анна».

Когда Остерман уже собрался уходить, в комнату без доклада и стука вошёл любимец государыни Иоганн Эрнест Бирон[26]. Остерман тут же поспешил встать.

— Чем это моя государыня занята с утра? — спросил Бирон по-немецки.

— Андрей Иванович, — обратилась она к Остерману, — расскажи господину Бирону всё, о чём ты мне поведал.

Повинуясь требованию государыни, Андрей Иванович рассказал о том, о чём он недавно сообщил государыне. Зная, что господин Бирон не говорит по-русски, Остерман доложил ему всё на немецком языке, чем вызвал его милостивую улыбку.

Узнав, в чём дело и о чём гласит написанная только что бумага в руках Остермана, фаворит сменил приятное выражение лица на жёсткое.

— Ах, эти Долгорукие! Я полагаю, что мы ещё не всё знаем об их делах и это непослушание воле государыни, — при этих словах Бирон повернулся к Анне Иоанновне и поклонился ей, — лишь маленькая часть их умысла против трона.

Когда Остерман, получив подписанный государыней указ, уже был у двери, государыня окликнула его словами:

— Андрей Иванович, не мог бы ты взглянуть на это?

Удивлённый Остерман вернулся к столу, за которым только что сидел и на котором стояла большая шкатулка красного дерева.

— На что взглянуть, ваше величество? — подобострастно спросил он.

— Вот на это, — повторила государыня, открывая шкатулку.

Заглянув в неё, Остерман увидел множество драгоценностей, которые были ему знакомы и ранее принадлежали светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову.

— Хотела бы знать, — сказала Анна Иоанновна, — всё ли тут в целости, не утаили ли чего.

— Это от Долгоруких доставили? — спросил Бирон.

— Да, — коротко ответил Остерман, — вещи эти мне знакомы.

— Погляди, погляди, Андрей Иванович, — говорила государыня, пересыпая драгоценности из руки в руку, — есть ли здесь обручальное кольцо, что государь Пётр Алексеевич этой девке Катьке подарил?

Внимательно пересмотрев драгоценности, которые показывала ему Анна Иоанновна, Остерман отрицательно покачал головой.

— Нет, ваше величество, его здесь нет, — уверенно произнёс он.

— Ты не ошибся, Андрей Иванович, его верно здесь нет?

— Верно нет. Я ведь то кольцо хорошо помню, сам советовал государю купить его для невесты.

— Невесты, — презрительно передёрнула плечом государыня. — Ах, она подлянка! Я так и знала, что утаит она то кольцо! Ах, подлянка!

Покидая покои государыни, Андрей Иванович слышал приглушённый баритон Бирона, что-то говорившего государыне. Часто повторялась фамилия Долгорукие.

«Теперь дело сделано, — с мстительной радостью подумал Остерман, — теперь-то с этим семейством покончено». И он облегчённо вздохнул.

Андрей Иванович не ошибся. Почти сразу же после его утреннего разговора с государыней вышел её строгий указ, повелевавший братьям ссылаемого в Берёзов князя Алексея немедленно отправиться в места не столь отдалённые.

Сергей Григорьевич, лишённый всех должностей, был сослан в Ранненбург. Ивану Григорьевичу предписывалось отбыть в Пустозерск. Князь Василий Лукич ссылался в Соловецкий монастырь. Александр Григорьевич был отправлен на Каспийское море простым матросом. Их сестра была заключена в монастырь в Нижнем Новгороде. Всем им было строго запрещено самовольно отлучаться куда-либо, да и сделать это вряд ли было возможно из-за сурового караула, не оставлявшего надзора за ссыльными ни днём, ни ночью.

Кроме того, следом за указом об опале вышел новый строгий указ, где всё имущество не только князя Алексея, но и всех его братьев было конфисковано в казну, за исключением подмосковного имения Горенки, которое перешло в личную собственность государыни.

Глава 10

Путь опальных ссыльных в Берёзов был долгим и трудным. По Сибири передвигались водой на ветхом судне, на котором в бурю все чуть не погибли. Больная Прасковья Юрьевна всю дорогу не вставала с убогого жёсткого ложа и молила лишь о том, чтобы Господь забрал её, помиловав всех остальных. К счастью (к счастью ли?), все пережили бурю и продолжали путь дальше.

Бескрайние болота, покрытые кочками, над которыми по утрам стлался густой туман, подступали к самой реке.

Наконец показался и конечный пункт, определённый указом для бессрочного проживания всего семейства Долгоруких. К городку подходили к вечеру, и, к удивлению столпившихся на палубе ссыльных, Берёзов вдруг оказался не на болоте, а на довольно высоком берегу, поросшем тонкоствольными белыми берёзками, листья которых из-за наступившей уже осени пожелтели, ветки деревьев оголились и только кое-где трепыхались пожухлые листочки.

От частых дождей бревенчатые, большей частью одноэтажные, приземистые дома почернели, словно после пожара.

Всё семейство опального князя поместили в доме, в котором ещё совсем недавно проживал светлейший князь Александр Данилович Меншиков с дочерьми и сыном.

Домик был невелик и почти без мебели. Чтобы не стеснять семью князя Алексея, Иван с молодой женой поселились в небольшом сарае, который решено было обустроить, сделать пригодным для жилья.

Старый князь был мрачен, неразговорчив. Поместив дочерей вместе с больной супругой, сам он занял небольшую комнатёнку, более похожую на чулан. Она такой и была при Меншикове, там хранились съестные припасы.

Несколько дней князь Алексей лежал в своём убогом жилище на жёстком тюфяке, набитым соломой и брошенным на пол. Он лежал молча в темноте с одним лишь желанием: чтобы его оставили в покое. Горькие мысли и запоздалое раскаяние терзали его душу. Один и тот же вопрос не давал ему покоя ни днём, ни ночью: что сделал он не так? Что послужило роковой ошибкой? Но перебирая в памяти недавние события, он не винил себя ни в том, что толкнул дочь на незаконную связь с молодым государем, ни в том, что почти заставил сына подписать подложное завещание больного государя.

— Нет, нет, — ожесточаясь сердцем, твердил старый князь, — в том нет моей вины. Каждый на моём месте сделал бы то же самое. Виноваты во всём только они, они! Во всём виновата только эта дура Катька, всё мечтавшая о своей дурацкой любви к этому...

Он даже не желал вспомнить имя жениха дочери, от которого он сам заставил её отказаться.

— А этот дурак Ванька? — При мысли о сыне старый князь даже поднялся со своего ложа и сел.

Да, да, именно его родной сын, будучи так близок к государю, не сумел (может, не захотел?) ничем воспользоваться!

— Да где ему? — продолжал почти вслух князь Алексей. — Ему бы лишь за бабами бегать! И сколько ни бегал — всё мало! Словно решил всех московских баб поиметь, вот и получил!

Горькие мысли о своей загубленной судьбе подкосили его силы, и он вновь свалился на жёсткое ложе.

Они, они, только они виноваты в том, что с ним сейчас творится! Неукротимая злоба на всех, а более всего на родных детей: княжну Катерину и сына Ивана — овладела им, заставив вскочить. Он выбежал из своего убежища и огляделся.

Была глухая тёмная ночь, лишь там, где помещались жена с дочерьми, горела лампадка, и её слабый свет узенькой полоской пробивался из-под двери.

Постояв немного возле этой двери, князь Алексей хотел было войти туда, но передумал, вернулся к себе в чулан, лёг ничком на жалкую постель и, обхватив голову руками, крепко сжал её.

Впервые мысль о больной жене шевельнулась в нём жалостью к ней. Её-то ему не приходилось ни в чём обвинять. Она всегда была противницей всех его затей — и с дочерью, и с завещанием, — предсказывая всякие беды из-за этого.

«Накаркала», — неожиданно зло подумал он о жене.

Он заснул, не смирившись и не простив никому, считая всех виновными в своём теперешнем несчастье.

Через несколько дней после поселения в Берёзове Прасковья Юрьевна попросила княжну Катерину позвать к ней невестку — жену Ивана.

— Наталью, что ли? — уточнила княжна, словно у Прасковьи Юрьевны была не одна невестка.

— Её, её, Катеринушка, — слабым от болезни голосом сказала она.

Княжна Катерина пошла звать Наталью, которую невзлюбила с самого первого дня. Невзлюбила за её любовь к брату Ивану, за то, что презрев все опасности, она, эта девчонка, нашла в себе мужество и силы добиться своего, заполучить любимого человека. Катерина знала, что даже перед самой свадьбой князь Иван сомневался, стоит ли ему жениться вообще. «Женился только оттого, что эта несмышлёная девчонка влюбилась в него и добилась своего», — думалось княжне.

Она нашла невестку в их с князем Иваном сарайчике. Они сидели рядышком, обнявшись, и о чём-то тихо переговаривались. Смеялись. Острая ревнивая зависть кольнула княжну в сердце.

Увидев вошедшую, Наталья смутилась, отстранилась от мужа. Князь Иван, заметив сестру, встал, пошёл ей навстречу и спросил, улыбаясь:

— Что это вы, княжна, соизволили посетить наши апартаменты?

Княжна Катерина ещё не бывала в сарайчике, где поселился её брат с молодой женой.

— Матушка просила, чтобы Наталья у неё побывала, — не отвечая на шутливое приветствие брата, сказала сестра.

— Что, матушка плоха? — посерьёзнев, спросил князь Иван.

— Не знаю, — пожала плечами княжна. — Так не забудь побывать у неё, — напомнила она и направилась к выходу, не в силах видеть сияющее счастьем лицо Натальи.

Княгиня Наталья, обеспокоенная приглашением свекрови, почти сразу же за золовкой пошла в дом, где разместилось всё семейство.

Войдя в комнату, где жила свекровь, она увидела её сидящей на постели. Опустив голову на руки, та плакала, и слёзы сочились сквозь тонкие исхудалые пальцы её рук. Рядом с нею никого не было. Тусклый свет серого дня едва пробивался через мутные стекла маленького оконца. Тяжёлый, спёртый воздух, какой бывает там, где лежит тяжелобольной, перехватил дыхание Наталье, едва она переступила порог жалкого жилища.

Княгиня Прасковья, услышав шаги, разом отняла руки от лица и повернулась к вошедшей.

— Пришла, голубка, пришла, — попыталась улыбнуться княгиня бескровными губами.

— Княжна Катерина сказывала, что вы, матушка, видеть меня желали.

— Да, да, голубка, давно хотела с тобой поговорить, да вот видишь сама. — Княгиня Прасковья обвела вокруг себя обессиленной рукой. — А ты садись, садись, голубка, — продолжала она, отодвигаясь к стене и указывая невестке место на постели рядом с собой.

Встревоженная неизвестностью Наталья присела на край постели.

— Ещё ранее, до вашей с Ванюшей свадьбы, мне следовало поговорить с тобой. Тогда, может, и не было б для тебя всего этого...

— Чего не было бы? — всё более и более волнуясь, спросила Наталья.

— Может, тогда и не случилось бы для тебя всего этого несчастья.

— Это отчего же? — ещё ничего не понимая, сказала Наталья.

— Оттого, голубушка, — ответила княгиня.

Тяжело повернувшись, она приподняла подушку и достала оттуда маленький свёрток. Княгиня Наталья с любопытством и какой-то тревогой молча следила за всем, что делала свекровь.

Ата, вновь привалившись к подушке, положила перед собой свёрточек и медленно развязала его.

— А всё из-за этого, — наконец проговорила Прасковья Юрьевна, разворачивая чистую белую тряпицу и вынимая из неё детскую рубашечку, обшитую кружевом.

— Из-за этой рубашечки? — удивлённо спросила княгиня Наталья.

— Из-за неё, всё лишь из-за неё, — слабым голосом повторила старая княгиня, глядя на невестку с невыразимой грустью.

— Отчего же из-за неё?

— Оттого, что это Ванюшина крестильная рубашечка.

— Ванюши?! — радостно воскликнула Наталья.

— Его, его. Только мне б её тогда же изничтожить надо было.

— Изничтожить? Почему?

— Потому, что при крещении надели её на Ванюшу наизнанку.

— Наизнанку? — пугаясь, ещё сама не зная чего, переспросила Наталья.

— Да, да, наизнанку, — повторила старая княгиня, — а это дурной, очень дурной знак.

— Дурной знак? — пугаясь всё больше, спросила Наталья.

— Да, да. Вот и хочу я тебя, голубка, попросить, чтобы ты сейчас это сделала.

— Что сделала?

— Изничтожь ты её, сожги, изорви или ещё как, но только чтоб её не было. Мне бы самой это ещё тогда надо было сделать, как Ванюша родился, а теперь вот всё, не могу, помираю.

Княгиня Прасковья Юрьевна тихо скончалась той же ночью. Похоронили её на бедном кладбище возле церкви во имя Рождества Богородицы, возведённой здесь совсем недавно Александром Даниловичем Меншиковым. Вблизи её приделов, покоился и его прах.

Похоронив жену, старый князь, до той поры замкнутый, вдруг стал проявлять необыкновенную активность, вмешиваясь во все мелочи их нехитрого хозяйства.

Он стал рьяно следить за плотниками, которые по просьбе юной жены князя Ивана и в благодарность за её ласковое к ним отношение взялись обустроить сарайчик, где нашли своё прибежище молодые.

Князь Алексей приходил в сарайчик рано утром, тогда же, когда там появлялись рабочие, и придирчиво наблюдал за их работой, не оставляя без внимания и без своих замечаний ни одного их действия.

Однажды один из плотников, бородатый Митюха, не выдержал и, оборотясь к старому князю, сказал, едва скрывая раздражение:

— Уж коли ты, князь, такой ловкий — давай бери топор в руки, становись рядом, покажи, как дело надо исполнять. Александр Данилович, — продолжал Митюха, — царствие ему небесное, вместе с нами вон тот дом работал, в котором ты, князь, нынче живёшь. Давай показывай, — докончил бородатый плотник, протягивая князю топор.

— Я тебе покажу! Я тебе сейчас так покажу! — подскочил к дюжему работнику князь. — Ты с кем говоришь?! Забываешься!

— Ас кем я говорю? — хмуро и строго ответил плотник, выпрямляясь во весь рост и перекладывая топор из одной руки в другую. — Я с каторжником говорю, вот с кем.

— Я тебе покажу «с каторжником»! — подбегая к плотнику и замахиваясь на него кулаком, прохрипел князь.

— Ас кем же? — весело подхватил молодой парень, подходя к спорящим и поигрывая топором.

— Ты, ваша светлость, не забывайся, кто ты сейчас есть, — вступил в разговор всегда молчавший сурового вида мужик. — Ты есть каторжник и должен себя вести по закону, старые свои привычки брось.

Увидев троих плотников, наступавших на него с топорами, князь Алексей умолк, пятясь к выходу.

— Ты веди себя тихо да смирно, людей уважай, как вот покойный Александр Данилович, царствие ему небесное, — вновь вспомнил Меншикова бородатый Митюха, — а то, не ровен час, накличешь на себя беду.

Подошедший князь Иван с трудом успокоил разъярённых плотников.

— Дрянь человек, хоша и князь, — услышал Иван слова бородатого.

— Не чета Александру Данилычу, вот тот был князь — так уж князь!

— А ты, князь Иван, — обратился к Ивану молодой плотник, — поуйми своего батюшку, пущай он в наши дела не лезет. Кончилось его время руки распускать да командовать.

Потрясение от столкновения с плотниками было таким сильным, что князя Алексея едва не хватил удар, на какое-то время он даже перестал владеть правой рукой и говорил заплетаясь. Однако всё скоро прошло. Он снова стал появляться на дворе, но к плотникам больше никогда не подходил. Теперь всю клокочущую в нём злость он изливал на старшего сына Ивана и княжну Катерину, обвиняя их во всех бедах, что обрушились на него.

Первое время князь Иван пытался спорить с ним, не затем, чтобы оправдаться, а чтобы убедить и в его причастности к общей беде.

Однажды во время такой ссоры князь Алексей налетел на сына с кулаками, и неизвестно, чем бы закончилась эта потасовка, если бы на шум не подоспела жена князя Ивана. Она еле-еле разняла ссорящихся, уговаривая старого князя, что ему надо поберечься, не то с ним опять случится удар. Княжна Катерина старалась как можно меньше попадаться на глаза отцу. Она проводила долгие дни в одиночестве, глядя через окно на огромную лужу перед домом, где плавали утки и гуси, которых, развлекаясь, кормили младшие сёстры и братья.

Трудно было узнать, о чём она думала, что чувствовала. Замкнувшись в своей гордыне, княжна Катерина не удостаивала никого ни своим вниманием, ни своим разговором. Правда, узнав о беременности своей молодой невестки, она как будто бы заинтересовалась этим событием, но не посчитала возможным для себя сблизиться с ней.

Однако, несмотря на лишения каторжной жизни, частые дожди, заставляющие подолгу не бывать на воздухе, красота княжны не потерпела урона и вызывала недвусмысленный интерес со стороны офицеров охраны.

Её крутой нрав, схожий с отцовским, не мог смириться с действительностью, что приводило к частым стычкам с родными и охраной.

Охрана опальных ссыльных была предоставлена присланному с этой целью в Берёзов майору Семёну Петрову.

Берёзовским воеводой был тогда Бобровский — добрейший человек, делавший всё от него зависящее, чтобы облегчить положение ссыльных. Под его влиянием и майор Петров смотрел очень снисходительно на уклонение опальной семьи от строгой инструкции, присланной из столицы. Согласно этой инструкции не разрешалось выпускать ссыльных за ограду острога кроме праздничных дней, когда их под вооружённым конвоем должны были водить лишь в церковь. Им было запрещено сообщаться с кем бы то ни было. Строгим приказом запрещалось также давать им бумагу и перья. Однако начальник охраны майор Петров и берёзовский воевода Бобровский значительно ослабили надзор. Они не запрещали ссыльным прогулки в город, допускали к ним гостей, позволяли иногда, особенно князю Ивану, посещать некоторых чиновников города. Все эти попустительства начальства привели к трагедии, в которой пострадали не только сами ссыльные, но и их охрана.

Однажды осенним погожим днём, необычайно светлым и тёплым, князю Алексею показалось, что это не далёкая Сибирь, а подмосковное его поместье. Охотничий азарт, не угасавший в нём всё это время, особенно тревожил старого князя в такие вот погожие осенние деньки — самые пригодные для охоты.

С большим трудом Алексею Григорьевичу удалось уговорить майора Петрова отпустить его ненадолго поохотиться в окрестностях Берёзова, благо дичи там водилось видимо-невидимо. Майор, обычно соглашавшийся на просьбы своих подопечных, здесь заупрямился, не рискуя пойти на столь опасную вольность. Одно дело — разрешить им выходить в город, часто без охраны, и совсем другое — отпустить старого князя на охоту даже вблизи города.

Но просьба князя была так настойчива, его обещание вернуться скоро так убедительно, осеннее утро было такое ясное, что майор — сам заядлый охотник — понял неугасимую страсть князя к охоте и, сомневаясь, всё же разрешил ему отлучиться (князь почему-то уверял, что это его последняя охота) с одним непременным условием: с ним вместе пойдёт для охраны солдат и охотничье ружьё князя будет у того. С детской радостью князь Алексей стал благодарить Петрова, прося дать ему в охранники солдата Василия Пескова. Это был один из немногих солдат, которые относились ко всем опальным ссыльным с жалостью, а вдобавок Песков как-то по-своему привязался к старому князю. Он относился к нему уважительно, словно тот по-прежнему был знатным вельможей и в силе.

Песков явился сразу же по приказу майора, но, узнав в чём дело и зачем его позвали, призадумался.

— Что медлишь? Или ты не охотник? — обратился к нему старый князь.

— Как не охотник? Да тут, почитай, все охотники, да вот только...

— Что только? — нетерпеливо перебил его князь Алексей.

— Да вот только, — всё так же неторопливо повторил Василий, — местный народ сказывает, что опасно нынче охотиться.

— Это почему же?

— Да говорят, много медведей сюда пожар нагнал.

— Пожар? — удивлённо спросил князь.

— Да-да, верно, — быстро подтвердил майор, — и я слыхал, что сильный пожар в лесу их сюда пригнал.

— Вчерась двое наших ходили на речку рыбку поудить, так на том берегу огромадного видали, хорошо, он их не приметил.

— Ну а рыбаки что? — спросил князь.

— А что рыбаки? Удочки кинули да бегом оттоль, чуть от бега не задохлись, уже тут, в остроге, еле отдышались.

Несколько минут все трое молчали, но умоляющий взгляд старого князя был так красноречив, что майор, не выдержав, сказал:

— Ладно, князь, ступайте, но ружьё будет у Василия. Слышь, Василий, что я говорю? — обратился он к солдату.

— Как не слыхать, господин майор, чай, не глухой.

Не чувствуя себя от радости, старый князь собрался так быстро, что, казалось, всё у него уже было приготовлено заранее: и высокие сапоги, и короткий старый охотничий кафтан, и большой охотничий нож, который майор забрал у князя, говоря:

— А вот это, Алексей Григорьевич, не дозволено вам иметь.

Не возражая, но с большим сожалением князь Алексей передал нож майору.

Солнышко поднялось уже довольно высоко, когда старый князь и Василий вышли за пределы Берёзова.

Чистый, прохладный осенний воздух, напоенный запахами болота, росшего в изобилии там багульника, оживил всегда угрюмого князя. Он шагал быстро, мягко ступая по пружинистой подстилке кукушкина льна, зорко всматриваясь во всё и принюхиваясь к массе разнообразных запахов, словно настоящая охотничья собака.

Оставив городок далеко позади, князь Алексей остановил солдата:

— Послушай, Василий, давай-ка ружьё теперь я возьму, а то что это за охота без ружья? — горько улыбнулся он.

— А ты случаем, князь, в меня не пульнёшь?

— В тебя? — удивился Алексей Григорьевич. — А это ещё зачем?

— Как зачем? Пульнёшь и наутёк в бега.

— В бега? — уставился на него князь. — Да куда ж отсюда сбежать можно?

— Да мало ли куда, воля-то больно манит.

— Воля, воля, какая ж это воля? Леса да болота кругом.

— Это так, — согласился Василий.

— Что же ты думаешь, я сбегу себе на погибель и детей своих, что там остались, — князь махнул рукой в сторону городка, — на плаху потяну?

— Это так, — повторил солдат, передавая князю ружьё.

Беря его в руки, князь Алексей испытал такую радость, которая знакома лишь самым азартным охотникам, напавшим на дичь.

И не было в тот момент ничего от прежней суматошной жизни с её призрачными мечтами о власти, могуществе, богатстве; был только этот ранний осенний рассвет, острый, пряный болотный запах, упругий под ногами мох и сила, которую он почувствовал, взяв в руки ружьё.

Они вышли к реке, спустились с отлогого, поросшего травой берега к самой воде. Василий, войдя в реку, наклонился над нею, зачерпнул полную пригоршню чуть коричневатой воды и стал жадно, как лошадь, втягивать её в себя. Князь Алексей с удовольствием омыл лицо холодной водой, тоже пахнущей болотом. Выпрямившись, он вдруг застыл поражённый. На противоположном берегу реки показался медведь. Это был довольно большой зверь, ступавший тяжело, уверенно. Он не видел людей и шёл прямо к реке напиться.

Онемевший в первый момент от неожиданности, князь Алексей рывком сдёрнул с плеча ружьё и выстрелил. Глухое эхо подхватило звук выстрела, разорвав первозданную тишину.

Испуганный Василий выскочил из воды, подбежал к стрелявшему князю и выхватил у него из рук ружьё.

— Ты что это, князь, убить меня решил? — с перекошенным от страха лицом прохрипел Василий.

— Молчи, дурак, — еле слышно ответил старый князь, — смотри.

Лишь тогда увидел Василий спускающегося к реке зверя. Пуля не задела его, но, видимо, напугала. Он бросился в воду и поплыл.

— Бежим, бежим, — сдавленным от страха голосом произнёс Василий, хватая князя за руку и таща его за собой.

Молодой шустрый Василий ловко взобрался на берег и изо всех сил тянул за собой князя. Они бросились бежать по тому же плотному мху, который теперь не помогал движению, а только мешал. Они не оглядывались, не знали, преследует их испуганный зверь или нет.

Бежать старому князю было всё труднее, он задыхался. Внезапно ноги его запутались в густом мху, и он ничком повалился на землю. От неожиданности Василий отпустил его руку и ещё несколько шагов по инерции пробежал вперёд. Увидев упавшего князя, осторожно оглядываясь, он вернулся к нему. Медведя нигде не было видно.

— Слава тебе, Господи, — прошептал Василий. — Видно, испужался косолапый. В другую сторону побег, а то нам бы от него не уйти.

Он подошёл к неподвижно лежавшему на земле князю, нагнулся над ним. Помогая ему перевернуться, увидел, что рот князя перекосило на сторону. С трудом усадив его, понял, что со стариком что-то случилось. Рука бессильно висела, глаза были закрыты, а изо рта текла слюна.

Скинув с себя кафтан, Василий с большим трудом уложил на него князя и поволок к острогу.

Недолгую дорогу, которую они с князем прошли легко и быстро, Василий осилил нескоро. Уже в виду городка он оставил князя лежать одного, а сам бросился в острог за подмогой.

Разбитого ударом князя перенесли в его жилище, уложили на постель, но никакими усилиями местного цирюльника не удалось помочь ему.

На третьи сутки, не приходя в сознание, князь Алексей Григорьевич Долгорукий скончался.

«Может, оно так и лучше, — думал обеспокоенный случившимся майор Петров. — По крайности, умер он на охоте, на воле, а не в остроге».

Василий подробно рассказал обо всём, что случилось на реке. Петров не стал доносить начальству в Тобольск, сообщил только, что князь Алексей Григорьевич преставился от постигшего его удара, а случилось это на четвёртый год каторжной жизни князя, в 1734 году.

Глава 11

Князя Алексея Григорьевича Долгорукого похоронили на том же кладбище при церкви во имя Рождества Богородицы, где над могилой Прасковьи Юрьевны была возведена небольшая деревянная часовня. Там, рядом с супругой, нашёл последнее пристанище и старый князь.

Со смертью отца главой семьи стал князь Иван, но он был ещё слишком молод, слишком обласкан в прежней жизни. Его душа была захвачена всеми пороками, свойственными неограниченной власти, большим деньгам и безделью.

Оказавшись в совсем иных условиях, в изгнании и опале, он ничего не мог с собой поделать, не мог пересилить в себе ни пагубных страстей, ни праздности. Он даже будто бы обрадовался смерти отца, постоянно донимавшего его упрёками и придирками. Почувствовав свободу от его опеки, князь Иван всецело отдался своим страстям, которые повлекли его по уже знакомой дорожке.

Очень скоро ему надоела и преданность жены, её вечные хлопоты вокруг их несложного хозяйства, в которое она старалась вовлечь и своего мужа. Но его совершенно не занимало убранство их убогого жилища, ему было всё равно, будет там печь или нет.

Страдая от ранних холодов, он ничего не делал для того, чтобы в их сарайчике было тепло, предоставив все заботы и о себе, и об их новорождённом сыне лишь жене.

Правда, появление сына обрадовало его. Он стал заботливее, пытался даже разыскать кормилицу. Он нашёл её в городе, куда частенько хаживал, пользуясь разрешением майора. Ею оказалась высокая, крепкая, краснощёкая баба Агафья, у которой только недавно родился ребёнок и которая не спускала восторженного взгляда с князя Ивана, что очень не понравилось княгине Наталье. Однако взять кормилицу ей не разрешили, сославшись на строгий приказ из Петербурга о том, чтобы не давать ссыльным никакой помощи. Кормилицу пришлось отослать, несмотря на все просьбы князя Ивана.

— Не могу, не могу, ваше сиятельство, допустить того, что строго запрещено, а княгине Наталье не положено приглашать кормилицу, — оправдывался майор.

Неизвестно, сколько бы продолжался этот разговор, если бы конец ему не положила Наталья Борисовна, сказав:

— То совсем не беда, я сама стану сыночка кормить. — Она с любовью прижала к себе малыша.

— Ну как хочешь, — обидевшись на то, что жена не поддержала его в просьбе, сказал князь Иван, выходя из своего убогого жилища.

С рождением ребёнка у молодой жены князя Ивана как-то испортились отношения со своими золовками — сёстрами мужа. Особенно придирчива была к ней княжна Катерина, донимавшая её своими выпадами во всём.

«Может быть, — размышляла Наталья Борисовна, — она завидует тому, что хоть и в изгнании, но я живу с любимым мужем, что рождённый мною ребёнок здоров». Думая так, она прощала несчастной княжне её бесконечные придирки.

Её беспокоило совсем другое. С некоторых пор князь Иван стал всё чаще и чаще пропадать по целым дням. Бывая в городе, он ходил в гости к различным людям, которым лестно было посидеть за одним столом с когда-то всесильным вельможей. Возвращался оттуда пьяным и тогда начинал, как когда-то его отец, ругаться с женой. Обвинял её в том, что она навязалась на его шею, говорил, что надоела она ему своей дурацкой любовью, о которой все кругом знают и оттого над ним смеются.

Наталья Борисовна молчала, глотая слёзы, помогала мужу раздеться. Ложась в постель, он тут же засыпал, а иногда, глядя на то, как она возится с ребёнком, принимался бранить её за то, что совсем не заботится о нём, своём муже, а занята лишь дитём, которое и унять-то не может и от плача которого ему вовсе нет покоя.

Однажды, когда Наталья Борисовна была в своём сарайчике, вошла её младшая золовка и, смеясь, сказала:

— Пошла б поглядела, чем твой муженёк занят.

— Занят? — переспросила княгиня Наталья, думая в то время совсем о другом.

— Сходи, сходи, погляди!

— Куда это прикажешь мне идти? — заподозрив что-то неладное, спросила Наталья Борисовна.

— Да тут недалеко. Дойди до старой бани, а там сама увидишь.

— До бани? — снова переспросила Наталья Борисовна.

— До бани, до бани, — смеясь, ответила золовка и убежала.

«Зачем это мне надобно в баню идти?» — отрешённо подумала молодая княгиня, но вспомнила ехидный смешок золовки, и какое-то недоброе подозрение закралось ей в сердце.

Наскоро уложив заснувшего младенца, она выбежала из сарайчика и направилась по заросшей крапивой тропинке к старой бане, которую из-за ветхости уже давно не топили.

Подойдя близко к прикрытой покосившейся двери, Наталья Борисовна услышала голоса. Прислушавшись, узнала голос мужа и его смех. Другой голос, женский, был ей незнаком. И тут, не думая ни о чём, она сильным рывком отворила дверь и застыла на пороге.

В полутёмной, прокопчённой от дыма бане она увидела своего мужа. Он лежал на широкой лавке на боку, подперев голову согнутой в локте рукой, и смеялся. Заметив жену, умолк. Лицо его в один миг изменилось. В стоявшей перед ним на коленях женщине Наталья Борисовна узнала ту самую Агафью, которую князь Иван приводил к ней в кормилицы.

— Ну что смотришь? — прямо в лицо ей засмеялась Агафья. — Не всё тебе одной такой красотой владеть, — сказала она, обнимая князя.

Тот встал, отшвырнув её в сторону, но Наталья, не ожидая, что будет дальше, выбежала из полутёмной бани, не заметив даже, что чуть не столкнулась с золовкой, той, что рассказала ей о бане.

Прибежав домой, княгиня схватила спящего младенца, прижала к себе и заметалась с ним по сарайчику, не зная, что делать.

Князь Иван вернулся почти сразу же. Безмолвно стал перед женой на колени, обнял их, прижался к ним лицом, говоря невнятно:

— Прости ты меня, Натальюшка, прости окаянного. Это всё хмель, да баба эта меня совсем доняла.

Наталья Борисовна, окаменев, молчала: не было ни чувств, ни мыслей, ни желаний.

Заплакал ребёнок, она словно очнулась, высвободилась из рук мужа, начала кружить по маленькой комнатушке, беспрестанно убаюкивая малыша. Он затих. Князь Иван, подойдя к ней, осторожно взял уснувшего сына на руки, уложил его в колыбельку. Потом подошёл к жене, крепко обнял её и заплакал. Его тёплые обильные слёзы текли по её лицу. Жалость, нестерпимая жалость к этому несчастному человеку, её любимому мужу, захлестнула её. Она обняла его, заплакала сама, и так стояли они, обнявшись и плача. И уже неясно было, его это или её слёзы текли по их страдающим лицам.

Так прошло несколько лет. В Петербурге страсти вокруг семьи Долгоруких не утихали, и для этого были причины. Прежде всего из Берёзова до столицы доходили всякие слухи, изменённые расстоянием и временем до неузнаваемости. Было известно о том, что начальство острога слишком мягко относится к заключённым, отчего князь Иван ведёт разгульную жизнь, проводя дни в пьянстве и гульбе. Его сестрица — «разрушенная невеста», как презрительно называла её государыня Анна Иоанновна, — недалеко ушла от братца, вступив в недостойную связь с каким-то чиновником из Тобольска. А всё дело было в том, что княжна Катерина имела несчастье действительно понравиться мелкому чиновнику, который, пользуясь её зависимым положением, сделал ей недостойное предложение. Добро бы он просил её любви как милости, а то так прямо и заявил, что, дескать, поскольку она в ссылке, в опале, в его полной власти, следовательно нечего ей привередничать.

Возмутившись, княжна Катерина несколько раз хлёстко ударила его по лицу. От неожиданности он хотел было её тоже ударить, но княжна, поймав его руку, отшвырнула её от себя, говоря:

— Свет надо почитать и во тьме, не забывай, кто я, а кто ты!

Взбешённый чиновник прохрипел:

— Не забуду, не забуду, но и ты, княжна, меня ещё не раз вспомнишь.

В тот же день возмущённая княжна Катерина рассказала обо всём брату. Услышав рассказ сестры, князь Иван поклялся отомстить наглецу, что скоро и исполнил: подговорил нескольких человек, и они ночью, подкараулив незадачливого искателя любовных утех, избили его. Тот, не разглядев избивших его, решил, что это дело рук князя Ивана и он не оставит его без наказания.

Такие и подобные им слухи, доходя до Петербурга, побуждали недругов фамилии Долгоруких к новым розыскам, что скоро и было исполнено. Требовались лишь новые данные о преступной деятельности князя Ивана и его родных. Эти сведения должны были быть получены любым путём, для того чтобы окончательно разделаться с Долгорукими.

И такой путь был изыскан. Избитый чиновник, приехав в Тобольск, пожаловался начальству на опальных ссыльных в Берёзове.

— Так и отхлестала тебя по щекам? — улыбаясь, переспросил чиновника его начальник капитан Ушаков.

— Да, ваше благородие, так и влепила две здоровые оплеухи...

— А ты вот что, Тишин, — продолжая улыбаться и прерывая чиновника, сказал Ушаков, — бери-ка бумаги побольше да садись-ка писать мне докладную записку по всей форме.

— О чём записка, ваше благородие? О том, что эта самая зловредная баба меня по морде отлупила?

— Ну зачем же об этом, — всё ещё улыбаясь, возразил Ушаков. — О том, что бабы мужиков лупят, знать никому не должно. Это лишь нам с тобой известно.

— Тогда о чём же писать стану?

— А разве не о чем?

— Не знаю, — растерянно произнёс Тишин.

— Но ведь ты у них частенько бывал.

— Ну бывал.

— Небось многое слышал.

— Слыхал, как не слыхать. Только, ваше благородие, станешь ли о том писать?

— Это о чём же? — насторожился Ушаков.

— Да так, разное там болтали.

— О чём же болтали? — уже нетерпеливо допытывался Ушаков. — Какой ты, Тишин, право, всё из тебя тянуть надо! Так о чём же там шла речь?

— Ну, например, о том, что у князя Ивана схоронена картина, где коронация покойного государя Петра II нарисована и там сам князь Иван рядом с государем.

— Сам видал картину? — волнуясь, спросил Ушаков.

Он встал и подошёл близко к Тишину.

— Нет, сам не видал.

— Что ж ты, братец, оплошал так? Может, та картина в раме дорогой, а им не положено ничего дорогого иметь. Хоть сказали, где спрятана картина? — сердясь на простоватость чиновника, спросил Ушаков.

— Не сказывали, да я и не допытывался.

— Да где уж там дознаться о деле, когда у тебя, Тишин, одни бабы на уме, — погрозил ему пальцем Ушаков. — Чего ещё о них слыхал?

— Да вот ещё вроде как у брата князя Ивана — то ли Николая, то ли Александра — спрятана книга одна.

— Что за книга? — вновь насторожился Ушаков.

— Особая какая-то. Из Киева им вроде бы прислана.

— Сейчас прислана? — уточнил капитан, боясь, что ссыльные нарушают строгий запрет Петербурга на всякую переписку.

— Нет, что вы, ваше благородие, как можно сейчас? Сейчас у них ни клочка бумаги, ни чернил нет.

— Хорошо, хорошо, — перебил его Ушаков. — Так что за книга у них спрятана?

— А такая книга, — понизив голос до таинственного шёпота, продолжал Тишин, — что в ней всё-всё про княжну Катерину описано.

— Что описано? Да говори ты, Тишин, толково!

— Ну про то, как обручалась она с государем Петром Алексеевичем, что он ей говорил, что дарил.

— Видал книгу?

— Нет, ваше благородие, я ведь до книг не большой охотник.

— Экий ты, Тишин, бестолковый, что надо, того и не узнал, — в задумчивости произнёс капитан, снова садясь на своё место у стола.

Несколько минут он внимательно и молча смотрел на струхнувшего Тишина и наконец сказал:

— Ну да ладно, видал — не видал, какая разница, но слыхал ведь о том?

— Это о чём же, ваше благородие?

— Да о картине этой самой да о книге; — нетерпеливо повторил Ушаков.

— Ах, об этом! Об этом сам слыхал.

— Ну и прекрасно. Тогда вот что, Тишин: иди-ка ты домой, садись там и опиши мне всё, что рассказал.

— Об оплеухе тоже?

— Ну о ней мы писать не станем, — улыбнулся Ушаков, — а вот о том, как ты с князем Иваном пьянствовал в городе, да по девкам вместе шастали, — об этом пиши, — приказал он.

— Уж вы, ваше благородие, скажете тоже — «по девкам», а была-то всего одна — Агашка гулящая, да и ту князь Иван переманил.

— Знаю-знаю я эту Агашку, — многозначительно усмехнулся Ушаков, — хороша баба! Ну да ладно об этом. Теперь ступай, и чтоб утром у меня вот здесь, на столе, от тебя лежали бумаги про всё то, что ты мне рассказывал.

Сидя дома за столом, Тишин никак не мог приняться за писание. Разговор с капитаном разбередил его озлобленную душу. Ведь и к княжие Катерине он подкатился совсем не из-за любви к этой тощей зазнайке, а из мести. Да-да, именно из-за того, что её братец разгульный, этот красавец опальный, увёл у него Агашку, ядрёную краснощёкую Агашку, краше которой для него на всём белом свете не было.

«Но если уж правду говорить, — думал Тишин, — то не князь этот ссыльный увёл у меня девку, а она сама, Агашка, к нему как банный лист прилипла. И что в нём такого есть, что все девки по нём сохнут?» — продолжал размышлять Тишин и даже, встав из-за стола, подошёл к небольшому мутному зеркалу с трещиной, перед которым брился по утрам.

«Ну что в нём такого есть?» — вопрошал сам себя Тишин, разглядывая своё нечёткое отражение в маленьком зеркале. «Ну чем я хуже? Росту мы с ним одного, правда, лицо у него совсем не такое», — думал он, глядя на своё бледное лицо с белёсыми бровями и такими же короткими ресницами, торчащими в разные стороны ушами и редкими, кое-как расчёсанными волосами. «Да не в лице дело, — зло решил Тишин, отворачиваясь от зеркала. — Здесь дело в том, что он князь, вельможа, барин. Пусть сейчас в опале, под караулом, но всё одно — сразу видно, кто есть Тишин, а кто тот красавец, вот девки и кидаются на него, словно мухи на сладкий мёд. Но я им покажу мёд! Покажу!» Тишин мстительно представил себе униженных брата, сестру и всю их «семейку».

— Когда я до них доберусь — сладко не покажется, — решительно произнёс он, садясь за стол и придвигая к себе бумагу.

Утром капитан Ушаков уже читал несколько страниц, исписанных мелким аккуратным чиновничьим почерком, где Тишин подробнейшим образом описал всё, о чём они говорили накануне, добавив ещё страницу о пьянках и гульбе князя Ивана в городе с непотребными девками.

«А это уж он зря, — покачал головой Ушаков, — хоть и не назвал имени бабы, да кто ж в Берёзове Агашку не знает».

— Хорошо, — сказал он, складывая исписанные листки и запирая их в ящик стола. — Хорошо, — ещё раз повторил он то ли себе, то ли Тишину.

Следствием этого доноса стало появление капитана Ушакова в Берёзове в мае 1738 года.

Однако, приехав в Берёзов, Ушаков оповестил всех, что он прислан к ссыльным от правительства для того, чтобы узнать про их житье и облегчить их участь. Он начал часто бывать в доме, где жили опальные Долгорукие, вёл беседы и с княжной Катериной, которая ему ни словом не обмолвилась о Тишине. «Гордая больно», — подумал про себя капитан, когда на вопрос об этом чиновнике княжна замолкла и более вообще не стала с ним говорить.

С князем Иваном Ушаков часто бывал в городе, у его знакомых торговцев, которые, завидев князя, весело встречали его, угощали вином, шутили.

Пробыв в Берёзове с месяц, капитан Ушаков уехал в Тобольск, но скоро вместо приказа о смягчении своей участи Долгорукие получили строгий указ, подписанный Ушаковым, чтобы князя Ивана немедля, разлучив с женой и остальным семейством, посадить в одиночное заключение и кормить скудно.

Его забрали ночью. Несколько солдат, войдя в жилище Долгоруких, грубо разбудили князя, подняли его с постели, велели одеться и, окружив плотным кольцом, повели из дома.

Обезумевшая от горя Наталья Борисовна металась возле солдат, стараясь приблизиться к мужу, но те, оттолкнув её, ушли, уводя с собой князя Ивана. Едва дождавшись рассвета, она побежала к начальнику охраны Петрову, надеясь у него узнать всё о ночном происшествии.

Приходя рано на службу, Петров обычно обходил весь острог, проверяя, всё ли в порядке. Наталья Борисовна столкнулась с ним в тот момент, когда Петров с озабоченным лицом поспешно выходил из длинного деревянного помещения, где жили солдаты. Они столкнулись в дверях.

— Что ж это такое? — взволнованно спросила Петрова Наталья Борисовна.

— Я ещё сам толком ничего не знаю. Ночью приехали из Тобольска, распорядились именем государыни.

— Как же так? Как же так? — ломая руки, повторяла Наталья Борисовна.

И тут же на дворе, ни на кого не глядя, она упала перед Петровым на колени, обхватив руками его высокие, заляпанные глиной сапоги и, подняв к нему измученное страхом лицо, зашептала:

— Господин Петров, заступник вы наш, помогите, помогите! За что ночью увели невиновного?

— Наталья Борисовна, что вы, что вы, — наклоняясь к ней и помогая ей подняться с колен, в замешательстве твердил Петров. — Встаньте, прошу вас, встаньте. Я говорю вам, что ещё сам толком ничего не знаю о том, что случилось.

— Но вы ведь скажете мне? Скажете? Не утаите от меня ничего?

— Не беспокойтесь, княгиня, я сделаю всё, что смогу.

К сожалению, начальник охраны в Берёзове майор Петров мог сделать для смягчения участи князя Ивана очень немногое.

Он разрешил Наталье Борисовне приходить к находившейся в особом доме одиночной камере Ивана вечером, когда стемнеет, приносить ему из дома еду, поскольку кормить его велено было настолько скудно, чтобы только не умер с голоду: ломоть хлеба да кружка воды утром и то же в обед. Кроме того, он позволил ей через него передать князю тёплую одежду, так как в его теперешнем жилище, несмотря на летнее время, стоял холод.

В этот же день Наталья Борисовна, связав в узел тёплое платье мужа, снесла его в караульное помещение, куда велел ей принести всё Петров. Перебрав одежду, он оставил лишь тёплый на меху кафтан да телогрейку.

Вечером того же дня Наталья Борисовна, озираясь по сторонам, осторожно подошла к дому, где сидел в кандалах её дорогой муж. Она чуть было не заплакала, увидев в вечернем сумраке его бледное осунувшееся лицо с огромными ввалившимися глазами, но, не желая расстраивать и без того убитого горем мужа, сдержалась.

— На-ка вот, Ванюша, поешь горячего, — сказала она, разворачивая укрытую для него миску. — Тут я тебе твоё любимое мясо изготовила, всё, как ты любишь, — с уксусом.

— Натальюшка, Натальюшка, — повторял князь Иван, стараясь просунуть руку сквозь частые прутья решётки, чтобы дотянуться до жены. — Пришла, ты пришла, не кинула меня, не кинула.

— Иванушка, о чём ты таком говоришь? Как могу я тебя кинуть? Да я тебя и раньше не оставила, когда в опалу ты попал и все родные меня от тебя отговаривали, и я вот где, рядом с тобой, — желая подбодрить мужа, говорила Наталья Борисовна: — Об этом ты и думать никогда не смей, — громко произнесла она. — Я тебя, дорогой ты мой, никогда не кину, да я бы и сейчас была там, подле тебя.

— А сыночка неужто бы оставила? — слабо улыбнулся князь Иван.

— Нет, нет, — горячо возразила Наталья Борисовна, — и того взяла бы, кого сейчас дома оставила, и того, кто родиться скоро должен.

— Господи, Господи! — взмолился князь Иван. — За что? За что страдаем? Отчего?

— От злобы людской да от зависти, — уверенно ответила Наталья Борисовна.

Глава 12

В сентябре к берегу Сосьвы, на которой стоял Берёзов, причалила барка. На ней прибыли солдаты. Начались аресты всех тех, кто старался как-то облегчить участь несчастных ссыльных, не говоря уже о том, что опальные Долгорукие были арестованы. Приказ об аресте всех был подписан Ушаковым, тем самым Ушаковым, который, совсем недавно побывав у опального семейства, обещал скрасить его тяжёлую участь. Лишь много позже узнал и арестованный начальник охраны Петров, и Долгорукие, что приезд Ушакова весной в Берёзов был подготовлен его могущественным родственником, тем самым Ушаковым, что ведал в столице тайной канцелярией, генерал-аншефом, советником государыни.

Получив из Тобольска донос, в Петербурге от удовольствия потирали руки недруги Долгоруких, которые были для них опасны даже в заключении.

Радовался Андрей Иванович Остерман, прибившийся к новой власти и боявшийся её упустить. Кабинет-министр Артемий Петрович Волынский[27], только что вошедший в силу при государыне, ещё не предвидевший своего страшного конца, был рад тому, что теперь-то всё семейство Долгоруких можно прижать посильнее.

Из Берёзова были увезены на барке Петров и все опальные ссыльные, кроме Натальи Борисовны — жены князя Ивана.

Увидев, как её любимого мужа в кандалах ведут солдаты, она бросилась к ним, умоляя их дозволить ей проститься с мужем, но её грубо оттолкнули.

— Не надо, княгиня, — тихо сказал Петров, шедший рядом с князем Иваном, — вам никого не разжалобить, а себе лишь вред нанесёте.

Плача, Наталья Борисовна шла сзади скорбной процессии до самого берега и, когда арестантов вели на барку, всё хотела взойти вместе с ними, но её каждый раз отталкивали, говоря:

— Не мешай, не мешай!

Она долго шла по берегу вслед за удаляющейся баркой, пока крутой обрыв не преградил путь несчастной женщине.

Суд в Тобольске был скорый и неправый. Петрова судили за попустительство ссыльным, неисполнение инструкций государыни, запрещающих ссыльным общение с кем бы то ни было. За все те вольности, что допустил Петров, он был приговорён к вечной каторге. Хуже всех пришлось князю Ивану. В Тобольске его посадили в острог, где держали на цепи, прикованной к стене, в ручных и ножных кандалах. Самое же худшее было в том, что ему совсем не давали спать. Едва он устраивался на своём жёстком ложе, чтоб хоть немного уснуть, как тут же железная дверь со скрипом отворялась, в камере появлялся солдат и, громко стуча в барабан, подходил с ним к самому ложу князя. Даже если он, таясь ото всех своих мучителей, старался вздремнуть, сидя на полу, те, зорко следившие за ним, тут же возникали в его убогой каморе, нещадно гремя в барабан.

Доведённый до полного расстройства здоровья, князь Иван стал бредить. Мысли его путались. Порой он даже не осознавал, где он, что с ним происходит и что за люди без конца мучают его. Он уже не понимал, что и кому говорил, чем сразу же воспользовался Ушаков, ложно прикидывавшийся его другом.

Во время бредовых видений князя Ивана Ушаков велел Тишину без отлучки находиться при арестованном и записывать каждое его слово. Таким путём Ушакову удалось выведать, а Тишину записать все слова князя Ивана, произнесённые им в горячечном бреду.

Князь Иван, словно видя всё наяву, рассказал, как было составлено и написано ложное завещание Петра II, кто при том присутствовал, что говорил и делал каждый из бывших тогда в спальне князя Алексея.

Добыв такие сведения от почти безумного князя Ивана, Ушаков и Тишин, довольные своей работой, вышли из камеры.

Выходя последним, Тишин на пороге скорбного места обернулся к князю Ивану, свалившемуся на пол в мёртвом сне, и проговорил:

— Вот так-то лучше будет, лежи теперь, подыхай!

Получив донос о признании князя Ивана, в Петербурге ликовали. Теперь в руках у Остермана, у Бирона были неопровержимые доказательства виновности не только князя Ивана, но и почти всей фамилии Долгоруких. Ознакомившись с доносом, государыня Анна Иоанновна, только что вернувшаяся с охоты, где удачно уложила большого кабана, вся ещё под впечатлением успеха, возбуждённая, весёлая, лишь сказала:

— Наконец-то!

Этого было вполне достаточно, чтобы судебная машина, направляемая умелой рукой начальника тайной канцелярии Ушакова, завертелась.

Князя Ивана, всех его сестёр и братьев из Тобольска перевезли в Новгород. Туда же были доставлены из разных мест заточения братья князя Алексея Григорьевича, к счастью для него, умершего в Берёзове. Кроме Сергея Григорьевича и Ивана Григорьевича, в Новгород привезли и Василия Лукича, того самого Василия Лукича, что ездил в Митаву приглашать на российский престол курляндскую герцогиню Анну.

Все были обвинены в государственной измене, в умышленном повреждении здоровья государя. Как собственноручно дописала сама государыня, Долгорукие «всячески приводили его величество яко суще младого монарха под образом забав и увеселений отъезжать от Москвы в дальние и разные места, отлучая его величество от доброго и честного обхождения... И как прежде Меншиков, ещё будучи в своей великой силе, ненасытным своим властолюбием его величество племянника нашего, взяв в свои собственные руки, на дочери своей в супружество сговорил, так и он, князь Алексей, с сыном своим и братьями родными его императорское величество в таких младых летах, которые ещё к супружеству не приспели, Богу противным образом, противно предков наших обыкновению привели на сговор супружества ж дочери его, князь Алексеевой княжны Катерины». Указ государыни приговаривал всех участников минувших событий к различным наказаниям, в зависимости от участия в этих событиях.

Единственный человек, который мог за них заступиться, — барон Шафиров, тесть князя Сергея Григорьевича, — умер в марте 1739 года.

Перед смертью он обратился к милости и доброте государыни, доверяя ей судьбу своего зятя и внуков, но просьба эта, оказавшись в руках Остермана, была отложена им в дальнюю папку и попала на глаза государыни тогда, когда исправить уже ничего было нельзя.

Гнев государыни успокоился скоро: Артемий Петрович Волынский привёз ей из Москвы новую песню, до которых она была большая охотница.

А между тем судебное дело в Новгороде шло своим чередом. Помилован не был никто. Младшие братья князя Ивана Николай, Алексей и Александр были биты кнутом и сосланы в вечную каторгу на Камчатку и в Охотск. Сёстры князя Ивана Елена и Анна, а с ними и бывшая обручённая невеста Петра II княжна Екатерина были приговорены к вечному заключению в разные монастыри.

Главными виновниками были признаны братья князья Иван и Сергей Григорьевичи, к ним же присоединили и князя, члена Верховного тайного совета, дипломата Василия Лукича Долгорукого.

Особо злая казнь ожидала молодого князя Ивана — некогда фаворита усопшего государя, любимца и баловня судьбы. Ему уготована была участь окончить свою жизнь на колесе.

Ещё до вынесения страшного приговора все четверо осуждённых помещались в одиночных узких, тёмных камерах. Не проходило дня без жестоких пыток, хотя ничего другого к тому, что уже было известно, никто из осуждённых добавить не мог. Но тёмная душа Ушакова, в чьём ведении находились наказуемые, не могла успокоиться и требовала всё новых и новых мучений несчастных.

Молодость и прошлое здоровье не давали князю Ивану умереть в пыточной камере, как он молил о том Бога. Бывало, после самых страшных пыток он впадал в беспамятство и, придя в себя, отчаивался оттого, что это был всего лишь обморок.

Однажды, очнувшись после жестоких истязаний, князь Иван неожиданно увидел склонённое над ним лицо. Глаза незнакомца смотрели участливо, даже с жалостью, что ещё более напугало князя Ивана. Но вдруг что-то знакомое показалось ему в этом бородатом лице, в этих небольших, но ясных глазах. Напрягая память, он неотрывно всматривался в него и неожиданно вспомнил. Вспомнил разом, словно всё было лишь вчера. Он рывком, несмотря на боль, сел, разглядывая пришельца.

— Фёдор? Близнец? Лекарь? — радуясь его появлению, тихо проговорил князь Иван, еле открывая изуродованный рот.

— Он, он самый. Признали? Значит, не больно я с той поры переменился.

— Здесь-то ты как? Откуда? Зачем? — спешил узнать князь Иван старого знакомца, и слабый луч надежды вдруг забрезжил где-то далеко-далеко.

— Здесь-то? — медленно произнёс тот. — Да чтоб тебя маленько подправить.

— Меня? Зачем? — удивился князь Иван. — Разве не всё одно — на плаху идти самому или из-за немощи понесут туда? — с горечью добавил он.

— Не говори, не говори так, князь. А Бог? Или ты забыл о нём?

— Нет, лекарь, нет. Только люди сейчас стали сильнее его.

— Не говори так, не говори, грех это великий — так думать.

— Чем же он поможет мне здесь?

— Он всегда поможет, — убеждённо ответил Фёдор, — ты лишь верь в него. Ежели он не смягчит сердца судей твоих, то даст тебе силу страдания свои превозмочь.

Несколько минут они молчали.

— А теперь дай-ка я погляжу на твои раны да подправлю маленько вот этим. — Фёдор вытащил из-за пазухи какую-то склянку с тёмно-жёлтой жидкостью. — Облегчу страдания твои.

Он помог князю Ивану повернуться на бок, поднял рубаху и ужаснулся при виде искромсанного тела. Потом принялся осторожно, бережно смазывать раны князя принесённой жидкостью. От неё исходил какой-то приятный запах, не то крепкого вина, не то какого-то растения.

— Вот и хорошо, вот и молодец, — приговаривал Фёдор, переворачивая князя Ивана на другой бок и смазывая там раны.

Окончив своё лечение, он опустил на спину князя задранную рубаху, и она — странное дело — не потревожила кровоточащих ран. Полежав немного на животе, князь Иван, сам себе удивляясь, перевернулся, сел и улыбнулся своему врачевателю.

— Ты что, колдун?

— Ну зачем колдун? — тоже улыбнулся Фёдор. — Просто секреты кой-какие мне знакомы. Что, полегчало?

— Очень, — благодарно ответил князь Иван.

— Так-то лучше.

— Но ты не сказал, как сюда-то попал?

— Сюда? — повторил, словно удивляясь, Фёдор. — Да я представился, что я вашей семьи старинный духовник, что тебя крестил, что желаю наставить грешников на путь спасения.

Лишь сейчас князь Иван увидел, что Фёдор был в духовном облачении.

— Только зря всё же ты стараешься, — обречённо проговорил он.

— Никто не может знать волю Господа, может, ещё и помилует государыня всех несчастных, одумается.

Князь Иван ничего не ответил: впал то ли в забытье, то ли в задумчивость.

— Ну ладно, князь, я пойду, а ты на-ка вот, почитай. — И Фёдор протянул ему небольшую потрёпанную книжицу — Библию.

Через несколько дней после посещения Фёдора князь Иван почувствовал себя много лучше. То ли притирания облегчили его страдания, то ли потому что в последнее время его оставили в покое и не водили в пыточную, словно забыли о нём, а может быть и оттого, что после ухода Фёдора он не отрываясь читал и перечитывал с детства знакомые слова Евангелия.

Он уже несколько раз прочёл всё о жизни Спасителя, а рука сама собой листала потрёпанные странички, останавливаясь на последних мгновениях жизни Иисуса. Особенно почему-то тронул его 24-й стих из 27-й главы святого благовествования от Матфея:

«...Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки пред народом, и сказал: невиновен я в крови праведника сего; смотрите вы».

Читая эти строки, князь Иван думал о своих страданиях. И он, казалось ему, страдает безвинно, и его судьи неправедные тоже, умыв руки, предадут смерти, чтобы потом во веки веков не забылись имена его мучителей. Однако эти гордые мысли скоро сменились скорбной жалостью к тому, кто стойко вытерпел всё предназначенное ему.

В день казни, 8 ноября 1739 года, была холодная осенняя погода с резким ветром, низкими серыми тучами, из которых принимался идти дождь вперемешку со снегом.

Недалеко от Новгорода на Скудельском кладбище для бедных был возведён эшафот. Всех осуждённых привезли на место казни, и вблизи эшафота расположили под строгим караулом множество солдат.

Казнь началась с битья кнутом, к чему были приговорены братья князя Ивана, затем наступил черёд казни его дядей. Князь Сергей Григорьевич поднимался на эшафот, спотыкаясь, согнувшись, опустив голову. Казалось, он никого не видел и ничего не слышал. На небольшой площади вокруг эшафота стояла мёртвая тишина. Серый осенний рассвет уже высветил отдельные предметы. Было видно, как по лицу князя, заросшему седой, давно небритой щетиной, текли слёзы. Он сам положил голову на плаху, не проронив ни слова. Брат его, Иван Григорьевич, вёл себя более стойко, шёл сам, отстранив солдата, который пытался помочь ему взойти на эшафот по крутым ступеням.

Миг — и его голова, склонённая к плахе, скатилась вниз.

Глядя на казнь родных, Иван молился, чтобы Господь дал им силы до конца испить свою чашу.

Старый князь Василий Лукич, несмотря на преклонные лета, держался прямо, не склонил своей всё ещё красивой головы. Заметив князя Ивана, кивнул ему, громко сказал:

— Прощай, Ванюша, скоро свидимся.

На конец была оставлена самая тяжёлая казнь — казнь князя Ивана. Но палачи, их помощники, солдаты, священники, ожидавшие увидеть его робость, страх, смятение, поразились стойкости этого некогда разудалого молодого человека. И пока его привязывали к страшному колесу, пока готовилась эта жестокая казнь, он не переставал громко молиться, бесконечно повторяя слова:

— Благодарю тя, Господи, что сподобил мя познать тя.

Тела казнённых были положены в два гроба, по двое в каждом гробу, и зарыты там же, на бедном Скудельском кладбище, что вблизи Великого Новгорода.

Для оставшихся в живых семейства Долгоруких избавление пришло с восшествием на престол дочери Петра Великого — Елизаветы Петровны. Никогда не забывая о несчастных, она велела тут же освободить всех, разрешив им вернуться в столицу.

Жена князя Ивана Наталья Борисовна вернулась в Петербург с двумя маленькими сыновьями, младший из которых родился уже после того, как князя Ивана увезли в Тобольск.

Может быть, те сильные волнения, что пережила тогда Наталья Борисовна, сказались и на здоровье младенца: он рос хилым, слабым и не совсем разумным.

Среди глухих лесов в Горицком монастыре проводила свои дни в полном одиночестве княжна Екатерина Долгорукая, для которой единственной отрадой оставались её воспоминания да обручальное кольцо, подаренное ей её женихом. До этого кольца она никому не разрешала дотрагиваться. Даже в тот злой день, когда в Тобольске их вели в острог, а по краям дороги стояла глазеющая и ничего не понимающая толпа, она громко ответила Тишину, который, подойдя к ней, сказал:

— Княжна, кольцо это надобно снять, и лучше сейчас:

— Никогда ты не дотронешься до него. Только отрубив мою руку, ты получишь это кольцо.

Княжна Катерина потом часто вспоминала его ненавистное лицо, перекошенное от злости. И позже, поворачивая кольцо на пальце, она забывала о тёмной сырой келье, о холоде и голоде, о злой настоятельнице монастыря, донимавшей её своими придирками. Кто они для неё? Грязь, земля под стоптанными каблуками её башмаков.

Приехавшая за ней императорская карета повергла всех обитателей монастыря в испуг. Боялись мести княжны за своё глумление над ней.

Она же, сев в карету, кивнула всем, если не милостиво, то и без злобы. Она ехала к новой жизни, а они? Они оставались тем, чем были, — пылью под её каблуками.

Глава 13

В Петербурге княжна Катерина поселилась у родственников своей золовки, в богатом доме её брата Петра Борисовича Шереметева.

Первое время своего пребывания в этом неизвестном ей городе она нигде не бывала, редко выходила из дома, мало с кем виделась. Она часто возилась с детьми казнённого брата — маленьким, болезненным Дмитрием и старшим Михаилом, очень похожим лицом на убиенного князя.

Княжна Катерина понимала, что рано или поздно она должна будет встретиться со своей избавительницей, с новой государыней, с тёткой её жениха, с той, в которую когда-то был по-юношески влюблён её жених — государь Пётр II.

Как могла, она старалась отдалить момент этой встречи, понимая, что сегодня все будут сравнивать её с императрицей Елизаветой Петровной и сравнение будет не в её пользу.

Не появляясь при дворе государыни, княжна Катерина просила извинить её по нездоровью, но время шло и откладывать эту встречу дальше становилось уже невозможно. Перебрав все свои ещё сохранившиеся платья, она выбрала то, что сама любила более всего, то, в котором она в последний раз танцевала с графом Мелиссимо на балу во дворце.

Елизавета встретила её дружески, как давнюю хорошую знакомую. Склонившуюся перед ней в низком поклоне княжну подняла, крепко обняла и расцеловала. Немного отстранясь, внимательно, как в неизвестное, всматривалась в лицо княжны, ища и не находя в нём памятные черты черноглазой красавицы. Пожалуй, лишь большие глаза, от тёмных кругов под ними казавшиеся ещё больше, остались прежними, да чудесные волосы, уложенные вокруг головы, напоминали о былой гордой красавице княжне.

Княжна Катерина, смущённая столь пристальным взглядом государыни, молчала, не решаясь первой начать разговор.

— Княжна Катерина! — воскликнула Елизавета. — Рада, очень рада тебя видеть. Как ты? Отдохнула немного? — быстро говорила государыня, явно стараясь приободрить поникшую княжну.

А та вдруг внезапно вспомнила, как много лет тому назад она, княжна, была в фаворе, едва не государыня, и эта вот сверкающая красотой и нарядом, почти незнакомая ей женщина почтительно склонялась перед нею, целуя её руку в знак почтения после обручения княжны с Петром II.

— Господи, Господи, — проговорила Елизавета, — ты, княжна, не печалься. Всё ещё случится в твоей жизни, отдохни ещё немного, потолстей. — Улыбаясь, она обняла княжну за худенькие плечи. — Да ты тут у нас быстро отойдёшь, мы тебе скучать не дадим. Мы тебя ещё и замуж выдадим.

— Так уж сразу и замуж, — смутилась княжна Катерина.

— А что? Разве ты уже в старухи записалась?

— Нет, почему в старухи, — улыбнулась княжна, — но замуж...

— Да-да, замуж, замуж, — весело повторила государыня, увлекая княжну за собой туда, откуда раздавались весёлые молодые голоса.

Вечером, оставшись одна, Елизавета Петровна долго не могла успокоиться: не могла забыть свидание с княжной Долгорукой, которая произвела на неё ужасное впечатление. Ей стоило большого труда скрыть своё изумление и даже испуг при появлении княжны. Куда девалась её яркая красота, румянец её белоснежного лица? Только и осталась в ней эта осанка, такая же гордая, уверенная: княжна не согнулась от невзгод.

— Господи, — почти громко произнесла Елизавета, — а ведь она могла быть счастлива, выйди она замуж за того, кого когда-то любила. За того красивого, высокого, не то немца, не то австрийца. Жила бы с ним где-нибудь в радости то ли в Германии, то ли в Австрии. Нет-нет, — продолжала размышлять Елизавета, — шапку надо по себе выбирать, а то вздумала быть государыней...

Эта мысль немного утешила её и развеселила.

Княжна Катерина, назначенная фрейлиной при новом дворе, стала всё чаще бывать при новой государыне, присматриваясь к тому, что происходило вокруг.

Государыня была к ней очень добра, и они часто и подолгу беседовали где-нибудь в укромном уголке, вспоминая прошлое, как люди, знающие друг друга с юности. Единственное, о чём никогда не заговаривала Елизавета, — это о судьбе её несчастного брата, который ей когда-то, в далёкой теперь уже молодости, очень даже нравился.

Мысль о том, чтобы выдать замуж княжну Катерину, раз запавшая в голову государыни, уже не оставляла её, тем более что уже не один человек просил её посодействовать ему в его хлопотах перед княжной Долгорукой.

Елизавета Петровна остановила свой выбор на графе Александре Брюсе — не очень молодом, недавно овдовевшем, но ещё привлекательном мужчине. К её удивлению, княжна Катерина чуть ли не сразу согласилась. То ли, может быть, потому что свахой была сама государыня, вообще любившая свадебные хлопоты, то ли потому что княжне надоело жить на краешке чужого гнезда, у своей невестки, которая и сама-то, живя у брата, не считала там себя дома. Возможно, подошло время, или княжне понравился жених, которого ей сватали. Может быть, все эти причины привели княжну Катерину к решению принять предложение графа.

Почти сразу же после свадьбы супруги отправились поклониться могилам, где покоились брат и дяди молодой графини. Могилы родных на Скудельском кладбище ей указал какой-то пожилой, странно одетый мужчина, лицо которого показалось ей почему-то знакомым. Он молча проводил графиню к ухоженным могилам и коротко произнёс:

— Вот здесь они и покоятся все.

Голос этого странного встречного тоже показался ей знакомым, как будто звук, слышанный когда-то, вдруг пробудил какие-то давние смутные воспоминания.

Графиня Катерина подняла голову, внимательно посмотрела человеку в лицо.

— Не признали? — спросил он, чуть заметно улыбаясь.

Она с сомнением покачала головой.

— Вот и князь Иван не признал меня сперва. Что поделаешь, годы, да и вы, княжна, много переменились против прежнего.

— Переменилась?

— Много.

И тут она вспомнила его.

— Так это ж он, предсказатель?! — не то спросила, не то воскликнула бывшая княжна Катерина.

— Он, он самый, — вновь едва заметно улыбаясь, ответил тот.

— Здесь же ты почему? И что о брате знаешь? Почему о нём вспомнил?

Фёдор подробно рассказал графине о последних днях её брата, о его кончине.

Слушая лекаря, она плакала. Потом вдруг, перестав плакать, сказала, протянув ему левую руку ладонью вверх:

— Помнится, ты по руке судьбу угадывал. Скажи теперь, что меня ожидает?

Фёдор лишь мельком взглянул на ладонь графини. Он перевернул её руку, рассматривая кольцо на её пальце.

— Красивое кольцо, — произнёс он наконец, — только камень в нём несчастный.

— Это почему же несчастный? — удивилась она.

— Потому, — медленно проговорил Фёдор, — что в нём трещинки-паутинки крестом сошлись.

— Крестом? — пугаясь неизвестно чего, переспросила графиня.

— Крестом, — повторил он.

Всю обратную дорогу до Петербурга Екатерина Алексеевна была грустна, задумчива, подолгу смотрела на своё кольцо, где старалась разглядеть не видимый ею крест. И вдруг неожиданно ей вспомнился тот теперь уже такой далёкий день, когда вот этот самый предсказатель, что встретился ей на могиле брата, говоря о камнях, поведал об алмазе. Самая малая толика порошка из этого камня, сказал он, может убить человека так, что никто и никогда не распознает, отчего скончался несчастный. Она даже несколько раз повторила это слово — «не распознает», «не распознает»...

По возвращении в Петербург Екатерина Алексеевна слегла как бы в простуде и скоро умерла.

Когда её одевали ко гробу, её невестка Наталья Борисовна, повернув её руку, обратила внимание на обручальное кольцо, которое княжна никогда не снимала. И сейчас оно было на её руке, только, к большому изумлению Натальи Борисовны, большого алмаза в нём не было.

Сама Наталья Борисовна недолго оставалась в Петербурге из-за болезни сына. Она уехала в одно из своих имений, а когда в 1757 году сын скончался, исполнила давно данный ею обет и постриглась в монахини под именем Нектарии в Киево-Флоровском монастыре.

Накануне пострижения она сошла к берегу Днепра, сняла с шеи небольшую ладанку, из которой достала детскую, обшитую кружевом, уже пожелтевшую от времени рубашечку, и, разгладив её на руке, долго сидела задумавшись. Потом вновь сложила рубашечку, убрала её в ладанку, сняла с пальца кольцо и тоже положила его туда. Затянула было тесьму, но раздумала, вновь раздёрнула её, подобрала на берегу гладкий серый камушек и вложила его в ладанку. Потом, подойдя близко к воде, бросила её в Днепр.

Брат князя Ивана и его сын Михаил, вернувшись из изгнания, построили возле кладбища церковь Святого Николая Чудотворца. Они перенесли и похоронили в церкви оба гроба, поместив их по правую руку от алтаря. Вместо надгробных плит они обложили места захоронения кирпичом, выбеленным известью. Ни надписи, ни имени, ни числа.

Со смертью Петра II мужская линия династии Романовых пресеклась.

Россия входила в полосу смут междуцарствия. Сменившая Петра II на российском престоле Анна Иоанновна, племянница Петра I, не уняла борьбы за власть, которая продолжалась ещё несколько десятилетий до относительно спокойного времени царствования Екатерины II.

Прощаясь с Петром II, задумаемся, что могло ждать Россию, если бы не роковая его смерть?

Было несколько примеров пути, по которому юный монарх мог повести Россию.

Один из них — правление во Франции Людовика XV. Став монархом в младенчестве, он остался в истории как коронованный прожигатель жизни. Власть при нём находилась в руках его фавориток. Правление Людовика XV приблизило Францию к той пропасти, за которой её ожидала революция.

Другой пример — правление малолетнего монарха шведского короля Карла XII, проводившего свою молодость так же, как и Пётр II, на охоте. Однако стоило начаться Северной войне, как некогда удачливый охотник стал незаурядным полководцем.

Может быть, у Петра II был какой-то свой путь, отличный и от пути Людовика XV, и от пути Карла XII, но, зная историю краткой жизни русского императора, неприглядные черты его характера, не стоит питать иллюзий.

«Бог знает, что он любит, — писал саксонский посланник Лефорт в 1729 году, — он становится ко всему апатичным, исключая охоту».

И не надо преувеличивать роль влияния на Петра II его фаворита — князя Ивана Долгорукого. Не обладая ни тщеславием, ни честолюбием, он не стремился использовать свой авторитет в части решения каких-либо государственных дел. Его влияние на государя было совсем иным. Не без помощи князя Ивана юный монарх отошёл от «праведного» пути, становясь своевольным, неукротимым властелином, и здесь роль князя Ивана Долгорукого несомненна.

Но, как писал внук князя Ивана, через много лет посетивший могилу своего деда, «такая неожиданная и ужасная кончина, полная таких страстных страданий, искупает все вины его молодости, и его кровь, оросившая Новгородскую землю, эту древнюю колыбель русской свободы, должна примирить с его памятью всех врагов нашего рода».

Приложение

Из записок князя И. В. Долгорукова. Придворная жизнь при Петре II.

Четвёртого февраля 1728 года Пётр II торжественно въехал в Москву[28]; три недели спустя он короновался, а через месяц после коронации участь Меншикова была окончательно решена.

24 марта в Кремле возле Спасских ворот было найдено подмётное письмо, адресованное государю. В этом письме выражалось неудовольствие по поводу ссылки Меншикова в Раненбург (337 вёрст от Москвы), осуждались поступки государя, его поведение и подавался совет вернуть изгнаннику бразды правления. Невозможно предположить, чтобы умный и хитрый Меншиков мог сделать эту несчастную ошибку и написать такое неумелое письмо. Была ли это неуместная попытка друзей, плохо знавших обычаи двора, или злостный подвох врагов павшего генералиссимуса — осталось навсегда неизвестным. Во всяком случае, Долгоруковы, боявшиеся ума Меншикова и находившие, что Раненбург слишком близко от Москвы, воспользовались этим, чтобы нанести ему последний и самый жестокий удар: все громадные богатства его были конфискованы и он с семьёй отправлен в Сибирь, в Берёзов (за 3350 вёрст от Москвы)[29].

Князь Алексей Долгоруков и сын его, Иван, любимец Петра II, торжествовавшие победу, не предвидели тогда, что через два года и они последуют за Меншиковым, первый, чтобы умереть в Берёзове после четырёх лет изгнания, второй, чтобы провести там восемь тяжёлых лет и быть возвращённым для пытки и четвертования...

Следствие признало, что подмётное письмо написано рукой духовника царицы Евдокии. Это наводит на мысль об участии в деле врагов Меншикова, которые в этом случае не ошиблись в расчёте.

Положение Меншикова при дворе Петра I было исключительное, небывалое. Светлейший князь, герцог Ижорский, он пользовался с женой величайшими почестями, наравне с членами императорского дома и привилегиями, недоступными ни одному подданному: при его особе состояли гоф-юнкера и пажи из дворян.

Княгиня Дарья Михайловна, рождённая Арсеньева, из старой дворянской семьи, была безличная женщина, кроткая и добрая. Зато сестра её, Варвара, старая дева, маленькая, горбатая, умная и злая, пользовавшаяся большим влиянием у своего деверя, создавала ему и семье множество врагов своей надменностью, резкостью и мстительностью. Она была злым гением семьи.

Когда её племянница сделалась невестой государя и Варвару Михайловну назначили обер-гофмейстершей — придворные дамы по её требованию должны были целовать её руку!

После падения генералиссимуса она была сослана и пострижена в Вознесенском монастыре, в Александрове (в 164 вёрстах от Москвы). Там она осталась до самой своей смерти.

Меншиков жил по-царски, на Васильевском острове, в огромном доме (ныне первый кадетский корпус), за которым был разбит обширный парк с оранжереями, голубятнями и загонами для диких зверей. В то время мостов на Неве не было. Меншиков переезжал реку в огромной золочёной лодке, изнутри обтянутой зелёным бархатом. Ладью вели 12, иногда 24 гребца. На левом берегу Невы его ждала золочёная, украшенная княжеской короной карета, на низких рессорах, запряжённая шестёркой цугом, в малиновой упряжке, обделанной золотом и серебром. Впереди шли гайдуки, за ними пажи верхом, в голубых бархатных казакинах с золотыми позументами; два гоф-юнкера княжеского двора ехали у подножек кареты и шесть конных драгун замыкали шествие.

Пётр II был совершенно равнодушен к Марии Меншиковой, и она, со своей стороны, не выносила своего жениха. Рассказывают, что молодой государь на коленях умолял сестру, великую княжну Наталию Алексеевну, расстроить этот брак. Меншиков надеялся победить упрямство юного государя и был так опьянён своим могуществом, что колебался дать согласие на брак младшей своей дочери Александры с наследным принцем Ангальт-Дессауским, потому что мать его была дочерью аптекаря. Крестьянский сын, пирожник — боялся неравного брака!..

Сосланный в Раненбург в сентябре 1727 года, Меншиков имел неосторожность обставить свой отъезд небывалой роскошью и торжественностью, раздражившей ею врагов и оскорбившей императора. Он ехал по улицам города среди дня в великолепной карете, в сопровождении 127 слуг, бесчисленного множества карет, экипажей, верховых лошадей. За ним выслали курьера, велели догнать, конфисковать экипажи и заставили продолжать путь в простых кибитках.

В декабре был послан в Раненбург друг семьи Долгоруковых действительный статский советник Иван Плещеев, чтобы учинить Меншикову допрос, состоявший из следующих пунктов:

1. В чём состоял буквальный текст его переписки со шведским сенатором Дюккером, которому он дал заверение в том, «что Швеции нечего опасаться, ввиду того, что армия находится в его, Меншикова, распоряжении и в случае тяжкой болезни императрицы, при необходимости он будет ходатайствовать о помощи Швеции». О какой помощи он говорил? Кто писал эти письма? Где черновики их и где подлинники, адресованные ему Дюккером?

2. Так как он имел обыкновение сообщать о всех секретных делах шведскому посланнику барону Седеркрейцу, — что именно из вышеизложенного было известно последнему?

3. Сознается ли он в получении от Швеции денег, между прочим, 5000 червонцев за вышеупомянутое письмо, адресованное Дюккеру? Через чьё посредство были им получены эти деньги?

4. Как осмелился он лишить герцогиню голштинскую 80 000 р., из суммы в 300 000, которую она должна была получить из казны перед отъездом её из России? Он присвоил эти деньги, заставив герцогиню расписаться в получении 240 000, тогда как она получила лишь 220 ООО?

5. Когда император сделал герцогине голштинской денежный подарок из казны, при посредстве негоцианта Марсэ, Меншиков принудил герцогиню уступить ему половину суммы, и барон Стамкен, голштинский министр в Петербурге, выдал расписку в 2000 червонцев на имя Меншикова за подписью его адъютанта, барона Ливена?

Следствие тянулось всю зиму, а в марте подмётное письмо, о котором я говорил, окончательно погубило генералиссимуса. Лишённый всего имущества, он был отправлен в Берёзов с женой, сыном и двумя дочерьми. Ему позволили взять с собой десять слуг обоего пола и положили на его содержание пять рублей золотом в сутки.

Меншиков переносил своё несчастье с необычайным мужеством и редким самообладанием, но жена его не перенесла удара — она ослепла от слёз, заболела и умерла в пути, в деревне Услони, на берегу Волги, в 12 в. от Казани. Ей не было ещё 45 лет.

На скромном деревенском кладбище до сих пор сохранилась её могила.

Похоронив жену, Меншиков с детьми продолжал тяжёлый путь.

Когда за год перед тем, после обручения дочери с императором, Меншиков велел вносить в официальные документы с 1728 г. своё имя, имена своей жены, сына и дочерей рядом с членами императорского дома, он не подозревал, конечно, что этот 1728 г. он проведёт в Сибири, в Берёзове, где зима длится семь месяцев и мороз доходит до 40 с лишним градусов, летом земля оттаивает только на три четверти аршина; в ноябре и декабре заря едва занимается в 10 часов, а в три уже ночь — зато в июне солнце заходит менее чем на 2 часа; лето длится едва три недели, и весной и осенью стоит постоянный туман, поднимающийся от болот, которыми окружён Берёзов.

Как я говорил, Меншиков в несчастье выказал большую душевную силу. Развращённый во дни своего сказочного счастья, порочный, надменный, алчный, — в изгнании он превратился вдруг в образец терпения, кротости и спокойствия. На крутом берегу Сосьвы он с помощью своих слуг собственноручно построил себе маленький деревянный дом. Построил также и церковь (сгоревшую в 1765 г.); во время службы он исполнял обязанности дьякона, причетника, а после обедни иногда говорил проповеди.

Детям он диктовал свои воспоминания — к несчастью, неизвестно, что сталось с этим драгоценным манускриптом. Через год А. Д. Меншиков скончался.

Его старшая дочь, Мария, бывшая невеста императора, опасно заболела в 1729 г. Доктора в Берёзове не было; проболев неделю, она умерла на руках отца. Ей было всего 18 лет. Он собственноручно рыл для неё могилу. Ему пришлось пережить её ненадолго. Когда он заболел, в Берёзове не нашлось даже цирюльника, чтобы пустить больному кровь. Он умер 22 октября 1729 года, 56-ти лет и был схоронен возле построенной им церкви в нескольких саженях от берега Сосьвы.

Когда пришла в Москву весть о смерти Меншикова, Алексей Шаховской, женатый на дальней родственнице покойной княгини Меншиковой, приближённый Бирона, выхлопотал у последнего разрешение детям Меншикова — Александру и Александре — вернуться в Россию. Шаховской взялся за дело очень умело. Лондонский и Амстердамский банки, в которых хранились огромные капиталы генералиссимуса, отказались их выдать русскому правительству, заявив, что могут их вручить лишь законным наследникам Меншикова. По нравам того времени, не вмешайся Шаховской в это дело, молодого Меншикова пыткой заставили бы отказаться от своих прав. Шаховской убедил Бирона, что лучше воспользоваться случаем и женить его брата Густава Бирона на молодой Меншиковой, чтобы захватить громадные капиталы её брата. Так и было сделано.

Семнадцатилетнему князю Александру Меншикову вернули его титулы князя двух империй: Российской и Австрийской, и Высочества, но титул герцога Ижорского ему не был возвращён. Из 90 000 душ, принадлежавших его отцу, он получил только 2000, т.е. пятидесятую часть. Из капиталов и огромного движимого имущества не получил ничего. Его произвели в прапорщики Преображенского полка, после того как 13 лет он был генерал-лейтенантом, обер-камергером, кавалером ордена Св. Андрея Первозванного и Прусского Орла. Девять миллионов рублей, помещённые в Лондонском и Амстердамском банках, были отданы в распоряжение правительства: восемь миллионов частью конфисковано государством, частью украдено Бироном, девятый был передан Густаву Бирону, женившемуся на княжне Александре Меншиковой. Она была очень несчастна в замужестве и умерла 24 лет, не оставив детей, — 13 октября 1736 года.

Князь Александр Меншиков был впоследствии генерал-аншефом, гвардии майором и кавалером ордена Св. Александра Невского. Это был глупый и ничтожный человек. Спесивый в юности, во дни могущества отца, он вернулся из Сибири любезным и предупредительным. Он женился на Голицыной, единокровной сестре моей прапрабабки и умер в 1764 году 50 лет, оставив двух сыновей и двух дочерей.

В царствование Петра II при русском дворе было две партии, не считая Долгоруковых. Последних «партией» нельзя было назвать — это был семейный кружок, не более. Обязанность, не всегда приятная, быть беспристрастным заставляет нас признать, что в действиях Долгоруковых этой эпохи не было иных побуждений, кроме личных, эгоистических, имевших целью разбогатеть, удалить от двора всякое влияние, кроме своего, и пользоваться жизнью и её наслаждениями, нисколько не считаясь с правами и достоинством ближнего. Единственная их заслуга в том, что они не были жестоки; за исключением трагической истории Меншикова, все преследования и изгнания этого царствования отличались мягкостью и ни одно имущество, кроме имущества Меншикова, не было конфисковано. Надо заметить, что жестокость была чужда характеру Петра II, и ещё более характеру его сестры, великой княжны Наталии Алексеевны[30], которая могла бы быть ангелом-хранителем России, если бы осталась жива. В 1729 году молодой император исполнил обещание, данное им у постели умирающей сестры, и уничтожил ужасную тайную канцелярию (Преображенский приказ), которую, впрочем, императрица Анна восстановила немедленно по восшествии своём на престол.

Партия молодая, называвшаяся также немецкой, стремилась идти по пути, намеченному Петром I: охранять абсолютизм во всей его полноте и вести беспощадную борьбу со старыми обычаями, исконными устоями, со всем, что напоминало допетровский строй жизни. Эта партия была права, утверждая, что русские обычаи и устои конца XVII века были смесью монгольского варварства с византийским разложением; что Россию необходимо возродить при помощи европейской цивилизации, и возродить во что бы то ни стало; что политический строй России XVII века был гнилой насквозь, так что мы не были в силах даже вести войну с Турцией. По счастью, мы были дважды спасены фанатизмом и отсутствием политического такта польских магнатов: они помешали Владиславу надеть шапку Мономаха, не допустив его принять православие, и затем, полвека спустя, религиозными преследованиями и притеснениями магнатов заставили Малороссию присоединиться к России. Когда представителям немецкой партии ставили на вид, что нецелесообразно управлять нацией, особенно верхним её слоем, пришедшим в соприкосновение с европейской культурой, при помощи азиатских приёмов Царя Преобразователя, они отвечали, что монгольские и византийские начала так присущи русской натуре, что с этой стороны нечего опасаться; что люди, которые, несмотря на свои богатства и исключительное общественное положение, так безропотно и легко позволяют себя грабить, отправлять на поселение, стегать кнутом и изувечивать, очень ещё далеки от европейской знати; что нет такого ига, тягость которого им показалась бы невыносимой... Дальнейшая история нашего отечества доказала, увы, правоту этого приговора.

Партия русская, ошибочно называемая старорусской и мнившая себя таковой, понимала также всю невозможность и опасность восстановления обветшалого прошлого, во всём его целом; она готова была допустить развитие культурности в России на условии сохранения, однако, старинного быта в частной жизни, сделав в этом отношении одну только уступку, очень важную, так как сама по себе она создавала своего рода социальный переворот: они навсегда отказались от азиатского обычая запирания женщины, обычая, сложившегося во времена Монгольского ига и уничтоженного Петром Первым. Русская партия готова была пользоваться услугами иностранцев, понимая, что обойтись без них нельзя, но пользоваться ими она хотела с большим выбором и считала невозможным допускать их к высоким должностям, делая исключение лишь для тех, которые принимали православие и вступали в брак с дочерьми русских вельмож; последнее допускалось и в допетровское время. Наконец, большинство сановников, принадлежавших к русской партии, тяжело чувствовало гнёт царской власти и с вполне понятной завистью смотрело на независимость польских магнатов, на вновь восстановленную после смерти Карла XII шведскую конституцию... Они мечтали создать ограничения самодержавию. Влияние, которое оказали шведские учреждения на поведение русской знати в 1730 г., заставляет меня сказать несколько слов о шведской конституции. Парламент в Швеции состоял до 1865 г. из четырёх палат: 1) Палата духовенства, где архиепископ Упсальский и епископы заседали по праву, прочее же духовенство — по выборам. 2) Палата дворян, где по праву заседали старшие в роде от всех дворянских родов без исключения. Они делились на три секции, голосовавшие каждая отдельно: а) секция графов и баронов, в) секция старого дворянства, с) секция молодого дворянства. 3) Палата горожан и 4) Палата крестьян — обе выборные — Сенат, состоявший из шестнадцати пожизненных сенаторов, служил совещательным учреждением во время парламентских каникул.

Короли Карл XI и Карл XII перестали созывать парламент и захватили в свои руки неограниченную власть, превратив Сенат в своего рода канцелярию. По смерти Карла XII шведские генералы провозгласили королевой его сестру принцессу Ульрику Элеонору, супругу принца Фридриха Гессен-Кассельского. Сенат признал эти выборы незаконными, созвал парламент и сообща с ним вновь избрал принцессу Ульрику Элеонору, взяв с неё обязательство царствовать на нижеследующих условиях:

1) законодательная власть и право учреждать налоги, объявлять войну и заключать мир — должны быть разделены между королём и парламентом; 2) совершеннолетие монарха наступает в восемнадцать лет; 3) монарх управляет страной сообща с Сенатом; 4) высшие сановники выбираются Сенатом большинством голосов; 5) подданные, включая сюда армию и флот, присягают в верности королю и государству.

Эта конституция существовала в Швеции до 1772 г. Она была уничтожена Густавом III, восстановившим неограниченное правление, длившееся до 1809 г., когда вновь была восстановлена в Швеции конституционная монархия. Наиболее влиятельные русские вельможи очень определённо мечтали о введении в России конституции по образцу шведской, но большинство дворянства было гораздо более скромно в своих стремлениях: они мечтали лишь об уничтожении телесных наказаний, об уничтожении права конфискации, отмене обязательной службы и о том, чтобы ссылка и всякий иной приговор совершались не иначе, как правильным судом. Такие стремления дворянства были бы более чем законны, если бы оно добивалось этих прав не для себя только, а для всего народа.

Оно стремилось, однако, сохранить также и крепостное право, — забывая, что в Швеции, как и в Англии, политическая свобода пустила такие глубокие корни только благодаря отсутствию рабства; забывая также, что свободное дворянство, пользующееся политической свободой и отказывающее в этом праве другим классам населения, попирающее крестьянство, обречённое на рабство, идёт к неминуемой гибели, увлекая за собой всю страну. В этом именно и лежала коренная причина гибели Польши.

Нелепая и бесчеловечная претензия русской партии приобрести дворянству исключительные политические права, сохранив вместе с тем крепостное право во всей его неприкосновенности, стояла на пути к освобождению, и русское дворянство, только в очень недавнее время, и весьма неохотно, отказавшееся от своих беззаконных прав, поплатилось за это тем, что до сих пор влачит своё существование под игом унизительного и постыдного рабства.

Немецкую партию составляло дворянство Балтийских провинций и все иностранцы, находившиеся на русской службе. Из них самые влиятельные были: вице-канцлер барон Остерман, фельдмаршал граф Брюс, генерал-фельдцейхмейстер граф Миних и обер-шталмейстер Ягужинский. В эту партию входили также и русские, возвысившиеся при Петре I и по своему скромному происхождению не имевшие права рассчитывать на соответственное положение в русской партии. Среди этих «новых» людей, как их называли, самым выдающимся по своим заслугам, уму и энергии был, несомненно, архиепископ Новгородский Феофан Прокопович, первоприсутствующий св. Синода, личный друг и один из главных сотрудников Петра I. Затем шли Головкины, Румянцевы, Чернышев и другие.

Русская же партия состояла из всей русской знати за исключением — во время царствования Петра II — семьи Долгоруковых, которые нисколько не заботились о благах государства, были заняты своими личными расчётами и поставили себя в очень невыгодное, совершенно обособленное положение.

Самым выдающимся человеком в русской партии, признанным её главой и руководителем, был старый князь Дмитрий Михайлович Голицын, старший брат фельдмаршала, князя Михаилы[31]. Князь Дмитрий Михайлович, такой же безупречно порядочный, как и его брат, имел все преимущества широкого ума, большой энергии и несокрушимой твёрдости.

Был ещё в русской партии человек большой ловкости и ума — бывший вице-канцлер, барон Шафиров. По своему иностранному очень скромному происхождению[32] и выдающимся заслугам перед Петром I он должен был бы занимать одно из видных мест в рядах « новых» людей, но он был отодвинут в русскую партию ненавистью к Остерману, своему бывшему секретарю, обошедшему его, и которого он, в свою очередь, надеялся сместить. Его большой политический опыт, глубокое знание людей были очень полезны его новым друзьям. Породнившись через свою невестку с Измайловыми и через зятьев с Долгоруковыми, Салтыковыми, Хованскими и Гагариными, он был свой в кругу старой русской аристократии. Хитрый и вкрадчивый, он — бывший министр и любимец Петра I — сумел войти в доверие и милость царицы Евдокии... Долгоруковым Шафиров часто давал мудрые и осторожные советы, которые, к несчастью, были бесполезны... Если бы Пётр II жил дольше, старый барон, несомненно, сместил бы Остермана и вновь сделался бы вице-канцлером...

С этого дня Голицын и Репнин стали близкими друзьями. После блестящей финляндской кампании в 1714 г. князь Михаил Михайлович получил от Петра крупную сумму. Он тотчас заказал зимнюю обувь для своих солдат. Доброта его, скромность и крайняя умеренность в еде (редкое в ту пору явление) были известны всем, и Пётр настолько уважал его, что никогда не заставлял пить. Князь Михаил Голицын, Репнин и Шереметев имели мужество не подписать приговора над царевичем Алексеем. Михаил Михайлович дожил и пережил царствование Петра II, который оказывал ему очень мало внимания, тогда как мачеха несчастного царевича Алексея, Екатерина, поспешила произвести популярного князя Михаила Михайловича в фельдмаршалы.

Младший брат, тоже Михаил, до смерти фельдмаршала, т.е. до 45 лет, назывался молодым князем Михайлом Михайловичем. Он был человек средних способностей, но очень порядочный. При Екатерине I он был президентом юстиц-коллегии. При Елизавете — посланником в Персии, откуда он вывез персиковые деревья, неизвестные до тех пор в России, и развёл их в своём подмосковном имении. В ту пору персики были такой редкостью, что в приезды императрицы Елизаветы в Москву и во время коронования императрицы Екатерины II Голицын, тогда уже генерал-адмирал, являлся во дворец с двумя-тремя корзинами персиков, которые очень высоко ценились тогда.

Образ жизни, в который Долгоруковы втянули молодого государя в Москве, отвлекал его от всякого серьёзного занятия и быстро расшатывал его здоровье. Он любил охоту; этим пользовались и увлекали его в далёкие охотничьи поездки, длившиеся по несколько недель. Обширные леса, окружавшие тогда Москву, были соблазнительны для охотника, и этим воспользовались, чтобы заставить его утвердить резиденцию в Москве, что приводило в отчаяние немецкую партию и «новых» людей, чувствовавших себя неудобно и неловко в старой столице, сердце старой России. Частые и продолжительные отлучки из Москвы, в которые вовлекали молодого государя, были средством оградить его от всякого постороннего влияния. Долгоруковы одни были постоянно при нём, окружали его, следили за ним, не спуская с глаз, и подчиняли своему влиянию совершенно.

Боязнь какого бы то ни было влияния была так сильна, что даже свиданья Петра с бабкой его, царицей Евдокией, которую он глубоко почитал и окружал ласками, казались опасны. При этих свиданьях всегда кто-нибудь присутствовал.

Остерман говаривал со слезами на глазах: «Государю точно умышленно хотят расстроить здоровье и привести его к смерти!» Остерман был известен своей способностью плакать по желанию, но в этом случае он был более чем прав и говорил как умный и преданный человек.

Всю зиму 1728—1729 года молодой император ежедневно с раннего утра отправлялся на санях в Измайлово с любимцем своим Иваном Долгоруковым и его отцом. Там он проводил весь день, окружённый одними только Долгоруковыми и их друзьями, выслушивая бесконечные жалобы на немцев, захвативших, благодаря преобразованиям его деда, Петра I, большую часть власти в свои руки. Молодой государь становился игрушкой в руках небольшого кружка жадных эгоистов, отдалявших от него лучших советников и эксплуатировавших его для личных своих выгод.

Он привязался было к одному из камергеров, старшему сыну Дмитрия Голицына, князю Сергею, человеку лет 30, прекрасно воспитанному и в высшей степени порядочному. Чтобы отдалить этого опасного соперника, Сергея Голицына поторопились отправить в Берлин представителем России.

Я нашёл в бумагах моего деда список охотничьих поездок Петра в течение 1728—1729 гг. с заметкой, что охоты, продолжавшиеся менее четырёх дней, в нём не отмечены, так как бывали слишком часты:

В 1728 г. — от 7 мая — до 19 мая 12 дней.

» » 21 мая — » 14 июня. ... 24 »

» » 30 июня — » 10 июля .... 10 »

» » 7 сент. — » 3 октяб 26 »

» » 14 окт. — » 7 ноября ... 24 »

(Эта охота продлилась бы больше, если бы он не получил известие о тяжёлой болезни сестры Наталии Алексеевны, умершей 22 ноября).

В 1729 г. — от 1 марта — до 23 марта. ... 22 дня.

» » 20 апр. — » 24 апр 4 »

» » 5 июля — » 29 авг 55 »

» » 31 авг. — » 4 сент 4 »

» » 8 сент. — » 9 ноября ... 62 »

Итак, с февраля 1728 до начала 1729 г., в течение 21 месяца — 243 дня, т. е. восемь месяцев, не считая мелких охот в 2 и 3 дня! — Где же тут думать об ученьи и о занятиях государственными делами. Члены дипломатического корпуса почти не видели государя и очень на это жаловались. Только хитрому интригану герцогу де Лириа[33], угодливо втиравшемуся в доверие к Долгоруковым, удавалось иногда видеть государя, невидимого для всех, кто не принадлежал к интимному кружку фаворита. Увлечение охотой доходило до того, что Пётр не только присутствовал лично при кормлении собак, но иногда собственноручно варил им пищу — а ему уже было 14 лет и он был очень умён и развит не по летам.

В семье Долгоруковых шли серьёзные разногласия. Старый фельдмаршал, князь Василий Владимирович, человек отсталый, но честный и прямой, очень преданный царице Евдокии, из-за несчастного сына которой ему пришлось много пострадать, хотел подчинить молодого императора влиянию его бабки, т.е., другими словами, влиянию барона Шафирова, т.к. престарелая царица была неумна и ничего не понимала в делах[34].

Князь Василий Лукич, человек очень умный, ловкий и двуличный, ухаживал за своим двоюродным братом Алексеем и сыном последнего, Иваном, любимцем царя. Понимая ничтожность отца и сына, он надеялся подчинить их своему влиянию и при их помощи осуществить свои честолюбивые мечты[35].

Опасным соперником он считал брата Алексея, князя Сергея Григорьевича, который имел хорошего руководителя в лице своего тестя Шафирова. При помощи герцога де Лириа и иезуитов Василий Лукич затеял целую сеть интриг, из которых самой крупной был план восстановления патриаршего сана, с тем чтобы возвести в этот сан князя Якова Петровича Долгорукова (брата моего прапрадеда), круглого дурака, которым надеялись вертеть по желанию.

Но удивительнее и непонятнее всего была глупая зависть князя Алексея Григорьевича к возвышению своего собственного сына Ивана! Отношения отца и сына испортились со времени приближения последнего к императору.

Князь Иван не всегда сопровождал государя на охоту; иногда он оставался в Москве и вёл самый непристойный образ жизни. По ночам, окружённый сбродом негодяев, вооружённый, он разъезжал по улицам Москвы, вламывался в дома, совершал самые гнусные насилия, и никто не смел ни оказать сопротивления, ни пожаловаться на царского фаворита. В то же время отец его, нисколько не огорчавшийся его гнусным поведением и называвший такие подвиги «молодечеством», старался умалить его влияние на государя и снискать милость младшему своему сыну Николаю, пустому и глупому пятнадцатилетнему малому.

Иван Долгоруков забывался совершенно; он был в связи с женой Никиты Трубецкого, дочерью канцлера Головкина. Как-то раз в доме Трубецких, будучи навеселе, он поссорился с мужем своей возлюбленной — по-видимому, весьма предупредительным — ив припадке ярости выбросил бы его из окна, если бы Степан Лопухин не вмешался в это дело.

Смерть великой княжны Натальи Алексеевны (22 ноября 1728 г.), горячо любимой государем, уничтожила последнее препятствие к его полному подчинению влиянию Долгоруковых. У последних зародилась мысль женить императора на сестре Ивана, княжне Екатерине Алексеевне. Ей было восемнадцать лет — Петру четырнадцать[36]. Она была очень хороша собой, высокая, стройная, с прекрасными выразительными глазами и тучей тёмных чудесных волос. В ней было много ума, но чрезвычайная надменность, резкость искажали её характер — цельный, энергический, но злой. Позже, в Берёзове, её резкость и несдержанность навлекли немало бед на всю семью. Она любила графа Миллезимо, секретаря австрийского посольства, родственника посланника графа Братислава. Этот брак был почти решён, но, к её несчастью, отец и брат её лелеяли другие планы[37].

Во время последней охоты Петра II, длившейся около двух месяцев, местом отдыха для охотников служили Горенки, имение князя Алексея Долгорукова. Семья его находилась там же. Зачастую и дамы сопровождали государя на охоту. Как-то в сентябре, в одну из этих поездок, после весёлого ужина, за которым было много выпито, государя оставили с княжной наедине...

Пётр II был рыцарь и решил жениться. Слухи о помолвке распространились быстро. Вскоре вся Москва об этом говорила. Все были недовольны, враги Долгоруковых пришли в ужас. Наконец, девятого ноября государь вернулся в Москву и 19-го объявил генералитету о своём намерении жениться на княжне Екатерине Долгоруковой. Два дня спустя обер-церемониймейстер барон Габигшталь был послан к представителям иностранных держав, чтобы объявить им эту новость, а на следующий день дипломатический корпус принёс свои поздравления государю и его невесте. Граф Миллезимо не присутствовал под предлогом болезни, а через две недели австрийский посланник граф Вратислав отправил его курьером в Вену.

Двадцать четвёртого ноября, в день именин невесты, двор, дипломатический корпус и вся московская знать приносили поздравления в Головинском дворце, предназначенном для резиденции невесты и её семьи. 30 ноября состоялось обручение в Лефортовском дворце, где жил император.

Царским указом повелевалось именовать княжну государыней-невестой и императорским высочеством. Ко двору её назначены были фрейлины.

Долгоруковы очень хорошо понимали тяжёлое впечатление, которое должна была произвести эта помолвка, знали о всеобщем раздражении и приняли все меры предосторожности ко дню торжественного обручения 30 ноября 1729 г. Целый батальон Преображенского полка в двести человек был в этот день введён в Лефортовский дворец и расположен частью в торжественном зале, где происходила церемония, частью в прилегающих покоях. Все эти меры были приняты Иваном Долгоруковым без ведома старшего подполковника Преображенского полка, старого фельдмаршала, князя Василия Владимировича Долгорукова, который был немало удивлён, увидев во дворце солдат своего полка. Князь Иван отдал это приказание, не имея на то никакого права, младшему из подполковников Преображенского полка Григорию Юсупову, и этот низкий придворный, позволявший себя третировать и отзывавшийся на грубый окрик Алексея Долгорукова: «Эй, ты, татарин!» — поторопился исполнить незаконное требование фаворита.

В три часа дня двор, генералитет и дипломатический корпус собрались в зале Лефортовского дворца. Во всю залу был разостлан персидский ковёр и посредине возвышался стол, покрытый алым сукном; на нём стояло тяжёлое золотое блюдо с крестом и на золотых тарелках обручальные кольца, усыпанные бриллиантами.

Невеста прибыла из Головинского дворца с большой торжественностью. Все кареты были запряжены шестёркой цугом: впереди ехали камергеры в двух каретах, за ними карета обер-камергера, князя Ивана Долгорукова — за ней четыре скорохода, шталмейстер Кошелев — верхом, четыре конных гренадера и четыре фельдъегеря. Наконец карета, в которой ехали невеста, её мать и две сестры: Анна (19 лет) и Елена (14 лет)[38]. Карета была окружена пешими гайдуками, пажами, камер-пажами — верхом. Затем следовали несколько карет, в которых ехали родные невесты, её фрейлины и четыре кавалерственные дамы: баронесса Остерман, рожд. Стрешнева, Ягужинская, рожд. Головкина, княгиня Черкасская, рожд. Трубецкая, и Чернышева, рожд. Ржевская.

Когда золотая карета невесты, украшенная сверху императорской короной, въезжала в ворота дворца, корона зацепилась за перекладину, упала на мостовую и разбилась на куски. В толпе закричали: «Дурная примета, свадьбе не бывать!»

Дворцовая стража салютовала невесте, встреченной при выходе из кареты обер-гофмаршалом Шепелевым и обер-церемониймейстером бароном Габигшталем. При входе в зал её встретили: царица Евдокия, великая княжна Елизавета Петровна, царевна Прасковья, герцогиня Мекленбургская и маленькая принцесса Мекленбургская (впоследствии правительница Анна Леопольдовна).

Невеста и царица Евдокия заняли места в креслах, великая княжна Елизавета Петровна, царевна Прасковья Ивановна и принцессы — на стульях. Мать невесты, её сестра, тётки, кузины, все её фрейлины и четыре кавалерственные дамы стояли за её креслами во время всей службы, так же как и все приглашённые, не исключая и членов дипломатического корпуса (в том числе три посланника) — с их супругами.

Дипломатический корпус стоял против дам, с правой стороны кресел императора; слева стояли фельдмаршалы — Голицын, Трубецкой и Брюс, члены Верховного Совета: князь Дмитрий Голицын, князья Василий Владимирович и Михаил Владимирович Долгоруковы, действительные тайные советники граф Мусин-Пушкин и князь Ромодановский, генерал граф Матюшкин, обер-шталмейстер Ягужинский, восемь сенаторов; все Долгоруковы, находившиеся в Москве, и все генералы действительной службы, бывшие в Москве.

У стола, стоявшего посередине, архиепископ Феофан, окружённый архиереями и архимандритами, собирался начать торжественное богослужение; за два с половиной года перед тем, не менее торжественно, он совершал обручение Петра II с княжной Марией Меншиковой, о смерти которой только что пришла весть из Берёзова.

Император, прибытие которого было возглашено обер-камергером, вошёл в сопровождении фельдмаршала Долгорукова, Алексея Григорьевича Долгорукова, канцлера Головкина и вице-канцлера Остермана. Он занял место в предназначенных для него креслах, насупротив невесты, и, пробыв так несколько мгновений, встал и подвёл княжну под торжественный балдахин, поддерживаемый шестью генералами: князем Барятинским, Венедигером, Бибиковым, Измайловым, Кейтом и Еропкиным. Архиепископ Феофан совершил богослужение и благословил обручальные кольца.

Обручённые подошли под благословение царицы Евдокии, и затем началась долгая церемония целования руки императора и государыни-невесты. Цесаревна Елизавета Петровна, герцогиня Мекленбургская, её дочь, царевна Прасковья должны были почтительно подходить к руке княжны Долгоруковой.

Бледное, усталое лицо княжны сохраняло всё время выражение надменного презрения. Церемония целования руки сопровождалась пушечными выстрелами. По окончании последовали фейерверки, затем начался бал, длившийся недолго, благодаря крайней усталости невесты.

Государыня-невеста отбыла в Головинский дворец с тем же церемониалом, с каким прибыла к обрученью. Но теперь обер-шталмейстер Ягужинский лично эскортировал ту, которая, казалось, должна была вскоре стать императрицей.

Свадьба была назначена семь недель спустя — 19 января 1730 г.

Молодой император казался грустным, подавленным. Как ни хороша была его невеста, он её не любил, не имел ни малейшего желания жениться и, несмотря на свой четырнадцатилетний возраст, действовал, как действовал бы человек взрослый, решившийся ценой своей руки покрыть минутную потерю самообладания...

Отношение Петра II к своей невесте было тем более достойно, что княжна его не заслуживала, он был к ней безупречно почтителен, хотя говорил мало и казался рассеянным. В эти последние пять недель, протёкшие между обручением и его болезнью, он казался утомлённым, говорил часто о предчувствии близкой кончины, о том, что он равнодушен к смерти. Это говорилось четырнадцатилетним мальчиком, развитым не по летам, и умственно и физически, сильным, здоровым, неограниченным властителем обширнейшего государства Европы...

Народ любил Петра II, знал его доброту, любовался его благородной красотой; любил в нём последнего отпрыска Романовых, царствовавших более ста лет, радовался его любви к Москве белокаменной и отвращению к нелюбимому Петербургу. Народ не знал ни придворных интриг, ни характера княжны Долгоруковой и её родных, и искренне радовался, что государь, «наше красное солнышко», как называли Петра II, женится, как встарь, на своей, на русской, православной, и переносит опять столицу в Москву...

В обществе, напротив, недовольство росло; довольные перенесением столицы в Москву не могли примириться с мыслью о предстоящем браке императора с княжной Долгоруковой.

Долгоруковых знали и опасались за ближайшее будущее правительства, руководимого ими; высокомерие их раздражало, приводило в отчаяние окружающих, тем сильнее, что приходилось прятать горькие и злобные чувства, казаться любезным и довольным...

В семье невесты царила радость и торжество неописуемые, которых не считали даже нужным скрывать. Князь Алексей Григорьевич получил от императора 12 000 крестьянских дворов, т. е. около сорока тысяч душ. Австрийский посланник, граф Вратислав, желавший сохранить добрые отношения Австрии с Россией, обещал выхлопотать отцу невесты вместе с титулом герцога и князя священной империи — герцогство Козельское в Силезии, когда-то обещанное Меншикову.

Каждый Долгоруков выражал свою радость по-своему, в зависимости от степени своего ума, — с большей или меньшей заносчивостью: Алексей, всегда и во всём глупый, заставлял гостей своих целовать себе руку...

Катастрофа надвигалась быстро... Во вторник, 6 января 1730 г., в день Крещенья при обычной церемонии водосвятия, два полка, Семёновский и Преображенский, под командой фельдмаршала Долгорукова, были выстроены на льду, на Москве-реке. Государыня-невеста приехала в раззолоченных санях, запряжённых шестёркой цугом; государь стоял на запятках. Их сопровождал эскадрон кавалергардов и многочисленная свита. Император был на лошади и стал во главе Преображенского полка. Богослужение и парад длились долго; был сильный мороз, дул резкий ветер.

Накануне Пётр II произвёл Ивана Долгорукова в майоры Преображенского полка. Эта была последняя милость, оказанная фавориту.

По возвращении во дворец государь жаловался на головную боль. На следующее утро, в среду, у него открылась оспа, сначала очень лёгкая.

Через неделю, в четверг, 15 января, бюллетень на имя дипломатического корпуса и депеши, посланные представителям при иностранных державах, объявляли болезнь благополучно разрешившейся и здоровье государя — вне опасности. Но в тот же день он совершил ужасную неосторожность, подошёл к открытому окну, чтобы подышать морозным воздухом. Болезнь возобновилась, и на спасение не стало никакой надежды.

Народ был поражён. Двор озабочен и встревожен будущим. Долгоруковы приходили в отчаяние.

Днём в субботу, 17 января, Долгоруковы: Алексей с сыном Иваном, два брата Алексея — Сергей и Иван и Василий Лукич — сидели в нижних покоях Головинского дворца, в спальне Алексея Григорьевича, и смущённые, встревоженные обсуждали положение. Алексей первый высказал громко вопрос, который был у всех на уме: «Кого следует возвести на престол?» Хитрый Василий Лукич ответил неопределённым: «Как ты думаешь?» Тогда Алексей Григорьевич заявил, что, по его мнению, следует составить завещание в пользу его дочери, невесты государя. Осторожный Василий Лукич колебался, находя это опасным, но когда Сергей Григорьевич присоединился к мнению брата, Василий Лукич, боясь возражениями скомпрометировать себя в глазах братьев, переменил тон и показал письмо, полученное им от датского посланника барона Вестфалена[39]. В этом письме Вестфален писал: «...Говорят о безнадёжном положении императора. Если бы он скончался, кому перейдёт престол? Воцарение великой княжны Елизаветы было бы неприятно его королевскому величеству. Вы должны были бы позаботиться о возведении на престол племянницы Вашей, невесты императора. После смерти Петра I Меншикову и Толстому удалось короновать Екатерину...»

Это письмо уничтожило последние колебания. Решено было составить фальшивое завещание, и, если бы не удалось заставить государя его подписать (и таким образом узаконить), Иван, умевший имитировать почерк Петра, должен был его подписать. Василия Лукича просили составить текст завещания, но он был слишком тонок и хитёр, чтобы согласиться своей рукой написать такой компрометирующий документ; он сослался на свой неразборчивый почерк, и завещание, составленное словесно им самим и князем Алексеем, было написано в двух экземплярах Сергеем Григорьевичем.

Во время заговора в Головинский дворец приехал фельдмаршал Долгоруков. Узнав, в чём дело, он был вне себя от негодования. Алексей с уверенностью глупости уверял его, что можно увлечь весь Преображенский полк ввиду того, что Иван — майор этого полка, а князь Василий Владимирович — старший подполковник, что к Преображенскому полку можно привлечь и Семёновский и обратиться также к князю Дмитрию Голицыну и канцлеру Головкину... «Что вы, ребячьё, врёте!» — закричал фельдмаршал; по его мнению, не только увлечь полк на такое дело было нельзя, но и говорить с полком об этом значило рисковать жизнью. К тому же он напомнил, что княжна не жена императора, а только его невеста, что присягать ей никто не станет, начиная с него самого. В заключение своей речи он сказал, что предпочитает высказать всё это сейчас, не вводя их в грех, так как лгать и обманывать не в его привычке. Высказав это всё, старик встал и уехал. Его разумные слова не привели ни к чему. Князь Василий Лукич и князь Сергей, люди умные, не могли не понимать опасности той страшной игры, которую затеяли, но, ослеплённые честолюбием и жаждой власти, катились по накатанной плоскости.

Иван подписал под одним из завещаний «Пётр», совершив явный подлог. Он поехал во дворец, надеясь ещё заставить государя подписать второй экземпляр и быть избавленным от необходимости предъявлять фальшивый. Ему ничего не удалось сделать. Весь вечер в субботу и всю ночь Остерман не выходил из спальни больного. На следующий день, в воскресенье, Пётр потерял сознание. Смерть приближалась быстро. Минула полночь. Настал понедельник, 19 января — день предполагавшейся свадьбы. В половине второго ночи Пётр скончался, не приходя в сознание. Остерман и Иван Долгоруков были при нём.

Петру было четырнадцать лет и три месяца; царствование его продолжалось два года и восемь месяцев. С ним пресеклось мужское поколение дома Романовых в прямой нисходящей линии.

Вступление на престол Анны Иоанновны и верховники

Пётр II скончался в половине второго, в ночь с 18 на 19 января. Многие из сановников всю ночь не покидали дворца; другие ежечасно засылали гонцов узнавать о состоянии государя. К пяти часам утра дворец был полон народа.

Князь Алексей Григорьевич попробовал было заявить присутствующим о завещании государя, но встретил самый единодушный отпор. Верховный совет удалился во внутренние покои, чтобы обсудить положение дел.

Верховный тайный совет состоял из шести членов, обыкновенно называвшихся верховниками. Это были: канцлер Головкин, вице-канцлер Остерман, князь Дмитрий Голицын и три Долгорукова — Василий Лукич, князь Алексей Григорьевич, отец фаворита, и князь Михаил Владимирович, сибирский губернатор, брат фельдмаршала. Остерман остался у тела государя, присутствовал при омовении и облачении его, сам распорядился уложить в гроб и выставить в торжественном зале дворца. Члены Верховного совета собрались на заседание. Решено было послать ещё за фельдмаршалом Голицыным; — ни он, ни князь Василий Владимирович Долгоруков не были членами Верховного совета, но оба фельдмаршала были подполковники, один — Преображенского, другой — Семёновского полка, и их содействие было необходимо новому правительству.

Пошли просить и Остермана, но тот пришёл только на минуту и со своей обычной тонкостью заявил, что он как иностранец не считает себя вправе принимать участие в совещании, в котором будут располагать короной Российской империи, прибавив, что подчинится мнению большинства. Сказав это, он опять ушёл к телу императора.

Верховники разместились вокруг большого стола под председательством старого канцлера Головкина, кашлявшего, дрожавшего и боящегося остановиться на каком бы то ни было решении. Правитель дел Верховного совета, Степанов, готовился писать протокол. Я опишу это историческое заседание согласно записке, найденной мною в бумагах моего деда и составленной им по сведениям, полученным от князя Василия Михайловича Долгорукова (Крымского), племянника фельдмаршала.

Заседание вёл князь Дмитрий Михайлович Голицын. Смысл его речи был следующий: несколько часов перед тем угасла мужская линия императорской династии; законных наследников у императора Петра I больше нет; считаться с его незаконными детьми нечего; завещание Екатерины недействительно; Екатерина сама, как женщина низкого происхождения (выражения его были крайне резки), не имела права занимать престола и тем менее располагать Российской короной. Завещание покойного императора, только что предъявленное, — фальшиво.

Здесь Василий Лукич хотел его перебить, но фельдмаршал Долгоруков остановил его, заявив, что завещание это действительно фальшиво, что справедливее всего было бы возвести на престол царицу Евдокию (фельдмаршал был личный друг царицы и предан ей всецело).

Голицын продолжал. Довод в пользу царицы Евдокии он отклонил, заявив, что, отдавая должное достоинствам царицы, не может не признать, что она только вдова государя, тогда как есть три дочери царя Ивана, за коими все законные права. Выбор Екатерины Иоанновны — затруднителен; за ней он признавал все достоинства, но супруга её герцога Мекленбургского[40] считал злым и опасным глупцом. Кандидатура герцогини курляндской Анны Иоанновны, по его мнению, была наиболее желательна.

Князь Василий Лукич поспешил согласиться. Он был одно время резидентом в Митаве, был в течение нескольких недель очень близок с герцогиней и надеялся возобновить дружбу, подчинить её своему влиянию.

Совет согласился на избрание Анны Иоанновны. Тогда Голицын заявил, что на ком бы выбор ни остановился, «надобно себе полегчить — чтобы воли себе прибавить». Осторожный Василий Лукич усомнился: «Хоть и зачнём это, но не удержим». — «Неправда, удержим!» — воскликнул Голицын.

Постановлено было избрать герцогиню курляндскую, ограничив императорскую власть. Заседание кончилось, и члены Верховного совета отправились в зал объявить всем присутствующим великую весть. Большинство встретило с сочувствием проект ограничения самодержавной власти; иностранцы и немцы хмурились; архиепископ Феофан напомнил верховникам о завещании Екатерины в пользу малолетнего герцога Голштинского и его тётки в. к. Елизаветы Петровны — и вызвал резкое замечание Дмитрия Голицына, сказанное им в непередаваемых выражениях, по адресу «незаконных детей Петра I».

В тот же день в 9 часов утра, все члены генералитета, бывшие в Москве, высшее духовенство, двор и вся московская знать — были собраны, по приглашению, в Лефортовском дворце.

Дмитрий Голицын произнёс речь, достойную и не лишённую красноречия. Он объявил решение Верховного совета избрать герцогиню курляндскую на условиях ограничения самодержавия. Это не встретило сочувствия членов немецкой партии и «новых людей», но молчаливое недовольство их прошло незамеченным, при бурной радости большинства людей старой русской партии. Из них приверженцами неограниченной власти оказался только небольшой кружок лиц, лично преданных герцогине курляндской: Салтыковы[41], Трубецкие, Головкины, старый князь Ромодановский; все остальные жаждали свободы, и нам теперь совершенно непонятны неосторожность и ослепление членов Верховного совета, задумавших заменить самодержавную власть одного лица властью ещё более тяжёлой и беззаконной — властью двух княжеских фамилий: Голицыных и Долгоруковых: на восемь членов Верховного совета (включая двух фельдмаршалов, приглашённых на заседание 19 января) было четыре Долгоруковых и два Голицына.

В то же утро Верховный совет собрался вновь и составил конституционный акт, подлинник которого утерян[42], или во всяком случае, о существовании его ничего не известно. Несколько текстов его были извлечены из донесений иностранных резидентов и напечатаны. В примечании я привожу эти варианты[43].

Дмитрий Голицын предложил послать эти «Кондиции» герцогине курляндской в Митаву, при депутации, состоящей из одного члена Верховного Совета, одного сенатора и одного генерала. Предложение фельдмаршала Долгорукова присоединить к депутации и архиепископа вызвало резкое возражение Голицына, ненавидевшего попов и объявившего, что духовенство опозорило себя участием в возведении на престол Екатерины, не имевшей на то никаких прав. Выражения его при Этом были опять крайние. Он предложил избрать кн. Василия Дукича и сенатора князя Михаила Голицына, своего младшего брата. Канцлер Головкин предложил ещё родственника своего, генерала Леонтьева; оба предложения были приняты. В этом же заседании составлена была и инструкция трём депутатам. Как оригинал, так и копии этой инструкции затеряны, но по сведениям, достойным доверия, известно, что в ней особенно настаивалось на том, чтобы герцогиня курляндская удалила от себя своего фаворита Бирона. Депутация отъехала вечером того же дня, 19 января 1730 года.

О подложном завещании Петра II больше не было и речи. Князь Алексей Григорьевич поторопился сжечь оба экземпляра.

Как только стало известно олигархическое содержание «Кондиций», сосредотачивавших всю власть в руках Верховного совета и дававших ему даже право избирать своих членов, — поднялась целая буря негодования.

По случаю предстоявшего бракосочетания Петра II в январе 1730 года в Москве были собраны все представители высшей администрации и знати. Собралось и дворянство, гвардейское, армейское, и даже отставное.

Москва была переполнена, и волнение поднялось сильное. Приверженцев самодержавия было немного среди русских, но к ним примыкала вся немецкая партия, все иностранцы и, под влиянием Феофана, всё духовенство, за исключением только двух митрополитов (Лопатинского и Дашкова), личных друзей, один — Дмитрия Голицына, другой — семьи Долгоруковых.

Духовенство, пренебрежённое Верховным советом, открыто стало во враждебное к нему отношение. Тайные депутации были отправлены из Москвы в Митаву Феофаном, графом Рейнгольдом Левенвольде, Семёном Салтыковым, Ягужинским.

Посланный последнего Пётр Спиридонович Сумароков, гвардии офицер (позже обершталмейстер при Елизавете и Екатерине II), имел неосторожность показаться на улицах Митавы. Князь Василий Лукич, узнав о его пребывании в Митаве, арестовал его и завладел доверенными Сумарокову письмами.

Все эти тайные петиции советовали герцогине курляндской подписать на время «кондиции» Верховного совета, но по приезде в Москву совершить переворот, участие и содействие в котором ей обещалось. Все советовали ей ехать в Москву немедленно.

Салтыковы, Трубецкие[44] и Головкины решили воспользоваться всеобщим неудовольствием, вызванным действиями Верховного Совета, а также и горячими стремлениями широких слоёв дворянства к ограничению самодержавия, — и вошли с последними в сношения.

Задача этого сближения и соглашения была возложена на высшей степени умного, но совершенно беспринципного человека — Василия Никитича Татищева. За несколько месяцев перед тем он хлопотал о чине действительного статского советника и звании сенатора и обращался с этим к Ивану и Алексею Долгоруковым. Ему было грубо отказано. Долгоруковы ненавидели его, не за недостатки, которых сами были полны, но за европейское воспитание, за знания и работоспособность — здесь Азия ненавидела Европу.

Татищев стал заклятым врагом Верховного Совета и сблизился с Салтыковым, с которым был связан дальним родством.

Партия самодержавия, поняв, что конституционные стремления очень сильны в дворянстве, особенно в богатых его кругах, решилась на крупные уступки, в надежде в будущем суметь воспользоваться обстоятельствами и, отняв уступленное, утвердить за новой государыней самодержавные права. К партии самодержавия примкнули два молодых человека, деятельных и энергичных, сыгравших крупную роль в ближайших событиях: князь Антиох Кантемир и граф Матвеев. Первый был движим расчётом, второй — личной ненавистью и враждой к Долгоруковым.

Антиох Кантемир, младший из четырёх сыновей бывшего молдавского господаря, князя Дмитрия Кантемира, от первого его брака с княжной Кантакузен, родился в 1708 году. Отец его умер в 1723 году, когда действовал закон о принудительном майорате, без обеспечения на то права перворождённого (1724— 1730). Принуждённый этим законом оставить своё огромное состояние (10 000 душ) одному из сыновей, по выбору, и ненавидевший своего старшего сына Матвея, бывший господарь вставил в своё завещание следующие слова: «Умоляю Его И. В. утвердить моим наследником одного из моих трёх (сына моего Матвея исключаю) сыновей, на котором остановится всемилостивейший выбор Его И. В. Признаю моего сына Константина лучшим из трёх, сына же Антиоха наиболее умным и способным...»

При этом он оставил всё своё состояние в пожизненное владение второй своей жене, рожд. княжне Трубецкой, на что не имел никакого права. После его смерти разгорелся процесс между вдовой (при содействии Трубецких и Нарышкиных; последние были ей родня по матери) и Константином и Антиохом Кантемирами — каждый из троих хотел захватить богатое наследство.

В царствование Петра II Константин Кантемир женился на кн. Анастасии Голицыной, дочери Дмитрия Михайловича, члена Верховного Совета. Это усилило его шансы, и он выиграл процесс. Антиох, взбешённый неудачей, принуждённый жить на маленькую пенсию младшего члена семьи, в скромном чине гвардии поручика, умный, энергичный, чувствующий своё превосходство, стал злейшим врагом Верховного Совета. Энергия его удвоилась, когда он задумал жениться на княжне Черкасской, единственной дочери и наследнице огромного состояния в 70 000 душ. Для этого ему было необходимо войти в милость и снискать доверие матери её, рождённой Трубецкой.

Графу Фёдору Андреевичу Матвееву было двадцать пять лет. Внук боярина Матвеева, друга царя Алексея Михайловича, наследник большого состояния, Матвеев был умён, горяч и всегда деятелен. Воспитанный иностранным гувернёром, детство проведший за границей, по взглядам своим он был культурнее большинства своих современников. Он был один из первых русских, вызвавший на дуэль. Каков бы ни был взгляд на дуэль, ей приходится отдать предпочтение перед кулачным боем, не вышедшим ещё тогда из обычая в России[45].

В июне 1729 г. граф Матвеев и герцог де Лириа повздорили как-то за званым обедом и публично наговорили друг другу резкостей. Матвеев вызвал де Лириа на дуэль. Посланник пожаловался канцлеру, тот довёл дело до Верховного Совета. По распоряжению последнего Матвеева посадили под арест и заставили извиниться перед герцогом де Лириа. Верховный Совет не мог действовать иначе, но обер-камергер Иван Долгоруков, друг герцога, позволил себе послать сказать графу Матвееву, что тот заслужил несколько добрых ударов кнута. Матвеев стал заклятым врагом Долгоруковых. Семён Салтыков поручил Татищеву составить записку. В этой записке, после обсуждения различных форм правления, беглого очерка событий за последние два столетия и довольно слабых доводов, направленных против ограничения императорской власти, — доводов, среди которых был забыт единственный, имеющий серьёзное значение: факт существования крепостного права, — автор приходил к заключению, что в России самодержавие необходимо. Эта записка была выражением идей Салтыковых, а для Татищева служила заручкой в будущем. На случай восстановления самодержавия он подготовил себе репутацию человека, преданного этому образу правления. В конце записки, однако, было вставлено предложение, сформулированное в десяти параграфах, явно стремившееся ограничить царскую власть, уничтожить существующий Верховный Совет и переместить власть в руки дворянства.

Вот содержание этих десяти параграфов:

1) Учредить Сенат, долженствующий служить опорой Е. И. В. в управлении Империей, Сенату состоять из 21 пожизненного члена. В число сенаторов принять восемь членов ныне существующего Верховного Совета.

2) Для внутреннего управления, учреждения налогов, объявления войны — учредить Совет, состоящий из ста пожизненных членов. Совету собираться три раза в год; в промежутках между сессиями заседать постоянно третьей части членов Совета.

3) Свободные вакансии в Сенате и Совете, так же как и вакансии на пост президента и вице-президента различных коллегий, губернаторов и вице-губернаторов различных губерний, должно замещать по выборам, в общем, соединённом заседании Сената Совета и совета президентов различных коллегий. Назначение на высшие военные посты — по выборам в общем соединённом заседании Сената, Совета и совета военных генералов.

В этих заседаниях каждому писать на билетах имя своего кандидата, дабы собранию удобно было предоставить на выбор Е. И. В. трёх кандидатов, получивших большинство голосов, или самому Совету переизбрать одного из этих кандидатов, предоставив выбор на утверждение Е. И. В. «Через сей способ, — говорилось в записке, — можно во всех правлениях людей достойных иметь, несмотря на высокородство, в котором много негодных в чины происходит».

4) Проектам законов надлежит быть выработанными в различных коллегиях и представленными в Сенат, где они подлежат рассмотрению, сравнению и обсуждению, на основании которых вырабатывается закон в своей окончательной форме.

5) В Сенате, равно и в различных коллегиях, не должно заседать одновременно: отцу и сыну, тестю и зятю, дяде и племяннику. Равно не должно впредь заседать одновременно в Сенате двум членам одной фамилии.

6) Начальник тайной канцелярии должен назначаться Е. И. В. Два помощника его должны быть выбираемы Сенатом из числа дворян сроком на три месяца. Должно назначить лицо знатной фамилии для наблюдения за тем, чтобы в случае ареста у приговорённых не было похищено имущество.

7) Следующие меры надлежит принять: а) Открыть школы для дворянских детей. Ь) Дворянам не быть призываемыми к службе ранее восемнадцати лет и не быть обязанными служить более двадцати лет. с) Дворянам не должно нести службы простыми матросами, ни отбывать, будучи на службе, каких-либо чёрных работ. d) Завести дворянские книги, в кои внести все дворянские роды происхождения более давнего, нежели время царствования имп. Петра I. е) В книги отдельные внести дворянские роды, приобретшие дворянство в последние три царствования и владеющие или дворянскими грамотами, или дарственными на владение крепостными душами.

8) Составить опись имущества духовным; улучшить положение деревенского духовенства. Что касается до архиерейских и монастырских богатств — излишек их отчудить на нужды государства и благотворительных учреждений.

9) Облегчить подати купцам и внимательно следить за развитием промышленности и торговли.

10) Закон принудительного майората уничтожить. Выработать новый закон о наследовании согласно уложению царя Алексея Михайловича.

Эта записка была подписана Семёном Салтыковым и самим Татищевым и представлена на одобрение дворянства. Под ней подписались: сенаторы — князь Юсупов, кн. Черкесский и Новосильцев; генерал-лейтенанты — Чернышев и Ушаков; тайные советники — граф Иван Головкин, Иван Плещеев и Макаров; гофмаршал Шепелев, обершенк граф Андрей Апраксин и гофмейстер Елагин; шталмейстер двора Кошелев; генерал-майоры — Алабердеев, князь Барятинский, Бибиков, два Грековых, Лопухин, Пётр Измайлов, кн. Шаховский, Сукин, Тараканов, Вельяминов, кн. Вяземский, Пётр Воейков; действ, статск. советники — Баскаков, Дашков, граф Михаил Головкин, Коптевский, Кропотов, граф Платон Мусин-Пушкин, Матвей Олсуфьев, Секитов, Сухотин, Вельяминов-Зернов и Зыбин, камер-юнкер князь Никита Трубецкой, 51 гвардии офицер, 156 офицеров армии, между ними несколько полковников и бригадиров. Наконец, 42 кавалергарда, т. е. две трети эскадрона.

В то время как составлялась эта записка и собирались подписи, Верховный Совет торжествовал победу. Второго февраля Леонтьев вернулся из Митавы. Он привёз весть о принятии герцогиней курляндской предложенных ей «кондиций». Привёз также и арестованного и закованного в кандалы Сумарокова, тайного посланца Ягужинского.

Верховный Совет собрался в зале дворца и пригласил членов генералитета, чтобы сообщить им о принятии «кондиций» герцогиней курляндской. Князь Голицын, обратившись к Ягужинскому, спросил его, не имеет ли тот сказать чего против кондиций, Ягужинский смущённо отвечал, что нет. Кн. Дмитрий Михайлович, обратившись к статс-секретарю Степанову, сказал ему, чтобы он пригласил обер-шталмейстера пройти в соседний зал для объяснений. Там фельдмаршал Долгоруков встретил Ягужинского гневной речью, сорвал темляк с его шпаги и приказал его немедленно арестовать.

Известие об аресте мгновенно облетело присутствующих; старый канцлер Головкин, тесть обер-шталмейстера, побледнел и был охвачен припадком нервной дрожи. Он встал и, ни слова не сказав, уехал домой. Вечером того же дня он, его дочь, сыновья и зятья приехали к Голицыну умолять о помиловании Ягужинского, которого Верховный Совет присудил к смертной казни. Смертная казнь была отменена, но Ягужинский остался в заключении, так же как и Сумароков.

Проект Татищева-Салтыкова, о котором я говорил, был представлен в Верховный Совет через несколько дней по возвращении Леонтьева[46]. Верховники отклонили его резким заявлением, в котором говорилось, что только Верховному Совету принадлежит право составлять проекты, обсуждать их и приводить в исполнение.

Ответ этот, составленный графом Фёдором Апраксиным, был подписан всеми членами Верховного Совета, за исключением Остермана; ловкий дипломат, чтобы не быть замешанным в дело, сослался опять на своё иностранное происхождение, прикинулся больным, запёрся у себя в кабинете и, чтобы не давать подписи, забинтовал правую руку, уверяя, что у него подагра. Канцлер Головкин, два сына которого подписали Татищевский проект, подписал ответ Верховного Совета, чтобы заручиться в обоих лагерях. Угрозами и давлением удалось собрать подписи людей малодушных, находившихся в зависимости от Верховного Совета или в родстве с Голицыным и Долгоруковым. Между другими подписались — фельдмаршал Трубецкой, старый граф Мусин-Пушкин (сын которого, Платон, подписал проект Татищева), генерал Матюшкин, сенатор кн. Михаил Михайлович Голицын, сенатор Мамонов, сенатор Наумов, князья Сергей и Иван Долгоруковы, братья Алексея. Старый барон Шафиров, князь Алексей Голицын, сын Дмитрия Михайловича, генерал Лев Измайлов и Александр Бутурлин, оба зятя фельдмаршала Голицына, московский губернатор Плещеев, обер-комендант Еропкин, правитель дел Верховного Совета Степанов, русский резидент в Варшаве Михаил Бестужев-Рюмин, находившийся в Москве. Угрозами были собраны 37 подписей офицеров гвардии и армии, 14 кавалергардов, 21 подпись мелких дворян, и то, что любопытнее всего — мы видим среди подписей подпись Ивана Колтовского, подписавшего проект Татищева и имевшего низость поставить свою подпись под ответом Верховного Совета на этот проект.

Ответ верховников вызвал большое негодование. Пятнадцатью членами генералитета был составлен новый проект и представлен в Верховный Совет. Требования нового проекта были скромны: 1. Число членов В. С. увеличить до двенадцати, с запрещением на будущее время назначать двух членов одной фамилии. 2. Вакантные места в Верховном Совете замещать:

а) или по выбору генералитета из тройного списка кандидатов, представленного Верховным Советом, Ь) или по выбору Верховного Совета из тройного списка кандидатов, представленного генералитетом. И эта скромная петиция была отвергнута. Возмущение было всеобщее.

Верховный Совет увидел необходимость пойти на уступки, но уступки, предложенные им, были недостаточны. Верховники согласились увеличить число членов Совета до двенадцати, число членов одной фамилии, имеющих право заседать в Совете, ограничили двумя, соглашались на назначение членов Совета императрицей, но лишь на том условии, чтобы государыня назначала их исключительно из числа кандидатов, представленных самим Верховным Советом. Обещали в делах важных принимать во внимание мнение Сената, генералитета и знати, и в вопросах, касающихся духовенства, советоваться с епископами (это последнее обещание дано было под впечатлением энергичного противодействия, оказанного Совету духовенством с архиепископом Феофаном во главе). Но, говоря о делах важных, ничто не было указано определённо и, по существу, не было дано никакого обещания.

Уступки более значительные были предложены дворянству и немцам. Было обещано сохранить привилегии, данные Балтийским провинциям Петром I и вместе с тем уравнять дворянство этих провинций в правах с русскими дворянами. Уступки эти были сформулированы в следующих условиях, содержавших для того времени довольно значительное расширение прав.

a) Дворяне не будут принуждаемы служить ни солдатами, ни матросами.

b) Будут открыты военные школы для дворян, после обучения в которых дворяне будут причисляться к армии в младшем офицерском чине и к флоту — в чине гардемарина.

c) Конфискации будут уничтожены. Имущества приговорённых и сосланных будут передаваться их законным наследникам.

d) Сенаторы, президенты и члены различных коллегий и главных канцелярий будут выбираться дворянством.

e) Будет оказано покровительство купцам. Патентный сбор уменьшен и монополии уничтожены.

f) Столица окончательно переносится в Москву.

g) Совет обещает облегчить положение крепостного люда, с характерной для времени оговоркой, что ни один крепостной не может быть допущен на государственную службу.

Этим уступкам недоставало только одного: гарантии, что они будут приведены в исполнение.

По существу власть перемещалась из рук государя в руки 12 неограниченных правителей. Деспотизм заменяется олигархией. Дворянство не могло, не хотело и не должно было согласиться на это.

Анна Иоанновна выехала из Митавы 29 января; она ехала через Ригу, Новгород, Тверь, везде была встречена колокольным звоном, везде ей были оказаны подобающие её сану почести, но всё время пути она была под строгим надзором Василия Лукича. С ней ехали дети Бирона, но Бирон остался в Митаве. Верховный Совет поставил это своим главным условием. В Митаве, во время первой аудиенции трёх депутатов, Бирон, единственный из всех приближённых герцогини, позволил себе остаться в её кабинете. Князь Василий Лукич приказал ему выйти. Бирон отказался, тогда Долгоруков, взяв его за плечи, вывел из комнаты. Долгоруковы дорого заплатили за это оскорбление.

Императрица приехала 10 февраля во Всесвятское, под Москвой, где была встречена двумя своими сёстрами. На следующий день 11-го были похороны императора Петра II, а 15-го, в воскресенье, Анна Иоанновна торжественно въехала в Москву. Впереди кортежа ехали верхом: фельдмаршал Долгоруков с братом, фельдмаршал Голицын и Дмитрий Мих. Голицын, канцлер Головкин, князь Алексей Григорьевич Долгоруков. Около ста лиц знатнейших фамилий с кн. Шаховским во главе; кавалергарды, с поручиком сенатором Мамоновым во главе; наконец императорская карета, запряжённая восьмёркой цугом; справа ехали князь Василий Лукич и генерал Леонтьев, слева сенатор Михаил Голицын и генерал-майор граф Шувалов.

По всему пути от Всесвятского и по Тверской до часовни Иверской Божьей Матери были расставлены восемь пехотных полков, а от Иверской, на Красной площади и в Кремле выстроены два гвардейских полка. Всё московское духовенство, чёрное и белое, ожидало императрицу под сводами и возле Иверской часовни. Вход временно был расширен, и образ, вывешенный сбоку, несколько дней оставался снаружи, под дождём и снегом; это вызвало сильное недовольство в народе. В Вознесенском соборе императрица была встречена высшим духовенством и всеми, кому возраст или болезненное состояние не дозволяли сесть на лошадь. Недоставало только двух лиц: находившегося в заключении Ягужинского и вице-канцлера Остермана, который продолжал болеть подагрой и осторожно наблюдал ход событий из своего кабинета.

Надзор кн. Василия Лукича не ослабевал и в Москве. Он поселился в комнатах, смежных с апартаментами императрицы, и без его разрешения к ней никому не было доступа; такое положение оскорбляло и раздражало её, и становилось очевидно, что оно долго длиться не может.

Нельзя было также запретить императрице видеть своих сестёр и не допускать к ней кавалерственных дам. Герцогиня Мекленбургская, Екатерина Ивановна, царевна Прасковья Ивановна, баронесса Остерман, княгиня Черкасская, Чернышева, Ягужинская, муж которой был в заключении, графиня Головкина и другие — составляли её интимный кружок и рады были помочь полузаключённой государыне. Особенно энергично действовала молодая 22-летняя Салтыкова, рождённая Трубецкая, невестка Семёна Салтыкова. Прибегали к самым разнообразным способам. Архиепископ Феофан поднёс императрице часы. Салтыкова предупредила государыню, что она найдёт в них целый план действий, составленный Феофаном. Несколько раз в день приносили императрице маленького Карла Бирона (ему было 1 год и четыре месяца), и в его одежде она постоянно находила письма.

Времени терять было нельзя. В пятницу, 20 февраля, по распоряжению Верховного Совета присягали императрице и Отечеству. Дмитрий Голицын предлагал заставить присягать «императрице и Верховному Совету», но другие верховники на это не решились.

Дворянство обратилось к государыне с петицией, в которой просило созвать совет дворян и поручить ему обсуждение вопроса о выборе наиболее желательной формы правления. Салтыковы, Трубецкие, Головкины, Барятинские, Антиох Кантемир, словом, лица, стремившиеся из личных целей к восстановлению самодержавия, соединились с конституционалистами, решив временно воспользоваться их услугами и при первой возможности разрушить их планы. Это им, как известно, удалось. 23 и 24 февраля, в доме князя Черкасского на Никольской и у князя Барятинского на Поварской происходили многолюдные собрания. Собравшиеся у Барятинского, 24-го вечером, послали Татищева в собрание к Черкасскому, чтобы обсудить петицию на имя императрицы и прийти к общему соглашению, которое и состоялось. В этой петиции указывали императрице на нежелание Верховного Совета считаться с мнением общества, умоляли её соблаговолить созвать совет, из двух членов от каждой дворянской фамилии, поручить этому совету рассмотреть все конституционные проекты, представленные за последние пять недель, и дозволить ему выработать статус государственного устройства в России. Текст петиции был составлен Антиохом Кантемиром. Татищев вернулся к Барятинскому, где всё собрание, в числе 74 человек, подписалось под составленной Кантемиром петицией и in corpore отправилось в дом Черкасского. Собравшиеся у Черкасского, в числе 93 человек, также поставили свою подпись.

Антиох Кантемир, графы Матвеевы и Фёдор Апраксин (составлявший за несколько дней перед тем текст ответа Верховного Совета) провели всю ночь, собирая подписи. К утру петиция была подписана 58 подписями гвардии и 37 кавалергардами. Вместе с тем было дано знать дворянам прибыть лично во дворец к 8 ч. утра. Императрица была осведомлена обо всём, что происходило. Князья Барятинский и Черкасский, предупреждённые о намерении Верховного Совета их арестовать, уехали из дому и провели ночь, один у Алексея Шаховского, другой у Платона Мусина-Пушкина. В среду 25 февраля, к 8 ч. утра, дворяне начали съезжаться во дворец. В этот день солдаты Семёновского полка несли караул во дворце; Семён Салтыков, майор этого полка, пользовался их полным доверием. Собралось около 800 человек, включая офицеров гвардии, которых прибыло очень много.

Черкасский приехал к 10 часам в сопровождении своего деверя Никиты Трубецкого, Барятинского, двух Головкиных, старого фельдмаршала Трубецкого (дядя княгини Черкасской), Шаховского, Татищева и Антиоха Кантемира. Дворец был уж полон народа, и Верховному Совету было бы невозможно их арестовать. Императрица велела пригласить верховников, заседавших в это время в Совете. В сопровождении членов Верховного Совета и сестры своей, герцогини Мекленбургской, она вышла к дворянам. Фельдмаршал Трубецкой подал ей петицию, но ввиду его природного заикания Татищев должен был её прочесть. Верховники были ошеломлены; князь Василий Лукич предложил государыне пройти в её кабинет, чтобы обсудить дело. В зале поднялся шум; герцогиня Мекленбургская, со свойственной ей находчивостью, подала императрице перо, заметив: «Не время обсуждать, надо согласиться». Анна Иоанновна написала на петиции «быть по сему» и своим громким мужским голосом объявила, что не находится в безопасности, и, обратившись к Семёну Салтыкову, поручила ему командование над дворцовой стражей и произвела его тут же в подполковники Семёновского полка, приказав повиноваться только её приказам. Долгоруков и князь Дмитрий Михайлович Голицын хотели высказать своё мнение, тогда в зале поднялся страшный шум, слышались возгласы о том, что ослушников воли Её И. В. надо выбросить из окна.

По заранее обдуманному плану императрица пригласила членов Верховного Совета к обеду. Дворяне, собиравшиеся уезжать, были задержаны, и им было предложено собраться в большом зале. Там партия Салтыковых заговорила о крайнем неудобстве и затруднительности долгого обсуждения и рассмотрения различных конституционных проектов.

Несколько генералов и офицеров гвардии, заранее настроенных Семёном Салтыковым, кричали о необходимости немедленно покончить дело. Решено было составить тут же новую петицию и просить императрицу:

1. Уничтожить Верховный Совет.

2. Учредить Сенат из 21 члена[47].

3. Восстановить самодержавие.

4. Но разрешить выбирать:

a) сенаторов;

b) губернаторов;

c) президентов коллегии.

1. Иметь в виду облегчение налогов.

После обеда императрица опять вышла к дворянам, и Антиох Кантемир прочёл ей новую петицию.

Анна Иоанновна приказала принести «Кондиции», подписанные ею в Митаве. Бумага немедленно была принесена первым секретарём Сената советником Масловым и вручена императрице князем Черкасским. Обернувшись к Долгорукову, государыня сказала ему; «Василий Лукич, ты меня, стало быть, обманул?» и — разорвала бумагу.

Раздалось «ура!». Императрица приказала Чернышеву послать за Ягужинским и привезти его немедленно. Она приняла его очень милостиво, поблагодарила за преданность и восстановила его в звании обер-шталмейстера.

После чтения новой петиции Анна Иоанновна объявила, что восстанавливается самодержавие, и не прибавила ни слова больше: не было дано ни малейшего обещания. Салтыковы, объединившиеся с немецкой партией, превосходно повели дело. Верховный Совет был побеждён, но победа, которую конституционалисты думали одержать, досталась приверженцам самодержавия. День, начавшийся возмущением против олигархии, казалось, должен был кончиться утверждением конституции. Вместо этого было восстановлено самодержавие и дворянство оставлено в рабстве более тяжёлом, чем когда-либо. Князь Голицын, выходя из двора, сказал своим товарищам: «Пир был готов, но званые не захотели прийти. Знаю, что головой отвечу за всё, что произошло, но я стар, жить мне недолго. Те, кто переживут меня, натерпятся вволю».

В тот же вечер курьер был послан в Митаву, чтобы спешно призвать Бирона ко двору русской императрицы. Через девять дней фаворит был в Москве.

На следующий день после восстановления неограниченной императорской власти Остерман совершенно поправился. Ноги его, которым подагра мешала двигаться, носили его быстро и легко; рука, бывшая не в силах поднять перо, крепко жала руку любимцев.

Остерман Карл Густав Левенвольде и Бирон стали во главе немецкой партии. Чтобы с меньшим трудом ослабить русское дворянство, они стали искусно сеять в нём раздор.

Первыми жертвами этого страшного царствования были Долгоруковы: фаворит Петра II Иван, его отец, братья, дяди; затем Василий Лукич, позже старый фельдмаршал Василий Владимирович. После ссылки Долгоруковых настал черёд преследования Голицыных, по отношению к которым в первые дни царствования немецкая партия выказала много ласки и лести.

Это необходимо было, чтобы заставить их отвернуться от Долгоруковых. Уничтожить эти две семьи было легче одну за другой.

Также ловко и умело выбирались члены нового Сената и назначались новые лица ко двору.

28 апреля Анна Иоанновна короновалась и осыпала в этот день милостями всех, кто вёл борьбу против Верховного Совета.

Такова была неудавшаяся попытка введения конституции в 1730 г.

Ссылка Долгоруковых

Бирон и Карл Густав Левенвольде, ставши во главе немецкой партии, решили, как я говорил уже, поссорить Голицыных с Долгоруковыми с тем, чтобы тем легче было погубить их поочерёдно. Шестого марта, в день многочисленных назначений при новом дворе, Голицыны были осыпаны милостями: фельдмаршал Голицын и князь Дмитрий Михайлович назначены сенаторами, княгиня Голицына, жена фельдмаршала, — обер-гофмейстериной, князь Куракин, её брат, и Алексей Голицын, сын князя Дмитрия Михайловича, — шталмейстерами. В этот же день генерал-лейтенанты Ушаков и князь Юсупов получили приказ сделать обыск и отобрать все драгоценности, лошадей, охотничьих собак и пр., принадлежавшее двору имущество, похищенное князьями Алексеем и Иваном Долгоруковыми в дни их могущества.

Долгоруковы действительно присвоили себе великолепные бриллианты, конфискованные у Меншикова, вместе с другими, принадлежавшими казне, завладели частью дворцовой посуды и перевели в свои конюшни лучших лошадей и лучших собак царской охоты. Надо, впрочем, прибавить, что их предшественник Меншиков грабил всю свою жизнь и в очень широких размерах. Бирон, занявший недавнее положение Долгоруковых, превзошёл в своей алчности и их, и Меншикова, и всех временщиков, которые когда-либо существовали.

Было известно, что княжна Долгорукова беременна от Петра II; ждали её родов, чтобы после них начать преследование семьи[48]. В среду, 1 апреля, она разрешилась от бремени мертворождённой дочерью, и через неделю над семьёй разразилась гроза. 8 апреля князь Василий Лукич был назначен губернатором в Сибирь; князь Михаил Владимирович, брат фельдмаршала, — губернатором в Астрахань; князь Иван Григорьевич, брат Алексея, — воеводой в Вологду; на следующий день, 9 апреля, князь Александр Григорьевич (брат Алексея) был назначен воеводой в городок Алатырь за 617 в. от Москвы, а князья Алексей и Сергей Григорьевичи сосланы в дальние вотчины. Алексею назначено было его Никольское — в нынешней Пензенской губернии.

14 апреля князь Василий Лукич был также сослан в одну из своих дальних деревень. Грозный манифест был издан против всей семьи Долгоруковых, и князь Михаил Владимирович, не уехавший ещё в Астрахань, также сослан.

Князь Алексей Григорьевич выехал со всей семьёй в своё пензенское поместье. Ехали медленно, отдыхая подолгу, в сопровождении сотни слуг и нескольких свор охотничьих собак. Недалеко от Касимова, приблизительно на полпути, решили отдохнуть и поохотиться в одном из поместий княгини. Эта остановка на несколько недель была тем более необходима, что княжна была ещё слаба (выехали на 12-й день после её родов) и здоровье её требовало отдыха.

Бирон представил императрице это временное пребывание в другом, не указанном ею имении, как акт дерзкого ослушания. 12 июня вышел новый указ: князь Алексей Григорьевич с семьёй был сослан в Берёзов. Братья его Сергей и Иван сосланы, один — в Раненбург, другой — в Пустозерск; князь Василий Лукич послан в Соловецкий монастырь. Младший из братьев Алексея, Александр, отправлен на службу во флот на Каспийском море. Сестра (бывшая замужем за Салтыковым, но разошедшаяся с ним вследствие его грубого обращения) — заточена в монастырь, в Нижнем Новгороде. На содержание её было положено 50 копеек в сутки.

15 июля — новый указ. Всё имущество князя Алексея Григорьевича, имущества его сыновей, братьев Ивана и Сергея и князя Василия Лукича были конфискованы. Каждому было назначено по 1 рублю в день на содержание, слугам также — по рублю.

Поместья их перешли в казну, за исключением подмосковных, причисленных к личному имуществу императрицы. Подмосковные эти были: Горенки, Волынское и Хотунь, принадлежавшие Алексею, и Неклюдово — имение Василия Лукича.

Барон Шафиров выхлопотал своему зятю Сергею Долгорукову, 9 ноября того же года, возвращение одного из его поместий (Замотрина).

В тот самый день, когда решалась судьба Долгоруковых, 9 апреля князь Иван Алексеевич, бывший любимец Петра II, венчался в Горенках с графиней Натальей Борисовной Шереметевой.

Наталья Борисовна родилась 17 января 1714 года. Она была дочь известного фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева, тогда уже семидесятилетнего старика, и его второй жены Анны Петровны, рождённой Салтыковой[49]. Ей было 5 лет, когда умер её отец. Четырнадцати, потеряв мать, она осталась круглой сиротой на попечении брата, Петра, который был только на год старше неё. Брат и сестра совершенно не походили друг на друга. Граф Пётр Борисович был глупый и напыщенный человек, без сердца и без правил. Сестра — была его полная противоположность. Красавица, умница, с чуткой любящей душой — она была олицетворением физической и душевной красоты. Ей было 15 лет, когда Иван Долгоруков, любимец государя, брат его невесты, обер-шталмейстер, двадцатилетний красавец, просил её руки. Она полюбила его и с радостью согласилась на уговоры братьев, сестёр и родных, которые рады были этому браку из честолюбия. Обручение состоялось в Шереметевском дворце, на Воздвиженке, в среду 14 декабря 1729 г., с большой пышностью, в присутствии государя, двора и всего московского общества. Вся семья и родня Шереметевых, гордая будущим родством с государем, на руках носила Наталью Борисовну, окружала её ласками, лестью, стараясь заранее купить её расположение и покровительство.

19 января Петра II не стало. Положение князя Ивана круто изменилось, а вскоре несчастья посыпались на всю семью. Тогда вся родня стала уговаривать Наталью Борисовну отказать жениху. Она не колебалась. Никто из семьи, кроме двух захудалых старушек из дальней родни, не приехал на её свадьбу. На другой день после венчания пришла весть о ссылке всей семьи. С молодой женщиной никто не приехал проститься, и брат её, обладавший огромным состоянием, имел низость присвоить приданое сестры, послав ей в помощь тысячу рублей.

Только старая гувернантка, воспитавшая молодую княгиню, и преданная горничная, служившая при ней давно и носившая её когда-то на руках, поехали вместе с ней в далёкий, трудный путь.

В старости Наталья Борисовна, уже тринадцать лет монахиня Фроловского монастыря в Киеве, набросала для своего сына и его жены воспоминания об обручении своём, свадьбе и ссылке.

Воспоминания княгини Н. Б. Долгоруковой

Как скоро вы от меня поехали[50], осталась я в уединении, пришло на меня уныние, и так отягощена была голова моя беспокойными мыслями: казалось, что уже от той тягости к земле клонюсь. Не знала, чем бы те беспокойные мысли разбить; пришло мне на память, что вы всегда меня просили, чтобы по себе оставила на память журнал, что мне случилось в жизни моей достойно памяти и каким средством я жизнь проводила. Хотя она очень бедственна и доднесь, однако во удовольствие ваше хочу вас тем утешить и желание ваше или любопытство исполнить, когда то будет Богу угодно и слабость моего здоровья допустит. Хотя я и не могу много писать, но ваше прошение меня убеждает. Сколько можно, буду стараться, чтоб привести на память всё то, что случилось мне в жизни моей.

Не всегда бывают счастливы благороднорожденные; по большей части находятся в свете из знатных домов происходящие бедственны, а от подлости рождённые происходят в великие люди, знатные чины и богатства получают. На то есть определение Божие. Когда и я на свете родилась, надеюсь, что все приятели отца моего и знающие дом наш блажили день рождения моего, видя радующихся родителей моих и благодарящих Бога о рождении дочери. Отец мой и мать надежду имели, что я им буду утеха при старости. Казалось бы так, но пределам света сего ни в чём бы недостатка не было. Вы сами небезызвестны о родителях моих, от кого на свет произведена, и дом наш знаете, который и доднесь во всяком благополучии состоит; братья и сёстры мои живут во удовольствии мира сего, честьми почтены, богатство и изобилие[51]. Казалось, и мне никакого следу не было к нынешнему моему достоянию. Для чего бы и мне не так счастливой быть, как и сёстры мои? Я ещё всегда думала пред ними преимущество иметь, потому что я была очень любима у матери своей и воспитана отменно от них, я же им и большая. Надеюсь, тогда все обо мне рассуждали: такого великого господина дочь, знатство и богатство, кроме природных достоинств, обратит очи всех знатных женихов на себя, и я, по человеческому рассуждению, совсем определена к благополучию; но Божий суд совсем не сходен с человеческим определением. Он по своей власти иную жизнь мне назначил, об которой никогда и никто вздумать не мог и ни я сама.

Я очень имела склонность к веселью. Я осталась малолетняя после отца моего, не больше как пяти лет; однако я росла при вдовствующей матери моей во всяком довольстве, которая старалась о воспитании моём, чтоб ничего не упустить в науках, и все возможности употребляла, чтоб мне умножить достоинств. Я ей была очень дорога; льстилась мной веселиться, представляла себе, когда приду в совершенные лета, буду добрый товарищ во всяких случаях, и в печали и радости; и так меня содержала, как должно благородной девушке быть; пребезмерно меня любила, хотя я тому и недостойна была. Однако всё моё благополучие кончилось: смерть меня с нею разлучила. Я осталась после милостивой своей матери четырнадцати лет: это первая беда меня встретила. Сколько я ни плакала, только ещё всё недоставало, кажется, против любви её ко мне. Однако ни слезами, ни рыданием не воротила. Осталась я сиротой с большим братом, который уже стал своему дому господин. Вот уже совсем моя жизнь переменилась. Можно ли все горести описать, которые со мной случались? Надобно молчать. Хотя я льстилась вперёд быть счастливой, однако очень часто источники из глаз лились. Молодость лет несколько помогала терпеть во ожидании вперёд будущего счастья; думала ещё: будет и моё время, повеселюсь на свете; а того не знала, что Высшая Власть грозит мне бедами и что в будущее надежда обманчива бывает.

Итак, я после матери своей всех кампаний лишилась; пришло на меня высокоумие, вздумала я себя сохранить от излишнего гулянья, чтоб мне чего не понести, какого поносного слова: тогда очень наблюдали честь. Итак, я сама себя заключила; и правда, что в тогдашнее время не такое было обхождение в свете: очень примечали поступки знатных или молодых девушек; тогда не можно было так мыкаться, как в нонешний век. Я так вам пишу, будто я с вами говорю, и для того вам от начала жизнь свою веду. Вы увидите, что я и в самой молодости весело не живала и никогда сердце моё большого удовольствия не чувствовало. Я свою молодость пленила разумом, удерживала на время свои желания в рассуждении том, что ещё будет время к моему удовольствию; заранее приучала себя к скуке. И так я жила после матери своей два года; дни мои проходили безутешно. Тогда обыкновенно всегда, где слышат невесту богатую, тут и женихи льстятся; пришло и моё время, чтоб начать ту благополучную жизнь, которую я льстилась. Я очень была счастлива женихами;

однако то оставлю, а буду вам то писать, что в дело произошло. Правда, что начало было очень велико; думала, я первая счастливица в свете, потому что первая персона в нашем государстве был мой жених. При всех природных достоинствах имел знатные чины при дворе и в гвардии; я призналась вам в том, что я почитала за великое благополучие, видя его к себе благосклонность. Напротив того, и я ему ответствовала, любила его очень, хотя я никакого знакомства прежде не имела, нежели он мне женихом стал; но истинная и чистосердечная его любовь ко мне на то склонила. Правда, что сперва это очень громко было; все кричали: ах, как ты счастлива! Моим ушам не противно было это эхо слышать; а не знала, что это счастье мною поиграет: показало мне только, чтоб я узнала, как люди живут в счастье, которых Бог благословит. Однако я тогда ничего не разумела, молодость лет не допускала ни о чём предбудущем рассуждать; а радовалась тем, видя себя в таком благополучии цветущей. Казалось, ни в чём нет недостатка; милый человек в глазах, в рассуждении том, что этот союз любви будет до смерти неразрывный, а притом природные чести, богатство, от всех людей почтение: всякий ищет милости, рекомендуется под мою протекцию; подумайте, будучи девке в пятнадцать лет так обрадованной! Я не иное что воображала, как вся сфера небесная для меня переменилась.

Между тем начались у нас приготовления к сговору нашему. Правду могу сказать, редко кому случилось видеть такое знатное собрание: вся императорская фамилия была в нашем сговоре, все чужестранные министры, наши все знатные господа, весь генералитет, одним словом сказать, столько было гостей, сколько дом наш мог поместить обоих персон; не было ни одной комнаты, где бы не полно было людей. Обручение наше было в зале, духовными персонами, один архиерей и два архимандрита. После обручения все его сродники меня дарили очень богатыми дарами, бриллиантовыми серьгами, часами, табакерками и готовальнями и всякой галантереей; мои б руки не могли б всего забрать, когда б мне не помогали принимать. Наши перстни были, которыми обручались, его в двенадцать тысяч, а мой — в шесть тысяч. Напротив, и мой брат жениха моего дарил: шесть пудов серебра, старинные великие кубки и фляши золочёные. Казалось мне тогда, по моему малоумию, что это всё прочно и на целый мой век будет; а того не знала, что в здешнем свете ничего нет прочного, а всё на час. Сговор мой был в семь часов пополудни; это была уже ночь, и для того принуждены были смоляные бочки зажечь для света, чтоб видно было разъезжаться гостям; теснота превеликая от карет была; от того великого огня видно было, сказывают, что около ограды дома нашего столько было народа, что вся улица запёрлась, и кричал народ: «Слава Богу, отца нашего дочь идёт замуж за великого человека, восславит род свой и возведёт братьев своих на степень отцову!» Надеюсь, вы довольно известны, что отец мой был первый фельдмаршал и что очень был любим народом, и доднесь его помнят. О прочих всех сговорных церемониях или весельях умолчу, нынешнее моё состояние и звание запрещает; одним словом сказать: всё, что можете вздумать, ничего упущено не было. Это моё благополучие и веселье долго ль продолжалось? Не более как от декабря 24 дня по 18 января день. Вот моя обманчивая надежда кончилась, со мной так случилось, как с сыном царя Давида Нафаном: лизнул медку, и пришло было умереть. Так и со мной случилось: за двадцать шесть дней благополучных, или сказать радостных, сорок лет по сей день стражду; за каждый день по два года придёт без малого, ещё шесть лет надобно вычесть; да кто может знать предбудущее! Может быть, и дополнятся, когда продолжится сострадательная жизнь моя.

Теперь надобно уже иную материю зачать. Ум колеблется, когда приведу на память, что после всех этих веселий меня постигло, которые мне казались навеки нерушимы будут. Знать, что не было мне тогда друга, кто б меня научил, чтоб по этой скользкой дороге опаснее ходила. Боже мой! Какая буря грозная восстала, со всего света беды совокупились! Господи, дай сил изъяснить мои беды, чтоб я могла их описать для знания желающих и для утешения печальным, чтоб, помня меня, утешились. И я была человек, все дни живота своего проводила в бедах, и всё опробовала: гонения, странствия, нищету, разлучение с милым, всё, что кто может вздумать. Я не хвалюсь своим терпением, но о милости Божьей похвалюсь, что Он мне дал столько силы, что я перенесла и по сие время несу; невозможно бы человеку смертному такие удары понести, когда не свыше сила Господня подкрепляла. Возьмите в рассуждение моё воспитание и нонешнее моё состояние.

Вот начало моей беды, чего я никогда не ожидала! Государь наш окончил живот свой; паче чаяния моего, чего я никогда не ожидала, сделалась коронная перемена. Знать, так было Богу угодно, чтоб народ за грехи наказать: отняли милостивого государя, и великий был плач в народе. Все сродники мои съезжаются, жалеют, плачут обо мне, как мне эту напасть объявить; а я обыкновенно долго спала, часу до девятого; однако, как скоро проснулась, вижу, у всех глаза заплаканы; как они ни стереглись, только видно было. Хотя я и знала, что государь болен и очень болен, однако я великую в том надежду имела на Бога, что Он не оставит сирых; однако, знать, мы тому достойны были. По необходимости принуждены были мне объявить. Как скоро эта ведомость дошла до ушей моих, что уже тогда со мной было, — не помню; а как опомнилась, только и твердила: «Ах! пропала! пропала!» Не слышно было иного ничего от меня, что пропала! Как кто ни старался меня утешить, только не можно было плач мой пресечь, ни уговорить. Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают: чего было и мне ожидать? Правда, что я не так много дурно думала, как со мною сделалось: потому, хотя мой жених и был любим государем, и знатные чины имел, и вверены ему были всякие дела государственные; но подкрепляли меня несколько честные его поступки. Знав его невинность, что он никаким непристойным делом не косен был, мне казалось, что не можно без суда человека обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение; однако после уже узнала, что при несчастливом случае и правда не помогает. И так я плакала безутешно. Свойственники, сыскав средства, чем бы меня утешить, стали меня (уговаривать), что я ещё человек молодой, а так себя безрассудно сокрушаю; можно этому жениху отказать, когда ему будет худо; будут другие женихи, которые не хуже его достоинством, разве только не такие великие чины будут иметь; а в то время правда, что (один) жених очень хотел меня взять, только я на то не склонна была, а сродникам моим всем хотелось за того жениха меня выдать. Это предложение так мне тяжело было, что ничего на то не могла им ответить. Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честна ли эта совесть, когда он велик, так я с радостью за него шла, а когда он стал несчастлив, отказать ему? Я такому бессовестному совету согласиться не могла; а так положила своё намерение, когда, сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участия в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб сегодня любить одного, а завтра — другого; в нонешний век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна. Во всех злополучиях я была своему мужу товарищ; и теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла, и не дала в том безумия Богу. Он тому свидетель: всё, любя его, сносила; сколько можно мне было, ещё и его подкрепляла. Мои сродники имели другое рассуждение; такой мне совет давали, или может быть, меня жалели. К вечеру приехал мой жених ко мне, жалуясь на своё несчастье; при том рассказывал о смерти, жалости достойной, как государь скончался, что всё в памяти был и с ним прощался. И, так говоря, плакали оба и присягали друг другу, что нас никто не разлучит, кроме смерти; я готова была с ним хотя все земные пропасти пройти. Итак, час от часу пошло хуже. Куда девались искатели и друзья? Все спрятались, и ближние отдалече меня стали, все меня оставили в угодность новым фаворитам; все стали уже меня бояться, чтоб я встречу с кем попалась, всем подозрительна. Лучше б тому человеку не родиться на свете, кому на время быть велику, а после прийти в несчастье; все станут презирать, никто говорить не хочет! Выбрана была на престол одна принцесса крови, которая никакого следа не имела в короне[52]. Между тем приготовлялись церемонии к погребению. Пришёл тот назначенный несчастливый день; нести надобно было государево тело мимо нашего дома, где я сидела под окошком, смотря ту плачевную церемонию. Боже мой, как дух во мне удержался! Началось духовными персонами, множество архиереев, архимандритов и всякого духовного чину; потом, как обыкновенно бывают такие высочайшие погребения, несли государственные гербы, кавалерию, разные ордена, короны; в том числе и мой жених шёл перед гробом, нёс на подушке кавалерию, и два ассистента вели под руки. Не могла его видеть от жалости в таком состоянии: епанча траурная предлинная, флёр на шляпе до земли, волосы распущенные, сам так бледен, что никакой живости нет. Поровнявшись против моих окон, взглянул плачущими глазами с тем знаком или миной: кого погребаем? в последний, в последний раз провожаю. Я так обеспамятовала, что упала на окошко: не могла усидеть от слабости. Потом и гроб везут: отступили от меня уже все чувства на несколько минут. А как опомнилась, оставя все церемонии, плакала, сколько моё сердце дозволило, рассуждая мыслью своей, какое это сокровище земля принимает, на какое, кажется, и солнце с удивлением сияло. Ум сопряжён был с мужественной красотой; природное милосердие, любовь к подданным нелицемерная. О Боже мой, дай великодушно понести сию напасть, лишение сего милостивого монарха. О Господи, Всевышний Творец, Ты все можеши, возврати хотя на единую минуту дух его и открой глаза его, чтоб он увидел верного своего слугу, идущего пред гробом, потеряв всю надежду к утешению и облегчению печали! И так окончилась церемония; множество знатных дворян, следующих за гробом; казалось мне, что и небо плачет, и все стихии небесные. Надеюсь, между тем и такие были, которые радовались, чая себе от новой государыни милости.

По прошествию нескольких дней после погребения приготовляли торжественное восшествие новой государыни в столичный город со звоном, с пушечной пальбой. В назначенный день поехала и я посмотреть её встречи: для того полюбопытствовала, что я её не знала от роду в лицо, кто она. Во дворце, в одной отхожей комнате, я сидела, где всю церемонию видела. Она шла мимо тех окон, под которыми я была, и тут последний раз видела, как мой жених командовал гвардией; он был майор, отдавал ей честь на лошади. Подумайте, каково мне глядеть на сие позорище! И с того времени в жизни своей я её не видала. Престрашного была взору. Отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров идёт, всех головой выше, и чрезвычайно толста. Как я поехала домой, надобно было ехать через все полки, которые в строю были собраны. Я поспешила домой, ещё не распущены были. Боже мой! Я тогда света не видела и не знала от Стыда, куда меня везут и где я. Одни кричат: «Это отца нашего невеста!» Подбегают ко мне: «Матушка наша, лишились мы своего государя!» Иные кричат: «Прошло ваше время, теперь не старая пора!» Принуждена была всё это вытерпеть, рада была, что доехала до двора своего; вынес Бог из такого содому.

Как скоро вступила государыня в самодержавство, так и стали искоренять нашу фамилию; не так бы она злобна была на нас, да фаворит её, который был безотлучно при ней, он старался наш род истребить, чтоб его на свете не было; по той злобе, когда её выбирали на престол, то между прочими пунктами написано было, чтоб оного фаворита, который был при ней камергером, в наше государство не ввозить: потому что они жили в своём владении; хотя она и наша принцесса, да была выдана замуж; овдовевши, жила в своём владении, а оставив и его, в своём доме, чтоб он у нас ни в каких делах не был, к чему она и подписалась. Однако злодеи многие, недоброжелатели своему отечеству, все пункты переменили и дали ей во всём волю и все народные желания уничтожили; и его к ней по-прежнему допустили. Как он усилился, побрав себе знатные чины, первое возымел дело с нами и искал, какими бы мерами нас истребить из числа живущих. Так публично говорил: дома той фамилии не оставлю! Что он не напрасно говорил, но и в дело произвёл. Как он уже взошёл на великую степень, он не мог уже на нас спокойными глазами глядеть. Он нас боялся и стыдился; знал нашу фамилию, за сколько лет рождённые князья имели своё владение, скольким коронам заслужили. Все предки наш род любили за верную службу к отечеству, живота своего не щадили; сколько на войнах головы свои положили! За такие их знатные службы были от государей отменно награждены великими чинами, кавалериами, и в чужих государствах многие спокойствие делали, где имя их славно; а он был самый подлый человек, а дошёл до такого великого градуса, одним словом сказать, только одной короны недоставало! Уже все в руку его целовали, и что хотел, то делал: уже титуловали его ваше высочество; а он не что иное был, как башмачник: на дядю моего сапоги шил. Сказывают, мастер превеликий был; да красота его до такой великой степени довела. Бывши таких высоких мыслей, думал, что не удастся ему до конца привести своё намерение, он не истребит знатные роды; (но) так и сделал: не только нашу фамилию, но и другую такую же знатную фамилию сокрушил, разорил и в ссылку сослал[53].

Уже всё ему было покорено. Однако о том я буду молчать, чтоб не перейти пределов; я намерена только свою беду писать, а не чужие пороки обличать.

Не знал он, чем начать, чтоб нас сослать. Первое, всех стал к себе призывать из тех же людей, которые прежде нам друзья были; ласкал их, выспрашивал, как мы жили и не делали ли кому обиды, не брали ли взяток? Нет, никто ничего не сказал. Он этим недоволен был; велел указом объявить, чтоб всякий без опасности подавал самой государыне челобитные, ежели кого чем обидели: и того удовольствия не получил. А между тем всякие вести ко мне в уши приходят; иной скажет, в ссылку сошлют, иной скажет, чины и кавалерии оберут; подумайте, каково мне тогда было, будучи в шестнадцать лет? Ни от кого руку помощи не иметь и не с кем о себе посоветовать; а надобно и дом, долг и честь сохранить, и верность не уничтожить. Великая любовь к нему весь страх изгонит из сердца; а иногда нежность воспитания и природа в такую горесть приведёт, что все члены онемеют от несносной тоски. Куда какое это злое время было! Мне кажется, при Антихристе не тошнее того будет. Кажется, в те дни солнце не светило; кровь вся закипит, когда вспомню, какие столбы поколебал, до основания разорил, и доднесь не можем исправиться; что же до меня касается, в здешнем свете навеки пропала.

И так моё жалкое состояние продолжалось по апрель месяц; только и отрады мне было, когда его вижу, поплачем вместе, и там домой поедет. Куда уже все веселья пошли! Ниже сходства было, что это жених к невесте ездит! Что же между тем, какие были домашние огорчения? Боже, дай мне всё то забыть! Наконец, уж надо наш несчастный брак окончить; хотя, как ни откладывали день ото дня, но, видя моё непременное намерение, принуждены согласиться. Брат тогда был болен большой, а меньшой, который меня очень любил, жил в другом доме по той причине, что он тогда не лежал ещё оспой, а большой брат был оспой болен. Ближние сродники все отступили; дальние и пуще не имели резону. Бабка родная умерла[54]. И так я осталась без призрения; сам Бог давал меня замуж, а больше никто. Не можно всех тех беспорядков описать, что со мною тогда были; уже день назначили свадьбы; некому проводить, никто из родных не едет, да некому и звать. Господь сам умилосердил сердца двух старушек, моих свойственных, которые меня провожали, а то принуждена бы с рабой ехать; а ехать надобно было всего пятнадцать вёрст от города; там наша свадьба была. В этом селе они всегда летом живали; место очень весёлое и устроенное; палаты каменные, пруды великие, оранжереи и церковь в палатах. После смерти государевой отец его со своей фамилией там жил[55]. Фамилия их была немалая: я, всё презря на весь страх! Свёкор был и свекровь, три брата, кроме моего мужа, и три сестры; ведь надобно бы о том подумать, что я всем меньшая и всем должна угождать во всём; во всём положилась на волю Божью: знать, судьба мне так определила!

Вот уже, как я стала прощаться с братом и со всеми домашними, кажется бы, и варвар сжалился, видя мои слёзы; кажется, и стены дома отца моего помогали мне плакать; брат и домашние так много плакали, что из глаз меня со слезами отпустили. Какая это разница — свадьба, сговор! Там все кричали: «Ах! как она счастлива»; а тут провожают и плачут: знать, что я всем жалка была. Боже мой, какая перемена! Как я выехала из отцовского дома, с тех пор целый век странствовала. Привезли меня в дом свёкров как невольницу: вся расплакана, свету не вижу перед собой. Подумайте, и с добрым порядком замуж идти, надобно подумать последнее счастье; не токмо в таковом состоянии, как я шла. Я приехала в одной карете, да две вдовы со мной сидят, а у них все родные приглашены, дядья, тётки; и пуще мне стало горько: привезли меня как бедненькую сироту: принуждена всё сносить. Тут нас в церкви венчали. По окончании свадебной церемонии, провожатые мои меня оставили, поехали домой; и так наш брак был плачу больше достоин, а не веселья. На третий день, по обыкновению, я стала собираться с визитами ехать по ближним его сродникам и рекомендовать себя в их милость: всегда можно было из того села ехать в город после обеда, домой ночевать приезжали.

Вместо визитов, сверх чаяния моего, мне сказывают, приехал-де секретарь из Сенату; свёкор мой должен был его принять. Он ему объявляет: указом велено-де вам ехать в дальние деревни и там жить до указу. Ох! как мне эти слова не полюбились; однако я креплюсь, не плачу, а уговариваю свёкра и мужа: как можно без вины и без суда сослать! Я им представляю: поезжайте сами к государыне, оправдайтесь. Свёкор, глядя на меня, удивляется моему молодоумию и смелости. Нет, я не хотела свадебной церемонии пропустить, и не рассудя, что уже беда, подбила мужа, уговорила его ехать с визитом: поехали к дяде родному, который нас с тем встретил: «Был ли у вас сенатский секретарь? У меня был, и велено мне ехать в дальние деревни, жить до указу». Вот тут и другие дяди съехались, всё то же сказывают. Нет, нет, уже я вижу, что на это дело нету починки: это мне свадебные конфеты. Скорее домой поехали, и с тех пор мы друг друга не видали, и никто ни с кем не прощались: не дали время. Я приехала домой; у нас уже собираются; велено в три дня чтобы в городе не было; принуждена судьбе повиноваться. У нас такое время, когда к несчастью, то нет уже никакого оправдания, не лучше турков: когда б прислали петлю, должны бы удавиться.

Подумайте, каково мне тогда было видеть: все плачут, суетятся, собираются! И я суечусь. Куда еду, не знаю, и где буду жить, не ведаю, только что слезами обливаюсь. Я ещё и к ним ни к кому не привыкла; мне страшно было только в чужой дом перейти. Как это тяжело! Так далеко везут, что никого своих не увижу; однако в рассуждении для милого человека всё должна сносить; стала я собираться в дорогу; а как я очень молода, никуда не езжала, и что в дороге надобно, не знала никаких обстоятельств, что может впредь быть: обоим нам и с мужем было тридцать семь лет. Он вырос в чужих, жил всё при дворе; он всё на мою волю отдал; не знала, что мне делать, научить было некому. Я думала, что мне ничего не надобно будет и что очень скоро нас воротят. Хотя и вижу, что свекровь и золовки с собой очень много берут из бриллиантов, из галантереи, все по карманам прячут, мне до того и нужды не было: я только хожу за ним следом, чтоб из глаз моих куда не ушёл; и так чисто собралась: что имела при себе, золото и серебро, всё отпустила домой к брату на сохранение, довольно моему глупому тогдашнему рассудку, изъяснить вам хочу, не токмо бриллиантов что, оставить для себя и всяких нужд, всякую мелочь: манжеты кружевные, платки, чулки шёлковые, сколько их было дюжин, всё отпустила. Думала, на что мне там? Всего не переносить; шубы все обобрала у него и послала домой, потому что они все были богатые; один тулуп ему оставила, да себе шубу да платье чёрное, в чём ходила тогда по государе. Брат прислал на дорогу тысячу рублей; на дорогу вынула четыреста, а то назад отослала; думаю, на что мне так много денег прожить? Мы поедем на общем коште; мой от отца не отделён. После уже узнала глупость свою, да поздно было; только на утешение себе оставила одну табакерку золотую, и то для того, что царская милость.

И так мы, собравшись, поехали; с нами было собственных людей десять человек, да лошадей его любимых верховых пять. Я дорогой уже узнала, что я на своём коште еду, а не на общем. Едем в незнаемое место, и путь в самый розлив, в апреле месяце, где все луга потопляет вода и маленькие розливы бывают озёрами, а ехать до той деревни, где нам жить, восемьсот вёрст. Из моей родни никто ко мне не поехал проститься, или не смели, или не хотели. Бог то рассудит; а только со мной поехала моя мадам, которая за маленькой за мной ходила, иноземка; да девка, которая при мне жила: я и тем была рада. Мне как ни было тяжело, однако принуждена дух свой стеснять и скрывать свою горесть для мужа милого; ему и так тяжело, что сам отражает, при том же и меня видит, что его ради погибаю. Я в радости их не участница была, а в горести им товарищ, да ещё всем меньшая, надобно всякому угодить. Я надеялась на свой нрав, что я всякому услужу. Итак, куда мы приедем на стан, пошлём закупать сено, овёс лошадям. Стала уже и я в экономию входить; вижу, что денег много идёт. Муж мой пойдёт смотреть, как лошадям корм задают, и я с ним; от скуки что было делать? Да эти лошади, право, и стоили того, чтобы за ними смотреть; ни прежде, ни после таких красавиц не видала; когда б я была живописец, не устыдилась бы их портреты написать.

Девяносто вёрст от города как отъехали, в первой провинциальный город приехали: тут случилось нам обедать. Вдруг явился к нам капитан гвардии, объявляет нам указ: велено-де с вас кавалерии снять. В столице, знать, стыдились так безвинно ограбить, так на дорогу выслали. Боже мой, какое это их правосудие! Мы отдали тотчас с радостью, чтобы их успокоить; думали, они тем будут довольны, обругали, сослали;

нет, у них не то на уме. Поехали мы в путь свой, отправивши его, непроходимыми стезями, никто дороги не знает; лошади свои все тяжёлые; кучера только знают, как по городу провезти. Настигла нас ночь, принуждены стать в поле, а где, не знаем, на дороге ли, или свернули, никто не знает, потому что все воду объезжали. Стали тут, палатки поставили. Это надобно знать, что наша палатка будет всех дале поставлена, потому что лучшее место выберут свёкру, подле поблизости золовкам, а там деверям холостым, а мы будто иной партии: последнее место нам будет. Случилось и в болоте; как постель снимут — мокра, иногда и башмаки полны воды. Это мне очень памятно, что весь луг был зелёный, травы не было, как только чеснок полевой; и такой был дух тяжёлый, что у всех головы болели, и когда мы ужинали, то мы все видели, что два месяца взошло, ординарный большой, а другой подле него поменьше, и мы долго на них смотрели, и так их оставили, спать пошли. Поутру мы встали, свет нас осветил, удивлялись сами, где мы стояли: в самом болоте и не по дороге, как нас Бог помиловал, что мы где не увязли ночью, так оттуда насилу на прямую дорогу выбились.

Маленькая у нас утеха была, псовая охота. Свёкор превеликий охотник был; где случится какой перелесочек, место для них покажется хорошо, верхами сядут и поедут, пустят гончих; только провождение было время, или сказать скуке. А я останусь одна, утешу себя, дам глазам своим волю и плачу сколько хочу.

В один день так случилось; мой товарищ поехал верхом, а я осталась в слезах. Очень уже поздно, стало смеркаться, и гораздо уже темно, вижу, против меня скачут двое верховые, прискакали к моей карете, кричат: «Стой!» Я удивилась; слышу голос мужа моего и с меньшим братом, который весь мокр. Говорит мне муж: «Вот он избавил меня от смерти». Как же я испужалась! Как-де мы поехали от вас, и все разговаривали и сшиблись с дороги; видим мы, за нами никого нет, вот мы по лошадям ударили, чтоб скорее кого своих наехать; видим, что поздно; приехали к ручью, казался он мелок; так мой муж хотел наперёд ехать опробовать, как глубок. Так бы они, конечно, утонули, потому что тогда под ним лошадь была не проворна, и он был в шубе; брат его удержал, говорит: «Постой! на тебе шуба тяжела, а я в одном кафтане, подо мной же и лошадь добра, она меня вывезет, а после вы переедете». Как это выговоря, тронул свою лошадь; она передними ногами ступила в воду, а задними уже не успела, как ключ ко дну; так крутоберего было и глубоко, что не могла задними ногами справиться, одна только шляпа поплыла; однако она очень скоро справилась, лошадь была проворная, а он крепко на ней сидел, за гриву ухватился. По счастью их, человек их наехал, который от них отстал; видя их в такой беде, тотчас кафтан долой, бросился в воду; он умел плавать, ухватил за волосы и притащил к берегу. Итак, Бог его спас живот, и лошадь выплыла. Так испужалась, и плачу и дрожу вся; побожилась, что я его никогда верхом не пущу, спешили скорее доехать до места, насилу его отогрели, в деревню приехавши.

После, несколько дней спустя, приехали мы ночевать в одну маленькую деревню, которая на самом берегу реки, а река преширокая; только мы расположились, палатки поставили, идут к нам множество мужиков, вся деревня; валяются в ноги, плачут, просят: «Спасите нас! Сегодня к нам подкинули письмо; разбойники хотят к нам приехать, нас всех перебить до смерти, а деревню сжечь; помогите вы нам! У вас есть ружья; избавьте нас от напрасной смерти, нам оборониться нечем; у нас, кроме топоров, ничего нет, здесь воровское место; на этой неделе здесь в соседстве деревню совсем разорили; мужики разбежались, а деревню сожгли». Ах, Боже мой! Какой же на меня страх пришёл! Боюсь до смерти разбойников; прошу, чтоб уехать оттуда: никто меня не слушает. Всю ночь не спали, пули лили, ружья заряжали, и так готовились на драку; однако Бог избавил нас от той беды: может быть, они и подъезжали водой, да побоялись, видя такой великий обоз, или и не были. Чего же мне эта ночь стоила! Не знаю, Как я её пережила; рада, что свету дождалась. Слава Богу! Уехали.

Итак, мы три недели путались и приехали в свои деревни, которые были на полдороги, где нам определено было жить.

Приехавши, мы расположились на несколько время прожить, отдохнуть нам и лошадям; я очень рада была, что в свою деревню приехали[56]. Казна моя уже очень истончала; думала, что моим расходам будет перемена, не всё буду покупать, по крайней мере, сена лошадям не куплю; однако я недолго об этом думала; не больше мы трёх недель тут прожили; паче чаяния нашего вдруг ужасное нечто нас постигло. Только что мы отобедали — в этом селе дом был господский и окна были на большую дорогу: — взглянула я в окно, вижу, пыль великая на дороге; видно издалека, что очень много едут и очень скоро бегут. Когда стали подъезжать, видно, что все телеги парами, позади коляска...[57]; все наши бросились смотреть; увидели, что прямо к нашему дому едут; в коляске офицер гвардии, а по телегам солдаты двадцать четыре человека. Тотчас узнали мы свою беду, что ещё их злоба на нас не умаляется, а больше умножается. Подумайте, что я тогда была! Упала на стул; а как опомнилась, увидела полны хоромы солдат. Я уже ничего не знаю, что они объявили свёкру; а только помню, что я ухватилась за своего мужа и не отпускаю от себя; боялась, чтоб меня с ним не разлучили. Великий плач сделался в доме нашем: можно ли ту беду описать? Я не могу ни у кого допроситься, что будет с нами, не разлучат ли нас. Великая сделалась тревога; дом был большой, людей премножество, бегут все из квартир, плачут, припадают к господам своим, все хотят быть с ними неразлучно; женщины, как есть слабые сердца, те кричат, плачут. Боже мой, какой это ужас! Кажется бы, и варвар, глядя на это жалкое позорище, умилосердился. Нас уже на квартиру не отпускают: как я и прежде писала, что мы везде на особливых квартирах стояли, так не поместились в одном доме, мы стояли у мужика на дворе, а спальня наша был сарай, где сено кладут. Поставили у всех дверей часовых, примкнули штыки. Боже мой, какой это страх! Я от роду ничего подобного этому не видала и не слыхала. Велели наши командиры кареты закладать; видно, что хотят нас везти, да не знаем куда. Я так ослабела от страху, что на ногах не могу стоять.

Войдите в моё состояние, каково мне тогда было! Только меня и поободряло, что он со мной, и всё, видя меня в таковом состоянии, уверяют, что я с ним неразлучна буду. Я бы хотела самого офицера спросить, да он со мной не говорит, кажется неприступный; придёт ко мне в горницу, где я сижу, поглядит на меня, плечами пожмёт, вздохнёт и прочь уйдёт, а я спросить его не осмелюсь.

Вот уже к вечеру велят нам в кареты садиться и ехать. Я уже опомнилась и стала просить, чтоб меня отпустили на квартиру собраться; офицер дозволил. Как я пошла, и два солдата за мной; я не помню, как меня мой муж довёл до сарая того, где мы стояли. Хотела я с ним поговорить и сведать, что с нами делается; а солдат тут, ни пяди от нас не отстаёт; подумайте, какое жалостное состояние! И так я ничего не знаю, что далее с нами будет. Мои домашние собрались; я уже ничего не знаю; они сели в карету и поехали; рада я тому, что я одна с ним, можно мне говорить, а солдаты все за нами поехали. Тут он мне сказал: офицер объявил, что велено вас под жестоким караулом везти в дальние города, а куда — не велено сказывать. Однако свёкор мой умилостивил офицера и привёл его на жалость; сказал, что нас везут на остров[58], который отстоит от столицы на четыре тысячи вёрст и больше, и там нас под жестоким караулом содержать, к нам никого не допущать, ни нас никуда, кроме церкви, переписки ни с кем не иметь, бумаги и чернил нам не давать. Подумайте, каковы мне эти вести; первое — лишилась дома своего и всех родных своих оставила, я же не буду и слышать об них, как они будут жить без меня; брат меньший мне был, который меня очень любил; сёстры маленькие остались. О Боже мой, какая это тоска пришла! Жалость, сродство, кровь вся закипела от несносности. Думаю я, уже никого не увижу своих, буду жить в странствии; кто мне поможет в напастях моих, когда они не будут и ведать обо мне, где я; когда я ни с кем не буду корреспонденции иметь или переписки; хотя я какую нужду ни буду терпеть, руки помощи никто мне не подаст; а может быть, им там скажут, что я уже умерла, что меня и на свете нет; они только поплачут и скажут: лучше ей умереть, а не целый век мучиться! С этими мыслями ослабели все мои чувства, онемели, а после полились слёзы.

Муж мой очень испужался и жалел после, что мне сказал правду; боялся, чтоб я не умерла; истинная его ко мне любовь принудила дух свой стеснить и утаить эту тоску, и перестать плакать; и должна была его ещё подкреплять, чтоб он себя не сокрушил: он со всего света дороже был. Вот любовь до чего довела! Всё оставила: и честь, и богатство, и сродников, и стражду с ним, и скитаюсь; этому причина — всё непорочная любовь, которой я не постыжусь ни перед Богом, ни перед целым светом, потому что он один в сердце моём был; мне казалось, что он для меня родился и я для него, и нам друг без друга жить нельзя. И по сей час в одном рассуждении, и не тужу, что мой век пропал; но благодарю Бога моего, что Он мне дал знать такого человека, который того стоил, чтоб мне за любовь жизнью своей заплатить, целый век странствовать и великие беды сносить, могу сказать, беспримерные беды. После услышите, ежели слабость моего здоровья допустит все мои беды описать.

Итак, нас довезли до Касимова. Я вся расплакана; свёкор мой очень испужался, видя меня в таковом состоянии; однако говорить было нельзя, потому что офицер сам тут с нами и унтер-офицер; поставили нас уже вместе, а не на разных квартирах, и у дверей поставили часовых, примкнули штыки.

Тут мы жили с неделю, покамест изготовили судно, на чём нас везти водой. Для меня всё это ужасно было; должно было молчанием покрывать. Моя воспитательница, которой я от матери своей препоручена была, не хотела меня оставить, со мной и в деревню поехала, думала она, что там злое время переживём; однако не так сделалось, как мы думали, принуждена меня покинуть. Она — человек чужестранный, не могла эти суровости понести; однако, сколько можно ей было, эти дни старалась, ходила на то бесчастное судно, на котором нас повезут; всё там прибирала, стены обивала, чтобы сырость сквозь не прошла, чтоб я не простудилась; павильон поставила, чуланчик загородила, где нам иметь своё пребывание, и всё то оплакивала.

Пришёл тот горестный день, когда нам надобно ехать; людей нам дали для услуг 10 человек; а женщин на каждую персону по человеку, всех пять человек. Я хотела свою девку взять с собой; однако золовки мои отговорили; для себя включили в то число свою, а мне дали девку, которая была помощницей у прачек, ничего сделать не умела, как только платье мыть; принуждена я им в том была согласиться. Девка моя плачет, не хочет от меня отстать; я уже её просила, чтоб она мне больше не скучала; пускай так будет, как судьба определила. Итак, я хорошо собралась: ниже рабы своей не имела, денег ни полушки; сколько имела при себе оная воспитательница денег, мне отдала; сумма не очень велика была — шестьдесят рублей; с тем я и поехала. Я уже не помню, пешком ли мы шли на судно, или ехали; недалеко река была от дома нашего; пришло мне тут расставаться со своими, потому что дозволено было им нас проводить. Вошла я в свой кают; увидела, как он прибран; сколько можно было — помогала моему бедному состоянию; пришло мне вдруг её благодарить за её ко мне любовь и воспитание, тут же и прощаться, что я уже её в последний раз вижу; ухватились мы друг другу за шеи, и так руки мои замерли, и я не помню, как меня с ней растащили. Опомнилась я в каюте; лежу на постели, и муж мой надо мной стоит, за руку держит, нюхать спирт даёт; я вскочила с постели, бегу вверх, думаю, ещё хоть раз увижу — ниже места того знать: далеко уплыли. Тогда я потеряла пёрло жемчужное, которое было у меня на руке, знать, я его в воду упустила, когда я со своими прощалась; да мне уж и не жаль было, не до него: жизнь тратится. Так я и осталась одна, всех лишилась для одного человека. И так мы плыли всю ту ночь.

На другой день сделался великий ветер, буря на реке, гром, молния; гораздо звончее на воде, нежели на земле; а я с природы грома боюсь. Судно вертит с боку на бок: как гром грянет, то и попадают люди. Золовка меньшая очень боялась — та плачет и кричит. Я думала светопреставление! Принуждены были к берегу пристать. И так всю ночь в страхе без сна препроводили. Как скоро рассвело, погода утихла, мы поплыли в путь свой, и так мы три недели ехали водой; когда погода тихая, я тогда сижу под окошком в своём чулане; когда плачу, когда платки мою — вода очень близка; а иногда куплю осётра и на верёвку его; он со мною рядом плывёт, чтоб не я одна невольница была и осётр со мной; а когда погода станет ветром судно шатать, тогда у меня станет голова болеть и тошнится; тогда выведут меня наверх на палубу и положат на ветру; и я до тех пор без чувств лежу, покамест погода утихнет, и покроют меня шубой; на воде ветры очень проницательны. Иногда и он для компании подле меня сидит. Как пройдёт погода, отдохну; только есть ничего не могла, всё тошнилось[59].

Однажды что с нами случилось: погода жестокая поднялась, а знающего никого нет, кто б знал, где глубь, где мель, и где можно пристать, ничего никто не знает, а так все мужики набраны из сохи, плывут куда ветер несёт, а темно уж становится, ночь близка, не могут нигде пристать к берегу, погода не допускает; якорь бросили посреди реки в самую глубь: якорь оторвало. Мой сострадалец меня тогда не пустил наверх; боялся, чтоб в этом шуме меня не задавили; люди и работники все по судну бегают: кто воду выливает, кто якорь привязывает, и так все в работе. Вдруг нечаянно притянуло наше судно в залив; ничто не успело, я слышу, что сделался великий шум, а не знаю что. Я встала посмотреть: наше судно стоит, как в ящике, между двух берегов. Я спрашиваю, где мы — никто сказать не умеет, сами не знают; на одном берегу всё березняк, так как надобно роще не очень густой; стала эта земля оседать и с лесом несколько сажень опускаться в реку, или в залив, где мы стоим; и так ужасно лес зашумит под самое наше судно; и так нас кверху подымет, и нас в тот ущерб втянет. И так было очень долго; думали всё, что мы пропали; и командиры наши совсем были готовы спасать свой живот на лодках, а нас оставить погибать. Наконец уже столько много этой земли оторвано, что видна стала за оставшей малой частью земли вода; надобно думать, что озеро; когда б ещё этот остаток оторвало, то надобно б нам в том озере быть. Ветер преужасный тогда был; думаю, чтоб нам тогда конец был, когда б не самая милость Божья поспешила. Ветер стал утихать, землю перестало рвать, и мы избавились той беды, выехали на свету на свой путь, из оного залива в большую реку пустились. Этот водяной путь много живота моего унёс. Однако всё переносила, всякие страхи, потому что ещё не конец моим бедам был; на большие готовилась, для того меня Бог и подкреплял.

Доехали мы до города Соликамска, где надобно было выгружаться на берег и ехать сухим путём; я была и рада, думала, таких страхов не буду видеть; после узнала, что мне нигде лучшего нет: не на то меня судьба определила, чтобы покоиться! Какая же это дорога? Триста вёрст должно было переехать горами, вёрст по пяти на гору и с горы также; они же как усыпаны диким камнем, а дорожка такая узкая, в одну лошадь только впряжено, что называется гусем, потому что по обе стороны рвы; ежели в две лошади впрячь, то одна другую в ров спихнёт; оные же рвы лесом обросли. Не можно описать, какой они вышины; как взъедешь на самый край горы и посмотришь по сторонам — неизмеримая глубина; только видны одни вершины леса, всё сосны да дуб, от роду такого высокого и толстого леса не видала. Это каменная дорога; я думала, что у меня сердце оторвёт; сто раз я просилась: дайте отдохнуть! Никто не имеет жалости; а спешат как можно наши командиры, чтоб домой возвратиться; а надобно ехать по целому дню, с утра до ночи, потому что жилья нет, а через сорок вёрст поставлены маленькие домики для пристанища проезжавших и для корма лошадям. Что случилось? Один день весь шёл дождь и так нас вымочил, что как мы вышли из колясок, то с головы до ног с нас текло, как из реки вышли; коляски были маленькие, кожи все промокли, закрыться нечем; да и приехавши на квартиру, обсушиться негде, потому что одна только хижина, а фамилия наша велика, все хотят покою. Со мною и тут несчастье пошутило.

Повадка или привычка прямо ходить; меня за то смалу били: ходи прямо, притом же и росту я немалого была: как только в ту хижину вошла, где нам ночевать, только через порог переступила, назад упала, ударилась о матицу — она была очень низка — так крепко, что я думала, что с меня голова спала. Мой товарищ испужался; думал, я умерла; однако молодость лет всё мне сносить помогала, всякие бедственные приключения; а бедная свекровь моя так простудилась от этой мокроты, что и руки и ноги отнялись, и через два месяца живот свой окончила. Не можно всего описать, сколько я в той дороге обеспокоена была, какую нужду терпела: пускай бы я одна в страдании была, товарища своего не могу видеть безвинностраждущего.

Сколько мы в этой дороге были недель — не упомню. Доехали до провинциального города того острова, где нам определено жить. Сказали нам, что путь до того острова водой и тут будет перемена; офицер гвардейский поедет обратно, а нас препоручат тутошнего гарнизона офицеру, с командой 24 человека солдат. Жили мы тут неделю, покамест исправили судно, на котором нам ехать, и сдавали нас с рук на руки, как арестантов. Это столько жалко было, что и каменное сердце умягчилось; плакал очень при расставании офицер и говорил:

«Теперь-то вы натерпитесь всякого горя; эти люди необычайные; они с вами будут поступать, как с подлыми, никакого снисхождения от них не будет». Итак, мы все плакали, будто с родными расставались. По крайней мере, привыкли к нему; как ни худо было, да он нас знал в благополучии, так несколько совестно было ему сурово с нами поступать. Как исправились с судном, новый командир повёл нас на судно; процессия изрядная была, за нами толпа солдат идёт с ружьём, как за разбойниками. Я уже шла, вниз глаза опустив, не оглядывалась; смотрельщиков премножество по той улице, где нас ведут. Пришли мы к судну; я ужаснулась, как увидела, великая разница с прежним; от небрежения дали самое негодное, худое; так по имени нашему и судно! хотя бы на другой день пропасть; как мы тогда назывались арестанты, иного имени не было; — что уже в свете этого титула хуже? Такое нам и почтение! Всё судно из пазов доски вышли; насквозь дыры светятся; а хоть немножко ветер, так всё судно станет скрипеть; оно же чёрное, закоптелое, как работники раскладывали в нём огонь, так оно и осталось, самое негодное, никто бы в нём не поехал. Оно было отставное, определено на дрова; да как очень заторопили, не смели долго нас держать, какое случилось, такое и дали; а может быть, и нарочно приказано было, чтоб нас утопить; однако, как не воля Божья, доплыли до указанного места живы.

Принуждены были новому командиру покоряться; все способы искали, как бы его приласкать; не могли найти, да в ком и найти? Дай Бог и горе терпеть, да с умным человеком! Какой этот глупый офицер был: из крестьян, да заслужил чин капитанский; он думал о себе, что он очень великий человек, и, сколько можно, надобно нас жестоко содержать, как преступников. Ему казалось подло с нами и говорить; однако со всей своей спесью ходил к нам обедать. Изобразите это одно, сходственно ли с умным человеком, в чём он хаживал: епанча солдатская на одну рубашку да туфли на босу ногу, и так с нами сидит! Я была всех моложе и невоздержанна; не могу терпеть, чтоб не смеяться, видя такую смешную позитуру; он это видя, что я смеюсь, или то удалось ему приметить, говорит, смеясь: «Теперь счастлива ты, что у меня книги сгорели, а то бы с тобою сговорил!» Как мне ни горько было, только я старалась его больше ввести в разговор; только больше он мне ничего не сказал. Подумайте, кто нам командир был и кому были препоручены, чтоб он усмотрел, когда б мы что намерены были сделать. Чего они боялись? Чтоб мы не ушли? Ему ли смотреть? Нас не караул их держал, а держала нас невинность наша; думали, что со временем осмотрятся и возвратят нас в первое наше состояние. Притом же мешало много и фамилия очень велика была. Итак, мы с этим глупым командиром плыли целый месяц до того города, где нам жить...

Долгоруковы в Берёзове. Их гибель

После долгого и тяжёлого пути семья Долгоруковых прибыла в Берёзов. Их поместили в остроге, находившемся неподалёку от церкви Рождества Преев. Богородицы. В ограде острожного двора им был отведён маленький одноэтажный деревянный дом, ветхий и почти без мебели. Княгиня Наталья Борисовна с мужем, всегда обставленные хуже других членов семьи, поселились в небольшом сарае, разделённом внутри перегородкой. Наскоро им были поставлены туда две печи.

Посреди двора был прудик, где летом плавали утки и гуси, доставлявшие много развлеченья несчастным, особенно дочерям Алексея Григорьевича, не имевшим, кроме кормления птиц, никаких занятий.

Надзор за сосланными был поручен присланному с этой целью в Берёзов майору Семёну Петрову. Берёзовским воеводой был тогда некто Бобровский, добрейший человек, делавший всё возможное, чтобы облегчить положение заключённых. Под его влиянием и Петров смотрел сквозь пальцы на уклонения от суровой инструкции, присланной из столицы. Согласно инструкции, заключённых не разрешалось выпускать за ограду острога, кроме праздничных дней, когда их под вооружённым конвоем должны были водить в церковь. Им было запрещено сообщаться с кем бы то ни было; приказано было отнять бумагу и перья. Бобровский и Петров значительно облегчили надзор: позволили прогулки в городе, допускали гостей и даже позволяли иногда, Ивану особенно, посещать некоторых чиновников города. За всё это им пришлось жестоко поплатиться: впоследствии оба были сосланы.

Старая княгиня приехала в Берёзов совсем больная и умерла через несколько недель; её похоронили возле церкви Рождества Пр. Богородицы и над могилой поставили деревянную часовенку, сгоревшую в 1764 г. Князь Алексей Григорьевич в несчастье и ссылке стал невыносим; мучил придирками своих детей, особенно Ивана и княжну Екатерину Алексеевну; он часто упрекал их в том, что они не сумели вовремя заставить покойного государя написать завещание; что будь оно заявлено при жизни его, дело так легко нельзя было бы расстроить. Ивану, а иногда и княжне, приходилось терпеть от отца и побои.

В 1734 г. он умер и был похоронен возле жены. Фельдмаршала Долгорукова правительство вначале как будто щадило. Он был даже назначен сенатором. Положение его при дворе было неловкое, трудное, особенно для него, человека прямого, честного, не умевшего замалчивать правду. Императрица его не любила; Бирон ненавидел, придворные старательно избегали: чувствовалось, что гибель его близка. Нужен был предлог, и предлог нашёлся. Принц Людвиг Гессен-Гамбургский, бывший тогда на русской службе, человек очень сомнительной репутации и признанный шпион, донёс в декабре 1731 г. на старого фельдмаршала. В присутствии нескольких лиц фельдмаршал будто бы оскорбительно отзывался об императрице. Этого было достаточно. Фельдмаршала и его жену немедленно арестовали. В доносе были также названы лица, слышавшие оскорбительные речи фельдмаршала: это были племянник его, князь Георгий Юрьевич Долгоруков, гвардии капитан, князь Алексей Барятинский, и Георгий Столетов, гвардейский офицер. Они были арестованы; этих трёх при допросе пытали. Сенат и генералитет были созваны, чтобы вести судебное дело; с характерной угодливостью они всем вынесли смертный приговор. Императрица смягчила наказание: фельдмаршал и его жена были приговорены к заключению в Шлиссельбургской крепости; имущество их конфисковано. Им было, однако, разрешено жить в Иван-Городе (около Нарвы) под караулом капральства солдат. У остальных имущество было тоже конфисковано, и их самих сослали на вечную каторгу в Сибирь: князья Долгоруков[60] и Барятинский попали в Охотск, Столетов[61] — в Нерчинск. Князь Михаил Владимирович, брат фельдмаршала, назначенный вначале губернатором в Астрахань, затем сосланный одновременно с семьёй князя Алексея Григорьевича в одну из отдалённых своих деревень, пожалованный вскоре по ходатайству фельдмаршала и назначенный губернатором в Казань, теперь был лишён должности и вновь сослан в дальнее поместье. У него было три сына: Сергей, 36 лет, Александр 17 и Василий 9 лет (впоследствии Долгоруков Крымский). Сергей, генерал-майор, был отставлен от службы и сослан в деревню; Александр разжалован в солдаты, без права производства, а Василию воспрещено учиться даже грамоте, предписано с 15 лет служить рядовым всю жизнь. При осаде Очакова он отличился, и фельдмаршал Миних, свидетель его храбрости, не зная его имени, тут же произвёл его в офицеры. Узнав, что это Долгоруков, который был лишён права производства, фельдмаршал воскликнул: «Миних никогда не лгал! Я ему объявил, что он произведён, и он останется офицером!» Благодаря запрещению учиться, к которому он был приговорён, князь Василий Михайлович был почти безграмотен и едва мог подписать своё имя. Позже, когда он был московским генерал-губернатором, ставя свою резолюцию на бумагах, он делал самые невероятные ошибки. Его правитель канцелярии, Василий Степанович Попов, говаривал ему: «Ваше сиятельство сделали ошибку в этом слове», — Долгоруков бросал перо и с досадой говорил: «Вы даже и перьев очинить не умеете!»

Князь Дмитрий Михайлович Голицын, руководитель верховников, был вначале, казалось, в милости у Бирона и немецкой партии. Назначенный сенатором, он редко бывал в заседаниях, и когда столица в 1732 г. была окончательно перенесена в Петербург, он остался в Москве.

Он проводил большую часть года в своём подмосковном поместье Архангельском (теперь принадлежит князьям Юсуповым); там он собрал великолепную библиотеку (около 7 тысяч томов) и старательно держался вдали от двора. Но Бирону во что бы то ни стало хотелось избавиться от этого предприимчивого и умного старика. Я рассказывал уже, что зять князя Дмитрия Михайловича, Константин Кантемир, выиграл процесс о своём наследстве. Антиоха Кантемира научили поднять дело вновь и принести жалобу императрице. Это было в 1737 г. — старого князя посадили в Шлиссельбургскую крепость, где он и умер в следующем году, в апреле. Его второй сын, Алексей, избежал ссылки благодаря своим связям с Салтыковыми; старший, Сергей, был сначала оставлен на своём посту в Берлине, затем послан губернатором в Казань, где был убит молнией 1-го июля 1738 г., вскоре после смерти отца. Князь Дмитрий Михайлович перенёс несчастье с твёрдостью, мужеством и тем достоинством, которое всю жизнь было его отличительной чертой. Его политические заблуждения и олигархические тенденции не могут умалить чувства уважения, которое внушает этот большой человек, гордый, независимый среди моря человеческой низости, так энергично стремившийся к достижению личной независимости, которой большая часть его современников, равных ему по положению и рождению, не знали цены, привыкнув пресмыкаться в рабстве, унаследованном ими от отцов и завещанном потомкам, которые пресмыкаются и по сию пору[62].

Мой прапрадед Сергей Петрович Долгоруков не играл никакой роли в описываемых событиях: по отношению к нему и его жене ограничились поэтому только ссылкой их в деревню.

Перед их отъездом из Москвы Анна Иоанновна велела призвать мою прапрабабку и стала упрекать её за принятие католицизма. (Императрица приняла её в фрейлинской комнате, смежной со своим кабинетом). Когда княгиня нагнулась, чтобы, согласно этикету, поцеловать государыне руку, та дала ей сильнейшую пощёчину, осыпала ругательствами и закончила аудиенцию словами: «Пошла вон, мерзавка!»

Аббат Жюбе, духовник моей прапрабабки, так же, как и её горничная, фанатичная католичка, были изгнаны из России.

Герцог де Лириа, поняв, что положение его опасно, выразил своему двору желание быть отозванным и уехал через полгода по восшествии Анны Иоанновны на престол.

Но несчастья семьи Долгоруковых не пришли ещё к концу. Как это часто бывает, счастливый случай был причиной ужасающей катастрофы.

Хитрый и ловкий барон Шафиров выхлопотал у Бирона разрешение своему зятю Сергею Долгорукову вернуться из ссылки (тот был сослан в деревню). Обсуждался даже вопрос об одном дипломатическом назначении для князя Сергея Григорьевича. Но Остерман, ненавидевший Шафирова и опасавшийся его возрастающего влияния, Ушаков[63] — враг Долгоруковых, боявшийся их мести, наконец, Волынский, быстро сделавшийся влиятельным лицом и боявшийся усиливающегося значения Шафирова, — все соединились, чтобы убедить Бирона, что нет ничего опаснее, как вернуть семью, причиной несчастий которой был он сам, Бирон; ему указали на неотложную необходимость покончить навсегда с Долгоруковыми. Начальник тайной канцелярии Ушаков обещал доставить ему для этого необходимый предлог.

После смерти отца и матери в Берёзове князь Иван стал главой семьи; поведение его не могло внушить уважения к нему ни близких, ни чужих. Несчастье поднимает сильную душу, очищает её, но оно совершенно разрушает волю слабого, дюжинного человека; оно принижает и развращает его ещё больше. Князь Иван пил, небрежно относился к жене; проводил дни в пьянстве с мелкими чиновниками, попами и купцами Берёзова. Кроткой Наталье Борисовне бывало очень тяжело ладить с золовками, надменными, капризными, требовательными. Младшие братья Ивана Алексеевича, глупые и грубые, не были способны оценить его жену, которой жизнь стала настоящей мукой. Душевно одинокая, среди семьи, которой она всем пожертвовала, терпящая постоянные мелкие обиды от золовок, заброшенная мужем, — она находила утешение только в своих крошечных детях; у неё было два мальчика Михаил и Дмитрий[64]; она сама их кормила, несмотря на слабое здоровье своё, так как нанять кормилицу правительство ей не разрешило.

В Берёзове княжна Екатерина Алексеевна опустилась; она вошла в связь с поручиком гарнизона, неким Овцыным, одним из собутыльников князя Ивана[65]. Среди последних появлялся иногда один подьячий из Тобольска, Осип Тишин, приезжавший в Берёзов по делам службы. Как-то раз, в пьяном виде, Тишин позволил себе по отношению к княжне какую-то непристойность. Овцын с товарищем своим Яковом Лихачёвым и ещё одним обывателем Берёзова, Кашперовым, избили Тишина. Тот поклялся отомстить.

Приблизительно в это же время Ушаков послал в Тобольск одного из своих родственников, капитана сибирского гарнизона, с тем, чтобы тот запутал ссыльных в какое-нибудь опасное дело. Капитан научил Тишина донести: 1) что князь Иван ему говорил об императрице в оскорбительных выражениях; 2) что Тишин видел у него картину, изображающую коронование имп. Петра II; 3) что у князя Николая (младшего брата) есть книга, напечатанная в Киеве, в которой описано обручение его сестры с императором; 4) что воевода Бобровский и майор Петров разрешали ссыльной семье принимать гостей, что князь Иван бывал у жителей города, кутил, роскошничал и хулил государыню; 5) что духовенство Берёзова бывало постоянно в гостях, обедало и ужинало в ссыльной семье.

Капитан, которого, если не ошибаюсь, тоже звали Ушаковым[66], получил этот донос, приехал лично в Берёзов в мае 1738 г., присланный будто бы правительством для того, чтобы внести всевозможные облегчения и улучшения в положении сосланных. Он каждый день бывал у Долгоруковых, обедал, гулял с ними по городу. Вскоре он уехал, и немедленно после его отъезда пришёл приказ, им самим посланный, разлучить князя Ивана с семьёй и посадить его в одиночное заключение; там приказано было кормить его настолько, чтобы он не умер с голоду. Княгиня Наталья Борисовна, с разрешения сжалившегося Петрова, ходила ночью проведать мужа сквозь решетчатое оконце и приносила ему пищу.

В сентябре, в тёмную, дождливую ночь к берегу Сосьвы причалила баржа. Из неё вышли солдаты. Тридцать один человек были арестованы в Берёзове; их повели к судну, заковали в кандалы и до зари увезли в Тобольск.

Арестованы были между другими: князь Иван, Бобровский, Петров, Овцын, Лихачёв, Кашперов; пять священников, Фёдор Петрович Кузнецов, духовник Ивана Долгорукова, Илья Прохоров и три брата Васильева; наконец, диакон Фёдор Какоулин. В Тобольске их повели на дознание, которое делал сам... приезжавший в Берёзов капитан Ушаков!

Обвинённые в сношениях с ссыльными, в том, что вели с ними дружбу, обедали с ними, они были приговорены: Лихачёв и Кашперов к кнуту и ссылке в Оренбург; Бобровский послан в Оренбург и разжалован в солдаты без права производства. Петров и Овцын сосланы на каторгу. У митрополита Сибирского Антония Стаховского хватило благородства и мужества вступиться за пятерых священников и диакона, но спасти их он не мог. Все были наказаны кнутом и сосланы на каторгу. Кроме того, им были вырваны ноздри.

Князя Ивана посадили в Тобольске в острог, где держали на цепи, прикованным к стене, в ножных и ручных кандалах. Чтобы измучить его, ему не давали спать. Доведённый до полного нервного расстройства, он стал бредить о своём прошлом и, ловко допрошенный, рассказал подробно о том, как составлено было ложное завещание Петра II. Для Бирона этого было более чем достаточно, чтобы отправить его на пытку и казнь.

Князя Ивана отправили в Новгород, привезли туда из Берёзова и остальных братьев и сестёр. Из Соловецкого монастыря был доставлен Василий Лукич. Братья покойного Алексея Григорьевича, Сергей и Иван, были также привезены в Новгород. Следователю приказано было всех на допросе пытать.

Это было в 1739 г. Вся Россия, за исключением нескольких сотен немцев, стоявших у власти, — была измучена, доведена до отчаяния правлением Бирона. Цесаревна Елизавета Петровна и её маленький племянник, принц Голштинский, о которых в 1730 г. никто не думал и о которых упоминали с презрением, теперь представлялись русскому дворянству единственной надеждой на спасение.

Приветливость, простота и ласковость цесаревны привлекали к ней всех знавших её, и в полках у неё было много приверженцев, как среди офицеров, так и среди солдат. Бирон и немцы начинали серьёзно опасаться её влияния и в каждом политическом процессе, в каждом открытом выражении недовольства искали участия преданных цесаревне людей. Так было и теперь, в деле Долгоруковых, и совсем напрасно: ни сосланные в Берёзов, ни ловкий интриган Василий Лукич никогда не имели сношений с великой княжной.

К несчастью для Долгоруковых, единственный человек в Петербурге, который мог за них вступиться, старый Шафиров, умер незадолго перед тем (1 марта 1739 г.). Умирая, он обратился к милости и доброте императрицы и доверил ей судьбу своего зятя Сергея Долгорукова и своих внуков... Но Анна Иоанновна не знала ни милости, ни доброты... Эта предсмертная просьба ещё более обострила ненависть врагов несчастной семьи.

Допрос вёлся с жестокостью, доходившей до дикости. Пытки были ужасны. Младшего брата Ивана, Александра, напоили пьяным и заставили рассказывать вещи, губившие семью.

Придя в себя, в отчаянии, он схватил нож и вскрыл себе живот. Это заметили вовремя — зашили рану, стали его лечить и спасли ему жизнь.

Императорский приказ приговорил Ивана к четвертованию[67], братьев его отца, князей — Сергея и Ивана Григорьевичей и Василия Лукича — к обезглавливанию. Фельдмаршала Василия Владимировича и его брата, Михаила, к заточению, одного в Соловецком монастыре, другого в Шлиссельбурге, — имущества их к конфискации. Николай, младший брат Ивана, 26-ти лет, был приговорён к каторжным работам в Охотске и к отрезанию языка, Алексей, 23 лет, к ссылке на Камчатку простым матросом на всю жизнь; Александр, 21 года, на Камчатку, в каторжные работы. Все три брата приговорены к кнуту. Сёстры заточены в монастыри. Из четверых сыновей князя Сергея Григорьевича (внуков старого Шафирова): старшие Николай и Пётр отданы в солдаты; младшие Григорий и Василий отданы в подмастерья; маленький Василий попал к кузнецу — учиться грамоте ему было также навсегда запрещено.

Казнь назначена была на 8 ноября 1739 г. В версте от Новгорода тянется болотистая местность, отделённая от города высохшим руслом реки — носящим название Фёдоровского ручья. На этом болотистом месте находится кладбище для бедных, известное под именем Скудельничьего. На расстоянии четверти версты от этого Скудельничьего кладбища был построен эшафот. Начали с кнута, к которому были приговорены три брата князя Ивана; младшему Николаю был, кроме того, «урезан» язык; затем отрубили голову князю Ивану Григорьевичу (дяде кн. Ивана Алексеевича), затем Сергею Григорьевичу, наконец, Василию Лукичу. Пришёл черёд Ивана. В эту страшную минуту он выказал поразительную твёрдость; он глядел в глаза смерти, и какой смерти! С мужеством, воистину русским. В то время как палач привязывал его к роковой доске — он молился. Когда палач рубил ему левую руку, он сказал: «Благодарю тя, Господи!» Палач отсек ему правую ногу — Иван продолжал: «...что сподобил мя...», и когда ему рубили левую ногу: «...познать тя...» — затем и он потерял сознание. Палач закончил казнь, отрезав правую руку и голову. Внук несчастного, князь Иван Михайлович, пишет в своих неизданных записках:

«Такая неожиданная и ужасная кончина, полная таких страстных страданий, искупает все вины его молодости, и его кровь, оросившая новгородскую землю, эту древнюю колыбель русской свободы, должна примирить с его памятью всех врагов нашего рода».

Внук несчастного мученика прав, утверждая, что столько страданий, увенчанных такой смертью, искупают вину молодости, но беспристрастный исторический суд не должен ничего замалчивать и, клеймя бесчеловечных палачей несчастного князя Ивана, он должен сохранить в своих анналах и тяжёлые страницы короткого царствования Петра II.

После казни были тотчас вырыты две могилы; в них опустили по гробу, с двумя телами в каждом. После восшествия на престол Елизаветы Петровны князь Николай, брат и племянник казнённых, и князь Михаил, старший сын несчастного князя Ивана, построили возле кладбища церковь Святого Николая Чудотворца. Они перенесли и похоронили в церкви оба гроба. Они стоят влево от входа, по правую руку от алтаря; вместо надгробных плит они обложены выбеленными извёсткой кирпичами. Ни надписи, ни имени, ни чисел. Я посетил в 1849 г. эту церковь и почтительно склонился перед этими двумя могилами, немыми и такими красноречивыми свидетелями человеческого тщеславия, честолюбия и шаткого счастья.

Я расскажу ещё о тех членах семьи, которые пережили эту страшную казнь. О фельдмаршале я говорил. Возвращённый, как и все Долгоруковы, импер. Елизаветой из ссылки, фельдмаршал прожил последние годы своей жизни в Петербурге, окружённый вниманием и почётом. Его брат Михаил Владимирович был назначен сенатором. Он пережил фельдмаршала и умер в 1750 г. восьмидесяти двух лет.

Жена князя Ивана, Наталья Борисовна, оставалась в Берёзове, где её задержали до воцарения императрицы Елизаветы. Она вернулась тогда в Петербург с обоими сыновьями и жила в доме брата графа Петра Борисовича Шереметева.

Старший сын Натальи Борисовны, Михаил, был женат два раза; в первый раз, в течение только одного года, на Голицыной; овдовев, он женился на Строгановой. Второй, Дмитрий, страдавший с детства нервным расстройством, умер на руках матери в Митеве, в 1757 году. После смерти сына Наталья Борисовна исполнила обет, давно данный, и постриглась в Киевском Фроловском монастыре под именем Нектарии. Накануне пострижения она сошлд к берегу Днепра, сняла с руки обручальное кольцо, поцеловала его и бросила в реку. В 1771 г. 3 июля она скончалась и была похоронена в Киево-Печерской Лавре.

Княжна Екатерина Алексеевна была увезена в ноябре 1739 г. в Горицкий Воскресенский монастырь, на Белом озере, в Кирилловском уезде, Новгородской губ. Этот монастырь, построенный среди глухих лесов, не раз служил государственной тюрьмой. Основанный княгиней Ефросиньей, вдовой князя Андрея Иоанновича Старицкого, сына Иоанна III, он сделался местом заключения своей основательницы. Она была заточена туда Иоанном IV после того, как сын её был отравлен грозным царём. Вслед за тем там была заключена невестка Иоанна Грозного, Прасковья Михайловна Садовая, жена его несчастного сына Ивана. В первых годах XVII в., после падения Годунова, царевна Ксения провела в Горицком монастыре несколько тяжёлых месяцев.

Княжну Екатерину Алексеевну держали в строгом одиночном заключении, никогда не выпуская из кельи. На заднем дворе монастыря стояла изба с небольшими отверстиями вместо окон; дверь её была всегда заперта тяжёлым висячим замком. Эта изба служила тюрьмой бывшей невесте Петра II. Ни суровое заключение, ни полная зависимость, в которой она находилась от игуменьи, не сломили её характера. К игуменье, бывшей крепостной, она относилась с нескрываемым презрением. Как-то раз грубая старуха замахнулась чётками и хотела ударить княжну; та спокойно уклонилась от удара, выпрямилась во весь рост и указала на дверь: «Ты должна уважать свет и во тьме, — сказала она, — не забывай, что я княжна, а ты холопка!» Игуменья смутилась и вышла беспрекословно. В другой раз губернатор, объезжая губернию, посетил монастырь. Его принимали с большой торжественностью. Игуменья повела его к княжне; княжна при входе гостей не встала и в ответ на замечание молча повернула вошедшим спину. В наказание заколотили единственное оконце её кельи и оставили её в полной темноте. Так томилась она в течение двух лет, до воцарения императрицы Елизаветы. Из Петербурга за княжной был прислан экипаж; игуменья и монахини почтительно её провожали, земно кланялись ей, прощаясь, и просили не забывать их милостями. Много раз впоследствии монастырь получал от неё богатые дары[68].

Императрице Елизавете Петровне очень хотелось выдать замуж бывшую царскую невесту, но это было нелегко: тяжёлый и властный характер княжны отпугивал женихов, да и сама она была слишком горда и разборчива. Наконец в 1745 году граф Александр Брюс, незадолго перед тем овдовевший, просил руки княжны Екатерины Алексеевны. После свадьбы молодые ездили в Новгород поклониться могилам брата и дядей молодой графини. Во время этого путешествия она простудилась, захворала и вскоре по возвращении в Петербург умерла. Говорят, что перед смертью она велела при себе сжечь все свои платья, из страха, чтобы кто-нибудь не надел их после неё. Даже близость смерти не могла заглушить в ней её надменности.

Братья княжны Екатерины Алексеевны, Николай, Алексей и Александр, были все возвращены из ссылки имп. Елизаветой, так же как и дети князя Сергея Григорьевича, казнённого вместе с князем Иваном в Новгороде.

Хронологическая таблица

1708 год

Лето. В подмосковном имении Горенки в княжеской семье А.Г. и П.Ю. Долгоруких родился сын Иван.

Не ранее 1709 года — 1723 год

Проживание князя Ивана в Варшаве у деда Г.Ф. Долгорукого, затем у дяди С.Г. Долгорукого.

1723 год

Приезд в Россию.

1725 год

Князь Иван Долгорукий — гоф-юнкер великого князя Петра Алексеевича.

1727 год

Май. Отправлен А.Д. Меншиковым из гвардии поручиком в армейский полк за участие в деле П.А. Толстого и А.М. Девьера; возвращён ко двору императора Петра II.

Июль. Князь Иван Долгорукий — камергер.

1728 год

Февраль. Князь Иван Долгорукий — обер-камергер и майор гвардии.

1729 год

Декабрь. Обручение с Н.Б. Шереметевой.

1730 год

Январь. Подделка подписи Петра II на подложном завещании, составленном князьями Долгорукими — отцом и дядями князя Ивана.

6 апреля. Свадьба Ивана Долгорукого и Натальи Шереметевой.

9 апреля. Ссылка в Касимовский уезд Воронежской губернии.

12 июня. Сослан вместе с отцом А.Г. Долгоруким в г. Берёзов.

1737 год

Донос в Петербург о «непорядочных» поступках Долгоруких, которые «говорили важные злодейственные непристойные слова» об императрице Анне Иоанновне и И.Э. Бироне.

1738 год

Следствие по делу князя Ивана Долгорукого. Вывезен в Тобольск, затем в Шлиссельбург.

1739 год

8 ноября. Казнь (четвертование) князя Ивана Алексеевича Долгорукого по обвинению в государственной измене.

Об авторе

Бородицкая Софья Евсеевна — современная российская писательница. Окончила географический и журналистский факультеты ЛГУ. Работала внештатным сотрудником Лен. Радио, автор многих передач, связанных с историей России, сценарист нескольких документальных фильмов.

Автор исторического романа «Тайный внук Петра Великого» (С-Пб, 2000 г.).

«Две невесты Петра II» — новое произведение писательницы.

1

Меншиков Александр Данилович (1673—1729) — князь, ближайший сподвижник Петра I, нарвский генерал-губернатор, действительный тайный советник, фельдмаршал, адмирал, генералиссимус; участвовал во всех важнейших государственных преобразованиях; в 1727 г. потерпел поражение в борьбе за власть, сослан с семьёй в г. Берёзов в Сибири, где умер.

2

Долгорукий Григорий Фёдорович (1656—1723) — посланник в Польше, сенатор.

3

Кикин Александр Васильевич (ум. в 1718 г.) — деятель времён Петра I; за участие в побеге царевича Алексея за границу колесован.

4

Вяземский Никифор Кондратьевич — дворянин, учитель царевича Алексея; в 1718 г. пострадал за участие в его «деле».

5

Веселовский Авраам Павлович (ок. 1673—1776) — резидент Петра I в Копенгагене, Вене, Лондоне.

6

Румянцев Александр Иванович (1680—1749) — граф, генерал-адъютант и дипломат Петра I; в 1718 г., будучи капитаном, задержал и доставил в Москву из Неаполя царевича Алексея.

7

Толстой Пётр Андреевич (1645—1723) — граф, видный дипломат и посол времени Петра I, сенатор, участник «дела» царевича Алексея; в 1727 г. был сослан в Соловецкий монастырь, где умер.

8

Долгорукий Василий Владимирович (1667—1746) — князь, «полный генерал» при Петре I, участник его походов и поездок за границу; осуждён и сослан в Казань по «делу» царевича Алексея.

9

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн) (1686— 1747) — граф, вице-канцлер, генерал-адмирал, видный дипломат времён Петра I, член Верховного тайного совета при Екатерине I и Петре II; сослан в г. Берёзов, где умер.

10

Макьявелли (Макиавелли) Никколо (1469—1527) — итальянский политический деятель, историк и писатель.

11

Куртаги — приёмы. Приёмные дни в царском дворце.

12

Девьер Антон Мануйлович (1676—1745) — португалец, граф, генерал-адъютант Петра I, первый генерал-полицмейстер в России; из-за разногласий с А.Д. Меншиковым в Верховном тайном совете в 1727 г. был сослан в Сибирь.

13

Верховный тайный совет — высшее государственное учреждение в России в 1726—1730 гг., создано при Екатерине I по инициативе А.Д. Меншикова как совещательный орган при ней, фактически решал важнейшие государственные дела; после смерти Петра II (19 января 1730 г.) «верховники» пытались ограничить самодержавие в свою пользу, пригласив на трон Анну Иоанновну и заставив её подписать особые условия — «кондиции», которые она разорвала; Совет был распущен.

14

Голицын Дмитрий Михайлович (1665—1737) — князь, государственный деятель; в 1718—1722 гг. президент Камер-коллегии и сенатор, в 1726—1730 гг. член Верховного тайного совета; за участие в заговоре «верховников» был заключён в Шлиссельбургскую крепость, где умер.

15

Головкин Гавриил Иванович (1660—1734) — граф, военный деятель и дипломат, сподвижник Петра I, первый русский государственный канцлер (с 1709 г.), член Верховного тайного совета.

16

Апраксин Фёдор Матвеевич (1661—1728) — генерал-адмирал, сподвижник Петра I; член Верховного тайного совета.

17

Фузея — старинное кремнёвое гладкоствольное ружьё.

18

Голицын Михаил Михайлович (1675—1730) — князь, полководец и флотоводец, генерал-фельдмаршал; с 1728 г. президент Военной коллегии, сенатор и член Верховного тайного совета; с воцарением Анны Иоанновны был отстранён от дел.

19

Яхонт — старинное название рубина и сапфира.

20

Кавалерия — здесь: орденский знак.

21

Долгорукий Михаил Владимирович (1667—1750) — князь, государственный деятель, сенатор, советник; в 1718 г. был арестован по «делу» царевича Алексея, в 1721 г. возвращён в Москву; в 1724—1728 гг. губернатор Сибири, с 1729 г. член Верховного тайного совета, в 1731 г. сослан в Нарву, в 1739 г. по решению «генерального собрания», созданного для рассмотрения «государственных воровских замыслов Долгоруких», отправлен в Соловецкий монастырь, затем в Шлиссельбург, в 1741 г. освобождён.

22

Гайдуки - выездные лакеи в богатых домах.

23

Царица Евдокия — Евдокия Фёдоровна, урождённая Лопухина (1669—1731) — первая жена Петра I, мать царевича Алексея; была сослана Петром I в Суздальский Покровский монастырь, умерла в Новодевичьем монастыре.

24

Прокопович Феофан (1681 —1736) — русский церковный деятель и писатель; был ректором Киево-Могилянской академии, вице-президентом Синода, архиепископом Новгородским; автор «Трагедокомедии» «Владимир», гражданской проповеди «Слово о власти и чести царской», стихов.

25

Шереметева Наталья Борисовна (1714—1771) — дочь графа, генерал-фельдмаршала, сподвижника Петра I Б.П. Шереметева, с 1730 г. жена князя И.А. Долгорукого; после его казни (1739 г.) получила разрешение жить у брата — П.Б. Шереметева, в 1740 г. приехала из Берёзова в Москву; в 1758 г. уехала в Киев и постриглась в монахини Киево-Флоровского монастыря под именем Нектарии; автор «Записок» (1767 г.).

26

Бирон Иоганн Эрнест (1690—1772) — курляндский дворянин, фаворит императрицы Анны Иоанновны, глава придворной клики, оказывавшей влияние на все государственные дела в 30-х гг. XVIII в. (бироновщина).

27

Волынский Артемий Петрович (1689—1740) — государственный деятель; при Петре I занимал дипломатические и административные посты; за подготовку свержения клики Бирона был арестован и казнён.

28

Пётр II родился 12 октября 1715 года и взошёл на престол одиннадцати с половиной лет. Он был щедро одарён природой как умом и способностями, так и внешними данными. Тонкий и высокий, с прекрасными глазами, он был очень хорош собой. Ум и способности его были совершенно исключительные. Он судил о государственных делах со смыслом, поражавшим министров его великого деда. Холодный и слегка надменный при посторонних, он был простой, весёлый и общительный мальчик среди своих близких. Он был чрезвычайно добр.

После смерти Петра I и восшествия на престол Екатерины, казалось, было всецело в интересах Меншикова способствовать укреплению престола за двумя дочерьми Екатерины, в ущерб маленькому великому князю, сыну погубленного самим Меншиковым царевича Алексея. Но Меншиков отлично понимал, что отстранить от престола вел. кн. Петра Алексеевича немыслимо, не возбудив очень серьёзного недовольства, и решил перейти на его сторону. Император Карл VI, жена которого, принцесса Брауншвейгская, была тёткой царевича Петра, очень хотел возвести на престол своего племянника. Меншикову было обещано герцогство Козельское в Силезии и полное согласие на брак будущего императора с дочерью генералиссимуса, Марией Меншиковой. Оставалось самое трудное: получить согласие императрицы Екатерины I и побудить её написать завещание в пользу сына её нелюбимого пасынка и в ущерб её родным дочерям. По совету Меншикова, император Карл VI послал тридцать тысяч червонцев Анне Ивановне Крамер, бывшей любимой камерфрау императрицы, теперь гофмейстерине при дворе великой княжны Наталии Алексеевны. Завещание было составлено и, что любопытнее всего, — подписано за мать рукой цесаревны Елизаветы. Императрица Екатерина была безграмотна и всегда заставляла своих дочерей подписывать за неё её имя.

29

По вступлении на престол молодой император быстро охладел к Меншикову. Подчинение, в которое Меншиков поставил его по отношению к себе, раздражало самолюбивого и упрямого мальчика. Он не был охотник учиться, любил погулять, страстно любил охоту. Но обо всём надобно было спрашиваться светлейшего князя и часто ждать сурового отказа. «По какому праву он отказывает?» — вопрос напрашивался сам собой и был крайне опасен для положения генералиссимуса. Воспитателем и обер-гофмаршалом к императору был назначен Остерман. Человек очень хитрый и ловкий, он сумел снискать большую любовь своего воспитанника и незаметно поддерживал антипатию последнего к светлейшему. Случайная болезнь Меншикова дала возможность государю пожить без его гнёта и произвела своё роковое действие: возвратить влияние было почти невозможно. Меншиков, ослеплённый своей властью, продолжал вести упорную борьбу и постоянно раздражал государя, отменяя его приказания. Цех каменщиков поднёс Петру 9000 червонных. Пётр послал их в подарок сестре Наталии Алексеевне. Посланный встретился с Меншиковым, который велел ему отнести деньги в свой кабинет, сказав: «Император ещё очень молод и не умеет распоряжаться деньгами, как следует». Пётр, узнав об этом, был взбешён и закричал: «Я покажу ему, что я император и что мне надобно повиноваться». Ряд таких случаев, которыми ловко умели пользоваться Остерман и Долгоруковы, вскоре окончательно восстановили императора против Меншикова и привели к падению последнего.

30

Великая княжна Наталия Алексеевна была на год старше своего брата. Она умерла на пятнадцатом году 22 ноября 1728 года. Она поражала знавших её зрелостью ума, широтой взгляда и необычайной добротой. Она не отличалась большой красотой, черты её были неправильны, но была очень миловидна и привлекательна. Брата своего она обожала и давала ему воистину мудрые советы. Никогда не любившая, она сосредоточила на брате всю свою привязанность и не на шутку ревновала его к их тётке цесаревне Елизавете Петровне, в которую мальчик был по юношески влюблён. Позже, когда он охладел к Елизавете, она также ревновала и мучилась его страстью к охоте, которую в нём развили не без цели удалить его от влияния сестры и Остермана. Огорчения, причиняемые беспорядочной жизнью, в которую вовлечён был молодой император, сильно повлияли на ухудшение её болезни и быстро свели в могилу.

31

Дмитрий Михайлович Голицын (род. 1665 г., ум. 1738 г. в каземате Шлиссельбургской крепости) был одним из замечательнейших людей своей эпохи по выдающемуся уму, широкому образованию и редкой энергии. При Петре I он был посланником в Константинополе, затем губернатором в Киеве. Гордый и независимый, Голицын не мог примириться с мыслью, что он, Гедиминович, должен быть «покорным рабом». Он ненавидел немцев, хотя и понимал необходимость для России европейской образованности. Он был очень просвещённый человек, говорил на нескольких языках и составил библиотеку из 7000 томов.

После смерти Петра Великого Голицын стал во главе старо-боярской партии, защищавшей права Петра II против Екатерины. Соглашение между партиями произошло на почве фактического ограничения власти императрицы при посредстве Верховного тайного совета. Старо-боярская партия, как сообщают иностранцы, мечтала освободиться этим путём от тирании и возобновить прежние порядки или учредить форму правления, подобную шведской.

У князя Дм. М. было три брата — Пётр, сенатор и подполковник Преображенского полка, умер в 1722 г., не оставив детей, и два брата Михаила, один на десять, другой на двадцать лет моложе кн. Дмитрия. Старший князь Михаил Михайлович, фельдмаршал, отличный воин, но человек недалёкий, отличался благородством и порядочностью. 29 августа 1708 года, после горячей схватки со шведским авангардом, предводительствуемым самим Карлом (который, по рассказам, к концу битвы рвал на себе волосы), и одержанной победы, Пётр обнял Голицына, произвёл его в генерал-майоры, пожаловал Андреевской лентой и обещал разрешить ему всё, что только тот ни пожелает. Голицын испросил: уменьшения налога на соль и помилования своего личного недоброжелателя князя Никиты Репнина, совершившего стратегические промахи в битве при Головчине и находившегося под судом.

32

Есть известие, что в ранней молодости он был сидельцем в мелочной еврейской лавочке, и фамилия его была Шапиро.

33

Испанский посланник герцог де Лириа был ярый католик. Отец его был маршал Бервикский Яков Фиц-Джеймс, незаконный сын английского короля Иакова II и Арабеллы Черчилль. Семнадцати лет молодой герцог Бервикский сопровождал в изгнание своего отца короля Иакова. Впоследствии он был французским маршалом и командовал испанской армией. Людовик XIV подарил ему поместья Варги, возведённые в герцогство Фиц-Джеймс.

Филипп V сделал его грандом испанским и подарил ему земли в Валенсии, давшие ему право титуловаться герцогом де Лириа. Сыну его, молодому герцогу де Лириа, было тридцать два года, когда он приехал в Россию. Его огромное состояние давало ему возможность жить широко. Кровь королей Стюартов, текущая в его жилах, делала его положение при европейских дворах исключительным. Он был фанатиком религии, ради которой его дед пожертвовал тремя британскими коронами. Он вошёл в тесную дружбу с Долгоруковыми, находившимися тогда у власти. Около этого времени вернулась в Россию моя прабабка княгиня Ирина Долгорукова, женщина очень умная и живая, принявшая католицизм и фанатично преданная своей новой религии. С ней вместе приехал в качестве воспитателя её детей иезуит аббат Дюбе, вошедший в дружбу с де Лириа и назначенный священником при испанском посольстве, сохраняя должность воспитателя детей моей прабабки.

34

Фельдмаршал Василий Владимирович родился в 1667 г. и умер в 1746 г. Произведён в фельдмаршалы в 1728 г. Человек недалёкий, но в высшей степени порядочный и отличавшийся на поле сражения самой неподдельной храбростью. Брат его Михаил Владимирович, сибирский губернатор, был напыщен, глуп и малообразован.

35

Князь Василий Лукич, племянник известного Якова Долгорукова, не унаследовал прямоты и мужества своего дяди, осмеливавшегося противоречить и говорить правду в глаза Петру Великому. В молодости Василий Лукич был секретарём русского посольства при Людовике XIV. Он навсегда сохранил привычки и манеры французских придворных. Пётр I, хорошо различавший людей, давал Василию Лукичу самые сложные и тонкие поручения. Долгоруков был послом в Копенгагене во время Северной войны. Был послом во Франции, во время регентства, и с большим блеском представлял Россию во время коронования Людовика XV. Был послом в Варшаве и ездил с секретной миссией в Курляндию. Во Франции Василий Лукич сблизился с иезуитами и обещал им своё содействие к разрешению им въезда в Россию и распространению их пропаганды.

Князь Алексей Григорьевич был старший сын известного дипломата Григория Фёдоровича Долгорукова и племянник князя Якова. Человек очень глупый, грубый, малообразованный и всегда низкопоклонничавший.

Кроме старшего сына Ивана, у него было три сына: Николай, Алексей и Александр — все трое были совершенно ничтожные люди.

Князь Иван Алексеевич провёл своё детство в доме деда Григория Фёдоровича, бывшего послом в Варшаве. Воспитатель Ивана, некто Фик, человек очень образованный, не сумел передать своему воспитаннику ни своих знаний, ни культурных привычек. Как большая часть молодых людей того времени, князь Иван приобрёл только внешний лоск. Несмотря на свой живой ум и доброе сердце, он был легкомысленный развращённый и ничтожный человек, не сумевший достойно воспользоваться своим безграничным влиянием на молодого государя.

Из трёх братьев Алексея: Сергея, Ивана и Александра — два последних были совершенно ничтожными людьми. Сергей был умён, очень честолюбив и неразборчив в средствах. У него был прекрасный советник в лице его тестя старого барона Шафирова.

36

Пётр II родился 12 октября 1715 г. за несколько дней до смерти своей матери принцессы Шарлотты Софии Брауншвейг-Вольфеттнбютельской.

37

Князь Иван, как выяснено проф. Д. А. Корсаковым, был против этого брака сестры с императором и замыслы отца, не стесняясь, называл «глупостями». В Горенки он совсем перестал ездить.

38

Княжна Анна Долгорукова умерла незамужней в 1758 г. Княжна Елена, по возвращении из ссылки, вышла замуж за князя Георгия Юрьевича Долгорукова, племянника фельдмаршала. Умерла 84 лет в 1799 г.

39

Барон Вестфален — очень образованный и умный человек, но скряга. Из скупости он никого не принимал, нигде не бывал и благодаря своему уединению не был в достаточной мере осведомлен о положении дел.

40

Злой нрав герцога принудил Екатерину Иоанновну покинуть мужа и вернуться в Россию.

41

Мать Анны Иоанновны, царица Прасковья Фёдоровна, была рождённая Салтыкова.

42

Автор ошибается: этот исторический документ, сперва подписанный, а затем разорванный императрицей Анной, находится в Государственном Архиве Министерства иностранных дел.

Приводим пункты «Кондиций».

Без оного Верховного тайного Совета согласия (обещаемся):

1. Ни с кем войны не вчинять. 2. Миру не заключать. 3. Верных наших подданных никакими новыми податями не отягощать. 4. В знатные чины, как статские, так и военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять. Гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного Совета. 5. У шляхетства живота и имения без суда не отнимать. 6. Вотчины и деревни не жаловать. 7. В придворные чины, как русских, так и иностранцев без совету Верховного тайного Совета не производить. 8. Государственные доходы в расход не употреблять.

(Вне нумерации). И всех своих подданных к неотменной своей милости содержать. А буде сего по сему обещанию не исполнено, то лишена буду короны.

43

Из донесения французского резидента Маньяна:

1. Императрица должна советоваться с Верховным Советом во всех делах государственного управления.

2. Не должна объявлять войну, ни заключать мир без совета Верховного Совета.

3. Не должна налагать податей без согласия В. С.

4. Не должна назначать на высокие должности, ни производить в чины выше пятого класса, без согласия В. С.

5. Не должна ни ссылать, ни казнить без предварительного суда.

6. Ни конфисковать имущества, без приговора суда.

7. Никакого имущества, принадлежащего казне, не жаловать без согласия В.С.

8. Без согласия В. С. императрица не может выйти замуж, ни назначить наследника престола.

Эти пункты, сообщённые Маньяновым, совершенно совпадают с тем, что было словесно передано моему прадеду князем Долгоруковым Крымским.

Из донесения Рондо, английского резидента:

1. Императрица будет бесконтрольно распоряжаться только своими карманными деньгами (размеры суммы будут определены), она будет начальствовать только над отрядом гвардии, назначенных для её личной охраны и караулов во дворце.

2. Верховный Совет будет состоять из 12 членов. В. С. будет ведать все важнейшие дела иностранной политики: войну, мир, договоры. Для финансов В. С. будет избран государственный казначей, кот. должен будет отдавать Совету самый точный отчёт о государственных расходах.

3. Сенат из 30—36 членов должен будет предварительно рассматривать дела, вносимые в В. С.

4. Будет учреждена палата низшего шляхетства из 200 человек, охраняющая права этого сословия.

Палата городских представителей будет ведать интересы простого народа.

44

Князь Иван Юрьевич Трубецкой был третий фельдмаршал. Не введённый в Верховный Совет, он стал ярым сторонником восстановления самодержавия, за что был впоследствии Анной Иоанновной пожалован званием сенатора, а затем (1739 г.) назначен Московским ген.-губернатором.

45

Так, например, в 1722 г. между князем-кесарем Иваном Фёдоровичем Ромодановским и сенатором действительным тайным советником князем Григорием Фёдоровичем Долгоруковым, бывшим посланником в Польше, произошёл кулачный бой.

46

Леонтьев был произведён Верховн. Сов. в генер.-лейтенанты, но Императрица Анна не пожелала утвердить это назначение, и, несмотря на покровительство графа Головкина, ему был возвращён этот чин только через два года.

47

Назначенные 21 сенатор были: канцлер Головкин, фельдмаршалы Голицын, Долгоруков, Трубецкой, действительные тайные советники, князь Василий Лукич Долгоруков, Дмитрий Голицын, Остерман, князь Ромодановский (дядя императрицы), Ягужинский, князь Алексей Чернышев, Мамонов, Ушаков, князь Юсупов, Семён Салтыков, князь Георгий Трубецкой, князь Барятинский, Сукин, князь Григорий Урусов, Василий Новосильцев и граф Михаил Головкин. Салтыков отказался и был заменён Шаховским. Князь Ромодановский умер 16-го того же месяца и был замещён генерал-майором Таракановым.

48

Князь П. В. Долгоруков и в этом случае, как и во многих других, не подтверждает никакими ссылками на авторитетные источники сообщаемый им факт. Надо думать, что он основывает свои известия этого характера на семейных преданиях.

49

По первому мужу Нарышкина, вдова Льва Нарышкина, дяди Петра I по матери.

50

Княгиня Долгорукова обращается к старшему сыну своему князю Михаилу Ивановичу (1731—1794) и к супруге его.

51

Два брата, графы Пётр Борисович (1713—1788), от которого происходят нынешние графы Шереметевы, и Сергей Борисович (1715—1768), не оставивший потомства. Две сестры: графиня Вера (1716) — за Лопухиным и графиня Екатерина (1718) — за князем Урусовым.

52

Так как закона о престолонаследии не было, то и нельзя сказать, кому был след в короне; но по старшинству она скорее принадлежала Мекленбургской принцессе Екатерине Иоанновне, старшей дочери царя Ивана Алексеевича, нежели Анне Иоанновне.

53

Т.е. князей Голицыных.

54

Бабка княгини по матери, Мария Ивановна Салтыкова, урождённая княжна Прозоровская, скончалась 23 февраля 1730 г.

55

Знаменитые Горенки, ныне полуразрушенные, в 14 вёрстах от Москвы, по Владимирской дороге.

56

В село Селище, в 6 вёрстах от города Касимова по дороге в Елатьму.

57

В подлиннике два слова нельзя разобрать.

58

Город Берёзов стоит на острове, образуемом реками Соевой и Вогулкой.

59

Княгиня была тогда беременна первым ребёнком, князем Михаилом Ивановичем, родившемся в Берёзове 2 апреля 1731 года.

60

Князя Г. Ю. Долгорукова императрица Елизавета вернула из ссылки и произвела в генерал-майоры.

61

Несчастный Столетов, сосланный в Нерчинск, как-то там в пьяном виде проговорился об каком-то своём разговоре в Петербурге со своим деверем, мундшенком двора, Сергеем Нестеровым, гофмейстером Елагиным и князем Михаилом Белосельским. Этого было достаточно, чтобы Столетова вернули в Петербург, где он был передан тайной канцелярии, подвергнут страшной пытке и обезглавлен.

Сестру его, тоже Нестерову, наказывали кнутом нещадно и сослали с мужем в Оренбург. Елагин тоже посажен в тюрьму; Белосельский сослан в Оренбург. Елагин и Белосельский были возвращены из ссылки лишь Елизаветой Петровной.

62

Один из пострадавших был ещё князь Александр Андреевич Черкасский. В 1734 г. он был смоленским губернатором; пост, замещаемый в то время с большим выбором, так как, ввиду близости Смоленска к польской границе и постоянных сношений с ближайшими польскими провинциями, на губернаторе лежала не только административная, но и политическая ответственность. Такой большой барин, как Черкасский, независимый и очень богатый (у него было более 40 000 душ), не мог, разумеется, не тяготиться игом деспотизма, не мог не сравнивать своего положения с независимым положением польских магнатов и не чувствовать себя возмущённым и оскорблённым беззакониями бироновского режима. С другой стороны, его огромное состояние было слишком соблазнительно для придворных, умышленно вызывавших ссылки и конфискации, в надежде извлечь из них личную выгоду. В царствование Анны Иоанновны правительство проявляло невероятную жестокость при взимании недоимок с народа. Черкасский как губернатор должен был поступать, как того требовал общий режим, и делал это с явным отвращением. Он имел неосторожность говорить откровенно о дурном влиянии окружавших на императрицу, и раз сказал, что было бы, пожалуй, лучше, если бы в своё время выбрали маленького принца Голштинского и назначили регентшей цесаревну Елизавету. Этого было совершенно достаточно, чтобы Черкасский был обвинён в учинении заговора с целью возвести на престол принца Голштинского. При обыске у него нашли письма, полученные им из Польши от друзей; в этой переписке, чисто личной, интимного характера, откровенно обсуждалось печальное состояние России, говорилось об ужасе положения независимых и порядочных людей, вынужденных терпеть обиды и оскорбления от такого негодяя, как Бирон; Бирона в этих письмах не щадили. Несчастного Черкасского пытали в тайной канцелярии, конфисковали все его состояние и самого сослали в Сибирь. По восшествии на престол императрицы Елизаветы Петровны он был возвращён, произведён в генерал-поручики, назначен гофмаршалом, пожалован орденом Св. Александра Невского. Это были жалкие награды для человека его положения после перенесённых им потерь. Из состояния его ему вернули очень немногое: только те поместья, которые ещё не были подарены другим; за невозвращённые он получил самую ничтожную плату. Лишнее доказательство, что заговора не существовало: в противном случае награды были бы иные. Он умер в 1749 г. Князя Александра Андреевича Черкасского не следует смешивать с князем Александром Михайловичем Черкасским, способствовал восстановлению самодержавия в 1730 г. и впоследствии при Анне Иоанновне был кабинет-министром (см. ниже VIII глава). Оба они принадлежали к различным ветвям рода Черкасских.

63

Ушаков и князь Юсупов были назначены, чтобы произвести обыску Долгоруковых.

64

Дмитрий родился позже, уже после того, как князя Ивана разлучили с семьёй и увезли на казнь в Новгород.

65

Сплетня, не обоснованная ни одним сколько-нибудь достоверным свидетельством, и выросшая, по всем вероятиям, на том факте, что когда доносчик Тишин оскорбил княжну, имевшую несчастье понравиться ему, своими объяснениями, она пожаловалась князю Ивану, с которым был близок поручик Овцын. Овцын побил Тишина. Для последнего этого было достаточно, чтобы увидеть в Овцыне счастливого соперника. Овцын был очень образованный по своему времени человек. Разжалованный за дружбу с Долгоруковым в матросы, он участвовал в экспедиции Беринга, в 1741 г. Получил снова офицерский чин; в 1757 г. он уже командовал судами на Балтийском море. Ему принадлежит подробное описание Обской губы и Енисейского залива.

66

Фамилия его действительно была Ушаков.

67

По приговору суда князь Иван был не четвертован, а колесован; его братья Александр и Николай во время новгородских ужасов находились в Вологде.

68

Этот рассказ князя Долгорукова о судьбе бывшей невесты Петра II долгое время пользовался большой распространённостью. Новейшее исследование, принадлежащее перу проф. Д. А. Корсакова, меняет многое в привычной версии. Пользуясь документами Государственного Архива, а также местными томскими и иркутскими консисторскими и монастырскими архивами, Д. А. Корсаков установил, что сестры князя Ивана были разосланы по сибирским монастырям: Екатерина (государыня-невеста), м. б. после очень недолгого пребывания в Горицком монастыре, — в томский Рождественский, Елена — в томский Успенский, Анна — в верхотурский Покровский. Указ тобольской архиерейской канцелярии от 9 ноября 1740 г. был получен в Томске 21 декабря того же года, — говорит проф. Корсаков, — а на другой день совершено было иеромонахом Моисеем пострижение в монахини томского Рождественского монастыря «разрушенной невесты», «девки Катерины, Долгоруковой дочери», как она названа была в указе тобольской архиерейской канцелярии. Пострижение происходило в присутствии караульного обер-офицера, доставившего её из Тобольска; княжна Екатерина, по обычаю всех насильственно постригаемых в монашество в XVII и XVIII вв., не произнесла ни одного монашеского обета, храня упорное молчание на вопросы, предлагаемые ей иеромонахом. Рождественский монастырь был крайне беден, не имея никаких вкладов и земельных владений и не получая ничего от казны на своё содержание: монахини питались мирским подаянием, и так как княжна Екатерина ничего не получала от казны на своё содержание, то пропитывалась тем же способом. Предания о княжне Екатерине Долгоруковой, доселе живущие среди томских обывателей, рассказывают следующее: содержалась она в монашеской келье под строгим караулом, не покидавшим её ни днём, ни ночью; она получала позволение лишь иногда, для развлечения, подняться на монастырскую колокольню, с высоты которой был виден весь город Томск. Сохранился также рассказ о том, как княжна Екатерина решительно отказалась отдать присланному к ней нарочному своё обручальное кольцо, делавшее её обручённой невестой императора Петра II. «Только тогда вы можете воспользоваться этой моей святыней, когда согласитесь отрезать мой палец или отрубить мою руку», — сказала она посланному.

Content

Две невесты Петра II

Часть первая ДОЧЬ СВЕТЛЕЙШЕГО КНЯЗЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая СЕСТРА ОБЕР-КАМЕРГЕРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Приложение

Хронологическая таблица

Об авторе