Лейф Пандуро

Датчанин Ферн

LEIF PANDURO

FERN FRA DANMARK

Kbh 1963

Перевод с датского

С. Тархановой

Издательство «Прогресс»

Москва 1969

1

Очнулся внезапно.

Комната — от окон до двери — метра четыре в длину. В ширину на полметра меньше.

У левой стены тахта. Зеленое покрывало. На нем две подушки: маленькая желтая и красная побольше. У правой стены низенький столик для курения и два кресла.

У правого окна небольшой письменный стол из красного дерева. Он покрыт зеленой бумагой, вправленной в кожаный футляр. На столе старомодный письменный прибор — фарфоровый, в голубых цветочках. Еще на нем несколько листков белой бумаги и подставка для конвертов.

В комнате чисто. Она кажется нежилой.

Сидя в кресле, оглядываю комнату. На стене над тахтой картина: лодка в открытом море. Пониже акварель: улица в сумерках. Я не знаю этой улицы.

На столике журнал с картинками. Листаю его и тут же откладываю в сторону.

За дверью то и дело слышен приглушенный звук шагов, то торопливых, то медленных.

Встаю со стула, прохаживаюсь по комнате. Вот здесь я внезапно обрел бытие. Иду к двери, распахиваю ее. За ней узенькая прихожая. Потом еще одна дверь. Справа вход в ванную комнату. Вхожу. В стакане на полке под зеркалом красная зубная щетка. Рядом тюбик с зубной пастой. Вода для полоскания рта. Запасной стержень для шариковой ручки. Электрическая бритва. В зеркале вижу себя.

Иду назад, в комнату. Сажусь на этот раз в другое кресло.

Свет косо падает в окна. В лучах пляшут пылинки. За окном синее небо, деревья.

Совсем недавно я вдруг обрел бытие в этой комнате. Точнее, в ней я очнулся. Не представляю, как я сюда попал. Очевидно, через дверь или же через окно. Скорее всего через дверь. Только вот не знаю, когда это было.

Откашливаюсь. Потом сижу не шевелясь. Слушаю. В комнате очень тихо.

Слышно тиканье моих ручных часов. На них половина третьего. Деревья за окном одеты зеленью, значит, сейчас лето.

Присаживаюсь к письменному столу. Ручки нет. Чернильница пуста.

В левом внутреннем кармане пиджака у меня авторучка. На ней инициалы «М. Ф.». Отвинчиваю колпачок, кладу перед собой лист бумаги. Писать? Не знаю, что бы мне написать. Рисовать? Может, нарисовать дерево. Потом кошку. И кошка и деревья выходят у меня одинаково плохо. Разными почерками вывожу: «Рудольф Габсбургский». Прямым почерком, косым, ломаным, круглым. Какой почерк для меня самый подходящий? Не знаю. Снова прячу ручку в карман. Изучаю верхушки деревьев за окном. Когда я вторично бросаю взгляд на часы, стрелки уже показывают три.

В правом кармане пиджака у меня бумажник из черной кожи, дорогой, гладкий. Содержимое: пятьсот сорок пять крон. Визитные карточки. На них имя, фамилия: «Мартин Ферн». Фотоснимок улыбающейся женщины. Водительские права. На удостоверении написано: «Мартин Ферн, 18.4.23. Выдано полицмейстером района Нордре Бирк». У человека на фотографии такой вид, словно его разбирает смех. Вероятно, от смущения.

Беру права и иду в ванную комнату. Подхожу к зеркалу. Разглядываю попеременно себя и фотографию. Некоторое сходство есть. Но не слишком большое. Пытаюсь изобразить улыбку, как у того парня на снимке. Выходит довольно-таки похоже. Может, я и есть он. Мартин Ферн.

Стоя у зеркала, я примеряю разные выражения лица. Изображаю гнев, тревогу, отчаяние, лукавство, веселость. Все это я проделываю с одинаковой легкостью.

Возвращаюсь в комнату. Подхожу к письменному столу. Присаживаюсь. Беру новый лист бумаги и авторучку. Пишу: «Мартин Ферн». Подчеркиваю подпись жирной чертой. Продолжаю писать: «Я, мне, меня, mig, me, I, je, me, moi, ich, mich, ego, sum, jag».[1] И опять: «Мартин Ферн».

— Ну, приятель, — обращаюсь я к Мартину Ферну, — кто же ты такой? Признавайся.

Он молчит. Пожимает плечами.

— Не хочешь, значит, признаваться?

Разглядываю снимок женщины, На вид ей лет тридцать, не больше. Она стоит у окна. На нем занавески. В окно виден двор, во дворе — грузовики. Какой профиль! Красивая женщина. Изящная линия груди. Темные волосы.

Еще один снимок в бумажнике. Девушка. На обороте ее имя: Гудрун. Снимок сделан летом. На девушке — купальный костюм. На снимке видна верхняя часть бикини. Позади море, волны. В кадр попала и тень фотографа.

Кладу снимки в бумажник на прежнее место.

— Мартин Фери! Неужели ты — это я?

Он снова идет в ванную комнату и снова глядит в зеркало. Томные волосы с легкой проседью на висках. Улыбается тому, другому. У того коронка на переднем зубе. Широко открывает рот. Все как будто на месте. Зубы с золотыми пломбами. Язык. Нёбо. Миндалины. Закрывает рот. Глаза у того серо-голубые. Густые брови. Нос чуть-чуть свернут вправо. Это в зеркале, на самом-то деле нос смотрит влево. Стою, изучая Мартина Ферна, мне приходит в голову, что я знаю о жизни довольно много. Только одного я не знаю: где в этой жизни мое место — разве что вот здесь, перед зеркалом…

Иду назад к письменному столу, беру чистый лист бумаги. Торопливо пишу слова: «дом, дерево, человек, труба, птицы, Анды, Брамапутра, Великобритания, Орест, Государственная бюджетная комиссия, нос, масленица, налоговый совет, телефон, растворимый кофе, замша, Кронборг». Довольно. Я знаю слишком много.

«Многие люди курят», — пишу я. Пошарив в карманах, отыскиваю несколько сигарет, зажигалку. Закурив, продолжаю писать. «Я, Дания, Земля, Солнце, Юпитер, Меркурий, Сатурн, Мир, астронавтика, хромосомы». Трудно вообразить что-нибудь, чего бы я не знал. В небе слышен рокот самолета. «ДС-8, Юнкерс, Мессершмит, Каравелла, МИГ, Сабр…» Каждое слово связано с определенными представлениями. Дания. За стенами этого дома расстилается Дания. Взяв лист бумаги, пытаюсь изобразить Данию. Выходит не слишком похоже. Ютландия с соплей под носом, Зеландия, окруженная пышками: Фюн, Лоланн, Мёен, Фалстер и справа вверху — Борнхольм.

— Карты на стол, Мартин Ферн! — приказываю я.

Послать бы его к черту. Но ведь он мой единственный собеседник. И он довольно-таки угрюм. Молчит. Слова из него не вытянешь.

— Что ты больше всего ценишь в жизни, Мартин?

По-прежнему никакого ответа.

Предлагаю ему на выбор самые что ни на есть роскошные блюда: беф-строганов, котлету деваляй, жареных цыплят. Вина: виски, джин, портвейн, бордо, бургундское, божоле. Женщин — груди, бедра, гладкие животы!..

А он хоть бы хны… Я решил больше не обращать на него внимания и заняться собственной персоной. Итак, я сижу в этой комнате. Лето. На деревьях листва, солнце повсюду рассыпало золото. Похоже, что сейчас июль. Значит, я родился в июле. Родился сорокалетним, в обличье Мартина Ферна.

Стук в дверь. Она отворяется, в нее просовывается пухлый локоток, затем появляется поднос, на нем чашка, печенье, сахар и молоко.

Смотрю, кто принес мне еду. Девушка. Лет двадцати с небольшим. Блондинка. Голубоглазая. Пухлая. Белые зубы обнажены в улыбке. На девушке халат медицинской сестры.

— Пожалуйста! Вот ваш чай, господин Ферн!

— Благодарю! — отвечает господин Ферн.

Она торопливо оглядывает меня. Настороженно. Что-то ее поразило.

— Как поживаете? — спрашивает она.

— Великолепно!

Она смеется. Что-то ее забавляет. Я смеюсь вместе с ней. Так мы глядим друг на друга и хохочем.

— Что вас так развеселило? — спрашиваю я.

— Хорошо, что вы пришли в себя!

— Да! А как вас зовут?

— Лиза Карлсен! Вы каждый день спрашивали об этом!

— Здравствуйте, фрекен Карлсен!

— Здравствуйте, господин Ферн!

— Вы в этом уверены?

— В чем?

— Да в том, что я и есть этот самый Ферн!

— Ну конечно, вы — Мартии Ферн! Больно вам?

Задумываюсь над ее словами. Мысленно ощупываю все тело Мартина Ферна от головы до ног.

— Нет, нисколько. А разве у меня что-нибудь болело?

— Рука! Вы жаловались, что у вас болит рука!

— Какая?

— Вот уж не помню!

Опустив поднос, она снимает с него чашку и хлеб и ставит все это на столик. В чашке кипяток, в нем плавает пакетик с заваркой. Из пакетика вырываются рыжие змейки.

— Пожалуйста!

— Спасибо!

Присаживаюсь к столу, вытряхиваю из пакетика остатки чая. Интересно, сколько сахару я кладу в чашку?

— Два куска, господин Ферн!

— Два куска сахару. Таков, значит, вкус Мартина Ферна. Он не сластена и в то же время не аскет.

— Я вижу, вы сегодня курили!

— А что, обычно я не курю?

— Мы всегда следим, чтобы вы курили при нас! Вы очень неосторожны с окурками!

— А кто это «мы»?

Она пожимает плечами.

— Ну… персонал!

Прислонившись ко второму креслу, она с любопытством глядит на меня. Одна рука ее лежит на бедре, другой она оперлась на спинку кресла. Взгляд у нее добрый, участливый. Она не спешит уйти.

А я смотрю, что же она поставила передо мной. Все это мне хорошо знакомо. Чашка. Хлеб. Сыр. Варенье. Апельсины. Понятно: Южная Африка. Апартеид.

— Что здесь такое? — спрашиваю.

— Чай…

— Да нет, что за заведение?

— Санаторий!

— А я-то как сюда попал?

— Вы больны, господин Ферн!

Вот уж не чувствую себя больным.

— Нет! — протестую.

— Да! — настаивает она. — Хотя доктор Эббесен говорит, что физически вы действительно совершенно здоровы! Вы нисколько не пострадали…

— Не пострадал?

— Только руку немного повредили!

Разглядываю свои руки. Шевелю пальцами. Ничего не замечаю.

— Я чувствую себя отлично!

Закурив новую сигарету, сбрасываю пепел.

— Сейчас принесу чистую пепельницу!

Она идет к двери. Я гляжу ей вслед. Она без чулок. У нее пухлые ноги. Загорелые. Округлые бедра. Мартин Ферн разглядывает ее тело. Мысленно гладит ее ноги. Распахнув дверь, она оставляет ее полуоткрытой. Слышно, как по коридору удаляются ее шаги.

— А ты, видно, бабник! — говорю я Мартину Ферну. Это ясно как дважды два. Тот не сразу соглашается. Да что ты, куда уж нам, говорит он. Ломается.

Девушка возвращается с чистой пепельницей в руках. Пробую варенье. Ничего, только горьковатое. А сыр, как всегда, лишен всякого вкуса. Как всегда?

По коридору проходит старик. Он сердито глядит на меня, хотя я спокойно сижу за столом и жую сыр. За что он так сердит на меня? Он проходит мимо. Может, я чем-нибудь его обидел? А может, это мой родич, у которого есть основания меня ненавидеть.

— Здравствуйте, фрекен Карлсен! — повторяю я.

Она настороженно приподнимает левую бровь.

— Я чувствую себя отлично! Просто хотел показать, что помню, как вас зовут!

— Сегодня вы совсем другой! — говорит она.

Это ее мнение. Я же не ощущаю никакой перемены. У меня нет прошлого. Может, у Мартина Ферна есть прошлое. Но я совсем не уверен, что он — это я.

— Доктор Эббесен так и говорил, что вы придете в себя неожиданно…

— Неожиданно! — повторяю я. Это слово почему-то рассмешило меня.

— Над чем вы смеетесь?

— Неожиданно! — повторяю я. — Не-о-жи… неожи…

В ее синих глазах вспыхивает тревога. Мимолетная искра, которая, однако, не ускользает от моего взгляда.

— Уверена, что вы опять позабыли, как меня зовут!

— Лиза Карлсен! Нет, теперь уж я этого не забуду!

Она улыбается. Улыбка у нее добрая. Ямочки на щеках.

— А вы не хотели бы прогуляться?

— Нет, что-то не тянет!

— Это почему же? На дворе прекрасная погода! Нельзя же весь день сидеть взаперти!

— Почему нельзя? Еще как можно!

По-моему, у меня великолепная комната. Разная мебель, книги, телефон, маленький приемник. Груда бумаги. Что мне стоит написать кому-нибудь письмо? Например, Мартину Ферну. Или пусть он напишет мне. Расскажет в письме, что он думает о жизни.

— А прежде вы всегда в это время гуляли!

— Ну и куда же я ходил?

— Да так, прогуливались по парку. Хотите еще чаю?

— Нет, спасибо!

Она садится на ручку соседнего кресла. Платье слегка приподнимается кверху, открывая круглое колено. Взгляд Мартина Ферна прокрадывается под платье. Она замечает мой взгляд, краснеет. Незаметно одергивает платье. Мы затеваем разговор о погоде. Она и в самом деле отличная. Высокое синее небо. Ни единого облачка. Редкая погода.

— Не могли бы вы немножко рассказать мне о Мартине Ферне? — говорю я, бесстыдно разглядывая ее бедра. Может, Мартину Ферну неловко, что я так бесцеремонно пялю на нее глаза. Я не знаю.

Она начинает рассказывать про Мартина Ферна. Категорически утверждает, будто он — это я. Судя по ее рассказу, он был похож на какую-то странную заводную куклу. Звучит это жутковато. Он гулял по парку, всегда повторяя один и тот же маршрут, разработанный для него врачом. Ел, спал, одевался, принимал ванну, дышал свежим воздухом. Все по команде. Был идеально послушен.

Мне трудно поверить, что это был я. Мне вообще трудно поверить во что бы то ни было, когда речь идет обо мне. Сейчас я совершенно не в состоянии вспомнить, какая у меня внешность. Кажется, у меня темные волосы, нос, чуть-чуть свернутый набок, серо-голубые глаза. Темные брюки, светлый пиджак, коричневые ботинки, красные носки. Я хорошо одет. Руки спокойно лежат на подлокотниках, на кистях выступают синеватые ветвистые вены. Ногти у меня чистые. Ощупываю свое лицо. Нос, брови, рот, подбородок.

Она глядит на меня с улыбкой.

— Ну, какой я из себя?

— Какой вы из себя?

Она чуть приоткрывает рот. Языком касается нижней губы.

— Да, скажите, каков я на вид?

Она пожимает плечами.

— Что я за человек? И достаточно ли внушительная у меня внешность? Короче, как я выгляжу?

— Вы красивый мужчина! — отвечает она.

— Красивый? Что это значит?

— Ну, интересный!

— Нахальный такой, развязный? Или, может, застенчивый, деликатный?

— Откуда мне знать? Я с вами не знакома!

Она составляет посуду на поднос и идет к дверям. Выпятив бедро, она упирает в него поднос и свободной рукой распахивает дверь.

— Я с вами не знакома! — повторяет она. — Я знаю только то, что я слышала!

— А что вы слышали?

— Этого я не скажу!

— Наверное, что-нибудь не очень лестное?

— Н-да, — отвечает она. Выходит за порог и оттуда смотрит на меня испытующим взглядом. — Говорят, что-то мешало вам наладить жизнь… Или кто-то…

— Мартин Ферн! — объявляю я.

Она захлопывает за собой дверь.

Время идет, тянется не спеша. Медленно уползает вечер. Текут долгие минуты. Но я не чувствую скуки. Я вообще не знаю, как это можно скучать. Руку, значит, я повредил… Но я ничего не чувствую.

Сидя в кресле, закуриваю вторую сигарету. За моей спиной — окно. С улицы доносятся голоса. Далекие такие. И еще за окном птицы. Солнечные квадратики на полу медленно уплывают влево.

Вот так я и сижу. Жизни моей уже два часа. Ничего у меня не болит. Меня хотят уверить, будто я Мартин Ферн. В моем бумажнике пятьсот сорок пять крон. И еще кое-какая мелочь. Связка ключей. В заднем кармане — расческа. Носовой платок. Перочинный нож с перламутровой ручкой.

Я сижу в комнате, а время между тем идет. Мартин Ферн. Зайдя в ванную комнату, подхожу к зеркалу. Знакомое лицо. Темные волосы. Высокий лоб. Серо-голубые глаза. Что видят эти глаза? Что они хотели бы видеть? Нос слегка свернут вправо. На самом деле, значит, влево. Интересно, где это мне своротили нос? В драке? Или же на футбольном матче?

Возвращаюсь в комнату. Я еще ни разу не смотрел в окно. Внимательно изучаю комнату. Книги. Приемник. Включаю радио. Вечерний концерт. Гайдн. Снова выхожу в ванную. Поглядеть на Мартина Ферна. А он глядит на меня. Нравимся мы друг другу? Он мне совсем чужой. Я ничего не имею против него. Просто он мне совсем чужой. Лицо — кусок глины. Что захочу, то и вылеплю! А ну-ка, Мартин, рычи! И он рычит. Улыбнись! Он улыбается. Смейся! Он смеется. Плачь! Он плачет. Зачем ему все это? Он повторяет мои движения. Все время повторяет.

Я раздеваюсь. Вроде человек, как все. Став на крышку унитаза, разглядываю отражение Мартина Ферна в зеркале. Сложен он как будто неплохо. Разве что немного выдается живот. Как у всех, кто привык разъезжать на автомобиле. Бицепсы хорошо развиты, правый крупнее левого…

Снова напялив на себя одежду, остаюсь у зеркала. Надо же испробовать разные роли. Сердитый человек. Вот сейчас ты сердишься. Мартин Ферн был сердитый человек. «Как вы смеете такое предлагать? — говорит он. — Я этого не потерплю!» А теперь он униженный проситель: «Ради бога простите меня! Я больше не буду». Сальная личность: «Хотите, расскажу анекдот про монашенку и матроса?» Хватит. Важный господин. Генерал: «На рассвете приказываю вам атаковать высоту четырнадцать. Разгромить врага и сбросить его в море». А вот Мартин Ферн — любитель искусства.

Интересно, какой у меня голос? Мне трудно разобрать, как он звучит. Какой он, высокий, пронзительный или низкий, глубокий? Возвращаюсь в комнату, беру с полки книгу. Старое издание пьес Шекспира. Том первый. Ромео и Джульетта! Пролог:

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Издано в Хадерслеве 22 декабря 1860 года. Остальные тома отсутствуют.

Я так и не могу разобрать, как звучит мой голос. Читаю первые четыре строки пролога — попеременно как сердитый человек, печальный, хмельной, веселый. Я не в силах определить, какой из этих голосов мой. Вообще-то мне это безразлично. Я ни минуты не стою на месте, все время мечусь взад-вперед. К зеркалу, оттуда назад, к креслу, потом к письменному столу, наконец кидаюсь к тахте. Мотаюсь взад-вперед. Суета, говорит Мартин Ферн. А мне все равно.

Я уже разгадал его слабости. Вялость, которая раздражает меня. Духовная леность. Он не хочет, чтобы его разгадали.

— Что с тобой, Мартин Ферн? — спрашиваю. Но из него слова не вытянешь.

Снова вынимаю карточку женщины у окна. А как ты насчет женщин? — спрашиваю у Мартина Ферна. Хотелось бы мне обладать вот этой?.. Трудно представить себе, что можно переспать с той, что на снимке. Но уж, верно, я как-то связан с ней — иначе Мартин Ферн не таскал бы с собой ее фото. Может, это его жена! Верно, и не сосчитаешь, сколько раз он с ней спал. Обычное дело для него, но как все это волнует меня!

Снова беру ручку и лист бумаги. Грызу ручку, начинаю писать: «Мартин Ферн сидит в комнате». За стенами комнаты простирается мир. Может, там не хватает одного Мартина Ферна!

А может, никто и не вспоминает о нем. Может, его никогда и не было на свете.

А все-таки, надо полагать, где-то не хватает этого Мартина Ферна. Где-то недостает одного кирпичика в мироздании.

Чуть позже. Смотрю в окно. Комната моя, оказывается, на втором этаже. Распахнув окно, высовываюсь наружу. Испуганно вздрагивает внизу старичок с палкой. Господин с палкой боится, как бы господин в окно не свалился вниз. Успокаивающе машу ему рукой. Оглядываюсь по сторонам. Огромный белый дворец. Плющ. Несчетные окна. Вдали озеро. За озером лес. У дома парк. Силуэты гуляющих словно сошли сюда с какой-нибудь картины минувшего века. Перед парком большая поляна. За ней лодочный причал. Слева высокая железная ограда. У въезда в парк две небольшие беседки в стиле рококо. Поближе к озеру кучками растут деревья — клены, буки, дубы. За оградой асфальтированное шоссе. Оно идет вдоль стены санатория, потом круто взмывает вверх и исчезает в лесу. Справа парк незаметно переходит в лес. У дома растет огромный куст рододендрона.

По дорожкам парка прогуливаются люди. У самого озера мелькают силуэты двух старых дам в черных платьях и широких шляпах. Под буками молодая женщина в белом. Посреди поляны стоит человек в черном костюме, отбрасывающий на траву черную тень. Дорожки посыпаны гравием. Старик, сердито глядевший на меня в коридоре, ожесточенно сбивает палкой маки. По озеру плывет парусник. С борта свешиваются две пары ног — мужчины и женщины.

Лето. Наверное, середина июля. Зелень на деревьях уже потемнела. Краски вокруг густые, сочные.

Дания. Зеландский пейзаж. Лес, озеро, пологие холмы. Никаких воспоминаний. Никаких чувств. «Лети, птичка, лети». Обрывки стихов из хрестоматии — только они и всплывают в памяти. Вдали на том берегу белая вилла с датским флагом.

Мартин Ферн — датчанин. Он отлично говорит по-датски. Он знает наизусть национальный гимн. Он вдруг оглушительно запевает: «Прекрасна родина моя…» Гуляющие оглядываются на него.

Он смолкает, хоть я и советую ему выдать весь свой патриотический репертуар. Но Мартину Ферну это кажется неуместным. И я готов посчитаться с его чувствами. Не надо привлекать к себе внимание. Он ведь больной человек, не так ли? Начнешь вдруг распевать патриотические песни, и подумают, что ты совсем плох. Лично я считаю такую осторожность чрезмерной. Когда человек поет от полноты чувств, говорю я Ферну, ничего дурного в этом нет. Но он больше не хочет петь.

Чем занимался Мартин Ферн в Данни?

Как бы то ни было, сейчас я в санатории. Здесь меня лечат от мартинфернии.

2

На другой день.

Снова сижу за письменным столом. Раннее утро. Я еще не выходил в парк. Погода пасмурная. Над озером сетка дождя. Лес на другом берегу не виден. Только смутная тень темнеет над водой. У причала на ближнем берегу покачивается лодка. В верхушках кленов поселилась стайка грачей. Они галдят без умолку.

Сегодня понедельник. Значит, я появился на свет в воскресенье.

Комната выходит в широкий коридор, соединяющий оба крыла дворца. В самом конце коридора окно, защищенное железной решеткой. Оберегают нас здесь.

Выспался я отлично. Лег с вечера на правый бок и словно провалился куда-то. Проснулся лишь к завтраку.

Похоже, каждый день кто-нибудь приходил за Мартином Ферном: водил его завтракать и обедать. В 8.25 прозвенел звонок, через минуту в комнату вошла Лиза Карлсен.

Она улыбнулась. Я заметил, что она слегка подкрасила губы.

— А вчера вечером вы кое с кем катались на лодке! — сказал я.

Она слегка покраснела.

— Как вы догадались?

— Я узнал вас по ногам! — сказал я.

Мы вышли в коридор. Из всех дверей выходили люди, устремлялись к столовой. Мы идем по широкой лестнице. Пролеты завешены металлической сеткой — на случай, если кому-нибудь вздумается прыгнуть. Всюду люди. Толстые, худые, пожилые и совсем дряхлые. Молодых немного. Лиза сказала, что каждый день в этот час водила Мартина Ферна в столовую.

— А если бы вы не пришли?

— Вы умерли бы с голоду!

— А я что, много ел?

— Ровно столько, сколько положено! 2400 калорий!

— Какая удручающая точность! А можно мне скатиться вниз по перилам?

Против этого она решительно запротестовала. Пройдя весь нижний коридор, мы вошли в столовую. Со всех сторон свет. У одной из стен бронзовый бюст господина с усами.

За каждым столом четыре человека. Красные клетчатые скатерти. В центре зала душевнобольные и среди них, значит, Мартин Ферн. Справа диабетики, за ними сердечники, дальше ревматики и подагрики. В одном конце зала тучные пациенты, в другом — дистрофики.

Мои соседи по столу — две дамы и господин. Господин — тот самый, что смотрел на меня так злобно. И сейчас он отворачивается от меня. Наверно, я чем-то его обидел. Он то и дело бросает в мою сторону злобные взгляды.

— А у него какая болезнь? — спросил я после завтрака Лизу Карлсен, когда она провожала меня.

— Внезапные приступы гнева! — пояснила она. — Вы не обратили внимания на его палку?

В самом деле, за его стулом стояла огромная палка. Черная, с набалдашником из слоновой кости величиной с биллиардный шар. Старику на вид лет семьдесят, у него совершенно голый череп.

— Чем я его обидел?

— Как-то раз вы обнаружили в своей тарелке волос…

— Ну и что же?

— Вы спросили, не его ли это волос? Он стукнул вас палкой по плечу!

Старик так рассвирепел, что пришлось отвести его в комнату и отпаивать успокоительными микстурами. Пытались даже отнять у него палку, но это оказалось невозможным.

— Он и на ночь берет ее с собой, в постель! — сказала Лиза Карлсен.

— А психоанализ не пробовали?

— Он слишком стар! — ответила она.

Одной из моих соседок но столу оказалась та самая молодая дама в белом, которую я видел в парке. Ее наряд был на редкость старомоден. Юбка до полу, широкие рукава. В течение всего завтрака она сидела, уставившись в пространство, и машинально жевала пищу. Покончив с очередным блюдом, она продолжала стучать ножом и вилкой по тарелке, пока у нее не отбирали посуду. Откинувшись на спинку стула, она снова глядела в пустоту, пока не приносили следующее блюдо. Тогда она послушно принималась за еду.

Другой соседкой была пожилая дама, очень полная и добродушная. Она была необычайно застенчива. И если раскрывала рот, то лишь для того, чтобы рассыпаться в извинениях. Если ей, к примеру, нужна была соль, она делала такой сложный заход, что соседи успевали придвинуть к ней все, что стояло на столе: горчицу, перец, хлеб, масло, желе, соленые или маринованные огурцы, прежде чем она наконец осмеливалась произнести заветное слово. Все это ужасно раздражало сердитого старика — он просто трясся от ярости.

После завтрака я спросил у Лизы Карлсен, что за недуги у моих соседок по столу.

— Нам запрещено говорить с больными о других больных!..

— Но ведь я совершенно здоров! — удивился я.

— Не вам об этом судить, — возразила она.

— Я хотел сказать, что вполне возможно, ваш Мартин Ферн действительно чем-то болен, но я-то здоров!

Она улыбнулась. Затем пояснила, что у пожилой дамы — госпожи Равн — старческое слабоумие. В последние годы она не раз становилась жертвой жуликов и проходимцев. Под конец родные определили ее в этот санаторий.

Другую соседку — молоденькую — звали Уллой Ропс. Она страдала шизофренией. Что-то там такое случилось с ее матерью, сказала Лиза Карлсен. С ее матерью и огромной белой виллой в Рунгстеде. Улле казалось, будто она живет в конце минувшего века. Девушка словно сошла с одной из картин Крёйера. Белое платье и мечтательное лицо. Огромные черные глаза и руки, трепещущие, как крылья. Посреди завтрака она вдруг вскочила и убежала в парк. За ней погнался санитар. Прекрасное зрелище: две фигуры, мелькающие между деревьями. В лучах утреннего солнца девушка порхала по траве, словно крупная белая бабочка, а за ней бежал приземистый санитар. Он поймал ее уже на берегу озера. Она стояла не шевелясь на самом краю лодочного причала, протягивая руки к солнцу.

Вся наша трапеза производила странное впечатление. Сердечники вяло жевали свои пресные овощи. Дистрофики сидели, окруженные горами масла, ливерной колбасы и сметаны, а тучные пациенты завистливо глядели на них с другого конца зала, уныло разрезая жесткие как подошва телячьи отбивные.

Между фру Равн и мной завязалась беседа.

— Ах вы бедняжка! — сказала она мне.

Сердитый старик прыснул, уткнувшись носом в лимонный пудинг.

— Почему? Я весьма доволен жизнью!

— Я уж забыла почему! — ответила она. — К несчастью, я не могу вспомнить!

— А разве это так важно?

Достав гигантскую сумку, она начала в ней рыться. Вывалила на стол кучу всяких вещей. Одеколон, футляр для очков, губную помаду, гребешок с серебряным ободком, два носовых платка, леденцы, чековую книжку, бигуди, резинку, пуговицы и помпон. Вскоре вещи фру Равн завалили весь стол.

— Нет, никак не могу вспомнить! — вздохнула она. — Это все не то!

— Соберитесь с мыслями, — сказал я.

Она склонилась над столом и тихо заплакала.

— Полюбуйтесь, что вы наделали! — закричал сердитый старик.

— Помолчите — сказал я.

— Не разговаривайте с ним! — сказала фру Равн. — Он всегда такой злой!

— Ничего я не злой! — закричал сердитый старик. — Я воплощенная кротость!

Старик трясся всем телом. На лысине у него выступил пот. Он вытер его огромным платком.

К нашему столу подошел какой-то мужчина, примерно моего возраста.

— Ну что, господин Ферн, — спросил он, — говорят, дело идет на лад?

— Я чувствую себя отлично, — ответил я. — А вы кто такой?

— Я доктор Эббесен!

Доктор — брюнет. С высоким лбом. Волосы у него начинают расти чуть ли не у самой макушки. Они зачесаны назад ровными прядями. Доктор вечно куда-то стремится. У него маленький узкий рот и нервные быстрые глаза.

Доктор помог госпоже Равн навести в сумке порядок. Она ворковала, как молоденькая девушка, пока он стоял у нашего стола. Сердитый старик, злобно покосившись в его сторону, ухватился за палку, прислоненную к спинке стула.

— А вы как поживаете, господин Юль?

— Терплю! — рявкнул Юль. — Терплю!

— Главное — моцион! — провозгласил доктор Эббесен. — Это важно для всех! Не правда ли, госпожа Равн?

Она ответила ему очередной голубиной трелью и вся залилась краской. Он похлопал меня по плечу и сказал, что сегодня непременно со мной побеседует. Затем он отошел к соседнему столу, за которым сидел сухонький старичок с густой шапкой седых волос. Он уснул и громко храпел во сне. Доктор Эббесен разбудил его, перекинулся с ним несколькими словами. Как только он отошел, старик тут же снова заснул.

— Он никогда не спит по ночам! — сообщила мне после завтрака Лиза Карлсен. — Он ваш сосед!

Вечером я слышал, как он час за часом шагал по комнате.

За завтраком Мартин Ферн был несколько подавлен. Я пытался установить причину, но мне это не удалось. Он был внимателен и учтив с соседями. Снабжал госпожу Равн всем, что ей было нужно. А она обладала удивительным даром докучать людям. То и дело она раскрывала рот, чтобы о чем-то попросить. Весь стол напряженно ожидал, удастся ли ей вспомнить, что именно ей надо. И вот во время одной из таких пауз Улла Ропс убежала в сад. Вскоре она вернулась в сопровождении санитара, который снова усадил ее за стол.

— Как самочувствие? — спросил я ее.

Медленно повернув голову, она посмотрела на меня, — точнее говоря, сквозь меня.

— У меня всегда отличное самочувствие, — сказала госпожа Равн. — Вот только бы мне отыскать…

И она снова принялась рыться в сумке.

Несколько минут Улла Ропс не сводила с меня глаз. Потом подошел официант, принес сладкое и вложил ей в руку чайную ложку. Она послушно стала запихивать пудинг в рот. Пудинг кончился, а она все продолжала стучать ложкой о тарелку.

Вот, оказывается, где столовался Мартин Ферн. Подобно Улле Ропс, он механически поглощал все, что перед ним ни поставят.

Сижу у письменного стола. Слева окно. Тучи на дворе разошлись. Стайка грачей взлетает с деревьев у озера, кружит над ними, затем, взмыв в высоту, проносится над лесом. Сквозь легкие облака пробивается солнце. На посыпанной галькой дорожке, ведущей к озеру, порхает Улла Ропс. Ее волосы развеваются на ветру. Белое платье тоже. Она семенит мелкими, быстрыми шажками; кокетливо выглядывают из-под платья, мелькая на ходу, белые остроносые туфельки. А что, кажется, наш друг Мартин Ферн не на шутку взволнован девичьей чистотой. Удивляешь ты меня, Мартин. Таращишь глаза на маленькие, острые груди, на девичье лоно, где платье образует складку. Большое нужно усилие, чтобы увидеть женщину в Улле Ропс. Да и волнение твое безрадостно. Греховные помыслы неуместны рядом с целомудренной Уллой Ропс. И все же плотские желания не оставляют Мартина…

Открываю окно. Слева дорога идет вдоль ограды, затем сворачивает к двум невысоким беседкам в стиле рококо, где неизменно дежурит сторож, следит, кто приходит и уходит. Лечение в санатории сугубо добровольное, говорит Лиза Карлсен. Некоторые из здешних пациентов уже побывали — в принудительном порядке — в других лечебницах, так уж лучше им быть здесь, не правда ли?

Вот как раз она несет ему чашку кофе.

— Видите, господин Ферн, я нарушила для вас наш распорядок!

— Вы молодчина!

Она охотно навещает Мартина Ферна. Говорит, что и прежде часто заходила к нему — приносила кофе, чтобы его подбодрить.

— Вы были так подавлены, господин Ферн!

— Зато теперь я радуюсь и ликую!

Угощаю ее турецкой сигаретой — она закуривает и морщится.

— Ну а что еще поделывал этот Мартин Ферн?

— Вы были такой старательный!

— И послушный!

— Необыкновенно послушный! Вы так любезно отвечали на все вопросы!

— Горжусь Мартином Ферном! — заявляю я. — Он оправдал мои ожидания!

— Неужели вы ничего не помните?

— Ничего! Когда вы увидели меня в первый раз?

— Вас привезли на санитарной машине! Это было в начале марта.

— Значит, я здесь уже около пяти месяцев!

— Да.

— А раньше где я был?

Она уклоняется от ответа. Говорит, что на дворе прекрасная погода. Как хорошо, когда рассеивается туман и в воздухе словно разливаются молоко и мед. Я соглашаюсь. О прошлом Мартина Ферна ей не положено рассуждать. Это дело высших инстанций.

— Иначе говоря, доктора Эббесена, родичей и всех прочих?

— Да, — подтверждает она.

Сообщает, что я несколько дней бродил по лесу.

Лиза угощает меня сигаретой с фильтром. Меня вдруг потянуло стать завзятым курильщиком, хоть я и небольшой охотник курить. Но надо же испробовать свои силы. «А может, лучше мне стать спортсменом?» — говорю я. Собственно говоря, теперь я могу заняться чем угодно. Может, заделаться киноактером? Она смеется.

— Кто же меня нашел?

— А лесник… — отвечает она. — Вы сидели под деревом, голодный, измученный. И никто вас не искал!

— Почему так?

Она снова замолкает. Есть, значит, в жизни Мартина Ферна тайны, которые еще рано ему открывать.

— Еще немного, и вы…

— Сыграл бы в ящик! Крышка Мартину Ферну!

— Почему вы все время говорите о Мартине Ферне в третьем лице?

— Я плохо знаком с этим субъектом!..

Она что-то еще говорит, но я не слушаю. Что-то про лето, на редкость жаркое в отличие от прошлогоднего, которое было весьма прохладным.

Я думаю о Мартине Ферне. Где-то во мне он сидит. Сидит и наводит на меня тоску.

— Вы чем-то огорчены? — спрашивает она.

— Да что вы, ничуть!

— А прежде вы часто подолгу бывали чем-то расстроены… Ну что ж, прощайте, у меня много дел!

— Не скучно вам здесь? — спрашиваю я.

— Кому скучно, мне?

Завзятый курильщик Мартин Ферн закуривает очередную сигарету. Ему наверняка вредно так много курить. Об этом ясно говорит ее взгляд. Наслаждаться надо в меру — табаком, женщинами и всем прочим.

— Вы из Копенгагена? — спрашиваю я.

Она утвердительно кивает.

— Не скучно вам в деревне?

— Но я же всегда могу поехать в Копенгаген, когда свободна!

Значит, санаторий расположен недалеко от столицы.

— Скажите, а жених у вас есть?

— А вам непременно надо знать!

— Да! Меня разбирает любопытство!

— Что же вы хотите знать?

— Сейчас скажу! Вчера из лодки на озере торчали две пары ног: одна пара принадлежала вам, другая — доктору Эббесену!..

— Вот вы какой стали сообразительный! Совсем не такой, как прежде!

— А какой я был прежде?

— Вроде заводной куклы…

— Или павловской собаки! Но ведь доктор Эббесен женат!

— Ну и что же из этого?

В голосе ее слышится холодок. Встав с кресла, она подходят к окошку и смотрит вниз, в парк. На фоне яркого света четко выделяется полная, упругая грудь.

— Ровно ничего! — отвечаю я.

— Для чего же вы все это говорите?

— Хотел бы я заглянуть в свое прошлое…

— Зачем вам это?

Она по-прежнему смотрит в окно. И Мартину Ферну чрезвычайно удобно ее разглядывать. Он мысленно раздевает девушку.

— Я хотел бы вами обладать! — говорит он.

Она оборачивается к нему.

— Послушайте, господин Ферн… Вы больны…

— Да, так считается!

— Вы не должны говорить такое!

Она гасит свой окурок о пепельницу. Потом бросает его в корзину.

— Наверно, я женолюб! — говорю я.

— Наверно, да, — отвечат она. — Как-то раз вы уже пытались ко мне приставать…

— Ну и как же вы поступили? Наверно, сказали: «Ах что вы, господин Ферн!»

— Казалось, вы вдруг что-то вспомнили. Это было на прошлой неделе!

— Ну и как же вы поступили?

— Усадила вас раскладывать пасьянс!

— Ловко!

Оказывается, Мартин Ферн, этот заводной паяц, вдруг начал что-то припоминать. Выйдя из повиновения, робот протянул к девушке свои хищные лапы.

— Мне пришлось дать вам по рукам!

— Расскажите-ка мне еще про доктора Эббесена!

— Нет уж, увольте!

— А я и так догадываюсь: жена его не понимает!

— Она его бросила!

— И вы решили его утешить!

— Вот это уж совсем не остроумно, господин Ферн!

— Где мой пасьянс?

Она подходит к письменному столу, открывает ящик. Вынимает оттуда прозрачный мешочек с кубиками.

— Так вот, значит, чем я развлекался? — спрашиваю я, вытряхивая кубики из мешочка. Она стоит рядом. Плечом ощущаю ее теплое бедро.

— Кажется, я сейчас снова буду к вам приставать! — говорю я.

— У вас что, других мыслей в голове нет? — спрашивает она, отшатываясь от меня.

— Да, особенных нет! Что вы хотите — природа!

Кубиков оказалась целая уйма. На одних намалеваны цветы, на других — кошки, заборы, дома, облака.

— Ну и как, забавляла меня эта игра?

— Трудно сказать. Вас что-то очень угнетало. Вы были похожи на большого грустного пса. А эту игру с кубиками придумал для вас доктор Эббесен!

— Вы в него влюблены?

— Замолчите, господин Ферн!

— Вы правы, я слишком любопытен.

— Зачем вам это?

— Может быть, это нужно Мартину Ферну?

— Вы все валите на него!

— Так это же из-за него я сюда попал!

— Мне пора приниматься за дело! — говорит она. — Сейчас я принесу вам чистую пепельницу!

— Блестящее обслуживание!

— Вы же за это платите! И немало.

— Значит, я богат! Ну просто не жизнь, а сказка! А все же вы мне не сказали, влюблены вы в доктора Эббесена или нет.

— Ни в кого я не влюблена! — бросает она и уходит.

Спустя минуту она возвращается с чистой пепельницей. Я пожираю ее глазами. Она краснеет. Когда она закрывает за собой дверь, я закуриваю сигарету и лениво пытаюсь вообразить, как бы я лег с ней в постель.

Снова сажусь за письменный стол. Второй день моей жизни. Слева, значит, парк. Справа моя комната.

По парку среди окаменевших фигур начала века снова порхает Улла Ропс. Пробившись сквозь тучи, солнце залило газоны и дорожки, посыпанные гравием.

Из беседки выходит сторож. Расстегивает пояс, вытирает голову носовым платком, сдвинув фуражку с золотыми позументами на затылок. Время остановилось.

Пасьянс оказался на редкость сложным. Мне удалось составить из кубиков часть стены, покрытой плющом, а также декоративные растения, флоксы и астры. Слева на меня смотрел одинокий собачий глаз, справа висело облачко. Вот чей-то палец с кольцом, а вот ботинок. Дальше небо, а может, синяя занавеска? Крокетные ворота, шары, как положено в приличном английском саду. Все на месте, вот только непонятно, что к чему. Беда с этими английскими кубиками. Всегда смутно представляешь себе, что там должно быть изображено. Взаимосвязь предметов выявляется лишь по мере того, как складываешь кубики. А вообще-то картинка премилая. Уют и благополучие.

Нет, неохота мне с этим возиться. Кладу кубики в мешок и закрываю ящик.

Улла Ропс все так же мелькает между деревьями. За ней с трудом поспевает энергичный санитар. Из окна все отлично видно. Вот силуэты начала века. Прогуливающиеся господа с пышными усами. На одних белые летние пиджаки, на других черные костюмы. Они собираются кучками и надолго застывают в одной позе, толкуя о болезнях, погоде и опять о болезнях. Старые, с дрожащими руками, слабые, истощенные. Но есть среди них и тучные, с трудом переставляющие ноги. Мартин Ферн разглядывает их в окно.

Тяжелый пряный воздух с нагретых лугов проникает в комнату. Где-то вдали раздается колокольный звон. На другой стороне озера к небу вздымается тонкая струйка дыма, похожая на каплю туши, стекающей по бумаге. Над озером повстречались две чайки. Шесть уток клином проносятся в небе. Перелетные птицы на редкость стремительны. Куда только они летят?

Внизу у самого дома прохаживается доктор Эббесен. Поговорит с мужчинами, улыбнется дамам. Кивает Мартину Ферну, завидев его в окне. Сложив ладони рупором, кричит:

— Господин Ферн! Вам бы пройтись по парку!

— Да, вы правы, сегодня очень жарко! — откликается Мартин Ферн.

— Прогуляться надо! — кричит врач.

— В добрый час.

— Вам надо прогуляться… Вам! — кричит врач, тыча в меня пальцем. Он оборачивается к темноволосому юноше, который сидит на скамье, судорожно сжавшись в комок. Наконец доктор уходит в дом. А юношу вдруг начинает тошнить. Перегнувшись через перила скамьи, он сплевывает желчь. Потом, снова рухнув на скамью, застывает в прежней судорожной позе.

Под окном Мартина Ферна останавливаются пациенты: господин и дама. Нескончаемый диалог вертится вокруг несъедобной пищи, которой пичкают в санатории. Да еще к тому же в воскресенье. Знаете, это уже слишком. Мы не станем это терпеть. Жаркое пригорело. Огурцы были горькие. Рагу — одни кости. А тут еще болезнь.

Показываются другие пациенты. Полный парад недугов. Плывут соломенные шляпы с розами. Огромные дамские шляпы, приколотые длинными булавками. Плывут недуги. Идут печеночники. Сердечники. Ревматики. Желудочники. Душевнобольные. Больные с камнями в желчном пузыре. Почечники. Легочники. Оплывший от жира человек с чудовищно распухшими ногами, опираясь на две палки, прогуливается по дорожке. Шнурки на ботинках не завязаны, словно у какого-нибудь парижского бродяги. Эге, старина, а ты, видно, бывал в Париже, поддеваю я Мартина Ферна. Но он не реагирует. Парад больных продолжается. Среди них Мартин Ферн, восседающий у окна. — Что с тобой, мой друг? — Не помню. Вот это-то и есть его болезнь. Нервная система, легкие, желудок, почки — все у него в порядке. Тело не забыло своих обязанностей. — Я чувствую себя отлично! — заявляю я, но он не желает слушать. Говорит, что болен.

Что вообще я знаю о Мартине Ферне?

Мужчина во цвете лет. Может, даже стареющий. Впрочем, не мне об этом судить. Как вообще живется людям сорока с лишним лет? Я знаю, как бывает в молодости. Ты ощущаешь избыток сил, ты можешь бегать без устали, мчаться на велосипеде. Чувства в тебе бурлят. Ты ждешь свою девушку. Первая сигарета, первый хмель, первая ночь, проведенная с женщиной. Каждое событие запоминается навсегда. Но все это уже далеко.

Меня обступили болезни. Парк так и кишит заразой, сонмами бацилл.

Внезапно Мартин Ферн издает оглушительный вопль, и гуляющие в парке испуганно застывают на месте.

Снова присаживаюсь к письменному столу. Только что зазвонил внутренний телефон, и недоумевающий доктор Эббесен осведомился о моем здоровье. Я заверил его, что чувствую себя отлично. Короткая пауза. Тогда, смущенно откашлявшись, доктор Эббесен разъяснил: если, сидя у окна, человек вдруг начинает вопить, это вполне может быть расценено как приступ безумия. Я обещаю, что впредь Мартин Ферн будет непременно закрывать окно, когда на него снова найдет охота вопить.

Итак, сижу за письменным столом. Я взял новый лист бумаги, в руках у меня авторучка. Что бы мне написать? Что мне очень грустно оттого, что я потерял Мартина Ферна? Не стоит. Все ново для меня в этом мире. Я ни о чем не смогу рассказать. Да и с чего начать и чем кончить?

Но чистый лист бумаги передо мной, и я заполняю его черточками. А одну черту я тяну не отрывая, то вправо, то влево. Бесконечный кружной путь.

Я с гордостью протягиваю свой труд доктору Эббесену, когда чуть погодя он приглашает меня в кабинет.

— Хотите взглянуть на мою работу? — спрашиваю я.

В его глазах вспыхивает любопытство.

Мы сидим вдвоем в его светлом, просторном кабинете. Ничто здесь не наводит на мысль о лечебнице. Нет сверкающей аппаратуры. Нет приборов для измерения давления, пробирок, шприцев. Только вот разве белый халат на моем собеседнике. Зато на мне — один из самых что ни на есть щегольских пиджаков Ферна. А также нарядная желтая рубашка с отложным воротником. И еще светло-серые брюки с безупречной складкой. Все это создает чрезвычайно элегантный ансамбль. Ох и пижон же этот Мартин Ферн!

С минуту доктор рассматривает мой рисунок.

— Да, — говорит он, — очень мило!

— Но ведь вы держите лист вверх ногами!

— Ах, простите!

Он переворачивает лист. Еще с минуту разглядывает его. Затем приветливо оборачивается ко мне. Бумагу он откладывает в сторону.

— Ну, господин Ферн, что вам удалось вспомнить?

— А ничего!

— Так. Ну, а хоть что-нибудь вы помните?

— Вчера, после обеда, в половине третьего я вдруг очнулся в комнате на втором этаже этого дома! Это единственное, что я помню.

Доктор кивает. Посматривает на меня. Все для него важно. Поведение Мартина Ферна, выражение его лица, интонации. В моем распоряжении огромный аксессуар средств. Вот только не знаю, для чего они мне нужны.

— Рассказать вам, кто вы такой?

— Не знаю, стоит ли…

— Вас это совсем не интересует?

— Нет, почему же! Я уже знаю, что мое имя — Мартин Ферн и что мне сорок лет! Вероятно, этого хватит.

— М-мда!

С удовлетворением отмечаю, что он складывает ладони и глубокомысленно кивает. В точности как я ожидал.

— Доктор, — трагически восклицаю я, — неужели я негодяй?

— Перестаньте паясничать, господин Ферн.

— Доктор, умоляю, одно только слово: да или нет?

— Послушайте, господин Ферн, в какой-то мере я вас понимаю, но…

Мартин Ферн исступленно ломает руки.

— Я все вынесу, доктор, — хнычу я, — все, кроме страшной правды.

Он закрывает глаза. Между его бровями ложится строгая вертикальная складка. Рот у него маленький, чувственный, детский. Наверно, он очень обидчив.

— Вам следовало бы отнестись к этому серьезно, господин Ферн!

— Но я серьезен, как могила, уверяю вас! Подавлен раскаянием, дрожу от страха! Интересно, какое преступление я совершил.

— Собственно говоря, вы не совершили никакого преступления, господин Ферн!

— Так! — говорю я. — Сейчас вы откроете мне страшную правду! Имейте в виду, доктор, что всю ответственность за последствия несете вы.

— Спокойнее, господин Ферн! Не будем спешить! Все придет в свое время. А покамест я расскажу вам не больше того, что вы сами хотите узнать… Ознакомлю вас лишь с двумя-тремя фактами… Итак, место действия — Грибсков. Начало марта. Мартин Ферн едет в своей машине.

— Какой марки машина, доктор? Нет, не говорите, я хочу угадать!

Закрываю глаза и напрягаю мозг.

— «Роллс-ройс!» — объявляю я с торжеством в голосе.

Доктор предостерегающе поднимает руку.

— Господин Ферн…

— Мы говорили о марке машины!..

— Марка не имеет значения!..

— Что вы, доктор, для меня имеет! Позвольте, я вторично попробую угадать!

Доктор заглядывает в какие-то бумаги.

— Автомобиль марки «мерседес», господин Ферн!

— Так я и думал. Молодчина Ферн! А какая модель?

— Вот уж не знаю! — с раздражением отвечает доктор.

— Наверно, 219!

— Не знаю. Поговорим о деле…

А дело касается этого злополучного Мартина Ферна — он, видите ли, ехал через Грибсков. В районе Маарума. В своем «мерседесе» неизвестной модели. Была у него с собой бутылка виски.

— Подумать только!

— Да что уж там, — отмахивается доктор, — послушайте, что было дальше.

Была гололедица. Днем лед растаял, но к вечеру снова подморозило. А Мартин Ферн, значит, едет себе на своей машине. Попробуем представить себе этого Мартина Ферна в его «мерседесе». Что случилось на самом деле, никто не знает. Но пока он, значит, едет по скользкой от гололедицы дороге. Едет.

— Ту-ту! Ту-ту! Ту-ту!

— Господин Ферн!

На другое утро сельский почтальон обнаружил машину в лесу, метрах в тридцати от дороги. Он сообщил об этом полиции, которая со свойственной ей проницательностью установила, что владелец машины не кто иной, как…

— Мартин Ферн! — торжествующе провозглашает Мартин Ферн.

— Совершенно верно. Полиция обратилась по месту жительства пострадавшего. Странным образом, никто… Но тсс!.. Об этом сейчас еще рано говорить. — Сделав ловкий вираж, доктор Эббесен продолжает рассказ. — Спустя сутки лесной обходчик обнаружил Мартина Ферна под развесистым деревом. Его отвезли в больницу. Сотрясение мозга. Потеря памяти. В остальном Мартин Ферн был цел и невредим, если не считать вывиха руки.

— Какой руки?

Доктор снова заглядывает в свои бумаги.

— Правой.

Затем доктор объясняет: сотрясение мозга не очень опасно, если только оно своевременно распознано и пациент избавлен от какого бы то ни было напряжения, будь то физическое или душевное. Все условия были соблюдены. Со временем память вернется, хотя есть основания предполагать, что пациенту так и не удастся вспомнить обстоятельств, непосредственно предшествовавших катастрофе.

— Он что, был пьян?

— Кто?

— Мартин! Наш добрый друг Мартин!

— Нет, представьте себе! Как ни странно, у него не было никаких признаков опьянения!

Значит, мартинфернская память непременно должна вернуться. Но это не все. Кое-что в этом деле представляет психологический интерес. Дело в том, что, как правило, память возвращается к больному гораздо быстрее, чем в случае с Мартином Ферном.

Доктор проникновенно глядит на меня, и я понимаю, что теперь для Мартина Ферна настало время всерьез взять себя в руки и вспомнить все по порядку.

Дальше. Когда Ферна выписали из больницы, он по-прежнему ничего не желал вспоминать. Поэтому его поместили в санаторий.

— Кто принял решение поместить его в санаторий?

— Семья.

Значит, есть семья.

— Где мой дом?

— В Гентофте.

Недурно.

— Он что, женат?

— Да, вы женаты!

Уставившись на меня, он слегка выпячивает нижнюю губу. Значит, у Мартина Ферна есть жена. Может, и дети есть?

— Двое детей. Мальчик и девочка.

— А еще есть родные? Отец? Мать?

— Ваш отец еще жив.

Семья. Жена. Дети. Отец. Любовница. На пустынной равнине возникают безликие тени. Тени, именуемые женой, сыном, дочерью. Ответственность, долг, мигание маяка, глухое тиканье часов.

Протягиваю доктору снимок женщины у окна — тот, что лежал у меня в бумажнике.

— Наверно, это и есть жена Мартина Ферна?

Доктор внимательно разглядывает снимок.

— Нет… — говорит он, — непохоже. Нет! Это не госпожа Ферн…

Следующая на очереди — карточка Гудрун.

— Нет… что вы… это же молоденькая девушка!

— Может быть, это старый снимок?

— Но ведь на девушке модный купальник!

Какое-то напряжение в воздухе. Подумайте, этот Мартин Ферн таскает в своем бумажнике фотографии чужих женщин. Впрочем, что ж тут такого, мы, мужчины, понимаем друг друга, не так ли?

— Как вам нравится ваш пасьянс?

— Надоел!

Переходим к определению психологического типажа Мартина Ферна. Доктор раскладывает передо мной на столе картинки со сценами семейной жизни. Я должен по очереди брать их в руки и говорить, какие мысли они во мне возбуждают.

В дверях стоит мужчина. В глубине комнаты видна женщина, она тупо глядит в пространство. Другая женщина сидит у стола. Над ним широкий бесформенный абажур. Стол покрыт скатертью с бахромой.

Доктор профессионально молчит. Идет осмысление мимики Мартина Ферна, изучение его психики. На той же картинке мальчик. Он держит в руках скрипку. Скулы сводит тяжкая скука. Доктор наблюдает за тем, как Мартин Ферн реагирует на символы. А пациент знает свое дело и ведет себя, как умело дрессированная собачка. Да-да, он будет слушаться доктора и постарается вскоре обрести память. Опротивел мне этот Мартин Ферн. Но я вынужден мириться с его обществом.

— Почему вы полагаете, что мальчик скверно играет на скрипке, господин Ферн?

— А вы поглядите, как он держит смычок!

— А сами вы, господин Ферн, играете на скрипке?

— Откуда мне знать! Впрочем, может, этот мальчик — отличный скрипач.

— Но все же что, на ваш взгляд, вероятней?

— Трудно сказать — мальчик молчит как рыба! А чем он так недоволен?

— Вам кажется, он чем-то недоволен, господин Ферн?

— А вы поглядите на его лицо! Может, он стыдится, что так скверно играет на скрипке?

— Значит, по вашему мнению, его лицо выражает отчаяние?

И пошло, и пошло. Каждый пустяк несообразно раздувается, и все для того, чтобы Мартин Ферн снова обрел себя. Своего рода насилие над личностью. Вся эта возня нагоняет на меня тоску. Я отказываюсь комментировать картинки, но и мой отказ осмысливается соответственным образом. Так, значит, это вас не интересует, господин Ферн. Постараемся установить, почему это вас не интересует. Благоговейное углубление в прошлое. Безвестное прошлое Мартина Ферна. Может, он пережил какие-то огорчения. Может, в детстве он был недоволен подарками, которые родители преподносили ему к рождеству. Ворох мелких реминисценций. Может, покопаемся в нем?

— Почему вы думаете, что этот человек намерен бросить свою жену?

Это он про того мужчину в дверях. В глубине комнаты под огромным старомодным торшером сидит старомодная особа — угрюмая, с угрюмыми складками у рта.

— Жить с такой женщиной — все равно что со счетной машиной!

— Почему вы так думаете?.

— Посмотрите на нее!

— Господин Ферн, будьте добры отвечать на заданные вопросы!

Может быть, Мартин Ферн высказал свое отношение к браку вообще. Кто знает, может, интимная жизнь Мартина Ферна ограничивалась удручающим общением со счетными машинами. Придумать ведь можно все что угодно. Особенно если есть охота. Я делюсь этими соображениями с доктором.

— Впрочем, вполне возможно, что он просто решил сбегать в булочную.

— Вы так думаете…

Чуть погодя:

— Но чем объяснить отчаяние на его лице, если он просто решил сбегать в булочную?

— А может, он направляется в погреб за топором, чтобы зарубить свою жену!

— Вот, значит, каково ваше представление о семейной жизни…

Вздыхаю. Ужасная скука.

— Зачем я поехал в Северную Зеландию?

Он надувает губы. Молчит.

— Скажите, доктор, какого вы мнения о Мартине Ферне?

— Так это же вы — Мартин Ферн!

— Да, так говорят!

— Вы должны привыкнуть к этому факту!

— Это не так-то просто!

— Прежде всего, господин Ферн, вы должны осознать, что вы больны!

— Ничуть я не болен!

Он не спорит. Но в глазах сознание превосходства. Барабанит пальцами по столу. На запястье у него часы с огромным циферблатом, секундомером и календарем. Взглянув на часы, он снова вынимает картинку с мужчиной, который не то спешит в булочную, не то хочет зарубить жену. Мы еще немножко беседуем на эту тему. Он ловит каждое мое слово. Я высказываю предположение, что тот мужчина — воздухоплаватель. Или, может, палач. Доктор Эббесен не решается спорить.

— А может, он просто потерял память! — предлагаю я новый вариант.

— Интересно, — говорит доктор. Мы долго обсуждаем последний вариант. От скуки сводит скулы. Наконец доктор отпускает меня.

Второй завтрак. Нет Уллы Ропс. Говорят, с ней случился припадок. Она вдруг прыгнула в озеро и зашагала по воде навстречу благословенному солнцу.

За мной опять пришла Лиза Карлсен. Надобности в этом никакой нет, но приятно. Идя рядом с ней по коридору, я упорно говорил о любви. Она улыбалась далекой улыбкой, словно мать, слушающая лепет ребенка. На скамейке у входа в дом дремал мой сосед. Лиза разбудила его и отвела в столовую. Покамест я ел, она разговаривала в парке с главным врачом. Я ел копченую селедку и разглядывал Лизу издали, мысленно раздевая ее. После селедки принесли винегрет. Лиза вбежала в дом и спустя минуту вышла в желтом купальном халате. Потом побежала к озеру. На фоне зеленой травы замелькало яркое желтое пятно.

За столом шел в точности тот же разговор, что и утром.

Фру Равн совсем одолела нас просьбами. Дело кончилось тем, что она снова достала сумку и выложила на стол все ее содержимое. Господин Юль продолжал есть, но молчание его не предвещало ничего хорошего. Я немного побаиваюсь его палки.

Я на прогулке. Медленно прохаживаюсь по дорожке, усыпанной галькой. Иду к воротам. Гляжу на дорогу, вьющуюся к лесу. По ней едет грузовик с раздувающимся парусиновым верхом. Рой мух. Запах бензина повисает в воздухе. Вдруг появляется, бесшумно скользя, огромный «кадиллак». Останавливается. Из машины выходит дама в белом костюме. На вид ей лет сорок. Она подходит к одной из беседок в стиле рококо. Оттуда выходит сторож в фуражке с позументами. Отпирает ворота. Впускает даму. Она направляется к главному входу.

Иду по лужайке к озеру. Опять эти фигуры начала века. Они, словно тени, разбросаны в пейзаже.

На скамейке у причала, судорожно сжавшись в комок, сидит темноволосый юноша. Еще дальше, расстелив желтый халат на зеленой траве, в красном купальнике лежит Лиза Карлсен. Загорает на солнце.

Присаживаюсь к юноше. Разглядываю его. У него темные длинные волосы.

— Ну, что там у тебя не ладится? — спрашивает Мартин Ферн.

— Весь я разладился!

Обернувшись ко мне, он глядит на меня большими черными глазами. В них непонятная грусть.

— Меня все время рвет! — говорит он. — Поем, и всякий раз через десять минут меня рвет! Еда не удерживается у меня в желудке! Врачи никак не поймут, в чем дело! А меня все рвет и рвет!

Тут же его стошнило.

После этого ему стало легче. Он обернулся к дому.

— Автомобиль моей матери!

Из главного здания выходит дама в белом костюме. С ней доктор Эббесен.

— Меня зовут Рональд! — говорит юноша. — Тошнит меня от всего этого! Опять она здесь!

Он судорожно съеживается.

— Наверно, опять придумала какое-нибудь новое средство! А я уж все на свете перепробовал! Нет больше моих сил!

— А что, если нам покататься на лодке? — говорит предприимчивый Мартин Ферн.

У Рональда от такого предложения захватывает дух. Он радостно кивает. Прокравшись к лодочному причалу, мы отвязываем лодку. Мартин Ферн привычно соскакивает в нее и втыкает весла в уключины. Рональд осторожно следует за ним.

— Вы куда? — спрашивает Лиза Карлсен, глядя на нас сквозь прищуренные веки.

— Мы с Рональдом думаем немного покататься на лодке! Хотите с нами?

Она кивает… Соскакивает к нам на корму и садится, разостлав халат. Мартин Ферн, сидящий на веслах, может разглядывать ее сколько хочет.

— Скажите, Рональд, не сегодня ли должна приехать ваша матушка?

— Нет, кажется, завтра! — отвечает Рональд.

Мы скользим по сверкающей водной глади. Перспектива смещается. Кругом земля. На ней заботливо рассажены вековые деревья. Справа и слева они красивой цепочкой тянутся к замку. Двойная аллея. За домом амбары. Ярко-красные черепичные крыши ослепительно сверкают на солнце.

Лиза Карлсен спустила в воду ладонь. Девушка полулежит на корме, и Мартин Ферн жадно ее разглядывает. Отводя весла назад, он видит ее всю — красный цветок на фоне белого замка. Потом он снова наклоняется вперед — теперь перед ним, совсем близко, ее ноги и грудь. Время идет, и недуг Рональда снова дает себя знать. Капля зеленоватой жидкости проплывает мимо и исчезает в водовороте волн, поднятых гребцом. Мартин Ферн — отличный гребец, хоть и страдает одышкой. Вот только немного тянет под лопатками и ноет поясница.

Выплываем на середину озера. Дворец прячется в венце темно-зеленых деревьев. С трех сторон его обступает лес. С четвертой стороны — широкие золотистые хлебные поля, мягко спускающиеся к зеленым поймам лугов. Там и сям крохотные островки деревьев. Справа от нас на воде чайки затеяли драку из-за дохлой рыбешки. Вот одна птица схватила рыбу, другие погнались за ней, она уронила добычу, другая чайка подхватила ее на лету. Все дальше и дальше уходит лодка.

— Вы взяли с собой купальник? — спрашивает Лиза.

— Нет. Как вы думаете, умею я плавать?

— Наверняка!

Она достает из кармана пачку сигарет. Прикурив две штуки, одну из них отдает энергично гребущему Мартину Ферну.

Я размышляю над тем, умею ли я плавать. Силюсь вообразить прикосновение воды к моему телу. Невесомость. Да, скорее всего Мартин Ферн умеет плавать.

— Не удивлюсь! — говорю я про себя.

Лиза Карлсен переворачивается на правый бок. Кладет голову на ладонь… Левая грудь смотрит в небо. Правая слегка оттягивает книзу ткань купальника. Лиза подгибает правую ногу. Левая свободно лежит на скамье. Мартин Ферн восхищен ее телом… Он просто пожирает его глазами. Его восторг немного смущает Лизу. Конечно, с одной стороны, это весьма лестно. Но с другой — его интерес слишком назойлив. Неприлично так вот глазеть на женщину, говорит Мартин Ферн. Но я, нимало не смущаясь, продолжаю глазеть. По всему телу разливается тепло.

Рональда вдруг перестало рвать. Он лишь тихо икает, всякий раз вежливо извиняясь. На середине озера я оставляю весла. Отдыхаю. Лодку медленно относит течение.

— Как вы переменились, господин Ферн! — говорит Рональд.

— В самом деле?

— Да. Прежде вы все бродили по парку взад-вперед, ни на кого не глядя…

— Я потерял память! — говорю я.

— Завидую! Я был бы рад позабыть про рвоту!

Сбрасываю ботинки и носки, подворачиваю немнущиеся брюки. Ложусь на скамью, опускаю ноги в прохладную воду. Гляжу в небо. Курю.

Лиза Карлсен закрыла глаза. Потягивается и блаженно зевает.

— Красота какая! — говорит она.

Верно говорит Лиза. Как хороша жизнь, думаю я. Мартин Ферн всем своим существом ловит прекрасный миг. Что ж, он теперь вне игры. Сидит себе в этой лодке, а та кружит и кружит на воде по воле волн, увлекаемая течением.

— Непонятно, — говорит Рональд. — Вроде все у меня есть…

— У Рональда все есть, — лениво подтверждает Лиза. — Все что душе угодно…

— А меня рвет. С пятнадцати лет меня беспрерывно рвет. Врачи не знают, что со мной делать. Мой желудок ничего не принимает.

— Лиза Карлсен, — спрашивает Мартин Ферн, — видели вы мою жену?

Открыв глаза, она утвердительно кивает.

— Она красивая?

— Симпатичная!

Вот в этой лодке, на этом озере плывет по свету некий Мартин Ферн. Понятия не имею, что мне с ним делать, не знаю, чего все от меня хотят. Где-то у него есть жена, но он ее не знает. А для нее все в нем привычно. Его рука на ее затылке. Дорогая! Его сонное бормотанье, когда он с головой укрывается одеялом. И те особые слова, которые старина Мартин шепчет ей всякий раз, когда расположен к любовным утехам. Все это знает Мартин Ферн. Я же не знаю ничего. Странно.

— У вас очень симпатичная жена! — говорит Лиза Карлсен, как бы продолжая свою мысль. — Она…

— Позвольте Мартину Ферну самому во всем разобраться! — говорю я.

За озером притаилась настоящая жизнь. Кто такой этот Мартин Ферн?

Кто такой Мартин Ферн? Я должен это узнать. Чем он занимается? Может, он директор кофейной фирмы? Или аптекарь? Кузнец? Актер? Коммерсант?

— Меня называют просто «господин Ферн», — говорю я, — а не «директор Ферн», «доктор Ферн» или же «коммерсант Ферн»…

— Мы сознательно так поступаем, — отвечает она, — не хотим торопить события…

— Мартин Ферн потерял память! — говорю я. — Что ж, меня это устраивает. Сейчас меня больше интересуют жизненные функции моего организма…

— А что вы подразумеваете под жизненными функциями, господин Ферн? — спрашивает Рональд.

— Биологические функции, — отвечаю я, — половой инстинкт!

Желудок Рональда тут же начинает бунтовать.

Приоткрыв один глаз, Лиза Карлсен поглядывает на Мартина Ферна.

Рональд продолжает разговор о жизненных функциях. Его собственное здоровье настолько нарушено, что все желания в нем убиты. Я же радуюсь, что меня не тошнит при воспоминании о прошлом. Радуюсь, что тело работает безотказно. Конечно, этот самый Мартин Ферн уже не первой молодости, от гребли у него изрядно ноют руки. Ему следовало бы побольше заниматься спортом. А я не обязан за него стараться. Я счастлив, оттого что не знаю за собой никаких обязательств.

— Как-то раз меня лечил один тип. Не хотите есть — и не надо, заявил он мне, — говорит Рональд. — Я так и поступил. Целую неделю голодал. Но мне все равно не захотелось есть. Под конец врачам пришлось насильно меня кормить, а не то бы я умер.

Птицы. Над островком вьются чайки. Через озеро летят наперерез две вороны, пониже — утки.

— Мне кажется, будто я все на свете обязан сжевать, — говорит Рональд, — и меня рвет и рвет…

Последние слова он выкрикнул громко, но, вдруг оробев, умолк. Испугался своей откровенности. Звуки летят по воде все дальше и дальше, и, может, теперь весь мир уже знает, что Рональда без конца тошнит.

А Мартин Ферн сидит себе в лодке и радуется, что он — не он.

Медленно подплываем к острову. Солнце ярко освещает водную гладь. С одной стороны кусты. С другой — пригорок. И всюду камыш.

Я провел лодку сквозь камыши, причалил к берегу. Лиза Карлсен раскрыла глаза — тень от высокого дерева легла на ее лицо. Она вперила сонный взгляд в зеленую крону листвы.

— Никак в себя не приду после ночного дежурства, — потягиваясь, сказала она. — Столько хлопот было ночью!

— А я спал как сурок!

Привязав лодку к камню, соскакиваю на берег. Мы с Лизой ложимся на ее халат на самом солнцепеке. Я сбрасываю рубашку и брюки. Рональд отходит к кустам, сплевывает. Вернувшись, садится на большой камень у самой воды.

— Понимаете — рот! — вдруг говорит он. — Я как-то все воспринимаю через рот! Когда я читаю книгу, мне кажется, будто я ее ем.

Наклоняюсь к Лизе. Смотрю на ее лицо. Она лежит с закрытыми глазами, на губах блуждает улыбка. Она отлично знает, что Мартин Ферн сейчас лежит рядом и не сводит с нее жадных глаз. Пальцем касаюсь ее подбородка. Она вскакивает, садится. Лениво рассматриваю ее спину. Она обхватывает руками колени. Прижимается к ним головой. Глядит — мимо озера — на белоснежный дворец по ту сторону воды. Какая гибкость в этом женском теле, какая легкость! Блаженное чувство охватывает Мартина Ферна.

А Рональд все копается в своей беде.

— Моя мать такая чудачка, — говорит он. — Все время отыскивает для меня какие-то новые, волшебные средства. Вот прочитала в какой-то газете про этот санаторий, и меня сразу же укатали сюда. А прежде я был в другой лечебнице, где мне давали одну вегетарианскую пищу. Господи, до чего же я ненавижу макароны! Впрочем, скоро мать разочаруется в здешнем лечении…

Сидя на берегу, он отыскивает камушки и кидает в воду.

— …тогда она выдумает что-нибудь другое. Самое главное для врачей — мой вес. Стоит мне прибавить каких-нибудь сто граммов, и они в восторге… Больше им ничего не нужно. Кошмар какой-то!

— Не можешь же ты провести в санаториях всю жизнь! — говорю я.

Откуда-то слева вдруг доносится колокольный звон. Только этого не хватало для полноты картины. Может, в какой-нибудь идиллической деревушке сейчас происходят идиллические похороны. За гробом идут вдовы в черных платках. Интересно, боюсь я смерти?

А может, я уже мертв. Только еще этого не осознал. И без того почва уходит из-под ног. За что бы уцепиться?

Я решил уцепиться за девушку в красном купальнике. Обхватив ее за талию, я прижался лицом к ее спине.

Это мягкое тело источает жизнь.

Она хочет купаться. Не торопясь входит в воду. Когда вода касается ее бедер, она бросается вплавь. Я за ней. У Мартина Ферна совсем белая кожа, но я ее не стыжусь. А он отличный пловец. Умеет и брассом, и кролем, и на спине — как угодно. Вода в озере мутная, от нее пахнет глиной. Откинувшись на спину, лежу на воде, чуть-чуть шевеля руками. Надо мной синий купол неба. Издалека долетают слабые звуки. Мягко стелется по воде колокольный звон. Ноги, руки, волосы, живот. Это я. Я почти совсем позабыл, какое у меня лицо. Осталось лишь смутное воспоминание о носе, чуть заметно свернутом набок. Я болтаю ногами — поднимаю брызги. Брызги широкой дугой летят к Рональду. А он все так же сидит, ссутулившись, на своем камне.

Лиза размеренно плавает взад-вперед. Лицо ее сияет блаженством — до того хорошо ей в воде. Вот она плывет к берегу. И лишь в самый последний миг встает на ноги и выходит из озера. Сначала показывается ее грудь, затем бедра, ноги, колени. Проходя мимо Рональда, она ласково кладет руку на его темную шевелюру. Скоро я тоже выбираюсь на берег. Укрывшись за деревом, снимаю трусы, выжимаю. Надев брюки, снова сажусь рядом с Лизой на желтый халат. Закурив сигарету, спрашиваю:

— А какова сейчас обстановка в мире?

Она криво улыбается.

— Как обычно.

— Наверно, опять неспокойно?

Она ложится на траву, скрестив руки под затылком. Глядит вверх, на верхушку дерева. Я же размышляю о том, что Мартину Ферну весьма по душе пришлось купание. Что же такое все-таки с ним приключилось?

— Что же все-таки приключилось? — спрашиваю я.

— На международной арене?

— Нет, с Мартином Ферном.

Странные у меня отношения с Мартином Ферном. Какое мне, собственно, до него дело? Не так уж приятно все время думать о нем. Куда приятней думать о Лизе — я откровенно ласкаю ее взглядом. Мартин Ферн как-то уже говорил мне, будто это неприлично. У него словно спрятан внутри какой-то тормоз. Только мне до всего этого нет дела. Тормоз мой тоже скрыт в лабиринте прошлого.

Из санатория к нам летят звуки гонга. Садимся в лодку и плывем к белому замку. У причала нас встречает доктор Эббесен вместе с дамой в белом костюме. Дама дрожит от гнева. Град упреков сыплется на голову Рональда, который угрюмой тенью застыл на краю причала. Доктор Эббесен, багровый от злости, что-то кричит нам про санаторный режим. И про лодку. Пациентам запрещено кататься на лодке без его разрешения. Что-то доктор Эббесен злится сверх всякой меры. Лиза Карлсен стоит, перекинув через плечо желтый купальный халат. Он сердито глядит на ее тело. Мамаша Рональда тоже недовольна, что ее сын катался на лодке с этой женщиной.

Рональд не уходит с причала. Стоит, повернувшись к нам боком. Бессильно опустив голову. На его лице пляшут светлые блики. Как быть? Он не может заставить себя подняться на берег. И просто не двигается с места.

Доктор Эббесен ораторствует необыкновенно долго. Снова душит свинцовая скука. Я не слушаю, что он говорит. Гораздо больше меня интересует гонг, который он держит в руках. Большой медный гонг с узорной резьбой.

— Вам нравится бить в гонг? — спрашиваю я.

— Что? — недоумевает доктор.

— Наверно, чертовски приятно бить в этот гонг!

Сердито взглянув на меня, он повторяет, что нельзя кататься на лодке и нарушать правила санатория. Лиза Карлсен поворачивается и идет к дому. Глядя ей вслед, он продолжает рассуждать о том, что дозволено, а что не дозволено пациентам. Мы оба глядим ей вслед. Она неторопливо шагает к белому замку. Красный купальник плывет по зелени парка. У нас обоих рябит в глазах. Вот она входит в парадную дверь. Доктор Эббесен оборачивается ко мне.

— И вам тоже это не положено, господин Ферн!

— Что?

— Выезжать за пределы санатория!

— Можно мне на минутку ваш гонг?

Он удивленно глядит на меня. А я больше не в силах противиться искушению. Вырываю из рук доктора гонг и изо всех сил бью по нему. В ту же минуту мамаша Рональда решительно направляется к своему сыну, уныло стоящему на краю причала. Она быстро шагает по мосткам. Широкая шляпа затеняет ее лицо. Безупречная дама в безупречном белом костюме.

Я снова ударяю в гонг, и тут Рональд вдруг бросается в воду и уплывает.

— Он утонет! — вскрикивает мамаша.

Инициативу перехватывает доктор Эббесен. Спрыгнув в лодку, он быстро гребет, догоняя Рональда. А я не переставая луплю в гонг. Великолепная сцена! Под конец, увидев, что доктор Эббесен уже догнал беглеца и водворил в лодку, я вручаю гонг матушке Рональда. Вскоре санаторий окутывает привычная тишина. Пациенты шепотом передают друг другу весть о необыкновенном происшествии. Рональда ведут в затемненную комнату, пичкают успокаивающими лекарствами. Он больше не пытается бунтовать. А меня после кофе приглашает к себе на сеанс психотерапии доктор Эббесен.

— Скажите, господин Ферн, почему вы вдруг стали бить в гонг?

— Я всю жизнь об этом мечтал!

— Всю жизнь?

— Ну да, с той минуты, как впервые увидел гонг!

Начинаем рассуждать о гонге. А не напомнил ли он мне кое-какие жизненные моменты: может, я вот-вот преодолею пропасть?

— Гонг не вызывает у меня никаких ассоциаций, — говорю я, — просто мне нравится по нему бить!

Над лысиной доктора Эббесена кружит муха. Вот она села, он ее отогнал, она снова села. Под конец он шлепнул себя ладонью по плеши. В кабинете раздался звонкий шлепок. И снова муха уселась на лысину.

— Как поживает Рональд? — осведомляюсь я.

— Прекрасно! Скоро все придет в норму!

— Вот бедняга!

Но доктор пригласил меня не для того, чтобы говорить о Рональде. Речь пойдет о Мартине Ферне. Мартину Ферну следует приготовиться к встрече с членами своей семьи, возвещает доктор. К встрече с буднями и обязанностями, к встрече с ответственностью и долгом.

А не мелькнуло ли во взгляде доктора злорадство? Кажется, он не прочь попугать меня семейством Мартина Ферна. Кажется, доктор Эббесен ревнует. У него флирт с Лизой Карлсен. Ему это нравится. Наверно, ей тоже. Значит, надо отшить Мартина Ферна. Попугаем же его родней. И выдадим это за психотерапию. Я искренне забавляюсь. Дружески улыбаюсь доктору. А он все толкует об автомобильной катастрофе, о моем прошлом. Я не слушаю. Слежу за мухой, которая безответственно и нахально издевается над докторской плешью. Она все кружит и кружит вокруг его головы.

— Вы не слушаете меня, господин Ферн!

— Это я-то Ферн?

— Да, вы — Ферн!

— Разве можно это безоговорочно утверждать? Я ведь могу оказаться кем угодно… например, Рудольфом Габсбургским!

— Вы — Мартин Ферн!

— Но я вовсе не уверен, что мне так уж хочется быть Мартином Ферном. Я нисколько не ощущаю себя Мартином Ферном.

— У вас есть определенные обязательства!

— Да, но я не намерен отвечать за Мартина Ферна!

Легкая улыбка. Чуть злорадная. Нетрудно угадать его мысли. Погоди, голубчик, уж мы заставим тебя влезть в шкуру Мартина Ферна! Этак всякий, кто захочет, пойдет по твоим стопам! Общество этого не допустит!

— Опять вы меня не слушаете!

— Да нет…

Сеанс психотерапии откладывается на завтра. Впрочем, завтрашний день — особый, добавляет он. Я уж забыл почему. Но ясно одно: для Мартина Ферна это будет особый день.

Последний шлепок, но мухе удается удрать.

Мартин Ферн, как мне с тобой быть?

После обеда я вышел за ворота. За мной побежал сторож. Что мне угодно? Прогуляться. Но ведь это запрещено. Он почесывает затылок. Я ухожу от ворот, оставив сторожа в замешательстве. Нелепый у человека мундир. Огромная фуражка с позументами. Темно-зеленый плащ, как у лесника. Сторож возвращается в свой игрушечный замок.

Иду по тропинке вдоль озера, моросит мелкий дождь. Над озером густой туман. Полуденную жару сменила прохлада. Дальше иду уже с Лизой Карлсен. Она поджидала меня в кустах недалеко от тропинки. Лиза чуть-чуть побаивается доктора Эббесена. Ведь он запретил персоналу общаться с пациентами в нерабочее время.

Тропинка взбирается по холму. Здесь растут вековые деревья. На них вырезаны имена влюбленных. Для влюбленных здесь настоящий рай. За деревьями сверкает серебристая гладь воды. Капли дождя с тихим шепотом падают в сухую листву. У самого берега растет камыш. Чуть подальше, у гнилых мостков, торчит затопленный плот.

— А умеешь ты крякать, как утка?

Пробую крякать, но выходит не очень ловко. Больше похоже на собачий лай. Да и лай-то не высшего сорта. А вот так кричат гуси. А так взлетает испуганный лебедь. Звонко хлопает крыльями. Как-никак Мартин Ферн кое-что помнит. Только о себе самом он не помнит ничего.

На Лизе прозрачный дождевик с капюшоном. А я отыскал среди вещей этого самого Ферна элегантное летнее пальто. Продолжая в том же духе, мы имитируем кошачью драку, мяукаем. Потом изображаем поезд, его гудки, самолет. Потом мы садимся на мокрую скамью, и я целую Лизу. Она вздыхает.

— Ну, что ты?

— Ничего не понимаю! — говорит она.

— Чего ты не понимаешь?

— Ничего! — отвечает она. Отворачивается.

— Как хорошо целовать женщину под дождем, — говорю я. Еще поцелуй.

Она говорит, что запуталась в своих чувствах. У нее есть жених. Он проходит в Ютландии медицинскую практику. Потом в ее жизни появился Эббесен. А теперь я.

— Ну и темперамент у тебя! — говорю я.

— Скажи, чего ты хочешь?

Она глядит на меня. Я-то хорошо знаю, чего я хочу. Капли мягко падают на нас. С капюшона на ее лицо стекает струйка дождя. Мелкие капли смачивают нежный пух над ее губой. Я снова приникаю к ее рту…

И опять мы сидим на скамье. Приводим в порядок одежду. Закуриваем…

Она оборачивается ко мне. Я беру ее руки в свои. Она всматривается в мои глаза. Сначала изучает правый, потом левый, словно сравнивая. Кажется, у Мартина Ферна совершенно одинаковые глаза. Впрочем, не помню.

— Я боюсь тебя, — говорит она.

— Почему?

— Я совсем тебя не знаю!

— Я и сам себя не знаю! Но я-то его не боюсь!

— Кого?

— Мартина Ферна. Скорее он боится меня!

— Я жалею о том, что случилось…

Она улыбается. Чуть горько. Печально.

— Теперь ты должен вспомнить, кто ты такой!

— Да.

— Может, ты для того это сделал, чтобы вспомнить, кто ты такой…

— Упаси боже!

— Столько людей знают тебя! Твоя жена, твои дети!..

— Да, уж они-то наверно меня знают!

— Должна же быть какая-то причина, из-за которой ты потерял память!..

— Причина, наверно, чудовищно банальна, — говорю я.

— Иногда мне кажется, что ты притворяешься, — говорит она, прижимаясь щекой к моему плечу.

— Знаешь, довольно об этом!

— Ты…

— Хватит!

Идем дальше. Тропинка выводит нас из леса. Межа разделяет два поля золотистых хлебов. Мы идем по меже. Навстречу нам поднимается из земли церковь, окаймленная могучими вековыми деревьями. Готические зубцы на фронтоне. Типичная датская церковь.

Поселок. Проходим по главной улице. Перед домиками цветут мальвы. Нарочитая идилличность. Распахнутые двери гаражей, сверкающие автомобили. Ярко размалеванные колеса. Домики с черным переплетом смоленых балок. В одном из садов свежевыкрашенная тачка с бегониями. Идем дальше. Лавка, кузница, магазин. Здесь торгуют швейными машинами. Навстречу нам выползает трактор, за рулем сидит рослый парень. Он смотрит на нас во все глаза — едва не съехал в канаву.

Напротив церкви трактир. Входим. Здесь орудует толстая официантка в черном платье под грязным фартуком. Садимся к столику у окна. Официантка подходит к нам, поднявшись из-за другого стола, где трое парней режутся в кости. Заказываю две кружки пива. Парни за соседним столом сверлят нас глазами. Женщина снова подсаживается к ним. Они возобновляют игру.

Из глубины зала доносятся звуки рояля. В простенке между окнами музыкальный ящик. Подойдя, опускаю в него монету. Раздается вой — хоть святых выноси! Где-то вдали пронзительно подвывает циркульная пила.

— Выше нос! — говорю я.

Слабо улыбнувшись, она пригубляет пиво.

— Разве тебе не было хорошо?

— Конечно, было! Иначе я бы вообще не пошла с тобой!

— Может, Мартин Ферн — профессиональный насильник?

— Ну, меня-то тебе насиловать не пришлось! — смеется она.

Расплатившись, уходим. Идем через площадь к церкви. Дверь притвора полуоткрыта. Заходим внутрь.

Сквозь высокие окна на скамейки падает слабый свет. Алтарь сверху донизу разукрашен резьбой. Триптих в позолоченной раме. В центре мадонна в роскошном одеянии. На руках у нее младенец Иисус. Эдакий пухленький бутуз с надутыми губками. Смышленый мальчонка. Слева поклонение волхвов. Они в хитонах — красных, зеленых, синих. Справа пастухи на лужайке. Поблекшие фрески на стенах. У святых совершенно пустые лица. Ничтожество, возведенное в святость.

— Вот и я такой, как они! — говорю я.

На одной из фресок изображен дьявол с козлиным копытом. Девственница рядом с ним смиренно сносит его проделки. Князь тьмы треплет ее по бедру.

Амвон с маленькой винтовой лестницей. По низу тянется красный позолоченный шнур. Пол весь в выбоинах, плиты лежат квадратами. Красные, белые квадраты. За многие сотни лет стерты, вытоптаны прихожанами.

Любопытно, венчался ли Мартин Ферн в церкви? И как он относится к религии?

Выходим к кладбищу. Здесь свежая могила. Красивая плита из черного мрамора, с золотой надписью. Мариус Людвиг Серенсен. Родился тогда-то. Тогда-то умер. Прожил семьдесят восемь лет. Может быть, много страдал. Чего только не насмотрелся он за все эти годы!

Пора возвращаться. Мы проходим поселком. Снова идиллические домики с мальвами и ярко раскрашенными никому не нужными колонками.

Идем по меже к лесу. Дождь перестал. Лиза бредет не спеша, задумчиво покусывая травинку. Я беру ее за руку. Обернувшись, она печально глядит на меня. Затем мы опять идем дальше — в лес.

Снова садимся на ту же скамью. За нами, в просвете между деревьями, озеро.

— Ты знаешь о Мартине Ферне больше моего!

Она кивает. Скрещивает на груди руки.

— Почему ты меня боишься?

— Я же совсем тебя не знаю!

— Я и сам себя не знаю!

Она вздыхает.

— Тебя, наверно, пугает, что у меня нет прошлого?

Подняв с земли прутик, она дразнит улитку. Та свертывается в черный клубочек.

— Может, меня жена не понимает! — говорю я.

Снова целуемся. Лиза кладет голову на мое плечо. Чуть погодя мы встаем со скамьи. Я обнимаю ее за плечи. Обнявшись, идем по тропинке. Темнеет. Вода в озере блекло-серая.

Может, все обстояло бы гораздо проще, будь я и вправду Мартином Ферном. Если бы я без всякого шума согласился влезть в его шкуру. Может, тогда она легче примирилась бы с тем, что произошло. Но я не хочу быть Мартином Ферном. Медленно идем по тропинке. Словно на похороны. Такая нелепая торжественность. Я улыбаюсь.

Она удивленно глядит на меня.

— Что это тебя так рассмешило?

— Да так… запутанность ситуации! А ведь в сущности все очень просто!

— Тебе-то легко говорить!

— Мне легко?

— Конечно, жалко, что ты болен…

— Я совершенно здоров!

— В общем, тебе легко говорить! — повторяет она.

Это потому мне легко, что у меня нет прошлого. Прошлое ведь обязывает. Заставляет людей соблюдать правила игры. Это все равно что вексель, который ты обязан оплатить. Если же у тебя нет прошлого, тебе легко. Ты ни за что не отвечаешь. Ты болен.

У ограды мы расстаемся. Лиза сейчас обогнет дворец и пройдет в него черным ходом. Я же должен войти в ворота, которые отпирает сторож в фуражке с позументом. Он недоволен нарушением распорядка — это как-то ущемляет его престиж.

Иду парком. А Лиза бредет по лугу. Бредет понуро. Опустив голову.

Поднимаюсь к себе. Распахиваю окно. Комнату заполняет теплый вечерний воздух, напоенный запахом листвы, земли, цветов. Почти тут же звонит телефон — доктор Эббесен сообщает, что пациентам запрещается покидать санаторий без его разрешения. Мартин Ферн обязан считаться с установленным распорядком.

— Это в ваших же собственных интересах, господин Ферн!

Ночью раздался глухой долгий вопль. Скончалась одна из престарелых пациенток.

Ее вопль разбудил меня. Я сел у окна, закурил. Светало. Я слышал, как в коридоре поднялась суета. Санитары сновали взад и вперед. Потом шум утих.

Стояла великолепная ночь. В такую ночь хорошо умирать.

3

Как это мило. В кабинете у доктора Эббесена сидит женщина. Ее представляют Мартину Ферну как его законную супругу Эллинор Ферн, тридцати семи лет от роду. Стройная женщина. В голубом свитере. Миловидная. На ней светлая юбка. Босоножки на высоком узком каблучке. Нейлоновые чулки. У нее каштановые волосы. Прямой нос. Чуткие ноздри. Зеленоватые глаза. Густые, разлетающиеся брови. Большой рот. Красивая шея. Волевой подбородок.

— Добрый день, Мартин!

Приятный голос. Она говорит с доктором Эббесеном о Мартине Ферне, как о неодушевленном предмете. Держится она очень непринужденно. На одной руке у нее золотой браслет. Она сидит в кресле, заложив ногу за ногу. Я растерянно стою посреди кабинета. Доктор Эббесен, беседуя, расхаживает взад-вперед по своему кабинету.

— Добрый день! — отвечаю я, подавая руку.

Вот тут-то мне и сообщили, что передо мной — супруга Мартина Ферна.

Усевшись на стул, я не свожу с нее глаз. Она чувствует мой взгляд. Во всем ее облике ощущается какая-то сдержанность. Заметно, что она хорошо знает Мартина Ферна. Его вкусы, привычки.

Внезапно она сообщает мне, что я большой любитель молодой свеклы. Странно. Она долго толкует про эту свеклу. Возможно, от смущения временами поглядывает на меня. У нее разговор с доктором Эббесеном. Не понимаю, о чем они говорят. Впрочем, я и не слушаю. С любопытством разглядываю женщину.

Они уславливаются, что Мартин Ферн проведет весь сегодняшний день с женой. К вечеру она доставит его назад. Конечно, дело идет на поправку, но все же ему лучше пока оставаться в санатории. Здесь его будут лечить. Пусть жизнь открывается ему постепенно.

Это вовсе не та женщина, чью карточку хранит Мартин Ферн. Значит, другая. А любопытно — сколько их в его жизни? Доктор и его гостья продолжают говорить о Мартине Ферне, словно он предмет домашнего обихода, например молоток. Скорей, дайте-ка сюда Ферна, я хочу прибить гвоздь.

Не спеша разглядываю гостью. Она же не отрывает глаз от Эббесена. Все-таки она одергивает юбку, почувствовав мой взгляд, ползающий по ней, словно муха. Холодность какая-то в ней. Сдержанность. Когда встречаются наши взгляды, я не вижу ласки в ее глазах. Скорее усталость: «Слишком хорошо я знаю этого Мартина Ферна». Интересно, что он за человек? Наверно, она в нем разочарована? А он как относится к ней? Может, он к ней равнодушен? Может, она ему надоела? А может, он ее к кому-нибудь ревнует? Страстно ревнует? А может, он просто брюзга? Или, может, он ей надоел? Не узнаешь!

Она держится с ним совершенно просто. Окончив разговор с доктором, она берет своего мужа под руку и уводит из кабинета, через нижний этаж в парк и дальше, к автомобильной стоянке. Мы подходим к машине, и тут я замечаю в углах ее губ горькую складку. Передо мной черный «мерседес», модель 219. Значит, угадал!

— Это тот самый, который я разбил?

Она качает головой. Садимся в автомобиль. Она включает мотор, и мы отъезжаем.

— Как ты поживаешь? — спрашиваю я.

— Хорошо. А ты?

— Великолепно.

Развернув машину, она поехала лесом.

— Я здесь со вчерашнего вечера, — говорит она. — Я сняла номер в городской гостинице!

Ее намерения не оставляют сомнений.

— А ты хорошенькая! — говорю я. — Ты почти что красавица!

— Ты так считаешь?

Мы выехали из леса. Я поглядываю на ее ноги. Юбка чуть задралась. Кладу руку на ее колено. Оно круглое, теплое.

— Послушай… а какие у нас отношения?

Она не отвечает. Снова эта горькая складка у рта. Взглянув в боковое зеркало, она решает обогнать идущую впереди машину. Она хорошо водит автомобиль. Обогнав, спокойно едет дальше. Взгляд ее по-прежнему устремлен вперед.

— Когда мы поженились?

— Четырнадцать лет назад!

— Значит, мы давно привыкли друг к другу!

Она не отвечает. Что-то тут неладно.

— Какого ты мнения обо мне?

— Ты же мой муж!

— Этим все сказано!..

Она криво улыбается. Выезжает на главное шоссе. Останавливает машину у дорожного указателя. Взгляд налево, затем направо, едем дальше. Стрелка спидометра стоит на восьмидесяти. Я кладу руку на ее бедро. Нащупываю пряжку пояса для чулок.

— Может, не надо?

— Нет, почему же…

Отодвигаюсь в угол, разглядываю ее. Но не отнимаю руки от ее бедра. Очевидно, все идет как надо. Странно. Это, несомненно, моя жена. Не то она сейчас закричала бы: «Как вы смеете!»

— Я образцовый супруг?

Она молчит.

— Что-то тут неладно! — говорю я, теребя пряжку от резинки для чулок.

— Самое главное — чтобы ты поскорее выздоровел!

— Я совершенно здоров!

— Нет, ты еще болен! Только ты сам этого не понимаешь!

— Как же, я чувствую, что здоров! Хочется жить! Ни боли, ни страха!

— Ты болен! Так сказал доктор.

— Как это скучно! Все стараются меня убедить, что я болен.

— Вообще-то мне сказали: кое в чем ты уже преуспел…

— В чем же это?

Опять все та же горькая складка.

— Завел интрижку с одной из медсестер!..

— Ради бога, прости меня!..

— Перестань, Мартин!

— Я в отчаянии… может, убрать все же руку?

— Ну вот, ты опять за старое!..

Она сурово стискивает зубы. И тут же берет себя в руки. Она умеет владеть собой. Умеет водить машину. Умеет принять решение. От нее веет холодным спокойствием.

— Что-то неладно с Мартином Ферном?

— Я обещала доктору молчать об этом…

— Значит, и в самом деле что-то неладно?

Она не отвечает.

— А как поживают наши дети?

— Отлично!

— Скучают по отцу?

Снова молчание.

— Тяжко все это! — говорю я. — Какая-то непроницаемая стена вокруг Мартина Ферна…

— Оставим этот разговор!

— Может, я клептоман?

Она качает головой.

— Наркоман, дипсоман, педераст, садист?..

— Замолчи, Мартин…

— Это правда, что я Мартин Ферн?

— Да, ты Мартин Ферн!

— Но я не ощущаю себя Мартином Ферном!

— Пожалуйста, успокойся!

— Расскажи мне страшную правду о Мартине Ферне, — говорю я, — тогда я переменю фамилию и положу конец его жизни…

— У тебя все же есть известные обязательства!..

Въезжаем в город. Едем вдоль железной дороги. К вокзальной площади. Жена подъезжает к отелю, разворачивается и отводит машину на стоянку. Входим в гостиницу. За стойкой привратник в рубашке с закатанными рукавами. На доске за его спиной висят ключи. Он протягивает ключ госпоже Ферн и провожает ее к лифту. Искоса поглядывает на меня. Лифт спускается. Привратник открывает дверь. В последний раз бросает на меня испытующий взор. Моя спутница нажимает кнопку второго этажа. Разглядывает себя в зеркале. Поправляет прическу. На меня нуль внимания. Она слишком хорошо знает Мартина Ферна. Знает, как он выглядит. Как поступает во всех случаях жизни.

Идем по коридору. Подходим к двери. Она отпирает ее ключом, и мы входим в номер. Просторная светлая комната. Сажусь в кресло, смотрю на жену. Она выходит в ванную, моет руки. Возвращается. Садится на кровать.

— Ну и что же дальше? — говорю я.

Она подходит ко мне. Наклоняется. Легкий запах духов. Целует меня в лоб. Я привлекаю ее к себе.

Она торопливо целует меня в губы. Встает, сбрасывает туфли. Через голову стаскивает свитер. Затем юбку. Остается в лифчике и трико. Затем сбрасывает и это. Для нее в ситуации нет ничего необычного. Я же потрясен до глубины души. Она подходит к постели, откидывает одеяло. Груди ее вздрагивают. Какая женщина! Жена Мартина Ферна. Мать двоих детей. Я ее не знаю. Мартин Ферн — тот знает. Знает это нагое тело. Все для него привычно. Улегшись в постель, она до пояса накрывается одеялом.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я.

Непривычная сентиментальность. Она удивленно оглядывается на меня.

— Отчего ты не идешь ко мне?

Я встаю, срываю с себя одежду. Ложусь к ней в постель. Как положено. Она поворачивается ко мне, обнимает меня. Какая готовность. Просто мечта подростка. Встретил женщину — и без лишних слов лег с ней в постель. Никаких уговоров. Никаких слез. Никакой борьбы.

Вот, значит, как Мартин Ферн с женой исполняют свой супружеский долг…

Приподнявшись, сажусь в ногах кровати.

— Ты что?

— Смотрю на тебя!

Смущение. Удивление в ее глазах… Но ведь на нее смотрит ее собственный муж. Наверно, убеждает она себя, нет причин смущаться.

— Иди ко мне! — говорит она и закрывает глаза. Протягивает ко мне руки. Увлекательное дело — идти по следам Мартина Ферна…

— Иди же ко мне! — говорит она с легкой досадой. Чуть ли не с раздражением. Очевидно, я все же веду себя не совсем так, как она привыкла.

Узнавание! Нет, я не узнаю Мартина Ферна в этой роли. Я только регистрирую каждый его жест. Стараюсь ему подражать. Но в то же время наблюдаю за ним. Слежу за его поведением…

— Ну, вот и все! — говорю я.

Никак не избавлюсь от смущения.

— Хорошо тебе было?

Она кивает.

— Правда, хорошо?

Но, очевидно, о таких вещах не принято говорить в семье Фернов.

Я изумлен всем, что произошло. А она нет. И для Мартина Ферна тоже нет ничего удивительного.

— А не полагаешь ли ты, что с твоей стороны все же несколько безнравственно ложиться в постель с мужчиной при первом знакомстве? — спрашиваю я. — Ведь по правилам должен пройти некоторый срок…

— Перестань!

— Я, например, просто потрясен! Так бывает только в мечтах!..

— Послушай! Ты же мой муж! Мы с тобой женаты.

— Ты так говоришь! Но я-то тебя не знаю! По-моему, ты просто падшая женщина!..

— Мартин!

Нисколько это ее не забавляет. Выкурив сигарету, она решительно встает и одевается.

Тщательно оправляет постель. Разглаживает одеяло так, чтобы казалось, будто никто его и не трогал.

— А ты что, не будешь одеваться?

Иду в ванную комнату. Становлюсь под душ — ледяная вода стекает по телу. Затем возвращаюсь в номер и одеваюсь.

Сидя на стуле у окна, она красит губы. Холодна, неприступна, враждебна.

Подойдя к окну, оглядываю вокзальную площадь. Ливень сковал городок. У вокзала останавливается красный городской автобус. Людей не видно.

— Ну, выкладывай правду!

— Какую правду? — Она выщипывает брови.

— Что за человек Мартин Ферн?

— Доктор просил…

— Я совершенно здоров!

— Ну что ж…

Она сообщает: Мартин Ферн — инженер-консультант крупной фирмы. Владельца фирмы зовут Кристенсен.

— Я хороший работник?

— Думаю, что да…

Секундное колебание. Почти неприметное. Но у новорожденных обостренный слух. Что-то неладно с этим Мартином Ферном. Стоя у окна, оглядываю площадь. Ее пересекает женщина, вся в черном, с зонтиком над головой.

Жена говорит о Мартине Ферне. И кажется, будто кто-то без конца рассказывает тебе одну и ту же историю, которая наводит на тебя скуку. Из тех историй, что заранее известны всякому, даже если слышишь их впервые.

Какая-то контора. Чертежная мастерская. Деловые обеды.

— А какие у нас друзья?

Снова эта настороженность.

— Мы теперь почти ни с кем не встречаемся…

— А почему? Что случилось?

Она не отвечает. Обводит помадой контуры рта.

— Но кто-нибудь все-таки у нас бывает?

Кое-кто из коллег. Мой старый друг — сподвижник по Сопротивлению. Его зовут Томас. Жена его тоже иногда заходит.

— Я что, герой?

— Нет, по-моему, ты был рядовым бойцом…

— Значит, не я взорвал «Форум»?

— Нет!

— А мой шеф, что он за человек?

Торопливый взгляд. Она встает, оправляет юбку.

— Не пора ли нам спуститься в ресторан?..

— Ты что-то не слишком словоохотлива…

Она подходит ко мне.

— Давай отложим этот разговор, Мартин!

— Может, у тебя есть любовник?

Она глядит на меня. Затем отворачивается, садится на край кровати.

— Это невыносимо! — говорит она.

— Что невыносимо?

— Доктор сказал, что скоро к тебе вернется память…

— Ну и что?

— Оставь, — сердито отмахивается она, — это невыносимо!

Я присаживаюсь на кровать рядом с ней.

— Расскажи мне про Мартина Ферна!

— Пойдем в ресторан…

Идем. Садимся в лифт. Она снова разглядывает себя в зеркале. У стойки сдает ключи. Привратник снова оглядывает нас. Заключает: «Я не ошибся».

Заходим в ресторан. Просторный светлый зал. У одного из окон стоит официант, глядит на залитые дождем унылые улицы. Кроме нас, здесь еще только один клиент. Корректно одетый господин за столиком у окна. Читая, он закусывает. Мы присаживаемся к столику. Она сразу же говорит:

— Мне чашку кофе, больше ничего…

— А мне виски!

— Послушай, Мартин, ты опять за старое…

— Вот как…

— Сам ведь знаешь, что это неразумно!

— Ничего я не знаю!

— Нельзя тебе спиртного! Тебе это вредно.

— А вчера я выпил кружку пива…

Между нами стена. Ей давно все известно про Мартина Ферна. А я ничего не знаю…

— Послушай, а что — наш приятель Мартин был не дурак выпить?..

Она отворачивается к окну. Нехотя выдавливает из себя:

— Да, случалось.

— Выходит, я очень многого о нем не знаю!

— Временами ты сильно пил…

— А что такое я сделал?

Она не отвечает.

— Скажи, я сделал что-нибудь ужасное?..

Опа неопределенно кивает.

— Я не хочу говорить с тобой об этом, сейчас еще рано…

— А сколько лет мы женаты?

Официант приносит кофе. Я заказываю виски. В ее глазах появляется злой блеск. Официант приносит виски, и я залпом выпиваю рюмку. Ничего особенного я не чувствую. Нет даже желания выпить вторую.

— Тебе нельзя пить, Мартин! Ты болен.

— Ничего подобного — я здоров! Так сколько же лет мы женаты?

Я говорю довольно громко. Она шикает на меня. Корректно одетый господин навострил уши — он удивленно поглядывает в нашу сторону. Как правило, люди все же помнят, сколько лет они женаты.

— Четырнадцать! — тихо отвечает она.

— Мы что, собирались разводиться?

Она кивает.

— И виноват в этом, значит, Мартин Ферн!

— Мартин, прошу тебя, говори потише!

Господин за соседним столиком снова глядит на нас. Отложив в сторону газету, он берет нож и вилку и отрезает себе кусок сыра.

— Значит, во всем виноват Мартин Ферн!

— Замолчи, Мартин!

— Черт возьми!

Встаю и иду к господину, сидящему у окна. Он встречает меня удивленным взглядом.

— Скажите, что вы сейчас видите?

— Что такое?

— Я спрашиваю: что вы сейчас видите?

Он настороженно щурит глаза.

— Ничего я не вижу!

— Значит, ничего?

Он снова наклоняется к тарелке с сыром. Полностью игнорирует мое присутствие. Эллинор сердито глядит на меня.

— Иди же сюда, Мартин…

Официант у стойки бдительно наблюдает за мной.

— Что вы сейчас видите? — не унимаюсь я.

— Хватит! — кричит господин.

— Меня вы видите?

— Убирайтесь!

— Но вы же меня видите… Вы не можете отрицать, что вы меня видите. И это чрезвычайно важно, что вы признаете справедливость моих слов: вы меня видите. Вы меня не знаете, никогда прежде не были со мной знакомы, но теперь вы меня видите. Вы думаете: вот передо мной мужчина лет сорока. Вот и все! Это единственное, что вы способны подметить… Ни черта больше вы не видите!

— Убирайтесь! — кричит он.

Подходит официант, берет меня под руку. Госпожа Ферн поспешно оплачивает счет. Она стремительно увлекает меня за собой, проталкивает сквозь вертящуюся дверь. Торопливо идет к автомобилю, который мы оставили на стоянке.

— Ты болен! — говорит она.

— Неправда! — говорю я. — Я здоров как бык!

— Ты болен! — повторяет она.

Мы снова усаживаемся в машину.

— Господи, ну зачем ты это делаешь! — сердито восклицает она и включает мотор. Круто поворачивает назад. Мы снова едем по городу. Дождь моросит по-прежнему. Дворники бесшумно скользят по стеклу. Отличный автомобиль у Мартина Ферна.

— Ну так что же? — спрашиваю я.

— Ничего! — говорит она.

Мы сворачиваем с главного шоссе. За нами огромный грузовик с прицепом. От него к нам летят брызги коричневой грязи. Спустя несколько километров — новый поворот. Впереди лес.

— Что же меня ждет? — спрашиваю я.

— Мы поговорим об этом, когда ты выздоровеешь!

— В сотый раз повторяю: я здоров!

— Да ты не волнуйся! От этого все равно никуда не денешься!

— О чем ты говоришь?

Мы едем лесом. Она сворачивает на лесную дорогу. Останавливает машину. С ветвей тихо падают дождевые капли. Опускаю окно. Закуриваю сигарету. Вдали сверкает озеро — сквозь высокие черные стволы деревьев.

— Я не должна говорить…

— Но ты уже говоришь!..

— Не знаю, есть ли смысл продолжать разговор…

— Есть ли смысл его начинать?

— Да что там, мы начинали уж сотни раз, Все равно ничего не выходит. Ты всякий раз обещаешь исправиться, но слова не держишь…

Она с досадой хлопает по рулю ладонью.

— Всякий раз одно и то же, — повторяет она. — Ты не меняешься. Как выпьешь, сразу начинается спектакль…

— Он что, был пьяница?

— Да, ты пьяница!

Она глядит мне прямо в глаза.

— От этого тебе не уйти!

— Значит, я алкоголик?

— Не то чтобы алкоголик. Просто ты начинаешь скандалить, как только выпьешь лишнего.

— И ты убеждена, что я снова примусь за старое?

— Ты же не можешь не пить!

Тихо моросит дождь. Где-то вдалеке печально воркует лесной голубь. Острова на озере проступают мутными пятнами в сером тумане. Госпожа Ферн тихо рыдает.

— Так больше нельзя!..

— А ведь хорошо нам было в постели?

— Замолчи, Мартин!

Она продолжает плакать. Потом, вынув из сумки носовой платок, вытирает глаза. Снова холодная отчужденность.

— Мне не следовало говорить!

— А ты ничего и не сказала! — отвечаю я. — Ты ничего мне не объяснила! Я вовсе не хочу быть пьяницей…

Она не отвечает. Я догадываюсь, что подобные сцены повторялись между супругами не раз. Но для меня это совершенно ново.

— Почему ты не понимаешь, что я теперь другой?

— Я отлично знаю, какой ты!

— Так! Думаешь, легко Рудольфу Габсбургскому вдруг попасть в такой переплет!..

— Кто это — Рудольф Габсбургский?

— Рудольф Габсбургский — это я! Вы все воображаете, будто я Мартин Ферн. А это не так…

Она высовывается в боковое окно. Руки в элегантных перчатках лежат на руле. Словно она готова въехать прямо в озеро.

— Конечно, мне жаль тебя!

— Вот это уже напрасно! Расскажи-ка мне еще про него…

О Мартине Ферне она говорит сердито. И неохотно. Видно, годами накапливалась досада. Мне становится скучно. Словно я вдруг ввязался в чужую неинтересную ссору.

Правда о Мартине Ферне! Из ее рассказа встает образ пошлого болвана. Неужели это и есть правда о Мартине Ферне? Мелкий человечишка. С ворохом мелких слабостей. Мелкие измены, мелкие скандалы. Ничего стоящего. Где-то за всем этим прячется настоящий Мартин Ферн.

Проливной дождь. Больше говорить не о чем. Мы оба молчим. Я не в силах сбросить давящую глыбу прошлого.

Жена выруливает на шоссе. Съезжает с холма к санаторию. Постепенно сбавляет ход: столько еще недоговорено между Мартином и его женой.

— Послушай, — говорю я, когда мы тормозим у ворот. — Я не могу войти в его роль…

— Но ты обязан!

— Неужели он и вправду такой, как ты говорила?

— Да, ты именно такой! — зло кричит она.

Показываю ей снимок женщины у окна.

— Да, да, — устало кивает она, — все правильно.

— Кто это?

— Лилли!

— А кто такая Лилли?

— Жена Томаса! Нашего друга…

— Бойкий парень, этот Мартин Ферн! Правда?

Она не отвечает.

— Ну, а еще что?

— Много еще всего!

— Не понимаю!

Вздохнув, она оборачивается ко мне. Внизу под нами белый дворец. Впереди — железная ограда. В беседке у сторожа горит свет.

— А у тебя есть любовник?

Она все так же молчит.

— Так как же?

— Ты поставил себя в скверное положение! — наконец произносит она. — Оскорбил Томаса, Лилли, своего отца, всех. И Андерса…

— Кто такой Андерс?

— Твой шеф…

— Я с ним на ты?

— Да!

— Ну и что же я натворил?..

— Это было в тот вечер…

Вечер в доме Мартина Ферна. Не совсем ясно, что там произошло. Мартин Ферн в тот день много выпил. И за ужином его вдруг прорвало. Она рассказывает медленно, неохотно, словно я и сам все это знаю. Постепенно я начинаю понимать суть дела. Мартин Ферн решил высказать всем правду в глаза. Под конец он швырнул в шефа тарелкой и угодил ему в голову.

— Вот это да! А что у нас было на ужин?

— Куропатки.

— Под соусом?

— Да!

Она всякий раз утвердительно кивает. Все так же холодно. Я начинаю громко смеяться. Подумать только — тарелкой в голову! Да еще с соусом!

— Ничего смешного! Все это тебе еще придется расхлебывать!

— Понимаю — это гражданская смерть! А что с папашей Мартина Ферна?

— Нет, больше я ничего не скажу! — объявляет она. — Приеду через несколько дней, тогда поговорим…

— А ведь мы с тобой хорошо провели вечер, а, Эллинор?

Она не мигая глядит на меня.

— Невыносимо, — говорит она медленно. — Все это невыносимо…

Я выскакиваю из автомобиля. Она быстро поворачивает машину и вскоре исчезает в лесу. Я иду к воротам. Выходит сторож в фуражке, съехавшей на затылок. Я почтительно отдаю ему честь. Поднимаюсь в комнату. За окном по-прежнему льет дождь. Допотопных фигур не видно в парке.

4

Вечер. Столовая. Тучные пациенты торопливо поглощают цветную капусту и телячьи котлеты. Дистрофики с выражением безнадежности на лице разглядывают горы всевозможной снеди, выставленной перед ними. Тем и другим одинаково тяжко.

Внезапно стихает дождь. Выходит солнце, его лучи сверкают на траве. Доктор Эббесен совершает обход. Подойдя ко мне, он говорит, что хотел бы немного побеседовать со мной после ужина. Поднимаюсь к нему в кабинет. Он складывает ладони. В парке мелькают тени гуляющих. С мокрой травы поднимается пар.

— Звонила ваша жена, господин Ферн…

Оказывается, Эллинор Ферн несколько встревожена состоянием Мартина Ферна. Может, свидание принесло ему вред. Она хотела бы знать, как он себя чувствует.

— Я чувствую себя великолепно!

Больной всегда должен быть осмотрительным, говорит доктор.

Я отвечаю ему, что совершенно здоров. Но он не слушает. Он продолжает рассуждать о том, как будет славно, когда я выздоровлю. А сейчас он должен позвонить госпоже Ферн, сказать, чтобы она не волновалась. Сняв трубку, он называет номер Фернов. Бодро сообщает госпоже Ферн, что Мартин Ферн в полном порядке. Улыбка, два-три смешка, несколько успокоительных слов.

Я спрашиваю, чем же я болен.

Знаете, это нелегко объяснить профану. Человеческая душа не машина. Она не подчиняется точным законам, речь может идти лишь о приблизительных закономерностях. Кое-какой опыт у нас, конечно, есть, говорит он, однако не объясняет, чему же учит этот опыт.

— Значит, случаи вроде моего бывали и прежде?

— Конечно!

— В моей болезни нет ничего необычного?

— Вы будете совершенно здоровы!

Я спрашиваю, что значит «быть совершенно здоровым».

Но и на этот вопрос он не может ответить так вот, походя.

Вместо этого он начинает рассуждать о каких-то электрических токах в нашем мозгу. О каком-то там торможении. Человек есть совокупность электрических импульсов.

Скоро ко мне начнет возвращаться память. Это будет медленный процесс. Сначала всплывут разные мелкие детали. И только потом я вспомню самое главное.

Мартин Ферн всегда был несколько неуравновешен. Может быть, в силу повышенной впечатлительности или наследственной невропатии. Мартин Ферн пережил серьезное потрясение. Наверно, слишком много пил, злоупотреблял успокаивающими лекарствами, да и семейная жизнь его была неспокойна. Но все это, конечно, уладится. Надо запастись терпением.

— Очевидно, госпоже Ферн тоже пришлось нелегко! — вдруг заявляет он.

Больше он ничего не хочет говорить. Даже не поясняет, почему ему жаль госпожу Ферн.

Желая показать, что разговор окончен, доктор встает. И я тоже встаю. Так мы и стоим друг против друга. Что ж, бывает, у каждого свои слабости, читаю я на его лице. Но я могу быть спокоен — все утрясется.

— Вы будете совершенно здоровы, господин Ферн! Обещаю вам!

Гуляю в парке. В траве сверкает роса. На золотистом вечернем небе четко выделяются кроны деревьев. Рональд сидит на скамейке. Угрюмо глядит в землю.

— Как поживаешь, Рональд?

— Никак! — отвечает он. — Ужасно!

— А что с тобой?

Он больше не может! Не может сказать, в чем дело. Не может от этого избавиться. Только твердит, что это невыносимо, тяжко, мучительно. Рональд не в силах освободиться от Рональда. Не в силах выбраться из своей скорлупы.

Не в силах покончить с прошлым.

Должен же быть виновный. Кто-то наверняка виноват в том, что случилось с Рональдом. Надо найти виновного — и все пойдет как по маслу. Прошлое — все равно что детективный роман. Только бы найти виновного, и можно начать жизнь сначала! Рональд обессилел от поисков.

Предлагаю ему побегать вперегонки. У него нет большой охоты. Но мне все же удается его уломать. Мы бежим по мокрой траве, из-под наших ног взлетают брызги воды. Он бежит медленно, неуклюже. Вообще-то у него нет времени для таких забав — он занят размышлением над своим прошлым. Но постепенно он входит во вкус. Под конец он легко обгоняет своего сорокалетнего соперника. После ждет меня у причала. Рональд с трудом переводит дух, но видно, что он гордится своей победой. Мы оглядываем широкую даль озера. Я издаю громкий крик. С другого берега отзывается эхо. Рональд тоже пытается крикнуть. Но вместо крика получается слабый писк. Вторая попытка оказывается несравненно удачней.

Мы идем сквозь сумерки к белому дворцу. Весь парк окутан синим туманом. На светлом фоне стен мелькают темные силуэты. Входим вдвоем в санаторий. Поднимаемся в холл, присаживаемся у телевизора. Кругом сидят больные — они не сводят глаз с маленького экрана.

Чуть погодя покидаем холл.

— Я не в силах дольше терпеть! — говорит Рональд. — Я должен что-то предпринять!

Я хлопаю его по плечу. Мимо проходит доктор Эббесен, улыбается профессиональной улыбкой. Рональд пристально глядит ему вслед. Потом поворачивается и идет по коридору к себе.

Присаживаюсь к письменному столу. Беру лист бумаги, авторучку. Пишу несколько фраз: «У Мартина Ферна есть жена, дети, дом. Есть у него, очевидно, также любовница по имени Лилли. Тень греха омрачила его жизнь. Куда бежать от этой мути?» Скомкав бумажку, бросаю ее в корзину. Подхожу к окну. Из беседки, где живет сторож, доносится тихая музыка. От окна ложится на траву желтый свет. Из холла доносится треск телевизора, серые вспышки освещают мрак.

К Мартину Ферну не подступиться. Кто же он все-таки такой? Стою у окна. Туман стелется низко. На дороге показывается автомобиль. Медленно обогнув санаторий, он исчезает в лесу. Из главного входа выскальзывает какая-то фигура. Это Рональд. Крадучись бежит по газону. Подбегает к ограде. Перелезает через нее и мчится к лесу.

Я в замешательстве.

Так как же мне все-таки подступиться к Мартину Ферну? Иду в ванную, гляжу на него. Все та же знакомая линия носа.

Деликатно звонит телефон.

— Это Мартин?

— Да!

— Привет! Говорит Карл…

— Здравствуй, Карл…

— Я разговаривал с Эллинор… Она сказала, что ты поправляешься…

— Да, это так…

Мой собеседник хмыкает. Или, может, это такой смешок.

— А знаешь ли, к тебе нелегко прорваться! Сначала меня соединили с каким-то врачом. Он сказал, что ты молодцом… А что с тобой такое? Потерял память?

— Кажется, так!

— Наверно, это здорово!

— Великолепно!

— Подумай, какое счастье — раз и навсегда забыть про все это дерьмо!.. Привет тебе от коллег!

— Спасибо! Привет коллегам!

Прощальное хмыканье. Или, может, смешок.

— Надеюсь, ты скоро вернешься к нам… Мы по тебе соскучились…

— Скоро вернусь!

— Ну, будь здоров!

— Привет!

Кладу трубку. Это звонил мой приятель Карл. Иду к окну. Карл, приятель Мартина Ферна. Распахнув окно, вдыхаю воздух. Комнату наполняет вечерняя прохлада. Меня разбирает смех. Стоя у окна, я трясусь от смеха. Как забавно вырисовывается облик Мартина Ферна!

Снова звонит телефон.

Это доктор Эббесен.

— Мартин Ферн у аппарата!

— Послушайте, господин Ферн, вы что… с вами что-нибудь случилось?

— Нет! А что могло случиться?

Секундная пауза. Он с кем-то переговаривается. Снова берет трубку.

— Это вы… только что громко смеялись?

— Да, я!

— Видите ли, господин Ферн, мы ничего не имеем против веселого смеха… но вы напугали соседей…

— Хорошо! В следующий раз, прежде чем рассмеяться, я закрою окно!

— Отлично, господин Ферн! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Захлопываю окно. Что-то больше нет охоты смеяться.

Живет себе человек по имени Мартин Ферн. Мой ровесник, обманутый жизнью. В наши годы вдруг ощущаешь усталость. Бывает, что поутру трудно подняться с постели. И все желания гаснут.

Вынимаю пасьянс, включаю приемник. Интересно, какую музыку любит Мартин Ферн? Если он вообще ее любит. Ловлю танцевальную музыку. Рассеянно прислушиваюсь. И так же нехотя обращаюсь к пасьянсу. Закуриваю. Вот я сложил из кубиков симпатичного фокстерьера в черных и белых пятнах. Принимаюсь за джентльмена, играющего в крокет. Нет, не могу. Беру телефонную книгу, листаю. Звоню.

Госпожа Эллинор Ферн снимает трубку.

— Говорит Мартин Ферн!

— Откуда ты звонишь?

— Из санатория!

В ее голосе слышится облегчение. Она курит. Глубокая затяжка.

— Как поживаешь? — спрашиваю я.

— Отлично… а ты?

— Великолепно!

Молчание.

— Как зовут моих детей?

— Зачем тебе?..

— Как зовут детей?..

— Фредерик и Лина!

— Хорошие дети?

Еще затяжка.

— Мартин, пожалуйста, потерпи немного… скоро мы во всем разберемся!..

— Соскучились вы по мне?

Молчание.

— Так! — говорю я. — В чем дело?

Гудки. Снова набираю номер.

— Очевидно, нас разъединили!

— Я положила трубку!

— Почему?

— Я больше не могу терпеть!

— Чего ты не можешь терпеть?

— Нам надо обо всем поговорить!

— Намекни хотя бы, в чем дело…

— Так просто всего не скажешь!

— Понятно…

— Спокойной ночи, Мартин…

— А как фамилия Томаса и Лилли?..

— Симонсен — как же еще?..

— Мартин Ферн как дитя — ничего не знает…

Она снова кладет трубку. Листаю телефонную книгу. Набираю номер.

К телефону подходит мужчина. Слышно, как в квартире веселится компания гостей.

— Кто говорит? Мартин Ферн? Так он же, кажется, болен!

— Я Мартин Ферн!

— Ах вот как, здравствуйте, сейчас позову Томаса!

Он громко зовет Томаса. Шум усиливается. Слышен звон бокалов. К телефону подходит другой мужчина.

— Говорит Мартин!

В трубке молчание. Слышу, как он переводит дух. Пытаюсь вообразить, как веселятся гости. Наверно, пьют кофе. С коньяком.

— А какой марки у вас коньяк?

— Что тебе надо?

Холодный тон. Сдавленная злость.

К телефону подходит женщина. У нее высокий звонкий голос.

— Мартин, это Лилли…

— Здравствуй, Лилли!

Она вздыхает. Почему-то все, с кем бы ни говорил Мартин Ферн, начинают вздыхать.

— Мартин, ты не должен сюда звонить…

— Почему?

— Из-за Томаса…

Она понижает голос.

— Ну вот, а сейчас мне некогда. Будь здоров, Мартин… и, пожалуйста, больше не звони…

— Не можешь ли ты сказать, почему…

Прежний мужской голос:

— Вот я сейчас тебе скажу пару слов, Мартин…

Он долго бранится.

— В чем дело?

— Сам знаешь. Прощай…

Бросает трубку.

Сижу у телефона. Гляжу на него. Каждый звонок приносит с собой отголоски прошлого. Снова звоню госпоже Ферн.

— Мартин, это ты?

Вздох.

— Нет, это Рудольф Габсбургский…

— Перестань паясничать, Мартин… И без того тяжко…

— Что такое?… Почему тяжко?

— Поговорим об этом после…

— Как зовут твоего любовника?

— Спокойной ночи, Мартин!

— Люди не слишком ко мне благоволят. Я только что звонил моим добрым друзьям Лилли и Томасу… Они были не особенно приветливы. Скажи мне, что там такое с этим Мартином Ферном?..

— После скажу!

— А нельзя мне поговорить с моим сыном Фредериком?

Молчание.

— Кстати, кто это его так назвал?

— Ты.

— Ужасно! А можно мне с ним поговорить?

— Не знаю…

Она отходит от телефона. Минуту спустя в трубке раздается ломающийся мальчишеский голос. Это сын Мартина Ферна. Фредерик.

— Здравствуй, Фредерик…

— Здра…

— Ты чем занят?

— Телевизор смотрю…

— Интересно?

— Не…

— Зачем же тогда смотреть?

— А что мне еще делать?

— Что ты думаешь обо мне?

Он не отвечает. Пыхтит в трубку.

— Ну прощай, Фредерик! Позови-ка еще раз маму!..

Она снова берет трубку. Вижу, какое там настроение. Семья замкнулась в своем кругу. Обидчик стучится в их дом, ведя за собой призрак прежних обид.

— Что тебе надо?

— Интересная передача?

— Нет…

— Отчего бы вам не сыграть в двадцать одно?

— Мартин, перестань…

— Хочешь, выпрыгну в окошко?

— После поговорим!

— А хорошая у нас квартира?

— Спокойной ночи, Мартин!..

— Мебель красивая?

Она бросает трубку. Сажусь у окна, закуриваю. Чуть погодя снова набираю номер квартиры Фернов. Короткие гудки.

Что там такое с этим Мартином Ферном?

Стук в дверь — в комнату входит доктор Эббесен.

— Можно мне сказать вам два слова, господин Ферн?

— Пожалуйста…

Он садится в кресло. Между пальцами у него зажата огромная сигара.

— Мне сейчас звонила ваша жена…

— Ах вот оно что! А нет ли у вас еще такой сигары?

Мне вдруг захотелось узнать, не принадлежит ли Мартин Ферн к числу тех людей, которые картинно и важно курят сигары. Доктор Эббесен достает портсигар, угощает. Закуриваю сигару. Затянувшись, судорожно закашливаюсь.

— Господин Ферн, могу ли я попросить вас не беспокоить столь частыми звонками вашу жену?..

— Я хочу знать, в чем дело с Ферном! — говорю я.

— Ну зачем вам так форсировать события? Не забывайте, что вы больны!

— Очень странная история. Приезжает хорошенькая женщина, которую я вижу в первый раз. Приглашает меня проехаться с ней в машине. Потом мы заходим с ней в гостиницу и ложимся в постель…

— Так-так, — подтверждает он.

— Скажите мне правду: как я понимаю, я переспал с… психотерапией?..

— Послушайте, господин Ферн!

— Нелегко разобраться во всем этом. Переспав со мной, эта дама больше не желает меня знать.

— Господин Ферн… полагаю, что обязан вас предупредить. Когда вы поправитесь, вам придется столкнуться с рядом сложных проблем…

— Я совершенно здоров!

Он молчит. И все же я давно не ощущал такого прилива сил. И такой растерянности.

— Что приключилось с Мартином Ферном?

— Вы больны!

— Я спрашиваю: что такое натворил этот Мартин Ферн? Почему у него столько врагов?

— Когда-нибудь вы это узнаете… может быть, даже очень скоро…

— Я умру от раскаяния!

— От этого мы и хотели бы вас уберечь!..

— Может, я пожиратель младенцев?

Он снисходительно улыбается.

— А может, я бесстыдный распутник… коварный соблазнитель…

— Вот это уже ближе к истине!

— Ужасный злодей этот Мартин Ферн!

— Понимаете, я врач… Я стараюсь вам помочь…

— Не нужно мне вашей помощи!..

Он улыбается. Я отказываюсь от помощи. Для него это верный признак невменяемости.

— Я знаю, вы не беретесь меня судить!..

— Да, я никого не осуждаю!

— Спасибо, доктор!

Опять снисходительная улыбка. Очевидно, я веду себя в полном соответствии с учебником психиатрии.

— Неужели вы не понимаете, что я совершенно здоров?

— Да, да, конечно… — соглашается он.

Если бы я вдруг заявил, что я Наполеон или, чего доброго, платяной шкаф, он ответил бы мне точно так же.

— Вы многих обижали на своем веку… особенно в последнее время, когда вы окончательно запутались… оскорбили близких людей…

— Я полон раскаяния!

— Так ли это?

— Нет! Я не могу брать на себя ответственность за выходки Мартина Ферна… Может, я вовсе не Мартин Ферн… Ваше утверждение голословно…

Доктор встает.

— Ну что ж, господин Ферн, я просто хотел дать вам добрый совет… не забывайте, что вы больны! Вы должны знать, что это так. Иначе вы никогда не поправитесь.

— И не приду в норму!

— Вот именно!

— Одним словом, меня ждет великое счастье!

Он уходит.

Сижу у себя в комнате, точнее в палате. Пытаюсь убедить себя, что я болен. Ничего не выходит. Я совершенно здоров. Снова включаю радио. Концерт для фортепьяно. Иду в ванную чистить зубы. Разглядываю в зеркале физиономию Мартина Ферна.

— Ну что же ты натворил, приятель?

Он обращается ко мне с тем же вопросом.

Иду в комнату. Отыскиваю толковый словарь. Перечитываю редкие слова. Сколько на свете слов!

Входит с подносом Лиза Карлсен.

— Доктор Эббесен полагает, что тебе будет полезно выпить лишнюю чашку кофе…

— Какая забота! Чем я смогу ему отплатить?

Она ставит чашку на стол. Дверь в коридор приоткрыта.

— Сегодня у меня ночное дежурство! — говорит она.

Берет у меня сигарету, закуривает.

— А жена у тебя хорошенькая!

— Ты так считаешь?..

— Да, и симпатичная…

— Ты же не в первый раз ее видишь!

— А тебе она не нравится?

— Нравится! — говорю я. — Но она не очень-то ко мне расположена…

— А что вы с ней делали?

— Ты хочешь это знать?

Она краснеет.

— Нет…

Она сидит на ручке соседнего кресла. Беседуя со мной, прислушивается к звонкам в дежурной комнате.

— Мои знакомые меня недолюбливают, — сообщаю я. — Стоит мне только радостно сообщить им, что у телефона Мартин Ферн, как они набрасываются на меня с руганью…

— Может, ты чем-нибудь их обидел! — говорит она.

— Так чем же мы с тобой займемся?

— Ничем! Я на дежурстве!

— Вечно ты занята!

— Вот ты какой! Сегодня был со своей женой, а завтра еще с какой-нибудь женщиной!

— Может, таким путем мне удастся вспомнить, кто я такой.

— Ну, я пошла, мне некогда!

Она уходит.

Включаю радио. Передают доклад о международном положении. Говорят, нужна инициатива.

Беру книгу. Не нахожу себе места. Рассеянно читаю. Снова водворяю книгу на полку. Беру пасьянс. Засовываю его в ящик. Растворяю окно. Присаживаюсь к письменному столу. Рисую гномов. Голую женщину. Дерево. Дом. Луну. Кофейник. Как мне быть с Мартином Ферном?

Я в положении человека, которого заставили представлять в парламенте партию, чью программу он не принимает.

Выхожу в коридор, направляюсь в дежурную комнату. Лиза сидит, записывает что-то в журнал.

— Дай мне историю болезни этого Ферна!

— Ни за что! — отвечает она.

— Так. А какова обстановка? — спрашиваю я.

— Какая обстановка?

— Известно какая! Международная!

— По всей вероятности, порядок!

— А на улице, наверно, холодно!..

— Наверное!

— Ну, о чем же нам еще с тобой потолковать!

— Ложись спать.

— Я не могу уснуть!

— Выпей снотворного!

— Но я не хочу спать!

— Тогда иди к себе!

— Ни ласки, ни привета…

— Иди, Мартин, иди!..

Иду в комнату. Сажусь на подоконник. Пытаюсь завести разговор с Мартином Ферном. Но он нем как рыба. Нем и равнодушен. Я принимаюсь его ругать.

Стук в дверь. Входит Лиза Карлсен.

— Что ты тут делаешь?

— Беседую с господином Ферном!..

— Твой сосед жалуется на шум!..

— Наверно, ему тоже не спится!

— А ему никогда не спится.

— Пожалуй, я схожу потолкую с ним…

— Не выдумывай!

Иду к двери соседа, стучу. Он резко распахивает ее, так что треск отдается в коридоре. Вхожу в его комнату. Лиза Карлсен стоит в дверях.

— Может, он вам помешает, господин Фредериксон…

— Никому я не помешаю…

Сажусь в кресло рядом с кроватью. Комната в точности как у меня. Только что картины здесь другие. Лиза Карлсен нерешительно мнется на пороге.

— Ступайте… — говорит мой сосед. — Отчего бы нам не поболтать?

Она уходит.

— Что у вас болит? — спрашиваю я.

— Все болит!

Он похож на коршуна. Длинный горбатый нос, на голове короткие пучки седых волос. Глаза мутные — от снотворных.

— Я засыпаю только на людях, — говорит он. — Когда кругом много людей и они болтают, смотрят телевизор или слушают радио… А с вами что?

— Потеря памяти!

— Вот это да!

Он сочувственно смотрит на меня мутными глазами.

— Подумайте, потеря памяти! Это же великолепно. Если только вы не притворяетесь!

— Притворяюсь?

— Ну да, любой болван мог бы до этого додуматься!

— Хотите, я немного почитаю вам вслух?

— Вот, возьмите эту идиотскую книжку!

На столе лежит путевой очерк о поездке по Амазонке.

— Невыносимо скучная книга, — говорит он. — Путешественники с неимоверными трудностями пробиваются сквозь джунгли… А я все равно не могу уснуть…

Начинаю читать. Экспедиции предстоит форсировать реку. Нечеловеческое напряжение сил.

— Ну и как же вы — без памяти?

— А никак!

— Жутковато?

— Нисколько…

— Как же это случилось?

— Я наехал на дерево!

— Сильно разбились?

— Вероятно…

— Болит что-нибудь?

— Нет!

— Подумать только, потеря памяти! Ничего не помнить. А я столько всего помню… всех противных людишек… родственников… и вообще всех!..

— Да, радости мало!

— А у вас в самом деле ничего не болит?

— Ничего! Хотите, почитаю еще?

Экспедиция вступает в бой с крокодилами и с анакондами. Это чудовищно опасно. Джунгли совершенно непроходимы. Но смельчаки все равно пройдут!

— А у меня все тело болит! — говорит он. — Чертовски болит!

— От души вам сочувствую!

— Рассказать вам, что у меня болит?

— Расскажите!..

— У меня ноют руки, ноги, боль в груди, в паху. Мочиться для меня пытка. Колет и жжет… И геморрой у меня. Кровь так и хлещет… А что, вы были пьяны, когда врезались в дерево?

— Нет, говорят, что нет!

— Чем же тогда объяснить аварию?

— Не знаю! Может, я не сумел объехать дерево!

— Подумать только, потеря памяти! А я-то все помню! По ночам сон нейдет — только и думаю обо всем. А стоит мне задремать, тотчас вздрагиваю и просыпаюсь. А потом прибегают врачи со своими пилюлями…

Я продолжаю читать про мучения путешественников. Жара. Туземцы стреляют отравленными стрелами. Одного из смельчаков проглатывает крокодил…

Потом начинается восхождение на Анды. На редкость изнурительный подъем. Холод, метели, горные обвалы. Еще один из путников погибает.

— Как вы полагаете, хорошо здесь в санитарном отношении?

— Что-то я ни разу об этом не думал!

— В санатории «Вейле» трое умерли, отправившись соусом! Кто-то высморкался в соус! Я никогда не ем ни соусов, ни кремов! Всегда найдутся злобные людишки, которые сморкаются в крем!.. А вы боитесь смерти?

— Я еще не успел об этом поразмыслить…

— Конечно, потеря памяти! — Он добродушно усмехается. — Я боюсь умереть среди ночи! — говорит он. — Трах — и конец! Я уже столько раз умирал во сне. Вдруг все покрывается мраком. А вы верите в ад?

— И ад, может быть, есть!

Продолжаю читать. Подъем завершен. Дальше будет спуск. Спускаться вниз еще тяжелее. Еще один путешественник гибнет. Наконец смельчаки прибывают в Кито. «Теперь это были совсем другие люди», — заключает автор.

Вижу, что сосед уснул. Иду к двери. Он вздрагивает и тут же просыпается.

— Ну вот, вечно одно и то же! Ничего не помогает! Дайте мне книгу!

Протягиваю ему томик.

— Я уже читал ее одиннадцать раз…

Ухожу. Он сидит в постели. Читает книгу. Сейчас он уснет, потом, вздрогнув, проснется.

Иду в дежурную комнату. Лиза сидит за столом, уронив голову на скрещенные руки. Стою, гляжу на нее. Она просыпается.

— Знаешь, Рональд сбежал! — говорит она.

— Знаю!

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как он перелез через ограду!

— Что же ты молчал? Мы уже сообщили в полицию!..

— Я лишен чувства ответственности!

— Мартин!

— Спокойной ночи!

Иду к себе в комнату. Зажигаю настольную лампу. Беру телефонную книгу и отыскиваю номер. Мне отвечает сонная телефонистка.

Где-то в Копенгагене сейчас раздается звонок.

Отвечает чей-то угрюмый голос. Откашливается.

— Привет! Говорит Мартин Ферн!

— Ферн?

— Как дела?

— Ферн, оставьте эти шутки!

— У телефона Кристенсен, не так ли? Это вы, мой шеф?

— Послушайте, Ферн, сейчас я не стану с вами говорить. Мы потолкуем обо всем, когда вы поправитесь!

— Я совершенно здоров!

— Я говорил с Эллинор…

— Ах, Андерс и Эллинор! Понятно!

— Ферн, мы поговорим об этом после…

— Вы ее любовник?..

— Ферн, вы больны! Мы с Эллинор решили с вами объясниться, как только вы поправитесь…

— Можете вы понять, что я совершенно здоров, черт вас возьми!

Тут он рассердился. Потерял самообладание, взорвался.

— Вот что я вам скажу, Ферн. Эллинор не верит ни одному вашему слову. Она говорила с доктором, и он сказал…

— Что я совершенно здоров…

— Что вы совершенно здоровы… Эллинор уверена, что вы попросту притворяетесь…

— А я сегодня спал с Эллинор! — говорю я.

Он кладет трубку.

Выхожу в коридор. Оттуда в комнату дежурной. Она тревожно поглядывает на меня. В синих глазах гнездится смутный страх.

— Ну что ты опять?

— А известно тебе, что инки пожирали сердца рабов? Был у них такой обряд жертвоприношения. Они вырывали сердца из груди людей, и те сразу же умирали… Наверно, приятно съесть живое трепещущее сердце…

— Шел бы ты спать, Мартин.

— Я только что узнал, что моя жена — любовница моего шефа. Неужели я должен с этим мириться?

— Ты сильно огорчен?

— Нет! Однако он злоупотребляет своим служебным положением!..

— Может, вы так или иначе думали расстаться…

Чувствую, что ей что-то известно.

— Кажется, вы собирались развестись, — повторяет она.

— Не жизнь, а сплошной ребус!

— Ложись спать, Мартин!

— А ты как относишься к Мартину Ферну?..

— Мне его немножко жаль…

— Но почему?

— Столько всего ему придется расхлебывать!..

— Самое страшное, что все это так по́шло…

Она вскидывает на меня глаза.

— Отчего ты не ложишься?

— Я охотно лег бы с тобой!

Минутная пауза. Она говорит:

— Ты словно какой-нибудь зверь. Стоит тебе чего-то захотеть… и ты ждешь, что твое желание будет исполнено. Что ты, в сущности, за человек?

— Спроси у Мартина Ферна…

— Спокойной ночи, Мартин Ферн!

— Спокойной ночи, Лиза Карлсен!

Иду по коридору. Уже стоя в дверях комнаты, оглядываюсь назад. Машу Лизе рукой. Она вяло машет в ответ.

Снова сажусь на подоконник. Набираю номер госпожи Ферн. Она долго не берет трубку.

— Ты что, спала?

— Нет!

— Наверно, тебе звонил Андерс Кристенсен?

— Да!

— Я с ним говорил!

— Знаю.

— Я сказал ему, что сегодня переспал с тобой…

Короткая пауза.

— И это я знаю, — наконец произносит она.

— Что такое натворил Мартин Ферн?

— Сейчас я не хочу об этом говорить!

— Что он наделал?

— Сейчас я не хочу говорить с тобой.

— А когда ты захочешь говорить?

— Когда ты поправишься!

— Но ты же не веришь, что Мартин Ферн болен!

— Я думаю, что ты притворяешься!

— Это неправда! Ты мне понравилась.

— Мартин…

— А разве тебе сегодня не было хорошо со мной?

Она медленно произносит:

— Сегодня было даже страшней обычного…

— Почему?

— Ты опустошенный человек…

— Но ты же не веришь в мою болезнь!

— Я и сама не знаю, что мне думать.

— Все это очень сложно…

— Да…

— И нестерпимо пошло!

— Спокойной ночи, Мартин!

Она кладет трубку.

Снова набираю номер, но она, видно, выключила телефон. Какие-то странные гудки раздаются в трубке.

Мартин Ферн захотел покопаться в своем прошлом. Теперь это прошлое обступило меня и ждет от меня решения. А я не хочу ничего решать.

Прекрасная ночь. На северо-востоке уже занимается заря. Три часа. На горизонте вырисовывается лес. Впереди расстилается бледновато-серое озеро. В камыше плещется рыба — от нее по воде расплываются круги. Откуда-то долетает щелканье дрозда. Над озером пролетают утки. На воде пятнами темнеют островки.

Вылезаю в окно. Спускаюсь вниз по фасаду, цепляясь за плющ. Пока что все идет великолепно. Мартин Ферн — замечательный спортсмен. Прогуливаюсь по парку. Звезды уже бледнеют. По небу расплескивается солнечный свет. Иду к причалу. На воде с тихим хлюпаньем покачивается лодка. Прохладно. Подойдя к самому краю причала, ложусь на спину. Лежу, уставившись в оранжевое небо.

Что происходит с Мартином Ферном? Какой-то червячок поселился у него в мозгу. К югу небо желтое, зеленовато-синее. Бледный серп луны повис надо мной. Лишь одинокое щелканье дрозда нарушает тишину.

Что такое с этим Мартином Ферном? Утверждают, что он болен. Он нисколько но ощущает себя Мартином Ферном. В утренней тишине четко различаются звуки. Мерное хлюпанье волн о лодку. Щелканье дрозда. Звуки отвлекают от мыслей.

Где-то за горизонтом начинается Мартин Ферн. Один пустяк породил другой. И однажды Мартин Ферн сел в свою машину, умчался, не разбирая дороги, и врезался в дерево. И умер. И превратился в труп, который я вынужден повсюду таскать за собою. Но нельзя же оставлять труп непогребенным. Он разложится, от него пойдет запах. Нет уж, прошу! Этот труп — твой труп, приятель.

Под мостками лениво плещется вода. Я засыпаю.

5

Вверху — небо. Ровная синева. Внизу — я. Ломит поясницу. Голос вклинился между мной и небом. Гудит и гудит. Закрыв глаза, прислушиваюсь. Голос негодует и монотонно твердит одно: стыдно Мартину Ферну ночевать на мостках.

Это голос доктора Эббесена. Скрипучий голос. Он заглушает крики чаек. Сейчас семь утра. Ветер тихо колышет верхушки деревьев.

В половине четвертого санаторий узнал об исчезновении Мартина Ферна. Поднялась невообразимая суматоха. Оказывается, Лиза Карлсен зашла в комнату Мартина Ферна проверить, уснул ли он. Но обнаружила, что кровать пуста, окно же раскрыто настежь. Господин Ферн исчез. Спустился вниз по стене, увитой плющом. По мнению доктора Эббесена — рискованная затея.

Приподнимаюсь, сажусь. Эббесен все гудит и гудит. На берегу два санитара. Крепкие низкорослые парни. Они стоят, скрестив на груди руки. Пристально глядят на меня.

Доктор Эббесен говорит, что мне надо лечь в постель. А потом мне дадут лекарство. Для него ясно, что я не в себе.

— Да, не в себе!

Потягиваюсь. От жестких досок сильно ноет спина. Наверно, уже много лет Мартин Ферн не почивал на столь неудобном ложе.

— А я думал сегодня махнуть в Копенгаген! — позевывая, сообщаю я.

Об атом не может быть и речи, говорит доктор Эббесен. Он весьма сожалеет, но тут он вынужден вмешаться.

Совершенно ясно, что мне никуда ехать нельзя.

— Не забывайте: вы больной человек!

— Неправда!

Он не слушает меня. Говорит, что я выздоровлю лишь при одном условии: если осознаю, что болен.

— А я не хочу! — заявляю я.

Он делает неприметный знак санитарам. Оба тотчас устремляются ко мне. Я соскакиваю в лодку, отвязываю канат. Отталкиваюсь от мостков.

— Бросьте господин Ферн! Все равно вы от нас не уйдете!

Лодка скользит по водной глади. Вся компания столпилась у края причала. Стоят, переговариваются. Тычут пальцами туда-сюда. Затем возвращаются в белый дворец. В парке снова ожили силуэты минувшего века. Живописные группы на солнце. На дорожках угловатые тени.

Лодка быстро скользит по озеру. Ветер дует с большой силой. Ветер — союзник. Я гребу ровно, но сильно. Санаторий отступает вдаль. Белый дворец. Широкие аллеи. Ярко-красная крыша амбара. Быстрые всплески весел. Скрип уключин. Бег воды под форштевнем.

Как мне все-таки быть с Мартином Ферном? Вот мы с ним на озере без названия, на полпути между его прошлой и моей настоящей жизнью. А он уже недоволен. Похоже, что он не прочь вернуться назад. Там, в санатории, нам ведь совсем неплохо. Заботятся там о нас, кормят, лечат, хотят, чтобы мы выздоровели.

Медленно подплывает берег. Густой ельник, пониже — орешник. Заросли камыша. Снимаю ботинки, носки, бреду к берегу. Прячу лодку в камышах. Иду по хлюпающей траве к ельнику.

Тихо. Где-то вдалеке неумолчно лает собака. Наверно, учуяла лисий след. Войдя в лес, присаживаюсь на пенек. Собака все лает. Закуриваю сигарету. Что ж ты приуныл, Мартин Ферн? — «Деться некуда, — отвечает он. — Не знаю, куда прибиться». Идем дальше. Ель сменяется буком. Длинные серые стволы, сухие бурые листья. Застрекотала сорока. Тоскливо воркует голубь. Слишком много звуков и красок. «Ничего особенного, — говорит Мартин Ферн, — самый обычный датский лесок».

Я должен найти Мартина Ферна.

С пригорков букового леса смутно виден белый дворец на том берегу. Мартин Ферн никак не насытится этим зрелищем. Он без конца оглядывается назад. «Там — больной мир», — заявляю я. «Да, этот мир болен, — говорит он. — А за болезнью, известно, следует смерть, — торжественно добавляет он. Эта мысль утешает его. — Мы всегда можем вернуться назад и там умереть», — говорит он.

А вот и плотина. Оглядываю с высоты датский пейзаж. Вразброс лежат хутора. Кругом хлебные поля, сочные желтые краски. Выхожу на шоссе. Меня нагоняет автомобиль. Рыжий мужчина высовывается в окно, предлагает подвезти меня в город. Вскакиваю в машину. От мужчины за рулем пахнет бриллиантином. Он заводит разговор о погоде.

Въезжаем в город. Я захожу в гостиницу. Привратник пристально оглядывает меня. Иду в ресторан, присаживаюсь к столику. Подходит официант. Узнает меня.

— Ах, так это вы!

— Да, это я!

Он приносит пиво, с привычной ловкостью наполняет кружку. Иду к газетному стенду, беру «Политикен». Крупные заголовки. Мир грозит самому себе смертью за дерзкое неподчинение. Возвращается официант. Смахивает со стола несуществующие хлебные крошки.

— А вы случайно не из санатория?

— Да!

— Что-нибудь с нервами?

— Нет, как будто…

— А какая у вас болезнь?

Выпученные глаза. В них неуемное любопытство.

— Нет у меня никакой болезни! Я здоров как бык!

— А знаете, один из ваших сбежал, парень какой-то!

— Знаю, слыхал!

— Получше бы там смотрели за больными! Не дай бог, сумасшедшие начнут шататься по нашим местам — это небезопасно! Кто знает, что взбредет им на ум! Некоторые из них ведь буйные, неровен час — изнасилуют кого-нибудь и вообще…

Жестом он поясняет, что значит это «вообще». Но, по правде говоря, ему хочется потолковать совсем о другом. О своих ногах. У него такие больные ноги! Они отекают, потеют. Он вынужден три раза на день менять носки. Сущая пытка с такими ногами.

Потягиваю пиво, а он все толкует про свои ноги.

Каждый вечер он принимает ножную ванну. Но толку никакого.

Он все больше распаляется, жалуясь на свои ноги. Они снятся ему по ночам. Толпы ног повсюду бегут за ним.

Для официанта такой недуг — сплошная мука. Собственно говоря, он должен был бы получать пенсию как инвалид. Но сами понимаете, господин, не хочется быть обузой для общества!

Прямой, честный взгляд: это ли не гражданский подвиг?

— Воняет от ног? — спрашиваю я.

Он резко обрывает наш разговор. Нет, от его ног не воняет.

Допив кружку, расплачиваюсь. Он мрачно берег деньги. Иду к станции. Через четверть часа отходит поезд на Копенгаген. Покупаю газету, присаживаюсь на перроне, читаю. Возле фургона с сосисками прыгают воробьи.

Состав у платформы. Вхожу в купе. Там ребятишки — они едут в школу. Повторяют уроки. Пожилая дама вяжет. Гляжу в окно. За окнами вверх и вниз плывут провода.

Прибываем на главный путь. Запах сажи, железа. Грязные окна вокзала, за ними угрюмый сумрак. Поднимаюсь в зал ожидания. Люди спешат мимо. Тут и там стоят группами, кого-то встречают.

Бесцельно брожу вокруг багажной кассы. Прежний Мартин Ферн никогда не совершал бесцельных поступков. У него было слишком много дел. Иду к стоянке такси, отъезжаю.

Город. Я знаю его. Площадь Ратуши. В киосках торгуют мороженым. Фургоны с горячими сосисками. Голуби. Грохочут желтые трамваи. Бегут от бульваров к озерам. Огибают их. Фреденсбро. Нерре Алле. Едем по Люнгбювейен.

Останавливаю машину на углу. Расплачиваюсь. Иду вниз по шоссе. Заворачиваю за угол. По обе стороны улицы желтые одинаковые коттеджи. Палисадники с цветами, автомобили, дети. Не узнаю.

Подхожу к дому. Здесь живет Мартин Ферн. Медленно прохожу мимо. На углу табачная лавка. Хозяин встречает меня радушной улыбкой.

— Здравствуйте, здравствуйте, господин Ферн!

Мужчина в рубашке с закатанными рукавами приветливо улыбается мне. На нем галстук бабочкой.

— Ну, вот вы и вернулись, господин Ферн!

— Да!

— Что прикажете? То же, что всегда?

Я киваю.

Он протягивает мне три пачки турецких сигарет. Очевидно, это и есть «что всегда».

— Скажите, я Мартин Ферн?

Он завертывает сигареты в розовую бумагу. Вскинув голову, глядит на меня. Затем возвращается к своей работе.

— А может, я не Мартин Ферн?

— Ха-ха-ха-ха… — смеется он.

— Вы уверены, что я ваш старый клиент Мартин Ферн?

— Ха-ха-ха-ха, господин Ферн…

— Вы твердо в этом уверены?

В глазах у него мелькает страх. Да, он слыхал, будто Мартин Ферн наехал на дерево. Кажется, ушиб голову. Но не надо подавать виду.

— Скажите, что́ я за человек?

В ответ — успокаивающая улыбка.

По улице снуют домашние хозяйки — спешат за утренними покупками. Проезжают ребятишки на роликах. Ролики громко стучат по плитам тротуара. В дверь входит почтальон, кладет на прилавок пачку писем и счетов. Уходит.

— Что я за человек? — настойчиво повторяю я.

— Вы курите турецкие сигареты…

— Что вы думаете обо мне?

Глядим друг на друга. Контакта нет. Что ж, надо уходить. Останавливаюсь на тротуаре. Разглядываю витрину. Девушка с красивыми длинными ногами, в меховой шляпке рекламирует сигареты.

Позади смутно различаю фигуру хозяина. Он напряженно глядит мне вслед. Подзывает жену. Она подходит к прилавку. Теперь они оба глазеют на меня. Перешептываются. Кивают в мою сторону — я черной тенью стою за витриной.

Снова иду по улице. Закуриваю сигарету. Вхожу в цветочный магазин. Розы, орхидеи, тюльпаны.

Ко мне выходит девушка в зеленом халате. У нее слегка выдаются вперед верхние зубы. Она чуть-чуть шепелявит.

— Здравствуйте, господин Ферн.

— Здравствуйте!

— Чем мы можем вам служить?

— Не знаю…

— Прекрасная погода, не правда ли? Так хочется в отпуск. Кстати, вы уже были в отпуске? Впрочем, что это я! Нет, конечно!

— Почему вы сказали «нет, конечно»?

— Я же слыхала о том, что с вами случилось.

— Что посоветуете мне взять?

— Розы сегодня очень хороши!

— А что, господин Ферн любит розы?

Она смеется.

Беру несколько роз. Она советует взять красные.

— Сколько вам дать?

— Ваше мнение?

— Десять!

Я беру десять алых роз.

— Послать как обычно?

— Куда?

Она удивленно глядит на меня.

— Правда, скажите, куда посылал розы Мартин Ферн?..

Она думает, что я шучу, улыбается. Но я все так же смотрю на нее. Вдруг, перестав улыбаться, она заливается краской.

— Кому я посылал розы, жене?

Она отвечает ледяным тоном:

— Почем я знаю, кому вы посылали розы?

— Скажите хотя бы адрес!

— Улица Стрёгет! — угрюмо отвечает она.

— А какой номер дома?

Никакого ответа.

— Какой номер? — не унимаюсь я.

Появляется другая дама, постарше, тоже в зеленом халате.

— Что-нибудь случилось, Вивиан? Ах, это вы, господин Ферн, здравствуйте…

— Здравствуйте!

— Вы чем-то недовольны, господин Ферн?

— Я хочу знать, куда Мартин Ферн посылает розы!

Она глядит мне прямо в лицо. Короткий колючий взгляд.

— Мы не даем сведений о наших клиентах, господин Ферн.

— Даже самим клиентам?

— Вы же отлично знаете, кому доставляют ваши цветы…

— Я потерял память…

Она пытается состроить улыбку. Я не улыбаюсь. Она уязвлена.

— Той даме в парфюмерном магазине…

— В каком магазине?

— У Амагерторва…

— Наконец-то…

Она обиженно поджимает губы. Распаковывает мои розы. Ставит их назад в вазу. Девушка с любопытством следит за мной.

— Я хочу взять эти розы!

— Но мы не намерены вам их продавать, господин Ферн!

— Что за чепуха!

— Мы не хотим скандала!

— Давайте сюда розы!..

— Сегодня мы не можем вас обслужить, господин Ферн!

— Прощайте! — говорю я.

Выхожу из магазина. Опять эти взгляды в спину. Выходит третья продавщица в зеленом халате, совсем молоденькая. Все трое пялят на меня глаза.

Снова шагаю по улице. К дому Мартина Ферна. Стандартный коттедж в ряду других, точно таких же. Желтый каменный дом довоенного типа. Он несколько сдвинут вглубь. У самой дороги гараж из того же камня. Заглядываю внутрь. В гараже пусто.

По серым каменным плитам иду не спеша к дому. Из соседнего коттеджа выходит дама. Увидев меня, она улыбается, но тут же отворачивается, словно пожалев о своей улыбке. Торопливо идет к калитке и выбегает на улицу.

Подхожу к дому. Справа дверь в погреб. Зеленые кусты у стен. Зеленые ставни на окнах. К парадной двери ведут две ступеньки. На медной табличке крупными буквами с многочисленными завитушками — «Мартин Ферн».

Нажимаю кнопку звонка. Тишина. Осторожные шаги в прихожей. Кто-то слегка приоткрывает дверь. Пожилая женщина в круглых очках, фартуке и косынке просовывает голову в щель.

Увидев меня, испуганно таращит глаза.

Женщина застыла на месте у полуоткрытой двери. Пауза. Она все так же пялит на меня глаза. Я тоже молчу. Тут за ее спиной раздаются шаги. Девичий голос спрашивает:

— Что там такое, фру Хансен?

Женщина вместо ответа распахивает дверь до отказа. В прихожей стоит девчушка, на ней бежевые спортивные брюки, голубой свитер. На вид лет двенадцать. Под голубым свитером уже обозначились пуговки грудей. И она тоже таращит на меня глаза. У девочки светлые волосы, она тоненькая, высокая.

Наконец она произносит:

— Что тебе надо?

Я пожимаю плечами.

— Скажи, я твой отец?

Она кивает.

Вхожу в дом. Фру Хансен пытается меня остановить, но сразу же отступает. Стою в прихожей. В глубине три двери. Винтовая лестница ведет на второй этаж. Под лестницей большой шкаф. Никто не произносит ни слова, все совершается при полном молчании. Все только пялят на меня глаза. Закрываю за собой дверь.

— Это мой дом?

Они не отвечают.

Пожимаю плечами.

— Я хотел купить вам цветы, но мне не пожелали их продать. Наверно, решили, что я рехнулся…

По-прежнему никакого ответа. Обе настороженно следят за мной.

Оглядываюсь кругом. Толкаю первую дверь — и оказываюсь в тесной уборной, очевидно, предназначенной для гостей. Выхожу.

— Мамы нет дома! — говорит девочка.

— А когда она вернется?

— Завтра!

— Где же она?

— В Рогелейе на даче.

Фру Хансен хватает девочку за руку. Зачем только она сказала, где Эллинор Ферн.

— А как пройти в комнаты?

Я словно в лабиринте. Вторая дверь ведет в кухню. За кухней маленький коридор. Оттуда выход в просторную, светлую столовую.

Под люстрой большой круглый стол. Стулья с высокими спинками, в светлой обивке. За широкой стеклянной дверью вторая комната. В глубине столовой французское окно, за ним терраса.

Сад маленький, но густой. По обе стороны кусты образуют неплотную изгородь, кудлатые ветви свешиваются на соседний участок. С террасы на лужайку ведут три ступеньки. Над каменным бассейном плакучая ива. Позади ряд домов, ничем не отличающихся друг от друга.

Вхожу в гостиную. Женщины следуют за мной как тень. Фру Хансен бдительно следит за пришельцем. Девочке страшно. Гостиная разделена на две половины. Просторная комната. Часть мебели размещена у окна, смотрящего в сад. Другая сосредоточена вдоль длинной стены, прямо против столовой. В другой, короткой стене раздвижная дверь, за ней кабинет, где стоит большой письменный стол. В гостиной несколько картин маслом. Над диваном гигантская морская баталия. Чуть подальше зимний пейзаж. И еще несколько рисунков. На одном женщина за прялкой. На другом Мартин Ферн в молодости. Подхожу к своему портрету. Горькая складка у рта. Пытаюсь изобразить эту складку на своем лице.

Брожу по квартире. Все те же косые взгляды.

— Я хотел принести вам цветы…

Никакого ответа.

— Но они отказались мне их продать… чепуха какая!

Фру Хансен солидно кивает.

Большой книжный шкаф с застекленными полками. Подхожу к шкафу.

Классики в кожаных переплетах. Бьёрнстьерне Бьёрнсон. Ибсен. Ли. Йоганнес В. Йенсен.

— Нам звонили из санатория! — неожиданно сообщает фру Хансен.

— Вот как!

Стоя в дверях между комнатами, она неотвязно следит за мной. В ее позе настороженность. Словно она готова бежать, как только Мартин Ферн сорвется с цепи.

— Что сказали вам в санатории?

— Что вы сбежали!

— Да, я и вправду сбежал!

Девочка стоит, прислонившись к дивану. Большие глаза полны страха.

— Ты Лина?

Она кивает.

— Здравствуй, Лина!

Глядит на меня.

— Где Фредерик?

— Ушел играть в теннис…

Чуть погодя:

— Зачем ты пришел домой?

— Хотел посмотреть квартиру Мартина Ферна…

— Говорят, ты болен?

— Я совершенно здоров.

— А разве ты не страдаешь… потерей памяти?

— Страдаю…

— И ты теперь не знаешь, кто ты такой?

— Говорят, что я Мартин Ферн. Как ты думаешь… правда это?

Она кивает.

Как-то неловко врываться в этот дом. Все здесь словно чужое. Да и нравится ли мне здесь?

В доме порядок и чистота. Под диваном ни пылинки.

— Неужели я так похож на Мартина Ферна?

Лина не отвечает.

Фру Хансен, напротив, выступает вперед. Словно актриса, дождавшаяся своего выхода.

— Доктор из санатория велел позвонить, как только вы заявитесь.

— Это не обязательно…

— Но доктор мне так велел! — упрямо повторяет она.

Она направляется в кабинет. Там на письменном столе телефон.

— Вы куда?

— Хочу позвонить в санаторий!

— Не смейте!

Она приближается к своей цели.

— Я сказал: не смейте звонить!

Она останавливается. Скрещивает на груди руки.

— Как ты думаешь, стоит меня бояться? — спрашиваю я у Лины.

Ответа нет.

— Скажи, ты меня боишься? — повторяю я.

— Я… я не знаю!

— Неужели ты меня боишься?

Она опускает глаза.

— А Мартина Ферна ты боялась?

Тут вмешивается фру Хансен.

— Вам не следовало бы задавать ребенку столько вопросов, господин Ферн.

— Почему?

— Мы обещали позвонить в санаторий!

— Ответьте мне сами… были причины бояться Мартина Ферна?

— Сплошь и рядом вы бывали весьма несдержанны…

— Это когда он напивался?

Ответа нет. Прохаживаюсь по квартире, разглядываю мебель. Проведя по столу пальцем, смотрю, нет ли пыли. Фру Хансен поджимает губы. Она стоит в дверях, скрестив на груди руки. Сажусь на диван, достаю сигареты. На столе стеклянная оранжевая пепельница. Непохоже, чтобы ею когда-нибудь пользовались.

— А что, Мартин Ферн бил посуду?

— Я не намерена с вами об этом говорить! — отвечает фру Хансен.

Иду в кабинет. На столе плотный лист зеленой бумаги, вправленный в тисненый кожаный футляр. Над письменным столом маленький бар. Подхожу к нему, берусь за ручку.

— Там ничего нег! — говорит фру Хансен.

Лина вошла следом за мной в кабинет. Фру Хансен стоит в дверях. Стража.

— Значит, бар пустой.

— Да. Госпожа не хотела держать в доме спиртное после того случая…

— После какого случая?

— После того вечера, — говорит она.

Присаживаюсь к письменному столу. Фру Хансен стоит в дверях.

— Что такое натворил этот Мартин Ферн?

— И вы еще спрашиваете…

— Он что, устроил публичный скандал?

— Уж вы постарались, чтобы он стал публичным!

— Черт побери, откуда мне это знать! Я же потерял память.

Снова чувствую: она мне не верит. Думает: очередная хитрость Мартина Ферна.

Широкая гладкая крышка письменного стола. У края на бронзовой подставке пушечное ядро. Беру его и взвешиваю на ладони. У Лины от страха сузились глаза. Кладу ядро на стол, улыбаюсь. Лине совсем не смешно. Наконец на ее лице проступает робкая улыбка. Лина хочет меня успокоить. Обе женщины начеку. Готовы повернуться и бежать в любой момент, если бы я вдруг снова стал Мартином Ферном. На улице какой-то малыш тщетно зовет маму. Все зовет и зовет. Жалобно, тоскливо, неумолчно.

Справа на крышке письменного стола глубокие засечки в дереве. Они идут вдоль жилок. Рядом кинжал — по всей вероятности, для разрезания бумаги. Вынимаю кинжал из футляра. Он тонкой работы, рукоятка с инкрустациями. Лезвие в точности подходит к зарубинам в крышке. По очереди подношу его к каждой. Слева на крышке письменного стола несколько темных кругов, словно от стакана. На шкафчике повыше стола — женский бюст. Похоже, что Эллинор Ферн в молодости. У носа широкая трещина. За бюстом зарубины в стенке.

Фру Хансен следит за мной. Видит, как мой взгляд перескакивает с одной вещи на другую. На лице ее проступает глубокое удовлетворение.

Все становится на свое место.

Вот тут он сидел, со своим бокалом, со своей злобой. Потом вдруг схватил пушечное ядро и швырнул в женский бюст на шкафчике. Затем взял нож для разрезания бумаги и воткнул в письменный стол. Отчаяние.

Почему?

— Что такое натворил Мартин Ферн? — спрашиваю я.

Смотрю на Лину. Отвечает фру Хансен:

— И вы еще спрашиваете…

— Он скандалист? Чудовище?

Она кивает.

— Я ничего не помню! Не могу понять, что здесь произошло.

Фру Хансен поджимает губы. Если бы я хоть раскаивался. Правда, она вовсе не намерена меня прощать. Но так или иначе — я должен раскаяться.

— Я ни о чем не жалею, — говорю я ей. — Решительно ни о чем!

Она следит за мной, словно я тигр, вырвавшийся из клетки.

Все это предельно смешно. Разве я кому-нибудь угрожаю?

Меня разбирает смех. В ее глазах вспыхивает ярость.

— До чего смешно, — говорю я ей.

— Конечно, вам смешно!

— Он сам во всем виноват!

— Да, вы виноваты!

— А госпожа Ферн — сама добродетель!

— Конечно!

— А с кем она там, на даче?

Молчание. Беру телефонную трубку, отыскиваю в книжке номер. Женский голос отвечает:

— Контора фирмы Кристенсен и Меллер!

— Можно поговорить с шефом?

— Весьма сожалею, но сегодня господина Кристенсена не будет. Он уехал за город. Что-нибудь передать?

— Нет, спасибо!

Лина озадачена. Она глядит на меня. Но когда наши взгляды скрещиваются, она опускает глаза.

— Мы обещало позвонить в санаторий! — говорит фру Хансен. — Доктор сказал также, что мы можем вызвать полицию, если потребуется…

— Замолчите!

— Вы больны, господин Ферн!

— Могу я поговорить с Линой наедине?

— Нет, я ее не оставлю. Я обещала госпоже Ферн, что буду ее оберегать.

— Вы что ж, думаете, я ее обижу?

— Откуда мне знать? С нервнобольными никогда нельзя быть уверенной.

Кричу ей:

— Я совершенно здоров!

— Как же! В санатории сказали, что вы больны!..

Вскочив с места, подхожу к ней. Кричу ей прямо в лицо:

— Черт возьми, я совершенно здоров! Ясно?

Лина в испуге. Я не в силах пробить эту стену.

— Я хочу поговорить с ней наедине!

В окно косо падают солнечные лучи. В них, словно затерянные миры, мечутся пылинки. Иду назад в кабинет, сажусь в кресло Мартина Ферна. Они уверены, что я — это он. От этого никуда не уйти.

— Лина, скажи мне, чем был плох твой отец?

Фру Хансен злобно пыхтит. Готовится что-то сказать. Тут я вдруг поступаю как истинный Мартин Ферн. Схватив пушечное ядро, заношу руку.

— Придержите язык, а не то…

Это невыносимо. Когда я вхожу в роль Мартина Ферна, Лина меня боится. Но иначе как на правах Мартина Ферна я не могу с ней общаться…

Я улыбаюсь Лине.

— Не бойся, ничего не будет!

Она опускает глаза. Водит носком по рисунку ковра.

— Я твой отец?

Не подымая глаз от ковра, Лина кивает.

— Может, я только похож?

— Ты мой отец!

— Откуда ты знаешь?

— Ты мой отец!

— Значит, я и в самом деле Мартин Ферн!..

Она кивает.

— Значит, я Мартин Ферн!.. — повторяю я.

— Да, я же сказала!

На этот раз в голосе девочки слышится досада.

— Ну что ж, буду Мартином Ферном, раз ты так хочешь!..

Фру Хансен, шагнув вперед, выходит на середину комнаты. Величественная как статуя. Руки скрещены на груди. Голова откинута назад.

— Господин Ферн, оставьте ребенка в покое!

— Никакой я не Ферн!

Уничтожающий взгляд.

— Я не имею ничего общего с тем Ферном!

— Как же… уж мы-то вас хорошо знаем…

Встав с кресла, шагаю к ней.

— Идем! — говорю я, схватив ее за руку. Она покорно идет за мной. Видно, испугана не на шутку. Уверена, что сейчас начнется скандал. Выпроваживаю ее в прихожую. Самое место ей в большом шкафу, что стоит под лестницей. Беру табуретку, ставлю в шкаф. Отлично, внутри проведен свет. Вталкиваю экономку в шкаф. Запираю за ней дверцу. Иду назад. По дороге подбираю журнал. Возвращаюсь, сую его экономке. Та словно окаменела от страха. Сидит в шкафу не шевелясь. Возвращаюсь к Лине. Она глядит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ну, Лина, развеселись!

Она все так же глядит не моргая.

— Послушай, гляди веселей… Я никого не трону!

— Что ты сделал с тетушкой Хансен?

— Запер в шкаф! Ненадолго!

— Зачем ты это сделал?

— Надоело с ней препираться!

— Она боится темноты!

— Но ведь в шкафу свет!..

Лина вздыхает… Замыкается в своей скорлупе. Она словно застыла на месте. Взгляд прикован к полу. Носком туфли она по-прежнему водит по рисунку ковра.

— Присела бы на минутку!..

— Мне и так хорошо!..

— Я хочу с тобой поговорить!

— О чем же нам говорить?

— Скажи, что́ за человек твой отец?

— Мой отец ты!

— Ну и как, любишь ты меня?

Молчание. Чуть погодя:

— Может, выпустим тетушку Хансен?

Я запутался в сетях прошлого.

— Как, по-твоему, мог бы Мартин Ферн запереть ее в шкаф?

— Конечно, мог бы!

— Что ты о нем думаешь?

— Как-то раз ты подарил мне велосипед.

— Молодец Мартин Ферн! А ты уверена, что он — это я?

— Конечно!

— Значит, все ясно.

— Что ясно?

Она удивленно глядит на меня. Для нее и в самом деле все ясно и просто. Я не в силах пробить окружающую меня стену.

Тетушка Хансен стучит в дверь платяного шкафа. Сначала робко, потом все смелее. Она громко вопит: «На помощь!» Убеждаюсь в своем бессилии.

— Лина, я хочу говорить с тобой…

— Позволь мне выпустить тетушку Хансен!

Она все так же водит носком туфли по узору ковра.

Фру Хансен шумит. Барабанит в дверь табуреткой. Визжит, словно свинья, которую волокут на убой.

Иду к шкафу. Кричу на нее, как прикрикнул бы Мартин Ферн. Ярость клокочет у меня в груди. Ага, приятель, решил все-таки показаться во всей красе? Забавно. Красноречиво убеждаю тетушку Хансен заткнуться, а не то, говорю, я спалю дом.

Звонок в дверь. На пороге соседка.

— Что-нибудь случилось у вас, господин Ферн?

— Нет, что могло случиться?

— Мне показалось, я слышу…

Фру Хансен с визгом стучится в дверцу шкафа.

— Мы просто играем, — поясняю я. — Играем в волшебника и злых духов…

— В злых духов!

— Ага, мы играем в возвращение Мартина Ферна.

Соседка поворачивается и уходит. На лице ее недоверие. Сейчас она пойдет к себе, усядется в кресло и начнет размышлять, как ей быть. Столько всего рассказывают про выходки умалишенных! Да и вообще, когда муж после долгой отлучки приходит домой… Еще немножко — и она позвонит в полицию.

Я отпираю шкаф. Объявляю фру Хансен: ей предоставлена свобода при условии, что она будет молчать. Ее испуг просто смешон.

Вдвоем мы возвращаемся в гостиную.

— Посмейте только тронуть ребенка! — говорит она.

— Я никого не собираюсь трогать!

Лина сидит на самом краю кожаного кресла. Тонкие ножки вытянуты вперед. Она не поворачивает головы, когда мы входим.

— Ну вот я и выпустил фру Хансен из шкафа! Ты довольна?

Никакого ответа.

— Ты довольна? — громко вопрошаю я.

У обеих каменные лица. Что бы я ни сделал, что бы я ни сказал — все равно я останусь Мартином Ферном.

— Хочешь, я вернусь домой и буду жить здесь с вами?

Напряженная тишина.

Наконец фру Хансен не выдерживает:

— Я говорила госпоже Ферн. Я ей предсказывала, что все это плохо кончится. Уж сколько раз так было. Я все сказала госпоже…

— Замолчите вы наконец! — кричу я.

Она испуганно смолкает.

— Никакой я не Мартин Ферн…

Ответа нет.

— Никакой я не Мартин Ферн! — кричу я. — Мне он так же противен, как вам!..

Фру Хансен снова встает на караул у входа.

Кто-то толкает дверь. Раздается хрипловатый свист. В кабинет вбегает худощавый мальчик. Он раскраснелся, тяжело дышит, смеется. Но тут он замечает меня — радость его сразу спадает.

Мальчик, словно оцепенев, замирает в дверях. Долгая пауза.

— Очевидно, перед нами Фредерик, сын Мартина Ферна?

— Да…

— Привет! Я Рудольф Габсбургский!

— Ты что, сбежал?

— Да, некоторым образом…

— Разумеется, он сбежал! — подает голос фру Хансен. — Представь, нам звонили из санатория!..

Он идет к Лине, становится рядом с ней. Защитник. Беспомощный смешной детский жест, от которого у меня сжало горло. Рыцарство свойственно подросткам. Он кладет одну руку на спинку кресла, где сидит сестра, другой крепко сжимает ракетку.

— Не надо меня бояться, — говорю я. — Я никого не трону…

— Он запер меня в шкафу!..

— Но я же выпустил вас оттуда! — парирую я.

— Он потащил меня за руку… и впихнул в шкаф!

— Ну хорошо, я — чудовище!

У мальчика такие же светлые волосы, как и у его сестры. На лице прыщики. Один прыщик — побольше — в самой ноздре. Наверно, мальчику больно, когда он смеется. А нос у него тоже чуть свернут набок, как у Мартина Ферна.

— Скажи, я Мартин Ферн? — спрашиваю я его.

— Конечно, кто же еще?

Над оградой палисадника показывается голова соседки. Она пристально вглядывается в окна.

— Может, я Рудольф Габсбургский!

— Надо позвонить в полицию! — говорит фру Хансен.

— Посмейте только! Мартин Ферн такое вам устроит, какого вы еще не видали!..

— Хуже не будет!

— Что за человек твой отец? — обращаюсь я к Фредерику.

Фру Хансен опять вмешивается.

— Об этом мы не станем распространяться!

— Вот так все и отвечают! Никто не хочет сказать правду!

— И правильно делают!

Не женщина, а монумент. Кажется, толкни ее, она рухнет на пол и рассыплется на тысячи мелких осколков.

— Что за человек был Мартин Ферн? — спрашиваю я снова.

Между нами стена. Средневековая стена с амбразурами, со стрелками на башнях. Однажды возникнув, она так и осталась на веки вечные. Все знают Мартина Ферна. Один я не знаю его. Но все требуют, чтобы я играл его роль, взял ее на себя раз и навсегда. Несносная личность! Они хотят, чтобы я в этом убедился. Я ничего не имею против Мартина Ферна. Но роль его мне не по вкусу.

— Вам жалко маму?

Эта отчаянная мальчишеская любовь к справедливости. Помеченная ранним опытом. Всем, что мальчик увидел и осознал. В первую голову — развалом семьи.

— Фредерик, скажи ты… своими словами… в чем дело?

Губы мальчика сердито, отчаянно вздрагивают.

Зычный голос фру Хансен:

— Перестаньте терзать мальчика, господин Ферн!

— Никакой я не Ферн!

— Ну вот еще…

— Мама так переживала! — говорит Фредерик. — И мы боялись тебя…

— Но почему?

Он не знает, что ему сказать, как объяснить этот страх.

Фру Хансен идет к телефону. Встаю. В одной руке у меня пушечное ядро, в другой нож для разрезания бумаги. Королевские регалии Мартина Ферна — его корона и скипетр. Фру Хансен сразу же останавливается, возвращается к двери.

Я снова кладу регалии на стол. Дети испуганы — вдруг я пущу в ход эти штуки? Смешно.

— Не бойтесь меня! — говорю я.

Но я не в силах сломить привычные представления. Столько раз они видели меня во гневе. Значит, и впредь мне следует оставаться таким — гневным и грозным.

— Мне жаль его! — говорю я.

Чуть погодя:

— А вам — неужели вам совсем его не жаль?

Фру Хансен всегда уверена в своей правоте. Жизнь для нее все равно что огромный пирог, который можно разрезать на куски. Весь мир умещается в таком пироге. Один из кусков зовется Мартином Ферном. Пожалуй, не самый съедобный кусок.

— Кого жаль… вас?

Она зловеще ухмыляется.

— К чему эта комедия, фру Хансен?

— Мы вовсе не разыгрываем комедии!..

Как смеет она говорить от имени детей!

— Крестовый поход открыт! — говорю я.

Передо мной стена. Пути вперед нет.

— А сами вы, фру Хансен, никогда не совершали дурных поступков?

— Кто, я?

— Да, вы! Разве вам не случалось запускать руку в наш семейный кошелек?

Лицо ее багровеет.

— Вот она, ваша благодарность!..

— Мы пожалуем вам золотую медаль!

Иду к двери. Фру Хансен отшатывается от меня. Вхожу в соседнюю комнату. Фру Хансен крадется к телефону. Возвращаюсь назад. Вынимаю штепсель шнура и начинаю кружить по комнате с телефоном в руках. Фру Хансен стоит в дверях, как солдат королевской лейб-гвардии. Убейте ее, она все равно не сдастся. Она будет биться до конца, цепляясь за дверной косяк. А мир как был, так и останется для нее огромным домашним пирогом.

Расхаживаю по комнате с телефоном в руках.

Этот дом, эта роскошная мебель… Иду в столовую. Вся компания плетется за мной. Вот здесь Мартин Ферн запустил в одного из гостей тарелкой с соусом. И высказал правду-матку! С отчаяния.

— Ну, говорите, в чем дело?

Дети остановились в дверях гостиной.

— Мама сказала… — начинает Фредерик.

— Ну, что же она сказала?

Мальчик сразу сникает. Несколько раз разевает рот, словно золотая рыбка в аквариуме. Но стекло не пропускает звуков.

— Госпожа сказала, что вы больны!

— Я совершенно здоров!

— Но доктор тоже говорит, что ты болен! — подтверждает Фредерик.

— Черт возьми! Я совершенно здоров!

Кричу во весь голос. Звон отдается в хрустальной люстре…

Дети жмутся друг к другу — боятся больного гостя. Болезнь притаилась и ждет. В любой момент может случиться припадок.

— Мама сказала, — снова начинает Фредерик, — что мы должны подождать, пока ты поправишься, а после решим, как нам быть…

— Да придет Мартин Ферн к Мартину Ферну…

Я смеюсь. Усевшись на обеденный стол, я смеюсь. Ну и роль мне отвели, ничего не скажешь!

— А раньше как вам тут жилось?

— По-моему, вам лучше вернуться в санаторий! — заявляет фру Хансен. — Вам надо лечиться!

— От чего прикажете лечиться?

— От вашей болезни!

Я вскакиваю на стол. Но этим лишь подкрепляю их убежденность. Вот-вот, теперь сумасшедший залез на стол. Подпрыгиваю. Стол подо мной трещит. Так, очередной приступ безумия. Еще немножко, и он все в доме переломает. Соскакиваю на пол. Демонстрирую гимнастические упражнения.

— Нет у меня никакой болезни! — кричу я, переводя дух. — Я здоров как лошадь!

Они не знают, куда спрятать глаза. Лина сосредоточенно изучает узоры ковра. Фру Хансен уставилась на фарфоровую деву в целомудренных белых одеждах.

Фредерик с интересом наблюдает за соседним домом.

Демонстрация здоровья лишний раз убедила их в том, что я болен.

Я сказал устало:

— Ну вот видите, я совершенно здоров!

Никакого ответа.

— Ну, сами скажите, чем же, по-вашему, я болен?

— Я в таких делах не разбираюсь, — говорит фру Хансен.

Подхожу к Фредерику. Он испуганно вскидывает на меня глаза.

— Как поживаешь, Фредерик?

— Кто, я?

— Ну да, ты, как идут дела?

— Какие дела?

— Счастлив ты?

Он не отвечает.

— В футбол играешь?

— Да-а-а…

Снова выступает вперед фру Хансен.

— Вам лучше вернуться в санаторий!

— Зачем?

— Вы больны!

Заколдованный круг. Пути не сыщешь. Мартин Ферн принадлежит не себе, а другим, и другие в свою очередь принадлежат ему. Но никто почему-то над этим не задумывается.

Снова прохаживаюсь по дому. Какая уйма мебели, Ферны покупали ее для украшения быта. Зеленые покрывала. Широкие кресла. Бутафория!

Иду в прихожую. Поднимаюсь по лестнице. Ванная комната. Вот здесь он стоял и чистил зубы. Глядел в зеркало. Дети ходят по дому следом за мной. Заглядываю в первую комнату. Здесь живет Лина. Уют, чистота, пастельные краски. Здесь хорошо мечтать — девочке ли о жизни, взрослому ли о детстве. Вторая — комната Фредерика. Мальчишечьи вещи, модель корабля, книги, паровая машина, солдатики… Еще одна комната.

Фру Хансен преграждает мне вход.

— Не знаю, как госпожа…

— Подвиньтесь!

Спальня. Широкая двуспальная кровать. Арена страшных ночных боев. Изредка — мира и ласки. «Скажи, ты спишь?» К тебе протянулась рука. Но чаще по ночам слезы. Бессонница. Ворочаешься с боку на бок. А другой между тем спит себе глубоким сном. Прикрываю дверь.

Спускаюсь по лестнице. Внизу, у входа, останавливаюсь. Оборачиваюсь к остальным.

— Так как же нам быть? — спрашиваю я.

Никакого ответа. Дети прячут глаза.

— Дайте сюда телефон! — говорит фру Хансен. В глазах ее вспыхивает торжество.

Отдаю ей телефон.

И вот я ухожу, ничего не тронув. Фру Хансен разочарована. Иду к калитке, выхожу на улицу. На этой улице жил Мартин Ферн. Налево — главный проспект. Заворачивая за угол, вижу: к дому Мартина Ферна плавно подъехал зеленый автомобиль. Иду дальше.

Я шагаю по улице Люнгбювейен. Ухожу все дальше и дальше. Автобусы, урча, взбираются в гору. В синем небе сияет солнце. Яркие краски. Приятно смотреть. Красные автобусы; желтые троллейбусы; грузовики, обклеенные рекламными плакатами.

Слева озеро, лужайка и висячий мост. Лужайка плавно спускается к кромке камыша. В парке прогуливаются люди.

Иду к стоянке такси. В одной машине опущено стекло. Вижу шофера в голубой рубашке с засученными рукавами. Он дремлет. На коленях у него газета. Наклоняюсь к нему.

— Привет!

— Привет!

— Скажите, вы счастливы?

— Куда прикажете?

— Никуда! Я только хочу спросить: вы счастливы?

Холодно оглянув меня, он решительно погружается в чтение газеты. Это «Берлингске тиденде». Подумать только, он заснул над страницей, где красуется шикарная девчонка. Ах, какая девчонка!

Я все не ухожу. Он косится на меня. Такси, стоявшее впереди, отъезжает. Мой шофер включает мотор, выводит машину на несколько метров вперед. Иду за ним.

Стоит сильная жара. Машины, гудя, мчатся мимо, за город.

— Скажите, вы счастливы? — повторяю я.

— А вы счастливы? — огрызается он. Поднимает боковое стекло.

Я все не ухожу.

Он вылезает из автомобиля. Аккуратно складывает газету. Так, еще раз. Задом прихлопывает дверь.

— Ну, — он сердито щурит глаза, — что вам нужно?

— Ответьте: счастливы вы?

— Убирайся!

— Почему? Что случилось?

— А то случилось, что ты мне надоел! Иди себе — крути мозги кому-нибудь другому…

Солнце жжет асфальт. Самолет держит курс на юг.

— Почему вы несчастливы? — спрашиваю я.

— Я сказал: убирайся!

— Все мы живем как в аду! — говорю я.

Я развожу руками.

— Автомобили битком набиты людьми, — продолжаю я. — И автобусы и вон этот самолет. Всюду гроздья людей, и ни у кого нет счастья. Все живут как в аду! Почему так?

Мой шофер злобно сопит.

Вокруг нас собираются люди.

— Почему вы несчастливы? — спрашиваю я опять.

— Убирайся к черту! — отвечает он.

Всюду люди. Вот дама с детской коляской. А вот к тротуару подъехала машина. Вот бежит мальчик. За ним идет трубочист. К стоянке подъезжает такси, останавливается за нами. Я смотрю на шофера. Он оглядывает нас. В его глазах вспыхивает любопытство. Он выскакивает из своей машины.

— Что у вас тут?

— Да вот привязался этот болван!

— Послушайте, что вам надо?

— Скажите: счастливы вы?

Первый шофер поясняет:

— Рехнулся молодчик!

— Вот что, иди-ка отсюда! Он что, не расплатился с тобой?

— Скажите, почему вы оба несчастливы?

— Тебе-то какое дело, счастливы мы или нет?

— У него не все дома! — говорит первый шофер.

— Ну, убирайся!

Самое ничтожное сборище привлекает к себе людей. Стоит остановиться двум-трем прохожим, как к ним мгновенно присоединяются другие. Вот сейчас прохожие искренне заинтригованы. Лица наконец оживилась.

Оборачиваюсь к вновь прибывшим.

— Скажите, есть среди вас счастливые?

— Полоумный какой-то!

— Что за чудак!

Мимо на велосипеде едет полицейский. Остановив машину у фонарного столба, протискивается сквозь толпу.

— Что случилось?

— Скажите, вы счастливы?

— Что такое?

Первый шофер рассказывает, что произошло.

— Вот что, господин, ведите себя прилично! — приказывает мне полицейский.

— Почему, разве запрещено спрашивать у людей, счастливы ли они?

— Таких, как этот тип, надо сажать за решетку! — говорит шофер.

— Пройдемте, господин! — говорит полицейский.

Он тащит меня к служебной телефонной будке. Звонит в полицию. Толпа поплелась за нами. Одни говорят, что я пьян, другие — будто я сумасшедший или преступник.

— А вот я счастлив! — говорю я им.

Они ухмыляются. Только как-то вяло. Переглядываются.

Скоро подъезжает зеленый полицейский фургон. Из него выходит полицейский, хватает меня за руку.

— Скажите, вы счастливы?

В ответ он выкручивает мне руку. Пригибает мою голову книзу. Вталкивает меня в фургон. Усаживает на заднюю скамью и сам садится рядом. Нас везут в полицейский участок. Въезжаем во двор. Меня отводят в дежурную комнату. За письменным столом восседает какой-то начальник.

Печати, бумаги. У стены другой полицейский печатает на машинке.

— Ну, что такое?

— Скажите, вы счастливы?

Один из полицейских выразительно покрутил пальцем у виска. Начальник взглянул на него. Понял.

— Уличные беспорядки! — говорит полицейский. — Он собрал толпу!

— Вы что, пьяны?

— Нет…

— Имя!

Сообщаю, что кличка моя — Мартин Ферн. Начальник куда-то звонит. Короткий разговор. Положив трубку, начальник глядит на меня.

— Так, значит, это вы! Сейчас мы доставим вас в санаторий.

— Я совершенно здоров!

— Конечно, конечно. Просто легкое недомогание!

— Скажите, вы счастливы?

— Сейчас мы отправим вас в санаторий!

Странный мир.

Посоветовавшись, полицейские заключают, что я из тихих. Служаке, доставившему меня в участок, поручают отвезти меня в префектуру. Выходим во двор и снова садимся в машину. Закуриваю, предлагаю спутнику сигарету. Он качает головой.

— Странная штука с этим Мартином Ферном! — говорю я.

— Да, да, конечно!

Выезжаем на Люнгбювейен.

Взгляд полицейского устремлен вперед. Лишь временами он посматривает на меня.

— А ведь из него мог бы выйти толк!

— Вы о ком?

— О Мартине Ферне!

— Знаете что, главное — не волноваться. Вот увидите, все устроится!

— Каким образом?

— Не могу знать! Я ведь не знаю, какая у вас болезнь!

— Злокачественный ферноз!

— Не понимаю!..

У Туборгвейена мы останавливаемся на красный свет.

— Счастливы вы? — спрашиваю я.

— Да, да, конечно! Конечно!

Дружеская беседа в зеленом полицейском фургоне.

— Фернозом не страдаете?

— Я вообще ничем не страдаю.

— Значит, вы совершенно здоровы?

— Да, вот разве что иногда голова побаливает!

Едем дальше.

— Пропал человек!

— О ком это вы?

— О Мартине Ферне.

— Так это же вы сами — Мартин Ферн!

— Нет! Я сожрал этого Ферна!

Он с готовностью кивает. Так всегда разговаривают с сумасшедшими.

— Вот как! Значит, вы его сожрали?

— В один присест!

— Ну и как, вкусно?

— Знаете, плохо переваривается…

— Вам скоро другого дадут на закуску! — говорит он. — Когда вы проголодаетесь, вам сразу же припасут другого!

— У меня нет желания съесть кого-нибудь еще! Уж очень противны люди!

— А может, вам повезет! Может, попадется приятный человек!

— Например, Рудольф Габсбургский!

— А разве он не умер?

— Умер и похоронен!..

Короткий взгляд в мою сторону. Мы остановились у Эмдрупвейен. Я распахиваю дверцу и выхожу. Полицейский оторопело глядит на меня. Протиснувшись сквозь лабиринт машин, выбираюсь на тротуар. Слышу нетерпеливые гудки: это вспыхнул зеленый свет. Сворачиваю в переулок — спешу спрятать Мартина Ферна. После, вскочив в такси, еду на площадь Ратуши.

Площадь кишит людьми. Со мной приветливо раскланивается какой-то господин. Я тоже кланяюсь. Меня останавливает американский турист, спрашивает дорогу к Круглой башне. Отвечаю. Вдвоем идем к Стрёгету. Расстаемся у Амагерторва. Объясняю американцу, что ему надо идти вверх по Кёбмагергаде. Он улыбается, говорит: «It is a nice city with nice population».[2]

Вхожу в парфюмерный магазин. Шикарная обстановка. Три продавщицы в черных свитерах, черных юбках. Лица умело накрашены. Пышные формы. Звучные голоса. Обстановка располагает к интимности. Пахнет распутством. Продавщицы заняты с покупателями. Господин в хорошем костюме. Девушка, пробующая лак для ногтей. Застенчивый молодой человек. Он пялит глаза на пышнотелых продавщиц. Безупречные маски лиц. Черные свитера облегают стройные формы. Крутые бедра. Тонкие духи.

Одна из продавщиц замечает меня. Ослепляет любезной улыбкой.

— Ах, это вы, господин Ферн!.. Сейчас я приглашу фру Симонсен!..

Вихляющей походкой она идет к двери, скрытой в глубине магазина, а я смотрю ей вслед. Бедра у нее играют. Она выходит за дверь и тотчас же возвращается в обществе другой женщины, лет тридцати на вид. У той большой рот, белые зубы. Она тоже в черном свитере, черной юбке. Женщина идет ко мне через весь магазин. Я пожираю ее глазами. Ноги, грудь, бедра. Актриса. Она улыбается, как положено улыбаться клиентам, но в глазах холод.

— Ты не должен был сюда приходить, Мартин! — тихо говорит она. — Ну что ж, пойдем со мной!

Иду за ней в заднюю комнату. Она отходит к окну. Только теперь я ее узнал — это женщина с карточки, которую я нашел в бумажнике. Только на том снимке у нее другая прическа. Высокая. А сейчас ее длинные волосы свободно рассыпались по плечам, на висках легкие завитки.

Сажусь на диван. Снимок сделан отсюда. Она стоит у окна, глядит сквозь тонкие занавеси во двор. Там грузовики. Какие-то парни сгружают товар и относят к лифту.

В комнате письменный стол, на нем груда бумаг, телефон. Напротив дивана кресло в потертой красной обивке. Комната большая, но мрачная. За ней склад.

Гляжу на женщину. Прекрасная фигура. Округлые формы. Гладкая кожа. Первый сорт. Старина Мартин знал толк в бабах.

— Ты что, пьян?

— Нет…

Она оборачивается ко мне. У нее не лицо — маска. Хорошо бы увидеть на нем отблески страсти.

— Как поживаешь?

— Великолепно!

— Какое счастье, что ты не пострадал!

С равным успехом она могла бы сказать, что сегодня среда.

— Зачем ты пришел? — спрашивает она. Закуривает сигарету. Втискивает ее в мундштук. Зажигалка у нее круглая и шершавая. Похожа на апельсин.

На руке бриллиантовое кольцо. Обручальное. В ушах золотые серьги. Длинные ногти покрыты багровым лаком. На другой руке керамический браслет.

— Ну… — произносит она, присаживаясь рядом. Одергивает юбку. Тем самым жестом, который побуждает людей глазеть на ее ноги.

— Мартин! Так больше продолжаться не может!

— Что?

— Наши отношения!

— Так…

— Понимаешь, Томас…

— Ах да, Томас!

Вынув из мундштука сигарету, сует ее в пепельницу.

— Где я познакомился с Томасом?

— Вы друзья детства… Это правда, что ты потерял память?

Киваю.

— Во время войны вы были в одной боевой группе!

— Может, мы с Томасом герои?

— Да нет. Вы самые что ни на есть рядовые… Зачем ты сюда пришел?

— Между нами ведь что-то было, да?

Она отворачивается. Молчит.

— Может, ничего не было?

— Было! — наконец коротко отвечает она. — Только теперь все кончено!

— Почему?

Дальше так продолжаться не может… Томас…

— Что там такое с Томасом?

Она закуривает вторую сигарету.

— Ты действительно ничего не помнишь?

— Нет!

— Не помнишь тот вечер?

— Какой?

— В вашем доме!

— Я ничего не помню!

Она умолкает.

— Был я твоим любовником?

— Терпеть не могу этого слова!

— Но все же был!

— Мартин… так или иначе, все кончено!

— Ясно…

— Понимаешь, Томас…

— Тебе не кажется, что наш разговор несколько однообразен?

— Ты же сказал ему все прямо в лицо…

— Когда?

— Да в тот вечер!

— Поистине роковой вечер в жизни Мартина Ферна!.. А что я еще сказал?

— Да ты все тогда высказал… ты совсем взбесился!

— Ничего не помню!..

Во двор въезжает еще грузовик. Шоферы сердито о чем-то спорят. Шофер первого грузовика хочет выехать со двора. Но второй ему мешает. Шоферы продолжают ругаться.

— Что ты думаешь обо мне?

— В каком смысле?

— Хороший я был любовник?

— Не хочу об этом говорить!

— А где мы с тобой познакомились?

— На моей помолвке.

— И сразу у нас началось?

— После моей свадьбы!

— Вот это да! А как это получилось?..

— К чему столько вопросов?

— Я же ровным счетом ничего не помню!

— Так или иначе — все теперь кончено!

— А что за человек Томас?

— Ты же прекрасно знаешь…

— Ничего я не знаю…

Она косится на меня. Ей страшно.

На ее лице безупречного манекена вдруг проскальзывает легкая досада.

— Не верю я тебе! — говорит она.

— В каком смысле?

— Не верю, что ты потерял память! По-моему, ты притворяешься!

— Зачем мне это?

— Ты не хочешь отвечать за тот вечер!

— Кажется, я был резковат?..

— Это было ужасно!

— Скажи, я страстный любовник?

— Перестань, Мартин!

— А Эллинор знала?..

— Ты же все выложил в тот вечер!

— Подумаешь! У нее у самой любовник!

— Может, переменим тему?

— Скажи, что за человек Мартин Ферн?

— Пожалуйста, Мартин, уйди…

— Короче, ты не в восторге от встречи!

Она пожимает плечами.

Странно сидеть рядом с любовницей Ферна. Не представляю себе, как эта дама снимает с себя одежду. Да и есть ли вообще человек за этим безупречным фасадом? Наверно, с ней страшновато ложиться в постель…

— А скажи, часто ты спала со мной?

— Не хочу с тобой разговаривать!

— Может, разденешься?

Она уставилась на меня.

— Мартин, ты не в своем уме!

— Ну хотя бы приподними подол!

— Вот что, сейчас же уходи!

Перебранка во дворе разгорается. Многие обожают браниться. Ссора никак не стихает, ругань долетает к нам сквозь окно. Занавески вздуваются на легком ветру.

— Расскажи хоть немножко про Мартина Ферна!

— Не верю я, что ты болен!

— Но ты не веришь также, что я здоров!

— Да, я совсем запуталась…

Я расспрашиваю ее про Мартина Ферна. Она отвечает скупо, как ленивый ученик на уроке. Как-то раз я разбил дорогую вазу, в другой раз упал в пруд, в третий — вдруг начал икать, сидя в кино. Все три раза я был под мухой.

— Я что, всегда был пьян?

— Нет, почему же…

— А где же я познакомился с Томасом?

Она не верит. Говорит, будто родители Томаса и мои жили на одной улице в Шарлоттенлунде. Те и другие — состоятельные люди. Свою мать я потерял еще ребенком. Я часто бывал в доме у Томаса. Мы с ней увиделись в первый раз на ее помолвке.

Она сидит напротив меня, целомудренно сжав колени. Колени у нее круглые. На носу маленькая горбинка. Красивая грудь.

Она продолжает рассказывать про Мартина Ферна. Все же я плохо себе его представляю. Как-то раз они были вместе в Париже. Она ездила туда закупать товар, а у Мартина были деловые встречи.

— Хорошо было в Париже?

— Очень хорошо!

— Воздух насыщен эротикой…

— Я не терплю этих разговоров!..

Еще о Мартине Ферне.

— Ты вечно хотел все знать!

— Что именно?

На щеках ее легкая краска.

— Ты все допытывался… что я… что я чувствую…

— Ну и что же ты чувствовала?

Молчание. Перебранка на дворе стихла. Наверно, устали ругаться.

— Ты любила меня?

— Ну, конечно! — говорит она.

— А Эллинор знала про нас?

— Да, она обнаружила это еще несколько лет назад…

— И вы с Томасом все равно ходили в дом к Мартину Ферну?..

— Мы же взрослые люди…

— Однако твой муж ничего не знал…

— До того вечера ничего…

— Ты веришь в это?

— Да!

— А я, значит, бросил тарелку в голову своему шефу?

— Да!

— И ты совсем не смеялась?..

— Я не знала, куда мне деться…

— Что же теперь будет со мной? Уж, верно, меня выставили из фирмы?

— Часть капитала принадлежит тебе…

Непостижима жизнь Мартина Ферна. Семейный круг, любовница, шеф. Заботы, досада, отчаяние. Из осколков не слепишь картины.

— Ты еще любишь меня?

— Теперь все кончено…

— За что ты меня любила?

— Кто может сказать, за что?

— А любила ли ты меня?

Ответа нет.

— А что за человек Томас?

— Он болен.

— Что с ним такое…

— Ты же отлично знаешь!

— Нет!

Она заливается краской.

— У него язва желудка и вообще…

Снова закуриваю.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, Мартин! Но ты должен уйти! Я боюсь Томаса…

По двору вертится грузовик. Он не может разъехаться с первой машиной. Снова разгорается перебранка. На этот раз жарче прежнего. Похоже, назревает драка. В ссору ввязываются все новые и новые люди.

— Кто я?

— Ты Мартин Ферн!

— Что за человек Мартин Ферн?

— Это ты!

Замкнутый круг. Кто такой Мартин Ферн? Это я! Кто я? Мартин Ферн!

Как хочется раздеть эту женщину. Посмотреть, что у нее под платьем. Холодная безупречная дама. Трудно представить себе, что она женщина. Одна мысль об этом кажется неприличной. Что, если попробовать повести себя с ней, как Мартин Ферн?

Нестерпимый груз прошлого. Как его снести? Все уверяют, будто я Мартин Ферн, но никто не хочет мне рассказать, что́ он за человек. Имею же я право узнать, чего от меня хотят. Мартин Ферн неприемлем для общества, но меня приемлют только в образе Мартина Ферна.

— Нелегко! — говорю я.

— Что нелегко?

— Я говорил про Эллинор Ферн…

— Это твоя жена.

— Да, знаю… так что я про нее говорил?..

— Кажется, она…

— …меня не понимала!

Она кивает.

— Я больше не могу, — вдруг говорит она. — Уходи!

Грузовику наконец удалось выбраться из двора. Ссора утихла. Под окном девушка в розовом халате кокетничает с невидимым мне мужчиной. Я догадываюсь по ее жестам, что за ней следит мужской взгляд.

— Что я за человек?

— Подчас ты бывал на высоте!

— Только не в любви…

Тут она снова начинает сердиться.

— Ты все такой же — говорит она. — Ты нисколько не переменился!..

— Все такой же любопытный, значит! А мы правда были любовниками?..

Она не отвечает.

— Так правда это или нет? Была ты со мной в постели?

— Отстань!

— Не понимаю! Наверно, вы все сговорились и придумали этого Мартина Ферна! Довольно коварный сговор!.. Вы хотите заманить меня в ловушку…

— Что ты несешь!

— Так ты и вправду была со мной в постели?..

— Да, да, отстань!..

— А не повторить ли нам этот приятный опыт?.. Может, тогда я что-нибудь вспомню…

— До чего ты противный!

Тут распахнулась дверь. На пороге появился разъяренный мужчина. У него высокий лоб, светлые волосы. Он примерно моего возраста.

— Так я и знал! — вопит разъяренный мужчина.

— В чем дело? — зычно откликаюсь я.

— Я слышал, что ты удрал!

— А я не отпираюсь!

Разъяренный мужчина подходит к Лилли.

— Я видел, что ты с утра была не в себе! Вы сговорились!

— Нет! — отвечает она.

— Лжешь!

— Нет, мы не сговаривались! — подтверждаю я. — Я случайно проходил мимо и вот зашел!

— Так я тебе и поверил.

— Чего ты, собственно, кипятишься? Думал, мы здесь прелюбодействуем?

Лилли встает, отходит к окну. Сейчас она стоит в той же позе, что на фотографии. Красивая грудь бурно вздымается.

— Ты ошибаешься, — продолжаю я. — Она не хочет меня знать!

— Ты в своем репертуаре!

— О чем ты болтаешь?

— Сам знаешь!..

Голос его дрожит. Временами срывается на визг.

— Что я должен знать?..

— После того вечера…

Он задыхается от злобы. Продолжает:

— После того вечера, будь он проклят! После того, что случилось, Мартин!

— А что такое случилось?

— Ты и сам прекрасно знаешь что! Все теперь знают! Девчонки… девчонки-продавщицы… хихикают там… в магазине…

Он тычет пальцем в сторону двери:

— …Они все знают, черт побери! Никуда от этого не денешься!

— А вот я ничего не знаю!

— Так я тебе и поверил!

— Может, вы перестанете кричать? — говорит Лилли. — Там слышно каждое слово!..

— Когда я пришел, две девчонки стояли за дверью, подслушивали!

— Диван не скрипел, не трещал… Только наша любовь дала трещину…

— И не стыдно тебе?

— Ты уж извини!

— Что тебе здесь нужно?

— Я пришел разузнать кое-что о Мартине Ферне!

— Здесь тебе нечего узнавать!

— Мы ведь с тобой старые друзья, верно это?

— Мы были друзьями…

Он раздраженно тычет в пепельницу сигаретой. Руки у него дрожат, он обжигает пальцы.

Все мне смешно. Ненависть к человеку, которого я не знаю. Меня разбирает смех. Это лишь разжигает его ярость.

— Почему ты не уходишь?

— Изволь, я уйду!

— Чего же ты ждешь?

— Иду…

— Ты портишь жизнь всем, с кем соприкасаешься! Своим друзьям, своей семье, всем, всем…

— Ничего себе!

— Никогда бы не поверил, что после того вечера ты станешь вести себя как болван!..

— Послушай, Томас, скажи мне, что произошло в тот вечер?

— Я не хочу об этом говорить!

— Ну вот, опять то же самое!

— Что такое?

— Все вы толкуете про этот ужасный вечер, а дальше ни звука!..

— Ловко у тебя получилось!

— О чем ты?

— Ловко, говорю, ты все подстроил!

— Ничего я не подстраивал!

— Потеря памяти! До этого любой дурак додумается!

— Скажи, мы крепко дружили?

— Я, признаться, всегда тебя ненавидел… только не говорил…

— Так, значит, хорошо, что наконец случился этот скандал!..

— Ты всегда был мерзавцем! Все тебя жалели, когда умерла твоя мать. Да, все тебя жалели, а потом случилось несчастье с твоим братом, и тебя еще больше стали жалеть… Ты умеешь устраиваться.

— Что такое приключилось с моим братом?

— Может, ты и это забыл?

— Да!

— Ловко!

— Что случилось с моим братом?..

— Ты всегда был мерзавцем. Как-то раз ты увел у меня велосипед. Ты, вероятно, думал, я не узнаю, что это ты. Ошибаешься! Я сразу догадался, кто это сделал.

— Извини, пожалуйста! Надеюсь, я вернул тебе велосипед?

— Как бы не так! Ты его продал!

— А что такое приключилось с моим братом?

— Не хочу об этом говорить!

— Как его звали?

— Одни от тебя неприятности…

— Перестаньте! — говорит Лилли.

Она оборачивается к нам. Ей страшно. Безупречная дама. Все было бы великолепно, если бы человеческие страсти не осложняли жизнь.

— Кому от меня неприятности?

— Хорошо, что Эллинор тебе отплатила!..

— Что там такое с Эллинор?

— Поделом тебе!

— Проклятие! В чем же моя вина? В чем мне каяться?

— Мне наплевать, в чем ты станешь каяться! Не смей только соваться в наш дом! Ты конченый человек! Понял? Конченый!

— Я еще даже не начал жить!

— Спроси всех, кого знаешь!

— Вот этим-то я и занят! Я пытался расспросить Лилли… она ничего не сказала!

— Так обратись к Эллинор!

— Я и ее спрашивал… Я только и делаю, что всех расспрашиваю…

— Это, пожалуй, уж слишком…

— Влип в историю Мартин Ферн!

— Что верно, то верно!

— Так скажи, в чем дело?

— Не хочу я с тобой разговаривать!

— Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, в чем дело…

— В том, что ты всем мешаешь!

— Просто так… тем, что живу на свете?

— Конечно, ты не виноват! Моя мать всегда говорила. Мартин не виноват, что он такой!..

— Ну, добивай!

— Ты не виноват, что ты такой. Ты и себя не жалеешь… Поступай как знаешь, живи как хочешь… Только избавь нас от своей особы.

— От Мартина Ферна!

— Да…

— Так он мне самому не нужен!

— Нет, уж тут тебе не отвертеться! Получай по заслугам!

— Ну что ж, значит, придется привыкнуть к Ферну. Кстати, он сейчас не скандалит! Это вы шумите!

— Я не стану скандалить, только убирайся немедленно.

— Хватит! — говорит Лилли. — У меня много дел!

— Зачем вообще мы подняли эту возню?

— Это ты поднял! — говорит Томас.

— Как же так, Томас, мы с тобой неразлучные друзья…

— С этим кончено!

— Ну что ж, ничего не поделаешь!

— Не смей приставать к Лилли!..

— Перестаньте кричать! — говорит она.

— Так они же все равно все знают!

— Знают, что ты рогоносец?

Он вскакивает и идет ко мне. Его душит ярость. С радостью избил бы меня, но не смеет. Боится.

— Будем драться, Томас?

Он сникает. Я облегченно вздыхаю. Не знаю, каков Мартин Ферн в драке.

— Скажи, Томас, ты инженер?

— Ты же отлично знаешь!

— Черт возьми, ничего я не знаю!

— Не верю я в это!

— Не слишком ты приветлив со мной!

— Отстань! Мне и без тебя тошно!

— У тебя язва желудка?

— Да…

— Если так, тебе вредно злиться! Скажи, когда ты узнал про нас с Лилли?

Он не отвечает. Сидит и отдувается.

— Что еще?

— Когда ты узнал, что я сплю с Лилли?

— Перестань, Мартин! — говорит она.

— Хорошо, когда ты узнал, что мы любим друг друга?

— Что ты несешь!

— Иными словами: когда ты обнаружил, что твоя жена Лилли и твой друг Мартин вступили в незаконную связь?

— В тот вечер! — раздраженно отвечает он. — В тот самый вечер!

— Ты лжешь, Томас…

— Что такое?

— Ты лжешь! — повторяю я. — Ты давным-давно это знал…

— Ты сказал это всем в тот вечер!

— Посреди оргии с жареными куропатками?..

— Да!..

— Но ты знал это раньше!

— Ничего подобного!

— Значит, ты слабоумный! Такие вещи всегда известны!..

— Вот что, Мартин… ты больной человек, и я ничего против тебя не имею. Только оставь нас в покое…

Он побледнел. Сидит, уронив голову.

— Ты отлично знал, что я живу с Лилли!

— Нет! — кричит он в последнем приступе гнева.

— Ты лжец! И сейчас ты лжешь! И тогда ты взбеленился только потому, что я сказал об этом при всех… что я живу с Лилли… Иначе, ты примирился бы с нашей связью и терпел ее много лет. Только бы все было шито-крыто.

— Уходи! — бессильно шепчет он.

— Сейчас уйду!

— А не то я позвоню в полицию!

— Ухожу!

Иду через весь магазин. Продавщицы прислушивались к ссоре, хихикали. Страсти человеческие забавны. Особенно когда смотришь со стороны.

Иду по улице Стрёгет вдвоем с Мартином Ферном. Он показывает мне здешние достопримечательности. Но вообще он что-то невесел. Говорит, что нехорошо поступил с Томасом. Вздыхает: «Все же он был моим лучшим другом». Зачем только он связался с этой женщиной, удивляюсь я. Красивая она, говорит он. Пустая, говорю я. Но он качает головой. Не женщина, говорит, мечта.

Вниз по улице Стрёгет к площади Конгенс Нюторв. Всюду прохожие. Туристы. Витрины магазинов. Жарко.

Мартин Ферн и его прошлое. Надо развязать этот узел, говорит он. А не то не избежать новых узлов. Узел на узле. Где-то внизу прячется самый первый узел. Не будь его — не было бы всех других.

Мартин Ферн меня раздражает. Ведь кругом наше сегодня. Наше настоящее. Но он хочет разделаться с прошлым. Без этого нет настоящего…

Надоел он мне…

Кто-то положил руку мне на плечо.

Оборачиваюсь. Человек смеется. Багровое лицо. Гладкие волосы, зачесанные назад.

— Черт возьми, так я и знал!

— Что такое?

— Да это же старина Мартин, сказал я себе.

— Здравствуйте.

— Что с тобой, старина, привет!

— Привет!

— А я слыхал, будто ты болен.

— Нет, я здоров! Вот только немножко… память потерял!

— Память потерял? Молодец, старина…

Он весело гогочет.

— Пошли пропустим по маленькой…

Он берет меня под руку. Завернув за угол, идем к Конгенс Нюторв. На тротуаре — кафе «Англетер». Входим.

— Ты с машиной?

— Что?

— Тебе ведь рюмочка не повредит?

— Нет, конечно!

— Понимаешь, я встретил Бёрге, он сказал, будто ты в этом… ну как его…

Присаживаемся. Чуть погодя подходит официант. Мой спутник заказывает два виски.

— Так как поживаешь, старина? — спрашивает он, когда официант, поставив перед нами стаканы со льдом, отходит в сторону.

— Отлично! Я потерял память!

— Вот это здорово! Надо же такое придумать — потерял память! Вот бы чем ошарашить старуху, когда ты долго шатался где-нибудь и проштрафился! А?

— Да, неплохо!

— А со мной, знаешь, тоже много раз случалась потеря памяти… только мою благоверную этим не проведешь! А твоя жена где?

— На даче со своим любовником!

Он снова оглушительно гогочет.

— Скверно, старина, скверно! Знаешь, я недавно ездил в Орхус по делам. Познакомился там с одной бабешкой, пошел к ней домой, начали амурничать. И вдруг откуда ни возьмись муж. Он коммивояжер. Я выпрыгнул в окно, а она выбросила мне вслед мою одежду. Вот только кальсоны позабыла. И на что они ей сдались?

— Может, она вставила их в рамку и повесила вместо картины!

Он тычет меня в бок локтем.

— Шикарная была бабешка! — говорит он. — Сказка! Еще пять минут, и она вовек бы меня не забыла!

— Зато теперь ей остались на память кальсоны!

— Ну а вообще, чем ты сейчас занят?

— Стараюсь выяснить, что за человек Мартин Ферн!

— Шутник ты, старина!

Начинаю рассказывать, как я сбежал из санатория. Он не слушает.

— Да, да, ты как-нибудь в другой раз должен непременно мне все это рассказать… Слушай, погляди, какая девчонка…

В кафе вошла молоденькая брюнетка. Он оглядывает ее с головы до ног. Она присаживается к соседнему столику. Он продолжает на нее глазеть. Потом вдруг оборачивается ко мне.

— Слушай, о чем это мы говорили?

— О любовных делах!

— Ага, о женщинах?

— Вот именно!

— Слушай, а что, если пропустить еще по одной?

Он подзывает официанта. Тот приносит нам еще по рюмке виски. Мой собеседник все толкует про женщин. Про тех, какие ему по вкусу.

— Женщина должна быть с ленцой… чуть-чуть небрежна что ли… Я на днях встретил Эсбена, помнишь Эсбена?

— Я потерял память!

— Он сказал, будто ты в больнице! А ты помнишь, как мы встретились в Париже… фартовую бабу ты тогда привез!

— Как же!

— А я тогда, знаешь, подцепил одну шведку! Ух и голодная была девчонка! Ну, я, понятно, своего не упустил! Зря, что ли, я с ней возился!

— Знаешь что, ты несносен!

Он оглушительно хохочет.

— А ты всегда был чудак! Скажи, та, парижская баба, устраивала она тебя?

— Не помню!

— Уж наверно, ты на своем веку немало баб перещупал!

— Я ничего не помню!

— А помнишь, как мы за город ездили всей компанией?

— Нет!

— Мощно покутили!

Он говорит без умолку и все время шарит глазами. Вообще-то, гудит он, тогдашняя поездка в Париж была не слишком удачной. Он не выносит французов! Странные какие-то чернявые субчики. А та шведская девчонка тоже была не первый сорт. Другое дело — моя спутница. Вот только холод какой-то в ней. Так часто бывает: с виду баба — огонь, а подкатишься к ней — лед да и только.

Он по-прежнему пялит глаза на девушку за соседним столиком. Без конца оглядывает ее с головы до ног.

— А вообще-то я не охотник до настырных баб! Инициатива должна принадлежать мужчине!

Брюнетка за соседним столиком встает. Он упорно пялит на нее глаза. Неожиданно она оборачивается и показывает ему язык.

— Это еще что такое?..

Он глядит ей вслед, разинув рот. Она подходит к официанту, расплачивается.

— Какая муха ее укусила?

— Наверно, ты ей приглянулся!

К нам подходит официант. Хорошенькая брюнетка проходит мимо по тротуару. Презрительный взгляд в сторону моего соседа.

— Может, еще по одной пропустим?

Официант приносит нам третью рюмку. Беглый взгляд в нашу сторону.

— Вы что, думаете, мы хватили лишнего?

— Ну что вы, как можно, сударь!

— Если так, перестаньте на нас глазеть…

Он вперяет в официанта тяжелый взгляд. Тот, пожав плечами, уходит.

— Обнаглели они тут совсем!

— Где мы с тобой познакомились?

Откинув голову назад, он громко хохочет.

— Где мы с тобой познакомились? Ничего! Вот это здорово!

— Я ничего не помню!

— Сказать по правде, я и сам бы не прочь потерять память!

Он перечисляет свои многочисленные дела и обязанности.

— Даже не упомнишь всего, — говорит он. — Ну, а с женой как у тебя?

— Понятия не имею!

Он громко смеется.

— Правильно делаешь, старина! Еще помнить о них, о бабах этих… тем более когда знаешь, на что они способны… Смотри, вот она сидит… та самая… Нет, черт возьми…

Взгляд на часы.

— Я должен бежать. Рад был встретиться…

Он допивает виски.

— Послушай, — говорю. — Что я за человек?

— Кто, ты?

Он стоит, оторопело глядя на меня. Вдруг его багровое лицо расплывается в широкую ухмылку.

— Что ты за человек? Я тебе скажу! Ты — пьянчуга, вот кто! Горький пьянчуга! Ну, мне пора. Ты там расплатись за меня. А уж я как-нибудь в другой раз…

Он торопливо убегает. Столкнулся по дороге с официантом, обругал его. Заворачивает за угол, спешит к Стрёгету. Машет мне рукой на прощанье.

К столику подходит официант.

Расплатившись, ухожу. Через Стуре Конгенсгаде пробираюсь к вокзалу. Выхожу на перрон. Купив газету, присаживаюсь на скамейку. Рассеянно принимаюсь читать. На каждой странице — девчонки в купальниках. Дразнят читателя понемножку. И нигде не встретишь настоящей страсти.

6

Уличный тупик. Дом запущен. С одного из окон в чащу сада свалился карниз. Можно догадаться, что когда-то в саду были клумбы. В высокой траве валяются засохшие ветки. Угрюмо глядят темные окна. Железная ограда побурела от ржавчины. Тут и там на земле паданцы, большие растрепанные кучи сухих листьев.

Долго гляжу на дом. Нет, не узнаю.

Мимо проходит старая дама в сером плаще. Остановившись, оборачивается, подходит ко мне.

— Здравствуй, Мартин!

— Здравствуйте!

— Я слыхала, ты болен.

— Нет, я здоров.

Она кивком указывает на дом.

— Непригляден он стал!

— Да…

— Мартин, ты должен им заняться…

Чуть погодя:

— Да, много лет ты не бывал дома! Томас сказал, что отец твой совсем плох…

— Он так сказал?

Она кивает.

— Жаль его! Ну что ж, прощай, Мартин!

Она продолжает свой путь вниз по улице.

Чуть подальше на тротуаре суетится у повозки с бутылками молочник. Детей не видно. В саду напротив не смолкая лает собака.

Вхожу в калитку. Отчаянно скрипят заржавевшие петли.

Иду по каменным плитам к дому. Между ними пробивается бурьян. Подъезд к гаражу зарос высокой травой.

Три ступеньки к бурой, облезлой двери. У двери молоточек. Стучу по медной доске, стук отдается в доме воем. Чуть погодя слышатся шаркающие шаги. В зеленом стеклянном окошке, прорезанном в двери, показывается бледное лицо.

Дверь приоткрылась. На пороге старая женщина в черном платье. Она щурится на ярком свету. Медленно оглядывает меня.

— Мартин…

— Да, это я…

Она распахивает дверь до конца. Потом затворяет за мной.

— Я думала, ты в санатории…

— А я оттуда сбежал!

— Тебе не следовало этого делать, Мартин!

Прихожая. Сплошь бурые краски. Крутая лестница ведет на второй этаж. Бурые перила, бурая дорожка, бурый линолеум на полу. В потолке трещины. На стене щетка для смахивания пыли. Высокие готические окна с витражами. Сквозь них пробивается слабый свет. И запах здесь, точно в церкви.

С лестницы спускается женщина, чуть постарше Мартина Ферна.

— Кто пришел, Лаура?

— Это Мартин!

На женщине серое платье. Волосы собраны в пучок. Она резко останавливается, затем, медленно приближается, настороженно глядя на Мартина Ферна. Подойдя застывает на расстоянии двух шагов. Дистанция установлена. Она ее не нарушит.

— Мартин!

— Да!

— Зачем ты пришел?

— Не знаю!

Углы ее рта сердито опускаются. Не очень-то она рада Мартину Ферну. У нее светло-серые, чуть выпуклые глаза. Она стоит смутной сероватой тенью в блеклом свете, просачивающемся сквозь высокие окна.

— Иди к себе на кухню, Лаура!..

Старая женщина идет к широкой двустворчатой двери. И в эту дверь тоже вставлены квадраты стекла.

— Камма, — тихо произносит Лаура, — Камма…

— Ну, что там такое?

— Камма, не надо…

— Иди, иди, Лаура!

Старуха исчезает в дверном проеме. Кажется, за дверью широкий коридор. И тоже бурый.

— Ты не должен был сюда приходить, Мартин! — говорит Камма.

— Почему?

— После всего, что случилось!

— А что такое случилось?

Она изумленно глядит на меня.

— Я потерял память!

— Это на тебя похоже!

— Так я напрасно пришел?

— Да! — говорит она.

— Мне бы хотелось… — начинаю я. Но она не дает мне договорить.

— Сейчас я спрошу отца, хочет ли он тебя видеть!

— Ты моя сестра?

Она кивает.

Встреча отца с сыном состоялась в большой бурой комнате.

Отец сидит в качалке. Одна половина тела разбита параличом. В другой половине еще теплится жизнь. Одна половина совершенно неподвижна. Угол рта застыл в вечной улыбке. Глаз глядит в пустоту, в какую-то точку за моей спиной.

Значит, это отец Мартина Ферна. Я улыбаюсь ему, точнее, той половине лица, где в вечной улыбке застыл угол рта и весело смотрит глаз. Другой глаз злобно глядит на меня. Кончик носа у старика, как у всех Фернов, слегка свернут набок. Только отцовский нос смотрит не влево, как у меня, а вправо. Старик говорит с трудом, визгливо, сердито. Иногда жалобно.

— Зачем ты пришел? — спрашивает он дрожащим старческим голосом.

— Хотел тебя видеть.

— Скажи на милость!

— Ты болен?

— Ничего серьезного. Скоро поправлюсь…

Комната заставлена полками. Сквозь шторы пробивается приглушенный свет. У окна большой резной письменный стол. На нем горит лампа под зеленым абажуром.

Сестра Камма стоит за креслом больного. Серый часовой на посту.

Старик все время требует то одно, то другое. Она приносит подушку, он требует другую. Приносит одеяло, оказывается не то. Стакан воды. Очки — пусть даст другие. Он всем недоволен. Сестра безостановочно снует взад-вперед, прислуживая старику. Оба с трудом сдерживают раздражение. Я вижу, что она нарочно приносит не то, что он хочет. Так она утверждает свою независимость — в строптивой покорности.

— Почему ты раньше не приходил? — сердито спрашивает он.

— Не знаю!

— Наверно, ты вообще ничего не знаешь, а?

— Да, я вообще ничего не знаю. Я потерял память!

— Ты всегда был забывчив! Ты вечно забывал то, что тебя не устраивало!

— Но почему же я не приходил раньше?

Эта комната — часть Мартина Ферна. Я ничего не знаю о детстве, из которого вышел. И о больном старике, об этом бледном подобии человека я тоже не знаю ничего. Старик сидит как памятник над могилой детства Мартина Ферна. Как воплощение скорби.

— Ты обязан был прийти… Разве это так трудно?..

— А ты скучал без меня?

— Я тебя ненавижу! — говорит он. Его здоровая рука дрожит.

— Я долго не знал, кто я такой! Я и сейчас этого не знаю.

— Ты всегда найдешь себе оправдание!

— Но почему я не приходил раньше?..

Двойственность облика старика в какой-то мере забавна. Он выкрикивает сердитые слова, злобно гримасничает. Но в этом участвует лишь одна половина лица. Вторая половина как бы опровергает и слова, и гримасы. На ней сплошное радушие, детская, дурашливая веселость. Один глаз благостно взирает на мир. Злобно глядит другой.

Дрожь в здоровой половине становится все сильнее. Старик устало закрывает здоровый глаз. Другой все так же весело глядит в пустоту.

Сестра Камма приносит бутылку. Наливает в ложку какую-то жидкость. Резким движением опрокидывает лекарство в дрожащий старческий рот.

— Как ты с ним груба!

Она в ярости оборачивается ко мне.

— Ах так! Приходи и возись с ним сам! Ты виноват во всем этом…

— Почему я?

— Ты виноват в том, что случилось с Ларсом…

— А что случилось с Ларсом…

Она не отвечает.

Старик вздрагивает. Открывает сердитый глаз. Здоровый угол рта горько опускается книзу.

— Я слышу все, что вы там говорите!..

— Кто такой Ларс?

— Ларс — твой брат…

— А что с ним случилось?

— Не хочу об этом говорить…

— Что я тебе сделал?

Двойственность. На одной половине — радушие, безмятежность, ласка. На другой — злоба.

— Чем обидел тебя Мартин Ферн?

Он глядит на меня.

— И ты смеешь об этом спрашивать!

— Я хочу знать, что́ такое он сделал!

— Оставь эту комедию!

— Я ничего не помню!

— Это тебе не поможет.

Он снова закрывает здоровый глаз.

— Перестань волновать его! — говорит сестра Камма.

— Когда я поправлюсь… — начинает старик.

— Ты никогда не поправишься…

— Замолчи! — говорит сестра Камма.

— Когда я выздоровлю… врач сказал, что я непременно выздоровлю…

— Он лжет. Ты никогда не выздоровеешь.

Его здоровая рука судорожно вздрагивает.

— Уходи немедленно! — говорит сестра.

Встаю. Он глядит на меня, приоткрыв один глаз, смутно улавливая знакомые черты.

— Ты уходишь?

— Пусть уходит! Мы прекрасно можем обойтись без него! — говорит моя сестра Камма. — Мы столько лет его ждали. Теперь он нам не нужен!

— Я скоро снова спущусь к тебе! — говорю я. — Я хочу походить по дому…

— Я ненавижу тебя! — говорит он.

— Ясно…

— Ты уходишь?

— Нет!

Дрожь в его теле усиливается.

— Перестань волноваться, папа. Доктор Нильсен сказал…

— Плевать я хотел на доктора Нильсена… меня мутит от всех его лекарств.

— От них тебе только польза…

— Я спущусь к тебе через час!

Он закрывает глаз. Другой все так же весело глядит в пустоту.

Иду в соседнюю комнату. Гостиная. Бурый обеденный стол. Посередине — оловянное блюдо. Плюшевые кресла с высокими спинками. Большой красный ковер. Огромный серебряный поднос с серебряными бокалами. Чайник. Блюдо. Один из серебряных кубков — спортивный трофей Мартина Ферна. На стенах — тарелки. На тарелках картинки — русалочка с копенгагенской пристани, корабль, собор в Рибе.

Из столовой выхожу в коридор. Оттуда — в просторную спальню. Широкая двойная кровать. Тоже бурая. С высокими спинками. Одна из кроватей раскрыта, на ней уйма подушек — наверно, чтобы старику было удобней лежать. Другая кровать не застелена.

Ко мне подходит сестра.

— Почему ты не уходишь?

— Скоро уйду!

— Ты за это ответишь…

— Боже мой! Это мамина кровать?

Она кивает.

На ночном столике Ферна-старшего старая фотография в бурой овальной рамке. Выцветшая, как все старые снимки. Ее лицо. Седые волосы. Она похожа на мою сестру Камму. Беру фотографию в руки, смотрю. Сестра Камма хочет отнять ее у меня. Камма похожа на мать.

— Что с ней случилось?

— Не желаю с тобой говорить!

— Она умерла?

Кивок. Губы злобно поджаты. Дистанция — два шага.

— Я потерял память!

— Кто-кто, а ты всегда придумаешь оправдание!

— Не понимаю. Зачем ты со мной так?

— Нечего тебе у нас делать, — говорит она. — Нечего. Мы давно вычеркнули тебя из нашей жизни…

— Отчего умерла мать?

Молчание.

— Неужели и в этом виноват Мартин Ферн?

Молчание.

На меня хотят свалить тяжкий груз. Бремя смутной, но ужасной вины. И хотят, чтобы я покорился. Не спрашивая, не любопытствуя.

Иду к окну. Большой сад совсем заглох. За ним крыша соседнего дома. Подходит сестра, встает с другой стороны окна.

— Почему вы не следите за садом? — спрашиваю я, показывая на густую чащу кустов.

— Зачем нам это?

— Да, в самом деле, зачем?

Стоя рядом со мной, сестра смотрит в сад. Трава вымахала в метр высотой.

— Когда это с ним случилось?..

Кивком указываю на отцовский кабинет.

— Это было… Первый приступ случился еще тогда.

— Когда именно?

— После того, что произошло с Ларсом…

— А что произошло с Ларсом?

— Я не хочу об этом говорить!

— Виноват в этом Мартин Ферн?

Она оборачивается ко мне. Все та же дистанция в два шага. Словно мы ведем с ней публичный диспут.

На губах ее странная, зловещая улыбка.

— Да, ты во всем виноват!

— А что он сделал, этот Мартин Ферн?

Она злорадно выжидает, не сводя с меня глаз. Шепчет:

— Это твоя вина… твоя…

Пожимаю плечами. Иду дальше. Большая старомодная ванная комната. Ванна на львиных лапах. В унитазе безостановочно течет вода. Выбираюсь в коридор. Дверь напротив ведет на кухню. У плиты стоит старуха, та самая, что отперла мне дверь, мешает в кастрюле кашу.

— Мы что, знакомы?

Она глядит на меня. Сняв кастрюлю с огня, ставит на кухонный стол.

— Ты какой-то чудной, Мартин…

— Значит, знакомы…

— Я у твоей матушки роды принимала, когда ты появился на свет!

Сажусь на кухонный стол, стоящий рядом.

— Что такое натворил этот Мартин?

В дверях появляется сестрица Камма. Серой статуей застывает у голубой кухонной стены.

Лаура сыплет в кастрюлю соль, снова помешивает кашу. Кивает мне.

— Вот так же точно ты сидел, когда был ребенком…

— Что случилось с матерью?

— Она умерла, когда тебе было двенадцать лет… нет, погоди, всего одиннадцать…

— Я виноват в ее смерти?

— Что ты, Мартин… У нее было воспаление легких…

— Надеюсь, она заболела не потому, что потная выбежала на улицу и долго искала меня?

Она снова оглядывает меня.

— Чудной ты какой-то, Мартин…

— Я потерял память!

Жесты ее замедляются, но она не перестает помешивать кашу.

— У тебя с головой неладно?

— Нет, я совершенно здоров. А что такое случилось с Ларсом?

Камма выступает вперед.

— Лаура, не смей ему отвечать!

Лаура глядит на нее, потом на меня.

— Почему мне нельзя знать правду? — спрашиваю я.

— Мы и без того от тебя натерпелись!

Вылив кашу в миску, Лаура передает ее Камме.

— Оставь Мартина, Камма!

— Это он потащил за собой Ларса! Сам-то он уцелел!

— Куда потащил?

— На войну… — отвечает Камма.

— Господи…

Камма уносит кашу.

— Вот так ты всегда сидел, когда был ребенком, — повторяет Лаура, — ты просил меня рассказать сказку…

Камма вернулась назад.

— Он не хочет есть!

— Такую вкусную кашу!

— Вы что, так и не расскажете мне ничего?

— Нет! — отрезает Камма.

Лаура приоткрывает рот. Качает головой.

Иду в прихожую. Взбираюсь на второй этаж. Камма следует за мной как тень. В простенке оленья голова с раскидистыми рогами. На ней густой слой пыли. За балюстрадой снова бурая дверь. Она ведет в коридор, в котором еще четыре двери. Открываю первую.

— Сюда нельзя…

Вхожу… С первого взгляда вижу, что это комната Каммы. Здесь довольно уютно. На батарее сушится женское белье. На редкость изящные вещи. Подойдя к батарее, приподнимаю трусики с кружевами и мережкой.

Глядя на меня, Камма краснеет.

— Ты, значит, не замужем?

— Может, хватит рыться в моих вещах!

Выхожу в коридор. Оттуда в другую комнату. Здесь живет Лаура. Комната заставлена старой мебелью. Плюшевые кресла с бахромой. Красная скатерть. Статуэтки: мальчик с лягушкой, пастушка с трубочистом. На тумбочке — Библия.

Подойдя к окну, выглядываю на улицу. Молочник с повозкой ушел. Все так же, не смолкая лает собака.

Камма ходит за мной как тень. Пересекаю коридор. Открываю среднюю дверь.

Просторная комната. Окна выходят в сад. По бокам у стен два дивана. Над одним висит теннисная ракетка. Над другим — удочка.

— Зачем ты вообще сюда пришел?

— Я ищу Мартина Ферна…

— Незачем его искать! Вот он, передо мной!

— Ушла бы ты, а? Дай мне побыть одному!

— Это мой дом!

— Ах вот оно что…

Опять все та же улыбка.

— Отец отказал его мне!

— Чтобы он мне не достался?

— Совершенно верно!

У низкого широкого окна стоят друг против друга два письменных стола. На этом симметрия не исчерпывается. В каждом углу по книжной полке. По бокам двери — два платяных шкафа.

Иду к окну. Распахиваю его. В комнату врывается запах цветов и травы.

— Сейчас же затвори окно.

— Нет!

Медленно уходит затхлый воздух.

— Какой из этих диванов мой?

Ответа нет.

— Наверно, вот тот, с ракеткой?..

Иду к дивану. Ложусь. Разглядываю потрескавшийся потолок. Трещины образуют рисунок: вот чье-то лицо, железнодорожные рельсы, а вот звериная морда.

— Ты пачкаешь диван ботинками!

— Вы когда-нибудь пользуетесь этой комнатой?

— Никогда!..

— Сохраняете все как есть…

— Да!

— В память о Ларсе!

— Да!

— А что за человек был Ларс?

Наконец-то она разжимает рот. И все та же злобная улыбка.

— Он был наделен всем, чего не хватало тебе. Все его любили. Понимаешь, все. Ты один его не любил… ты его ненавидел… Отсюда пошла беда… Ты ему завидовал. Ему было дано все, чего не хватало тебе…

— Может, уйдешь все-таки?

Уходит. Наконец-то.

— Только не пачкай диван! — говорит она, резко хлопнув дверью.

Лежу. В открытое окно робко проникают звуки. Тихо чирикают птицы. Гремит бутылками молочник. С шоссе долетает глухой шум автомобилей. Все так же, не смолкая лает собака.

Мартин Ферн у истоков светлого детства. Прошлое медленно обступает меня. Вот здесь он лежал. Раскаяние. Мир, обращенный в обломки.

Звуки. Вдали ровно жужжит машина для стрижки газонов. Внизу у пристани гудит пароход. Мир Мартина Ферна повержен в прах, и вот он лежит, подбирая обломки ушедших лет, когда еще были живы его мать и брат. Чтобы снова уйти, стряхнуть с себя все это.

Засыпаю. И тут же просыпаюсь. Мне снилось, будто я болен. И доктор Эббесен мне говорит: «Здоровье обретаешь в болезни».

Ну что ж, Мартин Ферн, давай поговорим. Зачем так цепляться за прошлое? Подумаешь, какая идиллия. Жужжание мух. Запах цветов из сада.

Встаю. Прохаживаюсь по комнате. На полках обычный ассортимент детских книг. Марриат. Петер Мост. Гредстед. Киплинг. Потрепанный экземпляр «Стильк и К°». Сажусь за письменный стол. Когда-то против меня сидел Ларс. Братья глядели друг на друга. Братья по крови.

На столе тетрадь по математике. Раскрываю ее. Круги, параболы, эллипсы.

Ящик стола заперт. Мартин Ферн открывает его своим ключом. Сверху пустые гильзы патронов. Пачка сигарет. Черный вонючий табак. Обкуренная трубка. Фотографии. Мальчик Томас на горном пике. Он в шортах и белой шляпе. Широкая улыбка. Групповой снимок школьников. Слева Мартин Ферн и Томас Симонсен. Стоят обнявшись. Странные, старомодные платья девочек. Широкие накладные плечи, гольфы, длинные локоны.

Еще в ящике пластилин, чертежные перья, линейка, пузырек засохших чернил, букашки, приколотые булавками к винным пробкам, старые карманные часы.

Следующий ящик. В самом низу дневник. Листаю. Летопись дней рождения, выездов на рыбалку, теннисных матчей. Тайные знаки, смысл которых давно забыт. Вот имя какой-то девочки: Бирта. Внизу под именем крестики. Что было у тебя с Биртой, Мартин? Робкий поцелуй, свежий как утро? Или, может, нечто большее? Ответа нет. Еще одно имя: Соня. И снова крестики. Школьный бал. Я учусь играть на гитаре. Мы едем на дачу. Каникулы. Дальше — война. Отцу пятьдесят лет. Выступаю с поздравительной речью. Лилиан. Студенческий бал. Первое упоминание об Эллинор. «Я поцеловал Эллинор!» Три восклицательных знака. «Всю ночь с Эллинор!» В дневнике карточка Эллинор в лыжном костюме. Широкие черные брюки. Исландский свитер. Лыжная куртка. Снимок сделан в горах. Приплывают обрывки былого. Снег. Резвимся в снегу. На девушке вымокла вся одежда. Она смеется. Ноют натруженные мышцы. Сплю как сурок. Еще карточка. Школьный спектакль. Над головой одного из артистов крестик. Это Ларс. Загримирован под старика. Ставим «Проделки Скапена». Еще фотография Ларса. Светлые волосы. Высокий чистый лоб. Волнистая шевелюра. Он глядит прямо в объектив. Улыбается.

Последняя запись в дневнике — 3 мая 1945 года.

Что было дальше, не знаю.

Открываю средний ящик стола. Здесь банки со старым хламом. Ластики. Мышиные зубы. Кошачий череп. Заспиртованная медянка. Страницы гербария.

В самом низу фотографии голых женщин. Журналы: «Друг солнца», «Коктейль». Листаю. Старомодные костюмы, длинные мундштуки, обнаженные груди, высокие цилиндры. Ноги. Бедра. Влажные многообещающие улыбки. Наверно, все это казались молодому Ферну необыкновенно заманчивым. Видно, что он усердно листал журналы. На полях отпечатки грязных пальцев.

Снова появляется Камма.

— Что ты здесь делаешь?

— Гляди!

Протягиваю ей номер «Коктейля». Она брезгливо перелистывает страницы.

— Да, это на тебя похоже!

— Ну зачем так?

— Как ты открыл ящик?

— Подобрал к нему ключ. У меня их целая связка…

— Ты и за мной подглядывал!

— Час от часу не легче!

— Как-то раз тебя застал отец…

На ее лице играет радостная улыбка.

— Ну и что?

— Он тебя отколотил!

— Может, он и сам был не прочь за тобой подглядывать!

Глаза сестры мечут молнии.

Кладу каждую вещь на свое место. Запираю ящики и шкаф.

— Ну вот, а теперь уходи!

— Нет… я хочу еще раз поговорить с отцом!

— Он спит!

— Я подожду, пока он проснется…

— Эллинор звонила сюда!

— Зачем?

— Хотела знать, где ты!

— А сама она где?

Снова эта злорадная улыбка. Сестра все знает про Мартина Ферна. Только мне ничего не дано узнать.

Иду к книжной полке. Беру книгу, листаю. Оттуда вываливаются открытки. Усатые французы, дамы, возлежащие на диванах. Пальмы, ботинки с высокой шнуровкой.

— Какой любознательный ребенок!

— Ты был мерзким мальчишкой!

— Серьезно?

— Да!

— Ты лжешь!

Она застывает у письменного стола. Выжидающе глядит на меня.

— Эллинор хочет с тобой развестись!

— Да, я слышал об этом…

— А зачем ты сбежал от полицейского?

— Помолчи немного… Я скоро уйду. Больше ты меня не увидишь!

Выхожу из комнаты. Камма выходит вместе со мной. Спускаюсь по лестнице вниз. Выхожу в сад. Дом стоит как угрюмый утес среди волн. Из соседнего сада доносится жужжание машины для стрижки газонов. Наверху, в комнате братьев — Мартина и Ларса, — по-прежнему открыто окно. Появляется Камма, сердито его захлопывает. За стеклом смутно белеет ее лицо. Она неотступно следит за мной.

Подхожу к буйно разросшейся изгороди. Рокот машины в соседнем саду тотчас смолкает. Над изгородью появляется лицо старой дамы в головном платке.

— Безобразие! — говорит она. — Скоро вы положите конец этому безобразию?

— К сожалению, я не в курсе!

— Это возмутительно. Мы будем жаловаться…

— Куда?

— В комиссию по уходу за изгородями!

— А есть такая комиссия?

— Надо же куда-то пожаловаться!

— Ну конечно!

— Почему вы не следите за своим участком?

— Отец умирает!

— Вот уж десять лет, как мы слышим эту песню!

— Он скоро умрет!

— Союз домовладельцев уже сделал ему третье предупреждение!..

— Подите к черту! — говорю я.

Она замирает с раскрытым ртом.

Я обошел весь зачарованный сад. Вернулся в дом. Сестра Камма скользнула за мной как тень.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я.

— Тебя я нисколько не боюсь!

Иду в гостиную. Сажусь. На стенах рисунки, несколько картин, писанных маслом. Натюрморты. Морские сцены. Романтика.

— Ты не хочешь, чтобы мы подружились?

Сестра улыбается прежней зловещей улыбкой.

— Нет! — говорит она.

Чуть позже:

— Почему ты не уходишь?

— Хочу еще раз увидеть отца!

— Он спит!

— Я подожду, пока он проснется.

— Зачем ты его мучаешь?

— А ты зачем его мучаешь?

— Я?..

— Да, ты…

— Но он ведь тоже меня мучает!

— Значит, я правду сказал!

Краска заливает ее лицо. Она разражается негодующим визгом:

— Ты смеешь говорить это мне! Мне, ходившей за ним столько лет!.. Я могла выйти замуж… Не раз представлялась возможность… Но я осталась с отцом! Это ты всегда думал только о себе. Пьянствовал… Путался с бабами…

В соседней комнате проснулся отец. Застонал. Иду к нему, присаживаюсь рядом. Он открывает глаз и глядит на меня. Сон медленно обращается в жизненный кошмар. Отдых — в продолжение пытки.

Комната — мрачная часовня. Символ болезни. Одиночества. Смерти.

Камма садится на диван, под портретом какого-то Ферна в преклонном возрасте. Тот же нос, чуть свернутый набок. Бакенбарды. Светлые, серые глаза. Он сидит, засунув большие пальцы под край жилета. Крепкий мужчина. Гордый своей непогрешимостью.

Старик в качалке здоровым глазом следит за мной. Больной глаз по-прежнему глядит в пустоту — весело и безмятежно.

Оборачиваюсь к Камме.

— Скажи, что за человек он был?

— Кто?

— Наш отец.

Здоровым глазом старик тревожно оглядывает нас.

— Что это значит — какой он был человек? Что ты хочешь узнать?

— Ну, к примеру, как он держался с нами? Возился он когда-нибудь с детьми, шутил, плясал?

— Сейчас не время говорить о таких вещах!

Оборачиваюсь к старику. Видящий глаз широко раскрыт. Здоровым уголком рта он пытается изобразить улыбку. Но получается лишь безумная гримаса.

Наклонившись, поглаживаю руку отца.

Сестра настороженно наблюдает за нами.

— Оставь эти шутки!

Его рука дрожа поднимается кверху, хватает мою. Все тело его дрожит.

— Что ты с ним сделал?

Наконец старик прочно ухватил мою руку. Какие холодные у него пальцы. Его дрожь передается мне. Из бессильных старческих губ вырывается сдавленный звук.

— Смотри, что ты с ним сделал… он плачет…

— Он смеется, — говорю я. — Не правда ли, отец, ты смеешься?

Он кивает несколько раз. Затем глаз закрывается.

— Ему пора выпить лекарство.

Он слабо пожимает мою ладонь. Потом бессильно опускает руку.

— Он спит! — говорю я.

— Уйди же наконец!

Сестра вплотную подступает ко мне. Грудь ее бурно вздымается. Выхожу из комнаты. Сестра идет за мной. Направляюсь к выходу.

— Он тебя ненавидит! — кричит она. — Да, ненавидит! Он сотни раз это говорил. Он никогда тебя не простит.

— Ясно…

— Таких, как ты, не прощают…

— Я ухожу. Отец скоро умрет…

— Не твое дело…

— Что ж…

Какой-то миг она глядит на меня. Потом резко захлопывает тяжелую входную дверь.

Иду по каменным плитам к калитке. Выбираюсь на улицу. Дом за калиткой — как крепость. Как оплот злобы.

7

Спросив у кондуктора дорогу, выхожу из автобуса.

Автобус, пыхтя, едет дальше.

День клонится к закату. Солнце переместилось на запад. Ветер улегся.

Иду солнечной улицей. Навстречу выходят босоногие девицы в купальных костюмах и широких соломенных шляпах. Они шагают по обочине, по траве. Мимо едет спортивный автомобиль. Обогнав нас, водитель вдруг нажимает клаксон. Девицы вздрагивают. Одна от испуга роняет мороженое.

Оглядываю девиц. Иду себе дальше, к морю. Вдоль улицы тянутся дачи. Среди пестрого разномастья строений выступают скучные виллы, сооруженные по типовым проектам. Дачники разлеглись на верандах. Два мальчугана играют в кольца, ссорятся.

Дорога с обеих сторон вздыбилась холмами. Яркий свет выдает близость моря. Слева на белом небе зубчатая крыша оранжереи.

Деревянная доска с указателем. Надпись: «Вилла Фернов». Буквы врезаны в дерево, промазаны алой краской. Вокруг холмистого участка забор из колючей проволоки. На другой доске черным по белому выведено: «Частное владение. Посторонним вход воспрещен».

У самой дороги — в низине между холмами — гараж. Он повторяет архитектуру виллы. Бурые бревна, высокая трава на крыше. Вхожу в калитку. Иду по тропинке к дому. Дрок. Сосна. Можжевельник. Словно застывшие свечи.

Спускаюсь в низину — дом исчезает из виду. Выбираюсь на холм — дом медленно вырастает из земли. Сначала возникает антенна телевизора, потом труба, наконец крыша. Слева оранжерея, справа откос, сбегающий к морю, дома. Из-за них доносится шум прибоя — долгие, ритмичные вздохи, дождь осыпающейся гальки. Крутая горка ведет прямо к дому. В земле вырублены ступеньки. Они покрыты сосновыми досками. Подхожу к дому. Большая бурая дача тесно срослась с откосом. Узкие прямоугольные окна. На входной двери фамилия: «Ферн». Иду вдоль стены. К морю выходит веранда, огражденная перилами, наполовину затененная крышей. С веранды к морю сбегает лестница.

Возвращаюсь к главному входу. Стучу. Никто не откликается. Иду к откосу, сажусь на траву полюбоваться морем. К берегу мчатся наперебой белые барашки волн, дальше море зеленое, в нем густыми полосами лежат водоросли, еще дальше море — синее.

На пляже людно. В волнах плещутся дети. По берегу гуляют девушки. Мальчишки играют в мяч. Их родители загорают на солнце. Какой-то человек напряженно смотрит в бинокль. За волноломом взад и вперед снует моторная лодка. Ищу Эллинор Ферн. Что-то ее не видно.

В море пыхтит, уходя к горизонту, рыболовный катер. Еще дальше два парохода держат путь к Зунду. На горизонте грузным бегемотом разлегся Куллен. У самого берега сушатся на столбах рыболовные сети. Рядом паром. Покачнувшись, упал один из столбов, задетый лебедкой. Звук падения глухо отозвался в ушах.

Дача выстроена давно. Лет сорок назад, вероятно, отцом Мартина Ферна. В ту пору она далеко отстояла от склона. Сейчас того и гляди рухнет в воду.

Вправо и влево от меня тянется берег, отороченный белой каймой прибоя. Дачи, лепящиеся по откосу, расцвечены солнцем. Золотой вечер.

Юноша Мартин Ферн.

Здесь он гулял долгими светлыми вечерами в призрачной синеве лета. В темноте под деревьями белыми эльфами порхали девушки. Робкие поцелуи. Первый хмель. Прибрежная гостиница. Играет музыка. Благовонное дыхание девичьих губ. Потом дорога домой. Приглушенные охрипшие голоса.

Летние дни с дождем. Дробный стук капель по крыше. Дремота. Раскрытая книга. Карты. Под конец невтерпеж. Бегом по лестнице, к морю. После здоровый молодой голод. Ощущение силы.

Одолевает тоска. Иду к веранде. Перемахиваю через перила. На веранде соломенные кресла. Скамейки вокруг стола. Здесь сидели теплыми вечерами, глядя на море. Вот так же мигал маяк. Рейсовые катера скользили вдоль горизонта. Братья болтали с друзьями. В глубине веранды сидела Камма. Чистый девичий профиль на фоне моря. Что же такое случилось в жизни Мартина Ферна?

Детективная повесть всегда обманывает надежды. Вина преступника слишком мала. Отчаяние породило грех, затем бессилие. И снова отчаяние. Непробудный хмель.

Окно в комнату притворено неплотно. Распахнув его, проникаю внутрь. Здесь просторно, на стульях чехлы из светлой цветастой ткани. Соломенные циновки на полу. Зеленая полка. Зеленый обеденный стол, зеленые скамейки вокруг. На полке книги — летнее чтиво: детективы, любовные романы, журналы. Деревянный в сучках потолок. На столе оловянное блюдо с горой апельсинов. Стены тоже деревянные, только без сучков. Унылая гладкость.

В одном углу большая старомодная радиола с проигрывателем. Пластинки уложены ребром под приемником. Заигранные пластинки. Перебираю их. Бинг Кроссби. Дюк Эллингтон. Фэтс Уоллер. Кэб Коллоуэй. Светлыми вечерами молодежь танцевала на веранде Фернов. Лампочки там и сям — в ветвях можжевельника, на иссушенных ветром сосновых стволах.

Опускаюсь в соломенное кресло. Скрип. Гляжу на крашеный потолок. Над столом красная керосиновая лампа с подведенным электрическим проводом. Акварели на стенах. На одной запечатлен вид на море с веранды. Без подписи. Еще акварели: море, оранжерея, откос. На каждой бойкая подпись: «М. Ф., год 1942-й». Над столом большая претенциозная картина. Гладкая и тяжелая.

Тихий вечер. Солнце вот-вот скроется за оранжереей. Зубчатая крыша четко выступает на фоне неба, сверкая, выглядывает из-за деревьев. С пляжа доносятся крики детей.

Иду на кухню. Голубые стены. Старомодная печь с медной трубой. К ней подведен газ. В стенке встроенный холодильник. Открываю дверцу, здесь масло, яйца, селедка, пиво, водка и виски, джин и коньяк. За кухней каморка. Две раскладушки. Занавески в красно-белую полоску. Темные деревянные потолки. Раскладушки не застелены. Иду дальше. Еще одна каморка на двоих. Дальше ванная, душ, уборная. На полке в ванной баночки с кремом, какие-то пузырьки, карандаш для бровей, губная помада… На веревке под зеркалом висит губка.

Иду дальше — в спальню. Кровать не убрана. На ней голубая ночная рубашка.

Возвращаюсь в столовую. Сажусь в кресло. Рассеянно листаю журнал. Советы женщинам. Советы врача. И еще советы — как одолеть неразумный половой инстинкт.

Снова иду на кухню. Беру стакан и бутылку виски. Ставлю то и другое на стол. Наполняю стакан. Залпом опрокидываю его. Снова наполняю. И снова пью. И еще раз.

Спустя полчаса я уже пьян. Комната плывет мимо. Звонит телефон. У аппарата Эллинор Ферн.

— Это ты, Мартин?

— Вы ошиблись номером! — отвечаю. Кладу трубку.

Чуть погодя снова звонит телефон. Пусть звонит. Снова наполняю стакан. Медленно тяну виски. Вдруг меня начинает рвать. Шатаясь, бреду в уборную, склоняюсь над унитазом. Вспоминаю, что весь день ничего не ел. Иду на кухню, намазываю себе несколько кусков хлеба. Медленно жую, стараясь глотать понемногу. Но меня все равно тошнит.

В шкафу, что стоит в каморке, отыскиваю старые купальные трусы. Натягиваю. Поверх надеваю длинный красный халат. Спускаюсь по лестнице к пляжу. Вот-вот упаду. Дети удивленно таращат на меня глаза. Какая-то девушка, сидящая на зеленом халате у самого моря, оглядывается на меня. Шатаясь, прохожу мимо. Сняв темные очки, она упорно глядит мне вслед.

Вода холодна как лед. Бреду, рассекая волны. Мутит. Горизонт вертится колесом. Бросаюсь в воду, плыву. Сильно относит в сторону, плыву параллельно берегу. Оглядываюсь на пляж. Стоя на мостках, девушка в зеленом халате следит за мной. Поворачиваю к берегу. Девушка тоже поворачивается и идет на пляж.

Трудно бороться с течением. Боль в груди не дает вздохнуть, но я упорно пробиваюсь к берегу. Вот наконец я у пляжа. Голова идет кругом. Шатаясь, выбираюсь на берег. У меня подгибаются ноги. Надеваю халат. Иду к лестнице. Девушка опять сидит на зеленом халате.

В доме меня начал бить озноб. Растираю тело полотенцем, одеваюсь. Нелегко натянуть рубашку на влажное тело. Застегнуть ее я не в силах. Иду в сарай, прихватываю груду березовых веток, охапкой бросаю в камин. Тщетно чиркаю спичкой — не вспыхивает. Стою у камина, жду. Входит девушка в зеленом халате.

— Что-то у вас не ладится, господин Ферн?

— Нет, ничего…

— Хотите, я вам помогу?

На ней зеленый халат. Она присаживается у камина на корточки. Разрывает две-три газеты, кладет поверх бумаги лучину. Чиркнув спичкой, поджигает бумагу. Бумага чернеет, сжимается. Скоро березовые ветки разгораются ярким пламенем.

Девушка оборачивается ко мне. Я сел у стола, пододвинув к себе бутылку. Она опускается в кресло напротив.

— Кто вы такая?

— Разве вы меня не узнали?

— Я никого не узнаю… Даже Мартина Ферна…

— Я Гудрун…

Только теперь я понял: девушка с фотоснимка.

— У меня в бумажнике ваша карточка…

— Да, я знаю!

Она сидит, подобрав ноги, на кресле. Подбородком уперлась в колени. Прикрыв ноги халатом, Гудрун придерживает его концы руками.

— Почему у меня ваша карточка?

— Вы у меня ее выпросили…

Наливаю еще стакан. По-прежнему бьет озноб. Понемножку прихлебываю виски.

— Ваша жена просила меня присмотреть за домом…

— И за мной!

— Да, и за вами!

— Где она?..

— Уехала в Хиллеред…

— С нашим дорогим гостем!

Неожиданная улыбка:

— Да…

Кивок. Предлагаю сигареты. Откинувшись назад в кресло, снова наполняю стакан.

— Хотите выпить со мной?

— Нет, спасибо!

— Я потерял намять! — говорю я.

— Вы из-за этого пьете?

— Не знаю… А что… между нами что-нибудь было?

— Нет, ничего!

— Если так, почему я ношу в бумажнике вашу карточку?

Опа пожимает плечами.

— Что сказала вам госпожа Ферн? — спрашиваю я.

— Чтобы я позвонила в полицию, если…

— Если что?

— Если вы…

Меня снова начинает мутить. Иду в уборную. Рвет. Вытерев рот, чищу зубы. Жениной зубной щеткой. Возвращаюсь назад.

— Вы больны?

— Не похоже…

Вновь опускаюсь в кресло. Разглядываю на свет бутылку. В ней почти ничего не осталось.

— Расскажите про Мартина Ферна…

— Год назад вы пытались взять меня силой…

Она отворачивается к окну.

— Где это было?

— Там… на пляже… как-то вечером… я купалась…

— Ну, а потом?

— А потом вы решили утопиться…

— И что же?

— Я вас спасла!

— Как это мило с вашей стороны! И тогда вы подарили мне вашу карточку?

Она улыбается.

— Нет, карточка была у вас еще раньше! Вы сами взяли ее у меня, на пляже…

— Еще что-нибудь расскажите!

— Вы тогда были в таком отчаянии. Я вас очень жалела…

— Вы необыкновенно добры!

Звонит телефон. Она осторожно косится на меня. Затем берет трубку.

— Да, — отвечает она, — да, да… конечно!

Кладет трубку назад.

— А что, если я сейчас снова начну к вам приставать!

— Я уйду!

— А если я вас не пущу?

— Мне пора!

Встаю, подхожу к ней. Заглядываю в глаза. В них затаился страх. Она вся сжалась в комок.

— Боитесь меня?

— Да! — говорит она.

Устало опускаю руки. Поворачиваюсь. Снова иду к креслу.

Чуть позже она уходит. Спешит вверх по пригорку к соседней даче. Ее силуэт четко выделяется на фоне неба. Осушаю до дна бутылку. Иду на кухню. Возвращаюсь с бутылкой джина. Присаживаюсь на веранде. Море свинцово-серое. В сумерках пляшут седые барашки волн. Пригубляю джин. Снова подкатывает тошнота. С трудом добираюсь до уборной.

Прячу бутылку в холодильник. Снова иду на террасу. На ближнем острове мигает маяк. Слышно, как подъехал автомобиль. Встал, тихо рокочет мотор. Скрипнула дверь гаража. Снова рокот мотора. Громко лязгнула входная дверь.

Эллинор поднимается на террасу. Садится на скамейку против меня. Еще один силуэт в темном закатном небе.

— Ты пьян?

— Нет!

— Но я вижу, ты выпил!

— Старался как мог.

— Мартин, как же нам теперь быть?

— Не знаю!

— Я боюсь тебя!

— Я и сам себя боюсь…

— Кого ты боишься?

— Мартина Ферна…

— Да, но Мартин Ферн — это ты!..

— Это-то и есть самое страшное!

Она подходит ко мне, садится на скамью. Так мы и сидим рядом, не шевелясь.

Закуриваю. Предлагаю ей сигарету. Мы сидим рядом, курим. От каждой затяжки на ее лицо ложится розовый отблеск.

— Ты должен примириться с тем, что ты Мартин Ферн!..

Опускаю голову к ней на плечо. От нее пахнет духами.

— Сколько в жизни путей! — говорю я.

Она обхватывает мои плечи, привлекает меня к себе.

— И без того ты запутался…

— Ты тоже запуталась!..

— Да, но ты первый начал…

— Значит, я во всем виноват?

— Да!

— Противно быть Мартином Ферном!..

— Скоро за тобой приедут…

— Пусть, — отвечаю я.

Поднимается ветер. В дом вползает прохлада. Эллинор, вздрогнув, жмется ко мне.

Лучи автомобильных фар шарят по крыше оранжереи, упорно приближаясь к нам. Машина останавливается у гаража.

— Ну и что же дальше? — говорю я. — Что же дальше?

Из темноты выплывают две фигуры в белых халатах.

— Мы все обсудим, когда ты выздоровеешь!

— Я и сейчас совершенно здоров! — говорю я.

Поворачиваюсь и ухожу.

Они идут к дому через низину. Впереди два приземистых санитара. Позади доктор Эббесен. На улице ждет машина. Рокочет мотор.

Они взошли на пригорок — теперь они совсем уже близко. Останавливаются у крыльца.

Доктор Эббесен выступает вперед. Торжественная минута. Откинув голову, смотрит вверх. Руки сложены рупором у рта.

— Господин Ферн, это вы?

Что мне ему ответить?

Послесловие

Газета «Информашон» писала, что Лейф Пандуро представляет собой редкостное явление в литературной жизни Дании. Переходишь от радиоприемника к телевизору и от радиопередачи Пандуро переключаешься на его телеспектакль; в поезде, вынув из кармана газету, читаешь его статью; в кино смотришь фильм по его сценарию; в театре… Словом, «он наступает на всех фронтах».

И наступает, очевидно, успешно, если самые привередливые из ценителей искусства — критики — в 1963 году присудили свою премию именно Лейфу Пандуро. До Пандуро этой премии, учрежденной в 1958 году, удостаивались лишь маститые писатели, такие, как Карен Бликсен. На церемонии вручения премии Енс Киструп заявил, что это первый случай, когда критики вручают премию своему собрату — месяц назад лауреат впервые выступил в печати с рецензией.

В ответном слове Лейф Пандуро сказал, что постарается — конечно только на один день — забыть о своем органическом отвращении к критикам. Учитывая атмосферу церемонии, можно было простить Пандуро легкомысленное заявление, тем паче что на его счету были высказывания куда более серьезные: «Нас, молодых, хотят превратить в своего рода безвредных клоунов на манеже буржуазного цирка…». Поэтому, подчеркнул писатель в том же интервью, он признает лишь левое, антибуржуазное искусство.

Вот после такого заявления популярность Пандуро и весь круг вопросов, связанных с его творчеством, обретает право на интерес более пристальный, чем тот, на который могут претендовать литераторы, склонные лишь развлекать публику и выжимать доходы из искусства.

Биография? Несмотря на всю его популярность, Пандуро едва ли достиг той ступени творчества, когда самая жизнь художника, его слова и поступки становятся общественным событием и предметом тщательных критических изыскании. У Пандуро нет, или во всяком случае пока нет, «судьбы». У него есть путь, внешне благополучный — насколько это возможно в середине XX века для сорокапятилетнего датчанина (писатель родился в 1923 г.), пережившего мировую войну и оккупацию родной страны. Биография Пандуро — это в первую очередь биография его произведений. В них не один лишь нажитой опыт, в них опыт осознанный, что для художника и читателя гораздо важнее.

Итак, в 1955 г. появился первый сборник рассказов Пандуро «Ох, мой золотой зуб!», рассказов юмористических из жизни датской провинции. В 1958 г. выходит роман, написанный в манере Сэлинджера, знакомой советским читателям по его рассказам и повести «Над пропастью во ржи». Озаглавлен он категорически: «К черту традиции». Дальше один за другим следует романы: «Непристойные» (1960), «Совиные дни» (1962), «Датчанин Ферн» (1963), «Ошибка» (1964), «Сумасшедший» (1965), «Дорога в Ютландию» (1966), сборник телевизионных пьес «Прощай, Томас» (1968). Кстати сказать, за него Пандуро был удостоен Почетной премии датских драматургов.

На последнюю книгу «Прощай, Томас» откликнулся орган компартии Дании «Ланд ог фольк». В опубликованной на страницах газеты статье писатель оценивался как мастер диалога и естественной, будничной речи, сумевший в образе Томаса Нильсена, героя центральной пьесы сборника, создать типичный образ датчанина. Однако рецензент коммунистической «Ланд ог фольк», так же как другие критики, полагает, что, несмотря на успех в драматургии, главным жанром Пандуро остается роман. Главным же среди романов — «Датчанин Ферн» (как раз за него и была присуждена премия критиков).

В «Датчанине Ферне» писатель развивает свою основную тему, ясно наметившуюся в первом же его романе «К черту традиции». Но если там, чтобы разоблачить «традиции» и показать внутреннюю опустошенность, лицемерие внешне благополучного мира, автору понадобился семнадцатилетний бунтарь, подобный сэлинджеровскому Холдену Колфилду, то здесь решение той же задачи возложено на как бы заново родившегося человека.

Оба они — вступающий в жизнь юноша и зрелый муж, входящий в нее вторично, — обладают той «свежестью взгляда», из которой вырастает толстовский прием «остранения» и все его вариации. Искусство начинается со свежести взгляда. И оно испытывает в такой свежести особо острую потребность в периоды крупных общественных ломок, переоценок, кризисов. В эти периоды незамутненный детский взгляд или зоркость неожиданно прозревшего старца приобретают силу высшего гуманистического приговора. Оттого в самые разные фильмы, рассказы, пьесы сегодня так часто входят юноши и девушки, принявшие на свои хрупкие плечи обязанность мужественных героев и мудрых судей. Оттого сегодня на театральных подмостках, в романах и на экране не менее часто возникают стены сумасшедшего дома или образ чудаковатого, странного, а на поверку единственно нормального человека в окружающем его «безумном, безумном, безумном мире». Роман Пандуро представляет собой одну из нынешних датских вариаций на эту давнюю, но сейчас бурно обновляемую мировым искусством тему.

Некто внезапно очнулся в незнакомом ему мире. Вместо с ним мы разглядываем тахту с зеленым покрывалом и двумя подушками, желтой и красной; картину на стене небольшой комнаты, журнал на столике. Исследуем содержимое карманов: бумажник из черной кожи, фотографии женщин, визитные карточки, на которых имя и фамилия «Мартин Ферн».

Кто же он, Мартин Ферн?

Как Робинзон Крузо, совершает Некто свое путешествие по местам, куда его забросил случай. Но герой знаменитого романа овладевал прежде всего миром окружающих его вещей и явлений, тогда как «Ферну» предстоит робинзонада в обществе и трудный процесс познания сольется у него воедино с еще более сложным и мучительным — с самопознанием.

Важная стадия процесса — знакомство с теми, кто живет вместе с «Ферном». Душевнобольные и диабетики, сердечники и ревматики, подагрики и дистрофики — «полный парад недугов». Ближе всего «Ферн» сходится с темноволосым юношей, которого без конца рвет. Врачи не в состоянии понять и облегчить его загадочную болезнь. Рональд как будто воспринимает мир ртом. Он скорее «поглощает», чем видит, слышит действительность. Но желудок Рональда упрямо бунтует против всего, что ему навязывают. Он явно не принимает мира. Он как будто делает все возможное, чтобы освободиться от действительности, чтобы сам Рональд «освободился от Рональда», вырвался из своей оболочки, обрел свободу.

Быть может, однако, столь вольное толкование слишком близко нарочито-социальной символике. Быть может, писатель вовсе не собирался трактовать физические недуги людей как идейно-нравственные пороки общества? И меньше всего рассчитывал, что досужие критики начнут гадать: а вдруг дворец за решеткой, куда больные прибывают добровольно, но откуда не вырвешься, это и есть «Дания» — та почти символическая шекспировская держава, которой Гамлет вынес свой приговор: «Дания — тюрьма и превосходная», а вдруг Пандуро решил идти по стопам Томаса Манна, который в своей «Волшебной горе» создал лечебницу, ставшую образом и подобием больного мира…

Впрочем, зачем гадать. Устами своего героя автор пока лишь поставил вопрос: кто он такой, Мартин Ферн?

Красивый сорокалетний мужчина в элегантном костюме был до сего дня скорее заводной куклой, чем человеком. Он гулял по парку, повторяя один и тот же предписанный ему маршрут. По команде ел, спал, принимал ванну. Словом, был послушен.

Нынешнее воскресенье оказалось днем воскресения личности. Причем сначала пробудилась плоть, или, современнее, биологические функции организма. Некто вдруг разглядел ту, кого до сих пор никак не мог запомнить: он не может глаз отвести от загорелых ног, от бедер, груди Лизы Карлсен, голубоглазой блондинки в красном купальнике на желтом халате, расстеленном на зеленой траве.

Пробуждение духа шло труднее. Оно не могло свершиться в пределах дворца и железной ограды. Подобно героям доброго, старого семейно-воспитательного романа, скажем, филдинговскому Тому Джонсу или гётевскому Вильгельму Мейстеру, Некто, чтобы «воспитаться», должен был тоже покинуть тихую гавань огражденного малого мира и выйти в открытое житейское море. Вестником большого мира оказывается явившаяся оттуда на «мерседесе-219» жена… И снова плотское познание предшествует духовному…

Знакомство с женой, поездка в город, разговор в гостинице, недомолвки вызывают неодолимую потребность разгадать тайну: кто же он такой, этот Мартин Ферн? Как он жил до того, как попал в больницу?

Вслед за Рональдом — что, разумеется, не случайно — «Ферн» совершает побег, благо город недалеко.

В Копенгагене Некто заходит в табачную лавку, где Мартин Ферн всегда покупал турецкие сигареты; в магазин, откуда посылал дамам цветы. Является домой к Ферну, чтобы увидеть его дочь, его сына, окружающий его быт, чтобы понять, каким же был этот муж и отец? Затем он идет в парфюмерный магазин, чтобы познакомиться с любовницей, сталкивается с ее мужем, своим другом Томасом; встречается с одним из тех дружков-собутыльников, имя коим легион.

Он добирается даже до родительского дома, куда блудный сын Мартин Ферн не являлся годами и где его давно перестали ждать. Он видит отца, сестру, узнает об умершей матери и погибшем брате. Наконец, в последнем пристанище, на даче, где после недавней встречи жены с шефом фирмы, в которой служил Мартин Ферн, осталась еще не застланной кровать, он встречает юную Гудрун — единственную, которой по-человечески жаль Ферна, но которой поручено следить за беглецом, рискнувшим выплыть в открытое море.

Вот теперь выяснено бытие Мартина Ферна, обнажены все нити, связавшие его малый мир с большим; казалось бы, наступила пора не колеблясь ответить, кто же он был — Мартин Ферн?

Пьяница? Разумеется, об этом твердят все. Бабник? И здесь для сомнений не остается места. Ничтожный человечишка «с ворохом мелких слабостей, мелкими изменами и скандалами» — вот правда, страшная именно своей банальностью, пошлостью; правда, от которой беглеца рвет, как рвало в санатории его друга по несчастью — Рональда. В эту правду искателя засасывает, как в болото, и на первый взгляд романист отнимает у героя — или, скорее, антигероя — даже соломинку, уцепившись за которую он смог бы выплыть.

Да, Мартин участвовал в Сопротивлении, как Томас, как многие. Подвигов, однако, за ним не числится. Он по природе своей рядовой. От среднего обывателя он отличается разве что потерей памяти, амнезией. Но постепенно выясняется, что от такой болезни не отказался бы ни один собеседник «Ферна».

Числящийся в друзьях Карл в ответ на признание о потере памяти бросает в телефонную трубку: «Наверное, это весьма приятно… раз навсегда забыть про все это дерьмо!» Старик Фредериксен, ночной собеседник в лечебнице, завидует: «Потеря памяти! Это же великолепно!.. А я столько всего помню…» Собутыльник в кафе «Англетер» восхищается: «Память потерял? Молодец, старина… Надо же такое придумать…»

Память явно отягощает Данию. Память отягощает не одного Мартина Ферна, а все человечество. Как Мартин Ферн, оно было бы счастливо избавиться от пережитого, от переплетения бесчисленных нитей, сетью опутавших и связавших его по рукам и ногам. Как Рональд, оно измучено тошнотой и жаждет освободиться, выблевать прошлое.

Нельзя не почувствовать за этой мыслью событий, пережитых и осознанных романистом в годы фашизма, оккупации и войны; опыта, накопленного человечеством к середине XX века. От очень многого в своем прошлом, считает писатель, стоило бы освободиться человечеству. Оно вправе ненавидеть прошлое, как некто «Ферн». Но оно не вправе забыть прошлое, отвернуться от него, уйти.

«От этого все равно никуда не денешься», — говорит жена. «Придется расхлебывать», — вторит Лиза Карлсен. «Так легко ты не отвертишься», — говорит сестра Камма… Каждый персонаж романа вдалбливает беглому искателю правды, что он обязан нести на своих плечах труп Мартина Ферна: «Нет уж, прошу, этот труп — твой труп, приятель!»

Трагедия или трагический долг «Ферна» в том, что он обязан нести ответственность за покойника, которого ненавидит; трагедия в том, что, разгадывая Мартина Ферна, он обречен входить в его роль: лишь на правах прежнего Ферна новый «Ферн» может общаться с людьми. От него требуют малости: признай, что «ты» — это «он», что твое здоровье — это его болезнь. Покорись, возомнивший о свободе! Тогда рухнет глухая стена, вставшая между нами, тогда ты снова будешь таким, как мы.

Особый трагизм положения Ферна, однако, в том, что скованный цепью с Данией и Мирозданием, он совершенно, абсолютно одинок. Подозрительно смотрят вслед ему из табачной лавки, не хотят продать розы в цветочном магазине, выпроваживают из собственного дома. Притом из дома, где прошло его детство. Из последнего пристанища — дачи на берегу моря.

Контактов, предполагающих внутреннюю близость между людьми, у Мартина Ферна не было, не было ни действительной общности, ни иллюзорного ощущения единства. В наследие Ферну достались связи чисто внешние, какие существуют между социально жесткой структурой и человеческими атомами, попадающими в ее ячейку, как в тюремную камеру.

Герой романа — двойник, знакомый читателю еще по творениям Гофмана, Достоевского. Припомним хотя бы, как у Ивана Карамазова в беседе с чертом обнаружилось то раздвоение личности, которое мы встретим затем у композитора Адриана Леверкюна, героя итоговой книги Томаса Манна «Доктор Фаустус»… Тема эта сегодня ширится в мировом искусстве, привлекая великих и рядовых художников своим глубоким социальным смыслом. Философы пользуются термином «отчуждение». Социологи, исследуя корни явления, отмечают множество форм разрушения личности.

Раздвоение личности предопределено разрывом между обывательски-рабским существованием героя в отведенной ему камере буржуазной структуры и жизнью его духа, его недобитой воли, неусмиренной мысли. Человек взбунтовался в нем против заводной куклы, против робота. Личность отвергла раба. За кем же победа?

Мартин Ферн как бы наследует судьбу своего отца, разбитого параличом: к одной стороне, омертвевшей в доброте, словно приставлена другая — яростная во зле. В отличие от надменно-цельного предка, портрет которого висит на стене, отец отравлен двойственностью. По законам исторического ускорения и социальной наследственности раздвоение личности еще резче сказалось в характере сына. Жалея отца, он в то же время с бездушной прямотой лишает старика всякой надежды: «Ты никогда не поправишься».

Лейф Пандуро тоже как будто не оставляет герою надежды. Дания в его изображении — мрачноватое место, где красные, желтые, зеленые краски мира неотвратимо переходят — как в конце романа — в бурые, свинцово-серые тона.

И все же в избавлении от тупо-бессмысленных прежних Фернов — самодовольных обывателей и смирившихся рабов, в пробуждении мысли, ведущей через противоречия познания и самопознания к протесту и бунту, — надежда. Зеленый росток надежды, соломинка, уцепившись за которую, можно выплыть.

Автор заканчивает книгу вопросом, заданным не только герою. Искать на него собственный, выстраданный ответ придется читателю.

Придется!

Пандуро уверен, что перед каждым возникнет проклятый вопрос, от которого не отвертишься: кто же ты, Мартин Ферн?

М. Кораллов

───────

Примечания

1

Мартин Ферн пишет личное местоимение «я» на разных языках.

2

Милый город и милые жители (анг.).

Content

Лейф Пандуро
Датчанин Ферн

1

2

3

4

5

6

7

Послесловие

Примечания