Елена Логунова

СВИДАНИЕ НА ПОРОХОВОЙ БОЧКЕ

Автор предупреждает, что все описанные события и персонажи являются выдуманными, за исключением тех из них, в которых вам, ребята, будет приятно себя узнать.

День первый. Экскрементальное искусство и подозрительный красный «Пежо»

– Ну, не знаю, – сказал шеф, совершив пальчиками сложное движение, призванное распушить волосики вокруг лысины и одновременно как бы поправить воображаемую корону. – Конечно, не мне вас, ребятки, учить…

– Ибо не царское это дельце, – ехидно шепнула мне на ухо Алка Трошкина.

– Но я позволю себе напомнить, что денек зарплатки приближается, а денежек в кассочке на всех не хватит, – закончил шеф.

Все посмотрели на бухгалтера Катю.

Бухгалтер Катя ни на кого смотреть не стала, лишь виновато потупилась.

Стало понятно, что шеф не врет.

В кабинете Бронича часто звучит горделивая фраза: «У нас нет проблемы с деньгами!» И это правда. Следите за мыслью: проблемы – с деньгами. То есть деньги и проблемы – они по определению вместе, как Ленин и партия. А если нет денег, то нет проблем с ними!

Логика пылеводонепроницаемая, как сейф. В нашем случае, к сожалению, пустой.

– Вот так всегда! – подвывающим голосом театрального трагика возвестил наш режиссер Вениамин. – Денег у нас нет, а дерьма – сколько хочешь!

– Всего-то пятьдесят две баночки, – живо возразил новый коммерческий директор Жора Горохов. – И ведь это не просто дерьмо, хочу напомнить, а выдающееся произведение зарубежного искусства!

Последовавший за этим заявлением хоровой стон Бронич совершенно правильно расценил как признак обструкции.

Трудовой коллектив объединился, препятствуя новациям коммерческого директора.

Горохов пришел к нам директорствовать из торгового центра, где зарекомендовал себя великолепным продажником, способным всучить покупателю, пришедшему за простым трехколесным велосипедом для сына, радиоуправляемую инвалидную коляску для деда.

Было яснее ясного, что такие выдающиеся успехи немыслимы без соответствующего уровня хитрости, наглости и беспринципности. В связи с этим первый же проект, предложенный Гороховым нашему рекламному агентству, умудренный большим жизненным опытом коллектив воспринял с нескрываемым подозрением.

И то сказать, идея была очень смелой. Жора предложил привезти и представить в нашей местной художественной галерее инсталляцию модного прибалтийского художника, уже изрядно нашумевшую и даже, честно сказать, навонявшую в просвещенных европах.

В готовом к представлению виде скандальное произведение представляло собой расставленные по кругу банки с испражнениями автора. На каждой емкости имелась красивая наклейка с подробным описанием рациона питания художника на стадии создания конкретно этого фрагмента общей картины.

Критики сочли идею концептуальной и шедевральной, интеллигентная публика валила на выставки густой толпой, и Жора Горохов, конечно, не мог упустить возможность зримо продемонстрировать новому работодателю, что он умеет заработать на любом дерьме. Буквально.

Бронич, надо отдать ему должное, еще не сказал свое веское «да». У него тоже был немалый жизненный опыт, а вдобавок к нему имелось чутье, которое подсказывало, что смелая идея пованивает. Хотя это понял бы каждый, осведомленный о содержимом баночек, в настоящее время полным ходом едущих к нам в особой фуре с запломбированными дверьми.

– Видали мы такие произведения! – фыркнул прямолинейный видеомонтажер Андрюха. – В сортире мы их мочили!

Острота была натужная, но таким же представлялся и творческий процесс, результатом которого стали полсотни высокохудожественных баночек.

Горохов поморщился.

– Если это не сделаем мы, сделают «Паруса»! – пригрозил он.

Бронич тяжело заворочался в кресле. Кресло высказалось в том смысле, что вот это никак не годится.

Рекламное агентство «Алые паруса» было прямым конкурентом нашего «МБС». При приеме на работу Горохову была поставлена стратегическая задача в обозримом будущем порвать «Паруса» в мелкие клочья, и шеф не мог не оценить приведенный Жорой аргумент.

– Машина уже едет, – напомнил коварный Горохов. – И если мы беремся за эту работу, то аванс будет на счету агентства как раз ко дню зарплаты.

А вот это был аргумент, который не могли не оценить сотрудники.

– Да ладно! – почесав трехдневную щетину, махнул рукой Андрюха. – В первый раз нам, что ли, лепить конфетку из этого самого?

– Кстати, знаете, я вот выяснил, что еще в 1961 году нечто подобное сделал итальянский художник Пьеро Мандзони, – сообщил Вениамин, которого за болтливость, непоследовательность и умение ловко вывернуться в коллективе запросто кликали Веником, Вентилем и даже Вентилятором. – Представьте: он собрал собственные фекалии в баночки, пронумеровал их, написал на каждой на трех языках «Стопроцентное натуральное дерьмо художника» и продал по цене золота той же массы!

– В самом деле? – одинаково заинтересованно спросили Бронич и Горохов.

– Представьте себе, да! В шестьдесят первом году баночки ушли по цене, которая в пересчете на современный курс евро составляет тридцать тысяч, а в две тысячи седьмом одну из них продали на аукционе «Сотбис» за сто двадцать четыре тысячи европейских денег!

– Какой рынок, а? – подпихнула я Горохова.

– В три дня не обгадить! – подхватил Андрюха.

– Мандзони утверждал, что своим проектом он привлекает внимание к доверчивости покупателей искусства, – добавил Веник. – Он так и заявлял: «Всем этим буржуазным свиньям нравится только дерьмо!»

– Вот и определилась целевая аудитория нашей выставки! – показательно обрадовалась Трошкина. – Теперь я буду знать, какое обращение использовать в приглашениях: «Многоуважаемая буржуазная свинья!»

– Знаешь, а ведь если после «свиньи» поставить копирайт, в ссылке указать авторство Мандзони и еще дать справочку о ценах на его дерьмо на Сотбис, никто не обидится, сойдет за особый шик! – против воли включилась в работу и я.

– Что ж, я вижу, мы достигли взаимопониманьица, – подытожил шеф, небрежным жестом выметая народ из своего кабинета. – Ступайте, ребятки, и шлифуйте проектик.

– Вениамин и Андрей, с вас сюжет для телевидения, Алла, вы готовите анонс для рассылки и именные приглашения, а вы, Индия, начинайте писать хвалебные рецензии и раздавайте их газетчикам, – распределил работу повеселевший Горохов.

– А вы, Георгий, чем займетесь? – недружелюбно спросила я.

Не люблю, когда чужие люди называют меня Индией. Несмотря на то что это действительно имя, которым меня наградили любящие родители, да простится им этот страшный грех, за пределами узкого круга родных и друзей я предпочитаю скромно зваться Инной.

– А я поеду в музей, буду морально готовить сотрудников к большому культурному событию и принимать ценный груз.

– Вот это именно то, что я называю грязной работой, – не поднимая головы, с притворным сочувствием заметила Трошкина и подмигнула мне из-под кудрявой челки.

Остаток трудового дня я честно строгала заготовки для будущих рецензий и к вечеру запасла с десяток таких болванок. Дополненные броским заголовком сверху и именем автора снизу, они легким движением руки превращались в готовые рецензии.

Право сочинения заголовков я, как обычно, оставила журналистам, чтобы они могли проявить фантазию и продемонстрировать фирменный стиль своего издания. Можно было ожидать, что канареечно-желтая газета «Живем!» в подражание Маяковскому броско озаглавит текст «Хочешь дерьма? На!», а помешанное на местной специфике региональное отделение информагентства «Интермакс» с тонким ехидством напишет, что «Европа удобряет кубанские черноземы современным искусством».

А вот у Трошкиной работа шла туго. Ничего более эффектного, чем незабываемое обращение «Уважаемые буржуазные свиньи», Алка не придумала, а с этим вариантом возникла неожиданная проблема. ВИП-приглашения следовало сделать личными, а «свинья» как существительное женского рода однозначно годилась только для дам.

– Коллеги, не расходитесь, мне нужна помощь зала! – заволновалась Алка, видя, что я уже собираю вещички. – Подскажите, как обратиться к мужчине? «Уважаемый буржуазный свин Иван Иванович»? Это как-то не по-русски.

– Почему это не по-русски? – не согласилась я. – Вспомни Владимира Владимировича: «Вырастет из сына свин, если сын свиненок».

– Это когда наш Владимир Владимирович такое говорил? – Горохов посмотрел на украшающий красный угол портрет президента.

– Это другой наш Владимир Владимирович говорил – поэт Маяковский, – сказал Веник-Вентилятор и троекратно сморщил породистый нос, как бы показывая, что фи, фи и еще раз фи не знать творчество классика советской поэзии.

– Так что со свином? – нетерпеливо напомнила о себе Трошкина.

– Самец свиньи называется кабан, – авторитетно подсказал из затемненной аппаратной Эндрю. – Напиши: «Уважаемый буржуазный кабан», будет очень брутально.

– Есть еще синонимы: хряк, вепрь, секач, кнур и боров, – хихикая, подсказал всезнайка Веник. – Но тут имеются некоторые немаловажные тонкости. Хряк – это некастрированный самец домашней свиньи, боров – это кастрированный хряк, а кабан – это полноценный в сексуальном плане самец свиньи дикой. Таким образом, если назвать боровом мужчину с нормальной потенцией, это будет оскорблением. В то же время, тихий, спокойный образчик хомо сапиенс вряд ли может быть назван кабаном, он либо хряк, либо боров – тут надо знать подробности его личной жизни.

– Однако, – пробормотала Трошкина, почесав в затылке шариковой ручкой.

Чувствовалось, что интимные подробности свиноводства ее не вдохновили, а озадачили.

– Ты подумаешь об этом завтра, – подсказала я подружке, с намеком постучав ногтем по циферблату наручных часов.

– Завтра надо будет отдать приглашения в печать, – вздохнула Алка и придвинула ближе тетрадку с нарисованными на полях свиными рылами в профиль.

Я засмотрелась на ее рисунки. Это были вдохновенные каракули в стиле другого нашего поэта-классика – Александра Сергеевича Пушкина, который имел привычку иллюстрировать свои стихотворные строки женскими головками, нарисованными одним росчерком пера.

Трошкина не подражала Пушкину. У нее пока что вовсе не было строк, а профили она рисовала исключительно кабаньи, с чрезвычайно брутальными клыками, вроде бивней.

– Не жди меня, я останусь до победного конца! – печально сообщила мне художница.

– Ты, главное, не пади жертвой в этой борьбе, – посоветовала я, забрасывая на плечо сумку. – Всем пока, до завтра!

– Ага, пока… «Уважаемый буржуазный свинтус Иван Иванович», – забормотала Алка, погружаясь в работу. – А? Каково? Или так: «Уважаемый буржуазный самец свиньи»?

– «Уважаемый буржуазный объект свиноводства», – опередив меня на финишной прямой к двери, успела посоветовать бухгалтерша Катя, но ее скучный казенный стиль эстетка Трошкина сразу же отвергла брезгливым «фу».

На улице шел дождь – настоящее стихийное бедствие для города с хронически неисправной ливневой канализацией и асфальтовым покрытием эротичного фасона «то ли есть, то ли нет».

Многочисленные ямки, канавки, рытвины и трещины уже заполнились жижей, по виду похожей на остывший кофе, а по запаху – на естественную среду обитания головастиков и пиявок.

Я с большим сомнением посмотрела на модельные туфли, названные лодочками отнюдь не за их мореходные качества. Медленно прокативший мимо меня эвакуатор с алеющей на горбу машиной погнал к обочине пенные волны, и я отпрыгнула.

– Подвезти? – со слоновьим топотом проскакав мимо меня по лужам, на ходу спросил Веник. – Ну, как хочешь!

Я открыла и снова закрыла рот. Если бы Веник действительно хотел меня подвезти, он дождался бы моего ответа, значит, вопрос был риторический – слабый выплеск остатков хорошего воспитания.

Грязевые фонтанчики из-под ног упитанного, но невоспитанного Веника озвучивали его путь бодрым плеском.

Я злорадно ухмыльнулась.

Продвигаясь к машине, Веник стремительно откатывался по шкале эволюции назад, в прошлое, а может быть, в одно из предыдущих своих воплощений, и все больше походил на грязную свинью. Художница Трошкина могла бы написать с него прекрасный портрет хряка маслом.

И тут я внезапно вспомнила: масло! Свежайшее сливочное масло из буфета расположенной неподалеку мэрии!

Я купила его по наказу папули, который собирался готовить торт-суфле, в рецепте коего в большом количестве присутствует это самое масло. В моих собственных интересах позаботиться о том, чтобы данный продукт был максимально свежим. Папа как истинный кулинар-изобретатель склонен к риску и в порыве вдохновения запросто может пренебречь такой мелочью, как истекший срок годности одного из ингредиентов, а страдать потом нам, едокам!

Купленное в обеденный перерыв масло пребывало в холодильнике, холодильник – в кабинете шефа, а шеф – в огорчительном заблуждении, будто хорошие сотрудники никогда не дезертируют с линии трудового фронта в восемнадцать ноль-ноль.

То есть я не могла позвонить Трошкиной и попросить ее перед уходом с работы заглянуть к Броничу с реверансами и нежным лепетом: «Тут Кузнецова у вас свое маслице забыла…» Хрен я тогда получу, а не маслице и квартальную премию!

Единственным правильным решением было вернуться, положить сумку, снять куртку, стереть с туфель уличную грязь и самой зайти к шефу за маслом, как можно убедительнее изображая трудоголика, застигнутого приступом голода у станка. Тем временем, может, и дождь прекратится.

Подбодрив себя этой мыслью, я вернулась в здание, но не пошла прямо в офис, а сначала завернула в туалет. Тут надо сказать, что интерьерный дизайн нашего офисного здания не назвал бы роскошным даже Жора Горохов с его необычным чувством прекрасного. У нас все очень просто.

Лестничные клетки и коридоры здания являют строго выверенное соотношение синеватой побелки и ядовито-зеленой масляной краски. Метлахская плитка на полу дает исчерпывающее представление о популярном мозаичном искусстве середины прошлого века. Подоконники утыканы пластмассовыми горшками с геранью, а потолок – молочно-белыми плафонами, которые отдалены один от другого на расстояние беспосадочного полета мухи и этими же мухами по мере сил украшены.

Данный стиль оформления помещений мой братец Зяма непочтительно определяет как «классический нищий совок».

Никаких проявлений буржуазной роскоши соответствующий интерьер не предполагает, а посему такое излишество, как большое зеркало, на нашем этаже имеется только в дамской уборной.

К нему-то я и поспешила, намереваясь поскорее заглянуть в волшебное стекло, чтобы показать язык своему отражению. Кто не знает – это самый надежный, проверенный веками способ поломать механизм невезения, который запускается в соответствии с поговоркой «Возвращаться – дурная примета».

Вообще-то я не суеверна, но действия вроде того, чтобы трижды плюнуть через левое плечо при встрече с черной кошкой, совершаю автоматически. Это у меня давняя привычка, отголосок пионерского детства, когда и языческие, и христианские ритуалы воспринимались как занятная экзотика.

Ладно, признаюсь: в младые годы я даже сама сочиняла заговоры типа «Икота и рвота, перейди на Федота, с Федота на Казика, с Казика до тазика!» – и братец Зяма, он же Казик или Казимир, гонял меня за это, как экзорцист злую нечисть.

Шла я быстро, но все-таки не бежала. Иные люди (взять хотя бы того же Зяму после экстремальной дегустации папиного масляного крема) на короткой дистанции к туалету развивают существенно более высокую скорость. Тем не менее, когда дверь с изображением восьмой буквы русского алфавита неожиданно распахнулась передо мной сама собой, я едва успела затормозить и посторониться. А не успела бы – гражданочка, мухой вылетевшая из клозета, сбила бы меня с ног.

Я не рассмотрела эту стремительную особу. Она прошуршала мимо, обдав меня ароматом парфюма, таким густым, словно дама использовала концентрат благовоний, отличающийся от просто духов, как сгущенка от обычного молока.

Я зажмурилась и расчихалась, а когда открыла глаза и неодобрительно посмотрела вслед нещадно ароматизированной гражданке, она уже скрылась за поворотом лестницы.

Крепкий парфюмерный запах сохранился и в уборной, поэтому я не стала там задерживаться из опасения, что сама пропитаюсь этим сногсшибательным амбре. Сунувшись к зеркалу, я деловито показала язык своему двойнику в серебристых глубинах, вышла из клозета и направилась в офис – открытым способом добывать из холодильника шефа ценное маслице.

Увы, я опоздала: Бронич уже ушел! Дверь его кабинета была заперта, и добраться до масла в отсутствие как шефа, так и бухгалтерши, располагающей запасным ключом, не представлялось возможным.

«А если выбить дверь?» – смело помыслил мой внутренний голос.

– А если шеф мне за это голову оторвет? – убоялась я.

«А откуда он узнает, что дверь сломала именно ты? Кто ему скажет?»

Я огляделась: в общей комнате никого, монтажка закрыта, свидетелей нет.

Хм, странно, почему же офис не заперт, если все разбежались?

И тут дверь открылась, и в комнату вошла задумчивая Трошкина. Движения у нее были замедленные, а выражение лица точь-в-точь такое, как перед началом краевой контрольной по математике. Я хорошо запомнила его за годы, проведенные за нашей общей с Алкой школьной партой.

– Трошкина, – позвала я.

– А?

Она посмотрела на меня, поморгала, узнала:

– Привет, Кузнецова.

Я не стала напоминать ей, что мы сегодня уже и здоровались, и прощались. Каждый имеет право на ранний склероз. Но я пересчитала морщинки между бровями подружки – их было четыре. По десятибалльной шкале – высший уровень тревоги!

– Трошкина, что случилось?

– Случились? Да не дай бог, – невпопад ответила Алка и хрустко укусила ноготь.

Моя проблема с арестованным маслом сразу же перестала казаться по-настоящему важной. Благовоспитанная Трошкина, грызущая ногти, предвещала серьезную беду.

– Алка, не молчи! – попросила я, начиная волноваться. – Скажи, что стряслось?

– Нет, это ты скажи!

Рассеянный взгляд подружки сфокусировался на моем лице – в той самой точке, где у индийских танцовщиц и будущих жертв метких снайперов краснеет аккуратный кружочек. Я почувствовала, что лоб у меня зачесался.

– Расскажи мне, Кузнецова, о женщине в красном «Пежо»! – потребовала Алка.

– Это так важно? И именно сейчас?

Я подумала, что Трошкиной приспичило прогнать меня через какой-то тест наподобие тех, которые помещают на своих страницах популярные женские журналы, в стиле «Выясни свой тип характера», «Узнай свои паранормальные возможности», «Проверь себя на совместимость с любимым» и так далее. Девочки в офисе очень любят такие развивающие игры под утренний кофе с булочками.

– Это архиважно! – заявила Алка, глядя на меня, как Ленин на буржуазию.

– Да? Гм…

Я постаралась припомнить, что говорят о характере автовладельцев в связи с колером их машин те же журналы. Трошкина терпеливо ждала, прочно уставив свой лазерный взгляд чуть выше моей переносицы.

– Женщина на красном «Пежо» – чрезвычайно сильная личность, которая движется прямо к поставленной цели, – предположила я, стараясь говорить уверенно. – Окружающие нередко страдают от ее взрывного характера, ведь красный предпочитают люди властные и вспыльчивые. Наша дама – не меланхолик и не флегматик, она очень активна и выбрала автомобиль красного цвета, чтобы выглядеть более сексуальной.

– Вот спасибо тебе, Кузнецова, успокоила!

Трошкина всплеснула руками, упала на стул и подозрительно засопела.

– Эй! Ты что, реветь собралась? – Я уже совсем ничего не понимала. – Из-за какой-то мифической бабы на красной машине?!

Трошкина и сама счастливая автовладелица, у нее прелестный «Фольксваген-жук» солнечно-желтого цвета, характеризующего хозяйку транспортного средства как оптимистку, живущую по правилу «Что ни делается, все к лучшему» и принадлежащую к числу спокойных, счастливых, общительных, коммуникабельных и интеллигентных людей.

Во всяком случае, так было написано в журнале.

– Э-э-э-это не какая-то мифическая баба-а-а-а! – Счастливая оптимистка Алка и впрямь заревела. – Это Зя-а-а-а-амина ба-а-а-а-а-ба-а-а-а-а!

– В смысле? – тупо переспросила я, а в голове уже звонко щелкнуло, и картинка сложилась.

Все понятно, мой милый братец не удержался и снова взялся за старое! То есть, наоборот, за молодое и красивое, не связанное с ним такими серьезными и длительными отношениями, как Трошкина, официально пребывающая в статусе Зяминой невесты с тех самых пор, как он, мерзавец, публично поклялся любить одну лишь Аллочку.

Случилось это, кстати, не так уж давно, каких-то три или четыре месяца назад, но у записного ловеласа Зямы свое оригинальное ощущение времени, и я не раз уже слышала, как он жалуется, что Трошкина «маринует его целую вечность».

Эта выразительная кулинарная терминология расположила к страдальцу папулю, я же благородно держу сторону подруги, а наша мама сохраняет вооруженный нейтралитет. Мамуля еще не определилась, хочет ли она, чтобы Зяма женился и сделал ее тещей – персонажем анекдотическим и заведомо неприятным.

Скажу по секрету от бабушки: в ранних произведениях мамули, прославившейся своими романами ужасов, тещи – те еще монстры! Страшнее всяких зомби и вампиров.

Бабушка, кстати, вовсе не в курсе Зяминого скулежа, потому что он намного ниже ее порога чувствительности. Наша условно дряхлая старушка глуховата, и это спасает ее нервную систему от перегрузок. Мы, Кузнецовы, семейство беспокойное. Может, и не стоило бы тащить в наши ряды нежную Трошкину?

Я сочувственно и виновато посмотрела на всхлипывающую подружку, однако сочла своим долгом защитить непутевого братца:

– С чего ты взяла, что это Зямина баба?

– Я их виииии…

– Ты их видела? – Я хладнокровно перевела животный рев на человеческий язык.

Трошкина кивнула, забрызгав бумаги на столе слезами.

– В постели?

– Нет!

Алка вскинула голову. На измазанном растекшейся тушью лице отразился священный ужас. С таким выражением слушают новые рассказы Баси Кузнецовой пацаны – добровольцы из дворовой фан-группы мамули.

– Ага, не в постели, – я обнадежилась. – А где же?

– В магазииииии…

– В магазине? И что, они там покупали вино, продукты и презервативы для приватной вечеринки на двоих?

– Нет! – Трошкина рассердилась. – Это был ювелирный магазин!

– О… – растерялась я.

– Ты прекрасно знаешь Зяму, и я тоже его знаю, как облезлого! – горячо заговорила Алка.

– Как облупленного, – машинально поправила я, слегка поморщившись.

Мой брат, конечно, негодяй, но он нисколько не облезлый. Зяма настоящий красавец – это у нас фамильное.

– Мы Зяму знаем и понимаем, что довести отношения с ним до витрины с золотыми кольцами может далеко не каждая женщина! – продолжила Трошкина.

– Редкая птица долетит до середины Днепра, – согласилась я и присела на стульчик рядом с Алкой.

Черт побери, неужели Зямка решил жениться не на Трошкиной, а на какой-то совершенно посторонней бабе, о которой я ничего не знаю, кроме того, что она въедет в нашу семью на красном «Пежо»?!

– Так что ты о ней знаешь? – прочитала мои мысли подружка.

– Ничего, – неохотно призналась я. – Совсем ничего! Но это дело поправимое.

Я встала и забросила на плечо свою сумку, как вещмешок.

– Вставай, Трошкина! Бери шинель, пошли домой! Мы еще повоюем за твое счастье!

С Алкой мы познакомились в детской песочнице, и я ее я тоже знаю, как обле… Пардон, как облупленную.

Деморализованная Трошкина была бы мне плохим помощником в борьбе за построение новой ячейки общества с участием Зямы (но без участия посторонней бабы на красном «Пежо»).

Хорошим помощником деморализованная Трошкина была бы разве что уличному попрошайке: глядя на ее бледную зареванную мордашку, добрые люди стали бы щедрее на подаяния. Поэтому я заботливо отвела подружку к ней домой, усадила на кухне, приготовила чай и сунула в одну протянутую ручку Трошкиной дымящуюся чашку, а в другую – шоколадный батончик.

– Сиди здесь! – велела я и пошла энергично ворошить фамильное гнездо Кузнецовых.

Птенчик Зяма сидел на кухне, разинув клювик: терпеливо ждал ужина. Папуля в переднике маскировочного окраса разминал голеностоп у плиты, на которой злобно шипели и шкворчали неукротимые сковородки.

– Всем привет! – сказала, как выстрелила, я и сразу же развернулась к братцу. – А некоторым еще и вопрос: колись, братишка, что это за история с бабой на красном «Пежо» в ювелирном магазине?

Согласна, формулировка не грешила точностью. Но Зяма явно понял, о чем я, и заерзал на диванчике.

Назревающему признательному «расколу» помешала мама, явившаяся в кухню вслед за мной.

– Что случилось, кто-то въехал в магазин на машине? – по-своему поняла она.

– Машина с бабой за рулем страшнее танка! – шовинистически высказался экс-полковник папуля.

– Где танки?! – с ходу взволновалась бабуля, ворвавшаяся в кухню на маминых плечах.

Она сунулась к окну, никаких бронемашин во дворе не увидела и немного успокоилась, пробормотав по инерции:

– А я говорила, аукнется еще Крым.

– Кстати, про Кючук-Кайнарджийский мирный договор по Крыму! – встрепенулся папа, всегда готовый поделиться бесценными сведениями из оте-чественной военной истории. – Великий русский полководец и дипломат граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский…

– О, боже, – вздохнул Зяма.

– Молись, молись, тебе придется нелегко, – зловеще пообещала я. – Я вырву из тебя правду каленым железом!

– И правда, Боря, ты изрядно перегрел сковородки! – вмешалась бабуля, общительность которой растет прямо пропорционально глухоте.

– Мама, я знаю, что делаю! – сдерживаясь, ответил папуля. – Я все-таки специалист!

– По танкам, – напомнила мамуля. – А где тут они?

Ей было весело. У нашей мамы шикарное чувство юмора, она может найти смешное в любой ситуации. В ее ужастиках полно комических моментов, и многие читатели особенно любят их именно за это. Хотя, скажу я вам, очень странно выглядит человек, радостно хихикающий в раскрытую книжку с горой черепов на обложке!

– Мы продолжим разговор после ужина, – пообещала я Зяме, понимая, что в присутствии родственников учинить братцу толковый допрос с пристрастием не получится.

Папа подал блюдо под названием «Куи по-перуански», приготовленное им по собственному рецепту.

– В оригинале была морская свинка, – оживленно сообщил он, наблюдая за едоками, и свое-временно похлопал по спине поперхнувшуюся мамулю. – Ешь спокойно, Бася, в этой версии кролик. А остальные ингредиенты были достаточно просты: кукурузная мука, красная луковица, помидор, картофель, тмин, острый соус из перца чили, лимон, растительное масло, соль, перец, и я оставил их без изменений. Только морскую свинку заменил.

– Свинина? – не дослышала бабуля. – Я же не ем свинину!

– Это морская свинина, – хихикнула я.

– Морепродукты я ем, – с достоинством согласилась она.

– Очень вкусный куи, – похвалил Зяма, шустро обглодав ножку кролика, который вполне успешно выступил дублером морской свинки. – Или вкусная? Или вкусное? Что нам скажет филолог?

Он подпихнул меня локтем, воспользовался моей минутной задумчивостью, чтобы стянуть с блюда последний кусочек куи, и в ответ на мой негодующий взгляд ехидно прошептал:

– Ни куи тебе!

– Фи, – поморщилась мамуля, которая услышала эту сомнительную шутку. – Казимир, веди себя прилично. Не выражайся за столом в кругу семьи.

– Я думаю, нам пора выйти из круга, – с нажимом сказала я Зяме.

– И перейти в пентаграмму? – вздохнул он. – Где я, лукавый бес, буду корчиться под ударами могучих заклинаний?

– Спиши слова, – невозмутимо попросила мамуля, подбирая хлебной корочкой вкусную перуанскую подливку. – Они мне пригодятся для новой книжки.

Родные давно привыкли к нашим с Зямой пикировкам и скорее насторожились бы, будь мы друг с другом милы и любезны.

– Стойте, дети! Вы еще должны попробовать чича-морада! – агрессивно потряс половником папуля.

– А что это? – опасливо поинтересовалась я.

Неведомое «чича-морада» звучало зловеще. На месте мамули я бы и эти слова записала. Они так и просились в экзотический ужастик: «Старый перуанский колдун прохрипел: «О, чича-морада!» – и разразился зловещим кудахтающим хохотом». Как-то так.

– Чича-морада – это всего лишь сладкий напиток из красной кукурузы, фруктов и пряностей. – Папуля ловко наполнил стакан бурой жижей. – Пей, не бойся.

– Возьму с собой.

Я ловким пируэтом обогнула папулю и унесла стакан, намереваясь очень осторожно продегустировать любимый напиток старого перуанского колдуна в уединении. Без риска, что папуля заставит меня выхлебать это пойло все до капельки, даже если на вкус оно редкая гадость.

Через пару секунд меня настиг Зяма с таким же стаканом, который он держал на отлете, явно опасаясь, что чича-морада заморадит, тьфу, замарает его новые дизайнерские джинсы с аппликацией из молочной замши.

– Подержи. – Братец сунул свой стакан мне в руку, первым ворвался в мою комнату и бесцеремонно рухнул на диван.

– Встать, суп идет! – потребовала я, имея в виду папулину бурую чичу, она же морада.

От нее так или иначе необходимо было избавиться как можно скорее, чтобы наш родной кулинар не подумал, будто мы преступно пренебрегли дегустацией.

– Открой окно и закрой дверь!

– Понял.

Зяме не надо было объяснять, что именно я задумала.

Братец распахнул окно, закрыл и придержал своим телом дверь, а я перегнулась через подоконник и выплеснула жижу из стаканов с восьмого этажа, целясь в клумбу, на которой тетя Даша из пятой квартиры выращивает декоративные подсолнухи.

Кто не знает, исторически это растение родом из Южной Америки, значит, должно быть совместимо с перуанскими жидкостями в ассортименте. Авось, солнечные цветочки переживут однократный полив свежей чича-морадой.

– Все не выливай!

Зяма в два прыжка подскочил ко мне и с сожалением посмотрел на пустые стаканы.

– Эх… Считай, напросились на добавку! Папуля решит, что нам понравилось, и нальет еще.

– Польем подсолнухи еще раз. – Я пожала плечами, закрыла окно и поправила занавеску. – Все, Зяма, садись и не отвлекайся на ерунду. Разговор у нас с тобой будет очень серьезный. Что это за новая баба на красном «Пежо»?

– Красный «Пежо», красный «Пежо», – забормотал братец, как бы напрягая память.

– Новая баба, новая баба! – сместила акцент я. – Кто она такая и почему вы с ней гуляли в ювелирном магазине?

– Ах, ЭТА баба!

Зяма не то изобразил, не то действительно испытал облегчение.

– Это моя клиентка, Тамара Руслановна Кулишевская, владелица сети гомеопатических аптек. Я оформляю ее новую квартиру.

– Кольцами?

– Стразами! У нее в межкомнатных дверях будут витражные стекла с камушками, и вот по поводу размеров этих камушков мы с Тамарой Руслановной никак не придем к единому мнению. Она хочет вот такие! – Зяма пальцем начертал в воздухе ромб размером с воздушного змея. – А я говорю, что это будет китч!

– И вы пошли в ювелирный, чтобы выбрать камушки? – недоверчиво уточнила я. – Вы что, бриллиантами будете двери обклеивать?!

– Зачем бриллиантами? Кристаллами Сваровски.

– То есть жениться на этой самой Тамаре Руслановне ты не собираешься? – еще раз уточнила я. – Трошкина зря испугалась, что ты ей не верен?

– Она нас видела? – Зяма сморщился. – Ой-е-ей, как плохо…

– Не переживай, я сама поговорю с ней и все объясню, – пообещала я, преисполнившись симпатии к братцу, который, оказывается, вовсе не такая скотина, как мы с Алкой подумали.

Мне даже стало совестно, что я в нем усомнилась.

– Пойду к ней прямо сейчас! – Я потянула на себя ручку двери и увидела на пороге папулю с подносиком.

– Кому добавки? – провозгласил он.

Я оглянулась на Зяму – он сморщился – и проявила благородство:

– Давай, я Трошкину угощу.

Папа любезно открыл и придержал мне входную дверь, и я поплыла вниз по лестнице с чича-морадой навынос. Трошкина уже успела запереться. Много лет подружка вовсе не имела похвальной привычки закрывать дверь на ключ изнутри, но мой братец перевоспитал ее в одночасье.

Как-то раз он ввалился в квартирку Аллочки без спроса и стука, в момент, когда хозяйка гнездышка имела некондиционный вид общипанной курицы. На лице у Трошкиной было кровавое месиво клубничной маски, на голове – лакированный термитник маски масляно-медовой, а на талии – пухлый, как спасательный круг, пояс для похудения. Все вместе преобразило милую Аллочку настолько, что Зяма, охнув, пробормотал:

– Пардон, бабуля, а Алки дома нет? Тогда я позже зайду.

И сконфуженная «бабуля» даже не решилась его окликнуть. С тех пор подружка запорными механизмами не пренебрегает, отчего попасть к ней в дом бывает затруднительно.

Поскольку руки у меня были заняты подносом с чича-морадой, позвонить я не могла и постучала в дверь пяткой. Импровизированное соло на барабане вызвало некую реакцию только после мощного крещендо.

– Это кто стучит ко мне? – прокричала подружка, открывая дверь.

Я развернулась и вплыла в прихожую подносом вперед.

– С чем-то бурым в стакане? – опасливо договорила Алка, вешая телефонную трубку и косясь на чича-мораду.

– Это мексиканское народное пойло, возможно, тебе понравится, – я вручила ей подносик. – С кем болтала?

– С твоей бабушкой, – Трошкина унесла угощение на кухню. – Тебе, едва ты ушла, звонила девушка с овощной фамилией!

– Какая именно? Репина?

– Бабушка не помнит! – Трошкина вернулась. – А у тебя разве много овощных знакомых?

– Даша Репина, Вера Огурцова и еще жена Василия Буракова, не помню, как ее зовут… Да ну их всех в сад! – Я решила не гадать: кому надо, тот перезвонит. – Давай-ка я тебе лучше про бабу на красном «Пежо» расскажу. Как я и думала, ты зря переживала: эта «пежонка» – Зямина богатая клиентка, и в ювелирном магазине они выбирали кристаллы Сваровски для отделки интерьера. Вот и все.

– Правда? – Трошкина недоверчиво прищурилась. – Тогда объясни мне, зачем эта баба приходила к нам в офис?

– Когда это? – спросила я, пройдя в комнату и устроившись на диване.

– Да сегодня! – Алка тоже рухнула в кресло. – Вы все ушли, а я письмо-приглашение свинтусам писала. И тут она – р-раз! – и распахнула дверь. Посмотрела на меня странным взглядом, зловеще объявила: «Это вы, Алла? Вы-то мне и нужны!» – и тут же снова дверь захлопнула. Я посидела, посидела, выглянула в коридор – а там никого.

– Ну? – не дождавшись продолжения, я покачала тапкой. – И чем же это не сочетается с версией о богатой клиентке с большими причудами?

– Она пришла ко мне! Зачем и почему? – Трошкина тряхнула локонами, и взгляд у нее стал острый, как циркуль: точно так отличница Аллочка выглядела в школе, у доски, где щелкала задачки, как орешки. – По-моему, все ясно: эта баба имеет виды на Зяму. Она узнала, что у него есть невеста, выяснила, кто она и где работает, и явилась, чтобы выяснить отношения.

– А чего ж не выяснила?

– Вот уж не знаю! Я бы выяснила! Если бы только она не убежала…

Я развела руками:

– Алка, по-моему, твоя версия высосана из пальца. Баба хоть и назвала тебя по имени, но ничего не сообщила о своих намерениях. Может, у нее к тебе совсем другого рода претензия, не по части раздела Зямы? А может, вообще не претензия. Может, она представитель лотереи и пришла объявить тебе о выигрыше. Или член секты, в которую хочет тебя заманить. Или сборщица подписей под феминистским манифестом. Я могу еще сто таких версий придумать! Давай подождем какого-то развития событий.

В прихожей соловьем защелкал телефон.

– О! Какое-то развитие событий! – обрадовалась Алка и полетела к аппарату.

Но это оказалось совсем другое развитие: звонила наша бывшая коллега Маруся Сарахова.

– Тебя, – разочарованно выдохнула Трошкина, помахав телефонной трубкой.

Я подошла к аппарату, но прежде, чем начать разговор с Марусей, спросила Алку:

– Это Сарахова-то овощная девушка?

– На «арахис» похоже, – пожала плечами подружка.

– Арахис – орех!

– А вот и нет, он из семейства бобовых!

Я закатила глаза и прилепила трубку к уху.

– Инка! Какое счастье! Я знаю, ты меня спасешь! – с места в карьер заблажила экспрессивная Маруся.

Любопытная Трошкина бессовестно приникла к трубке с другой стороны.

– У меня сейчас нет денег, – торопливо заявила я, предположив, что Марусе, которая всегда живет очень бурно и не по средствам, снова потребовался заем.

– Тем более! – не обескуражилась моя собеседница. – Я отдам тебе половину, только помоги!

– Половину чего? – шепотом просуфлировала Трошкина, которая всегда рассудительна и практична, если только речь не идет о ее взаимоотношениях с Зямой.

– Какую половину? – по-своему спросила я.

– Бо́льшую! – вскричала Сарахова с ударением на первый слог.

– Так не бывает, – пробормотала отличница Трошкина. – Половины – они одинаковые.

Я отодвинула зануду-зубрилку плечом и спросила:

– Насколько бо́льшую?

– Шестьдесят на сорок, – быстро ответила Маруся.

– Семьдесят на тридцать, – не согласилась я.

– Ты же не знаешь, о чем торгуешься! – схватилась за голову Алка.

– Ладно, шестьдесят пять на тридцать пять, – вздохнула Маруся. – Итого твоих примерно три-дцать восемь. Идет?

– Да. – Я успокаивающе похлопала по плечику нервно подпрыгивающую Трошкину. – Теперь скажи, чего именно тридцать восемь?

– Попугаев, – мрачно буркнула Алка.

– Тысяч рублей, конечно, чего же еще? – Маруся вроде удивилась. – Или ты думаешь, мне в евро платят? Да пока нет, не доросла я до гонораров в валюте.

– Так, значит, это гонорар, – логично рассудила я. – Прекрасно. А за что?

– За то, что ты займешь мое место, конечно! Или ты спрашиваешь, за что мне гонорар? О, ра-зумеется, за работу, которую, впрочем, придется сделать тебе.

– Нормально! – Я искренне возмутилась. – Я, значит, сделаю твою работу за половину твоего гонорара?! По-твоему, я вдвое менее ценный специалист?!

– А ты не хочешь спросить, что это за работа?! – зашипела неугомонная Трошкина.

– Шестьдесят пять процентов – это гораздо больше половины! – напомнила Маруся.

– Ищи дурака, – фыркнула я.

– Инусь, ну ладно, ладно, я отдам тебе семьдесят процентов! Даже семьдесят пять! – заскулила Сарахова. – Больше никак, мне ведь еще «Боярыне Морозовой» придется откатить!

– Кому-кому?

– Да кадровому агентству! Я же не могу отказаться просто так, это сильно испортит мою репутацию! – Сарахова вздохнула. – Ин, подумай, пятьдесят тысяч! Соглашайся, я знаю, что это твоя зарплата за месяц!

– Ладно, согласна, – сказала я, и Трошкина снова схватилась за голову. – Теперь рассказывай, что мне придется сделать за этот полтинник. Кого-то убить?

– А ты можешь? – Маруся неподдельно заинтересовалась. – Я думала, это стоит гораздо дороже…

Тут Алка не выдержала и вырвала у меня трубку:

– Сарахова, криминальная ты личность, сбавь скорость! Я не позволю тебе втянуть Кузнецову в авантюру! Живо рассказывай, что ты затеяла, и помни, что тебе пока что дали только предварительное согласие!

– О, Трошкина! – Маруся, как ни странно, обрадовалась Алкиному вмешательству. – Ум, честь и совесть Кузнецовой!

– Уж так прям и ум, – пробурчала я, вытягивая шею и ухо, чтобы лучше слышать.

– Девчонки, нам надо встретиться и все обсудить, – донеслось из трубки. – Как насчет «Суши Луши», через час-полтора? Я приглашаю.

– Я «за»! – крикнула я.

Не упускать же возможность вкусно поужинать за чужой счет? На папины мексиканские корма я не особо налегала и чувствовала себя вполне в силах уплести еще что-нибудь.

– Договорились, в восемь в «Суши Луши», – закончила предварительные переговоры Трошкина.

В такси по дороге в ресторан мы с подружкой бурно дискутировали о том, кто из нас с ней лучший дипломат, и чуть не поссорились, но в итоге пришли к мировой, договорившись, что обе и в подметки не годимся графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому.

У Жоры Горохова выдался трудный день, перетекший в сложный вечер.

Упакованные баночки импортного художественного дерьма имели вид, габариты и вес отечественного овощного ящика.

– Брутто тридцать три кило, – предупредил Жору водитель почтового фургона, пряча в планшет чин чином оформленную расписку в получении ценного груза.

– Брутто, брутто… Как-нибудь допру-то! – небесталанно срифмовал Горохов, радуясь тому, что дело движется.

С помощью почтового водителя он перегрузил увесистый ящик в свою машину и бережно, чтобы не растрясти содержимое баночек, повез искусство в городскую художественную галерею.

И тут удача Жоре изменила.

– Извините, но мы так не договаривались, – строго сказала сухощавая дама, состоящая в должности главного хранителя.

Звучный титул красивыми золотыми буковками с завитушками был отпечатан на кармашке форменного халата из благородного серого полотна. Из кармашка выглядывали ручки небольшого шарнирно-губцевого инструмента. Заглядевшись на сей аксессуар, Жора даже не сразу понял суть сказанного. Он заинтересованно гадал – что это такое? Клещи, кусачки, плоскогубцы? И зачем?

У главной хранительницы было сухое и твердое лицо потомственной испанской инквизиторши. Жора с легкостью мог представить благородную донью хранительницу с ее стальным инструментом в пыточной – оттяпывающей пальцы неразумным грешникам, которые дерзнули тронуть музейные сокровища немытыми руками.

– Мы не договаривались о хранении экспонатов, – заявила хранительница. – По нашим правилам, вы должны доставить их в день монтажа экспозиции. В данный момент галерея не располагает охраняемым помещением, приспособленным для временного хранения ценностей, и не оказывает такого рода услуг.

– Вот дерьмо! – четко в тему привезенных ценностей высказался Горохов. – И что же мне делать?

Ему ничуть не хотелось переть экскрементальное искусство в свою квартиру. Столь смелый авангард не сочетался бы с классическим интерьером и любопытным терьером, который запросто мог докопаться до содержимого ящика. К тому же жилище Горохова располагалось на пятом этаже в доме без лифта.

– Обратитесь в банк, – посоветовала Жоре донья хранительница и попыталась закрыть перед ним дверь.

Горохов очень хорошо представлял себе, что ему скажут в банке, если он пожелает оставить там на хранение свой интересный ящик.

Столице аграрного края еще только предстояло оценить художественные эксперименты с экскрементами. В данный момент в городе не было даже банка спермы, что уж там говорить о специальном банке фекалий!

С другой стороны, именно эта недооценка горожанами высокого искусства дефекации позволяла не особо беспокоиться о сохранности экспонатов.

– Минуточку! – Жора решительно застопорил дверь ногой. – Если проблема заключается только в отсутствии специального хранилища, то это вовсе не проблема. Можете оставить этот ящик хоть в кладовке под лестницей. Я обещаю вам, что его никто не украдет.

– Простите, но я не верю обещаниям незнакомцев, – высокомерно объявила донья хранительница, и ушлый Жора тут же понял, где слабое место собеседницы.

– Я могу представить самые лучшие рекомендации! – пообещал он, нашаривая в кармане куртки телефон. – Верительные грамоты и все такое… Скажите, кто для вас авторитет?

– Европейский музейный форум, – не без ехидства сообщила донья.

– Э-э-э… Значит, нужен знакомый авторитет из мира искусства?

Жора быстро пролистал список контактов в своем телефоне.

– Вот, пожалуйста: Казимир Кузнецов! Лауреат многочисленных конкурсов и премий, бесспорная величина в современном искусстве дизайна, его в нашем городе любая… гм… хранительница знает!

Энергичным шевелением бровей он отмел возможные возражения и ловко послал вызов на номер лауреата и величины.

Ранним вечером задолго до заката знаменитый Казимир Кузнецов лежал в постели, что он и сам бы посчитал предосудительным, если бы вульгарно спал. Но Казимир был чужд ленивой дремоты, он энергично и добросовестно предавался любовным утехам, каковое занятие совершенно искренне полагал наидостойнейшим мужским делом и где-то даже подвигом.

Сподвижницей Казимира была Тамара Руслановна Кулишевская, владелица сети гомеопатических аптек и пресловутого красного «Пежо», чужая жена и поклонница многочисленных Зяминых талантов, включая и художественный, но не в первую очередь.

Сообщив сестре и через нее – ревнивой Алке, что Тамара Руслановна является его клиенткой, Зяма вовсе не соврал. Он просто не сказал всей правды.

А мадам Кулишевской, которая тоже как-то видела его с Трошкиной, Зяма объявил, что Алка – его сестра. Ему повезло: в тот момент, когда Тамаре выпала возможность вопросить, указуя перстом: «А это что за девушка?!», Алка шествовала плечом к плечу с Инкой, так что Зяма снова не соврал. Он просто воздержался от пошлого тыканья пальцем в названную им особу.

В результате великолепный Казимир совершенно не мучился угрызениями совести от того, что водит за нос сразу двух своих милых дам. Ведь они обе оказались наполовину обманутыми, и это равенство положения никак не позволяло обвинить Зяму в том, что к Аллочке он относится лучше, чем к Тамарочке, – или наоборот!

Гениальный Казимир Кузнецов парадоксально сочетал грязные помыслы и чистую совесть.

Телефонный звонок удачно угодил в антракт между постельными действиями.

– Да-а-а, слушаю, – расслабленно отозвался Зяма.

– Казимир Борисович, здравствуйте, это Георгий Горохов, коллега вашей сестрицы Индии.

– Не орите, – заметно менее добродушно буркнул братец, отодвигаясь от подруги, которая полагала, что его сестрицу зовут Аллой. – Вы коллега моей сестры, и что?

– И я прошу вас заверить одну очень строгую даму, что рекламное агентство «МБС», в котором работаем я и сестра ваша Ин…

– Интересно и плодотворно работаете, подтверждаю! – рявкнул Зяма, заглушая «неправильное» имя. – Замечательно работаете, выше всяких похвал, настоятельно рекомендую!

– Вот, слышали? – донеслось из трубки. – Это не кто попало, это сам Казимир Кузнецов говорит! Я работаю вместе с его сестрой Ин…

– Иногда вместе с сестрой, а иногда без сестры! – повысил голос Зяма. – Но всегда прекрасно, подтверждаю, и давайте на этом закончим, я очень, очень занят!

– Спасибо, Казимир Борисович! – поблагодарила трубка.

– Пожалуйста, – проворчал Зяма и спрятал телефон под подушку.

– Все в порядке, милый? – спросила Тамара, пощекотав квадратный подбородок возлюбленного.

– Все прекрасно, дорогая, это семейные дела, – ответил Зяма, морща лоб.

До него с опозданием дошло, что он малость недодумал, назначив своей сестрицей Алку, потому как настоящая сестрица Инка от этого никуда не делась и, видимо, будет еще путаться под ногами. На этот случай надо было что-то сочинить…

– Похоже, в нашем отчем доме будут гости, – придумал Зяма. – К нам приедет Индия, моя двоюродная сестра из деревни.

– Из индийской деревни? – заинтересовалась Тамара.

– Нет, из отечественной. Ее полностью Индустрия зовут, как прабабушку. – Выдумщик Зяма поворочался, устраиваясь поудобнее. – Это редкое имя появилось в семье Кузнецовых очень давно, еще на заре советской власти, и с тех пор передается через поколение – такая у нас традиция…

– Как красиво! – восхитилась Тамара. – Индустрия… Казимир… А твое имя тоже времен зари советской власти? Должно быть, посвящено борьбе за мир?

Тут Казимиру беспощадно припомнилось, как на заре школьной жизни одноклассники уверенно дробили его редкое имя на две части – «Козий» и «Мир» и какую внутреннюю и внешнюю борьбу это порождало.

Настроение у сказочника тут же испортилось.

– Давай спать, а? – неромантично зевнул он и показательно захрапел, ускользая от неудобных расспросов в царство Морфея.

– Я буду по тебе скучать, – призналась мне Трошкина.

– И-йа! – икнула Сарахова.

Я говорила ей, что роллы с сибасом не стоит запивать шампанским, но Маруся неукротимо жаждала праздника.

– Й-а й-еду, й-еду, й-еду в далеки-йе кра-йа! – в рваном синкопированном ритме с пьяным запотыком распевала она, ворочаясь на переднем сиденье такси, как весенний медведь в берлоге.

В ходе встречи в «Суши Луши» мы с Марусей достигли полного понимания и взаимовыгодного соглашения.

Ушлая Сарахова ухитрилась одновременно получить сразу два заманчивых предложения. Себе она оставила пресс-тур в Грецию, а мне сбагрила командировку в новенький, с иголочки, парк развлечений Русляндия. Тамошнее руководство вознамерилось силами приглашенного эксперта проверить качество работы штатных маркетологов, и Сараховой (то есть в итоге мне) выпал шанс поработать ревизором.

Трошкина же получила от меня неоплачиваемое творческое задание сочинить и представить Броничу страшную сказку о загадочной болезни, уложившей ценного сотрудника Кузнецову в постель на неделю как минимум.

– Ты, конечно, не совсем маркетолог, но и я не очень журналист, так что все по-честному, – своеобразно рассудила аферистка Маруся. – Главное – ты, Инка, тоже блондинка!

И она запела на блатной мотив:

– Инка как блондинка по двору идет!

– Шишки собирает, песенки поет, – проворчала Трошкина.

Откровенно завидуя предстоящим мне и Сараховой приключениям, она бессовестно пыталась отравить нам радость жизни скептическими замечаниями:

– А вы уверены, что никто не заметит подмены? Ведь Кузнецова выше тебя, Сарахова, почти на две головы!

– Так ведь меня в этой самой Русляндии живьем никто не видел! Только на фото в скане паспорта! – широко отмахнулась Маруся, едва не заехав в ухо таксисту.

Машина вильнула, напугав бредущий параллельным курсом трамвай.

– Основные факты моей биографии ты, Инка, и сама знаешь, так что авось не провалишься, – рассудила Сарахова. – Неделю продержишься как-нибудь, я в тебя верю.

– Тогда деньги вперед, – попросила я.

– Не настолько верю, – подумав, вздохнула Маруся. – Чуточку все же сомневаюсь.

– Я бы даже сказала, изрядно колеблешься, – ехидно уточнила завистница Трошкина, намекая на Марусину неустойчивость.

Мне, как самой трезвой (и самой сильной), пришлось сопроводить шатающуюся Сарахову до порога ее квартиры.

А Трошкина ждала моего возвращения в такси и потому не увидела во внутреннем дворе сараховского дома Зямину машину, компрометирующе припаркованную бок о бок с незабываемым красным «Пежо».

Я не стала рассказывать ей об этом, чтобы не спровоцировать очередную вспышку жгучей ревности. Мне было некогда отвлекаться на чужие страсти-мордасти: уже утром я, самозваный ревизор-маркетолог, должна была отправиться по месту назначения – в тематический парк Русляндия. И самым актуальным для меня вопросом был такой: что положить в чемодан?

Модные дамы и пижоны вроде Зямы меня поймут. С разбегу собрать идеальный гардероб на неделю жизни в незнакомом месте – это задачка потруднее той, что досталась примороженному Каю. Сложить из льдинок на полу одно лишь слово «Вечность» – подумаешь! Я густо испещрила все горизонтальные поверхности в своей светлице разноцветными иероглифами разбросанных одежек и, когда глаза мои и мысли окончательно разбежались, обессиленно присела на чемодан.

Слоновий вздох, вырвавшийся из моей груди, остановил в поступательном движении мамулю. Она искала встречи с заплутавшей музой ужастиков, прогуливаясь по коридору в характерной манере деревенского привидения: в долгополой ночнушке из светлого полотна, простоволосой и босиком.

– Дюшенька? О!

Родительница заглянула ко мне и округлила глаза:

– Ты наводишь порядок в шкафу?!

Я хмыкнула. Порядок в моем платяном шкафу бывает лишь дважды за всю его мебельную жизнь: в светлый миг прибытия гардероба из магазина и в скорбный час его ухода на свалку! Только такая фантазерка, как Бася Кузнецова, могла предположить, будто я в глухой полночный час поддамся вирусу аккуратности, к которому у меня стойкий иммунитет с ранних лет. Трошкина в институте, помнится, очень эффектно проиллюстрировала свой доклад на тему «Хаос как понятие и явление» фотографией внутреннего мира моей дамской сумки…

– Нет, мам, я собираюсь в срочную командировку. Уеду уже утром, вернусь через неделю, – лаконично проинформировала я родительницу.

– Да что ты? А куда ты едешь?

Мамуля подхватила с пола кислотно-зеленую маечку, приложила ее к своему сермяжному балахону и повертелась у зеркала.

– В парк Русляндия, – я оценила смелую маечку свежим взглядом со стороны и отняла ее у родительницы. – Пожалуй, это я возьму.

– Да что ты?! – повторила мамуля и потянулась за следующей тряпочкой. – В Русляндию?! В этот чудесный новый парк, который называют нашим ответом Диснейленду?! О!

Она взволновалась:

– А ты знаешь, что там все-все посвящено оте-чественному фольклору? Американская горка называется «Змей Горыныч», башня свободного падения – «Жар-птица», ресторан – «Скатерть-самобранка», отель – «Богатырь», парикмахерская – «Марья Краса – Длинная Коса»…

– А спа-салон для элегантных пожилых дам – «Баба Яга – Костяная Нога», – бархатно хохотнул в прихожей знакомый мужественный голос. – И эпиляцию там делают рубанком!

Обиженная мама надула губы, а я обрадованно позвала:

– Эй, братец козленочек! Заходи, ты-то мне и нужен!

Зямка – великий спец по модным тряпкам – в два счета собрал для меня чемодан, и в семейном гнезде Кузнецовых наконец-то воцарилась такая же сонная тишина, как во всем нашем благословенном городе.

В Русляндию поутру меня с чемоданом отвез тот же Зяма, и я не думала, что он помогает дорогой и единственной сестричке из бескорыстного благородства. Я не такая дурочка. Зная братца, я догадывалась: он старается меня задобрить, ибо что-то натворил.

У меня было сильное подозрение, что Зямин тайный грех связан с дамой в красном «Пежо», и, видимо, поэтому мне то и дело мерещилась в кильватере аналогичная машина.

День второй. «Инди руси бхай бхай» и кража века

– Как? Как это могло случиться?!

Упитанный Бронич вперевалку пробежался по кабинету, и раскидистая пальма в кадке испуганно затряслась.

Горохов поджал ноги.

– Как? Ну, как?! – остановившись перед ним, с надрывом вопросил шеф.

– Как, как, – пробурчал Жора и отвел глаза в сторону.

В той стороне, у сооруженной на небольшом подиуме барной стойки, застрахованный от столкновений с хаотично бегающим Броничем, восседал на высоком табурете режиссер Вениамин. Никакой его вины в случившемся не было, зато имелась возможность набрать очки за счет проштрафившегося коллеги, что Веника откровенно радовало.

– Хватит «какать» уже, – нагло сказал он.

И первый и единственный засмеялся над собственной гадкой шуткой.

– Умыкнул ваше художественное дерьмо какой-нибудь пролетарий, введенный в заблуждение суммой страховки в сопроводительных документах. – Веник хлюпнул соком.

– Так надо искать! – потребовал Бронич.

– Михаи-и-ил Брониславич! – Режиссер всплеснул руками. – Что искать? Две банки импортных какашек? Вы думаете – вор сохранил их в ценности и сохранности, когда понял, что именно украл? Не верю. У меня нет сомнений, что шедевр погублен.

И он злорадно захихикал.

– Положим, не весь шедевр погублен, а только его незначительная часть, – возразил Горохов. – Всего двух банок не хватает, я уверен, что посетители выставки этого даже не заметят.

– А вот эстонский владелец шедевра заметит! – напомнил Бронич и, добежав до кресла, упал в него со стоном. – И страховая компания заметит, ой, как заметит! А какой нам влепят штрафик?

– Му-му-му-на, – неохотно промычал Горохов.

– Пол-лимона! – с удовольствием перевел режиссер. – Ого! Пятьсот тысяч рублей! Михаил Брониславич, у нас есть пол-лимона рубликов на штрафик?

– У нас есть, но на зарплатку, – признался Бронич и посмотрел на Веника, приподняв одну бровь.

– О! – Режиссер распрямился и посерьезнел. – То есть вы так вот ставите вопросик?

Он побарабанил пальцами по барной стойке.

Смекнув, что моральная экзекуция закончена и начинается конструктивная беседа о путях выхода из кризиса, Жора Горохов приободрился.

– Значит, так. Я предлагаю сделать эти две баночки самим, – деловито сказал он.

– Как? – Бронич поднял вторую бровь.

Жора выразительным кивком указал на дверь начальственного клозета, украшенную художественной фотографией брюссельского писающего мальчика.

– Гхм…

Бронич покраснел.

– Ну, да, я понял. Но это же будет подлог, что наказуемо!

Горохов загрустил. Он знал, что Михаил Брониславич Савицкий по возможности чтит Уголовный кодекс.

– А кто узнает, что внутри… не то, что было? – осторожно сформулировал Веник. – Банку мы найдем такую же, этикетку напечатаем неотличимую…

– А если кто-то сделает анализ нового содержимого? – возразил ему шеф. – Э-э-э, нет, так не пойдет. Анализ все покажет. Спросите вот хотя бы Кузнецову, у нее жених эксперт-криминалист, она вам расскажет, что умеют экспертики!

– Интересная персона наша Кузнецова, – желчно пробормотал завистливый Веник. – Жених у нее криминалист, мама писательница, брат художник, папа кулинар…

– Что ты сказал, повтори? – встрепенулся Горохов.

– Я сказал, что Кузнецова наша – пуп земли! – фыркнул Веник.

– Нет, другое… – Жора медленно улыбнулся и щелкнул пальцами: – Есть решение! Я знаю, что нам делать!

– О, нет, – простонал Казимир Кузнецов и стукнул себя по лбу мобильником. – Я идиот, я должен был послать вас куда подальше еще вчера!

Он с сожалением подумал, что мог бы просто не отвечать на звонок. Тем более, что говорить по телефону за рулем – это нарушение.

– Теперь, к сожалению, поздно меня посылать! Теперь надо спасать ваше доброе имя! – нажал Горохов. – Кто поручился за сохранность груза? Вы! Кто будет втянут в скандальную историю с пропажей музейных сокровищ? Вы, Казимир Борисович. Но не печальтесь, есть способ спасти ситуацию. Сейчас я вам все расскажу.

– О, нет, нет и нет, – повторил Зяма, выслушав смелое предложение Жоры.

Это был самый странный заказ, который ему когда-либо поступал.

– Да почему же нет и нет? Подумайте, тут ведь все честно! – настаивал Горохов.

Понятие о честности у него было очень свое-образное.

– Вы художник, Казимир? Художник, и еще какой! Познаменитей того прибалта. Ведь знаменитей?

Самолюбивый Зяма, подумав, подтвердил, что тот прибалт супротив него – так, мелочь, мазилка чухонский.

– Значит, ваши произведения ничуть не хуже его произведений, – продолжил Жора.

– Все мои произведения?

Зяма задумался. Никогда прежде он не рассматривал ЭТО как произведение. Он ЭТО вообще никогда не рассматривал. А, нет, рассматривал, но очень-очень давно, еще в детстве, на даче в деревне Бурково, где на пыльном проселке лежали коровьи лепешки, по мере высыхания приобретающие сходство с керамическими тарелками грубой ручной работы. То есть, понятно, что не ручной…

– Ну, предположим, да, в моем случае это будет творение художника, – согласился он. – Но это же будет не то творение!

– А вы сделаете то, в точной точности то! У нас ведь есть подробное описание рациона, которого придерживался художник на стадии вынашивания своего… гм… творческого замысла! Вам, Казимир Борисович, всего-то и нужно будет точно так же питаться!

– А как…

– Ну – как? И это вы меня спрашиваете? У кого из нас папа – гений-кулинар? – Жора предъявил свой предпоследний козырь.

– О!

Зяма крепко задумался.

Хитрец Горохов выждал еще с полминуты и выдал свой последний аргумент:

– Только представьте, как опишут эту остроумную художественную мистификацию ваши биографы! Лет через пятьдесят это будет легенда, которая войдет в историю мирового искусства!

– Вообще-то мне хотелось бы войти в историю искусства не с дерьмом, – капризно пробурчал тщеславный Казимир, но уже было понятно, что он сдался.

А бывший полковник, действующий отец семейства и прирожденный кулинар Борис Акимович Кузнецов на необычное предложение Горохова согласился на удивление легко и быстро.

– Хм… А это серьезный вызов! – отметил он, ознакомившись с перечнем продуктов, употребленных автором художественных фекалий на стадии создания пропавших шедевров. – Тигровые креветки, с одной стороны, мягкий козий сыр, с другой, и ванильный крем, с третьей… Непростое сочетание!

Зяма занервничал:

– А если?

– Никаких если, я придумаю гениальный микс! – пообещал воодушевленный полковник от кулинарии и принял командование на себя. – Зяма, сегодня больше ничего не ешь, тебе нельзя засорять организм чем попало! Георгий, составьте список продуктов! По дороге в Бурково заедем в супермаркет и купим все необходимое.

Зяма поморщился. Любителем простых сельских радостей он не был, за исключением парного валяния с деревенскими девками на свежих пышных сеновалах.

– Зачем в Бурково-то? Комаров кормить?

– Не комаров, а вас, Казимир! – хихикнул Горохов.

– Сын, для чистоты эксперимента мы должны переместиться туда, где у тебя не будет никакой возможности нарушить правильную диету, – объяснил папуля. – Наша дача в Буркове – идеальный вариант: там ни кафе, ни ресторанов, ни магазинов, ни торговых аппаратов с шоколадками. А фрукты и овощи еще не созрели. Собирайся живо, мы едем немедленно!

– И соблюдайте, пожалуйста, полную секретность, – попросил Горохов. – Не стоит кому-то рассказывать, что мы занимаемся изготовлением художественных копий.

– Это называется «реплики», – грустно молвил модник Зяма.

– Репликаки, – удачно схохмил папуля, аккуратно складывая кухонный фартук.

– Мамочка моя дорогая! – протянула я, запрокинув голову, чтобы рассмотреть колоссальный серпантин в поднебесье. – Горе, горе, крокодил наше солнце проглотил!

Стоя почти в зените, разлапистая белая звезда дневного светила прочно застряла в стальной петле высоченной катальной горы, украшенной убедительным скульптурным изображением трехголового дракона.

– Змей Горыныч! Здоровенный, правда? Экстремальный аттракцион номер один в мире! – щурясь, с неподдельной нежностью молвил мой провожатый – бородатый малый в настоящей кольчуге.

По тону его можно было подумать, что он сам, лично, этого экстремального Горыныча высидел из яйца, вскормил и вырастил, но я-то прекрасно помнила подвиги сказочных богатырей. С трехголовыми рептилиями они отнюдь не церемонились и напрочь извели на Руси Горынычей как вид.

В одной руке у богатыря был мой миленький розовый чемодан, в другой – свой собственный зазубренный меч, пугающе подкрашенный по зубчатому краю багряным. Аксессуары отчетливо контрастировали.

Впрочем, и сама я в летнем деловом костюмчике бок о бок с небритым амбалом в проволочном свитере и цельнометаллической тюбетейке тоже должна была смотреться престранно.

– Таких горок во всем мире всего пять или шесть, – добавил информации богатырь.

– Жуть, – совершенно искренне сказала я. – Ни за какие деньги не стану на ней кататься!

– Да у нас единый входной билет вполне бюджетный, не волнуйтесь.

– Вы не поняли, – я одернула на себе пиджачок и отважно шагнула под арку из разноцветных букв, составляющих название парка. – Я не стану на этом кататься, даже если деньги заплатят мне!

– Хо! Это вы еще нашу башню свободного падения не видели! – басовито захохотал богатырь. – Она у нас самая высокая в Европе! Стра-а-а-ашная – до жути!

– Поверю вам на слово.

Я выступила на ярмарочную площадь в окружении расписных теремов и огляделась. В Русляндии было весело.

На центральной площади крутилась красивая расписная карусель с лошадками, грузоподъемность которых позволяла им нести даже взрослых.

Дяди и тети с блаженными лицами пупсов галопировали на карусельных жеребцах и кобылицах под звон литавр и трубные звуки живого оркестра.

Из динамиков лилась бодрая музыка в записи, галдели дети, птичками щелкали фотоаппараты, журчал искусственный ручей, а в центре озера фыркал фонтан. Было очень похоже, что так проявляет себя легендарная чудо-юдо-рыба-кит в глубоководном погружении.

«Как в сказке!» – восторженно ахнул мой внутренний голос.

Мамуля не ошиблась: сюжетные линии и аттракционы парка были посвящены отечественному фольклору.

«Итак, начинаются приключения Индии в Русляндии! – хихикнул мой внутренний голос. – Так сказать, Инди руси бхай бхай!»

Слева меня, ловко переступая двухметровыми ногами, прошагал скоморох на ходулях. Справа, приплясывая, протопал яловыми сапогами коробейник с сувенирами. Над толпой цветными пятнами качались надувные шарики на ниточках и комья сахарной ваты на палочках.

Я непроизвольно облизнулась.

– Нам туда.

Я бы еще поглазела, но богатырь повелительно махнул рукой в сторону бревенчатого терема, красиво декорированного искусственным мхом, и я послушно зашагала к этому образцу деревянного зодчества. С детиной, который использует в качестве указки меч-кладенец, лучше не спорить!

Берестяная табличка у входа невнятно проинформировала меня о том, что я вступаю в Операционны Палаты. Я было встревожилась, но возникшая в связи с богатырским мечом трусливая мыслишка о том, что тут-то меня и прооперируют, сама собой развеялась у второй двери.

Тамошняя табличка не претендовала на соответствие старорусскому стилю. Она была изготовлена из пластика и прямо называла вещи своими неблагозвучными именами: оказывается, я пришла в операционную дирекцию, функционирующую под руководством Томаса Берга Шваркенштаффа.

Таблички поменьше, расположенные пониже, сообщали о присутствии в той же самой дирекции Люка Аккерсдейка и Милана Бакейзена Ван дер Бринка. Последнее имя я прочитала с большим трудом, потому что оно было написано очень мелко.

Еще бы! В удобочитаемом формате «Милан Бакейзен Ван дер Бринк» тянуло на метровый транспарант!

– Откуда варяги? – шепотом спросила я своего спутника.

Было очевидно, что где-где, а в кадровой службе компании благородной идее создания русского народного парка цинично изменили. И даже не один раз.

– Амстердамские наймиты, – ухмыльнулся соплеменный богатырь.

– О!

В столице Голландии я бывала и ничуть не сомневалась: кто из Амстердама – тот к любым фантазиям привычен. Если Русляндия искала в своих сотрудниках безудержный креатив, амстердамские хлопцы и вправду могли пригодиться.

Тут мне пришло в голову, что я слишком консервативно оделась. Возможно, я бы лучше вписалась в новый трудовой коллектив в дизайнерских джинсах с прорехами и рубахе из дырчатой розовой замши? С бисерными фенечками на запястьях и с венком из тюльпанов на голове, полной дредов…

Или в сарафане с кокошником. Хотя вряд ли Зяма снабдил меня театральным костюмом. Я покосилась на свой чемодан, который мой сопровождающий загнал в темный угол.

В помещении вообще было слишком сумрачно, на мой взгляд.

– Ну, оставляю вас в хорошей компании! – возвестил богатырь и откланялся.

Я близоруко прищурилась на крупную фигуру за столом.

Интересно – кто это? Люк Аккерсдейк, Милан Бакейзен Ван дер Бринк или сам Томас Бергер Шваркенштафф?

– Морской дядька и тридцать три богатыря! Вы где? – требовательно спросил металлический, с танковыми лязгами, женский голос. – Ау, богатыри?

Аккерсдейлиха какая-то. Или Шваркенштаффиха. Ван, так сказать, дер…

Не получив ответа, Аккерсиха-Шваркенштиха требовательно покашляла.

– Тут был всего один богатырь, но он уже ушел, – помедлив, отозвалась я, поскольку больше некому было. – Здравствуйте, я Ин… То есть я Мария Сарахова.

– Вася! – пронзительно взвизгнул металлизированный женский голос.

Нервная какая, однако!

– Я не Вася, я Маша, – осторожно поправила я.

Вот так сразу откликнуться на Васю было выше моих сил.

Я и Машей-то зваться согласилась не сразу и отнюдь не забесплатно.

– Вася, почему ваша красная лошадь плавает в пруду?!

«Эта дама из Амстердама – она часом не сумасшедшая?» – тихо-тихо спросил меня внутренний голос.

А моя творческая фантазия живо нарисовала копию картины Кузьмы Петрова-Водкина «Купание красного коня», обрамив ее бордюрчиком из замшелых резных теремов.

Я громко кашлянула и возвысила голос:

– Я очень извиняюсь, может, я не вовремя, но у меня сегодня первый рабочий день…

– Все в порядке, лошадь мы уже выловили и сушим! – перебил меня ворчливый тенор.

«О-о, да у мадамы типичное раздвоение личности», – шепнул мне внутренний голос.

– Кто бы говорил, – самокритично пробормотала я и решительно охлопала стену в поисках электрического выключателя.

И стал свет.

Я посмотрела на Ван дер Шваркиху – или как ее там? – и нервно засмеялась.

На столе стояла здоровенная, как пятиведерный самовар, голова ростовой куклы медведя. Обезглавленное медвежье тело покоилось в кресле. Никого живого, кроме меня, в офисе не было, а рядом с мишкиной башкой, аккурат под меховым ухом, лежала и голосила забытая рация.

– У Морского дядьки по расписанию обед, – с большим достоинством сообщила она мне потусторонним басом.

– Приятного аппетита, – хихикнула я и без приглашения – а кто б меня позвал? – подсела к столу.

Следующие десять-пятнадцать минут пролетели для меня незаметно. Говорливая рация на разные голоса озвучивала все переговоры, ведущиеся на территории парка, и это было не менее интересно, чем популярная программа «Радионяня» в наши с ней лучшие годы.

Лирическое отступление. Десять минут из жизни парка в радиоэфире

Приятный женский голос, бодро:

– Штаб – парку. Никто детей не терял? У нас тут два бесхозных ребенка, мальчик и… еще мальчик!

Озабоченный женский голос:

– Штаб, это касса. У нас заканчиваются билеты.

Встревоженный девичий голос:

– Внимание, говорит батут. У нас потекла крыша и срочно нужна тряпочка.

Вальяжный баритон, игриво:

– Креатив вызывает Дьявола!

В эфире кашель, озадаченное сопение, испуганный возглас «О боже!» и затихающим эхом чье-то «Свят, свят, свят!».

Затем сквозь шумы отважно пробивается Озабоченный Голос:

– Черт, дьявол, повторяю, у нас билеты заканчиваются! Штаб, что делать?

Приятный Женский Голос, бодряще:

– Просите – и дадут вам! Маркетинг, давайте еще билеты, я знаю, у вас есть.

– А что маркетинг? – ворчливый тенор. – Чуть что, сразу маркетинг, маркетинг…

– Внимание! Говорит и показывает батут! Тьфу, просто говорит. У нас тут…

– У нас тут объявилась ничейная девочка! Штаб, это Парк! Скажите, никто не ищет…

– …Тряпочку?

– Кхе, кхе, я извиняюсь, – деликатный мужской голос. – Это, простите, Дьявол. Меня вызывали?

– Дьявол! – дружно орут сразу несколько голосов.

– Тряпочку! – перекрывает их Голос Батута.

Помехи в эфире. Затем сквозь шумы пробивается Бодрый Женский Голос:

– Всем, всем, всем! Дети уже не нужны. Повторяю: отбой по детям!

Вальяжный Баритон, ехидно, реплика в сторону:

– А ведь дети – наше все…

– Все! – горячо соглашается с ним Встревоженный Девичий Голос. – Все, амба, мы уже тонем! И тряпочка нас не спасет!

Фоново звучит нестройное хоровое пение: «Врагу не сдае-о-отся наш гордый батут…»

В эфире треск и шорохи, подозрительно похожие на веселое хрюканье. Затем сквозь шумы прорывается мужественный бас:

– Батут, это Тряпочка! Держитесь, я иду!

– Курс зюйд-зюйд-вест, если что, – любезно подсказывает голос Дьявола. – А меня-то зачем вызывали? Креатив, а, Креатив, ты где?

– Где же ты, Тряпочка?! – это снова Неукротимый Батут.

– Изыди из эфира, Дьявол! – раздраженно командует Штаб. – Батут, закрыть кингстоны, к вам уже идут! Маркетинг, якорь вам в глотку, где билеты?!

– Нам нужны билеты! Дайте нам билеты! Билеты или смерть! – скандирует Касса.

Штаб, с шипением:

– Маркетинг, кому с-с-сказано, поднес-с-сите в кассссссу патроны, тьфу, билеты!

– А что маркетинг? Чуть что…

Помехи в эфире.

Бодрый Голос Штаба, как ни в чем не бывало:

– Кто помнит, где у нас волк из «Ну, погоди!»?

В эфире мощные аккорды, живо напоминающие творчество группы «Раммштайн».

– Ого, – почтительно молвит Батут. – Ой, это я не вам, это к нам Тряпочка пришла.

Штаб, с подозрением:

– Кто знает, куда делось покрывало с фигуры фотографа?

Батут испуганно ойкает и отключается.

Креатив деловитой скороговоркой объявляет:

– Внимание, ветер перемен заканчивается, скоро прилетит Мэри Поппинс, будьте готовы.

Дьявол, коварно:

– Всегда готовы! А мне-то куда?

– Въ адъ! – выразительно артикулирует непонятно кто.

Штаб, устало:

– У-мо-ля-ю, не засоряйте эфир…

Касса на полуслове обрывает задорное пение: «Ты сегодня мне принес не букет из алых роз, не тюльпаны и не лилии! Протянул мне робко ты наконец-то билеты́…»

– А они такие мии-и-илые! – под плеск волны допевает Неукротимый Батут.

Демонически хохочет Маркетинг.

Помехи в эфире.

Я слушала это радиошоу с открытым ртом и прозревала: вот где настоящая жизнь! Вот где действительно нескучно! О, кажется, я нашла свое место в жизни, спасибо Марусе Сараховой с ее интригами! Русляндия, ты дивный мир моей мечты!

Скрип крыльца предупредил меня о чьем-то прибытии. Я понадеялась, что это Дьявол: мне хотелось посмотреть на эту демоническую личность с приятным голосом.

Меня всегда тянуло к темной стороне силы, но многолетняя связь с сотрудником органов охраны правопорядка обеспечила мое затяжное пребывание на стороне добра. Тем более грех не воспользоваться случаем ухватить чертовщинки, пока ангел в майорских погонах Денис Кулебякин повышает свою квалификацию на столичных курсах.

Но в офис решительным шагом с односторонним подскоком ворвался не черт-дьявол, а дюжий дед иноземной внешности. Крупными чертами длинной породистой физиономии он походил на лошадь, каковое сходство усиливало фырканье – такое мощное, что трепетал галстук-бабочка.

«Пожалуй, это у нас старая фламандская», – услужливо подсказал мой внутренний голос, ревизовав наши общие знания о породах лошадей-тяжеловозов.

Могучий хромоногий старец выглядел на редкость колоритно. Бабочка у него была красная в белый горох, рубашка зеленая, пиджак коричневый, штаны синие, а башмаки на ногах вообще разного цвета: белый и серый! Носки я не разглядела.

– Один белый, другой серый, гуси мои, гуси, – пробормотала я, автоматически пытаясь нейтрализовать шокирующее действие заморской экзотики глоточком чисто русского фольклора.

– Га! – как бы именно к вопросу о гусях шумно выдохнул яркий дед и широко улыбнулся, продемонстрировав превосходные вставные зубы. – Гуе моргэн!

Тут я было подумала, что в банде амстердамских наймитов есть еще некто Морган, которого мне только что крайне нелестно охарактеризовали, но старец повторил, как он думал, по-русски:

– Доброе утро!

У него это прозвучало как «дхобхрхутхрррр».

С таким звуком мог бы высморкаться простуженный слон.

Я заподозрила, что голландский – не самый благозвучный язык на планете, но дипломатично оставила свое предположение при себе.

– Доброе утро!

Я выступила навстречу деду, целеустремленно хромающему ко мне с протянутой рукой, и энергично пожала мясистую ладонь:

– Я Мария Владимировна Сарахова, ваш, так сказать, рекламный ревизор.

– Том Шваркенштафф, – дедусь потыкал пальцем в пуговку зеленой рубашки.

Он здорово сократил свое непроизносимое имя – я оценила этот благородный жест и тоже решила быть проще:

– Маруся.

– Мхахрхусь! – прохрипел дедусь.

– Тогда Маша.

– Мхашш!

– Отлично, пусть будет Маш.

«Уралмаш», – съехидничал мой внутренний голос.

Но я не обиделась – мне-то что? Пусть на это Сарахова обижается. Я вообще-то Индия.

Могучий старец улыбнулся, крепко взял меня за руку и удивительно быстро – так, что на крутых поворотах в коридорах офисной избы я чуть не стукалась о бревенчатые стены, – переместил из приемной с безголовым медведем в укромную келью с огромной кипой бумаг на столе.

– Это все мне?! – Я мысленно послала проклятье Сараховой.

Увы, отступать было поздно. Я поблагодарила деда Тома печальной улыбкой и засучила рукава.

Мы, Кузнецовы, не привыкли пасовать перед трудностями! Груда бумаг на столе напоминала баррикаду, но это только укрепило мой боевой дух.

Тэк-с. С чего начнем?

«Тут слишком много всего, – решил мой внутренний голос. – Надо разделить большую кучу на несколько маленьких, тогда сразу будет видно, что ты хорошо поработала».

Я кивнула: прекрасная мысль! А по какому принципу сортировать бумаги? Я внимательно осмотрела макулатурные завалы и решила для начала сформировать из них три кучи: одну – из пухлых папок, вторую – из переплетенных и посаженных на пружинки распечаток, а третью – из растрепанных бумаг на скрепочках.

На сортировку ушло почти два часа. Я вспотела, запылилась, расчихалась, зато какой эффектный вид приобрел мой стол!

Образовавшиеся стопки бумаг я выстроила по ранжиру, как солдат на плацу: от большей к меньшей. Идеально выровняла шеренгу и, уже откровенно эстетствуя, снесла и снова возвела небоскреб из папок, сложив их радужной башней с плавным переходом из одного цвета в другой.

Я, правда, ни одну из этих папок не открыла, но этим вполне можно было заняться в следующий раз. На мой взгляд, я уже неплохо поработала для первого дня.

Промокнув лоб рукавом, я отошла к двери, прищурилась и с порога любовалась идеальным радужным градиентом башни номер три, когда в моем кармане ожил мобильник.

– Привет, Кузнецова, быстро дай мне рифму к слову «фазан»! – потребовала Алка.

– Розан, – предложила я.

– Ха! Много вас тут таких с розаном! – пренебрежительно фыркнула подружка. – Дай что-то пооригинальнее!

– Рамзан.

– Э? Нет, давай без политики.

– Тогда пейзан.

– Чего?

– Вот именно что «кого, чего?». Слово «пейзане», они же французские крестьяне, в родительном падеже – пейзан!

– А фазан при чем?

– Трошкина, ты нахалка! – возмутилась я. – Тебе и рифму дай, и логику? Ладно, вот тебе от щедрот моих целый стишок:

Сквозь пургу бежал фазан,

Заметал следы пейзан!

– Фазаны вроде не бегают, а летают?

– Но не в пургу же! В пургу для них погода не летная!

– Ну, предположим. А зачем он заметал следы пейзан? По идее, они на фазанов охотятся, значит, пейзане и фазане, тьфу, фазаны и пейзаны, тьфу, в общем, первые и вторые друг другу враждебны. А он заметал их следы, помогая им затеряться в пурге. Зачем?

– Трошкина!

Алка была нервически многословна, и я заподозрила неладное:

– Трошкина, тебя правда интересуют подробности интимной жизни фазанов?! Или ты мне голову морочишь? Говори честно, зачем звонишь? У меня своих забот полон рот, а ты тут – фазан, нарзан!

– Если честно, я надеялась у тебя узнать, где Зяма, – упавшим голосом призналась Алка. – Дома его нет, на звонки он не отвечает. Прямо-таки затерялся в пурге!

– Может, он в кино пошел.

Я предложила невинное объяснение, а сама с тревогой вспомнила чужой двор и припаркованные бок о бок машинки. Трошкиной об этом лучше не говорить, но как бы Зяма не припарковался снова в постели владелицы красного «Пежо»!

– В какое кино, на утренний сеанс? И смотрит подряд сто серий «Ну, погоди!»? – съязвила Алка. – Э, нет. Если Зяма не берет трубку – это не к добру.

– Ладно, давай я позвоню ему, – предложила я.

– Позвони! – Алка обрадовалась и моментально отключилась, освобождая линию.

Я честно набрала Зямин номер, но телефонная девушка сообщила мне, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Тогда я позвонила домой.

Трубку сняла бабуля.

– Ало-о-о-о-о! – проревела она мне в ухо, как пароходная сирена.

– Бабуля, привет! – проорала я и с беспокойством услышала, как задребезжало стекло в резном окошке.

М-да, похоже, домик не рассчитан на звуковые удары высокой мощности, что, в общем-то, странно, ведь был же в русских сказках Соловей-разбойник с его акустическим оружием.

– Ба, я перезвоню позже! – придержав затрясшуюся бумажную башню, прокричала я и спешно выключила телефон.

Для разговора с бабулей имело смысл выйти в чистое поле, чтобы не рушить непрочные постройки и не травмировать барабанные перепонки мирных граждан.

Я решила, что повторю звонок попозже, а потом просто забыла об этом.

– Бася, ты должна это выучить! – громко объявила бабушка Кузнецова, взмахнув газетой. – Вы все должны это выучить, это крайне важно!

Знаменитая писательница Бася Кузнецова со вздохом отставила подальше кофейную чашку и приложила палец к губам, а потом постучала им по столу.

В доме Кузнецовых было непривычно тихо, и сольные вопли бабушки без бэк-вокала прочих членов семьи особенно резали слух.

Совершенно правильно расшифровав жестикуляцию невестки как запрет на громкую публичную читку и призыв к читке тихой, про себя, бабуля шлепнула на стол газету.

Небольшая заметка в ней была обведена красным маркером.

– «Первая помощь при инсульте – кровопускание», – прочитала писательница и подняла глаза на свекровь. – Мама, разве вам грозит инсульт?

Бабуля Кузнецова была сухощавой старушкой с командирским голосом и генеральскими замашками, вследствие чего, по мнению невестки, ей самой инсульт грозил значительно меньше, чем окружающим.

Продолжая соблюдать режим молчания, бабуля развела руками и одновременно возвела очи горе. «А бог его знает!» – означало это в переводе с языка жестов.

Писательница с тихим вздохом пробежала глазами заметку и резюмировала:

– Все понятно, инсультнику надо срочно сделать кровопускание, уколов по одному разу каждый палец и дважды – каждое ухо. Мама, приготовьте на всякий случай иголку, а остальное я беру на себя.

И она снова потянулась за чашкой.

Тем временем двумя этажами ниже Алка Трошкина изнывала от ревности, но не считала правильным сообщать об этом любящим родственникам Зямы. Ну, кроме Инки, конечно. С Инкой они были как сестры и давно, еще в детские годы, постановили, что одна добрая подруга стоит десяти злых братьев. Хотя у Инки десяти братьев не было, слава богу.

Десяти таких братьев, как Инкин единственный, хватило бы, чтобы свести с ума всех женщин мира.

Алка совершенно извелась, пытаясь дозвониться до Зямы. Она должна была узнать, куда, зачем и почему он пропал – или не сможет уснуть.

Информацию предстояло добывать в самом логове противника.

– Здравствуйте, дядя Боря, а Зяма дома? – сладким голосом пропела Трошкина и трижды хлопнула ресничками, решив порепетировать перед зеркалом.

Зеркало честно отразило бледное узкое личико с предательски трясущимися губами. Алка критически обозрела себя и признала, что невинные круглые глазки у нее кое-как получились, но нижняя часть лица ее определенно выдает.

– С губами надо что-то делать, – пробормотала Трошкина.

Она сдернула с вешалки шарф, соорудила из него маску, сложила пальцы пистолетом и, тыкнув в зеркало, прогундосила сквозь душную шерсть:

– Всем стоять! Это ограбление! Зяма или жизнь!

Зеркало добросовестно отразило комическую пародию на преступного ковбоя.

Трошкина досадливо чертыхнулась, размотала шарф и снова повязала его, на сей раз – как платок, на деревенский манер.

В тугом охвате плотной ткани подбородок ее перестал нервно вздрагивать, но бледные губы по-прежнему норовили плаксиво расползтись.

Что ж, по крайней мере, стало ясно, в чем главная проблема.

Сформулировав задачу, экс-отличница Трошкина быстро нашла решение.

Основательно смазанные медом, губы приобрели красивый блеск и неплохо зафиксировались.

Несколько минут спустя Алка позвонила в дверь квартиры Кузнецовых, сделала умильное личико и, дожидаясь, пока ей откроют, энергично похлопала ресницами.

– Ах, детка, что случилось? – встревоженно спросила знаменитая писательница Кузнецова, созерцая яростно моргающую Трошкину. – Что-то в глаз попало?

– Здрасьте, дядя Бо… ся, – промямлила Алка, запоздало подкорректировав домашнюю заготовку.

Это прозвучало странно.

– А с губами у тебя что? – пуще прежнего взволновалась наблюдательная писательница. – Алла, да у тебя рот перекошен! И речь затруднена!

Ее осенило:

– Мама, несите вашу иголку, у Аллы инсульт!

Получилось на редкость удачно: бабушка Кузнецова еще не убрала в аптечку стерильный одноразовый шприц, приготовленный на случай борьбы с инсультом в неопределенном будущем, а роковой час уже наступил.

– Бегу, бегу! Несу, несу! – радостно заблажила предусмотрительная старушка, энергично шаркая тапками по направлению к пациентке Трошкиной.

– А где Зяма? – с трудом договорила негнущимися медовыми губами Алка.

– Он непременно навестит тебя в больнице, – пообещала писательница и цепко сцапала гостью за палец.

– О! Он в больнице?!

Вообразив, что хворь скосила Зяму, Трошкина страшно побледнела, но по инерции продолжала хлопать ресницами.

Таким образом, она демонстрировала все признаки инсульта, описанные в полезной статье: спутанное сознание, заикание, бледность, дергающиеся глаза и несимметричные губы.

– В «Скорую» звонить? – вооружив невестку спасительным шприцем, спросила бабуля.

– Да!

– Дзиииинь! – пропел дверной звонок.

Трошкина, обморочно прислонившаяся к двери, упала в чьи-то крепкие объятия.

– Здра… Черт возьми! Что тут происходит? – вопросил мужской голос.

– Гау? – С аналогичной интонацией взлаял пес.

– Дениска! – Лжеинсультница Трошкина с редким проворством извернулась и повисла на шее у майора Кулебякина. – Ты вернулся! Ты-то мне и нужен!

– Мама, не звоните пока в «Скорую», – сориентировалась писательница. – Аллочка, тебе уже лучше?

– А где Инка? – спросил майор.

– А где Зяма? – спросила Алка.

– А гау? – спросил бассет-хаунд Барклай.

В квартире Кузнецовых восстановилась бодрящая атмосфера семейного сумасшедшего дома.

Поскольку Трошкину прибытие майора Кулебякина и его внеслужебной собаки заметно взбодрило, писательница Кузнецова отказалась от первоначального намерения исколоть Аллочке пальцы и уши. Но бабуля все-таки заставила прочитать полезную статью и Трошкину, и Кулебякина.

Барклай, которому возможность ознакомиться с материалом предоставилась, когда Денис небрежно уронил газету на пол, шансом пополнить специальные навыки пренебрег.

Затем присутствующие обменялись слухами, сплетнями и художественным враньем, выдаваемым за достоверную информацию.

На вопрос майора о местонахождении Инки Трошкина при молчаливой поддержке старших родственниц подруги сообщила, что Кузнецова отправилась в кратковременную служебную командировку.

Эта версия категорически расходилась с той, что уже была сообщена непосредственному начальнику Кузнецовой, и Алка от души понадеялась, что Денис и Бронич не сверят ее свидетельские показания.

У честной Аллочки возникли было угрызения совести, но они почти исчезли после того, как дозу дезы скормили ей самой.

– Зяма с Борей поехали на рыбалку, – выдала невероятное мать-писательница. – В какую-то дикую глушь, где нет ни связи, ни дорог, но много рыбы.

– Я люблю рыбу! – громко сообщила бабуля.

– А я люблю Зяму, – пробормотала Трошкина, – но никогда не поверю, что он отправился на рыбалку вот так внезапно, даже не пополнив свой гардероб хотя бы кожаной зюйдвесткой и сапогами-забродами итальянского производства!

Мать-писательница задумалась.

В словах милой Аллочки был резон. В последний раз, когда папа Кузнецов попытался приобщить утонченного сына к брутальным мужским развлечениям в виде охоты на кабана, Зяма специально заказал знакомому шорнику эксклюзивный набор снаряжения и потом целый день крутился у зеркала, элегантно обматываясь патронташем и располагая ножны так, чтобы они красиво подчеркивали линию бедра.

Бася Кузнецова нахмурилась. В отличие от Трошкиной она свою половинку не ревновала – это была прерогатива ее супруга. Но уважаемая писательница ненавидела чего-то не знать и воспринимала секреты членов семьи как личный вызов.

Мать-писательница немедленно позвонила сыну, но напоролась на ту же дрессированную телефонную девушку. Тогда она набрала номер мужа, но и там услышала: «Вызываемый вами абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

– Какие-то проблемы с сетью, – сообщила она Трошкиной.

– Удочки надо было брать! – громко резюмировала престарелая любительница рыбы и пошла к себе.

– По поводу Инкиной командировки, – дождавшись паузы, начал майор Кулебякин.

Мать-писательница остановила его твердым взглядом:

– Давайте по порядку.

Она повернулась к Трошкиной и пообещала:

– Я разберусь, что там с Зяминой рыбалкой, будь спокойна!

– А я тогда разберусь, что там с Инкиной командировкой, – пообещала Трошкина Денису. – И ты будь спокоен.

– Гау? – спросил полицейский пес Барклай.

– Ты тоже будь спокоен, – сказала ему Алка.

Решение навестить подругу в парке развлечений возникло у нее внезапно, но показалось очень удачным.

Необходимо было как-то отвлечься, пока Бася будет разбираться с загадочной рыбалкой мужчин Кузнецовых.

– А ви помнитье про рояль? – грустно спросил итальянский директор отеля.

Я откровенно любовалась. Они оба были великолепны – и отель, и его директор.

Отель при парке построили в виде красивейшего средневекового замка с башнями, а управлять им пригласили неказистого сына Ломбардии по имени Луиджи. К чему такая роскошь в русском парке, я пока не поняла, но пребыванием в отеле-замке искренне наслаждалась. В моем номере мне понравилось абсолютно все, даже сундук вместо шкафа, и кровать с балдахином – такая высокая, что захотелось позаимствовать у парковых аниматоров ходули.

– Ви помнитье, ми забили рояль? – грустно хлюпнув русской водкой, повторил итальянский директор.

Мое богатое воображение тут же нарисовало забитый насмерть рояль в кустах.

А почему нет? Не все же любят классическую музыку, некоторые ее не выносят. А я успела услышать: из подвала, где еще продолжались отделочные работы, доносилось акынское пение турецких рабочих. Да уж не они ли забили культурный инструмент – инструментом штукатурным?

– Какой рояль? – спросила я русскую начальницу службы персонала Алевтину.

– Обыкновенный, концертный, – ответила она без тени законной гордости. – Который должен стоять в Апартаментах Королевы на двенадцатом этаже.

– А что с ним случилось? – трагическая судьба рояля продолжала меня беспокоить.

– Да ничего не случилось, просто он в гостиничные лифты не помещается, ни в один.

– А! – я поняла суть проблемы. – А если его по лестнице поднять? Бурлаками?

– Поверьтье, я би лично впрягся! – всплеснул руками Луиджи. – Но он не воротится!

– Куда он не воротится?

Воображение тупило и упорно рисовало мне рояль, мускульной силой турецких бурлаков влекомый в распоследний путь.

– Не развернется, – поправила директора Алевтина. – Лестница слишком узкая, рояль застревает между этажами. Мы уже пробовали.

– О!

Мне захотелось помочь коллегам:

– А если его наверх подъемным краном доставить? Или, скажем, на вертолете?

– Ми это думали, – Луиджи снова потянулся к бутылке. – Там даже есть терраса, где можно его унизить.

– Опустить, – поправила Алевтина прежде, чем я успела вообразить картину гнусных унижений благородного инструмента. – Терраса есть, но окна номера слишком узкие, в них не то что рояль – даже контрабас не пролезет!

– А если по частям? – я завелась.

– Рояль нельзя разбирать, он цельный! – возразил Луиджи.

– А тогда… А тогда можно запереть там рояльного мастера со всеми необходимыми материалами, и пусть он делает инструмент прямо в номере! – придумала я.

Шумы застолья, организованного новыми коллегами в мою честь, стихли.

– А это мисль! – Луиджи яростно почесал блестящую лысину.

– Ну, я не знаю, – неуверенно протянула начальница службы размещения Варвара. – Рояли долго делают, и сколько же этот мастер будет дорогущий королевский номер занимать? У нас на него уже очередь из олигархов!

– И все же, это мисль, – бурчал Луиджи, поглядывая на меня с большим одобрением.

Мне стало приятно, что я вот так, с ходу, разрешила проблему, над которой бился целый коллектив. Уже принесла пользу парку, не зря Сарахова в меня свято верила!

А новые коллеги, позабыв, что я «засланный казачок», разоткровенничались, и я узнала, что неподъемным роялем проблемы нашего отеля не исчерпываются.

К примеру, в Башне Короля при вечернем ветре с моря самопроизвольно распахивается окно.

– Заменить его – вопрос одного дня, но и этого дня у нас нет, потому что очередь из желающих жить в королевской башне тянется отсюда до Австралии, и никак невозможно сдвинуть очередную оплаченную бронь, чтобы освободить хоть денек для ремонта, – сердито объяснил мне начальник службы эксплуатации, выразительно посмотрев на начальницу службы размещения.

– Поэтому мы придумали легенду, которая очень нравится нашим постояльцам, – сказала Варвара и, в свою очередь, выразительно посмотрела на старшего портье.

Тот встал, одернул форменную куртку, возвестил:

– Легенда о Беспокойном Короле! – И уверенной скороговоркой продекламировал: – Давным-давно в замке жил король, который никому не доверял и слишком много беспокоился. По ночам, переодевшись простолюдином, он вылезал в окно и бродил по городу, присматриваясь и прислушиваясь ко всему, что происходит. Ни к чему хорошему это не привело: переодетого монарха убили уличные бандиты. С тех пор всякий раз с наступлением вечера, едва задует ветер с моря, мстительный призрак короля отправляется на поиски своих убийц, выбираясь из замка через окно. И горе тому, кто его заколотит!

Я улыбнулась и вежливо похлопала в ладоши. Декламатор коротко поклонился и сел.

– Проклятье не сразило бы штатного плотника, – проворчал начальник службы эксплуатации.

– Ах, оставьте! – отмахнулась Варвара. – Вам ведь никто не мешает окончательно разобраться с протечками, и что же? Мы уже второй месяц спасаемся от нареканий Легендой о Плаксивой Деве!

Минуя промежуточные инстанции, я посмотрела прямо на старшего портье.

Он вздохнул, поставил рюмку, встал и отбарабанил:

– Давным-давно в замке жила девушка, которая расстраивалась из-за пустяков. Однажды она так сильно расплакалась, что утонула в собственных слезах и теперь бродит по замку-отелю рыдающим призраком, оставляя мокрые лужи в коридорах и номерах.

– И горе тому, кто их вытрет? – предположила я.

Варвара одобрительно улыбнулась:

– А вы мне нравитесь, Маша! Оставайтесь у нас работать.

– Я подумаю, – пообещала я, потому как чувствовала себя вполне на месте.

В смысле не только за столом со щедрыми дарами гостиничного бара, но и вообще при исполнении обязанностей наиглавнейшего в парке пиарщика.

Я ведь уже успела неслабо потрудиться. К концу дня я не только навела порядок в своем макулатурном окопе, но также бегло ознакомилась с бумагами и успела сделать первое критическое замечание по существу: среди подборок и папок не было наиважнейшей – с сырыми болванками «на всякий случай»!

– И что же вы будете делать, если в парке приключится трагическое ЧП? – пытливо спросила я симпатичную русскоязычную помощницу герра Томаса Берга Шваркенштаффа, явившуюся узнать, как проходит мой первый рабочий день.

Помощницу деда Тома звали Анечкой. У нее были ясные голубые глаза, носик пуговкой и льняная коса до копчика. В паре с хромоногим голландским старцем она смотрелась, как русская Снегурочка с дальним родичем Санта-Клаусом, уже пережившим некий несчастный случай.

– Мы вызовем «Скорую» для пострадавшего и оттянем других гостей с места происшествия привлекательной активностью в другой точке парка, – отбарабанила заученный текст Снегурочка Анечка.

– А заявление для СМИ кто будет делать? Или, вы думаете, журналисты тоже отвлекутся на бесплатную раздачу слонов и подарков? – Я коварно усмехнулась. – Э, нет, матушка.

Я перевела взгляд на деда Тома, сурово занавесившего глаза косматыми седыми бровями, и поправилась:

– Э, нет, батенька! На всякий такой печальный случай у вас уже должны быть заготовлены шаблоны текстов, которые нужно лишь слегка отшлифовать под конкретную ситуацию.

Деда Том нетерпеливо дождался перевода и энергично закивал:

– О, йя, йя!

– Я напишу для вас пару образцов, – расщедрилась я и сразу же приступила к делу.

Не скрою, об организации парковых развлечений я до сих пор знала мало, потому как никогда еще не выступала как член команды принимающей стороны. Но в качестве гостя я в разных парках, конечно, бывала, и у меня даже имелся персональный печальный опыт карусельного катания.

Однажды в детстве мы с Трошкиной недопустимо разрезвились на аттракционе «Вихрь». Сидя позади Алки, я при старте удерживала ее кресло за цепочки, а потом толкала его ногами так, что визжащая Трошкина улетала далеко вперед. Было нам тогда лет по десять, и мои ноги уже в том возрасте были длинными и сильными, как у младого кенгуру.

Алка же больше походила на тощего мелкого суслика. Пластмассовое карусельное кресло было для нее великовато, и в просвет между ограничительным ремнем и отполированным чужими задами сиденьем наш мелкий суслик после очередного толчка моими кенгуриными ногами вылетел со свистом, превратившимся в дикий вопль.

Слава богу, что у суслика Трошкиной всегда были цепкие передние лапки! Она успела ухватиться за ремень и болталась на нем, как белье на заборе, пока яростно матерящийся карусельщик не остановил свою адскую машину.

Но допотопная цепочная вертушка, разумеется, не шла ни в какое сравнение с новомодными экстремальными аттракционами Русляндии. Мне нужна была информация о том, какие именно несчастья могут приключиться на этих сумасшедших горках.

Расспрашивать коллег я сочла ниже своего достоинста – они решили бы, что я некомпетентна, и я полезла за информацией в Интернет.

Простой запрос «Несчастные случаи в парке аттракционов» выудил во Всемирной сети сотню ссылок, и первая же из них оказалась достаточно информативна.

«10 типичных несчастных случаев в парках развлечений! Это интересно!» – зазывно написал какой-то кровожадный аноним.

Первым номером в своем пугающем списке он поставил трагедию в парке Кинг Айленда. Там один невезучий парень упал в пруд, а двое других бросились его спасать, и в результате все трое пострадали от удара электрическим током. Причем погибли в результате добровольцы-спасатели, а не тот, кому они пытались помочь!

Откуда в пруду взялся электрический ток, в статейке сказано не было. Я предположила, что вкупе с трио пострадавших в воду рухнул какой-то мощный прибор – например, фонарь. Парки развлечений обычно богато иллюминированы. Может, те двое, которые ринулись спасать первого тонущего, впопыхах оборвали гирлянду лампочек?

На вторую позицию автор списка поставил трагедию в тематическом парке Оаквуд в Пембрукшире, что в Уэльсе. Там юная девушка во время катания на американских горках вылетела из вагончика и разбилась, упав на землю с тридцатиметровой высоты. Причиной трагедии стал дефект крепления ремня безопасности.

На третьем месте оказался Экшн Парк в Нью-Джерси. Немолодой посетитель, катавшийся в жару на водной горке, скончался от сердечного приступа, вызванного шоком от перепада температур при падении в холодную воду.

В тематическом парке «Морской мир» в Орландо мужчина, наслаждавшийся купанием в пестрой компании тропических рыб, дельфинов и выдр, порезал ногу об острый кусок коралла и через три дня умер от сепсиса.

В парке Кони-Айленд в Бруклине хрупкий пожилой японец с остеопорозом, артрозом и хондрозом сломал себе шею в крутом пике на катальной горке.

Во Всемирном парке аттракционов Гулливера в Англии девушка с синдромом Дауна выпала из кабины колеса обозрения, по пояс высунувшись в окошко.

В парке «Шесть флагов над Джорджией» в Атланте американские горки лишили жизни семнадцатилетнего парня, у которого ветром снесло с головы кепку. Чтобы достать ее, несчастный недоумок полез на рельсы и закономерно попал под поезд.

В парке «Шесть флагов над Кентукки» в Луисвилле оборвавшийся кабель обмотал ноги и шею девушки на башне свободного падения. Понятно, что было дальше. Бр-р-р-р!

В лондонском парке Беттерси один из вагончиков уже тронувшегося поезда на горке «Большая медведица» внезапно оторвался, покатился назад и задавил пятерых людей в очереди.

А в парке «Большое приключение» в Нью-Джерси восемь человек погибли при пожаре на аттракционе «Замок с привидениями». Их тела обгорели настолько, что опознать пострадавших удалось только по картам дантистов.

Ознакомившись с этим жутким списком, я предположила, что в половине случаев трагические ЧП с гостями парков развлечений происходят по их собственной вине. Осторожнее надо быть, господа и товарищи, внимательнее и осмотрительнее!

Ответственность за вторую половину катастроф явно можно было возложить на неисправную технику.

Придя к такому выводу, я разделила исходный список несчастных случаев на два, что повлекло за собой создание еще пары папок, визуально увеличивших объем проделанной мной работы.

На этом я свой первый трудовой день в Русляндии закончила и приступила к решению частно-собственных бытовых вопросов: где жить и чем питаться?

Тут мне, надо сказать, повезло: как ревизора – личность, нуждающуюся в пригляде и умасливании, – меня определили на постой в шикарный замок при парке. В проживание были включены завтраки, в столовой для сотрудников я могла обедать, а первый мой ужин на новом месте гостеприимно организовали представители администрации отеля. В общем, голодной я не осталась, а потому была довольна и весела, если не сказать честно – навеселе.

Новые коллеги казались мне людьми премилыми, замок – очаровательным, вся Русляндия – сказочно прекрасной. Тем не менее я сознавала необходимость высоко нести гордое звание рекламного ревизора и удалилась с пирушки сразу же, как только собутыльники в моих глазах начали двоиться и троиться, демонстрируя отчетливую тенденцию к превращению в небольших человекообразных Горынычей.

От сопровождения я отказалась, не сомневаясь, что найду дорогу в свой номер самостоятельно. Это опрометчивое решение подарило мне богатую развлекательную программу на остаток вечера. Два крыла, четыре башни, внутренний двор, разноуровневые полы, полые стены с зубцами, подъемный мост, подвалы-катакомбы и прочие архитектурные атавизмы сделали топографию отеля весьма затейливой.

В защиту отельеров скажу, что поэтажные планы замка вовсе не были зашифрованы. Начертанные на убедительной имитации пергамента и обрамленные резным золоченым багетом, они украшали собой холлы у лифтов, радуя глаз постояльцев и пре-дупреждая нападки пожарной инспекции. Но у меня еще не было времени изучить эти чертежи, да и не стала бы я этого делать, если честно.

С типично кузнецовским самомнением я положилась на интуицию, запомнив в качестве главного и единственного ориентира коня в расшитой золотом попоне. На искусственном коне восседал фальшивый рыцарь. Сделанный из самоварного золота, он смотрелся как-то легкомысленно, а вот конь под ним был основательный – каменный, из солнечно-желтого песчаника. Той же масти, что незабвенная лошадь д’Артаньяна, но куда более величественный в своем багряном бархате.

Сложного фасона попона – или как называется такой комбинезон для лошадей? – укрывала Желтого Коня с головы до копыт. В обшитых золотой канителью прорезях на капюшоне чернели глаза, густо подведенные маркером. Конские очи от души насурьмили – ну, не сдержались! – турецкие рабочие.

Управляющий Луиджи, имеющий несколько иное представление о красоте парнокопытных, до сих пор при виде своего стильного рыцарского коня в самопальном басурманском макияже с чувством озвучивал что-то из непереводимого итальянского фольклора.

Короче, я запомнила коня, потому что его очень трудно было забыть. Незабываемый конь с тихой гордостью стоял в простенке между двумя узкими стрельчатыми окнами на нулевом этаже. Ниже мне спускаться не стоило – на минусовом уровне располагалась многофункциональная темница, где шуршали и скреблись временно замурованные штукатуры, а казалось – тюремные крысы.

Штукатуры работали в две смены, и доносящиеся из подвала стуки, скрипы и заунывные напевы придавали отелю-замку совершенно особый колорит. Горничные и портье уже успели сочинить с полдюжины историй о привидениях, якобы обитающих в подземелье и на чердаке.

Я запомнила, что от коня мне нужно повернуть направо, проследовать по коридору до витражной двери, пересечь восьмиугольный холл непонятного назначения, обогнуть пустопорожние доспехи, ласково именуемые отельным людом Железным Дровосеком, в тылу этого средневекового айронмена обнаружить винтовую лесенку и по ней подняться в башенку с двумя светлицами, из которых левая – моя.

Ничего сложного, если сравнивать со спортивным ориентированием в римском аэропорту Фьюмичино, где запросто можно опоздать на самолет при самом легком приступе топографического кретинизма.

– Ой, мороз, моро-оз! Не мо-о-орозь меня! Не моро-озь меня-а! Моего-о коня! – напевала я бархатным, как лошадиная попона, голоском, умягченным французским коньяком «Корвуазье», и плавно скользила по спирали длинной лестницы к незабвенному коню.

Но на финише я почему-то уперлась в замызганную дверцу, за которой яростно скреблись невидимки.

– Моего коня-а? Долгогрива-ва-а?

Я поднялась на пролет вверх и искательно огляделась.

Долгогривый необъяснимо отсутствовал.

Я поднялась еще выше, еще и еще.

Коня нигде не было.

«Кто ж его посадит, он же памятник?» – озадаченно пробормотал мой внутренний голос.

Я свесила голову в пролет, успела увидеть просверк чего-то розового и наугад покричала:

– Ау! Вы тут лошадь в попоне не видели?

Розовое пропало, не ответив.

Я снова пошла вниз и, добравшись до этажа, по всем приметам являющегося нулевым, категорически потребовала:

– Сивка-Бурка, вещий каурка, встань передо мной, как лист перед травой!

Этажом выше кто-то отчетливо фыркнул.

– Ага! – Я отреагировала на этот характерный лошадиный звук прыжком с места.

Проскакала по ступенькам вверх и успела услышать издевательское урчание убывающего лифта. Предположить, что в нем уехал беглый конь, я не смогла – не настолько много выпила – и продолжила поиски наобум.

Очевидно, средневековые жилища специально строили так, чтобы незнакомый с местностью захватчик, если он сумеет попасть в замок, имел все шансы скончаться от старости, блуждая по бесконечным перепутанным коридорам!

Мне очень хотелось найти того чересчур добросовестного имитатора старины, который в каждый холл вывел по четыре двери, две из которых непременно вели в тупик. Я бы заглянула этому затейнику в глаза и тихо спросила: «Что ж ты, гад, натворил? Ты понимаешь, что моя смерть будет на твоей совести?!»

Я уже начала прикидывать, как буду выглядеть в виде мстительного привидения, и вчерне набросала соответствующую линию поведения. При этом я не прекращала деятельных попыток найти дорогу. Чтобы не забыть, из какой двери я пришла, я оставляла на пороге свою сумку и возвращалась за ней, разведав дальнейший путь. Тактика была неплоха, но процесс затягивался.

У меня получилась очень долгая экскурсия, в ходе которой я расшибла большой палец правой ноги о мраморную ступеньку, смела своей шевелюрой паутину и пыль в полудюжине темных углов, запуталась в длиннохвостом стяге с изображением утонченного, не чета сермяжному Горынычу, дракона с винтообразным хвостом и едва удержалась, чтобы не настучать по жестяному кумполу очередному айронмену, который встретился мне трижды и всякий раз радовался нашей встрече до отпада железной челюсти. Или это было забрало? Не важно, все равно звук был такой вызывающе громкий, что руки сами тянулись к мечу.

Несколько раз мне мерещился на белокаменных стенах нежный розовый отсвет, сопровождаемый движением ароматного воздуха – как будто на несколько шагов впереди меня, постоянно ускользая, летел фламинго, от души надушенный новым французским парфюмом «Ма петит».

Это меня все сильнее тревожило.

До сих пор единственной птицей, иногда посещавшей меня в снах и видениях, был папин фирменный жареный гусь – фантастическая вкуснятина и тоже с умопомрачительным запахом.

Довольно долго я не хотела признавать, что нетверда и умом, и ногами, а потому банально заблудилась, но в конце концов сдалась и начала пытливо выглядывать в бойницы, дабы понять, в какой части замка я нахожусь. Из окошка в моем номере было видно море, стало быть, мне следовало попасть на южную сторону.

С балкона, на который я случайно вышла, плутая по замку, открылся вид на север – на парковую автостоянку. Машин на ней было немного, и ярче прочих в лучах закатного солнышка сверкала кровавая капля ярко-красного «Пежо».

Я сразу поняла: это очередной мираж.

Алый «Пежо» – моя идея фикс – логично дополнил подборку видений, посетивших меня нынче вечером. В комплект вошли блудный конь, надушенный розовый призрак и вот теперь – машинка.

Я зажмурилась, отступила в холл, основательно проморгалась, выждала пару минут и снова выдвинулась на балкон. Как и следовало ожидать, никакого «Пежо» на стоянке не было. Красный автомобиль исчез точно так же, как желтый конь и розовый фламинго.

«Надо меньше пить!» – баритоном Жени из «Иронии судьбы» убежденно сказал мой внутренний голос.

Глубоко пристыженная, я разыскала на этаже дежурного портье и кротко попросила его проводить меня в мой номер.

Так бесславно закончился мой первый день в Русляндии.

День третий. Шило на мыло, Индиана Холмс и эти йети

Повторно выставить себя идиоткой, блуждая по отелю-замку в поисках своей кельи, мне ничуть не хотелось. Поэтому я решила временно, пока не запомню маршрут как следует, воспользоваться методом сказочных детишек Ганса и Гретель и загодя оставила метки по всему пути следования.

Новация была в том, что Ганс и Гретель использовали крошки, а я – губную помаду.

Хлебушком я не запаслась, да и понятно было, что одна добросовестная горничная с пылесосом испортит мне всю навигацию. А вот помадные пятнышки на красном граните не бросались в глаза, если не присматриваться специально, и должны были сохраниться в целости до вечера.

Чтобы не повредить интерьеру, я напомадила стены экономно, пунктиром в узловых местах, и замаскировала свои метки под полустертые кровавые следы – тематизация так тематизация! Кто заметит эти красные отпечатки – может вспомнить Синюю Бороду, а это очень сказочно и идеально сочетается со старым замком, населенным привидениями.

За творческой работой я не заметила, как дошла до главного холла, где меня ждал большой сюрприз. Желтая каменная лошадь стояла там, как вкопанная, гармонируя своей багряной попоной с обивкой мягкой мебели и насмешливо кося на меня выпуклым глазом в фломастерной подводке!

– У вас их что, целый табун? – с подозрением спросила я девушку на рецепции.

– Кого?

– Коней!

– Каких коней?

– Таких коней! – Я хлопнула лошадь по крупу, выбив из бархата облачко пыли.

– Э-э-э, не могу вам ответить, простите, – подозрительно замялась дежурная.

Я поняла, что с этой желтой лошадью что-то не так, и мысленно наказала себе при случае разобраться в ситуации. Недопустимо, чтобы какая-то бродячая каменная кобыла сводила меня с ума!

– Завтрак в ресторане на террасе, – подсказала дежурная, явно торопясь от меня избавиться.

– Сейчас пойду, – кивнула я. – А вы запишите: «Легенда о Блуждающем Коне»… Пишите, пишите!

Я дождалась, пока девушка вооружится ручкой, и скоренько надиктовала:

– Давным-давно в замке жил веселый рыцарь, который любил хлебнуть лишнего. Напившись, он всецело полагался на своего верного коня, и тот вез своего хозяина до самой опочивальни. К сожалению, однажды коня поразил приступ топографического идиотизма, и он навсегда заблудился в коридорах замка. С тех пор призрак рыцаря на призраке коня являются хлебнувшим лишнего. И горе тем из них, кто не знает дороги!

– До-ро-ги, – дописала дежурная и посмотрела на меня с уважением.

– Дарю!

Я хлопнула ладонью по листочку с записью новой легенды и проследовала к кормушке. Впереди меня ждал новый трудовой день, а какая работа без завтрака? Как говорит, перефразируя известную пословицу, наш папуля: «Без еды не выловишь и рыбку из воды». Я выбрала столик у края террасы и, потягивая апельсиновый сок, оглядела эту самую воду.

Стены замка, как положено, окружал ров. В самом широком месте он превращался в пруд, в центре которого бодро фыркал запомнившийся мне вчера фонтан имени рыбы Чудо-Юдо. По дальнему берегу, где уже начинался парк, на манер заборчика тянулась гирлянда весело перемигивающихся лампочек.

Дворник в форменной красной ветровке с надписью «Русляндия» шумно скреб метлой брусчатку площади, из трубы избы-ресторана тянулся синий дымок, и медный флюгер на башне игриво слепил меня солнечным золотом…

Я зажмурилась, а когда снова открыла глаза – увидела, что к подъемному мосту подкатила желтая горошина «Фольксвагена».

Я нахмурилась:

– Что за фигня?

Вчера мне мерещился красный «Пежо» Зяминой любовницы, а сегодня примостился желтый «Фольксваген» его же невесты!

«Каждый сходит с ума по-своему», – сказал мой внутренний голос, но я не нашла это заявление сколько-нибудь утешительным.

Свихнуться на почве каменных и стальных коней казалось мне несколько унизительным. Прежде мой душевный покой не особо тревожили даже роскошные жеребцы из стрип-шоу!

Я перегнулась через перила – сливочно-желтый зад «Фольсвагена» скользнул под решетку. Я поставила стакан, положила салфетку и, на ходу пре-дупредив официанта, что скоро вернусь, торопливо вышла в холл.

Трошкина появилась через минуту. При виде меня ее гофрированный лобик разгладился, и подружка радостно объявила:

– А вот и я! Скажи, что ты мне рада!

– Гораздо больше, чем бродячему коню! – согласилась я, тоже расплываясь в улыбке.

Трошкина, спасибо ей, была вполне себе настоящая, из плоти и крови. Следовательно, она могла сыграть роль якоря, который удержит меня от слишком глубокого погружения в сказочный мир Русляндии с ее назойливыми видениями и привидениями. Поэтому я приветствовала подружку очень сердечно. Мы договорились, что Алка переночует у меня, и пошли завтракать.

Скомпрометировать Сарахову прогулом работы я не могла и потому первую половину дня честно провела в операционной дирекции. Трошкина сопровождала меня в качестве бесплатной помощницы. Я была как бы мастером-художником, а она – мальчиком, растирающим краски, и оказалась очень полезна, потому что не погнушалась сделать в захламленном пыльном кабинете влажную уборку.

А после обеда мы с чистой совестью пошли гулять в парк. Как я уже знала: пиковое время в Русляндии – период с четырнадцати до девятнадцати часов.

– На территории семь тысяч двести три посетителя! – доложила выданная мне хрипатая рация.

– С нами – семь тысяч двести пять, – поправила Трошкина, распахивая дверь в сказку.

Я помедлила на пороге, восхищенно рассматривая открывшуюся картину.

Жаркий день уже давно перевалил на вторую половину. Лохматое солнце ослепительным эполетом лежало на правом плече могучего скульптурного Змея Горыныча. Сочетание золотого и зеленого выглядело очень нарядно и в то же время мужественно, в таком виде Горыныч тянул как минимум на генерала в парадном мундире. Мне, как дочке папы-военного, нестерпимо захотелось вытянуться перед Их Головастым Превосходительством во фрунт, козырнуть и щелкнуть каблуками. А он чтобы дохнул на меня сверху теплым дымом, подмигнул шестью красными очами и рыкнул снисходительно: «Вольно, Кузнецова!»

Ой, то есть Сарахова.

Мы вышли на центральную площадь и запрокинули головы.

Высоченная башня свободного падения красной стрелой вонзилась в синий купол неба, и пухлые мелкие облачка вращались вокруг нее, как мягкие карусельные креслица. Пятиметровая жар-птица на пике башни раскинула крылья, будто желая обнять весь мир, и мне тоже захотелось повиснуть у кого-нибудь на шее с задорным визгом и поцелуями.

Я девушка впечатлительная. Атмосфера праздника обычно распирает мои легкие так, что я чувствую себя воздушным шаром!

– Тихо, ты! – щуплая Трошкина не позволила мне наброситься с поцелуями на нее. – Не веди себя как малое дитя!

При росте сто восемьдесят пять сэмэ я еще та малютка, так что Алкино замечание меня только рассмешило. Хихикая и с большим трудом преодолевая порыв бежать к ближайшей карусели вприпрыжку, я подцепила подружку под сухой кренделек локотка и повлекла ее в густую толпу гуляющих.

Из проштудированных рекламных материалов я узнала, что Русляндия – самый большой в стране тематический парк развлечений, однако было видно, что территорию сказки необходимо расширить. На центральной площади и главных аллеях парка было тесно и шумно. Я почти не слышала бормотание рации и только через пару часов обнаружила, что пропустила два телефонных звонка.

Оба они поступили с одного и того же незнакомого номера, поэтому я даже не подумала перезвонить, рассудив, что тот, кому я нужна, повторит попытку. Так и случилось, и третий звонок я приняла, но никакого разговора не получилось: в трубке то ли молчали, то ли говорили слишком тихо, и за парковым шумом и гамом я ни слова не услышала.

– Четыре, три, два, один, ста-а-а-арт! – ревел мне в ухо динамик на экстремальной горке «Гипердрайв».

Думаю, этот вопль мой неизвестный собеседник слышал лучше, чем мой слабый голос. У «Гипердрайва» вообще было очень шумно. Бодро орал динамик, весело – граждане в очереди, испуганно и обреченно – те, кто уже дождался своего счастья и занял места на аттракционе.

Вообще-то мы с Алкой встали в очередь к «Гипердрайву» только потому, что журнал «Нэшнл джиографик» в прошлом году признал этот аттракцион лучшим в мире, а на подружку мою как раз накатил приступ безудержного перфекционизма.

В начале очереди активно муссировался слух о том, что какая-то бедная женщина прямо на аттракционе описалась, а какой-то мужчина сразу после экстремального катания лег на землю и целовал ее страстно, весь в слезах. Ближе к середине очереди говорили уже о трех описавшихся дамах и двух павших ниц целователях земли русской. Веселый ужас нарастал, концентрировался и уплотнялся.

Я всерьез опасалась, что на самой страшной в мире горке мои нервные клетки совершат массовое самоубийство, но не могла позволить Трошкиной прокатиться без меня. Мелкая язва – Аллочка до конца дней вспоминала бы о проявленном мной малодушии!

Я не смела опозорить фамилию, но, созерцая двойную мертвую петлю «Гипердрайва» снизу, невольно вспоминала хит-парад несчастных случаев в парках мира и прикидывала траекторию, по которой полечу в случае поломки крепления ремня безопасности.

Примерно так, как это случилось с несчастной девушкой в Пембрукшире, что в Уэльсе, – ЧП номер два в хит-параде парковых трагедий…

– Смотря где ты будешь в момент, когда ремень расстегнется, – обидно спокойно заметила Трошкина, подслушав мое озабоченное бормотание.

Она с удовольствием включилась в решение интересной математической задачи:

– Если тут – то ты полетишь по параболе, во-о-от так!

Алка пальчиком начертила в воздухе мощный верблюжий горб:

– А если тут, то по гиперболе, во-о-о-от так!

Я посмотрела, поняла, что и гипербола, и парабола приведут меня даже не на больничную койку, а сразу на тот свет, и заколебалась.

Да так ли уж важна семейная гордость Кузнецовых? Репутация, которая не способна выдержать совсем небольшой удар, не заслуживает того, чтобы за нее боролись, рискуя жизнью!

– Ты стой, а я вернусь через минутку! – сказала я Алке и болезненно скривилась, массируя живот. – Что-то не то я съела, наверное, схожу-ка в уборную…

– Медвежья болезнь? – съехидничала Трошкина.

Я мысленно отругала себя за то, что не придумала причину получше. Могла же сказать, например, что у меня срочное дело, неотложная служебная надобность! Мол, вызвали меня в офис, а ты, Трошкина, со своим нездоровым энтузиазмом совсем от реальности оторвалась, даже рацию не слушаешь, какая безответственность, ай-ай-ай!

Я машинально передвинула рычажок на корпусе рации и добавила ее голосу громкости.

– Пруд! – тут же рявкнула рация. – Парк, что происходит?!

– Трошкина, извини, мне надо бежать, там в парке что-то прут, надо позаботиться о казенном имуществе! – быстро сказала я, продемонстрировав Алке верещащую рацию.

– Пусть о нем охрана заботится! – возразила подружка, хватая меня за штанину.

– Эх, Трошкина, Трошкина! – Я покачала головой и сделала мощный рывок, выдернув прицепившуюся ко мне Алку из толпы, как редиску. – Где твоя сознательность? Это же прямой долг каждого гражданина – пресекать расхищение народного добра!

– Ладно, тогда я с тобой.

Хорошая девочка Трошкина усовестилась и резво зарысила обочь меня, пытливо поглядывая на хрюкающую рацию в ожидании дальнейших руководящих указаний.

– Штаб, это парк, в центральный пруд упал мужчина! – доложил женский голос, исполненный немалого удивления.

Очевидно, водные аттракционы в парке не предполагались.

– Пруд! – чуткая и смышленая Трошкина сделала попытку остановиться, но я лишь немного затормозила. – Стой, Кузнецова, с имуществом все в порядке, она сказала «пруд», а не «прут»!

– А я как раз обучена спасению на водах! – отмахнулась я, ни в коем случае не собираясь возвращаться к «Гипердрайву».

– Там… Без тебя… Справятся! – упорствовала Алка. – Подумаешь, упал один мужик!

– Штаб, в пруд упали ТРОЕ мужчин! – сама себе не веря, возвестила рация.

– Блин! – ругнулась Трошкина и, осознав масштаб ЧП, прекратила зловредно тормозить.

Она даже начала на бегу планировать спасательную операцию:

– Так, я вытащу одного, ты второго, а кто третьего? А спасательный круг там есть, ты не знаешь? А пруд глубокий?

Я вспомнила, как выглядит ограждение на крутом бережке пруда: хлипкое, сугубо символическое, в виде шаткого плетня высотой сантиметров сорок. Никаких спасательных кругов на нем, разумеется, нет, только несколько глиняных горшков на тех жердях, что подлиннее, да вьюнки, да гирлянда разноцветных лампочек…

– Боже!

Я резко остановилась, и Трошкина врезалась в меня, едва не увеличив число купальщиков в пруду с трех до пяти.

– Это же совсем как в Кинг Айленде, в списке – случай номер один!

– В смысле?

Сопящая Алка буксиром отволокла меня подальше от воды, где барахтались увитые оборванными цветами и электрическими гирляндами идиоты – один мужик постарше, малоподвижный, краснощекий и толстый, а также два парня помоложе и пободрее.

Вода едва доходила им до пояса, так что разжиться собственными призраками утопленников Русляндии пока не светило.

– Их же могло ударить током! – сказала я Алке. – Как в парке Кинг Айленд, где один мужик упал в воду, а двое бросились его спасать, и оба получили смертельный электрический разряд неведомого мне происхождения!

– Похоже, тут все обошлось, – ответила Трошкина, с интересом наблюдая за суетой в воде и на суше.

– Да как сказать…

Вооруженная знаниями, я не была уж столь оптимистична.

– День жаркий, вода холодная, а мужик толстый, и морда у него вся красная-прекрасная. Как бы не вышло так, как в Нью-Джерси, в списке номер три!

– Как, как?

Я побежала к мелкой заводи, куда купальщики помоложе повели подозрительно вялого красномордого, на ходу присматривалась к водоему: как там насчет дельфинов, рыб и выдр? И, главное, нет ли на дне травматичных кораллов? Не дай бог, получится, как в Орландо, в списке номер четыре!

– Разойдитесь! Расступитесь, я работник парка и медсестра гражданской обороны!

Я решительно протолкалась сквозь толпу.

– Молодые люди, что с вашим старшим товарищем? Сюда, сюда его давайте!

– Товарищ, вы можете говорить? Скажите: «Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали!» – сбоку от меня, как лебедушка из рукава, возникла энергичная Трошкина.

– Корабля, – послушно сказал толстяк с расфокусированным взглядом.

То ли про корабли сказал, то ли просто так, о делах своих скорбных, и Алка тут же объявила, что у товарища, похоже, инсульт.

– А пальцем до кончика носа вы дотронетесь? А губы свои покажите, они у вас не кривые? Ой, кривые! Точно, это инсульт! Товарищи! – Трошкина встала на цыпочки и искательно огляделась. – Кто знает, где тут взять иголку?

– Иголка в яйце, яйцо в утке, утка в сундуке, – любезно подсказал, перешагнув нас ногами-циркулями, до рефлекса натасканный на фольклор аниматор на ходулях.

– Иголка, булавка, шило! – надрывалась Алка.

Зеваки уже потеряли интерес к происходящему, замершая было толпа помягчела и поплыла, обтекая нашу группу со всех сторон.

Не вникая в странные потребности Трошкиной, которой зачем-то понадобилась иголка (вышивать она собралась, что ли? Крестиком!), я потянулась осмотреть и ощупать толстяка. Мысль о том, что он мог пораниться о какую-нибудь острую штуку в пруду, не давала мне покоя. Помнится, в парке Орландо купальщик скончался от сепсиса, а нам оно надо? Я же еще не успела написать болванку для прессы на такой печальный случай!

– Стойте спокойно, пожалуйста!

Я бесцеремонно охлопала отсыревший организм толстяка сверху донизу.

– А вы двое держите его покрепче! Да держите же!

Толстяк обмяк, поник и непринужденно полез мне на спину.

– Черт! – Я выбралась из-под него на четвереньках и с негодованием отряхнула блузку, смахивая с нее обрывки мокрой зелени. – Что, и вправду у него инсульт?!

– Я говорила, дайте шило! – стихами заблажила сестра милосердия Трошкина.

– Штаб, одному мужику из пруда стало плохо, вызывайте «Скорую»! – громко и отчетливо произнес сердитый мужской голос.

Я увидела совсем рядом черные форменные брюки, подняла голову и встретилась взглядом с охранником.

– Отползай, отползай, – показал он мне, явно не зная, что имеет дело с ответственным сотрудником парка и опытной медсестрой гражданской обороны.

Я поднялась и распрямила плечи.

– Ой, а у него, похоже, кровь! – сказал вдруг один из молодых купальщиков.

Я всплеснула руками:

– Так я и знала!

– Кузнецова, иди сюда! – Трошкина потянула меня назад.

Ее звонкий голос превратился в напряженный шепот:

– Мне кажется, нам лучше уйти…

– Всем стоять, не двигаться! – Охранник, оттеснивший меня от толстяка, оглянулся и заговорил в рацию: – Первый, я Пятый, у нас сценарий номер пять, повторяю: сценарий номер пять!

– Кузнецова, а что такое «сценарий номер пять»? – Трошкина под пристальным взором охранника задрожала, как бандерлог, увидевший удава.

– Не знаю.

Я и вправду не знала.

– Вы двое! Шаг вперед! – велел нам охранник.

И кивнул подоспевшим коллегам:

– Этих вот задержите.

– Эй, эй, полегче! – задергалась задержанная Трошкина. – В чем дело вообще?

– Штаб, это парк! – завопила рация у меня на ремне. – Эсбэшники сообщили, что у нас пятый сценарий!

– Твою мать! – тематически точно выругался штаб русского народного парка. – Звоните в полицию!

– Трошкина, – с нарастающим беспокойством глядя на побледневшего неподвижного толстяка, шепнула я подружке. – Сдается мне, «пятый сценарий» – это какая-нибудь гадость вроде принудительного смертельного исхода!

– Твою мать! – эхом ахнула обычно очень культурная Трошкина.

– А ну, цыц, обе! – прикрикнул на нас охранник.

И мы послушно заткнулись.

Сказать-то, собственно, было и нечего – разве что снова «Твою мать!», но мой внутренний голос все же нашел подходящие слова и торжественно молвил:

«Поздравляю, девоньки, кажись, вы снова вляпались!»

К пятому сценарию в Русляндии не готовились.

Я поняла это, когда нас четверых – меня, Алку и пару мокрых хлопцев – без всякой сортировки, оптом заперли в одном помещении.

Это было неправильно: подозреваемых и свидетелей следовало разделить и опрашивать порознь. Я знаю: я не первый год слежу за работой Дениса Кулебякина и его коллег.

Трепетная и нежная Трошкина в заключении держалась на удивление хорошо: не заламывала руки, не рвала на себе волосы и помалкивала, чем выгодно отличалась от парней.

Те вели себя совсем не по-мужски: вместо того чтобы успокаивать и утешать попавших в затруднительное положение прекрасных дам, они переругивались между собой.

– А че я? Я-то че? Я вообще ни при чем, это ты, Витька, сказал: «О! Гляди, какой-то лох тонет, айда его спасать!» – зудел костлявый блондин в просторной майке с Симпсоном.

Влажная ткань на тощем теле обвисла, пошла складками, и вальяжный толстяк Гомер некрасиво скукожился, как вялый лимон.

– Это ты-то ниче? Как раз ты и че! – серчал в ответ брюнет по имени Витька. – Кто заорал: «Ой, у него кровь!» – не ты, что ли? Идиот!

– А че я, идиот? У него правда кровь на спине была, я только не сразу заметил ее на черной рубашке!

– Заметил – и молодец, а кричать об этом зачем было, придурок?!

– А че такого-то?!

– Молодой человек, все очень просто, – стараясь не разораться, сказала я, чтобы остановить раздражающую перебранку. – Кровь у жертвы была на спине, значит, ударили его сзади. А вы с другом находились в непосредственной близости от пострадавшего. То есть вам проще, чем кому-то другому, было ударить его ножом.

– У нас нет ножей!

– А почему непременно ножом? – включилась в беседу Алка. – Насколько я понимаю, смертельный удар в спину можно нанести даже сапожным шилом… Ой!

Она прикрыла рот ладошкой и посмотрела на меня большими-пребольшими глазами.

– Вижу, ты поняла, что сказала, – безрадостно кивнула я. – Могу добавить, что твои вопли «Шило мне, шило!» в контексте пятого сценария оказались чертовски некстати.

– А ведь точно, можно подумать, что это вы его убили! – обрадовался блондин.

Он приосанился, и Симпсон на его майке тоже горделиво надулся.

– Да я же к нему даже не приближалась! – возмутилась Трошкина.

– Зато подружка ваша приближалась! – не растерялся чернявый Витек. – И стучала по бедняге, как по барабану! Лупила кулаками по всему телу, будто пыль из мешка выколачивала!

– Ладошками, а не кулаками! – я рассердилась. – И в руках у меня при этом ничегошеньки не было, так что я никак не могла его ранить, разве что поцарапать ногтями случайно. Не врите тут, жулики мелкие!

– Зато вы крупные – прям, банда! – не унимался юный фантазер. – Запросто могли еще одного сообщника иметь специально для мокрого дела! А че? Одна орала – народ отвлекала, другая хватала – на месте держала, а третий сзади подобрался и в спину – р-р-раз! И все, хана мужику!

– Между прочим, неплохой сценарий, – вынужденно согласилась честная Трошкина. – Тем более что толпа вокруг нас роилась плотная, в такой толчее незаметно садануть неподвижную цель чем-то режущим или колющим – пустяковое дело.

– Предположим, – я неохотно кивнула. – Но какой мог быть нож, в самом деле, вы что говорите?

– Шило, – подсказал противный Витька.

– Нож, шило – не важно! На входе в парк все посетители проходят через рамку сканера, а их вещи досматриваются, – напомнила я. – Ничего такого колющего-режущего на территорию пронести невозможно. Охранники за этим строго-настрого следят, они даже крупные заколки и пилочки для ногтей у гостей изымают!

Я обвела собеседников победным взором, но торжество мое быстро угасло.

Трошкина грустно покачала головой:

– Ты забыла про Эко-деревню.

– Она-то тут при чем?

Я не забыла Эко-деревню – ее трудно было забыть, потому что там располагались мастерские, где умельцы-знатоки старинных ремесел на глазах у посетителей делали всякие симпатичные сувениры в модном стиле хенд-мейд. Я купила в Эко-деревне парка славный кожаный брелок и кулон из старой медной монеты.

– Там у одного только шорника этих шил штук пятнадцать, не меньше, – напомнила Алка. – И у других мастеров подходящих стальных инструментов полным-полно. Преступнику незачем было приносить орудие убийства с собой, он вполне мог стащить его в мастерских. Ведь мог же?

Я молча развела руками.

– А мы в мастерских и не были! – оживился блондин. – Мы только-только в парк вошли, к каруселям двигались!

– А мы вот побывали уже в мастерских, – с сожалением сказала Трошкина.

– Проклятая любознательность, – пробормотала я.

Сказать «проклятый брелок» или «проклятый кулон» у меня язык не повернулся.

– Короче, Витька, ты не парься! Мы, похоже, отмажемся! – Повеселевший блондин похлопал приятеля по плечу. – Эти тетки куда подозрительнее, чем мы с тобой!

– «Тетки»! – Алка, которая в тридцать «с хвостиком» выглядит как старшеклассница, обиделась. – Скажи еще – «бабки»!

– Вот, кстати, Трошкина, а у тебя бабки, то есть деньги, с собой есть? – встрепенулась я.

Охранники забрали у нас сумки и мобильники, но у Трошкиной имеется трогательная детская привычка рассовывать наличные деньжата по карманам.

– Как ты можешь вообще в такой момент думать о деньгах?! – шокировалась Алка.

– Это тот самый момент, – заверила ее я. – Двигай-ка сюда, пошушукаемся.

Я утащила подружку в угол и зашептала ей в ухо:

– Алка, мне надо делать ноги, не дожидаясь приезда сыщиков! Только представь, что будет, когда они выяснят, что я внедрилась в парк по чужим документам!

– Они решат, что ты закоренелая преступница! – мигом смекнула Трошкина. – Индия Кузнецова, она же Маруся Сарахова, она же Сонька Шмаровоз…

– Какой шмаровоз?! – Я потрясла подружку за плечики. – Трошкина, очнись, это тебе не шуточки! Слава богу, что я незнакома с убитым и у меня не было никакого повода его прикончить, иначе лучшей подозреваемой, чем я, и придумать было бы невозможно!

– А почему ты думаешь, что вы с ним не были знакомы? Говорят, что все люди на планете знакомы друг с другом максимум через шесть рукопожатий! – некстати проявила эрудицию Алка. – То есть между тобой и, скажем, Бараком Обамой всего шесть человек!

Мое воображение тут же нарисовало нас с Обамой в небольшой очереди за колбасой.

Я плюнула:

– Тьфу на тебя, Трошкина! Нашла время на сомнительные теории! Тут у нас суровая правда жизни: меня точно арестуют, если я не смоюсь, пока не поздно!

– Боюсь, что уже поздно, – вздохнула Алка, обернувшись.

В открытую дверь, пригнувшись под низковатой бревенчатой притолокой, один за другим шагнули три богатыря. По характерному выражению лиц я тут же признала в них соратников Дениса Кулебякина – полицейских оперов. При исполнении у них физиономии невозмутимые и твердые, как сантехнический фаянс, а взгляды острые и пронзительные, словно нержавеющие вилки.

– Почему все вместе? Разведите их! – с порога потребовал кто-то из вошедших.

– Ну, прощевайте, любезные! Бог даст, еще свидимся! – с избыточным чувством произнесла Трошкина и потрясла мою ладонь в энергичном рукопожатии.

Я хотела ответить паникерше-подружке что-нибудь вроде: «Ты с ума-то не сходи!» – но вовремя одумалась, почувствовав в ладони комок мятых бумажек. Я сообразила, что это деньги, и успела спрятать их в карман до того, как нашу четверку развели по одиночным камерам, – хотя помещений именно такого сурового назначения в Русляндии не было.

На мой взгляд, в качестве тюрьмы долгосрочного заключения прекрасно сошли бы катакомбы под рыцарским замком, но для временного пребывания подозреваемых они не очень-то годились. В пыльных темных подземельях было бы слишком сложно обеспечить проведение процедуры допроса в установленном законом щадящем режиме. В катакомбы имело смысл переместиться на стадии плотной примерки испанского сапога, а я очень надеялась, что до пыток не дойдет.

Нас, задержанных, рассредоточили по офисным кабинетам, и мне досталась уже знакомая комната с ненастоящей медвежьей башкой на столе. Окна в помещении не было, иначе я выпрыгнула бы в него с ходу. Идея побега овладела моим умом так, как мало что им когда-либо овладевало!

Охранник запер меня и ушел, а я тут же сбросила туфли и залезла на стол, чтобы пощупать потолок, облицованный квадратами пластика. С легкостью выломав одну гибкую плитку, я узнала, что наверху есть обширное пустое пространство.

В голливудских фильмах герои часто спасаются бегством из офисных помещений через шахту вентиляции, так что я должна была рассмотреть и такой вариант. Я бы и через закопченный дымоход двинулась: хоть своим ходом, хоть на метле!

Но печи с трубой в офисной избе не имелось, а плитки фальшивого потолка держались на хлипкой раме, которая совершенно точно не выдержала бы мои семьдесят кило.

Я с сожалением отказалась от мысли выбраться на свободу воздушным путем и переместилась на нижний ярус в поисках какого-нибудь люка, но его в комнате тоже не оказалось. Зато в самом темном углу в наружной стене обнаружилось круглое сквозное отверстие сантиметров десяти в диаметре, вероятно, оставленное для каких-то забытых коммуникаций.

Я безмолвно восславила русскую народную манеру сдавать строения в эксплуатацию с недоделками и приникла к дырке глазом. Для этого мне пришлось согнуться в три погибели и на четвереньках забраться под стол, но такие мелкие неудобства меня уже не смущали.

Эта круглая дырка была как легендарный луч света в темном царстве! В ней, словно в калейдоскопе, ежесекундно менялись яркие красочные узоры: Русляндия продолжала жить своей сказочной жизнью.

Я поняла, что администрация парка мудро не афишировала случившееся и не стала оповещать широкие массы отдыхающих о смерти одного из них.

Яркий и шумный праздник продолжался: карусели крутились, поезда на горках громыхали, люди визжали и хохотали, оркестр наяривал что-то бодрое…

А я смотрела в волшебную дырку, отделенная от праздника жизни непроницаемой бревенчатой стеной, и в глазах моих закипали горючие слезы.

За что?

Почему я?

Кто виноват и что делать?

«Сосредоточься, пожалуйста, на последнем вопросе», – сердито посоветовал мне внутренний голос.

Я послушно сосредоточилась, но придумать что-нибудь дельное не смогла.

Вариант просочиться в небольшое сквозное отверстие без превращения в бесплотного призрака абсолютно исключался. И развалить стены по бревнышку я не могла, даже будучи вполне себе во плоти. Глубоко и печально задумавшись, я не услышала скрежет ключа в замке.

– Выходи!

Команда охранника застала меня в неподходящей для старта позиции глубоко под столом. Я застеснялась вылезать из-под него задним ходом на четвереньках, потому что очень самолюбива и не желаю выглядеть идиоткой чаще, чем это жизненно необходимо.

А пока я думала, как бы мне выбраться из укрытия без потерь для чести и достоинства, охранник расценил ситуацию по-своему.

– Как? Куда?! А, ч-ч-черт!

Дверь гулко хлопнула, но скрипа ключа в замке я не услышала, только удаляющийся топот. Моментально развернувшись, я выскочила из-под стола стремительной пружиной, как атакующая кобра.

Так, все понятно! Валяющиеся на полу туфли-лодочки и пластиковый квадрат обшивки, отпечатки ног на запыленной столешнице и зияющая космической пустотой дыра в потолке создали четкий пунктир, направивший мысли охранника по ложному пути к неверному выводу.

«Он тоже смотрел голливудские фильмы!» – злорадно захихикал мой внутренний голос.

Охранник подумал, что я убежала через вентиляцию!

Однако я не позволила себе поддаться неуместному ликованию. Скорее всего, сейчас охранник со товарищи стоят во дворе, задрав головы и рассматривая крышу, но вряд ли стадия пассивного буддистского созерцания надолго затянется. Совсем скоро сердитые дядьки вернутся сюда и увидят, что никуда я не убежала…

«Так беги!» – подтолкнул меня внутренний голос.

Я заколебалась. На стадионе я бегаю быстро, но там мне никто не мешает, а в коридорах офиса будут люди, включая тех, кто специально нацелен меня задержать. Далеко ли я убегу?

И тут мой взгляд упал на главное украшение кабинета – голову ростовой куклы медведя. Она широко улыбалась и простодушно круглила глаза, как бы намекая: давай попробуем, а почему нет? Если не сбежишь, так хоть развлечешься!

И знаете, что я вам скажу? Если где-нибудь в мире проводится чемпионат по скоростному облачению в костюм ростовой куклы, мне непременно следует в нем поучаствовать! Похоже, у меня большой талант. Я превратилась в огромного мохнатого зверя быстрее, чем это делают матерые оборотни в голливудских фильмах!

Да и модельер-конструктор медвежьего костюма не зря ел свой хлеб. Наряд мой состоял всего из двух частей: сплошного комбинезона с лапами и башки. На мех комбинезона сверху было нашито дегенеративное одеяние вроде жилетки праздничного кумачового цвета. Об имитации штанов модельер почему-то не подумал, но меня это не озаботило – медведь-эксгибиционист соответствовал моей цели не хуже, чем медведь-пуританин.

Я упаковалась в два приема и сразу же направилась к выходу, по дороге всего лишь раз-другой приложившись высоким медвежьим челом об антресоли. Хорошая видимость в число достоинств моего костюма, увы, не входила.

Простой и дерзкий план сработал замечательно! В сказочном мире Русляндии самоходные искусственные медведи были явлением обычным, потому что на просторной территории парка, рассредоточившись, одновременно работали сразу пять аниматоров в одинаковых костюмах. Одним медведем больше, одним меньше – кто это мог заметить?

Никто и не заметил! Я беспрепятственно вышла из офисной избы и не отказала себе в удовольствии минутку полюбоваться беготней охранников. Они сновали вокруг терема, как тараканы.

Ухмыляясь, чего никто не мог увидеть, я сорвала с куста пышную алую розу, заложила ее за мохнатое ухо, сделала лапой трень-брень по воображаемой балалайке и, косолапо приплясывая, влилась в толпу гуляющих.

Полагаю, для них я выглядела как типичный ярмарочный медведь – добродушный и веселый. Меня то и дело останавливали, чтобы сфотографироваться в медвежьих объятиях, и мне все труднее было сдерживать недовольное рычание.

В меховом комбинезоне было адски жарко, а медвежья башка тяжело давила на плечи и кренилась набок, уводя в сторону и прорези для глаз. После того как я сослепу едва не загремела в пруд, я наплевала на медвежью гордость и стала придерживать голову лапами.

Это добавило образу мишки глубины и драматизма. Проходя мимо столиков пивного ларька, я услышала, как мужской голос сочувственно произнес:

– Не пей больше, Миша, козленочком станешь! – и поняла, что основательно укрепила типичный имидж русского народного медведя.

Стараясь не бежать, чтобы не выдать себя нехарактерным для хозяина тайги легкомысленным галопом, я проследовала на выход. У турникета прихватила со стойки пачку буклетов Русляндии и, помахивая одним из них, как фольклорная плясунья платочком, вышла за ворота.

Меня по-прежнему не останавливали! Впрочем, в этом не было ничего удивительного: на торном шляхе к железнодорожной станции постоянно работали, завлекая народ в тематический парк, костюмированные аниматоры.

– Ты на смену? Тогда я на обед! – обрадовался моему появлению красноносый клоун в тельняшке.

Не знаю, какого сказочного персонажа он изображал. Может, спившегося дядьку Черномора – командира неполной роты древнерусских морских пехотинцев?

Черномор отдал мне свои буклеты и вернулся в парк, а я продолжила движение в направлении железнодорожной станции. И даже в этот непростой для меня момент я честно и добросовестно отрабатывала свой гонорар рекламщика-пиарщика, одаряя прохожих раздаточной печатной продукцией.

Последний буклет я с игривым книксеном вручила охраннику на перроне железнодорожной станции.

Потом вошла под высокие гулкие своды вокзала, в укромном тупике нырнула в дамский туалет, там заперлась в кабинке и буквально спустила с себя шкуру.

Уф-ф-ф-ф! Как же я в ней запарилась!

«Медведь в России больше, чем медведь», – с намеком, который я не сразу поняла, сказал мой внутренний голос.

– Мишка – это не только ценный мех, – согласилась я.

И поняла, что мне не хочется расставаться с костюмом. Такая роскошная маскировка! Вдруг еще пригодится?

Но как его нести? Набросив мех на плечи, а-ля витязь в медвежьей шкуре, и при этом держа башку в руках, как добычливый таежный охотник? Однозначно, в таком необычном виде меня не заметит только слепой, но не стоило бы привлекать к себе внимание…

Подумав, я вывернула меховой комбинезон на-изнанку. Изнутри он был совсем лысый, прорезиненный, и в застегнутом виде напоминал собой большой брезентовый мешок. Медвежья голова легко поместилась в него, еще и место осталось.

Я выдернула из джинсов ремень и стянула им в тугой пучок четыре лапы комбинезона – получился оригинальный рюкзак. Он выглядел не более странно, чем та мексиканская торба из войлока, которую горделиво таскает на горбу наш модник Зяма, и я постановила считать, что ручная кладь у меня просто шикарная.

Забросив мешок за плечо, я вышла из клозета, в кассе купила билет до конечной станции ближайшей электрички и уже через пять минут расслабленно полулежала в удобном кресле «Ласточки».

Побег удался!

Алке Трошкиной выпала честь дожидаться допроса в кабинете голландского директора, и, изучая внутреннее убранство помещения, узница тоже первым делом обратила внимание на окно.

Большое, квадратное, опушенное по подоконнику кудрявыми цветочками в длинном ящичке, оно не порадовало глаз заключенной, потому что снаружи было плотно закрыто резными деревянными ставнями. Трошкина поняла, что сбежать не удастся, и расстроилась.

Алка категорически не хотела беседовать с операми, потому что знала: бессовестно и нагло соврать представителям закона она не сможет. Язык не повернется! А говорить правду, всю правду и только правду, пожалуй, не следовало. Трошкина высоко ценила дружбу и не могла подвести под монастырь сестру по разуму Кузнецову!

Узница наскоро прикинула вероятный план допроса.

Надо полагать, первым делом от нее потребуют представиться, а потом поинтересуются, знаком ли ей убитый мужик.

Затем попросят рассказать о случившемся – что она видела, что слышала и что себе, дура, думала, когда орала на весь парк: «Дайте мне шило!»

А вот потом ей зададут в высшей степени неудобный вопрос: «Кто ваша подружка?» И тогда-то хорошей девушке Трошкиной придется либо соврать следователю, либо навредить подруге.

Сказать, что это Индия Кузнецова?

А у той в сумке паспорт на имя Марии Сараховой!

Считай, обвинение в мошенничестве Инке уже обеспечено.

Трошкина всхлипнула.

А если сказать, что Кузнецова не Кузнецова, а Сарахова?

Трошкина вздохнула.

Врать она не хотела, не любила, а главное – не умела. Стоит ей открыть рот – и опытные сыщики вытянут из нее всю возможную информацию.

Значит, нужно молчать.

А с этим тоже имелась проблема.

Трошкина, признаться, всегда любила поговорить. Похвальное умение держать язык за зубами к ее достоинствам не относилось. Алка даже во сне иногда разговаривала, на что ей неоднократно указывал недовольный этим обстоятельством Зяма.

В жизни милой болтушки лишь раз был период, когда она молчала, как Герасим, аж целую неделю. Это случилось на педагогической практике в пионерском лагере, когда вожатая Аллочка вынужденно перекупалась в холодной воде и потеряла голос. Тогда она с утра до вечера держала при себе горластого пионера и озвучивала приказы отряду шелестящим шепотом на ухо адъютанту.

Алка пытливо поглядела на кулер в углу.

Что, если напиться холодной воды? Может быть, она снова потеряет голос и по этой уважительной причине уклонится от допроса?

Но ведь тогда ей предложат дать ответы письменно, а не может же интеллигентная девушка с двумя высшими образованиями сказаться неграмотной и покрыть бумажный лист корявыми кладбищенскими крестиками?!

Или же ей нужно не только голос потерять, но еще и руку сломать, чтобы лишиться как устной, так и письменной речи… Трошкина поежилась: сурово калечить себя ей не хотелось даже ради лучшей подруги.

В коридоре вдруг сделалось шумно. Алка встрепенулась, вскочила, мягким кроликом метнулась к двери, секунду послушала, удивленно вздернула бровки, прыгнула к столу – за стаканом – и обратно.

С привычной ловкостью она приставила пустой стеклянный сосуд к дверному полотну и снова прислушалась.

– Она сбежала! – отчетливо прозвучало в коридорном гаме.

– Слава тебе, господи! – Алка закатила глаза и перекрестилась стаканом.

Логика всегда была сильной стороной отличницы Трошкиной. Она безошибочно рассудила: задержанных было четверо, и из них только двое женского пола – сама Алка и ее душенька-подруженька Инка. Сама Алка никуда не сбежала, продолжала сидеть под замком. Следовательно, если «она сбежала», то кто «она»?

– Индия Кузнецова, она же Мария Сарахова, она же Сонька Шмаровоз! – нервически захихикала измученная переживаниями Трошкина. – А я сошла с ума, ах, какая досада!

Она пружинисто похлопала себя по губам, сделала серьезное лицо и сообщила невидимой публике:

– Итак, дамы и господа, Индия Кузнецова пошла по стопам графа Монте-Кристо! Она обрела свободу, каковой, несомненно, воспользуется для разрешения сложившейся ситуации. А я тем временем должна… Гм, а что же я должна?

Алка потерла лоб, почесала в затылке, пошевелила бровями. Невидимая публика терпеливо ждала.

– А знаете? Получается, я все равно должна помалкивать, чтобы ничего не испортить, – правильно рассудила Трошкина и посмотрела на стакан в своей руке.

Потом она подошла к кулеру, пощупала его пластмассовый бок и огорчилась:

– Не очень-то холодный…

И тут ее взгляд упал на мини-бар:

– О!

Алка открыла холодильник. Бутылки в кармашке на дверце приветствовали ее нежным хрустальным звоном.

– Есть виски – будет и лед! – обрадовалась Трошкина.

Она потянулась к морозилке, и тут у нее возникла идея получше.

Виски!

Водку, виски и иные крепкие алкогольные напитки хорошая девушка Аллочка не любила, принимать их не умела и после пары рюмок сорокаградусного стремительно переходила из вертикального положения в горизонтальное, а упав – засыпала.

А заснув – молчала как убитая! Вот и нашелся простой и верный способ не сболтнуть чего лишнего!

– Молчанье – золото! – провозгласила изобретательная Трошкина и щедро плеснула в свой стакан из бутыли с желтой жидкостью.

Она должна была успеть напиться до состояния нестояния прежде, чем ее пригласят на допрос, и не стала зря терять драгоценное время.

Когда дверь кабинета открылась, Алка со страдальческой гримасой, как невкусное лекарство, допивала мелкими глоточками второй стакан односолодового. На скрип двери и повеление выходить она отреагировала торопливым бульканьем, после чего с вызывающим стуком припечатала к столешнице пустой стакан, встала, икнула, улыбнулась, закрыла глаза и упала плашмя, как складная гладильная доска, компактно поместившись в промежуток между холодильником и столом.

Майор Кулебякин не должен был находиться на службе. У майора Кулебякина еще не закончился отпуск, который он самоотверженно использовал для поездки на курсы повышения квалификации, чем крайне рассердил свою любимую девушку Индию Кузнецову.

Индия пребывала в убеждении, что во внеслужебное время майор Кулебякин должен всецело принадлежать ей одной, и потраченный на служебные курсы отпуск расценила как подлое предательство.

Поэтому Денис ничуть не удивился тому, что по возвращении не застал свою любимую девушку дома, у окошка, высматривающей, не возвращается ли из дальних далей одинокий странник. Он заранее знал, что Индия не станет и пробоваться на роль Пенелопы.

Тем не менее майора задело то, что любимая исчезла без предупреждения и объяснения. Могла хоть записку оставить!

Сердясь и досадуя, Денис бесцельно слонялся по квартире, а верный пес Барклай томно наблюдал за ним из-под полуприкрытых век с дивана, на котором он не лежал бы, будь дома Индия.

Не так, ох, не так майор Кулебякин планировал провести этот день! Не выдержав тоски и безделья, Денис наплевал на отпуск и отправился туда, где ему никогда не бывало скучно – в криминалистическую лабораторию ГУВД края.

– О, шеф вернулся! Кончилась наша счастливая жизнь! – с притворной грустью вздохнул непочтительный салага лейтенант Карабасов, разглядывая бутерброд с паштетом.

У болтливого салаги Карабасова был невероятный глазомер, позволяющий иной раз обходиться вовсе без приборов – качество для эксперта, зачастую работающего вне лаборатории, весьма ценное.

В повседневной жизни применение карабасовскому глазомеру тоже находилось: бутерброды он делал такие ровные, что штангенциркуль отдыхает!

– Несчастные они! – фыркнул майор Кулебякин, забрав у Карабасова бутерброд с идеальным, один к одному, соотношением хлеба и паштета. – Мумуму-мумуму?

– Да все по-старому, – правильно расшифровав начальственное мычание как дежурный вопрос «Что у нас нового?», ответил капитан Данильченко.

Телефон на столе Дениса издал приветственную трель, щелкнул и вытолкнул из себя ленту факса.

– Кому малява из РОВД Сочи? – с треском оторвав бумажный лист, спросил Денис.

– Если по убийству в Русляндии, то мне! – поднял руку Данильченко.

– Убийство в Русляндии? – насторожился капитан.

По причинам личного характера знаменитый парк Русляндия со вчерашнего дня ассоциировался у него с неприятностями на любовном фронте: именно в Русляндию, уклоняясь от почетной роли верной Пенелопы, сбежала «в командировку» – по словам ее родни – Индия Кузнецова.

В свою очередь, Индия конкретно и четко ассоциировалась у видавшего виды майора с приключениями столь широкого диапазона, что и убийство в нем без труда нашло бы себе место.

– Там мужика пырнули шилом, прямых улик нет, а с главной подозреваемой интересная неувязочка: она по чужому паспорту жила, настоящая владелица документа сейчас за границей, – наскоро объяснил капитан Данильченко. – В базе пальчики подозреваемой отсутствуют, так коллеги попросили глазками посмотреть – на всякий случай.

Денис машинально кивнул. Все коллеги знали, что у капитана Данильченко феноменальная зрительная память.

Так же машинально Кулебякин развернул гладкий свиток факса и посмотрел на отпечатки, запятнавшие среднюю часть листа.

– Е-мое!

Чего-то в этом роде Денис подсознательно ожидал, но все равно с трудом сдержал эмоции.

– Что? Давай, я посмотрю. – Капитан Данильченко протянул руку.

Майор Кулебякин отстранился:

– Я сам.

Он аккуратно свернул факсовый лист вчетверо, нарочито неторопливо спрятал его в карман, подхватил недоеденный бутерброд и пошел к двери, через плечо обронив:

– С Русляндией я разберусь.

Во рту у него стало горько, как будто идеальный бутерброд лейтенанта Карабасова был присыпан хиной. Спускаясь по лестнице, майор выплюнул хлебно-паштетную жвачку в мусорку на площадке между этажами, вытер увлажнившиеся ладони о джинсы и снова развернул маляву сочинских коллег.

Зрительная память у Дениса была обычная, соревноваться с компьютером он не решился бы, но эти пальчики отождествил с абсолютной уверенностью. Сомнений не было: отпечаток правого большого пальца, украшенный приметной звездочкой старого шрама, принадлежал гражданке Кузнецовой Индии Борисовне. В младые годы неугомонная Индия Борисовна опасно напоролась нежным пальчиком на гвоздь, в итоге получив особую примету, по которой теперь ее с легкостью можно было узнать. Индии Борисовне Кузнецовой с малых лет было свойственно напарываться на неприятности, из которых тот злополучный гвоздь был самой мелкой.

Нет, в полицейской базе данных отпечатков Индии пока еще не было. Рисунок пальчиков любимой Денису запомнился благодаря дилетантскому исследованию Трошкиной, которая одно время очень сильно увлекалась хиромантией и затейливо пыталась увязать эту лженауку с серьезной дактилоскопией.

– Уже уходите?

Денис скользнул невидящим взглядом по фигуре дежурного на входе-выходе и пробормотал что-то невнятное. Ему хотелось в голос выругаться и в кровь разбить кулаки. Во что там вляпалась эта прелестная дурочка?! Убийство! Проблему серьезнее трудно придумать!

Однако Индия Кузнецова совершенно напрасно опасалась, что капитан Кулебякин по соображениям служебного долга предаст интересы своей любимой. Денис не раздумывал и не медлил.

Еще раз побеседовав с мамой и бабушкой Инки, он выяснил, что о ЧП в Русляндии они не знают, и гуманно не стал их просвещать. Договорившись о временном проживании в служебном питомнике персонального бассета, капитан Кулебякин ближайшим рейсом вылетел в Сочи.

«Ласточка» стояла на перроне, ожидая отправления. Вагон постепенно наполнялся пассажирами. Я незряче смотрела в окно и размышляла: что мне делать дальше?

Трошкина утром сказала, что майор Кулебякин уже вернулся из командировки и живо обеспокоен моим отсутствием. Я могла бы явиться к Денису, чтобы он, как верный рыцарь, спас меня от дракона. Однако в данном случае враждебный мне дракон проходил по одному ведомству с любимым майором, и я обоснованно подозревала, что Кулебякин по идейным соображениям и из чувства долга может выбрать не ту сторону. А смычка полицейского-рыцаря с полицейским же драконом не обещала принцессе в моем лице ничего хорошего.

– Котлеты доешь! – ворвался в мои размышления визгливый женский голос.

Его рулады неприятно напоминали соло на бормашине модели прошлого века.

Я повернула голову и уперлась взглядом в могучий зад, обтянутый пышно-складчатым батистом в оптимистично-розовых пионах. Из-под рюшей торчали неожиданно худые загорелые лодыжки, похожие на полированные деревянные трости. Их обладательница сломалась в пояснице, уткнувшись лицом в герметично закрытое окно, так что нижняя половина ее организма в цветах и оборках здорово смахивала на декорированный в пасторальном стиле торшер. Только это был не осветительный прибор, а звуковой.

– И волосы подстриги! – ввинтился мне в мозг очередной визгливый императив. – И побрейся! И геморрой свой лечи!!!

За окном, покорно внимая даме-торшеру, переминался неопрятный сивый мужичок. Его ответы, если они и звучали, до находящихся в вагоне пассажиров не доходили, а вот голос дамы-торшера запросто мог поднять и мертвого.

И я воздвиглась. Злость, страх, обида и разные прочие недобрые чувства копились во мне долго, и рано или поздно непременно должен был случиться шумный взрыв. Непосредственным поводом для него могло стать что угодно, так что вопли дамы-торшера пришлись даже кстати.

– Да! Ты доешь-ка котлеты, отец! – гаркнула я, настойчиво потеснив у окна покачнувшийся торшер на хлипких ножках. – Волосы сбрей, бороду подстриги, смени имя, пароли и явки, ляг на дно и затаись, чтоб тебя не нашли по кровавым следам геморроя!

Наконец-то визгливая дама заткнулась.

– Спасибо, до свидания, – на два тона ниже сказала я ей, уже стыдясь своей хамской выходки.

Однако мне полегчало. Стесняясь внимания, которое я сама же к себе привлекла, я перешла в другой вагон, забилась в уголок и вернулась к своим размышлениям.

Что будет, если меня найдет полиция или ее отдельный представитель майор Кулебякин? В лучшем случае меня запрут в высотной башне на девятом этаже, и я буду находиться под личным надзором Дениса до тех пор, пока его коллеги не найдут убийцу. Или пока они не утвердятся в ошибочном мнении, что этим убийцей и впрямь являюсь я!

«Ну уж, нет! – сказал мой внутренний голос. – На оперов надейся, а сама не плошай!»

Я кивнула. Мне уже доводилось разматывать запутанные истории, так что я убедилась: Шерлок Холмс – мое второе имя! Индия «Шерлок Холмс» Кузнецова!

«Звучит как название болливудского фильма», – съязвил мой внутренний голос.

А я вспомнила про Алку «Ватсон» Трошкину и загрустила. Спасаясь бегством, я оставила на растерзание дракону-закону свою правую руку и как минимум половину головного мозга, ведь мы с Трошкиной стопроцентно эффективны в команде.

Я утешала себя тем, что Алке ничего не грозит, ее лишь немного помучают вопросами и отпустят, и все же совесть меня терзала. Я решила воссоединиться с подружкой при первой же возможности и как-нибудь отблагодарить ее за то, что в Русляндии она приняла удар на себя. Я обязательно сделаю Трошкиной что-то хорошее! Например, придумаю, как отвадить от братика Зямы ту бабу на красном «Пежо».

– Чай, кофе, бутерброды, шоколад, олимпийские сувениры, лотерейные билеты! – призывно возвестил женский голос.

Я обернулась. По проходу между рядами кресел двигалась барышня с тележкой. В нижнем ярусе ее пестрели незабываемой расцветкой а-ля лоскутное одеяло, волонтерские бейсболки и шапочки.

Я беспокойно завозилась, только сейчас сообразив, что совершенно напрасно не изменила свою внешность, ограничившись обратным превращением из медведя в человека. Очень может быть, что длинноволосая блондинка в розовом пиджачке уже объявлена в розыск и кто-нибудь на станции вспомнит, что такая гражданочка уехала в электричке.

Я остановила девушку с тележкой:

– Что тут у вас?

– Чай, кофе, бутерброды, шоколад, лотерейные билеты и сувениры: значки, брелочки, кружки, бейсболки, а также набор пассажира! – затарахтела барышня. – В наборе разовые тапочки, мыло, шампунь, зубная паста и щетка, влажные салфетки и губка для обуви.

– С гуталином? – с надеждой спросила я, поджимая ноги, чтобы не сбивать собеседницу с толку демонстрацией своих белых парусиновых туфель.

– Черный крем есть отдельно.

– Давайте!

Я купила бейсболку, дорожный набор и гуталин, потратив на это почти все деньги, доставшиеся мне от Алки.

Девушка с тележкой переместилась к следующему покупателю.

– Простите, а туалет в этом поезде есть? – спросила я.

– В последнем вагоне, в пятом и в первом, – не обернувшись, ответила девушка.

– Спасибо.

Я поднялась, взяла свой вещмешок и пошла в конец поезда. Туалет оказался чистым, просторным и с зеркалом, на что я очень рассчитывала. Первым делом я сняла приметный розовый пиджачок. Под ним у меня была простая белая футболка, в сочетании с голубыми джинсами образующая в высшей степени заурядный наряд.

Потом я расплела косу, которой поутру украсила себя в подсознательном стремлении соответствовать стилистике русского парка, и собрала волосы в хвост на макушке – во времена моего детства такая прическа называлась «пальма». Она меня не красила, а вот я ее – очень даже, причем буквально: с помощью губки из дорожного набора и обувной краски я густо зачернила нижнюю треть хвоста и тщательно высушила это подобие грязной малярной кисти феном для рук.

Потом я разобрала хвост на пряди и распределила их так, чтобы волосы закрыли лоб, щеки и шею.

Аккуратно нахлобучила сверху бейсболку, посмотрела на себя в зеркало и удивилась тому, как похожа я стала на героиню популярного некогда мексиканского телесериала! То немытое дитя фавел звали Марианной, и я отличалась от нее только ростом и отсутствием буйных кудрей: мои черные волосы были прямыми, как у лошади.

«Индианна! – предложил мне обновить имя внутренний голос. – Почти как Марианна, но можно с одной «н», как Индиана Джонс».

– Индиана Холмс! – поправила я, держа в уме сверхзадачу – расследовать преступление.

Индиана Холмс выглядела экзотично, но симпатично. Правда, негнущиеся черные космы, торчащие из-под бейсболки, плохо сочетались с аккуратными коричневыми бровями. Пришлось и их нескупо намазать гуталином.

В результате всех этих гримерных работ разыскиваемая полицией длинноволосая блондинка превратилась в коротко стриженную брюнетку, не интересную никому, кроме завзятых фанатов латиноамериканского синематографа.

Я затолкала пиджак и новоприобретенные пожитки в медвежий вещмешок, вышла из туалета и заняла место в другом вагоне. Девушка с тележкой, которую я встретила по дороге, не обратила на меня никакого внимания, и я поздравила себя с удачной маскировкой.

Поезд плавно скользил меж мягкими волнами зеленых гор, ничего не происходило, и я настолько успокоилась, что даже задремала. Разбудил меня светлый и ясный, как майский день, женский голос из динамиков:

– Мы прибываем на станцию Зеленогорское! Следующая станция – Кипучеключевск!

До поселка Зеленогорского мы всем семейством катались вот так же, на электричке, много-много лет подряд – до тех пор, пока туда не проложили дорогу, по которой гарантированно могли проехать не только тракторы и танки. В хорошую погоду и засветло от Зеленогорского лесами-горами можно было минут за сорок дойти до нашей дачи в деревеньке Бурково.

Условный рефлекс сработал раньше, чем проснулся мозг. По команде «Зеленогорское!» я десантировалась из вагона на перрон, едва не сбив ведро с грибами.

Разнообразные емкости с опятами, кизилом, ежевикой, орехами, каштанами и прочими дарами леса стерегла суровая усатая бабка, похожая на Чапаева. Сходство было бы полным, замени бабуся платочек на папаху, а плащик на бурку, но и в цивильном облачении старуха выглядела грозно, что по-своему помогало торговле.

– Хрыбочки, яхотки берем! – рявкнула она мне в ухо.

Я машинально выскребла из кармана монеты, оставшиеся после спонтанного шопинга в поезде.

– И шо? – окинув презрительным взглядом серебристый курганчик мелочи на моей ладони, бабушка Чапай фыркнула, как четвероногий друг кавалериста.

Я пожала плечами, но спрятать деньги не успела.

– Дай сюда. – Бабка сгребла монеты, ссыпала их в карман плаща и объявила: – Пирох с хорохом.

– Шо? – не поняла я.

– С хорохом, грю!

Непререкаемо хрюкнув, бабка наклонилась, с танковым лязгом сдвинула крышку с эмалированного ведра и ловко извлекла из него большой золотистый пирог, похожий на помятый лапоть.

Ловко обмотав нижнюю половину пирога обрывком газетки, протянула его мне:

– На!

– А! Пирожок с горохом!

Я обрадовалась. Не то чтобы я очень любила горох, просто уже подошло время ужинать, а я ведь еще даже не обедала.

– Спасибо!

Я закинула медвежмешок на плечо и, энергично работая челюстями, зашагала к лесу. В последний раз марш-бросок со станции до дачи я совершала в семейной группе под командованием папули, и было это лет пятнадцать тому назад. В то время и тропа была пошире да поглаже, и у меня не имелось необходимости запоминать дорогу, потому что отряд полковника Кузнецова бойцов на марше не терял.

Теперь все стало по-другому! Тропинка, поначалу хорошо утоптанная, после первой же полянки с благоустроенным костровищем сузилась в ниточку, а затем и вовсе превратилась в нечеткий пунктир.

Некоторое время я шла наугад и уже начала волноваться, когда набрела на песчаную канавку. Желтая на зеленом, она виднелась так же ясно, как царапина на шерстистом боку, и я зашагала по ней, решив, что нашла потерянную дорогу.

Канавка становилась все глубже и шире. Ее дно, поначалу гладкое, проросло камнями, калибр которых все увеличивался, пока я не начала весьма чувствительно спотыкаться. Наконец дорогу мне преградила сухая и гладкая, как старая обглоданная кость, коряга, а в ямке от вывернутого ногой булыжника с прямым намеком блеснула темная вода.

Пришлось признать, что я трагически ошиблась и сбилась с пути, свернув в сторону по руслу высохшего ручья.

– Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес! – раздраженно сказала я сама себе.

Цитата из веселого детского мультика не соответствовала суровой взрослой реальности.

Я заблудилась в лесу! Вдали от цивилизации, без компаса, карты, снаряжения и провизии!

Темнело, и температура воздуха понижалась так же быстро, как мое настроение. У меня появилось и моментально окрепло малодушное желание разреветься. Я опустилась на лавочку, за которую сошла костлявая спина сухой коряги, поставила на косматую кочку медвежмешок и неуверенно, как бы пробуя голос, издала первое жалобное «хны».

«Не реви, – ворчливо, как Карлсон, сказал мой внутренний голос, в борьбе с пугающей безнадежностью опять обращаясь к добрым мультикам. – Я говорю, не реви!»

– А что же мне делать?

Будь у меня мобильник, я бы позвонила в службу спасения, а в отсутствие современных средств коммуникации могла лишь аукать.

Я сложила ладони рупором, неуверенно продудела:

– Ау, ау? – и обессиленно уронила руки. – Нет, это глупо. О боже…

Машинально – просто потому, что это естественно дополняло реплику «О боже», – я подняла глаза к небу и увидела, что в темном кружеве листвы уже поблескивают стразы первых звезд.

Это меня напугало, и я сделала большую глупость: подхватилась и побежала в гору, инстинктивно стремясь забраться повыше, туда, где светлее и лучше видимость. В результате забега я запыхалась, забрела в колючие заросли ежевики, исцарапалась и лишь тогда додумалась до дельной мысли. Надо надеть костюм!

«Он защитит и от колючек, и от комаров, и от ночного холода! – воодушевленно пустился в перечисление плюсов медвежьей экипировки мой внутренний голос. – Он даже спальный мешок собой заменит, а почему нет? Костюм непромокаемый и мягкий, меховой!»

Я неуверенно улыбнулась. Незапланированная ночевка в лесу перестала казаться мне смертельным номером. Пока не стало совсем уж темно, я нашла подходящее местечко для своей первобытной стоянки: над ручьем, под пышной юбкой старой ели.

Забравшись в этот импровизированный шалаш, я облачилась в медвежий костюм и осторожно улеглась на хвойный матрас.

Хм… А и ничего, достаточно мягко! Медвежью башку я сначала планировала использовать как подушку, но она оказалась слишком большой. Я надела ее на голову, снова легла – о, нормально! И воздуха достаточно – затянутые сеточкой глазищи сойдут за форточки и не подпустят ко мне комаров.

Меховая снаружи, поролоновая изнутри, медвежья башка заглушила незнакомые и пугающие звуки ночного леса, и я почувствовала себя совсем как в детстве, когда устраивала себе уютный домик из маминого письменного стола и бабушкиного стеганого одеяла. Я успокоилась, согрелась и уснула.

– Где она?!

Взбешенный майор Кулебякин едва не снес с декоративных петель красивую резную дверь полулюкса. Замок вздрогнул, всей своей каменной шкурой ощутив холодок узнавания.

Генетическая память, на ровном месте привитая новому строению архитекторами и декораторами, подсказывала замку, что правильной линией поведения в данной ситуации будет расслабиться и подчиниться насилию. Сотни лет регулярных вторжений с последующими грабежами научили прекрасные замки узнавать захватчиков по походке, прищуру и модуляциям злобного рева.

При первых звуках подобного вопля мирные обитатели замков, теряя свои сыромятные тапки, спешили прятаться в часовнях, тайных комнатах и вместительных дубовых сундуках.

– Где Инка?! – гаркнул Кулебякин, пинком отшвырнув с порога домотканый коврик с приветственными рунами.

– Вымерли, – прошелестела Алка Трошкина, возлежащая на кровати как воплощение слепого, глухого и тупого, как пробка, но безусловно мирного обитателя замка.

Учитель географии за такой ответ поставил бы Трошкиной «пять», но полицейский варвар интересовался вовсе не судьбой коренных обитателей Перу.

– Где эта идиотка?! – продолжал настаивать безжалостный захватчик Кулебякин.

– Сам дурак, – пролепетала Алка, из последних сил храня верность женской дружбе.

Это было неразумно. За такие слова уважающий себя захватчик убил бы ее на месте. Однако Трошкина была бы даже рада такому повороту событий, потому что умереть ей хотелось с самого момента пробуждения.

С тяжелого похмелья в голове у оступившейся трезвенницы стоял гул, образующий гармоничный аккомпанемент сольному реву Дениса, которого Алка узнала лишь потому, что он назвал пароль – «Где Инка?».

Трошкина и сама задавалась тем же самым вопросом. Где Инка? Алка надеялась, что где-то далеко от Русляндии, и появление злобного Кулебякина эту ее надежду укрепило.

– Трошкина, колись! – потребовал майор и врезал кулаком по матрасу.

Ложе, на котором дохлой рыбой валялась абстинентная Алка, заколыхалось, и страдалица ощутила приступ дурноты.

– Буэ! – сказала она, и Кулебякин отпрыгнул подальше.

Героически поборов тошноту, Трошкина выдавила из себя чистосердечное признание:

– Не знаю я, где Инка.

Майор ругнулся, пообещал:

– Мы еще поговорим! – и вышел из номера, хлопнув дверью так, что со стены упал гобелен с прекрасной девой.

Трошкина открыла глаза, посмотрела на падшую деву, пугающе изломанную гобеленовыми складками, понимающе вздохнула и снова склеила ресницы.

Майор Кулебякин, сжимая и разжимая кулаки, неубедительно заверил самоварные доспехи в коридоре:

– Я спокоен, я абсолютно спокоен! – и двинулся к лифту.

Майора обуревали противоречивые чувства. Ему хотелось найти Кузнецову, чтобы сердечно ее обнять, от души отшлепать, передать в руки закона, вырвать из лап правосудия, защитить, наказать, помиловать, убить насмерть, оживить поцелуем и еще раз убить в профилактических целях, чтобы впредь не была идиоткой.

Полуофициальная беседа с коллегами, выясняющими обстоятельства гибели гражданина Маковеева Петра Даниловича, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, русского, проживавшего в городе Екатеринодаре по улице Воровского, дом пятнадцать, подтвердила худшие предположения Кулебякина. Индия Кузнецова определенно вляпалась в историю!

Она заявилась в парк под чужим именем и занялась работой, которую должна была выполнить другая дамочка, совсем недавно улетевшая в далекую страну по загранпаспорту. Индия же на виду у тысячи свидетелей вступила в непосредственный контакт с потерпевшим Маковеевым, после чего он вынужденно сменил статус и стал именоваться жертвой.

Правда, «после того» не означало «вследствие того», о чем подкованный в юриспруденции майор не преминул напомнить азартным сыщикам. Изо всех сил надеясь на лучшее, Денис еще не сообщил коллегам настоящее имя Лжемарии Сараховой, и это усугубляло его моральные страдания.

Полукруглый коридор разветвился рогаткой, и замороченный и раздерганный майор Кулебякин натурально потерялся:

– Направо или налево?

Он совершенно точно помнил, что по дороге к номеру, в котором кучкой мятого тряпья лежала страдающая от похмелья Алка Трошкина, проходил мимо рыцаря на желтом коне. Пустопорожней рукавицей железный всадник указывал прямой путь к лифту, что было неожиданно любезно со стороны бездушного и бесплотного болвана.

В высшей степени неживой, рыцарь мог бы и не заботиться о тех, с кем никогда не состоял в приятельских или родственных отношениях, – а рязанские корни капитана Кулебякина отродясь не ветвились, в зарубежье не уходили и просматривались ясно, как морковка в срезе чернозема. Рыцаря на коне Денис воспринял сугубо как указатель, а исчезновение его – как загадочную подлость.

– Тут конь был! Где он? – с претензией спросил он пробегавшую мимо горничную, в сердцах не смекнув, что логичнее было бы сразу поинтересоваться, где лифт.

– Что? Конь?

Горничная дернулась, ускоряясь, потом замедлила шаг, остановилась и произвела серию холостых выстрелов глазами вправо, влево, в потолок и в пол.

– Ну? – поторопил ее с ответом Денис, у которого эта странная огневая подготовка вызвала смутное подозрение.

Что-то не так было с этой горничной. Или с этим рыцарем. Или с этим конем.

Горничная откашлялась, набрала в грудь воздуха и зачастила:

– Давным-давно в замке жил веселый рыцарь, который любил хлебнуть лишнего!

– Знаем таких, – вставил слово Денис и непроизвольно оглянулся на коридор, в серпантиновых витках которого спрятался номер с похмельной Трошкиной.

– В кромешном мраке пьяный рыцарь полностью полагался на своего верного коня, и тот вез своего хозяина до самой опочивальни, – не сбилась с темпа рассказчица. – К сожалению, однажды конь потерял дорогу, и всадник навсегда заблудился в коридорах замка. С тех пор призрак рыцаря на призраке коня является всем, кто выпил лишнего.

– Я бы попросил! – возмутился огорчительно трезвый майор и снова оглянулся, потому что горничная, читая свой монолог, стеклянными глазами смотрела в некую точку за его плечом.

Как будто призрак рыцаря увидела! Денис в своем тылу ничего подобного не увидел, зато и не заметил стремительного бегства горничной в мягких тапках.

– Куда?!

Где-то за поворотом загудел лифт.

– Ага!

Майор Кулебякин пошел на звук, внимательно присматриваясь к дверям, проемам и нишам, чтобы не пропустить искомый подъемник.

Архитекторы и декораторы в погоне за пущей аутентичностью замаскировали все современные удобства в отеле-замке так мастерски, что ВИП-постояльцы со слабым воображением испытывали трудности даже с обнаружением на местности биде и унитазов, стилизованных под резные троны!

Обязательные поэтажные планы эвакуации при пожаре в отеле-замке искусно вышили крестиком в романском стиле. Пожарный щит укомплектовали не ведрами, топорами и баграми, а шлемами, секирами и пиками. Двери лифтов в крыле Короля искусно оформили чеканкой по металлу, а в крыле Королевы оклеили гобеленовой тканью.

Простодушный майор Кулебякин предположил, что декораторы отеля цинично ограбили музей.

Он с новым интересом присмотрелся к окружающей действительности, очень скоро разглядел на каменной стене кровавый след и даже не удивился явному подтверждению своих подозрений. Не успев зародиться, удивление уступило место страху. Красный отпечаток на белой стене был майору знаком и памятен, хотя прежде он наблюдал его исключительно в черно-белой версии.

След представлял собой отпечаток большого пальца правой руки. Приметный серповидный шрам подтверждал, что и тут успела отметиться Индия Кузнецова. А колер отметки наводил на пугающую мысль, будто это было ее самым последним деянием!

Майор Кулебякин живо представил любимую девушку Индию в образе заключенной средневекового узилища – в холщовых тряпках, со стертыми кандальным железом запястьями и прикованным к ноге пудовым чугунным пушечным ядром. В кромешном мраке узница ощупью искала дорогу на волю, пятная стены окровавленными пальцами, а призрак лошади издевательски ржал, демонстрируя совершенно нерыцарское поведение…

Майор тряхнул головой, отгоняя кошмарное видение.

В этот момент совсем близко потусторонний гулкий голос сердито изрек:

– Не знаешь, как решить вопрос? В первый раз тебе это, что ли? Надо сойти!

– В смысле? – пробормотал майор.

– Распнешь их! Или я распну, если тебе слабо! – требовательно прогудел трубный глас.

Обежав диким взглядом пустой коридор, майор смущенно кашлянул. В дополнение к мистическим видениям в его голове зашевелились очень странные мысли, не совместимые с диалектическим материализмом.

Кто это и с кем разговаривает?

Кому не впервой сойти?

Кого кто распнет?!

– Ну, Вася! – с укоризной прогудел Трубный Глас.

Денис Кулебякин очнулся и опустил руку, воздетую для крестного знамения.

Бархатная попонка на стене шевельнулась. Майор заглянул за нее и увидел просторную нишу, а в ней мужика в комбинезоне и с бухтой провода на плече.

– Здрасьте, – кивнул ему мужик и, отвернувшись, опять забасил в телефонную трубку. – С айти, я сказал! Только наши айтишники, пока их не пнешь, ни хрена не станут делать. А вот если раз пнешь…

Кулебякину сделалось стыдно.

– Вот дурак-то, – пробурчал он в свой адрес и постучал себя по лбу, выбивая из головы метафизическую дурь.

Присев на корточки, он рассмотрел алый след и убедился, что тот выполнен вовсе не кровью.

– Фу, модернистская мазня, – разогнув колени, резюмировал майор, кое-чему научившийся у сестры художника-дизайнера. – Песчаник, помада «Ланком», техника пальчиковой живописи!

Денис потер алое пятнышко пальцем, убедился, что краска размазывается, вытер перст о джинсы и недобрым голосом Бабы Яги замурлыкал:

– Где ж ты, моя краснопалая, где?

Долгие плутания по замку не приблизили Кулебякина к ответу на этот вопрос, но новая информация, добытая следственной группой, снявшей картинку с камер видеонаблюдения на входе в парк, навела на след. И след тот был медвежьим.

Судя по видеозаписи, Индия Кузнецова из парка не выходила. Зато в разгар поисков преступной беглянки Русляндию покинул некто двуногий прямоходящий в костюме ростовой куклы медведя. Назад он не вернулся, что являлось обстоятельством беспрецедентным – до сих пор медведи из Русляндии никогда не сбегали.

По следу беглого топтыгина сыскари дошли до железнодорожной станции, где мишку видели в последний раз. Одна из кассирш неуверенно вспомнила «видную девушку в розовом пиджачке», и это описание в общем подходило Кузнецовой, на которой, впрочем, в роковой день были и джинсы с маечкой.

«А жаль», – подумал майор Кулебякин.

Если бы видная девушка Индия Кузнецова показалась на станции в одном кургузом пиджачке на роскошное голое тело, кто-нибудь непременно запомнил бы, куда она уехала.

Денис внимательно изучил маршруты движения пригородных поездов со станции Олимпийский парк и сделал кое-какие выводы, однако делиться ими с коллегами не стал. Он просто купил билетик до одной небольшой станции под Кипучеключевском.

Денис Кулебякин вовсе не был бесчувственным чурбаном. Он прекрасно запомнил рассказы любимой девушки о ее лучших детских годах, не омраченных необходимостью маяться в узах цивилизации, и резонно предположил, что прятаться от мира Инка будет в Буркове.

– А завтра мы увидим водопад? – поправив перекосившиеся очочки, настойчиво спросила любознательная девушка, которую все в отряде называли Гала.

Костей про себя именовал ее Гала-приставала. Она донимала его неудобными вопросами с утра до вечера. В сегодняшней группе «матрасников», как называли приезжих любителей пляжного отдыха экскурсоводы и местные жители, очкастая дева была самой активной.

Костей улыбнулся и протянул приставучей Гале шампур с шашлыком, с трудом удержавшись, чтобы не пригвоздить им надоеду к ближайшему дереву. Желание убить или хотя бы потерять Галу в дебрях леса преследовало Костея уже не первый час.

– Конечно же, завтра мы увидим водопады! – сказал он, голосом выделив множественное число существительного.

– Все тридцать три? – не унималась Гала.

Костей тихо скрипнул зубами. «Тридцать три водопада» – так называлась популярная экскурсия, которая досталась ему при неправедном дележе маршрутов в турбюро «Прометей».

Костей был начинающим экскурсоводом и пока не мог претендовать на серьезный кусок. Наиболее «хлебные» направления бесцеремонно расхватали матерые зубры, а новичку отдали эти самые водопады. Тридцать три, как же! Их было от силы полдюжины, и пять из шести уже к июлю пересыхали намертво.

Костей предвидел, что экскурсантов – особенно Галу! – не порадует вид сочащейся с осклизлого камня мутной струйки, и именно поэтому делал ставку на шашлык и чачу.

Пластиковое ведро с кусками мяса в маринаде и двухлитровую бутылку с огненной водой он самолично тащил по лесам и горам, как армия Суворова при переходе через Альпы – свою артиллерию: неудобный груз был секретным оружием, с помощью которого Костей не раз уже одерживал победу.

Трехчасовая прогулка по лесу с обильной трапезой и выпивкой на финише вырубали непривычных к походам матрасников до полудня следующего дня. В половине случаев мучимые похмельем и болью в ногах горе-туристы вовсе отказывались от первоначального намерения полюбоваться водопадами, и тайно торжествующий Костей вел их назад, в цивилизацию.

Однако с Галой, он чувствовал, этот номер не пройдет. Зараза Гала не пила чачу и ждала водопадов, как Нового года с подарками. Персонально для Галы программу экскурсии следовало усилить чем-то особенным, и Костей с надеждой прислушивался к отдаленным громовым раскатам. Летняя гроза в ночном лесу – явление впечатляющее! И даже Гала вряд ли захочет гулять по раскисшим тропинкам.

– Да что – водопады! – отдав Гале шампур, он широко махнул освободившейся рукой. – В этих местах такое можно увидеть!

– Какое, какое? – зашумели хмельные матрасники.

– Ну, вы же знаете, что мы находимся у границы заповедника?

Костей по памяти процитировал фрагмент из текста популярной экскурсии «Кавказский биосферный»:

– Давным-давно, сто лет назад, здесь были царские охотничьи угодья. Тогда охотники истребили почти всех зверей, и с целью их восстановления в одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году на Кавказе был создан заповедник – один из пяти самых крупных в России. В Кавказском биосферном заповеднике есть луга, леса, реки, ледники, минеральные источники…

Костей перевел дух, и Гала-приставала тут же вставила в паузу подсказку:

– Водопады!

– А еще в нашем заповеднике сто шестьдесят видов деревьев и кустарников! – повысил голос Костей, уходя от скользкой темы водопадов к флоре и фауне. – Семьдесят видов животных, двести сорок видов птиц, десять видов земноводных, восемнадцать видов рыб и шестнадцать видов пресмыкающихся, среди которых даже есть такие редкие, как красная и серая гадюки!

– А они очень редкие? – Гала поджала ноги и огляделась.

Костей торжествующе ухмыльнулся:

– Возможно, вы их увидите. Завтра, по пути к водопадам.

И тут же кто-то из матрасников предсказуемо высказался в духе: «Да ну их, эти водопады!»

– А насекомые? – закрепляя успех, добавил коварный Костей. – Там, ближе к водопадам, живут редчайший шестизубый короед и самый крупный жук Европы – жук-олень!

Матрасники зафукали. Кто-то даже вскочил, энергично отряхивая рукава и штаны.

– А настоящие олени тут живут? – спросила приставала Гала.

– Представьте себе, да! Очень редкие и красивые благородные кавказские олени. Они живут где-то там. – Костей потыкал пальцем через плечо и пояснил для особо тупых: – В противоположной от водопадов стороне.

Недоверчивая Гала шевельнула бровями, но простодушные матрасники восхищенно заахали.

– Там и кавказский олень, и даже редкие зубры живут! – дожал благодарную публику Костей. – Совершенно дикие, ничего не боятся! Бывало, заночуешь в лесу, а они и подойдут. Один зубр даже ко мне в палатку лез, перепугал чуть не до смерти! Здоровый такой, мохнатый, как медведь!

– А что, тут и медведи… – вякнула вредина Гала.

– Да, и медведи тут тоже живут! – кивнул Костей. – И даже, поговаривают, тут есть… – Он обвел многозначительным взглядом матрасников и таинственным голосом договорил: – Снежный человек!

– Да бросьте! – фыркнула Гала.

– Что – бросьте? – Костей коварно прищурился. – Вам известно, что с заповедником граничит реликтовая тисосамшитовая роща, которой около тридцати миллионов лет? Между прочим, она сохранилась с доледникового периода! Там находили останки древних слонов и кости динозавров! Где, по-вашему, если не здесь, может жить снежный человек, а?

– Да бросьте, – снова, но уже менее уверенно повторила Гала.

Костей сделал вид, что прислушивается.

Матрасники насторожились.

– А вот, слышите?

Костей привстал и вперил взгляд в недалекое русло сухого ручья.

– Вы слышите? Журчит! А кто это там журчит? Мы же вроде все здесь, у костра?

Матрасники заволновались, пересчитывая друг друга. Журчание между тем не стихало, наоборот, усилилось.

– А здоровенный снежный человек! – с нервным смешком сказала Гала.

– Да бросьте! – теперь уже Костей радостно фыркнул. – Я же пошутил, это просто вода. Гром слышали? То-то. Там, выше, гроза прошла, вот русло и наполняется. В горных речках вода прибывает мгновенно, так что будут вам утром водопады на загляденье! А ночью соблюдайте осторожность, пожалуйста, не подходите к ручью. Кажется, дождь начинается, глинистый берег будет скользким, как бы в воду не упасть!

Матрасники одобрительно загудели, и даже вредина Гала согласно кивнула.

«Вот и славно», – подумал Костей и закрыл глаза, наконец-то довольный миром и собой в нем.

Но миг гармонии отнюдь не затянулся. Секундой позже в непроглядном мраке выше по склону пугающе затрещали кусты и ветки.

– Неужто олень? – обрадовалась любознательная Гала.

Матрасники загомонили, и те, кто потрезвее, схватились за фонарики. Сразу несколько лучей ударили в чащу и выхватили из тьмы большое, живое, мохнатое…

– Или это зубр?! – Близорукая Гала торопливо протерла очки. – Да это же медведь!

Костей попятился, проклиная свои выдумки о встречах с заповедной фауной. Черт, как накликал, в самом деле!

Тем временем заповедный медведь промычал что-то очень похожее на «Вашу ж мать!» и отшатнулся от слепящего света во тьму.

Поскакавшие за ним фонарики осветили помятый сотрясающийся куст барбариса. По реликтовым папоротникам прошла трескучая волна, мощно плеснуло, и Костей первым нарушил свой собственный запрет, в три прыжка переместившись к ручью.

Тут же бок о бок с ним встала азартно сопящая Гала.

– Мне кажется, что это не медведь, – замирающим от ужаса и восторга голосом зашептала она. – Медведи не говорят человеческим голосом, и потом, вы заметили, на нем была красная майка! Я вынуждена извиниться, Константин, похоже, вы были правы, они действительно существуют – кавказские йети…

– Да заткнись ты! – визгливо выкрикнул Костей, дрожащей рукой направляя фонарик на ручей под обрывом.

Острый луч располосовал рябую воду, как пограничный прожектор.

Сверху, приближаясь и усиливаясь, донесся придушенный вопль:

– А-а-а-а-а!

И по канаве лесного ручья, как по катальной горке аквапарка, в вихре брызг пролетела мохнатая туша очень крупного и явно живого йети, одетого с неподобающей размерам несерьезностью. Костей отчетливо разглядел задравшуюся до звериной морды распашонку и обалдело подумал, что от великого до смешного действительно всего один шаг. Кто бы мог подумать, что кавказский йети одевается, как диснеевский Винни-Пух?!

Кто бы что ни думал, я девушка честная, чистая, почти безгрешная, совестью не мучимая и бессонницей не страдающая.

Закрыв глаза по команде «отбой», я открываю их по сигналу «подъем», который голосистый антикварный будильник под аплодисменты моей ладони по тумбочке исполняет на бис раз пятнадцать. А если среди ночи мне нужно посетить уборную, я успешно делаю это в полусне, как лунатик.

Но это дома! В родной квартире, где мне знаком каждый угол – зря, что ли, я провела в тех углах чуть ли не половину детства? Бабуля – педагог старинной закалки – в конфликтных ситуациях сразу же растаскивала нас с Зямой по углам, как рефери – боксеров.

Нынешней ночью вокруг меня был дикий лес. Во сне я об этом обстоятельстве забыла и, ощутив многозначительное давление в районе мочевого пузыря, на полном автопилоте двинулась по ломаной линии, напоминающей большую печатную «L» в начертании шрифтом с засечками. В нашей квартире эта буква конфигуративно совпадает с маршрутом «моя кровать – санузел», и до сих пор я неизменно попадала туда, куда мне было нужно.

Но на сей раз дотоле приличная путеводная буква бессовестным образом меня подвела. То есть поначалу все было хорошо: я удачно вписалась в проемы между колоннообразными стволами, не запуталась в колючках и в принципе двигалась в правильном направлении. Не совсем к ватерклозету, но все же к единственно возможному в данной ситуации месту проведения водных процедур – к ручью. Шум воды лишь укрепил меня в уверенности, что я иду, куда надо.

И шествуя важно, в спокойствии чинном, я поскользнулась, оступилась и кубарем покатилась с откоса.

Ну, что я могу сказать? Большое человеческое спасибо неизвестному кутюрье, сочинившему медвежий костюм для Русляндии!

Здоровенная и крепкая, точно термитник, звериная башка сработала не хуже шлема и уберегла мою буйну голову от черепно-мозговой травмы. Меховые доспехи на упругом каркасе защитили белое тело, а вот резву ножку я повредила, потому что на скользкий путь к примстившемуся мне ватерклозету неразумно ступила босиком. Крепкие снегоступы, прилагавшиеся к медвежьему костюму в качестве лап, так и остались в зеленой спальне под елочкой – правая лапа рядом с левой, строго параллельно, а носочки вровень, как учила ставить домашние тапочки строгая бабушка…

Не буду врать, я не сразу поняла, что происходит. Меня трясло, швыряло и било, перекрутившаяся башка медведя не позволяла хоть что-то увидеть, а та часть тела, на которую у идиоток вроде меня традиционно приходятся наихудшие приключения, во множестве получала реально выпуклые и рельефные впечатления. К тому же мне было очень мокро, но вовсе не потому, что сбылось первоначальное желание опорожнить мочевой пузырь. То есть не только потому.

«Т-то пусто, то г-густо! – вспомнил народную мудрость мой внутренний голос. – С-совсем недавно в с-сухом русле не было ничего, к-кроме камней, а теперь тут и ты, и в-в-вода!»

– Т-так и р-разтак в-вашу мать!!! – икая и подпрыгивая на перекатах, громко озвучила я свое отношение к печальной действительности и в бессильной ярости зарычала, как натуральный дикий зверь. – Чтоб я еще хоть ррраз п-пошла в медведи!

– Еди, еди! – откликнулось слева по борту удивительно звонкое эхо.

Я повернула голову внутри фальш-башки, но ничего не увидела. Со свистом-ревом я летела по ребристому желобу лесного аквапарка еще несколько минут, часов или лет.

Мой внутренний будильник рассыпался в хлам, и мне неведомо, как долго я сидела на отмели, недоверчиво охлопывая дрожащими лапами рыхлое месиво из крупной гальки, грязи и мокрых листьев.

Голова кружилась, бока болели, а задница заледенела, что, в общем-то, было даже к лучшему, потому что отчасти заменяло местную анестезию.

Через некоторое время я сообразила снять медвежью башку, и хлестнувшие по лицу струи ливня уравняли в правах мой зад и голову – теперь я промокла с двух сторон.

Это привело меня в чувство. Даже в чувства – во множественном числе. Я выразила их короткой симфонией из бурных рыданий и дикого хохота. Потом я на четвереньках отползла подальше от коварного ручья и в процессе передвижения по-пластунски настолько пришла в себя, что додумалась накрыть голову самодельным зонтом из могучих лопухов.

Неистовый ливень звучно колотил по моему экологически чистому головному убору и потрепанной экстремальным спуском мохнатой спине, отбитый филей посылал в сотрясенный мозг сигналы типа «Брось меня, сестра, не донесешь!», но я сцепила зубы и ползла в чащу, пока не уперлась в огромное замшелое бревно.

Под ним образовалось нечто вроде норы. Я заползла в нее, энергично подрожала, вызывая осыпь с земляных стен, дотошно перебрала и до блеска отполировала свою коллекцию грязных ругательств и как-то незаметно отключилась.

День четвертый. Домик в деревне, ужастики в порошке и «она же Смеловская»

Оживил меня шум вертолета. Я вылезла из норы и посмотрела вверх – винтокрылой машины видно не было, но гул еще стоял. Тогда я посмотрела вниз – мама родная, на кого я стала похожа?!

«На дряхлого топтыгина, всю жизнь скитавшегося с бедным цыганским табором», – любезно подсказал мой внутренний голос.

Красная майка Винни-Пуха, вся в грязных разводах и дырах, выглядела крайне плачевно. Искусственная шерсть на попе, пузе и лапах свалялась и пошла колтунами. Ступни мои, торчащие из лохматых штанин, демонстрировали пугающее сочетание красного и синего – обширных ссадин и синяков. Медвежью голову я потеряла, а собственную с крайней осторожностью ощупала и ужаснулась тому, в какие дикие космы превратилась моя аккуратная мексиканская прическа.

Передергиваясь от отвращения, я стащила с себя обезображенный комбинезон, кое-как пригладила волосы и захромала на шум удаляющегося вертолета.

Винтокрылая машина обещала быстрое возвращение к людям, в цивилизацию. Я как-то позабыла, что там меня ждет следователь, и думала лишь о горячей ванне и плотном завтраке, не включающем малокалорийные блюда из лесных ягод, орехов и трав. Судя по звуку, который буравчиком установился не столь далеко, вертолет садился. Это означало, что дикий лес не тянется во все стороны на сотни километров, как мне казалось.

Я приободрилась, захромала резвей и неожиданно вывалилась из пышных папоротников на солнечную поляну.

Ее дальний край плюшевой зеленой скатертью скатывался с пологого холма, за которым широко разлилась довольно бурная речка, туго схваченная в раздавшейся талии веревочным мостом.

Пейзаж показался мне знакомым. Я присмотрелась к открывшейся картине, мысленно стерла с ее переднего плана вертолет МЧС, каких-то бродяжек в шерстяных одеялах и определенно узнала окрестности славной деревни Бурково. До летней резиденции господ Кузнецовых – дачи, на которой прошли золотые деньки моего босоногого детства, – осталось всего ничего, километра три по не сильно пересеченной местности!

Я вернулась в папоротники и по опушке обошла поляну с вертолетом, не показываясь на глаза бродяжкам. Мне пришлось подождать, пока они закончат аукать, пересчитают друг друга по головам, погрузятся в вертолет и улетят в светлеющее небо.

Проводив стальную птицу грустным взглядом, я перешла по качающемуся мосту разлившуюся речку и, продолжая опасливо хорониться под кусточками, взяла курс на нашу дачу.

– Где же ты, наш Боря, надежда и опора? – в рэповом стиле бубнила бабуля, опасливо помешивая хамски плюющуюся овсянку.

Убытие «на рыбалку» полковника от кулинарии Бориса Акимовича сильно ухудшило качество жизни оставшихся дома штатских мадам Кузнецовых. Их уже не будили по утрам умопомрачительные ароматы восхитительных завтраков, не подкрепляли на протяжении дня роскошные обеды, изысканные полдники и элегантные ужины.

Это не способствовало сохранению высокого уровня боевого духа в подразделении. В отсутствие нормального питания мамуля и бабуля подзаряжались бодростью от телевизора, который орал так громко, что при открытых окнах новости слышал весь дом.

– Более трех тысяч неравнодушных горожан приняли участие в акции «Гостеприимный город», – радостно проревел телевизор голосом популярного ведущего Максима Смеловского. – Ровно в полночь они собрались на привокзальной площади и до рассвета приветствовали прибывающих в город пассажиров поездов дружным криком «Добро пожаловать!».

– Веселые, – хмыкнула бабуля с фамильным ехидством.

Воображение с удовольствием нарисовало ей помятого зевающего пассажира, в глухой полночный час выдвигающегося из поезда на привокзальную площадь и в шоке роняющего себе на ногу пудовый чемодан под хоровой приветственный вопль притаившихся во тьме ревнителей гостеприимства.

– В Околокубанском районе обнаружен незаконно возведенный многоэтажный дом, строительство которого находится на стадии сооружения кровли, – не стушевался телеведущий.

– Находчивые, – фыркнула бабуля, продолжая язвительно комментировать новости.

– А в районе деревни Бурково видели снежного человека! – сказал на это Смеловский в телевизоре.

В ванной комнате что-то упало. Знаменитая сочительница ужастиков Бася Кузнецова замерла с зубной щеткой во рту, приобретя большое сходство с лошадью, которая закусила удила и вот-вот понесет.

– М-м-м? – вопросительно промычала она, скосив глаза.

– Очевидцы дружно утверждают, что видели скудно одетое двухметровое двуногое, сплошь покрытое густой бурой шерстью! – с удовольствием дал необходимые пояснения телеведущий.

– Это, небось, медведь был, – ложкой в овсянке отмахнулась от сенсации бабуля.

– Какой медведь, мама, что вы? – глухо, сквозь полотенце, возразила явившаяся из ванной писательница. – Под Бурковом уже лет двести нет зверья крупнее кошек, да и те не в лесу, а в деревне живут! И потом, встреча с йети в Буркове – это такая чушь, которую просто невозможно придумать, так что я, знаете ли, готова поверить… А раз так, то нельзя упустить…

Взгляд ее затуманился, и бабуля забеспокоилась:

– Ты же не собираешься в Бурково?

– Ну-у-у-у… – пожала плечами мамуля.

– Понятно, – нахмурилась проницательная старушка. – Но ты же не собираешься в Бурково на Бориной машине?

– А на чем же?

Тут они одновременно посмотрели в окно – лил дождь – и синхронно вздохнули. В дождливую пору при отсутствии личного автотранспорта высокой проходимости деревенька Бурково, не столь уж отдаленная от города, становилась недоступной, как замок Иф.

Подходящий автотранспорт у Кузнецовых имелся. Могучий темно-зеленый джип, особо любимый экс-полковником Борисом Акимовичем за ностальгическое сходство с танком, скучал в гараже, ибо на сомнительную свою рыбалку мужская половина семьи отправилась на машине Зямы.

К сожалению, широко известная писательница Бася Кузнецова в узких семейных кругах славилась также как потрясающий технический бездарь и с обычно несвойственной ей самокритичностью данное определение признавала. Поэтому никого не удивило, что по пути в Бурково джип заглох.

– Будь проклят тот день, когда я села за баранку этого пылесоса! – цитатой из популярного фильма выругалась писательница и тоскливо посмотрела на ухабистую дорогу, в выбоинах которой зеркальцами поблескивала вода.

До деревни осталось не больше полукилометра, но преодолевать это небольшое расстояние пешком писательнице ничуть не хотелось. В отличие от зловредного джипа она была обута не в резину.

– Я так и знала! – заключила бабуля так громко, что ее слышно было и в лесу. – И что теперь мы будем делать?

– Звать на помощь, – решила мамуля. И, опустив стекло, заголосила: – По-мо-ги-те! Спа-си-те!

– Вот как услышит тебя снежный человек! – припугнула ее бабуля.

– Думаешь, он к нам выйдет?!

Писательница обрадовалась, добавила в призывный крик децибелов и почти не удивилась скорому появлению на лесной опушке рослой мужской фигуры.

– А что это вы тут делаете? – узнав знакомых, с подозрением спросил майор Кулебякин.

Наша дача находится на самом краю деревни. Шероховатый язык гравийной дороги едва дотягивается до ворот, а дальше курчавятся заросли кустарника, плавно переходящие в лесные дебри. Между ними и собственно дачным участком тоже нет жесткого стыка: дикая ежевика и некогда культурный, но изрядно запущенный малинник весьма органично сливаются воедино.

Среди моих родных, скажу вам честно, нет Мичуриных. Ныне живущие и здравствующие Кузнецовы сплошь лишены похвального интереса к растениеводству. Лично меня отчасти увлекает только финальная стадия сбора урожая сладких ягод и плодов – когда они лежат, уже мытые, в тазу для варки варенья. Остальные члены нашей семьи тоже не любят махать граблями и тяпками, поэтому в тылу жилого дома наш дачный участок имеет вид заповедного уголка живой природы.

Это обстоятельство позволило мне пересечь условную границу родовой усадьбы незаметно, но до дома я не дошла, вовремя углядев на тропинке препятствие в виде сидящего человека.

По буйным мелированным кудрям я безошибочно опознала Зяму и расстроилась. Встреча с любимыми родственниками в мои планы на ближайшее будущее не входила. Какого черта братец делает в деревне?! Чего ему в городе не сиделось?

«И почему он тут сидит?» – конкретизировал вопрос мой внутренний голос, акцентировав местоимение «тут».

– А и в самом деле? – Я почесала в затылке.

За смородиновым кусточком Зямка, с непонятной целью угнездившийся на тропинке по пути к местному памятнику деревянного зодчества – резному деревянному сортиру, – виден был фрагментарно.

Я потихоньку раздвинула веточки и с трудом удержалась от истерического смешка. Известный художник и модный дизайнер, гламурный красавец и знатный сердцеед Казимир Кузнецов, спустив штаны, восседал на эмалированной посудине, в которой я с умилением признала памятный с детства ночной горшок!

При том что в доме давно уже имеется вполне современный санузел, это было странно вдвойне. Я, разумеется, подумала, что Зяма спятил, и издаваемые им звуки укрепили меня в этом предположении. Сидя на горшке, братец громко хихикал и трясся так, что всерьез рисковал упасть, перевернув тесноватую для его седалища емкость.

Пока я раздумывала, не требует ли от меня сестринский долг забыть о своих проблемах и срочно озаботиться передачей Зямы в заботливые руки психиатров, по песчаной тропке, приближаясь, зашуршали шаги.

Я присела, прячась в кустиках. Зяма же ничуть не встревожился и даже, наоборот, обрадованно воззвал:

– А это, это как тебе?

И он выразительно продекламировал:

Богатства языка родного

Ценю и знаю с давних пор,

Как много вложено в три слова:

Студент, старушка и топор.

Я тихо хрюкнула в ладошку. Причина Зяминого веселья стала понятна: очевидно, братец по русской народной традиции коротал время на горшке за чтением, в отсутствие поблизости газет и книг используя как источник знаний мобильник с выходом в Интернет. И вполне разумно взялся почитать не «Войну и мир», а малые литературные формы – популярный образец сетевой поэзии «стишки-порошки».

– Перестань немедленно! – без тени веселья потребовал знакомый голос, услышать который на отчей даче я совершенно не ожидала.

Интересные дела, а что тут делает наш комдир Горохов?! И почему Зяма, всегда такой утонченный, как ни в чем не бывало сидит без штанов в его присутствии?!

«О нет, только не это!» – застонал мой внутренний голос, выдавая застарелый страх.

Признаться, в глубине любящей сестринской души я всегда боялась, что наш красавчик однажды сменит ориентацию, переметнувшись в ряды ухоженных бородатых Кончит. Хотя Горохов в пузырящихся на коленках «трениках» и старой тельняшке нисколько не похож на гея… Тут я подумала, что не следовало так уж отваживать от братишки мадам на красном «Пежо». Уж лучше она, чем какой-нибудь он!

– Тебе не нравится стишок? – удивился Зяма. – По-моему, это очень смешно.

– Смешно, но перестань трястись! Поаккуратнее с продуктом! – непонятно ответил Горохов, вручая Зяме рулон туалетной бумаги.

Предвидя крайне интимный процесс, я отползла назад, отвернулась и даже заткнула уши. Ничего не вижу, ничего не слышу…

Минуты через две я разлепила ресницы, заглянула в просвет между смородиновыми листьями и обнаружила, что на тропинке уже никого и ничего нет. Зяма с Жорой ушли и горшок унесли.

– Борис Акимович, номер первый есть! Готовьте второй! – донесся с веранды довольный голос Горохова.

Хм, и папуля тут? Не могу сказать, что мое понимание ситуации прояснилось, а любопытство улеглось, зато стало понятно, что залечь на дно в Буркове мне не удастся. У этой троицы тут какое-то затяжное дело – вон, номер второй готовят, а сколько их еще будет у них, этих номеров?

Здравый смысл настоятельно советовал мне потихоньку ретироваться и поискать убежище в другом месте. Но любопытство, погубившее кошку, просто жаждало довести до беды организм покрупнее, и я не смогла сопротивляться желанию выяснить, чем тут занято странное трио «Папа, Зяма и Горохов».

По опыту зная, что любомое Зямино место на даче – гамак под вишнями, я меж буйно цветущих люпинов шустрым ужиком скользнула в садочек. Братец действительно покачивался в сетке, рассматривая облачко в небе. Оглянувшись на дом – там бубнили папуля и Жора, я подобрала с земли сливу и запустила ее в крону дерева, затеняющего Зяму.

Тугая слива с пугающим треском и шорохом проломилась свозь листья, стукнула братца по плечу, отскочила и покатилась по траве. Зяма с некоторым удивлением посмотрел на сливу, потом на дерево, по всем видимым приметам являющееся вишней, потом снова на странную сливу.

– Да, не Ньютон ты, Зямка, не Ньютон! – смекнув, что он не понял сигнала, посетовала я и выглянула из-за дерева.

– Че сразу не Ньютон? – вместо того чтобы удивиться, обиделся братишка.

Говорю же, он слегка туповат.

– На Ньютона яблоко упало, так он сразу закон всемирного тяготения придумал, – напомнила я, подобрав и протерев о рукав чуток помятую сливу. – А ты не понял, что это был знак свыше. Есть что поесть?

Зяма почему-то поморщился и непонятно ответил:

– Да, скоро будет второй номер.

– У тебя тут сколькоразовое питание? – заинтересовалась я, слопав сливу и искательно оглядевшись.

– Это не просто питание, – вздохнул братишка, тревожно покосившись на домик, где оркестровой медью громыхали кастрюли. – Ладно, раз уж ты здесь, то все равно узнаешь, так что я лучше сам расскажу: у вас украли высокохудожественное дерьмо!

Я не сразу поняла, о чем он.

– Те какашки, которые для выставки привезли! – раздраженно пояснил Зяма.

И зачастил – видать, накипело:

– Их из музея сперли, а я-то нес за них моральную ответственность, да и с владельцем галереи, ты же знаешь, художнику отношения портить нельзя, вот ваш Горохов и придумал, что надо воссоздать шедевры заново, и это без меня никак, ведь произведение так и называется «Дерьмо художника», а кто у нас самый известный художник…

– Не продолжай, мне все понятно!

Я моментально постигла суть аферы и улеглась на травку беззвучно поржать.

– Ох, блин, горька твоя судьбина, братец!

– Ну, почему же, не так уж она и горька, – с достоинством возразил Зяма. – Второй номер, например, это роллы из тунца с икрой морского ежа и ледяное шабли.

Я перестала смеяться и шумно сглотнула слюну.

– Голодная? – правильно понял братишка. – Слушай, а ты здесь почему и вот такая?

Он изобразил руками что-то вздыбленное, как оленьи рога, показывая – какая.

– У меня, Зям, своя печальная история, но я тебе ее не расскажу, – вздохнула я. – Не сейчас. Не буду рисковать, ибо ты можешь проболтаться. Запомни: ты вообще меня не видел.

– Да кому я проболтаюсь? Тут, считай, и нет никого, – молвил Зяма и как сглазил.

С дороги донесся бодрый сигнал клаксона, гудящего имперский марш из «Звездных войн».

– Мамуля?! – в один голос удивились мы с братцем.

Бодрый громовой голос на четвертом такте заглушил звездный марш и развеял наши сомнения:

– Есть кто дома? Мы приехали!

– И бабуля! – Мы с Зямой дружно вздохнули.

О сохранении тишины и тайн теперь не стоило даже мечтать.

– Бася? Мама? – перестав греметь посудой, заторопился к воротам приятно удивленный папуля.

– Добрый день, Борис Акимович, – прогудел еще один знакомый голос.

– О, и Кулебякин с ними? – Зяма с интересом посмотрел на меня.

– Так, еще раз: ты меня не видел и не слышал! Собери какой-нибудь еды и приходи, когда сможешь, к дуплистому дубу! – поспешно проинструктировала я братца и отступила в малинник.

Не рассказав Зяме все сразу, я сделала ставку на наше фамильное любопытство и вскоре была вознаграждена за предусмотрительность большим куском сыра и краюхой хлеба. Братец уже через полчасика примчался к дуплистому дубу, помнящему босоногими малышами не только нас с Зямой, но и папулю, и даже бабулю.

– Непросто было раздобыть харчи, – пожаловался он, разгружая карманы. – Горохов следит, чтобы я не съел чего лишнего. Боится нарушить художественную концепцию!

– Правильно боится. – Я отняла у него румяное яблоко. – Зачем они приехали?

Зяма ухмыльнулся.

– Были рядом и решили заглянуть.

Я подняла брови и молча – рот был занят – помахала надкусанным яблоком, призывая его продолжить.

– Ты же знаешь, что мамуля нынче в поисках вдохновения. – Зяма тоже прибег к жестикуляции, изобразив нечто расплывчато-волнообразное, призванное символизировать мамулино вдохновение.

Я кивнула: ясно, речь о музе ужастиков.

– Кажется, у нее закончились идеи относительно новых героев, и тут по радио рассказали, будто в лесах под Бурковом туристы видели снежного человека.

Я поперхнулась и закашлялась.

– Мамуля, конечно, оседлала папин джип и в сопровождении верного оруженосца бабули помчалась на поиски потенциального героя, – не прерывая рассказа, Зяма любезно похлопал меня по спине. – Снежного человека у мамули в романах никогда еще не было, и она не могла упустить случай списать йети с натуры.

– И как?

– С натуры не вышло. – Зяма притворно печально вздохнул. – Придется ей довольствоваться рассказами туристов. Они утверждают, что йети был двухметровый, косматый, ужасно уродливый и в красной рубашке.

– Уж так прям и уродливый, – обиженно пробормотала я и забеспокоилась: – А Кулебякин тоже на поиски йети примчался?

Эх, знала я, знала: в Русляндии скоро поймут, что это я угнала их медведя!

– Я Кулебякина не спрашивал, а мама сказала, что они случайно встретились неподалеку от станции – наши по дороге ехали, а Денис из лесу вышел.

– Он из лесу вышел, был сильный мороз, – пробормотала я и потерла нос.

Вот нюхом чую, неспроста это все! Точно, точно, догадался Кулебякин, где меня искать!

– Значит, так, Казимир свет-Борисович, слушай меня внимательно, – я приняла решение. – Сейчас я исчезну, а ты вернешься на дачу и никому ни словечка не скажешь, что видел меня и слышал. Никому, понял? Особенно Денису.

– А что ты натворила? – проявил проницательность братец.

– Ни-че-го! А если ты проболтаешься, что я тут была, я раскрою культурному человечеству глаза на то, какая ты беспринципная творческая личность. Разоблачу эту фекальную мистификацию и покрою тебя несмываемым позором!

– Какая же ты, Дюха, свинья! – возмутился Зяма. – Я тебе хлеб, сыр, яблоко, а ты меня вместо спасибо запугиваешь!

– Не запугиваю, а шантажирую, тут есть смысловые оттенки, – поправила я, рассовывая недоеденную снедь по карманам. – Ну, Зямка, не грусти! Будешь держать язык за зубами – все сложится в лучшем виде. Ладно, бывай, я пошла.

– Куда?

– Меньше знаешь – крепче… – я хотела сказать «какаешь», но решила, что не стоит переоценивать Зямину незлобивость и закончила вполне традиционно: – Крепче спишь.

– Приветик снежному человеку! – видя, что я топаю в лес, съязвил в ответ братец, но я только засмеялась, прекрасно зная, что встреча с йети мне уж точно не грозит.

В город меня отвезли сайентологи-уфологи – неопрятные пожилые мужчина и женщина, этакие потрепанные российской жизнью Скалли и Малдер.

Они бродили по лесной опушке и пытливо рассматривали оставленные туристами следы и вещички, фотографируя их в самых неожиданных ракурсах. Меня, такую же помятую, потрепанную и несвежую, как они сами, сайентологи сначала приняли за конкурентку, но я представилась очевидицей, и меня тут же возлюбили.

Вообще-то предметом изучения моих новых знакомых были внеземные цивилизации.

– Все, – небрежно заметил сайентолог Виктор. – И гуманоидные, и разные иные.

Но внеземные цивилизации в последнее время почему-то обходили вниманием наш теплый южный край, поэтому истосковавшиеся по работе сайентологи обрадовались и снежному человеку. Тем более, что еще никто не выяснил, гуманоиды эти йети или кто.

Конечно, самого йети сайентологи приняли бы с большим радушием, чем меня, но и мне не стоило жаловаться. Мне ведь дали кофе из термоса, бутерброд с колбасой и поспать на заднем сиденье раздолбанной «Нивы». Правда, в объятия Морфея отпустили только после допроса с пристрастием, так что я честно рассказала про бурковского йети все, что знала. Постаравшись из сентиментальных соображений несколько обелить и романтизировать его темный в смысле окраса шерсти образ.

– Он был большой и красивый, – сказала я. – Высокий, стройный, пропорционально сложенный, разве что голова великовата, но это говорит о значительном объеме мозга. Глаза большие, добрые, улыбка обаятельная, располагающая, шерсть густая, шелковистая, цвета «золотистый каштан», тужурка красная, домотканая.

Сайентолог Тамара записала мои показания на диктофон. Я не позволила себе раскаяться в том, что бессовестно обманываю мировую науку. В конце концов, кто знает бурковского йети лучше, чем тот, кто был в его шкуре?

Чрезвычайно довольные нашей встречей сайентологи довезли меня до самого дома. Не маяча во дворе, я нырнула в прохладный сумрак подъезда и взяла у бабы Кати с первого этажа запасной ключ от нашей квартиры, оставляемый ей на хранение уже двадцать пять лет.

Дома было пусто, тихо, уютно пахло овсянкой и вишневым компотом. Первым делом я проинспектировала холодильник, вторым – завалилась в ванну с ванильной пеной. Потом высушила волосы, сделала маникюр, приобрела человеческий образ и легла часок-другой поспать, решив, что планы на более отдаленное будущее составлю после пробуждения.

Разбудили меня голоса на лестничной площадке, скрежет ключа в дверном замке, шаги в коридоре и звонкий стук эмалированного ведра о керамическую плитку в кухне.

– Ставь, ставь, Денис, тут, мы дальше сами разберемся, – проорала бабуля.

– Себе-то яблок возьми, нам все не съесть, – предложила мамуля.

Я забилась в угол дивана, накрывшись покрывалом с головой. Только бы они не догадались, что я дома, только бы не заглянули ко мне в комнату!

– Я Барклая выгуляю, потом заскочу.

Слава богу, Денис ушел!

Путаясь в покрывале, я выбралась из постели, выдернула из-под кресла спортивную сумку и, распахнув створки шкафа, принялась кидать в нее вещички.

– А что это в ванной зеркале запотело и сладким пахнет? – вопросила бабуля.

Вот, началось.

«Кто-о-о ел мою кашу, кто-о-о сидел на моем стуле, кто-о-о спал в моей постели?»

Четко следуя алгоритму, прописанному в народной сказке про медведей, бабуля пошла инспектировать кровати и, разумеется, увидела меня.

– Дюшенька! – завопила она победно.

Я порадовалась, что не открыла в доме окна, иначе этот предательский вопль слышен был бы не только Денису на девятом этаже, но и космонавтам на орбите.

Не прекращая метать в сумку тряпки, я солнечно улыбнулась родной старушке и еще ускорилась, так что летящие по дуге вещички сложились в плотную радугу.

– Дюша?!

На вопль бабули явилась мамуля:

– Дюша, ты уже вернулась? А Денис как раз спрашивал…

– Я вернулась и опять уезжаю, – сообщила я, с треском застегивая молнию дорожной сумки. – Никто не видел мой заграничный паспорт? А, он тут.

Вообще-то я не планировала уезжать за рубеж, но я еще ничего не успела спланировать, так что документ на руках мне не помешает. К тому же мамуля запомнит, что я искала загранпаспорт, и расскажет об этом Денису.

Я метнулась к тумбочке, достала из ящика искомый документ и денежную заначку «на черный день», похоже, уже наступивший. Специально для того, чтобы сбить со следа ожидаемую погоню в лице майора Кулебякина, я сдернула с вешалки в прихожей соломенную шляпу, абсолютно непригодную для ношения в городской суете. Такая шляпа требует курортной расслабленности, южного солнца, морских просторов, легкого бриза… Мамуля ее купила в Ницце. Это достаточно далеко, чтобы послать туда Кулебякина.

– А что Денису сказать? – спросила вдруг родительница, наблюдающая за моими судорожными сборами с цепким прищуром.

Не-е-ет, это нельзя так оставлять. Мамуля – женщина умная, и обмануть ее разными ложными финтами не получится.

Вот разве что…

«Срочно в творческий запой!» – подсказал мне внутренний голос, и я кивнула.

Да! Это самое то, что доктор Кащенко прописал!

В творческом запое наша писательница реальность, данную ей в ощущениях, игнорирует, и даже майор Кулебякин не сможет до нее достучаться. «Где Инка? Какая Инка?» – рассеянно молвит творческая мамуля в ответ на расспросы Дениса и, шевеля пальчиками, поспешит слиться в экстазе с клавиатурой ноутбука.

– Да, кстати, мам! Ты придумала новую книжку? – спросила я, притормозив на пороге.

Не очень-то это было кстати, но писатели – они же как дети, на сладкое покупаются мгновенно, а слаще всего им интерес, проявленный к их гениальному творчеству.

– Пока не придумала.

Мамуля вздохнула, и взгляд ее потерял инквизиторскую цепкость.

– Я так надеялась на снежного человека, но, увы…

Шестеренки в механизме, который встроен в мою черепную коробку, бешено завертелись.

– А что, если тебе на время отойти от крупной формы и написать что-то иное? – предложила я. – Пусть это будут ужастики, но маленькие и юмористические. Вот, например…

Я пощелкала пальцами, подгоняя свою фантазию, и ускоренно родила четверостишие:

науке дворник неизвестный

простой лопатой порубал

три тыщи снежных человеков

и баб

– Занятно, – мамуля оживилась. – А что это?

– Это чертовски модная штука – «стишки-порошки», – объяснила я, мысленно поблагодарив Зяму за случайную подсказку. – Юмористическая сетевая поэзия. Ты можешь стать родоначальницей оригинального жанра «Ужастик в порошке»!

– Как интересно. – Мамуля прикрыла глаза и пару минут шевелила губами. – И как легко!

Она распахнула сияющие очи и провозгласила:

тут мебель для монаших келий

а я желаю стиль ампир

негодовал на всю икею

вампир

– Гениально! – совершенно искренне похвалила я. – Я уверена, новая книга родится быстро и станет бестселлером! Ну, вдохновения тебе и творческих успехов, а я побежала.

– Беги, беги, – рассеянно пробормотала мамуля, быстро теряя интерес к окружающей действительности, включая родную дочь.

Я узнала симптомы ускоренного погружения в творческий запой и канула в подъезд, коварно улыбаясь.

Мамуля, правда, едва не выдала меня противнику, азартно покричав мне вдогонку с балкона:

не плачь мой друг сказал ван хельсинг

и посоветовал забей

колом осиновым пугая

зомбей

Но я в момент этой неожиданной художественной декламации уже выворачивала со двора на улицу и успела спрятаться за углом. Так что все изумленные взгляды соседей достались одной сочинительнице.

Поздравив себя с успешным отступлением, хоть и не на заранее подготовленные позиции, я прыгнула в первый попавшийся троллейбус и поехала на нем, куда глядели глаза водителя.

Мне нужно было составить план дальнейших действий, а я чувствовала, что сделать это будет непросто. Простимулированный могучим мысленным пинком, мозг мой добросовестно включился в процесс стихотворчества и продолжал генерировать «ужастики в порошке».

Получасом позже, уже покинув троллейбус и выпив холодный сок в буфете местной телестудии, я записала на салфетке:

Не надо папа не порите

рыдает монстр франкенштейн

предназначенье взятой бритвы

ферштейн

И с гордостью прочитала этот опус понимающему человеку – моему старому другу и вечному поклоннику Максу Смеловскому.

– Очаровательная юмористическая миниатюра в духе черной готики, – похвалил Максим – литературовед и филолог по образованию. – А что случилось? Мою любимую девочку кто-то обидел?

– Зришь в корень, – кивнула я, не упустив такую редкую возможность похныкать. – Кто ее только не обидел!

– Нужен рыцарь на белом коне? – Макс выпятил грудь и не удержался, съязвил: – Что, штатный рыцарь Кулебякин не справляется?

– Видишь ли, так получилось, что с рыцарем Кулебякиным мы оказались по разные стороны фронта, – осторожно ответила я, не уточнив, что Денис при этом остался на стороне закона. – Временно, я надеюсь, и все же…

– И все же это обнадеживает и дарит мне шанс! – обрадовался Смеловский. – Скажи, что нужно делать, и я разобьюсь в лепешку!

– В лепешку как раз не надо.

Я порадовалась, что не ошиблась. Макс охотно поможет мне, но не станет помогать Денису.

– Лелькин паспорт еще у тебя? – спросила я.

– А где ж ему еще быть? В кабинете у меня, в сейфе лежит до востребования.

– А Лелька на родину предков пока не собирается?

Лелька – это двоюродная сестра Максима. Она живет в Израиле, но сохранила и российский паспорт, которым пользуется, когда приезжает в родные края. С российским паспортом жить на отечественных черноморских курортах гораздо дешевле, чем с израильским, утверждает Лелька, научившаяся экономить каждый шекель. А чтобы не путать пограничников, российский паспорт Лелька оставляет на хранение Максу.

– С чего вдруг такой интерес к моей блудной сестрице? – Смеловский улыбнулся мне, как кот сметане. – Ты наконец надумала влиться в лоно нашей семьи?

– Все еще думаю. – Я вовсе не собиралась за Макса замуж, но сейчас его необходимо было чуть-чуть обнадежить. – А Лелька меня интересует по той причине, что я хотела бы ненадолго позаимствовать ее паспорт. Не спрашивай – зачем, тебе это может не понравиться. Но никакого ущерба твоя сестрица Леля не понесет, будь уверен. Я не оформлю на нее пяток кредитов.

– Говоришь, мне это может не понравиться? – Смеловский совсем немного подумал и быстро дозрел до правильного вопроса: – А твоему Кулебякину это понравится?

– Категорически нет!

Максим кивнул:

– Тогда я дам тебе Лелькин паспорт.

Я расплылась в улыбке, как Чеширский кот. Мужчины – они такие предсказуемые!

– Тогда еще кое-чем помоги мне, только – чур! – ни слова Денису, когда он будет расспрашивать, где я.

– А он будет расспрашивать? – Максим мечтательно улыбнулся. – О! Это будет забавно и очень приятно. Итак, чем же я могу тебе помочь, дорогая?

– Дай подумать…

На самом деле, я уже все придумала:

– Ты же дружишь с кадровым агентством «Боярыня Морозова»?

– Конечно, у них с нашей студией контракт на изготовление и размещение рекламы, и я лично начитываю наиболее важные для них объявления. – Максим не упустил возможность похвастаться. – Ты же знаешь, мой голос зрителям очень нравится и внушает доверие.

– Прекрасно, тогда позвони, пожалуйста, в «Боярыню» и спроси, нет ли у них временной работы для пиар-специалиста международного класса – твоей сестры Елены.

– Но наша Лелька товаровед!

– Максим, ты позвони! Я уверена, что диплом у вашей Лельки никто и не спросит, тебе охотно поверят на слово. В конце концов, кто у нас одними модуляциями приятного голоса внушает полное доверие?

Я могла бы добавить, что «Боярыня Морозова» только что получила мощный удар по профессиональной репутации и будет рада заткнуть образовавшуюся пробоину первым подвернувшимся под руку спецом-пиарщиком, но Максу необязательно было это знать.

Разговор Смеловского с кадровиками прошел как по маслу. В полном соответствии с моими надеждами и чаяниями, «пиарщице международного класса» Елене Смеловской было предложено срочно проинспектировать на предмет эффективности рекламы и коммуникаций один чрезвычайно интересный и перспективный объект в курортном городе Сочи.

– Куда-куда, в Русляндию? – переспросил Максим, сигналя мне бровями. – И так вот скоро?!

Я глубоко кивнула и беззвучно зашептала:

– Да-да-да!

– Ну, ладно, в Русляндию, так в Русляндию. Хорошо, Елена будет там завтра.

Смеловский еще немного поворковал с осчастливленными неожиданной удачей хедхантерами, я в приступе безудержной благодарности расплатилась за свой сок и его кофе, и мы пошли в телестудию. Надо было изъять из сейфа Лелькин паспорт, подобрать в костюмерной наряды и загримироваться.

Мне до сих пор непонятно, как Лелька Смеловская ухитрилась выйти замуж за преуспевающего иностранца, обойдя на пути к алтарю куда более привлекательных девиц.

Лелька, прямо скажем, не Софи Лорен. От Софи у нее только богатая брюнетистая шевелюра и томный взор с поволокой. Росту в Лельке полтора метра, грудь у нее прыщиками, локти острые, как пики Гималаев, а ножки тонкие и с кривизной, так что в сомкнутом виде образуют затейливую фигурную прорезь.

– Ты на нее похожа, как свинья на ежа! – с простонародной прямолинейностью выдал Смеловский, вручая мне Лелькин паспорт.

– Пустяки, – отмахнулась я, очень постаравшись не обидеться на свинью. – На фото в паспорте видно только лицо, а его мы умело подправим!

Гримерша Зинаида Васильевна по просьбе Макса без вопросов и комментариев выдала мне кроющие линзы черного, как мои мысли, цвета и показала, как рисовать выразительные семито-хамитские очи и соболиные брови вразлет. Блестящую брюнетистую шевелюру мастерица спроворила мне с помощью оттеночного бальзама.

Волосы придется подкрашивать при каждом мытье, но это лучше, чем безвозвратно потерять природный светлый колер.

В костюмерной телестудии мне под расписку Макса выдали мешковатую юбку, пару мужских рубашек, парусиновые тапочки, ситцевую косынку, холщовую сумку с неопознаваемым полустершимся логотипом и очки с простыми стеклами.

Когда я вышла из здания телекомпании, меня не узнала бы родная любящая мама!

– По святым местам скитаетесь, странница? – съязвил на прощанье Смеловский, сопроводив меня на крылечко.

– Зато удобно и нежарко, – отметила я приятный бонус.

В просторной и длинной сатиновой юбке, льняной рубахе навыпуск, в косынке и винтажных тапочках спортсменки-комсомолки-красавицы я бы не испортила групповое фото общины старообрядцев.

– Ну, прощевай, Максимушко, Бог даст – свидимся! – впадая в образ, я отвесила Смеловскому полупоклон и зашагала к вокзалу, ненадолго задержавшись только в попутном салоне сотовой связи.

Красный «Пежо», припаркованный встык с крыльцом телестудии, я обошла, не обратив на приметный автомобиль внимания, и лишь через несколько минут спохватилась: что, как, почему?!

Я обернулась, но увидела только габаритные огни машины, втягивающейся в темную подворотню.

Мне повезло: в купе я ехала одна. Это позволило мне отшлифовать сценический образ. Международного класса рекламщица-пиарщица Леля Смеловская в моем исполнении должна была производить впечатление странноватой творческой личности, не вызывающей желания уж слишком к ней приближаться.

Я немного поэкспериментировала. Расплела тугую косу странницы по святым местам, свернула черные волосы узлом, повязала косынку мягким фунтиком – стала похожа на цыганку.

«Нет, это не то, – прокомментировал мой внутренний голос. – Если ты, конечно, не собираешься вымогать у начальства рекламный бюджет, приговаривая: «Эй, позолоти ручку, яхонтовый!»

Тогда я растрепала свои антрацитовые кудри, стянула их узкой повязкой из сложенной косынки, расстегнула рубашку и связала ее полы узлом на животе.

«Так уже лучше, – отметил внутренний голос, оценив превращение. – Сразу видно внутренне раскованную личность! Хиппуешь, плесень! Чуток экстрима добавить – и будет самое то».

Я сменила юбку на рваные джинсы, прихваченные из дома, и перевязала косынку, соорудив из нее бандану.

«Стильно, модно, молодежно, – похвалил внутренний голос с узнаваемыми интонациями братца Зямы. – Но тебе надо как-то выделиться из малобюджетной массовки». Выделиться – это мы запросто! Я подпоясала дырявые штаны лакированным ремнем от Гуччи и приложила к шее золотую цепочку с бриллиантовым кулоном.

Покачала головой, поискала глазами, вытянула из занавески на окне веревочку, перевесила сверкающую горошину кулона на нее и осталась довольна. Сто пудов, так бриллианты мало кто носит, возможно, я вообще первая и единственная!

Потом я надела очки, покрутилась у зеркала в закрытой двери купе и решила, что выгляжу так, как надо: как некрасивая, странноватая, умная, успешная оригиналка с ощутимым культурным багажом и непредсказуемым поведением. То есть совсем не так, как я выглядела еще позавчера, так что никто в Русляндии меня не узнает!

День пятый. Трудовые будни, лошадиная фамилия и рост конкуренции

По месту новой работы я явилась в десятом часу утра.

Охранник на служебном входе не проявил к моей персоне избыточного интереса, и я направилась прямиком в офисный терем, с трудом удержавшись, чтобы не послать воздушный поцелуй камере наблюдения у турникетов.

Как я и думала, в образе Лельки Смеловской Индия Кузнецова, она же Мария Сарахова, оказалась неузнаваема. В коридоре офис-терема было приятно прохладно и пусто, но за закрытыми дверями гудели голоса, кофеварки и принтеры. Я огляделась: куда мне?

На этот раз администрация парка решила не оставлять вольнонаемную пиарщицу-рекламщицу без присмотра, вероятно, опасаясь, что она тоже захочет кого-нибудь убить. Правильно, от любви до ненависти один шаг! Я сколько раз замечала: чем больше заботишься о целевой аудитории в целом с безопасной дистанции, тем сильнее хочется пристукнуть отдельных ее представителей при личной встрече!

Пока я искательно озиралась в поисках общего стойла коллег, мимо меня гибридной балетно-моряцкой походкой – размеренно покачиваясь и красиво выворачивая стопы наружу – прошел бородатый юноша в красном дождевике с логотипом парка. Он был похож на танцора-расстригу, в порыве протеста подавшегося в геологи. На сгибе локтя геолог-балерун, как корзинку, нес мотоциклетный шлем, содержимое которого таинственно укрывал носовой платок.

«Это или сисадмин, или рекламщик!» – уверенно диагностировал мой внутренний голос.

Я мысленно согласилась с ним: мы видели личность творческую. Бухгалтерам и юристам столь лихой и придурковатый вид при исполнении, как правило, не свойствен. Хотя в приватной жизни я знавала и финансистов-байкеров, например.

Конспиративно приобняв раскидистое лимонное дерево в кадке, я немного постояла в тихом закутке. В прошлый раз мне не удалось познакомиться с коллективом, и я хотела заранее морально подготовиться к контакту. Что ж, похоже было, что в офисе Русляндии работают вполне обыкновенные люди, имеющие привычку слегка опаздывать на работу и начинать новый день в конторе с чашечки кофе и необременительного трепа с сокамерниками.

Я увидела и пяток хорошеньких нарядных девушек с блеском в умело нарисованных очах, и пару строгих теток с бульдожьими щеками и взглядами, и мужиков с пивными животами и лицами государственной важности. Все как у всех! Некоторое разнообразие типичному офисному ландшафту придавали граждане, томящиеся у некоторых кабинетов. Как правило, это были молодые симпатичные девушки и юноши. Они подпирали спинами стены в коридоре с видом глубоко разочаровавшихся в жизни и профессии уличных путан и отличались от них исключительно наличием бумаг в уныло опущенных руках.

Я не сумела так сразу понять, в чем суть этого странного явления, но оно совершенно явно имело массовый характер. Редкие прохожие печальным стояльцам сочувственно улыбались, иногда ободряюще похлопывали их по выступающим частям организмов, но проходили мимо без остановки.

Еще одной особенностью офиса оказалась совершенно небанальная нумерация помещений. Мне нужен был кабинет номер двести восемнадцать, и я с трудом нашла его между кабинетами номер триста семь и двадцать девять. К этому моменту моя способность удивляться несколько притупилась, так что меня не сильно шокировал новый образ все того же бородатого юноши.

Он выступил из искомого и найденного мной кабинета без мотоциклетной корзинки, но с пачкой неких официальных бумаг. Их скучный казенный вид пикантно контрастировал с длинными, до плеч, мохнатыми перчатками, в которых я с тихой грустью узнала фрагмент медвежьего костюма. На ногах у интригующего бородача были мишкины меховые снегоступы шестьдесят какого-то размера, что добавило в рисунок балетно-моряцкой походки просторных циркульных дуг. Собственная рыжеватая борода костюмированного юноши вполне гармонировала с медвежьим мехом.

Я потеснилась к стене. Звучно шлепая лапами, человек-медведь прошествовал по коридору до кабинета с табличкой «Главный бухгалтер», решительно потянул на себя дверь и внедрился в помещение, из которого отчетливо потянуло ароматом свежей сдобы.

Я заподозрила, что в офисе русского сказочного парка производится выпечка вкусных колобков, и не удержалась – заглянула в кабинет главбуха из-за спин разнополых граждан, прибежавших за медведем. Они заговорщицки перешептывались, нервно толкались локтями и возбужденно шикали друг на друга.

Не обращая внимания ни на странный наряд бородача, ни на заинтересованных зрителей, насупленная дама за столом коротко взглянула на бумаги и объявила:

– Я вам это не подпишу.

Она злобно укусила булочку и уткнулась в амбарную книгу, скрывшись за башней из персиков и плюшек, сооруженной на просторном блюде с большим искусством и неподдельной любовью к крупным архитектурным формам.

– А кому?! – плотно прикрыв за собой дверь, вскричал расстроенный бородач. – Кому она это подпишет?! Мы уже все к ней ходили, я даже дважды ходил!

Он обежал безумным взглядом печальные лица и задержал взор на моей физиономии. Я не успела изобразить подобающее прискорбие и явно диссонировала с массами.

– А вы кто? – спросил бородач.

В голосе его занятно смешались подозрение и надежда.

– А я ваш новый пиарщик, – призналась я, слегка робея.

– Ага! – сказали мои новые коллеги дружным хором.

В следующую секунду у меня отняли спортивную сумку и сунули в освободившуюся руку бумаги, изъятые из меховых лап бородатого юноши. Кто-то услужливо распахнул дверь, кто-то толкнул меня в спину.

«А позолоти-ка ручку, яхонтовая!» – пугливо припомнил мой внутренний голос свои же разглагольствования о бухгалтерах и бюджетах.

Я деревянной поступью топорного Буратино подошла к столу с булочками и главбухом, которой меня даже не представили, и откровенно жалко сказала:

– Э-э-э… Здрасьте.

Черт, почему я хотя бы не изучила табличку на двери? Обратилась бы к уважаемой даме как культурный человек, по имени-отчеству!

– Что?

Свежие булочки на блюде размером с тележное колесо упоительно пахли, лишая меня остатков ума-разума.

– Вот. – Я протянула хозяйке кабинета, стола и стратегического запаса вкусной еды чужие бумаги.

Главбулк, тьфу, главбух продолжала сверлить меня взглядом, чистотой и твердостью сопоставимым с якутскими алмазами.

– Вы кто?

Я чуть не ляпнула: «Индия Кузнецова, мэм!» – но вовремя спохватилась, а свое новое липовое имя с перепугу сразу даже не вспомнила, поэтому ответила уклончиво:

– Я новенькая!

И это оказалась удачная импровизация. Новеньких тут, очевидно, любили больше, чем стареньких. Еще пять секунд, три шага, ноль слов – и я вышла из кабинета с трясущимися руками и подписанными бумагами. Это очень расположило ко мне новых коллег, и уже через час я знала половину тайн русляндского двора.

Секреты были так себе, мелковатые, но пикантные, как баночные маринованные маслины.

Мне рассказали, например: для того чтобы оформить хоть какой-нибудь договор, в Русляндии надо собрать на официальные бумаги от шести до шестнадцати подписей. И это все злобные происки параноиков-финансистов – классовых врагов чистых душой маркетологов, рекламщиков и продажников. Последним унизительная погоня за полным собранием автографов здорово портит пищеварение и характер, так что, если мироздание прислушается к их коллективной молитве, гореть финансистам в аду на костре из неподписанных бумаг и неоплаченных счетов. Причем на противне рядом с котлом финансистов будут томно запекаться нерадивые сотрудники отдела кадров, которые лениво и некачественно латают бреши в рядах коллектива!

Тут мои новые коллеги вспомнили, что проклинаемый отдел кадров прислал им меня, и градус всенародного негодования совестливо понизился. У кого имелась неотложная работа, те обратились к ней, но по инерции продолжали обмениваться эмоциями и информацией о ситуации на родном предприятии, а я внимательно слушала и мотала на ус. А мой внутренний голос тем временем азартно составлял мини-досье на сослуживцев.

Сергей, коммерческий директор. Коварный тип гражданской наружности. Хитромудрый пастырь взрывоопасного департамента в служебное время и душа компании на вольном выпасе. Отличается умом, сообразительностью и ехидным остроумием, а также ковбойской походкой и привычкой держать правую руку наготове у кобуры с бурчащей рацией. Шутит колко, с проникновением в грудную клетку собеседника. Еще не тиран, но работает над собой.

Аня, брендменеджер. Крепкая невысокая девушка, неизменно устремленная в будущее, к новым приключениям и развлечениям, отчего улыбка у нее всегда мечтательная, шаг маршевый, а волосы постоянно растрепаны ветром странствий и дальних дорог. Любимые слова – «айдентика» и «брендбук». Дежурный вопрос: «А у нас будут халявные билетики?» При случае, который представляется очень часто, Аня смеется так заливисто и громко, что тонкая стена, разделяющая ее рабочее место и кабинет генерального директора, вздувается вулканическими пузырями от мощных ударов. В трудовом народе бытует представление, будто это сам гендир отчаянно бьется в стену головой.

«Надо присмотреться к генеральному», – подумала я с интересом. Мне всегда были симпатичны открытые эмоциональные люди.

Данила, директор по маркетингу. Неторопливый, вальяжный и обаятельный, как бегемотица Глория из мультика про Мадагаскар. Совершенно не умеет результативно скандалить и эффектно возмущаться, потому что самое бурное негодование выражает в замедленном темпе и без выразительной жестикуляции. Очень интеллигентно матерится: неприличное слово, рифмующееся с «тля», произносит с искренним удивлением, по-детски хлопая красивыми ресницами.

Денис, куратор интернет-проектов – тот самый бородач в медвежьих варежках. Интеллигентный и чувствительный, как Крокодил Гена, но со взрывным темпераментом старушки Шапокляк. Переход из образа в образ происходит мгновенно: только что он тихо сидел, поправляя очки, у монитора компьютера, и вдруг с трагическим воплем «О боже!» рушится головой на клавиатуру и настойчиво бьется лбом в кнопку Escape, как бы требуя перезагрузить кошмарную реальность. Дениса сильно шокирует мироустройство в Русляндии. Он думает, что это не лучший из миров, и я подозреваю, он прав.

Настя, пресс-секретарь. Идеальный пример славной девушки. Милая, добрая, красивая умница, напрочь теряющая волю при виде свежего номера модного журнала. На слово «распродажа» реагирует автоматически, с волшебной скоростью выхватывая из кошелька пластиковую карточку.

Ира, специалист по продажам. Еще один идеальный образец, на сей раз с акцентом на похвальную домовитость. Хрупкая блондинка с большим пакетом домашней выпечки и фруктов, ежедневно спасающая от голодной смерти неблагодарных короедов в офисе.

Кирилл, тоже спец по продажам. По натуре разгильдяй, пижон и мот, но с завидным навыком моментальной мобилизации для показательного трудового подвига. Всеобщий дружбан и великий хитрюга.

Еще одна Настя – дизайнер. Миниатюрная изящная брюнетка с глазами трепетной лани и выдающейся способностью к незаметной дематериализации на перекур. Душевно страдает от необходимости поддерживать конвейерно-поточное производство дизайна «розовых соплей» и разделяет революционные настроения Дениса.

К народу из других отделов я не присматривалась, бытовые сплетни без детективной интриги пропускала мимо ушей. Кто с кем спит и кто что ест, мне было вовсе не интересно (хотя пару плюшек у главбулка я бы, каюсь, утащила), но вялотекущий смотр грехов разнообразных служб парка рано или поздно непременно должен был затронуть и безопасников.

Я терпеливо ждала и дождалась зацепки – Кирилл обратился к Ане с сообщением:

– Слышь, Анчоус! К тебе опять гестапо наше приходило. Хотят нашить на форму охранников свою эмблему: железный шлем, а под ним скрещенные пика и секира!

– Дивизия СБ «Пустая голова»! – быстро подсказал Денис, пока Аня открывала рот, чтобы заклеймить позором идею, не соответствующую брендбуку.

– Модельеры-дизайнеры! – хмыкнула модница Настя. – Лучше бы своим делом занимались! Подозреваемую до сих пор не нашли!

– Какую подозреваемую? В чем подозреваемую?! – Я очень вовремя воткнулась с вопросом.

– Ну-у-у-у… – замялись коллеги.

– Да ладно, она же все равно узнает, – вздохнул Кирилл. – Короче, у нас тут недавно ЧП приключилось. Погиб один дядька, и безопасники наши показали себя не с лучшей стороны.

– Кто погиб? Как погиб? А в прессе об этом ничего не было! – поднажала я, показывая, что интерес у меня сугубо профессиональный.

Но, как выяснилось, никто ничего толком не знал.

– Мужик до одури накатался на горках, офигел от жары и упал в наш пруд, – сказал Кирилл.

– Гражданин не сам упал, его столкнули, – заспорила с ним Аня. – Какие-то хулиганы малолетние, два придурка, я видела, как их уводили.

– Так подозреваемые – юноши? – с надеждой уточнила я.

– Да нет же! Девушка!

Я потерла лоб.

– Давайте-ка сначала, я что-то ничего не поняла. Откуда девушка взялась?

– Отсюда, – мрачно буркнул Сергей. – Конкретно из нашего департамента!

– Это как? – Я «включила дурочку» и огляделась. – У нас тут что, криминогенная обстановка?

– Ну, главбуха я бы запросто убил, – пробормотал бородатый Денис.

– А тот мужик, он был бухгалтер?

– Да фиг его знает, кто он был! – пожал плечами Кирилл.

– Посетитель он был, – веско поправил младшего по званию руководитель департамента.

– А погиб он отчего? Утонул? – допытывалась я.

– Ах, если бы! Его шилом пырнули!

– Каким еще шилом?

– Сапожным!

– Но откуда в бассейне сапожное шило?! – Меня и вправду очень интересовал этот вопрос.

– Его туда бросили! Потом, когда пырнули мужика!

Еще немного попытав все более недовольных моей непонятливостью коллег, я выяснила, что злосчастное шило из пруда оперативники достали, но снять с него, мокрого и покрытого илом, преступные «пальчики» даже не надеялись. А найти того, кто запулил шило в воду, по записям камер наблюдения не вышло: центральную площадь у пруда камеры не просматривают.

– Но люди же видели, как кто-то что-то бросил в воду? Там же были тысячи людей!

– Ага, – сказали мне. – И все они бросали в пруд монетки, чтобы вернуться в парк еще раз, как обещает примета!

Я вспомнила россыпи злата-серебра на дне пруда и поняла: в толпе бросающих в воду деньги метатель шила был неразличим.

– Тогда почему подозревают какую-то девушку?

– Потому что она подозрительная!

– Чем же это?

– А тем, что она была не той, кем называлась!

«Ага, значит, полиция связалась с Сараховой, и она тебя выдала», – огорчился мой внутренний голос.

– Та девушка устроилась на работу по паспорту, который какая-то растяпа потеряла.

«А, нет, Сарахова тебя не выдала! – порадовался мой внутренний голос. – Ей хватило ума соврать, что она потеряла паспорт!»

– Ну, знаете ли, жизненные обстоятельства бывают разные, – сказала я, защищая собственную честь. – Мало ли, что заставило ту девушку устроиться на работу по чужому документу! Это еще не значит, что она способна кого-то убить!

Мысленным пинком я отогнала несвоевременную мысль составить список тех, кого я, пожалуй, охотно убила бы, и тут услышала:

– Так у нее же нашли улику!

– Какую еще улику?! Где?!

Такого я не ожидала. Отправляясь в Русляндию вместо Сараховой, я из предосторожности не взяла с собой ничего такого, что могло бы выдать мою настоящую личность. Ни собственных документов, ни пластиковых карточек с именем владелицы – Индии Кузнецовой. Да я даже сим-карту в мобильном заменила на новенькую, приобретенную по паспорту Маруси!

– У этой девушки в сумке нашли письмо от убитого дядьки, – охотно объяснил Кирилл. – То есть он его еще при жизни написал, конечно.

Тут у меня отвалилась челюсть, и разговор закончился. Коллеги вернулись к работе, а я уткнулась взглядом в чистый белый лист и машинально нарисовала на нем кабаний профиль в незабываемой манере Алки Трошкиной.

Итак, мне подложили свинью! Какая-то скотина подбросила мне в сумку реальный компромат. Когда? Как? Я девушка рассудительная и сумку с кошельком всегда держу в руках или хотя бы в поле зрения. И вот тут я вспомнила веселую вечернюю пирушку в отеле-замке и последовавшую за ней одинокую затяжную прогулку по ступенькам, этажам и коридорам.

Ай-ай-ай! Ведь я бросала свою сумку где попало, за неимением других предметов отмечая ею двери, за которыми я уже побывала! И у неизвестного злоумышленника было полно возможностей засунуть в мою торбочку любую дрянь! И ведь мерещился мне кто-то розовый!

– Фламинго, мать его так! – выругалась я вслух.

– Не, не похоже на фламинго, – заглянув в мою бумажку с нарисованной свиньей, авторитетно сказала дизайнер Настя. – Живопись – это явно не твое.

Я смяла портрет кабана в плотный шарик и потянулась за чистым листом.

Так, спокойствие! Только спокойствие! Надо избавиться от р-р-р-раздирающих меня эмоций и хладнокровно подумать! Да, да, водил меня по замку, как блуждающий огонек по болоту, кто-то в розовом…

«И в жутко душном аромате», – без удовольствия припомнил мой внутренний голос.

– Запах! – Я подпрыгнула на стуле.

– Тушеная капуста, а что? – встревожилась брендменеджер Аня, зависнув одноразовой вилкой над пластиковым контейнером. – Я мяса не ем, только овощи. Вам запах капусты не нравится?

– Плевать мне на капусту! – невежливо, но искренне сказала я. – Я вспомнила запах!

– Я тоже вспомнил, – брезгливо поморщился Кирилл. – Такой вонючей капустярой нас в пионерском лагере кормили. Анчоус, как ты ешь такую гадость?!

Я заткнула уши пальчиками, чтобы не отвлекаться на дискуссию о невкусной, но полезной вегетарианской пище, и сосредоточилась на ускользающем воспоминании. Определенно мне уже доводилось ощущать этот приторный запах, витавший в коридорах отеля-замка и тоже, кажется, где-то в коридорах…

Да! Точно!

Тем вечером, когда я вернулась в офис за забытым маслицем, из дамской уборной навстречу мне выскочила гражданка в душном облаке такого же цветочного парфюма!

«Так это что получается? – напрягся мой внутренний голос. – Получается, она к тебе еще тогда прицепилась?! Возможно, возможно…»

Я вытащила палец из уха и энергично почесала им в затылке.

– Возможно, вам это будет интересно? – мягко спросил приятный девичий голос, и на стол передо мной опустился лист ксерокопии.

Я вопросительно посмотрела на коллегу Настю.

– Полиция попросила сделать скан того письма, им электронная копия нужна была, вот я и сделала, – объяснила любезная пресс-секретарша. – Хотите посмотреть?

– Еще как! То есть почему бы и не посмотреть, так, исключительно скуки ради…

Я поблагодарила добрую девушку улыбкой и перевела взгляд на копию рукописного документа. Скан был цветной, и я наметанным глазом специалиста по полиграфической продукции оценила высокое качество бумаги, которую использовал автор письма. Дизайнерская, фактурная, кремового цвета – такую клиенты со вкусом и претензиями заказывают для печати приглашений на свадьбы, именины и крестины.

В данном случае текст был написан от руки и чуть ли не чернилами, хотя это могла быть и гелевая ручка, красивым мелким почерком с завитушками. Все вместе выглядело так изящно, что я бы с легкостью представила в роли автора благовоспитанную барышню из аристократического семейства, рассеянно теребящую гиацинтовый локон и задумчиво покусывающую кончик гусиного пера.

Жертву убийства, в котором заподозрили меня, я запомнила плохо, но это совершенно точно был толстый лысоватый дядька. Судя по габаритам, последние лет десять он сосредоточенно кусал не перья, а гамбургеры, так что представить его занимающимся изящной каллиграфией затруднилось даже мое небедное воображение. Однако подпись под текстом гласила: «Твой любящий Петруша», из чего определенно следовало, что его писала не дама. Напротив, даме сердца оно было адресовано.

«Солнышко мое, пушистый рыжик, коварная лисичка! – обращался к ней любящий Петруша. – Разве ты не знаешь, что мне без тебя не жить?

Разве ты хочешь, чтобы я умер, оплакивая любовь, которая наполняла меня и вчера, и позавчера, и день за днем, и ночь за ночью?

Мой легкомысленный одуванчик, пышная хризантема, золотистый персик, ты не можешь уйти, ты не оставишь меня, потому что я никогда, никогда, НИКОГДА не отпущу тебя к другому.

Мне не жить без тебя, а тебе – без меня. Не забывай об этом, хитрюга лисичка! Не убивай меня! Помни, что твой колобок не позволит проглотить себя, как в сказке.

Лисичка и колобок будут жить долго и счастливо.

Только смерть разлучит нас!».

«Какие-то дурацкие ролевые игры, – прокомментировал этот текст мой внутренний голос. – Но хотя бы понятно, что Колобок – это толстый дядька. Значит, Лисичкой он называет свою подружку».

Я согласно кивнула.

Должно быть, у дамы сердца Петруши рыжая или русая шевелюра. «Солнышко, пушистый рыжик, пышная хризантема, одуванчик» – это все указывает на цвет и качество волос. До перекраски в брюнетку Лельку я под это поэтическое описание вполне подходила, так что и в самом деле можно подумать, будто письмо Петруши было адресовано именно мне.

Тогда, конечно, можно предположить, что у нас с Петрушей был бурный роман, который расковарная лисичка надумала закончить. А влюбленный колобок был с этим категорически не согласен и не хотел свою лисичку отпускать. Так прямо и намекал ей – мол, мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас, и донамекался до того, что озверевшая лисичка в свободолюбивом порыве отправила его на тот свет.

Драматично, ага. И при этом правдоподобно: кто знает бунтарскую натуру единственной дочки моих родителей, тот не усомнится, что Индия Кузнецова никому не позволит себя приватизировать. Но ведь я не та Лисичка! А это значит, что подозревать в убийстве Колобка Петруши надо вовсе не меня!

«Что ж, у нас появился кончик ниточки, – оптимистично резюмировал мой внутренний голос. – Надо выяснить, кто такой этот Петруша, найти среди его близких подруг пышноволосую золотистую блондинку и узнать, где она была и чем занималась в момент убийства».

К великому моему сожалению, оказалось, что коллеги по департаменту ФИО жертвы не знают. Таким образом, мое дилетантское расследование уперлось в стену, едва начавшись. Тупик у меня проассоциировался с лабиринтом, поиск выхода – со взглядом сверху, и я буквально полезла на крышу, смутно надеясь, что общий взгляд на место преступления позволит мне увидеть хоть какую-то зацепку.

С площадки на крыше терема открывался вид на задний двор, где репетировали артисты. Девушки и юноши в полосатых тельняшках плясали и нестройно пели песню бременских музыкантов из мультфильма: «Ничего на свете лучше не-е-ту, чем бродить друзьям по белу све-е-ту…» Лучше всего им удавался энергичный проигрыш со словами «Тым-тыгыдым, тыгыдым, тыгы-дыгы-дыгы-дыы-ы-ым!».

Впрочем, плясали они неплохо – задорно подбрасывая ноги, как в канкане. Я только не поняла, к чему там были тельняшки? Может быть, они символизировали собой странствие как таковое?

Полосатые и голосатые, тьфу, голосистые и полосистые, снова тьфу… Короче, эти бременские пираты меня позабавили, но не на них я хотела посмотреть, а на центральную площадь у озера.

«Тогда тебе туда!» – сказал мой внутренний голос, дрогнув в сладком ужасе.

Я обернулась и посмотрела: куда – туда? И увидела возносящуюся над парком красную стрелу.

«Это самая высокая в России башня свободного падения «Жар-птица»! – как экскурсовод, затарахтел мой внутренний голос. – Высота шестьдесят пять метров, скорость в полете двадцать шесть и две десятых метра в секунду, грузоподъемность – двадцать четыре камикадзе… Стой, ты же туда не полезешь, правда?»

– Чего только не сделаешь ради торжества закона и справедливости, – вздохнула я и повлеклась к аттракциону.

Знаете, что я вам скажу? Чтобы в минуту сомнений и тягостных раздумий резко улучшить себе настроение, катапультируйтесь на высоту полета птицы и повисите там всего минуточку. Если вы не провели детство в гнезде горного орла, незабываемые впечатления вам гарантированы. Оставленные на твердой поверхности родной и любимой планеты заботы и хлопоты вмиг покажутся вам маленькими, несерьезными, не заслуживающими переживаний!

С «Жар-птицы» открывался превосходный вид на черноморский регион и глобус Сочи. Тематический парк и его окрестности оказались у меня прямо под ногами и видны были немножко хуже, чем пограничные корабли в нейтральных водах, однако я все же углядела под своей правой ногой автостоянку отеля, а на ней – солнечно-желтую горошину. Опускаясь, я смотрела исключительно на нее и радостно опознала «Фольксваген» Трошкиной.

– Алка еще здесь?! – обрадовалась я наличию союзника.

Я-то думала, что Трошкина уже умотала из Русляндии, ведь не ее объявили подозреваемой.

До конца рабочего дня я совершила трудовой подвиг, перелопатив кучу информации по части парковой рекламы. Что не успела изучить, то записала на диск и забрала работу «на дом». На сей раз я собиралась честно и добросовестно сделать все, для чего меня (то есть на сей раз Лельку) наняли, но не могла затягивать этот процесс на целую неделю.

Мой план был прост и ясен: за день-другой закончить работу в Русляндии, а потом найти настоящего убийцу Колобка, чтобы вернуть себе нормальную жизнь, доброе имя и природный цвет волос.

Алка Трошкина хотела покинуть Русляндию, но не могла.

Дабы не дать сыскарям возможности допросить ее, Трошкина самоотверженно пьянствовала уже третий день и приходила в сознание лишь для того, чтобы поспешно опрокинуть в себя еще бутылочку из мини-бара. В краткие моменты просветления она с сожалением и тревогой констатировала, что чувствует себя все хуже и хуже, но прекратить героический запой не решалась.

Алла Трошкина свято верила в женскую дружбу и готова была хранить ей верность до последнего вздоха. Выдать Кузнецову полиции? Ну, нет! При всем уважении к полиции – нет, ни за что!

Именно Алкино неподдельное уважение к полиции позволяло ей надеяться на скорую победу добра над злом. В конце концов, что стоит доблестным сыскарям найти настоящего убийцу? Не затянется же этот процесс надолго!

Надолго могло не хватить самой Трошкиной. Она уже побаивалась, что закончит свои дни именно там, где начинала трудовую деятельность – в наркологическом диспансере, но уже не как инструктор по лечебной физкультуре, а как пациент-алконавт.

Тихий стук в дверь застиг жестоко мучимую головной болью Аллочку в момент сомнений и тягостных раздумий: пить иль не пить? Если бы к ней ломились более решительно, Трошкина не стала бы колебаться, но негромкий заговорщицкий стук со сложным ритмическим узором не походил на немузыкальный грохот, производимый уважаемыми полицейскими. Пошатываясь, Алка поступью контуженного краба подкралась к двери, затаила дыхание и прислушалась.

Тяжелые ботинки в коридоре не стучали, наручники не бряцали, и никто не шептал: «Второй прикрывает, Первый пошел!»

По мнению Трошкиной, повидавшей сотню полицейских штурмов в кино, это означало, что в филенку скребется кто-то нестрашный, мирный и даже не лишенный деликатности. Например, горничная со стопкой чистых полотенец и новыми бутылочками для пополнения мини-бара.

– Кто там? – опасливо шепнула Трошкина.

– Сто грамм! – предсказуемо ответили из-за двери тоже шепотом.

Как будто алкоголь был контрабандным и доставка его в номер означала нарушение сухого закона.

– Вы горничная? – уточнила личность незваного бутлеггера недоверчивая Алка.

– Дворничная! – бешено рявкнул в ответ знакомый голос. – Трошкина, открывай!

– Кузнецова! – обрадовалась Трошкина и тут же распахнула дверь. – То есть Сарахова!

– Она же Смеловская.

Я проскользнула в номер и заперла за собой дверь.

– Ты вышла замуж за Максима? Так вдруг, даже не позвав меня в подружки невесты? – заволновалась Алка.

– Нет, мы с Максом всего лишь условно породнились, по женской линии, – объяснила я, оглядываясь и принюхиваясь. – Фу, Трошкина, у тебя тут запах, как в конюшне!

– Еще бы! Я же тут пью, как лошадь!

Подружка хихикнула, икнула и стыдливо прикрылась ладошкой.

– Зачем пьешь, почему? С горя? Колобка убитого оплакиваешь?

Трошкина отвела ладошку и тоже искательно принюхалась:

– И ты тоже пила? Какого еще колобка?

– Такого, – просторным взмахом рук я нарисовала идеального сферического толстяка.

– Ты очень странно себя ведешь и странно выглядишь, – сказала Алка. – Брюнетка и в очках… Что, все еще прячешься от полиции? Значит, убийцу не нашли?

Она расстроилась.

– Да кто ж его найдет, Алка, если не мы с тобой.

Я вздохнула и опустилась в кресло, похожее на королевский трон – супермягкий, для пожилого хворого монарха с геморроем, артритом и подагрой.

– Я тут, Аллочка, узнала, почему это я главная подозреваемая! Ты удивишься, но, оказывается, меня подставили! Подбросили мне в сумку вот это.

Я протянула Трошкиной копию письма любящего Колобка коварной Лисичке.

– Хм, я явственно вижу тут угрозу, – сообщила подружка, изучив манускрипт.

– А то! Мне это явственно грозит тюремным сроком!

– Не тебе.

Трошкина помотала головой, застонала и прижала ладошки к вискам.

– Колобок этот явно угрожает неверной Лисичке! «Мне не жить без тебя, а тебе без меня» – каково? У них, похоже, соревнование назревало, кто кого скорее прикончит. И Лисичка победила, ведь Колобок – это тот толстый дядька с шилом в сердце, я правильно понимаю?

– Ты умная, – похвалила я ее. – Может, ты знаешь, кто они такие, эти персонажи из страшной сказки? Клянусь, я с детских лет не вожусь с Колобками!

– Погоди-ка…

Алка закрыла глаза и помассировала виски.

– Гудели они что-то такое… Дай бог памяти… «Знакомы ли вы, гражданка Трошкина, с гражданином Мукосеевым?» Или Мягкотеевым? Или Мохобреевым?

– Мехосуевым, – предложила я свою версию, вспомнив мишкин мохнатый костюм.

– Нет, там точно на «еевым» заканчивалось… Беевым, Веевым, Геевым…

– Геевый – это не фамилия, это ориентация, – я не сдержалась и хихикнула.

– Не мешай мне! Видишь, я пытаюсь вспомнить!

Алка крепче зажмурилась и забормотала:

– Деевым, жеевым, зеевым, кеевым…

– Маккеевым, – опять не удержалась я. – От американского «Маккей». Сразу запахло шпионской историей! Может, шило сжимала рука Вашингтона?!

– Отстань ты! – Алка стукнула меня подушкой. – У американского сенатора фамилия Маккейн, а не Маккей!

– Жаль, красивая была версия.

– Леевым, меевым, неевым, пеевым…

– Шарпеевым, – предложила я совсем тихонечно, но Алка грозно лязгнула зубами.

– Реевым, сеевым, теевым, феевым…

– Феевым – это хорошо, – тихо хрюкнула я. – Темные эльфы, иноземная агрессия волшебной нечисти против простого русского Колобка… – Меня понесло: – И стала святая Русляндия полем смертельной битвы между нашими добрыми сказками и их злыми!

– Хеевым! – сердито и громко, чтобы заглушить мои разглагольствования, вскричала Трошкина. – Цеевым, чеевым, шеевым и щеевым!

Она покончила с согласными родного алфвита, выжмурилась обратно и посмотрела на меня.

– Эевым, юевым, яевым, – договорила я исключительно из любезности и получила второй удар подушкой.

– Нет, – с сожалением признала Трошкина и горестно вздохнула. – Все не то. Какая-то понятная была фамилия, очень даже русская.

– Ну, так Шеев и Щеев вполне себе русские, – сказала я, чтобы ее подбодрить.

– Нет, там вначале несъедобное было, – несгибаемая Алка продолжала бороться со склерозом. – И красивое. Кажется, красное.

– Помидор, – предложила я. – Он же томат. И тогда вся фамилия – Борщеев.

– Говорю, несъедобное!

– Тогда турецкий помидор. Они на вкус прям пластмассовые!

– Сама ты помидор! Говорю, красивое!

– Красное, красивое и несъедобное? – Я задумалась.

Первым делом на ум пришли красные резиновые сапожки, в которых я щеголяла в раннем детстве, потом кое-что повзрослее:

– Рубин! Драгоценный камень такой. Или роза. Цветок такой. Или кумач. Первомайский!

– Флаг такой, – машинально договорила Трошкина. – Нет, это все не то… Хотя при слове «роза» что-то у меня в голове щелкнуло. Давай еще про цветы!

– Орхидеи! А что?

Алка вытаращилась на меня, и я торопливо сгенерировала подходящую фамилию:

– Орхидеев! Очень даже логичненько! Слух не режет.

– Ты думаешь? Ну, ладно, давай пока временно будем считать его Орхидеевым.

– Он же Борщеев, он же Маккеев… О! Мак! Красный же цветок!

– Маковеев!!!

Трошкина заорала, как футбольный комментатор в момент решительного штурма ворот:

– Точно, Маковеев! Я вспомнила!

Довольная Алка разулыбалась.

– Значит, Петр Маковеев, – я сноровисто подклеила к цветочной фамилии известное нам Колобковое имя и потерла ладони. – Считай, что он у нас в руках!

– Не, он уже в руце божей, – напомнила Трошкина.

– Это да, я же о другом. Так, у тебя есть Интернет? – Я огляделась и радостно забормотала: – Сейчас мы найдем его, Петрушу Маковеева, не уйдет Колобок от Индии Кузнецовой, это ему не от бабушки с дедушкой драпать, я ж его из-под земли достану…

– Лучше не надо из-под земли, – поежилась Алка. – Пусть она ему будет пухом… Да и нет у меня тут Интернета, к сожалению. А смартфон в машине лежит, в бардачке. Третий день.

Она заволновалась:

– Ой, а если мне Зяма звонил?!

– Это вряд ли, – успокоила я ее. – Зяма сейчас очень, очень занят. Творчеством. Ты за него не беспокойся, он с папулей на даче, я его вчера видела. Жив твой Зяма, здоров и вынашивает, так сказать, творческие планы по-большому. То есть большие творческие планы он вынашивает.

– Что-то ты темнишь, – сузила глазки умница Трошкина. – Говоришь, Зяма в Буркове? А ты-то там как оказалась?

– Ой, ты же ничего не знаешь!

Я спохватилась и пересказала подружке историю своих приключений, начиная с лихого побега в медвежьем костюме и до дерзкого камбэка в образе сестры Смеловского.

Это вернуло нас к теме отсутствующего Интернета, так как очередную новую сим-карту я оформила на Лелькин паспорт и телефончик для нее купила дешевый, плохонький, без возможности путаться во Всемирной паутине.

Бессовестно поржав над моими бедами, Алка притихла и задумчиво покусала губу:

– А Кулебякин нам в наших поисках не поможет? У полиции наверняка есть информация о личности жертвы, и Денису не составит большого труда все узнать.

– У меня нет уверенности, что Кулебякин поможет нам, а не полиции, – призналась я.

– Хм, хм… Так что, опять все сами?

Трошкина неожиданно оживилась. Знаю я ее! В душе Алка редкая авантюристка. По собственной воле она в опасные приключения не ввязывается, но уж если обстоятельства складываются так, что динамичного триллера не избежать, Трошкина сыграет свою роль достойно «Оскара»!

– Мне нужно еще день побыть в Русляндии, чтобы закончить работу Сараховой-Смеловской, – сказала я. – А потом предлагаю вернуться в город и плотно заняться расследованием убийства гражданина Маковеева и попытки подвода под монастырь гражданки Кузнецовой. Чует моя душа, стоит за этим один какой-то затейник или затейница.

– А мне бы надо выбраться отсюда, пока снова не пришли менты с клещами вырывать из меня правду-матку о личности подозрительной подружки, – разумно рассудила Алка и тут же подхватилась собирать свои вещи.

Их у нее и было-то всего ничего, один портфельчик.

– Я далеко не уеду, тебя подожду. Поселюсь тут, рядом, в частном секторе, – заталкивая в него вещички, планировала Трошкина. – Частники паспорт не спросят и дорого не возьмут, а ты, когда освободишься, мне звякнешь…

– Звякну, – согласилась я.

И тут отчетливо звякнуло за дверью. Трошкина замерла, как встревоженный суслик. Я живо вообразила притаившуюся в коридоре группу захвата. В дверь постучали.

– Не открывай, – одними губами шепнула Алка.

Я кивнула и на цыпочках подкралась к окну. Там был изящный намек на балкончик, а рядом с ним ниша с решеткой, маскирующей кондиционер. Потом снова балкончик, снова решетка и огороженная невысоким барьером площадка, на которой когда-нибудь появится летний танцпол ночного клуба «Башня Шута».

– Гражданка Трошкина! Откройте, полиция! – строго сказали за дверью, и Алка отмерла.

Я вовремя ухватила ее за руку, помешав в панике выброситься в окошко.

– Спокойно вышла на балкон, – зашептала я подружке на ухо. – Крепко держась за решетку, переступила в нишу, потом на следующий балкон, снова в нишу и на площадку! Совсем чепуховая физкультура, ты справишься запросто!

– А ты? – прощально пискнула послушная Алка уже с балкончика.

Я оглянулась на дверь и секунду, не больше, подумала.

– И я! Давай, живее двигайся!

Я тоже полезла в окно.

Нельзя мне было спалить себя-Смеловскую, никак нельзя! Такими темпами у меня все добрые знакомые с запасными паспортами очень скоро закончатся!

Через минуту, не успев ни испугаться, ни запыхаться, мы с Трошкиной резво ссыпались с лестницы в Башне Шута в тихий садик и, хоронясь под пальмами, ушли с территории замка.

– Чего им было подземный ход не вырыть, – бурчала Трошкина, критикуя архитекторов, не предусмотревших возможность тайного отступления из цитадели.

Забрать со стоянки Алкин «Фольксваген» мы не решились и утекли пешком. Найти кров и стол в частном секторе труда не составило. Некий дядя Гиви, мохнатый, как мой йети, только черного цвета, и одетый в юбку-фартук, как у средиземноморского официанта, сдал нам прекрасную комнату над гаражом и накормил превосходным шашлыком собственного изготовления.

Позже, в сумерках, я оставила сытую, но уже не пьяную подружку созерцать догорающий костерок в мангале и вернулась в замок.

Меня Смеловскую никто не в чем не подозревал, и я не могла упустить возможность узнать что-то новое о том, как продвигается следствие по делу об убийстве гражданина Маковеева. А источником информации мне должна была послужить одна из горничных.

Во время все той же незабываемой пьянки с персоналом отеля присутствующие за столом болтали на самые разные темы, в том числе, как водится в нормальных трудовых коллективах, перемывали косточки отсутствующим товарищам и товаркам. В числе прочих изрядно досталось какой-то Марьяне. Ее гостиничные дамы дружно осудили за то, что посиделкам с коллегами она предпочла приватную встречу с охранником парка.

– Фу, фу, фу, нашла, с кем закрутить! – подкатывала глаза и поджимала губы начальница службы персонала, и у меня сложилось впечатление, что охранник и горничная – это как дельфин и русалка: не пара, не пара, не пара.

В тот момент обсуждение и осуждение скандальной связи меня ничуть не заинтересовало, а вот теперь я вспомнила про неразборчивую Марьяну по причине острого информационного голода.

До меня вдруг дошло, что подружка сотрудника службы безопасности парка может быть в курсе того, какие производственные проблемы на работе у ее милого. С другой стороны, она знает и о происходящем в отеле. Как ни посмотри – полезный человек, очень стоит пообщаться!

На мое счастье, Марьяна в штате была всего одна, так что нашла я ее легко и быстро. Марьяна Семенова полировала лакированную мебель в новом Швейцарском клубе, где еще не ступала нога швейцарца.

– Я вам не помешаю? – спросила я, опускаясь на кожаный диван, где еще не сиживали ягодицы швейцарцев.

Марьяна покосилась на меня безрадостно, но вежливо ответила:

– Конечно, что вы, что вы!

Я не стала испытывать терпение человека труда. По себе знаю, как раздражает, когда ты работаешь, а какой-нибудь бездельник за тобой наблюдает.

– Простите, вы не могли бы мне помочь? – Япохлопала ладонью по дивану, давая понять, что для оказания мне искомой помощи Марьяне придется присесть.

Девушка сделала это неохотно, взирая на меня с откровенным подозрением и держа аэрозольный флакон с полиролью наготове, как газовый баллончик.

– Мне нужно кое-что узнать, а вопрос деликатный, и я не хотела бы обращаться с ним к администрации, – сказала я, в общем-то, правду. – Тем более что ваша директриса по персоналу не очень любезная дама.

Марьяна усмехнулась. Определенно я попала в точку: с начальницей Марьяна крепко не ладила.

– По правде говоря, она просто противная грымза, – доверительно сказала я, закрепляя успех. – Из тех, которые не пользуются успехом у мужчин и ужасно завидуют более молодым и красивым женщинам. Уж извините, что я так говорю о вашей начальнице.

– Да все так и есть.

Мы с пониманием улыбнулись друг другу: две молодые красивые женщины, страдающие от тирании злобных грымз.

– Я Леля.

– Марьяна.

– Очень приятно. Скажи, что происходит в этом замке? – Я сделала встревоженное лицо. – Сегодня я слышала, как в коридоре горланили: «Откройте, полиция!» Меня это сильно обеспокоило! Сама понимаешь, одинокая симпатичная девушка должна быть осмотрительной и держаться подальше от неприятностей.

«Ну, это точно не про тебя», – ехидно фыркнул мой внутренний голос.

– Может, мне съехать из этого отеля, пока чего не вышло?

– Да нет, не стоит.

Марьяна махнула тряпкой, распространяя сильный запах полироли.

– Это вообще-то не имеет отношения к отелю. Ну, как не имеет? Похоже, у нас в отеле проживала преступница, но мы же в этом не виноваты, правда? Она даже не похожа на преступницу – такая маленькая, миленькая, как воробушек. Правда, сильно пьющая.

– Воровка, наверное? – предположила я. – Или мошенница? Аферисты – они всегда имеют самую располагающую внешность.

Мой внутренний голос снова хмыкнул с ехидным намеком, который я предпочла не понять.

– Да нет, не воровка, – Марьяна хмыкнула, явно гордясь за отель. – Бери выше – настоящая убийца!

– Уби-и-ийца?! Все, я немедленно съезжаю!

– Да погоди ты! – Марьяна удержала меня за рукав.

Да я и не сильно рвалась.

– У нас в отеле все в порядке, убийство было в парке, но не сегодня, еще пару дней назад.

– А что ж убийцу сразу-то не взяли?

– А то, что сначала подумали на другую. Была у нас тут одна такая… Сама-то я ее не видела, но говорят, что та еще фифа.

Марьяна круто выпятила грудь и высоко задрала нос, показывая ту фифу.

– Не надо про ту, давай про эту, – мне вовсе не хотелось услышать о себе еще что-то нелестное. – Как разобрались, кто убийца?

– Сегодня поступил анонимный звонок! – Артистичная Марьяна приложила к уху баллончик, имитируя телефонный разговор. – Алло, алло, это служба безопасности парка Русляндия? У вас недавно гость погиб, так вот, я знаю, кто убийца: Алла Трошкина! Запомнили? Ал-ла Тро-шки-на! И пи-и, пи-и, пи-и – трубку бросили, а номер не определился.

– Как интересно, – протянула я.

Выходит, правильно Алка сбежала из номера. Вовремя! Еще немного – и стала бы подозреваемой номер один!

«Означает ли это, что ты сместилась на вторую позицию?» – спросил мой внутренний голос так светски, как будто речь шла о хит-параде модных шлягеров.

Мне даже стало немного обидно.

Поблагодарив Марьяну за содержательную беседу приятной денежной купюрой, я проследовала в отведенный мне гостиничный номер и позвонила новой подозреваемой номер один.

– Я?! – неприятно изумилась Трошкина, узнав, что теперь она лидер гонки на нары. – Но почему? Зачем? Кто меня так оклеветал?!

– Не знаю, Алка, но интуиция мне подсказывает, что надо нам искать Лисичку.

– Позвони Денису, – посопев, попросила подружка. – Теперь, когда подозревают не тебя, он должен повести себя как джентльмен, а не как чурбан в мундире.

– Не знаю, не знаю… Но ты права, нам очень нужен соратник. – Я не стала говорить, что не считаю таковым Кулебякина. – Давай-ка отдыхай, а я еще звоночек сделаю, потом тебе все расскажу.

Отправив Алку баиньки, я позвонила своему галантному джентльмену – но не Денису, а Максиму Смеловскому. Он человек публичный, со связями и широчайшим кругом знакомых. Может, знал и Петра Маковеева.

– Маковеев, Маковеев, – забормотал Максим. – Вроде знакомое что-то… С животными как-то связано…

– Ну-ну, – я хмыкнула, вспомнив Алкино «вроде как-то связано с цветком».

– Правда, с животными… Слушай, а тебе это срочно? – Макс зевнул. – Извини. Давай я завтра в отделе рекламы спрошу и в службе новостей? Там у нас народ на имена и факты очень памятливый, если этот Маковеев хоть чем-то известен, на него, глядишь, и досье найдется.

– Завтра? – Я вздохнула. – Ладно, спроси завтра.

– Эй, а тебе-то он зачем? – Макс запоздало взревновал.

– Да совершенно ни к чему! – заверила я. – Мне его дамочка нужна, красотка рыжая по прозвищу Лисичка. Ты и про нее своих памятливых поспрашивай, ладно? И позвони, если что-то узнаешь.

– Это не твой обычный номер, – заметил Макс. – Сменила?

– Да, вместе с именем и внешностью, – невесело хохотнула я.

Поговорив с Максимом, я связалась с мамулей. Сделать это было непросто, так как я не хотела, чтобы о нашем разговоре узнал кто-то еще, особенно майор Кулебякин.

Риск того, что он околачивается в нашем доме, был велик: мои домашние давно уже приняли Дениса в семью, да и живет он совсем рядом, в квартире над нашей. Если мамуля, ответив на звонок с незнакомого номера, с радостным удивлением возопит: «О, Дюша, это ты!» – Кулебякин конфискует у нее трубку и узнает много нового.

Поэтому я отправила мамуле эсэмэской секретный код своего собственного сочинения:

вставай проклятьем заклейменный

горланит лорд волан де морт

перебудил подлец крикливый

весь морг

Может, это были не самые изящные стихи, зато мамуля поняла, кто их автор. Ответив на вирши звонком, она тихонько вопросила:

– Алло, дорогая?

И я в очередной раз поблагодарила судьбу за то, что у меня такая классная мама. И умная, и понятливая: догадалась, что «ужастик в порошке» – это пароль и что беседа требует секретности.

– Привет, – шепнула я.

– Ин?

– Ин вино веритас, – подтвердила я. – Во всяком случае, это как никогда справедливо относительно Трошкиной. Мам, как там у нас обстановочка? Денис меня искал?

– Еще как! И ты уж извини, но мы ему честно рассказали, что ты ушла с дорожной сумкой, в моей французской соломенной шляпе, взяв свой заграничный паспорт и деньги, отложенные на поездку в Барселону.

– Прекрасно!

Я проказливо хихикнула, легко представив, куда заведет моего любимого майора прославленное дедуктивное мышление – как минимум в аэропорт!

– Но ты же не в Испании?

– Нет. Мамуль, я не могу тебе все рассказать, но в двух словах дела такие: у Алки неприятности с полицией, и в это трудное время я должна быть рядом с ней.

– А! Понимаю.

Мамуля явно догадалась, почему я прячусь от Дениса, и проявила женскую солидарность:

– Чем я могу помочь?

– Информацией. Тебе ничего не говорит такое имя – Петр Маковеев?

– Аптекарь?

– Он был аптекарь?!

– Был? Та-а-ак… Дюша, только честно, на какую статью Уголовного кодекса тянут ваши нынешние проблемы с полицией?

– Вот что значит – писатель, мастер слова! – искренне восхитилась я. – Схватила весь сюжет по одному лишь глаголу прошедшего времени «был»! Да, мам, не буду лукавить, Петр Маковеев этот мир покинул, и не по доброй воле, но и не по нашей вине…

– А полиция ищет его убийцу не там, где надо? – догадалась гениальная писательница. – Ладно, Дюша, я не буду тебя пытать. Пока не буду. Но после…

– Потом я тебе все расскажу, это будет шикарная история, – пообещала я. – Сейчас про Маковеева давай. Итак, он был аптекарем?

– Да вроде, – по голосу чувствовалось, что покойный Маковеев не вызывал у мамули особой симпатии. – Я толком не поняла, мы с ним недолго общались. Ему тоже вручали ту премию с нелепым названием, ты помнишь? «Люди города и года». Я ее получила в номинации «Литература и искусство», а Маковеев этот в номинации «Благотворительность». А что уж он там наблаготворил, я не знаю. Мы сидели за одним столиком, но почти не разговаривали, твой Маковеев слишком важничал.

Скорее всего, это означало, что Маковеев не оказывал мамуле знаки внимания в том количестве, которого она ожидала. Наша Бася Кузнецова в свои пятьдесят «с хвостиком» хороша, как в тридцать, и обидчива, как в пять.

– А он был с дамой? – спросила я.

– В том-то и дело, что нет! – обиженно ответила мамуля, и я поняла, что не ошиблась: Маковеев, царство ему небесное, оскорбил ее мужским невниманием.

Должно быть, эта его возлюбленная Лисичка на редкость хороша, если Колобок не флиртовал с другими красотками даже в ее отсутствие!

Я отпустила на покой мамулю и снова разбудила Смеловского.

– Макс, Петр Маковеев был лауреатом премии «Люди города и года»! – торжествующе сообщила я другу, как будто это он живо интересовался личностью господина Маковеева. – Он получил ее за благотворительную деятельность.

– Ну да, за программу по поиску новых семей для брошенных животных «Плюс четыре»! – невозмутимо согласился Максим. – Теперь я вспомнил этого Маковеева, он хозяин сети ветеринарных аптек, клиник, питомников и тому подобного.

– Это серьезный бизнес?

В серьезном бизнесе грех убийства вполне мог взять на душу нечестный конкурент. Для нас с Трошкиной это был бы самый лучший вариант: перевести стрелки на бизнес-противника, не поделившего с Маковеевым ареал обитания редчайших винторылых краснопупиков или что-нибудь в этом роде. Ясно же, что к звериному бизнесу мы с Алкой никакого отношения не имеем, тут нас и заподозрить не в чем. Хотя у Трошкиной есть небольшая овечья ферма в Австралии, это ее может скомпрометировать…[1]

– Маковеев считает, что серьезнее некуда, – Смеловский фыркнул. – Ты бы слышала его речь на церемонии вручения премии! Все про доброе имя благородного семейства Маковеевых, про фамильную честь и родовую гордость! Послушать его – прям английский лорд! Весь такой чопорный и важный…

Макс душераздирающе зевнул и кротко спросил, можно ли ему идти спать дальше и не могу ли я отложить беседу до утра. Я ответила согласием на все, отложила телефон и посмотрела в окошко.

За окном сиял вечерний парк. В темное время суток Русляндия выглядела не менее роскошно, чем Лас-Вегас, но при этом даже более стильно: никакой тебе назойливой рекламы, только переливающееся красками море огней. Подсвеченные по контуру терема походили на гористую береговую линию, а футуристических очертаний аттракционы – на круизные лайнеры. Мне отчаянно захотелось окунуться в эту праздничную атмосферу, и я тут же придумала причину, почему мне нужно в парк.

Не только убийцу тянет на место преступления. Подозреваемую в убийстве туда тоже влечет! Я сказала себе, что должна осмотреться на площади у озера и попытаться мысленно реконструировать события рокового дня.

Я купила себе мороженое, села на лавочку с видом на красиво подсвеченный фонтан рыбы-кит и вдумчиво огляделась. Водоем уже огородили заборчиком, но до его появления свалиться в озеро было легче легкого, хватило бы толчка в спину, чтобы слететь с крутого берега птичкой.

В тот день, когда мы с Трошкиной с разгону вляпались в криминал, народу в парке было видимо-невидимо, и в горячих точках у киосков с едой и напитками не прекращалась толчея. Судя по комплекции, Маковеев морил своего червячка регулярно. Можно предположить, что в озеро его вытолкнули из какой-нибудь очереди за сосисками.

«Такого бегемота вытолкнешь!» – заспорил со мной внутренний голос.

– Да ладно! – отмахнулась я. – Толстяки очень плохо переносят жару. Было адское пекло, Маковеева разморило, его толкнули, он и упал. От контраста между горячим воздухом и холодной водой ему совсем подурнело – такие перепады даже здоровым людям вредны, что уж говорить о немолодом мужчине с избыточным весом. Запросто мог прямо в озере окочуриться!

«Возможно, на то и был расчет», – заметил мой внутренний голос.

– Возможно, – согласилась я. – А удар шилом под прикрытием общей суматохи – запасной вариант. Полагаю, убийца держался рядом с жертвой.

Надо бы узнать, с кем Маковеев явился в парк развлечений. Вряд ли один: мужчины – существа компанейские.

– С женой он явился, – охотно просветила меня вскоре Настя.

Мы с ней столкнулись у турникетов на выходе, и я тут же сделала вид, будто до сих пор занималась работой.

– Но в парк он пришел без супруги – она при заселении в отель узнала, что для постояльцев замка СПА бесплатно, и предпочла шумным аттракционам тихие процедуры, – рассказала коллега. – Только представьте, бедняжка лежала в костюме для прессотерапии, когда эсбэшники наши пришли к ней с ужасной новостью!

Я представляла себе, что такое костюм для прессотерапии: этакий надувной скафандр, который ни надеть, ни снять без посторонней помощи. В этом костюме самая изящная дама становится похожа на эмблему фирмы Мишлен – надувного человечка Бибендума. В таком виде не побегаешь и шилом не помашешь!

Очень довольная тем, как много всего мне удалось узнать за один только день, я вернулась в замок и легла в постель, но уснула не скоро. Вот сейчас я признаюсь: все люди произошли от обезьяны, а я от суслика. Суслики и разные прочие лемминги не выносят сотрясения почвы, а громкая ритмичная музыка срывает их с насиженных мест. Суслики затыкают пальчиками ушки и, горестно свистя, бегут прочь, в ночь вместе с чадами и домочадцами.

Я заметно кровожаднее среднестатистического суслика и танцевальную музыку в ночи не одобряю решительно. Проснувшись за полночь от задорных звуков ирландского рила за стеной, мой внутренний суслик положил на музыку чужой, но идейно близкий текст «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?» и вытащила из-под подушки топор войны.

К звукам ирландского танца тем временем добавились подозрительные мебельные скрипы и страстные выкрики: «Да, Василь! Да, Василек!» Внутренний суслик дал мне понять, что не дорожит никакими сорными васильками и готов искоренить их прямо сейчас. На предупредительные выстрелы в стену соседи не отреагировали. Потому что все люди произошли от обезьяны, а мои соседи, видимо, от лошади Пржевальского, которая вся вымерла как вид, и они, похоже, такие же суицидники.

Тогда мы с внутренним сусликом покричали «Кто не спрятался, я не виновата», натянули шорты и майку, мысленно повязали белую крахмальную салфетку, голодно цыкнули зубом и вышли в коридор.

Соседи Пржевальского выглядели очень колоритно. Не знаю, плясали ли они рил или запыхались и раскраснелись по какой-то другой причине, но тот, кто открыл дверь, был румян и растрепан. Из одежды на нем имелись розовые трусы и криво застегнутая лиловая рубашечка. С блестящим шелком красиво сочетались длинные волнистые волосы, которые мне захотелось приподнять, чтобы посмотреть, не острые ли там спрятаны ушки. Это оправдало бы любовь к народной музыке страны фейри, но не объяснило нетипичное для малого народца имя Василь.

Из-за плеча румяного чернокудрого эльфа выглядывал рыжий. Он тоже был мужского пола, и я понадеялась, что они действительно всего лишь плясали.

Увидев нас с боевым сусликом на пороге, соседи-эльфы удивленно сказали нам:

– Здравствуйте…

– И прощайте, – ответили мы, выразительно поигрывая топором войны.

– Ой, вам, наверное, музыка не нравится? – запоздало догадались они. – Сделать тише?

– Поздно, это уже не поможет, – вздохнули мы и чутко взвесили топор в рабочей правой лапе.

Соседи забеспокоились.

– Выключили все на хрен! – некультурно гаркнули мы. – Замолчали, затихли и спите, как уже убитые!

«Тынц-тынц-тынц» оборвалось. Мой внутренний суслик выдохнул и втянул ядовитые зубы. Я вернулась в постель, напоследок наставила чуткое ухо в стену, послушала – ти-ши-на! – и нырнула в подушку.

«Думаешь, это поможет?» – сонно свистнул мой суслик.

Я уклончиво пробормотала:

– Жизнь покажет…

«Или смерть», – шепнул он, укладываясь поудобнее.

Под подушкой по-прежнему отчетливо ощущался топор войны. В голове иллюминированной каруселькой с лошадками крутились мысли и образы. Чопорный аптекарь сэр Маковеев-Колобок, его рыжая бестия Лисичка, Зяма на горшке, фламинго с острыми, как шило, маховыми перьями, мамуля с ее порошковыми ужастиками…

Во сне я придумала для мамули сюжетик нового стишка – про Иванушку, который напился из копытца, а это был след дамской туфли, и превратился мальчонка не в козленочка, а в Кончиту Вурст. Я даже первые строчки сочинила:

хлебнул ивашка из копытца

не знал, что это лабутен…

Дальше дело не пошло, мой сон стал глубже и серьезнее. Я сочиняла какой-то пламенный манифест, но утром вспомнила только обращение: «Люди и селедки!»

Снилась мне вроде ночная Ницца, осыпающийся кирпичный балкон, а внизу грязевое озеро, в котором купаются бегемоты. Здоровенная черная горилла натирала спину, как мочалкой, скрученной в клубок лисой. Блондинка в розовой эмалированной венецианской маске и с сапфировыми бреккетами читала плохие стихи…

Все это совершенно не помогало вспомнить написанный во сне текст, а было так интересно, чего же я хотела от людей? А от селедок?!

День шестой. Мы ищем снегурочку, теряем машинку и находим хату

Жутко замороченная и плохо отдохнувшая, я проснулась на рассвете. Попыталась вспомнить свой сон, не смогла, плюнула на это дело и потянулась к телефону, чтобы спасти хоть кроху пользы, записав для мамули сюжет про Ивашку. Машинально перечитала свою же предыдущую эсэмэску про Волан де Морта в морге, и тут меня осенило. Я поняла, в каком направлении вести расследование!

Я сразу же позвонила Трошкиной и деловито затрещала:

– Алка, я знаю, куда нам двигаться дальше: в морг!

– Да? Слушай, конечно, мы все там будем, но мне бы не хотелось спешить, – прокашлявшись, ответила подружка.

Я поняла, что она чем-то поперхнулась, и ревниво спросила:

– Ты что, уже завтракаешь? Чем?

– Хачапури по-аджарски, – похвасталась Трошкина. – Очень вкусные, дядя Гиви сам испек.

– Ешь медленно, тщательно пережевывай пищу, я скоро буду, – велела я и побежала умываться.

Хачапури по-аджарски – это такая вкуснятина, которую надо есть горячей.

Пышные лодочки из теста с сыром и яйцом еще не остыли, когда я присоединилась к подружке за завтраком. Трошкина честно исполняла мой наказ и точила хачапури по крошечке, как благовоспитанная Дюймовочка пшеничное зернышко.

– Так что ты там говорила про морг? – опасливо спросила она, подождав, пока я наемся.

– На самом деле, не про морг, а про кладбище, – уточнила я. – Я вот подумала: где все вместе, разом собираются дорогие и близкие кому-то люди?

– На свадьбе? – предположила Трошкина.

– Романтичная дурочка, – заклеймила ее я. – Все дорогие и близкие разом приходят только на похороны! А хоронят человека когда?

– Когда он умрет?

– Логично. Но не в тот же самый момент, а через некоторое время, обычно спустя пару дней. А Маковеева когда убили, ты помнишь?

– Я поняла, – Алка кивнула. – Ты хочешь сказать, что похороны Маковеева должны состояться сегодня или завтра.

– Да! И хорошо бы нам с тобой к этому моменту тоже оказаться на кладбище!

– Но еще живыми! – зачем-то добавила Трошкина, и я обиделась.

– Можно подумать, кто-то тут сильно рискует жизнью! По-моему, у нас еще не было по-настоящему опасных приключений!

– Дело-то наживное, – пробурчала подружка, но больше со мной не спорила.

Мы расплатились и распрощались с гостеприимным дядей Гиви, без проблем забрали с неохраняемой стоянки Алкину машинку и покатили в город.

Мой план был прост и гениален: явиться на похороны Маковеева и рассмотреть всех-всех гражданок в трауре, чтобы выявить среди них Колобковую Лисичку. Коль скоро у них с усопшим была сердечная связь, она же придет проводить его в последний путь, правильно?

– Это при условии, что она действительно скорбит об уходе Маковеева, – шепотом возражала мне рассудительная Трошкина уже на кладбище.

Мы едва успели на похороны и пронеслись между могилками с неприличной скоростью. Зажатые в кулачках красные гвоздички – по две у каждой – на бегу весело колыхались, и я сильно опасалась, что со стороны мы с Алкой здорово похожи на пару цирковых лошадей в цветном плюмаже. А наши раскрасневшиеся от бега лица сильно контрастировали с печальной бледностью скорбящих. Я незаметно послюнила палец и нарисовала на щеках мокрые дорожки. Мне не хотелось выделяться из толпы и привлекать к себе внимание.

– Но ведь есть вероятность, что подруга Маковеева вовсе не огорчена его смертью! – шептала мне Трошкина, почти не открывая печально скривленного рта и лишь слегка поводя головой.

Из-под прикрытия темных очков она рассматривала присутствующих на скорбном мероприятии дам. Народу на похороны Маковеева пришло немало, и, чтобы не вертеть головами, мы с Алкой время от времени переходили с места на место.

– Мы же предполагаем, что именно Лисичка была заинтересована в гибели Колобка! – напомнила мне Трошкина, когда мы подобрались поближе к группе в трауре.

– Что вполне соответствует классическому сюжету, – тихо согласилась я. – Однако в этом случае Лисичка тем более придет на похороны и будет рыдать громче всех, чтобы никто не подумал, что для нее это событие радостное. Не забывай, что Маковеев не просто умер, а был убит, и Лисичка у полиции в числе подозреваемых. Пусть и не номер первый.

– Да, но полиция думает, что Лисичка – это ты! – упорствовала Трошкина. – В таком случае настоящей Лисичке вовсе не стоит светиться на публике.

Я встревожилась:

– Трошкина, мне только сейчас пришло в голову одно очень неприятное соображение. Появившись на похоронах, мы с тобой как бы сделали заявку на знакомство с покойным! Теперь можно подумать, что нас с ним что-то связывало!

– Например, что ты – Лисичка, – поддакнула подружка.

– Или что это ты! – Я порадовалась, что еще не смыла свой грим а-ля Лелька.

Мы переглянулись.

– Давай-ка поживее просканируем присутствующих баб и уберемся с погоста! – предложила я.

– Неузнанными, – добавила Трошкина и поправила темные очки. – Предлагаю разойтись в разные стороны, так мы быстрее осмотрим всю толпу.

Со всей возможной деликатностью перемещаясь в своем секторе, я тихо радовалась, что сейчас не зима. В холодное время года дамы на кладбище стояли бы с покрытыми головами, и под шапками, шляпами и платками трудно было бы рассмотреть их шевелюры. А так лишь безутешная вдова укрылась черной кружевной мантильей в испанском стиле.

«Роскошные кружева, кстати говоря, – завистливо заметил мой внутренний голос. – Похоже, валансьенские. И колец с бриллиантами полные пальцы! Вдова не бедствует! Жаль, благодаря прессотерапии у нее алиби».

Трошкина мыслила в том же направлении.

– Вдова брюнетка, – при встрече с сожалением шепнула она мне, рассмотрев выбивающиеся из-под кружева пряди. – Значит, Лисичка не она, а очень жаль. Было бы так логично: муж – Колобок, жена – Лисичка. Она хотела уйти к другому, а он не хотел ее отпускать. Он ее любил, а она его убила.

– У попа была собака, поп ее любил, – пробормотала я, покосившись на священника у гроба. – Она съела кусок мяса, он ее убил… Забыла тебе сказать, у вдовы алиби. В тот момент, когда ее благоверного пырнули шилом, она мирно избавлялась от отечности и целлюлита в СПА-салоне.

– Жаль, – вздохнула Алка.

– Еще как жаль. Лучше бы у вдовы был целлюлит, а не алиби, – согласилась я.

– Знаешь, я увидела лишь одну конкретно рыжую даму, но ей всего лет десять, так что вряд ли это она, – сказала Трошкина, возвращаясь к теме поисков Лисички. – А пышноволосых блондинок тут только две, смотри, покажу тебе. Вон девушка с толстой косой, и вот еще тетка с начесом «Воронье гнездо», очень пышным.

– Этих я тоже увидела, – кивнула я и показала подружке собственную находку. – Там еще дамочка в болонкиных кудрях. Итого всего три потенциальные Лисички.

– Я бы тетку с вороньим гнездом не считала, – подумав, сказала Алка. – Ты посмотри на нее, ей же лет шестьдесят, а Петру Даниловичу и пятидесяти не было.

Отчество и возраст Маковеева мы узнали по табличке на деревянном кресте.

– Некоторые мужчины любят женщин постарше, – напомнила я, сама сомневаясь. – Как говорится, любовь зла!

– Но не настолько же зла! Ты рассмотри ее получше!

Я подкралась поближе и пришла к выводу, что Трошкина права. Дама с начесом выглядела уж очень некондиционно и на объект любовной страсти мужчины, не лишенного выбора, никак не тянула.

– Остаются снегурочка и болонка, – подытожила Алка и задумалась. – Что, мы разделимся и будем за ними следить?

– Давай так и сделаем, – согласилась я. – Ты за кем?

– За снегурочкой, – выбрала Трошкина.

Не упуская из виду наших подопечных, мы дождались окончания церемонии и в общем потоке прощающихся пошли возлагать на могильный холмик свои гвоздички и шептать соболезнования вдове.

Шептали их, конечно, не все. Как водится, на пышные похороны явились и совершенно посторонние граждане: какие-то суетливые тетки, помятые мужички, суровые старухи. Они на первой скорости сквозили мимо свежей могилы, направляясь прямиком на богатый поминальный обед. Мы с Трошкиной тоже не собирались речи толкать, просто шли себе, потупившись, с подобающим ситуации печальным видом.

И вдруг вдова громко ахнула и взмахнула кружевным крылом, как черный лебедь, останавливая мою подружку.

– Вы пришли?! О, спасибо!

– Э-э-э, пожалуйста, – нелепо пробормотала смущенная Трошкина.

– Примите наши глубочайшие соболезнования, – шепотом просуфлировала я, подтолкнув ее локтем.

– Примите наши соболезнования, – послушно повторила Алка.

– Ваши соболезнования мне особенно важны, – нажав на «ваши», с чувством сказала вдова, и мантилья на ее голове заколыхалась.

Мне показалось, что вдовица завертела головой, кого-то или что-то высматривая.

– А где…

– Наши соболезнования! – повторила я громче, пихнув локтем застопорившуюся Трошкину.

Подталкивая подружку, я отогнала ее подальше и напомнила:

– Алка, соберись, тебе сейчас в мышку-наружку играть! Не забыла? Ступай за снегурочкой и не теряй ее, пока хотя бы имя не узнаешь.

За кладбищенской оградой мы с Трошкиной расстались. Ее подопечная пешком пошла на трамвайную остановку, а моя вместе с другими условно скорбящими полезла в автобус, у открытой двери которого нетерпеливо переминался с ноги на ногу мужчина с наручной повязкой распорядителя.

– Садимся, садимся, поминальный обед будет подан через двадцать минут! – деловито повторял он, постукивая крепким ногтем по циферблату наручных часов.

Мои воспоминания об утренних хачапури дяди Гиви уже потускнели, и я совершенно не возражала против приема пищи, поэтому не заставила себя уговаривать и присоединилась к компании в автобусе.

Поминальный обед подавали в кафе с меланхолическим названием «Плакучая ива». Судя по названию и интерьеру, печальные тризны явно были основной специализацией заведения. В просторном длинном зале без декоративных излишеств было сумрачно. Шум голосов поглощали бархатные занавеси и драпировки, облицованные диким камнем стены своеобразно украшали темные чеканки с изображением простоволосых длинноруких дев. Верхние конечности у них были просто километровой протяженности и помещались в рамы лишь потому, что страдающие девы заламывали их хитрыми кренделями.

Мне вспомнились круто закрученные американские горки Русляндии, и я вздохнула. Увы, я чужая на том празднике жизни! К веселью обстановочка не располагала, и наше печальное собрание проходило в соответствующей случаю гробовой тишине, только ложки звякали, да официанты шуршали. Время от времени кто-нибудь произносил прочувствованную речь, но о микрофоне распорядители почему-то не позаботились, так что слышно было плохо.

Моя подопечная – не первой молодости блондинка в пышном облаке крупных парикмахерских кудрей – сидела слишком далеко от вдовы, чтобы считаться кем-то близким усопшему. Тем не менее она произнесла небольшую речь, которую я, к своему великому сожалению, не расслышала. Это не помешало мне похвалить ее спич в курилке, куда блондинка удалилась подышать свежим никотином в паузу между переменами блюд.

– Вы прекрасно говорили, – сказала я, стрельнув у нее ненужную мне сигаретку.

Я не курю, но мне необходим был повод для доверительного трепа.

– Я Леля.

– Галина Пална.

– Очень приятно. Знаете, я давно уже бросила, но иногда так тянет хотя бы в пальцах сигарету помять! – объяснила я собеседнице. – А вы Петра Даниловича хорошо знали, да?

– Да уж лучше многих тут! – фыркнула Галина Пална, сердито пыхнув дымом. – С вот такого возраста!

Она поводила ладошкой чуть выше колена, почти по подолу коротковатой юбочки. Я прикинула: если не брать в расчет акселерацию, этот уровень должен соответствовать годам пяти.

– Неужто с детского сада?

– С первого класса!

Галина Пална глубоко вздохнула, и манящие глубины черной газовой блузки заколыхались.

– С первого по десятый! Мы были неразлучными друзьями, Петруша ни с кем не проводил столько времени, сколько со мной, и вы знаете, он был удивительно деликатный мальчик! Никогда не позволял себе ничего такого, знаете, вульгарного. Матом не ругался, под юбку не заглядывал, лапать не лез. Очень красиво дружил, благородно, так редко бывает.

Она снова вздохнула и рассеянно пустила струю дыма поверх моего плеча.

– А потом, после школы, вы уже не дружили?

Мне нужна была более актуальная информация, времен текущего века.

– Увы! – Галина Пална развела руками. – Началась новая, взрослая жизнь, нас разметало, разбросало… Разные вузы, новые компании, друзья-подруги…

– Сколько же вы не виделись?

– Ах! Целых тридцать лет! И о Петрушиной смерти я узнала только из газеты.

– Понятно, – я потеряла интерес к подруге детства Маковеева. – Извините, оставлю вас, прошу прощения…

Ускользнув от Галины Палны, я не вернулась в обеденный зал, а вышла из кафе и направилась на стоянку, где мы с Алкой оставили машину. По дороге из Русляндии мы с подружкой сменяли друг друга за рулем, и последней на дистанции в роли водителя выступала я, так что и ключи от «Фольксвагена» остались у меня в кармане. Я подумала, что это очень удачно получилось.

Я поменяла мнение на противоположное уже через четверть часа. Действующее кладбище располагалось на краю города, и мы с Алкой подъехали к нему полями-огородами, загодя свернув с трассы на дорогу с символически односторонним движением. А уже после поминок я двинула прямо в город и на третьем по счету светофоре была остановлена изящным взмахом полосатой палочки.

– А, ч-ч-черт! Черт, черт, черт! – яростно зачихала я, осознав, что попалась.

Водительских прав у меня при себе не было, а если бы и были, я бы не рискнула их предъявить. Мои права оформлены на Индию Борисовну Кузнецову, а я сейчас кто? Леля Смеловская. А Индия Кузнецова где?

В бегах! Так, а если я сейчас не остановлюсь, то меня и за это разыскивать будут?! Куда ни глянь, всюду дрянь, как говорит моя бабуля.

Лихорадочно соображая, что делать, я протянула машину подальше от инспектора, который уже начал возмущенно подсвистывать и побежал за мной вдогонку. Я свернула в ближайший проулок и бесцеремонно – да простит меня Гринпис! – затормозила прямо в пышный виноградный куст. Распахнула дверь со стороны водителя, но не вышла из машины, а перебралась на заднее сиденье, с трудом протиснувшись между креслами. Тесная машинка у Трошкиной. Сразу видно – благонравная хозяйка транспорта не занимается в автомобиле сексом. Тут даже для одиночных подвижных игр мало места.

Едва я плюхнулась на заднее сиденье, как набежал свистящий, как одышливый суслик, инспектор. Чтобы заглянуть в салон, ему пришлось продираться сквозь куст, и мне явилось очень необычное зрелище: раскрасневшееся щекастое лицо со свистком во рту и зелеными плетями на фуражке!

Было в этом что-то от древнегреческой классики. Я почувствовала себя нимфой, не отозвавшейся на призыв сатира с флейтой, и, не задумываясь, сердечно приветствовала декорированного виноградом инспектора древнегреческим:

– Хайре!

Мы, филологи, очень чувствительны к контексту. Я никак не могла сказать простое «Здрасьте» сатиру в зеленом венке. А лучше бы сказала, потому что инспектор филологом не был и принял древнегреческую вежливость за родимое русское хамство.

– Это кто тут харя?! – спросил он, выплюнув свисток.

Я заморгала, не зная, как выкрутиться.

– Документики!

– Чьи – мои? – я изобразила удивление. – А я тут при чем? Я же пассажирка!

– Все равно документики!

– Да как хотите.

Я предъявила непорочный паспорт добропорядочной российско-израильской гражданки Смеловской.

– А хозяйка машины где? – спросил инспектор, пролистав наш с Лелькой документ.

И тут я поняла, что к моему водительскому мастерству у ГИБДД претензий нет. «Фольксваген» остановили только потому, что он Алкин, а Алка в розыске.

«Хоссподи, сплошь криминальные личности!» – с непонятной претензией прошипел мой внутренний голос.

Вообще-то я думала рассказать инспектору сказку про белого бычка. Мол, ехала я в город с моря (чистая правда), махнула ручкой на трассе, остановился добрый человек на желтом «Фольксвагене» и подвез меня в город. А тут вы, дяденька инспектор, палочкой махнули, в свисток задудели, добрый человек испугался, машину бросил и убежал. Видать, нечиста его совесть, ошиблась я, глупая, совсем он не добрый. Ай, спасибо вам, дяденька инспектор, уберегли вы дурочку Лельку от беды неведомой, спасли от ворога злого!

Я даже словесный портрет этого злого ворога нарисовать приготовилась. Мужчина не юных лет, рост выше среднего, телосложение плотное, жгучий брюнет. Бровастый, усатый, бородатый и в бейсболке с козырьком, так что лица его я вовсе не разглядела.

Разумеется, я нарочно придумала такого персонажа, который был максимально непохож на Трошкину. Во всем, включая головной убор. Алка дико ненавидит бейсболки, которые ей страшно не идут. Но инспектор уже знал, кто хозяйка машинки, поэтому я подкорректировала сказку.

Мол, ехала я с моря (чистая правда), махнула ручкой на трассе, остановилась добрая женщина на желтом «Фольксвагене» и подвезла меня в город. А тут вы, дяденька инспектор, палочкой махнули, в свисток задудели, добрая женщина испугалась, машину бросила и убежала. Видать, нечиста ее совесть, ошиблась я, глупая, совсем она не добрая. Ай, спасибо вам, дяденька инспектор, уберегли вы дурочку Лельку от беды неведомой, спасли от вражины злой! А выглядела та вражина вот как: высокая, крупная, вся в веснушках и в бейсболке с козырьком, так что лица ее я вовсе не разглядела.

– Выйдите из машины, – послушав мою вдохновенную сказку, велел инспектор.

Я вышла, опасливо ожидая услышать классическое продолжение: «Руки на капот, ноги расставить!» – но нет, пронесло.

– Оставайтесь на месте, – велел инспектор и отошел на пару шагов, чтобы приватно побурчать в рацию.

Я не стала прислушиваться к его словам – и без того было ясно, что ехать на желтой машинке дальше мне никто не позволит. «Фольксваген» точно арестуют, и меня могут задержать вместе с ним. А мне это надо?

– Прости меня, зеленый друг! – шепотом извинилась я перед поруганным виноградным кустом и легконогой древнегреческой сильфидой дунула сквозь него на площадку для сушки белья.

Под прикрытием парусящих на веревках гигантских подштанников прошмыгнула под грибок у детской песочницы, оттуда перебежала к гаражам и потерялась среди них, хотелось думать, бесследно.

Поплутав по незнакомому жилому кварталу, я остановилась в пустом дворе. За спиной не кричали, не свистели, не топали – значит, погони за мной не было. Я присела на лавочку в беседке и, деликатно отвернувшись от бомжеватого вида гражданочки, присосавшейся к пивной бутыли, позвонила подружке.

– Привет, Кузнецова, ты вовремя, – похвалила меня Алка. – Я как раз закончила. Ты меня заберешь?

– Вряд ли, я сама не на колесах, – уклончиво ответила я, не спеша рубить правду-матку.

– На фиг колеса, наркотики – яд! – авторитетно изрекла моя соседка по беседке и протянула мне бутыль. – Пиво будешь?

– Спасибо, не могу.

Я не стала объяснять, что именно мне мешает воспользоваться любезным предложением – брезгливость, нелюбовь к пиву, отсутствие свободного времени для долгого глотка или что-то еще. Соседка сама догадалась:

– В завязке?

Я запоздало забеспокоилась – как я выгляжу? Может, не надо было балахонистую блузу и цыганскую юбку с рюшами надевать? В них мне было комфортно в жару, но не слишком ли это сермяжно и посконно?

– Почему не можешь? – заволновалась и Алка в трубке. – Что случилось?

– О машине не беспокойся, с ней все будет в порядке, – сказала я.

– Вообще-то я о тебе беспокоилась, но теперь и о машине тоже. Ну? Что случилось?

Я поняла, что надо четко отчитаться. Когда Трошкина говорит таким строгим учительским голосом, хочется упасть на пол и отжаться. Алка отработала этот тон на пациентах наркодиспансера, а они не самая покладистая публика.

Я набрала побольше воздуха и зачастила:

– Да ничего такого особенного, просто меня гаишник остановил, хотя я ничего не нарушила, да он не поэтому остановил, просто у него твоя машина в плане «Перехват», но им же не машина нужна, а ее хозяйка, но тебя самой в машине не было, и я сказала, что ты высокая веснушчатая тетка в бейсболке, так что расслабься, Трошкина, тебе ничего не грозит!

– Кроме какой-то статьи Уголовного кодекса! – нервно хмыкнула Алка.

– Уголовный кодекс – это да, – приуныв, согласилась я.

– Что, недавно откинулась? – пихнула меня локтем в бок соседка.

– Секунду, Алка.

Я повернулась и пытливо посмотрела на тетку с пивом. Выглядела она сильно потрепанной, но чистой и стилистически не особо отличалась от меня в наряде бедной поселянки. Сидя бок о бок на облезлой лавочке, мы не диссонировали и отличались лишь аксессуарами: у меня – мобиль, у нее – бутыль. Не такая уж большая разница, если вдуматься.

– Не подскажете, где тут комнатку снять, чтобы чисто и тихо? – спросила я соседку, проверяя возникшую у меня идею.

– Чтоб ни урок, ни ментов? – с пониманием уточнила она.

Я кивнула, оценив чеканную формулировку.

– Двенадцать квадратных метров, с окном, диван раскладной, шкаф одежный, стол, два стула, постельное белье и посуду дам, а удобства общие, – деловито сообщила соседка. – Мужиков не водить, дурь не курить, водку не пить. Пиво можно.

Она сделала последний глоток разрешенного пойла, опустошив бутыль, и заботливо закрутила горлышко крышечкой:

– Еще пригодится. Триста рублев в сутки с задатком, и, если чего испортишь, сама покупаешь новое.

– Согласна, – я кивнула соседке и вернулась к Алке: – Слышь, Трошкина? Я нам хазу нашла.

– Хату, а не хазу, – поправила меня соседка. – У меня не малина, а приличный дом.

– Я нашла нам, Алка, приличный дом, – приняла поправку я. – Запоминай, куда ехать.

Новоселье мы с Трошкиной справили ближе к вечеру.

Комната, предоставленная нам хозяйкой, действительно оказалась чистой и – приятный бонус! – светлой. Потолок и стены, незатейливо побеленные с синькой, отсвечивали в голубизну, сквозь ничем не занавешенное окно в комнату нагло лез целый сноп красно-рыжих лучей. Солнце клонилось к закату, алые блики красиво запятнали облупленные дверцы шифоньера, занятно раскрасив его «в горох».

Мелкая Трошкина, стоя у подоконника, отбрасывала причудливую длинную тень. Смотреть на нее было чрезвычайно интересно – на тень, а не на Трошкину.

– Девочка пришла на остановку и села в троллейбус, – рассказывала Алка.

Тень на стене передо мной проросла двузубой вилкой.

Я покосилась на Трошкину – точно, это она буквой «V» приставила к голове пальцы, изображая рога троллейбуса.

– Какой номер маршрута? – уточнила я только для того, чтобы посмотреть, как будут выглядеть в Алкином театре теней арабские цифры.

– Восемь.

Тень предсказуемо начертала вздыбленный знак бесконечности.

– Я, конечно, тоже поехала и всю дорогу держалась поближе, чтобы не потерять девчонку, но при этом не попадалась ей на глаза, – горделиво похвасталась бравая мышка-наружка Трошкина. – На Российской мы вышли, девчонка дворами дотопала до новостройки и вошла в подъезд. Поднялась на шестой этаж – медленно, там еще лифт не работает.

Я кивнула – артистичная тень шевелением длинных суставчатых пальцев показала мне, что девчонка долго и упорно поднималась по ступенькам на своих двоих.

– Я запомнила, в каком окне загорелся свет, и высчитала номер квартиры: двадцать четыре. И тут свет в окне вдруг погас!

Трошкина показала, как вдруг погас свет в окошке, и тень усугубила драматизм ситуации, широкими решительными жестам изобразив внезапный апокалипсис.

– Я отошла в густую тень, подождала немного и дождалась – девчонка вышла, но уже не одна.

– А с кем? – спросила я, не сумев угадать девчонкиного спутника в изображении тени – не то осьминог, не то Змей Горыныч.

– С собачкой!

– Какой породы?!

Я затруднялась представить собачку, похожую на осьминога и Змея одновременно.

– А это важно? – озадачилась Трошкина. – Я не знаю. Небольшая такая собачка, вся лохматая и с хвостом на голове.

– Мутант какой-то?! – это объяснило бы сходство с Горынычем.

– Почему мутант? Нормальная собачка.

Я посмотрела на подружку с подозрением:

– Ты считаешь нормальной собаку, у которой хвост на голове, а не на попе?

– А, ты в этом смысле!

Алка легко отмахнулась, а тень изобразила мощный хук справа.

– На попе у нее был обыкновенный хвост, а на голове парикмахерский, с бантиком! Слушай, если ты не перестанешь меня перебивать, я никогда не закончу!

– Все, все, молчу и слушаю!

Я отвернулась от тени и уставилась на рассказчицу.

– А дальше было совсем просто: я подошла, сделала пару комплиментов собачке, девочка растаяла и разговорилась. Ее зовут Наташа, а собачку Бемби…

Я не выдержала и снова перебила:

– Не надо про собачку, давай про девушку. Мы же не собачку подозреваем в тайной связи с Маковеевым.

– А зря, потому что эта связь у них была!

– В каком это смысле?! – Я вытаращила глаза.

– Фу! – Осознав, в каком направлении устремились мои непристойные мысли, скромница Трошкина покраснела, как облупленный шифоньер – тоже пятнами. – Я не в том смысле! Просто эту самую собачку Бемби девушка Наташа взяла из ветеринарной клиники Маковеева! Ее туда сдали, чтобы усыпить.

Она посмотрела на меня и на случай, если я вовсе уж дура, уточнила:

– Усыпить не Наташу, а Бемби.

– Я поняла. Значит, девушка Наташа удочерила приговоренную собачку Бемби, а владелец ветклиники Маковеев стал как бы крестным отцом.

– Точно. И добросердечная Наташа не могла не пойти на похороны этого замечательного человека.

– Что достойно уважения и сожаления одновременно, – вздохнула я. – Ведь мы с тобой лишились последней подходящей кандидатуры на роль таинственной любовницы покойного.

Я рассказала Алке о своей беседе с подругой детства усопшего Галиной Палной, и Трошкина тоже приуныла.

– Выходит, в подозреваемых опять остаемся только мы с тобой, – вздохнула она. – Что делать, что делать? Не знаю… А давай поступим, как Василиса в сказке?

– Ударимся оземь, превратимся из царевен в лягушек и спрячемся от суровой реальности в ближайшем болоте?

– Нет, громко скажем, что утро вечера мудренее, и завалимся спать. – Алка вновь проявила похвальную практичность.

Других предложений не поступило, и мы легли спать. Не как царевны, а как трудолюбивые крестьянки – едва стемнело.

Еще даже не полностью стемнело, когда я приступила к своему самому любимому упражнению – я называю его «жим подушки ухом» и выполняю регулярно, добросовестно и с душой.

А среди ночи зазвонил телефон.

– Что? Где?! – Трошкина вскинулась и приготовилась бежать.

Я с сожалением отметила, что нервишки у Алки растрепались.

– Спокойно, свои! – Я взглянула на входящий номер – один из немногих, записанных в моем новеньком телефоне.

– Не знаю, кто сейчас для нас свои, – проворчала подружка, забираясь обратно в кровать. – Разве что колумбийская тройка?

– А это кто? – невольно заинтересовалась я.

– Три ирланских республиканца, их тоже безвинно обвинили во всех смертных грехах, – объяснила политически грамотная Алка.

– Как это – кто? Ты меня не узнаешь? И это после всего, что я для тебя сделал?! – вознегодовал в трубке Макс Смеловский.

Постановка вопроса, тон и время звонка выдавали желание истребовать какую-то компенсацию за свои благодеяния.

– Чего тебе надобно, Максик? – вздохнула я.

– Вообще-то много чего, но прямо сейчас – чистосердечное признание.

– Встань в очередь, – пробормотала Трошкина, беззастенчиво подслушивая.

– Признавайся, Инка, кто сыграл эту грязную шутку с галерейщиком?

– Не знаю, – чистосердечно призналась я, поскольку даже не поняла, о чем речь. – А что за шутка?

– А что за галерейщик? – влезла Трошкина.

– А почему ты спрашиваешь об этом меня? – додумалась до правильного вопроса я.

– А кого? Это же ваше дерьмо, на нем так и написано: «Агентство МБС»!

– Смеловский! – грозно молвила я. – Мало ли, на каком дерьме в выходных данных значится наше агентство! Будем честны, мы не только шедевры производим, но это же не повод звонить мне среди ночи с неясными претензиями! И, кстати, я не несу персональной ответственности за действия «МБС» в целом!

– А за братца?

– Куда забраться? – заволновалась излишне нервная Трошкина. – Послушайте, давайте не будем никуда забираться, с меня хватило ухода по балкону из замка, я вам не вольтижер на трапеции, я хочу тишины и покоя!

– За этим – на кладбище, – ляпнула я, ничуть ее не успокоив.

– Там мы уже были!

– И не в последний раз!

– Эй, эй! – позвал из трубки Смеловский. – Не знаю, о чем вы говорите, надеюсь, среди нас по-прежнему нет ни вампиров, ни зомби, но тайна какашек в сейфе меня живо волнует, так что я не отстану, пока не услышу ответ на свой вопрос…

– Про какашки? – искренне удивилась Алка.

И сразу же успокоилась, как будто какашки – это что-то однозначно безвредное, милое, душевное и теплое. А фигушки! Я-то знала, что под спудом мягкого-теплого таится настоящая информационная бомба!

– Ах, вот ты о чем…

Чутким ухом хорошего интервьюера Смеловский моментально уловил перелом в разговоре.

– Колись, – потребовал он торжествующе.

– Сначала обрисуй ситуацию.

– Рисую. Два часа назад в сейфе владельца художественной галереи среди денежных пачек и ювелирных украшений были обнаружены две увесистые банки, упакованные в голубенькие полиэтиленовые пакеты с логотипом «МБС».

– Наши фирменные пакеты, есть у нас такие, – кивнула я. – Рисуй дальше.

– Факт присутствия этих банок среди несомненных материальных ценностей позволил предположить, что они и сами дорогого стоят. Люди, вскрывшие сейф, были крайне заинтригованы.

Я не сдержалась и хихикнула.

– Разумеется, они открыли эти банки.

Я захохотала.

– Ну, чего ты ржешь? – Макс тоже захихикал. – Тебе смешно, а приличные люди изгваздались в дерьмище, как свинтусы!

– Настоящие буржуазные свиньи! – выдохнула я и снова закатилась смехом.

– Деньги запачкали, золото, камни, паркет фигурный розового дерева осквернили, «Ролексы» свои наручные, кольца с бриллиантами, манжеты крахмальные – все измазали, ты только представь себе эту картину маслом!

«Не маслом!» – восторженно хрюкнул мой внутренний голос.

– Воистину художественное дерьмо!

Я обессилела от смеха, замолчала, и в разговор вступила Алка:

– А что сам-то галерейщик говорит, зачем он эти банки в свой сейф поместил?

– Он говорит, что никогда раньше их не видел и ни за что не стал бы хранить такую гадость в сейфе!

– То есть это такое ограбление наоборот? – восхитилась Трошкина. – Какашки в сейф ему подбросили?! Тогда это какая-то нездоровая месть.

– Или черная магия, – голос Макса построжал. – Вы в курсе, что ведьмы используют дерьмо в колдовских ритуалах?

– Я в курсе, что кое-кто давно уже носится с мыслью завести на местном телевидении программу «Мистика с Максом», – колко ответила я. – Но из этого случая ты потустороннюю историю не сделаешь. Поверь мне на слово.

– Еще чего!

– Ладно, не на слово. Я изложу тебе факты, но это не телефонный разговор. Встретимся утром, хорошо?

– В восемь тридцать в нашем кафе, с меня утренний кофе, – охотно согласился Смеловский.

И я осталась при подозрении, что мой давний поклонник использовал тайну сейфовых какашек для того, чтобы организовать внеплановое свидание со мной, любимой. Но я не рассердилась. К влюбленным мужчинам надо проявлять снисходительность. Особенно к тем, к кому не проявляешь более пылких чувств.

День седьмой. Аптека, улица, фонарь!

Утро действительно оказалось мудренее вечера: и я, и Трошкина проснулись с готовыми планами действий. Планы, правда, были не стратегические, а тактические и охватывали лишь самое ближайшее будущее, но для начала и это было неплохо.

– Мне нужна одежда! – объявила Алка через дверь ванной комнаты. – И белье. И зубная щетка, и еще куча всего по мелочи, так что сегодня у меня пункт номер один – шопинг.

– Могу предложить халат и тапочки! – перекрывая сипение закипающего чайника, покричала из кухни наша хозяйка.

Она очень ревностно отнеслась к обязанностям отельера и всячески старалась нам с Алкой угодить, даже вызвалась приготовить завтрак, которого я ждала с тревогой. Судя по запаху, основным блюдом должна была стать манная каша, а ее приготовление – обманчиво простой процесс, чреватый подводными камнями. Терпеть не могу пригоревшую манку с комками!

– Спасибо, я подумаю, – вежливо ответила Трошкина через дверь.

Забыв, что она меня не видит, я кивнула, что относилось не столько к похвальной разборчивости в питании и обмундировании, сколько к озвученному пункту Алкиного плана. Соваться в свою квартиру, находясь в бегах, Трошкиной не стоило, а ее чемодан остался в автомобиле, который сиротел где-то на штрафстоянке. Об этом я, впрочем, не стала напоминать из опасения, что пунктом номер два в плане подружки станет спасение машинки.

На данном этапе мы не могли себе позволить проявлять гуманизм по отношению к бездушным механизмам. Сначала надо было позаботиться о людях, и в этом смысле мой план был куда благороднее Алкиного, поскольку вовсе не грешил эгоизмом.

– А у меня пункт первый – звонок другу, только я его номер не помню, так что мне понадобится твоя помощь, – сообщила я подружке.

У Трошкиной хорошая память на цифры, она легко запоминает телефонные номера. Я этим похвастаться не могу. Номера, которые я помню наизусть, можно сосчитать по пальцам одной руки, причем в топ-пятерку войдут также сакраментальные 01, 02 и 03.

Честно говоря, я намертво затвердила только два номера: наш домашний и свой мобильный.

– Могу предложить телефонный справочник! – покричала хозяйка.

– Какой сервис, однако, – пробормотала Алка, выходя из ванной.

Распаренная после горячего душа, она была замотана в застиранное до невнятности толстое полотенце и напоминала сосиску в тесте. Я почувствовала приступ аппетита. Может, комки в манной каше будут не такими уж большими…

– Чей номер тебе нужен?

Самоходная сосиска Трошкина проплыла к окошку и растрепала волосики, подставляя их утреннему солнышку.

Такую роскошь, как фен для волос, хозяйка скромного приюта не смогла нам предложить.

– Горохова, – ответила я.

– Гороховый суп могу предложить на обед! – покричала хозяйка.

Вдобавок к феноменальному гостеприимству у нее был исключительный слух.

– Спасибо, мы пообедаем в городе! – ответила я и поплотнее прикрыла дверь в нашу комнату. – Скажи мне Жорин телефон, звонок ему – мой собственный пункт номер один.

– О боже! Что должно было произойти, чтобы начать утро нерабочего дня звонком Горохову?! – Алка съязвила, но все же полезла в сумочку за мобильником.

– Не с твоего телефона, ты же в розыске, – напомнила я и приготовилась набивать циферки на своем новом непорочном аппарате. – Диктуй…

– Алле-уоу? – неприязненно отозвался сонный голос после серии долгих гудков.

– Жора, привет, я тебя разбудила? Отлично! – обрадовалась я.

– Не разделяю это мнение, – сердито рыкнул Горохов.

– Разделишь, когда узнаешь, зачем я звоню, – пообещала я. – Судя по тому, что этим дивным утром я позвонила тебе раньше всех, ты еще не знаешь последнюю новость.

– В како-уом это смысле последнюю? – Зевающий Горохов еще не проснулся, но уже забеспокоился.

– В смысле новейшую из сенсаций.

– На фига мне в семь утра твои дерьмовые сенсации?!

Подслушивающая Трошкина ехидно захихикала.

– Ты подобрал идеальное слово! – похвалила я собеседника. – Эта сенсация именно дерьмовая и напрямую связана с вашим с Зямой художеством в деревне Бурково.

– Что? – Горохов мигом остыл. – Откуда ты знаешь? Тебе Казимир разболтал?

– Нет, я совершенно случайно стала свидетелем творческого процесса. А ты не перебивай меня, ты слушай, это важно. Те пропавшие банки нашлись!

– Как? Где?!

– В сейфе директора художественной галереи.

– Ах, он гад! А клялся, что не знает, куда они делись, лживый педик! – возмутился Горохов.

– А он педик? – заинтересовалась хорошая девочка Трошкина.

Она у нас вся такая правильная, что вопиющих отклонений от нормы зачастую не замечает, потому что не вполне верит в их существование.

Я только закатила глаза. Знаем мы этих творческих людей! Среди них безусловно нормальных считаные единицы, и две позиции в топе уже заняты моими родственниками – мамулей и братцем. Вот у них сексуальная ориентация правильная, а вообще-то богема – это такое болото…

– Педик-медик! – выругался Жора в трубке.

– Он, похоже, и сам не знал, что банки спрятаны в сейфе, – справедливости ради вступилась я за незнакомого галерейщика. – Знал бы, не стал бы вскрывать упаковки с дерьмом!

– А он их вскрыл?! – расстроился Горохов.

– Вскрыл, разлил и все испортил, – подтвердила я. – Говорят, там было грязно, как в свинарнике, так что двух банок с бесценными какашками мы лишились окончательно. Зато теперь вы можете легализовать творчество Зямы!

– Да, мы же должны были принять все возможные меры для восстановления экспозиции – вот и приняли! – Горохов приободрился. – Что ж, это хорошая новость, спасибо, что сообщила.

– Зачти мне это при распределении квартальной премии.

– Знаешь, о чем я подумала? – дождавшись, пока я закончу разговор с Жорой, спросила Трошкина. – Я подумала, что кража банок с дерьмом – это происки конкурентов. Кажется, мы вырвали эту выставку из-под носа у «Алых парусов»?

– Дельная мысль, – согласилась я. – Надо будет пощупать «Паруса». Если это их выходка, то ее можно считать объявлением войны на региональном рекламном фронте.

– Тогда Бронич нас мобилизует, поставит под ружье, оденет в хаки… Ой, моя одежда!

Алка вспомнила свой пункт номер один и сразу забыла о рекламных войнах.

– Ты пойдешь со мной на шопинг?

Я бы сходила с Алкой за покупками, если бы не назначенная встреча с Максом. В очередной раз обманывать поклонника в его скромных ожиданиях не хотелось – я и так это делаю слишком часто, и я поехала к телестудии, хотя внутренний голос страстно, как змей-искуситель, нашептывал мне: «На ш-ш-шопинг! На ш-ш-шопинг!»

О целебной силе этого занятия мне не нужно было рассказывать. Мало что так полезно для женского здоровья, как результативный забег по магазинам! Мужчинам не понять, от каких больших психических проблем может избавить даму покупка одной (двух, трех, пятидесяти трех) ма-а-аленьких обновочек.

Смеловский, как обычно, вел новости в утреннем эфире и на наше рандеву в кафе припоздал. Я же, напротив, пришла чуть раньше. Это позволило мне спокойно посидеть и подумать – крайне редкое удовольствие в последнее время! Знаете, очень трудно думать на бегу, смываясь от полиции!

Сидя на террасе с видом на сквер с одинокой развалиной, которую Зяма ласково называет «неведомая древняя фигня», я неторопливо попивала очень вкусный капучино, любовалась золотыми кленами и размышляла об убийстве Маковеева. Кто ж его грохнул-то, если не мы с Трошкиной?

Первая версия напрашивалась сама собой: убийца – жена Маковеева, но ее ведь уже проверили полицейские. Они очень не любят усложнять дело и в подобных ситуациях первым делом обращают подозрение на близких и родных жертвы. Особенно на наследников первой очереди.

«Хорошо бы узнать, какое завещание оставил Маковеев», – подсказал мне внутренний голос.

Я кивнула. Логично, надо искать того, кому смерть Маковеева выгодна.

«Тогда еще и выяснить, с кем он конкурировал в бизнесе и насколько остро».

Я пожала плечами. Я совершенно точно знала, с кем Маковеев не конкурировал, не общался и даже не встречался: с Индией Кузнецовой и с Аллой Трошкиной. Тем не менее именно мы с ней оказались на вершине хит-парада подозреваемых. Почему? С какой стати? Ведь не только потому, что случайно оказались рядом с жертвой в момент убийства. На нас еще кто-то прямо указал, подбросив мне в сумку компрометирующее письмецо Маковеева рыжей любимой и сдав полиции Трошкину анонимным звонком.

«Значит, как-то вы с жертвой все-таки связаны», – резюмировал внутренний голос.

С Алкой мы связаны давно, разнообразно и крепко, так что наша с ней история сравнима с просторным панно в технике макраме. Маковеев, очевидно, припутался к этому эпическому художеству незаметно, и отыскать нужный узелок может быть совсем непросто. Но я понимала, что сделать это нужно, потому что идти в тюрьму за убийство, которое совершил кто-то другой, мне вовсе не хотелось. Если бы мне хотелось в тюрьму, я убила бы кого-нибудь собственноручно. На такой случай у меня и списочек всегда имеется!

Однако непонятно: почему на вакансию убийцы назначили и меня, и Алку одновременно? Не могли же мы держать одно шило двумя руками, правда? Приходилось предположить, что тот, кто нас подставил, на редкость непоследователен. Сначала объявил преступницей меня, потом Трошкину… А ведь было бы гораздо перспективнее добивать кого-то одного, не смущая следствие постоянной переменой позиций.

Я снова энергично кивнула, и ленточка, которой я поутру затянула непритязательный хвост, развязалась. Волосы, наполовину отмытые от черной краски и сделавшиеся темно-пепельными, свободно рассыпались по плечам.

– Очень красиво, – одобрил неслышно подошедший Смеловский.

Он метнул в пластиковое кресло портфель (кресло поймало его, крякнуло и присело), упал в другое кресло и, жестом изобразив пружину амортизатора «КамАЗа», расширил комплимент:

– Роскошные кудри и интересный цвет волос – у тебя новый имидж! Прилагается ли к нему по сложившейся традиции новое имя?

– Да нет, я все еще твоя сестра Леля, – ответила я.

А в голове у меня что-то щелкнуло, и внутренний голос с непонятной интонацией пробормотал:

«Имя, сестра, имя…»

– О чем это? – спросила я вслух, не успев догнать мысль.

– О братьях и сестрах, – в тему подсказал Смеловский. – Я вчера не успел тебе сказать, что в сейфе галерейщика вместе с теми самыми банками находился некий документ с упоминанием Зямы…

– Стой! – жестом я остановила Макса и потянулась за мобильником. – Подожди одну минутку, я должна позвонить, пока не забыла.

– Ну, что?! – капризно и сердито отозвалась на мой звоночек Алка.

Кроме ее нежного сопрано, я услышала мощный голос Мадонны и поняла, что Трошкина релаксирует в примерочной.

– У тебя что, молнию заело? – не сумев в полной мере побороть женскую зависть, съязвила я. – Чего ты злишься? Я тебе по важному делу звоню.

– Извини. – Алка чем-то пошуршала и сменила тон. – Говори, пожалуйста, я внимательно слушаю.

– Слушай, я тут подумала: что, если нас с тобой перепутали?

– Кто?

– Тот, кто письмо Колобка Лисичке подбросил мне, а по телефону назвал полиции твое имя.

Трошкина помолчала. Я прямо слышала, как загудел ее встроенный компьютер.

– В этом есть зерно, – признала она и опять замолчала.

– Ну? – Я поторопила ее, как на школьной контрольной, когда нетерпеливо ждала, пока Алка решила задачки за нас обеих.

– Антилопа гну.

– В смысле?!

– В смысле шустрая ты очень! – Трошкина снова рассердилась. – Не торопи меня, тут надо подумать.

– Ну, думай. – Я закончила разговор и приветливо поморгала Смеловскому.

– Твой брат, – сказал он, напоминая, на чем мы остановились.

– Что – мой брат?

– Казимир Кузнецов поручился за сохранность тех сомнительных музейных ценностей, часть которых пришлось отскребать с паркета в кабинете галерейщика.

– И что?

– Я хотел бы узнать подробности этой истории, но никак не могу дозвониться Зяме, – объяснил Макс.

Я посмотрела на него исподлобья и побарабанила по столу.

Смеловского можно было понять: из истории с музейными какашками он мог сделать презабавный сюжет для повышения рейтинга утренних новостей. Но мы, Кузнецовы, крепко держимся друг за друга и не сдаем своих на растерзание акулам пера.

– Как ты вообще узнал про эти банки в сейфе? – спросила я, чтобы потянуть время.

– Очень просто: галерею Либермана и нашу телестудию обслуживает одна и та же клининговая компания, а ты меня знаешь: как настоящий журналист, я собираю информацию всегда и всюду и не гнушаюсь разговаривать с уборщицами, – похвалил себя Максим.

– Либерман – это галерейщик?

– Да, – Смеловский захихикал. – Очень подходящая у него фамилия, ты, как филолог, должна оценить. Lieber Mann – это по-немецки «дорогой муж». А галерейщик Либерман как раз очень любит мужчин.

– Педик-медик, – вспомнила я, как назвал пресловутого галерейщика злой Горохов.

– Точно, он весь такой чистюля-красотуля, – опять захихикал убежденный гетеросексуал Смеловский. – Только представь, каково ему было вляпаться крахмальными манжетами в дерьмо!

Макс зажмурился, и тут запел его мобильник.

– Проклятая работа! – с удовольствием чертыхнулся настоящий журналист и прилепил трубку к уху. – Да! Нет! Черт! Ладно!

– Лаконично, – прокомментировала я.

– Прости, дорогая, я должен бежать! – Макс подскочил и снял с кресла пудовый портфель, а с моей души – груз ответственности за назревающее предательство родного брата. – Мы с тобой попозже встретимся и договорим, люблю, целую, до новых встреч в эфире!

– Пока-пока!

Я проводила взглядом удаляющуюся акулу пера и облегченно вздохнула. Братишку предавать не пришлось – вот и славно. Авось Зяма не прослывет преступником-аферистом, сохранив доброе имя Кузнецовых. Довольно и того, что под подозрением у полиции родная Зямина сестрица, то есть я. Сразу две криминальные личности в одном поколении семьи – это был бы перебор.

Алла Трошкина с ранних лет зарекомендовала себя натурой ужасно увлекающейся, но прекрасно организованной и дивно настойчивой. Уж если она рыла ямку в песке, то такую, чтобы Метрострой обзавидовался. Если вышивала крестиком, то сразу полотно два на шесть метров «Конница Буденного на марше». Если переходила на сыроедение, то в одиночку делала план по реализации корнеплодов ближайшему овощному ларьку. От убийственного перфекционизма Алку удерживали только хроническая нехватка свободного времени и неспособность отказаться от завоеваний на новых и новых фронтах.

Одержав очередной блицкриг, она ставила перед собой следующую задачу, выбирая подвиги в непредсказуемом, но эффектном стиле русской рулетки. На ближайшие полгода в планах Трошкиной было отрастить локоны до попы, войти в число призеров велопробега в стиле «ретро», научиться писать картины маслом, освоить китайский массаж пятками, заставить Зяму жениться и упражнениями с гантелями увеличить грудь с первого размера до третьего. Хотя последний пункт, возможно, имело смысл поменять местами с предпоследним.

Амбициозную задачу стать королевой шопинга Алка никогда не ставила, но в силу характера просто так сходить за покупками не могла и организовала процесс исключительно толково. Не будучи девушкой нуждающейся, Трошкина экономила не деньги, а время, силы и нервы, поэтому отовариваться шмотками отправилась тогда и туда, когда и где не рисковала оказаться затертой в толпе шопоголичек, конкурирующих за тряпки. Утром буднего дня, когда гламурные модницы спали, а дамы попроще направлялись на работу, Алка Трошкина вошла в салон «Модный сток». Выразительным жестом приземлив приподнявшуюся за кассой продавщицу, она засучила рукава у длинного ряда вешалок с одеждой, сделала вдох-выдох и двинулась по проходу с оптимальной скоростью три километра в час.

Выбирая тряпки для примерки, Алка навешивала их себе на плечи, постепенно превращаясь в гибрид чудо-дерева из стихотворения Чуковского, маркитантской тележки и самоходного индейского вигвама. Сделать паузу в сборе тряпичного урожая предполагалось не раньше, чем на повороте в конце одежного ряда, однако досадный сбой в поступательном движении шмоткосборного комбайна типа «А. Трошкина» случился немного раньше, на штанге злокозненно забуксовала вешалка с чудесной шелковой блузкой!

Вообще-то именно от этой блузки вполне можно было ожидать чего-то в таком роде. Черная шелковая вещица с воланами на первый взгляд выглядела чинной и благородной, однако несовместимые с бюстгальтером американские проймы делали ее не просто кокетливой, а даже дерзкой. В этой блузке коварная девушка могла невинно хлопать глазками и при этом пачками получать предложения разной степени непристойности. То есть характер у блузочки был каверзный, как Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».

Обычно Трошкина одевалась гораздо более консервативно, но вызванная полицейским розыском необходимость изменить внешность толкала порядочную девушку на смелый эксперимент. К тому же с грудью третьего номера провоцирующая блузка смотрелась бы совсем уж неприлично, следовательно, имело смысл поносить ее еще на стадии бюста номер раз. Алка решительно ухватилась за угол деревянных плечиков, потянула и вдруг ощутила отчетливое сопротивление.

– Бабка за дедку, дедка за репку! – враждебно буркнула Трошкина и дернула плечики двумя руками.

«Репка» затряслась, но не уступила.

– Жучка за внучку, кошка за Жучку, мышка за кошку! – договорила Алка волшебное заклинание и дернула так, что сквозь плотно спрессованные слои барахла вынырнула вся вешалка целиком и чье-то тело частично.

Тело было представлено двумя холеными загорелыми ручками, богато инкрустированными дорогими кольцами, среди которых вовсе не было обручального. На его месте белела аккуратная полосочка, выдающая привычку хозяйки ручек и колечек носить украшения даже на пляж и в солярий.

– Я прошу прощения, вам очень нужна эта вещь? – стервозным голосом спросила доселе невидимая конкурентка за блузку раздора с той стороны барьера.

«Нужна ли она вам настолько, чтобы вступить за нее в смертный бой?» – легко угадывалось недосказанное.

– Не очень, – ответила Трошкина, трезво оценив свои шансы на победу в неспортивном перетягивании блузки.

Загорелые кулачки конкурентки были заметно крупнее Алкиных.

– Так я тогда возьму? – спросила дама и дернула плечики так, что теперь уже Трошкина по локоть погрузилась в волнующееся море тряпок.

Вместо ответа она разжала пальцы, и не ожидавшая этого конкурентка завалилась в проход, потянув за собой штангу с тряпками.

– Ой, простите! – моментально усовестилась Алка при виде образовавшейся на полу шевелящейся кучи.

К ней уже спешили, на ходу складывая ладони саперными лопатками, две девушки из персонала, и Трошкина не стала участвовать в раскопках – ретировалась в примерочную.

Выходить из кабинки она не спешила. Тщательно примеряла вещички, рассматривая себя в зеркалах – дожидалась, пока затихнут отголоски скандала в торговом зале. И успела увидеть обиженную ею даму за секунду до того, как за той захлопнулась входная дверь. Это была одна из тех секунд, которые решают очень многое. В данном случае – судьбу предпринятого тандемом «Кузнецова & Трошкина» детективного расследования.

Но поняли мы это чуть позже.

– Я не поняла, когда услышала голос, но узнала ее, когда увидела! – объявила Трошкина, без малейшего почтения зашвырнув в пустой угол большой пакет с логотипом дорогого салона.

– Кого? Смерть с косой? – меланхолично уточнила я, опустив на колени мягкий томик мамулиного романа.

Меня накрыла тоска по родне, а хозяйка нашего временного убежища очень кстати оказалась поклонницей творчества Баси Кузнецовой, так что я купировала приступ ностальгии чтением увлекательного романа «Вуду с чебуреком».

– Почему – смерть с косой? – озадачилась Алка.

– Потому что по звуку курносую можно и не признать: «Топ, топ, топ, ш-ш-ш-ш-ш!» – и амба. А вот если увидишь, как она косой своей машет, враз поймешь, что это смертушка пришла, – объяснила я в задушевном мамулином стиле.

– Поэтично, – хмуро похвалила Трошкина и энергично почесала ногтем переносицу.

У нее там скрыта точка активизации умственных способностей. В школьные годы Алка стимулировала ее шариковой ручкой, отчего ее брови соединялись в сплошную линию. Выглядело это грозно и предвещало великое открытие.

– Ну, ну? – Я отложила книжку и приготовилась принять откровение свыше.

Геометрия наших тел это позволяла: я лежала на диване, а Алка стояла рядом с ним.

– А знаешь, ведь смерть с косой – это все объясняет! – возвестила подружка.

– Да неужели?

– Теперь мне все понятно!

– Что, правда?

– Ну, пусть не все, но многое.

Трошкина бесцеремонно плюхнулась на диван – я едва успела ноги поджать – и поведала:

– Слушай. Я была в салоне «Модный сток»…

Я покосилась на пухлый пакет в углу и подавила завистливый вздох.

– И там столкнулась с той Зяминой бабой!

– С какой именно? – уточнила я.

Мы обе знали, что почетное звание «Зямина баба» является стремительно переходящим.

– С той, что ездит на красном «Пежо»!

– Ее зовут Тамара Руслановна Кулишевская, – вспомнила я.

– Ее не зовут, она сама приходит! – рыкнула Трошкина и от избытка недобрых чувств подпрыгнула, отчего пружины в диване застонали, как печальная гармонь. – Помнишь, я говорила, как она заглянула ко мне в кабинет?

– И ушла бесследно, – напомнила я.

– Ну, не совсем бесследно, – язвительно возразила Алка. – А вызвав у меня приступ ревности и удушья, потому как за ней тянулся такой густой шлейф французских духов «Ма петит», что в него можно было заворачиваться, как в одеяло.

– В густой шлейф духов «Ма петит» я попадала дважды: в тот день, о котором ты говоришь, на работе и несколько позже, когда блуждала в коридорах замка-отеля, – припомнила я и села. – Стоп, а ведь и красный «Пежо» мне перед тем являлся… Значит, вот кем мог быть тот пахучий розовый призрак, который мне мерещился в коридорах? Тамарой Руслановной Кулишевской! Хм… Это любопытно…

– Любопытно то, что сегодня она была не в розовом, а в черном с ног до головы! – веско сказала Алка.

– И что? – не дошло до меня.

– Повторяю: она была в черном. Вся. С головы до ног. И покупала только черные вещи. У нее было два больших пакета с покупками, и все тряпки – черные!

– Откуда ты знаешь? – автоматически уточнила я.

Трошкина молча указала подбородком на свой пакет из «Модного стока». Он был таким же произведением искусства, как творения модельеров: почти квадратный, прозрачный, как ледяной куб, в который вмерзли золотые веревочки. Разноцветное содержимое Алкиного пакета просвечивало сквозь стенки яркой радугой.

– То есть Зямина баба в «Модном стоке» набрала два мешка черного шмотья?

Алка кивнула, не сводя с меня выжидающего взгляда.

– И что? – все еще не догадалась я.

– Смерть с косой, – просуфлировала Алка одними губами.

Так она подсказывала мне в школе, когда я тупила у доски.

– Ты хочешь сказать… Смерть… Траур?! – Я вытаращила глаза и хлопнула себя по коленкам. – Блин, Трошкина! Выходит, Зямина баба овдовела?!

Тут я вспомнила: братец клятвенно уверял меня, будто он не связан с Тамарой Руслановной Кулишевской никакими иными отношениями, кроме исключительно деловых! Не очень-то верится, конечно, но выражением «Зямина баба» я сейчас порочу родного брата в Алкиных глазах, а это не дело.

– То есть эта тетка, конечно, не во всех смыслах Зямина баба, – попыталась я отыграть назад. – Мадам Кулишевская просто заказчица дизайнера Казимира Кузнецова, так что вовсе не важно, овдовела она или нет.

– Ошибаешься, это может быть очень важно, – зловеще молвила Трошкина. – Видишь ли, мадам – брюнетка.

– И что?

– Брюнетка с длинными прямыми волосами.

Я начала сердиться:

– Трошкина! Какая разница – мадам брюнетка с прямыми или блондинка с кривыми? Это ее как-то компрометирует?

– Ты вдову Маковеева вспомни.

– Как я могу ее вспомнить, я ее толком и не видела под кружевной мантильей, все, что могу сказать, – она брюнетка с длин… Ой!

– Вижу, дошло, – кивнула подружка, ухмыляясь в мое ошарашенное лицо.

– Не может быть! – Я потрясла головой, прогоняя невероятную мысль, возникшую у меня с подачи Трошкиной. – Она же Кулишевская, а он был Маковеев!

Алка фыркнула.

– Согласна, это не аргумент, – признала я. – Но вчерашняя вдова «Ма петитом» не пахла!

– Кто же душится на похороны?! Это был бы вопиющий моветон! Но и у вдовы на кладбище, и у пропахшей ароматом «Ма петит» брюнетки в «Модном стоке» все пальчики, кроме безымянного на правой руке, были в кольцах с бриллиантами! – выложила Алка последний аргумент.

За ним явно должен был последовать математически точный вывод. Я посмотрела на подружку, которая выглядела и довольной, и сердитой одновременно.

– Я думаю, пора нам встретиться с Тамарой Руслановной, – объявила она и с силой врезала по музыкальному дивану кулаком.

Он взвыл и подбросил Алку в воздух, как батут. Она ловко приземлилась на ноги и решительно одернула на себе курточку:

– Вперед! Пойдем найдем эту подозрительную бабу и выясним, кто она Маковееву, Зяме и нам с тобой!

И мы без долгих сборов и предварительной артподготовки двинулись в наступление. Пороть горячку – не лучшая тактика, но на этот раз нам повезло. Бабки на лавочке во дворе гомеопатическую аптеку знали, только называли ее «гомикопатической». Этот легкий уклон в сексуальное извращение не испортил нам навигацию, и по указанному адресу («На Воровского, между магазином игрушек и бывшей молочной кухней, где сейчас ресторан с носатым брунетом») мы нашли искомое.

Ресторан, правда, назывался не «Где Толик», как полагали дворовые бабки, а «Де Толли», но носатый мужик с бакенбардами черной мочалкой на вывеске имелся, и символический крест расположенной рядом аптеки смотрелся на нависающем над тротуаром итальяно-грузинском шнобеле как нашлепка из зеленого пластыря, то есть вполне органично.

В аптеке было чисто, пусто и красиво, как в музее. Сияла солнечными прожилками белая с золотом венецианская штукатурка. Масляно блестел натуральный, из светлого дерева паркет. С плакатов, украшающих простенки между стеклянными шкафами, тепло и мудро улыбались ухоженные дамы бальзаковского возраста. В нише витрины у небольшого стога из сушеной лаванды стояло чучело белой козы, улыбающейся точь-в-точь как дамы. Хотелось надеяться, что бедное животное тоже имело счастье благополучно дожить до преклонных лет. От золоченых копытец расходились круги из разноцветных пузырьков и коробочек с препаратами на козьем молоке и жире.

Я глубоко вздохнула. В просторном зале умиротворяюще пахло сушеными травками. На высоком, до потолка, стеллаже поблескивали золотыми крышечками баночки дико дорогих притираний с непритязательными названиями типа «Бабусин крем для рук». Ценник был такой, что спекулянтке-бабусе, предлагающей крем для рук по цене самолета, хотелось эти самые руки оторвать и выбросить.

– Здравствуйте, можно увидеть вашего директора? – с разбегу воткнувшись головой в полукруглое окошко, спросила целеустремленная Трошкина.

– А вы по какому вопросу? Может быть, я могу вам помочь?

К прилавку выступила бледно-зеленая и гладкая, как молодой кабачок, девушка в форменном сатиновом халатике.

– Мне нужно видеть вашу директрису! – уперлась Алка.

– К сожалению, это невозможно. Хотите, я приглашу дежурного менеджера?

– Не хочу менеджера, хочу директрису! – Трошкина заупрямилась, как та коза.

Это было неразумно. Я решила попробовать другую тактику и отступила к выходу, пока меня не заметили.

Расположенный по соседству магазин «Игрушка» в советские времена был флагманом торговли, а ныне большую часть помещений сдавал арендаторам, так что купить в двухэтажной галерее можно было самые неожиданные вещи – от часов с кукушкой до дисков с эротическими фильмами. В игрушечном отделе я приобрела большой пиратский флаг, а в цветочном – букет матерчатых роз цвета густой томатной подливки.

Глядя в зеркало витрины, я повязала черный флаг на манер монашеского платка, постаравшись, чтобы череп и кости спрятались в складках, сделала постную мину, прижала к груди букет и вернулась в аптеку.

Тыльная часть Трошкиной по-прежнему торчала из окошка, нервически подергиваясь, но за прилавком никого не было. Бледно-зеленая девушка то ли просто ретировалась, то ли пошла за подмогой, чтобы выдворить приставучую Алку.

– Посторонись, – я потеснила подружку у барьера. – Тут нахрапом взять не получится, нужна тонкая провокация. Смотри и учись, как надо, пока я жива!

– Но кто-то умер, – смекнула Трошкина, оценив мой экстрерьер.

– Угу, – я кивнула. – Говорю же – попробуем тонкую провокацию. – И возвысила голос: – Кгхм-кгхм, извините! Добрый день, тут есть кто живой?

– Ничего себе – тонкая! – фыркнула Алка.

Я лягнула ее ногой, отгоняя подальше – за колонну.

– Добрый день! – Из внутренней комнаты явилась бледно-зеленая девушка.

При виде меня, всей верхней половиной облаченной в строгий траур, она перевернула приветливую улыбку и сделала грустное лицо.

– Мне бы Томочку повидать, – тряхнув матерчатыми розами, поведала я печально. – То есть Тамарочку Руслановну, она директором у вас, бедняжка, тут работает.

Если бы наше предположение о том, что Кулишевская недавно овдовела, оказалось ошибочным, аптечная девушка наверняка не согласилась бы с тем, что ее богатая начальница бедняжка. Но девушка охнула:

– Ох, вы родственница?

И мой внутренний голос людоедски обрадовался:

«Бинго! Точно, у Кулишевской есть повод для траура!»

– Я не родственница ей, я свойственница. По мужской линии, – ответила я и фактически не соврала, поскольку Тамара Руслановна предположительно путалась с моим родным братом.

За колонной горько хмыкнула Трошкина, оценившая сермяжную правду.

– Я, знаете, издалека ехала и на похороны опоздала, – пожаловалась я, для пущей убедительности изобразив легкий вологодский акцент. – Вот, принесла Тамарочке цветы и соболезнования.

– К сожалению, Тамары Руслановны сегодня не будет, она взяла небольшой отпуск.

– Ясное дело, такая трагедия и столько хлопот! – окая и охая, я сокрушенно покачала головой и почувствовала, что скользкий шелк сползает мне на лоб. – Передадите ей цветочки?

Я с трудом затолкала пышный букет в окошко. Будь цветы живыми, это им сильно повредило бы, но тряпочные розы от экзекуции не пострадали. Зато мой головной убор от энергичного физкультурного упражнения размотался, и аптечная девушка громко ахнула.

– Что? – Я поспешила поправить свой платок-флажок.

– А это… это? – Розовый пальчик сквозь стекло пистолетиком уперся мне в лоб.

– Это самый полный траур, – объяснила я, догадавшись, что на голове у меня предательски проявился череп с костями. – Тотальный!

– Суровая вологодская мода, – встряла с комментарием Трошкина, поняв, что можно ей уже не прятаться, никаких новых сведений мы от аптечной девушки не дождемся. – Пойдемте, Матрена Тимофеевна, навестим Тамару Руслановну в ее хоромах и пенатах.

– Как, как ты меня назвала?! – возмутилась я, едва выйдя на улицу.

– Матрена Тимофеевна, – охотно повторила Алка. И захихикала: – Она же Леля Смеловская, она же Маша Сарахова!

Я стянула с головы флаг с костями, скомкала его и, не найдя взглядом мусорную урну, затолкала в свою сумку.

– Не беги! – придержала меня подружка. – Давай в антракте подведем промежуточные итоги. Что мы выяснили?

– Что наша аптековладелица Кулишевская на самом деле понесла утрату, для оплакивания каковой взяла кратковременный отпуск, – послушно ответила я.

– «Для оплакивания»! – фыркнула Трошкина. – Оплакивает она покойного супруга, ага, крокодиловыми слезами!

– Стоп. Строго говоря, мы пока точно не знаем, кого она оплакивает, – напомнила я. – Может, у нее хомячок любимый сдох или рыбка в аквариуме. Насчет супруга – это только версия, пока не подтвержденная. Мы только предполагаем, что эта самая Тамара Руслановна – вдовица Маковеева.

Тут мне пришло в голову, что задачку можно упростить.

– Слушай, а давай возьмем за гланды Зяму? Не может быть, чтобы он ничего не знал о семейной жизни своей дорогой клиентки!

– Взять-то я бы его взяла, – вздохнула Алка так мечтательно, что я усомнилась, о гландах ли эта девичья тоска. – Да он же прячется!

– Прятался, пока работал над дерьмовым художеством, – поправила я. – Но таковая необходимость отпала, значит, Зяма вот-вот появится.

– Ты полагаешь?

Трошкина скосила глаза, немного подумала, повернулась к витрине, ткнулась носом в зеркальное стекло и застыла, образовав гармоничную пару с чучелом козочки с другой стороны. Выглядело это странновато и тревожно: как упорная попытка анимировать пристальным взглядом некрупного парнокопытного зомби.

Я заволновалась. Трошкина – натура чувствительная. Такой с ума свихнуться – пара пустяков!

– Ты это, Алка, что такое делаешь сейчас? – спросила я осторожно.

Все знают, с сумасшедшими надо очень вежливо разговаривать.

– Так и есть: круги синие, белки красные! – вздохнула подружка.

И прежде чем я успела вежливо сообщить ей, что она таки чокнулась и бредит, вспорхнула на крыльцо аптеки. Разумеется, я пошла следом. Без пиратского флага в экстерьере я смотрелась вполне нормальной.

Бледно-зеленая девушка за прилавком не узнала меня, но напряглась при виде Трошкиной.

– Еще раз здравствуйте, – сварливо сказала ей Алка. – Я только что вспомнила, что мне нужно лекарство.

– Это заметно, – пробормотала я в деликатном режиме «реплика в сторону».

– Какое лекарство?

Трошкина пощелкала пальцами.

– Такое… Про кроликов!

Мы с аптечной девушкой переглянулись. Я пожала плечами и слегка отодвинулась, мол, я не с этой психической, она сама по себе.

– Мы ветеринарными препаратами не торгуем.

– Я сказала «про кроликов», а не «для кроликов»!

– Про каких кроликов? – Аптечная девушка изо всех сил хранила терпение.

Не я одна знаю, что с психами надо разговаривать вежливо.

– Про французских, – без запинки ответила психическая Алка.

– Что-то для потенции? – предположила аптечная девушка.

Я машинально огляделась: а нет ли где чучела кролика? Окруженного пузырьками с изображениями кроличьих пар, сливающихся в экстазе по Камасутре?

– Почему – для потенции? – не уловила логической связи Алка. – Для глаз! Капли имени французских кроликов снимают красноту!

Аптечная девушка открыла и закрыла рот.

– А вы в компьютере посмотрите, – посоветовала ей Алка. – У вас же там полная база лекарств. Забейте в поиск слово «кролик», что получится?

Для ненормальной это была неожиданно светлая мысль.

– Лекролин! – вскричала аптечная девушка, пошарив в базе.

– Он самый, – с достоинством подтвердила Трошкина и повернулась ко мне. – Ну, что ты ржешь? Что смешного? Мы собираемся встретиться с Зямой, а у меня глаза красные…

– Как у кролика! – всхлипнула я и побрела к двери, держась от смеха за живот.

Есть мужчины, которые действуют на женщин, как барабанная дробь на цирковых лошадей. К примеру, мой братец. Поскольку сама я к чарам Зямы иммунна, мне непонятно, отчего гражданки женского пола сходят по нему с ума, но факт есть факт: даже умницу Трошкину перспектива скорой встречи с Казимиром Великолепным превращает в безмозглую идиотку.

– Ты готова? Я звоню? – спросила я, дождавшись, пока Алка закапает в глазки и накрасит губки.

– Звони.

Трошкина резко закрыла пудреницу со звуком, какой издает спортивный стартовый пистолет, бодрящий звук пропал даром – Зяма на мой звонок не ответил. Впрочем, неудивительно: мой новый номер был ему незнаком.

– Жаль, что мы не знаем, где живет эта баба, – вздохнула Алка, осознав, что мы не получим подсказки от Зямы.

– Э-э-э… – кое-что вспомнила я.

– Что за – э-э-э? – требовательно прищурилась Алка.

– Э-э-это тебе не понравится, – предупредила я.

– Так я и знала, что зеленый мне не идет! – расстроилась подружка, неприязненно оглядев свое новое платьице.

– Это не зеленый, а цвет лайма, и он тебе очень к лицу! Хотя вообще-то платье тут ни при чем, я имела в виду: тебе не понравится то, о чем я думаю. – Я собралась с духом и призналась: – Кажется, я знаю, где живет Кулишевская.

– Так это же здорово! Как ты узнала?

– Я видела, где ночует красный «Пежо».

– Но в нашем городе не одна такая машина. Это мог быть совсем чужой красный «Пежо», – заметила Алка.

Бывшие отличницы жутко рассудительные:

– И, кстати, почему ты решила, что мне это не понравится?

Ага, жутко рассудительные и страшно въедливые. Отчего сами же и страдают.

Я вздохнула и призналась:

– Потому что рядом с тем красным «Пежо» ночевала машина Зямы.

Трошкина затихла на целую минуту, не меньше. Я тоже молчала – сочувствовала.

Потом Алка повернулась так резко, что я услышала, как зазвенели осколки ее разбитого сердца, и меня посетило (не в первый, впрочем, раз) могучее желание совершить братоубийство.

– Ну, чего стоим? – обернувшись на ходу, серым ватным голосом прошуршала убитая горем Трошкина. – Показывай дорогу!

«Сейчас прольется чья-то кровь! – опасливо зашептал мой внутренний голос. – Боюсь, Тамара Руслановна не надолго переживет супруга!»

«Нет, бабу Алка не тронет, – решила я. – А вот Зяме из соображений личной безопасности лучше бы некоторое время не попадаться нам на глаза!»

Я догнала подружку и повела ее на трамвайную остановку.

Двор-коробка был таким, какие мне не нравятся: гибрид собачьей будки и скалистого обрыва, продырявленного тысячами нор с галдящими чайками, только вместо моря, которое скрасило бы картину, серел квадрат асфальта. По периметру он был так плотно заставлен автомобилями, что я не могла понять, каким образом детишки попадают в свою песочницу, а бабушки на бельевую площадку в самом центре двора?

Воображение тут же нарисовало отряд малолеток, ползущих под машинами с совочками в зубах и ведерками на головах, и старушек, десантирующихся с балконов в заданный квадрат на расправленных пододеяльниках, в бронепанцирях из эмалированных тазов и с выбивалками для ковров на изготовку.

– Ну? Где она? – проутюжив мозаику из автомобильных спин тяжелым взглядом, спросила Трошкина.

Я не успела переключиться и домыслила планирующей на пододеяльнике бабусе халат с карманами, полными разноцветных пластмассовых прищепок, и набедренную кобуру с отборными семечками.

– Где красная машина? – уточнила запрос сердитая Трошкина и зловеще размяла пальцы.

– Не знаю, – честно сказала я. – Надо, как в прошлый раз, из первого подъезда посмотреть, с четвертого этажа.

– Это от Сараховой, что ли?

– Ага.

Я с ускорением зашагала к подъезду, но справедливый упрек меня настиг:

– И все это время ты знала!

– Всего лишь подозревала, – обернувшись, я на ходу послала разгневанной подруге виноватую улыбку. – В конце концов, в нашем городе действительно много красных машин!

– Ну, да, ну, да, не счесть алмазов в каменных пещерах! – фыркнула начитанная Трошкина, но развивать тему моего подлого предательства пока не стала.

Мы поднялись на четвертый с половиной этаж – почти к квартире Маруси Сараховой – и оттуда внимательно осмотрели доступный взору сектор двора через окно на лестничной площадке.

Красного «Пежо» в стаде четырехколесных друзей не наблюдалось.

– Врешь, не уйдешь. – Трошкина выхватила из кармана мобильник, как пистолет.

Определенно этот дом и двор провоцировали мирных граждан на поведение в стиле милитари.

– Мария, привет, у меня к тебе важный вопрос! – напористо сказала Алка неведомо кому.

– Трошкина, это ты?! – завопил этот, сразу перестав быть неведомым, – Маруся Сарахова!

Я поежилась.

– А Кузнецова не с тобой?!

Алка покосилась на меня, я энергично помотала головой.

– Нет, со мной Матрена Тимофеевна, а что?

– А то, что Кузнецова за меня кого-то убила! То есть вместо меня убила, то есть убила под моим именем! – возбужденно сообщила Сарахова. – Слушай, это как называется, а? Я, может, сама хочу кого-нибудь убить, из последних сил удерживаюсь!

– Очень хорошо тебя понимаю, – вставила Алка и снова покосилась на меня. – Предлагаю объединить усилия и убить Кузнецову.

– А Матрена Тимофеевна против! – пропищала я, тревожно окая, и прошипела Алке в ухо: – Ты же не за тем ей звонишь, чтобы найти себе подельницу на мокруху?!

– Хм, я подумаю над твоим предложением, – ответила Трошкиной Маруся, и по голосу чувствовалось, что мысль о моем убийстве ей не противна.

Я поморщилась.

– А пока ответь мне на вопрос: ты знаешь Тамару Руслановну Кулишевскую? – наконец перешла к делу Трошкина.

– Вроде нет. А ты и ее убить хочешь?

– Провидица! – тихо восхитилась я, и теперь уже Алка скривилась.

– Уверена, что не знаешь? Это такая брюнетистая фифа на красном «Пежо», – подсказала она Сараховой.

– О, красный «Пежо» я отлично знаю! – обрадовалась та. – Вечно торчит под нашими окнами, мое парковочное место занимает, так что для убийства этой фифы я давно уже созрела!

– А сейчас не торчит, – вздохнула Алка.

– Что?

– «Пежо». Он не торчит под твоими окнами.

– Значит, «Субару» торчит. Или «Лендровер». У этой фифы с мужем на двоих три классные тачки, а в гаражных боксах в подвале под домом больше двух машин не помещается, – объяснила Маруся. – Поэтому или красный «Пежо», или желтая «Субару», или синий «Лендровер» обязательно во дворе ночует.

Мы с Трошкиной так резко прянули к окну, что чуть не десантировались из него, как воображаемые старушки, только без тазов и пододеяльников.

– Точно, есть тут синий «Лендровер»! – обрадовалась Алка. – Ха, это небось осиротевшая мужняя машинка под открытым небом кукует, а свои любимые игрушечки фифа заботливо в гаражик загнала!

– Постой, Трошкина, а откуда ты знаешь, что там стоит под моими окнами? – спохватилась Сарахова.

Это был неудобный вопрос, и Алка находчиво заглушила его бормотанием:

– Маруся, я тебя не слышу, что-то со связью, ты пропадаешь… Все, пропала! – Она спрятала телефон и посмотрела на меня. – А что, Матрена Тимофеевна, не взглянуть ли нам на синий «Лендровер» поближе?

– Сама ты Матрена, – буркнула я, но взглянуть не отказалась, и мы снова вышли во двор.

Было ветрено, на доске объявлений ЖЭКа трепетали объявления с угрозами в адрес должников и большой цветной плакат, анонсирующий гастроли юной певицы Дариши. Хорошенькая улыбчивая девочка тискала в пальцах перевернутый бумажный стаканчик. Зачем – не знаю. Может, показывала, что стаканчик уже пуст? Интересно, а что там было? Я поняла, что совершенно не в курсе, чем нынче питают вдохновение звезды российской эстрады.

Зато мы с Трошкиной знали вечную классику.

– Выпьем с горя, где же кружка, сердцу будет веселей! – процитировала Алка, поглядев на девочку со стаканчиком, и зябко поежилась.

Тут синий «Лендровер» будто почувствовал, что надо бы ему активизироваться, пока мы не околели, и ожил – моргнул огнями и коротко продудел.

– Разблокировался! – сообразила я и попятилась в темный угол у почтовых ящиков. – Алка, сейчас мы увидим Кулишевскую!

– Это же не ее машина!

– Да, машина ее покойного мужа, но он свое уже отъездил, а родная половинка его прямая наследница, – напомнила я. – Имеет право теперь на мужней тачке раскатывать.

– В права наследования еще вступить нужно, – заспорила зануда-отличница. – О! Видишь, никакая это не Кулишевская!

– А кто?

Я высунулась из подъезда на крылечко и прищурилась, рассматривая некую фигуру отнюдь не во вдовьих одеждах. Ничего черного на ней не было. Среднего роста и непонятного пола персона была интригующе закутана в розовато-коричневое подобие бедуинского бурнуса.

– Кто, кто… Арабский конь в пальто! – в тон моим мыслям проассоциировала Трошкина.

Меж тем неведомое дитя аравийской пустыни приоткрыло водительскую дверь «Лендровера», подобрало полы и приступило к сложному акробатическому этюду, потому что просвет между припаркованными бок о бок машинами был чисто символическим.

– А, нет, не конь! Это кобыла! – хищно обрадовалась зоркая Алка, разглядев под шелками лакированную туфлю со сверкающей стразами пряжкой.

– Блестящие камешки – визитка мадам Кулишевской! – сообразила я и дернула подружку за руку. – Трошкина, бежим ловить машину!

– Ты с ума сошла? Мы вдвоем не удержим «Лендровер», в нем же сотни лошадей!

– Плюс еще одна кобыла – Кулишевская, – я кивнула, но не затормозилась. – Не эту машину, Алка! Любую другую, на которой мы поедем за этой!

– А-а-а, так мы будем за ней следить! – Трошкина уловила мысль и перестала прикидываться якорем.

Шехерезада Руслановна Кулишевская все еще трясла шелками, заползая на водительское место через щелочку.

– Трудно пройти верблюду через игольное ушко! – злорадно заметила по этому поводу Трошкина, пробегая мимо «Лендровера».

Мы выскочили на улицу и энергичным рукомашеством затормозили такси.

– Куда? – спросил водитель, дождавшись, пока мы занырнем на заднее сиденье.

– Туда же, куда вот эта синяя машина! – ответила Трошкина, влипая носом в окошко по правому борту, чтобы сопроводить взглядом выворачивающий из проулка «Лендровер».

Она впечатала в стекло лицо, обе ладошки и возбужденно заерзала на диванчике. Наш водитель приспустил на нос темные очки и внимательно посмотрел в зеркальце заднего вида. Трошкина в этом ракурсе должна была выглядеть странновато, вроде нервного осьминога, пытливо всматривающегося в нутро освещенного батискафа, поэтому я постаралась выглядеть респектабельно за двоих – распрямила спину, заправила за уши черные косы и умиротворяюще проокала:

– Городские-то девчонки беспокойные, да. На распродажу спешат, наперегонки, кто быстрее.

Водитель хмыкнул, но от расспросов воздержался и повис, как просили, на хвосте у «Лендровера». Подозреваю, что ему очень хотелось рассмотреть вторую участницу соревнования беспокойных городских девчонок. Меня это не обеспокоило: Кулишевская в бурнусе смотрелась не менее чокнутой, чем Трошкина-Осьминожкина.

Я считаю, что трудности шпионской работы в комфортной городской среде сильно преувеличивают. Другое дело – в глухой сельской местности, где плотность населения – один медведь на квадратный километр, редкие переезды из пункта А в пункт Б совершаются на гусеничной технике и нет никакой возможности незаметно проследить за кем-то подозрительным, непринужденно пристроив свой вездеход в кильватер к его трактору. А в большом городе, приятно (для шпиона) сочетающем оживленное автомобильное движение со средней крейсерской скоростью сорок километров в час, какие проблемы: водителю шпионского транспорта достаточно внимательно следить за преследуемой машиной и повторять ее простые и незатейливые движения.

Наш водитель, однако, слишком отвлекался на Трошкину. Едва «Лендровер» проскочил вперед, она перестала полировать лицом стекло, развернулась по ходу движения, вытянула шею и стала нервно подпрыгивать на сиденье. Эта выразительная театральная миниатюра «Икающий жираф» заметно интриговала водителя. Я побоялась, что он упустит «Лендровер», и призвала народную артистку Трошкину к порядку.

Пошептаться с ней я не могла, поскольку в машине громко пело радио, поэтому секретности ради распорядилась по-английски:

– Сет даун!

– От дауна слышу! – немедленно откликнулась Алка.

У любопытного водителя сами собой образовались остроконечные эльфийские уши.

Я повысила уровень секретности и перешла на неведомый миру диалект, который мы с Алкой придумали для личного пользования в пятом классе. Ничего сложного: в нашей версии родной русской речи после каждого слога нужно добавлять «си». То есть, если хочешь сказать «сиди ровно», по-нашему, по кузнецово-трошкински, это будет звучать так:

– Сисидиси росивноси!

Эти «сиси» и «в носе» неожиданно впечатлили водителя – он развернулся и зашарил глазами по Трошкиной. Не найдя на ней ничего удивительного, он перевел горящий взор на меня. Однако я твердо знала, что и с сисями, и с носом у меня полный порядок, поэтому не постеснялась прикрикнуть:

– На дорогу смотри, паря, однако!

Очень вовремя вспомнила свою вологодскую легенду!

Тут как раз Алка, прекрасно понимающая по кузнецово-трошкински, вняла моему призыву успокоиться и затихла, приняв располагающий и трогательный вид благовоспитанной девочки-дошколенка. Она села ровно, свела коленки, упокоила на них ладошки и только глазками блестела, как милая птичка.

– Осинаси торсимосизитси! – кротко заметила Трошкина, не отрывающая взгляда от машины Кулишевской, но по моей просьбе старательно сохраняющая практически самурайскую невозмутимость.

Таксист свернул за «Лендровером».

– Тыси виси…? – Алка снова уткнулась в стекло, отслеживая выход Кулишевской из машины.

– Висижуси! Посишлиси! – Я, не глядя, бросила в водителя купюрой, и он поймал ее на лету.

Замаскированная Тамара Руслановна резво утекла в дверь под вывеской «Елизаветинская клиника», и мы с Алкой порысили следом.

В интерьере клиники «Елизаветинской» полно было шика и блеска, даже вешалка в прихожей сияла золотом. Я сразу поняла: Кулишевской это заведение подходит. А вот я в наряде скромной поселянки с пышным убранством не гармонировала.

– Яси пойси… Тьфу, я пойду! – посмотрев на наше с ней отражение в огромном зеркале, решила Трошкина.

– А вот и нет! – не согласилась я. – Тебя вдовица знает! Забыла, как она на кладбище к тебе кинулась? Как к родной!

– А глазами все Зяму искала, – уныло припомнила Алка. И призналась: – Вот этого я не понимаю. Если Кулишевская знает, что Зяма мой жених, то почему ведет себя со мной так дружелюбно?

– Может, ревность – не ее диагноз? – предположила я, возвращая нас к актуальной теме. – Хотя чем-то Тамара Руслановна явно больна.

Мы заглянули под арку и пытливо посмотрели в золотисто-розовую даль бесконечного коридора с рядами одинаковых дверей. Очередей в дорогой клинике не было, мягкие диванчики в простенках пустовали, и угадать, к какому специалисту внедрилась Кулишевская, не представлялось возможным.

– Ты, конечно, можешь пройтись по коридору, заглядывая во все двери поочередно, – неуверенно предложила Трошкина.

– Я кое-что получше придумала! Дай свою сумку!

– Зачем?

– Затем, что у тебя хорошая сумка, новая и дорогая! – Я решительно отняла у подружки ее ручную кладь. – Стой здесь!

Из-под арки направо открывался вид на длинный коридор с диванами и дверьми, а слева в просторной нише за барьером из розового дерева сидела барышня в униформе.

– Здраствуйте, девушка! – с деревенским простодушием приветствовала ее я. – Вы хозяйку мою видели? Кулишевская, Тамара Руслановна. Она сумочку забыла, а там ей нужное! Я бежала, бежала – не угналась, она же на машине, а сумочку-то передать бы! Помогите, а?

– В пятнадцатый кабинет несите, – поглядев в компьютер, сказала форменная барышня, ничуть не удивленная происходящим.

Богатые безголовые дамочки и запыхавшаяся прислуга тут явно были не внове.

– В пятнадцатый? Ага, спасибочки! – колоритная вологодская я обрадованно покивала и припустила вдаль по коридору.

На розовых дверях красиво золотились ромбики с номерами. Табличек с фамилиями и медицинской специальностью докторов не имелось, и мне пришлось заглянуть в кабинет.

Дверь открылась и закрылась бесшумно. Я огляделась с порога: белые стены, окна нет, на потолке лампа дневного света. На стене красочный людоедский плакат, изображающий нижнюю часть женского тела в продольном разрезе. Рабочее место доктора, стул для пациента и кушетка из светлой кожи пустовали, но за выступом кафельной стенки, в отгороженном ширмой аппендиксе, шуршало и звякало. Девушка моего возраста и жизненного опыта по совокупности признаков не могла не узнать кабинет гинеколога.

«Да ладно?!» – восторженно ахнул мой внутренний голос, уже угадывая интригу.

Но вслух я даже не пискнула. Тихо-тихо подкралась к столу, заглянула в раскрытую книжицу медицинской карты, вздернула брови, машинально велела возбужденно завопившему внутреннему голосу немедленно заткнуться, потрясла головой, стряхивая с лица потрясенное выражение, и ретировалась из кабинета, в последнюю секунду сообразив спрятать Алкину сумку под рубахой.

– Все в порядке? – спросила любезная барышня за конторкой.

– Да, да, спасибочки! – я едва удержалась, чтобы не отвесить ей земной поклон.

– Что?! – заволновалась, увидев меня, Трошкина. – У тебя глаза как лампочки! Круглые и аж горят!

– Идем отсюда!

Мы выкатились из клиники, перебежали неширокий двор, укрылись за трансформаторной будкой и там, под возбужденное электрическое гудение, я ошарашила подружку новостью:

– Кулишевская беременна!

Алка ахнула, закрыла рот ладошкой и постояла так пару секунд. Потом убрала руку и спросила с подозрением:

– От кого?!

– Зришь в корень! – похвалила я, не подумав извиниться за каламбур. – У меня возник тот же самый вопрос, но в медицинской карточке ответ на него не записан.

– Кого-то надо допросить. – Трошкина нехорошо прищурилась.

Я не стала подсказывать ей подходящее имя. Мы ведь уже решили, что с Зямой надо встретиться и пообщаться.

– Смотри, она выходит! – я вовремя заметила на пороге знакомый бурнус.

Костюмированная мадам Кулишевская вышла из клиники и проследовала в аптеку, удобно расположенную в торцевой части здания.

– Еще один звоночек, – непонятно, но с явственной горечью молвила Трошкина.

– Ты это о чем?

– Второй аргумент в пользу версии о беременности не от мужа, – предательски подрагивающим подбородком Алка указала на аптеку. – Смотри, во-первых, для визита к гинекологу Кулишевская абсолютно неузнаваемо нарядилась. Во-вторых, она покупает прописанные ей лекарства в чужой аптеке, хотя наверняка могла бы взять их в своей собственной. А почему? Она скрывает свою беременность?

И сама же запальчиво ответила:

– Да потому, что это ее компрометирует! Значит, отец ребенка – не Маковеев! – Алка всхлипнула. – Эх, Зяма…

– Нет, погоди, – мне очень хотелось утешить подругу и обелить брата. – Почему сразу Зяма? Вообще, почему это не может быть ребенок Маковеева? Он и Кулишевская были мужем и женой, а муж и жена, как известно, спят вместе и… Ой!

Теперь уже я, как чуть раньше подружка, прикрыла рот ладошкой.

– Что – ой?

– Алка, я, кажется, поняла…

– А я нет!

Я улыбнулась:

– Редкий случай, когда отличница пасует перед троечницей! Слушай меня, Трошкина, и потом не говори, что не слышала. Я дам тебе пару фактов, а потом хочу услышать твое толкование, потому что, по-моему, все сходится.

– Да что сходится?! – завопила обычно кроткая Трошкина.

– Все. Слушай, – повторила я. – Во-первых, моя мамуля была знакома с Петром Маковеевым. Совсем немного, они лишь однажды пообщались на вручении какой-то премии, и все, что мамуля может вспомнить по итогам этой встречи – что Маковеев за ней не ухлестывал. Вообще! Совсем не оказывал ей знаков внимания, это нашей-то красотке Басе!

– Возможно, он был со своей дамой?

– В том-то и дело, что нет! А теперь факт второй: Галина Пална, подруга детства Маковеева, была с ним в теплых отношениях с первого класса по десятый, и никогда – никогда! – юный друг не пытался залезть к ней под юбку. Очень деликатный был юноша, руки не распускал, целоваться не лез. Ни разу за десять лет!

Я перевела дух и спросила:

– Ты понимаешь, Алка, к чему я клоню?

– К тому, что смерть Маковеева пробила зияющую брешь в ряду настоящих джентльменов?

– Трошкина, не язви, это не твое амплуа. Включи мозги! – я постучала пальцем по лбу, показывая, где искать тумблер. – Вывод совсем другой и, мне кажется, гениальный: Маковеев просто не любил женщин! Он был другой ориентации! Но тщательно это скрывал, даже женился, чтобы выглядеть респектабельно. Смеловский, кстати, говорил мне, что у Маковеева натуральный пунктик был по части фамильной гордости и чести.

– Боже! – Трошкина хлопнула себя по лбу и наконец зашевелила извилинами. – Тогда Кулишеская точно не могла забеременеть от мужа! И признаться ему в своем интересном положении она тоже не могла, потому что он понял бы, что жена ему изменяла! Да он бы ее просто убил!

Она немного подумала и убежденно кивнула:

– Да, мог бы и убить. Судя по подметному письму, мужик он был крутой и недобрый.

– Поэтому Кулишевская опередила его с убийством, и в мир иной отправился сам Маковеев! – азартно продолжила я.

– Но у нее же есть алиби! – напомнила справедливая Алка.

– У нее-то есть, а у ее любовника? – парировала я. – Пока сама Тамара Руслановна ради алиби парилась в скафандре для прессотерапии, с Маковеевым запросто мог разделаться ее дружочек!

– Хм, мне нравится эта мысль. – Алка неуверенно улыбнулась. – Главным образом потому, что при таком раскладе убийцей и любовником Кулишевской оказывается не Зяма!

– Да? А почему? – Я не то чтобы не обрадовалась такому выводу, просто не поняла подружкиной логики.

– Да потому, что в день убийства Маковеева Зяма сидел в Буркове, и Борис Акимович с Гороховым тому живые свидетели!

– Точно!

Мы обе разулыбались. Внезапный праздник безмятежной радости и тихого торжества испортил настойчивый телефонный звонок.

– Да? – все еще улыбаясь, обронила я в трубку.

– Инночка, ты ничего не забыла? – предгрозовым голосом спросил Бронич.

– Ой! Здрасьте, Михаил Брониславич, я тут немного приболела, кхе-кхе, – заюлила я, подумав, что страшно отомщу Горохову за эту подставу.

Никто, кроме беспринципного Жоры, не мог сдать Броничу мой новый номер.

– А какой сегодня денечек, ты помнишь? – ласковым голосом маньяка-убийцы вкрадчиво спросил шеф.

Я призывно поморгала Трошкиной: что отвечать-то? Казалось маловероятным, что Бронич позвонил мне только потому, что не нашел под рукой календаря.

– Сегодня исторический денечек, – с легчайшей укоризной молвил шеф. – Денечек открытия нашей выставочки…

– Блин!

Мое воображение живо нарисовало блин, который идеально иллюстрировал сложившуюся ситуацию: большой, коричневый, курящийся паром. Он выпал на сияющий музейный паркет из-под коровьего хвоста.

– Открытие через часик, а мои лучшие бойцы – где? В лазаретике? – продолжал кручиниться Бронич.

Трошкина покраснела. В «МБС» мы с ней обе штатные специалисты по пиару, но я старше по званию. По версии майора Кулебякина, моя должность называется «Начальник отдела по борьбе с организованной общественностью», а Алка у нас рядовая. Но обе мы крайне редко слышим от шефа такие комплименты, как «лучший боец».

Совестливую Трошкину это проняло.

– Мы скоро будем, Михаил Брониславич, уже летим! – сунувшись к трубке, с жаром пообещала она.

– Да, шеф, мы уже едем! – подавив тяжкий вздох, сказала я, и Бронич отключился.

Алка уже стартовала и засверкала подошвами в сторону трамвайной остановки, но я развернула ее призывным криком:

– Куда в таком виде, балда?! Лови такси, поедем к Максу в костюмерную!

Для светского выхода явно необходимо было переодеться.

Сколько раз, забегая в гости к Максу, я видела людей, фланирующих по коридорам телекомпании в нарядах, которые в любом другом месте сочли бы серьезным поводом для приглашения в гости санитаров психиатрической клиники!

Я помню Смеловского в красивом темно-синем пиджаке с золотыми пуговками-якорями и желтой шелковой рубахе, свободно выпущенной поверх серферских шорт.

Я видела его партнершу по утреннему эфиру Веронику в пуританской плоеной блузке с галстучком и спортивных штанах с лампасами.

Я созерцала брутального ведущего программы телепутешествий Егора Тимченкова в красно-зеленом норвежском свитере с оленями, попирающими копытцами голубые футбольные трусы, а доктора Демину из «Здоровеньки булы» – в чопорном крахмальном халатике поверх парчового платья в пол.

Такого рода чудо-наряды имеют одну общую черту: демаркационная линия между стилями у них проходит ниже уровня стола или стойки, за которой помещается ведущий.

Аборигены на ТВ ласково называют подобные комплекты «эфирный вариант», и студийные костюмеры вовсе не переживают из-за хронического дефицита в их закромах презентабельных вариантов «низа». Зрителям ведь безразлично, какие портки на дикторе, который виден им только выше пояса! Тем более никого не волнует, во что этот диктор обут. Макс, например, предпочитает сообщать народу утренние новости в удобных тапках с пушистыми кроликами.

Но мы с Трошкиной хотели себе не тапки, а красивые туфли на каблуке, и с этим возникла проблема. Одеть-то нас одели, причем во вполне себе приличные черные платья, а вот кое-как найденные достойные туфли мне были чуток тесноваты, а Алке слегка велики. Поэтому я прихрамывала, а Трошкина подволакивала ноги.

Это заметно подпортило наш экстрерьер. Зато Бронич сразу поверил, что мы обе нездоровы!

– Ладно, встретите гостей и можете возвращаться в свою больничку, – великодушно разрешил он нам, убогим. – Но чтобы на следующей недельке были в полном порядочке!

Мы с Алкой надели улыбки, которые сидели на лицах так же плохо, как туфли на ногах, и встали по сторонам дверного проема со списками приглашенных. Я от души надеялась, что заявленный в программе фуршет побудит гостей прибыть без задержки, и наша с Трошкиной мучительная вахта надолго не затянется.

Я не спец по акупунктуре, но давно убедилась, что тесные туфли напрямую воздействуют на головной мозг. Если обувь жмет, невозможно и помыслить о чем-то другом! Я мучительно думала, думала и придумала: подтащила к двери скучавшее в углу подобие трибуны, спряталась за ней ниже пояса и наконец-то избавилась от проклятых туфель. Они сопротивлялись, никак не желая со мной расставаться. Пришлось присесть и стягивать испанские черевички с ног руками.

При этом трибуна полностью скрыла меня от глаз гостей, и на несколько секунд Трошкина осталась на почетной вахте совсем одна. Так что именно ей задал свой традиционный вопрос внезапно возникший майор Кулебякин:

– А где Кузнецова?

Я свернулась в клубочек и замерла, не спеша разгибаться.

Трошкина после небольшой паузы, посвященной, подозреваю, выполнению полезного упражнения «Вращение головой по часовой стрелке и обратно», в ответ на поставленный Денисом вопрос довольно дерзко срифмовала:

– Где, где – в борозде!

Не знаю, откуда взялись эти крестьянские мотивы. Может, лапти на размер больше навеяли? Поскольку толпа напирала, Кулебякин тему землепашества развивать не стал и продавился в зал с угрюмым «Ну-ну!». Я осторожно подняла голову, убедилась, что горизонт от полицейских чист и вынырнула из тумбы в полный рост.

Гости прибывали, что доказывало огорчительную правоту Горохова: фекальная выставка имела успех. Трошкина, успевшая разжиться такой же кафедрой, как у меня, портила свой блокнот со списком: выдирала и ожесточенно комкала чистые листы.

В связи с концепцией выставки это меня немного смутило, сами понимаете, мятые бумажки и фекалии – культурные явления одного порядка. Но Алка надумала обеспечить комфорт ногам, а не пятой точке – я поняла это, когда она присела и завозилась за трибуной, набивая носки своих туфель бумагой.

– Привет, Дюха, а Трошкина где? – спросил меня знакомый голос.

Я сфокусировала взгляд перед собой и не без усилий узнала родного брата. Зяма блистал штанами из лакированной кожи и алой шелковой косовороткой. К этому цыганскому шику сам собой просился огнедышащий жеребчик, и я заржала, как лошадь.

– Что смешного? Где Алка? – нахмурился братец.

– В борозде! – ответила я и для разнообразия не заржала, а мило хрюкнула.

Зяма обиделся, фыркнул (что естественно продолжило тему скотного двора) и проследовал в зал. Там уже звенели приборами и бокалами ценители высокого искусства фуршета, и поток прибывающих гостей стремительно мелел.

– Еще немного, еще чуть-чуть! – ободряюще напела Трошкина из недр своей тумбы.

– Последний гость – он трудный самый! – согласилась я.

И как накаркала. Холл опустел, мы с Алкой вылупились из наших фанерных скорлупок и заспешили к выходу. Трошкина из опасения потерять обувку скользила по паркету, как на лыжах, а я неловко семенила на цыпочках, оберегая от контакта с задниками туфель натертые пятки. Сказать, что мы выглядели, как две идиотки, было бы сильным преуменьшением. И едва я успела порадоваться, что наш оригинальный забег проходит без зрителей и болельщиков, как входная дверь широко распахнулась и в холл летящей походкой счастливой обладательницы удобной обуви по размеру вошла Тамара Руслановна Кулишевская.

Несчастный случай, выступивший режиссером этого маленького спектакля, сподобил наше трио оформить рисунок группового танца в виде треугольника. В основании его были мы с Трошкиной, на вершине – Кулишевская, все трое в черном, с помраченным рассудком и кипящей экспрессией. Алла Духова взяла бы нас в «Тодес» без экзаменов.

Трошкину Тамара Руслановна заметила раньше, чем меня, – думаю, просто потому, что Алка громко шаркала ногами. Кулишевская паркетной лыжнице Трошкиной тепло улыбнулась и радостно приветствовала ее словами:

– О, и вы тут? А Казимир?..

Вот это она напрасно сказала. Трошкина, разу-меется, решила, что прекрасная дама пришла на свидание с Зямой, и моментально окрысилась на соперницу.

– Еще и Казимира тебе, распутница?! – голосом праведной матери-настоятельницы женского монастыря вскричала она и скрутила из пальчиков тугую фигу. – Вот тебе, а не Казимира, мужеубийца!

Вот так запросто осведомила опасную преступницу о том, что мы в курсе ее мокрых дел! Я сокрушенно цокнула языком, и Кулишевская машинально нашла глазами источник громкого звука.

При виде меня на ее ухоженном лице изобразилось праведное негодование, как только что у Трошкиной:

– А ты почему не в тюрьме?!

– Кто – я?!

– Кузнецова, я все поняла! – злобно взвизгнула Алка.

– Кто Кузнецова? – удивилась Тамара Руслановна.

– Я Кузнецова! – гордо ответила я.

– И я буду Кузнецовой! – так же гордо заявила Трошкина. – А ты не будешь, не будешь, не будешь!

Она даже высунула язык, дразня соперницу, и запрыгала, как вредная девочка. Фаршированная бумажками туфля сорвалась с ее ноги и полетела в Кулишевскую.

Я уверена, что Трошкина не планировала драку и не стала бы швырять обувкой в беременную женщину, но случай распорядился по-своему. Самонаводящаяся туфля класса «земля – воздух» ударила Тамару Руслановну под коленку. Она зашипела, сделала пальцы крючками и налетела на Трошкину. Я метнулась к ним с похвальной целью разнять дерущихся, но поскользнулась, подвернула ногу и упала кому-то на спину – кому именно, разобрать не удалось, потому что все спины были черные.

Охрана в галерее все-таки была, только где-то пряталась, так что разняли нас очень быстро.

– Да как вы смеете! Да вы знаете, кто я?! – возмущалась Тамара Руслановна, пока дюжие дядьки с непроницаемыми мордами каменных истуканов влекли нас в приватное закулисье.

– Мы зна-а-аем, кто ты, прекрасно знаем и сейчас всем расскажем! – злорадно бухтела поцарапанная и разобиженная Алка. – Товарищи охранники, немедленно вызовите полицию!

Я помалкивала, потому что никак не могла решить, как безопаснее представиться – Леля Смеловская, Маруся Сарахова или Индия Кузнецова?!

Конец моим сомнениям и тягостным раздумьям положил знакомый голос:

– Кому тут полицию?

Дверь кабинета, куда нас загнали, распахнулась, и откладывать мою счастливую встречу с любимым мужчиной в майорском звании стало невозможно.

– Ой, Дениска! – радостно пискнула Алка.

Она, наивная, никак не привыкнет к тому, что иногда нам случается быть в конфронтации с полицией.

– Трошкина?

Кулебякин прищурился, внимательно осмотрел всех участниц буйно-припадочного трио «Психопатки в черном» и, разумеется, узнал меня даже с новым цветом волос и свежей шишкой на лбу.

– Да неужели? Кого я вижу! Сама Индия Борисовна Кузнецова!

– Она не Индия Кузнецова, она Алла Трошкина! – выкрикнула, как плюнула, Кулишевская.

Ее, меня и Алку охранники развели по разным углам кабинета – должно быть, директорского, меблированного и декорированного с большим пафосом: тут были парчовые диваны и кресла, краснодеревянный стол с малахитовыми письменными приборами и картина маслом на стене.

– Да нет, уверяю вас, это именно Индия Кузнецова, – сказал Денис и проутюжил меня взглядом тяжелым, как малахитовое пресс-папье. – Она же иногда Мария Сарахова и Елена Смеловская, но большую часть жизни все же Индия Борисовна Кузнецова.

«А ведь могла бы уже быть Кулебякиной!» – угадала я невысказанный упрек.

– Пропустите меня! – послышалось в коридоре, и в кабинет, героически отжав дверью одного из охранников, с усилием продавился Зяма. – Я должен здесь быть, тут моя сестра и невеста!

– Любимый! – Алка и Тамара Руслановна сначала одинаково растрогались, а потом синхронно зашипели друг на друга.

– Его сестра – это я, – подтвердила я и похлопала рукой по дивану, приглашая Зяму присесть со мной рядом.

На роль сестры конкурса не было, а к претенденткам на звание невесты Зяме приближаться не стоило. Братец послушно занял место на просторном диване, поежился под взглядами «невест», открыл было рот, снова закрыл его и развел руками.

– И меня, меня пропустите! У меня там тоже сестра и невеста! – вновь донеслось из коридора.

В дверь, которую охранник еще не успел закрыть, протиснулся Максим Смеловский.

– Это я его сестра! – поспешила сказать я, оставив открытым вопрос о том, кто тут Максова невеста.

К дружному шипению Трошкиной и Кулишевской добавилось тихое рычание Кулебякина. Брачный вопрос явно встал ребром и костью в горле.

– И меня пропустите, у меня там девочки!

Охранник безропотно пропустил в помещение нарядного респектабельного Бронича. Он единственный гармонировал с пышным убранством кабинета и выглядел бы его хозяином, если бы имел меньше живого веса и больше волос. Картина маслом на стене в лучших традициях золотого века голландской живописи представляла кудрявого шатена в костюме от Армани, а на него наш Бронич походил исключительно нарядом.

– Там наши девочки, пропустите! – за Броничем хвостиком ввинтился Жора Горохов.

– Девочки – это значит «сотрудницы», – на всякий случай пояснила я всем сразу и никому в отдельности. – Ничего непристойного, мы работаем в приличном рекламном агентстве.

– В лучшем рекламном агентстве! – поддакнул подхалим Горохов и подобострастно посмотрел на Бронича.

Тот оттопырил локоть и переводил взгляд с него на пиджак картинного юноши, явно сравнивая цвет и фактуру ткани. Нарисованный костюм выглядел немного темнее, но я подозревала, что художник нарочно исказил цвета в попытке визуально состарить полотно.

– Кто в агентстве, тот агент, да? – недобро хмыкнул майор Кулебякин.

– Если это намек на нашу с Алкой секретную работу, то да, мы потрудились детективами! – сказала я с вызовом, потому что мне уже надоело оправдываться. – И потрудились успешно, в отличие от некоторых! Раскрыли преступление и вычислили убийцу!

Тут Трошкина сложила пальцы пистолетиком и молча сделала выразительное «пиф-паф» в сторону Кулишевской.

– Я?! Я никого не убивала! – возмутилась та. – Вы вообще в курсе, с кем разговариваете? Да я…

– Предлагаю дослушать предыдущего оратора, – очень вежливо и веско сказал Смеловский, заинтересованно блестя глазами.

Почуял сенсацию, акула эфира!

– Да, да, послушайте меня, пожалуйста. – Я не заставила себя упрашивать. – Некоторым тут известно, что несколько дней назад в замечательном парке Русляндия был коварно и подло убит шилом в спину супруг присутствующей здесь мадам Кулишевской – Петр Данилович Маковеев.

– Он же сэр Питер, он же Бритиш Петролеум, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, русский, проживавший в городе Екатеринодаре по улице Воровского, дом пятнадцать, – скороговоркой пробубнил Кулебякин.

– А почему сэр Питер и Бритиш Петролеум, если русский? – не удержался от вопроса профессиональный интервьюер Смеловский. – Потому что был помешан на вопросах фамильной чести и гордости, как настоящий английский лорд?

– Макс, это сейчас неважно! – Я не позволила отобрать у меня слово. – Важно то, что Маковеев был геем и так старательно это скрывал, что даже женился и усиленно изображал порядочного семьянина. Однако детей у них с супругой по понятным причинам не было, и Тамара Руслановна неосторожно нагуляла ребеночка на стороне.

Тут я машинально покосилась на Зяму, и тот откликнулся:

– Что? Я ничего об этом не знал!

– Лучше бы ты ничего для этого не делал, – горько обронила Трошкина.

– Алка, мы же не уверены, что отец ребенка – Зяма, – укоризненно напомнила я подружке. – Судя по всему, у Тамары Руслановны были и другие близкие друзья, как минимум один – тот самый, который саданул Маковеева шилом, пока его супруга показательно лечила целлюлит в СПА-салоне!

– У меня нет целлюлита! – возмутилась Кулишевская.

– Заметьте, она не сказала, что у нее нет любовника-убийцы! – моментально отметила Трошкина. – Коварная мадам, она пыталась свалить вину за убийство на нас с Кузнецовой!

– Томочка, это правда? – Зяма строго посмотрел на подругу.

– Не на Кузнецову! На Трошкину!

– Вы понимаете, она нас просто перепутала! – безрадостно засмеялась Алка. – Не знаю, почему мадам решила, что Зямина сестра – это я…

– Потому что он так сказал! – Кулишевская зыркнула на Зяму.

– Э-э-э… Ну, да, я так сказал, – братец пожал плечами. – А что я должен был сказать, когда Томочка спросила, с кем это я гулял? Я и сказал: с сестрой и ее подругой!

– Ты только не сказал, что ее подруга также твоя подруга! – обличила его Кулишевская. – Это я уже сама выяснила!

– И закономерно решила, что подруга – та, что покрасивее, а сестра – та, что попроще, – безжалостно развила тему самокритичная Трошкина. – С сестричкой захотела подружиться, для чего и пришла к нам в офис, но почему-то в разговор не вступила.

– Потому что увидела в окно, что мою машину увозят!

– Эвакуатор с красной машинкой! – вспомнила я.

– К черту машинку! – перебила меня Трошкина.

– Да не скажи, – не согласилась я. – Этот красный «Пежо» сыграл свою роль в истории. Я подозреваю, что вовсе не случайно убийство Маковеева случилось в Русляндии – мадам Кулишевская нарочно вытащила мужа в парк, потому как знала, что туда поехала я.

– На машине с Казимиром, – тихо и злобно добавила мадам.

– Что укрепило вас в мысли, будто это я – его подруга, – кивнула я. – А дальше все понятно: сначала вы нашли возможность подбросить мне компрометирующее письмо Колобка к возлюбленной Лисичке, а потом, когда узнали, что я по-прежнему на свободе, заявили, что убийцей Маковеева является Алла Трошкина анонимным телефонным звонком в полицию.

– Какое коварство! – воскликнул Зяма и улыбнулся сердитой Тамаре Руслановне, как мне показалось, одобрительно.

Авантюризм – это наша фамильная черта. Братец не смог бы надолго увлечься женщиной без огонька при пороховой бочке.

– То есть вы, детектив Кузнецова, нашли убийцу гражданина Маковеева? – язвительно подытожил майор Кулебякин.

– Строго говоря, мы его только вычислили, потому что ФИО этой темной личности нам неизвестно, – ответила я, не претендуя на слишком густые лавры. – Убийца Маковеева – любовник Кулишевской.

– Но не Зяма! – быстро вставила Алка, и мой братец ей солнечно улыбнулся.

Трошкина покраснела, Кулишевская позеленела и выпалила:

– У меня нет других любовников! Иначе зачем бы я подставляла эту Трошкину?! Поймите, я просто воспользовалась случаем устранить соперницу. Если бы невесту Казимира посадили за убийство, он мог бы вступить в брак с более достойной женщиной!

– Очень кстати оказавшейся вдовой, – ехидно вякнула Трошкина.

– Кстати, да! – Кулишевская выпрямилась. – Все пытаюсь вам сказать, что вы не понимаете, с кем имеете дело. Как вдова Маковеева, я унаследовала все его имущество, в том числе и эту галерею, и даже этот кабинет!

– А это разве Маковеев? – Я недоверчиво присмотрелась к шатену на портрете. – Когда это он так выглядел, в шестнадцатом веке?

Смеловский тихо захихикал:

– Нет, это директор галереи, он не является ее собственником. Помнишь, я рассказывал тебе? Это тот самый Либерман.

– Который свой «Ролекс» дерьмом замарал? – тоже захихикала я.

– Каким еще дерьмом? – холодно поинтересовалась новая владелица респектабельной галереи и помпезного кабинета.

Какой еще «Ролекс», она не спросила – часы последователь Рембрандта прописал на полотне очень тщательно.

Жора Горохов закашлялся, явно намереваясь заглушить ожидаемый ответ.

– Может, не надо об этом? – обеспокоенно шепнул мне Зяма.

– Да ладно вам, это уже секрет Полишинеля! – отмахнулась я.

Никогда не могла удержаться от того, чтобы не рассказать благодарной публике новый анекдот или свежую сплетню.

– Какой-то недобрый шутник спрятал в сейфе Либермана пропавшие банки с нашим бесценным художественным дерьмом. А Либерман не знал, что в них! Увидев их в сейфе, он решил, что это какое-то сокровище, и принялся добывать его голыми руками!

– Вот сволочь! – выругалась Кулишевская. – Это он узнал, что по завещанию все мне отошло, вот и полез чистить сейф, пока я ключи не забрала!

– То есть сейф принадлежал Маковееву? – уточнил дотошный майор Кулебякин. – А Маковеев знал о ваших отношениях с Казимиром?

– Подозревал, – потупилась она. – И требовал, чтобы ноги его в нашем доме не было.

Тамара Руслановна подняла глаза и посмотрела на Зяму. Впервые за время этой бурной дискуссии вдовица выглядела виноватой:

– У тебя репутация ловеласа, Казимир.

Зяма было приосанился и расцвел, но под пристальным взглядом Трошкиной снова увял.

– Петя потребовал, чтобы я отказала тебе от дома и никаких дел с тобой не имела, – продолжила Кулишевская. – Обещал, что в противном случае тебе плохо придется!

– Так не Петя ли ваш умыкнул наши банки?! – звонко хлопнул себя по коленке Горохов. – За их сохранность как раз Казимир поручился, и его профессиональная репутация оказалась под угрозой!

– Петя мог, – кивнула Кулишевская. – У него, как у владельца, от всего тут свои ключи были – и от галереи, и от кабинета, и от сейфа.

Бронич сурово засопел. Я проследила направление его взгляда и убедилась, что он смотрит на картину.

– Такой костюмчик говнищем испортили! – в сердцах воскликнул шеф, не выбирая выражений. – Один пиджачок кучу денежек стоит, а еще рубашечка, запонки, часики! Несчастный директор!

– Несчастный, это точно, – согласился майор Кулебякин.

Интонация у него была какая-то странная – оригинальная смесь суровости, удовлетворения и язвительного веселья. Я вопросительно похлопала ресницами. Денис отодвинул портьеру, выглянул в окно и поманил меня пальцем.

– Что? – Я подошла и посмотрела на улицу.

Уже стемнело. В конусе желтого света под фонарем красиво серебрился фургончик с зарешеченным окошком. Два коротко стриженных парня, в одном из которых я узнала Денискиного приятеля из «убойного» отдела, под руки вели к фургону кудрявого щеголя в дорогом костюме. Аккурат под лампой красавчик задергался, и его пышные локоны запылали, как костер.

– Да он же рыжий, как морковка! – машинально отметила я и оглянулась на портрет, автор которого притушил ослепительный цвет волос Либермана.

Тициан от такого кощунства должен был перевернуться в гробу!

– Как лисичка, – многозначительно поправил меня Денис.

– Ага, – согласилась я.

И тут до меня дошло.

– Лисичка? Так это Либерман – Лисичка?!

Мою щеку обдуло ветром: к окну примчалась Трошкина.

– Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой! – с неуместным весельем процитировал детский стишок Кулебякин.

– Черт побери! – с большим чувством вскричала Трошкина и стукнула по мраморному подоконнику кулачком. – Ну, конечно! Колобок был геем, значит, его возлюбленная Лисичка – мужик! Так это он убил Маковеева?

Денис кивнул – такой довольный, что мне тоже захотелось замарать руки кровью.

– Он.

– А не она? – я кивнула на Кулишевскую.

– Нет, не она.

Трошкина разочарованно вздохнула:

– А жаль. Сама бы в тюрьме посидела, поняла бы, какое это свинство – невинных людей подставлять!

– Меня нельзя в тюрьму, я будущая мать! – сообщила вдовица и томно посмотрела на Зяму.

– Э-э-э… – проблеял мой братец-козленочек.

– Ну, кто отец ребенка – это еще разобраться надо! – не отказалась от борьбы за свое женское счастье мужественная Алка.

– Да, кстати, а как разобрались, кто убийца? – Я поспешила сменить тему.

Кулебякин пожал плечами:

– Да очень просто. Поговорили с нежным юношей, к которому Либерман хотел уйти от Маковеева, обрисовали ему перспективы личной жизни в заключении и узнали много интересного.

– А кто он, этот нежный юноша? – уточнил любитель подробностей Смеловский.

– Один такой, – Денис манерно оттопырил ножку, втянул щеки, выпучил глаза и пририсовал себе длинные крутые локоны.

И тут я вспомнила ту пару эльфов в отеле-замке Русляндии – чернокудрого и рыжеволосого. То-то физиономия Либермана на картине показалась мне знакомой!

– Василь. Василь его зовут, – сказала я, улыбнувшись Трошкиной. – Вася-Василек, любитель шелкового нижнего белья пастельных расцветок.

– Откуда ты знаешь, что он Василек? – спросил Кулебякин.

– Откуда ты знаешь, какое у него белье? – спросил Смеловский.

Денис оглянулся на него и присоединился к вопросу:

– Да, откуда знаешь про белье?

– Подумаешь! Я даже знаю, что они с Либерманом любили заниматься сексом под ирланский фолк-рок! – ухмыльнувшись, сказала я и подмигнула Трошкиной, приятно удивленной моей осведомленностью. – Не надо думать, что частные сыщики позорно проигрывают полиции по всем пунктам!

– А наше агентство и частным сыском занимается? – спросил Горохов Бронича.

Ввиду новых перспектив у него опасно загорелись глаза.

– Чем только не занимается наше агентство! – вздохнул шеф и встрепенулся, точно проснувшись. – Ох, выставка! Пора же резать ленточку!

– Я с вами!

– И я!

– И я!

Пыхтящий Бронич умчался. Горохов, Смеловский и Зяма убежали вслед за ним, как вагончики за паровозом.

У окна остались мы с Трошкиной и Денис, в углу одинокая Кулишевская, у входа пара охранников. Закрывать дверь они не спешили, и это можно было расценить как безмолвное приглашение проследовать на выход, что я и сделала.

Трошкина пошла за мной, но на пороге остановилась, оглянулась на свою соперницу Тамару Руслановну и торжественно объявила ей войну:

– А с вами мы еще не закончили!

– Мы тоже, – сказал майор Кулебякин и закрыл дверь изнутри.

– А где наши туфли? – спохватилась я уже в коридоре.

И я, и Алка как-то незаметно остались без обуви.

– Не знаю и знать не хочу, – легкомысленно ответила Трошкина. – Это были худшие туфли в моей жизни.

– В моей тоже, – поддакнула я. – А в остальном все было не так уж и плохо. И денек интересный выдался, прям как у Блока: «Аптека, улица, фонарь!» Я же только под фонарем разглядела, что Либерман рыжий-рыжий.

– Согласна, ничего так, нормальное приключение получилось, – подумав немного, согласилась Алка. – Только на «Гипердрайве» мы так и не прокатились.

Подружка сокрушенно вздохнула и покосилась на меня – что я на это скажу?

– А очень хочется? – спросила я тоже со вздохом.

Трошкина часто закивала.

– Вообще-то Бронич отпустил нас болеть до понедельника, и мне еще нужно показаться в Русляндии, отчитаться о проделанной работе…

Алка восторженно взвизгнула. Я приложила палец правой руки к губам, а указательным левой потыкала в дверь кабинета, где остался Кулебякин. Если он такой хороший детектив, пусть еще меня поищет!

Вместо эпилога

– Хорошо-то как, спокойно, тихо! – Трошкина зажмурилась, раскинула руки и закружилась волчком.

Расклешенная кисейная юбка красиво надулась и затрепетала, как цветочек-колокольчик. Я снисходительно хмыкнула и тут же напряглась, услышав хруст гравия. Кто-то шумно бежал по дорожке в нашу сторону.

Я затормозила лиричную Трошкину в ее волшебном кружении:

– Стой! Слышишь?

– Что? Опять?! – моментально запаниковала Алка. – Бежим!

– С чего ты… Решила… Что это… За нами? – припустив за подружкой, короткими очередями выдала я.

– Не знаю… И знать… Не хочу! – в аналогичной манере ответила мне Алка, сверкая пятками.

Она мчалась без цели, куда глаза глядят – в закат, на восток, и запросто могла бы добежать до абхазской границы, а я не очень хорошая спортсменка и марафонов не люблю. Поэтому я поднажала, обогнала подружку и проложила курс к укрытию, в котором, как мне казалось, нас никто не побеспокоит.

Служебный вход в офисный терем был не заперт. Я по инерции проскочила до знакомой двести восемнадцатой горницы, Трошкина – за мной, и еще кто-то – за нами обеими.

– Уф-ф-ф! – шумно выдохнул бегун, с разгону ныряя головой вперед в посудный шкафчик.

– А кто это? – прячась за меня, опасливо спросила Трошкина.

– Ну, уж точно не полиция, видишь же – товарищ в штатском, в самых обычных штанах, – ответила я.

– А это кто?!

В открытую дверь, пыхтя, протиснулся персонаж в весьма необычных штанах – в мохнатом костюме Мишки.

– Здорово, косолапый! – сказала я ему по-приятельски, как бывший медведевод – действующему. – А что случилось?

– Толик пропал, – ответил мне не Мишка, а голос из шкафа.

– Какой Толик?

– С которым Дариша выступает.

– В каком смысле пропал? – спросила Трошкина и затаила дыхание в ожидании худшего.

Я тоже вспомнила хит-парад парковых ЧП и напряглась: что на этот раз?

– Да Мишка его раздавил, – сердито ответил исследователь шкафных недр, грохоча там фаянсом.

Это было нечто новенькое.

– Как раздавил? Насмерть?! – Алка с ужасом посмотрела сначала на Мишку, потом на меня.

– Я случайно! – виновато прогудело из медвежьей башки.

– Случайно, не случайно – какая разница, раздавил ты Даришиного Толика в лепешку! Она без него выступать не может, а там уже полный зал! – Шкафопроходец разогнулся и показал свое сердитое лицо.

– Привет, Кирилл, – я узнала коллегу. – Мы помочь чем-то можем?

– Бумажные стаканчики есть?

– Там, – я показала на другой шкафчик и вопросительно посмотрела на Алку.

– Чтобы выпить за помин души раздавленного Толика, видимо, – шепотом предположила она.

Мне сделалось тревожно. Что там за Толик-то был, царство ему небесное? Надеюсь, не кто-то из наших с Алкой знакомых? Не хотелось бы снова оказаться причастными к страшному преступлению!

– А кто он – этот Толик? – озвучила мои мысли Трошкина.

– Не кто, а что. – Кирилл полез в другой шкафчик. – Толик – это бумажный стаканчик, с которым выступает Дариша.

– Такой воображаемый друг, да? – вручную подобрав отпавшую челюсть, после паузы уточнила Алка. – До чего дошло, приличные девочки со стаканчиками дружат…

– Держи! – Кирилл вытянул из шкафа упаковку бумажных стаканов.

Мишка с готовностью подставил лапы.

– Мельчает детская фантазия, мельчает, – захихикала я, провожая взглядом медведя с башней потенциальных Толиков в лапах. – У Малыша целый Карлсон был, а у Дариши всего лишь стаканчик!

– К вопросу о стаканчиках. Знаешь, Кузнецова, я бы чего-нибудь выпила, – слабым голосом молвила Трошкина.

– Опять?! Русляндия на тебя плохо действует! Не узнаю бывшую трезвенницу! – добродушно съязвила я.

– Добро пожаловать в волшебный мир! – развела руками Алка.

– Пойдем, снимем стресс на американской горке, – предложила я.

– Пойдем и поедем, – согласилась подружка и, встав на цыпочки и потянувшись, чтобы обнять меня за плечи, тонким голосом завела: – Пое-е-е-едем, красо-о-отка, ката-а-а-ться-а-а!

– Давно я тебя-а поджида-ал! – подхватила я слова старинного романса, и мы пошли, грациозно покачиваясь, в волшебный русский парк – навстречу новым неприя…

Тьфу! Приключениям!

Примечания

1

Об истории ее появления у Аллы читайте в романе Е. Логуновой «Дефиле озорных толстушек».

Content

Елена Логунова
СВИДАНИЕ НА ПОРОХОВОЙ БОЧКЕ

День первый. Экскрементальное искусство и подозрительный красный «Пежо»

День второй. «Инди руси бхай бхай» и кража века

Лирическое отступление. Десять минут из жизни парка в радиоэфире

День третий. Шило на мыло, Индиана Холмс и эти йети

День четвертый. Домик в деревне, ужастики в порошке и «она же Смеловская»

День пятый. Трудовые будни, лошадиная фамилия и рост конкуренции

День шестой. Мы ищем снегурочку, теряем машинку и находим хату

День седьмой. Аптека, улица, фонарь!

Вместо эпилога

Примечания