Дуглас Кэрол Нельсон

Кошачье шоу

Говорят, любопытство сгубило кошку.

Надеюсь, вы не верите в подобную чушь?

Столь здравомыслящие создания никогда не сунут свой нос туда, где плохо пахнет, если точно не будут уверены, что их драгоценная шкурка останется в целости и сохранности.

Вот и кот Луи, обожающий всякого рода секреты и загадки, считает это не больше, чем клеветой. Ведь такому умному, красивому и ужасно отважному представителю сего славного семейства не страшен сам черт! Что уж говорить о каких-то там… злодеях?

Решив как-то вечером прогуляться по соседскому пентхаусу, Луи знакомится с загадочной кошечкой Кармой, которая предсказывает множество страшных смертей, грозящих их собратьям.

Бесстрашный детектив тут же отправляется на поиски злоумышленника, решившего сотворить столь гнусное деяние.

Острый ум и отличный нюх приводят его прямиком на ежегодную выставку котов, где Луи – неужели кто-то сомневался? — сразу же получает приз.

Однако если вы думаете, что он относится к тем ветреным созданиям, которые только и могут, что почивать на лаврах, вы глубоко ошибаетесь!

Ведь Луи нужно не только предотвратить нависшую над родом кошачьим страшную угрозу, но еще и помочь своей давней знакомой Темпл Барр, которая занимается расследованием очередного таинственного убийства…

Глава 1 Один день из «собачьей» жизни Луи

Что может быть интересней, чем быть серым кардиналом? Моя кандидатура как нельзя лучше подходит для этой роли, особенно когда я, существо подвижное и феноменально гибкое, подбираю под себя все четыре лапы. В этой позе я сужаю желто-зеленые глаза, превращая их в узкие щелочки. Взгляд – полностью непроницаем. Можете назвать меня Сыном Номер Один (Ли Чен, старший сын детектива китайского происхождс Чарли Чена, являющегося главным персонажем серии рома американского писателя Эрла Дерра Биггерса), вручить кулек печений с предсказаниями, и в один прекрасный день я найду Джозефа Крейтера (Американский судья, бесследно исчезнувший в Нью-Йорке, 6 августа 1930 года. Это событие получило широкий общественнь резонанс) или настоящую футболку Джо Джексона (Американский игрок в бейсбол, чья футболка, переданная в Зал Славы, была признана подделкой).

Вы угадали, это я – в один из самых жарких дней своей «собачьей» жизни, лежу в тени цветов, растущих позади «Серкл-ритц», и занимаюсь своим обычным делом – бездельничаю, пока другие работают.

Моя очаровательная соседка мисс Темпл Барр воркует с мистером Мэттом Девайном у бассейна. Эти двое оказались достаточно благоразумны, чтобы стоять не на солнце, а в тени одинокой пальмы, взметнувшейся высоко вверх, ближе к голубому, словно океан, небу Лас-Вегаса, где, точно стайки белых карпов, кружат облака.

Кроме прочего, пара была еще и вполне уместно одета – во что-то похожее на пыльные простыни, которыми накрывают ненужную мебель в заброшенных домах, где обитают приведения. Обычно моя маленькая куколка отлично умеет скрывать проблемные зоны своей фигурки, при этом ухитряясь балансировать на восьмисантиметровых каблуках. Но сегодня – впервые за все наше знакомство – она вышла на улицу босой.

Кажется, именно из-за этого она выглядела не особенно счастливой, неловко перенося вес своего тела с одной тонкой ножки на другую. Мисс Темпл Барр напоминала мне ярко-розовую неоновую птичку, высоко закрепленную на фасаде казино «Фламинго Хилтон», для привлечения внимания. Надо признать, мне нравятся низкие женщины. Они меньше сутулятся, когда нежно обнимают при приветствии, и вообще обнимаются вдвое чаще высоких. Еще, будучи petite она реже наклоняется, чтобы взять меня на руки (терпеть этого не могу). Ведь я не какая-нибудь там очередная ширпотребная покупочка. Что до маленькой мисс Барр, она тоже находит определенную прелесть в своем, скажем так, небольшом недостатке. Я же считаю и говорю вам прямо, ближе к земле можно увидеть больше интересных вещей и в мгновение ока учуять крысу – в прямом и переносном смысле слова. Как думаете, почему Шерлок Холмс постоянно ползал по полу на четвереньках в поисках улик? Разумеется, чтобы избавиться от своего ужасного недостатка – роста, не говоря уже о генетически обусловленном дефекте – неразвитом обонянии.

Только вот пол под ногами мисс Темпл Барр и мистера Мэтта Девайна был не самой лучшей территорией для поиска улик. Покрытый толстыми подстилками отвратительного ярко-голубого цвета, он ужасно вонял. Я даже отсюда чувствую запах химикатов.

Очевидно, мистер Девайн собирался преподать мисс Барр урок самообороны. И я ничего против не имею, несмотря на ставшую уже совсем мокрой одежду и виниловые матрацы, портящие весь вид и обезоруживающие мои органы обоняния. Ведь это поможет моей маленькой куколке стать более уверенной в себе.

У нас с мисс Темпл Барр близкие отношения, поэтому я не раз видел, как она ни с того, ни с сего просыпается посреди ночи. Это происходит с тех пор, как пару недель назад два парня с кастетами пристали к ней на стоянке отеля «Голиаф».

Вот представьте: я сплю, сохраняя свою обычную сосредоточенность (постоянно начеку), а она вдруг поднимает свое тело, как делают зомби в фильмах ужасов, которые собираются прогуляться. От малейшего движения простыней я просыпаюсь и уже не могу удобно улечься на смятой постели (в этом отношении я чувствителен, как принцесса на горошине). В такие моменты тонкий запах человеческого пота чувствуется особенно отчетливо. Он перебивает даже английскую лавандовую пудру, которой мисс Темпл пользуется после ванны. Как и всем ненормально крупным особям, к которым, к счастью, я не имею никакого отношения, ей, чтобы быть чистой, необходимо погружать свое тело в огромное количество воды, а потом пудриться, чтобы к коже не прилипала одежда. Сам я – практикующий нудист, и никогда не слышал в отношении этого факта никаких жалоб, даже от просвещенных в подобных вопросах дам, принадлежащих к моему благородному семейству.

«О, Луи», — говорит мисс Темпл Барр, едва очнувшись ото сна. В ее голосе звучит радость из-за того, что она видит меня. Так и должно быть. Ведь что касается охраны, я никогда не зеваю.

Она почешет меня своими накрашенными ноготками, и я одобрительно замурлычу. Непохожая на остальных леди, обитающих во мраке невежества, мисс Темпл Барр имеет длинные крепкие ногти, которые она не стесняется красить кроваво-красным лаком. Но это не единственное, что меня в ней привлекает. Ее упорство в стремлении достичь идеального сходства цвета ногтей и помады тоже очень вдохновляет. Я усматриваю в этом некую таинственность, а тайны я люблю почти так же сильно, как и массаж.

Собственно, мои коготки ничем не хуже. Они сумели ловко впиться в убийцу стриптизерш во время жесткой схватки у отеля «Голиаф». Это, между прочим, не дало моей маленькой куколке погибнуть от удушья.

Крошечная статейка в огромной, на целый разворот, колонке Кроуфорда Бьюкенена в «Лас-Вегас скуп» описала мой последний вклад в поимку опасного преступника – хотя, надо признаться, я сам куда опаснее того малого. Как обычно, Бьюкенен выставил мой подвиг в самом унизительном свете:

На прошлой неделе один из уличных котов Лас-Вегаса, в буквальном смысле слова бросился в бой, когда знаменитый серийный убийца, жертвами которого стали несколько стриптизерш, напал на известного пиар-менеджера мисс Темпл Барр. Черный как смоль бездельник по кличке Луи упал с кабинки для переодевания, на которой в это время почивал, как раз в тот момент, когда жизнь мисс Барр практически висела на волоске. Сонное создание весьма удачно приземлилось на преступника, случайно зацепившись за него своими когтями, выпущенными во время недолгого полета. К слову о своевременно протянутой кошачьей лапе помощи, все произошло в пятницу, тринадцатого.

Кроуфорд Бьюкенен умеет переврать все быстрее и качественнее, чем голиафский убийца – затянуть трусики на шее очередной жертвы. Прыжок на помощь моей очаровательной соседке не был случайностью: я выигрывал время, пока не подоспела лейтенант Моллина вместе с подмогой.

Конечно, я привык совершать храбрые подвиги, а все благодаря дням, проведенным на улице, которые теперь кажутся мне такими далекими. Мисс Темпл Барр же, со своей стороны, создание хоть и смелое, но изящное. Боюсь, она была шокирована жестоким избиением, последовавшим за нападением убийцы, по сравнению с которым сцены из фильмов Роджера Кормана представляются мне бессмысленной возней.

Теперь она держит рядом с кроватью фонарик – зловещий прибор, зачехленный в черный жесткий материал. Такой послужит отличным оружием разве только для того, чтобы победить темноту. К тому же, он еще и жутко воняет. Если бы у злодеев обоняние было развито так же хорошо, как у меня, они отключились бы от одного только запаха.

Каждый раз, когда у моей маленькой куколки случались подобные полуночные злоключения, она поступала одинаково. Прежде всего, запускала пальцы в мою теплую шерсть, если я на месте (а в последнее время я все дни и даже ночи провожу с ней). В нашем договоре есть один пункт – открытое окно в ванной. Оно маленькое, так что внутрь не сможет проникнуть ни один негодяй размерами больше карлика, тогда как я могу беспрепятственно входить и выходить с легкостью заправского скалолаза. Однако теперь «семейная жизнь» больше соответствует моему стилю поведения, чем раньше, поэтому я все реже совершаю ночные вылазки, не считая, конечно, срочных дел по борьбе с преступностью и личных кошачьих потребностей.

Так вот, затем мисс Темпл берет высокотехнологичный фонарик и отправляется совершать обход своих владений. Особенно тщательно она проверяет французские двери, ведущие в патио. Я же не поднимаюсь и только внимательным взглядом провожаю спину ее футболки с котом Гарфилдом.

Возвращается моя маленькая куколка с печенюшкой в руке. Этот факт я храню строго между нами: ночные привычки леди – ее личное дело и ничье больше. Хотя я и не в восторге от крошек сомнительного происхождения в постели, особенно от тех, которые не считаю пригодными к употреблению, но после того жуткого нападения, понимаю потребность мисс Барр в комфорте. И, кроме того, она еще ни разу не принесла с собой на ее (и мою) кровать ничего (и никого) более подозрительного. Здесь только один король, и его имя – Полуночник Луи.

Конечно, все это из-за того субъекта, с которым мисс Темпл угораздило познакомиться. Хотя я и не одобрял этих странных отношений, но имя его мне все еще нравится – Фокусник Макс. Игры его тоже были ничего – сплошные магические штучки. А вот что в нем было ужасно, так это то, что он периодически исчезал, причем не утруждаясь предупредить мисс Темпл. Я бы никогда не поступил так с ней, даже если бы знал, что в будущем меня собьет машина (одна из теорий, которая, боюсь, посещает мою очаровательную соседку, когда она в очередной раз задумывается над пропажей своего бывшего).

Сказать по правде, опираясь на мой личный опыт, не могу понять, как человек в здравом уме мог оставить мисс Темпл Барр. Ведь у нее практически нет недостатков, кроме, разве что, склонности к определенным видам здоровой пищи, включая корм для меня под названием «Кошачье счастье». Пожалуй, это ее единственный прокол во вкусе, и Фокусник Макс мог бы смириться с ним. В конце концов, ему не приходилось есть ничего хуже мюсли. Я вот уже почти месяц игнорирую «Кошачье счастье», и в результате получаю наивкуснейшие деликатесы: копченые устрицы, креветки в креольском соусе и прочие закуски, которые подают перед основным блюдом (как вещают в кулинарных шоу) — она выкладывает их в качестве приманки поверх корма.

Был еще один маленький инцидент, который мне не очень-то понравился, хотя я прекрасно понимаю его причину. После нападения на мисс Темпл ее дорогой соседушка мистер Мэтт Девайн остался у нас на ночь. Я тогда выполз в гостиную и довольно долго наблюдал, как он спал, удобно устроившись на диване. Потом уложил мою куколку в постель и дождался, пока она отключится (не без помощи тайленола). Затем ускользнул: этого требовала моя любознательная природа. Сказать честно, в этом конкретном случае я преследовал исключительно личные интересы: моя бывшая возлюбленная Божественная Иветта оказалась свидетельницей первого преступления убийцы, охотящегося на стриптизерш.

Но все это в прошлом. Голиафского убийцу упрятали в психушку, так как признали невменяемым. А я теперь здесь, мурлычу веселую песенку под назойливое жужжание пчелы, кружащей вокруг цветов, и размышляю о своих романтических чувствах к Божественной Иветте, которая вместе с хозяйкой Саванной Эшли, так называемой актрисой, вернулась в Малибу.

Я смотрю в будущее и не вижу ничего, кроме бесконечной вереницы горьких воспоминаний с кисловатым привкусом одиноких прогулок по пустынным ночным улочкам. Говоря о последних, надо будет обязательно пройти мимо гостиницы «Кристал феникс» и проверить, не запустили ли там карпов в искусственный пруд. В прошлый раз, пробегая мимо, я заметил исключительный спад популяции рыбы в пруду. Проклятья местного шеф-повара Суна по этому поводу, должно быть, были слышны даже в аду.

Сун – оптимист и такой же большой фанат карпов, как и я. Уверен, новая партия будет также греться в лучах дневного солнца и сновать туда-сюда на самой поверхности, ожидая лакомых кусочков от случайных зевак. По крайней мере, мне удастся перехватить немного корма для кошек «Тендер виттлс», если кто уронит. Эти везучие толстые рыбы им питаются.

Воображение подстегивает меня немедленно приступить к действиям, и я незаметно исчезаю за цветами быстрее, чем вы успеете произнести «Чарли Чен».

Глава 2 Ниндзя Нэнси наносит ответный удар

— А где Луи? — Темпл уставилась на яркие красно-желтые цветы, оттененные зелеными листьями. — Он был тут всего минуту назад.

— Возможно, ему стало скучно наблюдать за тем, как мы раскачиваемся и все никак не начнем, — намекнул Мэтт. — Я думал, тебе не нужны свидетели.

— Верно. Я все еще не уверена, врубилась ли, — она резко затянула на талии пояс. — В этом наряде я чувствую себя, как гномик Простачок. — Темпл оглядела свою огромную белую пижаму, которую ни за что не надела бы даже в детстве на «спальную» вечеринку в доме подружки.

Самый странный вид имели ее босые ноги, белоснежные на фоне неестественно синих матов. Загорелые же ноги Мэтта, напротив, являли собой зрелище весьма интересное. Конечно, в этом высоком белокуром красавце Темпл находила интересным абсолютно все. Черт бы его побрал! Но самого Мэтта, кажется, не волновало ничего, кроме их дурацкого занятия.

— Этот костюм называется «джи».

«Ужас», — подумала про себя Темпл и расстроено посмотрела на огромные рукава пижамы.

— Ты привыкнешь, — сказал Мэтт, — и он уже не будет казаться таким большим. В конце концов, это еще детский размер.

Темпл заглянула в его теплые карие глаза, которые становились все больше по мере того, как Мэтт (до этой секунды абсолютно спокойный) не начал терять уверенность в себе.

Она сделала руками несколько пробных ударов, при этом чуть не запутавшись в своем костюме, длиннющие рукава которого шелестели при каждом ее движении.

— Отлично! Тогда научи этому Ширли Темпл, а не меня. Она, может, даже споет что-нибудь.

— Все не так уж и плохо! Я не собираюсь вдаваться в детали и конкретику той или иной дисциплины, просто покажу кое-какие приемы, которые ты могла бы использовать в случае, если на тебя опять нападут. Джейки Ри демонстрировал мне приемы самообороны. Это сможет каждый.

Темпл уставилась на Мэтта, который в своем «лжи» выглядел так же шикарно, как выглядел бы Роберт Редфорд, если когда-нибудь опустился до съемок в фильме о восточных единоборствах. Может, это аккуратный загар и золотые волосы заставляли его «джи» не выглядеть туго затянутым по центру мешком с мукой.

— Я все еще не уверена, что хочу пробовать, — сказала она. — Я никогда, знаешь ли, со спортом не дружила. Мяч всегда попадал мне по голове, и капитан команды обычно звала меня на площадку самой последней.

— В этом прелесть восточных единоборств, — настаивал Мэтт с небывалым энтузиазмом. — Ведь они появились благодаря потребностям крестьян защищать себя без оружия. Знать запрещала им иметь его. Азиаты все низкорослые. И всякое искусство самозащиты основано на дисциплине и способностях, а не на размере и грубой силе, — последние два слова заставили Темпл содрогнуться.

— Те двое, кто напал на тебя, были всего лишь бугаями, — Мэтт подошел ближе и понизил голос: – Кстати, ты на встречу группы собираешься?

— На встречу группы? Это так по-калифорнийски, Мэттью, — выдохнула Темпл, глядя на Мэтта, стоящего в тени. С одной стороны, это, конечно, поможет ей сблизиться с ним. И такой шанс ей совершенно не хотелось упускать, не так ли?

— Групповая терапия вовсе не какой-нибудь калифорнийский эксклюзив. И мое полное имя не Мэттью, — он казался немного оскорбленным. Темпл удивилась длинной паузе, которая последовала за дальнейшим признанием: – Меня зовут… Маттиас.

— О…

Что за дурацкое имя Маттиас? Наверное, оно его тоже бесит? Темпл решила не уделять этому особенно много внимания:

— Но уменьшительно все равно будет Мэтт. И почему мне нельзя просто пообщаться со своим наставником наедине?

— Разумеется, — снова расслабился Мэтт. Как только они возвращались к тому, в чем он был силен, у него сразу же поднималось настроение, — но тогда ты не сможешь послушать истории тех, кому пришлось пройти через то же, что и тебе.

— Большинству из них и не приходилось, — лицо красавца вдруг снова сделалось серьезным, и он явно захотел возразить, но Темпл продолжала: – Я знаю, что на них напали, но какие-нибудь уличные грабители или собственные мужья, близкие люди, что, конечно, ужасно! Но сколько человек в этой твоей «группе» встречались с парочкой реальных убийц, которые пытались, выбить из них информацию? Они не поверят мне! Вообще, я сама бы себе не поверила.

Улыбка Мэтта была печальной:

— Я никогда не встречал человека, которому было бы стыдно за то, что он стал чьей-то мишенью, но готов поспорить, на этой групповой терапии будет парочка-другая таких же, как ты. Именно поэтому ты должна объективно оценить свой, так называемый, опыт. К тому же, в группе одни женщины.

— Я буду выглядеть плаксивой дурочкой на фоне тех, кому действительно досталось. Жертвы нападений…

— Выжившие, — поправил Мэтт. — Мы стараемся избегать подобных формулировок, чтобы не крепло в сознании ощущение того, что ты жертва. Ты – выжившая.

— Выжившая. Полагаю, раз я выдержала допрос лейтенанта Моллины, я уже точно переживу твои детские игры в черепашек ниндзя. Ладно, наставник. Я готова. Давай уже начнем игру.

Мэтт напустил на себя ужасно деловой вид, даже вена на его лбу напряглась. Темпл, все еще неуверенная ни в своих действиях, ни в своем костюме, неожиданно поняла: боевые искусства были для него занятием весьма серьезным.

— Прежде всего, хочу спросить, — начал он, — ты уже совсем поправилась?

Темпл кивнула:

— Исцелилась совершенно чудесным образом. Глядя на оскорбленных женщин, которые продолжают верить, что жестокость в их сторону скоро прекратится.

— Нет ли каких старых травм, скажем, оставшихся со старших классов? Сломанное запястье или что-нибудь еще?

Темпл резко выбросила вперед руку, которую даже не было видно за длинным рукавом ее костюма, имитируя удар:

— Пока нет.

— Тут ты ничего не сломаешь, для этого и маты. Ты говорила, что никогда не занималась спортом в школе. А как насчет дома? В семье у тебя были братья или сестры, с которыми можно было подраться?

— В физическом плане нет, — отрицательно замотала головой Темпл. — Ты прямо как Моллина во время допроса. Да, лейтенант, у меня были братья и сестры, два брата и две сестры. И нет, мы особо не дрались, ни во время ссор, ни во время игр, потому что я была, разумеется, самой младшей. И самой маленькой. Между мной и предпоследним ребенком родителей была разница в восемь лет, и очевидно, что остальным детям в семье до меня было мало дела, они уже были достаточно взрослыми для этого. Но мне доставалась вся их огромная поношенная одежда.

— В каком-то смысле ты была единственным ребенком в семье. Это интересно.

— Для наставника, может, это и интересно. Для меня – нет. Ты же знаешь, есть распространенное мнение, что родители чрезмерно контролируют первых детей, а на последних обычно вообще не обращают внимания. Так вот, я была хвостиком огромного дракона, из-за которого мои родители постоянно пребывали в нервном состоянии. Помимо передачи мне своей одежды, они всегда поддерживали друг друга в разговорах и в принятии решений: все знали, что для меня лучше. Все, кроме меня.

— Звучит так, словно ты была зрачком вашего семейного глаза.

— Ага. До самого моего отъезда из дома, отец называл меня божьей коровкой. А когда я улетела из Миннеаполиса с Максом, они пришли в бешенство.

— Кажется, они тебя сильно напрягали. Постарайся направить свою досаду на наши упражнения. Переведи гнев в действия. И запомни, это не мистические приемчики кунфу, а просто несколько хитростей, чтобы сбить напавшего с ног.

— А я смогу перебросить тебя через плечо?

— Со временем, — пообещал он с улыбкой.

Она вздохнула, еще раз оглянулась в поиске свидетелей и, никого не найдя, состроила гримасу:

— Только не зови меня кузнечиком.

Босая Темпл на цыпочках зашла в «Серкл-ритц», а потом поднялась к себе. Она ненавидела так ходить. Это напоминало ей детство, когда она выбиралась ночью из постели, чтобы попросить стакан воды. Словно ей теперь нужно было спрашивать чье-то разрешение, на что бы там ни было.

Мэтт оказался прав. Она действительно подвергалась третированию со стороны семьи в плане контроля и чрезмерной заботы и в гораздо большей степени, чем думала сама. Вспоминая эту старую обиду, Темпл представляла себя в образе бесстрашного ниндзя, и уже не чувствовала себя не в своей тарелке. Но вряд ли ей быстро удастся научиться подбрасывать Мэтта.

Уже в спальне она довольно долго боролась с узлом на поясе своего костюма, но в конце концов все-таки победила. Для маленькой босоногой леди это был «раунд первый». Когда она отбросила в сторону – что это было: костюм или форма? — «джи», то почувствовала запах собственного пота, слабый, приятно щекочущий нос и совсем не резкий.

Затем она переоделась в голубые трикотажные шорты и топ, обула танкетки на небольшой пробковой платформе. Чувствовала ли она себя более уверенной – отмщенной или отомстившей? Совершила ли она прорыв в вяло текущих отношениях со своим красивым и неуловимым соседом? Может быть.

Она прошла в другой конец квартиры, где была спальня-кабинет, по пути заглянув на кухню за стаканом красного грейпфрутового сока. Темпл представила, как со всей силы бьет убийце в переносицу твердым как камень ребром ладони, затем пальцами другой руки цепляется за его ноздри, так что предположительно сломанная кость переносицы, точнее ее раздробленные части, попадают прямо ему в мозг и пускают там целый фонтан крови, такой же ярко-красной, как грейпфрутовый сок в стакане.

Мэтт не учил ее этому приему, нет. Она только слышала о нем. Может быть, сейчас, пошагово представляя все эти действия и изучая движения, которых она не знала, когда на нее напали те двое, разрушенный ими покой восстановится. Может быть. На экране ее монитора, словно обескровленный язык, торчал бледно-розовый стикер с номером телефона групповой терапии.

Она оторвала его, а затем подняла трубку. Возможно, справляться с подобными ситуациями одному не всегда бывает правильно.

Глава 3 Шипение в ночи

Черныш Луи ждал Мэтта Девайна на углу клуба «Стрип энд чарльстон», когда тем вечером он вышел на работу.

Мэтт всегда ходил на работу пешком. Начнем с того, что у него просто не было машины. Кроме того, его обязанность заключалась только в том, чтобы спокойно сидеть с семи вечера до трех утра и выслушивать чужие проблемы, льющиеся нескончаемыми реками через телефонную трубку прямо ему в ухо. Это были часы, когда Лас-Вегас загорался своими самыми яркими огнями, а одинокие гостиничные номера и бары, где подают низкие стаканы, заполненные дешевыми спиртными напитками и безбрежной человеческой тоской, уже ждали своих клиентов.

Порой Мэтт представлял себя безмолвным слугой смерти, подбирающим останки человеческих жизней.

— Эй, Луи! — поприветствовал он кота.

Немногие черные коты рискуют гулять по Лас-Вегасу, где они всегда считались символом несчастья, таким же древним, как и само понятие суеверия. Только один из них вел себя так, будто он тут хозяин. Властелин всякого места, где бы ему ни приходилось бывать.

Конечно, Черныш Луи не ждал его. Кот по природе своей был бродягой, дороги двоих пересеклись в тот вечер совершенно случайным образом. Должно быть, Луи узнал Мэтта, потому как начал уверенно трусить вслед за ним, словно в надежде получить от знакомого мисс Темпл какое-нибудь лакомство. Мэтт посмотрел на верхушку отеля и его массивный фасад, спрятанный за Лас-Вегас-Стрип. Там он обнаружил относительно скромные очертания «Кристал феникс» с его неоновыми лучами и легендарной птицей, слабо светящейся на фоне все еще яркого солнца.

Мэтг свернул на соседнюю улицу, смешавшись с редеющей толпой. Луи не отставал, бежал рысью с таким занятым видом, который обычно можно увидеть у собак, а не кошек. Но Луи был необычным котом. По крайней мере, он сам так считал.

— Темпл будет крайне обеспокоена тем фактом, что ты гуляешь так далеко от дома, — нашел, что сказать коту Мэтт, словно Луи был обычным собеседником, а люди могли без проблем разговаривать с животными.

Мэтт привык жить один. И иметь возможность поболтать, даже если и с безмолвным животным, было для него приятной переменой. В конце квартала незатейливо поблескивал торговый центр, окончательно побежденный ярким сиянием окружающих его зданий. Порой Мэтт думал, что Лас-Вегас-Стрип был всего лишь грандиозной уловкой Голливуда, высокие металлические столбы которого прятали за собой фасады многочисленных гостиниц, и что люди, подходившие к нему слишком близко, попадали в сумеречную зону, где все происходящее было яркой, усиленной с помощью компьютерных технологий галлюцинацией.

Там, куда шел он, никаких галлюцинаций не было. Над дверью места, где всего восемь месяцев назад была химчистка, красовался самопальный знак с надписью «Контэкт».

Луи все еще бежал за ним. Несмотря на то, что был уже вечер, а солнце прикрывала верхушка горы Чарльстон высотой в три тысячи триста пятьдесят метров и соседние горы, светило немилосердно обжигало плечи Мэтта. Может, эти горы были всего лишь его бредовой идеей? Пустыня славится своими миражами.

Мэтт открыл дверь, и его тут же окатила волна прохладного воздуха из кондиционера. Луи нагнул голову, чтобы обнюхать порог.

— Заходишь?

Кот отступил назад, потряс лапой и остался снаружи.

— Да ты с компанией? — выглянула из своего телефон ного убежища Шейла.

— Это просто кот.

Мэтт отпустил заляпанную стеклянную дверь, и она захлопнулась за его спиной. Звук медленного механизма был похож на вздох. Луи мрачно посмотрел на него через стекло, потом развернулся и потрусил прочь.

— Это соседский кот.

— Они позволяют ему гулять так далеко? — голос Шейлы был удивленным.

— Темпл ничего против не имеет. Кот у нее уже довольно давно, но вероятно, еще не отказался от старой привычки гулять, где вздумается.

На местоимении «ее» Шейла снова скользнула взглядом по его лицу. Мэтт видел это уже тысячу раз. Живой интерес появлялся на ее лице, когда бы он ни упоминал женщин. И откуда Шейле было знать, насколько далеко он живет?

Шейла Пулански. Она была мастером по социальной работе и никогда не вдавалась в подробности личной жизни другого человека, обладая вежливыми манерами, такими же скучными, как ее пустые серые глаза, а также грязными волосами и немного рябой кожей.

Она все еще хотела знать, о какой женщине говорил Мэтт, как хорошо они были знакомы, как близко, и что она – или они – значили для него.

Такие оценивающие взгляды всегда его расстраивали и заставляли напрягаться в поисках самозащиты. Но от чего? От острой вовлеченности? От женщин? Или от чертовой предсказуемости всего? Он не мог удержаться от мыслей о том, как он сам выглядел в этот момент.

Мэтт пошел в свой собственный бокс с телефоном. Как и все бесплатные горячие линии, «Контэкт» не был такой уж нужной организацией. Когда местная школа решила пожертвовать часть устаревшего оборудования для лингафонного кабинета, дирекция компании сразу же на него набросилась. Хотя их офис скорее был похож на службу технической поддержки какой-нибудь крупной компании, где каждый сотрудник находится в надежном укрытии трех белых перегородок, сделанных из звукоизоляционных материалов.

Он придвинул свой стул ближе к столу, снял с алюминиевого гвоздика наушники с микрофоном и воткнул их в одно из гнезд. Мягкие серые подушечки наушников привычно прилипли к его ушам. Он снова был подключен к морю бесконечных ночных разговоров, анонимных звонящих, к волнам и потокам нуждающихся и самой нужды, закручивающейся в водоворот вокруг него, вокруг всех, если они только прислушаются. Словно прибой, агония, тянущая за собой и отбрасывающая вперед с бесконечно повторяющейся просьбой: «Помоги мне! Просто поговори со мной, пожалуйста. Не дай мне уйти!»

Мэтт скривил губы в покорную улыбку, которая едва ли была приятна ему самому; его смиренная гримаса по вкусу была как прокисшее молоко. Темпл, при всей ее духовности, сегодня днем тоже проявила изрядную нерешительность: боялась признаться, что ей могут навредить, но остро нуждалась в уверенности, что это больше не повторится. Он пытался помочь – как теперь здесь, так и там днем – но ведь Мэтт даже сам себе не мог помочь. Помощь – всего лишь еще одна форма зависимости, напомнил он себе, оправданная обществом в отличие от большинства других. Однако ему следовало помнить, что он построил на этом карьеру.

Из-за края перегородки выглянула Шейла с блестящей от лака прической:

— Больше никого не будет. Двое волонтеров, кажется, простудились.

Мэтт кивнул. Шесть боксов. Три работника. Три волонтера. Даже постоянным платили немного. Для тех, кто помогает людям, не подразумевается высокая оплата труда. Несмотря на то, что они фактически заменяют психотерапевтов и личных консультантов.

И все же, это было гораздо больше, чем он делал на своей предыдущей… работе.

Зазвонил телефон. Аппарат, кстати, тоже был пожертвован им – выгнутая, разноцветная старомодная модель, на ощупь еще более липкая, чем жвачка. Как только Мэтт поднял трубку, то сразу же поставил ее на небольшую самодельную картотеку рядом с аппаратом. Все звонки здесь шли через наушники, в которых звук был просто отвратительным.

— Ал… Алло? — послышался тревожный женский голос, обладательница которого, вероятнее всего, была уже далеко не молодой.

— «Контэкт», — ответил Мэтт. — Чем могу вам помочь?

Его собственный голос был ровным, как у Бинга Кросби, и очень уверенным. Убеждать Мэтт умел абсолютно всех, кроме разве что самого себя.

— Я так беспокоюсь.

— Относительно чего, мэм? — он ненавидел использовать избитые обращения, но выбирать приходилось между «мисс» и «мэм».

— В конце концов, мне пришлось позвонить вам.

Он ждал. Обычно люди, дошедшие до края и принявшие решение позвонить в «Контакт», были как плотины, готовые в любой момент прорваться. Голос этой женщины все еще звучал нерешительно, а теперь, кажется, в нем появились даже нотки сожаления.

— Я… я не хотела бы никого беспокоить. Я привыкла сама решать свои проблемы, потому что живу одна. Но…

— Что-то случилось? — уточнил Мэтт.

— Они ходят вокруг моего дома и… кажется, пытаются попасть внутрь.

— Кто? — спросил Мэтт.

— Я не знаю. Они приходят поздно. Я уверена, что они там, хотя у меня и собаки-то нет. Мне… мне страшно.

— Мэм, если вы опасаетесь злоумышленников, вам стоит позвонить по номеру 911. Или я сам могу позвонить, если хотите. Какой у вас адрес?

— Это не совсем… злоумышленники. Просто кто-то. Или что-то. Может, доктор не прав, и мне нужен слуховой аппарат. Может, если бы я лучше слышала, то знала бы, что это всего лишь контролер с автостоянки.

Мэтт отчаянно прислушивался к ней, силясь понять, действительно ли было что-то не так, или голос женщины срывался на крик только потому, что она пыталась превратить этот звонок в настоящую драму. Ведь адреса у него все еще не было…

— Но меня вы слышите отлично. Где вы живете, мэм?

Пауза.

— Я не даю свой адрес незнакомцам по телефону. В целях безопасности, знаете ли.

— Если к вам кто-то пытается влезть, мне нужен адрес, чтобы прислать к вам службу спасения.

— Да, я знаю. Но, может быть, там никого и нет. Такое уже было и раньше. Вечерами я слышу звуки.

— Какие именно звуки?

Она снова затихла. Ее голос замер. Будучи пожилой и одинокой, эта женщина явно боялась и стыдилась своего страха… Мэтт сталкивался с подобным и раньше. Но, тем не менее, он не был готов к ответу.

— Шипение, — сказала она наконец через силу, — злобное, бурлящее шипение.

Глава 4 Кот-домушник

Уйти в отставку – вещь ужасная, даже если на должность ты назначил себя сам.

Пока все остальные с облегчением решили, что стриптизерские состязания в отеле «Голиаф», а также огромное количество последовавших за ними смертей, остались позади, я все еще пребываю в расстроенных чувствах. Возможно, несвойственная мне тревога вызвана отъездом Божественной Иветты, хотя это так не похоже на меня – вешать усы из-за дамы, неважно насколько прекрасной, абсолютно не в моем стиле.

Говоря же о Девайне, я более, чем кто-либо еще, беспокоюсь о нашем, так сказать, соседе. Бард из Страдфорда-на-Эйвоне почти так же известен за свои двустишья, как и мой приятель Нострадамус. Сразу вспоминается что-то вроде:

У меня заныли кости. Значит, жди дурного гостя.

Сейчас мне нечего сказать по этому поводу, хотя я и понимаю, что в некоторых случаях слова просто необходимы. Тем не менее, у меня есть крайне, так сказать, нестабильная… часть моего тела, которую начинает ломить в преддверии чего-то дурного. Конечно же, речь идет о кости у основания хвоста, том нежном месте, до которого я, вне зависимости от своей прирожденной гибкости, никак не могу добраться. А я ведь, вообще-то, настоящий акробат.

Основание хвоста последние два дня находилось в крайне возбужденном состоянии. Что-то подсказывало мне: мистер Мэтт Девайн в очень скором времени будет нуждаться в услугах Луи.

Проводив его до места работы, я обнаружил, что смотреть там особо не на что, хотя мисс Темпл Барр мою точку зрения не разделяет, полагая, что у мистера Мэтта Девайна определенно есть на что посмотреть. Придется поверить ей на слово, потому как для меня все мужские особи ее вида на одно лицо и только в очень крайнем случае подпадают под определенные, узнаваемые мною породы.

Это – моя маленькая игра. Мисс Темпл Барр, например, напоминает мне миленькую сомалийку Корицу. Ее порода, к слову, произошла от длинношерстных абиссинцев – по крайней мере, выглядят они также, правда обладают мехом рыжего цвета, шикарным хвостом и повадками заправской лисы. Мистер Мэтт Девайн вполне мог бы быть вашим домашним котом кремового окраса: обычный питомец с изрядной долей показухи, но не более того. Однако что-то о мистере Мэтте Девайне пока остается в тени, и это меня озадачивает. Вот Фокусник Макс никогда не был для меня загадкой, хотя я ни разу и не встречал этого парня, разве что видел на постере, который мисс Темпл Барр повесила на внутреннюю сторону дверцы своего шкафа. Тот, без сомнений, бурм, самая таинственная порода, с лоснящейся шерстью темно-шоколадного цвета и гипнотическим взглядом зеленых глаз, точно как у меня.

Что же касается вашего покорного слуги, то я не иначе как полное собрание самых замечательных качеств всех кошачьих пород. И лучшее доказательство идеальности моей, скажем прямо, случайной породы – это превосходно развитое чувство любознательности.

Ведь даже сейчас во мне свирепствует жажда знаний. Прямо информационное голодание, да такое, что к утру нового дня у меня голова идет кругом. Я сижу на горячем цементе возле бассейна «Серкл-ритц» – нереальный шок для известных причинных мест – и таращу глаза на самую восхитительную достопримечательность нашей местности: изогнутое здание, столь милое моему сердцу, или, вернее сказать, желудку. В поле моего зрения – балкон мисс Темпл Барр, где сквозь черную ковку высовывают зеленые пальчики своих листьев комнатные олеандры. Они неслышно шевелят ими, прямо как домовладелица мисс Электра Ларк, когда прощается.

Думая о последней, я поднимаю взгляд, где на два этажа выше моей скромной обители расположился пентхаус мисс Электры Ларк с абсолютно таким же (хотя и большего размера) балконом. С тех пор, как два месяца назад я стал соседствовать с мисс Темпл, из помещений домовладелицы постоянно исходят какие-то мистические звуки. Днем насладиться этим шумом может каждый, я же слышу его изредка и по ночам, что, к чести мисс Электры Ларк, исключает как минимум одну мою теорию.

По крайней мере, существует как минимум одна загадка, найти ответ на которую можно уже сейчас.

Я устремляюсь к старой пальме, чей длинный изогнутый ствол горделиво возвышается над «Серкл-ритц». Ствол очень похож на арку, что оказывается для меня очень кстати. Движение вперед, как говорят футбольные комментаторы, подбрасывает мое тело на своеобразный «мост», покрытый очень жесткой корой, но все это ерунда: мои когти были созданы именно для скалолазания.

Дурацкая инерция откидывает меня на мягкие ветви. В какой-то момент я опасно балансирую слишком высоко над землей, так, что даже прием легендарного приземления на все четыре лапы не спас бы меня. Затем я бросаюсь в пустоту и уверенно опускаюсь на крышу «Серкл-ритц», всего в пяти этажах от «полного крушения».

Я немного передохнул, почистил шерстку языком, переводя дух, а потом лениво полез на террасу мисс Электры Ларк. Это самая опасная часть авантюры. Ее терраса переполнена кустами, вырезанными в форме разных узнаваемых объектов. Несомненно, эти фигурные вырезы были созданы под воздействием какой-то чудовищной непреодолимой силы и с помощью большой коллекции маникюрных ножниц. Я брезгливо присел рядом с одним из кустов, напоминающим ободранного пуделя.

Хотя у меня и не было времени критиковать фигурную стрижку кустов. Я заметил, что французские двери придерживала метла, видимо, чтобы не захлопнулись. Тихое дребезжание тонких струнок моей души, не говоря уже о восьми с половиной килограммах, подсказывают, что удача мне улыбается. Вытягиваю вперед лапу. Да, я – длинный парень, такой же длинный, как годы, за которые я основательно набрался опыта. Моя передняя лапа изгибается. Потом я изо всей силы дергаю. Благодаря моим усилиями дверь приоткрывается. Я – настоящий эксперт. Сую морду в щель и заглядываю в комнату, заполненную мраком, где все без исключения жалюзи закрыты плотнее, чем кошелек самого жадного скряги.

Затем просачиваюсь в мягкую, прохладную темноту, убаюканную дуновением вентилятора, что напомнило мне мою дорогую покойную маму. Из-за приоткрытой двери позади меня бьет яркий луч света. Он преломляется на нагромождении причудливой мебели (несомненно, это барахло осчастливило бы своим присутствием любой блошиный рынок). Кругом покоятся клубы пыли, а ножки дивана и даже вазы – такие мерзкие, что их и в тюрьме стыдно поставить.

Вдруг я заметил, что из-под дивана у противоположной стены на меня смотрел чей-то огненно-зеленый глаз.

До того, как я успел что-либо предпринять, мой чуткий слух уловил звук открывающейся где-то в глубине квартиры двери. В замке поворачивали ключ.

Глава 5 Собираем всех котов

— Подожди здесь у входа, дорогая. Я найду листовку через минуту.

— А свет вам не нужен? — спросила Темпл вслед исчезающей фигуре Электры, остановив палец на выключателе справа от двойных дверей.

Здесь от лениво крутящегося потолочного вентилятора чуть дребезжали мерцающие алюминиевые жалюзи. В тусклом свете на тонком листе вибрировал портрет – изображение самой хозяйки.

— Нет, — послышался из темных глубин пентхауса слащавый голос Электры. — Он прямо здесь.

Темпл все равно было любопытно. Комнаты Электры постоянно держались в полумраке, и вряд ли кто вообще когда-либо их видел. Один щелчок пальцем, и ее любопытство будет удовлетворено, по крайней мере, что касается ближайшего поля обозрения.

Ведь она всегда может притвориться, что не расслышала ответ.

Темпл рискнула.

Но ничего не произошло. Какой бы свет ни включался раньше этим тумблером, теперь он отсутствует, и на месте люстры красуется вентилятор, управление которым расположено на противоположной стене. Темпл подняла голову вверх – никаких следов осветительных приборов. Проклятье!

Так она и стояла в вежливом ожидании, стараясь изображать невинность, переживая, не включила ли она вместо света что-то еще – кофе-машину, например, или утюг. Какая была бы «удача»! И когда через минуту они с Электрой выйдут из квартиры, из-за случайно запущенного устройства может начаться пожар, который уничтожит весь «Серкл-ритц». Чувство вины – вещь ужасная. Может, когда Электра вернется, стоит рассказать о содеянном и повиниться?

Темпл попятилась к стене и вернула переключатель на место как раз, когда по паркетным полам зашаркали обутые в сандалии ноги Электры.

Вдруг прихожую залил ослепительный луч света, узкий и сияющий, точно прожектор на фоне ночного неба.

— Ой! Простите! — воскликнула Темпл. Как мог включиться свет, если она всего лишь вернула выключатель в изначальное положение?

— Боже, — недовольно выдавила Электра и торопливо засеменила к ней в своем гавайском балахоне, почти таком же ярком, как и включившийся свет. Она щелкнула тумблер, и луч покорно растворился, почти так же, как одна из волшебных вещиц Фокусника Макса. — Это для драматического эффекта ночью.

— Откуда он взялся? — всматривалась Темпл в темноту. А через секунду ее глаза проследовали за указательным пальцем Электры, которым она показывала на напольную лампу.

Внутри комнаты, в узкой щели между жалюзи что-то мелькнуло: круглое и огненно-зеленое, как лазерный луч. Темпл услышала глухой шум, и в ту же секунду Электра подхватила ее своей крепкой пятерней под руку и потащила к выходу.

Хотя коридоры в сорокалетнем здании «Серкл-ритц» не были ярко освещены, свет канделябров на стенах казался совсем дневным, по сравнению с загадочной, погруженной в тень берлогой Электры.

— Мне кажется, я видела… — начала Темпл.

— Ох, люди всегда думают, что видят что-то у меня дома. Это всего лишь старье, которое я коллекционирую.

— Думаю, я слышала…

— Это старое здание, дорогая, а пальмовые листья постоянно касаются крыши… А вот и флайер. Полагаю, ты что-нибудь придумаешь.

— Не уверена, — Темпл поднесла розовую листовку к тусклому канделябру. Но прежде чем суметь прочитать слишком мелкий шрифт, ей надо было вытащить очки из своей сумки с длинным ремнем через плечо.

— Шоу кошек так же обычны, как блохи, Электра. Такие проходят в каждом городе чуть ли не раз в месяц. И в итоге наибольшим достижением будет фото смешного котика в газете. Всякий любитель может сделать такое. Кроме того, за что они будут мне платить? За кошачий наполнитель для туалетов? Луи почти никогда не делает свои дела дома.

— Это вовсе не такое шоу. Оно необычное, — настаивала Электра, а потом подошла, чтобы ткнуть своим пухлым пальцем в информационные блоки. Теперь у Темпл был шанс восхититься ее темным лаком. Маникюр Электры украшали россыпи серебряных звезд.

— Смотри, — продолжала Электра, — это ведь прародитель всех кошачьих шоу. Будут представлены абсолютно все известные породы. И еще будет костюмированное шоу, стоящее первых новостных полос.

— Кошки в одежде? Это же глупо, Электра! И скорее всего, у общества защиты животных найдется пара крепких словечек, чтобы высказаться в нашу сторону.

— Даже не мяукнут. Эти разводчики просто повернуты на заботе о кошках. Они не причинят им никакого вреда, поверь! Хотя может статься и наоборот.

— Что вы имеете в виду?

— Ох… — Электра жестом просила вернуть ей флайер, чтобы прямо сейчас посмотреть на дату и время проведения мероприятия. — Моя подруга, Клео Килпатрик, у которой мэнская кошка, говорит, что клуб «Фэнси фелин клаб», организация-спонсор этого шоу, получает очень странные звонки.

— Странные звонки? Звучит, как какое-то тайное общество. Какие еще странные звонки может получать клуб любителей кошек?

— Какие-то люди звонят и… шипят. Или, может быть, это настоящие змеи? Они не могут сказать точно.

— Кто-то звонит в клуб любителей кошек и подсовывает в трубку взбудораженных змей?

— Очаровательно, не правда ли? Я думала, тебя это заинтригует.

— Заинтригует? С какой стати вы решили вовлечь меня в этот сумасшедший дом?

— В «Фэнси фелин клаб» состоят несколько моих друзей, и они воспринимают подобные звонки куда серьезнее. Многие ненавидят кошек, по разным причинам, а эти породистые коты, к тому же, еще и стоят кучу денег. Кошатники сильно обеспокоены.

В ответ на это Темпл снова полезла в свою сумку. Наконец-то она вытащила тонкую визитницу, из которой ловко извлекла бледно-лиловую карточку. Теперь пришел ее черед блистать маникюром: на фоне визитки ее средней длины ногти с розоватым, словно морская пена, лаком заиграли просто фантастически.

— Вот, прочтите мою визитку. Тут написано «Темпл Барр, пиар-менеджер», а не «Темпл Барр, частный детектив».

Электра демонстративно пожала плечами (в этом гавайском балахоне ее плечи раскачивались активнее, чем у обычных людей):

— Ну, может, расширить круг своей профессиональной деятельности не такая уж и плохая идея. В конце концов, ты же периодически сталкиваешься с убийцами.

— Вы говорите как Мэтт.

— Говоря о мистере Девайне, я видела вас вдвоем, когда вы играли у бассейна…

— Упражнялись. Мэтт обучает меня основам самозащиты.

— Как вы двое ладите?

— Это вам надо становиться частным детективом, Электра. Нормально мы ладим. Как ученик и учитель. Он показал мне, как выворачивать запястье, чтобы высвободиться от захвата, и старался заставить меня думать о том, каким способом лучше выбить нападающему глаз.

— Фу! — серые глаза Электры (единственное, что у нее было натуральное, — это глаза) сузились. — Этот приятный молодой человек знает такие отвратительные вещи?

— Очевидно, что таким приятным женщинам, как мы, тоже необходимо быть в курсе, если мы хотим чувствовать себя на улице в безопасности. Как вы думаете? Я пообещала Линде, что зайду взглянуть на переоборудованный клуб «Китти сити». Хотите со мной?

Электра помахала розовым листочком:

— Ты – мне, я – тебе?

Темпл вздохнула:

— Ну, хорошо. Свяжусь с кошатниками, все равно я уже чувствую себя, как в фильме ужасов сороковых годов. Можете назвать меня старомодной, но я ненавижу ходить на стриптиз одна.

— А в чем дело? — хихикнула Электра, поворачивая ключ в замке своей двойной двери и засовывая розовый флайер в сумку Темпл. — Боишься, что тебя кто-то там неправильно поймет?

Темпл закатила глаза:

— Не совсем. Что не поймут моего чисто профессионального любопытства.

К тому времени они уже подошли к лифту. Электра нажала перламутровую кнопку. Старый лифт, раздражающе скрипя и кряхтя, начал подниматься.

— Я полагаю, что шутить по телефону гораздо более странно, чем идти одной в стриптиз, — выдала, наконец, Электра.

— В наше время, — сказала Темпл, первой заходя в кабину лифта, — наверное.

Яркий дневной свет немного не сочетался со зданием на Твэйн-стрит, главным образом – с его назначением. Однако лучам солнца было все равно, они исправно освещали надпись «Стриптиз», раскинувшуюся грубым граффити чуть ли не по всей поверхности здания без окон. На плоской крыше маячил неработающий неоновый знак. Он повис в воздухе, словно оставленный да Винчи и переданный Питеру Максу.

— Новое название, — заметила Электра, восхищенно кивая.

— Новая управляющая, — прояснила ситуацию Темпл. — «Лес гёрлс». Мне нравится. Круче, чем «Китти сити».

— Не могу понять, почему этот скользкий тип Айк Вецлер, после всех надувательств и шантажа, согласился отдать своих танцовщиц и начать устраивать конкурсы стриптиза.

Темпл взглянула на нее. При ярком свете дня было трудно смотреть на ее модифицированный (по сравнению с классическим) ирокез: он был серебряным с голубоватыми бликами, которые так замечательно сочетались с листьями сюрреалистических пальм на ее гавайском балахоне.

— Вряд ли у старины Айка было что сказать по этому поводу, — сказала Темпл. — Серийный убийца так подпортил его дела, как в бизнесе, так и в личной жизни, что Линди, наконец-то, смогла перекупить у него клуб, и главное успеть сделать это до того, как его кто-нибудь вышибет. Пойдемте, посмотрим, какие чудеса можно сотворить с этим стрип-клубом.

— Все равно, — отозвалась Электра, — чтобы содержать такое место, требуется уйма денег, даже если оно выглядит так скромно. Я, к примеру, не вижу, что им управляет кучка стриптизерш.

— Ассоциация, Электра, ассоциация танцовщиц, — поправила ее Темпл, заходя в это царство женской плоти. — Вы никогда не станете настоящим пиарщиком, если не будете политкорректны.

Было темно, как в пещере, и холодно, будто все ангелы разом решили согнать сюда своими крыльями холодный воздух. Совсем рядом послышался грохот, словно сказочные барабаны забили в бездонном колодце.

Темпл и Электра остановились сразу за входной дверью, ожидая момента, когда их глаза и тела привыкнут к мраку и холоду.

Темпл наклонилась ближе к Электре.

— Вам не кажется, что тут слегка громковато? — заорала она.

Электра кивнула своей двухцветной головой. На фоне ультрафиолетовых огней над сценой ее серебряные пряди казались лавандовыми.

Девушка-бармен – эффектная блондинка – была достаточно симпатичной. На ней было что-то невероятно короткое и привлекательное даже для женщин, хотя, в основном, конечно, с технической точки зрения, потому что в голове сразу возникали вопросы, типа: «Значит вы и правда стираете это в чайной чашке?»

Она спросила одними губами:

— Будете что-нибудь пить?

— Линди, — ответила Темпл, надеясь, что она не примет это за название какого-нибудь пива, или, скажем, модного алкогольного коктейля в честь линди хоп.

Блондинка кивнула, и обе гостьи проследовали в зал, который располагался на возвышении.

То там, то здесь за столами восседали мужчины – поодиночке, вдвоем и втроем. Был предобеденный час, как обычно, мертвое время для стиптиз-бизнеса. Сонные девушки вяло крутились вокруг шестов, проветривали свои ножки во вздымающихся призрачных юбках, как в «Зуде седьмого года». На них были точные копии белого платья Мэрилин Монро, увековеченного в истории горячим потоком воздуха из вентиляционной системы метро. Правда, в отличие от Мэрилин, они почти ничего не оставляли воображению.

За столиком неподалеку, завернувшись в плотный туман от сигаретного дыма, ждала Линди Лукас. Пассивное курение никогда особо не волновало посетителей подобных заведений.

— Садитесь, — предложила Линди. Она подняла бокал с какой-то сомнительного вида желтой жидкостью. Обе, Темпл и Электра, покачали головами в знак отказа.

Тогда Линди встала, улыбнулась и проводила их через весь зал мимо высокой сцены, где отчаянно извивалась женщина в откровенном костюме из латекса, прямо-таки крича всеми своими движениями: «Я так много вкалываю только ради денег».

Через пару мгновений они нырнули в занавешенный шторами дверной проем – нет, не тот, через который обычно выходят артистки, — и, закрыв за собой дверь, оказались в совершенно обычном невзрачном женском туалете: кабинки и раковина.

— Ооо, — удовлетворенно протянула Электра. Теперь несмотря на басы, гремящие из-за разрисованной граффити двери, можно было поговорить. — Этот костюм у девушки на сцене выглядит так, словно он может причинить боль.

— Не причинит, если ты в хорошей форме, — заботливо ответила Линди.

Сама Линди уже ушла на покой и больше не раздевалась перед публикой, а только радостно набирала вес и носила спортивные костюмы, украшенные шокирующими фразами. Сегодняшняя надпись гласила: «Подними его, пока он не поднялся и не ушел».

Ее крашеные черные волосы выглядели матовыми. Между пальцев скользила сигарета, дым от которой окутывал все ее фигуру. Карие глаза Линди горели от возбуждения.

— Погодите, вы еще не видели, что мы сотворили с гримерной, — сказала она им. — Ничего не спрашивайте, просто взгляните!

Широким движением Линди открыла еще одну дверь. Темпл приготовилась к долгому унылому пути через коридор с отражающими друг друга зеркалами, к пустому помещению без мебели, бетонному полу, утыканному следами от брошенных бычков и исцарапанному замку в двери.

— О! Очень мило, — воскликнула Электра, словно приятно удивленный риелтор, а потом указала на зеленый коврик у двери: – Так уютно!

— Смотрите, — обращая их внимание на стену, Линди помахала своей сигаретой, однако магические знаки, нарисованные ею в воздухе дымом, тут же растворились, словно их и не было.

На доске висели списки танцовщиц – бланки с их именами и часами работы. На другой же были расписаны комбинации от персональных шкафчиков, не пользующихся особой популярностью в стриптиз-бизнесе, где попытка сохранить личную жизнь в секрете сильно смахивала на чью-то злую шутку. На третьей доске с надписью «Альманах» на гвоздиках располагались пакеты, полные булавок, пластырей, тампонов, флаконов с дешевым парфюмом, тональными кремами и корректирующими карандашами, хорошо скрывающими синяки под глазами, а также пилочки для ногтей и подвязки для чулок – все обязательное в носке и использовании, что может понадобиться стиптизерше для работы.

— Опрятно, — бросила Темпл, изучая расписание, но, на самом деле, нагло воруя идеи для собственной «походной» женской сумки. Потом она опустила взгляд на туалетные столики, которые когда-то были очень неудобными. Теперь их придвинули к зеркалам. А складные стулья из легкого сплава, разрисованные в радужные тона по обеим сторонам, напоминали диснеевских бабочек.

— Это могла бы быть гримерная для артистов какого-нибудь танцевального шоу, — изумленно воскликнула Темпл, вспоминая спертый запах туалета, заполняющий это помещение в последний раз, когда она здесь была. Тогда казалось, что женщины, переодевающиеся тут, не стоили даже мимолетного удобства. Никаких продовольственных карточек, валяющихся на полу, точно неиспользованные автобусные билеты. Никаких мрачных серых покрывал, коконом опутывающих мебель.

Лучезарная улыбка Линди была не иначе как материнской.

— Ты права, красавица. Айк как увидел, так аж… — произнести крепкое словцо ей помешали почтенные седины Электры.

— Ты помнишь Молл Филандерс из категории «За шестьдесят», — немедленно вмешалась Темпл и указала на Электру: – Черная кожа и серебряный байк «вэмпайр» компании «Хескет».

— …аж в штаны наделал , — все же закончила фразу Линди. Она пребывала в секундном шоке, но потом вдруг моментально расслабилась и по-новому взглянула на притворно застенчивую Электру: – Эй, это же был отличный номер, я помню! С мотоциклом!

— Спасибо, дорогая, — скромно отозвалась почтенная леди. — Не все тайны стоит раскрывать. Это между нами.

— Ага. Поняла, — Линди снова переключилась на Темпл: – О! А ты видела обитель Черныша Луи?

— Обитель Луи? Ему бы понравилось такое. Но о чем ты?

— Ну как же, он ведь поймал маньяка, не так ли? Убийца попался ему в лапы! У нас есть только один незапирающий – ся шкафчик, и теперь он принадлежит ему.

Она указала на свежевыкрашенный шкафчик голубого света: дверца была приоткрыта. Внутри он был обит бирюзовым бархатом, который обычно встречается на мягких диванах в дешевых магазинах мебели где-нибудь возле центральных вокзалов. Линди нагнулась, чтобы вытащить из-под шкафчика две миски, а потом своей неизменной никотиновой указкой обратила внимание на верхнюю полку:

— Разнообразная еда, на случай если он появится.

Темпл засеменила на своих высоких каблучках, разглядеть хорошо утрамбованные консервные банки. Все это казалось ей сомнительным:

— Ему стоит есть только «Кошачье счастье». Правда.

Линди пожала плечами и выпрямилась:

— Дай бедному парню пожить немного.

— Но я не понимаю, почему к Луи такое королевское отношение?

— Потому что он поймал голиафского убийцу. Он ведь был тут в тот день, и, должно быть, заметил преступника.

— В какой день?

— В день, когда ты, я и тот слабонервный протестант пришли посмотреть, на что похож клуб. Потом одна из девушек сказала, что нашла черного кота в захлопнувшемся шкафчике. И выпустила его. Думаю, он выслеживал подозреваемого.

— Мне ведь показалось, что я увидела удирающего черного кота, когда мы уходили. Но подумала, что Луи здесь быть не может… Хотя он любит посещать гримерки девочек из кабаре, насколько я слышала.

— В любом случае, мы подумали, что отдать шкафчик тебе будет как-то глупо, тебе ведь все равно не будет дела до нашей организации. И вместо этого мы решили отдать его коту. Мы любим хорошую компанию.

— Он вас навещает?

— Разумеется, — Линди похлопала по верхней полке. — Это первоклассная кошачья еда. Дорис получила по своим талонам.

Темпл закатила глаза. Она уже видела перед собой заголовку «Бедная стриптизерша питается кошачьей едой». Так начинаются таблоидные кривотолки. А тем временем у Луи такой уголок был чуть ли не в каждой раздевалке города. Она повернулась к Электре.

— Жаль, что вы не видели эту комнату раньше, до изменений.

— Не очень было, да?

Темпл и Линди закивали.

— Ну, теперь очень свежо, — заключила Электра. — Даже захотелось снова достать из чулана свой старенький «вэм-пайр» и выкинуть что-нибудь дикое.

— Эй, — воскликнула Линди. — Вы можете показать свой номер здесь в любое время.

Электра изобразила на лице сомнение. Однако выглядела она слишком уж довольной сама собой: дамы за шестьдесят в стриптиз-клубе обычно так себя не чувствуют.

— Значит, это все теперь принадлежит тебе?

— Мне, девочкам и… нашим безмолвным партнерам.

— Безмолвным партнерам? Они ведь не…

— Ничего сомнительного, — быстро проговорила Линди. — Думаешь, мы могли бы все испортить теперь, когда, наконец, заполучили клуб под свое начало? Ну уж нет, Мэй Уэст! Мы нашли ребят с небольшим количеством денег для инвестирования, но большим количеством времени. Они уже должны сейчас прийти. Давай, я хочу чтобы вы встретились.

На Темпл были туфли от Стюарта Вайцмана из лакированной кожи. Высокие каблучки – из оргстекла – она устало поплелась следом за Линди и Электрой, обратно в зал. Ей не очень хотелось видеться с мужчинами, которые крышуют стриптиз-клубы, и уж точно не в момент, когда на ней кожаные лакированные туфли черного цвета. Темпл поддерживала идею женщин взять под контроль свою жизнь, но ей не давали покоя сомнения по поводу стриптиза в целом и его уместности в частности. На своем веку она повидала немало женщин, чья жизнь попала под жернова этого безжалостного бизнеса.

Играющая в зале музыка внезапно смолкла. В наступившей тишине пустующие столы в зале, незанятые стулья в баре, одинокая сцена в форме подковы, и, особенно, латунные шесты, смотрелись очень странно. Так и хотелось приковать к ним Фэй Рэй.

Прямо у сцены, за одним из больших столов, располагавшемся под вентиляторами, которые поднимали девушкам юбки, сидела компания мужчин. Темпл попыталась разглядеть их повнимательнее и вдруг поняла, что знает одного из присутствующих.

— Восьмерка? — в еще большее смятение привел ее собственный голос, зазвеневший в неожиданно наступившей тишине.

— Восьмерка! — закричала Электра, а потом бросилась к изящному пожилому мужчине. — Как ты? — спросила она, сердечно его обнимая. — Эй, Дикая Голубая Колючка, как продвигается погоня за облаками?

Другой пожилой джентльмен кивнул. Как только Электра отодвинулась, Темпл поняла, почему ему вдруг дали такое прозвище. Каким-то образом этот почтенный старичок украл голубые глаза и гипнотический взгляд Пола Ньюмана.

Официальное знакомство было скомкано из-за эмоций, но взволнованная Темпл не спускала глаз с загорелого, морщинистого лица, с огромных ушей (больше чем у Росса Перо), с тонких редеющих волос, добрая половина которых уже давно покинула его голову, так и не попрощавшись, с застенчивой улыбки и сильных рук, которыми он довольно уверенно пожал ей руку.

Имена пробегали перед глазами, точно актерский состав водевиля. Восьмерка О'Рурк. Дикая Голубая Колючка. Мотыга Лонниган (Честное слово!) Уранит О'Хара. Брюзга Фергюсон. А вот еще всплыло: банда Славной Дыры.

— Да уж, Славная Дыра. Вот были времена… Мы свалили из этого городишки в девяносто пятом, — сказал Колючка. Придвинув дамам стулья, мужчины (явно джентльмены старой закалки) присели.

— Вы были частным детективом? — спросила Восьмерку О'Рурка Темпл.

— И до сих пор им являюсь, — ответил тот. — И мы все еще банда Славной Дыры. Врубаешься? Мы удрали с пригоршней старых добрых серебряных долларов, оставшихся после Второй мировой, хотя потом потеряли их – это долгая история. Пару лет назад наше бабло кто-то нашел. С нас сняли обвинения – сильное слово для кучки старых развалин, а? — а когда мы вернулись, обнаружили, что наш призрачный городишко превратился в прибыльный аттракцион для туристов. У нас в карманах была кое-какая мелочь для инвестирования, к тому же, видит Господь, мы провели слишком много времени в одинокой пустыне и теперь по достоинству можем оценить такой вот оазис цивилизации.

Тут они все вместе захихикали, а Темпл задумалась, что общего может быть у «ассоциации» независимых стриптизерш с бандой престарелых преступников, которые годятся им разве что в дедушки. Может быть, друг для друга это все было совершенно бесполезно, но, в отсутствии злого умысла, их союз дарил ощущение безопасности для обеих сторон и помог потоку сожалений об утраченном высохнуть без остатка.

— Вы, — неожиданно выдала Темпл, — я видела вас раньше.

Она не обращалась лично к Восьмерке О'Рурку и в глаза ему не смотрела, хотя его она, конечно, уже встречала – и даже работала с ним – во время дела о котнэппинге.

Маленький мужчина пятидесяти-с-чем-то лет заскользил по столу соломенной шляпой с щегольской клетчатой повязкой из шелка, как будто это был наперсток в уличной игре: словно его вот-вот поднимут, и ты поймешь, что тебя опять одурачили.

— Но не в «Китти сити», где старики играют в Уолтера Митти, — ответил он.

— Я в курсе, что не в «Китти сити», — продолжала Темпл. — Но где же это случилось? В «Серкл-ритц»! Вы кормили Черныша Луи пастромой.

— Разумеется, я известен тем, что не даю помереть кискам с голоду.

— Не стройте из себя недотрогу! Это вы принесли новости о сердечном приступе Кроуфорда Бьюкенена! Не является ли он одним из безмолвных партнеров, а?

— При чем тут безмолвие? Кроуфорд сам хотел быть в доле, по мне же, конфликт интересов есть горе.

Темпл откинулась на спинку своего стула.

— Я рада, что у кого-то появилось желание объяснить Бьюкенену все четко и прямо. Обозревателю «Лас-Вегас скуп» не должно быть дела до финансовых вопросов, — заключила она, а потом обратилась к мужчине с подозрением в голосе. — Не букмекер ли вы Кроуфорда, и не зовут ли вас «Коза ностра» или типа того?

— Я – букмекер, зуб отдам, но pardon moi, madame. Нострадамус – мое имя, — ответил он с небольшим поклоном. — Рад новой встрече, моя детектив-героиня.

— Без сомнений, вы имеете в виду Черныша Луи. Он у нас настоящий детектив. А после всего случившегося он даже обзавелся личными апартаментами.

— Напротив, дорогая моя мисс Барр. Луи – лишь спичка, вы же – пожар.

— Чудесно, — Электра одарила учтивого букмекера лучезарной улыбкой.

Движение позади стеклянных стен диджейской будки означало, что блаженная тишина вот-вот опять будет нарушена какофонией. Темпл шлепнула ладонями по столу:

— Приятно со всеми вами познакомиться, но мне пора возвращаться в знаменитый «Серкл-ритц», — она взглянула на Электру: – Хочу позвонить той женщине по поводу шоу кошек. Идете?

— Отчаливай без меня, дорогая, — Электра помахала пальцами с серебряными звездами на ногтях. Теперь они походили на кометы. — Я, пожалуй, ах… потусуюсь с ребятами еще немного.

— Но я хотела забрать машину.

— Все нормально. Ребята меня подбросят. Вы ведь на колесах, правда? Хоть на каких-нибудь?! — она обвела взглядом стариков, и все закивали, совершенно не задумываясь о том, что кого-то из них могут лишить прав за вождение в нетрезвом виде.

— Я с удовольствием посажу тебя в свой биплан, — предложил Колючка с ухмылкой, — и отвезу прямо к скале Лост-Кэмел.

Эта последняя фраза вызвала всеобщий смех, оставляя Темпл в стороне. Должно быть, они говорили об известном любовном гнездышке для тех, кому за шестьдесят, — подумала она. Наверное, они все паркуются там и слушают в своих магнитолах кассеты Лоуренса Уэлка, клацая вставными челюстями на четыре четверти. С другой стороны, наделять возраст стереотипами – верный путь в никуда. Кто знает, было ли в их жизни что-то пикантное. Скорее всего, было и куда больше, чем у Темпл.

Неожиданно из колонок прорезался дребезжащий, плюющий звук. Темпл отошла от стола веселой компании – только представьте, они смотрели друг на друга, вместо того, чтобы обратиться к действу на сцене, — помахала Линди и быстро пошла к выходу. Это был, наверное, первый раз, когда она не могла слышать уверенный стук своих каблуков.

Снаружи, при сияющем свете солнца ее захлестнула огромная волна одиночества. Кроме того, чтобы вернуться в пустую квартиру и позвонить незнакомой женщине, делать больше было нечего. Собственно, и вопрос, по которому она должна позвонить, ей самой был неинтересен: старомодное шоу кошек, атакованное шипящими в телефонную трубку незнакомцами. Никакого рандеву с покинувшим ее давным-давно Максом, никакого уютного гнездышка, где бы ее ждал любимый человек. Даже Черныш Луи испарился по каким-то своим личным кошачьим нуждам на целый день.

«Был ли Мэтт прав?» – размышляла она, цокая к своему аквамариновому «шевроле», поблескивающему чистыми боками. Однако даже вид ее изящного автомобиля не мог унять внезапной тревоги. Она запала на очередное непонятное убийство, и это теперь, когда Макса в ее жизни больше не было? Она испытывала возбуждение от всяких криминалистических штучек? Ей нравилось быть мишенью сумасшедших маньяков и лейтенанта Моллины из убойного отдела с ее бесконечным скептицизмом?

Или у нее просто необъяснимый талант оказываться в самом центре кровавых событий?

Она отперла «шевроле» и осторожно открыла раскаленную металлическую дверь машины, в горячей скорлупе которой ее ждали горячие сиденья.

Темпл уставилась на картонный щиток, загораживающий ветровое стекло: по обеим его сторонам красовалась Розовая Пантера. Почему-то кошачье шоу не могло сравниться с ужином из пяти блюд в Американской ассоциации книготорговцев и с конкурсом стриптизерш, не без при-ступной подоплеки обоих событий.

Кто захочет убить кошек? Разве что психически неуравновешенный питбуль.

Глава 6 Плохая Карма

Не могу сказать, что испытал облегчение, когда мисс Темпл Барр и мисс Электра Ларк вышли в коридор, бурно что-то обсуждая и оставляя меня одного в темном пентхаусе.

Начнем с того, что легендарная способность вашего покорного слуги видеть в темноте немного преувеличена. Когда речь идет о моей недюжинной силе – тут смело можете прислушиваться к мнению окружающих. В данном же случае нужно признать, что в человеческих жилищах иногда встречаются такие темные уголки, где даже дьявол предпочтет воспользоваться фонариком. Мне бы, кстати, тоже не помешала «техническая поддержка».

Но за неимением таковой я переключился на другую «светлую» идею в моей голове. Сначала запрыгнул на стол, заставленный всякими безделушками, потом приземлился – каким-то чудесным образом – на двух скорпионов в стеклянном футляре и на провод лавовой лампы. Подобравшись к окну, я начал скрести жалюзи до тех пор, пока не согнул парочку пластин так, чтобы лучик дневного света проник в кромешную тьму комнаты.

Повернувшись, я огляделся: к столовой, в которой я (как оказалось) застрял, примыкали смежные помещения. Напротив меня – из пустоты взирал экран телевизора. Правда, он был встроен в какой-то белый ящик, который я раньше никогда не видел. Над телевизором на полке стоял большой зеленый стеклянный шар, его поддерживала скульптура, похожая на «паровозик» из тараканов.

Я вздохнул с облегчением. Да, даже у Полуночника Луи бывают свои тревоги. Я боялся, что наткнусь на какое-нибудь защищающее свою территорию огромное чудовище, которое только и ждет во мраке, как бы наброситься на незваных гостей. Обнаружив еще несколько стеклянных шаров, я пришел к выводу, что мисс Электра Ларк попросту неравнодушна к блестящим сферам и вовсе не держит зверинец бродячих собак или – того хуже – демонов.

Атлетически изогнувшись, я спрыгнул на пол. Вообще-то, прыжок был бы идеальным, если б только провод лавовой лампы не попался мне под лапы. Мое тело превратилось в дугу, по форме очень походившую на знаменитую арку в Сент-Луисе. Можете назвать этот маневр «аркой Сент-Луи». В воздухе я искусно скрутился, чтобы освободиться от провода. Но, как и следовало ожидать, протащил лампу по столу, хотя и всего на пару сантиметров, а затем слетел на чуть теплый паркет.

Вот я и в безопасности – уютно устроился на полу. Теперь у меня есть щель в окне, и я могу хорошенько все рассмотреть. Очевидно, мисс Электра Ларк – коллекционер всякой ерунды, а мне всегда интересно знать, на что люди западают. Похоже, у нее определенно есть вкус в отношении стильной мебели, которую я не видел со времен своего визита на выставку антиквариата. Я извивался среди множества нагроможденных друг на друга штуковин, обвернутых тканью, — все вместе они громко пели мне: «Аллилуйя!»

Керамические пепельницы самой разнообразной формы (некоторые из них даже были отделаны стразами) лежали на столешницах. Да уж, тут точно не Баухаус. Угол комнаты подпирал торшер. На его лампочках покоились темно-красные, насыщенно-зеленые и салатово-желтые тени. Этот последний оттенок отлично смотрится, когда он на маленьких зеленых яблоках, или в глазах симпатичной киски, но на лампах – просто отвратительно.

Я разместился посередине комнаты под желтым обеденным столом. Стулья были отделаны серым пластиком с перламутром. Надо было зализать бровь: она горела. Вообще, конечно, она не может гореть, так как представители моего семейства никогда не потеют, даже под давлением самых ужасных обстоятельств. Но я уверен, что могу заработать воспаление мозга, хотя бы от вида столь… странной меблировки. Без сомнений, мисс Электра Ларк не хотела бы, чтоб кто-то увидел ее квартиру. Я бы тоже не хотел, если б жил среди всего этого винтажного хлама… надо будет поразмыслить об этом, когда будет время.

Хорошо хоть, что злобный мутно-зеленый глаз больше не смотрит на меня. Наверное, это ножка стула отражала свет от лавовой лампы или один из дюжины стеклянных шаров.

Я причесал свои ослепительно белые усы, прекрасно выглядящие на фоне моей идеальной черной шерстки. Потом убедился, что на хвосте нет пылинок, ведь я мог случайно зацепить их во время непреднамеренного скольжения по столу. Полуночник Луи всегда должен выглядеть превосходно, поэтому никогда не снисходит до обязанностей. Слова «дом», особенно если оно сопряжено с «работой» или «котом», а также самым мерзким словечком – «любимец» – нет в моем лексиконе.

Я внимательно изучаю чужое владение, размышляя, куда бы податься дальше, и тут замечаю еще одну зеленую сферу, на уровне пола. Несомненно, это слабый свет от какой-то домашней техники, вроде видеомагнитофона, в любой момент готового показать, что есть на кассете, стоит только нажать на кнопку.

С другой стороны, это мог быть глаз домового, приглядывающего за квартирой мисс Электры Ларк. Такое существо, должно быть, готово бесконечно любить этот дом в обмен на проведение оккультных ритуалов. Что-то у меня воображение разыгралось.

Собственно, чем больше я об этом думаю, тем больше выхожу за рамки привычного мышления. На небесах и на земле существует куда больше необъяснимых вещей, чем я хотел бы повидать или даже просто представить.

Чтобы удостовериться, что я не в какой-то Стране Чудес, я ущипнул себя. Причем довольно сильно. Чтобы сработало наверняка – даже пустил кровь. У меня не было другой альтернативы, кроме как встретиться лицом к лицу с этим светящимся существом. Я не знаю планировку достаточно, чтобы бегать, поэтому пришлось развернуться спиной к комнате. Перспектива умереть с прищемленной непонятным механизмом лапой меня не прельщала.

Я зарычал. Спрашивать «кто это?» незачем, хотя бы потому, что глаз, за которым я все время наблюдаю, принадлежит не кому-то, а чему-то. Полагаю, не стоит раздражать загадочное «что-то», ошибочно назвав его «кем-то».

Моя память услужливо подбрасывает воспоминания о всех одноглазых существах, о которых я знаю через первые или вторые руки, включая несколько безобразных языческих божеств из давно ушедших времен, о которых слышал много лет назад. Я бормочу молитву богине Бастет (В Древнем Египте – богиня радости, веселья, любви, женской красоты, плодородия и домашнего очага, которая изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки) и ползу вперед на животе по гладкому паркету. Я практически растекаюсь по нему медленно, как лакричный сироп. Вы еще не успеваете опомниться, а я уже напротив диванчика, покрытого вышивкой с узелками цвета какао и золотыми переплетениями. На уровне глаз колышется шелковая бахрома, за которой играет со мной в прятки одноглазый пират. Он скрывается под уродливым диваном. Может, это привидение Вероники Лейк (Известная американская актриса (1922–1973 гг.), которая ввела в моду длинные волосы, закрывающие один глаз)? Я допускаю любую возможность.

Пришло время действовать. Я сую морду сквозь бахрому – усы дергаются от неприятного соприкосновения с материалом. Повторяю свое рычание, и вдобавок бью туда-сюда хвостом. От поднявшейся пыли (благодаря моим неловким движениям) я чихаю и на мгновение зажмуриваю свои зоркие глаза – непроизвольная реакция. В темноте что-то перемещается. Теперь я вижу уже два дьявольских глаза. Либо видеомагнитофон мисс Электры Ларк любит прятаться под диваном и гореть двумя предупреждающими лампочками, либо передо мной находится живое существо.

— Служба безопасности, — говорю я самым строгим голосом, на который только был способен. — Вылезай оттуда с опущенными ушами и закрытой пастью.

Но никакого шевеления не последовало, вместо этого я услышал низкое и мягкое «нет». Не буквальное «нет», конечно, но послание было четким, и я разобрал его безошибочно. Однако я не трачу время на споры. Выбираюсь обратно и подхожу к диванчику с другой стороны. Собрав силы и приняв нужную позу, я наваливаюсь на ручку девятикилограммовым весом всей своей мощи. Диванчик скользнул по деревянному полу на несколько сантиметров. Никто из моих приятелей не сможет сделать это, и я не советую пробовать такое дома. Ваших хозяев это взбесит.

Но сейчас крайний случай. Даже если это вредное насекомое, оно тоже может быть демонического происхождения. Все равно я не испугался. Отступив чуть назад, я снова обрушил на ручку всю свою необузданную массу. И опять скрежет ножек по деревянному полу. Из-под диванчика послышалось негодующее рычание – миссия выполнена.

Загадочный незнакомец замер и притаился. Из центра темной маски (предположительно, его лица) на меня смотрели два светящихся, похожих на планеты, абсолютно круглых глаза.

На своем веку я заставлял отводить взгляд не одну кошку, собаку, рептилию, или даже человека. Мне неважно, больше ли он, злее, умнее или проворнее. Но сейчас я встретил достойного соперника. Никогда в жизни не видел такого магнетического, совершенно ледяного взгляда. Я сглотнул и собрался с силой, неуверенный, что же будет лучше: начать драку или извиниться.

Я очень смутился, хотя на меня это вовсе не похоже. Вдруг что-то ударило меня в грудь, причем сильно. Следующее, что помню: голова сильно саднит от сильного удара о торшер, который свалился от нашей с ним незапланированной встречи. И поток неумолимого света льется на мою ослабевшую плоть, точно от лампы в комнате для допросов из гангстерских фильмов с Джеймсом Кэгни (Легендарный американский актер (1899–1986 гг.), один из самых востребованных в истории классического Голливуда).

Обладатель дьявольских глаз беззвучно шествовал в мою сторону на четырех лапах (я не так ослабел, чтобы не заметить).

— Как ты это сделал? — еле выдавил я, безуспешно пытаясь встать.

— Карма, — ответило существо, заставляя мои усы замереть в воздухе.

Я все еще не могу отвести взгляд от ужасных зелено-голубых глаз, хотя и заметил, что несмотря на их неестественную округлость, у них-таки есть небольшой наклон. Интересно, мог ли этот незнакомец оказаться незнакомкой?

— Карма, — повторяю я, думая, не есть ли это какой-нибудь экзотический вид боевых искусств. Надо будет понаблюдать за уроками мистера Мэтта Девайна внимательнее. Потом добавил: – Ты ведь меня и лапой не тронул.

Низкая трель, донесшаяся из-под темной маски с одними глазами явно была глумливой. Я бы описал этот звук, как смех. Демоны, правда, не смеются.

— Хотя они у меня есть, — заявил мой противник глубоким, почти горловым голосом, похожим на падающую воду, и помахал двумя передними конечностями белого цвета.

Мой серебристо-золотой собеседник был облачен в мерцающий мягкий мех. Плоские черные уши торчали над немигающими глазами. С изумлением я обнаружил, что таращусь на представителя своего собственного вида, хотя таких никогда раньше не видел.

— Карма, — снова произнес я, не найдя никакого остроумного ответа. Я не часто бываю выбит из колеи, но сейчас мой разум был в большем замешательстве, чем сломанная пинбольная машина.

— Так меня зовут, — продолжило создание. — А тебя – Полуночник Луи.

Оно снова уставилось на меня.

— Не могу сказать, что твоя осведомленность делает тебе честь.

— Мне делает, а тебе – нет. Я… знаю, чем ты занимаешься.

Не люблю надменный тон, поэтому заставил себя принять достойную позу (потихоньку я осматривал свое тело на предмет повреждений):

— Кто ты? Или что?

— Я – резидент этих комнат.

— То есть ты живешь здесь, — постепенно начинаю ориентироваться и теперь использую полицейскую методику допроса (позаимствовал у лейтенанта Моллины). — Как так случилось, что я ничего о тебе не слышал?

— Ты слышал меня, — ответило оно с высокомерной ухмылкой.

Я сузил глаза до щелочек – два зеленых острейших лезвия.

— Значит, ты несешь ответственность за шум, который я слышу двумя этажами ниже в квартире мисс Темпл Барр. Причем постоянно.

— У тебя хорошие… уши, — говорит оно уступчиво. И в этот момент я начинаю считать, что это больше «она», чем «он». «Он» попытался бы сейчас же надрать мне эти самые уши, зная мое невыгодное положение. А «она» стала бы дефилировать туда-сюда и оскорбительно тереться.

— Что ты за создание?

— Ты имеешь в виду мой род или по природе?

— Это одно и то же.

— Только для нелюбопытных.

— Послушайте, леди, во мне не меньше любопытства, чем в любом другом. Так и будешь строить из себя сфинкса или как?

В ответ последовало светло-голубое моргание, медленное, как затвор на дорогой камере. Мне кажется, я даже слышал механический щелчок, когда они заскользили, а потом опять стали неподвижны: жемчужно-голубые глаза зафиксировали мое изображение.

— Я бирманская кошка, — сказала она так, будто с того времени трансформировалась во что-то еще.

— Бирманская, — повторил я заворожено. Мне доводилось слышать о бурманской кошке, это одна из восточных пород. Но что еще за бирманская? Я никогда не признаюсь в невежестве. Куда лучше сыграть в молчанку и получить информацию бесплатно.

В скудном темно-красном свете лежащего на полу торшера я принялся ее изучать. Лампы бросали темно-зеленые и желтоватые тени на ее бледную шерсть. Это была довольно крупная кошка. Пока не знаю, как она меня шлепнула, не тронув ни единым пальцем, но очевидно у нее широкие кости и широкая голова, такая же круглая, как и наводящие ужас глаза. Странно думать об этом, но она напомнила мне лейтенанта Моллину. Даже усы были большими. Не у лейтенанта Моллины, конечно, а у этой особы – Кармы.

У нее было длинное массивное тело, здоровые лапы с крепкими когтями, прячущимися в мягких белых «перчатках». Остальной окрас был кремово-золотистым, отливающим на свету серебром, однако ее уши, пушистый хвост и морда (которую я сначала даже принял за маску) были чернее ночи. И маска ее была ужасна. Но эти глаза, большие, светлые, по-волчьи голубые, надо было видеть! Я решил: в том, чтобы быть поверженным такой махиной, нет ничего унизительного.

— Послушай, — сказал я извиняющимся тоном, при этом облизывая свои собственные лапы, — я не знал, что ты здесь – законная жительница. Прости, если нарушил расстановку твоей мебели. Я поставлю все на место.

— Не беспокойся, — ответила она, несмотря на то, что я уныло косился в сторону дивана, размышляя, как мне придется поднапрячься.

Но диван уже был на месте! Я перевел взгляд на Карму: она сидела там, ее вздыбленная шерсть медленно опускалась. Без своего воинственного ореола Карма не выглядела так свирепо, хотя все еще казалась мне очень загадочной особой.

— Полагаю, ты сделала это так же, как когда подбросила меня вверх?

— Вещи не всегда такие, как кажутся, особенно когда примитивный мозг включает животные инстинкты.

— Ты считаешь меня глупым?

— Скорее… примитивным, — Карма расчесала длинные, похожие на тонкую паутину, волосы над своим правым глазом и грустно продолжила: – Приходится проживать много жизней, Полуночник Луи, прежде чем попадешь на более высокий уровень самосознания.

— Я бы лучше попал на более высокий уровень полки, где всегда хранят все самое лучшее.

Карма затрясла головой, словно смахивая надоедливую блоху с левого уха:

— Жизнь и смерть есть нечто большее, чем обретение мирских удовольствий и физического благосостояния.

— Мирских удовольствий и физического благосостояния для меня будет достаточно. Ничего более не требую.

— Пока, — сказала она туманно.

— Я пойду, — решительно выдал я, поднимаясь со своей обычной грацией и достоинством.

— Ты можешь идти, но от судьбы тебе не убежать. Осталось не так много жизней, Луи, а твоя душа все еще недостаточно подготовлена для трансформации в более совершенную форму. Будь осторожен.

— Я итак в самой что ни на есть совершенной форме! И я вовсе не беспокоюсь по поводу трансформации, так как меняться не собираюсь. Что до повышения уровня самосознания, единственное правильное, что я слышал о повышении, говорилось о зарплате.

— Я вижу смерть, — тихо сказала Карма, видимо изображая Темную Владычицу.

— С… свою?

— Грядет много несчастий. Скоро явится смерть, и начнет собирать свой страшный урожай. Она уже нависла над тобой и теми, кто рядом.

— Ничего нового, — ответил я как можно развязнее. После того, как меня огрели торшером, мне уже ничего не страшно. — Опасность – мое второе имя.

Голубые глаза расширились. Я сглотнул, заглядывая в них, как, должно быть, делает мисс Электра Ларк со своими кристальными шарами. Глаза Кармы были еще бездоннее, чем пивные бочки в барах Лас-Вегаса, и такими приторно-сладкими и манящими, как остров Кюрасао, не иначе.

— Я вижу смерть. И тебя, Полуночник Луи. Скоро наступит время господства Весов. Берегись их! Я вижу, что наши собратья в большой опасности.

— Весы? — переспросил я, не моргая. — Я не верю в гороскопы. Кроме того, сам я – Рыбы. И сколько кошек могут быть в опасности?

— Много, — услышал я ее дрожащий голос.

Вечная проблема этих чистокровных пород: слишком нервозны, особенно, что касается отшельников. Даже Божественная Иветта была немного… пугливой. А все из-за того, что ее частенько сажали в розовую холщовую сумку-переноску. Я понимаю, что определенный оттенок розового действует успокаивающе на человеческую психику, но не уверен, что тот же цвет может как-то повлиять на кошек, разве только превратить их в дальтоников.

Я зевнул и опять спросил:

— Сколько?

Если уж мне приходится выслушивать ужасные предсказания, я должен знать точное количество трупов.

— Дюжины, — ответила Карма слабым голосом.

— Дюжины, да? Столько обычно живет в питомнике. Карма снова вздрогнула. Может, кондиционер слишком

сильно работает, но лично я не чувствую потребности дрожать как осиновый лист.

— Не зацикливайся на этом, — предупредила меня Карма обреченно. — Почему, ты считаешь, мне приходится скрываться в тишине и мраке? Чтобы как-то справиться с болью, которая исходит из Места Порока. Ежедневно оно излучает скорбь, которая диссанирует с моей чувствительностью к особенной жестокости и преступлениям против таких существ, как мы. Поэтому я и говорю тебе, что скоро наступит хаос, который истребит наш род. Абсолютная катастрофа.

— Ты говоришь, дюжинам котов угрожает смерть, но не в питомнике?

— Возможно… сотням или больше.

— Но где еще можно найти живые кошачьи мишени для уничтожения, если не в клетках питомника? Нас ждет множество смертей? — размышляю я вслух, невольно подбирая рифму, прямо как мой приятель – букмекер Нострадамус.

— Выяснить это – твоя работа, — проурчала мягко Карма. — Я всего лишь передаю сообщение.

Потом я сказал ей, что не понимаю, почему должен верить хоть единому слову из ее трогательного рассказа, и поинтересовался:

— Кто сделал тебя духовным лидером?

Карма вздохнула и уселась на задние лапы, подобрав под себя передние так, что теперь они напоминали свитки рисовой бумаги.

— Я родилась бирманской, — объявила она, наконец.

— Это я уже слышал.

Последовал еще один вздох. Несомненно, она выражала свое раздражение относительно моего невежества, или – что, скорее всего – моей неспособностью впечатлится ее родословной.

— Мы – священные кошки.

— Как мой приятель Моисей из еврейского дома?

— Из более восточного «дома», — пояснила Карма с обычным пренебрежением. — Мы священные коты Бирмы и компаньоны священников храма Лао-Цун, которые поклоняются золотой богине с голубыми глазами. Ее зовут Цун Кян Ксе.

— Давно? — не мог не спросить я вкрадчиво. Все эти иностранные словечки звучат, как китайское меню.

— Время это сон за закрытыми окнами древнего дома, — ответила Карма презрительно и нараспев.

Но что данная фраза означала, я понятия не имел. Может, это одно из выразительных восточных стихотворений, что называются хокку и не имеет абсолютно никакого смысла.

Карма продолжала петь:

— Однажды, — предположительно в далекой-далекой стране в давние-давние времена, подумал я, — злые люди напали на храм и убили главного священника, который медитировал перед статуей золотой богини с голубыми глазами. — Белоснежный кот священника, которого звали Синх, положил лапы на тело своего мертвого господина. Повинуясь его взгляду, монахи смогли одолеть своих противников.

Вспоминаю слова, которые я когда-то услышал: «Если он будет белым, то укусит». И мой опыт, должен сказать, подтверждает это высказывание, особенно если дело касается питбулей.

Голос Кармы продолжает литься и журчать. Урчание усиливается, словно слезливый саундтрек из фильма «Бенджи» (Американский фильм 1974 г. про собаку по кличке Бенджи):

— Когда он положил лапы на тело священника, шерсть кота стала золотой, как у богини, а кончики лап остались белоснежными. Его морда, уши и хвост окрасились в цвет земли, а желтые глаза обратились в небесно-голубые. Семь дней и ночей Синх оставался пред богиней, отказываясь от еды и питья, а затем умер.

Ой-ой. Кажется, у этого парня было просто смертельное желание оставаться там и медитировать, что не удивительно, конечно. Карма, тем не менее, не может читать мои мысли. Возможно, потому что они слишком близки ей, или может, она не хотела снисходить до такого, как я. Так что она продолжала историю своего сверхъестественного происхождения.

— Синх забрал с собой в рай душу священника. Позже, в главном зале храма собрались сотни белых котов, где они приняли тот же облик, что и Синх. С тех пор у бирманских кошек золотой мех богини, ее сапфирово-голубые глаза, и чистые белые «перчатки» в знак победы над злом и смертью.

Карма подняла белый кончик свой лапы, чтобы я мог лучше его рассмотреть.

— Ну что же, — сказал я. — Трогательная история. Мои собственные предки имели множество страшных тайн, уходящих корнями в далекое Средневековье. Таких как преследовали за нашу расцветку и подозревали в сговоре с людьми, обладающими сверхъестественными способностями. Вы, бирманские, по сравнению с нами еще легко отделались. Лично я не могу представить себя в качестве изнеженного компаньона какого-то священника. Созерцательная жизнь явно не для меня.

Карма пожала плечами.

— Это же очевидно, — сказала она тоном Ее королевского величества.

Эта цыпочка совершенно точно живет прошлым, что не делает честь ее способностям в предсказывании будущего. Но даже несмотря на свою кхм… экзотическую манеру общаться, она все же остается милой винтажной куколкой. Я подумал, что совсем не повредит поразнюхать, что делается в нашем славном Лас-Вегасе, нет ли каких необычных мест, кроме этих страшных питомников, где множество котов томятся в ожидании предстоящей катастрофы, которую с таким удовольствием предсказывала Карма.

Глава 7 Действуй, сестра

Так как на работе помимо Мэтта было всего двое его коллег, неудивительно, что телефоны «Контакт» звенели, не переставая, прямо как пятицентовые монеты в казино отеля «Сахара» ночи напролет. Сидя под ослепляющим светом ламп, наблюдая за танцующими точками на потертой плитке, в ожидании, что вот сейчас кто-нибудь позвонит и скажет: «Поздравляем, вы выиграли миллион!», Мэтт частенько думал, что все это напоминает азартную игру.

Во всяком случае, сейчас он чувствовал себя загипнотизированным всем этим непредсказуемым ритмом: странная тишина в его кабинке и бормочущие голоса вдали, неожиданно прерываемые резким звонком, и вот он пускается в скач – мысли, разговоры, осуждения, догадки, убеждения.

Будучи универсальной горячей линией, «Контэкт» принимал всех.

В 20:15 он убедил жертву изнасилования – «выжившую», безжалостно поправил Мэтт – обратиться в пункт первой помощи после того, как объяснил ей, чего стоит ожидать. В 21:00 позвонил Туфельный Фрик. Вообще-то, это была женщина, судя по стилю общения закончившая институт с отличием. Академическим тоном она рассуждала о всемирном преступном заговоре обувных компаний. Она обвиняла их в попытках уничтожения женских ног туфлями на высоких каблуках. Самостоятельно проведенное всеобъемлющее исследование трудов ортопедов подтвердили ее точку зрения, и теперь эта особа цитировала Мэтту скучнейшие заключения на данную тему.

Мэтт улыбнулся, когда узнал ее голос. Она была «постоянной клиенткой», безобидной, если не считать ее стремление монополизировать время телефонных разговоров, которое лучше было бы потратить на помощь тем, кто действительно в этом нуждался. Туфельный Фрик никогда не теряла контроль, что было одновременно и ее проблемой, и ее спасением, если можно так выразиться. Она нашла себе навязчивую идею, любимого конька, на котором могла скакать до самой смерти, не принимая наркотиков, не балуясь клептоманией и не имея еще с полдюжины привычек, которые крайне деструктивно действуют на личность человека. Мэтт попытался спровадить ее с линии так быстро, как только мог. Он снова улыбнулся, представляя, что было бы, если в одну прекрасную ночь он посадил вместо себя Темпл.

— Брат Джон, — сказала Туфельный Фрик, — знаешь, почему мужчины правят миром? Потому что они не портят свои ноги туфлями-убийцами.

— А мужчины правят миром? — спросил он все еще улыбаясь.

— Тут не над чем ухмыляться. Разумеется, мужчины правят миром, — начала она тоном, обещающим новый (уже предсказуемый) выплеск эмоций.

— Извините, вторая линия мигает как сумасшедшая. Сегодня у нас мало операторов.

— Единственные мужчины, достаточно бесчувственные, чтобы втискивать свои ноги в современные устройства пыток, это трансвеститы. И мои исследования показывают, что даже у них есть «шишки» на пальцах, а также повреждения, подвернутые стопы, и это учитывая то, что они носят каблуки не так часто, как женщины…

— Мне действительно придется повесить трубку, — прервал он, беспокоясь, что кто-то на другой линии сейчас вешается в буквальном смысле слова, потому что единственный, кто может теперь помочь, не отвечает.

— Ну, конечно, — сказала она высокомерно, словно это он был с причудами, а не она. — Я пошлю тебе полную копию всех своих конспектов, когда закончу их.

На этой угрозе он нажал кнопку и переключился на следующего звонящего:

— «Контакт».

— Здравствуйте, — начал неуверенный женский голос. Мэтт попытался унять свое обычное желание мгновенно охарактеризовать незнакомку, представляя себе ее возраст и эмоциональное состояние. Она говорила так, будто набирала номер местной пиццерии и теперь не была уверена, куда попала. Секунду он размышлял, не была ли это та же сомневающаяся дама, что уже звонила по поводу «шипящей» проблемы.

— Не думаю, что мой звонок из тех, который вы обычно получаете. Он скорее неординарный, — голос постепенно набирал силу и уверенность.

— Все наши звонки неординарны, — ответил он вежливо не без доли обезоруживающей иронии. — Хотя мы и не так давно открылись.

— Но, полагаю, правила вашей профессии довольно строги.

Что-то в ее фразе кольнуло его. Его пальцы потянулись за листом бумаги, на которых он обычно рисовал что-то во время долгих часов на телефоне. Психиатр провозился бы целый день с его черными, синими и красными узорами, подумал он, когда взял шариковую ручку и провел первую линию.

— Мы должны говорить о вас, — напомнил он ей все так же вежливо. Как немногие люди его возраста, Мэтт был очень терпелив с пожилыми, из-за богатого опыта общения с ними.

— У меня все нормально.

Теперь голос стал насмешливым и немного разочарованным. В нем слышалась несгибаемая воля. Мэтт поймал себя на мысли, что расслабился. Что бы ни хотела незнакомка, она не была на пике личностного кризиса. Ему стало любопытно.

— Ваше положение не кажется мне критическим. Может, вам стоит обратиться к Энн Ландерс (Псевдоним, придуманный американской журналисткой Рут Кроули, которая совмещала работу медсестры в госпитале и автора колонки советов для «Чикаго сан тайме». После смерти Рут, ее место заняла Эстер Ледерер)?

Она вздохнула:

— Я пытаюсь найти кое-кого.

— Или в полицию.

— Кого я не видела уже… ох, восемнадцать лет.

Мэтт моментально оказался в тупике:

— Как насчет частного детектива?

— Я знаю, где находится этот человек.

— Понятно. Он ваш родственник?

— Вовсе нет.

— Но если вы знаете, где он… она…

— Он.

— Если вы знаете, где он, почему бы вам не связаться с ним самостоятельно?

— Я не знаю, где он живет. А на работе он обычно не доступен.

— Уверен, тот, кто работает вместе с ним, может записать ваше сообщение.

— Не знаю. Вы запишете?

— Я?

— Мне кажется, в вашей работе есть определенные правила, как представляться.

— В принципе, да. Мы используем псевдонимы. Это защищает личную жизнь. Да и основное внимание не должно быть на операторах, так что у нас у всех прозвища, если можно так сказать.

— Какое у вас, молодой человек?

В первый раз Мэтт почувствовал себя разоблаченным. Ему было странно давать свое «рабочее» имя, несмотря на то, что этот несуществующий барьер должен был вот-вот рухнуть. Пластмассовая ручка замерла в неожиданно вспотевшей ладони Мэтта:

— Брат Джон.

Молчание.

— Это ты, Маттиас? — спросил женский голос с ноткой подозрения и удовлетворения, которые атаковали его ум и тело давно забытой тревогой и мгновенно парализовали.

Он не знал, что ответить. От такого голоса невозможно скрыться. Властный старомодный учительский тон, облаченный в безобидный вопрос и обвернутый колючей проволокой.

— Д-да, — признался он против всех правил и против своей воли. Он так долго тренировался не врать, что даже вежливая, общепринятая в их обществе ложь (даже если во благо) замерла на его губах, а правда, заикаясь, прорвалась наружу.

Маттиас. Никто не звал его так уже столько лет…

Ручка оставалась неподвижной. Скрещенные друг с другом спирали на его сумасшедшем лоскутном рисунке истекали красным цветом. Потом ручка сама собой начала писать набор букв, детским, проникающим глубоко в бумагу почерком: «М-а-т-т-и-а-с. Э-н-д-р-ю. Д-е-в-а-й-н. М. Э. Д.» (Инициалы «М.Э.Д.», «M.A.D.», пишутся и читаются так же, как английское слово «mad», которое можно перевести как «сумасшедший»).

— Кто вы? — спросил он.

Это не было против правил. По идее, звонящие должны открываться во время этой психологический игры, уж точно не он, Маттиас, о котором он не думал уже так давно. Когда ему исполнилось четырнадцать, он заставил всех называть его Мэттом.

— Сестра Серафина О'Доннелл, — услышал он в ответ и вздохнул с облегчением, сжав ручку так крепко, что невольно дернувшись, превратил уверенно поставленную точку в закорючку. Из-под стержня вышла тоненькая «О», похожая на невидимую дырку от пули.

— Сестра Суперфина! — сказал он вслух прежде, чем успел опомниться. Так звали ее все дети, это был своего рода комплимент.

— Так меня называют, — ответила она, подавляя смех. — Прости, что заставила тебя нарушить правила. Но я так рада, что ты ответил на мой звонок. Я слишком стара, чтобы чувствовать себя дурочкой по телефону.

— Как вы узнали, что… я здесь? — удивление дало ход другим эмоциям: тревоге, даже злости.

— Для этой работы ты получил рекомендацию в школе Святого Станислава, ведь так?

— Ах, оттуда. Я совсем забыл. Что я могу для вас сделать, сестра?

Вот он и вернулся. Вернулся к почтительной манере начальной школы, однако теперь с уверенностью взрослого, заработанной тяжелым трудом, которая придавала его вопросу некую остроту.

— Мне нужна… персональная консультация.

— Вы в Лас-Вегасе?

— Не будь таким недоверчивым, Маттиас, — смех в ее голосе был явно спровоцирован самодовольством.

Сестра Суперфина, при всей своей популярности в начальной католической школе Святого Станислава, всегда была дисциплинированной, как сержант-инструктор по строевой подготовке. Поэтому мальчики тайно любили ее, а девочки – боялись.

— В Лас-Вегасе, — продолжала она таким родным, домашним голосом, — на один квадратный метр церквей куда больше, чем казино. Меня перевели сюда, в старинную испанскую церковь Девы Марии Гваделупской.

— Долгий же путь вы проделали из бедного польского квартала Чикаго.

— Ну, — теперь голос сестры Серафины звучал так, будто ее загнали в угол. — Я на пенсии, Маттиас.

«Прости, Боже, за то, что я постарела»… Непростительный, но неминуемый грех, даже в церкви.

— Такие, как вы, никогда не уходят на покой, сестра Серафина, — быстро проговорил Мэтт. — Поэтому вы мне и позвонили. Что за частная консультация?

Она снова засмеялась:

— У нас есть небольшая проблема в церкви. Я надеялась, что, может быть, ты сможешь навестить нас, когда будешь не занят.

— Да, я мог бы…

— Это не займет много времени, и я правда не знаю, к кому обратиться.

Последнее высказывание, выданное компетентной в подобных вопросах сестрой Серафиной, было поразительным откровением.

— А как насчет пастора в церкви Девы Марии Гваделупской?

Наступила долгая пауза, которые обычно бывают в разговорах по телефону в «Контэкт». Чем труднее были вопросы, тем дольше приходилось ждать ответа.

— Он… часть проблемы. Пожалуйста, Маттиас. Я все расскажу, когда ты придешь. Я только благодарю Бога, что подумала о тебе и тут же нашла.

Конечно, он приедет. Даже если эта безобидная идея повлечет за собой жесточайшую депрессию. Ему, конечно, не очень-то хотелось посещать печальный приход Девы Марии Гваделупской с его грузом бесконечно бедных прихожан, с престарелыми монахинями, после ухода на пенсию ставшими слишком уж земными, и с загадочным пастором, который составляет «часть проблемы». Он уже повидал подобное, и его это больше не волнует. Или волнует? Ведь старой монахине и любимой учительнице не говорят «нет». Вы бы сказали? Вот и Маттиас тоже не смог.

Шариковая ручка нарисовала серию тонких красных линий поверх написанного имени и множества неразборчивых клякс.

— Я уже не тот, что был, — сказал он, слыша в собственном голосе сдавленное напряжение.

— Я знаю, — ответила сестра неожиданно тепло и сочувствующе. А потом повторила, уже не называя его старым именем: – Я знаю. Мы все уже не те.

Глава 8 На волосок от гибели

Темпл никогда в жизни не видела столько котов сразу, а тем более в клетках.

Она стояла посреди Кэшмен-конвеншн-центра, в самом высоком здании спортивного комплекса, расположенном на севере города. Там, в обширном подвале с бетонным полом, располагались круглые выставочные залы, где у прилавка эхом раздавались возбужденные человеческие голоса и нестройное кошачье мяуканье.

Ряды и ряды столов были уставлены стальными клет-кообразными, если можно так выразиться, домиками для кошек. Они не были похожи на мягкие переноски пастельных тонов, которые обычно принадлежат таким изнеженным барышням, как Иветта, персидская кошка Саванны Эшли. Это были настоящие клетки из металлической проволоки. Правда, гордые кошатники придали им немного домашний облик.

Первая клетка, перед которой остановилась Темпл, была покрыта синей льняной тканью. Внутри лежала абсолютно такая же льняная подушка, которая как нельзя лучше сочеталась с пастельно-голубым пластиковым кошачьим туалетом в дальней части клетки.

Посреди всей этой роскоши развалился огромный, курносый котяра с ванильного цвета шерстью. На лапах, хвосте и морде его шубка имела темно-шоколадный оттенок. Создание томно возлежало на полу, заполняя собой все свободное пространство между подушкой и туалетом. Его пушистый хвост похлопывал миску с водой, словно неспешный меховой метроном.

Темпл вытащила из сумочки очки. Ей хотелось прочитать, что было написано на карточке, закрепленной на клетке: «Ферма Ленивого К. Дом гималайских котов-чемпионов. Услуги по разведению».

Кот медленно открыл глаза – поразительная синева словно вспышка молнии озарила его морду. Потом он также чрезвычайно медленно зевнул. Предположительно, данная особь была продуктом вышеуказанной фермы с совершенно точным названием «Ленивый К.» Он определенно напоминал кошачьего султана. Даже Черныш Луи не обладал такой нарочито величественной вальяжностью.

Темпл внутренне сжалась. Один взгляд на этих чистокровных, и становилось невозможным не замечать туманное происхождение полукровки Луи. У этих котов был класс, родословная и ценники, достаточно высокие, чтобы требовать страхования их жизней.

Темпл оставила невозмутимого кота и прошлась дальше по проходу, вглядываясь в клетки и изучая карточки. Некоторые из домиков сверкали королевскими парчовыми драпировками багряного цвета; кто-то предпочел оранжевую органзу. Грубые решетки многих из них маскировал розовый тюль, тогда как внутри обитатели вовсю демонстрировали приторную кошачью покорность своему плену и соревнованию, которых Луи не вытерпел бы ни секунды.

Кошатница Клео Килпатрик, подруга Электры, которая добыла для Темпл пригласительный билет, поспешила подвести ее к своему ряду клеток:

— Что ты думаешь?

Темпл оглянулась на них и пожала плечами:

— Впечатляюще. Но я не видела ни одной… по-человечески выглядящей кошки. Извини за такие слова. Разве что… кроме того маленького черного котика перед входом.

Клео, женщина лет сорока, одетая в футболку с грозным леопардом, обтягивающую ее весьма солидную грудь, затрясла своей аккуратно посеребренной головой:

— Это стенд Общества защиты животных. Они попытались поместить туда наиболее привлекательных бездомных котов. Мы дали им место бесплатно.

— Колоссально. Ой. А это что за… кот?

Клео наклонилась, чтобы заглянуть в клетку, и с любопытством изучила содержимое:

— Ох, это очень редкая кошка. Но порода нераспознаваема.

— Она выглядит готовой к жарке или что-то типа того. Никогда не видела кошку, которая выглядит, как ощипанная курица.

— Они такие и должны быть. Это – сфинкс.

— Она больше похожа на ленч, — сочувствующе протянула Темпл, а потом поинтересовалась: – А зимой без шерсти не холодно?

— Нет… Температура тела сфинкса на четыре градуса выше, чем у обычных кошек. Но большинство хозяев держат их в свитерах, когда они не на выставке.

Темпл тоже осторожно наклонилась, чтобы присмотреться к висящим складкам на серо-бежевой коже:

— У нее такой грустный морщинистый лоб. Видеть кошку голой это ужасный шок. А уши такие большие. Прямо как у слоненка Дамбо.

— Ты когда-нибудь видела своего кота мокрым? Он был бы таким же хилым, как этот.

— Только не Луи, — убежденно парировала Темпл.

— В любом случае, сфинксы тут только для любопытных. Это не чистая порода.

— Так что, они генетические уроды?

— Аномалия, — сказала быстро Клео. Среди любителей пушистых негативное отношение было недопустимым. — Многие призовые породы сегодня начинались так же. Брался случайный котенок с улицы, воспитывался и взращивался должным образом.

— Я сто процентов могла бы взрастить что-нибудь полезное из этого бедного котика, — сказала Темпл. — А где та женщина, про которую мне рассказывала Электра. Та, что получала звонки с угрозами перед открытием выставки?

— С угрозами?

— Шипение звучит довольно зловеще. И угрожающе. Клео только рассмеялась:

— Ты ведь не слишком много времени проводишь с кошками, да? Они постоянно шипят, особенно когда раздражены. Думаю, Пегги придумывает это, или кто-то, кого она раздражает, записал шипение кошки и проигрывает его ей в трубку.

— А эта Пегги многих раздражает? — спросила Темпл, следуя за Клео, которая поплыла между рядами к большому стенду в центре.

Клео остановилась, давая Темпл возможность поглазеть на школьников с огромным длинношерстным белым котом, который напоминал полярную сову с золотыми глазами. Ей казалось, что он в любой момент может закричать: «Уух!»

— Сладкий Снежный Шарик С Вершины Эвереста, — автоматом выпалила Клео, нежно глядя на гигантского кота. — Это его имя. Персидский кот. Чемпион. Возраст: два года. В отличной форме. В жизни его зовут просто Шариком.

Шею животного окружало кольцо из плотной материи, оно напоминало елизаветинский воротник. Несомненно, его надели, чтобы не дать животному лизать свою обильную шерсть. Темпл внимательно исследовала эту гору, покрытую припудренным ухоженным мехом, а потом вдруг заметила его морду с ужасно приплюснутым носом и огромными глазами:

— Похож на белого пекинеса.

— Персов разводят за их плоские носы, но, положа руку на сердце, надо признать, что из-за этого им тяжело дышать. Более естественные носы сегодня, конечно, допускаются, но с некоторыми оговорками.

— Какое счастье! — язвительно заметила Темпл. Разводчики кошек начинали действовать ей на нервы почти так же, как внеземные чистокровные коты. — А они прибегали к помощи коллагена, чтобы придать этим особям идеальный вид?

Клео посмотрела на нее так, будто она была не в своем уме, или того хуже – еретичка:

— Это строго запрещено! Вся суть в том, чтобы вырастить идеальное животное. Любой разводчик исключается из соревнований, если он физически воздействует на особь, чтобы изменить ее внешний вид.

— Что это значит?

Клео стала еще более недоверчивой:

— Никто не станет покупать их кошек, котята не будут стоить и цента, а разводчик выйдет из дела.

— Неужели эти выставки настолько важны?

— Да, если ты не просто разводишь кошек. Слушай, Темпл, наши стандарты очень высоки, и мы строго их придерживаемся. Может быть, мы не разбогатеем на продаже чистокровных пород, но мы относимся к этому очень серьезно. Это – цель, подобная неусыпному бдению над деревом бонсай. Уходят годы на то, чтобы вырастить правильную кошку, которая потом произведет на свет чемпиона. Мы – рабы этих созданий, мы наряжаем их и балуем. Если очень повезет, нам достается совершенный во всех отношениях котенок. Это – все равно, как обладать победителем скачек «Кентукки дерби», только без роз и безумных денег, не считая, конечно, тех, что мы на них тратим.

— Но это не хобби, а тяжелый труд, способный отпугнуть любого.

Пробегая восхищенным взглядом по безупречному коту, Клео заключила:

— Полагаю, люди могут возбуждаться и от меньших вещей. Это не просто хобби, как ты называешь. Кошатники очень страстно относятся к своему делу.

— Тогда, может быть, Пегги Вильгельм хочет припугнуть какой-нибудь соперник, чтобы она забрала кошек с конкурса?

Клео сморщила губы и, кажется, в этот момент общалась с Оракулом в лице (то есть, в морде) удивительного Сладкого Снежного Шарика С Вершины Эвереста. Волшебные желтые глаза мигнули, и Клео, стряхнув с себя оцепенение, обратила все свое внимание на Темпл.

— Полагаю, что да, — ответила она, кивая. — Они могут зайти очень далеко. Говорю тебе, люди с ума сходят по этим котам. Иногда даже кажется, что они им как дети. Ты слышала про сумасшедшую мамашу девочки-болельщицы из техасской команды поддержки? Даже в «Чрезвычайных происшествиях» показывали.

— Единственные чрезвычайные происшествия, о которых я знаю, боюсь относятся только ко мне, — сгримасничала Темпл. — Точнее, отсутствие каких-либо происшествий.

Клео встряхнула тонкими волосами:

— Некоторые становятся очень агрессивными в отношении своих успехов… и чужих тоже. В случае Техаса, озлобленная мамочка пыталась нанять киллера, чтобы тот напал на мать соперницы своей дочери, считая, что конкурентка будет так разбита, а значит – не сможет хорошо выступить. И это всего лишь вшивая группа поддержки! Каждый, кто подсаживается на какое-нибудь соревнование, может хватить через край. Боюсь, что твоя подруга, которая волнуется за котов Пегги, имеет для этого вполне реальные причины.

— Тогда пойдем, найдем Пегги и поговорим с ней, — предложила Темпл.

Они вышли в центр зала, где беспрестанно двигалась толпа людей. Темпл заметила идеально причесанных персидских кошек, свисающих с рук хозяев. Те держали их на почтительном расстоянии, чуть ли не на вытянутых руках, чтобы не примять ни единого волоска. Их несли к столу судьи.

Она пыталась представить себя несущей Черныша Луи таким вот образом. Однако все, что стояло перед глазами, это – четыре вырывающиеся черные лапы, ее растянутые связки руки или даже сломанная кисть.

Темпл вытаращилась на небольших короткошерстных восточных представителей кошачьего семейства, манерно помахивающих туда-сюда хвостами. Сиамские, в частности, были так истощены от узких голов до задних частей тел, что выглядели, как ожившие ночные кошмары Эль Греко.

Они с Клео остановились понаблюдать за судьей, который оценивал кошку – пушистую, белую, с роскошными голубыми глазами.

— О, — мгновенно просветлела Темпл.

— Турецкая ангора, — объяснила Клео. — Они длинношерстные, но более стройные, чем персы. Те вообще коротышки.

Пока они наблюдали, судья сбрызнул поверхность стола дезинфектором, потом вытащил из клетки эту белоснежную красоту. Темпл смутилась оттого, как необычно, но не бессмысленно судья держал ее: точно неодушевленный предмет. Он положил кошку на стол, рассмотрел голову, ноги и хвост, не прекращая делать громкие замечания в сторону людей, занимающих стулья перед его столом.

— Я не знаю ни одного кота, который стерпел бы такое, — заметила Темпл, хотя на деле была знакома только с одним. Но уж в нем-то она точно не ошибалась.

— Это выставочные кошки. Они привыкли к такому обращению. Их даже оценивают по тому, как они реагируют.

— Как по мне, так это звучит, как работорговля.

Клео Килпатрик уставилась на Темпл:

— Возможно, ты и права. Такая позиция может быть проблемой.

— Что?

— Должно быть, Пегги Вильгельм звонили активисты по борьбе за права животных. Некоторые – такие фанатики, что даже не кормят своих собак и кошек мясом, рыбой и молочными продуктами. Местные борцы могли счесть наше мероприятие жестоким.

Темпл кивнула. Это все объясняло.

— А где стенд Пегги?

Напротив полных списков был план зала, на котором под микроскопическими номерами также были указаны имена участников. Раздраженная, она зашипела, как кошка или змея, и нацепила на нос очки на жемчужной нитке:

— Похоже… ряд Л, номера с шестьдесят шестого по шестьдесят восьмой или с восемьдесят шестого по восемьдесят восьмой.

Обе женщины поспешили в направлении, указанном Клео. Лиловые шпильки от Лиз Клайборн, которые были на Темпл, цокали по цементному полу, что заставляло разводчиков хмурить брови, ведь они были так сосредоточены на том, чтобы успокоить своих животных. Бесконечное любопытство Темпл заставляло ее постоянно сбрасывать скорость. Пройдя пару рядов, она познакомилась с японскими бобтейлами, щеголяющими коротенькими хвостиками, за которые они и получили свое название, с мэнскими кошками (у них тоже хвостов не было) и американскими кёрлами (Порода полудлинношерстных и короткошерстных кошек, отличительной чертой которой являются завернутые назад уши).

— Эти уши – просто отпад, — Темпл остановилась поближе рассмотреть вывернутые лепестки на совершенно нормальной, во всем остальном, кошачьей голове. — Мистер Спок (Персонаж легендарного американского телесериала «Стар Трек», который имел необычную форму ушей), я полагаю? Они имеют какое-то отношение к шотландским вислоухим котам?

— О, ты знаешь о шотландских вислоухих! — удивленно поинтересовалась Клео.

— Знаю ли я о них? Я лично знакома с двумя самыми известными вислоухими нашей страны – Бейкером и Тейлором («Бейкер энд Тейлор» – крупная американская компания-дистрибьютер книг и мультимедийной продукции. Талисманы компании – два кота породы шотландские вислоухие).

Клео пожала плечами, что привело в движение леопарда на ее груди. Кажется, он даже огрызнулся:

— Все верно. Кошки, которых украли у книготорговцев, были ведь вислоухими, да? Американские кёрлы – новая порода, но ее вывели тем же способом.

Название этой породы Темпл взяла на заметку. Двинувшись дальше, она уже через мгновение снова остановилась, чтобы взглянуть на книжечку, прицепленную к верхушке клетки. На мягкой обложке изображались красные следы от маленьких кошачьих лапок, и было написано: «Кот, который…» Однако она не дочитала. Внимание Темпл привлекла короткошерстная трехцветная кошка со спокойными карими глазами:

— Клео, вот эта не кажется мне какой-то уж особенной. Она хуже моего Черныша Луи.

Клео опять посадила себе на нос висящие очки и наклонилась к кошке.

— Обычная домашняя кошка, — произнесла она.

— Что она тут делает?

— Она из «домашней» категории.

— Правда? Есть и такая? Для ординарных кошек?

Клео улыбнулась:

— Но только неординарные ординарные кошки могут выиграть. Их судят, как и остальных, хотя и не по стандартам породы.

— Хмм, — Темпл прошлась вдоль ряда обычных, казалось бы, кошек. Ни у одной из них не было и налета аристократической непринужденности, которой обладал Сладкий Снежный Шарик С Вершины Эвереста. — Этот почти такой же здоровый, как Луи. Чем он заслужил красные атласные занавески?

— Это, дорогая моя, не просто обычный кот. Неужели ты не узнала его?

Темпл присмотрелась к громадному тигрового окраса животному. Он был достаточно большим и, видимо, умудренным опытом парнем, привыкшим к подобным соревнованиям. Но с чего бы Темпл было узнать какого-то там завсегдатая?

Но тут Клео разразилась неожиданной, заезженной песенкой:

— «Если это вкусно так, что усики оближешь… Мням-мням, ням-ням-ням».

Темпл посмотрела на нее, как будто у подруги вдруг открылась лихорадка от кошачьих царапин.

— Помнишь? Телевизионная реклама еды для кошек! Морис – лицо бренда «Мням-ням-ням».

— Точно, — снова посмотрела на теперь уже опознанное животное Темпл. Единственное, что он мог сделать с миской «Мням-ням-ням», как ей представлялось, похоронить ее под своим весом. Она склонилась, поднося к клетке свои очки в ярко-розовой оправе. Но даже после этого смогла сказать только: – Он выглядит почти таким же большим, как Луи.

Морис моргнул и дернул большим розовым носом.

Темпл никогда не волновали кошки с полосками, как у тигров, но у этого был еще и тигриных размеров нос. Вот у Луи, с другой стороны, то есть – головы, носа было почти не видно, из-за непомерной его черноты, против которой очертания абсолютно белоснежных усов выглядели так же утонченно, как росчерк китайских иероглифов.

— Мой кот лучше этого, — непреклонно заключила Темпл.

Клео устало улыбнулась:

— Поэтому у нас и есть категория домашних кошек. Все так говорят. Его бросили на произвол судьбы в питомнике, где тренер и подобрал бедняжку. Темперамент кошек начинает проявляться перед камерой. Твой кот хорошо бы себя вел в свете софитов?

— Не знаю. Он довольно непринужденно себя ведет, когда сам хочет, особенно с моими шелковыми платьями, — снова взглянула Темпл на неподвижного Мориса. — Они дают им транквилизаторы?

— Это строго запрещено, — ответила Клео, шокированная таким вопросом. — По крайней мере, на шоу. Что там с ними делают на телевидении, я не в курсе.

— Можно было бы уговорить этого малого сняться для рекламы «Кошачьего счастья», — хмуро размышляла Темпл. — Ради этой дряни, думаю, Морис, сделает хоть колесо, хоть шпагат. А мой кот к ней даже не притронулся бы.

— Корм «Кошачье счастье» очень полезен для него, — строго заметила Клео и пошла дальше вдоль ряда.

Внезапно обеих женщин остановил вой сирены. Кошки вокруг навострили уши. Вторая сирена заорала еще громче, эхом отражаясь от стен бетонного подвала.

Клео помчалась вперед.

— Что случилось? — спросила, задыхаясь, Темпл. — Сумочка била ее в ребра и бедро, когда она пустилась вслед за подругой. Шпильки скользили по бетону, словно по льду.

Не сбавляя скорость, Клео повернулась к Темпл, очки колотили гламурному леопарду в лицо и ей самой в грудь:

— Надеюсь, это не… Черт возьми! Это со стороны стенда Пегги Вильгельм!

На крики сбегались люди. Клео и Темпл оказались впереди всех. Темпл оглянулась на мечущихся в своих драпированных клетках котов, они жались по углам и издавали низкий, внушающий страх шуршащий звук. Кошки… шипели.

Кто из присутствующих Пегги, догадаться было нетрудно. Полная брюнетка тискала полуголую кошку, с застывшим от шока и гнева выражением в глазах.

— Что случилось? — залопотала Клео, как только они остановились подле нее.

В смятении женщина не могла проронить ни слова, поэтому просто сунула им в качестве немого доказательства животное и затрясла головой.

— О, Господи! — Клео скривила лицо в попытке сконцентрироваться или отрицать очевидное.

— Что с этим сфинксом? — спросила тихо Темпл.

— В этом вся и проблема, — ответила Клео. — Ее кошка не… не была… сфинксом. Ее…

— Побрили! — заорала Пегги Вильгельм, как мать, у которой только что отняли ребенка.

Темпл изучила непонятное животное: вдоль лысого позвоночника и вокруг пояса кошка напоминала сфинкса, которого она видела ранее, хотя данная особь также чем-то походила на сиамскую с отбеленными лапами, к которой пару раз приложились армейской машинкой.

— А кем… она была? — осторожно спросила Темпл. Видимо, не слишком осторожно для чутких ушей Пегги

Вильгельм.

— Бирманской, — снова закричала она. — Она была идеальной! Вполне могла быть чемпионом!

Вокруг собрались мурлыкающие себе под нос кошатники. Их лица изображали беспомощное сочувствие.

— А в остальном она в порядке?

Пегги даже не догадалась посмотреть. Она только схватила бедную потерпевшую и прижала ее так близко к себе, как только могла. Потом пригляделась к тонким лапкам, животу и мордочке. Бритье не было выполнено безукоризненно, тут и там красовались волнистые полосы шерсти. Из всех пород, которые сегодня посчастливилось увидеть Темпл, она больше всего напоминала корниш-рекса. Одна борозда шириной в пять сантиметров пролегала от макушки до самого хвоста. Другая неровная полоса опоясывала талию кошки, точно пояс.

— Без порезов, слава Богу… Но она вылетает из соревнований как минимум на год.

— Похоже, кто-то очень враждебно настроен, — скрепя сердце проронила Клео. — Нездоровая конкуренция.

— Когда это случилось? — спросила Темпл.

Пегги медленно убрала кошку в клетку и защелкнула дверцу. Затем обратила взор на скопившихся подле нее людей. Допрос, который учиняла Темпл, кажется, произвел на нее успокоительный эффект.

— Не знаю, — ответила Пегги. — Я все установила к семи утра, затем принесла Минуэт и других. После чего мне нужно было отлучиться, помочь тете с ее утренней кормежкой…

— У вашей тети малыш? — не могла не перебить Темпл. Пегги Вильгельм сама выглядела уверенно за пятьдесят.

— Кормежкой котов, конечно же, — раздраженно пояснила Пегги. — Она слишком стара, чтобы справляться самой. В любом случае, я только что вернулась и нашла ее… такой.

— А на что она должна быть похожа? — поинтересовалась Темпл.

Пегги отошла от клетки, которую загораживала, и открыла на всеобщее обозрение голубоглазое чудо с длинной, кремового цвета шерстью, безупречно белыми лапами и мягкими серовато-лавандовыми отметинами на морде, хвосте и ногах.

— О! — Темпл была опять готова влюбиться. Хорошо, что она уже отдала свое сердце Чернышу Луи, безродному непородистому созданию с улицы, иначе она ушла бы домой с настоящим кладом в виде особи экзотической породы. Теперь в ней родилось новое понимание происходящего: – Какая жалость!

Пегги Вильгельм только покачала головой:

— Я расчесывала и пудрила эту шерсть, чтобы приблизиться к волшебству.

— Потом случилось… нападение, в то время, как вы покинули здание в…

— В восемь или около того.

— Итак, — Темпл обратилась к своим часам, а потом и к зрителям: – Сколько человек побывало здесь утром в период между восьмью и десятью двадцатью?

Посыпались разрозненные ответы:

— Пару дюжин. Но мы все были заняты своими клетками.

— Большинство просто проходило мимо.

— А кто был ближе всех к клеткам Пегги? — спросила Темпл.

Повисло неловкое молчание, пока собравшиеся пытались это выяснить, размышляя также, не поставят ли их слова кого-нибудь из знакомых или их самих под подозрение.

— Я готовила к соревнованию своих персидских кошек в конце ряда, — вызвалась большая женщина в велюровом спортивном костюме.

Подавляющим большинством разводчиков были женщины, но не все.

— Клетки организованы по породам? — продолжала задавать вопросы Темпл.

— Нет, — ответила Клео. — Для посетителей гораздо интереснее, когда кошки перемешаны.

— И еще, возможно, дипломатичнее держать прямых конкурентов подальше друг от друга, чтобы им не приходилось любоваться животными друг друга, — добавила Темпл. — Кто-нибудь заметил того, кто не должен был находиться рядом с чужими котами?

Все, как по команде, закачали головами. Клео взяла на себя обязанность объяснить еще раз:

— Всех волнуют только их собственные кошки. Все концентрируются на том, чтобы все было готово вовремя. И даже если появится космонавт в полном боевом обмундировании, с целью побрить всякую оставленную без внимания кошечку, что попадется ему на глаза, — никто и не заметит.

Темпл вздохнула:

— А кошки не возмущаются, когда их начинают внезапно брить незнакомые люди?

Пегги Вильгельм замотала своей седой в мелких кудряшках головой:

— Этих животных специально тренируют для того, чтобы их брали на руки и причесывали как хозяева, так и незнакомые судьи.

— Что мы можем сделать? — спросила высокая худая девушка в красном вязаном свитере.

— Ничего, — ответила Пегги. — Теперь просто следить за стендами друг друга, чтобы такого не повторилось.

— Отлично, — начал кривляться высокий мужчина в клетчатой спортивной рубашке. — Мы ведь до пяти вечера не откроемся. Может, стоит организовать патруль? Есть желающие?

— Хорошая идея! — подключилась Клео.

Кошатники тотчас разбрелись, оживленно постукивая каблуками и обсуждая возможные средства самозащиты. Темпл взглянула на тощую обритую кошку в клетке:

— Видимо, кто-то действительно ненавидит кошек, раз сделал такое.

— Или меня, — горько уточнила Пегги Вильгельм.

— Похоже на соперничество, правда? — спросила Клео. Пегги кивнула:

— Звонки, которые я получала, были всего лишь предупреждением. Возможно, мне следовало воздержаться от выставки. Теперь мне придется находиться здесь все время. Но кто же тогда позаботится о бедных созданиях тети Бландины?

Все трое закачали головами, задумчиво потупив взор, не зная, как быть в таком затруднительном положении и что делать с его причиной.

Оскорбленная бирманская подняла свою бледную нетронутую машинкой лапу и принялась лизать ее.

— Может быть, я могла бы помочь, — неожиданно для самой себя произнесла Темпл. Она ненавидела быть волонтером, и все же… — Только два раза в день, да?

Пегги Вильгельм, почему-то, не была в восторге:

— Кто ты? Что ты знаешь о кошках?

Клео торопливо ее представила, а потом добавила:

— Единственная причина, по которой я очень хотела, чтобы Темпл попала на шоу кошек, это то, что раньше она была вовлечена в преступление, совершенное на подобном мероприятии. Она разыскала украденных кошек с книжной ярмарки. И это не считая мертвого редактора и нескольких трупов стриптизерш на голиафском конкурсе в том месяце…

— Послушайте, — перебила Пегги Темпл, не желая выглядеть в ее глазах Тифозной Мэри (Мэри Маллон (1869–1938 гг.), известная также как Тифозная Мэри, была первым человеком в США, признанным здоровым носителем брюшного тифа. За время ее работы поваром от нее заразились 47 человек, трое из них умерли. В настоящее время так называют носителей опасных заболеваний, которые представляют угрозу для окружающих из-за отказа принять соответствующие меры предосторожности). — Я не находила тела стриптизерш, только редактора. Но и этого было довольно.

— Но ты ведь умеешь ухаживать за животными? — спросила Пегги Вильгельм со строгим лицом кормилицы, передающей свои полномочия.

— У меня всего один кот, но он весит почти девять кило, так что, думаю, я хорошо справляюсь.

— Что за порода?

— Уличная.

— А, — она произнесла это так небрежно, даже Луи обиделся бы. — Полагаю, ты справишься. Я позвоню тете Бландине и скажу, что ты придешь сегодня днем. Она живет недалеко от меня.

Темпл вытащила торчащий их сумки толстый органайзер и записала адрес и номер телефона тетушки, а также Пегги.

— Может быть, мы позже поговорим о телефонных звонках, — сказала она.

Пегги Вильгельм кивнула, не сводя взгляд с Минуэт, которая теперь выглядела со своей трогательной неудачной прической, как панк.

— Мне надо найти свитерок для бедняжки, пока она не простудилась, — затем она сузила искрящиеся гневом глаза и добавила: – Если я когда-нибудь найду того, кто это сделал, я побрею его там, где ему будет очень больно.

Глава 9 Убогие звонки

Церковь Девы Марии Гваделупской являла собой именно то, что и подразумевала под своим названием: старый приход в латинской части города. Мэтт медленно, квартал за кварталом, приближался к бледной башне из необожженного кирпича. Ее оттенок, впрочем, как и у остальных зданий вокруг, казался выцветшим и каким-то голым, набирающим силу только по мере приближения.

Кусты роз и олеандров обрамляли фасады старых домов, которые по размерам могли сравниться разве что с бойницами. Это слово он не слышал с тех пор, как покинул Чикаго. В таких маленьких домиках, если выстрелить из пистолета, стоя у входа, пуля даже разогнаться не успеет, пока долетит до задней двери, выходящей во двор.

Непрочные, облезлые дощатые конструкции, кое-где еще со штукатуркой, не пережили бы чикагской зимы, также как и их обитатели. Но теплый климат этих мест позволял подобным домам простаивать даже дольше, чем можно было предположить. Жара не могла так просто разрушить их, тогда как зимний холод, очевидно, уничтожил бы их целиком.

То там, то здесь здания подчеркивали черные кованые прутья. Они напоминали тюремные решетки, однако висели скорее для вида, потому как вряд ли могли послужить хорошей защитой от воров. Один предприимчивый хозяин решил отличиться от всех: вытащив на лужайку перед домом керамическую ванну на ножках, он выкрасил ее в приторно-голубой цвет, такой неестественный, что и вообразить сложно. Каким-то образом он посчитал, что такой оттенок воплощает Деву Марию. Внутрь ванны он установил ее гипсовую фигурку, со скромно опущенными глазами, а также с руками, сложенными в молитве на плоской груди. Несмотря на дешевизну гипсового образа, солнце щедро одаривало его своей заботой, создавая в складках длинного одеяния Божьей Матери чудесные тени.

Украшения во дворе – кувшины и вазы, купальни для птиц, ослики, нагруженные корзинами герани – были разбросаны по всему щебню и грязи, как вызывающее, клюющее что попало стадо, медленно мигрирующее из терракотового здания. Остатками былой роскоши Детройта были съежившиеся в сомнительной тени полуразвалившиеся навесы для автомобилей и насаждения неряшливых деревьев. Двадцатилетние красные «шевроле» с ржавчиной на потертых крыльях оттеняли коричневые или желтые «понтиаки». Несколько более новых моделей с пушистыми игральными кубиками на зеркалах заднего вида были кое-как переоборудованы для создания впечатления низкой посадки автомобиля. Эти машины, видимо, принадлежали крутым парням из гетто.

Мэтт слышал в отдалении крики детей. Разумеется, школьный двор был здесь совсем не таким, как у него в Чикаго, а пыльным клочком земли, окруженным деревьями, под которыми вечно толпятся ученики. В этом дворе скрипели старые качели, а гимнастический «уголок» шатался под весом ленивых «спортсменов», умирающих от жары.

Из-за прогулки он слегка вспотел, правда влага испарилась так же неожиданно, как и появилась, когда он подошел ближе к церкви – низкой, кремового цвета постройке с ржавой черепичной крышей. Ее единственная квадратная колокольня располагалась сбоку и поднималась вверх этажа на три. Церковь была скрыта в самой гуще района, дальше, на сколько хватало глаз, простирались дома. Загремел грубый колокол.

Дома возле самой церкви, очевидно, были самыми старыми в районе. Мэтт изучил их, пытаясь определить, где тут женский монастырь. В Чикаго церкви были просты и грубы, как самосвалы: большие неуклюжие строения, привлекающие к себе внимание и походящие на чудовищ из красного кирпича или серого камня, с нефами, поднимающимися до кафедральных высот. Дом священника и женский монастырь обычно сочетались по стилю с церковью и тоже являли собой впечатляющие конструкции, которые заставляют приходских детей проходить мимо в полной тишине.

Никаких опознавательных знаков принадлежности зданий тому или иному институту не было, только множество домов, а за ними – большое строение. Это и была церковь Девы Марии Гваделупской. Уставившись на нее, Мэтт кивнул, точно подтвердил свои собственные предположения: низкая коробка с остроконечной крышей и одной единственной башней. Необходимо строить как можно больше таких вот церквей с правильными формами для обычных людей, которым они призваны служить.

Сестра Серафина дала ему адрес, но он решил наугад подойти к двухэтажному зданию из обожженного кирпича, где, по его мнению, располагался женский монастырь, и только потом отыскать на нем номер дома. Интересно, спустя столько лет сохранились ли в нем инстинкты ученика католической начальной школы?

Когда номера домов приобрели нормальные размеры, и их можно было разобрать, Мэтт понял, что не ошибся. Он улыбнулся сам себе. Может быть, ему подсказало отсутствие всякого хлама во дворе? Дом был слишком аккуратен и говорил о присутствии только самого необходимого. Независимо от архитектурного стиля, все монастыри имели сходную черту – это ощущение нагой, доведенной до блеска чистоты. А дома священников, со своей стороны, неважно, насколько новы и современны, всегда таили в себе затхлый воздух холостяцкого беспорядка.

Несмотря на скромный внешний вид, монастырь был достаточно большим, чтобы поглотить звон колокольчика. Ожидание на пороге монастыря в чем-то схоже с ожиданием того момента, когда какая-нибудь злая ведьма откроет врата на Хэллоуин.

Широкая деревянная дверь с энергичным порывом распахнулась и втянула внутрь горячий воздух. На пороге показалась фигура.

— Маттиас! — поприветствовала его сестра Серафина с нескрываемым восторгом. — Заходи.

Не успел он переступить порог, как невидимый соглядатай бросил его в водоворот прошлого. Перед ним стоял пыльный рыжий кот, достаточно большой, чтобы больно хлестнуть его по коленям своим хвостом.

— Петр! — окликнула кота Серафина все тем же, прежним, воодушевленным тоном, к которому не прислушается ни один из тринадцатилетних сорванцов. — Ты мой милый, пушистый привратник! Он оставил на тебе шерсть?

Она развернулась, чтобы отвести его в гостиную, и Мэтту начало казаться, что он ждет чего-то: громкого щелчка слишком больших бусин на четках, как от бильярдных шаров, бьющихся друг о друга. Но это воспоминание явно пришло из самых ранних школьных лет. Монахини больше не носят рясы, четки и барбеты. Хотя когда Мэтт познакомился во втором классе с Серафиной, сестра все еще носила униформу: простое монашеское одеяние. Втайне он боялся увидеть бывшую учительницу в чем-то другом: прошло уже более двадцати лет, и видеть ее пожилой было и так уж чересчур трудно.

Тусклый зал был вымощен квадратной плиткой. Она провела его в маленькую красную комнату с деревянными ставнями, закрытыми от жаркой улицы.

— Садись. Хочешь лимонада? Или холодного чая?

— Холодного чая, если можно.

Он еще не успел ее как следует разглядеть, а монахиня уже поспешно скрылась. Возможно, ей тоже, как и ему, требовалось время, чтобы собраться с мыслями перед такой встречей. Ее бойкий голос, такой знакомый, теперь звучал несколько напряженно. Мэтт огляделся вокруг и присел на резной деревянный стул, не сочетающийся с темно-бордовой бархатной обивкой в стиле королевы Анны. Монастырская мебель не бывает новой. Если монастырь построили в пятидесятых годах, она может быть новой только однажды (в самом начале), а светлые, бескомпромиссные линии, намекающие на Скандинавию, слишком просты, чтобы претендовать на стиль с большой буквы. Если же монастырю более тридцати лет, то он напичкан старьем из богатых приходов или домов священников.

Этот деревянный стул явно оказался здесь именно так. Совершенно типичный монастырский стул неопределенного возраста: с голыми подлокотниками и ножками, ужасно неудобный. И все же, он подходил теплой атмосфере помещения. Тогда как сестра Серафина – нет.

Она быстро вернулась, неся в руках поднос с кувшином холодного чая, двумя стаканами, блюдцем с нарезанным лимоном и сахарницей с ложечкой. Мэтт поднялся, чтобы помочь ей разместить все на столике, не преминув завладеть долькой лимона для своей порции чая. На маленьком деревянном столике подле его стула не было ничего, кроме салфетки с плотной серединкой и воздушными оборками по краям, которые торчали, как клоунское жабо. На нее-то он и поставил свой запотевший стакан, в котором плавал лед. Было ощущение, что плавающие в лимонаде холодные кубики передавали душевное состояние Мэтта, тогда как с сестрой Серафиной О'Доннелл, вернее с человеком, которым она была когда-то, они вступали в непримиримый спор.

Некоторое время они сидели в полном молчании, пока монахиня, плотно сжав губы, не попыталась сдержать смешок. Мэтт отпил чай. Потом решил выдавить в него побольше лимона.

— Вы не изменились, — начал он.

— Все мои бывшие ученики говорят это, — самодовольно заметила она. — Они думают, что мне уже должно быть около девяноста.

— Отлично выглядите.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь не видел, как я выглядела до этого, в монашеской одежде.

— Вы по ней скучаете?

Она промолчала, а потом покачала головой. Хотя она все еще носила очки в ужасно потертой оправе. Волосы ее были белыми, скромно подстриженными и завитыми. Состояние такой прически поддерживать легко и недорого.

У сестры было серебряное распятие на довольно большом деревянном кресте с тонкой цепочкой вокруг шеи. Тем не менее, ее наряд был вполне обычным, хотя Мэтт и подумал, что он из секонд-хенда: хлопковая юбка-трапеция цвета хаки, блузка из полиэстера с голубой полоской и коротким рукавом, удобные туфли на низком каблуке, которые, скорее всего, были из искусственной кожи. Ни колец, ни сережек.

В какой-то момент весь ее образ показался ему странно знакомым. Пришлось поломать голову, чтобы догадаться. Зато потом Мэтт улыбнулся: это была точная копия неброского будничного наряда лейтенанта Моллины. Доверьте пыльный рыжий кот, достаточно большой, чтобы больно хлестнуть его по коленям своим хвостом.

— Петр! — окликнула кота Серафина все тем же, прежним, воодушевленным тоном, к которому не прислушается ни один из тринадцатилетних сорванцов. — Ты мой милый, пушистый привратник! Он оставил на тебе шерсть?

Она развернулась, чтобы отвести его в гостиную, и Мэтту начало казаться, что он ждет чего-то: громкого щелчка слишком больших бусин на четках, как от бильярдных шаров, бьющихся друг о друга. Но это воспоминание явно пришло из самых ранних школьных лет. Монахини больше не носят рясы, четки и барбеты. Хотя когда Мэтт познакомился во втором классе с Серафиной, сестра все еще носила униформу: простое монашеское одеяние. Втайне он боялся увидеть бывшую учительницу в чем-то другом: прошло уже более двадцати лет, и видеть ее пожилой было и так уж чересчур трудно.

Тусклый зал был вымощен квадратной плиткой. Она провела его в маленькую красную комнату с деревянными ставнями, закрытыми от жаркой улицы.

— Садись. Хочешь лимонада? Или холодного чая?

— Холодного чая, если можно.

Он еще не успел ее как следует разглядеть, а монахиня уже поспешно скрылась. Возможно, ей тоже, как и ему, требовалось время, чтобы собраться с мыслями перед такой встречей. Ее бойкий голос, такой знакомый, теперь звучал несколько напряженно. Мэтт огляделся вокруг и присел на резной деревянный стул, не сочетающийся с темно-бордовой бархатной обивкой в стиле королевы Анны. Монастырская мебель не бывает новой. Если монастырь построили в пятидесятых годах, она может быть новой только однажды (в самом начале), а светлые, бескомпромиссные линии, намекающие на Скандинавию, слишком просты, чтобы претендовать на стиль с большой буквы. Если же монастырю более тридцати лет, то он напичкан старьем из богатых приходов или домов священников.

Этот деревянный стул явно оказался здесь именно так. Совершенно типичный монастырский стул неопределенного возраста: с голыми подлокотниками и ножками, ужасно неудобный. И все же, он подходил теплой атмосфере помещения. Тогда как сестра Серафина – нет.

Она быстро вернулась, неся в руках поднос с кувшином холодного чая, двумя стаканами, блюдцем с нарезанным лимоном и сахарницей с ложечкой. Мэтт поднялся, чтобы помочь ей разместить все на столике, не преминув завладеть долькой лимона для своей порции чая. На маленьком деревянном столике подле его стула не было ничего, кроме салфетки с плотной серединкой и воздушными оборками по краям, которые торчали, как клоунское жабо. На нее-то он и поставил свой запотевший стакан, в котором плавал лед. Было ощущение, что плавающие в лимонаде холодные кубики передавали душевное состояние Мэтта, тогда как с сестрой Серафиной О'Доннелл, вернее с человеком, которым она была когда-то, они вступали в непримиримый спор.

Некоторое время они сидели в полном молчании, пока монахиня, плотно сжав губы, не попыталась сдержать смешок. Мэтт отпил чай. Потом решил выдавить в него побольше лимона.

— Вы не изменились, — начал он.

— Все мои бывшие ученики говорят это, — самодовольно заметила она. — Они думают, что мне уже должно быть около девяноста.

— Отлично выглядите.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь не видел, как я выглядела до этого, в монашеской одежде.

— Вы по ней скучаете?

Она промолчала, а потом покачала головой. Хотя она все еще носила очки в ужасно потертой оправе. Волосы ее были белыми, скромно подстриженными и завитыми. Состояние такой прически поддерживать легко и недорого.

У сестры было серебряное распятие на довольно большом деревянном кресте с тонкой цепочкой вокруг шеи. Тем не менее, ее наряд был вполне обычным, хотя Мэтт и подумал, что он из секонд-хенда: хлопковая юбка-трапеция цвета хаки, блузка из полиэстера с голубой полоской и коротким рукавом, удобные туфли на низком каблуке, которые, скорее всего, были из искусственной кожи. Ни колец, ни сережек.

В какой-то момент весь ее образ показался ему странно знакомым. Пришлось поломать голову, чтобы догадаться. Зато потом Мэтт улыбнулся: это была точная копия неброского будничного наряда лейтенанта Моллины. Доверьте монахине самой выбрать одежду после того, как ее служба вместе с драматическим средневековым платьем, к которым она так привыкла, остались позади, и она непременно выберет именно это.

Мэтт глотнул из запотевшего стакана еще пару раз, а затем окончательно водрузил его на салфетку:

— Итак, Дева Мария Гваделупская вовсе не так безмятежна, как кажется на первый взгляд. Как же вы здесь оказались?

— Пенсия, — ответила она, скривив рот.

Мэтт с удивлением обнаружил на ее лице едва поблескивающий след губной помады. Как случается со множеством пожилых женщин, седина подчеркнула цвет ее глаз, каре-зеленых. Глубокий розовый оттенок помады завершал новую цветовую схему. В этом не было суетности, только разумное желание выглядеть здоровой в возрасте, когда все остальные уже списали тебя со счетов.

— В Чикаго закрылось так много приходских школ, — продолжила она. — Монастырь превратился в дом престарелых монахинь. Ну, а здесь я хотя бы могу заниматься организационной работой для общины. Но я вне учительских игр. И самое время.

— А школа Святого Станислава тоже закрыта? — спросил Мэтт.

— Пока нет. Но чтобы обслуживать ее нормально, монахинь там недостаточно. В наше время кругом сплошь светские учителя. Они, конечно, все еще предлагают хорошие зарплаты, но этого на содержание школы все равно не хватает… — она передвинулась на стуле, таком же неудобном, как и его собственный, с выцветшей парчовой обивкой. — Церковь Девы Марии Гваделупской развернула крупную кампанию по сбору средств, мы сейчас на середине пути. Нам необходимо достаточное количество подписавшихся, чтобы начать реставрацию церкви и начальной школы. Это жизненно важно для района.

Он кивнул. У него уже начинали болеть ноги. Католические церкви всецело зависели от своих прихожан и от их подписей. Если приход был беден, все начинания ставились под большой вопрос. Церковь Святого Станислава обслуживала большую часть рабочего района, хотя среди прихожан было много поляков. И пока над грудой зажженных свечей маячила статуя Девы Марии, каждый был готов внести в общее дело свой скромный вклад.

— В чем состоит проблема? — спросил он.

Она снова заерзала на стуле:

— Я знаю, ты работаешь по ночам, и вытащить тебя посреди дня это дополнительная трудность, Маттиас…

— Мне вовсе не трудно, — заверил он ее, добавив: – И теперь меня называют Мэттом.

Ее лицо на мгновение застыло. Бывшая учительница хотела, кажется, настоять на том, что ученика будут называть официально и полным именем. Но те дни были далеко позади, вместе с рясой и четками.

— Мэтт, — смиренно повторила она. — Итак, Мэтт… — последние буквы «т» она произносила наподобие автомата, выплевывающего пули, — с тех пор, как начался сбор средств, у нас происходят странные вещи.

— Странные?

— Тревожные, — поправила она себя, сложив руки на коленях. — Снаружи постоянно доносились звуки, и пробивались полоски света, как будто от фонариков. Все очень громко и ярко, так что мы не могли спать и начали беспокоиться.

— Дети, — быстро предположил Мэтт. — Может быть, просто хулиганы, или какая-нибудь преступная группировка, например, торговцы наркотиками.

— Прямо напротив церкви?

— Простите, сестра Серафина, но в наши дни дети легко могут заниматься подобным и в стенах храма, если сочтут его безопасным укрытием.

— Так было и раньше, — грустно заметила она. — Все эти милые маленькие служки, которые вырастали, чтобы «стоять на шухере» и перевозить наркотики.

— Ну, не все, — сказал он.

Она улыбнулась ему, а потом снова помрачнела:

— Это не самое страшное. Мы получаем странные телефонные звонки. По ночам.

— Вы имеете в виду, что преследуют кого-то конкретного?

— Теперь так и есть, — она остановилась для выразительности и драматического эффекта как учитель, который пытается удостовериться, что даже самый медлительный из ее учеников понимает, что к чему. — Сестра Мария-Моника получает неприличные звонки уже пять дней подряд.

Мэтт вздрогнул. Монахини, особенно престарелые, были старыми девами, воспитанными в те времена, когда приличные девушки были чересчур скромны, не знали ругательств из трех букв, росли в мире, где грубые слова считались непростительным грехом. Но это не значит, что они были совершенно наивными. Большинство из них были мудры и достаточно открыты миру, чтобы выжить, когда наступят перемены, даже не изменяя своему старинному распорядку. Но острота непристойности и вытекающих из нее последствий не притупилась их современным свободомыслием. Они опасались ее, как оружия, которое обязательно выстрелит. Все это заставило Мэтта внутренне возмутиться, насколько человек должен быть больным, чтобы терзать – и это верное слово – этих несчастных пожилых женщин таким чрезвычайно ужасным для них образом.

— Случайный звонящий, — снова предположил он. Сестра Серафина затрясла кудрявой, как у пуделя, головой:

— Снова и снова? Часто по нескольку раз за ночь? Так не бывает.

— Иногда таким людям нравится реакция, которая следует после их звонков. Первый раз он набрал случайно, а потом – у него уже есть ваш номер.

— Сестра Мария-Моника… немного глуховата, — призналась Серафина. — Ночью она не носит слуховой аппарат, так что смысл звонков до нее доходил медленно. Возможно это и… ободрило звонящего. Когда она решила, что не понимает, о чем ей говорят, то повесила трубку, разумеется, но он все равно продолжал звонить.

— А кто-нибудь еще из монастыря получает подобные звонки?

Серафина покачала головой и встала.

— Я приведу ее, и ты сможешь спросить у нее все, что захочешь, — она помедлила у порога. — Правда, это займет какое-то время. Мария-Моника теперь уже не такая резвая, как раньше.

Зато Серафина сама все еще была резвой. Она ускользнула, оставив Мэтта разглядывать почти голые стены. По центру висело распятие, на столике стоял кувшин, — не зеленый из матового пластика, а из настоящего стекла, — щедро покрытый конденсатом. Он услышал отдаленное жужжание кондиционера и подумал, что его установили уже после того, как превратили это место в монастырь. А до этого здесь, скорее всего, была большущая частная школа размером почти с гасиенду (Имение или плантация в Испании и странах Латинской Америки).

Трудно представить хриплый визг телефона с извращенцем на другом конце провода, который смеет беспокоить святую обитель, этот последний оазис для тех, кто прожил в многолетнем труде. Хотя Мэтт и улыбнулся самому факту, что какая-то заблудшая душа, полная непристойных мыслей, запала на глухую пожилую монахиню. Это выставляло случившееся в самом правдивом свете: все это было очень неприятно и совершенно не сексуально.

Суматоха и обрывки фраз из зала ознаменовали величественное появление Серафины вместе с престарелой монахиней. На самом деле, ему не очень хотелось встречаться с сестрой Марией-Моникой, потому что ему не о чем было ее спросить. Очевидно, сестра Серафина подумала, что ему это необходимо, а у Серафины (как раньше, так и теперь), намерения не расходились с делом.

Мэтт вышел на порог, чтобы встретить их. Первое, что за ним обнаружилось, это красный, потасканный резиновый наконечник деревянной трости, такой же простой и жесткой, как церковная скамья. Черные ботинки на шнурках, уставшие от бесконечного шарканья по полу. И в сотый раз Мэтт подивился, откуда монахини в наши дни берут эти старые мужские ботинки. Должно быть, у них есть какой-нибудь бессменный поставщик «обуви для сестер», вроде армейского магазина.

Ее распухшие лодыжки и икры были упакованы в эластичные чулки рыжего цвета. Они были непрозрачными и походили на маску не слишком смышленого грабителя.

Неожиданно Мэтт понял, что никогда не уделял должного внимания ногам монахинь – неважно, какого возраста – и быстро поднял взгляд на лицо Марии-Моники, пробежав взглядом по ее платью в мелкий синий и желтый цветочек, с застежкой спереди, которое скорее походило на пыльную хлопковую тряпку, нежели на обычную одежду.

На ее лице было еще больше морщин, чем он ожидал, а к ушам прикреплялись пластиковые слуховые аппараты, выкрашенные под цвет кожи. Смотрелось это очень нереалистично, словно уши залепили пластилином. Сгорбленная старушка ухватилась тщедушной рукой за крепкую ручку своей трости. Возле одной из кустистых, торчащих в разные стороны, седых бровей виднелась большая бородавка, а в бледных серо-голубых глазах скрывалась глубокая старость. Они дрожали, как лунные камни под водой: нежно-голубое небо юности под великовозрастной серой тенью.

Неожиданно его охватила волна гнева, он даже отступил на шаг назад. Мэтт привык к голосам по телефону, к жертвам, находящимся от него на почтительном расстоянии, невидимым, только слышимым. Ему никогда не доводилось встречаться с ними.

Боясь, что голос его в ярости дрогнет, Мэтт наклонился, чтобы взять пожилую монашку под локоток и помочь пройти по скользкому плиточному полу. Благополучно добравшись до стула, где он только что сидел, монахиня осторожно опустилась на край бархатного сиденья, словно опасаясь прилипнуть и никогда больше не подняться. Сколько ей, интересно? Он взглянул на сестру Серафину, та улыбалась.

— Сестре девяносто три, — ответила она, не дожидаясь его вопроса. — Мария-Моника не слышит, если не говорить громко. Она предпочитает не разглашать свой возраст, и была бы сильно рассержена, если бы узнала, что я делюсь такой личной информацией.

— Тот мужчина… это ведь был мужчина? Сестра Серафина пожала плечами:

— Многие полагают, что да, хотя сестра недостаточно хорошо слышит, чтобы сказать определенно.

— Как получается, что он звонит только ей?

— Нас тут не так много, чтобы иметь отдельного оператора, всего шестеро. У каждой монахини в комнате есть свой личный телефон с отдельным номером. Мы изнуряем себя другими способами, как ты знаешь, так что для нас это маленькая позволительная роскошь.

— Конечно, — в замешательстве Мэтт уставился на маленькую старушку. Он наклонился, чтобы удостовериться, что она видит его лицо и его рот, когда он говорит.

Сестра Серафина представила Мэтта. Ее голос был очень громким, как у монахини, способной привлечь внимание целой толпы визжащих на детской площадке малышей, перекричать их и даже заставить замолчать.

— Это Маттиас, Мария-Моника, мой бывший ученик.

Сестра Мария-Моника направила свой слуховой аппарат в сторону подруги, но водянистых глаз с Мэтта не сводила.

— Милый мальчик, — произнесла она с чистейшим ирландским акцентом. А потом заинтересованно спросила: – Ты детектив?

— Нет, я – наставник, — ответил он громко и отчетливо.

Он наблюдал за тем, как она читает по его губам, беззвучно повторяя за ним слова. Наставник. Она на секунду замолчала, а потом продолжила:

— Как Перри Мейсон (Талантливый адвокат, расследующий самые разнообразные преступления, главный герой множества романов классика американского детектива Эрла Стенли Гарднера)? Он мне нравится. А вот Гамильтона Бюргера (Окружной прокурор, также герой романов Гарднера) я не люблю.

Старый добрый Гамильтон! Парень, которого мы просто обожаем ненавидеть, перечитывая книги про Перри Мейсона. Мэтт улыбнулся.

— Не такой наставник, — медленно ответил он. — Я работаю на телефоне… — в ее глазах была пустота. — Телефон.

Он изобразил руками, будто вращает телефонный диск, но потом вспомнил, что большинство телефонов теперь кнопочные. Хотя она была достаточно пожилой и могла уловить идею. Голова сестры кивнула несколько раз, медленно и долго, а потом снова поднялась.

— Телефон, — она указала пальцем на Мэтта. — Ты звонишь?

— Нет! Люди обращаются ко мне за помощью. Она опять кивнула и улыбнулась:

— Может, стоит дать твой номер тому, кто звонит мне? Серафина говорит, он плохой человек, хотя он никогда не бросал трубку первым.

Мэтт понял кое-что еще. Ее почти отсутствующий слух делал процесс телефонного разговора очень сложным. Только у семьи и друзей хватит сил, чтобы подписаться на такое. И тех, и других, должно быть, у нее осталось немного. Ей звонил тот, кто не хотел уходить, неважно, сколько звонков она пропустила. В каком-то смысле, сестра Мария-Моника и ее звонящий незнакомец идеально друг другу подходили.

Он выпрямился и обратился к сестре Серафине:

— Как вы узнали о предмете разговоров?

За ответом она наклонилась к старой монахине:

— Сестра, расскажи Маттиасу, что тебе сказал тот человек.

— Какое хорошее имя, Маттиас, — засияла Мария-Моника на Мэтта. — Как ученик, заменивший Иуду. У тебя счастливое, искупительное имя, молодой человек. Человек. Ах, да. Ну, он, видимо, из гностической секты.

— Гностической? — Мэтт и не думал повышать интонацию, состояние крайнего удивления сделало это за него.

Она кивнула и уставилась на ручку своей трости:

— Мандеист. Все время рассуждает о манде. Манда то, манда это. Верующий молодой человек.

Озадаченный Мэтт не сводил глаз с сестры Серафины, которая тоже смотрела на него ясным взглядом. Он уже хотел повторить это древнее арамейское слово – манда – как вдруг…

— Понимаю, — ответил Мэтт. — А откуда вы узнали, что этот человек молодой, сестра?

Ее голова отклонилась в сторону, когда она посмотрела на него с выражением «ты смеешься надо мной?»

— Теперь они все для меня достаточно молодые, Маттиас, — ее смех был высоким и тонким, но очень заливистым.

— А о чем он еще говорит?

— Ох… о животных.

— О животных?

Сестра кивнула:

— Он большой любитель животных. Что, конечно, хорошо, у нас здесь тоже живут Петр и Павел, ты, наверное, знаешь. И много кошек по соседству. Он постоянно говорит о кисках, — она замолчала. — Плохо, что ты не детектив, молодой человек, потому что, я думаю, в этом вся загвоздка! Как у Перри Мейсона, — она произносила его имя с таким благоговением, с каким любая другая монахиня упоминает Святого Петра. Сестра подалась вперед и поймала его в сети своих водянисто-голубых глаз, в которых теперь горело осуждение: – Думаю, по профессии он – разводчик собак. Не зря он постоянно упоминает сук.

Последнее слово, произнесенное так громко, повисло в тишине монастырского воздуха. Мэтт пребывал в ужасе от самого себя, потому что только что с трудом подавил желание расхохотаться. Но тут же пришел в себя. Подлинная невинность – оружие, способное победить даже самое искушенное зло.

Сестра Серафина улыбнулась, как она обычно делала после окончания удачного выступления кого-нибудь из ее учеников:

— Исчерпывающие свидетельские показания, сестра. Достойные Перри Мейсона. А теперь тебе надо отдохнуть.

Сестра Мария-Моника посмотрела на Мэтта. Он был уверен, что отлично сыграл зрителя. Она поджала губы, не желая покидать свидетельскую трибуну, этот чудесный резной стул, такой похожий на судейский. Но противостоять убедительному, почти командному тону сестры Суперфины не мог никто:

— Пойдем!

И опять началось движение, медленное, как у улитки. А Мэтту снова пришлось торчать в этом помещении. Пока сестра Серафина доставляла старушку обратно в комнату в целости и сохранности, он задумался о том, насколько он уважает тишину, неусыпно хранящуюся за высокими стенами этого старого дома. Снаружи, в отдалении, Лас-Вегас-Стрип оживал своей обычной для четырех часов вечера пробкой, превращающей дорогу в медленно текущую реку из горячего металла и еще более горячих нравов.

Здесь… так далеко от того суетного места, он отхлебнул холодного чая.

Когда сестра Серафина вернулась, Мэтт начал первым:

— Ей повезло.

— Нет, — ответила она. — Она праведна, я думаю, в самом истинном понятии, совершенно невинна. Если бы я была такой. Тогда я не понимала бы, чем скверны эти звонки.

— Я удивлен, что вы понимаете, — заметил он.

Она была слишком старой, чтобы смутиться и залиться румянцем.

— Ох, Маттиас, ты еще не так удивишься, если поймешь, что знают в наши дни старые монахини. Ну, хотя бы самые старые монашки спаслись. Мы – вымирающий вид, знаешь ли. Последние в своем роде. Я удивлена, что кто-то пытается нас оскорбить.

Он нахмурил брови:

— Возможно, представитель другого вымирающего вида. Как насчет смены номера?

— Уже поменяли три дня назад.

— И?

— Звонки продолжаются. И незнакомец хорошо знает распорядок нашего дня. Он звонит только тогда, когда заканчивается последняя молитва.

— Может, это кто-то из соседей, который видит, во сколько вы выключаете свет.

— Только не в таких старых зданиях, как наше. Чтобы защититься от жары с улицы, нам приходится держать окна плотно закрытыми.

Он посмотрел на тяжелые деревянные ставни на окнах и кивнул. Тут же с той стороны окна послышался глухой удар. Серафина вскочила со своего стула с мрачным взглядом учительской дисциплинированности в лице. Она никогда не прибегала к властности, но голос всегда был ее сильным оружием.

Он тоже поспешил к окну и резко открыл ставни. На широком внешнем подоконнике восседал бледно-рыжий кот и проникновенно моргал.

— Ох… Павел! — Серафина заторопилась пошире открыть окно, чтобы впустить довольно толстого кота. — Он такой бродяга, знаешь ли. Оставляет духовную миссию, променяв ее на мышей и ящериц.

— Петр и Павел, — кивнул Мэтт, понимающе. — Полагаю, вы не позволяете Петру называться Питом.

Сестра подавила улыбку. Они молчаливо наблюдали, как кот с беззвучной грацией спрыгнул на пол комнаты и потянулся к столу, где все еще стояли стаканы.

Мэтт подождал, пока сестра Серафина снова захлопнет окно и плотно закроет ставни. Далекие от веры люди часто представляют, что монастыри это такие таинственные, уединенные, закрытые от обычных смертных места, тогда как на деле все обычно было совсем не так. И только здесь, в Доме Девы Марии Гваделупской, их предположения оправдались бы сполна.

— Я не из полиции, — неожиданно произнес Мэтт.

— Нам и не нужна полиция, — поспешила возразить она, а потом добавила тише: – Мы предпочли бы обойтись без нее.

Они стояли возле закупоренного окна, словно сообщники, и говорили голосами еще более приглушенными, чем свет в их укрытии.

— Есть причина?

Она кивнула с чрезвычайно мрачным и озабоченным лицом:

— Серьезная причина, Маттиас.

Он не сомневался в том, что сейчас она подсознательно вернулась к своим прежним убеждениям. Кроме того, она обращалась теперь к мальчику, которым он был когда-то, или, возможно, к мужчине, которым он когда-то стал, а теперь вдруг перестал быть.

— Очень серьезная причина, — повторила она. В ее взгляде сквозило настоящее горе. — Отец Эрнандес, наш пастор. Он ничего не может поделать.

— Разумеется, приходской священник должен быть расстроен такого рода вещами, но совершенно точно…

— Ничего. Он не… компетентен.

— Что вы имеете в виду?

— В последнее время только и сидит у себя в кабинете и больше ничего не делает.

— Сколько ему лет?

Она засмеялась, немного горько:

— Не такой уж и старый. Не как все мы в нашем монастыре. Ему где-то сорок семь. Еще две недели назад он был хорошим и исполнительным.

— Как человек мог так опуститься за такое короткое время?

— Ты и сам должен знать, Маттиас.

Ее глаза смотрели глубоко внутрь и были красноречивее всех слов и молитв Священного Писания. Они говорили больше, чем могли произнести ее губы. Мэтт почувствовал, как ее слова отбросили его далеко-далеко в прошлое.

— Понимаю, — изрек Мэтт ровным голосом без тени осуждения. — Он служит не Богу, а виски.

Ирония зажглась в светло-зеленых глазах Серафины.

— Текиле, — чопорно поправила она. — В конце концов, он настоящий латиноамериканец.

Глава 10 Кошачий рай

Темпл сидела в своем «шевроле», на обочине, пристально глядя на капот, блестящий, как водная гладь.

Это была одна из самых старых частей Лас-Вегаса, которая в свое время медленно, но уверенно, превратилась в латинский квартал. Большинство домов здесь даже не имели кондиционеров. Древние, скрипящие окна косо висели вдоль стен изношенных зданий, заброшенных, как и автомобили, раскуроченные до голого металла и оставленные лежать без колес.

Темпл вздохнула и заскрежетала зубами. Возможно, ее активистская тяга к волонтерству завела ее на этот раз слишком далеко. Она подумала, что связи с общественностью не предполагают связи с животными этой общественности. Во что она заставила себя втянуть? Солнце вот-вот скроется за призрачными горами. А этот райончик, наверное, небезопасен даже для бездомных котов.

Она еще раз изучила дом: причудливое разваливающееся строение в духе Голливуда двадцатых годов с лепниной на бледных стенах. Здание было окружено старым кустарником и соснами, посаженными, вероятно, в те времена, когда самыми ближайшими постройками были церковь в конце квартала и дома, разбросанные друг от друга на расстоянии в два километра. Дом смотрелся шикарно до того, как оброс хлипкими хибарками, видимо, еще в те времена, когда Багси Сигел (Бенджамин Сигельбаум (1906–1947 гг.), более известный как Багси Сигел, американский гангстер, ставший знаменитым в 30-е гг.) вкладывался в Лас-Вегас – Стрип, открыв отель, такой же яркий, как и его имя – «Фламинго».

Но обещание назад не возьмешь, напомнила себе Темпл, разворачивая на приборной панели защитный экран с Розовой Пантерой. Забрав с пассажирского сиденья свою сумку, она открыла защелку со своей стороны.

Потом она выбралась на душную, жгучую жару, и захлопнула дверь. На улице было тихо, даже слишком тихо. Темпл начала долгую прогулку по тротуарной плитке, обрамленной бахромой сорняков, которые так и норовили поцарапать ее голые лодыжки.

— Мяу.

Требовательный голос принадлежал бежевому коту. Он материализовался позади нее и принялся успокаивающе хлестать хвостом по щиколоткам, которые уже побаливали от колкой сухой травы.

— Ты, наверное, один из моих голодных клиентов, — предположила Темпл. — Пойдем.

Кот последовал за ней, то ли по приглашению, то ли по привычке: с кошками никогда не угадаешь.

Заросший пустынным кустарником внутренний двор вел к темной запертой двери. Звонка не было. Только треснутая деревянная табличка, гласящая «Никаких коммивояжеров».

Она неохотно подняла тяжелый черный молоточек непонятного дизайна и дала ему упасть на металлическую пластинку. Темпл никогда не могла понять, насколько сильно или слабо надо стучать в дверь, особенно в таких домах, где нельзя быть уверенным в том, что тебя услышат. А теперь нужно было еще и решить, сколько следует подождать, прежде чем постучать снова.

В ожидании работы, в которой она никогда не была экспертом, Темпл переминалась с ноги на ногу. О щиколотки периодически терся кот. По крайней мере, Луи, неважно каким бы он был голодным, никогда так не делал.

Наконец, она опять схватила гладкий металлический молоток и только подняла его, как дверь вдруг скрипнула, готовясь открыться.

Дзынь! Слабый прерванный стук. И вот в щели приоткрытой двери показалось лицо.

— Привет. Моя фамилия Темпл Барр. Ваша племянница Пегги Вильгельм попросила меня зайти и помочь покормить ваших кошек.

— Почему Пегги сама не пришла? — спросил подозрительный старческий голос.

— У нее… проблема с одной из кошек, она не смогла уйти с шоу.

— Эти проклятые шоу. Не стоят даже пудры, которой они посыпают животных. Какой стыд баловать своих кошек, когда вокруг так много бездомных. У вас есть кот?

— Вроде того.

— Как зовут больную кошку Пегги? — неожиданно спросила пожилая женщина.

— Минуэт! — с готовностью откликнулась Темпл, как будто она стояла у доски, а учитель ждал от нее правильного ответа, ошибиться в котором было нельзя, потому что от этого зависела ее жизнь.

Путь открыт. Дверь, точно большой рот, зевнула ровно на столько, чтобы впустить гостью. Рыжий кот скользнул внутрь.

— Ну, заходи тогда. Павел тоже. Нет, Петр! Похоже, у нас на один голодный рот больше, так что я не откажусь от помощи. Надеюсь, ты не аферистка, которая пытается обмануть доверчивую старушку?

— Нет, я пиар-менеджер.

— Пиар? — в сумерках прихожей пожилая хозяйка обернулась посмотреть на нее, а потом подняла с пола резную трость. Она напоминала длинный тонкий тотем, который теперь был наставлен на Темпл: – Будем надеяться, что это сокращение от «положительная и респектабельная».

Смиренная Темпл проследовала за ней в недра дома. Первое впечатление составила старомодная мебель, соперничающая в возрасте со стенами, потом журналы, сложенные в стопки высотой со стол. Здесь и там были расстелены небольшие сгруженные коврики; высокие каблуки Темпл задевали чуть ли не каждую их складку. Однако хозяйку морщинистые ковры не беспокоили, та неуклюже брела сквозь этот хаос, словно гид по джунглям Южной Америки.

Следующее впечатление нахлынуло на Темпл в виде запаха животных: кошек, их лотков, вычесанной шерсти, перхоти, кислого молока и рыбы.

Темпл пыталась дышать ртом и одновременно говорить, причем так, чтобы не быть похожей на астматика:

— Как много у вас кошек?

— Ох, я не знаю.

Щелкнул выключатель. Наверху, точно молния, лампы сначала замерцали, а потом разразились неестественным светом.

Они стояли на старинной кухне, забитой деревянными буфетами на опасно вспухшей керамической плитке пола. Столешницы были покрыты пыльными газетами, склеенными скотчем. Каждый листочек, словно порванный парус, дрожал под лениво вращающимися лопастями древнего потолочного вентилятора. Здесь не было ни старых журналов с фотографиями Хамфри Богарта (Легендарный американский актер (1899–1957 гг.), лауреат двух премий «Оскар») в плотном костюме цвета сливочного мороженого, ни пожелтевших от времени постеров «Касабланки» (Одна из самых популярных кинолент в истории Голливуда. Фильм с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях был поставлен режиссером Майклом Кертисом в 1942 г.).

Сплошные поверхности, заваленные пакетами и коробками кошачьей еды, а также самими кошками. Кошки на полу. Кошки на столе. Кошки в раковине. Кошки на старом оливково-зеленом холодильнике. И, возможно, даже внутри холодильника.

Темпл чихнула:

— Ой, простите меня.

— У тебя нет аллергии на кошек? — спросила пожилая леди с еще большим недоверием.

— Вроде пока не наблюдалось, — ответила Темпл и, пользуясь случаем, решила рассмотреть тетушку Пегги, Бландину Тайлер, при нормальном освещении. Та никогда не была замужем, и, видимо, никогда об этом не жалела. Теперь ей было восемьдесят четыре, однако у нее все еще оставалась прямая спина, несмотря на то, что она ходила с тростью. Матерчатая обувь с открытыми пальцами красовалась на совершенно бледных ступнях. Беглым взглядом, мисс Тайлер вновь окинула Темпл, причем сначала ее ноги, а уж потом голову. Дурацкая привычка.

Ну да ладно. Седые волосы были небрежно перевязаны тесьмой. Видимо, они так давно находились в этом состоянии, что даже немного пожелтели. Бесформенное клетчатое хлопковое платье с застежкой спереди, которое обычно носят не слишком стройные домохозяйки, выглядело не только удобным, но и, судя по всему, вполне подходило, чтобы дойти до почтового ящика и ближайшего магазинчика. Руки мисс Тайлер были испещрены сетью выступающих вен. На жилистой кисти висела трость с изогнутой ручкой, хозяйка которой тщетно пыталась разорвать упаковку «Мням-ням-ням».

— Тупые производители. Делают упаковки, которые вскрыть труднее, чем сейф Капоне. Клянусь, это какой-то заговор по выводу пожилых людей из соцобеспечения: они хотят, чтобы нас хватил сердечный приступ, пока мы открываем их крышки с защитой от детей. Понятно, о ком они заботятся, уж точно не о престарелых.

Темпл поспешила помочь, задевая по пути бесконечных кошек и заплетаясь за коврики. Она могла бы ответить, что Бландина Тайлер не очень-то печется о безопасности в доме.

— Скажи, деточка, с твоими модными ногтями ты, наверное, вообще ничего не можешь делать.

— Вы будете удивлены, — малиновым ноготком Темпл надорвала пунктирную ленточку и, к большому изумлению Бландины и собравшихся вокруг орущих сиамским котят, не выпускающих коробку из вида, сняла с нее пленку.

— Раскладывай по всем формочкам из-под пирогов, которые видишь вокруг, — угрюмо скомандовала мисс Тайлер.

На выполнение этого простого указания у нее ушло около получаса и множество ходок обратно в кухню с целью открыть новые упаковки. Мисс Тайлер прислонилась к столешнице и наблюдала за сновавшей туда-сюда Темпл, которая проворно уворачивалась от мешающихся под ногами кошек. При том, что старушка сварливо отклоняла помощь Темпл, та видела, что ей это необходимо.

Несомненно, пробежка по дому Тайлер два раза в день – назад и в сторону, вперед и вверх, нагибаясь и выпрямляясь – была лучше всякой аэробики. Затем настало время мусора, точнее – очистки лотков. Мисс Тайлер использовала специальный туалет для кошек, из которого отходы вынимались обычным совочком. Точно Санта-Клаус, оставшийся вдруг без подарков, Темпл блуждала с пустым пакетом для мусора в руках и формочками для запекания. К этому времени ее нос был уже нечувствителен ко всем запахам, поэтому она чихала только от пыли.

— Ты уверена, что не простужена? — спросила мисс Тайлер, пристально глядя на Темпл, когда та в очередной раз вернулась на злосчастную кухню. — Не хочу, чтобы мои кошки подцепили что-нибудь.

Темпл оглядела собравшихся кошек, которые выстроились в огромные очереди самодовольных дармоедов. Она сдула со лба упавший локон и прошествовала дальше. Хорошо хоть в комнате было получше. Она заметила вентиляционные решетки в старых гипсовых стенах и пришла к выводу, что Бландина Тайлер, которая, должно быть, жила тут целую вечность, порядком потратилась на охлаждение своего дома.

— Хорошая девочка, — резюмировала мисс Тайлер тоном, которым говорят с послушными животными, когда Темпл вернулась. Все лотки были опустошены, все тарелочки наполнены. Бландина указала на стол с желтой клетчатой клеенкой вместо скатерти, заваленный журналами и котами: – Садись и возьми имбирную печенюшку.

Темпл выдвинула стул из-под старого стола, что было непросто сделать, особенно на сморщенном, как коралл-мозговик, коврике, и, наконец, присела. Ее туфли не были созданы для ходьбы и уж точно не для марафонских забегов по кормлению котят.

С все еще болтающейся на кисти тростью мисс Тайлер, чуть прихрамывая, подошла к столу и протянула ей открытый целлофановый пакет продолговатого печенья с щедрым слоем белой глазури сверху. Темпл не ела такого с самого детства.

— Спасибо, — ответила она, стараясь не думать, сколько кошек успело залезть в этот пакетик. Тем не менее, насколько она могла судить, дом убирался и чистился. Затем она спросила: – У вас всегда были кошки?

Бландина Тайлер устало прислонилась к металлической табуретке. Словно читая шрифт для слепых, она ощупывала резьбу на ручке своей трости, причем с таким энтузиазмом, будто делала это впервые. Темпл могла бы сказать, что трость ей нравилась так же сильно, как и кошки.

— Нет, — ответила старушка, чем сильно удивила гостью. — Я вообще не собиралась их заводить. Я много лет жила здесь одна и собиралась прожить так еще очень долго. Но как-то раз ночью на улице мальчишки учинили такой шум, что мертвого поднимет, и потом они… бросили мне на порог целый выводок котят. Сорванцы напоили их пивом.

Темпл содрогнулась. Ей не хотелось слушать, что еще мальчишки могли сделать с кошками и котятами, потому как она уже предполагала самое худшее.

— Двое из них умерли, — продолжала Бландина. Ее шершавые ладони судорожно сжимали рукоять трости. — Но четверо выжили. Через какое-то время ко мне начали приходить девочки. В руках у них были спасенные ими котята: «Мисс Тайлер, пожалуйста, возьмите их!», «Их отправят в питомник, мисс Тайлер». «Мой брат дает им марихуану, мисс Тайлер», «Ее сбила машина на большой дороге, мисс Тайлер».

Взволнованная Темпл огляделась вокруг:

— Так все эти кошки – подкидыши?

Мисс Тайлер кивнула:

— Мне везло. Со стороны отца родственников не было, так что я унаследовала этот дом и кое-какие средства. Я могла позволить себе отнести искалеченных животных к ветеринару, и хорошо их накормить. Кошки, которые жили на улице, брошенные на произвол судьбы, с ожогами от сигарет на теле, с отрубленными хвостами и отрезанными ушами, выколотыми глазами…

Темпл снова задрожала. Она не была готова слушать рассказы этой старушки о жестокости детей по отношению к животным. Жестокостей человека к себе подобному было уже более чем достаточно.

— Я взяла одного такого бродягу к себе, — сказала Темпл, как бы пытаясь доказать, что тоже сделала что-то полезное. — Он большой хулиган, почти девять килограммов веса. Хотя я не могу заставить его сидеть дома и иногда волнуюсь за него…

— Волноваться надо. Ешь печенье.

Оба комментария были твердыми и непоколебимыми. И им невозможно было не подчиниться. Темпл откусила кусочек: имбирь страшно горчил.

— Думаю, надо заставить его.

— Надо держать его дома, — предостерегла мисс Тайлер. — На улице небезопасно, — затем ее голос стал тише и превратился в опасливое шипение: – Особенно в этом районе. Особенно… рядом с моим домом.

— Мисс Тайлер, вы же не имеете ввиду, что кто-то пытается навредить вам из-за того, что вы спасли этих животных?

Старушка пожала плечами и смежила свои дряблые веки, которые почти полностью скрылись за мешками под глазами:

— Я стара. Живу одна. И не одобряю то, как они развлекаются. Они негодуют на меня и моих кошек. Порой кто-то звонит и грозится сообщить в министерство здравоохранения. Иногда просто кто-то звонит.

— Угрожают по телефону? — Темпл оживилась. — Вы можете написать заявление в полицию.

— А они подадут заявление, что у меня слишком много кошек. Это все ни к чему не приведет. Полиция никому из нас не поверит, им не захочется путаться с сумасшедшей старухой и ее кошками.

— Но нельзя же просто сидеть и ждать.

Она улыбнулась и погладила свою трость:

— Даже самые хорошие коты не заменят сторожевую собаку, ведь так? Но я не могу привести сюда пса. Мои животные предпочитают компанию себе подобных.

Темпл снова осмотрелась по сторонам. Были ли эти коты счастливы в такой тесноте? Несчастными они точно не выглядели. К тому же, они были в безопасности, и вряд ли им хотелось вновь оказаться вне старых прочных стен. Темпл больше не могла выносить кошачьей вони, ощущение присутствия животных теперь было таким отчетливым. Но это был их дом, и у них были все права наполнять его своими запахами.

— У вас прекрасная трость, — сказала она пожилой хозяйке.

Мисс Тайлер выставила ее на свет.

— Сделано в Мексике, — гордо ответила она. — Одним старым резчиком по дереву. Я часто ездила туда, пока не состарилась и не заимела всех этих котов. Во время моего последнего визита он вырезал ее для меня, на удачу.

Темпл изучила ярко раскрашенные фигурки, вырезанные на трости: попугаи и ослы, повозки и кактусы, сомбреро и койоты. Кошек не было.

— Они раскрашены вручную?

— Все, что вырезается вручную, вручную же и красится. Такие вещи теперь почти нигде не найдешь. Если время будет немилосердно, и мне придется сгорбиться и хромать, по крайней мере, у меня будет волшебная палочка.

— И кошки. — Темпл посмотрела вокруг, улыбнулась и доела печенье. — У вас всегда будут волшебные кошки.

— О, хорошо, что отец Эрнандес не слышит тебя. Он невзлюбил моих животных. А он серьезный человек и у него нет времени на волшебство.

— Отец Эрнандес? Из церкви в конце улицы? Он возражает против содержания такого количества кошек вблизи святой обители?

Мисс Тайлер фыркнула:

— Как бы он посмел? Разве я возражаю против детей, которые играют и орут с утра до ночи каждый божий день? — для выразительности она даже стукнула тростью об пол. — Нет, наши мнения разошлись на почве теологических мотивов, моих и отца Эрнандеса.

— Теологические мотивы? Вы имеете в виду вопросы убеждений или совести?

— Нет, я имею в виду кошек.

Темпл посмотрела вниз. Возможно, в теологических кругах кошки стали предметом дискуссии о смерти. Например, сколько душ котов помещается на конце иглы.

Мисс Тайлер бросила взгляд на своих пушистых любимцев. Потом зловещим голосом произнесла: – Отец Эрнандес не допустит, чтобы мои кошки ждали меня на небесах.

— О, но разве это не стандартная позиция в большинстве религий?

— Не знаю, как в большинстве религий, я – убежденная католичка и всегда такой была. Мой дом стоит здесь дольше, чем церковь. И до сих пор, — добавила она хмуро, — я планировала завещать свое имущество церкви Девы Марии Гваделупской в обмен на заботу о кошках. Но когда отец Эрнандес проявил такую глупость в отношении вопроса о нахождении животных в раю, я изменила свое мнение. Теперь все пойдет кошкам. Если они не могут гарантировать им пропуск через врата рая, я позабочусь о том, чтобы мой дом стал для них раем на земле.

— Уверена, что отец Эрнандес должен следовать букве закона. Возможно, родители говорят детям, что их животные попадут в рай после смерти, но не думаю, что даже они верят в это, по крайней мере, не больше, чем в зубную фею.

— Мне плевать, во что верят дети, — трость снова треснула по полу. — Все животные жили в Эдеме вместе с Адамом и Евой. Зачем было бы Господу отделять нас от остальных своих созданий? Ведь он создал всех нас. Как Он может позволить стольким кошкам страдать без надежды на жизнь после смерти? К тому же, нет ни одного другого создания, которого я хотела бы видеть в раю… кроме них.

Она с одобрением посмотрела на свое маленькое сборище страдающих душ. Темпл не слишком вовлеклась в дебаты по поводу рая для кошек. Она украдкой посмотрела на часы:

— Боже мой, уже поздно! Мне пора идти.

Она вскочила со стула, однако вскоре поняла, что столь большая поспешность явно была плохой идеей. Под ногами что-то отчаянно завопило в знак протеста. Очевидно, кошки здесь не привыкли к резким движениям.

В ту же секунду зазвонил телефон. Мисс Тайлер вздохнула и начала отодвигаться от табуретки.

— Я подойду, — предложила Темпл с быстротой девочки-скаута.

Вот только где он был? Она пошла на звук телефонных трелей. Мисс Тайлер позади нее шумно протестовала, но потом притихла. Темпл обнаружила торчащий из-за холодильника провод, еще пару звонков нащупывала, куда ведут завитки этого искусственного плюща и, наконец, нашла его настоящее укрытие: на холодильнике, сверху. Схватив трубку, она поднесла ее к уху.

— Алло, — произнесла она, чуть задыхаясь. Вдруг Темпл сообразила, что надо было ответить что-то типа «резиденция Тайлер», в случае, если кто-то из пожилых приятелей будет озадачен незнакомым голосом.

На другом конце телефонной линии послышалось шипение:

— Пожалеешшшшшшшь, — прошептал звонящий. — Ты пожалеешшшшшшь.

Темпл оторвала от уха трубку, словно обожглась. Она только что услышала того самого таинственного незнакомца, который часто звонит Пегги. Только вот та и словом не обмолвилась Темпл о реальных угрозах.

Она снова поднесла трубку и прислушалась. Теперь на линии не было слышно ничего, кроме зловещего «шшшш». Либо мисс Тайлер получала звонки от приставалы-астматика, либо от неисправного обогревателя, причем оба явно были очень старыми.

— Алло? — повторила Темпл высоким срывающимся голосом, изображая ворчливую старушку, которая плохо слышит. Сыграть слащавую престарелую отравительницу из пьесы «Мышьяк и старые кружева», которую они ставили в школе, не было лишним.

Но звонящий не соблазнился больше ни на одно слово. Шипение продолжалось, прерываясь тяжелыми вдохами.

Темпл подтянулась положить трубку на место, затем развернулась к бедной мисс Тайлер, которая пристально следила за ее движениями.

— Чего им было надо? — спросила она.

— Немногое. Пегги сказала, что вам поступают странные звонки, просто с шипением на линии.

— Вот! Ты слышала это! — ликовала она. — Я не сумасшедшая. У меня теперь есть свидетель. Когда Пегги или сестра Серафина были здесь, они никогда не звонили.

Темпл снова посмотрела на часы. Восьмой час.

— Во сколько Пегги приходит на вечернее кормление?

— В пять или в шесть, не позже. Я никогда не говорила ей о звонках, она бы мне не поверила. Никто не верит.

— Значит у вас раньше никого не было дома так поздно?

Мисс Тайлер улыбнулась:

— Ты права. Сестра Серафина боится возвращаться в монастырь после наступления темноты, хотя он находится всего через несколько домов. Наш район изменился, — добавила она с отвращением. — Раньше телефоны никогда не шипели.

— А шипение прекращается?

— Только когда я вешаю трубку.

— А звонящий… хоть раз что-нибудь сказал?

Мисс Тайлер покачала головой и тростью отогнала от ног большого кремового в полоску кота, который пришел вместе с Темпл:

— Ты уже достаточно выпросил, увалень здоровый. Перекинулся к врагам? Да, Петр? Хотя они и не дадут вам местечка в загробном мире. А ведь и тебе вместе с остальным придется когда-то умереть.

— Так что насчет звонящего? — терпеливо повторила Темпл.

Мисс Тайлер снова покачала головой:

— Нет. Даже не знаю «он» ли это, хотя большинство людей говорит, что в основном так звонят «они», мужчины. Или дети. Но я никогда не слышала никаких слов, только странный шипящий звук. Еще я слышала шорохи и видела свет по ночам. На улице.

— Вам надо сообщить об этом в полицию, — посоветовала Темпл, размышляя, рассказать ли ей о короткой ошеломляющей фразе «ты пожалеешь».

— Сообщала. Много раз. Они игнорируют мои звонки и никогда ничего не находят рядом с домом, а внутрь пускать я их не хочу. Они могут забрать моих кошек. Никто мне не верит. Никто не верит сумасшедшей старухе, у которой так много кошек.

— Я вам верю, — решительно ответила Темпл. Или это в ней снова заговорила девочка-скаут? — Я слышала все собственными ушами. У вас на двери хорошие замки?

Старушка шла по неровному полу, подталкивая тростью рыжего кота впереди себя:

— Иди, иди. Обычно приходит его дружок Павел. Давай, Петр, предатель! Прямо как в Новом Завете: «…пока петух не прокричит трижды». И потом они делают из тебя охранника. Ха. Правосудия не существует. Даже в церкви, — она посмотрела на Темпл, которая наконец поравнялась с ней. — Замки хорошие, и окна заколочены на гвозди. Хотя все равно ночью одной страшновато. И никто не придет.

Темпл засомневалась: должна ли она предложить остаться? Здесь, вместе со всем этим зверинцем? Бландина Тайлер не была ей тетей, и она не была ответственна за ее проблемы. Темпл и так делала уже куда больше, чем следовало. И полиция, возможно, была права. Одинокие старушки всегда видят и слышат что-то, волнуются и переживают. Многие потихоньку сходят с ума и превращаются в настоящих параноиков. И все же, было жутковато оттого, что и тетя, и племянница возможно подвергались вполне серьезной опасности… А может, это и не так странно, если учесть, что это каким-то образом связано с побритой бирманской кошкой на шоу.

Темпл стояла на пороге вместе с отвергнутым Петром и ждала, пока мисс Тайлер запрет за ними дверь и опустит засов. Ее «шевроле» в ночи почти не был виден. Только двигающаяся тень Петра у ее ног была единственным светлым… вернее бежевым, пятном.

Кот побежал вдоль дома. Любопытная Темпл последовала за его бледной фигурой сквозь темноту. Она что, услышала хруст сухой ветки? Земля, вся в песке, была очень неровной. Каблуки тонули с каждым шагом, и она уже представляла, что после этой прогулки невозможно будет реанимировать их. Кусты олеандра цеплялись за стены дома, который в темноте казался таким же высоким, как Макс Кинселла, и осторожно царапали ставни, мимо которых она пробегала.

Это безнадежно, подумала она, останавливаясь. Кота было уже не видно, и Темпл почувствовала себя потерянной. Она отошла к краю каменной плитки и процокала вдоль нее так тихо, как только могла. Соседские дети – а может, и члены преступной банды – мучили мисс Тайлер. Она забрала у них живые игрушки, ведь так? Такие дети, если их вообще можно так назвать, наверное, ходят в самые злачные клубы и бары, чтобы потусоваться, погонять на машинах или принять наркотики.

Пугающе, но вполне реально. Советы по самозащите, которые ей давал Мэтт, тревожно закопошились в голове. Темпл торопилась скорее укрыться в своей машине. Где-то страшно заревел мотор автомобиля, в пустой ночи глушитель взвыл, точно бросающий вызов сопернику лев посреди африканской саванны.

Почему здесь так мало фонарей? Она подняла взгляд, чтобы рассмотреть квадратную башню церкви на фоне все еще чуть подсвеченного угольно-черного неба.

Ключи Темпл достала еще до того, как подошла к «шевроле», разблокировала его и бросилась внутрь. С небывалым облегчением она завела машину. Громкий звук двигателя был ответом на грозный рык льва в конце квартала. Лучи света от фар словно кинжалы вонзились в ночной туман. Внутри своего металлического убежища Темпл была в безопасности и очень счастлива. Наконец она могла уехать и вдохнуть… воздух без кошачьего запаха.

Она включила радио даже не ради музыки, а чтобы хоть немного улучшить свое настроение. Но прежде чем сделать громче бессмертный хит Рода Стюарта, в ее голове вновь всплыла страшная фраза: «Ты пожалеешь».

Неужели?

Глава 11 Призовая киска

Дело в том, что мне срочно необходимо найти котов. Обычно это не составляет никакого труда. Ведь я первоклассный сыщик с отличным нюхом, особенно в таких делах. Однако на этот раз у меня нет никакого желания попадать в ловушку ради жалкой кучки соплеменников.

Таинственная Карма предрекла резкое падение кошачьей популяции Лас-Вегаса. Питомник – слишком очевидное и банальное место для умерщвления котов, поэтому идти надо в другом направлении. Итак, в каких местах их встречается больше, чем нужно? Я совершил небольшую прогулку, что очень полезно для серых клеточек, однако пока не придумал ничего более подходящего, чем учреждение по перепродаже моих собратьев под странным названием «Кошачий мяу», чистого здания, куда стекаются потрепанные судьбой бродяги, подвергаемые впоследствии кастрации. Некоторые, после особо удачного… кхм… перевоплощения в приличных членов общества, заканчивают свою жизнь в витринах: не для продажи, конечно, а всего лишь для привлечения внимания к этому маленькому бизнесу.

Я первым признаю, что генофонд кошачьих более чем обширен, особенно если не вдаваться в цифры. И все же должны применяться какие-то разумные действия по определению того, от каких генов стоит избавляться, а какие нужно сохранять. Например, свои я не собираюсь ставить на эволюционной лестнице ниже, чем гены остальных представителей моего вида. Вообще-то, я подумывал о своем вкладе в общественное благосостояние путем, так сказать, щедрого пожертвования в один из тех банков, которые специализируются на предоставлении материала для выведения сверхвида. Такие умники, как я, крайне необходимы. Однако мир все еще полнится глупыми предрассудками в отношении ребят с темным прошлым.

Кошку делает природа, а не воспитание, говорю я вам. Эти изнеженные чистокровные киски не стоят и обломка моего когтя. Где и когда они демонстрировали свои способности к выживанию? Парней вроде Полуночника Луи становится все меньше и меньше, поэтому, простите мно мой французский, для окружающего меня деградирующего поколения – это то, что доктор прописал.

Кстати говоря, мне сегодня прямо-таки повезло. Я вернулся в «Серкл-ритц», в апартаменты моей маленькой куколки, и прилег на одно из излюбленных мест – на свеженький номер ежедневной газеты «Лас-Вегас сан» (еще до того, как мисс Темпл Барр успела прочитать его), а затем начал разминать свои передние конечности на «Спортивном разделе».

В процессе сих экзерсисов я случайно загнул угол страницы. Моим глазам предстал раздел объявлений про домашних «любимцев». И что же вы думаете рекламировалось чуть ли не на весь разворот? Очередное отвратительное шоу! Просто катастрофа для мне подобных: выставка породистых кошек в Кэшмен-конвеншн-центре. Вот, где можно будет найти уйму котов! Что если какой-нибудь умалишенный, или, возможно, террорист попытается что-нибудь взорвать? Такой сценарий заставил бы непонятные пророчества Кармы о смерти заиграть в новом свете.

Пришлось подняться и в ту же секунду отправиться на так ненавидимые мною шоу кошек. И пусть кто-нибудь посмеет сказать, что Полуночник Луи не отдает всего себя на благо общества.

Через час после принятия этого благородного решения я уже внутри Кэшмен-конвеншн-центра, припал к земле под массой пустых картонных коробок, в которых, судя по запаху, раньше держали пакеты с наполнителем для кошачьего туалета. Я не знаю ни одного своего соплеменника, которому нравился бы аромат травы с добавлением ментола, оставляемый на наших лапках сим продуктом.

Кто-то может подумать, что передовой образчик безудержной кошачести вроде меня – становится круче вареного яйца, когда дело доходит до срыва шоу кошек. Мне жаль разрушать подобные иллюзии, но это мероприятие, возможно, единственная тусовка, куда таким, как я, вход заказан. Наши дорогие киски слишком много стоят, чтобы их могли, например, нечаянно потерять. Следовательно, все присутствующие животные либо в клетках, либо на руках. Так как ни одно из вышеуказанных условий мне не подходит, придется вести себя, как Мистер Вселенная, чтобы встряхнуть это сонное котоцарство, не будучи брошенным в ближайшую темницу, т. е. укрепленную навороченными замками клетку с комфортабельным санузлом, расположенным чересчур близко для особы с таким превосходным обонянием, как я.

Итак, я выглядываю из-под коробки с наполнителем и выбираю направление движения. А уже через момент нахожу укрытие под столом регистрации, где пара здоровых ребят лихо расплачиваются за вход и таращат глаза на сливки сливок от мира кошек. Я всматриваюсь в лес ножек от столов с рядами и рядами обычных клеток, скрытых за драпировками, чтобы укрыть маленьких звездочек оперетты Гилберта и Салливана.

Но я пока еще в своем уме: эта вычурность не превращает клетку с сеткой из стальной проволоки в теплый уголок для Полуночника Луи.

Я решил начать свой допрос. Во временное затишье бесконечного потока проходящих мимо туфель, бросаюсь за драпировку, расправленную так, чтобы закрыть весь мусор под столом. Я содрогаюсь при виде целой корзины, набитой орудиями пыток: гребни, щетки, пудры и – мои заклятые враги – кусачки для когтей. Никто не приблизится ко мне с этими раздвижным резакам, пока я жив. Также я заметил некий странный прибор, который узнал только благодаря коротким пребываниям в кабинетах у ветеринаров: небольшое приспособление на батарейках со стальными зубами. Этим инструментом люди совершают чудовищные модификации над волосяным покровом своих «любимцев» – стригут их, точно садовые деревья. Так поступают с теми, у кого не было возможности каждодневно следить за своим внешним видом, и в итоге они превратились в жесткие мочалки. Если вы никогда не видели подрезанного кота, вы избежали огромного шока: большинство подобных мне выглядят в своих мехах гораздо лучше.

Так как я не хочу слишком долго находиться вблизи этих зловещих, так называемых, инструментов по уходу, я выползаю из-под скатерти и запрыгиваю на стол.

И тут сталкиваюсь морда к морде с самым странным морщинистым существом, которое я когда-либо видел: длинное, выгнутое тело цвета печеночного пюре. Я бы принял его за шарпея, мерзкого представителя собачьего вида, который выглядит так, словно сморщился при стирке. Судя по запаху, правда, это все-таки был кот.

При моем внезапном появлении он зашипел от неудовольствия. Это чувство было у нас взаимным. Казалось, что я смотрю в зеркало и вместо своего отражения вижу вампира. Если бы за этой страшной личиной скрывалась леди, я, возможно, и задержался. Но это точно был парень. Клянусь, за один взгляд на него уже стоило бы брать плату.

Я вернулся на прохладный цементный пол и преодолел двухметровое расстояния от скатерти к скатерти со своей обычной искусностью и практически сверхъестественной способностью избегать людских ног. Я же говорил, что мои гены самые выдающиеся!

Никогда не встречал так много необычных и странно-выглядящих представителей своего семейства. Люди на шоу тоже не казались подарочками, но, к счастью, вокруг было столько экстраординарных уродцев, что двуногие только и ловили каждый их чих и хлюпанье носом, перестав замечать обыкновенного кота увлеченного слежкой.

По правде говоря, я наткнулся-таки на одного обычного, правда, знаменитого соплеменника. Я остановился, чтобы восхититься желтой металлической именной табличкой на одной клетке, как вдруг встретился взглядом с ее обитателем, почти таким же огромным, как и я.

— Прославленный Морис, полагаю, — произнес я.

Он навострил уши.

— Откуда ты знаешь обо мне? — спросил он с горловым рыком.

— Я видел тебя по телевизору в рекламе. Эта штука, «Мням-ням-ням», — действительно хорошая?

— Неа, — протянул Морис, зевая. — Им приходится сдабривать ее тунцом, чтобы я выглядел так, словно ем ее. И кроме того, каждый раз, когда они снимают, «Мням-ням-ням» всегда наполовину испорчен.

Я сморщил нос, как будто учуял крысу:

— Вся эта котовасия перед камерой хоть нормально оплачивается?

— Возможно. Лучше спроси моего тренера.

— У тебя есть личный тренер? Зачем он? Голливудская жизнь заставила тебя забыть, как прыгать, смотреть и слушать?

— Слава, даже если она и не приносит счастья, — все же лучше, чем небытие.

— Ты тоже был в одном шаге от смерти? — спросил я, впечатлившись.

Далеко не все уличные коты, вроде нас, после всех своих злоключений стали сниматься в телевизионной рекламе.

— Вырвался из лап смерти, — заключил он скучающим тоном. — Моя автобиография продается в детском отделе чуть ли не в каждом книжном. Называется: «Морис. Удивительный кот», — он подул на свои когти – подстриженные, конечно – и принялся увлеченно их рассматривать.

При всей своей домашности, этот парень обожал работать на публику.

— До тебя не доходило никаких слухов о попытках учинить расправу над нашими собратьями?

— Какая бессмыслица! — воскликнул Морис, сильно сопя. — Мне сказали, что сейчас кошки гораздо популярнее собак. Зачем кому-то вредить нам?

— Ты слишком долго жил в комфорте, — отметил я, нахмурившись. — Приют для животных работает день и ночь, вытаскивая котов с края гибели, не говоря уже об огромных кусках металла, что так и норовят сбить тебя насмерть на улице (это я о машинах). На прежние страхи ты теперь смотришь свысока. А вспомни те времена, когда наша раса была связана с людьми, которых власти считали опасными.

Они учиняли охоты на ведьм, из-за которых миллионы наших предков отправлялись гореть на кострах.

— Древняя история, — прорычал мой собеседник.

Ему легко говорить: он не был черным. Принимая во внимание все эти средневековые ужасы, большая удача, что ребята, вроде меня, существуют до сих пор.

«Сладкая» жизнь сделала Мориса – готов поспорить, его настоящее имя Бутс или Таффи, что-нибудь простое – безразличным к социальным проблемам, он решил просто идти дальше по жизни, не оглядываясь. Но мне пришло в голову, что если какой-нибудь злодей и захочет навредить кошкам, он вряд ли решит начать со знаменитости типа Мориса. А если и так, я бы не стал останавливать этого преступника.

И все же, ответственность превыше справедливости. Теперь я держу путь мимо клеток, уворачиваясь от болтающих людей, их страшных металлических расчесок, и тут же натыкаюсь на странный слушок. Им поделилась со мной жеманная сиамская кошечка с манящими, по-детски голубыми глазами. Меня никогда особо не привлекал восточный тип – слишком тощие, чаще всего косоглазые, хвост петелькой и всегда чересчур темпераментные – но я все равно подошел ближе, чтобы посмотреть, как она нетерпеливо дубасит своим шоколадно-коричневым хвостом по решетке клетки.

— Какие новости, крепыш? — спросила она. Вблизи ее глаза уже не выглядели такими наивными. — Каким образом мачо, вроде тебя, оказался на нашем утреннике? Ты сбежал из секции «Домашние кошки»?

— Бастет, помилуй! — вырвалось у меня. Как представил такое, меня охватил настоящий шок. — Я лицо независимое.

— О, — продолжала она, выгибая спину возле своей решетки-гриль, — частный детектив. Выявляешь огрехи в генеалогии?

— Нет. Ищу убийц кошек.

После этой фразы ее зрачки сузились так, что они превратились в тончайшие вертикальные линии, куда даже нитку нельзя было бы просунуть. Зато оба глаза почти целиком заполнились чистейшей голубизной, в которую с удовольствием нырнул бы любой впечатлительный котик. Возможно, я несправедливо лишал сиамских собратьев возможности поучаствовать в беседе на тему «Давай узнаем друг друга получше». Но замысел по исправлению сложившейся ситуации довольно быстро и благополучно рухнул в моей голове.

Темный хвост завернулся в петлю.

— Поссслушшшай, — зашипела она дрожащим от страха голосом. — На одну из наших участниц кто-то напал. Кто-то жестокий, умело владеющий ножницами.

— Кому же так не повезло?

— Бирманской кошке по кличке Минуэт из «Селестиал санрайз». Я слышала, что бедняжка так расстроена, что едва поднимает голову от миски с водой.

— И где же теперь несчастная дама? Есть физические повреждения?

— Линия «Л», номера шестьдесят шесть и шестьдесят восемь. Лично мы, участники, думаем, что это связано с ее неплохими шансами на победу. Полагаем, что кто-то из владельцев ее соперников выжил из ума. Ты и сам знаешь, как далеко могут зайти разводчики.

Ее шоколадного цвета мордочка смотрела на меня очень серьезно.

— Действительно, — ответил я, спрыгивая с края стола на поверхность, которой так доверяют настоящие парни: холодный бетон.

Бирманская кошка была именно там, где и сказала сиа-мочка. К счастью, вокруг никого не было, и даже соседние клетки пустовали. Так что бедная малышка была теперь в полном моем распоряжении.

Не скажу, что я большой ценитель шикарных пород кошек, но никакого образования не потребовалось, чтобы понять одно: этому созданию не достает всего пары шерстинок до самой великолепной Кармы. Уверен, она была такой шесть тысяч волосков назад. Теперь куколка выглядит так, словно по ней проехалась газонокосилка – по позвоночнику и вокруг тонкой талии. Этот ирокез не сильно портил ее внешний вид, однако вогнал в сильнейшую депрессию. Несмотря на то, что я усиленно терся о ее клетку вперед-назад несколько секунд, она даже не приподняла свою понурую голову.

— Где все? — спросил я, наконец.

Она вздохнула и положила на передние лапки голову, довольно нелепую с двумя пушистыми рядами шерсти и лысой тропинкой по центру. Я постарался не смеяться, ведь прокол с внешностью разумеется, целая трагедия для этих участников шоу. На мой взгляд, бирманскую кошку просто неудачно подстригли.

— Не знаю, — в итоге ответила она. — Думаю, сейчас они как раз оценивают мою… мою… категорию, — последние слова она выплюнула.

— Кто это сделал?

— Не знаю, — повторила она. — Я мирно спала в своей надежной маленькой клетке, как вдруг кто-то вытащил меня. Сначала мне показалось, что это мамино мурлыканье. Такой был звук. Ну, ты знаешь, каким он может быть громким.

Я угрюмо кивнул. Мою дорогую маму вынудили оставить своего отпрыска и отправиться на прогулку на улицу, откуда она так и не вернулась. Мне не нравится вспоминать ранние годы своего детства, но все-таки иногда я вызываю в памяти времена, когда мамино мурлыканье означало безопасность.

— Наверное, мне дали… наркотики, — бирманская нахмурила свою светлую бровь, что было особенно заметно из-за существенного недостатка шерсти на теле. Думаю, она не хотела бы знать, что новая стрижка добавила ей возраста. А я не стремился оказаться тем, кто скажет ей об этом. — Я снова заснула, когда меня вернули на подушку. Больше ничего не знаю. А потом я услышала крик своей хозяйки.

— Как…

— Она громко выла. Кажется, это называется вскрик. Или визг? Как еще можно это описать?

— Я не имею в виду, на что был похож ее крик. Как зовут твою хозяйку?

— Она называет себя Пегги Вильгельм. Самое непривлекательное имя на свете. Она сейчас, должно быть, бродит у судейского стола, а меня оставила здесь… дрожать в одиночестве.

Я изучил американские горки вдоль ее оголенного позвоночника: абсолютно незащищенная плоть. Весна наступит скорее, чем она отрастит мало-мальски приличную стрижку. Хоть бирманская и чувствует себя ужасно, но жизни ее уже ничего не угрожает. Так что всю эту неприятность с машинкой для стрижки собак она сильно преувеличивает. После похлопываний по ее полуголому хвосту, с целью успокоить и поддержать, я снова опускаюсь на пол и удаляюсь.

Возможно, моя проблема в том, что я купился на болтовню Кармы. В конце концов, я только что встретил эту леди, и у меня нет никаких оснований доверять ей. В наши дни так легко предположить, что вот-вот случится что-то плохое. А вот что действительно непросто, так это понять, зачем неизвестная персона или персоны обкорнали выставочную кошку.

Мои размышления неожиданно прервал человеческий окрик: «Эй!»

Каким-то образом я понял, что являюсь объектом этого предупреждения. Я посмотрел вверх и заметил, что меня взял на мушку охранник. Я мог с уверенностью сказать, что это охранник, потому что на нем была форма и полная экипировка: значок, большой черный кожаный пояс, который топорщился смутно пугающими «инструментами». Человек мог бы, конечно, оказаться просто участником какого-нибудь марша, случайно забредшим на выставку, однако он столь быстро устремился в моем направлении, что я сильно засомневался в его мирных намерениях в отношении моей скромной персоны.

Я пустился в бегство по всей территории выставки, под скатертями, огибая коробки и корзинки зигзагом, который смутил бы даже швейную машинку «Зингер». Разумеется, проходы были забиты людьми, точнее – их ногами; и я молился, чтобы только не врезаться в них по невнимательности, не споткнуться и не полететь кубарем на неумолимо жесткий бетон, или того хуже – испугавшись аварии, спалиться.

Я решил найти себе временное укрытие, чтобы при первой же возможности выбраться из этой катавасии, и высмотрел на одном столе ряд клеток, последняя из которых была пустой, а дверца предусмотрительно приоткрытой. Я смешиваюсь с громкой толпой разводчиков, держащих лениво развалившихся персидских котов у них на руках. Вспархиваю на стол, точно бабочка, и бросаюсь в клетку, как песчанка в свой домик. Убегающий уличный кот, в отличие от породистой бирманки, никогда не сдастся.

Потом я принял естественную позу – на спине с поднятыми вверх лапами – надеясь, что меня не примут за дохлого.

Этого, однако, не случилось.

Надо мной забухтел чей-то голос, но я не открыл глаз – лучше не нарушать маскировку.

— Посмотри на этого! — произнес мужской голос. — Этот старый кот уже готов к послеобеденной сиесте.

Если хотите знать, это звучало как зависть.

— Какое имя на клетке? — зазвенел женский голос. Сквозь ресницы я увидел, как они наклонились, чтобы прочитать листок, прикрепленный к железному прутику. Во что я вляпался?

— Перси, — прочитал мужчина. — Странное имя для такого здорового лентяя.

Я сжался. Перси. Если бы мои ровесники на улице, не говоря уже о молодежи, услышали это слащавое имечко, они превратили бы мой хвост в фарш.

— Что ж. Это категория «домашних кошек». Породы перемешаны, допускаются все типы, — заметила женщина. — О, посмотри! Клетка даже не закрыта. Хозяева!

Она подтолкнула дверцу, и я послушно вздрогнул, когда та захлопнулась.

— Ты должна помнить, что эти люди всего лишь любители, — говорит ей мужчина. — Кто еще принес бы на шоу кота с избыточным весом?

Избыточным? Посмотрите, кто тут у нас вещает! Господин Пивной Живот! Но я подавил негодование. Иногда сыграть роль простака – лучший вариант. Когда они оба ушли прочь, я поднял голову, чтобы разведать обстановку.

Похоже, у меня были зрители – толпа людей собралась вокруг холодных, металлических стульев цвета какао с шоколадом. Таких полно во всех конференц-центрах. Между мной и моей публикой стоял длинный, пустой стол, который был больше похож на операционный, из какой-нибудь экспериментальной лаборатории. Только штуки с электрическими разрядами не хватало.

Очень скоро все происходящее стало совсем очевидным. Одна за одной кошек вынимали из клеток, относили на стол, где их досконально осматривали, ощупывали, пока мужчина – судья, как я понимаю – во всеуслышание выдавал свои заключения. И я вполне согласен, что очень даже подхожу по размерам для этого конкурса: вокруг меня собралась компания хилых, четырехкилограммовых дистрофиков, с усами настолько короткими и тонкими, что из них и паутину не сплетешь.

Наконец, настал и мой черед. Щеколда поднялась, и меня вынули из клетки.

— Какой тяжеловес, ребята! — сообщил судья-весельчак, ставя на стол четыре мои лапы. — Отличная блестящая шерсть, тем не менее, и содержится хорошо. Прекрасные белые усы.

И, наконец, капля дегтя:

— Это – Перси. Хозяину Перси стоит обратить внимание на диетический корм «Кошачье счастье», мы также советуем ему немного поупражняться.

Толпа взорвалась смехом, а я чуть не задохнулся, как хотел зарычать, но сдержался, чтобы не привлекать внимание. Хотя играть трусливую киску и противоречит моей сущности, но так лучше, чем вступать в полемику с судьей.

Мой экзаменатор похлопал меня по кончику хвоста, затем принялся шарить в каких-то бумагах:

— Несмотря на несколько запущенный внешний вид Перси, он – отличный образец: сильный, большой, мясистый кот, и поэтому получает высшую категорию.

Деликатные аплодисменты. Ладно, пьянчужки. Мой оглушительный успех явно не вызвал достаточного энтузиазма в этой невежественной толпе.

Я с триумфом возвращаюсь в клетку. Меня опять сажают за решетку. Подбегает воодушевленная женщина, чтобы закрепить розочку из голубой атласной ленты на фасад моей темницы.

Я лениво бью по этому безвкусному украшению лапой. Но голубые ленты не открывают замков. Не знаю, как буду теперь выбираться отсюда, понимаю только, что дезертир Перси уж точно мне не поможет. Очень скоро следующая партия участников поступит в клетки, и всем станет понятно, что Полуночник Луи, он же Перси, оказался не в том месте и не в то время.

Глава 12 Звонок-побудка

Мэтта разбудил звон в ушах. В темноте он сел, его тело все еще содрогалось от неожиданного звука. Ему часто снились телефонные звонки, причем это бывало так реально, ведь его рабочая жизнь состояла из них чуть ли не целиком. Его разбудил этот сон или…

Снова звонок: высокая трель доносилась из другой комнаты. Это не сон, но кто бы стал ему звонить в – он пригляделся к часам рядом с кроватью, на которых горели цифры – четыре тридцать утра? И кто вообще, кроме коллег из «Контэкта», знал его домашний номер?

Окончательно проснувшись и теперь еще больше дрожа от пронзительного звука, Мэтт встал. Пытаясь не натыкаться на коробки с книгами, которые до сих пор не были распакованы, он отправился в путь через комнаты.

— Да?

Он ожидал, что будет пауза, и трубку повесят. Не тот номер. Или кто-то ищет, где заказать пиццу с утра пораньше.

— Мэтт?

Это не была ошибка. Женский голос, который он пока не мог определить. — Да?

— Слава Богу!

— Сестра Серафина! Что…

— Ты должен приехать.

— Приехать… куда, зачем? Сейчас?

— Сейчас. В монастырь.

— Что-то случилось?

— Наша соседка, пожилая женщина, ужасно больна, а отец Эрнандес…

— Да? — подгонял Мэтт.

— Отец Эрнандес не функционален. Мне нужна твоя помощь.

— Вы звонили в «Скорую помощь»?

— Может быть, это даже не понадобится. Но ты все равно должен приехать. От тебя требуется кое-что еще.

Мэтту не хотелось оказаться замешанным в их дела:

— А вы сами не справитесь?

— Она старая, очень старая женщина, Мэтт, которая доверяет только мужчинам. Будет лучше, если приедешь ты. Пожалуйста, Маттиас… Мэтт.

Он молчал. Ему удалось поспать всего час, из-за такого скорейшего пробуждения его мозг был как в глубокой заморозке:

— У меня… у меня нет машины, я не смогу добраться. Даже для него самого это звучало, как отговорка, хотя это и была правда.

— Ох, Маттиас, ты должен приехать и очень быстро!

Он никогда раньше не слышал, чтобы у сестры Серафины был настолько взволнованный голос.

— Я найду машину, — сказал он. — И буду там, как только смогу.

— Прошу, поторопись.

Это было последним, что он хотел бы сделать на этой планете, однако еще до того, как она повесила трубку, Мэтт включил маленькую лампу рядом с аппаратом и открыл свою практически пустую адресную книжку на странице с номерами.

Глава 13 Крайняя срочность

Темпл ждала за дверью своей квартиры вместе с ключами от машины и сумкой на ремне, в двустороннем трикотажном синем комбинезоне. Прошло всего две минуты, как Мэтт позвонил ей.

— Конечно, ты можешь взять мою машину, если это срочно, — ответила она ему, не тратя время на расспросы.

А теперь ей было любопытно. По голосу он не был в панике, только сильно сбит с толку, видимо, из-за срочности. К тому же, ему явно не хотелось ехать. На лестнице поодаль послышались шаги, и Темпл пошла встретить Мэтта.

Слабая ночная иллюминация холла с канделябрами придавала интерьеру «Серкл-ритц» жутковатый вид и ощущение уединенности. Он стал похож на бесконечный лабиринт из коридоров на каком-нибудь океанском лайнере. Темпл была готова к тому, что вот-вот покачнется пол. Что могло быть таким срочным?

Она столкнулась с прибежавшим Мэттом возле лифта. Он потянулся за ключами от машины, точно утопаквдий за соломинкой. Но она отдернула руку:

— Я поведу.

— Ты не должна вести… — потянулся он снова.

— Мэтт… нет! Это срочно, возможно, придется ехать слишком быстро. А машина – моя. Я поведу. Давай.

Темпл направилась к дверям на лестницу и рванула вниз, Мэтт последовал за ней, громко споря.

— Темпл, я не хочу вмешивать в это дело тебя, — настаивал он, догоняя ее со спины. — Я умею ездить быстро… и безопасно. Ради всего святого, отдай мне ключи.

Даже когда они понизили голоса до хриплого шепота, слова эхом отражались на лестничных клетках и проникали через запертые двери, отделяющие их от спящих жителей дома.

Но Темпл не останавливалась, быстро цокала вниз по лестнице на своих танкетках, которые отставали и шлепали ей по пяткам, когда она неслась по пролетам. Она бросилась навстречу жаре лас-вегасской ночи и взяла курс к «шевроле», как вдруг Мэтт догнал ее и схватил за руку, остановил и резко развернул к себе.

— Ты не должна ехать, — настаивал он.

Ему пришлось одеться так же быстро, как и ей. Однако в его внешности все равно сквозила невозмутимость, которую она всегда замечала. И безграничное спокойствие. За исключением того, что сейчас голос Мэтта вибрировал в намеке на раздраженность, которой она ни разу от него не слышала, или может даже… безысходность.

Она ненавидела признаваться – подниматься, как потерянный зомби, посреди ночи ради совершения акта милосердия было необязательно – но раз уж ему была нужна ее машина, надо было выкладывать все начистоту.

— Да, я должна ехать, Мэтт. Потому что у тебя нет водительских прав, и я буду ответственной, если что-то случится.

Ошарашенный, он мгновенье прибывал в оцепенении, а затем покорно двинулся вслед за ней, когда она снова направилась к машине.

— Я забыл, но откуда… ты знаешь? — спросил он ее поверх крыши, когда она открыла «шевроле» со своей стороны.

Темпл пролезла внутрь, чтобы открыть его дверь изнутри:

— От лейтенанта Моллины.

А вот это повергло его в шок. Ей было жалко, что фонарь был довольно далеко, чтобы осветить их лица.

— Давай, садись, — она завела мотор так неожиданно, что машина низвергла протест. — Куда мы едем?

Ее вопрос, похоже, прервал целую цепочку вопросов, которые он в этот момент задавал сам себе. Мэтт затряс головой, чтобы она прояснилась.

— Ты знаешь, где находится церковь Девы Марии Гваделупской?

— Но этот район я знаю. Когда доберемся до места, просто скажешь, куда повернуть.

Даже в пять утра Лас-Вегас был заполнен машинами: если Чикаго это город, который никогда не закрывается, Лас-Вегас это город, который никогда не затыкается. Темпл направила «шевроле» по самому быстрому маршруту, слегка прибавив скорость.

— Что мне говорить, если вдруг полиция остановит?

— Откуда Моллина узнала? — спросил Мэтт, все еще пораженный тому, что и она была в курсе его прав (вернее, отсутствия таковых) и его ситуации с автотранспортной инспекцией штата Невада.

— Откуда она узнала о твоих правах? Или об их отсутствии? — сверкнула на него Темпл как раз в тот момент, когда они проезжали под фонарем. Его привычное спокойствие больше походило на оцепенение. — Она тебя проверяла. Полагаю, ты и не представлял, что я узнаю. Да, сэр, лейтенант Моллина проявила поразительное любопытство в отношении знакомых мне мужчин.

— Черт, — сказал он. Она впервые услышала от него ругательство. Почему он это сказал, оставалось загадкой.

— Мда. Моллина и меня вынуждала чертыхаться, — она решила воспользоваться этим, чтобы как-то скрасить происходящее. — Она просто упрямая дочь придурка.

— Дочь придурка? — это явно поколебало его неестественное спокойствие.

— Ну, «сукин сын» это уже сексизм, к тому же, у Моллины для этого неподходящий пол.

Мэтт рассмеялся, правда в смехе его звучала скорее уступка, чем веселье. Очевидно, ему не везло сегодня, а Темпл была очередным неприятным сюрпризом. Она вообще не должна была знать о его поручении, не должна была знать, что у него нет прав. Зачем? Темпл подумала, что становится такой же любопытной, как Моллина.

— Кого мы едем выручать? — спросила она. Он снова засмеялся, теперь устало:

— Я точно не знаю. Со мной недавно… связалась старая знакомая, моя бывшая учительница старших классов, из Чикаго. И вот, ни с того ни с сего, она позвонила мне всего несколько минут назад, умоляла о помощи. Я даже не знаю, откуда она достала мой номер.

— Чикаго? Я думала, ты вырос на ферме.

Наконец, он повернулся к ней лицом:

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь именно поэтому ты определил, что Черныш Луи – самец. Ты сам сказал, когда он пришел. Мы встретились у бассейна. Ты сказал, что научился определять пол животных, когда рос на ферме.

— Какая поразительная память на детали! А присмотреться к животному не так уж и сложно, если оно такое большое, что может лягнуть тебя, — Мэтт наклонился вперед, чтобы прибавить кондиционер. — Ферма принадлежала моим родителям. Когда я был ребенком, мы ездили туда почти каждые выходные. А жил я в городе, в старом, большом городе.

Темпл кивнула и оглядела местность, которую частично выхватывали из темноты фары ее «шевроле»:

— Забавно. Я была здесь сегодня, совершая акт милосердия, как ты выражаешься.

— Акт милосердия? — его убила эта фраза.

Темпл убрала с руля свою правую руку и, изображая, что поднимает ей штангу, продекламировала Карла Сандберга:

Свинобой мира,

Инструментщик, сборщик хлеба,

Играющий железными дорогами грузчик страны,

Бурный хриплый задира…

Впервые за весь вечер смех Мэтта был расслабленным. Темпл знала, что он не отреагирует на ее экспромт стихотворения «Чикаго», если он солгал, что вырос там. Она вздохнула. Такая вот она: постоянно думает, что каждое слово окажется ложью, точно Моллина, и все только потому, что Моллина доказала, каким лживым был Макс Кинселла. Все мужчины не могут врать только потому, что Макс лгал, и кроме того, грехи Макса были скорее в бездействии, чем в действии. А в чем был грех Мэтта? Может быть, она выяснит это сегодня, подумала Темпл с интересом.

— Поверни здесь, — коротко сказал он.

— Ты уверен?

— Да, а что?

— Не могу поверить! Всего несколько часов назад я была на этой улице, вчера вечером. Я и сама могла бы найти сюда дорогу, даже в темноте. Кошатница, которую я посещала, живет тут рядом. У твоей старой учительницы случайно нет кошек?

— Только два: Петр и Павел.

— Петр?.. Цвета тыквы…

— Вот она! Не стоило ей ждать на улице в такую темнотищу, — едва слышно зашипел Мэтт. Он открыл дверь и начал выбираться из машины еще до того, как Темпл полностью остановилась.

Она поспешила за ним, как только схватила сумку с заднего сиденья. Правда, она упала на пол и забилась под водительское кресло. Потом Темпл вспомнила, что Мэтту не очень нравится этот район, и заблокировала машину. К тому моменту он уже напряженно беседовал с женщиной, которую свет уличных фонарей окрашивал в серые тона.

Она оглядела бывшую учительницу Мэтта с большим интересом: высокая и седая, быстрым шагом она повела Мэтта вниз по улице.

— Было проще сказать, чтобы ты приехал сюда, чем направлять тебя по новому адресу, — объясняла она задыхающимся голосом человека, который слишком долго пытался удержать кризисную ситуацию под единоличным контролем.

— Ладно, Серафина, — он повернулся, чтобы убедиться, что Темпл в порядке. — Это моя соседка, Темпл Барр.

Женщина обернулась, чтобы быстро оглядеть Темпл с головы до пальцев ног. Потом она засуетилась по заросшему тротуару, возле ее ноги болталась сумка, похожая на докторскую. Темпл задумалась, была ли женщина доктором, или медсестрой, и если так, зачем ей был нужен Мэтт? И что за имя такое – Серафина? И почему просто Серафина и все?

— Мы присматриваем за нашей пожилой соседкой, — рассказывала Серафина Мэтту. Она повернула направо, направляясь к большому дому. — Она немного… эксцентрична и иногда бывает в замешательстве. На нее не всегда можно положиться, потому что обычно она поднимает ложную тревогу, но сегодня по телефону я поняла, что у нее настоящая паника. Когда я пришла, то не могла понять, ее недомогание физическое или душевное, но это серьезное недомогание…

— И вы не вызвали «Скорую помощь»? — вопрошал Мэтт почти обвинительным тоном.

— Я подумала, что мы решим это… после, — Серафина остановилась у двери и принялась нащупывать в кармане ключи.

Темпл пришла к выводу, что в наши дни только пожилые предусмотрительно носят карманы на одежде. У ее же комбинезона не было ни одного, просто чтобы его модный гладкий силуэт не портили лишние складки. Плохо, что теперь людей меньше заботит удобство.

— Это все не было так необходимо, — говорил Мэтт с необычным для него нетерпением, — ни я, ни машина Темпл, ни Темпл, вся… суматоха.

— Необходимо! — резко возразила Серафина. — Думаешь, я бы позвонила тебе, если б это не было экстремальной ситуацией?

Сначала Мэтт не ответил, а потом выдал:

— Может быть, вы подумали, что делаете это для моего же блага.

— Для ее блага. Я поставила на тебе крест, когда ты выпустился из старших классов. Ты сам по себе, Маттиас, — ответила она, вставив ключ в замочную скважину и открыв тяжелую дверь. А потом добавила, заставляя удивиться если не Мэтта, то определенно Темпл: – Я оставила с ней Розу.

Темпл могла только следовать за ними, как лишняя запятая, сорняк, ненужное тело, которое притащили под конец загадочного мероприятия по спасению кого-то. Ее шлепающая обувь издавала неприятный шум, когда они были снаружи, на плиточном же полу внутри они уже не были так нескромны. Но уже через четыре шага, что она сделала по дому, Темпл замерла в полумертвом состоянии.

Даже во тьме ночной, даже запутанная суматохой, озадаченная и потерянная, учитывая «немую сцену», которая разыгрывалась между Мэттом и этой женщиной Серафиной, Темпл знала, где она. Ее нос ей подсказал. Ее нос сказал: «Кошки на палубе!» Кошки на носу и по левому борту, и кошки по центру. Кошки наверху, кошки внизу, кошки большие, кошки маленькие. Кошки в сапогах, может быть, но скорее всего, кошки в лотках, Господи Боже…

Уверенным движением женщина щелкнула выключатель, и зажегся свет, озарив лестницу, ведущую во тьму второго этажа. Будьте уверены, на ступеньках развалились коты, они балансируют на кованных перилах и играют в ладушки сквозь железные прутья декоративной птичьей клетки.

Мэтт и пожилая женщина поторопились наверх, осторожно ступая между кошками. Он забрал у нее сумку и теперь сам выглядел, как доктор, совершающий визит на дому.

Темпл поторопилась догнать пару, хотя и чувствовала себя лишним персонажем этой драмы. Коридор второго этажа вел к спальне, конечно же, где еще одна пожилая дама сидела возле еще более пожилой, что лежала на кровати, трясла головой и заламывала себе руки. Бландина Тайлер была очень бледной и выглядела изможденной. Ее взгляд блуждал по периметру комнаты, словно искал выход или незаметного врага, пытающегося прорваться внутрь.

— Снова шорохи, — бормотала она монотонно. — Преданная шорохами, светом, шипением. И Петр все не находился. Они приходили за Господом, а Петра не было… Петух уже прокричал?

— Тише, Бландина, — подбежала к ней Серафина, точно медсестра к ветерану, и положила свою спокойную руку ей на лоб. — Местные петухи уже скоро прокричат, — Серафина взглянула на сиделку: – Есть ли шансы?

Женщина по имени Роза затрясла своей кудрявой головой:

— Пока вас не было она учащенно дышала, но состояние не ухудшилось, только бессмысленный бред и все.

Озадаченная Темпл глядела на женщин. Обеим было за семьдесят. Они были простые, можно даже сказать невзрачные, однако источали неколебимое чувство уверенности в вопросах происходящего. Уверенности, отполированной до блеска, точно у медсестер на пенсии. А Мэтт, она заметила, наблюдал за женщиной в кровати, точно загипнотизированный. Знал ли он Бландину Тайлер?

— Они хотят, чтобы я умерла, — вдруг застонала мисс Тайлер. — Они заберут все, что у меня есть, растащат все по кускам. Для котов. Я была в саду, когда они пришли, с шорохами и светом… И где был Петр? Сбежал. Я не собиралась бороться, но потом… ох, это ужасно, ужасно! Богохульство.

«Молись за нас ныне и в час смерти нашей…» Я не хочу так умирать!

Ее напряженный пальцы тянулись к женщинам, которые пытались успокоить ее взволнованное тело. Она цеплялась за руки, как за спасение, за здравомыслие.

— Ей не лучше, — заключила Серафина. — Звони в «Скорую помощь», Роза.

Когда ее подруга поспешно покинула комнату, Серафина склонилась над больной старушкой:

— Я привела священника, Бландина. Тебе не нужно больше переживать, что ты умрешь, не облегчив душу.

— Нет… Не отец Эрнандес! — умоляла и одновременно настаивала Бландина. — Только не… он. Он не хочет, чтобы мои кошки были со мной на небесах. Я не приму его. Лучше я отправлюсь в ад!

— Ну-ну. Ты этого не хочешь, и этого не случится. Это не отец Эрнандес, а кое-кто другой.

— Я не приму его от тебя! — сказала Бландина Тайлер с чуточкой своей прежней резкости. — Вы слишком далеко заходите со своими короткими юбками и непокрытыми головами. Святотатство. Богохульство. И так жестоко…

Ее лицо исказилось, будто она увидела ночной кошмар.

— Не отец Эрнандес, — твердо сказала Серафина, отступая в сторону, чтобы показать Мэтта, который выглядел как ангел: золотые волосы, красивый, как принц из сказки.

Его вид поверг Бландину в молчание на минуту. Затем она оглядела его с ног до головы с подозрением, которое узнала Темпл. Ее наградили таким же всего несколько часов назад.

— Он не носит…

— Я позвонила ему среди ночи, — Серафина напомнила ей.

— А еще не… рассвет? — спросила женщина внезапно жарким, дрожащим голосом. — В последнее время ночи такие длинные.

Мэтт придвинул стул к кровати и присел. Сестра Серафина подняла черную сумку на столик рядом, который она предварительно освободила от стоящих на нем предметов. Она открыла сумку и вытащила блестящий кусок светлого атласа, похожий на белую змею, он был шире ленты, но не такой широкий, как шарф. Мэтт взял его и повесил себе на шею. Секунду это напоминало Темпл сцену времен Первой мировой войны: пилот с шелковым шарфом… Но это было совсем не то. Она пыталась поместить живописную картину в какой-нибудь контекст, который был бы ей знаком, но затея начисто провалилась.

Мэтт коротко глянул на нее, первый раз он осознал ее присутствие, с тех пор как представил ее Серафине, затем поднял один конец атласа к лицу и поцеловал его.

Серафина подала ему маленькую стеклянную бутылочку со светлой жидкостью, наклонилась, чтобы шепнуть что-то ему на ухо.

— Мы собрались, — начал Мэтт, — у нашей подруги Бландины, чтобы принести исцеление ее душе и телу.

Он поднялся и церемониально несколько раз побрызгал жидкостью из бутылочки на кровать и вокруг нее. Когда обильные капли попали в сторону Темпл, она отреагировала так, будто это был яд. Но Мэтт больше не замечал ее, также как и всех остальных в комнате, кроме больной женщины.

— Она ежедневно ходила к мессе, — пробормотала Серафина Мэтту, а потом добавила: – Несмотря на отца Эрнандеса. И исповедовалась каждую субботу.

Он кивнул, а потом наклонился вперед с серьезной концентрацией и почти видимым состраданием, чтобы положить ладони на голову Бландины. Она глубоко вздохнула, мучительная тряска стихла.

Серафина взяла из сумки другую стеклянную бутылочку и ватные шарики. Все страныпе и страньше, подумала Темпл.

— Мне уйти? — спросил голос. С удивлением Темпл поняла, что голос был ее.

Мэтт даже не посмотрел. Зато Серафина улыбнулась и покачала головой. Темпл отступила назад, пока путь ей не преградила мебель. Потом она медленно опустила свою тяжелую сумку на пол, чтобы не наделать шума.

Мэтт приложил большой палец к бутылочке и наклонил ее. Увлажненный палец сверкнул на свету, и Мэтт дотронулся им до лба больной, оставляя на нем след. Он повторил ритуальное действие, смазав обе ее ладони.

Темпл с трудом подавила возникший у нее вопрос: щекотно это или нет. Видимо, нет. Бландина Тайлер успокоилась еще больше, когда Мэтт начал произносить нараспев:

— Через помазание Божье да придет любовь Божья и милосердие Христово. Во имя Святого Духа. Господь, что освободил нас от греха да освободит и от всяких бед. Аминь.

Потом Мэтт наклонился и тщательно тихим голосом сказал, что желает Бландине мира ее уму и телу, истины ее душе и духу. Темпл не могла разобрать все слова, также она не особо понимала и их смысл, но видела, что с каждым моментом Бландина успокаивалась.

— Отче наш, — начал снова Мэтт.

— Сущий на небесах… — вступила Серафина, а Темпл удивилась, что она до сих пор помнит слова так же хорошо, как и прежде – ладно, «Отче наш» это как клятва верности флагу США или как кататься на велосипеде: один раз научишься – никогда не забудешь – хотя она единственная из всех закончила молитву своей любимой, громогласной драматической строкой: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки веков». Остальные остановились. Даже Роза, которая вернулась в комнату и стояла в проеме, наблюдая и кивая с торжественным круглым и скорбным лицом.

Темпл села на то, что стояло за ней – старомодный сундук. К нему была приставлена трость Бландины. Она начала падать, и Темпл, поймав ее на лету, поставила палку на место и заметила, что резиновый ее наконечник сырой и заляпан свежей грязью.

Темпл поняла: Бландина была в саду. Может, это она имела в виду, когда бредила, Гефсиманский сад, который возник в ее голове. И тот комментарий по поводу Петра и предательства, и еще крик петуха… Очевидно, женщина была очень религиозной. Очевидно, Темпл наблюдала религиозный обряд. Очевидно, Мэтт проводил его по просьбе Серафины.

Кроме этого, ничего очевидного для Темпл не было. Вне необъяснимой очевидности. Кто был кто и что было что, и хотела ли она это вообще знать?

Она услышала голос Мэтта, который опять что-то бормотал, но в этот раз она не слушала. В конце концов, ей стало казаться, что она подслушивает. Потом донесся тонкий, тихий вой приближающейся кареты «скорой помощи», и она почувствовала облегчение.

Когда на лестнице загремели грузные мужчина и женщина – сирена, вероятно, разогнала всех котов – со своим оборудованием и каталкой, и когда Бландина Тайлер была осмотрена с ног до головы и не без шума спущена вниз, Темпл, наконец, выглянула со своего сундука в первом ряду.

Черная сумка была закрыта. Мэтт был тих и без шарфа. Серафина расслабилась и обратилась к Темпл, а затем к персоне, откликающейся на Розу.

— Простите меня, что забыла представиться, — сказала она. — Меня зовут сестра Серафина О'Доннелл, а это – сестра Святая Роза Лимская. Это – подруга Мэтта, Темпл…

— Барр, — гордо доложила Темпл. Сестра Серафина О'Доннелл. Сестра Святая Роза Лимская. Эти слова не имели никакого смысла. Только «Роза» было понятно. Она улыбнулась женщинам, они ответили тем же.

Темпл решила, что ее спасет только хорошее поведение примерной девочки-скаута:

— Я… ммм, должна была прийти утром, помочь мисс Тайлер покормить кошек. Полагаю, раз уж я остановилась у вашего дома, — она предусмотрительно посмотрела на обеих женщин, — вы позволите мне зайти. Здесь… ужасно много кошек.

— Мы знаем, — хихикнула Роза, а потом добавила с легким ирландским акцентом: – Ты очень милая девушка, раз предлагаешь это. Но мы и сами справимся. Мы привыкли к очаровательным котам мисс Тайлер. Кстати, мы даже усыновили двоих.

Темпл и не думала спорить. Человек, потерянный в пространстве, времени и чувствах, не спорит: Алиса, попавшая в Страну Чудес давным-давно подтвердила это.

— Я поеду с ней в больницу, — сказала сестра Святая Роза Лимская сестре Серафине. Та кивнула и сняла сумку со столика у кровати.

Темпл заметила, что Мэтт не предложил ей свою помощь, хотя всегда был просто верхом вежливости.

— А как насчет ее трости? — спросила Темпл с запоздалой озабоченностью, приподнимая разноцветную палку.

— Она ей не понадобится вплоть до возвращения домой, — заверила сестра Серафина, выходя следом за Розой.

Темпл подтолкнула локтем Мэтта, который до сих пор не двинулся с места, и вышла последней.

Внизу комнаты сияли красным светом от бесшумной мигалки «скорой помощи», которая виднелась через открытую входную дверь. В темноте, точно рождественская оберточная бумага, сверкали глаза кошек.

— Действительно, у нее очень много кошек, — поразился Мэтт, когда спустился вниз.

Наконец, Темпл нашла в себе что-то общее со странными женщинами, у которых имя начиналось с «сестра», — иронический смех.

— Это преуменьшение, — сказала она. — Ты знаешь, сколько?

Сестра Святая Роза Лимская – какое длинное имя; не удивительно, что его сокращали до «Розы» – пошла садиться в карету «скорой помощи», Серафина ответила:

— Мы думаем, что семьдесят три.

— Неужели нет законов? — поинтересовался Мэтт.

— Городской устав, — поправила Серафина чисто учительским тоном. — Ее кошки делают ее счастливой. Кто стал бы жаловаться, что у нее их слишком много?

— Может быть… кто-нибудь, — предположила Темпл. Оба посмотрели на нее, до сих пор очень молчаливую.

— Мисс Тайлер получала странные телефонные звонки, — снова начала Темпл, размышляя. — Неудивительно, что вечер сегодня закончился для нее истерикой. Жить совсем одной и только и наблюдать за кошками вокруг – слишком сильное давление для пожилой женщины.

— Телефонные звонки? — неожиданно встрепенулся Мэтт. Весь вечер он не был таким оживленным. Зато был, когда она хромала домой после нападения на парковке «Голиафа» несколько недель назад. — Какого рода звонки? Угрозы?

В шоке, который казался необычным для нее состоянием, сестра Серафина села на непонятный широкий стул, ей пришлось чуть приподняться, потому что там спал кот: он рванул с подстилки и исчез в темноте.

— Неприлично странные, — сказала Темпл. — Шипящие звуки. Возможно, хриплое дыхание. А когда я была здесь вчера вечером и кормила кошек, она упоминала шумы и свет на улице.

Серафина покачала головой:

— Она все время звонила в полицию по этому поводу, но они никогда ничего не находили. В конце концов, они перестали приезжать.

С третьей ступеньки Мэтт поднял худую кошку белого цвета и сел на ее место. Грубый свет холла отбрасывал на его лицо тень напряженной задумчивости.

— Недавно мне на горячую линию позвонила пожилая женщина…

— Должно быть, это была Бландина, — сказала сестра Серафина. — Она звонила нам в монастырь дважды в день.

Немного помолчав, Темпл сказала:

— Пожилая, одинокая и испуганная, она пыталась рассказать об этом всем, кому могла, кто стал бы слушать. Может, это все была правда?

— Что? — спросила Мэтт.

— Ну, причина, почему я здесь… — ее слова заставили Мэтта сильно поволноваться, а сестру Серафину тревожиться все сильнее с каждой минутой, но Темпл не собиралась сплетничать по поводу отсутствия прав Мэтта, тем более со старой его учительницей, ни за что. Члены одного поколения должны стоять друг за друга, несмотря ни на что, — это племянница мисс Тайлер, Пегги Вильгельм…

— Милая детка, — прервала Серафина с энтузиазмом, — никогда не оставляла свою тетю.

— Как бы там ни было, — продолжила Темпл, к счастью для Мэтта, — она разводит бирманских кошек, и на этих выходных выставляет их на шоу в центре. Одну из них побрили.

— Побрили? — одновременно переспросили слушатели. Темпл, удостоверившись, что увлеченная аудитория действительно хочет знать ответ, торжественно кивнула:

— Выбрили полосу от головы до хвоста и вокруг пояса. Бирманские кошки – длинношерстные, а эта была потенциальной чемпионкой в своем классе, может быть, даже победительницей шоу. Бирманские – священные кошки Бирмы, но их обычно не подстригают, как монахов. Но эту остригли. Теперь Пегги надо оставаться там и охранять других своих котов. Так что я ходила вместо нее, помочь ее тете кормить питомцев. Не могу не думать, что оба инцидента как-то связаны между собой.

— Не говоря уже… — сказал Мэтт Серафине, — о развратных звонках в монастырь.

— В монастырь? — теперь был черед Темпл выражать удивление и негодование, она тоже не знала абсолютно всего. — Какой монастырь?

— Наш, — невозмутимо пояснила Серафина. — На самом деле, это просто большой дом; нас осталось так мало. Мы, сестры милосердия, теперь всецело принадлежим Святой Марии Гваделупской. Роза, я и еще несколько человек. Бландина – наша соседка, мы приглядываем за ней – и этими кошками – когда Пегги нет.

— Кто-то звонит в монастырь и угрожает? — не веря своим ушам, переспросила Темпл. Ох, Алиса, одолжи мне свой тайленол, свою гусеницу и полную колоду карт в придачу!

— Одной из наших монахинь, сестре Марии-Монике.

— Ей уже за девяносто, и она серьезно слаба слухом, — быстро объяснил Мэтт, как будто это имело какое-то значение.

— Так вот почему вы здесь, — заключила Темпл.

— Виновен, — ответил Мэтт. Звучало правдиво. — Сестра Серафина позвонила мне, потому что думала, что я, будучи телефонным консультантом, понимаю что-то в чокнутых, которые могут так поступать.

Мэтт и сестра Серафина обменялись быстрым взглядом, который, конечно же, не ускользнул от Темпл. Что-то тут умалчивалось. О, Боже, они что-то скрывали!

Она решила сконцентрироваться на известных ей фактах, мадам, только на фактах, а потом сержант Джо Фрайдей вынес свое предположение.

— Итак, — начала нести чушь Темпл. — Два дома, практически соседние друг другу, получают неприятные телефонные звонки, и теперь одна из обитательниц… не знаю, больна или в истерике. Мисс Тайлер казалась мне утром в здравом уме.

— Она находилась под сильным давлением, — твердо заявила Серафина. — Недавно у нее была небольшая размолвка с отцом Эрнандесом, нашим приходским священником. Несмотря на свою набожность и программу развития прихода, они разошлись во мнениях по вопросу пребывания кошек в раю. Она вздохнула.

— О, — ответила Темпл. — Я росла среди унитариев (Объединение религиозных либералов, которые подчеркивают значимость свободы индивида в поиске религиозной истины с использованием доводов разума). В теологических деталях я не разбираюсь.

На лице Серафины появилась улыбка, которая могла бы растопить даже колючую проволоку:

— Так же как и отец Эрнандес. Мы говорим детям, что рай будет таким, каким они его вообразят. Так почему же мы не можем говорить старым людям, которые гораздо ближе нас к детской простоте и небесам, то, что им необходимо услышать? Отец Эрнандес отказался оставить даже проблеск надежды, что кошки смогут упросить Святого Петра впустить их. А эти коты – это все, что у нее есть.

— Кроме ее племянницы, — вставила Темпл. Племянница, не важно насколько близкая, это не то же, что создания, которых она спасла, создания, что пришли в ее дом в поисках укрытия. Спасенные коты заставляют Бландину чувствовать себя полезной, а это благо в любом возрасте.

Серафина снова вздохнула. Однако Темпл не полагала, что она могла бы так вздыхать при других обстоятельствах. Темпл посчитала, что старые монахини не так уж отличались от старых дев, у которых слишком много кошек и которые думают, что их время прошло и им уже некого спасать, кроме себя и нескольких дюжин заблудившихся животных. Кроме этого, монахини еще склонялись, должно быть, к спасению заблудших душ. Был ли Мэтт одной из них?

В темноте раннего утра прятались коты: они двигались туда-сюда и просили еды. Точно рыбы, они погружались в глубины старого дома, где теперь так недоставало хозяйки. Темпл подумала о кормушках, что она наполнила меньше суток назад, какими пустыми они скоро будут, каким пустым будет этот дом без Бландины. Она видела трость возле стены спальни, слышала кошек, просящих любви и еды, еды и любви.

Она видела изгоя, который пытался спрятаться в тесноте закрытых, крошечных мирков, который звонил глухим, древним монахиням, с еще более древними претензиями, который домогался пожилых женщин и котят. Она вспомнила, что говорила Бландина в бреду, лежа в кровати, и сильно забеспокоилась.

— У Бландины не было проблем со слухом, — сказала она. — Может быть, она вышла из дома на свет и звуки. Вчера вечером. Что так потрясло ее? Что так извело ее сердце и душу, что она начала думать о Христе, преданном Петром? Я не очень-то религиозна, — призналась Темпл. — Но по-моему, в том, что она говорила было многое из Нового Завета, да?

Они смотрели на нее внимательно, пожилая женщина и мужчина, которого она не знала.

— На трости мисс Тайлер была свежая грязь, — сказала Темпл, — я видела в спальне.

Вслух никакого заключения сделано не было, но они поднялись. Через лабиринты дома Серафина проводила пару к задней двери. Рассвет уже подсвечивал горизонт. Напротив неба, точно костры, загорались кусты. На кухне между ногами слонялись коты. Они просили молока, меда и «Мням-ням-няма».

Компания отправилась наружу. Петух не прокричал.

Сад был пуст и совершенно спокоен. Бландина ни за что не доверила бы своих котиков окружающей ее дом полудикой природе, и большинство спасенных ею кошек презирали холод и жестокость внешнего мира, сделавшего их сиротами.

В саду все трое разбрелись в разные стороны, теряясь каждый в своих мыслях, ища свой собственный путь. Свет медленно покрывал темноту белыми пятнами, и даже не верилось, что он, в конце концов, победит.

Темпл было о чем подумать и кроме пожилых женщин и котов, но она упорно продолжала что-то искать.

Она обнаружила пурпурный куст олеандра, горящего на фоне упрямого восхода, заросли кактуса и странных цветов, ленивых ящериц, которые шипели и прятались в траве.

Задний двор был большим, его окружал полутораметровый каменный забор. Небо теперь зажигалось розовым. Темпл повернула обратно к дому, думая о том, чтобы покормить котов, несмотря на то, что было еще рано. Это сэкономило бы время.

Когда она подошла к задней двери, утреннего света было уже вполне достаточно, чтобы разглядеть то, что все они упустили из виду, выходя наружу. Потом она не помнила, что вообще кричала тогда. Но двоим свидетелям в саду показалось, что она кричала слишком долго.

— Боже мой! — произнес Мэтт.

— Петр! — выдавила шокированная Серафина, потом повторила имя голосом влюбленной, потерявшей рассудок.

Темпл увидела то же, что несколько часов назад увидела Бландина в своем собственном доме: бежевый монастырский кот, Петр или Павел, приколотый гвоздями – распятый – за передние лапы к тяжелой деревянной двери.

Глава 14 Кошачий криминал

— Он не умер, — сказал Мэтт, выходя на яркий свет кухни. — Можете найти полотенце?

Женщины, испытав моментальное облегчение, бросились в разные стороны: Темпл за махровыми кухонными полотенцами, которые она заметила вчера под грудой неиспользованных одноразовых форм для запекания в чулане, а сестра Серафина наверх за чем-то. После того, как они отыскали в сарае в конце сада гвоздодер, который просил Мэтт, обе засуетились по дому, старательно отводя глаза от открытой двери. Темпл почувствовала себя виноватой, что после того, как она усадила Серафину на кухне и обещала сама помочь Мэтту, ударила в грязь лицом – испугалась. Но в конце концов, это Мэтт проводил каждое лето на ферме, так что он гораздо лучше подготовлен к трагедиям животного мира.

Темпл была городской девчонкой во всех отношениях. Она отводила глаза от сбитых на дороге животных, даже если это была птица, белка или крыса, хотя она всегда точно запоминала место, а потом звонила, куда надо, чтобы с дороги убрали останки. Каждый раз она надеялась, что это сделают как можно скорее, до того момента, когда ей снова придется проезжать это место. Иногда она даже меняла на время маршрут, чтобы дать им побольше времени на уборку и знать наверняка, что дорога свободна. Если почти каждодневные смертельные аварии так сильно ее расстраивали, то распятый кот был чем-то гораздо большим, чем могла вынести даже самая лучшая девочка-скаут, особенно если (спасибо Богу за эти маленькие плюсы давно укоренившегося сексиз-ма) рядом есть мужчина, чтобы позаботиться об этом.

Итак, все еще ощущая вину, когда сестра Серафина перескакивала через кошек, мчась вниз по лестнице с банным полотенцем, Темпл мужественно предложила самой вынести его Мэтту.

Кот лежал на деревянной лавочке без сознания, как сказал Мэтт.

— Ты уверен? — спросила она, передавая ему полотенце.

— Думаю, у него шок. Возможно, мы опоздали. Но… травмы лап не были смертельны. Знаешь, как добраться до ветеринара?

— Да, и… — Темпл посмотрела на часы, — слава Богу, они уже открылись.

Она моментально побледнела, подумав, не было ли воззвание к Господу по поводу кота неуважением. Но Мэтт не заметил. Он заворачивал кота, точно пеленал ребенка.

— Я поведу, ты понесешь, — живо предложила Темпл, направившись обратно забрать свою сумку.

Сестра Серафина ждала на кухне, совершенно бледная.

— Я покормлю кошек, — сказала она, когда они вошли. А потом, осторожно взглянув на сверток у Мэтта в руках, спросила: – Он будет…

— Мы попытаемся.

— Очень жаль, что ты не можешь остаться на семичасовую мессу. Я бы хотела, чтобы ты встретился с отцом Эрнандесом.

Мэтту вовсе не было жаль. Он выглядел только обеспокоенным:

— Мы вернемся к этому вопросу.

— Конечно, — пробормотала сестра Серафина.

— И мы позвоним с новостями, — пообещала Темпл, зазвенев ключами от машины.

Они с Мэттом поспешили на улицу, стараясь не задевать по пути кошек под ногами, и забрались в «шевроле», как только Темпл открыла машину.

Темпл теперь заметила, что воздух уже нагрелся и вокруг было совсем светло. Она была так рада, что может вести машину при дневном свете: разогналась до шестидесяти пяти километров в час, проворно съезжая с одной освещенной пустынной улицы на другую и собирая немногочисленные неодобрительные взгляды более спокойных водителей.

— Укутай его, — посоветовала она Мэтту. — Может, все подумают, что это больной ребенок.

Он повиновался. Кот был без сознания, держать его было непросто.

— Это самое ужасное, что я видела за всю свою жизнь, — Темпл пыталась завести хоть какой-нибудь диалог. Она заметила, что ее колени слегка трясутся, а голос на последнем высказывании предательски дрогнул.

— Ну и ночь! — ответил Мэтт со своей обычной сдержанностью.

Ей было интересно узнать, что могло бы заставить его потерять самообладание. Может быть, он был близок сейчас. Но у нее было такое чувство, что состояние кота наоборот восстановило равновесие Мэтта, хотя ей нанесло нехилую психологическую травму.

— Кто мог это сделать? — спросила она, понимая, что вопрос вполне ожидаемый и бессмысленный, на который не ответишь. Но его так нужно было задать.

— Не знаю. Очевидно, кто-то больной. Только в каком смысле?

— И почему монастырская кошка на двери мисс Тайлер? Кто был мишенью этого акта?

— Обычно люди или дети, которые мучают животных, не очень-то парятся по поводу мишеней. Они просто хотят найти кого-то, кому не будет все равно, кому будет больно, кто будет шокирован, испуган.

— Это могли быть дети, правда? Это еще ужаснее.

— Взрослые, как правило, не делают такого. Если они склонны к жестокости, то вырастают в убийц и насильников.

Темпл вздрогнула от цинизма Мэтта, нового для него качества. Это свидетельствовало о том, что у него вовсе не такое радужное видение мира, как она того ожидала.

«Шевроле» сделал последний поворот и въехал на парковку, где только кое-где стояли машины, явно принадлежащие персоналу. Она оббежала машину, открыть Мэтту дверь, а потом ломанулась вперед, открыть дверь в здание.

Пустая комната ожидания. Хорошо, подумала Темпл, взяв штурмом стол:

— У нас крайний случай, сильно раненный кот.

Женщина перевела на них взгляд. Выражение ее лица стало сочувствующим:

— Скорее заносите его. Я позову доктора Дулитла.

— Доктора Дулитла? — повторил одними губами удивленный Мэтт, следуя за Темпл в первый кабинет.

Она вздрогнула, когда Мэтт положил сверток с котом на стол, а потом потянулась потрогать лоб несчастного Петра.

Прилив энергии и воздуха ворвались в кабинет вместе с ветеринаром.

— Что случилось? — спросила она, разворачивая полотенце, чтобы осмотреть кота.

Мэтт и Темпл молча переглянулись. Говорил Мэтт:

— Мы нашли его пригвожденным к двери. Он жив, но не знаю, насколько плохо…

— Ваш кот? — спросила доктор Дулитл. Она знала, что у Темпл есть Луи.

— Нет, — быстро ответил Мэтт. — Это… друга. Пожилой леди.

Доктор Дулитл изобразила отвращение, когда надела стетоскоп. Вбежал ассистент:

— Вам двоим лучше подождать снаружи.

Они прошли в продезинфицированный коридор, а потом в комнату ожидания, где им оставалось только читать журналы для кошек и собак и раз за разом просматривать бесплатную литературу от компаний-производителей кошачьей и собачьей еды – «Мням-ням-ням» или «Кошачье счастье». Темпл подумала, что со всем этим вряд ли забудешь, где находишься. Не забудешь и то, что привело тебя к ветеринару…

Они с Мэттом сидели на соединенных друг с другом пластиковых стульях и пялились на плиточный пол.

— Это напоминает отделение неотложной хирургии, — наконец, выдала Темпл.

— Ага.

— По крайней мере, лейтенанта Моллины нет.

— А ведь могла бы быть уже здесь.

— В смысле?

— Случай не смертельный, но близок к тому.

— Замученный кот не тот случай, которым полиция будет заниматься, — возразила Темпл. Мысль о том, что лейтенант Моллина снова возникнет в ее жизни, была слишком ужасна, чтобы думать о ней. — Животные по закону рассматриваются как собственность. Этот бедный кот стоит столько, сколько за него захотят заплатить, точка. И ты знаешь, что это будет мало.

— И все же, — сказал Мэтт, — отдел полиции по борьбе с бандитизмом, возможно, заинтересовался бы. Особенно если у них в районе наблюдается активность сатанистов. Таким они занимаются.

Темпл придвинулась вперед на стуле (край сиденья его был поднят вверх, а ближе к спинке было углубление).

— Сатанисты? — прошептала она. — Я никогда не думала об этом!

Мэтт отстранился:

— Хозяева кота – монахини; кота пригвоздили к двери очень религиозной прихожанки, которая подбирает брошенных животных. Распятие – важный символ современного христианства, независимо от жертвы, независимо от конфессии.

Темпл надоело бороться со стулом, и она выпрямила спину, сев на самый край, чтобы не сползать то и дело, точно чучело, которое видело на своем веку так много и теперь само так напугано, что у него нет сил пугать кого-то еще.

— Сатанизм, — повторила она, похолодев до кончиков пальцев.

Доктор Дулитл появилась почти сразу же, как только они услышали ее приближающиеся шаги. Она села рядом на свободный стул.

— Он находится в состоянии шока. Потерял много крови.

— Да, дверь была вся вымазана, — подтвердил Мэтт. Темпл уставилась на него:

— Я не видела никакой крови.

— Было еще темно. Я заметил, когда снимал его. Рассвет только начинался.

— Необходимо делать переливание, — доктор Дулитл была профессионально бесцеремонна. — Как можно скорее.

— Так сделайте, — разрешила Темпл. — Уверена, хозяйка согласилась бы, если Петру это необходимо.

Доктор Дулитл вздохнула:

— В этом все и дело. Обычно на месте есть один из кабинетных котов, но кое-кто из клиентов просто влюбился в последнего и решил забрать его. А замену мы пока не нашли.

— Я не понимаю, — сказала Темпл. — Кабинетные коты?

Доктор Дулитл сняла свои очки с оправой из черепашьего панциря и потерла лицо костлявой рукой, украшенной шрамами – издержки профессии.

— Мы – ветеринарный кабинет. У нас на пороге постоянно оказываются брошенные или раненные животные. Некоторых мы отдаем, некоторых оставляем. Иметь здорового кота рядом – всегда на руку, на случай если необходимо переливание крови. Просто сейчас у нас нет ни одного.

— Какими качествами должен обладать донор? — спросила Темпл.

— Хорошо, если он будет большим, сильным, здоровым донором. И, разумеется, это должен быть кот.

— Луи! — вскрикнула Темпл, вставая с места. Мэтт тоже поднялся:

— В «Серкл-ритц»?

— Мы скоро вернемся, — объявила Темпл ветеринару, направляясь к двери.

Быстро запрыгивать в «шевроле» уже становилось привычкой. Поздние работники еще не выехали; ранние пташки уже давно уехали. Три пролета они преодолели в считанные секунды, автоматически игнорируя лифт.

Темпл промахнулась, засовывая в замок двери ключи, так дрожали ее руки:

— Будем надеяться, что он здесь. Давай, Луи, старый лежебока, хоть бы ты лежал где-нибудь тут на боку…

Внутри квартиры было прохладно и спокойно, как в журнале по интерьеру с другой планеты. Столько всего произошло с тех пор, как Темпл ушла отсюда ранним утром, когда Мэтт позвонил ей.

Они оба застыли, поглощая не оккупированную никем умиротворенность помещения, словно беглецы из далекого третьего мира. Темпл смотрела на свой бледный диван. Только черные кошачьи волоски, как след «снежного человека» в Гималаях: сплошная реклама и никаких доказательств.

Она вбежала в маленькую кухню, посмотрела сверху и снизу. Корм «Кошачье счастье» в миске не тронут, хотя приманка из верхнего слоя смеси креветок с устрицами была съедена подчистую.

Дальше – в кабинет, Мэтт позади нее. Но и там черной фигуры, развалившейся прямо на ее бумагах, на столе не было. Снова в большую комнату и – последний шанс – в ее спальню, которую Мэтт никогда не видел, и не по ее вине, а вот теперь…

О, Господи. Повсюду одежда, валялись туфли, и даже – лучше умереть, как она могла забыть о них? — четыре журнала «Космополитен» раскинули свои страницы на прикроватном столике, точно карточные веера. Она читает их только из-за гороскопов, честное слово!

Там, точно огромный черный паук, прямо посреди ее измятого покрывала в черно-белую полоску лежал…

— Черныш Луи! — завизжала Темпл и тотчас подняла кота. — Я знала, что могу рассчитывать на тебя.

— У тебя есть полотенце? — спросил Мэтт.

— Нет, переноска – в чулане.

— Нет времени, — произнес Мэтт, направляясь в ванную и выходя оттуда с полотенцем с изображением Фреда Астера, застывшим во время одного из своих фирменных движений.

Он завернул в него Луи и пошел к выходу. Темпл зазвенела ключами и помчалась вслед за ним.

И еще раз в «шевроле». Полотенце в руках Мэтта танцевало ча-ча-ча, но Темпл была слишком занята опасным вождением, чтобы наблюдать.

Ветеринарная клиника. Из машины, прямиком в кабинет. Мэтт нес Луи, словно накрытую священным платком жертву. Темпл бежала рядом, жалобно извиняясь и чуть похлопывая по единственной видимой части Луи – макушке головы.

Тут же доктор Дулитл. Говорит что-то очень серьезно и уносит Луи с собой:

— Ваш кот должен будет оставаться здесь весь день, чтобы восстановиться, но с ним все будет в порядке. До полудня мы не узнаем результатов. Позвоните в четыре.

Темпл и Мэтт вышли наружу и остановились, наблюдая, как на окнах второго этажа на другой стороне улицы вспыхивает солнце. Он позвонил сестре Серафине из регистратуры. Диагноз: все еще жив. Прогноз: неизвестен до четырех часов.

Темпл снова усадила себя за руль, повалившись на сиденье, как на мешок вялой картошки. Мэтт неожиданно материализовался на пассажирском кресле, словно он был Фокусником Максом и вообще всегда находился там, только был невидимым.

— Куда теперь? — спросил он так, будто ему было все равно.

Темпл завела мотор, уже больше не обвиняя его за то, что он глохнет.

— В неотложку, — ответила она. — В этот раз в мою собственную.

Глава 15 Пища для души

Возле такерии «Фернандо», которую по праву можно было бы назвать «подвальчиком» (так скромно она была втиснута между химчисткой и старой парикмахерской, которая открывается только в одиннадцать) не было припарковано ни одной машины.

— Завтрак, — объявила Темпл, поворачивая ключ зажигания, — на мне.

Машина умолкла со вздохом облегчения, что теперь ей дадут, наконец-то, отдохнуть.

Мэтт выглядел неуверенным в самом незаинтересованном смысле.

Внешне такерия не впечатляла, хотя и была отличным местом. А когда они зашли внутрь, к кричащим желтым стенам, милосердно смягченным приглушенным светом, к столам из серых пластиковых стульев, Темпл призналась себе, что и изнутри вид тоже был не очень.

— А это не такерия с едой на вынос? — огляделся вокруг Мэтт, останавливая сомневающийся взгляд на доске с меню, написанным полностью на испанском.

— В обычное время, да, — Темпл плюхнулась за стол на четверых и положила сумку на свободное место рядом с собой. — Но в «Фернандо» чисто, уединенно, а еду по своей жгучести можно сравнить разве что с падающей звездой. Плюс, кофе такой крепкий, что в нем даже твоя ложка встанет и будет танцевать с сомбреро.

Мэтт выдвинул стул напротив, оглядываясь вокруг, точно в трансе, который, по мнению Темпл, обязательно должно было победить хуэвос-ранчерос в «Фернандо».

— Ты ведь любишь мексиканскую кухню? — немного поздно забеспокоилась Темпл.

— В обычное время, да, — ответил Мэтт. — Но сегодня необычный день, — он снова оглядел пустой ресторан, совершенно голый в своем простом интерьере. — Хотя это место очень даже чистое для обычной забегаловки.

— Я подумала, что это – то, что нам сейчас нужно. Убежище, маленькая простая забегаловка на двоих.

Мэтт медленно кивнул. Вид у него был такой, будто он не знал, куда себя деть и сильно жалел, что на столе не было ни приборов, ни салфетки под них, ни стакана, который можно было бы покрутить в руке.

Из ниоткуда возник латиноамериканец, он положил перед каждым набор чистых металлических приборов, завернутых в белую бумажную салфетку.

— Я закажу, — сказала Темпл, потому что она знала меню и еще потому что Мэтту сейчас было не до принятия даже маленьких решений. — Я возьму домашний хаш – лук и кинза на гарнир к хуэвос-ранчерос. И кофе.

Она повторила для официанта заказ на вполне приличном испанском, тот кивнул, но записывать ничего не стал.

— Мне то же, наверное, — пожал плечами Мэтт.

— Хорошо, только я закажу тебе соус отдельно – у них есть отличная сальса из мексиканских томатов, которая просто обожжет тебе горло. Спасибо, — сказала она официанту в самом конце, указывая на них обоих.

Теперь у Мэтта появилось, чем занять свои руки.

— Как-то это место не ассоциируется у меня с тобой, оно не может быть твоим любимым, — сказал он.

— Теперь оно действительно стало любимым. Хотя ты прав, — она ненавидела смешивать в одном предложении два взаимоисключающих факта. — Его нашел Макс. Я не настолько склонна к приключениям. Но Макс всегда говорил, что самое классное в «Фернандо» то, что никто здесь не говорит по-английски. Так что тут идеально для утра с шестью чашками кофе.

— О, — Мэтт отклонился назад, чтобы дать официанту возможность поставить перед ним высокий зеленый пластиковый стакан. — И Макс по уграм часто сюда заглядывал?

Темпл засмеялась.

— Нет, собственно у него и утро вообще бывало редко. Обычно он спал до одиннадцати. В это время «Фернандо» выглядит более оживленным.

— У меня похожее расписание, — заметил Мэтт после того, как медленно отхлебнул воды.

— У тебя получится сегодня взять выходной?

— Может быть, если они смогут найти замену. Но смысла особого нет. Я все равно не смогу поспать. Отвык от нормального графика.

Темпл кивнула:

— Тогда, лучшее, что можно сделать, это пичкать организм кофеином и держаться до… Во сколько ты обычно возвращаешься домой? В половину четвертого утра?

Теперь кивнул он.

— А во сколько сестра Серафина тебе позвонила? — продолжала Темпл.

— В половине пятого.

— Значит, на кота напали до четырех.

Еще кивок. Явно он не был так заинтересован в хронологии ночных событий, как она.

— Темпл, тебе, наверное, любопытно…

— Сейчас я выше всякого любопытства, — выпалила она. Нет ничего хуже, чем желание все знать, словно ты бывший репортер. А она крайне нуждалась в информации. — Я слишком устала, хотя и любознательна от природы…

— У тебя есть право знать, — начал он, снова отклоняясь на спинку стула, когда перед ним ставили тяжелую белую фарфоровую чашку, наполненную до краев темным, густым, как патока, кофе.

— Молоко, пожалуйста, — попросила Темпл официанта перед тем, как развернуть свою салфетку и вытащить ложку. Сколько он еще будет тянуть?

Прибыл маленький голубой молочник, официант удалился. Темпл налила белую струйку себе в кофе и размешала, пока черный цвет не смягчился. Чашка была переполнена. Ей пришлось отпить немного прежде чем добиться идеального сочетания вкуса и правильного оттенка.

— У меня нет никаких прав знать что-то, — сказала она через мгновение. — Разумеется… — Темпл вздохнула, — учитывая мое дикое воображение, в твоих интересах было бы преградить ему путь, а то разгуляется.

Он отпил дымящийся кофе, словно пытался набраться колумбийской отваги:

— Я был священником.

Три маленьких слова. Услышав их, Темпл пришла в оцепенение, в котором прибывал и сам Мэтт с самого звонка сестры Серафины. Она запала на священника – после полного фиаско с Максом? О, неееет!..

— Ты должен понять меня, — выдавливала она слова. — Я – выпавший из обоймы унитарий. Мы знаем обо всем по чуть-чуть и очень мало о чем-то конкретном. Ты был священником?

Он кивнул.

— Э… Священник-епископал?

Он покачал головой, но не мог не улыбнуться надежде в ее голосе:

– Нет.

— Нет, — Темпл пристально разглядывала свою чашку, потом добавила еще молока, чуть ли не через край. Надо было сконцентрироваться на том, чтобы не пролить ни капли, пока она поднимает и подносит кофе к губам. Темпл внутренне проговаривала маленькую молитву: хоть бы не пролить, хоть бы не пролить переполняющие ее сомнения. — Не думаю, что Дева Мария Гваделупская сильно почиталась в Епископальной церкви. Но у них есть монахини, я полагаю, и они зовут их «сестрами»?

Мэтт кивнул:

— Ты знаешь больше, чем сама думаешь.

— Но ты был католическим священником?

— Да.

— С традиционными обетами ммм… бедность, целомудрие, послушание?

— Да.

— И воздержание?

Он очень старался не выдать стеснения:

– Да.

— И теперь ты официально не священник?

— Да.

— Но если ты был священником, почему сестра Серафина позвонила тебе? Почему она не попросила этого невидимого отца Эрнандеса, о котором все говорят, но никто не видел? И почему бывший священник исполняет… какой-то обряд? — Темпл понимала, что волна ее вопросов была своего рода отрицанием. Пока она только отвергала, как бедный, сбитый с толку Петр в саду. — Я знаю, ты не хотел этого делать. Ты теперь… лишен права проводить их? Это… не грех?

Мэтт придвинулся ближе, обхватив руками чашку с кофе, будто защищая ее или пытаясь согреться:

— Это субъективное мнение, ситуация довольно деликатна. В крайних случаях, когда, скажем, человек умирает, сестра Серафина могла бы провести обряд сама. Даже светский человек может. Но если состояние этого человека скорее неопределенно, и священник доступен… Отец Эрнандес не был. Мисс Тайлер жутко с ним поссорилась и была бы еще больше расстроена, если б увидела его.

— Я знаю об этом, — вставила Темпл. — У отца Эрнандеса совершенно глупое мнение относительно того, что Господь не хочет видеть кошек на небесах. Если бы мисс Тайлер увидела бедного Черныша Луи, уверена, она поняла бы главное. Только те, у кого есть душа, реально чего-то стоят, — торжественно добавила Темпл, задумавшись о душе Мэтта.

— Это таинство… называется помазанием больного. Раньше его связывали со смертью. Сегодня церковь подтверждает исцеляющую природу этого ритуала и разрешает его выполнение без соблюдения строгих правил. Ты была так удивлена им, потому что немногие католики становились его свидетелями, даже сегодня, и еще потому, что ты ярый унитарий. Из всех таинств оно – самое сокровенное, и для некоторых – самое пугающее. На набожную католичку, такую как мисс Тайлер, омовение оказало сильный исцеляющий и успокаивающий эффект, как ты могла видеть. Сестра Серафина была права: оно было ей необходимо, она также была права в том, что отец Эрнандес только расстроил бы ее, была права даже, что позвонила мне. Женщина поколения мисс Тайлер не приняла бы, если б обряд проводила монахиня. Для них доктора и священники как боги, — он устало рассмеялся этим заблуждениям. А потом сказал так, словно убеждал сам себя: – Я был частью необходимой физиологической силы таинства, также как и его духовного аспекта.

— Но мисс Тайлер враждует с отцом Эрнандесом! Как она может, раз такая набожная католичка?

Мэтт улыбнулся. Его первая настоящая улыбка за все утро!

— Набожные католички, как никто другой, считают себя избранными, нет, даже обязанными выявлять ошибки своих приходских священников.

— Ох, наверное, невесело быть приходским священником.

— Нет.

— А ты был?

— Какое-то время.

— О.

Официант принес из кухни два больших овальных блюда с горками еды. У мексиканского лакомства были землистые, без особых цветовых излишеств, оттенки: от желтого и красного до коричневого. Четкой формы тоже не было – ингредиенты были порублены очень мелко, чтобы легко усваивались. И все же это было, как… Темпл искала верное определение, чтобы отдать дань этой вкуснотище… Это было, как «Мням-ням-ням». Особенно когда «мням-нямка» в твоем желудке танцует «трям-трямку».

Когда официант ушел, Мэтт и Темпл с благоговением изучили свои тарелки.

— Как много еды, — сказал наконец Мэтт. — Не знаю, хватит ли моего желудка.

— Одна ложка, и ты поймешь. В этом и есть весь прикол мексиканской пищи – проверка выносливости.

Он слабо улыбнулся и вылил ложку сальсы на свою яичницу. Темпл убедилась, что ее яичница была полностью покрыта зеленым соусом, а потом приступила к трапезе.

Кто бы мог подумать, что мелко порубленные овощи бывают такими острыми? А этот омлет, неважно, сколько его взбивали, — таким питательным?

— Неплохо, — признал Мэтт.

Теплая еда и горячий кофе, комбинация горького и огненного вкусов – мексиканская кухня в восемь утра (странновато, да?) воскресила их обоих, как и надеялась Темпл. Невозможно было делать перерывы в еде, когда все внутри так горело. Темпл пыталась погасить огонь картофельно-луковым хашем и кинзой.

В течение нескольких благословенных мгновений они могли даже просто есть. А когда пришлось взять передышку от этих кулинарных фейерверков, оба отклонились на спинки, словно молча сговорились. Темпл первая прервала молчание. Снова. Она всегда это делала – торопилась там, где дурочки держали бы рот на замке.

— Ты все равно не объяснил, почему бывший священник может проводить обряд в крайних случаях.

Мэтт похлопал по своим губам бумажной салфеткой, словно пытаясь смахнуть не только остатки еды, но и ее обжигающий след.

— Один раз – священник, всегда – священник, — он использовал серьезный мрачный тон, чтобы выразить прописную истину, сказанную задолго до него. — В чрезвычайных обстоятельствах меня зовут, чтобы исполнить обязанности священника, если другой священник недоступен. Как если бы меня призвали к умирающему, например.

— Почему меня не покидает ощущение, что сестра Серафина была… не скажу, что рада, но почему мне показалось, что она испытывала тебя?

— Она была моей учительницей. Она знала, что я поступил в семинарию, хотя я пошел туда после колледжа. Знала также, когда я покинул ее, несмотря на то, что к тому моменту я был уже за сотни километров и лет от нее. Новости распространяются очень быстро. Каждый приход, как новостное бюро. У монахинь какая-то своя информационная система мирового масштаба… Или, может, это Святой Дух шепчет им отчеты о поведении бывших учеников во время молитв, или мой ангел-хранитель сплетничает про меня – не знаю. Зато она знала. Она знала, где меня найти, если я понадоблюсь ей. И ведь я был ей нужен… она так разочаровалась во мне, в моей жизни, в каком-то смысле, она даже сама этого не понимает. Она не преминула поставить меня лицом к лицу с моим двояким положением. Я оставил приход, но приход никогда не оставит меня.

— Это… жестоко, — сказала Темпл.

— Нет, всего лишь – грубо. Религиозная жизнь не боится грубости.

Темпл покачала головой.

— Никогда бы не подумала, — она задумалась на мгновение. — Скажи, значит, поэтому ты нацепил тот черный костюм, когда играл на органе во время заупокойной службы в «Честер энд Роиял»! Вот почему ты вообще умеешь играть на органе!

Мэтг приподнял вверх руки, показывая, что он сдается, и засмеялся громко и, в этот раз, продолжительно.

— Тебе всегда надо сложить два и два, ты в курсе? Прямо ненасытная!

— Мда. Но что мне делать, если сложив два и два, я получаю три?

Он немедленно успокоился.

Темпл вонзилась в омлет, а потом завернула уголок салфетки:

— Мэтт, я должна сказать тебе, что мы, бывшие унитарии, довольно толерантны. Но у нас серьезные проблемы с религиями, которые не дают жить тем, кто не соответствует их видению мира.

— У меня тоже, — сказал он, перебивая.

— То есть, я хочу сказать, что фундаменталисты, в основном, концентрируются на осуждении других людей и на нахождении в них вины по всем статьям, не важно, христиане они или мусульмане.

— Поэтому на свете так мало католических фундаменталистов, зато есть множество консерваторов.

— То есть церковь во времена, когда бушует СПИД, не оправдывает использование презервативов и поддерживает безопасный секс, потому что это тоже способ контроля рождаемости! Это – более чем грубая позиция. Это уже безумие.

Он заерзал на своем пластиковом стуле:

— Я не хочу спорить с тобой по поводу теологии или логики. Множество из этих вопросов имеют либеральные и консервативные взгляды и внутри церкви, особенно в Америке.

— Может, я не права, — сказала она, — я не уделяю особого внимания религиозным взглядам, сказать по правде. Но. Церковь разве не против добрачного секса?

— Да.

— И против всех способов контроля рождаемости?

— Ну… есть естественные методы…

— Против развода?

— Да… но опять же, существуют инстанции…

— Против… мастурбации?

— Все сексуальные акты должны быть открыты для понимания детьми.

— Мэтт! — Темпл придвинулась к нему и перегнулась через полупустую тарелку с остывающей едой. — Что ты собираешься делать?

— Я больше не обязан придерживаться ничему из вышеуказанного, потому как теперь я не практикующий священник. И больше никому не должен говорить, что делать.

Казалось, что ему полегчало, хотя он все равно не понял.

— Мэтт! — Темпл знала, что ее голос звучит несколько раздраженно, но не могла сдержаться. Головоломка никак не складывалась, и она сидела напротив говорящего, умеющего ходить ребуса, который не хотел признать факт своего нового – насколько нового? — существования. — Что ты будешь делать? И что ты можешь сделать теперь, когда больше уже не являешься священником?

Глава 16 Катехизис

Большинство из нас женятся на бывших монахинях.

— А это не слишком… ограничивает? — спросила Темпл.

— Когда слепой ведет слепого? Да, но кто еще имеет что-то общее с нами? Почему, ты думаешь, я работаю в «Контакт» и живу в «Серкл-ритц»? Чтобы пойти в приход было много хороших причин и несколько плохих. Церковь считает, что плохие перевешивают. А сейчас только от меня зависит, как я буду жить постнатально, если можно так сказать; решить, каким человеком я буду.

Мэтт допил свой остывший кофе, до самого осадка, который был таким горьким (кофе сварили крепким). Темпл почувствовала крупинки гущи, когда еще не выпила и половины чашки.

— Мне жаль, что теперь ты знаешь, — продолжал Мэтт, говоря, скорее, самому себе. — Мне жаль, что сестре Серафине пришлось узнать. Мне жаль, что я все еще – гораздо меньше, чем хотел бы быть. Мне над многим еще надо работать. Во мне столько вопросов – гораздо больше, чем даже ты можешь задать.

— Прости. Я такая шумная. Я все время давлю.

— Ты права, — прервал он, не отрицая ее правдивое описание себя. — Мне приходится сталкиваться с множеством противоречий.

Он вращал маслянистую черную гущу от своего кофе в белой чашке, как будто хотел найти там чайные листья. Нет, слишком суеверный, подумала Темпл: бывший священник никогда бы такого не сделал.

Темпл изучала противоречие, сидящее напротив нее. Мэтт привлекал ее, с самого начала и даже до сих пор. Наконец, исцелившись после необъяснимого исчезновения Макса, она понимала это слишком хорошо.

Она находила Мэтта красивым, хотя это и было очевидным. Темпл всегда увиливала от того, что ее привлекало очевидное. Однако она также понимала, что многие неочевидные вещи, касающиеся Мэтта, привлекали ее еще больше. А теперь она погружалась в мельчайшие детали, не без растущего интереса! Если Темпл не могла поинтересоваться, почему он оставил приход, то хотя бы могла спросить, почему он вообще пришел в него.

— Девочки в старшей школе, должно быть, сходили с ума, когда ты решил поступить в семинарию, — размышляла она вслух, осознавая, что опять спрашивает его о прошлом.

Он насмешливо улыбнулся:

— Девочки всегда хотят то, что не могут получить.

— Мальчики тоже. Это ведь старшая школа, верно?

— А для тебя старшие классы, должно быть, были сладкими, как пирожные, — сказал Мэтт со знанием дела, как эксперт, легко переводя стрелку разговора с себя на нее.

— Почему? — возмутилась Темпл.

— Ты – компанейская… Я хотел сказать, неукротимая. Тебе так легко с людьми. Уверен, ты была самой популярной девчонкой в классе.

— Да ладно! Я была коротышкой. Самой маленькой в классе. В очках. Мне нельзя было носить линзы. Я была популярна только в оценках, а еще была хороша в спорте. Хотя, на самом деле, я играла ужасно: единственным достижением были мои сырые потные носки.

— У меня тоже не особо получалось, — быстро сказал он. — Разве что боевые искусства.

— Это тяжело.

— Но это не командный спорт.

— И все же, уверена, девчонки на тебя западали.

На лице его появилось мечтательное выражение, взгляд смягчился, как и у нее, когда она вспоминала юношеское дикарство времен старших классов. Все это делало его лицо еще красивее, хотя куда уж было бы.

— Парочка школьниц, вообще-то, действительно пригласила меня на выпускной. Они еще не знали, — говорил Мэтт.

— Они пригласили тебя? Я впечатлена, но не удивлена. Ты не пошел?

Он опустил глаза: – Нет.

— Но ведь мог же. Какой вред был бы от выпускного? Это как обряд инициации, — задумчиво затянула Темпл. — Хотя, может, и хорошо, что ты не пошел. Я вот пошла и пожалела.

— Почему?

— Почему? — Темпл хотела собрать волосы, хотя и знала: такой жест будет выглядеть очень театрально. — Потому что меня заставили туда пойти! Только представь: перед полным составом дискуссионной группы меня приглашает очкарик Кертис, и только потому, что я была единственной девочкой во всем классе ниже его ростом. И придурок знал, что я слишком интеллигентна, чтобы пойти с качком или президентом класса. Так что я пошла с ним.

— И потом ты сама себя удивила и отлично провела время?

— Ты говоришь, как моя мама тогда, — с кислой миной ответила Темпл. — «О, дорогая! Иди! И может быть, ты встретишь там кого-нибудь получше». Но я не хотела никого «получше», а хотела кого-нибудь покруче. Поборов отвращение, я пошла, а Кертис так напился, что мой вечер закончился тем, что я отвозила его домой на таком же, как и он, очкастом «вольво» его отца.

Мэтт старался не рассмеяться:

— Все всегда заканчивается тем, что ты берешь ответственность на себя, да?

— А ты всегда переводишь стрелки? И о себе не очень любишь говорить, да?

— Нет, не люблю. Если б сестра Суперфина не использовала свою монашескую мировую информационную сеть, чтобы поймать меня, нас бы здесь вообще не было.

— Суперфина? А, Серафина – Суперфина. А это не… неуважение называть так монахиню?

— Ну что ты. Дети-католики сегодня почти также непочтительны и дерзки, как дети из общеобразовательных школ. А тут и неуважения никакого нет. Прозвища дают только популярным монахиням.

— А я все думала, откуда монашки берут свои имена. А священники имена меняют?

— Только монахини, — покачал он головой. — Я, кстати, никогда не думал об этом, как о форме проявления сексизма. Предполагается, что монахини должны оставить свою прежнюю сущность, а священники – нет. Конечно, братья тоже берут новые имена.

— Братья? А, брат. В католической церкви я лично вижу так много всего греческого.

— Существует даже Греческая Православная Католическая церковь, это официальное название, — Мэтт подмигнул, дразня ее. — И в ней священники могут жениться.

— И все еще оставаться католиками? Удивительно. Может, ты мог бы… поменять церковь?

Мэтт снова выглядел серьезным. Он покачал головой:

— Целибат не был причиной моего ухода, и многие священники уходят не поэтому.

У Темпл все внутри упало. В целибате был огромный смысл, учитывая текущий неблагоприятный социальный климат, но она не могла представить себе человека в расцвете сил, соблюдающего его до конца своих дней.

— В старые времена, — объяснял Мэтт своим обычным нейтральным голосом, которым он так умело отгораживался от слушателя, даже от себя самого, — мальчики поступали в семинарию после средней школы. Теперь они поступают после старшей школы, а иногда и после колледжа. Так что у кандидатов есть опыт нормальной жизни в социуме.

— Ты хочешь сказать, что такие священники не девственники?

— Обещание дается на период священничества.

— Навсегда.

— Навсегда.

— Кроме… некоторых случаев, — напомнила она сказанное им ранее про нерушимые истины.

Он уныло кивнул:

— Кроме некоторых случаев.

— Мне никогда этого не понять, — заключила Темпл, отодвигая тарелку. Ей хотелось сменить тему: – Также мне никогда не понять, зачем кому-то досаждать престарелой женщине, как мисс Тайлер.

— Детям по приколу, — сразу же ответил Мэтт. — Это их территория, банды.

— А где в наши дни нет бандитской территории? — спросила она с содроганием. — И развращать монастырь по телефону… — она снова вздрогнула, теперь еще сильнее. — Насчет сатанистов ты серьезно?

Официант забрал пустые тарелки. Мэтт поставил на стол локти и потер ладонями лицо:

— На самом деле, их не так много, как думают паникеры, но вероятность есть. Известно, что сатанисты особо жестоки к кошкам.

— И нападение на кошку племянницы мисс Тайлер во время выставки тоже было странным. Больше похоже на розыгрыш или на дело рук злостного соперника.

— Неужели люди могут так переживать из-за конкурса кошек?

— Там статус и деньги, — пояснила Темпл. — А где статус и деньги, есть и мотив преступления.

— Звучит, как благословение. Только я назвал бы это злословием.

— Это просто странное совпадение, — сказала Темпл, потянувшись за маленьким зеленым листочком. Это был счет, который официант плюхнул прямо перед Мэттом.

— Ты вела машину, и вообще, — произнес Мэтт, подхватив счет и вытаскивая кошелек из кармана.

Новый, заметила Темпл, как и большинство одежды из его гардероба. Почему она раньше этого не замечала и не пришла к соответствующим выводам? Потому что практически все, что касалось Мэтта, было не слишком заметно, до тех пока не узнаешь его историю. И тогда все становилось еще более очаровательным, чем даже… Ах, Господи, может ли женщина с врожденным чувством любопытства найти себе более интересный объект?

— Чем будешь заниматься остаток дня, если не отдыхать? — спросила она.

— Если тебе не сложно, выкинь меня у монастыря. Хочу посмотреть, как там сестра Серафина и мисс Тайлер. Потом я сам доберусь до дома, без проблем.

— Я заеду к ветеринару, проверю Луи и бедного Петра.

— А ты сегодня вообще свободна?

— Свободна, как билет на рок-концерт на радиостанции. А что?

— Не хочешь попрактиковать приемы самозащиты в четыре?

— Не особо, да и ты ужасно устанешь.

— Поэтому мне и нужно чем-то таким заняться.

— Ты, может, думаешь, мне нужна серьезная поддержка?

— Нет, но несколько недель назад ты столкнулась с головорезами, которые искали Кинселлу, а теперь возишь меня по опасному району в кромешной ночи. Тебе это необходимо. Кстати, ты на группу уже ходила?

— Пойду, обязательно пойду, как будет время.

— В четыре часа, хорошо? — спросил он опять, глядя на нее с надеждой.

— Ладно.

Она подумала, что он просто сумасшедший, раз собирается так насиловать себя после бессонной ночи. Но, может быть, таким образом он как раз и заставляет себя оставаться в здравом уме.

Глава 17 Кот крест не понесет

— Ты выглядишь усталым, Маттиас, — произнесла сестра Серафина.

Они стояли в прохладной гостевой комнате монастыря, жужжание старого кондиционера было таким же домашним и располагающим, как гудение холодильника.

— И вы тоже совсем не спали, — парировал Мэтт. — И теперь я просто Мэтт.

Она на мгновение прикрыла глаза, спокойно приняв его замечание:

— Я не работаю ночами, как ты, и старикам не надо много сна, что, конечно, большая удача при нашем распорядке. От старых привычек не так легко избавиться. Мэтт, я думаю, сейчас тебе стоит встретиться с отцом Эрнандесом.

Мэтт промолчал. У него не было никакого желания встречаться с этим отцом Эрнандесом, который опустился до распрей по поводу кошачьей жизни после смерти с прихожанами, собирает пожертвования, чтобы сохранить приход, и начал прикладываться к бутылке, когда ежедневная сумасшедшая гонка на износ стала ему не по плечу. Но в основном, конечно, он не хотел встречаться с отцом Эрнандесом потому, что тот, не важно, как низко пал, не бросил свой пост и пока еще не оставил приход. Одно лишь существование отца Эрнандеса, со всеми падениями и трещинами, выглядело упреком. Мэтт вдруг осознал: ему все еще больно оттого, что он бросил свое призвание. Только представьте: мужчина, которого он не хотел судить, станет суровым судьей Мэтта Девайна. Отец Эрнандес даже не узнает его истории, если, конечно, сестра Серафина не рассказала ему. Рассказала ли?

Мэтт наконец поднялся без каких-либо комментариев и дал сестре Серафине проводить его на горячее послеполуденное солнце, которое уже почти не обжигало кожу, — наступала осень.

Он совершал гранд-тур в дом пастора. Интерьер церкви Девы Марии Гваделупской был выполнен в старинном восточном стиле, отделан белой штукатуркой и пастельных цветов статуями святых, значение которых в наше время занижается большинством католических церквей. Они даже статую Девы Марии прячут в отдаленном углу за алтарем. Величественное голубое здание напомнило ему о своей церкви Святого Станислава в Чикаго: в архитекторском плане они были полными противоположностями, но в духовном – точно кузинами. Рабочий класс вдохновляли крикливые, почти вульгарные церкви, возможно, потому что в их собственной повседневности было так мало красоты.

У школы было два однообразных одноэтажных кирпичных крыла, обнимающих песчаную грязную игровую площадку. Когда-то яркие металлические качели стали теперь бледными и ободранными. Сейчас площадка была пустой, даже травинка не колыхалась. За плотно закрытыми от жары сверкающими окнами классных комнат светские учителя пытались вдохновить неугомонных учеников на очередной девятимесячный учебный год. А он длится, как бесконечные беременности между благословенными освобождениями слишком коротких летних каникул.

Мэтт вспомнил все, что так хотел забыть. Он рассматривал эту неожиданную одиссею в чужой приход как форму наказания. Церковь была очень хороша в вопросах превращения духа противоречия в послушание. Но пока он не нашел своего места в церкви или за ее пределами.

Хотя бы дом священника был совсем другим. Он был большим, из красного кирпича с аккуратной белой отделкой. Там жили три священника и экономка – типичная пожилая, набожная, всецело преданная повариха, уборщица. Это всегда женщина, посвятившая себя всю служению при доме, наполненном религиозными мужчинами.

И вот дверь им открыла большая, грузная мексиканка с черными, как смоль волосами, поблескивающими серебряными нитями, такими яркими, как свежая краска на картине. Она была вовсе не похожа на тех непривлекательных охранников с севера, чей строгий взгляд способен заставить любого чувствовать себя виноватым за свой визит и попытку побеспокоить отца. Испанское воркование пригласило их в неестественно прохладные сумерки дома. Полы были выложены плитками, тяжелыми, как и темная испанская мебель, простая и унылая, точно католический крест. Цветастая драпировка на спинках деревянных стульев придавала помещению уют и смягчала его строгость.

— Отец Эрнандес у себя, Пилар? — спросила сестра Серафина.

— Да, да. Но он сейчас с мистером Бернсом, адвокатом. Казалось, Пилар была очень впечатлена его гостем.

— Мы подождем, — ответила Серафина, которая, казалось, не была впечатлена совсем. Хорошие учительницы никогда ничему не поражаются, подумал Мэтт, а Серафина была как раз такой.

Она заняла тяжелую лавочку в прихожей. Мэтт прошелся по коридору, посмотреть, что висит на стенах: вариация на тему «Рыцари Колумба» (Движение римско-католической церкви, объединяющее мужчин), современный крест из хрома с позолоченной фигуркой Христа. Потом он присоединился к Серафине. Ему вспомнились лавочки возле кабинета директора, на которых провинившиеся ученики просиживали до тех пор, пока высшая власть не была готова взяться за них.

— Тебе понравится отец Эрнандес, — неожиданно сказала Серафина теплым голосом. — Хотя он и кажется в последнее время потерянным в каком-то своем лабиринте. Раньше…

Раньше он был хорошим священником, как и Мэтт когда-то. Он оперся локтями о свои ноги и сложил вместе руки, сцепив пальцы. Потом он подумал, что такая поза могла бы быть расценена как молитва в неформальной обстановке. Ему предстояло порвать еще с таким большим количеством навязчивых образов.

Наконец, дверь в конце коридора заскрипела и отворилась. Из комнаты донеслись голоса, густые и пылкие.

— Вам необходимо сконцентрироваться на продвижении программы по сбору пожертвований, отец, или церкви просто не будет! Не могу понять вашей рассеянности в такое непростое время. И вам надо помириться с Бландиной Тайлер. Что за нонсенс по поводу кошек на небесах? Нельзя позволять болезненным фантазиям пожилой женщины влиять на ваши финансовые дела. Она недавно грозилась оставить все свое имущество кошкам – так говорит женская гильдия флористов – а не Деве Марии Гваделупской. Это было бы ужасно.

— Она вольна делать, что хочет, — ответил сердитый голос. — Церковь не подстраивает Богословие, чтобы угодить взглядам своих богатых прихожан.

— Да, да, отец…

Мужчины, закончив разговор, выходили в прихожую.

— Но… — продолжал первый голос, утешая и стараясь образумить, — это такая пустая мелочь. Кошки! Хитрые, эгоистичные создания, но люди, которые любят их, могут быть очень фанатичны. Это плохо для спасения тела и души мисс Тайлер. Она должна работать над собой, чтобы подняться над такой тривиальностью.

Адвокат теперь целиком был в прихожей. Серьезный человек в свои тревожные тридцать пять лет носил костюм жатого ситца в синюю полоску, что был уместен разве что в парикмахерской. Очки в роговой оправе сидели на довольно большом носе и придавали ему ханжеский вид бухгалтера, странным образом противоречащего улыбке, обнажающей тонкую серебряную полоску скобок на его зубах.

Так делают многие приходские священники в наши дни, печально размышлял Мэтт. Сохранять настроение многоуважаемых волонтеров-католиков, осознавая, что община вымирает; принимать юное поколение, собирающееся в банды вместо того, чтобы ходить к мессе, и тех, кто регулярно ворует чужое имущество, а не принимает святое причастие. И это не говоря уже о проблеме внебрачной беременности.

Когда приходской священник подошел ближе, Мэтт встал, и сестра Серафина поднялась влед за ним. На отце были черные широкие брюки, черная рубашка с коротким рукавом и выглядывающим обычным белым воротничком. Мэтт не мог не заметить, что это довольно традиционное одеяние для более современных священников и жаркого климата пустыни. Его собственна шея напряглась в сочувствии: он вспомнил удавку из накрахмаленного льна. Внешность отца Эрнандеса сильно удивила Мэтта. Он ожидал колобка, домоседа с брюшком, кого-то радушного и бодрого, а теперь еще и, очевидно, некомпетентного и обеспокоенного. Вместо этого, отец Эрнандес напоминал Мэтту епископа Фалтона Дж. Шина, единственного католического проповедника конца пятидесятых на телевидении. Отец Эрнандес был высоким и худым с лицом цвета дорогой коринфской кожи, привлекательным и даже аскетичным, в обрамлении красивого ореола серебряных волос.

— Посетители, — облегченно объявил отец Эрнандес. — Сестра Серафина, это ваш… друг из Чикаго?

— Мэтт Девайн, — быстро представила она, — отец Рафаэль Эрнандес и Питер Бернс, приходской адвокат, а также убежденный прихожанин, который много времени посвящает церкви Девы Марии Гваделупской.

Мэтт пожал руки обоим мужчинам, удивляясь деловой «хватке» адвоката, которая была как у тамады, после такой вечно болят суставы. Затем поразился слабому пожатию священника: Мэтт пожал в ответ, но обратной реакции не последовало, только короткое уведомление о получении и прости-прощай.

Странно: учитывая описание сестры Серафины, мучеником, который только что уговорил бутылку, Мэтт назвал скорее бы его, чем священника.

— Входите, — отец Эрнандес указал им на кабинет с четырьмя или пятью обитыми кожей стульями для виновных. Они выглядели очень удобными для принятия крупных членов общины, пришедших с деньгами, или осиротевших семей, хлопочущих о похоронах, ну и плотных монахов.

Мэтт опустился на роскошный стул с невероятным облегчением. Кожаная обивка всегда прохладней тряпичной, а кондиционеры в доме были старыми, ужасно шумными и явно неэффективными. Неудивительно, что лица священника и адвоката блестели от пота, однако, может быть, это оживленная дискуссия на предмет финансов вызвала такую мокроту.

Отец Эрнандес бросил свое длинное тело на старомодный кожаный стул на колесиках за массивным стеклянным столом. На столе приходского священника перемешивались стаканчики для ручек и карандашей, бумаги, калькулятор, большая стеклянная пепельница для гостей или случайного прихожанина с редкой сигарой, молитвенник и требник – обломки религиозной и административной жизни. Когда-то Мэтту это все нравилось. Он знал весь этот набор так же хорошо, как геолог знает, к какому из временных отрезков относится тот или иной слой почвы. Здесь и там, среди разбросанных бумаг, точно серебряные жилки, поблескивали потерянные скрепки.

Отец Эрнандес облокотился на обтянутый кожей подлокотник и повернулся на стуле в любимой, знакомой позе:

— Прежде, чем вы что-то скажете, сестра Серафина, я хочу сообщить вам, что позвонил в больницу. Как я уже говорил, навещать мисс Тайлер я не буду; кроме того, доктора поставили ей диагноз: истерия, прописали валиум и отправили вместе с племянницей домой. Теперь, когда мы знаем причину ее… приступа, совершенно ясно, что ее состояние было скорее ближе к психологическому шоку, чем к физическому недомоганию.

Серафина кивнула:

— Вы совершенно правы, но мы не обнаружили… животное, пока Бландину не увезли на «скорой помощи».

Отец Эрнандес запустил длинные пальцы в свою роскошную шевелюру цвета серебряных стерлингов и потер тяжелую голову. Если присматриваться к этому жесту, в нем было многое от епископства. Мэтт позавидовал его церковной харизме, привлекательности, не испорченной звездно-голливудским налетом. Почему такой мужчина – Мэтт таких уже видел, они способны выманить деньги с помощью часов с кукушкой, да так, что благотворитель будет чувствовать себя привилегированной особой – беспокоится по поводу сбора средств? Причем переживает так, что «лезет в бутылку», рискуя всем: карьерой, приходом и даже священничеством, которое явно было чем-то другим, нежели обычным желанием преуспеть. Возможно, Серафина сделала поспешные выводы.

— Кот, — размышлял пастор с впечатляющей меланхолией. — Бедный… Петр, вы сказали? Не смог бы представить их с Павлом порознь, хотя я и не большой любитель кошек. Наверное, — добавил он, глядя на Мэтта карими глазами из под бровей оловянного цвета, — это было очень странно снимать его, учитывая вашу ситуацию, мистер Девайн.

Он знал. Конечно. Серафина посчитала, что правильнее будет, если он узнает его историю.

— Вы имеете в виду… богохульный подтекст?

Пастор мрачно кивнул:

— Все очень тревожно. Мы уже привыкли к граффити на школьных стенах, ругательствам, нацарапанным на дверях туалетов, потом еще эти гнусные звонки сестре Марии-Монике, а теперь… это.

— Вы думаете, это все связано? Мисс Тайлер тоже получала странные звонки.

Отец Эрнандес засмеялся смехом столь же неприятным и диким, как и вид распятого кота:

— Кошки мисс Тайлер, звонки мисс Тайлер, ее здоровье, ее воля! Я устал от этих… никчемных спекуляций мисс Тайлер. За стенами, может быть, что-то ужаснее, эммм Маттиас, да?

— Раньше меня звали Маттиас, теперь просто Мэтт.

Отец Эрнандес развел руки в стороны, чтобы продемонстрировать спокойствие и благоволение. Бывшие священники часто прибегают к таким жестам даже бессознательно. Теперь Мэтт отчетливо это видел, в нем самом еще оставались подобные привычки. Он удивился, узнав, что окружающие и не подозревали о его прошлом. По крайней мере, Темпл ничего не замечала, пока он не сказал ей.

— Сестра Серафина сказала, что вы упоминали сатани-стов, — сказал священник.

Вопрос тотчас отослал Темпл в самую глубь сознания Мэтта:

— Я говорил, что только потерянные люди играют с внешними атрибутами сатанизма, отец, не имея в виду… серьезную… вспышку.

— Хмм, — отец Эрнандес похлопал пальцами по подбородку. Темные глаза смотрели на Мэтта в упор. — Меня бы не удивило, если б это была реальная угроза, Мэтт. Только не с нечестивыми выходками, которые окружают нашу церковь в последнее время.

— Что вы имеете в виду? — вмешалась сестра Серафина. Глаза пастора избегали ее взгляда:

— Я… ничего не говорил вам.

— Есть нечто большее?

Он вздрогнул:

— На прошлой неделе перед шестичасовой мессой я обнаружил в купелях святой воды красную жидкость.

— Красную?.. — сестра Серафина не могла выдавить больше ни слова.

— Краситель, — быстро пояснил он, — в святой воде. Красный пищевой краситель. Поместить его туда так, чтобы он как следует размешался, было очень непросто. Причастное вино также было окрашено.

Сестра Серафина поджала губы. Она не проронила ни слова, но во взгляде ее сквозило такое неодобрение, как будто она хотела сказать: «Не было ли это слишком большим разочарованием, отец?»

И все же, было видно, что эти недетские шалости вокруг церкви породили в нем некий интерес. Неудивительно, что непоколебимый и хладнокровный священник пожимал руки так неуверенно. Мэтт представил себя снова отправляющим церковную службу, как он концентрируется на обрядах и богослужении, достигая заметного духовного статуса, а потом в самый священный, торжественный для священника и всей общины момент говорит: «Вот Тело Мое, вот Кровь Моя», отпивая из чудесного позолоченного кубка – утонченную, подкрашенную воду, а не вино. Во истину, Пресуществление.

Если добавить сюда еще более агрессивные выходки, как, например, распятие монастырского кота… Мэтту стало понятно, что священнику потребуется нечто большее, чем медитация, чтобы утихомирить свои нервы.

— Может быть, твоя подруга могла бы нам помочь, — сказала сестра Серафина после затянувшегося молчания.

Мэтту понадобилось несколько довольно долгих мгновений, чтобы понять, что она обращается к нему. Он поднял взгляд, однако лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным.

— Отважная мисс Барр, — напомнила она ему. — Ты говорил, что она была каким-то образом связана с розысками.

В его сознание снова ворвалась Темпл с огненно-рыжей короной из волос на голове и с сияющим шерифским значком в ладони, точно хитрый праведник.

Мэтт засмеялся:

— Она занимается связями с общественностью, пару раз натыкалась на разъяренных убийц, когда сама напрашивалась, и это все. Она не профессионал, хотя… — он встал, ошарашенный, засунув руки в карманы. — Хотя… Причиной, по которой она отправилась на шоу кошек в эти выходные, было то, что там творилось что-то нечистое. Племянница мисс Тайлер выставляла своих кошек, и одну побрили.

— Побрили, — повторил отец Эрнандес в полном замешательстве.

Мэтт кивнул:

— Чтобы ее исключили из соревнований, как они думали. Использовали машинку для стрижки животных. Выбрили полосу от головы до хвоста и вокруг пояса.

— Боже мой… — загорелое лицо отца Эрнандеса, темное, как у актера Джорджа Гамильтона, вдруг побледнело. — Неужели вы не видите? Помните легенду о том, как на спине осла появился крест?

— Крест, — услышал Мэтт свой собственный хриплый голос. — Кота тоже побрили в форме креста. Тогда это связано!

— С чем? — взорвалась сестра Серафина. — С проделками? За исключением Петра, мы говорим о детских выходках. Все же у нас в соседнем доме обитает двести шестьдесят пять детей и подростков.

Мэтт заметил, что глаза отца Эрнандеса снова ускользнули от нее. Этот жест выражал не что иное, как чувство вины. У большинства хороших католиков был комплекс, идущий еще со школьной скамьи, — они все, так или иначе, обманывали монахинь. Но Мэтт готов был поспорить на свой лучший – и теперь ненужный ему – белый воротничок священника, что отец Эрнандес не рассказал все, что знает. Может быть, это был секрет, который хранил он и его последний духовник, «Хосе Куэрво».

Глава 18 Голубая лента за жертвование крови

За всю жизнь мне делали больно раз или два. Но уверяю, когда из вас делает подушечку для иголок, не кто-нибудь, а сам граф Дракула, этот ужас не сравнится ни с чем. Ни одно нормальное существо не поверит, что в потаенных комнатах местной ветеринарной клиники могут происходить такие омерзительные ритуалы, как вытягивание крови из невинной жертвы!

Когда мисс Барр отнесла меня прямо в логово врага, даже я не мог себе представить, какие мучения уготовила мне судьба. И это после изнурительного дня на выставке кошек!

Несомненно, внимательный читатель полюбопытствует, как это я удрал из клетки с табличкой «Перси» и вернулся в «Серкл-ритц» как раз тогда, когда мисс Барр бесцеремонно схватила меня в охапку и потащила к ветеринару.

Хотелось бы сказать, что моя грандиозная сила, свободолюбивая сущность и пытливый ум открыли щеколду на металлический клетке. Увы, нынче совсем другое время, и такие примитивные атрибуты как ум требуются намного реже. В наши дни все решают знакомства. Например, меня знает Электра Ларк, сожительница затворницы Кармы и вот уже три месяца как моя близкая подруга.

Естественно, она узнала бы меня и в темной комнате, так что мисс Ларк без проблем разглядела Полуночника Луи в заполненном народом зале.

— Луи, — услышал я зов ее сладкого голоса.

Я повернулся, чтобы разглядеть толпу прохожих. Выставление оценок было временно прекращено, и я остался совершенно один, в железной клетке с ужасной табличкой «Перси», чтоб у его отпрысков глисты не выводились!

Как можно было пропустить ее соблазнительный балахон, дразнящего ярко-красного цвета? На секунду я даже пожалел, что не дальтоник, как ошибочно думают о кошках некоторые эксперты.

Это видение поспешило в мою сторону, и я заметил, что оно несет соломенную сумку размером с Род-Айленд. Мисс Электра Ларк уже издалека обрушила на меня столько вопросов, что на них бессмысленно было бы отвечать.

— Это ты, Луи? — сказала она, когда наконец предстала перед моей клеткой. — Что ты здесь делаешь?

Ответ был слишком очевидным, так что я промолчал. Она потрогала ленточку, прикрепленную к моей темнице, а потом начала рыться в бумагах своей гигантской сумки, пытаясь достать до дна и вытащить бифокальные очки Бенджамина Франклина. Одев их на нос, она тотчас обалдела от новости, что теперь я – Перси.

Мисс Ларк снова посмотрела на меня, и я поприветствовал ее всего одним жестом, чтобы дать понять – перед ней именно тот парень, которого она ищет, просто не в своей, так сказать, тарелке.

— Ты точно Луи, — пробормотала она чуть слышно. — Перси описывается как полосатый кот, — она опять смотрела на меня и начала говорить так, словно была уверена, что я понимаю каждое ее слово – и это, разумеется, так. Боюсь, мисс Электра Ларк развила в себе некую эксцентричность благодаря общению с неописуемой Кармой: – Должно быть, Темпл включила тебя в списки участников соревнования, — объявила она мне довольно некорректно. — Потом… ей позвонили, и Темпл пришлось уехать из-за этого утреннего происшествия с Мэттом Девайном. Мне бы очень хотелось узнать, что там произошло! Так что она попросила меня прийти и присмотреть за клетками Пегги, пока та поедет в больницу навестить больную тетушку, а потом… Темпл забыла упомянуть во всей этой суматохе, что она вчера записала твое имя в «домашнюю» категорию!

Удовлетворенная своей витиеватой логикой, она подмигнула мне и заулыбалась.

— А теперь только посмотри на себя, Луи! Ты выиграл! — она наклонилась вперед, чтобы отцепить ленточку, а потом засомневалась: – Если только этот Перси не выиграл, а ты каким-то чудом не залез в клетку.

Я радостно обнюхал ленточку, чтобы дать понять: она – моя, вся целиком моя, и деликатно показал когти, чтобы уж наверняка.

— Нет необходимости сердиться из-за этого! Хорошо, ленточку мы прицепим к моему плечу, а ты полезай на меня…

С таким загадочным комментарием она отворила дверцу клетки и, вынув меня, разместила на своей широкой груди. Я говорил вам, что мы друзья. Я практически задыхался от запаха гардении, но сдержал приступ тошноты.

В конце концов, меня с моей голубой ленточкой «Лучший в своей категории» уносит с кошачьего шоу, на виду у всех и каждого, мой личный носильщик.

Не такое уж и плохое окончание приключений на кошачьем шоу, должен сказать.

Глава 19 Афера

В четыре часа того же дня Темпл встретила у бассейна ожидающего ее Мэтта. Он в своем «джи» сидел на голубых матах, скрестив ноги, и медитировал.

Прошло всего двенадцать часов с того момента, как ему в истерике позвонила сестра Серафина. Темпл восхитилась его невозмутимости, собранности и спокойствию. Он не выглядел измученным, беспокойным или утомленным. Темпл же, со своей стороны, чувствовала все перечисленное и была уверена, что и выглядела соответственно. По крайней мере, так сказало ей зеркало над раковиной в ванной, после того, как она утонула в своем «джи» и остановилась медленно провести по своим густым рыжим кудрям расческой. Она напоминала тряпичную куклу Энни с застывшим, обескровленным кисейным лицом. Шок, подумала она, и его отголоски.

Урок по самозащите сейчас числился последним в списке ее желаний, но – как намекнул Мэтт – боевые искусства служили священным приютом еще до появления церкви. Она осознавала, что учение – как со стороны ученика, так и со стороны учителя – сохраняло внутри это безупречное спокойствие, и что его с трудом достигнутая невозмутимость была его щитом.

— Как мисс Тайлер? — спросила она резко, прерывая его забытье.

Он поднял голову и жизнеутверждающе кивнул:

— Ее уже отпустили из больницы. Она дома с племянницей. Это была просто реакция, которая бывает, когда терроризируют человека в ее возрасте. А как Луи… и другой кот?

— Доктор Дулитл говорит, что они оба мирно отдыхают.

— А кошки как-то еще умеют отдыхать?

— Нет, думаю, нет. Луи сможет быть дома в шесть. Петру надо остаться еще на пару дней.

— А ты как? — спросил он, наконец.

— Слишком устала для чего бы то ни было. Я нашла странный предмет у себя на диване в гостиной. Голубую ленту. Как думаешь, может, это добрая фея хвалит меня таким образом за добрые дела?

— Может, это награда за прогресс в освоении приемов самозащиты?

— Вряд ли. Я попросила Электру приглядеть за кошками Пегги на шоу столько, сколько потребуется. Возможно, она оставила мне ленту, чтобы подбодрить. Но она еще не вернулась. И это очень странно.

— Это как младшая лига, по сравнению с тем, во что мы ввязались. Давай работать.

Мэтт поднялся легко и без усилий, это всегда ее удивляло. Ей казалось, что боевые искусства связаны с ударами и борьбой, а не с контролем и душевным равновесием.

Чувствуя, что она очень далека от собственного равновесия, Темпл сбросила танкетки без пяток и встала босой перед Мэттом, готовая к занятию. Ее ступни оценили гладкую и прохладную поверхность мата. На секунду ей даже показалось, что стресс последних часов остался далеко позади. Потом Темпл вспомнила, что причиной их теперешнего стояния здесь послужили два мужика, которые напали на нее с кулаками всего пару недель назад. Она подумала, не было ли ее потрясение, от которого она потом так страдала, менее разрушительным, чем резкая критика, которой Мэтт подвергал сам себя, проходя по тенистым улочкам своего тайного прошлого – а теперь ему еще и приходилось тащиться по ним с нежелательным свидетелем: с нею.

Она выбросила из головы эти смутные размышления. Мэтт был серьезно настроен учить, а она должна быть серьезно настроена учиться.

— Ты нашла перцовый баллончик, который я оставил тебе в почтовом ящике? — спросил он.

— Пару дней назад, — подтвердила она. — Где ты его достал?

— На выставке оружия в Кэшмен-конвеншн-центре, — пожал плечами Мэтт, а потом процедил сквозь зубы: – Если бы я знал, прикупил бы еще парочку для сестры Серафины и племянницы мисс Тайлер.

— На выставке оружия? Ты?

— Там найти эти штуки проще простого. Это легально. Дело в том, что защитить себя можно чем угодно. Ты знаешь, чем, например?

— Перечным спреем, — кивнула она, — эээ… блокиратором руля в моей машине, ключами от моей машины, свернутой в трубочку газетой…

— Верно. Все, что будет у тебя под руками, отлично подойдет. Но, в конце концов, ты сама свое лучшее орудие защиты. Ты должна быть готова выстоять сама, без ничего.

Темпл втянула через зубы струю теплого сухого воздуха:

— В этом все и дело. Говоря обо мне, меня так мало, что я не испугаю даже песчанку.

— Смысл не в этом. Тебе вовсе не обязательно кого-то пугать. С другой стороны, если даже так, ты сможешь. Скажем, ты атакуешь меня…

Темпл удержалась от каких-либо приколов по этому поводу. Он был бывшим священником, в конце концов, и она находила ужасным то, что это ее новое знание подавляло ее обычные позорные фантазии.

— Подойди ко мне, — попросил он, — как будто собираешься причинить мне вред.

Темпл бодро приосанилась. Мэтт принял новую позу: ноги вместе, руки слегка вытянуты вперед.

— Нет! — завопил он низким голосом, с мужеством офицера военно-морского флота.

Темпл была в таком шоке, что у нее сердце сначала остановилось, а потом застучало снова, но уже тяжело и как-то утомленно.

— Господи! — произнесла она, прижав руки к своему трепещущему органу тела. Она чувствовала себя, как героиня любовного романа. Потом, правда, поняла, что вырвавшееся у нее слово-паразит, на самом деле, святотатство и должно быть немедленно вычеркнуто из лексикона. — То есть, ой, мамочки…

Мэтт отмахнулся от ее извинений:

— Яростное отрицание может затормозить даже насильника. Громкое «нет» заставляет вернуть страх трехлетнего ребенка в каждого, кто хоть раз стоял напротив сердитого родителя. Сама попробуй.

— Я? Зареветь, как раненый бык? Нет уж, увольте.

— Не ты ли была пиар-директором театра «Гатри»? Не ты ли говорила, что сама принимала участие в постановке школьных спектаклей? Не ты ли бывший ТВ-репортер? У тебя должны быть какие-то драматические инстинкты…

Раздраженная его подстрекательствами, Темпл отвечала на все его вопросы душераздирающим, рычащим, как в греческой трагедии басом: «Нет!»

Мэтт подпрыгнул: он не был готов, что у маленькой слабой девочки может быть такой сильный голос. А Темпл практически саму себя напугала. Затем он улыбнулся:

— Ты никогда не слышала выражение, что ружье в женских руках смотрится куда страшнее, потому что они меньше мужских, и из-за этого ружье кажется больше?

— Нет, не могу припомнить. К тому же, я не хожу по оружейным шоу, — мужественно ответила она.

Мэтт только покачал головой:

— Ну, от тебя этот раскат грома звучит определенно точнее, потому что ты такая изящная. Эффект удивления – твое лучшее оружие. Используй его.

— Мышь, которая рычит.

— Точно.

— Чему еще ты можешь меня научить?

— Ну, у человеческого тела есть две уязвимые точки. Можешь догадаться, какие?

Темпл сразу потерялась. Она везде чувствовала себя уязвимой, особенно после нападения.

— То, что закрывают и защищают в профессиональном спорте? — предположила она уверенным тоном. — У женщин? Ничего, до тех пор, пока они не начинают заниматься контактными спортивными играми для мужчин. А у мужчин… головы, мне кажется. Лица.

— Хорошо.

Темпл замолчала. Она могла бы сказать еще что-то, но это было бы неприлично, тем более – священнику. Господи. Должна ли она быть хорошим учеником или чуткой подругой?

— Что еще? — настаивал Мэтт.

Темпл вздохнула:

— Пах, — по крайней мере, это звучало лучше, чем яйца.

— Правильно, — сказал он, ничуть не сконфузившись.

Теперь он был только инструктором, целиком и полностью. И Темпл вдруг поняла, что не открытость была лучшим прикрытием, а дистанция.

— У человеческого тела есть свои недостатки, потому что оно прямое, вертикальное. Мы можем наклониться вперед или завалиться назад, — продолжал он, показывая все, о чем говорил: делая выпад в сторону Темпл, а потом отступая. — Что тогда происходит?

— Если ты нападаешь… то бросаешься вперед, и твое лицо не защищено.

— А если ты кидаешься на мое лицо?

Она изобразила, как вонзает пальцы ему в глаза, и увидела, как он отступает.

— Ты можешь сделать шаг вперед, — предложил он, — и… Она двинулась на него, поднимая колено, словно толкая им, и так и застыла. Он был прав. Нападающий подставляет либо свое лицо, либо пах, оба защитить он не сможет. Все, что надо было сделать Темпл, это захотеть ударить одно или другое, применяя всю свою силу и знания.

Самозащита, поняла она, это сплошь грязное дельце. Гораздо более грязное, чем не иметь никакой обороны вообще.

После того, как она узнала еще дюжину способов стереть нападающего в порошок, Темпл отправилась к себе, принять душ. Она не приложила ни капли усилий, но еще никогда не была так напряженно занята.

Мэтт настоял, что доберется на работу своим обычным манером, так что в этот раз она села в «шевроле» одна и поехала к ветеринару, забрать Черныша Луи.

Доктор Дулитл дала ей положительные прогнозы относительно Петра.

— Он – такое милое, спокойное создание, — сказала она, когда они стояли возле стойки, где в легком смятении лежал Луи, который выглядел еще печальнее, чем Ниро Вульф на принудительной экскурсии в дешевом магазинчике: его только что вынесли из самой укромной комнаты клиники. — Как жаль, что кто-то тайком схватил такого хорошего, сильного кота, да еще и сделал ему больно, — на эти слова Луи жалобно завыл, несомненно, полагая, что говорят о нем, а не о раненном Петре, потому как его обманом заставили быть донором. — А что до этого здорового увальня, — посоветовала доктор Дулитл, — давайте ему побольше мяса, может, почки или печень. Ему нужно отдохнуть какое-то время и восстановить силы.

Когда упомянули еду, уши Луи встали торчком. Темпл с ужасом поняла, что ее отважная попытка приучить его к «Кошачьему счастью» снова откладывалась, в этот раз по приказу врача.

Она натянула ремешок своей сумки как можно ближе к шее и понесла Луи в машину. Чтобы открыть дверь, ей пришлось положить его на землю. Он полулежал, потирая свою спину об асфальт, и выглядел слабым. Она испугалась, что его мутит, но когда открыла дверь, он запрыгнул на пассажирское сиденье, однозначно, как собака – порой Луи действительно ее напоминал.

— Что ж, Луи, — сказала она, включив передачу и выезжая с парковки. — Ты пропустил много интересного, пока валялся вчера дома, а сегодня у ветеринара. Но тебе придется еще какое-то время полежать. Думаю, я захлопну тайный выход до тех пор, пока твои силы полностью не восстановятся.

Луи сощурился и свернулся на сиденье в большой черный клубок. Он и правда был таким понятливым, послушным котом, подумала Темпл, потрепав его за ушко.

Глава 20 Кровные братья

Допустим, у меня дрожат ноги после непреднамеренного кровопролития в доме Доктора Смерть. Но это не значит, что я не могу приподнять голову и чуток поразмыслить. В отличии от мисс Темпл, когда я лежу, то размышляю особенно глубоко.

Когда она говорила про «валялся вчера», то очевидно не была в курсе моей тайной прогулки на шоу. Вдобавок еще, волшебная голубая ленточка, которой мисс Темпл так удивилась, когда принесла меня домой! Хотя чему удивляться? Ведь это понимающая Электра Ларк доставила Полуночника Луи в «Серкл-ритц», хотя я и предпочитаю путешествовать в компании дам своего вида, если уж говорить откровенно.

Тем не менее, в отношении меня и подобных мне, люди всегда будут верить только в то, во что хотят, и меня вполне устраивает роль недооцененного гения. Ведь таким образом могу сделать гораздо больше. Пока я был изолирован за внешне невинными стенами ветеринарной клиники, которую теперь могу описать не иначе, как псарню, я мысленно все еще шел по следу преступника.

Как, спросите вы, Полуночник Луи лежа сделал то, что не смогли мистер Мэтт Девайн и мисс Темпл Барр, разъезжая на машине по городу весь день?

Очень просто: я достиг того возраста, когда становится известно, как получить наибольшие результаты при наименьших усилиях. Это – искусство, овладеть которым дано далеко не каждому. В общем, я перебросился парой словечек с главным свидетелем той кровавой бойни.

Бедный старый Петр выглядел очень плохо. Он лежал на боку и казался очень жалким со своим безвкусным зеленым бинтом на передней лапе, который удерживал в нужном положении тонкую прозрачную трубку. В этой длинной трубке можно было разглядеть струйку рубиново-красной крови. Моей крови.

Несмотря на общественное мнение, я испытываю отвращение от вида бесполезного кровопускания, особенно, когда оно применяется в отношении меня. Хотя в свое время я кое-кому и пускал кровь, однако делал это не прибегая к хитрым технологиям. И все же, как можно было отказать бедолаге во втором шансе на жизнь, особенно учитывая тот факт, что он – главный свидетель диких происшествий в монастыре?

— Скажи, — начал урчать я слабым тоном, который не расслышал бы ни один из надзирателей, — кто твой тренер по стрейчингу?

Мой свежий подход заставил все его четыре лапы дрогнуть, хотя повреждены были только две. Порой шок – лучший стимул. Он слабо зашипел, а потом произнес:

— А кто спрашивает?

— Твой кровный брат из соседней клетки. Мое имя Полуночник Луи. А как зовут напавшего на тебя?

— Я – пацифист, — сказал он после недолгого молчания.

— Ты – игольница, — грубо замечаю я. — И лучше тебе сказать мне правду, потому как кто заречется, что твой друг Павел или еще какие местные парни не попадут в такую же переделку?

— А ты что можешь с этим поделать? — вопрошал он тихим, но ироничным тоном.

— Побольше, чем ты, — заявил я ему. — А теперь говори.

Так он и сделал: говорил и говорил с перерывами, когда приходили надзиратели. Рассказ, который я из него вытащил, особо не помог. Похоже, с ним не очень-то болтали, просто схватили. Правда, Петр сказал одно слово: «похитили». Эти коты-пацифисты – что-то из ряда вон, однако у всех есть право на выбор политических пристрастий.

Я нашел все это интересным. Больше походило на продуманное преступление, чем на случайную заварушку. Многих кошек уничтожали просто потому, что они оказывались не в то время, не в том месте. Как например, на улице, когда у какого-нибудь психа случился приступ агрессии. Некоторые становились жертвами преднамеренного насилия. Я не стану говорить о том, что не описать словами, — о привлекательности моего вида, которую отмечают. Но существует довольно мало скверных причин, из-за которых мы можем стать жертвами преступлений. Бейкера и Тейлора украли с книжной ярмарки, только чтобы запутать свой след. Интересно, не разыгрывается ли такая же схема действий здесь и сейчас?

Петр, не без моей помощи, конечно, рассказал и еще кое-что: ему на морду набросили сырую тряпку, которая пахла «сладко» и «была тяжелой, как детская пеленка».

Я констатировал наличие хлороформа. Так же Петр показал, что был без сознания, пока совершалось нелицеприятное действие по прибиванию его конечностей к двери. Испытывал ли злоумышленник сострадание или желание тихо и быстро совершить задуманное? Полагаю, скорее, последнее.

После того, как я выудил все, что мог, из бедного парня, я откинулся назад, обмозговать печальные факты, которые только что добыл. Во-первых, Петра поймали, чтобы сделать объектом какого-то зловещего ритуала. Во-вторых, злоумышленник приготовился к совершению акта; это был не необдуманный порыв. В-третьих, преступник либо психически больной, либо у него – или у нее – были скрытые мотивы, помимо терроризирования мисс Тайлер и любого случайного прохожего, в чью компанию включается также моя хорошая подруга мисс Темпл Барр и ее хороший (и он становится все лучше) друг мистер Мэтт Девайн. Ничто не сближает противоположный пол так, как общий шок.

Жаль, что шок, из-за которого я оказался у ветеринара, выкачавшего из меня добрую половину крови, не прибавил мне любви к таким котам, как Петр.

Глава 21 Смертельные осложнения

Когда телефон зазвонил, Темпл проснулась, осознавая, что утренний свет уже давно тычет своими спицами сквозь мини-жалюзи на французской двери и прокалывает собой голый деревянный пол.

Она хотела потянуться к телефону, чтобы поднять трубку, но на ее груди сидел Кинг-Конг. Она чуть оттянула веки, чтобы сфокусировать зрение – мисс Темпл Барр была слегка близорука. Черт возьми! Это не Кинг-Конг, это Кот-Конг! Удобно расположившийся на ней и подобравший свой хвост, Черныш Луи отбивал альтернативный ритм по ее животу и многозначительно смотрел ей прямо в лицо.

— Кыш! — задергалась Темпл. — Кыш!

Она успела схватить трубку на четвертом звонке, до того, как включился ее автоответчик, однако прежде чем ответить, сначала отдышалась:

— Алло?

— Мисс Барр? — к тому времени Темпл уже нащупала очки на тумбочке и надела их: часы показывали семь.

— Да.

— Это сестра Серафина О'Доннелл, — прорезался голос, да такой деловой, что Темпл бессознательно села на кровати и вся вытянулась, словно аршин проглотила.

Луи оставался лежать подле нее, куда он скатился, когда Темпл поднималась, прилизывал свою взъерошенную шерсть и искоса бросал злые взгляды на свой бывший матрац. Ему еще повезло, что она все еще не его бывшая хозяйка, подумала раздраженная Темпл. Она никогда нормально не просыпалась, Господь Бог и Фокусник Макс знали это, хотя и по разным причинам.

— Как вы узнали мой номер? — спросила она.

— Нашла в «желтых страницах». Вы есть в разделе «Связи с общественностью».

— Ааа, Мэтт вчера упоминал мою профессию, — вспомнила Темпл. — Вы ничего не забываете.

— Надеюсь, что так, — Серафина звучала мрачно. — Главное, я должна не забыть о важном деле. И вы тоже, — она вздохнула, а потом добавила: – Простите, что звоню так рано…

— Это вы простите: я забыла позвонить вам вчера вечером, — перебила Темпл, — сестра, — последнее, что она произнесла, казалось ей нелепым. Не помогло даже использование ее звания в качестве отдельной мысли, уже после сказанного предложения. — С Петром все будет хорошо…

— Отлично, — тон монахини был довольно неэмоциональным.

Но до того как Темпл успела отреагировать на это странное безразличие, голос в трубке начал разгораться все сильнее, оживая фраза за фразой, каждая из которых была хлестче предыдущей:

— Боюсь, вы должны снова приехать в монастырь. Когда Роза пришла забрать мисс Тайлер на шестичасовую мессу, она была уже мертва. Ее смерть очень… подозрительна. Мы позвонили в полицию. Лейтенант Моллина хочет задать несколько вопросов и вам тоже, — потом была пауза. Темпл слышала шуршание: Серафина закрыла трубку рукой, чтобы послушать кого-то еще на другом конце провода. — Вообще-то, — переключилась она, когда наконец снова говорила с Темпл, — лейтенант Моллина не хочет допрашивать вас, но боится, что обязана.

Рапорт монахини звучал все же довольно сухо.

— Как же, я – обязательное интервьюируемое-лицо. А что насчет Мэтта? — спросила Темпл.

— Я еще не сказала ему, — молвила сестра Серафина после долгой паузы. — Это его сильно расстроит. Может быть, будет лучше, если вы скажете, когда будете забирать его. Лейтенант Моллина хочет видеть и его тоже.

Темпл отметила, что вот последнее утверждение не требовало никаких дальнейших исправлений. Но винить лейтенанта Моллину она не могла. Если лейтенанту приходится допрашивать кого-то об убийстве в семь часов утра, то определенно стоит начинать день приятно – с Мэтта Девайна.

Не вешая трубку, Темпл нажала на сброс и набрала номер Мэтта, который уже почти знала наизусть. Почти? Она запомнила его сразу же, как только впервые увидела.

Когда он снял трубку, Темпл вздрогнула. Сегодня Мэтту удалось поспать всего три часа. Это даже было слышно по голосу.

— Да?

— Это Темпл.

— Темпл?

— Я знаю, сейчас у тебя середина ночи, но мы нужны полиции.

— О чем ты говоришь?

— Твоя любимая длинная рука закона, лейтенант Моллина.

— Темпл, что происходит?

— Ночью умерла мисс Тайлер. Если выражаться пассивным слогом: возможно, была убита, — он вдруг странно затих, так что Темпл продолжала: – Очевидно Моллина проводит допросы в монастыре. Так как мы одни из последних, кто видел жертву живой, я полагаю, наши показания будут ей крайне интересны.

— Ей будут крайне интересны наши показания. Точка, — Мэтт звучал огорченным. — У меня сейчас реально срывает крышу, да?

— Ну, да, — призналась Темпл. — Но я никому не расскажу о времени, когда ты убивал быков, обещаю.

— Спасибо. Сестра Серафина сказала, как умерла мисс Тайлер?

— Нет. Может быть, мы должны быть удивлены.

— Сто процентов, — сказал Мэтт. — Дай мне три минуты, и я буду готов или хотя бы одет.

— Очень жаль, — пробормотала Темпл, повесив трубку. Последнее время все становилось только хуже: они с Мэттом постоянно вытаскивали друг друга из постели, вместо того, чтобы наоборот затаскивать. Хотя учитывая последние новости, это, возможно, было к лучшему.

— Еще одна голубая мечта стерта в блестящий порошок, — сказала она Чернышу Луи, перекидывая через него свои ноги, чтобы наконец встать.

Кот наградил ее взглядом, который означал: тот, кто так бесцеремонно относится к его комфорту, сам заслужил неудобства. Потом он вновь принялся приглаживать свой блестящий бок: из-под сияющих белых усов высунулся красный язык, Луи нежно лизал роскошную черную шерсть.

Темпл задрожала от холода: кондиционер работал на полную. Была ли она все еще заторможенной после сна, но ее вовсе не шокировала новость о смерти старушки. Она только встретила Бландину Тайлер, но каким-то образом вовлеклась в жизнь пожилой леди – а теперь еще и в смерть. Ей было интересно, что со всем этим сделает Моллина. А еще интересней, что она сделает с Мэттом.

Они оба были слишком сонными и ошарашенными, чтобы болтать в машине.

Только на полпути Мэтт повернулся к ней и заявил:

— Вчера я подал заявку на получение водительских прав. Я думал, что мне они не понадобятся, пока у меня не будет машины. Но теперь я вижу, что в случае необходимости, они должны быть.

— Ты имеешь в виду: каждый день.

Он улыбнулся:

— Похоже, что так, — потом он помрачнел: – Я так… винил Серафину за, то что она надавила на меня той ночью. Но все же очень хорошо, что я совершил помазание. Оказалось, это был ее последний обряд.

— Так ради этого стоило выдать свой секрет?

Его взгляд был мрачным:

— Посмотрим. Теперь лейтенант Моллина будет рассматривать мое дело.

— Ага! — Темпл пошевелила пальцами ног в своих высоких босоножках и широко улыбнулась. — На этот раз точно не мое.

К тому времени «шевроле» уже подползал к монастырю, и они снова стали серьезными. Пара посидела в машине еще несколько секунд, прежде чем заглушить мотор.

— Мне интересно, кто будет теперь заботиться о кошках, — сказала Темпл.

Мэтт встрепенулся, пытаясь выйти из задумчивого состояния:

— Мисс Тайлер, должно быть, делала запасы. В любом случае, они обеспечены. Серафина рассказывала, что старушка унаследовала семейные деньги.

— Может быть, она завещала Пегги Вильгельм присмотреть за ними. Ты никогда не встречал племянницу мисс Тайлер?

Он покачал головой, потом открыл дверь и вылез из машины. Солнце еще не было так высоко, чтобы палить во всю силу. Воздух был мягким и приятным. Среди листвы пели птицы, невидимые и восторженные.

Дверь открыла сестра Святая Роза Лимская, эдакий высохший эльф в очках. В ее широко открытых глазах читалась тревога. Она проводила их через холл к комнате для гостей, а затем поспешно сбежала, словно внутри крылось что-то слишком мучительное, чтобы противостоять ему.

Темпл поняла, что именно, когда только ступила на порог. В простой комнате толпился народ, и всем было не по себе. На резном деревянном стуле сидела Пегги Вильгельм, с сырыми, как разбитые яйца, глазами. Она закусила губу, а сестра Серафина наклонилась к ней и что-то бормотала.

Возле окна нетерпеливо вышагивал отец Эрнандес в длинной черной рясе и блузке, как у мальчиков в хоре, с каймой по краю и рукавам. Очевидно, он пришел сразу же после утренней мессы.

На приоткрытом окне сидел кот Павел, пристальным кошачьим взглядом наблюдая за движениями священника, точно за мышью в мышеловке. Короткая темная стрижка Моллины склонилась над блокнотом, в котором лейтенант делала какие-то тайные заметки. Когда Темпл и Мэтт вошли, она подняла голову. Напряженный взгляд ее голубых глаз выражал смесь недоверия, подозрения, любопытства и облегчения.

— В этот раз даже конвенция не привлекалась, — сказала она Темпл. Все выглядели растерянными.

— Неверно, лейтенант, — бодро парировала Темпл. — Выставка кошек закрывается завтра в Кэшмен-конвеншн-центре.

— Выставка кошек? — сморщенный нос Моллины показывал, что с нее уже хватит кошек Бландины, хотя бы на время. — Давайте выйдем на минутку. Хочу задать несколько вопросов, — она смотрела на Мэтта, — вам обоим.

Моллина ринулась за ними. Она была в темно-синем расклешенном брючном костюме, и Темпл подумала, что со времен старших классов она ни на ком не видела ни клеша, ни женского брючного костюма. Моллина демонстрировала новую опасную тенденцию – быть в тренде. Она так вырядилась для Мэтта, или просто напялила первое, что нарыла в шкафу?

Комната по другую сторону холла была еще проще и меньше, чем гостевая. В центре стоял голый белый стол, вокруг него – несколько деревянных, как в столовой, стульев с зелено-желтыми сиденьями из винипласта. На бледной стене висело тяжелое испанское распятие из дерева, похожее на огромное подслушивающее устройство.

— Прямо комната для допросов, правда? — удовлетворенным тоном заметила Моллина. — Здесь отец Эрнандес слушает, как исповедуются монахини.

— Ничего от нас не ждите, — предупредила Темпл. Мэтт многозначительно глянул на нее. Он не был готов к прочной стене ее дерзости по отношению к Моллине, не привык находиться под подозрением, и уж точно не привык что-то скрывать.

— Как вы в это впутались? — спросила она Темпл, кивая в сторону стульев и усаживаясь на угол прочного стола.

— Электра Ларк, моя… наша домовладелица, посчитала, что я могу помочь на шоу, — Темпл села, прижав друг к другу колени и расставив ступни.

— Ну и как? Получилось?

Темпл почувствовала, что залилась румянцем:

— Не очень. У меня не было времени. Да и продвигать его было уже ни к чему. Электра подумала, что я могу помочь Пегги Вильгельм.

Моллина пробежалась по страничкам своего блокнота. Темпл расценила этот жест, скорее, как поддельный, чтобы скрыть тот факт, что на самом деле лейтенанту необязательно было что-то в нем искать:

— Эта Пегги Вильгельм – племянница мисс Тайлер? — Темпл кивнула. — И какую помощь она от вас хотела?

Вот тут вдруг стало некомфортно. Темпл поморщилась от ее непривлекательности и оттого, что на этом стуле у нее ужасно затекал зад, а потом скрестила лодыжки.

— Пегги получала странные телефонные звонки.

— Я слышала. Но это не ответ на мой вопрос.

— Электра подумала, что может быть, я смогу… выяснить, что происходит.

— С каких пор ты работаешь на телефонную компанию?

— Дело было не только в звонках, — сказала Темпл, прекрасно понимая, что не достигла особенных результатов в этом вопросе. — В первый день кошачьего шоу призовую бирманскую кошку Пегги побрили, как овцу.

— И как это связано с тем, что произошло следующей ночью по соседству? — лейтенант Моллина не могла бы звучать еще более усталой, раздраженной и скучающей.

— Может быть, никак, но это точно довело Пегги до истерики, и ей пришлось остаться в Кэшмен-конвеншн-центре со своими котами, а мне вызваться добровольцем и поехать помочь мисс Тайлер покормить ее кошек, как я и сделала в четверг утром.

— Именно тогда вы увидели ее в первый раз?

Темпл молчаливо кивнула.

— А последний? — она смотрела на Мэтта.

— Мы приезжали сюда рано утром следующего дня, — ответил он, делая особенно ударение на слове «мы».

Моллина была слишком занята, метая гневные искры из глаз прямо на свой блокнот, чтобы заметить, как расслабленно улыбнулась Темпл.

— Сестра Серафина показала, что она звонила вам обоим. Зачем, понятия не имею. — Темпл была уверена, что еще никогда Моллина не была так правдива, как сейчас: – Она не хотела распространяться по поводу предрассветной экспедиции. А как вы знаете, ничто не заставляет копа быть более подозрительным, чем умалчивающие что-то монахини, особенно того копа, что сейчас перед вами. Монахини привыкли кооперироваться с властями, и когда они начинают строить из себя ни рыбу, ни мясо, я сильно нервничаю.

— Не мы приехали сюда, — прервал Мэтт зловещее молчание, — а я. Темпл просто привезла меня.

— Почему это, мистер Девайн? — спросила Моллина, скрестив на груди руки.

Мэтт улыбнулся понимающе и спокойно:

— Я думаю, вы знаете, почему. В конце концов, вы сами сказали Темпл, почему я не мог вести машину. Из-за отсутствия прав.

— Ты разбудил соседку в… сколько тогда было?

— Четыре утра.

— В четыре утра, потому что ты такая законопослушная душа, что когда позвонила сестра Серафина, знал, что тебе нужен водитель.

Теперь пришел черед Мэтту ерзать на своем стуле:

— Нет, я знал, что мне нужна машина. А Темпл напомнила о моем нелегальном статусе на дороге.

— Так это мисс Барр у нас строгий сторонник правопорядка. Как интересно.

Яркие голубые глаза лейтенанта с преувеличенным удивлением обратились к Темпл. Видимо, Моллина пробовала себя в сарказме.

— Это было крайне необходимо, — безразлично произнесла Темпл. — Мы оба сделали то, что должны были: добрались до места так быстро, как только дозволено законом.

— Может, чуть быстрее?

Темпл сглотнула. Ведь это она была за рулем:

— Возможно, чуть-чуть.

— Вы знали причину такой спешности?

— Только то, что это было связано с мисс Тайлер и что нельзя было терять время.

— Почему? Согласно рапорту, мисс Тайлер была взволнована, но в целом – в порядке. В больнице ее не оставили.

— Сестра Серафина сказала… — снова начала Темпл.

— Сестра Серафина много чего и много кому говорит последние пару дней, — заметила Моллина. — Жаль, что она мне многого не рассказывает. Она вообще ничего не хочет говорить, пока вы не приедете.

Тут сапфировый взгляд, острый, как разбитое стекло, приземлился на Мэтте.

— Может быть, мне стоит уйти, — предложила Темпл. Она уже видела Мэтта под давлением, когда его заставляли объясняться насчет своего прошлого, не менее сорока восьми часов тому назад. И ей вовсе не нужно было представление на бис, а Мэтт, наверное, не испытывал удовольствия от присутствия публики, внимающей его подробному рассказу.

— Останьтесь, — Моллина указала Темпл на стул, точно та была дрессированной собачкой. — Вы стали свидетелем ночного расстройства. Если бы я хотела допросить вас отдельно, то сделала бы это. А теперь, мистер Девайн, сцена – ваша. Просто расскажи мне, что случилось, последовательно.

Мэтт засунул руки в карманы брюк и уставился на стол, ту часть, где была Моллина:

— Позвонила сестра Серафина…

— Как ты ее узнал?

Он никак не отреагировал на ее перебивание, возможно, осознавая, что таких будет еще много:

— Она была моей учительницей в Чикаго.

— В Чикаго? — как ягуар, воскликнула Моллина, хотя услышала пока только крупицу из его загадочного прошлого. — В католической школе?

— Святого Станислава.

— Польская? — спросила Моллина, прищуривая сверкающие глаза на его светлые волосы.

Он рассеянно кивнул, концентрируясь на своем рассказе, на последовательности событий:

— Она как-то туманно описывала проблему, но я никогда не сомневался в ней. Монахини-учительницы всегда очень серьезны.

Теперь кивнула Моллина и хотела что-то сказать, как вдруг Мэтт поднял на нее глаза и продолжил:

— Она сказала, что надо срочно приехать. Я подумал о машине Темпл. Хотел одолжить ее. Я вообще не помнил и не переживал о том, что у меня нет прав. Но Темпл настояла на том, чтобы вести самой. Тогда-то она и сказала мне, что вы разузнавали о моем прошлом и выяснили об отсутствии водительского удостоверения.

— Тебя беспокоит, что я тебя проверяла?

— Да. У вас не было причины.

— Я – коп. Копы очень любопытны. Это уже вполне себе причина.

— Неофициальная.

Моллина растопырила пятерню – сильную, с короткими, почти мужскими, ногтями и тяжелым перстнем:

— Достаточно официальная для официального лица.

Мэтт снова перевел взгляд на стол:

— Темпл вела машину не слишком быстро.

— Не слишком быстро и не слишком медленно, в машинке не слишком большой и не слишком маленькой… — передразнивала Моллина. — Мисс Барр всегда шагает в ногу с законом, вышагивает на своих высоченных каблуках. Но однажды она может упасть.

Мэтт вспыхнул, но глаз не поднял:

— Сестра Серафина встретила нас у двери монастыря. Она объяснила, что мисс Тайлер было плохо, возможно, физически, совершенно точно – эмоционально и душевно. Она хотела, чтобы я совершил обряд помазания больной мисс Тайлер на случай, если ее состояние было… опасным.

— Тебя? — Моллина встала, все еще не разжимая рук. — А где был пастор сего прихода?

Темпл видела, как в Мэтте боролись правда и некая приверженность.

— Мисс Тайлер была в ссоре с отцом Эрнандесом относительно вопроса, попадают кошки в рай или нет. Она не утешилась бы, а еще больше разволновалась, подойди он к изголовью ее кровати.

— И все же, церковные раздоры то разгораются, то затухают. Уверена, она не была бы против его присутствия на своем смертельном одре.

— Серафина не думала, что ее состояние было тяжелым, также она не посчитала отца Эрнандеса подходящим для этого.

— Он же приходской священник. Его необходимо было позвать. Он не был в ярости, что его проигнорировали?

— Не знаю.

— Это странно! Все ходят вокруг отца Эрнандеса, как не в своей тарелке. Он всегда представлялся мне таким аристократом, который не отнесся бы к этому по-доброму. Почему позвали не его, а тебя? Почему?

— В этом и была вся проблема. Поэтому сестра Серафина не сказала вам, из преданности, — Мэтт вздохнул. — Он был нетрудоспособен.

Моллина приняла объяснение, прикусила нижнюю губу на несколько мгновений – переваривала информацию:

— Какое признание! Ты говоришь, что отец Эрнандес был… что? Говори начистоту!

Темпл увидела, как руки Мэтта сжимаются в кулаки. Порой Моллина была как цепная пила, и он был готов взорваться от соприкосновения с ее лезвием. Но от Моллины ничего не утаишь. Она четко видит цель:

— Скажи, либо мне придется выбивать это из сестры Серафины. Или из самого отца Эрнандеса. Он был что?

— Пьян, я полагаю, — сказал Мэтт полумертвым, отверженным голосом.

Только отвергал он не отца Эрнандеса, подумала Темпл, а его собственные чувство по отношению к этой бесстыдной новости.

— Понятно, — Моллина снова прислонилась к столу, словно под тяжестью неприглядного открытия. Темпл видела, что ей не понравилось то, что она сама наудила. — Теперь я понимаю молчаливость сестры Серафины. Монахиня или нет, она думает, что помогает путем сокрытия проблемы, знаете ли, — потом она добавила, почти грубо: – Религиозную терпимость – в сторону! Ей надо заставить его лечиться.

— Может быть, теперь, — молвил Мэтт.

— Хорошо. Скандал в церкви. Но разве она сама не могла провести обряд? В крайнем случае? Серафина не произвела на меня впечатление человека, который струхнул бы под давлением.

— Она могла, но знала, что мисс Тайлер в том возрасте и из той эры, когда такое считалось позором: монахиня принимается за таинство, даже если и в крайнем случае.

— И поэтому она позвонила тебе, потому что…

— Потому что я был священником.

— Ты священник? Я, конечно, полагала, что «горячая линия» это вполне пасторальная работа, но…

— «Горячая линия» это работа, — перебил он, глядя на нее с хладнокровием. Кот, как говорится, уже практически был готов сигануть из мешка, так что самое худшее почти позади. — Теперь это моя работа. Я сказал, что был священником. В прошлом.

Темноволосая голова Моллины медленно кивнула:

— Разумеется, ты обязан был действовать, в случае необходимости. Что ты делаешь в Лас-Вегасе?

Он даже не дрогнул:

— Работаю. Просто работаю. Тут везде требуются мужчины с моим образованием.

Моллина неожиданно переключилась на Темпл:

— Вы католичка?

— Нет. Унитарий. Типа того. Ну, я была унитарием.

Оба посмотрели на нее в упор.

— Простите, — пожала плечами Темпл. — Я знаю, вера должна быть непоколебимой, но я просто… как-то… оступилась… Это что? Испанская инквизиция?

— А это что за комментарий? Оскорбление на национальной почве? — парировала Моллина.

Темпл опять сглотнула и только потом поняла:

— Вы – латинского происхождения и… католичка?

В Миннесоте немного латиноамериканцев, и вообще Темпл всегда считала фамилию «Моллина» итальянской.

— Латинского, да. Католичка, вроде того, — передразнивала она Темпл. Она нахмурилась, раздраженная тем, что приходилось объясняться самой. — Моя дочь ходит в школу при церкви Девы Марии Гваделупской.

Дочь? Темпл не могла представить себе Моллину в роли матери. Ну, может, как мать – да, но не как жену. И еще – латиноамериканка с голубыми глазами?

— А теперь, когда мы знаем, откуда мы все взялись, — иронично заключила Моллина, — может быть, мы можем уже вернуться к фактам. Ты… — она кивнула в сторону Мэтта, — совершал помазание мисс Тайлер. Ты… — подняла она бровь на Темпл, — наблюдала, удивляясь. А потом что?

Отвечала Темпл, ей казалось, что Мэтту надо передохнуть:

— Потом сестра Серафина решила, что мисс Тайлер лучше не становится, и тогда она набрала девять-одиннадцать. Роза – сестра Святая Роза Лимская – поехала с мисс Тайлер в больницу. Когда медперсонал уехал, мы разговаривали и пришли к выводу, что, возможно, бессвязные речи мисс Тайлер о Святом Петре и предательстве в Саду не были просто религиозным замешательством и страхом смерти. Я заметила, что на конце ее трости была свежая грязь, так что…

— Погоди, — руки Моллины поднялись, как у регулировщика. — Ты… Ты заметила, что там была свежая грязь. Я вижу, что тебя сильно поразил религиозный ритуал, но, Барр, что заставило тебя думать о трости в такой момент?

— Эта трость меня поразила. Нет, правда! Она резная и раскрашена вручную. Я заметила, что ее прислонили к сундуку, на котором я сидела, в спальне мисс Тайлер и… Я видела следы грязи на полу. Поэтому мы все поспешили в сад, так Мэтт нашел распятого на задней двери кота.

Лейтенант Моллина не двигалась, а только утомленно смотрела на Мэтта, который заново переживал произошедшее: всю жестокость, с которой изуродовали Петра, и как он потом освобождал бедное животное. Темпл съежилась от мысли, как Мэтт подносил гвоздодер к дереву и аккуратно вытаскивал длинные гвозди из кошачьих лап, и не один раз, а два. Даже Моллина была впечатлена.

Тогда Темпл решила, что Моллина была бы рада услышать, что Петру уже лучше, благодаря крови Черныша Луи. Она ведь помнила Черныша Луи?..

— Мисс Барр, я помню каждую мелкую деталь вашего чрезвычайного, экстравагантного круга знакомств, включая семейство кошачьих, — заверила ее лейтенант чрезвычайно приподнятым тоном. — Честно говоря, я собрала уже достаточно материала: из вашего барахла получилось изумительное дело.

— Рада предоставить возможность поразвлечься, — ответила Темпл.

Моллина вдруг вспомнила, что хотела спросить:

— И с тех пор никто из вас не видел мисс Тайлер?

— Нет, — ответили они в унисон, как хорошо натренированные школьники. Потом они виновато посмотрели друг на друга и в стороны. Звучало так, будто они репетировали.

— Никто из вас не возвращался в дом мисс Тайлер, или в монастырь, или в церковь?

— Я, — казалось, что Мэтт испытал облегчение оттого, что смог принять огонь на себя. — Я возвращался сюда, чтобы посоветоваться с сестрой Серафиной.

— О чем советовались?

— О мисс Тайлер. Об отце Эрнандесе.

— Ты знал, что мисс Тайлер возвращается из больницы со своей племянницей?

— Да.

Моллина повернулась к Темпл, которая задавалась вопросом, как это у высокой леди-лейтенанта до сих пор не случилось приступа от этого двойного допроса:

— А вы знали?

— Позже Мэтт что-то говорил об этом.

— Когда и где?

— В четыре вечера в пятницу, в районе бассейна «Серкл-ритц».

— Плавали, пока не вырубились?

— Нет… учились вырубать других. Мэтт показывал мне кое-какие приемы по самозащите.

Голова Моллины снова обратилась к Мэтту:

— Что ты знаешь о самозащите?

Ее скептицизм вовсе не звучал насмешливо.

— Я практиковал некоторые боевые искусства.

— Отлично. Бывший священник мутант ниндзя, — голова Моллины вернулась к Темпл: – Чему-нибудь научились?

— Как биться с надоедливыми громилами больших размеров, чем я, — сказала Темпл довольно нарочито. — Выбить глаз, ударить в пах, способы воздействия на слабые места человеческого тела.

Моллина ухмыльнулась:

— В этом не особо много искусства.

— Я не учил Темпл тхеквондо, — вставил Мэтт. — Просто основы, как защитить себя на улице.

— Что случилось потом?

— Я пошел готовиться к работе, она начиналась в семь, — сказал Мэтт.

— Я поехала к ветеринару забрать Черныша Луи и проверить бедного Петра, — добавила Темпл, когда Моллина снова посмотрела на нее, а затем опять переключилась на Мэтта.

— Во время смены случилось что-нибудь странное? Какие-нибудь из ряда вон звонки?

Мэтт скривил рот в очаровательную улыбку:

— Все наши звонки – из ряда вон, лейтенант, но последняя ночь не была примечательной ничем. Вы думаете, преступник мог захотеть оставить сообщение?

— Может быть, — Моллина встала, предвосхищая финал беседы. — В доме сейчас работает группа криминалистов. После того, как они закончат, я хочу услышать, что еще вы трое можете рассказать об инциденте с котом. Так что будьте неподалеку.

— Где? — одними губами спросила Темпл Мэтта, пока лейтенант ускользала за дверь, точно темно-синяя тень.

Мэтт улыбнулся с облегчением, что допрос временно закончен:

— На этот вопрос я могу ответить. Монастырская кухня. Идеальное место спрятаться. Давай найдем ее.

Пока они бродили по коридорам и холлам монастыря, Темпл не могла избавиться от чувства, что они действительно похожи на преступников. Может быть, у бывшего священника было право чувствовать себя здесь как дома, но у нее – нет. Возможно, на нее отрицательно ловлияли годы протестантского суеверия в отношении католических священнослужителей и структур католической церкви. И она все еще была готова за каждым углом наткнуться на что-то мистическое и полугадкое – затененную статую с охапкой зажженных свечей, мрачно мерцающих перед ней, или одну из тех вульгарных красных бархатных подушечек для коленопреклонения, которые вы можете увидеть в дешевых европейских фильмах про вампиров?

Этот же монастырь выставлял на показ только сверкающие чистотой стены и полы, а также простую немногочисленную мебель. Когда они обнаружили место своего укрытия, две ступеньки вниз в задней части здания, то увидели там Пилар: она суетливо грохотала на довольно просторной кухне, где идеально помещался стол на восемь человек.

Пилар покачала головой и начала причитать, не дожидаясь более соответствующего намека на разговор:

— Ох, ужасно, так ужасно, что случилось с мисс Тайлер! Я была в шоке. Сестры переполошились еще до завтрака… приехали полицейские машины, выли сирены.

Мэтт выдвинул стул с края стола возле Темпл, потом еще один во главе для себя самого так, чтобы сесть под прямым углом.

— Нам тоже сегодня пришлось уехать, не позавтракав, — вставил он.

— Не позавтракав? — переспросила шокированная Пилар. — Все сестры сейчас в церкви, молятся за душу мисс Тайлер, а кого нет – ждут своей очереди на допрос к лейтенанту Моллине. Допрашивать хороших сестер, вы представляете?! Не знаю, о чем эта женщина думает, а ведь она тоже прихожанка.

— О, она посещает вашу церковь? — продолжала разговор Темпл.

— Не так часто, как следовало бы, — ответила Пилар, насупившись: она суетилась подле столешниц. — К утренней мессе не ходит, зато почти на все воскресные. Полагаю, ее отвлекает долг службы, но все равно это не отговорка. Работать в полиции не самый лучший вариант для женщины и тем более матери.

Она схватила пару бледно-персиковых тарелок из термостойкого пластика и поставила их перед ними нарочито уверенным движением, которое было вовсе не обязательно.

— В наши дни женщины делают все, — сказала Темпл.

— Не слишком удачная работа для женщины с ребенком, ведь каждый вечер она даже не знает, во сколько придет домой, — презрительно фыркнула Пилар. — Бедная маленькая Марайя. И что это за имя такое? Кто ее святая? Я притворялась, что ее зовут Мария, но нет – меня все время поправляют. Произносить надо «Ма-ра-йя».

В знак неодобрения она повернулась к ним спиной, которая выглядела, как черная стена с двумя завязками от фартука, и снова принялась грохотать возле плиты сковородками и мисками.

— Марайя. Это лучше, чем Тиффани, — подметила Темпл.

— Но почему не Мария? Аве Мария? Ничего не осталось. Никакого семейного воспитания, уважения к церкви, киме-нам святых. Район превратился в сплошную свалку, просто место для отбросов какое-то. И теперь бедная мисс Тайлер убита в своем собственном доме, пока спит ее племянница.

— А коты… в порядке? — спросила Темпл. Большое тело резко развернулось.

— А что сделали с котом!.. — она поспешно перекрестилась, прикасаясь длинным средним пальцем по очереди ко лбу, к груди и обоим плечам. А потом с содроганием снова вернулась к плите. — Жестоко, но просчитано наверняка. Богохульство.

Когда она в следующий раз повернулась к ним, в руках у нее была большая дымящаяся тарелка толстых французских тостов. Пилар поднесла ее к столу и поставила рядом с Мэттом.

— Вот и еда! — сказала она мягким голосом. — Вам нравится малиновое варенье, сироп?

— Да, — дружно ответили Темпл и Мэтт.

Пилар знала, что делать. Она принесла и то, и другое, потом последовали чашки свежесваренного черного, как ночь, кофе и маленький розовый кувшинчик смеси молока и сливок.

Затем она встала за ними, коротенькие толстенькие ручки – скрещены на фартуке, и словно угрюмый ангел-хранитель, смотрела, как они едят.

— Это потрясающе, — сказала Темпл, только поняв, как голодна, потому что ее желудок заурчал от одного только запаха еды.

— Сестры не станут есть, — сказала с отвращением Пилар. — Слишком расстроены. Даже коты не станут. Хорошо, что хоть вы поедите. Хотите сахар, мистер Девайн? — услужливо предложила она, держа руку над его чашкой кофе.

Он попытался притормозить ее безудержную заботу, которая явно была вызвана расстройством:

— Все и так замечательно. Спасибо, Пилар. Я вижу, как хорошо здесь обращаются с сестрами.

— И отцом Эрнандесом. Я также готовлю и для него, у него дома. Так что приходится постоянно бегать туда-сюда, туда-сюда, — она вытерла руки о складки фартука. — Последнее время на завтрак он ест мало. Как вы думаете, хватит ли у миссис Моллины нервов опросить и его?

Темпл чуть не подавилась кофе, когда услышала имя Моллины, точнее – то, что его претворяло: почтительное «миссис». Моллина – обычная миссис? Не может быть!

— А что мистер Моллина думает по поводу профессии своей жены? — скромно поинтересовалась Темпл.

На этот раз фырканье Пилар было больше похоже на хрипение:

— Никакого мистера Моллины нет. Может, никогда и не было. Кто знает? Все, что мне известно: Марайя Моллина учится во втором классе, и я никогда не видела обручального кольца на руке ее матери.

— Многие вдовы не носят колец, — снисходительно заметил Мэтт.

— Чаще – разведенные, — презрительно поправила Пилар. — У некоторых даже хватает духу подходить к ограде церкви, а потом и заходить внутрь. Теперь понять, кто есть кто и что есть что, невозможно. Даже церковь запуталась. Священники и монахини больше уже не священники и монахини, а замужние и женатые идут под раздачу…

— Думаю, вы имеете в виду «под аннулирование», — пояснил Мэтт быстро, очевидно, боясь ее неприятия к статусу «бывший».

Но Пилар не обратила внимания на замечание:

— Не удивительно, что бедная мисс Тайлер умерла. Никто больше не уважает церковь и то, что с ней связано. Следующее, что они сделают, будут резать священников и монахинь в их постелях, как в диких государствах. Я только уповаю, что мисс Тайлер не наделала глупостей со своей волей, оставив, например, все в наследство котам, а не церкви Девы Марии Гваделупской.

— Недавно она говорила, что так и собирается сделать. А что, не сделала?

Пилар посмотрела на Темпл со скептицизмом:

— Старухи всегда тиранят приходских священников. Точно малые дети, они хотят внимания и, чтобы получить его, обещают оставить приходу деньги. Отец Эрнандес сглупил, когда поссорился с мисс Тайлер.

— А что он мог сказать? — спросила Темпл. — Явно кошки на небесах не являются кошерной католической концепцией.

— Он мог наговорить вокруг да около, безо лжи. А вместо этого сказал ей: нет, нет кошкам места в раю. Теперь же в фонде развития, наверное, ни доллара. В мое время священнику не нужно было выпрашивать деньги: воскресные корзины были полны. Мы все были бедны, но все мы подавали, кто сколько мог. Сегодня церквям приходится полагаться на богатых, они как попрошайки. Вы закончили?

Вопрос прозвучал так резко и неожиданно, будто обвинение. Темпл изучила свою пустую тарелку, вымазанную остатками сиропа причудливой формы.

— Да, — призналась она, желая поскорей избавиться от сладких следов преступления.

— А вы, мистер Девайн? Хотите еще?

Темпл нахмурилась: ей добавки не предложили.

— Этого и так было много, — сказал Мэтт, глядя с улыбкой на все шесть миллионов долларов. — Тосты были великолепны.

— Еще кофе? — уговаривала Пилар.

— Разве что чуть-чуть. Если можно.

— Конечно, можно, — воскликнула Пилар, неуклюже подходя к плите в своих зашнурованных туфлях.

Когда она наливала кофе в чашку Мэтта, то мельком глянула на Темпл:

— Я не думаю, что вы хотите еще.

— Нет, — ответила Темпл, крайне удивленная всем происходящим для того, чтобы впихнуть в себя что-то еще.

Она анализировала ситуацию. Пилар обращалась с Мэттом, как с любимым учеником, а с ней, как с нежелательной школьной подругой, притащенной домой без спроса после уроков.

А Мэтт Девайн просто сидел там, впитывая женскую заботу, словно был рожден ради этого. Может, Пилар чуяла священника. Конечно, Мэтт точно знал, как обращаться с верующей женщиной, которая жила, чтобы прислуживать священ нослужителям.

Темпл сделала последний горький глоток кофе из чашки. Она представляла священников совершенно изолированными от женщин, но в лоне церкви, она видела, что они были окружены ими. Совершенно закрытое пространство, но воздействующее на окружающий мир каждодневно, даже пусть и в самой задушевной домашней обстановке через экономку.

Она предполагала, что целибат шел рука об руку с невинностью, возможно с тайной и благородной борьбой внутри. Она могла принять тот факт, что невежество священника делало его слегка неотесанным и неуклюжим, несмотря на образование, основанное на вероисповедании. Мэтт Девайн не был ни неотесанным, ни неуклюжим в этом плане. Он знал, как вести себя среди этих женщин, как мастерский вор знает планировку музея искусств «Метрополитэн». Он знал, как приручить их так, чтоб никто даже не подумал, чтобы они сами не заметили этого. Он был «отцом» навсегда. Они полагались на него, подчинялись ему и считали, что он принадлежит им.

Пилар обо всем этом не думала, конечно; она только инстинктивно реагировала, как, собственно, и Мэтт. А говоря о ее собственных инстинктах, Темпл начинала тревожиться от такой проницательности. Прошлое Мэтта сделало более вкрадчивым персонажем, чем она могла бы подумать, чем он сам себе представлял. Он был что-то типа актера, в конце концов, духовным фокусником.

Он начинал сильно напоминать ей пропавшего чародея по имени Фокусник Макс.

Глава 22 Рассдрашшающие вопросссы

Дверь кухни отворилась, и из-за нее выглянуло морщинистое лицо.

— Эй! — окликнула Мэтта и Темпл сестра Святая Роза Лимская довольно громко, чтобы перекричать греющийся чайник.

Бесстрастная спина Пилар так и осталась неподвижной: в кране шумела вода, над раковиной туда-сюда ходили локти монахини. Явно грязная посуда не гремит дольше колокола, призывающего на молитву. Темпл оплакивала последние сладкие капли сиропа на своей тарелке. Затем она исчезла в таинстве ее омовения в намыленной воде, которая оставила ее чистой (до скрипа) и совершенно невинной, в отличие от всех них, за исключением, разве что, сестры Святой Розы Лимской, чей акцент и детское выражение лица выдавали ее и без того неприкрытые мысли…

Темпл и Мэтт тихо поднялись и пошли к двери, где им прошептали, что сестра Серафина хочет встретиться с ними в доме священника, пока леди-лейтенант – сестра Роза произнесла это с трепещущей точностью – задает вопросы мисс Вильгельм в монастыре.

Темпл и Мэтт обменялись многозначительным взглядом и вышли, не говоря ни слова до тех пор, пока яркий день не пролил щедро на их головы сияющий ореол света.

— Похоже, что сестра Серафина доставляет лейтенанту Моллине столько же проблем, сколько и я, — размышляла Темпл. — Я думала, монахини клянутся уважать власти.

— Власти уже не так безусловны, как раньше, — сказал Мэтт. — Ни религиозные, ни светские. Было грустно узнать, что лейтенант Моллина – местная прихожанка. У нее может создаться предубеждение.

— Относительно преследования преступника?

— Относительно преследования моего прошлого.

— Почему ты думаешь, что ей было бы это интересно?

— Сама по себе она любопытна, как и ты, и у нее всегда под рукой официальные средства, чтобы выведывать информацию. Так почему не обо мне?

— Послушай, Девайн, от тебя одни проблемы, но у тебя самого их нет.

— Мне казалось, что из нас двоих я учу самозащите.

— В средствах физической отваги – да. В криминальных делах эксперт – я. Почему «отвага» мне представляется чем-то относящимся к львице в африканской саванне, но не ко мне?

— В тебе много отваги, — заверил он ее, — в самых неожиданных местах.

Мэтт остановился у входа, затем сильно рванул ковную ручку так, будто знал точный вес двери и уже заранее был готов к тому, как тяжело она открывается.

Они снова погрузились в прохладную тень помещения, мирно пахнущего лимонным маслом, свечным воском и пьянящим ароматом ладана. Из тишины медленно появлялись чьи-то голоса, точно пловцы, выплывающие на пустынное мелководье, спорящие друг с другом голоса, мужской и женский.

Шаг Мэтта ускорился в направлении кабинета отца Эрнандеса. Уже у самой двери он повернулся к Темпл с выражением абсолютного сожаления.

— Лучше я войду один.

— Она звала нас обоих.

— Да, но…

За дверью повышался в гневе голос отца Эрнандеса, Темпл это показалось знакомым на причитания по умершему, на бдение, только с ирландским акцентом. Но ничего другого об Ирландии не напоминало: ни время, ни действующие лица, хотя бдение было бы очень уместным, ведь Бландина Тайлер легко могла быть его объектом.

Мэтт скользнул за дверь без особых усилий, словно ему не пришлось даже открывать ее. «Волшебник!» – прошипели ее возмущенные мысли ему вслед.

Проницательность и собственное «я». Осмотрительный мужчина. В ее сознании волнами поднимались еще более жесткие словечки.

Макс никогда ничего никому не доверял, не рассказывал, если на то не было острой необходимости, закрывал и запирал за собой двери, чтобы никогда уже не вернуться и не открыть их. Слишком многие из таких дверей отгораживали эмоциональность Темпл.

Так она и ждала возле очередной закрывшейся перед ее носом двери, не имея возможности даже подслушать обрывки разговора, а, значит, и понять происходящее.

Голос отца Эрнандеса становился все громче, глубже и бесконтрольнее, словно сошедший с ума орган, бушующий в минорной тональности. Темпл представляла, как он меряет шагами пространство, как его почти театральная, драматичная ряса натягивается при каждом широком движении прямой, как струна, фигуры, и это несмотря на все беды. Он не выглядел, как человек, готовый прогнуться в любом смысле этого слова. Однако слова произносились не слишком четко, будто он их проглатывал, голосом, тронутым текилой, густым и раздраженным.

Миссия Серафины была очевиднадля Темпл, пригласили ее или нет: восстановить здравомыслие, если не трезвость, отца Эрнандеса перед тем, как лейтенант Моллина посадит его на стул и пропарит ему мозг, окислит его, точно мякоть сладкого винограда заграничным крепким напитком.

— Я потерпел неудачу, — ревел он голосом из дешевой оперы, звучным, подходящим для проповеди, а теперь и направленным на самого себя, точно порицающий происходящие события греческий хор, который можно расслышать даже сквозь сотни закрытых дверей. — Змея прокралась в наш маленький Эдем, в наш Гефсиманский сад.

Змея прокралась. Как в раю. Похоже, в Гефсиманском саду она чувствовала себя более привольно, ведь это место олицетворяло человеческое предательство.

Спокойное бормотание Мэтта – треклятый священник – разобрать было сложнее. Может быть, было слишком непочтительным думать такое, а может, это было вообще неважно и необязательно – думать, что она думала слишком непочтительно. Темпл застыла на секунду, прежде чем припасть к двери, виноватая, но решительная. Мэтт был ядром ее переживания: что этот разрушительный опасный путь беспокойного католицизма делает с ним?

— Ошибочно обвинен! — кричал отец Эрнандес своим лучшим проповедническим голосом. — Среди нас – Иуда.

Как он шипит, когда вменяет в вину! Ошшшибоччччно осссужден. Ссссреди насссс.

— Скандал! — выл пьяный голос. Сссскакдал, — услышала Темпл.

— Свой человек! Сссвой чщщщеловек.

Мог ли отец Эрнандес быть тем шипящим незнакомцем? Определенно, его густой испанский тон, размытый выпитым и безумием, напоминал шелест в трубке, который старушка могла спутать с шипением.

— Змеи! — напыщенно декламировал он.

Змеи. В телефонной трубке. В приходе. В реве священника.

Неожиданно голос Мэгга стал четким и уверенным; он являл равновесие, контроль, непреклонность, изгонял дурную полудрему. Или воспоминания? Отец Эрнандес хранил плохие воспоминания о старой прихожанке с нервно-психическим срывом, которая в итоге умерла до того, как успела изменить свою волю и оставить хоть что-нибудь церкви. Это как спелая слива, обреченная увянуть на папской виноградной лозе.

Священник, который убил? Как же? Когда он тонул в текиле и собственной паранойе?

Темпл не могла вынести этого. Подслушивание не было ее козырем – ни червовым, ни крести, даже когда дело дошло до пикового туза в рукаве. Она должна была противостоять своим подозрениям, которые появились, разумеется, из-за исчезновения Макса, что так смутило ее. Рука Темпл потянулась к темной железной ручке, а затем повернула ее.

В тот момент, когда она вошла в темное помещение, оживленный диалог вдруг стал ясным. Она чувствовала себя так, словно ворвалась в середину постановки, где актеры представляли шедевр театрального искусства, от которого у нее должно было захватить дыхание. Действительно, сцена была поразительной.

Отец Эрнандес смотрел на Мэтта, мрачный и погруженный в раздумья, как трагический герой в своем колорите, в своей старомодной черной рясе, в своей вымученной священнической страсти.

— Некоторые священники уходят, — сказал он. Горечь и сожаления сквозили в его обвиняющем тоне. — Но я не могу.

«Ссссвящщщщенники…» Это шипит змея в Эдеме.

Мэтт, точно только что причастившийся невинный семилетний ангелочек в белом костюме, поднял голову и произнес:

— Иногда, оставаясь, некоторые священники учиняют больше разрушений, чем если бы они ушли.

Эта мысль заставила отца Эрнандеса отпрянуть и упасть в одно из оббитых кресел, созданных для комфорта овец из его стада. Пастор спрятал свое лицо в ладонях.

В наступившей тишине сестра Серафина заламывала старые свои руки и глядела то на одного мужчину, то на другого.

— Нам следует дать друг другу кредит доверия, — обратилась она к ним с призывом. — Нам следует поддерживать друг друга, и идти каждому своей дорогой.

Отец Эрнандес убрал от лица руки и с покрасневшими от боли, совершенно пустыми глазами повернулся к миротворцу.

— Наши дороги такие разные. Не беспокойтесь, сестра. Я соберу все силы для полицейского лейтенанта, — он улыбнулся и потряс головой, словно хотел освежить ее. — Она всего лишь прихожанка, в конце концов. Я слышал покаяние, — это признание заставило Темпл часто заморгать от удивления. Она хотела бы услышать – или лучше даже подслушать – покаяние Моллины. — Я всегда умел успокоить своих прихожан, — затем священник добавил не без тени надменности: – За исключением мисс Тайлер.

— Роль священника не в том, чтобы успокаивать, — заявил Мэтт.

— Влезь в мою шкуру, рыбак! — черные кораллы его глаз загорелись. — Кто не успокаивает, так это Сатана. И он среди нас, будьте в этом уверены.

Влезссссь в шшшшшкуру. Уссссспокаивает. Ссссатана ссссреди насссс.

Темпл слышала шипение, но рядом никого не было, никого, кроме приходского священника с разрушенной моралью. Приходсссской ссссвящщщщенник. И сссессстра Сссерафффина. И Мэт Девайн, который, сссскорее вссссего не был часссстью их празднования горессссти и сссомнения.

— Ты выглядеть усталой, дорогая моя, — сссказала ссссессстра Ссссерафина Темпл.

Она действительно устала, никто не отрицает. Она даже начала заглядывать в сссследующщщщую ссссцену пьесссы-допроссса Моллины. Мой мозссг, думала Темпл, заполняют подозрения, которые шипят сквозь каждое даже самое бессознательное слово. Пардон, она снова каялась, потому что почитала религиозное окружение, в котором находилась. Валаамова осссслица.

Через десять минут их нашла лейтенант Моллина. Нашла, разумеется, без проблем, даже в доме священника. Она скептически оглядела собравшуюся четверку, а потом обратилась к отцу Эрнандесу:

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. Наедине.

Остальные трое вышли, даже не пытаясь скрыть свое неудовольствие: никаких «приятного дня» или «до свидания». Потому что день уж точно не был приятным, и они совершенно точно еще увидят друг друга.

— Мне надо поговорить с Пегги, — пробормотала сестра Серафина больше самой себе, чем Темпл и Мэтту. Они были на пути в монастырь.

— Мне тоже, — сказала Темпл. А потом добавила, чтобы подбодрить Мэтта: – Нам тоже.

В конце концов, он в большей степени был вовлечен в смерть мисс Тайлер, чем она. Темпл только покормила ее кошек – всего один раз. Мэтт же совершил последнее таинство.

— Зачем? — спросил он с далеким, озадаченным взглядом.

— Она – единственная, кто расскажет нам, что действительно случилось с мисс Тайлер. Моллина не скажет.

— А Пегги откуда знать? — спросила сестра Серафина, приподняв бровь.

— Она знает ровно столько, сколько Моллина считает приемлемым для рассказа единственному родственнику жертвы. Я надеюсь, что придет время, и все будут умирать моментально, без мучений. Может, появится какой-нибудь метод с обсуждением мотива.

Во время этих слов сестра Серафина и Мэтт обменялись горящими взглядами. Последнее время это происходило часто, как заметила Темпл. Ей было интересно, не те же ли самые подозрения, которые теперь танцевали польку в ее разгоряченном воображении, исполняли медленную вынужденную сарабанду в их сознаниях: отец Эрнандес потерял бы очень много, если бы Бландина Тайлер осталась жива и успела изменить свою последнюю волю – вычеркнуть церковь Девы Марии Гваделупской из завещания. Это опасение и могло привести его к бутылке. Могло ли оно также побудить его на неразумные действия – мучить монастырь и соседние с ним дома: грубые звонки, полуночные бурчания и шипение, жестокое нападение на Петра? Могло ли его беспокойство заставить убить старушку-прихожанку до того, как она выполнит свою угрозу?

Сестра Роза впустила их в монастырь. Они вновь оказались в общей комнате, где над чашкой чая, пахнущей яблоком и миндалем, сидела Пегги Вильгельм. Он давно остыл, а если б был горячим, то, возможно, едкий травяной пар выпарил бы складки беспокойства с миловидного круглого лица Пегги.

При их появлении она засуетилась.

— Я должна связаться с местным похоронным бюро «Лопез энд Келли», так? — сестра Серафина молча кивнула, и Пегги продолжила: – Я не знаю, когда полиция… отдаст тело, но несомненно, бюро проконтролирует это. Мне надо идти к ней домой, собрать одежду для похорон и покормить котов.

— Я пойду с тобой, — немедленно предложила сестра Серафина.

— Я покормлю кошек, — вызвалась на подмогу Темпл. — Я знаю, как.

А Мэтт промолчал. Практическая сторона смерти всегда была женской заботой. Так полагала Темпл. Ему назначили заглянуть попозже, в рясе и при полном обмундировании, отпеть, благословить и похоронить, только он больше такие вещи не делал. Отец Эрнандес должен, и не важно, в какой кондиции или зависимости.

— Что известно по поводу… убийства? — спросилаТемпл: она не могла больше сдерживать себя.

Глаза Пегги были такими же холодными, как и ее чай, — поддернутые пеленой горя и шока. Их выражение убивало на месте:

— Причину смерти установит судмедэксперт в морге. Я нашла ее у подножья лестницы, со сломанной шеей, многочисленными синяками и ушибами. Она могла споткнуться об одну или нескольких кошек, но лейтенант Моллина сказала, что ей не нравятся следы на голове и вокруг горла. Ее трость была сломана на несколько кусков. Думаю, убить тетю было проще простого, да и от несчастного случая легко могла умереть. Должно быть, это случилось после полуночи, так лейтенант сказала. Я спала на первом этаже, в задней спальне дома. Монастырь ведь совсем рядом, но никто ничего не слышал.

— Чьи комнаты самые ближние к дому Тайлер? — спросила Темпл.

— Только сестры Марии-Моники, — ответила Серафина неуверенным голосом.

Мэтт устало подтвердил, кивнув:

— Она практически глухая.

— Удобно, — мрачно заметила Темпл. — Если это убийство, то похоже, что преступник хорошо знает район. Но был ли он, или она, тем же, кто названивал и покалечил кота?

— Павел у нас бродяга, — неожиданно сказала Серафина, кивая на неподвижную, точно статуя, фигуру кота, который сидел на подоконнике. — А Петр выходил редко. Он очень домашний.

— Значит, кто-то зашел в монастырь и забрал его, — понял Мэтт. В нем возрастала тревога. — Тот, кто легко и беспрепятственно может попасть сюда.

Они обдумывали это без дальнейших комментариев. В производимый в уме список возможных убийц Темпл включала отца Эрнандеса, верную но ограниченную Пилар, даже Пегги Вильгельм, которая часто бывала в доме тети и навещала местных сестер: они порой кормили за нее котов. И она была на месте преступления в момент его совершения, но якобы спала. Ну а если подозревать отца Эрнандеса, то почему не подозревать монахиню, любую из них? Даже практически глухую сестру Марию-Монику?

— Мотив кроется в завещании, — сказала вполголоса Темпл. — Моллина говорила что-нибудь по этому поводу?

— Она спрашивала, — призналась Пегги. — И не слишком по-доброму. Отметила, что разницы нет, оставила ли тетя Бландина все свое имущество котам или церкви, мне она все равно ничего не оставила.

— Тебя это беспокоит? — спросил Мэтт.

Пегги застыла на мгновение, а потом покачала головой:

— Почему мне надо беспокоиться? Я – разводчица кошек. Это означает, что я немного сумасшедшая в отношении животных. Я очень рада видеть, что у такого количества брошенных животных есть шанс на защиту и хорошую жизнь. А что до церкви, я действительно не так много общалась со своей тетей. И не заслужила места в ее завещании; если она хотела все отдать церкви – хорошо. Просто я надеюсь, что она полностью не обошла стороной своих котов. Но тетя бы так не сделала, что бы ни случилось.

Это было все, что знала Пегги, все, что они могли выяснить. Когда сестра Роза прибежала сказать, что полицейский хочет видеть мисс Вильгельм, все напряглись.

Это была не Моллина, а другой детектив – жилистый мужчина с роскошными усами, который назвался детективом Сэнгером. В доме были криминалисты. Мисс Вильгельм может, конечно, собрать одежду для похорон тети, но вообще заходить в спальню или на лестницу все еще запрещено.

— Так как насчет котов? — спросила негодующе Темпл. Детектив Сэнгер закатил глаза. Ну что опять с этими кошками?!

— Их нужно кормить и поить дважды в день.

— Ну, так делайте, — сказал он ей. — Только оставайтесь внизу.

— А как быть с кошками на втором этаже? — поинтересовалась Пегги.

— Им просто надо спуститься вниз и поесть, — ответил детектив. — Они тут были все время, не думаю, что они еще как-то смогут испортить место преступления.

— Значит, все-таки это было… убийство? — спросила сестра Серафина.

Детектив посмотрел на ее честное лицо.

— Мы пока не знаем точно, — его голос был по-полицейски грубоватым. — Сделайте только самое основное и уходите отсюда.

Они почирикали, точно птички в своих маленьких гнездах, и договорились согласиться, а когда детектив ушел, уставились друг на друга. Может быть (думала за всех Темпл), они смогут найти какую-нибудь незамеченную улику в этом хаосе.

Темпл, Серафина и Пегги пустились в поход по дому Тайлер с большой охотой, предварительно распределив задания. Куда пошел Мэтт, он не сказал, но на его лице читались какие-то отвлеченные мысли.

Женское трио встретила стая кошек – тринадцать пар глаз, как старые монеты золотого, зеленого и медного цвета, глядели вверх, вглядываясь в лица людей, ждали небесной манны и «Мням-ням-нямы». Это была грязная, местами вонючая работа с нагибанием и скручиванием, но Темпл была рада, что сумела сосредоточиться и накормить массы, пока Пегги и сестра Серафина отправились выкапывать на втором этаже одежду для похорон. Она распознавала их медленные шаги у себя над головой по неприятному скрипу половиц, а потом остановилась с полуоткрытой банкой корма «Финники фист», который вонял просто в высшей степени отвратительно.

Этот старый дом производил больше звуков, чем его многочисленные мяукающие обитатели, а Бландина даже в маленькой степени глухотой не страдала. Можно предположить, что она услышала шаги в холле на втором этаже и вышла проверить? Трость могли выхватить у нее из рук и потом избить ей же так, что мисс Тайлер упала с лестницы. Жертва, несомненно, отвратительного несчастного случая.

Как Моллина могла доказывать или исключать возможность убийства при таких туманных обстоятельствах, с двусмысленными синяками и ступеньками, что могли стать орудием преступления? Как и трость… которая теперь сломана и хранится у полиции. Была ли трость орудием убийства? Темпл с удовольствием взглянула бы на нее еще раз, теперь уже для обнаружения куда более интересных вещей, чем засохшая грязь на наконечнике.

Пронзительное мяуканье напомнило ей, что стоять с открытой банкой кошачьей еды в руках и с двумя дюжинами открытых, пустых ртов где-то возле ног – не самое безопасное предприятие. Буме. Это большой коричневый с белым котяра запрыгнул на сервант. Он сказал: «Мяяяу».

Кот не был так убедителен, как порой Луи, но заставил себя понять. Темпл вывалила в форму из фольги внушительную массу, похожую на рубленый угорь. В мгновение ока рядом возник мистер Шоколадный Пирожок, как и тощие грациозные коты, которые присоединились к его пиршеству прямо на серванте.

Темпл размышляла: теперь, когда их благодетельница мертва, будут ли их выселять из переполненного жилища. Смерть мисс Тайлер всем принесла кучу проблем. Лейтенанту Моллине пришлось расследовать подозрительную смерть чуть ли не в своем дворе. Мэтту – встретиться лицом к лицу со своим прошлым и бороться с ним на кулаках до последнего. А на отца Эрнандеса, скрывающегося то ли от прошлого, то ли от будущего, теперь направлено абсолютно все внимание. Сестра Серафина принимала удар непристойных звонящих и хлопотала повсеместно, тогда как у Пегги Вильгельм на руках оказалась побритая кошка и покойная состоятельная тетка, чьи коты и деньги, несомненно, были яблоком раздора в равной части для городских властей и дешифровщиков законодательной путаницы.

Лодыжки Темпл неожиданно обвернуло дрожащее меховое боа. Возле ее ног крутились кошки, заставляя ее пошатываться на своих обычных каблуках, погружая ее еще глубже в мирный поток размышления и анализа, делая из нее пленницу их бесконечных потребностей и желаний.

Темпл задумалась, чувствовала ли то же самое Бландина Тайлер хоть когда-нибудь.

Глава 23 Все расскажут карты

Родившись способным учеником и бесстрашным трудягой, невозможно спокойно почивать на лаврах.

Вообще, то, на чем я обычно почиваю, — более комфортное и не такое колючее, как лавры. Но сейчас не об этом.

Я поправлялся после ордалии и чувствовал себя победителем премии «Банк крови года», как вдруг ужасно раздражающий, противный зуд в ушах, как вечное состояние беспокойства, дало понять, что меня вызывает могущественная, если не сказать величественная, Карма.

Должен признаться, я жалею о том, что снюхался с этой телепаткой. Как все защитники альтернативных реальностей, она даже больше, чем просто странная. И я сейчас не о ее внешности говорю, а о ментальных способностях.

Теперь, когда у нее есть мой номер (хотя у меня и нет своего телефона), я предвижу, что пожалею о дне, когда решил проинспектировать владения мисс Электры Парк и обнаружил живущую там прорицательницу. Котам не запрещается предвидеть, заметите вы, но надо сказать, предвидение также доступно и обычному уличному бродяге, если он не совсем глуп.

Прямо сейчас я предвижу опасный подъем в темноту пентхауса на пятом этаже, где встречу великую Карму, которая опять будет меня дразнить.

Эти телепаты всегда становятся занозой в одном месте. У меня такое чувство, что Карма уже когда-то прикладывала свою когтистую лапу к моей судьбе, только в другом месте и в другое время. Но меня уже больше не посадишь на тот же крючок, как тогда, когда я был жизнелюбивым котенком, и принимал как должное поклонения от египтян. Почему те, кого считают богами в одной культуре, в другой воспринимаются как мусор? Я мог бы продолжать говорить о своем благородном происхождении и печально забытом статусе, но время тикает, а жизней у меня осталось не так уж и много.

Я встряхнулся, что заставило меня почувствовать себя как рагу, которое приготовили еще на прошлой неделе. А потом проскользнул между французских дверей мисс Темпл Барр, предусмотрительно оставленных открытыми. Я вспоминаю, что мой обычный выход – маленькое высокое окно в ванной – закрыли для моего же блага. Это означает, что придется прилично попотеть, чтобы найти другой выход. Конечно, те, кто лучше знает, кому и что будет лучше, не парятся о подобных пустяках и совершенно не думают наперед.

В мгновение ока я на террасе, если не считать, что мгновение было довольно медленным и трудным, а око мое еле смотрит. Стою перед дверьми пентхауса, собираю мысли в кучку для новой встречи с неуловимой Кармой.

Вплываю в полумрак помещения. Все спокойно, и это означает, что мисс Электры Ларк поблизости нет. Против мисс Электры Ларк я ничего против не имею, за исключением, разве что, ее выбора компании и меблировки. Но мне не хочется быть пойманным за проникновением на ее территорию. Она – довольно властная женщина, вполне способная вышвырнуть меня за дверь без всяких «вы уже уходите?»

Но мне, как обычно, везет. Из разбросанных по всей комнате многочисленных шаров предсказаний льется слабый свет. Два луча горят зеленым, и я понимаю, что снова споткнулся о гипнотический взгляд прозорливой Кармы.

— Ты звала, — сказал я скучно, в манере битника Мейнарда Кребса. (Я обожаю смотреть старые сериалы по кабельному, когда есть возможность завладеть пультом).

Не могу сказать, что Карма дала волю печали, но она совершенно определенно смотрела искоса.

— Луи… Луи… Луи… — выдыхала она. — Такое обычное и незапоминающееся имя. Однажды кто-то должен снизойти до примитивного инструмента. Я вижу котов в замешательстве, их мысли в беспорядке. Напуганные. В море.

— Может, они повстречали сову с банкнотой в три фунта стерлингов, — сказал я. — Я и сам был бы не прочь исчезнуть в никуда с какой-нибудь птичкой и ее «капустой», хоть прямо сейчас.

— Луи… Луи… Луи… Ты неисправим.

— Иллюзии ни к чему хорошему не приведут, — предупредил я ее бледный силуэт.

Из-под бахромы у изножья дивана выглянули белые лапы и начали беспорядочно двигаться по полу, как будто танцуя хулу. Я вдруг рассмотрел несколько прямоугольных картонок, которые она попеременно прикалывала к ковру четырьмя своими невероятно острыми когтями.

— Я изучала таро, — заявила Карма.

— А мне доводилось встречать фараона, — нанес я ответный удар. — Мы много времени провели вместе.

— Таро, — повторила она. — т-а-р-о.

— Что за катавасия, — ответил я.

— Ох, Луи… Луи… Луи. Ты узнаешь эту карту? — мурлык-нула она.

— И с картами я знаком, — заявил я, глядя своими зоркими глазами на прямоугольник, который она выдвинула вперед своей проворной лапой. Я увидел картинку с парнем в смешной шляпе, который выглядел как портрет Эль Греко, нацарапанный им же в песочнице.

— Худой мужчина, — говорю я.

— Ох… — только и смогла сказать Карма. — Это Жрец, дурачок.

— Скажем, я знавал нескольких верховных чудовищ в ранние годы своей молодости. Они обычно возглавляли парад, когда в город приезжал цирк братьев Ринглинг.

Ее небесно-голубые глаза охватил ужас. Мне нравится заставлять ее шерсть вставать дыбом.

— Карта Жреца обозначает священника, — надменно поясняет она. — В древней Греции, далеко от Бирмы, он являлся толкователем загадок и тайн. Здесь, боюсь, он является средоточием тайны. Последние дни я несколько раз подряд вытягивала эту карту.

В этом я не и сомневаюсь, потому как уже успел увидеть на карте многочисленные следы от когтей. В действительности, на Жреце, теперь, когда я рассмотрел его вблизи, был надет забавный головной убор, как у сановников ку-клукс-клана или епископа романской католической церкви. Странный товарищ, слишком странный даже для карты таро.

Я лично не встречал «живые простыни» (Члены ку-клукс-клана скакали по городам, завернувшись в белые простыни, чтобы вселять ужас в мирных жителей), иначе известные как «великие драконы» (В структуре организации ку-клукс-клана каждый из «великих драконов» управлял отдельным штато), но совсем недавно много слышал о католической церкви в целом от лица бедняги Петра. Правда о епископах он не говорил. Так что же это за парень на карте?

— Не похож на Бинга Кросби, — сказал я. — Или на Дамбо.

— Также, как и ты, — говорит надменно Карма. — Но это не оправдание. Неужели ты сразу не почувствовал связи?

— Среди моих знакомых мало священников, не говоря уже о слонах.

— Но… ты знаешь… больше священников, чем ты думаешь.

Ненавижу, когда она вертит на языке загадочные слова, будто драгоценные капли ликера «Бейлис». После того, как я подслушал разговор моей маленькой куколки, у меня есть некоторые подозрения, о каком именно священнике идет речь, но они еще более туманны, чем карты таро.

— Одного, — проворчал я. — Но возможно, это в прошлом.

— В жизни нет прошедшего времени, Луи. Все настоящие проблемы объединяют прошлое и будущее. Я боюсь, ты не способен распознать такие тонкости и прочувствовать разницу, но ты единственный доступный мне инструмент воздействия на внешний мир.

— Послушай, — сказал я ей. — Меня тошнит уже от сравнений с плоскогубцами или щипцами. Я не инструмент, и не дурак, я – кот! Если ты хочешь продолжать быть такой из себя загадочной, мне придется прибегнуть к своим собственным методам.

— Собственным методам? — ее тон был пренебрежительным.

— У меня есть свои способы и пути решения.

— Свои пути! Следуй моим путям и учись, — длинный белый изогнутый коготь, поддернутый розовым, указал на парня в шапке. — Я часто вытаскивала Жреца вверх ногами. Ты, конечно, понимаешь, что это значит.

— Он перенес операцию по смене пола?

— Временами, — снова начала Карма, — мне кажется, что ты умышленно строишь из себя дурачка, чтобы показать свою связь, неважно сколь малую, с символами высшего самосознания. Жрец в прямом значении представляет третью сторону, независимую темную лошадку, внезапно оказавшуюся на арене, удивительное событие и, конечно, церковь, либо того, кто ее представляет. В перевернутом виде указывает на резкое неприятие всяких религиозных верований, возможно, в юности. Карта говорит об эмоциональном потрясении, о ком-то недоверчивом, или кому не доверяют остальные.

Я ничего на это не сказал, потому что не знал, что можно вынести из этой тарабарщины. Затем Карма наклонила ко мне голову:

— К слову о дураках, я вытащила эту карту вместе с Императором, который обозначает божественное, духовное, и что важно – под знаком Весов. Я уже говорила об этом раньше. Император перевернут, что означает обман. Посмотри, здесь еще перевернутая Башня, тоже карта Весов, — одержимые, извращенные разум и душа, отображение искаженной реальности в угоду беспринципной, изуродованной психики.

Я ждал, когда она свяжет это последнее описание со мной, но остался разочарованным.

— Целый список действующих лиц, — прокомментировал я, вскидывая голову, чтобы показать, как серьезно размышляю над ее словами. Уже привыкаю к этим таинственным штучкам.

— Это не случайно вытащенные карты, они выпадали мне неоднократно. Очевидно, твоя задача ясна. Тебе нужно найти настоящего Жреца, который приведет тебя к остальным картам, чьи роли менее понятны: Смерть, Дьявол, Правосудие, Повешенный, а также Воздержание.

Я промолчал. Смерть, дьявол, правосудие и повешенный мне знакомы, если и не как карты, то как реальные жизненные ситуации, с которыми я прекрасно справлялся своими собственными невежественными способами.

Закончив покаяние у ног Кармы и ее мистических карт, я удаляюсь из эзотерического храма и направляюсь к своему собственному источнику мудрости и знаний – улицам Лас-Вегаса, и не важно, кого мне предстоит на них встретить – мужчину, женщину или четвероногого друга.

Глава 24 Денежная сделка

Когда она вышла из дома священника, Мэтт ждал ее в тени высоких олеандров.

Лейтенант Моллина замерла на мгновение, а потом посмотрела на блокнот, который она засунула в глубокий боковой карман своего синего пиджака:

— Мне это понадобится?

Он улыбнулся:

— Сейчас не время для исповеди. Я просто хотел поговорить с вами.

— А я сейчас не лучший вариант для разговоров, — сказала она, даже не смягчая свои слова улыбкой.

Мэтт понимал, почему она так пугает Темпл. Лейтенант Моллина была серьезной, прямолинейной и опытной в отношении сочетания простой одежды с простыми манерами. Все женщины, которые хоть когда-либо соревновались в конкретно мужской деятельности, такой как медицина или работа в полиции, заимствовали этот защитный окрас, или вернее – отсутствие окраса вообще. Женщины, в поступках которых была такая же целенаправленная праведность, как и у священников, что порой делало их слегка нечеловечными.

— Отец Эрнандес предоставил какую-нибудь новую информацию? — спросил он.

— Только то, что шалости с монастырскими телефонами перекинулись и на церковь. Красная краска в купели, типа того, — выпалила она с отвлеченным видом.

Мэтт задумался, представляла ли она свою дочь, опускающую руку на гладкую поверхность кроваво-красной воды:

— Он считает это сатанисты или как?

— Он не упоминал этого. Но я об этом думала. Слушай, я могу спросить у криминалистов, но вообще сомневаюсь, что это могут быть они. Отец Эрнандес совершенно точно напуган чем-то, что его вообще не беспокоило еще несколько недель назад. Он хорошо держится, но испуган до краев подола своей рясы. Может, это страх потерять имущество Тайлер. Я звонила адвокату прихода.

— Есть кое-что, что я даже не знаю, стоит ли вам говорить, — начал Мэтт.

По секундной жадной вспышке в ее глазах он понял, что зашел слишком далеко, чтоб теперь отступать. Его ложное чувство близости с лейтенантом Моллиной через Темпл заставило его забыть, что она была опытным детективом по расследованию убийств и вовсе не была настроена играть в игры с чьей-либо совестью.

— Что? — спросила она резко.

— Отец Эрнандес, — продолжил он, жалея, что вообще открыл рот.

— Он пьет, — закончила она фразу, которую он оборвал. — Этот слух буйно разрастается по всему приходу уже две недели. Ну да, что-то новенькое об отце Рафе. Он из старого мира, деспотичный, часто разъяренный пастор, хотя бы для тех из нас, кто не чувствует, что четки в руках означают начало и конец молитвы. Но он никогда не был пьяницей.

— Значит, вы согласны, что это его теперешнее поведение настораживает.

— Разумеется. Как и твое.

Мэтт заморгал, словно пытаясь отделаться от гипнотического взгляда кобры. У лейтенанта Моллины были такие глубокие, ясные голубые глаза, что в них тяжело было не упасть, как и в постоянные ее ловушки, может быть. Все, кто по долгу службы занимаются так называемой помощью, обладают в той или иной степени харизмой.

— Мое? А что тревожного в моем поведении? — он использовал обезоруживающий тон, который так хорошо срабатывал с библиотекаршами, медсестрами и церковными экономками. — Я всегда сдержан.

На лейтенанта Моллину это не сработало. Ее сощуренные глаза сузили зрачки, которые теперь мелькали сквозь пушистые ресницы:

— Это могло бы означать, что тебе есть, что скрывать, или что ты предпочитаешь что-то умалчивать. Нечто большее, чем твоя бывшая профессия. В этом случае – если это убийство, а это уже дело – попахивает религиозным загибом. Все с религиозным прошлым – под подозрением.

— По крайней мере, это оставляет вне подозрения Темпл, — остроумно заметил Мэтт. — Ей будет приятно узнать, что равнодушный унитарий обладает такими защитными качествами.

— Нет, не оставляет. Мисс Барр рождена быть жертвой по совместительству. И в этом ее вина.

— Вы говорите о встшебниках.

— И не только.

Единственная поднятая бровь на мужественном лице Моллины производила куда большее впечатление, чем на чьем-либо другом. Синдром мистера Спока.

— Вот что я хотел вам посоветовать, проверить прошлое всех, с кем связана мисс Тайлер. У вас должны быть способы выяснить все: от количества пломб в зубах до их тайных прозвищ.

— У нас есть способы, как ты знаешь. Ты все еще злишься, что я выяснила про отсутствие твоих водительских прав?

— Нет.

— Или, что включила это в отчет?

— Может быть.

Лейтенант Моллина развернулась, так что теперь они стояли лицом к горячему солнцу, спиной к монастырю. Мэтт взглянул на спортивные часы на его левом запястье, как вдруг где-то за церковью раздался детский крик. Была середина утра, детей отпустили на перерыв.

Моллина замерла, поднимая голову, точно животное, внимательная, полагающаяся на какое-то свое секретное чутье. Узнала ли она свою дочь, которая играла неподалеку от места особенно жестокого убийства беззащитной старушки? Но ведь все преступления были жестокими.

Затем ее едкий взгляд снова вернулся к нему.

— Короче, ты все еще бесишься из-за того, что я про тебя разузнала.

— Мне все еще интересно, почему. Может быть, вы пытались защитить Темпл от очередного таинственного мужчины.

— Защита ей просто необходима, — голос Моллины звучал почти зло. — Эту женщину нельзя выпускать без поводка, ну или хотя бы без прав. Нет, я не о мисс Барр волнуюсь, — Моллина наклонилась ближе. Мэтт был поражен ее внушительными размерами, хотя она была почти его роста. Это тренировки сделали ее такой огромной. Часто от женщины такого не ожидаешь. — Я хочу Макса Кинселлу, — сказала она подчеркнуто и с напором, которого он никогда от нее не слышал. — Никто не исчезает, не оставляя никаких следов. В его случае, единственная улика это тело в отеле «Голиаф». Но никто не уходит безнаказанным, пока у меня на столе лежит открытое дело.

— Думаете, он вернется, — сказал Мэтт с неожиданной проницательностью, — за Темпл?

— Почему нет? — теперь в ее голосе слышалась попытка защититься. Словно она уже защищала свои интересы раньше таким же образом перед коллегами и начальством. — Смотри, как он все устроил с квартирой еще до того, как исчез. Все записано под именами их обоих так, чтобы мисс Барр могла переписать на себя. Он знал, что, возможно, уедет.

— Вы думаете, что Темпл тоже об этом знала?

Она неожиданно отпрянула, даже слегка засмеялась, смехом, который ослаблял ее обычную страстность и напористость:

— Может быть, а может и нет. Совершенно точно, она не спланировала нападение на себя. У тех ребят бизнес. Хорошо, что ты учишь ее самозащите. Если она будет продолжать совать везде свой нос, то ей надо знать пару приемов, чтобы его не отрезали. Как священник овладел боевыми искусствами?

— Нам разрешено иметь хобби, знаете ли. А молитва и медитация не так уж отличаются от созерцательной стороны многих боевых искусств. Но отвечая на ваш вопрос, я не всегда был священником. Я начал заниматься тхеквондо еще в старших классах.

— Старшая католическая школа в Чикаго?

Он кивнул.

Лейтенант Моллина опять остановилась и посмотрела вперед, на церковь, за которой скрывалась невидимая школа и детская площадка. На улицах теперь было тихо. Перерыв закончился.

— Не знаю, оставлю ли я Марайю в католической школе. Это довольно жесткое образование, но видит Бог, в них меньше насилия и банд, чем в частных школах. Так что пока для нее так лучше. Но позже, может быть, ее предадут.

— Чрезмерный католицизм?

Она кивнула и посмотрела в сторону. Мэтт понял, что она попала в ловушку, в которую попадают все, советуясь с ним, хотя он не поощрял ее на это. Моллина засунула руку в карман своего пиджака, сердитая, что забылась, забыла о своей должности, авторитете и о том, что он тоже может быть под подозрением, пусть и не в числе первых.

— Они предали и нас? — спросил он мягко. — Или они предали их?

Моллина понимала двойственность вопросов, особенно когда их задавали так кстати. Ее взгляд был борзым. Она решила быстро вернуть их отношения в положение охотника и того, на кого охотились.

— Может быть, это было преступление без жертв, — поспешно отозвалась она, активно направляясь к монастырю. — Я проверю всех – все равно собиралась – и начну с тебя. В какую семинарию ты поступил?

— Святого Винсента.

— Где?

— Бейтсвилль, штат Индиана.

— И что убежденный гражданин Среднего Запада, как ты, делает в Вегасе?

— Ищу удачу, мне кажется. А вы разве не из другого города?

— Здесь я задаю вопросы.

— Я больше нигде не мог найти работу, — признался он через секунду. — Переборщил с католическим образованием.

Ее лицо перекосила улыбка, которую можно было назвать дружелюбной:

— Как и я. Сделай мне одолжение: попроси мисс Барр отвезти тебя домой или что-нибудь еще. Я хоть отдохну от ее любопытного лица.

Он кивнул и отошел снова укрыться в тени и подождать возле «шевроле» Темпл. Мэтт уже достаточно долго был жителем Лас-Вегаса, чтобы разумно убраться из-под палящих лучей ультрафиолета. В Чикаго была неприятность еще более ужасная – снег. Здесь о нем и не слыхивали, и что-то простое и прекрасное, как солнце, могло привести к летальному исходу.

Когда Темпл вышла из дома мисс Тайлер, то сразу же подошла к Мэтту.

— Там слишком много кошек, — поделилась она. — Особенно, когда ты кормишь их и чистишь лотки.

— Теперь это твоя временная работа?

— Ага, отличнейшая работа – убирать кошачьи туалеты. Надеюсь, что нет. Пегги вместе с сестрой Серафиной были заняты, выбирали одежду для похорон. Так что я взялась за дело. Ну, «взялась» это фигурально, — Темпл изобразила, как берется за что-то, предположительно, кошачьи экскременты. — Скажи, ты не хочешь взять кота или двух, на случай, если их нет в завещании.

— Только не после того, что ты рассказала и описала, — живо ответил Мэтт. — Готова ехать?

— Мда. Хочу закрыть тему с кошачьим шоу и удостовериться, что больше не было никаких злых шуточек, — она пошла садиться в «шевроле», а потом остановилась и уставилась, сощурившись почти так же, как лейтенант Моллина, на дорогу и на церковь. — Скажи, это не тот никчемный адвокатишка, которого мы встретили вчера? Вон, только что остановился у дома священника в серебристой «камри»?

Мэтт вгляделся в яркий солнечный свет:

— Я не уверен…

— Так пойдем выясним.

Она бросила ключи от машины обратно в сумку, натянула ее ремень подальше на плечо и направилась решительным шагом к незнакомой машине.

С ужасом Мэтт обнаружил, что бежит вприпрыжку, чтобы догнать ее:

— Темпл, это не твое дело!

— А что, Моллина и на него уже дело завела, раз не мое? — с ухмылкой бросила она через плечо. — Сестра Серафина позвонила тебе, как советнику, консультанту, а я привезла тебя, как водитель. Уверена, у… как бы его ни звали… у него завещание. И любознательные умы жаждут знать, что в нем!

Догнав ее, Мэтт спросил:

— Думаешь, адвокат или отец Эрнандес скажут тебе?

— Нет. Но готова поспорить, что отец Эрнандес скажет тебе. Он выгладит, как человек, отчаянно нуждающийся в сочувствующем слушателе правильного сорта.

— Какого сорта, ты имеешь в виду?

— Кого-то твоей уникальной должности.

Они мчались прямо к двери дома священника. Из-за усилий, которые они прилагали, чтобы идти быстрее под палящим солнцем, их лица блестели от пота. Теперь Мэтт начал понимать, что лейтенант Моллина имела в виду, когда говорила о поводке. Уже на пороге он вдруг остановил Темпл, схватив ее за руку. Казалось, она не собиралась менять свой план, несмотря ни на что.

— Что такого уникального в моей профессии? — спросил он, понимая, что ему нужно это услышать, и не важно, что именно, ведь любознательные умы жаждут, как она справедливо заметила.

— Ты знаешь подноготную священничества, его давление, выгоды. Но теперь ты вне всего этого, и едва ли являешься тем, на кого можно указывать пальцем, что бы там ни сделал отец Эрнандес.

— И что же он сделал?

— Залез в бутылку, начнем с этого, — она прикусила нижнюю губу. — Но есть кое-что и похуже. Уверена, ты сможешь выяснить, если понял, о чем я.

— А с чего бы мне это делать? — спросил он холодно.

— Потому что это может быть важным. В этом кроется мотив убийства мисс Тайлер.

— Но ведь еще не подтвердили, что это было убийство.

— Конечно, убийство, — вздохнув, она закатила глаза. — И может быть, вся остальная чушь: все эти телефонные звонки, бритье выставочной кошки, распятие кота – были всего лишь отвлекающими маневрами, — она пожала плечами. — Можешь охранять меня, если хочешь. Но что плохого в том, чтобы просто зайти и спросить?

Мэтт поспешно отпустил ее, когда понял, что его хватка стала слишком крепкой, почти отчаянной. Он совершенно точно не хотел становиться неофициальным исповедником отца Рафаэля Эрнандеса. Он ведь бросил все это, не так ли?

А Темпл совсем стыд потеряла. Но в ее работе по-другому нельзя: надо быть бесстыдным даже по отношению к самой чувствительной душе, так заключил Мэтт. Зайдя внутрь, она процокала по холлу на своих дерзких каблуках и остановилась только у ручки двери кабинета. Затем – потянула ее.

— Извините, что беспокою вас, отец Эрнандес, — извинилась она уверенно. — Я не знала, что вы не один. О, мистер Бернс! Вы, случайно, еще не выяснили, включены ли коты в завещание? Я только что их кормила и не знаю, как долго бедная Пегги сможет удерживать службу отлова бездомных животных теперь, когда их количество известно.

Мэтт беззвучно застонал оттого, как она изображала слона в посудной лавке. Физически она не казалась такой внушительной, как лейтенант Моллина, зато время от времени могла быть чертовски милой и добиться таких же неплохих результатов. Ее жертвы говорили, вопреки всему.

Он услышал удивленные – даже изумленные – голоса, приглашающие ее переступить порог и войти.

Среди ненужного мусора на столе отца Эрнандеса лежал документ, состоящий из нескольких белых листов большого формата.

Пастор выглядел куда более удивленным, чем адвокат. Ни один из них не засомневался насчет права вновь пришедших знать правду. Он подозревал, что дело тут было совсем не в ее невозмутимой дерзости, а в самом содержании завещания. Мэтт поймал себя на том, что ему тоже становилось ужасно любопытно.

С уверенностью Ширли Темпл мисс Темпл уселась на один из удобных стульев, на который вполне могли усесться целых две такие девушки. Мэтт занял второй стул, пытаясь принять естественную позу.

— Коты, — отец Эрнандес запустил пальцы в свою редеющую серебристую шевелюру. — Они совершенно точно попадают в чистилище, — он извинительно улыбнулся Темпл. — Вы, может быть, не знакомы с этим термином.

— О, но я знакома. Значит ли это, что их… выселят?

— Нет, нет… — он утешительно помахал рукой.

Мэтт распознал все до последнего жесты и правильную артикуляцию слов, уже запатентованных Добрым Пастырем, в стиле приходского священника. Более того – он догадался, что все они были выполнены на автомате.

У отца Эрнандеса только что случился шок. Он тоже, как и Темпл, повернулся к адвокату.

Адвокаты любят зрителей.

Он любовно пролистал страницы, которые явно когда-то были сложены в четыре раза.

— Я знаю, что этот документ породил множество гипотез, — признался он. — Но я не мог разглашать последнюю волю мисс Тайлер до тех пор, пока завещание не вступило в силу в судебном порядке. А это было необходимо, учитывая ее ужасную смерть. Отец Эрнандес только что получил хорошие известия, — он бросил озадаченный, почти болезненный взгляд на священника, который был в полнейшем трансе. Адвокаты не часто приносят хорошие новости, а когда такое происходит, то предпочитают насладиться моментом сполна. Отцу Эрнандесу это явно было не по нраву, так что адвокат развернулся к вновь пришедшим зрителям и объявил самоуверенно: – Мисс Тайлер не меняла своей воли, как грозилась. Она больше лаяла, чем кусалась, если вы позволите мне употребить такую аналогию по отношению к любительнице кошек со стажем, — он поклонился Темпл, а потом с триумфальным видом взглянул на отца Эрнандеса. — Я счастлив сообщить, что в соответствии с завещанием церковь Девы Марии Гваделупской становится единственным наследником. Это означает не что иное, как значительное поступление на счет фонда по развитию прихода, но сначала мне необходимо провести опись содержимого сейфа мисс Тайлер, чтобы установить конкретную сумму.

Отец Эрнандес, не говоря ни слова, молитвенно сложил руки и оперся о них подбородком. Он не выглядел, как руководитель, которому, наконец-то, воздалось по заслугам, и его самое заветное желание исполнилось.

— Она вообще никак не обеспечила котов? — удивляясь, уточнила Темпл.

Бернс пожал плечами:

— Нет. Я спрашивал у нее, говоря об этом, как о само собой разумеющемся, но она настаивала, что желая отправиться в мир иной, здесь тебя не должно держать ничто материальное.

— Но… — Темпл не до конца понимала. Бесстрашный сыщик моментально превратился в воинственного сторонника прав животных. — Их посадят в клетки и увезут в кошачий приют! Через шестьдесят часов большинство из них будут мертвы, а они совсем домашние, а вовсе не дикие животные. Это… ужасно. Что-нибудь сделать можно?

Отец Эрнандес встряхнулся:

— Церковь также унаследовала и ее дом?

Адвокат кивнул.

— И его содержимое?

Снова кивок.

— Я полагаю, мы можем отложить переезд котов, — он потер пальцами лоб, как будто думал, что у него головная боль, хоть не чувствовал ее. — Сестры могут позаботиться о них… по крайней мере, придумать для них вариант получше.

— Долго городские власти не будут толерантны к таким неблагоприятным условиям, — сдержанно вставил Бернс.

— В доме больше никто не живет, — нетерпеливо произнес отец Эрнандес. — Почему это должно касаться еще кого-то, кроме нас?

— Потому что это общественное мнение, — ответил адвокат.

— Да, — отец Эрнандес погрустнел от таких очевидных вещей. — Общественное мнение превыше всего, даже если дело касается жизни и смерти. Что люди скажут? Да к дьяволу людей!

Мэтт вздрогнул, услышав ярость в голосе отца Эрнандеса. Он понял, что каждая такая вспышка гнева была тем, что пастор пытался утопить в литрах текилы.

— Вы ведь не это хотели сказать, — сказал Бернс на очевидную противоречивость отца Эрнандеса.

Если священники и адвокаты будут лгать друг другу, то что тогда будет с нами? Мэтт задумался, а потом почувствовал, как его собственная горечь, оставшаяся без ответа, подступает к горлу, как желчь.

Он посмотрел на Темпл, которая в этот момент наблюдала, как два мужчины обмениваются взглядами, пытаясь изображать независимых друг от друга, но очень внимательных птиц. Она переживала за кошек, но сейчас эти мужчины и их побуждения были лучшим средством защиты беззащитных.

Мэтт хотел поскорей уйти из этой комнаты подтекстов и невысказанных мыслей. Быть одному в пустой квартире «Серкл-ритц», быть свободным от своей собственной личности и прошлого. Или вернуться в свою укромную каморку «Контэкт» с звукопоглощающими перегородками, слушать далекую агонию чужих людей, подслушивать чьи-то жизни.

У него вспотели ладони. Не важно, как ни хотелось ему признавать, но Темпл была права. С состоянием тела и мыслей отца Эрнандеса что-то было существенно не так. Решение в пользу церкви не принесло мир в его душу. Фонд развития церкви был последней проблемой в его списке. Но может быть, на первом месте тогда стоит убийство?

Когда лейтенант Моллина сделает, как он советовал, хотя она и так собиралась, и внимательно изучит дела всех, кто каким-то образом коснулся этой печальной и, несомненно, хорошо организованной смерти, интересно, что он найдет?

Глава 25 Еще одно осиротевшее животное

— Просто отлично, — посмеиваясь, указала Клео Килпатрик на фотографии экстравагантных кошек в обоих субботних выпусках газеты, утреннем и вечернем.

Темпл кивнула, когда увидела голого сфинкса в «Ревью джорнэл» на второй странице и полуголого корниш-рекса в «Лас-Вегас сан». Она не заметила, какую виртуозную работу она провела своими руками, потому что скользнула сразу к новостям, где, может быть, была описана куда более виртуозная работа рук убийцы – смерть Бландины Тайлер.

Над головами двух женщин, пялящихся в местные газеты, в огромном пространстве выставки толпились кошки, клетки и разводчики. Все суетились, так как пришло время сворачивать шоу. Антураж уже был не тот. Прямо по центру уходящий со сцены Морис, «мням-нямный» котик, величественно выглядывал из переноски, на которой красовалась табличка с его именем и фотография продукта, который он представлял.

— Я так рада, — продолжала Клео, не отрывая взгляд от происходящего вокруг, — что ты не стала создавать шумиху вокруг этого никудышного Мориса. Честно, рекламируемая еда для кошек не самое подходящее питание.

— О, ты что адвокат компании, производящей «Кошачье счастье»?

— Более, чем несомненно.

— Тогда скажи мне одну вещь: как мне заставить кота есть ее?

— Сначала придется приложить немного терпения…

— Нет. Терпение тут нужно до самой смерти.

— Коты порой капризничают.

— Луи не капризничает. Это единственное, что он отказывается есть.

— Иногда их нужно заставлять делать то, что лучше для них же. Не корми его ничем, кроме «Кошачьего счастья». Когда он по-настоящему проголодается, съест его.

Темпл кивнула и не стала объяснять, что если Луи проголодается по-настоящему, он просто уйдет из дома. И ей вовсе не хотелось объяснять, что Луи разрешалось есть где угодно, чтобы не схлопотать очередную лекцию о бродяжничестве домашних кошек. Кошки мисс Тайлер казались довольно счастливыми за закрытыми дверями, но на улице на них нападали, может, из-за неумения постоять за себя. На Луи никто не нападал. Так что он прекрасно выжил бы без Темпл или квартиры в «Серкл-ритц». Всякий кот, проявляющий находчивость, чтобы отстоять свое право приходить и уходить, когда вздумается, заслужил свободу и бесплатный обед, какой бы он ни был, так думала Темпл.

Затем взгляд ее упал на другую удаляющуюся с выставки кошку.

— Как насчет вон той черной маленькой, — спросила она, показывая на простую, ничем не украшенную клетку возле первого регистрационного стола.

— Ты о кошке от общественной организации? Очевидно, никто ее не захотел, и она вернется обратно в приют.

— О, — ой-ой-ой. Темпл прищелкнула каблуками. Ей совсем не нужна была еще одна кошка. Только представьте: еще большая горка нетронутого корма. Больше черной шерсти на ее белом диване. Как только она подошла, кошка привстала и начала тереться мордой о прутья клетки. Она смотрела на Темпл большими золотыми глазами, которые она могла описать лишь словом «спелые». Маленький розовый ротик открывался в череде беззвучных мяуканий. — Сколько кошке лет?

— Похоже, около девяти или десяти месяцев, — ответила Клео.

— А кто она?

— Обычная домашняя короткошерстная обычного черного цвета. Простой кот с улицы, другими словами.

— Я имею в виду пол.

— О. Возможно, девочка. Но это надо будет исправить.

Темпл посмотрела, что было написано на маленькой карточке, прикрепленной к клетке: «Икра». Сорок пять долларов с центами и скидка на стерилизацию.

Темпл протянула руку, которую кошка потерла черным, как сажа, носом. Она отступила назад, словно решетка клетки была под электричеством. Вот, значит, как это случилось с мисс Тайлер, именно так она и начала: ах, какая милая, красивая киска, ах, как жаль, что никто не хочет ее забрать, и ей придется вернуться обратно в приют. О чем люди вообще думают? И из приюта ее никто не заберет. Она уже совсем взрослая, давно не котенок.

К выходу направлялась стройная колонна клеток с котами. Капризные, прихотливее котики, которых здесь выставляли, как дорогих кукол, теперь, все так же хорошо причесанные и с личной охраной в лице своих хозяев, покидали арену. Луи, наверное, с ума сойдет, если ему домой принесут конкурента с соревнований, хотя он и так уже не в своем уме. А ей будет так хорошо со спокойной, стерилизованной кошечкой, любящей и преданной душой.

К столу подошла женщина и принялась собирать брошюры общества по защите прав животных, которые были рядом с клеткой. Раздосадованная Темпл наблюдала.

— Извините, — встала женщина прямо перед Темпл, чтобы снять с клетки карточку и положить ее в матерчатую сумку вместе с другими ненужными бумажками.

Она открыла дверцу клетки – настырная, просто оттолкнула потенциального покупателя – так она была уверена, что уже слишком поздно и малышка Икра упустила свой последний шанс.

Женщина залезла рукой в клетку, вытащила металлическую миску с водой и маленький пластиковый лоток. Видно было, что кошку тренировали. Женщина из общества по защите прав животных явно мало была знакома с правами животных, раз собиралась схватить бедную кошку в охапку и потащить ее обратно, где ей останется жить от силы дня три. Наконец она вытащила еще одну металлическую миску с неаппетитными зелеными гранулами.

У Темпл настало кошачье прозрение.

— Ооо, — услышала она чей-то восторженный голос. Оказалось, свой собственный. — А она ест «Кошачье счастье»?

Женщина, у которой было бы совершенно простое, симпатичное лицо, если б она не была так сосредоточена на перемещении заключенной киски обратно на край гибели, посмотрела на Темпл.

— Конечно, — ответила она.

— Ну, тогда… — Темпл залезла в сумочку, чтобы достать чековую книжку. — Дома у меня есть целая коробка «Кошачьего счастья».

— Темпл, ты уверена? — спросила Клео Килпатрик под руку чуть слышно. — У тебя уже есть кот.

— Он очень… изменчивый. Уверена, ему хотелось бы иметь маленькую подружку.

Клео вернулась еще немного поруководить хаосом, что творился на фоне демонтажа выставки, а Темпл облокотилась на стол, чтобы выписать чек. За решеткой черная малышка терлась и мурлыкала, точно заводная игрушка. Вскоре Темпл выяснила, что купить бездомную кошку куда сложнее, чем просто найти ее. Женщина из общества по защите прав пошла от мадам Дефарж к лейтенанту Моллине, встречая все новые и новые перечни слишком личных вопросов. Замужем ли Темпл? Нет, Есть ли в доме дети до семи лет? Нет, отвечала Темпл, удивляясь такому вопросу, ведь она уже ответила, что не замужем. Другие животные? Только Черныш Луи. Кто он? Бездомный кот, которого она приютила. Сколько лет? Возможно, восемь или девять, так говорит ветеринар.

Мадам Инквизиторша не расспрашивала о сексуальных возможностях Луи, которые, признаться, были на высоте. В конце она просила Темпл подписать документы, в которых говорилось, что у нее появится кошка женского пола по кличке Икра, которую необходимо стерилизовать при первой же возможности. Разумеется, она сделала бы это, не отписывая свою душу обществу по защите прав животных: рядом с Луи это было бы, по меньшей мере, безответственно.

О том, что делал Черныш Луи, когда уходил гулять – при своих-то возможностях – она старалась не думать. Наверное, в один прекрасный день ей все-таки придется, стиснув зубы, расправиться с его чрезмерной мужественностью, но он ведь и так хороший, умный кот и довольно ценный телохранитель. Ей бы не хотелось изменить ни одно из этих качеств его характера. Может быть, он был уже слишком взрослым, чтобы впутываться в неприятности, но совершенно точно никогда не проявлял особого желания поучаствовать в драке, чтобы привлечь внимание дамы.

Пока Темпл пыталась логически обосновать напрасность своих опасений по поводу Луи, леди из общества по защите прав животных приняла чек, отдала ей копию договора об удочерении малышки, а потом и саму Икру. Та восприняла происходящее, как самое важное прослушивание в своей жизни: ведь от него зависело ее счастье и свобода, и потому все еще мурлыкала, как сумасшедшая.

Кошка удачно разместилась в сумочке Темпл, поверх всякого ненужного мусора. Весу она особенно не прибавляла, совсем не так, как Луи. Еще от Луи ее отличало удивительное стремление сидеть смирно и разрешать брать себя на руки.

Сердце Темпл бешено колотилось, словно она только что покинула распродажу в самом большом магазине дизайнерской обуви в шести штатах, и теперь не могла удержаться, чтобы не пускать пыль в глаза своей импульсивной покупкой. Она пустилась в путь между рядами, воркуя над своей сумочкой и абсолютно не обращая внимания на взгляды в свою сторону. В таком полузабытье она дошла до стенда Пегги Вильгельм.

Минуэт после нападения отвезли домой, но остальные бирманские все еще тихо сидели в своих переносках, откуда наблюдали за Темпл и ее живой сумочкой своими голубыми фаянсовыми блюдцами вместо глаз. Пегги складывала клетки, превращая их в плоские листы, так удобнее перевозить.

Она оглянулась, чтобы понять, кто к ней приближается, а потом запустила пятерню в свои мелкие кудряшки и встряхнула ими:

— Какое печальное шоу. Во всех отношениях.

— Не во всех, — Темпл показал ей свою сумочку с кошкой. — Я удочерила кошку из приюта.

— О, — заглянула она в сумку голодными глазами на лохматую клинообразную мордочку, покрытую совершенно черной шерстью. Икра в ответ уставилась на Пегги. — Какая отличная идея! Хочешь сказать, никто не захотел взять ее? Как грустно, — у нее задрожал голос, и она отвернулась. — Прости. Слишком уж все было напряженным: и смерть тети Бландины, и нападение на Минуэт. Теперь мне надо переживать за всех-всех ее кошек…

«Да неужели!» – подумала Темпл, вспоминая, что их не включили в завещание. Конечно, это было не ее дело сообщать Пегги последние новости, но по крайней мере, она могла подтвердить ее подозрения:

— Вы все же уверены, что ваша тетя сделала бы запасы на их пропитание?

— О, конечно! Тетя Бландина никогда и ни за что не оставила бы своих драгоценных кошечек голодными и холодными, даже если она передала бы большую часть церкви. То есть, она бы лучше умерла… — странность ее мысли при данных обстоятельствах вдруг дошла до Пегги и она состроила грустную гримасу: – Ох, от всего этого я просто отупела! Ну, ты ведь поняла, что я хотела сказать. Я была рада помогать ей с кошками, но их было слишком много, и ей была невыносима мысль отказаться хотя бы от одной. Петра и Павла она буквально отрывала от сердца, когда отдавала сестрам. Так что вряд ли она исключила бы своих деток из расписания.

— А как насчет вас? Вы не обижаетесь, что вас нет в завещании? Все говорят, что да.

— О, у меня своя жизнь и приличная работа в библиотеке. У меня нет особых потребностей, семьи своей у меня нет. Я просто старая дева, свихнутая на кошках, как и моя бедная тетя. Во многом мы обе не были похожи на других. Но я очень надеюсь, что она не завещала свои деньги церкви! — добавила Пегги с неожиданной страстностью. — Можно сделать много зла, прикрываясь именем религии, особенно, если дело касается денег.

— Вы говорите обо всех религиях или только о католической?

— Ну, католическая церковь полна предрассудков по поводу сексуального воздержания, ведь так? — ответила она, резко захлопывая дверцы сложенных клеток с таким усилием, что ее бирманские коты прижимали к головам уши от неприятного лязга металлических решеток. — Или секса до брака, или контроля рождаемости, или заботы о нежелательных детях, от которых не избавились, не сделали аборт.

— Получается… вы не практикующая католичка?

— Нет, с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы уехать из дома. Слушайте, может быть, я кажусь разочарованной, но единственные люди, которые покорны перед церковью и ее политикой, это старомодные старушки, как моя тетя. Они топают своими жилистыми ножками на тех, кто делает аборты, посылают деньги миссионерам, а взамен получают тонны религиозных открыток и дешевые четки с просьбой выслать еще денег. И им льстят из-за этих денег, уж вы мне поверьте. Большинство из них настолько нуждаются во внимании, что готовы лучше отдать все свое имущество церкви, иностранным детям-язычникам и даже нерожденным детям, чем своим собственным родственникам, своей плоти и крови.

Теперь руки и голос Пегги задрожали, и она бросила складывать клетки. Бедные бирманские кошки вжались в свои переноски, так чувствительно отнеслись они к странной тираде своей хозяйки. Сумка Темпл зашевелилась, и Икра храбро высунула голову, любопытствуя, что происходит снаружи.

— Просто все слишком навалилось, — быстро проговорила Пегги еще до того, как Темпл успела произнести хоть слово, отмахнуться или выразить сожаление… или даже задать еще больше вопросов, которые помогли бы проясниться подозрениям, нарастающим в ее сознании: понятие, что Пегги Вильгельм была куда большим, чем казалась на первый взгляд, и имела куда больше причин, чем думалось ранее, находиться под подозрением в совершении неразумных поступков с привлечением кошек, ее тети и католической церкви. — Слишком, — повторила Пегги. — Мне все равно, что в этом чертовом завещании, кого она туда включила. Я не позволю им обвести меня вокруг пальца. Это всегда было ловушкой. Церковь всегда стояла у меня на пути. Я выполнила свой долг перед тетей, перед ее бедными кошками – я заплатила сполна – а теперь моя жизнь снова принадлежит только мне.

— О ком вы говорите? Кто эти «они»?

— Очевидно, что вы не росли в католической среде, — сказала Пегги с деланным смешком. — Мои родители, мои приходские сестры и священники, моя тетя – они все заставляли меня ходить по струнке, пока я была молода и ничего не могла с этим поделать. Ну, а теперь я могу. Я не допущу, чтобы они повесили на меня чувство вины, вот и все. Я отнесу моих котов домой и буду приходить и кормить кошек тети Бландины столько, сколько понадобится, а потом все закончится. Наконец-то все закончится, — она смахнула грязно-каштановую завитушку со своего разгоряченного лба, потом снова посмотрела на недоуменную мордочку черной кошки, выглядывающую из сумки Темпл. Ее бледное лицо исказилось и стало похоже на использованную бумажную салфетку. Пегги начала ее подгонять, помахивая одной рукой, а второй прикрывая рот: – Ох, забирай свою кошку и иди. Я почти не спала в последнее время, а шоу закончилось. На этот раз действительно закончилось. Прости.

Темпл попятилась назад, чуть не наткнувшись на нагромождение кошачьих переносок на столе позади нее. Ей не часто доводилось лицезреть распадающуюся на части личность, как у Пегги, даже среди друзей и семьи. Теперь она поняла, почему Мэтт так не хотел играть в соратника отца Эрнандеса. Исповедь может быть хороша для души раскаявшегося, но губительна для того, кто построил ненужную стену из противоречий и точно не определенных застарелых ошибок и терзаний.

В каком-то смысле Темпл случайно инициировала этот поток печальных эмоций. Затем, почти такая же озабоченная, как и Пегги Вильгельм, она пошла через холодный серый бетонный подвал выставки, который эхом отражал каждый ее шаг. Помещение было похоже на школьный спортзал на следующий день после вечеринки, когда всем иллюзиям суждено было растаять без следа.

Время от времени она поглядывала на свою послушную пассажирку, словно хотела защитить ее от вредных испарений человеческих эмоций, витающих вокруг них.

Но кошка была спокойна, волновались только люди.

Как же хорошо, что кошки не очень хорошо понимают, что с ними происходит! Темпл было больно думать, что коты Бландины Тайлер, должно быть, чувствуют, что их лишили наследства, или что Черныш Луи каким-то образом мог заранее узнать, что у него скоро появится незваная соседка по комнате. В этом плане животном очень повезло. Они не были серьезной ношей на плечах их двуногих компаньонов. Все, о чем просят кошки, — еда, укрытие и любовь. Подумайте об этом: они не так уж и отличаются от среднестатистического самостоятельного человека.

Глава 26 Кошачья инквизиция

Как только моя дорогая мисс Темпл Барр преспокойно отбыла на выставку кошек в воскресенье днем, я решил провести кое-какие собственные исследования. Я бросаю быстрый взгляд на пентхаус и запутываю следы возле «Серкл-ритц».

Я решил не рисковать пускаться в долгие размышления относительно проживающей по тому адресу, у меня над головой, чтобы сразу исключить из своего маршрута. Так же сильно, как я не хочу признавать великую Карму причиной моего душевного беспокойства (в противоположность Божественной Иветте, которая была причиной моего чувственного трепета), мне даже не хочется говорить, что я все же нашел толпу кошек, о которых она беспрестанно трещала и которые могли попасть в беду всего несколько дней назад.

Я бросился – не в приют для бездомных животных, и не в приют общества по защите их прав для бедных и незнаменитых, а на территорию так называемых жрецов, прямо в церковь Девы Марии Гваделупской, название которой периодически всплывает в разговорах моих близких в «Серкл-ритц» последние дни. В эту группу я включаю мистера Мэтта Девайна, теперь, когда я и мисс Темпл Барр разглядели его во всей красе.

«Кошкин дом», который мне нужен, найти будет проще простого, особенно с тремя подсказками: как я подслушал, это близко от церкви Девы Марии Гваделупской; грубо оскорбленный Петр был по соседству, что означает, что его пусть уже нечеткие, но все же следы должны быть там повсюду; а также что это дом семидесяти с чем-то кошек, что означает, что суперспособности моего нюха без сторонней помощи помогут определить его точное местонахождение в радиусе шести кварталов.

Я забыл о четвертой красноречивой подсказке, так сказать о грязном разводе вокруг воротника рубашки, — о желтой полицейской ленте с надписью «место преступления: не пересекать», которой несколько раз оцепили здание, сузив, таким образом, территорию поиска до малюсенького клочка земли.

Я скользнул мимо нее, точно быстро исчезающая тень. Попасть внутрь это уже другой фокус. Эти кошки, видимо, не выходят наружу. Я исследую безлюдное место между домом и соседним зданием. Несомненно, это тот самый легендарный монастырь, про который я подслушал недавно. Сестра Серафина и звонящие сестры. Или скорее – сестры, которым звонят, если быть точным.

Дом был старым, но по человеческим стандартам – сойдет. А я мастер по проникновению в запретные места. Обшарпанная штукатурка на задней части здания привела меня под крыльцо, в подпол. Если и есть место, в которое я могу попасть быстрее блохи, голодной до плоти, то это подпол.

Я забираюсь внутрь, сквозь паутину с немногочисленными пауками, размером с хорошо откормленную мышь, мимо сломанных досок, крысиных гнезд и еще одного здорового, полного экзотических чудищ, от которых у меня мурашки по коже, — скорпионов. Наконец я вижу выход и проталкиваю себя по направлению к тому, что люди называют хозяйственным помещением, сквозь дренажную трубу, которая оказывается не только пустой, но и как раз мне по размеру. Прокладывая путь сквозь клочья пыли, огромные, как чи-хуахуа от которых на меня нападает чих, я выпадаю между белоснежными стенками стиральной машинки и сушки, и вот я – на свободе! В принципе, я свободно могу присмотреться к этому дому, который в этот момент занят только созданиями, подобными мне.

Тысячи ярчайших запахов витают в воздухе: шерсть, перхоть… Все ароматы практически бесполы. Какое разочарование! Это дом кастрированных котов! По крайней мере, теперь я знаю, что никакой физической силы им не потребуется. Я разрываюсь между торжеством, что четвероногие моего вида целы и невредимы, и ужасом, что цена этого благополучия может оказаться слишком высокой.

Ну, хорошо, не все из нас могут быть крепким, самоуверенным и бесстрашным примером всему нашему виду.

Я бесстрастно бросаюсь в пучину себе подобных, плыву в пушистых бушующих волнах, как Жак Кусто среди стай экзотических созданий – котов, в полоску и пятнистых, ярких цветных и чуть приглушенных, черных и белых, с окрасом под зебру, карамельных и коричневых цветов, белых с оттенком топленого молока, трехцветных в пятнышко и как Рам-Там-Таггер (Кот, герой романа «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом» американского драматурга Томаса Стернза Элиота), короткошерстных и длинношерстных, хвостатых и бесхвостых, больших и маленьких, высоких и припавших к земле, мужского и женского пола, но чаще, конечно, бесполых.

Я в шоке от обширности ассортимента и благородного чувства общности среди существ моего вида. На улице каждый сам за себя. Никогда не видел так много котов, мирно сосуществующих рядом друг с другом. Дом, двухэтажный и с кучей комнат, был похож на забитый до отказа притон, причем, что странно, очень опрятный. Меня поразило это общество беженцев, их слияние в одно большое семейство, где выживание и зависимость друг от друга побороли инстинктивное желание захвата территории. Юные голоса мяукали, тогда как взрослые – урчали предостережения. Меня приветствует широкое «мяу», обнажающее острые зубы между тонкими линиями усиков.

На мое присутствие никто не обращает внимания. Я – последний изгой. Генеральный инспектор. Коп. Одинокий рейнджер. Меня видели, но ничего не предъявили, получается, что остается заняться делом и начать брать показания. Никто даже не подумал опросить главных свидетелей преступлений. А ведь они могут рассказать так много…

Они говорят об обрывках телефонного разговора, где-то совсем рядом, о том, как пожилая женщина все больше дрожит от каждого нового малодушного звонка, раздающегося в воздухе.

О том, как она торопится подбежать к закрытым окнам и дверям, смотрит, что там, ее симпатичная трость случайно попадает на самый край. Долгие ночные бодрствования, огни, дразнящие углы дома.

Как приходит круглолицая женщина с бирманским дыханием, сбитая с толку и обеспокоенная, странным образом возмущенная котами, сбивающими ее с ног. Вижу неунывающих сестер, любящих друг друга и братьев своих меньших, которые кормят, ласкают и воркуют, и неважно, это старый долгожитель или бесчисленное количество вновь пришедших, за кем они ухаживают.

Я слышу от них, с некой гордостью, о расторопности моей милой соседки по комнате, известной здесь как «осторожные каблучки», потому что она ни разу не позволила своим туфлям стучать по половицам слишком громко и неприлично, а с ее способностями в опорожнении лотков не сравнится никто.

Кстати, «никто» из местных жителей не питался «Кошачьим счастьем». К счастью для них, во время своего пребывания там «осторожные каблучки» передала вопрос подбора блюд в другие, более опытные руки, такие как «Фрискис» и «Мням-ням-ням».

Еще я слышал беспокойные голоса местных, которые говорили о шипении по телефону. Они сами слышали своими чуткими ушами.

Какое именно шипение? Как у змеи?

Нет, не как у змеи.

Как у наших кошачьих братьев или сестер?

Нет, абсолютно точно, что нет.

Как у какого-нибудь прибора?

Тут они замолкают, чтобы подумать, а я вспоминаю шипение плохо настроенного телевизора.

Нет, не похоже, мистер Полуночник Луи. И все согласны с этим мнением, поэтому отвечают хором.

Тогда на что оно похоже?

Ни на что, так заключает кошачий концерт. Как ни на что на этой планете.

Возможно, что проклятая Карма все-таки права. Мы имеем дело не с природный явлением и даже не с обыкновенным убийством (я доверяю ушам подобным моим больше, чем их глазам и ртам), а с внеземным хаосом.

Эта смертоносная змея может приползти из Эдема в саму преисподнюю.

Глава 27 Фигурная карта из прошлого

Это была сцена из английского детективного романа: важные особы собрались на еще большее важное событие – оглашение завещания.

Темпл плюхнула свой тощий зад на огромный, хорошо обитый стул, который наряду с остальными стоял рядом с таким уже знакомым столом отца Эрнандеса.

Она коснулась пола пальцами ног, которые выглядывали из открытых босоножек, чтобы как-то убить время и очередной раз полюбоваться аккуратными темно-синими лодочками от Шарля Журдана. Они были отделаны красным кантом, что, конечно, очень кстати в случае непреднамеренного убийства в деревенском домике, даже несмотря на то, что к ним нужны были – ох – светло-серые колготки в такой жаркий день. Мисс Барр с влажной «шпилькой» в доме священника. Ой.

Фактически, поводом, по которому они все собрались здесь вместе, было не только оглашение воли, хотя и ее содержимое прояснится именно теперь. Настоящая цель собрания, а также единственная причина, по которой ее, как и Мэтта, вообще пригласили, — вопрос относительно размещения котов мисс Тайлер, а вовсе не распределения ее средств.

Темпл подумала, что кабинет отца Эрнандеса располагает как раз нужным количеством стульев для всех собравшихся. Как удобно! Сестра Серафина присела на краешек своего неудобного стула для посетителей и слегка постукивала носочком в простой туфле. Будучи человеком действия, она не могла удержать себя от покашливаний и охов, которыми и награждала адвоката с регулярными интервалами. Для сравнительно молодого человека он был чересчур суетлив. Пегги Вильгельм оставила свои половинчатые очки на серебряной цепочке покоиться на своей пышной груди. От завещания она ничего не ожидала, и вообще не была готова к любопытным взглядам в ее сторону на этот счет.

Питер Бернс сел перед ними, используя свой бордовый портфель из телячьей кожи в качестве столика, положив его себе на колени и водрузив на него толстую пачку бумаги. Странно, но он казался нервным и как будто выжидающим чего-то. Адвокат переводил взгляд со священника на сестру, а потом и на Мэтта с Темпл. На последних он смотрел из-за своих круглых очков с явным неодобрением, словно вопрошая: «Что вы двое тут делаете?» Он даже ни разу не взглянул на Пегги Вильгельм, которой объявил, что она не фигурирует в завещании в качестве наследницы, и вообще будет впредь рассматриваться не более, чем монастырской сиделкой для кошек.

Темпл почувствовала прилив гнева из-за того, как несправедливо обошлись с Пегги. Она была Золушкой в этой сказке: слишком много работала и слишком мало получала в ответ, ни о чем не просила, разве что немного сажи и не брить ее кошек.

Отец Эрнандес выглядел ничтожно. Казалось, от любого даже самого легкого внезапного беспокойства черты лица его углублялись, становились более явными и словно врастали в череп, а под темными глазами появлялись круги. Было ощущение, что он сам вот-вот растворится в своей потаенной тревоге. Второе пришествие Макса.

Беспокойство. Ее тревожил Мэтт. Темпл взглянула на него, бесстрастного ровно настолько, насколько бился в истерике отец Эрнандес. Лед или неустойчивость. Темпл не могла решить, какая из сторон была нездоровее.

Но самой ей не о чем было волноваться. Она была свидетелем, но всего лишь человеческого безрассудства. Ее включили в группу присутствующих только потому, что она умоляла Мэтта позволить ей посмотреть, не прояснится ли что. Кроме всего прочего, кто-то же должен был разбавить скучную обувь присутствующих скандальной парой туфель: на ногах Мэтта были легкие мужские туфли на каучуковой подошве, у сестры Серафины – ее всегдашние скучные сестринские башмаки, на Пегги – изношенная пара сандалий «Фэморэл» с ортопедической подошвой, а адвокат носил коричневые оксфордские туфли с накладками в дырочку – и это в сентябре в Лас-Вегасе!

Темпл незаметно пошевелила лодыжкой, чтобы дать ноге отдохнуть, и мимолетно взглянула на искусно загнутый носок. Туфли были такими удобными, правда когда в них не нужно ходить. Возможно, не стоит ожидать, что духовное может притвориться в физическое.

Когда Бернс в тринадцатый раз прочистил горло, Темпл поставила ноги вместе и скромно поставила их на носках под стул.

— Я смею предположить, — сказал Бернс, — что вы все знаете: мисс Тайлер упоминала церковь Девы Марии Гваделупской в своем завещании.

Последовали воздержанные кивки головами.

— Каким числом датируется это завещание? — ни с того ни с сего спросила сестра Серафина. Между ее бровями, там, где заканчивались очки в оправе янтарного цвета, прорезалась вертикальная черточка.

Он деланно посмотрел в документ, чтобы удостовериться, хотя явно помнил число:

— Двенадцатым августа.

— И она решила не включать кошек?

— Очевидно, они ей надоели.

Теперь нахмурилась и Пегги Вильгельм. Мистер Бернс, несомненно, не был любителем кошек. Эти животные, как Клеопатра, — со временем интерес к ним не пропадает из-за их бесконечной многогранности.

— Я знала о ее завещании, — сказала она. — Тетя совершенно точно собиралась оставить им наследство.

— Сколько? — спросил отец Эрнандес.

— Двадцать пять тысяч.

— Возможно, я должен положить эту сумму на их… содержание или размещение где-то, — продолжил священник. — Уверен, она не хотела бы, чтобы их усыпили.

— Нет, — подтвердила с содроганием Пегги.

— До того, как вы передадите деньги кошкам, отец, — извинительным тоном предупредил Бернс, — я должен предупредить вас, что сбережения мисс Тайлер не оказались такими уж серьезными, как все того ожидали, включая ее саму. Она хранила денежные средства в ценных бумагах. Вы знаете, какие процентные ставки были на них последние годы.

На этот комментарий все присутствующие вздохнули, и тяжелее всех – отец Эрнандес. Это напомнило Темпл замечание Мэтта, что приходские священники часто больше беспокоились об административной составляющей своего долга, чем о самом богослужении.

Пегги Вильгельм снова насупилась:

— Тетя Бландина многое забывала, но она всячески намекала, что денег у нее много и на кошек, и на церковь – по крайней мере, так она говорила до того, как ее начал раздражать приход.

— Пожилые люди теряют хватку, — решительно заявил Бернс. — Адвокаты сталкиваются с этим все время. Возможно, я обнаружу еще какие-нибудь неожиданные источники дохода: у нее были записи и непонятные ключи, спрятанные в ящиках по всему дому в количестве, равном количеству ее кошек, — он бросил на отца Эрнандеса предупредительный взгляд. — Но я бы не стал считать цыплят, выражаясь финансовым языком, пока не сосчитал бы своих кошек. И не рассчитывал бы на большие деньги для этих котов.

— А что насчет преследований? — спросил Мэтт. — Они связаны с убийством мисс Тайлер?

Было видно, как при упоминании тех необъяснимых событий на лицах собравшихся появился ужас.

— Лейтенант Моллина подозревает убийство, — педантично ответил адвокат. — Но преследования могли быть скорее воображением пожилой мисс Тайлер.

— Но не Петр, — решительно заметила сестра Серафина. — И не телефонный друг сестры Марии Моники.

— Он все еще звонит? — спросила Темпл.

— Нет, — резко покачала головой сестра Серафина. — И это беспокоит меня куда больше, чем если бы он звонил.

Спросить почему, никто не удосужился. Серафина была еще одной старушкой, на которую нельзя было положиться из-за возраста, малозначащим лицом, комментирующим феноменальные события. Темпл вдруг заметила, что вцепилась ногтями в обитые тканью ручки ее здорового стула.

Почему звонки прекратились именно сейчас? Серафина что-то разгадала. Взгляд на спокойное – слишком спокойное – лицо Мэтта подтвердил, что он думал то же. Ужас, она начала прочитывать его отсутствие выразительности лучше, чем всякую экспрессию.

Также она начала догадываться, где он научился быть таким стоиком – в семинарии, где молодые люди должны были слушать и учиться, не сомневаясь в авторитетах.

— Это так странно, — сказала Пегги. — В итоге проигнорировать кошек, после стольких лет. Я чувствую себя обманутой, что так за ними ухаживала, в то время, как она совсем не беспокоилась…

— Но ты беспокоилась, — перебила Серафина с улыбкой.

Лицо Пегги оставалось тяжелым, потерянным. Она неуверенно кивнула:

— Тетя Бландина всегда говорила то, что думает. За это я ее уважала.

Молодой адвокат выразительно ударил белыми руками по подлокотникам своего стула.

— Еще слишком рано о чем-то говорить. Полиция еще ничего не установила. Возможно, я отыскал еще не все имеющиеся сбережения. Не падайте духом, — настаивал он с обнадеживающей улыбкой, которая сверкнула дурацкой металлической скобой на его передних зубах. — Может быть, провидение будет ответом для кошек. Совершенно точно, история из «Ревью джорнал» может помочь.

— История? — одновременно заголосили Пегги и Темпл.

Бернс выглядел опустошенным и немного измученным:

— Репортер слышал, что полиция рапортовала о котах, и как ходили слухи, что они могут стать наследниками. И я не вижу ничего плохого в том, чтобы разъяснить реальное положение вещей…

— Ох, — сестра Серафина редко выражала неприязнь, но сейчас был как раз такой случай: – Мистер Бернс, неужели вы не видите? Вы бросили все возможное силы по контролю животных вместе с ненадежной защитой их прав прямо на нас еще до того, как мы смогли подготовиться к этому.

Отец Эрнандес развернул свой большой стул спиной к столу и ко всем присутствующим.

Конференция была официально закончена, и практически безрезультатно.

Никто точно не знал, была ли мисс Тайлер убита, за исключением, может быть, Моллины, а она молчала.

Никто не знал, сколько денег отходило церкви, даже действующий адвокат.

Никто не знал, что делать со всеми этими кошками, если не считать толпы любителей и ненавистников кошек, которые непременно позаботятся о том, чтобы их личное мнение стало как можно более широко известно, когда вся эта история наконец станет достоянием общественности.

Темпл посмотрела на Мэтта, который посмотрел на нее.

Они должны были докопаться до сути, найти что-то. И начинать, очевидно, нужно – проклятье! — с Моллины и доказательства убийства.

— Будет лучше, если ты ей позвонишь, — сказал Мэтт, когда Темпл отвезла его обратно в «Серкл-ритц».

— Почему? Она ненавидит меня.

— Она тебя не ненавидит. Лейтенантам полиции запрещено ненавидеть. Но я не хочу, чтобы она тратила время на меня.

— Почему? Тебя не стоит подозревать?

— Я – ложный путь, когда надо раскрывать настоящее дело.

— Забавно, я тоже всегда думала, что ты – ложный путь. Он не обратил внимания на ее остроумное замечание и открыл дверь машины прямо в удушающую жару Лас-Вегаса. — Мне сегодня вечером на работу. Посмотрим, будут ли звонки еще от каких-нибудь пожилых леди. Смерть мисс Тайлер могла сподвигнуть преступника на дальнейшие действия.

— Или на то, чтобы остановиться, — сказала Темпл.

— Думаешь, это было частью всего… сценария?

— Сценария. Очень хорошо, мистер Девайн. Да, я именно так и думаю. Также, как и сестра Мария Моника. И Петр.

— Но какой был сценарий? Точнее, что важнее, в чем его смысл?

— Я не знаю, — ответила Темпл, взглянув вверх на здание «Серкл-ритц» с черной мраморной облицовкой. Ее глаза остановились на третьем этаже. — Надеюсь, моей новой киске не было утром слишком одиноко. А с другой стороны, я надеюсь, что Луи еще не вернулся, не нашел ее и не перевернул там все вверх дном.

— Ты привела Луи соперника?! — вскинул Мэтт свои светлые брови. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Икра не соперница ему, а маленькая сестренка.

— Не думаю, что Луи мечтал о сестрах.

— Ну, может быть, он не католический кот, — скромно заметила Темпл.

Мэтт сдержался от ответа, а потом, сиганув рысью вперед нее, растворился за дверью дома.

Темпл спокойно вытащила из машины сумочку и пошла в прохладное помещение вестибюля. Ее мысли были такими же резкими и бессмысленными, как и удары ее каблуков по тротуару, а потом и по мраморному полу вестибюля.

Она поднималась на лифте. Мэтт, должно быть, предпочел лестницу, но ее высокие каблуки требовали более цивилизованных методов транспортировки.

Вставив ключ в дверной замок, готовая встретиться со своей новой малышкой, она испугалась, что Луи будет дома и не в настроении обсуждать новую соседку из семейства кошачьих. Что же она натворила? Луи был одиночкой, индивидуалистом, единственным котом, в своем роде. Как она могла подумать, что он будет рад утонченной маленькой киске просто потому, что она отчаянно нуждалась в доме и была его любимого цвета – черной, как сажа. Что наделала эта Темпл? Что она теперь скажет Луи? Ох, Луи, Луи…

Но Луи нигде не было, как выяснила Темпл после того, как на цыпочках обошла все прохладные комнаты своей квартиры. Икра скрутилась клубочком на стопке журналов «Космополитен» на полочке из оргстекла и полировала до блестящей черноты свою лапку.

Темпл вздохнула с облегчением и побежала на кухню, проверить две миски с кормом. В одной – широко и высоко раскинулась красивая горка «Кошачьего счастья», другая щеголяла изящным углублением в центре. Очевидно, Луи не объявлялся или ушел в расстроенных чувствах.

Темпл пошла обратно в комнату и села на коленях перед своим новым приобретением. Икра наклонила свою прилизанную голову, чтобы хозяйка почесала ее своими длинными ногтями под подбородком. Кошка заурчала и вытянулась во всю длину, демонстрируя свое длинное, гибкое тело, которое довольно сильно отличалось от плотного торса Луи.

Затем нежная интерлюдия была закончена. Долг звал. Точнее, Темпл нужно было позвонить и выполнить свой долг.

Она нашла номер полиции Лас-Вегаса, набрала и подождала пока спокойный и вежливый женский голос, словно на «Энтерпрайзе» (того и гляди, сейчас замурлычет: «Капитан Кирк!»), предлагал ей набрать дюжины ненужных добавочных номеров, чтобы соединиться с кучей бесполезных для Темпл отделов. Она осталась на линии и, наконец, смиренно попросила «лейтенанта Моллину, пожалуйста». Та была на связи уже через секунду.

— Это Темпл Барр. Я…

— Отлично. Вы дома?

— Эмм, да.

— Хорошо. Я буду через двадцать минут. Вы будете на месте?

— Да, лейтенант.

— У меня кое-что есть, хочу вам показать.

— Эмм, а вы не хотите знать, зачем я вам позвонила?

— Нет. Будьте там.

Еще один любезный разговор с Эми Вандербильт. Вздохнув, Темпл повесила трубку. У нее не очень хорошо получалось встречаться с полицией. Так к чему было продолжать?

Она переоделась и стянула колготки, оставив правда деловые лодочки, обув их на подследники, просто так. Она вовсе не собиралась сидеть сложа руки и позволить Моллине застать ее, полтора метра без кепки, врасплох.

Поболтала связкой ключей у мордочки Икры, за что получила несколько воодушевляющих боксерских ударов лапой:

— Вот так, девочка! Ты покажешь этому Чернышу Луи, какой ты твердый орешек!

Она подошла к окну и посмотрела на пустой бассейн. Мэтт не стоял на своих тезках матах и не ждал ее. И даже Луи не сидел и не смотрел на нее укоризненно. Она была рада, что пока не нужно было противостоять его реакции на ее импульсную покупку. Но что, если он уже пришел, увидел и удрал?

Позвонили в дверь. Милый звук «дин-дон» напоминал пятидесятые и комедийный сериал «Папа лучше знает».

Она понеслась к двери и открыв ее, оказалась лицом к лицу с лейтенантом Моллиной, которая смотрела на нее чересчур официально. Перед лицом закона Темпл отступила в гостиную:

— Это по поводу смерти… мисс Тайлер? Установили причину?

— Нет и нет.

Удивившись, что ответ прозвучал так просто и непринужденно, она уселась на свой бесформенный диван. Моллина оставалась стоять и смотрела на Икру.

— Кот сел после стирки?

— Это Икра. Ее должны были отправить обратно в приют.

— Ваш Черныш Луи может оторвать ей голову и уже потом отослать обратно в приют. Я уже видела, каким может быть этот черный дьявол. Вы поторопились…

— Если вы здесь не из-за дела мисс Тайлер…

— Зачем бы мне было беспокоить вас делом мисс Тайлер?

— Я была… свидетелем.

— Но не убийства. Но вы могли быть свидетелем этого. Из глубин одного из карманов своего вечного пиджака

Моллина выхватила карточку. Темпл подумала, что на ней, должно быть, уравнение, которое ей предстоит немедленно решить, и чтобы обязательно на «пятерку».

Голубые глаза Моллины загорелись триумфом, как только она шлепнула карточку на широкий подлокотник дивана, лицевой стороной вверх.

Вместе с карточкой лицевой стороной вверх оказался также Макс Кинселла, в профиль и фас, на вид – ох! — примерно лет восемнадцать: на фотографии в профиль его адамово яблоко сильно выступало вперед. На двойном снимке что-то было напечатано. Шрифтом побольше наискосок в верхней части тоже. Буквы. Инициалы. И-н-т-е-р-п-о-л.

М-и-к-к-и М-а-у-с.

А Моллина была кошкой, которая поймала канарейку, то есть мышку.

— Интерпол? — осведомилась Темпл.

— Вот почему я ничего не могла на него найти, — объявила Моллина, ликуя, как лейтенант Джерард из сериала «Беглец», когда схватил доктора Ричарда Кимболла. — Посмотри на имя. Посмотри на него!

— Майкл, — прочитала шокированная Темпл. — Майкл. Алоизий. Ксавье.

— Кинселла! — закончила Моллина. — Майкл Алоизий Ксавье. Вот, почему я не могла выследить его.

— Макс, — произнесла медленно Темпл. — Он не лгал. А что это здесь про ИРА?

Моллина принялась ходить по комнате:

— Подозревали, что он их член. Конечно, это было давно. Если посмотреть на эту фотографию, ему было шестнадцать. И все же… это интернациональная террористическая организация. Я знала, что он где-то засветился, — она остановилась, как будто ее собственная эйфория свалила ее тяжелым ударом. — Но это не объясняет труп в «Голиафе», или его предполагаемую профессию мага, но я всегда знала, он что-то скрывает.

— Я всегда знала об этом, лейтенант, — тихо сказала Темпл.

— Не это!

Темпл снова посмотрела на снимки. Она никогда не представляла себе Макса таким молодым, но даже в этом возрасте за скучным и неприглядным черно-белым изображением угадывалась некая чарующая сила. Майкл. Майк? Нет, Макс.

— Посмотри на описание, — продолжала Моллина.

Темпл знала данные Макса наизусть, и чертова карточка подтвердила их, только рост не совпадал: 183 см (не хватало еще 7 см). Волосы: темные, глаза: голубые… Она переключилась на ее ледяные, ожидающие глаза цвета моря, в которых все еще горел по-настоящему голубой триумф.

— У Макса глаза не голубые! — сказала Темпл. — Здесь неверно написано.

Может быть, там все было неверно.

— Неужели? Мне всегда было интересно, почему мужчине с зелеными глазами – артист ведь всегда должен поддерживать отличный имидж – нужен был бежево-голубой свитер. Я допускаю, что вы невероятно сентиментальны и все еще храните его в своем шкафу.

Темпл вспыхнула, вспомнив, как решительно Моллина потащила свитер Макса к французским дверям, чтобы получше рассмотреть. И это всего несколько недель назад.

— Я не сентиментальна, лейтенант, а просто ленива. Времени на уборку нет. И я никогда не видела, чтобы Макс надевал этот свитер.

— Точно. Но почему он был у него?

— Большинство мужчин пренебрегают цветовыми сочетаниями.

— Он бы не стал, — Моллина говорила почти так, словно очень близко его знала. — Ты не поняла? Контактные линзы. Мы знали, что он был в розыске хотя бы один раз в жизни. Кто знает, во что он еще впутался с тех пор, как ему было шестнадцать?

— Я знаю! — Темпл встала. Ее голос и руки дрожали. Карточка билась в мелкой дрожи. — Я никогда не видела никаких приспособлений для контактных линз. Никогда не видела, чтобы Макс надевал или снимал их. А я жила с ним.

— Линзы для долгого ношения. И он был магом, в конце концов. Вы видели только то, что он позволял вам.

Это утверждение ранило ее больше, чем все, что могло быть на него у Интерпола. Темпл снова перевела взгляд на такого знакомого и совсем неизвестного ей человека, запечатленного на фото. — Что он сделал, они сказали?

— Не достаточно, — заявила Моллина. — Достаточно, чтобы быть под подозрением, попасть в списки разыскиваемых на какое-то время, а потом оказаться забытым. ИРА – это грязный, грубый бизнес. То, что он ввязался в это дело так рано, меня не обнадеживает.

Темпл потерла нос, который ужасно чесался и хотел, кажется, сделать что-то еще более унизительное, например, захлюпать.

— Это политика, — сказала Темпл. — А политика – всегда грязный бизнес, если ты жертва несправедливости.

— Могу представить, какой он был жертвой, этот мистер Майкл Алоизий Ксавье Кинселла.

— А если ты – жертва, привыкаешь выживать.

— А что вы знаете об этом? — вопрос был личным.

— Я знала Макса, а вы – нет.

Лейтенант отпрянула назад, а потом выдохнула, как запыхавшаяся лошадь:

— Вы знали недостаточно.

— Так же, как и вы, — бесстрастно ответила Темпл.

— Выяснять – моя работа.

— Спасибо за подсказку.

— Вы не разочарованы?

— Разочаровать ассистента мага сложно.

— Вы были больше, чем ассистентом.

— Да? Интересно. Что вы собираетесь делать с этими котами?

— Котами?

Темпл рассказала ей про завещание и скорую статью с последующим фурором вокруг их благосостояния.

— Ах, ртами, — сказала Моллина. Ее хорошее настроение было под угрозой надвигающейся грозы. — Все, что мне нужно, это кучка экстремистов, убивающих животных, окруживших место преступления, — она подхватила свою карточку, словно это был туз червей. — Вы подтверждаете, что это тот же самый человек?

— Это тот человек, — сказала Темпл, словно вторя мисс Тайлер, которая повторяла классическую сцену с отречением и поцелуем в Саду, где Петр предал и сам был предан. Темпл отреклась от всего, кроме фактов, мадам, только факты.

Моллина прочитала это в ее глазах, у нее была еще одна причина, чтобы поубавить прыть:

— Я думала, вы хотели бы знать.

— Нет, лучше бы я не знала. И не уверена, что вы хотите.

— Почему?

— Политика, лейтенант, имеет менее четкие очертания, чем преступление. Теперь вы должны знать это.

Моллина повертела карточкой, а потом спрятала ее в карман. Ушла она так же стремительно и неистово, как и ворвалась: без легкости мага, но с ничего не выражающей яростью.

Темпл подошла к спящей кошке:

— Майкл Алоизий Ксавье. Имя чем-то напоминает икру, правда, киска? Я очень надеюсь, что Черныш Луи не растворился в воздухе, как делают все волшебники.

Глава 28 Духовная ошибка

— Ты выглядишь, словно тебя избили, — сказала Шейла, когда Мэтт ровно в шесть сорок пять, в среду вечером зашел в «Контакт».

Он не спорил, а просто скользнул в свой пожертвованный кем-то офисный стул, который развернул его лицом к необставленной комнате, спиной к уютной нише.

— Очереди на линиях были? — спросил он.

— Пока тихо. Они всегда ждут выходных, чтобы взорвать нас, — Шейла смотрела на него с любопытством. — Хочешь кофе?

— Да, спасибо, — он был удивлен. В «Контэкт» все заботились только о себе, но Шейла была социальным работником, она могла чувствовать душевную усталость.

Она принесла ему кружку с надписью «Спасем китов», налив в нее горячий кофе из алюминиевой кофеварки в углу:

— Что такое?

— О, у моих друзей проблемы. Спасибо, — он повыше приподнял кружку в знак благодарности, а потом осторожно отпил жгучий кофе.

— Тебе не хватает проблем здесь?

— Точно. Но старые друзья это старые друзья.

— Они не туристы?..

— Нет! — он засмеялся, представив Серафину и всю приходскую компанию туристами, а потом понял, что Шейла теперь примется хитростью выбивать из него объяснение, отчего идея о туристах показалась ему такой абсурдной. — Моя старая учительница вышла здесь на пенсию. Я помогаю ей со странной проблемой, ну и так дачее.

— Прямо мистер Рвусь Помочь, — сказала шутя улыбающаяся Шейла. — Всегда добр к пожилым дамам и собакам.

Видимо, она испытала облегчение: ведь старушка не могла быть объектом его мужского внимания.

— Кошкам, — поправил он, ничего больше не говоря. Потом он развернул стул к белой звуконепроницаемой стенке.

— Значит, ты устал быть мастером на все руки, — продолжала Шейла.

— Мда, — ответил Мэтт, размышляя, под какую категорию домашних дел попадает обязанность снимать с креста распятых котов.

Ему не хотелось говорить об этом, и даже думать. Так что как только загорелась лампочка, он бросился к наушникам. Он почувствовал, что Шейла подошла и встала у него за спиной, буквально нависая над ним.

— «Контэкт», — ответил он. Кто бы ни был на линии, он вряд ли выдержит дыхание вперемешку с вопросами у него над головой.

Зазвучал голос: мужской, нервный. Мэтт почувствовал, как его пульс учащается от волнения, бьется в такт его речи, как его разум рисует портрет звонящего. Он снова подключился к анонимной, далекой ночи. Нависающая над ним Шейла выпрямилась и удалилась, потерпев поражение.

Мэтт облегченно выдохнул, потому что мужчина говорил слишком быстро, и расслышать этот уход он не мог. Теперь Мэтт слушал только его, его проблемы, его страхи, его сиплый, полный отчаяния голос. Он снова сливался с кем-то, кому была нужна помощь, кто не требовал ничего больше. Мэтт начал дышать глубже и спокойнее, как атлет, принимаясь вслушиваться, концентрироваться, настраиваться на решение. Ничто так не успокаивало психику, как проблемы других.

К его счастью, линии почти все время были заняты, ему постоянно звонили, а он бросался на них, как голодный. Это не давало Шейле предложить еще какие-нибудь услуги и ждать от него ответов. Его и так уже обязали отвечать перед более, чем достаточным количеством женщин. Лейтенант Моллина, Темпл, сестра Серафина.

И все же, где-то на задворках своего сознания, точно листья, водоворотом кружились проблемы церкви Девы Марии Гваделупской.

Его часы показывали 2:30 ночи, когда первая линия снова замигали, и он нажал кнопку ответа.

— «Контэкт». Чем могу вам помочь?

— Помочь пожилой даме, вокруг дома которой происходят загадочные вещи, — послышался уже знакомый голос.

— Сестра Серафина, что случилось?

Она вздохнула:

— Прости, что звоню тебе, Маттиас, но полиция не поможет, а у меня теперь есть твой номер, так что ты влип.

— Вы можете звонить мне, когда захотите, — заверил ее Мэтт. — Так в чем проблема?

— Во-первых, сестра Мария Моника слышала какой-то шум со стороны дома мисс Тайлер.

— Сестра Мария Моника слышала?

— Точно, — обычно звонкий, неунывающий голос Серафины вдруг сделался мрачным. — Я выглянула в окно и заметила свет на втором этаже, потом он выключился. Я успокоила Монику, а сама стала наблюдать. Больше никакого света в доме я не увидела, но через несколько минут увидела вспышки фонарика, который двигался со стороны дома к саду. Имей в виду, Мэтт, я видела только несколько коротких проблесков, мерцание; может быть, я всматривалась в темноту слишком долго и усердно. Но я вспомнила бедного Петра и забеспокоилась, так что позвонила отцу Эрнандесу.

В течение долгой паузы Мэтт вообразил себе дюжину равносильных по кошмару сценариев. Темпл могла бы им гордиться.

— Он был… совсем плох, Мэтт. Он хотел пойти и поблуждать по кустам со своим фонариком и настоял. Конечно, он… мы… ничего не нашли, но в конце концов, этот его голос и гнев. Я все-таки сумела увести его обратно домой. Мэтт, ты нужен ему.

— Я не нужен никому! Я больше не практикую…

— Отец Эрнандес распадается буквально у меня на глазах. От него теперь так мало проку. Я знаю, то, что он пьет, не самая главная проблема; это – симптом. Единственная альтернатива – пойти к епископу, но отец Эрнандес такой гордый человек, а приход в такой деликатной ситуации с этой кампанией по сбору средств…

— И я – лучший вариант, который вы можете предложить, — прервал он немного резко.

Она предпочла не обижаться на его злость.

— Да, — просто сказала она. — Пожалуйста.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Приезжай сюда после работы. Поговори с ним. Я думаю, отец отчаянно нуждается в ком-то, с кем можно поделиться своими проблемами, своим горем, поделиться с таким же человеком, как он. Со мной он говорить не станет, потому что я – женщина, что он, наверное, расценивает, как ужасную неудачу.

— А со мной станет?

— Возможно. Мэтт, я не знаю, что еще сделать.

— Думаете, вы сможете снова завоевать меня, возлагая на меня обязанности, которые я исполнял раньше?

— Нет, но я думаю, ты сможешь отвоевать отца Рафа у того, во что он превратился.

— Неужели я так хорош?

— Ты единственный человек, который поймет. Он может так подумать.

— Но он не понимает меня.

— В этой ситуации это не требуется. Нам нужно понять его и дать ему понять, что бы он ни думал, это не так плохо. Его уединение исказило его разум.

— Так же, как и пьянство. Вы просите меня о чуде.

— Не о чуде, а о заботе доброго пастора.

У Мэтта вырвался усталый, короткий, как лай собаки, смешок:

— Я вызову такси и смогу быть у его дома в три тридцать, — он не хотел опять впутывать Темпл, не в этот раз точно. К тому же, он не мог бесконечно использовать ее, как такси в его собственное прошлое. — Повезло вам, что мы живем в Лас-Вегасе, в городе, который никогда не закрывается.

— Мэтт, это Чикаго должен быть городом, который никогда не закрывается. Однако экономический кризис приложил немало усилий, чтобы закрыть-таки его. Мне кажется, что консультирование – единственная профессия, которая никогда не останется без клиентов.

— Может быть, — это название, которое она дала опасному, непрошенному вмешательству в чужой бой с душой, звучало вполне безобидно. Бой другого священника с его душой. Консультирование, не пастырство. Что ж, хорошо. В конце он пообещал: – Я приеду.

— Да благословит тебя Господь, Мэтт.

Лас-вегасские таксисты, как и их двойники с Манхэттена, всякое повидали. Таксист из «Уиттлси блю», парень с хвостиком, которого вызвал Мэтт, даже бровью не повел, когда он велел ему отвезти его в церковь Девы Марии Гваделупской. В Лас-Вегасе было больше церквей на душу населения, чем в большинстве городов США. Почему полуночный бродяга не должен хотеть спасти свою душу так же сильно, как и потратить свои деньжата в каком-нибудь казино?

В районе было темно и тихо, все вели себя хорошо. Рядом с домом Тайлер не мигали никакие фонарики. Внутри тоже явно никого нет, если не считать кошек. У монастыря тоже тишина. Правда, сестра Серафина зажгла пресловутую книжную «свечу в окне» дома священника.

Тонкая белая свечка мигала в кухонном окошке, и он подумал, не осталась ли она с прошлогоднего рождественского поста или с празднования дня Святого Власия в феврале, была ли она освящена или являлась простой обычной свечкой для обычных церковных обрядов.

Мэтт вслушивался в шум колес, медленно съезжающих на песчаную дорожку. Затем он вышел из такси, подошел к дому и нажал последнюю кнопку этой беспокойной ночи – кнопку дверного звонка.

Наконец-то послышались звуки. Мэтт чувствовал себя слепым человеком, с трудом пробирающимся сквозь лабиринт. Дверь широко распахнулась, в проеме стоял отец Эрнандес. В обычной одежде – темно-синий свитер и широкие брюки – он выглядел ниже и старше. Мэтт готов был поспорить, что пока он в церковном одеянии, он даже не думает прикасаться к бутылке. Даже его падение регламентировано.

— Тебе позвонила Серафина, — бросил отец Эрнандес. — Что бы мы делали без вмешательства монахинь?

Вопрос был риторический, так что Мэтт не ответил. Он просто вошел, когда отец Эрнандес, в силу необходимости, отошел в сторону, пропуская его.

— И что мы должны делать? — тяжело и с самоиронией в голосе спросил пастор.

— Говорить, — предложил Мэтт.

Отец Эрнандес развернулся и пошел по направлению к полутемной кухне, где он неудачно врезался в столешницу. Мэтт следовал за ним, избегая всяческих комментариев, всяческого осуждения.

Священник протискивался вперед Мэтта по узкому заднему коридору, словно ребенок по родовому каналу. Он налетал на стены, идя практически на ощупь к свету, который, точно белый сироп, лился из приоткрытой двери его кабинета.

Он влетел в дверь и упал на свой стул, который скрипнул под тяжестью брошенного на него тела. На заваленном всякой всячиной столе приглушенно горела банкирская зеленая стеклянная лампа. Свет от нее не попадал ни на лицо отца Эрнандеса, ни на Мэтта, когда тот присел напротив.

Несмотря на время, несмотря на ситуацию, дома священником навеивали невероятный уют, Мэтт чувствовал это тепло даже сейчас. Знакомое место, когда-то и его дом. А теперь – нет.

Настольная лампа освещала большую бутылку текилы и залапанный пальцами стакан рядом.

Как и подозревала сестра Серафина, Хосе Куэрво, несомненно, был хорошим другом отца Эрнандеса.

— Не желаете стаканчик? Я чуть было не сказал «отец», — широким гостеприимным жестом своей огромной руки он указал на одиноко стоящие бутылку и стакан.

Мэтт вдруг понял, что ему еще не приходилось сталкиваться с кем-то, кто мог быть так опасен его собственному, с таким трудом заработанному равновесию. Мэтт кивнул. Если он начнет лицемерить, то ни к чему в итоге не придет. Кроме того, у него был шанс получить свою дозу мексиканской храбрости.

Драматичные брови отца Эрнандеса поползли вверх. Но он все равно выдвинул ящик и достал оттуда стакан, такой же залапанный, как тот, что уже стоял на столе. Он вытащил из бутылки пробку и налил примерно по восемь сантиметров ее содержимого в каждый грязный стакан. Никакого льда, никакой закуски.

Мэтт потянулся за стаканом, а потом отпил. Раньше он пил текилу, но в другой форме: в праздничном, бледно-зеленом коктейле, с солью по краю огромного стакана. Чистая текила обжигала, как медицинский спирт и оставляла резкое, кислое послевкусие. Он поставил стакан обратно на стол, стараясь угодить на листы бумаги, а не на деревянную поверхность, где стакан, несомненно, оставит после себя бледный след.

В конце коридора, точно храпящий гигант, жужжал старый кондиционер.

— Она думает, ты можешь что-то сделать? Что? — спросил отец Эрнандес после длинного, почти внушающего отвращение глотка. Его речь не была несвязной, только чуть громкой и сварливой. Мэтт не обиделся; отец Эрнандес не был зол на него, хотя, возможно, и казался таковым.

— Сестра Серафина всегда возлагала на меня слишком большие ожидания, больше, чем я того стою, — ответил Мэтт.

— А они все? Разве они все – нет? — отец Эрнандес наклонился к столу. — Я не виню тебя за то, что ты ушел, тебя или тысячи других. Теперь все не так, как раньше. Все изменилось: литургия, бюрократия, священнослужители, прихожане, — он внимательно посмотрел на Мэтта, как будто ему приходилось концентрироваться, чтобы видеть его, может, так оно и было. — Это, как обычно, из-за обета безбрачия? Я вижу, что такой молодой человек, как ты…

— Это не было из-за обета безбрачия, — перебил Мэтт. — Не так просто.

— Ааа. Ты полагаешь, что целибат это просто, да? И сколько ты его держал?

— Включая семинарию, шестнадцать лет.

— Становится все труднее, — сказал отец Эрнандес, отклоняясь назад, чтобы выпить еще. — Не обет безбрачия, а все. Увеличивать благосостояние, идти в обход правил, когда вокруг так мало монахинь и других священников. Раньше мы тянулись к духовенству – к преданным сотням тысяч, присягнувших бедности, целомудрию и послушанию. А теперь у нас сплошные заботы и растраты и никаких ресурсов.

— Я вижу крушение надежд приходской жизни, отец.

— Да. Пришел, увидел и ушел. Не как Цезарь, а? Никакой победы, сплошной расчет, твой расчет, твой и твоего прихода, расчет на епископа, который даже имени твоего не знает до тех пор, пока ты не впутаешься в какую-нибудь нелицеприятную историю с абортом или отношениями с подростком, или не обесчестишь свою рясу, пролив на нее каплю алкоголя.

Мэтт вздрогнул от такого агрессивного тона:

— Должен ли епископ услышать о вас?

— Уже услышал, я полагаю. Повсюду шпионы. «В последнее время отец Эрнандес немного выпивает. Возможно, вам стоит отослать его куда-нибудь, просохнуть». Если б только это было самым дурным.

Мэтт снова отпил из стакана, гадая, должен ли он думать на неприличности с женщиной или какой-нибудь случай с абортом. Но отец Эрнандес сам ответил.

— Женщины никогда не были моей слабостью, — заявил он с удовлетворением пьяного человека почти так же, как обычный человек мог хвастаться обратным. — Не секс, и никогда бутылка, до недавнего времени. Сестра Серафина рассказала тебя о странных звонках бедной старой Монике и позже мисс Тайлер, в которой было столько великодушия, несмотря на мой гнусный недостаток оного в отношении кошек?

Мэтт молча кивнул. Отец Эрнандес облокотился на стол, держа стакан обеими руками.

— Ты все еще соблюдаешь тайну исповеди? — спросил он, глядя в глаза Мэтту и сквозь них. Взгляд его был острее и пронзительнее лазерного луча.

— Я оставил пост официально, я не уходил просто, как делают многие. Я… подвергся секуляризации. Я больше не священник. Я не могу соблюдать то, что больше не практикую.

— Ты можешь относиться ко всему, что я говорю, с такой же серьезностью, можешь поклясться хранить секрет вечно, как самую ценную информацию, как делают адвокаты или психиатры.

— Для меня долг больше не несет духовной нагрузки, — возразил Мэтт.

— Но если бы я попросил тебя… вернуться к той степени конфиденциальности, ты бы сделал?

— Мне бы пришлось, — грустно ответил он.

Он ненавидел, когда его просили сыграть полусвященника, но он также понимал, что для отца Эрнандеса это был единственный способ довериться ему.

— Если б ты был моим исповедником, — продолжал отец Эрнандес, — я бы начал свою исповедь вот так: «Отец, прости меня за то, что я не согрешил», — тут он засмеялся на легкое смятение Мэтта, замешательство, которое появилось на его лице. Потом вздохнул глубоко и продолжительно и сказал: – Ты знаешь, что в монастырь поступали анонимные звонки? Еще я получал письма.

— Письма?

Отец Эрнандес на секунду исчез за столом, когда с усилием выдвигал еще один старый, несговорчивый ящик. Появившись снова, он держал в руках большой конверт, но прежде чем открыть его, наполнил свой стакан и протянул бутылку Мэтту.

— Я в порядке, — сказал Мэтт, заметив свой почти нетронутый стакан и легкое выражение иронии на своем лице в этот момент. Он не был в порядке, как и отец Эрнандес.

— Хорошо, — отец Эрнандес выпил залпом, а потом облизал губы. Его руки тяжело опустились на пухлый конверт. — Прежде всего, это ложь. Правильнее, наверное, сказать «чертова ложь», но мы не станем называть Сатану отцом лжи ни за что. Ложь может положить конец жизни.

Мэтт снова кивнул.

Отец Эрнандес прерывисто вздохнул.

— Я не осмелился бы показать эту ложь другому человеку, но я устал сам все это глотать и не говорить, не делать ничего, чтобы защитить себя. Думаю, ты поймешь, почему я ничего не делаю. Ничего. Кроме этого, — он махнул рукой в сторону бутылки. — Это выход для труса, тупиковый выход. Но это не дает моему мозгу сожрать самого себя, или хотя бы замедляет этот процесс. Так что я могу еще притворяться дееспособным. Каждый раз, когда я провожу мессу, я надеюсь на то, что получу благословение свыше, чтобы суметь противостоять, но всякий раз мне дается всего лишь немного сил, чтобы продолжать весь этот фарс. Теперь я понимаю, почему даже наш Господь, наш Иисус Христос в Гефсиманском саду молил Отца своего пронести чашу сию мимо Него. Если то, что в этих письмах, станет достоянием общественности, меня распнут.

Мэтт собрал всю свою волю, чтобы взять конверт, который передал ему через стол отец Эрнандес. Снова Гефсиманский сад. Где Христос размышлял о предначертанных ему страданиях и смерти. И согласно церковному учению, это не было неотвратимо. Христос мог отказаться, это и сделало конец истории таким символичным. Мэтт даже на секунду не задумывался, что отец Эрнандес преувеличивает свою ситуацию.

Он развязал узелки веревочки, связывающей конверт; ему даже показалось, что концы ее похожи на змей. Внутри лежали конверты поменьше. Открыв один белый, Мэтт развернул хрустящий лист печатной бумаги и прочитал. Прежде, чем оторваться, он прочитал три письма. На тревожном лице отца Эрнандеса выступили капельки пота. Он смотрел на него, как ребенок, ожидающий реакции родителей на плохие оценки, тяжело но недоверчиво, испуганно но гордо.

— И этого ничего не было? — спросил Мэтт.

— Ничего, вот тебе святой крест.

— Никаких напоминаний о расходах во время ваших встреч?

— Ничего, там или здесь, тогда или сейчас. Представляешь, что случится, если… об этом узнают.

— Величайший цирк.

— Приведите христиан, — провозгласил отец Эрнандес не без тени драмы в голосе. — Приведите священников.

— Значит, так должно быть, — произнес Мэтт голосом суровым, как у архиепископа. — Ребенок, ставший жертвой насилия, — это отвратительно. Сексуальные домогательства со стороны священнослужителей – вдвойне отвратительно. Должен сказать, что не могу представить, как всякий Божий человек может закрывать глаза на такое, хотя порой было и доказательство совершения таких преступлений.

— Но не я, — темные глаза отца Эрнандеса загорелись, точно угольки. Он бил себя кулаком в грудь, не в покаянной размеренности Моя вина, а в выразительном ритме испанского танцора. — Сейчас стало так модно предъявлять такие вещи. Ты знаешь, как сходят с ума взволнованные умы, когда раскрываются такие моральные пробелы, они готовы поглотить даже невиновных. А я не виновен!

Мэтт раскинул руки:

— Если так, то вы, в конце концов, будете оправданы.

— Возможно. И я говорю, только возможно. Но клеймо позора, — Рафаэль Эрнандес убрал свои белые влажные ладони со стакана, который он сжимал. — Стигмат. И мы знаем, откуда он берется: от гвоздей, проколотых сквозь запястья и стопы. Распятие.

Мэтт кивнул.

— Ты знаешь позицию церковных лиц на такие вещи в наши дни, — продолжал отец Эрнандес.

Мэтт снова кивнул.

— Что по-твоему мне делать?

Мэтт ничего не ответил.

— Если бы я пошел к архиепископу, как должен был, он вынужден был бы применить самые строгие меры. Последовала бы огласка. Сегодня церковь стремится демонстрировать свое стремление вырывать с корнем то, что раньше прикрывала, и это правомерно. При таком энтузиазме могу быть совершены также и ошибки, когда любой из институтов борется за свою честность, ведь это репутация. Новая инквизиция в действии.

Этого Мэтт не мог отрицать.

— Ты общаешься с людьми по горячей линии, тебе приходится говорить со множеством истерзанных душ, с некоторыми крайне непривлекательными из них. Что ты думаешь о том, кто пишет такое?

Мэтт переложил три конверта из одной руки в другую, словно взвешивая их:

— Полиция могла бы составить более четкий психологический портрет. Да, я знаю, что вы не хотите, чтобы они вмешивались. Я не эксперт по части анонимных писем, но могу сказать, что это пишет очень организованный человек. Похоже, они распечатаны на лазерном принтере. Просто классика какая-то! Мне кажется, что кто-то умный испытывает невероятное наслаждение, предъявляя обвинения в извращении. Этот аноним никогда ничего не просит?

— Ничего! — вместо того, чтобы схватиться за стакан, отец Эрнандес обхватил руками голову. Лицо его выглядело растерянным.

— Тогда это может быть какой-то брюзга, недовольный прихожанин, или даже фанатик.

— Я знаю, что это будет. Я также знаю, что случится, если эти письма станут достоянием общественности: всестороннее расследование, неважно, насколько бездоказательны их обвинения. После этого ни я, ни церковь Девы Марии Гваделупской не будем стоить и гроша ломаного. Маттиас, я был хорошим священником, может быть, не самым лучшим и талантливым, не самым покорным, но в пределах своих способностей, я был полон веры в своих молитвах и пытался быть к услугам своих прихожан и своему долгу. Я не знаю, что делать. Возможно, этот… аноним устанет травить меня и остановится.

— Возможно, он или она придаст это огласке тогда, когда вы меньше всего этого ожидаете.

— Правда.

— Тогда было бы лучше обратиться в полицию.

— Пойти к лейтенанту Моллине? Никогда.

— «Погибели предшествует гордость», если говорить высокопарно. К тому же, это не случай лейтенанта Моллины, она занимается расследованием убийств.

— Она обязательно им займется.

— Возможно, но забудьте о вашем имидже в глазах прихожан. Лейтенант Моллина – профессионал, а профессионалы не покупаются на то, что предъявляют всякие анонимные сумасброды. Полиция расследует такие вещи сплошь и рядом и хорошо знакома с анонимными писателями. Они могут оправдать вас за недостатком улик, и совершенно точно будут проводить расследование тихо. Если они придут к такому заключению и признают ложность обвинений, то могут возбудить дело.

— Если сделать, как ты говоришь, то церковь, моя церковь, которой я отдал большую часть своей жизни, скорее, подвергнет меня гонениям, чем станет защищать.

— Сегодня, когда этому делу придается политический окрас, церковь должна избегать благосклонности и сокрытия кого-либо.

— Поэтому они распнут меня, унизят судом, как они сделали с Христом. Мы, священники, притязаем идти по стопам Господа нашего, пытаемся, но столкнуться с чем-то подобным, Маттиас… и сказать потом, что готов принять терновый венец из рук собственного епископа, кнуты и плети от прессы.

— Я верю, что вы невиновны, — сказал Мэтт. — Я верю вам, отец Эрнандес. И если я верю, поверят и остальные. Хотя я понимаю вас. Зачем собственноручно накладывать на себя горе? Но давление все равно заставит обращать на вас внимание, в любом случае.

— Ты имеешь в виду это? — он приподнял пустую на две трети бутылку. — Я пытаюсь, но мысли возвращаются снова и снова, точно мышь в колесе. Кто? Почему? Когда эти нападки уже невозможно будет скрывать? Как?

— Поэтому хорошие новости о наследстве мисс Тайлер едва ли трогают вас.

— Деньги, — он покачал своей посеребренной головой. — Это средство для хорошего завершения, или надежд. Они необходимы для жизни и бюрократии. Лучше бы их получили кошки, ведь ты понимаешь это? Кошек никто не станет обвинять в ненадлежащем поведении.

— Отец, мы оба лучше других знаем, что ложные обвинения это самый ужасный крест. И вам тоже нужно просить Отца нашего пронести эту чашу мимо вас, — Мэтт указал на бутылку. — Что бы ни случилось, это первое, о чем надо тревожиться.

Отец Эрнандес пожал плечами и запустил пальцы в свою элегантную шевелюру, взъерошивая ее:

— Я буду пытаться. Лучше.

— А я подумаю об этом писателе писем. Это должен быть тот же человек, что звонил сестре Марии Монике и пытался распять кота. Должно быть, мы имеем дело с настоящим душевнобольным.

Отец Эрнандес поднял взгляд и вдруг улыбнулся:

— Спасибо, что говоришь «мы». Это много больше, чем все, на что я смел надеяться, когда мы встретились впервые. Прости меня.

«Отец, прости меня за то, что я не согрешил…»

Уходя от священника, Мэтт прокручивал эту ироничную фразу в своей голове. В свете все еще горящей в окне кухни свечи он посмотрел на свои часы: половина шестого утра.

На востоке, на горизонте дразнящим проблеском начинался туманный рассвет. Он засунул в брючные карманы руки, холодные от напряжения, которое он все время чувствовал, но не показывал, и пошел обратно в «Серкл-ритц».

Совсем скоро в раннем дневном свете он начнет отбрасывать тень, ему было не страшно в этом районе. Он не боялся ничего из того, что он мог встретить на беспокойных улицах Лас-Вегаса. Целых два часа он таращился на лицо, искаженное самым правдивым душевным страхом, так что обычные страшные вещи уже никогда не будут такими страшными, как прежде.

Глава 29 Терпеливый грешник

Бесполезно проведя время в кошачьем питомнике, что рядом с монастырем, я направил свои усталые лапы по направлению к дому. После опроса примерно шестидесяти очевидцев происшествия (интересно, а этим очевидцам была очевидна их собственная безмозглость?) я собираюсь растянуться во всю длину на прохладной черно-белой плитке в кухне и созерцать полную миску «Кошачьего счастья», размышляя, какие из припасенных в укромном месте лакомств мисс Темпл мне употребить вместо этой дряни.

Если честно, постоянные поиски подходящей замены этому одиозному корму (всякий раз для меня это очередное испытание) добавили некую пикантную составляющую моим каждодневным приемам пищи в «Серкл-ритц». Они напоминали о моей безграничной свободе и нестабильности в дни, проведенные на улице. Способности к выживанию необходимо периодически тренировать, чисто на случай, если выгодная ситуация вдруг обернется чересчур уж ограничивающей.

Привычным маршрутом я пробежал вдоль здания, от патио к патио, затем запрыгнул на декоративный карниз и прошмыгнул в окно ванной комнаты. Приземлился на все четыре лапы на кафельный пол. Ах, дом, милый прохладный дом… Как же приятно в тебя попасть после жаркого усердного рабочего дня… Дальше я помчался на кухню, отчасти потому что пол там ничуть не хуже (я бы даже сказал, еще прохладнее), и отчасти чтобы в очередной раз попробовать изгнать «Кошачье счастье» своим пристальным взглядом. Хотя корм пока не поддается, я уверен, однажды у меня получится.

Я припал к миске на элегантных стеклянных ножках: моя внимательная компаньонка сочла нужным наполнить ее кормом «Кошачье счастье». Эта армия зеленых подушечек, скорее, подошла бы кролику – вошли, вышли, что называется, без проблем. Даже витамины в аптеке выглядят аппетитнее. Я, разумеется, и лапой не трону эту противную гадость. Я предпочел бы совершить набег на один из нижних ящиков мисс Темпл, где она прячет «Финни флэйкс» – соблазнительные, заботливо покрытые сахаром хлопья в виде наших маленьких рыбных друзей, такие миниатюрные хрустящие рыбки. Вкусняшка! С каким удовольствием я умял бы целую упаковку этих мини-канапешек.

Вдруг я заметил какие-то новые вариации в ведении нашей молчаливой войны в выборе блюд, которая разгорелась, когда моя чувствительная соседушка впервые решила включить в мое меню «Кошачье счастье». Рядом с моей миской как-то не слишком аппетитно стоит еще одна, которая, вообще-то, на самом деле не миска, а розовый соусник от «Мельмак» из верхнего ящика. В горке корма мне даже показался какой-то намек на выемку… Его ели? Какой-то вторженец копался в еде, которую сам я отверг? Я аж весь надулся от гнева, отчего, должно быть, внешне мои пропорции немного пострадали, особенно когда я зарычал сам себе:

— Кто ел мое «Кошачье счастье?»

В голове сразу всплыли какие-то тривиальные подозрения: агрессивная мышь (хотя одно мое грозное присутствие способно повергнуть в бегство любого паразита); ненасытное насекомое (хотя даже самый здоровый таракан не смог бы слопать столько «Счастья»); нежданный гость (но ни мистер Мэтт Девайн, ни мисс Электра Ларк ранее никогда не проявляли желания присоединиться к моей трапезе, неважно, нравится мне это или нет).

Есть еще, конечно, еще один развращенный, злобный… вид пожирателей, готовых как пылесос сожрать все, что б на полу ни валялось. Я сейчас говорю о домашних псинах. Видать, я стал слаб на нюх, раз сразу не почуял гостей, пока не подошел к своему шведскому столу. Я поднимаю голову, в ожидании, что сейчас почувствую собаку. Хотя собаки так воняют, что я уже сто раз заметил бы, несмотря на свой гневный порыв и крайнее изумление.

Собаки я не почуял. Вместо того, я заприметил тонкий запах неизвестного существа, не неприятный, но явно непривычный для этих стен. Прижимаю нос к полу, прямо возле второй миски «Кошачьего счастья» и натыкаюсь на аромат чужой кошки!

Теперь, когда я предупрежден о случившемся вторжении, я бросаюсь в гостиную и… вижу, как на моем белоснежном диване расположилась какая-то дама. Она спала. Мои собственные инстинкты готовились совершенно не к этому. Мои уши и нос достигли цели: особь, бессовестно укравшая мое «Кошачье счастье», — это элегантная, молодая кошка, что, естественно, не ускользнуло от других моих инстинктов… короче – свободная, черная и женского пола.

Не теряя ни секунды, я приблизился к ней, изображая крайне приятное удивление. И в тот же момент она проснулась. Изогнув спину и распушив хвост, она зашипела. Глаза блестели ядовито желтым, а острые белые клыки готовы были разорвать меня на части.

— Эй, эй минуточку, мисс, — рычу я почти утешительно, только чтоб не напугать ее. Ее спина впечатывается в диванные подушки (так она выгибалась), а великолепные длинные когти вцепились в обивку, что, разумеется, не понравится мисс Темпл. — Это мое место, хотя я и не против такой очаровательной гостьи.

— Да, я оправдана по всем статьям, — отвечает она, не меняя своей оборонительной позы.

Я сдерживаюсь и отхожу от дивана. Для меня становится очевидным, что несмотря на остроумные выпады, которые говорят о ее опытности (в ее-то нежном возрасте), моя обворожительная незваная гостья все ж таки еще слишком молода и никаких дурацких операций по «исправлению» не переносила. Явно кто-то должен ввести ее в курс дела.

— Полагаю, и по статье в краже собственности, — заметил я.

Она дернулась – черная вздыбленная шерсть на ее голове медленно опустилась:

— Лучше кража собственности, чем ужасная смерть.

— Насколько я понимаю, моя великодушная соседка спасла тебя от котобойни.

— Она мужественно вмешалась, да.

Я понимающе кивнул:

— Мисс Темпл Барр милая, но готовить не умеет. Ты действительно ела «Кошачье несчастье»?

— Этот корм очень питателен, хорошо сбалансирован и богат витаминами и минералами.

— Я гляжу, вы с мисс Темпл Барр поладили, — сказал я кисло. — Что ж, я по натуре гостеприимен и очень великодушен. Однако должен настоять на том, чтобы ты прекратила есть «Кошачье счастье». Я отучаю ее от этого корма.

— Я буду питаться тем, что для меня полезно, — она окинула меня взглядом от макушки до лап, едва подрагивая длинными черными ресницами. — Тебе это тоже не помешало бы.

— Послушай, я тут главный. И ты будешь делать, что я скажу. И тогда, возможно, я позволю тебе здесь задержаться.

— Это что значит? — резко зарычала она.

Мне еще не доводилось слышать столь неприятные звуки из уст такой красивой маленькой куколки. Интересно, откуда у нее такой темперамент? Жизнь на улице доводит некоторых до такого состояния, но как-то грустно видеть такую милашку озлобленной и испорченной.

— Это значит, что в моем доме играют по моим правилам и с моей колодой, а у меня сейчас на руках сплошные тузы.

— То есть выполнять любую твою прихоть и отвечать твоим личным предпочтениям только потому, что мне сейчас негде жить! Это сексизм и патриархальное заявление, если не сказать – принуждение. Тем не менее, я уверена, — добавила она, приятно мурлыча, — ты ничего такого не имел ввиду.

— Ох… нет, — нахмурил я свой широкий лоб, что выглядит, как мне сказали, очень убедительно и притягательно. Последнее ее высказывание странным образом звучало, как угроза, которые я при своей комплекции и возрасте слышать ну никак не привык. Тем более от маленькой красотки нежного возраста. Несомненно, за тяжкие месяцы, проведенные на улице, она многое повидала и стала… обидчивой.

— Как тебя зовут, дитя? — спросил я по-отечески добро, что изобразить было совсем непросто.

— Меня зовут Икра.

Я кивнул, одобряя ее кличку:

— Вкусное имя. Однажды мне довелось отведать лучшей белужьей икры из России. Я тогда был штатным детективом в «Кристал феникс». Ты слышала про «Кристал феникс»?

Это отель и казино. В Вегасе иметь два таких заведения под одной крышей – классика.

— Нет, — коротко ответила она, садясь и принимаясь облизывать свою роскошную шерсть, чтобы привести ее в порядок. Смотреть, как она работает зубками и язычком, было очень вдохновляющим занятием.

— Белужья икра похожа на маленькие черные жемчужины, очень дорогие и довольно сочные, пропитанные морской солью. Мой старик жил на яхте, он знаток морепродуктов, где бы он сейчас ни был.

— Как мило. А мой старик шлялся по подворотням и бросил мою мать в положении. Мне все равно, где он сейчас, и я никогда никого не сужу «по отцовской линии». Папаш не выбирают.

— Вижу, тебе пришлось нелегко, дитя, — заурчал я. — Рядом с тобой должен быть кто-то старше, мудрее и больше. Чтобы присматривал за тобой.

Меня тотчас пронзил ядовитый взгляд ее желтых глаз. Какие же у нее роскошные и испепеляющие зрачки!

— Я так не думаю, — продолжала она.

— Что планируешь делать дальше?

— Отдохнуть. Я устала от клеток.

— Мда. Прекрасно понимаю, о чем ты. Я и сам несколько раз попадал в тюрягу, даже смертную казнь назначили через шестьдесят часов.

После этих слов она впервые посмотрела на меня с уважением.

— И ты все еще на свободе?

— Я вырвался, — похоже, это ее немного впечатлило. — Мне кажется, ты довольно большая, чтобы сообразить, как.

— Я чаще пользуюсь мозгами, чем мускулами, — она снова уставилась на меня, как будто я был миской «Кошачьего счастья», а она, типа, на диете. — А ты забавный, — призналась она.

Что ж, это прямо прогресс. Я вытянулся вдоль дивана, протягивая лапы как можно дальше. Я уже встречал таких испорченных уличных девиц. Они деликатно отпускают комплименты, а там глядишь – и она уже под протекцией какого-нибудь влиятельного парня, вроде вашего покорного слуги.

— Должен предупредить тебя, что тут небезопасно.

— Мисс Бар кажется крайне разумной и добросердечной женщиной.

— Да, но у нее есть странности. Есть кое-какие вещи, которые находят на людей время от времени. Тебе, скорее всего, придется перенести неприятную операцию, после которой у тебя уже не будет никакой сексуальной жизни. Знаю, ты молода, и тебе не кажется, что ты можешь что-то потерять. Но поверь мне, стерилизация хуже смерти.

— Я знакома с такой формой контроля рождаемости, — спокойно ответила она.

— Я могу найти тебе уютное место недалеко отсюда, там тебе не придется идти на такие жертвы.

Она осмотрела мое уютное жилище, а потом обратила взоры на меня.

— Какая-нибудь дыра? Типа любовное гнездышко? С тобой? Пожалуй, нет. Уж лучше нож.

— Ты не представляешь, от чего отказываешься! — продолжаю спорить я.

— А вот и представляю. С тех пор, как я была котенком, на меня много раз пытались запрыгнуть эти дворовые коты. Не велика потеря.

— Вряд ли это были опытные учтивые ребята…

— Скорее всего, дружок. Я видела, как это происходит… у моей матери и у других. На тебя запрыгивают сзади, и все, что ты в итоге имеешь, это укус на шее. Тебя щупают и терзают, а потом вокруг вдруг появляется орава маленьких голодных и никому не нужных ртов. Ты обречена валяться где-то в полузабытьи или взаперти. Спасибо, но нет.

— Тебе не хочется завести котят? — я стараюсь не звучать скептически, хотя раньше этой фразой я только иронизировал (собственно, сейчас тоже, но это, извините, природа).

— Не в этом прогнившем мире!

— А как же… любовь и секс?

— А что с ними? Я же сказала, мой отец исчез так же внезапно, как и появился, а мать вскармливала нас четверых в одиночку. Мама всегда говорила, что я пошла в отца, но он свалил даже до того, как узнал мое имя.

— Конечно, это ужасная досада. Но такова жизнь, дитя. Я тоже знаю своего отца только со слов других. И надо признать, что наши матери – героини.

— Да, но она заботились о нас всего несколько недель, а потом пришел еще какой-то кошара, очередной Дракула, и у нее опять пошли котята. Плюс ко всему, если старикан решит немного задержаться, то он начнет ревновать к котятам и в одно прекрасное мгновение может переломать им шеи, так что мама опять будет в стрессе. Так что я не очень привязана к мужскому полу.

— Я заметил, — ответил я с тревогой в голосе. Большинство дам, которых я встречал в своей жизни, полагают, что иметь рядом мужчину – дело обязательное. А эта малышка, видимо, решила отречься от всего, что считается обязательным в жизни. Бедная, испуганная малютка. Чертовски хорошенькая, кстати. Я решил сменить тему: – Так ты говоришь, тебя зовут Икра?

— Да, но это не моя кличка. Вообще, меня назвали в честь моего пропавшего отца. Темная ему память.

— Правда? — отозвался я, придумывая, что еще остроумного я могу выдать.

— Да, — продолжала она, прекратив на время свои прихорашивания. Подняв голову, внимательно посмотрела на меня с ледяным презрением, которым она, наверное, награждала всякого кота. — Мое настоящее имя Полуночница Луиза.

Если б я мог, то побелел бы.

Глава 30 Волей неволей

Темпл, Пегги Вильгельм и сестра Серафина стояли возле дома Тайлер, глядя на его впечатляющие размеры с благоговейным страхом, точно Дороти и ее друзья – на Изумрудный город.

На Темпл лежало пожизненное клеймо схожести с Дороти, по крайней мере, с той, что играла Джуди Гарленд в кино: девчонка со Среднего Запада, с врожденным оптимизмом и верой во все, что выше радуги; она действительно таскала красные туфельки, а вместо Тотошки у нее был черный кот по кличке Черныш Луи. Более того, она постоянно пускалась в рискованные приключения по все более экзотичным просторам чужих психологии, профессий и «как бы профессий», особенно если посчитать «как бы профессией» вмешательство в криминалистику.

— Значит, вы говорите, что лейтенант Моллина была не против, чтобы мы зашли внутрь? — спросила Темпл сестру Серафину уже не в первый раз.

— Дом чист, — четко выговорила сестра Серафина. — Похоже, что жутких следов насилия там нет. Травмы, которые убили бедную Бландину, она могла получить во время падения. Полиция забрала вещественные доказательства, на случай если появится новая информация. А дом со всеми этими котами во всем этом – обуза похлестче белого слона. Если мы что-нибудь не придумаем, их провозгласят угрозой общественному здоровью. Церковь Девы Марии Гваделупской просто морально обязана сделать что-то для этих кошек, раз получила наследство по завещанию.

— А если мы найдем в доме… что-нибудь интересное? — не унималась Темпл.

Сестра Серафина заморгала сквозь свои трифокальные очки:

— Тогда мы отдадим это лейтенанту Моллине и потребуем возобновить расследование.

— Забудьте об этом, — сказала Пегги. — Конечно, со смертью тети Бландины не все гладко, но на шоу кошек никаких инцидентов больше не было. Уверена, кто-то из соперников просто хотел вывести Минуэт из игры. Она была первой претенденткой. А эти звонки и свет фонарика… вы знаете, что творят дети в этом районе.

— А как же Петр? — напомнила Серафина неожиданно хладнокровным голосом.

— Как он себя чувствует? — спросила Темпл, ведь именно она накануне привезла его, с ярко-розовыми бинтами на передних лапах, обратно в монастырь.

— Хорошо. Но еще какое-то время он не будет ходить. Сестра Роза никуда его не отпускает, — она улыбнулась Пегги. — Я знаю, это тяжело для тебя, дорогая. Ты первая взяла на себя эти обязанности, не надеясь на выгоду. Не могу сказать, что я поддерживаю решение твоей тети не включить тебя в завещание, несмотря на то, что все досталось церкви. Когда пройдут годы, ты поймешь, что выполнила свой долг, тогда тебе станет легче.

Пегги кивнула ей в знак признательности, а потом с влажными от слез глазами огляделась по сторонам:

— Этот дом хранит множество историй.

— И котов, — добавила Темпл, закатывая рукава своей спортивной кофты.

Пегги и сестра Серафина уставились на принт кофты Темпл, а потом они все трое взяли друг друга под руки и прошли сквозь ворота кошачьего Изумрудного города. У двери их встретили изумрудного цвета глаза, мяуканье и усатые, поднятые вверх, мордочки, которые просили не столько еды, сколько внимания. Очевидно, кошкам не доставало ежедневной заботы Бландины Тайлер.

В очередной раз Темпл восхищалась стойкости покойной женщины. Она была, как в старой фольклорной песенке, — пожилой женщиной со слишком большим количеством детей. Темпл уже задавалась вопросом, как она справится с двумя кошками, а тут Бландина открыла свои двери дюжинам голодных ртов и сердец.

Скоро славное трио обнаружило, что Бландина была коллекционером разного рода вещей. Тесьмы, например. Клубки тесьмы лежали почти во всех ящиках на кухне. Темпл бросила несколько штук на пол, чтобы кошки могли поиграть. Те тут же столпились вокруг игрушек, точно стаи пираний.

— Посмотрите на это! — из овощного отдела холодильника Пегги вытащила что-то, напоминающее мягкого рыжеватого осьминога.

Темпл часто заморгала, а сестра Серафина, сморщившись, подошла ближе, взяла в руки трофей и рассмеялась:

— Поддерживающие чулки. Знаешь, такие практически чугунные штуки, к которым требуется пояс с подвязками, что старушки носят. Они обрекают на неудачу так же, как и резинки, — она вдруг приняла очень застенчивый вид. — Мне кажется, самым удачным изобретением за последние тридцать лет были колготки.

— Аминь, — сказала Пегги Вильгельм. — Я помню, как носила этот маленький пояс, который оставлял рубцы на моей коже. А в начале семидесятых юбки были такими короткими, что постоянно задирались, показывая всю эту красоту, пока не появились колготки.

— В начале семидесятых, — повторила Темпл. — Господи, мне не приходилось носить чулки в то время. Моей проблемой были гольфы, которые скатывались в районе лодыжек и были слишком большими на пальцах, из-за чего в кроссовках было не удобно, и у меня болели ноги.

— А сейчас ты носишь высокие каблуки, и у тебя все равно болят ноги, — упрекнула по-матерински сестра Серафина.

— Но не так, как от смятых в кроссовках гольфов, — запротестовала Темпл. — Кроме того, на мне сейчас очень удобная обувь.

— Ага, ярко-розовые, — смеялась по-доброму Пегги. — Ты не признала бы низкую обувь, если бы она тебя роняла.

— У каждого должно быть хобби, — объявила в свою защиту Темпл. — Мне тоже нравится открывать для себя новое. Давайте займемся этим наконец.

К 11:30 они выкопали шесть стокилограммовых мусорных пакетов, набитых до отказа чулками.

— Где старушки берут такие вещи? — спросила Темпл, когда открыла привлекательный твердый чемодан образца сороковых из дальней спальни и вытащила оттуда новую партию чулок.

Сестра Серафина засмеялась и покачала головой:

— Это менталитет переживших Великую Депрессию. И я, не без депрессии, должна признать, что я – настолько стара, что хорошо понимаю их: надо стараться сохранить все, что можно хоть как-то использовать в будущем. Сохранить, сохранить, сохранить.

Теперь Темпл покачала головой, а потом принялась изучать туалетный столик тридцатых годов. Ей бы хотелось иметь такой же: большое круглое зеркало, колонны ящиков, подпираемые низкой полочкой. Покрасить его в белый или серебряный, и – вау! Может, планируется какой-нибудь аукцион мебели…

Один из ящиков, которые были довольно неглубокими, был забит старинными коричневатыми пластиковыми гребешками, сеточками для волос, коричнево-серыми шиньонами и английскими булавками. Еще там была пластмассовая коробка с пуговицами. И все это – на постеленном на дне пожелтевшем куске разноцветных обоев в качестве прокладки для ящиков. Темпл все убрала, соображая, сколько может стоить такой столик на аукционе и может ли она заплатить за него заранее.

Потом она вытащила и сам кусок обоев. Под ним что-то лежало. Длинный белый лист бумаги, сложенный в четыре раза…

Ах, чтоб моим случайным чувствительным туфлям пусто было! Темпл достала из ящика старую бумажку. Завещание. Старое завещание. Она присела на обшитый материей пуфик, что стоял перед столиком, и начала читать… Я, Бландина Тайлер, и т. д. В здравом уме и т. д. Она замолчала так надолго, что сестра Серафина пошла посмотреть, работает ли она все еще или как.

Темпл взглянула на нее широко открытыми глазами, а потом снова погрузилась в чтение. Серафина подошла ближе и принялась читать через ее плечо.

— Что это? — спросила Пегги Вильгельм, стоя в дверном проеме. Она притащила с собой еще запасы чулок.

— Я нашла… — подпрыгнула Темпл.

— Это – завещание, Пегги, — сказала Серафина. Пегги пересекла порог. Ее лицо горело от усталости и напряженной работы:

— Завещание?

— Старое завещание, — тихо поправила Темпл. — От шестидесятых.

Она передала его Пегги. Та взяла и, под тусклым светом единственной лампы на потолке, начала читать. Темпл и сестра Серафина подождали ее, полагая, что не имеют права произносить ни слова до тех пор, пока Пегги узнавала то, что они уже знали.

— Но… согласно этому, я – единственная наследница. Всего. Я не понимаю. Мне тогда… было двадцать с чем-то.

Темпл встала, чтобы подойти к ней, а сестра Серафина оставалась неподвижной. Пегги покачала головой, а потом присела на край кровати, что стояла совсем рядом: сестра Серафина показала ей рукой.

— Мои родители умерли, — начала Пегги с прорезавшейся проницательностью, — и тогда я была совсем одна. Я… я даже и не знала, что тетя Бландина так заботилась…

— Заботилась! — заверила ее сестра Серафина. — А вот и доказательство.

— Тогда у нее не было кошек… — медленно сказала Пегги.

— Она была много моложе, — напомнила ей Серафина. — Возможно, была более чуткой и чувствительной. С возрастом мы становимся… единоличниками. Это правда. Моя дорогая, Пилар приготовила нам обед. Дай мне добежать до соседней двери, и я возьму его. А ты еще раз прочитай. Это – подарок, Пегги. Подарок из прошлого. Прими его и отпусти.

Сестра Серафина удалилась. Она явно верила в чудодейственную силу еды, когда ты находишься в шоковом состоянии. А Пегги Вильгельм была в шоке, и Темпл видела это; и видя это, очень хотела бы, чтобы завещание было датировано 1994 годом. Несомненно, Пегги никогда не приняла бы решение своей тети выкинуть ее из завещания так философично, как она об этом рассказывает.

И вот, Темпл осталась одна с потрясенной женщиной, что, конечно, не было самой комфортной в мире ситуацией, особенно для специалиста по связям с общественностью, который всегда старается делать хорошую мину при плохой игре.

— Сестра права, — нашлась она, что сказать. — Это доказывает, что ваша тетя не обошла свою единственную живую родственницу. Она просто втянулась в эту операцию по спасению ничейных кошек и стала немного одержимой.

Пегги снова и снова просматривала завещание. Вдруг лицо ее сморщилось хуже старого поддерживающего чулка:

— Ох, Темпл, ты не понимаешь, ты не можешь понять, что это для меня значит.

— Я понимаю: теперь вы знаете, что не всегда находились за бортом.

— Нет! — Пегги сжала руку Темпл и потянула, присесть рядом с ней. — Я не могу рассказать сестре Серафине, но… — свободной рукой она ударила себя по лбу, как будто пыталась встряхнуть мысли, чтобы те пришли в порядок. — Темпл!.. Ох, это поразительно. Ты не знаешь, а сестра Серафина не может знать, ведь ее не было тогда рядом в монастыре. Я жила с тетей Бландиной в 1959, почти год. Здесь, в этом доме, еще до… кошек.

— Вы приехали сюда и жили с ней?

Пегги кивнула.

— И вы ходили в церковь Девы Марии Гваделупской?

— Да, какое-то время.

— Какое?

— До того, как случился скандал, — горько ответила Пегги. Ее измученные глаза смотрели прямо на Темпл. А потом эта пятидесятилетняя женщина с седыми кудрявыми волосами сказала: – Я забеременела. Мне было пятнадцать, и я забеременела. К тете Бландине меня отправили родители, чтобы дома никто больше не узнал. Отослали подальше, в другой город… меня и моего ребенка.

— О, Пегги, мне так жаль!

— Ты представления не имеешь, какие были тогда времена. Все молчком. Такой стыд, — Пегги поджала губы, свернув обратно завещание. — Такое грязное дело. Тайные роды. Мне с ребенком приходилось все время оставаться здесь, чтобы никто ни о чем не подозревал. У меня даже была повивальная бабка – мексиканка, — она слабо улыбнулась Темпл, которая в эту минуту пребывала в серьезном шоке. — Роды прошли легко. Мне было всего пятнадцать. И с ребенком все было в порядке: его отдали кому-то на усыновление. Обещали ему хороший дом и верующую семью. Бесплодная пара, которая очень хотела детей, взяла его… Моего ребенка.

— Пегги…

— По-другому быть не могло. Все были так разочарованы мной. Я была такой хорошей девочкой, с хорошими оценками. Они не хотели знать, кто, почему. Я была такой хорошей девочкой.

— Вы и есть! — не думая, ответила Темпл. Она хотела только одного: чтобы поскорее вернулась сестра Серафина, чтобы пришел Мэтт, или кто-нибудь, кто знает, как нужно разговаривать с тем, у кого разбито сердце, хотя и понимала, что это откровение стало возможным благодаря разнице в возрасте и бреши в религиозных устоях.

— Сегодня люди более реалистично смотрят на такие вещи, — продолжала Пегги. — Тогда было просто мрачное средневековье. Все скрывалось, во что бы то ни стало. Я должна была забыть обо всем… о своем ребенке.

Никогда еще Темпл не чувствовала себя такой неполноценной. У нее никогда не было детей. Никогда не было религии. Она говорила с Пегги, как неопытный житель обратной стороны Луны. Единственную потерю, которую ей пришлось испытать, это исчезновение Макса.

— Вы когда-нибудь… пытались найти его? — прошептала Темпл.

Пегги покачала головой:

— Я пыталась забыть, как мне было сказано. Я думала, они ненавидят меня. Думала, никогда меня не простят. Я даже потом ужасно злилась на тетю Бландину, которая меня укрывала, и на ее кошек тоже. Она не могла оставить моего ребенка, зато могла снова и снова, годами открывать двери, чтобы взять еще больше кошек. Мы никогда об этом не говорили, а мои родители умерли так скоро после этого события, всего через семь лет. После своей смерти они все оставили ей, тете Бландине. Я думала, что это было… мое наказание. И я не хотела даже поднимать эту тему, не хотела говорить об этом, думать, искать кого-то! Кроме… котов. Но в итоге, я начала их разводить. Не знаю, почему.

— Может быть, кошки стали выходом для вашей тети – способом забыть о ребенке, — сказала Темпл. — А для вас они заменили того, кто бы зависел от вас, — может, для самой Темпл Черныш Луи стал заменой Максу? — Она заботилась о вас, переживала, даже после того, как все закончилось. Ведь это завещание датировано более поздней датой, чем ваша история. Вы были ее единственной наследницей. Она думала о вас. И только потом, как сказала сестра Серафина, она постарела и… немного свихнулась, если можно так сказать.

Пегги прижала завещание к своей груди, точно ребенка:

— Можно я… сохраню его?

— Конечно, только дайте мне сначала сделать копию. Мне кажется, нам нужно вести запись. Я его вам верну.

Встревоженное лицо Пегги выразило открытое несогласие, которое тут же утихло, когда Темпл аккуратно вытащила сложенные листы из ее цепких рук.

— Не рассказывай сестре Серафине, — взмолилась Пегги. — Не рассказывай.

— Нет, конечно, — пообещала Темпл. — Не расскажу. Сама Темпл была не менее встревожена, чем Пегги.

Почему-то она была уверена, что обнаружение этого старого, забытого завещания в корне изменит всякое предположение, которое кто-либо сделал, относительно смерти Бландины Тайлер, включая догадки лейтенанта Моллины.

Глава 31 Любопытные признания

Когда Темпл вернулась домой, Луи все еще не было. Зато была Икра. Она развалилась на диване и выглядела очень довольной сама собой.

Темпл развязала шнурки и скинула свои кроссовки, потом села рядом с кошкой и стала поглаживать ее шелковистую голову. Шерсть у Икры была длинная, волоски – тоньше, чем у Луи. Молчаливый образ делал из нее компаньонку для размышлений ничуть не хуже, этого здорового кота.

— Луи ведь не устроил нам бойкот, правда? — громко размышляла Темпл. — Надеюсь, я не слишком выбила его из колеи, принеся тебя сюда.

Икра заурчала, мягко и ровно, совсем не как Луи: порой он был слишком шумным и порывистым. Для беспокойно копошащихся мыслей Темпл это было самое отличное сопровождение.

Какое затруднительное положение! Должна ли она рассказать о находке лейтенанту Моллине? Ведь завещание было слишком старым, чтобы как-то повлиять на новое, хотя и могло поставить Пегги под подозрения. Но как бы там ни было, это доказывает, что Пегги была главной наследницей. Несмотря на радостное и даже где-то трогательное удивление Пегги, Темпл не могла перестать думать, что она разыграла свою реакцию, ведь она могла быть в курсе того, что является наследницей еще много лет назад. А это могло бы означать, что она не приняла новое решение своей тети отдать все кошкам, по крайней мере не с тем хладнокровием, которое она пыталась на себя напустить.

Потом была еще причина из давно забытого прошлого Пегги. Темпл запустила палец поглубже в шерсть Икры и нахмурилась. Беременность вне брака все еще не была новостью, о которой можно спокойно кричать на каждом углу, но у забеременевших молодых девушек в наши дни появилось больше вариантов: они могут сохранить ребенка и закончить школу. Они могут сделать аборт, в зависимости от того, где они живут, и если требуется родительское согласие, они его получают. Они могут выносить ребенка и отдать его на усыновление.

Во времена Пегги Вильгельм – в конце пятидесятых – внебрачная беременность была таким ужасным скандалом, особенно в религиозных семьях, что у нее был только один выход: родить ребенка в стыде, позоре и в жесточайшем секрете, а потом отдать его и забыть как можно скорее.

Темпл пнула ногой диван, чем напугала полусонную Икру. Кошка навострила уши и отодвинулась от нее чуть дальше.

Отрицать нельзя, подумала Темпл. Пегги Вильгельм могла больше тридцати лет таить злость на тетку, которая помогла ее родителям «исправить» ситуацию. Скорее всего, Пегги была крайне недовольна тем, что ее заставили отдать ребенка, бросить его. А еще и тетя, которая перестала чувствовать всякую ответственность перед кем бы то ни было, кроме своих кошек. Могла ли Пегги испытывать такой гнев на нее и ее котов, чтобы остричь свою собственную бирманскую кошку, с целью отвести подозрения, а потом стать непосредственной причиной «случайной» смерти своей тети? В ту ночь она была в доме. Воспользоваться возможностью, как говорят по телевизору.

Темпл вздохнула, Икра отодвинулась еще на несколько сантиметров.

Она обещала Пегги не говорить сестре Серафине. Но не лейтенанту Моллине. Хотя подозрения довольно надуманны, и смерть Бландины Тайлер могла быть просто несчастным случаем. Пожилые люди часто слабы, они падают и на ровном месте, а падения эти могут быть смертельными.

Звонки мисс Тайлер и сестре Марии-Монике, конечно, являются результатом чьего-то ослабленного разума, но не похоже, чтобы аноним просто звонил, чтобы поделиться своими фантазиями, какими бы больными они ни были.

Или Пегги Вильгельм медленно год за годом сходила с ума? Винила ли она церковь и тетю в своем позоре и потере самоуважения, тем более теперь, когда отношение общества к ее ситуации стало не таким строгим и бескомпромиссным?

Последний вопрос, которым задавалась Темпл, был самым трудным. Ведь ей доверились. В каком-то смысле даже открылись и исповедались. Но она пообещала не рассказывать ничего только одному конкретному человеку, означало ли это, что ей нельзя говорить вообще никому?

Темпл решила остановиться на этом, пока рассуждения не привели ее к очевидности факта, что рассказывать нельзя никому.

Было ясно только одно: намерения Бландины Тайлер не были такими прозрачными, как все полагают. В сознании Темпл врезалась еще одна мысль, которую невозможно было отрицать после дня, проведенного в доме Тайлер: Бландина коллекционировала не только котов, но еще и марки, тесьму, чулки и, может быть, даже… завещания.

В четыре дня пополудни Темпл в очередной раз пробежалась по квартире, с целью найти Луи. Но безрезультатно. Надев свои сияющие кроссовки, она решила, что раз уж она сунула свой нос в дом мертвой старушки, то может вполне усугубить свой грех, сунув нос в жилище живого молодого мужчины.

Тайком, в полной тишине (спасибо резиновой подошве) поднялась по ступеньками на один этаж вверх, а потом осторожно прошла по извилистому темному коридору, пока не дошла до маленького холла, ведущего к двери Мэтта.

Она никогда не бывала здесь, ведь ее никогда не приглашали, но по номеру на его квартире (одиннадцать) она знала, где он живет. Прямо над ее квартирой. Настенные лампы у двери горели круглосуточно, и не только чтобы создать ощущение уюта, а потому что дневной свет в этот, во всех отношениях, тупик не попадал.

Впервые Темпл вдруг подумала, что затейливый «Серкл-ритц» спроектировали и построили сорок лет назад, в надежде, что придут более спокойные времена, когда преступности не будет. Эти изолированные маленькие холлы перед дверьми должны были нести дополнительную защиту, хотя на самом деле могли оказаться ловушкой.

Возле звонка Темпл заметила бежевую карточку в медной рамке. Это была перевернутая визитка «Контэкт», на которой шариковой ручкой было написано: «Мэтт Девайн». Четко отмеренные печатные буквы, явно написанные кем-то кого учили быть разборчивым и читабельным во всякой документации.

Она позвонила в звонок и удивилась, услышав доносящийся из глубины квартиры звучный «дин-дон». Во всех квартирах звонок был один и то же, за исключением пентхауса Электры. Выглянул Мэтт, взъерошенный, в бежевой футболке, «бермудах» и с босыми ногами.

— Ты спал? — виновато спросила Темпл.

— Нет, но я… ммм не ложился до семи утра, — он посмотрел на свои часы. — Мы договаривались позаниматься? Не сомневаюсь, что я забыл…

— Нет, нет. Я сегодня все равно не готова строить из себя ниндзя. Мне просто стало любопытно…

Он сделал пару шагов назад, открывая дверь шире, казалось, что неохотно:

— Заходи. У меня тут нет ничего особенного, точнее даже, я не сделал ничего особенного с этой квартирой.

Темпл переступила порог, ощущая всю важность момента. Жилище человека может многое рассказать о его хозяине.

Она огляделась вокруг, стараясь не показывать виду, что осматривается. Простота убранства, вернее – отсутствие такового, окатило ее, словно горячей волной: голые деревянные полы, голые французские двери и окна, старый диван без подушек. Неумело прикрученные к стене небольшие книжные полки, в основном без книг. Ящики, служащие столом и просто составленные вместе тут и там.

— Я не привык сам декорировать помещения, — уныло пожал плечами Мэтт, оглядывая свой дом, который больше напоминал пустой склад. — И к тому же, я не знаю, сколько еще пробуду в Вегасе.

Темпл старалась не выглядеть пораженной. Конечно, Мэтт останется! Она слишком интересовалась им, чтобы он мог вот так просто бросить ее и съехать. И разумеется, ее чувства и желания не зависели от того, что он хочет или собирается сделать.

Когда она зашла в комнату, точь-в-точь как ее собственная, только более пустую, ее неожиданное разочарование не было связано с неустроенностью интерьера, а скорее с тем, что он не отражал в себе его хозяина и был Табула Раса, отбрасывающей Темпл обратно к ребусу и великой непредсказуемости столь интересного ей предмета.

— Располагайся, — указал Мэтт на диван, благоразумно обитый материалом в черно-бежевую клетку, чтобы скрывать пыль, грязь и поношенность. Потом поправил себя: – То есть, садись.

Сам он присел на пару составленных вместе деревянных ящиков.

— Мне так неудобно, что я беспокою тебя, но меня кое-что ужасно тревожит, и я не вижу выхода.

— Что? — спросил он, тотчас же заинтересовавшись. Проблемы его не пугали, они даже наоборот служили ему спасительным укрытием, и Темпл понимала это. Пока он был способен концентрироваться на ком-то другом, ему можно было не думать о самом себе.

— Я знаю кое-что об одном человеке, что никто больше не знает, — ответила она, понимая, что говорит ужасно по-детски.

— И ты пытаешься решить, затеять ли шантаж или нет? У нее не было настроения шутить.

— Я пытаюсь понять, должна ли я оставить этот секрет только для себя или нет.

— А почему твое знание так обременительно?

— Потому что оно касается кое-кого из окружения Бландины Тайлер.

На лице Мэтта теперь бушевали догадки: оно волновалось, словно вода под действием ветра.

— Обычно ты обличаешь что-то, а не скрываешь. К чему вдруг такая перемена?

— Это… очень личное. Человек просто поделился со мной, потому что я случайно оказалась рядом в критический момент.

— И это дало трещину в твоей любви к раскрытию преступлений?

— Я не профессионал, Мэтт. Я даже не отчаянный любитель. Я ничего не могу поделать, раз я продолжаю… находить улики и узнавать что-то о людях. Но это все так мало и неправдоподобно.

— Ничего, что связано с возможным убийством, не может быть неправдоподобным.

— Я знаю. Вот почему влипнув во что-то, можно оказаться в такой большой беде. А этому человеку столько бед учинили.

Его карие глаза вдруг стали настолько холодными, насколько это было возможно при их теплом сиянии.

— Нам всем причиняли боль, — пробормотал он, словно думая о ком-то другом, а потом печально добавил: – Начиная лет с трех, — его взгляд скользнул обратно к Темпл и был напряженным и полным решимости. — Слушай, я в такой же ситуации, что и ты. Только мое молчание касается профессиональной стороны. И мне все еще очень нелегко из-за этого.

— Тебя кто-нибудь исповедовал?

— Ну, в манере разговоров. Это неофициально, но с этической точки зрения мои руки связаны. Я думаю, что так и буду сидеть, сложа их.

Темпл почувствовала, что глаза ее округлились, а голос стал тише:

— Мэтт, ты думаешь, мы говорим об одном и том же человеке?

— Сомневаюсь, — сухо ответил он. — Но ты пробудила во мне ужасное любопытство. Кто же, интересно, тебе доверился? Это не была исповедь, Темпл. У тебя есть свобода совести и гражданский долг, или инстинкты…

— Или любопытство, — закончила она нервно. — Зачем люди рассказывают мне секреты?

Он рассмеялся на ее недовольство:

— Потому что не похоже, что ты можешь им навредить.

— Но это может сделать меня самым опасным для них человеком.

Мэтт кивнул:

— Давай надеяться, что никто из исповедовавшихся тебе не узнает об этом, особенно, если твои подозрения не беспочвенны.

— Ох, я не знаю. Похоже, что последнее время я многое делаю неправильно.

— Почему ты так говоришь?

Темпл приподняла руку, а потом уронила ее на диванную подушку, на которой сидела:

— Черныш Луи ушел куда-то слишком надолго. И я боюсь, это из-за кошки, которую я принесла домой с выставки.

— Ты не удивлена этому? — спросил Мэтт, который сам был сильно удивлен. — Нет, Луи никогда бы так не поступил. Коты всегда защищают свою территорию.

— Но она такая душечка и тоже вся черная.

— Цветовое сочетание не может успокоить разгневанного зверя, когда дело касается его территории. Ее стерилизовали?

— Пока нет.

— Тогда Луи может к ней и присмотреться, и тогда ты окажешься с кучей котят на руках.

— Вот это уж точно мне ни к чему. Бедная Икра! Не знаю, что и делать. Может, я смогу подыскать ей другой дом. И тогда Луи вернется?

Голос Темпл вдруг зазвучал сипло: она подумала, что выгнала Луи, принеся домой соперницу, хоть и из блага.

Мэтт долго смотрел на нее, однако сам выглядел довольно шокированным. Потом Темпл поняла, что ее страхи по поводу дезертирства Луи отражали более раннее дезертирство другого ее сожителя большего размера – Макса Кинселлы. Только в этот раз она сама спровоцировала побег.

— Я унесу кошку как только смогу, — поклялась она, совсем позабыв о своей моральной дилемме.

Как отличный, проницательный духовный наставник Мэтт воздержался от ответа, что, возможно, было уже слишком поздно.

Глава 32 Перекрестный экзамен не для кошек

Я долго бродил, вспоминая об ошибках молодости. Но даже самой долгой прогулки было бы недостаточно, чтобы перечислить их все. И вот мысли мои привели меня к событиям сегодняшнего дня, а дорога, случайно, — к моему водопою, отелю «Кристал феникс» и казино.

Хотя день был жаркий – скажем, 43 градуса в тени – меня колотило от холода. Когда не по годам мудрая Икра, известная также под кличкой Полуночница Луиза, спросила меня куда я ухожу, я сказал, что это касается религии. Видимо, она сомневалась, так что я сказал, что занят важным делом, от которого зависят жизни многих котов, и что мне некогда сидеть тут и трепаться с новоприбывшей мелюзгой.

Возможно, я был груб с девчонкой, но мне нужно было поскорее свалить оттуда и хорошенько подумать. Никогда не думал, что грехи прошлого настигнут меня так внезапно. Если честно, я даже не считал свое прошлое грешным, пока воочию не увидел, к чему привели мои безрассудные поступки: к сломанной судьбе кошечки. Очевидно, эта потерянная малышка крайне нуждается в мужской защите. В прошлом я тоже искал мужской защиты (своей собственной), правда в совершенно другом свете. А теперь на меня неожиданно свалился груз ответственности… родительской ответственности.

Несомненно, по городу туда-сюда стайками бегали тайные плоды моей молодости, о которых я даже не подозревал. Как бы там ни было, я до этого момента не сталкивался ни с одним из них во плоти и в мехе. Это вновь обретенная, выношенная ответственность сильно меня напугала. Это как, если бы я повстречал свое собственное приведение.

Я неслышно огибаю «Кристал феникс», и погружаюсь в яркое, сочное пространство между двумя белыми крыльями, обнимающими главное здание отеля с той стороны.

Туристы, поджаривающиеся на раскаленном солнце вокруг бассейна, точно французские тосты. Но я игнорирую крики толпы и запах поджарки – какао-масло, которым они себя обмазывают.

Потом я тихонько ползу под высокими цветами, пока наконец не достигаю своего заветного и заповедного пруда, таинственного центра моего спокойствия, моего места для размышлений, приюта и убежища.

Карпы скользят прямо на сверкающей поверхности воды, в золотом хранилище сияющих чешуек и нежной плоти под ними. Оранжевые, черные, бело-голубые и так далее, и так далее. Эти карпы – создания довольно выпендрежные, особенно когда их зовут золотыми рыбками.

И все же, даже их мерцающие плавники не смогли отвлечь меня от мрачного настроения. Я раздумываю над вариантами и решаю, что единственный благородный выход – это отправиться на место преступления и постараться еще вдвое больше, чтобы спасти осиротевших котов. Когда парень расстроен из-за каких-то домашних неурядиц, нет ничего лучше тяжелой работы для прочистки мозгов и сознания. Ну, это, конечно, не работа.

Кто знает? Судя по последним событиям, кто-нибудь из этих брошенных котов может оказаться моим отпрыском. И вообще, если отойти от математический точности и обратиться к странностям продолжительной активности моей репродуктивной функции, большинство из них могут оказаться друг другу седьмой водой на киселе, а такому любителю рыбы, как мне, слишком близкими родственниками.

Когда я, все еще задумчивый, вернулся домой, день уже накрыла вечерняя мгла. Отсутствие света подходило не только моему унылому настроению, но и моему пытливому опыту, который, как мне кажется, связан каким-то образом с компьютерными коммуникациями и совершающими их крутыми операторами, типа меня).

Я абсолютно уверен, что на этот раз эти домоседы не ускользнут от моего жесткого допроса, даже если придется прибегнуть к зубам, которые я порой называю клыками, хотя это паршивое слово всецело относится к другим существам, не кошкам.

Такили иначе, ямногое услышал об этом случае. Вдобавок я – единственный обладатель полного набора необъяснимой каши из подсказок таинственной Кармы. Большинство из них способны скорее подпортить печень, чем навести на нужный след. Хотя одна необъяснимая вещь заставила меня задуматься. Это нелегко, особенно когда ты под давлением такого личностного плана. У меня даже не было шанса пренебречь в последние двадцать четыре часа.

Если мое предположение верно, то я на скользком пути к сложному заговору, состоящему из мести и воровства, которое было подстроено абсолютно жалким, скользким и сложным существом. Если мое предположение неверно, я хотя бы перекушу немного во время своего расследования.

Ползу по-пластунски по песку между резиденцией Тайлер и соседним благочестивым во всех отношениях домом, как учат в морской пехоте США. Я ползу тише, чем все, кто привык ползать пузом (и всем, что к нему прилагается) по раскаленным углям. Затем я проскальзываю через секретный вход и начинаю путь к самому сердцу дома.

На своем пути я встречаю множество точек для отдыха, непременно со шведским столом – прямо как на Улице Луженых Кастрюль. Поужинав, я пускаюсь на разведку. Я был очень рад обнаружить, что местные жители все время на ногах. Неустанные, вечно беспокойные свидетели – всегда очень общительны. Они хоть и не пренебрегли моим интересом к происходящему, но сами предпочли оставить это дело «властям». Тем не менее, они начали зудеть мне в уши обрывки полуночных историй. И столько их закружилось вокруг меня, каждый норовил добить меня своим рассказом – и хвостом, причем прямо по харе – так что я даже не знал с чего начать.

Ироническое название Двадцать восьмой улицы в Нью-Йорке, которая была сосредоточением музыкальных фирм, а также рекламных и торговых агентств. Журналист Монро Розенфельт дал ей это название из-за грохота и шума, всегда стоявшего там.

Я сказал им, что пора уже сесть спокойно, что никакого блокнота у меня с собой нет. И после обещания, что их показания предназначаются только для моих ушей, начались более-менее связные кошачьи за.

— Ох, — заныл рыжий в полоску и с белой грудкой, — мы и глаз не сомкнули, со всеми их приходами и уходами, день и ночь.

— Этого следовало ожидать в доме, где имела место насильственная смерть, — отвечаю я.

— Но, — мурлычет русская голубая, очень привлекательная, но, к сожалению, уже лишенная половых признаков, — нас неоднократно посещал кто-то, кто явно замышляет недоброе.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я.

Но она не знала. Говорит, только «подозревала».

У меня теперь тоже появилось подозрение, что иждивенцы мисс Тайлер хотят просто поболтать, но вряд ли хоть малая часть этих разговоров окажется мне полезной.

— Кто приходил в дом с момента моего последнего визита? — спрашиваю я.

— Милая пожилая женщина, что живет по соседству, — вызвался ответить маленький тигровый котик.

Я попросил описать ее: синяя одежда, седые волосы и странное полупрозрачное устройство на Переносице.

Очевидно, эти отсталые котодураки не осведомлены, что живут щека к щеке, то есть к рясе (может, лучше сказать – ряха к рясе) с женским монастырем. Это описание могло подойти к любой из старушек из монастыря, но никто из них не числится в моем списке подозреваемых. Сутана и сатана, конечно, слова очень похожие, но все, кто знаком с хитросплетениями моего первого дела и крахом недо-редактора, в курсе какой эффект могут иметь слова близкие по звучанию. Так что игре слов в нашей работе места нет.

Вокруг меня все время крутился здоровяк – весь белый, сплошные мускулы и, к счастью, кастрированный. Он сообщил, что «осторожные каблучки» тоже возвращалась сюда. Это меня не удивило, хотя с вопиющим свинством, которым мисс Темпл Барр страдает последнее время, мириться все труднее и труднее. Во-первых, посреди моего Временноого пристанища появляется банши (Персонаж, который, согласно поверьям ирландского фольклора, является возле дома умирающего и своими стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок), которая бессознательно притязает на родственные связи с вашим покорным слугой. Во-вторых, мисс Темпл Барр постоянно отсутствует, развлекаясь у бассейна, или где бы там ни было, с мистером Девайном. Я вовсе не против прогулок, что так полезны для здоровья, и физических упражнений, но только когда они не сопряжены с пренебрежением семьей и друзьями. Кроме этого, моя куколка преспокойно сбегает на тусовку, где собираются десятки четвероногих моего вида (это я про кошачье шоу). И последнее, не по значению, посещает этот полный никому не нужных котов дом с целью обеспечить им трехразовое питание.

Так что пардон, если я не в восторге от похвал в ее сторону, потому как они льются из нескольких дюжин умасленных ртов, что уже приметили себе новый гостеприимный дом. Мой дом. Я чуть не заржал, когда представил, что будет, если они столкнутся с новой обитательницей последнего. Дай им возможность поупражняться в остроумии с твердой, как панцирь улитки, Икрой, и тогда посмотрим, как они запоют.

Еще я услышал, что тут побывали и другие существа. Не вся шайка отметила «бирманское дыхание», потому что большинство из них не породистые, и потому относятся к таким избалованным созданиям с великим пренебрежением. Описание: кудрявая большая женщина, часто в леопардовом или тигровом окрасе – заставило меня вспомнить о бесполезном знакомстве мисс Темпл Барр с той женщиной на выставке, чью призовую киску безжалостно обкромсали.

Я встрепенулся: не знал, что эта кошка с новой банковской стрижкой была бирманской. Я представил Карму, с чисто выбритой пятисантиметровой полосой от бровей до хвоста и еще одной вокруг талии. Картина забавная и обескураживающая.

Описание самого загадочного визитера доказывало его провокационные намерения. Детали от свидетеля к свидетелю менялись. Возможно, из их желания приукрасить, выделить свой рассказ на фоне остальных, но я полагаю, что, в конце концов, я оказался на верном пути и напал на след злодея, который так жестоко обошелся с монастырским котом Петром.

По словам местных, эта персона – настоящий монстр: одеяния цвета, как у меня, с ног до головы и даже до пальцев рук, включая обувь на мягкой подошве, которая не пахнет никаким натуральным материалом, типа кожи. Безликий, безволосый, голова загорелая. Пол неопределим.

Я склоняюсь к мужскому полу, и судя по цвету одежды, это грабитель или… священник.

Этот человек неоднократно и исподтишка подходил к дому, с тех пор как скончалась мисс Тайлер. Так поведала застенчивая престарелая кошка молочного окраса.

— С тех пор, как ее не стало, — угрюмо вставил белый здоровяк (этот некогда мужик явно у них за главного), — этот человек стал очень навязчивым. Похоже, он что-то ищет.

— Что-то оставшееся после ночи ее смерти? — спросил я. Тут мнения разошлись. Большинство свидетелей тогда спали. Ведь они стали нервными и не спят днями и ночами только теперь, когда нет их хозяйки, оттого и замечают больше. Раньше же вокруг дома, в основном, крутились только работники-строители и иже с ними.

Тихая старенькая кошка уверяет, что видела ноги назойливого человека, когда он бежал по лестнице после падения мисс Тайлер.

Я спросил, почему эти новости не довели до моего сведения, когда я приходил в первый раз. После неловкого молчания тихоня призналась, что они «не знали, доверять чужаку или нет».

— Именно такое отношение, — напомнил им я довольно раздраженно, — привело к крупным неудачам всех самых великих сыщиков в истории, от Шерлока Холмса до моего любимого Сеймура Катца, частного детектива из Пеории, штат Иллинойс, про которого я неоднократно читал в журнале «Тайный агент», еще в пору моей бурной кошачьей молодости.

— И куда же конкретно вторгался этот надоедливый персонаж, — задаю я следующий вопрос.

Из котофонии неразборчивых ответов я выуживаю суть: верхний этаж, нижний и даже между ними. Я решил проделать то же путешествия, и поэтому сначала помчался наверх. Естественно, место преступления в ужасном беспорядке. Его уже порядком подпортила команда лейтенанта Моллины, они оставили следы химического вещества чуть ли не повсеместно. Потом тут побывала целая толпа проворных помощников, среди которых я распознал запах моей маленькой куколки, что для моего носа просто блаженная музыка, несмотря на то, что она тоже, как и все, поучаствовала в уничтожении улик.

Я потрусил к смертельной лестнице, стараясь быть как можно более внимательным даже к самым незначительным мелочам. Но не нахожу ничего, кроме, разумеется, кошачьей шерсти, скатавшейся вместе с пылью в клубки.

Наконец, уже снова на первом этаже, меня сбивает с лап фраза одного из очевидцев.

— Внизу, — повторяю я монотонно и задумчиво. — Я уже внизу, или есть еще более низкий низ?

Белый здоровяк находит ответ на мой вопрос слишком очевидным, чтобы произносить его. Но тут вперед выходит недоразвитый черно-белый с веснушкой на розовом носу и говорит про «еще несколько ступенек» и кивает головой в сторону кухни.

Туда я и направляюсь, к выкрашенной деревянной двери. Она была приоткрыта.

— Нам туда ходить не разрешают, — предупреждает дрожащим голосом старенькая кошка.

А белый здоровяк усмехается и говорит, что это, конечно, не значит, что никто из них там не бывал.

Я не очень люблю подвалы. Они темные, сырые, все в паутине и напичканы старым, забытым барахлом и обычно без второго выхода. К счастью, подвалов в Лас-Вегасе мало, за исключением старых домов. А этот как раз такой.

Разумеется, мне приходит в голову, что многие побывали в этом подвале. Если люди исследуют пространство целиком, мне следует поступить так же. Я громко велю всем оставаться на своих местах, что бы ни случилось, и спускаюсь вниз по темной лестнице.

Уф. На выкрашенных деревянных ступеньках лежали противные черные резиновые подстилки, которые прилипали к моим лапам. Ничего не скажешь: грязный, промозглый, возможно даже заколдованный подвал, а для меня еще и опасный спуск в бездну.

Постепенно мои глаза освоились в полной темноте. Как я уже говорил, вопреки легенде наши глаза не так уж зорки в темноте. Уши и супернюх приносят мне куда больше пользы. Я слышу щелчок, что-то скребется в дальнем темном углу.

Я крадусь туда, ожидая, когда уже активизируется в темноте моя баснословная зоркость и даст мне возможность хоть чуть-чуть отличать тень от тьмы. Очевидно моя баснословная зоркость, в свою очередь, ждет прихода другой легенды – Роберта Эдварда Ли.

Еще не успев добраться до угла, я услышал один-единственный резкий шажок.

В мои зрачки бьет яркий луч света, и они мгновенно сужаются до размеров игольного ушка, делая мои глаза невосприимчивыми. Если б сейчас передо мной выпрыгнул верблюд или какой-нибудь богатей, типа Аристотеля Онассиса, я бы его даже не заметил. Слегка попривыкнув к ослепляющему сиянию, я различил пару темных бесформенных человеческих рук, протянутых ко мне. Они держали что-то белое, скомканное, с узором, явно влажное.

— Черный кот! Идеально подходит для церковной двери в пятницу, — протянул незнакомец голосом еще более далеким, чем тот, что объявляет важную информацию на автовокзале. Больше я не вижу ничего, кроме приближающегося рокового облака чего-то белого и влажного.

В мою морду суют отвратительный кусок ткани. Сначала мне показалось, что это «памперсы», но запах был сильнее. Я пытался бороться, но лапы только рассекали воздух. Я зацепил что-то – материю, и уже через мгновение оказался запеленатым, точно ребенок, в грубую ткань, которая плотно сжала мои барахтающиеся конечности. Шанса высвободиться не было.

Когда я невольно начал проваливается в волшебный мир сновидений, я распознал средство, которым меня взяли в плен: легендарная тряпка, пропитанная хлороформом, с которой неоднократно имел дело частный детектив Сеймур Катц. Неужели Луи предстоит полуночное путешествие?

Глава 33 Такой переполох, что аж пух летит!

Темпл все еще была унылой и, ко всему, чувствовала себя ужасно виноватой. Она безрадостно вошла в свою прихожую, которой всегда так гордилась: сегодня она не приносила ей никакого удовлетворения.

Хуже того, с тех пор, как Темпл вернулась от Мэтта, Икра вела себя возбужденно, как будто кошка знала, что ее судьба – не говоря о судьбе ее репродуктивной функции – уже предрешена.

Когда Темпл заглянула в гостиную, кошка бесцельно ходила туда-сюда, а позже, когда Темпл пыталась поднять ее и успокоить, ужасно рассердилась, хотя до этого всегда вела себя очень хорошо. Она орала, глядя на Темпл огромными совиными глазами, такими же золотыми и проколотыми по центру.

Темпл просто отчаялась отвезти ее к ветеринару, но сделать это было необходимо на случай, если Луи вернется. Вытащив из шкафа переноску Луи, она долго пыталась запихнуть в нее Икру, чувствуя при этом, что поступает по-зверски. В процессе этой битвы Икра жалобно визжала своим тоненьким сопрано, а когда, наконец, оказалась заблокированной в переноске, заорала громче прежнего.

Темпл осыпала ее увещеваниями, успокаивала, как могла, а потом оставила переноску на кухне. Ей казалось, что она прощается с ней, как с Сидни Картоном на пути в гильотине.

Темпл нахмурилась. Резкое изменение поведения кошки казалось ей крайне странным, как будто она была… расстроена чем-то. Неужели Луи приходил домой?

Вся в пене вины и срочности Темпл принялась искать беглеца. Может быть, теперь, когда Икра была обезврежена, Черныш Луи снизойдет до того, чтобы, наконец, показаться. Она посмотрела под кроватью, в темных уголках шкафа в спальне, заглянула в ванную, пошарила на книжных шкафах, под столом, за растениями в горшках, посмотрела на сиденьях стульев в углу гостиной. Луи нигде не было.

В итоге она вернулась на кухню и открыла каждый из шкафов. Единственный кошачий след, который ей удалось обнаружить, это опрокинутая коробка «Сахарных плавничков». Тем временем вой Икры достиг оперных высот. Печальная Темпл взяла переноску и понесла ее обратно в комнату.

По пути ее взгляд упал на кошачьи миски: она поставила две для обеих кошек. «Кошачье счастье» в миске Икры был практически съеден, даже дно было видно. А миска Луи была… а где тут миска Луи? В поле зрения Темпл как обычно нетронутого корма не было. Вторая миска была накрыта газетой.

Она схватилась за нее жестом первоклассного мага, который вот-вот должен представить публике, что корм… исчез, что доказывало бы, что Луи все-таки был здесь и даже, вопреки своим правилам, ел «Кошачье счастье». Тогда она знала бы: он простил ее! А теперь просто прячется…

Но газета обнажила обычную порцию невкусного корма. И все же, подумала Темпл, это не доказывает, что Луи не было. Если только газета…

Она взглянула на открытую страницу и впервые увидела мелкий шрифт в разделе рекламы. Может быть, это безмолвное послание от Луи? Например, если бы газета была открыта на «питомцах», это означало бы, что он ушел искать новый дом?

Нет, верхние страницы были разделом рекламы. И все, что на них было, это странные группы взаимопомощи и предложения сомнительных услуг, которые звучали незаконно, например, пирсинг интимных зон, и, конечно же, некрологи.

Конечно. Она пропустила первые два, не желая читать про тридцатишестилетнего мужчину, которого хватил сердечный приступ, и про двадцатидевятилетнюю женщину, которая умерла от необъяснимой болезни. Хорошо, что ей не приходилось просматривать это ежедневно, потому как некрологи вовсе не так безобидны, как многие предполают.

Так-с. Бландина Тайлер. Было вступление, фотография и краткая информация с именем, адресом, местом и датой рождения, профессией – медсестра, датой и местом похорон: 10:00, пятница, церковь Девы Марии Гваделупской.

О чем говорил этот некролог, если он был оставлен в качестве сообщения, что, разумеется, само по себе было полнейшим бредом, потому что Луи не умеет читать, неважно, насколько он умен. И все же Икра была так взволнована… А теперь вдруг странно затихла. Темпл взглянула на переноску, из которой, замерев, следила за каждым ее движением напряженная Икра. Тут на ум ей пришли слова из ниоткуда, словно их посадили туда каким-то сверхъестественным способом, а теперь они расцвели невероятной яркостью во всей своей красе: Бландина Тайлер. Похороны. Завтра. В церкви, что так близко расположена к дому Бландины. Адрес.

Темпл сложила газету. Это было глупо. У нее просто было предчувствие, и оно совершенно не было связано с обнаружением «Кошачьего счастья» под газетой, открытой на некрологах. Как будто кот, уходя, имел в виду, что эта дрянь, которой его пичкали, должна быть похоронена. Но Луи все-таки не умел читать и не мог учинить макабрические шуточки. Но так ловко уронить газету прямо на миску мог только он. Икра? Темпл снова взглянула на притихшую переноску. Было жутковато. Глупости, она тоже не умела читать.

Темпл все равно решила проверить кошек Тайлер. Пегги ведь дала ей ключ. А какой прок в ключах, если их не использовать по назначению?

Прежде всего, Темпл проверила свою сумку на ремне, на месте ли были ключи от дома Тайлер. Схватив связку своих собственных ключей, она прошла к французским дверям удостовериться, что они плотно закрыты, а потом в гостевую ванную, проверить, открыт ли тайный ход Луи, если – вдруг – он вернется.

Удовлетворенная мыслью, что квартира была недоступна для случайных двуногих гостей и абсолютно доступна для четвероногих, Темпл направилась к входной двери, а выйдя, заперла ее за собой.

Если кто-нибудь увидит ее в доме Тайлер и поинтересуется о намерении ее визита, она скажет, что волновалась за кошек, во множественном числе, хотя, на самом деле, она переживала за кота, в единственном числе. Очень единственном.

Темпл и представить себе не могла, как жутко будет выглядеть дом, в котором кто-то умер, ночью, да еще в таком сомнительном районе.

Она стояла возле припаркованного «шевроле». Его обычно жизнерадостная расцветка в свете высокого бледно-розового фонаря казалась черновато-серой.

Темпл знала, что в темном пустом доме нет никого, кроме кошек, и все же шла туда неохотно. Прямоугольные решетчатые окна соседнего монастыря не горели. Его окна сбоку и с другой стороны здания были загорожены высокими кустами олеандра, все, кроме наблюдательного поста сестры Марии-Моники на втором этаже, а та, должно быть, легла в девять.

Темпл звякнула увесистой связкой своих ключей, чтобы подбодрить себя, но тут же пожалела, что обозначила свое присутствие. Хотя она всегда могла сказать, что заехала проверить кошек, ей самой было трудно объяснить рациональность своего приезда.

Шанс на то, что Луи может находиться внутри, не важно как далеко он порой забирается, был равен нулю. А этот дом был мишенью мародера с его страшными телефонными звонками. Как бы ни приукрашивало происходящее воображение пожилой и одинокой старушки Тайлер, за всеми этими событиями, что привели Темпл Барр и Мэтта Девайна в церковь Девы Марии Гваделупской, скрывался кто-то с нереально злым умыслом.

Мэтт посчитал бы ее невменяемой, если б узнал, что она стоит тут и планирует зайти в опустелый дом, только из-за валявшейся на полу газеты и ее собственных предчувствий. Темпл натянула на плечо ремень сумки, выпрямила спину и пошла к двери. Что ей было терять? И все же она шла на цыпочках, чтобы ее своенравные красные туфли на каблуках не колошматили асфальт и случайно не разбудили кого-нибудь, кто поставит ее право на пребывание здесь под сомнение, или того хуже – не разбудили кого-нибудь, у кого тоже нет права находиться здесь.

Из ниоткуда ее вдруг накрыло разрушительной волной ощущение, что она в опасности. Страх сжал ее сердце, ей даже пришлось остановиться, чтобы унять бешеное сердцебиение. От прохладного ночного воздуха по ее вспотевшему телу побежали мурашки. Она была одна в темноте, перед домом где кто-то умер, возможно, насильственной смертью, которая была спланирована заранее. Неожиданно пустынная улица и высокие фонари напомнили о случившемся с ней на парковке.

Она с ужасом представила, что будет возвращаться к обочине, чтобы проверить, стоит ли еще там ее машина, что она снова будет совершенно одна на очередной опасной парковке, что двое мужчин будут стоять у нее за спиной, чтобы внезапно напасть и избить…

Но и дом, что был теперь перед ней, не сулил безопасность. Только молчание и темноту. Ближний к дому фонарь давным-давно был разбит, а потому не горел. Она заставила себя подойти к двери, демонстративно громко отчеканивая каждый шаг. Она решила, что раз ее нервная тряска все равно не даст ей превратиться в незаметную мышку, тогда к чему эти уловки? В течение нескольких секунд она со скрежетом пыталась вставить в дверной замок ключ, полагая, что этот звук, как минимум, может привлечь свору доберманов. С другой стороны, если б на нее напала собака, все было бы куда проще.

Вокруг ничто не дрогнуло, только теплый дразнящий ветерок прошелестел в кустах. Пот щекотал ей лоб, а сердце все еще бешено колотилось.

Затем замок щелкнул, и дверь отворилась.

Она скользнула внутрь и резко закрыла за собой дверь, чтобы поскорее замести следы своего присутствия. Теперь перед ней распласталась еще более жуткая темнота. Так она и стояла, вслушиваясь в тишину и равномерные удары своего сердца, потом представила, каким она запомнила дом при дневном свете и потянулась к выключателю возле двери.

Очевидно, Пегги или сестра Серафина убавили кондиционер, когда в доме остались только кошки. Воздух был теплым и душным, с примесью запахов шерсти, рыбного корма и кошачьих лотков.

В глубине дома Темпл услышала глухой звук: возможно, какой-нибудь беспокойный кот отреагировал на ее приход.

Она неуклюже шарила по неровной стене, пока, наконец, не нашла пластиковый гладкий выключатель.

Щелчок. И ничего.

Кажется, такое уже где-то было недавно. Где? А! В прихожей Электры.

Может, тут тоже перегорел свет, как и на улице?

Темпл не стала убирать ладонь со стены и пошла, опираясь, вдоль нее крошечными шажками. Она опасалась половиков, готовых свалить любого, даже при дневном свете. Ее нога наткнулась на что-то мягкое. Оно тут же пустилось наутек. Это явно был не половик, а спящий кот.

— Прости, котик, — прошептала Темпл.

Моментально ее буйное воображение нарисовало картину комнаты, наполненной смертельно ранеными кошками, которые ждут в темноте момента, чтобы подобраться к ней, когда она, наконец, споткнется и упадет среди них. Потом они будут кишеть вокруг нее, лизать своими колючими языками, готовясь впиться в ее тело сотнями одичавших пира-ньих зубов.

В темноте даже присутствие кисок казалось зловещим, особенно если их не было видно.

С улицы в дом все же проникал кое-какой свет (ее глаза уже привыкли), но мрак и плохо распознаваемые очертания, которые она видела вокруг себя, только сильнее ее озадачивали. Это край холодильника выглядывает из арки, ведущей в столовую? Или это сама арка?

Темпл поковыляла в столовую, пересекая запретную зону. Она снова наткнулась на что-то ногой: что-то тяжелое и безжизненное, что оставалось лежать неподвижно и не бросилось прочь, даже когда она осторожно ткнула ногой. Мертвая кошка?

Словно слепая, Темпл наклонилась, чтобы ощупать комок у своих ног, не зная, что она там найдет, что будет трогать.

Это всего лишь смялся половик. Она вздохнула и оттолкнула его ногой, тут же испугавшись пронзительного звенящего звука: это была пустая алюминиевая форма для запекания, которую сдвинул ее половик.

Может, кошкам была нужна еда? Может, это необъяснимый инстинкт привел ее сюда: беззвучный хор просящих «мням-ням-нямки».

Она уткнулась во что-то, что, как она надеялась, было очередным котом, размахивая впереди себя руками, хотя на самом деле, в неминуемой опасности все время находились только ее ноги в высоких туфлях, потому что постоянно норовили споткнуться о новое препятствие.

Кошки, должно быть, ускользнули от нее в этой переполненной пушистыми существами темноте, потому что на своем пути она больше не встретилась ни с чем живым или неживым. Когда каблуки ее ступили на кафельный пол кухни, ей стало легче: здесь свет точно будет работать. Это ведь центральный пункт питания. Когда Пегги придет на вечернее кормление, то тотчас же обнаружит перегоревшую лампу у входа. Итак, где тут был выключатель?

Темпл исследовала периметр кухни, мягко перемещаясь по полу. Ее шаги перемежались с позвякиванием случайно задетых пустых формочек: шаг, шаг, шаг, «дзынь».

Первый круг она прошла, ощупывая стену на высоте чуть ниже колена, но на ожидаемом уровне выключателя не обнаружила. Может, центральный свет на потолке надо было включить, потянув за веревочку? Такого Темпл не помнила. Удивительно, на что, оказывается, мы не обращаем внимания в незнакомых домах. Тогда она вышла туда, где предполагала, что был центр кухни, и принялась размахивать правой рукой у себя над головой, в поиске висящей веревочки. Разумеется, она была слишком низкой, чтобы дотянуться до нее, даже если она там и была. Ее рука находилась бы как минимум сантиметрах в десяти от желаемой цели.

Потерянная, она снова пошла вокруг кухни, проверяя под дверцами шкафов, за столешницей, где стояла микроволновка и хлебница, от которых ужасно воняло тунцом.

Воодушевившись, Темпл вцепилась в холодильник, и решила пошарить позади него на стене, которую хорошо помнила. Но она не успела добраться до нее, так как на полпути ее остановила ужасная мысль, от которой у нее заледенела кровь: неважно, отыщет она выключатель или нет. Потому что холодильник не вибрировал и не жужжал приглушенно, как обычно (хотя, конечно, он просто мог быть в цикле временной отключки). И все же, от всех холодильников, которые она знала, веяло прохладой. А этот был теплым, как остывшая из-под посуды вода. Ее любопытная рука нащупала ручку, слегка липкую и пахнущую – она понюхала – испорченным палтусом. Она рванула дверцу, инстинктивно прищурив глаза, потому что ожидала увидеть свет.

Ничего. Дотянувшись, наконец, до спасительной стены позади холодильника, и похлопав по ней руками в полной темноте, она даже не испытала абсолютно никакой радости, когда коснулась пальцами долгожданного выключателя. Он стоял на «включить», а света не было. Выражаясь языком электриков, дом был мертвым.

Темпл стиснула свою сумку в поиске защиты (она была довольно тяжелой), а потом задумалась. Энергетическая компания поспешила отключить дом от электричества? Счета после смерти мисс Тайлер были просрочены, и поэтому дом отрубили? А как же кошки? Когда это случилось? После последнего визита Пегги? Но Темпл точно не знала, во сколько Пегги приходила вечерами, чтобы кормить кошек. Видимо, до такой кромешной темноты, как сейчас. Пегги не захотела бы застрять в пустом доме в такой поздний час. Умная женщина.

Что ж, Темлп оставалось только также на ощупь пробраться обратно к входной двери и посоветоваться с сестрой Серафиной, что теперь делать, раз электричество не работает. Сестра ведь живет тут рядом.

Или она могла продолжать путь дальше, в глубь дома, откуда теперь слышались шорохи, которые вовсе не были похожи на котов. Звуки были похожи на шаги, отдаленные.

Да, конечно.

Бландина Тайлер переживала за своих кошек и вернулась с того света, чтобы позаботиться о них.

Да, конечно.

Темпл пыталась игнорировать тревогу, из-за которой у нее покалывало руки. Цепенящий ужас и отрицание происходящего норовили парализовать ее мозг.

Она была одна в чьем-то заброшенном доме. Чьем-то, кто был уже мертв. И все же, она могла найти полдюжины совершенно обычных объяснений, почему кто-то еще – озабоченное частное лицо, как она сама, сосед, какой-нибудь присматривающий за домом, любитель кошек, идиот с врожденным чувством любопытства и суицидальной жилкой – мог оказаться здесь.

Возможно, сестра Серафина заметила отсутствие электричества и зашла проверить.

Эти теории показались еще более правдоподобными, когда Темпл поняла, что звук шел откуда-то снизу. Разумеется, старый добрый подвал! В таких домах они обычно бывают. И кто-то, наверное, просто спустился вниз, проверить щиток.

Было бы немного стыдно объясняться, зачем она здесь, но не невозможно. Темпл довольно бойко вела себя в неловких ситуациях, ну, в большинстве из них. Она от всего могла отговориться. Что еще делать пиар-менеджеру, если не убеждать?

Но Темпл сейчас даже саму себя убедить не могла.

Она тихо пошла на звук, к узкому коридорчику, который, как она помнила, был забит мешками с газетами. И чулками.

Не было ли там еще одной двери, задней? Или двери, ведущей в подвал?

Теперь она слышала еще и голос.

Поющий.

Хорошо. Может, это электрик. Кто бы еще стал петь в подвале в такой темноте?

— Дья-вол всесиль-ный, — расслышала она первую строчку.

Он что, поет что-то из тяжелого металла?

— Вверх и вверх мы идем, где остановимся, никто не знает, только Христос.

Темпл выставила вперед голову, чтобы прислушаться к импровизированной песне и странному тексту. Христос? Наверное, это монахиня зашла на проверку. Но что это за песня или псалом? «Никто не знает, только Христос…» Знакомо. «Никто не знает, каких бед я повидал!» Странный выбор репертуара для монахини-католички.

Потом она сменила песню и теперь пела что-то еще более странное для монахини-католички… Только если она сама, конечно, не была чрезвычайно странной монахиней-католичкой.

— Этот старый черный дьявол околдовал меня, этот старый черный дьявол, которого я так хорошо знаю.

Голос зазвучал ближе. Но это не помогло Темпл различить пол или возраст человека. Последние слова и мелодия были тоже очень знакомыми, но как будто с обратной стороны компакт-диска, по сравнению с тем, что она слышала вначале. Это же «Старая черная магия»!

Но тут вдруг белая магия неожиданно очертила дверь тонкой полоской света.

Темпл попятилась обратно к холодильнику, а потом зашла за него, ища укрытия, и как раз вовремя. Дверь в подвал открылась, да так широко, что ударилась о мешки. Появился яркий свет, он нервно дрожал – фонарик. В доме без электричества электрику обязательно понадобился бы фонарик, говорила себе Темпл. И грабителю тоже, ответила она сама себе. Или убийце.

— Ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь? Не стриги меня пока. Дам я шерсти три мешка.

Голос был совсем близко. Между строк старой детской песенки слышалось пыхтение или даже одышка. Что-то похлопывало ему по спине. Мешок?

Темпл выглянула из-за угла холодильника.

Рассеянный свет от фонарика озарил кладовую-коридорчик. Сгорбленная фигура скрючилась перед теперь уже закрытой дверью подвала. Большой мешок остался лежать на полу. Несомненно, в нем что-то было.

Недостающую информацию моментально предоставило разгоряченное, взращенное на ужастиках воображение: могильная земля, чей-то хладный труп, тело «чужого», оставленное инопланетными тварями, с целью последующего вторжения?

Нет, живые коты! Мешок двинулся, но получеловеческий силуэт отвернулся и перестал быть виден.

— Дья-вол тяже-лый, — послышался опять голос, когда фигура развернулась поднять свою ношу. — За это ты повиснешь на двери церкви.

Невнятная речь смешалась со сдавленным хихиканьем.

Неизвестное существо наклонилось за мешком, снова водрузило его на свои плечи, выпрямилось и… заметило Темпл.

С проворностью кролика она бросилась прочь, сквозь темноту и бесчисленных кошек, чувствуя, как предметы разлетаются в разные стороны, когда она наскакивает на них – одноразовые формочки, посуда под воду (ей обрызнуло лодыжки), тела крайне удивленных кошек.

Она слышала, как падал на пол инвентарь полуночного гостя – фонарик, мешок, ножи, бумеранги, кнуты, что там еще могло быть, как он бежал за ней по пятам, точно первоклассный бегун, норовивший вот-вот догнать обычного пешехода.

Темпл больно ударилась о подножье лестницы, ведущей на второй этаж. Поставила ногу на ступеньку, каблук соскользнул, и она чуть не упала. Еще шаг. Ей не хотелось карабкаться, но вариантов не было. Может, она сможет найти окно сестры Марии-Моники и бросить в него кирпич? Ладно, бросить в него свою сумку. Она могла бы закричать в открытое окно спальни, хотя к тому времени, как кто-нибудь придет на ее крик, подвальное страшилище успеет стереть ее в порошок.

Неустойчивые каблуки подвели, и Темпл, споткнувшись, упала на колени. Однако уже через мгновение вскочила и снова побежала, игнорируя ушибы. Наконец лестница закончилась, да так неожиданно, что Темпл чуть снова не потеряла баланс. Пошатнувшись в своих высоких туфлях, она оглянулась назад.

Вверх по лестнице за ней гналась сама темнота, нечеткой формы, словно ветер во плоти, черная как ночь, окружающая его. Никакого бледного очертания лица или рук, просто темнота.

Темпл бросилась по коридору. Ей совсем не хотелось оказаться закрытой в комнате, но иначе шансов на успех было мало. Она нашла открытую дверь и влетела внутрь. Захлопнула, хотя понимала, что так она не закроется, нужно что-то придвинуть к ней, чтобы заблокировать вход.

За своей спиной она почувствовала тепло, там был неяркий свет. Но прежде она нащупала сундук и со всей силой рванула его к двери. Пришлось толкать, пинать его, тащить со всей силы – он был тяжелым, может быть, внутри было спрятано тело. Потом она повернулась на свет. Тут-то ее и ждало божественное откровение.

Винтажный туалетный столик мисс Тайлер. Она видела его совершенно отчетливо… потому что по его пыльной столешнице стелился огонь, уже поднимался вверх по круглому зеркалу и начинал уходить вниз по обеим сторонам одинаковых ящиков.

Пожар! В доме, полном кошек! Темпл схватила с пола маленький круглый половичок и начала бить им по огню – сверху, снизу, по центру. От порывов воздуха пламя всколыхнулось и уже через несколько ударов стало утихать. Снова вернулась кромешная тьма. А вместе с ней и звуки. Сундук начал сдвигаться, скрипя и царапая деревянный пол. Ужас, деревянные полы! Они подхватят огонь легче любой сухой травы, охватят комнаты снизу и превратят весь дом в горящую преисподнюю, а она застряла тут на втором этаже. Забудьте о котах! Что с ней-то будет?

Темпл отбросила в сторону дымящийся, опаленный половик и подхватила другой. Они отлично годились в качестве противопожарного средства. Туалетный столик, сделанный из старого тяжелого красного дерева, был готов вот-вот опять разгореться. Она продолжила забивать пламя обратно в темноту, откуда, как она думала, оно и появилось. Пожар, должно быть, не должен был вспыхнуть, пока человек, который его устроил, все еще находился в подвале или в доме.

А теперь этот человек был здесь наверху, с ней. С чем бороться в первую очередь? С огнем, неизвестным злоумышленником или с ее собственным страхом? Она подбежала к окну, к серому пятну возле кровати, подхватила маленькую тумбочку, тот хрупкий, старомодный прикроватный столик, который она хорошо помнила. У него тотчас же отвалилась ножка, а потом она бросила его в оконное стекло. Пришлось повторять процедуру один, второй, третий раз, прежде чем стекло и дерево вдребезги разбились друг о друга.

В ночной темноте звон стекла прозвучал довольно слабо. Его вполне можно было принять за уроненную и разбитую об асфальт бутылку виски, или за перевернутый собаками мусорный бак. В соседских домах во всю трубили телевизоры, окна были плотно закрыты от жаркого зноя, а кондиционеры работали слишком шумно, заглушая всякий посторонний шум.

Но некоторые обитатели района были слишком бедны, чтобы иметь кондиционер, и их окна точно оставались открытыми, чтобы впустить в дома хоть какую-то прохладу этой ранней осени.

— Пожар! — закричала она, как и следовало по инструкции, если тебя насилуют. Но ведь это была правда: —

Пожар!

Ответ на ее клич тут же материализовался у нее за спиной. Белый, подвешенный в воздухе объект приблизился к ее лицу – кусок ткани, пахнущий больницей.

Сначала влажная прохлада была, как бальзам для ее разгоряченного лица. А затем в ноздри ударил тошнотворный запах, и от него уже было не укрыться. Хлороформ. И огонь. Если она отключится сейчас, то поджарится, как французский тост.

Вспоминает занятия. Действуй непредсказуемо. Не напрягайся, расслабься.

Она расслабила колени и, сдержав все свои инстинкты, дала телу упасть прямо на незнакомца, стоящего за ее спиной. Воздух, благословенный воздух проник в пространство между ее лицом и тряпкой.

Этого было достаточно. Она наклонилась, практически падая, а потом резко развернулась лицом к лицу со своим врагом. Схватив свою сумку за ручки, она замахнулась ей в воздухе, и в тот же момент со всей силы ткнула каблуком туда, где, как она предполагала, должно было быть его колено.

Ее сумка ударилась о что-то твердое.

— Господи Иисусе! — зашипел голос, который был не мужским и не женским, не человеческим и не звериным. Госсссподи Иисссусссе. Тот, что звонил! Лицо было скрыто под маской из грубого мешка, что он надел себе на голову. Она взирала на Темпл без всякого выражения, точно хоккейная маска маньяка Джейсона Вурхиза из фильма «Пятница, 13-е».

Левой рукой Темпл шарила по сумке, пытаясь нащупать связку ключей, найдя, вцепилась в нее так, чтобы между ее пальцами с тыльной стороны ладони торчало по одному ключу, — чем не идеальное оружие из подручных средств?

Сильная рука выхватила ее сумку, но она нагнулась к самому полу и протянула свободную руку, пока, наконец, не коснулась гладкой деревянной ножки стола. Она снова ударила по тени, склонившейся над ней. Ключами. Со стороны шеи, в сонную артерию, пронзив тонкую кожу. Расчет оказался верным, и по месту, и по силе удара – враг мгновенно потерял сознание.

В руке и в плече она почувствовала отдачу. Даже пошатнулась. Мэтт не одобрил бы ее неподходящие к случаю каблуки, но скинуть их раньше времени не было. Зато было теперь. Темная фигура обрушилась на пол. Наклонившись, она разулась, а потом взглянула на туалетный столик. Он опять горел. Зеркало, обрамленное оранжевыми языками пламени, нечетко отражало ее собственную фигуру и лицо, окруженное ореолом растрепанных рыжих кудрей. Она походила сейчас на поджаренного херувима. Этот огонь становился слишком горячим для нее, даже если под рукой и была еще пара половиков.

Не успела она сделать и шага по направлению к двери, как ее лодыжку крепко обхватила рука. Темпл не удержалась и упала, не выпуская из виду полуоткрытую дверь с приставленным к ней сундуком. Она повернулась и начала дергать обеими ногами так сильно, как только могла, потом потянулась за отвалившейся ножкой тумбочки и принялась отбиваться ею, снова и снова, пока сопротивление не ослабло и ее нога, наконец, не оказалась свободной.

Темпл поползла на четвереньках к выходу и выскользнула из комнаты.

На отдаленном расстоянии она услышала чей-то продолжительный крик. Она была уверена, что не ее собственный. В полной темноте она мчалась вниз по лестнице, наталкиваясь по пути на теплые, мягкие, покрытые мехом тельца, которые шарахались от нее в разные стороны, точно рыба в темном тропическом море.

Ох, бедные киски!

Крик становился все громче и, в конце концов, обернулся сиреной.

Она была уже у подножья лестницы, когда услышала эхо мягких шлепающих шагов, похожих на стаккато. Они приближались к ней. Но тут она споткнулась. На ровном месте и без каблуков, запнулась за еще один проклятый половичок и упала. Она отпихнула его в сторону, но он был слишком тяжелым и… теплым.

Входная дверь вздрогнула и застонала, когда кто-то из вне пытался открыть ее. Еще несколько настойчивых попыток, и крепкое дерево расщепилось, точно обшивочная фанера. Дверь распахнулась, слетела с нескольких петель и теперь раскачивалась, жалобно скрипя. Затем пришло время еще более ошеломляющего эффекта под стать фильмам ужасов: на фоне яркого красного света от пожарных машин в дверном проеме появились две громадные человеческие фигуры.

— Вверх по лестнице, — закричала им Темпл. На пожарных были большие тяжелые резиновые сапоги, и от них пахло золой. — Осторожно! Это убийца!

Эти мужчины не были полицейскими, тем не менее, они были вооружены против злого, пожирающего плоть врага – огня. Двое, загремев, помчались за тенью. Двое, загрохотав, поспешили погасить огонь. Еще один развернулся и снова вышел на улицу, наверное, сообщить по радиосвязи полиции.

Мешок под ногами Темпл все еще извивался и шипел, как будто там была добрая дюжина змей. Потом мешок зарычал. Внизу снова появились волшебные пожарные, захватившие в плен тень. Они остановились, направив свои фонарики прямо на мешок.

Один из углов мешка был чуть мокрым. Потом он вдруг лопнул, и из десятисантиметровой щели высунулась черная змея. Черная змея, покрытая мехом. Темпл вскрикнула сиплым голосом и отпрыгнула в сторону. Змея снова заползла внутрь, а затем на ее месте появилась черная морда.

Черныш Луи, запутавшись в мешке, еще какое-то время побарахтался, прежде чем сумел просунуть в дырку передние лапы. Потом он еще немного покрутился, мешок, наконец, порвался и снаружи показалось его туловище и зад. Прямо кошачий поезд, выбирающийся из туннеля. Закончив свои акробатические кривляния, он вытащил свое девятикилограммовое грязное тело из темницы.

Темпл наблюдала за процессом с восхищением:

— Луи! Что ты здесь делаешь?

— Вы в порядке? — пожарный поднял ее с пола, да так легко, как если бы она была уроненным кусочком ваты. — Вы знаете этого кота? Что тут происходит?

На лестнице послышались тяжелые шаги, оттуда забил яркий свет.

— Огонь потушен. Поджог.

— Можно нам и тут немного света? — спросил еще один большой мужчина в сапогах.

У входа тоже затопали. Оттуда мигали огни пожарной машины. А всего через несколько мгновений во всем доме зажегся свет. Холодильник снова изрыгал радостное жужжание, а кондиционер один раз икнул и скучно загудел.

Возле ног Темпл ворчал и крутился Луи, пытался идти. Кот качался, словно пьяный моряк, и вдруг неожиданно сел, удивленный и, видимо, ослабевший.

— Я думаю, его накачали наркотиками, — сказала Темпл ближайшему к ней пожарному.

Один из пожарных кивнул на кусок белой тряпки, высунувшийся из мешка, где был Луи:

— Хлороформ.

Пожарный, поднявший Темпл, посмотрел на кота, а потом обратился к своему приятелю:

— Надо бы нам вытащить этого погорельца и дать ему кислорода. Поживее.

Он схватил Луи и направился на улицу. Темпл последовала за ними – ее ноги дрожали.

Вокруг громадных переливающихся огнями пожарных машин уже собралась целая толпа народа. Даже если у Луи и было намерение поцарапать пожарного, который его нес, ему бы это не удалось из-за тяжелой водонепроницаемой формы, которую они носили. Топ-топ. Сказано – сделано. Топ-топ, цок-цок, к входной двери со всем необходимым поспешил врач.

Луи положили на землю и дали лекарства. Хотя он не был в восторге от пластиковой маски, которую на него надели, и до последнего боролся, словно его пытались лишить кошачьего достоинства. Ему также не понравилось, когда его сфотографировали (да еще со вспышкой) во время проведения процедур, но когда ему разрешили снова сесть, Луи успокоился и, наконец-то, вздохнул нормально.

Темпл нахмурилась на папарацци с бейджиком «Ревью джорнал». Журналистка, разумеется, хотела знать, как зовут кота.

— Надеюсь, я не попала на эту фотографию, — заворчала Темпл, после того как предоставила ей всю необходимую информацию. Хотя пиар-менеджеру не следовало бы раздражать прессу. — Я, должно быть, выгляжу отвратительно.

— Погорельцы обычно так и выглядят, — сухо ответила женщина и отошла, чтобы сделать общий снимок собравшейся толпы.

— А как насчет преступника? — спросила Темпл пожарного, кивая в сторону дома, как только отошла фотограф.

— Будем держать до прихода полиции, — ответил пожарный. Он был совсем молодой и веснушчатый, и казался ей бесстрашным. — В чем был.

— Был? Вы уверены, что это мужчина?

Пожарный изумился ее недоверию:

— Да, мэм.

Темпл задумалась над своей подозреваемой, которую только что так уверенно оправдали – Пегги Вильгельм – и вздохнула с облегчением. Она приблизилась к пожарному, который даже на мгновение не сконфузился от того, что только что спасенная им девушка оказывала ему такое доверие.

— А мы не можем разочек заглянуть под маску до того, как полиция будет здесь? — Темпл шептала ему в самое ухо, так близко, как только могла – ей немного мешала его тяжелая пожарная каска. — Я просто умираю, как хочу узнать, кто он.

Глава 34 Чай для епископа

— Темпл.

От толпы отделилась сестра Серафина. Она подошла к Темпл и набросила ей на плечи коричневое шерстяное одеяло, которое ей точно не было нужно после такой жаркой, напряженной ночи.

Темпл с интересом заметила, что на разбуженных монахинях были толстые синие бархатные халаты, которые она видела только в старых комедийных сериалах пятидесятых годов. Халат сестры Серафины, особенно с этим длинным хлопковым поясом, по мнению Темпл, больше подходил для какого-нибудь ритуала, нежели чем для ношения монахиней при свете дня.

Казалось, что сестра Серафина и не подозревала об очаровании своего наряда.

— Когда я услышала, что там кто-то есть, — сказала она, — я испугалась, что это может быть Пегги, но никогда не подумала бы на тебя, — она резко развернулась к идентично одетой женщине позади нее. — Сестра Роза, ты бы позвонила Пегги Вильгельм и рассказала ей обо всем. Она сразу подумает о кошках. Они ведь в порядке? — спросила она Темпл, явно тревожась. — А что с этим?

Она посмотрела на Черныша Луи, который удобно уселся прямо на ноги Темпл и теперь с заботой облизывал лапы.

— Это не кот Тайлер, он – мой. Его душили хлороформом, но сейчас с ним все нормально. Сестра, а где отец Эрнандес?

Сестра Серафина обернулась, посмотреть среди толпы.

— Я… я не знаю. Возможно, он спал и не слышал…

Спал, как Петр в Саду, подумала мрачно Темпл. Или, быть может, он вовсе не спал.

— Сестра Мария-Моника увидела пламя из окна своей спальни, — продолжала сестра Серафина. — Так что мы позвонили пожарным, а потом лейтенанту Моллине. И Мэтту.

Темпл скривила лицо. Серафина только что упомянула двух людей, которых ей меньше всего хотелось бы сейчас видеть. Она ведь ужасно выглядела. Куда уж нам погорельцам!

А тем временем кто-то искал ее внимания – пожарный. Он подошел к ней с теми же вопросами, что задавала фотограф: имя, адрес, краткое заявление. Ответив, Темпл задала встречный вопрос.

— Как насчет?.. — начала она, все еще решительно настроенная получить всю интересующую ее информацию, как вдруг пронзительно завизжали шины, и рядом с «шевроле» остановился «Форд Краун Виктория» без опознавательных знаков, а за ним следом – полицейская машина.

Как красное море расступилось пред Моисеем, так толпа расступилась пред лейтенантом Моллиной, ее напарником и одетыми по форме полицейскими. Темпл съежилась, когда всевидящий взгляд Моллины прошелся по толпе и, конечно, заметил ее. Моллина закатила глаза, но даже не остановилась, а через секунду уже исчезла за дверью дома вместе с эскортом из полиции и пожарных.

Один остался снаружи, чтобы попросить людей разойтись. Хотя им вовсе не хотелось возвращаться к вечерним ток-шоу по телевизору, когда на их собственной улице происходило кое-что поинтереснее и вживую, да еще и обсудить можно прямо на месте. Ворча, они начали расходиться.

— Мы живем по соседству, — возразила сестра Серафина, когда пришла ее очередь.

— Вы монахини? — спросил полицейский. Темпл все еще сжимала одеяло, вопрос полицейского ее возмутил, но никто этого не заметил. — Лейтенант хочет с вами поговорить, позже, в монастыре.

Нахмурившись, он посмотрел в конец улицы, в одну сторону, в другую, но очевидно, не увидел ничего, что напоминало бы ему монастырь.

— Мы пойдем с миром, — ответила сестра Серафина, разворачивая Темпл.

— Я понесу Луи.

Темпл наклонилась, чтобы завернуть кота в свое одеяло, но еле сумела поднять его. Какой ужас! Даже только что насыщенный кислородом Луи весил, как пузатый поросенок.

— Подождите! — закричала она, вспомнив кое-что: – Там осталась моя сумка!

— С кошельком? — полицейский снова озабоченно сдвинул брови.

— В спальне, где начался пожар.

— Я проверю, — кивнул он в ответ. — Если мы решим, что нет необходимости конфисковать ее как улику, вы ее заберете.

— Улику? Конфисковать? Там мой ежедневник и ключи и от дома, и от машины! Что же мне без них делать?

— Я уверен, как-то можно это уладить… — он тяжело взглянул на Серафину, а потом снова на Темпл: – сестра, мэм.

— Оооо! — возмутилась Темпл, когда полицейский отошел. А потом спросила у сестры Серафины: – Я что выгляжу, как монахиня?

— Сейчас ты выглядишь слегка опаленной Мадонной с кошкой, — ответила, хихикая, Серафина. — Пойдем, нальем тебе хорошего горячего чая.

— Я бы предпочла хорошего горячего пунша, — внесла корректировку Темпл.

Ожидание лейтенанта Моллины в монастырской комнате для гостей не вязалось с представлениями Темпл о том, как нужно восстанавливаться от недавно перенесенного психологического и эмоционального стресса. Да и громадного Луи нести было не слишком приятно.

Она потащилась вдоль тротуара вместе с сестрой Серафиной, в то время как ее безудержное любопытство взяло передышку, а выносливость и вовсе ретировалась. Еще один автомобиль с мигалкой остановился рядом с ее машиной – присмотревшись, она узнала такси.

Из него выбрался Мэтт Девайн. Взглянув на машину Темпл, он тотчас помчался к дому Тайлер. Ему преградили путь копы; ровно мгновение это выглядело как потасовка с зачинанием драки.

— Мэтт, сюда! — пропела сестра Серафина. — Мы здесь. Все в порядке!

Мэтт снова глянул на пепельно-бледный фасад здания, который отражал красные огни машин спецслужб, а потом побежал в их сторону.

— Темпл? — он тревожно заглянул ей в лицо, которое, наверное, было бледным и запачканным. — Никто не сказал мне, что ты здесь. И Черныш Луи! Ты в порядке? Только честно!

— Ну, может, я сломала ноготь или два, а Луи четверть коготка.

— Дай я его возьму.

Когда из ее трясущихся от напряжения рук, причиной которому была, видимо, борьба с поджигателем – и, быть может, убийцей – меньше получаса назад, забрали девятикилограммовую ношу, Темпл, наконец, вздохнула с облегчением.

Мэтт тоже не был в восторге от массы тела Луи. Не успели они добраться до монастыря, как Мэтт тут же спустил его на пол.

Местный кот – Петр или Павел – вышел посмотреть, кто тут пришел. Еще пара любопытных носов (уже человеческих) высунулись на запах гари. Но угрозы фейерверка не было, так что они преспокойно отправились спать.

— Идите сюда, дорогая, садитесь, — взялась за Темпл сестра Роза: приговаривая голосом доброй тетушки, она не отходила от нее ни на шаг, словно Темпл была не иначе как фарфором от «Велик».

Следом зашла и сестра Серафина. Темпл вопросительно огляделась вокруг, но Мэтта не было. Сестра Серафина наклонилась к ней ближе:

— Я послала его в дом священника, проверить отца Эрнандеса.

Темпл позволила отвести себя к большущему стулу: сестра Роза даже пододвинула к ее ногам обитую мягкую табуретку, которая была похожа на игольницу (у Темпл чуть-чуть не хватало роста, чтобы нормально касаться ногами пола). После этого Роза незаметно вышла из комнаты.

— Сестра Серафина, — запротестовала Темпл, когда та засунула ей под спину подушку, на которой изображалась сцена с Христом в Гефсиманском саду. — Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Ты пережила ужасный шок. Как бы ни убедил Мэтта твой экспромт по поводу сломанных ногтей и только, я отчетливо вижу, что дела обстоят совсем не так радужно.

— Ну, да, вообще, конечно, — призналась Темпл, задумавшись, как бы подобрать слова, чтобы не шокировать бедных сестер. — Ужасный человек дал Луи хлороформ и посадил его в мешок. Бог его знает, что он собирался с ним сделать. Еще он поджег туалетный столик, а я пыталась потушить огонь и остановить его, и, на самом деле, я достигла определенных результатов. Я новичок в таких делах, но думаю, я остудила его еще до приезда пожарных.

— Ах, вот, что видела сестра Мария-Моника, — воскликнула сестра Серафина, облегченно вздыхая и садясь на тяжелый стул. — Я немного боялась, что она не в себе. Сестра сказала, что видела, как в спальне Бландины Тайлер танцуют Дьявол с чертенком, а вокруг них пылают языки адского пламени.

— Я была… чертенком? — спросила Темпл.

— Очевидно. Она не очень-то видит, а ты выглядишь немного растрепанной. Когда мы с Розой выглянули из окна, мы увидели только огонь, но решили позвонить по 911 из комнаты Марии-Моники. Бедная Мария-Моника. Она так измучилась за последние недели, — мягкий взгляд монахини вдруг резко заострился: – Ты видела этого человека?

— Да, но только в маске, в мешке. Пожарные уверены, что это мужчина, хотя я, если честно, не знала, даже когда мы «танцевали». Я думала, что это Пегги.

— Пегги? Рыскать по дому тети в полной темноте, еще и в маскировке? Зачем?

— Ну… Из-за завещания, которое мы нашли. Она могла бы искать другой, более поздний вариант, в котором все переходит к ней.

Сестра Серафина покачала головой:

— Только не Пегги.

— Вы не знаете Пегги, как знаю ее я.

— Что ты имеешь ввиду?

— Не могу сказать, но у меня есть хорошая причина подозревать ее.

— Очевидно, есть хорошая причина подозревать также отца Эрнандеса.

— Если это был мужчина, и он носил черное…

— Многие мужчины носят черное, не только священники. И стал бы ни к чему не годный священник облачаться в одежду, которая сразу указала бы на него?

— Стал бы, если б немного… помешался.

На лице монахини читалось сомнение, даже досада на предложенный Темпл вариант. До того, как сестра Серафина успела ответить, в комнату на цыпочках вернулась сестра Роза. В руках у нее был маленький серебряный поднос с высоким стаканом ледяного чая.

У Темпл внутри все упало: что ей точно сейчас было не нужно, так это чай со льдом. Но водянистые голубые глаза сестры Розы были слишком внимательными и заботливыми, чтобы можно было им отказать. Поэтому Темпл заставила себя сделать глоток холодного напитка, подавляя дрожь, которая теперь била ее после всего случившегося и угрожала ее спокойному виду.

Как настоящая леди, она сделала маленький глоточек, отчего ее глаза сделались шире: в этом ледяном чае определенно что-то было.

Сестра Роза наклонилась ближе:

— Мы храним немного бренди для епископа, на случай, если он позвонит.

— Как много этого немного? — прошептала в ответ Темпл сорванным голосом.

— Ну, я не знала, сколько точно нужно для чая, так что просто долила до краев стакана.

— О, — только и ответила Темпл. Она уже начала думать, что вполне может выдержать целую ночь, и не важно, в конце концов, насколько длинную и страшную, и все благодаря тяжелой руке сестры Розы с ее бренди для епископа. По крайней мере, это не была текила священника. Темпл вообще не могла терпеть текилу, если она была без «Маргариты».

— Я думала, что Мэтт к этому времени должен был уже прийти, — заметила сестра Серафина, обращаясь сразу ко всем собравшимся. Она посмотрела на часы на стене.

Как же удивилась Темпл, когда увидела на них только 22:15. Она чувствовала себя так, будто было уже далеко за полночь. Сестра Серафина села на стул сбоку, и они все начали нервно переглядываться.

— У вас… чудесные халаты, — сказала Темпл, не зная, какую еще тему предложить.

Она была более чем уверена, что отец Эрнандес не придет, по той простой причине, что сейчас находится под надзором полиции в соседнем доме. Но… почему? Церковь получила имущество Тайлер, вагон денег и маленькую тележку с котами. И все же священник не казался счастливым и, видимо, никакого облегчения по этому случаю не испытывал.

Кто бы там ни был и что бы этот кто бы там ни был ни сделал, Темпл не была уверена по поводу самих намерений и их размаха, но причины явно были любопытными.

Сестра Серафина вцепилась в свой атласный пояс от халата и выглядела огорченной:

— Это подарок от состоятельной прихожанки моего последнего места. Она была уверена, что мы, монахини, в чем-то нуждаемся. И когда я сказала ей, что в халатах, она впала в экстаз и купила двенадцать штук.

— Двенадцать, — повторила Темпл. Она была поражена великодушием прихожанки. А в свете лампы ее еще сильнее поразила сдержанная роскошь халатов.

Сестра Серафина пожала плечами:

— Она купила их на распродаже в «Ньюман Маркус». Темпл напряглась, а потом начала смеяться. Монахиня, хихикая, продолжала:

— Они очень удобные и ноские и, наверное, изначально стоили целое состояние.

— Что такое «Ньюман-Маркус»? — спросила оживленно сестра Святая Роза Лимская.

— Просто магазин, — ответила Серафина.

— Как «Моттс файв» и «Дайм»?

— Точно, — подтвердила Темпл, тряся головой. Она сделала большой глоток чая и пошевелила пальцами ног. На ее колготках, она только что увидела, там и тут виднелись стрелки.

— Мои туфли, — застонала она. — Я забыла свои итальянские кожаные туфли. Они тоже остались там. А пожарные, наверное, залили все водой.

Сестра Роза поцокала язычком, сочувствуя, но не понимая. Ее выцветшие розовые махровые тапки можно было стирать, они пережили уже, видимо, несколько химчисток. И, разумеется, они не были итальянскими.

Серафина тревожно повернулась к выходу, а через мгновение в дверях появился Мэтт.

Никто не рискнул ничего спрашивать, но он видел их беспокойство, особенно Темпл и сестры Серафины, хотя о причине не догадывался.

— Эрнандеса там не было, — сказал он. Серафина и Темпл откинулись на спинки своих стульев, одновременно вздохнув с многозначительным взглядом. Мэтт спросил: – Это важно?

— Возможно, — ответила Темпл. — В доме Тайлер кто-то был. Кто-то поймал Луи, дал ему хлороформ и посадил его в мешок.

— Зачем? — спросил Мэтт. Темпл утомленно продолжала:

— Не знаю. Кто-то учинил поджог в том доме и начал со спальни Бландины.

— Но кто-то его остановил, — послышалось чье-то добавление к рассказу.

За спиной Мэтта появилась лейтенант Моллина. Он быстренько отошел от двери, чтобы дать ей пройти.

Моллина оглядела собравшихся в комнате. Ее оценивающий взгляд остановился на халатах монахинь:

— Очевидно, тут королева Виктория попрактиковалась в своих очаровательных буквах «Р» и «О», — потом ее взгляд завис на Темпл и ее выпивке: – Она предотвратила пожар и, возможно, последующие жестокие преступления, — Моллина утопла в одном из глубоких парчовых стульев. — Я бы и сама не прочь выпить чаю.

— Мы все были бы не прочь, — кивнула сестра Серафина на сестру Розу, которая тотчас поспешила выйти, тихо, как мышка на секретной миссии.

Мэтт облокотился о край стола возле входа и принялся наблюдать за всеми в полном недоумении.

— Так что все-таки случилось? — спросил он.

— Именно это я и хотела спросить, — добавила Моллина, вытаскивая свой блокнот. У нас тут… под стражей… безумный подозреваемый.

— Подозреваемый? — переспросила сестра Серафина. Моллина нейтрально кивнула:

— У нас тут гроза всех профессиональных детективов, мисс Темпл Барр, собственной персоной, которая жутко замешана во всем этом деле. А еще кот на неразрешенной территории, не менее грозный Черныш Луи. Где он теперь?

— Где-то в монастыре, — ответила Темпл.

— Мы нашли какой-то разорванный мешок и… кусок ткани, пропитанный хлороформом. Очевидно, его использовали, чтобы усыпить кота.

— Петр! — сестра Серафина чуть не подпрыгнула, — как он поймал его, этот ужасный человек. Он дал ему хлороформ. Лейтенант, скажите, это были сатанисты?

— Это вы мне скажите. Мы нашли целый набор инструментов там рядом. Молоток. Гвозди. Кажется, там было что-то еще похожее на это.

— Луи был кандидатом на распятие? — спросила Темпл с содроганием, потянувшись за упавшим одеялом.

— Возможно.

— А ваш заключенный сказал что-нибудь по этому поводу? — вмешался Мэтт.

Моллина смотрела на него ясными, совершенно безразличными голубыми глазами сиамской кошки.

— Ничего… толкового. Пока, — ответила она Мэтту, перенеся потом взгляд на Темпл: – Мне даже неловко об этом спрашивать, и я вовсе не в настроении для оригинальных ответов, но ваш будет, несомненно, более понятным и связным, чем у того, кого мы взяли под стражу. Вы почему были там?

— Ну, — начала Темпл, — сначала меня смутил корм Луи «Кошачье счастье»…

Моллина закрыла глаза, а Темпл продолжала, рассказывая о страницах с некрологами, о том, что они лежали поверх миски Луи, делая особенный акцент на том, как она. волновалась за котов, в единственном и множественном числе, как у нее возникла идея, проверить кошек Тайлер, в каком она потом была шоке, когда нашла злоумышленника и огонь в доме, и особенно, когда нашла там Черныша Луи в мешке.

— Итак, это все было чудовищным совпадением? — суммировала без эмоций Моллина.

В этот момент на пороге появилась сияющая сестра Роза с подносом, полным высоких стаканов ледяного чая, и Чернышом Луи, который терся о ее лодыжки, словно прося полакомиться.

— Порой вещи случаются именно вот так, — сказала Темпл, когда сестра Роза раздала стаканы.

Их приняли с некой растерянностью. Сестра Серафина сделала большой глоток своего чая, а потом сморщила губы, хотя на лице не было ничего, кроме скрытой тревоги за отца Эрнандеса. А молчаливая позиция лейтенанта Моллины по отношению к опознанию мужчины, которого удерживали в соседнем доме, вовсе не ослабляла ее волнения.

Моллина поставила свой стакан на край стола, а потом приставила ручку к листкам открытого блокнота, но ничего писать не стала, и это выбивало из колеи еще больше.

Мэтт очень вежливо отпил свой чай, а потом сказал:

— Итак, Темпл поймала плохого парня. В одиночку.

— Да, — ответила Моллина, почти смеясь. — Давай, поведай нам об этом.

— Он увидел меня на кухне, — начала Темпл. — Я не знала, что он там. Когда я пришла, свет не работал, и я пыталась найти выключатель на кухне, как вдруг он выбрался из подвала. А ведь я даже не знала, что там есть подвал! У него была сумка. Мешок. Сначала я думала даже, что это сосед, рабочий или кто-нибудь в том же духе. Потом он бросил мешок и пошел на меня. Я не хотела идти на второй этаж, но я врезалась в лестницу, и выбора у меня уже не было. Мне не хотелось, чтобы меня зажали в угол в спальне, но больше прятаться было негде. Я кое-как пододвинула сундук к двери, чтобы заблокировать ее. А потом увидела туалетный столик весь в огне. Бросила тумбочку в окно…

— Отличная мысль! — одобрил Мэтт, рассеянно попивая свой чай.

Моллина посмотрела на него и сделала то же.

Никто не оставался бесстрастным. Сестра Серафина глотнула чай быстро и нервозно, и на лице у нее были переживания, явно не связанные с пережитым Темпл.

Если честно, ей и самой это уже больше казалось неким приключением, которое она теперь пересказывала. И по мере рассказа Темпл немного пришла в себя. Она глотнула еще, чтобы промочить горло:

— Так вот, я застряла между дьяволом и синей бездной за окном, — тут она посмотрела на Моллину. — Он выглядел как демон, весь в черном, с мешком на голове – с маской. На меня смотрели только безглазые дырки для глаз.

— Безглазые дырки для глаз? — переспросила Моллина, ее ручка быстро чирикала по разлинованному блокноту.

— Вы же понимаете, о чем я! А потом, когда я боролась с огнем с помощью половика…

— Половика… — повторила Моллина, ни капли не веря в то, что рассказывала Темпл, но все равно записывая. Она вдруг решила подкрепить себя большущим глотком чая.

— Он подошел сзади с тряпкой, пропитанной хлороформом.

— С тряпкой, пропитанной хлороформом, — повторила, трепеща, сестра Роза, кивая и отпивая с широкой улыбкой чай. — Ты такая смелая девочка!

— Мне стало трудно дышать, но я понимала, что если я отключусь… в общем, я поддалась… — она посмотрела на Мэтта, который явно одобрял все ее действия, — и это его удивило, как и предполагалось. Тряпка поднялась вверх достаточно, чтобы я могла увернуться и отвлечь его своей сумкой, а потом врезать ему каблуком прямо в коленную чашечку.

— Звучит очень… впечатляюще, — заметила сестра Сера-фина, жадно попивая свой чай.

Темпл сделала глоток чая.

— Потом… — у нее не было такой восхищенной публики уже много лет, — я подняла ножку от табуретки и, когда он снова набросился на меня, ударила ему прямо в сонную артерию.

— В сонную артерию, — повторила сестра Роза, как будто это была латинская фраза. — Разве хорошие девочки должны так поступать?

— Совершенно точно нет, — ответила Темпл. — Он отстал на счете, скажем, шесть. Ну, и для меня потом не составило труда выбраться из спальни и спуститься вниз. Он пытался преследовать меня, но тут дверь распахнулась, и огромная фигура человека в каске перекрыла вход, и все пожарные Лас-Вегаса приехали, чтобы спасти меня. Мои рыцари в сияющих доспехах и с боевыми топорами в руках. Они схватили его и даже дали Чернышу Луи кислорода, прямо глоток жизни.

После паузы Моллина сказала:

— Вы понимаете, что ничто из этого не имеет смысла?

— Конечно, нет, — скромно согласилась Темпл. — Но это как чертовщина на чайной вечеринке.

Настала полная тишина, а сестра Роза хихикнула:

— Бедный Черныш Луи. Несчастный котенок. Ему надо дать немного восстанавливающего чая.

Она отлила часть оставшегося полстакана чая в большую стеклянную пепельницу. Несомненно, ее хранили, когда и если вдруг заглянет епископ и решит выкурить свою сигару. Она поставила ее на пол напротив кота, который в этот момент занимался внешним видом.

— Кошки не пьют чай, Роза, — посоветовала ей сестра Серафина.

Луи прервал свою нудную процедуру вылизывания шерсти и поставил лапу прямо в темно-янтарную жидкость. Вытащив лапу, он попробовал ее лизнуть. Так он проделывал несколько раз, тщательно облизывая при этом свои длинные белые усы. Затем он уже наклонил голову и всунул свой красный язык в непонятный напиток. Не отрываясь, Луи медленно опустился вниз, подогнув задние лапы, и принялся резво хлестать чай. Он только один раз поднял взгляд на Темпл, но все так же, не отрываясь.

Все засмеялись, даже Моллина. И вообще, Моллина словно растаяла. Затем она захлопнула свой блокнот и посмотрела на собравшихся.

— Эта комедия ошибок уже завтра покажется всем трагедией террора, по моему мнению. Вам всем следует знать, что человек, которого мы задержали, непосредственно связан с приходом, и был связан какое-то время. Вы все будете шокированы, когда его личность откроется. Не могу точно сказать, что тут происходит, и мне кажется, что кое-кто из вас мог бы рассказать куда больше, но не станет. Я же могу сказать только, что знакома с задержанным только потому, что сама являюсь прихожанкой. Возможно, в этом случае я страдаю от конфликта интересов, но как и вы все, собственно, — она встала. — Мне надо работать. Советую всем вам разойтись по домам и подумать хорошенько об общественном сознании. Можете быть уверены, я буду тут, неподалеку.

После того, как Моллина покинула комнату, они еще несколько секунд провели в молчании, пялились на пол, цеплялись за влажные стаканы чая с бренди.

— Сестра, — повелительным тоном, угрюмо, но решительно сказала Серафина. — Принесите еще чаю.

Всегда готовая услужить сестра Роза тотчас вскочила с места.

— Нет! — заквакала Темпл голосом лягушки с высохшим горлом. — Никакого больше… чая.

— Не волнуйся, — зачирикала в ответ сестра Роза. — Я просто так чай епископа не расходую.

С этими словами она вылила остатки своего чая в пепельницу Луи. А тот с большой охотой выпил его целиком, до последней крепкой капли.

Глава 35 Белый слон

— Как думаешь, Моллина арестует нас, если ты отвезешь меня домой? — спросила Темпл. Она стояла возле «шевроле», босая, точнее – в порванных на носках и пятках колготках. На правой руке у нее висели возвращенные ей туфли и сумка, а на левом запястье – связка ключей на большом кольце. Мэтт стоял напротив, с его правой руки свисал Черныш Луи.

— Думаю, она нас арестует, если я не отвезу тебя домой, — ответил Мэтт. — Ты выпила куда больше епископского чая, чем я.

— Как и Моллина. Она гораздо приятнее, когда поддатая.

— Она не была поддатой, как, вообще-то, и ты. Ты просто истощена.

— Теперь я точно не такая поддатая, как была раньше, — качнулась в их с Луи сторону Темпл. Без каблуков она доставала только до его подмышки (Мэтта, а не Луи, конечно же). Он удержал ее, чтоб не упала, поставил ровненько, потом положил ее сумку и полусонного Луи на заднее сиденье машины и проводил Темпл до дверцы.

Когда ее, наконец, усадили в машину, она уставилась сквозь ветровое стекло на небо и принялась считать звезды. На самом деле, это были не звезды, а пыльные следы от высохших капель, но в свете проносящихся мимо уличных фонарей они мерцали почти как звезды. То появлялись, то исчезали, с одинаковой периодичностью, когда машина приближалась и удалялась от нового фонаря. Не водить иногда так приятно.

— Говоря о лейтенанте Моллине, — сказала наконец Темпл, — думаешь, эта подлянка когда-нибудь расскажет нам, что произошло на самом деле?

— Я думаю, она собирается спросить об этом нас, когда выветрится чай.

— Плохо, что ты не нашел отца Эрнандеса во время нашей маленькой стрелки с полицией, — добавила Темпл, вздыхая. Она не хотела произносить то, что думала, в чем все ни капли не сомневались. Отец Эрнандес наконец дошел до точки. Но почему? Что довело его до такого сумасшедшего экстрима? И почему Моллина не афиширует личность схваченного на месте преступления? Может, во всей этой истории кроется нечто большее, что она хочет выудить из кого-то из нас?

— Да, очень плохо, что я его не нашел, — мрачно ответил Мэтт, подумав о священнике. — Отцу Рафу приходится выдерживать такое давление, — Мэтт мысленно отбросил все волнения. — Может, его вызвали на срочное проведение обряда? Я не могу поверить в то, что это он сделал все это.

Темпл на это не купилась:

— Кажется, ты знаешь об этих людях больше, чем говоришь. Моллина была права.

— И ты тоже.

— Да.

— Лейтенант Моллина не такая тупая, как тебе хотелось бы думать.

— Не тупая… просто другая. Не могу ее раскусить.

Темпл снова пересчитала капли от звездной пыли на стекле автомобиля. Если подумать, она, скорее, была усталой, чем хоть каплю напуганной.

— Она накопала кое-какую неважную информацию на Макса и вела себя так, словно это Святой Грааль.

— Какую информацию?

Ужас, ведь это было про Макса, а это был Мэтт.

— Ничего важного.

Хоть в чем-то нужно сохранять друг другу преданность. Может, сестра Серафина пыталась делать именно это? И отец Эрнандес тоже, если правда была известна, правда, которую знал Мэтт, но не сказал бы, потому что не может. А кому же теперь была предана Пегги?

— Я устала, — сказала Темпл.

— Еще бы.

— Ты меня уложишь?

— Электра уложит.

— А как насчет Луи?

— Его уложу я.

Темпл разбудили белые солнечные иглы, больно вонзающиеся под ногти ее мини-жалюзи. Казалось, из-за них болело все, особенно голова.

Она лежала там, обессиленная и имеющая на то полное право, созерцала остатки трех обломленных красных ногтей. А ведь если у нее и было что хорошего, так это ногти. Их практически откусили, как будто садовыми ножницами, потому что только хорошо наточенный толстый металл мог переломить ее крепкие ноготки.

Но она вовсе не мечтала поскорее исправить свой красивый маникюр, который она обычно делала дома. Темпл просто лежала и прокручивала в голове события минувшего вечера, ощущая себя полной размазней. Был ли это стресс или чай сестры Розы? Она ведь еще даже не взглянула на часы возле кровати. Хотя по тому, как бил в ее окна свет, сквозь жалюзи, она могла догадаться, что теперь было много позже, чем она изначально думала.

Она все еще не двинулась, затерявшись где-то на сладком пробуждении, когда мысли водят полубредовые хороводы, а над тобой все еще висит мягкое белое облако сна, готовое пролиться на тебя и снова унести с собою прочь.

Но вдруг неожиданное, грозное шипение из гостиной заставило ее резко сесть в кровати, в голове у нее начала пульсировать кровь, прямо над шеей, в затылке.

Шипение! Она раздраженно зашипела в ответ и выпрыгнула из кровати быстрее, чем сама того желала. Кошачьи бои в разгаре! И на ее совести было разнять драчунов. Мэтт должен был вчера высвободить Икру из заключения… О, нет! Она замерла на мгновение, неожиданно обрадовавшись дерущимся кошкам. Святые коты! Теперь она поняла, кто был сумасшедшим на телефоне, а может, и тем, кто устраивал шуточки в церкви, поджигателем-недотепой и даже, наверное, распявший кота. А тем временем у нее были домашние дела по примирению котов в соседней комнате.

Два черных кота с взъерошенными, точно две наэлектризованные щетки, хвостами, намертво сцепились на ее чудесном диване. Луи выглядел громадным, как чау-чау, а Икра была хоть и поменьше, но сумела распушиться, как высушенный в сушилке шпиц, явно опасный с точки зрения электропроводимости. Явно никаких ритуалов по спариванию тут не наблюдалось. Темпл похлопала в ладоши:

— Ну-ну! Котятки! Милые пушистики должны жить дружно.

Но никто из них даже не взглянул на нее. Темпл потянулась осторожно взять Икру, а потом аккуратно опустила ее на пол. Икра медленно начала отступать окольными путями, выгибая спину и распуша хвост и ни на секунду не спуская глаз с Луи.

Луи зевнул и вытянулся во всю длину, занимая большую часть дивана. С самодовольным видом он смотрел на Темпл. Такое ощущение, что он говорил: «Мой диван. Мое место. Моя хозяйка».

Темпл налила себе чашку крепкого кофе, посмотрела на висящие на стене неоново-розовые часы и поспешно вернулась в спальню.

Полдень в разгаре. Электра, должно быть, проснулась.

Через пятнадцать минут Темпл была уже двумя этажами выше, возле двери хозяйки заведения, и отчаянно звонила в звонок, который, может, вообще не работал.

— Привет, милочка, — поприветствовала ее Электра. На ней были кислотно-лимонные леггинсы и безвкусная яркая футболка слишком большого размера, а седые волосы были оттенены желто-зеленым спреем. — Мэтт рассказал, что ты опять встретилась с каким-то негодяем. Только в этот раз, он говорит, ты победила. Однако ты выглядишь немного помятой, если ты позволишь мне так сказать.

Темпл посмотрела на свои усеянные синяками ноги и вздрогнула:

— Скажу только, что вам было бы интересно на него взглянуть, хотя никто из нас так его и не увидел. Моллина строит из себя прямо-таки мамочку в отношении этого котоненавистника и обидчика монахинь, который пытался поджечь дом Бландины Тайлер.

— Я не очень понимаю, — сконфуженно ответила Электра, потому как не была в курсе происходящего. — Но все же, ты выглядишь так, словно кто-то потрепал твою челочку.

— Если честно, весь вред, нанесенный вчера ночью, в основном исходил от маленькой пожилой монахини.

— Да, ты уж берегись нас стариков, — согласилась, смеясь, Электра.

— Электра. Не могли бы вы оказать мне услугу?

— Что угодно, дорогая моя. Что нужно? Маскировка для прикрытия? Может, в этот раз в образе монашки? Настоящая одежда и прочее… — Электра уже пришла в восторг. — Это была бы очень пикантная перемена после стриптизерши. А я могла бы быть… веселой сестрой Мэйбеллин.

— Нет, Электра, не это. Мне нужен новый дом для миленькой славной кошечки, которую я спасла от газовой камеры. Ее зовут Икра, она…

— О, нет, дорогая. Я совершенно точно не могу…

— Но она такая чудесная. Я оплачу ее стерилизацию. Похоже, что Луи не очень-то рад тому, что кто-то покушается на его территорию, и…

— Нет, обычно кошки так не делают…

— Вы тоже говорили об этом с Мэттом? — подозрительно спросила Темпл.

— Нет. Я и так это знаю. Кошку я взять не смогу. Абсолютно точно, — по тону Электры Темпл поняла, что в таком случае, как минимум, небо упадет на землю. — Оставишь ли ты обоих или нет, мне все равно, но нет, я ее взять не могу.

— Луи, очевидно, не все равно. Но почему нет, Электра? У вас ведь есть место. Вы прямо как Луи.

— У меня, эммм, аллергия на кошек, — произнося это, она даже не смотрела Темпл в глаза. — Не могу нормально дышать, когда долго нахожусь рядом с ними. Прости, Темпл, но это не обсуждается.

У Темпл была великолепная интуиция. Она всегда чувствовала, когда ее пытаются водить за нос, неся всякий вздор. И этот как раз был такой «носооттягивающий» случай. Какие бы реальные причины ни крылись за перевоплощением Электры из мировой гостеприимной хозяюшки в противницу кошек, Темпл ничего такого от нее никогда не слышала.

— Может быть, Мэтт… — рассуждала Темпл.

— Да, спроси Мэтта, — быстро ответила Электра и резко закрыла перед ее носом дверь. Темпл даже пикнуть не успела, так и осталась стоять, глядя на панели из красного дерева.

Полдень. Бедняга, наверное, уже встал.

Ну, хотя бы ему не надо было ехать на работу. Темпл потащилась к дальней лестнице, а потом спустилась на этаж ниже. Она уже пожалела, что обула расшитые блестками теннисные туфли. Сегодня ей не доставляло удовольствия чувствовать себя коротышкой. Но она была слишком утомлена, чтобы напяливать каблуки и взбираться на свою обычную высоту.

Мэтт открыл ей дверь на первый же звонок. На нем был его «джи» и солнечная улыбка:

— Вот и ты. Выглядишь так, словно тебе немедленно требуется огромная доза кофеина.

Темпл кивнула. Его приветствие очень ободрило ее:

— При том, что тебе не давали спать и нормально работать последнее время – и чаще всего по моей вине – я очень рада видеть, что ты так подвижен.

— Ми кульпа – ответил он. Когда Темпл удивленно посмотрела на него, он трижды ударил себя в грудь кулаком со словами: – «Ми кульпа, Ми кульпа, Ми кульпа». Католические бредни. «Моя вина, моя величайшая вина», только на латыни. В церкви нас постоянно пытаются душить какой-то несуществующей виной. Позже отпускает, конечно. Но нет смысла цепляться за эту устаревшую модель поведения.

— Вину нельзя причислить к какой-то категории, — отвечала Темпл, садясь на составленные ящики и беря из рук Мэтта кружку, — и она никогда не выходит из моды, — она немножко отпила и вдруг приподняла брови в легком удивлении, как делают женщины в рекламе кофе: – Очень вкусно.

— Настоящий, я тоже выпил порцию перед тем, как спускался к бассейну и занимался там тай-чи. Как тебе: западная бодрость и восточное успокоение?

— Противоречия тоже не выходят из моды, — улыбнулась Темпл. — Скажи, Мэтт, я тут думала. Твоему жилищу не помешал бы кое-какой уют.

— Аминь. Ты тоже занимаешься декорированием помещений?

— Нет… я как бы сваха.

В этот раз он глотнул и как бы невзначай приподнял свои белые брови, точно мужчина из рекламы кофе. Боже, как они были хороши в таком вот положении.

— Как бы тебе понравилась невзыскательная компания?

Мэтт выжидал:

— Насколько невзыскательная? И какого рода компания?

— Икра, — застенчиво ответила Темпл.

— Луи ни в какую, да?

— Она гораздо меньше, и это нечестно – оставлять ее на милость того, кто готов вышибить ее оттуда в мгновение ока.

Мэтт, улыбаясь, покачал головой:

— Неужели прошлая ночь не подтвердила, что во время схватки размер не имеет значения? Все дело в духе и в том, что восточные мастера называют духовностью.

— Когда дело касается котов с выпущенными когтями, то вся их духовность заключается в большом количестве слюны и шипении. Кроме того, я не знаю настоящих размеров напавшего на меня. А лейтенант С. Р. Моллина, мисс Сара Расскажи Моллина, не скажет нам, кто это был.

— У нас нет достаточно оснований, чтобы знать, — Мэтт сам выглядел так, словно не хочет знать.

— У меня есть! — воскликнула Темпл. — Луи чуть не прикрепили к стене, как постер. Не говоря уже о том, что это чудовище устроило пожар и подожгло винтажный туалетный столик.

— Не думаю, что у Моллины есть реальные мотивы преступления, и она не знает наверняка, была ли убита мисс Тайлер или нет. А даже если и так, то кто, по ее подозрению, может быть настолько безумным, что его надо преследовать по закону?

— Несмотря на этот мрачный сценарий и наши невысказанные подозрения, ты выглядишь сегодня утром довольно веселым.

В ответ он тепло улыбнулся:

— Почему нет? Ведь это и моя победа – новобранец должен пройти через полевые испытания и одержать победу. — Мэтт посмотрел на ее пальцы, которыми Темпл вцепились в кружку, а потом добавил: – За исключением трещинок в ее маникюре. И… миссия, ради которой мне позвонила сестра Серафина, окончена, и неважно, что без хэппи-энда. К тому же, я сильно сомневаюсь, что хотя бы один раз сестре Марии-Монике кто-нибудь позвонит с прежними претензиями.

— Ну, что ж, — ответила Темпл, — если все чудесно, за исключением обычных человеческих трагедий, как насчет того, чтобы отпраздновать это включением нового милого дружка в свою жизнь?

— У меня уже есть новый милый дружок в моей жизни.

Вся важность последнего заявления заставила Темпл моментально забыть о своей миссии – найти ее киске новый дом. Она улыбнулась из-за своей чашки с кофе и ничего не отвечала целых пять секунд.

— Нужно делиться своей удачей с менее удачливыми, — вежливо сказала она.

— Опять виновен?

— Всегда, — пожала плечами Темпл. — Это срабатывает. Они все еще улыбались друг другу.

Зазвонил телефон, и они виновато вскочили. Мэтт подбежал к кухонной столешнице, чтобы схватить белую телефонную трубку, а Темпл разрешила себе осмотреться. Она не обнаружила никакой цветовой схемы. В общем, Икра впишется чудесно, что бы там Мэтт ни сделал.

Мэтт, прижав к уху трубку, словно компресс, развернулся к Темпл с очень серьезным видом.

— В два часа, — сказал он, — в центре. Темпл попыталась изобразить на лице вопрос.

— Нет… она здесь, — продолжал Мэтт. Снова пауза. Кто это звонил? Электра?

— Уверен, она придет… Верно. До свидания, — он повесил трубку и посмотрел на Темпл.

— В два часа в центре, в полицейском участке. Кажется, лейтенант Моллина готова вывернуться наизнанку или, по крайней мере, вывернуть нас.

— В центре! — Темпл была напугана. Ведь это звучало так официально. — Ты и я? Почему мы?

— Не уверен, что это только мы. Полагаю, это вся церковь Девы Марии Гваделупской в полном составе. Моллина звучала очень загадочно, точно Чарли Чен. Полагаю, это будут все из гостевой комнаты монастыря, кто под подозрением.

— Но мы не под подозрением. Она уже поймала преступника.

— Может быть.

Темпл допила остатки своего прекрасно сваренного кофе и поднялась:

— Что Моллина сказала тебе, когда ты сказал ей, что я там?

— Ничего. В течение десяти секунд, — ухмыльнулся Мэтт. — Теперь, когда она знает о моем прошлом, я вижу, что она копает довольно глубоко. Ты права, довольно забавно озадачивать лейтенанта Моллину. Особенно, когда она не права.

— Ну, мне, наверное, стоит получше подготовиться к официальной запарке меня же. Хотя нас обоих могут легко отправить на костер. Я могу тут быстренько бросить кошку, когда еще не ушла?

— Я зайду за тобой, — решительно произнес он. — И почему ты не хочешь дать Чернышу Луи шанс проявить теплоту к Икре?

— Я всегда за проявление теплоты, — парировала Темпл, выскальзывая за дверь и уверенно выбрасывая вперед свою ступню, в стиле бурлеск-шоу. Не хватало только барабанной дроби.

Глава 36 Луи уклоняется от пули

Я многим обязан этой Икре. Она обеспечила мне тихую восхищенную публику, когда я с триумфом вернулся из дома восковых фигур и своенравных котят, хотя у нее и было мистическое, самодовольное выражение на ее привлекательной мордашке, которая так напоминает мне вездесущую Карму. Я сказал ей, что она подает надежду.

— Единственное, что я могу обещать, — произносит она быстрее, чем вы успеваете выговорить «Джеки Робинсон», — это то, что никто никогда не станет мне указывать, куда мне идти и что делать.

— Хорошо, хорошо, — отвечаю я. — Твоя грязная миска, полная «Кошачьего счастья» может вечно стоять рядом с моей, в благодарность за мое спасение, но не более. Это мой дом, начиная с этих розовых тапочек в шкафу спальни и заканчивая французскими дверьми в патио и противным туалетным лотком в одной ванной, включая открытое окно в другой ванной. Тут я устанавливаю правила.

— Ты весишь девять килограммов, — говорит она, растягиваясь, словно крутая кошка. — Признай это: твое время вышло, толстяк. Ты безнадежно устарел. Ты – динозавр.

— Послушай, — отвечаю я, — динозавры последнее время очень популярны.

— Ненормальный представитель юрского периода, — насмехается она надо мной. — Должна признать, мне не нравится старье в любом виде, которое везде проявляет себя кое-как, за исключением глубоко неуважаемого сбежавшего отца, чтоб усы его сгнили, где бы он ни был. Только не подумай, что я могу сочувствовать такому невежественному придурку, как ты. Ты просто анахронизм.

— Послушай, ты… — зашипел я в ответ, защищая свое происхождение. — Я никогда не был и не являюсь родственником арахнидов.

— Я имею в виду, что ты устарел для нашего времени и места, серьезно, как просроченный продукт. Я, конечно могла бы отвести тебе еще кое-какое время, но только если бы была водяными часами.

— Так-так, Икра, — говорю я. — Такое прелестное имя для настоящей маленькой мисс. Но очевидно, что ваша уважаемая мама не привила вам манеры истинной леди.

— Леди отдыхают. И раз уж мы начали говорить об именах, тебя-то как зовут?

Вот тут я замялся.

— Меня называли разными именами.

— Я не сомневаюсь, — говорит она, изящно шмыгая носом.

— Один раз назвали сержантом Джо Фрайдеем.

— Ты выглядишь как неудачник.

— А еще Блэки.

— Бостонский Блэки, наверное, — ухмыляется эта малышка.

Она высокомерная, спесивая, невежественная и просто хамит. Но она ведь – родня. Я сдерживаю свой темперамент, который становится все более терпеливым в таких вот случаях.

— А еще: Тринадцать, — продолжаю я.

— Это, видимо, твой возраст.

— Не совсем, — отвечаю я, подавляя желание схватить ее за загривок и кинуть прямо об французские двери.

Я всегда остаюсь джентльменом, кроме случаев, когда маленькие невоспитанные девочки, обделенные в свое время родительским вниманием, выводят меня из себя и откровенно унижают. Но так как я нахожусь на стороне «родителей», очень грустно осознавать, что она прошла мимо вожжей отцовской дисциплины. Я не удивлюсь, если мое вмешательство будет расценено как приставание. Итак, я возвращаюсь к разговору о территории.

— Это мой дом. Я первый здесь появился. Мисс Темпл Барр – моя. Меня не волнует, кто ты, чем ты занималась в своем заключении, которое, должен я сказать, было довольно многообещающим. И я не собираюсь бросать все, что я нажил, ради того, чтобы как-то сгладить твое прошлое.

— Это мы еще посмотрим, — отвечает мисс Икра с удивительным хладнокровием.

Только она совершенно упустила одну очень важную деталь – мое имя. Я не вчера родился, а это, порой, очень важное преимущество.

Глава 37 Решительность и освобождение

Мэтт даже не удивился, когда встретил сестру Серафину в центральном полицейском участке. Он боялся не увидеть там Пегги Вильгельм, впрочем, как и Темпл.

Видимо, они с Темпл думали одинаково: Пегги Вильгельм не имела прямого отношения к делу – ни к завещанию, ни к смерти тетушки, ни даже к жестокости на кошачьей выставке, если, конечно, бритье кошки является жестокостью, когда стрижет кто-то помимо настоящих любителей кошек.

Никого не удивило отсутствие отца Эрнандеса, который пропал еще прошлой ночью. Зачем лейтенант Моллина продолжала играть в кошки-мышки с их страхами и подозрениями, оттягивая неизбежный момент разоблачения? Неужели она нашла новые улики в доме священника, и теперь ей нужны были показания Мэтта о шантаже по переписке? Возможно, именно эту тему она сегодня и осветит.

Мэтт глядел на нее с интересом. Она сидела за большим, заваленным бумагами столом, в большом, захламленном офисе, который явно принадлежал не ей: на семейных фотографиях на длинном столе позади нее сияли улыбками темнокожие люди. Скорее всего, это был кабинет кого-то из начальства, того, кто знал об этом собрании и разрешил его, но предпочел не присутствовать, оставив детали лейтенанту Моллине. Все это должно было показать, что начальство уважает ее нестандартный подход к работе.

Лейтенант нервничала, Мэтт это заметил по тому, как она долго и беспричинно возилась с папками, избегая взглядов собравшихся. По ее выражению можно было понять, что ей было неприятно то, что она теперь собиралась сделать, но необходимо.

Мэтт собрался с духом. До сих пор лейтенант Моллина проявляла удивительную способность к раскрытию смущающих подробностей – и чаще всего о нем. Еще недавно она предъявила Темпл такие же нелицеприятные факты о пропавшем Максе Кинселле. Какие именно? Любопытно было бы узнать. Темпл всегда была так честна и открыта, но что касалось Макса Кинселлы, она моментально превращалась в загадочную комнату без окон и дверей. Даже не просто комнату, догадывался Мэтт, а спальню. Поскольку эта территория была ему неизвестна, он решил быстренько сменить тему для размышлений.

Лейтенант Моллина прочистила горло, постучала краем папки по поверхности стола: так делают учителя для привлечения внимания, призывая к порядку.

Они даже не разговаривали друг с другом, а просто лениво гудели, и, казалось, им эта встреча была совершенно не нужна. Может, она вообще была нужна только ей одной? И что Моллина собирается им сообщить такого интересного? Похвастаться своей удачей? Открыть неизвестный секрет?

— Это просто беспорядок! — обратилась она к ним почти нерешительно.

Вокруг нее словно замкнулся круг, и ей это было не по душе, как показалось Мэтту. Была не по душе и загадка, которая вот-вот должна была рвануть, как осколочная граната, ранив кого-то, нет, целое собрание шокированных, скорбящих «кого-то».

— Работая над этим делом, я столкнулась с массой необъяснимых и, на первый взгляд, не связанных между собой событий, — ее яркие голубые глаза пристально глядели на слушателей. — Конечно же, многие из них переплетаются. Также я обнаружила некоторые детали… которые кажутся бессмысленными. Однако, они важны. Я хочу предупредить вас, что не ищу ответ, я его знаю. Надеюсь только, что оставшиеся темные места этой истории вскоре сами собой прояснятся. Вначале я объясню шипение и непристойные звонки мисс Тайлер и в женский монастырь, затем – нападение на кота Петра и то, зачем на выставке побрили Минует. Все это, как мы знаем, взаимосвязано, но логическая цепочка этих событий была… разорвана. Прежде, чем я начну, может, кто-нибудь хочет высказаться?

Все переглянулись, вид у каждого был робкий и виноватый, определенно, каждому было, что скрывать. Мэтт знал, Темпл тащила на себе груз чьей-то истории, причем груз более тяжелый, чем она могла бы выдержать. Но кто же открылся ей? Может быть, отец Эрнандес поделился своей тайной о шантаже и с ней тоже? Знала ли о письмах Моллина? И не лучше было бы ему самому рассказать об этом?

Сестра Серафина хранила другую тайну отца Эрнанде-са _ его внезапно начавшуюся привязанность к алкоголю. Возможно, она скрывала что-то еще?

А Пегги Вильгельм? Утаила ли она, что знала о событиях, которые стали причиной смерти ее пожилой тетушки?

— Мы полагаем, что Бландину Тайлер убили, — сказала лейтенант Моллина. — Ее убийца пока не сознался, но сомнений быть не может. Дело было несложным. В своем уме задержанный или нет, решит суд присяжных.

— Кто? — стряхнув рыжие завитки волос со лба, спросила Темпл. — Если уже все известно, мы хотим знать, кто.

По грустной, сдержанной улыбке Моллины было ясно, что она, как настоящий священник, знает, что точные ответы всегда двусмысленны.

— Как я сказала вам вчера ночью, — продолжала она, — мы задержали того, кого вы все хорошо знаете и кому доверяли, того, чье имя шокирует вас. Возможно, мне даже не стоит рассказывать вам…

— Рассказывать что? — спросил кто-то, кто подошел незамеченным и теперь стоял в дверях.

Сестра Серафима встала:

— Отец Эрнандес! Вы не…

— Что я не? — раздраженно щередразнил он. — Что вы все здесь делаете? И зачем возле моего дома меня поджидала сестра Святая Роза Лимская, а потом отправила меня сюда?

— Вы не были дома прошлой ночью! — сказал Мэтт обвинительным тоном, хотя он вырвался у него не нарочно.

Отец Эрнандес повернулся к нему, затем провел рукой по прилизанным седым волосам. На нем был обычный наряд священника: белый католический воротничок вокруг шеи, черная рубашка с коротким рукавом и свободные брюки. Добавьте сюда черный пиджак, и он мог бы играть на органе на какой-нибудь мемориальной вечеринке, которую с удовольствием заказала бы какая-нибудь Электра (Мэтт на такой один раз играл). Он вовсе не выглядел, как убийца, был уставшим и мрачным, но все равно элегантным. Его быстрое падение на дно бутылки не отразилось на его внешности. Ад для него крылся вовсе не там, а между аккуратно напечатанных строк писем, полных гадкой лжи. Хотя была ли это ложь? Отрицание было дном всех самых серьезных человеческих падений. Знала ли лейтенант Моллина о шантаже? Знала ли она, что Мэтт занимался его укрывательством?

— Да, я не был дома, — ответил священник уверенным тоном. — Я обязан находиться там постоянно? Я был… в церкви.

— В церкви? Поздно ночью? — удивилась сестра Сера-фина. — Всю ночь?

— Церковь открыта всегда, и днем, и ночью, хотя нам и приходится запирать ее двери на ночь от вандалов в последнее время. Кто-нибудь из вас догадался заглянуть туда? Священник не может оказаться в церкви? Да что с вами со всеми такое?

Моллина улыбнулась:

— Отец Раф, вы в «завязке»?

Он сверкнул на нее глазами, а потом чуть закашлялся:

— Надеюсь, что так.

Потом он встретился глазамих Мэттом. Они улыбнулись друг другу, братья по несчастью, что бы ни случилось.

Мэтт моментально почувствовал невероятное облегчение, или даже освобождение от тайны, которую он с такой неохотой хранил, от своего двойственного статуса бывшего священника. Он никогда не избегал этого слова и его значения тоже. Священник. Бывших священников не существует. Так же, как люди утверждают, что не существует бывших католиков. Да пребудет с тобой сила, Люк Скайуокер, даже когда ты бороздишь просторы вселенной и тупо убегаешь прочь. Как бегут все они. Но если отец Эрнандес не виновен в смерти Бландины Тайлер, тогда кто же?

Наконец Моллина прервала всеобщее тревожное ожидание:

— Отец Эрнандес, человек, который убил мисс Тайлер, был задержан прошлой ночью. Да. Присядьте, вам лучше присесть. Мы задержали Питера Бернса, адвоката церкви. Я понимаю, вы шокированы. Я и сама не раз делила с ним одну скамью в нашем приходе.

После этого заявления все ахнули.

— Он был прекрасным прихожанином более… десяти леТ; _ возразил отец Эрнандес, однако сам в то время покорно усаживался на стул. — Он жертвовал всем ради интересов церкви, занимался для нас волонтерством. Здесь какая-то ошибка.

— Действительно, — подтвердила лейтенант Моллина, — завещание Бландины Тайлер, наверное, самая выдающаяся среди подобных «ошибок». Когда мы побывали в ее доме – благо, он не сгорел благодаря мисс Барр, — на такое льстивое замечание Темпл чуть побледнела, — то нашли там семнадцать завещаний, датированных разным временем. И именно поэтому Бернс продолжал шарить по дому даже после смерти мисс Тайлер. Он знал, что она много что хранила и коллекционировала. Из-за обнаружения новых завещаний, то, которое он считал приемлемым, могло перестать быть правомочным. В итоге, он решил спалить дом. Но теперь все завещания, которых он так боялся, находятся у нас. То завещание, которое он представил отцу Эрнандесу, и назвал самым последним, к сожалению, подлог, основанный на предыдущих ее завещаниях, с дополнительными изменениями, касающимися лишения наследства котов. У Бернса кровная вражда с кошками, кроме всего прочего.

— Значит, это он побрил Минует! — сказала Пегги Вильгельм. — Но зачем? Я тогда была очень далеко от тетиного дома, в Кэшмен-конвеншн-центре.

— Может, — задумалась Темпл, нащупывая разгадку, — в этом и заключалась суть?

— Неплохо, — отметила лейтенант Моллина не без удовольствия. — Нападение на призовую кошку мисс Вильгельм должно было заставить ее остаться на все выходные в Кэшмен-конвеншн-центре и следить, чтобы ничего подобного не случилось, а не захаживать дважды в день к своей тетушке и помогать ей.

Все призадумались.

— Он хотел, чтобы мисс Тайлер осталась дома одна? — спросила Темпл.

Несмотря на все ее жалобы, что лейтенант Моллина ее запугала, Мэтт видел, что Темпл была, возможно, единственной, кто действительно хотела знать все и строила предположения. Мэтт подумал, происходило ли это потому, что Темпл меньше всех нужно было что-то скрывать.

— Мисс Тайлер и ее кошки, — подтвердила Моллина. — Он не рассчитывал, что после его выходки на выставке неизлечимо любопытную мисс Барр пошлют кормить кошек домой к Бландине, или что сестра Серафина, расстроенная из-за неприличных звонков сестре Марии-Монике и тем, что отец Эрнандес… слегка отошел от приходских дел, позвонит своему бывшему ученику Мэтту Девайну за помощью. Вместо того, чтобы устранить одну-единственную племянницу, Бернс столкнулся с двумя случайно втянутыми в это дело незнакомцами, — лейтенант Моллина посмотрела по очереди на Темпл и Мэтта. — Лично я нахожу случайно втянутых в дело незнакомцев ужасной головной болью, всегда. Полагаю, что мистер Бернс теперь такого же мнения. Бритье бурманской кошки было его первой ошибкой, хотя его и не засекли в тот раз.

— Бирманской, — поправила Темпл. Для нее это было важно. — Это бирманская кошка.

Пегги Вильгельм, которая пребывала в неком оцепенении, резво закивала своей кудрявой головой:

— Они были священными кошками храмов Бирмы сотни лет назад. Очень умные животные… наделенные даром предвидения. Очень чувствительные.

— Бирманские, бурманские… — занервничала лейтенант, — дело вовсе не в породе, а в этом уроде. Некоторые из вас заметили, как необычно ее побрили.

Все вежливо изобразили чрезвычайную заинтересованность.

— Вдоль спины и вокруг пояса, — вдруг сказал Мэтт, сам удивляясь своему голосу. --- Крест. Отец Эрнандес тоже это подтвердил.

— Крест, — повторила лейтенант Моллина, сияя и улыбаясь Мэтту, словно он был ее лучшим учеником.

Он почувствовал, что вспыхнул (из-за проявленного внимания вообще или, возможно, из-за того, что его похвалили), и немедленно опустил глаза. Это ведь не разбор задания в классе. Преследование перевернуло несметное количество жизней, его собственную, в том числе. Ему не нужна была отличная оценка, он нуждался в ответе на конкретный вопрос. Ему всегда был нужен простой доступный ответ на вопрос, который не был до конца ясен. Меа culpa, mea culpa, mea culpa.

— Во время допроса мистер Бернс подтвердил, что действительно немного помешан на религии, — сказала Моллина. — А также на пожилых леди и котах. Без сомнения, он собирался распять еще одно животное. Черный кот Луи должен был быть прибит гвоздями к двери церкви накануне похорон мисс Тайлер.

— Ах! — воскликнула Темпл, прижав сжатые кулачки к своей груди. Она пришла в ужас: – Он сатанист?

— Возможно. Конечно, подразумевалось, что он убьет животное. Вопрос только в том, был ли ваш кот у Тайлер дома, по непонятным причинам, или Бернс выкрал его из вашей квартиры?

Темпл очевидно не ожидала такого вопроса:

— Я не знаю. Откуда он вообще мог знать, что у меня есть кот? Он вообще не был со мной знаком, и с Луи тоже… Луи просто бродяга. Постоянно где-то лазает и вот, наверное, случайно попался ему на пути.

— Хмм, — Моллина не была впечатлена ее объяснением. — Меня этим не купишь, но раз вы предлагаете в качестве альтернативы такую версию, я предположу, что ваш Луи по каким-то причинам перешел дорогу мистеру Бернсу. Скажем так: Луи навещал своих подружек в доме мисс Тайлер, когда мистер Бернс зашел туда в поисках колоритного, жирного кота, которого все смогли бы заметить на двери церкви.

— Мистер Бернс католик, — заявила сестра Серафина.

— Внешне – да. А почему вы упомянули об этом? — хотела знать лейтенант.

— Прибивание кота к дверям церкви напоминает то, как Мартин Лютер прибивал свои «95 тезисов» на двери Замковой церкви в Виттенберге и затевал Реформацию.

— Возможно. Отношение мистера Бернса к католической церкви было, кажется, крайне антагонистичным, учитывая все то, что мы уже знаем.

— Но почему? — встрял отец Эрнандес. — Этот молодой человек был нашим прихожанином более десяти лет! Был предан ей и мисс Тайлер! Зачем он так долго изображал преданного прихожанина? Ради чего?

— Из-за четырехсот пятидесяти семи тысяч долларов! — громко заявила лейтенант Моллина. — Завещание было сфальсифицировано. Имущество, которое он представил как сбережения мисс Тайлер, было преуменьшено. Церкви отошла бы его небольшая часть, коты остались бы без дома, а Питер Бернс стал бы несметно богат. Наш отдел по борьбе с мошенничеством все еще продолжает обнаруживать новые счета. Он прикарманивал ее деньги в течение последних десяти лет, понимаете ли. А она была типичной, скромной, молчаливой старушкой. Никто и не подозревал, как щедро оплачивались его «инвестирования», даже сама мисс Тайлер.

— За исключением… — неожиданно прервала ее сестра Серафина.

Все глаза были обращены в сторону Пегги Вильгельм, которая трясла своей головой, похожей на швабру.

— Нет, не меня. Тетя Бландина была из того поколения, которое верило, что ее возраст, ее финансовое положение и состояние ее души одинаково священны. Она никогда не говорила со мной ни об одной из этих вещей. Для нее я все еще была ребенком. Ее вечной малышкой-племянницей. Полезной, но которой не стоило доверяться. Разве что – доверить котов. И я идеально для этого подходила, я чудесно за ними присматривала, но не за ее финансовым состоянием или чем-то еще.

Темпл содрогнулась от горьких слов Пегги Вильгельм, потому что почувствовала, что за ними кроется ее отвращение к самой себе. А Мэтт снова задумался, кто же избрал Темпл на роль своего поверенного. Как и у Моллины, у него были свои подозреваемые.

— Мистер Девайн! — голос лейтенанта заставил Мэтта подпрыгнуть на месте, словно перст закона указывал на него. Ему самому хотелось быть наблюдателем, судьей, поверенным, исповедником. А предметом этого всего он быть не хотел. — Вы оказались «джокером» в рукаве сестры Серафины, — сказала она. — Ведь вы были ее учеником в Чикаго, — Мэтт кивнул. — И оказались замешанным в гущу событий из-за какого-то чудовищного случая. Что заставило ее обратиться к вам? Телефонные звонки? — он снова кивнул. — Но почему не к отцу Эрнандесу? Из-за того, что он пил? — Мэтт еще раз кивнул, ни на кого не глядя. Моллина коротко и удовлетворенно улыбнулась. — Итак, мы имеем сестру Серафину и мистера Девайна, которые пытались защитить сестру Марию-Монику и, по умолчанию, отца Эрнандеса.

Отец Эрнандес поджал губы, готовый броситься на свою защиту, объяснить свое внезапный запой. «Нет, — призывал его Мэтт. — Пусть все прочее останется во мраке неизвестности. Пусть она предполагает, а мы располагаем… Мы – священники. Мы служим наивысшему благу, но не раскрываем всех своих секретов». Их взгляды столкнулись, а потом разошлись прочь.

— Еще у нас есть мисс Темпл Барр, — продолжала Моллина, — которая пыталась защитить кошек, — Темпл тоже промолчала, держа себя под контролем. — Мистер Питер Бернс не планировал встречи с этими случайными прохожими, он планировал только отсутствие мисс Вильгельм. Распятый кот должен был повергнуть мисс Тайлер в смертельный шок. Так оно и случилось. И у этой зловещей картины не должно было быть других свидетелей, кроме нее. В принципе, мы верим, и Бернс показал, что он хотел лишить ее сил, извести ее до смерти. Ему были нужны ее деньги. Он хотел избавиться от котов, тем или иным способом: чтобы они погибли от его руки или оттого, что оказались выброшенными на произвол судьбы.

Они слушали Моллину и качали головами. Питер Бернс, которого они едва знали, теперь представлялся им умалишенным.

— Но почему? — в умных глазах сестры Серафины не читалось ни капли удовлетворения от всего сказанного. — Деньги не достаточный мотив для жестокости и террора, которые он учинил.

— У него был мотив куда более важный, чем нажива, — подтвердила Моллина. — Так, мистер Девайн?

Мэтт снова поднял глаза. Его уже бесило, что его называют «мистером Девайном». Моллина насмехалась над отсутствием его былого звания «отец» и всячески пыталась это подчеркнуть? Отец Девайн. Отец Мэтт.

— Вы хотите, чтобы я освятила прошлое каждого, кто замешан в этом деле? — не унималась лейтенант Моллина. — Вы же из своего собственного опыта знаете, какой я могу быть щепетильной и тщательной, — он кивнул. — Я сделала, как вы сказали, и обнаружила кое-что… — Моллина вздохнула, словно безумно устала, — мисс Вильгельм, не расскажете ли вы нам об этом?

— О чем? — голос Пегги был обреченным.

— О том, что случилось в церкви Святой Марии Гваделупской тридцать шесть лет тому назад.

Пегги Вильгельм уставилась на Темпл:

— Нет, — произнесла Темпл. — Я никогда не стала бы. Честно.

Безжизненные руки Пегги упали на колени, ее старческие в пятнах колени, покрытые хлопковой юбкой-брюки. Наконец-то, она произнесла:

— Тридцать шесть лет назад. Думаете, я забыла? Думаете, все забыли? Да, как тут забыть! Я жила тут недолго, в доме моей тети, ходила в эту церковь. Тогда никого из вас здесь не было. Никто из вас не мог этого знать. Лейтенант…

— В этом вся загвоздка! — тон Моллины не был сочувствующим. — Вы знаете, и им тоже следует знать.

— Зачем? Все хранилось под строжайшим секретом все эти годы.

— Потому что он знает!

— Он? — Пегги Вильгельм еще никогда не была такой потерянной. — Он… он никогда не знал, отец. В этом была вся суть. Мы все хранили молчание, только чтоб… он не узнал. Это было наше дело. Дело семьи. И только моя вина. Мой грех. Не его. Он никакого отношения к делу не имел. Мое сердце восхваляло Бога, как и мое тело. Они постоянно твердят нам, какой была Дева Мария – такая молодая, такая чистая. Мне было пятнадцать, и я мало что понимала во всем этом. В то время нам совершенно ничего не рассказывали. На дворе были пятидесятые! Вы представляете себе, как давно это было? Я все время читала Новый Завет. Ангел сказал Марии, что у нее будет ребенок – Иисус, она потом пошла к кузине Елизавете, которая тогда уже все знала и воскликнула: «Радуйся, Мария, Благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего». Я повторяла эту молитву снова и снова, эти слова: «Радуйся, Мария!» Но только плод чрева моего был грехом. Но я постоянно слышала эти слова в церкви по воскресеньям. Им даже дали имя – восхваление Богородицы. Дева Мария радуется своему непорочному зачатию, ведь это чудо. «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем». Мне говорилось: «Милость Его в роды родов», но я читала слова и ощущала только стыд. Никакой милости для меня и моего ребенка не было – ни от церкви, ни от семьи, и даже ни от кого из вас сейчас, вы готовы очень быстро всех осудить.

Пегги Вильгельм огляделась в поисках поддержки, а потом опустила лицо. Пальчиками она прикоснулась к уголкам своих глаз, которые были сухими. А голос ее, когда она вновь начала говорить, оказался еще суше и казался практически мертвым, неэмоциональным:

— Меня послали к тете Бланд и не до самого конца. Но даже не в ее дом (слишком уж было это публично). Повивальная бабка была более рассудительной, чем доктора: что бы там у меня ни родилось, тут же забрали. Я едва помню все это. Но и не предполагалось, чтобы я помнила. Ко мне никто не был недобр, просто все так стыдились. После внутри семьи мы никогда это не обсуждали. Никогда. Меня отослали из штата, чтобы я смогла закончить школу, а потом и колледж. Я выросла, пыталась забыть, как было велено. Когда мои родители умерли, из-за разбитых сердец, как я полагаю, я переехала в Лас-Вегас, не знаю, почему. Наверное, чтобы быть рядом с моей единственной живой родственницей. Моей тетей. К тому времени она уже начала жить с кошками. Ну, и я тоже. Прекрасные, любящие, преданные котики, которые ни о чем не догадывались. Вот, что я хотела: кошек. Я не хотела… мужчин. Я не хотела… детей. И я не хотела бездомных подкидышей. Я хотела запланированных, чистокровных, благородных кошек, и чтобы они были моими. Созданий тети Бландины я кормила. Ни комнаты, ни времени, ни воспоминаний для меня там не было. Только сплошные кошки. Я люблю их, но иногда и ненавижу.

— А как насчет денег? — кольнула Моллина.

— Деньги? Мне не нужны их деньги. Они дали ему денег, чтобы он ушел. Дали деньги повивальной бабке. Дали деньги людям, которые взяли моего ребенка. Но мне они денег никогда не давали, — Пегги посмотрела на отца Эрнандеса и сестру Серафину с тупым, осуждающим выражением в глазах. — Церковь говорит, что деньги должны идти только на благо, а я была злом. Церковь должна была получить все деньги: от моих родителей, от моей тети. — Пегги нахмурилась и потерла руками лоб. — Не считая того завещания, что нашла Темпл. Один-единственный раз в жизни моя тетя вспомнила обо мне, и это было написано на бумаге… Я не понимаю.

Все смотрели, не отрываясь, в смятении и безмолвии, все, кроме Моллины:

— Мы все еще пытаемся разыскать последнее завещание. Из тех, которые мы пока нашли, ясно, что ваша тетя разделила свое имущество, оставив часть церкви, часть – котам и часть – вам.

Пегги принялась всхлипывать, закрывая лицо ладонями. Темпл поднялась и подошла к ней со спины, положив ей на плечи руки.

Сестра Серафина перебросила взгляд с лейтенанта Моллины на отца Эрнандеса, затем на рыдающую женщину и потом взяла ее за руки.

Мэтт уставился на Моллину, он явно нуждался в молчаливом оправдании этого публичного разоблачения.

— Вы когда-нибудь пытались разыскать свое потерянное дитя? — спросила лейтенант Моллина.

— Нет! — выкрикнула она между рыданиями. — Он должен был быть забыт. Все этого хотели. Я должна была забыть его. Я не могла, но должна была.

— И никто не пытался с вами связаться? — Моллина была просто хладнокровной вопрошающей машиной.

Даже обезумев от горя, Пегги Вильгельм отвечала уполномоченному лицу точно так же, как отвечала последние пятьдесят один год.

— Нет, — ответила она. — Кто стал бы искать меня? Это была бесплодная католическая семья, они были так счастливы забрать у меня мой… грех.

— А как насчет вашего сына?

— Сына? — Пегги выглянула из-за своих ладоней. Она ведь даже никогда не знала пол ребенка.

— Он искал вас, когда вырос, — сказала ей Моллина. — Он поступил в колледж, получил степень. Всегда старался быть лучшим. Потом принялся искать настоящих родителей.

Конечно, никто не станет связываться с вами без вашего согласия. Никто и не связывался, потому что он отменил свой запрос, хотя и успел раздобыть нужную информацию: ваше местоположение. К тому времени он был уже адвокатом и знал, кто вы, знал, что вы жили с Бландиной Тайлер, когда были беременной. Потом он выяснил, какой богатой была мисс Тайлер и приехал в город, чтобы продемонстрировать свою ненависть к ее церкви, к ее кошкам и деньгам, которые ему не достались. Хотя и заслуживал их. Он поступил в приход много лет назад, чтобы со временем получить причитающееся ему.

— Он… никогда не хотел увидеть меня? — спросила сквозь слезы Пегги.

Моллина покачала головой:

— Он сходил с ума из-за своих собственных потерь, не из-за ваших.

— Вот почему он звонил сестре Марии-Монике! — сказала Темпл. — Она напоминала ему о его двоюродной бабушке, о ее возрасте и ее трости. Это еще сильнее омрачало его жестокие намерения по отношению к своей бабушке. А на кошек он напал, потому что они незаконно завладели его наследством и превратили все в хаос и какое-то безумие, совершенно при этом не стараясь. По совести говоря, он и собственную мать легко обдурил бы, лишь бы только завладеть деньгами его бабушки.

— Из чего я смело могу предположить, что воспитывали его в суровости. Приемные родители постоянно ему напоминали о том, что он – плод греха. Новая семья привила ему чувство долга, но не дала никакой любви. Он считал их и церковь злыми и безжалостными. В итоге, он сам стал таким же. Я где-то даже… — она посмотрела на отца Эрнандеса: – согласна с ним. Мы провели собственное расследование и нашли его прошение об установлении личностей его родителей. Хотя он и не искал родителей, он искал мести и возмещения потерь. Все печальные или неприятные события, связанные с этим приходом, — его рук дело. И чтобы сотворить все это, он целых десять лет втирался к вам в доверие, — в конце она повернулась к Пегги Вильгельм и сказала: – Мне очень жаль. Все это должно быть повторено в суде. Надеюсь, друзья вашей тети из церкви Святой Марии Гваделупской помогут вам справиться со всем этим.

Правда очищает, по крайней мере, я так думаю. Если у вас есть какие-нибудь вопросы или вы хотите знать что-то еще, позвоните мне.

Пегги кивнула, но так и не подняла головы.

— Хотите его увидеть? — спросила Моллина.

— Я не знаю. Все эти годы… я никогда его не встречала. В церковь я больше не ходила, тем более в церковь Святой Марии Гваделупской.

— После сегодняшнего дня вы будете лицезреть его фото в газетах и читать о нем. Уже завтра газетные циркачи выведут его в центр арены, — Моллина еще несколько минут помолчала, а потом произнесла: – Нет ничего хуже, чем пытаться бежать от прошлого, особенно когда рядом есть друзья. В конце концов, все они в той или иной степени стали его мишенью, потому что стояли между ним и его самым сильным и глубоким желанием.

Пегги огляделась вокруг, на тех, кто встречался с ее сыном, некоторые даже довольно хорошо его знали – или думали, что знают – общались с ним годами. Некоторые, например, Темпл и Мэтт, только недавно познакомились с ним и не имели о нем никакого мнения вообще. Затем Пегги снова кивнула и опустила голову, а сестра Серафина вроде встала со стула, а потом опять на него села.

Людей в кабинете было много, и Мэтт подумал, хватит ли тут места, если еще добавить подрывную энергетику злобного существа. Моллина по связи сообщила, чтобы «ввели заключенного».

Он был в наручниках, в тюремных штанах и рубахе. С ним – сопровождающий полицейский. Его круглые в пластиковой оправе очки и прическа в стиле «яппи» делали его похожим на героя из какой-нибудь криминальной картины сороковых – такой винтажный заключенный.

Моллина указала ему на единственный свободный стул:

— Садись.

Он повиновался и неуклюже присел на край стула так, чтобы его закованные руки не оказались прижатыми его спинкой.

Пегги глянула на него между пальцами ладоней, которые все еще не убирала от своего лица, точно застенчивый ребенок. Он ответил ей безразличным взглядом.

— Я не вижу… никакого сходства, — сказала она. — Вы знаете, кто я?

— Отлично! — ответил он. — Не хочу никаких родственников. Они меня выкинули. И да, я нашел вас, когда только приехал в город. Я знаю, где вы живете. Знаю, что вы трясетесь над этими тупыми, эгоистичными кошками точно так же, как ваша тетка – над армией вшивых бродяг. Вам, людям, следовало бы рожать кошек вместо детей.

От его ироничного тона Пегги вздрогнула:

— Может быть, мы пытались восполнить наши потери, в каком-то смысле.

— Дай мне волю, я б с удовольствием «восполнил» все ваши потери.

— Питер! — строго, но не зло прервала его сестра Серафина. — Ты сделал много хорошего для церкви. Ты помогал обнищавшим престарелым вдовам, жертвовал своим временем, работал бесплатно… неужели это все было обманом?

— Да, — ответил он, сузив глаза. — Вы отослали меня в этот ужасный дом, к этим отвратительным людям. Это было, возможно, не так плохо, чем если бы меня не выкинули, как грязную тряпку. Все время одни и те же паршивые литании: «Церковь сказала то», «церковь сказала это». Моя мать была шлюхой, а отец никчемным пройдохой.

— В то время меня здесь не было, — напомнила ему Серафина.

— Вы были. Или кто-то типа вас. Вы все одинаковые, ваш тип называется «Я лучше других». И неважно, носите ли вы черное с белым или сидите дома под изображением Пресвятого Сердца и бормочете бесконечные молитвы.

— Это было очень давно, — произнес вдруг отец Эрнандес. — Меня воспитывали по тем же строгим правилам. Да, они были нетерпимыми и безжалостными, но теперь времена и церковь, и люди в церкви изменились, Питер. Почему ты не можешь тоже измениться?

— Потому что я не хочу, отец, — он выплюнул почетное звание священника, как ругательное слово. — И у меня нет отца. В моем свидетельстве о рождении никто за отца не значится. Но и Святого Папы Римского у меня нет, и вас тоже у меня нет. Вы просто урод, идиотский пьяница. Думаете, я не смеялся, наблюдая, как вы барахтаетесь беспомощно и распадаетесь на куски? Вы были у меня под контролем, я дергал за ниточки, а вы танцевали. Даже старая перечница в монастыре. Я знаю, какие вы все лицемеры. Она не спешила отвечать на мои грязные звоночки, ведь так?

— Она практически глухая, — заметила сестра Сера-фина.

Видимо, это его шокировало: осознание того, что кто-то кого он пытался запугать не поддавался потому, что был физически к этому не способен. Как только он замер с искренним удивлением на лице, Моллина пошла в наступление:

— Почему трости были для тебя такой особенной вещью? Ты просто возненавидел трость Бландины, даже сломал ее после ее смерти. И названивал единственной монашке, которая ходила с палочкой.

— Палки, — его лицо исказилось под тяжестью болезненных воспоминаний. — В моей приемной семье была бабка. Она постоянно тыкала в меня своей дрянной палкой. Ей было легче тыкать в меня, чем произносить мое имя: «Ты, там». И меня колотили ею, когда я вел себя плохо. А я часто вел себя плохо, но что-то из себя я все же сделал сам. Хорошие оценки в школе, сам поступил на юридический. Я даже сам исправил свои кривые зубы. Да, может, я и выглядел хорошим, но все еще был плохим, только теперь уже люди отплатили мне за это.

— Нет, — покачала головой сестра Серафина. — Ты сам за это заплатил, и только ты этого не видишь.

— Так как насчет… — Темпл снова задумалась: – как насчет шипения в трубку Пегги и мисс Тайлер? Я думала, что это он устроил, потому как у него ведь было для этого все оборудование, разве нет?

Меланхоличное лицо Моллины загорелось, точно у участника телевизионной игры:

— Это очень умный вопрос! Да, мистер Бернс совершал эти звонки, и вот, как он это делал… — она вытащила на стол плотный конверт. — Нам придется это конфисковать, заключенным в тюрьме мало чего разрешают, потому как любой предмет может быть превращен в оружие, — затем Моллина достала из него кусочек светлого прозрачного пластика и положила на ладонь, чтобы показать всем. На его поверхности сверкнула тонкая серебристая проволока.

— Он носил брекеты, — вспомнила Темпл. — И я полагаю если бы он не старался произносить звуки правильно, то постоянно свистел бы.

— Вы видели его единожды?..

— Встречала пару раз, — ответила Темпл.

— Какая наблюдательность, Ватсон, — улыбка Моллины была шаловливой. — Но не брекеты. То, что вы видели, было съемной скобкой, которую носят на зубах после брекетов, — она взглянула на пластиковую раковинку на своей ладони: – Ее еще называют «черепашкой», потому что делают по слепку верхнего неба того, кто ее носит, а оно выглядит как панцирь. Когда мистер Бернс заставляет свою скобку слегка скользить, сдвигаясь с нужного положения, и в это время начинает говорить, у него получается противное шипение с присвистом. Отличный способ изменить голос. Я знаю про «черепашек», потому что у меня дочка подросткового возраста, которой, возможно, скоро понадобится эта дорогостоящая штуковина, — закончив рассказ, Моллина вернула свой экспонат обратно в конверт: – Хотите еще что-нибудь сказать, мистер Бернс?

— Лейтенант, ваше дело об убийстве основано на сомнительных показаниях в панцире, — ответил он и остался доволен своим остроумием. — При таких скромных доказательствах обвинение располагает только котом в мешке. Кто докажет, что она не упала, даже если я и был там той ночью? Только Господь, а Он не говорит с нами. Я планирую защищаться и обязательно порву ваше дельце в клочья!

— Может быть, — Моллина кивнула полицейскому, чтобы тот поднял Бернса на ноги. Только обвинение привыкло выигрывать.

Когда человек в наручниках удалился, Пегги Вильгельм с некоторым удивлением сказала:

— Это какой-то очень злой незнакомец. Я не знаю его. То, что случилось много лет назад, ранит меня, и его тоже, но по отдельности. Порой я злюсь, но совсем не так, как он.

— Рана должна зажить, — сказала сестра Серафина. — То, что с тобой сделали, было неправильно, но сделано теми, кто думал, что это во благо и в соответствии с их представлениями. Ты должна принять тот факт, что хорошие люди делают иногда ужасные вещи тем, кого любят.

— Вам нужно сходить на группу, — оживленно заметила Темпл. — Мне тоже, так что можем пойти вместе.

Пегги коротко взглянула на нее:

— А вам зачем надо на группу?

— Ох, из-за всякого разного, — она наклонилась вперед, как бы изображая конфиденциальность. — Вы бы удивились, когда узнали, кому еще из присутствующих не мешало бы сходить на группу.

Пегги проглотила наживку:

— Кому?

— Всем, — триумфально заявила Темпл. Это было последнее, неоспоримое слово, завершающее собрание.

После того, как все покинули полицейский участок, все, не договариваясь и в раздельных машинах, вернулись в церковь Девы Марии Гваделупской.

Высадившись почти одновременно возле монастыря, они уставились на дом Бландины Тайлер, теперь видя в нем тюрьму, которой он был для маленькой испуганной девочки почти сорок лет назад. Однако некоторых людей этот дом сделал заключенными куда на более долгий срок.

— Интересно, у сестры Розы есть еще епископский чай? — спросила сестра Серафина.

— Обычный чай подойдет, — строго ответил отец Эрнандес. — В этом приходе епископов нет.

Но Пегги Вильгельм едва слышала, о чем они говорили. Она смотрела на дом, словно завороженная:

— Тетя Бландина вспомнила обо мне в том старом завещании. Как думаете, она сожалела?

— Уверена в этом, — заверила, коротко обнимая ее, сестра Серафина. — Я пожалуй пойду позабочусь о чае, а вы все заходите, устроим чаепитие.

— Есть идея получше, — Темпл выудила ключи из болота своей сумки. — У меня все еще есть ключи от дома. А я не дала бы и гроша ломаного за тактику поиска лейтенанта Моллины и ее команды. Как насчет вместе прочесать дом и найти самое последнее завещание?

— Я пойду, — живо отозвалась Пегги. — Все равно хочу проверить котов.

Мэтт улыбнулся, наблюдая, как Темпл заманивает Пегги на священную охоту за собственным прошлым. Она была прямо разноцветным сыщиком, вытаскивающим людей из их болезненной рутины или ямы безнадежного страдания в новый смелый мир, который она вообразила сама. Кто сказал что Макс Кинселла был единственным волшебником в округе?

Сестра Серафина отправилась в кухню монастыря, где она, несомненно, глаз не спустит с сестры Розы, которая должна приготовить чай.

В итоге они с отцом Эрнандесом остались вдвоем на обочине наслаждаться жарой исцеляющего солнца, они чувствовали себя освобожденными от ужасного раскрытия.

Почти.

— Я смею предположить, — медленно сказал Мэтт, — что именно Питер Бернс стал автором этих писем с угрозами.

— Похоже на то. Но доверять лейтенанту Моллине нельзя, — резко ответил отец Эрнандес. — Среди вещей Бернса она могла обнаружить какие-нибудь доказательства.

— Она бы остановила расследование?

— Нет.

— Тогда он замел следы. И вы вне опасности.

— Священник никогда не бывает вне опасности.

— Только если вы повинны в учиненных преступлениях.

Черные глаза отца Эрнандеса, похожие на две испанские маслины, встретились с осторожным, внимательным взглядом Мэтта.

— Нет, — ответил отец Эрнандес. — Клянусь Богом, нет.

Мэтт отвел взгляд:

— Я однажды поклялся Богом.

— Ты не клялся. Ты пообещал церковным властям терпеть некоторые лишения: бедность, безбрачие и послушание. Если церковь сочтет обстоятельства, при которых ты давал это обещание, сомнительными, то кто я такой и как должен себя чувствовать, ведь я сам сделал немало, чтобы придать этим обстоятельствам как можно больше святости? Чем старше я становлюсь, тем меньше имею склонность судить, даже Питера Бернса. Несмотря на всю боль, которую он причинил, он сам был жертвой беспощадного времени.

Солнце уже подкатилось к западному горизонту, завалившись на церковную башню, окрашивая ее в сверкающий белый палец, указывающий прямо на небеса. На красной черепичной крыше дома Бландины Тайлер оно разожгло ненастоящий огонь. Мэтт сощурился на все это послеобеденное сияние.

— Если вы обманываетесь, отец, — сказал он осторожно, — и если вы жертва отрицания, настолько глубокого, что оно превращает это все в невинность даже для вас, на мне лежит ужасная ноша, которая ставит меня под чудовищный риск.

Отец Эрнандес кивнул:

— Я могу только поклясться всем, что у меня есть и во что я верю: я не тот человек, о котором говорится в этих письмах.

— Теперь это не только ваша проблема.

— Ты – хороший священник, Маттиас, — он положил Мэтту руку на плечо. — Я не подведу тебя.

Глава 38 Медленный танец на песках времени

--- С меня ужин, — сказал Мэтт в телефонную трубку.

— За что? — спросила Темпл, делая «тьфу-тьфу», чтобы не накликать себе самой долгов.

— За услуги шофера до церкви, за то, что рисковала жизнью и здоровьем.

— А ты научил меня как сохранить жизнь и здоровье. Это я должна тебе ужин.

— Позволь мне сделать первый шаг к обществу с взаимными обязательствами. Ужин. Я угощаю. В каком-нибудь милом месте.

— Ты не можешь идти ужинать, тебе работать в этом время.

— Но не завтра. Будет выходной.

— Завтра! Это же слишком скоро.

— Почему? Тебе надо поститься три дня перед ужином в ресторане?

— Ну, не мешало бы… хорошо, это свидание. В какое время?

— Может, в семь? Я обычно в это время иду на работу.

— Замечательно! Встретимся около «шевроле» на парковке.

Темпл повесила трубку и улыбнулась. Мэтт был таким серьезным, когда говорил про обязательства. Что с ним будет, когда он узнает, к чему ведет ее идея с ужином. И все же, они никогда много времени не проводили вместе.

В семь вечера в Лас-Вегасе солнце все еще ведет себя безжалостно. Сентябрь. Так что шансов скрыться под покровом вечера у Темпл не было.

Мэтт уже стоял около машины, когда она продефилировала к нему в своем лиловом коктейльном платье из тафты, с серебряной на ремешке сумочкой под крокодиловую кожу через плечо. Он увидел ее еще на расстоянии – как он мог пропустить такое?! — и тотчас забеспокоился.

Темпл еще ни разу в жизни не разодевалась так для кого-то, кто не был ей безразличен.

— Привет, — поздоровалась она в бойком отрепетированном пиарщиками стиле.

Мэтт тяжело улыбнулся:

— Я не надел галстук.

— Отлично! — сказала она, глядя на его бежевые широкие брюки и спортивный жакет, из-под которого выглядывала белая футболка.

— Ты выглядишь… отлично, — ответил он, бессознательно повторяя ее слова.

Темпл улыбнулась. Глянув на себя в зеркало, она согласилась с его мнением. Воротник ее платья довольно скромно прилегал к шее, но эти оголенный плечи и спина, и даже вдоль по бокам до самых бедер, где платье расцветало в юбку, заканчивающуюся чуть за коленом… Атласные туфли на каблуках с ремешками, в тон платью, она купила в ужасно дешевом магазине «Дикая пара» в местном торговом центре.

— Спасибо, — ответила она скромно.

Мэтт показал ей пластиковую карточку, как будто пытался переключить внимание на что-то другое:

— Сегодня по почте мне прислали мои водительские права. Невада.

Она взяла и внимательно их рассмотрела, даже прочитала данные. Рост: 178 см, вес: 77 кг, глаза: карие, волосы: светлые. Ох и ах.

— Супер! Боже, у тебя даже фотография здесь шикарная! Напомни мне, чтоб я не показывала тебе свои.

Она вернула ему права и полезла в сумочку за ключами. Вытащив, она мягко подбросила их Мэтту со словами:

— Ты поведешь.

Мэтт поймал ключи и инстинктивно прижал их к груди. Выглядел он удивленным и довольным, хотя и пытался это скрыть. Он подошел открыть ей дверь с пассажирской стороны, и она грациозно села, стараясь не помять оборки своего чудесного подола. Обойдя машину, Мэтт тоже скользнул внутрь.

Она бросила свою сумочку на заднее сиденье и ослепительно улыбнулась.

— Поехали, — приказала она. — Отвези меня в какое-нибудь темное место.

— Но еще не стемнело.

— Стемнеет.

— У меня есть на этот счет сомнения.

— У тебя всегда есть сомнения. К счастью, у меня нет. Отвези меня в темное место, — проинструктировала она на контральто, каку Лорин Бэколл, а потом как-то сразу успокоилась. Потом она игриво добавила: – Ты не пожалеешь.

Мэтт вел машину и выглядел еще более обеспокоенным.

Мимо проносился город, Лас-Вегас-Стрип начинал загораться на фоне неба, которое все еще не было темным, а только лишь сумеречным, подкрашенным лиловым, золотым и пурпурным тонами. Горы и облака казались ближе, а огни ускользали прочь. Когда «шевроле» свернул на шоссе номер 95, машин почти не было. Темпл сидела на своем пассажирском сиденье довольная и наслаждалась поездкой: пусть город позади нее тонет в ночи, пусть перед ней красно-лиловым пионом распускается пустыня вперемешку с небом и закатом на фоне далеких гор.

Запустив руку в свою сумочку, Темпл говорила хриплым голосом, как будто по радио, которое не было настроено. Пока.

Мэтт смотрел на дорогу, точно не зная, где он находится и куда направляется.

А Темпл рассматривала его чудесный профиль и совершенно точно знала, куда хочет поехать.

— Это… — начала она, — мое выпускное платье. Я никогда не выбрасываю хорошие платья. К тому же, они часто работают, как машины времени. Сегодня третье июня 1978 года, и мы едем на выпускной бал. Я специально купила это платье, а ты принес мне милый браслет с цветами гардении, — из сумочки она вытащила белую коробочку: – Ух ты! Как здорово, я могу прикрепить его куда захочу… На платье он играть не будет… — она смотрела на лиф своего платья, демонстрируя голые плечи. — Зато он отлично будет смотреться на моем ободке, — она сняла с волос лиловый с серебром атласный ободок и прицепила букетик гардений справа: – Вот так, — она снова надела ободок и повернула голову к Мэтту, который кивнул в знак одобрения, хотя и был все еще изумлен. Тем временем Темпл продолжала: – На тебе… — она посмотрела вперед, в даль, где уже становилось совсем темно, как заказывали, — простой белый вечерний жакет, очень подходяще. А вот и твоя бутоньерка. Ничего кричащего. Ненавижу безвкусные цветы, как и ты, — она потянулась к нему, чтобы прицепить к его лацкану красную гвоздику. Теперь он выглядел крайне обеспокоенным и даже запуганным. Темпл с облечением вздохнула и снова откинулась на спинку сиденья: – Я не могу сказать тебе, как прекрасно это выглядит, потому как еду в приличной машине с очень приличным шофером.

— Не кажется ли тебе этот выпускной бал немного пустынным? — решился намекнуть Мэтт.

Она улыбнулась. По обеим сторонам машины распласталась бескрайняя пустыня, и только где-то совсем вдалеке, в зеркале заднего вида, слабо мерцали огни Лас-Вегаса – единственный признак цивилизации. Темнота опустилась на пустыню со скоростью черного бархатного занавеса на сцене.

— Как далеко мы направляемся? — спросил он.

Посмотрим, подумала Темпл, а вслух ответила:

— Остановись в том месте, которое подходит под мое описание: темное и уединенное.

Несмотря на пустоту вокруг, со всех сторон вдалеке поблескивали чьи-то частные владения. Наконец Мэтт чуть притормозил и свернул с грязной дороги, проехав еще несколько метров по песку, прежде чем полностью остановиться.

— Темпл…

Она повелительно подняла руку, точно кондуктор. Это была ее неспетая песня, и теперь она уж точно ее споет.

— После выпускного бала теперь девушек обычно отвозят в пригородные гостиницы, где номера стоят целое состояние, и все пытаются вести себя, как крутые, а потом ужасно разочаровываются. Но мы с тобой ходим в небольшую школу в маленьком городке, так что у нас есть только школьный спортзал весь в гофрированной бумаге и со старомодным серебряным диско-шаром. Посмотри, вон он! — она наклонила голову, чтобы рассмотреть небо за ветровым стеклом. Мэтт сделал то же. Им услужливо показалась луна, чуть подкрашенная сверху синеватым из-за частично тонированного лобового стекла. Сегодня тринадцатое полнолуние, как прочитала сегодня в газете Темпл. Идеальное время.

Она вынула кассету из утробы своей бездонной сумочки и воткнула ее в приемник, но не до конца:

— Может, стоит сперва осмотреть зал.

Мэтт вылез из машины и подошел с ее стороны, открывая дверцу.

— Спасибо, — довольно улыбнулась она в манере шестнадцатилетней девочки. Какая вежливая юная леди!

Она прихватила с собой сумочку, а потом, обойдя машину, открыла дверцу со стороны водителя и включила потушенные Мэттом фары.

— О, декораторы постарались на славу, — бредила она, простирая руки высоко в усеянное звездами небо.

От заката осталось одно лишь воспоминание – последней красной волной он озарил неровные горы. «Шевроле» был оазисом света в этой черной пустыне. Его фары врезались в синюю бархатную темноту, точно огромные столбы от прожекторов, которые обычно устанавливают на рок-концертах.

— Темпл. Свет посадит наш аккумулятор.

— Не больше, чем приемник, — она наклонилась и потянулась через сиденье, чтобы включить музыку, которая тут же заполнила тихую пустоту вокруг.

Снова выбравшись из машины, она поставила на капот свою сумочку и вынула из нее маленькую фляжку.

— Разумеется, у нас есть этот традиционный липкий, розовый и чересчур сладкий пунш, который, должно быть, сделали на основе гавайского пунша. И еще, но это между нами, ужасный панк Батистовые Ботинки разбавил его водкой, и на вкус он теперь гораздо лучше.

Темпл разлила пунш – он был действительно огненного красно-розового цвета – в два пластиковых стаканчика и передала один Мэтту.

— Темпл, — сказал он. — Ты очень креативная и даже восхитительно сумасшедшая, но…

— Шшш. Это же наш выпускной вечер. Тот, которого у тебя никогда не было, а у меня был, но лучше бы не был. У нас нечасто бывают вторые шансы. Только послушай эту музыку.

— Я не узнаю ее.

— Узнаешь. Я специально записала все свои любимые. Может, они идут и не в хронологическом порядке, но ведь это классика!

В тишине раздавалась песня «У нас есть сегодняшний вечер» Боба Сигера. Темпл протянула к нему руки:

— Давай потанцуем.

Мэтт замер, как парализованный, со стаканчиком невкусного подросткового пунша в руках:

— Я… я не танцую.

— Правильно. Ты занимаешься боевыми искусствами. А боевые искусства придуманы для того, чтобы держать людей на расстоянии. А танцы – нет, — Темпл подошла ближе, взяла у него из рук стаканчик и поставила на капот. — Ты… шаркаешь?

Он посмотрел вниз на свои ноги на тусклом песке, как будто это деревянный пол, усеянный кукурузной крупой, чтобы не скользил во время танцев. Идеально, подумала Темпл, только бы все получилось. Она положила свою левую руку на его правое плечо. Затем она сделала жест правой рукой, словно маг на каком-нибудь шоу или конферансье, представляющий артиста. Вуаля!

— Если попытаешься, поймешь, что это несложно, — процитировала она давние слова Мэтта.

— Темпл…

«У нас есть сегодняшний вечер, — классическим образом обещал им Боб Сигер, — кому нужно завтра?» Мэтт взял ее руку. Его ладонь была чуть влажной в центре. Уже много лучше, чем очкарик Кертис.

Вела Темпл. Мужчина, который прекрасно двигался по матам около бассейна, был здесь, как мраморная статуя. Она, собственно, и не сомневалась, что вести ей придется все время.

Она старалась аккуратно ставить свои атласные лиловые туфельки возле его шаркающих ботинок, чтобы он не наступил ей на пальцы, и, слушая голос Сигера, двигалась в музыку.

Ритм ускорился, когда заиграл гимн всех подростков Джона Мелленкампа: «Вот так. Держи крепче. Кто знает, правильно ли мы все делаем». Аминь. Во веки веков, Аминь, как в песне кантри. Но никакого кантри на кассете Темпл не было, только классика мягкого спокойного рока, только подростковая неуверенность в будущем и экстаз, чистая надежда и простота.

«Встань рядом со мной» сменилась «Порой, когда мы прикасаемся». Темпл все очень нравилось: ее одежда, свет, движения, место, но она начинала чувствовать себя слегка дурочкой, несмотря на свое четкое указание так не думать. Вот она танцует с красивым прокуренным индейцем, играет с огнем и льдом, вмешивается во что-то, что она сама еще пока не понимает…

Рука Мэтта неожиданно переместилась на ее спину, в районе талии (до этой секунды он избегал этого). У Темпл перехватило дыхание.

Он поймал ее. Он сокрушил ее. Объятия не размыкались, и было так неловко, до дрожи, и от этого дух захватывало.

Она боялась шелохнуться. Кассета крутилась, музыка все играла, луна оставалась светить на своем месте, ее сердце колотилось так, как будто она перезанималась аэробикой. Ее лицо было скромно повернуто к его плечу, а гардении были больно прижаты к его щеке – она чувствовала их аромат, высвободившийся из лепестков, чтобы заполнить собой всю эту чертову пустыню.

Он сделал шаг назад, отошел от нее. Она почувствовала себя такой дурой. Неудачницей. Новый провал. На глазах у нее навернулись слезы. Вернуться назад невозможно, нельзя вернуться самой и взять кого-то с собой. Даже из общего блага. «Благо» других всегда разрушает и их, и тех, ради кого его делают. Ей было так жаль, так жаль.

Мэтт посмотрел на нее так, будто бы видит впервые. Теперь он не прикасался к ней, и пропасть между ними была куда больше, чем несколько лет и разный пол, разные культуры и части страны, разное прошлое… она была бесконечной, бездонной.

Он посмотрел на нее, а когда луна посеребрила его светлые волосы, он наклонился… Тогда Темпл поняла, она увидела… что она снова там, где все так невинно, там, где все только начинается. Он собирался поцеловать ее… Она знала это… Возможно, это был его первый поцелуй… И ее…

Тот момент был восхитительно невинным и таким пугающим, сладким. Тогда она забыла все, что знают взрослые, превратившись в само удивление и признательность.

И это свершилось.

Поцелуй продолжался вечность, но не так долго, как хотелось бы.

Их губы соприкоснулись, не более.

Но никто ничего другого и не ожидал.

Это было волшебство.

Снова.

Глава 39 Послемэттие

--- Ужин был превосходным, — воодушевленно сказала Темпл, когда они подошли к двери ее квартиры. Хорошо, что ресторанчики оказались такими понимающими и простили нам наше опоздание. В конце концов, сломаться посреди пустыни не очень весело.

Мэтт, соглашаясь, кивнул. Он все еще был выбит из колеи неожиданным вечером, но пытался всеми силами не показывать этого. Он весь вечер пытался ничего не показывать, хотя поцелуй был таким естественным, особенно на фоне той песни. Он плавно перетек в следующую композицию, и когда Темпл наконец собрала по крупицам все свои воспоминания, то предложила поехать в ресторан.

— Я чудесно провела время, — она говорила точь-в-точь как подросток, для взрослых эта фраза становится шаблонной, но она говорила именно то, что имела в виду. Он никогда не забудет запах гардений в ее волосах, их сладкий, пряный аромат. Неужели она именно это и планировала, когда прикрепляла их к своему ободку? Ему начинало казаться, что Темпл была бесподобным организатором особенных событий, начиная от пиар-кампаний и расследований убийств до затаенных чувств и эмоций.

— Мэтт, это был идеальный выпускной вечер. Поверь мне, я – эксперт по неидеальным выпускным. А этот был идеален, хотя они почти всегда далеки от совершенства.

— Было немного поздновато.

— Я лучше пойду, а то соседи выключат наружный свет. Они периодически так делают.

Он глянул на постоянно горящую лампу возле двери, раздумывая, должен ли он поцеловать ее снова, поцеловать на ночь. Ему не хотелось, только не на краю порога, который был так похож на его собственный, в этом знакомом и так ярко освещенном помещении…

Мэтт взял ее за плечи – голые плечи, такие незнакомые на ощупь, такие близкие – наклонился и поцеловал ее в макушку. Это был и его идеальный выпускной вечер.

Темпл улыбнулась, как порой улыбаются женщины, ласково и понимающе, а потом скользнула за дверь уже давно открытой квартиры.

Несколько мгновений спустя он сильно удивлялся, что все еще стоит перед лифтом и безмолвно ждет. Обычно он без проблем преодолевал один пролет, но сейчас ему трудно было двигаться, точно закоченел в коконе. В сознании возник образ отца Эрнандеса. Придется периодически поддерживать с ним связь, потому как теперь Мэтт был в ответе за секреты, которые он знал и хранил, и не только, чтобы отец Эрнандес оставался трезв и невредим, но и из своего простодушия.

Он вышел из лифта, даже не осознавая, что ехал на нем и вошел к себе.

— Что за?..

Посреди его голого пола красовался целый островок из сваленных вместе вещей, как будто в гости пришел ребенок и решил сложить свои игрушки по центру комнаты. Кремовый пластмассовый поднос, наполненный сероватым песком, на нем – кулинарная лопаточка с прорезями, целый набор нержавеющей посуды, в одной миске – вода, в другой – горка каких-то противных зеленых шариков. Еще были пластиковая упаковка с этикеткой «Кошачьего счастья». Он огляделся вокруг.

Изящная черная кошка растянулась на краю его дивана, точно языческий идол: передние лапы вытянуты вперед. Ее золотые глаза смотрели на него с хладнокровным интересом, присущим этим созданиям.

Мэтт нагнулся, чтобы поднять белый конверт, оставленный на коробке корма, и прочел записку, что была внутри:

«Пока мы были на танцах Электра организовала переезд. Дай этой прелестной киске шанс! Кошки очень тихие и чистые, недороги в обиходе и умеют составить отличную компанию. А Луи был просто вне себя от еще двух пар лап на его территории. Ее зовут Икра, но ты можешь звать ее, как тебе нравится. Только выбери красивое имя, пожалуйста. Темпл».

Мэтг оглянулся на кошку, которая неожиданно поднялась с дивана и пошла к нему мягкими, грациозными шажками. Она шла, как модель по подиуму, ставя лапы не прямо перед собой, а чуть накрест.

В конверте еще был купон на стерилизацию «у любого ветеринара на ваш выбор». Когда кошка принялась тереться о его лодыжки, оставляя короткие черные волоски на штанах, Мэтт вздохнул. Он только один раз погладил ее, и она начала мурлыкать. Она провела ведь какое-то время с Темпл, все понятно.

Он посмотрел на часы: почти одиннадцать. Он не привык возвращаться так рано, а смотреть телик, лежа в кровати, как-то не сильно его привлекало. Может, стоит обустроить кошку, чтобы немного отвлечься? Это ведь не значит, что он оставит ее.

Она проследовала за ним на кухню, куда он отнес еду, и запрыгнула на столешницу с радостным «мяу».

— Надеюсь, Икра, ты не шпионка? — сказал он ей. — Мне не нужны никакие перебежчики, рапортующие Темпл; у нее и так забот полно.

Его голос странно раздавался эхом в пустых, без мебели комнатах. Тут он понял, что никто никогда не навещал его здесь, что он всегда был совершенно один у себя дома и ужасно тих, как монах в своей обители.

Мэтт не знал, считается ли наличие кошки, с которой можно поговорить, неким развитием и улучшением его личной жизни. Он пошел в спальню, где постоянно было разложено кресло-кровать, и стоял на подержанной металлической подставке цветной телевизор, а две дешевые книжные полки из фанеры составляли самый большой твердый предмет мебели во всей квартире. Он включил телевизор, не глядя, какой это канал, и не заглядывая в программу в воскресной газете, чтобы понять, что идет. Отличалась ли чем эта комната от камеры, которую теперь занимал Питер Бернс? Был ли он сам так же заключен под стражу из-за своего далекого и долгого прошлого, связанного с церковью, как бедный, сошедший с ума Питер, чья ненависть к церкви полностью искалечила всю его жизнь?

Мэтт сел на единственный кухонный стул (он обычно использовал его как вешалку-стойку для одежды) и снял обувь – черные туфли, оставшиеся еще с приходских дней, они все еще были хороши для официальных событий и особенных случаев, гражданских, естественно. Черные носки снял тоже, а потом кинул их через всю комнату. Они ударились о стену, а затем упали вниз, на пол и выглядели, как мертвые летучие мышки.

Темпл просто сумасшедшая! Не в себе, раз пытается влезть в его жизнь, в которой теперь такой беспорядок из-за других людей, из-за семьи, из-за того, какой она была. Ведь она не знала, во что ввязывается, даже со всеми своими дедуктивными способностями. У него прямо руки чесались добить ее отвратительной реальностью, открыть ей глаза, наконец. В наши дни, вместе с местью, начало вылезать грязное церковное белье, а статистика, хотя она и была туманной и держалась в секретности, не была привлекательной, если учитывать традиционную благородную концепцию священничества: до 50 % священников нарушали обет безбрачия, а от 35 % до 40 %, не меньше, были геями. Однако большинство священников были искренни в своем призвании и духовности и считали церковь своим домом потому, что их семьи каким-то образом подвели их или бросили. Некоторые семьи падали так низко, что даже трудно себе представить, и тогда юный семинарист бессознательно подрывался на мине, подложенной в его собственную психику. В наши дни, у всех на глазах, идолы, отзывающиеся на имя «отец» падали и разбивались вдребезги.

Но не он. Больше не он. И он еще не сделал ни одного из традиционных шагов налево, ни разу не оступился, ему нечего было скрывать, ничего греховного. Может, именно в этом было его самое серьезное падение? Он был слишком удачливым и слишком нечеловечным.

Посреди этой яркой комнаты Мэтт закрыл глаза. Он отлично знал свою историю, как будто сам был себе пожизненным психотерапевтом. Он знал все когда и что, и почему. Единственное, чего он не знал, как сбежать от этого, преодолеть, разрешить, объединить в одно целое, интегрировать – выражаясь научными терминами – прошлое, настоящее и будущее.

Его сексуальное будущее было меньшим из всех его беспокойств и опасений, хотя Темпл и пыталась противостоять этому своими неподражаемыми способами. Он удивился, когда почувствовал, что улыбается прямо посреди своих серьезных рассуждений. Он еще не встречал человека… женщину, которая сумела бы противостоять этой «проблеме» с таким новаторством и интуицией, в конце концов, отбросив ее на задний план.

Она действительно вернула его в прошлое, к точке, от которой он теперь мог проложить новый путь, и сделала это в манере такой гениальной, яркой и эксцентричной ролевой игры, что разочаровать ее, не подыгрывая, было сравнимо с тем, как отнять шоколадку у Ширли Темпл (она ведь, кажется, рекламировала батончики «Бейби Рут»). Несмотря на ее маленький рост и молодость, ее волшебную внешность, она выглядела так, будто ей приходилось подпирать свою спину: она была неумолимо заботливой и очень мудрой пожилой женщиной в душе.

Впервые невидимая внутренняя сила Мэтта, заставляющая его быть сдержанным, отстраненным, повелевающая подавлять сексуальность, внезапно ослабела, и высвобождение некой новой энергии показалось таким естественным, невинным для недолгих мгновений, пока длился школьный поцелуй.

После Рая настало время пламенного меча. Он вздрогнул оттого, что заглянул в отдаленные уголки своей души, где прятались эмоции, и сделать это его заставила Темпл. Страх и гордость. Страх, потому что он вел себя, как дурак, и не был хорош в том, что любой мужчина в его возрасте знает от и до. Нежность и скупая признательность. Но не вина. Для него это был идеальный выпускной вечер, как и для нее. Идеальной была и музыка, которую она принесла: не слишком быстрая и не слишком медленная, не слишком долгая и не слишком короткая, не слишком холодная и не слишком горячая. Быстрый визит в прошлое уже без давления, которое он тогда испытывал.

Эмоции, которые он мог контролировать, — он всю жизнь это делал. А где сходились эмоции, инстинкты и гормоны, там начиналось настоящее поле боя. У него все еще были гормоны; Мэтт обнаружил это только теперь, когда был один, хотя по жизни постоянно пытался заверить себя в обратном. В момент, когда они подняли свои требовательные головки, он заставил сознание забить их обратно.

Недавно Темпл бросил мужчина, на которого она имела серьезные планы, напомнил он себе. Она была уязвима, возможно, ее даже влекло к нему именно, потому что он уж точно не втянет ее ни во что большее, что она могла сейчас вынести. А тут еще и некий вызов: женщинам трудно было устоять против вызова, который он невольно бросал. И чем больше они испытывали его, тем крепче он держался, словно его жизнь зависела от того, чтобы оставаться вне чьего-либо контроля.

И еще в нем была какая-то часть, оставшаяся еще с подросткового возраста, часть, которая тянулась к любви и пониманию, которая принесла в жертву секс. Ведь он хотел стать кем-то лучше того, кем он был, по его мнению, и кто теперь больше не питает иллюзий по отношению к своей чувственной, бродячей душе и идеально подходит под роль, которую отвела ему Темпл. И вот, когда отца Мэтта больше не существует, он наконец может открыть двери в самые скрытые уголки своей души. Отец Мэтт больше не следит за их неприкосновенностью. Столько времени потеряно даром, а она такая милая и вполне безопасная человеческая особь, что он даже мог подумать о том, чтобы попытать с ней счастья и с ее помощью облегчить себе вход в реальный мир, частью которого он никогда не был.

Это осознание дало ему понять, почему некоторые священники оступаются, дало понять, что и он тоже может легко стать одним из них, несмотря на то, что уже оставил свой приход.

Мэтт открыл глаза и уставился на ослепительно белые стены. Посидев еще немного, он пошел в ванную. Он знал, что теперь нужно сделать: ледяной душ – обычный семинарский трюк, про который все шутили. «Иглы смерти».

Он поспешно снял с себя одежду, как будто отвергая ее. Хотя у него и было достаточно времени, чтобы мельком заметить свое голое тело в длинную узкую полоску зеркала на двери.

Мэтт старался избегать себя в зеркалах, в одежде или без. Будучи незнакомцем самому себе он был наставником для всех и каждого. Но на долю секунды он увидел себя со стороны, как чужой, и впервые увидел то, что другие могли находить привлекательным в его лице и теле, на что и женщины обращали внимание.

Это понимание обдало его горячей волной непрошенной близости с ним самим. Он привык думать о себе, как об общем наброске мужчины, как о мужской фигуре, о человеке, посланном НАСА в космос: гениталии дипломатична заретушированы, скрыты как свидетельство неправильно го развития, точно во многих изображениях современно мужчины. Сегодня хваленая сексуальная откровенное строит свой публичный дом на том же фундаменте напускной скромности и стыда девятнадцатого века, на которых церковь воздвигла свою ортодоксальность по отношению к сексуальности.

Он ступил в глубокую белую ванну и потянулся к крану, к старомодной фарфоровой вертушке с надписью «холодная» по центру. Холодная вода, как капля реальности, практически болезненная и заставляющая корчиться от ужаса. Но ведь он давно уже не был в семинарии. Поэтому он поменял направление, дотянулся до вертушки с надписью «горячая» и медленно повернул ее.

Все равно сначала потекла холодная. И пока она нагревалась, он сначала боролся с холодными иглами, а потом с пламенным мечом, когда вода стала совсем горячей. Меч сек его раскаленным лезвием, вокруг него шипела и поднималась паром вода, затуманивая длинное зеркало на двери и еще одно, квадратное, на медицинской аптечке.

Когда он взял кусок мыла, то готов был поклясться, что в ту минуту весь пах гардениями.

Глава 40 У Луи на ужин только обиды

Наконец, я на своем старом месте, и мне остается только ждать свою обворожительную соседку, которая, надеюсь, тоже вся целиком моя. Джентльмену необходимо присутствие особы женского пола, особенно если они никак с ним не связаны.

Было довольно поздно, а мисс Темпл Барр слонялась где-то с мистером Мэттом Девайном, и хотя мне нравилось отсутствие этой беспокойной Икры, я все же был немного оскорблен тем, что мисс Темпл Барр в роскошном платье, юбка которого могла бы стать отличной постелью, вернувшись домой, проскочила мимо меня, не сказав ни единого слова.

Она даже не заглянула в мою миску, а ведь я был весьма любезен сегодня и, чтобы показать, как я доволен и одобряю тот факт, что являюсь единственным ее резидентом, даже съел пару кусочков «Кошачьего счастья».

Когда я вошел к ней в комнату, то увидел, что она сидит на кровати. Я бы с удовольствием запрыгнул ей на колени, но на них лежали ее руки. Это, конечно, меня никогда не останавливало – ведь она всегда может их убрать, но сейчас она держала в руках какой-то аксессуар, явно для волос, и к нему были прикреплены два бледных бутона, от которых шел самый противный запах, который когда-либо мне встречался.

Мисс Темпл Барр не демонстрировала никакого намерения отвернуться от дурно пахнущего растения или выкинуть его. Очевидно, что у нее слабое обоняние, ведь она сидела, улыбаясь, и этот запах не вызывал у нее отвращения.

Я понимаю и мне очень жаль подобных ей существ за их отсутствие обонятельных способностей, но это просто невероятно! Далее, ко всему прочему, она, видимо, совсем лишилась рассудка, потому как немедленно встала и пошла на кухню.

Я быстро проследовал за ней, надеясь получить лакомый кусочек из мясного отделения холодильника. Явно, будучи не в себе мисс Темпл Барр открыла холодильник и положила туда вонючие цветы, а потом снова закрыла его, не достав мне даже кусочка мяса!

Такого безответственного поведения я не наблюдал уже много лет. Пришлось сдержаться, чтобы не выплеснуть свои эмоции, когда она посмотрела на меня с нежной улыбкой.

— Луи, — сказала она, будто только что заметила меня, словно меня вообще там до этой секунды не было, и я только что выпрыгнул из холодильника или еще откуда-нибудь. — Теперь ты доволен? Я унесла Икру.

Я был бы еще больше доволен, если б передо мной было немного настоящей икры.

Мисс Темпл подошла к столешнице и принялась зачем-то на ней копошиться. Мои надежды вновь ожили.

Она повернулась, и я видел, как она наливает из термоса в стакан красную, как кровь, жидкость, прямо до краев. Потом она взяла коробочку, из которой играла музыка, и пошла обратно в спальню. И за все это время она не покормила меня ни разу!

Я замешкался, потому как был в шоке, а потом поспешил за ней.

Мисс Темпл Бар склонилась над стерео, которым она не пользовалась с тех пор, как у нее появился я, хотя я и видел пыльную кучу кассет Вангелиса, которую сто лет назад свалили рядом с ним – полагаю, это были остатки Фокусника Макса.

Внезапно в комнату ворвался громкий, ритмичный звук, так называемой, музыки. Я совсем не против музыки, но мне ближе импровизационный джаз, исполняемый где-нибудь на улице, а дома приятнее послушать что-то плавное и классическое, что способствует пищеварению, например, соло арфы.

Евангелос Одиссей Папатанассиу, греческий музыкант и композитор. Основатель и один из первых исполнителей электронной музыки.

Но это явно не то. Как можно спать под такие раскаты?

Однако я вижу, что мисс Темпл Барр это совсем не волнует. Она беззаботно раздевается, совершенно не стесняясь моего присутствия (прежде чем избавляться от одежды, могла бы избавиться от меня). Я снова забыт.

Я отвернулся, но этот жест вежливости она оставила без внимания.

Когда я снова обратил на нее свой взор, то увидел, что на ней не было ее обычной майки с Гарфилдом, которую я так ненавижу (на каждой американской футболке вполне могла бы быть и моя морда!) Возможно, она пыталась таким образом загладить свою вину, и, должен признаться, этот тонкий намек и, по совместительству, предмет одежды далеко пойдет и преуспеет в своем деле, но я не из тех, кто попадается на такую удочку.

Совершая свое обычное вечернее омовение, мисс Темпл Барр подпевала играющей песне. Мне никогда не доставляло удовольствия наблюдать, как моются человеческие особи. Они всегда устраивают вокруг такой беспорядок и используют кучу ненужных средств, в то время как длинный шершавый язык сделает это гораздо лучше, и главное – он всегда с тобой. Однажды я попытался продемонстрировать это мисс Темпл, но она приняла мой урок чистоты за проявление заботы.

В конце концов, она выключила свет и легла в кровать. Под покровом темноты я запрыгнул к ней, решив выяснить, что же стало причиной сумасшествия мисс Темпл. Я осторожно понюхал ее длинную руку и почувствовал тонкий запах тех ужасных цветов. Я совсем не против растений и даже разбираюсь в том, что может быть привлекательным для кошек, например, в кошачьей мяте, но могу сказать, что те бледные вонючие цветы крайне опасны.

Я надеялся услышать от нее хоть пару слов относительно нашего последнего дела, но не услышал ничего, кроме любовных завываний, доносящихся из колонок стерео. Я начинаю думать, что мой… ммм… дальний родственник прав, утверждая, что от страданий в одиночестве может избавить простая операция.

Я остался наедине со своими мыслями и воспоминаниями о недавнем визите к компаньонке владелицы дома, Карме. Я сообщил ее светлости, что ее предположения не имели под собой никаких оснований. А когда я сообщил ей имя и профессию преступника, она перебила меня высокомерным мяуканьем.

— Адвокат, говоришь? Таро на это и указывали!

— Ты перечислила разные благородные профессии: императрица, жрец, но про адвоката не было и речи.

— Я же сказала, что разгадка в знаке зодиака Весы! Ты что не понимаешь? Весы! Их символ – две чаши…

— Чаши с рыбой, я очень люблю рыбу.

— Нет, это знак Рыбы, дурак!

— Я думал, Дурак – это одна из твоих карт.

— Все правильно. Знак зодиака Весы изображают как металлический инструмент, с помощью которого взвешивают предметы.

— О! Что же ты сразу не сказала? Я такие в мясных лавках видел.

— И, — добавила она, важно махнув хвостом. Я лично не нахожу это привлекательным, она вообще не в моем вкусе, хотя я достаточно либерален в этом плане. — Еще весы обозначают справедливость. Так что карты совершенно точно предсказали твоего адвоката, если ты сразу не понял.

— Твои карты постоянно предсказывают то, что уже случилось, — проворчал я. — Что еще расскажешь?

— Отец Эрнандес. Я говорила, что Жрец станет ключевой фигурой.

— Он не так уж много и сделал, за исключением, разве что, сокрытия своего неподобающего поведения, вроде пьянства.

— Также выпала карта Воздержание. Поразительно, как много хотели рассказать карты. Нельзя винить их, если тот, кому гадают неадекватен. Или просто духовно не восприимчив.

— Таро не упомянули о том, что меня засунут в мешок и попытаются сделать из меня украшение для стены.

— Карты говорили. Ты просто не слушал.

Очевидно, Карма тоже не была хорошим примером слушательниц. Я тряхнул головой и удалился. Должен признаться, что я стал инструментом в разрешении судьбы дюжин котов, что, конечно, вполне предсказуемо. Разве не я разнюхивал все вокруг мистера Девайна и дома Тайлер? Разве не меня поймали? И разве кто-нибудь может возразить против того, что если б не я, то убийство мисс Тайлер так и осталось бы не раскрытым, а деньги не перешли бы к законным наследникам – католикам и котам?

Когда я спускался на два этажа ниже, в свое пристанище, где планировал радостно воссоединиться с мисс Темпл Барр, то вспомнил неприятные слова уходящей моей… ммм… предполагаемой дочери.

И хотя меня успокоила картина того, как прилежная мисс Электра Ларк собирает в кучу вещи Икры, чтобы увезти ее наконец из моей квартиры, мое счастье, к сожалению, было недолговечно.

Прежде чем мисс Электра Ларк успела схватить ее и унести, мне все равно куда, ей удалось шепнуть кое-что в раковинку моего уха:

— Радуйся, что мне удалось оставить мисс Темпл Барр сообщение о твоем местоположении, пока тебя держали в мешке.

— Ты? Это ты оставила сообщение? Как?

— Ловкость лап, газета и миска. Тебе стоит попробовать «Кошачье счастье». Этот корм не только питателен, но и спас твою шкуру.

— Обойдусь. А у тебя нет пока уличных навыков манипулировать людьми в такой бессовестной манере. Этому учатся годами.

— Возможно, — сказала она небрежно и где-то даже жестоко, — это передается по наследству.

Я был рад видеть, как ее уносят, особенно когда за углом скрылся ее хвост, но меня огорчал тот факт, что теперь мне предстоит в одиночестве ждать мисс Темпл. Я подумал о том, что леди, известная под именем Полуночница Луиза, может быть, права. Даже более права, чем она сама о том знает. Она вполне могла бы быть моей родственницей. Даже сейчас, лежа на собственной кровати, я вспоминаю свои недавние кошачьи беседы с ней, которые теперь кажутся мне такими унизительными.

Мою задумчивость прервала мисс Темпл Барр: она грузно протащилась мимо меня, точно маленькая, но увесистая тонна кирпичей. У нее явно очередная бессонная ночь.

Она прикоснулась к моему животу и немного меня пощекотала.

— Прекрасно, — пробормотала она глупым, сонным голосом.

Наконец когда она уснула, я тоже смог отправиться в объятия Морфея, видеть сны об Икре, кошачьей мяте и преступлениях.

Послесловие, или Хвостик истории Полуночник Луи протестует

Я ни жалуюсь, таккакуже давно асазнал, что это безполезно. Но я ни вижу и ни ощущаю должново уваженния к своей Пирсоне в этом рамане.

Самое плахое, что миня оставили чахнуть в мешке в самый интересный мамент, тогда как насамомделе я диржал фсю ситуацию под кантролем, пачти уже сабирался наброситься на приступника и спасти котов чтобы мисс Темпл Баррр не пришлось рискавать сабой. Еслибы она думала наперед, а не надевала свои высокие каблуки, то смогла бы действовать как нинззя Нэнси. Тогда и я сумел бы продимонстрировать сваи спасобности и завершить опирацию по абезвреживанию зладея с присущеймне лёхкостью. Но вместа этово меня представили многоуважаемым читателям как дурачка каторому зачемто нужна кислародная маска. Это феё чистейшая выдумка!

Начнем с таго, что мисс Баррр праявила отвратительное бесразличие к моим желаниям и нуждам и вплоть досамого конца мало интересовалась где я нахожуесь. Думаю, ее адержимость мистером Девайном несулит им и мне ничего харошего.

Также, я стал обйектом жутких прарочестф фсезнайки Кармы, сумашедшей бирманки, каторую укрывает мисс Электра Ларк.

Я уж ни гаварю о маленькой но врашдебной Икре, она же Полуночница Луиза, пасмевшей посягнуть ни толька на маю территорию, но и имя, каторое уже успело праславиться в этом городе.

Кроме фсего прочиго, эта Полуночнца Луиза ужассно назойливая и пастаяно крутится гдето рядом. Чую ли я ее запах? Я только надеюсь чтоона будет подольше аотвлекать мистера Девайна чтобы он диржался на расссстоянии от мисс Темпл. Хатя в этам вапросе я неслишком аптимистично настроен.

Даже мое призовое выступление увенчавшееся голубой лентой на выставке кошек несгладило фпечатления от паследних событий.

Я зол как чорт! И больше этаго не патерплю.

Еще одно послесловие Кэрол Нельсон Дуглас отклоняет протест

Луи, Луи, Луи… Когда я дописываю книгу, то обычно бываю в таком запале, что по неосторожности оставляю включенным компьютер на всю ночь.

Тогда, возвращаясь к нему утром, радостно мечтая, что вот сейчас я наконец распечатаю весь своей опус целиком, я обнаруживаю, что Луи, пытаясь оправдать свое имя, оставил для меня, как говорит один мой язвительный друг, «любовное послание».

Мне больно думать, что Луи дубасил по клавиатуре своей тяжелой лапой. Обычно я исправляю его опечатки, не говоря уже о его многочисленных орфографических ошибках. Несмотря на его врожденную интеллигентность и богатый словарный запас (отмечу также его познания в грамматике), образование свое он получал исключительно на улице. Поэтому в этот раз я учла его особенности и приняла к сведению все его жалобы, а также решила оставить его труд без дополнительного редактирования.

Вы легко сможете понять, почему меня называют единственным в своем роде автором, готовым к подобным экзерсисам: неотредактированные записи Луи было бы практически невозможно разобрать, разве что дешифровщики смогли бы.

Из всей массы его жалоб только одна заслуживает комментария: он является одним-единственным представителем мужского пола из всех существующих видов, который заслуживает аплодисменты за удивительно высокую производительность потомства. Но времена меняются. Не только современные просветленные умы осознали ужасающую угрозу перенаселения, но и современные просвещенные женские умы также поняли, что отведенная им роль была исключительно эксплуатационной.

Поэтому у такого джентльмена старой закалки, как Луи, шансы столкнуться с одним из его многочисленных и непризнанных отпрысков очень велики, и ведь каждый из них, в свою очередь, тоже может дать потомство. Здесь счет идет уже на тысячи.

Ему повезло, что его встреча с Полуночницей Луизой или кем-то подобным не произошла несколькими годами ранее. Возможно, он знаком с фразой «грехи отцов»? Также ему не стоит удивляться тому, что в наши дни представительницы женского пола любого вида, скорее всего, не разделяют его точку зрения об отведенной для них роли в этом мире.

Вообще, Луи стоило бы гордиться тем, что хотя бы один из его отпрысков продемонстрировал способность адаптироваться к современному миру, в котором ответственность за свои поступки и своих детей – на благо всех живых существ – ценится больше, чем ранее считавшиеся важными беспорядочное размножение и поклонение мужскому началу.

Не люблю разглагольствовать, но Луи огорчал меня очень много раз. И ему лучше бы поостеречься, иначе мне придется принять меры и в ближайшем будущем лишить всяческих привилегий.

Грешшно смияцся над мущскими слабастями!

Ой, опять компьютер не выключила!

Content

Дуглас Кэрол Нельсон Кошачье шоу

Глава 1 Один день из «собачьей» жизни Луи

Глава 2 Ниндзя Нэнси наносит ответный удар

Глава 3 Шипение в ночи

Глава 4 Кот-домушник

Глава 5 Собираем всех котов

Глава 6 Плохая Карма

Глава 7 Действуй, сестра

Глава 8 На волосок от гибели

Глава 9 Убогие звонки

Глава 10 Кошачий рай

Глава 11 Призовая киска

Глава 12 Звонок-побудка

Глава 13 Крайняя срочность

Глава 14 Кошачий криминал

Глава 15 Пища для души

Глава 16 Катехизис

Глава 17 Кот крест не понесет

Глава 18 Голубая лента за жертвование крови

Глава 19 Афера

Глава 20 Кровные братья

Глава 21 Смертельные осложнения

Глава 22 Рассдрашшающие вопросссы

Глава 23 Все расскажут карты

Глава 24 Денежная сделка

Глава 25 Еще одно осиротевшее животное

Глава 26 Кошачья инквизиция

Глава 27 Фигурная карта из прошлого

Глава 28 Духовная ошибка

Глава 29 Терпеливый грешник

Глава 30 Волей неволей

Глава 31 Любопытные признания

Глава 32 Перекрестный экзамен не для кошек

Глава 33 Такой переполох, что аж пух летит!

Глава 34 Чай для епископа

Глава 35 Белый слон

Глава 36 Луи уклоняется от пули

Глава 37 Решительность и освобождение

Глава 38 Медленный танец на песках времени

Глава 39 Послемэттие

Глава 40 У Луи на ужин только обиды

Послесловие, или Хвостик истории Полуночник Луи протестует

Еще одно послесловие Кэрол Нельсон Дуглас отклоняет протест